Нелюбимая. В оковах брака

Автор: Кати Владмар

Возрастное ограничение: 16+

Формат: Роман

Пролог. Падение Я отперла дверь своей квартиры с осторожностью домушника, стараясь не греметь ключами, прижала замок рукой так, чтобы язычок выскользнул из прорези бесшумно. Осенний рассвет только начинал разгораться, окрашивая небо за окнами подъезда в грязно-розовые тона, город ещё спал, и я улыбнулась про себя, представляя лицо Максима, когда он проснется и увидит меня рядом. Три дня конференции по спинальной реабилитации в Санкт-Петербурге пролетели в вихре лекций, мастер-классов и дискуссий о новых техниках работы с травмами позвоночника, и я вернулась с головой, полной идей, которыми не терпелось поделиться. Изначально рейс был запланирован на вечер воскресенья, но когда появилась возможность улететь утренним самолетом, я не раздумывая купила новый билет. Сюрприз. Завтрак в постель для любимого мужа, который наверняка скучал без меня эти три дня. Дверь открылась бесшумно. Я шагнула в прихожую, аккуратно поставила чемодан у стены и скинула с плеча сумку. Потянулась расстегнуть куртку, когда мой взгляд наткнулся на чужие туфли у входа. Женские. На тонкой шпильке, лаковые, красные. Скинуты небрежно, одна завалилась набок. Я замерла с рукой на молнии. Такие туфли я никогда не носила, это было непрактично при моей работе, когда весь день на ногах, когда нужно вести за собой пациента, подхватывать, страховать. Я предпочитала удобную обувь, в которой можно двигаться быстро и без риска свернуть лодыжку. Эти туфли принадлежали кому-то другому. Сердце не забилось учащенно, как пишут в книгах. Оно словно провалилось куда-то вниз, а потом продолжило биться ровно и тяжело, отбивая траурный марш. Я медленно разомкнула пальцы на молнии и двинулась в глубь квартиры. В гостиной на полу валялась мужская рубашка. Та самая, которую я привезла Максиму из Италии полгода назад, дорогая, льняная, цвета слоновой кости. Тогда он так радовался подарку, примерял перед зеркалом, целовал меня в макушку. Сейчас рубашка лежала скомканная, рядом женская блузка из тонкого шелка, чулки, брюки. Квартира была усеяна этими свидетельствами, как место преступления уликами. Я шла, не ускоряя и не замедляя шаг, двигаясь будто бы по заранее намеченному маршруту. Дверь в спальню была приоткрыта. Внутри царил полумрак, шторы задёрнуты, и только тонкая полоска рассветного солнца пробивалась сквозь щель, падая на кровать. Нашу кровать, на которой мы спали пять лет. На этой кровати Максим обещал мне верность, говорил о детях, которых мы заведём когда-нибудь, когда у меня станет поменьше работы, а у него подрастёт бизнес. Теперь на этой кровати спали двое. Максим лежал на боку, обнимая блондинку. Молодую, судя по гладкой коже спины, стройную, с длинными волосами, рассыпанными по подушке. Красивую. Классически красивую, как картинка из глянцевого журнала, всё при ней: грудь, талия, бёдра. Карикатурная кукла Барби во плоти. Я стояла в дверях и смотрела. Наблюдала, как поднимаются и опадают их груди в такт дыханию сна. Мне стало холодно, как если бы вся кровь в моих жилах вдруг остановилась и вместо живого биения сердца внутри осталась только ледяная пустота. Пять лет. Пять лет я вкладывала в этот брак всё, что могла. Работала за двоих, когда Максим раскручивал своё дело, поддерживала, верила. Закрывала глаза на задержки допоздна, на командировки, на запах чужих духов, который иногда чувствовала на его рубашках, уговаривая себя, что это просто коллега обняла на прощание или клиентка слишком щедро надушилась. Дура. Слепая доверчивая дура. Что-то внутри меня окончательно замёрзло, покрылось коркой льда. Я подошла к кровати стремительно, уже не заботясь о том, чтобы сохранять тишину. Моя рука легла на длинные светлые пряди блондинки, пальцы сжались, наматывая волосы на кулак, дернули вверх. Девушка вскрикнула, проснулась, замахала руками, пытаясь вырваться. Максим дёрнулся, открыл глаза. — Вера?! Что ты... Ты же должна была... — Прилететь вечером, да, — закончила я за него почти спокойно, не ослабляя хватку. — Но планы изменились. Сюрприз! Я потянула сильнее. Блондинка завизжала, царапая мои пальцы, пытаясь освободиться. — Вера, стой, я могу всё объяснить! — Максим сел, протягивая руки в примирительном жесте. — Не надо. Я развернулась, волоча за собой вопящую девицу, и потащила её к двери. Блондинка пыталась сопротивляться, цеплялась за косяк, но я была сильнее, мои руки привычные к физической работе с пациентами, к тому, чтобы поддерживать, переворачивать, удерживать безжизненный вес парализованных конечностей. Я дотащила её до входной двери, рывком распахнула и вытолкнула в подъезд. Визг стал громче, превратился в истерику. — Мою одежду! Верните мне одежду! Я голая! Вы ненормальная! Максим! Я захлопнула дверь. Щёлкнула замком. Обернулась и увидела, что Максим кое-как натянул штаны, выбежал из спальни. Лицо красное, глаза бегающие. — Вера, послушай... Я прошла мимо него, словно он был пустым местом. Наклонилась, подняла с пола красные туфли на шпильке. Подобрала рубашку, брюки, женскую блузку и чулки. Максим шёл за мной по пятам, говорил что-то, оправдывался, я не слушала. Прошла через гостиную к балкону. — Это ничего не значило! Просто... у нас с ней ничего серьёзного, понимаешь? Я люблю тебя, только тебя! Я распахнула балконную дверь. Холодный сентябрьский воздух ударил в лицо. Шестой этаж, внизу дорога, на обочине рядами припаркованные машины. Среди них, на самом почётном месте возле подъезда, стоял чёрный Audi Максима. Его гордость и радость, которую он холил и лелеял больше, чем меня. Я швырнула вниз одежду. Рубашка, блузка, чулки полетели вниз, как гигантские опавшие листья, распластываясь на ветру. Потом я подняла первую туфлю, прицелилась и метнула изо всех сил. Удар. Звон разбитого стекла. Автомобильная сигнализация взвыла, оглашая окрестности воем. В квартире на столике тоненько запищал брелок Максима в ответ. — Нет! — Максим рванулся к двери. — Моя машина! Я уже замахивалась второй туфлей. Прицелилась, бросила. Ещё один удар, теперь по крыше. Вмятина. Сирена не унималась, к ней присоединилась сигнализация соседней машины. Удовлетворение. Тёплое, почти приятное чувство где-то в районе солнечного сплетения. Машина, которой он дорожил больше, чем мной. Вот тебе, Максим! Вот тебе за пять лет. Я оглядела балкон. На полу стоял большой керамический горшок с каким-то увядшим цветком, который я забывала поливать последний месяц. Я наклонилась за ним. — Вера, стой! — Максим ворвался на балкон, схватил меня за плечо. — Прекрати сейчас же! Ты себя ведёшь как ненормальная! Я обернулась, и он отступил на шаг, увидев моё лицо. В нём не было ничего, кроме холодной ярости. — Ненормальная? — переспросила я тихо, — Это я ненормальная, Максим? Я, которая пришла домой и застала мужа с любовницей в своей постели? — Это был просто секс! Ничего важного! — Просто секс. — Я подняла горшок. Тяжёлый, с землёй. — В нашей постели. В день, когда я должна была вернуться домой. Как долго, Максим? Как долго ты меня обманывал? Он не ответил. Я увидела ответ в его глазах. Давно. Может, год. Может, дольше. — Отпусти горшок, — сказал он медленно, протягивая руки. — Давай поговорим спокойно, как взрослые люди. — Взрослые люди, — усмехнулась я без тени веселья. — Взрослые люди не трахаются с любовницами, пока их жёны работают. Я подняла горшок выше, целясь в машину. Максим прыгнул вперед, схватил меня за руки. Завязалась борьба, неуклюжая, яростная. Я пыталась вырваться, он удерживал, тянул от края балкона. — Отпусти! — зашипела я. — Отпусти меня сейчас же! — Брось эту чёртову штуку! Горшок выпал из моих рук, разбился о пол балкона. Черепки и земля разлетелись во все стороны. Максим не разжал хватку, притянул меня к себе, встряхнул. — Успокойся! Просто успокойся и выслушай меня! — Нет, — сказала я. — Нет, я не хочу тебя слушать. Я оттолкнула его. Он толкнул в ответ, рефлекторно, со всей силы. Всё произошло за долю секунды, но время растянулось, стало вязким, как мёд. Я почувствовала, как теряю равновесие — тело покачнулось назад, мышцы напряглись, пытаясь удержать центр тяжести. Нога отступила, нашла опору на чём-то твёрдом и скользком. Черепок от разбитого горшка.​ Подошва соскользнула. Мир наклонился. Я взмахнула руками, инстинктивно, отчаянно пытаясь поймать равновесие. Правая рука метнулась к перилам балкона — пальцы коснулись холодного металла, скользнули по гладкой поверхности, попытались сжаться, ухватиться. Но перила были мокрыми от утренней росы, и пальцы соскользнули, не удержались.​ Тело продолжало падать навзничь. Я увидела лицо Максима. Белое. Глаза широко раскрыты, зрачки расширены от ужаса. Рот открыт в немом крике, который не успел вырваться наружу. Его рука метнулась вперёд — резким, судорожным движением, как будто его тело поняло, что происходит, быстрее, чем мозг.​ Он бросился ко мне.​ Слишком поздно. Я видела, как его пальцы тянутся сквозь воздух, разрезая пространство между нами. Видела линии на его ладони, ногти, обручальное кольцо на безымянном пальце — то самое, которое я когда-то надела на него, думая, что это навсегда. Его рука была в нескольких сантиметрах от моей, так близко, что я почти чувствовала тепло его кожи.​ Почти. Наши пальцы разминулись. Его рука схватила пустоту, сжалась в кулак на пустом воздухе.​ Перила балкона исчезли из поля зрения. Я перевалилась через край.​ Падение.​ Гравитация схватила меня, потянула вниз с неумолимой силой. Тело перевернулось в воздухе, беспомощное, как тряпичная кукла. Мир закрутился, превратился в калейдоскоп сменяющих друг друга образов: серое небо, чёрный асфальт, окна домов, небо опять. Всё крутилось, вращалось, не давало сфокусироваться ни на чём.​ В ушах свистел ветер — высокий, протяжный звук, как последний вздох. Волосы хлестали по лицу. Одежда билась о тело, рвалась встречным потоком воздуха.​ Где-то наверху — очень далеко, хотя прошла всего секунда — я услышала крик. Мужской. Отчаянный. Максим.​ Слишком поздно для криков.​ Я успела подумать, что это конец. Что моя жизнь кончилась так глупо, так несправедливо, на балконе собственной квартиры, из-за разбитого горшка и мужа-изменника. Не от болезни, не от старости, не от чего-то достойного. От чьего-то толчка в приступе ярости.​ Земля приближалась. Я видела припаркованные машины, тротуар, асфальт. Чёрную Audi Максима с разбитым стеклом. Как символично. Последнее, что я увижу в жизни — его гребаная машина.​ И ещё одна мысль пришла, последняя, кристально ясная, холодная как лёд: пусть его засудят за убийство. Пусть не выкрутится. Пусть сядет. Пусть страдает, как я страдала все эти месяцы, закрывая глаза на очевидное, притворяясь, что всё в порядке.​ Пусть знает, что это он. Он убил меня. Своими руками.​ А в следующей жизни...​ Если она вообще существует... Пусть мой муж будет нормальным. Или пусть его вообще не будет, потому что все мужчины — предатели и лжецы, и доверять им нельзя ни на грош.​ Пусть я буду одна. Это лучше, чем снова пройти через это дерьмо. Асфальт. Прямо подо мной. Метр. Меньше.​ Удар.​ Боль, острая и всепоглощающая, взорвалась внутри, залила всё собой. Звук — хруст, глухой, мокрый, ужасный. Что-то сломалось. Много чего сломалось. Спина, позвоночник, рёбра — всё разом.​ Не могу дышать. Лёгкие не слушаются. Рот открыт, но воздух не входит.​ В глазах потемнело. Края зрения сузились, превратились в чёрный туннель. Потом темнота поглотила меня целиком. Глава 1. Второй шанс Первое, что я почувствовала, это боль. Не острую, не жгучую, какую ожидала после падения с шестого этажа, а тупую, всепроникающую, словно каждая клетка моего тела ныла и жаловалась на несправедливость судьбы. Веки налились свинцом, не хотели подчиняться, но я заставила себя разомкнуть их, моргнула несколько раз, пытаясь сфокусировать взгляд. Потолок. Высокий, с лепниной, украшенный какими-то завитушками и розетками в углах. Не белый казённый потолок больничной палаты, а старый, с потемневшей от времени штукатуркой. Я не умерла? Эта мысль пришла первой, ошеломляющая в своей простоте. Я жива. Каким-то чудом выжила после падения с балкона, и теперь... где? В больнице? Но какая больница выглядит так странно? Я попыталась повернуть голову, и мир поплыл перед глазами, закружился тошнотворной каруселью. Подождала, пока головокружение отступит, и медленно, очень медленно, осмотрелась. То, что я увидела, не имело никакого смысла. Комната была огромной, с высокими окнами, задрапированными тяжёлыми бархатными портьерами тёмно-бордового цвета. Мебель, массивная и явно антикварная, или очень хорошая имитация под старину, стояла вдоль стен: комод с изогнутыми ножками, туалетный столик с овальным зеркалом, кресло с высокой спинкой. На столике у кровати горели свечи. Не электрические лампы, стилизованные под свечи, а настоящие восковые свечи в медном подсвечнике, с живым трепещущим пламенем. Кровать, в которой я лежала, была с балдахином. С чёртовым балдахином, как в историческом музее или в декорациях к костюмированному фильму. Тяжёлая ткань свисала по углам, собранная в складки, над головой натянут полог из того же бордового бархата. Что за... Я попыталась сесть, опереться на локти, чтобы лучше рассмотреть это безумие. Руки подчинились, слабые, дрожащие, но двигались. Я приподнялась, и тут поняла, что не чувствую ноги. Совсем. Ни покалывания, ни онемения, ничего, просто пустота ниже пояса. Паника ударила волной, накрыла с головой, сдавила горло. Я дёрнула одеялом, сбросила его, уставилась на свои ноги. Они лежали неподвижно, словно и не мои вовсе. Я попыталась пошевелить пальцами ног. Ничего. Попыталась согнуть колено. Ничего. Парализована. Я парализована после падения. Профессиональная часть моего сознания, та, что привыкла работать с такими травмами, холодно констатировала факты: травма позвоночника, вероятно, на уровне поясничного отдела, полная потеря чувствительности и моторики нижних конечностей. Личная часть, та, что всё ещё была живым человеком со страхами и надеждами, кричала в ужасе. Я никогда больше не смогу ходить. Руки задрожали сильнее. Дыхание сбилось, участилось, комната поплыла перед глазами. Нельзя паниковать. Дыши. Дыши медленно и ровно. Паника никогда не помогала, только усугубляла. Я знала это. Я видела десятки пациентов, которые проходили через то же самое, и всегда говорила им: первое, что нужно сделать, это успокоиться и начать работать над восстановлением. Но одно дело говорить это другим, и совсем другое, когда это касается тебя самой. Дверь распахнулась так внезапно, что я вздрогнула. В комнату вошла женщина в чёрном платье с белым фартуком и чепчиком, в ее руках была стопка чистого белья. Она подняла взгляд, увидела меня сидящей в кровати, и её лицо озарилось такой радостью, что я невольно отшатнулась. — Миледи! — воскликнула она, и голос её задрожал от волнения. — О, миледи, вы наконец очнулись! Слава Господу Богу, я уже боялась... три недели, представляете, три недели вы были без сознания! Три недели? Женщина бросила бельё на кресло и подбежала ко мне, склонилась над кроватью, разглядывая моё лицо с таким облегчением и заботой, словно я была ей роднёй. — Как вы себя чувствуете, миледи? Вам нужна вода? Или, может быть, бульон? Доктор Кёртис говорил, что если вы очнётесь, нужно сразу дать вам питьё. О, я сейчас позову господина, он так переживал, каждый день приходил навестить вас... — Погодите, — я попыталась вставить слово, но она не слушала, щебетала дальше, поправляя подушки, укрывая меня одеялом. — Погодите, послушайте... — Вы такая бледная, миледи, но это неудивительно после такого долгого... О, Господи, как же я рада! Я так молилась за вас, и Мэри тоже, и миссис Райс, и весь дом... — Я не миледи, — сказала я резко, и она наконец замолчала, уставившись на меня с недоумением. — Простите? — Вы ошиблись. Я не та, за кого вы меня принимаете. Женщина моргнула, потом улыбнулась снисходительно, как улыбаются больным, которые говорят что-то бессвязное. — Миледи, это я, Нора. Ваша горничная. Вы меня не узнаёте? Доктор предупреждал, что после такой травмы может быть спутанность сознания, но... — Я говорю вам, что я не... — Я сейчас позову господина! — Она развернулась и практически выбежала из комнаты, даже не дав мне договорить. — Он должен знать, что вы очнулись! Дверь захлопнулась за ней, и я осталась одна в этой странной комнате, с параличом ног и нарастающим чувством, что что-то пошло очень, очень не так. И тут на меня начало накатывать. Воспоминания. Не мои. Чужие, но при этом доступные, словно кто-то открыл дверь в заброшенную комнату моего сознания, и оттуда хлынул поток образов, имён и лиц. Фейт. Меня зовут Фейт Мейсон. Нет, не Мейсон. Эшфорд. Фейт Эшфорд, графиня Блэкторн. Отец. Томас Мейсон, владелец каменоломен, начинавший простым рабочим и ставший одним из богатейших людей Англии. Он хотел для меня лучшего, хотел титул, хотел, чтобы я была счастлива. "Ты станешь леди, доченька, настоящей леди, и твои дети будут аристократами". Брак. По расчёту. Огромное приданое в обмен на титул и древнее имя. Я вышла замуж в двадцать три года, довольно поздно по меркам этого времени, и это было ошибкой. Отец ошибся. Я не стала счастливой. Муж. Я не могла вспомнить его лица целиком, только глаза. Холодные зелёные глаза, которые смотрели на меня с едва скрываемым презрением, с тем высокомерием, которое говорило громче слов: ты купила себе место рядом со мной, но никогда не будешь достойна его. Ты из грязи, из низших, из тех, кто зарабатывает деньги руками, а не получает их по праву рождения. Три года холодного, формального брака. Три года одиночества в чужом доме, где я была незваной, нежеланной и нелюбимой. А потом была ночь. Я ехала куда-то в экипаже... к кому-то... но дальнейшее терялось в тумане, память обрывалась. Голова затрещала от боли. Я зажмурилась, прижала ладони к вискам, пытаясь остановить этот поток, разобраться в нём, но он не останавливался, всё шёл и шёл, заполняя пустоты. Дверь распахнулась снова. Я подняла взгляд. В комнату вошёл мужчина. Высокий, широкоплечий, одетый в тёмный костюм, сидящий на нём безупречно. Он замер на пороге, и я увидела, как его лицо на секунду исказилось, словно он пытался взять себя в руки, подавить какую-то эмоцию. Не подошёл ближе. Просто стоял и смотрел на меня. Я воспользовалась его молчанием. Медленно, не торопясь, разглядывала его снизу вверх: начищенные до блеска сапоги, узкие брюки, жилет, расстёгнутый сюртук. Потом поднялась выше, к лицу. Точёные черты, словно высеченные скульптором, прямой нос, твёрдая линия челюсти. Тёмные волосы, слегка растрёпанные, будто он провёл по ним рукой. И глаза. Зелёные. Холодные. Те самые, что я видела в чужих воспоминаниях. Мой муж. Внутри что-то ёкнуло, не от восторга, а от горькой досады. Конечно же. Вселенная явно издевалась надо мной. — Чёрт возьми, — пробормотала я вслух, не в силах сдержать раздражение. — Снова красивый мудак. Глава 2. Первая схватка Он застыл в дверях, словно не расслышал, потом медленно прищурился. — Что вы сказали? Голос низкий, с хрипотцой, аристократически выверенный акцент. Голос человека, привыкшего, что его слушают и подчиняются. Я почувствовала, как внутри что-то сжалось в комок, старый рефлекс после пяти лет жизни с Максимом, привычка пригибаться под напором мужской уверенности. Но потом вспомнила, что Максима больше нет, что эта жизнь закончилась падением с балкона, и я ничего ему не должна. Никому не должна. Я выдавила улыбку, фальшивую, как пластиковые цветы. — Я сказала, что рада видеть любимого мужа. После трёх недель комы это, согласитесь, вполне естественная реакция. Он продолжал смотреть на меня с тем же прищуром, будто пытался разглядеть что-то, чего раньше не замечал. Потом его лицо снова стало непроницаемой маской, холодной и отстранённой. — Как вы себя чувствуете? Формальный вопрос. Вежливость ради приличия, не больше. Я откинулась на подушки, ощущая, как усталость накатывает волнами, тяжёлая и вязкая. — Так, будто меня КамАЗ переехал, — вырвалось прежде, чем я успела подумать. Он нахмурился. — Прошу прощения? Чёрт. Конечно, он не знает, что такое КамАЗ. Девятнадцатый век, идиотка. Никаких грузовиков, никаких автомобилей вообще. — Ничего, — я махнула рукой. — Просто... чувствую себя так, будто на меня что-то тяжёлое упало. Он по прежнему стоял у двери, не приближался, держал дистанцию, будто боялся, что я заразная. Или, что более вероятно, просто не хотел находиться рядом дольше, чем требовали приличия. Я изучала его лицо, пытаясь сопоставить его с обрывками чужих воспоминаний, но они были слишком размытыми, слишком эмоционально окрашенными болью и одиночеством оригинальной Фейт. — Расскажите, что со мной случилось, — попросила я, и голос прозвучал устало. — Я помню только, что ночью ехала куда-то в экипаже. Дальше... ничего. Его выразительные губы на мгновение сжались в тонкую линию, что-то промелькнуло в глазах, но он быстро взял себя в руки. — Ваш экипаж перевернулся на размытой дождём дороге, — произнёс он ровно, бесстрастно, словно зачитывал протокол. — Примерно в двадцати милях от поместья. Вас нашли не сразу, потому что кучер сбежал с места происшествия. Он сделал паузу, и я увидела, как его челюсти сжались. — Ваш любовник, по всей видимости, не удосужился поинтересоваться вашей судьбой, когда вы не прибыли в назначенное место. Я моргнула. — Любовник? Слово прозвучало глупо, неуместно в моих устах. Я не понимала, о чём он говорит. Какой любовник? В чужих воспоминаниях, которые накатывали обрывками, не было ничего про любовника, только пустота и холод брака, только одиночество в чужом доме. Мужчина усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что я почувствовала, как внутри вспыхивает злость. Он пересёк комнату несколькими длинными шагами, выхватил что-то из внутреннего кармана сюртука и швырнул на покрывало рядом со мной. Конверт, помятый, с оборванной печатью. — Освежите память собственными откровениями, — бросил он и отступил, скрестив руки на груди. Я подняла конверт. Бумага была хорошей, плотной. Достала письмо, развернула, уставилась на аккуратные строчки, выведенные округлым женским почерком. "Натаниэль, Когда ты прочтёшь это письмо, меня уже не будет в Блэкторн Холле. Прошу, не ищи меня, не пытайся вернуть. Это решение далось мне нелегко, но я больше не могу. Не могу существовать в этом холодном браке, чувствовать себя чужой в доме, который должен был стать моим. Не могу терпеть твоё еле сдерживаемое презрение, видеть, как ты отворачиваешься каждый раз, когда я пытаюсь заговорить с тобой. Я встретила человека, с которым впервые за три года почувствовала себя живой. Он видит во мне не приданое и не средство для решения проблем, а просто женщину, достойную внимания и тепла. Я уезжаю с ним. Возможно, это грех, возможно, я навсегда запятнаю репутацию нашей семьи, но я предпочту быть грешницей, чем продолжать умирать по кусочкам в твоём ледяном безразличии. Прости меня, если сможешь. Хотя, полагаю, ты скорее обрадуешься избавлению от нежеланной обузы. Фейт" Я медленно сложила листок, убрала обратно в конверт, положила его рядом с собой. Тишина в комнате была тяжёлой, давящей. Я подняла взгляд на Натаниэля. Он стоял, сцепив руки за спиной, смотрел в окно, но я видела напряжение в том, как сжаты его пальцы. — Ну это лишь подтверждает то, что вы были не слишком хорошим мужем, — сказала я спокойно. Он резко обернулся, и я увидела, как его лицо потемнело, как грозовая туча перед бурей. — Неужели это всё, что вы хотите сказать в своё оправдание? — Голос его стал тише, но от этого не менее опасным. — У меня и мыслей не было оправдываться, — парировала я. — Разве в письме есть хоть доля лжи? Холодный брак, презрение, отсутствие элементарного человеческого тепла. В таких условиях кто угодно сбежал бы. Его ноздри раздулись. Пальцы разжались, сжались снова в кулаки. — Не забывайте, на каких условиях существует этот брак, — произнёс он тихо, глядя мне прямо в глаза. И тут на меня снова нахлынула волна чужих воспоминаний, чётче, яснее предыдущих. Я увидела строгий кабинет, почувствовала запах дорогих сигар и кожаных переплётов, услышала голос Томаса Мейсона, грубоватый, но полный гордости: "Я дам тебе такое приданое, доченька, какого ещё не видела Англия. Ты выйдешь замуж за графа, станешь леди, и никто не посмеет смотреть на тебя свысока". Стопка документов на столе нотариуса. Брачный контракт. Огромное приданое: деньги, акции, доля в бизнесе отца. И пункт, вписанный по настояниям Томаса, который хотел защитить дочь: в случае расторжения брака все приобретения остаются у жены. Муж теряет всё. Спасение древнего рода от банкротства. Спасение ценой моего... нет, её счастья. Я посмотрела на Натаниэля, и губы сами собой растянулись в холодную улыбку. — Похоже, это вы кое-что забыли, милорд, — протянула я медленно, смакуя каждое слово. — Насколько я помню, именно вы привязаны к этому браку, как собака к столбу. Моё приданое спасло вашу семью от разорения, а брачный контракт довольно недвусмысленно объясняет, что будет, если брак будет расторгнут. Так что нет, это не я должна помнить своё место. Комнату накрыла звенящая тишина. Я видела, как его лицо побледнело, а губы сжались в тонкую линию. Он сделал несколько стремительных шагов, оказался рядом с кроватью, нависая надо мной, огромный и пугающий. В его глазах ледяное презрение сменилось темной, глухой яростью. — Вы никогда не упустите случая напомнить об этом, верно? — Его голос упал до зловещего шёпота, в котором звенела сталь. — Даже сейчас. Даже в таком состоянии. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, терпкий запах дорогого одеколона, смешанного с яростью. Его дыхание было учащённым, грудь вздымалась под безупречным сюртуком. Между нами было всего несколько сантиметров, и я вдруг осознала, насколько он физически превосходит меня — высокий, сильный, в то время как я лежала беспомощная, не имея возможности ничего противопоставить ему. Но я не отшатнулась. Не опустила взгляд. Просто смотрела на него снизу вверх, подняв подбородок, и внутри клокотала злость, холодная и яростная одновременно. Сколько раз Максим орал на меня вот так же? Сколько раз я сжималась, мельчала, просила прощения за то, в чём не была виновата? Больше нет. Больше никогда. Дверь тихонько скрипнула. В комнату вошла горничная, осторожно неся в руках поднос, на котором дымилась тарелка с куриным бульоном, стоял стакан с чаем и лежал небольшой кусочек хлеба. — Милорд, простите, что прерываю, — произнесла она, делая книксен и стараясь не расплескать содержимое тарелки. — Я отправила посыльного к доктору Кёртису, как вы велели, и поручила ему передать телеграмму в дом мистера Мейсона, чтобы сообщить, что миледи очнулась.​ Натаниэль выпрямился так резко, будто его ударило током. Отступил от кровати на несколько шагов, расправил сюртук, провёл рукой по волосам, но глаза его продолжали метать молнии в мою сторону. Я видела, что его плечи напряжены, челюсти сжаты, а сам он изо всех сил пытается вернуть прежний ледяной контроль. — Благодарю вас, Нора, — произнёс он наконец, и голос снова стал бесстрастным. — Оставайтесь с миледи. Помогите ей поесть. Он повернулся к выходу, не глядя на меня больше. — Я вернусь, когда прибудет доктор Кёртис, — бросил он через плечо и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Горничная застыла на месте с подносом в руках, бросая на меня встревоженный взгляд, словно пытаясь понять, что только что произошло между нами. Потом осторожно подошла к кровати и поставила поднос на придвинутый столик. Я мысленно усмехнулась, глядя на закрытую дверь. Вот как. Значит, не такой уж он и холодный, этот чванливый аристократ. Под ледяной маской скрывается вполне живой человек, способный злиться, терять самообладание и выходить из себя. Занятно. Очень занятно. Глава 3. Тень подозрения Запах куриного бульона достиг моего обоняния, и желудок скрутило от голода. Мысли о Натаниэле, о его гневе, о странном браке, в который я попала, мгновенно отошли на второй план. Мне нужно было поесть. Немедленно. Я потянулась к подносу, но руки предательски задрожали, не удержали вес, и пальцы соскользнули с края. Чёрт. Я уставилась на свои руки, тонкие, бледные, с выступающими костяшками и голубыми венами под прозрачной кожей. Это были не мои руки. То есть, формально мои, но непривычно хрупкие, слабые. Моё прежнее тело было крепким, сильным, а это казалось сделанным из папиросной бумаги, готовой порваться от малейшего напряжения. Три недели комы явно не пошли на пользу мышцам, но дело было не только в этом. Фейт сама по себе была меньше меня, тоньше, словно всю жизнь недоедала или просто не привыкла к физическим нагрузкам. Дочери богатых промышленников, видимо, не таскали тяжести и не проводили по восемь часов на ногах в реабилитационном центре. — Миледи, позвольте, — Нора быстро придвинула стул к кровати, поставила поднос на колени и взяла ложку. — Вы ещё слишком слабы. Я вам помогу. Я хотела возразить, что сама справлюсь, но желудок снова жалобно заурчал, и я сдалась. Гордость сейчас не лучший помощник. Кроме того, если честно, я не была уверена, что смогу донести ложку до рта, не расплескав её содержимого. Придётся привыкать к этой беспомощности, по крайней мере, пока тело не окрепнет. Проблемы нужно решать постепенно: сначала восстановить силы, потом начать работать над параличом, а уже потом разбираться с остальным бардаком, в который я угодила. Нора зачерпнула бульон и поднесла ложку к моим губам. Я открыла рот, и тёплая жидкость разлилась по горлу, согревая изнутри. Я вдруг замерла. Господи. Это было... невероятно. Не просто вкусно, это был совершенно другой вкус, не похожий ни на что из моей прежней жизни. Насыщенный, глубокий, золотистый, с прозрачными каплями жира, которые оставляли маслянистый след на губах. В нём чувствовались ароматы настоящих овощей, не безвкусной магазинной моркови, а той, что выросла на богатой земле и впитала солнечный свет, насыщаясь особенным ароматом. Лук, который карамелизовался и отдал свою сладость. Травы, наверное, тимьян и лавровый лист, едва уловимые, но придающие объём. А курица... Это была настоящая деревенская курица, которая гуляла по двору, клевала зерно, а не сидела в тесной клетке на гормонах и антибиотиках. Я почувствовала разницу мгновенно: плотный, мясной вкус бульона, который невозможно воспроизвести из фабричной птицы. Может быть, дело было в том, что тело Фейт не получало достаточного питания за время комы, и любая еда показалась бы мне сейчас амброзией. Либо я, как городская жительница двадцать первого века, просто никогда в жизни не пробовала по-настоящему хороший бульон из домашней курицы, сваренный не спеша, на медленном огне, с любовью и знанием дела. Но в этот момент, проглатывая вторую ложку, я вдруг подумала: может быть, в этом времени найдутся свои преимущества. Странная мысль, учитывая, что я парализована и застряла в девятнадцатом веке. Но этот бульон... да, определённо, он был одним из них. Нора кормила меня молча, ложка за ложкой, аккуратно и заботливо, но я видела, что она нервничает. Руки слегка дрожали, взгляд то и дело метался к двери, будто она ожидала, что кто-то ворвётся в комнату. Губы поджаты, плечи напряжены. Что-то её беспокоило. Я проглотила очередную порцию и не выдержала. — Нора, что-то не так? Она вздрогнула так, что чуть не уронила ложку. Несколько секунд молчала, глядя в тарелку, потом медленно подняла взгляд на меня. В её глазах читалась внутренняя борьба: сказать или промолчать, нарушить субординацию или держать язык за зубами. Наконец она наклонилась ко мне и зашептала так тихо, что я едва расслышала: — Миледи, простите мою дерзость, я слышала громкий разговор, когда шла сюда... он... милорд... он вас не обижал? Я поперхнулась бульоном. Закашлялась, отвернулась, пытаясь отдышаться, а в голове пронеслась паническая мысль: Господи, он что, не только холодный сноб, но ещё и домашний тиран? Бил оригинальную Фейт? Я лихорадочно перебирала обрывки чужих воспоминаний, которые накатывали на меня с момента пробуждения, пыталась найти хоть что-то, что подтверждало бы эту версию. Но там была только пустота, холод, эмоциональное равнодушие. Никакого физического насилия. — Обижал? — переспросила я, когда наконец откашлялась. — В каком смысле? Нора теребила край фартука, явно не зная, как продолжить. Пальцы нервно мяли ткань, комкали её, разглаживали снова. — Говори прямо, Нора, — подстегнула я. — Что ты имеете в виду? Она вздохнула, посмотрела на дверь ещё раз, потом снова на меня. Когда заговорила, голос был едва слышным, дрожащим. — После аварии в доме была полиция, миледи. Детектив из Лондона. Он опрашивал всех: господина, его брата мистера Эдмунда, всех слуг, включая меня. Задавал вопросы о вас и милорде, о том, как вы жили, часто ли ссорились, видел ли кто-то... — она запнулась, сглотнула. — Видел ли кто-то, чтобы милорд поднимал на вас руку. Я сидела, переваривая эту информацию, и чувствовала, как внутри всё холодеет. Значит, авария была не просто несчастным случаем. Если привлекли полицию, значит, есть серьёзные подозрения. — Что именно сказал детектив? — спросила я медленно. — У них есть какие-то зацепки? Нора покачала головой, но продолжала говорить тихо с оглядкой на дверь. — Говорят, экипаж был повреждён не от аварии. Ось была сломана заранее, умышленно. — Она помолчала, потом добавила ещё тише: — И кучер... Фрэнк, его звали... пропал. Никто его не видел после случившегося. Полиция ищет, но он будто сквозь землю провалился. Саботаж. Кто-то намеренно сломал ось экипажа. Кто-то хотел убить Фейт. Кто-то хотел убить несчастную женщину, пытавшуюся сбежать от холодного мужа. Живот скрутило, но на этот раз не от голода. — Почему подозревают именно моего мужа? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Какой у него резон? Нора испуганно вскинула голову, глаза расширились. — Миледи, простите, я не должна была... Не нужно было заводить этот разговор! — Она поставила тарелку обратно на поднос, умоляюще сжала мою руку. — Прошу вас, не говорите милорду, что я рассказала! Меня выгонят без рекомендаций, а у меня больная мать, и младшие сестры, и... Я видела, что она уже сама не рада своей откровенности, что паника берёт верх. Ещё немного, и она расплачется. Давить на неё дальше было бы жестоко и бесполезно. — Хорошо, — сказала я мягко, накрывая ладонью ее холодные пальцы. — Я никому не скажу, обещаю. Успокойся, Нора. Всё в порядке. Она кивнула, но руки продолжали дрожать. Дальше кормление проходило в молчании, но я уже не могла сосредоточиться на вкусе еды. Прокручивала в голове самые очевидные мотивы, которые могли бы заставить Натаниэля организовать убийство жены. Брачный контракт удерживал его от развода. Но что насчёт смерти жены? Если она умирает... тогда всё наследство переходит к мужу, так? Он избавляется от нежеланной супруги и при этом сохраняет финансовую стабильность. Идеальное решение для человека, который никогда её не любил и, по собственным словам, оригинальной Фейт в письме, с радостью избавился бы от этой обузы. Экипаж был из его парка. Он имел к нему доступ, мог подговорить кучера, мог подстроить всё так, чтобы выглядело как несчастный случай. Тошнота подкатила к горлу. Нет. Только не это. Только не снова. Я попала от одного мужа-убийцы, к другому. Но потом я одёрнула себя. Рано. Слишком рано делать выводы. У меня слишком мало информации. Да, есть мотив. Да, есть возможность. Но это не доказательство. Может быть, за аварией стоял кто-то другой. Нужно больше фактов. — Этот детектив, — спросила я Нору. — Могу я как-то с ним связаться? Она подняла взгляд, всё ещё испуганная, но кивнула. — Он оставил свою карточку мистеру Грейвзу, нашему дворецкому. Обещал прибыть снова, когда вы очнётесь. Сказал, что ему нужно будет задать вам несколько вопросов. — Хорошо, — сказала я. — Скажите мистеру Грейвзу, что я хочу видеть детектива при первой возможности. Нора кивнула, поставила опустевшую посуду на поднос и поспешила выйти. Дверь закрылась за ней, и я снова осталась одна в этой огромной комнате с балдахином и свечами. Я обязательно должна поговорить с этим детективом. Узнать, что он выяснил, какие у него версии, кого ещё он подозревает. И самое главное, понять, насколько серьёзны улики против Натаниэля. Потому что если он действительно пытался меня убить, то я в серьёзной опасности. И паралич ног делает меня очень лёгкой мишенью, беспомощной, зависимой от тех, кто окружает меня в этом доме. Глава 4. Медицинский осмотр К вечеру приехал врач. Я услышала голоса в коридоре, шаги, скрип открывающейся двери. В комнату вошёл пожилой мужчина в чёрном сюртуке, с седыми бакенбардами и докторской сумкой в руке. За ним следовала Нора, а замыкал процессию Натаниэль, всё такой же непроницаемый и холодный, как утром. — Доктор Кёртис, — представился врач, но не мне, а куда-то мимо, даже не взглянув в мою сторону. — Лорд Блэкторн, рад, что леди наконец пришла в сознание. Чудо, учитывая тяжесть травмы. — Действительно, — откликнулся Натаниэль всё так же сдержанно. Они говорили обо мне, будто меня не было в комнате. Будто я была предметом обсуждения, а не живым человеком, лежащим в нескольких метрах от них. Я почувствовала, как внутри вспыхивает раздражение, но промолчала. Посмотрим сначала, что это за врач и как он собирается проводить осмотр. Доктор Кёртис расположился на столике у стены, поставил сумку, начал доставать инструменты: молоточек для проверки рефлексов, какие-то металлические предметы, пузырьки с лекарствами. Натаниэль отошёл к окну, встал спиной ко мне, глядя в темнеющее небо за стеклом. Нора подошла к кровати и начала убирать покрывало. Я приготовилась к тому, что меня будут раздевать для осмотра, как это и положено при травмах позвоночника, но Нора, наоборот, начала укрывать меня простынями. Слой за слоем, аккуратно, старательно, пряча каждый сантиметр тела под белой тканью. Я лежала, обескураженная этим странным ритуалом, но молчала, решив сначала понаблюдать. Доктор Кёртис подошёл к кровати с молоточком и тонкой иглой в руках. — Начнём осмотр, — объявил он, но опять не мне, а в пространство. Отодвинул простыню с моей правой ноги, но только до колена, не выше. Постучал молоточком по колену, потом по щиколотке. Ничего. Никакой реакции. Потом ткнул иглой в стопу, в икру. Я не почувствовала ничего, только видела, как игла касается моей кожи, оставляет крошечные красные точки. Он накрыл ногу обратно простыней и перешёл к левой. Снова отодвинул ткань только до колена, снова постучал молоточком. И тут я почувствовала что-то. Не полноценное ощущение, не чёткое, но что-то смутное, отдалённое, будто через толстый слой ваты. Я не могла точно сказать, но это было. Точно было. — Подождите, — я приподнялась на локтях. — В левой ноге есть чувствительность. Слабая, но есть. Доктор Кёртис даже не поднял взгляда. — Вам кажется, миледи. Это частое явление у пациентов с подобными травмами. Вы слишком хотите в это верить, поэтому мозг создаёт иллюзию ощущений. — Мне не кажется, — возразила я твёрдо. — Я точно чувствую... — Фантомные ощущения, — перебил он меня, всё ещё не глядя. — Не более того. Я почувствовала, как раздражение перерастает в гнев. Он даже не попытался проверить мои слова, не провёл дополнительных тестов, просто отмахнулся, как от надоедливой мухи. Я открыла рот, чтобы продолжить спорить, но он уже взял мою левую ногу за щиколотку и резко согнул её в колене, слишком быстро, слишком грубо. Боль. Острая, жгучая, взорвавшаяся в пояснице, как удар молнии. Я вскрикнула, дёрнулась, схватилась за простыни. Краем глаза я увидела, как Натаниэль дёрнулся в мою сторону, сделал полшага к кровати, но тут же замер, будто опомнившись, и снова повернулся к окну. Лицо его было напряжённым, руки сжаты в кулаки за спиной. Я отметила это, но сейчас не было времени анализировать и разбираться, что это значит. Доктор Кёртис уже накрывал мою ногу простыней, будто ничего не произошло. — Как я и предполагал, — объявил он, обращаясь к Натаниэлю. — Паралич полный и необратимый. Повреждение спинного мозга серьёзное. Леди Блэкторн никогда больше не сможет ходить. Я лежала, глядя в потолок, и не верила своим ушам. Это что, весь осмотр? Врач уже убирал инструменты обратно в сумку, Нора складывала простыни и накрывала меня покрывалом. Серьёзно? На основании постукивания молоточком по коленям он поставил окончательный диагноз? — Погодите, — я села, игнорируя остаточную боль в спине. — На основании чего вы сделали свои выводы? Вы не провели полноценного осмотра. Не была обследована крестцовая зона, не оценена реакция сфинктеров, нет данных о глубоких рефлексах, о сохранении или отсутствии иннервации сакральных сегментов... Доктор Кёртис обернулся и посмотрел на меня так, будто я моментально отрастила вторую голову. В его глазах было что-то между ужасом и возмущением. — Миледи, — произнёс он медленно, с нажимом на каждое слово. — Подобный осмотр абсолютно неуместен. Это... это было бы в высшей степени неприлично. К тому же, это не изменило бы диагноза. Не изменило бы? Я едва сдержалась, чтобы не рассмеяться истерически. Ещё как изменило бы! Сохранение функции крестцовых сегментов явно указывает на неполную травму спинного мозга. Это буквально отличие между нулевыми шансами на восстановление и реальной надеждой. Базовая, элементарная часть неврологического обследования при травмах позвоночника, которую должен знать любой врач, работающий с такими пациентами. Но этот человек отказывался даже обсуждать вопрос. Не из-за профессиональных соображений, а из-за чёртовых викторианских представлений о приличии. — Доктор Кёртис, — начала я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Я понимаю ваши опасения относительно приличий, но речь идёт о точности диагноза. Если есть признаки неполного повреждения... — Доверьтесь моей компетенции, миледи, — оборвал он меня холодно. — Я практикую тридцать лет и знаю, о чём говорю. Он развернулся к Натаниэлю, снова полностью игнорируя моё присутствие. — Лорд Блэкторн, леди необходимо соблюдать полную неподвижность как минимум ещё несколько недель. Любые попытки двигаться могут усугубить травму. Также я настоятельно рекомендую лауданум для успокоения нервов и облегчения боли. Пять капель утром и пять вечером, растворённые в воде или вине. — Я не буду принимать опиаты, — сказала я твёрдо. Оба мужчины обернулись ко мне. Доктор нахмурился. — Миледи, вы не понимаете. Без лауданума вы не сможете нормально спать, будете мучиться от боли... — Опиаты подавляют функции организма, — перебила я. — Они замедляют перистальтику, угнетают дыхание, снижают способность тела к восстановлению. Я не боюсь боли, доктор. Я боюсь превратиться в овощ, одурманенный препаратами. В комнате повисла тишина. Доктор Кёртис раскрыл рот, явно собираясь возразить, но тут неожиданно вмешался Натаниэль. — Если леди Блэкторн не желает принимать лекарство, — произнёс он ровно, не глядя ни на меня, ни на врача, — не нужно принуждать её. Мы не в психиатрической лечебнице. Доктор Кёртис застыл, потом поджал губы. — Как скажете, милорд, — процедил он сквозь зубы. — Но когда боль станет невыносимой, не говорите, что я не предупреждал. Он схватил свою сумку, резко развернулся и направился к двери. Нора поспешила за ним, бросив на меня встревоженный взгляд. Дверь закрылась за ними с глухим стуком. Я осталась наедине с Натаниэлем. Он всё ещё стоял у окна, но теперь лицом ко мне. Его зелёные глаза изучали меня внимательно, оценивающе, будто он пытался что-то для себя прояснить. Я выдержала его взгляд, подняла подбородок, не собираясь отступать или оправдываться. Между нами снова повисло напряжение, но на этот раз другое, не такое враждебное, как утром. Скорее любопытное. Настороженное. — Вы, — произнёс он наконец медленно, — совсем не такая, какой были раньше. Я усмехнулась. — Возможно, перспектива навсегда остаться прикованной к постели изменила мои приоритеты. Глава 5. Под маской Я ждала, что после ухода врача Натаниэль тоже покинет спальню, но он не двинулся с места. Просто стоял у окна, молча, глядя на меня с выражением лица, которое я не могла расшифровать. Это не было похоже на презрение или равнодушие, скорее, смесь различных эмоций. На самом деле, мне было не до него. Мне не терпелось выяснить, действительно ли я что-то почувствовала в левой ноге или это был самообман, отчаянная попытка мозга найти хоть какую-то надежду. Я откинула покрывало, обнажив ноги, и начала осторожно ощупывать левую, двигаясь от бедра к колену, на сколько хватало сил наклониться без боли. Кожа была холодной, бледной, мышцы ослабевшие даже на ощупь. Три недели без движения сделали своё дело. Я закрыла глаза, сосредоточилась, попыталась послать импульс вниз, к пальцам ноги. Напряглась, представляя, как нервный сигнал проходит по спинному мозгу, достигает мышц, заставляет их сократиться. Ничего. Пальцы лежали неподвижно. — Доктор Кёртис — один из лучших специалистов в стране, — произнёс Натаниэль негромко, но достаточно чётко, чтобы я услышала. — Если он сказал, что надежды нет, значит, восстановление невозможно. Я открыла глаза, посмотрела на него. — И что вы предлагаете? Смириться? Он сделал шаг ближе, сложил руки на груди. — Упрямство и ложные надежды не помогут вам выздороветь. Они лишь усилят страдания, когда вы поймёте, что всё бесполезно. Я усмехнулась. Конечно, что еще он мог сказать. — Вам бы очень хотелось, чтобы я смирилась, — бросила я. Он прищурился, ждал продолжения. Я не стала его разочаровывать. — Вам бы хотелось, чтобы я навсегда осталась беспомощной сломанной куклой. Чтобы лежала в этой постели, дожидаясь смерти, и не доставляла вам хлопот. Его лицо побледнело. Руки разжались, упали вдоль тела. Он сделал несколько порывистых шагов к кровати, и в его глазах полыхало что-то дикое. — Нет, — голос низкий, почти рычащий. — Я этого НЕ хочу. Слова прозвучали так яростно и искренне, что я застыла. Он замер тоже, будто сам себя испугался, будто сказал больше, чем собирался. Отступил на шаг, провёл рукой по волосам, убирая тёмные пряди, упавшие на лоб. Я видела, как напряжена его спина, как сжаты челюсти, как он из всех сил пытается вернуть контроль. Потом он расправил плечи, разгладил сюртук, и лицо снова стало холодным, непроницаемым. — Но это не меняет медицинских фактов, — произнёс он уже ровно, рациональным тоном, словно этого мимолетного срыва не было и впомине. — Доктор Кёртис ясно сказал — паралич необратим. — Доктор Кёртис провёл поверхностный осмотр и проигнорировал мои слова о чувствительности, — перебила я. — Вы почувствовали то, что хотели почувствовать. Я закатила глаза. — Избавьте меня от лекций на тему истеричных женщин, не способных отвечать за собственные ощущения. Я снова наклонилась вперёд, попыталась аккуратно приподнять левую ногу за колено, используя руки как рычаг. Спина была слишком слабой, руки дрожали от напряжения. Я потянула сильнее, и тут омертвевшие за недели неподвижности мышцы предательски подвели. Тело качнулось вбок, я начала заваливаться, вскрикнула. Натаниэль оказался рядом в мгновение. Подхватил меня, руки легли на плечи, на спину, удерживая, не давая упасть. Аккуратно усадил обратно, облокачивая на подушки, и я почувствовала, что руки его не грубые, какими я ожидала их почувствовать после той ярости, что мелькала в глазах минуту назад, а тёплые, уверенные и осторожные. — Что вы творите? — возмущённо бросил он, но голос звучал не так резко, как слова. Он всё ещё держал меня, убеждался, что я в надёжном положении, не упаду снова. Я подняла взгляд, встретилась с его глазами, и неожиданно почувствовала что-то странное, неуместное. Смущение. От близости, от тепла его рук, от того, как внимательно он смотрит. — Врач предписал полную неподвижность, — добавил он тише. Я высвободилась из его рук, отстранилась, и он убрал ладони, отступил, но не ушёл далеко. — Неподвижность приведёт к атрофии мышц, пролежням, контрактурам суставов, — сказала я резко, может, слишком резко, но мне нужно было перевести разговор обратно на безопасную территорию медицины, подальше от этого странного ощущения его близости. — Через месяц я действительно не смогу ходить, даже если спинной мозг восстановится. — Вы не врач, — возразил он, но уже без прежней уверенности. — Неважно. Я всё ещё чувствовала отпечатки его ладоней на плечах, как будто они оставили след на коже сквозь ткань ночной рубашки. — Важно то, что я знаю: если не начать двигаться, я никогда не встану. Он устало вздохнул, и в этом вздохе слышалось понимание, что спорить бесполезно, что я не отступлю. — Дело ваше, — сказал он наконец. — Но не говорите потом, что я вас не предупреждал. Он направился к двери, и я не удержалась, пробормотала себе под нос: — Что бы я делала без вашего разрешения. Он замер на секунду. Плечи напряглись, но он ничего не сказал, не обернулся. Просто продолжил идти. У самой двери остановился, положил руку на ручку, потом обернулся. — Детектив Пенроуз вернётся на следующей неделе, — сообщил он ровно. — Он захочет задать вам вопросы. Я кивнула. — Я мало что смогу ему рассказать. У меня очень смутные воспоминания о том дне. Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах снова мелькнуло что-то непонятное. Потом губы его дёрнулись в подобии усмешки, но не весёлой, а какой-то горькой. — Как удобно, — бросил он. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Я откинулась на подушки, закрыла глаза, чувствуя усталость. Три недели комы, слабое тело, паралич ног, муж, который возможно пытался меня убить, но при этом подхватывает, когда я теряю равновесие, и злится, когда я говорю, что он хочет видеть меня беспомощной. Ничего не сходилось. Ничего не имело смысла. Но одно я знала точно: я не собиралась лежать неподвижно и ждать, пока атрофия превратит меня в инвалида навсегда. Я начну работать над восстановлением прямо сейчас, сегодня же, несмотря на все запреты викторианских врачей и мрачные прогнозы. Потому что если я хоть что-то поняла за годы работы реабилитологом, так это то, что тело способно на удивительные вещи, если дать ему правильную нагрузку и достаточно упорства. А уж упорства мне было не занимать. Глава 6. Начало восстановления Я приступила к реабилитации на следующее же утро. Нора вошла с подносом для завтрака, и я сразу начала объяснять, какая помощь мне потребуется. Она слушала, округлив глаза, периодически кивая, хотя я видела по её лицу, что многого не понимает. Но это было нормально. Я научу. — Первым делом нужно разобраться с последствиями трёх недель комы, — сказала я, откладывая недоеденную кашу. — На крестце, лопатках, пятках и затылке наверняка образовались пролежни. Мне нужно оценить масштаб повреждений. Принеси два зеркала, пожалуйста, одно побольше, другое поменьше. Нора моргнула. — Зеркала, миледи? — Да. Мне нужно увидеть спину и то, что ниже. Без зеркал это невозможно. Она кивнула и вышла, а я откинулась на подушки, готовясь к худшему. Три недели неподвижности без правильного ухода. Даже с регулярными переворачиваниями пролежни неизбежны, а я не была уверена, что обитатели дома понимали важность частой смены положения тела. Нора вернулась с двумя зеркалами: большое овальное в раме и маленькое ручное. Помогла мне занять полусидячее положение на подушках, развернуться спиной к большому зеркалу, которое приставила к спинке стула, и закатать край сорочки на уровень плеч. Я подняла ручное зеркало, поймала отражение. То, что я увидела, заставило меня сглотнуть. На пояснице зияла глубокая рана, края красные, воспалённые. Вторая степень, почти третья. На лопатках поменьше, но тоже неприятные: кожа истончённая, местами уже повреждённая. Плечи были в лучшем состоянии, но и там виднелись покраснения. — Господи, — пробормотала я. — Как же запустили... — Миледи? — Нора перегнулась через моё плечо и побледнела. — О, Боже милостивый. Это ужасно. — Это пролежни, — объяснила я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё сжалось от осознания масштаба проблемы. — Они образуются, когда ткани долго не получают кровоснабжения из-за постоянного давления. Нужна обработка, воздушные ванны для заживления, и... Я замолчала, прикидывая, что можно сделать в условиях девятнадцатого века без современных антисептиков и повязок. — Принеси чистое бельё, несколько льняных полотенец. Нам нужно сделать круги, которые будут подкладываться под критические точки, чтобы снизить давление. И еще воду и соль, сделаем раствор для обработки. Нора кивнула и поспешила выполнить указания. Когда раны были обработаны, а импровизированные подкладки размещены под крестцом и лопатками, я перешла к следующему важному пункту. — Каждые два-три часа мне нужно будет менять положение тела, — сказала я. — Переворачиваться с боку на бок, иногда на живот. Это критически важно для предотвращения новых пролежней и заживления существующих. Нора нахмурилась. — Но зачем так часто, миледи? — Когда ты долго лежишь в одном положении, ткани под давлением начинают отмирать от недостатка крови, — объяснила я терпеливо. — Если не менять позу регулярно, раны станут глубже, начнётся некроз. Понимаешь? Она кивнула, но всё ещё выглядела неуверенно. Первый переворот это подтвердил. Нора была сильной девушкой, для неё перевернуть мое хрупкое тело не составляло труда физически, но она боялась причинить боль, осторожничала, держала меня слишком нежно, как фарфоровую куклу. — Нора, — сказала я твёрдо. — Держи меня под плечом и бедром. Увереннее. Не бойся. Мне может быть больно, но это нормально. Она сглотнула, кивнула, перехватила поудобнее и повернула меня на правый бок. Движение было резковатым, спина дёрнулась болью, и я не сдержала вскрика. Нора тут же отпустила меня, отпрыгнула. — Простите, миледи! Я не хотела... Мне так жаль! — Всё в порядке, — выдохнула я сквозь стиснутые зубы. — Ты всё сделала правильно. Просто мышцы спины ослабли, любое движение даётся тяжело. Продолжай. Она неуверенно вернулась, поправила подушки под моей спиной, укрыла одеялом. Руки дрожали. — Миледи, а вдруг милорд разгневается? — прошептала она. — Доктор же запретил двигаться. Меня обвинят, если вам станет хуже. — Не станет, — заверила я. — Станет только лучше. Обещаю. Но на следующий день, когда мы с Норой уже наладили более-менее регулярный режим переворачиваний, случилось то, чего я опасалась. Нора неловко задела пролежень на ягодице, когда переворачивала меня на живот. Боль была острой, внезапной, я вскрикнула прежде, чем успела себя остановить. Дверь распахнулась почти мгновенно. Натаниэль стоял на пороге, лицо мрачное, рука сжала ручку двери до побелевших костяшек. Видимо, он проходил мимо, услышал вскрик и решил выяснить, в чём дело. Нора замерла, побледнела как полотно. — Что здесь происходит? — спросил он холодно, глядя на горничную. — Милорд, я... мы только... миледи велела... Она запиналась, теребила фартук, готовая расплакаться. Я жестом оборвала её оправдания. Лежать на животе и спорить с мужем было не самым удобным положением, но я задрала подбородок, насколько могла в этой позе, и встретила его взгляд. — Я велела ей помогать мне с реабилитацией, — сказала я твёрдо. — Это моё решение, не её. Его челюсть сжалась. — Вы должны придерживаться рекомендаций врача. Полная неподвижность, он ясно сказал. — Вы не понимаете, что происходит с телом из-за длительной неподвижности, — огрызнулась я. — У меня уже тяжёлые последствия. Если так продолжится, я просто начну гнить заживо. Я кивнула на стул, где лежала моя ночная сорочка, которую Нора перед этим помогла мне снять и поменять на свежую. На белой ткани виднелись бурые подтёки, сукровица с кровью от пролежней. — Вот, смотрите. Это выделения с моей спины и крестца. Хотите, чтобы раны углубились до кости? Потому что именно это и произойдёт, если я буду лежать неподвижно. Натаниэль посмотрел на испачканную сорочку, потом на меня. Что-то мелькнуло в его глазах, но он быстро отвернулся. — Делайте как знаете, — бросил он и вышел, хлопнув дверью. Но не запретил. Это было главное. Нора выдохнула с облегчением. — Миледи, я думала, он прикажет прекратить... — Пусть попробует, — пробормотала я, устраиваясь поудобнее на животе. — Продолжай. Помимо переворачиваний, мы начали пассивную гимнастику. Каждый день, по нескольку раз, Нора помогала мне разрабатывать ноги: сгибание и разгибание пальцев, круговые движения стопами, аккуратное сгибание коленей, подъёмы прямых ног. Движения были медленными, осторожными, но даже они выматывали меня до изнеможения. Уже после первого подхода я покрывалась испариной, бледнела, в глазах темнело от головокружения. — Миледи, вы слишком переутомляетесь, — сетовала Нора, вытирая пот с моего лба влажной тканью. — Отдохните, пожалуйста. Вам нельзя так себя изнурять. — Можно, — выдохнула я. — Это необходимо. Мышцы должны работать, иначе атрофия станет необратимой. Когда Нора уходила по своим делам, я продолжала работать самостоятельно. Делала дыхательные упражнения, глубокие вдохи и выдохи, чтобы разработать лёгкие, которые тоже пострадали от долгого лежания. Пыталась напрягать мышцы живота, спины, всё, что могла контролировать. Пыталась снова и снова посылать импульсы в ноги. Однажды я так увлеклась, что не услышала, как открылась дверь. Лежала, напрягая левую ногу изо всех сил, пытаясь ощутить хоть какое-то движение, покрытая потом, дрожащая от усилия. Когда в изнеможении откинулась на подушки, чтобы перевести дух, краем глаза заметила движение. Натаниэль стоял в дверях. Не знаю, как долго он там был, сколько наблюдал. Наши взгляды встретились. Его лицо было нечитаемым, как всегда, но что-то в том, как он смотрел на меня, заставило моё сердце забиться чуть быстрее. Он поджал губы, развернулся и ушёл, не сказав ни слова. Я лежала, глядя на закрытую дверь, и думала: что он видел? Упрямую дуру, которая не может смириться с очевидным? Или что-то ещё? И так ли важно, что он обо мне думает? Глава 7. Визит родственников Два дня спустя, после завтрака и обычных процедур с Норой, в спальню вошёл Натаниэль. Он остановился у двери, руки заложил за спину, и я сразу поняла, что он напряжён. Плечи жёсткие, челюсть сжата, взгляд избегает прямого контакта. — Сегодня после обеда прибудут ваши родственники, — сообщил он ровно. — Ваш отец, миссис Мейсон и ваша сестра. Образ всплыл в памяти сам собой: суровое лицо с грубоватыми чертами, крупные руки рабочего человека, ставшего богачом, но не потерявшего хватку. Томас Мейсон. Отец, который обожал старшую дочь, готов был дать ей всё, что только можно купить за деньги, включая титул графини. Но к зятю, судя по воспоминаниям Фейт, относился с плохо скрываемым недоверием. А теперь, после аварии, после всех слухов... неудивительно, что Натаниэль напряжён. — Спасибо, что сообщили, — ответила я. Он кивнул и вышел, оставив меня наедине с нарастающей паникой. Родственники. Люди, которые знали настоящую Фейт, видели её всю жизнь, знали каждую её привычку, интонацию, жест. Они точно заметят перемену. Как я объясню, что стала другой? Что скажу, если они спросят о чём-то, чего я не помню? Я закрыла глаза, заставила себя дышать медленно, ровно. Паника не поможет. Нужно действовать по обстоятельствам, импровизировать. Травма головы, кома, частичная потеря памяти — вполне разумное объяснение любым странностям в поведении. К обеду пришла Нора, помогла мне переодеться в свежую ночную сорочку и надеть поверх неё домашний халат из гладкого шёлка, цвета слоновой кости. Причесала волосы, заплела в простую косу, уложила на плече. Потом протянула мне ручное зеркало. Я смотрела на отражение и пыталась привыкнуть к тому, что это теперь я. Мельком я уже видела своё новое лицо, когда Нора приносила зеркала для осмотра пролежней, но тогда я была слишком сосредоточена на ранах, чтобы обращать внимание на детали. Сейчас же передо мной был чужой человек, в котором я должна была научиться узнавать себя. Лицо бледное, почти прозрачное. Черты тонкие, невыразительные — небольшой нос, не слишком пухлые губы, острый подбородок. Волосы странного неопределённого оттенка — не каштановые, не русые, что-то среднее, тусклое, лишённое блеска и жизни. В моей прежней жизни я была... не красавицей, но привлекательной, яркой. Здесь же, в этом теле, я была, мягко говоря, невзрачной. Единственное, что выделялось — глаза. Большие, серые, с лёгким зеленоватым отливом у зрачков. Окружённые пушистыми тёмными ресницами, они казались непропорционально крупными на исхудавшем лице. Достаточно красивые, запоминающиеся. И это было странно, они словно принадлежали кому-то другому, более живому, чем бледная девушка в зеркале. Я отложила зеркало, чувствуя странную смесь облегчения и разочарования. Фейт едва ли можно было назвать красавицей. Скорее наоборот. Девушка, которую не замечают в толпе. Неудивительно, что замуж ей удалось выйти лишь благодаря большому приданому, а не красоте или обаянию. В этот момент в коридоре послышались шаги и приближающиеся голоса. Я нервно разгладила покрывало, сцепила пальцы, пытаясь успокоить дрожь. Дверь распахнулась. Вошёл Натаниэль, за ним гости. — Фейт! — Молодая девушка, хрупкая и светловолосая, в голубом платье с кружевами, метнулась ко мне первой. Села на край кровати, схватила мою руку. — О, сестрёнка, как же я рада видеть тебя! Мы так переживали! Я молилась каждый день, просила Господа вернуть тебя к нам... Бонни. Младшая сестра. Я вспомнила её по обрывкам памяти: болтливая, добрая, инфантильная. Красавица, любимица отца и мачехи. Я сжала её пальцы в ответ, попыталась улыбнуться. — Я тоже рада тебя видеть. — Боже, ты такая бледная, и похудела... Нора хорошо за тобой ухаживает? Тебе нужно больше есть, обязательно! С другой стороны мою постель обошел мужчина средних лет, широкоплечий, с суровым лицом и тяжёлым взглядом. Он взял стул, придвинул к кровати, сел и накрыл мою свободную руку своей ладонью. Огромной, мозолистой, тёплой. Суровые черты разгладились, когда он посмотрел на меня, и в глазах мелькнула такая нежность, которая, казалось, совершенно ему несвойственна. — Доченька, — произнёс он хрипло. — Как ты себя чувствуешь? — Лучше, папа, — ответила я, это слово вылетело само, без раздумий. — Уже иду на поправку. Чуть поодаль остановилась женщина в тёмно-зелёном платье, с идеальной осанкой и холодным красивым лицом. Мачеха. Патриция Мейсон. Она не подошла ближе, только кивнула, бросив формальное приветствие: — Фейт. Рада видеть, что ты очнулась. Тон не соответствовал словам. В нём не было ни радости, ни облегчения. Только ледяная вежливость. Томас начал расспрашивать меня о здоровье, о том, что говорят врачи, много ли я помню. Я отвечала осторожно, уклончиво, ссылаясь на смутность воспоминаний. Бонни перебивала с восклицаниями, рассказывала новости: кто вышел замуж, кто уехал на континент, какое платье она видела у леди Уортон на прошлой неделе. Натаниэль стоял у двери, молчаливый, напряжённый. Наконец откашлялся. — Не буду вам мешать, — произнёс он, собираясь уйти. Томас поднялся. — Натаниэль, могу я попросить вас на пару слов? — Голос его был вежливым, но в нем ясно слышался металл. Они вышли в коридор. Дверь прикрылась, но не до конца, и в образовавшуюся щель донеслись голоса. Сначала тихие, потом всё громче. — ...думаете, я не знаю, что происходило в вашем доме?! — Томас не кричал, но рык в его голосе был страшнее крика. — Моя дочь была несчастна! Она страдала от вашей холодности, от презрения, которое вы даже не пытались скрывать! — Мистер Мейсон... — Молчать! Я ещё не закончил! Полиция была в моем доме, детектив задавал вопросы. По городу ходят слухи о вашей причастности к аварии. Не думайте, что я не слышал! Тишина. Потом голос Томаса стал тише, но от этого не менее опасным. — Если с моей девочкой что-то случится, если она умрёт или с ней произойдёт ещё одна «несчастная случайность», вам недолго придётся радоваться обретённому богатству. Я уничтожу вас, лорд Блэкторн. Чего бы мне это ни стоило. Запомните это. В спальне повисла напряжённая тишина. Бонни смотрела в пол, щёки её покраснели от смущения. Я сидела, не двигаясь, пытаясь переварить услышанное. Отец Фейт явно не сомневался в причастности Натаниэля к аварии. Патриция стояла у окна, поджав губы, потом медленно повернулась ко мне. — Твой отец, как всегда, винит всех, кроме тебя, — произнесла она холодно. Я моргнула. — Что, простите? Она подошла ближе, встала в изножье кровати, глядя на меня сверху вниз. Взгляд жёсткий, без тени сострадания. — Ты опозорила не только свою семью, но и бросила тень на репутацию своей сестры. Кто теперь захочет взять в жёны девушку, чья старшая сестра пыталась сбежать от мужа? Мистер Давенпорт уже охладел к Бонни после всех этих слухов. А он был прекрасной партией! — Мама, не надо, — вмешалась Бонни тихо. — Он мне всё равно не нравился. Слишком старый и скучный. Патриция не обратила на неё внимания. — Ты всегда была эгоисткой. Думала только о себе, о своих желаниях. Получила всё, что хотела: титул, богатство, положение в обществе. Но этого оказалось мало, правда? Нужно было ещё и любовника завести, опозорить всех нас! Я слушала её тираду молча, не перебивая. Когда она наконец замолчала, ожидая реакции, я спокойно спросила: — Вы закончили? Или будут ещё претензии ко мне? Патриция застыла, явно не ожидая такого спокойного тона. Открыла рот, собираясь продолжить, но в этот момент дверь распахнулась и вошёл Томас. За ним Натаниэль, бледный, с ещё более застывшим лицом, чем обычно. Патриция тут же замолчала, отступила от кровати. — Нам не стоит утомлять Фейт, — сказал Томас, подходя ко мне. — Она ещё не восстановилась от болезни. Он снова взял мою руку, сжал осторожно. — Если тебе что-то нужно, доченька, не стесняйся просить. Деньги, врачи, что угодно. Я всё устрою. — Благодарю, папа, — ответила я мягко. — У меня есть всё необходимое. Он кивнул, поцеловал меня в лоб и отступил. Бонни обняла меня на прощание, прошептав: — Поправляйся скорее. Приезжай к нам, когда сможешь. Я так по тебе скучаю. Патриция только кивнула холодно и вышла первой. Томас и Бонни последовали за ней. Натаниэль задержался у двери, бросил на меня короткий взгляд, но ничего не сказал и вышел провожать гостей. Я осталась одна в тишине спальни. Думала о визите. О словах Патриции и её ненависти к падчерице. О соперничестве сестёр, которое существовало, похоже, только в голове мачехи, потому что Бонни явно не испытывала ко мне никакой злобы. В памяти всплыли обрывки: разговор с отцом о приданом, его упрямство. «Ты получишь всё самое лучшее, доченька. Бонни молода и красива, она и без того составит хорошую партию, если не будет дурочкой. А ты заслуживаешь большего». Неравное наследство. Огромное приданое, которое спасло род Эшфордов от банкротства, но досталось старшей дочери, а не младшей красавице. Могло ли это вызвать такую ненависть у Патриции? Достаточную, чтобы захотеть моей смерти? Я откинулась на подушки, закрыла глаза. Список подозреваемых рос. Натаниэль с его мотивом получить наследство. Патриция с её завистью. И где-то в тени ещё был тот самый таинственный любовник, о котором я не помнила ничего. Кто-то из них хотел убить Фейт Эшфорд. И мне нужно было выяснить, кто именно, прежде чем он попытается снова. Глава 8. Неожиданная помощь Я думала, что после случившегося в коридоре, после тех обвинений, которые обрушил на него отец Фейт, Натаниэль не покажется мне как минимум несколько дней, чтобы не видеть в моих глазах отражение слов тестя. Но через полчаса после отъезда гостей дверь моей спальни снова открылась, и он вошёл. Слегка скованный, плечи напряжены, но лицо уже взято под контроль, маска на месте. Он подошёл к окну, потом развернулся ко мне. — Как вы себя чувствуете? — спросил он формально. — Визит не слишком вас утомил? — Всё в порядке, — ответила я, наблюдая за ним. Повисло неловкое молчание. Он стоял, заложив руки за спину, я сидела, опираясь на подушки, и мы смотрели друг на друга, не зная, что сказать. Слова Томаса всё ещё висели в воздухе между нами, невысказанные, но тяжёлые. Наконец Натаниэль откашлялся. — Возможно, вам что-то нужно для реабилитации? — произнёс он чуть неуверенно, будто не знал, как предложить помощь, не нарушив хрупкого перемирия между нами. — Какие-то приспособления, лекарства... Я хотела было отказаться, сказать, что справлюсь сама, но потом задумалась. На самом деле кое-что мне действительно не помешало бы. — Травы, — начала я, загибая пальцы. — Ромашка, календула, алоэ, если найдёте. Для обработки пролежней. Рыбий жир для укрепления организма. Больше овощей в рационе, свежих, для восполнения недостатка витаминов. И обязательно железосодержащие продукты, печень, красное мясо, для профилактики анемии. Он слушал, слегка нахмурившись, но кивал. — Ваш повар готовит очень вкусный куриный бульон, — продолжила я, и в животе тут же заурчало при одной мысли о еде. — Но я уже достаточно окрепла. Хочется чего-то более существенного. Например, говяжий стейк с овощами. Натаниэль вскинул бровь. Лицо его чуть прояснилось, уголки губ приподнялись в подобии улыбки. — Стейк? — переспросил он с лёгким удивлением. — Вы... обычно ели довольно скромно. Почти не употребляли мясо, насколько я помню. Чёрт. Я слишком увлеклась кулинарными фантазиями. Конечно, викторианские леди ели как птички, крошечными порциями, боясь выглядеть неприлично. А я только что заказала стейк, как голодный рабочий после смены. — Мне нужно лучше питаться, — сказала я быстро, надеясь, что объяснение прозвучит убедительно. — Чтобы тело быстрее восстанавливалось. Белок необходим для заживления тканей и наращивания мышечной массы. Он изучал меня внимательным взглядом, потом кивнул. — Вы правы. Я распоряжусь, чтобы повар готовил более питательные блюда. Пауза. — Что-то ещё? Я задумалась, перебирая в уме список необходимого. — Для переворачиваний нужно больше подушек разного размера и плотности. Валики из ткани, набитые шерстью. И прочные льняные простыни, старые порвутся при постоянном использовании. Он кивнул снова, видимо запоминая. Я прикусила губу, колеблясь, стоит ли озвучивать следующую идею. Потом решила рискнуть. — Ещё лучше было бы соорудить над кроватью систему ремней, — начала я медленно. — С их помощью я могла бы переворачиваться самостоятельно. Я показала на основание балдахина над головой. — Если там добавить пару балок, то на них можно расположить систему креплений с петлями и перекладинами. Если я смогу держаться за них и подтягиваться, это облегчит работу Норы. Сейчас ей нужно приходить каждые два-три часа, даже ночью. А с ремнями я справлюсь сама, не буду никого беспокоить. Натаниэль нахмурился. — Возможно ли это в вашем состоянии? — Руки работают, — ответила я твёрдо. — Если есть за что ухватиться и приложить правильное усилие, я справлюсь. Он подошёл ближе, наклонился, чтобы рассмотреть верх кровати под балдахином и понять мою идею. Я почувствовала его близость, тепло тела, лёгкий древесный запах одеколона. Сердце неожиданно забилось чуть быстрее. — Покажите, как вы представляете себе подобную систему, — попросил он. Я подняла руку, показала примерное расположение балок, потом траекторию, по которой должны идти ремни. — Здесь петля, за которую я могу ухватиться. Здесь перекладина для опоры. Если создать правильный угол... Я продемонстрировала движение: схватилась за воображаемый ремень, напрягла руки, показывая, как буду подтягиваться и одновременно разворачивать туловище. — Создаю противовес и поворачиваю корпус на бок, — объяснила я. Его взгляд следовал за моими движениями, анализируя механику. Я видела в его глазах заинтересованность, работу мысли, Натаниэль оценивал показанное мной, просчитывая углы, нагрузку, возможность воплощения. — Понимаю, — произнёс он задумчиво. — Принцип рычага. Он выпрямился, но не отошёл, всё ещё стоял близко. Смотрел на меня долгим взглядом. Пауза затянулась. — Откуда вы всё это знаете? — спросил он наконец тихо. Я замешкалась с ответом. Отвела глаза, смущённая его пытливым взглядом и этой проклятой близостью, которая заставляла меня нервничать больше, чем следовало. — У меня теперь много времени для размышлений, — сказала я уклончиво. — Когда лежишь неподвижно, только и остаётся, что думать. Он продолжал смотреть, не отрываясь, будто пытался заглянуть внутрь, увидеть то, что я скрываю. — Вы не намерены сдаваться, верно? — спросил он. — Нет, — ответила я твёрдо, наконец встречая его взгляд. Что-то изменилось в его глазах. Мелькнуло и исчезло так быстро, что я не успела понять, что именно. Уважение? Досада от моего упрямства? Или что-то совсем другое? — Завтра я приду с плотником, — сказал он наконец. — Постараемся воплотить вашу задумку в жизнь. — Спасибо, — выдохнула я. Он покачал головой. — Не за что меня благодарить. Я хотела спросить, что он имеет в виду, но он уже отвернулся. — Вам нужно отдохнуть. День был насыщенный. Он направился к двери, остановился на пороге, обернулся. — Хорошего вечера, леди Блэкторн. — Хорошего вечера, — ответила я машинально. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Я сидела, глядя на закрытую дверь, и пыталась проанализировать то, что только что произошло. Он вернулся после скандала с отцом. Предложил помощь. Выслушал все мои просьбы, не посмеялся над идеей с ремнями, не назвал её глупой. Согласился воплотить в жизнь. Спросил, откуда я знаю всё это, но не настаивал на ответе, когда я уклонилась. Что это было? Чувство вины за холодность прошлых лет? Желание искупить то, в чём его обвинял Томас Мейсон? Или просто базовое человеческое сострадание к жене, которая чудом выжила после аварии и теперь пытается восстановиться вопреки всем прогнозам? Я не знала. Мне не хватало информации, не хватало понимания того, что движет этим человеком под ледяной маской. Но одно я поняла точно: эмоциональные вопросы подождут. Сейчас нужно сосредоточиться на насущном, на восстановлении, на том, чтобы снова встать на ноги. Буквально. Всё остальное лучше оставить на потом. Глава 9. За пределами спальни На следующий день Натаниэль вошёл в сопровождении невысокого жилистого мужчины с седеющими висками и рабочими мозолистыми руками. — Это мистер Томкинс, наш плотник, — представил Натаниэль. — Я объяснил ему вашу идею. Думаю, он справится. Плотник окинул взглядом балдахин над кроватью, прикинул что-то в уме, кивнул. — Дело нехитрое, милорд. Пару балок укрепить, ремни прочные пропустить, петли закрепить. К обеду управлюсь, — сказал он уверенно. — Только вот постель застелить надо, чтоб не испачкать опилками, да и саму барышню куда-то переместить придётся. Тут работать будет неудобно. Натаниэль слегка нахмурился, явно не учтя этого момента заранее. Посмотрел на меня, потом на кровать, потом снова на меня. Подошёл ближе. — С вашего позволения, — произнёс он и, не дождавшись ответа, наклонился. Одна рука скользнула мне под колени, вторая под спину. Я поняла, что он собирается сделать, за секунду до того, как он поднял меня. Внутри поднялась волна эмоций, сбивающая с толку, путаная: смущение, неловкость, что-то ещё, чему я не хотела давать названия. Я старалась не показывать виду, держала спину прямо, руки сложила на груди, глядя поверх его плеча. Он поднял меня без малейшего усилия, будто я весила не больше подушки. Оглянулся, ища глазами место, куда меня посадить. — Милорд, — вмешался плотник, почёсывая затылок. — Леди лучше побыть в другой комнате. Тут пыльно будет, опилки полетят. Нехорошо дышать таким воздухом, особенно барышне в её состоянии. — Да, вы правы, — согласился Натаниэль. — Будет лучше, если леди Блэкторн побудет в гостиной. Он уверенно направился к выходу из комнаты. Нора поспешила вперёд, распахивая двери перед нами. Я наконец отвлеклась от его близости, от тепла его рук сквозь тонкую ткань халата, и начала с любопытством разглядывать обстановку. Коридор оказался широким, с высокими потолками, украшенными лепниной. Тёмные деревянные панели на стенах, картины в массивных рамах, портреты суровых людей в старинных костюмах. Предки Натаниэля, решила я. Пол скрипел под его шагами, несмотря на толстый ковёр, приглушающий звуки. Мы прошли мимо открытого окна, и я с наслаждением вдохнула свежий осенний воздух. Прохладный, с запахом опавшей листвы, влажной земли, чего-то далёкого и свободного. Несколько недель в душной спальне со свечами и запахом лекарств сделали своё дело: этот глоток свежести был подобен живой воде. Натаниэль посмотрел на меня, заметил, как я жадно вдыхаю воздух, и что-то изменилось в его лице. Смягчилось. — Может быть, хотите посидеть на террасе? — предложил он неожиданно. — Погода сегодня неплохая. Вам полезно будет побыть на свежем воздухе. Я кивнула, не в силах скрыть радость. — Да, пожалуйста. Он повернулся к Норе. — Захватите плед. Утро прохладное, не хочу, чтобы леди простудилась. Нора кивнула и поспешила выполнить распоряжение. Натаниэль спустился по широкой лестнице на первый этаж, прошёл через просторный холл с мраморным полом, минул несколько дверей и вышел наружу через застеклённую дверь. Терраса оказалась красивой, просторной, с каменным полом и деревянной балюстрадой, увитой плющом. Несколько кресел с мягкими подушками, небольшой диванчик, столик из тёмного дерева. А за балюстрадой открывался вид на сад: аллеи, подстриженные кусты, клумбы, уже почти отцветшие, и вдали между деревьями поблёскивало озеро. На улице было действительно тепло, солнце уже поднялось достаточно высоко, но прохладный ветерок заставил меня поёжиться. Я инстинктивно прижалась ближе к Натаниэлю, ища тепла, и только потом осознала, что сделала. Но было уже поздно отстраниться, не выглядя при этом глупо. Нора вернулась с пледом и несколькими подушками. Быстро уложила их на диванчик, взбивая, устраивая поудобнее. Натаниэль осторожно опустил меня на диван. Нора тут же принялась укутывать меня пледом, подоткнула края, убедилась, что мне тепло. Я попыталась сесть ровно, но мышцы спины, ослабевшие после долгого лежания, не держали вес тела так, как нужно. Я начала медленно сползать вперед. Попробовала выровняться, приподняться на руках, оперевшись ладонями о диван, но руки тоже оказались слишком слабыми, чтобы удержать вес всего тела. Натаниэль заметил моё затруднение. Одним движением подхватил меня, помог занять более удобное положение, подложил ещё одну подушку под спину. Потом, не раздумывая, сел рядом. — Обопритесь на меня, — сказал он просто. Я замерла. Опереться на него означало провести неизвестно сколько времени, прижавшись к его боку, ощущая тепло его тела. Смущение залило меня волной, но выбора не было. Спина не держала, а сидеть скрючившись было и неудобно, и выглядело жалко. Я осторожно прислонилась к нему. Он был тёплым, твёрдым, надёжным. Рука его легла мне на плечо, придерживая, чтобы я не соскользнула снова. — Не нужно ли чего-нибудь ещё, милорд, миледи? — спросила Нора, переводя взгляд с меня на Натаниэля. — Принесите нам чаю, пожалуйста, — попросил Натаниэль. Нора кивнула и ушла, оставив нас наедине. Повисло молчание. Я смотрела в сад, пыталась сосредоточиться на красоте осенних деревьев, на игре света на воде озера, на чём угодно, кроме того факта, что я сижу, прижавшись к мужу, который возможно пытался меня убить. — Вам не холодно? — спросил он наконец. Я покачала головой. — Нет, всё в порядке. Снова пауза. Я искала что-то нейтральное, о чём можно поговорить, чтобы заполнить эту тишину. — Сад красивый, — сказала я. — Да, — согласился он, глядя вдаль. — Вы раньше очень любили гулять здесь. Я часто видел вас в беседке у озера, где вы часами засиживались с книгой... Он замолчал, словно осознав что-то, потом повернулся ко мне. — Простите. Это, наверное, болезненное напоминание. — Вы меня не обидели, — заверила я. — Я всё равно не помню. «Часто видел». Значит, наблюдал. Замечал, где она проводит время, чем занимается. Знал её привычки. Но если он замечал, почему держал дистанцию? Что мешало? Гордость? Или что-то ещё? Он внимательно посмотрел на меня. — Ваша память действительно так сильно пострадала? — Воспоминания отрывочные. Некоторые вещи помню чётко, другие как будто сквозь туман. А последние месяцы перед аварией вообще провал. Натаниэль молчал некоторое время, глядя на спокойную гладь озера, словно искал там ответы. — Возможно, это к лучшему, — произнёс он наконец, и голос его звучал неожиданно мягко, без привычного холода. — Иногда забвение — это благо. Шанс оставить ошибки в прошлом и... просто начать новую главу. С чистого листа. Он повернулся ко мне, и в его взгляде я увидела не жалость, а какое-то затаённое, хрупкое ожидание. «С чистого листа». О чем он говорит? О нашей неудачной семейной жизни? О том, что лучше забыть холодность этих лет, чтобы попытаться начать заново? — Возможно, вы правы, — ответила я тихо, не зная, что еще можно сказать. Нора вернулась с подносом: чайник, две чашки, сахарница, молочник. Расставила всё на столике перед нами, налила чай, спросила, не нужно ли что-то ещё, и снова удалилась. Я взяла чашку, осторожно отпила. Горячий, крепкий, с лёгким цветочным ароматом. Хороший чай. Какое-то время мы сидели молча. Я прислушивалась к ощущениям, которые возникали от его близости, от тепла его тела, согревающего мой бок. Иногда украдкой поглядывала на его профиль. Красивые ресницы, длинные, тёмные. Внимательные зелёные глаза необычного оттенка, почти изумрудного, когда солнце падало под определённым углом. Прямой нос, волевая линия челюсти. Он смотрел в сад задумчиво, и я думала о том, что многие бы позавидовали Фейт за такого мужа. Красивый, титулованный, богатый. Только красота и титул не гарантируют счастья. Он неожиданно повернулся, поймал мой взгляд. Я слегка смутилась, что он застукал меня за разглядыванием, но глаз не отвела. — Если хотите, — произнёс он медленно, — можно чаще выходить на свежий воздух. Или прогуляться по саду, сходить к озеру. Я удивилась предложению. Мне действительно этого хотелось, очень, но мысль о том, что придётся снова оказаться у него на руках, прижатой к его груди, ощущая тепло его ладоней... это выбивало из колеи. — Мне нужно заказать коляску, — сказала я быстро. — Инвалидную коляску, в которой я могла бы перемещаться самостоятельно. Он переспросил, будто не понял или не ожидал услышать такое: — Коляску? Я мысленно прикинула. Инвалидные коляски существовали уже в восемнадцатом веке, я точно это помнила из истории медицины. Примитивные, деревянные, на больших колёсах, но вполне функциональные. — Да. Кресло на колёсах, с ручками, чтобы можно было катить или чтобы я сама могла передвигаться, вращая колёса. Не могу же я всё время заставлять вас носить меня на руках. Он посмотрел на меня странным взглядом. — Вы лёгкая, — сказал он тихо. — Это не составляет труда. Я почувствовала, как краснею. Отвела взгляд. — Коляска всё же более приемлемый вариант, — пробормотала я. — Хорошо, — согласился он и тоже отвёл взгляд. — Я напишу доктору Кёртису, он наверняка знает, какие мастерские в Лондоне занимаются подобными заказами. Распоряжусь, чтобы изготовили как можно скорее. Мы снова замолчали. Время тянулось медленно, но не неприятно. Я пила чай, смотрела на сад, слушала пение птиц, шелест ветра в листве. Натаниэль сидел рядом, молчаливый, но его присутствие не было давящим. Скорее... успокаивающим. Странно, но это было так. Изредка мы перебрасывались несколькими словами о погоде, о саде, о том, как идут дела в поместье. Ни о чём существенном, просто заполняя тишину. Прошло около часа, может, чуть больше. Я уже начала дремать, убаюканная теплом пледа, близостью Натаниэля, свежим воздухом, когда появилась Нора. — Милорд, миледи, — сделала она реверанс. — Мистер Томкинс просит принять работу. Всё готово. Натаниэль кивнул, поднялся, осторожно высвободившись из-под моего веса. — Тогда нам пора возвращаться, — сказал он и снова наклонился, чтобы взять меня на руки. Я не протестовала. Позволила ему поднять себя, обвила руками его шею для устойчивости, и мы отправились обратно в спальню. Туда, где над моей кроватью теперь ждала система ремней, которая должна была стать первым шагом к независимости. Глава 10. Детектив Пенроуз Прошло ещё несколько дней. Я осваивала систему ремней, и прогресс радовал. Переворачиваться стало легче, я могла делать это самостоятельно, не дожидаясь Норы. Мышцы рук окрепли, спина тоже стала чуть сильнее. И главное — во время упражнений я всё чаще ощущала отклик в левой ноге. Слабый, едва уловимый, но он был. Не фантомные ощущения, как утверждал доктор Кёртис, а настоящие нервные импульсы, пробивающиеся сквозь повреждённый спинной мозг. В один из дней, когда я как раз собиралась начать упражнения, дверь открылась. Вошёл Натаниэль в сопровождении Норы. Лицо его было серьёзным, руки заложены за спину. — Через полчаса прибудет детектив, — сообщил он без предисловий. — Он хочет поговорить с вами об аварии. Я выпрямилась на подушках, внимательно посмотрела на него. — Я сам не смогу присутствовать при разговоре, — продолжил он, не встречаясь со мной взглядом. "Потому что ты — подозреваемый", — подумала я, но вслух не сказала. Просто кивнула. — С вами останется Нора, — он повернулся к служанке. — Позаботьтесь о том, чтобы леди было комфортно. Нора присела в реверансе. — Конечно, милорд. Натаниэль взглянул на меня и мне показалось, что я вижу в его глазах беспокойство. — Если вам станет нехорошо или если детектив будет слишком настойчив, попросите прервать беседу. Вы всё ещё восстанавливаетесь. Пауза. Он замешкался у двери. — Я буду в кабинете. Если понадоблюсь. Он вышел, закрыв за собой дверь. Я осталась с Норой. Та тут же принялась хлопотать вокруг меня: поправила подушки на кровати, расправила покрывало, укрывающее ноги, взбила ещё одну подушку и подложила под спину. — Вам удобно, миледи? — Да, всё в порядке. Я думала о предстоящем разговоре. Детектив будет задавать вопросы об аварии, о той ночи, о которой я ничего не помнила. — Нора, — позвала я. — Ты ведь уже общалась с детективом? Она подняла взгляд от покрывала, которое теперь поправляла с другой стороны. — Да, миледи. Он опрашивал всех слуг и обитателей дома после аварии. — Какое впечатление он на тебя произвёл? Нора пожала плечами, её лицо выразило замешательство. — Странный, миледи. Задаёт много непонятных вопросов. — Что ты имеешь в виду? — Ну... — она помялась. — Мне показалось, что его больше интересовал не ход расследования, а рецепт булочек, которые подавали к чаю. Он расспрашивал про ингредиенты, температуру духовки... Я подумала, может, он голодный был. Я растерянно моргнула. Это было неожиданно. — Ладно, — сказала я наконец. — Разберёмся. Нора разгладила последнюю, уже совершенно невидимую складку на покрывале и взглянула на меня. — Миледи, а вы помните хоть что-то о дне аварии? Я покачала головой. — Ничего. Ни о дне аварии, ни о времени, предшествовавшем ей. Нора улыбнулась ободряюще. — Всё восстановится, миледи. Нужно только немного подождать и больше отдыхать. Вы слишком утруждаете себя тренировками. Я не стала спорить. Просто кивнула и погрузилась в свои мысли. Нора села у окна, достала штопку. То и дело поглядывала на подъездную дорожку, ожидая приезда детектива. Прошло двадцать минут. Тридцать. Сорок. Детектив задерживался. Когда наконец раздался стук в дверь, Нора вздрогнула и уколола себе палец. Вскрикнула, сунула палец в рот, потом поспешно встала и пошла открывать. Детектив Пенроуз влетел в комнату стремительно, как ветер. Вид у него был растрёпанный: волосы торчали в разные стороны, галстук перекручен, на ботинках грязь. Но внимательные сосредоточенные глаза выдавали острый ум. — Леди Блэкторн! — воскликнул он бодро, делая поклон. — Благодарю, что приняли меня. Он выпрямился, улыбнулся широко. — Простите за опоздание. Заблудился немного. Рассмеялся, будто это была отличная шутка. — У вас очень красивый дом! Такие большие окна! Сад просто изумительный. А на озере такое милое семейство уток, благо у меня нашлось немного хлеба, чтобы их покормить. Я удивлённо уставилась на него. — Вы... гуляли по территории? — О, да! — ответил он, будто не слыша изумления в моём вопросе. — Архитектура меня всегда завораживала. Это здание построено несколько веков назад, не так ли? С викторианскими пристройками позже? — Полагаю, да... Он кивнул Норе. — А, ваша компаньонка. Мы уже знакомы, верно, моя дорогая? Нора сдержанно кивнула. — Да, сэр. — Прекрасно, прекрасно. Продолжайте свои дела, не буду мешать. Он подтащил стул к кровати, сел, достал из внутреннего кармана блокнот. Несколько листков выпали на пол. Пенроуз ахнул, наклонился, подобрал их, небрежно запихал обратно. — Итак, леди Блэкторн. — Он посмотрел на меня через очки, сидевшие на самом кончике носа. — Вы, вероятно, знаете, зачем я здесь. — Расследование моей аварии, — ответила я. — Точнее, не аварии. — Он поднял указательный палец. — Покушения на вашу жизнь. Слова повисли в воздухе. Я почувствовала, как внутри неприятно скребёт. — Вы уверены? — О, несомненно! — оживлённо кивнул он. — Саботаж экипажа был весьма продуманным. Кто-то очень хотел, чтобы вы погибли. Он мгновенно изменил тон, посмотрел на меня внимательно. — Вопрос: кто? — Я не знаю. Он кивнул, что-то записал в блокнот. — Не знаете. Понятно. Резко встал, подошёл к окну, посмотрел в сад. — Отсюда хороший обзор на подъездную дорогу, не правда ли? Я растерянно ответила: — Да, наверное... — Можно видеть, кто приезжает и уезжает. — Он повернулся ко мне. — В день аварии, перед отъездом вы смотрели в окно? — Не помню. Видите ли, после травмы у меня провалы в памяти... Но он, кажется, не слушал. Уже повернулся к Норе. — А вы, моя дорогая, помните? Леди смотрела в окно в тот день? Нора вскинула голову. — Я... я не обращала внимания, сэр. Пенроуз что-то записал. — Не обращала внимания. — Вернул взгляд ко мне. — Леди Блэкторн, какая погода была тогда? — Я не помню... — Может быть, вы подскажете, дорогая? — снова обратился он к Норе, даже не дав мне договорить. Нора тихо ответила: — Солнечно было, сэр. Тёплый день. — Солнечно! — Он записал. — Значит, видимость хорошая. Свидетели не могли ошибиться из-за тумана или дождя. Он начал расхаживать по комнате, прикасаясь к предметам: провёл пальцем по раме картины, заглянул за шторы, поднял статуэтку с комода, изучил её, поставил обратно. — Вы получали много писем до аварии, миледи? — Не могу сказать... Как я уже объясняла, память... — Горничные обычно приносят почту, — произнёс он, не поворачивая головы, обращаясь к Норе. — Вы приносили леди письма? — Иногда, сэр. Когда дворецкий просил. — А от кого обычно были письма? Семья? Подруги? — В основном от отца, сэр. Мистера Мейсона. — А личные записки? — Он повернулся, прищурился. — Маленькие, на дорогой бумаге, может, без печати? Нора замерла на секунду, потом ответила: — Не припоминаю, сэр. — Не припоминаете. Хорошо. — Он подошёл к туалетному столику, начал перебирать бутыльки с духами и кремами, поднося к носу, принюхиваясь. — Хорошо. Вернулся к стулу, сел. — Расскажите мне о вашем муже, леди Блэкторн. Какой он человек? Я попыталась собраться с мыслями, рассказать то немногое, что знала из обрывков памяти Фейт и собственных наблюдений. — Он... сдержанный. Холодный, гордый. Но не жестокий. Пенроуз кивал, записывал. — А как он ходит? Быстро? Медленно? Может, прихрамывает? Или особенно держит голову? Я моргнула от неожиданности вопроса. — Он... ходит уверенно. Прямая осанка. — Прямая! — Он поднял взгляд. — Военная выправка? Или просто аристократическая? — Аристократическая, полагаю. Он что-то записал, потом поднял глаза к балдахину над кроватью. — О! Какая интересная система ремней. — Это для реабилитации, — пояснила я. Он приподнялся, покрутил ремни в руках, изучая крепления, узлы, механизм. — Остроумно придумано. Чья идея? — Моя. Он сел обратно, что-то записал. — Ваша. Интересуетесь механикой? Я осторожно ответила: — Немного. — Любопытно. — Он посмотрел на меня в упор через очки. — Саботаж экипажа был выполнен с пониманием конструкции. Человек знал, где пилить, как рассчитать нагрузку, чтобы экипаж не сломался сразу, а только на скорости. Пауза. Его взгляд буравил меня. — Вы знаете, как устроен экипаж, миледи? Я напряглась. — Нет. — Конечно, нет! — Он весело рассмеялся. — Я и не думал. Просто любопытное совпадение. Без перехода спросил: — В утро аварии ваш муж уехал в Лондон рано? Я начала раздражаться. — Я уже говорила — я не помню. Он записал, пробормотал себе под нос: — Старший конюх говорит, что готовил экипаж лорду к шести утра. Но его помощник утверждает, что видел господина у экипажного сарая в три пополудни. Как раз перед вашим отъездом. Правда, он утверждает, что милорд очень торопился и ушёл, даже не поздоровавшись. Он поднял взгляд на меня. Я молчала, но мысли понеслись галопом. “Натаниэль уехал рано утром. У него алиби — дела в Лондоне. Но между шестью утра и тремя дня — девять часов. Достаточно, чтобы доехать до города, появиться на глаза свидетелям, а потом вернуться, чтобы испортить экипаж". “Возможно, он не рассчитывал быть замеченным. В послеобеденное время работники обычно отдыхают”. Пенроуз продолжал смотреть на меня, слегка склонив голову, словно изучал мою реакцию. Я отвела взгляд. Он принялся листать блокнот, бормоча что-то себе под нос. Перескочил на вопрос о моих духах. Потом спросил, какие книги я читала до аварии. Потом вернулся к погоде. Голова начала раскалываться. От хаотичных вопросов, от обрывков информации, от мыслей о Натаниэле, которые я не могла остановить. Я потёрла виски, зажмурилась. Пенроуз заметил. Тут же вскочил, начал собирать бумаги. Несколько листков упали, он подобрал их, засунул в карман. — Благодарю за ваше время, миледи. Вы очень помогли. Я растерянно посмотрела на него. — Но я почти ничего не сказала... — О, вы сказали больше, чем достаточно! — весело откликнулся он. Пошёл к двери, остановился на полпути, повернулся. — Ах, да! Совсем забыл спросить. Посмотрел на меня внимательно. — У вас когда-нибудь было ощущение, что за вами наблюдают? Сейчас, после пробуждения? Я задумалась. — Нет... не думаю. — Странно. — Он покачал головой. — Потому что убийца обычно следит за жертвой, которая выжила. Он подошёл к двери, взялся за ручку, сделал несколько вращательных движений, будто проверяя, насколько она надёжна. Потом вернул взгляд ко мне. — Будьте осторожны, миледи. Не доверяйте никому. Даже тем, кто кажется заботливым. Поклонился и вышел, оставив меня в шоке, с еще большим количеством вопросов, чем до его визита. Глава 11. Цена признаний В обед я практически не притронулась к еде. Забирая поднос, Нора бросила на меня встревоженный взгляд. — Миледи, вы совсем не поели... — Не могу сейчас, — отмахнулась я. — Нет аппетита. Дверь закрылась, оставив меня наедине с тяжелыми мыслями, которые бесконечно кружились в моей голове. "Девять часов между шестью утра и тремя дня". "Достаточно, чтобы доехать до Лондона, появиться на глазах свидетелей, а потом вернуться для саботажа". "Не доверяй никому. Даже тем, кто кажется заботливым". Я потёрла виски, пытаясь прогнать головную боль. Факты складывались в чёткую картину, указывая на Натаниэля. У него был мотив — избавиться от нежеланной жены и сохранить полученное приданое. Возможность — экипаж стоял в его конюшне, доступ был у него в любое время. Противоречивые показания слуг давали основания для подозрений. Но тогда почему он так заботился о моей реабилитации? Навещал каждый день, помог организовать придуманную мною систему ремней, носил на руках, чтобы показать сад? "Потому что убийца следит за жертвой, которая выжила," — прозвучал в голове голос Пенроуза. Я прикрыла веки, вспоминая зелёные глаза Натаниэля, когда он сидел рядом на террасе. Тепло его рук, когда он подхватывал меня. Яростный крик: "Нет, я этого НЕ хочу!" Либо он отличный актёр, либо... Я резко мотнула головой, открыла глаза. Нужны сведения, факты. Не догадки и домыслы, а реальные ответы. И единственный способ их получить — спросить напрямую. Риск? Огромный. Если Натаниэль действительно убийца, прямые вопросы могут его спровоцировать. Но продолжать гадать, анализировать каждый жест, каждое слово — невыносимо. Я потянулась к шнурку колокольчика, висящему на стене возле кровати, позвонила. Нора появилась через несколько минут. — Попроси графа зайти, когда у него будет время. Горничная кивнула, вышла. Я откинулась на подушки, собираясь с мыслями. Как формулировать вопросы? Если я буду слишком прямолинейна, он закроется. Слишком осторожна — не получу информации. В коридоре послышались уверенные шаги, времени на размышления не оставалось. Дверь открылась без стука, Натаниэль вошел. — Вы хотели меня видеть? Голос ровный, формальный. Привычная маска вежливости. Я выдержала паузу, изучая его лицо. — Сядьте, пожалуйста. Мне нужно кое-что с вами обсудить. Он приблизился, опустился на стул у кровати, скрестил руки на груди. Защитная поза. — Слушаю. — Детектив спрашивал о вас. О дне аварии. — Это ожидаемо, — ответил он ровно. — У меня не сохранилось памяти о тех событиях. — Я смотрела на него прямо. — Расскажите, что знаете вы. Он слегка удивился. — В тот день я уехал рано утром. Поэтому не могу знать, что происходило с вами дальше. — Детектив сказал: вы уехали в Лондон в шесть утра. — Верно. — И пробыли там весь день? — До семнадцати часов, потом поехал обратно в поместье. Я сделала паузу. — Но помощник конюха видел вас у экипажного сарая в три часа дня. Как раз перед моим отъездом. Мышца дёрнулась на его челюсти. — Это ложь. — Зачем ему лгать? Натаниэль поднялся, начал расхаживать по комнате. — Понятия не имею. Может, перепутал день. Или меня с кем-то. Я был в Лондоне — у адвоката, затем встречался с деловыми партнёрами. Любой из них подтвердит. — Между шестью утра и тремя дня девять часов, — произнесла я тихо. — Достаточно, чтобы доехать до города, появиться там, а потом вернуться. Он развернулся ко мне, глаза сверкнули яростью. — Вы обвиняете меня в том, что я испортил экипаж? — Я просто пытаюсь понять, что произошло. — Понять? — Он шагнул ближе, навис надо мной. — Или найти подтверждение своим подозрениям? Вы считаете, что я пытался вас убить. Не вопрос. Утверждение. Я не опустила взгляд. — У вас был мотив. Избавиться от нежеланной жены и сохранить деньги. Натаниэль резко выдохнул, отвернулся, прошёлся к окну. Постоял молча, глядя на сад. Когда заговорил, голос звучал хрипло: — Я не пытался вас убить. — Тогда кто? — Не знаю! — Он ударил кулаком по подоконнику. — Но это был не я. Я смотрела на его напряжённую спину, на сжатые в кулаки руки. — Вы ведь никогда не питали ко мне теплых чувств. Наша так называемая семья – чистая формальность, а на деле за три года я и доброго слова от вас не слышала. — Хотите знать почему? — Он повернулся, лицо исказилось горькой гримасой. — Потому что я ненавидел наш брак. Отец продал меня. Просто продал, как скот на аукционе. Проиграл состояние в карты, и вместо того, чтобы принять последствия собственной глупости, он договорился с вашим отцом. Обменял титул на деньги. Он прошёлся по комнате, продолжая: — Всю жизнь я строил репутацию. Безупречную. Следил за каждым словом, каждым поступком, чтобы не опозорить имя Эшфордов. А он за одну ночь превратил меня в посмешище — аристократа, женившегося на деньгах промышленника. Я почувствовала, как внутри закипает ярость. — Думаете, что только вы пострадали? Меня тоже продали! Отец решил, что титул важнее счастья дочери. Он даже не спросил, хочу ли я выходить замуж. Просто поставил перед фактом: "Ты выходишь за старшего сына графа Блэкторна". Я села прямо, игнорируя боль в спине. — Вы хотя бы сохранили своё имущество, свой дом, своё положение. А я? Я получила холодного мужа, который едва смотрел в мою сторону. Три года одиночества в чужом доме, где меня презирали за "новые деньги". Три года, когда я была никем — не женой, не компаньонкой, просто разменной монетой в сделке между отцами. Натаниэль замер, глядя на меня. — Раньше вы никогда так не говорили. — Раньше я была другим человеком, — выпалила я, потом осеклась. Опасная фраза. Слишком близко к правде. Он приблизился, опустился на край кровати. Изучал моё лицо с таким вниманием, будто искал подвох. — Да. Вы изменились. Пауза затянулась. Он сидел почти вплотную ко мне. Сердце забилось чаще. — Скажите мне честно, — прошептала я. — Вы хотели, чтобы я умерла? Его глаза расширились. — Нет. Боже, нет. — Но вы были бы свободны... — Но какой ценой? — Он посмотрел на меня с болью. — Вы можете считать меня кем угодно, Фейт, но я не чудовище. Я не переступлю черту, даже ради свободы. — Я не знаю, что думать. Не знаю, кому верить. Натаниэль потянулся, накрыл мою руку своей. Тепло его ладони обожгло. — Поверьте мне. Я не трогал экипаж. Да, я был холоден, отстранён — за это вините моего отца, который приучил скрывать эмоции. Но желать вам смерти? Никогда. Я смотрела на наши соединённые руки. Его большая, загорелая ладонь полностью накрывала мои бледные пальцы. — Зато теперь вы наконец стали обращать на меня внимание. Три года пренебрежения — и вдруг такая забота. Ирония, не правда ли? Его лицо застыло. — Думаете, я наслаждаюсь этим? — голос стал тихим. — Видеть вас такой? В его глазах явственно читалось негодование. — По-вашему, мне приятно, что теперь вы полностью зависимы от меня? Что не можете сбежать, как планировали? — Вы правы, — ответила я, не отводя взгляда. — Не могу сбежать. Застряла здесь. С человеком, который меня ненавидит. Выдержала паузу. — Должна сказать, весьма неприятное положение. Я не собиралась показывать слабость. — Я вас не ненавижу, — произнёс он. Мы смотрели друг на друга. Слишком близко. Слишком много напряжения в воздухе. — Тогда что? — Слова сорвались сами собой, провокация, которую я не планировала. — Что вы чувствуете, милорд? Жалость? Долг? — Никогда не замечал за вами подобной дерзости, — выдохнул он. — После аварии вы стали совершенно несносны. — И что вы собираетесь делать с этим? — я вздернула подбородок. — Как заставите меня замолчать? Его глаза потемнели. В них мелькнула какая-то отчаянная решимость, словно он собирался прыгнуть с обрыва. Он наклонился вперёд, медленно, давая мне шанс отстраниться, но я замерла, завороженная его взглядом. Тогда он поймал моё лицо ладонями и поцеловал. Его губы были твёрдые, настойчивые, но в этом поцелуе не было властности. Скорее, он целовал так, будто не был уверен, что это позволено. Я замерла от неожиданности, потом почувствовала, как моё тело отзывается само — руки потянулись к нему, пальцы вцепились в ткань сюртука. Поцелуй был совсем безобидный, простое прикосновение губ, без языка, без глубины. Но он разбудил бурю внутри. Сердце колотилось, дыхание сбилось, щеки вспыхнули жаром. Натаниэль отстранился первым. Смотрел на меня затуманенным взглядом, тяжело дыша. Я испугалась собственной реакции. Защищаясь, выпалила первое, что пришло в голову: — Неплохая попытка. Но техника подкачала. Он отпрянул, словно я ударила его. Лицо окаменело. — Понимаю. У вас был более приятный опыт. Поднялся, отвернулся. — Нет, я не это имела в виду... — Не нужно объяснений, — оборвал он холодно. — Натаниэль... Но он уже шёл к двери. Обернулся на пороге — маска вежливости вернулась на место, глаза пустые. — Если вам что-то понадобится, передайте через горничную. Дверь закрылась с тихим щелчком. Я упала на подушки, прикрыв лицо руками. В груди болезненно сжалось. "Что я наделала?" По привычке попыталась скрыть волнение за сарказмом, а он подумал, что я сравниваю его с любовником. Глупые слова были лишь инстинктивной защитой от чувств, которые меня напугали. Потому что этот невинный поцелуй взволновал меня сильнее, чем страстные поцелуи Максима, которого я любила еще совсем недавно. Глава 12. Кресло Натаниэль избегал меня. Раньше он заходил каждый день, интересовался моим состоянием, спрашивал, не нужно ли чего-нибудь. Иногда просто стоял у окна, молчаливый, но его присутствие было умиротворяющим. Странно было это признавать, но я привыкла к этим визитам. Теперь их не было. Три дня прошло с того поцелуя, и тех слов, которые я бросила в лицо ему, не думая. За это время он ни разу не появился. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре, замираю, когда слышу мужской голос, надеясь, что это он. Но он не приходил. На третий день я не выдержала. Когда Нора принесла завтрак, я попыталась спросить как можно более безразличным тоном: — Граф дома? Нора подняла взгляд от подноса. — Милорд вчера уехал в Лондон, миледи. Пока не возвращался. В груди что-то сжалось. Лондон, конечно. Большой город, полный развлечений. Клубы, театры, светские приёмы. Женщины. Нора посмотрела на меня с беспокойством. — У вас всё в порядке, миледи? Вы с милордом... не поссорились? — Всё прекрасно, — ответила я, пожалуй, слишком быстро. — Просто поинтересовалась. Но мысли уже понеслись дальше, в опасную сторону. Что он делает в Лондоне? С кем встречается? Может, там есть кто-то... кто-то красивее, умнее, не прикованный к постели. Кто-то, кто не ранит его глупыми, необдуманными словами. Я оборвала себя. Ревность в моей ситуации была неуместна. У нас брак по расчёту. Холодный, формальный. Один поцелуй ничего не менял. Он имел полное право искать развлечений где угодно. А я не имела права злиться или ревновать. Но внутри всё равно неприятно скребло. Чтобы отогнать нервозность, я ещё больше погрузилась в упражнения. Массировала и сгибала ноги руками, вращала стопы, снова и снова пыталась напрягать мышцы. Подтягивалась на ремнях, переворачивалась с боку на бок, качала пресс, насколько хватало сил. И вскоре была вознаграждена за старания. Я лежала, сосредоточенно посылая импульсы к ногам, когда почувствовала слабое покалывание в правой ноге, где раньше вообще не было никаких ощущений. — Нора! — позвала я взволнованно. Она быстро поднялась со стула у окна и почти бегом приблизилась к кровати, испуганная моим тоном. — Миледи, что случилось? — Уколи мне правую икру. Вот здесь. Она замешкалась, но взяла булавку из своего шитья и осторожно уколола. Я почувствовала. Слабо, нечётко, но почувствовала. — Я чувствую, — прошептала я, не веря сама себе. — Нора, я чувствую правую ногу. На её лице вначале отразился шок, а потом расцвела улыбка. — О, миледи! Это же чудесно! А на левой ноге я теперь могла слегка пошевелить одним пальцем. Не просто ощущать импульс, а именно двигать. Это было крошечное, почти незаметное движение, но оно было. Мышца сокращалась по моей команде. Я не рассказала об этом Норе. Не хотела искушать судьбу, заранее радоваться, когда путь к полному восстановлению был ещё так долог. Но внутри ликовала. Доктор Кёртис ошибался. Паралич не был необратимым. Моё тело медленно восстанавливалось. *** Через два дня после моего открытия дверь спальни распахнулась. Вошёл Натаниэль. Я подняла взгляд от книги, которую читала, и сердце предательски подпрыгнуло. Я была рада его видеть. Глупо, неуместно, но я действительно обрадовалась. Он выглядел усталым. Тёмные круги под глазами, волосы слегка растрёпаны, будто он только что снял головной убор и попытался пригладить их рукой. Но держался подчёркнуто холодно, отстранённо. — Добрый день, миледи, — формально поздоровался он. — Добрый день, — ответила я, стараясь звучать так же формально. Пауза. Он стоял, я смотрела на него, не зная, что сказать. Наконец он откашлялся. — Я привёз из Лондона кресло, которое вы просили. Инвалидное кресло! Я совсем забыла о нём в эти дни. — Спасибо, — сказала я. — Доктор Кёртис передал все необходимые замеры, мастера изготовили его точно под ваши параметры и как вы просили. С колёсами, которые можно вращать самостоятельно, с подлокотниками и подножкой. — Он говорил сухо, по-деловому. — Хотите опробовать? Я радостно закивала. Он подошёл ближе, и я почувствовала знакомый запах, который запомнила с того дня на террасе. Наклонился, чтобы взять меня на руки, и я обняла его за шею. Наши лица были совсем близко, но он избегал смотреть мне в глаза. Поднял осторожно, держал крепко, но отстранённо, стараясь не касаться больше, чем необходимо. Мы вышли в коридор, где стояло кресло. Оно было из темного дерева, с мягкими подушками на сиденье и спинке. Колёса большие, с металлическими ободами по краям, за которые можно было держаться и толкать. Подлокотники высокие, удобные. Подножка с ремнями, чтобы ноги не соскальзывали. Нора стояла рядом, с любопытством разглядывая конструкцию. Натаниэль опустил меня в кресло. Я ощутила непривычную свободу. Впервые с того момента, как я оказалась в этом мире, у меня была возможность передвигаться самостоятельно. Это давало невероятное чувство независимости. Я положила руки на обода колёс, попробовала толкнуть. Кресло медленно покатилось вперёд. — Осторожно, — тут же предостерёг Натаниэль, шагнув ближе. — Держитесь ровнее. Если потеряете баланс... Он замолчал, но я поняла, что он беспокоится, чтобы я не упала. Я толкнула колёса снова, на этот раз увереннее. Мышцы рук, окрепшие от упражнений с ремнями, справлялись с нагрузкой. Кресло послушно поехало вперёд, и я почувствовала странное, почти забытое ощущение свободы. Я двигалась сама без чьей-либо помощи. — Оно работает! — выдохнула я, и в голосе прорвалась радость, которую я не смогла сдержать. Натаниэль шёл рядом, готовый в любой момент поймать меня, если что-то пойдёт не так. Я чувствовала его напряженное присутствие. Каждый мой толчок колёс, каждое движение он отслеживал, будто боялся упустить момент, когда нужно будет вмешаться. — Попробуйте повернуть, — сказал он, кивая на конец коридора. — Только не резко. Одно колесо толкайте сильнее, второе придержите. Я послушалась. Кресло медленно развернулось. Не идеально, немного криво, но развернулось. Я рассмеялась от чистого восторга. — Получается! Натаниэль, у меня получается! Я обернулась, чтобы посмотреть на него. Его лицо было одновременно сосредоточенным и в то же время почти нежным. Он внимательно следил за мной, а в уголках губ дрожала легкая улыбка. — Вы справляетесь отлично, — произнёс он с тихим восхищением. — Я знал, что вы сможете. Наши взгляды встретились и он словно очнулся. Улыбка исчезла. Отстранённая маска мгновенно вернулась на лицо. Он отвёл взгляд, посмотрел куда-то в сторону окна. — То есть... кресло выполняет свою функцию должным образом, — поправился он, тон стал сухим, официальным. — Мастера постарались. Я смотрела на него, и что-то болезненно сжалось в груди. Он снова прятался за стену холодной вежливости, едва позволив себе проявить хоть каплю тепла. — Натаниэль... — начала я. — Вам не следует переутомляться в первый день, — оборвал он, не глядя на меня. — Нора поможет вам вернуться в комнату, а мне нужно заняться делами. Прошу прощения. Я смотрела на его силуэт, удаляющийся по коридору. Руки всё ещё лежали на ободах колёс, но желание двигаться, испытывать эту новую свободу, куда-то улетучилось. Что толку в свободе, если тот, кого я хотела видеть рядом, убегал при первой же возможности? — Миледи? Я вздрогнула. Нора стояла рядом, с беспокойством глядя на меня. — Вы в порядке? Не устали? Я покачала головой. — Просто задумалась. Нора замялась, потом присела рядом с креслом, понизила голос: — Не расстраивайтесь из-за милорда, миледи. Он всегда был таким холодным. Даже до... до всего этого. — Она сделала неопределённый жест рукой, будто обозначая и брак, и несчастный случай, и всё остальное. — В этом нет вашей вины. Я слушала, но внутри что-то сопротивлялось. Нора ошибалась. Натаниэль не всегда был холодным. Я видела его другим: на террасе, когда он рассказывал о саде, в моей спальне, когда целовал меня. Да и буквально минуту назад он смотрел на меня с такой нежностью, что сердце замирало. Это не холодность. Это маска. Но я молчала. Не стала спорить с Норой. Не стала объяснять то, что сама едва понимала. — Может быть ты и права, — только и сказала я тихо. — Пора уже привыкнуть. Нора вздохнула с облегчением, явно решив, что утешила меня. — Вот и славно! А теперь вернемся в спальню? — Не сейчас, — я качнула головой и толкнула колёса. — Хочу еще немного потренироваться выполнять повороты. Кресло медленно двинулось вперёд. Но радость, которую я чувствовала несколько минут назад, так и не вернулась. Глава 13. Прогулка в саду Следующие несколько дней я осваивалась с креслом. Поначалу казалось, что управлять им просто: толкай колёса вперёд, и кресло катится. Но на практике всё оказалось сложнее. Нужно было толкать оба колеса одновременно, с одинаковой силой, иначе кресло уходило в сторону. Повороты требовали координации: одно колесо вперёд, другое назад. Развороты на месте давались с трудом, руки быстро уставали. Но я упрямо тренировалась. Снова и снова катила по коридору туда-сюда, пока мышцы рук не начинали гореть от напряжения. Училась разворачиваться, объезжать углы, останавливаться плавно, не врезаясь в стены и мебель. Мне всё ещё нужна была помощь, чтобы пересесть из кровати в кресло, придержать дверь, когда я выезжала из спальни, но в остальном я была вполне самостоятельна. И это ощущение свободы было опьяняющим. Я начала исследовать поместье. Сначала второй этаж: длинные коридоры с портретами предков Натаниэля, комнаты, большинство из которых были нежилыми, а мебель в них была укрыта чехлами от пыли, библиотека с высокими полками, доверху заполненными книгами. Потом два крепких лакея помогли спустить кресло вместе со мной по лестнице и я смогла осмотреть первый этаж. Гостиная, столовая, кабинет Натаниэля (в который я заглянула лишь мельком через приоткрытую дверь, надеясь увидеть его за работой, но внутрь ступить не решилась), бальный зал с огромными окнами и хрустальными люстрами под чехлами. Всё было красиво, но немного печально, будто дом застыл во времени, ожидая жизни, которая пока так и не наполнила его. Я познакомилась с персоналом. Мистер Грейвз, дворецкий, пожилой мужчина с безупречными манерами и тёплыми карими глазами, поприветствовал меня с искренней радостью. Ханна Райс, экономка, строгая женщина средних лет, поначалу смотрела с недоверием, но когда я поблагодарила её за заботу о доме, её лицо смягчилось. Остальные слуги, повара, горничные — все отнеслись вполне доброжелательно. Я видела, что они рады видеть, как я иду на поправку и набираюсь сил. Нора неотступно следовала за мной, куда бы я ни отправилась. Рассказывала, если я чего-то не помнила, подсказывала имена слуг, объясняла назначение комнат. Через несколько дней я почувствовала, что вполне готова к выходу на улицу. Свежий воздух, солнце, сад и озеро о котором так тепло рассказывал Натаниэль. Мне нужно было увидеть это своими глазами. — Нора, — позвала я утром после завтрака. — Подготовь, пожалуйста, уличную одежду. И предупреди слуг, чтобы помогли мне спуститься. Нора замерла, сложив только что убранные с подноса чашки. — Миледи, вы уверены? На улице холодно, ветрено. Вдруг вы простудитесь? — Я не масляная картина, которую нужно хранить в темном помещении и оберегать от перепадов температуры, — усмехнулась я. — Немного свежего воздуха мне не повредит. Она попыталась отговорить, приводила доводы о сырости, опасности сквозняков, неровных дорожках, но я была непреклонна. Наконец она сдалась и начала укутывать меня. Тёплое шерстяное платье поверх двух нижних юбок, плотная шаль на плечи, плащ, плед на колени, шарф на шею, который она завязала так туго, что я едва могла дышать, перчатки, тёплый капор, завязанный под подбородком. — Нора, я собираюсь на прогулку, а не в Арктику, — пробормотала я, но она не слушала, продолжая заворачивать меня, как куклу. Спуск по широкой парадной лестнице прошел благополучно, хотя этот процесс каждый раз заставлял меня поволноваться и судорожно цепляться за подлокотники кресла. Слуги бережно опустили кресло на паркет холла. У массивных входных дверей уже ждал мистер Грейвз, готовый распахнуть створки и помочь преодолеть ступени крыльца. Нора тут же принялась одергивать сбившийся на коленях плед, создавая вокруг привычную суету. Я уже набрала в грудь воздуха, готовясь к очередной тряске на пороге и прохладе улицы, когда со стороны кабинета раздались твердые, размеренные шаги. В холл вышел Натаниэль. Он был одет в длинное пальто из темного сукна, идеально сидевшее в плечах, и кожаные перчатки. Вероятно, собирался уходить по делам, но, увидев нашу процессию, замедлил шаг и направился прямо к нам. Он остановился, скользнул взглядом по мне, укутанной в кокон из шалей и пледов, и его брови взметнулись вверх. — Вы собираетесь на прогулку? — Да, — ответила я, стараясь говорить ровно, игнорируя то, как подпрыгнуло сердце при виде него. Он посмотрел на слуг, потом на Нору, потом снова на меня. — Я сам прогуляюсь с женой. Нора поспешно вмешалась: — Милорд, не нужно беспокоиться. Я вполне справлюсь... — Я настаиваю, — отрезал он, и тон не допускал возражений. Нора присела в реверансе, отступила. Слуги помогли спустить кресло с крыльца, и Натаниэль, взявшись за ручки сзади, покатил его по садовой дорожке. Некоторое время мы двигались молча. Я пыталась вдохнуть свежий воздух полной грудью, наслаждаясь осенним солнцем, запахом опавших листьев, прохладой ветра, но шарф, туго повязанный Норой, душил меня. Я попыталась ослабить его, но он был завязан сзади, и я никак не могла дотянуться до узла. Натаниэль заметил мою возню и остановился. — Что-то не так? — Шарф, — пробормотала я. — Слишком туго. Он обошёл кресло спереди, присел на корточки рядом, и его лицо оказалось на уровне моих глаз. Стянул перчатки и убрал их в карман пальто. Его пальцы коснулись моей шеи, поддевая тугой узел шерстяного шарфа. Это было мимолетное прикосновение подушечек пальцев, почти незаметное, но я почувствовала, как по коже пробежала дрожь. Он аккуратно развязал шарф, ослабил петлю и бережно расправил складки ткани, чтобы шарф прикрывал горло, но больше не душил. Его руки двигались уверенно, осторожно, а я сидела, затаив дыхание, не в силах оторвать взгляд от его лица. Так близко. Он был так близко. Я видела каждую ресницу, тень под скулами, маленький шрам у виска, который раньше не замечала. Видела, как слегка приоткрылись его губы, когда он сосредоточенно возился с шарфом. — Так лучше? — спросил он тихо, поднимая взгляд. Наши глаза встретились. Вблизи его радужка оказалась невероятно сложной — глубокая зелень, пронизанная золотистыми и карими прожилками, напоминающими мох на прогретых солнцем камнях. В этом взгляде не было привычного льда. Только спокойное ожидание и... что-то теплое, затаенное. — Да, — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, растворяясь в облачке пара. — Лучше, спасибо. Наваждение не продлилось долго. Он кивнул, уперся ладонями в колени и начал подниматься, явно собираясь вернуться за спинку кресла, в безопасную зону молчаливого сопровождающего. Меня захлестнуло тревожной волной: если он сейчас встанет, если разорвет этот зрительный контакт, стена между нами вырастет снова. Инстинктивно, не давая себе времени на сомнения, я протянула руку и обхватила его запястье. Натаниэль замер. Я почувствовала, как напряглись мышцы под моими пальцами, но он не отдернул руку, не отстранился. Просто застыл, медленно перевел взгляд на мою руку, а затем снова посмотрел мне в лицо. В его глазах читалось удивление и немой вопрос. Сердце колотилось где-то в горле. Я не заготовила никакой речи, в голове было пусто и гулко. Я просто отчаянно хотела удержать его здесь, в этом хрупком моменте близости, не дать ему снова спрятаться в свою раковину. — Натаниэль, — начала я, и собственный голос показался мне чужим — тихим, дрожащим от волнения. — Я хотела... мне нужно... Глава 14. Прерванный момент Натаниэль всё ещё стоял на корточках перед моим креслом, его рука под моими пальцами. Я сомневалась, стоит ли говорить открыто, рисковать, обнажать то, что чувствую. Но понимала: если промолчу сейчас, стена между нами окрепнет, станет непреодолимой. — Тогда в спальне… я сказала так не потому, что мне не понравилось, — начала я, заставляя себя смотреть ему в глаза. — Это была защитная реакция. Он слушал молча, не прерывая. — Вы признались, что ненавидите наш брак, что вас принудили. А потом сразу поцеловали меня. Я подумала, что это просто... жалость. Или попытка заглушить гнев. — Я сделала вдох. — Мне бы не хотелось быть утешительным призом. Он растерянно моргнул. Наверное, был удивлен моей откровенностью, но не отстранился. Наоборот, сжал мою руку в ответ, большим пальцем провёл по краю ладони. — Вы правы, — сказал он медленно, подбирая слова. — Я был зол на обстоятельства. Он посмотрел куда-то вдаль, на осенние деревья в саду, потом вернулся взглядом ко мне. — Фейт... в прошлом я действительно ненавидел то, как нас связали. Ненавидел отсутствие выбора. Вы были олицетворением моего унижения, моей зависимости от денег вашего отца. Слова были жёсткими, но голос его звучал мягко, почти извиняясь. — Но после аварии... — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Что-то изменилось. Вы изменились или, возможно, изменился я сам. Теперь, когда мы стали больше общаться, проводить время вместе, я вижу вас... иначе. Не как символ моего принуждения, а как живую, сильную женщину. Он усмехнулся с горечью. — Это прозвучит глупо, учитывая, что мы женаты уже три года, но в тот день... вы были так искренни, так прекрасны в своём гневе и уязвимости, что я просто не мог поступить иначе. Его голос стал тише, взгляд задержался на моих губах. — Поцелуй не был жалостью и не был ошибкой. Это был... импульс. Впервые за три года я сделал не то, что должен, а то, чего желал. — Он замолчал, не сводя с меня глаз. — Я хотел этого. И, видит Бог, хочу до сих пор. Моё сердце подпрыгнуло. Это было почти признание — он тоже неравнодушен. Я наклонилась вперёд, насколько позволяло кресло, подняла свободную руку и коснулась его лица. Пальцы скользнули по линии скулы, по гладко выбритой щеке. Он замер под моим прикосновением, не отрывая взгляда. — Тогда... — прошептала я. — Почему бы не попробовать ещё раз? Его глаза расширились от удивления. Мгновение он просто смотрел на меня, будто не веря услышанному. Потом подался ко мне, рука легла на талию, притягивая ближе. Наши губы были в считанных сантиметрах друг от друга. Я чувствовала его дыхание, тёплое, учащённое. Закрыла глаза, ожидая прикосновения. И тут за нашими спинами раздался грохот копыт и шум разлетающегося гравия. — Натаниэль! — громкий, весёлый голос прорезал тишину сада. — Братишка! Вот ты где! Трансформация произошла мгновенно. Расслабленный Натаниэль, который секунду назад собирался меня поцеловать, исчез. Он резко выпрямился, освободил руку из моей ладони, отступил на шаг. Челюсти сжались, взгляд стал холодным, отстранённым, как всегда. Я обернулась и увидела всадника. Молодой мужчина спрыгнул с лошади легко, энергично, с небрежной грацией. Модный костюм, светлые волосы, чуть длиннее, чем у Натаниэля, открытая улыбка. Такой же красивый, как мой муж, но в нём чувствовалась какая-то воздушность, которой не было у Натаниэля. Эдмунд – младший из Эшфордов, поняла я. Он бросился к Натаниэлю, обнял его, похлопал по плечу. Натаниэль отреагировал сдержанно, почти холодно, едва коснулся брата в ответ. — Два месяца, братишка! Два месяца я был в Шотландии у тёти Маргарет, умирая от скуки, а ты даже письма не написал! — Эдмунд отступил, всё ещё улыбаясь. — Думал, ты хоть немного скучал. — У меня были дела, — ответил Натаниэль ровно. Эдмунд наконец заметил меня в кресле. Лицо его изменилось, улыбка погасла, сменилась искренней озабоченностью. — О Боже, Фейт! — Он подошёл быстро, опустился на одно колено рядом с креслом, не заботясь о сохранности модных брюк. — Я слышал о твоей аварии. Какой ужас! Как ты себя чувствуешь? Эдмунд взял мою руку, поднёс к губам, поцеловал костяшки пальцев. Жест был галантным, старомодным, совершенно невинным, но я почувствовала, как Натаниэль напрягся рядом. — Лучше, — ответила я осторожно. — Иду на поправку. — Ты выглядишь чудесно! — воскликнул он, и в голосе звучала такая искренность, что я невольно улыбнулась. — А я уж боялся, что ты совсем зачахнешь в этой темнице под присмотром моего угрюмого братца. Он подмигнул мне заговорщически. Я видела перед собой обаятельного молодого человека, который относился ко мне с теплом и заботой. Его улыбка была открытой, глаза дружелюбными. Глядя на него, невозможно было сдержать ответной улыбки. — Натаниэль очень заботился обо мне, — сказала я мягко. — Неужели? — Эдмунд бросил на брата удивлённый взгляд. — Вот это да, чудеса случаются. Натаниэль стоял рядом, как каменная статуя. Руки сложены на груди, лицо непроницаемое, но я видела напряжение в линии плеч, в том, как сжаты его челюсти. Он не мог запретить брату разговаривать со мной, но всем видом показывал, что Эдмунду здесь не рады. — Сколько ты планируешь пробыть? — спросил Натаниэль холодно. — О, пару недель, наверное, — ответил Эдмунд беззаботно, всё ещё держа мою руку. — Соскучился по дому. По тебе и Фейт. Он снова посмотрел на меня, улыбнулся. — Мы так мало общались в последнее время. Надеюсь, теперь у нас будет возможность наверстать упущенное. Недовольство Натаниэля стало почти осязаемым, воздух вокруг него будто наэлектризовался. Я почувствовала это кожей и осторожно, стараясь не делать резких движений, высвободила руку из пальцев Эдмунда. — Конечно, — ответила я нейтрально. Эдмунд поднялся, отряхнул брюки. — Чудесно! — воскликнул он. — Тогда, может быть, ты составишь мне компанию за послеобеденным чаем? Помилосердствуй, дорогая невестка! После восьми недель в Шотландии, в обществе глухих тетушек и их мопсов, мне просто жизненно необходима компания красивой женщины и разумный диалог. Иначе я зачахну. — Фейт всё ещё восстанавливается, — отрезал Натаниэль прежде, чем я успела открыть рот. Его голос звучал жестко, как удар кнута. — Ей нужен покой, а не пустая болтовня. Эдмунд притворно вздохнул, закатив глаза, и наклонился ко мне чуть ближе, заговорщически понизив голос: — Слышала, Фейт? Наш святой Натаниэль обзавелся тираническими замашками. Это что-то новенькое. Он смотрел на меня выжидающе. Я чувствовала взгляд Натаниэля, тяжёлый, напряжённый. Между братьями висело что-то невысказанное, какое-то старое соперничество или обида. И я оказалась посередине. — Посмотрим, — сказала я осторожно. — Как будет самочувствие. — Прекрасно! — Эдмунд снова улыбнулся. — Тогда до встречи. Он поклонился, вскочил на лошадь одним ловким движением и поскакал к дому, оставив нас наедине. Тишина повисла тяжёлая, неловкая. Я повернулась к Натаниэлю. Он стоял, глядя вслед брату с каменным лицом. — Натаниэль... — На улице холодно, — перебил он, не глядя на меня. — Нужно вернуться в дом. Он взялся за ручки кресла, развернул меня и повёз обратно по дорожке. Быстро, решительно, не оставляя места для возражений. Момент был потерян. Тепло, близость и то, что почти случилось между нами, всё исчезло, сметённое появлением Эдмунда. Глава 15. Семейный ужин Мы вернулись в дом молча. Натаниэль катил моё кресло быстро, решительно, и я не пыталась заговорить. Что я могла сказать? Момент был потерян. То тепло, та близость, которая почти случилась между нами в саду, испарилась, как утренний туман. В холле он остановился, обошёл кресло спереди и посмотрел на меня подчёркнуто вежливо, но холодно. — Раз уж мой брат почтил нас визитом, было бы невежливо лишать его семейного ужина. — Голос формальный, отстранённый. — Я распоряжусь накрыть в малой столовой. Будьте готовы к семи. Он повернулся к дворецкому, который материализовался из коридора, как всегда, в нужный момент. — Мистер Грейвз, проследите, чтобы слуги помогли леди Блэкторн подняться по лестнице. И спуститься к ужину вечером. — Конечно, милорд, — кивнул дворецкий. Я сидела, глядя на Натаниэля, и внутри клокотала злость. Что происходит? Несколько минут назад ты заявлял, что хочешь меня поцеловать, а теперь ведёшь себя так, будто я пустое место? Ну и иди к чёрту со своими байроническими страданиями. — Как скажете, — отчеканила я холодно. Он замер на секунду, и я увидела растерянность в его глазах, будто мой тон застал его врасплох. Потом лицо снова стало непроницаемым. — Прошу прощения. Мне нужно заняться делами. Он сухо поклонился и ушёл в кабинет, даже не взглянув на меня. Похоже, забыл о том, что собирался куда-то перед нашей прогулкой. Слуги помогли мне подняться по лестнице, вернули в спальню. Я осталась одна, вернее, с Норой, которая сразу принялась хлопотать, убирая уличную одежду, а потом принесла мне обед. Я раздумывала о предстоящем ужине. Меня раздражали эмоциональные качели, в которые решил играть Натаниэль. То тепло, то холод. То признания, то отстранённость. Я устала от этого. Если он думает, что я буду сидеть и ждать, пока он соизволит снова стать человечным, он ошибается. — Нора, — позвала я решительно. — Достань мне лучшее вечернее платье. Она подняла на меня удивленный взгляд. — Миледи? — Я хочу выглядеть хорошо сегодня вечером. Лучшее платье, Нора. Она кивнула, пошла к гардеробу. Я заметила, что она необычно сдержана, молчалива, но не стала зацикливаться на этом, погружённая в свои мысли. К вечеру Нора помогла мне переодеться. Платье было из тёмно-синего бархата, с высоким воротом и длинными рукавами, отделанными кружевом. Скромное по меркам вечерних нарядов, но элегантное. Она уложила мои волосы в простую, но изящную причёску, оставив несколько локонов обрамлять лицо. Я попросила косметику. Нора разложила на туалетном столике коробочки с пудрой, румянами, помадой. Я нанесла лёгкий макияж, изучая своё отражение в зеркале. Лицо Фейт не было безнадежным. Черты тонкие, правильные. Если набрать немного веса, чтобы щёки не были такими впалыми, и правильно подобрать косметику, то я могла выглядеть вполне привлекательно. — Вы прелестны, миледи, — сказала Нора тихо, глядя на меня в зеркало. Я усмехнулась. — Достаточно хороша для семейного ужина, во всяком случае. Когда слуги спустили меня вниз и я въехала в малую столовую, мужчины уже ждали там. Натаниэль стоял у окна с бокалом в руке, Эдмунд сидел в кресле, небрежно откинувшись, одна нога закинута на другую. Оба обернулись, когда я вошла. Я увидела быстрый взгляд Натаниэля. Изумление мелькнуло в его глазах, когда он оглядел меня с головы до ног. Я видела, как что-то дрогнуло на его лице. Но это длилось долю секунды. Потом холодная отстранённость вернулась на место. Эдмунд же вскочил с места, подошёл ко мне. — Фейт! Ты выглядишь восхитительно! — воскликнул он, беря мою руку и целуя. Я улыбнулась, несмотря на раздражение. — Вы льстец, Эдмунд. — Я абсолютно искренен, — заверил он. — Натаниэль, неужели ты не скажешь жене комплимент? Натаниэль поднял бокал к губам, отпил. — Моя жена всегда выглядит прекрасно, — произнёс он ровно. Слова были правильными, но тон холодным и формальным. Будто он выполнял обязанность, не более. Эдмунд покачал головой, усмехнулся. — Братишка, тебе стоит поучиться галантности. Ужин начался. Блюда сменяли друг друга: суп, рыба, жаркое, овощи. Я ела с аппетитом. Эдмунд развлекал нас историями из Шотландии, рассказывал анекдоты, шутил. Он был обаятелен, остроумен, и я ловила себя на том, что искренне смеюсь над его шутками. Просто потому, что это разряжало обстановку, делало ужин менее напряжённым. Натаниэль сидел молча, почти не прикасаясь к еде. Я чувствовала его взгляд на себе, тяжёлый, пристальный. Когда я засмеялась над особенно удачной шуткой Эдмунда о чопорной тёте Маргарет, Натаниэль мрачно нахмурился. Я поймала его взгляд, выдержала. Что? Ты сам пригласил меня сюда. Не моя вина, что твой брат умеет поддержать разговор. Эдмунд вновь наполнил свой бокал, откинулся на спинку стула. — Боже, Нейт, здесь такая тоска! — воскликнул он вдруг. — Фейт поправляется, она выглядит чудесно. Мы просто обязаны это отпраздновать! Натаниэль поднял взгляд. — Что ты предлагаешь? — Приём! — Эдмунд оживился. — Небольшой званый ужин. Пригласим соседей, родственников. Леди Уинтер с дочерью, старину Эмброуза, может, кузенов Уортонов, ну и родственников Фейт, конечно же. Что скажешь? — Моя жена всё ещё слаба для увеселений, — отрезал Натаниэль. Он повернулся ко мне, и в его голосе я услышала скрытую насмешку. — Или нет, Фейт? Чего хотите вы? Я знала, что он ожидает услышать отказ. Что я соглашусь с ним, сошлюсь на усталость, на необходимость покоя. Но именно эта насмешка, это предположение, что я покорно соглашусь с его мнением, заставило меня решить иначе. Я подняла подбородок, посмотрела прямо на него. — Я чувствую себя прекрасно, милорд. — ответила я твердо. — И Эдмунд прав — в доме слишком тихо. Я буду рада гостям. Его лицо застыло. Я видела, как сжалась его челюсть, как пальцы стиснули ножку бокала. — Прекрасно, — произнёс он наконец ледяным тоном. — Тогда устроим приём. Эдмунд, займись приглашениями. — С удовольствием! — Эдмунд просиял. — Фейт, у тебя есть пожелания? Кого бы ты хотела видеть? Я колебалась. Память Фейт не подкидывала мне никаких вариантов из окружения Натаниэля. — Доверюсь твоему вкусу, — сказала я дипломатично. — Тогда решено! — Эдмунд поднял бокал. — За выздоровление прекрасной Фейт! Я подняла свой бокал в ответ. Натаниэль тоже поднял, но не произнёс тоста, только отпил молча. Остаток ужина прошёл в напряжённой атмосфере. Эдмунд продолжал болтать, я отвечала, поддерживая беседу. Натаниэль молчал, погружённый в свои мрачные мысли. Когда ужин закончился, Натаниэль встал. — Моя жена устала. Я провожу её. Эдмунд вскинул брови, удивлённый. — О, конечно. Спокойной ночи, Фейт. Надеюсь, завтра мы сможем... — Спокойной ночи, Эдмунд, — перебил Натаниэль холодно. Он взялся за ручки моего кресла и вывез меня из столовой, не дожидаясь моего ответа. Слуги поднялись, чтобы помочь, но он махнул им рукой, отпуская. Сам вкатил кресло в лифт для подъёма тяжестей, который использовали для доставки грузов на верхние этажи, и мы поднялись наверх в гнетущей тишине. Он провёз меня по коридору до самой спальни, помог пересесть в кровать. Нора уже ждала с ночной рубашкой, но Натаниэль жестом велел ей выйти. Горничная испуганно кивнула и исчезла за дверью. Он стоял, держась за ручки пустого кресла, глядя на меня сверху вниз. Молчал так долго, что я начала нервничать. Наконец произнёс жёстко: — Вы так сияли сегодня. Давно я не видел вас такой оживлённой. Я смотрела на его стиснутые челюсти, напряжённые плечи. Не понимала, чем заслужила его недовольство. Да, я смеялась над шутками Эдмунда, но что в этом плохого? Должна была сидеть молча весь вечер? А потом вспомнила. Слова Эдмунда: "Мы так мало общались в последнее время", "Надеюсь, у нас будет время наверстать упущенное". То, как он держал мою руку чуть дольше необходимого. Его близость. Тепло в глазах. И прощальное письмо. "Я встретила человека, с которым впервые за три года почувствовала себя живой". Пазл сложился с ужасающей ясностью. Это был Эдмунд. Любовник из письма – брат моего мужа. Меня пронзила ледяная догадка, от которой к горлу подкатила тошнота. Вот почему Натаниэль так изменился, когда появился Эдмунд. Вот почему смотрел на меня с такой болью и гневом весь вечер. Он думал... что я всё ещё испытываю чувства к его брату. Я открыла рот, чтобы опровергнуть, объяснить. Но что я могла сказать? У меня не было воспоминаний, которые бы доказали или оспорили верность его убеждений. Я не помнила ничего об этой связи, и о том, что было между Фейт и Эдмундом. Любые слова сейчас прозвучали бы пустыми, ложными. Натаниэль увидел моё смятение. Что-то дрогнуло на его лице, потом он резко развернулся и направился к двери. Я осталась одна в темноте, и страх тугим обручем сжал мне горло. Боже, я заперта в доме с двумя мужчинами: один из которых считает меня предательницей, а второй... что он хочет от меня? Глава 16. Опасная игра Утро выдалось на редкость ясным. Солнце заливало малую столовую золотым светом, играло бликами на серебре приборов, превращало хрусталь графинов в россыпь маленьких радуг. За окнами сад сиял яркими красками осени, воздух был прозрачен, как слеза. Зато внутри царил полярный холод. Я въехала в столовую на своем кресле, решив не прятаться. Прятки были бы признанием вины, а я ни в чем не виновата, чёрт возьми. По крайней мере, не я лично. Натаниэль и Эдмунд уже сидели за столом. Старший брат застыл с газетой в руках, но я видела, что он не читает. Взгляд скользил по строчкам, не останавливаясь, пальцы слишком сильно сжимали края бумаги. Младший же разворачивал салфетку с видом человека, который только что проснулся в отличном настроении и готов покорять мир до завтрака. Оба обернулись на звук открывшейся двери. Эдмунд вскочил мгновенно, широко улыбнулся. — Фейт! Доброе утро! Как ты спала? Подскочил к моему креслу, взял руку, поцеловал кончики пальцев. Опять. Я начинала подозревать, что он делает это нарочно. — Прекрасно, благодарю, — ответила я нейтрально, высвобождая руку. Натаниэль сложил газету, отложил в сторону. Посмотрел на меня долгим взглядом, кивнул. — Доброе утро. Голос ровный, вежливый, абсолютно пустой. Эдмунд подкатил моё кресло к столу, помог устроиться поудобнее, подложил подушку под спину. Заботливость била через край. Я поймала взгляд Натаниэля поверх головы брата. Зелёные глаза горели холодным огнём. Завтрак начался в тишине. Прислуга разносила блюда. Я сосредоточилась на еде, старалась не обращать внимания на атмосферу, которую можно было резать ножом. Эдмунд явно не чувствовал себя скованным. — Какая чудесная погода! — объявил он, намазывая тост маслом. — Просто идеальный день для променада на свежем воздухе. Фейт, не желаешь прогуляться в саду после завтрака? Я мог бы составить тебе компанию. Я открыла рот, чтобы вежливо отказаться, но Натаниэль опередил меня. — Я собирался погулять с женой. — Он отпил кофе, поставил чашку на блюдце без единого звука. — У меня как раз есть свободное время. Эдмунд вскинул брови, улыбка стала чуть шире. — Вот как? Какая трогательная забота. Что ж, не смею мешать вашей... семейной идиллии, братишка. Я сидела, чувствуя себя канатом, натянутым между ними для перетягивания. Натаниэль внешне был спокоен, но я видела напряжение в каждой линии его тела. Внутри он кипел. Господи, какой же абсурд. Я ничего не сделала. Ничего не помню. Но похоже, это никого не волнует. Остаток завтрака прошёл в гнетущем молчании. Эдмунд несколько раз пытался завести беседу, но получал односложные ответы от брата и осторожные от меня. В конце концов даже он сдался и занялся своей яичницей. Когда я доела, Натаниэль встал. — Готовы? Я кивнула. Он подошёл, взялся за ручки кресла и вывез меня из столовой. Эдмунд остался допивать кофе, глядя нам вслед с непроницаемым выражением лица. *** На этот раз Нора не стала укутывать меня в три слоя шалей и пледов. Она молча подала мне теплую пелерину, помогла надеть перчатки, поправила капор. Двигалась механически, отстранённо, будто мысли её витали где-то далеко. Я хотела спросить, всё ли в порядке, но она уже отступила, сделала реверанс и вышла. Натаниэль ждал у крыльца. Спустил кресло по ступеням с помощью слуг и повёз по садовой дорожке. Мы двигались медленно, неспешно. Гравий похрустывал под колёсами. Птицы щебетали в ветвях. Где-то вдалеке смеялись садовники. Мы молчали. Тишина была не просто неловкой. Она давила, наполняла пространство между нами чем-то тяжёлым, плотным. Я чувствовала его присутствие за спиной как физическое давление. Я попыталась заговорить. — Погода действительно хорошая сегодня. — Да. Пауза. — Вы... занимались делами вчера? — Да. Ещё одна пауза, более долгая. Я стиснула зубы. Прекрасно. Значит, играем в молчанку. Я развернулась в кресле, насколько могла, посмотрела на него через плечо. — Вы теперь будете сопровождать меня повсюду? Он встретил мой взгляд невозмутимо. — В доме гость. Я забочусь о вашем покое. Забота, конечно. Он не заботится обо мне, он караулит. Боится оставить наедине с братом. Это унизительно и, признаться, немного смешно. Хотя в данный момент мне совсем не до смеха. — Как внимательно с вашей стороны, — выдавила я через силу. Он не ответил. Просто продолжал везти кресло по извилистым дорожкам. Мы обошли клумбы, проехали мимо беседки у озера, где, по его словам, я любила читать. Я смотрела на воду, на отражение облаков в зеркальной глади, и думала, что оригинальная Фейт, должно быть, находила здесь утешение. Убегала от холодного мужа в тихое место, где можно было хоть ненадолго забыться. Когда мы вернулись в дом, я попросила отвезти меня в библиотеку. Мне нужно было отвлечься. Книга, любая, лишь бы уйти от мрачных мыслей. В библиотеке пахло старой бумагой, кожаными переплётами и воском. Высокие полки упирались в потолок, заполненные томами разного размера и возраста. Кое-где стояли бюсты античных философов, висели портреты людей в париках и кружевах. В центре располагался массивный стол с креслом, заваленный бумагами и письмами. Я подъехала к стеллажу, начала изучать корешки. Поэзия, философия, история, естественные науки. Взяла наугад том с золотым тиснением на обложке. «История Римской империи». Подойдёт. Дверь открылась. Я вздрогнула, обернулась. Натаниэль прошёл к столу, сел, взял стопку бумаг. Устроился так, будто я тут вообще не при чём. Просто решил поработать в библиотеке. Именно там, куда я пришла, чтобы побыть одна. Я сжала книгу в руках, развернула кресло и подкатила к окну. Устроилась поудобнее, раскрыла том. Пробежала взглядом по странице, потом еще раз. Я не могла сосредоточиться, чувствуя его взгляд на себе. Хотя каждый раз, когда я поднимала глаза, он был погружён в чтение документов, склонившись над столом, перо скрипело по бумаге. Прошло минут двадцать в этой напряжённой тишине. Я перечитала одну страницу раз пять, так ничего и не запомнив, когда дверь снова открылась. Нора вошла с небольшим свёртком в руках, перевязанным лентой. Она сделала реверанс, приблизилась ко мне. — Миледи, мистер Эдмунд просил передать вам это. Сказал, что привёз из Шотландии. Я замерла. Всё внутри сжалось в комок. Только не сейчас, только не при Натаниэле. Нора протянула сверток. Я не взяла его сразу, смотрела на невинную упаковку, как на змею. Чувствовала, как сгущается воздух в комнате, как замирает перо Натаниэля над бумагой. Чёрт возьми, Эдмунд, зачем ты это делаешь? Ты специально провоцируешь его? — Положи на столик, Нора, — сказала я холодно. — Посмотрю позже. Я пыталась минимизировать ущерб, не открывать при Натаниэле. Может, это хоть как-то сгладит ситуацию. Но Натаниэль, конечно же, не собирался мне этого позволить. — Почему же позже? — Голос тихий, почти ленивый. Он всё ещё не отрывался от бумаг, но я слышала яд в каждом слове. — Мой брат старался. Неужели вам не интересно? Нора замерла с пакетом в руках, растерянно переводя взгляд с меня на Натаниэля. Бедная девушка явно не осознавала, во что вляпалась. Я поняла его игру мгновенно. Если я откажусь открывать подарок, значит, скрываю что-то личное. Если открою, там может быть что-то компрометирующее. В любом случае я проиграла. — Оставь, Нора, — повторила я. — Спасибо. Горничная быстро положила сверток на столик рядом со мной, сделала реверанс и поспешила выйти. Дверь закрылась за ней, и я осталась наедине с мужем и этим проклятым подарком. Я медленно потянулась к свёртку. Пальцы слегка дрожали, и я ненавидела себя за эту слабость. Развязала ленту, отодвинула бумагу. Шаги за спиной. Я почувствовала его приближение раньше, чем он коснулся кресла. Руки Натаниэля легли на рукоятки, по обе стороны от моей головы. Он нависал надо мной, склонившись так близко, что я чувствовала тепло его тела. Это был жест доминирования, контроля. Клетка, из которой не сбежать. Я сглотнула раздражение, заставила себя не реагировать. Развернула последний слой бумаги. Внутри лежала книга. Небольшой томик в тёмно-зелёном переплёте с золотым тиснением. «Стихотворения Роберта Бернса». Я машинально перевернула обложку, пролистала страницы. Книга раскрылась чуть дальше середины, будто её часто открывали именно на этом месте. Там, между страниц, лежала закладка — засушенный цветок вереска, фиолетовый, хрупкий, как крыло мотылька. Под ним на странице было стихотворение. Натаниэль склонился ещё ближе. Я чувствовала его дыхание у своего уха, когда он начал читать вслух. Голос низкий, медленный, почти нежный, но с острым подтекстом, который резал глубже любого ножа: — Поцелуй, – и дрогнут веки: Мы прощаемся навеки. Лишь душа к тебе примчится, Сердце к сердцу постучится. Пауза. Его пальцы сжались на рукоятке до скрипа. — Чьей судьбы печальны очи? Чьи надежды – в бездне ночи? Под умершею звездою Я окутан тьмой густою. Он замолчал. Тишина звенела в ушах. Я сидела, зажатая между призраком любовника в книге и тюремщиком мужем за спиной, и не могла вздохнуть полной грудью. Натаниэль выпрямился, посмотрел на меня сверху вниз с холодной усмешкой. — Как символично, — произнёс он. — Мой брат — известный романтик. Я не могла оторвать взгляд от страницы. Слова стихотворения плясали перед глазами, расплывались, складывались в новые смыслы. Это была провокация. Эдмунд явно выбрал это стихотворение не случайно, он хотел что-то сказать. Напомнить? Намекнуть? Я не знала. Натаниэль развернулся, вернулся к столу, сел. Взял перо, будто ничего не произошло. Продолжил писать. Я несколько минут смотрела на его склонённый профиль, на твёрдую линию челюсти, на пальцы, стискивающие перо до побеления костяшек. Он не поднимал взгляда. — Нора, — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Горничная появилась почти мгновенно, будто ждала у двери. — Проводи меня в спальню, пожалуйста, я устала. — Конечно, миледи. Она подкатила кресло к выходу. Я бросила последний взгляд на Натаниэля. Он всё так же сидел за столом, погружённый в бумаги. Но перо замерло над листом, не двигалось. Книга стихов осталась лежать на столике у окна. Я не взяла её с собой, не хотела. *** Я лежала в постели, уставившись в балдахин над головой, и пыталась понять, как мне быть. Ситуация выходила из-под контроля. Натаниэль ревновал, но вместо того чтобы поговорить, высказать свои подозрения открыто, он играл в эти холодные игры. Эдмунд провоцировал, посылал подарки со скрытым смыслом. А я застряла между ними, не помня ничего об отношениях Фейт с младшим братом мужа. Может, стоит попытаться выудить информацию? Расспросить Нору? Когда горничная принесла ужин на подносе, я решилась. — Нора, присядь, пожалуйста. Она удивлённо подняла взгляд. — Миледи? — Мне нужно кое-что спросить. О мистере Эдмунде. Её лицо стало настороженным. — Что именно, миледи? Я помедлила, подбирая слова. — Какие отношения у меня с ним были в прошлом? До аварии. Нора пожала плечами. — Хорошие, миледи. Вы хорошо общались. Я ждала продолжения, но она молчала, теребя край фартука. — И всё? Она замялась, потом вздохнула. — Милорд... — Она запнулась, поправилась. — Мистер Натаниэль редко уделял вам достаточно внимания. Вы были одиноки. А мистер Эдмунд, он... он как солнечный луч. Рядом с ним любой расцветает. Когда он приезжал, было видно, что вам дышится легче. Слова простые, не дающие никакой конкретики. Общались. Дышалось легче. Что это значит? Дружба, флирт, роман? — Мы часто виделись наедине? Нора нахмурилась. — Не могу сказать, миледи. Я ведь не следила за вами. Но... да, иногда вы гуляли вместе. Или он заходил к вам в гостиную выпить чаю. Милорд бывал в отъезде, а мистер Эдмунд составлял вам компанию. Я слушала, и внутри нарастало раздражение. На ситуацию, отсутствие памяти и то, что все вокруг знают больше меня о моей собственной жизни. — Благодарю, Нора. Можешь идти. Она кивнула, сделала реверанс, вышла. Я осталась одна с мыслями, которые кружились и кружились, не давая покоя. Что было между Фейт и Эдмундом? Просто дружба? Эмоциональная связь? Физическая? И как мне, чёрт возьми, выбраться из этого треугольника, если я не помню своей роли в нём? Глава 17. Клетка из заботы Дом ожил. Началось с того, что однажды утром я спустилась к завтраку и обнаружила в холле трех незнакомых мужчин, которые деловито обсуждали что-то с мистером Грейвзом, размахивая листами бумаги. Один из них держал в руках деревянный ящик с инструментами, другой разворачивал рулон ткани прямо на полу, третий что-то быстро записывал в блокнот. К обеду их стало вдвое больше. Флористы привезли огромные корзины с цветами и начали расставлять их по гостиной. Декораторы драпировали стены тканью, меняли шторы, переставляли мебель. Слуги сновали туда-сюда с подносами, вазами, свечами, скатертями. Повара на кухне ругались с поставщиками. Садовники подстригали живые изгороди за окнами, хотя до приема оставалось еще три дня. В центре всего этого хаоса царил Эдмунд. Он был везде одновременно. Отдавал указания флористам, обсуждал меню с экономкой, спорил с декораторами о выборе ткани для драпировок. Смеялся, шутил, хлопал кого-то по плечу. Энергия била из него ключом, заражая всех вокруг. Даже угрюмая миссис Райс улыбалась его комплиментам. Я наблюдала за этим представлением из своего кресла у окна в гостиной, куда меня привезла Нора после завтрака. Книга лежала на коленях нераскрытой. Читать в такой суматохе было невозможно. Эдмунд заметил меня, оторвался от обсуждения цветочных композиций и направился ко мне, широко улыбаясь. — Фейт! Ты просто обязана посмотреть на эти орхидеи! — Он схватил мою руку, потянул вместе с креслом за собой к длинному столу, где были разложены образцы. — Видишь? Белые, нежно-розовые, цвета слоновой кости. Они такие же изысканные, как ты. Орхидеи действительно были красивы. Я протянула руку, осторожно коснулась лепестка. Гладкий, прохладный, будто восковой. — Они прекрасны, — согласилась я. — Нейт хотел сэкономить и взять хризантемы, — продолжал Эдмунд, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Но я настоял. Для такого случая нужны орхидеи, не какие-то там банальные хризантемы. Он подмигнул мне, и я невольно улыбнулась его энтузиазму. Эдмунд был как ребенок, устраивающий праздник, искренне радующийся каждой мелочи. — Благодарю за заботу, — сказала я мягко. — Всегда к твоим услугам, дорогая невестка. Он поцеловал мою руку, и тут же отвлекся на флориста, который звал его посмотреть на венки для люстр. Я проводила его взглядом и только тогда заметила Натаниэля. Он стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня. Выражение его лица было нечитаемым, лишь напряжение в линии рта выдавало его недовольство. *** К обеду суматоха достигла апогея. Я укрылась в малой столовой, надеясь на короткую передышку от шума и беготни. Нора принесла поднос, помогла устроиться за столом, но едва она успела выйти, как вошли оба брата. Натаниэль сел во главе стола слева от меня, положил рядом с тарелкой кожаную папку с бумагами. Эдмунд плюхнулся на стул напротив, развернул салфетку с театральным жестом. — Какой замечательный день! — объявил он. — Все идет по плану. Гости прибудут послезавтра вечером. У нас еще куча времени на последние приготовления. Он стал наливать себе суп, продолжая говорить: — Я заказал оркестр. Шесть музыкантов, очень хорошие, играют на всех приемах леди Уинтер. Они будут играть до утра, если захотим. Можем устроить танцы в бальном зале после ужина. Что скажешь, Фейт? Я колебалась, не зная, что ответить. Танцы звучали привлекательно, если не брать во внимание то, что я не могла танцевать. — Никаких танцев до утра, — оборвал Натаниэль, не дожидаясь моего ответа. Голос холодный, категоричный. Он даже не поднял взгляда от тарелки, просто констатировал факт. Эдмунд вскинул брови. — Почему нет? Гости приедут издалека, им понравится возможность потанцевать. Музыка, веселье... — Для Фейт это будет утомительно, — продолжил Натаниэль все тем же ровным тоном. — Оркестр закончит в десять. — В десять?! — Эдмунд откинулся на спинку стула, уставился на брата. — Нейт, это же прием, а не похороны. Люди приедут пообщаться, повеселиться. Если музыка замолчит в десять, они разъедутся через полчаса. Какой смысл тогда вообще их звать? — Смысл в том, чтобы устроить приятный вечер в разумных рамках, а не превращать дом в балаган с гулянкой до рассвета. Я сидела между ними, чувствуя как пропадает аппетит. Эдмунд хотел веселья, Натаниэль хотел контроля. И оба использовали меня как предлог. — Возможно, можно найти компромисс? — осторожно предложила я. — Оркестр до полуночи? Натаниэль наконец поднял взгляд. Посмотрел на меня долго, оценивающе, потом коротко кивнул. — До одиннадцати. — Одиннадцать тридцать, — попробовал торговаться Эдмунд. — Одиннадцать, — отрезал Натаниэль. Эдмунд вздохнул, закатил глаза. — Ты невыносим, братишка. Хорошо, одиннадцать так одиннадцать. Он вернулся к супу, но видно было, что радостное настроение померкло. Натаниэль продолжал есть спокойно, как будто ничего не произошло. Когда слуги убрали приборы и подали чай, Натаниэль придвинул к себе папку и раскрыл её. — Нужно проверить текущие расходы, — сказал он, не глядя на нас. — Эдмунд, надеюсь, ты не превысил бюджет, который я выделил на прием? — Не превысил, — буркнул младший брат, помешивая ложечкой чай. — Хотя с твоей скупостью это было непросто. Флористы просили вдвое больше за доставку, пришлось торговаться. Натаниэль проигнорировал колкость. Он медленно перебирал листы, делая пометки карандашом на полях. — Слишком много свечей, — пробормотал он. — И зачем нам три вида паштета? Можно было обойтись одним. Я сидела тихо, стараясь не привлекать внимания. Мне было неловко слышать это мелочное обсуждение. Натаниэль вел себя как старый скряга, считающий каждую копейку. Внезапно его рука замерла. Он взял из папки сложенный вдвое лист плотной кремовой бумаги. Я успела заметить лишь край золотистого тиснения в углу, похожего на вензель какого-то дорогого магазина, и цифры внизу страницы. Натаниэль изменился в лице. Его брови сошлись на переносице, губы сжались в тонкую линию. Он бросил быстрый взгляд в мою сторону и, встретившись со мной глазами, резко захлопнул папку, убирая документ подальше от чужих глаз. Повисла напряженная тишина. — Что-то не так, Нейт? — с любопытством спросил Эдмунд, заметив заминку брата. — Неучтенные расходы? — Все в порядке, — голос Натаниэля звучал глухо. — Это... личное. Он положил руку на закрытую папку, словно защищая её содержимое. Но вставать не спешил. Он сидел неподвижно, постукивая пальцами по коже переплета, и я физически ощущала, как он ждет. Ждет, когда уйдет Эдмунд. Младший брат допил чай, посмотрел на часы. — Ну что ж, — Эдмунд поднялся, оправил жилет. — Пойду проверю, как там дела с бальным залом. Хочу убедиться, что люстры почистили как следует. Фейт, увидимся позже? — Конечно, — кивнула я. — Не задерживайся, — бросил ему вслед Натаниэль. Как только дверь за Эдмундом закрылась, плечи мужа слегка расслабились, но он по-прежнему не уходил. — Какие у вас планы на день? — спросил он, поворачиваясь ко мне. Тон был вежливым, но мне слышался в нем допрос. — Хотела почитать в оранжерее, — ответила я честно. — В доме слишком шумно от приготовлений. Натаниэль кивнул, словно принимая решение. — Хорошая мысль. Там тихо. Он встал, взял свою папку под мышку. — Я провожу вас. И, пожалуй, поработаю там же. Свежий воздух полезен для мыслей. Я подавила вздох. Разумеется. Он не собирался оставлять меня одну ни на минуту. — Как пожелаете, — ответила я, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение. Он подошел к моему креслу, взялся за ручки. Я сидела, глядя прямо перед собой, и думала о том спрятанном счете. Что это было? Карточный долг? Или... что-то другое? Что-то, на что у него нашлись деньги, в то время как он экономит на паштете для гостей? Глава 18. Последний штрих На следующее утро я спустилась к завтраку в сопровождении Норы, которая катила моё кресло по коридору с привычной уже ловкостью. В столовой оба брата сидели за столом. Натаниэль читал газету, а Эдмунд ковырял вилкой яичницу, явно не выспавшийся. Я въехала в комнату, и оба мужчины машинально кивнули в знак приветствия, но никто не заговорил первым. Слышен был только звон приборов о фарфор да тиканье часов на каминной полке. Нора подкатила меня к столу, помогла устроиться. Слуга тут же принес поднос с кашей и фруктами. Я принялась за еду, стараясь не обращать внимания на давящую атмосферу. Натаниэль наконец оторвался от газеты, сложил её вдвое и положил рядом с тарелкой. Посмотрел на меня. — Через час приедет модистка, — сообщил он. — Привезет несколько готовых платьев на выбор. Я подняла глаза от тарелки. — Готовых? — На заказ нового уже не хватило бы времени, — объяснил он, вытирая губы салфеткой. — Прием завтра вечером. Но мадам Сержери — мастер своего дела. Она привезет лучшее, что у нее есть в наличии. Уверен, вы найдете что-то подходящее. Я кивнула, проглатывая кусочек персика. — Благодарю. — Я хочу, чтобы вы чувствовали себя комфортно, — добавил он, и в голосе мне послышались теплые нотки. Я посмотрела на него, пытаясь понять, что стоит за этими словами. Искренняя забота обо мне? Или желание, чтобы его жена выглядела достойно перед гостями, не ударила в грязь лицом и не опозорила имя Эшфордов? Лицо Натаниэля как обычно было непроницаемым, и прочесть его мысли было невозможно. Эдмунд оживился, отложил вилку. — О, модистка! Жанна Сержери, если не ошибаюсь? У нее потрясающий вкус. Фейт, ты будешь выглядеть как королева. Он привычно подмигнул мне, но улыбка выглядела натянутой. Вчерашняя легкость куда-то испарилась. Он казался усталым, словно плохо спал. Натаниэль бросил на брата короткий взгляд, но ничего не сказал. Допил кофе, встал из-за стола. — Мне нужно заняться делами. Эдмунд тоже поднялся, пробормотал что-то о последних приготовлениях и последовал за братом. Вскоре после завтрака в мою спальню служанки внесли несколько больших картонных коробок, перевязанных атласными лентами. За ними вошла мадам Сержери собственной персоной. Она оказалась элегантной француженкой неопределенного возраста, в строгом темно-сером платье и кружевной наколке на волосах. Двигалась плавно, говорила с едва уловимым акцентом, держалась с достоинством опытного мастера, знающего себе цену. За ней семенила молоденькая ассистентка с блокнотом в руках, робко озиравшаяся по сторонам. — Миледи, — мадам Сержери присела в изящном реверансе. — Для меня большая честь служить вам. Милорд передал, что вам требуется вечернее платье к завтрашнему приему? — Да, — подтвердила я, откатывая кресло от кровати, чтобы освободить место. Модистка щелкнула пальцами. Ассистентка принялась разворачивать коробки одну за другой. Оттуда, шурша шелком и кружевами, появлялись платья. Я смотрела, как они раскладывают их на кровати, словно выстраивают войско на парад. Каждое платье было произведением искусства: вышивка, драпировки, сложные фасоны. Но я понимала, что большинство из них мне не подойдет. Первым мне показали розовое с множеством рюшей и бантов. Я покачала головой прежде, чем они успели развернуть его полностью. — Слишком девичье. Мадам Сержери кивнула понимающе, отложила его в сторону. Следующим было бордовое бархатное, с высоким воротом и длинными рукавами. Благородное, дорогое, но мрачное, похоже на траурное. — Нет, — сказала я. — Слишком темное. Кремовое с золотой вышивкой по подолу и лифу выглядело роскошно, но когда ассистентка подняла его, чтобы показать, я почувствовала тяжесть ткани даже на расстоянии. В таком платье я бы просто задохнулась за вечер. — Слишком тяжелое. Лавандовое с кружевом было нежным, воздушным, но закрытым до самой шеи. Я представила себя в нем и поморщилась. — Следующее. Изумрудное с открытой спиной заставило меня задуматься. Смелый фасон, насыщенный цвет. Но что-то останавливало. Слишком дерзко для первого выхода в свет после аварии. — Возможно, — сказала я осторожно. — Покажите остальные. Персиковое с изящной драпировкой на талии было элегантным, но цвет мне категорически не подходил. Я и так достаточно бледная, персиковые оттенки только усугубят впечатление болезненности. Серебристо-серое сияло в солнечном свете, падающем из окна, но выглядело холодно и строго. Как доспехи, а не бальное платье. А потом ассистентка развернула бледно-голубое. Я замерла. Платье было легким, воздушным. Шелк переливался, будто вода под луной. Лиф облегал фигуру, талия плавно переходила в широкую юбку. Рукава спускались с плеч изящными фонариками, открывая ключицы и линию шеи. Вышивка жемчужными бусинами на лифе создавала иллюзию морской пены, мерцая при каждом движении. — Это, — выдохнула я. Мадам Сержери улыбнулась, довольная моим выбором. — Отличный выбор, миледи. Оно подчеркнет вашу фарфоровую кожу и сделает глаза ярче. Она кивнула ассистентке, и та осторожно разложила платье на кровати, расправляя складки. За моей спиной скрипнула дверь. Натаниэль вошел, но остановился в отдалении, скрестив руки на груди. Его взгляд скользнул по разложенным платьям. — Вы выбрали? — спросил он. — Да, — кивнула я, указывая на голубое. — Это. Он подошел ближе, рассматривая платье. Взгляд его задержался на открытых плечах. Брови слегка сдвинулись. — Оно очень... открытое, — произнес он осторожно. Я почувствовала, как внутри вспыхивает раздражение. Началось. Сейчас он скажет, что это неприлично, что леди так не одеваются, что нужно выбрать что-то закрытое до подбородка. Но Натаниэль помолчал, потом добавил: — Но, если вам понравилось, берите его. Только накиньте шаль. В бальном зале может быть прохладно. Я моргнула, удивленная. Это было... неожиданно. — Хорошо, — согласилась я. — Шаль, так шаль. Он кивнул, повернулся к мадам Сержери. — Подберите к платью подходящую шаль и туфли. И пришлите мне счет. — Конечно, милорд, — модистка присела в реверансе. Натаниэль посмотрел на меня еще раз, коротко, будто хотел убедиться, что я довольна выбором, и вышел. Мадам Сержери хлопнула в ладоши, возвращая мое внимание к платью. — Alors, миледи, давайте примерим. Нужно будет подогнать по фигуре. Нора и ассистентка помогли мне переодеться. Процесс был долгим и неловким: сначала сняли домашнее платье, потом надели специальный корсет, затем нижние юбки, и наконец само платье. Шелк был прохладным на коже. Лиф сидел плотно, поддерживая грудь, но не сдавливая. Юбка ниспадала мягкими складками, скрывая мои неподвижные ноги. Мадам Сержери обошла меня по кругу, прищурившись критически. Защипывала ткань здесь и там, закалывала булавками. — Талию нужно ушить, — пробормотала она, больше для себя. — И подол укоротить. Миледи будет сидеть, и длина должна быть соответствующей, чтобы юбка не волочилась по полу. Я сидела в кресле, глядя на свое отражение в большом зеркале, которое Нора притащила из гардеробной. Женщина в зеркале казалась еще более чужой, чем обычно. Бледная, всё еще довольно худая, но в этом платье она выглядела почти красавицей. Голубой цвет смягчал болезненную бледность, жемчуг добавлял нежности. — Magnifique, — выдохнула мадам Сержери, отступая на шаг. — Когда мы закончим подгонку, вы будете неотразимы, миледи. Она увела ассистентку в швейную комнату, прихватив платье, утыканное булавками. Обещала вернуться через несколько часов для повторной примерки. Нора помогла мне вернуться в домашнее платье и пересесть в кровать. Я откинулась на подушки, чувствуя усталость. Просто примерка, а я уже выдохлась. *** Повторная примерка прошла быстрее. Платье сидело идеально. Ушитая талия подчеркивала хрупкость фигуры, укороченный подол не собирался складками вокруг ног. Когда модистка и её ассистентка наконец уехали, увозя с собой отвергнутые платья и обещая прислать туфли и шаль завтра утром, я осталась наедине с голубым творением, аккуратно развешенным на вешалке у окна. Нора помогла мне подготовиться ко сну. Задернула шторы, поправила одеяло, задула свечи, оставив лишь одну на ночном столике. — Спокойной ночи, миледи, — прошептала она и тихо вышла. Я лежала в полумраке, глядя на платье в неверном свете догорающей свечи. И мне вдруг стало не по себе. Завтра я впервые предстану перед множеством незнакомых людей. Они будут смотреть на меня, обсуждать за спиной калеку-графиню, которая имела смелость предстать перед публикой в столь плачевном состоянии. Зачем я только поддалась уговорам Эдмунда? Его беспечное желание устроить праздник, эта жажда веселья и блеска ослепили меня. Я хотела доказать всем, и мужу в первую очередь, что могу сама решать, как для меня будет лучше, а в итоге загнала себя в ловушку. Я чувствовала себя измотанной после простой примерки, а завтра мне предстоит несколько часов общаться с людьми, улыбаться и делать вид, что я наслаждаюсь ужином. Тяжёлое, липкое предчувствие катастрофы сжимало горло ледяной рукой. Но отступать было некуда: приглашения разосланы, оркестр заказан, повара уже начали приготовления. Оставалось только стиснуть зубы и пережить завтрашний вечер. Глава 19. Блеск и тени Руки Норы ловко порхали в моих волосах. Она отделяла прядь за прядью, закалывала жемчужными шпильками, укладывала локоны так, чтобы они обрамляли лицо мягкими волнами и спадали на плечи. Каждое движение было выверенным, отточенным за годы службы. Я сидела перед зеркалом туалетного столика, стараясь не ёрзать и не мешать. Волосы оригинальной Фейт оказались послушными, что было приятным сюрпризом. Тонкие, да, но держали укладку хорошо. — Вы будете прекраснее всех, миледи, — пробормотала Нора, закалывая последнюю шпильку. — Просто ангел. Я посмотрела на своё отражение. Причёска действительно получилась изящной. Теперь дело за малым. — Нора, передай мне косметику, пожалуйста. Она послушно расставила на столике флакончики и коробочки. Я взяла пуховку, обмакнула в пудру и начала наносить тонкий слой на лицо. Не слишком много, просто чтобы выровнять тон кожи и скрыть следы усталости под глазами. Потом румяна на скулы, лёгкий штрих. Помада на губы, естественного розового оттенка. Чуть угля на ресницы, чтобы сделать взгляд выразительнее. Нора наблюдала, затаив дыхание. — Вы так умело это делаете, миледи! Словно художник. Я усмехнулась. — Просто практика. Закончив с макияжем, я отложила кисточку и посмотрела на результат. Женщина в зеркале смотрела в ответ большими серо-зелёными глазами. Причёска, лёгкий румянец, подведённые ресницы — всё вместе создавало образ хрупкой аристократки. Я больше не выглядела больной. Бледной, да, но это можно было списать на естественную светлую кожу. Привлекательной? Пожалуй. И всё равно внутри скреблось что-то холодное и назойливое. Совсем скоро мне предстоит явиться перед толпой незнакомцев. Они будут смотреть, оценивать, обсуждать за спиной. Графиня-калека, которая едва оправилась от аварии. Какая смелость — показаться в таком виде на приёме! А может, отчаянность? Я стиснула пальцы на подлокотниках кресла, стараясь унять внутреннюю дрожь. Нора тем временем принесла большую коробку, перевязанную атласной лентой. Поставила её на кровать, развязала и осторожно достала туфли. Бледно-голубые атласные туфельки с жемчужными пряжками, изящные, словно созданные для Золушки. — Мадам Сержери прислала их сегодня утром, — сообщила горничная, опускаясь на колени перед моим креслом. Она сняла с моих ног домашние тапочки и принялась надевать туфли. Я смотрела на это отстранённо, будто со стороны. Ноги по-прежнему не слушались. Мой палец на левой ноге двигался, я чувствовала покалывание в икрах, но полноценного контроля ещё не было. Туфли были красивы, но бесполезны. Никто, кроме меня их не увидит, они будут скрыты под юбкой всю ночь. Нора встала, отряхнула руки и полезла обратно в коробку. Достала свёрток ткани, развернула его на кровати. Шаль. Вернее, то, что очень условно можно было назвать таковой. Полупрозрачная вуаль из тончайшего шёлка, расшитая серебряными нитями, которые переливались при каждом движении. Ткань казалась почти невесомой, будто соткана из лунного света. — Не думаю, что это именно то, о чём говорил Натаниэль, – пробормотала я. Нора неуверенно улыбнулась. — Она очень красива, миледи. — Красивая, да, — согласилась я, беря шаль в руки. Ткань скользнула между пальцами, мягкая, прохладная, абсолютно бесполезная для тепла. Я накинула ее на плечи, разгладила складки. Серебряная вышивка идеально дополняла голубое платье, мерцала в свете свечей, придавала образу завершённость. Я выглядела как ледяная принцесса из сказки. Красиво, но холодно. — Что ж, — вздохнула я, оглядывая себя в зеркале. — Красота требует жертв. Нора не успела ответить. Дверь распахнулась без стука. Натаниэль вошёл, уже одетый для приёма. Чёрный фрак безупречного покроя, белоснежная рубашка, галстук, завязанный с аристократической небрежностью. Волосы идеально зачесаны назад. Мой муж был красив настолько, что я на несколько секунд перестала дышать. Он остановился на пороге и замер. Его взгляд медленно скользнул по мне сверху вниз. Я видела, как неприкрытое восхищение на мгновение осветило его лицо. Потом он снова стал серьезным. — Вы готовы? — спросил он ровным тоном, но голос предательски дрогнул на последнем слоге. — Да, — ответила я, стараясь не показать, как сильно меня саму взволновало его появление. Его взгляд снова задержался на моих плечах, потом опустился к шали. Брови слегка приподнялись. — Это что шаль, которая должна не дать вам замерзнуть? — в голосе послышалась ирония. Я вздёрнула подбородок. — Мадам Сержери прислала то, что подходит к платью. Если хотите, чтобы я надела что-то более практичное, могу попросить Нору принести шерстяной плед. Правда, он зелёный в клетку и совершенно не сочетается с голубым. Краешек его губ дрогнул, будто он сдерживал улыбку. — Нет, оставьте как есть, — произнёс он после паузы. Подошёл ближе, остановился рядом с креслом. Взгляд его скользнул по тонкой ткани, потом по моим обнажённым ключицам. Он медленно протянул руку и поправил край шали на плече. Пальцы коснулись кожи на мгновение, лёгкое прикосновение, но оно показалось мне обжигающим. Наши глаза встретились. — Вы выглядите прекрасно, — тихо сказал он. Слова были простыми, но от того, как он произнёс их, голосом низким и чуть хриплым, внутри что-то сжалось. — Благодарю, — выдавила я. Момент затянулся. Мы смотрели друг на друга, и воздух между нами словно наэлектризовался. Потом Натаниэль отступил, откашлялся. — Пора спускаться. Гости начнут прибывать с минуты на минуту. Он взялся за ручки кресла и повёз меня к двери. Нора поспешно распахнула её, присела в реверансе. Мы выехали в коридор, направляясь к лестнице. Слуги аккуратно опустили кресло в холл, где всё сияло, переливалось, создавало иллюзию роскоши и праздника. Прислуга суетилась, заканчивая последние приготовления. Натаниэль остановил кресло возле широкой двери в бальный зал, развернул его так, чтобы я была обращена лицом ко входу. Сам встал рядом, расправил плечи, сложил руки за спиной. Эдмунд уже стоял неподалёку, в безупречном фраке, с бокалом в руке и беззаботной улыбкой на губах. Мистер Грейвз занял позицию у входных дверей, готовый объявлять гостей. Первые экипажи подъехали минут через пять. Послышались голоса на крыльце, шум шагов, шуршание платьев. Двери распахнулись. — Сэр Реджинальд и леди Эмброуз! — объявил дворецкий. Пожилая пара вошла в холл. Седой мужчина с бакенбардами и дама в лиловом платье с пером в причёске. Они поклонились Натаниэлю, поздоровались со мной. Я улыбнулась, кивнула, произнесла пару вежливых фраз. Леди Эмброуз смотрела на моё кресло с нескрываемым любопытством, но ничего не сказала. Они прошли в бальный зал. — Мистер и миссис Кэрролл! Ещё одна пара. Потом ещё. И ещё. Лица начали сливаться в единую массу. Улыбки, кивки, рукопожатия. Все вежливы, но я чувствовала их взгляды. Сначала на моё лицо, потом вниз, на кресло. Задерживались там на долю секунды дольше, чем требовалось. Потом возвращались обратно. Некоторые изображали сочувствие, некоторые просто любопытство. Кто-то пытался скрыть оценку, но я всё равно её видела. Шум нарастал. Голоса сливались в гул, смешивались с музыкой, которую оркестр начал играть в зале. Запахи духов, тяжёлые, приторные, соединялись с ароматом цветов и свечного воска. Блеск драгоценностей, переливы шёлка, мелькание лиц. Сенсорная перегрузка накатывала волнами, и я чувствовала, как силы медленно утекают. Я улыбалась, кивала, произносила что-то, но внутри уже хотела сбежать. Забиться в тёмную тихую спальню, закрыть глаза, отгородиться от этого шума и света. Вечер только начался, а я уже устала. — Мистер Томас Мейсон, миссис Патриция Мейсон и мисс Бонни Мейсон! Я резко подняла голову. Отец вошёл первым, широкоплечий, в строгом чёрном костюме. За ним мачеха в тёмно-синем платье с холодным лицом. И Бонни, моя сестра, в нежно-персиковом с кружевами, светловолосая, сияющая. Отец подошёл к Натаниэлю, кивнул сухо. — Лорд Блэкторн. — Мистер Мейсон, — так же холодно откликнулся мой муж. Патриция едва удостоила меня взглядом, прошла мимо с высоко поднятой головой. Но Бонни бросилась ко мне сразу, присела рядом с креслом, схватила мою руку. — Фейт! О, сестрёнка, ты просто ослепительна! Это платье! Эта шаль! Боже, ты как принцесса из сказки! — Она тараторила без остановки, щебетала, как взволнованная птичка. — Я так рада тебя видеть! Ты не представляешь, как я скучала! Мама не разрешала приезжать, говорила, что ты должна восстанавливаться в покое, но я всё равно хотела! Её энтузиазм создавал вокруг меня защитный купол. Шум толпы отступил на второй план, оценивающие взгляды больше не казались такими тяжёлыми. Я улыбнулась сестре, сжала её пальцы в ответ. — Я тоже рада тебя видеть, Бонни. Отец подошёл следом, взял мою другую руку в свою большую, мозолистую ладонь. Его суровое лицо смягчилось, когда он посмотрел на меня. — Как ты, доченька? — Хорошо, папа, — ответила я тихо, и неожиданно почувствовала комок в горле. Его присутствие, тепло его руки, забота в глазах — всё это напомнило мне о моём собственном отце из прошлой жизни. Я вдруг остро захотела увидеть его, услышать его голос. Но этого уже никогда не случится. Отец сжал руку чуть сильнее, будто почувствовав мою грусть. — Ты справишься, — произнёс он уверенно. Я кивнула, опасаясь говорить вслух. Бонни продолжала щебетать о платье, о причёске, о том, как все будут завидовать моему образу. Её болтовня обволакивала, успокаивала, и я почти расслабилась, когда краем глаза заметила резкое движение. Натаниэль дёрнулся в сторону Эдмунда. Его рука метнулась вперёд, схватила брата за локоть, стиснула с силой. Эдмунд вскинул брови, попытался высвободиться, но Натаниэль не отпускал. — Какого чёрта, Эдмунд? — прошипел мой муж, наклонившись к брату так близко, что их лица почти соприкасались. Голос был тихим, яростным шёпотом, но я услышала каждое слово. — Зачем ты её пригласил? Эдмунд изобразил на лице абсолютную невинность, но в глазах плясали бесята. — А что не так? — протянул он с наигранным удивлением. — Я думал, вы старые друзья. Разве нет? Я проследила взгляд Натаниэля. У входа стояла женщина. Яркая, уверенная в себе блондинка с медовыми волосами, уложенными в высокую причёску. Платье ярко-красное с чёрными кружевными вставками, глубокое декольте, пышная юбка. Она снимала меховое манто, передавая его слуге, и каждое её движение было театральным, рассчитанным на то, чтобы привлечь внимание. Роскошная фигура, безупречная осанка, дерзкий взгляд. Она знала, что красива, и наслаждалась этим знанием. Я повернулась к мужу. Натаниэль смотрел на вновь прибывшую гостью с выражением человека, чей самый тёмный секрет только что вошёл в парадную дверь. Глаза расширены, лицо побледнело, губы сжаты в тонкую линию. Он выглядел затравленным, паникующим, будто внезапно оказался загнан в угол. Потом он спохватился. Маска скользнула на место, лицо снова стало непроницаемым, холодным. Но я уже видела достаточно. Глава 20. Чужой праздник Дама в красном не просто вошла, она вторглась в пространство холла, мгновенно перетянув на себя всё внимание. Она пересекала зал плавной, неспешной походкой хищницы, которая точно знает: её добыча никуда не денется. Пышная юбка шуршала при каждом шаге, покачиваясь в такт движениям бедер и приковывая восхищенные взгляды мужчин. Женщины же, напротив, поджимали губы и провожали её осуждающим шепотом, но она словно не замечала их существования. Ей было всё равно. Она играла для одного-единственного зрителя. Я смотрела на неё во все глаза, болезненно отмечая каждую деталь. Ей было около тридцати — тот самый возраст расцвета, когда юношеская угловатость сменяется уверенной, зрелой чувственностью. Яркий, вызывающий макияж подчеркивал безупречную белизну кожи, алые губы влажно блестели. Контраст между нами был разительным. Я в своём воздушном, бледно-голубом платье казалась рядом с ней призраком, запертым в инвалидном кресле. Она же была самой жизнью — яркой, громкой, пугающе телесной. Огонь и лед. Порочная страсть и вынужденная невинность. Она остановилась прямо перед Натаниэлем, проигнорировав всех остальных, и присела в реверансе. Медленно, демонстративно низко. Настолько низко, что глубокое декольте её платья открыло практически всё, что только можно было открыть, не нарушив границ приличий окончательно. Тяжелые локоны медового цвета скользнули вперед, обрамляя лицо золотистой волной. Она задержалась в этой позе на долю секунды дольше необходимого. Это была не дань уважения хозяину дома, нет. Это было приглашение. Она давала ему возможность полюбоваться видом, и в этом жесте сквозила такая интимность, от которой мне захотелось стыдливо отвести взгляд. Но я не отвернулась. Я смотрела на её шею, где в свете свечей ослепительно сверкало колье. Рубины размером с перепелиное яйцо горели на её коже, как капли свежей крови. Они были обрамлены россыпью крупных бриллиантов, каждый из которых сам по себе стоил небольшого состояния. Это украшение было настолько роскошным, что граничило с вульгарностью. Оно не просто украшало, оно кричало о баснословном богатстве дарителя и об особом положении его владелицы. Натаниэль стоял неподвижно, как статуя. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он смотрел на склоненную перед ним женщину. — Мадам Кронберг, — наконец произнес он. Голос прозвучал формально, в нём не было ни капли тепла. Но я видела как окаменели его плечи, а руки за спиной сжались в кулаки. Женщина медленно выпрямилась, и её взгляд, наконец, опустился на меня. Её глаза выражали что угодно, кроме почтения к хозяйке дома. Она смотрела на меня сверху вниз — буквально и фигурально. Её холодные голубые глаза скользнули по моему лицу, отмечая бледность и, наверное, страх, который я не успела скрыть. Затем взгляд двинулся ниже. Прошелся по плечам, укутанным в "паутину" шали, по моим рукам, судорожно вцепившимся в подлокотники, и, наконец, остановился на ногах, скрытых складками юбки. Она смотрела на моё кресло не с жалостью, а с каким-то мстительным удовлетворением. В её глазах читалось торжество победительницы, обнаружившей, что соперница даже не может встать, чтобы принять бой. Уголок её напомаженного рта дрогнул в едва заметной, снисходительной усмешке. Она ничего не сказала, не кивнула, даже не моргнула в знак приветствия. Просто скользнула по мне безразличным взглядом, словно я была не живым человеком, не законной супругой лорда Блэкторна, а досадным предметом интерьера — банкеткой или подставкой для цветов, которую забыли убрать из холла. Шурша алым шёлком, она демонстративно отвернулась и плавной походкой направилась в бальный зал, оставляя за собой шлейф тяжёлых, пряных духов. Щёки вспыхнули. Я сидела, пригвождённая к месту своим недугом, и чувствовала, как пальцы до боли сжимают дерево подлокотников. Это было не просто пренебрежение. Это было публичное уничтожение. И множество глаз вокруг видели это. Слуги, замершие у стен, гости, перешёптывающиеся за веерами, моя семья... Все они были свидетелями того, как меня превратили в пустое место в собственном доме. Сердце сжало ледяным спазмом. Мне было жизненно необходимо, чтобы кто-то опроверг это, чтобы подтвердил мою реальность. Я резко вскинула голову, стараясь поймать взгляд Натаниэля. Посмотри на меня , — молила я про себя, впиваясь глазами в его профиль. — Пожалуйста, просто взгляни. Дай мне понять, что ты не с ней. Что я для тебя существую. Улыбнись, кивни, сожми моё плечо, сделай хоть что-нибудь! Я ждала, что он возмутится её дерзостью. Что его глаза найдут мои, и в них я увижу поддержку, извинение, обещание защиты. Мне нужен был этот якорь, чтобы не утонуть в волне унижения. Но Натаниэль стоял неподвижно, словно высеченный из гранита. Его челюсти были сжаты так сильно, что на скулах ходили желваки, но он упорно смотрел куда угодно, только не на меня. Он знал, что я ищу его поддержки, и сознательно отказывал мне в ней. Внутри что-то оборвалось с тонким, жалобным звоном. Его молчание кричало громче, чем красное платье той женщины. Я осталась совершенно одна посреди сияющего холла, полного людей. Голос мистера Грейвза, объявившего последних гостей, донёсся до меня словно сквозь толщу воды. Процессия закончилась. Напряжение в воздухе слегка спало, толпа зашевелилась, потекла в сторону столовой, повинуясь приглашению слуг. Натаниэль наконец пошевелился. Он шагнул ко мне, зашёл за спину и взялся за ручки кресла. Его движения были механическими, лишёнными всякой теплоты. Он повёз меня вперёд, молча, как возят багаж. Я сидела, глядя остекленевшим взглядом прямо перед собой. Мимо проплывали лица, свечи, цветочные гирлянды, но я их не видела. Единственное, что я чувствовала сейчас — это мучительное, раздирающее желание исчезнуть. Сжаться в комок, стать крошечной, невидимой, раствориться в воздухе. Сбежать в самый тёмный, самый дальний угол поместья и никогда, никогда больше не позволять никому смотреть на меня так, как смотрела она. *** Столовая встретила нас удушающим великолепием. Сотни свечей в массивных канделябрах плавили воздух, заставляя золото на стенах гореть нестерпимо ярко. Длинный стол ломился от яств: серебряные блюда с дичью, истекающей соком, горы устриц на льду, сложные башни из паштетов и фруктов. Сладковатый запах белых лилий, расставленных в высоких вазах, смешивался с ароматом жареного мяса, дорогих напитков и тяжёлых духов, создавая тошнотворную, дурманящую смесь. Меня усадили во главе стола, по правую руку от Натаниэля. На то самое почётное место, где должна сидеть хозяйка дома, сердце семьи. Но я чувствовала себя не хозяйкой, а дорогим, но сломанным украшением. Нарядной фарфоровой куклой, которую достали из коробки, смахнули пыль и выставили на всеобщее обозрение, чтобы доказать: «Смотрите, она всё ещё существует». Слуги бесшумными тенями скользили за спинами, наполняя тарелки. Передо мной поставили бульон — прозрачный, золотистый. Я взяла ложку, и она показалась мне неподъемной, поднесла ее ко рту, но горло перехватило спазмом. Желудок скрутило тугим узлом, протестуя против любой еды. Пришлось опустить ложку обратно и просто водить ею по тарелке, создавая видимость трапезы. Натаниэль сидел рядом, прямой, как натянутая струна. Он вёл светскую беседу с лордом Эшби о последних парламентских дебатах, кивал в нужных местах, даже слегка улыбался. Его маска была безупречна, броня непробиваема. Пока не раздался смех. Он прорезал гул голосов, словно звон разбитого хрусталя, громкий, уверенный, привлекающий внимание. Натаниэль запнулся на полуслове. Я увидела, как его взгляд, до этого вежливо-отстранённый, метнулся к центру стола. Там сидела она. Блондинка в красном смеялась над шуткой соседа, картинно запрокинув голову. Это движение было рассчитанным и безупречно соблазнительным: оно обнажало длинную, белоснежную линию шеи, подставляя её свету свечей. Взгляд Натаниэля прикипел к этой обнаженной коже. Он смотрел на неё так, словно в комнате больше никого не было. Это длилось всего секунду. Заметив моё движение, он резко моргнул, словно выходя из транса, коротко глянул на меня, но тут же отвел взгляд, уставившись в свою тарелку, будто она была невероятно интересна. — За здоровье леди Блэкторн! — провозгласил кто-то с дальнего конца стола, поднимая бокал. Эти слова прозвучали как издевательство. — За чудесное выздоровление! — За прекрасную хозяйку! Гости зашумели, чокаясь, улыбаясь мне. Я растягивала губы в ответ. Щеки болели от напряжения, уголки рта подрагивали. Я кивала, как китайский болванчик. — Благодарю вас... Вы так добры... Слова благодарности слетали с языка автоматически, вежливые, пустые. Внутри же была пустота, холодная и беспросветная. Я хотела только одного: чтобы этот бесконечный спектакль закончился. Чтобы погасли свечи. Чтобы исчезли эти жующие, пьющие, лживые лица. Я мечтала сорвать с себя это красивое голубое платье, ставшее мне тесным, смыть грим, под которым я прятала болезненную бледность, и забиться под одеяло с головой. Забыть этот вечер. Ужин тянулся бесконечно. Блюда сменяли друг друга. Люди ели, пили, смеялись. Оркестр играл что-то лёгкое и весёлое. А я сидела, сжавшись внутри, и просто ждала. *** После ужина гости перешли в бальный зал. Оркестр занял своё место на возвышении у дальней стены и пространство наполнилось лёгким перезвоном струн. Нора подкатила моё кресло к группе пожилых дам, расположившихся вдоль стены. Они приветствовали меня кивками, посочувствовали моему состоянию и вернулись к обсуждению платьев гостей и последних светских новостей. Бонни присела рядом со мной на стул, взяла мою руку. — Как ты себя чувствуешь, сестрёнка? Устала? Я сжала её пальцы, благодарная за заботу. — Немного. Но всё в порядке. Она улыбнулась, но в глазах читалась тревога. — Если хочешь, я останусь с тобой. Мне не обязательно танцевать. Я покачала головой. — Не говори глупостей. Иди, веселись, не стоит упускать шанс. Бонни колебалась, но тут к ней подошёл молодой человек, поклонился и попросил её руки для танца. Она бросила на меня вопросительный взгляд. Я улыбнулась, кивнула. Она засмеялась, поднялась и позволила увести себя на паркет. Музыка заиграла громче. Пары начали кружиться в вальсе. Юбки мелькали, мужчины уверенно вели дам, всё превращалось в водоворот движения и света. Я сидела неподвижно, наблюдая за танцующими, и впервые с момента попадания в этот мир остро почувствовала свою ущербность. Дело было не в парализованных ногах. Даже если я снова научусь ходить, смогу ли я когда-нибудь так двигаться? С такой беспечной легкостью, с таким доверием к миру, смеясь от легкого головокружения в вихре вальса? Или мое место теперь было здесь среди почтенных матрон, которые сидели вдоль стен, обмахиваясь веерами, и тоже не танцевали. Но у них было прошлое, полное балов, а у меня же украли будущее. В пестрой толпе мелькнул Эдмунд. Он кружил в танце юную дебютантку в розовом, что-то шептал ей на ухо, заставляя девушку заливаться румянцем. Лицо его сияло. Он был в своей стихии — король праздника, наслаждающийся каждой секундой всеобщего внимания. Казалось, недовольство брата из-за приглашения блондинки стекло с него, как вода. Он смеялся искренне, заразительно, и я на секунду почувствовала укол зависти к этой его способности жить моментом, игнорируя любые бури. Натаниэль стоял у противоположной стены, вдали от танцующих. Он держал бокал, который, кажется, так и не пригубил. Вокруг него была небольшая группа мужчин, обсуждающих дела, но один за другим они извинялись, находили партнерш и уходили в круг света. Вскоре он остался один. Мрачная фигура в черном фраке на фоне цветущего сада платьев. Я видела, как он поднял голову, нашел меня взглядом через весь зал. Поставил бокал на столик. Сделал решительный шаг вперед, явно направляясь ко мне. Сердце предательски дрогнуло. Может быть, он все-таки... Может, он хочет просто побыть рядом? Защитить от взглядов? Но тут его путь пересекла фигура в красном. Блондинка возникла рядом с ним, как по волшебству. Она преградила ему дорогу, склонилась непозволительно близко, вторгаясь в личное пространство. Её рука в длинной перчатке скользнула по рукаву его фрака, собственническим жестом задержалась на локте. Она что-то сказала, запрокинув голову в деланном смехе, выставляя напоказ безупречную шею и то самое колье. Натаниэль застыл. Он не отстранился. Не сбросил её руку. Он просто стоял и смотрел на неё сверху вниз с непроницаемым, каменным лицом. — Какая... смелая женщина, — прошелестел голос слева от меня. Леди Уинтер, старейшина местного общества, слегка наклонилась ко мне. Её веер из страусиных перьев лишь символически прикрывал рот. — Вы находите? — выдавила я, не отрывая взгляда от мужа и его собеседницы. — Безусловно, — кивнула дама, и в её выцветших глазах блеснул хищный интерес. — Носить подобные украшения... Это требует определенной дерзости. Особенно учитывая, что рубины такой чистоты нынче редкость. Говорят, один известный ювелир на Бонд-стрит продал такой гарнитур всего месяц назад. И, кажется, заказчик просил сохранить полную анонимность. Она сделала паузу, давая яду подействовать. — Как мило с её стороны продемонстрировать эту красоту именно сегодня, не правда ли? В кругу друзей. Некоторые женщины так любят... хвастаться трофеями. Даже если эти трофеи, скажем так, не совсем их по праву. Щёки полыхнули жаром. Леди Уинтер не назвала имен, не сказала ни слова прямого обвинения, но смысл был кристально ясен. Все знали, все видели этот спектакль и теперь ждали, сломаюсь ли я. Я посмотрела на рубины, горящие на шее Жозефины Кронберг как раскаленные угли. И память услужливо подбросила мне картинку: Натаниэль, поспешно захлопывающий кожаную папку. Край плотной кремовой бумаги с золотым вензелем. И цифры внизу счета. Сколько там было? Тошнота подкатила к горлу. Воздух, раскаленный свечами и разгоряченными телами, с трудом протиснулся в легкие. Хрустальные люстры расплылись перед глазами в мутные пятна света. Я больше не могла находиться здесь ни секунды. Держать лицо, улыбаться этим стервятникам, делать вид, что не замечаю очевидного, пока эта женщина носит на шее состояние, оплаченное моим мужем. Пока он позволяет ей касаться себя на глазах у всех. Я подняла слабую руку, подзывая Нору, которая дежурила у стены. — Увези меня, — прошептала я, когда она подбежала. — В спальню, сейчас же. — Конечно, миледи. Вам плохо? Позвать лорда Блэкторна? — Нет! — воскликнула я, возможно, слишком громко, но мне было всё равно. — Просто увези меня. Нора, испуганно округлив глаза, схватилась за ручки кресла. Мы двинулись к выходу. Я знала, что нарушаю все мыслимые правила этикета. Хозяйка не может покинуть прием, не попрощавшись с гостями. Я должна была найти Натаниэля, предупредить его, сослаться на мигрень, улыбнуться на прощание леди Уинтер… К черту. К черту их всех. Я не оглянулась ни на мужа, ни на его любовницу, ни на танцующего Эдмунда. Смотрела только на спасительные двустворчатые двери. Когда они закрылись за моей спиной, отрезая грохот музыки и гул голосов, я впервые за вечер смогла вдохнуть. Нора быстро покатила кресло по пустому коридору в холл. — Я сейчас позову лакеев, чтобы помогли вам подняться по лестнице, миледи, — засуетилась она, останавливая меня у подножия ступеней. — Иди, — махнула я рукой, чувствуя странную, холодную решимость, которая начала вытеснять тошноту. — Я подожду здесь. Шаги Норы затихли за поворотом, и я осталась одна в полумраке холла. Свечи в настенных бра догорали, отбрасывая на стены причудливые, пляшущие тени. Из-за закрытых дверей бального зала доносился приглушенный гул праздника. Я смотрела на лестницу, теряющуюся в темноте второго этажа. Там, наверху, была моя спальня. Безопасная гавань. Я могла бы сейчас дождаться слуг, подняться, принять снотворное и провалиться в сон без сновидений, оставив этот фарс позади. Закрыть глаза на унижение и взгляды, на очевидную связь моего мужа с этой женщиной. Притвориться, что мне все равно. Но мне было не все равно. Не из ревности, это чувство я оставила в прошлой жизни. Мне нужна была ясность, а не дурацкие полунамеки и многозначительные взгляды старых сплетниц. Если я собираюсь выживать в этом браке и в этом мире, я должна знать, с чем имею дело. Кто мой враг? И каков масштаб лжи, окружившей меня? Мой взгляд остановился на двери кабинета Натаниэля. Пазл почти сложился в моей голове, не хватало всего одно фрагмента – доказательств. Бумаги с подписью и суммой. Я не чувствовала ни страха, ни колебаний. Никаких угрызений совести о нарушении приватности мужа. Какая может быть приватность, когда меня выставляют посмешищем перед всем графством? Право на правду я заслужила сегодня вечером сполна, вытерпев каждый сочувственный взгляд. Руки решительно легли на холодные обода колес. Кресло покатилось в сторону кабинета. Я не оглядывалась, мне было плевать, если Нора вернется раньше времени. Я — хозяйка этого дома, и я имею право находиться в любой его комнате. Подъехав вплотную, я толкнула ладонью темное дерево, дверь подалась легко, без скрипа, словно приглашая меня войти. Кабинет встретил меня прохладой и полумраком. Лунный свет падал через окно, очерчивая контуры мебели: массивный стол, кресло, стеллажи с книгами. Я въехала внутрь. Глава 21. Счет за ложь Лунный свет падал через высокое окно кабинета, рассеивая вечернюю темноту. Я замерла на пороге, прислушиваясь. Музыка и гул голосов доносились приглушенно, словно из другого мира. Колеса тихо зашуршали по ковру, когда я подкатила к массивному письменному столу. Его поверхность была безупречно чиста, каждая вещь лежала на своем месте с педантичной точностью. Подставка для перьев, чернильница, стопка свежей бумаги, аккуратно выровненная по краю. Ни одного случайного листка, ни единой помарки. Порядок, достойный человека, который всю жизнь держал эмоции под железным контролем. Я потянула на себя верхний ящик — заперт. Второй поддался легко. Сверху лежала та самая кожаная папка, которую Натаниэль так поспешно захлопнул тогда в столовой. Сердце забилось чаще. Пальцы, все еще дрожавшие от пережитого унижения, раскрыли застежку. Бумаги были сложены стопкой, каждый документ отделен от другого тонким листом промокашки. Я начала перебирать их методично, перекладывая один за другим. Счет за цветочные композиции для приема. Счет за оркестр. Винный погреб. Новые шторы в гостиную. Ремонт крыши в восточном крыле. Ничего примечательного, обычные расходы богатого поместья. Я уже начала думать, что ошиблась, что тот злополучный счет затерялся где-то в другом месте, когда пальцы наткнулись на более плотную бумагу. Фактура была другой, дорогой, с едва ощутимым тиснением. Я подняла лист к лунному свету. В верхнем углу красовался золотой вензель ювелирного дома "Asprey & Co". Один из старейших и самых престижных магазинов Лондона, поставщик королевского двора. Ниже аккуратным канцелярским почерком был выведен перечень: Позиция: Колье "Ривьера Эдема" Описание: Одиннадцать бирманских рубинов категории "голубиная кровь" (pigeon's blood) общим весом 87 карат. Огранка: кабошон. Градуированная композиция (центральный камень 15 карат, боковые камни от 11 до 4 карат). Безупречная чистота, отсутствие включений. Обрамление: сорок семь бриллиантов огранки "роза" (1,8–3,2 карата каждый), общий вес 23 карата. Оправа: платина работы мастера Анри Дюбуа. Шарнирные соединения для гибкости. Длина: 42 см. Стоимость: £750 Оплачено полностью. Получатель: мадам Ж. Кронберг. Внизу стояла дата. Я застыла, глядя на нее. Месяц назад, когда Натаниэль якобы ездил в Лондон, чтобы забрать заказанное для меня инвалидное кресло. Когда я думала, что он заботится обо мне, позволила себе надеяться, что между нами что-то меняется. Горечь поднялась к горлу, обжигая изнутри. Я попыталась оценить сумму в современных деньгах, но мысли путались, отказываясь укладываться в стройную цепочку. Много? Мало? Для двадцать первого века эта сумма звучала почти смешно, но интуиция подсказывала, что здесь, в девятнадцатом веке, всё иначе. Я вернулась к папке, лихорадочно перебирая оставшиеся бумаги. Мне нужна была точка отсчета, что-то, с чем можно сравнить. И я нашла. Почти в самом конце стопки документов лежал тонкий листок. Заказ на изготовление инвалидного кресла. Мастерская Томаса Харрисона, Кингс-Кросс. Описание конструкции, размеры, материалы. И внизу итоговая сумма. Тридцать пять фунтов. Тридцать пять. Я уставилась на эти цифры, не в силах оторвать взгляд. Математика была жестокой и беспощадной. Семьсот пятьдесят разделить на тридцать пять. Чуть больше двадцати. Колье для любовницы стоило в двадцать один раз дороже, чем средство передвижения для жены-калеки. Воздух застрял в груди комком, отказываясь выходить. Пальцы сжались, сминая край листа. В висках застучала горячая, яростная кровь. Я хотела разорвать этот проклятый счет, швырнуть его Натаниэлю в лицо, заставить его посмотреть мне в глаза и объяснить, как он посмел. Я сделала несколько глубоких вдохов, стараясь успокоиться. Руки дрожали так сильно, что я едва удерживала папку. Нужно было убрать её обратно, закрыть ящик, уехать отсюда. Прямо сейчас, пока ярость не затопила полностью, пока я ещё способна двигаться. Я попыталась сунуть папку в ящик, но пальцы не слушались, движения были резкими, неловкими. Край кожаного корешка зацепился за деревянный фасад, я толкнула сильнее. Папка вырвалась из рук, полетела вниз и с глухим стуком ударилась о пол. Бумаги веером разлетелись по ковру. Белые прямоугольники, освещенные луной, лежали хаотичной россыпью вокруг моего кресла, обвиняя меня в содеянном. Я смотрела на этот беспорядок и понимала, что не смогу ничего собрать. Наклониться, дотянуться до пола, аккуратно сложить всё обратно. Мое чертово сломанное тело не позволит мне даже этого. Я могла только сидеть и смотреть на результаты своей несдержанности. Ну и ладно. Пусть утром он войдет сюда и увидит. Пусть поймет, что я знаю. Хуже уже не будет. Что он сделает? Выгонит из дома? Так я и сама больше не хочу здесь оставаться. Я развернула кресло и выехала из кабинета, не оглядываясь. *** Нора ждала меня в холле в компании двух лакеев. При виде меня на ее лице отразилось облегчение, смешанное с беспокойством. — Миледи, слава Богу! Я уже думала... — Она осеклась, рассмотрев моё лицо при свете канделябра. — Вам нехорошо? Позвать доктора? — Нет, — голос прозвучал глухо. — Просто проводи меня в спальню. Слуги спустили лифт, затащили кресло внутрь. Я сидела, глядя в одну точку, пока мы медленно ползли наверх. Музыка внизу всё ещё играла. Смех, голоса, звон бокалов не стихали. Праздник продолжался без меня. И хорошо. Пусть веселятся и танцуют до рассвета. Мне всё равно. В спальне Нора начала осторожно снимать с меня платье, расстегивая крючки на спине один за другим. Шелк соскользнул вниз, обнажая плечи. Потом корсет, нижние юбки. Она работала молча, но я чувствовала её взгляд, изучающий, встревоженный. — Нора, — позвала я, когда она помогала мне натянуть ночную сорочку. — Да, миледи? — Сколько тебе платят? Она замерла, держа в руках край ткани. Удивление отразилось на лице. — Простите? — Твоё жалование. Сколько ты зарабатываешь? Нора медленно опустила сорочку мне на плечи, разглаживая складки. Лицо её покраснело. — Двадцать пять фунтов в год, миледи, — ответила она тихо, будто стесняясь этой суммы. — Это очень хорошее жалование для горничной. Ваша семья добра к слугам и платит больше, чем в других домах. Многие девушки мечтают попасть сюда на службу. Двадцать пять фунтов. Я закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Тридцать лет. Норе нужно отработать тридцать лет, не тратя ни пенни, чтобы накопить ту сумму, которую Натаниэль швырнул на шею любовницы за один визит к ювелиру. Тридцать лет жизни, проведенных в чужом доме, в заботах о чужой семье, равнялись одной безделушке, которую та женщина надела сегодня, чтобы унизить меня. — Миледи? — Нора коснулась моего плеча. — Вам точно нехорошо. Вы такая бледная... — Всё в порядке, — соврала я. — Просто устала. Помоги мне лечь. Она помогла мне пересесть из кресла, взбила подушки, укрыла одеялом. Поправила край, убрала с лица выбившуюся прядь волос. Её движения были такими заботливыми, почти материнскими. Двадцать пять фунтов в год за то, чтобы ухаживать за чужой больной женщиной. Без выходных, без собственной жизни. — Спасибо, Нора, — прошептала я. — Можешь идти. Она присела в реверансе и вышла, прикрыв за собой дверь. Я потушила свечу, оставленную на прикроватном столике. Снизу всё еще слышалась музыка, но уже тише. Наверное, оркестр устал. Скоро половина одиннадцатого, время, когда Натаниэль приказал им закончить. Я лежала, уставившись в балдахин над головой, и думала о том, почему, получив невероятный дар второго шанса, возможность начать всё с чистого листа в новой жизни, я снова оказалась здесь? В браке, построенном на лжи. С мужем, который тратит состояния на другую женщину, пока его жена борется за возможность нормально существовать. Было ли это наказанием? Уроком, который Вселенная решила мне преподать? "Смотри, ты думала, что в прошлой жизни было плохо? Вот тебе похуже". Или просто больной шуткой судьбы, которой наплевать на справедливость? Музыка внизу стихла. Оркестр замолчал даже раньше, чем обещал Натаниэль. Но гул голосов всё еще доносился из гостиной. Кто-то громко смеялся. Наверное, Эдмунд, он всегда вел себя так, будто весь мир был создан для его развлечения. Потом гости начали разъезжаться. Я слышала цокот копыт по гравию подъездной дорожки. Но не все. Те, кто жил неподалёку: Эмброузы, Кэрроллы, несколько других семей, отправились по домам. Но гости из Лондона и дальних поместий, остались. Слуги расселяли их по гостевым покоям в восточном крыле. Я слышала приглушённый топот ног по лестнице, скрип половиц, тихие распоряжения экономки. Она тоже там – Жозефина Кронберг. Снимает своё красное платье, расстёгивает рубиновое колье, за которое он заплатил целое состояние. Может быть, держит его в руках, любуется игрой света на гранях камней, вспоминая, как он надевал его на её шею. Пальцы вцепились в простыню. Пойдёт ли он к ней этой ночью? Конечно, пойдёт. Это же идеальная возможность. Все разошлись по комнатам, дом погружается в сон. Он дождётся, пока стихнут последние шаги слуг, и тихо, крадучись по тёмным коридорам, проскользнёт в её покои. Я перевернулась на бок, прижав ладони к ушам, словно это могло остановить поток образов. Но они продолжали приходить, яркие и отвратительные. Натаниэль, расстёгивающий корсет красного платья. Его руки на её коже. Её смех, тот самый, который заставил его обернуться за ужином. Рубиновое колье, брошенное на постель, пока они... — Хватит, — прошептала я в темноту. — Перестань. Но мой разум не слушался. Он продолжал рисовать картины, одну за другой, методично терзая меня. Часы в холле пробили полночь. Низкий, протяжный звон разлился по дому, отмеряя конец одного дня и начало другого. В коридоре послышались шаги, замерли у моей двери. Я зажмурилась, стараясь дышать ровно, размеренно, изображая сон. Дверь тихо скрипнула. Полоска света из коридора упала на пол, разрезая темноту. — Фейт? — послышался осторожный тихий шепот Натаниэля. — Вы спите? Я не ответила. Лежала неподвижно, прикрыв веки, контролируя каждый вдох и выдох. Может, он решит, что я действительно сплю, и оставит меня в покое. Но он не ушёл. Шаги пересекли комнату, приблизились к кровати. Я слышала его дыхание, чувствовала его присутствие рядом. Сердце билось так громко, что, казалось, он должен его услышать. — Фейт, — повторил он тише. — Нам нужно поговорить. Нет. Нам не о чем говорить. Иди прочь. Ткань его фрака зашуршала, когда он сделал ещё шаг. Кровать слегка просела, будто он присел на самый край. — Весь этот вечер, — голос звучал глухо, устало, — одна сплошная ошибка. О да. Ещё какая. — Я не хотел, чтобы все выглядело так... вульгарно. Вы должны знать, что всё не так, как кажется. "Не так, как кажется"? Неужели? Может, ты скажешь, что рубины на её шее — это просто дружеский подарок? Или что твоё паническое лицо при её появлении мне привиделось? — Я знаю, что выгляжу в ваших глазах чудовищем, — продолжил он, и я уловила в его голосе нотки отчаяния, которые почти заставили меня открыть глаза. — Но я пытался защитить вас. От неё, от слухов, от всего этого грязного болота. Защитить? Горькая усмешка чуть не сорвалась с моих губ. Ты позволил ей унизить меня в моем собственном доме. Ты стоял и смотрел, как она смеётся мне в лицо. Тишина затянулась. Я слышала, как он вздохнул тяжело, будто пытался найти слова и не находил. — Я не могу объяснить всего сейчас, — прошептал он с мукой. — Но, видит Бог, Фейт, вы — последнее существо на земле, которому я хотел бы причинить боль. Иди. Просто иди к ней. Она, наверняка, ждёт тебя в гостевых покоях. Вместе вы сможете вдоволь посмеяться над глупой калекой, которая наивно полагала, что у нас может получиться настоящая семья. Над идиоткой, которая поверила в этот спектакль с заботой и "семейным ужином", пока ты оплачивал счета своей любовницы. — Простите, — прошептал он наконец. — Я не должен был вас тревожить. Время неподходящее. Кровать снова качнулась, когда он поднялся. Шаги удалились, замерли у двери. Долгая пауза, будто он колебался, хотел сказать что-то ещё. Потом дверь тихо закрылась. Я открыла глаза. Слёзы текли по вискам, горячие, беззвучные, пропитывая наволочку. Я не пыталась их остановить. Плакала тихо, почти бесшумно, зажимая рот ладонью, чтобы всхлипы не вырвались наружу. Тело сотрясалось от рыданий, которые я давила в себе весь этот бесконечный вечер. За окном уже начал сереть рассвет, когда я наконец затихла. Слёзы кончились, оставляя внутри только холодную пустоту. Я лежала, глядя в светлеющий потолок, и ждала утра. *** — Миледи, вам нужно поесть хоть что-нибудь, — Нора стояла у кровати с подносом, на котором остывала овсяная каша и чай. Я покачала головой, отворачиваясь. — Не хочу. — Но вам нужно хорошо питаться, чтобы были силы для восстановления… — Нора, — перебила я, и голос прозвучал жёстче, чем я планировала. — Убери это. И собери меня для выхода на улицу. Она моргнула, растерянно глядя на меня. — На улицу? Но, миледи, там холодно, и туман с утра. Вы простудитесь... — Неважно, — я села, откидывая одеяло. — Просто помоги мне одеться потеплее. Нора поняла, что спорить бесполезно. Принесла шерстяное платье, тёплую шаль, плащ с капюшоном. Одела меня молча, поджав губы, явно не одобряя затею. Помогла пересесть в кресло. Слуги спустили меня вниз. В холле было тихо и пусто. Остатки вчерашнего великолепия выглядели жалко при дневном свете. Увядшие цветы в вазах, пятна воска на полу, смятая салфетка, забытая на стуле. Прислуга ещё не успела всё убрать. — Миледи, я пойду с вами, — Нора потянулась к ручкам кресла. — Нет, — остановила я её. — Я хочу побыть одна. — Но... — Одна, Нора. Она отступила, явно недовольная, но кивнула. Я выехала на садовую дорожку. Утро встретило меня серостью и сыростью. Туман стелился по земле плотной пеленой, скрывая очертания деревьев и кустов. Воздух был влажным, холодным, пропитанным запахом гниющей листвы. Я вдохнула полной грудью, приветствуя эту промозглую мглу. Она полностью соответствовала моему состоянию. Колёса тихо шуршали по гравию, когда я покатила кресло вперед. Туман обволакивал меня, превращая мир в размытое, нереальное пространство. Деревья возникали из белесой мути призрачными силуэтами и снова растворялись за спиной. Было ощущение, что я еду в никуда, в пустоту, где нет ни прошлого, ни будущего. Дорожка вывела меня к озеру. Вода была совершенно неподвижной, чёрной, покрытой клочьями тумана. Я подкатила к краю деревянного пирса, остановилась. Замерла, глядя на тёмную гладь. Как жить дальше? Этот вопрос крутился в голове всю ночь. Я могла рассказать всё отцу, попросить его забрать меня. Покинуть этот дом и этот брак. Вернуться в отчий дом, где меня любили и где не было лжи. Но что тогда? Стать обузой для семьи? Сидеть в девичьей, пока мачеха нашептывает отцу за моей спиной о том, как я их всех опозорила? Или остаться здесь. Притвориться, что всё в порядке. Закрыть глаза на любовницу, на ложь и унижение. Жить в холодном, мёртвом браке, где муж покупает тебе дешёвое кресло, а ей — королевское колье. Оба варианта были одинаково невыносимы. За спиной раздались торопливые шаги. Я медленно развернула кресло, чтобы встретиться с мужем лицом к лицу. Натаниэль стоял в нескольких метрах от меня, без пальто, в расстегнутом жилете, словно выскочил из дома в спешке. Волосы растрепаны, под глазами залегли темные круги, лицо бледное, осунувшееся. Он выглядел так, будто эта ночь перемолола его так же безжалостно, как и меня. — Фейт, — произнес он хрипло, делая неуверенный шаг навстречу. — Нам нужно поговорить... — О чём, интересно, вы собираетесь поговорить? — перебила я, и мой голос прозвучал пугающе ровно, почти безразлично. — О том, как удобно принимать любовницу в собственном доме? Даже ездить никуда не нужно. Полный комфорт. Мышца на его щеке нервно дернулась, словно от удара. — Я её не приглашал, — произнёс он медленно, глядя мне прямо в глаза. Из моего горла вырвался короткий, едкий смешок. — То есть саму связь вы не отрицаете? Принципиален лишь тот факт, что приглашение отправил кто-то другой? — Я смотрела на него, и внутри разрасталась ледяная пустота. Натаниэль поморщился, словно от физической боли. Он открыл рот, чтобы возразить, но я не дала ему шанса. — Сколько? — спросила я резко. Он нахмурился, сбитый с толку. — Что? — Сколько вы ей платите? За каждую ночь или оптом, сразу за месяц? — Я видела, как его лицо каменеет, превращаясь в маску, но меня уже несло. — Рубиновое колье стоимостью в семьсот пятьдесят фунтов — это, как я понимаю, просто бонус? Чтобы она чувствовала себя ценной, пока вашей жене предлагается выбирать платье для бала из того, что не нашло покупателя в ателье местной модистки? Глаза Натаниэля потемнели. В них не было удивления — он знал, что я видела этот счет. В них был мрачный ужас человека, которого приперли к стене неопровержимыми фактами, и он не имеет права на защиту. — Важно не то, сколько это стоило, — начал он глухо, но я перебила. — Важно — откуда деньги, Натаниэль? Откуда у "экономного" лорда Блэкторна, который урезает расходы на свечи и паштет, нашлось целое состояние на побрякушку для потаскухи? Я подалась вперед в кресле, чувствуя, как гнев выжигает слезы, оставляя только сухую ярость. — Это деньги моего отца, верно? Моё приданое. Те самые средства, которые должны были обеспечить наше будущее. Натаниэль побледнел так, что стал похож на мертвеца. Он сделал быстрый шаг ко мне, протянул руку, словно хотел коснуться моего плеча, остановить этот поток обвинений, но рука замерла в воздухе, не встретив ничего, кроме моего ледяного взгляда. — Фейт, послушайте меня... Вы не понимаете всего контекста... — Я всё прекрасно понимаю! — мой голос сорвался на крик, эхом отражаясь от глади озера. — Вы женились не на мне. Вы женились на банковском счете Томаса Мейсона! Вам нужна была не жена, а кошелек, чтобы оплачивать свои пороки! Его рука бессильно опустилась. Он стоял передо мной — высокий, сильный мужчина, который сейчас выглядел так, словно его били. Я видела, как в его глазах рушится какая-то плотина. Там была уже не просто растерянность, там была агония. — Вы сломали мне жизнь, — прошептала я, и этот шепот бил больнее крика. — Вы заперли меня в этом браке, в этом холодном доме, превратили в посмешище для всего графства... И ради чего? Чтобы иметь возможность содержать дорогих шлюх на деньги, которые мой отец зарабатывал потом и кровью? — Нет! — выкрикнул он вдруг, и в голосе прорезалось отчаяние. Он снова шагнул вперед, сокращая дистанцию до минимума, нависая надо мной, но не угрожающе, а умоляюще. — Боже, нет, Фейт, это не так! Я никогда не трогал ваших денег ради... этого. Всё гораздо сложнее! Дайте мне шанс объяснить! — Сложнее — это когда пытаешься выжить, потеряв способность ходить! — выплюнула я ему в лицо, отшатываясь от его близости. — А у вас всё просто. Вы — лжец и вор, Натаниэль. Вы украли у меня всё: мою жизнь, мою свободу, мою гордость. И теперь вы крадете моё наследство, чтобы вешать камни на шею другой женщины. Челюсти его сжались так сильно, что побелели губы. Он смотрел на меня взглядом загнанного зверя, но в этом взгляде больше не было холода. Там была мука. Он выглядел как человек, которого медленно распиливают пополам, но он не может даже закричать. — А знаете, что ещё забавно? — я уже не могла остановиться, слова летели сами, яростные, разящие. — Счёт за моё кресло — тридцать пять фунтов. Это в двадцать раз дешевле, чем её колье. Вот она — реальная цена вашей "заботы". Вот столько я стою для вас. Дешёвка в инвалидном кресле против драгоценной любовницы. Я перевела дыхание, чувствуя, как от обиды перехватывает горло. — И при этом у вас хватало наглости обвинять меня! Вы смотрели на меня как на падшую женщину, запрещали общаться с братом, пытались подловить на каждом неверном слове. Вы играли в оскорбленную добродетель, отгораживали меня от мира, запирали в четырех стенах, якобы спасая мою репутацию... А сами в это время ездили к ней? Мне вдруг в голову пришла неожиданная мысль, и я поспешила озвучить ее, не успев как следует обдумать. — Пока я заново училась дышать и сидеть после аварии, пока я выживала в аду боли и беспомощности, вы грели её постель? И смели упрекать меня в неверности? Я ничего не помню о том, в чем вы меня обвиняете, Натаниэль. И глядя на вас сейчас, я начинаю думать, что никакого любовника и не было. А то прощальное письмо... может, это была вовсе не история любви? Может, это была лишь попытка сбежать? Отчаянный, безумный рывок из кокона вашей лжи и тотального контроля, в котором я просто задыхалась! Он дернулся, словно от боли. — Прекратите, — прохрипел он. — Прошу вас... Он попытался взять меня за руку, попытаться установить хоть какой-то контакт. — Фейт, вы имеете право злиться и ненавидеть меня — я заслужил, — его голос дрожал, ломаясь на каждом слове. — Но прошу вас, дайте мне всё объяснить. Я не крал ваши деньги… — Меня не интересуют ваши излияния! — Я резко отдернула руку, вжимаясь в спинку кресла, максимально увеличивая дистанцию между нами. — Я просто не хочу вас видеть. Не хочу ничего знать о вас! Слёзы наконец потекли по щекам, горячие, обжигающие. — Идите вы к чёрту, Натаниэль! — процедила я сквозь зубы. — Уходите к ней, платите ей, делайте что хотите, только исчезните из моей жизни! Он замер. Рука, тянувшаяся ко мне, безвольно опала. Он сглотнул, открыл рот, будто хотел что-то сказать, оправдаться, молить о прощении, но слова застряли в горле. Потом развернулся и пошёл прочь. Туман поглотил его силуэт за несколько секунд. Я осталась одна на пирсе. В груди саднило, болело так, будто кто-то вырвал оттуда всё живое, оставив зияющую рану. Я прикрыла лицо руками, качаясь вперёд-назад, и плакала. Минуты тянулись медленно. Холод забирался под одежду, пробирал до костей, но мне было всё равно. Я просто сидела не в силах пережить раздирающую меня боль. За спиной снова раздались шаги. Быстрые, уверенные. Я не обернулась. — Я уже всё сказала, — бросила я устало, отнимая руки от лица. — Не хочу вас видеть. Шаги не остановились, а наоборот приблизились. Чьи-то руки легли на ручки моего кресла. — Что... Резкий толчок. Кресло дёрнулось вперёд, покатилось к краю пирса. Я вскрикнула, вцепилась в обода, пытаясь затормозить, но ткань перчаток лишь беспомощно проскользывала по влажному металлу. Инерция была слишком сильной. Край настила стремительно приближался. — Нет! — закричала я, понимая, что остановить движение невозможно. Передние колёса сорвались в пустоту, мир перевернулся. Я не вылетела из кресла — кожаные ремни, фиксирующие мои бесполезные ноги, держали намертво. Вместо этого вся конструкция опрокинулась, увлекая меня за собой. Вода была ледяной и твёрдой как бетон. Она ударила в лицо, выбивая воздух из лёгких, и мгновенно сомкнулась над головой. Я попыталась вынырнуть, инстинктивно взмахнула руками, гребя к поверхности, но меня тут же дёрнуло назад. Кресло тянуло вниз с неумолимой силой. Паника взорвалась в груди. Я дёргалась, извивалась всем телом, пытаясь освободиться, но ремни на ногах стали капканом. Я была прикована к этому тонущему якорю. Я почувствовала, как колёса и рама погружаются в ил, утягивая меня в черноту. Лёгкие горели огнём. Я видела сквозь мутную толщу воды искажённый свет наверху. Рот распахнулся в беззвучном крике, и ледяная вода хлынула в горло, вытесняя остатки жизни. Только не так. Господи, только не снова. Я не хочу умирать! Глава 22. Руины безупречности Натаниэль (12 часов назад) Музыка играла слишком громко. Смех гостей казался стеклянным, режущим слух, а воздух в бальной зале был таким густым от запахов духов и пудры, что каждый вдох давался с трудом. Я стоял у стены, сжимая бокал так, что ножка, казалось, вот-вот хрустнет. Мой взгляд был прикован к точке где-то поверх голов танцующих, но периферическим зрением я видел только одно – её. Фейт сидела в кресле, прямая, как струна, бледная до синевы. Вокруг неё образовалась зона отчуждения — неявная, но ощутимая. Даже Бонни, её весёлая, легкомысленная сестра, упорхнула. Я видел, как она, смеясь, подала руку какому-то молодому офицеру и растворилась в пёстром вихре вальса. Юность эгоистична. Бонни не заметила, как сжались пальцы Фейт на подлокотниках, когда она осталась одна. Она просто хотела танцевать. Выходка Жозефины была не просто скандалом, это был акт войны. Но войны странной, извращённой, в которой она считала, что сражается за меня, уничтожая мою жену. И теперь Фейт сидела посреди переполненного зала в абсолютном вакууме. Брошенная сестрой, выставленная на посмешище любовницей мужа и игнорируемая самим мужем. Я услышал смех. Грудной, переливчатый, когда-то казавшийся мне воплощением живости и понимания, но теперь он звучал вульгарно и отчаянно. Жозефина смеялась слишком громко, запрокидывая голову, сверкая тем самым колье, которое сейчас жгло мне совесть, словно раскалённый ошейник. Она поймала мой взгляд и вскинула бровь, словно спрашивая: «Ну что, ты доволен? Ты видишь, какая она жалкая?» Я отвернулся, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Жозефина не понимала. Она думала, что срывает маски. Но она не видела того, что видел я. Она била по призраку прошлого, но попадала в живого человека, который только-только начал мне доверять. И этот удар мог разрушить всё то хрупкое, что я пытался построить на пепелище нашего брака. Я перевёл взгляд в сторону буфета. Эдмунд стоял там, небрежно опираясь на стойку, и салютовал мне бокалом. На его губах играла та самая лёгкая, почти невинная улыбка, которую я знал слишком хорошо. Конечно, он тоже приложил к этому руку. Жозефина не осмелилась бы явиться без приглашения. Охрана не пропустила бы её экипаж за ворота, если бы её имя не значилось в списках. Кто-то должен был вписать её туда. Кто-то, кто наслаждается хаосом. Эдмунд не сводил с меня глаз, ожидая реакции. Это была его любимая игра с самого детства — «Сломай статую». Когда нам было по десять, он подкладывал репейник мне под седло или портил мои учебники, надеясь увидеть слёзы, крик, хоть какую-то вспышку ярости идеального старшего брата. Но я всегда молчал. Отец учил меня быть скалой, о которую разбиваются волны, и я проглатывал обиду, лишая Эдмунда его триумфа. Годы шли, и детские шалости превратились в изощрённые пытки. Теперь он не резал подпруги у лошадей — он резал по живому, уничтожая мою репутацию и спокойствие моего дома. Пригласить любовницу брата на бал, где присутствует его жена? Для Эдмунда это была просто очередная проверка на прочность. Он жаждал увидеть, как треснет мой безупречный фасад, как я сорвусь, устрою скандал, вышвырну её вон. «Не дождёшься» , — подумал я, отвечая ему ледяным кивком. Я видел, как дёрнулся уголок его рта. Разочарование. Он снова не получил своего шоу. Но цена моего спокойствия была слишком высока. Фейт повернула голову. Я почувствовал её взгляд кожей — измученный, затравленный. Она искала меня. Искала защиты у мужа, который позволил любовнице войти в этот зал и публично унизить хозяйку дома. «Не смотри» , — приказал я себе, делая глоток уже тёплой жидкости из бокала. Если я встречусь с ней глазами, что я там увижу? Презрение? Отвращение? Она ведь не глупа. Она видит Жозефину, которая ведет себя так, будто это она хозяйка бала, видит меня, трусливо прячущегося за вежливыми разговорами с лордом Грэнби. — …полагаю, урожай в этом году будет скудным, Натаниэль? — бубнил Грэнби. — Безусловно, — ответил я механически, не слыша вопроса. Я чувствовал себя так, словно с меня сдирают кожу. Я должен подойти, должен встать рядом, положить руку на спинку её кресла, показать всем этим стервятникам, на чьей я стороне. Но ноги налились свинцом. Я помнил тот день, три года назад. Её взгляд — такой прямой и уничтожающий. «Вы ведёте себя недостойно, милорд» . Если я подойду сейчас, не увижу ли я опять то же самое? Не прочту ли в её глазах: «Ты пожалеешь об этом, Натаниэль»? И я смалодушничал, отвернулся. Снова. Вечер тянулся, как пытка. Я переходил от группы к группе, улыбался, кивал, сыпал комплиментами дамам, которых не запоминал. Маска, приросшая к лицу с детства. «Держи лицо, сын. Никто не должен видеть твоих слабостей» . Отец был бы мной доволен. Я стоял посреди руин своей жизни и выглядел безупречно. В какой-то момент толпа поредела. Я вновь посмотрел в сторону Фейт. В её позе, обычно такой гордой, сквозила растерянность. Она выглядела потерянной и такой хрупкой, что у меня кольнуло в груди. К чёрту страх, к чёрту прошлое. Она моя жена. Я сделал шаг, решительно направляясь к ней через зал. — Натаниэль! Рука в шёлковой перчатке перехватила мой локоть. Жозефина. Она пахла тяжёлым мускусом и розами — запах, который раньше успокаивал меня, теперь казался удушающим. — Куда ты так спешишь, милый? — она улыбнулась, но в глазах не было игривости. — Оркестр играет вальс. Разве ты не пригласишь меня? Твоя жена всё равно не может танцевать. Ей остаётся только смотреть. И, судя по её лицу, зрелище ей не по вкусу. Я замер. В её словах был яд, но я знал этот яд — это было её лекарство от иллюзий. Она искренне верила, что Фейт сейчас сидит там и злится не из-за одиночества, а из-за ущемлённого самолюбия. — Я не танцую сегодня, Жозефина, — ответил я тихо, высвобождая руку. — Тебе лучше найти себе другого партнёра. — О, не беспокойся, — она понизила голос до шипящего шепота, придвинувшись ближе. Веер коснулся моего плеча. — Я найду достойную замену очень быстро. Возможно, даже более… отзывчивую, чем ты сегодня. Она сделала паузу, изучая моё лицо с насмешливым прищуром, но в глубине её глаз я видел напряжённое ожидание. — Или ты ревнуешь? — спросила она чуть тише, поигрывая веером. — Я видела, как ты смотрел в сторону полковника Стоуна, когда я смеялась над его шуткой. Неужели собственнический инстинкт проснулся? Я промолчал, чувствуя, как внутри разливается странная, глухая пустота. Ревность? Это чувство казалось сейчас таким далёким и абсурдным, словно мы говорили на мёртвом языке. Мне было абсолютно всё равно, кому она дарит свои улыбки — полковнику, герцогу или самому королю. Та, прежняя связь, которая держалась на моем отчаянии и острой, как бритва, потребности в поддержке, выгорела дотла. Но сказать ей это в лицо — «Я ничего не чувствую, Жозефина, ты мне безразлична» — было бы слишком жестоко. Она была моим союзником в самые тёмные времена, и я не мог ударить её по самому больному, по её женской гордости. — Оставь Стоуна в покое, — ответил я уклончиво, позволив ей услышать в моём голосе то, что она хотела. — Он не тот человек, с которым стоит играть в такие игры. Её губы тронула торжествующая улыбка. Она приняла мою вежливость за ревность, мою усталость — за подавленную страсть. Пусть. Если это маленькое заблуждение позволит нам разойтись без сцен, я готов ей подыграть. Мой взгляд скользнул поверх её прически туда, где сидела Фейт. Сердце пропустило удар. Над креслом моей жены нависла леди Уинтер. Старая сплетница склонилась к самому уху Фейт, нашёптывая что-то, прикрыв рот веером. Я знал этот хищный наклон головы. Леди Уинтер не говорила комплиментов. Она впрыскивала яд, медленно и с наслаждением. Фейт сидела неподвижно, но даже отсюда я видел, как побелели костяшки пальцев, сжимавших подлокотники кресла. Мне нужно было быть там сейчас же. — Прости, — бросил я Жозефине торопливо. — Мне нужно вернуться к своим обязанностям. Я качнул головой, обозначая конец разговора, и сделал шаг в сторону, аккуратно, но решительно обходя её пышные юбки. Жозефина бросила мне в спину что-то резкое, обиженное, но я уже не слушал. Я продирался сквозь толпу, обходя танцующих. Только бы успеть прервать этот разговор, пока леди Уинтер не сказала чего-то непоправимого. Но когда я наконец вырвался на свободное пространство, место у колонны пустовало. Я огляделся, чувствуя, как холодная игла паники колет под рёбрами. Леди Уинтер сидела в кругу других почтенных матрон, обмахиваясь веером с видом победительницы. Их головы были сближены, шёпот змеился между ними, а острые, осуждающие взгляды направлены на дальние двери. Голубое платье мелькнуло у выхода. Я успел заметить лишь спинку инвалидного кресла, которое Нора торопливо выкатывала из зала. Я дёрнулся вслед за ней. Тело среагировало быстрее разума — догнать, остановить, объяснить… — Ваша светлость! — передо мной возникла герцогиня Уоррингтон, необъятная в своём лиловом бархате. — Неужели вы покидаете нас в разгар веселья? Мы как раз обсуждали предстоящую охоту… Я застыл. Десятки глаз смотрели на меня. Если я сейчас побегу за женой, как мальчишка, бросив гостей, скандал разгорится с новой силой. Я должен остаться. Я хозяин дома, лицо рода. — Конечно нет, ваша светлость, — произнёс я деревянным языком, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. — Я весь внимание. Остаток бала прошёл как в тумане. Я улыбался, когда нужно, смеялся, когда шутили другие, но все мои мысли были там, наверху, за закрытыми дверями её спальни. Когда последний экипаж наконец скрылся за воротами, а оставшиеся гости разбрелись по своим комнатам, часы уже пробили полночь. Я взлетел по лестнице, на ходу срывая шейный платок, который душил меня весь вечер. Я замер у её двери, чувствуя, как сердце совершает болезненный кульбит. Нужно уйти. Оставить её в покое. Дать ей выспаться после того кошмара, в который превратился её вечер. Но ноги не слушались. Потребность увидеть её, убедиться, что она здесь, была сильнее голоса разума. Я осторожно нажал на ручку. Дверь поддалась. Слабый свет из коридора скользнул по полу, выхватывая очертания комнаты. — Фейт? — мой шёпот прозвучал жалко, почти испуганно. — Вы спите? Тишина. На кровати под одеялом угадывался неподвижный силуэт. Она лежала так тихо, словно не дышала. Конечно, она спит. Или… притворяется, чтобы не говорить со мной. И я не мог её за это винить. Я должен был закрыть дверь и уйти. Но вместо этого я сделал шаг внутрь. Подошёл к кровати, стараясь ступать неслышно, хотя пол всё равно предательски скрипнул. Вблизи я различил её профиль на подушке, размеренное, слишком ровное дыхание. Слишком контролируемое для сна. — Фейт, — прошептал я снова, сглатывая ком, вставший в горле. — Нам нужно поговорить. Никакой реакции. Она не шелохнулась. Это молчание было красноречивее любого крика: «Уходи» . Я опустился на самый край кровати, стараясь не тревожить её, но матрас всё равно просел под моим весом. Я сидел рядом с женой, но между нами была пропасть, которую я сам же и вырыл. — Весь этот вечер, — слова срывались с губ тяжело, как камни, — одна сплошная ошибка. Я посмотрел на её закрытые глаза, на напряжённую линию рта. Она слышит. Я знал, что она слышит. — Я не хотел, чтобы все выглядело так... вульгарно. Вы должны знать, что всё не так, как кажется. Господи, как глупо это звучит. «Не так, как кажется» . Словно я пытаюсь оправдать ребёнка, разбившего вазу, а не мужчину, чья любовница разгуливает по его дому в драгоценностях стоимость годового бюджета небольшого поместья. Но как объяснить ей, что мой страх был сильнее здравого смысла? — Я знаю, что выгляжу в ваших глазах чудовищем, — признался я, и голос предательски дрогнул. — Но я пытался защитить вас. От неё, от слухов, от всего этого грязного болота. Я вспомнил её лицо на балу — растерянное, ищущее поддержки. А я отвернулся. Какая уж тут защита? Я защищал только свою трусость. Тишина в комнате стала густой, звенящей. Я ждал, надеялся, что она откроет глаза, закричит, прогонит меня — что угодно, лишь бы не это мёртвое молчание. Но она продолжала лежать неподвижно. — Я не могу объяснить всего сейчас, — выдохнул я, чувствуя полное поражение. — Но, видит Бог, Фейт, вы — последнее существо на земле, которому я хотел бы причинить боль. Её ресницы даже не дрогнули. Я понял, что проиграл. Она не поверит мне сейчас. Не поверит моим словам, брошенным в темноту. Мне нужно заслужить право быть услышанным, а сегодня я это право потерял. — Простите, — прошептал я, поднимаясь. Ноги казались ватными. — Я не должен был вас тревожить. Время неподходящее. Я постоял ещё мгновение, глядя на неё, запоминая этот момент моей слабости. Хотелось коснуться её руки, убрать прядь волос со лба, но я не посмел. Я развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь, оставляя её наедине с её притворным сном и моей вполне реальной виной. Внутри ворочалось глухое разочарование. Я снова сбежал. Снова отложил правду на потом. В полумраке коридора мелькнула тень. Жозефина стояла у окна, поигрывая веером. В лунном свете ее лицо выглядело усталым, но она тут же надела привычную игривую маску. — Выставила за дверь? — спросила она с насмешкой, скользнув взглядом по моей расстёгнутой рубашке. — Какая досада. А я как раз думала, каково тебе сейчас снова возвращаться в пустую, холодную постель. Она сделала шаг ближе, и я почувствовал знакомый запах мускуса. — Моя комната в гостевом крыле не заперта, Натаниэль, — её голос понизился до интимного шёпота. — Там тебя ждёт женщина, которая не оттолкнёт. И которая… способна дать тебе то, что нужно мужчине — честность, а не этот бесконечный спектакль с «бедной страдалицей». Меня накрыло волной брезгливости. Но не к ней, а к той правде, которой она пыталась меня ударить. Она намекала, что я снова попался на крючок, пожалев калеку, которая завтра вонзит мне нож в спину. — Между нами всё кончено, Жозефина, — сказал я тихо, но так твёрдо, как только мог. — Ты получила то, что хотела. Появилась здесь, унизила мою жену, продемонстрировав всем этот… подарок. Считай это прощальным жестом. Она фыркнула, складывая веер с резким щелчком, похожим на выстрел. В её глазах мелькнула не злость, а разочарование — как у врача, чей пациент отказывается от лечения. — Ты думаешь, я надела это колье, чтобы унизить её? — она покачала головой, глядя на меня почти с жалостью. — О нет, милый. Я надела его, чтобы ты увидел её реакцию. Чтобы ты вспомнил, кто она такая. И кто ты для нее. — Я знаю, кто я, — оборвал я её, чувствуя, как внутри шевелится холодное раздражение. Её слова били в самые уязвимые места, но я не хотел верить в её версию реальности. — И я знаю, кто она. Я принял решение остаться с женой, начать всё сначала. Её глаза округлились, а затем она рассмеялась тихо и зло. — Ты идиот, Натаниэль. Ты веришь ей? Это же представление! Она играет тобой, как играла всегда. — Она изменилась, — выпалил я, чувствуя, как загораются щёки. — После аварии… это не просто амнезия. Она теперь другой человек. — Ах да, авария, — Жозефина шагнула ко мне вплотную, её лицо исказилось гримасой презрения. — Хороший удар головой о мостовую порой творит чудеса. Жаль только, что эффект бывает обратимым. Как думаешь, когда к ней вернётся память? Когда она снова станет ледяной стервой, и вспомнит, что купила тебя на папочкины деньги, оставшиеся на сдачу от угольных шахт? Я застыл. Её слова попали точно в цель, в мой самый глубокий, самый тёмный страх. «Что, если это временно? Что, если я влюблюсь в мираж, а проснусь рядом с той, кто снова оттолкнет меня?» Жозефина увидела мою реакцию. Торжествующая улыбка коснулась её губ. — Видишь? Ты сам знаешь, что это правда. Ты боишься её. Боишься, что она вспомнит. — Это не имеет значения, — процедил я сквозь зубы, отсекая этот страх. — Я люблю её. Слова повисли в воздухе. Я сам не ожидал, что скажу это вслух. Жозефина отшатнулась, словно я ударил её. На мгновение маска уверенности слетела с неё, обнажив растерянность и боль отвергнутой женщины. — Ты никогда не говорил мне ничего подобного, — прошептала она, и в её голосе сквозила горечь. — Прощай, Жозефина. Тебе лучше уехать на рассвете. Она выпрямилась, собирая остатки гордости. Взгляд её стал колючим, обиженным. — Что ж, выбирай её. Выбирай свои фантазии о счастливом браке. — Она прошла мимо меня, шурша юбками, и у самого плеча бросила, не оборачиваясь: — Но не приползай ко мне обратно, Натаниэль. Не приползай, когда она вспомнит всё и снова отвергнет тебя. Я не стану утешать тебя дважды. Её шаги затихли в конце коридора. Я остался один в тишине, которая звенела в ушах, смешиваясь с эхом её злых пророчеств. Я знал, что не смогу уснуть. Ноги сами понесли меня вниз, в кабинет. Там, среди книг и отчётов, мне всегда удавалось вернуть контроль. Дверь кабинета была неплотно прикрыта. Странно. Я всегда закрывал ее, это было одним из моих привычных ритуалов. Я толкнул створку и замер на пороге. На полу белели листы. Кожаная папка для счетов лежала раскрытой на ковре возле стола. Если бы здесь побывал слуга или вор, он бы не оставил столь явных улик. Единственной, кто не смог бы собрать бумаги, выронив их из ослабевших рук, была Фейт. Она была здесь, видела всё. Теперь у нее есть не только подозрения и догадки, у неё есть доказательства моей вины. Я начал медленно, аккуратно собирать листы. Выравнивал края, складывая их в идеальную стопку, уголок к уголку. Отец учил: «Порядок на столе — порядок в мыслях» . Руки дрожали, но я заставлял их двигаться точно. Лист, промокашка, еще один лист. Всё должно быть идеально. Я должен всё исправить. Сложить. Я резко сжал край папки, пальцы до боли впились в кожаный переплёт, а потом, размахнувшись, швырнул её в стену. Папка врезалась в полку с книгами с глухим стуком. Кожа лопнула, завязки не выдержали. Бумаги белым дождем брызнули во все стороны, разлетаясь по комнате. Счета кружились в воздухе подобно огромным осенним листьям, оседая на пол, кресло, стол. Я стоял, тяжело дыша, глядя на этот хаос. Идеальный порядок был уничтожен, как и моя жизнь. Всю ночь я мерил шагами кабинет. От окна к столу. От стола к камину. Я не мог успокоиться. Я представлял наш утренний разговор. Что я скажу? Как оправдаюсь? «Прости» ? Мало. «Это было ошибкой» ? Ложь. Это было бегством. «Я люблю тебя» ? Она не поверит. Рассвет окрасил небо в серый цвет. Я подошёл к окну, выходящему в сад, надеясь, что прохладный вид успокоит меня. И увидел её. Фейт ехала в своём кресле по садовой дорожке в сторону озера. Утренний туман окутывал ее фигуру, быстро скрывая от моих глаз. Я вылетел из кабинета, даже не накинув пальто. Утренний воздух обжёг лёгкие холодом. Роса пропитала туфли, но я бежал, не разбирая дороги, будто боялся, что она исчезнет в тумане и я больше никогда ее не увижу. Я нагнал её у самого берега, там, где старый причал врезался в серую воду. Подошёл, чувствуя, как утренний холод пробирается под тонкую рубашку, но меня знобило не от ветра. Она обернулась. И я увидел не жену, а судью. Не ту, другую, что когда‑то смотрела на меня как на насекомое, но взгляд был не менее жесток. Просто теперь в нём была не надменная скука, а боль. Её слова хлестнули, как пощёчины, но я молчал. Я не имел права возражать. Для неё, в её нынешнем мире, это выглядело именно так: циничный муж, притащивший грязь в семейное гнездо. Я хотел сказать ей, что эта связь была моим бегством от отчаяния, а не погоней за удовольствием, но слова застряли в горле. Любое оправдание сейчас прозвучало бы как оскорбление её боли. С её точки зрения, я был монстром, который экономит на жене и осыпает золотом любовницу. Вор. Лжец. Альфонс. Вот кем она меня видит. И самое ужасное — со стороны всё выглядело именно так. Я не мог рассказать ей правду. Сейчас передо мной сидела другая женщина — та, которая страдала из-за нашего прошлого, а не та, которая стала его причиной. Между нами стояла стена, которую я не мог сломать, не покалечив её обломками. — Идите вы к чёрту, Натаниэль! — процедила она сквозь зубы, и по её щекам потекли слёзы. — Уходите к ней, платите ей, делайте что хотите, только исчезните из моей жизни! Я не имел права больше мучить её. Моё присутствие причиняло ей только боль. Я хотел быть рядом, хотел утешить, хотел любить её, но я был тем, кто заставил её плакать. Я медленно опустил руку, которой хотел коснуться её. Сглотнул горький ком в горле. Развернулся и пошёл прочь, чувствуя, как с каждым шагом туман и холод проникают мне в душу, заполняя то место, где ещё минуту назад жила надежда. На половине пути до аллеи я остановился. Нет. Я не могу уйти. Не могу оставить её там одну, в таком состоянии. Я не отец. Я не буду прятаться за маской гордости. Я буду умолять. Я встану на колени, если потребуется. Я развернулся, набирая в грудь воздуха, чтобы позвать её снова. И в этот момент над озером разнёсся крик. Пронзительный, полный ужаса крик Фейт. А затем — громкий всплеск. Перед глазами потемнело. Я сорвался с места, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Глава 23. Спасение Я не помнил, как преодолел расстояние до пирса. Кажется, я просто перестал существовать в пространстве и времени, превратившись в сплошной, пульсирующий страх. Гравий дорожки впивался в подошвы тонких бальных туфель, но я не чувствовал земли. Над озером висела мёртвая, оглушающая тишина. Кресла не было, и Фейт тоже. Только круги расходились по темной, маслянистой воде, да крупные пузыри воздуха поднимались на поверхность, лопаясь с тихим, издевательским звуком, словно озеро смаковало свою добычу. Я не думал о холоде и о том, что ноябрьская вода убивает за считанные минуты. К счастью, на мне не было пальто, и не пришлось тратить драгоценные секунды на то, чтобы его снять. Я просто с разбегу рухнул в воду. Удар был таким, словно меня с размаху впечатали в каменную стену. Ледяные иглы мгновенно вонзились в каждую пору, выбивая воздух из груди. Мышцы свело спазмом, тело одеревенело, отказываясь подчиняться. Я заставил себя открыть глаза, но различил только бурую мглу. Взвесь песка и гниющих листьев забивала зрение, но я греб вниз, отчаянно борясь с собственной одеждой, которая намокла и тянула на дно, как свинцовый саван. Где она? Господи, где? Наконец я увидел тёмный, угловатый силуэт кресла, лежащего на боку и наполовину увязшего в донном иле. И бледное пятно её лица, окруженное ореолом волос. Её руки бессильно колыхались в воде подобно бледным водорослям. Я рванулся к ней, преодолевая сопротивление плотной воды. Лёгкие уже начинали гореть, требуя вдоха, но я заглушил этот инстинкт. Фейт не двигалась, глаза были закрыты, губы сомкнуты. Она была пристегнута к креслу. Ремни, которые должны были оберегать её от падения, теперь стали её палачами. Я вцепился в пряжку на лодыжке. Пальцы соскальзывали, потеряв чувствительность от холода. Ледяной металл не поддавался. Кожа ремня разбухла, язычок замка заклинило намертво. «Господи, нет, только не так. Забери всё, что у меня есть, но не её» . Я дергал пряжку, не чувствуя, как срываю кожу с собственных пальцев. Ярость придала сил. С глухим щелчком замок поддался. Я освободил одну ногу, потом вторую. Оставался поясной ремень. Самый широкий и прочный. Воздух в легких иссяк окончательно. Перед глазами поплыли красные круги, пульс стучал в висках набатом. Инстинкт самосохранения орал, требуя немедленно всплыть, сделать хоть один глоток воздуха, бросить всё. Холод сковывал движения, превращая меня в неповоротливую куклу. Если я сейчас поднимусь без неё, я просто не найду её снова в этой мути. Я нащупал замок на талии, он перекосился при ударе о дно. Металл впился в кожу ремня и не двигался ни на миллиметр. Паника начала затапливать сознание, холодная и темная, как вода вокруг. Она не дышала уже слишком долго. Секунды утекали, превращаясь в вечность. Я уперся ногами в металлическую раму кресла. Пальцы соскальзывали, но я перехватил ремень у самого основания, там, где он крепился к деревянной спинке. Я уже не пытался расстегнуть его, я хотел его уничтожить. В этом рывке было всё: отчаяние, вина перед ней и ненависть к самому себе. Пусти её! Я рванул на себя, чувствуя, как трещат собственные сухожилия. Кожа натянулась, дерево глухо хрустнуло и крепление не выдержало. Гвозди вылетели из размокшей древесины, и её тело рывком метнулось ко мне, наконец освободившись из смертельной ловушки. Я подхватил её под мышки, прижал к себе, и оттолкнулся от вязкого дна изо всех оставшихся сил. Путь наверх казался бесконечным. Намокшая одежда тянула вниз. Я греб одной рукой, второй мертвой хваткой удерживая Фейт. Тусклый, серый свет ноябрьского утра над головой казался недостижимо далеким, но я рвался к нему, как проклятый рвется из ада. Мы вылетели на поверхность, разрывая водную гладь. Я жадно хватанул воздух, закашлялся, но тут же забыл о себе. — Фейт! Она висела на моих руках, тяжелая, пугающе безвольная. Голова запрокинута назад, мокрые волосы облепили лицо, губы были того страшного синюшного оттенка, который я видел лишь у мертвецов. Я потащил её к берегу. Ноги вязли в жирной тине, острые камни резали ступни. Я даже не сразу понял, когда оказался босым — туфли остались на дне. Но я не останавливался ни на секунду, боль пряталась где-то далеко, за пеленой ужаса. Я буквально выволок её на траву, рухнул рядом. — Фейт, дыши. Пожалуйста, дыши! Дрожащими пальцами я прижался к её шее. Кожа была ледяной, словно мрамор, пульса не было. Или это мои руки так окоченели, что я ничего не чувствовал? Я перевернул её на бок, резко ударил ладонью между лопаток, надеясь, что вода выйдет сама. Ничего. Ни звука, ни вздоха. Перевернул обратно на спину. Чёртов корсаж! Он не давал грудной клетке расширяться. Я рванул шнуровку, не заботясь о том, что ткань трещит. Её лицо было белым, как мел, черты заострились. Она выглядела… уже ушедшей. Ужас, холодный и липкий, накрыл меня с головой. — Нет, ты не оставишь меня, — прорычал я, одной рукой запрокидывая её подбородок, а второй зажимая ледяной нос. — Не смей! Слышишь? Не смей! Я прижался губами к её рту и с силой выдохнул воздух, пытаясь буквально вдохнуть в неё жизнь, поделиться собственным теплом. Её грудь едва приподнялась и тут же безвольно опала. Что делать? Чёрт возьми, что делают в таких случаях? Я положил ладони ей на грудь, мне казалось правильным попытаться выдавить попавшую внутрь воду. Под пальцами, сквозь мокрую ткань, её ребра казались невероятно хрупкими. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль: я сейчас сломаю её. Но тишина в груди была страшнее хруста костей. Я резко нажал, пытаясь механически заставить её грудную клетку двигаться. — Ну же! Давай! — заорал я в пустоту парка. Я действовал бессознательно в такт собственному, сходящему с ума пульсу. Вдох в её ледяной рот. Резкий, грубый толчок руками в грудь. Ещё один. Ещё. Я отдавал ей свой воздух. Молился. Проклинал себя. Обещал ей всё золото мира, любую правду, только бы эта жуткая синева сошла с её губ. Я давил сильнее, чувствуя, как под моими руками прогибается податливая, безжизненная плоть. Мне казалось, я делаю ей больно, но я не мог остановиться. — Вернись! — рычал я, снова вдыхая воздух в её легкие. Очередной толчок, я вложил в него всё своё отчаяние. Её тело дернулось. Глубокий, булькающий звук вырвался из её горла. Я тут же перевернул её на бок, поддерживая голову. Судорожный, хриплый кашель разорвал тишину. Мутная озёрная вода хлынула из её рта. Я держал, пока её тело сотрясали спазмы. Она кашляла, задыхалась, хватала воздух с таким свистом, будто училась дышать заново. Её трясло так, что зубы стучали, отдаваясь вибрацией в моих руках. Но она дышала! — Фейт… — выдохнул я, чувствуя, как у самого подкашиваются ноги, я осел на мокрую землю от накатившей слабости. Она открыла глаза. Мутные, красные, полные животной паники и абсолютного непонимания. Она смотрела на меня, но не узнавала. А потом её зрачки сузились. Взгляд сфокусировался на моем лице. Я инстинктивно напрягся, ожидая, что сейчас она вспомнит вчерашний вечер, Жозефину, мои лживые оправдания и боль. Она оттолкнёт меня. Закричит. Ударит. У неё было на это полное право. Но вместо этого она вдруг рванулась ко мне. Её ледяные руки обвились вокруг моей шеи, впиваясь ногтями в кожу, пальцы судорожно скомкали мокрую ткань рубашки на спине. Она врезалась в меня всем телом, спрятала лицо у меня на плече и зарыдала — громко, навзрыд, воющим звуком испуганного ребёнка. Я замер, ошеломлённый, с поднятыми в воздухе руками. Она не отталкивала. Прямо сейчас, в эту секунду, она искала спасения у меня. У того, кого считала чудовищем и предателем ещё полчаса назад. Я обнял её в ответ. Крепко, до боли, пытаясь своим телом закрыть её от ветра и холода. Прижал к себе её дрожащую и насквозь промокшую, чувствуя, как её сердце бешено колотится о мою грудь. — Всё хорошо, — шептал я, зарываясь лицом в её мокрые, пахнущие илом волосы. Мой голос дрожал. — Я здесь. Я держу тебя. Ты жива. Мы сидели на промёрзлой земле, в грязи. Туман клубился вокруг, скрывая нас. Мои руки коченели, пальцы сводило судорогой, но внутри, под ребрами, разливалось горячее, щемящее чувство, которого я не испытывал никогда в жизни. Она нуждалась во мне. Ей нужен был не мой титул и статус, ей нужен был я. Моя сила, моё тепло и мои руки. Она плакала, вздрагивая всем телом, всхлипывала мне в рубашку, и с каждой её слезой что-то с треском ломалось во мне, кроша ту холодную броню, которую я годами возводил у себя внутри. — Пожалуйста, не отпускай меня, — прохрипела она едва слышно, сквозь рыдания, вжимаясь в меня так, словно хотела слиться воедино. — Никогда, — ответил я, еще крепче прижимая её к груди. — Я никогда тебя не отпущу, Фейт. Я знал, что этот момент пройдёт. Шок отступит, и вернутся воспоминания. Вернутся боль, обида и подозрения. Она вспомнит про колье на шее другой женщины. Между нами снова встанет стена. Но сейчас, в эту минуту, мы были просто двумя людьми, которые нужны друг другу. Я прижимал её к себе, растирая её спину ладонями, чувствуя, как тепло моего тела по крупицам передаётся ей, и понимал: я буду бороться. Я выгрызу это доверие, даже если на это уйдет вся жизнь. Я пройду через любой ад, вытерплю любую её ненависть, но я докажу ей, что этот момент — не случайность. Что я тот, к кому она может прижаться, когда мир рушится. — Натаниэль… — прошептала она, и моё имя на её губах прозвучало как молитва. Я закрыл глаза, прижимаясь щекой к её макушке, и позволил себе наконец выдохнуть. Глава 24. Осажденная крепость Фейт Я не чувствовала своего тела, оно превратилось в кусок льда, в чужую, неподъемную плоть, которую била мелкая, противная дрожь. Зубы стучали, не переставая. — Ты… ты видел его? — вопрос вырвался из меня вместе с облачком пара. Губы онемели и едва слушались. Натаниэль, который всё ещё стоял на коленях в грязи, прижимая меня к себе, замер. Его рука, гладившая меня по мокрым волосам, остановилась. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в лицо. В его расширенных зрачках плескался такой же ужас, какой, должно быть, был в моих. — Кого? — переспросил он хрипло. — Фейт, о чем ты? — Того, кто… — дыхание перехватило, горло обожгло холодом. — Кто толкнул кресло. Я увидела, как краска отлила от его лица, делая его мертвенно бледным. До этой секунды он, вероятно, думал, что я упала сама. Что это была случайность или, что еще страшнее, мой выбор после нашей ссоры. — Толкнул? — повторил он одними губами. — Это был… человек? Я кивнула, уткнувшись лбом в его мокрую рубашку. — Он подошел сзади. Я слышала шаги… думала, это ты вернулся… Натаниэль издал звук, похожий на рычание раненого зверя. Он резко вскинул голову, озираясь по сторонам. Туман всё ещё клубился над озером, скрывая аллеи, кусты и деревья. Убийца мог быть где угодно. В десяти шагах от нас или уже далеко. — Я никого не видел, — произнес он жестко, и в его голосе зазвенела сталь. — Я смотрел только на воду, искал тебя. Он попытался подняться, и я вцепилась в него, новая волна паники накрыла с головой. — Не оставляй меня! — И не подумаю, — он подхватил меня на руки одним рывком, словно я ничего не весила. — Мы сейчас же идем в дом. Он пошёл прочь от озера, быстро, широко шагая. Я видела его лицо снизу вверх — челюсти сжаты так, что желваки побелели, взгляд устремлен вперед, сканируя пространство. Только сейчас я заметила, что он бос. Острый гравий дорожки, должно быть, резал ступни в кровь, но он даже не морщился. Казалось, он вообще перестал чувствовать физическую боль. Я прижалась щекой к его груди. Ещё полчаса назад я кричала ему, чтобы он убирался к чёрту. Я ненавидела его за ложь, за унижение, за то проклятое колье. Эта обида никуда не делась, она всё ещё жила во мне, но сейчас она отступила на второй план, сжалась под натиском животного инстинкта выживания. Прямо сейчас мой неверный муж был единственной преградой между мной и смертью. И я вцепилась в его мокрую рубашку, как утопающий в обломок мачты. *** В холле уже кипела работа. Несколько лакеев торопливо собирали мусор в корзины, переговариваясь вполголоса. Когда Натаниэль ворвался внутрь, они застыли. Зрелище, должно быть, было шокирующим: лорд Блэкторн, всегда безупречный, застегнутый на все пуговицы, стоял посреди холла босой, в мокрой, облепившей тело одежде. А на руках у него, как сломанная кукла, висела полуживая жена. Мистер Грейвз выронил серебряный поднос. Грохот металла о мрамор прозвучал как выстрел. — Воды! — рявкнул Натаниэль, и его голос эхом отразился от высокого потолка. — Горячую ванну, немедленно! Живо! Лакеи метнулись врассыпную, сбивая друг друга с ног. — Грейвз! — Натаниэль не останавливался, направляясь к лестнице. — Посыльного в полицию. Срочно. И к доктору Кёртису. Дворецкий, бледный как полотно, засеменил следом. — В полицию, милорд? Что сообщить? Натаниэль остановился на первой ступени. Его глаза были страшными — тёмными, пустыми. — Сообщить, что на графиню Блэкторн было совершено покушение. И что убийца всё ещё может быть на территории. Слово «убийца» повисло в воздухе, тяжелое и липкое. — Что здесь происходит?! — прогремел голос сверху. С галереи второго этажа на нас смотрел Томас Мейсон. Он был уже полностью одет, в дорожном костюме, явно собираясь к отъезду. Увидев меня — мокрую, трясущуюся, с посиневшими губами — он на мгновение остолбенел, а потом лицо его налилось кровью. Он сбежал по лестнице с грохотом, перепрыгивая через ступени. — Фейт! Господи боже! Отец преградил путь Натаниэлю, его руки тряслись от ярости. — Что ты с ней сделал?! Ты… ты погубишь её! — Уйдите с дороги, — прорычал Натаниэль, пытаясь обойти его. — Ей нужно согреться. — Я сам о ней позабочусь! — Томас схватил Натаниэля за плечо. — Отдай мне дочь! Я забираю её домой. Немедленно! Ты не способен её защитить! Вчера ты позволил унижать её, а сегодня решил утопить?! — Я вытащил её! — Натаниэль сбросил руку тестя резким движением. — Я только что вытащил её с того света! — По твоей вине она там оказалась! Халатность! Преступная халатность! Ты пожалеешь об этом, Блэкторн… — Она моя жена! — заорал Натаниэль, и я вздрогнула от вибрации его грудной клетки. — И она останется здесь, в моём доме, под моей защитой! Никто не заберёт её отсюда! — Защитой?! — Томас задохнулся от возмущения. — Какой защитой? Ты притащил в дом шлюху, а теперь моя дочь чуть не погибла в твоем пруду! Они стояли друг напротив друга, готовые сцепиться. Два разъярённых мужчины, выясняющих права на меня, пока я умирала от холода. Зубы выбивали дробь, сознание начинало плыть. Но я понимала одно: если отец заберёт меня сейчас, я потеряю шанс узнать правду. И… потеряю Натаниэля. Того Натаниэля, который разбил ради меня свои руки в кровь, разрывая ремни. — Папа… — прохрипела я. Голос был слабым, как шелест сухой листвы. Они оба замерли, глядя на меня. — Папа, перестань, — я с трудом подняла руку и коснулась плеча Натаниэля, демонстрируя, на чьей я стороне. — Он… он спас меня. Он прыгнул за мной… Я бы умерла, если бы не он. Томас моргнул, его гнев наткнулся на мою защиту, как коса на камень. — Доченька, но… — Не надо, — я посмотрела отцу в глаза. — Пожалуйста, дай нам пройти. Мне холодно. Томас постоял ещё секунду, тяжело дыша, переводя взгляд с меня на мокрого, грязного зятя. Потом медленно, неохотно отступил в сторону. — Мы ещё поговорим об этом, Блэкторн, — бросил он глухо. — Полиция во всём разберётся. — Разберётся, — отрезал Натаниэль и, больше не глядя на него, понес меня вверх по лестнице. *** В ванной комнате царил хаос. Нора и ещё две горничные лихорадочно выливали ведра с горячей водой в медную ванну. Пар клубился под потолком, оседая конденсатом на зеркалах. Натаниэль опустил меня на кушетку, но не отошёл. Он стоял рядом, с него самого текла вода, образуя лужу на дорогом ковре. Его грудь тяжело вздымалась. — Миледи! О, пресвятая дева! — Нора бросилась ко мне, её руки дрожали. — Давайте, нужно снять это мокрое… Она потянулась к завязкам моего плаща, но замерла, покосившись на Натаниэля. Остальные горничные тоже потупили взоры, ожидая, когда хозяин покинет помещение, как того требовали приличия. — Милорд… — начала Нора робко. — Вам… вам тоже нужно переодеться. И миледи… мы должны раздеть её. Пауза затянулась. Я подняла глаза на Натаниэля. Он дрожал. Мелкая дрожь била его тело, губы тоже посинели, но взгляд был абсолютно безумным, немигающим. — Нет, — сказал он. Нора растерянно моргнула. — Простите? Натаниэль подошёл к двери ванной и с громким щелчком повернул ключ в замке. Потом придвинул тяжелое кресло, блокируя вход. Служанки ахнули. — Я никуда не уйду, — произнес он глухо, поворачиваясь к нам. — В этом доме есть человек, который хочет смерти моей жены. Пока полиция не обыщет каждый угол, пока я не буду уверен, что здесь безопасно… я не выпущу её из вида. — Но, милорд… это неприлично… — пролепетала одна из горничных, краснея до корней волос. — К чёрту приличия! — рявкнул он так, что девушки вжали головы в плечи. — Раздевайте её! Живо! И плевать я хотел на то, что вы об этом подумаете! Он отвернулся к окну, упершись руками в подоконник, спиной к нам, но я видела, как напряжены его плечи. Он действительно был готов убить любого, кто попытается войти в эту дверь. Нора, поняв, что спорить бесполезно, и видя мое состояние, принялась за работу. Мокрая одежда с трудом отлипала от тела. Когда меня наконец погрузили в горячую воду, я застонала от боли — возвращающееся тепло кололо кожу тысячей иголок. Я сидела в ванне, вода доходила до подбородка, и смотрела на широкую спину мужа. Мокрая рубашка прилипла к его телу, став почти прозрачной, очертила напряженные мышцы. Он был грязный, мокрый, нарушающий все мыслимые правила этикета, но он был рядом. И впервые за всё время в этом мире я почувствовала себя в безопасности. Правила игры изменились. Больше никаких недомолвок и светских реверансов. Мы были в осаде, и он только что объявил военное положение. Глава 25. Призраки прошлого Когда меня вытащили из остывающей воды и завернули в огромную, нагретую у камина льняную простыню, я почувствовала себя гусеницей в коконе. Мир вокруг расплывался, звуки доносились словно сквозь вату. Натаниэль подхватил меня на руки. — В постель, — коротко бросил он, направляясь в спальню. Я прижалась ухом к его груди. Сердце у него билось ровно и сильно, словно молот. Рубашка под моей щекой всё ещё была мокрой. — Натаниэль… — пробормотала я, когда он бережно опустил меня на перину. Нора тут же начала укрывать меня одеялами, подтыкая их со всех сторон. Он выпрямился, собираясь отойти к креслу. Рядом с ним на ковре образовалась грязная лужица. — Тебе надо переодеться, — мой голос был слабым, но я заставила себя говорить четко. Он отмахнулся, даже не глядя на свои насквозь промокшие брюки. — Ерунда. Я в порядке. Сейчас придет доктор Кёртис… — Натаниэль! — воскликнула я, попытавшись приподняться на локтях, но сил не было. Он резко обернулся, его взгляд метнулся к моему лицу, напряженный, готовый к защите. Я выдохнула, понимая, что голос прозвучал слишком резко. — Пожалуйста, переоденься. Я не хочу, чтобы ты заболел. Его плечи, напрягшиеся на мгновение, тут же расслабились. В глазах мелькнула смесь удивления и облегчения. Словно он ждал упрека, а получил заботу. — Хорошо, — тихо сказал он. И, повернувшись к замершей у двери горничной, добавил уже привычным командным тоном: — Мэри, найдите Говарда. Пусть принесет сухую одежду сюда. Я не выйду из этой комнаты. Это было последнее, что я запомнила. Тепло одеял и уходящий стресс сделали свое дело, я провалилась в тяжелый, темный сон без сновидений. *** Меня разбудил стук. Настойчивый, тревожный. Я с трудом разлепила веки. В комнате царил полумрак, шторы были плотно задернуты, горела только одна свеча на столике. У двери, приоткрыв её буквально на щель, стоял Натаниэль. Он был уже в сухом — темные брюки, свежая рубашка без жилета, расстегнутая у ворота. Он говорил с кем-то в коридоре, преграждая путь своим телом. — …полиция уже здесь, Натаниэль, — это был голос Эдмунда. — Инспектор ждет в библиотеке. И гости… они в панике. Слухи расползаются, леди Уинтер требует объяснений… — Плевать мне на леди Уинтер, — голос Натаниэля звучал глухо и раздраженно. — Пусть уезжает, если ей страшно. — Ты хозяин дома, ты должен спуститься… — Я никому ничего не должен, кроме своей жены, — оборвал его Натаниэль. — Эдмунд, разберись с ними сам. Скажи, что я занят. Скажи, что угодно. Я останусь здесь. — Но… ты не выйдешь даже к инспектору? — Пусть поднимается сюда. Я не оставлю Фейт одну ни на минуту. Повисла пауза. Эдмунд, видимо, был слишком шокирован таким поведением обычно сдержанного брата, и не стал спорить. — Хорошо, — наконец, ответил он растерянно. — Я всё улажу. Дверь закрылась, щелкнул замок. Натаниэль выдохнул, потер шею рукой и повернулся. Увидев, что я смотрю на него, он вздрогнул. — Прости, — он быстро подошел к кровати, присаживаясь в кресло, которое придвинул почти вплотную к изголовью. — Я разбудил тебя. Я старался говорить тише. — Все в порядке, — я пошевелилась. Тело ломило, но озноб прошел. — Сколько я спала? — Несколько часов. Сейчас уже начало четвертого. Я села, упираясь ладонями в перину. Воспоминания о ледяной воде и руках на спинке кресла вернулись, заставив сердце сжаться. — Натаниэль… — я посмотрела на него. В тусклом свете лампы он выглядел измотанным. Тени залегли под глазами, упрямая складка меж бровей стала глубже. — Как ты думаешь… кто это был? Он закрыл глаза и с силой сжал переносицу двумя пальцами. — Я не знаю, Фейт. Бог свидетель, я не знаю. Он откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. — В доме слишком много людей. Слуги, нанятые для бала, гости, их лакеи… Кто угодно мог выйти в сад. Тот, кто это сделал, знал, что ты будешь там. Он выжидал. — Значит, это не случайный бродяга. — Нет, — жестко сказал он. — Это кто-то, кто желает тебе зла. Или мне. Вскоре пришел инспектор. Разговор был коротким и утомительным. Я повторила то, что уже сказала Натаниэлю: шаги, толчок, никаких лиц. Натаниэль при этом разговоре стоял за спинкой кресла инспектора, скрестив руки на груди, и смотрел на полицейского так, словно тот сам был подозреваемым. Когда дверь за ним закрылась, за окнами уже сгущались сумерки. Нора принесла ужин на подносе и свежие свечи. Она косилась на кресло, в котором обосновался Натаниэль, потом на мою кровать, потом снова на него. — Милорд, — начала она нерешительно. — Может быть, приготовить вам постель в смежной комнате? Или… — Я буду спать здесь, — отрезал Натаниэль, не поднимая головы от книги, которую он вертел в руках, явно не читая. — Но в кресле неудобно, и… приличия… — Нора, — он поднял спокойный, тяжелый взгляд. — Оставьте нас. Горничная присела и поспешно ретировалась. Мы остались одни. Тишина в комнате была плотной, наполненной невысказанными словами и вопросами, которые висели между нами дамокловым мечом. Натаниэль сидел в глубоком кресле, вытянув длинные ноги. Пламя камина отбрасывало пляшущие тени на его лицо, делая черты еще более резкими. Я смотрела на него, понимая, что лучшего момента может не представиться. Мы заперты в одной комнате, отрезаны от мира, пережили кошмар… Если не сейчас, то когда? — Как давно? — спросила я тихо. Он не переспросил, понял сразу. Рука, лежавшая на подлокотнике, сжалась в кулак. Он молчал долго, глядя на огонь. — Чуть больше двух лет. Я прикусила губу. Он был женат на Фейт три года, значит, большая часть брака прошла под тенью Жозефины. — Это долго, — констатировала я. В голосе не было обвинения, только грусть. — Да. — Тебе было с ней лучше? — вопрос вырвался прежде, чем я успела его обдумать. Натаниэль устало провел ладонью по лицу, будто стирая невидимую паутину. — Проще, — глухо ответил он. — Не лучше, Фейт, проще. Он повернул голову и посмотрел мне прямо в глаза. — С ней мне не приходилось притворяться тем, кем я не являюсь. Мне не нужно было соответствовать стандартам, быть идеальным графом, идеальным мужем, которого… — он запнулся. — Которого ты хотела видеть. Я нахмурилась. — Идеальным? — Ты всегда была… взыскательной, — он подбирал слова осторожно. — Я знал, что разочаровал тебя почти сразу после свадьбы. Я был недостаточно утончен, недостаточно весел, слишком погружен в дела поместья. Жозефина… она ничего не требовала. Это не вязалось с тем образом, который я видела перед собой. — Почему ты не подошел ко мне на балу? — спросила я, вспоминая его взгляд через весь зал. Он горько усмехнулся. — Я испугался. — Ты? Испугался? — я невольно посмотрела на его руки. Руки, которые сегодня вытащили меня из ледяной воды. — Я боялся подойти и снова увидеть это в твоих глазах, — тихо сказал он. — Разочарование. Презрение. Я слушала его и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Настоящая Фейт… Боже, какой же она была, если этот сильный, уверенный мужчина боялся её взгляда? В моих отрывочных воспоминаниях она казалась жертвой холодного мужа. Но сейчас картина менялась. Может, холодность Натаниэля была лишь защитной реакцией? — Ты меня не разочаровал, — сказала я твердо. — Сегодня ты спас мне жизнь. Ты сидишь здесь, в этом неудобном кресле, охраняя мой сон. Это не разочарование, Натаниэль. Это… — я запнулась, подыскивая слово, — это достойно. Он смотрел на меня с нескрываемым изумлением. — Я должна знать, — я глубоко вздохнула. — Ты собираешься продолжать это? С ней? Натаниэль дернулся, как от удара. Он резко выпрямился в кресле, подаваясь вперед. — Нет, — это прозвучало жестко и однозначно. — Всё кончено, Фейт. На самом деле… всё кончилось еще несколько месяцев назад, когда случилась авария. Я замерла. — Но… Лондон. Ты ездил к ней. — Я ездил поставить точку, — он смотрел мне в глаза, и я видела, что он не лжет. — Лично. Я не мог написать письмо, это было бы трусостью. Мы встретились, я сказал ей, что принял решение о разрыве. У нас ничего не было в тот приезд, я ночевал в клубе. Он некоторое время помолчал, потом добавил: — Когда перевернулся твой экипаж… — его голос стал тише, глуше, словно он говорил сам с собой. — Я увидел в этом знак. Я решил, что это расплата. Я нахмурилась, не понимая. — Расплата? — За мой грех, — он посмотрел на свои руки, сцепленные в замок. — Я подумал: вот цена моей лжи. Я предавал клятвы, и небеса решили наказать меня. В те дни, когда ты была на грани жизни и смерти, я дал слово: если ты выживешь, я всё прекращу. Я не мог больше касаться её, зная, что, возможно, убил тебя своим предательством. Он поднял на меня тяжелый взгляд. — Я порвал с ней сразу же. Но я не знал, как вернуться к тебе — к той холодной женщине, которую я знал раньше. А потом… потом ты очнулась другой. Сердце пропустило удар, и ледяной страх пробрался под ребра. Он видит. Он заметил не просто потерю памяти, он заметил подмену сути. Амнезия может объяснить забытые имена или привычки, но разве она меняет характер? Разве она превращает лед в пламя, а высокомерие — в сострадание? На секунду мне показалось, что он сейчас укажет на меня пальцем и закричит: «Ты не она! Кто ты такая?!». Что он поймет — перед ним чужачка, занявшая тело его жены. Я заставила себя сделать вдох. Спокойно. Это девятнадцатый век. Здесь никто не слышал о переселении душ или попаданцах из будущего. Для них человеческий мозг — это terra incognita, загадочный лабиринт. Удар головой, шок, «нервная горячка» — всё это в их глазах вполне достаточные причины для любых странностей. Для Натаниэля моё преображение — это чудо или медицинский казус, но никак не фантастический сюжет. Я в безопасности. Моя травма — мое идеальное алиби. Я медленно выдохнула, отгоняя панику. — Я совершил много ошибок, Фейт, — продолжал он, не замечая моей внутренней бури. — Я был плохим мужем. Я искал легких путей. Но я хочу… если ты позволишь… я хотел бы попробовать дать нашему браку второй шанс. Не ради приличий, а ради нас. Его взгляд был открытым, уязвимым. Он предлагал мне будущее рядом с ним. Мое сердце колотилось, я хотела сказать «да». Этот мужчина, с его ранами, его ошибками и его отчаянной смелостью, нравился мне куда больше, чем идеальный образ, представший передо мной после пробуждения. Но я не она. Не та Фейт, которую он знал три года. Имею ли я право давать ему подобные обещания? Если он когда-нибудь узнает правду... — Я не могу пообещать, что всё будет просто, Натаниэль, — тихо сказала я. — Слишком много всего произошло. Но… я подумаю об этом. Он выдохнул, и слабая, едва заметная улыбка тронула его губы. — Спасибо, — шепнул он. — Это больше, чем я смел надеяться. Глава 26. Петля затягивается Первое, что я увидела, открыв глаза следующим утром, был Натаниэль. Он спал в том же кресле, неудобно сгорбившись, положив голову на кулак. Его ноги были вытянуты к огню, а идеально скроенная рубашка помялась. В утреннем свете, без привычной брони хладнокровия и безупречной осанки, он казался гораздо более уязвимым. Под глазами залегли темные круги, на щеках проступила щетина. Он выглядел как человек, который всю ночь держал оборону против невидимых демонов. Я пошевелилась, пружины кровати скрипнули. Натаниэль тут же открыл глаза. Мгновение он смотрел на меня расфокусированным взглядом, но уже через секунду выпрямился, расправил плечи, и маска лорда Блэкторна вернулась на место. — Как ты себя чувствуешь? — его голос был хриплым после сна. — Побитой жизнью, — честно ответила я. Горло саднило, тело казалось тяжелым и болезненным, но страх отступил. Ближе к полудню прибыл доктор Кёртис. Он долго слушал мое дыхание, хмурился и, наконец, вынес вердикт: переохлаждение и нервное истощение. Постельный режим был предписан как минимум на пару дней. — Никаких волнений, милорд, — строго сказал он Натаниэлю. — Нервная система леди и так расшатана. Но покой нам только снился. После обеда Грейвз объявил о прибытии детектива-инспектора Пенроуза. — Проси его сюда, — распорядился Натаниэль, поправляя мне подушки. — Фейт не должна покидать постель в ближайшее время. *** Дверь распахнулась, и в спальню влетел инспектор Пенроуз. Он выглядел так, словно одевался в темноте во время урагана: волосы торчали вихрами в разные стороны, воротничок рубашки сбился, а манжеты сюртука были подозрительно перепачканы чернилами. — Ох, прошу прощения, прошу прощения! — забормотал он, споткнувшись о край ковра. — Миледи, милорд… Какая неприятность, право слово. Какая ужасная неприятность с этим купанием. Он снова начал кружить по комнате, словно потерявшийся воробей. Казалось, он вообще забыл, зачем пришел. — Мы полагали, инспектор, что у вас есть новости о расследовании, — холодно заметил Натаниэль, наблюдая за ним с плохо скрываемым раздражением. — Новости? А, новости… — Пенроуз рассеянно почесал нос. — Да, знаете ли, новости скверные. Дождь, будь он неладен, весь берег превратился в кашу. Грязь, следы, милорд… никакой ясности. Абсолютно никакой. Он вдруг остановился у туалетного столика, взял в руки флакончик с духами и начал вертеть его на свету, щурясь. — Красивое стекло… Очень дорогое, наверное. Знаете, я все думаю… Странная штука — мотивация. Зачем кому-то толкать в воду такую очаровательную леди? Обычно ведь как бывает? Либо страсть кипит, либо кошелек пустеет. Натаниэль напрягся. Я видела, как закаменели его плечи. — Вы к чему клоните, инспектор? — спросил он. Пенроуз поставил флакон на место и повернулся к нам. В его глазах больше не было рассеянности, они смотрели цепко и остро. — Просто размышляю вслух. Вот, скажем, наследство. В случае трагической гибели леди Блэкторн… кому переходит ее состояние? В комнате повисла тишина. Пенроуз, казалось, даже не смотрел на нас, разглядывая бахрому на шторе, но я чувствовала, что он ловит каждое движение. — По условиям брачного контракта, — произнес Натаниэль ледяным тоном, — в случае бездетной кончины супруги её капитал переходит к мужу. — Вот как? — Пенроуз удивленно вскинул брови, словно слышал это впервые. — И сумма, полагаю, немалая? Семья Мейсон известна своими каменоломнями и строительным бизнесом. — Весьма немалая. — Любопытно… Очень любопытно. — Детектив снова начал расхаживать по комнате. — Значит, безутешный вдовец получает огромное состояние и полную свободу. А если учесть слухи… ох, простите, сплетни. Это такой сор… но говорят, позавчера на балу был некий конфуз? Кажется, мадам Кронберг присутствовала? Кровь отхлынула от моего лица. Этот нелепый человечек только что затянул петлю. Ситуация выглядела катастрофически. Богатый муж, уставший от навязанной жены, имеет любовницу и огромный финансовый интерес в смерти супруги. Это был классический мотив. — Вы обвиняете меня? — тихо, с угрожающей вибрацией в голосе спросил Натаниэль. — Боже упаси! — всплеснул руками Пенроуз. — Я лишь пытаюсь собрать картинку, знаете ли. Вы были одни у озера, свидетелей нет. Вы говорите, что спасали её. Но злые языки могут сказать… что вы просто испугались содеянного. Или решили обеспечить себе алиби «героическим спасением», надеясь, что холодная вода сделает своё дело. Натаниэль молчал. Его гордость, вбитая воспитанием, не позволяла ему оправдываться перед этим странным человеком. Но я видела, как белеют костяшки его пальцев, сжатых в кулак. Я поняла: если я промолчу, Пенроуз уйдет отсюда с уверенностью, что Натаниэль виновен. — Инспектор, — мой голос прозвучал неожиданно твердо. Пенроуз тут же обернулся, склонив голову набок, как любопытная птица. — Да, миледи? — Мой муж не толкал меня. — О, разумеется, вы так говорите, — он мягко улыбнулся. — Женское сердце склонно прощать… — Дело не в сердце, детектив, дело в физике. — В физике? — он моргнул. — Шаги, — сказала я, закрывая глаза и вызывая в памяти ощущения вчерашнего утра. — Я слышала шаги за спиной перед толчком. Натаниэль — крупный мужчина. Высокий, широкоплечий. Когда он ходит, звук тяжелый, уверенный, мы это уже обсуждали в ваш прошлый визит. Я посмотрела на мужа, а затем снова на детектива. — Тот, кто подошел ко мне сзади… его шаги были другими. Быстрыми, суетливыми, словно ступал кто-то более легкий. Но толчок… — я передернула плечами. — Он был сильным, резким. Тот человек навалился всем весом, чтобы сдвинуть коляску с тормоза. Это явно был мужчина, но не такой комплекции, как мой муж. Более… худощавый, жилистый. Улыбка исчезла с лица Пенроуза. Он вдруг перестал быть рассеянным дядюшкой и превратился в ищейку. — Более легкие шаги, но мужская сила, — пробормотал он себе под нос, выуживая из кармана огрызок карандаша и листок бумаги, сделал пометку. — Любопытно. Весьма любопытно. Если, конечно, память вас не подводит. — Моя память в порядке, инспектор. В отличие от вашей теории, — добавила я. Пенроуз хмыкнул, спрятал карандаш и отвесил неловкий поклон. — Что ж, не смею больше утомлять вас. Выздоравливайте, миледи. А мы… мы будем искать. Да-да, будем искать легкие шаги. *** Когда за Пенроузом закрылась дверь, Натаниэль медленно выдохнул и опустился в кресло, словно у него подрезали сухожилия. — Зачем ты это сделала? — спросил он глухо, не глядя на меня. — Если полиция решит, что ты выгораживаешь меня ложными деталями, будет только хуже. — Я не выгораживаю, — возразила я. — Я действительно это помню. Это был не ты, Натаниэль. Он поднял на меня взгляд. В его глазах плескалась темная, тяжелая тревога. — Значит, это действительно ловушка, — прошептал он. — Не просто покушение на тебя. — О чем ты? — Этот Пенроуз… он выглядит шутом, но он опасен. Он прав в одном: всё указывает на меня. — Натаниэль встал и нервно прошелся по комнате. — Убийца выбирает момент, когда я рядом, но не вижу тебя. Он толкает тебя в воду. Зачем делать это так явно? — Чтобы подставить тебя, — прошептала я, чувствуя, как холодок бежит по спине. — Именно. Убить тебя и убрать меня руками закона. Также как и в случае с экипажем. — Он остановился у окна, глядя на парк. — Двойной удар. Кто-то хочет уничтожить нас обоих одним махом. Виселица для меня, могила для тебя. И… — он запнулся. — И наследство для кого-то третьего, — закончила я. — Натаниэль, если тебя признают виновным, а меня не станет… Кто наследует титул и всё состояние? Ответ был очевиден. Он висел в воздухе, ядовитый и страшный. Натаниэль медленно повернулся, его лицо было серым. — Эдмунд. Он произнес имя брата с такой болью, что у меня сжалось сердце. — Мой брат следующий в очереди наследования. — Но… неужели он способен на такое? — спросила я осторожно. — Я видела, что вы не слишком ладите, но такая… ненависть? Натаниэль провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть усталость. — Я не хочу в это верить, Фейт. Он мой брат, мы одна кровь. — проговорил он медленно. — Но между нами всегда была пропасть. Он отошел к камину и опёрся о полку, глядя на пляшущие языки пламени. — Отец, — наконец произнес он глухо. — Он всегда возлагал на меня огромные надежды. Я должен был быть идеальным, безупречным наследником. А Эдмунд для него был вечным разочарованием. «Паршивая овца», как он любил повторять при гостях. Отец был жесток в своих оценках и никогда не скрывал, кого из нас он ценит, а кого просто терпит. Такое отношение не добавляет любви между братьями. Натаниэль горько усмехнулся. — Эдмунда всегда бесило, что он на вторых ролях. Что я получаю всё: титул, поместья, власть. Просто по праву рождения, а он вынужден довольствоваться малым. Выходка с Жозефиной… я думал, это просто злость, зависть. Желание уколоть меня побольнее, выставить дураком. Но убийство? — Он покачал головой, всё ещё внутренне сопротивляясь этой мысли. — Это черта, которую… я надеялся, он никогда не переступит. — И всё же он подходит под описание, — тихо заметила я, понимая, как тяжело ему это слышать. — Он ниже тебя, легче. И он прекрасно знает дом и парк. Натаниэль закрыл глаза и тяжело вздохнул. — Я не могу обвинить его без доказательств, Фейт. Это было бы чудовищно. Но я больше не могу позволить себе беспечность. Если на кону твоя жизнь… я должен рассматривать даже самые страшные варианты. Даже если это мой собственный брат. Глава 27. Трещины в броне Пошел четвертый день с тех пор, как моя спальня стала охраняемой зоной. Визит инспектора из Скотленд-Ярда, казалось, только усугубил паранойю Натаниэля. Полиция не нашла никого постороннего на территории, никаких следов взлома или улик. Это могло означать только одно: тот, кто толкнул моё кресло в ледяную воду, находился с нами под одной крышей. Эта мысль превратила моего мужа в одержимого. Когда дверь спальни открылась, и на пороге появилась Нора с подносом, аромат тушеной говядины и свежего хлеба наполнил комнату, заставив мой желудок жалобно заурчать. Но, прежде чем горничная успела сделать шаг к кровати, Натаниэль перехватил её. — Дайте сюда, — его голос звучал хрипло, словно связки были натянуты до предела. Он забрал поднос, поставил его на столик у камина и, не глядя на меня, отрезал кусок мяса. Отправил в рот, прожевал. Затем отломил хлеб. Налил в стакан и попробовал воду из графина. — Натаниэль, это уже безумие, — не выдержала я, наблюдая за этим унизительным для него ритуалом. — Нора служит в этом доме не первый год, она бы не стала подсыпать мне яд. Он подождал минуту, прислушиваясь к собственным ощущениям и одновременно вытирая ложку салфеткой с такой тщательностью, будто на ней могли остаться следы смертельной отравы, и только потом подкатил столик к моей постели. — Мы не знаем, кто это, Фейт, — сказал он ровно, игнорируя моё возмущение. — И пока это так, ты не съешь и не выпьешь ничего, что не прошло бы через меня. Я не могу никому доверять. Я посмотрела на него и чуть не застонала от досады, он выглядел ужасно. За эти дни он ни разу нормально не отдохнул. Тёмные круги под глазами стали похожи на синяки, а безупречная прежде одежда теперь казалась слегка небрежной, словно он одевался в темноте и спешке. Он превратился в мою тень, цепного пса, который рычит на любой шорох за дверью. В коридоре послышались уверенные шаги, а затем настойчивый стук. Натаниэль мгновенно напрягся, рука дернулась куда-то к поясу, хотя оружия там не было. Он подошёл к двери. — Кто там? — спросил он так, будто ждал за дверью армию захватчиков. — Это я, Нейт, — донесся раздраженный голос Эдмунда. — Я пришел справиться о здоровье Фейт. Мы не виделись с самого бала, и слуги шепчутся, что ты заперся на все засовы. Это становится смешным. Натаниэль не впустил его. Он приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы самому выйти в коридор, и я услышала лишь обрывки их разговора. — Фейт нужен покой, Эдмунд. Доктор Кёртис настаивал на отсутствии лишних волнений. — Покой или изоляция? — Эдмунд, судя по звуку, сделал шаг ближе. — Ты сам на себя не похож. Выглядишь паршиво, Нейт, — голос деверя изменился, в нём проскользнули нотки искреннего, как мне показалось, беспокойства. — Ты сам-то когда спал последний раз? У тебя глаза красные. Давай я посижу с ней пару часов, а ты... — Уходи, Эдмунд, — перебил его Натаниэль. — Всё нормально. Не о чем беспокоиться. — Нормально? Ты ведёшь себя как сумасшедший. — Я сказал — уходи. Послышались удаляющиеся шаги Эдмунда — быстрые, нетерпеливые. Он явно уходил в дурном расположении духа. Натаниэль вернулся в комнату, тихо прикрыл дверь, прислонился лбом к деревянной панели, тяжело дыша. Я видела, как поднимаются и опадают его плечи. Потом он кашлянул, из груди вырвался сухой, лающий звук, который он тут же попытался подавить, прижав кулак ко рту. — Это был Эдмунд? — спросила я, хотя и так знала ответ. — Да, — он отвернулся от двери, натягивая привычную маску спокойствия, которая с каждым часом становилась всё тоньше. Я не стала донимать его вопросами, памятуя о нашем недавнем разговоре. Понимала, что тема Эдмунда для него наиболее болезненна. После обеда я решила, что пора вернуться к делам. Моя реабилитация была единственным, что давало мне чувство контроля в этом хаосе. Поначалу я пыталась дождаться, когда Натаниэль уйдет, но он, казалось, врос в свое кресло. Его присутствие смущало: современная Вера внутри меня знала, что массаж — это просто медицинская процедура, но в качестве графини Фейт мне приходилось принимать правила того мира, в котором я оказалась. Я начала упражнения, стараясь игнорировать пристальный взгляд зелёных глаз. Пытаясь подтянуть непослушную ногу, чтобы растереть затекшую икру, я не рассчитала силы. Центр тяжести сместился, и я почувствовала, как заваливаюсь на бок, прямо к краю кровати. Натаниэль оказался рядом быстрее, чем я успела испугаться. Его руки подхватили меня, вернули в вертикальное положение. Он не отстранился сразу, удерживая меня за плечи, и я оказалась в кольце его рук, чувствуя исходящий от него жар. Слишком сильный жар. — Фейт, осторожнее! — в его голосе прорезался страх. — Доктор прописал покой, ты же помнишь? — Натаниэль, мы это уже обсуждали, я наврежу себе больше, если буду лежать бревном, — возразила я, стараясь не смотреть на его губы, которые были слишком близко. — Мышцы нужно стимулировать, кровоток должен восстанавливаться. Лучше помоги мне. Он замялся. Я видела борьбу в его взгляде: правила приличия против моего отчаянного упрямства. — Объясни, что нужно делать, — наконец произнес он глухо. Он аккуратно опустился на край постели. Я объяснила ему технику: начинать от кончиков пальцев, двигаться вверх к щиколотке, затем к икре, разогревая ткани глубокими, но бережными движениями. Он взял мою ступню. Его ладони были большими и теплыми, и я невольно вздрогнула от первого прикосновения. Он заметно покраснел. Для викторианского джентльмена касаться босых ног жены считалось интимнее, чем супружеский долг. Это было что-то запредельно личное, почти запретное. Натаниэль действовал неловко, слишком осторожно, но я видела, как он старается. — Сильнее, — скорректировала я, — Не бойся, надавливать, нужно промять мышцу, вот так, большими пальцами. Он послушался. Его движения стали увереннее. Тёплые, сильные пальцы скользили по моей лодыжке, поднимаясь выше. Я закрыла глаза, сосредоточившись на ощущениях. Это было странно и... приятно. В тишине комнаты снова раздался кашель. На этот раз Натаниэль не смог его сдержать, его плечи содрогнулись, он отвернулся, прикрывая рот сгибом локтя. Звук был влажным, клокочущим где-то глубоко внутри. — Натаниэль, — я открыла глаза и попыталась поймать его взгляд. — Ты простудился. Тебе нужно лечь и выпить горячего... — Просто в горле пересохло, — отмахнулся он, возвращаясь к массажу, но я видела бисеринки пота на его лбу. — Не отвлекайся. — Дай я проверю лоб... Я потянулась к нему, но в этот момент его пальцы сильнее надавили на точку под коленом, там, где проходит большеберцовый нерв. Моё тело среагировало быстрее мозга, нога дёрнулась. Не просто спазм, а резкое, болезненное сокращение мышц, заставившее меня вскрикнуть и отдернуть конечность. Натаниэль замер. Его рука зависла в воздухе. Он медленно поднял на меня глаза, в которых плескалась смесь испуга и безумной надежды. — Ты... ты почувствовала? — спросил он шёпотом. — Да, — выдохнула я, потирая чувствительное место. Боль была сладкой, потому что настоящей. — Это было больно. — Больно, — повторил он, и его лицо озарилось такой улыбкой, какой я никогда у него не видела. Словно солнце пробилось сквозь грозовые тучи. — Фейт, это же... Господи, это значит, надежда есть? Ты была права. — Да, прогресс уже заметен, — тихо ответила я. — Чувствительность возвращается. Медленно, пятнами, но она есть. — А движения? — он подался вперед, забыв о правилах приличия и своей усталости. — Ты можешь пошевелить ею? Я сосредоточилась. Вспомнила те нейронные связи, которые выстраивала неделями. Послала сигнал. Большой палец левой ноги дрогнул и медленно согнулся. Затем разогнулся. Это было жалкое, крошечное движение, но для Натаниэля оно выглядело как чудо. Он смотрел на мою ступню так, словно я только что станцевала кадриль. — Невероятно, — прошептал он. — Ты сможешь ходить. Я знаю, ты сможешь. Он снова взялся за мою ногу, но теперь в его движениях появился азарт. Он массировал с удвоенным энтузиазмом, следуя моим инструкциям, спрашивая, где я чувствую прикосновение, а где нет. Но чем дольше это продолжалось, тем очевиднее становилось его состояние. Энтузиазм не мог скрыть болезни. Он кашлял всё чаще, иногда прерываясь, чтобы отдышаться. Когда я отворачивалась, он незаметно тёр грудную клетку, морщась от боли. Его дыхание стало тяжёлым, свистящим. — Хватит, — наконец сказала я, мягко убирая ногу. — На сегодня достаточно. Я устала. Это была ложь, я могла бы продолжать ещё, окрыленная успехом, но я видела, что он держится из последних сил. — Хорошо, — он кивнул, не споря. Натаниэль помог мне улечься, поправил подушки. Потом отошёл к креслу у камина, тяжело опустился в него, вытянув ноги к огню. — Я посижу немного, — пробормотал он, прикрывая глаза. Через пять минут его голова склонилась на грудь. Я лежала и смотрела на него. В отблесках огня его лицо казалось заострившимся, измождённым. Аристократический лоск слетел, обнажив упрямого, смертельно уставшего человека, который взвалил на себя непосильную ношу. Он выматывал себя, отказываясь покидать свой «пост». Он горел в лихорадке, подхватив воспаление легких в том ледяном озере, спасая меня, но отказывался признавать это, чтобы я не осталась одна. Я тихонько позвонила в колокольчик. Нора появилась мгновенно, словно дежурила под дверью. — Тш-ш, — я приложила палец к губам, указывая на спящего графа. — Принеси пару теплых пледов. Когда Нора осторожно укрывала Натаниэля, он даже не шелохнулся, только нахмурился во сне и что-то неразборчиво пробормотал. — У него жар, миледи, — одними губами прошептала Нора, испуганно глядя на меня. — Он весь горит. — Я знаю, — так же тихо ответила я. — Попроси мистера Грейвза вызвать доктора Кёртиса как можно скорее. Нора ушла. Я осталась в темноте, слушая дыхание мужа. Оно было неровным, прерывистым. Где-то глубоко в его груди что-то клокотало и сипело при каждом вдохе. Страх, липкий и холодный, коснулся моего сердца. В этом веке воспаление легких убивало вернее, чем пуля. Он знал это, и всё равно остался здесь, в кресле, вместо того чтобы лежать в постели под присмотром врачей. Почему? Из чувства вины или долга? Или, может быть... Я вспомнила его взгляд, когда мой палец шевельнулся. В нем была не просто радость, а настоящая гордость за меня. Я закрыла глаза, молясь тому Богу, в которого верила Фейт Эшфорд, чтобы этот упрямый, невозможный человек дожил до утра. Потому что я вдруг с ужасающей ясностью поняла: я не хочу оставаться в этом веке без него. Глава 28. Ответственность Утро пришло не с солнечным светом, а со звуком, от которого кровь застыла в жилах. Это было тяжелое, свистящее дыхание, прерываемое влажным, булькающим кашлем, словно легкие человека пытались вдохнуть воздух через слой воды. Я резко села в постели, мгновенно сбросив остатки сна. Натаниэль больше не сидел в кресле. Он полулежал в нем, неестественно запрокинув голову, его рубашка была расстегнута на груди, открывая кожу, покрытую нездоровым, лихорадочным румянцем. — Натаниэль! — я позвала его, но он не отозвался. Вместо этого он что-то забормотал, быстро и неразборчиво, мечась в тисках бреда. Его руки шарили по подлокотникам кресла, пальцы судорожно сжимали обивку, будто он пытался удержать кого-то или что-то. — Холодно… — прохрипел он, не открывая глаз. — Почему так холодно… Эдмунд, закрой дверь… Я потянулась к колокольчику и звонила до тех пор, пока в коридоре не послышался топот ног. Нора, вбежавшая первой, ахнула и выронила кувшин с водой. Керамика разлетелась с глухим стуком, и по ковру расползлось темное пятно, но никто даже не обратил на это внимания. Следом в комнату вошел Грейвз. При виде хозяина, лежащего без сознания у камина, с лица дворецкого слетела привычная маска профессиональной невозмутимости. — Грейвз, где доктор Кёртис? Я еще вечером просила Нору передать, чтобы вы его вызвали. – выдохнула я. Дворецкий одернул ливрею. — Да, миледи, я отправил конюха вечером, когда мне передали ваше сообщение, — его голос дрогнул. — Но доктор Кёртис уехал на сложный случай к роженице в соседнее графство. Его супруга обещала, что он прибудет сразу же, как вернется. Мы ждём его с минуты на минуту, миледи. — С минуты на минуту... — повторила я, глядя на Натаниэля. — У нас может не быть этих минут. Но доктор Кёртис прибыл быстро, принеся с собой запах лекарств, сырости и безапелляционную уверенность в собственной правоте. Он прослушал грудную клетку Натаниэля, пощупал пульс, нахмурился и поцокал языком, всем своим видом демонстрируя серьезность положения. Я наблюдала за ним, сжимая край одеяла, хотя уже знала диагноз. Кёртис выпрямился, вытирая руки платком. — Всё так, как я и думал, миледи, — произнес он торжественным тоном могильщика. — Острая легочная горячка. Воспаление захватило обе стороны. Пульс нитевидный, жар критический. Он повернулся к Грейвзу, который застыл у дверей. — Немедленно зовите лакеев. Графа нужно перенести в его покои. Затем распорядитесь, чтобы в комнате посильнее натопили камин, больной должен пропотеть. Окна закрыть плотными шторами, ни малейшего сквозняка. Доктор открыл свой саквояж, извлекая оттуда зловещего вида инструменты. — Я сейчас проведу кровопускание, чтобы снять полнокровие и уменьшить жар. Спустим пинту, может, полторы. А затем, — он достал флакон с темной жидкостью, — каждые три часа давайте ему по десять капель лауданума. Это успокоит кашель и позволит ему спокойно поспать. Я слушала его, и с каждым словом внутри меня разрастался холодный ужас. Закрыть окна, лишив кислорода человека, который и так задыхается. Устроить баню, увеличивая нагрузку на сердце. Пустить кровь, ослабив организм, который борется с инфекцией. И добить опиумом, который угнетает дыхательный центр, заставляя человека просто перестать дышать во сне. Это был не план лечения, а инструкция по эвтаназии. — Нет, — сказала я. Слово упало в тишину комнаты тяжелым камнем. Доктор Кёртис, уже закатавший рукав сюртука, замер и медленно повернулся ко мне. — Прошу прощения, миледи? — Вы не будете этого делать, — я говорила тихо, но четко, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Никакого кровопускания, духоты и опиума. Кёртис посмотрел на меня с тем снисходительным терпением, с каким взрослые смотрят на неразумных детей, лезущих в разговор. — Леди Блэкторн, я понимаю ваше волнение. Вид страдающего супруга лишил вас самообладания, но я врач, и я знаю, что делаю. Это единственно верный способ лечения. — Это способ убить его, — отрезала я. — У него и так обезвоживание и тахикардия. Если вы пустите ему кровь, это может привести к остановке сердца. А лауданум подавит кашлевой рефлекс, и жидкость просто затопит его легкие, он захлебнется. Лицо доктора пошло красными пятнами. Он выпрямился во весь рост, глядя на меня сверху вниз. — Вы позволяете себе учить меня медицине? — он сделал пренебрежительный жест рукой. — Ваше суждение затуманено истерикой, миледи. Он повернулся к Грейвзу: — Готовьте носилки. — Не смейте! — мой голос хлестнул как кнут, заставив дворецкого замереть. — Если в вашем арсенале, доктор, нет ничего, кроме средневековых пыток, оставьте их при себе. Я буду ухаживать за мужем сама. Кёртис издал короткий, лающий смешок. — Вы? Ухаживать? — он указал на мои неподвижные ноги под одеялом. — Смею напомнить, леди Блэкторн, что вы прикованы к постели, и не в состоянии позаботиться даже о себе самой. Как вы собираетесь в таком состоянии присматривать за мужем? — Моя инвалидность не делает меня недееспособной, доктор, — я смотрела ему прямо в глаза, чувствуя, как внутри поднимается ледяная ярость. — У меня есть руки, у меня есть голос, и у меня есть слуги, которые будут выполнять мои приказы. А главное — у меня есть здравый смысл, которого вам, очевидно, недостает. Грейвз! — Да, миледи? — дворецкий шагнул вперед, игнорируя возмущенный взгляд врача. — Положите лорда Блэкторна рядом со мной. В комнате повисла звенящая тишина. Нора прижала ладонь ко рту, глаза Грейвза округлились, а доктор Кёртис, казалось, потерял дар речи. Совместный сон супругов допускался, но уход за тяжелобольным мужчиной в будуаре леди, в её собственной постели, нарушал все мыслимые и немыслимые правила приличия. — Миледи… — пролепетал Грейвз. — Это… это в высшей степени не принято… — Мне плевать, что принято, а что нет! — мой голос сорвался на крик, но я тут же взяла себя в руки, стараясь говорить тише, но тверже. — Мой муж умирает. Мое кресло на дне озера, и я не смогу добраться до его покоев, чтобы контролировать лечение. А я намерена его контролировать. Поэтому он останется здесь, на моих глазах, где я смогу следить за каждым его вздохом. Выполняйте! Грейвз колебался всего секунду. Он посмотрел на Натаниэля, который снова начал метаться в бреду, хватая ртом воздух, потом на меня, и сделал выбор. — Слушаюсь, миледи. Он направился к двери. — Это безумие! — взорвался доктор Кёртис, швыряя ланцет обратно в саквояж. — Вы берете на себя огромную ответственность, леди Блэкторн. Вы отвергаете помощь специалиста ради… ради женских капризов! Я не несу ответственности за последствия. Когда он умрет — а он обязательно умрет без должного лечения — вы будете виноваты в гибели мужа перед всем светом. Вы, леди Блэкторн, убьёте его своим упрямством. Надеюсь, вы сможете с этим жить. — Я принимаю эту ответственность, — ответила я, не отводя взгляда. — А теперь — вон. Покиньте мой дом, доктор. Кёртис побагровел, схватил свой саквояж и вылетел из комнаты, так хлопнув дверью, что пламя свечи на столике затрепетало. Через минуту вошли лакеи. Под руководством Грейвза они осторожно подняли Натаниэля. Он был тяжелым, обмякшим, совершенно беспомощным. Видеть его таким зависимым от чужих рук было физически больно. Его уложили на мою постель. Он занял собой больше половины пространства, от его тела исходил нестерпимый жар. — Не кладите плашмя! — скомандовала я, когда они попытались убрать подушки. — Ему трудно дышать. Наоборот нужно подложить ещё подушек, Нора, живо! Мы соорудили возвышение, уложив Натаниэля в положение полусидя. Как только его грудная клетка оказалась выше, дыхание стало чуть менее свистящим, хотя хрипы никуда не делись. — Грейвз, откройте окно. Только верхнюю фрамугу, чтобы был приток свежего воздуха, но не сквозняк. Дворецкий кивнул и принялся исполнять. — Нора, — я повернулась к горничной, которая всё ещё выглядела испуганной. — Попроси, пожалуйста, прийти миссис Райс. Мне нужно знать, какие травы есть в кладовой. Кора ивы, мать-и-мачеха, липовый цвет, чабрец — всё, что может помочь от жара и для легких. И принеси таз прохладной воды, уксус и чистые льняные полотенца. Мы будем сбивать жар физически. — Физически, миледи? — Обтираниями. Иди! Когда за слугами закрылась дверь, в комнате стало тихо, если не считать тяжелого дыхания Натаниэля. Я осталась одна рядом с мужчиной, который несколько дней назад спас мне жизнь, а сегодня умирал из-за этого. Я придвинулась к нему ближе, взяла горячую, сухую руку в свои ладони. Она казалась огромной и безжизненной. Натаниэль что-то пробормотал, его веки дрогнули, но не открылись. — Я здесь, — прошептала я, поднося его руку к своей щеке. — Я здесь, Натаниэль. Ты не позволил мне утонуть, а я не позволю тебе сгореть. Слышишь? Я не отпущу тебя. Я знала, что впереди ждет, возможно, самое сложное испытание моей новой жизни. Без антибиотиков, реанимации, только с моими знаниями и его волей к жизни. Но, глядя на его заострившиеся черты, я чувствовала в себе такую яростную решимость, что, казалось, ею одной можно было бы победить болезнь. — Мы справимся, — сказала я вслух, словно закрепляя клятву. — Мы обязательно справимся. Глава 29. На грани Дверь приоткрылась, и в спальню скользнула миссис Райс. Экономка, обычно невозмутимая, как статуя королевы Виктории, сейчас выглядела напуганной. Её взгляд тут же метнулся к кровати, где, тяжело дыша, лежал хозяин поместья, а затем остановился на мне, сидящей рядом. — Миледи, — она сделала книксен, но её голос дрожал. — Нора сказала… сказала, вы прогнали доктора. — Доктор Кёртис собирался убить моего мужа своим невежеством, миссис Райс, — жестко ответила я, не сводя глаз с лица Натаниэля. — Я этого не допущу, но мне нужна ваша помощь. Она подошла ближе, с опаской глядя на багровое лицо графа. — Он… он поправится? — прошептала она, комкая передник. — Говорят, легочная горячка не щадит никого. Мой покойный супруг сгорел за три дня. — Натаниэль сильный, — я повернулась к ней, вкладывая в голос всю уверенность, которую могла собрать. — И мы будем бороться. У нас нет времени на страх, мне нужно, чтобы вы сейчас же занялись приготовлением лекарств. — Лекарств? — переспросила она растерянно. — Но доктор не оставил рецептов… — Мы используем то, что дала природа. Слушайте внимательно и запоминайте. Я начала перечислять, мысленно переводя названия из фармакологического справочника в понятные ей термины. — Кора ивы. Нужен самый крепкий отвар, какой только можно сделать. Она снимает жар и боль лучше любых порошков. Это первоочередное. Салицин. Природный аспирин. Это было моим главным оружием против температуры, которая грозила свернуть белки в его крови. — Далее — липовый цвет и сушеная малина, — продолжила я. — Заваривайте их постоянно. Он должен потеть, с потом выходит болезнь. Тимьян — заварите его отдельно. Это мощное средство для очищения легких, оно поможет ему откашливаться, не разрывая грудь. Миссис Райс кивала, её лицо приобретало сосредоточенное выражение. Страх отступал перед конкретными задачами. — И питьё, много питья. Морсы, вода с медом и лимоном, травяные чаи. Каждые полчаса я буду вливать в него жидкость, хочет он того или нет. Мы должны вымыть токсины из его тела. — Я всё поняла, миледи, — она выпрямилась. — У нас есть прекрасный мед с пасеки и сушеный чабрец. Я сейчас же распоряжусь насчет коры ивы, садовник знает, где её брать. — И поторопите Нору с водой и уксусом для обтираний. — Нора… — экономка замялась. — Миледи, Нора молодая девушка. Ей не подобает… видеть графа в таком виде и касаться его тела. — Я знаю, — кивнула я. — Поэтому буду обтирать его сама. Глаза миссис Райс округлились, но, взглянув на моё лицо, она промолчала. В этом доме правила менялись слишком быстро. — Будет исполнено. Когда она ушла, я осталась наедине с врагом – жаром, исходящим от Натаниэля. Я чувствовала его даже на расстоянии вытянутой руки. Весь день превратился в бесконечную битву за градусы. Нора приносила тазы с прохладной водой, подкисленной уксусом, и тут же убегала, краснея. Я откидывала одеяло, обнажая горячее, влажное от пота тело мужа, и методично, сантиметр за сантиметром, протирала его влажной тканью. Вода испарялась мгновенно, охлаждая кожу. Натаниэль вздрагивал от прикосновений, стонал, пытался оттолкнуть мою руку, но у него не было сил. — Тише, тише, Натаниэль, — шептала я, меняя компрессы на его лбу. — Так нужно, потерпи. Он бредил, его сознание блуждало где-то в темных лабиринтах прошлого. — Не надо… — бормотал он, ворочая головой по подушке. — Эдмунд, стой… Лёд трещит… Не ходи туда… Я замерла с мокрой тряпкой в руках. Он вспоминал детство? Время, когда они с братом заботились друг о друге? — Фейт… — вдруг отчетливо произнес он, и моё сердце подпрыгнуло. — Я здесь, — я наклонилась к нему. — Зачем ты смеешься? — его голос был полон такой обиды и боли, что мне стало не по себе. — Я же старался… Почему ты всегда смеешься надо мной? Я сглотнула комок в горле. Он говорил не со мной, а с той, другой Фейт, которая, очевидно, не упускала случая унизить мужа даже в моменты его искренности. — Я больше не смеюсь, Натаниэль, — тихо сказала я, проводя ладонью по его жестким, спутанным волосам. — Я никогда больше не буду смеяться над тобой. Я поила его насильно. Приподнимала тяжелую голову, прижимала чашку к пересохшим губам. Отвар ивы был горьким, он давился, кашлял, но я была неумолима. — Пей, давай, ещё глоток. К вечеру, когда за окном сгустились синие сумерки, дыхание Натаниэля стало чуть ровнее. Хрипы стали глуше, мягче, видимо, тимьян и влажный воздух начали делать свое дело. Он перестал метаться и затих, провалившись в глубокое, тяжелое забытьё. Я сидела, откинувшись на подушки, чувствуя, как у меня самой гудят руки и болит спина. Мои собственные ноги, лишенные движения, затекли в одном положении, но я боялась шелохнуться, чтобы не разбудить его. В тишине раздался осторожный стук. Я напряглась. Кто бы это ни был, время для визитов было неподходящее. — Войдите. Дверь отворилась, и на пороге возник Эдмунд. В полумраке спальни, освещенной лишь отблесками камина и парой свечей, он выглядел иначе, чем обычно. Исчезла его привычная щегольская осанка, не было видно ироничной ухмылки. Он был бледен, одет небрежно — галстук ослаблен, жилет расстегнут. Мои пальцы инстинктивно сжали край одеяла. Если Натаниэль прав, и Эдмунд желает ему смерти, то сейчас — идеальный момент. Я беспомощна, Натаниэль без сознания. — Как он? — голос деверя звучал глухо. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к фигуре на соседней подушке. — Жив, — коротко ответила я, внимательно наблюдая за каждым его движением. — Кризис еще не миновал. Эдмунд медленно вошел в комнату. Он двигался как сомнамбула, словно его тянуло к постели магнитом. Он остановился у края кровати, глядя на брата сверху вниз. Натаниэль лежал неподвижно, его лицо осунулось, тени под глазами залегли глубокими провалами. Он выглядел пугающе, как мраморная скульптура на надгробии. Эдмунд вдруг опустился на колени. Он осторожно протянул руку и накрыл ладонь Натаниэля, лежащую поверх одеяла, своей. — Брат… — выдохнул он едва слышно. Я видела его профиль. Видела, как дернулся кадык и задрожали губы. Если это была игра, то Эдмунд Эшфорд был величайшим актером Британии. В его глазах не было торжества наследника, только страх. Животный, детский страх потери. Он поднял голову и посмотрел на меня с мольбой. — Скажи мне правду, Фейт, — прошептал он. — Он ведь не умрет? Он ведь выберется? Нейт всегда был сильным… Я молчала несколько секунд, взвешивая ответ. Моя паранойя, подпитанная подозрениями Натаниэля, боролась с тем, что я видела собственными глазами. — Я не знаю, Эдмунд, — ответила я устало. — Но я делаю всё, что в моих силах. И не позволю ему уйти без боя. Эдмунд судорожно вздохнул и сжал пальцы брата крепче. — Спасибо, — он опустил голову, прижавшись лбом к руке Натаниэля. — Спасибо тебе. Он просидел так минуту, потом резко встал, словно устыдившись своей слабости. Не глядя больше на меня, он быстро направился к выходу, но у двери на секунду задержался. — Если что-то понадобится… что угодно… зови меня. Дверь закрылась. Я осталась в растерянности, глядя на закрытую дверь. Всё, что говорил Натаниэль, и подсказывала логика, рушилось. Человек, желающий смерти брата ради титула, не приходит ночью, чтобы стоять на коленях у его постели с глазами, полными слез. Либо Эдмунд невиновен, и мы искали врага не там, либо человеческая душа куда сложнее, чем простая схема "злодей — жертва". Натаниэль завозился и тихо застонал. Я выбросила мысли об Эдмунде из головы и снова потянулась к чашке с отваром. Сейчас это было гораздо важнее. Глава 30. Возвращение Ночь сгустилась вокруг кровати плотным, непроницаемым коконом. Свечи догорели, оставив лишь тлеющие фитили, и единственным источником света оставался камин, где угли подернулись серым пеплом. Но тьма меня не пугала, только тишина. Я сидела, привалившись плечом к изголовью, и вслушивалась. Вдох — хриплый, натужный, со свистом проходящий сквозь воспаленные бронхи. Выдох — тяжелый, влажный. Пауза. Этот ритм стал моей единственной реальностью, моим метрономом. Пока он звучал, мир существовал. Вдох. Выдох. Внезапно ритм сбился. Очередной вдох оборвался на середине, словно кто-то перекрыл кран. Грудная клетка Натаниэля дернулась и замерла. Я похолодела. Это было апноэ – остановка дыхания. Тишина, наступившая в комнате, давила на уши, от неё стыла кровь. — Натаниэль! — я рванулась к нему, забыв о неподвижных ногах. Липкая, черная паника попыталась захлестнуть сознание, но годами тренированная врачебная выдержка выстроила плотину. «Действуй спокойно. Нужно открыть дыхательные пути» . Он лежал на спине, запрокинув голову, но мышцы гортани, ослабленные жаром и болезнью, спазмировались или запал язык. Я схватила его за плечи и сильно, даже грубо, тряхнула. — Дыши! Натаниэль, дыши, чёрт тебя подери! Никакой реакции. Его лицо в отсветах камина казалось маской смерти. Я подтянула его голову к себе, жестко, профессионально. Пальцы впились в углы нижней челюсти, выдвигая её вперед и вверх — прием Сафара, о котором медицина девятнадцатого века не имела ни малейшего понятия. — Давай же… Секунда растянулась в вечность. Я слышала, как бешено колотится мое собственное сердце, отдаваясь шумом в ушах. И тут он судорожно, со всхлипом втянул воздух. Звук был ужасным — скрежещущим, булькающим, но для меня он был прекраснее любой симфонии. Грудная клетка поднялась, затем опала. Он закашлялся, но дышал. Меня накрыло такой волной облегчения, что я едва не разрыдалась. Силы мгновенно покинули тело, и я упала грудью на его плечо, уткнувшись лицом в мокрую от пота рубашку. — Ты не умрешь, — прошептала я в ткань, чувствуя соленый вкус собственных слез. — Я тебе запрещаю. Слышишь? Я. Тебе. Запрещаю. Следующий день превратился в серый, вязкий туман. Я потеряла счет времени. Часы смешались в бесконечную череду действий, доведенных до автоматизма. Сменить компресс. Вода в тазу нагрелась — Нора, неси свежую. Приподнять голову. Ложку отвара в рот. Глотай. Ещё одну. Теперь перевернуть. Осторожно, не делай резких движений. Сменить простыни, пропитанные потом. Натаниэль пребывал в полузабытьи. Иногда он открывал глаза, но взгляд его был мутным, расфокусированным. Он что-то бормотал, пытался встать, порывался куда-то идти, спасать кого-то, отдавать приказы. Мне приходилось удерживать его, наваливаясь всем весом. Я сама была на пределе. Спина горела огнем, руки дрожали так, что я расплескивала воду. Глаза слезились от недосыпа — я не спала уже вторые сутки, поддерживаемая лишь адреналином и упрямством. Нора и миссис Райс пытались сменить меня, уговаривали поесть, отдохнуть хоть час, но я рычала на них, как волчица, охраняющая раненого вожака. Я никому не доверяла. Одно неверное движение, сквозняк или пропущенная доза питья — и всё могло рухнуть. Ко второй ночи характер жара изменился. Если раньше кожа Натаниэля была сухой и горячей, как пергамент над огнем, то теперь он начал потеть по-настоящему. Пот лил с него ручьями, пропитывая белье, подушки, матрас. Лизис. Кризис миновал, температура начала падать. Когда я в очередной раз промокнула его лоб и поняла, что он просто теплый, а не обжигающий, спина окончательно отказалась мне служить. Адреналин, державший меня в вертикальном положении, иссяк, оставив после себя свинцовую тяжесть. Я сползла на свою половину кровати, даже не пытаясь раздеться или укрыться. Просто упала на подушку рядом с ним, и темнота поглотила меня раньше, чем я успела закрыть глаза. Я вынырнула из сна так же резко, как провалилась в него. В комнате было светло. Сквозь щель в тяжелых шторах пробивался луч утреннего солнца, в котором танцевали пылинки. В камине тихо потрескивали дрова, кто-то заботливо подбросил их, пока я спала. Было тихо, но это была не пугающая тишина смерти, а умиротворенная тишина выздоровления. Я моргнула, пытаясь сфокусировать зрение, и обнаружила, что на меня смотрят. Натаниэль лежал на боку, повернув голову в мою сторону. Он выглядел изможденным — впалые щеки, заострившийся нос, темная щетина, покрывающая подбородок и скулы. Но его глаза были ясными. Лихорадочный блеск исчез, уступив место спокойной зелени, в которой плескалось изумление. — Фейт? — его голос прозвучал слабо, а под конец и вовсе сорвался на хрип. — Я здесь, — я попыталась улыбнуться пересохшими губами. Он нахмурился, скользнув взглядом по моей смятой одежде, своей руке, лежащей поверх одеяла совсем рядом с моей, и снова посмотрел мне в лицо. — Почему я… — он сделал паузу, набирая воздух. — Почему я в твоей постели? Я едва сдержала смешок. Он только что вернулся с того света, но первое, что его обеспокоило — это нарушение викторианского этикета. — Потому что я так решила, — ответила я просто, потягиваясь и чувствуя, как хрустят позвонки. — Твои покои слишком далеко, и я сейчас не могу туда добраться без посторонней помощи. А здесь я могла следить за тобой каждую минуту. Натаниэль выглядел шокированным. Слабый румянец коснулся его скул, но теперь это было не из-за жара, а от смущения. — Это… неприлично, — выдохнул он. — Что подумают слуги? Фейт, ты скомпрометировала себя. Муж и жена не должны… спать в одной кровати при болезни. Это нарушение всех норм. — О, безусловно, — я приподнялась на локте, подпирая голову рукой и глядя на него с нежностью, смешанной с иронией. — Это вопиющее безобразие. Когда встанешь на ноги, можешь смело подать жалобу в «Общество защиты угнетенных викторианских мужей». Или написать разгромную статью в «Таймс» о произволе жены-тирана, которая насильно затащила графа в свой будуар, чтобы спасти ему жизнь. Он моргнул, переваривая услышанное. Мой сарказм, казалось, ввел его в ступор. — Жена-тиран? — переспросил он растерянно. — Именно. Варварка, не знающая приличий, — подтвердила я. — Которая выгнала врача, запретила кровопускание и заставила тебя пить литрами горькую кору. Ужасная женщина. Уголок его губ дрогнул, но улыбка не получилась, он был слишком слаб. Вместо этого он просто смотрел на меня, и в глубине его глаз разгоралось тепло. Я медленно протянула руку, давая ему возможность отстраниться, коснулась его лица. Провела пальцами по впалой щеке, ощущая колючесть трехдневной щетины. — Мне было плевать на приличия, Натаниэль, — сказала я тихо, и шутливый тон исчез. — Мне было плевать на слуг, на доктора Кёртиса и на весь высший свет Лондона. Главное было, чтобы ты дышал, чтобы ты жил. Остальное не имело значения. Натаниэль не отстранился. Наоборот, он прикрыл глаза и едва заметным движением подался навстречу моей руке, прижимаясь щекой к моей ладони. Это было движение, полное такого доверия и скрытой потребности в тепле, что мне стало тяжело дышать. Гордый, замкнутый, всегда держащий дистанцию граф Блэкторн сейчас позволял мне утешать его, как ребенка. — Прости, — прошептал он, не открывая глаз. — За что? — удивилась я. — Я небрит, и, должно быть, царапаю тебе руку. Это… неуважительно по отношению к леди. Чистый, счастливый смех облегчения вырвался из меня сам собой. — Боже, Натаниэль, ты неисправим, — выдохнула я. Я подалась вперед, сокращая то небольшое расстояние, что нас разделяло, и, повинуясь внезапному порыву, прижалась губами к его щеке. Прямо к колючей, жесткой щетине. В этом поцелуе не было страсти, только подтверждение того, что мы оба здесь, живые, реальные, пережившие бурю. — Ты самый невозможный мужчина из всех, кого я знаю, — прошептала я ему на ухо, чувствуя, как он замер, боясь спугнуть момент. — С возвращением. Глава 31. Почта и доверие Нора появилась на пороге с привычной осторожностью, но, увидев смотрящего на нее графа, замерла. Её лицо озарилось такой искренней, светлой радостью, что стало ясно: слуги в этом доме боялись не только потерять место, они по-настоящему переживали за своего сурового хозяина. — Слава Всевышнему, милорд! — выдохнула она, прижимая руки к груди. — Мы уж места себе не находили. Натаниэль попытался ответить ей благодарным кивком, но даже это крошечное движение потребовало усилий. — Нора, нам нужен завтрак, — распорядилась я, возвращаясь к своему командирскому тону. — И слушай внимательно: никакого бекона, никаких яиц и поджаренных гренок. Только овсянка, сильно разваренная, на воде, без масла. И очень слабый, чуть подслащенный чай. Натаниэль перевел на меня взгляд и едва заметно поморщился, словно я собиралась пытать его едой, но благоразумно промолчал. Спорить с женщиной, которая только что вытащила тебя с того света, было бы глупо даже для викторианского аристократа. Когда через четверть часа Нора принесла поднос, граф попытался продемонстрировать остатки независимости. Он оперся дрожащими руками о матрас, намереваясь сесть повыше и взять ложку. Его локти тут же подогнулись, и он просто рухнул обратно на подушки. — Героизм отменяется, — мягко констатировала я, подкладывая ему под спину дополнительный валик. — Твой организм потратил все ресурсы на войну с инфекцией. На поднятие тяжестей в виде собственной головы сил пока не выделено. Я придвинула столик, взяла пиалу с пресной кашей и зачерпнула немного. Натаниэль уставился на ложку с выражением глубочайшего смятения. Для взрослого, гордого мужчины оказаться в положении младенца, которого кормят с рук, было равносильно унижению. Его скулы пошли пятнами, он упрямо сжал губы. — Открой рот, Натаниэль, — попросила я, глядя ему прямо в глаза. — Здесь никого нет, только ты и я. А я обещаю никому не рассказывать, что грозный граф Блэкторн питается кашкой с ложечки. Уголок его рта дрогнул. Капитуляция была принята в полной тишине. Он ел послушно, аккуратно глотая безвкусную массу, и с каждой ложкой неловкость между нами таяла, уступая место тихой, почти домашней интимности. Едва мы закончили с чаем, в дверь деликатно постучали. Вошел Грейвз в безупречно выглаженном фраке. Выразив сдержанную, но глубокую радость по поводу выздоровления хозяина, дворецкий перешел к делу. — Милорд, за эти три дня накопилась изрядная корреспонденция. Если позволите, я мог бы передать ее вашему секретарю для сортировки, или… — Несите сюда, Грейвз, — голос Натаниэля звучал хрипло, но властно. — Ты с ума сошел? — возмутилась я, как только за дворецким закрылась дверь. — Ты только что очнулся, тебе нужен покой, а не отчеты о ценах на овес и светские сплетни! — Там может быть что-то важное, Фейт, — возразил он, упрямо сдвинув брови. — Поместье не может простаивать только потому, что я позволил себе слечь с простудой. Простудой. Я закатила глаза, мысленно моля небеса даровать мне терпение. Грейвз вернулся с серебряным подносом, на котором возвышалась солидная стопка писем. Натаниэль потянулся к верхнему конверту. Его пальцы дрожали, когда он подцепил сургучную печать ножом для бумаг. Развернув плотный лист, он уставился на строчки. Прошло полминуты. Он нахмурился, поднес письмо ближе к глазам, затем немного отодвинул, раздраженно потирая переносицу. — В чем дело? — спросила я. — Всё плывет, — признался он с плохо скрытой досадой, бросив письмо на одеяло. — Буквы сливаются, как будто в комнате туман. — Это нормально, — заметила я. — После периода высокой температуры мышцы глаз ослабевают, возникает временное нарушение аккомодации. Слабость зрения пройдет через пару дней, когда организм восстановится. Он посмотрел на меня, затем на стопку нераспечатанных конвертов. На его лице отразилась борьба. Делегировать чтение личной и деловой переписки жене — шаг беспрецедентный, но выбора у него не было. — Фейт… — он прочистил горло, наконец решившись. — Ты не могла бы почитать мне? Я ободряюще улыбнулась, пододвинула поднос ближе и взяла первое письмо. Это оказалось послание от управляющего северными угодьями. Тот жаловался на затяжные дожди, размытые дороги и арендаторов, которые задерживали выплаты, ссылаясь на порчу части урожая. — Бездельники, — проворчал Натаниэль, закрыв глаза и слушая мой голос. — Они каждый год находят повод. То засуха, то потоп, то коровы перестали доиться из-за полнолуния. Отложи это в сторону. Чуть позже я продиктую мистеру Клэптону ответ. Пусть отправит к ним приставов, если задержка превысит месяц. — А смысл? — возразила я, откладывая лист. — Если урожай действительно сгнил, у них нечего брать. Приставы разорят их окончательно, и на следующий год эти земли будут пустовать. Не выгоднее ли дать им отсрочку или предложить отработать долг на восстановлении тех же размытых дорог? И инфраструктуру почините, и арендаторов сохранишь. Натаниэль открыл глаза и посмотрел на меня так, словно видел впервые. — Это… на удивление здравая мысль, — медленно произнес он, внимательно вглядываясь в мое лицо. Я замерла, понимая, что снова ступила на тонкий лед. Мои слова прозвучали слишком уверенно, слишком… не по-женски. Прежняя Фейт, выросшая в семье промышленника, возможно, и слышала подобные разговоры за ужином, но вряд ли стала бы предлагать экономические стратегии с такой легкостью. Для леди её круга единственной заботой должны были быть фасоны платьев и рассадка гостей, а не судьба арендаторов и рентабельность дорог. «Черт, Вера, притормози», — одернула я себя мысленно. — «Ты не на планёрке в клинике. Ты викторианская жена, которая только что предложила мужу бизнес-план вместо того, чтобы мило хлопать ресницами». Я попыталась смягчить эффект, изобразив легкое смущение и пожав плечами. — Я просто слышала, как отец обсуждал похожие проблемы с управляющими на шахтах, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал менее уверенно. — Он всегда говорил, что мертвый должник не платит процентов. Мне показалось, что здесь тот же принцип. Натаниэль продолжал смотреть на меня, но теперь в его взгляде читалось не подозрение, а скорее уважительное удивление. — Твой отец — жесткий делец, Фейт, но в логике ему не откажешь, — наконец произнес он, и уголок его губ дрогнул в намеке на улыбку. — Возможно, мне стоит иногда прислушиваться к советам дочери промышленника. Я выдохнула, чувствуя, как отпускает напряжение. Пронесло, он списал мою компетентность на гены Мейсона, а не на аномалию. — Только иногда, — улыбнулась я в ответ, беря следующее письмо из стопки. — Иначе я начну думать, что разбираюсь в управлении поместьем лучше тебя. — Не исключено, — хмыкнул он, снова закрывая глаза. — Читай дальше. Кто там еще жаждет моего внимания? Мы разобрали еще несколько деловых бумаг. Натаниэль оказался благодарным слушателем и умным собеседником. Мы обсуждали проблемы поместья так, словно делали это всю жизнь. Он удивлялся моей вовлеченности, а я наслаждалась тем, как работает его острый, аналитический ум, скрытый за аристократическим снобизмом. Следующее письмо было запечатано тяжелым красным сургучом с гербом Мейсонов — молотом, скрещенным с киркой, символом промышленной империи моего отца. — О, — я пробежала глазами первые строки и невольно нахмурилась. — Послание от отца. Натаниэль напрягся, даже не открывая глаз. — И что пишет мистер Мейсон? — его голос звучал устало. Отношения с тестем у него были сложными, и сейчас, после болезни, у него явно не было сил на дипломатию. — Он встревожен, интересуется моим здоровьем, — честно ответила я. — Спрашивает, почему ты молчишь, и прозрачно намекает, что готов приехать лично, если ты не развеешь его опасения. Натаниэль тяжело вздохнул. — Визит твоего отца сейчас… это было бы сложно. Я еще не стою на ногах, а он потребует объяснений, которых у меня пока нет. — Он просто боится за меня, Натаниэль, — сказала я мягко. — Авария с экипажем, а теперь это… Любой отец бы с ума сходил. Я посмотрела на мужа, видя, как он морщится от головной боли. — Не беспокойся об этом. Я сама ему напишу, сегодня же. — Что ты ему скажешь? — спросил он тихо. — Правду. Что я жива, со мной всё в порядке. А ты сам едва не погиб, спасая меня, и сейчас восстанавливаешь силы. Это успокоит его больше, чем любые отговорки. Он уважает силу, а твой поступок… это поступок сильного человека. Натаниэль помолчал, обдумывая мои слова. Напряжение медленно уходило из его черт. — Спасибо, Фейт, — произнес он наконец. — Ты лучше знаешь, как с ним говорить. — Я просто понимаю его язык, — ответила я, беря следующий конверт. Тонкая, дорогая бумага с едва уловимым ароматом роз, изящный, летящий почерк. Мой взгляд зацепился за подпись на обратной стороне, и сердце неприятно ёкнуло. Письмо было от Жозефины. Я замерла, чувствуя, как недавняя легкость, с которой мы разбирали дела, испаряется, оставляя после себя липкий осадок. Прежняя Фейт наверняка закатила бы истерику, потребовала прочесть письмо вслух или просто швырнула бы конверт в камин, упиваясь властью. Современная женщина во мне кричала о праве на личные границы, но ревность, тонкая и острая, колола где-то под ребрами, напоминая, что прошлое никуда не делось. Натаниэль лежал с закрытыми глазами, но даже не видя моего лица, почувствовал перемену. Его плечи напряглись, дыхание замерло на мгновение. — Что там? — спросил он тихо, и его голос потерял недавнюю расслабленность. — От кого оно? — От Жозефины, — ответила я ровно, стараясь не выдать волнения. Он открыл глаза. Краска мгновенно сошла с его лица, сменившись бледностью. Он сглотнул, но не отвел взгляд. В его глазах читалась не вина, а решимость. — Открывай, — сказал он твердо, глядя прямо на меня. — Читай вслух. Мне нечего от тебя скрывать, Фейт. Ни сейчас, ни в будущем. Я смотрела на этот конверт. В нем могла быть невинная светская болтовня, а могли быть слова, полные интимности, упреки или мольбы, которые разрушат всё то хрупкое доверие, что мы с таким трудом выстроили за эти дни. И дело было даже не в содержании, а в выборе. Если я вскрою его сейчас, то покажу, что не верю ему. Что мне нужны более весомые доказательства, чем его слова и поступки. И я приняла решение. Не вскрывая печати, я аккуратно сунула письмо в самый низ стопки неразобранной корреспонденции. — Что ты делаешь? — непонимающе нахмурился Натаниэль, слегка приподнимаясь. — Это личное, — спокойно ответила я, беря следующий конверт от лондонского поставщика вина. — Ты прочтешь его сам, когда к тебе вернется зрение. Чужие письма читать неприлично. В комнате повисла тишина. Я намеренно смотрела в текст винного счета, читая буквы, которые не имели смысла, просто чтобы не встречаться с ним взглядом, давая ему время осознать произошедшее. Когда я всё же подняла глаза, Натаниэль смотрел на меня. В его взгляде не было облегчения, только глубокое, почти осязаемое обожание, от которого у меня перехватило дыхание. Он смотрел так, словно вдруг обнаружил, что я — центр его мира. Этот взгляд был настолько открытым, беззащитным в своей нежности, что я, не привыкшая к такому вниманию, почувствовала, как краска приливает к щекам. Он понял, какой шаг я только что сделала, и насколько это было трудно для прежней меня. Натаниэль не сказал ни слова. Он просто накрыл мою руку своей и сжал её, вкладывая в это прикосновение больше, чем любые клятвы. Я опустила глаза, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. В этот момент мы стали ближе, чем когда-либо. И для этого не понадобилось ни одного вскрытого конверта. Глава 32. Незаданный вопрос Моя кровать, изящное творение французских мебельщиков, совершенно не была рассчитана на двоих взрослых людей. Первые ночи после того, как Натаниэль пришел в себя, мы старательно жались по краям матраса, сохраняя между собой невидимую демаркационную линию из смятых простыней, но во сне инстинкты брали верх над викторианскими приличиями. В это утро я проснулась от ощущения приятной, успокаивающей тяжести. В спальне царил полумрак, сквозь щель в тяжелых бархатных шторах едва пробивался серый рассветный свет. Я лежала на боку, а меня, словно надежный щит, со спины обнимал Натаниэль. Его тяжелая, горячая ладонь по-хозяйски лежала на моей талии, прижимая к его груди так плотно, что я чувствовала размеренное, сильное биение его сердца, а дыхание мерно щекотало шею, вызывая табун мурашек вдоль позвоночника. Это было невероятно интимно и пугающе правильно. Слишком правильно для женщины, которая привыкла спать одна. В памяти непрошенно всплыл Максим. Муж, который, казалось, остался в другом веке не только хронологически, но и эмоционально. Я вспомнила наши ночи. Как я пыталась прижаться к нему, ища тепла, а он раздраженно отстранялся, ворча, что ему жарко, тесно, неудобно. «Вера, не висни, мне нужно выспаться, завтра тяжелый день», — его голос, полный досады, звучал в ушах так отчетливо, словно это было вчера. Его объятия были редкой привилегией, которую нужно было заслужить, а чаще всего мы спали отвернувшись друг от друга, разделенные километрами отчуждения на двуспальной кровати. Я привыкла к этому холоду. Привыкла считать, что близость во сне — это выдумка сентиментальных романистов, а реальные люди ценят личное пространство. И вот теперь я лежала рядом с мужчиной, которого знала чуть больше двух месяцев. С аристократом, воспитанным в строгости и эмоциональной скупости. С человеком, который еще недавно считал меня врагом. И он обнимал меня так, словно я была единственным якорем в его штормовом море. Его подбородок упирался мне в макушку, колено, согнутое во сне, касалось моего бедра. Его тепло окутывало меня коконом безопасности, в котором хотелось раствориться, забыв о том, кто я и где нахожусь. Мне стало страшно от того, насколько быстро и естественно я вписалась в это пространство. Насколько легко мое тело откликнулось на его близость, предательски расслабляясь под его рукой. Я независимая и сильная, таяла от простого объятия викторианского графа. Неужели я настолько изголодалась по любви? Я затаила дыхание, боясь пошевелиться и разрушить этот хрупкий момент. Но Натаниэль вдруг глубоко вздохнул, его пальцы на моей талии дрогнули, но не отстранились. Наоборот, они медленно, почти неосознанно скользнули вверх по ребрам. Это было легкое, вопросительное движение. Его ладонь была горячей даже через батист ночной сорочки. Я почувствовала, как большой палец очертил дугу под моей грудью, едва касаясь мягкой выпуклости, и замер там, балансируя на грани дозволенного. Мое сердце заполошно забилось о ребра, точно пытаясь выпрыгнуть навстречу его руке. Дыхание Натаниэля у меня над ухом изменилось — стало чуть тяжелее, прерывистее. Я чувствовала, как напряглось его тело, прижатое к моей спине. Это было не напряжение от неловкости, а сдерживаемая сила, желание, которое он пытался обуздать усилием воли. Он ждал оттолкну ли я его, возмущусь ли, напомню ли о приличиях. Но я, оглушенная собственными ощущениями — смесью страха и острого, сладкого предвкушения, — лежала неподвижно, позволяя ему эту вольность. Внезапно его рука замерла окончательно, словно наткнувшись на невидимую стену. Он резко выдохнул, и я почувствовала, как он проснулся по-настоящему, осознав, где находится его ладонь и как тесно мы прижаты друг к другу. Мой внутренний циник уже приготовился к тому, что сейчас граф поспешно отстранится, натянет свою привычную маску ледяной аристократической отстраненности и начнет бормотать извинения. — Прости, — его голос прозвучал низко и хрипло, вибрируя где-то у меня над ухом, но руку он не убрал. — Я привык спать один. Должно быть, ночью я неосознанно потянулся к теплу… Я ждала, что его ладонь исчезнет, но она осталась лежать на моих ребрах, тяжелая и собственническая. Вместо того чтобы отодвинуться, Натаниэль вдруг уткнулся носом в мои растрепанные волосы, жадно вдыхая их запах. Его пальцы едва заметно сжались, притягивая меня еще на долю дюйма ближе, так, что я почувствовала жар его тела сквозь слои ткани. — Я даже не подозревал, — прошептал он так тихо, что слова едва различимы за стуком моего собственного сердца, — насколько это может быть приятно. Просыпаться вот так, вместе. В горле пересохло, и я не нашла, что ответить. Вся моя хваленая независимость и броня женщины двадцать первого века плавились под воздействием этого тихого, искреннего признания и той сдержанной страсти, которую я ощущала кожей. Мы пролежали так еще несколько долгих, пронзительных минут, пока тишину дома не нарушил отдаленный стук закрывшейся внизу двери. Слуги приступили к работе. Натаниэль со вздохом, полным искреннего сожаления, медленно, словно через силу, разжал пальцы и разомкнул объятия. Его рука скользнула вниз, напоследок огладив мое бедро, прежде чем он отстранился. — Скоро придет Нора с растопкой для камина, — произнес он, садясь на краю постели и проводя ладонью по лицу, словно стряхивая наваждение. — Не стоит смущать девушку зрелищем, которое окончательно разрушит её представления о моральном облике хозяев этого дома. Он поднялся, подхватил со спинки стула свежую рубашку и скрылся за дверью смежной туалетной комнаты. Вскоре оттуда донесся плеск воды и характерный звук лезвия, скользящего по кожаному ремню — граф приводил себя в порядок, сбривая отросшую за время болезни щетину. Оставшись одна в остывающей без его тепла постели, я откинула одеяло и с трудом, помогая себе руками, села на краю. Свесила ноги вниз, глядя на свои бледные, худые икры. Внутри поднималась волна глухого, липкого раздражения на собственное тело. Последняя неделя прошла в бесконечной череде забот о Натаниэле. Я жила его дыханием, его температурой, его сном. Мои собственные тренировки, те крохи прогресса, за которые я цеплялась, как утопающий за соломинку, были заброшены. И теперь, в это тихое утро, когда мир вокруг, казалось, возвращался к нормальной жизни, на меня накатил иррациональный, леденящий страх. А что, если я упустила момент? Что, если время, потраченное на спасение мужа, стало фатальным для моих нервных окончаний? Я закрыла глаза, пытаясь отогнать панику, и сосредоточилась, посылая мысленный приказ парализованным мышцам. Давай, Вера. Вспомни анатомию. Пирамидный тракт, мотонейроны, синапсы. Ты знаешь, как работают эти связи, ты сама учила этому пациентов, заставляя их верить в невозможное. Просто пошевели пальцами. Большой палец левой ноги едва заметно дрогнул. Жалкое, едва уловимое движение, больше похожее на спазм. И всё. Правая нога оставалась абсолютно безучастной к моим титаническим усилиям. Она висела, тяжелая и чужая, словно мраморная колона, приставленная к живому телу. Я закусила губу, чувствуя, как рациональное мышление врача трещит под напором эмоций женщины, которая только что лежала в объятиях мужчины. Натаниэль сейчас там, за дверью, — сильный, красивый, полный жизни. Он выйдет, сияя чистотой и здоровьем. А я останусь здесь, куклой, которую нужно пересаживать с места на место. Сегодня это вызывает у него нежность и желание опекать. Но надолго ли хватит его благородства? Жалость — топливо ненадежное, оно выгорает быстро, оставляя после себя лишь пепел раздражения и усталости. Стану ли я для него тем самым чемоданом без ручки, который и нести тяжело, и бросить совестно? Червячок сомнений точил изнутри, превращая утреннюю идиллию в горькое напоминание о моей неполноценности. Я должна была тренироваться. Должна была пахать до седьмого пота, а не млеть от теплых прикосновений и слов. Иначе все эти надежды, которые я видела в его глазах, разобьются о суровую реальность. Дверь ванной открылась. Натаниэль вышел в спальню, пахнущий свежестью, мылом и сандаловым деревом. Его лицо, гладко выбритое, снова приобрело те резкие, породистые черты, которые делали его пугающе красивым. Увидев мою сгорбленную фигуру и напряженный взгляд, устремленный на неподвижные ноги, он остановился. Я поспешно распрямила спину, натягивая дежурную улыбку, словно меня застали за чем-то постыдным. Но его глаза, казалось, видели сквозь маску. Шагнув ко мне, он не стал произносить утешительных фраз. Вместо этого Натаниэль опустился на колени. Его большие, сильные ладони легли на мои лодыжки, накрывая холодную кожу. Контраст между этим статным, полным жизни мужчиной у моих ног и моей собственной беспомощностью ударил меня под дых. Я почувствовала это прикосновение — глухое, отдаленное. Тепло его рук пробивалось сквозь онемение. — Сегодня мне нужно спуститься вниз, — произнес он, глядя на меня снизу вверх своими невозможными зелеными глазами. — За время моей болезни дела поместья пришли в некоторое запустение. Я собираюсь поработать в кабинете и был бы счастлив, если бы ты составила мне компанию. Я моргнула, пытаясь переварить его предложение. — А после обеда мы могли бы посидеть в оранжерее, — продолжил он, и его пальцы слегка сжали мою щиколотку, проверяя реакцию. — Ты заперта в этих четырех стенах уже вторую неделю, Фейт. Тебе нужен воздух и смена обстановки. Предложение было заманчивым до боли. Вырваться из спальни, которая за последние дни превратилась в лазарет, увидеть что-то кроме балдахина кровати и лица Норы… Но реальность тут же охладила мой порыв. — Натаниэль, это безумие, — возразила я, качая головой. — Мое кресло на дне озера. А ты только вчера едва мог поднять ложку с кашей. Ты еще недостаточно окреп, чтобы таскать меня на руках по всему дому. Я ожидала, что он согласится, признает разумность моих доводов. Но уголок его рта дрогнул в легкой, почти мальчишеской улыбке. — Не стоит недооценивать мои силы, когда речь идет о тебе, — сказал он просто, поднимаясь с колен и возвышаясь надо мной во весь рост. — Я готов носить тебя на руках хоть всю жизнь, Фейт. Так что один спуск в кабинет меня точно не убьет. Его слова, сказанные легко, почти шутливо, болезненным эхом отозвались внутри. Он не знал о моих утренних страхах, о том липком ужасе стать обузой, который только что сжимал мне горло. И сейчас, сам того не ведая, он дал ответ на вопрос, который я побоялась задать вслух. Глава 33. Лечебный эффект Когда Натаниэль внес меня в свой кабинет, я невольно затаила дыхание. Воздух здесь был густым, пропитанным запахами дорогой кожи, бумаг и пчелиного воска, которым натирали панели из темного дуба. Я помнила этот запах по своему первому визиту. Пока он бережно опускал меня на небольшой диванчик у окна и поправлял плед на моих ногах, меня накрыло волной воспоминаний. В ту ночь я прокралась в эту комнату как воровка, шпионка на вражеской территории. Мои руки тряслись, а кровь стучала в ушах от пережитого унижения. Я искала доказательство его измены, счет за злощастное колье, и была совершенно сломлена уверенностью в его предательстве. С того вечера прошло всего десять дней, за которые мир успел перевернуться, рухнуть в ледяную воду и выстроиться заново. Казалось, мы прожили целую жизнь, и теперь хозяин этого кабинета не просто впустил меня в свою святая святых, а принес меня сюда на руках, заботливо подсунув под спину бархатную подушку. Он устроился за своим массивным столом, а я открыла принесенную им книгу. Но я никак не могла сосредоточиться на тексте, то и дело ловила себя на том, что поверх страниц наблюдаю за Натаниэлем. За тем, как хмурятся его брови, когда он изучает счета, как длинные пальцы уверенно держат перо, как солнечный свет путается в его слегка отросших темных волосах. В кабинете царила та особенная, уютная тишина, которая бывает только между людьми, которым не нужно заполнять пустоту словами. Вдруг шелест бумаги прекратился. Натаниэль отложил письмо, которое только что вскрыл, и посмотрел на меня. В его зеленых глазах плясали теплые искры. — Письмо от лондонского мастера, — произнес он, и от звука его глубокого голоса по моей коже пробежала приятная дрожь. — Твое новое кресло будет готово к концу следующей недели. В этот раз работа идет быстрее, у них остались все чертежи и мерки. Я с шумом выдохнула, чувствуя, как невидимые тиски, сжимавшие грудь все эти дни, наконец-то ослабли. Скоро я снова перестану быть беспомощным бревном. — Это отличная новость, — искренне улыбнулась я. — Значит, нужно будет отправить кого-то в Лондон? Натаниэль медленно откинулся на спинку кресла, не сводя с меня внимательного взгляда. — Я думал о другом. Что, если нам поехать самим? Я замерла, удивленно глядя на него. — Самим? — Да, — он подался вперед, опираясь локтями о стол. Его лицо стало серьезным. — Тебе нужно уехать отсюда, Фейт, хотя бы ненадолго. После покушения на озере эти стены давят на нас обоих. Мы остановимся в хорошей гостинице, снимем тихие номера вдали от лондонской суеты. Заберем кресло, побудем несколько дней в городе. Тебе нужен отдых, а мне — уверенность, что ты в безопасности. Внутри меня всё сжалось от противоречивых чувств. Я вспомнила бал. Липкие, жалеющие и откровенно насмешливые взгляды аристократов. Появиться в столице на руках у мужа, абсолютно беспомощной казалось чем-то совершенно невозможным. Но затем Вера — врач, женщина из двадцать первого века, которая привыкла сама строить свою жизнь — возмущенно подняла голову. Я не стану прятаться по спальням из-за чужой злобы или своего временного недуга. Я расправила плечи и прямо посмотрела ему в глаза. — Хорошо. Поехали. Натаниэль едва заметно выдохнул, словно до последнего боялся моего отказа. — Я распоряжусь, чтобы начали готовить экипаж и послали телеграмму в гостиницу. Эта решимость помогла мне пережить обед. Когда Натаниэль внес меня в малую столовую, Эдмунд уже сидел за столом. Это была наша первая встреча втроем со дня бала, и воздух в комнате мгновенно стал тяжелым, словно перед грозой. Эдмунд порывисто поднялся при нашем появлении. Его движения были дергаными, неестественными. Куда подевалась его вальяжная, язвительная грация? Он избегал смотреть на меня, уставившись куда-то в район скатерти. Тишина стояла такая звенящая, что стук серебряных ложек о фарфоровые тарелки заставлял меня вздрагивать. — Как твое самочувствие, брат? — наконец выдавил Эдмунд, когда слуги налили вино. Голос его звучал глухо, словно он говорил через силу. — И твое, Фейт? Вы оба… заставили всех поволноваться. Натаниэль, сидевший во главе стола, даже не повернул к нему головы. Его профиль казался высеченным из камня. — Благодарю, — процедил он тоном, от которого вино в моем бокале могло бы заледенеть. — Мы оба идем на поправку. Эдмунд сглотнул, судорожно кивнул и уткнулся в свою тарелку. Больше он не произнес ни слова. Я чувствовала, как напряжен Натаниэль, его рука, лежащая на подлокотнике, сжалась в кулак. Он готов был защищать меня от любой угрозы, и это осознание странным теплом разливалось у меня в груди. После мучительного обеда Натаниэль снова подхватил меня на руки. — Как и обещал. В оранжерею, — тихо сказал он, унося меня прочь от душной атмосферы столовой. Пока мы шли по длинным, гулким коридорам, я положила голову ему на плечо. Сквозь плотную ткань сюртука я чувствовала тепло его тела, твердость литых мышц. Я ловила каждый его вдох, вглядывалась в черты лица, ища хоть каплю усталости от того, что я снова стала для него ношей. Но когда он, почувствовав мой взгляд, опустил глаза, в них не было ничего, кроме пронзительной, обволакивающей нежности. Уголки его губ дрогнули в легкой улыбке, и в этот момент что-то внутри меня окончательно оборвалось. Сопротивляться было бесполезно. Я влюблялась в него с каждым шагом, с каждым ударом сердца, гулко отдающимся в ушах. В оранжерее царил совершенно другой мир. Воздух здесь был влажным, сладковатым, напоенным ароматами цитрусовых деревьев и мокрой земли. Натаниэль усадил меня на плетеный диванчик и опустился рядом. Так близко, что тепло его бедра грело меня даже сквозь слои юбок. — Здесь так чудесно, — искренне выдохнула я, разглядывая причудливые изгибы тропических лиан. — Сколько сил нужно, чтобы поддерживать всё это в таком великолепии в английском климате. Натаниэль посмотрел на меня с легкой грустью и замешательством. — Раньше ты не одобряла эти траты, — медленно произнес он, скользя взглядом по моему лицу, словно заново его изучая. — Называла стеклянную теплицу немодным, провинциальным капризом. Я мысленно застонала, щедро осыпая прошлую владелицу тела всеми известными мне ругательствами. Каким же непроходимым, поверхностным снобом нужно было быть! Назвать этот райский сад, полный жизни и красоты, «провинцией», просто потому, что он не вписывался в лондонские светские тренды? Вереница диагнозов, начиная от эмоциональной тупости и заканчивая клиническим скудоумием, пронеслась в моей голове. Господи, сколько же ран эта женщина успела ему нанести своим ледяным высокомерием... — Эта оранжерея… — голос Натаниэля дрогнул. — Она была страстью моей матери, мне хотелось сохранить её. У меня защемило сердце от той неприкрытой уязвимости, с которой он это произнес. Я чуть подалась вперед, преодолевая остатки дистанции, и накрыла его ладонь своей. Он тут же доверчиво сплел свои пальцы с моими. Видимо, этот жест стал для него своеобразным разрешением расслабиться. Натаниэль заговорил: начал рассказывать о привезенных с континента семенах, о капризных орхидеях, требующих сложного температурного режима, о хрупких черенках, которые с трудом пережили прошлую зиму. Его голос, низкий и размеренный, журчал, мягко заполняя пространство оранжереи. Он говорил долго, увлеченно, и в какой-то момент, прервавшись на полуслове, чтобы перевести дыхание, машинально облизал пересохшие губы. Это простое, совершенно неосознанное движение сработало как щелчок выключателя. В одну секунду тропические лианы, климатические режимы и проблемы английской ботаники перестали для меня существовать. Мой взгляд намертво прикипел к его рту. Я смотрела, как двигаются его красиво очерченные, сейчас чуть влажные губы, и в памяти яркой, обжигающей вспышкой возник тот день в осеннем саду, когда мы остановились на гравийной дорожке, он ослабил шарф на моей шее и хрипло признался, что хочет меня поцеловать. То особенное мгновение, прерванное появлением Эдмунда. По спине побежали мурашки, а внизу живота мгновенно завязался тугой, горячий узел. Интересно, каково это целовать его по-настоящему? Заметив мой изменившийся, застывший взгляд, Натаниэль осекся, так и не закончив фразу о каком-то экзотическом папоротнике. Его пальцы под моей ладонью напряглись. — Ты меня не слушаешь, — хрипло констатировал он. — О чем ты сейчас думаешь, Фейт? Викторианской леди сейчас положено было опустить глаза и густо покраснеть, но я была родом из другого времени. Я знала – чтобы получить желаемое, придется атаковать первой. — О том дне в саду, когда прибыл Эдмунд, — произнесла я ровным голосом, глядя прямо на его напряженные губы. — Помнится, ты тогда сказал, что хочешь меня поцеловать. Но, увы, так и не исполнил начатое. Натаниэль замер, перестав дышать. На его скулах проступил явный, почти юношеский румянец. Граф Блэкторн совершенно не ожидал от собственной жены такой возмутительной прямолинейности. Его хваленая викторианская выдержка затрещала по швам прямо на глазах. — Фейт... — он сглотнул, и его кадык нервно дернулся. Глаза потемнели, превратившись в черно-зеленые озера. — Ты намеренно меня провоцируешь? Ты... ты постоянно заставляешь меня забывать обо всех мыслимых правилах и приличиях. В его голосе смешались растерянность, возмущение и глухое, рвущееся наружу желание. Я с деланным безразличием пожала плечами и попыталась мягко высвободить свои пальцы из его горячей ладони. — Ну, раз принципы важнее, — протянула я с легким, разочарованным вздохом, демонстративно отводя взгляд к ближайшей лиане. — Тогда, конечно, продолжим лекцию об орхидеях. На чем мы там остановились? На климатических особенностях? Но он не позволил мне отнять руку. Вместо этого Натаниэль резко подался вперед. Его пальцы, до этого нежно переплетенные с моими, властно сжались, а свободная рука решительно легла мне на затылок, зарываясь в волосы и не оставляя ни малейшего пути к отступлению. От лектора-ботаника не осталось и следа. — К черту принципы, — хрипло выдохнул он, обжигая мое лицо прерывистым дыханием. И, окончательно сбросив броню сдержанного джентльмена, он жадно накрыл мои губы своими. От его жесткого, нетерпеливого напора у меня на секунду перехватило дыхание, но мне было мало. Когда он чуть отстранился, тяжело дыша, собираясь, видимо, извиниться за несдержанность, я подалась вперед. Приоткрыла губы и смело, дразняще провела кончиком языка по его нижней губе, разрушая последние бастионы его благопристойности. Натаниэль издал глухой, почти звериный рык, который горячей вибрацией отдался в моей груди. Вся его викторианская выдержка, вышколенный годами самоконтроль, разлетелись вдребезги. Его сильные руки мгновенно подхватили меня, и одним сильным, собственническим рывком перетянули с диванчика прямо к нему на колени. Поцелуй обрушился на меня с сокрушительной силой — отчаянный, голодный, требующий. Это был поцелуй мужчины, который слишком долго запрещал себе чувствовать, а теперь сорвался. Я со стоном обвила руками его шею, зарываясь пальцами в густые волосы на затылке. Его горячая, широкая ладонь скользила по моей спине, не заботясь о правилах приличия, сминая ткань платья. Он прижимал меня к себе так тесно, так безжалостно крепко, словно пытался вплавить в собственное тело, забрать себе целиком. Мы целовались, забыв о воздухе, манерах и обо всем мире за запотевшими стеклянными стенами оранжереи. В этом поцелуе смешался весь наш пережитый страх потерять друг друга, невысказанная нежность и сумасшедший голод последних дней, когда мы находились на краю гибели. Когда кислород все же закончился, мы нехотя, с трудом оторвались друг от друга. Я прислонилась пылающим лбом к его плечу, судорожно хватая ртом влажный воздух и стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. Губы горели огнем, прическа наверняка превратилась в воронье гнездо, но я не могла сдержать счастливой, пьяной улыбки. — Не знаю, как было раньше, — прошептала я, задыхаясь и чувствуя, как его тяжелое дыхание шевелит мои волосы, — но теперь оранжерея — мое любимое место. Думаю, мне нужно прописать ежедневные визиты сюда… в лечебных целях. Натаниэль запрокинул голову, и под стеклянными сводами раздался его смех — не сдержанная усмешка аристократа, а искренний, глубокий, бархатный смех свободного человека. Он прижал меня к себе еще крепче и уткнулся лицом в мои растрепанные волосы. — Ты совершенно невероятная, — хрипло выдохнул он мне в макушку. — Невероятная и невыносимая. Глава 34. Щелчок замка После ужина, который мы провели в спасительном одиночестве моей комнаты, сославшись на усталость, Натаниэль отнес меня в ванную комнату. Он деликатно удалился, оставив меня на попечение Норы. Горничная помогла мне принять теплую ванну с успокаивающими травами, расчесала волосы и переодела в тонкую батистовую сорочку. Всё это время внутри меня порхали бабочки размером с хороших воробьев. После того, что произошло днем в оранжерее, воздух между нами изменился. Он стал искрящимся от невысказанных обещаний. Стоило мне вспомнить жар его губ и собственнический рывок, которым он усадил меня к себе на колени, как по телу прокатывалась горячая волна, оседая тянущим узлом внизу живота. Я не хотела форсировать события, как врач прекрасно понимая, что Натаниэль только-только встал на ноги после тяжелейшей пневмонии, да и мое собственное тело еще было далеко от идеала. Но женская часть меня, изголодавшаяся по нормальным, здоровым эмоциям и простому человеческому теплу, отчаянно реагировала на каждое его приближение. Натаниэль перенес меня в кровать, уложив на свежие простыни с такой осторожностью, словно я была величайшей драгоценностью. Как только Нора закончила взбивать подушки, он коротким кивком отослал ее. Девушка проворно присела в книксене и выскользнула в коридор. Я ожидала, что Натаниэль, как делал это раньше, пожелает мне спокойной ночи и устроится с книгой в кресле у камина, соблюдая дистанцию. Но вместо этого он подошел к двери и решительно повернул ключ в замке. Металлический щелчок прозвучал в тишине комнаты оглушительно громко. Я приподнялась на локтях, чувствуя, как от этого звука по спине пробежала интригующая дрожь. — Запираете дверь, милорд? — не удержалась я от иронии, пытаясь за шуткой скрыть внезапное волнение. — Боитесь, что я сбегу? Натаниэль медленно обернулся. В неровном, мерцающем свете свечей его глаза казались совсем темными. В его позе, в развороте плеч не было ни капли прежней викторианской скованности или смущения, которые сопровождали наши вечера до его болезни. — Я прячу нас от всего света, Фейт, — его голос прозвучал низко и бархатно. Он неспешно направился к кровати, не сводя с меня пристального взгляда. — Я хочу провести вечер со своей женой, не вздрагивая от каждого шороха в коридоре и не ожидая, что в любую секунду может войти кто-то из слуг. Он сел на край постели, прямо поверх одеяла. Матрас прогнулся под его тяжестью, и я невольно подалась в его сторону. Натаниэль неторопливо расстегнул серебряные запонки на манжетах своей белоснежной рубашки. Затем аккуратно закатал рукава до локтей, обнажая сильные предплечья. Это был такой домашний, обезоруживающе интимный жест, от которого веяло спокойной, уверенной силой. Я сглотнула, внезапно почувствовав, как в комнате становится жарко. — Нам нужно продолжить твое лечение, — мягко произнес Натаниэль, откидывая край одеяла и открывая мои ноги. В тот единственный раз, когда мы делали массаж перед самой его болезнью, он был напряжен как струна. Каждое его прикосновение было пропитано викторианским стыдом и страхом нарушить приличия. Но сегодня всё было иначе. Никакой неловкости, отведенных взглядов или извиняющегося бормотания. Его большие, горячие ладони уверенно обхватили мою ступню. В каждом движении его пальцев сквозила откровенная, почти собственническая ласка. И, что самое поразительное, мое тело откликалось на нее гораздо ярче, чем тогда. Тепло его рук больше не было глухим эхом где-то на периферии сознания. Оно мгновенно проникало под кожу, и приятная, тягучая дрожь, похожая на слабое электрическое напряжение, медленно ползла вверх по нервным окончаниям. Натаниэль массировал икру, плавно поднимаясь выше. Но самое волнующее заключалось не в его прикосновениях, а в том, что он совершенно не смотрел на свои руки. Его взгляд был прикован к моему лицу. Он словно читал по моим глазам каждую вспыхнувшую эмоцию, отслеживая каждый мой вдох, который предательски становился всё более неровным. — О чем ты думаешь? — тихо спросил он, когда его ладони достигли колена. Его голос стал чуть хриплым, потеряв привычную аристократическую четкость. Я попыталась сосредоточиться на разговоре, чтобы окончательно не потерять голову. Его большие пальцы сейчас медленно, круговыми движениями разминали чувствительную кожу под коленом, посылая в мозг сигналы, не имеющие ничего общего с медициной. — О Лондоне, — честно призналась я, нервно комкая в пальцах край сорочки. — О нашей поездке. Его руки скользнули еще выше, на бедро. Я судорожно, со всхлипом выдохнула. Натаниэль мгновенно остановил ладони, но не убрал их. Вместо этого он оставил их лежать на бедре, лишь медленно поглаживая внутреннюю сторону большими пальцами. От этого простого, дразнящего ритма у меня помутилось в голове. — Тебя что-то тревожит? — спросил он, и в его тоне промелькнуло беспокойство, смешанное с тем же сдерживаемым желанием. — Я нервничаю, — проговорила я, и отвела взгляд, не в силах выдержать его пристальность. — Из-за того, как на нас будут смотреть. Граф Блэкторн таскает на руках свою парализованную жену по лондонским улицам. В обществе это назовут позором или уродством. Я не хочу, чтобы из-за меня ты стал объектом их насмешек или унизительной жалости. Натаниэль чуть сильнее сжал пальцы на моем бедре — не больно, но властно, заставляя меня снова посмотреть ему в глаза. Лицо его в одно мгновение утратило мягкость, челюсти упрямо сжались, а во взгляде блеснула холодная, хищная сталь. — Пусть только попробуют посмотреть не так, — процедил он с такой ледяной, непоколебимой уверенностью, что у меня перехватило дыхание. — Мне плевать на общество, Фейт. Плевать на их лицемерные правила и шепотки за спиной. Он чуть подался вперед, нависая надо мной, и его голос упал до угрожающего шепота: — Ты — моя жена. И я буду нести тебя на руках с такой гордостью, что они подавятся собственными языками, прежде чем посмеют сказать хоть слово. Тебе нечего бояться. Пока я жив, никто в этом мире больше не посмеет посмотреть на тебя с жалостью. От его слов внутри меня разлилось такое невероятное, всепоглощающее чувство защищенности, какого я не испытывала никогда в жизни. Это было не просто обещание — это была клятва рыцаря, готового выйти с мечом против целого мира ради женщины, в которую он верил. Прежняя независимая Вера, возможно, и нашла бы в себе силы съязвить по поводу излишнего пафоса, но сейчас у меня просто перехватило горло. Я медленно потянулась к нему, преодолевая небольшое расстояние между нами, и коснулась кончиками пальцев его щеки. Я провела большим пальцем по резкой линии скулы, словно хотела стереть с нее напряжение. — Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как предательски дрожат губы. Натаниэль замер под моей рукой. Гнев в его глазах мгновенно растворился. Не отводя от меня потяжелевшего взгляда, он чуть повернул голову, прижимаясь щекой к моей руке с такой обезоруживающей нежностью, что у меня защемило в груди. А затем медленно коснулся губами центра моей ладони. Этот горячий и долгий поцелуй, отозвался дрожью внутри. Его рука, всё ещё лежащая на моем бедре, инстинктивно сжалась сильнее, словно отвечая на ту искру, что проскочила между нами. В спальне воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине и нашим собственным, сбившимся дыханием. Мы замерли на этой грани, связанные единым, обжигающим напряжением. Воздух в комнате сгустился настолько, что его, казалось, можно было резать ножом. Глаза Натаниэля потемнели до состояния грозового неба, и я видела, как тяжело вздымается его грудь под тонкой тканью рубашки. Но затем он с усилием зажмурился, и глубоко, прерывисто вдохнул. Медленно, с очевидной неохотой отстранился от моей ладони. Его пальцы соскользнули вниз с моего бедра. — Нам... — его голос прозвучал так хрипло, словно он сорвал его, крича на ветру. Он прочистил горло и, не поднимая глаз, сосредоточенно взялся за мою правую лодыжку. — Нам нужно размять и вторую ногу, Фейт. Иначе кровообращение будет неравномерным. В его словах звучала врачебная рациональность, но то, с какой отчаянной силой он стиснул челюсти, выдавало истинную причину его отступления: граф Блэкторн собирал по крупицам остатки своего самоконтроля, чтобы не зайти слишком далеко. Закончив массаж, Натаниэль аккуратно опустил подол моей сорочки и заботливо укрыл меня одеялом. Потом он потянулся к прикроватному столику и один за другим загасил язычки пламени на свечах. Спальня погрузилась в уютный, густой полумрак, разбавляемый лишь мягкими отсветами тлеющих в камине углей. Он скользнул под одеяло рядом со мной. Но, в отличие от предыдущих ночей, не стал отодвигаться на свою половину кровати. Наоборот, он не оставил между нами ни дюйма спасительной дистанции — просто и абсолютно естественно придвинулся вплотную, притянув меня к себе. Я чуть запрокинула голову, и в темноте он безошибочно нашел мое лицо. Это не было похоже на тот жадный, отчаянный взрыв, что накрыл нас днем в оранжерее. Натаниэль подарил мне несколько легких, невесомых поцелуев: бережно коснулся губами виска, провел по скуле и мягко поцеловал в самый уголок губ, словно запечатлевая на моей коже безмолвную клятву верности, которую не нужно было произносить вслух. Я уютно уткнулась носом в изгиб его шеи, вдыхая аромат сандала и теплой кожи, и закрыла глаза. Под моей щекой мерно и тяжело билось его сердце, убаюкивая лучше любого снотворного. В голове пронеслась странная, щемящая мысль. Там, в двадцать первом веке, моя семейная жизнь обернулась катастрофой, ледяным отчуждением и предательством. Мой брак был ошибкой. Но здесь, запертая в чужом парализованном теле, в суровом викторианском мире, в объятиях мужчины, который еще недавно казался мне ледяной глыбой, я вдруг почувствовала себя абсолютно на своем месте. Возможно, именно здесь, сквозь все испытания и страхи, у меня наконец-то появился шанс стать по-настоящему счастливой женщиной, которую любят и оберегают. Глава 35. Новые воспоминания К обеду четверга мы тронулись в путь. Экипаж мерно покачивался на рессорах, увозя нас всё дальше от мрачных тайн и гнетущей атмосферы особняка. Внутри кареты было тепло и уютно. Я сидела, облокотившись на мужа, и его рука бережно обнимала меня за талию, прижимая к себе на каждом крутом повороте или ухабе. Эта физическая близость, которая еще недавно казалась немыслимой, теперь воспринималась как нечто абсолютно естественное и необходимое, словно само дыхание. Я с любопытством смотрела в окно, наблюдая, как сонные сельские пейзажи постепенно сменяются более оживленными пригородами. — Что это за шпили виднеются там, за холмом? — спросила я, указывая на сероватый горизонт. Натаниэль проследил за моим взглядом. Его подбородок мягко мазнул меня по макушке, а губы на мгновение задержались на волосах в легком, почти невесомом поцелуе. — Это старое аббатство, — ответил он своим глубоким, спокойным голосом. — А чуть дальше, если присмотреться, можно увидеть руины сторожевой башни. В детстве мы с Эдмундом часто сбегали туда играть, пока гувернеры сбивались с ног в поисках. Я улыбнулась, живо представив маленького Натаниэля, наверняка такого же неулыбчивого, с серьезными зелеными глазами, сжимающего в руках деревянный меч и защищающего свою воображаемую крепость. — Не могу поверить, что когда-то ты нарушал правила и сбегал от учителей, — тихо рассмеялась я, чуть поворачивая голову, чтобы заглянуть в его лицо. Натаниэль усмехнулся. Его большой палец медленно, ласкающе провел по моему боку сквозь ткань дорожного платья. — Поверь, Фейт, расплата за эти побеги была более чем реальной, — в его голосе мелькнула легкая, застарелая тень. — Отец считал, что будущий наследник не имеет права на мальчишеские глупости. Как старший сын, я нес ответственность не только за свои порванные бриджи, но и за синяки Эдмунда. Наказания розгами в кабинете отца были весьма… доходчивыми уроками дисциплины. Моя улыбка погасла. Я представила сурового мужчину, выбивающего детство из своего старшего сына ради призрачного понятия "чести рода". В груди шевельнулась острая, защитная нежность. Не задумываясь о том, насколько это уместно в трясущейся карете, я протянула руку и накрыла его ладонь, лежащую на моей талии, переплетая наши пальцы. Натаниэль замер на долю секунды, а затем его пальцы крепко, с благодарностью сжали мои. В его взгляде, устремленном на меня, не было ни следа прошлых обид, только теплое, глубокое осознание того, что теперь он не один. — Зато я выучил каждый камень в той башне, — добавил он. — Возможно, когда-нибудь я покажу её тебе. Всю оставшуюся дорогу он послушно исполнял роль моего личного гида, рассказывая об истории земель, которые мы проезжали. Его голос убаюкивал, а легкая, непринужденная беседа, прерываемая долгими взглядами и случайными прикосновениями, создавала пьянящую иллюзию, что мы — обычная, счастливая пара, отправившаяся в свое первое настоящее романтическое путешествие. В какой-то момент повисла недолгая пауза. Натаниэль снова задумчиво провел большим пальцем по моему боку, а затем тихо спросил: — Фейт… как твоя память? Ничего больше не вспомнила? Никаких образов из прошлого? Я замерла, почувствовав внезапный укол совести. — Нет, — я покачала головой, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всё по-прежнему. Словно густой туман. Иногда мне кажется, что моя жизнь началась в тот момент, когда я очнулась в кровати после аварии. Я ожидала услышать в его голосе дежурное сочувствие или вздох разочарования, но вместо этого рука на моей талии сжалась крепче. Натаниэль притянул меня к себе так, что мое ухо оказалось прижатым к его груди, прямо над гулко бьющимся сердцем. — Не мучай себя попытками вспомнить, — выдохнул он хрипло. — Если прошлое ускользает, значит, так тому и быть. Мы просто создадим новые воспоминания, Фейт, взамен утраченных. И напишем нашу историю заново. В его объятиях было столько сдержанной, почти отчаянной нежности, словно подсознательно он всё же боялся, что с возвращением памяти воскреснет и та ледяная стена, что годами стояла между ним и женой. И хотя глубоко внутри меня больно кольнула вина оттого, что я обманываю его самим фактом своего существования, я лишь закрыла глаза и теснее прижалась к нему в ответ. *** К вечеру мы въехали в Лондон. Город встретил нас густым смогом, стуком сотен копыт по брусчатке и многоголосым гулом. Гостиница, которую выбрал Натаниэль, находилась в респектабельном, тихом районе, вдали от шумного центра. Это было элегантное здание из светлого камня, дышащее сдержанной роскошью. Когда карета остановилась у парадного входа, швейцар поспешно распахнул дверцу. Натаниэль легко подхватил меня на руки и шагнул на тротуар. В просторном холле, устланном мягкими коврами, нас уже ждал управляющий — лысеющий, суетливый мужчина в безупречном сюртуке. Он приготовился расплыться в дежурной подобострастной улыбке, но как только граф переступил порог, эта улыбка мгновенно сползла с его лица, сменившись выражением неподдельного шока. Его глаза округлились, скользнув по моим безвольно свисающим юбкам, а затем в панике метнулись к лицу Натаниэля. Управляющий явно не был готов к тому, что граф Блэкторн появится в его респектабельном холле в роли носильщика для собственной жены. — М-милорд! Миледи! — он судорожно сглотнул и низко поклонился, нервно потирая руки. Его голос дрогнул. — Какая честь принимать вас. Добро пожаловать. Только… боюсь, произошла досадная накладка. Натаниэль остановился. Его лицо мгновенно утратило ту мягкость, что была в карете, и приобрело знакомое мне выражение ледяной аристократической отстраненности. — Какая накладка? — сухо поинтересовался он. Управляющий покрылся испариной. — Видите ли, ваша светлость… В телеграмме было указано, что вы желаете снять большой люкс с одной спальней. Мы подготовили наши лучшие апартаменты. Но поскольку вы прибыли с супругой… — он запнулся, бросив на меня извиняющийся, но красноречивый взгляд. — Нам потребуется некоторое время, чтобы подготовить для вас другие, смежные номера. Если вы соблаговолите подождать в гостиной… Я почувствовала, как щеки обжигает румянец. Ситуация была донельзя неловкой. Мне захотелось провалиться сквозь землю или хотя бы спрятать лицо на груди мужа. Но Натаниэль даже не шелохнулся. Он чуть вздернул подбородок и посмотрел на управляющего таким ледяным, не терпящим возражений взглядом, что тот невольно сделал шаг назад. — Никакой накладки не произошло, любезный, — чеканя каждое слово, произнес Натаниэль. Его голос был ровным, но в нем звенела сталь. — В телеграмме всё указано верно. Я буду ночевать со своей женой в одной комнате. Ей требуется регулярный медицинский уход и моя помощь, и я не намерен бегать к ней через коридоры каждый раз, когда ей что-то понадобится. Управляющий резко побледнел, словно из него разом выкачали всю кровь. Он сглотнул, осознав, что только что попытался диктовать правила поведения одному из самых влиятельных людей королевства. Медицинский уход был железным оправданием, против которого не поспоришь, даже если оно звучало как прикрытие. — К-конечно, ваша светлость! Прошу прощения за недопонимание! — заикаясь, затараторил он, кланяясь чуть ли не до пола. — Апартаменты полностью готовы. Мальчики сейчас же отнесут ваш багаж. Прошу за мной! Пока мы шли за семенящим управляющим по широкой лестнице, я уткнулась лицом в сюртук Натаниэля, чтобы скрыть глупую, счастливую улыбку. Мое смущение как рукой сняло. Внутри расцветала невероятная гордость за этого мужчину. Он сказал, что ради меня готов ломать любые правила этого чопорного общества. И он не отступил от своих слов ни на йоту. Глава 36. Закрытая дверь Апартаменты превзошли все мои ожидания. Просторная гостиная с камином, тяжелые бархатные портьеры глубокого винного цвета и огромная спальня с широкой кроватью — всё здесь дышало уютом и надежным, спокойным уединением. Закрыв за коридорным тяжелую дубовую дверь, мы словно отгородились от всего мира. Здесь, вдали от Блэкторн-холла, нам не нужно было постоянно оглядываться через плечо, прислушиваться к шагам в коридоре и гадать, кто из обитателей поместья желает нам смерти. Опасность, невидимой тенью висевшая над нами последние недели, осталась где-то там, среди сельских туманов. Натаниэль распорядился подать ужин прямо в номер. Мы сидели за небольшим круглым столом у жарко натопленного камина. В хрустальных бокалах искрился рубиновый напиток, на тарелках остывала изысканная еда, к которой мы едва притронулись. Без гнетущего напряжения родных стен Натаниэль казался другим человеком — расслабленным, открытым, сбросившим с плеч невидимый груз. Мы говорили обо всем на свете: о книгах, музыке, лондонской суете за окном. Он шутил, рассказывал забавные, лишенные привычной горечи истории из своей юности, и я ловила себя на мысли, что постоянно улыбаюсь, не сводя глаз с его оживленного лица. Впервые за всё время моего с ним знакомства между нами не стояло никаких преград. И это пугающе напоминало настоящий медовый месяц. Ближе к ночи, когда посуда была убрана, а свечи начали догорать, мы перешли к нашему новому, установившемуся за последнюю неделю ритуалу. Натаниэль отнес меня на кровать, снял сюртук и, закатав рукава рубашки, принялся за массаж. Его руки уверенно и ритмично скользили по моей коже, глубоко разминая мышцы голеней. Я откинулась на подушки, расслабляясь под этим привычным, спасительным теплом, как вдруг почувствовала нечто новое. Глубоко внутри, там, где месяцами царила мертвая тишина, возникло странное, покалывающее ощущение. Словно по уснувшим нервным волокнам проложил себе путь крошечный разряд тока, пробивая блокаду. Это было не глухое тепло от его рук, а мой собственный, внутренний отклик. Я инстинктивно потянулась мыслью к своим ногам, всю силу воли концентрируя на левой ступне. — Натаниэль… — выдохнула я, резко приподнимаясь на локтях. — Посмотри. Он тут же замер, его напряженный взгляд метнулся к моим ногам. Я стиснула зубы, мысленно прорисовывая каждое движение, посылая сигнал от мозга к мышцам. Давай же, ну. И это произошло. Не только большой палец, который уже подавал слабые признаки жизни раньше, но и весь свод стопы едва заметно напрягся. Соседние пальцы дрогнули и послушно согнулись вниз. Но самым поразительным было то, что произошло секундой позже: словно поймав эхо этого импульса, легкая, судорожная дрожь прошла и по правой ступне, которая до этого оставалась абсолютно безучастной ко всем моим усилиям. Натаниэль шумно, с присвистом втянул воздух. Его руки обхватили мои лодыжки так бережно, словно они были вырезаны из тончайшего хрусталя. — Боже мой, Фейт, — прошептал он, не веря своим глазам. Он поднял на меня взгляд, в котором смешались потрясение и глубокий, неподдельный восторг. — Правая нога... Она тоже отреагировала. — Я почувствовала это, — мой голос дрожал от сдерживаемых слез. Натаниэль порывисто склонился и прижался горячими губами к моему колену. — Это только начало, — произнес он с такой твердой уверенностью, что она передалась и мне. — И это твоя заслуга. Твоя воля и упрямство. Ты заставила свое тело проснуться, потому что ни на секунду не сдавалась. — Я бы не справилась одна, — возразила я, мягко накрывая ладонью его жесткие темные волосы. — Мое упорство ничего бы не стоило без твоих рук. Без того, что ты каждый вечер, не жалея сил, заставлял мою кровь двигаться. Это и твоя победа тоже. Натаниэль замер под моей рукой. На его скулах проступил легкий румянец, выдававший его смущение. Граф Блэкторн совершенно не умел принимать похвалу в свой адрес, считая заботу о близких своим прямым, безоговорочным долгом. Но по тому, как потеплел его взгляд, и как его пальцы, сжимавшие мои лодыжки, дрогнули в ответном, ласковом движении, я поняла, что мои слова попали точно в цель. Внутри меня всё пело. Как врач, я знала, что восстановление двусторонней проводимости — это колоссальный прорыв в реабилитации. А как женщина — я просто была бесконечно счастлива делить этот момент триумфа с мужчиной, который в меня поверил. Позже, когда свечи были погашены и мы устроились под одеялом, эмоции от моего маленького триумфа всё еще бурлили в крови. Натаниэль лежал рядом, привычно и собственнически притянув меня к себе. Его губы мягко касались моего виска, скулы, а затем неторопливо спустились к губам. Поцелуй, начавшийся как нежное, убаюкивающее прикосновение, быстро изменил тональность. Он стал глубоким, тягучим и обжигающим. Я чувствовала, как тяжело вздымается его грудь, как учащенно бьется сердце, откликаясь на мою близость. Воодушевленная нашим медицинским чудом и опьяненная той искренностью, что царила сегодня между нами, я решила действовать чуть смелее. Моя рука скользнула по его груди. Под моими пальцами была лишь мягкая, тонкая ткань его ночной сорочки. Я нащупала завязки у ворота и, чуть потянув за них, скользнула пальцами в образовавшийся вырез, касаясь горячей кожи. Я мягко провела пальцами по его ключице, ожидая, что он ответит, прижмет меня еще крепче или перехватит инициативу, ведь его сбивчивое дыхание и жадность поцелуя кричали о желании. Но как только мои пальцы коснулись его кожи, произошло нечто странное. Мышцы под моей рукой вдруг окаменели. Натаниэль замер, словно налетев на невидимую стену. Он резко, с болезненным вздохом прервал поцелуй. Тяжело сглотнув, он перехватил мое запястье, не грубо, но с непреклонной, пугающей твердостью, и медленно отвел мою руку от своей груди. — Тебе пора отдыхать, Фейт, — его голос звучал хрипло и неестественно глухо, словно он заставлял себя говорить. Он не смотрел мне в глаза, его взгляд был устремлен куда-то поверх моего плеча, в темный угол комнаты. — Это был долгий день. И столько волнений… Тебе нужно набраться сил. Он коротко, почти формально поцеловал меня в лоб, аккуратно высвободился из моих объятий и отодвинулся на несколько дюймов. Между нами тут же образовалась ощутимая, прохладная пустота. Я лежала в темноте, слушая его прерывистое, неровное дыхание, и чувствовала себя так, словно перед моим носом захлопнули тяжелую дверь. Что сейчас произошло? Я была абсолютно уверена, что он хотел меня. Его тело говорило об этом громче любых слов. Но в ту секунду, когда я показала, что тоже хочу его, что-то в нем сломалось. Он не просто отстранился — он закрылся, спрятавшись за ширмой заботы, как за щитом. Мой мозг врача, спасаясь от подступающей обиды, лихорадочно начал анализировать ситуацию с клинической точки зрения. Я прекрасно знала, что паралич нижних конечностей сам по себе не является препятствием для физической близости. Тем более сейчас, когда чувствительность возвращалась, а нервные окончания снова начали подавать сигналы. Мое тело было живо, кровообращение восстанавливалось, оно откликалось на его ласки, и никаких реальных преград для нас не существовало. Но что об этом могла знать викторианская медицина? В девятнадцатом веке, с его пуританскими нравами и дремучими заблуждениями относительно женской физиологии, местные эскулапы наверняка придерживались иного мнения. Скорее всего, лекари вбили Натаниэлю в голову, что для парализованной, «хрупкой» супруги любые сильные эмоции, а тем более плотское волнение, категорически противопоказаны и могут привести к фатальным последствиям или нервному срыву. Может быть, он просто боится навредить мне, думая, что мое тело не выдержит напряжения? А возможно, причина крылась в чем-то совершенно ином, глубоко спрятанном в тех годах их брака, о которых я ничего не знала. Я прикусила губу, чувствуя, как в груди расползается тяжелый, холодный комок. Было больно, но я заставила себя сделать ровный вдох. Я не стану устраивать сцен, не стану давить на него или требовать немедленных объяснений, разрушая то хрупкое доверие, которое мы только начали выстраивать. Всему свое время. Рано или поздно я найду ключ к этой закрытой двери и развею его страхи — будь то медицинские заблуждения этого века или призраки их прошлого. А пока я просто закрою глаза и подожду утра. Глава 37. Новое кресло и старые письма Завтрак в нашем лондонском номере прошел в напряженной тишине. Натаниэль сидел напротив меня, безупречно одетый, с идеально прямой спиной, но я видела, как скованы его движения. Он избегал встречаться со мной взглядом, слишком сосредоточенно изучая утреннюю газету и почти не притронувшись к еде. Вчерашний инцидент висел между нами тяжелым, невысказанным вопросом. Моя уязвленная женская гордость тихонько ныла, нашептывая обиды, но современная, взрослая часть меня быстро пресекла этот эгоизм. Я слишком хорошо знала, как выглядят защитные механизмы. Если человек возводит такую глухую стену, значит, за ней прячется уязвимость, а не пренебрежение. У каждого свои триггеры и свои границы, и штурмовать их сейчас, когда он напряжен как струна, было бы жестоко. — Прекрасное утро, — спокойно нарушила я тишину, намазывая тост джемом. — Во сколько мы отправимся в мастерскую? Натаниэль едва заметно выдохнул, словно ожидал упреков, и опустил газету. — Экипаж будет подан через час, — его голос прозвучал чуть суше обычного, но в нем проскользнуло явное облегчение от того, что я не стала заводить разговор о вчерашнем вечере. *** Мастерская пахла свежей стружкой, дорогой кожей и машинным маслом. Когда подмастерье выкатил на середину зала мое новое кресло, у меня перехватило дыхание. Оно было значительно легче и изящнее того, что покоилось на дне озера: темное полированное дерево, мягкое кожаное сиденье и большие, плавно идущие колеса с удобными металлическими ободами. Натаниэль бережно усадил меня в кресло. Едва оказавшись в нем, я положила руки на обода и крутнула их. Кресло послушно покатилось вперед. Я сделала круг по мастерской, легко развернулась, чувствуя, как внутри расцветает подзабытое, пьянящее чувство свободы. Я снова могла двигаться сама! Обернувшись, я подъехала к Натаниэлю. Он стоял у входа, заложив руки за спину; его плечи все еще выдавали отголоски той глухой, напряженной стены, что выросла между нами ночью. — Удобно? — спросил он ровно. — Мастер учел требования к весу и балансу. Я остановила кресло вплотную к нему. Убедившись, что подмастерье ушел в дальний конец зала, я поймала взгляд мужа и легким движением пальцев поманила его к себе. Натаниэль чуть нахмурился, но послушно склонился, опираясь рукой о подлокотник. — Буду с тобой честна, — шепнула я так тихо, чтобы мои слова коснулись только его слуха. — Возможность передвигаться самой — это невероятное облегчение. Но я уже начинаю скучать по твоим рукам. Мне было в них очень... уютно. Я видела, как дрогнули его ресницы. На секунду он замер, осмысливая услышанное, и та невидимая броня, которую он носил с самого утра, наконец осыпалась. Уголки его губ дрогнули в теплой улыбке. — Что ж, — его голос стал на полтона ниже, приобретя бархатистые, лукавые нотки. — Боюсь, в таком случае мне придется тайно доплатить мастеру, чтобы время от времени у этого чудесного кресла отваливалось колесо. Исключительно ради того, чтобы вернуть себе свои привилегии. Я тихо рассмеялась, чувствуя, как от сердца окончательно отлегло. — Раз уж главное дело сделано, — спросила я, с удовольствием откидываясь на спинку, — какие у нас дальнейшие планы? Выражение лица Натаниэля вновь стало по-деловому собранным, но тепло из взгляда никуда не ушло. — Нам следует нанести визит твоему отцу, — произнес он. — Томасу будет спокойнее, когда он лично убедится, что ты в порядке после случая на озере. Визит вежливости к отцу был простой необходимостью, диктуемой приличиями, но, учитывая их откровенно натянутые отношения, то, что Натаниэль заговорил об этом сам, тронуло меня. — С большим удовольствием, — с готовностью согласилась я. *** Лондонский особняк Мейсонов дышал нарочитой роскошью, которая громко заявляла о «новых деньгах» промышленника, резко контрастируя со сдержанной, выцветшей аристократической статностью поместья Эшфордов. Нас встретили в просторном холле. Бонни радостно взвизгнула и бросилась ко мне, едва не выбив из нового кресла своими порывистыми объятиями. Патриция, как обычно, ограничилась сухим кивком и поджатыми губами, всем своим видом демонстрируя ледяную вежливость. Но больше всего меня удивил Томас. Суровый отец Фейт подошел к Натаниэлю и, вопреки привычной колючей настороженности, протянул руку первым. Рукопожатие вышло крепким и долгим. — Рад видеть вас в добром здравии, лорд Блэкторн, — произнес Мейсон-старший. Его голос оставался грубым, но в нем отчетливо зазвучали новые, уважительные ноты. — Учитывая обстоятельства... то, что произошло на озере. Вы доказали, что моя дочь в надежных руках. Это был максимум, на который мог пойти гордый промышленник. Никаких открытых извинений за прошлый визит, никаких громких фраз, но для человека вроде Томаса это означало полную капитуляцию. Я поймала быстрый, понимающий взгляд Натаниэля. Он едва заметно кивнул мне, и я поняла: он тоже уловил перемену. Мое письмо, которое я написала во время болезни Натаниэля и в котором без прикрас описала отцу, как муж бросился за мной в ледяную воду, сделало свое дело. Оно растопило лед между двумя самыми упрямыми мужчинами в моей жизни. — Я лишь сделал то, что должен был, мистер Мейсон, — ровно, но без прежней глухой брони ответил Натаниэль. — Моя жена — самое ценное, что у меня есть. От этих слов, произнесенных при всех таким непоколебимым, твердым тоном, по моей спине побежали мурашки. Нас пригласили в малую гостиную на чай. Натаниэль не позволил лакею притронуться к моему креслу, он сам плавно подкатил его к столу, найдя идеальное расстояние, чтобы мне было удобно. Когда подали чай, он без единого вопроса налил в мою чашку сливки и положил ровно столько сахара, сколько я любила, двигаясь с привычной, отработанной заботой человека, который изо дня в день ухаживает за больной женой не по принуждению, а по желанию. За столом он сел так близко, что наши плечи почти соприкасались. Его рука то и дело по-хозяйски ложилась на спинку моего кресла — бессознательный, защищающий жест. Когда я потянулась за горячим бисквитом, он чуть наклонился ко мне, перехватывая тарелку. — Осторожно, Фейт, горячо, — негромко предупредил он. Он смотрел мне прямо в глаза, и в этом коротком зрительном контакте, в чуть пониженном тоне его голоса, предназначенном только для меня, было столько интимного тепла, что я невольно улыбнулась в ответ, принимая из его рук угощение. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись, и он не спешил отстраняться. Я чувствовала на себе взгляды родных. Томас наблюдал за нами с задумчивым, оценивающим прищуром, явно переваривая то, как бережно и трепетно суровый граф обращается со своей супругой. Патриция недовольно щурилась, словно наша тихая гармония нарушала её картину мира, а Бонни просто сияла, переводя восторженный взгляд с меня на Натаниэля и обратно. После чая Натаниэль поднялся, взглянув на карманные часы. — Фейт, я оставлю тебя ненадолго в кругу семьи. Раз уж мы в столице, мне нужно нанести визит юристу в Сити. Побудь с родными, я вернусь за тобой через пару часов. Он склонился ко мне, опираясь рукой о подлокотник моего кресла, и нежно, совершенно естественно поцеловал меня в висок. В присутствии моей чопорной мачехи этот жест выглядел почти дерзко, но Натаниэля, казалось, совершенно не волновали чужие взгляды. Его губы обдали кожу знакомым, волнующим жаром, заставив сердце сбиться с ритма. — Буду ждать, — прошептала я, провожая его взглядом. Когда за ним закрылась тяжелая дубовая дверь, Томас откашлялся, сослался на срочные бумаги в кабинете и покинул нас. Патриция, не упустив случая бросить на меня напоследок прохладный взгляд, пожаловалась на подступающую мигрень и удалилась в свои покои. Мы с Бонни остались в малой гостиной вдвоем. Сестра тут же, забыв о манерах, пододвинула свой стул вплотную к моему креслу. В ее больших голубых глазах читалось жгучее любопытство. — Фейт, ты так изменилась, — выпалила она, внимательно разглядывая мое лицо. — И твое отношение к графу... оно совершенно другое. Я осторожно поставила чашку на блюдце, чувствуя легкий укол тревоги. — Что ты имеешь в виду, Бонни? Сестра замялась, ее щеки порозовели. Присущая ей юношеская непосредственность часто бежала впереди светского такта. — Ну... то, как ты на него смотришь. И как он на тебя, — она шумно вздохнула. — Просто раньше, в своих письмах, ты писала о нем совсем другие вещи. Внутри меня всё подобралось. — Другие вещи? — я постаралась, чтобы мой голос звучал ровно и чуть снисходительно, как и подобало старшей сестре. — О, Фейт, ну ты разве не помнишь? — Бонни виновато потупила взор, теребя кружево на манжете. — Ты писала, что едва выносишь его присутствие. Что вас связывает лишь положение в обществе, и единственное, чему ты рада — это его умению безупречно держать лицо на людях. Тебя всегда так невероятно раздражало любое его слово или попытка приблизиться! А теперь... вы так открыто общаетесь друг с другом. Он ухаживает за тобой так трепетно, а ты даже не морщишься в ответ. Наоборот, ты словно светишься рядом с ним! Но знаешь, — она порывисто накрыла мою руку своей, — я так рада. Эта ужасная авария словно сбросила с вас обоих какие-то злые чары. Мой мозг лихорадочно заработал. Письма. Настоящая Фейт вела с сестрой откровенную переписку! В этих исписанных листках могло быть всё: упоминания о любовнике, ее скрытые планы, подсказки о том, кто в Блэкторн-холле мог желать ей смерти. Это был настоящий кладезь информации, к которому у меня до сих пор не было доступа. Я наконец-то смогла бы понять логику той холодной, расчетливой женщины, чье место заняла. — Бонни, — я мягко сжала ее пальцы, изображая легкую грусть. — Моя память после травмы... она всё еще играет со мной злые шутки. Я помню далеко не всё из того времени до аварии. Скажи, у тебя сохранились эти письма? Бонни радостно закивала: — Ну конечно! Я бережно храню всю нашу переписку. Ты же знаешь, как я скучаю по тебе, когда ты в поместье. Я часто перечитываю их, они лежат у меня в секретере, перевязанные шелковой лентой. Я постаралась улыбнуться как можно мягче. — Ты не могла бы показать их мне? Мне бы очень хотелось освежить в памяти те утраченные моменты. Возможно, они помогут мне вспомнить себя прежнюю. — Да, конечно! Я сейчас же их принесу! — Бонни вскочила со стула и, весело шурша юбками, убежала вверх по лестнице в свою комнату. Я осталась одна в тихой гостиной. Сердце тяжело бухало о ребра. Что я найду в этих строчках? И готова ли я узнать все секреты женщины, в чьем теле я теперь живу? Глава 38. Яд под голубой лентой Ожидание длилось недолго. Вскоре Бонни впорхнула обратно в малую гостиную, бережно прижимая к груди стопку писем. Она опустилась на стул рядом с моим креслом и положила свою ношу мне на колени. Плотная веленевая бумага, исписанная острым, летящим почерком, была заботливо перевязана голубой шелковой лентой. — Вот они, — Бонни счастливо вздохнула и, потянувшись к своей корзинке для рукоделия, достала пяльцы. — Читай, Фейт. Может быть, они помогут тебе вспомнить что-то важное. А я пока поработаю над вышивкой, не буду тебя отвлекать. Я кивнула, изобразив на лице мягкую сестринскую улыбку. Но как только я опустила глаза на перевязанные листы, улыбка сползла с моих губ. Пальцы, развязывавшие голубую ленту, слегка дрожали. Я не знала, чего ожидать. Тайны любовника? Подсказок о том, кто мог столкнуть меня в озеро? Чтобы восстановить хронологию событий, я вытянула самое нижнее письмо. Дата указывала на то, что оно было отправлено три с половиной года назад — судя по всему, вскоре после свадьбы и переезда в Блэкторн-холл. «Моя милая Бонни, — гласили первые, безупречно выведенные строки. — Поместье оказалось именно таким, каким я его себе и представляла: величественным, мрачным и невероятно старым. Слуги вышколены и предупредительны, хотя мне еще предстоит приучить экономку к моим порядкам...» Дальше шла обычная светская болтовня: описание погоды, скучных визитов соседей, жалобы на сквозняки в коридорах. Ничего необычного. Девушка, оторванная от семьи, делилась первыми впечатлениями о новом доме. Но в самом конце, перед подписью, мой взгляд зацепился за странный абзац. «Ты с таким трепетом спрашиваешь меня о семейной жизни. Что ж, могу сказать одно: я получила именно то, чего хотела, и мой титул стоит каждого пенса. А что до остального... я предпочту умолчать о некоторых аспектах брака, чтобы не пугать твое нежное воображение раньше времени. В романах пишут много лжи, сестренка». Я задумчиво потерла переносицу. Эта строчка настораживала, но, если рассуждать логически, в ней не было ничего удивительного. Как медик и современная женщина, я прекрасно знала, в каком вакууме воспитывались викторианские леди. Полное неведение относительно собственной физиологии. Первая брачная ночь с практически незнакомым мужчиной вполне могла стать для юной Фейт потрясением и настоящим стрессом. Внутри меня шевельнулось легкое сочувствие. Возможно, представление о моей предшественнице как о холодной, бесчувственной особе было ошибочным? Вдруг всё ее отстраненное поведение было лишь отчаянной защитной реакцией травмированной, напуганной девушки? Вздохнув, я вытащила из стопки следующее письмо, датированное несколькими месяцами позже. И еще одно. По мере чтения мое сочувствие начало стремительно испаряться. На смену ему приходило недоумение, а затем — липкий, ползучий холодок. Письма меняли тон. Испуг уступал место раздражению, а затем и откровенному презрению. «...Я полагала, что лорд Блэкторн обладает врожденным благородством и сдержанностью, подобающими его статусу, — читала я в письме, написанном спустя полгода после свадьбы. — Но за закрытыми дверями он оказался подвержен тем же низменным, нелепым порывам, что и простолюдины. Он ищет какой-то "душевной близости", говорит о чувствах и смеет демонстрировать совершенно неуместную, пугающую пылкость. Это... жалко и неэстетично. К счастью, мне удалось быстро указать ему на его место. Я ясно дала понять, что жду от него безупречных манер и соблюдения дистанции, а не звериной возни в спальне. Одно его прикосновение вызывает у меня ледяную дрожь омерзения. Видела бы ты, Бонни, как исказилось его лицо, когда я напомнила ему, что он продал себя за папенькины чеки... Теперь он ведет себя так, как подобает графу, и больше не утомляет меня своими сентиментальными глупостями...» Мое дыхание перехватило. Воздух в комнате стал удушливым. Господи, Натаниэль не был ледяным снобом. Он был живым мужчиной, который искренне пытался найти в этом браке по расчету хоть какое-то тепло. Он снял перед ней свою аристократическую маску, попытался открыться, а она... ударила его в самое больное место. Высмеяла его чувства. Назвала его нормальное, человеческое желание грязью. В моей памяти яркой вспышкой всплыла вчерашняя ночь. То, как окаменели его мышцы под моими пальцами, как он прервал поцелуй, отводя взгляд в темный угол. Он не боялся мне навредить. Мой мозг врача, привыкший работать с физическими травмами, сейчас в ужасе диагностировал глубочайшую психологическую рану. Натаниэль ждал удара. Он ждал, что после моей ласки последует брезгливая насмешка, к которой он привык за годы жизни с этой женщиной. Меня замутило от острого, жгучего чувства стыда. Я бросила короткий взгляд на Бонни — она безмятежно улыбалась своим мыслям, выбирая новую нить. Уже понимая, что ничего хорошего не найду, я дрожащими пальцами развернула более позднее письмо. «...В браке, Бонни, выживает тот, кто сохраняет рассудок холодным, — гласил текст в письме двухлетней давности. — Стоит поддаться чувствам, распылиться на эмоции, позволить себе привязаться — и ты потеряешь себя, станешь лишь бледной, зависимой тенью своего супруга. Я не позволю этому случиться. Когда Натаниэль пытается завести эти нелепые, сентиментальные разговоры, я пресекаю их на корню. Я просто напоминаю ему, на чьи деньги отремонтирована протекающая крыша поместья и засеяны поля. Полезно держать его на коротком поводке, чтобы он не забывал, кто на самом деле диктует правила...» Чуть позже в арсенале моей предшественницы появилась еще одна изощренная пытка: «...Вчера за ужином я позволила себе весьма смелую, кокетливую беседу с Эдмундом. Разумеется, деверь мне совершенно не интересен, но как же забавно было наблюдать за Натаниэлем! Он сжимал бокал с такой силой, что побелели костяшки, но не смел произнести ни слова упрека, скованный страхом скандала и потери моего приданого. Ревность и уязвленная мужская гордость — прекрасные рычаги управления, сестренка...» Я-то думала, что Эдмунд затевал свои игры от скуки и извечного желания досадить старшему брату, но всё оказалось гораздо хуже. Фейт вполне осознанно подыгрывала ему. Они оба знали, что делают, и оба получали от этого удовольствие. Совместная, спланированная травля. Я лихорадочно, письмо за письмом, просмотрела всю оставшуюся стопку. Искала хоть малейшую зацепку. Имя любовника, с которым моя предшественница якобы собиралась сбежать. Хоть какой-то намек на врагов, скрытые угрозы, на того, кто мог столкнуть меня в ледяную воду. Но ничего этого не было. Ни единого упоминания о тайном романе — и теперь я всерьез задавалась вопросом: а существовал ли этот таинственный поклонник вообще? Не был ли готовящийся побег лишь очередной, виртуозно разыгранной манипуляцией, чтобы нанести мужу финальный, сокрушительный удар? Жестокая, сухая логика подсказывала: в этих исписанных ядом строках крылся идеальный мотив. Единственным человеком, кому смерть графини Блэкторн принесла бы безоговорочное, долгожданное освобождение, был ее собственный муж. Но я с отвращением пресекла эту мысль, не дав ей прожить и секунды. Человек, который каждый вечер бережно согревал мои ноги в своих ладонях и без раздумий бросился за мной в ледяную воду, не мог ударить в спину. Я верила в это так же твердо, как в то, что сейчас дышу. В конце мне всё же удалось обнаружить кое-что интересное. Я развернула одно из самых последних писем, написанное незадолго до аварии. «...То, что ты пишешь о мистере Глостере, вызывает у меня недоумение. Моя милая, глупая сестренка, неужели ты готова променять свою свободу и отцовские капиталы на младшего сына, не имеющего ни нормального титула, ни веса в обществе? Я знаю, что Патриция убеждает тебя поторопиться с выбором и не упускать этого юношу, раз уж он кажется тебе "искренним". Но не слушай мать в этом вопросе. Она мыслит слишком приземленно. Если уж и платить ту неизбежную, унизительную цену, которую требует от женщины супружеский долг, то лишь ради действительно достойной цели — ради настоящей власти и высокого положения. Не довольствуйся тем, что подбрасывает случай или мимолетная юношеская симпатия. Жди лучшего, Бонни. Никто не даст тебе более мудрого совета, чем твоя любящая старшая сестра...» Пазл сошелся с пугающей, жестокой ясностью. Моя предшественница не была жертвой. Она была изощренным, холодным манипулятором. Одержимая контролем, она превратила родную сестру в свою ручную, зависимую игрушку, методично прививая ей панический страх перед нормальными, здоровыми чувствами. Я осторожно сложила листы и опустила их обратно на колени. В груди разгоралась непреклонная решимость всё исправить. Я сделала глубокий, ровный вдох, чтобы унять дрожь в руках, и повернулась к сестре. — Бонни, — позвала я. Голос прозвучал чуть хрипло, и мне пришлось откашляться. — Эти письма... они действительно удивительные. Сестра тут же отложила пяльцы и подалась вперед, ее глаза засияли надеждой: — Правда? Ты что-то вспомнила? — Лишь какие-то обрывки, тени, — я изобразила задумчивость, мягко коснувшись последнего письма. — Мое сознание словно в тумане. Но вот здесь... я упоминаю некоего «мистера Глостера». Напомни мне, кто это был? Едва я произнесла это, Бонни замерла. Я увидела, как дрогнули ее ресницы, а по лицу скользнула совершенно очаровательная, мечтательная улыбка — чистая, неосознанная реакция влюбленной девушки, услышавшей имя того, кто ей дорог. Но не успела эта улыбка расцвести, как лицо сестры исказилось испугом, а щеки мгновенно вспыхнули густым, маковым румянцем. Она виновато вжала голову в плечи, опустила взгляд на свои руки, и ее пальцы принялись нервно перебирать шелковую нить. — О... Это Кайл... мистер Кайл Глостер, — пролепетала она, запинаясь, словно ее поймали на месте преступления. Она быстро вскинула на меня умоляющий взгляд: — Но ты не волнуйся, Фейт! Я прекрасно помню все твои уроки. Я знаю, что его интерес продиктован лишь папенькиными капиталами... Я... я больше не общаюсь с ним. Когда мы случайно столкнулись в Гайд-парке в прошлом месяце, я заставила себя лишь сухо кивнуть и велела компаньонке увести меня. Я не позволила ему даже приблизиться, клянусь! Голос Бонни дрожал от старательности, с которой она пыталась доказать свою лояльность моим прошлым "урокам", но в ее глазах стояли слезы. Ей явно был не безразличен этот юноша, и каждое слово, которым она сейчас открещивалась от него, причиняло ей боль. Я смотрела на сестру, чувствуя, как внутри сжимается тугой узел вины за ту, чье место я заняла. Восстановить разрушенную психику Натаниэля, снять с него ледяной панцирь, в который его замуровали, — на это потребуется время. Возможно, месяцы осторожной, кропотливой работы. Мне придется заново учить его доверять моим прикосновениям и не ждать удара в спину. Но здесь, с Бонни, мне не нужно было ждать. Ситуацию с мистером Глостером можно было попытаться исправить прямо сейчас, пока мы находимся в Лондоне, а юношеская влюбленность еще не окончательно растоптана "мудрыми" советами старшей сестры. Я мягко похлопала по стопке писем на своих коленях, принимая решение. Если для того, чтобы вернуть этой девочке право на нормальную жизнь, мне придется устроить небольшую светскую диверсию за спиной сурового отца — что ж, я сделаю это с огромным удовольствием. Глава 39. Анатомия доверия Мерный стук копыт по лондонской брусчатке убаюкивал, а внутри экипажа царил уютный полумрак. Я сидела, тесно прижавшись к боку Натаниэля, чувствуя сквозь слои шерсти и сукна ровное, приятное тепло. Он замер на долю секунды, а потом поднял руку и тяжело, надежно обнял меня за плечи, укрывая от вечерней прохлады. Я украдкой бросила взгляд на его профиль. В скользящем свете уличных фонарей его лицо притягивало взгляд своей суровой, бескомпромиссной красотой. Прямой нос, твердая линия челюсти, сейчас чуть смягченная вечерней усталостью — в каждом его штрихе чувствовалась спокойная, надежная мужская сила. Он был таким настоящим, живым. Как можно было не любить этого человека? Как прежняя Фейт могла быть настолько слепой и жестокой, чтобы своими руками довести этот брак до катастрофы? Я сгорала от желания выпалить извинения за всю ту ядовитую жестокость, что обрушила на него моя предшественница. Но я вовремя прикусила язык, категорически отвергая этот порыв. Для человека, привыкшего к эмоциональным ударам в спину, внезапное покаяние мучителя вызовет лишь панику и ожидание нового, еще более изощренного подвоха. Нет. Слова здесь бессильны. Эту разрушенную крепость мне придется отстраивать заново, кирпичик за кирпичиком, доказывая всё поступками. Мысль о поступках напомнила мне о принятом решении. — Натаниэль? — тихо позвала я, нарушив уютную тишину. — Скажи, ты знаком с неким мистером Кайлом Глостером? Натаниэль чуть отстранился, его взгляд, направленный до этого в окно, метнулся ко мне, став острым и напряженным. — Знаком, — его голос прозвучал сдержанно, с легкой ноткой недоумения. — Мы пересекались в клубе и на нескольких приемах. А почему ты интересуешься? — Кажется, между ним и Бонни есть взаимная симпатия, — я постаралась, чтобы мой тон звучал максимально мягко и обыденно. — Сестра очень тепло о нем отзывается, хоть и пытается это скрыть. Я бы хотела им немного помочь, раз уж мы в Лондоне. Натаниэль удивленно приподнял бровь. — Фейт, — медленно произнес он, тщательно подбирая слова, будто обращался к неразумному ребенку. — При всем уважении к твоей сестре, Кайл Глостер — лишь третий сын виконта. У него нет ни собственного поместья, ни титула, ни мало-мальски значимого состояния. Твой отец ни за что не одобрит подобный союз. — А разве титул важнее счастья? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Воздух в экипаже вдруг стал тяжелым. Натаниэль отвернулся к окну, и я увидела, как сжались его челюсти. Я мысленно застонала, осознав, что именно только что ляпнула. Эта фраза ударила по больному. Ведь теперь я знала: моя предшественница сама, предельно расчетливо купила его титул на отцовские капиталы, безжалостно растоптав при этом любые намеки на нормальную семью. И сейчас, из моих уст, эти слова прозвучали для него как изощренная, лицемерная издевка. Я почувствовала, как между нами стремительно вырастает прежняя ледяная стена. — Натаниэль… — я мягко коснулась его рукава, заставляя посмотреть на меня. В его потемневших глазах стояла глухая горечь, но я не отвела взгляд. — До аварии я, вероятно, рассуждала бы в точности как мой отец. Но лишь оказавшись на краю гибели, а потом став совершенно беспомощной, я поняла одну простую вещь. Титулы не согреют тебя ночью и не помогут встать на ноги. Я только сейчас осознала, насколько на самом деле в браке важны тепло и доверие. Я сделала короткую паузу, видя, как дрогнули жесткие морщинки у его губ. — Бонни — очень нежная, впечатлительная девочка. Я не хочу, чтобы она стала жертвой высоких амбиций — неважно, отцовских или своих собственных. Если у нее есть шанс на искренние чувства, я должна ей помочь. Ледяное напряжение растаяло, уступив место чему-то глубокому и хрупкому. Натаниэль долго смотрел на меня, словно заново знакомясь с женщиной, сидящей рядом, а затем медленно, шумно выдохнул. — Хорошо, — его голос прозвучал чуть хрипло. — Я посмотрю, что можно придумать. — Спасибо, — я тепло улыбнулась и, чуть сдвинувшись, мягко положила ладонь на его бедро. Даже в полумраке закрытого экипажа, этот жест был вызывающе дерзким. Я почувствовала, как под моей ладонью мгновенно закаменели мышцы. Натаниэль резко втянул воздух, словно обжегшись. Он опустил взгляд на мою руку, а потом посмотрел на меня. В его расширившихся глазах читалась полная дезориентация. — Фейт… — хрипло и настороженно произнес он. В этом звуке смешались растерянность, строгое напоминание о приличиях и немой, пульсирующий вопрос: «Что происходит?» Мне нужно было заякорить его. Выбить из головы горькие воспоминания сильным, неожиданным физическим стимулом, переключить внимание на «здесь и сейчас». Поэтому я сделала вид, что совершенно не заметила его паники. Я не отдернула руку с извинениями и не попыталась перевести всё в шутку. Вместо этого я просто отвернулась к окну, поудобнее устраиваясь на его плече, словно в моем прикосновении не было ничего из ряда вон выходящего. Оставив ладонь там, где она лежала, я лишь начала медленно, едва ощутимо поглаживать большим пальцем плотную ткань его брюк. Я дала ему время. И постепенно, минута за минутой, его настороженное оцепенение начало расходиться. Недоумение отступало, вытесняемое физиологией. С каждой моей новой, невесомой лаской я с затаенной улыбкой отмечала, как расслабляется напряженная мышца под моей рукой, и как неровно, тяжело начинает сбиваться ритм его дыхания. Я не требовала от него большего, просто приучала его к тому, что мои прикосновения безопасны. *** Вечером, когда обязательный ритуал с моими ногами был завершен, Натаниэль, сидя на краю кровати, тяжело опустил плечи и устало, с глухим хрустом размял затекшую шею. Я чуть приподнялась на подушках, наблюдая за ним. — Позволь мне помассировать тебе плечи, — тихо предложила я. Он удивленно взглянул на меня, слегка нахмурив брови. — Фейт, ты устала после поездки в город. Тебе нужно спать. — Ты тоже устал, — мягко парировала я. Опираясь на руки, я осторожно подтянулась к краю матраса и медленно спустила ноги с кровати. — Ты каждый вечер заботишься обо мне, Натаниэль. Позволь мне хоть раз ответить тебе тем же. Он замер, глядя на меня. В воздухе повисло тяжелое, осязаемое колебание. И я вдруг поняла, в чем кроется главная загвоздка. Из-за своего недуга я могла лишь сидеть на краю постели. Чтобы мои руки дотянулись до его шеи, ему придется сесть на пол, прямо передо мной. Для гордого аристократа викторианской эпохи оказаться физически ниже женщины, да еще и в позе, так пугающе напоминающей подчинение, было чем-то немыслимым, почти оскорбительным. Я мысленно отругала себя за непридусмотрительность, уже готовясь к тому, что он откажется, сославшись на нелепость ситуации или гордость. Но Натаниэль не стал заострять на этом внимание. Смерив меня долгим, нечитаемым взглядом, он вдруг сдался. Без единого слова упрека граф Блэкторн медленно опустился на ковер, оказавшись сидящим спиной ко мне, у моих ног. Мое сердце болезненно сжалось от этого тихого, безоговорочного акта доверия. Я подалась вперед и уверенно опустила ладони на его плечи. Под тонкой тканью рубашки его мышцы были твердыми, как корабельные канаты. Он был напряжен до предела, словно по старой памяти ожидал, что мои пальцы в любой момент могут выпустить когти. Но я знала анатомию так же хорошо, как свое имя. Мои пальцы легли на основание его шеи, нащупав спазмированные узлы, и начали медленно, глубоко их разминать. Сначала Натаниэль сидел неестественно прямо, сопротивляясь моим движениям. Но тепло моих рук и профессиональный, успокаивающий ритм делали свое дело. Спустя пару минут его плечи дрогнули и опустились. Он тяжело выдохнул, склонив голову вперед, полностью сдаваясь моим рукам. Когда я большими пальцами с нажимом прошлась вдоль его позвоночника, снимая накопленный за день стресс, из его груди вырвался тихий, глубокий стон — чистый звук удовольствия и облегчения. Мои руки ритмично скользили по его плечам, разминая плотные мышцы, спускались к лопаткам и снова возвращались к основанию шеи. Я чувствовала, как под моими ладонями тает многомесячное, а возможно, и многолетнее напряжение. Наконец, я скользнула ладонями выше. Мои пальцы зарылись в его густые, темные волосы, и я принялась мягкими, круговыми движениями массировать кожу головы. Едва я это сделала, как по широкой спине Натаниэля прошла крупная, неконтролируемая дрожь. Он судорожно втянул воздух, словно это невинное прикосновение окончательно пробило его броню, заставив тело полностью капитулировать. Когда я, закончив, бережно убрала руки, он еще несколько секунд сидел неподвижно с опущенной головой, словно приходя в себя и возвращаясь в реальность. Затем медленно поднялся, помог мне перебраться ближе к центру кровати и укрыть ноги, после чего погасил свечи. Когда мы легли в постель, Натаниэль повернул голову в мою сторону. В густой темноте комнаты его голос звучал непривычно мягко, с легкой, расслабленной хрипотцой. — Это было... потрясающе, Фейт, — в его тоне слышалось искреннее восхищение и нотка любопытства. — Где ты этому научилась? Ни один лекарь не делал ничего подобного. Я мысленно усмехнулась, понимая, что диплом университета двадцать первого века и годы практики реабилитолога вряд ли послужат для викторианского графа убедительным объяснением. — У женщин много секретов, милорд. Приходится как-то компенсировать физическую слабость, — шепнула я, изящно уходя от ответа. Вместо дальнейших объяснений я просто придвинулась к нему вплотную. Положив голову на его плечо, я по-хозяйски обняла его за талию, прижимаясь всем телом к его горячему боку. И в этот раз не было ни невидимых стен, ни внезапного окаменения мышц. Натаниэль был совершенно, абсолютно расслаблен. Он даже не попытался сопротивляться этой близости: его тяжелая рука легла поверх моей, накрывая ее своей широкой ладонью. Я слушала стук его сердца, и всего через несколько минут по его глубокому, ровному дыханию поняла, что суровый граф Блэкторн крепко и безмятежно уснул. Глава 40. Билет на свободу Натаниэль Рассвет едва пробивался сквозь щель между тяжелыми портьерами лондонского номера. Я лежал неподвижно, стараясь дышать как можно ровнее. Фейт безмятежно уткнулась лицом мне в шею, а ее рука доверчиво покоилась на моей груди. От ее размеренного дыхания по коже разливалось тепло, и я впитывал его с жадностью изголодавшегося человека. Под тонкой тканью сорочки я чувствовал каждый изгиб ее расслабленного тела, и мой пульс предательски ускорялся. Эта новая Фейт сводила меня с ума. Сильная, дерзкая, сметающая все негласные правила и приличия. Одно ее тихое слово или лукавый взгляд могли заставить меня, взрослого мужчину, краснеть, как юнца, и пробуждали в голове мысли, совершенно недопустимые для истинного джентльмена. Память тут же, словно в насмешку, подкинула вчерашнюю сцену в полумраке экипажа. Ее ладонь, медленно, с вызывающей уверенностью поглаживающая мое бедро. От одного только воспоминания об этом дразнящем жесте под ледяной броней вспыхнул настоящий пожар, отзываясь внизу живота тяжелым, тягучим томлением. Я крепко зажмурился, до боли стиснув челюсти. Мне нужно было унять кровь, шумящую в висках, но когда она была так невыносимо близко, когда ее бедро тесно прижималось к моему, эта пытка выдержкой казалась свыше человеческих сил. Я осознавал, что люблю ее. Именно эту Фейт, вернувшуюся ко мне после аварии. Ту, которая каждый день боролась с болью и слабостью, но смотрела на меня без капли былого яда. Закрыв глаза, я почувствовал глухое раздражение на самого себя. Я снова вел себя как трус. Я не прикасался к жене очень давно. Задолго до той злополучной аварии. И вовсе не потому, что не желал ее. Вчера в экипаже она сказала, что только теперь осознала, насколько в браке важны тепло и доверие. Услышать эти слова из ее уст было настоящей пыткой, ведь это было именно то, о чем я просил ее три с половиной года назад. Вступая в этот союз, я не питал романтических иллюзий и не ждал, что жена полюбит меня — в наших кругах любовь всегда считалась непозволительной роскошью. Но я наивно рассчитывал хотя бы на взаимное уважение, на тихое доверие и теплые отношения, которые делают людей, вступивших в брак, настоящей семьей. Вместо этого Фейт с предельной, жестокой ясностью дала понять: ей омерзительны любые проявления искренности. Ей был противен я сам, посмевший оказаться обычным, живым человеком из плоти и крови, а не тем безупречным, высеченным изо льда аристократическим идолом, которого демонстрировал на публике. Я так устал от этого промерзлого склепа, в который превратился мой дом, что последние пару лет тщательно и хладнокровно готовился разорвать наш брак, прекрасно осознавая, какой сокрушительный скандал это вызовет в обществе. Мой план был выверен до мелочей: собрать нужную сумму, чтобы швырнуть обратно Томасу Мейсону деньги, на которые тот меня купил, а самой Фейт — утереть нос ее же кабальным контрактом, по которому я становился рядом с ней лишь бесправной тенью, а не мужем. Вероятно, если бы не тот случай с экипажем, я был бы уже абсолютно свободным человеком. Но сейчас я не мог даже помыслить о том, чтобы расстаться с той, что доверчиво спала у меня на плече. Она сама предлагала мне тепло, ломала стены между нами, а я отстранялся. И дело было даже не в старых ранах или оскорбленной гордости. Внутри жило какое-то смутное предчувствие, природу которого я сам не до конца понимал. Раньше любая моя попытка сближения, любое проявление страсти вызывали у нее лишь брезгливое отторжение. И теперь где-то на задворках разума пульсировала суеверная тревога: что если именно это станет спусковым крючком? Что, если я позволю себе то, о чем так отчаянно молило тело, и то, что она прежде так яростно ненавидела, и именно это встряхнет ее разум? Меня сковывал глухой, парализующий страх от мысли, что этот шаг разрушит невидимую преграду в ее памяти, и тогда эта новая, желанная Фейт растает, как утренний морок. А на меня снова посмотрят глаза, полные ледяного презрения. Я тяжело, прерывисто выдохнул. Подняв свободную руку, я с силой провел ладонью по лицу, отчаянно пытаясь прогнать прочь липкое, изматывающее напряжение. Этого короткого движения оказалось достаточно. Женщина в моих объятиях зашевелилась. Она сделала глубокий, мягкий вдох, и ее густые ресницы дрогнули. Фейт сонно поморгала, привыкая к скудному утреннему свету, а затем чуть запрокинула голову, встречаясь со мной взглядом. На ее губах медленно расцвела совершенно обезоруживающая, искренняя улыбка. — Доброе утро, — прошептала она низким, хрипловатым со сна голосом. В этот миг тонкая нить моего самоконтроля окончательно оборвалась. Разум с его ледяными предостережениями капитулировал перед той нежностью, что светилась в ее глазах. Я чуть повернул голову и, не в силах больше сопротивляться себе самому, приник к ее губам. Сначала это было лишь отчаянное, робкое касание, но стоило мне почувствовать ее ответный выдох, как я сдался. Я целовал ее жадно, глубоко, вкладывая в это прикосновение весь тот огонь, что сводил меня с ума последние дни. Моя рука скользнула в ее растрепанные волосы, притягивая ее еще ближе. — Доброе… — хрипло прошептал я прямо в ее губы, не в силах оторваться. Мой рот снова накрыл ее губы, сминая их в новом, обжигающем поцелуе. — Утро… — выдохнул я, ловя ее сбивчивое дыхание, и перешел поцелуями на уголок ее рта и теплую линию скулы, с ужасом и восторгом понимая, что если сейчас же не заставлю себя подняться с этой постели, то уже не смогу остановиться. Тихий стук коридорного в дверь разорвал тишину номера — вчера вечером я сам распорядился разбудить меня пораньше перед поездкой в Сити. Я ухватился за этот звук, как утопающий за брошенный канат. Резко оборвав поцелуй, я заставил себя отстраниться. Но в ту короткую секунду, прежде чем отвернуться, я успел увидеть, как изменилось лицо Фейт. Мягкая, затуманенная страстью поволока в ее глазах мгновенно сменилась растерянностью, а следом в них мелькнула тень — острая, совершенно естественная женская обида. Она восприняла это так, словно я в очередной раз сбегаю от нее. Я поспешно сел на краю постели, отвернувшись и подставив ей спину. Мне нужно было скрыть от нее свое состояние. Тело мучительно горело, выдавая мое возбуждение с головой, и требовалась хотя бы минута, чтобы взять физиологию под контроль и унять тяжелое, неровное дыхание. Я сжал ладони в кулаки, упираясь ими в матрас. Перед глазами всё еще стоял ее уязвленный взгляд, и от этого в груди мучительно защемило. Я снова сделал ей больно. Снова заставил поверить, что отвергаю ее своим холодом, хотя на самом деле готов был сойти с ума рядом с ней. «Какой же ты трус», — с горьким, беспощадным презрением бросил я самому себе, невидяще глядя в пол. — Я велел подать завтрак пораньше, — наконец произнес я вслух. Мой голос всё еще предательски хрипел, и я прочистил горло, так и не рискнув обернуться. — Нужно заняться делами. У меня появились кое-какие мысли по поводу того, о чем мы говорили вчера. Касательно мистера Глостера. Я надеялся, что хотя бы это покажет ей: я не отгораживаюсь от нее. Что, даже сбегая сейчас из нашей постели, я думаю о том, что для нее важно. *** Контора моего стряпчего располагалась в самом сердце лондонского Сити — шумном, пропахшем углем, табаком и типографской краской муравейнике, где делались главные состояния Империи. Едва переступив порог выделенного мне кабинета, я первым делом набросал короткую записку и отдал ее расторопному мальчишке-посыльному, велев срочно доставить ее в холостяцкие комнаты мистера Глостера в Сент-Джеймсе. Я назначил встречу на два часа пополудни. Оставшееся время я попытался посвятить бумагам. На массивном дубовом столе передо мной лежали отчеты о прибыли ост-индских торговых судов, векселя и закладные. Тот самый капитал, который должен был стать моим билетом на свободу. Я водил пером по колонкам цифр, механически проверяя расчеты, но мой мозг отказывался служить мне. Стоило мне закрыть глаза, как перед мысленным взором всплывало расслабленное, теплое лицо Фейт, а на губах фантомно оживал вкус ее сонного дыхания. Я с раздражением отбросил перо, оставив на бумаге уродливую чернильную кляксу. Я был зол на себя. Зол на то, как легко сдаю позиции. К счастью, ровно в назначенное время дверь кабинета распахнулась, избавляя меня от собственных мыслей. На пороге стоял Кайл Глостер. Он был одет с иголочки, но легкая бледность и напряженная линия плеч выдавали его волнение. Разумеется, он терялся в догадках. Для него, третьего сына виконта, не имеющего за душой ни гроша, срочный вызов от графа Блэкторна не сулил ничего хорошего. Я откинулся на спинку кожаного кресла, смерив его тяжелым, холодным взглядом. Здесь, на своей территории, я снова мог надеть привычную броню. — Проходите, мистер Глостер, — сухо произнес я. — Присаживайтесь. Нам предстоит деловой разговор. Глава 41. Курс на Калькутту — Буду краток, — произнес я, не меняя ледяного тона. — Мне известно о вашем интересе к моей невестке, мисс Мейсон. Кайл напрягся, вцепившись пальцами в колени. — Мои намерения абсолютно честны, милорд. — Честь — непозволительная роскошь для тех, у кого пустые карманы, мистер Глостер, — гладко оборвал я его. — Давайте смотреть правде в глаза. Вы — третий сын. У вас нет ни титула, ни собственного поместья, ни солидного счета в банке. Назовите хоть одну вескую причину, по которой такой прагматичный человек, как Томас Мейсон, согласился бы отдать за вас свою дочь? — Я готов работать день и ночь, чтобы обеспечить Бонни достойную… — И я готов предложить вам эту работу, — я выдвинул ящик стола и бросил перед ним чистый бланк контракта. — У меня есть связи в Ост-Индской компании. Им нужен толковый представитель в Калькутте. Жалованье более чем щедрое, через пять лет вы вернетесь состоятельным человеком. Но корабль отходит через три дня, и с этого момента вы навсегда забываете дорогу к дому Мейсонов. Считайте это... отступными за ваши несбыточные надежды. В противном случае я позабочусь о том, чтобы двери всех приличных домов Лондона закрылись перед вами. Кайл уставился на бумагу. Я видел, как краска медленно отливает от его лица, сменяясь мертвенной бледностью, а затем его скулы вспыхнули от гнева. Нервозность испарилась, уступив место ярости. — Значит, вот как вы решили от меня избавиться? — его голос дрожал, но он не отвел взгляда. — Я так и знал. Ваша жена никогда не скрывала своего презрения ко мне. Она месяцами вливала Бонни в уши яд о долге и амбициях, убеждая ее, что я — лишь нищий, недостойный ее внимания. А теперь, осознав, что Бонни всё еще не безразлична ко мне, графиня прислала вас с чековой книжкой, чтобы добить нас окончательно? Он резко поднялся, упершись кулаками в столешницу и полностью игнорируя субординацию. — Оставьте вашу должность в Калькутте себе, лорд Блэкторн. У меня нет титула, и мой счет в банке смехотворен, но я не продаюсь. Если у меня есть хотя бы крошечный шанс сделать Бонни счастливой, я буду бороться за нее. Даже если против меня встанет вся ваша семья. Можете передать это своей жене. Я смотрел на этого тяжело дышащего, упрямого мальчишку, и чувствовал, как в груди разрастается тяжелый, болезненный ком. В его полыхающем гневом взгляде была та безрассудная, отчаянная пылкость, которая в свое время оказалась мне недоступна. Холодный прагматик внутри меня безжалостно констатировал: этот юнец — просто романтичный дурак. Любовью не залатать прохудившуюся крышу и не спасти отца от долговой тюрьмы. Три года назад я усвоил этот жестокий урок, когда мне пришлось собственными руками задушить свою гордость и продать себя Томасу Мейсону. Я трезво и расчетливо обменял свою свободу на его чеки, потому что бремя ответственности не оставило мне выбора. Но другая моя часть — та, которую я долгие годы старательно выжигал в себе за ненадобностью, — сейчас смотрела на этого парня с мучительной, ноющей завистью. Глостер не был готов поступать так, как сделал я. Он наотрез отказывался продавать свое сердце. И в этот момент я поймал себя на отчаянном, иррациональном желании помочь ему победить. — Сядьте, мистер Глостер, — мой голос прозвучал неожиданно тихо, полностью лишившись прежнего льда. Кайл замер, ожидая подвоха, но я спокойно указал ему на кресло. — Сядьте, — повторил я. — Мне нужно было убедиться, что вы не очередной охотник за приданым, которого легко перекупить. Вы прошли проверку. А теперь давайте подумаем, как нам с вами сломить упрямство Томаса Мейсона. Кайл медленно опустился обратно на стул, на его лице читалась полная дезориентация. Я пододвинул к себе стопку отчетов об ост-индских грузах и скрестил пальцы. — Мой тесть, — заговорил я уже совершенно другим, деловым тоном, — презирает титулованных бездельников, живущих на ренту, но он глубоко уважает людей, способных преумножать капитал там, где другие не замечают возможностей. Это язык, который он понимает. Если вы явитесь к нему просить руки Бонни с пустыми карманами, он спустит вас с лестницы. Вам нужен капитал и репутация дельца. Кайл горько усмехнулся: — И где же мне их взять, милорд? Накопить с жалованья клерка к пятидесяти годам? — Я дам вам возможность их заработать, — ровно ответил я. — В Сити у меня есть определенные коммерческие интересы, о которых не принято упоминать в светских гостиных, и о которых мой тесть не имеет ни малейшего понятия. Торговые суда, склады, векселя. Мой стряпчий ведет дела от имени нескольких подставных компаний. Мне нужен надежный, голодный до успеха человек, который станет моим доверенным лицом в одной из них. Я сделал паузу, давая ему осмыслить услышанное. — Это не благотворительность, Глостер. У меня есть проблемный актив — крупная партия шелка, застрявшая на таможне из-за бюрократии, и поставщик, который пытается нарушить контракт. Я назначаю вас младшим управляющим с испытательным сроком. Ваша задача — вырвать этот груз и продать его с максимальной выгодой. Выбьете прибыль — получите свои комиссионные, и они станут вашим первым серьезным капиталом. Провалитесь — вылетите на улицу. Если вы действительно готовы сражаться за Бонни, докажите это коммерческой хваткой. Вы согласны? Глаза Кайла расширились. Он мгновенно понял суть: я не предлагал ему синекуру, я давал ему в руки оружие и шанс доказать свою ценность. — Я согласен, лорд Блэкторн, — твердо произнес он. Я протянул руку, и он ответил крепким, уверенным мужским рукопожатием. Союз был заключен. *** Лондонские сумерки сгущались за окном наемного кэба, когда я возвращался в отель. Мерный стук колес по брусчатке успокаивал, и впервые за долгое время в моей груди не было привычной свинцовой тяжести. Всю дорогу у меня из головы не шел этот упрямый мальчишка. Кайл, не имея за душой ни гроша, не побоялся бросить вызов силам, явно превосходящим его собственные. Он был готов ввязаться в войну ради одного лишь призрачного шанса на счастье. А я глупо и методично разрушал счастье, которое уже находилось в моих руках. Я шарахался от жены, позволяя призракам прошлого диктовать мне условия. Боясь того, что моя неосторожность разбудит прежнюю Фейт, я отталкивал ее, спасаясь от угрозы, которой могло вообще не существовать, причинял боль единственному человеку, которого хотел сделать по-настоящему счастливым. Глостер был готов шагнуть в пропасть, чтобы только приблизиться к своей цели. А я, имея всё, рисковал потерять эту невероятную женщину исключительно из-за собственного страха. Кэб плавно остановился у ярко освещенного входа в отель. Я расплатился с кучером и шагнул на тротуар, чувствуя, как холодный вечерний воздух окончательно проясняет мысли. Хватит. Жизнь слишком коротка, чтобы провести ее в бесконечном ожидании удара. Сегодня я больше не стану убегать. Глава 42. Непрочитанные страницы День прошел не в праздном ожидании. Раз уж чувствительность начала возвращаться, я просто не имела права упускать этот момент. Выпроводив горничную, я устроилась на кровати и принялась за работу. Я до боли стискивала челюсти, мысленно прокладывая путь по уснувшим нервным волокнам, снова и снова отдавая приказ мышцам сокращаться. Небольшое движение. Затем расслабление. И снова усилие. К тому моменту, когда лондонские сумерки густо окрасили улицы за окном в синий цвет, моя сорочка прилипла к спине от пота, но внутри разливалось торжествующее чувство: в ногах пульсировала слабая, но совершенно реальная мышечная усталость. Щелчок дверного замка заставил меня вздрогнуть и оторваться от своего утомительного занятия. Когда Натаниэль переступил порог номера, я вдруг почувствовала, как в груди вспыхивает неожиданно яркая, теплая радость. Поразительно, но я соскучилась. Нас разделял всего один день, проведенный им в деловой суете Сити, но без него эти роскошные апартаменты казались пустыми и слишком тихими. Я с улыбкой наблюдала за тем, как муж передает сюртук коридорному и проходит в комнату. Он выглядел уставшим, но при этом в его осанке и жестах читалась непривычная легкость. Резкие, напряженные морщинки в уголках губ разгладились, движения стали более плавными и размеренными, разительно отличаясь от той нервной, скомканной поспешности, с которой он покинул меня утром. Натаниэль расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, словно давая себе возможность свободно дышать, и посмотрел на меня. В его взгляде не было привычной настороженности — лишь спокойствие и тихое удовольствие от возвращения. Смыв с себя следы долгого дня, мы принялись за ужин. На тарелке передо мной лежало невероятно вкусное, изысканное блюдо, но всё мое внимание было приковано к мужу. — Я виделся сегодня с мистером Глостером, — спокойно произнес Натаниэль, аккуратно промокая губы салфеткой. Я замерла, сжав в пальцах вилку. — И как всё прошло? — осторожно спросила я. Натаниэль поднял на меня спокойный взгляд. — Для начала я решил проверить, чего стоят его слова. Я предложил ему солидные отступные и весьма прибыльную должность в Калькутте при условии, что он навсегда забудет дорогу к дому твоего отца. Мое сердце ухнуло вниз, но тут уголки губ Натаниэля едва заметно дрогнули. — Он вспылил и наотрез отказался. Сказал, что не продается. Убедившись, что мальчишка действительно готов бороться за Бонни, я решил дать ему шанс. Через знакомых в Сити я устроил ему испытание. У одного почтенного негоцианта сейчас серьезная проблема: крупная партия шелка намертво застряла на таможне из-за крючкотворства чиновников. Я поручился за Глостера и договорился, чтобы ему позволили взяться за это дело в качестве доверенного лица. Сможет вырвать груз и продать с выгодой — получит серьезные комиссионные и, что куда важнее, репутацию хваткого дельца. А это единственный язык, который понимает Томас Мейсон. Я слушала его, и внутри меня разливалось горячее, щемящее чувство, не имеющее ничего общего с простой благодарностью. Он ведь мог просто отмахнуться от моей просьбы. Мог сослаться на свои важные дела, отложить всё в долгий ящик или, в лучшем случае, отделаться пустой подачкой. Но вместо этого, едва услышав мои слова вчера в экипаже, сегодня же утром задействовал свои связи, потратил время на жесткую, но справедливую проверку и продумал для совершенно чужого ему человека реальный путь к спасению. Он сделал всё это незамедлительно, без отговорок и лишнего хвастовства — просто потому, что я его об этом попросила. Отец Фейт на его месте уничтожил бы Кайла. Моя предшественница хладнокровно стерла бы его в порошок ради забавы. А Натаниэль, имея абсолютную власть над ситуацией, не стал топтать того, кто слабее. Он протянул ему руку и дал возможность стать равным. В этом поступке было столько истинного, непоказного мужского благородства, что у меня перехватило дыхание. В своей прежней жизни, испытав горечь предательства, я зареклась доверять мужчинам. Я пришла в этот новый мир с твердым намерением полагаться только на себя. Но Натаниэль методично, день за днем, ломал эту убежденность. Это происходило постепенно: через тепло его ладоней, отчаянный бросок в ледяное озеро, тихую, непреклонную заботу. Я давно поняла, что его суровость — это не холодность аристократа, а лишь маска человека, который прячет за ней свое благородное, горячее сердце. Я смотрела на его спокойное, красиво очерченное светом камина лицо и понимала: я пропала. Я не смогу сдержать данное себе обещание, потому что окончательно и бесповоротно влюблена в своего мужа из 19 века. — Ты проделал такую огромную работу за один день, Натаниэль, и поступил очень мудро, — тихо сказала я, чувствуя, как от нахлынувших эмоций предательски дрожит голос. — Спасибо тебе. Он ничего не ответил, лишь задержал на мне долгий, проницательный взгляд. В этом зрительном контакте, в повисшей тишине было больше искренности и интимности, чем в любых словах. Когда горничная убрала со стола и бесшумно закрыла за собой дверь, оставив нас одних, Натаниэль перебрался в кресло у камина. Обычно в такие часы он брал свежий выпуск «Таймс» или деловые бумаги. Сегодня он тоже развернул газету. Но за те полчаса, что мы просидели в тишине, нарушаемой лишь уютным треском поленьев, я не услышала шелеста ни одной перевернутой страницы. Я сидела в кресле напротив с книгой, но то и дело ловила себя на том, что тайком наблюдаю за мужем. От легкой расслабленности, с которой он вернулся из Сити, не осталось и следа. Линия его плеч снова стала жесткой, а взгляд был неотрывно устремлен поверх печатных строк, куда-то в танцующее пламя камина. Время от времени Натаниэль переводил взгляд на меня, но стоило мне чуть пошевелиться или поднять голову, встречаясь с ним глазами, как он тут же отворачивался обратно к своей нечитаемой газете. Я не знала, какие мысли бродят сейчас в его голове, но от напряжения, витавшего в воздухе, мое собственное сердце стало биться неровно, а по спине забегали обжигающие мурашки. Ближе к ночи мы перешли к нашему привычному ритуалу. Я полулежала на кровати, откинувшись на подушки, а Натаниэль, закатав рукава рубашки, опустил ладони на мои ноги. Но уже с первого прикосновения я поняла: что-то неуловимо изменилось. А вместе с этим мое тело, еще недавно скованное глухим онемением, теперь откликалось на него с пугающей, обостренной яркостью. В прошлые разы его движения были уверенными, ритмичными и мучительно выверенными. Сегодня же темп замедлился. Тепло его широких ладоней казалось обжигающим. Пальцы скользили по моей коже неторопливо, словно заново ее изучая, задерживаясь на каждом изгибе на долю секунды дольше, чем того требовала лечебная процедура. Я прикрыла глаза, пытаясь отгородиться от того тяжелого, потемневшего взгляда, которым он следил за своими руками, но это оказалось ошибкой. Лишенное зрения, мое восприятие полностью сосредоточилось на осязании, и ощущения стали невыносимо острыми. От лодыжек к икрам, выше, к коленям. Каждое скольжение рождало внутри настоящую бурю, заставляя кровь быстрее бежать по венам. Когда его руки поднялись чуть выше привычной, невидимой границы, у меня перехватило дыхание. Просыпающиеся нервные окончания кричали от перегрузки, отзываясь чистым, пульсирующим огнем. Я до боли прикусила нижнюю губу, чтобы нечаянным, судорожным стоном не выдать себя с головой. Не показать ему, что эти прикосновения уже давно перестали быть для меня просто медицинской необходимостью. Больше всего мне сейчас хотелось податься вперед, зарыться пальцами в его темные волосы, притянуть к себе и оказаться еще ближе, стерев последние преграды. Пальцы сами собой сжались, сминая простыню, чтобы удержать этот порыв. «Молчи, Вера. Будь терпеливой. Не дави на него» , — мысленно уговаривала я себя, заставляя грудную клетку подниматься и опускаться ровно. Из под опущенных ресниц я украдкой смотрела на мужа. У Натаниэля были плотно сжаты челюсти, а на скулах играли желваки. Его грудь тяжело и неровно вздымалась. Он тоже вел молчаливую, отчаянную борьбу с самим собой. Напряжение в спальне стало таким густым, что, казалось, от малейшей искры вспыхнет пожар. Наконец, он судорожно втянул воздух, хрипло выдохнул и резко отнял руки от моей кожи. Бережно опустив край сорочки, поднялся с постели. Ритуал был окончен. Воздух в моих легких застрял тяжелым, болезненным комом, а отрезвляющее разочарование окатило ледяной волной. Мое тело всё еще горело в ожидании продолжения, умоляя о его близости, но я осталась лежать на смятых простынях, чувствуя мучительную, ноющую пустоту и пульсирующую потерю от того, что его руки снова покинули меня. Натаниэль погасил свечи, комната погрузилась в густую темноту. Матрас привычно прогнулся под его весом. Он лег рядом и притянул меня к себе. Но в этот раз его губы нашли мои не в традиционном, сдержанно-трепетном поцелуе на ночь. После того напряжения, что только что сжигало его изнутри, он просто не смог переключиться на мягкий темп. Его поцелуй оказался сбивчивым, жадным и неожиданно лихорадочным, выдавая с головой всю ту бурю, что бушевала сейчас в его крови. Но стоило мне лишь податься навстречу и приоткрыть губы, отвечая на этот порыв, как он резко оборвал его. Натаниэль отстранился и замер. В темноте я слышала лишь его тяжелое, прерывистое дыхание у самого своего лица. Мое сердце болезненно сжалось. Я хорошо понимала, что сейчас происходит в его голове: короткая вспышка, смелый шаг навстречу, а затем страх перед прошлым снова берет верх. Он просто еще не был готов переступить через ту боль и унижения, которыми годами травила его моя предшественница. Такие глубокие, кровоточащие раны не лечатся за один день. Как бы сильно мое собственное тело ни молило о близости, сейчас я должна была снова отступить. Дать ему время и необходимое пространство, чтобы он сам поверил в свою безопасность. Мягко высвободившись из его замерших рук, я медленно повернулась, собираясь перекатиться на другой бок, чтобы дать ему успокоиться. Но я не успела закончить движение. Его ладонь вдруг легла мне на талию. В этом прикосновении не было грубой, доминирующей силы, но была такая отчаянная, звенящая потребность, что я мгновенно замерла. Натаниэль мягко, но непререкаемо потянул меня обратно, возвращая в свои объятия и тесно прижимая спиной к своей груди. С моих губ сорвался тихий, сдавленный вздох удивления. Натаниэль зарылся лицом в мои волосы, судорожно вдохнул. — Не отворачивайся, — его шепот, хриплый и сорванный, обжег мне кожу. — Пожалуйста. Только не отворачивайся от меня, Фейт. Глава 43. Пробуждение Утренний свет упрямо пробивался сквозь узкую щель в тяжелых бархатных портьерах, но я не спешила открывать глаза, позволяя себе просто плыть в теплой, обволакивающей дреме. Мне совершенно не хотелось торопить начало нового дня. Хотелось остановить время, отгородиться от всего остального мира за стенами спальни и как можно дольше оставаться в моменте этой невероятной, впервые обретенной нами близости. Всё тело отдавалось приятной, сладкой истомой. Натаниэль лежал совсем рядом, и его рука доверчиво располагалась на моей талии, удерживая меня в кольце объятий даже во сне. Я лежала с закрытыми глазами, и просто вслушивалась в его ровное, глубокое дыхание у самого своего лица. В утренней тишине комнаты этот спокойный, размеренный звук казался мне самой прекрасной музыкой на свете. Память тут же, словно желая продлить это блаженство, заботливо подкинула образы прошедшей ночи. В голове снова прозвучал его сорванный, хриплый шепот в густой темноте спальни: «Не отворачивайся. Пожалуйста. Только не отворачивайся от меня, Фейт» . Я замерла, чувствуя, как колотится сердце, а он тяжело, прерывисто выдохнул. — Я так хочу быть с тобой, — его голос дрогнул, выдавая мучительную борьбу, которую он вел с самим собой. В этих словах было столько неприкрытой боли и уязвимости, что у меня перехватило дыхание. — Но я... Он резко оборвал себя на полуслове, так и не решившись произнести то, что гложило его, вслух. Но мне и не нужны были слова. Благодаря тем ядовитым письмам я прекрасно понимала, о чем он умолчал. Его мучил страх снова быть отвергнутым с жестоким, ледяным презрением. Я медленно повернулась к нему. В темноте нащупала его лицо, ласково провела пальцами по напряженным скулам. Чтобы разрушить эту стену, мне нужно было переключить его внимание, заставить забыть о собственных призраках. — Я тоже этого хочу, Натаниэль, — прошептала я, мягко касаясь губами его щеки. — Но я боюсь... Он мгновенно напрягся, вслушиваясь в мой шепот. — Боюсь, что из-за моей слабости... ты больше не увидишь во мне полноценную женщину, — мой голос слегка дрогнул, и в этот момент я почти не играла. — Что я навсегда останусь для тебя хрупкой больной супругой, вызывающей только жалость и чувство долга. Это сработало безупречно. Моя уязвимость и неуверенность в себе мгновенно смели его собственные барьеры. Заложенный в нем инстинкт защитника просто не мог позволить мне сомневаться в собственной желанности. — Нет, Фейт, это не так, — хрипло выдохнул он. Его руки, до того момента замершие в нерешительности, порывисто обхватили мое лицо. — Ты сводишь меня с ума. То, что последовало за этим, навсегда стерло из моей памяти образ сдержанного, непроницаемого графа Блэкторна. Поначалу он действовал невероятно осторожно. Его сильные руки слегка дрожали, а каждый поцелуй сопровождался секундной заминкой — он то и дело прислушивался к моему дыханию, чтобы убедиться, что я действительно не испытываю дискомфорта. А я полностью сдалась своим чувствам, открываясь ему навстречу. На каждую его ласку, каждое движение я откликалась с безоговорочной, искренней отдачей. Я зарывалась пальцами в его волосы, судорожно выдыхала его имя и подавалась навстречу, теснее прижимаясь к его груди. Мне хотелось каждой клеточкой тела доказать ему: он любим и желанен. И необходим мне так же сильно, как и я ему. Это сработало. Я отчетливо помнила тот момент, когда мышцы под моими ладонями наконец расслабились. Натаниэль глухо простонал мое имя, зарываясь лицом мне в волосы. В этом звуке больше не было настороженности, только долго сдерживаемое желание. Его дыхание стало рваным, а поцелуи — глубокими и жадными. В этой ночи не было места расчету, светским условностям или прошлым обидам. Это было абсолютное, безоговорочное слияние двух людей, которые нашли свое спасение друг в друге. И когда напряжение достигло своего пика, накрыв нас с головой горячей волной, все мои прежние горести растворились в небытие. В ту секунду я поняла, что судьба не была жестока ко мне. Ей просто нужно было провести меня сквозь боль, предательство и время, чтобы я оказалась именно здесь. В объятиях единственного мужчины, которого стоило любить. Я улыбнулась своим мыслям и медленно открыла глаза. Слабый свет наступающего дня мягко очерчивал лицо спящего Натаниэля. Его строгие черты сейчас казались удивительно спокойными и умиротворенными. Глядя на него, я чувствовала, как грудь затапливает теплое, глубокое, абсолютно неподдельное женское счастье. Я осторожно коснулась его руки, лежащей на моей талии. Почувствовав мое движение даже сквозь сон, Натаниэль тихо выдохнул и чуть сдвинул тяжелую ладонь, мягко высвобождая меня из своих тесных объятий. Воспользовавшись этой свободой, я глубоко вдохнула и по-кошачьи сладко потянулась на смятых простынях, расправляя затекшие за ночь мышцы. Я выгнула спину, расправила плечи, наслаждаясь тем, как отзывается на движение отдохнувшее тело… И вдруг замерла. Воздух застрял в легких. Мое сердце совершило дикий кульбит, а потом забилось с невероятной быстротой. Разум, за долгие месяцы уже привыкший к тому, что любое мое движение заканчивается в районе поясницы, отказывался верить в происходящее. Я лежала не шевелясь, боясь даже дышать, чтобы не спугнуть это ошеломляющее ощущение. Я только что потянулась. Но не только руками и спиной. Я смогла потянуться всем телом . Глава 44. Точка опоры Разум отказывался верить, требуя доказательств. Я зажмурилась и, до боли сжав кулаки, послала мысленный приказ вниз, к ступням. Под краем тяжелого одеяла мои пальцы послушно сжались, скребнув по ткани простыни. А затем напряглись икры, отзываясь тупой, но совершенно явной мышечной ломотой. Мой мозг реабилитолога мгновенно выстроил логическую цепочку, от которой перехватило дух. Мышечный панцирь. Психологический блок, который держал мое тело в заложниках все эти месяцы. Постоянный стресс, страх за свою жизнь, непрекращающееся ни на секунду внутреннее напряжение — всё это сковывало мою нервную систему похлеще любых физических травм. И только этой ночью, впервые позволив себе сдаться, полностью растворившись в близости с мужчиной, рядом с которым я чувствовала абсолютную безопасность, я разрушила этот барьер. Катарсис и глубокое эмоциональное расслабление сняли глухую физическую блокаду, позволив нервным импульсам наконец-то беспрепятственно пробиться к цели. Осознание этого ошеломляющего чуда ударило по натянутым нервам так резко, что я просто не смогла сдержаться. Из груди вырвался громкий, надломленный то ли вскрик, то ли судорожный всхлип, разорвавший утреннюю тишину спальни. Натаниэль рядом со мной резко дернулся, мгновенно вынырнув из сна. Он сел рывком, напряженный, как натянутая струна, и его взгляд тут же метнулся ко мне. В сером полумраке я увидела, как окаменело его лицо. В первую секунду в его потемневших глазах мелькнул не просто испуг, а обреченное принятие неизбежного. Он неосознанно сжал челюсти и чуть подался назад, всем своим видом демонстрируя готовность к удару. Мое сердце болезненно сжалось. Он смотрел на меня так, словно его худший ночной кошмар только что стал явью: он решил, что наша близость сработала как триггер, вернув мне память, и сейчас он снова услышит ледяные, брезгливые слова, к которым так привык за годы брака. Желая как можно скорее развеять его тревогу, я порывисто подалась вперед и протянула к нему дрожащие руки. — Натаниэль... — выдохнула я, с трудом проталкивая слова сквозь вставший в горле ком. — Нет, нет... не пугайся. Всё хорошо. Услышав мой тон, в котором не было ни капли прежнего льда, он шумно, с присвистом втянул воздух. Его плечи чуть опустились, но напряжение никуда не ушло. — Фейт? Что случилось? Тебе больно? — Нет, — я замотала головой, не в силах сдержать нервную, безумную улыбку. — Пожалуйста. Спусти меня на пол. — На пол? — он нахмурился, напряженно вглядываясь в мое лицо и пытаясь понять, что происходит. Его взгляд на секунду метнулся к моим скрытым под одеялом ногам, и в глазах мелькнула внезапная догадка. — Фейт... ты что-то почувствовала? — Да, — мой голос сорвался на отчаянный шепот, и я вцепилась пальцами в его предплечье. — Пожалуйста, помоги мне встать. Натаниэль больше не колебался ни секунды. Откинув одеяло, он быстро поднялся с постели и обошел кровать. Его лицо оставалось предельно сосредоточенным. Он бережно обхватил меня за талию и плечи, легко приподнял и развернул так, чтобы мои ноги свесились с края матраса. Я посмотрела вниз. Ворс ковра казался таким далеким. — Держись за меня, — скомандовал он. Я положила ладони на его широкие плечи. Он медленно подался назад, стягивая меня с кровати. Мои босые ступни коснулись пола. Мягкость ковра, его легкая утренняя прохлада — я чувствовала это так ясно, что у меня закружилась голова. Натаниэль держал меня на весу, принимая всю мою тяжесть на себя. — Ты уверена? — хрипло спросил он, с тревогой вглядываясь в мое лицо. — Твои мышцы еще не готовы держать вес... — Я должна попробовать, — прошептала я, умоляюще глядя ему в глаза. Я видела в его взгляде протест, но он подчинился. Медленно разжав объятия, он не убрал руки далеко — его ладони остались висеть в дюйме от моей талии, напряженные и готовые в любой момент поймать меня. Гравитация обрушилась на меня с чудовищной силой. Мое тело, за долгие месяцы отвыкшее от вертикального положения, показалось мне свинцовым. Колени мгновенно задрожали, икры свело болезненным спазмом, но... Я стояла. Опираясь на собственные стопы. Чувствуя пол. Балансируя в пространстве без чужой помощи. Вся моя медицинская выдержка и холодная рациональность пошли трещинами перед лицом этого потрясающего чуда. Я стояла. Сама. Секунду. Вторую. Третью. Судорожная дрожь в ногах усилилась. Слабые, еще не восстановившиеся мышцы предсказуемо не выдержали такой нагрузки, и мои колени резко подогнулись. Я не успела испугаться. Сильные руки Натаниэля сомкнулись на моей талии быстрее, чем я подалась вниз. Он рванул меня на себя и крепко прижал к своей груди, зарываясь лицом в мои растрепанные волосы. Он дышал так же тяжело, как и я. Его сердце колотилось о мои ребра. — Это невероятно... — его голос был глухим, сорванным, полным звенящего неверия. И вдруг он выдохнул мне прямо в макушку одно-единственное слово, которое окончательно добило меня: — Любимая... Ты стояла. Любимая. От этого искреннего, выстраданного слова у меня перехватило дыхание. Несмотря на всю ту жестокость, которой годами травила его моя предшественница, на все унижения и боль, он не позволил своему сердцу заледенеть. Он не озлобился и не закрылся навсегда, оставшись невероятно сильным, настоящим и способным так безоговорочно любить. Я отчаянно хотела ответить ему. Сказать, что тоже люблю его. Но не смогла произнести ни звука. Гремучая смесь из осознания своего физического прогресса и его безграничной нежности ударила по натянутым нервам с такой силой, что в это мгновение что-то внутри меня оборвалось. Плотина, которую я старательно возводила, сдерживая боль от предательства в прошлой жизни, адаптация в этом мире, бесконечный, изматывающий контроль над каждым своим словом — всё это рухнуло под тяжестью нахлынувших чувств. Вместо заветных слов любви из моего горла вырвался лишь сдавленный всхлип. Я уткнулась лицом ему в грудь, вцепилась побелевшими пальцами в рубашку и зарыдала. Это не были красивые, тихие слезы. Это были настоящая, сотрясающая всё тело истерика. Я плакала от счастья, дикой мышечной боли, облегчения и от того, что мне больше не нужно было быть стойкой. Я больше не должна была сражаться в одиночку. Натаниэль не пытался меня успокаивать пустыми словами. Он просто опустился на край кровати, утягивая меня за собой и усаживая к себе на колени. Его руки укачивали меня с той бесконечной, терпеливой нежностью, на которую способен только очень сильный мужчина. Он гладил меня по спине, целовал в мокрый висок и позволял мне выплакать всё, что скопилось на душе. Постепенно буря улеглась. Я всё еще судорожно всхлипывала, но невидимая тяжесть, что давила на плечи долгие месяцы, исчезла без следа. Я прислушалась к ровному стуку сердца Натаниэля под моей щекой и устало, но счастливо прикрыла глаза. Заветные слова признания так и крутились на кончике языка. Мне нестерпимо хотелось поднять голову, заглянуть в его потемневшие от волнения глаза и сказать, что я тоже люблю его. Но я сделала глубокий вдох и заставила себя промолчать, проглотив эти слова вместе с остатками слез. Сейчас, на пике невероятного физического и эмоционального потрясения, мое признание могло прозвучать как обычный импульсивный порыв. Слишком легко было принять его за банальную женскую благодарность на фоне перенесенного стресса и эйфории от первого настоящего прорыва. Натаниэль, после всего, что ему пришлось вынести, заслуживал совершенно другого. Он должен был услышать эти слова не в пылу моего нервного срыва, а спокойно, твердо и абсолютно осознанно. Я медленно выдохнула и потерлась щекой о его грудь, теснее прижимаясь к мужу и растворяясь в его надежном тепле. Ничего. Я обязательно скажу ему об этом, просто выберу подходящий момент. Глава 45. Сладкий запах темноты Слезы принесли облегчение, смыв всю тяжесть и горечь последних месяцев. Приведя себя в порядок после эмоциональной бури, мы переместились в гостиную. Я сидела в кресле за накрытым к завтраку столом, вдыхая аромат свежей выпечки и чувствуя приятную, гудящую ломоту в мышцах ног — самое осязаемое напоминание о недавнем чуде. Натаниэль сидел напротив. Он пил кофе, расслабленно откинувшись на спинку стула, и то и дело ловил мой взгляд. Между нами больше не было ни невидимых стен, ни гнетущей недосказанности. Воздух в номере казался удивительно легким, напоенным тихой, абсолютной гармонией. — Я подумал, — произнес Натаниэль, и его губы тронула легкая улыбка. — Раз уж погода сегодня благосклонна к нам, мы могли бы провести этот день вне стен отеля. Отправимся на прогулку в Гайд-парк, заглянем в какую-нибудь кофейню. Побудем просто вдвоем. — Звучит как прекрасный план, — с готовностью отозвалась я, чувствуя, как внутри всё поет. Я смотрела на его спокойное лицо, расслабленную линию плеч, и заветные слова признания, которые я так благоразумно проглотила часом ранее, теперь нестерпимо просились наружу. Я мысленно перебирала варианты, как именно скажу ему о своих чувствах. Вечером, когда мы снова останемся одни после нашей романтической прогулки. Я не стану прятаться за полунамеками, а просто посмотрю ему в глаза и произнесу это вслух. От одной только мысли об этом по спине бежали волнительные мурашки предвкушения. Нашу тихую идиллию нарушил деликатный стук в дверь. Коридорный, бесшумно скользнув в комнату, с поклоном протянул Натаниэлю небольшой конверт из плотной бумаги на серебряном подносе. — Посыльный велел передать это лично в руки вашей светлости. Сказал, дело срочное, — почтительно доложил слуга. Натаниэль нахмурился. Он отложил салфетку, взял послание и сломал сургучную печать. Я внимательно следила за его лицом. По мере чтения расслабленные черты мужа снова заострились, приобретая знакомое, суровое выражение, а между бровей залегла жесткая складка. — Что там? — с тревогой спросила я, когда за коридорным бесшумно закрылась тяжелая дверь. — Проблемы с грузом Кайла Глостера? — Нет, — Натаниэль задумчиво бросил записку на стол. — Это от детектива Пенроуза. Он просит меня незамедлительно прибыть в участок. Мое сердце болезненно екнуло, и остатки утренней безмятежности мгновенно испарились. Пенроуз. При одном упоминании этого въедливого сыщика по спине пробежал холодок. Я слишком хорошо помнила, как после случая на озере он смотрел на Натаниэля — с прищуром ищейки, которая уже мысленно надела на мужа наручники. Я непроизвольно подалась вперед, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. В голове роем пронеслись самые страшные сценарии. — Зачем ты ему понадобился именно сейчас? Натаниэль... — мой голос предательски дрогнул. — А что, если он что-то надумал? Что, если он собирается предъявить тебе обвинение? Натаниэль тут же поднялся из-за стола. Обойдя его, он оказался рядом с моим креслом и накрыл мои ледяные пальцы своими широкими ладонями. — Успокойся, Фейт, — его голос звучал ровно и уверенно, работая как идеальный противовес для моей паники. — Пенроуз — человек со странностями, но он не дурак. Если бы у Скотленд-Ярда появились реальные основания для ареста пэра Англии, они бы не стали присылать вежливую записку с приглашением на утреннюю беседу. У дверей отеля уже стоял бы конвой вооруженных констеблей с готовым ордером. Уверен, детективу просто понадобились какие-то уточнения по бумагам или показаниям слуг. Мой рациональный мозг понимал, что в его словах есть железная логика, но внутри всё сжималось от непонятной тревоги. Мне отчаянно не хотелось отпускать его сейчас. Заметив смятение в моих глазах, Натаниэль опустился на одно колено рядом со мной, не заботясь об идеально выглаженных брюках. Он бережно взял мое лицо в ладони, заставляя посмотреть прямо на него, и нежно коснулся своими губами моих. Это не был дежурный поцелуй на прощание. Он целовал меня долго, глубоко и тягуче, вкладывая в это прикосновение всю ту невероятную теплоту и уверенность, что родились между нами этой ночью. От его тепла и крепости рук, удерживающих меня, тревога начала постепенно отступать, уступая место совершенно другим, обжигающим ощущениям. Когда он, наконец, нехотя отстранился, его дыхание стало слегка сбивчивым, а во взгляде заплясали темные, лукавые искры. — Если мы продолжим в том же духе, боюсь, лондонской полиции придется арестовать меня за вопиющее игнорирование их писем, — хрипловато пошутил он, легко проведя большим пальцем по моей скуле. — Потому что я категорически откажусь выходить из этого номера. Я не смогла сдержать слабой улыбки, чувствуя, как от его слов к щекам приливает краска. — Я быстро с этим покончу и вернусь, — пообещал Натаниэль, поднимаясь на ноги и поправляя манжеты. — Как только я приеду, мы сразу же отправимся в парк. — Буду ждать, — прошептала я. Проводив мужа взглядом, я осталась одна в залитой светом гостиной. Тишина номера, еще недавно казавшаяся такой уютной, теперь слегка давила на уши. Я допила остывший кофе, почитала книгу, сделала несколько глубоких растираний икроножных мышц, проверяя утренний прогресс и заставляя себя не думать о плохом, сосредоточившись только на предстоящей прогулке. Прошло не больше часа, когда в коридоре послышались шаги. В замке сухо щелкнул поворачиваемый ключ. Мое сердце радостно подпрыгнуло. Так быстро! Видимо, Пенроузу действительно нужна была лишь пара подписей на формальных бумагах. Я улыбнулась и крутнула колеса кресла, разворачиваясь лицом к дверям. — Натаниэль, ты так быс... — радостная фраза замерла на моих губах, оборвавшись на полуслове. На пороге стоял не мой муж. Это был молодой, жилистый мужчина в простой, неброской одежде. На его голову была низко надвинута потертая кепка, козырек которой отбрасывал резкую тень на верхнюю часть лица. Но даже сквозь эту тень я видела его глаза, устремленные прямо на меня. Они горели такой холодной, сконцентрированной ненавистью, что я инстинктивно вжалась в спинку кресла. Я была абсолютно уверена, что никогда прежде не встречала этого человека в Блэкторн-холле или где-либо еще. Я открыла рот, чтобы закричать, но не успела издать ни звука. Парень стремительно бросился ко мне. Его жесткая ладонь грубо запрокинула мою голову назад, а на лицо легла плотная, влажная ткань. В нос ударил резкий, тошнотворно-сладкий запах хлороформа. Я попыталась дернуться, вцепиться ногтями в его руку, но реальность уже начала расплываться. Золотистый свет гостиной померк, сменившись тяжелой, удушливой темнотой, и я провалилась в пустоту. Глава 46. Старые долги Натаниэль Кабинет инспектора Пенроуза пропах дешевым табаком, сургучом и застарелой пылью полицейских архивов. Я сидел в жестком кресле для посетителей, чувствуя глухое, нарастающее раздражение. Каждая минута, проведенная в этих унылых стенах, была украдена у Фейт. У нашего первого по-настоящему светлого дня, который я обещал ей всего час назад. Я привык к тому, что при наших редких встречах Пенроуз вел себя как непредсказуемый чудак: расхаживал по комнате, театрально заламывал руки и осыпал собеседника странными, сбивающими с толку вопросами. Но сегодня инспектор выглядел иначе. Внешне он оставался всё тем же всклокоченным, вечно помятым мужчиной, чья одежда явно нуждалась в чистке, однако привычная эксцентричность бесследно исчезла. Ее место заняли холодная, хищная сосредоточенность и абсолютная, пугающая серьезность. Пенроуз опустился на стул напротив меня, пододвинув по сукну стола пухлую картонную папку. — Я ценю ваше время, лорд Блэкторн, поэтому обойдемся без прелюдий, — произнес он, не сводя с меня тяжелого взгляда. — Скажите, вам знакомо имя Альберта Хейза? Я слегка нахмурился, пытаясь выудить это имя из памяти. — Это бывший компаньон моего покойного отца. Их совместное предприятие занималось поставками хлопка, если я не ошибаюсь. Но отец разорвал с ним все отношения несколько лет назад. А почему вы спрашиваете? — Вы знаете, по какой причине произошло это расставание? — продолжил сыщик, проигнорировав мой вопрос. — Я не вникал в детали, — сухо ответил я, чувствуя, как раздражение перерастает в недоумение. — В то время я был в разъездах, а делами управлял отец. Насколько мне известно, предприятие Хейза обанкротилось. — Оно не просто обанкротилось, лорд Блэкторн, — Пенроуз подался вперед, скрестив пальцы. — Ваш покойный отец, Ричард Эшфорд, оказался на грани полного разорения. Чтобы спасти Блэкторн-холл от кредиторов, он вывел все средства с совместных счетов. Оставив Альберта Хейза один на один с колоссальными долгами, о которых тот даже не подозревал. Хейз попал в долговую тюрьму Флит и, не выдержав позора, повесился в своей камере. Его вдова умерла от горя спустя несколько месяцев. Я молча смотрел на инспектора, чувствуя, как внутри разливается тяжелый, липкий холод. Я знал, что перед смертью отец отчаянно искал деньги, чтобы покрыть некий огромный долг, природу которого так и унес с собой в могилу. Тот самый долг, из-за которого мне в итоге пришлось продать себя Томасу Мейсону. Но я понятия не имел, что ценой спасения нашего поместья стала еще и жизнь другого человека. Эта информация была гнетущей, она черным пятном ложилась на честь моей семьи, но я всё еще не понимал, зачем меня вызвали сюда прямо сейчас. — То, что вы рассказали, ужасно, инспектор, — ровно произнес я, подавив эмоции. — И я, безусловно, сожалею о судьбе мистера Хейза. Но как дела давно минувших лет относятся к Скотленд-Ярду, ко мне и моей жене? Я не собираюсь обсуждать с вами... — Я пригласил вас не для того, чтобы обсуждать моральные качества вашего отца, милорд, — резко оборвал меня Пенроуз. — У Альберта Хейза остались двое детей — сын и дочь. Пять с половиной лет назад они буквально растворились в воздухе. Я убежден, лорд Блэкторн, что несчастный случай с графиней на озере — это не ваших рук дело. И не простое стечение обстоятельств. Это тщательно спланированная месть. Кто-то из выживших Хейзов подобрался к вашей семье слишком близко. Я нахмурился, пытаясь осознать масштаб происходящего. — Но если этот человек хотел отомстить за отца... зачем действовать через Фейт? Почему просто не выстрелить в меня или не поджечь поместье? — Потому что простая пуля не утолит обиду за пять лет скитаний и позора, — криво усмехнулся Пенроуз, откинувшись на спинку кресла. — Подумайте сами, милорд. Преступник действовал так, чтобы не просто убить вашу жену, а бросить тень на вас. Он хотел, чтобы у вас нашли мотив. Хотел, чтобы вы разделили судьбу Альберта Хейза: потеряли всё, лишились доброго имени, оказались в тюрьме и были повешены за убийство собственной супруги. И, должен признать, он был в шаге от успеха. Я сам едва не купился на эту постановку после случая на озере. Я напряженно перебирал в памяти лица всех знакомых, соседей, деловых партнеров. Кто угодно мог оказаться мстителем под маской. Ситуация усугублялась тем, что я абсолютно не представлял, кого мне следует искать. В те времена я практически не бывал дома. Знал лишь, что на момент этих событий дочери Хейза было около тринадцати лет, а его старший сын, Кристоф, и вовсе получал образование где-то за границей. Я никогда не встречался с ними и не узнал бы их, даже если бы они стояли прямо передо мной. — Кто бы это ни был, инспектор, нам нужно выяснить... — начал было я, но договорить не успел. Из коридора донесся приглушенный шум. Сначала раздались тяжелые, быстрые шаги, затем возмущенный возглас дежурного констебля: — Сэр, вы не можете туда войти! У инспектора важный посетитель! — Уйди с дороги! — рявкнул знакомый, сорванный голос. За дверью послышалась короткая возня, а в следующую секунду тяжелая створка с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге стоял мой брат. Эдмунд выглядел так, словно сам дьявол гнался за ним по пятам. Волосы спутались, лицо посерело, а обычно безупречный сюртук был густо покрыт дорожной грязью. Он тяжело, со свистом хватал ртом воздух, а в побелевших пальцах судорожно сжимал хлыст. Чтобы добраться от поместья до Лондона в такой час, он должен был гнать лошадь без остановки с самого рассвета. Заметив меня, он на секунду опешил. Его взгляд метнулся от моего лица к сидящему за столом инспектору, словно он не ожидал застать нас вместе, но это замешательство продлилось лишь мгновение. Отбросив все правила приличия, он бросился ко мне. — Натаниэль! — хрипло выдохнул он. — Слава богу. Нора и Уилл с конюшни... Они исчезли прошлой ночью. Мое раздражение вспыхнуло с новой силой. Какая-то нелепая, неуместная суета посреди разговора о жизни и смерти. — Ты загнал коня и вломился в Скотленд-Ярд, чтобы сообщить мне о побеге прислуги? Эдмунд, ты в своем уме? И почему тебя вообще так заботит отсутствие личной горничной моей жены? Эдмунд на секунду стушевался. На его грязных скулах проступил неровный румянец, и он отвел взгляд, словно я застал его за чем-то постыдным. Но он быстро взял себя в руки, отмахнувшись от моего вопроса, как от чего-то неважного. — Ты не понимаешь! — он снова шагнул ко мне, и теперь я отчетливо увидел в его глазах неподдельный ужас. — Вчера днем я заметил, что Норы нигде нет. Ночью я спустился в ее комнату... Она собиралась в невероятной спешке. Среди брошенных вещей я нашел альбом с набросками. Натаниэль, ни одна служанка не умеет так штриховать лица! Это был идеальный карандашный портрет. И я узнал женщину на нем. Я видел ее однажды, когда отец взял меня с собой в контору в Сити. Это была жена его партнера, миссис Хейз... Брат сглотнул, и слова, которые он произнес следом, обрушились на меня каменной плитой: — Нора — это Элеонора Хейз. Дочь Альберта. Я разбудил управляющего, поднял записи. Ее порекомендовал на работу помощник конюха, Уилл. Натаниэль, Уилл — это ее брат, Кристоф Хейз! И они поехали за вами в Лондон! В кабинете повисла гробовая тишина. В моей голове внезапно сошлись все детали. Конюх. Человек, который каждый день имел беспрепятственный доступ к нашим экипажам. Тот, кто мог легко подпилить ось перед той страшной аварией, усадившей Фейт в инвалидное кресло. Тот самый Уилл, который давал показания полиции после катастрофы! Он утверждал, что видел меня возвращающимся со стороны конюшен в тот день, когда я якобы должен был находиться в Лондоне, пытаясь обеспечить мне идеальный мотив и повесить вину на меня. Он был рядом всё это время. Тенью стоял за моей спиной, методично разрушая мою жизнь. И этот человек знал, что мы с Фейт уехали в столицу одни. Без охраны и слуг. Воздух вдруг перестал поступать в легкие. Кровь отхлынула от лица, оставив после себя лишь сковывающий, парализующий ужас. — Фейт, — выдохнул я, не узнавая собственный голос. Я вскочил с кресла так резко, что оно с грохотом опрокинулось на пол. — Господи боже... Я оставил ее в номере одну. *** Я не помню, как мы добрались до отеля. Не дожидаясь остановки кэба, я выпрыгнул на ходу, едва не сбив с ног швейцара, и взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Эдмунд и Пенроуз бежали следом. Дверь наших апартаментов была не заперта. Я распахнул ее и ворвался в залитую солнцем гостиную. — Фейт?! Ответом мне была тишина. Книга, которую она читала в последние пару дней, сиротливо лежала на краешке стола. Плед бесполезным комком валялся на полу. А посреди комнаты, развернутое к выходу, стояло пустое инвалидное кресло. Я замер, чувствуя, как невидимые тиски сжимают горло, грозя раздавить кадык. Нет. Только не это. Только не сейчас, когда я едва обрел ее. Этой ночью я наконец-то поверил, что заслуживаю быть счастливым, и держал в руках весь свой мир. — Посмотрите сюда, лорд Блэкторн, — голос Пенроуза звучал обманчиво ровно, но в нем проскальзывало профессиональное напряжение. Я резко обернулся. Сыщик стоял у обеденного стола. Рядом с вазочкой для фруктов лежал сложенный лист дешевой бумаги, резко контрастирующий с крахмальной белизной скатерти. Я выхватил записку из рук Пенроуза. Буквы, выведенные резким, злым почерком, запрыгали перед глазами: «Твой отец выбрал деньги и титул, бросив моего отца в петлю. Теперь твоя очередь выбирать. Твоя жена у меня, на старом складе Хейзов в Ист-Энде. Приходи один. Если попытаешься спасти свою шкуру и приведешь полицию — я перережу ей горло. Выбор прост: твоя жизнь в обмен на ее». Я перечитал эти строки дважды. Паника, еще секунду назад разрывавшая грудную клетку, внезапно отступила. Ей на смену пришла холодная пустота. План Кристофа изменился. Изначально, организуя те «несчастные случаи», он играл на моей общеизвестной холодности к супруге, намереваясь подставить меня и отправить на виселицу за убийство. Но теперь всё было иначе. Благодаря постоянному присутствию Норы рядом с Фейт, он знал, как сильно изменились наши отношения. Кристоф больше не пытался обвинить меня. Он решил ударить в самую больную точку, заставив меня сделать мучительный выбор: спастись, как когда-то сделал мой отец, или пожертвовать собой ради нее. Он был уверен, что для меня этот выбор станет невыносимой пыткой. Он не знал, что для меня этого выбора просто не существовало. Я был готов обменять свою жизнь на ее безопасность, не задумываясь ни на секунду. Не говоря ни слова, я бросил записку на стол, пересек комнату и откинул крышку своего дорожного сундука. Руки действовали уверенно и механически. Я достал тяжелый револьвер «Уэбли», проверил барабан и со щелчком загнал его обратно, сунув оружие за пояс брюк. — Милорд, вы не можете пойти туда один, — Пенроуз преградил мне путь к двери, его лицо стало суровым. — Это ловушка. Мы должны оцепить здание... — Если там появится хотя бы один мундир, он убьет мою жену, инспектор, — мой голос был тихим, но от него повеяло таким холодом, который заставил Пенроуза замереть на полуслове. — Это мое дело. Глава 47. Истинный виновник Сознание возвращалось медленно, пробиваясь сквозь вязкую пелену дурмана. Я лежала на холодном, покрытом въевшейся грязью полу. Воздух вокруг был затхлым, пропитанным смесью запахов гниющего дерева, машинного масла и многолетней пыли. С трудом разлепив отяжелевшие веки, я осторожно огляделась. Мрачное помещение с высокими сводами тонуло в полумраке, лишь сквозь разбитые стекла под самой крышей пробивались лучи тусклого декабрьского солнца. Похоже на заброшенный склад. Рядом раздались приглушенные, сдавленные рыдания. — Крис, умоляю тебя, давай просто уйдем! Мы еще можем сбежать, пока нас не нашли! Я узнала голос, и от неожиданности внутри всё болезненно сжалось. Нора. Я скосила глаза, не поворачивая головы, и действительно увидела свою тихую, услужливую горничную. Девушку, которая последние месяцы была со мной рядом каждый день, которой я доверяла и успела искренне привязаться. Острое, обжигающее чувство предательства резануло по оголенным нервам. Всё это время она была в сговоре с тем, кто пытался меня убить. Сейчас она в панике цеплялась за рукав того самого мужчины в надвинутой кепке, что ворвался в мой номер. — Сбежать? Снова жить как крысы, прячась по углам? — мужчина грубо вырвал руку, оттолкнув ее так, что она едва удержалась на ногах. Его голос срывался от злости. — Нет, Элеонора. Эшфорды отняли у нас всё. Из-за старого графа наш отец болтался в петле, а мать сошла в могилу! И теперь его сын заплатит за это. Он узнает, каково это — потерять всё, что тебе дорого, оставаясь абсолютно не способным что-либо изменить. — Но госпожа ни в чем не виновата! — в отчаянии воскликнула Нора, указывая на меня дрожащей рукой. — Она больна, Кристоф! Если ты причинишь ей вред, нас вздернут на виселице! — Какая она тебе госпожа?! — взревел он, резко разворачиваясь к сестре. В его глазах полыхнуло слепое бешенство. — Ты что, совсем ополоумела? Или уже смирилась с ролью жалкой прислуги, выносящей за ними ночные горшки?! Благодаря ей Эшфорды спасли свою шкуру, в то время как наша семья была уничтожена! Мне плевать на виселицу! Пазл в моей голове окончательно сложился. Эти двое — брат и сестра. И у них глубокие, кровные счеты с семьей Натаниэля из-за гибели родителей. Сердце забилось о ребра так сильно, что стало больно дышать. Я оказалась заложницей безумца, которому нечего было терять. И его план был ужасающе прост: он собирался заманить моего мужа сюда и заставить его смотреть, как расправляется со мной. И Натаниэль придет. Он ни за что меня не бросит и шагнет прямо в эту ловушку. От ощущения собственной беспомощности к горлу подкатил тошнотворный ком. Что я могу сделать? Жалкая, неспособная даже встать на ноги самостоятельно... И тут меня словно ударило током. Они не знают. Ни Нора, ни ее брат понятия не имели о том, что произошло этим утром. Для них я по-прежнему оставалась недвижимой, сломанной куклой. Я крепко зажмурилась и, до боли сжав кулаки, мысленно отправила отчаянный приказ ногам. Икры тут же отозвались слабой, но совершенно явной мышечной ломотой. Господи, спасибо. Мой липкий страх никуда не делся, пальцы продолжали мелко дрожать, но теперь у меня появилось крошечное преимущество. Болезнь, державшая меня в плену столько времени, теперь стала моим щитом. Если я буду и дальше изображать безвольный «мертвый груз», они не станут связывать мне ноги или ждать от меня подвоха. И если мне представится хоть один шанс помочь мужу... я им воспользуюсь. Тяжелый металлический скрежет разорвал тишину склада. Массивные входные двери содрогнулись и медленно поползли в стороны. В образовавшийся проем шагнул Натаниэль. Он был один. Сделав несколько шагов внутрь, он остановился. Его взгляд быстро скользнул по темному помещению и остановился на мне, лежащей на грязном полу. Я увидела, как дрогнули его челюсти, как в глазах мелькнула невыносимая боль, но уже в следующее мгновение его лицо превратилось в непроницаемую, ледяную маску. Он медленно поднял руки на уровень груди, показывая пустые ладони. — Я здесь, Хейз, — его голос разнесся под сводами склада, ровный и пугающе спокойный. — Не трогай её. Кристоф издал короткий, торжествующий смешок и стремительно приблизился ко мне. Его грубые руки впились в мои плечи, рывком вздергивая меня с пола. Я не издала ни звука, безвольно обвиснув в его захвате. Держать взрослого человека, который не опирается на ноги и тянет вниз всем своим весом — адский труд. Кристоф глухо выругался, когда мои колени подогнулись, и ему пришлось с силой прижать меня к своей груди, перехватив поперек живота левой рукой, чтобы я не осела обратно на пол. В его правой руке тускло блеснуло лезвие длинного охотничьего ножа, которое тут же прижалось к моей сонной артерии. Холод стали обжег кожу. Я замерла, стараясь дышать как можно реже, и почувствовала, как тяжело и неровно колотится сердце Кристофа у меня за спиной. Из-за моего веса он был вынужден откинуться назад, расставив ноги шире, чтобы не потерять равновесие. Его стойка была напряженной и неудобной. — Ни с места, Блэкторн! — крикнул Кристоф, когда Натаниэль сделал инстинктивный шаг вперед. — Я знаю, что ты не пришел бы с пустыми руками. Расстегни пиджак. Медленно. Достань оружие и толкни его ко мне. Одно резкое движение, и твоя жена захлебнется собственной кровью! Натаниэль замер. Его взгляд, не отрывавшийся от лезвия у моего горла, был темнее ночи. Медленно, не опуская левой руки, правой он отогнул полу сюртука, извлек из-за пояса массивный револьвер и бросил его на пол. Оружие со звонким стуком проскользило по грязным доскам и остановилось в паре ярдов от нас. — Это дело только между нами, Хейз, — произнес Натаниэль. — Моя жена не имеет к этому никакого отношения. Возьми мою жизнь в обмен на ее. Это честная сделка. — Честная сделка?! — Кристоф сорвался на истеричный крик, и лезвие опасно дернулось у моей шеи. — Твой отец украл всё у моего! Вы, аристократы, считаете, что можете распоряжаться нашими жизнями! Ты будешь смотреть, как она умирает, а потом я убью и тебя! — Ты ошибаешься! — раздался вдруг сиплый, сдавленный возглас. Из тени за спиной Натаниэля вынырнула еще одна фигура. Эдмунд. Он выглядел ужасно: бледный, растрепанный, с перепачканным лицом и безумным блеском в глазах. Он шагнул вперед, игнорируя предостерегающий жест брата. — Эдмунд, назад! — рявкнул Натаниэль, но тот даже не обернулся. — Ты ненавидишь не того человека, Кристоф! — выкрикнул Эдмунд, глядя прямо в глаза моему похитителю. — Натаниэль ничего не знал! И мой отец не хотел разорять твою семью! Это всё я! Взгляд Кристофа метнулся к младшему брату. Нож у моего горла дрогнул, и давление на секунду ослабло. — Это я заложил деньги! — голос Эдмунда ломался от подступающих слез и многолетней вины, которая наконец-то вырвалась наружу. — Я хотел доказать отцу, что чего-то стою. Мне обещали небывалую прибыль с акций одной судоходной компании. Я поверил им, подделал подпись отца на векселях и... всё потерял. До последнего пенни. Когда пришли кредиторы, отец вывел деньги из бизнеса, чтобы спасти меня от долговой тюрьмы и позора! Натаниэль заплатил за мои грехи, и вы тоже! Убей меня! Я тот, кто разрушил вашу семью! В ангаре повисла звенящая тишина, которую нарушил отчаянный, надломленный всхлип. Нора, до этого момента съежившаяся у стены, вдруг сорвалась с места и бросилась к Эдмунду. — Нет... — прошептала она, хватая его за лацканы грязного сюртука. Ее лицо исказила гримаса неподдельной боли. — Эдмунд, скажи, что это неправда! Скажи, что ты лжешь, чтобы спасти брата! Пожалуйста! Эдмунд посмотрел на девушку сверху вниз. В его глазах стояли слезы. Он осторожно накрыл ее дрожащие пальцы своей ладонью. — Прости меня, Элеонора, — хрипло выдохнул он. — Боже, прости меня за всё. Я почувствовала, как человек за моей спиной оцепенел. Весь смысл его существования, план мести, который он вынашивал не один год, только что рассыпался в прах. Но потрясение от того, что он всё это время ненавидел не того брата, мгновенно сменилось другим, куда более слепым и яростным чувством. Кристоф переводил ошарашенный взгляд с дрожащей сестры на Эдмунда, который всё еще сжимал ее руки. До него дошло. — Ах ты дрянь... — прохрипел Кристоф, и его грудная клетка ходуном заходила за моей спиной. Хватка у меня под грудью ослабла, рука с ножом отодвинулась на несколько дюймов. — Так ты... якшалась с одним из Эшфордов?! Ты путалась с тем самым ублюдком, из-за которого удавился наш отец?! Он почти задыхался от отвращения и гнева. И это был мой единственный шанс. Он стоял неустойчиво, с трудом удерживая меня, и был полностью поглощен предательством сестры. Я глубоко вдохнула, собрала все силы, которые копила для этого момента, и резко, с силой напрягла мышцы правой ноги. Моя пятка с хрустом впечаталась прямо под коленную чашечку Кристофа. От резкой, простреливающей боли он издал сдавленный вой и разжал руки. Я рухнула на пол, больно ударившись ладонями, но не успела даже перевести дух — Натаниэль в то же мгновение оказался рядом. Он подхватил меня, одним сильным движением поднимая на ноги, и крепко прижал к себе, оттаскивая подальше от эпицентра надвигающегося безумия. То, что произошло дальше, слилось в один сплошной, оглушительный хаос. Кристоф, взревев от ярости и крушения всех своих надежд, напрочь забыл обо мне. С перекошенным от ненависти лицом он бросился на Эдмунда и Нору. Сверкнуло лезвие ножа, и девушка пронзительно вскрикнула — сталь с треском распорола ткань, глубоко полоснув ее по плечу. Прежде чем Кристоф успел замахнуться снова, Эдмунд с силой оттолкнул раненую Нору в сторону, уводя из-под удара, и сам бросился на нападавшего. Между мужчинами завязалась отчаянная, жестокая драка. Тут с улицы раздался резкий свисток, и в распахнутые двери ворвались полисмены во главе с инспектором Пенроузом. Двое констеблей бросились в гущу схватки и с ходу сбили Кристофа с ног. Нож со звоном отлетел в сторону, ударившись о деревянные ящики, но в суматохе борьбы Кристоф извернулся и дотянулся туда, где лежал отброшенный револьвер Натаниэля. Его рука сомкнулась на рукояти. Мощным рывком откинув одного из констеблей, Кристоф вскинул оружие. В пылу баталии он потерял Эдмунда из вида. Понимая, что у него есть шанс на один единственный выстрел, прежде чем его окончательно сомнут, Кристоф судорожно огляделся. Его обезумевший, полный ярости взгляд скрестился с моим. Натаниэль отреагировал быстрее, чем я успела осознать происходящее. Он резко развернулся, вжимая меня лицом в свою грудь. Его руки стальным кольцом сомкнулись на моей спине, а широкие плечи полностью закрыли меня от дула револьвера, превращаясь в живой щит. Оглушительный грохот выстрела разорвал оцепенение пустого склада. Глава 48. На волоске Грохот выстрела показался мне оглушающим. Я судорожно вцепилась побелевшими пальцами в лацканы сюртука Натаниэля, рефлекторно зажмурившись в ожидании жгучей боли или того чудовищного мгновения, когда пуля с глухим стуком вопьется в спину мужа, и его тело тяжело обмякнет в моих руках. Мое лицо было плотно прижато к его груди, я слышала, как бешено, с перебоями колотится его сердце. Но боли так и не последовало. Натаниэль не пошатнулся и не издал ни звука, его руки всё так же крепко и надежно удерживали меня на весу. Мы оба всё еще дышали. Я почувствовала, как мышцы мужа напряглись. Он удивленно выдохнул и обернулся, всё еще заслоняя меня собой. Я открыла глаза и выглянула из-за его плеча. Между нами и бьющимся в руках констеблей Кристофом стоял Эдмунд. Его левая рука была судорожно прижата к груди. На бледном лице застыло странное, почти отрешенное выражение, словно он сам не до конца осознал, что именно произошло. Я в ужасе поняла: за долю секунды до выстрела Эдмунд бросился наперерез, принимая пулю, предназначавшуюся брату. Мгновение он еще стоял в вертикальном положении, а затем пошатнулся и начал медленно сползать по нагромождению изломанных ящиков на грязный пол. Натаниэль издал глухой, надломленный стон. Он бережно опустил меня на пол, стремительным рывком преодолел разделявшее их расстояние и упал на колени рядом с братом. — Идиот, зачем? — голос Натаниэля сорвался на отчаянный хрип. — Зачем ты это сделал?! Кристоф с диким криком попытался вырваться, но подоспевшие полицейские окончательно впечатали его лицом в доски, выбив оружие и заломив руки за спину. Нора, не обращая внимания на собственное распоротое плечо, с истошным воплем бросилась к Эдмунду. — Нет, нет, нет! — рыдала она, падая рядом с ним и пытаясь зажать его рану дрожащими пальцами. Сидя на полу в паре ярдов от них, я наконец смогла сфокусировать взгляд и четко разглядеть, куда попала пуля. Правая сторона светлого жилета Эдмунда на глазах темнела, стремительно пропитываясь густой, алой кровью. Лицо Натаниэля побледнело до серости. Его руки дрогнули, когда он потянулся к разорванной ткани на груди брата. — Держись, Эдмунд! — в панике выдохнул он, оборачиваясь к сыщику. — Пенроуз, дайте мне нож! Пуля осталась внутри, ее нужно немедленно достать, пока она не отравила кровь! Услышав это, я поняла, что он сейчас совершит непоправимую ошибку. Сердце оборвалось. Я мгновенно оценила локацию ранения: подключичная область. Если Натаниэль сейчас попытается извлечь пулю, он неизбежно нарушит ту хрупкую преграду, которую кусок свинца создавал в тканях, сдавливая разорванную артерию. Эдмунд истечет кровью за несколько минут. Не говоря уже о том, что ковыряние в глубокой ране грязными руками и нестерильным ножом гарантированно занесет в кровь смертельную инфекцию. В этот момент все мои страхи, маски и многомесячная ложь перестали иметь значение. Остался только один пульсирующий инстинкт — спасти жизнь. Я рванулась к ним, с трудом передвигаясь на дрожащих коленях и обдирая ладони о шершавые доски пола. Натаниэль уже занес руку к разорванной рубашке брата. — Натаниэль, стой! — выкрикнула я и подалась вперед, крепко перехватывая его запястье. Он замер, потрясенно уставившись на меня. — Фейт?! Пусти, что ты делаешь, он же умирает! Я заглянула прямо в его потемневшие от паники глаза. Мне нужно было стать для него якорем в этом хаосе. — Доверься мне, — мой голос прозвучал не громко, но абсолютно спокойно. В нем звучала непререкаемая, сфокусированная уверенность профессионала. — Я врач. Не дав ему времени на осмысление этих безумных слов, я отпустила его руку и быстро придвинулась ближе к Эдмунду. Игнорируя пульсирующую рану, я сложила пальцы правой руки щепотью и с силой вдавила их глубоко в надключичную ямку деверя, точно нащупав нужную точку и прижимая артерию прямо к первому ребру. Эдмунд глухо застонал, но поток крови, толчками выплескивающийся из раны, на глазах ослаб, сменившись медленным сочением. — Слушай меня внимательно, мне нужна твоя помощь, — твердо произнесла я, не отрывая взгляда от лица мужа. — Пуля работает как пробка, она сдавливает сосуд. Если ты попытаешься ее достать, то убьешь его. Я взяла его большую, перепачканную кровью ладонь и направила ее, укладывая сильные пальцы точно поверх своих. — Дави всем весом в эту точку, — проинструктировала я. — И не отпускай, пока не приедет хирург со стерильными инструментами. Натаниэль, всё еще тяжело дыша, беспрекословно принял от меня эту жизненно важную тяжесть. Его лицо оставалось бледным и напряженным, но я чувствовала, как уверенно и мощно легли его пальцы туда, куда я указала. Эдмунд с трудом приоткрыл глаза. Его взгляд был мутным, расфокусированным. Он бегло скользнул по моему лицу, задержался на тихо плачущей Норе и, наконец, остановился на Натаниэле, который склонился над ним, напряженно удерживая пальцы на его шее. — Я всегда хотел... быть похожим на тебя, — едва слышно прохрипел Эдмунд. С каждым словом его дыхание становилось всё более поверхностным, а лицо приобретало пугающий, восковой оттенок. — Сильным. Надежным... А в итоге... принес всем только горе. Натаниэль помрачнел, его челюсти сжались. — Молчи. Побереги силы, — глухо произнес он. — Нет... выслушай, — Эдмунд слабо дернул головой, и на его бескровных губах появилась горькая, изломанная усмешка. — Отец... перед смертью он взял с меня клятву. Заставил пообещать, что я никогда не признаюсь тебе... что это я разрушил нашу семью. Он хотел спасти меня от твоего презрения. Грудь Эдмунда судорожно дернулась, он сглотнул, пытаясь проглотить подступающую слабость. — Но я не мог так жить, Нейт... Это убивало меня. И я делал всё, вел себя как последний мерзавец... чтобы ты всё равно возненавидел меня. За другое. Я хотел, чтобы ты смотрел на меня так, как я того заслуживал... Он не договорил, тихо, надсадно закашлявшись. Его взгляд начал стекленеть, теряя фокус. — Почему ты... — его голос превратился в едва различимый, угасающий шепот, — почему ты сейчас заботишься обо мне? Почему спасаешь? Я не достоин... Его веки мелко дрогнули и закрылись. Тело окончательно обмякло, погружаясь в спасительную темноту бессознательности. Ожидание кареты скорой помощи казалось бесконечным. За это время констебли успели увести упирающегося, сыпящего проклятиями Кристофа. С нами на складе остались лишь инспектор Пенроуз и двое дежурных полицейских, молчаливо застывших у дверей. Когда внутрь наконец ворвались двое запыхавшихся медиков с саквояжами, старший из них с ходу опустился на колени рядом с Эдмундом. Оценив количество крови, он тут же потянулся к ране. — Глубокое пулевое, — бросил он помощнику. — Доставай зонд и щипцы, нужно немедленно вытащить свинец, пока мы его не погрузили. — Вы не тронете пулю! — я вскинула руку, останавливая врача. — Она выполняет роль тампонады и удерживает поврежденную подключичную артерию. Если вы извлечете ее сейчас или начнете перекладывать пациента на носилки, сосуд откроется. Он умрет от массивной кровопотери, не доехав до больницы. Врачи замерли, уставившись на меня с откровенным потрясением. Услышать из уст растрепанной викторианской леди подобные медицинские термины было для них немыслимо. Старший медик возмущенно повернулся к Натаниэлю, явно ожидая, что граф сейчас же прикажет увести впавшую в истерику супругу. Но Натаниэль, чьи пальцы всё так же намертво вжимались в ключицу брата, поднял на них ледяной, потемневший взгляд. — Вы слышали графиню, — жестко процедил он. — Делайте в точности так, как она говорит. Или я лично позабочусь о том, чтобы вы больше никогда не практиковали медицину. Мужчины побледнели и суетливо закивали. Прямо на грязном полу склада развернулась экстренная полевая операция. Я заставила их промыть руки и инструменты разбавленной карболкой из их же саквояжа. А затем, шаг за шагом, диктовала опешившему врачу, как аккуратно расширить края раны, минуя саму пулю, и наложить тугую лигатуру на разорванный сосуд. Натаниэль ни на секунду не ослаблял давления, пока врач не закончил перевязку. Только когда кровотечение было надежно остановлено хирургической нитью, я позволила им переложить Эдмунда на носилки. Его осторожно унесли. Пенроуз, бросив на нас с мужем долгий, внимательный взгляд, отправился следом, чтобы проконтролировать погрузку раненой Норы в другой экипаж и поехать в участок. Мы остались одни. И только тогда адреналин, державший меня на плаву, испарился, оставив после себя сосущую, ледяную пустоту. Колени подогнулись, и я без сил осела на грязный пол. Я смотрела на свои руки, покрытые коркой засохшей крови, и до меня наконец стал доходить масштаб случившейся катастрофы. Я раскрыла себя. Полностью, безвозвратно. Я лгала мужу о самом главном, в то время как он был готов отдать за меня жизнь. Что он сделает теперь? Сочтет меня сумасшедшей? Демоном, завладевшим телом его жены? Отправит в Бедлам или просто вышвырнет на улицу? От этих мыслей затылок покрылся холодной испариной. Натаниэль медленно подошел ко мне. Его лицо казалось высеченным из камня. Он не сказал ни слова. Ни единого вопроса, ни упрека. Просто наклонился, подхватил меня на руки с той же привычной легкостью, с какой делал это много раз до этого, и понес к выходу. Дорога до отеля прошла в удушающей тишине. Мы сидели в кэбе друг напротив друга. Натаниэль неотрывно смотрел в окно, его челюсти были крепко сжаты. Эта каменная сдержанность пугала меня больше, чем если бы он кричал и тряс меня за плечи. Когда мы вернулись в номер, Натаниэль коротким, рубленым тоном приказал горничной немедленно подготовить для меня ванну. Я сидела в горячей воде, мелко дрожа, и оттягивала момент выхода настолько долго, насколько это было возможно. Но прятаться вечно было нельзя. Когда служанка, облачив меня в чистую ночную сорочку, покинула номер, Натаниэль вошел в ванную. Он уже успел умыться и переодеться в свежую белую рубашку и темные брюки. Всё с тем же абсолютно непроницаемым лицом он поднял меня на руки, отнес в спальню и усадил на край кровати. Затем он пододвинул кресло, поставил его прямо напротив меня и сел. Натаниэль подался вперед, оперев локти о колени и сцепив пальцы в замок. Его тяжелый и пугающе спокойный взгляд почти физически ощущался на моей коже. — Долгие месяцы я убеждал себя, что близость смерти и потеря памяти просто изменили твой характер и взгляд на жизнь, — произнес он негромко. В его тоне не было обвинения, только жесткая констатация фактов, которые он, как оказалось, собирал всё это время. — Твой категорический отказ от опиатов в первые же дни после пробуждения. Странные методы восстановления, которые ты сама для себя разработала. То, как ты вытащила меня с того света во время воспаления легких, уверенно применяя способы лечения, о которых доктор Кёртис даже не слышал. Я списывал всё это на обострившуюся интуицию и отчаянную жажду жизни. Он выдержал короткую паузу, не сводя с меня потемневших глаз. — Но то, что случилось сегодня, интуицией не объяснишь, — его голос стал еще тише, и от этого по позвоночнику прошла холодная волна. — Ты действовала с уверенностью полевого врача. Инстинкт не подскажет, как пережать подключичную артерию. Ты хладнокровно руководила врачами, заставляя их использовать карболку и накладывать лигатуру на разорванный сосуд. Ты демонстрировала знания, о которых моя жена не могла иметь ни малейшего представления. Я зажмурилась, чувствуя, как подкатывает тошнота. Он снова замолчал, словно давая мне время осознать каждое его слово, а затем задал тот единственный вопрос, который я до дрожи боялась и одновременно отчаянно мечтала услышать с самого первого дня в этом мире: — Кто ты такая? Глава 49. Я — не твоя жена Натаниэль Всю дорогу от Ист-Энда этот вопрос жег мне язык. Я требовал ясности и был уверен, что готов к любому ответу. Но сейчас, когда слова повисли в тишине спальни, я внезапно осознал, что не хочу его слышать. Впервые в жизни я отчаянно захотел, чтобы мне солгали. Пусть она сейчас расплачется. Пусть сошлется на пережитый ужас, вид крови Эдмунда, последствия своей травмы. Я был готов ухватиться за любую, даже самую нелепую выдумку, поверить в любой бред — лишь бы просто обнять ее и навсегда вычеркнуть сегодняшний день из памяти. Но она не собиралась прятаться. Фейт сделала глубокий вдох, выпрямилась и расправила плечи. В ней не осталось ни паники, ни растерянности, за которые я мог бы зацепиться. Она подняла голову, но не посмотрела на меня. Ее потемневший взгляд скользнул мимо, устремившись куда-то за мое плечо, будто бы сквозь стену, в совершенно недосягаемое для меня место. От этого отрешенного взгляда внутри всё заледенело. За одно короткое мгновение она возвела между нами такую непроницаемую стену, что мне стало нечем дышать. Я пожалел, что вообще открыл рот. Несколько секунд она сидела молча, а когда разомкнула губы, первые же прозвучавшие слова пустили мороз по моей коже. — Я — не твоя жена. Мои пальцы до хруста впились в подлокотники кресла. Разум требовал немедленно вскочить, преодолеть разделяющие нас пару футов, схватить ее за плечи и запретить произносить эти страшные слова. Заставить замолчать, пока она не разрушила то хрупкое, едва зародившееся между нами чувство, за которое я готов был цепляться насмерть. Но я заставил себя остаться на месте. Сцепить зубы и не шевелиться, давая ей возможность закончить. Она говорила ровным голосом, рассказывая о вещах, которые разрывали мой рассудок на части. О другой стране и совершенно другом времени, отстоящем от нашего на полтора столетия. — Меня звали Вера, — произнесла она короткое, незнакомое имя, и я неосознанно повторил его про себя, пробуя на вкус. — И я была врачом-реабилитологом. Помогала людям заново учиться ходить и жить после тяжелых аварий и болезней. Женщина — врач . В моем мире это звучало как абсурд, нелепица. Но мысль даже не успела оформиться в полноценный протест, как в памяти всплыли ее перепачканные кровью руки, безошибочно вдавливающие артерию Эдмунда в ключицу. Я вспомнил ее ледяной, непререкаемый тон, которым она раздавала приказы опытным лондонским хирургам. Она рассказывала о своем мире, где женщины были равны мужчинам, где они учились, работали и жили без оглядки на наши строгие запреты и чопорные правила. И пока звучал ее голос, кусочки, которые я безуспешно пытался собрать все эти месяцы, вдруг начали складываться воедино. Перед глазами один за другим вспыхивали фрагменты наших дней. Ее постоянные, возмутительные нарушения этикета, странные, незнакомые слова и медицинские термины, которыми она сыпала с поразительной легкостью. Совершенно не аристократический аппетит, с которым она набрасывалась на еду. И сводящая с ума непосредственность, порой граничащая с чистым варварством, которая заставляла меня то краснеть до корней волос, то сдерживать невольную улыбку, а чаще всего — искренне, против собственной воли ею восхищаться. Я вдруг вспомнил тот день, когда она только очнулась после аварии. Когда я вошел в комнату, ожидая привычной порции яда, а она оглядела меня так, будто видела впервые и назвала «красивым мудаком». Я до сих пор не знал точного значения этого слова, но смысл угадывался безошибочно. И сейчас, посреди этого безумного откровения, в груди вдруг кольнуло острое, истерическое желание рассмеяться над тем моментом, что мне пришлось до боли стиснуть зубы, чтобы сохранить лицо. Я подался вперед, чувствуя, как колотится сердце. — Как ты оказалась здесь? — Я не знаю, — ее голос дрогнул, и маска отрешенности дала первую трещину. — В своем мире я однажды вернулась домой... и застала мужа с другой женщиной. Мое сердце болезненно сжалось. Я вспомнил то злополучное утро у озера, незадолго до покушения Кристофа. В памяти явственно встали ее глаза, полные горьких, отчаянных слез, когда она говорила о моей связи с Жозефиной. Тогда я принимал это за уязвленную гордость, оскорбленное женское самолюбие. Но теперь понимал: это была не просто ревность, а болезненная, кровоточащая агония женщины, уже знавшей предательство. Той, кто в полной мере испытала его разрушительную силу, и которую я, сам того не ведая, заставил заново проходить через этот ад. — Мы ссорились на балконе, я кричала на него, а потом... в пылу гнева он толкнул меня. Я полетела вниз. Я помню удар, боль, а затем — темноту. Когда открыла глаза, обнаружила себя в этом теле. Могу лишь предположить, что настоящая Фейт не пережила той аварии и умерла, а я каким-то образом заняла ее место. Она замолчала, и в комнате снова повисла гнетущая тишина. Фейт опустила взгляд на свои сцепленные руки. — Прости меня, — тихо произнесла она. — Прости за то, что лгала всё это время. Я корила себя за эту ложь каждый день, особенно когда мы стали... ближе. Но я не могла сказать правду. Ты бы решил, что я просто сошла с ума. И я не мог с ней не согласиться. Расскажи она мне эту немыслимую историю в первые дни после пробуждения, до того, как я узнал и полюбил ее новую суть, я бы даже не стал вслушиваться. С холодным облегчением бы уцепился за этот бред как за идеальный повод избавиться от ненавистной жены, заперев ее в лечебнице для душевнобольных. Но теперь... всё было иначе. Внезапно я понял, что мне абсолютно неважно, какое у нее настоящее имя, из какого невероятного будущего она пришла и по каким непостижимым законам мироздания ее душа оказалась в этом теле. Имело значение лишь одно: эта женщина вытащила меня из кромешной тьмы. Она подарила мне надежду на счастье, показала, что такое настоящая, искренняя страсть, и вдохнула в меня безудержное, отчаянное желание жить просто ради того, чтобы каждый день видеть ее улыбку. Я медленно поднялся с кресла. Сделал те несколько шагов, что разделяли нас, и опустился перед ней на колени. Фейт растерянно вздрогнула, когда я нашел ее спрятанные на коленях руки и бережно обхватил их своими ладонями. Ее пальцы были ледяными. — Спасибо тебе, — произнес я, глядя снизу вверх в ее расширившиеся от изумления глаза. Она судорожно сглотнула, явно ожидая услышать от меня всё что угодно, но только не эти слова. — За что? — выдохнула она едва слышно. — За то, что доверилась мне, — я поднес ее озябшие руки к своим губам и согрел их долгим поцелуем. — И за то, что ты — это ты. Я поймал ее взгляд, и наконец позволил себе сбросить последнюю, самую тяжелую броню, признаваясь в собственной слабости. — Ты даже не представляешь, чего стоили мне эти месяцы, — хрипло произнес я, чувствуя, как вместе с этими словами из груди уходит многолетняя тяжесть. — Я был уверен, что схожу с ума. Я презирал себя за то, что с каждым днем всё сильнее влюбляюсь в женщину, которая годами методично разрушала мою жизнь и втаптывала в грязь мою гордость. Я отчаянно уверял себя, что все эти невероятные перемены в тебе — лишь следствие тяжелой травмы и потери памяти. И каждый божий день боялся того момента, когда воспоминания вернутся. Думал, что прежняя Фейт проснется, и я навсегда потеряю ту, без которой больше не мыслю своей жизни. Она судорожно, со всхлипом втянула воздух. И тут ее собственная броня, которую она так отчаянно держала весь этот разговор, окончательно распалась. Фейт порывисто подалась ко мне, и ее руки взметнулись вверх, отчаянно обвиваясь вокруг моих плеч. Она уткнулась лицом мне в шею, и я почувствовал, как горячие, неудержимые слезы пропитывают ткань моей рубашки. — Ты... ты правда мне веришь? — прорыдала она, судорожно цепляясь за меня. — И не оттолкнешь меня теперь, когда узнал правду? Я решительно обхватил ее, притягивая к себе с такой силой, чтобы у нее не осталось ни малейшего сомнения. — Никогда, — хрипло выдохнул я прямо в ее растрепанные волосы. Фейт прерывисто вздохнула, прижимаясь ко мне еще теснее. — Когда Кристоф похитил меня... когда я поняла, к чему всё идет, — ее голос дрожал, срываясь от слез, — я боялась лишь одного. Я до смерти боялась, что у меня больше не будет возможности сказать тебе, какой ты замечательный. Что я так и не успела произнести самое главное... Я люблю тебя, Натаниэль. От этих искренних, выстраданных слов мое сердце болезненно сжалось. Меня захлестнула волна нежности, от которой перехватило дыхание. Не в силах больше произнести ни звука, я закрыл глаза и прижал ее к себе, впитывая каждую секунду этого немыслимого, отвоеванного у самой смерти счастья. Эпилог Бальный зал лондонского особняка утопал в сиянии сотен свечей. В воздухе витал аромат дорогих духов, шуршал шелк роскошных платьев, а легкая, игривая музыка струнного квартета смешивалась с гулом беззаботных светских бесед. Чопорные аристократы, привлеченные древним титулом семьи жениха, негласным покровительством моего мужа и, чего уж греха таить, баснословными тратами отца Фейт на торжество, охотно заполнили зал. Наблюдая за тем, с каким обожанием Кайл смотрит на свою юную жену, я не могла сдержать теплой улыбки. Я сидела в удобном кресле у стены, положив обе руки на серебряный набалдашник изящной трости. Она стала моей постоянной спутницей. Чудес не бывает, и травма позвоночника не прошла бесследно, не позволив мне вернуть прежнюю легкую поступь. Но для меня эта трость была не символом слабости, а знаком моей главной победы — я снова могла ходить. Мой взгляд скользнул по залу и остановился на Эдмунде. Он стоял у колонны и немного неловко, одной лишь левой рукой, подавал бокал с лимонадом Норе. Правая рука деверя так и не восстановила полную подвижность после ранения, навсегда оставшись полусогнутой. Когда с Норы сняли все обвинения, признав ее не соучастницей, а заложницей собственного обезумевшего брата, Эдмунд, не раздумывая, сделал ей предложение. И плевать он хотел на ядовитые шепотки света о младшем брате графа, взявшем в жены девушку, которой пришлось работать горничной. В конце концов, Элеонора была дочерью пусть и разорившегося, но дворянина, и Эдмунд сделал всё, чтобы вернуть ей законное и достойное место в обществе. Глядя на то, как нежно она поправляет лацкан его сюртука, я знала, что они абсолютно счастливы. За прошедшие полтора года между мной и Натаниэлем больше не осталось ни единой тайны. Мой муж, человек действия и железобетонной логики, доказывал свою любовь не только словами. Тот самый тайный капитал, который он копил в Сити для обеспечения своего развода, теперь был полностью переписан на мое имя. Натаниэль оформил всё так, чтобы в случае любой непредвиденной трагедии эти деньги принадлежали исключительно мне, и никто, даже Эдмунд, как следующий наследник титула, не смог бы на них претендовать. Это была та самая, абсолютно понятная мне, «взрослая» забота о моем будущем. Даже тайна злополучного колье Жозефины, наконец, разрешилась, навсегда закрыв эту рану. Как оказалось, оно не было символом пылкой страсти. В те темные времена, когда Натаниэль задыхался в ледяном аду своего брака, Жозефина стала для него спасательным кругом. Она была гордой женщиной и ни за что не приняла бы от него деньги. Колье стало его искренней благодарностью за поддержку — капиталом, который она могла бы продать, когда возникнет нужда. И она это сделала. Поняв, что сердце Натаниэля теперь безраздельно принадлежит мне, Жозефина продала камни и с вырученными деньгами отбыла в Америку, начав жизнь с чистого листа. — Ты выглядишь так, словно разгадала все тайны мироздания, — раздался над моим ухом бархатистый баритон. Я подняла голову. Натаниэль возвышался надо мной, ослепительно красивый в своем строгом вечернем фраке. В его зеленых глазах плясали теплые искры. Он протянул мне руку в белой перчатке. — Составите мне пару, леди Блэкторн? — негромко спросил он. — Милорд, — я лукаво прищурилась, вкладывая свою ладонь в его руку, — если я оттопчу вам ноги, вините в этом исключительно собственное упрямство. — Ради того, чтобы держать тебя в своих объятиях, я готов пожертвовать обеими ногами, — невозмутимо парировал муж. Я поднялась, опираясь на его крепкую руку, передала свою трость подоспевшему лакею и шагнула к Натаниэлю. Как только мы оказались среди танцующих, он уверенно обхватил меня. Одна рука надежно легла мне на талию, принимая на себя часть моего веса и давая необходимую опору, а вторая переплела свои пальцы с моими. Музыка подхватила нас, увлекая в плавный, неспешный ритм вальса. Я прикрыла глаза, вдыхая знакомый запах его одеколона, и полностью доверилась его ведению. Мы двигались в идеальной гармонии. Натаниэль чуть склонил голову, касаясь губами моего виска. Большой палец на моей талии начал почти незаметно, ласково поглаживать шелк платья. — Ты невероятно прекрасна сегодня, — прошептал он так тихо, что эти слова предназначались лишь мне одной. Я улыбнулась, не открывая глаз, и чуть теснее прижалась к его плечу. — Тогда советую тебе наслаждаться моей талией, пока это еще возможно, — так же тихо ответила я. Пальцы Натаниэля на моей спине дрогнули. — Что ты имеешь в виду? — слегка нахмурившись, спросил он. Я подняла голову и посмотрела прямо в его потемневшие глаза. — Я имею в виду, милорд, что к концу лета мой центр тяжести значительно сместится, — я не смогла сдержать счастливой, широкой улыбки. — И нам определенно стоит начать подыскивать мебель для детской. Натаниэль замер. Человек, который славился своей безупречной выдержкой и идеальным чувством ритма, просто остановился посреди бального зала. Танцующие пары начали удивленно огибать нас, бросая в нашу сторону недоуменные взгляды, но мой муж этого даже не замечал. Он смотрел на меня так, словно увидел впервые в жизни. — Фейт... — выдохнул он, и в этом единственном слове смешались шок, звенящее неверие и абсолютно безграничное счастье. — Это правда? — Да, — шепнула я. И тут граф Блэкторн окончательно забыл о том, что он чопорный английский аристократ. Наплевав на все мыслимые и немыслимые правила викторианского приличия, он порывисто обхватил мое лицо обеими руками и поцеловал. Прямо на глазах у сотни гостей лондонского высшего света. Это был жадный, собственнический и невероятно нежный поцелуй, от которого у меня земля ушла из-под ног. Когда он наконец отстранился, я, тяжело дыша, с притворным возмущением ткнула его ладонью в грудь. — Натаниэль! Это же возмутительно неприлично! На нас смотрит весь зал! — Пусть смотрят, — хрипло рассмеялся мой муж, прижимая меня к себе так крепко, словно я была его величайшим сокровищем. — Пусть весь мир знает, что я самый счастливый человек на этой земле. Я люблю тебя. Я уткнулась лицом в его плечо, пряча счастливую улыбку. Пусть чопорные лондонские матроны падают в обморок от возмущения и готовят свежие порции слухов к завтрашнему чаю. Главное, что человек, который сейчас нарушал все правила своего времени, больше никогда меня не отпустит. И это было единственным, что имело значение. *** Жужжание кондиционера раздражало, но к нему можно было привыкнуть. Как и к нелепой, облегающей одежде, отсутствию корсетов и отвратительному вкусу местного чая в пакетиках. Зато этот странный новый мир, называемый двадцать первым веком, предлагал одно неоспоримое преимущество: здесь было невероятно легко управлять людьми. Я сидела в высокотехнологичном инвалидном кресле у панорамного окна, равнодушно наблюдая за потоком железных повозок внизу. Мое новое тело не слушалось ниже пояса. Падение с балкона навсегда лишило эту оболочку способности ходить. Впрочем, меня это совершенно не заботило. Зачем утруждать себя ходьбой, если у тебя есть абсолютно покорный, выдрессированный раб? За спиной раздались тихие шаги. — В-вера... твой кофе, — голос Максима дрогнул, когда он ставил чашку на стеклянный столик рядом со мной. Я медленно повернула голову. Мой так сказать «муж» выглядел жалко. Ссутуленные плечи, затравленный взгляд, темные круги под глазами и преждевременная седина. От самодовольного, жестокого мужчины, который в приступе ярости столкнул свою жену с балкона ради любовницы, не осталось и следа. Я взяла чашку, сделала крошечный глоток и с холодным, аристократическим презрением вылила горячий напиток прямо на светлый ковер. — Слишком сладко, — ледяным тоном процедила я. — Я просила половину ложки сахара, идиот. Ты даже с такой примитивной задачей справиться не можешь? Максим судорожно сглотнул, глядя на расползающееся коричневое пятно. Его руки сжались в кулаки, на шее вздулась вена. — Хватит... — прохрипел он, и в его голосе прорвались нотки отчаяния. — Я больше так не могу. Давай разведемся. Я перепишу на тебя квартиру, машину, буду платить любые алименты. Я просто хочу уйти! Пожалуйста! Я изогнула бровь и снисходительно улыбнулась. — Развод? О, мой дорогой супруг, мы поклялись быть вместе и в горе, и в радости. И мы будем вместе, пока смерть не разлучит нас. — Ты чудовище... — прошептал он, пятясь назад. — Ты не Вера. Она была другой. — Разумеется, другой. Она была слабой, раз позволила тебе так с собой обращаться, — я плавно развернула кресло, чтобы оказаться к нему лицом. — А теперь послушай меня внимательно, мой дорогой. Ты сейчас же пойдешь на кухню и переделаешь кофе. А потом вытрешь пол. Потому что если ты этого не сделаешь, или если посмеешь еще раз заикнуться о разводе, флешка с записью камеры наблюдения с соседнего дома окажется на столе у следователя. И мой адвокат позаботится о том, чтобы ты сгнил в тюрьме за покушение на убийство. Максим побледнел до серости. Вся его минутная смелость испарилась, оставив лишь липкий, животный страх. Он прекрасно знал, что я не блефую. Я держала его на коротком поводке, и каждое его движение зависело только от моей воли. — Я... я сейчас уберу, — пробормотал он, опуская глаза в пол, и покорно побрел за тряпкой. Я проводила его униженную фигуру взглядом и удовлетворенно откинулась на спинку кресла. Этот мир был лишен изящества, но власть... Власть во все времена имела один и тот же сладкий вкус. Конец