Предисловие

Позвольте, – говорили мне все вокруг, – Вы что, о нём не слыхали? Неужели Вы до сих пор не знакомы с этим боксёром, который пишет стихи?»[1]

Действительно, жить в десятых годах XX века в Нью-Йорке (как, впрочем, и в Париже, Барселоне, Мехико и т. д.) и ни разу не слышать об Артюре Краване было, пожалуй, невозможно: этот человек олицетворял провокацию и эпатаж. Кравана ругали и хвалили, его считали прохвостом и гением, его сажали за решётку и обожествляли, над ним смеялись и его уважали. Одно известно точно: он мало кого оставил равнодушным. Андре Жид, Марсель Дюшан, Франсис Пикабиа, Гийом Аполлинер, Андре Бретон, Робер Делоне, Альфред Стиглиц, Тристан Тцара, Мина Лой, Блез Сандрар (всех перечислить вряд ли удастся) – эти имена причудливо переплелись в его короткой, но экстравагантной жизни, которая до сих пор остаётся загадкой.

Артюр Краван родился в 1887 году в Швейцарии, став вторым сыном в зажиточном семействе английских подданных. Отец его, Отто Холланд Ллойд, приходился шурином Оскару Уайльду, и этим родством вся семья несказанно гордилась. Вскоре, однако, родители развелись, и мать, Нелли Синклер, вышла замуж за швейцарского врача Анри Гранжана, обеспечив своим сыновьям безбедное детство в Лозанне. Надо сказать, что в ту пору Кравана звали Фабианом Авенариусом Ллойдом, но уже тогда он начал примерять на себя путь мятежника и нонконформиста. Впрочем, окружающие считали его всего лишь несносным ребёнком, всячески пытаясь воспитать из него приличного человека: «…его выгоняли отовсюду: из школы, из лицея, а затем и с работы»[2] . Вырвавшись из-под опеки родителей и учебных учреждений, Краван пускается во все тяжкие, разъезжая по свету.

Так, в 1903 году он, по слухам, собирает апельсины в Калифорнии, а в 1904 году приезжает в Германию и, как утверждает Жюльен Леви, не остаётся там незамеченным:

«Он однажды работал в Берлине на сахарном заводе, опрокинул в канаву автомобиль, в котором вёз своего начальника, а затем пешком отправился восвояси, указав всё тому же начальнику на машину: “Сами как-нибудь поставьте её на колёса!” Он частенько прогуливался по Берлину с четырьмя проститутками, висевшими у него на плечах. Когда же полицейские приказали ему покинуть город, он спросил, на каких основаниях должен починиться. Ему ответили, что никакой конкретной вины ему вменить не могут, кроме того, что “Sie sind zu auffalend” – “Вы привлекаете слишком много внимания”»[3] .

После Берлина следует череда поездок: Англия, где он устраивается работать истопником на грузовом судне, Австралия, где он рубит лес, снова Германия, затем Италия… Все свои «должности» (наполовину реальные, а наполовину выдуманные) он тщательно коллекционирует, чтобы впредь дополнять этим послужным списком, напоминающим не то легенду циркового артиста, не то биографию маститого академика, свой звучный псевдоним: «Артюр Краван, рыцарь промышленности, тихоокеанский матрос, погонщик мулов, заклинатель змей, гостиничный вор, племянник Оскара Уайльда, дровосек в исполинских лесах и т. д. и т. п.». К слову, эту фамилию он взял в честь французской деревушки Краван, откуда была родом его первая жена Рене Буше, а имя Артюр он выбрал, как утверждают исследователи, отдавая дань уважения Рембо.

Наконец, в 1909 году он приезжает в Париж. Там выходит в газете его первая статья “To be or not to be… American”, которую он всё ещё подписывает своим настоящим именем, но постепенно Фабиан Авенариус Ллойд превращается в того самого Артюра Кравана, которого Андре Бретон впоследствии назовёт «сюрреалистом в душе». Он занимается боксом и участвует в боксёрских соревнованиях, проходящих в Париже и в других городах Франции, – судя по газетным хроникам, с переменным успехом. Сухие, но весьма благосклонные отзывы в прессе о боях Кравана перемежаются с заметками подобного рода:

«Вам знакомы эти простенькие марионетки, управляемые при помощи затейливой конструкции из ниток, за которые непрерывно дёргают, пытаясь создать иллюзию жизни? Господа Рико и Ллойд производят на меня абсолютно такое же впечатление. Иногда они даже замирают в воинственных и весьма неприглядных позах и в течение долгих секунд продолжают лишь медленно сопеть, точно кашалоты»[4] .

Однако в 1910 году он всё же получает звание чемпиона Франции в любительском боксе. Он находит жильё по соседству с ателье Кееса Ван Донгена и знакомится со многими художниками и литераторами, регулярно посещает вечеринки и балы и всячески пытается привлечь к себе внимание парижского общества, откровенно заявляя о своём тщеславии, ибо «каждый великий художник наделён даром провокации». В Париже в те годы нередко можно было увидеть афиши, гласящие, что «поэт Артюр Краван (племянник Оскара Уайльда), чемпион по боксу весом 125 кг и ростом 2 м и суровый критик будет рассказывать, боксировать и танцевать»[5] . Ни одно из таких публичных выступлений не проходит без скандала, Краван или не является вовсе, или приходит в нетрезвом виде, начинает раздеваться прямо на сцене и осыпает зрителей оскорблениями. Вот, например, как описывает появление Кравана на публике журналист одной газеты:

«Прежде чем начать говорить, он несколько раз выстрелил в воздух из пистолета, а затем стал то ли в шутку, то ли всерьёз рассказывать уму непостижимые нелепости об искусстве и о жизни. Он хвалил спортсменов, во всех отношениях превосходящих художников, а также превозносил гомосексуалистов, грабителей Лувра, сумасшедших и т. д. Он читал стоя, покачиваясь и время от времени бросая в зал крепкие ругательства. Зал, казалось, благосклонно принимал сие несуразное выступление. Однако всё чуть было не испортилось, когда этому Артюру Кравану взбрело в голову со всей силы запустить в первый ряд зрителей папкой для рисунков, которая лишь по случайности никого не задела»[6] .

Однажды он даже решает сказаться мёртвым, чтобы его творчество, наконец, оценили по достоинству («тогда создадут какую-нибудь комиссию для посмертной публикации моих работ»[7] ), и, недолго думая, объявляет о запланированном самоубийстве на одном из своих выступлений, но, конечно же, обещания этого не сдерживает.

Кроме того, с 1912 по 1915 год он издаёт собственный журнал «Сейчас» и сам же продаёт его с тележки на улицах города. Там под разными рубриками и псевдонимами появляются его стихи, рассказы, размышления и критика. Именно так называемая критика и принесла журналу скандальную известность: четвёртый номер Краван составляет в виде разбора творчества, а точнее, в виде дерзких, упоительно грубых и комичных комментариев к работам художников, участвующих в парижском Салоне Независимых. Отпечатав журнал в достаточном количестве, поэт-боксёр отправляется продавать его прямо к дверям салона, полагая, что сами же художники «купят журнал лишь для того, чтобы увидеть свои имена в печати». Желаемого результата («позлить моих собратьев, чтобы добиться известности и заставить мир заговорить обо мне») он достигает, судя по воспоминаниям Габриэль Бюффе-Пикабиа, достаточно быстро:

«Все посетители спешили купить журнал и сразу же начинали его читать, прыская со смеху. Но некоторые, самые возмущённые, задумали устроить ему взбучку. Стоит признать, что выглядели они, мягко выражаясь, некрасиво. Решив, что сила в большинстве, они собрались в группу из десяти-двенадцати человек и напали на него при выходе. Всё это завершилось в полицейском участке и не в пользу Кравана. Аполлинер, обожающий дуэли, а точнее, само действо, не мог упустить такой замечательной возможности и направил понятых к оскорбителю Мари Лорансен[8] »[9] .

Дабы загладить инцидент, Краван охотно выпускает «Новое дополненное издание» с исправлениями, в которых, тем не менее, не прослеживается ни толики раскаяния. Призвав читателей прислать ему деньги и подарки, а также анонсировав шестой номер «Сейчас», он бросает журнал, свою жену Рене Буше и опостылевший ему Париж и снова отправляется в путь. Первая мировая война застаёт его на Балканах (впрочем, версии о его местонахождении в это время расходятся), но Краван неутомимо продолжает переезжать из одной страны в другую. Он систематично меняет паспорта и, кажется, не имеет никакого стабильного заработка. Его знакомые и друзья теряются в догадках: одни говорят, что Краван во Франции, другие утверждают, что он где-то в центральной Европе, а среди документов вдруг находится афиша афинского театра, в которой объявляется о первом в историиГреции бое между «канадским чемпионом Артюром Краваном и призёром олимпийских игр, боксёром Георгием Калафатисом» – в общем, Краван бежит от мобилизации. Он категорически против войны:

«Ваша война будет последней, если она только когда- нибудь закончится. А закончится она намного раньше, чем все предполагают. Появилось уже достаточно много оголодавших людей. Только вот не стоит особенно рассчитывать на то, что всё вернётся на круги своя. Эта война оставит после себя полную разруху. Весь мир, к примеру, ждёт крах, и – запомни мои слова – крах этот продлится не мгновение и даже не десять лет, а возможно, целых двадцать»[10] .

В 1916 году он оказывается в Барселоне и даже остаётся там на некоторое время: общается с семейством Пикабиа, даёт уроки бокса и выходит на ринг с чемпионом мира Джеком Джонсоном. Однако вскоре военная смута начинает ощущаться и в Испании, и Краван – виртуозный дезертир – немедленно уезжает в Америку:

«Меня не заставишь маршировать! Я не марширую для их современного искусства. Я не марширую для их Великой войны!»[11] – объявляет он.

В Нью-Йорке он продолжает пускать всем пыль в глаза:

«Казалось, он жил жизнью настолько праздной, что все с полным на то основанием считали его богачом. Он часто рассказывал о своей вилле с верандой (которая в конечном счёте оказалась будкой на крыше Пенсильванского вокзала)»[12] .

За неимением жилья Краван ночует у проституток, но действуя по тому же сценарию, что и в Париже, он достаточно быстро осваивается в кругах нью-йоркской богемы:

«Он добился немалого успеха на ужине, устроенном в его честь в клубе Н…, спросив у присутствующих: “Почему это вы, американцы, столь невыносимо грубы?” И все тут же ринулись наперебой приглашать его в гости…»[13]

Краван в мгновение ока становится завсегдатаем галерей и разнообразных художественных мероприятий и продолжает с нескрываемым ликованием ловить на себе удивлённые взгляды. Так, на очередном бале-маскараде он появляется в одной простыне, накинутой на голое тело, и, оказавшись в центре внимания, пытается снять свой «костюм».

Он активно общается со Стиглицем, Пикабиа, Дюшаном, Аренсбергом. Последний, кстати говоря, часто выручает Кравана из бесконечных переделок и оказывает ему материальную поддержку. На нью-йоркской выставке Независимых Кравану предлагают прочитать лекцию о современном искусстве, а на следующий день газета “The Sun”[14] выходит со вполне ожидаемым заголовком: «Сенсация у “Независимых”: Артюр Краван, поэт и боксёр, шокирует даже жителей Гринвич Виллидж[15] ». В разгар своих нью-йоркских эпатажных похождений Краван знакомится с английской поэтессой Миной Лой и чуть ли не сразу после знакомства делает ей недвусмысленное предложение: «Ты непременно должна пойти жить со мной в такси, – бросил он, – мы могли бы завести кошку»[16] . Важнейший, если верить критериям литературоведов, представитель авангардного направления в поэзии Мина Лой вспоминает слова Кравана: «При первом же удобном случае он [17] прижал меня к стенке и принялся горячо поздравлять меня с тем, что мне несказанно повезло жить с величайшей поэтессой, которую только носила земля… Естественно, дорогая, – прибавил Колосс с нежностью в голосе, – я не стал ему говорить, что для меня твои стихи – это какашки»[18] . Их роман стремительно закручивается, но Краван, хоть он и влюблён, всё равно боится оставаться в Нью-Йорке, где уже вовсю идёт призывная кампания. Сначала он колесит по Америке, а затем отправляется вместе со своим другом художником Артуром Фростом в Канаду, надев для отвода глаз солдатскую униформу. Об этом походе с иронией вспоминает Франсис Пикабиа в книге «Иисус Христос Авантюрист»:

«Артюр Краван переоделся в солдата, чтобы не быть солдатом, он поступил так, как поступают все мои друзья, которые претворяются честными людьми, чтобы честными людьми-то и не быть»[19] .

Таким образом он добирается до Ньюфаундленда, где устраивается работать матросом на датском рыболовном судне, а ещё спустя некоторое время он оказывается в Мексике. Едва освоившись в этой стране, он в очередной раз пытается заставить мир заговорить об Артюре Краване, и, кажется, ему это в очередной раз удаётся. Его мексиканский период очень удачно суммирует тот же Пикабиа в журнале «391»:

«Краван, преподаватель физической культуры в атлетической академии Мехико, собирается в ближайшее время выступить там с лекцией о египетском искусстве»[20] . Всё это время он пишет любовные письма Мине Лой. В 1918 году поэтесса приезжает, наконец, к Кравану, и они женятся. Вместе они путешествуют по Мексике, Бразилии и Перу. Мина Лой ждёт от него ребёнка, и они собираются уехать в Буэнос-Айрес, как вдруг Краван исчезает при невыясненных обстоятельствах. Мина Лой разыскивает его, но в итоге, потеряв всякую надежду, возвращается в Англию, где появляется на свет его дочь Фабьен.

Меж тем по Европе молниеносно распространяются слухи о смерти Кравана, в которую, по сути, никто не верит. Кораблекрушение, мафиозная авантюра, побег от полиции с перестрелкой, драка в баре – с каждым днём появляются всё новые и новые версии, имя Кравана обрастает легендами. Дадаисты пишут ему эпитафии и посвящают ему колонки в своих изданиях[21] , и вскоре бунтарь-Краван, который всегда говорил, что «окультуриваться» не собирается, становится мессией авангарда. Взять, к примеру, хотя бы оду Кравану владельца нью-йоркской галереи Жюльена Леви:

«И вновь этой летней ночью в ателье Ива , где мы говорили о тебе, ты в который раз, порхая, влетел через окно. Чтобы тебя сохранить, мы закрыли тебя в банке из-под варенья. Жан Кокто считал тебя гением, он возвёл тебя в рыцари своего Круглого стола. Марсель Дюшан думал, что ты один из Марселей Дюшанов»[22] .

А сама жизнь Кравана постепенно превращается в точку отсчёта дада.

Игра в жизнь

«Его жизнь, в той мере, в коей она участвовала в организации человечества, была жизнью призрака, появляющегося лишь в пред назначенный для него час», – пишет Мина Лой[23] . Знакомые Кравана утверждают, что в быту он вёл себя скромно, почти неприметно, и лишь оказавшись перед публикой, он превращался в хулигана и скандалиста. В итоге большинство окружающих видели в Краване дикаря – амплуа, которым он гордился и которое всеми силами старался поддерживать. Он говорил, что «всегда старался видеть в искусстве средство, а не цель», и потому не упускал случая рассказать о своих подвигах в письменном виде: автобиографичность его текстов имеет мало общего с классическим переплетением авторского «я» и персонажа. Для Кравана любая деталь из личной биографии – возможность громко заявить обществу о себе, своего рода хвастовство, переходящее в эпатаж. Краван – поэт, и первый номер «Сейчас» начинается стихотворением, где герой лирический предстаёт героем нового времени: путешественником, авантюристом, богачом, окружённым техническими новшествами и при том не теряющим связи с природой – это ли не любимая роль самого Кравана? Да, Краван – поэт, но не литератор: он презирает прозу, не признаёт академизм и, выбрав мишенью почитаемого и авторитетного писателя Андре Жида, он блистательно высмеивает литературное ремесло и понятие высокой литературы как таковое. Краван – племянник Оскара Уайльда, и в трёх номерах журнала опубликованы заметки о знаменитом дяде, ведь как не подчеркнуть унаследованную гениальность? Краван – боксёр, чемпион, силач, не чета изнеженным денди из высшего света. Он дерётся с чемпионом мира по боксу Джеком Джонсоном. Точнее, он проворачивает очередную аферу, договорившись с противником об исходе поединка, и, получив аванс, сбегает из страны. Любопытно, что похожий сценарий Краван описывает в пятом выпуске журнала в 1915 году, а поединок с Джонсоном происходит на год позже. И таких «биографических анахронизмов» в произведениях Кравана немало: он с увлечением рассказывает о том, как его дядя приходил к нему в гости в 1913 году, в то время как смерть Оскара Уайльда в 1900 году была общеизвестным фактом; в 1912 году он пишет о путешествии на поезде, мчащемся вглубь канадских лесов, а сам оказывается в Канаде лишь в 1917 году. Что это: дар пророчества, совпадение, сбывшиеся мечты или упорный путь к осуществлению задуманного? Исследователи спорят и по сей день, в каждом тексте пытаясь отделить вымысел от действительности, Артюра Кравана от Фабиана Авенариуса Ллойда, игру в жизнь от самой жизни.

Игра в антилитературу

Надо признаться, что искать правдоподобное отражение реальности в произведениях Кравана – задача не из лёгких. Краван бежит от литературы, он отдаёт «несравнимо большее предпочтение боксу, чем литературе», но пишет. Пишет, по собственному выражению, «вещи»:

«Наконец, наконец, наконец-то я работаю с большей уверенностью в себе. Как раз уверенности мне и не хватает; если бы я мог предвидеть собственный успех, я бы трудился не покладая рук; и всё же я могу ошибаться; ведь каждый человек упорно верит, что у него есть поэтическая жилка. Но бывают и дни, когда я прямо-таки мастерски выкручиваюсь»[24] .

В отрицании литературных традиций поэт-боксёр постоянно экспериментирует с формами, содержанием и стилистикой. Он смещает контексты, расщепляет семантику и звучание, сталкивает возвышенную лексику и жаргон, ставит в один ряд причудливые эвфемизмы для весьма безобидных понятий и непечатные выражения. Он не пренебрегает ничем, чтобы добиться комизма и максимально шокировать читателей. К примеру, «Неизданные материалы об Оскаре Уайльде», позиционируемые как словесный портрет Уайльда, вполне могли бы сойти за скрупулёзно составленную документальную работу, если бы не навязчивое ощущение, что текст похож на характеристику скорее породы собак или лошадей, а не великого поэта и драматурга. Краван подробнейшим образом обрисовывает ноздри, надбровные дуги, форму губ своего дяди (которого он, кстати, ни разу не видел), используя при этом вычурные, высокопарные словосочетания и за счёт контраста формы и содержания доводя документальность до абсурда. А описание в рассказе «Оскар Уайльд жив!», щедро приправленное такими восторженными эпитетами, как «божественный», «красивый», «загадочный», «музыкальный», заканчивается сравнением Уайльда с гиппопотамом, который «под мелодичное жужжание мух возводит горы экскрементов». Аналогичный эффект достигается в пятом номере «Сейчас», например, при помощи оксюморона «трогательные, повсеместные ароматы пуков» или лирично-неуместного сочетания: «дерьмо заиграет свечением».

Вообще тема физиологических процессов – важный элемент в текстах Кравана, и использует он её, если так можно выразиться, со вкусом. Для него разговор о запретном – это не просто хулиганская попытка нарушить табу или довести благовоспитанных буржуа до обморочного состояния, это в первую очередь необходимость принимать человека во всех его проявлениях, ведь по его словам, только «болваны видят красоту лишь в красивых вещах». Краван же ищет красоту во всем, без исключений и без купюр. Такой истый гуманизм, возводящий телесность в культ, пришёлся по нраву дадаистам, которым претило аморфное, бутафорское эстетство академического искусства.

Однако любовь к людям у Кравана отнюдь не синонимична любви к социуму. Настоящий человек должен быть животным, дикарём, далёким от общепринятых норм и фальшивого общества в целом:

«Он и слышать не хотел о цивилизации. Слово “прогресс” заставляло его давиться со смеху. Единственным видом героизма, который он признавал, был героизм нравственный, то есть в его понимании героизм человека, не боящегося прослыть трусом», – рассказывает Мина Лой[25] .

Он не только без страха, но даже с вызовом признаётся в своих «пороках»: лень, эгоизм, жадность, тщеславие, желание жить за чужой счёт, пошлость – всё в пику общественной морали:

«Благодаря своей неувядающей способности избавляться от скуки он был далёк от предрассудков и не имел ни малейшего понятия о шкале ценностей»[26] .

Он кичится своим пренебрежением к приличиям и утверждает, что именно таким должен быть человек двадцатого столетия. Комментируя творчество Робера Делоне, Краван пишет: «Рожа у него что надо: физиономия настолько вызывающе вульгарная, что кажется, будто смотришь на пунцовую отрыжку», – и это искренний комплимент. Слова «рожа», «морда», «зверь» и тому подобные для Кравана вовсе не оскорбление, а восхищение природными достоинствами, самим естеством, которое мир так называемых «интеллектуальных» людей нещадно губит:

«Для него человечество дышало всеми теми проникающими элементами, которые заменяли воздух, эфир. Глупость без границ, спонтанная, непроходимая глупость была для него вечным победителем над нашей иллюзорной интеллектуальностью»[27] .

Быть дикарём, зверем (а также ослом, гипоппотамом, жирафом, тапиром и т. д.) значит быть гением, уникумом. Он неоднократно повторяет подобные «звериные» метафоры в самых разнообразных контекстах, постепенно вытесняя негативную коннотацию, и в результате эта лексика приобретает новую стилистическую окраску.

В сущности, своих читателей Краван считает «людьми с воображением», и поэтому от души нашпиговывает произведения окказионализмами, каламбурами, парономазиями, гротесками, алогизмами, несочетаемыми лексическими и стилистическими сплавами, нарушая все каноны, устанавливая собственные правила игры, создавая «круг посвящённых» в антилитературную семиотику. Именно главный сюрреалист Андре Бретон был тем, кто восторженно охарактеризовал творчество Кравана как «антилитературное», считая его новым словом в искусстве. А например писатель и поэт Андре Сальмон, который в общем-то был невысокого мнения о Краване, полагал, что ничем, кроме ненависти к литературе позицию Кравана объяснить нельзя:

«Артюр Краван верит в жизнь современную, бурлящую, жестокую! Этот циник – наивный человек и притом интересный поэт, которого “высокая литература” толкает на откровенную ненависть к литературе»[28] .

Его работы нельзя объединить стилистически. Краван говорит, что тело человека «населяют тысячи душ», и своим множественным душам он даёт возможность высказаться: цинизм и романтика, грубость и нежность, абсурд и предельная чёткость, оригинальность и банальность – все противоречия гармонично уживаются в одном текстовом организме, и из разнородных страниц, опубликованных под несколькими псевдонимами, рождается «дитя современности». Интересно, что самые дерзкие, шокирующие и нестандартные тексты выходят в журнале «Сейчас» под подписью Артюра Кравана, а более классические (но оттого не менее гротескные) произведения напечатаны под другими вымышленными именами. Кроме того, Краван выводит симулякр на новый уровень, и псевдоним Эдуар Аршинар, впервые появляющийся во втором выпуске журнала, уже в четвёртом выпуске становится личностью, которая вместе с самим Краваном комментирует художественную выставку: «Как сказал бы один мой друг Эдуар Аршинар…»

Стихи Кравана пропитаны авангардными экспериментами: нарочитая сбивчивость ритма, ассоциативные цепочки, поток сознания, сюрреалистичные образы, примитивизм, смешение поэтических и прозаических элементов. То это шуточные, по-детски неровные строфы с простыми, небрежными рифмами – наподобие тех, что появятся потом у Тристана Тцара в «Песенке дадаиста», то глубокие, сложные, мозаичные образы, сплетающиеся, точно сны, из контрастных деталей. Единственное, что отличает все его работы – это лёгкость и естественность. Ведь литература (то есть антилитература) для поэта-боксёра не труд, а игра.

Антилитература или новое искусство?

Краван презирает литературу, ненавидит буржуазное общество, отрицает моральные устои, смеётся над интеллектом – эта протестная «идеология» подготовила плодородную почву для дадаистов, предоставила им обширный материал для опытов и вариаций. Но из всего кравановского наследия самым значимым для развития авангарда стал, наверное, выход за рамки одного жанра, приведение нескольких видов деятельности к одному знаменателю. Свой междисциплинарный поход Краван начал с малого: он соединил прозу с поэзией, поэзию с боксом, а литературу с жизнью.

Например небольшой рассказ «Оскар Уайльд жив!», опубликованный в третьем номере «Сейчас», порождает бесконечные споры и буквально сходит со страниц журнала в реальность. Разумеется, не без участия Кравана. Выдумка превращается в факт, обрастает слухами, и вот уже специальный корреспондент «Нью-Йорк Таймс» проводит журналистское расследование в Париже, пытаясь узнать, умер Оскар Уайльд на самом деле или нет. Краван потирает руки: его произведение оживает, становится самосовершенствующимся предметом искусства, а ему лишь остаётся подливать масла в огонь, то заключая пари на баснословные деньги, то требуя от парижской мэрии эксгумации тела.

Так же обстоит дело и с достопамятным скандалом на парижском Салоне Независимых: точка в конце критической статьи вовсе не означает завершение творческого процесса. Сам текст скорее всего не представлял для Кравана никакого интереса без жизненного контекста, без общественного резонанса. Акт написания был лишь подготовительным шагом, либретто для оперы, которую он ставил с участием публики. Основным же было само действие – на него были направлены усилия Кравана и общественное внимание. Вот, например, что пишет об этом французский художник Гастон Тьессон в «Хронике Салона Независимых»:

«Его деятельность казалась вызывающей во времена повсеместной трусости. Большинство читателей упрекало его в вульгарности, но проницательных людей наивная грубость этого удивительного критика ничуть не шокировала»[29] .

Насмешка над обществом не имеет смысла, если она так и остаётся на плоскости бумаги: Кравану нужен объём, реакция, развитие событий. Именно поэтому он не просто пишет оскорбительную статью, а лично идёт продавать журнал своим «жертвам», затевает драку, оказывается в полицейском участке, отбивается от понятых, публикует исправленную версию статьи, вновь рассчитывая на скандал. Таким образом, литературная провокация Кравана неотделима от жизненной, старательно подготовленные метатекстуальные элементы подчинены сверхлитературному сценарию, и текст – это не только и не столько средство выражения протеста, сколько одна из составляющих перформанса, нового вида искусства.

«Он только снял жилет – и Искусство убежало прочь» [30]

Что и говорить, тогдашняя пресса была невысокого мнения о деятельности Кравана. Искусство ради искусства, очевидно, не его случай. И сам он открыто заявляет, что ему «плевать на это Искусство!». На то самое искусство, которое он называет «кокетством перед зеркалом», но которым почему-то повсеместно принято восхищаться:

«Эта выставка[31] вызывает у меня отвращение, из 7000 полотен посмотреть стоит в лучшем случае на четыре. Я пробыл там 10 минут – как раз столько времени мне потребовалось, чтобы пройти выставку насквозь и усесться в буфете, разглядывая физиономии всех этих неудачников и неудачниц, облачённых в кричащие платья и костюмы»[32] .

Краван считает, что когда настоящий художник заканчивает шедевр, он должен думать: «Я чуть не лопнул со смеху!», он должен родиться «скотом» и «уметь им оставаться», и самое главное – художник обязан сделать искусством свою жизнь. В этом смысле жизнь Кравана – лучшая иллюстрация его философской позиции, междисциплинарное художественное произведение, авангардная демонстрация. Вызывающие публичные выступления, лекции об искусстве, совмещённые с боксом, выпуск и продажа журнала, провокационные выходки, чрезмерная самореклама, драки и дезертирство – все его авантюры пересказывались возмущённым шёпотом, истории наполнялись новыми подробностями, сливаясь в один opus magnum – саму личность Артюра Кравана, его «я», существующее в коллективном сознании:

«Артюр Краван был уникальной и будоражащей воображение личностью, непреднамеренно заключающей в себе все мыслимые элементы внезапности, необходимые для того способа самовыражения, который тогда ещё никто не называл дада», – поясняет Габриэль Бюффе-Пикабиа[33] .

Именно поэтому отделить Кравана литературного от Кравана реального, автора от персонажа, а поэта от боксёра (а также от критика, конферансье, погонщика мулов, матроса…) невозможно. В попытках выровнять его биографию и обосновать его творчество литераторы и документалисты сталкиваются с нескончаемыми гипотезами и знаками вопроса – чего, собственно, Краван и добивался. Его современники и те с трудом могли сказать о Краване что-либо однозначное, а Мина Лой, написавшая о нём книгу, лишь пожимала плечами:

«Как необычайно прост он был в своей неординарности; чтобы это объяснить, понадобится написать аналитический трактат. Его жизнь была нереалистичной или даже сюрреалистичной в том смысле, что он никогда не был тем, кем он рисковал стать»[34] .

Даже его смерть выглядит как часть театральной постановки. Он считал, что всем поэтам следует умереть к тридцати годам, дабы избежать ничтожного существования в дальнейшем, и, словно в подтверждение своих слов, он бесследно исчезает, достигнув этого возраста. Это, должно быть, шутка, осуществление столь разрекламированного когда-то псевдосамоубийства или продолжение состряпанной Краваном сказки об ожившем (или никогда не умиравшем?) Оскаре Уайльде. В черновиках Блеза Сандрара, общавшегося с Краваном долгое время, есть такая пророческая запись, датированная 1913–1914 годами:

Он воскресил своего дядю, О. У. Когда же воскреснет он сам? [35]

Своими искусно выполненными мистификациями Краван обеспечил себе бессмертие, но что важнее, он создал новую реальность, новый пласт культуры, который, получив название Дада, стремительно распространится по всему Западу. И спустя некоторое время никто бы уже не удивился, если бы какая-нибудь газета опубликовала статью об Артюре Краване под заголовком: «Он только снял жилет – и появилось Искусство».

Мария Лепилова

Автобиография [36]

На свет я появился 22 мая 1887 года в Лозанне (кантон Во, Швейцария). Увитый плющом домишко, в котором я родился, и по сей день стоит на эспланаде Монбенон, откуда открывается вид на Женевское озеро и Альпы. Да, моя мать произвела меня на свет во время путешествия. Мне было уготовано стать её вторым и последним ребёнком, а её первому отпрыску – как и я мужского пола – исполнилось к тому времени двадцать три месяца. Мои родители были английскими подданными. Отцу, Отто Синклеру Ллойду, тогда, кажется, перевалило за тридцать, и я собираюсь не откладывая поведать вам о нём всё, что мне известно, ибо его я почти не знал и посему хочу поскорее покончить с этой частью биографии.

Итак, ростом отец был чуть выше среднего. Красивым назвать его было трудно: ему явственно не хватало внешнего благородства, но весьма гладкие каштановые усы и борода, а также высокий лоб интеллектуала, должно быть, придавали его виду бесконечную элегантность. Талантов же у него не наблюдалось никаких. Однако в образованности ему отказать было нельзя: он в совершенстве владел греческим и латынью и даже неоднократно брался за переводы античных авторов, но будучи страшным лентяем, ни одного перевода он так никогда и не закончил. Кроме того, он увлекался изрядным количеством наук, в особенности астрономией, и я даже отчётливо помню, как мы с ним – или же дело было позже и с матерью? (тут память меня подводит) – настраивали большой аппарат, через который можно было смотреть на Луну. Но из всех качеств моего отца прежде всего стоит отметить лень и дилетантство, которые превращали его в человека хотя и интеллигентного, но серого и совершенно ничем не отличающегося от всех остальных образованных людей планеты. Я вспоминаю презрительные слова Оскара Уайльда, который был женат на сестре моего отца и на дух его не переносил: «Это самый заурядный человек из всех, с кем я знаком». Среди его добродетелей первое место занимала, пожалуй, трезвость: воздержание от табака и алкоголя. Мать не упускала случая напомнить мне, что ни разу в жизни он не притронулся ни к сигаре, ни к бокалу вина. Однако же в его любовных делах мне всегда виделось, уж и не знаю почему, нечто мрачное. Забыл сказать, что он страдал от увечья плеча, да и вообще крепким здоровьем похвастаться не мог. Он жил на ренту и получал приблизительно сорок тысяч франков доходов. На моей матери он женился, когда та была ещё молоденькой шестнадцатилетней сиротой и бесприданницей, только что закончившей пансион. Невысокого роста, русоволосая, она, судя по фотографиям той поры, была чертовски привлекательной, почти красавицей, вдобавок в ней чувствовалась та лёгкая вульгарность, которая мне как раз особенно по нраву. Но до чего противоречив был её характер! Моя мать – такая, какой её знал я – обладала решительным умом, практичностью во всём, неутомимой предприимчивостью, добрым сердцем, умеющим, однако, ожесточаться, силой воли, озлобленностью, переходящей в агрессию, и прежде всего любовью: с жаждой жизни, жизни на широкую ногу, с ненавистью ко всему мелочному, посредственному, ограниченному. Моя мать – женщина необузданная. Любопытно, что я унаследовал точь-в-точь все достоинства и недостатки месье Ллойда, но что странно, я обнаружил, что мне достался, причём полностью, и характер матери. В итоге я с малых ногтей был откровенно ленивым и вместе с тем деятельным, любвеобильным и равнодушным, а к двадцати годам в результате сочетания всевозможных унаследованных черт и атавизмов, а также сотен факторов влияния среды, мне было суждено, наконец, стать человеком двадцатого столетия, иначе говоря, существом, наделённым самыми прекрасными свойствами души на земле.

Моя мать, будучи особой хрупкого телосложения, в отрочестве заболела чахоткой, но ей удалось достаточно быстро от неё излечиться. Из рассказанных ею воспоминаний молодости мне запомнилось, как она в школьные годы переписывала стихи из антологий поэзии и выдавала их за свои, стараясь добиться восхищения одноклассников и претворить таким образом в жизнь мечту о славе поэта. Я также знаю, что она всегда хотела, чтобы её дети стали художниками. Надо сказать, в этом смысле ей повезло. И всё же я не видел её в большем волнении, чем в те минуты разговора, когда речь заходила о её приятельских отношениях с Оскаром Уайльдом или о вечерах, проведённых в обществе величайших пианистов и виолончелистов того времени – в эти мгновения оживала её безудержная страсть к кумирам. Ах, с каким восторгом говорила она об Оскаре Уайльде, а точнее, об Оскаре: Оскар делал так, Оскар делал эдак. «Оскар, – без устали вторила она, – терпеть не мог всех этих людишек, которые ему подражали, и приходил в ярость, если узнавал, что тот или иной перенял его манеры. Он даже говорил, что попадись ему кто-нибудь из них по несчастному стечению обстоятельств на глаза, то он выдрал бы ему волосы, плюнул бы ему в лицо и затоптал бы его ногами». И моя мать всегда торжествующе добавляла в конце рассказа: «Вот! Видишь, он точь-в-точь как я! А однажды Оскар сказал мне: эти жалкие идиоты, мол, меня больше уже не злят: я, наконец, понял, что так они выказывают своё восхищение. А каким изумительным собеседником он был! Диву даёшься! Красотой этот человек не отличался, но каким очарованием он обладал! Частенько мы ходили с его женой в театр, и Оскар оставлял нас, чтобы засвидетельствовать своё почтение самым именитым дамам. Так и вижу его в ложах подле обнажённых плеч достопочтенных леди. Его жена из-за этого немного переживала, однако ж к ней он всегда относился как настоящий джентльмен. К примеру, когда они были в Париже, если он выходил в общество один, то непременно посылал в гостиницу мадам Уайльд розы. Боже мой! Какую жизнь я вела в высшем свете Лондона! Бесподобно! Величие и декаданс. Уму непостижимо, как бедный Оскар настрадался! Подумать только: чуть ли не каждый день присутствовать при утреннем моционе принца Уэльского, а в итоге оказаться ни с чем за решёткой! Ох, бедный, бедный Оскар! Эти англичане – форменные свиньи! Да, помнится, он взял взаймы – Господи! Вот чудак! – двадцать пять тысяч франков у месье Ллойда, твоего отца, лишь потому, что ему приглянулась на витрине какая-то безделушка. Эти двадцать пять тысяч франков достанутся вам, дети мои, скорее всего, после моей смерти, ведь, как ты догадываешься, отдать долг Оскар забыл. Иногда он приглашал друзей в один из самых роскошных ресторанов Лондона, а когда приносили счёт, он просил прощения, говоря, что забыл бумажник. Как и все великие люди, он был законченным эгоистом, и я уверена, что для вас он бы никогда и палец о палец не ударил. Представь себе, что он безумно ревновал даже к твоему брату Отто, а бедняжке тогда было всего-то двадцать восемь месяцев от роду. Это всё потому, что мои дети были явно слишком прелестными!»

Моего дедушку по отцовской линии она тоже боготворила и без конца повторяла мне: «Не забывай, что твой дедушка был одним из знаменитейших адвокатов Англии и что он добился величайших почестей. Ростом он был примерно с тебя и выглядел крайне изысканно, лицо его освещало благородство, и нос особенно был исполнен духовности. Скажу тебе, мальчик: ты его точная копия, даже тётушка Лизи написала мне, что глазам своим не могла поверить, увидев, как ты на него похож. Больше всего на свете я хочу, чтобы ты пошёл той же дорогой, но это вряд ли случится. Как думаешь? Надо сказать, меня всегда поражало то, что вы оба начали свой жизненный путь одинаково, и это всё ещё оставляет мне надежду на твоё будущее. Вы оба совершенно неисправимы – мне думается, что это слово действительно применимо к тебе – вот и он, тоже ни на что не годный, чувствуя отвращение к Европе, уехал в Америку и жил там почти так же, как ты. И лишь в двадцать шесть лет он вдруг одумался, бросил старые привычки, отказался от лени и бесцельного прозябания и с головой окунулся в работу. К сорока годам он уже владел состоянием в сорок шесть миллионов, которое, однако, тут же промотал в нескончаемой череде загулов. Умер он, что называется, от разного рода излишеств, но мне кажется, главной причиной смерти стала та ужасная болезнь, которую он подхватил от женщин. Впрочем, бабушке твоей жаловаться было совершенно не на что. Несмотря на расточительность мужа ей всё-таки удалось сохранить несколько миллионов. К тому же она получила в наследство немалую часть его коллекции картин, которая, говорят, была поистине великолепной – правда самые красивые полотна он завещал друзьям и даже прислуге.

Эта бабушка живёт до сих пор где-то далеко, не знаю где. В семье о ней всегда отзывались не лучшим образом, утверждая, что она ненавидит общество и вместо людей предпочитает любить своих четвероногих питомцев. Так что мизантропия и нечеловеческая любовь к животным достались мне именно от неё».

О своём семействе я знаю лишь то, что оно одно из самых почитаемых в Лондоне и что большинство родственников ведут непринуждённый образ жизни, наслаждаясь привилегиями армейских и морских офицеров или состоятельных, титулованных снобов.

Когда моя мать снова смогла отправиться в путь, родители вернулись в Лондон, взяв с собой обоих детей. Из нашей тогдашней жизни в этом большом городе я почти ничего не помню. Мне известно, однако, что год спустя после возвращения мой отец сбежал со школьной подругой своей жены и навлёк, таким образом, на мою жизнь череду непредсказуемых последствий.

Тяготясь одиночеством, моя мать уехала в Лозанну к одной пожилой англичанке, которая когда-то была её опекуншей. Детей она забрала с собой. Там она начала длительный и тягостный процесс развода, осложнённый ещё и тем, что англичане не признают измену достаточным поводом для разрыва брачных уз. Скандал в семье был жутким. Тётушки и кузины из лучших побуждений засыпали девятнадцатилетнюю мать посланиями, упрекая её в том, что она не имеет права ввязываться в эту юридическую процедуру, что Ллойды до конца дней не смоют с себя позор и что христианские заповеди призывают к прощению в любых обстоятельствах.

Годом позже мать моя стала свободной: решение о разводе было принято в её пользу, а отцу пришлось оставить ей половину своего состояния.

(третий день ) В 1890 году Лозанна не была похожа на тот город, что предстаёт перед глазами в наши дни. В ту пору там проживало от силы тридцать тысяч человек. Жёлтые трамваи ещё не бороздили площади; улицы были тише, а садов было больше. Дома́, впоследствии послужившие пристанищем для знаменитых мечтателей, населяли тогда меланхоличные иностранцы, и особенно много было англичан.

Второго мужа моя мать встретила во время посещения больницы. О романтической идиллии мне известно немного. А Г, мой будущий отчим, проходивший тогда практику в этом заведении, был сыном бакалейщика, хозяина бойкой лавки в центре города. Учёбу он начал в Лозанне, продолжил в Вене и завершил, кажется, в Берне. У него не было ни гроша за исключением весьма скудных карманных расходов. С какой стороны ни посмотреть, ничего хорошего в такой партии не было! Среднего роста, очень худощавый, темноволосый, усатый, достаточно привлекательный и серьёзный – по-видимому, он всё-таки умел нравиться женщинам, потому что решение о свадьбе было принято почти сразу же, хотя и не обошлось без старухи-опекунши, которая отправилась разузнать всё о нём у бывших учителей. Впрочем, те на похвалы не скупились.

Свадебного путешествия предусмотрено не было, и молодые тотчас же устроились в одной из красивейших квартир Лозанны в доме номер 33 по улице Бург, которую ещё до недавнего времени можно было отыскать на карте. Жилой дом стоял между двором и садом. Во дворе вход обрамлял стеклянный навес, а на наш третий этаж вела изумительной красоты лестница с коваными перилами!

Первым делом молодожёны принялись скупать разнообразные вещицы, чтобы обставить квартиру как можно шикарнее по меркам провинциального городишки, в котором царили буржуазный вкус и пристрастие к роскоши: ковры, гардины, двойные шторы, кресла с шёлковыми чехлами, антикварные сундуки и серванты, гостиные в китайском стиле, люстры. Во всех комнатах были высокие потолки. Повернув с лестничной площадки налево – а существовал ещё и другой вход с правой стороны – гость попадал сперва в прихожую, а затем в просторную переднюю. В противоположной от входа стене слева был вход в детскую, а посередине – большая двустворчатая дверь, ведущая в гостиную с колоннадой. Справа находилась столовая. Позади столовой и вдоль всей гостиной проходил коридор, единственное соединение которого с первой комнатой представляло собой окошечко для передачи блюд. Этот коридор вёл в родительскую спальню, которая также располагалась рядом с гостиной и выходила, как и наша комната, окнами на сады, бульвар позади холма Бург и озеро вдали. В этой части дома имелась ещё и кладовая, состоящая из двух или трёх помещений – самым замечательным в этой квартире было, пожалуй, то, с какой изысканной нецелесообразностью использовалось пространство. Широкий, невероятно длинный и светлый коридор, проходящий вдоль второго огромного двора, пересекал квартиру, спускался на несколько ступеней к туалету и чуть дальше к комнате прислуги, а затем уходил ещё ниже и поворачивал в другое крыло, состоящее из второй прихожей, кухни, чулана и, наконец, приёмной для пациентов, окна которой выходили, как и окна в кабинете доктора, на улицу Бург.

Издержки были столь большими, что мои родители начали совместную жизнь с долгов. Эта экстравагантность вызвала среди жителей Лозанны немало пересудов: некоторые предполагали, что моя мать сказочно богата, другие же, в том числе друзья и новоиспечённые родственники, считали, что ей бы не помешало быть поскромнее, ревновали и жалели моего отчима, ибо как это только швейцарца могло угораздить жениться на иностранке. Очевидно, врачебная практика не приносила никаких доходов. Оставалось только ждать, что он возьмётся за ум и станет, одним словом, настоящим мужчиной. Клиентура была у него тогда немногочисленной и состояла в основном из рабочих, которые приходили к нему с жалобами на горло, нос и уши – область специализации месье Г. – и которые никогда не платили. Его жена в шутку иногда сама притворялась пациенткой, звонила в дверь, просила прислугу впустить её и ждала в приёмной, а когда её муж, не принявший ни единого больного за весь день, вызывал её в кабинет, то обнаруживал, что это розыгрыш.

Вечера они, надо полагать, проводили на балах. Собственных впечатлений от того периода у меня в памяти практически не сохранилось. Меня воспитывали горничная и кормилица, и, говорят, тогда я доводил всех до белого каления. Будучи совсем ещё крохой, прелестным малышом, я уже проявлял неслабый характер и чуть что вопил так громко и протяжно, что моя мать утверждала, будто никогда не слышала, чтобы такой маленький мальчик издавал подобные звуки. Мой брат был старше меня на два года, и, судя по фотографиям, очарования ему было не занимать. Я действительно (4-й день ) не могу в точности рассказать о моих тогдашних мыслях или ощущениях, так что я лучше сразу перейду к моим первым поступкам, которые, правда, оставили весьма смутные воспоминания. В раннем детстве у меня случился плеврит, который чуть было не стоил мне жизни. В куклы играть я напрочь отказывался, а когда мне всё-таки подарили куклу, то я, взбесившись, разбил её вдребезги. Зато с утра до вечера я катал по плиткам большого коридора десятикилограммовые гантели: положив доску на пол, я скатывал их в переднюю, а оттуда толкал их до своей комнаты с увлечёнными «вж-вж-вж», изображая водителя. Позже мне подарили паровоз с прицепом из товарных и пассажирских вагонов. Этот поезд, должно быть, стоил целое состояние, потому что выглядел он точь-в-точь как настоящий, и именно он пробудил в моём брате первые проявления дурных наклонностей. Я нагружал состав шерстью и хлопком и представлял себе, как веду торговлю в разных странах. Отто же исподтишка подначивал меня на инсценировку всевозможных катастроф: падений или столкновений, которые он считал куда более зрелищной игрой. Таким образом он окончательно доломал мою игрушку, а после того как он якобы случайно несколько раз на неё наступил, чинить уже было просто нечего. Нами занималась служанка по имени Мари и учительница-англичанка Мисс Карри, в обязанности которой вменялось разговаривать с нами по-английски, и над которой мы тогда ещё совсем невинно подшучивали. Кухарку мы почти не видели. В семь лет я был настолько неловок и ленив, что всё ещё звал горничную перед выходом из туалета. Там я мог какать целый час, а потом ждал, что та вытрет меня и подтянет мне штаны. Едва выдавив последние испражнения, я кричал во всё горло: «Майи, Майи, я готов», – и служанка стремглав неслась мне на помощь.

В наш сад можно было выйти только через сад управляющего – нотариуса с первого этажа – спустившись по тёмной галерее, которая проходила под старым, заброшенным домом и которую позже мы стали называть Таинственной пещерой. Те триста квадратных метров, где нам разрешалось играть, были сплошь покрыты сорняками: высокая трава росла вперемешку со всевозможными колосьями. В углу стояло большое тутовое дерево, по которому мы лазали уже тогда, когда нам ещё и в голову не приходило тайком забираться в соседские сады или кидать камешки в прохожих, идущих по дороге за холмом Бург.

Из других домашних развлечений нам особенно нравилось корчить рожи сумасшедшей хозяйке дома, когда та появлялась в окне своей квартиры на третьем этаже. Мы показывали ей язык, и она отвечала нам тем же; а иногда мы плевали ей в лицо. Те небольшие деньги, которые находились в моём распоряжении, я любил прятать в воображаемых банковских сейфах, сооружённых из различных деревяшек. Уже тогда я мечтал о миллионах и, как взаправдашний скупердяй, часами наслаждался мыслью о заветных тридцати пяти сантимах, что лежали – и, может, видели сны? – в моём хранилище. Деньги казались мне чем-то настолько прекрасным, что когда примерно в тот же период мать спрашивала меня: «Фабиан, чего ты больше хочешь: пойти в театр или получить стоимость билета?» – то Отто выбирал спектакль, а я отвечал: «Я хочу три франка». Даже несмотря на то, что театральные представления меня завораживали. А однажды я задумал построить систему каналов, ведущих из ванной, и затопить паркет. Но самое большое удовольствие доставляла нам игра в достопочтенных господ. В детской мы строили шатры из простыней, перин, покрывал и всего, что только попадалось под руку. Надо сказать, что игра эта вызывала одобрение даже у родителей, которых мы приглашали в гости в наше новое жилище.

Каждый из нас по очереди был то принцем, которому полагалось лениво лежать на коврике перед кроватью и поглаживать примостившуюся у ног кошку, то слугой. По вечерам мы прятали Мину́ в ящик и выпускали её, как только мать, поцеловав нас перед сном, уходила, а горничная отворачивалась. Тогда мы продолжали игру, частенько аж до полуночи. И снова мой брат играл роль раджи, я был обязан ему подчиняться, а он меж тем вальяжно рассиживал вместе с кошкой меж двух перин – в них я должен был впрячься и провезти его двадцать или тридцать кругов по паркету. При этом он принимал самые изнеженные или тиранские позы и презрительно покрикивал: «Я король, – произносил он, – я купаюсь в розовых лепестках; а ты всего лишь ничтожный пёс; все богатства принадлежат мне; а у тебя нет и пяти сантимов; поднажми, или же я отхлещу тебя кнутом». Затем наступал мой черед быть всемогущим, а Отто должен был смириться с участью мула. И хотя, когда я осыпал его ругательствами, он и говорил: «Знаешь, я вовсе не против побыть мулом, ведь мул легко может испортить тебе воздух», – я отвечал ему: «Вперёд, ты должен провезти меня ещё двадцать четыре круга», – и сама мысль об этих усилиях приводила меня в умопомрачительный восторг: «Я сижу в тепле, а ты там хоть сдохни от холода, надеюсь, ты подхватишь плеврит». Ещё мы носили друг друга на спине, и если тот, кто играл роль слона, падал с ног от смеха, то пройденное расстояние не засчитывалось. А если же наездник не мог удержаться, то ему тут же приходилось становиться в упряжь. Позже, совсем раздухарившись, мы уже не ограничивались одной нашей комнатой и выезжали верхом друг на дружке в переднюю и даже в гостиную, где риск разбить что-либо был намного больше. Виноватым в поломках всегда было «верховое животное» – на это мы и рассчитывали, и этим всё неизбежно заканчивалось, поскольку тот, кто был лошадью, начинал ходить зигзагами на подгибающихся коленях и с каждым шагом натыкаться на шкафы и серванты, в которых дребезжали безделушки. Покатываясь со смеху, он изо всех сил старался выпрямиться и в итоге не выдерживал и падал под градом острот брата, да и собственных шуток, которые отпускал, чтобы казаться смелее. В эти мгновения наше возбуждение переходило в исступление. Когда мы врезались в очередную этажерку, мы взвизгивали: «Видел, гордость duck, – так мы ласкательно называли мать, “duck” – это “утка” по-английски, а под словом “гордость” мы подразумевали предмет интерьера, которым она особенно дорожила, – чуть было не тарабахнуласё (сломалась), и её любимый Веджвуд[37] чуть было не разлетелсё вдребезгиё, – мы почти к каждому слову прибавляли букву “ё”, нам казалось это очень забавным, – ты виделё, онё всё-таки не разбилсё-ё-ё», – а на глаза с испугу наворачивались слёзы. (5-й день ) В качестве воспитательных мер мать читала нам нравоучения и даже могла отвесить пощёчину, а когда наш детский цинизм окончательно выводил её из себя, она снимала с ноги домашнюю туфлю и бегала с ней в руках за нами по дому, пытаясь нас отлупить. Иногда по вечерам, перед тем как родители уезжали на бал, мы упрашивали её подойти к нашим кроватям и заворожённо рассматривали её наряды, которые мне лично казались умопомрачительными. Мари от нас ушла. Я долгое время считал её своей матерью и лишь одной ей позволял нянчиться со мной. Чтобы вывести меня из этого заблуждения, той, которая произвела меня на свет, потребовалось объяснить мне, что именно ей я был обязан жизнью. Это откровение вызвало у меня недоуменную реакцию: «Почему же ты не сказала мне об этом раньше?» Теперь новой служанке Эмме было поручено провожать нас в начальную школу, в которую я только тогда, в возрасте девяти с половиной лет, начал ходить, а также водить нас гулять – времяпровождение, которое мы ненавидели всей душой. Однако с этой гувернанткой прогулки стали вызывать у нас меньше недовольства, коль скоро она давала каждому из нас по пять сантимов в обмен на обещание никому не рассказывать о её любовнике, с которым она каждый раз встречалась, и который исправно гулял вместе с нами. Мы же в свою очередь не упускали такой возможности и частенько шантажировали её, угрожая донести родителям. Под напором угроз она сдавалась и доплачивала нам ещё по пять или даже по десять сантимов – деньги для нас баснословные, особенно в сравнении с тем, сколько давали нам на карманные расходы родители: Отто получал двадцать сантимов в неделю, а я десять. Первым увлечением Эммы был садовник: её ровесник, высокий, темноволосый, кудрявый и на редкость сильный. Именно он первым открыл для меня всю красоту силы, которой я так искренне восхищался. Просто ходить рядом с ним было для меня уже ни с чем не сравнимой радостью. Я до сих пор помню, как мы ездили за город и он воровал орехи или укладывал на обе лопатки не пойми откуда взявшегося жандарма с такой ловкостью, что тот от неожиданности даже и не пытался сопротивляться. Иногда жандармов оказывалось двое или трое, и тогда он играючи отбрасывал их по сторонам, ждал, когда они поднимутся на ноги, и тут же снова валил их на землю, приводя несчастных в полное замешательство. Пожалуй, больше всего я любил щупать его бицепсы, чувствуя, как лихо перекатываются упругие шарики мышц у меня под рукой. Мне известно, что он сидел в тюрьме, но я не думаю, что преступления его были чем-то уж совсем из ряда вон – скорее всего, его осудили за какую-нибудь драку. В саду – он работал на моего отца – он подсаживал нас на верхушку лестницы, поднимал её и раскачивал одной рукой. Потом Эмма стала приводить австрийца, который нашёл для нас куда более опасное развлечение. Мы ходили в поле и играли в жмурки. Когда наступала его очередь завязывать глаза, он повторял правила игры, согласно которым нам запрещалось выходить за пределы прямоугольной площадки, условно ограниченной фруктовыми деревьями, и бросался за нами вдогонку, что есть силы размахивая жуткой дубинкой. Я до сих пор удивляюсь, как это он нас только не прибил, и вспоминаю, с каким звериным выражением лица он за нами бегал. Несмотря ни на что, эта игра была нам по душе, в сущности, как раз из-за чувства ужаса, которое нам так нравилось. Затем появился следующий кавалер. Этот за всё время не сказал ни слова, но зато разрешал нам часами напролёт бесплатно кататься на американских горках, которые тогда временно установили на площади Тюннель и которые он обслуживал.

Где-то в этот период к нам приехал месье Ллойд, которого мы звали лондонским папой, чтобы отличать его от лозаннского папы; последнего же мы ещё называли папелло. Он остановился в отеле, куда нас и привела гувернантка. Не помню, чтобы мы очень обрадовались. Мы накупили самых скверных конфет, которые только продавались, и когда отец признался, что вкус у них был не слишком приятным, мы принялись запихивать их ему в рот, кривляясь и вообще ведя себя, мягко говоря, невежливо. Он отвёз нас в Женеву и не поскупился на все

Яркая жизнь, funiculi, funicula [38]

развлечения Выставки[39] , которая тогда только открылась в городе. Я помню, с каким экстазом я забирался в кабину канатной дороги или сидел на сиденье вращающейся комнаты[40] . Эта поездка продлилась не больше четырёх-пяти дней.

В начальной школе я потихоньку осваивал чтение. Учиться же мне не нравилось вовсе. Любовь к знаниям нам прививали две учительницы – престарелые монашки. Одной было около семидесяти, и она обучала балбесов младшего возраста, среди которых был и я, а другая, лет, наверное, пятидесяти, занималась с учениками постарше и готовила их к вступительному экзамену в среднюю школу. Хорошие оценки мы приносили домой исключительно потому, что воровали из столов старух жетоны, служащие для подсчёта заработанных баллов. Школа находилась на улице Бург в двух шагах от нашего дома, и замкнутый её мирок состоял сплошь из мальчиков, которые к тому же принадлежали к зажиточным семьям Лозанны. Именно в таком кругу нам пришлось заводить первых приятелей и выбирать первых жертв. У моего брата наблюдалась некоторая склонность к рисованию, но, как и я, он только и ждал, что часы пробьют полдень и можно будет, пиная мяч, носиться по улицам или драться с мальчишками. Ещё мы ходили клянчить конфеты у продавца бакалейной лавки: потолок магазинчика был по совместительству полом нашей классной комнаты, а несколько служебных помещений занимали часть второго этажа, так что одна стена была смежной со школьной. Обычно мы получали горстку мятных леденцов, продекламировав следующее приветствие:

Попугайчик – пёстрый хохолок, Расскажи-ка поскорей стишок — Дам тебе конфетку я, дружок.

К десяти или одиннадцати годам во мне стала пробуждаться чувственность. Слепо следуя инстинкту, я запирался в туалете; не снимая одежды, я ложился на живот и на полу пытался воспроизвести любовные телодвижения – процесс доставлял мне удовольствие и заканчивался слабым оргазмом. Меня возбуждал свежий запах мочи, исходящий от стен, и это действо стало повторяться каждый день. От такой привычки мне было немного не по себе, и однажды вечером я всё рассказал Отто, который, расхохотавшись, тут же научил меня более простому способу мастурбации. Первая попытка закончилась неполным удовлетворением и лёгким раздражением полового органа.

В то время мой брат посещал классические занятия в средней школе кантона и учил азы латыни: к концу первого триместра он уже был третьим в классе по успеваемости, и мать, предвкушая долгожданное оправдание всех своих надежд, несказанно гордилась тем, что воспитала, как ей казалось, великую личность. Разочарование не заставило себя долго ждать. На протяжении некоторого времени Отто по секрету показывал мне всевозможные мелочи, которые он торжественно извлекал из карманов. То календарик за пятнадцать сантимов, то на удивление дорогая ручка, то пистолетик или даже мяч, появление которых меня порядком озадачивало, ведь мне было прекрасно известно, что денег ему давали столько же, сколько и мне, а именно – тридцать сантимов в неделю.

Однажды, сияя от радости и собственной значимости, он поведал мне, что всё это он украл, и предложил мне тоже извлечь пользу из его воровства. Он стал по дешёвке продавать мне разные вещицы, и поначалу я с восторгом участвовал в этих сделках, но через несколько дней пыл мой поубавился, и тогда я решил, что и сам без труда могу стащить всё, что мне только приглянется. Когда я поделился с ним этим соображением, он тотчас же со мной согласился и в ярчайших подробностях рассказал мне о своих подвигах. «Это, – утверждал он, – проще простого! Знаешь ту канцелярскую лавку М.? Ещё сегодня утром я украл там блокнот; а чего только мы вместе с К. не прикарманиваем в универсальном магазине! Позавчера мы украли по пистолету и по десять коробок наживок каждый. Помнишь тот большой красный мяч, а? Угадай, где я его взял? Всё в том же универсальном магазине! Поверх него куртка сильно топорщилась, и К. боялся выходить. Но всё-таки это очень легко. Только полный дурак не станет воровать. Хочешь, можем прямо сейчас вместе попробовать». (6-й день ) По его совету для первой вылазки я выбрал бакалею, которая была чуть ли не напротив нашего дома. Я попросил лакричной воды на пять сантимов, а пока мне её наливали, я дрожащей рукой стянул маленькую упаковку какао стоимостью в десять сантимов. К несчастью, когда я подошёл к кассе и объявил цену покупки, меня поймали. «Нет-нет, – поправил меня кассир, – Вы ошиблись, Вы должны пятнадцать сантимов с учётом того, что у вас в рукаве». Я густо покраснел, вернул товар и в полном смятении вышел на улицу. Мой брат, поджидавший меня во дворе нашего дома, покатился со смеху, услышав рассказ о моём провале. Урока из этого я не извлёк, и уже на следующий день вновь взялся за дело, но только в другом месте, где всё прошло гораздо удачнее. Воровали мы обычно втроём: я с братом и школьный приятель по имени К. – маленький, бледный и замкнутый мальчик, у которого умер отец (на могилу покойного, мы, кстати говоря, бегали мочиться забавы ради). У К. была какая-то деформация полового органа – скорее всего, сужение уретры – в результате чего он мог пи́сать невероятно длинной струёй, и моча его под напором долетала аж до стёкол фонарей. Мы всегда с нескрываемым любопытством смотрели, как он пи́сал, а его член раздувался, словно шарик. Вместе мы любили устраивать всевозможные глупые розыгрыши. Например, в книжном магазине мы просили продать нам немного бензина, в другой лавке – полкило дырок от кренделя. А любимая шутка над галантерейщиком состояла в том, чтобы задать вопрос: «Нет ли у Вас арабских сук… онных рукавиц, месье?» И наконец, мы коверкали английское слово “plumcake”[41] и спрашивали у продавцов плумовую каку. Я помню, что как раз при выходе из одной кондитерской, где у К. были знакомые, мы, представившись потенциальными покупателями плумовой каки и давясь от хохота, так суматошно, по-хулигански проталкивались к выходу, что Отто разбил первые свои часы, которые ему подарили накануне.

Мать К. заподозрила, что её сын что-то скрывает, проследила за ним и в итоге узнала, откуда берутся новые вещи. К тому же пойманный с поличным мальчик тотчас во всём сознался, не забыв, однако, переложить ответственность за содеянное на Отто, который, мол, его подговаривал на кражи. Эта милейшая женщина в мгновение ока оказалась у нас дома. Моя мать побеседовала с ней, и сперва не поверив своим ушам, затем огорчившись, позвала нас для очередной порции нотаций. Вернувшись в детскую, мы заговорили о том, что ждало нас дальше: о палке. Поняв, что вразумительные беседы с нами ни к чему не приводили, отчим, посовещавшись с супругой и окончательно отчаявшись повлиять на наши бунтарские души иным способом, решился, наконец, нас поколотить – даже несмотря на всё то отвращение и смущение, которое он испытывал при мысли о необходимости взять на себя обязанности полноправного отца. И это наказание было далеко не первым в нашей жизни. Тем временем мы гадали, кого как накажут: «Ты старший, и тебе достанется не меньше двадцати ударов, а мне – только десять». Брат говорил: «Запомни, о бумажнике ни слова! Как бы тебя ни упрашивали, ты должен всё отрицать. Я хочу быть первым – так я смогу от души повеселиться, когда будут пороть тебя, ох, братец, как тебя отделают! Пропала твоя бедная задница! Ты самое малое четыре дня не сможешь пукат-ё, вот смеху-то будетё-ё-ё!» И несмотря на мучительное состояние, в котором мы пребывали, каждый из нас умудрялся больше всего радоваться несчастью брата, что, впрочем, не мешало нам готовиться к казни и запихивать в штаны носки и платки. Знакомый скрежет ключа в замке известил нас о приходе палача. Сердце ушло в пятки, но мы всё ещё изо всех сил пытались смеяться. Мы представляли себе: duck плачет, папелло ищет палку, нам крышка.

Чуть позже мы услышали шаги, направляющиеся в нашу сторону, брат быстро сел, делая вид, что читает, а я стал сосредоточенно глядеть в окно. Дверь отворилась и вошёл отчим:

– Отто, Фабиан, идите сюда, – приказал он, пряча за спиной палку. – Отто, что это такое? Приходила мадам К. Так ты, значит, воруешь в магазинах? И не стыдно тебе? Подумал бы о нашей репутации! Ты довёл маму до слёз (этот аргумент всегда безотказно действовал на моего брата), вы самые настоящие хулиганы, по вам и вправду палка плачет.

Он схватил брата за руку и приступил к исполнению наказания. Отто поплакал и покричал для виду, чтобы показать, как ему больно, но в целом выдержал расправу стоически. Со мной всё произошло иначе. Я покорно выслушал обвинения, но как только палка взмыла в воздух, я принялся истошно кричать: «Нет, не надо, клянусь тебе, я больше не буду», переходя на жалобные: «Хватит, хватит» и душераздирающие «Ай-яй-яй, ты бьёшь по ногам». Вдобавок я изо всех сил выкручивался, отпрыгивал вперёд, пытаясь увернуться от палки, и катался по полу. Как только процедура завершилась и нас оставили одних, мы принялись делиться впечатлениями.

– Мне ни чуточки не было больно, – хвалился брат, – по мне даже и не попали, разве что один удар пришёлся на место рядом с носком. А вот тебе-то как досталось! Хотя и ты тоже не сильно орал, а когда тебя били по заднице, было даже не смешно.

– Ой, ну что ты, я и почувствовал-то всего два удара: по заднице и по икрам.

Исправить нас было решительно невозможно. Эмму уволили за безнравственное поведение; несколькими годами позже мои родители выступали в качестве свидетелей на суде в Эвиане. Наша бывшая гувернантка оказалась замешана вместе с каким-то бандитом в деле об ограблении, и её приговорили к двум годам тюрьмы. Тогда стало известно, что и наших родителей она обокрала, и что лозаннский ростовщик, который не удосужился заручиться гарантиями, обязуется полностью возместить им стоимость золотых часов и различных драгоценностей. Мисс Карри тоже уже давно от нас ушла, так и не научив нас ни единому английскому слову. Новую гувернантку звали Мартой. Её предшественница проработала у нас в доме так недолго, что упомянуть её следует лишь в связи с забавным случаем, который характеризует необычайную эксцентричность моего отчима. Он потребовал, чтобы она называла его господином Маркизом Бельвильским – на этот титул у него, разумеется, не было никакого права – и чтобы она обращалась к нему, к его жене и детям исключительно в третьем лице. За малейшее пренебрежение сиим требованием он её крайне строго отчитывал, что совершенно выводило служанку из себя: подобные притязания казались ей немыслимыми – тем более в Швейцарии, где взгляды были настолько либеральными, что во многих семьях хозяева сажали прислугу за свой стол. В общей сложности эта комедия продлилась две недели.

Уж не помню, с ней ли было дело, но однажды я получил пощёчину и так взбесился, что вонзил ей в ляжку зубцы садового инструмента.

Остались только Марта и кухарка, которую, правда, первая вскоре после какой-то ссоры потребовала выгнать, грозясь, что уйдёт от нас, и уверяя, что и сама может прекрасно справиться со всеми делами по хозяйству, включавшими в себя, помимо приготовления пищи, приём пациентов, поддержание чистоты в квартире и, прежде всего, присмотр за нами.

И вот к нам снова приехал лондонский папа. Он отвёз нас в Глион, и я помню, что во время поездки на фуникулёре по направлению к деревне я сидел напротив само́й императрицы Елизаветы Австрийской, которой позже было суждено погибнуть от рук убийцы в Террите. Месье Ллойд сказал, что мы сильно выросли и очень изменились. И ещё бы!

Впечатления от озера и гостиницы

С ним мы себя вели самым неподобающим образом, давая волю всем своим дурным наклонностям. Мы дёргали его за бороду, забирались к нему на колени специально так, чтобы отдавить ему мошонку, а когда он пытался нас сфотографировать, мы передразнивали его физический дефект. Ему постоянно приходилось делать нам замечания: “Don’t be rude, don’t be rude, Fabian” – «Не груби, Фабиан, не груби!», – но мы и слушать ничего не хотели, доводя разнузданное поведение до предела. Перед отъездом он подарил нам, помнится, по десять франков. Позже он написал матери письмо из Англии, в котором сообщил, что наше здоровье показалось ему превосходным, но что его сильно расстроила испорченность наших характеров – тут он задавался вопросом, в кого мы пошли – и полное отсутствие воспитания.

Затем из Японии приехала одна из наших тётушек и остановилась у нас в доме на несколько дней. Мне запомнилось, как мы сидели в гостиной и она рассказывала нам тысячи историй из своих путешествий, которые меня сильно впечатлили. Она сидела по-восточному и ела палочками. Ещё она подарила нам золотую монету в десять франков, которую я потратил на уменьшенную модель двигателя, так как намеревался тогда стать великим инженером. Позже приехала мадам Уайльд и тоже пробыла у нас несколько дней. Её мужа уже тогда похоронили. Я помню, что она прихрамывала на одну ногу, а с лица у неё не сходило выражение бездонной грусти, хотя моим самым ярким воспоминанием о ней было то, что она подарила нам всего лишь сто су на двоих и что она вообще была страшно скупой.

Какое-то время у нас гостила супруга женевского художника Давида Эстоппе[42] , с которой моя семья познакомилась на курорте (7–8-й день ). Каждый раз, когда она сажала меня к себе на колени, я исхитрялся пукнуть – это со мной случалось так часто, что меня прозвали мастером пленительных ароматов. Близилось Рождество, и я воровал всевозможные безделушки и перепродавал их ей. Нам с братом даже удалось украдкой вынести из магазина ёлку, накрыв её простыней. Каждый раз, как я что-нибудь крал, то испытывал сильнейший восторг – я до сих пор помню это пронзительное чувство, когда оказываешься один в подвале какого-нибудь магазина. Столько всего можно было стащить, что у меня разбегались глаза, и я совершенно не мог ничего выбрать, так что мне даже приходилось звать Отто, чтобы тот занялся делом, пока я собираюсь с мыслями.

За несколько дней до Рождества мы так перевозбудились, что не могли больше спать. В праздничный вечер мы спрятали спички и свечи и, притаившись в кроватях, ждали до полуночи, пока мать не зашла на цыпочках в комнату и не положила на стулья подарки. Едва за ней закрылась дверь, как мы тут же вскочили, зажгли свет и принялись распаковывать свёртки. Брат, как и хотел, получил в основном книги, не считая одной-двух игрушек, мне же подарили одни игрушки, поскольку чтение казалось мне тогда самым скучным занятием на свете. В одиннадцать лет я был чрезвычайно рослым, всего на каких-нибудь два-три сантиметра ниже моего брата, и являл собой отменный образец маленького дикаря, безгранично ленивого телом и духом. Когда играть мне надоедало, я просто садился в кресло и так и сидел там без дела – ни разу меня не осенила идея полистать книгу или заняться чем-нибудь ещё. И всё же, когда однажды за столом отчим произнёс – уж и не припомню по какому поводу – имя Виктора Гюго, и я спросил, кто это такой, а он ответил: «Это великий поэт», то эти три слова странно меня взволновали и расшевелили во мне новые мысли и чувства.

Каждое лето с наступлением жарких дней мать увозила нас в горы, но тогда вот уже несколько лет подряд мы ездили в Ориен-де-л’Орб, деревушку в долине Жу. Мы останавливались в гостинице. Именно там я впервые познал платоническую и в некоторой мере физическую любовь. Однажды после ужина гости устроили один из таких любительских спектаклей, которыми часто заканчиваются вечера в приятном обществе. Юные сёстры-американки показывали живые картины, и, ослеплённый красотой старшей, я безумно в неё влюбился. Этой девушке было около двадцати лет, то есть примерно вдвое больше, чем мне. Там же я играл с английскими детьми, и однажды с одной девочкой мы решили снять одежду и заняться сексом. Мы заперлись в туалете, разделись догола, и я стал наугад прижимать к ней свой член. Она сказала мне, что моя плоская попа нравится ей куда больше её собственной, начавшей уже приобретать женственные формы. Желая поделиться нежданно перепавшей мне удачей с Отто, я сбегал его позвать, и он пришёл с твёрдым намерением заняться любовью. Когда задвижка на двери щёлкнула, он тут же принялся показывать девочке своё хозяйство, нацелившись на её маленькую дырочку. Ему даже, наверное, удалось бы её совратить, не появись в тот момент моя мать, которую позвал заподозривший неладное брат девочки.

Все каникулы напролёт мы катались на лодках, плавали и удили рыбу, а ещё дрались с деревенской ребятнёй. Во время перемирий мы с особым рвением пытались перенять у них местный говор – наверное, самый протяжный во всем кантоне Во. А когда мы с ними враждовали, то дрались палками, пинались, а порой дело доходило и до настоящих сражений, и в ход шли камни: мы прятались в крепостях, которые были построены из толстых досок, прибитых к ветвям сосен, и выдерживали атаку тридцати-сорока мальчишек. Выгнать нас из этих бастионов было невозможно, особенно учитывая то, что наши враги ходили в школу, и к определённому часу им всё равно приходилось прекращать осаду.

Вернувшись в Лозанну, я успешно сдал экзамены, благодаря которым передо мной открывались двери в среднюю школу кантона. Экзамены были, судя по всему, не слишком сложными, ведь я был таким неучем, что поставь меня перед картой Швейцарии, я бы в жизни не нашёл Невшательское озеро. Моя мать страшно волновалась, когда вела меня на экзамен. Изучение латыни увлекло меня на день или на два, а вот история и французский с его грамматикой и сочинениями сразу же наскучили мне до смерти. Как раз в одном из таких сочинений я с полной уверенностью написал, что мой дедушка, которым я очень гордился, был шесть метров ростом. Я зачитывал это вслух, а мои одноклассники покатывались со смеху и расхохотались пуще прежнего, когда преподаватель удивлённо переспросил меня о сверхъестественных размерах этого представителя семьи Ллойдов, а я вновь убеждённо заявил, что при жизни он был точно не ниже шести метров.

Артюр Краван

Журнал «Сейчас» (1912–1915) Сейчас 1 год № 1 Литературный журнал Апрель 1912 Свисток [43] Трансатлантический лайнер качается в ритм океана, В воздухе дым извивается, будто бы веретено. Протяжно свистя, могучий корабль к берегу Гавра пристанет, Матросы-атлеты на суше медведями станут. Нью-Йорк! О, Нью-Йорк! Как хотел бы в тебе я жить! Смотрю, как науке и технике здесь суждено Слиться в одно В пышных, нетленных Дворцах современных, Где глаза ослепляют Стеклянные конусы света Снопами ультрафиолета, Где вездесущ американский телефон, И неслышно и мягко Движутся лифты в шахтах. Дерзкий корабль Английской компании, И я, в восхищеньи всходящий на борт: Там – роскошь, красота, турбины, Электрифицированный комфорт, Ярчайшим светом залиты кабины, Колонны колышутся медленно в медном огне, И руки мои опьянённые, словно во сне, К прохладе металла, дрожа, прикоснулись И в животворящий поток окунулись. Зелёный оттенок запаха свежего лака Уносит меня без оглядки в то время, когда́ я, Забыв о долгах, яйцом катался в неистово яркой Зелёной траве. В экстазе одежды я мог ощущать, Как тело твоё, о природа, дрожь покрывает. Мне бы на волю, конём бы пастись, по полю бежать! Палуба с музыкой в такт блаженно раскачивается, И холод сильней и пронзительней в новом физическом качестве С каждым вдохом и выдохом! Я стал тосковать: ведь там негде ржать и некуда плыть, Можно лишь чинно гулять, с пассажирами говорить И смотреть, как колеблется ватерлиния, пока впереди не Засверкают трамваи, бегущие в утренней синей Мгле, а на стенах домов не запляшут белые отсветы. Мы блуждали семь суток размеренным ходом Под дождями, под солнцем, под звёздной россыпью. Лихое, юное чутьё в торговле стало мне опорой. Продавая консервы и изделия марки Гла́дстон [44] , Я заработал богатство: восемь миллионов. Теперь я владелец десятка судов многотонных. Под стягами, расшитыми моим гербом, плывут они по свету, Рисуя на волнах и на ветрах мою торговую победу. У меня есть и первый локомотив, который Фыркает, пар выдыхая, как лошадь в мыле, И гордыню свою в руках машиниста оставив, Он мчится, отдавшись безумной восьмиколёсной силе. Он влечёт за собой в приключение длинный состав — В зелень Канады, в бескрайнюю глушь лесов, И аркады мостов под рессоры свои подмяв, Он летит сквозь поля в тишине предрассветных часов. И если вдруг среди звёзд он увидит огни городов, По долине разносится эхо протяжных свистков Отголоском мечты о приюте под небом стеклянным вокзала. А пока он везёт на буксире по зарослям рельс и столбов Упругое облако дыма и грохот колёс по шпалам. Артюр Краван Неизданные материалы об Оскаре Уайльде Оскар Уайльд – человек, коего многие считают обладателем необычного лба, сильно выступающего поверх надбровных дуг, но выше стремительно утрачивающего выразительность, в то время как его череп благородной яйцевидной формы расширялся ближе к затылочной части – говорил, что источником способностей человека является не передняя, а именно задняя часть черепа. Он также утверждал, что у истинно талантливых людей мысли зарождаются в… затылке. В действительности же лоб у Оскара Уайльда был вовсе не низким, а даже довольно высоким, сильно выраженным, но без излишней бетховенской мускулатуры. В профиль он немного напоминал Байрона. К тому же голова Оскара Уайльда представляла собой образчик греческих пропорций – не таких, как у статуй, а скорее как у фигур, изображённых на вазах и медальонах. Голубые глаза, подёрнутые лёгкой дымкой и темнеющие каждый раз, когда взгляд его оживлялся, были искусно вставлены в оправу надбровных дуг, над которыми суверенной аркадой возвышались широкие брови. Вместе с тем невозможно представить себе большего разнообразия в выражении глаз, способных казаться настолько тусклыми и замкнутыми на внутренних поэтических переживаниях и настолько же открытыми и устремлёнными во внешний мир. Что же касается аристократического носа, то его широко открытые и подрагивающие ноздри жили своей, полной жизнью. Бледные и мясистые губы вряд ли можно было назвать «милым ротиком». Рот у него и вправду казался весьма грубо скроенным, но притом отнюдь не бесформенным, а наоборот, чётко очерченным: посередине линия губ шла вровень с лицом, а уголки уходили вглубь, решительно загибаясь, словно прорезанные в античной маске. В щеках его не было и намёка на худобу – они представали во всём своём пышном великолепии. В общем, как уже упоминалось прежде, отличительной чертой его внешности был греческий профиль. Анфас же Оскар Уайльд хоть и сохранял это сходство с греческими фигурами, но в основном лишь в верхней, наиболее пропорциональной и гармоничной части лица. В нижней части, при плотно сомкнутых губах, прослеживалось скорее нечто египетское: таинственность, непреклонность, монументальная невозмутимость – своего рода сдержанная беспощадность. В спокойном состоянии Оскар Уайльд излучал силу; это впечатление дополнялось нескрываемой уверенностью в себе, что, в свою очередь, придавало ему несколько надменный вид, однако и внутренние качества его естества не оставались незамеченными: чувственность, любвеобильность, лёгкость и непринуждённость, готовые сию же минуту проявиться в действии. С прямой и величественной осанкой, унаследованной от его матери леди Уайльд, Оскар Уайльд подавался к собеседнику и осыпал его остротами, язвительными замечаниями и афоризмами. Произведя должное впечатление, Уайльд откидывал голову назад, словно говоря: «И что же Вы на это можете возразить?» В остальном одно его молчаливое присутствие в гостиной наполняло её целиком, а если тому сопутствовала ещё и речь, то, не повышая тона, Оскар Уайльд совершенно естественным образом занимал ведущее место в любой происходящей вокруг дискуссии. Он покорял окружающих своим голосом, блистательно владея всеми возможными оттенками интонации: иногда его речь была торопливой, оживлённой и задорной, чаще – размеренной, даже чересчур выразительной, а порой и откровенно томной. Произношение у него было мягким, округлым, слегка гортанным, и это будто придавало словам больше выразительности. Говорил он нарочито отчётливо, вдумчиво, как по книге. Он преувеличенно чётко выговаривал сдвоенные согласные в таких словах, как adding и yellow, что нечасто встречается в Англии; гласные он задумчиво растягивал, словно любуясь ими. В целом, содержание собственных высказываний приводило Оскара Уайльда в восторг, но и звучанием, устным выражением своих мыслей он наслаждался не меньше. Кроме того, Оскару Уайльду было свойственно разговаривать, если так можно выразиться, всем телом: игривость плеча и предплечья сменялась чарующей плавностью движений локтя и руки, а кисть между тем изгибалась с выразительной, лебединой элегантностью – именно этой особенностью Оскар Уайльд наделил героя «Дориана Грея» лорда Генри. Продолжение следует. У. Купер [45] Разное Мы с радостью узнали о смерти художника Жюля Лефевра [46] . Третьего апреля в Парижском цирке состоится зрелищный боксёрский поединок между чернокожим Гантером [47] и Жоржем Карпентье [48] . Маринетти [49] сам поднял вокруг себя такую шумиху лишь с тем, чтобы нам понравиться, ибо слава и есть скандал. Сейчас 2 год № 2 Литературный журнал Июль 1913 Андре Жид [50] Оставив позади очередную длинную полосу вселенской лени, я стал лихорадочно мечтать о богатстве (боже мой! как же я размечтался!); в ту пору я без конца строил грандиозные планы и всё чаще стал задумываться о том, какую бы мне провернуть махинацию, чтобы сколотить состояние. И ни с того ни с сего, решив пустить для этого в ход поэзию – всё-таки я всегда старался видеть в искусстве средство, а не цель – я весело воскликнул: «Мне стоит повидать Жида, ведь он миллионер. Нет, вот смеху-то будет! Я обведу этого старого писаку вокруг пальца!» Я настолько разошёлся, что вдруг возомнил себя небывалым везунчиком. Я написал Жиду письмо, ссылаясь на моё родство с Оскаром Уайльдом, и Жид согласился меня принять. Я буквально покорил его своим неимоверным ростом, широкими плечами, красотой, оригинальностью, красноречием. В общем, Жид был от меня без ума, мне же он показался приятным. И вот мы уже мчимся в сторону Алжира – он хотел снова побывать в Бискре, а я собирался увезти его аж до самого Берега Сомали. Я быстро загорел – мне всю жизнь было неловко от того, что я белый. А Жид оплачивал купе первого класса, богатые убранства, дворцы, любовные прихоти. Наконец-то одна из моих тысяч душ обрела материю. Жид платил и платил без конца. И я смею надеяться, что он не потребует от меня возмещения убытков, если я призна́юсь ему в том, что в пылу неугомонного воображения, рисующего всевозможные вопиющие распутства, я даже представил себе, как он продаёт своё большое имение в Нормандии, чтобы только угодить малейшим моим прихотям, потешить дитя современности. Ах, я всё ещё вижу себя таким, каким живописала меня моя фантазия: я расселся с ногами на сиденье скоростного средиземноморского поезда и отпускаю одну непристойную шуточку за другой, чтобы развлечь моего мецената. Наверняка вы скажете, что у меня замашки Андрожина [51] . Ведь так? В действительности же я так мало преуспел в своих эксплуататорских затеях, что намерен отомстить. Чтобы попусту не волновать наших провинциальных читателей, я добавлю, что особенно невзлюбил месье Жида в тот день, когда, как я уже намекнул выше, окончательно осознал, что не выпрошу у него и десяти сантимов, и когда вдобавок этот кургузый лапсердак позволил себе, исходя из мыслей о собственном превосходстве , охаять беззащитного, нагого ангелочка по имени Теофиль Готье [52] . Итак, я отправился к месье Жиду. Я с сожалением припоминаю, что тогда у меня не было подобающей случаю одежды, иначе я бы с лёгкостью пленил его. По дороге к его особняку я придумывал искромётные фразочки, которые собирался как бы невзначай вставлять в разговор. В следующее мгновение я уже стоял на пороге его дома. Дверь открыла горничная (у месье Жида не было лакея). Меня проводили на второй этаж и попросили подождать в какой-то каморке, откуда в глубь квартиры уходил, поворачивая за угол, коридор. Пока меня вели, я с любопытством заглядывал в различные помещения, пытаясь заблаговременно определить местонахождение комнат для гостей. Теперь же я сидел в своём закутке. Дневной свет падал из оконных рам – кстати сказать, совершенно безвкусных – на письменный стол. Там лежали только что исписанные, ещё не впитавшие чернила, листы бумаги. Естественно, я не смог удержаться от некоторой, вполне очевидной нескромности. Таким образом, я могу сообщить вам, что месье Жид оттачивает свои сочинения с ужасающим усердием и что в типографию отправляется по меньшей мере четвертая версия рукописи. Горничная вновь пришла и проводила меня на первый этаж. На пороге гостиной меня встретили брехливые шавки. Всё это мало походило на изысканный приём. Но месье Жид вот-вот должен был прийти. Я же тем временем принялся разглядывать обстановку. Современная и безрадостная мебель в просторной комнате; отсутствие каких-либо картин, голые стены (простота без претензий или претензия на простоту), особенно же бросалась в глаза поистине пуританская тщательность в соблюдении порядка и чистоты. На мгновение у меня даже выступил холодный пот на лбу при мысли о том, что я мог испачкать ковры. Возможно, я бы пошёл на поводу у своего любопытства или даже поддался бы острому желанию прикарманить какую-нибудь безделушку, если бы не гнетущее и отчётливое ощущение, что месье Жид следит за мной через потайное отверстие в стене. Ежели я заблуждаюсь в своих суждениях и тем самым задеваю достоинство месье Жида, то я незамедлительно и публично приношу ему свои глубочайшие извинения. Наконец появился хозяин дома – просто поразительно, что он не предложил мне тогда ровным счётом ничего кроме стула. А ведь в четыре часа пополудни чашка чая (у приверженцев бережливости) или ещё лучше – несколько спиртных напит ков на выбор и восточный табак считаются в европейском обществе вполне уместными угощениями, призванными обеспечить гостям приятное расположение духа и в некоторых случаях даже произвести на них впечатление. – Месье Жид, – начал я, – я взял на себя смелость прийти к Вам, но всё же мне стоит сразу предупредить Вас о том, что несравнимо большее предпочтение я отдаю, скажем, боксу, чем литературе. – Что ж, однако кроме литературы нам с Вами больше нечего обсуждать, – сухо заметил мой собеседник. – Да уж, широк душой! – подумал я. Итак, мы стали говорить о литературе, и когда он задал мне этот, по-видимому, очень важный для него вопрос: «Что из моих произведений Вы читали?» – я широко раскрыл глаза и, стараясь придать взгляду как можно больше искренности, произнёс: «Я боюсь Вас читать». Несложно представить себе, что месье Жида этот ответ заставил многозначительно нахмуриться. Мало-помалу мне стало удаваться вставлять в разговор те великолепные высказывания, что я сочинил по дороге, полагая, что писатель, некогда знакомый с моим дядей, с признательностью воспользуется предоставленным мною случаем пообщаться теперь и с племянником. Пренебрежительно я проронил: – Ничего выгоднее Библии книжные магазины ещё не продавали. Или же, когда чуть позже он по доброте душевной спросил о моих родителях, я весьма остроумно ответил: – Мы с матерью не рождены понять друг друга. Когда разговор вновь зашёл о литературе, я не преминул наговорить гадостей в адрес как минимум двух сотен современных авторов, еврейских писателей и в особенности Шарля-Анри Хирша [53] . Затем я добавил: – Гейне – настоящий Христос современных еврейских писателей. Время от времени я, словно ненароком, лукаво посматривал на хозяина дома, который отвечал мне лишь сдавленными смешками. Но должен сказать, он так и не смог сравняться со мной в красноречии – ему оставалось лишь кивать, поскольку, судя по всему, в ответ он ничего не заготовил. И вот посреди философской дискуссии, стараясь походить на Будду, что разверз свои уста впервые за десять тысяч лет, я промолвил: – Величайшая Шутка заключается в Абсолюте. Затем, уже собираясь уходить, я произнёс голосом усталого старика: – Месье Жид, сколько там уже времени прошло? Узнав, что часы пробили без четверти шесть, я поднялся, сердечно пожал руку творцу и отправился восвояси, унося с собой образ величайшего из наших современников – образ, который я собираюсь запечатлеть здесь, если мои дорогие читатели соизволят подарить мне ещё хоть минуту их драгоценного внимания. Месье Жид не похож ни на милое дитятко, ни на слона, ни на большинство других людей: он похож на художника. Я сделаю ему лишь один комплимент, который, впрочем, может показаться неприятным: примитивная неоднозначность его внешности связана с тем, что его легко можно принять за шута. Его телосложение не представляет собой ничего особенного; руки его – боже мой, до чего же белые! – выдают бездельника. В целом месье Жид – человек совсем скромных размеров. Вес его вряд ли превышает 55 килограммов, а рост, должно быть, составляет около 1,65 метра [54] . В походке его явственно ощущается прозаик, который никогда в жизни не напишет и четверостишия. При этом художник выставляет на всеобщее обозрение болезненное лицо, на котором у висков отшелушиваются небольшие частички кожи – чуть крупнее перхоти. О подобной неприятности в народе принято говорить без излишнего такта: «Он облезает». Однако же в нашем художнике нет и намёка на благородство гуляки, что с губительными последствиями проматывает своё здоровье и состояние. О нет и ещё раз нет! Художник всем своим видом демонстрирует, как тщательно он за собой следит, как важна для него гигиена и как далёк он от всяких Верленов, пестующих свой сифилис точно поэтическую истому. И коли с его стороны не последует опровержения, то я думаю, что не зайду слишком далеко, если поведаю вам, что он изо всех сил старается избегать женщин и дурных мест. Вышеизложенное позволяет нам в очередной раз сделать счастливый вывод о том, что месье Жид крайне осторожен. Впоследствии мне довелось лишь однажды повстречать месье Жида на улице: он выходил из моего дома и уже через несколько шагов должен был скрыться за поворотом. Я видел, как он остановился перед букинистической лавкой, что, право слово, странно, ибо совсем рядом был магазин хирургических инструментов, а также кондитерская… С тех пор я получил от месье Жида лишь одно письмо [55] , и больше я его не видел. Я поведал вам о человеке, а теперь с удовольствием продемонстрировал бы вам и его творчество, если по этому поводу мне не пришлось бы повторяться. Артюр Краван Слова Жизнь совсем не такая, как кажется — Простая история, где есть место для каждого. В ней всё перемешано, всё в ней знакомо, Зло и добро живут по одним законам. Каждый час окрашен особенным цветом, Что птицей небесной исчезнет бесследно, И память напрасно цвета оплакивает, Пытаясь собрать их в букеты запахов. Она лишь может золу ворошить, Былое стараясь заставить ожить. И не надейтесь, что сможете вдруг Однажды сказать: «Я сам себе друг», С душою своей навсегда помириться — Тому не позволят сомненья случиться. При виде «завтра» померкнет «вчера», Вы от себя отречётесь не раз до утра, Но дни ушедшие возникнут перед вами, Обиды старые опять загложут память И в днях грядущих отзовутся плачем, Вечерние цвета вдруг сделав мрачными. Когда же у сердца собрать захотите вы Те чувства, что затерялись в полях беды, То станете вы пастухом без верного пса И загрустите, не зная причин, не видя конца, Не ведая, где родилась печаль и как её превозмочь. Устав разыскивать день, согласитесь на ночь. Она напои́т вас густыми тенями ветвей — Советы деревьев в ночи во сто крат верней, Чем шёпот древа познанья, что грех породило И по вашей же воле в про́ клятых землях корни пустило. Когда увидите, как боль бледнеет и стихает, Почувствовав, что вас осеннее дыханье настигает, Придёт зима и, молотом своим ударив, От ваших драгоценных дней ни мига не оставит. Но вам придётся вновь вставать и вновь идти, Встречая новые несчастья и капканы на пути. И вялой чередой сменяют времена друг друга: Благоуханье, солнце, пустота – и так по кругу. Наполнив тело запахом, вы вряд ли сможете сказать: Вам было больно или радостно дышать. И даже если кажется, что всё пропало, В отчаянный поход идёте вы во что бы то ни стало. Вы всё оставили, но вам нельзя сдаваться, Вам уготовано без искорки надежды оставаться И в одиночестве ваш хлеб насущный добывать В той жизни, где вам нечего уж больше ждать. Вас будут обижать, в ответ вы будете сражаться, Не зная, что обязаны зависеть, поддаваться Всем тем, кто недостоин вас, Как Бога недостойны вы. Наступит час, И беды снимут с плеч, но вам должно быть всё равно, Вы эту ношу перестали ощущать уже давно. Скитаетесь ли вы по городам, полям или морям, Тревоги следуют за вами по пятам. Великие мучения не в действиях, а в чувствах. Вся ваша жизнь как тонкое искусство Сильнейшего из игроков, который растворяется в игре И думает о цели, забывая о себе. Когда же вам наскучит вид унылый Дней бесконечных, одинаково постылых, Вы захотите ваше стойло повидать — Вас там лишь смрад и нечистоты будут ждать, А ваши скакуны умчатся в упряжи чужой В края, покрытые осенней, ржавой мглой. Подобно розе, что в сентябрьских лучах сгорает, Почувствуете вы, как ваше тело увядает. От вас останутся лишь стебли без листвы В нагих мечтах о первых днях весны. Захочется любви – кого-то выбрать будет вам непросто. Любовь замешана повсюду на притворстве. И легче будет вовсе отказаться от желания, Чем сердце бедное отдать на растерзание. Однако ночь опустится на ваш безлюдный путь, Вы страх отбросите, промолвив: «Будь Что будет. Загадывать не стоит наперёд. Делам моим, как зреющим плодам, настанет свой черёд». Вам вдруг захочется разбить себя на части. Отбросить ту, что принесёт несчастье, Другую наградить внушительной карьерой, А третью часть отгородить барьером. И эта третья часть восстанет чудищем внутри. Позвольте же себе любить всё то, что вашей ждёт любви. Себя примите целиком, примите своё наследство, Которое вас превращало с раннего детства В то, что вы есть. Храните секрет в естестве. Зачем быть единым? – Любите себя в большинстве. Поток врождённых сил вам вспять не повернуть — Так, голову свою любовнице склонив на грудь, Уно́ситесь в небытие, до самого предела, Не чувствуя себя, уничтожая тело. Пусть всё в вас оживает, множится, растёт, Неважно, какой из колосьев на поле взойдёт. Ведь вы не жнец, не пахарь – вы есть поле. Пахать и жать не ваша доля. Когда из юности уйдут былые сновиденья, Свидетели всех детских пробуждений, То соберёт вам девушка-красавица невинная Букет любви под свежими жасминами, И этот миг останется в воспоминании Последним вашим сном, последним расставанием. С тех самых пор в метаньях плоти вам придётся жить, Забросив лиру, дьявольским страстям служить На перекрёстке солнечных дорог, когда сникает день, Как холм в долине, превращающийся в тень. Священных мест немая красота Для вас померкнет, больше никогда Вам мира не видать, который набожное сердце отдаёт Своей сестре-душе, и нежно в ней поёт. Тревога будет мерой всех сомнений, Вы станете слугой своих безумных рвений. А на закате дней всё иссыхает, увядает — Такой судьбы сам Бог не пожелает. Уходят дни, смятенье остаётся, Похожее на путь, что под ногами вьётся. Мы всё идём, пейзаж меняется вдали, В итоге – только грязь и сапоги в пыли. И что бы вы ни думали, ни делали, ни говорили, Вы узники в безудержном, безбожном мире. Неловкие восторги первых лет Со временем и с опытом сойдут на нет, В воспоминаньях ядом станут лучшие мгновения, И нам останется лишь забытьё, забвение. Когда же сумерки за окнами густеют, Кто может этот парус встретить, не жалея О дне, который на своих волнах его принёс, О дне, прошедшем в радости иль полном слёз. Кто в состоянии печаль оплакать, благодать воспеть И обо всём ушедшем искренне скорбеть, Жалея только то, что день способно запятнать. Кем бы ты ни был, человек, не следует ругать Всё, что с тобой случилось, неужто ты понять не смог: Когда наступит время свернуть со всех дорог, Раскаянье придёт шакалом за тобой И острыми зубами сгрызёт гнилой покой. …Что-то нежное, что-то грустное На склоне полудня живого и тусклого Садится подле души и вечную песнь заводит, Пока вечерний ветерок меж занавесок бродит. День облетит, как листья, и угаснет, И сетует на зрелость он свою напрасно: У берега рыжих закатов этот глубокий сосуд Корнями уходит в землю, и те постепенно растут. Эдуар Аршинар Неизданные материалы об Оскаре Уайльде. II Смех У. всегда звенел так, что казалось, он зарождался в каком-то глубинном и полноводном источнике. Этот смех сопровождал в основном собственные шутки У.; и когда какая-нибудь из них особенно удавалась, то и вправду невозможно было понять, смеялся ли У. над оказанным этой шуткой действием, над её поводом или же над тем и другим сразу: он наслаждался своими высказываниями и мыслями так, будто единственным их предназначением было его собственное удовольствие. Видели бы вы, как У. появлялся в гостиной и затмевал всё и вся величием и непринуждённостью манер, словно становясь живым воплощением века Людовика Великого [56] или Людовика Возлюбленного [57] . Вместе с ним в залу входили власть и авторитет, равно как и небрежная элегантность, играючи переходящая от строгости к задору, – словом, в любое общество он привносил «особенности». Кроме того У. был знаменит тем, что французы называют «тонким остроумием». Так, когда он приехал в Париж, остроумие отражалось во всех его добродетелях: разностороннее, искрящееся, «провоцирующее»; оно переливалось из одной его черты в другую, летя и сверкая, словно светящийся шар. Его ирония и парадоксальность были внезапны и непредсказуемы, точно какое-нибудь пасхальное яйцо, что, разбиваясь, рассыпается на тысячи ангелочков и дьяволят. Такое действо надолго бы заворожило любого мечтателя, но только не У. – он лишь подбрасывал яйцо, украшенное султаном, в воздух и от души хохотал над своим изобретением! Ведь остроумие У. и было самым удивительным изобретением, на которое только способно незаурядное воображение… Именно воображению У. подчинял всё остальное, и его меткие высказывания никогда не звучали преувеличенно, подчёркнуто, чересчур многословно; «великий собеседник» отнюдь не слыл «балаболом», он был самым страстным игроком и самым далёким от формализма оратором. Об этом мало кто знал, поскольку У. старался полностью соответствовать своей роли в обществе: роли в высшей степени элегантной, яркой и поистине незыблемой. В этом смысле в нём не было ни намёка на грубость, он очень дорожил своим noli me tangere [58] , не имеющим ничего общего с надменной «отчуждённостью» какого-нибудь Виньи [59] , однако он достигал неменьшего эффекта благодаря собственно игре, этому ослепительному впечатлению, проводящему «черту» и создающему «круг» благодаря своему юмору. Те, кто знал У. если не слишком близко и хорошо (что значило бы общаться с ним, отказавшись от собственного мнения, дабы опуститься в некотором смысле на низший уровень чувств – к чему сам он был совершенно не способен), то хотя бы в домашней обстановке, и кому удалось не вызвать у него неприязни и, как следствие, не охладить его к себе, вспоминают не его душевные качества, а именно юмор – настолько открытый и заразительный, что он казался чувственной опорой самой души, распространяясь и оживляя всё вокруг энергией и силой страсти. Такого У. – восхитительно живого, движимого единственно своим прекрасным, разносторонним, великим естеством – мы не знали. Ведь дома, после того как У. сполна отдавал всевозможным светским кругам, королём которых он был (за что его часто обвиняют в тщеславии, как будто у великих не может быть недостатков), этот удивительный свет жизни, заставляющий головы поворачиваться, а беседы стихать, – после такой блистательной поры наступали дни депрессии, разочарования, сплина, и тогда он чувствовал себя, как говорят англичане, ineffably bored [60] , опустошённым . Очарование его характера отказывало ему в те неприятные мгновения, когда приходилось «платить по счетам», – У. всегда говорил, что самая большая беда в жизни – это необходимость всегда платить по счетам – он лишался настроения, становился хрупким, словно раненным. Он нуждался в заботе и женской ласке, превращаясь в избалованного ребёнка с грустной улыбкой… Впрочем, с 1890 года он, подобно многим нервным личностям, которые боятся провалов в психическое небытие, держался за счёт стимулирующих средств; в те годы с ним даже случился припадок, скорее всего, delirium tremens. Но У. всё-таки удавалось достаточно быстро выходить из этого состояния тишины и одиночества: всё увядшее в нём вдруг оживало, просыпалось от спячки, и возникало ощущение, что силы его рождались заново, его самодостаточность крепла; любой тихоня почувствовал бы в этом пробуждении, в этом возвращении ярость дикого зверя, неподвластную никаким сомнениям мощь, силу воли, которую уже ничем не сломить. Сражённый наповал дух восставал в его эгоизме, в его гордости – торжественно и властно: и это был самый настоящий У., если так можно выразиться, У. без прикрас. Царственная осанка, величественные движения, звучный голос – он вновь представал перед публикой. И стоило ему только увериться в своей силе, как он обрушивал на окружающих весь неукротимый поток очарования, перед которым никто ещё не мог устоять. У. Купер Hie! Что за душа в моём теле живёт? Заслышит музыку – и сразу вперёд, Только это мне и надо! Так люблю я танцевать, Веселиться до упаду, Был бы девкой — Как пить дать Не было бы сладу. Но если бы вы знали, Что иллюстрации в журнале Заставят меня позабыть всё на свете И разглядывать фотокарточки эти: Там трубы лениво дымят в океане, И вот уже по причалам портовым Среди товаров безымянных Снуют матросы и шофёры. Тела, что станки, сверкают, Диковинки, новинки из Китая, Вещицы, редкости, предметы, А поодаль едут один за другим В потоке беззвучно скользящих машин По улицам боксёры и поэты. А нынче, вот ведь наказание! Когда мне бывает тоскливо, Во всем красоту вижу я: Деньги в кармане, мир на земле, Дела торговых компаний, Автобусы и могилы, Любовницы, спорт и поля И роскошь гостиниц – всё нравится мне. В Калькутте и в Вене хочу побывать, Во всех поездах и на всех кораблях, Всех женщин хочу поиметь, все блюда на свете сожрать. Светский лев, химик, шлюха, пропойца, музыкант, рабочий, художник, акробат, актёр; Старик, дитя, прохвост, хулиган, ангел и гуляка; миллионер, буржуй, кактус, жираф или ворона; Трус, герой, негр, обезьяна, Дон Жуан, сутенёр, лорд, крестьянин, охотник, промышленник; Фауна и флора: Я – все вещи, все люди и все звери! Что делать впредь? Попытаться сыграть и спеть. Тогда смогу я, может статься, С жутким множеством моим расстаться. А тем временем луна, Глядя на каштаны свысока, Запрягает гончих в облака. И будто бы в калейдоскопе, Мои абстракции Перешли в вариации Аккордов, записанных В моём организме, И пальцы, растаявшие На глянцевых клавишах, Впитывают свежие синкопы, С извечным ритмом нараспашку Вибрируют мои подтяжки. Я идеальный пешеход, Что по Пале-Рояль идёт. Захмелеть могу я запросто Даже от дурного запаха. Вот какая горючая смесь Слона и ангела с небес. Я, читатель, брожу под луной С твоею будущей бедой, Алгеброй вооружённой до зубов, Так что без распутной цели Я вижу в коптильне лобзаний Вагину, трубку, воду, Африку и тишину гробов, За шторами без колебаний — Спокойствие борделей. О, дайте ж утешения рассудку! Я дом свой ненавижу, и всё в Париже жутко. Нет ни в одной кофейне света, Огни горят ещё только — Ох, как же мне горько! — В хлевах туалетов. Я устал болтаться по улицам. Вот кровать. Что же ты? Будь дураком и ложись теперь спать. Я последний из жильцов, Грустно пятки ковыряю И почти что засыпаю, Но стоит мне почуять зов Далёкого локомотива, Как души мои встрепенутся, глядя на мир пытливо. Артюр Краван Сейчас 2 год № 3 Литературный журнал Специальный номер Октябрь – ноябрь 1913 Оскар Уайльд жив! Дело было ночью двадцать третьего марта тысяча девятьсот тринадцатого года. Я так подробно описываю вам моё состояние души в тот ещё по-зимнему холодный вечер лишь потому, что эти часы сыграли в моей жизни роковую роль. К тому же я хочу раскрыть перед вами все странности моего характера – главного виновника моего непостоянства; всю мою гнусную сущность, которую, однако, я не променял бы ни на что другое, пусть она и распоряжается моим поведением как ей вздумается, превращая меня то в порядочного человека, то в подлеца, то в скромника, то в зазнайку, то в грубияна, а то и в учтивого джентльмена. Я хочу, чтобы вы сами увидели во мне все эти качества – да так, чтобы когда вы закончите это читать, от вашей ненависти ко мне (наверняка уже закипающей в жилах) не осталось и следа. Дело было ночью двадцать третьего марта тысяча девятьсот тринадцатого года. Совершенно очевидно, что мы с вами внешне ни капли не похожи: ноги мои, скорее всего, куда длиннее ваших, а моя голова маячит где-то очень высоко, к счастью, сохраняя там равновесие. Объём груди у нас тоже не сравнить, и это, вполне возможно, помешает вам плакать и смеяться вместе со мной. Дело было ночью двадцать третьего марта тысяча девятьсот тринадцатого года. Шёл дождь. Уже давно пробило десять часов. Я лежал в одежде на кровати, не зажигая света, потому что при мысли о подобном титаническом усилии мне становилось тошно. Я ужасно скучал и всё никак не мог отделаться от мысли: «Эх Париж, глаза бы мои тебя не видели! И что ты забыл в этом городе? Ах, ну да! Как же, как же… Ты что думаешь, тебя ждёт признание? Как бы ни так, дорогуша, на это понадобится лет двадцать, не меньше, а лавры ты уже будешь пожинать, когда превратишься в уродливого старикашку. Диву даюсь, как это Виктор Гюго умудрился отдать целых сорок лет жизни своему делу. Вся эта литература – пустое ля-ля-ля-ля-ля. Искусство, Искусство – да плевать мне на это Искусство! Чтоб ему было неладно, чёрт побери!» – в такие минуты я начинаю ужасно сквернословить, и притом чувствую, что до предела ещё далеко, поскольку никак не могу унять раздражения. Но я в любом случае хочу добиться успеха – уж я-то точно знаю, как с ним поразвлечься, а слава – это вообще сплошное веселье. Только как же мне научиться воспринимать самого себя всерьёз? Всё-таки нормальные люди не смеются до упаду всю жизнь напролёт! И вот ведь ещё одна незадача: меня совершенно устраивает дивная жизнь неудачника. Грусть моя всегда молниеносно сменяется шуткой, так что и на этот раз получилось сначала «О-хо-хо…» и сразу следом «Э-ге-гей!». А ещё я подумал, что проедаю всё своё состояние. Вот смеху-то! И я с тоской представил себе, как на исходе четвёртого десятка промотаю всё, что у меня только есть. «Ух!» – тут же радостно прибавил я в качестве заключения, чтобы не вешать нос. Надо было как-то отвлечься, и я принялся за стихоплётство, но вдохновение, которое и так частенько заводит всякую мою решимость в тупик, появляться наотрез отказалось. Я покопался в голове и извлёк-таки на свет божий это четверостишие с весьма сомнительным юмором, которое мне мгновенно опротивело: Я лежал – образчик стати, Словно лев в песках пустынных, Для изящества картины Руку свесил я с кровати. Поняв, что ничего оригинального у меня не выйдет, но всё же не отказываясь от мысли написать хоть что-нибудь, я принялся доводить до ума старые стихи и совершенно позабыл о том, что поэзия – неисправимый ребёнок! Естественно, это ни к чему не привело: всё выглядело так же посредственно. Последней моей выдумкой на тот вечер стала прозопоэма – произведение будущего, создание которого, однако, я отложил до счастливых – и боже, каких жалких – дней вдохновения. Это сочинение начиналось бы как проза, и постепенно, в повторах и рифмах – сначала едва заметных, а потом всё более явных – рождалась бы чистая поэзия. И снова меня одолели грустные мысли. Больше всего меня огорчало то, что я всё ещё был в Париже, и что у меня не хватало сил оттуда выбраться. Меня раздражала моя квартира и мебель – с каким удовольствием я поджёг бы в тот миг дом! Я околачивался в Париже, а в это время где-то там по просторам гуляли львы и жирафы. Я думал о том, что наука уже породила новых мамонтов, а мы всё ещё видим повсюду только слонов, и что через тысячу лет все машины мира, собранные вместе, будут издавать лишь едва уловимое стрекотание: «чик-чик-чик». Это «чик-чик-чик» меня слегка развеселило. А что, спрашивается, в это время делаю я? – Отлёживаю бока, как последний лентяй. Не то чтобы мне прям так уж не нравилось бездельничать, но я ненавижу находиться в этом состоянии долго . Как-никак наша эпоха – лучшее время для жуликов и пройдох всех мастей. А я? Представьте себе: лишь только зазвучит какая-нибудь скрипичная мелодия – и вот меня уже охватывает негасимая страсть к жизни, я способен покончить с собой от наслаждения, я могу умереть от любви ко всем женщинам на свете, я оплакиваю все города сразу – и это я-то, я! – сижу здесь, потому что жизнь неразрешима . Я легко устрою безумную гулянку на Монмартре и придумаю тысячу сумасбродных выходок – а как же без них? Я могу полностью погрузиться в мысли или же сосредоточиться на физических ощущениях, я умею превращаться попеременно то в моряка, то в садовника, то в парикмахера. А если же мне вдруг захочется отведать распутных радостей святоши, то я наведу лоск на все сорок лет своего существования, отказавшись от несметных удовольствий, и всё это время буду жить благочестивой жизнью праведника. В мечтах я переживаю самые страшные бедствия и уверяю вас, что человек так несчастен лишь потому, что одно его тело населяют тысячи душ. Дело было ночью двадцать третьего марта тысяча девятьсот тринадцатого года. Время от времени до меня доносились свистки буксирной баржи, и я размышлял: «Откуда в тебе эта романтика? Ты же не бывала нигде дальше Руана, и никакая опасность тебе не грозит. Ах, до чего смешно, обхохочешься, и если уж хохотать, так вовсю, как Джек Джонсон! [61] » В тот вечер на душе у меня скребли кошки, потому что никто – и в этом я совершенно уверен, ведь за всю жизнь мне не удалось найти ни одного настоящего друга – никто никогда не любил так, как я: каждый цветок превращает меня в бабочку, в траве я могу резвиться дольше овец. А воздух? Воздух! Дни напролёт я только и делал, что дышал. Чуть повеет морем, как моё сердце пускается в пляс, точно буёк. А стоит мне поймать волну – и я тут же обрастаю рыбьей чешуёй. На природе я чувствую, как тело моё покрывается листьями, волосы зеленеют, и даже кровь перегоняет по жилам зелень. Я преклоняюсь перед каждым камушком; колокольный звон потрясает меня до глубины души, и я бесконечно могу слушать, как воспоминания поют и плачут, словно отзвук свистка вдали. Все ощущения мои сосредоточились в животе, и я погрузился в какое-то фантастическое состояние: желудок превратился из пищеварительного органа в мыслительный; каждая клетка в организме пританцовывала, а мои ботинки вдруг заиграли волшебными красками. Ещё больше поразил меня раздавшийся в то мгновение слабый звонок в дверь, ибо этот, в сущности, весьма обыденный звук разошёлся по всему моему телу будто чудодейственное зелье. Я медленно поднялся и тут же помчался к двери, радостно предвкушая столь неожиданное развлечение. На пороге я увидел гигантскую фигуру. – Месье Ллойд, стало быть? – Да, он самый, – ответил я. – Не изволите ли пройти? Незнакомец перешагнул через порог с нелепой церемонностью не то королевы, не то шута. – Сейчас, минуточку, я только зажгу свет… Простите, что принимаю Вас так… Я ведь дома один и… – Что Вы, что Вы, помилуйте, не беспокойтесь. Я попытался настоять на своём. – Ради бога, не стоит, – сказал незнакомец, – давайте же побудем в темноте. Меня это упрямство позабавило. Я предложил ему сесть в кресло, а сам расположился напротив. Едва усевшись, он сразу перешёл к делу: – В состоянии ли Ваши уши выслушать нечто невероятное? – Что, простите? – пробормотал я в замешательстве. – Я Вас не совсем понял. – Я говорю, в состоянии ли Ваши уши выслушать нечто невероятное? На этот раз я просто ответил: – Да. И тогда тот, кого я считал незнакомцем, произнёс с расстановкой: – Я Себастьян Мельмот [62] . Я не могу передать того, что произошло со мной в этот миг: неожиданно потеряв всякий контроль над собой, я хотел броситься ему на шею, расцеловать его, как любовницу, накормить и напоить его, постелить ему постель, одеть его с ног до головы, привести ему женщин, снять, в конце концов, все деньги с моего банковского счета и наполнить его карманы новыми банкнотами. Я изо всех сил старался подобрать слова, чтобы выразить нахлынувшие на меня чувства, но так и не смог выговорить ничего, кроме: «Оскар Уайльд! Оскар Уайльд!» Он же, почувствовав моё волнение и любовь, прошептал: – Dear Fabian. Эти по-родственному нежные и тёплые слова растрогали меня до слёз. Успокоившись, я смог, наконец, вдохнуть, словно аромат изысканного напитка, всю сладость уникальной сцены, в которой я был одним из действующих лиц. Затем в порыве сумасшедшего любопытства я во что бы то ни стало захотел рассмотреть его черты в ночи. И не в силах больше сдерживаться, я сказал напрямик: – Я хочу видеть Вас, Оскар Уайльд. Позвольте же мне зажечь свет в комнате! – Как Вам будет угодно, – тихо ответил он. Я пошёл в соседнюю комнату за лампой, но, взяв её в руки, обнаружил, что она пуста. К дяде я вернулся, неся подсвечник. Только тогда, по сути, мне удалось разглядеть Уайльда: передо мной сидел старик с бородой и седыми волосами – да, это действительно он! Необъяснимая боль встала комом в горле. И хотя я частенько шутки ради подсчитывал, сколько бы Уайльду было лет сегодня, я никак не мог представить себе мужчину средних лет, и перед глазами у меня неизменно вставал образ дерзкого юнца. Неужели? Тот, кто всегда был поэтом и мальчишкой, знатным и богатым повесой, превратился в унылого старика. Как жестока судьба! Возможно ли это? Едва сдерживая слёзы, я подошёл к нему и крепко обнял его. Я горячо поцеловал его в щёку, прижался головой к его макушке, смешивая свои светлые волосы с его снежной сединой, и долго-долго плакал. Бедняга Уайльд и не думал сопротивляться. Наоборот, он даже приобнял меня и слегка прижал к себе. Всё это время он сидел молча и лишь пару раз прошептал: «Ах, Боже мой! Боже мой!» и «Боже, как это ужасно!» Последнее слово, произнесённое с сильным английским акцентом, неожиданно прервало мои страдания, и меня разобрал дикий, неуместный хохот. Вдобавок в это мгновение мне на руку капнула горячая слеза Уайльда. Тут же в голову пришла нелепейшая острота: «Скупая слеза капитана!» – которая, однако, меня немного успокоила. С напускной любезностью я отодвинулся от Уайльда и снова занял своё место напротив него. Я принялся его рассматривать. Сначала я как следует разглядел его лицо, испещрённое глубокими морщинами, затем – практически лысую голову. Первой моей мыслью было то, что в моём госте больше музыкальной, чем пластической выразительности. Что конкретно я имел в виду, я сказать затрудняюсь, но в нём и вправду было больше музыки, чем пластики. Уайльд был красив, особенно если смотреть на его фигуру в общем. Втиснувшись в это слишком узкое для него кресло, он походил на слона. В восхищении я не мог отвести глаз от его исполинских рук и ног, представляя себе, какие божественные страсти должны бурлить в таких конечностях. Затем я осмотрел его ботинки: стопа у него была относительно маленькой, чуть плоской, что, должно быть, придавало походке её обладателя задумчивую размеренность толстокожих животных и вместе с тем загадочным образом раскрывало в нём поэта. Он был похож на огромного зверя и поэтому безумно нравился мне; я представил себе, как он срёт, словно какой-нибудь гиппопотам, и этот простой, но точный образ привёл меня в восторг. Лишившись дурного влияния друзей, он наверняка возлагал большие надежды на страны с вредным климатом и, скорее всего, только что вернулся из Индии, с Суматры или откуда-то ещё. Очевидно, он хотел провести остаток своих дней где-нибудь под жарким солнцем – может быть, в Обоке – именно такие места я поэтично рисовал в воображении, представляя себе, как он сидит в диких зарослях Африки и под мелодичное жужжание мух возводит горы экскрементов. Сии размышления подкреплялись ещё и тем, что новоиспечённый Уайльд был молчалив, а я знавал одного почтальона – тоже, кстати, немого – который точно остался бы слабо умным, не поживи он какое-то время в Сайгоне – это, по-видимому, его и спасло. Мало-помалу у меня получилось получше к нему присмотреться: его тяжёлые глаза с редкими и чахлыми ресницами показались мне карими, хотя ручаться за их настоящий цвет я не могу, а взгляд его ни на чём не останавливался и уходил куда-то вдаль. Узнав его чуть поближе, я ещё больше убедился в том, что он скорее музыкален, нежели пластичен, что с такой внешностью ему просто не дано быть нравственным или безнравственным, и я искренне недоумевал, как это мир раньше не пришёл к заключению, что Оскар Уайльд – человек обречённый. Одутловатое лицо выглядело болезненным, за пухлыми, бескровными губами виднелись гнилые, сточенные зубы с золотыми коронками, а подбородок скрывала густая, тёмная с проседью растительность – я всё смотрел на каштановый цвет волос Уайльда и никак не мог поверить, что он седеет. В итоге для себя я решил, что борода у него серебристая, что, в общем-то, не совсем верно, поскольку сквозь седину проступал какой-то жжёный оттенок, и пряди волос, казалось, впитали в себя палёно-рыжий цвет кожи. Борода у него вообще росла упрямо и непреклонно – так тянется время или разливается по пыльной земле восточная скука. Лишь какое-то время спустя я вдруг заметил, что мой гость не переставая смеялся. Смех его ничуть не был похож на обычные для европейцев нервные конвульсии, а исходил, скорее, откуда-то изнутри. Напоследок я посмотрел на его одежду: чёрный, весьма потёртый костюм свидетельствовал о том, что внешний вид его нисколько не волновал. Увесистый бриллиант, не позариться на который я просто не мог, поблёскивал на его левом мизинце, придавая Уайльду особенную загадочность. Я принёс из кухни бутылку шерри-бренди, и мы уже успели осушить по несколько рюмок. Вдобавок мы оба чересчур много курили. Мне становилось всё труднее держать себя в руках, и я порядком разбушевался. Тогда-то я и решился задать ему этот бестактный вопрос: – Неужели Вас ни разу не узнавали на улице? – Почему же, узнавали, и неоднократно, особенно поначалу, в Италии. Однажды какой-то человек, сидящий напротив меня в поезде, так уставился на меня, что мне даже пришлось раскрыть газету, чтобы спрятаться от этой бесцеремонности. Он явно догадался, что я Себастьян Мельмот. Уайльд настаивал, чтобы его называли именно так. – Но самым ужасным было то, что этот человек сошёл вслед за мной с поезда – кажется, дело было в Падуе – и уселся напротив меня в ресторане. Собрав непонятно каким образом вокруг себя знакомых – ведь он, как и я, был в тех краях чужаком – он принялся – будто намереваясь сыграть со мной чудовищную шутку – громко выкрикивать мой поэтический псевдоним, делая вид, что рассуждает о моём творчестве. Все присутствующие при этом пожирали меня глазами в надежде увидеть, как я покраснею от стыда. Мне не оставалось ничего другого, кроме как покинуть город под покровом ночи. Я также встречал людей, которые смотрели на меня куда пристальнее, чем все остальные, и в их взгляде отчётливо читалось: «Приветствую Вас, Себастьян Мельмот!» История эта меня чрезвычайно заинтриговала, и я прибавил: – Ещё бы, Вы живёхонький, а весь мир, между прочим, считает Вас покойником; взять того же месье Давре [63] – он уверял, что потрогал Вас и Вы казались совершенно мёртвым. – Так я и был мёртвым, – ответил мой гость с ужасающей естественностью, которая заставила меня усомниться в его здравомыслии. – А я, например, всегда представлял себе, что Вы лежите в могиле, как Христос, меж двух разбойников! Затем я спросил у него про брелок, висящий на цепочке от часов, и оказалось, что это не что иное, как золотой ключ Марии-Антуанетты от потайной двери в Малом Трианоне [64] . По мере того как мы пили, Уайльд всё больше оживлялся, и я решил споить его окончательно; ведь уже сейчас он раскатисто хохотал, опрокидываясь в кресле. – Вы читали брошюру, которую написал о Вас Андре Жид? Вот болван! Он так и не понял, что в той притче Вы его осмеяли – она ведь, кажется, заканчивается так: «И это называется ученик [65] ». Нашему бедолаге и в голову не пришло, что речь идёт о нём! А дальше, когда он описывает вашу встречу в кафе, Вы обратили внимание на абзац, в котором этот скряга повествует о том, как пожертвовал Вам деньги [66] ? Сколько он Вам дал? Один луидор [67] ? – Сто су [68] , – произнёс дядя с уморительным выражением лица. Я продолжил: – Вы совсем ничего больше не пишете? – Нет, отчего же, я закончил воспоминания. Господи! Вот потеха! Помимо этого я готовлю к выходу новый сборник стихов, а ещё я написал четыре пьесы… для Сары Бернар! – воскликнул он, громко смеясь. – Я, конечно, очень люблю театр, но только тогда, когда все мои персонажи расселись, наконец, по местам и беседуют. Иначе мне всегда становится как-то не по себе. – Послушайте, старина, – я начал вести себя с ним совсем по-свойски, – у меня к Вам есть кое-какое деловое предложение, – так я, глядишь, заделаюсь дальновидным директором. – Я тут издаю небольшой литературный журнал, и в нём уже неоднократно пускал в ход Ваше имя – звучит-то как: литературный журнал! – в общем, если Вы мне дадите одну из Ваших книг, то я опубликую её в качестве посмертного издания; впрочем, если Вас это больше устроит, я мог бы стать Вашим импресарио – хоть сейчас подпишем договор на несколько выступлений на сценах мюзик-холлов. А если разглагольствовать перед публикой Вам не по душе, то я мог бы пристроить Вас танцевать что-нибудь экзотическое или показывать пантомиму в программе с девочками. Уайльд всё больше веселился. И вдруг, погрустнев, он спросил: – А Нелли? (Он имел в виду мою мать.) Этот вопрос странным образом взбудоражил меня, ведь мне всегда что-то недоговаривали о тайне моего рождения. Каждый раз этой темы касались вскользь, словно намекая на то, что Оскар Уайльд мог быть моим отцом. Я рассказал ему всё, что мне было известно о моей матери; я даже добавил, что незадолго до своей смерти госпожа Уайльд навещала её в Швейцарии. Потом я поведал ему о месье Ллойде – моём отце? – напомнив Уайльду его собственное высказывание: «Это самый заурядный человек из всех, с кем я знаком». Вопреки моим ожиданиям, его это воспоминание огорчило. Я заговорил о его сыне Вивиане и о моей семье, и это должно было его заинтересовать, однако вскоре я заметил, что он перестал меня слушать. За всё время рассказа он прервал меня лишь единожды, когда я поведал ему о своей неприязни к швейцарскому пейзажу: – Именно, – с подчёркнутым выражением произнёс он, – как вообще можно любить Альпы? Мне лично Альпы представляются всего лишь большими черно-белыми фотографиями. Когда я оказываюсь вблизи высоких гор, меня словно что-то придавливает; я теряю всякое самоощущение, перестаю быть собой, и единственное моё желание – это уехать оттуда подальше. Стоит мне вернуться в Италию, как мои силы восстанавливаются и я снова чувствую себя человеком. Нить разговора потерялась, и тогда он попросил: – Расскажите мне о себе! Я в красках описал ему мои жизненные перипетии: озорное детство с бессчётными проделками во всех лицеях, школах и прочих учреждениях Европы, а затем рискованные приключения в Америке. Моё повествование пестрело анекдотами, а Уайльд смеялся до слёз и хватался за живот каждый раз, когда мои неотразимые способности в полной мере проявлялись в какой-нибудь очередной истории. Он только и мог, что прыскать со смеху, то и дело приговаривая: “Oh, dear! oh, dear [69] ”. Бутылка шерри-бренди опустела, и во мне начал просыпаться хулиган. Я принёс три литра обычного столового вина – единственное, что у меня ещё оставалось, но когда я попытался наполнить бокал моему новому другу, тот, уже изрядно раскрасневшийся, лишь замотал головой в знак отказа. – Come on! have a bloody drink! [70] – воскликнул я на манер американского боксёра, чем, видимо, слегка ошарашил Уайльда. – Господи Иисусе, я загубил всё Ваше достоинство! И всё же он взял бокал, осушил его одним глотком и вздохнул: – В жизни я столько не пил. – Заткнись ты, старый пропойца! – прорычал я, наливая по новой. И тогда, окончательно позабыв обо всех правилах приличия, я накинулся на него с обвинениями: – Падаль ты придорожная! Говори немедленно, откуда ты такой явился! Кто тебе сказал, на каком этаже я живу? Тут уже я перешёл на крик: – Отвечай давай, чего ждёшь? Фанфарон несчастный! Нет, вы только подумайте! Я тебе не папаша, цацкаться с тобой не буду! И даже не пытаясь сдерживать мерзкую отрыжку, я продолжал осыпать его оскорблениями: – Ну, чего молчишь? Уличная тварь, ничтожество, отребье, обломок навозной лопаты, сортирный мусор, жалкий бездельник, старая карга, корова жирная! Не знаю уж, понял ли Уайльд соль этой грандиозной шутки, которая позволяет в полной мере сохранить лицо, даже несмотря на откровенные пошлости, ведь под влиянием спиртного язык развязывается – с кем ни бывает. В тот вечер я никак не мог расстаться с некоторой долей кокетства: в таких случаях одно намерение быть благородным – уже само по себе благородство, а это, в свою очередь, настолько ни к чему не обязывает, что пришлось бы по нраву любому шарлатану, даром что он знает цену обычной грубости. Как бы то ни было, Уайльд сказал со смехом: – Какой же Вы весельчак! А как там, кстати, поживает Аристид Брюан [71] ? Мне тут же вспомнились всевозможные «Дела как сажа бела» и «Мы и сами с усами». Какое-то время спустя мой гость осмелел настолько, что произнёс: – I am dry, – что можно перевести как: «Мне нечего больше пить». И я поспешил наполнить его бокал. Затем с невероятным усилием он поднялся, но я проворным движением руки вдавил его – иначе и не скажешь – обратно в кресло. Он уже и не думал противиться и лишь вытащил из кармана часы: стрелки показывали без четверти три. Не спрашивая его мнения, я воскликнул: – Сейчас же едем гулять на Монмартр! Устоять перед этим предложением Уайльду было явно сложно, лицо его засияло от восторга, однако он лишь беспомощно пролепетал: – Не могу, не могу больше. – Значит так: я Вас побрею и поведу по барам; а там я как будто потеряю Вас из виду и начну нарочно кричать что есть мочи: «Оскар Уайльд! Иди скорее пить виски!» Вот увидите, как мы всех удивим! Вы, наконец, сможете доказать всему этому светскому обществу, что Вас не сломить! И демоническим голосом я прибавил: – Не Вы ли, в самом деле, Король Жизни [72] ? – Вы несносный мальчишка, – прошептал Уайльд по-английски. – Боже! Я бы с радостью, да не могу. Правда, не могу. Умоляю Вас, перестаньте искушать мою душу. Мне пора уходить, Фабиан, прощайте. Я больше не пытался задержать его. Он встал, пожал мне руку, взял свою шляпу, лежащую на столе, и направился к двери. Я проводил его по лестнице и, немного придя в себя, спросил: – А собственно, Вы приходили по какому-то делу? – Нет, просто так. Только очень прошу Вас, никому ни слова о том, что Вы сегодня видели и слышали… а хотя через полгода можете рассказывать все, что пожелаете. Выйдя на улицу, он стиснул мою руку и, обняв меня, снова произнёс: “You are a terrible boy [73] ”. Я смотрел, как исчезает его силуэт в ночи, и поскольку в эту минуту жизнь опять вынуждала меня смеяться, я издали показал ему язык и пнул ногой воздух ему вслед. Дождь прошёл, но по-прежнему ощущался холод. Я вспомнил, что Уайльд приходил без пальто, и подумал, что он, наверное, очень беден. Внезапно меня переполнили чувства, сердце сжалось от грусти и любви. В поисках утешения я поднял голову: но на небе светила немыслимо прекрасная луна, и мне стало только тоскливей. А что если Уайльд плохо воспринял мои слова? Вдруг он не понял, что я просто не умею быть серьёзным , вдруг я его обидел? И словно обезумев, я кинулся вслед за ним; на каждом перекрёстке я глядел во все глаза и звал его: «Себастьян! Себастьян!» Я сломя голову бегал по всем бульварам, пока не понял, что потерял его окончательно. Тогда я медленно побрёл по улицам в сторону дома и всю дорогу, как последний дурак, не спускал глаз с луны в надежде на спасение. Артюр Краван [74] Сейчас 3 год № 4 Литературный журнал Специальный номер Март – апрель 1914 Выставка Независимых [75] У художников – а их во Франции двое или трое – не слишком-то много возможностей выставляться, и я без труда могу представить себе, как они лежат при смерти, если за долгие месяцы им ни разу не выпал случай выйти в свет. Это одна из причин, по которой я решил увеличить своим присутствием посещаемость Салона Независимых. Хотя есть и более веская причина, а именно чувство глубокого отвращения, с которым я уйду с этой выставки, чувство, которое в иных обстоятельствах, как правило, не удаётся ощутить в полной мере. Боже мой, ну и времена пошли! Я люблю от души посмеяться – что правда, то правда. И всё-таки я безоговорочно предпочитаю фотографию изобразительному искусству и чтение «Утра» [76] творчеству Расина. Вам понять это, пожалуй, будет сложно, поэтому я не премину объясниться. Скажем, существуют три категории читателей газет: во-первых, человек малограмотный, которому неведомо удовольствие, получаемое от чтения шедевра; во-вторых, личность возвышенная, образованная, господин благовоспитанность, напрочь лишённый фантазии, который пролистывает газету исключительно в поисках чужих выдумок, и, наконец, человек-животное с норовом, который буквально вынюхивает свою газету и которому плевать на тонкую натуру великих дарований. Таким же образом можно разделить на три вида и любителей фотографии. Я хочу, чтобы вы вбили, наконец, себе в голову, что искусство – это забава буржуа, а под буржуа я подразумеваю господина без воображения. Допустим; но почему тогда, позвольте спросить, при всём Вашем презрении к живописи Вы всё же берёте на себя труд критиковать её? Нет ничего проще: я пишу затем лишь, чтобы позлить моих собратьев, чтобы добиться известности и заставить мир заговорить обо мне. Известность – ключ к успеху в делах и у женщин. Будь у меня слава Поля Бурже [77] , я бы каждый вечер щеголял в плавках по сцене мюзик-холла, и уверяю вас, успех был бы гарантирован. Моё перо даёт мне ещё одно преимущество: я вполне мог бы сойти за знатока живописи – позиция с точки зрения толпы завидная, так как почти с полной уверенностью можно сказать, что среди посетителей Салона не окажется и двух умных людей. Перед такими образованными читателями, как вы, я вынужден объясниться ещё раз и уточнить, что умным я считаю лишь человека с ярко выраженным характером, учитывая, однако, что человек действительно умный похож на миллион других действительно умных людей. Так что человек тонкий и проницательный почти всегда останется для меня всего лишь идиотом. Снаружи Салон производит приятное впечатление: все эти палатки напоминают передвижной цирк какого-нибудь Барнума [78] ; но что за отвратительные художественные рожи вскоре наполнят его. Ох, сколько их набежит, сколько слетится: мазилы с длинными волосами и писаки с длинными волосами; мазилы с короткими волосами и писаки с короткими волосами, мазилы в отрепьях и писаки в отрепьях, хорошо одетые мазилы и хорошо одетые писаки, мазилы с мерзкими рожами и писаки с мерзкими рожами, мазилы с ухоженными физиономиями… Впрочем, таких быть не может… Нет, таких не бывает. Но есть художники, пропади они пропадом! Вскоре по улице и шагу нельзя будет ступить, не наткнувшись на очередного художника, и придётся как следует постараться, чтобы отыскать хоть одного человека. Они повсюду: все кафе набиты ими битком, каждый день открываются всё новые академии художеств. Кстати, меня всегда интересовал вопрос, как это преподавателю живописи, если только он не обучает слесарей делать слепки с ключей, удаётся найти хоть одного ученика на всём белом свете. Над клиентами хиромантов и карточных гадалок смеются, а легковерных студентов академий живописи воспринимают почему-то всерьёз. Неужели можно научиться рисовать, писать красками, обладать талантом или быть гением? Однако же художественные мастерские заполнены великовозрастными простофилями тридцати или даже, прости Господи, сорока лет! Олухами лет пятидесяти – о да, Боже милостивый! Сумасшедшими бедолагами пятидесяти лет! Нередко можно встретить там и молодых американцев – широкоплечих, ростом под метр девяносто, умеющих боксировать и приехавших с берегов Миссисипи, где плавают негры с мордами бегемотов, и где красотки с упругими попками мчатся на лошадях. Или из Нью-Йорка, омываемого Гудзоном, где дремлют тяжёлые, словно тучи, миноносцы. А хорошенькие американки? – О горе вам, прелестные мисс Небоскрёб! Конечно, вы можете возразить, что в эти академии художники идут в поисках натурщицы и тепла в зимнюю стужу. Но для настоящего художника сама жизнь – лучшая натурщица. Так или иначе, даже вам видно, что профессиональная натурщица не намного живее гипсовых фигур, с которых рисуют в Школе Художеств. Однако слушатели академии Матисса ещё и высмеивают претенциозность Школы Художеств: у них там, видите ли, передовой взгляд на живопись! Ведь среди этих особ и вправду встречаются такие, кто ставит искусство выше природы. Нет, это ж надо! Крайне удивительно, что какому-нибудь бойкому прохвосту ещё не взбрела в голову идея открыть академию литературы. Итак, окунёмся же в мир выставки, как сказал бы добропорядочный критик. (Я? – Нет, я негодяй.) 999 полотен из 1000 уже были торжественно представлены на Салоне Французских Художников [79] , на Национальной выставке [80] или на Осеннем салоне [81] . Даже Сезанн со своими натюрмортами и Ван Гог с картиной, на которой изображены книги, ещё совсем неплохо смотрелись бы на Осеннем салоне. Над художниками, использующими для создания картин мазь, вазелин и мыло, уже столько смеялись, что вновь затрагивать эту тему я не стану, а если я и собираюсь назвать некоторые имена, то это лишь уловка, единственный способ продать мой журнал. Ведь сколько бы я ни обзывал какого-нибудь Тавернье [82] сморщенным яблоком и ни упоминал этого дурака Зака [83] в бесконечном перечне ничтожеств, они оба, равно как и все остальные, всё равно купят мой журнал лишь для того, чтобы увидеть свои имена в печати. Впрочем, на их месте я бы сделал то же самое. Как много там всяких псевдо-Ройбе [84] , псевдо-Шабасов [85] , псевдопримитивистов, псевдо-Сезаннов, псевдо-Гогенов, псевдо-Морисов Дени [86] и псведо-Шарлей Геренов [87] . Ох уж эти милые сердцу Морис Дени и Шарль Герен! С каким удовольствием я бы дал им пинка под зад! Ах, Боже ты мой, Боже ты мой! Как же фальшиво безупречен этот Морис Дени! Он изображает голых младенцев и женщин на лоне природы, чего в наши дни нигде уже и не увидишь. Глядя на его полотна, как сказал бы один мой друг Эдуар Аршинар [88] , волей-неволей начинаешь верить в то, что дети воспитываются сами по себе и что починка обуви ничегошеньки не стоит. А железнодорожных аварий вообще будто не существует: Морису Дени следовало бы рисовать на небесах, потому что он и понятия не имеет, что такое смокинг или кислый запах ног. Не то чтобы изображения акробата или испражняющегося я считал чем-то уж совсем вызывающим, скорее наоборот, я бы сказал, что роза, нарисованная своеобразно и свежо, обладает куда большей дьявольской силой. Соответственно, подражателя Каролюс-Дюрана [89] я презираю в той же мере, что и подражателя Ван Гога. Первый наивен, второй исполнен культурных идеалов и стремлений, но в конечном счёте оба убоги. Все мои замечания о Морисе Дени относятся и к Шарлю Герену, так что повторяться я не стану. Больше всего на Салоне бросается в глаза то, как вдруг стал важен интеллект в среде так называемых художников. Для начала я убеждён, что важнейший навык любого художника – это умение плавать. Кроме того, я нахожу, что основы искусства – в том неописуемом виде, который сродни физической подготовке борца – заложены скорее в животе, чем в мозгах. Вот почему я прихожу в бешенство, каждый раз, когда, стоя перед картиной, я упоминаю автора, а он поднимает лишь голову. А где в это время ноги, печень, селезёнка? И правда, что, кроме отвращения, можно испытывать к картине какого-нибудь Шагала [90] или Шакала, на которой изображён человек, вливающий бензин в задницу корове? Ведь даже самому настоящему безумию не суждено мне понравиться, если оно проявляется исключительно на уровне мозга, в то время как гениальность – это не что иное, как причудливое выражение способностей тела. Анри Хайден [91] . Если уж и говорить об этом художнике, то лишь потому, что для его рукоделия пригодилась шляпка мадам Краван [92] . И картина его – это и есть рукоделие. Всё в ней плохо скроено, мерзко, раздавлено рассудочностью. Я бы скорее предпочёл провести две минуты под водой, чем перед этой картиной – задыхался я бы уж точно меньше. Все достоинства этого полотна выставлены напоказ, эффекта ради , а ведь в произведении, созданном исходя из образа, достоинства – это лишь оттенки сияющего шара. Тому, кто видит шар, перебирать достоинства не нужно, ведь они всё равно будут отдавать фальшью. Хайден шара явно не видел, так как на его полотне ютится по меньшей мере с десяток картин. Мой Вам совет: примите пару таблеток и очистите разум; совокупляйтесь почаще или устройте какой-нибудь дебош: а когда бицепсы у Вас будут сантиметров пятьдесят в обхвате, то, может быть, Вы станете, наконец, зверем, если у Вас на это хватит таланта. Лёб [93] . Его экспонат больше похож на трудовые потуги, чем на картину. Морган Расселл [94] пытается прикрыть свое бессилие синхромизмом. Я уже видел эти невзрачные полотна с омерзительно грязной палитрой на выставке в галерее Бернхайма-Жёна [95] . Не вижу в них вообще ничего хорошего. У Шагала есть, несмотря ни на что, хоть какая-то наивность и цвет. В нём, может, даже и естественность присутствует, но уж больно мелкая. Чемьер [96] – ничтожество. Фрост [97] – ничтожество. Пер Крог [98] – старый проныра, пытающийся сойти за старого простачка. Александра Экстер [99] – одна из тех бедолаг, что во сто крат лучше смотрелись бы на выставке Французских Художников, потому что даже кубистский Бугро [100] – это всё равно просто Бугро. Лабурер [101] : в его весьма гнусных полотнах изредка всё-таки промелькивает что-то живое – особенно в том, где изображено кафе с игроками на бильярде; но удовольствие от созерцания этой картины весьма посредственное, поскольку оригинальностью она не отличается. Буссенго [102] – таких, как он, пруд пруди. Кешма́рки [103] – уродство, о да, всё насмарку! Айнхорн [104] , Люсьен Лафорж [105] , Шоботка [106] , Вальмье [107] – кубисты, начисто лишённые таланта. У Сюзан Валадон [108] есть парочка неплохих приемов в запасе, однако ж упрощать не значит опошлять, старая ты шлюха! Тобин [109] . Гм… Да уж! Старина Тобин (я с Вами не знаком, да это и неважно), если очередной господин Незнамокто предложит Вам встретиться в «Ротонде» [110] , плюньте и не приходите. В Ваших картинах есть какая-то изюминка (это я ещё добренький!), но в то же время от них явственно попахивает творческими диспутами об эстетике за столиком кафе. Все Ваши приятели – жалкие тупицы (а вот здесь я уже, кстати, хамлю). Сделайте мне одолжение, пошлите эти свои приличия куда подальше! Пойдите побегайте по полям, промчитесь галопом, как лошадь, по лугам, попрыгайте со скакалкой, и когда Вам снова исполнится шесть лет и Вы превратитесь в несмышлёного ребёнка, то сможете, наконец, увидеть нечто невероятное. Андре Риттер [111] прислал на Салон откровенную похабщину. Вот уж кто, сам того не зная, настоящий пошляк. Эрмейн [112] – ещё один болван. Шмальцигауг [113] – его работа наводит на мысль о том, что у футуристов (не знаю, можно ли считать его полотно истинно футуристическим) та же болезнь, что и у импрессионистов: чисто зрительное восприятие. Такое впечатление, что это какая-то мошка, причём мошка, которая легкомысленно глазеет на природу, а не упивается, как ей положено, дерьмом. Ведь ни запаха, ни звука в этих картинах по-прежнему нет, как нет и всего того, что, казалось бы, невозможно вложить в живопись – то есть там нет вообще ничего . Тот факт, что я так долго распространялся о Шмальцигауге, ещё не значит, что я считаю его картину шедевром – как бы не так [114] . Мадемуазель Ханна Кошински [115] – прямо-таки Свински. Русская горемыка! Марваль [116] выставила прелестную картину. Мне известно, что многие предпочитают, чтобы об их картинах отзывались как о произведениях дьявольской силы. Но вы же знаете, какой смысл заключают в себе слова «милейший» или «прелестный»? Наверное, меня легче будет понять, если я скажу, что в цветочках нашей соотечественницы Мадлен Лемэр [117] ничего прелестного я не нахожу. Фландрен [118] не обделён талантом. Естественно, о гениальности, ураганом проносящейся по его полотнам и сметающей колосья и деревья, речи нет. Его живопись пропитана общими правилами вместо его собственных, но по большому счёту было бы неплохо, если бы в картинах кубистов Глеза [119] и Метценже [120] наблюдалось что-нибудь подобное [121] . Мария Рубчак [122] – мелкое ничтожество, судя по одной лишь картине [123] . Кульбин [124] – мыльный пузырь. Хассенберг [125] – та ещё гадость. Алис Байи [126] – в её работе под названием «Фигурное катание в лесу» присутствует задор, что уже немало. По правде говоря, я ожидал чего-то ужасного, ведь мадемуазель Байи никогда не была замужем [127] . Артюр Краван – если бы выставка не пришлась на период лени, то он бы отправил туда картину под названием «Чемпион мира в борделе». Де ля Френе [128] – на этого участника я обратил внимание ещё на Осеннем салоне, поскольку тогда в его работе чувствовалась самобытность. Я готов отдать сотню франков тому, кто покажет мне двадцать самобытных полотен хоть на какой-нибудь выставке. Однако на сей раз от этого исключительного свойства не осталось и следа. (Я должен предупредить читателей, что из трёх картин, которые художник собирался прислать, я видел только две, так как последняя ещё не прибыла.) Не знаю, отпугнула ли его критика еврея Аполлинера [129] – кстати, ничего против евреев я не имею и в большинстве случаев предпочту еврея протестанту – когда это подобие Катюля Мендеса [130] объявило его в одной из своих статей учеником Делоне [131] . Неужели можно поверить в подобные враки? Своим сухим стилем эти два натюрморта слегка напоминают типографию на обложках книг месье Жида. Не зная о месье де ля Френе ровным счётом ничего, я не имею ни малейшего представления о том, в каких кругах он вращается, но могу предположить, что в дурных. Его фамилия указывает на благородное происхождение, а его живопись – на изысканность. Изысканность же соседствует с хулиганством, с одной стороны, и с благородством – с другой. Находясь посередине, она, как и любая середина, посредственна. В каждом благородном господине живёт хулиган, а в каждом хулигане есть доля благородства, потому что и тот, и другой – крайности. А изысканность, заключённая в эти рамки, не способна быть ничем, кроме собственно изысканности, присущей талантам. Так что месье де ля Френе не хватает решающего всплеска красок и высшей свободы. Этот художник явно не из тех, кто заканчивает шедевр с мыслью: «Я чуть не лопнул со смеху!» Метценже – неудачник, ухватившийся за кубизм. Сквозь его палитру просвечивает немецкий акцент. Меня от него тошнит. К. Малевич [132] – пройдоха. Альфред Хаген [133] – тоска и грусть. Песке [134] – ну и уродство! Люс [135] – ни толики таланта. Синьяк [136] – ничего о нём не буду говорить, потому что о его творчестве и так слишком много написано. Но пусть он знает, что я к нему очень хорошо отношусь. Дельтомб [137] – вот дурак! Аврора Фолькер [138] – чтоб тебя! Пюеш [139] , «Розовая роза» – да заткнись ты, злюка! Маркусси [140] – неискренность, ощущение, как и во всех работах кубистов, что чего-то не хватает, вот только чего? Красоты, чёртов ты придурок! Робер Лотирон [141] – возможно. Глез – из этого тоже спаситель некудышный, ведь кубистам нужен гений, который бы писал без трюкачества и всевозможных приёмчиков. А у Глеза , я считаю, таланта нет вообще. Ему, должно быть, очень досадно, но что поделаешь. Вы, наверное, решили, что я за что-то невзлюбил кубизм. Ничего подобного! Любую причуду даже не слишком выдающегося индивидуума я предпочту невыразительным творениям слабоумного буржуа. А. Кристианс [142] – никакой не ученик, а всего лишь имитатор ван Донгена [143] . А. Киштейн [144] – ох, старина, вообще не о том. Последние несколько лет ван Донген взял в привычку присылать на Салон самое плохое, что у него только имеется. Ван Донген написал немало прекрасных полотен. Живопись у него в крови. Когда я, разговаривая с ним, смотрю на него, мне кажется, что каждая клетка его организма наполнена цветом, что даже борода и волосы у него переливаются зелёным, жёлтым, красным и синим. Свои нежные чувства к нему я выражу позже, в отдельной статье, а сегодня ограничусь, пожалуй, лишь этим. Картин де Сегонзака [145] я не видел. Но судя по последним полотнам, этот художник, казавшийся поначалу небезнадёжным, производит на сегодня сплошные мерзости. Киплинг [146] – его картин я не видел, и даже правописание его фамилии меня совершенно не волнует. Я хотел было сказать, что способности у него есть, но пока воздержусь [147] . Вы же понимаете, что я не могу посмотреть всё за один раз. В следующем номере я обязательно обращу ваше внимание на какого-нибудь нового для меня художника [148] . Очень трудно ориентироваться в этих палатках, особенно если полотна ещё не развешаны: насмотревшись на всякие ужасы в зале, думаешь, возможно ошибочно, что белой вороны там нет, а меж тем с вероятностью тысяча к одному, она может оказаться где угодно и вовсе не обязательно в парадном зале. Ведь на Выставке Независимых есть и такая отвратительная вещь, как парадный зал. Шаман Мондшайн [149] – кажется, я когда-то вместе с ним напился, но уже и не припомню – я тогда был мертвецки пьян. Однако ж этот позабытый собутыльник всячески умолял мою жену сделать так, чтобы о нём написали, и поскольку он весь буквально рассыпался в комплиментах, я поспешу выполнить его просьбу. Его картины увидеть я не смог: ему несказанно повезло [150] ! Робер Делоне – прежде чем писать о нём, я считаю необходимым кое-что уточнить. Мы с ним поссорились, но я бы не хотел, чтобы он или кто-либо другой подумал, что на мою критику это хоть как-то повлияло. Личная симпатия, равно как и личная неприязнь меня не занимает. В этом заключается моя главная добродетель, которая как никогда уместна и имеет надлежащее применение в данной ситуации – особенно в эти времена, когда непредвзятая критика, можно сказать, канула в Лету. Если же вам кажется, что я слишком пространно говорю об этом человеке, и если некоторые подробности вас шокируют, то я спешу заверить вас в том, что это обычный и совершенно естественный для меня способ выражения мыслей. И снова я вынужден признаться, что не видел его картины. Говорят, Делоне обычно присылает свои работы назло критикам в последний день, и я его прекрасно понимаю. Ведь субъекты, способные всерьёз написать о картине хоть одну строку, – круглые сами знаете кто. Я считаю, что как художник он не сложился. Я говорю «не сложился», отдавая, однако, себе отчёт в том, что это невиданная смелость. С такой рожей, как у бешеного борова или у кучера из большого поместья, месье Делоне мог бы писать совершенно зверские картины. Внешность была многообещающей, а внутри оказался один пшик. Возможно, я несколько преувеличиваю, утверждая, что исключительная внешность Делоне вызывает восхищение. Физические способности у него что скисший творог: Робер с трудом бегает, а камушек, брошенный им изо всех сил, не пролетит и тридцати метров. Достижения, согласитесь далеко не блестящие. Однако, как я уже сказал, рожа у него что надо: физиономия настолько вызывающе вульгарная, что кажется, будто смотришь на пунцовую отрыжку. К несчастью для него – вы же понимаете, что мне лично совершенно всё равно, есть у кого-то талант или нет – он женился на русской [151] , да, матерь Божья! На русской, которой он вдобавок не осмеливается изменять. Я бы скорее согласился обесчестить профессора из Коллеж де Франс [152] – к примеру, месье Бергсона [153] , – чем переспать с какой-нибудь русской женщиной. Я не говорю, что ни за что бы не поразвлёкся разок с мадам Делоне, ведь, как и подавляющее большинство мужчин, я рождён быть коллекционером, и, соответственно, возможность унизить учительницу младших классов доставила бы мне кровожадное удовольствие – тем более, что сминая её под собственным весом, я бы представлял себе, как растрескиваются стёкла в очках. До того как Робер познакомился со своей женой, он был ослом; к тому у него были все склонности: он частенько горланил, обожал чертополох, любил поваляться в траве и смотрел широко раскрытыми, удивлёнными глазами на этот прекрасный мир, ни на секунду не задаваясь вопросом о том, древний он или современный, и искренне полагая, что телеграфные столбы – это такие организмы растительного происхождения, а цветок – изобретение. С тех пор как он живёт со своей русской, он знает, что Эйфелева башня, телефон, машины и аэропланы – это атрибуты современности. Вот и напрасно наш здоровенный дурень так давно об этом знает. Не то чтобы знания могли навредить художнику, но осёл так и останется ослом, а быть при этом личностью – значит быть пародией на самого себя. В Делоне личности я не вижу. И если уж тебе повезло быть скотом, то нужно уметь им оставаться. Ни для кого не секрет, что я испытываю больше симпатии к громадному, тупому сенбернару, чем к какой-нибудь мадемуазель Финтифлюшке, грациозно танцующей гавот, и уж тем более я предпочитаю желтокожего белому, чернокожего желтокожему, а чернокожего боксёра чернокожему студенту. Мадам Делоне , для которой нет ничего важнее интелле-е-е-екта, хотя знаний у неё куда меньше, чем у меня, а это уже говорит о многом, забила ему голову принципами – даже не экстравагантными, а всего-навсего сумасбродными. Робер осилил один урок геометрии, один физики и ещё один астрономии и посмотрел на луну в телескоп, возомнив себя учёным. Его футуризм (и заметьте, я говорю это вовсе не для того, чтобы ему насолить, ведь я искренне полагаю, что почти вся будущая живопись произойдёт от футуризма, где, однако, нет гениев, а всякие Карра [154] и Боччони [155] – сплошь бездари) обладает, как и его физиономия, редким и удивительным качеством: нахальством. Однако самый большой недостаток в его живописи – это стремление во что бы то ни стало быть первым. Ах да, забыл вам сказать, что в жизни он пытается подражать жалкому существованию таможенника Руссо [156] . Уж не знаю, придёт ли он и на этот раз на выставку, выряженный в то же красное пальто, в котором он явился на Осенний салон , – ведь это обличье мертвеца, а не живого человека, особенно учитывая то, что сегодня все люди ходят в чёрном, и мода – это выражение жизни. Мари Лоренсен [157] (её работы я не видел). Вот уж кому и вправду не помешало бы задрать юбку и вставить куда-нибудь… большой… чтобы объяснить ей наконец, что искусство – это не кокетство перед зеркалом. Ох воображала! (Да пошла ты!) Заниматься живописью – значит ходить, бегать, пить, есть, спать и справлять нужду. Можете считать меня законченным пошляком, но от правды никуда не деться. Ах, представьте себе, какое возмутительное оскорбление Искусства: он-де утверждает, что для того чтобы стать художником, нужно сначала поесть и выпить. Нет, я не реалистка, и искусство для меня, к счастью, стоит выше всех этих мелочей жизни (твою мать!). Искусство, милочка моя, с большой буквы «И», как раз наоборот, – цветок (вот те на, дорогуша!), что расцветает посреди подобных мелочей жизни, и да будет Вам известно, что для создания шедевра экскременты важны не меньше, чем щеколда на Вашей двери, или – чтобы попонятнее донести до Вас мысль – не меньше, чем нежнейшая роза, источающая изумительный аромат всеми своими дивно-хрупкими, удивительно коралловыми лепестками на девственно бледном паросском мраморе Вашего утонченного, изящного и артистического камина (тили-тили-тина!). Артюр Краван P. S. Не имея возможности защищаться в прессе от критиков, лицемерно приписывающих мне родство не то с Аполлинером, не то с Маринетти, предупреждаю, что если хоть ещё раз услышу от них нечто подобное, поотрываю им всем детородные органы. Как-то один из них сказал моей жене: «Ну что же Вы хотите, месье Краван слишком мало с нами общается». Так чтобы вы всё поняли раз и навсегда: окультуриваться я не собираюсь. И наконец, я хотел бы сообщить моим читателям, что охотно приму в дар от них всё, что они сочтут уместным мне прислать: банки варенья, денежные переводы, спиртные напитки, почтовые марки любых стран, и т. д., и т. п. Любой подарок, каким бы он ни был, меня рассмешит [158] . А. К. В целях исчерпания инцидента № 1 [159] По выходе статьи о «Выставке Независимых» несколько человек восприняли мои нелицеприятные высказывания в их адрес как кровную обиду. В их числе был и еврей Гийом Аполлинер, который, узнав, что я обозвал его «иудой», прислал ко мне своих понятых. Далее представлен протокол, в котором засвидетельствован этот эпизод. Париж, 7 марта 1914 В одной из статей, вышедших в журнале «Сейчас», месье Артюр Краван написал: «Еврей Аполлинер…» Наш друг Гийом Аполлинер, не имеющий к еврейству ни малейшего отношения, поручил нам обратиться к месье Кравану с требованием исправить эту ошибку. Месье Краван прислал в ответ на нашу просьбу письмо следующего содержания: «Карающий меч Аполлинера мне не страшен, но поскольку излишним самолюбием я не страдаю, то я охотно внесу какие угодно исправления. Я также готов заявить во всеуслышание, что вопреки тому, что могло быть написано в моей статье о “Выставке Независимых”, опубликованной в моём журнале “Сейчас”, месье Гийом Аполлинер вовсе не является евреем и что он исповедует римско-католическую веру. Дабы избежать возможных недоразумений в дальнейшем, я также считаю необходимым добавить, что у месье Аполлинера такой большой живот, что внешне он напоминает скорее носорога, чем жирафа, а голова его имеет большее сходство с тапиром, нежели со львом, и что в общем он больше походит на грифа, чем на длинноклювого аиста. Наконец, чтобы расставить точки над “i”, я, пользуясь случаем, собираюсь внести поправку в одно высказывание, которое могло вызвать у читателей некоторое недоумение. Когда в отношении Мари Лоренсен я написал: “Вот уж кому и вправду не помешало бы задрать юбку и вставить куда-нибудь… большой…”, то я подразумевал в буквальном смысле следующее: “Вот уж кому и вправду не помешало бы задрать юбку и вставить куда-нибудь в Театр варьете большой астрономический график”. Артюр Краван» [160] Так как еврея Гийома Аполлинера удовлетворили наши пояснения, мы подтвердили получение его письма Артюром Краваном и, следуя нашей с ним договоренности, мы цитируем его в данном протоколе. Клод Шеро [161] художник, живописец Жером Таро [162] литератор, рыцарь Ордена Почётного легиона Артюр Краван рыцарь промышленности, тихоокеанский матрос, погонщик мулов, сборщик апельсинов в Калифорнии, заклинатель змей, гостиничный вор, племянник Оскара Уайльда, дровосек в исполинских лесах, бывший чемпион Франции по боксу, внук канцлера королевы, берлинский шофёр, взломщик и т. д. В целях исчерпания инцидента № 2 Несмотря на то что я назвал мадам Сюзан Валадон в статье о «Выставке Независимых», опубликованной в моём журнале «Сейчас», старой шлюхой, я спешу заверить общественность, что вопреки моему утверждению мадам Сюзан Валадон является живым воплощением целомудрия. Артюр Краван Касательно «Сейчас» Во-первых, «Сейчас» продаётся в Париже по следующим адресам: Галерея Мальпель, ул. Монтень, 15 Книжный магазин «Женераль», бульвар Сан-Мишель, 73 Галерея Одеона Книжный магазин «Медичи», ул. Медичи Книжный магазин «Бланшар», площадь Сан-Мишель Книжный магазин «Сток», площадь Французского Театра [163] Книжный магазин «Лютеция», бульвар Распай, 66 Галерея «Вильдрак», ул. Сены, 11 и т. д. А также в Тулузе, Праге, Нью-Йорке и т. д. Рукописи статей, опубликованных в журнале «Сейчас», имеются в продаже по адресу: Проспект Обсерватории, 29 по следующим ценам: “Hie!” – 15 франков, «Оскар Уайльд жив!» – 10 франков, «Выставка Независимых» – 10 франков. Номера 1, 2, и 4 можно приобрести, отправив в качестве оплаты за каждый номер набор почтовых марок общей стоимостью 30 сантимов. Номер 3 высылается в обмен на почтовые марки общей стоимостью 55 сантимов. Кроме того, вы можете оформить подписку на «Сейчас», отправив почтовым переводом 3 франка 50 сантимов. За эту сумму вы по мере выпуска журнала получите с пятого по пятнадцатый номер. Почтовые переводы и марки присылайте по адресу: Артюр Краван, Проспект Обсерватории, 29, Париж [164] . Сейчас 4 год № 5 Литературный журнал Данный номер аннулирует предыдущие Март – апрель 1915 Поэт и боксёр Ох-ха-ха-ха-ха! Через 32 часа я должен был уехать в Америку. Вернувшись в Лондон из Бухареста всего лишь 2 дня назад, я уже нашёл того, кто мне нужен: человека, который согласился оплатить все расходы на шестимесячное турне – и, представьте себе, без какой-либо гарантии, вот как! Но это мне, конечно, по барабану. Да и потом, я и не собирался изменять жене!!! Вот чёрт! Вдобавок вам ни за что не догадаться, что мне предстояло: я должен был выступать на ринге под псевдонимом Таинственный сэр Артюр Краван , самый коротковолосый поэт на свете, внук канцлера королевы – естественно, племянник Оскара Уайльда – преестественно и внучатый племянник лорда Альфреда Теннисона – пре-пре естественно (я умнею на глазах). Мой стиль борьбы являл собой нечто невиданное: тибетский бой с самым что ни на есть научным подходом, во сто крат страшнее джиу-джитсу: надавишь на нерв или на какое-нибудь сухожилие – и бац! – соперник (вовсе не подкупленный, разве что самую малость) падает, словно сражённый молнией! Ну как тут не лопнуть со смеху: ох-ха-ха-ха-ха! Не говоря уже о том, что деньги можно грести лопатой – я посчитал, что если дельце выгорит, то мне перепадёт около 50 000 франков – такое на дороге не валяется. В любом случае, всё лучше, чем та афера со спиритизмом, которую я было затеял. Мне было 17 лет, и я был усадьбой. Я шёл домой, чтобы сообщить новость моей второй половинке, которая тем временем сидела в гостинице, пытаясь извлечь хоть какую-то пользу из этих двух сонных туш – подобий художника и поэта (рифмовали, рифмовали, нос мне в задницу совали), которые меня боготворят (а как же!) и которые битый час донимали меня своими россказнями о Рембо, верлибре, Сезанне, Ван Гоге, ай-яй-яй! Потом, кажется, говорили о Ренане [165] и бог весть о ком ещё. Когда я пришёл, мадам Краван была одна, и я принялся рассказывать ей о своих приключениях, одновременно собирая чемоданы, чтобы не тратить времени даром. В два подхода – три движения я сложил шёлковые носки (по 12 франков за пару – в них я был почти что Раулем ле Буше [166] ) и рубашки, из которых не выветрились ещё всполохи зари. С утра я одарил пёстрым стояком законную супругу, затем выдал ей 5 свеженьких абстракций по 100 франков каждая и пошёл справлять свою лошадиную нужду. Вечером я потренькал на скрипке, поцеловал клюмпочку моей малышки и потискал моих красавиц. Затем я стал дожидаться отъезда, размышляя о моей коллекции марок и шастая по паркету слоновьим шагом. Я раскачивал репой, вдыхая трогательные, повсеместные ароматы пуков. 18:15 – вжик! Вниз по лестнице! И прыг в такси. Было как раз то время, когда добропорядочные граждане пропускают по стаканчику перед ужином: громадная луна размером с миллион обнаруживала определённое сходство с таблеткой, проглоченной, дабы избавиться от синих прострелов в пояснице. Мне было 34, и я был сигарой. Я сложил свои два метра роста в машину, упёршись коленями в два застеклённых мира, и стал смотреть на мостовые, простирающиеся радугами и скрещивающие гранатовые хрящи с зелёными отбивными; на образчики золота, которые чуть касались деревьев с переливающимися лучами; на солнечные ядра замерших двуногих и, наконец, на прохожих ненаглядного пола с розовыми чёлками и чувственными пейзажами ягодиц. Время от времени я видел, как среди пламенеющих засранцев появлялись сияющие фениксы. Мой импресарио ждал меня в условленном месте на восьмом перроне вокзала, и я с радостью вновь встретился с его пошлостью, со вкусом его щеки – таким знакомым, прямо как телятина с морковкой, с его волосами, из которых сочилась желтизна с киноварью, с его жучим интеллектом, с невероятно очаровательным прыщиком у правого виска и с лоснящимися по́рами его золотых часов. Я отыскал укромный уголок в купе первого класса и поудобнее уселся. То бишь я пристроил свои дубинки и, не долго думая, расставил ноги пошире. И вот в моей черепушке из раковых панцирей закрутились вселенные Чемпиона Мира Я наблюдал скопившихся людей, как вдруг, по наитию странному Я заприметил господина аптекаря или чиновника, Он отчётливо пах консьержами и пеликанами Опаньки! Мне нравилось смотреть, как его ощущения Усиливались, словно у травоядного зверя, А голова всерьёз напоминала мне те мгновения, Когда с огромной гантелей я засыпал, как любовник И ведь правда, в порыве какого-то истого преклонения и чего-то ещё, чему объяснения нет, Перед тем эгоистом, что свет Преломлял, пока я разливал его по бутылкам в глазах атлантически-синих, И с восторгом глядел на предплечье, как на священный предмет, Делая вывод, что живот у него подобен соблазнам витрины… Предъявите билет! Чтоб тебя! Я совершенно убеждён, что голос кондуктора отбил все вкусовые ощущения у 999 человек из 1000. В этом нет и тени сомнения, однако же я с уверенностью заявляю, что голос этот меня ничуть не смутил, и даже наоборот, он разлился по однотонному купе, словно ласковое чириканье пичужек. В итоге сиденья купе, если это, конечно, возможно, так похорошели, что я уже подумал, будто со мной приключился приступ атаксии. Тем более что я всё ещё неотрывно смотрел на того чёртова буржуйчика с его нежнейшей задницей и всё не мог понять, что такого хорошего может быть в тяжеловозе, дрыхнущем без задних ног напротив меня. Я думал: никогда ещё от усов не исходило столько телесности, но вот же, Боже мой! Я от тебя просто без ума: И пока сей аллофаг [167] По уши влюбился в твой чердак, Наши с тобой пиджаки Сиренево вяжут друг дружке шнурки Что, милок, синеглазка, Нынче я твои гаммы, Нынче я твои краски, И в искре амальгамы Джонсона со шкафом и тюленем Наше дерьмо заиграет свечением, Пых! застёжки Одёжки. В концовке шальной, Откровенно брюшной. «Все собственники – сплошь термиты», – внезапно произнёс я вслух, пытаясь разбудить и желательно возмутить того старикашку, поскольку он мне порядком надоел. Затем, уставившись ему прямо в глаза, я повторил: «Именно так, дорогой господин, не побоюсь этого слова, пусть я и рискую себя скомпрометировать, но, скрепя сердце и скочеврюча мимолейку, заявляю Вам, что все собственники – тер-ми-ты». Лицо у него скривилось от сильнейшего отвращения, будто он считал меня каким-нибудь сумасшедшим или отпетым хулиганом. Однако же он изо всех сил старался не подать виду – в страхе, что я заеду ему кулаком по морде. Но каким же дураком надо быть (особенно учитывая мой характер), чтобы так долго не замечать американку с дочкой, сидящих почти что напротив меня. Они привлекли моё внимание лишь в ту минуту, когда мать отправилась в туалет, куда я и последовал за ней всеми мыслями и чувствами. Я грезил о её фекалиях как вор о кошельке, Затем она вернулась на место, и я с завистью уставился на её серёжки, представляя себе какой красоткой должна быть она с такими деньгами, несмотря на морщины и обвисшее тело: ну правда же, в ней есть очарованье для сердца, что стяжательством ведомо, которому плевать на всё на свете, лишь было бы чем поживиться и про себя я стал неистово рычать: Р-р-р! Эх, как бы я тебя облапал в туалете! Ах, шлюха старая, я сделаю тебе минет! Но что самое смешное (и в этом весь я!), когда я принялся за юную особу, сперва выкачав в мечтах всё до последнего сантима из её мамаши, я дошёл в своих дьявольских помыслах до того, что стал подумывать о мещанских радостях совместной жизни. Нет, правда, я никак не мог выкинуть эту мысль из головы – да уж, приятель, ты тот ещё типчик! Знаешь, детка, ты повернула бы мою жизнь в новое русло. Ах, если бы ты только захотела выйти за меня замуж! Я был бы ласков с тобой, и мы бы разъезжали повсюду, скупая счастье, а жили бы мы в роскошном отеле в Сан-Франциско. И начхать я хотел на моего импресарио (он и знать ничего не знает, вот осёл!). Мы будем целыми днями напролёт заниматься любовью на диване в гостиной, с головой окунувшись друг в друга, ощущая жизнь животами. И ради каждой твоей прихоти мы будем звать служанок. Представь себе: ковры пламенеют, Дорогие картины, мебель, что дышит истомой и ленью: Пожитки свалены в кучу, по центру серванты с горками Стоят зардевшимися сплетениями, До краёв наполнив наши золотые о́рганы. Стены, поражённые параличом, Исключая синие сапфиры, Сделают зарядку кирпичом В позе ибиса, в движении тапира; А на креслах зачарованных, прекрасных, Рассевшись и вытянув плоские ноги-ласты, Мы груди дадим отдохнуть от ноши свинцовой И будет нам наслаждение В мычании и гудении Наших с тобой языков, им устрицы не чета, Мы бархатом будем пукать, купаясь в атла́сном покрове. Как макаронами, пошлыми мыслями мы объедимся, Словно гуси глотку ими свою набивая, Тем временем желудки, что перевязаны узлом, Сильнее, чем пара ботинок шнурком, Печёночный жар источая, Будут плескаться в рассветном кишечном единстве. – I say, boy, here we are [168] : Ливерпуль, – раздался голос моего управляющего. Allllright [169] . А. К. Критика Так ничего и не получив ни от авторов, ни от литераторш (фуууу, фуууу!), я вынужден перенести мою маленькую рубрику на следующий раз. В будущем вы сможете наконец лицезреть, как я отношусь к людям, занимающимся искусством. Робер Мирадик Бум Всегда достойнее открыть тайну при свете, чем в темноте. Каждый великий художник наделён даром провокации. Болваны видят красоту лишь в красивых вещах. Мари Ловитска [170]

Поэтическое упражнение [171] Ничего себе! Даже представить себе трудно, что какой-нибудь человек может быть бо́льшим человеком, чем я [172] (пустыня Колорадо), я не хотел умирать от тщеславия (зависти), и я уже знал, что скажу судьям. Когда я читал в газете: «Супруги X женаты тридцать лет», эта фраза становилась для меня трагедией, я воспринимал её как личное оскорбление, и в то же время, стоило мне взглянуть на пожилую пару, как идиллия их жизни вызывала у меня приступ зависти. А когда я открывал английский журнал (как же я завидую этому в американских журналах) и видел на рекламной фотографии юную девушку со скромным взором, я тут же вновь начинал сожалеть о том, что не жил в Англии и тому подобное. Я с завистью думаю об исторических подвигах, о деяниях королей, о сладострастии королев и т. д. (смело продолжить мысль), калейдоскоп, приезд Констанции Ллойд, моё увлечение аэропланами в десятилетнем возрасте; в семнадцать лет от нечего делать я роюсь в почтовых ящиках – письма, которые я там нахожу; первые трамваи в Лозанне; мать, приходящая показать нам свои вечерние наряды; я был безумно влюблён во всех отпрысков семьи V и боялся, что они превратятся в уродцев; я предпочитал волшебные десять франков волшебству спектакля. Артюр Брюхоногому горе… и я улыбаюсь траве, Я как большой, заблудший аистообразный, Мне было грустно оттого, что я боксёр, И деньги нужны как всегда, Ах боже мой, что за лета́, что за весна! Хулиганское множество музыки, а вот и ты, пройдоха-фараон! Луна мне была невдомёк; причудливы были луга; Я впивался зубами в прохожих; рекорд! Пастораль, эклога, георгики, Я был без памяти боксёром, улыбаясь траве; Двадцать раз отрёкся я от собственного сердца. Я больше не в силах остаться… Мог бы я улететь так далеко по вашим следам самые крупные памятники собирают больше всего пыли Упражнение № 4: на ветру-хулигане полей Все мои души пьяны, и все корабли безумны Артюр несчастен Я не в силах отказаться, Состояние лёгкой грусти… Свистун; … хотя звучание у них совсем не то; Ах! была бы живопись иль музыка однажды просто хулиганской! безумец моих ног; миллионы моих бёдер; рыбки из пруда, их ощущаю я во рту; УПРАЖНЕНИЕ № 4; шоколад столов; твои отблески Бабочки, луна… как редчайшая марка, что затерялась в коллекции; Покровители Нью-Йорка в час, когда зажигаются окна в конторах Вот так поцелуи на горках, вот так спорт на море! Брюхоногому горе Как на бирже, сотни голосов взревели неизбежно круги манежные. муравьиная любовь; Бархатное судно, а на нём бульвары Вот-вот должна была поспеть клубника; и мысли мои золотились; преимущество человека в том, что у него есть задница; квартирка хороша для кошки; комары-подростки; выходя из-за стола; раздражающий летний дождь; игра в щетину; отдаляя альбатроса от стаи голубиной золото, слоновая кость и серебро; кролики; Рекорд! мне было десять лет (заря в животе и моча, как роса!) Экспресс ночной, в двенадцать часов уходящий, По рельсам вдоль прозрачных вагонов скользящий, Меня уносил на север, где Миссисипи тычет сквозь леса. Сто километров в час и, несмотря на гул и гром, Шуршанье газет усыпляло курящий вагон И полным ходом нёсся эшелон, Тягач манил за собой альбатросов и голубей Но в этой дикой скачке меня клонило в сон И мысли золотились, и вот должна была поспеть клубника, Вот-вот должна была поспеть клубника, поля стояли в пышном торжестве и в хулиганской зелени лугов; Я был без памяти боксёром, и я продолжал улыбаться траве. чемоданы, бритва, Мне будет обидно, если меня увлечёт страна. Луна одна одна луна, луна одна всем лунам луна, одна, одна! судьба, и вот так спорт на море я ноги свои смаковал, как трюфельный паштет, Бархатное судно, а на палубе бульвары Женщины-миллионерши, Восхищаясь атла́сом внутренних животов (женщины) золото, слоновая кость и серебро сочились из их фигур. В воздухе, очищенном вулканами Планета, вселенная с позолотой…; водоём; рыжина, я шёл, впиваясь в прохожих зубами пьяными желудки их электрические фонари, с мощным отрицанием; прибытие тьмы и тьмы желудков глухой стук раздражающего летнего дождя Нынче взревело будущее, точно корова заря переодевала ледники в новые тоги ; Я жил в те времена, когда иногда можно было допустить шальную мысль о том, что, наверное, мне нет равных. Мысль! На расстоянии шести метров Можно и ошибиться, В асимметричность лица поверив Трамвайные пути соединяли латинскую деревню с греческой. Акробату: делать упражнения на дереве, ветви которого были бы вместо поручней. Еврей изнеженный, а слон нежный О! Была бы живопись иль музыка однажды просто хулиганской! Галерея Исаака Кравана [173] Модильяни итальянец Хайден поляк Ривера (чемпион кубизма) испанец Ван Донген (бдительный голландец) голландец Если в теории влияния среды есть хоть малая доля правды, то удивительно, как это у гениев не вырастают рога для самозащиты // Я согласен на поединок с X, но при формальном условии, что там будет присутствовать кинематограф и что в качестве оружия я смогу выбрать уланское копьё. Упражнение № 4 [174] местность, детёныш, водные растения, виадук, сигналы, Запад; попугаи, яхты, прерии, разбуди кусты, топливо, кокс, каменный уголь; ангар; роскошь; к новым велодромам; кеды; небоскрёб, трусы; инфракрасные; жарко́е; филе; чередоваться, источать розы; бордовое, жвачное (небо), включает их отблески, зелёный ревматизм, кормить, уходит вглубь, его замыслы (небо) фосфор, сахар; эликсир; вокзалы взмывали…; массы, морские свинки, выскочки, мои эбеновые руки; я обожал затылки, как трюфельный паштет, звёздная империя (небо) , пилот и капитан, человечество распада . Война меня вдохновляла… Добровольцы, зуавы, охотники, Константинополь, офицерские палатки; журналисты, репортёры; автобусы, транспорт, грузовики, подводные лодки, наблюдательная вышка, эскадры; армии струились, заливы; грузчики, механики и фрезеровщики, истребляя смерть, , миноносцы, лётчики, привязной аэростат; раздражающие пулемётов, хаки, развилка, отряд; испускал пары; изменённый, преображённый; обязательства, систематический, враги, фланель; в час, когда кровати полным-полны; На азиатских суднах и нежных слонах, броня, фургоны; машины; в чреве трюма, котельные, заводы мира, склады, сапфиры, мобилизованные вагоны, револьвер; горны, пушки, артиллерийские стволы; барабанная дробь; клинок, Пушечный металл, переделанный из… поля; полковники; пол, полет ; взлёт; полки́; барабаны; музыка; миллиарды, корабли в пятьдесят миллионов, военный флот, площадка, преображённый, свистки; товары; американские снаряды; котлеты лиц… для сравнения, состязание свистков; то, что у меня внутри, СЕКТОР, И как всё-таки то, что мы думаем, слабо по сравнению с! Палуба покрывалась актёрами; покровители Нью-Йорка на непитьевых водах ; я мечтал о бабочках. Кто заставил вспыхнуть зелень в их электрических люстрах Один стих из 46 стоп, сиреневые контакты, негативы, короткие замыкания, среди азартных игроков , Я с восторгом глядел на атла́с внутренних животов , ризотто, фаршированные овощи, оливки; собою зажечь гостиные , без движков, после ужина , овощевидный, пальцеходящий Мне было стыдно оттого, что я белый , человечество распада и предела , И, повернувшись к скандальным летним звёздам, Я почитал луну со скромностью жирафов и счастлив был в своём новёхоньком костюме, шикарный, ах какой шикарный! священный штангист … человечество распада ветер живёт у меня в рубашке, трамваи в бреду. коптящий транспорт, организм, глаза-ныряльщики , любопытство; к Синим разочарованиям звёздных ревматизмов Я почитал луну со скромностью жирафов. Ласковая великанша, по чьим глазам я скользил языком; идиот из трёх букв; Луне было восемнадцать лет ; милашка Луна, что мечтала, точно слоновье сердце фосфор слонов, синий пиджак, грудь, слоны нежности, Нега слона О Миссисипи! Души моей великой чудеса! Я уезжал, презирая поэтов, брюхоногому горе, Но вот так любовь на вокзалах, но вот так спорт на море! Рекорд! мне было десять лет (заря в животе и моча, как роса) Утренний экспресс, в десять часов и десять минут уходящий, По рельсам плывущий, вдоль прозрачных вагонов скользящий, Подбрасывал в воздух меня, как с горки – выше, быстрей. Сто километров в час и, несмотря на гул и гром, Шуршанье газет усыпляло курящий вагон И полным ходом нёсся эшелон, Тягач манил за собой альбатросов и голубей, Но в этой дикой скачке меня клонило в сон И мысли золотились, поля стояли в пышном торжестве, И травоядные паслись, взбираясь на зелёный хулиганский склон, Я был без памяти боксёром, и я продолжал улыбаться траве. Артюр Краван

Из тетрадей Заметки [175] Артюр Краван: вряд ли найдётся другое имя, в той же мере способное дать нам представление о ярком сиянии, озарявшем верхушку художественного авангарда в 1910–1915 годах во Франции, Испании и Америке. То было героическое время сражений на поле кубизма, футуризма и орфизма, эпоха беспрецедентных концепций в искусстве и в жизни. Аполлинер, Пикассо, Дюшан, Пикабиа, Краван правили бал. Последний, кстати, непрестанно враждовавший с первыми, проявлял неслыханное своенравие. Он упорно следовал призыву Рембо: «Надо быть абсолютно современным». Вся суть этого призыва сосредоточена в небольшом журнале «Сейчас» – на сегодняшний день букинистической редкости – единственным редактором которого и был сам Краван. Несколько лет его деятельности, пронизанной откровенной дерзостью, провокационностью, скандальностью, предвосхитили «Дада». Кравана убили в 1918 году в Мексике [176] . Мина Лой любезно предоставила нам доступ к очень важным, до сих пор не издававшимся ЗАМЕТКАМ, которые мы собираемся здесь опубликовать. Эти страницы необычайно интересны с исторической точки зрения. Кроме того, истинные ценители смогут окунуться в атмосферу чистой гениальности, гениальности настоящего самородка . И ещё долгое время сюда, как к роднику, будут стремиться жаждущие поэты. А. Б. Ведь если бы я знал латынь в восемнадцать лет, я был бы императором – Что вреднее: климат в Конго или гениальность? – грядки (моркови) в виде могилы – мысль рождается в огне – звезды, отчаяние поэтов и математиков – целомудреннее и яростнее – неужели дисциплинированному человеку недостаточно садиться раз в месяц с другой стороны рабочего стола, чтобы почувствовать большие перемены в жизни? – на мгновение мне пришла в голову мысль подписаться как Артюр I – я встаю с молочниками – в путешествии мысленно-лиственном – плоть псов – белый студень, стужа, иней – о, душа моя! о, лоб мой! (о, вены мои)! тот из нас двоих, в чьих венах больше ртути (сифилиса) – я провёл языком по их ресницам (женщины) – луна лакала, и море лежало… луна золотая – я бы съел своё дерьмо – Эйфелева башня нежнее папоротника – чувствуется, что орудие присутствует (говоря о сердце) – леса и лесопильня – энергия – и прах Цезарей попал мне в глаза – не выношу, когда мне наступают на ноготь на ноге – воздух уже несёт наши члены (авиация) – если бы я только умел ходить иноходью – серьёзное время (вечер) – море с синими волосами – слава брильянта выше… – плыви, мой синий пиджак (синий) – движение туманов – я мечтал быть таким большим, чтобы из меня одного можно было основать и образовать республику – я мечтал о кровати, плывущей по воде, а если придумать что попроще, то я мечтал поспать на тиграх – я посещаю тропинки – я следил за движением туманов в театре равнин и долин, где прямоугольные грядки с репой и с капустой образовывали что-то вроде огромных могил – электросемафор – я смотрел на море с высоты в двадцать метров – стряхивают оцепенение – моя душа расположилась на тротуарах – и у романтики тоже английский характер – телеграммы – синяя дождевая вода, гроза – пыльные музейные божьи коровки – на пустые скамьи падает снег – самые крупные памятники собирают больше всего пыли – все эти плоды, обещанные осени – всё, что блестит весной, обещано зиме – серебряное зимнее солнце – Канада, я знаю, что ты зелёная – и прогуляться по лесу! – ветер сдувает пыль с Цезарей – что я, где… и мои книги о любви? всемирный корабль – обновляет розы – (по поводу войны) я бы сгорел от стыда, если бы позволил Европе вовлечь меня – пусть хоть умрёт, у меня нет времени – вдали от братьев моих и от шаров – я в восторге: сегодня его стиль пропитан гениальностью, что же до его стиля вчера, то он показался мне дальновидным, а что касается его позавчерашнего стиля… – в самом себе мне нравится… в памяти у меня хранятся двадцать стран, а в душе я ношу с собой цвета сотни городов – персидский соловей насвистывает своей розе – на азиатских суднах и на нежных слонах – перо моё дрожит и трепещет – я всегда взволнован – читать мои книги опасно для тела – вздохнёт большинство женщин – жирный мозг, остроумие, царапающее стекло – мысли мои как боа – то, что у нас, современных людей, в сердцах, заставит вздрогнуть сильнейшего – солнце раскрашивает красным Россию – великолепная лампа солнца – нефтяные регионы – и все звёзды кружатся и крутятся без скрежета трансмиссии – только бы я мог улететь так же далеко по вашим следам – разве я где-то – отправился под (на) в путешествие мысленно-лиственное – звёзды кружатся и поют, словно лимузин – ухожу под папоротники – у подножья сосен – как всё-таки я не в полях! – … и я плыву к тебе на красивом трансатлантическом корабле – Доколе? Доколь буду я медлить…? – призраки вокзалов – устье – вдали от шаров и мужественен – переселенец – дух независимости – текущий счёт – энтузиазм – прощай, тепло моих двадцати лет! в красивое время года – никель — Тоска – стирает позолоту с моих клеток – Безумства причудливой апрельской луны – Большой мальчик – светлый мой волосяной покров , переселенец таков , вдали от шаров – установленный на досках – В светловолосом Мэриленде и вдали от шаров на моём мизинце — я дышу чрезмерно ровно-равно (как и) задыхаюсь – сердце моё, помчимся же галопом – я чувствую, как в моём влажном мозгу плавают червистишия – я на мели, воображение, безумство потеряло своего танцора – шалопай – характер – Честным я стать могу, а вором я стал – сердце моё, помчимся же галопом, и я буду миллионером – я просыпаюсь лондонцем, а засыпаю азиатом – лондонец, монокль – фурор и фурия – о вы, узнавшие меня, следуйте за мной по жизни – ветер меня подстёгивает – я нервный – я вновь надел свой пояс совести, моё предназначение — жизнь, у меня крепкие мускулы – вздутия – аристократические салоны – вазы и медальоны – грек – главным образом – предтуберкулёзный – я был к тому же поэтом судеб – гальванические дуги – межпальцевое пространство – многоцветковые розы – образцы – количество – комната, ваза с воздухом, с атмосферой, с пьянящим кислородом – я был богатым и бедным, деньги дали мне возможность отведать редкой тоски и свежего желания – в душе я ношу груды локомотивов, снесённых столбов, металлолома – псевдо-Ллойд, золотое перо – так называемый – глаза на задвижках – пустой колос поднимает голову, Наполеон опускает – вот дитя, мужчина и женщина в… – счастлив, что рождён – счастлив вследствие биологической закономерности – Виктор Гюго – величайшая машина XIX века для производства стихов – выброшен на берег Японии – во мне глубоко укоренилась мимолётность – во мне ссорятся тощий и толстый – Господь, целомудрие нас изнуряет – ветерок, принесённый весной, как кит я дышу тобой – я прихожу в ярость, если вижу кого-нибудь, одетого лучше меня – расскажите мне, где вы спите, чтобы я мог улететь так же далеко по вашим следам – королевы аквариума (рыбы) – как же красив снег, боженька над нами не посмеялся – двойное сердце, четверной мозг, розовый колосс, и зеркало мира, и машина для производства стихов – в те дни, когда я был пловцом – кубисты рисуют так, что их полотнам явно не грозит пожар – сидел, как гитарист – я чувствителен до неврастении и груб настолько, что могу врезать себе кулаком по зубам – мужчина, старик, девушка, ребёнок и младенец – абстрактный и озорной – готов поспорить, что нет такого чилийца или обокца , который мог бы сказать мне: «Благодаря моему росту и цвету кожи я ощутил однажды такое, чего Вам испытать не дано» – Пусть придёт тот, кто думает, что похож на меня, и я плюну ему в морду – моё искусство самое сложное, потому что я его обожаю и на него же гажу – глаза женщины, шея быка – великий раскованный – гадюка и кисонька – зубы с коронками блестели у него во рту, словно золотые статуи – львы умерли… – и всё-таки отдам я тебе золотые лифты – носороги, пузатые котлы, братья мои по толщине – когда солнце умирает в лесу – безумней всех безумцев, вот кто я – и я осматриваю тебя всеми специалистами – Боже мой! Когда я думаю о том, что мне тридцать, то становлюсь дикарём – люблю кровать, ведь это единственное место, где я, будучи живым, могу, как кошка, притвориться мёртвым и всё-таки дышать – после бурных гулянок я слышу голоса словарей… – даже если все паровозы мира засвистят одновременно, им всё равно не выразить моей тоски – наверное, я король неудачников, потому что я совершенно точно чей-то король – всё тот же и изменяющийся – я перехожу с… к сферам… – атлетическая меланхолия — Вытерпеть мысль – мечтая о Сатурне – я уже помышляю о других читателях – мне плевать на искусство, однако ж если бы мне довелось познакомиться с Бальзаком, то я бы обязательно его поцеловал – сердце обнаруживает, а голова придумывает — Сиськи, слоны нежности – Чёртово дерьмо, падаль, мерзавец! – В страстях моей души оживает каменный век – Природа, я твой слуга – Нерон цветочного партера – пришло время запеть из глубины души – потоки воспоминаний – сердце сердец – убирайтесь восвояси, жалкие специалистишки – я яростно совершаю… – химеры весны – и сменить рубашку – моя ржущая молодость – умершие от цвета – в воздухе, очищенном вулканами – светловолосый колосс, светловолосый гигант – вошь рождается на орле, а дурак – во дворце – и вплоть до супружеской доли жены – Филадельфия – линия, связь – мне посчастливилось… Суверенный папоротник Эйфелевой башни, прощай… на рейках, как птицы, сидят любовь и апрель невзначай – позади фабрик – котёл паровозов – Венера в садах – ослепляя флаги – лёгкие – действительно электросемафоры! Велосипедисты, рычаги – контрабанда шкур – мощный – внешний – кожный покров – …сверкал на поверхности вокзалов – играть в Мэриленд – …до самых корней глаз – дым, я вижу Ваш игривый вихрь – не было ещё художника, который повесился бы перед розой – кислород, я чувствую, что я розовый – старые… с фабрик – кидать камушки – стихи, которые вынашивал девять лет, как слона – никто, слышите меня, никто… – запачканный солнцем – почему бы актёрам не начать читать греческие и латинские стихи? Пастбище луны – когда заря переодевала ледники в новые тоги – принятый, приёмный стих – внутри ферм — В печальной красоте сумеречной тучи Луна мечтала как слоновье сердце Сен-Лоран под бременем мостов – особенно я отметил нравственную чистоту месье Жида, в прислуге у которого состояли исключительно женщины – стихи, которые вынашивал девять лет, как толстокожее животное, и семь раз перекрашивал в волнах сердца – трубы, дымите, смолите, трубы, красотки лохматые, большегубые! – моя жертва цвета, похоронные картины, ваши наряды и гарнитуры , в царстве мёртвых поставляют вам кроты, сестра моя, радужность меха и шкуры – твои территориальные воды — Ах, Боже мой! Что за лета ́ , что за весна! … пальмы и здания – заводов создание – … как угольщик-красавец – … и твои президенты мне по нраву – жаль шедевров – полный сил спешу я любоваться твоими домами – это я, твой Краван ураган Я чувствую, что я порозовел, и полный сил спешу я Любоваться Америкой с новыми велодромами Моё большое естество – на велосипеде — Ну что с тобой случилось, милый мой, меланхоличный людоед? Откуда тень такая, будто женский глаз, как угольщик-красавец – не хочется мне больше этих сумрачных прикрас — А ты, мой ветер ледяной, тебя я люблю до безумия: внутри ребёнка он обитает и мимоходом застаёт в зыбучей Сумеречной красоте угрюмой тучи Луну, что, как сердце слоновье, мечтает! Уже пять лет ты сам не свой, я не хочу стареть – поставщик судов – мой избирательный бюллетень – … посуди сам – поэт-дровосек – честь – со странностями – гениальность съедает килограмм моей плоти в неделю – еженедельник – ожирение сердца, дородность – примерно 200 франков, наличные средства на моём счёту, банк – общая сумма – буквально сумасшедший – … много надеяться – Ты заключаешь озёра под бремя мостов – я смотрю на смерть через мои иллюминаторы – Обесцвеченные фонари – мореходный дух – вторить — Я человек сердца , сомнений быть не может в этом деле; И всё же… (отели) Прошлое взревело, как бык – у меня в бронхах воздух – … наполняет грохотом винты – … как белое авто… – молодой тяжелоатлет – Проклятие моей Музе – любовь на её помостах – коробейник – температура – вкратце – опля! – французско-британский – почтовый перевод — Прославление скандала (Нью-Йорк, твой муниципалитет) – вечный Авриль (тенор) стоит на помосте, и по сравнению с ним, как же бесчувственно всё, что говорят! – У духа есть частички, а у души (сердца) – стороны – мои паспорта – грубость – обескураженный – в час, когда зажигаются окна в конторах – фонари зажигают свои присыпанные землёй звёзды – Пуэрто-Рико – и засыпает оливковое дерево – слон-пророк – моя техника ног – суверенный папоротник Эйфелевой башни. Я весь и весь в наводнении – поплакав, суметь разорвать слёзы в клочья – Мне нужно пуститься во все тяжкие – я дитя своей эпохи – организм — Я тот, кто я есть: младенец одной эпохи. Сердце моё растрясли, как бутылочку – С энтузиазмом и побыстрей перейти к самому что ни на есть полному разложению — Я прекрасная Флора, Лоренцо Медичи Я мысленно нежен – создание – убить самую мысль о нём – учёный, пахнет ветер кручёный – фурор и фурия – бабушка бабочки – я люблю глаза: теннис, … футбол, бильярд прерий – живот мой освещает гостиную, находка для воров — Когда я думаю о… кровь победителей закипает в моих жилах — Какое отношение имею я к вашим жалким противоречиям? – Весна в ветвях – сифилитический а́тлас – Господи, Господи, я отклонился? и в те дни, когда я был пловцом – вчера, вспоминая тебя, я обессилено мечтал – корсет роз – костяк, брильянты, камни для сексуальной привлекательности – листовой табак – Шаранта, ветви твои и мхи – звезда Эквадора – прошлое с гневным взглядом – подросток и взрослый – описательная орнитология – органы, светящиеся личинки – мой торс – прошлое с гневным взглядом, будущее с золочёными перьями – увы и ура! – окаменение – я скручиваю воспоминания из обломков котлов – моё лошадиное брюхо – не забудь уйти – то ли золото, то ли вол – судьба, я раздавлю тебя – а где же памятник моим кражам, моим проделкам? – искусство, живопись предали меня – нежные органы женщины – я вытянул ноги на мху – Какая погода нужна тебе живопись, и что тебе надо взамен? Желания, вы покинули меня полумёртвого на стуле – обладание – опасная лень – я резвлюсь на травке – прими оскорбление избранного – кристалл луны – романтика борцов – плод негритянки – мои сияющие ноги, их сияние – Пример несправедливости – смысл хитрости – сокровище взломщиков, светских людей – тысяча в одном – столп безумства — среди груды годов Я скручиваю воспоминания из обломков котлов – очаровательные папоротники – я заряжаю стены своим присутствием – строчки Рембо пролетают со свистом – Я пойду взгляну на Вулворт [177] : он так огромен, что если ходить по улицам в районе нижнего Бродвея, то никак нельзя понять, ходишь ли ты вокруг Вулворта или Вулворт ходит вокруг тебя – земля когда я буду спать в твоём пальто – законы искусства остаются, правила отпадают – Моё садоводческое сердце – Стоит самому подлому или самому пьяному человеку сесть на скамью, как он становится судьёй – Вы не понимаете, я Мюссе, Бетховен, человек, который устроил скандал на улочке Рекюлет – прозаик с размеренной поступью, поэт с медвежьей походкой — На скамейки в скверах среди странных жертв Садится поэт, на инвалидов похожий – Атлас без мира, перегруженный тоже И не говорите о влиянии, я всегда удивлялся, почему это у меня только одно лицо – Смерть даже величайшего из людей не может остановить поезд – Запомните, что мой вес приводил меня всегда в отчаяние – вихревой – луна служит мне окружением – мои обязанности – я не свинья – обладая раскалённой гениальностью, я был пунктуален – моя Рене [178] , когда ты будешь умирать – в Балтимор на корабле – химеры весны, призраки лета – Какой из грустных миров наполнен спокойствием моего сердца? – в небе, разносчике ветров – слон, душен он – Как люблю я скакать по весенней траве – Единственное критическое замечание, которое можно сделать по поводу этих картин, – это то, что бросаться на шеи сиим художникам совершенно не хочется – бижутерии – необузданный убийца – создание – в глубине души я… Помрачневшее солнце висит ещё тёплым шаром в море – Маникюр, верни мне мои дни самодержца, мою мораль и мой вкус – … плохонькие спектакли – Сколько раз создавал я сенсацию – я заряжал стены своим присутствием, как любовью тело – Что же это! Ручей поёт, тигр рычит и сосна шумит? – исполинские сердца – если я, словно сумасшедший, говорю о Христе и о Вагнере — Посреди разрушенного инвентаря годов Я скручиваю воспоминание из обломков котлов – тысяча моих сердец принадлежат тебе – параллелограммы – неживая улыбка – … и львиный зуб – хмурый и забитый камнями – материнская капуста – в моих мечтах машины ездят колоннами – нередко по вечерам просыпается вор – Эх! Каким бы большим ты ни был, люди с тобой всё равно не считаются – мечтатель как онанист – я управляю своими глазами, как королевствами – любовь, что быстрее почты – Бедняга Горв багров – Почему зовёшь ты меня бедняком? – Потому что ты есть на свете – жизнь не стоит того, чтобы её проживать, но я стою того, чтобы жить – у меня такие губы вовсе не потому, что я кого-то загубил – немногие понимают, что для того чтобы есть бифштекс руками, нужно быть масоном или русским князем, но лишь единицы отдают себе отчёт в том, кем нужно быть, чтобы хотеть стать простолюдином – Счастье не в моей голове, а в моей молодости – Бог-тиран – У каждого втайне есть мысли о Боге, как и туалет, который тоже есть у каждого – математик, которого встряхивает от газов – слишком долго мечтать опасно для тела – если я гениален, то это необыкновенно забавно, а я вне всякого сомнения гениален, и подумать только: люди частенько видят гения (ведь если верить словарю, гениальность – это величайшее из возможных достижений человека), который не может понять самого себя! — Боже, ну и дурак! — Церкви ваши непорочные музыкальные каноны Подвергаются физическим законам заставлять секретарей – переезды я … – Почему вы меня любите? – По должности – Я яростно желал дождя – А почему пожалуйста? – Чтобы привлечь ваше внимание и, таким образом, оживить эти вялые игры в беседу – Ваши глаза поражают меня, как агат в оправе золотой печати ресниц (О, эти взаимные тонкости немощности!) Врум-врум-врумврум!!! В чём, по-вашему, смысл этих врум-врум-врум? – Дорогая мадемуазель, дорогая моя некто, чьё расположение духа настолько не поддаётся определению, что в устном языке для него не существует даже выражения. В остальном же крайне важно не путать их с тарам-парам-турум-парам – Какой же Вы весельчак – Я был серьёзен, но лишь вследствие извращения … все, что хотите. А вообще расскажите мне, откуда Вы пришли, куда идёте, назовите мне Ваш возраст, Ваш вес, сумму в наличных, которую Вам дают на карманные расходы, и опишите Вашу общественную значимость – когда литорины раскроют свои крылья – Из меня никогда ничего путного не выйдет, мои родители забыли включить в моё воспитание религию – Почему Вы не пришли, когда я Вас звал? – Сама по себе мысль не является движущей силой – Манеры умерли – я стал лучше себя понимать с тех пор, как смотрю на всех остальных – я чувствую стенания стен – Если бы можно было отдать бразды правления над вселенной Гёте, звёзды съехали бы с катушек – чары в стенах – я не лишён величия – я черпаю силу во вдохновении, а пою я почти по внезапному призванию – я проигрываю гамму гантелей, друзья не дадут соврать, мои жирные щёки становятся впалыми за несколько часов – когда садовник и светский лев появляются во мне одновременно, я корчу кислую рожу, потому что у меня всего лишь один рот – Иногда, когда 2 или 3 личности пытаются высказаться в ту же самую секунду, я просто-напросто начинаю смеяться. Вы поймёте меня лучше, если я расскажу об этом поподробней: например, один юноша показывал мне стихи своей возлюбленной, и это, разом пробудив во мне скептика и влюблённого, страшно меня рассмешило, на что он в свою очередь обиделся, и что рассмешило меня пуще прежнего, поскольку во мне ожил хулиган. Наконец, почувствовав приближение главного, отпетого хулигана, я стал буквально покатываться со смеху – Я презираю его, ведь за десять лет у него не изменился вес – я боюсь, как бы у его ног не было антиподов – я красный от удовольствия – духовный человек: тот, кто умеет сражаться в ночной рубашке – мускулистый мозг, прямо как бык – нагромождение звёзд – (я люблю) я сажусь с… – я чувствую, как возрождаюсь к жизни во лжи – переложить тело на музыку – набить мои боксёрские перчатки локонами женщин – Бог лает, нужно открыть ему дверь – я шёл среди дураков – локомотив, Венера лесов, спит среди колосков (труб и столбов) – Горничная, Венера, лилия прихожей – Господи, борода у меня что сорняки, и ноги у меня воняют – ещё… ещё громче, чем отъезд – прощай, Нью-Йорк, я здесь проездом – Костяк стран составляет топографию костей – в тоске я травоядный и плотоядный – что взять за основу моей системы мира: травинку или ляжку борца? – Нью-Йорк… миллионы восторженных – я только что бросил себя в Сантьяго – И позвони мне – Когда свет машин подействует на мой череп так же, как солнце – мне было стыдно, что я белый: белый человек ведь даже не труп негра – я еду в Буэнос-Айрес, чтобы быть несчастным – воспоминание, растянутое пивом – скумбриоцефал – я мечтаю о желудочной эволюции в Нью-Йорке – я ласкающий безумец – в моём воровском зрачке кошка сверкает когтями – и кирпич со старым голосом – художник, рисующий исключительно чистыми цветами – это как литератор, который постоянно чертыхается – прибор для мечтаний – я шёл за луной и смотрел, как она становится американской – время проходит, как исполин – действие солнца – плясать с бутылками и бочками – он не тот, кто может меня понять, потому что тогда он был бы мной – какая ты после каждого дождя? (умершая) – микробы музыки – я перестал спать – в этой деревушке, где больше нечего красть – его щёки ни о чём не раздумывают – этот юноша кажется ответственным – те молодые люди, которые задерживают – моя ненависть к труду – отравление любовью, похожее на отравление табаком – уподобиться сигарете – если бы только во мне видели швейного ангела, когда я штопаю носки – иногда так и хочется, чтобы матери побросали своих младенцев – у меня, в конце концов, и предрассудки есть! – приношу свою голову и жизнь – полноценный мужчина – Господи, я тебе ровня – сокровища грубости – ваш светловолосый исполин – отец и мать, вот забота! – я так преуспел, что даже боюсь, что меня раздавят на улице – я внушаю доверие – было бы непристойно отдыхать от совершенства – мне нужно поменять голову, а для этого придётся слушать много музыки – я безумно веселюсь – я олицетворяю мебель и игроков – Расскажите мне что-нибудь интересное – Мадам (необыкновенная глубина, смешанная с парижской лёгкостью и моей собственной шуткой) – Сцена линий на ладони – я купаюсь в золоте моих часов – я умею поблёскивать, как жемчужина: я вхожу в естественнонаучный музей или же отправляюсь рассматривать макеты Парфенона – Краван, Гольпеадор [179] – отдайте мне Ваш нос – Если Вы мне откажете, я брошусь под колёса луны – она дышит, как капуста – для художника живопись – это железистые выделения – среди образованных людей встречаются одни только богатые бедняки – я говорю на языках со своим собственным акцентом: я родился светлым блондином и постепенно стал брюнетом – эта книга определённо нашла своё место в современном переизбытке товаров – раз в год надо рисковать своим будущим – я с улыбкой смотрел на человека, вес которого за все эти годы ни на килограмм не изменился – мне остаётся только продать свой скелет естествоиспытателю или душу психологу — нега слонов, романтика борцов Меланхоличный людоед [180] Разве не должен был Голос этого орга́на говорить мне о Боге? Эге, Эге-гей! Hier bin ich! [181] Это я! There I am [182] : двойное сердце, стократный лоб, розовый колосс и зеркало мира. Ветерок, принесённый весной, как кит, я дышу тобой. Пусть же придёт тот, кто осмеливается заявлять, что он похож на меня, и я плюну ему в морду. Я всё, всё, всё, вы слышите, всё, всё ведь, и я забываю. Я тот самый, кто смеётся над искусством прямо-таки с невообразимой силой – да хоть насрать на него могу, вот-вот, и как раз у этого циника килограмм плоти в неделю (кстати, что вреднее: климат в Конго или гениальность?), и именно этот многочеловек преподносит вам стихи, которые вынашивал девять лет, как слона, и семь раз омывал в волнах сердца. Мать моя – женщина крайне деятельная, увлечённая, любящая пошутить, энергичная, трудолюбивая, красивая и чуточку вульгарная; у неё холодный ум и горячее воображение, моя мать невысокая блондинка – была бедна — Отец мой – темноволосый, среднего роста, с хорошими манерами, очень образованный, безбожный лентяй, страдающий угрызениями совести, * * * Я безумней всех безумцев, но я тот, кто я есть, младенец одной эпохи. * * * Фурор и фурия! Я хотел бы смеяться, кусать прохожих, разрывать свои слёзы в клочья. * * * Прощай, суверенный папоротник Эйфелевой башни * * * Шатенки, брюнетки, блондинки и рыжие – я провёл языком по их ресницам. На дорогах поднялся ветер, и прах Цезарей попал мне в глаза. * * * Я человек с самой красивой сущностью в мире. Я потратил состояние. Я жил на двадцать сантимов в день. * * * Нет паренька добрее меня, но временами и я бы приходил в бешенство, если бы царь грыз ноготь у меня на пальце ноги. * * * В памяти у меня хранятся сто стран, а в душе я ношу с собой цвета тысячи городов… * * * Ты размечтался, милый мой, меланхоличный людоед? Призраки лета, химеры весны, грустный-прегрустный атлет, Для тела опасно слишком долго мечтать и видеть сны. * * * Мать моя? Пусть хоть умрёт! У меня нет времени Химеры весны, призраки лета И дни, когда был я пловцом, неужели Прошли? Я стал целомудренней и обалделей Сокровища грубости, я чувствую вас ещё где-то. Химеры весны, призраки лета И дни, когда был я пловцом, неужели Прошли. Я стал целомудренней и обалделей. Сокровища грубости, я чувствую вас ещё где-то. * * * [183] у меня есть все привычки и все предрассудки на свете // Я был счастлив и страдал от любви; меня обожали, и я почти умер от любви к женщине, потому что прокручивал в голове всё то, что я скажу судьям, когда убью её. Я стал рогоносцем с болью в сердце и с элегантным безразличием парижского супруга [184] . Артюр Краван

Письма Письма к Мине Лой 1. Нью-Йорк, 12 июля 17 Милый друг, Хорошо ли ты спала? Артюр Краван 2. Томс Ривер, 20 июля 1917 Нынешняя пятница Милая моя, Я всё ещё не могу прийти в себя и до сих пор не очень понимаю, что со мной произошло: я упал со звезды или с дерева? Я очутился на новой орбите, и там я чувствую себя как маринованный лук в банке. Я бегаю, ем, плаваю, и такому дикарю, как я, это на пользу. Но должен признаться, что скучаю по тебе… и даже сильнее, чем ты можешь вообразить, так что только ради тебя я собираюсь вернуться в понедельник. До скорого, милашка моя. Тысячу раз целую. Артюр Краван 3. Атлантик Сити, 19 августа 1917 Дорогая Мина, Как бы мне хотелось, чтобы ты была сейчас с нами. Какое дивное путешествие! Фрост [185] Тысяча нежнейших поцелуев и Краван 4. Вашингтон, 26 августа 1917 Нынешнее воскресенье Ненаглядная моя, Я возвращаюсь завтра, в понедельник, и поскольку я ещё не знаю, в котором часу я прибуду, то очень прошу тебя остаться вечером дома. Я позвоню тебе, как только приеду. Я уже безумно по тебе скучаю. Сегодня я чуть было не придумал предлог, чтобы вернуться пораньше. Видишь, что со мной происходит… Как ты говоришь, я стал совсем глупым зверьком. Ах, до чего же мне захотелось обнять тебя, когда я увидел, как над Мэрилендом всходит луна! Не уверен, что я вернусь в более достойном зоологическом качестве: сколько всего я повидал, и как я жаждал всё это увидеть! Я придумал так много нового, и ассоциации начали сплетаться воедино. Я живу в состоянии почти непрерывного исступления. В скором времени я напишу эту вещь , и когда ты её прочтёшь, ты сможешь лучше меня понять. Ты увидишь, что в моей сущности есть нечто, чего нет ни у кого другого. Жди меня в понедельник. Изо всех сил сжимаю тебя в объятьях. А. К. 5. Нью-Хевен, 1 сентября 1917 Милая моя, Благодаря нашим солдатским формам [186] мы уже добрались до Нью-Хевена: после часа ходьбы нас подобрала машина. Идёт дождь. Мысли в голове перемешались, и я умираю от усталости. Сегодня мы переночуем в поле. Я буду думать только о тебе! Пиши мне на General Delivery, Central Post Office [187] , Бостон. Обожаю тебя. Артюр Краван 6. 2 сентября 1917, Нынешнее воскресенье, Нью-Лондон Ненаглядная моя, Вчера дождь лил как из ведра. Сегодня на попутках мы добрались сюда. До чего же нам повезло, что мы выглядим как солдаты! А ведь это только начало! Я постоянно думаю о тебе. Не забывай обо мне. Если бы ты только знала, как сильно я тебя люблю! Пиши мне в Бостон до востребования, но только адресуй письма Фабиану Ллойду. У меня нет документов на имя Кравана. Я тоже буду писать тебе длинные послания. Какая же ты милая и умная! (вот видишь!) Люблю тебя. Тысячу раз целую. А. Краван 7. Бостон, 4 сентября 1917 Нынешний четверг Дорогая моя, Если ты посмотришь на карту, то увидишь, что мы преодолеваем огромные расстояния. Как я тебе уже говорил, почти все водители соглашаются нас подвезти благодаря нашей солдатской форме и приятной внешности. Однако ж я собирался написать тебе любовное письмо. Здесь я от тебя, кажется, уже ничего не получу, потому что вчера был “Labor day” [188] . Целый день у меня это не выходило из головы, и я всё думал, что до тебя, скорее всего, не дошли мои две открытки – ты даже представить себе не можешь, как меня это расстраивает. Напиши мне с обратной почтой по адресу: Фабиан Ллойд, General Delivery, Портленд (Мейн). Прошу тебя, постарайся для меня, милая моя, иначе счастья мне в этом путешествии не видать. Когда я вернусь, я буду любить тебе вдвое сильнее. Разве не испытываю я к тебе чувства любви, дружбы и товарищества? Разве это не большая редкость? Ты, наверное, заметила, что в тот вечер на балу я был совсем не весел. Я хочу, чтобы пока меня нет, ты ложилась спать пораньше – во мне говорит вовсе не ревность (хотя всё-таки и она чуть-чуть), а забота о твоём здоровье. Обещай мне. Напиши мне длинное письмо в Портленд. Прости, что я часто пишу тебе на открытках, и дай мне знать, если тебя это раздражает. Авторучки у нас здесь нет, да и удобства по большей части тоже отсутствуют. Люблю, люблю, люблю тебя. И ты люби меня. Я уже стал красивее, и мне кажется, что это только ради тебя! Обожаю тебя и посылаю тебе всю мою любовь. А. Краван P. S. Не забудь, что адресовать письма надо на имя Фабиана Ллойда. Снова целую. [189] 8. Портленд, нынешняя среда Милая моя, Сегодня утром мы выехали из Бостона, и вот мы уже в Портленде, после того, как нас 17 раз «подкинули» на машине. Здесь я от тебя ничего не получу; я перенаправил всю корреспонденцию в Халифакс, так что пиши мне туда: Halifax General Post Office [190] , “General Delivery” на имя Фабиана Ллойда. Я живу лишь надеждой получить от тебя письмо. Эта страна становится всё более дикой. И тебя нет рядом. Я скучаю так сильно, что не выразить словами. Нежно целую тебя и говорю «до скорого». А. Краван 9. Бангор, нынешняя пятница Дорогая моя Мина, Вчера один водитель провёз нас 135 миль на север. Срочно напиши мне в Сент-Джон, Нью-Брунсвик, потому что если нам повезёт, то мы будем там уже через два дня, и я до смерти хочу получить от тебя весточку. Здесь уже почти северное одиночество. Нью-Йорк для меня – это ты, и я схожу с ума от радости при мысли о том, что скоро вернусь. Осыпаю тебя поцелуями. Жди меня. Напиши мне поскорее. На всякий случай целую тебя. А. К. 10. Медактик, воскресенье Ненаглядная моя, Сколько эмоций и ощущений пережил я с тех пор, как приехал в Канаду! Как бы я хотел, чтобы ты была со мной. Я по-настоящему люблю тебя. Я понял это только сейчас. Не забудь написать мне в Сент-Джон, Нью-Брунсвик; ни о чём другом думать я больше не в силах. Мы остановились в небольшой деревенской гостинице, и только что я слышал, как одна женщина играла старинную балладу на пианино. Не могу передать тебе, как это меня растрогало! Сегодня утром мы купались в реке Сент-Джон. Сейчас мы передвигаемся намного медленнее, потому что здесь почти нет машин, и времени на дорогу уходит намного больше. Чтобы добраться до Сент-Джона пешком, нам понадобится около пяти дней. Может быть, мы сядем на поезд. Мы ждём телеграмму, потому что у нас закончились деньги, и мы не можем отсюда уехать. Как же я буду любить тебя, когда вернусь! Я пишу идиотские письма, но надеюсь, что ты на меня не обижаешься: в конце концов, я же не литератор! Я в ярости оттого, что за все эти дни так и не получил от тебя весточки. Здесь, знаешь ли, собачий холод, а по ночам заморозки. Когда увидимся, я расскажу тебе множество смешных историй. Если бы ты слышала ветер так же, как его слышу сейчас я, ты бы знала, что ничего ещё не потеряно. В домах уже вовсю топят. Мы непременно должны вместе куда-нибудь поехать: мне по-настоящему хорошо лишь в путешествиях, а когда я долго остаюсь на одном и том же месте, то становлюсь почти что невменяемым. Это письмо я продолжу вечером – так я смогу поговорить с тобой дважды. Вот уже стемнело. А я всё ещё думаю о тебе. Ребятишки хозяина гостиницы резвятся как клоуны – просто невероятно, как сильно они напоминают мне твоих детей. Прямо как когда тошнит, и даже луна начинает походить на камамбер. Сущая одержимость. Я с нежностью думаю о твоей комнате, твоей ванной, «швейцарском ресторане» – я люблю все, что связано с тобой. Обязательно напиши мне письмо подлиннее, расскажи мне о каждой мелочи в твоей жизни. Мне интересно все. Прощай, до скорого. Чем дальше я от тебя, тем больше я тебя люблю. Посылаю тебе самые безумные поцелуи. Артюр Краван 11. Медактик, вторник Славная моя, Фросту прислали денег, так что завтра утром мы отсюда уезжаем. Пейзажи здесь не такие красивые, как в Мейне. Мы в долине реки Сент-Джон, а ты ведь знаешь, что берега рек всегда радуют глаз . Послушай, я хочу попросить тебя об огромном одолжении. Не могла бы ты зайти в “War Department” United States Local Exemption Board, 100 Division, Public School № 3, 390 Huston Street [191] , куда мы ходили вместе. Я обещал прислать им свой адрес, но поскольку адреса у меня нет, будь добра, зайди к ним и скажи, что в случае острой необходимости ты можешь отправить мне телеграмму. Я уверен, что сейчас ничего делать будет не нужно, но на будущее мне это очень пригодится. Иначе я произведу впечатление безответственного человека. Тысячу раз прошу у тебя прощения за то, что вынужден побеспокоить тебя, когда у тебя и так мало времени. Надеюсь, что ты регулярно получаешь от меня письма и что ты на меня не в обиде за мой отъезд. Знала бы ты только, как мне полезно путешествовать: уже сейчас я выгляжу намного лучше, и я стал ещё жизнерадостнее, если это возможно; точнее, я стану ещё жизнерадостнее потом, потому что сейчас я слишком сильно по тебе скучаю. Подумать страшно, как за столь короткий срок я мог к тебе так привязаться. Вчера ты мне снилась всю ночь напролёт: мне приснилось, что мы путешествуем вместе. А ты написала мне? Как же я расстроюсь, если не получу от тебя письма в Сент-Джоне! Следующий мой адрес будет более постоянным, и я смею надеяться, что ты будешь мне регулярно писать. От тебя новостей много быть не может. Напиши мне и скажи, что ты меня любишь; но прежде дождись моего нового адреса! Не забывай обо мне, ведь я не только не забыл о тебе, но и люблю тебя ещё сильнее. Когда вернусь, я сойду с ума от радости. Я постараюсь устроить дела так, чтобы мне не пришлось больше уезжать из Нью-Йорка. Души в тебе не чаю. Посылаю тебе всю мою любовь. Артюр Краван 12. Норд Сидней, воскресенье Дорогая моя Мина, Я был на почте Сент-Джона, но конверта от тебя там не было. Я ужасно огорчился. Я заказал пересылку писем до востребования на адрес: General Derlivery [192] , Порт-о-Баск, Ньюфаундленд. Вчера вечером мы должны были быть уже на корабле, плывущем в Ньюфаундленд, но нас задержали пограничники. Нам нужно получить специальное разрешение от американского консула в Сиднее, а следующий корабль отправляется только во вторник вечером. Если же и тогда нам не дадут разрешения, что было бы странно, то мы сядем на поезд до Монреаля, а оттуда вернёмся в Нью-Йорк. Сейчас мы в самой крайней точке Новой Шотландии. Я совершенно не понимаю твоего молчания. Разве ты не собиралась написать мне в Порт-о-Баск Вполне очевидно, что мне придётся отплатить тебе тем же и прекратить всякую переписку. Всего наилучшего, А. Краван 13. Порт-о-Баск, 22 сен17 Милая моя Мина, Наконец-то я получил от тебя небольшую открытку, и то она дошла с сильным опозданием, поскольку ты забыла поставить пометку “General Delivery”. В любом случае мне было очень приятно её получить. Я уже думал было, что кто-то наговорил про меня гадостей и убедил тебя порвать со мной. Скорее всего, твоего длинного письма я уже не получу, потому что в понедельник утром мы уезжаем на Лабрадор, и на сей раз это наш конечный пункт назначения. Оттуда возвращаться в Нью-Йорк не намного дольше, если плыть на корабле по маршруту Беттл Харбор – Сент-Джон и Сент-Джон – Нью-Йорк. Если ты хочешь действительно меня порадовать, тотчас же напиши по адресу: General Delivery, Battle Harbour, Labrador [193] . Я страшно расстроился, когда узнал, что ты болела, бедняжка моя. Тебе следует гулять по часу в день и ложиться спать пораньше. Ты выглядела изнурённой, ещё когда я уезжал. Я же здоров как бык, и моё воздержание тому явно способствует. Здесь я многому научился, но не в том смысле, в каком принято понимать образование. Я тебе говорил, что хочу сделать «кое-что», и хотя ты надо мной смеёшься, я всё же почти у цели. Я никогда столько не «бредил», как за последние 3 или 4 месяца. Но ты наверняка не веришь ни единому моему слову. В Новой Шотландии я видел закат, который мне никогда не позабыть. А ты? Ты всё ещё продолжаешь [194] . 14. Керлинг, нынешняя среда Милый мой друг, Наконец-то я получил твоё письмо, адресованное в Порт-о-Баск. Как ты могла мне не поверить? Ты меня оскорбляешь! Эта история с женщиной – полная гнусность, я этого так не оставлю. Попробуй узнать какие-нибудь подробности у того мерзавца, который тебе об этом нашептал, и он, конечно же, скажет, что сам ничего не видел и лишь передал слова другого человека. Тогда спроси у того другого, а заодно и у остальных, и всё сразу же прояснится. Как ты вообще могла поверить таким сплетням? Когда я вернусь, тебе придётся назвать мне имя клеветника, и мы тотчас же ему позвоним, так как я требую внести ясность в эту ситуацию. Единственным утешением мне может служить лишь то, что тебя это задело. Я бы точно так же жутко страдал, поведай мне кто-нибудь нечто подобное о тебе. Теперь же, когда я оправдался (поскольку у тебя нет ни малейшего права подвергать мои слова сомнению), посылаю тебе нежнейшие поцелуи, которые ты можешь с чистой совестью принять. Страстно любящий тебя Краван 15. Нынешнее воскресенье Ненаглядная моя, Я вновь пишу тебе письмо. Я так скучаю по тебе, что это становится невыносимым. Увидимся ли мы снова? Временами меня начинают одолевать сомнения. Ужасно, просто ужасно! И нет мне утешенья при мысли о том, что ты так и не узнала, как сильно я тебя люблю. Теперь, когда уже поздно, мне кажется, что я не полностью раскрыл перед тобой душу. Я мог бы часами лить слёзы, но ты ведь знаешь меня, я слишком боюсь отдаться чувствам. Я человек крайностей, способный на самоубийство. Я только что узнал, что связь восстановят через день или два. Так что пиши по адресу: Артуро Краван, General Delivery, Мехико, Мексика. Не забудь написать General Delivery. Прощай, нужно уже отправлять письмо. Напиши мне без промедлений в Мехико. Я тебя люблю, люблю, люблю. Я передаю письмо с другом – так оно дойдёт быстрее. 16. Нуэво Ларедо, 18 дек 1917 Ангел мой, Мне ужасно тоскливо, да так, что почти за себя стыдно. Я трус или неженка? Я даже не могу ответить на этот вопрос. Только что в гостях мне чуть ли не пришлось встать из-за стола, потому что хотелось плакать. Ах! У меня саднит в горле, а мне даже нельзя расплакаться в присутствии посторонних. И потом, у меня сейчас необычайно ясное состояние. Боже мой, только бы ты сдержала клятву! Ты лишишь меня всякого доверия к жизни раз и навсегда, если солжёшь мне. Я не вправе сомневаться в твоей искренности; тем более что я тебя уважаю; но я действительно схожу сейчас с ума. Напиши мне как можно скорее по адресу: Артуро Краван, General Post Office Delivery (не забудь!), Мехико, Мексика. Умоляю, отбрось свой скепсис; иначе ты причинишь мне много боли и разрушишь чары. Ты помнишь, как мы радовались, словно щенки, когда помирились после многодневной ссоры? Чего бы я только ни сделал для тебя сейчас, будь у меня возможность увидеться с тобой! Когда сядешь писать, напиши мне письмо подлиннее, чтобы утешить меня. Если бы ты только видела сейчас моё лицо! Я боюсь не жизни, а жизни без тебя. Н забудь, что у меня нет больше ни души в этом мире и ты – единственная, ради кого я живу. Напиши мне длинное письмо и ещё отдельную маленькую записку на случай, если конверт потеряется. Мне будет очень горько , если я не получу от тебя весточки. Представь себе, что даже сейчас я мечтаю о том, чтобы вернуться… Ты наверняка будешь смеяться и скажешь, что я просто не привык к несчастьям. Как мне здесь одиноко! Я всё ещё жду, когда восстановят дороги, а потом я, может быть, поеду в Монтеррей и останусь там до отъезда. Я не берусь описывать тебе моё состояние – всё бы выглядело слишком мрачно. – И не говори мне, что ты что-то от кого-то узнала. Я никогда не совершал ничего такого, что можно было бы считать ошибкой. Это нелепо, но меня до сих пор преследует мысль о том, что тебе могли рассказать что-то ещё, ведь мне так грустно, что мне кажется, будто на меня свалились сразу все несчастья. Напиши мне лишь о хорошем, мне сейчас это так нужно. Я только что перечитал написанное. Письмо звучит холодно, бесчувственно [195] . 17. Нуэво Ларедо, Мексика Нынешний вторник. Милая моя, Дороги восстановили, и завтра я еду в Мехико. Сразу же напиши мне по адресу: Артуро Краван, Lista de Correos [196] , Мехико, Мексика. Посылаю тебе фотографию, сделанную для моего мексиканского паспорта. Ты увидишь, что я немного изменился, и что одежда у меня в плачевном состоянии; посмотри, как порвался пристежной воротник. Я дрался с этим придурком Корнеллом [197] и клянусь тебе, что победил я. Я пишу в спешке, потому что хочу сейчас же отправить это письмо с американским судном, чтобы оно поскорее до тебя дошло. Мне остаётся лишь повторять тебе, что я люблю тебя до безумия и что мне необходимо снова тебя увидеть. Если от меня не будет вестей в течение нескольких дней, не беспокойся: я буду в поезде, а из Мехико почта идёт до Нью-Йорка на два дня дольше. Как только появится возможность, я поеду в Буэнос-Айрес. Говорят, что Аргентина, Чили и Мексика собираются объединиться для поддержания нейтралитета. А я как раз скоро буду в Буэнос-Айресе. Я бы перевернул землю, чтобы только вновь тебя увидеть. Обожаю тебя. С ума по тебе схожу! До скорого. Так бы тебя и съел. Артюр 18. [198] метров. Мы встретимся в Буэнос-Айресе. Я улажу дела в Мехико, продам моё дело и уеду. Ты поклялась приехать. Вот увидишь: я ангел и слон. Прямо сегодня начни оформление бумаг для получения паспорта . Это всегда занимает много времени. Как только документ будет готов, тебе останется лишь проставить визу. И не слушай никаких второсортных советов. Я пророк новой жизни, и лишь один я живу по-настоящему. Ты меня не знаешь: я не был достоин самого себя в Нью-Йорке. Но всё это дела давно минувших дней. Видишь ли, я считаю тебя совершенно исключительным человеком, и я тебя . А ты же знаешь, как скуп я на комплименты… Ты как-то сказала, что у меня на руке написано невероятное нахальство, что ж, моим рукам это действительно свойственно. Передо мной сейчас твоя намокшая фотография, и я люблю тебя так страстно, как ни один мужчина никогда не любил ни одну женщину. Я совершенно измучен оттого, что слишком часто о тебе думаю, и мне не удаётся даже закончить письмо. Мне всё кажется, что я забываю что-то главное, что-то, что не поддаётся определению, что-то вечное, в чём ты должна мне поклясться… До завтра, прекрасная моя любовь. Когда будешь звонить моим друзьям, передай им всем от меня привет (особенно Аренсбергу [199] ). Готов задушить тебя в объятьях. Артюр P. S. и прости, пожалуйста, я хотел бы попросить тебя заняться моими делами у Бекманов, потому что иначе там всё сорвётся. Я потерял адрес де Зайаса [200] . Ты можешь мне его дать? На всякий случай напиши мне сразу же маленькую записку в Мехико до востребования. Моим страданиям не будет предела, если я ничего от тебя не получу! 19. Мехико 22 декабря 17 Ненаглядная моя, Не могу больше. Я схожу с ума от ярости и бессилия. Если бы ты только знала, что со мной творится! Я погибаю от любви к тебе. Ах, если бы только можно было умереть от слёз, как умирают, вскрыв себе вены. Какая безмятежная смерть! Если бы я мог увидеть тебя хоть на пять минут и рассказать тебе, что нужно сделать, чтобы наша встреча состоялась. Я в ужасе, как осуждённый на смерть, я даже не могу довести до конца ни одной мысли. Возьми у мадам Мейер почитать переписку Альфреда де Мюссе с Жорж Санд. Эта история про меня – всё, разве что кроме измены. Никогда ещё в жизни мои инстинкты и мысли не выражались так грубо, как в тот год, когда мы с тобой познакомились, именно этого я и боюсь. Ты была нежнейшим ангелом, и вот я тебя потерял. В глазах у меня беспрестанно стоят слёзы. Я стал жалок. И подумать только, что ты сомневалась в моей любви! Ты знаешь, на пути в Буэнос-Айрес я, скорее всего, буду проездом в Испании. Можешь вообразить, какие у меня сейчас неприятности! У меня ни за что не хватит на это денег, но я всё равно не отступлюсь от этой мысли ради тебя. Очевидно, другого пути нет. Я целыми днями на ногах, пытаясь всё разузнать. Представь себе, каково будет моё отчаяние, если после всех этих чудес самоотверженности – ведь мне и вправду придётся сотворить чудо – ты туда не приедешь. Голова моя этого не выдержит, она и так уже не в порядке. И не думай, что я пытаюсь разжалобить тебя; я не рассказываю тебе и половины правды. Я проплакал целые сутки, когда уезжал – одно это уже свидетельствует о том, как сильно я тебя люблю! Мочи больше нет смотреть на фотографию. Ах! Что за Рождество! Я и представить себе не мог, что можно так страдать, и я начинаю опасаться за свой рассудок. Не знаю, что тебе написать, потому что всё кажется пустым, когда тебя нет рядом. Я буду писать тебе каждый день, но письма идут так долго; да ещё и цензура их задерживает. Это ужасно. Если бы ты разделила хоть четверть моих мук, как бы сильно ты меня любила! Пиши мне: Артуро Кравану, Lista de Correos, Мехико, Мексика. И молись, молись за меня всё время и изо всех сил. Я раздавлен, и виной тому только мысли о тебе! Всё остальное мне безразлично. Миллионы и миллионы раз целую тебя и посылаю тебе всё-всё, что невозможно выразить, не обняв тебя. И снова я плачу. Твой Артюр 20. Не могла бы ты мне как можно быстрее прислать экземпляр The Soil [201] , со статьёй о поединке между Джонсоном и Краваном [202] . Его можно достать по адресу: 5-я Авеню 489. Отправь его на имя господина Энрике Угартечеа, Escuela de Cultura Fisica [203] , улица Такуба 15, Мехико, Мексика. Искренне твой. А. Я постоянно бываю здесь. По этому адресу меня всегда можно найти. 21. Мехико, 24 дек 1917 Голубка моя, Завтра Рождество, но тебя здесь не будет. Сегодня мне кажется, что я схожу с ума, и не думай, что я преувеличиваю. Я должен был сегодня отправиться на корабле в Южную Америку, но я передумал ехать. Мне ни за что не перенести этого путешествия, говорю тебе, я лишаюсь рассудка. Уехать ещё дальше от тебя – не может быть и речи. Ты непременно должна приехать ко мне сюда, иначе я за себя не ручаюсь. Я должен был поехать в Испанию, но боюсь, что ты воспримешь эту поездку как попытку сближения. Послушай, неземная любовь моя, если я всё ещё тебе дорог, то ты отправишься в путь, как только получишь это письмо. Мои родители не позволят мне уехать из Мексики [204] . Мы больше никогда не расстанемся. Ах, если бы ты только могла стать моей женой! После встречи с тобой ни одна женщина не кажется мне привлекательной, особенно в том, что касается душевных качеств, а ты же знаешь, что всё остальное мне не важно. К тому же я дал обет целомудрия, и соблюдать мне его будет не сложнее, чем бросить курить. И никогда впредь, никогда в жизни, если Богу угодно, чтобы мы с тобой больше не увиделись, я даже не поцелую ни одну женщину. Слышишь меня, Мина? Я клянусь тебе. Ты меня совсем не знаешь; временами я бывал мерзок, но я ведь обещал измениться. Прости меня, Мина, я был мужчиной, но клянусь тебе, что я стал ангелом. Оставь свои доходы детям, я заработаю нам на жизнь. Не надо ехать в Буэнос-Айрес, мне кажется, Аргентина скоро вступит в войну. Отправь с обратной почтой номер The Soil с матчем Джонсона на имя господина Энрике Угартечеа, Escuela de Cultura Fisica, Такуба 15, Мехико, Мексика. Прошу тебя поторопиться, это очень важно. Если ты вдруг захочешь сделать мне сюрприз и сесть на поезд, то ты сможешь найти меня там, да и писать мне тоже лучше туда, чтобы не вызывать подозрений у матери. У всех газет тоже есть мой адрес. Не забудь сказать мне , приедешь ли ты или нет и когда . Ты ведь помнишь, что ты мне обещала приехать сюда, если не поедешь в Буэнос-Айрес, но даже если ты всё-таки туда собираешься, отсюда дорога будет стоить намного дешевле. Представь себе, что письма доходят за месяц, а тебе потребуется каких-нибудь четыре или пять дней! От этой мысли можно рехнуться. Я ужасно похудел и перестал спать по ночам. Пиши мне как можно чаще. Если приедешь, не забудь взять с собой посылку. Я смогу заработать для тебя много денег. Ответь мне, и умоляю, сжалься надо мной, не пиши мне, что всё по какой-то причине кончено. Вдобавок ты мне обещала ничему не верить, пока я сам тебе всё не расскажу, и если бы ты меня сейчас видела, ты бы точно меня пожалела. Ах, если бы только по адресу: Артуро Краван, Отель Хуарез, улица Такуба 81, Мехико, Мексика от тебя пришла такая телеграмма: «Приеду через месяц» или что-нибудь в этом роде, я бы прыгал от радости. Целую навечно. 22. Мехико, Рождество 1917 Dear Mina, I shall write to you a few lines in English and then in French as I surely master this language a little bit better. I only wish you could read Spanish because only in that idiom I can really express my feelings [205] . Да, мне следовало бы писать по-испански. Бедная моя Мина, как же я по тебе скучаю, это невыносимо. Моих страданий не описать человеческим языком. Иногда мне приходится изо всех сил трясти головой, чтобы убедиться, что я не лишился ещё рассудка. Я ужасно боюсь свихнуться. Я почти перестал есть и ни на секунду не могу сомкнуть глаз. Это настоящая пытка, которую мне не вынести долго. Или ты приедешь, или я поеду в Нью-Йорк, иначе я покончу с собой. Я в отчаянии. Вчера я проплакал два часа напролёт, а сегодня я даже и не знаю, что может произойти. Приезжай. Я во власти редчайшей любви, это похоже на встречу с истинным гением, которая бывает лишь раз в пятьдесят лет. Я хочу провести с тобой всю жизнь. Не смейся надо мной. Ты прекрасно знаешь, что я смогу полностью обеспечить тебя здесь, и что если ты мне это позволишь, я стану самым счастливым человеком на земле… Что бы ты обо мне ни думала, приезжай не откладывая, а не то будет поздно. Ты ни на секунду не пожалеешь о приезде, не отказывайся от жизни, полной любви и искренней дружбы, из-за сиюминутного плохого настроения или каких-нибудь предрассудков. Тебе никогда не придётся за меня краснеть. Я всегда смогу прославиться, дай мне только немного времени. Я забыл тебе сказать, что люблю тебя разумом так же, как и сердцем, а это значит, что я буду любить тебя, даже когда ты поседеешь и лицо твоё покроется морщинами. Знаешь, я буду боготворить твою седину! Я смертельно соскучился по твоему живому уму. Ах, как сурово я наказан! Ни об этом письме, ни о чём-либо другом больше не думай. Я был непорядочен, я тысячу раз виноват, но я на коленях прошу тебя о прощении. Каждый вечер я молю Бога о том, чтобы мы с тобой вновь встретились. Помнишь, ведь и ты подсознательно… эта фотография на камине… Я никогда тебе ничего не говорил… но всё же… Ты мне сказала, что я единственный мужчина, который показался тебе похожим на бога. Приезжай, если хочешь увидеть ангела. Я больше никогда не буду грешить. Любая ложь мне ненавистна. Ведь я действительно не такой, как другие мужчины, но в этом году я вёл себя так же, как они. Зато сейчас один только вид мужчин причиняет мне боль. Если ты веришь в Бога, ты должна приехать. А если ты мне вдруг не ответишь, я прокляну тебя, Мина, потому что ты меня опустошила. Знаешь ли ты, что значит опустошить мужчину? Это значит лишить его таланта. Но ты сама, ты – больше, чем просто женщина. И теперь я прошу у тебя прощения за все оскорбления. Пиши мне каждый день по-английски или по-французски. Доходят ли до тебя все мои письма? Я пишу тебе каждый день. Долго целую тебя иссохшими губами. Артуро Краван Отель Хуарез, 5а улица Такуба 81, Мехико, Мексика. Там меня всегда можно найти. 23. Мехико, 26 декабря 17 Дорогая Мина, Посылаю тебе эту открытку, чтобы попросить тебя как можно скорее прислать мне экземпляр The Soil с текстом о поединке с Джонсоном в Барселоне и со статьёй “Oscar Wilde is alive” [206] . Ты меня очень обяжешь, если отправишь мне два экземпляра по отдельности – один мой друг очень хочет сделать копию нескольких фотографий. Мы отправили телеграмму Джонсону, чтобы тот приехал сюда. Бокс сейчас очень популярен. Эти журналы можно приобрести в Коади Селз [207] на 5ой Авеню 489 или в Брентаноз [208] – если у Вальтера [209] или у кого-нибудь ещё нет экземпляра. Я сильно болел, и, к сожалению, должен сообщить тебе, что лучше мне не стало. Надеюсь в скором времени получить от тебя весточку или увидеть здесь тебя саму. С наилучшими воспоминаниями. Учитывая то, что я не всё время живу со своей семьёй, вот адрес, на который ты мне всегда можешь писать: Артуро Краван, 3д Такуба 15, Escuela de Cultura Fisica Угартечеа, Мехико, Мексика. 24. Мехико, 27 декабря 17 Распрекрасная моя, Где ты? Чем занимаешься? Я бы жизнь отдал за то, чтобы увидеть сейчас, как ты шьёшь, мой архангел шитья. Сегодня мне стало лучше. Это очень неожиданно, и я воспрял духом. Мне больше не кажется, что я тебя потерял. Сколько это состояние ещё продлится? Час или два. Если бы мне не стало легче, то я бы, наверное, умер. Но я знаю, что вновь впаду в отчаяние, поскольку ко мне уже приходило подобное временное облегчение. Я не могу жить без тебя. Здесь некоторые женщины улыбаются мне, а я едва сдерживаюсь, чтобы не дать им пощёчину, потому что они ничегошеньки не понимают. Ах! Видела бы ты только эту тоскливую гамлетовскую физиономию за столом в гостях! Скажи мне, что ты скоро приедешь и что мы всю жизнь будем вместе. Я думаю, что в будущем году смогу неплохо заработать. Дела у меня идут хорошо. Я попросил тебя прислать мне номер The Soil, в котором напечатана фотография Алабастера. Ты бы мне очень удружила, если бы прислала два экземпляра по отдельности. Очень много печатных изданий теряются. На всякий случай я попросил и де Зайаса выслать мне этот номер. Я бы очень хотел сделать одолжение одному другу, который помогает мне побольше заработать. Так что это необходимо. Тебе понравится Мехико, и моя страна тебе полюбится. Моей матери будет очень приятно с тобой познакомиться. Я часто рассказываю ей о тебе. Если бы не она, я бы уже давно вернулся в Нью-Йорк. Я всё ещё занимаюсь физкультурой. Здесь спорт в чести, мы даже отправили телеграмму Джонсону с просьбой приехать. Ты всегда можешь писать мне по адресу: Артуро Краван, 3а Такуба 15, Escuela de Cultura Fisica Угартечеа, Мехико, Мексика. Это адрес моего учителя физкультуры – лучше использовать его как постоянный адрес для писем, потому что я не каждый день бываю у родителей, но каждое утро я обязательно хоть немного тренируюсь. Пиши мне огромные письма и, прошу, не высмеивай меня. Никогда меня не забывай. Если бы ты только знала, как сильно я тебя люблю! Больше всего в жизни я жалею о том, что не говорил тебе об этом так часто, как только мог, пока была возможность. Любовь моя не увянет даже через четыре года, оставаясь такой же сильной, как сегодня. Я прекрасно знаю, чего хочу; у меня такой трудный характер, но я отчётливо понимаю, чего ты на самом деле сто́ишь. Я не могу жить без тебя. Я так тебе и не рассказал, как сильно я мучился, когда мы с тобой поссорились на несколько дней. И всё же я был на тебя смертельно обижен, когда так скоропалительно уехал. Поверь, я ничуть не преувеличивал, говоря, что ты испортила мне путешествие в Ньюфаундленд. Доходят ли до тебя все мои письма? Я пишу тебе постоянно, а когда у меня больше не хватает сил писать, то наступает временное облегчение на какой-нибудь час. Ты даже не представляешь, как я тебя встречу по приезде!!! Поезда ходят хорошо. Все эти истории про грабителей – пустые россказни негодяев. Бояться совершенно нечего, а если ты когда-нибудь захочешь поехать в Южную Америку, отсюда есть прекрасная дорога. Думай обо мне и молись Богу, чтобы он нас воссоединил. Желаю тебе счастливого нового года. Эх, ну и Рождество у меня получилось нынче! Не хочу даже об этом говорить. Прости, что пишу такие банальные письма. У меня в голове лишь одна мысль, любимая моя Мина, – чтобы ты была со мной. Ты знаешь, что я дал обет целомудрия, который не нарушу до конца жизни, если мне не удастся снова увидеть тебя. Ты, наверное, думаешь, что я на подобное не способен, потому что в Нью-Йорке я зачастую вёл себя как чудовище. Но я знал, что изменюсь. Прощай, моя Мина, душу́ тебя в объятьях, крепко прижав тебя к сердцу, Артуро 25. Мехико 28 декабря 17 Дорогая моя Мина, Я посылаю тебе открытку, потому что думаю, что она дойдёт быстрее письма. Я сегодня же напишу тебе ещё и письмо. Я мог бы писать тебе целыми днями. Представь себе, что́ я тебе напишу. И ты, прошу, утешь меня, пиши мне почаще… Не забудь прислать мне номер The Soil с моим портретом. Пока я его не получу, не могу предпринять ничего серьёзного. У меня всё ещё есть ученики, и, надеюсь, что на будущий год их у меня станет намного больше. Всё начинает налаживаться. Но и издержки у меня огромные. Когда будешь мне писать, расскажи мне о том, как проходит каждый день, каждый час твоей жизни. Ничто мне не наскучит. Не забудь передать Вальтеру, что я очень ценю его доброту и что я никогда об этом не забуду. Я всё ещё очень слаб и уже сомневаюсь, что мне когда-нибудь станет лучше. Здоровье моё совсем пошатнулось. Это весьма печально. Передай привет моим приятелям. Скажи им, что я всегда буду рад весточке от них. Прощай, дорогая Мина. Пиши мне каждый день. А. 26. Мехико, 29 декабря 17 Единственное, о чём я могу думать — Как сильно я тебя люблю! Подумай об этом. Ты должна приехать. Чем дольше я об этом думаю, тем логичнее мне кажется мысль о том, что мы должны встретиться. У нас с тобой сходятся вкусы, и я думаю, что даже через сто лет мне не найти второй такой женщины, как ты. Прости меня за то, что твержу тебе постоянно об одном и том же, да ещё и, наверное, очень невыразительно. Сейчас, когда рядом со мной нет твоего живого ума, я каждый день хожу в библиотеку и блаженствую в окружении гениев. Здесь большой выбор французских книг: я постоянно совершенствуюсь. Ты упрекала меня в том, что я тугодум, но в оправдание могу сказать, что только тугодумы исключительно талантливы. Взять тех же Бальзака, Бетховена и т. д. Я рассказываю тебе об этом, потому что очень хочу тебе понравиться. Я ведь даже не журналист, не рекламщик, не современный ловкач. Уверяю тебя: во мне есть нечто мощное и вечное. Но всё-таки я стану более современным! Вот увидишь. У меня такой распорядок дня, что я могу медитировать, учиться и работать по утрам, а после обеда и по вечерам я даю уроки. Я снова обрёл благородство. И ещё раз повторяю тебе: не ставь на карту целую счастливую жизнь из-за сиюминутной ревности и злости. Если я причинил тебе боль, то прошу у тебя прощения на коленях; впредь этого не повторится, и я по-христиански молю тебя. Я готов любить тебя всю жизнь, и я прекрасно понимаю, что значит «вся жизнь». Здесь всё очень дёшево: на комнату и три приёма пищи в день уходит семьдесят пять центов (75). Естественно, о роскоши речь не идёт. Приезжай как можно скорее, пришли мне телеграмму, когда будешь на границе, и я буду ждать тебя на вокзале и встречу тебя так, как тебя никогда в жизни ещё не встречали! Сейчас же займись паспортом. Ты же знаешь, сколько времени может потребоваться, чтобы получить этот документ. Ты мне дала слово, что приедешь, и я знаю, что не выдержу удара, если ты мне вдруг напишешь, что передумала. Я уже решил было убить тебя, если ты так поступишь. Сейчас я размышляю над тем, что мог бы на тебе жениться… Заклинаю тебя, не смейся надо мной. Я люблю тебя до помешательства, а когда я пытаюсь образумиться, разум приказывает мне тебя любить. Я ещё не писал отцу Фроста. Бедный Фрост! Пиши мне каждый день. Если хочешь, посылай мне открытки – они доходят быстрее. Не пиши мне, что у тебя нет времени. Уж лучше притворяйся, потому что я не в состоянии пережить даже малейшую обиду. Мина, не причиняй мне боли. Артюр Пришли мне локон волос, а лучше приезжай сама со всеми своими волосами. 27. Мехико, 30 декабря 17 Мина, душа моя, Мне не становится лучше. Я уж думал не писать тебе сегодня. Я похож на человека, который вот-вот утонет, и сопротивляться, мне кажется, бесполезно. Если ты ещё не отправила мне телеграмму, то отправь немедленно. Я достоин этого жеста хотя бы в память о нескольких минутах из прошлого. Тело моё совершенно разбито, и я целыми днями твержу себе это высказывание Мюссе: «Душа разбила инструмент». Я, наверное, продержусь ещё месяц или два, но даже и этот срок я вряд ли смогу прожить. Я умираю из-за тебя. Я рождён слишком хрупким. Как же ты не поняла этого раньше! Мне кажется, я бы сделал тебя бесконечно счастливой, и, несмотря ни на что, я сто́ю всё же большего, чем остальные. Я сам виноват, мне не следовало уезжать от тебя. Я чудовищно наказан. Не забудь, что мою посылку должен отдать лично в руки Феликсу Фенеону [210] тот друг, который приедет, и никак иначе. Ведь если мне не суждено вновь увидеть тебя, я доведу саморазрушение до конца. Отправь мне телеграмму со словом «прощай», если тебе так угодно, но знай, что получив её, я умру в первые же пять минут. Позволь же мне сказать тебе, что я любил тебя слишком сильно, что ни один человек, увы, не создан для такой любви. Ты была бы моей единственной любовью; остальное – всего лишь лёгкие увлечения, а тебе бы я отдал в жертву своё высшее целомудрие. Я люблю тебя сейчас так, что этого невозможно представить, это чувство настолько неразумно, что оно просто не может существовать. Я хотел превзойти природу, и вот я наказан. Я обращаюсь тебе как к женщине и прошу с самым что ни на есть христианским раскаянием прощения за то, что вёл себя так ужасно. Помолись о моём успокоении в могиле и не заставляй мои кости ревновать. Вчера я ходил на кладбище. Это невыносимо, потому что оно не отвечает требованиям моей души, но тем хуже для меня. Родная моя, бедная моя Мина, будь счастлива. Не переутомляй себя работой. Пойми, что в этом деле с абажурами тебя обманывают. Побереги своё лицо. Знала бы ты только, каким трогательным казалось мне твоё усталое лицо после бессонных ночей. Ох Мина, Мина, слова так стары! Попытайся полюбить меня. Подумай о старости. Счастье совсем близко. Ты меня не знаешь, потому что ты относилась ко мне с иронией. Если бы ты смотрела на меня по-другому, я бы плакал все вечера напролёт перед отъездом, потому что во мне столько нежности, что можно умереть. Ты заставила меня вести себя как другие , и мысль об этом пожирает меня. Мне нет оправдания. Если бы я был рядом с тобой, то пролил бы такие реки слёз, что тебе пришлось бы прижать мою голову к своей груди. О, моя Мина, будь доброй. Ты всегда говорила мне, что доброта уподобляет нас Богу. Подумай о том, что я схожу с ума от боли так, как только нам с тобой, избранным свыше, дано сходить с ума. Подумай о том, что я буду жить лишь ради тебя одной, если ты приедешь. Приезжай, дорогая, сведи меня с ума от радости; лиши меня сна – я долгими ночами буду думать о твоём приезде. Приезжай, приезжай, приезжай! Мы всё уладим и до конца наших дней не будем знать печали. Никогда больше я не причиню тебе и минутной боли. Ты моё совершенство. Ты воочию увидишь мои поступки. Не говори, что это всего лишь обещания. Уверяю тебя, я стал Святым. Ты убедишься, что я не лгу, ведь если ты не приедешь, я отдам тебе мою жизнь. Прощай, Мина. Я посылаю тебе всего себя целиком. Как мне хочется взять тебя за руку и часами держать твою руку в своей, как в кино. Обожаю тебя, ангел моего сердца. Посылаю тебе мои горькие рыдания. А. 28. Мехико, 30 декабря 17 Дорогая моя Мина, Посылаю тебе открытку вдобавок к сегодняшнему письму. Мне становится всё хуже и хуже. Ты отправила мне телеграмму? Если нет, то отправь поскорее, если хочешь, чтобы она дошла вовремя. Невозможно передать словами, как я подавлен. Я умру самой мучительной смертью, так и не получив ни малейшего утешения. Ах! Бедное моё сердце! Я постарел на десять лет. Желаю тебе, как говорится, счастливого и удачного нового года. В письме напишу тебе об остальном. Ты получила все мои послания? Я писал тебе каждый день без исключения. Но некоторые письма идут целых тридцать дней. В конце концов, куда нам тягаться с судьбой? До тебя дошла депеша? Прощай. Читай это письмо между строк, оно расскажет тебе о многом. Прощай, прощай. А. 29. , 30 декабря 17 Моя единственная, красавица моя, Скоро ли ты приедешь? Мне не лучше, мне никогда не будет лучше. Я лишусь рассудка. Если у тебя осталась хоть капля жалости, ты отправишь мне телеграмму. Если бы ты только могла меня видеть! Почему ты не была настойчивей? Лишь в последний день я, наконец, понял, что ты испытываешь ко мне нежные чувства. Я думал, что ты относишься ко мне куда более холодно, и что мы должны вести себя прилично и уважительно по отношению друг к другу, как подобает просто друзьям. Если бы ты хоть раз сказала мне: «Я по-настоящему люблю тебя», – я бы подарил тебе всю нежность, на которую я только способен. А ты, наоборот, всегда давала мне понять, что уважаешь меня, но что как бы ты ни старалась, ты всё равно не в силах меня полюбить. Зачем ты играла эту роль, и меня вынуждая претворяться? Если бы ты была откровенна со мной, ты бы прожила самые удивительные мгновения в жизни, ведь я не умею быть чутким просто так, если мне не нужно выдерживать оборону. Я знаю, что ты ангел. Разве не это я тебе сказал в первый же день? Приезжай сюда. Я сделаю всё, что захочешь. Мы что-нибудь придумаем для твоих детей. Я об этом много размышлял и уверяю тебя, что я думал не только о себе. Я стал намного чище с тех пор как уехал, и если мне предстоит жить, то я собираюсь стать совершенно святым. Но я не думаю, что смогу выжить. Если ты перестанешь получать от меня письма, то знай, что я или умер, или сошёл с ума. Если я не получу от тебя утешения, я навеки исчезну из осязаемого мира или, по крайней мере, из мира разумного. Я больше не в состоянии смотреть ни на одну звезду, я не могу прочитать ни одной книги, ибо меня непрестанно охватывает ужас. У меня почти не осталось сил даже на то, чтобы писать тебе, и если я узна́ю, что все мои старания тщетны, я покончу с собой в первые же пять минут. Я только и делаю, что думаю о самоубийстве. И поскольку тебе, скорее всего, далеко до моего состояния, ты меня не поймёшь. Если бы ты пережила хоть половину моих мучений, ты бы уже примчалась ко мне. Послушай, Мина, я уже почти призываю тебя мне солгать. Смерть мне видится ужасной, и даже если ты не собираешься приезжать, прошу тебя, позволь мне испытать счастливое заблуждение, дай мне надежду на то, что я тебя вновь увижу. Мне ни за что не вынести правды. А боюсь я не столько смерти, сколько безумства. Мой мозг уже не в состоянии восстановиться, и единственное, в чём я полностью отдаю себе отчёт – это то, что мне конец. Я постоянно говорю о себе, но ты для меня – это я, так что на самом деле я говорю только о тебе. Беда в том, что письмо это будет идти по меньшей мере пятнадцать дней, а может быть и дольше. Ради всего святого, пришли мне телеграмму. На Рождество я был проклят, на Новый год меня приговорят к смерти. Сделай мне подарок, Мина, – самый замечательный подарок в моей жизни: пришли мне депешу. Я исступлённо молю Бога о спасении, но мне кажется, что Бог покинул меня. Я вынужден прервать это письмо, чтобы поплакать. И даже слёзы льются впустую, лучше мне не становится. Ах, Боже мой! За что мне это? Это слишком сильное чувство, я его не заслужил. Ты приедешь? Если твой ответ – «нет», так и скажи, чтобы поскорее прервать эти мытарства. Тогда получится, что ты мне солгала. Я так много рыдал, что даже думал отправить тебе пузырёк моих слёз – ты сможешь отдать его на экспертизу и тогда ты убедишься, что он до краёв наполнен настоящими слезами. Я же говорил тебе, что у меня сумасшедшие мысли! Поторопись, если хочешь спасти меня. Мина, я не верю, я не смею верить в то, что ты меня покинешь. Если ты приедешь, то клянусь тебе всей душой, что никогда не причиню тебе боли, и что твоя духовная жизнь будет слаще, чем у любой другой женщины. Забудь о прошлом. Меня переполняла ложь, но сейчас я хочу жить только правдой. Я могу зарабатывать на жизнь. Дороги здесь прекрасные, и, несмотря на все слухи, здесь совершенно нечего бояться. Услышь мои мольбы. De profundis clamavi [211] . Твой сердечный друг, бедный Фаби 30. Мехико, 31 декабря 17 Дорогая Мина, Сегодня отправляю тебе ещё одну открытку. Больше сил у меня не осталось. Я мог бы писать тебе долгими, долгими, долгими часами. Как ужасна жизнь! Попытайся понять меня, будь милосердной. Разве ты не помнишь те прекрасные мгновения, что провели мы вместе? Но всё уничтожило какое-то недоразумение. Ах, если бы я только знал, я бы вёл себя совсем по-другому. Мы бы с тобой парили в облаках. Пришли мне телеграмму. Я жутко боюсь, что это конец. По-настоящему страдал не Фрост, а я. Умереть от душевных терзаний в десять тысяч раз хуже, чем от рака. Я действительно погиб. Если бы ты только знала, как я теперь чист и непорочен. У меня уже даже появились крылья, но всё обречено на погибель. Скажи же мне, что это не так. Я виноват, я один во всем виноват. Прощай, Мина. Подумай о том, о чём писал я тебе в письмах. Доходят ли они до тебя? Я пишу тебе каждый день. Счастливого Нового года! Сильно не перетруждайся. Приезжай сюда отдыхать. Прощай, прощай, прощай. Всего, всего. Жизнь чудовищна. Артюр Письмо Мины Лой к мадам Гранжан 28 января 1921 Дорогая мадам Гранжан, Я надеюсь, что Вы получили телеграмму с адресом малышки Фабьенн [212] . Я пыталась Вам написать, но сделать это оказалось нелегко. Я столько выстрадала за последнее время, что была совершенно не в состоянии писать что-либо на эту тему – лишь в ноябре я окончательно потеряла все надежды по поводу Фабиана – так что эти последние недели стали для меня периодом настоящего, глубокого траура: ведь пока есть надежда, легко сохранять мужество. Но на самом деле вся моя жизнь погибла вместе с моим мужем в Тихом океане. Мне никогда не удавалось сделать так, чтобы воспоминание о нём угасло или стало менее значимым. Всё это потому, что за время нашей совместной жизни он никогда меня не покидал. Жизнь с ним сформировала по большей части моё представление о человечестве, и, должна Вам сказать, что от этого человечества осталось немного… Знайте, что моё отношение к Вам всегда будет самым тёплым. Я телеграфировала Вам, потому что боялась, что Вы, не получив от меня письма, решите, будто бы я не хочу давать Вам адреса Фабьенн, поэтому в знак моего расположения к Вам я отправила телеграмму. Если говорить начистоту, то я хотела бы с Вами встретиться и попросить Вас о помощи. Доктора я лишь просила подтвердить мой рассказ о том, что я написала письмо, чтобы получить свидетельство о рождении отца Фабиана и таким образом доказать, что у него было британское гражданство. Это бы помогло мне многое прояснить в делах с посольством. Доктор Гранжан отказался , сказав, что письмо прислали Вы, а это неправда. Я была с Фабианом в тот момент, когда ему пришло Ваше письмо. В конечном счёте, мне было бы спокойнее, если бы я сейчас могла заняться поисками. Кроме того, доктор Гранжан заявил мне, что его мало волнует, покоится ли тело Фабиана на дне моря или нет. Мне хочется, чтобы Фабьенн любила свою бабушку. Я очень рада тому, что Вы приедете навестить её на Пасху. Простите, что я до сих пор не в состоянии решить, поедет ли она этим летом в Швейцарию. Я не могу разлучить её с Джулией Торричелли – я не знаю, смогут ли мои сын с дочерью поехать в Англию и буду ли там я сама. С планами я ещё не определилась – я очень скучаю по детям. Мы с княжной Галицыной , моей лучшей нью-йоркской подругой, которая тоже знала Кравана – ему она, кстати, сперва ничуть не понравилась, но со временем он её очень полюбил – пытаемся сейчас перепродать очень дорогие гобелены, и я надеюсь, что у нас получится, потому что тогда я смогу взять детей ненадолго к себе. Я надеюсь, что второй Ваш сын сможет приехать к Вам, как Вы того хотели. Судя по всему, братья были совсем разными по характеру – мне очень понравилась его фотография. У меня есть замечательная фотография моего любимого, снятая примерно за два месяца до его исчезновения. Я сделаю с неё копию и пришлю её Вам – на этом снимке у него очень красивое выражение лица – правда, всё же не такое красивое, как в жизни. Фабиан очень похорошел, когда у него похудело лицо… Я также написала моей матери и попросила её прислать мне увеличенную копию фотографии малышки Фабьенн, сделанной этим летом на море. Я пришлю её Вам. На Фабьенн надет купальный костюм, защищающий её кожу от солнца. Этот снимок, надо сказать, очень посредственный. Я уже привозила Вам несколько фотографий, когда приезжала в Лозанну, но их отдали кому-то другому – те снимки были сделаны, когда ей было шестнадцать дней. Знаете, она принесла мне огромное утешение, но вместе с тем чуть ли не мучение – она настолько похожа на своего отца, что временами, глядя на неё, я чувствовала, как сердце обливалось кровью. Самое ужасное – это то, что я никогда не увижу, как он играет со своей дочуркой. А как нежен он был со мной, когда узнал, что я жду её появления на свет. Он был так добр, так удивительно ласков, когда играл с котятами… Ах, дорогая мадам Гранжан, я смотрела в лицо каждому встречному – нет на свете второго такого, как Краван. С самыми искренними пожеланиями, Мина Лой

Приложения Приложение 1. Артюр Краван против Джека Джонсона [213] – С Джеком Джонсоном у нас состоялся поединок весенним днём 1916 года, – рассказывает Артюр Краван. – Матч проходил на арене для боя быков в Испании [214] , в Барселоне, и продолжался семь раундов. – Какое впечатление произвёл на Вас Ваш противник? – спросил я Кравана. Далее я привожу почти полностью его слова. – Он славный малый, – начал Краван. – У него есть все необходимые борцовские качества, кроме, собственно, удара. Я знаю, что в этой стране принято считать, что удар у него великолепный, но я с ним дрался, и это, скажу я Вам, неправда. С физической точки зрения у него есть всё: молниеносная скорость, правильный подход, и к тому же он невероятно умён. Не каждый боксёр даже в наилегчайшем весе способен на такое [215] – мне неоднократно доводилось видеть, как он водит за нос легковесников, оставляя их далеко позади. В общем, он удивительный, но удар у него не самый чистый и уж точно не такой, как у Сэма Лэнгфорда [216] . Поджарый паренёк должен бить остро, резко, а у Джонсона удары получаются округлыми, ватными. И когда он бьёт, кажется, что перчатка у него на несколько унций тяжелее, чем на самом деле. Во время боя с ним я обнаружил, что обойти его левую руку почти невозможно, особенно учитывая, что у него превосходная выдержка. Один раз он целился мне в живот и опоздал буквально на долю секунды. Его великолепный удар пришёлся мне на локоть. Он засмеялся, и я уверен, что и я засмеялся ему в ответ… Я знал, что потерплю поражение, хотя надо сказать, что и перчатки-то я к тому времени почти два года не надевал. Джонсон же тренируется каждый божий день. А когда он готовится к бою, то хочет показать всем, как добросовестно относится к тренировкам, и разгуливает по улицам с тростью, укутавшись в несколько фуфаек. Частенько следом за ним ходит человек, делая вид, что не поспевает за его шагом. – А как он держится на ринге? – спросил я. Краван встал со стула и принялся объяснять: – Левая у него немного свисает, и как раз этой рукой он работает чаще всего, опираясь при этом на правую ногу. В основном он держит оборону. Джонсон немного выскочка. В Барселоне он как-то накупил мебели на 27 тысяч песет, а чуть позже, когда мы стояли с ним в холле гостиницы рядом с совершенно посторонним человеком, Джонсон сказал мне: – Давай, расскажи ему, – имея в виду покупки. – Но ведь я его совсем не знаю, – запротестовал я. – Какая разница, всё равно расскажи, – ответил великий изгнанник [217] . Да, в нём есть что-то от выскочки, но куда больше он похож на короля. У него поистине королевские веки – ни дать ни взять Людовик XIV. Если к нему в гостиницу приходили журналисты, он всегда говорил: «Опять эти чёртовы газетчики!» – и заставлял их ждать два, а то и три часа. Когда ему приносили какой-нибудь счёт, он отвечал: “Mañana, mañana” [218] , а потом презрительно хмыкал: «Это ж надо, требовать денег от чемпиона мира!» Я рассказываю об этом вовсе не для того, чтобы испортить ему репутацию. Он, конечно, тот ещё жулик, но временами он сущий ребёнок. Вне ринга он скандалист – и я это в нём ценю – эксцентрик. Он живой, добродушный и отчаянно самовлюблённый. Что бы Джонсон ни делал, это всегда заканчивается толпой полицейских. Я искренне им восхищаюсь. Впервые мы с ним встретились в Париже, ещё до того, как договорились о бое в Барселоне, но знакомство это было шапочным. Дело было в ночном заведении, я не захотел, чтобы нас судил его рефери, и он разозлился. Он врезал мне в челюсть, и наша встреча закончилась всеобщей потасовкой. На следующее утро в испанских газетах было написано: «Только сыны героев осмелились бы вмешаться». Во время матча оба мы были не в лучшей форме. Я очень быстро выдохся. Но главной трудностью стала для меня его левая – этой рукой он постоянно держал меня на расстоянии. А он на пару дюймов ниже меня. После По, Уитмана и Эмерсона он величайший из американцев. Если здесь когда-нибудь произойдёт революция, я буду бороться за то, чтобы провозгласить его королём Соединённых Штатов. Приложение 2. Современники о Краване Андре Бретон [219] Вы спрашиваете меня, уважаемый господин, о причинах, по которым я столь высоко ценю этот малотиражный журнал Артюра Кравана под названием «Сейчас». Я в самом деле полагаю, что это издание играет важнейшую историческую роль, потому как основное место в нём занимает внелитературная и даже антилитературная деятельность, подчиняя себе всё остальное. Ничто не видится мне более значимым и в этом отношении более дальновидным, нежели статья о Жиде и рецензия на Салон Независимых художников. Автор этих страниц проявляет себя как истинный первооткрыватель; он был, вне всякого сомнения, единственным в своём роде, и если кто-нибудь собирается написать о зарождении послевоенного общественного сознания (о дада, и т. д., как, к примеру, Жорж Юнье [220] , повествующий в «Тетрадях по искусству» о самых смелых и незаурядных явлениях в живописи), то в первую очередь стоило бы обратиться к взглядам Кравана и Ваше. Я уверен, что Жид никогда не сможет оправиться после этих нескольких страниц бесцеремонной критики, до сих пор ни на йоту не потерявшей остроты. Аполлинер и тот, признаться, напрочь лишённый чувства юмора, выглядит в этих дрязгах с предполагаемым племянником Оскара Уайльда весьма жалко, не правда ли? Возможно, Вам известно, что Краван собственноручно продавал «Сейчас» с уличной тележки, выражая тем самым презрение к общепринятому образу литературы и к типажу литератора . Во время войны его публичные выступления наделали немало шума в Нью-Йорке: стоя на сцене, он, например, начинал раздеваться, и в результате этого действия зал полностью эвакуировала полиция. Примерно в то же время в Испании он одержал победу над чернокожим боксёром Беном Джонсоном, который тогда носил звание чемпиона мира (на фотографии в приложенном экземпляре запечатлён их поединок), и т. д. В попытке уклониться от военной службы ему удалось бежать чуть ли не из пяти или шести стран одновременно. Как видите, это интереснейший человек, о котором, несомненно, ещё долгое время будут слагать легенды. Несколько лет назад он пропал без вести, в одиночку переплывая Мексиканский залив на утлом судёнышке во время бури. Андре Сальмон [221] Пусть говорят, что хотят. Я никогда не разделял мнений Артюра Кравана, а если такое и могло произойти, то это лишь случайное совпадение. Его деятельность, в массе своей, категорически противоречила моим убеждениям, но всё-таки стоит отдать должное его смелости. Она не может не вызывать уважения. В конце концов, будучи бунтарём до мозга костей, открыто презирающим революционные структуры, в которых личное призвано служить общественному, Краван сумел-таки умереть во имя собственного чистого эгоизма. Он выдавал себя за ирландца и племянника Оскара Уайльда. В этом наш бунтарь дал слабину, ибо ему бы следовало не признавать никаких семейных связей вообще и уж тем более отказаться от литературного родства. Но на поверку Артюр Краван оказался, сам того не желая, насквозь пропитан литературой. Причём о гражданском состоянии этого чудака не было известно ровным счётом ничего. Никому, даже жандармам. О паспортах в те времена речь не шла. Я умею различать в темноте туманы минувших лет и могу с лёгкостью разогнать пафосное столпотворение призраков: мне вспоминаются публичные выступления Артюра Кравана. На склонах Монмартра, в Серкль де ля Биш. Правит бал Луи де Гонзаг Фрик [222] : напряжённый, бледный, гладко выбритый, ремень туго затянут, под бровью зажат монокль – правитель без полномочий. Появляется Артюр Краван – доморощенный литератор и – как он утверждает – профессиональный боксёр, хоть и не очень понятно, на каком таком ринге он выступал – впрочем, возражать Кравану в чём-то одном значит отвергать его целиком и полностью. Артюр Краван вещает. Он выражает презрение к художникам как к виду. Ударами дубинки по столу он призывает к молчанию, хотя тишина и так стоит гробовая. Артюр Краван досадует, что великие поэты не поумирали в тридцать лет от холеры (подожди ещё, Краван, война не за горами). Преждевременная смерть, мол, избавила бы их от ничтожного существования. < … > Был ли Артюр Краван замешан в некой сомнительной пропагандистской афере? Или ещё в чём-нибудь? Нам этого не узнать. В любом случае если проследить за событиями в прессе янки и в новостях, дошедших до Европы, то выясняется, что он связался с какой-то незаконной группировкой. Эта банда беглых мошенников околачивалась на границе Мексики и Соединённых Штатов, у реки. Скорее всего, у Рио-Гранде. Там произошла стычка с полицией. Вестерн! .. Полицейские вскочили на коней, бандиты попрятались – впрочем, не слишком удачно – под теми самыми кактусами, из которых делают крепчайший спиртной напиток… Угрозы… Ядрёные проклятия в ответ. Артюр Краван в тот момент, должно быть, превзошёл себя: английский язык тому способствует. Погоня… Отступление к реке… Огонь! Точно не могу сказать: то ли Артюра настигли добротные пули какого-нибудь «кольта фронтиера» с вмонтированным «двигателем прогресса», то ли непревзойдённого атлета победила река. Как бы то ни было, эта река его и поглотила [223] . Во Франции осталась вдова Артюра Кравана [224] . Мы виделись с ней мельком – а может, и не виделись вовсе – на Монпарнасе. Познакомился я с ней намного позже. Естественно, она со мной заговорила. Много ли я о ней узнал? То была скромная вдова, женщина с достоинством. Как говорится, она начала новую жизнь; что ж, здравое решение. Расспросами ей, по крайней мере, никто не докучал. Блез Сандрар [225] Когда-то была у меня шуточная теория, с которой, как считали ребята из моей бригады, я перегнул палку. Я утверждал, что тыловые уклонисты мне нравятся куда больше, чем уклонисты с передовой, таскающие вино и табак с провизионных складов и лицемерно хвастающие своими солдатскими подвигами в деревне, тогда как в Париже проскальзывать по два-три раза на дню мимо консьержки было действительно опасно для жизни. А уж сколько смелости требовалось тыловому уклонисту, чтобы каждый вечер засыпать в собственной постели с женой друга, который тем временем валял дурака на фронте! И я добавлял, что вообще-то дезертиры мне симпатичны ещё больше: дезертиры, бежавшие за границу, это в некотором роде герои, сказавшие «нет!», их поступок достоин великих людей и свидетельствует о мужестве и силе характера. Учитывая, разумеется, то, что на фоне остальных французов фронтовики выглядели посмешищем, поскольку прекрасно понимали, какие они на самом деле олухи! Над этим парадоксом мои приятели хихикали так, словно их силком загнали на причащение. Но среди дезертиров были и те, кто прикладывал немало усилий, чтобы спасти свою шкуру, и кому это далеко не всегда удавалось. Взять хотя бы поэта Артюра Кравана и его историю войны: Краван, Делоне и я были знаменитой троицей на танцевальной площадке Бюлье [226] , где мы отплясывали танго в шёлковых разноцветных носках. Робер щеголял в сшитом из двух частей, красно-зелёном смокинге; Артюр появлялся в чёрной рубашке и в манишке с прорезями, сквозь которые виднелись кровавые татуировки и непристойные надписи на голом теле, а на развевающихся полах его смокинга переливались пятна свежей краски (перед выходом Краван регулярно усаживался на палитру Делоне, Робер вопил из-за стоимости лазурита, и в который раз вечер можно было считать испорченным!), и я – в чикагских попугайских галстуках таких ядовитых цветов, что американские tomato-sauce [227] и pickles [228] даже рядом не стояли. С этим буйством красок в духе орфических арлекинов мы намеревались не только произвести фурор, но и утереть нос футуристам во главе с Маринетти. Их бессменный представитель в Париже Джино Северини каждый вечер исправно посылал телеграммы в Милан, в подробностях описывая наши одеяния, и эти новости долетали аж до самого Петербурга, оказывая влияние на лучизм Ларионова и Гончаровой – пары декораторов-костюмеров, работающих с труппой Дягилева. Нас знали и нам подражали даже футуристы в Москве: знаменитая ядрёно-жёлтая кофта Маяковского стала последним отголоском моды наших безумных парижских вечеринок. Поэт Артюр Краван был наделён исключительным талантом, но использовал он его так же нецелесообразно, как и свою недюжинную силу: Артюр был чемпионом, атлетом, боксёром – но увы, человеком со слабой психикой, подобно многим полупрофессиональным спортсменам, изнурённым усиленными тренировками, рабам своих собственноручно вылепленных, прекрасных тел, жертвам подтянутых торсов и мускулов, которые они повсюду выставляют напоказ, бицепсов, которые они напрягают для привлечения внимания и которые приносят им почести, деньги, женщин, удобства, роскошь и, наконец, безволие, венчающее их характер к тридцати годам! 2 августа 1914 года, в день объявления войны поэт Артюр Краван, «племянник Оскара Уайльда», «поэт и боксёр», «самый коротковолосый поэт на свете», как он любил представляться в своём журнале «Сейчас» и на афише кабаре Ноктамбюль [229] , где несколькими неделями раньше состоялось его публичное выступление, на котором он громогласно заявил, что собирается прилюдно покончить жизнь самоубийством, а вместо традиционного графина с водой поставить на стол бутылку абсента и специально для удовольствия присутствующих дам или какой-нибудь родственной души выступать в плавках, выложив своё мужское достоинство на стол (ничего из обещанного не произошло: он не заметил, как в смущении допил воду из графина и лишь продолжал бормотать что-то смехотворное про Виктора Гюго, не решаясь даже помахать лежащим на столе незаряженным револьвером – холостых патронов и тех не было! – и пытаясь закончить своё пресное выступление, которое меж тем должно было поразить публику – по крайней мере, созванных Ван Донгеном снобов и эстетов, потирающих руки в ожидании умопомрачительного зрелища, а друзья Кравана, давно знающие о малодушии этого ленивого гиганта, и глазом не моргнули, пребывая в полной уверенности, что никуда он от своего слабоволия не денется и вновь предстанет перед ними живым и невредимым, так что бедняге Артюру приходилось крутиться и выкручиваться, чувствуя неловкость, отсутствие поддержки и робость, очевидную несмотря на всё его бахвальство и чудачество…) – итак, в день объявления войны Артюр Краван бросился в океан, неутомимым брассом (как же сильно он, надо думать, перепугался!) переплыл широченное устье Бидасоа, славящееся неглубокими водами и зыбучими песками, и сбежал в мгновение ока с пляжей Андая, где он какое-то время жил, в Фуэнтеррабию. Там он встретился с Робером Делоне – этот крикун успел как раз накануне, прямо перед закрытием границ, проскочить по международному мосту в Бехобии и собирался сесть на лиссабонский поезд с багажом, со всей амуницией – то есть с палитрой, кистями, тюбиками краски, рулонами чистого холста, картинами – и с семейством: с женой, младенцем, няней-литовкой и мадам Делоне-матерью – словом, самое настоящее переселение! Недолго думая, Артюр присоединился к каравану Делоне; но в Лиссабоне Краван, будучи английским подданным, чувствовал себя неспокойно, и когда Португалия, союзница Англии, объявила в свою очередь войну и начала военные действия, Артюр тотчас же уехал в Испанию и поселился в Мадриде – всё так же вместе с Робером, вскоре составившим ему компанию. Соня готовила на всех домочадцев и как могла зарабатывала на жизнь, открыв вместе со своей свекровью не то магазинчик, не то швейную мастерскую. Сидеть на шее у этих двух женщин Кравана вполне устраивало, и всё-таки в Европе ему было тревожно. Он хотел добраться до Америки, где жили его родственники и знакомые; но средств у него не было, а деньги, которые должны были ему прислать из Великобритании и Ирландии, всё не приходили: его брата мобилизовали в Англии, невестка Элис упорно молчала, родители, друзья и знакомые не отвечали, и Артюр, не зная уже больше, какому святому молиться, умудрился рассориться в пух и прах даже с тёщей Делоне (парижанкой, которая за словом в карман не лезла), так как обчищал, обманывал, надувал и одурачивал её, не гнушаясь лестью и рассылая телеграммы и отчаянные призывы о помощи по всему свету. И вот однажды он тайком сбежал в Барселону, чтобы встретиться там с Джеком Джонсоном – знаменитым боксёром, чемпионом мира, чернокожим аполлоном и повесой, с которым Артюр когда-то познакомился на боксёрских тренировках, а затем кутил в Париже и Берлине, наведываясь во все кабаре на ля Шапель и Александрплатц, до зари гуляя за его счёт в кабаках на Монмартре и в Курфюрстендам, выпивая реки шампанского и куря сигары в многочисленном галантном и декадентском обществе наркоманов и гомосексуалистов – всё, конечно же, шутки ради! В ту пору Джек Джонсон развлекался напропалую в порту и в китайском квартале Барселоны. Чернокожего чемпиона практически дисквалифицировали за сутенёрство, и на хвосте у него висела вся полиция Европы. В итоге всё это ему осточертело. Он мечтал вернуться в the States [230] и вновь заняться боксом, но всё никак не мог решиться: у него были связаны руки, какая-то немецкая баронесса ходила за ним по пятам, находя его даже в самых сомнительных барах, где он от неё прятался. Да и вообще, он чувствовал, что начал сдавать, и был, как и Краван, на мели. Я не знаю, кому первому пришла в голову эта затея, но приятели быстро договорились. Было решено провести сенсационный боксёрский поединок, матч анонсировали как возвращение на ринг чемпиона мира, великого чернокожего Джей-Джея в бое за первенство против бросившего ему вызов Артюра Кравана, «племянника Оскара Уайльда, поэта и боксёра, самого коротковолосого поэта на свете и т. д. и т. п.». Испанские устроители поединка взялись за дело с размахом. Рекламную кампанию развернули во всю ширь, как для корриды: афиши, расклеенные по улицам Барселоны, статьи в каталанских газетах. И вскоре любопытство разыгралось, ажиотаж публики раскалился до предела, билеты отрывали с руками, цены на места росли не по дням, а по часам… – закончилось всё плачевно. Большой Джек потерял даже не звание чемпиона, а остатки своей чести и с тех пор больше никогда не выходил на ринг. Что же до Кравана… Красавец Артюр встал в оборонительную стойку, поднеся свои кулачищи в перчатках к лицу… Подробности мне известны от одного свидетеля, который воочию видел этот судьбоносный поединок, ставший беспрецедентным в истории благородного боксёрского искусства. По традиции каждый из противников получал определённый гонорар. Победителю причиталась бо́льшая сумма, а побеждённому – меньшая. Не имеет значения сколько. Накануне поединка Краван выхлопотал у дирекции аванс, скажем, пять тысяч песет, и купил билет на корабль, отплывающий следующим вечером в Нью-Йорк. Своему приятелю он ничего не сказал, но боясь, что больше трёх раундов не протянет, он уговорил негра не сбивать его с ног одним ударом и по возможности бить не слишком сильно! Впоследствии Джек Джонсон публично выразил своё презрение к этому трусливому белому верзиле, племяннику Оскара Уайльда и т. д., ставшему виновником его несчастий. Говорят, что в Нью-Йорке Джонсон обегал все бары Бронкса, где только бывали спортсмены, пытаясь разыскать поэта-боксёра и устроить ему взбучку, но самый коротковолосый поэт на свете волосы свои в ту пору отрастил, чтобы как можно меньше походить на призывника – ничего не должно было его выдавать – и тяжёлый, широкоплечий ловелас, племянник денди Оскара Уайльда общался не со спортсменами, а с трусами всех мастей и пород, которых бушующая над Европой буря занесла, как и его, в Нью-Йорк: красавец Артюр блистал в салонах Стиглицев, художественных фотографов и всевозможных торговцев картинами, объявляя свою собственную войну, провозглашая дада, ДАДА – рупор нечистой совести, метая грозные, но безобидные молнии, которые никого не ранили и не убивали, зато вдохновляли его разношёрстную аудиторию, состоящую из европейских дезертиров, интернационалистов, пацифистов, сторонников нейтралитета и стопроцентных американцев, бескомпромиссных изоляционистов, возглавляющих всю эту лихую вереницу. Дело было в 1915 году. «У Искусства нет Отечества!» Поединок состоялся в воскресенье вечером непонятно где, на какой-то заброшенной барселонской арене. После представления участников и объявления о начале матча по команде арбитра “Go!” красавец Артюр встал на ринге в оборонительную стойку, поднеся свои кулачищи в перчатках к лицу, опустив голову, подобрав живот, наклонившись вперёд, чтобы понадёжней заслонить сердце плотно прижатыми друг к другу локтями, и приготовился к смертельному удару, втянув затылок в плечи, выгнув спину и даже не пытаясь изобразить хоть какое-то телодвижение, хоть намёк на удар или на худой конец сделать вид, что делает вид. Он лишь продолжал переминаться с ноги на ногу, крутиться на месте, откровенно трясясь , пока негр ходил кругами вокруг гордого мальчишки, точно здоровая чёрная крыса вокруг голландского сыра. Три раза подряд Большому Джеку сделали замечание, потому что он трижды дал пинка в зад поэту-боксёру, чтобы как-то расшевелить племянника Оскара Уайльда, он набивал ему бока, лупил его кулаками, смеясь, подзуживая его, крича на него, и тут, окончательно потеряв терпение, Джек Джонсон сокрушил его смачным шлепком по левому уху – удар, достойный скотобойщика или какого-нибудь бандита – так уж ему это надоело! Краван лежал не шевелясь. Арбитр отсчитал секунды. Прозвучал гонг. Конец матча. И Джека Джонсона объявили победителем в результате нокаута . Всё действо не продлилось и минуты. Тогда негр принялся поносить разгневанных каталанских болельщиков, которые забирались на ринг, требуя компенсации, громя арену и поджигая ограждения. На помощь пришла полиция и попыталась эвакуировать зрителей, но так как скандал перерос в массовую потасовку, то пришлось звать на помощь carabineros [231] . Они увели чемпиона мира в полицейский участок, а устроители тем временем были вынуждены возместить стоимость билетов! Большой Джек рвал и метал, он провёл ночь в calabozo [232] , во всю глотку выкрикивая имя Артюра и клянясь, что спустит с него шкуру, – так что дежурному сержанту оставалось только угрожать ему смирительной рубашкой. А пока испанские устроители мероприятия искали по всему городу как сквозь землю провалившегося Кравана, красавец Артюр сидел в своей каюте на борту парохода, уже плывущего в сторону Америки, и вытирал кровь с левого уха, покрасневшего не от стыда, а от внушительной оплеухи. И зная его, я уверен, что ему не было ни до чего дела, скорее всего, он думал что-нибудь вроде: «Пусть китайцы беспокоятся о своём достоинстве! А для меня главное, что физиономия цела, рожица моя ненаглядная!..» Наверное он улыбался своему отражению в зеркале, наклоняясь над умывальником и аккуратно прикладывая примочки к уху. Он, должно быть, вспоминал свою жену-бургундку, оставшуюся в Париже, а может, он уже был знаком с той, на которой впоследствии женится в Нью-Йорке. Во всяком случае, Артюр Краван умер двоеженцем. Описывать жизнь Артюра Кравана в Нью-Йорке значит писать исторический очерк о возникновении дадаизма, и об этом я сейчас говорить не стану; здесь я изложу не более того, что уже успел рассказать на сегодня авантюрист искусства ради искусства Франсис Пикабиа, который виделся с Краваном в Нью-Йорке каждый день и который, воодушевившись его примером, решился на небывалую смелость и экипировал «Джоконду» безмолвного Леонардо Да Винчи усами в духе Вильгельма II [233] . Я поведаю о нём не более того, что рассказал на сегодняшний день выдумщик Марсель Дюшан (а что ещё мог делать в Нью-Йорке этот хитрый парижанин, если не давать уроки любви, подобной игре в шахматы!), который виделся с Краваном в Нью-Йорке каждый день и который, поддавшись его влиянию, решился на небывалую смелость и снабдил выставленные на продажу ночные горшки следующим гарантийным сертификатом: «Я свидетельствую, что сей предмет домашней утвари является подлинным произведением искусства!», – это заявление также сопровождалось его факсимильной подписью, хорошо известной посвящённым: «Рроз Селяви [234] ». Я поведаю о нём не более того, что уже рассказал великий муфтий Цюриха, который не был знаком с Краваном, однако в 1917 году, пребывая в полной растерянности, с благодарностью принял от Пикабиа весть о создании новой церкви – Америка тем временем вступила в войну, и Пикабиа хоть и был кубинцем, укрылся в Швейцарии под предлогом лечения от лишая и алкогольной и наркотической зависимости. На деле же он ударился в безудержную пропаганду: с чемоданами, битком набитыми ДАДА, планами военных действий, манифестами, бомбами, недобросовестными опусами Кравана и новой верой, в которую великий муфтий Тристан Тцара поспешил обратить всех своих последователей из Кабаре Вольтер [235] и которую эпигоны плясуна с танцевальной площадки Бюлье и по совместительству косноязычного оратора из Ноктамбюль приняли, как апостолы Святой Дух. (К сведению будет сказано: членами Кабаре Вольтер в Цюрихе были по большей части немцы, слишком сильно любящие Францию для того, чтобы пойти на неё с оружием, а также остальные, в том числе и евреи из Восточной Европы, которые бежали подальше от всех существующих униформ. Кроме того, стоит напомнить, что в те времена Швейцария была землёй обетованной для шпионов и эстетов, пацифистов и циммервальдовцев [236] . Боло [237] , Дада, Ромен Роллан, Ленин – легендарный гоголь-моголь, в котором молниеносно смешивались всевозможные языки, эдакая кокарда из эдельвейса на красном колпаке [238] , свёрнутом на манер жандармской шляпы и украшающем головы всех этих приспособленцев.) «Дада! Дада!» – скандировали новопосвящённые в Цюрихе, ведя за собой своё взбалмошное племя на Париж и страстно мечтая о собственной войне. «У Искусства нет Отечества!» А Кравана тем временем и след простыл. Однако же военная история Артюра Кравана не закончилась изобретением дадаизма, вовсе нет: тогда его настоящие дезертирские злоключения лишь начинались, и над его головой стремительно сгущались тучи. Со вступлением Америки в войну наш поэт, который очень уж не хотел, чтобы ему расквасили физиономию, так боялся попасть в эту сумятицу, что бежал не долго думая в Канаду, поскольку то была ближайшая страна, до которой ему удалось добраться за одну ночь. И лишь перейдя границу Артюр Краван вдруг осознал, что сам добровольно забрался в логово к зверю: Канада была английским доминионом и участвовала в войне, а Артюр Краван хоть и уклонялся от военной службы по этическим соображениям, но был всё же гражданином Англии, англичанином, который отказывался иметь что-либо общее с этой империалистической войной, будь ей неладно!.. Quos vult perdere Jupiter, dementat prius [239] . Безрассудный чудак Краван укрылся на какой-то ферме и тихо отсиживался там, не зная, что делать и куда податься. Понятия не имею, как этот здоровяк додумался переодеться в женскую одежду – возможно, он вспомнил ту пору, когда ночами напролёт просаживал средства Джека Джонсона в Берлине и в Париже и видел, как знакомые гомосексуалисты танцевали в обнимку в ночных заведениях Курфюрстендама и в Петит Шомьер на Монмартре. Такие вещи приходят в голову, когда сидишь в одиночестве, пережёвывая своё прошлое и насвистывая какую-нибудь популярную мелодию. Я не знаю, как ему удалось раздобыть женскую одежду на той богом забытой ферме: Канадцы – народ не слишком смекалистый, и возможно, что фермеры не усмотрели ничего дурного в затее этого исполина и шутника, который умел нравиться окружающим и который наверняка помогал им по хозяйству днём, а по вечерам балагурил и веселил их. Развлечений в деревне немного, зимы в Канаде долгие, и иностранца, оказавшегося там проездом, который рассказывает байки и шутит, точно коробейник в межсезонье, принимают с распростёртыми объятьями. Не секрет, что на многих таких фермах подпольно перегоняли алкоголь, и Краван мог в обмен на некоторую сумму получить нужные ему сведения от гангстеров-самогонщиков или от наведывавшихся к ним контрабандистов. Возможно, его направили к каким-то людям в Нью-Йорке. А скорее всего, Артюр просто-напросто соблазнил дочку приютившего его фермера или какую-нибудь служанку, поскольку жеребцом он был ещё тем: отменным вруном и подхалимом. Не знаю, как ему удалось, не вызывая подозрений, уговорить кого-то отвезти его в Монреаль, доехать до Квебека так, чтобы его не поймали по дороге, попасть на борт корабля и оказаться в итоге на берегу Ньюфаундленда – всё ещё в женской одежде. Мне известно лишь, что приехал он туда без гроша и что он тут же (едва успев скинуть девичье платье в кустах!) принялся искать работу, что доказывает, что этот побег с переодеваньем стоил ему недёшево: как-никак, из Нью-Йорка Артюр уехал с полными карманами денег, пройдясь по всем друзьям и знакомым и прихватив с собой драгоценности своей молодой американочки. Я догадываюсь, что он достал себе поддельные документы, потому что тотчас же устроился работать матросом в Бонависте на борту датской рыболовной лодки, которая в скором времени снялась с якоря и поплыла за треской «на банку [240] ». Там-то Артюр и нахлебался горя по-настоящему, ох уж этот Краван! Ловля трески была самым паршивым периодом в жизни Артюра Кравана. Работёнка у матроса и так нелёгкая, а у матроса с Ньюфаундленда и подавно. Кравану пришлось изрядно попотеть. Первый раз в жизни племянник Оскара Уайльда засучил рукава, а ведь своими руками поэт-боксёр дорожил ещё больше, чем физиономией. Я помню то письмо, которое он отправил с Ньюфаундленда своей парижской супруге и в котором с горечью и отвращением обрисовывал тамошнее житьё, в отчаянии умоляя её сделать невозможное, заложить все ценности и прислать ему с обратной почтой денежный перевод. Учитывая тон и утрированные описания в послании, скорее напоминающем эмоциональный шантаж, написанном в состоянии хандры и при тех чудовищных условиях, я готов признать, что жизнь «на банке» была несладкой и что Краван, должно быть, вконец измучился! Бургундка отправила ему перевод «на адрес консульства Дании», как и просил Артюр в письме, подписанном вымышленным именем. Но перевод этот так никогда до него и не дошёл и вернулся в Париж через Копенгаген с пометкой: «Получатель произвёл посадку на борт мексиканской шхуны “Сантиссима Мадре де Дио”». Не могу сказать, под каким вымышленным именем Краван жил на Ньюфаундленде, ведь и в Мексике он менял подписи до тех пор, пока не набрался смелости и не начал отправлять своей парижской супруге письма от собственного имени. Он боялся экстрадиции. Он считал, что мировую войну развязали лично против него. Ох уж этот Краван!.. Сначала из Мексики пришло одно письмо, следом ещё одно. Затем наступил период длительного молчания. А несколько месяцев спустя пришли сразу три связки писем. Краван разъезжал по югу страны и искал серебряные рудники. Потом – снова затишье, продлившееся несколько месяцев, и, наконец, последнее письмо из Мехико. Он рассказывал, что открыл в городе Академию бокса, что добился успеха, часто выступал и достиг вершин славы, «племянник Оскара Уайльда», «поэт и боксёр», «самый коротковолосый поэт на свете», и т. д. и т. п. – всё та же мишура, что и в Париже, в Барселоне, в Нью-Йорке. Дела его шли как нельзя лучше, и он торжествующе выспрашивал, что́ о его победах говорят в Париже. А после – тишина. Прошло пять или шесть месяцев, как вдруг по Монпарнасу разошёлся стихийный, непонятно откуда взявшийся слух о том, что Артюра Кравана убили ударом ножа в сердце на какой-то танцевальной площадке… Вот так кино! Сделать всё-всё, всё возможное, чтобы спасти свою шкуру от военных передряг и в итоге умереть в самом конце войны, накануне заключения мира, да ещё и в Мехико!.. Все это никоим образом не умаляет его исключительного поэтического дара, и кажется, что его пребывание в Мексике, путешествие по югу страны, поиски серебряных рудников стали бы его путём в Дамаск [241] , если бы, почувствовав одиночество, он не свернул на полдороге. В то время он писал своей парижской супруге необыкновенные письма, полные чувственности и пронзительной, скрытой поэзии. То были гимны ночи – такие же глубокие и пленительные, как строки Новалиса; сверкающие откровения – такие же пророческие, мятежные, отчаянные и горькие, как озарения Рембо. Он нашёл свою среду. Но это восстановление, этот катализ его гениальности, начавшийся в момент соприкосновения с жизнью индейцев и великой, дикой природой, не удался, не продлился долго. Когда он вернулся в столицу, фальшивая жизнь большого города и вычурная атмосфера современности вновь захлестнули его, и душевная организация поэта-боксёра не смогла устоять перед тщеславием, успехом, деньгами, женщинами, славой, перед лёгкостью дадаистского скандала, перед собственным врождённым порочным ребячеством, ибо нельзя безнаказанно быть красавцем и племянником Оскара Уайльда! Я не сомневаюсь, что однажды будут изданы письма Артюра Кравана, адресованные его жене в Париж, – их всего около шестидесяти – и что в сборник включат эти три-четыре стихотворения, которые обещали ему большое будущее и к которым я отношусь с нежностью старшего брата [242] . Андре Левель [243] Занятным человеком был этот Артюр Краван. Я познакомился с ним в начале войны, и – как вы вскоре убедитесь – это имя тесно переплелось с моими воспоминаниями о коллекционерской деятельности. Он был два метра ростом, представлялся племянником Оскара Уайльда и в одиночку издавал вызывающе юмористический журнальчик под названием «Сейчас», в котором он, говоря военным языком, брал на мушку почти всех художников и писателей, за исключением своего мнимого родственника. Жил он в то время… как можно догадаться, очень бедно, в основном только за счёт посреднических сделок по продаже живописи, которые ему изредка удавалось провернуть. На этой почве я и познакомился с ним однажды в лавке Жоржа Обри, что находится на бульваре Клиши, почти на самом углу улицы Мартир – там было моё любимое место охоты. Его нужда и несомненный поэтический дар тронули меня, и я с радостью согласился что-нибудь у него приобрести. Недавно я перечитал пять номеров его журнала, выходившего в течение трёх лет с 1912 по 1914 [244] год, и мне думается, что из всех художников Салона Независимых 1914 года единственным, над кем он смилостивился, был этот виртуоз де ля Френе. Но больше всего Краван гордился своими стихотворениями – такими как это, воспевающее огромные американские паровозы, которые тогда только стали появляться в Европе: Он мчится, отдавшись безумной восьмиколёсной силе. Он влечёт за собой в приключение длинный состав — В зелень Канады, в бескрайнюю глушь лесов, И аркады мостов под рессоры свои подмяв, Он летит сквозь поля в тишине предрассветных часов. И если вдруг среди звёзд он увидит огни городов, По долине разносится эхо протяжных свистков Отголоском мечты о приюте под небом стеклянным вокзала. А пока он везёт на буксире по зарослям рельс и столбов Упругое облако дыма и грохот колёс по шпалам. Вот цитата из произведений юного погибшего поэта, каковым он бесспорно и был в то роковое время. Артюр Краван, англичанин по происхождению, словно предвидя свою преждевременную смерть, перестал чувствовать себя безопасно во Франции, когда наши союзники по ту сторону Ла-Манша начали призыв военнослужащих. Я его ни в коей мере не оправдываю, однако считаю его исполинский рост смягчающим обстоятельством в отношении траншейной войны, где, на мгновение забывшись и выпрямив спину, он неминуемо стал бы мишенью для бравого немецкого стрелка. Так или иначе, он старался как можно быстрее раздобыть средства, чтобы уехать из Франции в Испанию. Тогда-то он мне и принёс достаточно раннее полотно Матисса и картину Пикассо, которая показалась мне необычной. Он уверял меня, что это работа периода раннего кубизма, и умолял не показывать её автору, потому что он-де обещал продавцу анонимность. На эту удочку я с лёгкостью повёлся, так как доверял ему, и, надо сказать, до тех пор доверие моё он оправдывал: если не брать в расчёт его свирепый нрав, то в том, что касалось критики произведений искусства, он обладал редкой восприимчивостью и отменным вкусом. Таким образом, купив эти две картины, я, сам того не ведая, оплатил ему дорогу до Барселоны. Там, чтобы заработать на жизнь, он принял поражение в боксёрском поединке от знаменитого Джека Джонсона, а затем отправился в Южную Америку, где при невыясненных обстоятельствах его постигла смерть – та самая, которую он так боялся встретить в военном переполохе Старого Света. Меж тем я достаточно быстро обнаружил, что мой Пикассо был на самом деле работой Ортиза де Зарате [245] , который впоследствии очень любезно согласился её подписать. Матисс же, как я и предполагал, признал авторство второй картины. Эту историю я вскоре позабыл, сохранив в памяти лишь тёплые воспоминания и жалея этого беднягу Кравана, как вдруг в январе 1916 года я получил от него это письмо из Барселоны, которое как нельзя лучше его характеризует: «Дорогой месье, Пишу Вам, наконец, письмо, за которое я собирался взяться по приезде в Испанию и которое я каждый день откладывал на потом… Здесь я заболел, и до сих пор мне не удаётся полностью выздороветь. В итоге, приехав в Барселону, чтобы заниматься боксом, я вынужден с этими планами повременить. Но оставаться здесь я не могу. Сперва я уеду на Канарские острова, скорее всего, в Лас-Пальмас, а оттуда в Америку, в Бразилию. Что я там буду делать? В ответ на этот вопрос я могу лишь сказать, что еду смотреть на бабочек. Возможно, это звучит абсурдно, нелепо, бессмысленно, но это сильнее меня, и если во мне есть хоть что-нибудь от настоящего поэта, так это мои сумасшедшие влюблённости и необузданные желания; я хотел бы увидеть весну в Перу, подружиться с жирафом, а когда я читаю в словаре Лярусса, что Амазонка, длина которой составляет 6420 километров, – самая полноводная река в мире, со мной происходит такое, чего и не описать прозой». Он говорит, что рад был уехать подальше «от квартала Монпарнас, где искусство живёт одним воровством, обманом и мошенничеством, где душевный порыв происходит по расчёту, где синтаксис подменил нежность, а разум занял место сердца, где не осталось больше ни одного здравствующего благородного художника и где сотни людей наживаются на псевдоновизне». «Вы были для меня одним из тех редких людей даже если в результате идейных разногласий по тому или иному поводу нас разделила бы ссора, – ссора, которую я бы в любом случае позволил себе считать временной – то знайте, что рядом с Вами всегда будет человек, пусть даже ничтожно маленький, – это слово заставило меня улыбнуться, потому что, как я уже говорил, ростом он был около двух метров, – на которого Вы можете положиться… Я не стану утруждать Вас просьбой передать от меня привет кому бы то ни было, учитывая, что я ненавижу абсолютно всех, кроме простых людей и, пожалуй, ещё одного-двух человек – месье Фенеона и господина по фамилии Брюммер [246] – посему мне остаётся лишь пожелать Вам счастья в новом году и заверить Вас в искренности моих дружеских чувств. Артюр Краван Ул. Альбихесос 10, Грасия, Барселона». Габриэль Бюффе-Пикабиа [247] …В один прекрасный день мы узнали, что Краван уехал в Соединённые Штаты. Когда в 1917 году мы его там встретили, дела у него обстояли плачевно: у него не было ни гроша, и перебивался он лишь помощью своих состоятельных друзей, среди коих особенно предан ему был художник Фрост. Краван часто приходил к нам и даже время от времени жил в нашей небольшой квартирке на 82-й улице – там мы ночами напролёт играли в шахматы и придумывали язвительные сентенции для очередного номера журнала 391 [248] , обсуждая последние экстравагантные выходки Марселя Дюшана. В марте 1917 года в Гранд Сентрал Гэлери [249] должно было состояться открытие выставки Независимых Нью-Йорка – Пикабиа и Дюшан решили, что именно там Краван и должен выступить, чтобы вновь разжечь скандал, едва утихший после парижского Салона Независимых 1914 года; но эта история приняла совершенно неожиданный оборот, превосходя все их ожидания и прогнозы. Краван, который в тот день обедал с нами в Бревоорте [250] и уже тогда прилично принял на грудь, явился с большим опозданием, неуклюже прокладывая себе дорогу через многочисленную толпу слушателей, заполнившую фешенебельный зал. Он был откровенно пьян, и вскарабкаться на сцену стоило ему неимоверных усилий. Его движения и выражение лица не оставляли ни толики сомнения в том, что он был почти в бессознательном состоянии; за его спиной висела картина художника Стайхена, и глядя на хаотичные движения Кравана, мы боялись, что он вот-вот – нарочно или случайно – её свалит; затем он принялся раздеваться, сняв пиджак, а следом и подтяжки. Публика от такой экстравагантной преамбулы поначалу замерла в оцепенении, которое вскоре сменилось возмущённым ропотом. Дирекция галереи вызвала полицию, и когда Краван, повиснув на трибуне, огласил аудиторию одним из самых оскорбительных эпитетов, которые только существуют в английском языке, несколько не пойми откуда взявшихся копов схватили его и, с профессиональной сноровкой надев на него наручники, выволокли наружу. В пустеющем зале царило тем временем полное моральное и физическое смятение. Он наверняка угодил бы в тюрьму, если бы не Аренсберг, который сразу же заплатил за него штраф и увёз его к себе, подальше от негодующей толпы. Если добавить, что публика состояла в основном из изысканных дам, покровительниц искусства, специально приглашённых ради ознакомления с секретами «футуристической» (как тогда говорили в Нью-Йорке) живописи, то несложно представить себе, что скандал удался на славу. – Какое изумительное выступление! – воскликнул Марсель Дюшан, когда мы все в тот вечер снова собрались у Аренсберга. Краван, не успевший ещё к тому времени окончательно протрезветь, сидел с мрачным и отрешённым видом в углу и отказывался обсуждать с кем бы то ни было свой подвиг, который мог ощутимо усложнить его положение в Нью-Йорке. Вскоре мне удалось найти ему временную работу в качестве переводчика у одного профессора философии, который хотел лично наблюдать за переводом своих трудов. Для этой деятельности нужно было какое-то время пожить за городом, в семье с очень строгим, пуританским укладом. Сначала я сомневалась, стоит ли вообще рассказывать ему об этой возможности, которая бы обеспечила ему достойное существование в обмен на простую работу, но которая требовала от него определённой степени порядочности. Ручаться за моего ставленника я не могла. Наконец, я решилась жёстко поставить перед ним вопрос о доверии. – Краван, – сказала я ему, – поклянитесь мне, что не станете воровать фамильное серебро, будете вежливо вести себя с дамами, перестанете напиваться и т. д. и т. п.… Он так горячо и чистосердечно обещал выполнить все мои требования, что у меня не осталось ни единого сомнения в его благих намерениях. Он, как ребёнок, радовался при мысли о том, что ему предстоит жить в деревне, бегать по полям и лесам, отдалившись на время от спиртного и скандалов. И к слову, обещания он сдержал (наверное, потому что испытание не продлилось слишком долго). Я упоминаю здесь этот случай, чтобы подчеркнуть одну – возможно, неизвестную – черту его многогранного и противоречивого характера. Кстати, он и сам неоднократно и очень искренне говорил об этих противоречиях в своих стихах. В то время становилось очевидным, что Америка собирается принять участие в европейском конфликте. На самых людных улицах и перекрёстках появлялись пункты призыва добровольцев, похожие на балаганы, что разбивают в ярмарочные дни во Франции. Для привлечения внимания у каждой такой палатки стояла разряженная в пух и прах красотка в окружении двух или трёх сержантиков в новых, с иголочки, униформах. Кажется, с вербовкой им не особенно везло, хотя девочки, не жалея сил, пускали в ход сексапильность и патриотическое красноречие, обещая поцелуй и вечную славу тем бедолагам, что по неосторожности останавливались их послушать. Эти показательные выступления, получавшие официальную поддержку пуританской Америки, меня с каждым днём всё больше удивляли и забавляли. Однако воодушевления явно не хватало, и можно было догадаться, что вскоре последуют более резкие и более действенные меры. И вот внезапно началась всеобщая мобилизация – событие вполне ожидаемое, но тем не менее застигшее всех врасплох. Кравану удалось её избежать. Он нацепил солдатскую одежду и отправился на север, ловя попутные машины. Водители с готовностью подвозили его, принимая его за военного в увольнении. Последней весточкой, которую я от него получила, была открытка с Ньюфаундленда [251] .

1. Фабиан Ллойд и его брат Отто. Ок. 1895

2. Артюр Краван. Дата неизвестна

3. Артюр Краван. 1915

4. Журнал «Сейчас». № 3. Октябрь – ноябрь 1913

5. Афиша бенефиса Кравана: «Артюр Краван будет рассказывать, танцевать, боксировать. Рене Краван будет бороться». Париж. 5 июля 1914

6. Артюр Краван. Дата неизвестна

7. Афиша боя Кравана с Джонсоном. Барселона. 23 апреля 1916. Автор рисунка – Отто Ллойд

8. Рисунок с надписью на обороте: «Авторство этой акварели принадлежит Роберу Мирадику, одному из многочисленных псевдонимов Артюра Кравана, настоящее имя которого Джеральд Ллойд. Я заплатил за неё 50 сантимов наличными в январе 1914. Блез Сандрар. 1937»

Комментарии и примечания

Настоящее издание избранных сочинений А. Кравана опирается на наиболее полное на сегодняшний день французское изд.:Cravan A . Oeuvres. Paris: Ivrea, 1992 (переизд. 2009) («Поэтическое упражнение», «Заметки», «Письма», статья “To be or not to be… American”, а также все воспоминания в приложении 2); на журн.: Maintenant, Revue Littéraire / Directeur Arthur Cravan. № 1–5. 1912–1915 (тексты журнала «Сейчас»); на журн.: La Nouvelle Revue Française. № 587. 2008 («Автобиография» и «Меланхоличный людоед»); на журн.: The Soil: A Magazine of Art. Vol. 1. № 4. 1917 (статья «Артюр Краван против Джека Джонсона»); на газ.: The New York Times. 1913. 9 Nov. (статья «Невозможно найти никого, кто видел Уайльда мёртвым»).