Невеста с характером Кати Владмар Тоня просыпается в чужом теле, в чужом веке и в чужой жизни. После смертельного удара машиной она открывает глаза в викторианском особняке, где служанка называет её мисс Лавинией, а в зеркале смотрит бледная незнакомка с бесцветными волосами. Тело принадлежит девушке, которая попыталась уйти из жизни из-за безответной любви. Теперь Тоня должна носить её корсеты, отвечать на её письма и играть роль невесты, навязанной ей семьёй жениха. Эдриан Торнхилл не скрывает презрения к помолвке, навязанной отцом. Он видит в ней лишь слабую девочку, способную только вздыхать и плакать. Тоня узнаёт в нём черты своего бывшего — того самого, кто предавал её в XXI веке, — и чувствует, как старая злость поднимается в груди. Но теперь она не учёная с доказательствами предательства и правом на разрыв. Она сирота без гроша, живущая на милость семьи жениха, в эпоху, где женщина не может просто уйти. Её острый ум и привычка к прямоте, некогда сделавшие её хорошим специалистом, здесь становятся опасным оружием и опасной уязвимостью одновременно. Тоня пытается разгадать, что на самом деле произошло с Лавинией, пока кузен жениха вынашивает план дискредитировать невесту. Она играет чужую роль, но каждый её резкий ответ, каждая неожиданная реакция рисуют портрет женщины, которой не было в этом доме раньше. Кузен замечает перемены. Эдриан начинает смотреть на неё иначе. И кто-то из них, возможно, готов действовать, чтобы свернуть начавшееся изменение. ==================== Невеста с характером Невеста с характером Автор: Кати Владмар Возрастное ограничение: 16+ Формат: Роман Глава 1 Эдриан Торнхилл с раздражением смотрел на огонь в камине, рассеянно вертя в руках хрустальный бокал. Янтарная жидкость переливалась в отблесках пламени, как и его мрачные мысли. Напротив, закинув ногу на ногу, расположился его кузен Тристан Норт, с привычной полуулыбкой наблюдавший за хозяином дома. — Клянусь, Тристан, еще один день этих собачьих взглядов, и я сбегу в колонии, — Эдриан сделал глоток, позволяя напитку обжечь горло. — Она следует за мной по пятам, как преданная болонка. Тристан усмехнулся, откидываясь на спинку кресла. — Бедняга Эдриан. Страдает от избытка женского внимания. — Если бы это было внимание хотя бы привлекательной женщины! — Эдриан поморщился, словно от кислого вина. — Но она… Бесцветные волосы, бледное лицо, ни единой интересной мысли в голове. Только эти вечные вздохи и взгляды украдкой. Он залпом допил и потянулся к графину. — На днях я застал её в библиотеке — она листала книгу, которую я читал накануне. Представляешь? Она пыталась найти в ней пометки, чтобы потом обсудить со мной то, что меня интересует. Эдриан передразнил высоким голосом: — «О, мистер Торнхилл, я тоже нахожу труды мистера Дарвина увлекательными». Тристан рассмеялся, наблюдая за кузеном сквозь золотистую жидкость в своем бокале. — И что же ты ответил нашей маленькой ученой? — Что сомневаюсь в её способности отличить Дарвина от Диккенса, — мрачно ответил Эдриан, наполняя бокал. — Она залилась слезами и убежала. — Ты безжалостен, кузен, — Тристан поднял бокал в шутливом тосте. — За твою черствость! Эдриан криво усмехнулся и поднял свой бокал. — За мое терпение! Отец обещал, что этот фарс с помолвкой продлится недолго. Я выполню свой долг перед семьей Рэвенскрофт, но не более того. Дверь гостиной резко распахнулась, заставив обоих мужчин обернуться. На пороге стоял Гарольд Торнхилл — высокий мужчина с проседью в темных волосах и суровым выражением лица. Его глаза, точная копия глаз сына, метали молнии. — Вот ты где! — он коротко кивнул гостю. — Норт. Тристан слегка приподнялся в кресле. — Добрый вечер, дядя. Гарольд проигнорировал приветствие, сосредоточив все внимание на сыне. — Ты хоть понимаешь, что натворил, Эдриан? Эдриан напрягся, но сохранил невозмутимое выражение лица. — О чем ты, отец? — Лавиния, — Гарольд произнес имя с такой заботой, что Эдриан невольно поморщился. — Бедная девочка чуть не отравилась из-за твоего бессердечного отношения! Эдриан выпрямился в кресле, его брови взлетели вверх. — Что? — Её горничная нашла её без сознания, — Гарольд подошел ближе, нависая над сыном. — Рядом стоял пузырек с настойкой белладонны. Доктор Лоу говорит, она приняла достаточно, чтобы впасть в глубокий сон, но, слава богу, не смертельную дозу. Эдриан медленно поставил бокал на столик, его лицо приобрело холодное, отстраненное выражение. — И ты, конечно, считаешь меня виновным в этом маленьком спектакле? Лицо Гарольда побагровело. — Спектакле? Девочка могла умереть! — Тот, кто действительно хочет уйти из жизни, отец, делает это без показательных выступлений, — резко ответил Эдриан, поднимаясь на ноги. — Она просто хотела привлечь внимание. — Ты невыносим! — Гарольд сжал кулаки, и на мгновение Тристану показалось, что старший Торнхилл может ударить сына. — Я обещал её отцу заботиться о ней. Обещал, что мой сын станет ей хорошим мужем. И что я вижу? Ты обращаешься с ней хуже, чем со служанкой! Эдриан выпрямился во весь рост, почти сравнявшись с отцом. — Я не просил этой помолвки! Это ты решил, что мне нужна жена, не спросив моего мнения! — Довольно! Гарольд сделал глубокий вдох, явно пытаясь обуздать свой гнев. Когда он заговорил снова, его голос звучал тихо, но в нем слышалась сталь. — Слушай меня внимательно, Эдриан. Если в течение года ты не объявишь о свадьбе с Лавинией, я лишу тебя наследства. Тристан невольно присвистнул. Эдриан застыл, словно его ударили. — Ты не посмеешь, — произнес он тихо, с плохо скрываемой угрозой. — Еще как посмею, — Гарольд смотрел прямо в глаза сыну. — Торнхилл всегда держит слово. Я дал его Джорджу Рэвенскрофту, и я его сдержу — с твоей помощью или без неё. Он направился к двери, но остановился на пороге. — И будь добр, навести Лавинию завтра. Доктор говорит, ей уже лучше. Дверь закрылась за Гарольдом, оставляя в гостиной гробовую тишину. Эдриан медленно опустился в кресло, его лицо исказилось от ярости. Он схватил бокал и осушил его одним глотком. Тристан выждал момент, прежде чем нарушить молчание. — Что ж, кузен, похоже, твое положение несколько… осложнилось. — Он не может так поступить со мной, — процедил Эдриан сквозь зубы. — Не может заставить жениться на этой… Он не закончил фразу, слишком разъяренный, чтобы подобрать подходящее слово. Тристан задумчиво покрутил бокал в руках, наблюдая за игрой света в гранях хрусталя. — Знаешь, возможно, есть способ избавить тебя от ненавистной невесты. Эдриан поднял взгляд, в его глазах мелькнул интерес. — Что ты имеешь в виду? Тристан наклонился вперед, его губы изогнулись в хитрой улыбке. — Даже твой отец не заставит тебя жениться на бесчестной женщине, не так ли? Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе. — Если бы мисс Рэвенскрофт оказалась замешана в скандале… определенного характера… Эдриан нахмурился, в его глазах мелькнуло сомнение. — Отец будет в ярости. Он дорожит этой дурочкой чуть не пуще Оливии. Тристан беззаботно пожал плечами, откидываясь в кресле. — Предоставь это мне. Ты же знаешь, как я умею выкручиваться из самых щепетильных ситуаций. Он улыбнулся, вспоминая прошлые проказы. — Помнишь тот случай с дочерью лорда Хаттона? Эдриан помолчал, изучая лицо кузена. Наконец, тень улыбки коснулась его губ. — Ты неисправим, Норт. Тристан поднял бокал в новом тосте, его глаза блестели от предвкушения интриги. — За свободу, мой друг. Твою свободу. Они чокнулись, но во взгляде Эдриана читалось сомнение, которое он не спешил озвучивать. Глава 2 Тоня быстро шла по вечерней улице, не замечая ни моросящего дождя, ни луж под ногами. Данные с камер наблюдения, электронные пропуски, логи доступа — всё указывало на одного человека. На Андрея. На человека, которому она доверяла. Которого, как ей казалось, любила. «Какая же я дура», — мысленно повторяла она, стискивая в кармане куртки флешку с доказательствами. Три месяца отношений. Три месяца он улыбался ей по утрам, готовил кофе, слушал её рассказы о работе. И всё это время методично сливал информацию конкурентам. Её наработки, её идеи, её будущее. Тоня остановилась на перекрестке, дожидаясь зеленого сигнала светофора. Капли дождя стекали по лицу, смешиваясь со слезами, которые она отказывалась признавать. Учёные не плачут. Они анализируют, делают выводы и двигаются дальше. Телефон в кармане завибрировал. Очередное сообщение от Андрея: «Ты где? Я приготовил ужин». Тоня горько усмехнулась. Интересно, что он скажет, когда она покажет ему скриншоты с камер? Когда предъявит логи доступа к серверу в те часы, когда в лаборатории никого, кроме него, не было? Когда спросит, почему их конкуренты внедряют один в один те идеи, которыми она делилась только с ним? Светофор переключился на зеленый, но Тоня не двинулась с места, погруженная в свои мысли. Двадцать шесть лет, перспективная карьера, кандидатская степень — и такой удар. От человека, которому она позволила подойти ближе всех. — Я ведь даже познакомила его с мамой, — пробормотала она, возобновляя шаг. Дождь усилился, превращаясь в настоящий ливень. Тоня ускорила шаг, почти переходя на бег. До дома оставалось всего ничего — пересечь тихую улочку, свернуть во двор, и там её ждала развязка этой некрасивой истории. Что она скажет ему? Тоня прокручивала в голове варианты. Спокойное «я всё знаю» с предъявлением доказательств? Или сразу потребовать, чтобы он собрал вещи и убрался из её квартиры? А может, стоит сначала выяснить, сколько ему заплатили за её идеи? Поглощенная этими мыслями, она не заметила, как оказалась на середине дороги. Визг тормозов вырвал её из размышлений. Тоня обернулась и увидела яркий свет фар. Время словно замедлилось. Она хотела отпрыгнуть, но ноги будто приросли к асфальту. Удар. Боль. Темнота. Глава 3 Первое, что почувствовала Тоня, приходя в себя — запах. Странный, незнакомый аромат лаванды, смешанный с чем-то медицинским. Не похоже на больницу — слишком… старомодно. Она попыталась открыть глаза, но веки казались неподъемными. В голове пульсировала тупая боль. Где-то рядом слышались приглушенные голоса. — Она приходит в себя, — произнес женский голос с незнакомым акцентом. — Позовите лорда Торнхилла. «Лорда кого?» — мысленно удивилась Тоня, снова пытаясь разлепить веки. На этот раз получилось. Она увидела над собой бледно-голубой балдахин, свисающий с резного деревянного каркаса. Не больничная палата. Определенно не больничная палата. Тоня попыталась сесть, но тело отказывалось слушаться. Она смогла лишь повернуть голову и увидела немолодую женщину в странном темном платье с белым передником и чепцом. — Тише, мисс Лавиния, — женщина подошла ближе, и Тоня разглядела морщинистое, но доброе лицо. — Вам нужно лежать спокойно. Доктор Лоу сказал, что вам повезло. «Лавиния? Какая еще Лавиния?» — Где я? — голос прозвучал странно — выше и мягче, чем обычно. И этот акцент… Тоня никогда так не говорила. — В своей комнате, мисс, — женщина смотрела на неё с беспокойством. — Вы не помните? Вы… приняли настойку белладонны. Если бы я не зашла проверить вас перед сном… Тоня попыталась осмыслить услышанное. Белладонна? Настойка? Что за бред? — Я попала в аварию, — произнесла она, снова пытаясь сесть. — Меня сбила машина. Женщина нахмурилась, её взгляд стал еще более обеспокоенным. — Какая машина, мисс Лавиния? Вам приснился кошмар. Вы были здесь, в своей комнате. Тоня наконец смогла приподняться на локтях и осмотреться. Комната была просторной, с высоким потолком и тяжелыми шторами на окнах. Массивная мебель из темного дерева, канделябры, картины в золоченых рамах. Ни намека на современность — ни телевизора, ни компьютера, ни даже электрических ламп. Её взгляд упал на собственные руки, лежащие поверх тяжелого стеганого одеяла. Тонкие, бледные пальцы с аккуратными овальными ногтями. Не её руки. У Тони были короткие практичные ногти, вечно в чернилах от ручки, с мозолью на среднем пальце от постоянного письма. Паника начала подниматься изнутри. — Зеркало, — хрипло произнесла она. — Дайте мне зеркало. Женщина колебалась. — Мисс Лавиния, вам нужно отдыхать… — Зеркало! — требование прозвучало неожиданно резко даже для самой Тони. Женщина вздохнула и подошла к туалетному столику, взяла небольшое ручное зеркало в серебряной оправе и протянула его Тоне. Дрожащими руками Тоня подняла зеркало к лицу и замерла. Из зеркала на неё смотрела незнакомка — молодая девушка с бледным овальным лицом, большими серыми глазами и светло-русыми волосами, рассыпавшимися по подушке. Зеркало выпало из ослабевших пальцев. — Что происходит? — прошептала Тоня, чувствуя, как комната начинает кружиться перед глазами. — Кто я? — Вы мисс Лавиния Рэвенскрофт, — терпеливо ответила женщина, поднимая зеркало. — И вы напугали нас всех своей выходкой. Лорд Торнхилл вне себя от беспокойства. Дверь комнаты распахнулась, и на пороге появился высокий мужчина средних лет с проседью в темных волосах и властным выражением лица. — Лавиния, дитя мое, — он быстро подошел к кровати и взял её за руку. — Как ты себя чувствуешь? Тоня смотрела на него широко раскрытыми глазами, не в силах произнести ни слова. Мужчина повернулся к женщине. — Марта, она говорила что-нибудь? — Она… немного дезориентирована, милорд, — осторожно ответила женщина. — Говорит странные вещи. Доктор Лоу предупреждал, что настойка может вызвать временное помутнение рассудка. Мужчина снова посмотрел на Тоню, его глаза были полны искренней заботы. — Не волнуйся, дорогая. Всё будет хорошо. Я позабочусь о тебе. И Эдриан… — он на мгновение запнулся, — Эдриан тоже навестит тебя завтра. Тоня почувствовала, как темнота снова наступает, затягивая её в свои объятия. Последней мыслью перед тем, как потерять сознание, было: «Кто, черт возьми, такой Эдриан?» Глава 4 К полудню следующего дня Тоня почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы покинуть постель. Голова всё ещё кружилась, но уже от обилия информации, а не от действия загадочной настойки. За утро она успела выяснить у Марты — своей горничной, как оказалось — несколько важных фактов. Она действительно была Лавинией Рэвенскрофт, сиротой, взятой на воспитание лордом Гарольдом Торнхиллом после смерти её родителей. И, что самое невероятное, она была помолвлена с его сыном Эдрианом. — Мисс, вы уверены, что хотите встать? — Марта с беспокойством наблюдала, как Тоня пытается разобраться в хитросплетениях женского туалета XIX века. — Доктор Лоу говорил, что вам следует отдыхать. — Я в порядке, — Тоня поморщилась, когда корсет сдавил рёбра. — Просто помоги мне одеться. Что-нибудь простое. Марта выбрала светло-голубое платье, которое, по её словам, было самым удобным из гардероба Лавинии. Тоня с сомнением посмотрела на множество пуговиц и завязок, но промолчала. Она всё ещё пыталась осмыслить происходящее. Сон? Галлюцинация? Кома после аварии? Или — самое невероятное — она действительно каким-то образом переместилась в другое тело и другое время? — Мистер Эдриан прислал записку, — осторожно произнесла Марта, помогая застегнуть последние пуговицы. — Он хотел бы навестить вас сегодня, если вы достаточно хорошо себя чувствуете. Тоня замерла. Эдриан. Имя, так похожее на Андрей. От одного звучания внутри поднималась волна раздражения. — Пусть приходит, — наконец ответила она. — Я приму его. Марта удивлённо подняла брови, но кивнула. — Как скажете, мисс. Я передам. Через час, устроившись в кресле у окна небольшой, но изящно обставленной гостиной, Тоня пыталась собраться с мыслями. Что бы ни происходило — сон, галлюцинация или невероятное перемещение во времени — ей нужно было понять правила игры. Кто такая Лавиния Рэвенскрофт? Какие у неё отношения с этим Эдрианом? И как ей, Тоне, вести себя, чтобы не вызвать подозрений? Стук в дверь прервал её размышления. — Войдите, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Дверь открылась, и в комнату вошёл высокий молодой мужчина. Тоня невольно затаила дыхание. Эдриан Торнхилл был… красив. Безупречно красив, с этими тёмными волосами, чётко очерченными скулами и пронзительными голубыми глазами. Но выражение этих глаз, когда они остановились на ней, было холодным и неприязненным. — Лавиния, — он слегка поклонился, не делая попытки подойти ближе. — Я рад видеть, что вы достаточно оправились от своего… недомогания. Тоня изучала его лицо, отмечая напряжённую линию губ и едва заметную морщинку между бровями. Этот человек определённо не был рад её видеть. — Благодарю за беспокойство, — ответила она нейтрально. Эдриан прошёл в комнату и остановился в нескольких шагах от неё, заложив руки за спину. — Отец настоял, чтобы я навестил вас, — в его голосе звучала плохо скрываемая досада. — Хотя я сомневаюсь, что моё присутствие способствует вашему выздоровлению. Тоня приподняла бровь. Что ж, по крайней мере, он честен в своей неприязни. — Почему же? — спросила она, решив прощупать почву. Эдриан бросил на неё удивлённый взгляд, словно не ожидал такого вопроса. — Полагаю, мои чувства к вам не являются секретом, Лавиния, — он произнёс её имя с лёгким оттенком раздражения. — И ваши… выходки только усугубляют ситуацию. Если вы надеялись, что попытка самоубийства заставит меня испытать к вам нежные чувства, то вы глубоко заблуждаетесь. Тоня почувствовала, как внутри поднимается волна возмущения. Какой самоуверенный осёл! Даже если настоящая Лавиния и была в него влюблена, его отношение было непростительным. — Я не пыталась покончить с собой, — ответила она спокойно, хотя и не была уверена в правдивости этого утверждения. — Конечно, — он усмехнулся. — Вы просто случайно выпили настойку белладонны. Очень убедительно. — Верьте во что хотите, — Тоня пожала плечами, удивляясь собственному спокойствию. В другой ситуации она бы уже высказала этому напыщенному индюку всё, что о нём думает. Но сейчас ей нужна была информация. — Мне всё равно. Эдриан замер, явно не ожидая такого ответа. Он внимательно посмотрел на неё, словно видел впервые. — Вам всё равно? — переспросил он с недоверием. — Это… новый подход, Лавиния. Обычно в этот момент вы уже заливаетесь слезами. Тоня мысленно поморщилась. Похоже, настоящая Лавиния была довольно чувствительной особой. — Возможно, настойка белладонны имела неожиданный побочный эффект, — она позволила себе лёгкую улыбку. — Она излечила меня от необходимости плакать из-за ваших слов. Эдриан нахмурился, явно озадаченный её реакцией. — Что ж, это… прогресс, полагаю, — он прошёлся по комнате, остановившись у камина. — Хотя я предпочёл бы, чтобы вы нашли менее драматичный способ изменить своё поведение. — Я постараюсь учесть ваши пожелания в будущем, — сухо ответила Тоня. Эдриан бросил на неё ещё один озадаченный взгляд. — Отец очень беспокоился о вас, — произнёс он после паузы. — Он всегда питал необъяснимую слабость к вам, с тех пор как взял вас под свою опеку после смерти ваших родителей. Тоня внутренне напряглась. Вот оно — подтверждение того, что она сирота, зависящая от милости семьи Торнхилл. — Лорд Торнхилл очень добр ко мне, — осторожно ответила она. — Слишком добр, — пробормотал Эдриан. — Он относится к вам как к родной дочери, хотя вы всего лишь дочь его старого друга. Друга, который, к слову, оставил вас без гроша в кармане. Тоня почувствовала, как её щёки вспыхнули от возмущения. Не столько за себя, сколько за настоящую Лавинию, которой приходилось терпеть подобные замечания. — Я благодарна лорду Торнхиллу за его доброту, — произнесла она, стараясь сохранять спокойствие. — И сожалею, что наша помолвка доставляет вам столько неудобств. Эдриан резко повернулся к ней. — Неудобств? — он горько усмехнулся. — Это мягко сказано, Лавиния. Из-за этой помолвки, на которую я никогда не давал своего согласия, я могу лишиться… Он оборвал себя, словно сказал слишком много. — Лишиться чего? — спросила Тоня, чувствуя, что приближается к чему-то важному. Эдриан покачал головой. — Неважно. Я пришёл убедиться, что вы живы и в своём уме, и могу с облегчением сообщить отцу, что с вами всё в порядке. Даже лучше, чем в порядке — вы, кажется, обрели некоторую… стойкость духа. Он направился к двери, но остановился на пороге. — Я надеюсь, что в будущем вы найдёте более конструктивные способы справляться со своими чувствами, чем приём ядовитых настоек. — Не беспокойтесь, — Тоня снова слегка улыбнулась. — В следующий раз, когда захочу привлечь ваше внимание, я просто подожгу дом. Глаза Эдриана расширились от удивления, и на мгновение Тоне показалось, что в них мелькнуло что-то похожее на интерес. Но он быстро справился с собой и, коротко поклонившись, вышел из комнаты. Как только дверь закрылась, Тоня глубоко вздохнула и откинулась на спинку кресла. Что ж, теперь она знала немного больше. Она — сирота без гроша в кармане. Помолвлена с человеком, который её презирает. И, судя по оборванной фразе Эдриана, эта помолвка угрожает чему-то, что для него важно. Интересно, что ещё она узнает о своём новом положении? И главное — как долго ей придётся играть роль Лавинии Рэвенскрофт? Глава 5 Тоня стояла у окна своей комнаты, разглядывая раскинувшийся внизу сад. Ухоженные дорожки, аккуратно подстриженные кусты, цветочные клумбы — всё выглядело как иллюстрация из исторического романа. Или как декорации к фильму. Вот только это была не декорация, а её новая реальность. Стук в дверь прервал её размышления. — Войдите, — отозвалась она, поворачиваясь от окна. Дверь открылась, и в комнату вошла молодая девушка в светло-зелёном платье. Она была хорошенькой — с тёмными волосами, уложенными в элегантную причёску, и живыми карими глазами, которые сейчас были полны беспокойства. — Лавиния! — воскликнула она, бросаясь к Тоне и обнимая её. — Ты меня так напугала! Как ты себя чувствуешь? Тоня осторожно обняла девушку в ответ, пытаясь сообразить, кто это. Судя по возрасту и фамильярности, это могла быть… — Оливия, — произнесла Марта, появляясь в дверях. — Мисс Лавиния только что встала. Ей нужен покой. «Оливия. Сестра Эдриана», — мысленно отметила Тоня, испытывая облегчение от того, что теперь знает, кто перед ней. — Я в порядке, Марта, — сказала она, осторожно высвобождаясь из объятий Оливии. — Мне будет полезно общество. Марта неодобрительно покачала головой, но вышла, оставив их наедине. — О, Лавиния, — Оливия отступила на шаг, внимательно разглядывая её. — Я не могу поверить, что ты сделала что-то подобное. Это так на тебя не похоже! Тоня осторожно подбирала слова. Оливия явно хорошо знала настоящую Лавинию, и любая неестественная реакция могла вызвать подозрения. — Я… не совсем помню, что произошло, — ответила она, решив придерживаться версии о потере памяти. — Доктор Лоу говорит, это может быть из-за настойки. Оливия нахмурилась, её глаза наполнились сочувствием. — Бедняжка. Это всё из-за Эдриана, не так ли? — она покачала головой. — Он был особенно невыносим в последнее время. Отец уже говорил с ним? Тоня пожала плечами, стараясь выглядеть безразличной. — Он навещал меня сегодня. Был… не особенно рад. — Он никогда не бывает рад, — фыркнула Оливия. — Особенно когда дело касается тебя. Хотя я не понимаю почему. Ты самая милая девушка из всех, кого я знаю. Тоня почувствовала укол вины. Оливия явно любила настоящую Лавинию. Интересно, заметит ли она перемены? — Ты не похожа на себя, — внезапно сказала Оливия, словно прочитав её мысли. — Обычно ты бы уже спросила меня, не говорил ли Эдриан о тебе что-нибудь хорошее. Тоня мысленно скривилась. Похоже, Лавиния действительно была безнадёжно влюблена в этого высокомерного типа. — Думаю, настойка повлияла на меня сильнее, чем кажется, — осторожно ответила она. — Многое… кажется размытым. Оливия кивнула, принимая это объяснение. — Доктор Лоу говорил что-то подобное. Что ты можешь быть немного… не в себе некоторое время. — Она просияла. — Знаешь что? Давай прогуляемся в саду. Свежий воздух пойдёт тебе на пользу. Тоня с облегчением согласилась. Прогулка была отличной возможностью узнать больше о своём новом положении. Через несколько минут они уже шли по гравийной дорожке сада. День был ясным, и солнце приятно согревало лицо. Тоня глубоко вдохнула свежий воздух, чувствуя, как проясняются мысли. — Как давно я живу в вашем доме? — спросила она, стараясь, чтобы вопрос прозвучал естественно. Оливия бросила на неё удивлённый взгляд. — Почти три года, со смерти твоих родителей. Ты правда не помнишь? — Просто проверяю, что ещё осталось в моей памяти, — быстро ответила Тоня. — А наша… моя помолвка с Эдрианом? — Около года, — Оливия вздохнула. — Отец объявил о ней на твой семнадцатый день рождения, помнишь? Эдриан выглядел так, словно проглотил лимон. «Значит, мне восемнадцать», — отметила Тоня. Восемь лет разницы с её настоящим возрастом. — А почему твой отец так настаивает на этом браке? — спросила она, стараясь звучать непринуждённо. — Эдриан явно против. Оливия остановилась, глядя на неё с беспокойством. — Лавиния, ты действительно не помнишь? Отец обещал твоему отцу на смертном одре, что позаботится о тебе. Для него это вопрос чести. — А для Эдриана? — Для Эдриана это вопрос долга, — Оливия поморщилась. — Он считает, что отец использует его как инструмент для выполнения обещания. Что, в общем-то, правда. Но это не оправдывает его отношения к тебе. Они продолжили прогулку в молчании. Тоня обдумывала полученную информацию. Ситуация становилась всё яснее, и она не могла не сочувствовать настоящей Лавинии. Оказаться в положении нежеланной невесты, да ещё и влюбиться в человека, который тебя презирает — не позавидуешь. — Леди прекрасны, как весенние цветы! — раздался весёлый мужской голос, прерывая их размышления. Тоня обернулась и увидела молодого мужчину, приближающегося к ним по боковой дорожке. Он был высоким и стройным, с каштановыми волосами и озорной улыбкой. В отличие от чопорного Эдриана, он двигался с лёгкостью и непринуждённостью. — Тристан! — воскликнула Оливия. — Что ты здесь делаешь? — Навещаю своих любимых кузин, конечно, — он подмигнул ей, затем повернулся к Тоне и слегка поклонился. — Мисс Рэвенскрофт, рад видеть вас в добром здравии. Весь Лондон гудит о вашем… недомогании. Тоня почувствовала, как краска заливает её лицо. Отлично, теперь она ещё и в центре светских сплетен. — Весь Лондон слишком любопытен, — сухо ответила она. Тристан рассмеялся, явно не обидевшись на её тон. — И слишком скучен, чтобы упустить такую пикантную историю. Прекрасная невеста, отчаявшаяся от холодности жениха, пытается свести счёты с жизнью… Это почти шекспировская трагедия. — Тристан! — возмущённо воскликнула Оливия. — Как ты можешь шутить о таком? — Прошу прощения, — он изобразил раскаяние, но в его глазах плясали озорные искорки. — Моё легкомыслие иногда переходит все границы. Но, уверяю вас, мисс Рэвенскрофт, я искренне рад, что вы поправляетесь. Тоня внимательно изучала его. Этот Тристан был полной противоположностью Эдриану — лёгкий, весёлый, без следа высокомерия. Но что-то в его глазах — какая-то расчётливость за маской беззаботности — заставляло её быть настороже. — Благодарю за беспокойство, мистер… — Тоня запнулась, понимая, что не знает его фамилии. — Норт, — подсказал он с улыбкой. — Но давайте без формальностей. Мы почти семья. Зовите меня просто Тристан. — Тристан, — согласилась Тоня, решив, что он может быть полезным собеседником. — А вы можете звать меня Лавиния. — Или Лав, как называют вас близкие друзья? — он улыбнулся, и в его улыбке было что-то почти флиртующее. — Только если вы действительно близкий друг, — парировала Тоня. Тристан рассмеялся, явно довольный её ответом. — Вижу, ваше недомогание не повлияло на ваш острый ум, — он предложил ей руку. — Позвольте сопровождать вас в вашей прогулке? Тоня колебалась, но Оливия ответила за неё: — Конечно, Тристан. Но только если ты пообещаешь не утомлять Лавинию своими бесконечными историями. — Клянусь быть образцом сдержанности, — торжественно произнёс он, прижимая руку к сердцу. Следующие полчаса они провели, прогуливаясь по саду. Тристан, вопреки своему обещанию, рассказывал одну забавную историю за другой, заставляя обеих девушек смеяться. Тоня наблюдала за ним с интересом. Он был обаятельным, остроумным и, казалось, искренне наслаждался их компанией. Но временами она ловила на себе его изучающий взгляд, словно он пытался разгадать какую-то загадку. Когда Тристан наконец откланялся, сославшись на какую-то встречу в городе, Оливия повернулась к Тоне с лёгкой улыбкой. — Он всегда умеет поднять настроение, не правда ли? — Да, он… интересный, — осторожно ответила Тоня. — И совершенно безответственный, — добавила Оливия, качая головой. — Отец говорит, что если бы Тристан тратил хотя бы половину своей энергии на что-то полезное, он мог бы стать премьер-министром. — А чем он занимается? — спросила Тоня, пользуясь возможностью узнать больше. — Ничем особенным, — Оливия пожала плечами. — Играет в карты, посещает клубы, флиртует с дамами. Обычная жизнь младшего сына без особых обязанностей. Его старший брат Джеральд постоянно пытается привлечь его к семейному бизнесу, но Тристан всегда находит способ увильнуть. «Типичный прожигатель жизни», — подумала Тоня. В её времени таких называли мажорами. — Он кажется… милым, — сказала она вслух. — О, он очарователен, — согласилась Оливия. — Но не позволяй его обаянию обмануть тебя. Тристан — как красивая безделушка: приятно смотреть, но никакой практической пользы. Тоня улыбнулась, отмечая про себя это предупреждение. Что ж, по крайней мере, теперь у неё было немного больше информации о людях, окружавших её в этом новом мире. Эдриан — высокомерный и холодный. Оливия — добрая и серьезная. Тристан — обаятельный, но безответственный. А кто такая Лавиния Рэвенскрофт? И кем ей, Тоне, предстоит стать в этом странном новом мире? — Пойдём внутрь, — предложила Оливия, беря её под руку. — Скоро чай, и отец хотел видеть тебя. Он так беспокоился. Тоня кивнула, готовясь к новой встрече и новым открытиям. Что бы ни происходило, она была полна решимости разобраться в этой ситуации. И, возможно, немного изменить судьбу бедной Лавинии к лучшему. Глава 6 Эдриан Торнхилл мрачно разглядывал свой бокал, стараясь не смотреть на противоположную сторону стола. Отец настоял на семейном ужине, якобы чтобы отпраздновать выздоровление Лавинии. На самом деле, Эдриан прекрасно понимал истинную цель — напомнить ему о его обязательствах перед невестой. — Эдриан, ты сегодня необычайно молчалив, — голос отца прервал его мрачные размышления. — Просто наслаждаюсь ужином, отец, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Гарольд Торнхилл бросил на сына проницательный взгляд, но не стал развивать тему. Вместо этого он повернулся к Лавинии, сидевшей по правую руку от него. — Как ты себя чувствуешь, дорогая? Доктор Лоу говорит, что тебе уже гораздо лучше. Эдриан невольно поднял взгляд на невесту. Он ожидал увидеть привычное выражение обожания, с которым она обычно смотрела на него, но Лавиния даже не взглянула в его сторону. Её внимание было полностью сосредоточено на его отце. — Гораздо лучше, благодарю вас, — ответила она с легкой улыбкой. — Доктор Лоу — превосходный врач. Что-то в её голосе заставило Эдриана нахмуриться. Он звучал… иначе. Увереннее, тверже. Обычно Лавиния говорила тихо, почти робко, особенно в его присутствии. — Я рад это слышать, — Гарольд ласково похлопал её по руке. — Ты напугала нас всех, особенно Эдриана. Эдриан едва удержался от фырканья. Отец явно пытался создать впечатление, что он беспокоился о Лавинии, хотя на самом деле его беспокоило только то, что её выходка могла сорвать их планы. Лавиния наконец посмотрела на него, и Эдриан приготовился к привычному взгляду, полному немой мольбы о внимании. Но вместо этого её глаза скользнули по нему почти равнодушно, прежде чем вернуться к отцу. — Я уверена, что мистер Торнхилл был очень обеспокоен, — сказала она с нотками иронии, которых Эдриан никогда раньше не слышал в её голосе. — Эдриан, — поправил его отец. — Вы помолвлены уже год. Пора бы уже отбросить эти формальности. — Конечно, — Лавиния снова бросила на Эдриана мимолетный взгляд. — Эдриан был очень… красноречив в выражении своего беспокойства. Эдриан напрягся, ожидая, что она расскажет отцу о его резких словах во время их встречи. Но Лавиния лишь улыбнулась и вернулась к своему ужину. — Лав, ты должна попробовать этот соус, — вмешался Тристан, сидевший рядом с ней. — Повар превзошел себя. Эдриан нахмурился, услышав, как его кузен использует уменьшительное имя Лавинии. Когда они успели стать настолько близки? — Благодарю, Тристан, — ответила она, позволяя ему положить соус на её тарелку. Тристан наклонился ближе, что-то прошептав ей на ухо, и Лавиния улыбнулась — открыто, искренне. Эдриан не мог вспомнить, когда в последний раз видел такую улыбку на её лице. Обычно в его присутствии она либо смотрела на него с обожанием, либо плакала от его резких слов. «Что происходит?» — подумал он, наблюдая, как Тристан снова наклоняется к Лавинии, якобы чтобы помочь ей с выбором блюда. — Брат, ты совсем не ешь, — заметила Оливия, сидевшая рядом с ним. — Что-то не так? — Всё прекрасно, — отрезал он, отводя взгляд от Лавинии и Тристана. Оливия проследила направление его взгляда и понимающе улыбнулась. — Тристан сегодня особенно внимателен к Лавинии, не находишь? Эдриан пожал плечами, стараясь выглядеть безразличным. — Если ему нравится играть роль галантного кавалера, пусть развлекается. — Тебя это не беспокоит? — в голосе Оливии звучало любопытство. — С чего бы? — Эдриан сделал глоток из бокала. — Я был бы рад, если бы она нашла другой объект для своих чувств. Оливия покачала головой. — Иногда ты бываешь таким… — Каким? — он вызывающе посмотрел на сестру. — Слепым, — закончила она и вернулась к своему ужину. Эдриан снова перевел взгляд на противоположную сторону стола. Тристан вновь что-то шептал Лавинии, и она тихо смеялась, прикрывая рот рукой. Что-то в этой сцене раздражало его гораздо сильнее, чем он ожидал. «Он уже начал свой план», — подумал Эдриан, вспоминая их разговор. Тристан предложил скомпрометировать Лавинию, чтобы дать ему повод разорвать помолвку. И судя по всему, он не терял времени. Но было что-то странное в том, как Лавиния реагировала на внимание Тристана. Не смущение или наивное увлечение, а какая-то… осознанность. Словно она понимала игру и принимала в ней участие по собственным правилам. — Тристан, — голос Гарольда прервал очередной шепот кузена, — может быть, ты позволишь Лавинии спокойно поужинать? Она только что поправилась после болезни. — Прошу прощения, дядя, — Тристан выпрямился с виноватой улыбкой. — Просто не могу удержаться от желания развлечь столь очаровательную соседку по столу. — Твоё внимание очень любезно, — ответила Лавиния с легкой улыбкой, — но лорд Торнхилл прав. Мне действительно нужно набраться сил. Эдриан заметил, как Тристан бросил на неё удивленный взгляд. Очевидно, он тоже ожидал другой реакции. Обычно Лавиния краснела и смущалась от мужского внимания, особенно от такого откровенного флирта. — Эдриан, — обратился к нему отец, — ты планируешь сопровождать Лавинию на бал Хартингтонов в следующую субботу? Эдриан подавил вздох. Он совершенно забыл об этом светском мероприятии. — Конечно, отец, — ответил он без энтузиазма. — Если мисс Рэвен… — он поймал суровый взгляд отца и неохотно исправился, — если Лавиния будет достаточно хорошо себя чувствовать. — Я буду в полном порядке, — ответила Лавиния, впервые за вечер глядя прямо на него. — Не беспокойтесь о моем здоровье, Эдриан. Что-то в её взгляде — прямом, уверенном, без тени привычного обожания — заставило его почувствовать странное беспокойство. Это была не та Лавиния, которую он знал. Та Лавиния никогда не смотрела на него так… оценивающе. — Я тоже буду на балу, — вмешался Тристан с улыбкой. — Возможно, вы окажете мне честь и подарите один танец? — С удовольствием, — ответила она, и Эдриан почувствовал неожиданный укол раздражения. — Не забывайте, что первый вальс принадлежит вашему жениху, — напомнил Гарольд, бросив на сына предупреждающий взгляд. — Я не забуду своих обязанностей, — ответил Эдриан сухо. — Уверена, что Эдриан предпочел бы танцевать с кем-то более… достойным его внимания, — заметила Лавиния с легкой иронией. — Но традиции есть традиции. Эдриан уставился на неё, не веря своим ушам. Это была не просто новая интонация — это были совершенно новые мысли. Лавиния, которую он знал, никогда бы не произнесла ничего подобного. — Что за глупости, дорогая, — Гарольд похлопал её по руке. — Эдриан будет счастлив танцевать с тобой. Не так ли, сын? — Разумеется, — ответил Эдриан автоматически, всё еще изучая лицо Лавинии. Что-то изменилось. Что-то фундаментальное. И он не мог понять, что именно. Ужин продолжился, но Эдриан едва замечал, что ест. Его внимание было приковано к Лавинии, которая непринужденно беседовала с его отцом и Тристаном, изредка обмениваясь репликами с Оливией. Она была… другой. Более уверенной, более острой на язык, более… присутствующей. Возможно, её «недомогание» действительно что-то изменило в ней. Или, что более вероятно, это была какая-то новая тактика, чтобы привлечь его внимание. Что ж, если это так, то она добилась своего. Его внимание было определенно привлечено. Но не так, как она, вероятно, рассчитывала. Эдриан сделал глоток, не отрывая взгляда от Лавинии. Что бы ни задумала эта девушка, он не позволит застать себя врасплох. Он будет наблюдать. И ждать. А пока… пока он просто не мог понять, почему его так раздражает то, как Тристан наклоняется к её уху, вызывая очередную улыбку на её лице. Глава 7 Лавиния сидела перед зеркалом туалетного столика, наблюдая, как Марта закалывает последнюю прядь её волос. Бал у Хартингтонов был важным светским событием, и даже если ей, Тоне, всё это казалось странным сном, она не собиралась ударить в грязь лицом. — Вот и всё, мисс, — Марта отступила на шаг, критически оглядывая свою работу. — Очень элегантно, если позволите заметить. Тоня внимательно изучала своё отражение — вернее, отражение Лавинии Рэвенскрофт. За последние дни она привыкла к этому лицу, но всё ещё находила его удивительно чужим. Светло-русые волосы, уложенные в сложную причёску с локонами, обрамляющими лицо. Высокие скулы, прямой нос, мягкий овал лица. «Не красавица, но и не дурнушка», — подумала она, наклоняясь ближе к зеркалу. На самом деле, лицо Лавинии обладало своим собственным, неброским очарованием. Густые ресницы, хоть и не очень длинные. Глаза интересного серо-зелёного оттенка, меняющие цвет в зависимости от освещения. Хорошая кожа — бледная, но чистая, с лёгким румянцем на щеках. Пухлые губы, которые можно было бы назвать чувственными. «Если всё это как следует подчеркнуть, будет даже вполне интересно», — решила Тоня, привыкшая к современному макияжу. — Марта, где мои косметические принадлежности? — спросила она, оглядывая туалетный столик. Горничная удивлённо моргнула. — Косметические принадлежности, мисс? — Ну да, — Тоня жестом обвела столик. — Пудра, румяна, помада… что там ещё используют в… в наши дни? Марта выглядела озадаченной. — Но вы никогда не пользовались косметикой, мисс Лавиния. Вы всегда говорили, что это… — она запнулась, словно боясь повторить слова своей хозяйки, — что это удел женщин определённого сорта. Тоня едва удержалась от смешка. Похоже, настоящая Лавиния была довольно консервативна в своих взглядах. — Я передумала, — сказала она решительно. — Сегодня особый вечер, и я хотела бы выглядеть… по-особенному. Марта всё ещё выглядела неуверенно. — Я могу спросить у леди Оливии, — предложила она наконец. — У неё есть некоторые… принадлежности. Хотя лорд Торнхилл не одобряет слишком яркий макияж. — Не беспокойся, я сама схожу к Оливии, — Тоня поднялась, расправляя складки своего бального платья из шёлка цвета мяты. — Спасибо за помощь с волосами, Марта. Ты настоящий мастер. Горничная покраснела от неожиданной похвалы и сделала неловкий реверанс. — Благодарю, мисс. Вы очень добры. Тоня направилась к двери, но остановилась, вспомнив кое-что важное. — Марта, а где комната Оливии? Горничная бросила на неё странный взгляд. — В восточном крыле, мисс. Третья дверь справа от главной лестницы. Как обычно. — Конечно, — Тоня улыбнулась, стараясь скрыть замешательство. — Я просто… задумалась. Выйдя в коридор, она на мгновение остановилась, пытаясь сориентироваться. Восточное крыло должно быть… в той стороне. Она медленно пошла по коридору, разглядывая портреты на стенах — суровые мужчины и чопорные дамы, вероятно, предки семейства Торнхилл. Дойдя до главной лестницы, она повернула направо и вскоре нашла нужную дверь. Постучав, она услышала мелодичное «Войдите» и открыла дверь. Комната Оливии была больше и роскошнее, чем у Лавинии. Светлые обои с цветочным узором, изящная мебель из светлого дерева, большая кровать с балдахином из нежно-розового шёлка. Сама Оливия сидела перед зеркалом, пока её горничная заканчивала с причёской. — Лавиния! — воскликнула она, увидев гостью в зеркале. — Ты выглядишь очаровательно! Это платье так идёт к твоим глазам. — Спасибо, — Тоня улыбнулась, входя в комнату. — Ты тоже прекрасно выглядишь. Оливия была одета в платье цвета слоновой кости с розовыми лентами, которое прекрасно подчёркивало её тёмные волосы и карие глаза. — Мне нужна твоя помощь, — продолжила Тоня, подходя ближе. — У тебя есть… косметика? Оливия удивлённо приподняла брови. — Косметика? Но ты всегда говорила… — Я знаю, что говорила, — перебила её Тоня. — Но сегодня мне хочется выглядеть иначе. Более… выразительно. Оливия просияла. — Наконец-то! Я годами предлагала тебе хотя бы немного подчеркнуть твои прекрасные глаза! — она повернулась к своей горничной. — Бетти, ты свободна. Я закончу сама. Когда горничная вышла, Оливия открыла ящик туалетного столика и достала небольшую шкатулку. — У меня не так много, — призналась она. — Отец не одобряет слишком явный макияж. Но для особых случаев… Она открыла шкатулку, и Тоня с интересом рассмотрела её содержимое. Там были несколько маленьких горшочков с румянами и помадой, пудра в изящной фарфоровой коробочке и что-то похожее на угольный карандаш для глаз. — Это всё? — спросила Тоня, немного разочарованная скудным выбором. — А что ещё нужно? — удивилась Оливия. — Этого вполне достаточно, чтобы выглядеть… прилично нарядной, не переходя границ. Тоня вздохнула. Конечно, она не могла ожидать найти здесь полноценную косметичку с тенями, тушью и подводкой. — Ты права, — согласилась она. — Поможешь мне? Следующие полчаса Оливия с энтузиазмом наносила на лицо Лавинии лёгкий макияж, объясняя каждое своё действие. Тоня слушала с интересом, отмечая, как отличаются техники XIX века от современных. — Вот, — наконец сказала Оливия, отступая на шаг. — Что скажешь? Тоня посмотрела в зеркало и улыбнулась. Макияж был очень сдержанным по современным меркам — лёгкий румянец на щеках, чуть подчёркнутые брови, едва заметный розовый оттенок на губах. Но даже эти минимальные штрихи заметно оживили лицо Лавинии. — Неплохо, — сказала она, наклоняясь ближе к зеркалу. — Но можно сделать глаза более выразительными. Она взяла угольный карандаш и, к удивлению Оливии, уверенно провела тонкую линию вдоль верхнего века, слегка удлинив её к внешнему уголку глаза. — Лавиния! — воскликнула Оливия. — Где ты научилась так делать? Тоня замерла, осознав свою ошибку. Конечно, Лавиния не могла знать современных техник макияжа. — Я… видела что-то подобное в одном модном журнале, — быстро придумала она. — Мне показалось, это выглядит интересно. Оливия наклонилась ближе, разглядывая результат. — Это действительно делает твои глаза более яркими, — признала она с восхищением. — Но не слишком ли это… смело? — Иногда полезно быть смелой, — ответила Тоня, довольная результатом. — Особенно когда хочешь, чтобы тебя заметили. Оливия лукаво улыбнулась. — Ты хочешь, чтобы Эдриан заметил тебя? Тоня фыркнула, прежде чем успела сдержаться. — Твой брат может смотреть куда угодно. Мне всё равно. Оливия уставилась на неё с изумлением. — Лавиния! Что с тобой происходит? Ещё неделю назад ты была готова на всё, лишь бы привлечь его внимание, а теперь… — А теперь я поняла, что есть вещи поважнее, чем внимание твоего брата, — твёрдо сказала Тоня, вставая. — Например, моё собственное достоинство. Оливия продолжала смотреть на неё с удивлением, но затем её лицо озарилось улыбкой. — Знаешь, мне нравится эта новая Лавиния, — сказала она, тоже поднимаясь. Тоня улыбнулась в ответ, чувствуя неожиданную теплоту к этой девушке. — Пойдём, — сказала Оливия, беря её за руку. — Мужчины, должно быть, уже ждут нас внизу. И я не могу дождаться, чтобы посмотреть на лицо Эдриана, когда он увидит тебя. Они спустились по главной лестнице в просторный холл, где действительно ждали Эдриан и Тристан, оба в безупречных вечерних костюмах. Тристан первым заметил их и расплылся в широкой улыбке. — Леди спускаются, и мир становится ярче! — воскликнул он, делая шаг вперёд. — Вы обе выглядите восхитительно. Эдриан повернулся, и Тоня заметила, как его взгляд на мгновение задержался на ней, прежде чем он отвернулся с непроницаемым выражением лица. — Мы опаздываем, — сказал он сухо. — Карета ждёт. Тристан подошёл к подножию лестницы и галантно предложил руку Лавинии. — Позвольте сопровождать вас, прекрасная леди, — сказал он с шутливым поклоном. Тоня приняла его руку с лёгкой улыбкой, заметив, как Эдриан нахмурился, прежде чем предложить руку своей сестре. Они вышли на крыльцо, где ждала карета с гербом Торнхиллов на дверце. Лакей помог дамам подняться, и вскоре все четверо разместились внутри — Эдриан и Оливия на одной стороне, Тоня и Тристан на другой. Карета тронулась, и Тоня почувствовала странное волнение. Она направлялась на настоящий бал XIX века! Это было одновременно сюрреалистично и захватывающе. — Вы сегодня особенно прекрасны, Лавиния, — заметил Тристан, наклоняясь к ней. — Что-то в вас изменилось. — Спасибо, — просто ответила она, чувствуя на себе взгляд Эдриана. Она повернулась и встретилась с ним глазами. Он смотрел на неё странно, словно пытался разгадать какую-то загадку. В его взгляде читалось удивление и что-то ещё, что она не могла точно определить. — Что-то не так, Эдриан? — спросила она прямо. Он моргнул, явно не ожидая такого вопроса. — Нет, — ответил он после паузы. — Просто… ты выглядишь иначе. — Это хорошо или плохо? — спросила она с лёгкой улыбкой. Эдриан снова нахмурился, словно сам не знал ответа на этот вопрос. — Просто непривычно, — наконец сказал он и отвернулся к окну. Тристан подмигнул ей, и Тоня почувствовала, как уголки её губ поднимаются в улыбке. Что бы ни ждало её на этом балу, она была готова к приключению. Карета продолжала свой путь через вечерний Лондон, и Тоня снова поймала на себе взгляд Эдриана — быстрый, словно украдкой, но внимательный. Что-то подсказывало ей, что сегодняшний вечер обещает быть интересным. Глава 8 Особняк Хартингтонов сиял огнями, встречая гостей. Десятки карет выстроились перед парадным входом, и лакеи в ливреях помогали прибывающим спуститься на красную ковровую дорожку. Когда карета Торнхиллов остановилась у входа, Тоня почувствовала, как сердце забилось чаще. Одно дело — представлять балы по книгам и фильмам, и совсем другое — оказаться на настоящем светском рауте XIX века. Лакей открыл дверцу, и Тристан первым выпрыгнул из кареты, чтобы помочь дамам. Оливия легко спустилась по ступенькам, а когда очередь дошла до Тони, Эдриан неожиданно оказался рядом с Тристаном. – Позволь мне, — сказал он кузену тоном, не допускающим возражений. Тристан отступил с лёгким поклоном и едва заметной усмешкой. Эдриан протянул руку, и Тоня приняла её, стараясь не выдать своего удивления. Его пальцы были тёплыми и сухими, а хватка – уверенной. – Благодарю, — сказала она, спускаясь на землю. Эдриан не ответил, но не отпустил её руку, вместо этого предложив ей свой локоть. – Нам следует войти вместе, — произнес он сухо. — Наш статус обязывает. Тоня кивнула, понимая, что как официальные жених и невеста, они должны соблюдать определённые правила приличия. Она положила руку на его локоть, и они направились ко входу, следуя за Оливией и Тристаном. Поднимаясь по мраморным ступеням, Тоня заметила, как головы гостей поворачиваются в их сторону. Шепотки следовали за ними, словно невидимый шлейф. – Это мисс Рэвенскрофт, та самая, что пыталась… – Говорят, она была без сознания два дня… – Торнхилл-младший выглядит не слишком довольным… Эдриан шел с каменным лицом, не обращая внимания на перешёптывания. Тоня последовала его примеру. В конце концов, она пережила защиту кандидатской диссертации — что могли значить для неё сплетни викторианских матрон? В просторном вестибюле их встретили хозяева бала — лорд и леди Хартингтон, элегантная пара средних лет. – Мистер Торнхилл, мисс Рэвенскрофт, — леди Хартингтон приветствовала их с вежливой улыбкой. — Мы рады видеть вас сегодня вечером. – Благодарю за приглашение, леди Хартингтон, — ответил Эдриан с безупречной вежливостью. Тоня сделала идеальный реверанс, благодаря годам занятий балетом в детстве. – Очень приятно, леди Хартингтон. У вас прекрасный дом. Хозяйка бала окинула её оценивающим взглядом, задержавшись на макияже, но ничего не сказала. – Добро пожаловать, дорогая. Надеюсь, вы полностью поправились после вашего… недомогания? – Полностью, благодарю вас, — ответила Тоня с легкой улыбкой. Они прошли дальше, и Эдриан повел её через анфиладу комнат к главному бальному залу. По пути их несколько раз останавливали для приветствий, и Тоня заметила, как многие мужчины смотрят на неё с интересом. – Торнхилл, старина! — окликнул их высокий мужчина с рыжеватыми бакенбардами. — Не ожидал увидеть тебя сегодня. – Бэрримор, — Эдриан кивнул с вежливой улыбкой. — Позволь представить тебе мою невесту, мисс Рэвенскрофт. Бэрримор перевел взгляд на Тоню, и его глаза заметно расширились. – Мисс Рэвенскрофт, — он поклонился, задержав взгляд на её лице. — Наслышан о вас, но, должен признать, рассказы не отдают должное вашей красоте. Тоня улыбнулась, отметив, как Эдриан слегка напрягся рядом с ней. – Вы слишком добры, мистер Бэрримор. – Могу я надеяться на танец с вами сегодня вечером? — спросил Бэрримор, не отрывая от неё глаз. – С удовольствием, — ответила она, чувствуя, как пальцы Эдриана сжимаются на её руке. – Прошу прощения, Бэрримор, но нам пора, — вмешался Эдриан. — Первый танец вот‑вот начнется. Он повел её дальше, и Тоня заметила, как его челюсть напряглась. – Не знала, что ты так заботишься о пунктуальности, — заметила она с легкой иронией. Эдриан бросил на неё быстрый взгляд. – Просто хочу поскорее выполнить свои обязанности, — ответил он сухо. Они вошли в бальный зал — просторное помещение с высокими потолками, хрустальными люстрами и полированным паркетным полом. Оркестр на небольшом возвышении настраивал инструменты, а гости собирались парами для первого танца. – Кажется, мы как раз вовремя, — заметила Тоня, когда первые ноты вальса наполнили зал. Эдриан молча вывел её в центр зала и положил руку на её талию. Тоня положила ладонь на его плечо, и они начали танец. К её удивлению, Эдриан оказался превосходным танцором. Он вел уверенно, но без излишней настойчивости, и Тоня легко следовала за ним, благодаря своим занятиям танцами в прошлой жизни. – Ты хорошо танцуешь, — заметил Эдриан после нескольких тактов, явно удивлённый. – Как и ты, — ответила она. — Хотя я не ожидала, что ты заметишь что-либо, кроме своего желания поскорее закончить этот танец. Эдриан нахмурился. – Я всегда выполняю свои обязанности должным образом. – Да, я заметила, что долг — это всё, что движет тобой в наших отношениях, — сказала Тоня, не сдержав легкой горечи в голосе. Эдриан посмотрел на неё с удивлением. – А что ещё могло бы двигать мной? — спросил он после паузы. — Наша помолвка была решена без моего участия. – Как и без моего, — напомнила Тоня. — Но я не считаю необходимым делать тебя несчастным из‑за этого. Эдриан сбился с шага, но быстро восстановил ритм. – Ты изменилась, — сказал он, внимательно глядя на неё. — Говоришь иначе. Ведешь себя иначе. Тоня встретила его взгляд без смущения. – Возможно, я просто поняла некоторые вещи, — ответила она. – Например, что не стоит тратить жизнь, добиваясь внимания человека, который этого не ценит. Эдриан снова нахмурился, но ничего не ответил. Они закончили танец в молчании, и как только последние ноты затихли, он отпустил её руку и сделал формальный поклон. – Благодарю за танец, — сказал он официально. – Всегда пожалуйста, — ответила Тоня с легкой иронией. Эдриан кивнул и тут же отошел в сторону, словно выполнив неприятную обязанность. Не успела Тоня оглянуться, как рядом с ней возник Тристан. – Моя очередь, прекрасная леди, — он галантно предложил ей руку. — Если вы не слишком утомлены общением с моим угрюмым кузеном. Тоня рассмеялась, принимая его руку. – Ничуть. Хотя должна признать, танцует он превосходно. – О, Эдриан превосходен во всем, за что берется, — сказал Тристан с легкой усмешкой. — Это одна из его самых раздражающих черт. Оркестр заиграл новую мелодию, и Тристан повел её в танце. Он двигался с большей свободой, чем Эдриан, и в его манере было что‑то игривое, что делало танец более непринуждённым. – Должен сказать, вы сегодня затмеваете всех дам, — заметил Тристан, кружа её в танце. – Что‑то в вас определённо изменилось, Лавиния. Вы словно… расцвели. – Может быть, я просто перестала бояться быть собой, — ответила Тоня с улыбкой. – Что бы это ни было, это работает, — Тристан подмигнул ей. — Половина мужчин в зале не сводят с вас глаз. Включая моего кузена, хотя он и пытается это скрыть. Тоня бросила взгляд через плечо Тристана и действительно заметила Эдриана, наблюдающего за ними из угла зала. Когда их глаза встретились, он быстро отвернулся. – Ему просто любопытно, — сказала она, возвращаясь к разговору. — Он не привык видеть меня… такой. – А какой он привык вас видеть? — спросил Тристан с искренним интересом. Тоня задумалась, пытаясь представить, какой была настоящая Лавиния. – Тихой. Покорной. Постоянно ищущей его одобрения, — она поморщилась. — Должно быть, это было утомительно. Тристан рассмеялся. – Для вас или для него? – Для обоих, полагаю, — ответила она с улыбкой. Когда танец закончился, к ним подошел элегантный молодой человек с тёмными волосами и выразительными глазами. – Норт, не представишь меня своей очаровательной партнёрше? — спросил он, не сводя глаз с Тони. – Конечно, — Тристан сделал шутливо-формальный жест. — Мисс Лавиния Рэвенскрофт, позвольте представить вам лорда Джеймса Монтгомери, одного из самых несносных моих друзей. – Тристан преувеличивает мои недостатки, — Монтгомери поклонился с улыбкой. — Я всего лишь умеренно несносен. Тоня рассмеялась, находя его обаяние заразительным. – Приятно познакомиться, лорд Монтгомери. – Могу я надеяться на следующий танец? — спросил он. – С удовольствием, — ответила Тоня, принимая его руку. Так началась череда танцев с разными партнёрами. Казалось, её новая уверенность и лёгкое кокетство, которое она позволяла себе в разговорах, действовали на мужчин как магнит. Тоня наслаждалась вниманием, но ещё больше — интеллектуальными беседами, которые ей удавалось завязать. Во время перерыва между танцами она оказалась в окружении небольшой группы молодых людей, включая Тристана и лорда Монтгомери. Разговор зашел о новых научных теориях, и Тоня не смогла удержаться от комментария. – Теория естественного отбора мистера Дарвина, безусловно, революционна, — сказала она, вспоминая свои университетские курсы. — Хотя многие находят её противоречащей религиозным догмам. Мужчины уставились на неё с удивлением. – Вы читали Дарвина, мисс Рэвенскрофт? — спросил один из них, молодой человек с очками в тонкой оправе. – Конечно, — ответила Тоня уверенно. – «Происхождение видов» – захватывающее чтение, хотя и требует определённой подготовки. – Поразительно, — пробормотал другой джентльмен. — Большинство дам находят такие темы слишком… сложными. – Возможно, большинство дам просто не имеют возможности получить должное образование, — парировала Тоня. — Но это не означает отсутствие интереса или способностей. Тристан смотрел на неё с нескрываемым восхищением. – Браво, мисс Рэвенскрофт! Я всегда подозревал, что за этими прекрасными глазами скрывается острый ум. Разговор продолжился, переходя от Дарвина к новым открытиям в области физики и химии. Тоня старалась не выдавать слишком современных знаний, но её естественнонаучное образование позволяло ей поддерживать беседу на достаточно высоком уровне. Краем глаза она заметила Эдриана, наблюдающего за их группой с выражением, которое можно было бы описать как смесь удивления и недоверия. Через несколько минут он решительно направился к ним. – Лавиния, — обратился он к ней, прерывая оживлённую дискуссию. — Могу я пригласить тебя на следующий танец? Тоня посмотрела на него с лёгким удивлением. Она не ожидала, что он захочет танцевать с ней снова. – Прошу прощения, Эдриан, — ответила она с вежливой улыбкой, — но я уже обещала этот танец лорду Монтгомери. Эдриан застыл, явно не ожидая отказа. Его лицо на мгновение исказилось от удивления, прежде чем вернуться к обычному невозмутимому выражению. – Понимаю, — сказал он сухо. – Возможно, позже. Он отошел, а Монтгомери предложил Тоне руку с торжествующей улыбкой. – Кажется, я только что стал объектом зависти самого Эдриана Торнхилла, — заметил он, ведя её к танцующим парам. — Это редкая честь. Тоня улыбнулась, но её взгляд следовал за удаляющейся фигурой Эдриана. Что‑то в его реакции — мимолётная вспышка эмоций на обычно бесстрастном лице — заставило её задуматься. Возможно, высокомерный мистер Торнхилл не так равнодушен, как хочет казаться? Эта мысль заставила её улыбнуться ещё шире, когда лорд Монтгомери закружил её в танце. Глава 9 Камин в гостиной Торнхиллов бросал теплые отблески на стены, создавая уютную атмосферу, контрастирующую с напряжением, витавшим в воздухе. Эдриан сидел в кресле, задумчиво вертя в руках бокал. Его взгляд был устремлен на пламя, но мысли явно блуждали где-то далеко. Тристан расположился напротив, закинув ногу на ногу с привычной непринужденностью. В отличие от кузена, он выглядел чрезвычайно довольным вечером. — Должен сказать, бал у Хартингтонов превзошел все ожидания, — произнес он, нарушая затянувшееся молчание. — Особенно учитывая, что обычно их приемы навевают смертельную скуку. Эдриан промолчал, делая глоток. — Ты необычайно молчалив сегодня, кузен, — заметил Тристан с легкой усмешкой. — Неужели вечер был настолько утомительным? — Просто устал, — коротко ответил Эдриан. — Неудивительно, — Тристан откинулся на спинку кресла. — Наблюдать, как твоя невеста становится сенсацией вечера, должно быть изнурительно. Эдриан бросил на него острый взгляд. — Ты об этом хотел поговорить? — О твоей невесте? — Тристан улыбнулся, явно наслаждаясь дискомфортом кузена. — С удовольствием. Должен сказать, мой план работает превосходно. Лавиния гораздо отзывчивее к моим знакам внимания, чем я мог рассчитывать. Эдриан сжал бокал крепче, но его лицо осталось невозмутимым. — Рад, что ты развлекаешься. — О, это больше чем развлечение, — Тристан подался вперед, понизив голос, словно делясь секретом. — Еще немного, и можно будет переходить к более смелым… физическим контактам. Эдриан резко поставил бокал на столик. — Что именно ты имеешь в виду? — Ну, знаешь, — Тристан сделал неопределенный жест рукой. — Случайное прикосновение во время танца, задержавшаяся чуть дольше положенного рука… — он мечтательно улыбнулся. — У Лавинии удивительно красивые губы, ты замечал? Такие полные, выразительные. Признаться, мне уже не терпится попробовать их на вкус. Эдриан вскочил так резко, что бокал на столике подпрыгнул, расплескав содержимое по полированной поверхности. — Ты не посмеешь! — его голос прозвучал неожиданно громко в тишине комнаты. Тристан застыл с бокалом на полпути к губам, его брови поползли вверх от удивления. — Эдриан? — он медленно опустил бокал. — Уж не ревнуешь ли ты свою невесту? Эдриан замер, словно пойманный врасплох собственной реакцией. Он глубоко вдохнул, видимо пытаясь взять себя в руки, и снова опустился в кресло. — С какой стати мне это делать? — произнес он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто… есть определенные границы приличия, которые не следует переходить. — Приличия? — Тристан рассмеялся. — Но ведь именно нарушение приличий и было целью нашего плана. Скомпрометировать девушку, чтобы дать тебе повод разорвать помолвку, помнишь? Эдриан потянулся за бокалом, но, обнаружив его пустым, раздраженно отодвинул. — Я помню, — сказал он сухо. — Но есть разница между созданием видимости неподобающего поведения и… — он запнулся. — И чем? — подтолкнул его Тристан. — Реальным соблазнением? — он наклонился вперед, внимательно изучая лицо кузена. — Или тебя беспокоит не сам факт, а то, что это буду я? — Не говори ерунды, — отрезал Эдриан. — Мне всё равно, кто и что делает с Лавинией Рэвенскрофт. — Правда? — Тристан откинулся на спинку кресла с задумчивым видом. — Тогда почему ты выглядел готовым убить Монтгомери, когда она предпочла танцевать с ним, а не с тобой? Эдриан нахмурился. — Я просто был удивлен. Обычно она… — он снова запнулся. — Обычно она смотрит на тебя как на солнце в небе и готова отменить любые планы ради минуты твоего внимания, — закончил за него Тристан. — Да, я заметил перемену. Как и все остальные на балу. Эдриан встал и подошел к столику с напитками, наливая себе новую порцию. — Она изменилась после своего… инцидента, — сказал он, стоя спиной к кузену. — Стала другой. — К лучшему, я бы сказал, — заметил Тристан. — Более живой. Более… настоящей. Эдриан повернулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на замешательство. — Да, но… это не Лавиния. По крайней мере, не та Лавиния, которую я знал. — А может, это как раз настоящая Лавиния? — предположил Тристан. — Та, которая всегда скрывалась за маской покорности и обожания? Эдриан вернулся в кресло, задумчиво глядя в бокал. — Ты слышал её сегодня? Она говорила о Дарвине, о естественном отборе. Лавиния, которую я знал, едва могла поддержать разговор о погоде, не краснея и не запинаясь. — Люди меняются, — пожал плечами Тристан. — Особенно после таких… драматических событий. — Настолько? — Эдриан покачал головой. — Это словно… словно она стала другим человеком. Тристан внимательно посмотрел на кузена. — И этот новый человек тебе… не нравится? Эдриан поднял взгляд, и на его лице отразилась внутренняя борьба. — Я не знаю, — признался он наконец. — Она… интересная. Но это сбивает с толку. — Понимаю, — Тристан кивнул с серьезным видом. — Гораздо проще иметь дело с предсказуемой, обожающей тебя девушкой, чем с той, которая имеет собственное мнение и не боится его высказывать. Эдриан бросил на него раздраженный взгляд. — Не в этом дело. — А в чем тогда? — Тристан наклонился вперед. — Потому что со стороны кажется, что тебя беспокоит не столько перемена в Лавинии, сколько то, что эта новая версия привлекает внимание других мужчин. Включая меня. — Это нелепо, — отрезал Эдриан. — Я уже сказал: мне всё равно. — Тогда ты не будешь возражать, если я продолжу наш план? — Тристан поднял бровь. — Включая… более интимные аспекты? Эдриан стиснул зубы, и на мгновение Тристану показалось, что кузен снова вспылит. Но вместо этого Эдриан сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. — Делай что хочешь, — сказал он наконец. — Но помни, что она всё ещё моя невеста, и любой скандал затронет и мою репутацию. — Конечно, кузен, — Тристан поднял бокал в шутливом тосте. — Я буду предельно осторожен. Эдриан кивнул и допил свой напиток одним глотком. Он поставил пустой бокал и поднялся. — Уже уходишь? — спросил Тристан. — Вся ночь еще впереди. — У меня завтра дела, — коротко ответил Эдриан. — Спокойной ночи, Тристан. — Спокойной ночи, — отозвался Тристан, наблюдая, как кузен выходит из комнаты. Когда дверь закрылась, он откинулся на спинку кресла с задумчивой улыбкой. Что-то подсказывало ему, что план, который они с Эдрианом обсуждали, вскоре может претерпеть существенные изменения. И не по его инициативе. Он сделал глоток, размышляя о странной перемене в Лавинии Рэвенскрофт и не менее странной реакции своего обычно невозмутимого кузена. Что бы ни происходило между этими двумя, это обещало быть гораздо интереснее, чем он предполагал изначально. Глава 10 Утро выдалось ясным и солнечным. Эдриан сидел в малой гостиной, расположившись у окна с утренней газетой. Он пытался сосредоточиться на новостях, но мысли постоянно возвращались к вчерашнему балу и странному поведению Лавинии. Её преображение озадачивало его. Не только внешность — хотя этот новый, более смелый макияж определенно шел ей — но и манера держаться, говорить, даже двигаться. Словно внутри тела Лавинии Рэвенскрофт теперь обитал совершенно другой человек. Шорох платья в коридоре привлек его внимание. Он поднял глаза и увидел её — Лавинию, одетую в простое утреннее платье цвета лаванды, с волосами, собранными в непритязательную, но элегантную прическу. Она шла быстрым, целеустремленным шагом, явно направляясь куда-то по делу. Эдриан замер, ожидая привычной реакции — как она заметит его, замедлит шаг, возможно, покраснеет и попытается завязать разговор. Или просто остановится в дверях, делая вид, что случайно проходила мимо, а на самом деле украдкой наблюдая за ним. Но Лавиния прошла мимо открытой двери гостиной, даже не взглянув в его сторону. — Доброе утро, Лавиния, — произнес он, удивленный собственным желанием привлечь её внимание. Она остановилась и повернула голову, словно только сейчас заметив его присутствие. — Доброе утро, Эдриан, — ответила она вежливо, но без тени прежнего энтузиазма. Он ждал, что она войдет, спросит, как он спал, предложит составить ему компанию — все те маленькие знаки внимания, которые раньше так раздражали его. Но Лавиния лишь слегка кивнула и продолжила свой путь, словно их короткий обмен приветствиями полностью исчерпал её интерес к общению с ним. Эдриан уставился на пустой дверной проем, ощущая странную смесь облегчения и… разочарования? Нет, это было абсурдно. Он годами мечтал, чтобы Лавиния оставила его в покое, перестала смотреть на него этим обожающим взглядом. И вот теперь его желание исполнилось — она, похоже, совершенно потеряла к нему интерес. Так почему же это вызывало такое… беспокойство? Он попытался вернуться к чтению газеты, но буквы расплывались перед глазами. Куда она направлялась с таким решительным видом? Чем собиралась заняться? И почему его это вообще волнует? Эдриан сложил газету и положил её на столик. Просто любопытство, убеждал он себя. Естественное желание понять причину столь разительных перемен в поведении. Он встал и направился в коридор, стараясь двигаться бесшумно. Впереди мелькнул подол лавандового платья — Лавиния свернула в западное крыло дома. Эдриан последовал за ней, сохраняя дистанцию. Она остановилась перед дверью библиотеки, и Эдриан почувствовал укол вины, вспомнив их последний разговор в этой комнате. Тогда она листала книгу, которую он читал накануне, пытаясь найти темы для разговора, а он высмеял её, сказав, что сомневается в её способности отличить Дарвина от Диккенса. Она убежала в слезах, а через несколько дней приняла настойку белладонны. Лавиния вошла в библиотеку, и Эдриан замер в нерешительности. Что он вообще делает? Следит за собственной невестой в своем доме, как какой-то шпион? Это было нелепо. И все же… он хотел понять. Хотел разгадать загадку этой новой Лавинии. Выждав несколько минут, он вошел в библиотеку с деланно непринужденным видом. Лавиния стояла у одного из высоких книжных шкафов, изучая корешки книг на полке, посвященной естественным наукам. Она обернулась на звук его шагов, но не выказала ни удивления, ни смущения — только легкое любопытство. — Ищешь что-то конкретное? — спросил он, подходя ближе. — Пока не решила, — ответила она, возвращаясь к изучению книг. — Просто смотрю, что у вас есть. Эдриан остановился рядом с ней, разглядывая её профиль. В утреннем свете, льющемся из высоких окон библиотеки, её кожа казалась почти прозрачной, а глаза — ярче обычного. — Я был удивлен твоими познаниями вчера, — сказал он, наблюдая за её реакцией. — На балу. Когда ты обсуждала теорию Дарвина с Монтгомери и его друзьями. Лавиния бросила на него быстрый взгляд. — Почему это должно тебя удивлять? — спросила она. — Потому что я женщина? Или потому что ты считаешь меня неспособной к серьезным размышлениям? Эдриан нахмурился. Раньше Лавиния никогда не говорила с ним таким тоном — с легкой насмешкой и вызовом. — Потому что раньше ты никогда не проявляла интереса к научным теориям, — ответил он. — По крайней мере, в моем присутствии. — Возможно, ты просто не замечал, — она пожала плечами и вернулась к изучению книг. Эдриан почувствовал, как внутри нарастает раздражение. Он привык к тому, что Лавиния ловит каждое его слово, стремится угодить. Эта новая, независимая версия выбивала его из колеи. Он протянул руку и вытащил с полки знакомый том в темно-зеленом переплете. — «Происхождение видов», — сказал он, открывая книгу. — Ты говорила, что читала её? — Да, — ответила Лавиния просто. — И что ты думаешь о концепции естественного отбора? — спросил он, наблюдая за её лицом. — Как она соотносится с идеей божественного творения? Лавиния повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Ты проверяешь меня, Эдриан? — спросила она с легкой улыбкой. — Пытаешься уличить в том, что я просто заучила несколько умных фраз, чтобы произвести впечатление? Эдриан почувствовал, как краска заливает его лицо. Именно это он и делал, но не ожидал, что она так легко раскусит его намерения. — Я просто пытаюсь поддержать интеллектуальную беседу, — ответил он, стараясь сохранить достоинство. — Конечно, — она кивнула с иронией. — Что ж, если тебе действительно интересно мое мнение… Я считаю, что теория Дарвина не обязательно противоречит идее божественного творения. Возможно, эволюция — это просто механизм, через который действует высшая сила. Или, если смотреть с чисто научной точки зрения, естественный отбор — это элегантное объяснение разнообразия видов без необходимости привлекать сверхъестественные силы. Эдриан моргнул, удивленный глубиной её ответа. Это было не заученное высказывание, а продуманное мнение. — А что насчет социального дарвинизма? — продолжил он, решив проверить границы её знаний. — Применима ли теория естественного отбора к человеческому обществу? Лавиния подняла бровь. — Ты имеешь в виду идею о том, что сильнейшие и богатейшие заслуживают своего положения, потому что они «лучше приспособлены»? — она покачала головой. — Это опасное искажение теории Дарвина. Человеческое общество слишком сложно для таких упрощений. К тому же, — она посмотрела на него с легкой усмешкой, — если бы естественный отбор был единственным фактором, определяющим успех в обществе, разве наследники титулов и состояний получали бы всё без каких-либо личных заслуг? Эдриан застыл, осознавая, что её последняя фраза была тонким уколом в его сторону. Он — наследник, получивший своё положение по праву рождения, а не благодаря собственным достижениям. — Ты находишь это забавным? — спросил он, чувствуя, как раздражение перерастает в гнев. — Высмеивать меня и мое положение? — Нисколько, — ответила она спокойно. — Я просто указываю на логическое противоречие в применении дарвиновской теории к социальной иерархии. Если тебя это задевает, возможно, стоит задуматься, почему. Эдриан захлопнул книгу с такой силой, что эхо разнеслось по тихой библиотеке. — Я не знаю, что с тобой произошло, Лавиния, — сказал он, едва сдерживая гнев, — но эта новая версия тебя… — он запнулся, не находя подходящих слов. — Тебе не нравится? — закончила она за него с легкой улыбкой. — Что ж, это прискорбно. Но, к счастью, моя цель в жизни больше не состоит в том, чтобы угождать тебе, Эдриан Торнхилл. Эдриан почувствовал, как что-то сжимается внутри от её слов. Он бросил книгу на ближайший столик и, не говоря больше ни слова, вышел из библиотеки, чувствуя на себе её спокойный взгляд. В коридоре он остановился, пытаясь совладать с бурей эмоций. Что происходит? Почему её слова так задели его? И почему, черт возьми, его так беспокоит то, что Лавиния Рэвенскрофт больше не стремится ему угодить? Он не находил ответов на эти вопросы, и это раздражало его еще больше. Глава 11 Прошла неделя с того памятного утра в библиотеке, и Лавиния заметила странную закономерность. Эдриан словно преследовал её — не открыто, но она постоянно ощущала его присутствие где-то поблизости. Когда она читала в малой гостиной, он проходил мимо, делая вид, что направляется по важным делам. Когда она гуляла в саду, он появлялся на террасе с газетой, якобы наслаждаясь утренним воздухом. Стоило ей поднять взгляд и встретиться с ним глазами, как он тут же отворачивался или находил срочное занятие. Сначала Лавиния подумала, что это совпадение. Дом был большим, но не настолько, чтобы избежать случайных встреч. Но когда это повторилось в пятый раз за день, она поняла — Эдриан Торнхилл за ней наблюдает. Что ещё более забавно, он явно не хотел, чтобы она это заметила. В четверг после полудня она сидела в зимнем саду, наслаждаясь солнечными лучами, проникающими сквозь стеклянную крышу, когда к ней присоединился Тристан. — Прекрасный день, не правда ли? — сказал он, устраиваясь в кресле напротив. — Хотя не настолько прекрасный, как ваша компания, дорогая Лав. Лавиния улыбнулась. За эту неделю она привыкла к галантным комплиментам Тристана. Он был обаятелен, остроумен и, в отличие от его угрюмого кузена, умел поддержать лёгкую беседу. — Вы неисправимый льстец, Тристан, — ответила она, закрывая книгу. — Но я не жалуюсь. — А что вы читаете? — он наклонился ближе, и Лавиния почувствовала лёгкий аромат его одеколона. — Позвольте угадать… что-то научное? После вашего триумфа на балу у Хартингтонов весь Лондон говорит о ваших познаниях. — «Джейн Эйр», — призналась Лавиния, показывая обложку. — Иногда хочется просто хорошей истории. — Ах, Шарлотта Бронте, — Тристан кивнул с пониманием. — Мятежная героиня, которая не боится высказать своё мнение. Весьма подходящий выбор для вас, если позволите заметить. Лавиния рассмеялась. — Вы намекаете, что я мятежная? — Самым очаровательным образом, — он подмигнул ей. — Признаться, мне нравится эта новая Лавиния. Она гораздо интереснее прежней. Тристан придвинул своё кресло ближе, и она заметила, как его взгляд задержался на её губах. В его глазах появилось что-то более серьёзное, чем обычное легкомыслие. — Лав, — начал он тише, — я хотел сказать вам… — Тристан! — резкий голос Эдриана прервал его. — Я искал тебя повсюду. Лавиния обернулась и увидела Эдриана в дверях. Его лицо было невозмутимым, но в глазах читалось напряжение. Тристан откинулся на спинку кресла с едва заметным вздохом раздражения. — Что-то случилось, кузен? — Отец хочет обсудить с тобой дела поместья в Кенте, — ответил Эдриан, входя в комнату. — Он ждёт тебя в кабинете. — Прямо сейчас? — Тристан бросил взгляд на Лавинию. — Но я был занят… — Да, прямо сейчас, — твёрдо сказал Эдриан. — Ты знаешь, как отец не любит ждать. Тристан поднялся с явной неохотой. — Конечно, — он повернулся к Лавинии и галантно поклонился. — Прошу прощения, дорогая Лав. Долг зовёт. Но я надеюсь, мы сможем продолжить нашу беседу позже? — Разумеется, — ответила она, наблюдая за этой сценой с растущим интересом. Тристан вышел, но не раньше, чем бросил на Эдриана многозначительный взгляд. Эдриан проводил его глазами, а затем, словно внезапно вспомнив о присутствии Лавинии, повернулся к ней. — Лавиния, — произнёс он несколько натянуто. — Я не знал, что ты здесь. — Очевидно, — сухо ответила она. — Иначе ты бы не стал так бесцеремонно прерывать нашу беседу. Эдриан нахмурился. — Я не прерывал. У Тристана действительно есть дела. — Конечно, — Лавиния поднялась, собираясь уйти. — Как удобно, что эти дела всегда возникают именно тогда, когда мы остаёмся наедине. Она направилась к выходу, но Эдриан преградил ей путь. — Что ты имеешь в виду? Лавиния остановилась и посмотрела на него прямо. — Ты действительно хочешь это обсуждать, Эдриан? Или продолжишь делать вид, что случайно оказываешься поблизости каждый раз, когда Тристан пытается поговорить со мной наедине? Краска залила лицо Эдриана. — Это нелепо. Я не… — Не что? Не следишь за мной? Не появляешься как по волшебству всякий раз, когда твой кузен становится слишком… внимательным? Эдриан выпрямился, его глаза сузились. — А может, вопрос в том, почему тебя это беспокоит? Неужели ты так стремишься остаться наедине с Тристаном? В его голосе прозвучала нотка, которую Лавиния не могла не заметить. Ревность? От человека, который ещё недавно презирал её? — А если и так? — спросила она, решив проверить свою догадку. — Тристан приятен в общении. Он остроумен, обаятелен и, в отличие от некоторых, не заставляет меня чувствовать себя обузой. Что-то мелькнуло в глазах Эдриана. Он сделал шаг ближе, и Лавиния почувствовала исходящее от него напряжение. — Тристан не тот, за кого себя выдаёт, — произнёс он тихо. — Ты не знаешь его так, как знаю я. — А ты знаешь меня? — парировала Лавиния. — Потому что мне кажется, ты понятия не имеешь, кто я такая, Эдриан Торнхилл. Они стояли очень близко, и Лавиния могла видеть золотистые искорки в его голубых глазах, чувствовать тепло его тела. На мгновение между ними повисло странное напряжение, словно невидимая нить натянулась до предела. Затем Эдриан резко отступил. — Ты права, — сказал он холодно. — Я не знаю тебя. И, честно говоря, не уверен, что хочу знать. Он развернулся и вышел из зимнего сада, оставив Лавинию одну с бешено бьющимся сердцем и растущим пониманием того, что игра, в которую они играют, становится гораздо сложнее, чем она предполагала. На следующий день картина повторилась. Тристан пригласил её на прогулку в сад, и они мирно беседовали о литературе, когда Эдриан внезапно появился с сообщением о том, что к Тристану пришёл посетитель. Во время обеда Тристан пытался увлечь её разговором о предстоящем концерте, но Эдриан тут же вмешался с вопросом о планах на вечер, эффективно разрушив интимную атмосферу беседы. К концу недели даже Оливия заметила странное поведение брата. — Эдриан ведёт себя очень странно, — сказала она, когда они с Лавинией сидели в её комнате. — Он постоянно что-то ищет, кого-то спрашивает, появляется в самых неожиданных местах. — Возможно, у него много дел, — осторожно ответила Лавиния, расчёсывая волосы перед зеркалом. — Дела? — Оливия фыркнула. — Лавиния, он вчера три раза заходил в библиотеку за один час. И каждый раз, когда я спрашивала, что он ищет, он бормотал что-то невразумительное и уходил. Лавиния встретилась глазами с Оливией в зеркале. — И что ты думаешь по этому поводу? Оливия задумчиво покрутила локон на пальце. — Я думаю, мой брат наконец начинает замечать, что потерял, — сказала она с лукавой улыбкой. — И это его пугает. Лавиния отложила расчёску, обдумывая слова подруги. Может быть, Оливия была права. Может быть, высокомерный Эдриан Торнхилл действительно начинал понимать, что безразличная ему невеста больше не так уж безразлична. И если это так, то впереди его ждет еще много открытий. Глава 12 Эдриан стоял у окна своего кабинета, наблюдая за садом, где Тристан и Лавиния прогуливались по главной аллее. Его кузен что-то говорил, активно жестикулируя, а Лавиния смеялась — открыто, искренне. Звук её смеха доносился даже сюда, и что-то внутри Эдриана сжималось от этого звука. За последние дни Тристан заметно усилил свои атаки. Цветы в комнате Лавинии появлялись каждое утро. Комплименты становились всё более изысканными и личными. А сегодня утром Эдриан застал кузена целующим руку Лавинии в холле — поцелуй длился на несколько секунд дольше, чем требовали правила приличия. И Лавиния… она принимала все эти знаки внимания с благосклонностью, которая приводила Эдриана в бешенство. Почему его это так волнует? Разве не этого он хотел — чтобы она переключила своё внимание на кого-то другого? Стук в дверь прервал его размышления. — Войдите, — отозвался он, не отрываясь от окна. — Эдриан, — голос Оливии заставил его обернуться. — Мы собираемся прогуляться по городу. Лавиния хочет посетить новую книжную лавку на Пикадилли. Присоединишься? Эдриан хотел отказаться, но мысль о том, что Тристан проведёт весь день наедине с Лавинией, заставила его передумать. — Почему бы и нет, — сказал он, закрывая папку с документами. — Мне тоже не помешает размяться. Через полчаса они стояли в холле, готовые к выходу. Тристан уже протягивал руку Лавинии, когда Эдриан решительно шагнул вперёд. — Лавиния, — сказал он, предлагая ей свой локоть, — позволь мне сопровождать тебя. Лавиния посмотрела на него с лёгким удивлением, затем на Тристана, который едва заметно нахмурился. — Как хотите, — пожала она плечами с полным равнодушием, принимая руку Эдриана. Её безразличие кольнуло больнее, чем он ожидал. Раньше она бы просияла от такого предложения, а теперь относилась к его вниманию как к досадной формальности. Они вышли на улицу, и Оливия тут же подхватила Тристана под руку, оставив Эдриана и Лавинию идти впереди. Лондонские улицы были полны жизни — экипажи, всадники, пешеходы в ярких нарядах создавали пёструю картину городской суеты. — Прекрасный день для прогулки, — заметила Оливия, явно пытаясь завязать общую беседу. — И погода такая ясная! — Да, — согласился Тристан, — хотя никакая погода не сравнится с сиянием прекрасных дам в нашей компании. Лавиния рассмеялась. — Тристан, вы неисправимы. Но ваши комплименты всегда поднимают настроение. Эдриан почувствовал, как его челюсть напрягается. Неужели она не видит, насколько фальшивы эти слащавые речи? — Кстати, Лав, — продолжил Тристан, — вы слышали о новой выставке в Королевской академии? Говорят, там представлены работы очень талантливых молодых художников. — Нет, расскажите, — Лавиния повернула голову, чтобы лучше слышать его, и Эдриан почувствовал укол раздражения от того, как оживилось её лицо. — О, это потрясающе! — подхватила Оливия. — Там есть портреты в совершенно новой манере, очень смелые и выразительные. Лавиния, мы обязательно должны туда сходить! Разговор перетёк на обсуждение искусства, затем на новые модные веяния, которые Оливия подметила в последних журналах. Лавиния активно участвовала в беседе, высказывая неожиданно зрелые суждения о живописи и довольно прогрессивные взгляды на женскую моду. Эдриан шёл молча, чувствуя себя лишним в этой оживлённой компании. Когда он пытался вставить замечание, остальные вежливо выслушивали его, но тут же возвращались к прежней теме. Особенно болезненно было осознавать, что Лавиния ни разу не попыталась вовлечь его в разговор или узнать его мнение. Они как раз подходили к книжной лавке, когда навстречу им вышел высокий молодой человек в элегантном сером костюме. — Тристан! — воскликнул он. — Какая приятная встреча! — Монтгомери! — Тристан расплылся в улыбке. — Не ожидал увидеть тебя в этой части города. Лорд Джеймс Монтгомери приблизился к их группе, и его взгляд тут же остановился на Лавинии. — Мисс Рэвенскрофт, — он галантно поклонился, — какое удовольствие встретить вас снова! — Лорд Монтгомери! — лицо Лавинии озарилось улыбкой, которая показалась Эдриану слишком яркой, слишком радостной. — Как приятно вас видеть! Монтгомери подошёл ближе и поцеловал её руку. — Вы выглядите ещё прекраснее, чем на балу у Хартингтонов, если это вообще возможно, — сказал он, не отпуская её руку. — Вы слишком добры, — ответила Лавиния, не убирая руку и явно наслаждаясь комплиментом. Эдриан почувствовал, как внутри него что-то вскипает. Достаточно! Он резко шагнул вперёд. — Монтгомери, — произнёс он холодно, — не знал, что у тебя есть дела в этом районе. Монтгомери наконец отпустил руку Лавинии и повернулся к Эдриану с вежливой улыбкой. — Торнхилл, — он слегка поклонился. — Я как раз выходил из банка. Семейные дела, знаете ли. — Конечно, — Эдриан едва сдерживал раздражение. — Надеюсь, всё в порядке? — Более чем, — Монтгомери снова повернулся к Лавинии. — Кстати, мисс Рэвенскрофт, я всё ещё под впечатлением от нашей беседы о Дарвине. Редко встречаешь даму с такими глубокими познаниями в естественных науках. Лавиния улыбнулась. — Вы преувеличиваете, лорд Монтгомери. — Нисколько! — он покачал головой. — Ваши рассуждения были поистине блестящими. Эдриан стиснул зубы. Неужели этот напыщенный павлин будет продолжать осыпать её комплиментами прямо у него на глазах? — Мисс Рэвенскрофт, — продолжил Монтгомери, — я был бы счастлив, если бы вы позволили мне пригласить вас на выставку в Королевскую академию. Там есть несколько работ, которые, уверен, вас заинтересуют. — Это очень любезно с вашей стороны, — начала Лавиния, но Эдриан не дал ей закончить. — Боюсь, у мисс Рэвенскрофт уже есть планы на ближайшие дни, — резко вмешался он. — Мы собираемся посетить эту выставку семьёй. Все повернулись к нему с удивлением. Оливия приподняла брови, Тристан усмехнулся, а Лавиния посмотрела на него с откровенным изумлением. — Правда? — спросила она. — Это первый раз, когда я слышу об этих планах. Эдриан почувствовал, как краска заливает его лицо, но отступать было поздно. — Я собирался обсудить это с тобой позже, — сказал он, стараясь звучать убедительно. Монтгомери посмотрел на него с лёгкой усмешкой. — Конечно, семейные планы — это святое, — сказал он. — Но, возможно, в другой раз, мисс Рэвенскрофт? — Возможно, — ответила Лавиния, и в её голосе Эдриан уловил нотку раздражения. Монтгомери попрощался и ушёл, а их группа направилась к книжной лавке. Но атмосфера заметно изменилась. Оливия и Тристан переглядывались многозначительно, а Лавиния шла молча, явно обдумывая произошедшее. Эдриан понимал, что повёл себя нелепо, но не мог ничего с собой поделать. Мысль о том, что Лавиния станет проводить время в обществе Монтгомери, была для него невыносимой. И это осознание пугало его больше, чем он готов был признать. Глава 13 Королевская академия художеств встретила их торжественными колоннами и мраморными ступенями, по которым поднимались элегантно одетые посетители. Лавиния остановилась у входа, запрокинув голову, чтобы рассмотреть величественный фасад здания. — Какая красота, — прошептала она, и в её голосе звучало неподдельное восхищение. — Каждый раз, когда я сюда прихожу, испытываю трепет. Эдриан бросил на неё удивлённый взгляд. Он не помнил, чтобы Лавиния когда-либо проявляла интерес к искусству, не говоря уже о том, чтобы регулярно посещать выставки. Внутри их встретили высокие залы с картинами в золочёных рамах. Новая экспозиция была посвящена молодым художникам, чьи работы представляли свежий взгляд на традиционные жанры. Лавиния неспешно прогуливалась между картинами, изредка останавливаясь, чтобы внимательнее рассмотреть какую-то работу. — Посмотрите на этот портрет, — сказала Оливия, указывая на картину молодой женщины. — Как вам кажется, художник сумел передать характер модели? Лавиния наклонилась ближе к картине. — Мне кажется, в её глазах есть какая-то грусть, — сказала она задумчиво. — Словно она о чём-то сожалеет. — Интересное наблюдение, — раздался мужской голос с лёгким акцентом. — Я думал точно так же. Они обернулись и увидели высокого мужчину лет тридцати, элегантно одетого и явно принадлежащего к высшему обществу. Его тёмные волосы были аккуратно зачёсаны, а серые глаза смотрели с живым интересом. — Прошу прощения за вмешательство, — сказал он с лёгким поклоном. — Просто не мог не согласиться с вашим замечанием. Лавиния внимательно посмотрела на него, уловив что-то знакомое в его произношении. — Вы не русский, случайно? — спросила она с любопытством. Мужчина удивлённо приподнял брови. — Да, действительно. Граф Алексей Мещерский, к вашим услугам, — он поклонился более формально. — Но как вы догадались? Мой английский, надеюсь, не так уж плох? — О нет, ваш английский превосходен, — улыбнулась Лавиния. — Просто в акценте есть что-то… знакомое. Эдриан почувствовал странное беспокойство, наблюдая за этим обменом. Тристан, заметив напряжение друга, поспешил вмешаться. — Позвольте представиться, — сказал он. — Тристан Норт. А это мистер Эдриан Торнхилл, его сестра мисс Оливия Торнхилл и мисс Лавиния Рэвенскрофт. — Очень приятно, — граф поклонился каждому по очереди, но его взгляд задержался на Лавинии. — Редко встречаешь в Лондоне людей, знакомых с русским акцентом. — У меня была гувернантка из России, — быстро ответила Лавиния. — Она научила меня немного понимать ваш язык. — Как интересно, — граф улыбнулся. — А что вы думаете об этой выставке? Английские художники всегда поражали меня своим умением передавать настроение. — Мне нравится, как они работают со светом, — ответила Лавиния, указывая на соседнюю картину. — Видите, как солнечные лучи словно оживляют эту сцену? — Совершенно верно! — воскликнул Мещерский с энтузиазмом. — В России мы называем это «живописью света». Художник не просто изображает предметы, он показывает, как свет их преображает. Лавиния кивнула с пониманием. — Именно! Свет становится почти отдельным персонажем картины. Эдриан наблюдал за их беседой с растущим раздражением. Этот русский граф говорил с Лавинией так легко, словно они были старыми знакомыми. А она… она отвечала ему с таким воодушевлением, какого Эдриан не видел уже несколько недель. — А вот эта работа особенно интересна, — продолжил Мещерский, подводя их к пейзажу. — Художник использует технику, очень похожую на то, что делают наши русские мастера. Видите эти свободные мазки? — Да, они создают ощущение движения, — согласилась Лавиния. — Словно ветер колышет траву. — Точно! — граф повернулся к ней с восхищением. — У вас удивительно тонкое восприятие искусства, мисс Рэвенскрофт. Лавиния слегка покраснела от комплимента. — Вы слишком добры, граф Мещерский. Я просто люблю красивые вещи. — Красота — это язык, понятный всем народам, — сказал он философски. — В России есть поговорка: «Красота спасёт мир». Вы согласны с этим? — Думаю, да, — задумчиво ответила Лавиния. — Красота заставляет нас чувствовать, а чувства делают нас людьми. Мещерский остановился и посмотрел на неё с неподдельным удивлением. — Это очень мудрые слова, — сказал он тихо. — Не многие понимают истинную силу прекрасного. Оливия и Тристан переглянулись, заметив особую атмосферу, возникшую между Лавинией и русским графом. Эдриан же стоял молча, сжав кулаки. — Граф Мещерский, — вмешалась Оливия, — вы давно в Лондоне? — Около месяца, — ответил он, не отрывая взгляда от Лавинии. — Приехал по делам, но признаюсь, ваш город очаровал меня. Особенно культурная жизнь. — А чем вы занимаетесь в России? — спросила Лавиния с искренним интересом. — Немного наукой, немного дипломатией, — улыбнулся Мещерский. — Но больше всего люблю путешествовать и изучать разные культуры. Мир так разнообразен, не находите? — О да, — Лавиния оживилась. — Должно быть, у вас столько интересных историй! — Возможно, когда-нибудь я расскажу вам некоторые из них, — сказал граф, и в его голосе прозвучала многозначительная нотка. Эдриан не выдержал. — Лавиния, — сказал он резче, чем намеревался, — нам пора идти дальше. Мы ещё не осмотрели и половину выставки. Лавиния удивлённо посмотрела на него, заметив напряжение в его голосе. — Конечно, — ответила она спокойно. — Граф Мещерский, было очень приятно познакомиться. — Взаимно, мисс Рэвенскрофт, — он поклонился и поцеловал её руку. — Надеюсь, мы ещё встретимся. — Я тоже на это надеюсь, — ответила Лавиния с улыбкой. Когда они отошли, Эдриан чувствовал, что внутри всё кипит. Этот русский граф за несколько минут добился того, чего он не мог добиться неделями — искренней улыбки Лавинии и её заинтересованного внимания. — Какой интересный человек, — заметила Оливия. — И очень образованный. — Да, — согласилась Лавиния. — Редко встречаешь людей с таким широким кругозором. — И таким обаянием, — добавил Тристан с лукавой улыбкой, бросив взгляд на мрачного Эдриана. Остаток времени в галерее прошёл для Эдриана как в тумане. Он механически следовал за группой, кивал в нужных местах, но мысли его были заняты совсем другим. Образ Лавинии, оживлённо беседующей с русским графом, не выходил у него из головы. Когда они наконец покинули галерею, Эдриан чувствовал себя совершенно разбитым. — Какой замечательный день! — воскликнула Оливия, когда они сели в карету. — И какая интересная встреча! — Да, граф Мещерский произвёл очень приятное впечатление, — согласилась Лавиния, и в её голосе звучала теплота, которой так не хватало Эдриану. — Думаете, мы ещё его увидим? — спросил Тристан. — Лондон не так велик, — ответила Лавиния. — Особенно для людей нашего круга. Эдриан смотрел в окно кареты, не участвуя в разговоре. В голове крутились мысли, которые не давали покоя. Этот русский граф за несколько минут сумел завязать с Лавинией такую живую беседу, какой у него самого с ней никогда не получалось. Как легко они понимали друг друга! Как естественно обменивались мнениями об искусстве! А он, Эдриан Торнхилл, всегда считавший себя образованным человеком, стоял рядом молча, не зная, что сказать. Почему с графом Лавиния была такой оживленной, а с ним всегда казалась скованной? Хотя… в последнее время она вообще стала другой. Более независимой, менее… покорной. И почему его так задевало то, что она с интересом слушала этого русского? Только потому, что она его официальная невеста и не должна проявлять такой живой интерес к другим мужчинам? Или… Эдриан поморщился, прогоняя абсурдную мысль. Ревность? К Лавинии Рэвенскрофт? Это было бы смешно. Он просто не привык видеть ее такой… интересной для других. Но почему тогда образ ее улыбки, адресованной графу, не выходил у него из головы? Глава 14 После посещения выставки Эдриан не находил себе места. Он ходил по дому, пытаясь сосредоточиться на делах, но мысли постоянно возвращались к Лавинии. К тому, как легко она завела разговор с незнакомым русским графом, как оживлённо они беседовали об искусстве, словно были старыми знакомыми. К тому, как её глаза загорались, когда она делилась своими впечатлениями о картинах, как естественно и непринуждённо она общалась с Тристаном и Оливией. Но больше всего его беспокоило собственное состояние. Эта постоянная озабоченность её поведением, это желание знать, где она, с кем разговаривает, о чём думает. Раньше всё было просто — Лавиния обожала его, он её игнорировал, и оба знали свои роли. Теперь же… Теперь он чувствовал себя так, словно почва уходила у него из-под ног. «Нет», — решил он, стоя у окна своего кабинета на следующее утро. «Это всего лишь игра. Она пытается привлечь моё внимание новым способом — притворяясь равнодушной. Но годы обожания не могли пройти бесследно». Эдриан выпрямился, почувствовав, как уверенность возвращается к нему. Конечно! Лавиния просто изменила тактику. Вместо открытого преклонения она выбрала путь загадочности и независимости. Очень умно, надо признать. Но он раскусил её план. Если он проявит к ней очевидные знаки внимания, она не сможет устоять. Её чувства к нему были слишком сильными, чтобы исчезнуть за несколько недель. И тогда всё вернётся на свои места — она снова будет смотреть на него с обожанием, а он сможет вернуться к привычному безразличию. Эдриан почувствовал облегчение от этой мысли. Да, именно так он и поступит. Немного очарования, несколько комплиментов, возможно, лёгкий флирт — и Лавиния снова растает в его руках. Возможность представилась уже после обеда. Эдриан увидел, как Лавиния направилась в оранжерею с книгой под мышкой. Оливия была в городе с подругами, Тристан уехал по делам, отец заперся в кабинете с управляющим. Идеальный момент. Эдриан подождал несколько минут, а затем неспешно направился в оранжерею. Он нашёл Лавинию в дальнем углу, где она устроилась в плетёном кресле среди пальм и экзотических цветов. Солнечный свет, проникающий сквозь стеклянную крышу, играл в её волосах, создавая почти ангельский ореол. Эдриан остановился в дверях, любуясь картиной. Лавиния была поглощена чтением и не заметила его появления. В профиль её лицо казалось особенно нежным, а ресницы отбрасывали тени на щёки. «Она действительно хорошенькая», — подумал он с удивлением. «Как я мог этого не замечать?» Он бесшумно подошёл ближе и остановился рядом с её креслом. — Хорошая книга? — спросил он мягким голосом. Лавиния вздрогнула и подняла глаза. Её взгляд мгновенно стал настороженным. — Эдриан, — сказала она с легким напряжением. — Я не слышала, как ты вошёл. — Прошу прощения, не хотел пугать, — он улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой, той, которая обычно производила неизгладимое впечатление на дам. — Просто увидел тебя здесь и не смог пройти мимо. Лавиния закрыла книгу, положив палец на страницу, чтобы не потерять место. — Что-то случилось? — Нет, ничего особенного, — Эдриан присел на край соседнего кресла, наклонившись к ней. — Просто подумал, что мы редко разговариваем наедине в последнее время. — Правда? — в её голосе прозвучала лёгкая ирония. — Мне казалось, ты предпочитаешь именно такое положение дел. Эдриан почувствовал укол раздражения, но подавил его. Нет, он не даст ей сбить себя с толку. — Возможно, я был слишком… сосредоточен на делах, — сказал он, придавая голосу нотку раскаяния. — Но вчера на выставке я понял, как много интересного я упускаю, не общаясь с тобой. Лавиния приподняла бровь. — Неужели? — Твоё восприятие искусства поразило меня, — продолжил Эдриан, наклоняясь ещё ближе. — То, как ты чувствуешь красоту, как видишь то, что скрыто от других… Ты такая… глубокая. И красивая. Как я мог этого не замечать? Лавиния откинулась на спинку кресла, увеличивая дистанцию между ними. — Эдриан, что ты делаешь? — Пытаюсь познакомиться со своей невестой заново, — ответил он, протягивая руку и легко касаясь её запястья. — Ты так изменилась, Лавиния. Стала ещё прекраснее. Лавиния резко отдёрнула руку. — Прекрати. — Лавиния, — Эдриан встал и сделал шаг к ней. — Я знаю, что был холоден с тобой. Но теперь я вижу, какая ты на самом деле. Позволь мне исправить свои ошибки. Он поднял руку, чтобы дотронуться её лица, но Лавиния встала, уклоняясь от прикосновения. — Что с тобой происходит? — спросила она, глядя на него с недоумением. — Ещё пару недель назад ты едва выносил моё присутствие, а теперь… — Теперь я понимаю, что был слеп, — Эдриан сделал ещё один шаг к ней. — Лавиния, дорогая… Он наклонился, намереваясь поцеловать её в щёку, но Лавиния резко отстранилась, выставив руку между ними. — Стой! — её голос прозвучал резко. — Что ты думаешь делаешь? Эдриан замер, ошеломлённый её реакцией. Раньше Лавиния мечтала о малейшем знаке его внимания, а теперь отталкивала его? — Я… я просто хотел… — Что? — Лавиния смотрела на него с холодным гневом. — Хотел что, Эдриан? Поиграть со мной? Проверить, действительно ли я изменилась, или всё ещё готова броситься к твоим ногам при первом же знаке твоего внимания? Эдриан почувствовал, как краска заливает его лицо. Она слишком точно угадала его мотивы. — Это не так, — попытался он возразить. — Я искренне… — Искренне что? — перебила его Лавиния. — Искренне решил, что можешь обращаться со мной как с игрушкой? Игнорировать месяцами, а потом внезапно осыпать вниманием, когда тебе этого захочется? Она шагнула ближе, и в её глазах полыхал огонь, которого Эдриан никогда раньше не видел. — Послушай меня внимательно, Эдриан Торнхилл. Те дни, когда я готова была на всё ради крупицы твоего интереса, прошли. Я больше не та наивная девочка, которая считала тебя центром вселенной. Эдриан стоял, открыв рот, не в силах поверить в то, что слышит. — Но… но ты любила меня, — пробормотал он. — Ты не можешь просто перестать… — Могу, — отрезала Лавиния. — И перестала. Так что можешь оставить свои попытки очарования для кого-то другого. На меня они больше не действуют. Она отвернулась и направилась к выходу, но остановилась у двери. — И ещё, Эдриан, — сказала она, не оборачиваясь. — В следующий раз, когда захочешь с кем-то поиграть, убедись, что этот кто-то всё ещё следует твоим правилам. Лавиния вышла, оставив Эдриана одного среди экзотических растений. Он стоял неподвижно, пытаясь осмыслить произошедшее. Его план провалился с треском. Более того, Лавиния не просто отвергла его ухаживания — она унизила его, показав, что прекрасно понимает его мотивы. Эдриан опустился в кресло, которое недавно занимала она, и прикрыл глаза ладоньюь. Что происходит? Кто эта женщина, которая носит лицо его кроткой невесты, но обладает характером, способным поставить его на место? И почему, несмотря на унижение, которое он только что испытал, он не может перестать думать о том, как прекрасно она выглядела в гневе? Глава 15 Тристан наблюдал за своим кузеном уже несколько дней, и картина становилась всё яснее. Эдриан был не в себе — рассеянный, раздражительный, постоянно оглядывающийся в поисках Лавинии. Особенно забавно было видеть, как он напрягается каждый раз, когда Тристан подходит к ней слишком близко или задерживает её руку дольше положенного. Настало время для решительных действий. Тристан дождался вечера, когда они с Эдрианом остались наедине в гостиной. Эдриан сидел в своём любимом кресле, но вместо того чтобы читать газету, бессмысленно листал страницы, явно думая о чём-то другом. — Знаешь, кузен, — начал Тристан, устраиваясь напротив с бокалом, — я думаю, пришло время активизировать наш план с Лавинией. Эдриан резко поднял голову. — Какой план? — спросил он слишком быстро. — Неужели забыл? — Тристан изобразил удивление. — План по её соблазнению. Чтобы дать тебе повод разорвать помолвку. Эдриан сжал газету в руках. — Ах, да. Этот план. — Я должен сказать, дела идут превосходно, — продолжил Тристан, внимательно наблюдая за реакцией кузена. — Лавиния становится всё более отзывчивой к моим ухаживаниям. Вчера, когда мы гуляли в саду, она позволила мне взять её за руку. Это была ложь — Лавиния никогда не позволяла ему подобных вольностей, но Тристан хотел проверить реакцию Эдриана. — Правда? — голос Эдриана прозвучал натянуто. — О да, — Тристан сделал глоток, наслаждаясь моментом. — И не только за руку. Когда мы остановились у беседки, она позволила мне обнять её за талию. Совсем ненадолго, конечно, но всё же… Эдриан так сильно сжал газету, что она захрустела. — Это… это хорошо, — процедил он сквозь зубы. — Значит, план работает. — Более чем, — Тристан наклонился вперёд с заговорщическим видом. — Честно говоря, я думаю, она готова к более… интимным проявлениям внимания. — Что ты имеешь в виду? — Эдриан отложил газету и впился в него взглядом. — Ну, знаешь, — Тристан сделал неопределённый жест рукой. — Поцелуй, например. Ничего серьёзного, просто лёгкое прикосновение губ. Достаточно, чтобы кто-то мог это увидеть и пустить слухи. Лицо Эдриана побелело, а затем покраснело. — Ты не можешь… то есть, не стоит торопиться, — сказал он, явно борясь с собой. — Нужно быть осторожным. — Осторожным? — Тристан рассмеялся. — Дорогой кузен, цель ведь именно в том, чтобы её поймали в компрометирующей ситуации. Чем скандальнее, тем лучше. Эдриан встал и подошёл к камину, стоя к Тристану спиной. — Возможно, есть другие способы, — сказал он, глядя в огонь. — Менее… физические. — Какие например? — Тристан едва сдерживал смех. Эдриан буквально корчился от ревности, но всё ещё пытался это скрыть. — Ну… можно подстроить так, чтобы вас застали наедине в неподобающее время. Или в неподобающем месте. — Скучно, — отмахнулся Тристан. — К тому же, недостаточно скандально. Нет, я думаю, поцелуй — это именно то, что нужно. Может быть, даже в её комнате… Эдриан резко обернулся. — В её комнате? Ты с ума сошёл! — Почему? — Тристан изобразил невинность. — Представь, какой будет переполох, если горничная застанет нас там. Или, ещё лучше, твоя сестра. Лавиния будет полностью скомпрометирована. — Нет, — Эдриан сделал шаг к нему. — Это слишком. Ты заходишь слишком далеко. — Слишком далеко для чего? — Тристан поднялся, наслаждаясь тем, как Эдриан теряет самообладание. — Я думал, ты хочешь избавиться от неё. — Хочу, но… — Эдриан запнулся, явно понимая, что загнал себя в угол. — Но что, Эдриан? — Тристан подошёл ближе. — Неужели тебя беспокоит репутация девушки, которую ты презираешь? — Я не презираю её, — резко ответил Эдриан, а затем замер, осознав, что сказал. — Не презираешь? — Тристан приподнял бровь. — Это интересно. А что же ты к ней испытываешь? — Ничего особенного, — Эдриан отвернулся. — Просто… есть определённые границы приличия. — Приличия, — повторил Тристан с усмешкой. — Конечно. И эти границы приличия не имеют ничего общего с тем, что ты ревнуешь её к каждому мужчине, который на неё смотрит? — Я не ревную! — взорвался Эдриан. — С чего ты взял такую глупость? — С того, что ты готов убить Монтгомери каждый раз, когда он с ней разговаривает, — спокойно ответил Тристан. — С того, что ты появляешься как по волшебству всякий раз, когда мы остаёмся наедине. С того, что ты смотришь на неё так, словно она единственная женщина в мире. — Это нелепо, — Эдриан вернулся к креслу и наполнил бокал дрожащими руками. — Лавиния Рэвенскрофт — последняя женщина, которая могла бы меня заинтересовать. — Правда? — Тристан сел напротив, не сводя с него глаз. — Тогда ты не будешь возражать, если завтра я поцелую её? По-настоящему, страстно, так, чтобы у неё закружилась голова? Эдриан так резко поставил бокал, что содержимое выплеснулось ему на руку, чего он даже не заметил. — Ты не посмеешь! — Почему нет? — Тристан откинулся на спинку кресла с довольной улыбкой. — Ты же сам сказал, что она тебя не интересует. — Потому что… потому что… — Эдриан искал слова, его лицо было красным от гнева. — Потому что это неправильно! — Неправильно для кого, Эдриан? Для неё? Или для тебя? Эдриан встал и начал ходить по комнате, как загнанный зверь. — Для всех! Она невинная девушка, а ты… ты используешь её для своих игр! — Как и ты, — мягко заметил Тристан. — Помнится, ты изначально был совсем не против нашего плана. Эдриан остановился, словно получив пощёчину. — Это было… это было ошибкой. — Ошибкой? — Тристан поднялся и подошёл к кузену. — Или ты просто понял, что влюбился в неё? — Я не влюблён! — закричал Эдриан. — Я не могу быть влюблён в Лавинию Рэвенскрофт! — Почему нет? — спросил Тристан тихо. — Потому что она не соответствует твоим представлениям об идеальной жене? Или потому что ты слишком гордый, чтобы признать, что ошибался в ней? Эдриан стоял, тяжело дыша, его руки сжались в кулаки. — Она… она не та, за кого себя выдаёт, — наконец сказал он. — Эта новая Лавиния… я не понимаю её. — А может, это и есть настоящая Лавиния? — предположил Тристан. — Та, которая всегда скрывалась за маской покорности? Эдриан покачал головой. — Нет. Люди не меняются так кардинально. Что-то здесь не так. — Что именно не так? То, что она больше не смотрит на тебя как на бога? То, что у неё есть собственное мнение и она не боится его высказывать? — То, что она совершенно другая! — Эдриан повернулся к Тристану. — Её знания, её манера говорить, даже то, как она двигается. Это словно… словно она стала другим человеком. Тристан внимательно посмотрел на кузена. В его словах было что-то большее, чем просто удивление переменами в характере. — И тебя это пугает? — Меня это… сбивает с толку, — признался Эдриан. — Я не знаю, что думать, что чувствовать. Раньше всё было просто. — А теперь? Эдриан опустился в кресло и закрыл лицо руками. — Теперь я не могу думать ни о чём, кроме неё. И это сводит меня с ума. Тристан почувствовал укол вины. Он затеял эту игру, чтобы позабавиться и помочь кузену избавиться от нежеланной невесты. Но теперь видел, что Эдриан действительно страдает. — Эдриан, — сказал он мягче, — может быть, стоит просто поговорить с ней? Честно, без игр и притворства? Эдриан поднял голову и горько усмехнулся. — И что я скажу? «Прости, Лавиния, я был ослом, но теперь понял, что ты мне нравишься»? После того, как я с ней обращался? — Это было бы неплохим началом, — заметил Тристан. — Она меня возненавидит, — Эдриан покачал головой. — Если уже не ненавидит. А я… я не смогу этого вынести. Тристан смотрел на своего кузена с новым пониманием. Эдриан Торнхилл, всегда такой уверенный и контролирующий ситуацию, был влюблён и напуган. — Знаешь что, — сказал Тристан, принимая решение. — Я отменяю наш план. Больше никаких попыток соблазнения. Эдриан поднял на него удивлённый взгляд. — Правда? — Правда. Но взамен ты должен мне кое-что пообещать. — Что? Тристан улыбнулся. — Что перестанешь быть трусом и признаешься ей в своих чувствах. Потому что, поверь мне, кузен, жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на гордость и страхи. Эдриан долго смотрел на него, а затем медленно кивнул. — Возможно, ты прав, — тихо сказал он. — Возможно, пора перестать убегать от правды. Глава 16 На следующий день Эдриан сидел в том же кресле, уставившись в камин, но теперь его мучили совсем другие мысли. Признание собственных чувств не принесло облегчения — наоборот, оно породило новые проблемы. Что теперь делать? Как подойти к Лавинии после всего, что между ними произошло? Тристан вошёл в гостиную с обычной лёгкой походкой, но остановился, увидев мрачное лицо кузена. — Боже мой, Эдриан, ты выглядишь так, словно тебя приговорили к смертной казни, — заметил он, наливая себе утренний кофе. — Я думал, после вчерашнего разговора ты почувствуешь себя лучше. — Хуже, — коротко ответил Эдриан. — Гораздо хуже. Тристан сел напротив, изучая лицо кузена. — Не понимаю. Ты же признал свои чувства. Это первый шаг к решению проблемы. — Первый шаг к катастрофе, — мрачно поправил Эдриан. — Что толку от признания, если я понятия не имею, что делать дальше? Тристан рассмеялся. — Серьёзно? Эдриан Торнхилл, покоритель женских сердец, не знает, как ухаживать за дамой? — Это другое, — Эдриан встал и подошёл к окну. — Раньше всё было просто. Несколько комплиментов, галантное поведение, и дело сделано. Но с Лавинией… — С Лавинией что? Эдриан повернулся к кузену, и в его глазах читалось отчаяние. — Я уже пытался. Позавчера, в оранжерее. Я был обаятелен, говорил комплименты, пытался быть… романтичным. — И что произошло? — Она дала мне отпор, — Эдриан поморщился от воспоминания. — Резко и безжалостно. Сказала, что больше не играет по моим правилам. Тристан едва не подавился кофе. — Ты серьёзно? — он вытер глаза, пытаясь сдержать смех. — Эдриан, дорогой кузен, ты же понимаешь, что подошёл к ней с теми же приёмами, которыми пользуешься с легкомысленными светскими дамами? — А как ещё? — Эдриан нахмурился. — Это единственный способ, который я знаю. — Боже мой, — Тристан покачал головой. — Влюблённые мужчины действительно теряют разум. Эдриан, Лавиния — не какая-нибудь графиня Хартфорд, которая падает в обморок от одного твоего взгляда. Она умная женщина, которая прекрасно понимает разницу между искренностью и игрой. Эдриан опустился в кресло, выглядя совершенно растерянным. — Тогда что мне делать? Как показать ей, что мои чувства настоящие? Тристан задумчиво покрутил чашку в руках. — Расскажи мне, что именно ты ей говорил в оранжерее. Эдриан поморщился. — Что она красивая и умная. Что я был слеп, не замечая этого раньше. Что хочу познакомиться с ней заново. — И всё это прозвучало как заученная речь, верно? — Возможно, — неохотно признался Эдриан. — Конечно, прозвучало, — Тристан поставил чашку. — Потому что ты пытался очаровать её, а не быть честным. Лавиния слишком умна, чтобы не заметить разницу. — Тогда что мне делать? — повторил Эдриан с отчаянием. — Я не умею быть… честным с женщинами. Не в таких вещах. Тристан внимательно посмотрел на кузена. — А что ты чувствуешь, когда смотришь на неё? Не то, что, по-твоему, должен чувствовать жених, а то, что действительно чувствуешь. Эдриан замолчал, обдумывая вопрос. — Восхищение, — сказал он наконец. — Её умом, её независимостью. Она не боится мне противоречить, не пытается угодить. И это… привлекает. — Продолжай. — Я хочу знать, о чём она думает, что читает, что заставляет её смеяться, — Эдриан говорил всё быстрее. — Когда она обсуждала картины на выставке, я не мог оторвать от неё глаз. Она была такой… живой, такой страстной в своих суждениях. — Вот видишь, — Тристан улыбнулся. — А теперь скажи мне, говорил ли ты ей что-нибудь из этого? — Нет, — Эдриан покачал головой. — Я говорил банальности о красоте и уме. — Именно. Ты пытался произвести впечатление вместо того, чтобы показать, какое впечатление произвела на тебя она. Эдриан задумался. — Ты хочешь сказать, что я должен рассказать ей о своих чувствах? Прямо? — Не обязательно сразу обо всех, — Тристан встал и подошёл к окну. — Но начни с малого. Покажи ей, что ты действительно видишь её, а не образ покорной невесты, который был у тебя в голове. — Как? — Спроси её мнение о чём-то важном. Обсуди с ней книгу, которую она читает. Поинтересуйся её взглядами на искусство или науку, — Тристан повернулся к кузену. — Покажи, что ты ценишь её ум, а не только пытаешься произвести впечатление своим обаянием. Эдриан медленно кивнул. — Это имеет смысл. Но что, если она откажется со мной разговаривать? После того, что произошло в оранжерее… — Тогда ты будешь терпеливо ждать следующей возможности, — твёрдо сказал Тристан. — И ещё одной. И ещё. Эдриан, ты месяцами обращался с ней как с досадной помехой. Не ожидай, что она простит тебя за один день. — А если она никогда не простит? Тристан посмотрел на кузена с сочувствием. — Тогда ты получишь урок смирения, который давно заслужил. Но я думаю, у тебя есть шанс. Лавиния — добрая девушка, несмотря на всю свою новообретённую независимость. Эдриан встал и прошёлся по комнате. — Значит, никаких комплиментов? Никакого очарования? — Только если они искренние, — предупредил Тристан. — Лавиния чувствует фальшь за милю. Будь собой, Эдриан. Настоящим собой, а не тем образом совершенного джентльмена, который ты обычно изображаешь. — А если настоящий я ей не понравится? — тихо спросил Эдриан. Тристан улыбнулся. — Тогда по крайней мере ты будешь знать правду. Но я подозреваю, что настоящий Эдриан Торнхилл гораздо интереснее того напыщенного павлина, которого ты обычно из себя корчишь. Эдриан остановился у камина, глядя в угасающие угли. — Ты прав, — сказал он наконец. — Пора перестать играть роль и начать быть честным. С ней и с самим собой. — Вот это уже больше похоже на план, — одобрительно кивнул Тристан. — А теперь иди и найди её. Но помни — никакого принуждения, никаких игр. Просто будь человеком, который хочет узнать удивительную женщину получше. Эдриан выпрямился, и в его глазах появилась решимость. — Ты прав. Пора действовать. Он направился к двери, но остановился на пороге. — Тристан, спасибо. За всё. — Не благодари меня, пока не добьёшься её прощения, — ответил Тристан с улыбкой. — А теперь иди. И удачи тебе, кузен. Глава 17 Лавиния искала подходящую шпильку, чтобы заколоть падающую на глаза прядь, когда случайно обнаружила в дальнем углу туалетного столика небольшой ящичек, который раньше не замечала. Он был искусно скрыт за флаконами духов и шкатулками с украшениями. Потянув за изящную бронзовую ручку, она с удивлением обнаружила, что ящик заперт. Поискав среди безделушек на столике, она нашла маленький ключик, спрятанный в складках бархатной подушечки для булавок. Ключ повернулся в замке с тихим щелчком, и внутри она увидела тонкую книжку в потёртом кожаном переплёте. Дневник. Лавиния взяла его в руки, чувствуя странное волнение. Это был дневник настоящей Лавинии Рэвенскрофт — девушки, чьё тело она теперь занимала. Возможно, здесь она найдёт ответы на вопросы о прошлом, о семье, о том, как складывались отношения с Эдрианом. Она устроилась в кресле у окна и открыла первую страницу. Её встретил аккуратный девичий почерк. 15 мая 1874 года. Сегодня самый счастливый день в моей жизни! Лорд Торнхилл объявил о нашей помолвке с Эдрианом на моём семнадцатом дне рождения. Я так счастлива, что едва могу дышать! Наконец-то мои мечты сбываются. Эдриан будет моим мужем! Правда, он выглядел не очень довольным во время объявления, но я уверена, что это просто смущение. Мужчины ведь не любят публичных проявлений чувств. Со временем он полюбит меня так же сильно, как я люблю его. Я буду самой лучшей женой, какую только можно представить! Лавиния почувствовала укол жалости к этой наивной девушке. Она перелистнула несколько страниц. 22 мая 1874 года. Эдриан сегодня едва поздоровался со мной за завтраком. Может быть, он просто стесняется? Или думает о наших будущих отношениях? Я попыталась заговорить с ним о книге, которую он читал вчера — что-то об истории Древнего Рима. Но он ответил очень кратко и ушёл, сказав, что у него дела. Наверное, я сказала что-то не то. Или он считает, что дамам не стоит интересоваться такими серьёзными предметами? Завтра попробую поговорить с ним о чём-то более подходящем. Может быть, о музыке или поэзии. 3 июня 1874 года. Уже почти три недели прошло с объявления помолвки, а Эдриан всё такой же отстранённый. Сегодня я попыталась поинтересоваться его планами на день, но он лишь холодно сказал, что это меня не касается. Оливия говорит, что он всегда был немного замкнутым, но со мной он особенно холоден. Может быть, мне стоит больше времени проводить с ним? Показать, что я хочу быть частью его жизни? Завтра попробую составить ему компанию в библиотеке. Лавиния продолжала читать, и с каждой страницей её сердце сжималось всё сильнее. Записи показывали медленную эрозию надежды и уверенности девушки. 20 июня 1874 года. Сегодня я услышала, как Эдриан разговаривал с Тристаном в саду. Я не хотела подслушивать, просто шла мимо, но услышала своё имя. Эдриан сказал… он сказал, что я следую за ним как навязчивая болонка. Что моё постоянное внимание его раздражает. Тристан смеялся и сказал что-то о том, что 'бедняге Эдриану' придётся терпеть это всю жизнь. Мне хотелось убежать, но ноги словно приросли к земле. Неужели я действительно такая жалкая? Неужели моя любовь настолько очевидна и неприятна? 15 июля 1874 года. Прошло уже два месяца с помолвки. Эдриан сегодня был особенно холоден. Когда я попыталась поговорить с ним о предстоящем балу у Уэстминстеров, он посмотрел на меня так, словно я была назойливой мухой. Сказал, что если я хочу обсуждать светские глупости, то могу делать это с Оливией. Может быть, мне стоит меньше пытаться привлечь его внимание? Но как я могу не смотреть на него, не думать о нём? Он всё, что у меня есть в этом мире. Без родителей, без семьи… только доброта лорда Торнхилла и надежда на то, что когда-нибудь Эдриан полюбит меня. Лавиния заметила, как почерк становился менее уверенным, а некоторые слова были размыты, словно от слёз. 2 августа 1874 года. Оливия сегодня нечаянно проговорилась. Она сказала, что Эдриан жаловался отцу на необходимость проводить со мной время. Что наша помолвка тяготит его, и он чувствует себя в ловушке. Когда она поняла, что сказала лишнее, попыталась исправиться, но было уже поздно. Я заперлась в комнате и проплакала весь день. Почему я не могу быть такой, какой он хочет меня видеть? Что во мне не так? Я пыталась быть умной, интересной, красивой, но ничего не помогает. Может быть, проблема во мне самой? Месяцы шли, и записи становились всё более отчаянными. 20 сентября 1874 года. Сегодня на ужине Эдриан даже не посмотрел в мою сторону. Весь вечер разговаривал с отцом о делах поместья, а когда я попыталась что-то сказать, он просто проигнорировал меня. Словно я была невидимой. Иногда я думаю, что было бы лучше, если бы я действительно была невидимой. Тогда хотя бы я не была бы постоянным источником раздражения для него. 15 октября 1874 года. Эдриан сегодня прямо сказал мне, что я его раздражаю. Это произошло в библиотеке, когда я попыталась поговорить с ним о книге, которую он читал. Он сказал, что мои попытки казаться интересной жалки, и что он предпочёл бы, чтобы я вообще оставила его в покое. Слова прозвучали так холодно, так жестоко. Я убежала и проплакала весь остаток дня. Марта пыталась меня утешить, но что она может сказать? Что мой собственный жених меня ненавидит? Лавиния переворачивала страницы, и каждая запись была болезненнее предыдущей. Зима принесла новые страдания. 3 декабря 1874 года. Сегодня был бал у Хартингтонов. Эдриан танцевал со мной только один танец — первый, как того требует этикет. Всё остальное время он проводил с другими дамами, смеялся, был обаятелен. С леди Элизабет Морган он танцевал три раза! Три! А со мной едва выдержал один. Когда я попыталась заговорить с ним об этом по дороге домой, он сказал, что выполняет свои обязанности жениха, и этого должно быть достаточно. Что я не имею права требовать большего. 20 января 1875 года. Прошло уже восемь месяцев с помолвки. Иногда я ловлю себя на мысли, что лучше бы её вообще не было. Лучше бы я осталась просто воспитанницей лорда Торнхилла, чем стала нежеланной невестой его сына. Но потом я вспоминаю, как сильно я его люблю, и понимаю, что не могу отказаться от надежды. Может быть, после свадьбы всё изменится? Может быть, когда мы будем мужем и женой, он научится меня любить? Весна не принесла облегчения. 10 марта 1875 года. Эдриан сегодня сказал что-то ужасное. Мы случайно столкнулись в коридоре, и я попыталась улыбнуться ему, пожелать доброго утра. Он посмотрел на меня с таким отвращением и сказал: 'Неужели ты не можешь хотя бы утром оставить меня в покое со своими жалкими попытками флирта? ' Я не флиртовала! Я просто хотела быть вежливой, дружелюбной. Но в его глазах даже это выглядит отвратительно. Что же я за чудовище, если даже простая улыбка вызывает у него такую реакцию? 25 марта 1875 года. Лорд Торнхилл сегодня говорил о планах свадьбы. Сказал, что хочет устроить её этой осенью, чтобы 'дети наконец обрели счастье'. Если бы он только знал, как далеки мы от счастья… Эдриан при упоминании свадьбы стал бледным как полотно. Потом резко встал и вышел из комнаты. Даже лорд Торнхилл заметил его странное поведение и спросил, всё ли в порядке. Я соврала, сказала, что он просто устал. 12 апреля 1875 года. Сегодня я поняла, что больше не могу притворяться. На балу у Синклеров Эдриан весь вечер избегал меня, а когда леди Синклер спросила, когда же состоится наша свадьба, он ответил: 'Когда отец перестанет откладывать неизбежное'. Неизбежное! Словно я — какое-то наказание, которого нельзя избежать. Я заперлась в дамской комнате и плакала, пока Оливия не пришла за мной. Она пыталась оправдать брата, сказала, что он просто нервничает перед свадьбой. Но я знаю правду. Он меня ненавидит. 30 апреля 1875 года. Эдриан сегодня был особенно жесток. Когда я попыталась поговорить с ним о книгах, которые читаю, пытаясь стать более интересной собеседницей, он сказал: 'Лавиния, ты можешь читать хоть всю Британскую библиотеку, но это не сделает тебя умнее. Некоторые люди просто рождены ограниченными'. Эти слова до сих пор звучат в моих ушах. Ограниченная. Глупая. Недостойная. Может быть, он прав? Может быть, я действительно слишком глупа для него? Лето стало временем окончательного отчаяния. 15 июня 1875 года. Сегодняшний день я запомню, как худший кошмар в своей жизни. Я так старалась понять книгу мистера Дарвина, которую читал Эдриан. Провела целый день в библиотеке, изучая каждую страницу, чтобы мы могли обсудить что-то умное, что-то важное. Когда я попыталась заговорить с ним об эволюции и естественном отборе, он сначала удивился, а потом… потом засмеялся. Не добрым смехом, а жестоким, презрительным. Он сказал, что сомневается в моей способности отличить Дарвина от Диккенса. Сказал, что мои попытки казаться умной только подчёркивают мою природную глупость. А потом добавил самое страшное: 'Лавиния, ты можешь сколько угодно притворяться образованной, но мы оба знаем, что под этой маской нет ничего, кроме пустоты. Ты скучна, предсказуема и безнадёжно ординарна'. Я убежала и плакала, пока внутри не осталось ничего кроме пустоты. Эти слова разбили что-то внутри меня. Что-то, что уже никогда не восстановится. Последние записи были написаны дрожащим почерком. 20 июня 1875 года. Я больше не могу. Эта боль внутри меня растёт с каждым днём, как какая-то болезнь, которая пожирает меня изнутри. Каждый взгляд Эдриана, полный отвращения, каждое его холодное слово, каждый момент, когда он демонстрирует, как сильно сожалеет о нашей помолвке — всё это убивает меня по частям. Я думала, что любовь должна приносить счастье, делать жизнь прекрасной. Но моя любовь приносит только страдания. Она превратила меня в жалкую, навязчивую тень, которая преследует человека, мечтающего о моём исчезновении. 22 июня 1875 года. Сегодня лорд Торнхилл снова говорил о свадьбе. Сказал, что хочет назначить её на ноябрь. Эдриан сидел молча, но я видела, как сжимались его кулаки, как напрягалась его челюсть. Он готов на всё, лишь бы избежать этого брака. А я… я больше не хочу быть причиной его страданий. Да, он жесток со мной, но разве я не заслужила это своей навязчивостью? Разве не я превратила его жизнь в кошмар своими попытками заставить его полюбить меня? 24 июня 1875 года. Иногда я думаю, что было бы лучше, если бы я вообще ничего не чувствовала. Если бы моё сердце было пустым, как его. Тогда его слова не причиняли бы такой боли. Тогда я могла бы просто существовать, не надеясь на то, что никогда не произойдёт. Но как перестать любить? Как заставить сердце замолчать? Как сделать так, чтобы больше не чувствовать этой всепоглощающей боли? 25 июня 1875 года. Сегодня я нашла книгу о лекарственных растениях в библиотеке лорда Торнхилла. Там есть глава о белладонне. Говорится, что в малых дозах она используется как лекарство, но в больших… в больших дозах она может принести вечный покой. Может быть, есть способ перестать чувствовать эту боль навсегда. Может быть, это единственный способ освободить и его, и себя от этого кошмара, который стала наша помолвка. Последняя запись была датирована днём, когда настоящая Лавиния приняла настойку белладонны. 26 июня 1875 года. Я приняла решение. Больше не могу жить с этой болью, не могу быть обузой для человека, которого люблю больше жизни. Если я не могу сделать его счастливым своим присутствием, то, может быть, смогу сделать это своим отсутствием. Прости меня, дорогой лорд Торнхилл. Ты был так добр ко мне, как отец, которого я потеряла. Но я больше не могу притворяться, что всё хорошо. И прости меня, Эдриан. Прости за то, что любила тебя так неумело, так навязчиво. Прости за то, что стала обузой в твоей жизни. Теперь ты будешь свободен. Лавиния закрыла дневник и долго сидела неподвижно, чувствуя, как слёзы катятся по её щекам. Страница за страницей раскрывали трагедию молодой жизни, медленно разрушенной безответной любовью и жестоким равнодушием. Эта бедная девушка страдала больше года, каждый день надеясь на перемены, каждый день получая новые подтверждения того, что она нежеланна. Она пыталась стать лучше, умнее, интереснее, но всё было напрасно. Эдриан не просто не любил её — он презирал, считал обузой, мечтал избавиться от неё. И теперь, когда настоящая Лавиния мертва, убитая его равнодушием и жестокостью, он вдруг решил, что она ему интересна? Теперь, когда уже слишком поздно, он хочет внимания от той, которую сам довёл до отчаяния? Лавиния встала и подошла к зеркалу, глядя на лицо девушки, которая так страдала из-за любви к человеку, недостойному даже её слёз. В отражении она видела не себя, а ту другую Лавинию — наивную, влюблённую, разбитую. — Никогда больше, — прошептала она своему отражению. — Он уже причинил достаточно боли. Она аккуратно положила дневник обратно в ящик и заперла его. Эти страницы были свидетельством трагедии, которую она не имела права забыть. Каждая строчка напоминала ей о том, каким жестоким может быть Эдриан Торнхилл, когда дело касается чувств других людей. Да, в последнее время он проявлял к ней больше внимания. Да, иногда она ловила на себе его заинтересованные взгляды. Но после прочитанного она понимала — это всего лишь новая игра. Возможно, ему наскучило её равнодушие, и он решил попробовать другую тактику. Но что бы он ни замышлял, какие бы игры ни затевал — она была готова дать ему отпор. Глава 18 Эдриан покинул гостиную с чувством, которое не испытывал уже давно — с надеждой. Слова Тристана эхом отдавались в его голове: «Будь честным. Покажи ей, что ты действительно видишь её». Да, именно это он и сделает. Он расскажет Лавинии правду о своих чувствах, признается в том, как сильно изменилось его отношение к ней. Конечно, она обижена на него — и справедливо. Его поведение в прошлом было недостойным. Но теперь всё будет по-другому. Его искренность, его готовность признать ошибки — разве этого недостаточно, чтобы начать заново? Эдриан направился к комнате Лавинии, но, дойдя до её двери, остановился. Нет, слишком личное пространство. Лучше поискать её где-то в общих комнатах. Он повернул и пошёл к малой гостиной. Пустая. Библиотека? Тоже пустая, хотя на столе лежала раскрытая книга — возможно, она была здесь недавно. Эдриан обошёл весь первый этаж, заглядывая в каждую комнату. С каждой пустой комнатой его энтузиазм немного угасал, уступая место растущему беспокойству. А что, если она не захочет его слушать? Что, если… Нет. Он не позволит сомнениям взять верх. Лавиния — добрая девушка. Она выслушает его. Наконец, проходя мимо зимнего сада, он увидел её. Лавиния сидела в том же плетёном кресле, где он недавно пытался её очаровать, с книгой в руках. Солнечный свет играл в её волосах, и на лице было выражение спокойной сосредоточенности. Эдриан остановился в дверях, внезапно почувствовав странную робость. Сердце забилось быстрее, а во рту пересохло. Что с ним происходит? Он же не мальчишка, впервые объясняющийся в любви! Но именно так он себя и чувствовал. Неуверенно, уязвимо, словно его судьба зависела от следующих нескольких минут. Лавиния перевернула страницу, и на её губах появилась лёгкая улыбка — видимо, что-то в книге её позабавило. Эдриан замер, поражённый тем, как преображалось её лицо, когда она улыбалась. Почему он никогда раньше не замечал, как она прекрасна в эти моменты? Ирония ситуации не ускользнула от него. Когда-то Лавиния именно так стояла в дверях, наблюдая за ним, не решаясь подойти, боясь его реакции. А теперь он сам испытывал ту же робость, то же желание продлить момент перед неизбежным разговором. Но в отличие от неё, он не мог позволить себе просто стоять и смотреть. Слишком многое зависело от этого разговора. Эдриан сделал шаг в комнату, и половица тихо скрипнула под его ногой. Лавиния подняла голову, и улыбка мгновенно исчезла с её лица, сменившись выражением досады. — Эдриан, — сказала она ровным тоном, закрывая книгу. — Что тебе нужно? Прямолинейность её вопроса сбила его с толку. Раньше она бы покраснела, заволновалась, попыталась угодить. Теперь же она смотрела на него так, словно он был нежеланным посетителем. — Я… я хотел поговорить с тобой, — начал он, подходя ближе. — Лавиния, мне нужно тебе кое-что сказать. — Говори, — она откинулась на спинку кресла, но не пригласила его сесть. Эдриан почувствовал, как уверенность покидает его. Это было не так, как он себе представлял. Он ожидал, что она будет более… восприимчивой. — Я понимаю, что был несправедлив к тебе, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал искренне. — Мое поведение в прошлом было недостойным. Я был слеп к твоей добродетели, к тому, какая ты на самом деле. Лавиния молчала, её лицо оставалось бесстрастным. — Но теперь я вижу тебя по-настоящему, — продолжил Эдриан, воодушевляясь собственными словами. — Твой ум, твою независимость, твою силу. Ты удивительная женщина, Лавиния. И я… — он сделал глубокий вдох, — я влюбился в тебя. Наконец-то! Он сказал это. Слова, которые так долго не решался произнести, наконец вырвались наружу. Эдриан ждал реакции — удивления, радости, может быть, слёз облегчения. Но Лавиния лишь приподняла бровь. — Правда? — её голос был полон скептицизма. — Как… неожиданно. Эдриан нахмурился. Это не та реакция, которую он ожидал. — Лавиния, я говорю серьёзно. Я знаю, что причинил тебе боль, но теперь всё изменилось. Я изменился. — Изменился? — она встала, и в её глазах мелькнуло что-то холодное. — За несколько недель? Как удобно. — Это не удобство, это правда! — Эдриан сделал шаг к ней. — Я понимаю, что ты сердишься, но если ты дашь мне шанс… — Шанс? — Лавиния рассмеялась, но смех этот был лишён тепла. — Шанс на что, Эдриан? На то, чтобы ты снова решил, что я тебе наскучила? На то, чтобы через месяц ты вернулся к своему обычному презрению? — Нет! — он протянул к ней руку, но она отступила. — Это не так. Мои чувства настоящие. — Твои чувства, — повторила она с горькой усмешкой. — А что насчёт моих чувств, Эдриан? Тебя когда-нибудь интересовало, что чувствую я? Эдриан замер. В её словах была такая боль, такая горечь, что он почувствовал укол вины. — Лавиния, я… — Нет, — она подняла руку, останавливая его. — Ты хочешь начать сначала? Прекрасно. Тогда позволь мне сказать тебе то, что я думаю о твоём внезапном «прозрении». Она подошла ближе, и в её глазах полыхал огонь, которого он никогда раньше не видел. — Ты думаешь, что можешь месяцами обращаться со мной как с досадной помехой, игнорировать, унижать, а потом просто прийти и сказать «я влюбился», и всё будет забыто? — Я не думаю, что всё будет забыто, — попытался возразить Эдриан. — Но я надеялся… — Надеялся? — её голос стал ещё холоднее. — На что? На то, что я брошусь к твоим ногам от благодарности? На то, что буду счастлива получить крупицы твоего внимания? Эдриан почувствовал, как что-то сжимается в груди. Всё шло совсем не так, как он планировал. — Лавиния, пожалуйста… — Знаешь, что я думаю, Эдриан? — она наклонилась ближе, и её слова прозвучали как удар хлыста. — Я думаю, что ты просто не можешь вынести того, что я больше не пляшу под твою дудку. Что твоё эго не может смириться с тем, что кто-то перестал тебя обожать. — Это не так! — воскликнул он. — Мои чувства искренние! Лавиния выпрямилась и посмотрела на него с выражением, которое заставило его кровь застыть в жилах. В её глазах было такое презрение, такая холодная ярость, что он невольно отступил. — Эдриан, — сказала она тихо, но каждое слово было как ледяная игла, — ты можешь сколько угодно притворяться влюблённым, но мы оба знаем правду. Под этой маской раскаяния нет ничего, кроме уязвлённой гордости. Ты скучен, предсказуем и безнадёжно эгоистичен. Эдриан застыл, узнавая в её словах эхо своих собственных, сказанных когда-то. Но тогда он не понимал, какую боль причиняют эти слова. Теперь же каждое слово Лавинии било по нему как физический удар. — Лавиния… — прошептал он, когда она направлялась к выходу. Она замерла перед ним на расстоянии вытянутой руки, но ее холодный взгляд, казалось, отдалял их на многие мили. — Будь ты хоть трижды искренен в своих признаниях, — он услышал в её голосе стальные нотки, которых никогда не замечал ранее. — Ты последний человек на земле, которому я могла бы поверить. Она прошла мимо него так близко, что он почувствовал лёгкий аромат её духов, но при этом старательно избегала малейшего прикосновения — даже подобрала подол платья, чтобы он не коснулся его ноги. Словно он был чем-то отвратительным, чего нельзя касаться. Эдриан остался стоять посреди зимнего сада, чувствуя, как рушится весь его мир. Он ожидал сопротивления, ожидал, что ей понадобится время, чтобы поверить в его искренность. Но он не ожидал такого… такого полного отвержения. Её слова эхом отдавались в его голове: «Скучен, предсказуем и безнадёжно эгоистичен». Лавиния не просто отказала ему — она разрушила его представления о себе. Он всегда считал себя честным, благородным джентльменом. Да, возможно, немного холодным, но справедливым. А теперь видел себя её глазами — эгоистичным, жестоким человеком, который раз за разом причинял боль тому, кто его любил. Самое страшное, что он не мог даже возразить. Каждое её слово было правдой. Он действительно был всем тем, что она сказала. Эдриан медленно закрыл глаза, с трудом проталкивая воздух в стиснутые спазмом легкие. Ему нужно было время, чтобы осмыслить произошедшее. И понять, есть ли вообще способ искупить то, что он натворил. Глава 19 Две недели прошли в странном подобии мира. Эдриан и Лавиния поддерживали видимость вежливых отношений — формальные приветствия за завтраком, краткие кивки при встречах в коридорах, минимально необходимое общение в присутствии семьи. В сущности, это мало отличалось от их прежней динамики, с одним существенным различием — теперь именно Эдриан страдал от этой отстранённости. Лавиния же казалась совершенно невозмутимой. Она читала, гуляла в саду, беседовала с Оливией, изредка выезжала в город. Её жизнь текла спокойно и размеренно, словно Эдриан был всего лишь частью обстановки, не более значимой, чем мебель. Это убивало его. Каждое утро он надеялся увидеть в её глазах хотя бы тень прежних чувств, но встречал лишь вежливое безразличие. Она была учтива, корректна и абсолютно равнодушна к его присутствию. Эдриан ловил себя на том, что следит за каждым её движением, анализирует каждое слово, ищет признаки того, что её холодность — всего лишь маска. Но с каждым днём становилось всё очевиднее, что это не игра. Однажды днём, проходя мимо малой гостиной, Эдриан услышал голоса Лавинии и Оливии. Он должен был пройти мимо — джентльмен не подслушивает частные разговоры дам. Но прозвучавшее из уст сестры собственное имя заставило его остановиться у приоткрытой двери. — Лавиния, с тобой и Эдрианом всё в порядке? Вы почти не разговариваете. Эдриан замер, стыдясь своего поведения, но не в силах уйти. — А разве мы когда-то много разговаривали? — спросила Лавиния с лёгкой усмешкой. — Ну… нет, — призналась Оливия. — Но раньше ты… ты всегда следила за ним взглядом, пыталась привлечь его внимание. А теперь словно он для тебя не существует. Сердце Эдриана сжалось. Да, раньше взгляд Лавинии действительно неотступно следовал за ним. Тогда это раздражало, казалось навязчивым. Теперь же он отдал бы многое, чтобы вернуть подобное отношение. — Возможно, потому что так оно и есть. Эти слова ударили как пощёчина. — Что ты имеешь в виду? Пауза показалась Эдриану вечностью. — Я разлюбила его, Оливия. Это произошло постепенно. Иногда любовь просто… заканчивается. Особенно когда понимаешь, что любила не человека, а собственные иллюзии о нём. Эдриан прислонился к стене, чувствуя, как мир качается под ногами. Разлюбила. Она сказала это так спокойно, без горечи или сожаления — просто констатировала факт. — Но вы помолвлены! Что теперь будет? Да, — подумал Эдриан с отчаянной надеждой. Мы помолвлены. Это что-то да значит. — Честно говоря, я не знаю. Возможно, помолвка будет расторгнута. Или… что-то изменится. Пока я просто живу одним днём. — Но отец так настаивает на этом браке. Он дал обещание твоему отцу… Эдриан почувствовал проблеск надежды. Да, отец намерен поженить их. Лавиния не пойдёт против воли своего опекуна — она слишком воспитанна для этого. Помолвка всё ещё связывает их, даже если её чувства угасли. — Я знаю. И я не хочу огорчать лорда Торнхилла. Он так добр ко мне. Но я больше не могу притворяться, что испытываю чувства, которых нет. — А если Эдриан попытается наладить отношения? Если он изменится? Эдриан затаил дыхание, ожидая ответа. — Некоторые вещи нельзя исправить, Оливия. Слишком много было сказано и сделано. Но не волнуйся. Что-нибудь да придумается. Всегда есть выход, даже из самых сложных ситуаций. Эдриан тихо отошёл от двери, чувствуя смесь отчаяния и решимости. Лавиния больше его не любила — это было ясно. Но у него ещё оставалось время, чтобы изменить её мнение. Он должен попытаться, даже если шансы ничтожны. В следующие дни Эдриан обдумывал стратегию. Он не мог позволить себе отчаяться. Помолвка давала ему преимущество — Лавиния была связана с ним обязательствами, которые нельзя просто проигнорировать. Отец поддерживал этот брак, и Лавиния, при всей своей новой независимости, не стала бы открыто противиться воле лорда Торнхилла. Бал у маркиза Уэстбрука казался подходящей возможностью. В обществе, среди танцев и светских разговоров, он мог бы попытаться пробиться сквозь её холодность. Лавиния выбрала для бала элегантное платье из изумрудного шёлка, которое прекрасно подчёркивало цвет её глаз. Эдриан заметил это, как замечал теперь каждую деталь её внешности, каждое движение. В карете он несколько раз пытался завязать разговор, но она отвечала односложно, глядя в окно. Бальный зал маркиза поражал великолепием, но Эдриан едва замечал роскошь вокруг. Всё его внимание было сосредоточено на Лавинии. Когда оркестр заиграл первый вальс, он подошёл к ней с обязательным поклоном. Это был его шанс — несколько минут наедине с ней, возможность что-то сказать, попытаться достучаться до неё. — Могу я пригласить вас на танец? — формально спросил он. — Конечно, — так же формально ответила она. Они танцевали молча, и Эдриан чувствовал каждое прикосновение, каждое мгновение близости. Но для Лавинии это был просто танец с партнёром, не более значимый, чем танец с любым другим джентльменом. В её глазах не было ни тепла, ни интереса — только вежливая отстранённость. Когда музыка закончилась, Лавиния сделала реверанс и собралась отойти. Эдриан понял, что упускает момент. — Лавиния, — начал он тихо, — может быть, мы могли бы… — Мисс Рэвенскрофт! — весёлый голос прервал его. Монтгомери приближался к ним с широкой улыбкой. — Могу я надеяться на следующий танец? — С удовольствием, лорд Монтгомери, — Лавиния улыбнулась ему так тепло, как давно не улыбалась Эдриану. Эдриан стоял, наблюдая, как она уходит с другим мужчиной, чувствуя, как внутри всё сжимается от ревности и отчаяния. Вечер превратился в пытку. Лавиния танцевала с одним кавалером за другим, смеялась, беседовала, выглядела совершенно счастливой. Эдриан же, выполняя свои светские обязанности, не сводил с неё глаз, мучаясь каждый раз, когда видел её в объятиях другого. Особенно его раздражало внимание Монтгомери. Тот уже третий раз приглашал Лавинию на танец, и она не отказывала. Более того, они явно наслаждались обществом друг друга. Не в силах больше выносить это зрелище, Эдриан пригласил на танец леди Элизабет Морган и умышленно повёл её ближе к паре Лавинии и Монтгомери, надеясь услышать их разговор. Он прекрасно понимал, что снова поступает так, как джентльмену поступать не положено, что это нарушение всех правил приличия, которые ему прививали с детства. Но отчаяние заглушало голос совести. — …не возражает ли ваш жених против того, что я так бессовестно монополизирую ваше внимание? — говорил Монтгомери, кружа Лавинию в вальсе. Лавиния рассмеялась. — О, не беспокойтесь об этом, лорд Монтгомери. Наша помолвка — чистая формальность. Мистер Торнхилл совершенно не интересуется тем, с кем я танцую или о чём разговариваю. — Формальность? — Монтгомери приподнял бровь. — Какая удача для остальных мужчин Лондона. — Не преувеличивайте, — улыбнулась Лавиния. — Но да, мы с мистером Торнхиллом скорее деловые партнёры, чем влюблённые. Эдриан почувствовал, как кровь приливает к лицу. Деловые партнёры? Формальность? Как смеет она так говорить об их отношениях, да ещё и публично? — Простите, леди Элизабет, — пробормотал он своей партнёрше, — но мне нужно… Не закончив фразу, он направился прямо к танцующей паре. Музыка всё ещё играла, но Эдриан решительно подошёл к Монтгомери и Лавинии. — Прошу прощения, — сказал он холодно, — но мне нужно поговорить со своей невестой. Монтгомери удивлённо поднял брови, но отпустил Лавинию. — Конечно, Торнхилл. Мисс Рэвенскрофт, благодарю за прекрасный танец. Лавиния посмотрела на Эдриана с раздражением. — Что ты делаешь? Музыка ещё не закончилась. — Мне всё равно, — процедил он сквозь зубы, беря её за руку. — Нам нужно поговорить. Сейчас же. — Эдриан, ты ведёшь себя неподобающе, — прошипела она, пытаясь освободить руку. — Люди смотрят. — Пусть смотрят, — он потянул её к краю зала, не обращая внимания на удивлённые взгляды гостей. — Мне надоело притворяться, что всё в порядке. — Отпусти меня! — Лавиния попыталась вырваться, но он держал крепко. — Деловые партнёры? — его голос дрожал от ярости. — Формальность? Как ты смеешь так говорить о нашей помолвке? — Потому что это правда! — огрызнулась она. — Или ты предпочёл бы, чтобы я лгала? К этому моменту вокруг них собралась небольшая толпа любопытных. Музыка стихла, и их голоса стали слышны всему залу. — Эдриан, — тихо сказала Оливия, подходя к ним, — пожалуйста, не здесь… Но он был слишком взбешён, чтобы слушать голос разума. — Ты моя невеста! — воскликнул он, не обращая внимания на шепотки вокруг. — И я не позволю тебе флиртовать с каждым встречным! Лавиния побледнела от гнева. — Флиртовать? Я просто танцевала! И даже если бы флиртовала — какое тебе дело? Ты же сам сказал, что предпочёл бы, чтобы я вообще не существовала! Гробовая тишина повисла в зале. Все гости замерли, жадно впитывая каждое слово скандала. Эдриан осознал, что натворил, но было уже поздно. Ущерб был нанесён. — Лавиния… — начал он, но она резко отступила. — Не смей, — прошептала она, и в её глазах стояли слёзы ярости. — Не смей притворяться, что тебе есть дело до меня или нашей репутации. Она развернулась и быстро направилась к выходу. Оливия бросила на брата полный укора взгляд и поспешила за ней. Эдриан остался стоять посреди зала, под пристальными взглядами сотен пар глаз. Шепотки поднялись, как рой разъярённых пчёл. — Какой скандал… — Бедная девочка… — Торнхилл совсем потерял голову… Лорд Торнхилл подошёл к сыну с лицом, искажённым гневом. — Немедленно домой, — прошипел он. — Сейчас же. Глава 20 Эдриан сидел в том же кресле, где ещё недавно строил планы признания в любви, и мрачно смотрел на дно своего бокала. Содержимое обжигало горло, но не помогало забыть унижение, которое он испытал на балу, не заглушал голоса, шептавшего ему, что он окончательно всё разрушил. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним всплывали сцены сегодняшнего вечера — удивлённые лица гостей, презрительный взгляд Лавинии, собственное неконтролируемое поведение. Тристан расположился напротив, время от времени бросая на кузена обеспокоенные взгляды. Наконец он не выдержал молчания. — Эдриан, что, чёрт возьми, на тебя нашло сегодня? — спросил он прямо. — Ты устроил сцену посреди бального зала, как какой-то ревнивый муж! Эдриан резко поднял глаза, и в них полыхнул гнев. — Ревнивый муж? — повторил он с горечью. — Это ты меня довёл до этого состояния своими советами! Тристан удивлённо моргнул. — Что ты имеешь в виду? — Твои проповеди о честности и искренности! — Эдриан поставил бокал на стол с громким стуком. — «Признайся ей в чувствах», «будь открытым», «покажи настоящего себя». Прекрасный совет, кузен! Эдриан встал и прошёлся по комнате, его движения были резкими, нервными. — Я последовал твоему совету. Пошёл к ней, как дурак, признался в своих чувствах, попросил дать мне шанс. И знаешь, что получил взамен? Он повернулся к Тристану, и в его глазах читалась смесь боли и ярости. — Она посмотрела на меня как на назойливое насекомое и сказала, что я скучен, предсказуем и безнадёжно эгоистичен. Вот что дала мне твоя честность! Тристан попытался что-то сказать, но Эдриан не дал ему слова. — А потом, — продолжил он, снова наполняя бокал, — она ведёт себя так, словно я вообще не существую. Улыбается другим мужчинам, танцует с ними, смеётся их шуткам. А со мной… со мной она холодна как лёд. Он сделал большой глоток и поморщился. — И самое унизительное — она называет нашу помолвку формальностью! При посторонних! Говорит, что мы деловые партнёры. Деловые партнёры, Тристан! Как будто я какой-то клерк, а не её жених. Эдриан снова сел в кресло, но не мог усидеть на месте. Внутри него бурлила смесь противоречивых чувств — уязвлённая гордость, растущая привязанность к Лавинии, злость на собственную слабость. — Знаешь, что больше всего бесит? — спросил он, глядя на кузена. — То, что я не могу просто отбросить мысли о ней. Раньше, если женщина меня отвергала, я пожимал плечами и находил другую. А теперь… Он замолчал, сжав кулаки. — Теперь я думаю о ней постоянно. Анализирую каждое её слово, каждый взгляд. Ищу признаки того, что она не совсем равнодушна. И это… это унизительно. Тристан наконец решился заговорить: — Эдриан, может быть… — Нет! — резко оборвал его Эдриан. — Никаких «может быть». Я Эдриан Торнхилл. Женщины всегда добивались моего внимания, а не наоборот. А теперь я унижаюсь перед девчонкой без гроша за душой, которая смотрит на меня будто на плесень. Он встал и подошёл к камину, опираясь руками о каминную полку. — Ужаснее всего то, что я не могу остановиться. Сегодня на балу, когда увидел её с Монтгомери… Я знал, что веду себя как дурак, знал, что создаю скандал, но не мог сдержаться. Эдриан повернулся к кузену, и в его лице читалась растерянность. — Что со мной происходит, Тристан? Почему я не могу просто плюнуть на всё это и жить как раньше? — Возможно, потому что ты влюбился? — осторожно предположил Тристан. Эдриан фыркнул. — Влюбился? Это не любовь, это какое-то проклятие. Любовь должна приносить счастье, а не превращать человека в жалкое подобие самого себя. Он вернулся к креслу и снова взялся за бокал. — То, что происходит, просто смехотворно. Раньше Лавиния смотрела на меня с обожанием, и это меня раздражало. Казалось навязчивым, неуместным. А теперь я готов на всё, лишь бы увидеть в её глазах хотя бы тень прежнего тепла. Эдриан рассмеялся, но смех прозвучал горько. — Ирония судьбы. Когда она меня любила, я был равнодушен. Теперь, когда я… когда у меня появились чувства к ней, она меня ненавидит. — Может быть, ей просто нужно время? — попытался подбодрить его Тристан. — Время? — Эдриан горько хмыкнул. — Для чего? Чтобы найти кого-то получше? Он снова сжал кулаки. — Раньше я был единственным, кто имел значение в её жизни. Она смотрела только на меня, думала только обо мне. А теперь… теперь я даже не в списке её приоритетов. Эдриан снова приложился к бокалу, чтобы унять поднимающуюся внутри дрожь. — Для неё, похоже, даже наша помолвка больше не имеет значения. Она сказала Оливии, что найдёт выход из сложившейся ситуации. Он поймал на себе удивлённый взгляд Тристана, но предпочёл проигнорировать его, не собираясь объяснять, каким образом получил эту информацию. — Ты видел, как она сегодня вела себя с Монтгомери и остальными? — продолжил он, и в голосе зазвучали нотки плохо скрываемой ревности. — Она была очаровательна, остроумна, открыта. Эдриан отвернулся, сжав челюсти. Воспоминания жгли внутренности сильнее, чем янтарная жидкость в бокале. — Нет, кузен. Она уже нашла, к чему стремиться. И это определённо не я. В этот момент дверь открылась, и в комнату вошёл слуга. — Простите, мистер Эдриан, — сказал он с поклоном. — Лорд Торнхилл требует вас к себе в кабинет. Немедленно. Эдриан почувствовал, как последние остатки самоуверенности покидают его. Тон слуги не предвещал ничего хорошего. — Передай отцу, что я сейчас приду, — сказал он, поднимаясь с кресла и чувствуя, как от выпитого слегка кружится голова. Когда слуга ушёл, Тристан посмотрел на кузена с сочувствием. — Удачи, Эдриан. Похоже, тебе предстоит нелёгкий разговор. Эдриан кивнул и направился к двери. Вся его злость и гордость вдруг улетучились, оставив место холодному страху. После сегодняшнего скандала отец имел полное право лишить его не только невесты, но и наследства. И тогда он потеряет абсолютно всё. Кабинет лорда Торнхилла был погружён в полумрак — горели только несколько свечей на письменном столе. Гарольд стоял у окна, спиной к двери, и его силуэт казался особенно мрачным в неверном свете. — Отец, — начал Эдриан, входя в комнату. — Я понимаю, что ты сердишься из-за сегодняшнего… — Закрой дверь, — прервал его Гарольд, не оборачиваясь. Эдриан повиновался и остался стоять у двери, ожидая бури. Гарольд медленно повернулся, и в свете свечей его лицо выглядело суровым и усталым. — Скажи мне, сын, — произнёс он тихо, но в его голосе звучала сталь. — Ты доволен? Доволен тем, что наконец добился своего? Эдриан нахмурился. — Я не понимаю, о чём ты говоришь. — Не понимаешь? — Гарольд сделал шаг вперёд, и в его глазах полыхал гнев. — Тогда позволь мне прояснить ситуацию. Он подошёл к письменному столу и положил руку на лежавшие на нём листы бумаги. — Я только что разговаривал с Лавинией, — сказал он, глядя прямо в глаза сыну. — Она попросила меня расторгнуть вашу помолвку. Глава 21 Слова отца ударили по Эдриану подобно кузнечному молоту. Он застыл у двери, чувствуя, как мир качается под ногами. Лавиния попросила расторгнуть помолвку? Она действительно зашла так далеко? — Ты… ты дал согласие? — спросил он хрипло, едва находя голос. Гарольд не ответил сразу. Он медленно обошёл письменный стол и остановился перед сыном, его лицо было суровым в свете свечей. — Скажи мне, Эдриан, — произнёс он холодно, — доволен ли ты результатом? Ты месяцами обращался с этой девушкой как с досадной помехой, и теперь она больше не может выносить даже мысли о браке с тобой. — Отец, я… — Молчи! — резко оборвал его Гарольд. — Я ещё не закончил. Сегодня ко мне пришла молодая женщина, которая должна была стать моей невесткой. Знаешь, что она сказала? Эдриан молчал, чувствуя, как обдает жаром щеки. — Она сказала, что предпочтёт остаться старой девой, чем выйти замуж за человека, который её презирает. Презирает, Эдриан! Вот до чего ты довёл дочь моего старого друга! — Это не так! — взорвался Эдриан. — Я не презираю её! — Нет? — Гарольд сделал шаг ближе, его глаза сверкали гневом. — Тогда объясни мне, почему ты постоянно попрекал её бедностью? Почему вёл себя так, словно она должна быть тебе благодарна за снисхождение? Краска отхлынула от лица Эдриана при воспоминании о прошлых словах. — Позволь напомнить тебе кое-что, сын, — продолжил Гарольд холодно. — Род Рэвенскрофтов гораздо знатнее и древнее нашего. Их предки служили королям, когда мои ещё торговали шерстью. Наше богатство — результат упорного труда и удачных сделок, не более того. Он подошёл к письменному столу и оперся на него руками. — Если бы обстоятельства сложились иначе, это она могла бы смотреть на тебя с пренебрежением. Но она никогда этого не делала. Никогда не напоминала о своём происхождении, не попрекала нас нашим торговым прошлым. Эдриан молчал, чувствуя, как стыд жжёт изнутри. — А ты… ты использовал её зависимое положение как оружие против неё. Заставлял чувствовать себя нищенкой, которая должна быть благодарна за крохи внимания. Эдриан попытался что-то сказать, но Гарольд резко вскинул руку, останавливая его. — Понимаешь ли ты, — голос отца стал тише, но не менее суровым, — что разрыв помолвки ставит её в крайне затруднительное положение? Без приданого, без семьи, которая могла бы её поддержать? Но она готова пойти на это, лишь бы не быть связанной с тобой обязательствами. Эдриан опустился в кресло, опасаясь, что не устоит на подкашивающихся ногах. — Она говорила так, словно уже давно приняла это решение, — добавил Гарольд. — Словно просто ждала подходящего момента, чтобы его озвучить. И знаешь, что она сказала в конце? Эдриан молча покачал головой. — Что благодарна мне за заботу, но больше не хочет быть обузой для семьи Торнхилл. Она чувствует себя обузой в нашем доме, Эдриан. — Я дал ей время подумать, — продолжил Гарольд, наблюдая за реакцией сына. — Но она также выдвинула условие. Если появится порядочный мужчина, который оценит её по достоинству, я не буду препятствовать такому союзу. — У неё уже кто-то есть? — спросил Эдриан, пристально глядя на отца. — Пока нет. Но ты заблуждаешься, если думаешь, что отсутствие приданого делает её менее привлекательной для мужчин, — Гарольд покачал головой. — Да, это сужает круг потенциальных женихов. Но зато защищает её от охотников за богатыми невестами, которые видят в женщине только её состояние. Он помолчал, обдумывая то, что собирался сказать. — А теперь посмотри на неё объективно, Эдриан. Ум, рассудительность, безупречное происхождение. И главное — она излечилась от той болезненной привязанности к тебе, которая делала её такой… жалкой. Теперь она держится с достоинством, умеет поддержать беседу, привлекает внимание своей естественностью. Гарольд остановился и посмотрел на сына серьёзно. — Поверь мне, скоро у неё не будет отбоя от предложений. Найдутся мужчины, которые оценят её качества выше денег. И знаешь, что я думаю? Она будет счастлива с любым из них, кто просто будет относиться к ней по-человечески. Эдриан прикрыл глаза и уронил голову на ладони, растирая пальцами ноющий лоб. — Что же ты молчишь? — жёстко спросил Гарольд. — Где твоё облегчение? Ведь ты же этого хотел — избавиться от нежеланной невесты? — Нет! — крикнул Эдриан, резко вскидывая голову и чувствуя, как комната слегка плывёт перед глазами. — Нет, я этого не хочу! — Правда? А чего же ты хочешь? Эдриан встал и прошелся по кабинету, пытаясь совладать с эмоциями. — Я… я не знаю! Раньше всё было просто, а теперь… — А теперь что? — А теперь я вижу её совсем другой! — взорвался Эдриан. — Раньше она была… она постоянно плакала, цеплялась за каждое моё слово, следила за мной. Она раздражала меня, казалась пустышкой. Он остановился, тяжело дыша. — Но теперь… теперь я вижу женщину, которая способна отстоять свои интересы. Которая говорит со мной как с равным, а не смотрит снизу вверх с обожанием. И это… это завораживает. Гарольд внимательно посмотрел на сына. — И что это означает, Эдриан? Эдриан замолчал, словно только сейчас осознав смысл собственных слов. Несколько мгновений в кабинете стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на каминной полке. Гарольд не торопил сына, понимая, что тому нужно время, чтобы собраться с мыслями. Наконец Эдриан провёл рукой по волосам. — Это означает, что я был слепым дураком, — сказал он тихо. — Я видел только то, что выводило меня из себя, и не замечал её ума, её силы. А теперь, когда она больше не нуждается в моём одобрении, я понимаю, какую женщину потерял. Он повернулся к отцу с отчаянием в глазах. — Дай мне время, отец. Дай мне шанс исправить ошибки, которые я совершил. — Что ты собираешься делать? — перебил его Гарольд. — Не знаю, — честно признался Эдриан. — Но я должен попытаться. Должен показать ей, что могу быть лучше. Что способен видеть в ней не обузу, а… а удивительную женщину, которой она стала. Он подошёл к отцу ближе. — Я понимаю, что у меня может не быть шансов. Что она уже всё решила для себя. Но если есть хотя бы малейшая возможность… Гарольд долго изучал лицо сына, видя в нём искренность, которой не было раньше. — Думаю, у тебя есть время, но не так много, как тебе кажется, — сказал он наконец. — Лавинии скоро девятнадцать. Если между вами ничего не получится, у неё должна быть возможность найти достойную пару, пока она ещё молода. Гарольд отошёл к окну. — Я не дам согласия на расторжение помолвки сразу и не одобрю первые попавшиеся предложения. Но если появится серьёзный претендент, человек, который сможет дать ей уважение и стабильность… я не смогу отказать ей в этом шансе на счастье. Он повернулся к сыну. — Так что, Эдриан, если ты действительно хочешь её вернуть, тебе придётся это доказать. Не словами, а делами. И помни — недостаточно просто сказать, что ты изменился. Нужно стать тем человеком, которого она сможет уважать. Эдриан кивнул, чувствуя, как в груди зарождается что-то похожее на надежду. — Я сделаю всё, что будет в моих силах, — сказал он твёрдо. — Благодарю тебя, отец. За то, что дал мне этот шанс. Когда дверь закрылась за сыном, Гарольд вернулся к письменному столу. Он взял документы о помолвке и долго смотрел на них, размышляя о том, что только что произошло. Похоже, его сын наконец по-настоящему влюбился. Не в покорную девочку, которая боготворила его, а в сильную женщину, которая могла ему противостоять. Вопрос лишь в том, не слишком ли поздно он это понял. Глава 22 Эдриан нашёл Лавинию в малой гостиной, где она сидела в кресле у окна с газетой в руках. Утренний свет падал на её лицо, подчёркивая сосредоточенное выражение. Она была одета в простое серое платье, волосы аккуратно убраны в пучок, и в её облике была какая-то новая строгость, которая заставила его на мгновение остановиться в дверях. За последние дни он несколько раз пытался найти подходящий момент для разговора, но каждый раз что-то его останавливало. То присутствие других людей, то её явное нежелание оставаться с ним наедине. Сейчас же она была одна, и он понимал, что больше откладывать нельзя. Эдриан тихо кашлянул, привлекая её внимание. Лавиния подняла глаза от газеты, и на её лице мелькнуло лёгкое раздражение. — Эдриан, — сказала она ровным тоном, аккуратно складывая газету и кладя её на колени. — Что-то случилось? Он вошёл в комнату, чувствуя себя неловко под её спокойным, но холодным взглядом. Как начать этот разговор? Слова, которые он репетировал по дороге сюда, вдруг показались неуместными и недостаточными. — Лавиния, — начал он, остановившись в нескольких шагах от её кресла. — Я хотел… мне нужно поговорить с тобой о том, что произошло на балу у Уэстбрука. Лицо Лавинии стало ещё более отстранённым, словно она надела маску вежливого безразличия. — О чём именно? — спросила она, хотя было очевидно, что она прекрасно понимает, о чём речь. Эдриан сжал кулаки за спиной, собираясь с духом. Это было труднее, чем он ожидал. — О моём поведении. О том, как я… как я повёл себя с тобой на глазах у всех. Это было недостойно. Лавиния молчала, ожидая продолжения. Её лицо оставалось бесстрастным, но он заметил, как она слегка выпрямилась в кресле. — Я хочу извиниться, — сказал он, и слова давались ему с трудом. Эдриан Торнхилл не привык просить прощения. — Мои действия были неоправданными. Я не имел права устраивать сцену, тем более публично. Это было… это было поведение не джентльмена. Лавиния внимательно посмотрела на него, словно оценивая искренность его слов. Несколько секунд она молчала, и Эдриан почувствовал, как напряжение нарастает. — Принято, — сказала она наконец, и в её голосе не было ни тепла, ни злости — только вежливая отстранённость. — Спасибо за извинения. Эдриан ожидал чего-то большего — может быть, вопросов о том, что его так взбесило, или хотя бы признаков того, что его слова её тронули. Но Лавиния просто кивнула, словно он извинился за то, что наступил ей на ногу во время танца. Её реакция была настолько безличной, что это задело его больше, чем любые упрёки. — Это всё? — спросила она, потянувшись за газетой. — Да, — ответил он, чувствуя себя ещё более неловко. — То есть… да, это всё. Лавиния развернула газету, явно давая понять, что разговор окончен. Эдриан должен был уйти — он сделал то, что собирался, принёс извинения. Но что-то заставило его задержаться. Возможно, то, что она так легко его отпускала, словно он не имел для неё никакого значения. Он заметил, что она читает не светскую хронику или литературные новости, как обычно делают дамы, а какую-то другую страницу. Мелкий шрифт, аккуратные колонки текста… — Что ты читаешь? — спросил он, движимый любопытством и нежеланием уходить. Лавиния подняла на него глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на вызов. — Объявления, — ответила она коротко. — Объявления? — Эдриан нахмурился, не понимая. — Какие объявления? — О поиске гувернанток и компаньонок, — сказала Лавиния. — Ищу работу. Эдриан застыл, не веря услышанному. Челюсти его непроизвольно сжались, а в груди поднялось знакомое раздражение. — Работу? — повторил он, и в голосе прозвучала нотка возмущения, которую он не смог скрыть. — Но ты же… ты не можешь серьёзно… — Что? — Лавиния отложила газету и посмотрела на него с холодным любопытством. — Работать? Почему же нет? Эдриан почувствовал, как внутри поднимается волна протеста. Как она смеет так легко отвергать всё, что он мог ей предложить? Как может планировать жизнь, в которой он не играет никакой роли? — Потому что… — начал он резче, чем намеревался, — потому что ты дама. Благородные люди не работают за деньги. Это… это неприлично. Слова прозвучали высокомерно, и он сам это понял, но было уже поздно их забирать обратно. — Благородные люди с состоянием не работают, — поправила его Лавиния с ледяным спокойствием. — У меня же, как ты прекрасно знаешь, состояния нет. Эдриан почувствовал укол вины, вспомнив свои прошлые слова о её бедности. Тогда он бросал это ей в лицо как упрёк, а теперь она использовала его же аргументы против него. Но раздражение было сильнее вины. — Но всё же, — сказал он, стараясь контролировать тон, — есть определённый… порядок вещей… Что скажут люди? — Порядок? — Лавиния рассмеялась, но смех этот был лишён веселья. — Эдриан, я бесприданница на содержании у твоего отца. Если наша помолвка будет расторгнута, что мне делать? Жить на его милость до конца дней? Или искать другого мужчину, который оценит мои личные качества выше материальных благ? Глупо всерьез на это надеяться. Эдриан окинул взглядом её прямую спину, то, как она держит голову — гордо, без тени униженности. — У меня есть образование, — продолжила Лавиния. — Я знаю языки, разбираюсь в литературе. Почему я не могу использовать эти знания, чтобы обеспечить себя? Эдриан стоял, сжав кулаки, чувствуя, как гордость борется с пониманием или даже восхищением. Он не был готов это признать. Часть его возмущалась — как она может так спокойно планировать жизнь без него? Но другая часть была поражена её решимостью. — Потому что… — начал он, но осёкся. Потому что что? Потому что так не принято? Потому что это унизительно? Но для кого — для неё или для него? Лавиния взглянула на него, и в её глазах он увидел не мольбу о понимании, не попытку оправдаться, а спокойную уверенность в своей правоте. — Я не прошу твоего одобрения, Эдриан, — сказала она тихо. — Я просто объясняю свои действия. Мне нужна независимость. Мне нужна возможность обеспечить себя. В ней не было ни капли жалости к себе, никаких попыток разжалобить его или заставить почувствовать вину. Она просто констатировала факты и искала практическое решение. И это неожиданно. А, если быть честным с собой, впечатляюще. Эдриан прошёлся по комнате, борясь с противоречивыми чувствами. Его воспитание, его представления о том, как должна вести себя дама, восставали против её планов. Но что-то иное подсказывало ему, что она права. — Возможно, — сказал он наконец, и слова давались ему нелегко, — у тебя есть… основания так думать. Лавиния приподняла брови, явно не ожидавшая даже такого осторожного признания. — Но это всё равно… — Эдриан запнулся, не зная, как закончить фразу. Неправильно? Неприлично? Но почему? Если у неё действительно нет другого выхода? — Что? — спросила она, и в её голосе звучало искреннее любопытство. Эдриан отвернулся к окну, не в силах выдержать её взгляд. Внутри него бушевала буря противоречивых чувств. Он привык к тому, что женщины зависят от мужчин, что их будущее определяется браком. А Лавиния предлагала совершенно другую модель — самостоятельность, независимость. — Ничего, — сказал он наконец, чувствуя себя побеждённым. — Просто… это так внезапно. Он повернулся к ней, и в его лице читалась растерянность. Эта женщина, которую он когда-то считал простой и предсказуемой, постоянно удивляла его. — Лавиния, — начал он, делая шаг к ней, — если тебе понадобится… рекомендация или… — Не нужно, — прервала его Лавиния. В её словах чувствовалась сила, но голос прозвучал на удивление мягко. — Я должна справиться сама. Это важно для меня. Эдриан кивнул, понимая, что настаивать не стоит. В её тоне была такая решимость, что он понял — она не примет его помощь. И, как ни странно, это только усилило его уважение к ней. Он направился к двери, чувствуя себя странно опустошённым. У порога он остановился, не оборачиваясь. — Лавиния, — сказал он тихо. — Я… надеюсь, что всё сложится как лучше. Для тебя. Он вышел, не дожидаясь ответа, оставив Лавинию одну с газетой и своими мыслями. В коридоре он остановился, прислонившись к стене и закрыв глаза. Что-то изменилось между ними после этого разговора, но он не мог понять, что именно. Впервые он увидел в Лавинии не просто красивую и умную женщину, которая могла бы стать подходящей женой, а личность — самостоятельную, сильную, достойную уважения. Человека, который имеет право на собственные решения и собственную судьбу. И Лавиния, похоже, это почувствовала. Нет, она не простила его, не проявила к нему тепла, но впервые за долгое время он ощутил что-то похожее на интерес, слабый отклик, который давал ему надежду, что не всё потеряно. Но как завоевать доверие женщины, которая больше не нуждается в его одобрении? Эдриан понимал, что старые методы — обаяние, статус, покровительственное отношение — здесь не сработают. Более того, именно они и оттолкнули её. Но он не был готов полностью принять её стремление к независимости. Часть его всё ещё сопротивлялась мысли о том, что его невеста может работать, зарабатывать собственные деньги, строить жизнь без него. Ему нужно было найти способ поддержать её, не теряя при этом собственного достоинства. Показать уважение к её выбору, не отказываясь от своих принципов. Это была сложная задача, но Эдриан почувствовал внезапный азарт, эта игра стоила свеч. Глава 23 Когда дверь за Эдрианом закрылась, Лавиния некоторое время сидела неподвижно, глядя на газету в своих руках. Неожиданная поддержка с его стороны застала её врасплох, но она не могла позволить себе расслабиться. Слишком многое было поставлено на карту. Она снова развернула газету на странице с объявлениями, изучением которых занималась уже третий день подряд. Строчки мелкого шрифта расплывались перед глазами, но она заставляла себя читать каждое слово, каждое требование. «Требуется гувернантка с опытом работы в аристократических семьях. Знание латыни, греческого и новейших педагогических методов обязательно. Рекомендации от предыдущих работодателей необходимы». Лавиния вздохнула. Латынь и греческий? Она изучала английский, французский и немецкий, но классические языки не входили в программу образования в её времени. Даже здесь, в викторианскую эпоху, это была прерогатива мужчин, готовящихся к университету. Для женщин подобные знания считались излишними. «Ищем компаньонку для пожилой леди из уважаемой семьи. Желательно с опытом ухода за больными и знанием медицинских процедур. Возраст не моложе тридцати лет». Медицинские процедуры? Лавиния знала анатомию и физиологию лучше большинства врачей этого времени, но вряд ли такие навыки будут полезны без медицинских приборов и современных лекарств. К тому же ей было всего восемнадцать лет. «Нужна наставница для детей графа Д. Знание французского, немецкого, итальянского языков, музыки, рисования. Опыт работы в благородных семьях не менее пяти лет». Пять лет опыта! Лавиния отложила газету и потёрла виски, чувствуя, как подступает головная боль. Легко было храбриться перед Эдрианом, говорить о своём образовании и способностях. Но суровая реальность была такова, что её знания либо не подходили для требуемых позиций, либо не могли быть подтверждены соответствующими документами. Она встала и прошлась по комнате. Остановилась у окна, глядя на сад, где садовник подрезал розовые кусты. Скоро осень, и цветы увянут. Как и её надежды на независимость? Нет, — решительно подумала она. Я не сдамся так легко. Вернувшись к столу, она снова взялась за газету. Должно же быть что-то, что ей подойдёт! Её взгляд скользил по объявлениям, многие из которых она уже читала несколько раз. «Требуется служанка в респектабельный дом…» — слишком низкое положение для девушки её происхождения. «Ищем продавщицу в модную лавку…» — работа в торговле была немыслима для дамы. «Нужна швея с опытом работы…» — шить она никогда особо не умела, да и не любила. Она уже готова была сложить газету в отчаянии, когда её взгляд упал на небольшое, неприметное объявление в самом углу страницы. «Требуется помощница для переводческой работы. Знание русского и французского языков обязательно. Опыт не требуется, но желательно хорошее общее образование. Обращаться к мисс А. Уэстон, Блумсбери-сквер, 15». Лавиния перечитала объявление ещё раз, не веря своим глазам. Русский язык! Наконец-то что-то, где её необычные знания могли пригодиться. Русский был её родным языком, хотя в этом мире она тщательно это скрывала. Здесь она была англичанкой Лавинией Рэвенскрофт, а не русской Тоней. Сердце забилось быстрее. Переводческая работа! Это было гораздо более интеллектуальное занятие, чем уход за детьми или работа компаньонкой для пожилых дам. И что самое важное — опыт не требовался. Она внимательно изучила адрес. Блумсбери-сквер был респектабельным районом, где жили представители среднего класса — врачи, юристы, преподаватели. Не аристократия, но и не нищета. Мисс А. Уэстон… имя ей ничего не говорило, но это было даже к лучшему. Незнакомый человек не знал бы о её связи с семьёй Торнхилл и мог бы судить о ней исключительно по способностям. Лавиния снова прошлась по комнате, обдумывая возможности. Переводческая работа могла означать что угодно — от деловых документов до литературных произведений. Но что бы это ни было, это был шанс. Первый реальный шанс за все дни поисков. Она подошла к письменному столу и достала лист бумаги. Нужно написать письмо мисс Уэстон, представиться и выразить заинтересованность в позиции. Но как представиться? Как объяснить своё знание русского языка, не вдаваясь в подробности? Лавиния обмакнула перо в чернила и задумалась. Она вспомнила разговор с русским графом на выставке и ее слова о русской гувернантке, и решила придерживаться и дальше этой версии. « Уважаемая мисс Уэстон, — начала она писать. — Прочитав ваше объявление в газете, я хотела бы выразить заинтересованность в позиции помощницы для переводческой работы. Я владею русским и французским языками, а также имею хорошее общее образование. Русским языком я владею благодаря частным урокам с гувернанткой из России… » Она остановилась, перечитывая написанное. Звучало разумно и правдоподобно. Но достаточно ли этого? Может быть, стоит упомянуть о своём знании других предметов? « Помимо языков, я знакома с историей, литературой и естественными науками. Готова предоставить образцы переводов для оценки моих способностей. » Лавиния отложила перо и перечитала письмо целиком. Оно было кратким, но содержательным. Не слишком самоуверенным, но и не излишне скромным. Она надеялась, что мисс Уэстон согласится хотя бы встретиться с ней. Запечатав письмо, она позвонила в колокольчик. Через несколько минут появилась горничная. — Марта, — сказала Лавиния, протягивая ей письмо. — Не могли бы вы попросить кого-нибудь доставить это по адресу? Это срочно. — Конечно, мисс, — ответила Марта, принимая письмо. — Джон как раз собирался в город по поручениям. Когда горничная ушла, Лавиния снова села в кресло, чувствуя странную смесь надежды и тревоги. Она сделала первый шаг. Теперь оставалось только ждать ответа и молиться, чтобы мисс Уэстон оказалась человеком, готовым дать шанс молодой женщине без опыта работы. Она взглянула на часы. Было ещё рано, но день казался бесконечно долгим. Каждая минута тянулась как час, и Лавиния ловила себя на том, что прислушивается к каждому звуку в доме, надеясь услышать шаги посыльного с ответом. Чтобы отвлечься, она попыталась читать, но смысл прочитанного постоянно ускользал. Мысли то и дело возвращались к письму, к мисс Уэстон, к возможности наконец обрести независимость. Что если ответа не будет? Что если мисс Уэстон уже нашла помощницу? Что если её письмо покажется неубедительным? Лавиния покачала головой, прогоняя мрачные мысли. Она не могла позволить себе отчаиваться. Если этот шанс не подойдёт, она найдёт другой. Но глубоко в душе она понимала, что это объявление было как луч света в темноте. И если он погаснет, ей будет гораздо труднее найти дорогу к свободе. Вечером, когда семья собралась за ужином, Лавиния старалась выглядеть как обычно. Она отвечала на вопросы Оливии о планах на завтра, кивала лорду Торнхиллу, когда он рассказывал о делах поместья, и даже обменялась несколькими вежливыми фразами с Эдрианом. Но внутри неё всё кипело от нетерпения. Неужели завтра принесёт ответ? И если да, то каким он будет? Глава 24 Ответ пришёл только во второй половине дня, когда Лавиния уже почти потеряла надежду. Марта принесла ей письмо во время послеобеденного чая, и Лавиния едва сдержалась, чтобы не вскрыть его немедленно при всех. — Извините, — пробормотала она, поднимаясь из-за стола. — Мне нужно… я сейчас вернусь. Оливия удивлённо посмотрела ей вслед, но ничего не сказала. Эдриан тоже проводил её взглядом, заметив необычное волнение в её движениях. В своей комнате Лавиния дрожащими руками вскрыла конверт. Почерк был аккуратным, женским: « Дорогая мисс Рэвенскрофт, Благодарю вас за письмо и интерес к предлагаемой позиции. Ваши квалификации кажутся многообещающими. Не могли бы вы прийти завтра в два часа дня для личной беседы? Мой адрес: Блумсбери-сквер, 15. С уважением, Анна Уэстон » Лавиния перечитала письмо дважды, чувствуя, как сердце учащённо бьётся. Собеседование! Это был реальный шанс, дающий надежду на будущее. На следующий день она тщательно продумала свой наряд, выбрав строгое тёмно-синее платье, которое выглядело благонравно, но не мрачно. Волосы убрала в простую, но аккуратную причёску. Она хотела произвести впечатление образованной, надёжной молодой женщины, готовой к серьёзной работе. Блумсбери-сквер оказался именно таким, как она представляла — тихим, респектабельным районом с аккуратными домами из красного кирпича. Дом номер пятнадцать выделялся ухоженным садиком перед входом и начищенной до блеска медной табличкой с номером. Лавиния глубоко вдохнула, собираясь с духом, и постучала в дверь. Её открыла горничная средних лет, которая вежливо проводила её в небольшую, но уютную гостиную. — Мисс Уэстон сейчас спустится, — сказала она. — Прошу вас, присаживайтесь. Лавиния огляделась. Комната была обставлена просто, но со вкусом. Книжные полки занимали почти целую стену, и она заметила тома на нескольких языках. На письменном столе у окна лежали аккуратные стопки бумаг и несколько словарей. — Мисс Рэвенскрофт? Лавиния обернулась и едва сдержала удивлённый вздох. В дверях стояла молодая женщина поразительной красоты — из тех, что заставляют мужчин оборачиваться на улице и забывать о приличиях. Анна Уэстон была высокой и стройной, с роскошными тёмными волосами, которые даже будучи убранными в строгий пучок, не желали скрывать своего великолепия и блеска. Но больше всего поражали её глаза — необычного тёмно-синего цвета, почти фиолетового, обрамлённые длинными чёрными ресницами. Такие глаза могли бы принадлежать светской красавице или актрисе, но в них не было ни капли кокетства или игривости — только серьёзность, ум и какая-то внутренняя сила. Правильные черты лица, изящная линия шеи, безупречная осанка — всё в ней говорило о природной грации, которую она словно нарочно скрывала под маской строгости. — Да, это я, — ответила Лавиния, поднимаясь. — Мисс Уэстон, благодарю вас за приглашение. — Прошу вас, садитесь, — Анна указала на кресло и сама села напротив. — Расскажите мне о себе. Как вы изучали русский язык? Лавиния приготовила ответ заранее. — У меня была гувернантка из России, — сказала она. — Она привила мне любовь к русской литературе и культуре. После её отъезда я продолжала изучать язык самостоятельно. Анна кивнула с пониманием. — А французский? — Это часть обычного образования леди, — ответила Лавиния. — Но я изучала его глубже, чем принято. — Превосходно. Теперь позвольте объяснить, в чём заключается работа. — Анна встала и подошла к письменному столу. — Я занимаюсь переводом научных трудов с русского языка на английский. В основном это работы по естественным наукам — химии, физике, биологии. Но иногда попадаются и работы по математике, механике. Сердце Лавинии подпрыгнуло. Естественные науки! Это было именно то, в чём она разбиралась лучше всего. — Работа требует не только знания языка, но и понимания научной терминологии, — продолжила Анна. — Многие переводчики спотыкаются на технических терминах. Вы знакомы с естественными науками? — Да, — ответила Лавиния, стараясь не выдать своего волнения. — Я изучала их… из личного интереса. Анна внимательно посмотрела на неё. — Это необычно для молодой леди. Большинство женщин считают науку скучной. — Я не большинство женщин, — сказала Лавиния тихо. Впервые на лице Анны появилась лёгкая улыбка. — Это хорошо. Потому что работа, которую я предлагаю, не для всех. — Она взяла со стола несколько листов. — Сейчас я работаю над переводом статьи о новых открытиях в области химии. Автор — русский учёный Дмитрий Менделеев. Слышали о нём? Лавиния едва сдержалась, чтобы не воскликнуть от восторга. Менделеев! Его периодическая таблица была одним из величайших открытий в химии. — Да, слышала, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Он работает над систематизацией химических элементов. Анна удивлённо подняла брови. — Вы действительно знакомы с его работой? — Я читала о его исследованиях в научных журналах, — ответила Лавиния, что было правдой, хотя и не всей правдой. — Поразительно. — Анна села обратно. — Большинство кандидатов, которые приходили до вас, никогда не слышали о Менделееве. А вы не только знаете его имя, но и понимаете суть его работы. Лавиния почувствовала прилив гордости и едва не добавила, что его предсказания уже начинают подтверждаться. Она хотела рассказать о том, как недавно французский химик Лекок де Буабодран обнаружил в спектре цинковой руды новые линии, которые могут указывать на существование предсказанного Менделеевым элемента. Но она вовремя прикусила язык, понимая, что это открытие ещё не получило широкой огласки в научных кругах. Более того, она не должна была знать о таких свежих событиях — это могло выдать её необычную осведомлённость. — Русская наука делает удивительные шаги вперёд, — сказала она вместо этого, стараясь звучать просто заинтересованно. — Позвольте показать вам образец, — сказала Анна, протягивая ей лист с русским текстом. — Попробуйте перевести этот абзац. Лавиния взяла лист и прочитала. Это был отрывок о свойствах химических элементов и их периодичности. Для неё это было как дышать. — « Элементы, расположенные по возрастанию их атомного веса, демонстрируют периодическое повторение свойств », — начала она переводить, и слова лились легко и естественно. — « Это позволяет предсказать существование ещё не открытых элементов и их характеристики… » Она продолжала, не замечая всё возрастающего изумления на лице Анны. — Достаточно, — остановила её девушка, и в её голосе звучало восхищение. — Это превосходно. Лучше, чем я ожидала. Лавиния отложила лист, чувствуя, как щёки горят от волнения. — Работа заключается в том, чтобы помогать мне с такими переводами, — объяснила Анна. — Я получаю тексты от знакомого, который заинтересован в распространении русских научных достижений в Англии. Оплата составляет два фунта в неделю, плюс возможность изучать самые современные научные работы. Два фунта в неделю! Это было больше, чем Лавиния смела надеяться. Такая оплата не казалась заоблачной для Лондона, но была вполне достойной для молодой женщины без связей и опыта. Она не сулила роскоши, но позволяла, в случае необходимости, обрести настоящую независимость — снимать комнату, оплачивать собственные расходы и не зависеть ни от чьей милости. — Я принимаю, — сказала она, не колеблясь ни секунды. Анна снова улыбнулась. — Тогда добро пожаловать в мир научных переводов, мисс Рэвенскрофт. Можете начинать завтра? — Конечно! — Лавиния едва сдерживала энтузиазм. — Во сколько? — В десять утра. И, мисс Рэвенскрофт… — Анна встала, провожая её к двери. — Я рада, что наконец нашла кого-то, кто понимает важность этой работы. Дорога обратно прошла как в тумане. Лавиния едва помнила, как добралась до дома Торнхиллов. В голове кружились мысли о предстоящей работе, о возможности наконец заниматься тем, что ей действительно нравилось, о независимости, которая была уже так близко. Лавиния вошла в дом, сияя от восторга, и почти столкнулась с Эдрианом в холле. — Лавиния, — сказал он, заметив её необычно приподнятое настроение. — Как прошла твоя… встреча? Обычно она бы ответила холодно и односложно. Но сегодня радость переполняла её, и она не смогла сдержаться. — Прекрасно! — воскликнула она, глаза сияли. — Лучше, чем я могла мечтать! Мисс Уэстон оказалась удивительной женщиной, и работа… о, Эдриан, работа просто замечательная! Она заметила, как он удивлённо моргнул. Наверное, ему было непривычно видеть её такой воодушевленной. — Расскажи мне, — сказал он с явной заинтересованностью. — Что за работа? — Переводы! — Лавиния почти подпрыгивала от волнения. — Научные переводы с русского языка. Представляешь, я буду переводить работы Менделеева, Столетова, Софьи Ковалевской! Лавиния увлечённо перечисляла имена, не замечая, как Эдриан слегка нахмурился. Столетов… Ковалевская… Она произносила эти фамилии с таким восхищением, словно речь шла о всемирно известных светилах науки, но по выражению его лица было видно, что имена ему незнакомы. Впрочем, он не перебивал её, только внимательно слушал, и она продолжала увлечённо делиться впечатлениями. — Мисс Уэстон сказала, что я понимаю важность этой работы, — говорила она, жестикулируя. — И знаешь, она права! Русские учёные делают потрясающие открытия, но их работы мало известны в Англии из-за языкового барьера. А я смогу помочь донести эти знания до английских учёных! Только сейчас она заметила лёгкую растерянность в его взгляде. — Это звучит… очень значимо, — сказал он осторожно. — И ты явно в восторге от этой возможности. — Да! — Лавиния остановилась на полуслове, внезапно осознав, что говорила с ним так открыто и эмоционально, как не говорила никогда. — Я… то есть… Она замолчала, чувствуя, как энтузиазм сменяется смущением. Она выдала гораздо больше, чем собиралась. Показала ему свою истинную страсть к науке, свою радость от возможности заниматься интеллектуальным трудом. И теперь видела в его глазах что-то похожее на настороженность. — Прости, — сказала она, опуская глаза. — Я слишком увлеклась. — Не извиняйся, — быстро сказал Эдриан, и она услышала в его голосе напряжение, которое он пытался скрыть. — Я рад видеть тебя такой… такой счастливой. Лавиния подняла на него глаза, удивлённая. В его взгляде было что-то новое — не насмешка или снисходительность, а искренний интерес. — Ты… ты не думаешь, что это неподобающе? Что леди не должна так увлекаться наукой? — Нет, — ответил он, но она заметила, как он на мгновение замешкался. — Я думаю, что ты нашла для себя что-то действительно сообразное твоим интересам. Они стояли в холле, глядя друг на друга, и впервые между ними не было стены холодности. — Спасибо, — сказала она тихо. — За то, что выслушал. — Когда ты начинаешь? — спросил он, и Лавиния заметила, как он на мгновение сжал губы, словно хотел сказать что-то совсем другое. — Завтра утром, — ответила она, и улыбка снова осветила её лицо. — Я едва могу дождаться. Эдриан молчал несколько секунд, и она видела, как в его глазах боролись разные чувства. Наконец он кивнул, но что-то дрогнуло в его лице — словно он преодолел внутреннее сопротивление. — Тогда желаю тебе удачи, — сказал он, и хотя слова звучали искренне, улыбка показалась ей натянутой. — Я уверен, ты будешь превосходна в этой работе. Лавиния кивнула и направилась к лестнице, но у первой ступеньки обернулась. Эдриан всё ещё стоял в холле, глядя ей вслед. — Эдриан… спасибо. За понимание. Она поднялась наверх, чувствуя странную смесь радости и тревоги. Радость от предстоящей работы всё ещё пульсировала в груди, но теперь к ней примешивалось беспокойство. Она слишком увлеклась, слишком много рассказала. Упоминание Менделеева и остальных… для викторианской леди такие глубокие знания в области науки были более чем необычными. Что если Эдриан начнёт задаваться вопросами о том, откуда у неё такая эрудиция? Лавиния прикрыла глаза, мысленно коря себя за неосторожность. Она должна быть более сдержанной, более осмотрительной. Глава 25 На следующее утро Лавиния проснулась раньше обычного, чувствуя смесь волнения и тревоги. Первый день работы! Она тщательно выбрала наряд — строгое тёмно-серое платье с простым покроем, не слишком маркое и не стесняющее движений. Волосы убрала в аккуратный пучок, закрепив каждую прядь так, чтобы ничто не отвлекало от работы. За завтраком она была необычно молчалива, что не осталось незамеченным. — Ты выглядишь взволнованной, дорогая, — заметила Оливия, намазывая масло на тост. — Всё в порядке? — Да, просто… важный день, — ответила Лавиния уклончиво. Эдриан бросил на неё внимательный взгляд, но ничего не сказал. В половине десятого Лавиния уже стояла перед домом номер пятнадцать на Блумсбери-сквер. Она глубоко вдохнула, собираясь с духом, и постучала в дверь. Анна встретила её с тёплой улыбкой. — Мисс Рэвенскрофт! Добро пожаловать. Она провела Лавинию в ту же гостиную, где проходило собеседование. Комната почти не изменилась, лишь на письменном столе добавилось бумаг и словарей, рядом появился еще один стул. Как только девушки вошли, из кресла у камина поднялся высокий молодой человек. В руках у него была кожаная папка с документами. — Мисс Рэвенскрофт! — удивленно воскликнул он. Лавиния тут же узнала своего недавнего знакомого. — Граф Мещерский! — воскликнула она с искренним удивлением. — Какое неожиданное совпадение! — Действительно, — улыбнулся он, подходя ближе. — Хотя, если подумать, Лондон не так уж велик для людей с общими интересами. Анна посмотрела на них с любопытством. — Вы знакомы? — Мы встречались в Королевской академии художеств, — объяснила Лавиния. — Обсуждали картины. — Мисс Рэвенскрофт произвела на меня большое впечатление своими наблюдениями об искусстве, — добавил граф. — А теперь оказывается, что она ещё и будет работать с вами, дорогая Анна. Лавиния заметила, как непринуждённо он обратился к Анне, и поняла, что между ними существуют более близкие отношения, чем просто деловые. — Граф Мещерский — дальний родственник моей покойной матери, — пояснила Анна, словно прочитав её мысли. — После смерти отца он очень помогает нашей семье. — Анна слишком скромна, — сказал граф. — Это она помогает мне, делая мою работу по распространению русской науки в Англии возможной. Он поднял папку. — Сегодня я привёз не только новые статьи профессора Менделеева, но и заметки Ивана Сеченова о рефлексах головного мозга, а также свежий доклад Софьи Ковалевской по математике. Кроме того, здесь есть материалы по электрическому освещению от господ Яблочкова и Лодыгина. Думаю, вы найдёте эту подборку весьма разносторонней и интересной для перевода. Глаза Лавинии загорелись. — Это потрясающе! — воскликнула она, бережно принимая папку с материалами. — Работы Менделеева я читала с огромным интересом, но… статьи Сеченова и Ковалевской? И даже о новейших опытах с электрическим освещением? — Да, — с одобрением кивнул граф. — Профессор Сеченов только что опубликовал заметки о рефлексах головного мозга. А Ковалевская недавно представила доклад по математике — весьма смелая работа для дамы, не находите? Что до электротехники — господа Яблочков и Лодыгин сейчас нарасхват в Париже и Петербурге, их изобретения обсуждают во всех научных кругах. — Я даже не мечтала, что смогу прикоснуться к таким открытиям, — призналась Лавиния, уже мысленно предвкушая работу с этими текстами. — Это настоящая удача — переводить труды столь разных и выдающихся учёных! Граф и Анна переглянулись, оба улыбаясь. В их взгляде читалось одобрение — и, возможно, лёгкое удивление тому, как искренне Лавиния разделяет их научный энтузиазм. — Редко встретишь молодую леди, которая понимает значение научных открытий. — сказал Мещерский. Лавиния слегка покраснела, осознав, что снова выдала свой энтузиазм. — Прошу прощения, я слишком увлеклась. — Не извиняйтесь, — мягко сказала Анна. — Именно такое отношение к работе мне и нужно. Граф Мещерский провёл с ними ещё полчаса, объясняя особенности новых материалов и отвечая на вопросы Лавинии о научной терминологии. Затем поднялся, готовясь уйти. — Дамы, я оставляю вас работать, — сказал он, поклонившись. — Анна, как обычно, я вернусь через неделю за готовыми переводами. Он повернулся к Лавинии. — Мисс Рэвенскрофт, было очень приятно встретить вас снова. Надеюсь, наше сотрудничество будет плодотворным. — Взаимно, граф Мещерский, — ответила она с лёгким поклоном. Когда он ушёл, Анна и Лавиния остались одни. Анна заметила любопытство в глазах новой помощницы. — Граф очень порядочный человек, — сказала она, раскладывая документы на столе. — После смерти отца он взял на себя заботу о нашей семье. Помогает с деньгами, находит работу, следит, чтобы мы ни в чём не нуждались. — Это очень благородно с его стороны, — заметила Лавиния. — Да. И он искренне увлечён наукой. Считает, что русские открытия должны стать достоянием всего мира, а не оставаться известными только в России. Они приступили к работе. Лавиния быстро освоилась с процессом: сначала они вместе читали русский текст, обсуждали сложные места и научные термины, затем Лавиния делала черновой перевод, который Анна правила и дополняла. Работа оказалась именно такой, как она мечтала. Статьи были захватывающими, полными новых идей и смелых предположений. Лавиния чувствовала себя причастной к великим открытиям, помогая донести их до английских учёных. Время пролетело незаметно. Когда Анна взглянула на часы, было уже два часа дня. — Думаю, на сегодня достаточно, — сказала она. — Вы проделали превосходную работу, мисс Рэвенскрофт. Ваши переводы очень точны. Лавиния сияла от похвалы. — Спасибо. Это было… удивительно. Я не ожидала, что работа может приносить такое удовольствие. — Тогда до завтра в то же время? — Конечно! Глава 26 Дорога домой прошла незаметно. Лавиния сидела в нанятом экипаже, глядя на проплывающие за окном улицы Лондона, но мысли её были далеко от городской суеты. В голове всё ещё звучали разговоры с Анной. Руки слегка пахли чернилами, несмотря на перчатки, а в сумочке лежал небольшой блокнот с заметками о терминах, которые нужно будет уточнить завтра. Впервые после начала своей новой жизни она чувствовала себя по-настоящему полезной. Не обузой в доме Торнхиллов, не нежеланной невестой, а человеком, способным внести свой вклад в важное дело… Она будет помогать донести открытия русских учёных до английских общества! Это было гораздо важнее светских визитов и вышивания. Экипаж остановился у дома, и Лавиния поблагодарила кучера, выходя на мощёную дорожку. Дворецкий встретил её, приняв шаль и сумочку. В доме царила привычная послеобеденная тишина. — Как прошёл день, мисс? — спросила Марта, расстёгивая пуговицы на спине платья. — Очень хорошо, спасибо, — ответила Лавиния. Марта помогла ей надеть более удобный домашний наряд из мягкой шерсти цвета слоновой кости, застегнула все пуговицы и поправила складки. Затем она бережно расчесала её волосы и снова убрала их в свободный пучок. — Благодарю, Марта, — сказала Лавиния, поправляя причёску перед зеркалом. Взглянув на часы, она поняла, что как раз успевает к послеобеденному чаю. Лавиния глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. Нужно было решить, что именно рассказать о своём дне. Она не хотела лгать, но и не была готова к подробным расспросам. Спустившись, она обнаружила всю семью уже за столом. Лорд Торнхилл читал газету, попивая чай, Оливия что-то рассказывала Тристану, который рассеянно кивал. Эдриан сидел у окна с книгой, но отложил её, когда Лавиния вошла. — Лавиния, дорогая! — воскликнула Оливия. — Мы уже начали беспокоиться. Где ты была весь день? Лавиния села на своё обычное место, приняв чашку чая от горничной. Все взгляды были устремлены на неё, и она почувствовала лёгкое волнение. — Я… я ездила по делам, — сказала она осторожно. — По каким делам? — Оливия наклонилась вперёд с любопытством. — Ты не говорила, что собираешься куда-то. Лавиния сделала глоток чая, выигрывая время. Лорд Торнхилл отложил газету и тоже посмотрел на неё с интересом. — Я нашла работу, — ответила она наконец, решив, что лучше сказать правду сразу. Повисла тишина. Оливия удивлённо моргнула, Тристан поднял голову, а лорд Торнхилл нахмурился. — Работу? — переспросил он. — Что ты имеешь в виду? — Меня наняли на переводчицей, — объяснила Лавиния, стараясь говорить спокойно. — Я перевожу научные статьи с русского языка на английский. — Но зачем? — воскликнула Оливия. — Лавиния, не должна работать! Отец ведь заботится о тебе! Лавиния почувствовала, как щёки вспыхнули. Она не хотела обижать лорда Торнхилла, но должна была объяснить свои мотивы. — Я очень благодарна лорду Торнхиллу за заботу, — сказала она, обращаясь к нему. — Но я хочу скопить небольшой капитал на случай, если мне понадобится… самостоятельность. Лицо лорда Торнхилла потемнело. — Самостоятельность? — повторил он. — Лавиния, если ты чувствуешь, что я даю тебе недостаточно… — Нет! — быстро сказала она. — Дело не в этом. Вы были ко мне необыкновенно добры. Просто… просто я хочу знать, что смогу позаботиться о себе, если обстоятельства изменятся. Она не стала уточнять, что имела в виду возможное расторжение помолвки. Все и так понимали, о чём речь. — Это неслыханно! — воскликнула Оливия, отставляя чашку. — Лавиния, ты же леди! Леди не работают за деньги! — Почему нет? — спросила Лавиния, чувствуя, как поднимается раздражение. — Если у меня есть способности, почему я не могу их использовать? — Потому что это неприлично! — Оливия была явно возмущена. — Что подумают люди? Что скажут в обществе? Девушки более простого сословия — другое дело, но ты… — Я что? — Лавиния почувствовала, как голос становится холоднее. — Я бесприданница, Оливия. У меня нет состояния, нет наследства. Если я не выйду замуж, мне нужно будет как-то себя содержать. — Но ты выйдешь замуж! — настаивала Оливия. — За Эдриана! Лавиния бросила быстрый взгляд на Эдриана, который молчал, внимательно слушая разговор. Его лицо было непроницаемым. — Возможно, — сказала она тихо. — А возможно, нет. В любом случае, я хочу иметь выбор. Лорд Торнхилл тяжело вздохнул. — Лавиния, я понимаю твоё желание быть независимой, но работа… это не для девушки твоего положения. Люди будут говорить, что я не могу обеспечить свою воспитанницу. — Люди всегда найдут, о чём говорить, — неожиданно вмешался Эдриан. Все повернулись к нему. Он отложил книгу и посмотрел на отца. — Лавиния не делает ничего плохого, — сказал он спокойно. — Она использует свои знания и способности для полезного дела. Разве это не достойно уважения? Оливия удивлённо посмотрела на брата. — Эдриан, ты не можешь серьёзно одобрять это! — Почему нет? — Он повернулся к ней. — Лавиния образованна, умна, знает языки. Если она хочет переводить научные работы, в чём проблема? — В том, что это неподобающе! — воскликнула Оливия. — Женщины нашего круга не работают! — Женщины нашего круга обычно хорошо обеспечены, — возразил Эдриан. — Если Лавинии это необходимо, чтобы чувствовать себя увереннее, я считаю в этом нет ничего дурного. Лавиния смотрела на него с изумлением. Она не ожидала, что он встанет на её сторону, особенно публично, перед всей семьёй. — Более того, — продолжил Эдриан, обращаясь к отцу, — мы ведь должны поддерживать её, а не упрекать? Лавиния нашла занятие, которое ей нравится и которое приносит пользу. По моему, это гораздо лучше, чем сидеть дома и скучать? Лорд Торнхилл молчал, обдумывая слова сына. Тристан по-прежнему не произносил ни слова, но Лавиния заметила, что он внимательно следит за разговором. — Я не хочу никого расстраивать, — сказала Лавиния тихо. — Но эта работа… она даёт мне ощущение, что я делаю что-то важное. Я помогаю распространять знания, знакомлю английских учёных с русскими открытиями. — Какими открытиями? — спросил лорд Торнхилл, и в его голосе появилось любопытство. — Работы по химии, физике, математике, — ответила Лавиния, воодушевляясь. — Профессор Менделеев создал систему, которая позволяет предсказывать свойства ещё не открытых химических элементов. Сеченов изучает работу мозга. Ковалевская делает открытия в математике. В России сейчас работает множество талантливых учёных с передовыми исследованиями, но их труды мало известны за пределами страны из-за языкового барьера. Распространение сведений об их открытиях принесёт огромную пользу всему научному сообществу. Лорд Торнхилл поднял брови. — Ты понимаешь, о чём пишут эти учёные? — Да, — ответила Лавиния просто. — Я изучала естественные науки. Что касается точных наук, таких как математика, то здесь мои знания не столь обширны, но достаточны для понимания основных принципов и терминологии, необходимых для качественного перевода. — И как же ты получила подобные знания? — удивилась Оливия. — Самостоятельно. Читала книги, журналы. Мне это интересно. Повисла тишина. Лавиния чувствовала, как сердце бьётся быстрее. Она выдала больше, чем планировала, но теперь уже было поздно отступать. — Ну что ж, — сказал наконец лорд Торнхилл. — Если ты действительно понимаешь эти материалы и работа тебе нравится… возможно, это не так плохо, как кажется на первый взгляд. Оливия возмущённо посмотрела на отца. — Папа! Ты не можешь серьёзно это одобрять! — Оливия, — сказал он деликатно, но твёрдо. — Лавиния взрослая девушка. Если она хочет работать, это её право. Лавиния почувствовала волну благодарности к лорду Торнхиллу. Она знала, что ему нелегко принять её решение, но он пытался её понять. — Спасибо, — сказала она тихо. — Это много для меня значит. Оливия встала из-за стола, явно раздраженная. — Я не понимаю, что со всеми происходит, — сказала она. — Сначала Эдриан защищает неподобающее поведение, теперь папа его одобряет. Мир сошёл с ума! Она вышла из гостиной, хлопнув дверью. Тристан неловко откашлялся. — Пожалуй, я тоже пойду, — пробормотал он и поспешил следом за Оливией. В воздухе повисло напряжение. — Лавиния, — сказал лорд Торнхилл, — я хочу, чтобы ты знала: если тебе понадобится помощь, ты всегда можешь на меня рассчитывать. — Благодарю вас, — ответила она, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Вы очень добры. Лорд Торнхилл кивнул и тоже поднялся. — Я поговорю с Оливией, — сказал он. — Она расстроена, но со временем поймёт. Когда он ушёл, Лавиния осталась наедине с Эдрианом. Она не знала, что сказать. Его поддержка была неожиданной и… трогательной. — Спасибо, — сказала она наконец. — За то, что встал на мою сторону. Глава 27 Эдриан встал и подошёл к окну, глядя на сад. — Прекрасный вечер, — заметил он, словно не слыша её слов. — Не хочешь прогуляться немного перед ужином? После целого дня работы с бумагами, думаю, будет приятно немного пройтись на свежем воздухе. Лавиния поняла, что он предлагает ей возможность уйти от напряжённой атмосферы в доме. И правда, после конфронтации с Оливией и сложного разговора с лордом Торнхиллом ей хотелось тишины и покоя. — С удовольствием, — ответила она, поднимаясь. — Дай мне только взять шаль. Через несколько минут они вместе вышли в сад. День был тёплым, лёгкий ветерок приятно освежал. Они неспешно шли по дорожкам между клумбами, и Лавиния чувствовала, как напряжение постепенно уходит. Розы ещё цвели, наполняя воздух сладким ароматом. Где-то вдалеке пели птицы, готовясь к вечеру. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в мягкие розовые и золотые тона. — Как прошёл твой первый день? — спросил Эдриан, когда они дошли до беседки и присели на скамейку. В его голосе не было ни принуждения, ни попыток контролировать. Только искренний интерес, и это удивляло её всё больше. — Очень хорошо, — ответила она. — Работа оказалась именно такой, как я надеялась. — Расскажи мне о ней, — попросил он, и Лавиния поняла, что он действительно хочет знать, а не просто соблюдает вежливость. — Мы переводим научные статьи с русского языка, — начала она, чувствуя, как возвращается энтузиазм. — Сегодня я работала с материалами по химии. Это так увлекательно — видеть, как развивается наука, какие открытия делают учёные! Эдриан внимательно слушал, задавая вдумчивые вопросы о процессе перевода, о сложностях научной терминологии. Он не пытался критиковать или давать советы, просто проявлял интерес к тому, что её увлекало. — Это звучит очень сложно, — заметил он. — Требует не только знания языка, но и понимания самой науки. — Да, именно поэтому эта работа так интересна, — согласилась Лавиния. Эдриан кивнул с пониманием. — А мисс Уэстон? Она приятная в общении? — Очень, — ответила Лавиния. — Она образованная, серьёзная женщина. Она молода, чуть старше меня, но уже несёт на себе большую ответственность. Её отец-викарий недавно умер после продолжительной болезни, и теперь она вынуждена работать, чтобы содержать себя и младших брата и сестру. Несмотря на трудности, она не унывает. Её дом довольно небольшой, но очень уютный — везде книги, аккуратно расставленные на полках, свежие цветы в вазах. Видно, что она умеет создать домашнее тепло даже при скромных средствах. И при этом она так увлечена своей работой, так серьёзно относится к переводам… Я восхищаюсь её силой духа. Она не стала упоминать о графе Мещерском. Не потому, что хотела что-то скрыть — ей нечего было скрывать, граф был просто знакомым, который принёс материалы для работы. Но и лишний раз афишировать встречу не стоило: она была в доме Анны без сопровождения, а Мещерский — посторонний ей мужчина. Эдриан мог отреагировать остро на такие подробности, и незачем было портить этот редкий момент взаимопонимания между ними из-за пустяков. Граф был частью рабочего процесса, не более того. — Я рад, что ты нашла то, что тебе нравится, — сказал Эдриан, и его слова казались вполне искренними. — И что работодателем оказалась столь достойная женщина. По твоему рассказу видно, что мисс Уэстон — человек порядочный и образованный. Лавиния посмотрела на него, изучая его профиль в мягком вечернем свете. Где был тот высокомерный, требовательный мужчина, который ещё недавно пытался навязать ей свои чувства? Этот Эдриан был совсем другим — внимательным, заинтересованным, уважающим её выбор. — Знаешь, — сказал он задумчиво, — ты могла бы пригласить мисс Уэстон к нам на чай. Мне кажется, Оливии было бы полезно познакомиться с ней. Может быть, это поможет ей лучше понять твой выбор. Лавиния удивлённо подняла брови. Она не ожидала такого предложения. — Ты действительно думаешь, что это будет уместно? — Конечно, — ответил Эдриан. — Если она важна для тебя, то и всей семье будет приятно с ней познакомиться. Возможно, отец тоже заинтересуется её работой. Он всегда уважал образованных людей. Лавиния почувствовала тепло в груди. Эдриан не только поддержал её перед семьёй, но и предлагал интегрировать её новую жизнь в их общий мир. — Спасибо, — сказала она мягко. — За понимание. И за поддержку сегодня за столом. Это… это много для меня значило. — Не за что, — ответил он просто. — Ты права, Лавиния. У тебя должен быть выбор. И если работа делает тебя счастливой, то я буду её поддерживать. Они сидели в тишине, наблюдая, как солнце медленно садится за деревья. Лавиния чувствовала странное спокойствие. Впервые за долгое время она могла общаться с Эдрианом без напряжения, без необходимости защищаться или нападать. — Я подумаю над твоим предложением, — сказала она наконец. — Насчёт приглашения Анны… то есть мисс Уэстон. — Анна? — переспросил Эдриан с лёгкой улыбкой. — Вы уже на «ты»? Лавиния слегка покраснела. — Она предложила обращаться к ней по имени. Сказала, что коллеги не должны быть слишком формальными. Учитывая, что мы почти одного возраста, и то, что Анна предпочитает партнерские отношения в работе, а не формат начальник-подчиненная, она попросила меня забыть о чрезмерной учтивости. По её словам, так мы сможем работать более эффективно и чувствовать себя комфортнее. — Разумно, — согласился Эдриан. — Значит, ты уже не просто сотрудница, а подруга? — Возможно, — ответила Лавиния осторожно. — Время покажет. Они ещё немного поговорили о планах на завтра, о погоде и книгах. Обычная, спокойная беседа, без скрытых смыслов и напряжения. Когда они вернулись в дом, Лавиния думала о том, что, когда Эдриан наконец перестал доставать её глупостями о чувствах, то оказался вполне приятным собеседником. Это была радостная перемена. И, возможно, начало нормальных, дружеских отношений между ними. Она не была готова к большему, но дружба была возможна. Поднимаясь к себе в комнату, она думала о завтрашнем дне, о новой встрече с Анной, текстах, которые предстоит переводить. Будущее наконец стало казаться ей не пугающим, а полным возможностей. Странное перемещение из одного мира в другой, из одной жизни в другую, наконец начало обретать смысл. В прошлом мире у неё была блестящая карьера учёного, собственная лаборатория, возможность проводить исследования и публиковать работы. Здесь же она была ограничена рамками викторианского общества — женщина не могла стать профессором, не могла поступить в университет, не могла даже подписать научную статью своим именем. Но даже эти крохи — переводы чужих работ, возможность прикоснуться к передовой науке хотя бы таким образом — были бесконечно лучше, чем играть роль принцессы в замке, которая только и делает, что ждёт прекрасного принца, что спасёт её и решит за неё её будущее. Лучше быть переводчицей, чем бесполезным украшением в чьём-то доме. Лучше зарабатывать собственные деньги, пусть и скромные, чем зависеть от чужой милости. Возможно, судьба дала ей этот шанс не для того, чтобы она получила больше, а для того, чтобы она научилась ценить даже малое. Глава 28 Прошло уже три недели с тех пор, как Лавиния начала работать с Анной, и её жизнь кардинально изменилась. Каждое утро она просыпалась с предвкушением нового дня, полного интересных текстов и увлекательных бесед. Работа оказалась именно тем, что ей нужно было — не только источником дохода, но и возможностью заниматься любимым делом. За это время её отношения с Анной переросли из простого сотрудничества в настоящую дружбу. Они обнаружили множество общих интересов — от любви к русской литературе до страсти к естественным наукам. Анна оказалась не только образованной, но и удивительно мудрой для своих лет девушкой, которая умела находить радость даже в самых простых вещах. Лавиния полюбила их совместные обеденные перерывы, когда они пили чай в маленькой кухне Анны и обсуждали не только работу, но и книги, музыку, планы на будущее. Анна рассказывала о своих младших брате и сестре, о том, как трудно, но важно быть для них опорой. Лавиния делилась своими размышлениями о науке, о том, как несправедливо, что женщинам закрыт путь в университеты. Граф Мещерский тоже стал частым гостем в доме на Блумсбери-сквер. Если раньше он приходил раз в неделю, чтобы принести новые материалы и забрать готовые переводы, то теперь заглядывал почти каждые два-три дня. Официально — чтобы проверить, как идёт работа, но Лавиния замечала, что он всё чаще задерживался на чай и беседы. Поначалу она воспринимала его просто как источник интересных научных материалов. Но постепенно стала замечать, что ждёт его визитов. Граф оказался не только образованным, но и удивительно тонким собеседником. Он умел слушать, задавать правильные вопросы, и с ним можно было обсуждать самые разные темы — от последних открытий в химии до философских вопросов о роли науки в обществе. Лавиния начала замечать, как загораются его глаза, когда он говорил о своих планах по распространению русской науки в Европе. Как внимательно он слушал её мнение о переводах. Как часто их взгляды встречались во время разговора, и как странно тепло становилось у неё в груди в такие моменты. Она пыталась убедить себя, что это просто дружеское расположение к интересному человеку. Но иногда, когда граф задерживался дольше обычного или особенно тепло улыбался ей, она чувствовала лёгкое волнение, которое было совсем не дружеским. В доме Торнхиллов тоже произошли изменения. Оливия, хотя и не одобряла работу Лавинии полностью, перестала открыто возражать. Лорд Торнхилл даже проявлял интерес, иногда расспрашивая о русских учёных за ужином. А Эдриан стал совсем другим. Он больше не пытался навязывать ей свои чувства, не делал болезненных признаний. Вместо этого он стал внимательным другом, который искренне интересовался её работой и мыслями. Их отношения наконец обрели ту лёгкость, которой так не хватало раньше. Лавиния даже начала получать удовольствие от их бесед. Именно поэтому, когда Эдриан в очередной раз предложил пригласить Анну в гости, Лавиния согласилась без колебаний. — Думаю, пришло время познакомить вас с моей подругой, — сказала она за завтраком. — Если не возражаете, я хотела бы пригласить мисс Уэстон на чай в воскресенье. — Конечно, дорогая, — ответил лорд Торнхилл. — Нам всем будет интересно познакомиться с молодой леди, которая так увлекла тебя наукой. Оливия кивнула с некоторой неохотой, но без прежней враждебности. — Надеюсь, она окажется приятной в общении. В воскресенье Анна появилась на пороге дома Торнхиллов ровно в назначенное время, одетая в простое, но элегантное платье. Лавиния встретила её в холле и сразу заметила, какое впечатление подруга произвела на слуг — горничная едва сдержала восхищённый вздох, а дворецкий выпрямился и улыбнулся шире обычного. Анна действительно была поразительно красива. Её тёмные волосы были аккуратно убраны в изящную причёску, подчёркивающую правильные черты лица. Тёмно-синие глаза сияли умом и добротой, создавая эффектный контраст с бледной кожей, а лёгкий румянец на щеках придавал ей особое очарование. Но красота Анны не была кричащей — в ней было что-то благородное, утончённое, что сразу располагало к себе. — Анна, добро пожаловать! — Лавиния взяла подругу под руку. — Пойдём, я представлю тебя семье. В гостиной их уже ждали все домочадцы. Лорд Торнхилл поднялся при их появлении, Оливия отложила вышивание, а молодые люди встали из кресел. — Позвольте представить мисс Анну Уэстон, — сказала Лавиния. — Анна, это лорд Торнхилл, леди Оливия, мистер Эдриан Торнхилл и мистер Тристан Норт. Анна изящно присела в реверансе. — Очень приятно познакомиться, — сказала она мягким, но уверенным голосом. — Лавиния так много рассказывала о вашей семье. Лавиния внимательно наблюдала за реакцией присутствующих. Лорд Торнхилл улыбнулся с явным одобрением — Анна сразу произвела на него хорошее впечатление своими безупречными манерами и достоинством. Оливия тоже выглядела приятно удивлённой — она явно ожидала увидеть что-то вроде синего чулка, а вместо этого перед ней стояла элегантная молодая леди. Эдриан поклонился вежливо, и Лавиния заметила, как его взгляд на мгновение задержался на лице Анны. Но это было скорее мимолётное признание её красоты, чем настоящий интерес. Совсем по-другому отреагировал Тристан. Он буквально застыл на месте, глядя на Анну с нескрываемым восхищением. Лавиния видела, как он сглотнул, выпрямился, в его глазах появилось выражение, которого ей никогда раньше не приходилось видеть. Всегда лёгкий на подъём и умевший найти подход к любой женщине, Тристан на мгновение растерялся. Его обычная уверенность испарилась, уступив место несвойственной ему робости. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова не шли. Лавиния с удивлением наблюдала, как обычно весьма красноречивый молодой человек борется со смущением. Наконец он взял себя в руки, но даже тогда в его движениях ощущалась неуверенность, словно он боялся сказать или сделать что-то неподобающее в присутствии этой удивительной девушки. Глава 29 Тристан сидел в кресле, механически потягивая чай, но практически не замечал происходящего вокруг. Голоса звучали словно сквозь вату — Лавиния что-то объясняла о русских научных открытиях, дядя задавал вопросы, Оливия изредка вставляла замечания. А он не мог оторвать взгляда от мисс Уэстон. Анна. Даже имя её звучало по-особенному. Когда Лавиния впервые рассказала о своей новой подруге и коллеге, Тристан представил себе кого-то совершенно иного. Эдриан, который в последнее время стал гораздо более общительным с невестой, тоже иногда упоминал о «серьёзной молодой леди, посвятившей себя науке». По их рассказам складывался образ девушку тяжелой судьбы — старой девы, которая от безысходности ушла в переводы. Тристан даже жалел её заранее — бедная сирота, вынужденная зарабатывать на жизнь, наверняка выглядит старше своих лет, носит строгие тёмные платья и очки, а её единственная радость — это пыльные научные трактаты. Реальность оказалась совершенно иной. Перед ним сидела одна из самых красивых женщин, которых он когда-либо видел. Но дело было не только в красоте — хотя её тёмно-синие глаза и правильные черты лица действительно поражали. Дело было в том, как она держалась, как говорила, как светилась изнутри каким-то особым огнём. Она была живой. Настоящей. В ней не было ни капли той искусственности, которая так утомляла его в светских дамах. Тристан украдкой наблюдал, как она объясняет что-то о периодической системе элементов, как загораются её глаза, когда она говорит о работе. Её увлечённость была подлинной, а не наигранной. Она не пыталась произвести впечатление или показаться умнее, чем есть — она просто была собой. И это потрясло его до глубины души. Он вспомнил, как несколько месяцев назад начал замечать перемены в Лавинии. Она тоже стала другой — более живой, более интересной. Тогда он впервые подумал, что мог бы влюбиться в такую девушку. Не в красивую куклу, которая умеет только вышивать и играть на фортепиано, а в женщину с характером, с собственными мыслями и стремлениями. Именно поэтому он разорвал их с Эдрианом договор. Не только потому, что увидел искреннюю любовь кузена к невесте, но и потому, что понял — сам рискует попасть в ловушку. Лавиния становилась именно такой женщиной, о которой он мечтал, сам того не осознавая. И это было опасно. Эдриан любил её по-настоящему. А Тристан не имел права разрушать это ради собственного внезапного прозрения. Но теперь, глядя на Анну, он понимал, что его инстинкт не подвёл. Он действительно искал не просто красивое лицо или выгодную партию. Он хотел найти женщину, которая могла бы стать его настоящей спутницей, равной партнёршей в жизни. Тристан устал от поверхностных связей, от дамочек, которые интересовались только модой и сплетнями. Ему наскучили флирт ради флирта, комплименты ради комплиментов, ухаживания, которые ни к чему не вели, кроме мимолётных увлечений. Он хотел чего-то настоящего. Хотел женщину, с которой можно было бы говорить не только о погоде и последних новостях из светской хроники. Хотел кого-то, кто мог бы его удивлять, заставлять думать, расти как личность. И теперь такая женщина сидела прямо перед ним. Но как к ней подступиться? Тристан прекрасно понимал, что его обычные методы здесь не сработают. Анна была не из тех девушек, которых можно покорить галантными комплиментами и дорогими подарками. Более того, судя по её сдержанной реакции на его восхищение, она уже сталкивалась с подобным вниманием и научилась его правильно оценивать. Он не был дураком, но попытка блеснуть знаниями в области науки была бы жалкой — она сразу раскусит в нём дилетанта и составит мнение как о бесполезной пустышке, пытающейся казаться умнее, чем есть на самом деле. Нет, с Анной нужно быть честным. Полностью честным. Но что он мог ей предложить? Что в нём могло заинтересовать такую удивительную женщину? Тристан задумался о себе. Кем он был на самом деле, если убрать маску беззаботного щёголя? Он был вторым сыном небогатого дворянина, без особых перспектив на наследство. Его старший брат получит титул и поместье, а ему достанутся крохи. Именно поэтому он и жил в Лондоне, пользуясь гостеприимством дяди Гарольда, вместо того чтобы прозябать в родовом имении. У него не было выдающихся талантов или достижений. Он получил стандартное образование джентльмена, но никогда не блистал в учёбе. Не был ни поэтом, ни художником, ни учёным. Даже в спорте он был скорее средним, чем выдающимся. Его главным достоинством всегда считалось умение нравиться людям, особенно женщинам. Он был обаятелен, остроумен, знал, как развеселить компанию или утешить расстроенную даму. Но теперь это казалось ему таким поверхностным, таким… пустым. Что он мог дать женщине, подобной Анне? Женщине, которая сама зарабатывала на жизнь, заботилась о семье, занималась важным делом? Тристан почувствовал, как внутри поднимается паника. Впервые в жизни он встретил женщину, которая действительно его заинтересовала, и впервые понял, что может оказаться недостойным её внимания. Но затем он взял себя в руки. Паника — не выход. Если он действительно хочет завоевать расположение Анны, ему нужно найти способ показать себя с лучшей стороны. Не притворяться кем-то другим, а раскрыть те качества, которые у него действительно есть. Он был добрым. Это мог подтвердить любой, кто хорошо его знал. Тристан никогда не отказывал в помощи друзьям, всегда был готов поддержать в трудную минуту. Он умел слушать, сочувствовать, находить нужные слова. Он был честным. Возможно, иногда слишком прямолинейным, но он никогда не лгал ради собственной выгоды. Если уж говорил что-то, то искренне. Он был верным. Все его дружеские связи длились годами. Он никогда не предавал доверия, не сплетничал за спиной, не подставлял тех, кто ему доверял. И он был способен любить. По-настоящему, глубоко, на всю жизнь. Просто до сих пор не встречал женщину, которая бы этого заслуживала. Возможно, этого будет достаточно для начала. Тристан снова посмотрел на Анну. Она как раз отвечала на вопрос дяди о русской литературе, и её лицо светилось энтузиазмом. Она говорила о Пушкине и Лермонтове так, словно они были её личными друзьями. — А вы сами пишете? — спросил вдруг Тристан, и все повернулись к нему. Он так долго молчал, что его вопрос прозвучал неожиданно. Анна удивлённо посмотрела на него. — Пишу? В смысле, литературные произведения? — Да, — кивнул Тристан. — Просто… просто вы так говорите о литературе, с такой страстью. Мне подумалось, что, возможно, у вас есть собственные творческие амбиции. Анна слегка покраснела. — Я иногда пишу… небольшие заметки. Ничего серьёзного. Просто мысли о прочитанном, размышления. — Это замечательно, — сказал Тристан искренне. — Я всегда восхищался людьми, которые могут выразить свои мысли на бумаге. У меня самого это плохо получается. Он не стал добавлять комплиментов о её таланте или красоте. Просто высказал честное мнение и признал собственную слабость. Анна внимательно посмотрела на него, и Тристан почувствовал, что она оценивает его по-новому. В её взгляде появилось что-то вроде любопытства. — А что вам нравится читать, мистер Норт? — спросила она. Тристан мог бы соврать, назвать какие-нибудь серьёзные произведения, чтобы произвести впечатление. Но он снова решил быть честным. — Признаться, я не большой любитель серьёзной литературы, — сказал он. — Мне больше нравятся приключенческие романы, истории о путешествиях. Недавно читал книгу о экспедиции в Африку — было очень увлекательно. Он ожидал, что Анна отнесётся к его признанию с пренебрежением, но вместо этого она улыбнулась. — А это интересно, — сказала она. — Я тоже люблю читать о путешествиях. Особенно о научных экспедициях. Недавно прочитала отчёт о исследованиях в Южной Америке — удивительные описания флоры и фауны. Тристан почувствовал, как внутри вспыхивает надежда. Они нашли общую тему, и Анна говорила с ним без прежней сдержанности. — А сами хотели бы путешествовать? — спросил он. — Конечно, — ответила Анна, и в её голосе появилась мечтательность. — Кто бы не хотел увидеть мир своими глазами? Но, увы, мои обстоятельства не позволяют таких вольностей. — А если бы позволяли? — настаивал Тристан. — Куда бы вы поехали в первую очередь? Анна задумалась. — Наверное, в Италию, — сказала она наконец. — Увидеть Рим, Флоренцию, Венецию. Прикоснуться к истории, к искусству. А вы? — Мне тоже интересна Италия, — признался Тристан. — И еще Греция. Хочется увидеть места, о которых читал в книгах по истории. Они говорили ещё несколько минут о путешествиях, и Тристан заметил, как постепенно исчезает напряжение между ними. Анна больше не держалась с ним отстранённо — она была заинтересована в разговоре. — Знаете, мисс Уэстон, — сказал он, воодушевившись их общением, — раз уж мы не можем пока отправиться в настоящее путешествие, может быть, стоит довольствоваться… путешествием воображения? В театре на следующей неделе идёт новая постановка Шекспира — «Буря». Там есть и экзотические острова, и приключения. Что если мы все вместе отправимся посмотреть? Я, вы, Лавиния, Эдриан и Оливия. Тристан сознательно предложил групповой визит. Не потому, что боялся остаться с Анной наедине, а потому, что понимал — ей будет комфортнее в компании. Он не хотел принуждать её или ставить в неловкое положение. Пусть она сначала привыкнет к нему, поймёт, что он не такой, как другие молодые люди, которые, вероятно, пытались завоевать её внимание. Пусть увидит, что он способен на серьёзные чувства и намерения. Когда Анна согласилась подумать о театре, Тристан почувствовал странное облегчение. Она не отказала сразу — это уже что-то. После её отъезда он долго сидел в своей комнате, прокручивая в голове каждое слово их разговора. Вспоминал её искрящиеся энтузиазмом глаза, когда она рассказывала о своей работе и книгах, и заинтересованное выражение на хорошеньком личике, когда она внимательно слушала его. Завтра же он поговорит с дядей Гарольдом о работе. И с братом тоже. Пора перестать играть роль беззаботного повесы и заняться чем-то серьёзным. Если он хочет завоевать уважение такой женщины, как Анна, ему нужно стать мужчиной, достойным её внимания. Тристан улыбнулся, представив, как удивится его семья, когда он попросит дать ему настоящую работу. Но ещё больше он хотел удивить Анну. Глава 30 На следующее утро Тристан проснулся с непривычным чувством решимости. Обычно он не спешил вставать, предпочитая понежиться в постели до полудня, но сегодня был другой день. Сегодня он начинал новую жизнь. Быстро умывшись и одевшись, он спустился в столовую, где застал дядю Гарольда за завтраком. Лорд Торнхилл читал утреннюю газету, попивая кофе. — Доброе утро, дядя, — сказал Тристан, садясь за стол. — О, Тристан! — удивился лорд Торнхилл. — Ты рано встал. Всё в порядке? — Более чем, — ответил Тристан, принимая чашку кофе от горничной. — Собственно, я хотел с вами поговорить. О деле. Лорд Торнхилл отложил газету и внимательно посмотрел на племянника. — О каком деле? Тристан сделал глоток кофе, собираясь с мыслями. Он весь вечер репетировал эту речь, но теперь, глядя в серьёзные глаза дяди, чувствовал лёгкое волнение. — Я хочу работать, — сказал он прямо. — Настоящую работу. Знаю, что у вас есть торговые дела, связи в деловых кругах. Возможно, вы могли бы… дать мне шанс? Лорд Торнхилл молчал несколько секунд, изучая лицо племянника. — Это внезапно, — сказал он наконец. — Что случилось? Проблемы с деньгами? — Нет, — покачал головой Тристан. — Просто… просто я понял, что хочу чего-то большего, чем бесконечные развлечения. Хочу заниматься чем-то значимым. — И что именно ты хочешь делать? Тристан глубоко вдохнул. — Честно говоря, я не знаю всех тонкостей торгового дела. Но я умею общаться с людьми, располагать их к себе. Может быть, это пригодится в переговорах, в работе с клиентами? Я готов учиться, дядя. Готов начать с самого низа. Лорд Торнхилл долго смотрел на него, и Тристан чувствовал, как напряжение нарастает. Наконец дядя улыбнулся. — Знаешь, Тристан, я давно ждал этого разговора. Ты способный молодой человек, но тратишь свои таланты на пустяки. Если ты действительно серьёзно настроен… — Серьёзно, как никогда, — заверил Тристан. — Хорошо. Тогда объясню тебе, чем мы занимаемся. Наша семья всегда самостоятельно прокладывала путь к успеху — наши предки разводили овец и торговали шерстью. Когда дело пошло в гору, мы стали импортировать ткани из Индии и других стран. Сейчас у нас есть партнёры по всей Европе, склады в Лондоне и Ливерпуле. Но главное в нашем деле — это люди. Клиенты, поставщики, работники. Без доверия и хороших отношений никакая торговля невозможна. Тристан кивал, впитывая каждое слово. — У меня как раз есть дело, которое требует… личного подхода, — продолжил лорд Торнхилл. — Есть один потенциальный партнёр, мистер Бейтс. Он торгует высококачественными тканями из Шотландии, и мы могли бы наладить с ним выгодное сотрудничество. Но он человек осторожный, недоверчивый. Уже несколько месяцев тянет с решением. Нужен кто-то, кто сможет его расположить к себе, убедить в выгодности сделки. Тристан почувствовал прилив энтузиазма. — Я справлюсь. — Посмотрим, — сказал лорд Торнхилл. — Встреча назначена на завтра. Сегодня я расскажу тебе подробности сделки, а завтра ты поедешь со мной и посмотришь, как ведутся переговоры. Если всё пройдёт хорошо, дам тебе более самостоятельные задания. Остаток дня они провели в кабинете лорда Торнхилла. Дядя подробно объяснил племяннику условия предполагаемой сделки, рассказал о мистере Бейтсе. — Он вдовец, живёт один, — говорил лорд Торнхилл. — Дети выросли и разъехались. Очень предан своему делу, гордится качеством товара. Не любит спешки и давления. Ценит честность и прямоту. Тристан внимательно слушал, делая заметки. Он никогда не думал, что торговля может быть такой сложной и интересной одновременно. На следующий день они отправились в офис мистера Бейтса. Это было небольшое, но добротное здание в деловой части города. Сам мистер Бейтс оказался мужчиной лет пятидесяти, с седеющими висками и внимательными серыми глазами. Он встретил их вежливо, но сдержанно. — Лорд Торнхилл, — сказал он, пожимая руку. — Рад вас видеть. А это, полагаю, ваш помощник? — Мой племянник, мистер Тристан Норт, — представил Тристана дядя. — Он изучает наше дело. Мистер Бейтс кивнул Тристану, но его взгляд был настороженным. Очевидно, он не слишком доверял молодым людям в серьёзных делах. Они прошли в кабинет, где на столе были разложены образцы тканей. Лорд Торнхилл начал обсуждать условия сделки, но Тристан заметил, что мистер Бейтс отвечает односложно, без энтузиазма. — Прекрасные ткани, — сказал Тристан, осторожно прикоснувшись к одному из образцов. — Такое качество шерсти встречается редко. Эта фактура особенно хороша для пошива вечерних пиджаков — материал держит форму и не мнётся, что сейчас очень ценится в мужской моде. Мистер Бейтс слегка оживился. — Да, это особая порода овец из Хайлендса. Мой поставщик работает с этой фермой уже двадцать лет. — Двадцать лет? — удивился Тристан. — Это говорит о многом. Не каждый может поддерживать такие долгосрочные отношения. — Именно, — согласился мистер Бейтс, и в его голосе появилась теплота. — В наше время все гонятся за быстрой прибылью, забывая о качестве и надёжности. Тристан кивнул с пониманием. — Мой дядя всегда говорит, что репутация строится годами, а разрушается за один день. Поэтому он так тщательно выбирает партнёров. Мистер Бейтс посмотрел на лорда Торнхилла с новым интересом. — Мудрые слова. А вы, молодой человек, давно занимаетесь торговлей? — Только начинаю, — честно ответил Тристан. — Но я понимаю, что это не просто покупка и продажа товаров. Это отношения между людьми, основанные на доверии и взаимном уважении. Мистер Бейтс неожиданно улыбнулся. — Приятно слышать такие слова от столь молодого джентльмена. Многие ваши сверстники думают только о том, как побыстрее заработать. Разговор потёк легче. Тристан задавал вопросы о производстве тканей, о традициях шотландских мастеров, о том, как изменилась торговля за последние годы. Мистер Бейтс отвечал всё более охотно, явно польщённый искренним интересом. К концу встречи атмосфера полностью изменилась. Мистер Бейтс согласился на основные условия сделки и пообещал дать окончательный ответ через неделю. — Было очень приятно познакомиться с вами, мистер Норт, — сказал он, пожимая руку Тристану. — Надеюсь, мы ещё увидимся. Выйдя на улицу, лорд Торнхилл похлопал племянника по плечу. — Отлично сработано, Тристан. Я месяцами не мог добиться от него такой открытости. А ты за час сумел его расположить. Тристан чувствовал прилив гордости и удовлетворения. Наконец-то он мог сделать что-то по-настоящему важное и полезное. В течение следующей недели дядя давал ему всё новые задания. Тристан встречался с другими партнерами и клиентами, изучал документы, участвовал в переговорах. Его природное обаяние и умение находить общий язык с людьми действительно помогали в работе. Мистер Бейтс прислал письмо с согласием на сделку, особо отметив, что на его решение повлияла встреча с «перспективным молодым человеком». Лорд Торнхилл был доволен и поручил Тристану ведение ещё нескольких проектов. Распорядок дня Тристана полностью изменился. Если раньше он просыпался к полудню и проводил время в клубах и на светских мероприятиях, то теперь вставал рано, завтракал с семьёй и отправлялся в деловую часть города. Возвращался он только к ужину, усталый, но довольный. Эдриан поначалу не обращал внимания на изменения в поведении кузена. Он был слишком поглощён собственными мыслями о Лавинии и их медленно налаживающихся отношениях. Но к концу недели отсутствие Тристана стало слишком заметным. — Тристан, ты куда-то пропал, — заметил Эдриан за ужином. — Я тебя почти не вижу. Новая интрижка? Тристан усмехнулся, отрезая кусок говядины. — Нет, кузен. Работа. — Работа? — Эдриан удивлённо поднял брови. — Какая работа? — Дядя Гарольд взял меня в свои торговые дела, — объяснил Тристан. — На этой неделе мы заключили две выгодные сделки. Эдриан выглядел ошеломлённым. — Ты серьёзно? Тристан, ты же никогда не интересовался коммерцией. — Надоело бездарно прожигать время, — пожал плечами Тристан. — Хочу заниматься чем-то осмысленным. — Но что случилось? — не унимался Эдриан. — Ещё две недели назад ты планировал поездку в Брайтон и говорил о новом портном. Тристан посмотрел на кузена и почувствовал странное сожаление. Эдриан выглядел растерянным, словно мир вокруг него менялся слишком быстро, а он не успевал за переменами. В его глазах читалось недоумение, он явно не понимал, что происходит с окружающими людьми. — Просто пришло время взрослеть, — сказал Тристан мягко. — Нельзя всю жизнь играть в беззаботного холостяка. — Я не играю в беззаботного холостяка, — нахмурился Эдриан. — Конечно, нет, — согласился Тристан. — У тебя есть цель, есть будущее. А мне только предстоит найти свой путь. Эдриан задумчиво посмотрел на него. Тристан видел, что кузен уловил в его словах некий подтекст, который не пришелся ему по вкусу. Эдриан был помолвлен уже больше года, но их отношения с Лавинией, казалось, топчутся на месте. При этом он не особо погружался в дела отца, предпочитая проводить время в клубе, на скачках или за чтением в библиотеке. Его жизнь была размеренной и предсказуемой — утренняя верховая езда, обед в клубе с друзьями, иногда визиты к знакомым или посещение галерей. Жизнь наследника богатого рода, который может позволить себе не спешить с серьёзными решениями. А Тристан за неделю кардинально изменил свою жизнь, нашёл цель и энергично к ней стремился. — И что же тебя так подстегнуло? — спросила Лавиния, которая молча слушала их разговор. Тристан на мгновение замешкался. Он не мог сказать правду — что твердо намерен завоевать сердце её подруги. — Просто хочу стать успешным в деле, — ответил он. — Доказать, что я способен на большее. Лавиния кивнула с одобрением. — Это похвально. Мы с Анной на днях как раз обсуждали, что люди, которые не боятся трудностей на пути к цели, заслуживают большого уважения. При упоминании Анны Тристан почувствовал знакомое волнение. За эту неделю он часто думал о ней, вспоминал их разговор, её умные глаза, осторожную улыбку. Мысли о ней были постоянным фоном его дней, мотивацией для работы. — Она… как дела у мисс Уэстон? — спросил он, стараясь говорить небрежно. — Прекрасно, — ответила Лавиния. — Мы очень хорошо работаем вместе. Кстати, она несколько раз спрашивала о нашей семье. Интересовалась, как у всех дела, не болеет ли кто. — У всех? — уточнил Тристан, чувствуя, как учащается сердцебиение. — Да, — подтвердила Лавиния, но в её глазах мелькнуло понимание. — Хотя она особенно интересовалась твоими занятиями. Спрашивала, как обычно ты проводишь дни, не слишком ли увлекаешься светской жизнью. Сказала, что ты показался ей очень… энергичным молодым человеком. Тристан почувствовал прилив надежды. Значит, Анна думала и спрашивала о нём. Это был очень хороший знак. — Лавиния, — наконец осмелился спросить он. — А не могла бы ты узнать у мисс Уэстон, решила ли она принять наше приглашение в театр? Если да, то я закажу места на следующую субботу, если это будет ей удобно. — Хорошо, узнаю, — улыбнулась Лавиния. — Думаю, она согласится. Она упоминала, что давно не была в театре и очень скучает по хорошим постановкам. — Что идёт в субботу? — поинтересовался Эдриан. — «Буря» Шекспира в Ковент-Гардене, — напомнил Тристан. — Новая постановка, говорят, очень хорошая. — Звучит интересно, — согласился Эдриан, но Тристан заметил, что кузен выглядит рассеянным, словно его мысли были далеко. После ужина Тристан поднялся к себе в комнату. Неделя была насыщенной и утомительной, но он чувствовал глубокое удовлетворение от проделанной работы. Дядя Гарольд был доволен его успехами, клиенты отзывались о нём положительно. Всё шло, как он и задумывал. Оставалось дождаться завтрашнего дня, чтобы узнать — согласится ли Анна посетить вместе театр. Тристан очень надеялся, что да. Глава 31 Лавиния пришла на работу в прекрасном настроении. Осенний день выдался ясным и тёплым, и даже обычная дорога до дома Анны казалась короче обычного. За месяц работы она полностью освоилась с переводами и теперь чувствовала себя настоящим профессионалом. Анна встретила её с обычной улыбкой и поставила чайник. — Кстати, Анна, пока я не забыла, — сказала Лавиния, развешивая шаль, — Тристан просил узнать подумала ли ты о посещении театра. На этой неделе в Ковент-Гардене идёт та самая постановка Шекспира, о которой он говорил. Анна на мгновение остановилась, наливая чай. — Да, я помню его предложение, — сказала она, и в её голосе послышались нотки заинтересованности. — Было бы приятно посетить новую постановку, особенно в хорошей компании. — Она помолчала несколько секунд, будто размышляя. — Лавиния, а мистер Норт… какой он на самом деле? Я имею в виду, в обычной жизни? Лавиния внимательно посмотрела на Анну, оценивая, что стоит говорит, а о чем лучше умолчать, чтобы подруга не питала ложных иллюзий, но и не выставить Тристана в дурном свете. — Тристан очень добрый и обаятельный молодой человек, — сказала она осторожно. — Он всегда готов откликнуться на просьбу. Правда, я бы сказала, что он немного легкомысленен, особенно в отношениях с дамами. Но в последнее время заметно изменился — стал серьёзнее, даже увлёкся семейным бизнесом. Анна кивнула, словно обдумывая услышанное. — Понятно. Групповой поход в театр действительно звучит приемлемо, — сказала она. — Думаю, я соглашусь. Они уселись за стол и взялись за обширную статью, над которой работали уже третий день. Лавиния попыталась сосредоточиться на переводе, но мысли её то и дело невольно убегали в сторону. Вчера был день, когда должен был прийти граф Мещерский, но он так и не появился. Она поймала себя на том, что прислушивается к звукам на улице, надеясь услышать стук экипажа у дверей. Это беспокоило её. Когда она начала так ждать его визитов? — Лавиния, — мягко сказала Анна, — ты уже третий раз перечитываешь один абзац. — Прости, — смущённо ответила Лавиния. — Я немного рассеянна сегодня. Анна улыбнулась и не стала задавать вопросов. Это было одним из качеств, которые Лавиния особенно ценила в подруге — умение не лезть в душу с расспросами. Около полудня раздался знакомый стук в дверь. Сердце Лавинии ускорило бег — она сразу узнала твёрдую, уверенную манеру графа Мещерского. — Это граф, — сказала Анна, поднимаясь. — Не ждала его сегодня. Лавиния попыталась выглядеть равнодушной, но внутри всё трепетало от предвкушения. Она быстро поправила волосы и разгладила платье. Граф Мещерский вошёл в гостиную с обычной деловитостью, но сегодня в его руках была не только привычная кожаная папка с документами, но и небольшая книга в изящном переплёте. — Добрый день, дамы, — сказал он, поклонившись. — Надеюсь, не помешал вашей работе? — Нисколько, — ответила Анна. — Мы как раз хотели сделать небольшой перерыв. Граф протянул Лавинии книгу. — Мисс Рэвенскрофт, вчера в одном из магазинов я наткнулся на эту книгу и подумал, что она может вас заинтересовать. Это сборник стихов Тютчева с параллельными английскими переводами. Лавиния приняла книгу, и её пальцы на мгновение коснулись его руки. Странное тепло разлилось по коже от этого мимолётного прикосновения. — Спасибо, — сказала она, стараясь скрыть волнение. — Это очень любезно с вашей стороны. — Я помню, как вы говорили о русской поэзии, — объяснил граф. — И подумал, что вам будет интересно сравнить оригинал с переводом. Анна внимательно наблюдала за этим обменом репликами, и Лавиния почувствовала, что подруга всё понимает. Анна тактично откашлялась. — Граф, мне нужно проверить, как дела у младших, — сказала она. — Вы не против, если я ненадолго отлучусь? — Конечно, — кивнул граф. — Всё нормально. Когда Анна вышла, в комнате повисла тишина. Лавиния перелистывала подаренную книгу, не зная, что сказать. Граф сел напротив неё, и впервые за всё время их знакомства между ними не было рабочих материалов или посторонних глаз. — Как проходит работа? — спросил он, но в голосе не было обычной серьёзности. — Хорошо, — ответила Лавиния. — Последние материалы были особенно интересными. Работа профессора Сеченова о рефлексах открывает совершенно новые перспективы в понимании работы мозга. — Вы удивительная женщина, мисс Рэвенскрофт, — сказал граф тихо. — Редко встретишь даму, которая с таким энтузиазмом относится к науке. Лавиния почувствовала, как краснеют щёки. — Наука всегда меня увлекала, — призналась она. — Возможно, слишком сильно для женщины. — Нет, — возразил граф. — Совсем не слишком. Ум — это дар, и было бы преступлением его не использовать. Он помолчал, а затем добавил: — Расскажите мне о себе. О том, что вас интересует помимо работы. Лавиния удивилась этому вопросу. Обычно мужчины не интересовались её мыслями и увлечениями. — Я люблю читать, — сказала она. — Не только научную литературу, но и романы, поэзию. Музыка тоже много для меня значит, хотя играю я скромно. — А мечты? — спросил граф. — О чём вы мечтаете? Лавиния задумалась. В прошлой жизни я мечтала о научных достижениях, о собственной лаборатории, о признании в научных кругах. Здесь же… Она вздохнула. — Я мечтаю о том, чтобы когда-нибудь женщины могли поступать в университеты наравне с мужчинами, — сказала она наконец. — Хотела бы изучать естественные науки серьёзно, а не только переводить чужие работы. Но в Англии это кажется почти невозможным. Граф внимательно посмотрел на неё. — В России дела обстоят несколько лучше, — сказал он задумчиво. — У нас уже открыты высшие курсы для женщин — в Петербурге, Москве. Многие талантливые девушки получают серьёзное научное образование. Конечно, это ещё не полное равенство, но шаги в правильном направлении уже делаются. Он помолчал, а затем добавил: — Думаю, женщина с вашими способностями и знаниями могла бы многого достичь в России. Там больше ценят талант, независимо от пола. Что-то в его тоне заставило Лавинию посмотреть на него внимательнее. В его глазах она увидела то, что раньше не замечала — тёплый, личный интерес. — Мисс Рэвенскрофт, — сказал он тихо, — могу ли я быть откровенным с вами? Лавиния кивнула, чувствуя, как сердце бьётся быстрее. — Наши встречи стали для меня чем-то большим, чем просто деловые переговоры, — продолжил граф. — Ваш ум, ваша увлечённость, ваша… красота. Всё это произвело на меня глубокое впечатление. Лавиния не знала, что ответить. Она чувствовала то же самое, но не решалась признаться в этом. — Граф, я… — начала она, но он мягко остановил её. — Не нужно ничего говорить сейчас, — сказал он. — Я просто хотел, чтобы вы знали о моих чувствах. А теперь нам лучше вернуться к работе. Он поднялся и достал из папки новые материалы, но атмосфера в комнате полностью изменилась. Лавиния пыталась сосредоточиться на документах, но мысли её были в полном беспорядке. Когда Анна вернулась, граф и Лавинией вели обычную рабочую дискуссию, но подруга сразу заметила напряжение в воздухе. — Простите, что заставила вас ждать, — сказала Анна, обращаясь к графу. — Младшие никак не хотели меня отпускать. — Ничего страшного, — ответил граф. — Мы как раз обсуждали новые статьи. Они перешли к рабочим вопросам, но Лавиния чувствовала, как взгляд графа время от времени останавливается на ней. Когда он собирался уходить, то обратился к ней: — Мисс Рэвенскрофт, надеюсь, книга вам понравится. Если будут вопросы по переводу стихов, буду рад помочь. — Спасибо, — сказала она. — Я обязательно прочту её. Когда граф ушёл, Анна некоторое время молчала, а затем мягко сказала: — Лавиния, я не хочу лезть в твои дела, но… граф проявляет к тебе явный интерес. Лавиния покраснела. — Ты думаешь? — Думаю, — улыбнулась Анна. — И, судя по твоему виду, этот интерес взаимен. Лавиния не стала отрицать. Рядом с Мещерским она чувствовала себя понятой и принятой. Граф не пытался изменить её или подчинить себе. Он ценил её такой, какая она есть. Остаток дня прошёл как в тумане. Лавиния механически выполняла работу, но мысли её постоянно возвращались к их разговору. Лондонский свет принял ее весьма благосклонно, она привлекала внимание мужчин и слышала множество комплиментов о своей красоте, уме, обаянии. Но лишь слова графа Мещерского казались ей по-настоящему искренними. Когда он признавался в своей симпатии, в его голосе не было ни капли фальши или расчёта — только подлинное восхищение. И что самое главное — она чувствовала, что он видит в ней не просто привлекательную женщину, а личность. Вернувшись домой, Лавиния быстро поднялась в свою комнату. Ей хотелось побыть одной, обдумать произошедшее. Она крепко сжимала подаренную книгу, и прикосновение к подарку графа придавало ей уверенности. Она села к окну и открыла книгу. На первой странице была сделана надпись изящным почерком: «Мисс Рэвенскрофт, в надежде, что эти стихи принесут вам столько же радости, сколько наши беседы приносят мне. А. В. Мещерский.» Лавиния провела пальцами по строкам и почувствовала, как сердце переполняется тёплом. Она начала читать стихи, и каждая строка Тютчева отзывалась в её душе. Внезапно она подумала об Эдриане и почувствовала укол совести. Она была помолвлена с ним, а размышляла о другом мужчине… Насколько это вообще приемлемо? Но ведь их помолвка была чисто формальной, заключённой по воле отцов, а не по велению сердца. Ни она, ни Эдриан не испытывали друг к другу настоящих чувств. В последнее время Эдриан сильно изменился. От болезненных признаний, попыток принуждения и ревнивых сцен не осталось следа. Он стал вежливым, заинтересованным, но отстраненным. Должно быть, понял, что его прежние чувства были иллюзией, — подумала Лавиния. И это логично, — убеждала она себя. Эдриан — мужчина с развитым самолюбием. Когда его невеста, которая раньше была покорной и готовой принять любое его решение, вдруг стала независимой и равнодушной, его мужская гордость была задета. Он, вероятно, принял ущемлённое достоинство за любовь. Но теперь, когда она снова стала приятной в общении, не бросала ему вызов и не противоречила, он, по всей видимости, осознал свою ошибку. Понял, что это была не любовь, а просто нежелание мириться с тем, что кто-то не подтверждает его превосходство. Лавиния почувствовала облегчение от этой мысли. Если Эдриан действительно не влюблён в неё, то её собственные чувства к графу не являются предательством. Она имеет право на счастье, на настоящую любовь. Возможно, наконец-то судьба послала ей достойного мужчину, — подумала она с теплотой. Того, кто не предаст её доверие, как это случилось раньше. Глава 32 Эдриан стоял перед зеркалом, поправляя галстук, и чувствовал странную смесь предвкушения и напряжения. Театральный вечер, который предложил Тристан, казался прекрасной возможностью провести время с Лавинией в непринужденной обстановке. В последние недели между ними установились наконец нормальные, дружеские отношения, и он надеялся, что сегодняшний вечер поможет им стать еще ближе. Спустившись в гостиную, он увидел, что все уже собрались. Оливия выглядела элегантно в новом бордовом платье, Тристан был безупречен, как всегда, но в его облике чувствовалась особая одухотворенность. А Лавиния… Эдриан замер на пороге, глядя на свою невесту. Она была прекрасна в темно-зеленом платье, которое подчеркивало цвет ее глаз, но дело было не только во внешности. От неё исходило какое-то внутреннее сияние, словно она светилась изнутри. Когда она заметила его, то улыбнулась — тепло, искренне, без тени прежней напряженности. — Эдриан, ты вовремя! Мы как раз собирались выходить. Он подошел к ней, предлагая руку для выхода к экипажу. — Лавиния, ты выглядишь прекрасно сегодня, — сказал он, и это была чистая правда. — Спасибо, — ответила она, кладя пальцы на его согнутый локоть. — Я так давно не была в театре. Тристан выбрал замечательную постановку. Эдриан заметил, как тепло она отзывалась о кузене, и почувствовал легкий укол ревности. Но это было глупо — Тристан ухаживал за Анной, это было очевидно. Первой остановкой был дом мисс Уэстон. Тристан поспешил выйти из экипажа и галантно помог ей подняться. Эдриан снова поразился её красоте — в лиловом вечернем платье она выглядела просто умопомрачительно. Тристан подал ей руку с особой заботливостью, придерживая во время посадки, и Эдриан заметил, как покраснели её щеки от этого внимания. Во время поездки в театр шел оживленный разговор. Тристан рассказывал о постановке, о режиссере, демонстрируя неожиданную осведомленность в театральных делах. Мисс Уэстон слушала его с явным интересом, задавала вопросы, и между ними завязывалась непринужденная беседа. «Когда Тристан успел стать таким разносторонним?» — думал Эдриан, наблюдая за кузеном. Еще недавно тот интересовался только модой и вечеринками, а теперь говорил о Шекспире с искренним знанием дела. Лавиния тоже участвовала в разговоре, но Эдриан заметил, что она часто отвлекается, словно её мысли были где-то далеко, а на лице появляется загадочная улыбка, которую он уже наблюдал в последнее время. О чем она думает? Что сделало её такой счастливой? В театре их места оказались в хорошей ложе. Тристан помог мисс Уэстон устроиться, принес программку, объяснил некоторые детали предстоящего спектакля. Его внимание было деликатным, но недвусмысленным, и Эдриан видел, как мисс Уэстон постепенно оттаивает. Эдриан тоже хотел бы проявлять к Лавинии более очевидные знаки внимания — дарить ей цветы, делать комплименты, задерживать её руку чуть дольше необходимого, смотреть в глаза, не скрывая чувств. Но каждый раз, когда он пытался перейти границы простой вежливости, воспоминания о прошлых ошибках останавливали его. Признания, требования, попытки принуждения… Всё это только оттолкнуло её. Он вёл себя как собственник, а не как поклонник, и чуть не потерял её навсегда. Когда начался спектакль, Эдриан попытался сосредоточиться на действии, но взгляд его невольно скользил к Лавинии. Она смотрела на сцену с увлечением, но время от времени он замечал, как её губы складываются в мечтательную улыбку, совершенно не связанную с происходящим на сцене. «Что-то изменилось, — отметил он, наблюдая за её одухотворённым лицом. — Лавиния явно чем-то воодушевлена. Может быть ей на самом деле приятно проводить со мной время, но она пока не хочет этого демонстрировать?» В антракте они вышли в фойе. Тристан предложил освежиться, и пока он ушел за напитками, Эдриан попытался завязать разговор с Лавинией. — Как тебе спектакль? — спросил он. — Замечательный, — ответила она. — Актеры великолепны, а постановка… она заставляет по-новому взглянуть на знакомую пьесу. — Мне показалось, ты была немного рассеянной во время первого акта, — осторожно заметил он. Лавиния слегка покраснела. — Просто… много мыслей, — уклончиво ответила она. — Работа, планы на будущее… Работа. Эдриан знал, что она увлечена своим новым делом, но неужели именно это могло её так радовать? Тристан вернулся с напитками, и Эдриан наблюдал, как кузен общается с мисс Уэстон. Та была более раскованной, чем в начале вечера, смеялась над его шутками, отвечала на вопросы с искренним интересом. — Мисс Уэстон, — сказал Тристан, — а вы не задумывались о том, чтобы попробовать себя в переводе пьес? Ваши знания языков и понимание литературы могли бы принести большую пользу театру. — Это интересная идея, — ответила она задумчиво. — Хотя перевод драматических произведений требует особых навыков… — Зато какие возможности! — воодушевился Тристан. — Представьте: русские пьесы на английской сцене, новые голоса, свежие взгляды… Эдриан слушал их разговор и чувствовал себя всё более неуютно. Тристан говорил с мисс Уэстон как равный с равной, обсуждал её работу, её интересы, строил планы. Кузен видел в увлечениях мисс Уэстон не временную необходимость, а настоящий талант, достойный развития и поощрения. А что он сам? Когда в последний раз он действительно интересовался работой Лавинии? Когда спрашивал о её планах? Ему стало неловко. Конечно, он поддерживал Лавинию в её начинаниях, выражал одобрение её тяге к наукам, но в глубине души надеялся, что вскоре ей надоест это занятие. В конце концов, положение Лавинии отличалось от ситуации мисс Уэстон — та вынуждена была обеспечивать семью, а Лавиния просто искала способ самовыражения. После их женитьбы ей не нужно будет заниматься подобными вещами — у неё появятся другие обязанности, другие интересы. «И разве это плохо — хотеть, чтобы жена была рядом и заботилась о муже, а не тратила большую часть своего времени на работу?» — оправдывался он перед собой. Второй акт прошёл в тумане его размышлений. Эдриан почти не следил за действием, вместо этого анализируя свои отношения с Лавинией. Он дал ей свободу, как она просила. Перестал навязывать ей свои чувства. И стратегия работала — они снова нормально общались, она не избегала его и была более открыта. Нужно просто продолжать в том же духе, — решил он. Дать ей время. Рано или поздно она поймёт, что статус и стабильность важнее временных увлечений. После спектакля, когда они выходили из театра, Тристан галантно помог мисс Уэстон спуститься по ступенькам. Она благодарила его с искренней теплотой, и Эдриан видел, как загораются её глаза, когда она смотрит на кузена. «Да, мисс Уэстон явно заинтересована в Тристане, — отметил он про себя. — А Лавиния пока более сдержанна со мной. Но это не страшно. Главное, чтобы она простила мои прошлые ошибки и между нами больше не было напряжения». На мгновение его посетила тревожная мысль: «А что, если она встретит кто-то другого, пока я терпеливо жду?» Но он тут же отмёл её. После скандала на балу у маркиза Уэстбрука семья практически не посещала светских мероприятий. Совесть вновь неприятно кольнула его: «Из-за моей несдержанности Лавиния лишилась светской жизни, балов, развлечений…» Но он быстро нашёл в сложившейся ситуации положительную сторону: «Зато теперь она не подвергается натиску навязчивых поклонников. Это пойдёт на пользу нашим отношениям — меньше отвлекающих факторов, больше времени, чтобы понять друг друга». По дороге домой он наконец смог расслабиться и даже поддержал обсуждение спектакля. Когда они высадили мисс Уэстон у её дома, Тристан вышел проводить её до двери. Эдриан видел, как они задержались у порога, как кузен склонился к её руке, как она улыбнулась ему в ответ. — Кажется, у Тристана серьёзные намерения, — заметила Оливия. — Да, — согласился Эдриан. — И мисс Уэстон явно не остаётся равнодушной. — Они хорошо подходят друг другу, — сказала Лавиния. — Оба умны, образованны… И Тристан так изменился в последнее время. «Хорошо, что у кузена всё складывается, — подумал Эдриан. — И у нас с Лавинией в конце концов всё образуется. Главное — не торопить события». Дома, готовясь ко сну, Эдриан почувствовал себя спокойнее. Нужно просто подождать, — напомнил он себе. Поддерживать её начинания, но не настаивать на близости. Наши отношения наконец наладились, и это главное. Когда она наиграется в независимость, она сама поймёт, что готова к семейной жизни. Глава 33 Утреннее солнце заливало столовую мягким светом, но за завтраком царила непривычная тишина. Тристан торопливо допивал чай, одной рукой листая какие-то бумаги — привычка, которую он приобрел в последнее время, чем немало раздражал Эдриана и Оливию. Тристана было не узнать: исчезли его легкомысленные шутки и праздное времяпрепровождение, вместо них появились деловые встречи и серьезные разговоры о текущих и будущих проектах. — Мне нужно ехать к мистеру Бейтсу, — проговорил он, вставая из-за стола. — Не ждите меня к обеду. Оливия внимательно посмотрела на кузена. — Тристан, я понимаю важность твоих дел, но такой напряженный ритм может навредить здоровью. Возможно, стоит найти баланс между работой и отдыхом? — Отдыхать некогда, — ответил он, поправляя и без того безупречный костюм. — Дела не терпят отлагательств. Когда за ним закрылась дверь, Оливия задумчиво покрутила ложечкой в чашке. — Перемены, конечно, неизбежны, — произнесла она задумчиво. — Но порой мне кажется, что стабильность тоже имеет свою ценность. Тристан всегда был душой компании, умел поднять настроение. Теперь же… — Зато теперь у него есть цель в жизни, — заметил Гарольд, не отрываясь от газеты. — Это хорошо. — Безусловно, — согласилась Оливия. — Я рада его успехам. Просто непривычно наблюдать столь резкую трансформацию. К тому же, он не единственный в этом доме, кого настигли внезапные перемены. Она бросила значительный взгляд на подругу. — Лавиния, дорогая, — обратилась она, — вчера леди Фицджеральд тактично поинтересовалась твоими делами. Она искренне скучает по нашим встречам и беспокоится из-за твоего длительного отсутствия. Миссис Уэверли также выражала надежду вскоре увидеть тебя в своем салоне. Лавиния почувствовала укол беспокойства. Конечно, её внезапное исчезновение из светской жизни не могло остаться незамеченным. — Я просто… мне хочется немного отдохнуть от этих встреч. К тому же, ты ведь знаешь, что большая часть дня у меня уходит на работу. — Понимаю твои чувства, — мягко ответила Оливия. — После недавних событий естественно желать уединения. Но, милая, продолжительная изоляция может навредить твоим перспективам. Общество имеет свои законы, и длительное отсутствие порождает нежелательные толки. Упоминание недавних событий заставило Лавинию слегка поморщиться. Конечно, все связывают их затворничество с тем скандалом на балу. Впрочем, если быть честной, эта вынужденная изоляция от светской жизни была ей только на руку. Никто не ждал от неё участия в бесконечных чаепитиях и визитах, никто не удивлялся её отсутствию на приёмах. Она могла спокойно заниматься любимым делом — погружаться в мир науки, не отвлекаясь на пустые светские условности. — Возможно, стоит постепенно возвращаться к привычному образу жизни, — предложила Оливия с характерной для неё рассудительностью. — Не обязательно сразу бросаться в водоворот событий, но показать, что мы справились с трудностями и готовы к общению. Это пойдет на пользу репутации всей семьи. Лавиния кивнула, хотя мысль о возвращении в мир церемоний и пустых разговоров вызывала у неё почти физическое отвращение. Как объяснить Оливии, что за прошедшие месяцы она обрела нечто гораздо более ценное — работу, которая приносила настоящее удовлетворение? Она не собиралась бросать её ради того, чтобы соответствовать чьим-то представлениям о норме. Но в то же время Лавиния понимала — её новая жизнь, какой бы яркой и наполненной смыслом она ни была, не существует в пустоте. Она по-прежнему воспитанница Гарольда Торнхилла, по-прежнему часть этого дома и этого общества. Её поступки отражались не только на ней самой, но и на репутации семьи, которая приняла её как родную. Оливия заботилась не только о светских приличиях — она беспокоилась о будущем Лавинии, о том, какие двери могут закрыться, если слишком долго игнорировать общественные ожидания. Значит, придется искать баланс. Возможно, несколько тщательно выбранных визитов, пара чаепитий с самыми влиятельными дамами — этого может хватить, чтобы показать, что семья Торнхиллов в полном порядке. А остальное время она сможет по-прежнему посвящать тому, что действительно имело значение. После завтрака она поспешила к Анне. Им предстояло закончить перевод статьи о новых методах в химии, и граф Мещерский должен был заехать за готовой работой. Анна встретила её с несколько взволнованным видом. — Лавиния, граф прислал записку. Он хочет увидеться с нами сегодня, но не просто забрать перевод. Он пишет, что у него важные новости о нашей работе — кажется, произошло что-то значительное. Что-то в её голосе заставило Лавинию насторожиться. — Что может быть настолько важным? Неужели с переводами что-то не так? — Не знаю, — Анна нервно теребила край платья. — Но тон записки… он казался одновременно радостным и обеспокоенным. Граф просил, чтобы мы обязательно были дома после обеда. Остаток утра они работали молча, каждая погруженная в свои мысли. Лавиния ловила себя на том, что не может сосредоточиться на тексте — предчувствие какого-то поворотного момента не покидало её. Когда в дверь постучали, обе девушки вздрогнули. Граф Мещерский вошел в комнату с необычным для него выражением лица — в его глазах читались одновременно триумф и какая-то неловкость. В руках он держал журнал и письмо. — Дамы, — начал он, останавливаясь посреди комнаты, — у меня есть новости, которые одновременно радуют и… осложняют ситуацию. Сердце у Лавинии забилось быстрее. По тону графа было ясно — случилось что-то из ряда вон выходящее. — Что произошло? — тихо спросила Анна. Граф положил журнал на стол и развернул его на нужной странице. — Вот ваш перевод, — сказал он. — Он опубликован в «Philosophical Transactions». А это, — он поднял письмо, — отзыв от самого президента Королевского общества. Лавиния наклонилась к журналу, не веря собственным глазам. Там, черным по белому, была напечатана статья, над которой они так долго работали. Внизу стояла подпись: «Перевод выполнен русским графом А. Мещерским». — Они пишут, — продолжал граф, зачитывая письмо, — что качество перевода исключительное, что наконец-то английские ученые получили доступ к передовым русским исследованиям в доступной и точной форме. Президент лично благодарит меня за… — он запнулся, — за открытие окна в русскую науку. В комнате повисла тишина. Лавиния чувствовала, как внутри борются два противоположных чувства — гордость от признания их труда и горечь от того, что это признание досталось не им. — Поздравляю вас, граф, — наконец произнесла Анна, но голос её звучал непривычно. — Нет, — резко ответил Мещерский. — Не поздравляйте меня. Я чувствую себя обманщиком. В научных кругах меня называют просветителем, а я знаю, что эта слава по праву принадлежит вам. Он опустился в кресло, и Лавиния впервые увидела его таким растерянным. — Дамы, я не могу больше присваивать ваши заслуги. Должен найтись способ упомянуть ваш вклад, назвать ваши имена… — Нет! — слишком быстро воскликнула Анна. — То есть… граф, вы не понимаете. Если станет известно, что женщины занимаются такой работой, это вызовет скандал. Лавиния посмотрела на подругу и увидела на её лице тревожное выражение. — Анна права, — сказала Лавиния, хотя в груди что-то болезненно сжалось. — Мы не можем допустить огласки. Это разрушит не только наши репутации, но и… Она не договорила, но в памяти всплыли слова Оливии за завтраком. Леди Фицджеральд, миссис Уэверли — все эти женщины, которые уже шушукаются об их затворничестве. Что они скажут, узнав правду? — Но это несправедливо, — граф провел рукой по волосам. — Ваш труд, ваши знания остаются в тени, а я получаю незаслуженные почести. — Возможно, — тихо ответила Лавиния, — но таковы правила нашего мира. И мы должны их принять. Говоря эти слова, она понимала, что они правильные, разумные. Но почему же тогда внутри поднималась такая горечь? Почему так хотелось крикнуть: «Это сделала я! Это мой труд, моя работа!» Граф долго молчал, глядя на журнал. — Тогда позвольте мне хотя бы увеличить ваш гонорар, — наконец произнес он. — И знайте — я всегда буду помнить, кому на самом деле принадлежит эта победа. Он поднялся, готовясь к уходу, но у двери обернулся. — Леди Лавиния, не могли бы вы меня проводить? Хотел бы уточнить несколько деталей о следующем переводе. Лавиния удивилась — обычно все рабочие вопросы граф решал в присутствии Анны, но кивнула и последовала за ним в прихожую. Когда дверь закрылась за ними, Мещерский снял с вешалки пальто, но не спешил его надевать. — Леди Лавиния, — начал он тихо, — я должен еще раз извиниться. То, что произошло сегодня… это несправедливо. Ваш ум, ваши знания заслуживают признания, а не безвестности. — Граф, мы уже обсудили… — Нет, выслушайте меня, — он повернулся к ней, и взглянул прямо в глаза. — Вы одна из самых неординарных женщин, которых я встречал. Ваше знание языка превосходит работы многих известных переводчиков, а ваше понимание научных концепций поразительно. И мне невыносимо больно видеть, как все это остается в тени. Лавиния почувствовала, как её накрывает волна благодарности к графу. Он, как никто, смог разглядеть в ней не просто красоту или женское обаяние, а то, что действительно имело для неё значение. — Я мечтаю о том дне, — продолжал граф, — когда смогу рассказать всему миру о вашем таланте. Когда ваше имя будет произноситься в научных кругах с тем уважением, которого оно заслуживает. — Это… это невозможно, — прошептала она. — Вы же понимаете. — Сейчас — да, — он надел пальто, не сводя с неё глаз. — Но, возможно, однажды… — не договорив, он попрощался с легким поклоном и вышел. Глава 34 Лавиния сидела в гостиной Анны, перебирая страницы новых материалов, когда услышала стук в дверь. За окном моросил мелкий дождь, и жёлтые листья клёна прилипали к стеклу — поздняя осень вступала в свои права, делая дни всё короче и холоднее. — К вам граф Мещерский, — сообщила горничная. Анна удивлённо подняла брови. Граф не собирался приезжать сегодня — их последняя встреча была всего пару дней назад. Тогда он казался воодушевлённым, но сейчас, когда он вошёл в комнату, Лавиния заметила некоторую напряжённость в его движениях. — Добрый день, мисс Уэстон, леди Лавиния, — поклонился он, и его взгляд задержался на Лавинии дольше обычного. — Прошу прощения за неожиданный визит. — Вы всегда желанный гость, граф, — ответила Анна, хотя любопытство читалось в её глазах. — Не желаете ли чаю? — Благодарю, но… — он на мгновение замялся, — я хотел бы попросить разрешения поговорить с леди Лавинией. Наедине, если это возможно. Анна быстро взглянула на подругу. Лавиния кивнула, и внутри всё сжалось от предчувствия чего-то важного. — Конечно, — сказала Анна. — Если вас не пугает погода, можете прогуляться в саду. Я буду в библиотеке — окна выходят как раз туда. Они молча прошли через дом к выходу в сад. Граф помог Лавинии накинуть плащ и сам надел пальто. В саду было тихо и сыро, воздух пах прелыми листьями и дождём. Они медленно пошли по узкой дорожке между поблёкшими клумбами. — Осень в Англии… особенная, — сказал граф, и Лавиния услышала в его голосе что-то натянутое. — В России сейчас уже снег. — Вы скучаете по родине? — спросила она, чувствуя, что он не о погоде хочет говорить. Он остановился возле небольшой скамейки под яблоней, с которой ещё падали последние жёлтые листья. — Скучаю, — признался он. — И… вскоре мне предстоит туда вернуться. Что-то холодное сжало Лавинии грудь. Она поняла, что мысль о его отъезде причиняет ей боль, и это открытие её встревожило. — По делам? — спросила она как можно спокойнее. — Отчасти. Есть семейные обстоятельства, которые требуют моего присутствия. — Он повернулся к ней, и в его тёмных глазах она увидела борьбу. — Лавиния… могу ли я называть вас так? Она кивнула. — Лавиния, прежде чем я уеду, я должен сказать вам кое-что. — Он глубоко вздохнул. — Месяцы нашего знакомства стали для меня… необычайными. Я приехал в Англию по делам, намереваясь провести здесь несколько месяцев и отправиться дальше. И совсем не ожидал встретить женщину, которая… Он замолчал на несколько мгновений, и она увидела на его лице смесь смущения и решимости. — Которая заставила бы меня пересмотреть все свои планы, — закончил он. — Ваш ум, ваша страсть к знаниям, то, как вы видите мир… Я влюбился в вас, Лавиния. Глубоко и безвозвратно. Сердце Лавинии бешено забилось. Она смотрела в его искреннее лицо и чувствовала, как в ней поднимается волна радости, которую тут же заглушила тревога. — Я знаю, что это слишком неожиданно… — продолжал он. — Вы английская леди, я русский, мои дела в России могут затянуться на месяцы. Но я не мог уехать, не сказав вам правду. — Он сделал шаг ближе. — Скажите мне честно: есть ли в вашем сердце место для такого чувства? Для меня? Лавиния закрыла глаза, борясь с собой. Да, в её сердце было место для него. Больше, чем она готова была признать даже себе. Но… — Алексей Владимирович, — начала она, и он помрачнел, услышав формальное обращение. — Это сложно. — Вы влюблены в другого? — спросил он, и в его голосе прозвучала обреченность. — Нет, но… — она заставила себя посмотреть ему в глаза. — Я помолвлена. Его лицо словно окаменело. Он медленно отступил на шаг, и она видела, как надежда умирает в его взгляде. — Понимаю, — сказал он ровным голосом. — Прошу прощения за свою неуместность. Я не должен был… — Нет! — воскликнула Лавиния, протягивая к нему руку. — Нет, вы не понимаете. — Она глубоко вздохнула. — Моя помолвка была заключена моим опекуном. Это… договорённость. Не по любви. Он остановился, недоумённо нахмурившись. — Но помолвка есть помолвка, — сказал он осторожно. — Мой опекун… мистер Торнхилл обещал мне, что если появится достойный человек, который придётся мне по сердцу, он не будет настаивать на первоначальной договорённости. — Слова давались ей с трудом. — Он хочет моего счастья, и ради этого готов поступиться своими планами. Граф смотрел на неё с возрождающимся чаянием. — А этот человек… ваш жених… вы его любите? — Нет, — ответила она твёрдо. — Мы просто друзья. Что же касается ваших чувств… — она почувствовала, что краснеет, — то они взаимны. На мгновение в саду стало так тихо, что слышно было только как капает с веток дождь. Затем он сделал шаг к ней. — Лавиния… — его голос звучал хрипло. — Вы даёте мне надежду? — Да, — прошептала она. — Но что нам делать? Вы уезжаете, и я не знаю, на сколько… — На три, может быть, четыре месяца, — сказал он быстро. — Не больше. Я решу все дела как можно скорее и вернусь. А пока… — он взял её руку в свои ладони, — согласитесь ли вы переписываться со мной? Это поможет нам лучше узнать друг друга. — Да, но письма нельзя посылать к нам в дом. Это вызовет вопросы… — Через мисс Уэстон, — предложил он. — Если она согласится. — Анна поймёт, — кивнула Лавиния. — Она добрый человек. Он поднёс её руку к губам и нежно поцеловал. — Тогда я буду писать вам каждую неделю. О России, о своих делах, о том, как сильно буду скучать. А вы расскажете мне о своей жизни — о том, что вас занимает, что приносит радость, о ваших мыслях и открытиях. — Обещаю, — сказала она, чувствуя, как в груди разливается странная смесь грусти и радости. — А когда я вернусь… — он помолчал, — могу ли я надеяться обратиться к вашему опекуну с официальным предложением? — Да, — прошептала Лавиния. — Можете. Они стояли под осенним деревом, держась за руки, и она видела в его глазах такое счастье, что сама забыла обо всём на свете. На несколько мгновений существовали только они двое и эта тихая договорённость о будущем. — Я должен уехать послезавтра, — сказал он наконец. — Но теперь каждый новый день будет приближать меня к возвращению к вам. Они медленно пошли обратно к дому. У порога он ещё раз поцеловал её руку и долго смотрел ей в глаза. — До свидания, моя дорогая Лавиния. — До встречи, Алексей. Глава 35 Лавиния проводила Алексея до входной двери, стараясь растянуть каждую секунду их прощания. Он задержался на пороге, глядя на неё так, словно хотел запомнить каждую черту её лица. Когда дверь за ним закрылась, Лавиния прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. Сердце всё ещё билось так часто, что она слышала пульс в ушах. В груди переплетались восторг и почти физическая боль расставания. Он любит её. Именно в этот момент по лестнице спустилась Анна. Увидев подругу, прижавшуюся к двери, она деликатно кашлянула. Лавиния резко открыла глаза, заливаясь румянцем. — Анна! Ты всё видела, да? — Я не хотела подглядывать, — смущённо призналась Анна, — но когда увидела вас в саду… Он признался тебе в чувствах? Лицо Лавинии озарилось такой радостной улыбкой, что ответ был очевиден и без слов. — Да! И я… я тоже призналась ему. Анна, я так счастлива! — она схватила подругу за руки. — Он сказал, что хочет просить мистера Торнхилла о помолвке со мной после возвращения. — О, Лавиния! — Анна крепко обняла её, но в её объятиях чувствовалось какое-то напряжение. — Я так рада за тебя! Лавиния отстранилась и внимательно посмотрела на подругу. В её глазах светилась искренняя радость, но не только она. — Анна, что такое? — спросила она осторожно. — Ты рада, но… есть что-то ещё, правда? Анна замялась, явно борясь с собой. — Я не хочу омрачать твоё счастье, — сказала она наконец. — Просто… это всё так нелегко. В России сейчас… — Что в России? — Лавиния напряглась. — Анна, ты же знаешь его семью — скажи мне честно, он точно свободен? У него нет невесты там? Семейные обстоятельства, которые требуют его возвращения… может быть, именно поэтому он так торопится? Анна покачала головой, успокаивающе сжав руку подруги. — Нет, нет, Лавиния, что ты. Алексей Владимирович не такой. У него была невеста несколько лет назад. Но они расстались. — Расстались? — спросила Лавиния с подозрением. — А что случилось? — Ей не нравилось, что граф по долгу службы постоянно в разъездах. Она не разделяла его страсть к путешествиям и требовала, чтобы он оставил должность. Но он слишком увлечен своей работой и надеялся, что со временем она поймет его. Но однажды, когда он вернулся из особенно долгой миссии, то обнаружил, что она вышла замуж за другого. Лавиния ахнула. — Печальная история. Теперь понятно, почему он так долго не решался признаться. — Да, наверняка, ему сложно было снова довериться кому-то, — кивнула Анна. — Но видишь? Он всё же решился. Это многое говорит о силе его чувств. Лавиния снова улыбнулась. — Ты права, мне не следовало сомневаться в Алексее, он — хороший человек. — Она помолчала, потом нахмурилась. — Но тогда о чём ты беспокоишься? Если нет никаких препятствий для нашей помолвки… Анна неловко поправила складки юбки. — Я переписываюсь с Елизаветой Владимировной, старшей сестрой графа, — сказала она тихо. — Она пишет, что в России сейчас… неспокойно. Что-то происходит в обществе — молодёжь говорит странные вещи, в деревнях брожение, все ждут каких-то перемен. Елизавета Владимировна очень проницательная женщина, и если она беспокоится… — Ты боишься за мою безопасность, — закончила за неё Лавиния. — Да, — призналась Анна. — И… мне не хочется с тобой расставаться. Ты стала мне как сестра. Лавиния порывисто прижала ладонь Анны к своей щеке, чувствуя тепло и благодарность к близкой подруге, но внутри все же пробежал холодок страха. Она слишком хорошо помнила историю, чтобы легкомысленно отмахнуться от этих опасений. Революция. Война. Голод. Террор. Всё, что ждало Россию в ближайшие десятилетия, промелькнуло у неё в голове, как страшные кадры кинохроники. Если она выйдет замуж за русского аристократа, то обречет себя на жизнь в стране, которой суждено пройти через невероятные потрясения. А быть женой человека, принадлежащего к сословию, которому суждено исчезнуть… Она попыталась прогнать эти мысли. Не время думать о политике, когда речь идёт о любви. К тому же, Алексей хоть и привязан к России, но он дипломат, человек, не привыкший сидеть на месте. Многие аристократы сумели покинуть Россию до самых страшных событий или в их разгар, осев в других странах. Почему бы и им не последовать этому примеру, если обстоятельства потребуют? — Я понимаю твоё беспокойство, — сказала она наконец. — Но любовь стоит того, чтобы рискнуть. А что касается Елизаветы Владимировны… возможно, она просто слишком чувствительна к переменам. В любой стране бывают периоды нестабильности. К тому же Алексей обещал писать мне обо всём, что происходит в России, так что я буду в курсе реальной ситуации, а не только слухов и домыслов. Она помолчала, потом добавила осторожно: — Анна, не будешь ли ты против, если мы станем вести переписку через тебя? Я пока не хочу, чтобы в доме знали о предстоящих изменениях в моей жизни. Слишком много вопросов, слишком много объяснений, которые я не готова давать. — Конечно, не против! — лицо Анны сделалось серьезным. — Я прекрасно понимаю, как сложно, когда чувства есть, а обстоятельства не позволяют заявить об этом открыто. — Ты говоришь так, словно знаешь это по собственному опыту, — заметила Лавиния, внимательно посмотрев на подругу. Лицо Анны окрасилось лёгким румянцем. — Вчера меня навещал мистер Норт… и у нас состоялся откровенный разговор, — призналась она. — Он сказал, что… что любит меня. — Анна! — удивленно распахнула глаза Лавиния. — Почему ты ничего не рассказала? — Потому что всё непросто, — подруга опустила взгляд. — Он честно признался, что пока не может предложить мне того, чего я заслуживаю. Что его дела только начинают приносить доход, и он не хочет, чтобы нашу свадьбу оплачивала его родня… Он сказал, что хочет сначала стать мужчиной, которым я смогу гордиться. — И что ты ответила? — Что у меня есть к нему… интерес, — осторожно подобрала слова Анна. — Что я готова его поддержать в стремлении стать лучше. И что размер состояния для меня не так важен, как честность намерений. Лавиния почувствовала прилив уважение к кузену Торнхиллов. — Как благородно и смело с его стороны — признаться в своих чувствах, но не требовать при этом никаких обязательств. И мудро с твоей стороны — не торопиться со словами о любви, но дать ему понять, что его чувства не безответны. — Получается, мы обе заинтересовались мужчинами, которые ценят честность превыше всего, — заметила Анна. — Я так надеюсь, что наши надежды сбудутся и мы обе обретём счастье с достойными людьми. В её голосе прозвучала лёгкая нотка тревоги, словно она понимала, что в жизни далеко не всегда всё складывается так, как хотелось бы, каким бы достойным ни был предмет привязанности. Лавиния чувствовала ту же смесь надежды и неопределённости. Они обе стояли на пороге перемен, и никто не мог знать, что принесёт им будущее. Глава 36 Весна выдалась ранней, но туман на Темзе всё ещё стлался холодным млечным дымом. В утренней почтовой сумке оказалось непривычно много писем: тяжёлый конверт с карамельной сургучной печатью коммерческого дома «Ридли & Ко.», несколько голубоватых писем, подписанных изящными женскими завитушками, и толстые деловые пакеты из плотной бумаги. Все они были адресованы Тристану. Эдриан медленно перебирал конверты, чувствуя, как растет внутреннее напряжение. Каждое новое письмо напоминало: кузен, ещё недавно беззаботный прожигатель жизни, ныне стремительно становился деловым человеком и, что гораздо важнее, официально помолвленным. Ни один званый ужин не обходился без упоминания этой новости. «Жаль, что молодой Норт остепенился, — сетовала леди Бертон на прошлой неделе. — Такой весёлый был компаньон, душа любого общества. А теперь всё про склады да про контракты толкует». «И выбор невесты весьма… неожиданный, — добавила к разговору миссис Валентайн, значительно поджав губы. — Дочка викария! Конечно, девочка воспитанная, но всё же… Норты могли бы рассчитывать на партию повыгоднее». Эдриан тогда промолчал, хотя в глубине души разделял это мнение. Анна Уэстон была мила и образованна, но её приданое едва ли превышало сотню фунтов в год. Для младшей ветви семьи, которая и без того не блистала достатком, подобный выбор казался странным. Однако Тристан сиял от счастья, а поздравления сыпались со всех сторон — видимо, общество ценило искренность чувств выше расчёта. «По крайней мере, он не тянет с объявлением даты венчания», — с некоторой горечью подумал Эдриан, откладывая последний конверт. Он нетерпеливо побарабанил пальцами по крышке столика. Пятнадцатое мая стремительно приближалось — скоро два года с той минуты, когда его отец поднял бокал и объявил собравшимся о помолвке наследника дома с мисс Лавинией Рэвенскрофт. Два года — почти неприлично долгий срок по меркам лондонского высшего общества. За это время молодые пары успевали обвенчаться, провести медовый месяц в Италии и завести первенца — а у него всё ещё не назначена дата свадьбы. Странно, как всё изменилось. В то время он встретил отцовское решение с плохо скрываемым раздражением. Лавиния казалась ему наивной простачкой, которую нужно было пристроить по долгу благодарности. Её застенчивые попытки завести разговор, робкие взгляды из-под опущенных ресниц, неловкие попытки угодить — всё это вызывало у него только досаду. Он мечтал о блестящей партии, о девушке с острым умом и уверенными манерами, о той, что могла бы стать украшением лондонских салонов. А не о тихой мышке, которая краснела от каждого его слова и, казалось, готова была раствориться в воздухе от одного его недовольного взгляда. Как же он ошибался! Теперь он ловил каждый её взгляд, каждую улыбку, каждое движение её изящных рук. Застенчивость, которая прежде казалась ему глупостью, оказалась подлинной скромностью. А за внешней тихостью скрывался живой, пытливый ум. Сквозь открытую створку двери он услышал мелодичный смех. На галерее Лавиния стояла перед зеркалом, давая Оливии закрепить на шляпке свежую веточку вереска. Щёки её горели живым румянцем, глаза сияли, и казалось, сама весна пряталась в этих блестящих взглядах. — Мы не опоздаем? — спросила она сестру, поправляя кружевную фишю. — Если ты перестанешь крутиться перед зеркалом, то нет, — улыбнулась Оливия и, обернувшись, заметила брата. — Эдриан! Мы с Лавинией торопимся на чай к леди Фицджеральд. Надеюсь, карета уже подана? — Думаю, да, — кивнул он. — Передавай леди Фицджеральд моё почтение. — Обязательно, — Оливия поправила перчатки и взяла Лавинию под руку. — Мы вернёмся к ужину. Лавиния улыбнулась Эдриану почти рассеянно, но так тепло, что он ощутил приятное щекотание под рёбрами. Раньше она большую часть дня проводила в доме мисс Уэстон, занимаясь переводами, но в последние месяцы работа стала занимать всё меньше ее времени. Теперь Лавиния то принимала приглашение на утренний концерт, то сопровождала Оливию к портнихе, то, как сегодня, собиралась на чай. Он увидел в этом добрый знак: внезапное увлечение наукой выдыхалось, уступая место нормальным интересам будущей леди Торнхилл. Когда девушки скрылись за поворотом лестницы, Эдриан кивнул собственным мыслям. Он твёрдо решил: сегодня же поговорит с отцом о дате венчания. Довольно тянуть — два года помолвки более чем достаточно для любых приготовлений. Нужно назначить свадьбу до конца сезона, пока все ещё в городе и могут присутствовать на церемонии. Предвкушение затрепетало в груди: ещё немного — и всё встанет на свои места, долгие разговоры и неопределённость сменятся ясностью. Он будет женатым человеком, главой собственного семейства, а не вечным женихом, который почему-то всё медлит и медлит. С этими мыслями он направился в сторону кабинета отца. Коридор был залит бледноватым мартовским солнцем; стрелки больших напольных часов у лестницы только что перевалили за полдень. У самой двери в кабинет стоял дворецкий, придерживая шляпу какого-то господина. — Лорд Торнхилл ждёт вас, граф, прошу, — сказал он вежливо. Эдриан машинально остановился: «граф»? В утреннем сюртуке вошёл высокий мужчина, лицо которого показалось смутно знакомым, будто он уже видел его когда-то. Свет падал сбоку, и тёмные волосы незнакомца мерцали каштановым отливом. В длинных пальцах мужчина держал кожаную папку. Эдриан с досадой поморщился — именно сейчас, когда он твёрдо решил поговорить с отцом, появляется неожиданный визитёр. Теперь придётся ждать окончания встречи, хотя он уже мысленно подбирал слова для разговора о свадьбе. Дверь прикрылась, не успев полностью захлопнуться. Тихий выговор с едва различимым, но явно иностранным акцентом донёсся до коридора: — Алексей Владимирович Мещерский. Благодарю, что согласились принять меня сегодня, милорд. Глава 37 Лавиния медленно расчесывала волосы перед зеркалом, наслаждаясь вечерней тишиной. Свечи в подсвечниках мягко освещали её спальню, создавая уютную атмосферу, располагающую к размышлениям. День выдался непростым, но завершился именно так, как она надеялась. Алексей сдержал слово. Едва вернувшись в Англию, он отправился к лорду Торнхиллу — не к ней, не с тайными признаниями, а поступил как подобает джентльмену. Эта мысль согревала её сердце. Разговор с опекуном состоялся позже, когда они остались наедине в его кабинете. Лорд Торнхилл выглядел задумчиво, даже несколько устало. — Граф Мещерский произвёл на меня впечатление серьёзного и благородного человека, — сказал он, не поднимая глаз от бумаг на столе. — Он рассказал мне о ваших… отношениях. Щеки Лавинии обдало жаром. — Если вы беспокоитесь о приличиях… мы всегда встречались только в присутствии Анны. Я понимаю, что должна была раньше сообщить вам… — Я не сомневаюсь в твоём благочестии, дорогая, — мягко сказал лорд Торнхилл. — И в том, что ты помнишь о должном поведении. — Перед отъездом Алексея Владимировича в Россию мы договорились о помолвке. Лорд Торнхилл кивнул. — Да, граф просил твоей руки. Я сказал ему, что окончательное решение будет за тобой, но если ты дашь согласие, я не буду возражать. — Он помолчал, потом добавил тише: — Я буду рад, если ты будешь с ним счастлива, Лавиния. В его голосе звучала искренность вперемешку с грустью. Лавиния понимала — он надеялся на другой исход, на ее союз с Эдрианом, как он и обещал отцу настоящей Лавинии. Теперь, сидя перед зеркалом, Лавиния размышляла об этом разговоре. Она была искренне благодарна опекуну за то, что он не стал настаивать на браке со своим сыном. Возможно, другие мужчины его положения попытались бы принудить воспитанницу к выгодному для них союзу, используя чувство долга или зависимость. Лорд Торнхилл оказался выше этого. Лавиния понимала — ей приходится мириться со многими ограничениями этой эпохи, с положением женщины, которая не может свободно распоряжаться собственной судьбой. Но провести всю жизнь с нелюбимым человеком… на это она согласиться не могла. Лучше остаться старой девой, чем притворяться счастливой в браке без любви и уважения. Лавиния отложила расчёску и уже собиралась отправиться в постель, когда дверь ее спальни с грохотом распахнулась. На пороге стоял Эдриан, растрёпанный, с горящими глазами. Рубашка его была распахнута на груди, волосы взлохмачены, а руки сердито сжаты в кулаки. — Эдриан! — воскликнула она, вскакивая с пуфика и инстинктивно запахивая халат потуже. — Ты сошёл с ума? Как ты смеешь врываться в мою спальню? — Это ты сошла с ума! — выкрикнул он, шагнув в комнату и хлопнув дверью за собой. — Замуж за какого-то русского! За чужака, которого ты толком не знаешь! — Не знаю? — Лавиния почувствовала, как гнев горячей волной поднимается в груди. — Какое понятие ты имеешь о том, кого я знаю, а кого нет? — Он же иностранец! — Эдриан сделал ещё несколько шагов к ней, и Лавиния невольно отступила. — Ты выйдешь за него и уедешь в эту дикую Россию, и что тогда? Ты же ничего не знаешь о той стране, о том, как там живут! — А ты знаешь? — парировала Лавиния. — И потом, с каких пор тебя волнует, где и как я буду жить? — С тех пор, как ты стала моей невестой! — рявкнул Эдриан. — Интересно! — Лавиния рассмеялась, но в смехе не было веселья. — Когда я мечтала стать твоей женой, я была тебе безразлична. А теперь, когда я нашла счастье с другим, ты вдруг вспомнил о своих правах? — Я давал тебе время! — выкрикнул Эдриан, делая ещё один шаг к ней. — Хотел, чтобы мы узнали друг друга получше! — Узнали друг друга? — Лавиния отступила. — И как же ты собирался узнать меня, если слушал мои рассказы только из вежливости и всё время ждал, когда я «перебешусь» и снова стану удобной глупышкой Лавинией, у которой нет других забот, кроме как угождать тебе? — Я никогда такого не говорил… — Не нужно было говорить! — прервала его Лавиния. — Это было написано на твоём лице каждый раз, когда я рассказывала о своей работе и увлечениях. Ты кивал, улыбался и думал: «Ничего, поиграет и бросит». — Лавиния, это не… — Я не собираюсь быть с человеком, который думает только о собственном удобстве, даже не удосуживаясь узнать, что важно для меня. — Хочешь сказать, этот твой русский спит и видит, как его жена увлекается всякой ерундой, вместо того чтобы заняться тем, что ей положено по статусу? — в голосе Эдриана прозвучало презрение. Лавиния фыркнула. — Представь себе. Алексей любит меня и уважает мои интересы. — О какой любви ты говоришь?! — Эдриан шагнул почти вплотную к ней и Лавиния поняла, что отступать ей больше некуда, так как прямо позади нее оказалась кровать. — Ты же почти не знаешь его! Он просто… он просто первый, кто оказался рядом, когда ты решила мне отомстить! — Отомстить? — сердито процедила Лавиния. — Ты думаешь, я выхожу замуж назло тебе? Какое же у тебя самомнение! — Признайся! — выкрикнул Эдриан, его глаза загорелись лихорадочным блеском. — Признайся, что всё ещё любишь меня! Что просто пытаешься причинить мне ту же боль, что я когда-то причинил тебе! Не дожидаясь ответа, он схватил её за плечи. — Я люблю тебя, Лавиния! — его пальцы до боли впились в её кожу под тканью халата. — Люблю по-настоящему! И ты любишь меня, только не хочешь признаться! — Отпусти меня! — Лавиния попыталась вырваться из его хватки, упершись ладонями ему в грудь. Эдриан отпустил её так резко, что она, потеряв равновесие, упала спиной на кровать. Он тут же наклонился над ней, его руки легли на покрывало по обе стороны от ее головы. Лавиния лежала, глядя в его исказившееся от ярости и отчаяния лицо, и внезапно осознала всю опасность своего положения. Они были совершенно одни в её спальне. Несмотря на весь грохот и крики, никто не прибежал, не постучал в дверь, не поинтересовался, что произошло. Слуги спали в своих комнатах далеко от господских покоев, спальни лорда Торнхилла и других обитателей дома располагались в другом крыле… Если Эдриан решит взять её силой, чтобы она не досталась другому, ей некого будет позвать на помощь. В этом времени честь для девушки значила почти всё. Если её обесчестят, Алексей не сможет на ней жениться, даже если захочет. Общество отвернётся от неё, и всё, о чём она мечтала — любовь, уважение, счастье — рухнет в одночасье. Лавиния лихорадочно вспоминала уроки самообороны из своего прошлого мира, с холодной ясностью понимая: она мало что может противопоставить сильному мужчине, такому как Эдриан. Но сдаваться без боя она тоже не собиралась. Заставляя себя сохранять внешнее спокойствие, она медленно и чётко произнесла: — Если ты попытаешься надругаться надо мной, Эдриан, я тебя ударю. Эдриан замер, словно она уже исполнила свою угрозу. Лицо его резко побледнело. — Надругаться? — севшим голосом переспросил он. — Ты думаешь, я способен на такое? Его взгляд скользнул по ее волосам, разметавшимся по белому покрывалу, потом переместился ниже, к шее, на которой под тонкой кожей часто билась жилка, к вырезу халата, в котором виднелся кружевной край сорочки. Эдриан рвано вздохнул и резко отпрянул, будто обжегшись. Он выпрямился, и его лицо приняло болезненное выражение. — Я… — начал он, затем замолчал, глядя на свои дрожащие руки. — Лавиния, я же не… я бы никогда… Он провёл ладонью по волосам, явно пытаясь собраться с мыслями. — Прости. — пробормотал он, отступая к двери. — Я не хотел… Прости. Дверь тихо закрылась за ним, и Лавиния несколько секунд просто лежала неподвижно, глядя в потолок. Тишина, которая совсем недавно казалась такой приятной и умиротворяющей, теперь, после бури эмоций, казалась оглушительно давящей. Наконец до неё дошло — опасность миновала. Внутри всё дрожало от пережитого шока. Лавиния медленно поднесла ладони к лицу и закрыла глаза. Сначала это была просто попытка успокоиться, собраться с мыслями, но потом из груди вырвался первый всхлип. Потом второй. Слёзы хлынули внезапно и неудержимо — от страха, который она испытала, от жалости к Эдриану, от облегчения, что всё закончилось. Глава 38 Эдриан закрыл за собой дверь спальни Лавинии и замер в коридоре. В груди разливалась тупая, давящая боль. Он провел рукой по лицу, стараясь собраться с мыслями, но в голове царил хаос. Всё, конец. Он окончательно всё испортил. Образ Лавинии, лежащей под ним с широко распахнутыми глазами встал в мыслях с пугающей ясностью. И те слова, сказанные без истерики, но оттого ещё более страшные… «Если ты попытаешься надругаться надо мной, Эдриан». Нужно было держать себя в руках, — с горечью понял он. Поговорить спокойно, по-джентльменски. Объяснить свои чувства, попросить дать ещё один шанс. А вместо этого… Вместо этого он вёл себя как безумец. Лавиния никогда не простит ему того страха, который он ей причинил. Никогда не сможет забыть, как он стоял над ней, теряя человеческий облик от ярости и отчаяния. Горло сдавило. Глаза начало щипать предательской влагой, но Эдриан резко мотнул головой, прогоняя недостойную слабость. Мужчина не должен плакать. Тем более из-за того, что потерял женщину, которая и не принадлежала ему… Он шел, особо не задумываясь, куда направляется, но ноги сами принесли его в гостиную. Взгляд сразу упал на маленький столик с гнутыми ножками, стоящий между двух кожаных кресел. На столике располагался серебряный поднос с большим графином янтарной жидкости и двумя хрустальными бокалами. Эдриан схватил графин за узкое горлышко и направился к черному ходу. Свежий ночной воздух ударил в лицо, но облегчения не принес. Ему хотелось остаться наедине со своим позором и он не придумал ничего лучше, как пойти в конюшню. С детства он находил покой среди лошадей — их тихое дыхание, теплые бока, мудрые глаза всегда успокаивали его лучше любых человеческих утешений. Может быть, и сейчас близость этих благородных созданий принесет хоть какое-то облегчение его утомленной душе. Деревянная дверь скрипнула, и он оказался в полумраке, пропахшем сеном и лошадьми. Лунный свет просачивался сквозь щели в стенах, рисуя призрачные полосы на полу. Эдриан опустился на охапку сена, прислонившись спиной к деревянной перегородке. Первый глоток обжег горло, второй — уже меньше. К четвертому алкоголь начал делать свое дело, притупляя острые края боли. — Идиот, — прошептал он в пустоту. — Жалкий, трусливый идиот. Было время, когда он считал её обузой, — всплыли горькие воспоминания. Навязанной отцом невестой, от которой хотелось избавиться. Она была так молода, так наивна… так влюблена в него. А он? Он был жесток. Холоден. Презрительно отвергал её робкие попытки сблизиться, насмехался над её чувствами. Лавиния тогда готова была на всё ради его одобрения — училась тому, что ему нравилось, читала книги, которые он упоминал, терпеливо сносила его колкости и равнодушие. Очередной глоток. Голова начинала кружиться, мысли путались. — Должен был понять раньше, — пробормотал он. — До того, как она сломалась… Болезнь изменила всё. После выздоровления Лавиния стала другой — холодной, отстраненной, словно выстроила вокруг себя невидимую стену. Исчезла та покорная девочка, которая готова была простить ему всё. На её месте появилась женщина, которой он больше не был нужен. Он думал, что это временно. Думал, что её холодность — просто обида, которая пройдет. Что стоит ему проявить терпение, благородство, и она снова станет прежней. Снова будет смотреть на него влюбленными глазами. — Полгода, — произнес он вслух. — Полгода я ждал, что она оттает! А она просто водила меня за нос! Но ведь она не лгала тебе, — предательски подсказал трезвый остаток разума. Она просто жила своей жизнью. Строила планы, в которых тебе не было места. А ты всё ждал чуда. — Заткнись! — рявкнул Эдриан на собственные мысли так громко, что лошади в стойлах беспокойно заржали. — Заткнись! Он с силой ударил кулаком по деревянному полу. Костяшки вспыхнули болью, но физическая боль была ничто по сравнению с той, что терзала душу. — Она была помолвлена со мной и не имела права давать обещание другому! А чего ты ждал? Что прошлое можно стереть? Что достаточно начать вести себя как джентльмен, и она забудет все обиды? Что сердце, которое ты разбил, само исцелится и снова потянется к тебе? Эдриан сделал еще один глоток, уже не чувствуя вкуса. Алкоголь растекался по венам, меняя направление мыслей. Жалость к себе постепенно сменялась злостью. — Думает, я буду унижаться! — пробормотал он. — Думает, что стану ползать на коленях, умолять её вернуться! А разве ты не готов? Разве не хочешь завтра же бежать к ней с извинениями и мольбами? — Нет! — Он снова впечатал кулак в грубую доску. — Ни за что! Пусть сама поймет, что натворила! Ярость нарастала с каждым глотком. Да, именно так! Лавиния думает, что он будет бороться за неё, демонстрировать свои чувства, доказывать преданность. Она хочет видеть его унижение, хочет наслаждаться своей властью над ним. — Но не дождётся, — прошипел Эдриан. — Не дождётся! Этот чертов русский… Небось думает, что выиграл. Небось гордится своей победой. — А если… — Эдриан хотел приподняться, но ноги не слушались. — Что, если это всё игра? Если она хочет заставить меня ревновать? Да! Именно так и есть! Он всегда недооценивал её ум и хитрость. Она прекрасно поняла, что их роли поменялись. И решила заставить его страдать! Заставить понять, каково это быть отвергнутым! — Ну уж нет, дорогая, — усмехнулся он, но смех получился горьким и пьяным. — Если ты думаешь, что я буду плясать под твою дудочку… Эдриан попытался одним глотком допить остатки, плескавшиеся в графине, но рука промахнулась мимо рта, и жидкость пролилась на рубашку. Всё равно. Какая теперь разница? Нужно показать, что она просчиталась, — мелькнула мысль сквозь алкогольный туман. Уехать отсюда. Разрушить её планы. Пусть поймет, что он не собирается пресмыкаться. Загородное поместье. Там можно переждать некоторое время. Показать Лавинии, что её игры на него не действуют. Пусть сама приползет с извинениями, когда поймет, что зашла слишком далеко. — В Кент, — пробормотал он, чувствуя, как веки становятся тяжелыми. — Завтра же… покажу ей… Сено было мягким и теплым. Звуки ночи — сверчки, дыхание и шорох лошадей — убаюкивали. Графин выпал из ослабевших пальцев и глухо стукнулся о деревянный пол. Последняя мысль, промелькнувшая в сознании перед тем, как алкоголь окончательно затуманил разум: Пусть пожалеет о своем выборе. Пусть поймет, кого потеряла. Эдриан проснулся от того, что кто-то осторожно тряс его за плечо. — Милорд? Милорд, с вами всё впорядке? Он с трудом разлепил глаза. Утренний свет бил в лицо нестерпимой болью, голова раскалывалась, а во рту был такой вкус, словно он всю ночь жевал старые носки. Над ним склонился обеспокоенный конюх, а чуть поодаль стояли еще двое слуг. — Какого черта… — Эдриан попытался встать, но мир закружился. Тошнота подступила к горлу. — Милорд, может, помочь вам добраться до дома? — участливо спросил конюх. Стыд. Жгучий, непереносимый стыд затопил Эдриана. Его, наследника знатного рода, нашли пьяным в конюшне, как последнего бродягу. Слуги смотрели сочувствующе, но он видел в их глазах лишь осуждение. — Нет, — хрипло сказал он, опираясь на стену. — Сам доберусь. Голова кружилась, ноги подкашивались, но решимость не дрогнула. Он поедет в Кент. Сегодня же. Покажет всем — и Лавинии в первую очередь — что Эдриан Торнхилл — не тот, кто позволяет вытирать об себя ноги. — Готовьте экипаж, — сказал он конюху, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Мне нужно выехать через час. В Кенте найдутся девушки посговорчивее, — мрачно подумал он, шатаясь к дому. Глава 39 Первые недели в Кенте прошли для Эдриана в непрерывной веренице балов, обедов и охоты. Он начинал каждый день одинаково: крепкий кофе, чтобы отогнать похмелье, безупречный туалет перед зеркалом и маска легкомысленного повесы, накрепко приклеенная к лицу. Каждое утро приносило знакомую тяжесть в голове и горький привкус во рту — верные спутники его новой жизни. Эдриан пил, чтобы заснуть; пил, чтобы проснуться; пил перед каждым выездом, убеждая себя, что веселье придёт само собой, стоит лишь достаточно расслабиться. Слуги находили его по утрам в самых неожиданных местах — библиотеке, оранжерее, кладовой. Карточные партии затягивались до поздней ночи. Эдриан играл рискованно, почти безрассудно, словно пытаясь почувствовать хоть что-то — азарт, страх проигрыша, торжество победы. Но даже крупные ставки вызывали лишь равнодушную усталость. Он выигрывал у местных джентльменов суммы, которые могли составить половину их годового дохода, и не испытывал ничего, кроме смутного стыда. На деревенских ассамблеях его встречали как долгожданного гостя: мисс Чартерс беспрерывно обмахивалась веером, краснея от каждого его взгляда; мисс Робинсон смеялась громче других, ловя его шутки еще на полпути. Он флиртовал со всеми подряд — не потому, что они ему нравились, а потому, что это было легко. Слишком легко. Танцы, шепот, кокетливые реверансы — всё было знакомо до скуки и удручало ровно настолько, насколько раньше льстило самолюбию. Иногда он заходил так далеко, что девушки начинали строить планы. Мисс Патерсон как-то раз заговорила о том, какой красивой будет их свадьба ранней осенью, и Эдриан почувствовал, как внутри всё сжимается от отвращения — к ней, к себе, к этой липкой паутине ожиданий, в которую он сам себя загнал. На следующий день он послал ей корзину цветов с извинениями и больше не приближался к ней ближе, чем того требовали правила вежливости. Дни сливались в один, наполненный хмельным туманом и пустыми развлечениями. Но чем больше он пытался забыться, тем отчётливее проступали воспоминания, которые он так отчаянно пытался стереть. Однажды на балу он поймал себя на том, что слушает восторженный монолог о рюшах на парижском муслине, и невольно вспомнил разговор, который однажды услышал между Лавинией и Оливией: как Лавиния с неподдельным азартом объясняла сестре химический процесс меркеризации хлопка, а он, в своем привычном снисходительном тоне, не удержался и заметил: «зачем леди вообще забивать голову такими деталями». Тогда это казалось благоразумным. Теперь — мучительно глупым. Со времени его приезда минули два месяца. Поначалу каждое приглашение он принимал с рвением игрока, полагая, будто победы на провинциальном поле любовных сражений сотрут один-единственный проигрыш. Но вскоре напитки перестали веселить, охота — увлекать, а девушки — вызывать хотя бы слабый интерес. Рано или поздно любой праздник кончался тем, что он поглядывал на часы и думал, сколько осталось до утра, когда можно будет приказать подать коня и отправиться наконец домой. Однажды на ранней заре, вернувшись с очередного бала, Эдриан остановился на подъездной дорожке и впервые признался себе: ему скучно. Скучно так, будто скука въелась в кожу и текла по венам. Через два дня он попросил управляющего мистера Брауна поговорить «о насущном». Тот явился в кабинет, не скрывая изумления: молодой хозяин прежде никогда не интересовался подобными вопросами, предоставляя все заботы отцу или кузену, который охотно разбирался в цифрах и планах. Теперь же Эдриан внимательно слушал. — Эти тринадцать акров у реки пустуют уже третий сезон, — объяснял Браун, раскладывая планы. — Почва тяжёлая, но при осушении может дать неплохой урожай. — А что мешает осушить? — неожиданно для себя заинтересовался Эдриан. — Дренажные канавы, милорд. Они обойдутся дорого, понадобится не один год, чтобы урожай с этой земли отбил все расходы. Но если использовать камень из старого карьера, заложить его в основание… — Браун помолчал, изучая лицо хозяина. — Это снизило бы расходы вдвое. — Покажите мне этот карьер завтра, — сказал Эдриан и сам удивился тому, как твёрдо прозвучали эти слова. — И расчёты тоже хочу увидеть. На следующий день он зашел в конюшню трезвым и впервые за долгое время почувствовал, что руки чешутся не от желания ударить в стену, а от нетерпения взяться за дело. Череда однообразных визитов в гостевые дома сменилась утренними объездами полей. По дороге к арендаторам Эдриан иногда встряхивал поводья, и конь мчал его так быстро, что ветер выдувал из головы тяжёлые мысли. Но, когда кураж спадал, неизбежно приходили воспоминания. Как-то за обедом Лавиния стала объяснять химические процессы в почве — как различные элементы влияют на рост растений и какие удобрения могут улучшить качество земли. Тогда Эдриан небрежно отмахнулся: «Какая разница, как сажать картошку, если всё равно ужин всегда накроют к восьми?» — и сменил тему на более приятную для него. Теперь, разглядывая истощённые поля и слушая жалобы арендаторов на неурожай, он понимал: Лавиния говорила не о какой-то отвлечённой науке, а о реальных способах решения проблем, с которыми люди сталкивались каждый день. А он? Он считал эти разговоры скучными и неуместными для светского стола. Думал, что хозяйство — это просто получение ренты и подписание бумаг раз в году. Теперь же, когда мистер Браун объяснял ему тонкости севооборота и качества почвы, Эдриан с горечью осознавал: всё, что управляющий с трудом втолковывал ему теперь, Лавиния понимала интуитивно. Её увлечение наукой, с которым он мирился, считая «странную причуду», на деле оказалось глубоким пониманием вещей, в которых он сам был полным невеждой. И пока он развлекался в лондонских клубах, она изучала то, что можно было применить с практической пользой. Какой же слепец он был! Влюбился в неё именно за то, что она была непохожа на других девушек — умна, образованна, самостоятельна в суждениях. А потом, словно забыв об этом, стал ждать, когда она «образумится» и станет обычной светской дамой, озабоченной только нарядами и сплетнями. Он хотел, чтобы она изменилась, стала удобной — и именно это её от него и оттолкнуло. Теперь, среди скучных провинциальных красавиц, он понимал: Лавиния была драгоценностью, которую он принял за обычный камень. Глава 40 Тристан откинулся на спинку сиденья и посмотрел в окно экипажа. Поля по обеим сторонам дороги золотились колосьями — в этом году урожай обещал быть на редкость богатым. Он поправил манжеты и достал из внутреннего кармана сюртука конверт с приглашением на собственную свадьбу. В животе неприятно сосало от волнения. Как встретит его Эдриан? В последние месяцы письма кузена стали приходить реже, но зато тон их заметно изменился. Если сразу после отъезда в Кент строки были полны горечи и злости, то теперь Эдриан писал спокойнее, даже упоминал какие-то хозяйственные дела. Тристан все равно беспокоился. Еще несколько месяцев назад Эдриан находился в ужасном состоянии — сломленный, озлобленный, готовый на любую глупость. Сложно поверить, что какие-то пять месяцев смогли залечить его раны. И Тристан боялся стать вестником, чьё появление могло снова всё разрушить. Экипаж остановился перед знакомым домом. Тристан взял свою дорожную сумку и направился ко входу, мысленно репетируя разговор. В гостиной его встретил дворецкий с извинениями: молодой хозяин был на полях, но скоро должен был вернуться. Тристан устроился у окна с чашкой чая, наблюдая за дорогой. Где-то через полчаса он увидел двух мужчин, идущих от дальних полей — одним из них был управляющий — мистер Браун, а другого Тристан узнал не сразу. Когда мужчины подошли ближе, Тристан даже привстал из-за стола и приблизился вплотную к стеклу, чтобы убедиться, что глаза его не обманывают. Рядом с управляющим шел Эдриан, но он вовсе не напоминал себя прежнего. На кузене была простая рубашка с рукавами закатанными до локтей, жилет расстегнут. Сапоги покрывала засохшая грязь, а в руках он держал какие-то бумаги. Но больше всего поразило Тристана выражение лица кузена — живое, заинтересованное, даже воодушевленное. Эдриан что-то объяснял мистеру Брауну, жестикулировал, а управляющий кивал с видимым одобрением. — Тристан! — лицо Эдриана осветилось настоящей радостью, когда он увидел двоюродного брата в дверном проеме. — Какими судьбами? Ты же не писал, что приедешь! Объятие было крепким и искренним. Эдриан пах землей, свежим воздухом и честным трудом — всем тем, что Тристан никогда не ассоциировал с безупречно одетым лондонским щеголем. — Прости, что в таком виде, — Эдриан взглянул на свои грязные руки. — Мы с Брауном осматривали новые дренажные канавы. Дай мне переодеться, и… — Не беспокойся, — поспешно сказал Тристан. — Давай не будем тратить время на переодевание, лучше расскажи, чем занимаешься. Я не ожидал увидеть тебя в таком… деятельном состоянии. Эдриан рассмеялся — и этот смех тоже был новым, легким, без привычной язвительности. — Пойдем, покажу тебе, что мы тут делаем. Думаю, ты удивишься еще больше. Они вышли в сад, и Эдриан с энтузиазмом принялся рассказывать о своих нововведениях. Он показал золотые, налитые хлебом полосы, где полным ходом шла жатва — результат весенних трудов и новых методов обработки земли. А на дальней полосе уже начали готовить почву под озимые посевы. Говорил он с таким воодушевлением, что Тристан только диву давался. — А вот эти поля, — Эдриан остановился у края участка, где золотилась особенно густая пшеница, — мы осушили весной. Помнишь, Лавиния как-то за обедом рассказывала о химических процессах в почве? Как переувлажнение влияет на корневую систему? Тогда я подумал: какая скука. — Он покачал головой. — А теперь понимаю — она была абсолютно права. Посмотри на разницу урожая! Тристан действительно мог видеть контраст: осушенные участки давали заметно более богатый урожай, колосья стояли плотнее и выглядели здоровее. — Мы проложили дренажные трубы, — продолжал Эдриан, указывая на едва заметные борозды между полосами. — Работа была адская, но результат превзошел все ожидания. Урожай с этих земель в два раза больше, чем с соседних. При упоминании имени Лавинии Тристан почувствовал, как сжимается что-то в груди. Эдриан говорил о ней спокойно, без прежней боли в голосе, но с каким-то теплым сожалением. — Оказывается, наука — не такая уж абстрактная вещь, — продолжал Эдриан. — Все эти знания, которыми она так увлекалась… они работают на практике. Я был слепцом, если честно. Тристан внимательно изучал лицо брата. Эдриан выглядел спокойным, даже умиротворенным. Загорелое лицо, уверенные движения, ясный взгляд — от прежней мрачности не осталось и следа. — Как у нее дела, кстати? — как бы между делом спросил Эдриан. Тристан замер. Он бросил оценивающий взгляд на брата. Тот ждал ответа с явным интересом — в его глазах мелькнула тень былой тревоги, но теперь она была приглушена внутренним спокойствием, словно он готовился услышать правду и принять её с достоинством. — Эдриан, — медленно начал Тристан. — Лавиния… она вышла замуж. Эдриан замер. На его лице отразилось болезненное удивление — он явно ожидал услышать что-то другое. — За графа Мещерского? — тихо спросил он. — Да. Два месяца назад. Они уехали в Россию. Несколько секунд Эдриан молчал, глядя на золотистые колосья у своих ног. Потом медленно кивнул. — Понятно, — сказал он и горько улыбнулся. — Почему вы мне не сообщили? — Твои письма были… — Тристан запнулся, подбирая слова. — Ты писал с такой болью, что мы с Оливией решили: зачем сыпать соль на рану? Мы думали, лучше дождаться, пока ты сам не будешь готов это услышать. Эдриан снова кивнул, словно это объяснение показалось ему разумным. — Вы правильно сделали, — сказал он тихо. — Тогда я бы… тогда это было бы гораздо больнее. Он снова посмотрел на поля, на результаты своего труда. — Знаешь, что забавно? — Эдриан усмехнулся, но без злобы. — Я переосмыслил свою жизнь, понял наконец, каким должен быть. Научился работать, ценить простые вещи, уважать людей. Стал тем, кого, возможно, она могла бы полюбить. — Он провел рукой по волосам, слегка взъерошив их. — Только все это уже никому не нужно. В его голосе не было злости — скорее, печальное принятие неизбежного. Как будто он говорил о чужой судьбе, а не о собственных разбитых мечтах. Тристан положил руку на плечо брата. — Это нужно тебе, — сказал он твердо. — Ты изменился не ради неё, а ради себя. И это самое важное. Эдриан посмотрел на него с удивлением, словно эта мысль впервые пришла ему в голову. — Ради себя? — переспросил он задумчиво. — Да… возможно, ты прав. Он помолчал, обдумывая слова брата, потом медленно выдохнул. — Конечно, ты прав, — признал он с большей уверенностью. — Я и правда стал лучше — не для неё, а потому что иначе жить было невыносимо. Они постояли в молчании, глядя на поля, где жнецы собирали урожай — первый урожай, выращенный под руководством Эдриана. Теплый вечерний воздух был полон запахов созревшего хлеба и свежей соломы. — Кстати, — Эдриан встряхнулся, словно отгоняя грустные мысли. — А зачем ты приехал? Не думаю, что только затем, чтобы посмотреть на мои дренажные канавы. Тристан достал из кармана конверт. — Приглашение на мою свадьбу. Надеюсь, ты согласишься быть свидетелем? Эдриан взял конверт и улыбнулся — на этот раз искренне и тепло. — С удовольствием, — сказал он. — Анна — замечательная девушка. Ты сделал правильный выбор. Глава 41 Лавиния проснулась от мягкого покачивания вагона и тихого стука колес по рельсам. За окном мелькали зеленые поля Северной Франции, залитые утренним солнцем. Она осторожно повернула голову — Алексей спал рядом, его лицо выглядело спокойным и умиротворенным в утреннем свете. Три дня назад они покинули Лондон как муж и жена. Три дня неспешного путешествия, которое больше напоминало медовый месяц, чем обычную поездку. Алексей настоял именно на таком темпе. — Зачем торопиться? — сказал он, когда она предложила ехать более прямым маршрутом. — У нас есть время, и я хочу показать тебе Европу. К тому же в Берлине живет мой старый друг — думаю, тебе будет интересно с ним познакомиться. Лавиния улыбнулась воспоминанию. После месяцев неопределенности и тревог, последовавших после инцидента с Эдрианом, эта неторопливость казалась подарком. Никаких светских обязанностей, никого, кого нужно было бы впечатлять или кому угождать. Просто она и Алексей, и дорога в их новую жизнь. В Кале он терпеливо переводил ей все разговоры с портье и носильщиками, хотя ее французский был вполне приличным. В поезде читал вслух путеводители, показывая в окно достопримечательности. Вечерами они гуляли по улицам незнакомых городов, и Лавиния чувствовала себя героиней романа — молодая жена, путешествующая с любящим мужем. — Доброе утро, — Алексей открыл глаза и улыбнулся ей. — Как спалось? — Прекрасно. А тебе? — Замечательно. — Он потянулся и взглянул в окно. — Через час будем в Страсбурге. Там у нас пересадка на поезд до Мюнхена. — А в Мюнхене? — В Мюнхене мы проведем день, а потом поедем в Берлин. Там я хочу представить тебя профессору Кирхгофу. Лавиния заинтересованно подняла бровь. — Кирхгоф? Физик? — Ты знаешь его работы? — удивился Алексей. — Конечно. Его законы для электрических цепей, спектральный анализ… — Лавиния осеклась, поняв, что чуть не выдала знания, которые могли показаться слишком обширными для, пусть и начитанной, но обычной девушки из высшего света. — Ты меня не перестаешь удивлять, — мягко сказал Алексей. — Густав будет в восторге от встречи с тобой. Он как раз работает над новыми экспериментами со спектрами. В Берлине их встретил невысокий мужчина с аккуратной бородкой и живыми, умными глазами. Профессор Кирхгоф обнял Алексея как старого друга и галантно поцеловал руку Лавинии. — Алексей писал мне о вашей работе, — сказал он по-английски с легким акцентом. — Переводы научных трудов — дело непростое. Требует не только знания языков, но и понимания предмета. — Лавиния переводила работы по химии и биологии, — пояснил Алексей. — И очень точно. Мисс Уэстон, для которой они вместе работали, была в восторге от ее точности. — Химия и физика идут рука об руку, — кивнул Кирхгоф. — Особенно в вопросах спектрального анализа. Если позволите, я покажу вам мою лабораторию. В университетской лаборатории Лавиния почувствовала знакомое волнение. Приборы были примитивными по сравнению с теми, что были известны ей по своему времени, но принципы оставались теми же. Кирхгоф с энтузиазмом демонстрировал свои последние эксперименты, и Лавиния задавала вопросы, которые заставляли профессора восхищенно поднимать брови. — Удивительно, — сказал он Алексею, когда они вышли на улицу. — Ваша супруга обладает редким пониманием научных принципов. Если она когда-нибудь решит заняться исследованиями всерьез, милости прошу обращаться. У меня есть связи в русских университетах. — Запомню это, — улыбнулся Алексей. — А пока мы должны ехать дальше. Петербург ждет. Поезд пересек германскую границу вечером, и Лавиния почувствовала, как что-то меняется в воздухе. Они въезжали в Российскую империю. — Волнуешься? — спросил Алексей, заметив ее задумчивость. — Немного, — призналась она. — Россия теперь и мой дом. А я не знаю, какой меня там встретят. — Мать будет рада нашему приезду, — сказал он. — Она давно мечтает, чтобы я остепенился. А Елизавета… ну, сестре потребуется время, чтобы к тебе привыкнуть. Но ты ей понравишься, я уверен. Лавиния кивнула, но волнение не проходило. Она знала историю — знала, что впереди их, возможно, ждут серьезные испытания… Но пока что старалась не думать об этом. Сейчас была только дорога, Алексей рядом, и будущее, которое казалось светлым. Путешествие от Берлина до Петербурга заняло почти трое суток. Первую ночь они провели в купе, покачиваясь под стук колес и изредка просыпаясь на пограничных станциях. Пересадка в Кенигсберге, затем долгие часы по русским землям — через Вильно, мимо лесов и полей, которые постепенно становились все более знакомыми для Алексея и все более волнующими для Лавинии. На второй день пути Алексей рассказывал ей о местах, мимо которых они проезжали, о своих детских воспоминаниях, связанных с этими дорогами. Лавиния слушала, пытаясь представить себе его прошлое. Третье утро застало их уже в пригородах столицы. Петербург встретил их ранним утром. Лавиния прижалась к окну вагона, с замиранием сердца глядя на знакомые и одновременно чужие очертания города. Зимний дворец возвышался над Невой в своем привычном великолепии, но выглядел более ухоженным, чем в том времени, откуда пришла Лавиния. Фасады были свежеокрашены, позолота на декоративных элементах ярче блестела на солнце — дворец явно содержался в безупречном состоянии, как и подобало главной резиденции императора. Дворцовая площадь была пуста и торжественна — лишь несколько карет неспешно пересекали огромное пространство, а редкие прохожие казались крошечными на фоне грандиозной архитектуры. Никаких туристических толп, никаких экскурсионных групп — только величественная тишина имперской столицы. — Прекрасно, правда? — сказал Алексей, следя за ее взглядом. — Да, — тихо ответила Лавиния. — Великолепно. Но это была странная красота — как смотреть на фотографию из семейного альбома, где запечатлены люди, которых ты никогда не встречал, но которые кажутся знакомыми. Петербург был тем же и совершенно другим. Моложе на полтора века. Более строгий, более парадный, но и более… живой, что ли. Карета везла их по Невскому проспекту, и Лавиния видела дома, которые знала, но без привычных вывесок магазинов и кафе. Вместо них — строгие фасады с редкими, элегантными вывесками. Люди на улицах одеты по-другому, движутся по-другому. Все было неспешнее, церемоннее. — Это мой город, — сказал Алексей, и в его голосе звучала гордость. — Здесь мы будем жить. Лавиния повернулась к нему и улыбнулась. Да, здесь они будут жить. Пока что это было все, что имело значение. Карета повернула на одну из боковых улиц, и впереди показался особняк с колоннами и широким подъездом. Дом Мещерских. — Приехали, — сказал Алексей. — Готова знакомиться с семьей? Лавиния кивнула. Новая жизнь начиналась прямо сейчас. Глава 42 Карета остановилась перед особняком с колоннами, и Лавиния почувствовала, как сердце забилось чаще. Дом Мещерских был внушительным — трехэтажное здание с анфиладой высоких окон, широким подъездом и гербом над входом. Не вычурная роскошь, но достоинство старинного рода, уверенного в своем положении. — Готова? — Алексей мягко сжал ее руку. — Готова, — ответила Лавиния, хотя готовой себя не чувствовала совершенно. В просторном холле их встретила женщина в темно-синем платье. Мать Алексея была высокой, с прямой осанкой и проницательными серыми глазами. Волосы, тронутые сединой, были убраны в строгий узел, а лицо, хоть и располагающее, выражало сдержанную доброжелательность. — Лавиния, дорогая, — графиня Мещерская протянула руки для приветствия. — Добро пожаловать в наш дом. Объятие было теплым, но осторожным — как первая проба, попытка понять, кого же привез домой ее сын. — Благодарю вас за радушие, графиня, — сказала Лавиния, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Алексей! — из глубины холла появилась еще одна фигура. Лавиния подняла глаза и увидела женщину лет тридцати, с темными волосами и светлыми голубыми глазами. Это могла быть только Елизавета — сестра слишком походила на Алексея чертами лица, но взгляд у неё был более острый, изучающий. — Лиза, познакомься — моя жена, Лавиния, — Алексей обнял сестру. — А это Елизавета Владимировна, о которой я тебе рассказывал. — Очень приятно, — Елизавета протянула руку, и в её улыбке не было ни капли фальши, но не было и особой теплоты. Скорее любопытство — как у энтомолога, изучающего новый экземпляр. — Взаимно, — ответила Лавиния. Елизавета была одета неброско, но с безупречным вкусом — темно-зеленое платье подчеркивало её фигуру, не выставляя напоказ. На руках поблескивала пара изысканных колец, но безымянный палец пустовал — значит, сестра Алексея, несмотря на свой возраст, была не замужем. Но главное впечатление производили глаза — умные, внимательные, немного скептичные. — Пойдемте в гостиную, — предложила графиня. — Дорога была долгой, вы, наверное, устали. В гостиной накрыли чай. Лавиния села в предложенное кресло и огляделась. Комната была обставлена дорого, но неброско — тяжелая мебель из красного дерева, несколько картин, книжные шкафы. Но больше всего её поразило количество книг — они были повсюду, даже на столиках рядом с креслами. — Алексей рассказывал нам, что вы занимались переводами, — графиня разливала чай по чашкам. — Необычная деятельность для молодой дамы. — Да, я переводила научные работы, — ответила Лавиния осторожно. — В основном химические исследования. — Научные переводы? — Елизавета с интересом подалась вперед. — С каких языков? — С русского на английский, — сказала Лавиния и увидела, как мать и дочь обменялись взглядами. — Вы знаете русский язык на таком высоком уровне? — графиня отставила чайник. — Это поразительно! — Мне очень нравится русский язык, — объяснила Лавиния, стараясь говорить уверенно. — Я посвятила его изучению много времени. А среди работ русских ученых так много интересных материалов… — Каких именно ученых вы переводили? — Елизавета внимательно изучала ее лицо. Лавиния почувствовала себя на экзамене. Нужно было называть имена осторожно — только тех, чьи работы могли быть известны в Англии к 1876 году. — Работы по химии… Бутлерова, например, — она назвала имя, которое наверняка было известно. — Его теория строения органических соединений. — Ах, Александр Михайлович! — воскликнула Елизавета. — Замечательный ученый. Мы переписывались по поводу его лекций. А что вы думаете о его полемике с немецкими химиками? — Я… — Лавиния запнулась. Она знала теорию Бутлерова, но не помнила деталей научных споров 1870-х годов. — Боюсь, я знакомилась в основном с изложением самой теории, а не с дискуссиями вокруг нее. — Понятно, — кивнула Елизавета, и в ее голосе прозвучала легкая нота разочарования. — А что вы можете сказать о влиянии научного прогресса на положение женщин? — продолжала она. — Ведь образование открывает перед нами новые возможности. Вот тут Лавиния могла говорить искренне. — Я думаю, что образованная женщина может принести обществу не меньше пользы, чем мужчина, — сказала она. — Ум не зависит от пола. — Как интересно, — графиня отставила чашку. — А как совместить это с семейными обязанностями? — Мама, — мягко предостерег Алексей. — Что «мама»? Это естественный вопрос. Лавиния теперь замужняя женщина, и рано или поздно у неё будут дети. Переводы — занятие приятное, но материнство — это долг. Лавиния почувствовала, как щеки пылают. В XXI веке такие высказывания показались бы возмутительными, но здесь, в 1876 году, это была норма. — Я… полагаю, что материнство и интеллектуальная деятельность не исключают друг друга, — ответила она как можно спокойнее. — В теории, возможно, — кивнула Елизавета. — Но на практике… — Она бросила взгляд на мать. — На практике приходится выбирать. Либо семья, либо наука. И большинство выбирает семью. В её голосе прозвучала едва заметная горечь. — А вы что выбрали? — не удержалась от вопроса Лавиния. Елизавета улыбнулась, но одними лишь губами. — Я выбрала свободу думать. Пока что этого достаточно. Повисла неловкая пауза. Алексей поспешно сменил тему, заговорив о политических новостях, но Лавиния уже не слушала. Она чувствовала себя странно сбитой с толку. Впервые с момента попадания в XIX век она оказалась в обществе людей, которые превосходили её не глубиной научных знаний — базовые понятия и теории Лавиния знала лучше многих, — но пониманием научного контекста той эпохи, в которой жила. Елизавета говорила о химиках и их работах так свободно, словно лично знала каждого, была в курсе всех дискуссий и полемик, понимала, какие вопросы сейчас актуальны, а какие уже решены. Лавиния могла объяснить суть теории строения Бутлерова или предсказать свойства ещё не открытых элементов по системе Менделеева, но она не знала, с кем эти учёные спорили, кто их поддерживал, какие статьи вызывали бурю в научных кругах. А графиня задавала вопросы о семье, традициях и будущем, на которые у Лавинии не было готовых ответов — потому что она привыкла мыслить как независимая женщина XXI века, а не как жена дипломата XIX столетия. Они не считали её глупой. Но Лавиния неожиданно ощутила, что она не самая умная в комнате. И это было… неприятно. — Лавиния? — голос Алексея вернул её к реальности. — Ты не устала? — Немного, — призналась она. — Конечно, дорогая, — графиня встала. — Горничная покажет вам ваши комнаты. Обед подадут в четыре, если вам будет угодно присоединиться к нам. Поднимаясь по лестнице за горничной, Лавиния думала о первых минутах в доме Мещерских. Что-то здесь было не так, как она ожидала. Семья Алексея оказалась не просто образованной — она была интеллектуально изощренной. И впервые в этой реальности Лавиния почувствовала себя недостаточно подготовленной. Глава 43 Первые месяцы замужества прошли для Лавинии в странном смешении счастья и неловкости. Алексей был нежен и внимателен, словно стараясь компенсировать прохладность своей семьи. Он водил её по музеям и театрам, знакомил с интересными людьми и поощрял ее интерес к науке. Он был настоящим союзником: представил ее нескольким профессорам университета, устроил визит в Физико-химическое общество, пригласил к участию в научных беседах, где Лавинию встретили если не восторженно, то, по крайней мере, с любопытством. — У вас свежий взгляд, мадам, — говорил профессор Кочубей, — даже нам, людям с традиционными подходами, полезно услышать иную логику рассуждений. Лавиния слушала, спорила, училась. Наконец-то она чувствовала себя не просто наблюдателем, а участницей научной среды. Алексей не только поддерживал ее интеллектуальное рвение, но и защищал перед скептиками, неотступно стоял рядом, когда кто-то слишком резко переходил к традиционным доводам. Но стоило им вернуться домой, как атмосфера вновь становилась натянутой. Графиня не скрывала разочарования тем, что дети не разделяют ее чаяний о достойном продолжении рода. — Бог наказал меня, — ворчала она в ответ на очередную новость о научных визитах Лавинии, — дал таких умников, которым бы только по конференциям ездить и диссертации писать. А о будущем семьи кто позаботится? — Она значительно взглянула на сына. — Наташенька уже, между прочим, родила первенца. Здоровый мальчик, наследник древнего рода. А у меня что? Сын женился на заграничной чудачке, которая больше времени проводит в университете, чем дома. Лавиния покраснела, но промолчала. Она знала историю Натальи Александровны Жижевской — бывшей невесты Алексея, с которой он был помолвлен до встречи с ней. Наталья не выдержала его постоянных разъездов по дипломатическим делам и, не дождавшись возвращения из очередной длительной командировки, вышла замуж за князя Шуйского. Графиня не упускала случая посетовать об этой «упущенной возможности». — Такая хорошая девушка была, — продолжала графиня, словно читая мысли Лавинии. — Из достойной семьи, с приданым, воспитанная как следует. Знала своё место. А теперь она счастливо замужем и уже мать… — Она тяжело вздохнула. — А мой сын предпочёл… науку. Слово «наука» прозвучало почти как ругательство. Елизавета тоже не упускала случая напомнить Лавинии о ее чуждости, но делала это утонченнее. — Алексей говорил, вы присутствовали на докладе Анны Волковой о сульфокислотах, — произнесла она на одном из обедов. — Как вы считаете, её новая методика со сплавлением щелочей действительно поможет установить строение толуольных соединений, или это очередная попытка выделиться среди коллег-мужчин? Лавиния растерялась. Да, она присутствовала на том заседании, но Волкова говорила о деталях своих предыдущих работ 1870 года, ссылалась на споры с немецкими химиками, упоминала имена людей, которые ни о чем не говорили Лавинии. Конечно, она понимала суть метода — сплавление сульфокислот толуола со щелочами для получения крезолов, — но вот все те нюансы, недомолвки, научные интриги и личные отношения в петербургском химическом сообществе оставались для неё загадкой. — Мне кажется, методика обоснованна, — осторожно ответила Лавиния. — Результаты по получению паратрикрезолфосфата выглядят убедительно. Елизавета кивнула с видом знатока. — Да, но вы же понимаете, какой резонанс это вызвало в кругах Энгельгардта? И как отнеслись к этому в лаборатории Кочубея? — Она посмотрела на Лавинию выжидающе. Лавиния не знала ни про резонанс, ни про отношения между лабораториями, ни про то, что стояло за всеми этими именами. Елизавета же была в курсе всех сплетен, интриг и научных баталий — она росла в этой среде, знала каждого лично. — Боюсь, я ещё не до конца разобралась в… нюансах петербургской научной жизни, — честно призналась Лавиния. — Понятно, — улыбнулась Елизавета, и в этой улыбке было снисходительное понимание. — Это приходит… с годами. Лавиния чувствовала себя ученицей на экзамене, которая не выучила урок. Каждый вопрос Елизаветы был испытанием, каждое замечание — напоминанием о том, что она чужая. И всё это — под видом дружеского разговора о науке. Алексей, кажется, не замечал этой напряжённости или делал вид, что не замечает. Он с энтузиазмом поддерживал научные беседы, гордился знаниями жены, при гостях подчёркивал её образованность. Но Лавиния видела, как сжимаются губы его матери при таких разговорах, как становится чуть более натянутой улыбка Елизаветы. За столом она чувствовала себя лишней. Семья говорила о людях, которых она не знала, обсуждала события, в которых не участвовала, упоминала имена, которые для неё ничего не значили. Графиня и Елизавета переговаривались взглядами, понимая друг друга с полуслова, а Лавиния сидела между ними как случайная гостья. Только вечерами, когда они с Алексеем оставались наедине, напряжение спадало. Он читал ей стихи, рассказывал о своих планах, восхищался ее рассуждениями. В такие минуты Лавиния забывала о недовольных взглядах свекрови и язвительных замечаниях золовки. Алексей любил её — и этого было достаточно, чтобы чувствовать себя счастливой. Но счастье это оказалось недолгим. Однажды осенним утром, когда они все собрались за столом, в комнату вошел лакей с письмом, аккуратно лежащим на серебряный поднос. Лавиния обратила внимание на крупную печать на конверте — коронованная двуглавая птица. Графиня и Елизавета насторожились, а Алексей мгновенно стал серьезным. Он вскрыл письмо. Лавиния наблюдала, как его лицо менялось: напряжение, потом решимость и спокойное достоинство. Он дочитал до конца, тщательно сложил лист. — Послезавтра утром, — тихо произнес он на вопросительные взгляды матери и сестры, будто сообщая что-то хорошо известное всем троим. Елизавета тяжело вздохнула. — Значит, началось. Она отвернулась к окну и Лавиния с удивлением отметила, что щёки ее слегка побледнели. — Велю Любаше привести твой мундир в порядок, — сказала Елизавета. — А еще почистить сапоги, и проверить аксельбанты… — Лиза, — прервал ее Алексей мягко. Лавиния сидела между ними, чувствуя себя зрителем пьесы, в которой она не понимала ни сюжета, ни того, почему все вокруг вдруг стали говорить полунамёками. В воздухе повисло напряжение, которого не было ещё несколько минут назад. — Алексей, — тихо позвала она. — Что происходит? Он посмотрел на нее с той особенной нежностью, которая всегда говорила о многом. — Пойдём, — сказал он, вставая из-за стола. — Прогуляемся. Глава 44 Алексей и Лавиния вышли в сад, и пошли по дорожке, усыпанной промокшими листьями, которые тихо шуршали под ногами и прилипали к их башмакам. Вокруг было тихо, и только где‑то далеко, за деревьями, иногда раздавался звон движущихся повозок. Алексей шагал рядом, молча, руки в карманах, взгляд устремлен вперед. — Лёша, — наконец нарушила тишину Лавиния. — Что в том письме? Я… я не понимаю, почему все так встревожились. Он остановился, повернулся к ней лицом. — Мобилизация, — просто сказал он. — Меня призывают на военную службу. Послезавтра я должен прибыть в полк. Лавиния почувствовала, как холод пробирается под ребра. В памяти лихорадочно всплывали обрывки школьных параграфов. Что происходило в это время? Что она помнила из истории? Балканы… восстания… Сербия и Чёрногория воевали против турок, русские добровольцы ехали помогать славянам. Александр II долго колебался — вступать ли России в войну открыто. Алексей сказал «мобилизация». Значит, царь все‑таки решился? Лавиния пыталась вспомнить детали — да, кажется, мобилизацию объявили ещё в октябре 1876 года, задолго до официального объявления войны. Поражение сербов под Джунисом… Александр II решил принудить Османскую империю к перемирию с Сербией, не дожидаясь, пока турки окончательно раздавят славянские восстания. Но это означало… Лавиния судорожно пыталась вспомнить, сколько длилась война, сколько было потерь. Плевна была взята в декабре 1877-го, значит, военные действия продлятся больше года! А сколько офицеров погибло за этот год? Она не помнила точных цифр, но в памяти отчётливо всплывали страницы учебников со списками павших под Шипкой, под Плевной… — Военную службу? — переспросила она, надеясь, что ослышалась. — Но… но ты же дипломат. Неужели даже представители высших сословий обязаны служить? Разве у тебя нет других обязанностей? Неужели нет никаких… отсрочек? Ей было неловко спрашивать так прямо. Она знала Алексея, знала его благородство, но внутри кричал инстинкт самосохранения: этот человек, которого она только что нашла, может пасть жертвой чужой войны. Алексей мягко, но твердо взял её за руки. — Лавиния, — он посмотрел ей в глаза. — уже около двух лет в России действует всеобщая воинская повинность. Никаких сословных привилегий больше нет. Любой мужчина, достигший двадцати одного года, обязан служить. Это закон. Он улыбнулся сдержанно. — Да, я мог бы попытаться добиться отсрочки — по болезни, по формальным причинам. Но я не болен. И знаешь… — его голос стал тверже, — я и не хотел бы искать лазейки. Для меня честь прежде всего. Если начну прятаться, перестану уважать себя. Лавиния кивнула, не поднимая глаз. Она понимала его, Алексей был благородным человеком, он не мог поступить иначе. Но от этого понимания не становилось легче. — Кроме того, — продолжил он, заметив её подавленность, — это, скорее всего, ненадолго. Мобилизация связана с событиями на Балканах — сербы воюют против турок, и, возможно, нам придётся принудить османов к перемирию. Дипломатия силы, как принято говорить. Думаю, к весне все разрешится, и я буду дома. Лавиния с трудом подавила горький смех. Если бы он знал! Война продлится больше года, и это будет не простое «принуждение к перемирию», а настоящая кровавая бойня. — Лавиния? — обеспокоенно позвал он. — Что с тобой? — Просто… мне страшно, — тихо призналась она. — Любая война может обернуться трагедией. А если что‑то случится с тобой… Алексей мягко обнял её, прижав к себе. — Ничего со мной не случится, — уверенно сказал он. — Я служил в дипломатическом корпусе, но у меня есть военное образование. Я не новичок и не безрассудный храбрец. И потом, Россия сильна — думаю, этот конфликт закончится быстро и победоносно. Лавиния закрыла глаза, прижавшись к его плечу. Алексей говорил о быстрой победе, а она знала, что их ждут месяцы страданий и неопределённости. — Иногда единственное, что мы можем сделать, — прошептал он, — это быть опорой друг для друга. — Ты прав, — согласилась она, стараясь скрыть печаль в голосе. Они стояли обнявшись, пока солнце не пробилось сквозь облака, но тяжесть в душе Лавинии не рассеялась. В доме царила тягостная суета. Мундир Алексея достали из шкафа. Тёмно-зелёное сукно с золотыми пуговицами выглядело торжественно и устрашающе одновременно. Елизавета распоряжалась прислугой: фуражку почистить, бумаги привести в порядок, вещи сложить. Графиня молча ходила по комнатам, бросая задумчивые взгляды на сына. Лавиния чувствовала себя чужой в этой напряжённой суете. Ей позволили сшить мешочек для табака, но это было скорее знаком вежливости, чем настоящей необходимостью. Родные Алексея будто исполняли привычный ритуал, знакомый им с детства: сборы мужчины на военную службу. Они знали, что делать, как себя вести. А Лавиния только мешалась под ногами, не зная, куда деть руки и как справиться с навязчивой мыслью: «А вдруг я его больше никогда не увижу?» Она металась между отчаянием и попытками успокоиться. «Надо было удержать его в Англии,» — корила она себя. Но как? Она ведь не могла сказать: «Алексей, не возвращайся в Россию, потому что я знаю будущее, там начнутся страшные времена»? Это было невозможно. Он бы просто счел её сумасшедшей. «Перестань,» — одёргивала она себя. — «Он дипломат и не собирается лезть под пули с саблей наголо. Алексей умен и осторожен. Вернется. Обязательно вернется». Но стоило ей на секунду расслабиться, как в памяти всплывали зловещие строки исторических хроник. Сколько офицеров не вернулось с той войны? Сколько жен остались вдовами? Она пыталась заставить себя думать о хорошем. Алексей прав — может быть, все действительно закончится быстро. Может быть, дипломатия возьмет верх над военной силой. Может быть, её знания истории неточны, и она помнит что‑то неправильно. Но душу не покидало тягостное предчувствие. Каждый раз при взгляде на мундир её сердце сжималось от страха. Последний вечер Алексей провел с ней наедине — читал стихи, говорил о вере в возвращение, улыбался так, будто завтрашнего утра не существовало. Лавиния пыталась запомнить каждое его слово, каждый взгляд, каждое движение, словно создавая запас воспоминаний на случай… На случай, о котором она старалась не думать. У кареты, прощаясь, он сказал только: — Обещаю вернуться. Будь сильной. Лавиния смотрела, как экипаж уносит мужа со двора, и впервые с момента своего странного перерождения почувствовала себя по-настоящему одинокой. Как странно! Когда она жила в Англии, то думала, что на родине, ей будет привычнее и спокойнее. Это казалось логичным: ведь она русская, знает язык, понимает культуру. Здесь, думалось ей, она снова будет как дома. Но все вышло с точностью наоборот. В Англии, несмотря на все сложности адаптации, жизнь у неё была на удивление беззаботной. Мистер Торнхилл относился к ней с отеческой заботой. Как представительницу древнего рода Рэвенскрофт, её принимали в лучших домах, несмотря на то, что приданого у неё не было. Викторианское общество с его строгой иерархией знало цену родовитости. У неё была определённая роль, своё место в обществе. Да, викторианская Англия была сложной для женщины, но у неё, по крайней мере, был статус. А здесь… Здесь она оказалась не дома, а в ещё более чужой среде. Россия XIX века была ей знакома только по книгам и фильмам из прошлой жизни, но жить в этой России оказалось не так просто и романтично, как ей представлялось. Глава 45 Зимние дни тянулись серой чередой. Лавиния просыпалась поздно, когда солнце уже пробивалось сквозь тяжёлые занавеси, и первой мыслью всегда было: «Ещё один день без него». Она лежала в постели, прислушиваясь к звукам внизу. Жизнь шла своим чередом, а она словно застряла в какой-то параллельной реальности в ожидании. Вставать не хотелось. Что её ждало? Завтрак в одиночестве, потому что мать и сестра Алексея давно перестали приглашать её для совместных трапез. Пустые часы до обеда, которые она проводила, перечитывая письма мужа или бесцельно глядя в окно. Книги больше не увлекали. Строчки расплывались перед глазами, смысл ускользал. Научные журналы, которые раньше доставляли такое удовольствие, теперь казались написанными на чужом языке. За завтраком она механически жевала хлеб с маслом, не чувствуя вкуса. Аппетит пропал ещё в первые недели после отъезда Алексея, и теперь она ела только потому, что тело требовало питания. Лицо осунулось, платья стали висеть мешком. Графиня иногда деликатно замечала, что «дорогая Лавиния совсем исхудала от переживаний», но это звучало скорее как констатация факта, чем как выражение заботы. Самое тягостное время наступало вечером. Раньше это были часы, которых она ждала с нетерпением. Оставшись наедине с Алексеем, они обсуждали прочитанное, спорили о научных теориях или просто сидели рядом у камина, наслаждаясь близостью друг друга. Теперь вечера тянулись бесконечно. Лавиния бродила по дому как призрак, заходила в его кабинет и подолгу стояла у письменного стола, перебирая оставшиеся там бумаги. По ночам сон не шел. Она лежала и прислушивалась к каждому звуку — не скрипнет ли дверь, не донесутся ли шаги по коридору, не приедет ли курьер с известиями? Иногда ей казалось, что она слышит голос Алексея, и сердце начинало колотиться, но это были только звуки ночного дома или ветра за окном. Письма приходили редко, раз в месяц, если повезет. Короткие, осторожные сообщения, в которых Алексей уверял её, что у него «все хорошо», что он «здоров и служит честно Отечеству», что «думает о ней каждый день». Но между строк она читала усталость, напряжение, недосказанность. Он не мог писать о том, что происходило на самом деле, письма проходили цензуру, и от этого его сообщения казались ещё более далёкими и чужими. В особенно тёмные моменты к ней приходили мысли, от которых становилось стыдно. Зачем она согласилась на этот брак? Ведь знала же, какие времена ждут Россию! Ещё живя в Англии, она вспоминала даты и события, которые ещё только должны были произойти. Русско-турецкая война 1877–1878 годов — это только начало. Но дальше будет ещё хуже. Убийство Александра II в 1881 году, террор народовольцев, который захлестнет страну. Потом нарастающая революционная смута, забастовки, покушения. Катастрофа на Ходынском поле во время коронации Николая II. Русско-японская война с её позорными поражениями и «Цусимой». Девятое января 1905 года, когда войска будут стрелять в мирную демонстрацию. Революция 1905 года, виселицы Столыпина, бомбы эсеров. И наконец — чудовищная мясорубка мировой войны, которая сметет саму империю. Впереди у России было сорок лет потрясений, крови и хаоса. Сорок лет, в течение которых рушились династии, гибли миллионы людей, менялся весь мир. А она, зная все это, сознательно выбрала жизнь в эпицентре этого исторического урагана. Зачем? Из любви к Алексею? Или потому, что жизнь бесприданницы в спокойной викторианской Англии казалась слишком серой и безнадёжной? Может быть, ей просто захотелось сыграть роль в большой исторической драме, не подумав о том, какой ценой это обойдется? Эти мысли приходили обычно глубокой ночью, когда сопротивляться им не хватало сил. Лавиния корила себя за эгоизм, за малодушие, за то, что думает о себе в то время, когда Алексей где‑то на фронте рискует жизнью ради страны и долга. Она представляла его в окопах или на марше по заснеженным дорогам, и ей становилось так стыдно за свои слабости, что хотелось плакать. Но слёзы почему-то не шли. Словно внутри что‑то засохло, закостенело. Она могла часами сидеть у окна, глядя на заснеженный сад, и не чувствовать ничего — ни боли, ни тревоги, ни надежды. Только пустоту. Хуже всего было то, что жизнь в доме шла своим чередом, словно её горя не существовало. Графиня принимала гостей, Елизавета вела оживлённую переписку с учеными коллегами, обе обсуждали хозяйственные дела и городские новости. При Лавинии они говорили вполголоса, бросали на нее сочувствующие взгляды, но стоило ей выйти из комнаты, как разговоры становились живее. Она чувствовала себя лишней в собственном доме. Когда приходили гости, графиня представляла её как «нашу дорогую невестку, которая так тяжело переживает разлуку с мужем», и в этих словах слышалось объяснение её странного поведения, молчания, отрешённости. Лавинию усаживали в дальний угол гостиной, подносили чай, а затем беседа текла мимо нее, словно она была просто частью обстановки. Постепенно её перестали приглашать к обсуждению домашних дел. «Зачем беспокоить Лавинию такими мелочами?» - говорила графиня, и Елизавета соглашалась. Они решали, что подать к обеду, каких гостей принять, как организовать благотворительный вечер в пользу раненых. Лавиния узнавала об этом постфактум или вовсе случайно. Научные занятия тоже прекратились. Профессор Кочубей несколько раз присылал приглашения на заседания общества, но графиня деликатно отклоняла их, объясняя, что «молодая женщина сейчас не в состоянии заниматься подобными вещами». Исследования, которые она начала при поддержке Алексея, были отложены «до лучших времен». Даже книги из кабинета мужа постепенно исчезали. Их «приводили в порядок», перекладывали, убирали в шкафы. Лавиния понимала, что с ней что‑то не так, но не знала, как это изменить. Каждое утро она давала себе обещание: сегодня я встану раньше, приму участие в делах дома, напишу письмо мужу, возьмусь за книгу. Но к обеду все эти намерения растворялись в густой апатии, которая обволакивала её, словно туман. Глава 46 Весна не принесла Лавинии облегчения. «Быстрой войны», о которой так уверенно говорил Алексей, не случилось. Март и апрель прошли в тревожном ожидании вестей, май — в попытках смириться с тем, что полномасштабная уже началась. Единственное, что успокаивало, Алексей служил при штабе и не участвовал в активных боевых действиях. Дипломаты редко попадают под пули. В доме Мещерских жизнь шла своим чередом. Графиня продолжала принимать гостей, хотя и реже, чем обычно. По вторникам к ней по-прежнему приходили дамы из ближайших знакомых семей. Они обсуждали благотворительные мероприятия в пользу раненых воинов, делились последними новостями и слухами о ходе военных действий. Четверги были посвящены домашним делам: графиня выслушивала доклады управляющего, давала указания о ремонте в дальних комнатах, решала вопросы с прислугой. Елизавета и вовсе вела себя так, словно ничего не изменилось. Она регулярно посещала заседания Физико-химического общества, активно переписывалась с учеными коллегами из Москвы и Казани, продолжала свои научные изыскания. — Работа — лучшее лекарство от тревоги, — говорила Елизавета, когда графиня иногда делала ей замечания о том, что не стоит так много времени проводить в лаборатории. — Наука не ждет, и если я сейчас отстану, то потом будет очень трудно наверстать упущенное. Единственной же отдушиной для Лавиния стала переписка с Анной и Оливией. Письма из далекой Англии приходили реже, чем хотелось бы, но зато приносили с собой дыхание спокойной, размеренной жизни. Анна писала о своей радости: они с Тристаном ждали первенца к осени. «Тристан так волнуется, что стал даже больше заботиться обо мне, чем раньше, — писала она. — Иногда мне кажется, что он готов носить меня на руках, лишь бы я не споткнулась. Такой милый!» Оливия же поделилась совершенно неожиданной новостью: к ней посватался молодой человек — мистер Дамиан Хендрик, младший сын влиятельного банкира. «Он не очень красив, но добр и умен, а главное: относится ко мне с искренним уважением, — писала сестра Эдриана. — Я думаю, что отвечу согласием. Лавиния, дорогая, скажи, сможешь ли ты приехать на мою свадьбу следующей весной? Мне так хочется, чтобы рядом была моя самая близкая подруга!» Лавиния отложила письмо и задумалась. Следующая весна… К тому времени Алексей должен вернуться. Конечно, она сможет поехать. Может быть, они поедут вместе. Это будет замечательный способ забыть об ужасных месяцах разлуки. К середине лета Лавиния наконец смогла расшевелить себя. Месяцы ожидания истощили её, с каждым днем она чувствовала себя все слабее. Аппетит почти совсем пропал, и теперь она ела через силу, лишь чтобы не падать в обморок. По утрам кружилась голова, руки дрожали, а вечером накатывала такая слабость, что она едва доходила до постели. Она понимала: если продолжит изводить себя тоской, то может просто не дождаться возвращения мужа. Надо взять себя в руки, хотя бы внешне. Она начала вставать в разумное время, спускаться к завтраку, читать книги. Стала отвечать на письма подруг более развернуто, даже попробовала перевести небольшую статью из русского химического журнала на английский язык. Журнал она взяла у Елизаветы, надеясь, что привычная работа поможет отвлечься от мрачных мыслей. В статье профессора Энгельгардта речь шла о новых методах анализа органических соединений — когда-то такой материал увлек бы ее, заставил погрузиться в научные размышления. Но теперь это почему-то ощущалось как способ занять ум чем-то осмысленным. Но от участия в общественных мероприятиях она по-прежнему отказывалась, предпочитая проводить время в своей комнате или в библиотеке. Когда к графине приходили гости, Лавиния лишь показывалась в гостиной, вежливо здоровалась и тут же находила повод удалиться. На научные встречи Елизаветы она тоже не ходила. Слишком тяжело было вспоминать, как они посещали их вместе с Алексеем, как гордился он её успехами. И жизнь текла в этом странном ритме, внешне спокойная, размеренная, но с постоянным подспудным напряжением ожидания. В этот день Лавиния сидела в кресле у окна с томом Пушкина в руках, пытаясь сосредоточиться на стихах, и не соскальзывать каждые несколько минут в мысли об Алексее. Дверь распахнулась с такой силой, что Лавиния вздрогнула и уронила книгу. В комнату ворвалась Елизавета. Лицо её было бледным, глаза горели лихорадочно. — Ну что, довольна? — выпалила она, не поздоровавшись. — Наконец-то получила то, чего хотела! Лавиния растерянно подняла книгу с пола. — Лиза? О чем ты говоришь? — О том, что теперь можешь наводить здесь свои порядки! — Елизавета шагала по комнате, размахивая руками. — Мебель переставлять, прислугу менять, всё по-своему устраивать! Бедная сиротка наконец-то обрела достойное пристанище! — Лиза, я не понимаю… Что случилось? — Не притворяйся! — Елизавета развернулась к ней лицом, и Лавиния увидела слёзы на её щеках. — Думаешь, мы не знаем, зачем ты вышла за него замуж? Высокородная аристократка без гроша за душой! В Англии никто не хотел жениться на бесприданнице, как бы знатна ни была твоя фамилия. А тут подвернулся богатый русский граф… Лавиния попыталась встать, но ноги не держали. — Лиза, пожалуйста, объясни спокойно… — Объяснить? — Елизавета рассмеялась истерично. — Ты же наверняка уже прикидываешь, какую комнату займешь, когда выгонишь нас на улицу! Теперь ты тут полная хозяйка, а мы с матерью — твои нахлебки! — Хозяйка? Лиза, что произошло? — Только что был курьер из министерства! — выкрикнула Елизавета. — Письмо от командования. Мой брат погиб! Убит! Мир вокруг Лавинии завертелся. Алексей… убит… — Но… но он же служил в штабе, — прошептала она. — Как он мог попасть под огонь? — На наши позиции под Плевной напали превосходящие силы турок! — Елизавета всхлипывала, но продолжала говорить сквозь слёзы. — Тысячи погибли! Тысячи! В том числе и он… И теперь ты хозяйка в этом доме, всё имение твоё! Лавиния почувствовала, как сознание ускользает. Алексей… её Алексей… больше нет. Никогда не вернется. А Елизавета вдруг сломалась. Колени подогнулись, и она опустилась на пол прямо посреди комнаты. — Мой братик мертв… — рыдала она. — Мой милый братик… Все наигранное бешенство мгновенно пропало. Осталось только горе — чистое и безумное. Елизавета сидела на полу и плакала навзрыд, уткнувшись лицом в ладони. От умной, сдержанной женщины, которая месяцами держала себя в железных рамках, не осталось и следа. Сердце Лавинии готово было остановиться. Комната поплыла перед глазами. К горлу подкатила тошнота, в ушах зашумело. Лавиния судорожно пыталась вдохнуть, но грудь будто сжималась железным обручем. Чёрные пятна заплясали перед глазами, и она поняла, что вот‑вот потеряет сознание. Она попыталась схватиться за подлокотник кресла, но рука не слушалась. В голове гудело, мир вокруг темнел… Но сквозь наползающую тьму до нее донеслись рыдания Елизаветы. Эти звуки стали якорем, не дававшим ей погрузиться в небытие. Там, на полу, плакала женщина, которая потеряла брата. Женщина, которая нуждалась в помощи не меньше, чем она сама. Лавиния встала на дрожащих ногах, опираясь на кресло, чтобы не упасть. Каждый шаг давался с трудом, но она заставила себя двигаться. Она опустилась на пол рядом с золовкой. — Лиза, — тихо сказала она. — Лизонька… Она обняла плачущую женщину, прижала к себе. Елизавета не сопротивлялась, напротив, вцепилась в Лавинию как в спасительную соломинку. — Прости меня, — рыдала она. — Прости, я не хотела… я так его любила… а теперь его нет… — Я знаю, — шептала Лавиния, гладя её по волосам. — Я знаю, милая. Он любил тебя тоже. Очень любил. Они сидели на полу, обнявшись: две женщины, потерявшие самого важного для них человека. Не подруги, не родственники, скорее почти чужие люди, которых до этого момента разделяли недопонимание и насторожённость. Но теперь между ними было общее горе, общая пустота, которую оставил после себя Алексей. Глава 47 Время тянулось мучительно медленно. Лавиния сидела на полу рядом с рыдающей Елизаветой, гладя её по волосам и тихо повторяя бессмысленные утешительные слова. Сама она словно застыла внутри, горе было слишком огромным, чтобы его можно было сразу осознать. Елизавета постепенно успокаивалась, всхлипывания становились реже. Она подняла заплаканное лицо и попыталась взять себя в руки: выпрямила спину, вытерла глаза платком. Но руки её заметно дрожали. — Мне… мне надо к матери, — прошептала она срывающимся голосом. — Она… она одна… Елизавета попыталась встать, но ноги не держали. Лавиния осторожно помогла ей подняться и поддержала за локоть. — Идемте вместе, — тихо сказала она. Елизавета не возражала. Они медленно пошли по коридору. Елизавета опиралась на Лавинию, пытаясь идти ровно, но каждые несколько шагов её тело содрогалось от сдерживаемых рыданий. В будуаре графини царила полутьма. Тяжёлые шторы были плотно задёрнуты, не пропуская яркий солнечный свет, которым был залит сад. Горела лишь одна лампа на столике, отбрасывая неверные тени. Графиня сидела неподвижно в кресле, глядя прямо перед собой пустыми глазами. При их приближении она даже не шевельнулась, словно не слышала шагов. — Мама? — позвала Елизавета, отпуская руку Лавинии и делая несколько неверных шагов к матери. — Мой мальчик, — тихо прошептала графиня, словно не слыша дочери. — Мой Алеша… Я так и знала. Материнское сердце чует. Елизавета бросилась к ней на колени, схватила её руки. — Мама, милая мама… Но графиня продолжала смотреть в пространство, бормоча что‑то неразборчивое. Лавиния подошла ближе и с тревогой заметила, как бледно лицо свекрови, как затруднено её дыхание. Губы графини приобрели синеватый оттенок. — Елизавета, — негромко, но позвала Лавиния. — Вашей матери плохо с сердцем. Елизавета испуганно посмотрела на мать, словно только сейчас заметив её состояние. Она попыталась сосредоточиться на словах Лавинии, но мысли разбегались. — Капли… — растерянно прошептала она. — У нее должны быть сердечные капли, но я… я не помню, где… Лавиния осторожно приблизилась к графине: — Наталья Константиновна, где вы держите лекарства? Ваши сердечные капли? Но женщина не реагировала на обращённые к ней слова. — Мой мальчик, — шептала она. — Мой Алёша… Лавиния быстро прошлась по комнате. У стены стоял небольшой шкафчик, она открыла дверцы, но внутри оказались только книги и рукоделие. Подошла к туалетному столику, выдвинула верхний ящик: косметика, пудра, духи. Второй ящик — письменные принадлежности. В третьем лежали какие-то флакончики, но все с парфюмерией. — Елизавета, — позвала она, не отрываясь от поисков. — Подумай, где ещё могут быть лекарства? Но Елизавета только беспомощно качала головой, держа руки матери. Лавиния решительно подошла к двери и дёрнула за шнурок звонка. Через несколько минут появилась горничная. — Маша, — сказала Лавиния, стараясь говорить спокойно, — где графиня обычно хранит свои лекарства? Сердечные капли? — В спальне, барыня, — быстро ответила горничная. — В комоде, в левом ящике. Валериановые капли и ещё какие-то от сердца. — Принесите, быстро. Горничная поспешила прочь. Лавиния вернулась к креслу графини, опустилась рядом с Елизаветой на колени. — Наталья Константиновна, — мягко позвала она. — Как вы себя чувствуете? Свекровь наконец повернула к ней голову. Глаза её были затуманены болью. — Лавиния, дорогая, — прошептала графиня. — Мой сын… моего сына больше нет. Созерцание материнского горя, звук тихих, полных отчаяния слов, переполнили чашу её собственной печали. Слёзы, которые до того момента никак не могли пролиться, медленно потёкли по щекам. — Я знаю, — тихо проговорила Лавиния, осторожно сжимая холодную руку свекрови в своих. — Я знаю. Горничная вернулась с маленьким флакончиком валериановых капель. Лавиния вытерла глаза и, стараясь успокоиться, накапала тридцать капель в стакан воды. — Выпейте, пожалуйста, — сказала она, поднося стакан к губам графини. — Это поможет успокоиться. Графиня покорно выпила лекарство. Через несколько минут дыхание её немного выровнялось, хотя бледность не прошла. — Мама, вам нужно лечь, — мягко сказала Елизавета. — Пойдемте в спальню. Лавиния и Елизавета осторожно помогли графине подняться с кресла. Наталья Константиновна с трудом держалась на ногах, опираясь на их руки. Они медленно проводили её в спальню и уложили в кровать, не раздевая, только сняли туфли и накрыли пледом. Валериановые капли медленно делали свое дело, дыхание графини стало глубже и ровнее, и вскоре она заснула. Лавиния и Елизавета тихо вышли из спальни, осторожно прикрыв за собой дверь. В коридоре воцарилась тишина. Елизавета прислонилась к стене, словно у нее не было сил идти дальше. — Нам нужно готовиться к панихиде, — тихо сказала она. — Послать извещения знакомым, заказать заупокойную службу… И траурные одежды, нам всем понадобятся траурные одежды. Лавиния кивнула, но в голове у нее вертелся один мучительный вопрос: — Елизавета, а когда… когда привезут Алексея? Когда будут похороны? Елизавета медленно покачала головой. — Его не привезут, — тихо сказала Елизавета. — Его уже похоронили там, где он погиб. При полку. У нас есть только официальное извещение о смерти. Эти слова обрушились на Лавинию как удар. Значит, никаких похорон не будет? Никакого прощания? Только пустая панихида по человеку, чье тело лежит где‑то далеко, в чужой земле? — Но… но как же… — прошептала она. — Так принято на войне, — горько объяснила Елизавета. — Офицеров хоронят там, где они пали. А семьи служат панихиды по душе усопшего. Это была ещё одна жестокая рана. Даже попрощаться с ним они не смогут. Алексей навсегда останется где‑то под Плевной, в братской могиле с товарищами по оружию. — Значит, панихида, — сказала Лавиния, стараясь взять себя в руки. — Когда её лучше назначить? — Через три дня, — ответила Елизавета. — Этого времени хватит, чтобы известить всех знакомых и подготовиться. А ещё нам понадобятся траурные одежды. Я знаю одно ателье на Невском, где смогут в кратчайшие сроки подготовить все необходимое для нас троих. Лавиния слушала и понимала: теперь на долгие месяцы её жизнь будет окрашена только в чёрный цвет. Глава 48 Прошло почти два года с того страшного дня, когда курьер принес известие о смерти Алексея. Это было время, которое в памяти Лавинии осталось как череда медленно тянущихся серых будней. Сезоны сменяли друг друга, но в доме Мещерских всё будто остановилось, замерло в траурном оцепенении. Дом погрузился в атмосферу затянувшейся скорби. Тяжёлые чёрные шторы на окнах, приглушённый свет ламп, тишина, нарушаемая только негромкими голосами и осторожными шагами прислуги. Никаких визитов, приёмов и музыки. Лавиния носила глубокий траур: чёрные платья из матовой шерсти и бомбазина, без единого украшения, с креповой вуалью на шляпе. Елизавета тоже ходила в чёрном, хотя для нее, как для сестры, траур был менее строгим. Жизнь подчинялась однообразному распорядку. Завтраки в малой гостиной, во время которых все трое обменивались скупыми фразами о погоде и домашних делах. Дни проходили в спальне графини, которая все больше времени проводила в постели. Вечера — в библиотеке, где Елизавета работала над своими научными трудами, а Лавиния перебирала письма из Англии или читала книги. Наталья Константиновна угасала медленно, но неотвратимо. После известия о смерти сына она словно утратила внутренний стержень. Приступы случались всё чаще: сердечные боли, одышка, головокружения. Слабость нарастала день ото дня. Врачи качали головами, прописывали новые лекарства, но все понимали: это не болезнь тела, а болезнь души. Графиня потеряла волю к жизни. Лавиния и Елизавета ухаживали за ней, следили за приёмом лекарств, проветривали комнату, поправляли подушки. Читали вслух газеты и романы, хотя графиня редко чем‑то интересовалась, чаще просто лежала с закрытыми глазами в полузабытьи. По ночам они дежурили по очереди, боясь оставить её одну. Иногда, в редкие минуты просветления, графиня вдруг начинала говорить об Алексее. Вспоминала, каким озорным мальчишкой он был в детстве, как однажды упал с дерева и сломал руку, но не заплакал. Как блестяще окончил университет, как гордился своей первой дипломатической миссией. Голос её становился тише, слабее, и слёзы текли по бледным щекам. В такие минуты Лавиния и Елизавета садились рядом и молча слушали, держа её за руки. Каждая вспоминала собственные счастливые моменты, проведенные с мужем и братом. Постепенно между двумя женщинами установилась та тихая, глубокая связь, которая рождается только из совместно пережитого несчастья. Они стали не просто родственницами, а союзницами, почти подругами. Елизавета больше не язвила, не испытывала Лавинию едкими вопросами. А Лавиния перестала воспринимать золовку как соперницу или судью. Лавиния взяла на себя все домашние заботы. Раз в неделю, обычно по понедельникам, приходил управляющий — пожилой седой мужчина с неизменной папкой под мышкой. Лавиния выслушивала его доклады о расходах за неделю, о нуждах прислуги, о необходимом ремонте. Принимала решения, давала указания на следующую неделю, следила за исполнением предыдущих поручений. Елизавета поначалу пыталась участвовать в этих еженедельных совещаниях, но быстро поняла, что Лавиния справляется прекрасно, и с явным облегчением отступила. Научная работа требовала сосредоточенности, а хозяйственные дела отнимали слишком много времени и сил. Однажды, когда Лавиния извинилась за то, что отняла у золовки эти обязанности, Елизавета улыбнулась. — Отняла? — переспросила она. — Лавиния, ты меня освободила! Я всегда ненавидела эти скучные разговоры и обсуждения счетов за муку и дрова. Мне казалось, что я задыхаюсь в этих мелочах. А теперь, благодаря тебе, я могу заниматься тем, что действительно важно для меня. Спасибо тебе. Когда-то Лавиния согласилась бы с Елизаветой безоговорочно. В прошлой жизни, в XXI веке, она считала себя независимой, свободной, и статус «домохозяйки» вызывал у нее презрение. Карьера, научные достижения, признание коллег — вот что казалось ей важным и достойным образованной женщины. Домашние хлопоты представлялись чем‑то унизительным, ограничивающим, символом патриархального угнетения. Даже в первые месяцы замужества, когда Алексей водил её на научные встречи, она гордилась именно этим — тем, что может быть ученой, интеллектуалкой, а не просто женой, чья главная забота — дом и семья. Но теперь, ведя хозяйство в огромном петербургском особняке, она не чувствовала себя ущемлённой или унижённой. Более того, с каждым днем она все меньше тосковала по той независимости и самореализации, к которой так стремилась когда-то. Научные журналы лежали непрочитанными. Приглашения на заседания ученых обществ оставались без ответа. И это не тяготило её, не вызывало чувства упущенных возможностей. Вместо этого она обнаружила в ежедневных заботах особую прелесть, глубокий смысл, которого раньше не понимала. Утром, просыпаясь, она знала, что нужна. Не как «женщина с необычной биографией», а как человек, от которого зависит благополучие других людей. У нее были ежедневные заботы. О больной свекрови, которая нуждалась в постоянном уходе. О Елизавете, которая теперь могла спокойно работать над своими научными трудами, зная, что дом в надёжных руках. О многочисленной прислуге, которой нужно было обеспечить справедливые условия труда и достойное обращение. Каждое утро, принимая решения об устройстве дома, она чувствовала не тяжесть обязанностей, а ощущение нужности, важности своей роли. Это было странное открытие. Оказывается, можно быть образованной, умной женщиной, и при этом находить удовлетворение в том, чтобы следить за тем, достаточно ли дров заготовлено на зиму, хорошо ли кормят конюхов, нужно ли нанять ещё одну горничную. Эти заботы не делали её пустой, они придавали смысл её существованию. И этот смысл был гораздо больше, чем она могла себе представить раньше. Глава 49 Вечер выдался тихим. За окнами библиотеки сгущались осенние сумерки, и лампа на столе отбрасывала мягкие жёлтые блики на корешки книг и полированное дерево. Лавиния сидела у окна с недочитанным романом на коленях, но строчки перед глазами никак не желали складываться в стройное повествование. Елизавета работала за письменным столом, склонившись над рукописью, перо время от времени поскрипывало по бумаге. Наталья Константиновна уже спала. После ужина Лавиния дала ей сердечные капли и валериановую настойку. Последние недели графиня почти не вставала с постели, силы покидали её с каждым днем. Врач только качал головой и говорил, что медицина здесь бессильна. — Лавиния? — негромко позвала Елизавета, откладывая перо. — Да? — Лавиния подняла голову, благодарная за возможность оторваться от бесполезных попыток читать. Елизавета подошла и села в кресло напротив неё. В свете лампы её лицо казалось усталым, но взгляд был внимательным. — Ты выглядишь бледной, — тихо сказала она. — И измученной. Ты плохо спишь? Лавиния пожала плечами, и попыталась улыбнуться. — А что кто‑то в нашем доме хорошо спит? Но Елизавета не поддержала её нарочито шутливый тон. — Тебе всего двадцать два года, — произнесла она вкрадчиво. — У тебя вся жизнь впереди. Ты можешь снова выйти замуж, родить детей. У тебя есть будущее, Лавиния. Эти слова застали врасплох. Лавиния растерянно посмотрела на золовку, не зная, что ответить. Замуж? Дети? Она не думала об этом, или старалась не думать. После смерти Алексея вся её жизнь сжалась до этого дома, до забот и повседневных обязанностей. Будущее казалось чем‑то далёким и нереальным. — Я... — начала она и запнулась. — Елизавета, я не могу сейчас об этом думать. — Почему? — мягко спросила золовка. — Потому что считаешь это предательством памяти Алексея? Лавиния, он бы не хотел, чтобы ты хоронила себя заживо в этом доме. Горло сдавило болезненным спазмом. Лавиния отвернулась к окну, глядя в темноту за стеклом. — А почему ты сама так и не вышла замуж? — тихо спросила она, не глядя на Елизавету. Наступила долгая пауза. Лавиния услышала, как золовка вздохнула, и когда заговорила, в её голосе звучала грусть, которую раньше Лавиния не замечала. — Потому что я хотела большего, — просто ответила Елизавета. — В молодости у меня были поклонники, — продолжала Елизавета, глядя не на Лавинию, а куда‑то вглубь своих воспоминаний. — Один даже сделал предложение. Хороший человек, из приличной семьи. Но я отказала. Потому что понимала: как только я выйду замуж, на этом закончится моя научная карьера. Общество не принимает женщин-ученых. Нас называют нигилистками, говорят, что мы пренебрегаем своим истинным предназначением. Она усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — И я решила: лучше буду свободной и буду заниматься тем, что люблю, чем стану чьей‑то тенью и погребу свой ум под заботами о доме и детях. Лавиния слушала, и что‑то внутри нее откликалось на эти слова. Не так давно она сама думала так же. Независимость, самореализация, карьера — всё это казалось ей самым важным в жизни. Но теперь… — Ты не жалеешь о своем выборе? — тихо спросила она. Елизавета помолчала, потом медленно покачала головой. — Не знаю. Иногда мне кажется, что я упустила что‑то важное. Но я не могу представить свою жизнь без науки. Это часть меня. Их глаза встретились и Лавиния поняла, что сейчас услышит то, в чем Елизавета не признавалась раньше никому и никогда, возможно, даже самой себе. — Когда Алексей привез тебя из Англии, я завидовала, — тихо произнесла золовка. — Молодая, красивая, образованная. Казалось, ты можешь совмещать всё: быть женой и оставаться собой. У тебя был муж, который не требовал от тебя отказаться от своих интересов. А мне пришлось выбрать одиночество, чтобы следовать своим путём. Голос её дрогнул, и Лавиния увидела, как блеснули слёзы в её глазах. — Прости за то, как я вела себя с тобой тогда, — прошептала Елизавета. — Я была несправедлива. Я испытывала тебя, язвила, пыталась доказать, что ты недостойна Алексея. А на самом деле просто завидовала. Потому что у тебя было то, чего я не могла иметь. Лавиния встала и, обойдя кресло в котором сидела золовка, обняла её за плечи. — Елизавета, — сказала Лавиния, сжимая объятия крепче. — Не проси прощения. У нас обеих были предубеждения друг о друге. Я думала, что ты просто зазнайка, которая хочет показать всем свое превосходство. Но я ошибалась. Теперь я вижу, что ты действительно талантливый учёный, очень умная и образованная женщина, которая может добиться больших успехов. Елизавета сжала руку Лавинии, и слёзы потёкли по её щекам. — Иногда мне кажется, что ты, несмотря на свой юный возраст, мудрее и милосерднее меня, — прошептала она. — Ты заботишься о матери, ведешь дом, и при этом ты не озлобилась, не ожесточилась. А я всю жизнь пыталась что‑то доказать окружающим, а в итоге осталась одна. — Ты не одна, — твердо сказала Лавиния. — У тебя есть я. После всего, что мы пережили, ты мне как сестра. Несколько минут они провели в тишине, не разжимая объятий, и Лавиния чувствовала, как между ними рушится последняя стена, которая разделяла их когда-то. Потом Елизавета вытерла глаза платком и попыталась улыбнуться. — Послушай меня, старую дуру, — сказала она с грустной усмешкой. — Плачу, как девчонка. А ведь хотела поговорить о твоем будущем, а не о своем прошлом. — И совсем ты не старая, — улыбнулась Лавиния. — Может быть, ты ещё можешь обрести семейное счастье? Елизавета рассмеялась. — Мне тридцать пять лет, Лавиния. Мечтать о замужестве в таком возрасте — значит расписаться в полнейшей инфантильности. Кто возьмет в жены старую деву, которая всю жизнь провела над книгами и химическими колбами? — Но… — Нет, — мягко, но твердо перебила Елизавета. — Я смирилась с этим. Мой выбор сделан, и я не жалею о нем. Но ты, у тебя ещё есть время. А я лучше дождусь, когда у тебя родятся дети, и буду нянчить племянников. Вот это будет достойная старость для меня. Лавиния не нашлась, что ответить. Новое замужество... Дети... Слова Елизаветы открывали перед ней дверь в другую жизнь. Но войти в эту дверь означало бы оставить позади не только траур, но и память о том коротком счастье, которое она познала с Алексеем. Замуж? За кого? Она попыталась вообразить себя рядом с другим мужчиной, и эта мысль показалась одновременно и предательством, и возможностью. Может быть, когда-нибудь... но не сейчас. Пока она не готова даже думать об этом. Глава 50 Вернувшись в свою комнату, Лавиния зажгла свечу на столе и некоторое время просто сидела, глядя на язычок пламени. Слова Елизаветы не давали покоя. «У тебя вся жизнь впереди». Но какая жизнь? Здесь, в России, в этом доме, где всё напоминает о прошлом? Она отвернулась от свечи и посмотрела в темноту за окном. Где‑то там, за этими стенами, жила огромная страна — Российская империя, которая казалась таким уверенным и мощным государством. Но Лавиния знала то, чего не знали другие. Она помнила историю, которая ещё не случилась. И эта память тяготила её с каждым днем всё сильнее. Политический кризис назревал уже сейчас. Реформы Александра II, такие смелые и необходимые, не принесли умиротворения, на которое рассчитывало правительство. Напротив, они лишь разбудили спящие силы, которые уже не хотели довольствоваться половинчатыми мерами. Революционные кружки множились, террористы становились всё смелее. И Лавиния знала, чем всё это закончится. Первого марта 1881 года, всего через полтора года, на набережной Екатерининского канала прогремит взрыв. Александр II, Царь-освободитель, будет убит народовольцами. А затем начнётся эпоха реакции и репрессий, которая только усугубит противоречия в обществе. Дальше будет только хуже: новые покушения, новые казни, нарастающее напряжение, которое в конце концов взорвёт всю страну изнутри. Она не могла об этом никому рассказать. Кто бы ей поверил? Да и что это изменило бы? История — не та река, течение которой можно повернуть вспять одним усилием воли. Но оставаться здесь, зная, что грядёт… Это было всё равно что сидеть на пороховой бочке, наблюдая, как к ней подносят зажжённый факел. Может быть, стоит вернуться в Англию? Эта мысль впервые оформилась так чётко. Раньше она мелькала где‑то на периферии сознания, но Лавиния гнала её прочь, считая предательством по отношению к памяти Алексея, к его семье, к этому дому. Но сейчас, после разговора с Елизаветой, эта мысль зазвучала громче. В Англии была стабильность. Викторианская эпоха со всеми её недостатками: жёсткими социальными рамками, лицемерием высшего общества, ограничениями для женщин, всё равно представляла собой предсказуемый, упорядоченный мир. Там не будет взрывов и покушений, казней и революций. Там можно спокойно прожить жизнь, не оглядываясь в страхе каждый раз, когда слышишь стук в дверь. И там были её подруги: Анна и Оливия. А ещё Мистер Торнхилл, который всегда относился к ней по-отечески. Её прежняя жизнь, которая теперь казалась такой далёкой и… безопасной. Лавиния провела рукой по лицу, чувствуя усталость. Она не могла принять это решение сейчас, сию минуту. Слишком много было неопределённостей, слишком много людей зависели от неё. Но впервые за два года она позволила себе всерьёз задуматься о возможности уехать. И эта мысль, как ни странно, принесла не чувство вины, а что‑то похожее на облегчение. Она открыла ящик стола и достала небольшую деревянную шкатулку. В ней хранились письма из Англии. Лавиния редко их перечитывала, но сейчас вдруг почувствовала острую необходимость вспомнить тот мир, который остался за тысячи вёрст отсюда. Мир, где, возможно, у неё ещё могло быть будущее. Первое письмо было от Анны, пришедшее осенью 1877 года, вскоре после смерти Алексея. «Дорогая Лавиния, Я не знаю, как выразить соболезнования после такой ужасной потери. Алексей был прекрасным человеком, и я знаю, как сильно ты его любила. Мы с Тристаном молимся за тебя каждый день и надеемся, что время хотя бы немного облегчит твою боль. Наш дом всегда открыт для тебя, дорогая. Если тебе станет слишком тяжело, приезжай. Мы будем рады принять тебя на столько времени, на сколько пожелаешь. У меня есть новость, которой, возможно, принесет тебе хотя бы каплю радости в эти тёмные дни. Три недели назад у нас родился сын. Мы назвали его Лукасом. Роды были нелёгкими, но теперь я чувствую себя хорошо, а малыш здоров и крепок. Я помню, как ты писала мне, что надеялась приехать к нам, когда Алексей вернется с войны — увидеть малыша и побывать на свадьбе Оливии. Дорогая, это приглашение остается в силе. Приезжай, когда сможешь. Я так хочу, чтобы ты познакомилась с Лукасом. И, признаюсь честно, мне ужасно не хватает твоего общества. Письма — это прекрасно, но они не заменят бесед за чашкой чая, какие у нас бывали раньше. Пожалуйста, пиши мне чаще. Я так беспокоюсь о тебе, находясь так далеко и не имея возможности поддержать тебя иначе, как словами на бумаге. Знай, что ты всегда в моих мыслях и молитвах. С любовью и глубочайшим сочувствием, Анна» Лавиния помнила, как читала это письмо тогда, сквозь слёзы. У Анны и Тристана родился сын, а она потеряла мужа. Жизнь и смерть тесно переплелись в причудливом узоре. Следующее письмо было датировано началом мая 1878 года. «Дорогая Лавиния, Прости, что так долго не писала — маленький Лукас отнимает почти всё моё время и силы. Ему уже семь месяцев, он начал ползать, и за ним нужен глаз да глаз! У него прорезались первые зубки, что принесло нам немало беспокойных ночей. Я теперь понимаю, почему молодые матери так редко находят время для переписки — едва успеваю следить за малышом. В конце апреля состоялась свадьба Оливии и мистера Дамиана Хендрика. Церемония была чудесной, Оливия выглядела очаровательно. Жаль только, что тебя не было с нами, она очень по тебе скучает. После свадьбы молодожёны отправились в путешествие по Европе. Оливия просила передать, что напишет тебе из Парижа. Мы обе мечтаем о том дне, когда ты сможешь приехать. Прости за короткое письмо — Лукас требует внимания! С неизменной любовью, Анна» Лавиния провела пальцами по строчкам. Как бы ей хотелось увидеть маленького сына Анны и остальных. Она отложила в сторону письма Анны и взяла следующее — от Оливии, которое она отправила из свадебного путешествия. «Дорогая Лавиния! Пишу тебе из Парижа — мы с Дамианом провели здесь уже целую неделю, и я совершенно очарована этим городом! Но обо всём по порядку. Я миссис Хендрик теперь! Свадьба прошла чудесно. Дамиан был так взволнован, что чуть не уронил кольцо, а я пыталась сдержать слёзы счастья. Мне так не хватало тебя рядом, дорогая! После свадьбы мы сразу отправились в путешествие по Европе. Первым городом была Вена — великолепная имперская столица с потрясающей архитектурой! Мы провели там несколько дней, посещали оперу и гуляли по дворцовым садам. Затем мы поехали в Италию. Флоренция с её галереями и соборами просто захватывает дух! В Венеции мы катались на гондолах по каналам, а вечером слушали музыку на площади Святого Марка. Это было так романтично! Сейчас мы в Париже. Дамиан водит меня по музеям и ресторанам, мы гуляем вдоль Сены и любуемся на Нотр-Дам. Я никогда не думала, что буду так счастлива. Дамиан оказался ещё более заботливым и внимательным мужем, чем я могла мечтать. Через несколько дней мы отправимся в Швейцарию. Дамиан обещает показать мне Альпы. А затем вернемся в Лондон, где нас уже ждет наш новый дом — городской особняк с небольшим садом. Я так счастлива, Лавиния! И я так хочу, чтобы ты тоже была счастлива. Пожалуйста, подумай о том, чтобы приехать к нам. С любовью и наилучшими пожеланиями, Оливия Хендрик» Лавиния положила письмо Оливии в стопочку к остальным и достала из шкатулки следующую пачку — более поздние послания. Листала одно за другим, прослеживая жизни своих подруг по строкам, написанным на бумаге. Анна писала о том, как Лукас начал ходить, как говорит первые слова, как Тристан учит его ездить на пони. В каждой строчке чувствовалась материнская гордость и счастье. Письма были короткими, торопливыми, но наполненными радостью и материнским счастьем. Оливия писала о своем новом доме, о том, как они с Дамианом обустраивают сад, о вечерах в обществе друзей, о поездках в театр. В одном из писем она вскользь упомянула Эдриана: «Иногда к нам заглядывает Эдриан, хотя это бывает не так часто, как мне бы хотелось. Он полностью поглощен развитием поместья, создал обширное тепличное хозяйство и занимается селекцией растений. Теперь его розы и овощи славятся по всему графству, а садоводы из Королевского общества приезжают изучать его методы. Дамиан шутит, что когда они выбираются на охоту, брат всю дорогу рассуждает о химическом составе почв и скрещивании сортов, словно готовится к научной конференции, а не к отдыху на природе» . Лавиния на мгновение задержала взгляд на этих строках. Эдриан и селекция растений? Это не вязалось с образом беспечного джентльмена, который когда-то был её женихом. Люди меняются, подумала она, отложила письмо и взяла последнее. Оно пришло всего несколько дней назад. Почерк Оливии был таким же аккуратным, но в строках чувствовалась едва сдерживаемая радость. «У меня чудесная новость, которой я просто не могу не поделиться с тобой, хотя знаю, что в обществе принято говорить об этом лишь намёками. Но ты моя самая близкая подруга, и я хочу, чтобы ты узнала первой. Я в положении! Доктор подтвердил это на прошлой неделе. Дамиан в полном восторге, он уже начал перестраивать одну из комнат под детскую. Анна даёт мне множество советов, основанных на собственном опыте. Она такая заботливая! Говорит, что я должна больше отдыхать и не волноваться. Легко сказать, я так взволнована, что едва могу спать по ночам!» Лавиния улыбнулась. Оливия всегда знала, чего хочет: быть женой и матерью, создать семью. Она не стремилась к независимости. И вот она обрела свою мечту. У её английских друзей была жизнь — настоящая, полная радости и смысла. Дети, семьи, будущее. А у нее? Траур, больная свекровь, медленное увядание в доме, где время словно остановилось. «Тебе всего двадцать два года. У тебя вся жизнь впереди». Слова Елизаветы звучали в ушах. Рано или поздно ей придётся двигаться дальше. Здесь, в России, у нее нет будущего. Возвращение в Англию — единственный реальный путь. Там она сможет начать заново. Может быть, даже… Нет, не сейчас. Слишком рано думать о новом замужестве. Но когда-нибудь… Но как она может уехать? Наталья Константиновна совсем плоха. Елизавета останется одна. Они стали ей семьёй, и она не может просто взять и бросить их. Лавиния взяла лист бумаги и обмакнула перо в чернильницу. Начала писать ответ Оливии. «Дорогая Оливия, Я так рада твоему счастью! Мне бы так хотелось приехать, но сейчас я не могу. Наталья Константиновна, моя свекровь, очень больна. Я не могу оставить её и Елизавету в такой момент. Они нуждаются во мне. Я обязательно приеду, как только смогу. Обещаю…» Лавиния остановилась, глядя на недописанные строки. «Как только смогу». Но когда это будет? Через месяц? Через год? Или никогда? Она отложила перо, не закончив письмо. Посмотрела на шкатулку с письмами. Одна часть её была там, в Англии, с подругами, с прежней жизнью, с надеждой на будущее. Другая — здесь, в России, с этими двумя женщинами, которые стали ей ближе, чем она могла представить. «Сейчас мое место здесь, — подумала она. — Англия подождет. Друзья поймут. Время уезжать придет. Но не сейчас». Она закрыла шкатулку и убрала её обратно в ящик стола. Глава 51 Несколько дней спустя, Лавиния, как обычно, поднялась в спальню к Наталье Константиновне. Графиня большую часть времени спала или лежала с закрытыми глазами, редко реагируя на окружающих. Врач сказал, что её сердце слабеет с каждым днем, и остается только ждать. Лавиния вошла тихо, чтобы не потревожить, если свекровь спит. Но Наталья Константиновна лежала с открытыми глазами и смотрела в окно, по которому сбегали струи дождя. — Лавиния? — позвала графиня, и голос её, хоть и слабый, звучал на удивление ясно. — Я здесь, Наталья Константиновна, — Лавиния быстро подошла к кровати и села на стул рядом. Графиня повернула голову и посмотрела на нее. Взгляд её был прямым и осмысленным, что в последнее время случалось всё реже. — Сядь поближе, дорогая, — прошептала она. Лавиния пересела на край широкой кровати. — Я хочу тебе кое‑что сказать, — начала графиня медленно, словно каждое слово давалось ей с трудом. — Пока ещё могу говорить. — Не нужно напрягаться… — Нет, — перебила Наталья Константиновна. — Я должна. Лавиния… когда Алексей привез тебя из Англии, я встретила тебя холодно. Если не сказать – недоброжелательно. Лавиния не знала, что ответить. Она помнила первые месяцы пребывания в этом доме. Графиня тогда почти не разговаривала с ней, обращалась только по необходимости, и в каждом слове слышалось разочарование. — Я считала тебя неподходящей партией для моего сына, — продолжала Наталья Константиновна, и голос её дрогнул. — Ты из знатной семьи, это правда. Но у тебя не было приданого. К тому же, ещё иностранка. Я не видела в этом союзе никаких выгод для нашего дома. Ни политических, ни финансовых, ни общественных. Она замолчала, переводя дыхание. — Я хотела, чтобы Алексей женился на Наташе Жижевской, — призналась графиня. — Брак с ней был бы… разумным. Выгодным. Достойным графа Мещерского. Лавиния молчала. Слова графини не стали для нее откровением, но слышать их сейчас, из уст умирающей свекрови, было всё равно больно. — Но я ошибалась, — тихо продолжила Наталья Константиновна. — Я так сильно ошибалась во всём. В тебе. В твоих намерениях. В твоём характере. Она попыталась приподняться на подушках, и Лавиния помогла ей устроиться поудобнее. — После смерти Алексея… — графиня замолчала, собираясь с силами. — После его гибели ты стала владелицей почти всего нашего состояния. По закону, как его вдове, тебе принадлежит большая часть имения, дома, капиталов. Ты могла забрать своё и уехать. Могла оставить нас ни с чем. И мы не смогли бы тебе помешать.​ Лавиния покачала головой. Она никогда не задумывалась о деньгах и своих юридических правах. Это казалось низким и недостойным. Но графиня права: по закону она действительно имела право распорядиться состоянием Алексея. — Ты могла отомстить мне за холодность, — продолжала графиня, и в её глазах блеснули слёзы. — За то, как я к тебе относилась. Ты имела на это полное право. Но ты этого не сделала. Голос её сорвался, и она замолчала, пытаясь справиться с эмоциями. — Ты осталась здесь, с нами. Со старой больной женщиной, которая была к тебе несправедлива, и с золовкой, которая испытывала тебя и язвила при каждом удобном случае. Ты могла начать новую жизнь в Англии, среди своих друзей, в спокойствии и достатке. Но ты выбрала остаться и заботиться о нас. Она взяла руку Лавинии и сжала её с неожиданной силой. — Ты ухаживала за мной, как родная дочь. Поддержала Елизавету в самый тяжёлый момент. Взяла на себя всё хозяйство, чтобы дом не развалился без мужской руки. Ты оказалась благороднее и великодушнее, чем я могла себе представить.​ — Наталья Константиновна… — Нет, дай мне договорить, — перебила графиня. — Ты оказалась лучшей невесткой, какую я только могла желать. Не потому что ты богата или знатна. А потому что у тебя доброе сердце и сильный характер. Алексей видел это с самого начала. А я была слепа. Она закрыла глаза, и слёзы потекли по её щекам. — Прости меня, — прошептала она. — Прости за всё. За холодность. За недоверие. За то, что я так долго не могла увидеть, какое сокровище привёл в наш дом мой сын. Лавиния почувствовала, как глаза наполняются собственными слезами. Она осторожно сжала холодную руку свекрови в своих ладонях. — Всё прошло, — тихо сказала она. — Это неважно теперь. — Важно, — настояла Наталья Константиновна, открывая глаза и глядя прямо на неё. — Важно, потому что я хочу, чтобы ты знала: я была неправа. Не деньги и не связи делают человека достойным. А честь, доброта и верность. На несколько минут в спальне повисла тишина. — Лавиния, я хочу попросить тебя, — наконец заговорила Наталья Константиновна, произнося то, ради чего, возможно, начала этот разговор. — Когда меня не станет, позаботься об Елизавете. Лавиния открыла было рот, чтобы ответить что‑то успокаивающее, но графиня подняла слабую руку, останавливая её. — Нет, послушай, — голос графини стал тверже, почти как в те дни, когда она была здорова. — Я знаю, что ты скажешь. Что моя дочь умна, образованна, самостоятельна. Что она прекрасно справляется сама. И всё это правда.​ Наталья Константиновна замолчала, тяжело дыша, собираясь с силами продолжить. — Но она всю жизнь прожила в этом доме, под моим крылом, — медленно заговорила графиня. — Она выбрала науку вместо замужества. Выбрала независимость. И я уважаю её решение. Но… Она сглотнула. — Но это не значит, что ей не нужна семья. Не нужна поддержка. Просто она никогда в этом не признается.​ Лавиния молча слушала. — Елизавета сильная, — продолжала графиня. — Она привыкла всего добиваться сама. Она научилась скрывать свою уязвимость, потому что женщине-учёному нельзя показывать слабость. Но, Лавиния… она такая же одинокая, как и ты. Может быть, даже более одинокая, потому что у неё никогда не было того, что было у тебя с Алексеем. Графиня закашлялась, и Лавиния подала ей стакан воды и помогла сделать несколько глотков. — Моя дочь может до хрипоты спорить с профессорами на научных форумах, — сказала Наталья Константиновна, когда приступ утих. — Но она не умеет говорить о своих чувствах. Не умеет просить о помощи. Не умеет признаваться, когда ей страшно или больно. Лавиния вспомнила недавний разговор с Елизаветой в библиотеке, как золовка плакала, признаваясь в зависти и одиночестве. Это признание далось ей так тяжело, словно она вырывала из себя что‑то болезненное и стыдное.​ — Она будет потеряна без семьи. Без людей, которым не нужно доказывать своё право на существование. Без тех, кто принимает её такой, какая она есть. Наталья Константиновна всмотрелась в лицо Лавинии. — Ты стала ей семьёй, — прошептала она. — Вы с ней прошли через боль вместе. Вы обе научились опираться друг на друга. И я вижу, как она изменилась рядом с тобой. — Наталья Константиновна… — Если ты решишь уехать в Англию, — снова перебила графиня, будто торопясь сказать самое важное, — не оставляй её здесь одну. Пожалуйста. Лавиния замерла, не ожидая такой просьбы. — Она никогда не попросит тебя сама, — продолжала графиня. — Она слишком горда для этого. Она скажет, что прекрасно справится одна. Что её работа здесь, в России. Что ей не нужна никакая Англия. Но, Лавиния, поверь мне — она скажет это, потому что не хочет быть обузой. Потому что боится показаться слабой. Слёзы снова потёкли по щекам графини. — Убеди её поехать с тобой, — прошептала она. — Уговори. Пообещай мне, что не оставишь её здесь, в этом огромном пустом доме, где каждая комната будет напоминать ей о потерях. О брате, которого она так любила. Обо мне. О жизни, которая прошла мимо. — Я не брошу её, — твердо сказала Лавиния после паузы. — Обещаю вам. Если я уеду в Англию, она поедет со мной. Даже если мне придётся тащить её силой. Слабая улыбка тронула губы графини. — У неё упрямый характер, — предупредила она. — Она будет сопротивляться. Будет придумывать тысячу причин, почему она должна остаться. Её исследования, научное общество, коллеги… — Я справлюсь, — заверила Лавиния. — Она моя сестра теперь. И сёстры не бросают друг друга. Графиня накрыла её пальцы рукой. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что даришь мне покой. Я могу уйти спокойно, зная, что моя девочка будет не одна. Что у неё есть ты — человек, который не даст ей замкнуться в своей гордыне и одиночестве. Она закрыла глаза, и дыхание её стало глубже, ровнее. Лавиния осторожно поправила подушку под головой свекрови, расправила одеяло, укрывая её потеплее. Наталья Константиновна уже спала, тяжёлым, но спокойным сном. Лавиния постояла ещё немного у кровати, глядя на осунувшееся лицо, на впавшие щёки, на руки, сложённые поверх одеяла. Когда-то эта женщина казалась ей грозной и недоступной. Теперь же она была просто умирающей матерью, отпускающей своих детей. Лавиния тихо вышла из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза, чувствуя, как накатывает усталость. Возвращение в Англию. Эта мысль всплывала всё чаще в последние недели. Готова ли она к этому шагу? Она одновременно хотела и противилась этому. Хотела, потому что устала от траура, ожидания и тревоги за будущее. Устала от необходимости быть сильной. В Англии были Анна и Оливия, которые обнимут её и скажут, что всё будет хорошо. Там можно было начать заново — новую жизнь, без призраков прошлого. Противилась, потому что уехать означает предать. Предать память Алексея. И ещё — предать Россию. Страну, где она родилась когда-то, в другой жизни, в далёком будущем, которого ещё не существует. Тоня из XXI века называла Россию домом, она знала и любила её. Лавиния провела рукой по лицу. А эту? Россию XIX века, императорскую, с её жёсткой сословной системой, с надвигающимся революционным террором? Полюбила ли она её за эти годы? Она честно ответила себе — нет. Она так и не почувствовала себя здесь как дома. Петербургское общество с его строгими правилами и предрассудками, с его разделением на «своих» и «чужих», никогда не принимало её по-настоящему. Для него она была чужеземкой, и оставалась ею, несмотря на брак с графом Мещерским. Должна ли она чувствовать себя обязанной этой стране? Этой России, которая никогда не была по-настоящему её? Которая встретила её насторожённо и так и не открыла объятия? Глава 52 Октябрьские дни проходили в тяжёлой тишине ожидания. Врач приходил регулярно, осматривал графиню, выписывал новые лекарства, но все понимали, что это лишь оттягивает неизбежное. Наталья Константиновна сломалась после смерти сына и так и не смогла восстановиться. Лавиния и Елизавета почти не отходили от её постели. Они сменяли друг друга каждые несколько часов, сидели рядом, держали за руку, читали вслух молитвы, когда графиня была в сознании, или просто молча смотрели, как её грудь едва заметно поднимается и опускается. В эти последние дни между умирающей матерью и ними установилась особая связь — молчаливая, но глубокая. Они были последними людьми, которых видела Наталья Константиновна. Последними голосами, которые она слышала. Последним теплом, которое она ощущала в этом холодном мире. Двадцать восьмого октября, ранним утром, когда за окнами ещё царила предрассветная тьма, графиня открыла глаза и посмотрела на Лавинию, которая дремала в кресле рядом с постелью. — Лавиния, — позвала она слабым голосом. Лавиния мгновенно проснулась и склонилась к свекрови. — Я здесь, Наталья Константиновна. — Позови Лизу, — прошептала графиня. — Хочу... хочу вас обеих видеть. Лавиния поспешно вышла и через минуту вернулась с Елизаветой. Они сели по обе стороны кровати, взяв руки графини в свои. — Мои девочки, — прошептала Наталья Константиновна, и слабая улыбка тронула её губы. — Мои дорогие девочки... Я счастлива, что вижу вас вместе. Что вы... нашли друг друга. — Мама, не надо, — всхлипнула Елизавета. — Не говори так. Ты ещё поправишься... — Нет, дочь моя, — тихо перебила графиня. — Не обманывай себя. Я устала. Так устала... Хочу к Алёше. К твоему отцу. Пора. Она закрыла глаза, и несколько минут дышала тяжело и прерывисто. Потом открыла снова и посмотрела на Лавинию: — Обещай... позаботишься о Лизе... — Обещаю, — твёрдо сказала Лавиния сквозь слёзы. — Обещаю вам. Графиня кивнула едва заметно и снова закрыла глаза. Дыхание её стало реже, тише. Лавиния и Елизавета сидели, не выпуская её рук, и молчали. Говорить было нечего. Они просто были рядом в эти последние минуты. Когда за окном начало светать, Наталья Константиновна Мещерская перестала дышать. Елизавета склонилась над матерью и зарыдала — тихо, безутешно. Лавиния обняла её за плечи, и они сидели так, обнявшись, пока утреннее солнце не залило комнату холодным осенним светом. Похороны состоялись через три дня, в серый дождливый день начала ноября. Среди присутствующих было несколько ближайших родственников, пожилые дамы из круга знакомых графини, священник, управляющий имением, прислуга. Небольшая процессия проводила гроб на семейный участок кладбища, где уже покоился старший граф Мещерский. Лавиния и Елизавета стояли рядом у свежей могилы, обе в глубоком трауре, обе бледные как полотно. Священник читал заупокойную молитву, но слова не доходили до сознания. Лавиния смотрела на гроб, который медленно опускали в землю, и думала о том, что теперь в этом огромном доме остались только они вдвоём. Две женщины без семьи, без будущего, без опоры. После похорон гости разошлись быстро. Никто не задерживался — траурная атмосфера давила, разговоры сами собой сходили на нет. К вечеру в доме снова воцарилась тишина. Лавиния и Елизавета сидели в гостиной, не зажигая ламп, глядя, как за окном сгущаются сумерки. Обе молчали. Что можно было сказать? Графиня умерла, и вместе с ней ушла последняя связь с прежней жизнью, с тем временем, когда Алексей был жив, а дом полон надежд и планов. — Что теперь? — тихо спросила Елизавета, не глядя на Лавинию. Лавиния не сразу ответила. Она думала об этом вопросе уже несколько дней, но не решалась озвучить. — Не знаю, — честно призналась она. — Я... думала об Англии. О возвращении туда. Елизавета повернулась к ней. — Ты хочешь уехать? — Не хочу, — тихо сказала Лавиния. — Но, может быть, это единственный разумный вариант. Здесь у меня больше никого нет. Только ты. А у тебя... у тебя есть работа, коллеги, научное общество... — Да, — кивнула Елизавета. — Моя жизнь здесь. Они замолчали. Лавиния поняла, что сейчас не время для таких разговоров. Рана от смерти графини слишком свежая. Нужно дать время, прежде чем поднимать вопрос об отъезде. Первые дни после похорон прошли в хлопотах. Нужно было разобрать бумаги графини, уладить наследственные дела, встретиться с нотариусом. Лавиния взяла на себя большую часть этих забот, давая Елизавете время оплакать мать. Жизнь постепенно входила в новую колею. Лавиния по-прежнему вела хозяйство, встречалась с управляющим, следила за прислугой. Елизавета вернулась к научной работе — это был её способ справляться с горем. Она проводила долгие часы в библиотеке, склонившись над рукописями и журналами. Дом снова, как и два года назад, погрузился в траурное молчание. Никаких визитов, никаких развлечений. Только тихие будни двух женщин, потерявших всех близких. Однажды в середине ноября, когда Лавиния сидела в гостиной с книгой, горничная вошла и доложила: — Барыня, к вам посетитель. Военный. Говорит, что знал покойного Алексея Владимировича. Лавиния удивлённо подняла голову. Военный? Кто это может быть? — Проси. Глава 53 Через минуту в гостиную вошёл высокий мужчина лет тридцати в форме Лейб-гвардии Финляндского полка. Он был строен, с прямой военной выправкой, тёмными волосами и серьёзным лицом. В руках он держал фуражку и небольшой свёрток. — Графиня Мещерская? — спросил он, кланяясь. — Да, — Лавиния встала. — Прошу вас, садитесь. Вы знали моего мужа? Мужчина сел в кресло. — Фельдфебель Лейб-гвардии Финляндского полка Кирилл Дмитриев. Простите, что беспокою вас в такое время... Я служил под Плевной и знал Алексея Владимировича. Лавиния замерла. Плевна. Название, которое она не могла слышать без боли. — Вы... были с ним там? — Да, графиня, — Дмитриев говорил тихо, осторожно подбирая слова. — Я был старшим фельдфебелем нашей роты. Алексей Владимирович несколько раз приезжал к нам с распоряжениями из штаба. Мы познакомились тогда. Он замолчал, не зная, как продолжить. Лавиния села, чувствуя, как сердце бьётся чаще. — Расскажите, пожалуйста. Расскажите мне о нём. Дмитриев кивнул. — Это было в начале июля позапрошлого года, сразу после того, как мы подошли к Плевне. Алексей Владимирович приезжал в наш полк с депешами из штаба. Я отвечал за солдат, за порядок и связь с офицерами. Мы встретились у полкового лазарета, куда я сопровождал раненых после первой стычки. Он помолчал, вспоминая. — Мы разговорились... Он расспрашивал меня о солдатах, об их настроении, о том, как мы держимся. Не как начальник, а как человек, которому это действительно важно. Лавиния слушала, и перед глазами вставала картина: полевой лазарет, палатки, её Алексей, серьёзно беседующий с опытным фельдфебелем. Так на него похоже — он всегда интересовался людьми, их историями, их мыслями, независимо от звания. — После того разговора он несколько раз заезжал к нам, когда был в нашем секторе, — продолжал Дмитриев. — Приносил свежие газеты для солдат, спрашивал о нуждах роты. Однажды передал письма от семей — сам забрал их на почте в штабе и привёз. Солдаты его за это уважали. Он рассказывал мне о вас. О том, как скучает по дому, как мечтает вернуться... Слёзы застлали глаза Лавинии. Она вытерла их платком. — Это так трогательно. А... а в последние дни? Лицо Дмитриева потемнело. — Двадцать второго июля был первый штурм Плевны. Командование решило взять город стремительной атакой. Алексей Владимирович должен был оставаться в штабе, но когда началась атака, он поехал на передовую — координировать действия между частями, передавать приказы. Штабные офицеры часто так делали, когда ситуация требовала быстрых решений... Лавиния вздрогнула и перебила: — Простите, но... на передовой? Алексей писал мне, что служит в штабе, в безопасности. Он говорил, что занимается бумагами, депешами, дипломатической перепиской... Дмитриев опустил глаза, и на его лице появилось выражение вины. — Простите, графиня. Он не хотел вас беспокоить. Да, формально он числился при штабе. Но когда начались бои, штабные офицеры не сидели в палатках. Кто-то должен был передавать приказы между частями, координировать действия. Алексей Владимирович часто выезжал на позиции. Он говорил, что не может посылать людей в бой, сам оставаясь в безопасности. Но в письмах домой, наверное, писал иначе. Чтобы вы не тревожились. Лавиния сжала руки в кулаки, чувствуя одновременно гнев и боль. Алексей обманывал её. Берёг её покой ценой правды. И теперь, когда она узнала, как всё было на самом деле, это причиняло ещё большую боль. — Расскажите, как это случилось, — попросила она севшим голосом. — Я должна знать правду. Дмитриев кивнул. — Во время первого штурма турецкие позиции оказались сильнее, чем мы думали. Их артиллерия била по нашим рядам. Алексей Владимирович находился между передовыми частями и штабом, передавал донесения о ходе боя. Внезапно турки предприняли контратаку, вышли из города... Началась паника, отступление. Он пытался остановить солдат, организовать оборону. И тут турецкая граната разорвалась рядом... Голос Дмитриева дрогнул. — Осколок попал ему в грудь. Я... я был неподалёку. Помог санитарам донести его в полевой лазарет. Ранение было очень тяжёлое. Врачи делали всё возможное, но... Он замолчал, сжав губы. — Он прожил ещё несколько часов, — тихо продолжил Дмитриев. — Был в сознании какое-то время. Позвал меня, попросил передать вам его вещи и сказать... сказать, что он думал о вас до последней минуты. Что просит прощения за то, что не смог вернуться. Я дал слово умирающему человеку. И теперь выполняю его. Лавиния зарыдала, уткнувшись лицом в ладони. Дмитриев молча ждал, пока она успокоится. — Простите, — прошептала она, вытирая слёзы. — Я благодарю вас. Благодарю за то, что были с ним. — Это мой долг, — просто сказал Дмитриев. — Он был хорошим человеком. Одним из лучших офицеров, что я встречал. Он протянул ей свёрток. — Это его вещи. Карманные часы, записная книжка, несколько писем, которые он не успел отправить. Я хранил их всё это время... Хотел привезти раньше, но после войны меня перевели в караул Зимнего дворца — за отличие в боях. Было много дел, обустройства... Не хотел беспокоить вас сразу после такого горя. Но обещание есть обещание. Я должен был сдержать слово. Лавиния приняла свёрток дрожащими руками. — Благодарю вас, — прошептала она. В этот момент дверь открылась, и вошла Елизавета. Она остановилась, увидев гостя в военной форме. — Лиза, — позвала Лавиния. — Это фельдфебель Дмитриев. Он служил с Алексеем под Плевной. Он... был с ним в последние дни. Елизавета побледнела и медленно подошла ближе. — Вы... видели моего брата перед смертью? — Да, — Дмитриев встал и поклонился. — Вы, должно быть, Елизавета Владимировна? Алексей Владимирович рассказывал, что вы занимаетесь наукой. Говорил, что очень гордится вами. Елизавета закрыла лицо руками и заплакала. Лавиния обняла её, и они стояли так, прижавшись друг к другу, а Дмитриев смущённо ждал, не зная, что делать. Когда Елизавета немного успокоилась, они все сели, и Дмитриев рассказывал ещё — о войне, о товарищах, о том, как Алексей любил читать вслух стихи у костра. Рассказывал долго, подробно, словно хотел отдать им всё, что знал об их муже и брате. Когда он наконец собрался уходить, Лавиния остановила его: — Если вам не трудно... приходите к нам иногда. Нам было бы приятно видеть человека, который знал Алексея. Дмитриев улыбнулся. — Буду рад, графиня. Очень рад. Служба во дворце не слишком обременительна. Если позволите, я буду заходить время от времени. — Пожалуйста, заходите, — кивнула Елизавета. — Вы дорогой нам человек. Последний, кто видел нашего Алёшу живым. Дмитриев поклонился и вышел. Лавиния и Елизавета остались в гостиной, глядя на свёрток с вещами Алексея. Лавиния открыла записную книжку и увидела знакомый почерк мужа. Последние записи, сделанные под Плевной. Заметки о погоде, о военных действиях, короткие стихи... И на последней странице — незаконченная фраза: "Лавиния, моя любимая, если ты когда-нибудь прочтёшь это... " Дальше чернила размазались. Он не успел закончить. Лавиния закрыла книжку и прижала её к груди. Слёзы текли по щекам, но это были уже другие слёзы — не горя, а благодарности. Благодарности Кириллу Дмитриеву за то, что он сдержал обещание. За то, что вернул ей последние крупицы Алексея. Елизавета обняла её за плечи, и они долго сидели так, глядя на падающий за окном снег. Глава 54 Утро двадцатого ноября выдалось серым и промозглым. За окнами малой гостиной падал мокрый снег вперемешку с крупой, тут же превращавшийся в серую кашу на петербургских улицах. Небо нависало низкое, свинцовое, обещая, что к вечеру снегопад усилится и наконец установится настоящая зима. Лавиния сидела за столом, рассеянно помешивая остывающий чай, и смотрела, как по стеклу сбегают тающие снежинки, оставляя мокрые дорожки. Неделя прошла с того дня, когда Кирилл Дмитриев принёс вещи Алексея, и жизнь снова вернулась в привычную колею. Тихую, монотонную, наполненную хозяйственными заботами и пустотой траура. Елизавета вошла в гостиную несколько позже, вид у нее был утомленный. По всей видимости, она снова провела бессонную ночь над рукописью, пытаясь закончить статью для научного журнала. — Доброе утро, — кивнула она, садясь напротив Лавинии. — Ты уже завтракала? — Только чай, — ответила Лавиния. — Ждала тебя. Горничная принесла тосты, яйца и свежие газеты. Елизавета машинально взяла верхнюю и развернула, намереваясь просмотреть заголовки, пока пьёт кофе. Но не успела она сделать и глотка, как замерла, уставившись на первую полосу. — Господи, — прошептала она. Лавиния подняла голову. — Что случилось? Елизавета не ответила, продолжая читать. Лицо её побледнело. Лавиния почувствовала, как сердце сжалось от тревоги. Она встала и обошла стол, заглядывая через плечо золовки. Крупный заголовок кричал с первой полосы: «ПОКУШЕНИЕ НА ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА. ВЗРЫВ НА ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ» Ниже шёл текст: « Вчера, 19 ноября сего года, около 11 часов вечера, близ станции Рогожско-Симоновская на Московско-Курской железной дороге произошёл взрыв чудовищной силы на железнодорожном полотне. В момент следования Высочайшего поезда из Ливадии злодейская рука привела в действие адскую машину, заложенную под рельсами. По Божьему промыслу взрыв повредил багажный поезд, следовавший первым, а Высочайший состав прошёл благополучно. Его Величество и Августейшая семья невредимы. Железнодорожное полотно разрушено на протяжении нескольких саженей. Производится следствие. Виновники будут найдены и понесут заслуженную кару ». Лавиния прочитала и почувствовала, как земля уходит из-под ног. Где-то в глубине памяти всплыло размытое воспоминание — музейная табличка из той, другой жизни. Покушения на Александра II. Она знала, что оно случится, но не помнила точной даты. Но одно дело знать, и совсем другое — читать об этом в свежей газете, находясь в непосредственной близости от места событий. Террор не ведает границ. Взрыв поезда сегодня, завтра кто-то может подложить бомбу в театре, на площади, в любом общественном месте. Петербург перестал быть безопасным. — Они пытались убить царя, — тихо проговорила Елизавета, всё ещё глядя в газету. — Взорвать поезд... Это немыслимо. Лавиния молча вернулась на своё место и схватила другую газету. Там была почти та же информация, но с более сенсационными подробностями: « Взрыв произошёл в момент прохождения царского поезда. Только счастливая случайность — багажный состав, шедший впереди — спасла жизнь Государю. Масштаб злодеяния ужасает. По слухам, это работа тайной революционной организации. Жандармы ведут розыск по всей империи. В Москве и Петербурге усилены меры безопасности ». Тишина повисла над столом. Горничная, принёсшая ещё тостов, замерла у двери, не решаясь войти, видя лица хозяек. — Можешь идти, — негромко сказала Лавиния, и девушка поспешно удалилась. Елизавета отложила газету и сняла очки, потирая переносицу. Лавиния видела, что руки у неё слегка дрожат. — Я знала, что такое может случиться, — тихо начала Елизавета. — Нет, не это конкретное покушение. Но... атмосферу последних лет невозможно было не замечать. На заседаниях общества всё чаще возникают разговоры о ситуации в стране. Не открыто, конечно — научное общество должно быть вне политики. Но шёпотом, в коридорах, после официальной части. Молодые доценты говорили о студенческих волнениях, о прокламациях, которые находят в университетах. Один профессор, он преподаёт историю, сказал как-то, что реформы Александра II разбудили силы, которые невозможно контролировать. Что половинчатые уступки опаснее, чем полное молчание. Народ почувствовал свободу и теперь требует большего. А когда требования не удовлетворяются, отчаяние превращается в ярость. Я тогда подумала, что он преувеличивает. Но теперь... Она снова посмотрела на газету. — Теперь я понимаю, что он был прав. Лавиния набралась смелости: — Елизавета... может быть, нам стоит... на время... уехать? Золовка резко подняла голову: — Уехать? Куда? — В Англию, — осторожно продолжила Лавиния. — У меня там друзья. Мы могли бы... просто переждать. Пока всё не успокоится. Елизавета покачала головой. — Это был изолированный случай, Лавиния. Да, страшный. Да, дерзкий. Но посмотри — покушение не удалось. Царь жив. А значит, власти теперь усилят охрану. Будут более бдительны. Это не повторится. — Но что, если повторится? — настаивала Лавиния, чувствуя, как отчаяние поднимается в горле. — Что, если это только начало? — И что же? — Елизавета встала и прошлась по комнате. — Я должна бросить всё и бежать? Мою работу, исследования, коллег? Лавиния, я понимаю, что ты боишься. После всего, что ты пережила, ты имеешь право на страх. Но я не могу убегать при первой опасности. — Это не первая опасность, — возразила Лавиния. — Это попытка убить царя. Если они могут взорвать императорский поезд, то что помешает им... Она осеклась, поняв, что почти выдала себя. Что помешает им взорвать Зимний дворец? Убить царя на улице? Но она не могла этого сказать. Не могла объяснить, откуда знает. Елизавета остановилась и посмотрела на неё внимательно: — Лавиния, я вижу, что ты искренне встревожена. И я ценю твою заботу. Но подумай реально. Моя работа здесь, в России. В Петербурге. Научное общество, связи, оборудование для экспериментов — всё здесь. Если я уеду в Англию, что я там буду делать? Там меня никто не знает. Мне придётся доказывать свою состоятельность с нуля, пробиваться в их научные круги, где к женщинам-учёным относятся с ещё большим скепсисом, чем здесь. Она вернулась к столу и села. — Я всю жизнь строила свою репутацию здесь. Я не могу просто взять и всё бросить из-за одного, пусть и страшного, инцидента. — Елизавета, пожалуйста... — начала Лавиния, но золовка мягко перебила: — Если ты хочешь уехать — уезжай. Я пойму. Ты англичанка, там твои корни, твои друзья. Тебе будет легче начать заново. Но я русская. Это моя страна. И я не стану беженкой. Глава 55 Слова повисли в воздухе, резкие и окончательные. Лавиния почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но сдержалась. Она не могла спорить дальше, не раскрыв своей тайны, а этого она позволить себе не могла. — Хорошо, — тихо сказала она. — Я понимаю. Елизавета вздохнула. — Прости, если я резка. Просто... я устала, не спала всю ночь. И эта новость... Она действительно потрясает. Но я не верю, что нужно паниковать. Власти справятся. Жандармы найдут виновных. Всё успокоится. Лавиния кивнула, зная, что не успокоится. Через несколько месяцев прогремит взрыв в Зимнем дворце. А через полтора года Александр II будет умирать на набережной Екатерининского канала, истекая кровью на снегу. Она знала всё это, но не могла сказать. Завтрак прошёл в молчании. Обе женщины лишь делали вид, что сосредоточены на еде, время от времени поглядывая на газеты, лежащие на столе. Чёрные буквы заголовков казались зловещим предзнаменованием. Вечером того же дня Елизавета вернулась с заседания научного общества взволнованная и бледная. Лавиния встретила её в прихожей. — Что случилось? Елизавета сняла пальто и прошла в гостиную, не отвечая. Села в кресло и некоторое время молчала, глядя в огонь камина. — В обществе только об этом и говорили, — наконец проговорила она. — Официально, конечно, обсуждали научные доклады. Но в кулуарах, после заседания... Там царила паника. Один профессор сказал, что его брат служит в жандармерии, и тот рассказал подробности, которых нет в газетах. Лавиния села напротив. — Какие подробности? — Взрывчатки было около тридцати килограммов. Динамит. Заложен был профессионально, под рельсами. Нашли следы подкопа, кто-то долго и тщательно готовился. Это не безумец-одиночка. Это организация. Хорошо спланированная операция. Она посмотрела на Лавинию. — И вот что самое страшное. Если бы царский поезд шёл первым, как обычно, Александр Николаевич был бы мёртв. Его спасла только случайность – решение поменять порядок составов. Чистая удача. Но в следующий раз удача может отвернуться. Лавиния молчала, сложив руки на коленях и сжав губы. — Некоторые коллеги говорили об отъезде, — продолжала Елизавета. — Профессор Ковалевский сказал, что отправляет семью к родственникам в провинцию. А Александр Михайлович даже упомянул Париж. Сказал, что у него там знакомые учёные, готовые принять. Она замолчала, задумавшись. — Ты видишь, — осторожно начала Лавиния. — Даже твои коллеги задумываются... — Задумываются, но не уезжают, — перебила Елизавета. — Разговоры — это одно. А реально бросить всё — другое. Она встала и подошла к окну, глядя на тёмную улицу. — Но я признаю... сегодняшние разговоры меня встревожили. Атмосфера была нездоровая. Страх. Неопределённость. Люди боятся говорить открыто, но все думают об одном: что будет дальше? Лавиния поднялась и подошла к ней. — Елизавета, я не прошу тебя бросить всё навсегда. Просто... ненадолго. Несколько месяцев. Просто сменить обстановку. Мы обе в трауре, мы обе вымотаны. Поездка в Англию могла бы стать передышкой. Временем, чтобы оправиться от потерь. А когда всё успокоится, ты вернёшься. Елизавета обернулась к ней. В её глазах впервые мелькнуло сомнение. — Ты действительно так боишься? — Да, — честно ответила Лавиния. — Я боюсь. Боюсь потерять тебя. Ты всё, что у меня осталось от семьи Алексея. Я не хочу снова хоронить кого-то, кого люблю. Елизавета смягчилась. Она обняла Лавинию за плечи. — Со мной ничего не случится. Обещаю. Я осторожна. Не хожу в опасные места, не связываюсь с радикалами. Я просто учёная, которая работает в библиотеке и лаборатории. Кому я могу угрожать? — Ты не понимаешь, — прошептала Лавиния, уткнувшись лицом в плечо золовки. — Опасность не в том, кто ты. Опасность в том, где ты. В этом городе. В этой стране. В это время. Елизавета погладила её по волосам. — Ты слишком много переживаешь. После всех потерь это естественно. Но поверь мне — всё будет хорошо. Власти примут меры. Жандармы работают. Покушения пресекут. Лавиния не ответила. Она просто стояла в объятиях Елизаветы, зная, что её слова — ложная надежда. Но спорить больше не имело смысла. Она отступила, пока. Поздно ночью Лавиния лежала в постели, не в силах заснуть. Снова и снова перед глазами вставали строки из газеты: «Взрыв чудовищной силы», «злодейская рука», «только счастливая случайность спасла Государя». Случайность. В этот раз — случайность. А в следующий? Она встала, накинула халат и подошла к окну. За стеклом лежал спящий Петербург, укрытый первым снегом. Белый, тихий, невинный. Но Лавиния видела под этой красотой другое. Тикающую бомбу. Обратный отсчёт до катастрофы. Она не могла остановить это. Не могла изменить историю. Но могла спасти хотя бы одного человека – Елизавету. Свою сестру, последнюю связь с Алексеем. "Я увезу тебя, " — мысленно пообещала она, глядя в ночь. — "Даже если ты будешь ненавидеть меня за это. Я не дам тебе погибнуть в этой мясорубке". Снег продолжал падать. Где-то в городе под покровом темноты революционеры планировали следующее покушение. Жандармы вели расследование, которое ни к чему не приведёт. А две женщины в большом пустом доме — одна знающая будущее, другая отрицающая опасность — готовились к битве за выживание, даже не осознавая этого. Часы в гостиной пробили два. Лавиния вернулась в постель, но сон не шёл. Она лежала с открытыми глазами, считая дни до февраля. До взрыва. До момента, когда Елизавета поймёт, что она была права. И молилась, чтобы это понимание не пришло слишком поздно. Глава 56 Зима в Петербурге в тот год стояла на редкость холодная и снежная. После покушения на царский поезд в ноябре по городу прокатилась волна арестов, усилились проверки, на каждом углу стояли жандармы. Общество жило в напряженном ожидании, словно перед грозой. Одни требовали жёстких мер против террористов, другие шёпотом говорили о необходимости новых реформ. Но все чувствовали: что-то должно случиться. В доме Мещерских жизнь текла тихо и монотонно. Лавиния вела хозяйство, Елизавета работала над научными статьями. Они старались не говорить о политике, о покушениях, о будущем. После ноябрьского спора тема отъезда стала табуированной. Но молчание не снимало напряжения, оно висело между ними невысказанным грузом. Два раза за это время их дом посещал Кирилл Дмитриев. Первый раз он пришёл в середине декабря, незадолго до Рождества. Лавиния пригласила его на чай, и он рассказывал о службе во дворце. Говорил уклончиво, осторожно, но усталость в его глазах рассказывала больше, чем слова. — Охрана усилена втрое, — сказал он тогда, держа чашку обеими руками, словно пытаясь согреться. — Каждый пакет проверяют, каждого посетителя осматривают. Солдаты нервничают. Мы вернулись с войны героями, думали, что самое страшное позади. А теперь должны защищать государя от собственного народа. Елизавета спросила, есть ли опасность новых покушений. Дмитриев помолчал, потом ответил: — Графиня, я простой солдат. Мне не рассказывают о планах жандармов. Но я вижу, как офицеры переглядываются, как шепчутся в коридорах. Чувствую — что-то готовится. Что-то большое. Перед уходом он задержался на пороге и сказал Лавинии тихо: — Графиня, если что случится, берегите себя. Вы обе. Второй раз он пришёл в конце января. Выглядел ещё более измождённым. Рассказывал, что жандармы арестовали нескольких подозреваемых, но это не успокоило никого. — Террористы хитры, — говорил он, глядя в огонь камина. — Они не одиночки. Это организация. Хорошо спланированная, с ресурсами и связями. Арестовать нескольких человек — это капля в море. Когда он уходил, Лавиния проводила его до двери. Он обернулся и вдруг сказал: — Вы знаете, графиня, я иногда думаю... Алексей Владимирович погиб быстро. На поле боя. Это была честная смерть. А мы, оставшиеся, живём в мире, где смерть приходит из-за угла. Где не знаешь, проснешься ли завтра. Лавиния не нашлась, что ответить. Дмитриев кивнул ей и ушёл в снежную петербургскую ночь. Пятое февраля началось как обычный зимний день. Небо было ясным, морозным. Лавиния проснулась рано, ещё до рассвета, с тяжёлым чувством в груди. Она лежала в темноте, прислушиваясь к тишине дома, и не могла понять, что её тревожит. Потом вспомнила: взрыв в Зимнем дворце. Это было в начале февраля. Но когда именно? Она не помнила точной даты. Но интуиция шептала ей: "Сегодня. Сегодня случится". Когда она спустилась к завтраку, Елизавета уже сидела за столом, просматривая какие-то бумаги. — Доброе утро, — кивнула она, не отрываясь от чтения. — Ты плохо спала? — Да, не очень, — призналась Лавиния, садясь напротив. — Елизавета... у тебя сегодня важные дела? Золовка подняла глаза. — Заседание общества. Я должна представить доклад о своих последних исследованиях. Почему ты спрашиваешь? Лавиния не знала, как объяснить. Как сказать: "Я чувствую, что сегодня произойдёт что-то ужасное"? — Может быть... останешься сегодня дома? — осторожно предложила она. Елизавета удивлённо подняла бровь. — Почему? У меня обязательства перед обществом. Коллеги рассчитывают на меня. — Просто... у меня дурное предчувствие. — Лавиния, — Елизавета отложила бумаги и посмотрела на неё внимательно. — Что с тобой? Ты вся бледная. Снова эти страхи? — Я не знаю, — честно ответила Лавиния. — Просто чувствую... что-то нехорошее. Побудь дома, пожалуйста. Елизавета вздохнула. — Послушай, я не могу жить в страхе каждый день. Не могу сидеть дома, запершись, из-за твоих предчувствий. У меня есть работа, обязательства, жизнь. — Хотя бы сегодня... — Нет, — твёрдо сказала Елизавета. — Достаточно. Я ценю твою заботу, но ты становишься слишком тревожной. Это нездоровое состояние. Тебе нужно отвлечься, найти какое-то занятие, а не сидеть дома и накручивать себя. Лавиния сжала губы. Не было смысла вступать в спор. Около полудня Елизавета собралась и уехала. Лавиния проводила её до двери, с каменным лицом, скрывая паническую тревогу. — Вернусь к шести, — бросила Елизавета, надевая шляпку перед зеркалом. — Не волнуйся, Лавиния. Всё будет хорошо. Она поцеловала золовку в щёку и вышла. Лавиния смотрела из окна, как карета отъезжает, и чувствовала, как холод сползает по спине. День тянулся мучительно медленно. Лавиния пыталась заняться хозяйством: проверила кладовые, поговорила с кухаркой о меню на неделю, разобрала счета от торговцев. Но всё это делалось механически, мысли были далеко. Она постоянно смотрела на часы. Час дня. Два. Три. Четыре. Около пяти часов вечера она уже стояла у окна в гостиной, вглядываясь в темнеющую улицу. Зимний день короток, в феврале уже в пять сумерки. Один за другим вспыхивали фонари, освещая заснеженную улицу теплым уютным светом, но этот свет не мог разогнать мрак, сгущающийся на душе. Шесть часов. Елизаветы нет. Лавиния начала нервничать. Может быть, задержалась? Может быть, засиделась за разговорами с коллегами? Четверть седьмого. Всё ещё нет. И вдруг, спустя еще примерно пять минут, она услышала это. Глухой, далёкий звук, похожий на раскат грома. Дом слегка дрогнул. В окнах задребезжало стекло. Лавиния замерла. Сердце бешено забилось. Горничная выглянула из коридора. — Барыня, что это было? Гроза, что ли? Лавиния посмотрела в окно. Небо было ясным и звёздным. Никакой грозы. — Я не знаю, — прошептала она. Но знала. Конечно, знала. Это был взрыв. Глава 57 Следующие часы были сущим кошмаром. Лавиния металась по дому, выбегала в прихожую при каждом шорохе за дверью, смотрела в окно, пытаясь увидеть карету. Часы показывали восемь... девять... десять... Где Елизавета? Господи, где она? Может быть, ранена. Может быть, в больнице. Может быть, арестована — жандармы в такой панике могли арестовать кого угодно. А может быть... нет, не думать об этом. Не думать. Около одиннадцати часов вечера наконец стукнула дверь. Лавиния сорвалась с места и выбежала навстречу. На пороге стояла Елизавета. Лавиния застыла, увидев золовку. Та выглядела ужасно. Шляпка съехала набок, волосы растрепались и выбились из причёски, пальто в снегу и грязи. Лицо бледное, как мел, глаза красные, заплаканные. Она стояла у двери, дрожа всем телом, и смотрела невидящим взглядом. — Елизавета! — Лавиния бросилась к ней, обхватила за плечи. — Господи, где ты была?! Я с ума сходила! Елизавета не ответила. Лавиния помогла ей снять пальто, заметив, что руки у золовки ледяные и дрожат. Повела её в гостиную, усадила в кресло у камина, накинула плед на плечи. — Что случилось? — спросила она, опускаясь перед ней на колени и беря её руки в свои. — Елизавета, скажи что-нибудь. Ты ранена? Елизавета медленно покачала головой. Потом заговорила — тихо, прерывисто: — Я была на заседании. Мы немного задержались, увлекшись обсуждением представленных докладов. Около половины седьмого... взрыв. Такой громкий... Здание дрогнуло. Мы все выбежали на улицу. Люди кричали, бежали. Кто-то кричал: "Дворец! Взорвали дворец! " Она замолчала, глядя в огонь. Лавиния ждала, не прерывая. — Я побежала туда, — продолжила Елизавета. — Не знаю, зачем. Наверное, хотела... помочь. Или просто не могла поверить. Когда добралась до площади, там уже были военные. Жандармы. Всё оцеплено. Кордоны. Никого не подпускают. Голос её задрожал. — Но я видела... видела, как выносят раненых. На носилках. Солдат. Они стонали... кричали... На снегу кровь. Столько крови... Она закрыла лицо руками и зарыдала. Лавиния обняла её, прижала к себе, гладила по волосам. — Я пыталась узнать подробности, — всхлипывала Елизавета. — Спрашивала у офицеров, у солдат. Никто толком не отвечал. Кричали: "Отойдите! Расходитесь! " Один офицер сказал мне: "Женщина, здесь опасно. Идите домой. " Но я не могла уйти. Стояла там. Смотрела, как выносят тела. Она подняла голову, посмотрела на Лавинию. — Лавиния... они взорвали Зимний дворец. Резиденцию государя. Если террористы могут взорвать сам дворец... то где безопасность? Где? Лавиния молчала. Что она могла сказать? — Я слышала, как офицер говорил другому, — продолжала Елизавета дрожащим голосом. — Сказал, что взрыв был в столовой. Солдаты ужинали. Погибли... не знаю сколько. Много. Раненых ещё больше. Она снова зарыдала. — Это ужасно. Ужасно, Лавиния. Это простые солдаты. Они ни в чём не виноваты. Просто служили, выполняли приказы. А их убили. Как скот на бойне. Лавиния крепче обняла её. Сама она была на грани слёз, но держалась. Нужно быть сильной. — Я начинаю думать, что ты была права, — прошептала Елизавета, уткнувшись лицом в плечо золовки. — С самого начала. Ты говорила, что опасно. Что нужно уезжать. А я не слушала. Думала, ты паникуешь. Преувеличиваешь. Но ты... ты была права. У Лавинии не было слов. Она просто держала Елизавету, качая её, как ребёнка, пока та не выплакалась. Глубокой ночью Лавинии наконец удалось уложить Елизавету спать. Та легла в кровать прямо в платье, не раздеваясь, измождённая физически и морально. Лавиния сидела рядом, держа её за руку, пока дыхание золовки не выровнялось. Той ночью она почти не спала. Задремала под утро в кресле в своей комнате и проснулась от стука в дверь. — Барыня, завтрак готов, — доложила горничная. Лавиния умылась холодной водой, пытаясь разогнать туман в голове, переоделась и спустилась в малую гостиную. Елизаветы ещё не было. Горничная принесла чай, тосты и свежие газеты. Лавиния взяла верхнюю. Заголовок кричал с первой полосы огромными чёрными буквами: «ЧУДОВИЩНОЕ ЗЛОДЕЯНИЕ. ВЗРЫВ В ЗИМНЕМ ДВОРЦЕ» Ниже была статья: «Вчера, 5 февраля, около половины седьмого вечера в Зимнем дворце произошёл взрыв огромной силы. Взрывное устройство, заложенное в подвале под столовой караула, сработало в момент, когда солдаты Лейб-гвардии Финляндского полка находились за ужином. По предварительным данным, погибли 11 солдат и 1 лакей. Более 50 человек ранены, многие тяжело. Его Величество Государь Император и члены Августейшей семьи не пострадали — обед во дворце задержался на несколько минут, и Их Величества не находились в опасной зоне в момент взрыва. Злодеяние потрясает своей дерзостью и масштабом. Взрывчатка была заложена террористом, проникшим во дворец под видом рабочего. Ведётся следствие. Арестованы несколько подозреваемых. Император приказал усилить охрану и принять чрезвычайные меры безопасности». Далее шёл список погибших. Лавиния пробежала глазами по именам... и сердце замерло. «Фельдфебель Лейб-гвардии Финляндского полка Кирилл Дмитриев, 31 год» Газета выпала из рук на стол. Лавиния закрыла лицо ладонями. Слез не было, внутри осталась только пустота. Кирилл Дмитриев. Который приносил ей последние слова Алексея. Который сидел в этой гостиной чуть более недели назад и говорил о долге, чести, службе. Который пережил ад Плевны, осаду, болезни, ранения. Погиб в царском дворце. Во время ужина. От рук террористов. Где же справедливость? Где логика в этом мире? За спиной открылась дверь. — Лавиния? Елизавета вошла. Она была бледная, с тёмными кругами под глазами, но собранная. Увидев золовку, застывшую над газетой, она быстро подошла. — Что случилось? Лавиния не могла говорить. Только протянула газету, указывая на список погибших. Елизавета взяла газету, начала читать. Сначала статью, потом список. И застыла. — Дмитриев, — прошептала она. — Кирилл Дмитриев... Она медленно опустилась на стул, не выпуская газету из рук. Читала и перечитывала одну и ту же строку. Некоторое время они сидели молча. За окном шёл снег, мягкий, белый, безмятежный. Город жил обычной жизнью: извозчики везли пассажиров, дворники скребли тротуары, торговцы зазывали покупателей. Но для них двоих мир изменился навсегда. Елизавета наконец отложила газету на стол. Лицо её было бледным, но решительным. Она выпрямила спину, сложила руки на коленях. — Мы уезжаем, Лавиния. И чем скорее, тем лучше. Начнём готовиться сегодня же. Глава 58 Едва закончив завтрак, Лавиния прошла в библиотеку и села за письменный стол. Елизавета последовала за ней и молча опустилась в кресло неподалеку, наблюдая, как невестка достаёт чистый лист бумаги и обмакивает перо в чернильницу. — Что ты пишешь? — спросила она. — Список дел, — ответила Лавиния, не поднимая головы. — Нужно всё организовать. Управляющий, нотариус, банк, документы на выезд... Её рука быстро двигалась по бумаге, оставляя аккуратные строчки. Елизавета смотрела на неё с удивлением и какой-то тихой благодарностью. После ужасов взрыва и известия о смерти Дмитриева она чувствовала себя разбитой и опустошенной. А Лавиния уже действовала. Планировала. Брала всё в свои руки. — Сколько времени понадобится? — тихо спросила Елизавета. Лавиния на мгновение задумалась, продолжая писать. — Думаю, два-три месяца. Может быть, чуть дольше. Нужно передать управление поместьем, оформить доверенности, перевести средства... И тебе нужно завершить свои научные дела, верно? Елизавета кивнула. — У меня несколько незаконченных статей. Проекты, которые я не могу просто бросить. Коллеги рассчитывают на меня. Мне нужно хотя бы передать материалы, объяснить... — Тогда у нас есть время всё сделать правильно, — сказала Лавиния, откладывая перо. Она повернулась к золовке. — Мы не бежим, Елизавета. Мы уезжаем достойно. Улаживаем все дела, не оставляя беспорядка за собой. Елизавета посмотрела на неё с благодарностью. — Спасибо, — тихо проговорила она. — За то, что берешь это на себя. Я... я сейчас не могу думать обо всём этом. После случившегося... я просто не могу. Лавиния протянула к ней руку и накрыла ладонью холодные пальцы золовки. — Я справлюсь. А ты занимайся своей работой. Когда придёт время уезжать, всё будет готово. Следующие несколько недель пролетели в водовороте дел и хлопот. Лавиния встречалась с управляющим, передавая ему полные полномочия на ведение имения. Старый седой мужчина, служивший семье Мещерских больше двадцати лет, выслушал её распоряжения молча и с достоинством. — Вы уезжаете навсегда, графиня? — спросил он в конце разговора. Лавиния помедлила с ответом. Навсегда? Она не знала. Но сказала то, что казалось правдой: — На неопределённый срок. Возможно, надолго. Но дом должен поддерживаться в порядке. Если понадобятся средства на ремонт или другие расходы, пишите мне в Англию. Доходы с имения будут делиться: часть вам на содержание дома и жалованье прислуге, часть мне и Елизавете Владимировне переводом через банк. Управляющий кивнул и поклонился. — Будет исполнено, графиня. С прислугой разговор был труднее. Многие служили в доме десятилетиями. Некоторых пришлось отпустить — содержать полный штат в пустом доме было бессмысленно. Лавиния лично встретилась с каждым, дала щедрые отступные и рекомендательные письма. Визит в банк занял целый день. Нотариус и банкир обсуждали механизмы перевода капитала за границу, векселя, гарантии. Лавиния слушала, подписывала бумаги, давала распоряжения. Часть средств она взяла наличными. Самым неприятным оказалось получение заграничных паспортов. В полицейском управлении царила напряжённая атмосфера. После взрыва в Зимнем дворце власти подозревали всех. Чиновник за столом долго и придирчиво изучал их документы, задавал вопросы о причинах отъезда, о планах в Англии. — Вы понимаете, что сейчас неспокойное время? — сказал он, глядя на Лавинию поверх очков. — Террористы действуют по всей империи. Мы должны быть уверены, что выезжающие не связаны с революционными кругами. Лавиния сжала губы, сдерживая возмущение. Она, вдова графа Мещерского, заподозренная в связях с террористами? Абсурд! — Я англичанка по рождению, — холодно произнесла она. — Возвращаюсь на родину после смерти мужа. Моя золовка едет со мной. Мы не имеем никакого отношения к политике. Чиновник ещё долго изучал бумаги, но в конце концов штамп был поставлен. Паспорта получены. Двести пятьдесят рублей пошлины за каждый — непомерная сумма, но выбора не было. Пока Лавиния улаживала практические вопросы, Елизавета работала не покладая рук. Она завершала научные статьи, перебирала годы исследований, передавала материалы коллегам. Лавиния помогала ей: переписывала черновики, редактировала переводы, организовывала передачу документов в научное общество. Однажды вечером, когда они сидели в библиотеке среди стопок бумаг и книг, Елизавета вдруг отложила перо и посмотрела на Лавинию. — Я предаю их, — тихо сказала она. — Предаю коллег, которые доверяли мне. Предаю дело всей моей жизни. Лавиния подняла голову от рукописи, которую редактировала. — Ты не предаёшь. Ты сохраняешь свою жизнь. Это то, чего бы хотели твои родители. Твой брат. — Но я бросаю всё... — Ты не бросаешь, — твёрдо перебила Лавиния. — Ты уезжаешь. Временно. Когда обстановка успокоится, ты сможешь вернуться. Продолжить работу. Елизавета покачала головой, но не стала спорить. Обе понимали, что возвращения, скорее всего, не будет. В конце марта, когда большая часть дел была улажена, Лавиния села писать письмо. Она долго раздумывала над каждой фразой, зачёркивала, переписывала заново. «Дорогой лорд Торнхилл, Пишу Вам с известием, которое, надеюсь, не станет для Вас неприятным сюрпризом. После долгих раздумий я приняла решение вернуться в Англию. Последние годы были для меня очень тяжёлыми. Смерть моего мужа, Алексея, затем кончина его матери, графини Мещерской, оставили меня и мою золовку, Елизавету Владимировну, совершенно одних. К этому добавилась крайне неспокойная обстановка в России. Недавние события — покушение на Государя в ноябре и ужасный взрыв в Зимнем дворце — убедили меня, что оставаться здесь более невозможно. Елизавета Владимировна, сестра моего покойного мужа, решила сопровождать меня. Она образованная женщина, учёная, занимавшаяся химией в Петербургском научном обществе. Я надеюсь, что она сможет продолжить свою работу в Англии. Прошу Вас, если это не слишком обременительно, помочь мне найти подходящее жильё. Нам нужен небольшой, но комфортный дом, где мы могли бы жить вдвоём. Желательно в тихом районе, возможно, с садом. Моё финансовое положение позволяет снимать скромное, но приличное жильё. Я понимаю, что прошу о многом, но у меня нет никого в Англии, к кому я могла бы обратиться за помощью, кроме Вас. Надеюсь прибыть в Лондон в начале мая. Я напишу точную дату, как только завершу все формальности здесь. Анне и Оливии я напишу позже, когда всё будет окончательно решено. Не хочу беспокоить их преждевременно. С глубоким уважением и надеждой на Вашу помощь, Лавиния Мещерская» Она перечитала письмо несколько раз, внося мелкие правки, затем аккуратно запечатала конверт. Лавиния положила письмо на стол и посмотрела в окно. За стеклом лежал вечерний Петербург, укутанный мартовским снегом. Скоро весна. Скоро они покинут этот город. Эту страну. Эту жизнь. Ей было странно и страшно. Но в то же время — спокойно. Решение принято. Пути назад нет. Ответ от лорда Торнхилла пришёл через три недели. «Моя дорогая Лавиния, Твоё письмо одновременно обрадовало и опечалило меня. Обрадовало, потому что ты возвращаешься домой, где тебя любят и ждут. Опечалило, потому что причины твоего отъезда столь трагичны. Прими мои глубочайшие соболезнования по поводу кончины графини Мещерской. Что касается жилья, то у меня есть предложение, которое, надеюсь, ты не сочтёшь неуместным. После того как Эдриан переехал в поместье, а Оливия вышла замуж, мой дом стал слишком пуст и тих. Старому человеку порой не хватает общества. Было бы мне большой радостью, если бы ты и мисс Мещерская остановились у меня. Не навсегда, конечно, если тебе это не по душе, но хотя бы первое время. Это даст тебе возможность осмотреться, привыкнуть к Англии заново, найти подходящее постоянное жильё без спешки. Дом достаточно велик, у вас будут отдельные комнаты и полная приватность. Прислуга в твоём распоряжении. Ты не будешь мне обузой — напротив, окажешь услугу, скрасив одиночество старика. Пожалуйста, подумай над моим предложением. Если согласишься, я буду счастлив принять вас обеих. С неизменной привязанностью, Лорд Гарольд Торнхилл» Лавиния медленно опустила письмо на колени. Жить в доме лорда Торнхилла? В доме, где она жила, оказавшись в этом времени? В доме, где когда-то жил Эдриан? Мысль об Эдриане вызвала смесь тревоги, вины и неловкости. Она не думала о нём все эти годы. Точнее, старалась не думать. Но сейчас, когда она готовилась вернуться в Англию, воспоминание о том, как они расстались, всплыло с пугающей ясностью. Та ночь в ее спальне. Его прерывистое дыхание, сжатые кулаки, голос, дрожащий от отчаяния и ярости. Момент, когда она поняла, что может произойти что-то ужасное. Его руки, впившиеся в её плечи. И затем его отступление, когда он понял, в какое положение ее поставил, и замерз от осознания собственной жестокости. Он ушёл из её спальни сломленным человеком. А она осталась одна, дрожащая, с синяками от его рук, которые она потом прятала под длинными рукавами. Лавиния провела рукой по плечу, будто проверяя, остались ли следы. Конечно, не осталось. Годы прошли. Раны зажили. Но память о той ночи осталась. Простил ли он её? Простил ли он себя? Она пыталась убедить себя, что это не важно. Что Эдриан наверняка давно забыл о ней. Прошло почти четыре года. Молодой, привлекательный, необременённый обязательствами после разрыва помолвки он, конечно, нашёл себе утешение. Выходил в свет, общался с красивыми светскими дамами, которые, в отличие от неё, знали своё место в жизни и не стремились к независимости. Может быть, он уже был помолвлен или даже женат. Может быть, у него была семья, дети, нормальная, предсказуемая жизнь. Жизнь, которую она отказалась для него вести. И всё же... всё же мысль о встрече с ним вызывала острую тревогу. Лавиния прижала письмо к груди, чувствуя волнение. Что бы ни произошло за все эти годы, одно было ясно: встреча с Эдрианом будет не просто неловкой. Она будет болезненной. И она не знала, готова ли к этому. В этот момент в гостиную, где она сидела, вошла Елизавета. — Письмо от лорда Торнхилла? Что он ответил? — спросила она. Лавиния протянула ей письмо. Елизавета прочитала и подняла брови. — Он предлагает нам жить у него? — Да. Временно. Пока мы не найдём собственное жильё. Елизавета задумалась. — Это... очень щедро с его стороны. Но не будет ли это неудобно? Мы же практически чужие люди для него. — Нет, — покачала головой Лавиния. — Он был моим опекуном много лет. Относился ко мне как к дочери. И... честно говоря, это решило бы многие наши проблемы. Я давно не была в Лондоне, у нас там нет связей, нет знания рынка жилья. Жить у лорда Торнхилла хотя бы первое время было бы разумно. — Тогда соглашайся, — просто сказала золовка. — Я доверяю твоему суждению. Лавиния не стала упоминать о своих опасениях, да и как сделать это, не бросив тень на Эдриана? Может быть им и не придется встречаться. Лорд Торнхилл писал, что Эдриан переехал в поместье, да и Оливия упоминала, что ее брат практически не бывает в Лондоне. Эти размышления окончательно убедили ее, а слова Елизаветы лишь подкрепили уверенность в правильном выборе. Апрель пролетел в последних приготовлениях. Вещи были упакованы. Дела переданы. Прощальные визиты нанесены. Дом Мещерских погрузился в странное оцепенение, словно замер в ожидании. Наконец наступил день отъезда. Первое мая. Ясное, прохладное утро. Карета ждала у подъезда, груженная багажом. Управляющий стоял на крыльце, готовый проводить их. Лавиния и Елизавета медленно спустились по лестнице. Обе были одеты в дорожные платья тёмных цветов, шляпки с небольшими вуалями. Траур ещё не закончился. В прихожей Лавиния остановилась и обернулась. Посмотрела на знакомые стены, на портреты в золоченых рамах, на широкую лестницу, ведущую наверх. Сколько раз она поднималась по этим ступеням? Сколько счастливых и несчастных дней провела здесь? Елизавета тоже стояла неподвижно, глядя на дом. Её лицо было бледным, губы сжаты. — Готова? — тихо спросила Лавиния. Елизавета молча кивнула. Они вышли на крыльцо. Управляющий помог им сесть в карету. Кучер тронул вожжи, и лошади двинулись. Лавиния смотрела в окно, провожая взглядом дом. Потом отвернулась. Прошлое осталось позади. Впереди был путь. Николаевский вокзал встретил их привычным шумом и суетой. Толпы людей, носильщики с багажом, громкие объявления об отправлении поездов, свистки паровозов. Лавиния крепко держала Елизавету за руку, пробираясь сквозь толпу к их платформе. Управляющий проводил их до вагона, помог разместить багаж, почтительно раскланялся. — Счастливого пути, графиня. Елизавета Владимировна. Да хранит вас Господь. — Спасибо, — сказала Лавиния. — Заботьтесь о доме. И пишите, если будут проблемы. — Непременно, графиня. Он ушёл, растворившись в толпе. Лавиния и Елизавета поднялись в вагон первого класса. Их купе было небольшим, но комфортным: мягкие сиденья, чистые окна, лампа на стене. Они сели у окна. Раздался продолжительный гудок. Поезд дёрнулся и медленно покатился вперёд. Платформа поплыла назад. Здание вокзала осталось позади. Лавиния прильнула к окну. За стеклом проплывали знакомые улицы, дома, мосты. Нева, широкая и холодная. Золотые купола соборов, блестящие в утреннем солнце. Дворцы, парки, площади. Елизавета сидела рядом, тоже глядя в окно. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Поезд набирал скорость. Город остался позади. Впереди были поля, леса, деревни. Русская земля, уходящая в бесконечность. — Думаешь, мы когда-нибудь вернёмся? — тихо спросила Елизавета, не отрываясь от окна. Лавиния посмотрела на неё. Вспомнила то, что знала. Через год царь будет убит. Начнётся эпоха реакции, репрессий. Потом — новые покушения, новые казни. А дальше... дальше будет революция, которая разрушит всё. — Не знаю, — честно ответила она. — Не скоро. Елизавета кивнула, словно ожидала этого ответа. Поезд мчался на запад, прочь от надвигающейся катастрофы. Глава 59 Паровоз медленно вползал на перрон вокзала Виктория, выпуская клубы белого пара. Лавиния смотрела в окно, нервно сжимая в руках перчатки. Прошло почти четыре года с тех пор, как она покинула Лондон. Город казался знакомым и чужим одновременно, словно она вернулась в место, которое видела во сне. Когда они вышли из поезда, Лавиния сначала не увидела встречающих — вокруг толпилось множество народу. Носильщики с багажом проталкивались сквозь толпу, дамы в пышных шелковых платьях нервно прохаживались туда-сюда, джентльмены в высоких цилиндрах деловито разговаривали друг с другом, а маленькие дети норовили потеряться в общей сутолоке. Воздух был наполнен запахами дыма, сырого кирпича и множества людей. И тут неподалеку раздалось: — Лавиния! Она резко обернулась и сердце забилось чаще. На секунду в голове возникла тревожная мысль, что она никого не узнает. Но тут же увидела знакомое лицо — это была Анна. Подруга выглядела прекрасно, как и четыре года назад, хотя кажется, слегка пополнела, видимо, материнство добавило ей мягкости и округлости щёк. За ней стоял Тристан, высокий и подтянутый, ловко придерживая на руке маленького Лукаса. Розовощекий малыш с растрепанными кудряшками, выглядел миниатюрной копией отца. Первым к Лавинии шагнул лорд Торнхилл, стоявший неподалеку от четы Норт. Он совсем не постарел, только немного прибавилось седины в темных волосах. Но осанка его оставалась уверенной, а взгляд был так же внимателен и добр. — Моя дорогая девочка, — произнёс он, и голос его дрогнул от эмоций. — Боже мой, как же хорошо видеть тебя живой и невредимой. Прежде чем Лавиния смогла что-либо ответить, лорд Торнхилл обнял её — не формально, как бы положено в обществе, но по-отечески, с теплотой и искренностью, которая растопила весь ледяной стержень, который она выстроила за все эти годы, когда ей приходило быть сильной. На мгновение Лавиния позволила себе упасть в эти объятия, как дочь, которая наконец вернулась домой. — Дорогой лорд Торнхилл, — прошептала она. — Я так... я так благодарна вам. — Нет, нет, — мягко возразил он, отступив на шаг и держа её на расстоянии вытянутой руки. — Ты услада для моих глаз. Я счастлив, что ты вернулась. Следом к Лавинии бросилась Анна, с радостными возгласами принявшись обнимать её. — Лавиния! Наконец-то! Боже, как я скучала по тебе! Письма это совсем не то. Я столько раз начинала писать ответ, и каждый раз плакала, читая твои строки. Расскажи мне всё! Как ты? Как ты держалась? Что случилось? Почему так долго? Слова лились из Анны потоком, и Лавиния, смеясь сквозь слёзы, обняла подругу крепче. Наконец Анна отступила на шаг, вытирая слёзы платком, и её взгляд упал на Елизавету, стоявшую чуть в стороне с растерянной улыбкой. На мгновение выражение удивления на её лице сменилось радостью. — Лиза! — воскликнула она, протягивая обе руки к женщине. — Дорогая! Как я рада наконец увидеть тебя не только на страницах писем! Елизавета шагнула вперёд, и обе женщины обнялись. Это были искренние объятия родственниц, которые хоть и никогда не встречались лично, но многие годы делились друг с другом мыслями, переживаниями и новостями через переписку. — Анна, — ответила Елизавета, и в её голосе звучала непривычная мягкость. — Я тоже очень рада. Твои письма были для меня настоящей поддержкой все эти годы. Анна крепко сжала её руки: — А твои письма меня вдохновляли! Я всегда восхищалась твоей смелостью и целеустремлённостью. Женщина-учёный в России — это невероятно! Ты была для меня примером того, как можно быть кем-то гораздо большим, чем просто хозяйкой дома. Елизавета слегка покраснела от похвалы. Тристан, который до этого молча наблюдал за сценой с мягкой улыбкой, подошёл ближе и почтительно склонил голову перед Елизаветой. — Елизавета Владимировна, рад познакомиться. Анна много рассказывала о вас. Добро пожаловать в Англию. Его голос был тёплым, сердечным — именно таким, каким Лавиния помнила его четыре года назад. Тристан всегда был обаятельным, лёгким в общении человеком, из тех, кто умел расположить к себе с первых слов. Но когда он повернулся к ней, что-то изменилось. Улыбка не сошла с его лица, но стала немного натянутой. Он коротко кивнул — вежливо, но без прежней лёгкости. — Графиня Мещерская. Больше ничего. Никаких тёплых слов, никакого обычного для него радушия. Он даже не назвал её по имени, хотя раньше они были достаточно близки, чтобы обращаться друг к другу неформально. Лавиния почувствовала лёгкий укол удивления. Тристан изменился? Или... что-то ещё? Она помнила его как весёлого, немного легкомысленного молодого человека, который флиртовал со всеми дамами на балах и никогда не упускал случая сказать что-то приятное. Тот Тристан непременно бы расспросил о путешествии, пошутил бы о чём-нибудь. Этот же держался подчёркнуто формально. Почти отстранённо. Она уже хотела было спросить, всё ли в порядке, но Анна снова заговорила, отвлекая её внимание, и момент был упущен. Впрочем, Лавиния решила не придавать этому большого значения. Возможно, годы брака и отцовство сделали Тристана более серьёзным. Или он просто устал от ожидания на вокзале с маленьким ребёнком. В конце концов, она была слишком рада наконец оказаться в Англии, среди людей, которые принимали их с искренней теплотой, и где они обе могли наконец почувствовать себя в безопасности. Дорога от вокзала заняла около часа. Лавиния смотрела в окно кареты, оглядывая знакомые улицы Лондона. Город изменился – появились новые здания, мостовые стали лучше, газовых фонарей больше. Но общая атмосфера осталась той же: деловитой, упорядоченной, предсказуемой. Никаких жандармов на углах, никакого напряжённого ожидания. Елизавета сидела рядом молча, тоже глядя в окно. Лавиния заметила, как золовка нервно сжимает руки. — Всё будет хорошо, — тихо сказала она по-русски. Елизавета кивнула, но не ответила. Когда карета остановилась перед домом лорда Торнхилла, Лавиния почувствовала странное смешанное чувство. Дом выглядел точно так же, как четыре года назад: элегантный двухэтажный особняк из красного кирпича с белыми колоннами у входа, ухоженным садом и высокой кованой оградой. Дворецкий — старый мистер Чейз уже ждал у двери. — Графиня Мещерская, — почтительно склонил он голову. — Добро пожаловать домой. Домой. Это слово отозвалось теплом в груди. Внутри дом тоже не изменился. Та же высокая прихожая с мраморным полом, широкая лестница, ведущая наверх, те же картины на стенах. Запахи полировки, свежих цветов и чего-то ещё — домашнего, уютного. — Ваши комнаты готовы, — сказал мистер Чейз. — Позвольте проводить вас. Они поднялись на второй этаж. Лавинии была выделена просторная светлая спальня с видом на сад. Большая кровать с балдахином, туалетный столик, гардероб, письменный стол у окна. Всё было безукоризненно чисто, свежие цветы стояли на столике. — Ваша комната рядом, мисс Мещерская, — обратился дворецкий к Елизавете, указывая на соседнюю дверь. Комната Елизаветы была немного меньше, но столь же уютная и светлая. Окна выходили розарий, где уже начинали цвести ранние бутоны. — Горячая ванна готова для вас обеих, — продолжал мистер Чейз. — Ужин будет подан в восемь часов. Если понадобится что-либо ещё, прошу звонить. Когда дворецкий удалился, Лавиния повернулась к Елизавете: — Отдохни. Тебе нужно прийти в себя после дороги. Елизавета кивнула. Она выглядела измождённой — долгое путешествие, смена обстановки, языковой барьер — всё это давалось нелегко. Оставшись одна, Лавиния прошла в соседнюю комнату, где горничная уже приготовила ванну. Горячая вода с ароматом лаванды показалась райским блаженством после нескольких дней в поезде и на пароходе. Она лежала в ванне с закрытыми глазами, позволяя теплу расслабить затёкшие мышцы. Наконец-то она чувствовала себя спокойно. Здесь не будет взрывов, обысков, арестов. Здесь можно просто жить. После ванны она переоделась в простое домашнее платье тёмно-синего цвета — траур ещё не закончился, но строгость можно было немного смягчить. Причесалась, оглядела себя в зеркале. Бледная, исхудавшая, с тёмными кругами под глазами, но живая. Без четверти восемь она вышла в коридор и постучала в дверь Елизаветы. — Войдите. Елизавета стояла у окна в тёмно-сером платье, волосы аккуратно уложены. Она выглядела собранной, но всё ещё немного напряженной. — Ты готова? — спросила Лавиния. — Да. Просто... волнуюсь. Мой английский не так хорош. — Здесь будут только близкие. Они поймут. Они спустились вниз. В холле звучали голоса — кто-то только что приехал. Лавиния услышала радостный смех Оливии и остановилась на верхней площадке лестницы, глядя вниз. В холле стоял лорд Торнхилл, встречая гостей. Оливия в элегантном розовом платье, с маленьким свёртком в руках, очевидно, её новорожденная дочь. Рядом высокий тёмноволосый мужчина в строгом костюме — её муж Дамиан Хендрик. — Как хорошо, что вы смогли приехать, дорогие, — говорил лорд Торнхилл. — Лавиния будет так счастлива вас видеть. — А Эдриан? — спросила Оливия. — Он приедет? Лавиния замерла, сжав перила. Лорд Торнхилл вздохнул: — Я отправил ему записку с приглашением, но он отказался. Написал, что у него посевная, много дел в поместье. Сказал, что не может оставить хозяйство в такое время. — Как жаль, — протянула Оливия. — Я так хотела, чтобы он познакомился с Николь. И... думала, ему было бы интересно увидеть Лавинию после стольких лет. — Ты же знаешь, Эдриан стал очень сосредоточенным на своей работе, — с оттенком гордости сказал лорд Торнхилл. – Он теперь редко выбирается в город. Лавиния почувствовала облегчение. Они не встретятся сегодня. Может быть, не встретятся вообще. Это было к лучшему. — Лавиния! Оливия подняла голову и увидела её на лестнице. Лицо подруги засияло, и она бросилась к ступеням, но остановилась, вспомнив о ребёнке на руках. Лавиния спустилась, и Оливия обняла её свободной рукой, прижавшись щекой. — Боже, как же я рада! Наконец-то ты дома! — Я тоже рада, — прошептала Лавиния, обнимая подругу. Когда они отстранились, Оливия протянула свёрток: — Познакомься. Это Николь. Ей скоро месяц. Лавиния заглянула в одеяльце и увидела крошечное личико с закрытыми глазками. Младенец спал, посапывая носиком. — Она прекрасна, — тихо сказала Лавиния. — А это мой муж, Дамиан Хендрик, — Оливия повернулась к мужчине рядом. Дамиан был высоким, подтянутым мужчиной лет двадцати восьми с серьёзным лицом и внимательными карими глазами. Он поклонился: — Графиня Мещерская. Рад наконец познакомиться. — Взаимно, мистер Хендрик. Лорд Торнхилл подошёл и обнял Лавинию за плечи: — Пойдёмте в столовую. Ужин готов, и, думаю, вы все проголодались. Лавиния обернулась и представила Елизавету, которая всё это время стояла чуть в стороне: — Позвольте представить — Елизавета Владимировна Мещерская, сестра моего покойного мужа. Оливия тепло поздоровалась с ней, Дамиан учтиво поклонился. Лорд Торнхилл взял Елизавету под руку. — Пойдемте, дорогая. Чувствуйте себя как дома. Они прошли в столовую. Длинный стол был накрыт на семь персон, свечи горели в канделябрах, создавая уютную атмосферу. Все рассаживались, когда дверь вдруг открылась. На пороге стоял мужчина. — Простите за опоздание, — сказал он, снимая перчатки. — У меня возникли срочные дела в городе, и я решил заодно заехать домой. Голос был знакомым, но в то же время незнакомым — более низким, твердым. — Отец писал, что ждёт гостей, — продолжал он, окидывая взглядом собравшихся. И замер, встретившись глазами с Лавинией. Она тоже застыла, глядя на него. Эдриан. Но совсем не тот Эдриан, которого она помнила. Четыре года изменили его до неузнаваемости. Волосы коротко подстрижены, никакой прежней модной укладки. Лицо загорелое, с резкими чертами. Плечи заметно шире, фигура подтянутая, ни тени изнеженности светского джентльмена. Одет просто — тёмный костюм без излишеств и модных аксессуаров. Он смотрел на неё, и в его взгляде читалось то же потрясение. На несколько секунд повисла тишина. Лорд Торнхилл первым нарушил молчание: — Эдриан! Я думал, ты не приедешь. — Я... тоже так думал, — медленно произнёс Эдриан, не отрывая взгляда от Лавинии. — Но дела привели меня в город. Оливия вскочила и обняла брата: — Как хорошо, что ты всё-таки смог выбраться! Её взгляд метался от брата к Лавинии и обратно. На лице отражалась смесь радости и беспокойства — она явно понимала, насколько неловкой была эта встреча. — Графиня Мещерская, — произнёс наконец Эдриан формально, кланяясь. — Рад видеть вас вновь. Голос звучал ровно, но Лавиния уловила в нём едва заметное волнение. — Мистер Торнхилл, — ответила она так же формально. — Взаимно. Напряжение в комнате стало почти осязаемым. Лорд Торнхилл поспешно предложил: — Эдриан, садись. Мы как раз начинаем ужинать. Эдриан сел напротив Лавинии, и она чувствовала, что его взгляд время от времени останавливается на ней. Она старалась не смотреть в его сторону, сосредоточившись на разговоре с Оливией и Дамианом, но ощущение его присутствия было почти физическим. Встреча, которой она так боялась, наконец произошла. Глава 60 Поначалу в столовой повисла неловкая тягостная атмосфера. Разговоры не клеились. Слышны были только звуки столовых приборов и редкие фразы, сказанные приглушенными голосами. Всё подчеркивало неестественность момента. Лавиния, улавливая общую скованность, постаралась завести разговор с Оливией и ее супругом. Она спросила что-то про последние новости, не спеша расспрашивала об их городском доме и повседневных заботах, аккуратно подбирая темы, не угрожающие вечеру. Оливия охотно поддержала беседу, с радостью рассказывала о младенческих хлопотах: о том, как дочь впервые улыбнулась, как они устраивали её первый выход в сад, как нелегко привыкать к бессонным ночам. Муж Оливии с улыбкой добавил пару ироничных замечаний о странных сонных привычках младенцев. Но каждый раз, когда пауза затягивалась или когда за столом слышался голос Эдриана, Оливия украдкой бросала быстрые тревожные взгляды в сторону брата, и, заметив напряжение в его чертах, тут же старалась вернуться к разговору, будто пытаясь балансировать между дружелюбной легкостью и едва заметной настороженностью. Наконец лорд Торнхилл, желая снять напряжение, обратился к Елизавете: — Лавиния писала, что вы занимаетесь наукой. В каком направлении вы сейчас работаете, если не секрет? Елизавета внимательно посмотрела на хозяина дома, словно оценивая, насколько подробно стоит ответить. — Основное направление — органическая химия, — сказала Елизавета, аккуратно положив нож и вилку на край тарелки. — В России я занималась анализом природных соединений, не только растительных, но и синтетических, работала над методиками очистки и выделения веществ, иногда преподавала студентам основы лабораторной работы. — Вы публиковали свои труды? — неожиданно включился в разговор Эдриан. – Может быть в каких-то европейских изданиях? — Пока нет, — призналась Елизавета чуть смущённо. — Печаталась в русских академических сборниках, с переводами было сложно. Да и наша терминология иногда не совпадает с вашей. Но надеюсь, когда немного освоюсь здесь, попробую подать статью в какой-нибудь лондонский журнал. Эдриан одобрительно кивнул, затем, задумавшись на мгновение, произнес: — Я, если честно, тоже всё больше интересуюсь химией, но мои знания весьма поверхностны. Меня больше привлекает всё, что касается агрономии, удобрений, состава почв... Пока что дело продвигается довольно медленно — мне остро не хватает должной квалификации и систематических знаний. — Если потребуется что-то по основным понятиям, всегда готова помочь, — сдержанно откликнулась Елизавета. — Но агрохимия — это отдельная область, я больше занималась чистой органикой и синтезом. Хотя базовые методы всегда одинаковы. — Благодарю, — с искренней теплотой произнёс Эдриан. — Это для меня очень важно. Если у меня возникнут вопросы, я обязательно обращусь. Пока всё кажется довольно запутанным для неспециалиста. После разговор за столом плавно переключился на другие темы. Эдриан поддержал короткую реплику Дамиана о садовых работах, кто-то из гостей заговорил о городских событиях: балах, выставках, новом сезонном меню у местного повара, и вскоре обсуждение приняло привычно светский оборот. Лавиния, погружаясь в поток разговоров, незаметно для себя размышляла о переменах во всех присутствующих: как меняются привычки, манеры, даже выражения лиц, как время стирает и добавляет новое. На несколько мгновений она отвлеклась, мысленно скользя по прошлым годам, и не сразу заметила, что за столом вновь воцарилась относительная тишина. Лишь через пару секунд она поняла, что Эдриан смотрит на нее, явно ожидая ответа на какой-то вопрос. – Что, прости? – Лавиния, не ожидавшая прямого интереса с его стороны, замерла, ощущая, как невольно краснеет. – Я немного задумалась. — Ты продолжаешь свои занятия наукой? – повторил Эдриан. – Помню, когда-то для тебя это было не просто хобби. Внимание за столом на миг сконцентрировалось на них двоих. Хотелось ответить легко и просто, но поначалу она никак не могла подобрать нужных слов — взгляд Эдриана был спокоен, внимателен, в нем не было ни иронии, ни упрёка. — Не так активно, как раньше, — наконец произнесла она. — Последние несколько лет почти всё время уходило на повседневные хлопоты, да и обстоятельства были... разные. — Жаль, — сказал Эдриан, и в голосе его прозвучало неподдельное сожаление. — Ты всегда так увлечённо рассказывала, что, признаться, мне становилось интересно. Некоторые твои советы мне даже удалось применить на практике. Лавиния удивлённо подняла на него взгляд, уже собираясь спросить, что именно из её советов оказалось полезным, но не успела. В этот момент Дамиан, до той поры мирно ковырявшийся в десерте, громко и шутливо заметил: — О, Эдриан умеет свернуть любой разговор к своим любимым полям и теплицам! Спасайтесь, кто может, а то и вам достанется лекция про сортировку семян по цвету и размеру. Столовая наполнился дружным смехом, напряжение рассеялось, и разговор естественно перетёк на более легкие семейные темы. Лорд Торнхилл поинтересовался последними новостями с аукциона, а Тристан, заметно оживившись, с блеском в глазах начал рассказывать о прошлых выходных — не столько о самой охоте, сколько о том, как удачно на ней удалось познакомиться с несколькими влиятельными господами и обсудить условия перспективной сделки. Пока мужчины весело спорили о достоинствах гончих собак и дипломатических тонкостях картежных переговоров на охотничьем завтраке, Лавиния, всё ещё с лёгкой улыбкой, подумала, что этот вечер действительно напоминает прежние счастливые времена. Эдриан теперь вел себя так, будто ничего не произошло, поддерживал лёгкую непринуждённость: обсуждал новости с отцом, отвечал Тристану, шутил с мужем Оливии и отвечал на вопросы Анны. Его манеры оставались ровными, лишёнными драмы, его открытая улыбка и спокойная интонация не выдавали волнения, словно шока или былых чувств и вовсе не было. Постепенно и Лавиния почувствовала, что внутреннее напряжение уходит. Она всё больше убеждалась: Эдриан просто был потрясён её внезапным появлением, но теперь совершенно равнодушен — пережил прошлое, забыл о странной привязанности, и скоро она сможет относиться к нему просто как к приятному знакомому, не опасаясь ни неловкости, ни двойных смыслов. Глава 61 Ужин завершился около десяти. Эдриан с остальными проводил гостей до выхода, слушая вполуха, как Дамиан рассказывает что-то про предстоящую выставку племенных коров. Оливия шла впереди с Лавинией, их голоса тихо звучали в прихожей, где слуги уже подавали верхнюю одежду. Николь спала на руках у няни, укрытая мягким пледом, крохотный кулачок прижат к щеке. — Спасибо за чудесный вечер, — Оливия обняла отца на прощание, затем повернулась к Эдриану. — Ты хоть иногда теперь приезжай в город. Нам всем тебя не хватает. — Постараюсь, — сказал он, позволяя сестре прижать его к себе. Через плечо Оливии он видел, как Лавиния разговаривает с отцом, чуть наклонив голову, внимательно слушая что-то, что тот ей говорит. Свет люстры ложился на её волосы мягкими бликами, играл на складках платья. Елизавета стояла рядом, терпеливо ожидая. Когда экипаж с гостями наконец отъехал, дом погрузился в тишину. Эдриан услышал, как Лавиния и Елизавета поднимаются по лестнице, их шаги становятся всё тише. Анна тоже ушла наверх, укладывать сына. Отец задержался в холле, переговариваясь с дворецким, потом повернулся к сыну и Тристану. — Ну что, господа, присоединитесь ко мне в гостиной? — лорд Торнхилл кивнул в нужном направлении. — Отметим встречу как следует. Эдриан почувствовал внутри дискомфорт. Сейчас ему не хотелось сидеть в душной комнате и вести светские беседы. Мысли требовали выхода, а легкие – свежего воздуха. — Я, пожалуй, прогуляюсь, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Голова разболелась после дороги. Отец изучающе посмотрел на него, но ничего не сказал, только кивнул. — Как пожелаешь. Тристан? — Пожалуй, составлю тебе компанию, дядя, — Тристан улыбнулся, но взгляд его был прикован к Эдриану. Лорд Торнхилл направился в гостиную, а Эдриан свернул к выходу в сад. Ночной воздух встретил его прохладой; звёзды горели высоко и ярко. Дорожка под ногами хрустела мелким гравием, кусты роз по обе стороны источали сладковатый запах, почти удушливый в ночном затишье. Эдриан прошёл вглубь сада, туда, где дорожка поворачивала к старой беседке, и остановился, глядя вверх, на небо. Сердце билось слишком быстро. Слишком громко. Он не ожидал, что это будет настолько тяжело. За эти годы он сотни раз мысленно прокручивал возможную встречу с Лавинией. Представлял её замужней, счастливой, с детьми на руках. Представлял холодное равнодушие в её глазах или, наоборот, нотку сожаления. Представлял свои слова, свою сдержанность, представлял, как достойно примет её новую жизнь и пожелает счастья. Всё это казалось почти легко в фантазиях. А сегодня, когда он увидел её прямо перед собой, всё рухнуло. Словно четырёх лет и не было. Словно она, как и прежде, жила в этом доме, а он всё так же не мог оторвать от неё взгляд. Только теперь всё по-другому. Она изменилась. Не внешне; внешне она стала ещё притягательнее. Нет, изменилось что-то глубинное. Манера держаться. Голос. Взгляд. Раньше она казалась ему наивной девочкой, робкой и неумелой. Сегодня же перед ним сидела женщина. Настоящая, живая. С собственными мыслями, со спокойствием, граничащим с уверенностью. С печалью в глазах, которая только подчёркивала её силу. И это пугало больше всего. — Ты собираешься стоять здесь всю ночь, или всё-таки поделишься со мной своими мыслями? Голос Тристана вырвал его из задумчивости. Кузен стоял на дорожке, руки в карманах, лицо в полумраке. Эдриан не услышал, как тот подошёл. — Думал, ты остался с отцом, — сказал Эдриан, не оборачиваясь. — Дядя прекрасно справится без меня. А вот ты, — Тристан подошёл ближе, встал рядом, — явно нуждаешься в беседе. Эдриан усмехнулся. Звук вышел глухим, почти горьким. — Ты же знаешь, я всегда в порядке. — Разумеется, — в голосе Тристана слышалась ирония. — Именно поэтому ты бежишь в сад, как романтичная барышня, вместо того чтобы выпить с отцом. Очень в твоём духе. Эдриан хмуро покосился на него, но по лицу кузена скользнула тень сочувствия, смягчающая насмешку. — Послушай, — Тристан вздохнул, — мне можно не врать. Я видел, как ты на неё смотрел. Видел, как ты старался изо всех сил держать лицо. Для тебя эта встреча была... непростой. Эдриан отвернулся. В горле встал комок. Слова не шли. — Я столько раз представлял этот момент, — наконец произнёс он тихо, глядя на звёзды. — Думал, что буду готов. Что смогу спокойно пожать ей руку, пожелать счастья, поговорить о погоде. Как старые знакомые. — И? — А сегодня я увидел её... — Эдриан запнулся. — Тристан, словно ничего и не изменилось. Кузен молчал. Эдриан почувствовал на себе его внимательный взгляд, но не повернулся. Признаваться вслух в том, что так долго держал в себе, было больно. Почти стыдно. — Я думал, это пройдёт, — продолжил Эдриан. — Думал, четыре года — это достаточно, чтобы забыть. Чтобы отпустить. Я работал до изнеможения, строил новую жизнь. Я даже... были женщины. Он осёкся, покачал головой. — Но ни одна не смогла вытеснить её из моих мыслей. И сегодня, когда увидел её, понял, что всё это время обманывал себя. Чувства никуда не ушли. Они просто... ждали. Тристан шагнул ближе, положил руку ему на плечо. — Эдриан, — голос кузена был серьёзен, — я понимаю. Но тебе нужно быть осмотрительным. Очень осмотрительным. Эдриан наконец обернулся, встретился с ним взглядом. — Что ты имеешь в виду? — Ты слишком долго был одинок, — Тристан говорил медленно, взвешивая каждое слово. — И я знаю, как легко в такой момент потерять голову. Особенно когда речь идёт о женщине, которую ты так и не смог забыть. Но Лавиния... она теперь вдова. Да, прошло уже несколько лет со смерти её мужа. Но это не значит, что она с радостью упадёт в твои объятия. Эдриан напрягся. — Я не собираюсь ни к чему её принуждать. — Я не это имею в виду, — Тристан покачал головой. — Я говорю о том, что для неё эта встреча тоже была неожиданной. Болезненной, возможно. Она строила свою жизнь без тебя. У неё есть свои раны, свои воспоминания. Ты не знаешь, что она чувствует сейчас. Не знаешь, простила ли она тебя за прошлое. — Прошлое... — Эдриан горько усмехнулся. — Прошлое, которое я сам создал. Знаю, Тристан. Прекрасно знаю. Я был слеп, глуп и жесток. И теперь, когда я наконец снова вижу её, понимаю, насколько многое упустил. Тристан помолчал, потом продолжил, голос его стал мягче, но в нём слышалась настойчивая серьёзность. — Эдриан, очередная провальная попытка её завоевать может дорого тебе обойтись. Ты понимаешь это? Если ты попытаешься сблизиться с ней слишком быстро, если надавишь... она может отвернуться окончательно. И тогда у тебя не останется даже шанса. Эдриан стиснул челюсти, чувствуя, как внутри разрастается что-то острое, болезненное. Тристан был прав. Конечно, прав. Но мысли продолжали метаться. Память подбрасывала сцены: как она сидела сегодня за столом, изредка улыбаясь, внимательно слушая разговор; как её пальцы касались бокала; как она, на мгновение подняв глаза, встречалась с его взглядом и быстро отводила их. Всё это было так близко. Так реально. Настолько, что казалось, стоит протянуть руку, и он сможет коснуться её. Сможет вернуть то, что когда-то бездумно растоптал. Он закрыл глаза, позволяя ночному воздуху остудить разгоряченное лицо. Тристан молчал, давая кузену время. Потом тихо сказал: — Эдриан, я не говорю тебе отказаться. Я не говорю тебе забыть. Я просто прошу... будь осторожен. Не спеши. Дай ей время. Дай себе время. Посмотри, как будут развиваться события, прежде чем делать шаги, которые могут оказаться роковыми. Эдриан кивнул. Внутри бушевала буря. Страх смешивался с надеждой. Надежда с отчаянием. Он боялся сделать неверный шаг. Боялся, что если не сделает ничего, то упустит её снова. Боялся, что уже слишком поздно. Боялся, что ещё рано. — Я не знаю, что делать, — признался он, и в этих словах было столько беспомощности, что даже он сам поморщился. Тристан вздохнул. — Никто не знает. В таких вещах нет готовых решений. Но я уверен в одном: если ты действительно хочешь вернуть её доверие, тебе придётся быть терпеливым. И честным. Прежде всего с самим собой. Эдриан открыл глаза, посмотрел на кузена. Тот стоял рядом, серьёзный и сосредоточенный, и в его взгляде читалась искренняя забота. — Спасибо, — тихо сказал Эдриан. — За то, что не даёшь мне наделать глупостей. Тристан усмехнулся, и на его лице промелькнула привычная полуулыбка. — Кто-то должен следить за тобой. Иначе ты напортачишь в первый же день. Эдриан не ответил. Смотрел на небо, на звёзды, которые мерцали холодным светом. Лавиния снова рядом, в его родном доме. Быть может, она не спит. Быть может, смотрит в окно. Думает о сегодняшнем вечере. О нём. Или не думает вовсе. Эта мысль ужалила больнее всего. Потому что, если она равнодушна, если для неё встреча с ним ничего не значила... тогда всё бессмысленно. Но ведь она краснела. Он это видел. Видел, как она сбилась с мысли, когда он задал вопрос. Видел неуверенность в её взгляде, когда они впервые встретились глазами сегодня вечером. Значит, не всё потеряно. Значит, что-то ещё осталось. Пусть крохотное. Пусть едва заметное. Но этого достаточно, чтобы держаться. Чтобы ждать. Чтобы надеяться. — Пойдём внутрь, — сказал Тристан, прерывая его размышления. Эдриан кивнул. Они повернули обратно, пошли по дорожке к дому. Шаги звучали ритмично, приглушённо. Тристан молчал, но его присутствие рядом было успокаивающим. В гостиной всё было готово. Эдриан опустился в привычное кресло и взял протянутый отцом бокал, но мысли его были далеко. Они были наверху. В той комнате, где сейчас, возможно, не спала женщина, которую он так и не смог забыть. И впервые за четыре года он позволил себе мечтать. Не о том, что было. А о том, что, быть может, ещё будет. Глава 62 Недели в доме лорда Торнхилла сменяли друг друга с неожиданной лёгкостью. Лавиния словно постепенно оттаивала; то напряжение, с которым она жила последние месяцы в России, понемногу отпускало, растворялось в тёплых беседах за завтраком, в тихих прогулках по саду, в звуках фортепиано, доносившихся из гостиной, когда Оливия играла что-то мягкое и успокаивающее. Она просыпалась по утрам в светлой комнате с высокими окнами, выходившими в сад. Вставала не торопясь. Умывалась прохладной водой из фарфорового кувшина, расчёсывала волосы перед зеркалом, задерживаясь на мгновение, чтобы посмотреть на своё отражение. Оно казалось ей не совсем знакомым, словно изменившимся за эти недели. Черты остались те же, но выражение лица будто смягчилось, стало менее настороженным. Она спускалась к завтраку. Лорд Торнхилл уже сидел во главе стола, читая утреннюю газету, а Елизавета, как всегда собранная и серьёзная, разливала чай. Разговоры текли легко. Погода. Планы на день. Новости из газет. Иногда к завтраку присоединялась Анна с сыном или Оливия с Дамианом и маленькой Николь, и тогда атмосфера становилась ещё более домашней, наполненной детским смехом и шутливыми перепалками. Лавиния ловила себя на том, что улыбается чаще. Что тревога, преследовавшая её так долго, постепенно отступает. Здесь, в этом доме, ей было спокойно. Она чувствовала себя защищённой. Лорд Торнхилл никогда не давал ей повода усомниться в своём гостеприимстве. Он был внимателен, но ненавязчив. Заботлив, но деликатен. Однажды вечером, когда они остались вдвоём в гостиной после ужина, он подошёл к ней и тихо сказал: — Лавиния, я хочу, чтобы вы знали... Этот дом теперь и ваш тоже. Столько, сколько будет необходимо. Она не смогла ответить. Горло сжалось от благодарности и облегчения, которое накрыло её с головой. Она только кивнула, глядя в глаза человеку, который стал для нее почти как родной отец. — Спасибо, — прошептала она, и слово это казалось слишком маленьким, чтобы вместить всё, что она чувствовала. Лорд Торнхилл улыбнулся, коснулся её плеча, словно успокаивая. — Не за что благодарить, дорогая. Анна и Оливия взяли на себя задачу вернуть Лавинию и Елизавету в светскую жизнь. Они приезжали почти каждый день, привозя с собой каталоги модисток, образцы тканей, приглашения на вечера и балы. Лавиния с удивлением обнаружила, что ей это нравится. Раньше, в первой жизни, она терпеть не могла примерки и светские мероприятия. Теперь же они казались ей почти развлечением. Возможностью отвлечься от мыслей, которые всё ещё временами возвращались, наваливались тяжестью. Они ездили по магазинам. Оливия выбирала ткани для новых платьев, советовалась с Лавинией о фасонах, смеялась над тем, как Анна торговалась с продавцами. Елизавета обычно держалась в стороне, молча наблюдая, но иногда и её втягивали в процесс, заставляя примерять шляпки или перчатки, и тогда на её лице появлялась лёгкая улыбка. Они пили чай в доме Оливии, а Дамиан с юмором рассказывал истории о своих друзьях-аристократах, пока Николь спала в колыбельке, укрытая кружевным одеялом. Иногда в доме лорда Торнхилла они собирались всей семьёй, и Лавиния чувствовала, как понемногу возвращается к жизни. Не к той, что была раньше. К новой. Другой. Но своей. Однажды они выбрались в театр. Спектакль был лёгким, комедийным. Лавиния смеялась вместе со всеми, и это чувство, почти забытое и непривычное, согревало изнутри. Елизавета сидела рядом, сдержанная, как всегда, но в её глазах тоже мелькали искорки удовольствия. Светская жизнь была приятной, но поверхностной. Елизавету она не слишком интересовала. Она ходила на мероприятия, когда её приглашали, но без особого энтузиазма. Зато вечерами, когда дом погружался в тишину, она часто оставалась в гостиной с лордом Торнхиллом, и межу ними завязывались длинные разговоры. О России. О науке. О книгах. Лорд Торнхилл оказался неожиданно эрудированным собеседником, способным поддержать беседу практически на любую тему. Лавиния однажды случайно подслушала их разговор, проходя мимо гостиной. Елизавета что-то увлечённо объясняла, а лорд Торнхилл задавал вопросы, и в голосах обоих звучала такая искренняя заинтересованность, что Лавиния невольно улыбнулась. Хорошо, что Елизавета находит здесь своё место. Хорошо, что ей не скучно. Эдриан приезжал время от времени. Обычно на день-два, иногда на неделю. Он привозил с собой книги, тетради с расчётами, образцы почвы в стеклянных пробирках. Большую часть времени проводил в библиотеке с Елизаветой, и Лавиния слышала, как они что-то обсуждают, спорят, смеются иногда. С ней он вёл себя ровно. Учтиво. Встречаясь за ужином, он здоровался, спрашивал, как прошёл её день, рассказывал что-то о поместье. На прогулках в саду они иногда сталкивались, обменивались несколькими фразами. Погода. Книги. Ничего личного. Ничего, что могло бы вызвать неловкость. Поначалу Лавиния была благодарна за эту дистанцию. Ей нужно было время, чтобы привыкнуть к его присутствию, перестать вздрагивать каждый раз, когда он входил в комнату, и научиться смотреть на него спокойно. Но постепенно что-то менялось. Она начала замечать детали, которые раньше ускользали от неё. Как он слушает. Внимательно, не перебивая, словно действительно интересуется тем, что говорит собеседник. Как он терпелив с Лукасом, когда тот капризничает за столом. Как искренне радуется успехам в своих исследованиях, и в глазах его загорается такой азарт, что невозможно не улыбнуться в ответ. За ужином он рассказывал о поместье. О новых методах обработки земли, которые пытается внедрить. О том, как сложно найти баланс между традициями и новшествами, как крестьяне с подозрением относятся к экспериментам, но постепенно начинают доверять. Он говорил с таким увлечением, что Лавиния ловила себя на том, что слушает его, не отрываясь. Не из вежливости. А потому, что ей действительно было интересно. Этот Эдриан был другим. Серьёзным. Целеустремлённым. Погружённым в своё дело. В нём не было той светской небрежности, которую она помнила из прошлого. Не было насмешливого высокомерия. Он словно повзрослел. Стал настоящим. И это притягивало. Она пыталась не думать об этом. Напоминала себе, что между ними слишком много прошлого. Что он был причиной страданий настоящей Лавинии когда-то. Что сама она была замужем за другим. Что теперь вдова и не должна забывать об этом. Но мысли всё равно возвращались. Особенно по вечерам, когда она лежала в постели, глядя в потолок, и слышала, как внизу хлопает дверь библиотеки, а потом Эдриан поднимается по лестнице и проходит мимо по коридору в свою комнату. Она представляла, как он сидит там, один, читает или пишет что-то, и в груди возникало странное чувство. Однажды утром, проходя мимо библиотеки, она услышала голоса. Елизавета и Эдриан что-то увлечённо обсуждали. Голос Эдриана звучал взволнованно. Елизавета отвечала спокойно, но с такой же заинтересованностью. Лавиния невольно замедлила шаг. Дверь была приоткрыта. Она остановилась в нескольких шагах от неё, не желая прерывать их беседу. Но и уйти не могла. Что-то в их голосах, в самой атмосфере разговора, притягивало. — ...если мы добавим азотистое соединение в этой пропорции, — говорил Эдриан, — урожайность должна возрасти минимум на двадцать процентов. Но как рассчитать точное количество? У меня постоянно либо недостаток, либо переизбыток, а это губит посевы. — Нужна корректировка по кислотности почвы, — ответила Елизавета. — Ты показывал мне образцы, они довольно неоднородные. Возможно, стоит... Она замолчала, видимо, что-то записывая или показывая. — Проблема в том, — продолжил Эдриан, — что я не понимаю, как именно почва реагирует на внесение. Я вижу результат, но не могу предсказать его заранее. Это как... как идти вслепую. Метод проб и ошибок работает, но слишком медленно. — Тебе нужна чёткая система расчётов, — Елизавета говорила так, словно думала вслух. — Но для этого необходимо сначала... Она снова остановилась, и в этот момент, подняв глаза, заметила Лавинию, замершую в дверях. — Лавиния! — окликнула она, поднимаясь из-за стола. — Как хорошо, что ты здесь. Подойди, пожалуйста. Лавиния вздрогнула, словно её застали за чем-то предосудительным. Она на мгновение замерла, потом неуверенно шагнула в библиотеку. Эдриан обернулся. Их глаза встретились. В его взгляде мелькнуло выражение, которое она не могла с уверенностью назвать. — Извините, я не хотела мешать, — пробормотала она. — Ты не мешаешь, — Елизавета подошла к ней, взяла за руку, мягко притянула к столу. — Нам как раз нужна твоя помощь. Кое-что прояснить. Я думаю, ты поймёшь лучше, чем мы с Эдрианом. Лавиния растерянно посмотрела на неё, потом на Эдриана, потом на стол, заваленный книгами и тетрадями. Её сердце забилось быстрее. Она не понимала, что именно Елизавета имеет в виду, но внутренний голос подсказывал, что этот момент почему-то очень важен. Глава 63 Лавиния стояла у стола, глядя на разложенные перед ней бумаги, и чувствовала, как внутри разгорается знакомое напряжение. Часть её хотела развернуться и уйти. Найти какой-нибудь предлог, извиниться и покинуть библиотеку. Оставаться рядом с Эдрианом, да ещё и работать с ним вместе над чем-то, что требует долгих часов в одной комнате, казалось опасным. Слишком рискованным. Но была и другая часть. Та, что смотрела на эти записи, пробирки, исписанные Елизаветой страницы расчётов и чувствовала знакомый зуд любопытства. Научный интерес. Желание понять, разобраться, помочь. Это чувство она помнила ещё из прошлой жизни, когда работа в лаборатории была её убежищем и страстью. И ещё было что-то третье. Что-то, чего она не хотела признавать. Желание наконец преодолеть барьер, неловкость, которая стояла между ней и Эдрианом. Желание доказать себе, что она может находиться рядом с ним спокойно, без неловкости и учащённого сердцебиения. — Дело в том, — продолжала Елизавета, словно не замечая её колебаний, — что Эдриан пытается рассчитать оптимальное количество азотистых удобрений для разных типов почв. Но его подход слишком эмпирический. Он экспериментирует методом проб и ошибок, а это занимает слишком много времени и средств. Елизавета подвинула к ней одну из тетрадей. — Я пыталась составить формулу, чтобы учесть состав почвы, её кислотность и влажность. Но мне немного не хватает практики, особенно с реальными примерами. Я заметила, что ты разбираешься в агрохимии, когда мы с тобой готовили документы для научного общества. Лавиния медленно опустила взгляд на записи. Цифры, формулы, схемы. Всё было удивительно знакомо, словно особый язык, который она давно знала. — Да, — тихо сказала она. — Разбираюсь. — Тогда помоги нам, — с ободряющей улыбкой попросила Елизавета. — Взгляд со стороны бывает очень полезным. Может, найдёшь то, чего я не учла. Лавиния подняла глаза на Эдриана. Он молчал, но в его взгляде читалась надежда. Не требование. Не давление. Просто тихая просьба. — Хорошо, — сказала она наконец. — Я попробую. Так началась их совместная работа. Первые дни были исключительно деловыми. Они собирались в библиотеке после завтрака, раскладывали на столе записи, образцы, книги. Елизавета обычно сидела во главе стола, Эдриан справа, Лавиния слева. Между ними лежала стопка исписанных листов, стояли пробирки, пузырьки, весы. Лавиния поначалу больше молчала, чем говорила. Слушала их дискуссии, изучала расчёты, вникала в суть проблемы. Эдриан рассказывал о своих экспериментах подробно, не упуская деталей. Он был терпелив, когда она переспрашивала. Внимателен, когда она высказывала сомнения. — Значит, когда ты вносил удобрение в этой пропорции, урожай пшеницы увеличился на пятнадцать процентов? — спросила она, изучая одну из его записей. — Да. Но на следующий год, в тех же условиях, результат был всего восемь процентов, — Эдриан нахмурился. — Я не понимаю, что изменилось. — А погодные условия были одинаковыми? — Почти. Немного больше дождей во второй год. — Тогда дело может быть в вымывании азота из почвы, — Лавиния подвинула к себе другой лист, где Елизавета записывала состав образцов. — Смотри. Здесь кислотность выше. Значит, удобрение растворялось быстрее и быстрее уходило в грунтовые воды. Эдриан наклонился ближе, всматриваясь в цифры. Она почувствовала его близость. Запах его одеколона, едва уловимый. Тепло его руки, лежащей на столе совсем рядом с её рукой. Она заставила себя сосредоточиться на бумаге. — Если это так, — медленно произнёс он, — то нужно скорректировать пропорции в зависимости от влажности почвы. — Именно, — кивнула Елизавета. — Но для этого нужна более точная формула. Мы не можем каждый раз гадать. Они работали часами. Записывали, считали, спорили. Споры становились всё более жаркими, но не злыми. Это были споры людей, увлечённых своим делом. Лавиния чувствовала, как постепенно втягивается. Как забывает о неловкости. Как начинает говорить свободнее, смелее. Эдриан слушал её внимательно. Когда она объясняла что-то, он не перебивал, не отмахивался, не делал вид, что знает лучше. Он задавал вопросы. Записывал её идеи. Благодарил за подсказки. Однажды, когда она предложила изменить последовательность внесения компонентов, он посмотрел на неё с таким искренним восхищением, что она почувствовала, как краснеет. — Лавиния, это блестяще, — сказал он. — Я даже не подумал об этом. Если мы сначала внесём калийные соли, а уже потом азотистые, реакция будет совсем другой. — Это базовая химия, — пробормотала она, пытаясь скрыть смущение. — Для тебя, может быть, — улыбнулся он. — Для меня это откровение. Елизавета, наблюдавшая за ними со стороны, не сказала ни слова, но в её глазах промелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Работа шла быстрее, чем кто-либо из них ожидал. Эксперименты становились успешнее. Расчёты точнее. Они создавали систему, которая работала. Не идеально, но всё лучше и лучше с каждым днём. Эдриан приезжал в поместье, проводил очередные опыты на полях, возвращался с новыми данными. Они анализировали их вместе, корректировали формулы, строили новые гипотезы. Лавиния обнаружила, что с нетерпением ждёт его возвращения. Ждёт момента, когда он войдёт в библиотеку, положит на стол новую стопку записей и скажет: — У меня есть результаты. И они невероятные. Вечера становились длиннее. Они засиживались в библиотеке допоздна, забывая о времени. Свечи догорали, за окнами сгущалась темнота, а они всё работали. Обсуждали. Спорили. Смеялись иногда, когда что-то шло не так, как планировалось. Лавиния замечала, как меняется их общение. Оно становилось теплее. Свободнее. Эдриан больше не держал дистанцию. Он мог коснуться её плеча, объясняя что-то. Мог придвинуться ближе, чтобы вместе рассмотреть образец под лупой. Мог улыбнуться ей так, что в груди что-то сжималось. И она замечала, что отвечает тем же. Что больше не вздрагивает от его прикосновений. Что улыбается в ответ. Что ловит себя на том, что смотрит на него, когда он не видит. На то, как он хмурится, когда сосредоточен. Как ерошит рукой волосы. Как его губы шевелятся, когда он что-то считает в уме. Однажды вечером, когда они разбирали очередную партию данных, Эдриан вдруг отложил перо и сказал: — Лавиния, я хотел сказать тебе... Спасибо. За всё, что ты делаешь. Без тебя я бы не продвинулся и на половину. Она подняла на него взгляд. В его глазах было что-то, что заставило её замереть. — Это Елизавета делает основную работу, — сказала она, пытаясь сохранить лёгкий тон. — Я только помогаю. — Ты недооцениваешь себя, — тихо произнёс он. — Твой вклад огромен. И не только в расчётах. Ты помогаешь мне видеть вещи иначе. Шире. Лавиния не знала, что ответить. Она опустила взгляд на бумагу перед собой, делая вид, что изучает цифры, но на деле не могла различить ни одной. Она чувствовала на себе его теплый внимательный взгляд. Елизавета, сидевшая напротив, поднялась из-за стола. — Я устала, — сказала она, потягиваясь. — Пойду отдохну. Вы продолжайте без меня. — Лиза, мы почти закончили, — начала было Лавиния, но Елизавета уже направилась к двери. — Нет-нет, заканчивайте. Я действительно утомилась. Она вышла, оставив их вдвоём. Лавиния смотрела на закрывшуюся дверь с растерянностью. Почему-то ей показалось, что Елизавета сделала это намеренно. Что дело не в усталости, она просто... оставила их наедине. — Похоже, твоя золовка решила, что нам нужно поработать без её присмотра, — Эдриан улыбнулся, и в его голосе слышалась лёгкая ирония. — Похоже на то, — Лавиния тоже улыбнулась, чувствуя, как напряжение понемногу отступает. Они вернулись к работе, но атмосфера изменилась. Стала более интимной. Более личной. Эдриан вдруг заговорил не о химии, а о прошлом. О том, как он четыре года практически не покидал поместье. О том, как поначалу пытался заглушить разочарование вином и пустыми развлечениями, но это только усугубляло всё. О том, как в какой-то момент понял, что единственное спасение — это работа. Земля. Дело, которому можно отдаться целиком. — Я был самоуверенным глупцом, — сказал он тихо, глядя в огонь камина. — Думал, что знаю, чего хочу от жизни. А оказалось, что не знал ничего. Лавиния молчала, слушая. Её руки лежали на столе, сжатые в замок. — Я многое потерял тогда, — продолжил он. — Многое, что было мне дорого. Но только после потери понял, насколько это было ценно. Он повернулся к ней. Их глаза встретились. И в этот момент Лавиния поняла, что он говорит не только об упущенных возможностях. Он говорит о ней. Дыхание перехватило. Она хотела что-то сказать, но не знала что. Слова застряли в горле. Это было странно. Неожиданно. Настоящая Лавиния любила его безответно, страдала, готова была на всё ради его внимания. Но Тоня... Тоня помнила другого Эдриана. Напыщенного, высокомерного. С его патриархальными замашками и презрительным отношением. Её оттолкнуло его поведение тогда, и она решила, что никогда не позволит ему задеть её. А теперь... что-то начало меняться. Он изменился. И она чувствовала, как внутри зарождается нечто новое. Неожиданное, пугающее именно потому, что она совсем этого не планировала. — Эдриан, — начала она, но он покачал головой. — Прости. Я не должен был... Это неуместно. Он встал из-за стола, отвернулся к окну. Лавиния смотрела на его спину, на напряжённые плечи, и чувствовала, как внутри что-то рвётся. С одной стороны ей хотелось прекратить этот тревожный разговор, который будоражил в ней непрошенные чувства. Но с другой... Хотелось подойти к нему. Прикоснуться. Сказать, что, возможно, еще не всё потеряно. Но она не двинулась с места. Слишком рано, она еще не была готова признаться в ответных чувствах. Не была уверена, что они действительно существуют, а не являются следствием тяжелых лет, проведенных в одиночестве. После того вечера Елизавета стала оставлять их вдвоём всё чаще. То у неё начиналась головная боль. То её звал лорд Торнхилл обсудить какую-то книгу. То ей нужно было заняться корреспонденцией. Отговорки были разными, но суть одна: она уходила, оставляя Лавинию и Эдриана работать вместе. Лавиния понимала, что происходит. Елизавета пыталась их свести. Ненавязчиво, деликатно, но целенаправленно. Это одновременно раздражало и ободряло. Ей хотелось, чтобы то, что происходило между ней и Эдрианом, развивалось своим чередом. Но в то же время, она была благодарна Елизавете за то, что та не считала её предательницей памяти Алексея. Да, они говорили о будущем и о том, что жизнь должна продолжаться, но одно дело говорить, а другое – видеть своими глазами. Однажды, когда они снова остались вдвоём, Эдриан принёс с собой книгу по агрономии, которую приобрел в одном из лондонских книжных магазинов. Они сидели рядом на диване, перелистывая страницы, обсуждая идеи автора. Плечом к плечу. Так близко, что Лавиния чувствовала тепло его тела. — Смотри, — он указал на один из абзацев, — здесь говорится о севообороте. Автор утверждает, что чередование культур важнее, чем внесение удобрений. — Не важнее, — возразила она, вчитываясь в текст. — Дополняет. Одно без другого не даст полного эффекта. — Ты права, — он улыбнулся, и его взгляд задержался на её лице. — Как всегда. Лавиния подняла на него глаза. Улыбнулась в ответ. И в этот момент почувствовала, как что-то сдвигается внутри. Какой-то барьер рушится. Какая-то стена, которую она так тщательно выстраивала, даёт трещину. — Не всегда, — тихо сказала она. — Иногда я ошибаюсь. — Редко, — его голос стал мягче. — Очень редко. Они смотрели друг на друга. Книга лежала забытая между ними. За окном сгущались сумерки, в камине потрескивали поленья, где-то в доме тикали часы. А они сидели, не в силах оторвать взгляд друг от друга. Когда Эдриан наконец отвернулся, она тихо выдохнула. Она не могла сказать, правильно ли то, что она позволяет себе чувствовать, и как могло случиться, что человек, который когда-то вызывал в ней только раздражение, теперь заставляет её сердце биться иначе. Но ей хотелось остаться здесь, рядом с ним. И увидеть, куда это приведёт. Глава 64 Приглашение прозвучало неожиданно. Эдриан вошёл в библиотеку ранним утром, когда Лавиния и Елизавета только разложили перед собой последние расчёты, и остановился у стола, держа в руках свёрнутые чертежи. — У меня есть предложение, — сказал он, разворачивая бумаги. — Мы достаточно продвинулись в теории. Пора увидеть всё на практике. Я хотел бы пригласить вас обеих в поместье. Осмотреть поля, теплицы, лично убедиться, как работают наши методы. Лавиния подняла взгляд от записей, почувствовав, как внутри екнуло что-то неопределённое. Елизавета отложила перо, задумчиво глядя на чертежи. — Это было бы полезно, — медленно произнесла она. — Теория без практики мало что значит. — Именно, — Эдриан кивнул, его взгляд скользнул по лицу Лавинии. — Я могу показать вам результаты последних экспериментов. Лавиния чувствовала, как сердце ускоряет ритм. Поездка в поместье. Целый день наедине с Эдрианом. Нет, не наедине, поправила она себя, с Елизаветой тоже. Втроём. Но Елизавета вдруг поморщилась, прижав пальцы к виску. — У меня сегодня с утра голова болит, — сказала она извиняющимся тоном. — Боюсь, долгая дорога только усилит мигрень. Может быть, в другой раз? — Лиза, ты плохо себя чувствуешь? — Лавиния с беспокойством посмотрела на неё. — Ничего серьёзного, просто неприятно, — Елизавета слабо улыбнулась. — Но ты поезжай. Осмотри всё, запиши наблюдения. Потом расскажешь мне подробно. Лавиния замерла. Значит, они поедут вдвоём. Она и Эдриан. На весь день. — Если ты не против, конечно, — добавил Эдриан, и в его голосе прозвучала неуверенность. — Я понимаю, что это может быть неудобно... — Нет, — быстро сказала Лавиния, прежде чем успела передумать. — Всё в порядке. Я поеду. Экипаж отправился через час. Лавиния села у окна, стараясь не смотреть на Эдриана, сидевшего напротив. Он молчал, глядя в окно, но она чувствовала его присутствие невероятно отчетливо. Тишина не была неловкой, скорее задумчивой. Пейзаж за стеклом медленно менялся. Городская застройка уступала место сельским видам. — Сколько времени займёт дорога? — спросила она наконец, не выдержав молчания. — Около трёх часов, — Эдриан повернулся к ней. — Если дорога будет хорошей. Прошлой ночью шёл дождь, но, думаю, успело подсохнуть. Она кивнула, снова отворачиваясь к окну, за которым мелькали деревья, поля, изредка попадались небольшие деревушки. Пологие холмы, перелески, пастбища с коровами. Всё это было спокойным, умиротворяющим. — Ты много времени проводишь в поместье? — спросила она после паузы. — Почти постоянно живу там, — ответил он. — В город приезжаю только по делам или навестить семью. Поместье требует постоянного внимания, особенно сейчас, когда мы внедряем столько нового. Лавиния повернулась к нему, изучая его лицо. Оно было серьёзным, сосредоточенным, когда он говорил о своей работе. В глазах загорался азарт, который она всё чаще замечала в последние недели. — Тебе нравится эта жизнь? — спросила она. Он задумался, словно впервые задавая себе этот вопрос. — Нравится, — наконец произнёс он. — Хотя поначалу было тяжело. Я не был готов к такой ответственности. Не понимал, что значит управлять хозяйством. Но постепенно втянулся. Научился. И теперь... да, мне это нравится. Видеть результаты своего труда. Знать, что от моих решений зависят урожаи, благополучие людей, которые работают на этой земле. Лавиния слушала, не отрывая от него взгляда. Этот человек был так не похож на того Эдриана, которого она помнила из первых дней. Тот был легкомысленным, самовлюблённым, погружённым только в светские развлечения. Этот же говорил о труде, об ответственности, о людях. И это притягивало сильнее, чем любая внешняя привлекательность. Поместье открылось их взору внезапно, когда экипаж свернул с главной дороги на аллею, обсаженную старыми дубами. Впереди, на небольшом возвышении, стоял особняк. Не огромный, но внушительный, построенный из серого камня, с высокими окнами и башенками по углам. Вокруг расстилались поля, аккуратно разделённые живыми изгородями, за особняком виднелись стеклянные крыши теплиц. Лавиния медленно выдохнула, глядя на всё это великолепие. Масштаб поражал. Она знала, что у Торнхиллов есть поместье, но представляла его совсем иначе. Меньше. Скромнее. А это было настоящее процветающее хозяйство. Экипаж остановился у входа. Эдриан первым вышел, затем протянул ей руку, помогая спуститься. Его пальцы сжали её ладонь крепко, уверенно, и она почувствовала тепло, разливающееся по руке. — Добро пожаловать, — сказал он с улыбкой. Навстречу им вышел мужчина средних лет, одетый просто, но опрятно. Лицо загорелое, морщинистое, но добродушное. Он поклонился Эдриану, затем с любопытством посмотрел на Лавинию. — Мистер Браун, мой управляющий, — представил его Эдриан. — Это графиня Мещерская. Она помогает мне с исследованиями по агрохимии. — Рад знакомству, миледи, — Браун поклонился ей. — Мистер Торнхилл много рассказывал о вашей работе. Мы все в поместье с нетерпением ждём результатов. Лавиния улыбнулась, чувствуя, как щёки теплеют от неожиданного комплимента. — Надеюсь, мы оправдаем ваши ожидания. Они прошли через сад к полям. Браун шёл впереди, рассказывая о последних новостях хозяйства. Эдриан слушал внимательно, задавал вопросы, иногда останавливался, чтобы осмотреть посевы. Лавиния шла рядом, наблюдая за ним. За тем, как он разговаривает с управляющим. Не свысока, не приказным тоном, как это делают многие аристократы. Он беседовал с ним как с равным. Спрашивал его мнение. Прислушивался к советам. — Северное поле показывает отличные результаты, — говорил Браун, указывая на участок, где колосилась пшеница. — Посмотрите на колосья, сэр. Они заметно крупнее, чем на соседних полях. И стебли крепче, почти не полегают после дождей. Крестьяне поначалу сомневались, но теперь просят применить ваш метод и на других полях. — Значит, расчёты работают, — Эдриан обернулся к Лавинии, в его глазах сияла радость. — Ты видишь разницу? Растения здоровее, сильнее. До урожая ещё далеко, но уже сейчас видно, что метод даёт эффект. Лавиния не могла сдержать улыбку. Видеть его таким довольным, таким воодушевлённым было заразительно. — Это действительно заметно, — согласилась она, вглядываясь в колосья. Они прошли дальше, к теплицам. Внутри было тепло и влажно, пахло землёй и зеленью. Ряды растений тянулись вдоль длинных грядок, аккуратно политые, ухоженные. Эдриан провёл её между рядами, показывая разные сорта, объясняя, какие эксперименты проводятся с каждым. Его голос звучал увлечённо, почти вдохновенно, и Лавиния слушала, заворожённая не только самой информацией, но и тем, как он говорил. С какой страстью. С каким знанием дела. Они задержались у одной из грядок, где росли томаты. Плоды были крупными, ярко-красными, здоровыми. — Этот сорт мы высадили в начале сезона, — пояснил Эдриан. — Использовали новую схему удобрений, которую ты помогла разработать. Первые результаты обнадёживают. Посмотри, какие крупные плоды, как быстро они наливаются. — Я лишь предложила скорректировать пропорции, — возразила Лавиния. — Основную работу проделал ты. — Без твоей помощи я бы блуждал в потёмках ещё несколько лет, — серьёзно сказал он, глядя ей в глаза. Лавиния отвела взгляд, чувствуя, как внутри поднимается волна тепла. Это было странно. Непривычно. Она не умела принимать комплименты, особенно от него. После теплиц они вернулись к дому. Браун пригласил их к себе в контору, небольшую комнату с массивным столом, заваленным бумагами, картами полей, записями урожайности. Он достал толстую тетрадь, раскрыл её перед Лавинией. — Вот наши записи за этот сезон, — сказал он. — Каждое поле, каждый эксперимент. Мистер Торнхилл настаивал, чтобы мы всё фиксировали до мелочей. Лавиния пролистала страницы, вглядываясь в аккуратные записи. Даты, погодные условия, состав почвы, количество внесённых удобрений, наблюдения за развитием растений. Всё было учтено. Систематизировано. Это была не просто работа, это был научный подход, применённый к сельскому хозяйству. — Впечатляет, — призналась она, поднимая взгляд на Эдриана. — Я не ожидала увидеть такую тщательность. — Без точных данных невозможно делать выводы, — ответил он. — Ты сама меня этому научила. Они разговаривали с Брауном ещё долго. Управляющий рассказывал о трудностях, с которыми сталкивались, о том, как крестьяне постепенно привыкали к нововведениям, о планах на следующий год. Лавиния слушала, задавала вопросы, делала заметки в блокноте, который захватила с собой. Эдриан время от времени дополнял рассказ, уточнял детали, и она всё больше убеждалась: этот человек действительно знает своё дело. Он не просто владелец земли, живущий на ренту. Он настоящий хозяин, вникающий в каждую мелочь, заботящийся о своём хозяйстве как о живом организме. Когда они наконец вышли из конторы, солнце уже клонилось к закату. Золотистый свет заливал поля, окрашивая всё в тёплые тона. Эдриан предложил прогуляться перед отъездом, и Лавиния согласилась. Они шли по краю поля, где ветер колыхал колосья пшеницы, создавая зелёные волны. — Я не ожидала увидеть такое, — тихо сказала она, не глядя на него, — Не ожидала, что ты... настолько в этом разбираешься. Эдриан усмехнулся, но без насмешки, скорее с самоиронией. — Ещё несколько лет назад я и сам не ожидал. Тогда я не знал разницы между пшеницей и рожью. Не понимал, как работает севооборот. Не представлял, сколько труда требуется, чтобы земля давала урожай. Он остановился, повернулся к ней. — Но я научился. Потому что мне было важно. Потому что это было единственное, что могло дать мне цель. Смысл. Лавиния смотрела на него, и в груди разливалось что-то тёплое. Уважение. Восхищение. И что-то ещё, что она боялась назвать. Этот человек за четыре года изменился кардинально. Он стал тем, кого она могла уважать. Кем могла восхищаться. И это пугало, потому что означало, что стены, которые она так тщательно выстраивала, рушатся с каждым днём всё быстрее. — Ты молодец, — сказала она. — То, что ты здесь создал, это впечатляет. По-настоящему. Он улыбнулся, и эта улыбка была открытой, искренней, и Лавиния почувствовала, как внутри что-то переворачивается. Они стояли среди колосьев, залитые закатным светом, и молчали, потому что слов больше не требовалось. Всё, что нужно было сказать, прозвучало в этой тишине. Глава 65 Осень пришла незаметно, окрасив сады в золото и багрянец. Поля опустели после уборки урожая, теплицы постепенно готовились к зимнему покою. Эдриан вернулся из поместья с толстой папкой, набитой записями, расчётами, таблицами. Результаты оказались даже лучше, чем они рассчитывали. Урожайность пшеницы выросла на двадцать три процента, ячменя на девятнадцать. Выживаемость растений в теплицах увеличилась почти вдвое. Цифры говорили сами за себя. Он работал над отчётом неделями. Библиотека превратилась в его штаб-квартиру: стол завален бумагами, исписанными его размашистым почерком, на полках громоздились книги со множеством закладок. Лавиния и Елизавета помогали, проверяли расчёты, уточняли формулировки, перепроверяли данные. Работа шла напряжённо, но слаженно. Однажды вечером, когда они втроём сидели над очередной версией доклада, Эдриан отложил перо и посмотрел на них с серьёзным выражением лица. — Я хочу представить эту работу на заседании Королевского аграрного общества, — сказал он. — Презентация состоится через две недели. Лавиния подняла взгляд от бумаг. В его голосе слышалось волнение, тщательно скрываемое за ровным тоном. — От этого выступления многое зависит, — продолжил он. — Общество рассматривает несколько кандидатур на должность главного научного консультанта. Если мой доклад произведёт впечатление, у меня есть шанс. — Ты справишься, — уверенно сказала Елизавета. — Результаты говорят сами за себя. Эдриан кивнул, но в его взгляде читалось сомнение. — Я хотел бы, чтобы вы были там. Обе. — Он помолчал, подбирая слова. — Ваше присутствие в зале придаст мне уверенности. Лавиния переглянулась с Елизаветой. Та слегка улыбнулась, кивнула. — Конечно, мы будем там, — согласилась Лавиния. День презентации выдался холодным и пасмурным. Лавиния надела строгое тёмно-синее платье, убрала волосы в аккуратную причёску. Елизавета выбрала серое платье с высоким воротником. Они ехали в экипаже молча, каждая погружённая в свои мысли. Здание Королевского аграрного общества производило внушительное впечатление. Массивные колонны, широкая лестница, высокие окна. Внутри пахло старым деревом, книгами и важностью. Лавиния чувствовала, как всё сильнее нарастает волнение. Эдриан встретил их в холле, одетый безупречно, но в глазах читалось напряжение. — Спасибо, что пришли, — тихо сказал он, и Лавиния услышала в его голосе благодарность, смешанную с тревогой. Зал для заседаний оказался больше, чем она ожидала. Ряды кресел, обитых тёмно-зелёным бархатом, поднимались амфитеатром. На сцене стоял массивный стол, за которым восседали члены правления общества, все в тёмных костюмах, с серьёзными лицами. Зал наполнялся постепенно. Мужчины в возрасте, некоторые с седыми бородами, другие помоложе, но все с одинаково важным видом. Женщин не было вообще. Лавиния и Елизавета остановились в проходе, ища свободные места, когда заметили знакомое лицо. Дамиан сидел в третьем ряду и, увидев их, приветливо помахал рукой, указывая на свободные кресла рядом с собой. Они прошли к нему, и Лавиния почувствовала облегчение от присутствия дружественного лица в этом море незнакомых мужчин. — Оливия передавала вам привет, — тихо сказал Дамиан, когда они устроились. — Она очень волнуется за брата. — Мы тоже, — призналась Лавиния. Несколько мужчин из соседних рядов оглянулись на них с удивлением, но никто не сделал замечания. Эдриан поднялся на сцену, когда председатель правления объявил его доклад. Лавиния сжала руки в коленях, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро. Эдриан начал говорить, и голос его звучал уверенно, твёрдо. Он рассказывал о проблеме, с которой столкнулся, о необходимости повышения урожайности без истощения почв. Он объяснял методику, которую разработали, демонстрировал таблицы, графики, сравнительные данные. Зал слушал внимательно. Лавиния видела, как некоторые наклонялись вперёд, вглядываясь в цифры на демонстрационных досках. Другие что-то записывали в блокноты. Когда он закончил основную часть доклада, в зале раздались одобрительные кивки. Председатель правления поднялся, чтобы задать вопрос, но Эдриан поднял руку, останавливая его. — Прежде чем перейти к вопросам, я должен сказать кое-что важное, — произнёс он, и в его голосе прозвучала решимость. — Эта работа выполнена не мной одним. Значительная часть исследований, расчётов и экспериментов проведена совместно с двумя выдающимися учёными. Я хотел бы пригласить их на сцену. Зал замер. Лавиния почувствовала, как кровь отливает от лица. — Прошу на сцену госпожу Елизавету Владимировну Мещерскую и графиню Лавинию Мещерскую. Тишина была оглушающей. Затем зал взорвался. Не аплодисментами. Возмущёнными возгласами, перешёптываниями, негодующими восклицаниями. — Это несусветная чушь! — громко произнёс кто-то в первом ряду. — Женщины в науке? Что за фарс? — Мистер Торнхилл, вы, должно быть, шутите, — председатель правления нахмурился. Но были и другие голоса. Дамиан первым поднялся и начал решительно хлопать. Ещё несколько молодых членов общества присоединились к аплодисментам, хотя их было заметно меньше, чем возмущённых. Лавиния сидела, будто окаменев. Елизавета коснулась её руки, сжала крепко. — Пойдём, — тихо сказала она. — Нам нечего стыдиться. — Вы справитесь, — добавил Дамиан, одобрительно кивая им. Они поднялись и пошли к сцене. Лавиния чувствовала на себе десятки взглядов. Презрительных. Недоверчивых. Любопытных. Она старалась смотреть прямо перед собой, держать спину ровно. Елизавета шла рядом, спокойная, собранная, словно подобные ситуации давно перестали её задевать. На сцене Эдриан встретил их с благодарной улыбкой. Он протянул Елизавете свои записи, кивнул Лавинии. — Продолжайте, пожалуйста, — сказал он негромко, но так, чтобы слышал весь зал. — Объясните аудитории детали методики. Елизавета подошла к доске, где висели графики. Голос её был ровным, уверенным, когда она начала объяснять химические процессы, лежащие в основе их метода. Лавиния стояла рядом, готовая дополнить, когда потребуется. Зал постепенно затихал. Возмущённые голоса стихли. Те, кто пришёл послушать о науке, начали слушать. Когда они закончили, наступила пауза. Затем председатель правления поднялся. — У кого-нибудь есть вопросы? — произнёс он, и в голосе его слышалось лёгкое раздражение, смешанное с интересом. Руки поднялись по всему залу. Следующие полчаса превратились в испытание. Одни задавали вопросы по существу, действительно интересуясь деталями экспериментов. Другие явно пытались подловить их на неточностях, на незнании каких-то мелочей. Лавиния отвечала, стараясь сохранять спокойствие, но чувствовала, как напряжение нарастает. Елизавета держалась увереннее, парировала колкие замечания с невозмутимостью учёного, привыкшего к скептицизму. Постепенно голоса в зале начали делиться на два лагеря. Те, кто восхищался результатами и признавал вклад женщин, и те, кто продолжал возмущаться самой идеей женского участия в серьёзной научной работе. Споры становились всё жарче. Лавиния почувствовала, как комната начинает плыть перед глазами. Духота, множество голосов, напряжение последних часов накрыли её волной. Она попыталась сделать глубокий вдох, но воздуха не хватало. Елизавета, стоявшая рядом, заметила её состояние. Она быстро закончила ответ на последний вопрос, повернулась к председателю правления. — Прошу прощения, но нам необходимо сделать небольшой перерыв, — сказала она вежливо, но твёрдо. Не дожидаясь ответа, она взяла Лавинию под руку и повела к выходу. Эдриан шагнул было за ними, но Елизавета покачала головой, останавливая его. — Оставайся, отвечай на вопросы. Мы скоро вернёмся. Они вышли в коридор, затем Елизавета нашла дверь с надписью «Дамская комната». Внутри было тихо, прохладно. Лавиния прислонилась к раковине, зачерпнула холодной воды, умыла лицо. Капли стекали по щекам, смешиваясь с выступившими слезами, которые она больше не могла сдерживать. — Лиза, как ты это выносишь? — прошептала она, глядя на своё отражение в зеркале. — Все эти взгляды, эти голоса... Они смотрят на нас, как на... как на нечто неестественное. Елизавета подошла, встала рядом. — Я привыкла, — тихо сказала она. — В России было не лучше. Профессора смотрели на меня с таким же недоверием. Студенты считали, что я украла место у достойного мужчины. Коллеги отказывались признавать мои работы. Но я продолжала. Потому что знала, что права. Потому что наука не имеет пола. Она повернулась к Лавинии, взяла её за плечи. — Да, это несправедливо. Да, это больно. Но сдаваться нельзя. Ситуация меняется. Медленно, но меняется. Раньше нас бы даже не пустили на порог этого оплота мужского шовинизма. А сегодня мы стояли на сцене. Объясняли свою работу. И были те, кто слушал. Кто признал нашу компетентность. Лавиния молча кивнула, вытирая лицо полотенцем. Елизавета была права. Борьба не закончена, но каждый шаг вперёд имеет значение. — Спасибо, — прошептала она. — За то, что ты рядом. — Всегда, — улыбнулась Елизавета. Они постояли ещё немного, приводя себя в порядок, затем вышли из комнаты. Коридор был пуст, только где-то вдалеке слышались голоса из зала. Они направились обратно, но не дойдя до двери, услышали приглушённый разговор. Двое мужчин стояли чуть в стороне, в небольшой нише у окна, спиной к ним. Лавиния узнала силуэт Эдриана. Второй был Дамиан. Голоса их были тихими, но отчётливыми в тишине коридора, и что-то в интонации заставило насторожиться. Лавиния замедлила шаг, инстинктивно останавливаясь. Елизавета тоже замерла рядом, прислушиваясь. Глава 66 Голос Дамиана звучал тихо, но настойчиво. Лавиния и Елизавета замерли в нескольких шагах от ниши, прижавшись к стене, не решаясь ни пройти мимо, ни отступить. — Эдриан, я понимаю твоё возмущение, — говорил Дамиан. — Реакция некоторых членов общества была... неприятной. Но тебе нужно успокоиться и рассуждать здраво. — Здраво? — В голосе Эдриана слышалась едва сдерживаемая ярость. — Ты называешь здравым смыслом то, что половина зала отказывается признавать очевидное? Результаты говорят сами за себя, но им важнее, кто их получил! — Общество ещё не готово признать равноправие женщин и мужчин, — Дамиан вздохнул. — Это факт, с которым приходится мириться. Если ты хочешь занять пост, на который рассчитывал, нужно подчиняться правилам. Или хотя бы делать вид. — Подчиняться? — Эдриан произнёс это слово с такой горечью, что Лавиния почувствовала, как внутри всё сжимается. — Притворяться, что не вижу несправедливости? Отречься от тех, кто внёс решающий вклад в мою работу? Это и есть твой здравый смысл? — Это прагматизм, — ответил Дамиан. — Мир несовершенен. Ты не изменишь его за один день. — Но я могу попытаться, — резко ответил Эдриан. — Признание заслуг не должно зависеть от пола. Это просто... это неправильно. Повисла тишина. Лавиния слышала, как бьётся её собственное сердце. Елизавета рядом стояла неподвижно, её лицо было непроницаемым. — Я понимаю, — наконец произнёс Дамиан, и в его голосе прозвучало что-то новое. Сочувствие, смешанное с осторожностью. — В тебе говорят не только принципы. Непрожитые чувства, правда ведь? Лавиния когда-то была твоей невестой. Она тебя отвергла. Но нельзя позволить романтическим порывам разрушить твою жизнь и карьеру. Подумай трезво. Лавиния почувствовала, как щеки вспыхивают. Слова Дамиана повисли в воздухе, тяжёлые, обличающие. Она услышала, как Эдриан резко выдохнул. — Я понял тебя, — произнёс он наконец, голос стал холоднее. — Спасибо за заботу. В его тоне было что-то окончательное, прекращающее разговор. Лавиния поняла, что через мгновение они могут выйти из ниши и увидят её с Елизаветой, замерших в коридоре. Она быстро шагнула вперёд, намеренно громко ступая каблуками по каменному полу, и окликнула: — Эдриан? Ты здесь? Оба мужчины обернулись. Лицо Эдриана было напряжённым, челюсти сжаты, но когда он увидел её, черты несколько смягчились. — Да, — ответил он, выходя из ниши. — Всё в порядке? — Да, всё хорошо, — подтвердила Лавиния, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Можем ехать домой? Он кивнул. — Конечно. Дамиан молча поклонился им обеим, его лицо оставалось вежливо-нейтральным. Они втроём направились к выходу. Эдриан шёл впереди, спина прямая, движения резкие. Лавиния видела напряжение в каждой линии его фигуры, несмотря на доброжелательное выражение лица, которое он старательно поддерживал. В экипаже воцарилась тишина. Эдриан смотрел в окно, Елизавета изучала свои руки, сложенные на коленях. Лавиния пыталась сосредоточиться на проплывающих за окном улицах, но мысли возвращались к услышанному разговору. К словам Дамиана. К тому, как прозвучал голос Эдриана, когда он защищал их. И к цене, которую он может заплатить за эту защиту. Когда они вернулись домой, Эдриан коротко попрощался и ушёл в гостиную. Елизавета поднялась в свою комнату, бросив на Лавинию понимающий взгляд. Лавиния тоже поднялась наверх, но не могла усидеть на месте. Она ходила по комнате из угла в угол, нервно теребя край платья. Всё, что она услышала сегодня, крутилось в голове. Возмущённые голоса в зале. Презрительные взгляды. Слова Дамиана о карьере, о прагматизме, о романтических порывах, которые разрушают жизнь. И Эдриан, стоявший на сцене, объявляющий их соавторами, несмотря ни на что. Она остановилась у окна, прижав ладони к прохладному стеклу. За окном сгущались сумерки, сад тонул в синих тенях. Внутри клокотала смесь вины, благодарности и страха. Она не могла позволить ему пожертвовать всем ради неё. Не могла быть причиной крушения его карьеры, его репутации. Научная гордость, которую она так ценила, вдруг показалась ничтожной по сравнению с тем, что он может потерять. Нужно было поговорить с ним. Убедить его отступить. Исправить ситуацию, пока не стало слишком поздно. Она накинула шаль и вышла из комнаты. Дом погрузился в вечернюю тишину. Спустившись по лестнице, она направилась к гостиной. Свет, пробивавшийся из-под двери, подсказал, что он всё ещё там. Она толкнула дверь и замерла на пороге. Эдриан сидел в кресле у камина, в одной руке держал бокал с янтарной жидкостью, другой подпирал голову. Огонь в камине отбрасывал тени на его лицо, подчёркивая усталость в чертах. Он поднял взгляд, увидел её и медленно выпрямился. — Лавиния, — произнёс он. — Я думал, ты уже легла спать. — Не могу, — призналась она, входя в комнату. — Мне нужно с тобой поговорить. Он кивнул, жестом предлагая ей сесть, но она осталась стоять. Слова рвались наружу, требуя выхода. — Сегодняшняя презентация, — начала она, сцепив руки перед собой. — Столько людей были недовольны нашим участием. Ты слышал, что они говорили. Видел их лица. Это может разрушить твою карьеру. Ты не должен... ты не можешь рисковать всем ради... — Ради чего? — тихо спросил он, не сводя с неё взгляда. — Ради меня, — выдохнула она. — Ради нас с Елизаветой. Ради идеи, которую общество не готово принять. Ты можешь всё исправить. Сказать, что мы были просто... консультантами. Что основную работу проделал ты. Они поверят. Они хотят в это верить. Она начала ходить по комнате, жестикулируя, слова лились всё быстрее. — Должность, на которую ты рассчитывал, она важна. Твоё место в обществе важно. Ты сможешь продолжать исследования, внедрять новые методы, приносить реальную пользу. Но только если не будешь упрямиться. Если пойдёшь на компромисс. Я не хочу быть причиной того, что ты потеряешь всё, что строил годами. Я не могу... — Лавиния. Голос его прозвучал так спокойно, что она осеклась на полуслове. Эдриан встал из кресла, отставил бокал и подошёл к ней. Она замерла, глядя на него снизу вверх, внезапно осознав, насколько он высокий, насколько близко стоит. — Тебе не нужно об этом переживать, — тихо сказал он. — Я уже написал письмо председателю общества. Отказался и от борьбы за должность, и от места в обществе в целом. Комната поплыла перед глазами. Лавиния смотрела на него, не веря услышанному. — Что? — прошептала она. — Нет. Нет, ты не мог... Эдриан, ты не должен был так поступать! Она мотнула головой, слова сыпались, как из прорванного мешка. — Письмо ведь еще можно перехватить, правда? Можно всё исправить. Или написать новое, объяснить, что ты был расстроен, что поспешил с решением. Они поймут. Они примут тебя обратно. Но ты должен... Эдриан осторожно взял её руки в свои. Его ладони тёплые большие, обхватывали её холодные пальцы целиком. Он медленно поднёс их к губам, коснулся поцелуем, согревая дыханием. — Лавиния, — произнёс он, не отпуская её рук. — То, что для меня действительно важно, сейчас стоит передо мной. Она замерла, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. — И никто, — продолжил он, глядя ей прямо в глаза, — никто не заставит меня отказаться от тебя. Потому что я люблю тебя. Любил все эти годы. И буду любить впредь. Слёзы хлынули из глаз раньше, чем Лавиния успела что-то сказать. Они текли по щекам горячими дорожками, размывая мир вокруг. Эдриан осторожно отпустил одну её руку, большим пальцем вытирая слёзы, его прикосновения были невероятно нежными. — Не плачь, — прошептал он. — Прошу тебя, не плачь. Но она не могла остановиться. Всё, что копилось внутри недели, месяцы, всё, что она старательно подавляла, отрицала, не позволяла себе чувствовать, вырвалось наружу. Она шагнула вперёд, обвила руками его талию, уткнулась лицом ему в грудь. — Я тоже, — прошептала она сквозь слёзы. — Я тоже тебя люблю. Не знаю, как это произошло. Не хотела этого. Боялась. Но не могу больше отрицать. Его руки обхватили её, прижали к себе крепко, надёжно. Она чувствовала, как бьётся его сердце под щекой, быстро, неровно. Они стояли так, не шевелясь, и время словно остановилось. Потом Эдриан осторожно отстранил её, взял за подбородок, заставляя поднять взгляд. В его глазах плескалось что-то такое глубокое, такое безграничное, что у Лавинии перехватило дыхание. Он наклонился, и его губы коснулись её губ. Мягко. Осторожно. Словно боялся, что она исчезнет, растает, если надавить сильнее. Но она не исчезла. Она ответила на поцелуй, ее руки скользнули к его шее, притянули ближе. В этот момент она, казалось, забыла обо всём на свете. Был только этот момент. Только они двое. Только это чувство, разливающееся по телу теплом и светом. Поцелуй становился глубоким, страстным. Его руки скользили по её спине, притягивали плотнее. Она запустила пальцы в его волосы, чувствуя, как под руками упругие пряди. Мир вокруг перестал существовать. Была только его близость. Его тепло. Его любовь, которую она наконец позволила себе принять. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба задыхались. Эдриан прижал лоб к её лбу, его дыхание было прерывистым, горячим на её коже. — Я так долго ждал этого, — прошептал он. Потом резко отвернулся. Лавиния увидела, как он быстро заморгал. Когда он повернулся обратно, в глазах блестели выступившие слёзы. — Прости, — сказал он, и голос дрогнул. — Прости за слабость. Я... я боялся никогда больше не услышать от тебя этих слов. Боялся, что потерял тебя навсегда. Лавиния взяла его лицо в ладони, заставляя посмотреть на неё. Улыбка, медленно расцветшая на её губах, была полна нежности и обещания. — Теперь, — тихо сказала она, — ты будешь слышать их очень часто. Каждый день. Сколько захочешь. Потому что я больше не собираюсь это скрывать. Он улыбнулся в ответ, и эта улыбка была такой светлой, такой счастливой, что сердце Лавинии сжалось от переполнявших её чувств. Они стояли у камина, обнявшись, и смотрели друг на друга, словно не в силах поверить, что это происходит на самом деле. Что после стольких лет боли, недопонимания и разлуки они наконец здесь. Вместе. И больше ничто не может их разлучить. Эпилог Утро выдалось ясным и холодным. Первый настоящий морозец коснулся травы в саду, оставив на ней серебристый налёт. Эдриан проснулся рано, но не от холода, а от того, что не мог больше лежать на месте. Внутри клокотала смесь счастья, нетерпения и лёгкого страха перед тем, что предстояло сделать. Он оделся быстро, спустился вниз и направился прямиком к кабинету отца. Гарольд Торнхилл обычно поднимался с рассветом и первые часы посвящал делам, разбирая корреспонденцию за массивным письменным столом. Эдриан постучал в дверь, не дожидаясь ответа, вошёл. Отец поднял взгляд от бумаг, снял очки, которые надевал для чтения, и улыбнулся. — Эдриан, как рано ты сегодня. Не мог уснуть? — Не мог, — признался Эдриан, подходя ближе. Он остановился у стола, не зная, как начать. Гарольд отложил перо, внимательно посмотрел на сына. — Ну что, рассказывай. Как прошла вчерашняя презентация? Я весь вечер ждал, что ты придёшь и расскажешь подробности. Эдриан махнул рукой, отметая тему. — Презентация... Это сейчас не важно. У меня есть новость. Более важная. Гарольд приподнял бровь, откинулся на спинку кресла. — Более важная, чем должность в Королевском обществе, на которую ты так рассчитывал? Что ж, заинтриговал. Слушаю. Эдриан сделал глубокий вдох. Слова, которые он репетировал всю дорогу до кабинета, вдруг улетучились. Осталась только суть, простая и волнующая до дрожи. — Лавиния согласилась стать моей женой. Тишина, повисшая в кабинете, длилась всего секунду, но Эдриану показалось, что прошла целая вечность. Потом лицо Гарольда преобразилось. Улыбка, широкая и искренняя, осветила его черты. Он резко поднялся из-за стола, обогнул его и крепко обнял сына. — Эдриан, — произнёс он, и голос дрогнул от эмоций. — Я так рад. Так безмерно рад. Я всегда надеялся на этот союз. Знал, что она единственная, кто может сделать тебя по-настоящему счастливым. Эдриан неловко похлопал отца по спине, сам чувствуя, как к горлу подступает комок. Гарольд отстранился, держа его за плечи, внимательно вглядываясь в лицо. — Ты прошёл через множество испытаний, — сказал он серьёзно. — Были времена, когда я сомневался, найдёшь ли ты свой путь. Но ты справился. Ты вырос. Изменился. Стал человеком, которым я горжусь. И теперь ты достоин настоящего счастья. Эдриан почувствовал, как внутри поднимается волна благодарности. Отец не всегда был мягок с ним, но всегда был справедлив. Услышать эти слова, это признание, было важнее любых наград и должностей. — Спасибо, отец, — тихо произнёс он. Гарольд похлопал его по плечу, вернулся за стол, но не сел, а остался стоять, задумчиво глядя в окно. — Правда, тебе придётся немного подождать с бракосочетанием, — произнёс он, и в голосе прозвучала какая-то странная нотка. Эдриан нахмурился. — Подождать? Почему? Гарольд обернулся, и на его лице появилась лёгкая, почти застенчивая улыбка, которую Эдриан не видел у отца уже много лет. — У меня тоже есть новость, которой я хотел бы поделиться за семейным столом, — медленно произнёс он. — Но, раз уж так вышло, скажу тебе первым. Эдриан замер, чувствуя, как внутри нарастает предчувствие чего-то неожиданного. — Я тоже намерен жениться, — продолжил Гарольд, глядя сыну прямо в глаза. — На Елизавете Владимировне. И мы уже определили дату свадьбы. Эдриан стоял, не в силах пошевелиться, уставившись на отца с открытым ртом. Слова не доходили до сознания. Отец. Жениться. На Елизавете. — Что? — наконец выдавил он. — Ты... серьёзно? На Елизавете? Гарольд рассмеялся, и смех его был лёгким, почти юношеским. — Вижу, ты удивлён. Да, сын, на Елизавете. Мы много общались за эти месяцы. Оказалось, у нас гораздо больше общего, чем я мог предположить. Она удивительная женщина. Умная, сильная, с таким взглядом на мир, который я давно не встречал. Он подошёл к окну, глядя на сад, где утренний свет золотил увядающие листья. — Я очень любил твою мать, — тихо сказал он. — Оливия и ты были плодом настоящей любви, глубокой и искренней. Когда она умерла, я думал, что никогда больше не смогу впустить в своё сердце другую женщину. Много лет жил один, и мне казалось, что так и должно быть. Он повернулся к Эдриану, и в глазах его читалась смесь ностальгии и надежды. — Но я устал от одиночества. Устал от пустоты в этом доме, когда все разъезжаются по своим делам. Устал от вечеров, проведённых лишь с книгой и бокалом. Елизавета... она вернула мне желание жить. Не просто существовать, а именно жить. Эдриан медленно выдохнул. Шок постепенно отступал, уступая место чему-то тёплому, светлому. Улыбка сама собой тронула его губы. — Отец, — произнёс он, и в голосе зазвучал искренний восторг. — Я рад за тебя. Честное слово, рад. Елизавета... она действительно замечательная. И если она сделала тебя счастливым, то я только за. Гарольд улыбнулся шире, облегчение отразилось на его лице. — Я боялся, что ты не одобришь. Что сочтёшь это... неуместным. — Неуместным? — Эдриан рассмеялся. — Отец, ты заслужил счастье не меньше, чем кто-либо другой. Гарольд тоже рассмеялся, и звук этот был таким непривычно радостным, что Эдриан понял: отец действительно счастлив. По-настоящему. — Представляю, какова будет реакция Оливии, — сказал Эдриан, присаживаясь на край стола. — Когда мы объявим две помолвки разом на семейном сборе. Она, наверное, упадёт в обморок от переизбытка новостей. — Оливия? — Гарольд усмехнулся. — Она будет в восторге. Твоя сестра обожает романтические истории. А тут сразу две. Да ещё и в семье. — Анна тоже обрадуется, — добавил Эдриан. — Она всегда говорила, что ты слишком много времени проводишь в одиночестве. — Тристан, вероятно, будет язвить, — Гарольд покачал головой с лёгкой иронией. — Скажет что-нибудь в духе: "Лавиния и Елизавета Мещерские оказались под дружной атакой Торнхиллов". Эдриан расхохотался. — Это в его духе. Но я знаю, что он искренне будет рад. Несмотря на все свои шутки, он желает нам счастья. Они помолчали, каждый погружённый в свои мысли. За окном поднималось солнце, заливая кабинет тёплым светом. Эдриан смотрел на отца и видел в нём не строгого главу семейства, а просто человека, который обрёл второй шанс на любовь. И это наполняло сердце радостью. — Знаешь, сын, — тихо произнёс Гарольд, — когда-то я говорил тебе, что Торнхиллы всегда держат слово. Я дал обещание Джорджу Рэвенскрофту заботиться о его дочери. И я сдержал его. Но никогда не думал, что это обещание приведёт к тому, что ты найдёшь настоящую любовь. Он посмотрел на Эдриана с теплотой. — Жизнь удивительна. Мы планируем одно, а судьба преподносит нам совсем другое. И иногда это другое оказывается гораздо лучше, чем мы могли представить. Эдриан кивнул, чувствуя, как слова отца отзываются в душе. — Ты прав. Я никогда не думал, что всё обернётся так. Что потеряв Лавинию однажды, я смогу вернуть её. Что после стольких лет боли и сожалений я окажусь здесь, счастливым и любимым. — А теперь вы оба получаете шанс начать заново, — Гарольд улыбнулся. — Ты и Лавиния. Я и Елизавета. Две пары, две истории, но одна семья. — Когда свадьба? — спросил Эдриан. — Твоя, я имею в виду. — Через два месяца, — ответил Гарольд. — Мы с Елизаветой решили не затягивать. Она хотела скромную церемонию, но я настоял, чтобы всё было достойно. Она заслуживает праздника. — А мы с Лавинией... — Эдриан задумался. — Полагаю, подождём до весны. Чтобы не затмевать ваше торжество. — Мудрое решение, — одобрительно кивнул Гарольд. — Хотя, признаться, я был бы не против, если бы мы устроили двойную свадьбу. Эдриан фыркнул. — Думаю, Лавиния и Елизавета убьют нас, если мы предложим такое. Каждая женщина заслуживает своего особенного дня. — Ты прав, конечно, — Гарольд рассмеялся. — Я уже представляю, как они будут планировать каждую деталь. Платья, цветы, меню... Нам с тобой останется только кивать и соглашаться. — Именно так и поступим, — Эдриан улыбнулся. Они снова помолчали, но тишина была уютной, наполненной взаимопониманием. Отец и сын, каждый на пороге нового этапа жизни, каждый готовый к переменам, которые принесут только радость. — Пойдём завтракать? — предложил Гарольд. — Пойдём, — согласился Эдриан, поднимаясь. — Наши дамы наверняка уже спустились. Они вышли из кабинета вместе, и впервые за много лет Эдриан почувствовал, что между ними нет той невидимой стены, которая так долго разделяла их. Они были не просто отцом и сыном. Они были друзьями. Союзниками. Двумя мужчинами, которые нашли свою любовь и готовы были защищать её от всех невзгод. Конец ----------