Петер решает, что одиннадцати плевков в потолок достаточно, и переворачивает подушку, чтобы устроить голову на сухом месте. Фифи в это время напевает французскую куплетную песенку, усаживаясь на доску, приколоченную к двум ящикам. Она требует денег на пропитание, он отвечает, что сам воздух пахнет голубым. Она плачет, он краснеет от удовольствия, надевает пиджак, приколотый английской булавкой к стене, и уходит по тёмной лестнице. Она кричит ему вслед, что он кончит на виселице.
Вальтер Сернер пишет о людях, которые живут в мансардах и барах, в поездах и отелях, где никто не знает настоящих имён. Его герои — зазывалы и жулики, кокотки и аферисты, — разговаривают на языке, который сам становится орудием преступления: каждое слово — ловушка, каждый жест — расчёт. Сернер был одним из отцов дада, бежал от власти, подделывал документы, скитался между Цюрихом, Парижем и Женевой. Он знал этот мир изнутри: полумир раннего модерна, где искусство и мошенничество — соседние комнаты, где скука тяжелее голода, а свобода — луна-парк.
Сернер собрал в одну книгу свой манифест и тридцать три рассказа о преступлениях без крови, о любви как надувательстве, о дружбе как договорённости делить пополам. Герои его обманывают друг друга с такой небрежной виртуозностью, что обман становится единственной искренностью. Кто-то из них получит пятьсот франков и письмо от невидимого сообщника, кто-то — оплеуху и улыбку, кто-то — работу зазывалой в баре «Одеон». Никто не выходит чистым, но и никто не жалуется: в мире Сернера предательство — это просто следующая остановка трамвая.
Последняя расхлябанность. Манифест дада I 1° Вокруг огненного шара носится ком нечистот, на котором продают дамские шёлковые чулки и ценят Гогенов. Поистине прискорбный аспект, который, правда, немного разнится: шёлковые чулки постижимы, Гогены – нет. (Только вообразить Бернгейма как авторитетного биолога.) Тысяча скучнейших предписаний мелкомозглых растафари, чьи эрегирующие буржуазные указующие персты преподносят нам литературные отделы газет (вот уж пастозные ссаки!), чтобы приманить денежные ручейки, учинили такое запустение, которое до некоторых дам не дошло и по сей день. (Три минуты на размышление о психозе плохо ухоженной оптики; клинический симптом, первичное: недооценка дамских шёлковых чулок; вторичное: затруднения пищеварения.) 2° Чем мог заняться первый мозг, угодивший на глобус? Наверное, удивлялся своему присутствию и недоумевал, что делать с собой и с грязью под ногами. Между тем, к мозгу привыкли и считают его таким пустяком, что даже не игнорируют, сделали из себя растафари (в самом низу: тёмный поляк; в самом верху: ну, разве что председатель судебной коллегии), а из столь не по чину любимой природы – кулисы для поистине неслабой пьесы. Этот несомненно не столь героический выход из всё ещё недооценённой дилеммы хоть и лишился привлекательности окончательно с тех пор, как стал наперёд обозрим (как же глупо личное дерзновение!), но именно поэтому оказался столь подходящим для известных процедур. 3° Даже машинисту паровоза хотя бы раз в году приходит в голову мысль, что его отношения с локомотивом отнюдь не принудительные и что о своей супруге он знает не намного больше, чем после той тёплой ночи в роще. (Назови я Ла Виллет или Терезин Луг, картина была бы слишком иллюзорной; подсказка для диссер-тёток: «О топографической анатомии, психической вентиляции и иже с ними».) В отеле «Ронсере» или на Пикадилли уже случается наоборот: становится чертовски непонятно, с чего это ты вдруг таращишься на собственную руку или насвистываешь трели, слышишь свои почёсывания и жуёшь слюни. Этому, казалось бы, столь мирному примеру ближе всего возможность того, что разъедающее чувство скуки подтянется до мысли об её причинах. Этот милый момент и организует головореза (ах, какой он душка!), который творит свои бесчинства как пророк, художник, анархист, государственный деятель и т. д., короче, как растафари. 4° Наполеон – как ни крути, и впрямь толковый малый – безответственным образом утверждал, что истинная профессия человека – пахать землю. Ну почему же? А плуг что, с неба упадёт? Однако что-то homo всё-таки привнёс, так и слышится мне голос дамы, страдающей от любовного недоедания. Ну, уж во всяком случае, не пахоту; и злаки, и плоды, в конце концов, были и до него, изначально. (Пожалуйста, пройдитесь по следам жатвы немецких биогенетов, узнайте, почему я не прав. Но это, однако, будет очень скучно. Поэтому я прав.) Итак, последняя новость: и Наполеон, который обычно с большой охотой являл безотказную неукротимость, местами являлся ковёрным. Жаль. Очень жаль. 5° Так как растафарично всё , мои дорогие, каждый (в большей или меньшей степени) – дутая фигура, слава богу. (Лишь между прочим: 10 сантимов тому смельчаку, который докажет мне, что есть хоть что-то, не привнесённое самовольно в качестве нормы!) Иначе бы начался, впрочем, эпидемический падёж. С диагнозом: чудовищная скука; или: паническое смирение; или: трансцендентальная неприязнь и т. д. (Можно, продолжая сколь угодно долго, пройти весь перечень бездарных состояний.) Поэтому соответствующий каждой местности личный состав населённой поверхности Земли – лишь логичный результат скуки, что стала нестерпимой. Скука: это ещё самое безобидное слово. Пусть каждый для своей неполноценности подберёт себе вокабулу по вкусу! (Изрядный сюжет для азартной игры в фанты!) 6° Общеизвестно, что собака – не гамак; менее известно, что без этой робкой гипотезы у художника опускаются его испачканные краской руки; и вообще неизвестно, что междометия – точнее всего: мировоззрения – это смеси вокабул… Чёрт возьми, тут процедуру придётся немного расширить. (Маленький образ: лёгкое кускование головки плода!) Вот: все стилисты далеко не ослы. Ибо стиль – лишь жест смущения дичайшей структуры. И поскольку смущение (после того, как чуть-чуть переспишь с этой мыслью) на поверку оказывается великолепными поминками по самому себе, то заметно, что стилисты – из опасения, что их сочтут ослами – ведут себя намного хуже последних. (Поскольку ослы обладают двумя выдающимися качествами: они упрямы и ленивы.) Различие между Паулем Оскаром Хёккером, Достоевским, Цобельтицем и Ведекиндом брезжит поэтому лишь в умении держать себя внутри упомянутого жеста смущения. Брызжет ли человек образами в правильно функционирующем хорее или как-то ещё (все образы убедительные), или, так сказать, экспрессионистски мне нашёптывает, что ему было тошно, но стало лучше с тех пор, как он это изложил чёрным по белому, или что ему хоть и было хорошо (смотри, смотри!), но стало тошно с тех пор, как он перестал это понимать (трам-там-там!): это всегда всё та же подослиная натуга – желание вытянуть себя из смущения, ф о р м и р у я его (стилизуя, прости господи). Омерзительное слово «формируя»! Это значит: из жизни, неправдоподобной до кончиков ногтей, сделать нечто правдоподобное! Водрузить над этим хаосом из загадки и дерьма спасительное небо!! Облаговонить человеческий помёт!!! Премного благодарен… Есть ли более идиотический образ, чем (ух!) гениально стилизующая голова, которая при этом занятии сама с собой кокетничает? (Лишь между прочим: моё признание тому разумнику, кто мне докажет, что у отважных героев этоса кокетства не бывает!) О, довольно об этом развесёлом смущении, которое заканчивается низким поклоном самому себе! П о э т о м у (из-за этой стилизованной закавыки) романы и философии изошли по́том, картины размазались, скульптуры измельчали, симфонии разохались, а религии стартовали! Какое неуёмное тщеславие, к тому же эти самовлюблённые ослиные глупости потерпели основательное (а особенно основательное в немецких краях) поражение!!! Всё – бесчинство!!! 7° Самый красивый ландшафт, какой я знаю, это кафе «Barratte» в Pariser Hallen. По двум причинам. Там я свёл знакомство со многим родственным, которое среди прочего нашёптывало мне: «C’est possible que je serais bonne, si je savais pourquoi». Злобно призна́юсь: я бледнел от радости. И потом в этом приветливом кафе Жан Картопэ, который связывается только с господами без стоячих воротничков, резко перестал со мной общаться, потому что я по неосторожности обронил имя Пикассо. 8° Ах, милые сердцу фарфоровые белые тарелки! Ибо… Вот ведь: прежде хотелось передать посредством живописи то, что якобы не мог выразить словами, то есть то, чего у тебя вовсе не было. (Хо-хо! Как будто мог аккуратненько увековечить хоть вице-королеву, когда б не знал, что она – не кресло!) Давно и наперёд уже осмеяно, где были бы все эти пачкуны, если бы перестали фабрить писанные маслом фотографии. (Кстати, подсказка: побольше девушек, пожалуйста, побольше девушек!) Но впечатления! И вот: ч т о толку, если, проморгавшись, сможешь приспособиться к тому, что каждый едок картофеля усматривает только одну корову, но способен т а к надуться от важности, что это была е г о корова, совершенно о с о б е н н а я корова, короче: корова-избавительница? Трам-там-там! Но какова экспрессия! Ха-хо: ч т о толку, если, обалдев, видишь, на что способно прилагательное, но ведь и ему пока не удавалось что-то объяснить, то есть ещё не написалось, а уже не удалось? Но кубисты, футуристы! Оп-ля: чемпионы этого прямо-таки ультрафиолетово-неудачного заезда кисти хоть и раструбили о себе, они (ух!) – освобождающе сорвутся с высоких качелей стиля. (Номер на трапеции! Номер на трапеции! Примерно так: «Уж это смущение мы раскачаем!») Они добились лишь того, что не только ни один шиньон не колыхнулся, но ещё и самые дикие ослы снискали успех своей мерной поступью. (О забросанный грязью Саго́! И т. д., и т. п.) Бесчинство! Бесчинство!! Бесчинство!!! 9° Параграф 8 в принципе обращён к недорослям: это азбучное, чрезвычайно азбучное. Но всё же пометьте себе на всякий случай вот ещё что, маленькие мои: а) Скульптура: очень несподручная игрушка, заточенная метафизическим взглядом широко раскрытых глаз. б) Музыка: замена пантопона или героина. (Даже доазбучно!) в) Поэзия: мальчик попал в беду. Рецепт: спроси его, о которой он мечтает, и ты сможешь ему сказать, с которой он ещё не спал. (Само собой разумеется, в беде пребываешь п о с т о я н н о; но в настоящие-то тиски уже не зажат.) г) Роман и всё такое: господа говорят, словно на шампур нанизанные, а с недавних пор и вообще не говорят. Ещё немного попотеть – и дело сладится: беллетристика! (Висеть в наколотом на шампур виде приходится часто. Но том, изданный Самюэлем Фишером, слишком замедленное средство для того, чтобы провести кратчайшую линию Сиракузы-бутерброд-центральное отопление.) д) Драма, трагедия, комедия: беда заостряется, пронзает и возбуждает публику, вызывая в ней смутную догадку, что кинематограф, пожалуй, – всё же второе лакомство после флирта (за недостатком последнего). Одним словом, маленькие мои: искусство – это детская болезнь. 10° и никогда никаких мыслей. В лучшем случае делайте мысль такой, будто она будто бы мысль. (Это я сам себя уговариваю!) Каждое слово – позор, кстати сказать. Выдуваешь всегда только фразы, похожие на эквилибристику циркача на канате (или вот тоже: постели, растения, пропасти). Выгодное предложение: перед тем, как заснуть, фигурируешь с отчётливостью психического конечного состояния самоубийцы, который хочет пулей вбить себе, наконец, чувство самоуверенности. Однако удаётся это лишь тогда, когда перед тем осрамишься. Тяжело осрамишься. Совершенно беспредельно осрамишься. Осрамишься так ужасно, что опозоренным окажется всё. Что каждый, метафорически, упадёт на задницу. И чихнёт. 11° Междометия точнее всего. (Ах, милые фарфоровые белые тарелки!)… Нужно привести в чувство этих земноводных, которые считают, что они слишком хороши для того, чтобы быть ослами. Изгнав из них рассудок. Хлыстом выбив! Нужно сокрушить в клочья эту жуткую открыточную голубизну преувеличенного масштаба, в которой эти тёмные растафари заврались до ну… до на… до но… (как-как?) до небес. Нужно собственную голову осторожно, но уверенно окунуть в голову соседа, как в тухлое яйцо (хорошо, хорошо). Нужно совершенно неописуемое, то, что совершенно непроизносимо, проорать так нестерпимо близко, что ни одна собака больше не захочет жить и дальше так же умненько, а захочет намного глупее. Чтобы все потеряли рассудок и вновь обрели свою голову. Нужно все эти проценты, библейские высказывания, девичьи груди, пироги, Гогенов, сопливые носовые платки, шнапсы, чулочные подвязки, клозетные крышки, жилетки, клопов – все эти предметы, о которых они одновременно думают, делают и перебирают, так резко сунуть им под нос, чтоб им, наконец, стало так хорошо, как до сих пор было только муторно. Нужно. Вот именно, что нужно. Трам-там-там! 12° Шёлковым дамским чулкам цены нет. Вице-королева – это кресло. Мировоззрения – это смеси вокабул. Собака – это гамак. L’art est mort. Да здравствует Дада! II 13° Это недопустимо – болтать о тирании… А на что вообще нужна свобода (если вдруг), а? Всякая революция была возмущением и тоской по более возлюбленному кулаку (эромазохизм). Число тех, кто, едва достигнув совершеннолетия, ниспровергает всякий авторитет, настолько же крохотно, насколько слишком недостаточно число деспотов (эро-садизм). Ещё никогда не бывало никакой революции. Одни бунтовщики. Растафари. 1789 год – исторически самый истязательский. Компактное большинство голодных желудков каркало перед Версальским дворцом и однажды в разброде шумных улиц лишилось своих голов. И это революция, хе? Истерическая потасовка органически ущербных. Свобода? Какое-никакое маленькое благосостояние, какая-никакая профессийка, защищённость от затрещин да бабёнка с урезанным на три четверти сексуальным рационом, рядом с которой можно жить себе да поживать в качестве фабричного служивого (солдата) и едока плохой еды. Помпезно!.. Поскольку это сплошное давление сверху не прекращается, благодушное знание, что ничего лучшего и желать не надо, это – всё; но и – в с ё в порядке… Нет, действительно так больше дело не пойдёт – заливаться соловьём о тирании… 14° Лучшие мятежники, конечно, провели кое-какие насильственные изменения. Но где она (ха!) – сила? Где великое? (О Софокл, угрюмый торговец яйцами!)… Свобода! Моё суверенное бытие? Напротив: оно крайне пассивно, зажато со всех сторон. Великая нервная дрожь Дада!!! (Но очень приятная…) Постоянно заключаешь в скобки в с ё (включая и пассажирский состав, и состав преступления): опять же и в ближайших заблуждениях можно так увязнуть и накрыться, что этой заключённой в скобки величиной даже фиктивно не попользуешься. Масштаб, умеренные вы мои! Шлюпки вы свободы воли!! Церебральные вы прыгуны!!!.. Между родовыми щипцами (клац!) и летальным исходом только подпрыгиваешь с тем, что есть, – где прытко, где угрюмо; подпрыгиваешь (да, да) – духовное воспитание, сексуальное просвещение (а как насчёт сексуального просвещения взрослых, а?) и подобные дурацкие нелепости; и подпрыгиваешь также (ох, нет!) – свобода, свобода воли… Шуты гороховые в скобках!!! 15° Эти продувные мерзавцы, каковыми являются закрытые личности, тяжко трудящиеся преуспевалы и т. д., продуют, даже если приведут это к тупейшей однобокости, в лучшем случае дырочку (самый ходовой поставщик мерзавцев) в каком-нибудь ряду (обратный клапан у смесителя пива), которая тут же снова и заполнится, поскольку другие, духачи, которые столь споры и многосторонни, что все толкаются по ветру («Протрубите, трубы, славу Бухаресту!»), находятся в многократном численном превосходстве. И это радует. Привлекательные это головы или отталкивающие? Носы, которые они носят, отталкивают или привлекают. Порой не сыщешь более идиотического оптимиста, чем ри… ра… революцьонэр (что ни тип, то выжига!). Голгофа была детской игрой по сравнению с тем позором, который тут недавно так исказил лицо Средней Европы… Опыт? Длинный нос, которым тебя постоянно дразнят, так что начинаешь подумывать, не сделать ли длинный нос самому себе для удовольствия. Во всяком случае, смотри, бес-кров-ный юнец, вот та лёгкая ухмылка, которая в состоянии просеивать в своём ближайшем окружении персоны (даже Густла Пуфке; и, естественно, Леонарда Франка), имевшие успех (состоявшееся вождение за нос). 16° Входите же, господа! Входите же! То, чего вы ещё никогда не видели, вы, правда, и здесь не увидите, но зато увидите паноптикум, который того стоит. Он – стоит того! Халло:… Вот один, который оборотливость (с положительной реакцией на смехотворность) самого скорбного использовал в качестве стимула, встаёт и прорицает божественную систему тем, что мозг, держащийся на привязи внушений, он ловит в петлю совершенно недоказуемого принципиального утверждения (аксиомы, идеи, заявления априори и т. д., и пр. бесчинство), чтобы заставить умолкнуть отчаянную муку собственной скуки. Это щекочет, вообще доставляет удовольствие и настолько посрамляет публику, что сам себе кажешься ах каким… Другой творит толстую книгу о последних (бум!) – вопросах и преподносит с неподражаемым челом (сразу хватаешься за чресла) – решения, м-да… А тот злится на это, свирепеет (как будто неразрешимость легче, чем позорная ситуация) и становится пропагандистом злобных действий: по крайней мере, забавный тип мыслительного фиаско; он применяет бессмысленно-реальное бессмысленно-реально (ау, анархист Равахоль!)… Ещё один сочиняет стихи или музицирует и т. д. и пр. бесчинства и хочет, чтобы мучительным по́́́том его постыднейших ситуаций любовались как раз-бавлением, а то и вовсе из-бавлением. Долой!.. Ещё один, наконец, курсирует на поездах по континенту, он, смотря по надобности, взломщик или граф, спекулянт или дипломат, азартный игрок или брачный аферист, сводник или советник правительства, поскольку сама эта многосторонняя деятельность удовлетворяет его совершенно непомерную потребность в разнообразии (мошенник Манолеску, Чарльз де Хофманн, je vous salue!). Если он очень одарён, то станет государственным деятелем и посадит вора в тюрьму, и обезглавит убийцу, поскольку нельзя же спорадически разрешать то, на чём зиждется всё надувательство в массе своей. Но однажды, обладая властью, он мигом возведёт её в аксиому, а через несколько минут и сам поверит в неё, поскольку это так занятно – организовать её под предлогом наказания насилия, потреблённого в порядке бегства от скуки. Он поставит бывших коллег, которых он теперь велит пристроить, если видит, что они остались без места, на должности рассыльных; выжмет всё (мужайтесь!) из того художника в букварь, в который он хоть и сам вложился, но в котором нежно-оглуплённое любого хорошего (ура!) стихотворения (плохие лучше) проявится не так заметно, хотя вся история теперь ещё и обретает свою цель; и полностью препарирует головы в разгоняющий скуку позитивизм тем, что он – цццерковь похлопает по плечу, если она Иисуса, который иначе будет разбит как архи-иезуит, развернёт к катехизису (союз рулевых)… И вот результат: вонь приходит в мир и становится всё гуще. Само собой разумеющееся (которое совсем не разумеется само собой) перестаёт им быть. Не разумеющееся само собой (приведённое в движение само собой разумеющееся) становится долгом. (Который: сумма наглостей, которые умудряется позволить себе каждый хулиган!) Однако этот неизгоняемый призрак скуки круто взвивается белым надо всем и ловит себе, наконец, короткой хваткой всю банду: государственный деятель звонит в колокольчик, занавес поднимается… 17° Война! C’est la guerre! Входите же, господа! Входите!.. Люди бегут сломя голову, в ужасе, в испуге, в растерянности. За что держаться? Где опора? Цель? Смысл? Они как раз не знают, славные люди, для чего они, собственно, здесь, что было и что будет, и даже то допустимое соображение, что они служат приватным действиям некоего высшего мошенника, ничего не может в этом изменить; не может также изменить и знание о том, что режиссёры их гибели на поле битвы лишь инсценируют эту пьесу, поскольку и они скучают. Большинство станет стрелять не потому, что они не прозревают постановочность, а потому, что они используют её как (хо-хо!) – сенсацию… К тому же поставлено хорошо. Журналы кричат ура и говорят по телефону с министрами по поводу мотивировочной фразеологии. Возносится музыка, и в ней тонет всякая возможность перемен. Великолепные речи подвергаются расчёту, получают историческую огранку и окропляют уже пьяные массы, уже объявлена через газету торжественная месса, и милосердный Бог лично постарается протежировать битвы. И тотчас, после этой прекрасно задуманной рекламы, взорвутся первые гранаты. Парень в ложе получает свой спектакль, население получает кровавое времяпрепровождение и ядрёную смерть, она же, единственная, кто поистине успешен, делает книксен перед скукой, которая вновь неотвратимо овладевает после первого акта зрителями и актёрами… Стоп: теперь ваша очередь (о, о, о) – стать ри… ра… республиканцем, чтобы повкалывать как следует на индустриальных и прочих растафари. Если же вы всё это провидели и, наконец, получили себя в полное своё распоряжение, то вы встали, значит, перед выбором между ужасающей скукой и… (Я набрасываю концепцию жёлтой гвардии последнего гнева…) 18° Столь излюбленное различие между культурой и цивилизацией разбивается в этой милой перспективе о размеры потребности одурманить себя (насвистывать)… О, как надоели так называемые побуждения к мысли! Не более, чем столь безмерно увеличенные эксцессы скуки, что кто-то будет в состоянии вообразить себе, что он не скучает. В действительности же скучаешь в такие часы судорожнее всего. Я считаю весьма правдоподобным, что все (on m'excuse) гении мировой истории признавались себе в этом, но из осторожности умалчивали. Никто ещё не был в состоянии отказаться от этой омерзительной ментальной резервации. Причина, конечно, столь же достоверна, сколь и плачевна: даже кучер не станет любоваться человеком, который отрицает величие своих мыслей, признаваясь, что они – лишь судорожные состояния. Неужели не надоела за столь долгие годы эта дурацкая полировка помочей тщеславия, неужели не стала настолько непереносимо скучной, что?.. Можно подумать, их многолетнее натужное вещание перед какой-нибудь мадам более потребно, чем честная капитуляция перед самим собой (снизу, поверьте мне, круче подъём)… Какое примитивное мошенничество! Все они умирали с тайной оговоркой о своём величии (тьфу-тьфу!) на губах, сложенных для последнего слова. И Вольтер, и Монтень. Тьфу-тьфу, чёрт!.. (Не надо прочитывать ни Канта, ни Ницше: хватит одной фразы, чтобы затошнило…) 19° Нет, это н е правдоподобно. Эти жалкие типы н е признались себе в этом. Стоит д е й с т в и т е л ь н о, хотя бы р а з, пережить эту жуткую безысходность по поводу (избави меня!) великой мысли, эту запредельную скуку, которая исходит от неё, и по-другому потом уже н е с м о ж е ш ь: будешь избавляться от своих конвульсий, слепо отбиваясь, попадая и в себя… 20° хвалю азиата. Он живёт для ничего и ради ничего; в крайнем случае, для своего приятного безделья, которое есть лишь простое выражение отрадного намерения не замечать себя. Выдающийся лентяй! (Европеец иногда живёт ради богатого Тускула, в котором он потом и пребывает благополучно, то есть очень скучно.) Поэтому у азиатов и нет никакого иски… иска… искусства и никакого беспокойного разбойника GmbH, который в деловых письмах цитирует классиков (притеснитель веры). Однажды в маленьком женевском кафе я видел одного индуса, который просидел весь вечер, неподвижно глядя перед собой. Это было так, как будто он спал с открытыми глазами (хорошо, хорошо)… Насколько отвратительны с такой позиции пьяные амбиции духовных охранителей быть хорошими европейцами. Глобальные глупни! Голытьба!! 21° Только вот, пожалуйста, не надо этого осведомлённого хлупанья ресницами! Не надо воодушевлённого покусывания губ! Всякий энтузиазм щекотлив: постыдное признание, что сам-то ты не можешь сделать это лучше, а т а к ж е ничего не знаешь. Поэтому связные основания (а также бессвязные, которые всё же взаимосвязаны) не должны оказывать оживляющего действия на изощрённый слух… По нынешним временам, из многих путей, ни к чему не ведущих, всё-таки самые приятные те, по которым – при тошнотворном их вторжении – ты так раскованно слоняешься без дела, что становишься особенно любопытным. Нетвёрдой поступью идёшь к ним, меняешь ради них свой так и так безразличный ход мыслей и находишь если и не метафизический об стенку горох, то хотя бы – красивые бёдра… Дерьмо, засохшие сопли в вашем носу, шуты вы гороховые!.. (Понятное дело, я надеюсь, что эта мысленная бахрома, которая размещается на самых никудышных частях тела ниже пояса, будет услышана. Без публики самые отменные ругательства не доставляют ни малейшего удовольствия…) 22° Бёдра – превосходны. Войны – самые тяжёлые провалы. Свобода – это луна-парк. Мирное время – катастрофа. III 23 ° Типичная черта всего буржуазного сброда: своими подозрениями лишать величия опасность, которая грозит его уверенности в себе со стороны других. Минимальная форма выражения: кто горд, заносчив, нагл, тот, якобы… (читай: открыто уверенный в себе!); максимальная форма выражения: кто скромен, покорен и робок, тот… (читай: скрыто самоуверен!)… Милая, милая Мар!.. В обоих случаях: они всегда против уверенности в себе, поскольку лишь так они могут убедить себя, что могут считать особой честью неправомочие этого качества в себе. Для этой цели вол подозревает. Вол! Да если бы он умел подозревать действительно изящно: разве бы у него не отросли заново яйца? (Куда бы они делись!)… Природная стихия: вообще не существует никакой уверенности в себе. Настоящее: не иметь никакой уверенности в себе. Трагедия par excellence (о-ля-ля) – гротеск… О, если бы я был способен хоть раз в продолжение каких-нибудь трёх четвертей часа реагировать на вещи как сакс! Я захотел бы в благодарность (нуну) – стать психологом и вместе со стервятниками ковыряться в падали… Короче: нужно раз и навсегда перестать бросать остекленелый взгляд назад, в историю! В исто… исти… исте… (ага) истерии же пара-тройка изрыгающих плевки ещё приветствуется для обвала их востребованных способностей (плевать с вывертом)… 24° Милая, милая Мар! Когда-то ты рапсодировала (мантия из чёрной вуали) между Evening Glory Fizz, мной и четырьмя часами пополудни (уже-е-е-е), итак: «Ба, уже всё позади, ба, если ты так любезен, пусть останется мальчик – за деньги или там ещё как-нибудь, птичка становится заносчивой, и правильно делает, что каждого, кто относится к ней уважительно, держит за глупца, ба, а ты напротив, напротив, напротив, теперь застёгнут, невосторжен (мило, а?) или только снисходителен, так результат один и тот же, ультрамариновый, но на сей раз, потому что мальчик считает заносчивой м е н я, тогда как мне всё-таки, ты ведь знаешь это, подлец, по правде только Fizz и важен, да иногда твоя невероятная манера держать плечи и т. д., ну да, ба, я всё-таки разведала одного прямо-таки ангельского Шпитцки, преуспевающе восточный и вообще лучшее, что сейчас есть в этой области, я всем это говорю, что я т о л ь к о ч т о тебе сказала, и впредь я буду говорить это т о ж е всем, и э т о тоже, и э т о т о ж е, это тоже, это тоже, это тоже, чепуха… и почти все, ну по крайней мере всегда потрясены, становятся пригодным к употреблению и деньгомилейшими, пожалуйста…». Милая, милая Мар! Elle a un savon à la place du coeur… апокалипсическая шлюха… je me tais… 25° можно таращиться в пустоту перед собой без всякого выражения так, что это действует наверняка. О, это трудно. Что касается шкалы: на недоверие бросается ненависть, на ненависть – недоверие, пока не сможешь больше выдерживать и уговаривать себя, что надо любить друг друга. Последний психический утробный порыв обморока (конечно, конечно). Но таращишься… Надо бы постоянно работать с поклоном во взгляде (или в голосе). Считается, что по технике общения это было бы осуществимо, если бы наверняка влекло за собой оскорбление словом (или вредные внутренние секреции). О, это трудно… (Теоретически глобальное давно запрещено; то, что практически оно ещё пасётся, так же необъяснимо, как тот запрет.) 26° Когда на кладбище Коттбуса я однажды заметил, что скорбь есть лишь болезненно-интенсивное стремление скрыть её отсутствие, я решил: писать только почтовые карточки, за все возложенные на меня нагрузки выбивать гонорары, как можно чаще унижаться (как об этом хорошо поётся в песне), кроме того, постоянно, надев свежайшее бельё, щеголять и 5. никогда больше не задавать ни одного вопроса (поскольку всякий неизбежно глуп) и не давать ни одного ответа (поскольку всякий просто-напросто опровержим). Вследствие этого я чуть было не женился. Но в последний момент мне удалось забыть почтовую карточку. Так что пункт 1 отныне гласит: 1. никогда больше не утверждать, что пишешь только почтовые карточки. Вот в чём тайна моей столь часто вызывающей удивление уверенности в обращении с кельнерами, вдовами и коммерческими советниками. 27° Случалось ли вам видеть утопленника? Ещё нет? Тогда остерегайтесь испугаться. Ваш визавизверг, который, как известно, точно так же не знает себя, в настоящий момент считает себя выдающимся авторитетом… если вы ещё не видели утопленника. М-да, робость (как всякое искреннее состояние), к сожалению, не ухватиста и не плечиста. Детина, который при вашем затянувшемся явлении, в конце концов, уже так активно занимается своими ногтями, что начинаешь сомневаться в его маникюре, больше не выдерживает этой вершины (ох!) самонаслаждения, и у него вдруг начинается приступ:…из самой мирной ауры кофейни или закусочной прорывается безоглядная наглость, несуразный жест, молодцеватый звук. Если вы не прозевали прорваться быстрым взглядом с приступом, сработанным похожим образом, то всё дело завертится: теперь в ы держите себя за могущественного авторитета, п о с к о л ь к у вы ещё не видели утопленника… При некоторой классификации обеих партий головного мозга можно предсказать долгую, весьма идиотическую азартную игру в карты… Итак: овладевайте высшим идиоматическим наречием!.. 28° Последнее разочарование? Когда разоблачится та иллюзия, что у вас нет иллюзий. (Самый одурманивающий манёвр тщеславия: выставить себя глупее и хуже, чем хотелось бы быть, чтобы предаваться тщеславию, что ты не тщеславен. Провал ужасен)… Вершина наивности? Когда кто-то единым махом (свят-свят-свят) – хочет узнать истину. (Но ведь, в конце концов, пощёчина – всего лишь отчаянная попытка сближения. И ненастоящие слёзы действуют зачастую более по-настоящему, чем – ненастоящие)… Два шуточных вопроса? Всё же нет. Два наручника. 29° Хорошая сигарета очень даже не лишняя… Все симптомы угрызений совести (бим!), вины (бам!) – такие, как краска стыда, бледность, заикание, беспокойно бегающий взгляд, побуждение к речи о том, что выдаёт тебя с головой, и т. д., и прочая чушь, – случаются, когда впечатлительность (недостаточное владение высшим идиоматическим наречием) достигает очень высокого градуса лишь на основе этой впечатлительности, которую она так быстро предвосхищает до мгновенно узнаваемой возможности, что фактически не в силах больше защититься (или вовсе не хочет этого больше: с о с т о я н и е…)… Эта длинная словесная фигура ещё и плюёт походя вслед и без того уже полному банкроту психологии! («Соседка, Ваше преподобное колено!») 30° Почти все, кто очень нравится нам в молчании, вызывают отвращение, когда заговорят. Поэтому я ничего не делал в обществе (особенно в хорошем) чаще, чем с шумом обрушивал на всю шайку-лейку хвалебную аполлоническую песнь. (Большей частью для того, чтобы привлечь к себе внимание: вышеупомянутое отвращение быстро тонуло в блаженной волне польщённого тщеславия)… Кроме того: общение с гражданами – это, как ни крути, всего лишь бессмысленное напряжение. Всякое сближение – само по себе уже позорно (особенно плотоядное); всякая общительность – то же самое. Суть которой: почерпнуть себе на слух (тс-с, тс-с!) какие-то сведения и вычесать, как вшей, предубеждения и оговорки. О, что бы представлял собой приёмный холл Гранд-отеля без оговорок и предубеждений! Это было бы нечто ужасное! А что за оговорки и предубеждения без гула! Так себе, навязчивая идефикс. Несбыточно навязчивая (если угодно позабавиться)… (отвяжись!)… Кто и т е п е р ь всё ещё не понял Гайю Афранию, которая на форуме показала претору задницу, тот… ах, да что там: плевать с вывертом! 31° It’s a long way to Tipperary. Ещё бы. Ведь так и задумано: психология – это гандикап. Всякое правило имеет свои исключения, без всяких сомнений. То есть правомерные исключения. Поэтому высшая осторожность: каждое правило устанавливать как исключение, ибо правило – это исключение. (Важное правило!)… Есть лишь относительные установления относительных причинных связей. Да и тех нет. Психиатр и следователь – это, по существу, несостоявшиеся билетёры (бродячего цирка), поскольку любое (о-ля-ля!) – психологическое суждение есть заказанная обсуждаемым работа, которая так редко нравится лишь потому, что задача была поставлена неточно: вследствие незнания обсуждаемым себя самого. Лучшие суждения оказываются заданными хуже всего, а худшие – заданными лучше всего. (Плоды без семечек – самые сладкие. О милые невостребованные мордочки!) Как оказалось: прямо-таки разительно различие суждений о (ха!) – плохих людях. (Суждения о хороших всегда верны.) Не требует доказательств: суждения интересуют плохих ребят лишь тогда, когда они их слышат; а вот пажей интересуют уже тогда, когда ещё даже ничего (цыц!) не было задано… Всякий совет в наши дни – прямо-таки гиблое дело; но, кстати, между прочим: принять плохие суждения о себе – самый честный способ улизнуть от хороших суждений, которые тоже неверны. Tant de bruit pour une occasion perdue?.. А иногда и вовсе ничего не помогает: ни противо-, ни со-ухмылка. Но кому-то вы всё же верите. Ах, где же публика для с о в с е м уж плохих ребят? Я так сузился и постраннел… 32° Выз… возможности общения. Мужчина и женщина (дама): в лучшем случае коитус; в случае похуже – что-то подобное половому сношению; в худшем случае – эротический фокус-покус (разговорный!), которому необходимо навязать прилагательное «pausal» (недостаточный, или: см. Уголовный кодекс). Мужчина (господин) и мужчина: в лучшем случае ценят возникающее по отношению друг к другу движение губ и вяло молчат (или говорят на высшем идиоматическом наречии) мимо щёк; в случае похуже – возникает тонкая, как лезвие клинка, потасовка, после сомнительного времяпрепровождения которой каждый привычно опускает плечи и отрицает всё: и победу или поражение, и себя, и другого, и короче говоря или не говоря; в худшем случае производишь заутюженные складки на лбу и вообще что-то важное и завершённое по форме, короче, болтаешь (милый Сотадес, изобретший палиндром!)… Плевать с вывертом!.. Во французской провинции Верхняя Гаронна, на границе с Испанией, ещё и в наши дни существует местная индустрия – производство уродов (по 5060 франков за уродца). Эта отрасль деятельности исчезла бы, если бы вследствие только что упомянутого худшего случая, который, к сожалению, с большим преобладанием доминирует, не было введено сострадание… Но настоящие уроды? Ну и интересуешься, раз ты такой, снова Гегелем, пацифизмом и возможным уничтожением детей-уродов… Я лично предпочитаю дам!!! 33° Бывают дни, когда всякий прикидывается дурачком. И ночи, когда самый глупый выглядит ещё и значительным. И бывают недели, и месяцы, и годы, и… Самые дырявые, щелястые вокабулы, самые расхлябанные паузы, высунутые языки, длинные носы среди прочего поэтому – очень облегчающие приёмы общения; тем более что каждая ситуация с любой точки зрения шатка и непрочна. Нежно выпусти на волю эти милые жесты (в о т высшее идиоматическое наречие!) – и ты удивишься, как превосходно всё устроится… И поскольку, лишь пускаясь в страстноречие (так сказать), можно взорвать в с е отношения между персонами (они – в с е г д а конструкции!), это предлагает, к тому же, здоровый паллиатив. Кстати: среди людей живёшь, как известно (пока не…), постоянно в сети, по большей части натянутой тобой же самим, и часто очень тонко натянутой (брачная паранойя; Жан Суварин и его Нарва); один живёшь (пока не…) в ещё более тонко… Начинай же, наконец, выступать против самого себя! Начинай!! Ну же!!!.. (Я давно уже плюю в тихие часы досуга себе самому на голову… Ах, я плюю на… – …Да, на что?…) 34° Дамы бессознательно предпочитаемы. Всякое правило – это исключение. Психология – это гандикап. Плевок с вывертом: плевать на всё. IV 35° Декарт и Свифт любили, это общеизвестно, зариться на чужое. Шапки долой! (То-то же…) 36° Самую большую уверенность проецирует в общество тот, кто убеждён в полной неуверенности всего и вся и потому ему всё осточертело. Самая обширная сознательность (патент Ойл Писсуар) – это лишь последняя неуверенность, которая предпоследним, однако, импонирует как уверенность. Последняя неуверенность, когда таковая вообще имеет вкус и хоть чем-то отдаёт: у в е р е н н о с т ь (резкий рывок). Отсюда и всё притворство, поскольку всё непрочно (по-растафарски). К этому же: кому ещё не казалось, что когда он плачет – он будто бы лжёт, а когда улыбается – будто бы он таится, а когда он забывает про свою физиономию – то будто бы он выдаёт себя, а? Вся мимика (мелкий проныра) – притворство… Верблюды верят в свои маски. Те же, кто их замечает, обнаруживают, что они притворяются уже тогда, когда только открывают рот. Кстати сказать: лучше всего притворяешься, когда держишь язык за зубами и мимику тоже придерживаешь (великий проныра)… Естественность (чук-чук, пре-пре) выпадает, к сожалению, лишь на блаженные поля несведущих: несмотря на это, они стали критерием для старших преподавателей, которые восхваляют в качестве добродетели то, что, однако, естественно; но если по-другому: сыночек считается естественным, если он не замечает, что его родитель – верблюд… Под занавес: так называемые уверенные становятся неотвратимо беззащитными, когда картина складывается не в их пользу; когда высвечивается лишь то, что говорит за другого, а невысвеченным остаётся то, что говорит против другого, и часто также против того, что сейчас говорит за другого (молчать!). Но поскольку нет ни света, ни уверенности, остаётся единственно проверенное средство – не становиться неуверенным: и даже не намереваться быть уверенным… Дави на плечо, фиксируй место левого соска (примерно) собеседника, носовую кость или гляди свысока, и в остальном тоже не уступай. Ни при каких условиях. Этого достаточно. 37° Всерьёз можно оказаться настолько низверженным, что жертва (тот, кому не до смеха) не в состоянии воспринять, как его визавишный придурок давно уже внутренне нежно потирает руки. В этот момент насущнее всего потребность выпрыгнуть из своего теперешнего состояния (агорафобия + бешенство слогов) и впрыгнуть в своё правильное (пенис, известное дело). Это прекрасно доказывает, как (м-да) можно обойти самого себя с тылу, когда ещё не подвергся никакой эффективной внутренней полицейской облаве. Ибо поначалу каждый бездельник переоценивает себя, а более резкий (раз-два-взяли!) держит себя постоянно за гения до тех пор, пока не смекнёт, что это всего лишь талант стать знаменитым. Но после этого он быстренько дебоширит, ограничивает своё проворство делать из намёков пригодный для использования вздор (талант) своим частным предприятием (Брайан 1098), становится, если потерпит банкротство, всё равно знаменитым и заполняет часы досуга тем, что ржёт перед ручным зеркальцем… (Un oeil dit merde a ̀ l’autre.) 38° Стоп, а как насчёт демонии?.. Спокойно. А то ведь дикий мужчина от недоверия к самому себе доходит до того, что постоянно подстерегает свои фразы и, наконец, замечает, что может решиться на всё. Ему осталось только решиться на это. Вот парень уже и демонический. Что касается дикой женщины, то это лежит уже в части вожделений: вначале удивлённо-довольная, потом полная наслаждения отдача тела, вскоре – восхищённая теми непомерными напряжениями (она прутом натягивается от пробора на макушке до самых цыпочек… она ликует!), и под конец – полная дикой решимости испробовать в с ё… И вот корова уже и демоническая. (Примечание для тупых: каждый человек во всём, что он делает, действует неотвратимо, но немного кокетливо; только поэтому не каждый акт воли тотчас же приводит в самое гулкое удивление. Но верить в демонию поэтому пока не представляется случая.) 39° с тех пор, как я знаю о существовании графологов, стал ли я в этом отношении увереннее, чем тогда, когда не особо доверял перилам мостков… Воздействие письма на мелкого проныру: детское, смешное; на крупного: идиотское, гротескное. (Достопочтенный) почерк – самый неточный знак, какой только можно дать о себе. (А поскольку более точного нет вообще, то… ну!)… С примитивными заключениями (Барбара), которые она допускает, ничего не получить (всё лишь варваризмы!): почерки детской руки – самые опасные. А что касается более продвинутых заключений (фантасмагорических, как венские художественные мастерские): окольным путём попадаешься на собственные лестные внушения. Попадаешься. Всякий (э!) почерк для того, кому он о чём-то говорит, – удавшаяся мистификация… В конце попадаешься постоянно. Постоянно. Попадаешься. 40° И всё ещё встречаются (кр-р-р-р!) – головы, которым не самое худшее мнение со-головы – уже хорошо в самый раз. Дилетанты! Мои мнения – всегда самые худшие, а по существу вовсе никакие. Поэтому мне всё так осточертело… Каждый, каждый, каждый – оглушительно пуст! Зачем набивать эту пустоту каким-то мнением, вы, пульверизаторы наполнения? Они горланят, что обладают полнотой, когда нальются. А это не полнота, а наполнение, всего лишь! Конечно: хамелеоны (тёмные дельцы) – самые передние из задних лестниц; но: всё же вы пустые, такие пустые, уж какие вы есть! Кроме того, это и гораздо приятнее: всё становится легче, расхлябанней, в первую очередь сам господин… Кто ещё не знает: чем легче, чем расхлябаннее человек, тем он откровеннее; поскольку он ещё не придумал себе ничего прочного, его легко заполнить. Но, мерзавцы, наступит минута (хотя бы), когда коленки под ним подломятся. Разрывная сила этого тибетского хохота: показушник, размазня, междусобоечник, вам лучше знать, кто вы такие, ваша шкура лопнет. И гляди-ка, она была надута… Поэтому всё это мне давно осточертело! 41° «Я вас вижу насквозь!» – С этого мгновения моё недоверие исчезло: мальчик мне наскучил… Ах, какое, однако, благодеяние для тех, кто уже разучился считать простые беседы угрожающими, – плохо прополотый пижон! (Особенно если он, к тому же, ласкает при этом свои лаковые башмаки.) Является ли утешением знать, что всё ещё есть бесполезные члены общества? Нет. Несмотря ни на что. Ибо и у них бывают томные глаза. И они живут между мягкой, как масло, эротикой и мозговой жвачкой настолько бессмысленно, что самая захудалая демонистка с ума сойдёт от своего содержания. (Вот в чём преступление!) О, а неприятность так живительна! А посему цени этого пижона и лелей, и сбивай с толку всякую позицию до тех пор, пока уцелевшую – ту, что живёт блаженной уверенностью, что она вообще не позиция, – больше нельзя будет сбить с толку. Тем не менее, помни фразу Наполеона, сказанную им, когда ему дали перечитать его египетскую прокламацию («Как это похоже на крики рыночных зазывал!» – собственные слова этого превосходного человека), не как духовное убежище, может быть, поскольку лишь тогда тебе выпадет на долю хоть какая-то отчётливая ориентация, когда тебе удастся вступить в разговор с собственной простатой. А до тех пор остаётся единственно истинно достойное человека положение – образно, но постоянно лежать на своей самой комической части тела и, благодаря этой позиции – напротив расположенного сверху звёздного неба, – казаться глубоко потрясённым. 42° не есть ли намёк (рассматриваемый дефинитивно) коварно выдвигаемое подозрение, которое подло (однако безвозвратно часто) делает тебя беззащитным; разве что… Не обращать внимания – тогда прослывёшь глупцом или подтвердишь этот намёк именно тем, что игнорируешь его; если обратишь на него внимание, всё равно прослывёшь глупцом, потому что подтвердишь его тем, что обратил на него внимание. Или как раз поэтому получишь его с улыбкой назад, поскольку ведь нет никакого намёка, а просто ты обладаешь слишком уж чутким слухом… Разве что ты тут же обвинишь намекающего в предосудительной связи с горячим куском говяжьего филе. Сказочный успех. 43° А-а-а-а как же любовь? Сентиментальный (сосуд плодово-ягодного сусла) сделает из гуся лебедя. (Это и есть любовь.) И это при том, что он отчётливо воспринимает лишь себя. Другой (созерцатель) обретает (разве ты не видел?) – мысль и пишет её своей Иде… Эротика? Сексуальный эрзац. Инстинкт горячий, а колено холодное. Мозг себя жалеет и устраивает усталым нервам представления. Лучшего театра и не надо… Охранители духа, которые грассируют сейчас в Средней Европе на трубе стиля, тяжело гудят, что, мол, они покончили со своей эротикой самое позднее к тридцати годам. И что в остатке? Дух, что ли, а? Мерзавцы! Но вы только посмотрите на их дам!.. Мимикрия… И те, что с лучистым взглядом, добиваются его лишь тем, что мобилизуют всё своё терпение, чтобы отнять у него (хоп-п-п!) – глубину. Правда, каждая женщина так и так посме-е-еивается над тем образом (мимикристом), который на ней женился; но и та, что обрела лучистый взгляд в постели, при случае не без позора бегает одна: «Но это же не имеет значения, как часто мужчина…» (Мадам краснеет!) «…так и мой муж говорит, да». Только он и говорит это, моя бедняжка; поскольку ни одна женщина не говорит то, что думает, а говорит то, что взбредёт ей в голову, а в голову ей взбредает от её мужа (что-что?)… До чего же всё-таки легко убедить женщину (хм) в том, что сексуальность – единственное, что надёжно! И до чего же трудно заставить её презирать сексуальность! То, что это всё-таки происходит и в наши дни: самцы вынуждены раздобывать себе что-то духовное, чтобы скоротать время (которое просто приводит в отчаяние!)… Мало что бывает занятнее, чем эта пустая болтовня (труба стиля), которая призвана сделать Лео желаннее для мадам. Но это удаётся лишь так себе. Спится с селезнем-думателем не лучше, чем с обычным. 44° Реальное доняло! О ч е н ь реальное!!!.. При виде могучих старых рыцарских доспехов; а ведь такие ребята, как Казанова и Генрих IV, в два счёта управлялись со своим люэсом: прогулка по европейским городам ассоциированных рыцарей печального (чего-чего?) образа… Это в наши дни с любой точки зрения рекомендуется вымирать. Сегодня уже не знаешь, что делать со своим «после» (о, эти пустынные паузы!). А ведь были времена, когда не было никакого «после», господа поэты. (Индейцы и по сей день заражены спирохетами, однако ж здоровы!) Увы, старые инстинкты остались, а соответствующие им жизненные силы изжились! А были некогда задействованы непрерывно; минутки не было свободной поскучать (потрубить): дышали полной грудью, коитировали, охотились, дрались, пьянствовали, жрали, коитировали, плавали, похрюкивали, коитировали, спали – и день блаженно подходил к концу. Отныне инстинкты свободны от служебных обязанностей в течение четырнадцати часов, которые служат (тихо!) профессиональной жизни или (ф-ф-фт!) созерцанию, имеющему радостную задачу так тонко отговорить своего господина от инстинктов, что он будет в состоянии поверить, что он хоть и молодец-парень, но такой умница, что отказался от них. Обезьяны! Испорченные обезьяны!! Омерзительные обезьяны!!! 45° «Что же ещё делать ангелочкам, как не петь?» Любезный Якоб Бёме, они наверняка себя оплакивают, когда не… (Не кто-нибудь, а дурень Данте…) 46° Ну, а теперь средняя палуба хотела бы знать, что предполагается предпринять с её (пока ещё имеющимся в наличии) здоровьем. Поскольку замечаешь его, только когда теряешь, то предложение хитреца было бы весьма спорным: «Сдавайтесь сразу!» (Понятно?) Импоза-антно!.. Ничего нету! Фригидность – это просто очень маленький градус мимолётного влечения. Абсолютно фригидный человек – мёртв. Попросту мёртв. Но, в конце концов, ты всегда разочарован в себе, и всё так, как будто берёшь стоячую вешалку и ставишь её на то же место. В двадцать лет выкинул монокль, в тридцать убрал сигарету из-за уха и раз и навсегда узнал, что от мадам можно избавиться только одним способом: вдруг начать её любить (ревновать, хоть это и труднее…). 47° Напоследок… от скуки становишься злобным. Потом тебе наскучивает быть злобным. И, наконец, начинаешь коллекционировать картинки от шоколадок. Идеализм – всё ещё непростительный реализм. Неожесточённый юноша, изучающий Талмуд, всё равно пострашнее будет (поскольку идеалист), чем одичавший имажинист (поскольку реалист). И кто только изобрёл эту ампулу под названием «душа»! Может, в какой-то степени разочаровывающий вид голого… Однако это разочарование: берёшь себя за ухо, набираешься отваги и сознаёшься себе, что втайне любуешься собственными ногами, поскольку случай больше не приносит того, что другие когда-то отбивали у опасности… Да, ты дошёл до того, что п о ч т и целиком симулируешь свою табулу раста, чтобы остатком «почти», кажущимся таким невзрачным, нанести свой сокрушительный удар. Который, конечно, попадает и по собственной плоти:…последняя похотишка… последний гневишко… 48° Взгляды Венеры – единственно надёжное дело. Демония – кусок говяжьего филе. Трубы постельного духа – варварство. Душа – не перила мостков. Любовь – лебединство. V 49° Самая редкая деталь всегда портит общее впечатление. Ведь если знаешь чайна-таун или Тиффани (владелец ювелирных магазинов), то в скором времени опять возникнут тихие каникулы смысла, для которых тосты с джемом не являются решением. А поскольку всякое объяснение имеет гораздо меньшее значение, чем принято считать, то, коли вы за него берётесь, предпочтительнее всего затеряться в тончайшей дымке фраз. Страстность – это н е аргумент. А знатоки, которые уже наперёд говорят так громко, что все застрахованные от пожара сейчас же подумают одно и то же, содержат страстность в себе… Нокаут. Бюст мадам взмывает. Господин Ф. с матрацем на подбородке (матрацы труднее всего ущипнуть) убеждает себя, что угрызения совести привносят разнообразие. Даже самые утончённые могут аргументировать лишь оттенком интонации. Постоянно и тщетно стараешься найти точное слово. (Пирлим-пим-пим, как любил говаривать господин Ф.)… Пройдись себе спокойно туда-сюда, сорви старую грушу, а попутно – и возникшую при этом мысль и возведи её в принцип: le comble du grand e ́ cart… 50° В той отчаянной летаргии (наполовину жулик, наполовину фаталист), которая ни на что не решилась, а значит, решилась на всё, присутствует напряжение для дважды перечёркнутого фальцета. Когда это слышишь, то кажется, будто у кого-то окончательно лопнуло всякое терпение. Я слышал, как жокей Руди Этвё сказал той даме, которая представляла собой его побочный заработок: – Когда я хочу быть хорошим, мне тут же хочется разорвать за это всех на куски. – А мне нет. – Почему? – Je m'en fous!.. Фальцет. Дважды перечёркнутый. (Когда начнёшь в «Aёro-Palace», в трёх тысячах метров над Ниццей, позволять себе на десерт чесать у себя под мышками, а?) 51° Пирлим-пим-пим… Любая квартира, куда входишь впервые, настраивает (сию минуту) саркастически; частью:…потому что постоянно можешь почувствовать, что радости (бифштекс) или вежливым манерам (завтрак), с которыми тебя встречают, предшествовали секунды отчётливой досады, а то и вовсе ненависти; и потому что, с другой стороны, по каждой персоне, входящей в комнату, можно наблюдать, что ещё на пороге в её лице как будто что-то подпадает под принуждение: такое впечатление, что всё, что она скажет, будет ложью; что она уже на лестнице злорадствовала по этому поводу; но что и досадное или исполненное ненависти чувство, которое испытываешь именно поэтому, не может ускользнуть от неё… частью:…снимая перчатку: почему не объявить себя сторонником неприкрытой кожи? Или: почему не поговорить о маленьком мамином Байраме (заливаясь трелями), или о слабеньком наказании, какое понесла Пассоскская за украденные папильотки, или о бахвальстве придворного портного Симеона Ахсельшвайса… частью:…потому что любая квартира имеет быть притоном с терпимостью в расценках. Пирлим-пим-пим… 52° Зажигательное гульбище: не желать иметь никакой системы, это что-то новое. Истина (враньё) н е м о ж е т стать проблемой, поскольку её следует принять ещё в предпосылках, на уровне речи. Каждый слишком уж верит в себя: что с о в е р ш е н н о ни во что не впутался. Этот род злобы (не система) есть всё же лишь замаскированная озабоченность собственной бесцельностью; но вовсе не: бессмысленностью!.. Я пробегусь галопом по последним шалостям: сама мысль как таковая могла бы стать проблемой; наиболее острой там, где она таким образом стоит между полюсами истины и лжи, что всё дело зависит от тончайших нюансов. Но тут частное лицо замечает, что нельзя неоспоримо заключить, а можно лишь (хе-хе) на ощупь прозондировать, к какому из двух полюсов мысль к а ж е т с я стоящей ближе. И тотчас же все эти праздные мысли становятся проблемой. (Убедительность – якобы единственный критерий. Merci!)… Совершенно ни во что не надо ввязываться! Если я говорю: «Я отрекаюсь от истины», то я оказываюсь с этим утверждением между полюсами истины и лжи, поскольку я утверждаю, что истины нет: то есть это положение я хочу считать истинным. Полное противоречие: содержание положения опровергается им самим. Каждое утверждение поэтому лживо, поскольку оно не может быть истинным, отрицая возможность того, что хоть что-то может быть истинным… Тут начинает понемногу рябить в глазах. Начинается отрыжка. И как-то всё желтеет… Заблуждаешься – всегда. Всегда. Заблуждается всякий. Всегда. Всякий. Всякий всегда… (Навязчивое действие? Или: сверхъярость? Или:?..) 53° Или: изюм. Стоит только решить, что с завтрашнего дня вместо живота надо говорить кропп, а вместо указательного пальца фек – и всё станет веселее. В настоящее время я очень люблю слово «изюм». Когда я его произношу, я представляю себе смесь акушерок, депутатов и творога… (Помни: чем неправдоподобнее случай, тем он достовернее. Это утверждаю я, который сам есть случай, который в силу неправдоподобия этого утверждения всё же не становится достовернее. И поэтому я предпочитаю случаться без утверждений.) 54° Сказка (генезис)… Первоначально совершенная простота. Потеря простоты (отчего?) и смысла (простота?). После этого разлад: оборотливость. Вначале: неосознанно, то есть в смутном отчаянии (скучающе). Позднее: осознанно, то есть в полном отчаянии (непомерно скучающе). Поэтому: новые потребности, для которых работаешь и даёшь работу. Следовательно: дела: ведёшь тяжбы и враждуешь. Дальше: новые потребности, новые дела. И тут скука становится всё больше, начинаешь теологизировать и философствовать и, наконец, делать дела уже и з э т о г о… Резюме: хроническая агония. Вспомогательное средство: простота? О, милая простота!.. Это генезис? Всё-таки нет. Солидные глупости!!! Даже не умеренные убедительностью. Сказка (как поэма «Эврика» или «Пол и характер» Вейнингера)… Но можно было бы, тем не менее, сколотить (прочирикать) весёленькую альтернативу таким образом: Либо: отключить сознание (факир, опьяняющий напиток сома). Либо: осознанный разлад (обер-кельнер). к 1. Конструкция не-человека (зевака). к 2. Конструкция недо-человека (рывок). Обе конструкции происходят из одного и того же источника: (пожалуйста, любое существительное! Например: комариная контора!!!) к 1. Самая отсталая бессмыслица (марка «Нирвана»). к 2. Самая передовая бессмыслица (движение тарифов в ремесле фотографа). Я отступаюсь!.. 55° В любом случае мораль – самое нецелесообразное учреждение для устранения каких-либо предприятий. Из-за того, что ты в состоянии держать хорошее дело (мораль) против гораздо лучшего (без морали) (какая милая прозрачность!), легко признаться себе, что ты в принципе не имеешь никакой установки вообще, чувствуешь себя приблизительно как вольноотпущенный и излишне много носишься с запоздалым обдумыванием… Устранение морали завело бы поэтому – может, путём введения торговли через посредников – в службу брачного маклерства. Или путём препятствий в получении удовольствия от компота. Или просто путём приёма ванн. 56° Шутка есть единственно терпимый вид повторения давно забытых глупостей. Где всё всерьёз, там собираются лягушки (мыслящие!). Чем человек остроумнее (заслуженная слава!!), тем больше он превзошёл (заслуги, славу)… Шутка? Себя самого довести до абсурда (до Шиньоля): плоский, как блин… (Шарлот Чаплин: Герхарт Хауптман – мальчик-сирота)….Но юмор? Я не скажу ничего, кроме: Кемпински (или: притворённая задняя дверь для всего ассортимента сантиментов)… О, бывают такие сногсшибательные шутки над самим собой, что позволяют к своему вящему удовольствию в течение нескольких месяцев снимать плоды с женского торса (вот именно); и что тебя распирает изнутри от выражений, которые у других останавливают в жилах кровь (так сказать). Но мне они, конечно, надоели. Осточертели. (Прокисшее молоко застоявшегося образа мыслей под блиц-блистающей кровью!)… Но и это всего лишь приятно, но совершенно непонятно… 57° Человек в принципе всегда безуспешен. Успех? Более или менее м а стерское заблуждение. Всё неправильно. (Тем более это.) Чем настойчивее водворяется порядок, тем стремительнее непорядок, который он, в конце концов, и создаёт. Если бы кто-то мог представить идею (последняя: смысл), всё бы всем стало ясно и всё бы было в ослепительном порядке. Якобы. Но так… все идеи (и т. п. и пр. бесчинства) оборачиваются прямо-таки бедой. Идея? Успех. Следовательно: беда. Христианство, например, изысканное событие в плане разнообразия, считающее себя хорошим делом (мораль), имеет на совести мировую войну, которая была дурным делом (с моралью и без морали): – паранойя самого навязчивого толка, вызванная нехваткой забитых учителей, инцестом, лёгкой возможностью уехать и затянувшейся любовью к себе… («Возлюби ближнего своего, как…» и т. п. и пр. чепуха)… Эй, а как обстоят дела с этой любовью к самому себе? Так: иногда любишь свою ненависть к себе (если не калечить), но опять же до самоненависти и до отчаяния (бар «Фетиш»). Это не любовь к самому себе, а тщеславие, естественно. Если бы была любовь к себе, то можно было бы по праву быть по отношению к ней тщеславным, но именно поэтому её бы не было, поскольку любовь к себе не тщеславие, а зверски-одарённое состояние (пастбищный откорм). Значит, поскольку позволяешь своему ближнему, коли уж любишь его, как самого себя, служить лишь собственной самовлюблённости, нельзя удивляться себе, что любишь так много… Различие между И. Христом и Х. Гюисмансом («Делай другим то, что ты не хочешь, чтобы они делали тебе!»): оба были успешны и потому не имели успеха… Удары наносит, впрочем, часто самая большая привязанность, а дары – самая большая неприязнь. Надо было бы попробовать поставить представление. Несмотря на это, я придумал (чем я себе весьма льщу!) один чрезвычайно практичный выход: чего я не могу добиться по телефону, того добьюсь путём хищения, а если это не удаётся, то я помогу себе фиктивной дракой… (Après moi la blennorragie!) 58° Шедевры (говори тише!) мировой литературы: книги, которые вызывают ощущение такого н а д у в а т е л ь с т в а, что закрываешь (в юности) глаза, пролистываешь дальше и, в конце концов (если так и не удаётся поймать себя), воображаешь, что получил представление и есть от чего оттолкнуться… Искусство!!! Самая инфантильная форма магии. Позанимайся несколько недель тайными науками – и обнаружишь, что оккультисты – более здравые ребятки. Все журналы по искусству (трезвон о бурях, размахивание руками о действиях, долгие разглагольствования о глаголах) – всего лишь отдельные приложения к корреспондирующим ежедневным газетам (с теми особый фельетон). «Новый венский журнал», «Берлинер Цайтунг в полдень» и «Утро» – с любой точки зрения можно рекомендовать как гораздо более добротные… Лучшие книги мировой литературы были написаны в намерении написать лучшую книгу всех времён: психологически единственно переносимая предпосылка для написания книги в то время. Сегодня это может быть только: желание сделать невозможным, чтобы когда-нибудь снова какая-то книга писалась с таким намерением. Допустим, это удалось бы: кто бы тогда стал ещё писать плохие книги?.. Лучшая книга: ненаписанная (Наполеон, Рембо, Лотреамон, Жуков)… Я был бы рад услышать, что эти страницы суть последнее дерьмо, какое только было когда-либо написано. Вот бы я порадовался. 59° Похоть – единственное надувательство, которому я желаю длиться. 60° Само собой разумеется, в принципе я вообще не состою в знакомстве с самим собой. Я, правда, и не надеюсь впредь когда-нибудь быть представленным. О, сутенёрские отношения, в общем и целом! (Я в каждом городе решительно предпочитаю отель «Du Roule»)… К самому себе никогда не найти правильный подход. Даже никогда не узнаешь, туда ли идёшь. (Были произведены н а б л ю д е н и я!) Следует, наконец, идти твёрдым шагом!!!.. Я сильно подозреваю, что я всего лишь мелю. Как…? 61° Похоть – это всё. Шедевры – не пастбищный откорм. Страстность – это мера наказания. Остроумие – это инцест. Мораль – это торговля по цепочке. VI 62° Вся эта дикая вонь не есть результат одних лишь человеческих подвигов, но есть результат всего: из бессмысленного прорывается бессмысленное. Кровью ли героев покоряют Восточную Африку, отдают ли миссионеры себя на избиение, философы ли помирают от голода – всё это настолько бессмысленно, как всякая жизнь, как моя, которая так тщится избежать геройской смерти, так силится не иметь никакой, даже самой никудышной, миссии и, боже упаси, никакой философии… Зафиксировать: некий (ударение, пожалуйста, на основное слово!) благодетель ненавидим со стороны жертвы его добра (чрезмерное бескорыстие действует деморализующе) точно так же, как негодяй (респектабельный тип) – со стороны своей жертвы, которой он причиняет жестокие страдания. Оба совершают именно бессмысленное. А то и: все четверо. И совсем уж не бросается в глаза, что злодеи гораздо более страстно любимы, чем пай-мальчики (обрыдли!), а последние любимы лишь тогда, когда они поистине хорошеют от злости. (Поистине хорошим бываешь т о л ь к о от злости!) Поэтому нигде приступы ярости не встречаются так часто, как там, где (хопс-додеро-хо-хо!) – любят… 63° Каждый писатель, который хотел бы, чтоб его считали значительным (то есть буквально к а ж д ы й!), заботится о том, чтобы регулярные скандалы, которыми он снабжает свою биографию, не были незначительными. Он – ЗА то, чтобы это нельзя было стерпеть, и с этого он живёт (хоть и не обязательно в вилле). Однако его скандальность воспринимают как вспыльчивость! Как выбросы жёлчи!! О вы, проклятые зеркала!!!.. Уж если ощущаешь собственную вонь как аромат, то хотя бы других надо поберечь от неё. Красивые женщины часто заставляют даже отпетых глупцов вести себя по-идиотски: значит, ещё и с радостью можно разыгрывать из себя одарённое чудовище (с тихими относительными придаточными предложениями) и таскать себе с самого донышка горяченькое. Во всём прочем уже не смешно даже хихикать над собственным хихиканьем. И тут же прорывается ярость… 64° В самой глубине собой не владеешь никогда. Да и как овладеешь собой! (Всякая одежда кажется гротескной.) Только представить себе: злишься на молчание присутствующих и начинаешь, ещё больше злясь на это, говорить, хотя… (Вымученные рассуждения типа: «Что нам учение о неврозах!» или: «Неужто одол – лучшее средство для сердца?»)… После нескольких фраз ты уже в безукоризненной ярости. Из-за чего?.. Вернейшее средство против молчащих: тоже молчать. Это сомнительный опыт, да… Можно наслаждаться своей ненавистью к другим, только когда её не замечают. Можно вообще держаться как-то, только если ненавидишь тайно, подпольно, без шума… И вот вам: ярость мстит за себя. Господин ретируется широким шагом, о ч е н ь резво… Однако: о, верх всей жестикуляции бездельника: к чему? за что? почему месть?.. А?.. (Но не выманишь этим у трупа дыхание. Разве что выманишь хоть строчку у ведекиндовского Йоахима Фриденталя, который вроде бы ещё должен жить.) 65° Короче, достаточно убедить себя, что самые редкие и живительно любопытные создания постоянно оказываются странным образом неугодными иностранцами, которые прежде всего выгодно отличаются от помоев своего теперешнего окружения тем, что не натравливают свою волю на свой разум (большевики). В самом деле, человек не есть ни универсальный троп (угольная облигация), ни существо, способное обогатить мир ликвидацией бедности или, например, поднять переносимость общественного со-жительства тем, что перестать так много врать. (Я располагаю непоколебимым убеждением, что я есть моё времяпрепровождение и вежливый человек)… Невозможно же, в самом деле, верить в заявленную Буддой (типичный пограничный случай между ихтиозом и паранойей) волну человечности, когда тебе ежедневно вместе со всеми приходится видеть, как самые передовые героини тротуара особенно ценят, когда их игнорируют супруги банковских директоров. Это уже действительно слишком. Я смотрю на гору Монте Сальваторе на берегу Луганского озера. Я в состоянии различить её вершинную лесистость, находясь на улице, восторженно названной именем этой горы. И я говорю лишь: «Laissons la salade. Faisons un grand arrangement». 66° Существует один поразительный пробел… Идёшь в люди (чёрт бы их побрал!), чтобы упиться своей ненавистью к ним, но… учуешь этот пробел – и дальше дело не идёт (тем более ногами)… И понимаешь, в чём причина: всё лабильное самоспотыкание тяжелейшей природы, всё поведенческое бессилие (даже молча не можешь держаться), всё смещение ipsius generis (волочишь, упираясь, свою душу, словно вагонетку), всё непрочно, шатко, всё со множеством оговорок… Не можешь придерживаться даже того, что не можешь придерживаться ничего, досточтимые враги… Господин, таким образом, резво ретируется: из-за – я р о с т и п р о б е л а… 67° «Человеческая жизнь: лишь «раз» успеешь сосчитать – и нету». (Шекспир, собственноручно). И вот, я утверждаю, что и до разу не успеешь досчитать. (Человеческая жизнь: пиши пропало)… С людьми, которые любой разговор моментально затащат на такую высоту, где сам ты, как известно, никогда не пребываешь, рекомендуется держать Гёте за подменённого в детстве индийского младенца. Это, помимо всего, ещё и пробуждает аппетит. (Моим последним желанием было бы: иметь возможность напоследок угостить собой; или: самого себя считать за лакомство.) 68° Нижеследующая строка имеет тройственный смысл. Пожалуйста, читатель, примите во внимание работу… (Издёвка в качестве исподнего белья…) 69° Путём словесных формулировок огорчительное состояние (ревматизм, вот досада, увечье) терпимей не становится нисколько… Поначалу, правда, часто кажется, будто мысль набирает вес от нескольких формулировок; но потом оказывается, что от этого она много теряет; и, наконец, достаточно одной-единственной формулировки, чтобы сделать мысль совсем смешной. И это есть ход мысли? Распутье. Можно часами продолжать её в бесконечность по всем направлениям ветра… Недавно открылось: всякая мысль есть (по крайней мере, лёгкий) приступ бешенства. Против бесстыжего покоя и уверенности окружения, включая духовных охранителей. Однако этот сжатый результат познания делает тебя ещё только злее. А это ли не самое бессмысленное – находиться в бешенстве?.. Одно маленькое наблюдение для диспозиции: часто, когда бессмысленно неистовствуешь, возникает чувство, будто жизнь (пепепе-пепе́ре) в это мгновение приобретает смысл. Следовательно, сама ярость и есть жизнь? Известно, правда: гнев содержит по большей части искренность: известно, правда: все остальные состояния можно выдержать лишь потому, что гнев остаётся скрытым или что господин притворяется… Тем не менее: бессмысленность, достигшая своей высшей точки, это ярость, ярость, ярость, а вовсе не смысл… 70° Не иметь денег – это почти доказательство обратного. Иметь их – катастрофа. (И то, и другое состояние – оскверняет.) 71° После хорошего обеда мне лучше всего даётся убеждение, что никакой дурак не держит себя за дурака так часто, как (вот именно) недурак. Но на этом всё различие и кончается. Pas la peine! Всякий настоящий недурак – к тому же циник. (Цинизм: крайняя нехватка однобокой субъективности.) От циника до дезертира, впрочем, всего один шаг (la peine?). Первейший цинизм становится настолько многосторонним, что оказывается опять же однобоким. Это, естественно, замечаешь и впадаешь в ярость. Настоящий недурак:…этот человек – х о р о ш и й. Кому ещё не стало тошно?.. (Кому ещё не стало х о р о ш о?) 72° (Чувство!)… Всё ж: хоть немного, да профессиятельно! Послушайте краем уха: чувство возникает, когда тело, которое что-то чувствует (Ивонна), находится на пути к тому, чтобы задуматься об этом. Если это удаётся, то чувство счастливо устранено, а мысль от него доходит до самой себя. И тут даже человеку крепкому становится дурно. Кто же хочет докопаться до правды? Но поскольку сознание (патент Ойл Писсуар) может заниматься постоянно лишь самим собой, оно всегда доказывает (склонения!) лишь само себя, даже тогда, когда хочет само себя опровергнуть! И с т а к и м-т о аппаратом – выудить свой собственный смысл? Да и вообще с м ы с л! («Qui est la`? Ивонна?») 73° Приватный человек расстроен… Сознание – это лживость: воплощённая скука. Ненависть: неудовлетворённое чувство мести больного самолюбия, то есть тяжёлый симптом неполноценности (если эта ненависть ещё не превратилась просто в вялый спорт). Ибо ненавидишь, когда говоришь, не только того, кто слушает, но и самого себя. Но поскольку к высказыванию побуждает лишь тщеславие, оно становится обижено уже самим фактом этого высказывания. Поэтому чувство мести остаётся постоянно неутолённым, ведь утолиться оно может только тем, что ты умеешь заполнять пробелы. Следовательно: скука тщеславия, скука ненависти, скука мести, скука ярости, скука, скука, скука… Канализационный круг замкнулся. Приватный человек пердит. 74° Выходом, может, было бы: сознательно отпустить себя, открыто дать себя увлечь к своим инкапсулированным, самым искажённым смехотворностям и уловкам – когда великая отдача, что разрешает без остатка лишь единственный возврат: пинок – прочь от себя. (Применённый в данном случае к космосу!)… Будь ты хоть сам себе обманщик! Полный детской резвости!! Раз уж ты здесь!!!.. Иногда я очень удивлялся, что не в с е начинают мгновенно бушевать или хотя бы не кончают со всем этим… Ку-ка-ре-ку!.. 75° В конце концов, и идиотский лепет – тоже вариант. За каждой фразой тебе мерещится намёк на дикий хохот; за каждым движением мускулов оптического характера – то же самое: во всём остальном ты – серьёзный человек… Итак: не является ли человеческий мозг всего лишь наследственным хроническим нарывом? Против этого говорит то обстоятельство, что я совсем не дошёл бы до этой внезапной догадки без нарыва, никак не дошёл бы. В с ё есть симптом. Язык – точно так же, как произведённые с его помощью результаты. Это не позиция – не иметь никакой позиции. Земля движется (как-то), а мысль, наверное, лишь симптом этого движения… Поскольку не обладаешь смыслом (пробелы), то обладаешь той иллюзией, что обладаешь смыслом, или той иллюзией, что ты не заблуждаешься, по счастью. Значит, ты неизлечимо безумен… Мысль, что это весёлое состояние тебе обеспечил многотысячелетний нарыв, действует почти успокоительно. Мысль? Эпохально! Безумие? Вековое! Разве и это тоже – не заблуждение? О, часами, часами… Ку-ка-ре-ку!.. Известно: но это самое тончайшее, самое последнее, я с н о е безумие… Поэтому я могу себе с радостью позволить кричать петухом. (Я только что кричал ку-ка-ре-ку…)… Ку-ка-ре-ку!!!.. 76° Самый лёгкий тон повествования: если проглядишь, что игра в этом мире идёт на деньги, то пригляди за тем, чтобы были люди, у которых деньги уже есть. Играют, чтобы играть? Или чтобы козырнуть? Или чтобы сжульничать? В конце концов, может, существуешь для того, чтобы собирать картинки с шоколадных обёрток и вновь появиться на публике только после того, как соберёшь больше 481 штуки. Или надо выступать против этого? В конце концов, быть против – это уж слишком. Разве что заняться мельничным ремеслом? Фактически молоть? Разве это было бы не то же самое? Следовало бы бесшумно лечь и издохнуть. Но, к сожалению, это не получится, потому что без шума не обойтись. Ну, во всяком случае, был Жак Лебауд, император Сахары, поистине великий человек. Стоп, а разве не более велик клоун Футит? Или суфражистка Панкхурст? Но Сириус ещё больше, какая-то дурацкая звезда. Кто хотел бы целое воскресенье зваться «Деталью канализационной решётки»? А кто – «Хэмбо»? А кто – «Вомва»?.. Л.Д… – ? —… (Последнее дело)… 77° тем не менее свинья унылой почтовой конторы облагораживает с любой точки зрения чреватого апрелем балдахинного мопса весомейшим образом укореняет и скрывает от взоров месивом в целях ракетных экспрессов с земляными прожилками живота возничий снова запряг волов и поехал со своей обычной медлительностью в великий день гимнопевного познания новаторских кондукторов ознаменуй дождевую каплю она тебе будет благодарна за этот плагиат бойниц и шквалов и вечерние раны ловли ветра злобно шипят на девушек за всё и раз и навсегда и жоржмюллят неторопливо и не раздумывая поскольку уж полицейские корабли не волнует подагрическое эхо прихлебателей луж и пальцев поколения поскольку ведь в райски изблёванном лёгочном крыле нежатся явайские предполуденные сибариты несмотря на сообщения о лихорадке чернорабочих наряду с примерным питомцем безумцев и гадательным пышкам это оплаченно портят папричные котурны на замедленных ногах частичного запруживания путём светло-жирных мантилий покончить с зобом неудачно и из любви средние ягодные бараны остались должны попятные деньги вот так он не мечтает о том чтоб обтесать эсквадрильи и о столовом перце который ромашку и особенно купе жака так запломбировал астрально осерчало как только ещё лишь светло-вишнёвый юбилей 78° Космосу – пинка! Да здравствует Дада!!! Л у г а н о, март 1918
У голубой обезьяны. Тридцать три уголовных рассказа Мансардное Каждый день в три часа пополудни Петер имел обыкновение злиться на то, что проснулся. Вот и на сей раз он думал о том, какое бесстыдство, что после восьми часов утра от дня уже не отвертеться. Потом он одиннадцать раз плюнул. Поскольку доплюнуть до потолка мансарды ему так и не удалось, он решил добиться хотя бы такой вертикальности плевка, чтобы тот упал ему обратно прямо в рот. В конце концов, язык у него онемел и распух. У него ещё хватило сил перевернуть подушку и разместить свою главу на сухом месте для сна. По вечерам он грезил, чтобы кто-нибудь – хоть паук-крестовик, что ли – выстрелил из пушки в его левое ухо. Ножка Фифи утонула в рубашке, которая создавала на пороге сероватую кучку. Фифи посему громко воскликнула: – Вот свинья! В мозг Петера с обширным гулом угодило пушечное ядро и произвело такое действие, что голова его соскользнула бы с кровати и покатилась бы по половицам, если бы не наседающее следом тело, которое завалило-таки её на бок. Фифи сдернула с его ног одеяло так усердно, что пятки стукнулись о кровать. Пока Петер отмечал, что снова из-за этого проснулся, Фифи вспорхнула своей попкой на доску, приколоченную к двум ящикам для осуществления письменного стола. При этом она напевала: – Nanette, ma belle coquette… Петер вскарабкался вверх, цепляясь за собственные ноги, и заявил, с тихой радостью снова сворачиваясь в кровати калачиком: – Те же и Бетховен. Фифи сочла это сообщение в высшей степени бессодержательным и спросила: – У тебя есть деньги? Относительно этого общеупотребительного предмета Петер придерживался того мнения, что вполне достаточно, если деньги есть у других, и сказал: – Сам воздух звучит, как голубая песня. Фифи не оценила этой метафоры и потребовала себе на пропитание: – Но мы же только позавчера опять переспали. Петер зарделся от удовольствия: – Но вы не учитываете того, что любите меня. Фифи моментально всё поняла: – Ах вы, подлец, вот увидите, вы кончите жизнь на виселице. Дрожа, она встала перед кроватью. Поскольку Петер, нежно лелея в ладони свой затылок, созерцал её в полном спокойствии, она пустилась в плач, мелодичный и быстрый. Успевая сказать между делом: – Ты меня не любишь. – О, я стараюсь, как могу. Но ты сегодня какая-то жёлтая. – Да… у меня осталось всего двадцать марок, а господин Поттхаммер вернётся из Майнца только через две недели. Она ревела так, как будто её напинали. Петер быстро очутился в своих штанах и в своём столь же неизменном пиджаке, который, за неимением пуговиц, приткнул уже неоднократно гнутой-перегнутой английской булавкой, отклонив перед тем шпильку, которую Фифи протянула ему, готовно вынув из волос, и повязал голую шею тёмным платком. В Фифи от этой процедуры пробудилось нечто материнское, и она обмахнула его плечи своим носовым платком, на котором красовались инициалы «Р.В.». При этом она трижды, причём совершенно немотивированно, воскликнула: «О!», поигрывая бёдрами. Петер неожиданно наткнулся на свою несусветную фетровую шляпу, которая тихо покоилась где-то в пыли на полу, и неторопливо выпрыгнул на тёмную лестницу. Фифи быстро заперла мансарду, сунула ключ в карман и страстно крикнула: – Ну, погоди же у меня, подлец! История с цветущим жарким бархатом – …Три дня спустя какой-то сумасбродный незнакомец подарил мне билет третьего класса в Брюссель. И это в корне изменило всю мою биографию. – Хорошо, хорошо. А вот я однажды… несколько лет назад… Ну, лучше с отрадной краткостью… Я затащил Анни к себе в комнату, неся какую-то околесицу, и всё происходило так стремительно… Но потом так вышло, что она пролепетала что-то такое про цветущий жаркий бархат моих губ… Ну, я, естественно, был тронут, но вся охота у меня прошла. – Пауль, не ври! – Фон Миттенманк послюнил один конец сигареты и грациозно вспрыгнул на комод. – Но, Фриц! Ты уже такой надутый, что воспринимаешь всё всерьёз. – И Хазедом небрежно кашлянул. Фон Миттенманк напрасно пытался казаться таким удивлённым, каким и был на самом деле. Тут в дверь пугливо постучали. Оба с выжидательной насмешкой переглянулись. И, словно сговорившись, не отозвался ни тот, ни другой. Тут постучали так решительно, что Хазедом уже не сомневался и, с улыбкой обдумывая внезапно пришедшую в голову мысль, подтолкнул фон Миттенманка в соседнюю комнату. Милая барышня медленно приблизилась, беспокойно вертя в пальцах сигарету, и с запинкой сказала: – То, вчерашнее… это было действительно глупо с моей стороны. – О чём это ты? – Хазедом, прислонившись к обоям в цветочек, с удовольствием наблюдал, как шевелится ручка двери в соседнюю комнату, и набрал воздуха, чтобы сосредоточиться. – Ну, ты же сам знаешь. Хазедом кокетливо подёргал коленками: – А, ты имеешь в виду эту историю с цветущим жарким бархатом. Милая барышня взволнованно села: – Что?.. Нет, историю с Лили… Ох уж, эта… – Почему же ты считаешь, что это было глупо? – Хазедому было так любопытно увидеть реакцию на свою непонятливость, что он поглядывал даже несколько дерзко. – Что?.. Что? – Вся её игра, а может быть, и весь замысел разом распались: – Не надо меня обижать! Запомните это! Любовь – дело двоих, разумеется. Но всё-таки это касается только меня! – Отчего же? – спросил Хазедом тихо и с особой осторожностью в чертах лица. – Фи! – Это прозвучало как свист; потом – очень неопределённо: – Чтоб я – и ревновала! Тело Хазедома напряглось, принимая окончательную позу. Потом он начал – медленно и с улыбкой: – Вы, должно быть, хотели сказать, что именно вы были побуждающей частью? – Нет, этого я не сказала, потому что это неправда. – А кто потянул меня за рукав? – Я, конечно, но только потому, что вы со мной не поздоровались. – А кто вчера лепетал о моих… хм, губах? Она отшвырнула сигарету на кровать, где Хазедом смело оставил её валяться, подскочила к нему и крикнула: – Я, я, я… Но только потому, что вчера я… – Она хватала ртом воздух, не находя слов. – Но отчего же теперь вы приходите говорить об истории с Лили, если это… касается только вас? В воздухе звонко просвистело: это Хазедом схлопотал оплеуху. Ему удалось, еле сдерживая восхищение, медленно поднять сигарету с кровати, где она по странности так и не прожгла дыру, ещё медленнее снова раскурить её и только после нескольких минут безмолвной неподвижности опять поднять глаза. Милая барышня стояла у окна, тиская пальцы перед грудью и слегка дрожа. – Полагаю, моя дорогая, что вам невдомёк, отчего я не дал вам пощёчину, – ликовал каждый слог Хазедома. Он с сокровенным наслаждением следил, как её пальцы успокоились, как всё в ней с напряжением ждало и как дверная ручка соседней комнаты едва заметно шевелилась. После паузы, умело оснащённой истязающими мелкими шумами, он по-деловому произнёс: – Так вот: потому что тогда бы я от вас уже вообще не избавился. Милая барышня на несколько секунд оцепенела. Потом просеменила суперграциозно к двери, открыла её со словами: – Глупый дурак! – и состроила длинный нос… А фон Миттенманк уже предстал перед Хазедомом: – Да ты, оказывается, сентиментален! Как тебе не стыдно! – Ты что, напился? – Хазедом был в самом деле озадачен. – Напился? И ты ещё разыгрываешь из себя укротителя зверей! Дилетант! – Ты плохо подслушивал, – Хазедом преувеличенно улыбался. – Кроме того: история с цветущим жарким бархатом, как известно, случилась много лет назад, а?.. Ты хотел сфабриковать мне доказательство обратного! Мне! Хазедом весело вертелся из стороны в сторону. Потом небрежно кашлянул: – Я тебе благодарен. Без тебя бы я ф-фу… без тебя бы я с ней так легко не разделался. – Пауль, не ври же так нагло! – Но внезапно фон Миттенманк запнулся, растянул губы в улыбке, бросился к двери, выскочил на лестницу и крикнул: – Анни! Анни! Ответа не последовало. Тишина, перебиваемая лишь лёгким стуком деревянных каблучков. – Вас зовут Анни? – заорал фон Миттенманк. – Прошу вас убедительно, ответьте! Абсолютная тишина. И, наконец, звонкий голосок: – Нет, осёл вы этакий, меня зовут Франци! Фон Миттенманк, впав в манию величия, погрёб назад в комнату: – Ну что, попался, старый негодяй? Хазедом неторопливо погрузился в кресло. – Ты плохо и бездарно врал, причём дуплетом, мальчик мой. – Физиономия фон Миттенманка торжествовала жуткую победу. Веки Хазедома вспорхнули вверх, и он, забавляясь, сказал: – Врал – нет. Плохо и бездарно – да. Дуплетом – может быть. – Что-о-о-о? – Как тебе не стыдно, ты воспринимаешь всё всерьёз… Кстати, что там было с Брюсселем? Только, чур, не врать! Фон Миттенманку не удалось казаться не столь удивлённым, каким он был на самом деле. И оба раскатились смехом. Великий зазывала Дунгиежский, обладавший очень бойкими, подвижными мозгами, однажды вечером, в очередной раз предаваясь дефинициям, заметил, что сутенёр гораздо предпочтительнее графа, поскольку сутенёр, охотясь за богатыми невестами «в рассрочку», опережает графа по чести не только потому, что и мадам имеет с этого кое-что, но и потому, что сутенёр рискует, то есть проявляет мужество. Дунгиежский в последние недели увлёкся дефинициями, поскольку это повышало его предприимчивость и делало его более интересным самому себе. А в этот вечер он принял, наконец, решение впредь больше не голодать, а напротив, умело себя подать и пожинать плоды своей незаурядности. Поэтому он и направился на Кауфингер-штрассе и подступил к одной молодой даме, очень броско одетой и увешанной сомнительной бижутерией, с вежливым вопросом: – Что вы понимаете под «пороком», любезнейшая моя? – Как вы сказали, господин? – Я хотел бы позволить себе вопрос, что вы понимаете под «пороком». – Пшёл отсюда. Глумись над кем другим. – Вы отнюдь не правы, любезная моя. А чтобы вы могли в этом убедиться, я сам отвечу на свой вопрос: порок – это занятие, которое даёт добродетели возможность проявить себя. – Эка завернул. Ишшо раз повтори. – С удовольствием, – Дунгиежский повторил с расстановкой и с выражением. – Ну, скажет же! Но что правда, то правда, – молодая особа оживлённо улыбнулась. – Но теперь вам не составит большого труда, любезная моя, сказать мне, что вы понимаете под «добродетелью». – Ну, вы же спрашиваете только для того, чтоб самому сказать. – А вы психолог. Ну, так вот… – Кто-кто я? Следите за словами-то, просеивайте. – Напротив, это была похвала. Ну, так вот: добродетель – это отсутствие всякой возможности предаться пороку. – Послушайте, вы мне глянулись. И какой же профессии вы будете? – Моя профессия – не иметь никакой. Ибо профессия – это удачное доказательство отсутствия более достойного недостатка. Молодая особа мило рассмеялась, быстро глянула на свои наручные часики и тут же решительно завладела локтем Дунгиежского: – Пошли, всего только шесть. Выпьем со мной по маленькой. Дунгиежский подчинился, разрешил называть себя «Ский», радостно пообещал на следующее утро наведаться на Кудлахер-штрассе, 16 и кое-что сделать для своего гардероба. Затем он пожелал себе две марки в целях устроения обеда, принял их с жестом величественной щедрости и покинул фройляйн Милли в состоянии приподнятости духа. Этот, что ни говори, ощутимый успех его первого выступления побудил Дунгиежского – после того, как он обильно потрапезничал, посетил кафе и употребил несколько сигарет, – в 11 часов ночи повторить заход. Солидно одетый господин с кожаным мешком под подбородком, с набрякшими веками, волосатой бородавкой на левой щеке и телом, пышущим жиром, показался ему подходящей персоной. Дунгиежский незаметно догнал его у Театинской церкви, источавшей аромат воскурений, несмотря на запертый портал, и неожиданно обратился: – Почтенный господин, не могли бы вы мне сказать, что есть «небеса»? Дунгиежский заглянул в лицо, озадачивающе похожее на физиономию больного начальника станции. – Уличный шум, должно быть, помешал вам, почтенный господин, понять меня, – упорно продолжал Дунгиежский. – Я попросил вас сказать мне, что есть «небеса». Почтенный господин, урождённое дитя Мюнхена, уже уразумел, что имеет дело с шутником, и принялся ухмыляться: – Небеса? Ну, уж что-что, а это я вам скажу. Небеса – это бар «Одеон». – Вполне может быть. Но я спросил в прямом смысле. – Ага, вы спросили в прямом. – Может, вы окажетесь того же мнения, что и я: для меня небеса – это устройство, которое должно воспрепятствовать тому, чтобы люди падали с него. – Но, да… – Тучный господин почувствовал, что его покой нарушен. – Ну, так купите себе выпить. – Я благодарен. Но всё же хотел бы добавить, что я дефинист. – Как вы сказали? – Что я дефинист. – А что это такое? – Дефинист – это тот, кто все имена существительные щекочет своими мозгами до тех пор, пока они не сложатся от смеха в предложение. Тучный господин, так сказать, рассмеялся: это показалось ему довольно занятным и даже где-то понятным. – Щекотать имена существительные? Пощекочите ещё разок. – Да с радостью. Только назовите мне существительное. – Тогда существительное… Тогда, скажем, любовь, хо-хо. Дунгиежский не задумался ни на секунду. – Любовь – это надувательство, сладкие ощущения от которого иногда извиняют то, что ты на эту удочку попался. – Неплохо сказано, – тучный господин забулькал смехом. – Тогда пойдём дальше… «Кокотка», хо-хо-хо. Дунгиежский улыбнулся тому, какие ему подсовывают примитивные слова. – Кокотка – это существо женского рода, которое от приличной женщины отличается тем, что его приходится терпеть лишь от случая к случаю, и которое более беспрепятственно может предаваться их общей склонности к смене мужчин и броским нарядам. – Точно. Точно. Скажите, откуда у вас всё это. Дунгиежский сочувственно улыбнулся: – Да вы не стесняйтесь, спрашивайте ещё, мой господин. – Ну, уж это бессовестно будет с моей стороны. Ну ладно, скажем, Терезин луг. – Слишком ветреное дело. – Хо-хо-хо-хо! – Дородный господин закинул свои усаженные кольцами сосиски на плечо Дунгиежского: – Ну, а что скажете насчёт «ночной жизни»? – По большей части неудачная попытка под покровом темноты сделать из бара увеселительное заведение. – Ну, слушайте, по барам я и не ходок. И уж тем более в бар «Одеон». – А я берусь вам доказать, что на самом деле в баре «Одеон» вы просто до сих пор скучали. – Я – и чтоб скучал? – Дородный господин с возмущением остановился. – Чтоб я? И как же вы сможете мне это доказать задним числом, а? – Я предлагаю доказательство фактом: вы пойдёте со мной в бар «Одеон». – Ну, и что… – И то, что вы со мной переживёте, настолько затмит всё, что было раньше, что вы, сравнивая этот вечер с прежними, должны будете признаться, что впервые не скучали. – Да вы бахвал. – Так вы согласны? – Идёмте, идёмте, вы, дефинист. Они ещё и сесть не успели, как Дунгиежской услышал из угла бара знакомый голос: – Эй, да это же Ский! Уже подвыпившая Милли тут же представила Дунгиежского трём дамам и двум господам как самого нахального и умного приезжего города Мюнхена и вслед за тем, захлёбываясь от счастья, бросилась – вместе с остальными тремя дамами – на шею тучному господину. Наутро, в четыре часа, заваливаясь на дрожки извозчика, тот плача лепетал Дунгиежскому: – Ский, ты самый весёлый стервец, какой только есть в Мюнхене. Милли, которая старалась удержаться в вертикальном положении, цепляясь за руку Дунгиежского, подтвердила это мнение, страстно хлопнув его по животу. И когда Дунгиежский подзывал второго извозчика, она восхищённо бормотала: – Только скажи мне, Ский, где ты так лихо подцепил этого Оберхубера. Он же самый богатый мясник во всём Зендлингере. Дунгиежский пренебрежительно пожал плечами. Потом неподражаемо сказал: – Кудлахер-штрассе, 16. – Да, вот это память! – мечтательно вздохнула Милли… Под вечер следующего дня Дунгиежский купил у Титца светло-серый костюм, на брюках которого красовались тёмные лампасы, коричневую шляпу с залихватски загнутыми полями и чёрную трость с набалдашником из слоновой кости. Улучшив таким образом свой облик, он появился вместе с Милли в баре «Одеон» в пять часов, куда к этому времени стянулся только развлекающий персонал и где директор – по настоятельной рекомендации Милли и всех присутствующих – нанял его зазывалой с начальным фиксированным жалованьем в сто марок ежемесячно и десятью процентами от заказанного спиртного. В этом же качестве он был и частным образом – в пополаме – ангажирован Милли, которая уже видела в нём самый выдающийся ум континента и идеал своей мечты. Несколько недель спустя Дунгиежский частным образом, с фиксированным месячным содержанием, снабжал клиентами и прочих дам и вскоре славился не только как величайший аттракцион дефиниций популярного заведения, но и слыл – под именем «длинный Ский» – самым великим зазывалой Мюнхена. Два болвана Шум, будто гребётся сотня кур, уже принял затяжной характер. Пуфке делал вид, что его ничто не беспокоит: – Да, и только я прилёг на софу рядом с дверью, которая отделяла меня от соседа… – Потому-то комната и называется отдельной, – простонал Поллак. – Итак, я устроился по возможности прилично в пансионе на Курфюрстендамм. И тут из пневматической почты выстреливает бумажонка: «Уже запахло жареным. Прощайся. Да побыстрее. Твой Бум-бум!» Позвонить горничной, упаковаться, вызвать машину – это раз. – Это уже три! – язвительно рассмеялся Поллак. – Момент! Ты знаешь Риту Пепиллу? Жонглёршу! Нет? Кончик языка Поллака презрительно ласкал его верхнюю губу. – Ну, она тогда жила в том же коридоре и зашла ко мне в самый разгар скоропостижных сборов. «Что это ты делаешь?» – спрашивает. «Я съезжаю», – говорю я, а сам только и думаю: скорей-скорей! «Ну-ну, и куда же?» – спрашивает она и пялится на меня так, будто я зоопарк. «В Швейцарию!» – говорю я. Но тут эта бестия поднимает такой визг, что всё могло пойти насмарку, и мне пришлось заткнуть ей рот носком… – Вот тебе и на! – взгляд Поллака разочарованно угас. – А ничего была бабёнка, Рита – ф-ф-ф-ф… Момент! – Пуфке вскакивает и пинком вышибает из рук молоденькой по всем человеческим меркам барышни кастрюльку, которую та уже давно терзала и скребла планкой от корсета: – Ну, я тебе задам! – О времена, о нравы! – со знанием дела констатировал Поллак, вымучивая улыбку. – А ты заткнись! – прикрикнул Пуфке, очень рассердившись, поскольку принял это за обиду, а Эмма, молоденькая барышня, произвела нечто, с виду похожее на обморок. – Юлиус, стоп! Эммочка сти-симулирует! – прикинул Поллак, пристально нацелив на Эмму чёрный глаз. – Ф-ф! – мгновенно фыркнула та и весьма гибко повела полуголым плечом. – Болтуны! С сегодняшнего дня я сплю только с моим плюшевым мишкой. – В натуральную величину? – хихикнул Поллак. – Вот вам всем. – Левая рука Эммы энергично и многообещающе ухватилась за грудь. Тем не менее, она медленно скосила глаз на Поллака. – Ну что же, плюш приятно согревает! – Грамотная речь Пуфке призвана была подчеркнуть столь необходимую в данном случае невозмутимость, но имела всё ту же столь часто повторяющуюся судьбу – произвела комический эффект. Послышалось хихиканье и прыск. Пуфке, не предчувствуя худого, собрался рассказывать дальше: – В Швейцарии… – Хватит уже! – зашипела Эмма. – Сдалась нам твоя Рита. И Поллак тут же подхватил: – Юлиус, не будь таким холодным. Пуфке и теперь ещё не заподозрил никакой угрозы и величественно предложил сыграть в покер. Поскольку тут же выяснилось, что число карт, необходимых для этого занятия, не выходит за пределы восемнадцати, Эмма решительно поправила свою причёску, с вызывающе сложным изгибом поднялась и сильно, но безукоризненно по форме сплюнула. – Ну, уж это, однако… – Пуфке беспокойно застрекотал картами. Голова Поллака покачивалась маятником – то отягощённая думой, то исполненная надежд. Внезапно Эмма крутнулась на каблуке (с особой лёгкостью, поскольку без резиновой набойки), рубанула воздух рукой так, что пальцы хлестнули, и пропела: – Сало́, милый, так ты идёшь со мной? Карты в руке Пуфке затрепетали, будто желая снискать к себе расположение. Но как только восточные ноги Поллака пришли в восхищённое движение и в конце концов шагнули, Пуфке пришёл в себя и иронически протрубил: – Эмма, возлюбленная Эмма, ты же стерва что спереди, что сзади. – Слишком поздно! – усмехнулся Поллак и дерзко приобнял Эмму за бедро. – Прощай, Юлиус, – сказала Эмма серьёзно, уже на пороге, и – намеренно медленно: – Эх, ты, парень! Пуфке швырнул карты ей вслед – естественно, безрезультатно, а потому вдогонку ещё и надкушенное яблоко, которому посчастливилось попасть по высокопарно обернувшемуся носу Поллака. Поллак вскрикнул, будто заученно, и бросился на Пуфке, от гнева искривившись ещё больше, чем обычно. Топот. Хрип. Толчки. Возня. Катанье по полу. В пыли. – Так. – Эмма выхватила, зажав, словно кинжал в кулачке, что-то тёмное, круглое, крикнула: – Ну и деритесь, ослы, пока кишки не выбьете друг другу! А деньги вот они, понятно? – и хлопнула дверью, не забыв её снаружи запереть. Пуфке и Поллак мгновенно расцепились и посмотрели друг на друга. Наконец Поллак прошептал: – Вот болваны. Номер на канате – Я считаю вас толковым парнем, – начал Сторнелли. Тевеназ слегка поклонился, презрительно скривив рот: – Чего вы от меня хотите? – Бесценный друг! – Сторнелли сделал преувеличенно степенный жест. – Друг? – Хорошо. Сперва теоретически-неотвратимое. Скажите мне, пожалуйста, что вы думаете о… – Сторнелли пренебрежительно цокнул языком, – о дружбе? – Дружба? Плохое товарищество! Товарищество? Договорённость всё делить пополам, но эта договорённость, по сравнению с прочими договорами, имеет тот недостаток, что её нельзя обжаловать в суде. – И я того же мнения. Но надо рискнуть. Ведь всё требует риска. Тевеназ молчал. – Вам что, даже не интересно? – спросил настойчивый Сторнелли. – Я перестал быть любопытным с тех пор, как увидел Марго у Герарда. Две пары глаз ненадолго и остро скрестились. Лицо Сторнелли стянулось к серёдке: – Так. – Он курил мелкими затяжками, с видимостью исключительного интереса к этому занятию. – А я и не знал, что вы знакомы с Марго. Бездыханная пауза. – Значит, Марго здесь. – Тевеназ торжественно и шумно выдохнул дым через сжатые губы. – И что она теперь, собственно, делает? – Номер на канате! – Подбородок Сторнелли дрожал. – Всё верно… Заарканивает! – Вы молодец, правда, – Сторнелли сделал подкрепляющий жест. Тевеназ опять поклонился. – Итак, послушайте! Речь идёт не о мелочи какой-нибудь, – Сторнелли понизил голос. – В моём отеле остановился один амстердамский торговец-ювелир, который послезавтра едет в Мадрид. Такого зяблика я поджидал давно. Но мне не повезло. В один из дней после его прибытия я заговорил с ним в комнате для письма, даже не заметив, что это мой долгожданный клиент, хотя я должен был бы догадаться. Непростительно! Но этого уже не поправить. Если он теперь увидит меня в поезде, в том же купе, он тут же что-то заподозрит и сменит вагон. Я это знаю. Поэтому я и подумал о вас… Голова Тевеназа по-прежнему была опущена: – Почему же вы подумали именно обо мне? – Вас не проведёшь, а вы всегда готовы провести кого угодно. – Всё – сплошной обман и блеф. – Разумеется! Поэтому я и сказал, что считаю вас толковым парнем. Только так можно чисто сработать… Ну что, договорились? Тевеназ медленно поднял голову. Сторнелли сидел всё в той же позе: чтобы глаз с него не спускать, но так, будто просто смотрит долгим взглядом. – Хотите пообедать со мной? – Поскольку Тевеназ медлил с ответом, Сторнелли вышел первым, чтобы заставить его следовать за собой, и подождал на углу улицы. Когда Тевеназ поравнялся с ним, он без слов продолжил путь. После обеда, который сопровождался скупым – из-за кельнера – разговором, Сторнелли в вестибюле подошёл к какой-то очень элегантно одетой даме и после короткого разговора направился с ней к Тевеназу: – Месьё Фернанд Тевеназ – мадам Рафа. Когда они сели, мадам Рафа улыбнулась: – Мне кажется, я вас уже однажды видела. В кафе «De l’Opera», если не ошибаюсь. Тевеназ не припомнил. Мадам Рафа принялась румяниться и пудриться, не переставая улыбаться. Сторнелли заказал Dewars White Label и взял всю беседу на себя, вдруг очень оживившись и став замечательно остроумным. Через четверть часа мадам Рафа неожиданно поднялась, однако попрощалась весьма сердечно. Вскоре после это Сторнелли тоже встал: – Идёмте же ко мне. Я хотел бы кое-что обсудить с вами без помех. На лестнице Тевеназ спросил: – Кто эта женщина? – Марго, – спокойно сказал Сторнелли, не обернувшись. Тевеназ стиснул зубы и улыбнулся. В своей комнате Сторнелли подошёл к зеркальному шкафу и стал приглаживать волосы щёткой. При этом он медленно произнёс: – Вам нужны деньги. – Да, – Тевеназ напряжённо выжидал. – Хорошо. Могу я попросить вас подождать меня в соседней комнате? – Сторнелли всё ещё причёсывал свои волосы щёткой. – Мне было бы интересно узнать, откуда вам известно о моих денежных затруднениях?.. – В противном случае вы бы отклонили сегодня вечером моё амстердамское предложение. Тевеназ ухмыльнулся, промурлыкал первые такты арии из «Мадам Баттерфляй» и вышел в соседнюю комнату. Едва он закрыл за собой дверь, как её заперли за ним на ключ. Тевеназ пожал плечами, приготовившись к самому последнему из неожиданного, и огляделся холодно и твёрдо: он находился в спальне, которая была лишь ненамного элегантней комнаты Сторнелли. Тевеназ сделал несколько шагов, но тут же снова остановился, поскольку ему послышался шум позади. Но не успел он обернуться, как его обвили за шею сзади две белые руки: мадам Рафа. Тевеназ понял и, поскольку ему больше нравилась новизна этой ситуации, чем партнёрша, со страстным притворством сыграл опытного специалиста. Мадам сделала вид, что удивлена и – потрясена… Наутро Тевеназ спросил: – А Марго – ваше настоящее имя? Она лежала на спине, перебирая пальцами волосы, и кокетливо прощебетала: – Comme ci comme ça. Со смутным гневом он спросил: – Мой гонорар я получу от вас или от месье Сторнелли? – Что? – Ну, гонорар за эту ночь. С секунду она непонимающе смотрела на него. Потом мгновенно спрыгнула с кровати, выставила ладони с растопыренными пальцами, словно защищаясь от него, и совсем уж странно закричала: – Вон, вон отсюда! Комната Сторнелли оказалась пустой, Тевеназ схватил своё пальто и шляпу и быстро вышел из отеля. К вечеру, измучившись от размышлений, он получил заказное экспресс-письмо из Марселя, отпечатанное на машинке: «Месьё, я позволил себе показать Вам, пусть и на скорую руку, как я работаю. Удалось ли мне Вас убедить? В этом письме Вы уже обнаружили банкноту в 500 франков. Когда я потребовал, чтобы Вы вышли в соседнюю комнату, я был уже Вашим товарищем. Вашим сообщником, если хотите. Кто такая на самом деле мадам Рафа, я не знаю; но в любом случае ясно: важная гусыня, которой я рассказал, что Вы от неё в восторге, но склад характера имеете идеалистический и в силу этого застенчивы (хотя и пламенны) и происходите из хорошей семьи. Мадам, которой я уже не раз устраивал подобное (в разных вариациях), с теми же последствиями, была со своей стороны в таком восторге, что ссуде в размере 1500 франков не противостояли никакие трудности. Остальное Вам известно. У меня в руках верное дело. Хотите приехать? Я живу в отеле «De France». С сердечным приветом, Жан Готье. P. S. 1. Марго «номер на канате» в Марселе и пылко ждёт Вас. 2. Сожгите это письмо. 3. Я вуайерист. К сожалению, вынужден рано ложиться, чтобы высыпаться. 4. Если Вы не наделали глупостей, то поэксплуатируйте мадам ещё немного. 5. Амстердамец был, естественно, наживкой. 6. Мадам Рафа зовут Мела. Марго я посоветовал ей называться ради Вас. (Вы не сердитесь?)». Вечерним скорым поездом на Марсель Тевеназ покинул Экс-ле-Бен. Филипп жаждет мести Филипп стоял на трамвайной остановке на Баварской площади. Он с удовольствием высвистывал весёленькие звуки, слегка пританцовывал туда-сюда и при всём этом ещё и с тайным упоением наблюдал за собой. Потом хохотнул, прошептал: «Чёрт возьми!» и по-наполеоновски победно вскинул голову. Одна весьма юная девушка, зажав под голым локтем папку, заметила всё это, и Филипп с ней вежливо поздоровался. Малышка ответила на приветствие, густо зардевшись, и увлечённо принялась разглядывать свои туфли. Один пожилой господин неодобрительно посматривал на Филиппа, и из-за него Филипп поднялся в подошедший только что трамвай и, когда трамвай тронулся, помахал малышке, но та резко отвернулась, дав ему понять своими вздёрнутыми плечами, что отвергает его. Два толстяка на площадке порадовались этому, оживлённо расплывшись в улыбке. Филипп язвительно отвернулся, уперевшись большим пальцем в зуб. Но когда на него уставился, задрав брови на лоб, кондуктор, Филипп почувствовал себя застигнутым врасплох, преувеличенно улыбнулся и прогнусавил: – Да-да, сейчас-сейчас… минуточку… Потом он расплатился, злясь на себя, пятимарковой монетой, хотя у него была и мелочь. Когда кондуктор отсчитывал ему в ладошку сдачу, им внезапно овладело желание подкинуть пригоршню монет прямо в лицо кондуктору. Но на такой поступок его не хватило. Досадуя на себя за это, он свесился из вагона, потом несколько раз перешёл с места на место, к возмущению пассажиров, и, в конце концов, не зная, куда девать своё внимание, сконцентрировал его на вывеске одной лавки, с ослабевающим интересом следя, как буквы, удаляясь, становятся всё меньше и кривее: Хохштеттер и Ланг… Хохштеттер и Ланг… Трамвай остановился. Какая-то изысканно оформленная элегантная дама вошла и встала у самого подбородка Филиппа. Не сразу осознав, насколько это прикосновение взволновало его, он попытался, шумно принюхиваясь, установить, чем же она пахнет. Привлёкши, в конце концов, внимание и дамы, а тем самым и своё, он решил спросить об этом у неё самой. В этот момент трамвай опять остановился. Дама вышла. Площадка опустела. Филиппа это подкосило: всё напряжение разом покинуло его, и он привял. Трамвай его обидел. Пошатавшись, он побрёл в середину вагона и плюхнулся на скамью – так, что даже больно стало. Он смутно ощущал кисловатый запах пассажиров и видел мягкий идиотизм их лиц. Наконец его стало раздражать всё: стук колёс, шатание кондуктора по вагону взад-вперёд, дребезжанье стёкол, ропот разговоров, прикосновения сбоку чьих-то пожилых конечностей. – Пр-р-рочь отсюда! – прикрикнул он вполголоса сам на себя. Однако когда трамвай остановился, он упорно продолжал сидеть. Его раздражение возросло из-за этого ещё больше. Глаза уже безумно блуждали, руки не находили себе места. И незадолго до следующей остановки он, ничего не соображая, ринулся к выходу так, что несколько женщин оглянулись на него, поощрительно хихикая, и выпрыгнул ещё во время движения. Ни о чём определённом не думая, он выбрал на Виттенберг-платц самое безлюдное направление. Внезапное желание развалиться на кушетке в своей сейчас наверняка ещё не прибранной комнате, небрежно покуривая, вызвать колокольчиком Джульетту и спросить её… ну, к примеру, спросить, отчего сейчас в Берлине не устраивают массовые митинги с требованием введения борделей под охрану государства, охватило его с такой силой, что он уже подумывал, не поехать ли, в самом деле, в свой отель. Но он всё же предпочёл завернуть в закусочную на углу, купил бутерброд с ветчиной и алчно вонзился в него зубами. При этом он улыбался, чёрт знает почему, усмехался, кокетливо приставлял левую ступню над правой и бережно потирал себе зудящий лоб. Когда он снова вышел на улицу, ему казалось, что все смотрят на него презрительно, а полицейские над ним смеются. Враждебно нахохлившись, с миной, предвещающей самое мрачное, он шагал всё быстрее и скоро разогнался до гротескной спешки, из которой его вырвал один прохожий, чуть не сбитый им с ног. Поскольку тот не извинился, Филипп его мастерски обложил, что, однако, не возымело никакого действия. Филипп, с очевидностью сожалея об этом, неотрывно пялился на мостовую на месте происшедшего инцидента. Но через некоторое время в поле его зрения попал колышущийся подол прохожей, из-под него показалось колено в красноватом чулке и снова исчезло. Когда он поднял голову, то по зажатой под голым локтем папке узнал ту самую малышку, вздёрнутые плечики которой его задетые чувства до сих пор ещё хранили в себе. – Чёрт возьми! – с ударением сказал он, подстёгивая себя, и элегантно бросился к папке. Тут Филиппа охватило такое презрение к людям и жизни, что его смело можно было бы назвать неистовым, и он сказал с пленительным выражением: – Барышня, хоть вы ещё и малолетка. Неважно. Всё равно: сочтёмся. Влажный взгляд, остолбеневший от неожиданности, был не в силах привести Филиппа в замешательство. – Сочтёмся! – жутко взревел он. – Сочтёмся сейчас же! Малышка испуганно вскрикнула и бросилась бежать. Филипп немедленно сделал то же самое. И делал ещё некоторое время. Затем его рвение стало стремительно убывать. Наконец он остановился, слегка запыхавшись, и вздохнул: – Чёрт возьми! – Однако с тайным удовольствием от самого себя. Как у Клары лопнуло терпение Клара знала, как важно для Клера, какое он производит впечатление. Поэтому Сьюзи, их фаворитку, она отводила с его пути так долго, как могла, пока он, рассладострастившись, всё же не добился Сьюзи тем, что в нужный момент пожелал вина и кой-чего ещё. Вино Клара, ни о чём не подозревающий ангел, купила, а от кой-чего ещё – решительно отказалась: – Я больше не хочу, ты понял? У меня больше нет охоты разыгрывать из себя твою дурочку. Пожалуйста, если угодно, можешь не хранить мне верность. Останемся хорошими товарищами, хочешь? Клер хотел и потому предложил ей обмыть их новое товарищество не в своей, а в её квартире. Клара, которая на местных выборах, из-за шума не пригодных к употреблению, уже решила, что её месть начала осуществляться, чуть не уронила свою бутылку, когда запрыгивали в трамвай. По счастью, Клер в последний момент оказал ей поддержку, поддев её снизу кулаком. Прибыв на место, пили, приглушали гласные, когда Клара повышала тон, и вершили, по-настоящему празднично, братство такой степени близости, что Клер, почувствовав, что уже не сможет придерживаться принятых договорённостей, больше не прислушивался к шагам на лестнице и начал добиваться своего. И вот тебе на: Клара, глумливо смеясь, вскочила, щедро осклабилась и выпалила: – Нет, мой дружочек, ты не по адресу. На сей раз ничего не выйдет. Лафа закончилась. Раз и навсегда! Клер разозлился вдвойне: где, чёрт возьми, застряла Сьюзи, которой госпожа Ахзельаст по его распоряжению должна была сказать, что Клара ждёт её сегодня вечером у себя? А Сьюзи попала в беду. Причём внизу, в парадной дома. Беду представлял собой один господин, который старался её оприходовать, воспользовавшись темнотой на лестнице. Окончательному успеху воспрепятствовал грохот двери, которую Клара, уже наполовину пьяная, захлопнула за собой. Поэтому Клер вскоре и очутился в приятном положении, получив возможность крикнуть: «Войдите!» и, всё ещё пребывая в возбуждении, пожать возбуждённую ручку Сьюзи. – А где же Клара? – прошептала Сьюзи, судорожно стремясь достичь ближайшего зеркала. Клера, напряжённо обдумывающего тактику, от ответа избавила донёсшаяся в этот момент с лестницы и набирающая силу перебранка, в которой заливистое сопрано Клары стало вскоре доминировать. – Ой, что же там случилось? – пролепетала Сьюзи, нисколько не ослабив при этом внимания к своей причёске. – А, чепуха! – отмахнулся Клер, который от всей души – правда, лишь мысленно – прищёлкнул языком, заслышав, что бранящиеся голоса переместились в соседнюю квартиру, и, разом смекнув, что у него в руках есть всё необходимое, прижал к губам Сьюзи бокал вина. Сьюзи, приведённая зеркалом в состояние довольства, которое уже само по себе зачастую есть успех, с улыбкой выпила и с расположением ответила на призывный взгляд Клера, который тот выстроил с особым мастерством. Это было с её стороны весьма легкомысленно. Ибо в мгновение ока Клер отнял у неё бокал, завернул ей руки за поясницу, прижал их там одной правой и затащил её на кровать. Его губы отсасывали всякую попытку её крика. Его колени и левая рука довершили победу… Более-менее близко к концу лестничная клетка опять начала оживать. Клер предвосхищал сенсацию и – не человек, а сплошной ликующий нерв – лихорадочно соображал, как её обставить. Клара стремительно влетела в комнату. – Ё-моё! – она тут же задохнулась и стала ловить ртом воздух, тогда как её разъярённая преследовательница ломилась за её спиной в дверь. Квартирный ключ Клера, внезапно выхваченный его левой рукой из кармана, она наверняка приняла за что-то стреляющее: но что её действительно пригвоздило к двери, так это, без сомнения, совершенно завораживающее зрелище того о боже сколь ценимого, но ещё никогда прежде не наблюдаемого безучастно действа. Лицо Клары плавало, как свет лампады. Её указательные пальцы взаимно грозили друг другу. Глаза символизировали, прямо-таки безупречно, невыразимую смесь из неприятного чувства удовольствия и приятного чувства неудовольствия. Клер, чтобы всё это расхлебать, уже заранее заменил свой рот, зажимавший губы Сьюзи, на щёку и теперь оторвал её лишь потому, что больше не нужно было подавлять придушенный писк Сьюзи вместе с издающей его головкой. Тут он молниеносно соскочил со Сьюзи прямо за кресло, которому желал доверить свой туалет. Но тщетно. Клара ринулась к нему. Поэтому он метнул кресло ей под ноги. Она в него кувыркнулась. А он перемахнул через неё. Она – за ним. Он – за дверь, которую потом, в ухмылке скрипя зубами, держал до тех пор, пока не счёл момент подходящим для того, чтобы резко отпустить её. Задница Клары влепилась Сьюзи в живот. Обе с криком покатились по полу, в то время как Клер, сосредоточенно занятый своими брюками, дробью сбега́л вниз по лестнице. На улице к нему постепенно вернулась способность суждения. Ибо он счёл единственно целесообразным остановиться за афишной тумбой, наискосок напротив дома, и там дождаться результата беседы, которую обе дамы в настоящий момент, надо думать, вели между собой. Неожиданно его шляпа, его пальто и трость упали на мостовую, где и остались меланхолически лежать. Поскольку сверху вслед им никто не смотрел, Клер завладел ими силой и применил их, теперь уже гораздо успокоеннее, по их прямому назначению, как вдруг из дома стремительно выбежала Сьюзи. Тогда Клер догадался, что остался без заработка. Он тут же побежал за Сьюзи, которую смог догнать лишь через два квартала. Сьюзи пронзительно закричала. Он, зверски на это разозлившись, ударил её. Поскольку тут же собрались прохожие и стали выражать свои соображения, Сьюзи вовремя решила улыбнуться. Тогда Клер, с не меньшим присутствием духа, стал изображать со Сьюзи любовную парочку и изображал её всю улицу, при этом его умелым ручкам и его испытанным шуточкам быстро удалось уломать её зайти в одно хорошо ему знакомое прекрасное кафе. А там уже речь его потекла мёдом, глаза его то вспыхивали, то гасли, колени его, когда надо, дрожали, поставленные в нужном месте. И ровно через два часа самоопределению Сьюзи пришёл конец и Клер вступил во владение её кошельком. На следующую ночь он был поэтому в достаточно приятном состоянии, чтобы передать Сьюзи в постель письмо следующего содержания: «Господину Гансу Клеру. Не угодно ли Вам будет немедленно вернуть мне одолженные у меня в течение года 1700 марок (семнадцать сотенных), в противном случае я Вас подведу под арест. Каким образом, не твоя забота, скотина. Терпение моё лопнуло. Клара Кофелькамм» Сьюзи пугливо улыбнулась, глядя в закопчённый потолок, и тихо сказала: – Пусть только пикнет, стерва. Тогда я скажу, кто полгода назад стащил в её конторе чек. – Не надо. То, вообще-то, был я. – Да, но-о-о-о… – Не беспокойся. Я подошлю к ней домой кого-нибудь, кто произведёт такой же эффект, как тайный агент полиции. На красивой груди Сьюзи возник налёт гордости. Клер устранил его одним прицельным ударом. Впечатление он произвёл. Бралазующая Саравала – Малышка Флоу хочет в Нью-Йорк, – ни с того ни с сего сказал Каудор. – Я знаю, – Слонкер сплюнул. – Она мне говорила, что в Париже уже все знают, какие она носит кружевные трусики, а это обстоятельство для неё нестерпимо. – Неужели?.. Но об этом она говорит уже четыре года. А что думает на этот счёт её жокей? – Он за введение настольных автоматов и настольных телефонных аппаратов взамен невыносимых во всех отношениях кельнеров… Флоу, кстати, уверяет, что Нью-Йорк, по проверенным сведениям, самый чопорный город на всём земном шаре, так что если где ещё и можно вновь обрести радость жизни, так только там. – Флоу любит масштабность, – Каудор почесался. – Бим, – Слонкер изобразил звук колокольчика и завонял. Потом осторожно примолк. Розовый овал Илонки, сложившийся было в улыбку, теперь неприятно перекосился из-за этого, но ещё больше из-за Флоу; при этом она колко разглядывала свою ладошку. До сих пор низко опущенные брови Каудора возмущённо полезли на лоб: – Когда ты так делаешь, Илонка… пожалуйста, Слонкер, выделяй газы в сторону, а?…то ты становишься похожа на то, чем и являешься на самом деле: на запоздало родившуюся древнеегипетскую Саравалу. – Ты подвергаешь подозрениям мою невиннейшую болтовню… Кар-р, – Слонкер репетировал воронье карканье. Затем он сплюнул пережёванный табак в стену, на волосок разминувшись с лысиной Каудора. – Сара-валу? А что это такое? – с любопытством спросила Илонка, польщённая, однако, уже самим звучанием слова. Каудор важно кашлянул: – Наполовину толковательница рун, наполовину гурия. Ладонь Илонки исчезла. А с ней и голова Каудора, а вслед за головой и весь господин. Когда он снова шатко водворился на место, Слонкер и Илонка уже настолько бурно намолчались, что его встретила двусторонняя улыбка. Каудор, смягчившись от этого, организовал воспроизводство: – Ты не знаешь, Илонка, что гурия… Илонка не дала Каудору поймать свой сварливый взгляд. – Лучше заткнись, жулик! Ты, конечно, опять хочешь отговориться, что имел в виду не курву. – Это было бы слишком слабым моральным удовлетворением. Ки-и-и, – Слонкер изобразил щегла. – Пускай позорное пятно… «Позорное пятно» говорят? Каудор растерянно кивнул: – …позорное пятно этого занятного подозрения лежит на тебе до тех пор, пока ты сам не подыщешь подтверждение его необоснованности. Илонка, ничего не поняв, но, кажется, предполагая, что это лесть в её адрес, с нетвёрдым удивлением разглядывала свой бюст. – А ведь ты не знаешь, Илонка, – блестящие глазки Каудора прямо-таки вгрызались в неё, – что эта древнемохаммедическая разновидность фемины была призвана к тому, чтобы заниматься разведением искусственного лука в целях провоцирования мистических нарушений пищеварения и через это – чрезвычайного повышения священной силы верховных жрецов. Слонкер возвышенно улыбнулся: – Послушай-ка, ты, среднеевропеец постыднейшей обсер… обсир… – …обсервации, мой дорогой, – Каудор с чувством поцеловал чёрные кончики своих пальцев. – Эй, Илонка, ты умеешь бралазовать? – Нет, – жеманно пропела Илонка, и пятна её румян заметно потемнели. – Бим, – Слонкер смолк, вроде как в замешательстве. Каудор исключительно почёсывался. В это мгновение возник звук, очень непривычный даже для парижского кафе. И потом все трое почти разом обнаружили, что господин, якобы несчастливо влюблённый, старался сидя помочиться в стоящую на полу консервную банку. К сожалению, безуспешно. Самозабвенному созерцанию этого редкостного процесса помешали, с одной стороны, протестующий кельнер, с другой стороны – Флоу и Пепино, которые только что завалились в кафе и прямиком подрулили к троице. Илонка, как это всегда бывало при появлении недружественной самки, принялась щёлкать под столом суставами пальцев, закусила зубами язык и, тихо ярясь, переводила взгляд с одного на другого. – Ça va? – Флоу приподняла свою юбочку аж до самой груди. – И она ещё недовольна, что весь Париж знает её кружевные трусики, – задумчиво высказался Каудор. – Такого я не говорила, – взвизгнула Флоу. – Кто сказал? – Слонкер. – Ты?.. Вы? – поправилась она и внезапно приняла страдальческий вид. – Tu vois, ma gosse, je sais tout, – пропел Пепино, усаживаясь на стул верхом. Поза Слонкера, однако, не поколебалась ни на волосок: – А Каудор сказал на это, что вы… что ты, – поправился он просто гениально, – …что ты уже четыре года утверждаешь, будто весь Париж знает твои кружевные тру… – Фу, Каудор, как вам не стыдно! – от хлипкости своей ситуации Флоу совсем поглупела: – Вы, должно быть, хотите мне отомстить? – C’est-à – dire venger? – Пепино, в раздумье нахмурясь, вытянул из своего сапога длинную сигару. Потом из глубины души вздохнул: – Значит, и месье Каудор тоже. Что ж, что ж. Илонка давно перестала щёлкать своими пальцами. Теперь она ковырялась, а это был опасный сигнал, спичкой в своей изящной ушной раковине. И тут же – глубокое молчание, перебиваемое лишь тихим звоном шпор Пепино да, наконец, начавшимся процессом застёгивания господина, якобы несчастливо влюблённого. Но Илонка вдруг вцепилась в оба свои колена: – Вы хотите в Нью-Йорк, Флоу? – Я даже не думаю об этом. – C'est rigolo, – пискнул Пепино. Слонкер и Каудор меланхолически смотрели вдаль. – Нью-Йорк, к тому же, действительно слишком обывательский, – Илонка, без сомнения, действовала целенаправленно. – Конечно, – на всякий случай подтвердила Флоу, хоть и несколько испуганно. – И ещё там, в их голых заведениях, должно быть, плохо платят, – Пепино любовно обстучал бока своей сигары. – Голые заведения – какая прелесть, – с увлечением прошептал Каудор. – Чудесно, – прошелестел Слонкер. – Ну, а настольных автоматов вам , Пепино, не видать никогда, – Илонка не ослабляла хватку. – Настольных томатов? Мне? Comment? – Теперь и Пепино слегка пошатнулся в седле, воздвигнутом на двух ножках стула. Каудор и Слонкер остекленело пялились в ландшафт. Глаза Илонки вдруг провидчески расширились: – Пепино, а может, хоть вы знаете, что означает «Саравала»? – Са… Сара… вала?.. О да. Лошадь Шампигнея звали так, которая назад восемь дней сломала обе ноги, – Пепино чувствовал себя уже полегче. – Да, но что означает это слово? – О, Шампигней сам выдумывает клички для лошадей. Это так аристократично, никто не понимает. – Вон как, – Илонка уже равномерно постукивала себя кофейной ложечкой в районе виска: сигнал катастрофы. И тут по оцепенению Слонкера прошла спасительная дрожь: – Тогда вам, Пепино, может быть, известно также, что значит «бралазовать». – Ну-у-у… – протянул Пепино в тяжкой неге и чуть не потерял равновесие. – Ну? Говорите же! Ваш ответ чрезвычайно важен для меня, – Слонкер смело подмигнул Каудору и Пепино. – C’est rigolo… Бралазовать? C’est-à – dire, это профессиональное такое, из жаргона ипподрома… с'est-à – dire, если кляча при случ… при случке… Но Илонка уже с рёвом бросилась на Каудора, который, давно предвидя это, сунул ей в распростёртые руки стоячую вешалку. Слонкер усмиряюще крикнул: – Но, Илонка, ты-то ведь совсем не умеешь бралазовать! Пепино поглощал свою сигару. Флоу, кажется, была близка к помешательству. Наконец, кельнеру и Слонкеру сообща удалось восстановить спокойствие. Затем, после мучительного молчания, Каудор сказал, мощно вздымая грудь: – Если верить макробиотике… – Мокро́, мокро́. А ты – махровый сутенёр! – задыхаясь, крикнула Илонка и величественно двинулась к выходу. – Бим… Кар-р-р… Ки-и-и, – Слонкер завонял. Каудор чесался как одержимый. Но Флоу побежала за Илонкой – ретируясь, а ещё из смутной солидарности. Пепино через некоторое время сказал: – O ces gosses! Чёрт ногу сломит. – И с этими словами равнодушно направился к бильярду. – Я понимаю. – Слонкер, заложив новую порцию табака, мощной дугой сплюнул. – Но, к сожалению, благородный Каудор, одних только иностранных слов мало, чтобы суметь так вывести людей из себя, как это делаешь ты. – Ну, ты тоже врёшь будь здоров! – Каудор кашлянул, возможно, с иронией. – Только не рассказывай мне, что у тебя с Флоу… – У неё, на мой вкус, слишком тонкие ноги. – Хм, а на меня у неё идиосинкразия. – Идио… что? – …синкразия. – Ты идиот. – Хотелось бы надеяться. Своеобразная беседа – Добрый день. Как дела? Я как раз проходил внизу мимо и вспомнил, что вы здесь живёте. Вы, должно быть, удивлены, что я брожу в то время, когда другие ещё спят? М-да, это странно: если, засыпая, наметишь себе встать в определённое время, то поспать удаётся лишь пару часов. Уже в десять я был в кафе. Фантастика! Послушайте, вот весело-то: в четыре часа мне надо быть у господина Морица Кохена, это оптовый торговец перчатками в Шарлоттенбурге, обладатель красавицы-дочери, которая не играет на пианино, хотя пресквернейше умеет это делать, а во всём прочем она полна восточной мягкости и неги. Впечатление гарема, приятно отдалённого. А когда ретируешься оттуда и при этом махнёшь рукой на всякую осторожность, то на кухне можно свести один предмет с его целью, так что удовольствие полное… О, вы что-то очень бледны. Может, нездоровится? Нет? Очень приятно. А то перед лицом чужого страдания всегда представляешь собой нелепую фигуру. Вы должны знать: больше всего я люблю готовые речевые обороты; массу удовольствия при этом получаешь. К слову: я припоминаю, что в ту ночь, когда мы познакомились, вы тоже были весьма молчаливы. Хм, молчание. Золото. Это ясно. Однако старые пословицы имеют, к сожалению, то преимущество, что их истинность не выходит за известные пределы. Я имею в виду, как только дело заходит выше сапога, то сапожник может и ошибиться. Всё относительно. И молчание тоже. А именно: поначалу, когда инсценировка ставится со знанием дела, молчание оказывает огромное воздействие, а в превосходной степени внушает даже жуткое уважение; но лишь временно и индивидуально весьма ограниченно. Как только линию этого ограничения перейдёшь, так добьёшься в лучшем случае разрыва человеческих отношений, а в худшем случае это есть отличительное свидетельство духовной бедности. Признаться: неизгладимый ужас свершившегося факта. Ах, даже Гёте не в каждом своём творении являл всю полноту вдохновения, и поскольку на шуточный вопрос, кто король Европы, напрашивается немедленный ответ: «Фраза», то надо иметь в виду, что наш брат обязан оказывать жизнеутверждающее действие. Но это поистине не напрягает, нет. К слову: как вам нравится госпожа Кроль? Класс! Высший сорт! Ну? Между нами: то, что о ней болтают в кафе, без сомнения, сплошное враньё. Баба, которая хронически одалживает деньги, ни за кого платить не станет. Конечно, она распутничает. Это более чем справедливое право бабы. Это её суровая этическая обязанность. Совершенно исключено, что эта баба неразборчива. Её влечёт, как всякую первоклассную бабу, к умственно высокосортному мужчине, даже если он уродлив. Что, конечно, является contradictio in adjecto. Ни один из этих самовлюблённых, субтильных прощелыг из кафе не обладал ею. Достаточно только взглянуть, как они перед ней пресмыкаются. Эти придурки! Эти круглые и кубические идиоты! Откуда им знать, что такая баба обладает безошибочным чутьём на свою собственную неполноценность: чем безоговорочнее мужчина ею восхищается, тем скорее она склонна считать его неполноценным. И рецепт, который, при верной дозировке, способен даже обезьяне обеспечить доступ в постель графини Разурги (которая вам наверняка знакома хотя бы отдалённо), совсем не так уж сложен: разгоните её скуку, великий наследственный недуг, с которым борется любая баба. За полчаса развесистой клюквы о своей биографии знатоки своего дела добиваются в этом большего, чем старший преподаватель годами романтической эксплуатации луны. К слову: каково вам тут? В этом старом добром Берлине? А? Постигли уже всё, сдаётся мне. Будьте внимательны, мой дорогой, люэс всё ещё не так безобиден. Или вы балансируете на краешке?.. Хм, уже три часа. Вы уже обедали? Нет? Что, нет монет? Ах, неужели вы думаете, что день рождения в доме Морица Кохена оторвал бы меня от созерцания удильщиков на Шпрее, если бы не острая нужда набить живот чем-то вроде еды?.. Вы курите? Давно проверенное средство против неутолённых желудочных соков! Нет? Ну и напрасно. Или вы культивируете голодание по системе? Известно, мощное стимулирующее средство, которое имеет лишь один имманетный недостаток: может, в конце концов, защекотать сердце до смерти. К слову: социализм нам ничего не даст. Равенство? Сапоги всмятку! До тех пор, пока аристократов духа беспокоят повседневные проблемы, как разжиться чашкой кофе, пусть уж лучше господствуют феодалы или промышленники и тёмные дельцы, чем меня будут интимно иметь дворники. Кстати, а почему бы вам не пойти со мной к господину Кохену? Просто пожрать и не более того. Это и мне лично приятнее будет. Не так одиноко. Вы знаете, что такое еврейские семьи? О, вы узнаете много нового! Эти семьи являются образцом всех бед! И действительно: невозможно поверить: за то, что мужчина всю жизнь имеет одну-единственную женщину, которая и молодой-то бывает самое большее десять лет, при плохом обращении, а при хорошем – так и пять, он батрачит, как раб. Почему бы ему, благородному, не покупать себе каждую неделю по маленькой барышне? Между прочим: если бы не венерические болезни, коитус наверняка был бы самой излюбленной игрой для развлечения в обществе. В конце концов: что есть результат брака? – тьфу, лужица. Подумать только: я знал одну даму, которая обманывала меня своим супругом, тогда как ею обладал анархист. Ничего себе! М-да, возношу хвалу этой Моненштамм! Моё почтение такой прыти! И в самом деле! Как только напьётся, так у неё возникают сомнения, откуда у неё растут ноги, и велит провести расследование. А недавно её арестовали за непристойные движения во время танца. Какая честь! Но какая жуть! Ах, здесь, в Германии, если разобраться, вообще нет взрослых. Разумеется, я имею в виду пруссов. Одна муштра, униформирование, воспитание! Тьфу! Мне вот интересно, когда этот чересчур блондинистый в душе народ поймёт, что истинное воспитание – это отсутствие всякого воспитания; что небитые мозги имеют больше шансов, чем советник правительства, и что от пьяного кучера и танцующей Моненштамм меньше вреда, чем от шуцмана, который взял её под арест… М-да, я вам, наверное, прискучил? Ничего-ничего… О, да вы смотрите в окно! Что там такого интересного? М-да, кто-то скачет верхом, есть на что полюбоваться. Баронесса фон Ляйдгебен. О, да вы форменным образом увлечены, сдаётся мне. Хм, так купите же себе прилично сидящий костюм последнего покроя и безупречное нижнее бельё, тогда и та, что на коне, не будет для вас слишком недосягаема. Правда, всё ещё остаётся под вопросом, в состоянии ли вы с ходу поприветствовать её и так произнести «милостивая сударыня», что она вам за это пожалует право гражданства. М-да, не так-то просто. О, там, наверху, скажу я вам, попадаются экземпляры! Суровый порядок! Наисуровейший! Но в принципе вся разница лишь в степени фантазии. Если, например, приодеть госпожу Кроль в серое по сто марок за метр да настрого запретить ей говорить «дурак» – и иллюзия полная. Но маленькое сходство, впрочем, есть. Что, вам уже пора? Не пугайте меня. Госпожа Кроль, должно быть, чрезвычайно решительна и любит давать волю рукам, как все лучшие бабы. Ну, я против этого ничего не имею. Но только, ради Бога, будьте осторожны, если вам вообще выпадет случай быть или не быть осторожным… Да, что такое? Ах, вы уже собрались уходить? Хорошо, идёмте… А, вон что… Ну да… Кстати, что вы себе думаете? Уж не думаете ли вы, что я позволю вам меня дурачить? Вы ошибаетесь, уважаемый! Вы, возможно, того мнения, что я ревную и явился к вам только затем, чтобы вас позлить и отомстить вам, или что уж там ещё? Я вам повторяю: вы ошибаетесь. В корне. Такие вещи я делаю лишь в особых случаях, а также лишь тогда, когда речь идёт о деньгах. Если бы я наметил себе взяться за вас, я должен был бы дать вам пощёчину ещё полчаса назад, мой премного уважаемый, и дал бы её. Боже мой, чего только не натерпишься в наши дни! Я вовсе не собираюсь обставлять себе красивый уход, но советую вам настоятельнейше: вам надо лечиться! Адью, сударь! Но не успел он дойти до двери, как его собеседник, который всё это время неотрывно сидел у окна, то ли ради шутки, то ли в своё удовольствие, пронзительно свистнул, засунув в рот пальцы, и это возымело такое действие, что гость опрометью кинулся за дверь, побежал вниз по лестнице, споткнулся, кубарем скатился через десять ступенек и разбил себе нос, из-за чего потерял столько шарма и времени, что был уже не в состоянии не только надеяться когда-нибудь обладать госпожой Кроль, но даже вынужден был смотреть со стороны, как это удалось его собеседнику. Персик Роже́р только что преодолел внушённую себе самому боязнь взять свою руку и намеревался снова пуститься в путь, как вдруг почувствовал, как что-то мягкое коснулось его локтя. – Куда же вы? – Рядом с ним стоял длинный Жак. – А, это вы . – Рожер описывал напряжённым указательным пальцем заклинательные круги. – Сегодня я вас просто так не отпущу. Почему же вы не захотели мне давеча сказать? Про Вивьет? А? – Что же? – Рожер нерешительно смотрел на свой палец, а потом с мучительным стыдом перевёл взгляд на асфальт. – Вы что, не слышите? Или это опять кокаин? Рожер невыразимо медленно пустил свой взгляд взбираться по нему вверх, дважды добросовестно сплюнул и потом криво улыбнулся: – Сожалею. – Прав был Дивиликовский. Действительно очень трудно составить о вас мнение. – Этот верблюд Дивиликовский! – сказал Рожер из-за усталости и потому добавил: – Никакое мнение не может быть правильным настолько, чтобы оно не было при этом живительно ошибочным. Издалека, с улицы Св. Анны, до них донёсся страшный грохот. В течение секунды все прохожие казались очень плохо сфотографированными; затем они вытянули шеи, выпучили глаза и подняли страшную суматоху. – Это хорошо. – Глаза Рожера блеснули белёсо, но глуповато. Длинный Жак, явно глубоко встревоженный, тискал локоть Рожера: – Идёмте, выпьем со мной аперитив, это будет… – Нет, – резко сказал Рожер, однако ему пришлось подавлять властно зарождающуюся улыбку тем, что он сунул в рот мизинец и принялся его сосать, как слабоумный. Длинный Жак пожал угловатыми плечами, скорее огорчённо, чем самодовольно, и в два счёта отпустил локоть Рожера: – Значит, нет… Как орёт этот парень!.. Адью. Рожер влажно смотрел ему вслед, лопоча: – Тирили-тирили… – и нежно взял себя ладонью за затылок. Это движение разом подняло ему настроение. Оживившись, он направился по диагонали на противолежащий тротуар и, в конце концов, завернул в трактирчик, недовольный своим решением, но всё же слегка над ним посмеиваясь. Подвалившее тучное тело хозяйки неотступно удерживало его глаза до тех пор, пока он не сел. После этого оно принялось обрабатывать жирное пятно величиной с ладонь на столе. Услышав глубокий, как погреб, голос хозяйки, он почувствовал, что неотвратимо ухмыльнётся, как только поднимет на неё глаза. Тем не менее, он тут же сделал это, однако его мимика распалась из-за хорошо подогнанного перехода тона. Пока хозяйка смущённо наливала ему пикон, он с педантичной тщательностью закуривал «Maryland-Burrus» и после первой затяжки закатил круглый, как ядро, взгляд в левый, больший глаз хозяйки. Как бы то ни было, уходила она от его стола уже несколько иначе: семеня, нетвёрдо и расплывчато. В зрачках Рожера сверкнула насмешка. Потом он злобно прислушивался к шумам, доносящимся с улицы, пока его ноги, оставшиеся без присмотра, с шарканьем не сползли вперёд. Он испуганно поднял взгляд: прямо в глаза хозяйки, которая пенно зарделась и блудливо повела локтем. К счастью, сигаретный дым, поднимавшийся по его щеке, так больно защипал ему глаза, что он без всякого мог их закрыть. Когда он их снова открыл, напротив него сидел длинный Жак. Что-то распущенное, возникшее за это время в его роже, особенным образом озадачило Рожера. – Вивьетта всё ещё любит вас. – Длинный Жак очень старался при этом поймать взгляд Рожера. – Так. – Рожеру удалось удержать тонкую улыбку, которую он счёл уместной. – Да. – Или, может, вы её любите? – Ещё вываливая на язык этот язвительный вопрос, Рожер уже почувствовал, что не ошибся. Длинный Жак забыл удивиться, настолько он был захвачен врасплох. Затем он пропел, но – хватило ума – всё-таки тихо: – Нет. Дурацкая гримаса свела левую щёку Рожера и зависла на ней, слегка дрожа. – Дивиликовский, которого вы считаете верблюдом, вот уже восемь дней живёт на содержании Вивьетты. – Тонкий большой палец длинного Жака кокетливо шнырял туда-сюда под его носом. – Ну что ж. – Он оболгал вас перед ней, чтобы добиться этого. – Ну что ж. – Мне всё это не кажется таким уж само собой разумеющимся, как вам. Рожер приблизил свою правую ноздрю сантиметра на два к тыльной стороне ладони, и откуда-то возникший на ней белый порошок так же внезапно исчез. – Что же привело вас к убеждению, что Вивьетта всё ещё любит меня? – Вчера она попросила меня сказать вам, что хочет поговорить с вами. – Передайте ей, что я не вижу в этом смысла. – Хорошо. Я передам. – Голова длинного Жака поднялась вверх, как воздушный шарик. – Значит, я был прав, – Рожер сумасбродно осклабился. – Что-о-о? – Черты длинного Жака разъехались. – Дивиликовский и его новая подружка Кло в последние четыре дня почти непрерывно были со мной. – Да-а? – Да. – И поэтому, значит, я люблю Вивьетту? – Надолго затянувшаяся неподвижность длинного Жака была, несмотря ни на что, достижением. – Да, – резко сказал Рожер. – Ибо сегодня я долго разговаривал с ней о самых разных пустяках. Длинный Жак, казалось, ещё немного удлинился, поднял брови на прямо-таки неправдоподобную с точки зрения мимической техники высоту, сделал молодцеватый шаг назад и запел: – Je sais que je suis très joli… Ещё до того, как он достиг выхода, Рожер прыснул ему вслед: – Ничем не могу тебе помочь, ты… персик. С этим вопросом только к ней! И затем лукаво пробормотал: – Ложь как была, так и остаётся лучшим средством уличения во лжи. Позднее он простился с хозяйкой с неожиданной для себя самого экзальтацией, эффект которой он, однако, разрушил, когда его угораздило прочирикать, обернувшись от двери: – Тирили-тирили… Редкостный час Куле Увидев её крепкие ноги, он клятвенно положил руку на сердце. Она заметила это и непринуждённо подошла к нему. Он с отрадной естественностью усадил её на стул рядом с собой, заказал для неё аперитив, а через полчаса они лежали в его кровати, находящейся неподалёку, которую она спустя ещё полчаса покинула с такой однозначной неохотой, что Сассо не дал ей ни сантима, но зато назначил рандеву. После двух дней в высшей степени прямых, немногословных и именно поэтому весьма счастливых отношений Сассо, решив, что пришло время начать разумную жизнь, вдруг предложил ей купить себе новую шляпку и новую сумочку. Мария лишь улыбнулась: примерно так всегда и начиналось. Сассо обрадованно сказал: – Не обижайся. Ты просто врождённая «наследница». Мария улыбнулась ещё шире. Затем она просто сказала: – Ну, чего там, выкладывай! Сассо восторженно поцеловал её в левое ушко… Вскоре после этого Сассо рассказал одному весьма состоятельному торговцу антиквариатом по фамилии Куле, чью романтическую тягу к редким переживаниям ему уже не раз доводилось обслуживать, что ему подвернулся один в высшей степени странный случай. Якобы он познакомился с молодой девушкой из простой, но хорошей семьи, которой он, тем не менее – из-за её весьма вызывающего поведения, – при первой же встрече предложил то, что обычно предлагают в таких случаях, на что она хладнокровно затребовала вперёд пятьдесят франков. Только незаурядность эпизода подстегнула его встретиться с ней ещё несколько раз, однако он не добился ничего большего, кроме уверенности, что она действительно девушка из хорошей семьи, обладающая тягой к образованию, некоторым преждевременным жизненным опытом и, по всей видимости, имеющая на совести небольшую семейную растрату, которую она и предполагала покрыть таким не столь уж и необычным способом. Куле немедленно выказал любопытство, на которое и рассчитывал Сассо, и пожелал, чтобы ему по возможности скорее представили эту странную Марию. Но, чтобы устранить симптомы недоверия и подозрительности, которые у Куле уже и без того проявлялись с некоторого времени, Сассо с замечательным долготерпением и с применением собственноручно рассылаемых внутригородских телеграмм (из которых следовало, что бдительный отец Марии в последний момент лишал её возможности выйти из дома) самоотверженно организовал срыв не менее двух уже назначенных рандеву. Когда представление затем всё же в итоге состоялось, доверие Куле в части дружбы Сассо и его услужливости стало непоколебимым и тем самым создало почву для манёвра Марии, которому её подучил Сассо. После того, как Сассо удалился, Куле прогулялся с Марией по улицам, безостановочно расспрашивая её и поминутно удивляясь (поскольку он уже привык то и дело натыкаться на бабью ложь), что всё, что отвечала ему Мария, в точности сходилось с тем, что ему рассказывал Сассо. Однако вместо того, чтобы впасть в новые подозрения, он усмотрел в этом веское доказательство необычайно редкой правдивости Марии. Семейная растрата, таким образом, подтвердилась. Куле был глубоко тронут и при расставании пожаловал ей сотню франков, стыдливо вложив её в ладонь Марии, которая перед этим в высшей степени самовольно заводила речь о шестидесяти пяти франках. В тот же вечер Сассо получил от Марии подробный отчёт об этой прогулке, пятьдесят франков и благодарность натурой. На следующий день Мария, уже обладая новой шляпкой и новой сумочкой, встретилась с Куле в соответствии с предварительной договорённостью. Он повёл её в доверенное ему ателье своего друга фотографа, который в это время был в отъезде, и всё время только говорил и говорил и вообще вёл себя – хотя и был женат и, благодаря Сассо, не совсем без опыта в таких вещах – робко и неуверенно и в конце концов стал ей показывать книгу о Микельанджело со множеством репродукций. Мария сочла необходимым проявить инициативу. Когда Куле зачитывал ей вслух и давал пояснения самого поучительного характера, она внезапно обвила его шею руками. Ну, в этот день они больше не читали. Сассо, когда ему всё это было рассказано, даже смеяться не мог. Это его не особенно и ошеломило. Мария же опасалась, что в таких обстоятельствах ей не удастся выставить новые денежные запросы. Сассо, немедленно овладев ситуацией, успокоил её: – Как раз теперь-то и удастся. Мария немного удивилась… Но когда на следующий день она вернулась к кофейному столику Сассо, она имела при себе очередные сто франков, полученные от Куле под внушённым ей предлогом, что ей необходимо купить книги. Впоследствии она получала – в соответствии с тем, как ей было велено – от пятидесяти до ста франков: на зачисление в университет в качестве вольнослушательницы факультета философии, на побочные семинарские издержки, на всевозможные расходы, на абонемент в одной частной библиотеке, на специальные курсы, на подписку важных специальных журналов и так далее, и тому подобное. Короче, это был поистине редкостный для Куле случай. Он уже сильно расчувствовался и со всей энергией довольного собой человека ненавидел скупого, жестокосердного и ограниченного отца Марии. И доверие его не знало границ. Он верил в безумную любовь, которую Мария разыгрывала перед ним, пользуясь надёжными советами Сассо, верил в её антипатию к Сассо, который был для неё якобы слишком циничным, слишком материалистичным, слишком необразованным, верил в тщетные старания Сассо добиться расположения Марии (этот мотив Сассо применял, чтобы пощекотать гигантское тщеславие Куле), он верил и верил, поскольку был такой идеалист и возвышенный человек, что даже попытался – дабы покончить со страданиями Сассо, которому ведь он был, в конце концов, обязан своей Марией – спонтанно подвигнуть её к тому, чтобы она разок переспала-таки с Сассо. Что она должна сделать это ради него. Что это её женский долг. Её человеческий долг. Сассо ушам своим не верил. Мария озабоченно качала головкой: – Дело принимает пугающий оборот. И потом, честно признаться, я уже сыта по горло: по два часа в день подвергаться обучению, чтобы разыгрывать перед этим старым ослом своё образование. Это же почти всё равно, что учиться по-настоящему. Позор! Не говоря уже о времени, которое я могла бы использовать для дела. – Да, Мария, это приобрело неожиданный масштаб. С этим пора кончать. – Сассо самому уже осточертело брать себе проценты за дополнительные уроки. Он сел и написал Куле анонимное письмо на самого себя. Самого отвратительного толка. Что он, Сассо, шантажирует Марию. Там были и резкие выпады против жены Куле. Якобы она изменяет ему с ним, Сассо, и ещё с почтовым служащим по имени Расин. Там были и резкие выпады против Марии, которая якобы является любовницей университетского профессора истории, а также его, Сассо, любовницей. И ещё много чего. Письмо было на четырнадцати страницах. Не осталось никого в окружении Куле, кого бы Сассо не подставил под бессовестные и изощрённые подозрения. Результат, однако, был ошеломляющий. Прошло не так много минут после того, как Куле получил это письмо, как он в совершенно неурочный час, а именно в девять утра, стоял у двери Сассо, чтобы выразить своё негодование в адрес анонимщика, заверить Сассо в своём неколебимом, как скала, доверии и попросить его помочь в изобличении автора письма. Сассо открыл ему в пижаме и, стоя в дверях, молча принял на себя чудовищный словесный вал негодования возвышенного человека, возмущённого в своих благороднейших чувствах. В конце концов, Куле всё же насторожило спокойствие Сассо, граничащее с безучастием. Он разом смолк. И ему вдруг стало как-то подозрительно, он сам не знал, почему. В этот решающий момент Мария, которой, наконец, надоело париться под периной, сочла, что настало подходящее время показаться наружу. Однако ж, смотри-ка: ничего из того, что она ожидала, не случилось. Куле с улыбкой подскочил к ней, по-отечески обнял и растроганно прошептал: – Я знал, я знал, что ты найдёшь в себе силы на это. Я так и знал… И вы, Сассо, я прошу у вас прощения, что я не доверял вам. Да я вот только что вам не доверял… – С этими словами, движимый страстным чувством, он разорвал анонимное письмо, которое держал в дрожащих руках. – О, сколь редкостный час! Сколь возвышенный час! – И он разразился слезами, непрерывно целуя руку Марии. Сассо в отчаянии опустился на стул. Мария с омерзением опять упала на подушки. К Куле, наконец, вернулось чувство такта, он человеколюбиво распрощался и ушёл с высоко поднятой головой… А Сассо и Мария вечерним скорым поездом покинули Лион, не преминув перед тем подделать чек Куле, который Мария на всякий случай давно уже выкрала у него, на большую сумму, чтобы отнять у Куле всякую возможность впредь культивировать возвышенную человечность. Соблазнение Миззи далось нелегко. Уже семь месяцев и двадцать девять дней студент Крутцингер прилагал к этому все старания с использованием всего слышанного и читанного в части соблазнения, с достойным удивления упорством, но безуспешно. Наконец, только что проведя трюк Казановы с привлечением подруги, чтобы в её присутствии сделать жертву ревнивой и тем самым более уступчивой, с расходами в 50 крон и с полной безрезультатностью, он пришёл к мысли, которая лежала на поверхности: действовать самостоятельно. О том, что у каждого человека есть своя слабость, Крутцингер знал; а несколько часов назад узнал, что слабость Миззи состоит в романтическом преклонении перед находчивостью и присутствием духа. Крутцингер это свойство не ценил: присутствие духа держится лишь на готовом здравом смысле, говаривал он, хотя оно без сомнения может считаться весьма похвальным качеством среди чёрствых сухарей, интересующихся только своей профессией; но тот, кто может растеряться в ситуации, наверняка обладает более тонким устройством, нежели тот, кто с нею блистательно справляется. Теперь же Крутцингер хоть и не переменил своего мнения, но больше не держал это свойство с гордым презрением при себе, а проявлял его таким образом, что вскоре снискал не только славу чрезвычайно остроумного и интересного человека, но и безоговорочное расположение Миззи. Случилось это так: во время одной прогулки с Миззи по главной улице Видена Крутцингер без всякого умысла рассказал, как он год назад спас своего дядю Польди Шляйера от ужасного конфуза. Когда он с дядей Польди, который под фамилией Клингер остановился в одном маленьком отеле с барышней из берлинского Риксдорфа, сидел однажды вечером в вестибюле, к их столику подошёл кельнер и громко объявил: «Господина Шляйера просят к телефону». С секунду они в отчаянии смотрели друг на друга, пока, наконец, Крутцингер, фамилию которого в отеле не знали, не вскочил без слов и не побежал к телефону, где сообщил одной даме, оказавшейся впоследствии свояченицей дяди Польди, что господин Шляйер в этом отеле не живёт. Той перемене, которую произвела эта история на обычно довольно неподвижном лице Миззи, Крутцигер сильно удивился. Её полные красные губы разъехались, глаза загорелись и посмотрели на него с восторогом. Этот неожиданный эффект занимал Крутцингера долго и интенсивно, и на следующую после этого события ночь он вдруг медленно поднялся с кровати, сел на стул и принял решение отныне при всякой возможности проявлять находчивость. Поскольку в течение всей следующей недели ему такой возможности не представилось, он не поколебался просто-напросто организовать такую возможность. На сей раз он с презрением отверг привлечение к делу книг и друзей, забился в угол своего постоянного кафе, укрылся газетой и часами ломал себе голову. И первый же его приём оказался мастерским. В один из хмурых осенних вечеров, предвещавший очень тёмную ночь, он повёл Миззи в Верингскую народную оперу, да к тому же на представление «Вольного стрелка», а на обратном пути выбрал дорогу через пустынный тёмный переулок Пфланцер-гассе. Тут он, и без того не особо разговорчивый в этот вечер, вообще замолчал, но зато стал громко топать, будто хотел отогнать ночные страхи. Мельком глянув в лицо Миззи, он опознал в нём прогрессирующую тревогу. Внезапно впереди из бокового переулка вынырнул мужчина и медленно зашагал перед ними. Крутцингер молчком кивнул Миззи на внушающего страх пешехода. Миззи содрогнулась. Мужчина шёл всё медленнее: не было сомнений, он хотел подпустить их ближе. Крутцингер осторожно выказал смущение, замедлил шаг и вцепился Миззи в локоть, который тут же задрожал. Но он вдруг решительно вскинул голову и прошептал: – Ну, погоди, парнишка! Идёмте, Миззи! – и зашагал быстрее. Он сумел устроить так, что оказался между фонарём и жутким прохожим. В тот момент, когда его длинная тень обогнала того человека, Крутцингер отвёл руку из-за спины и опустил её, сжав кулак и вытянув лишь указательный и средний пальцы. Мужчина вздрогнул, помедлил пару секунд, а потом метнулся в тень дома и скрылся. Он принял указательный и средний пальцы Крутцингера за дуло револьвера. Миззи, учащённо дыша, прижалась к локтю Крутцингера. Когда они, наконец, вышли на Верингер-штрассе, она тихо сказала: – Какой вы находчивый, Руди! – и заглянула глубоко ему в глаза. Крутцингер блаженно, но и с несказанным удовлетворением, потупился: страшный человек обошёлся ему в двадцать крон и в три часа уговоров, которые понадобились, чтобы сломить упорное недоверие мужчины. Через два дня Крутцингер отправился с Миззи к Демелю. Когда, поужинав, они уже собрались уходить, Крутцингер с досадой обнаружил, что забыл дома деньги. Миззи с улыбкой раскрыла свою сумочку. Но портмоне там тоже не оказалось. Крутцингер предусмотрительно вытащил его незадолго перед тем. Что делать? После короткого сощуренного раздумья он велел Миззи дожидаться кельнера стоя. После того, как тот потребовал с них три кроны восемьдесят геллеров, Крутцигер сильно наступил ему на ногу. Парень чуть не вскрикнул от боли. Крутцингер долго извинялся, раскаянно и проникновенно, и ещё проникновеннее суетился вокруг бедняги, а когда тот немного опомнился от боли и внезапности, Крутцингер похлопал его по плечу и снисходительно сказал: – Я дал вам пять крон. Сдачу оставьте себе – в возмещение за причинённую боль. До встречи! На улице Миззи смотрела на него уже с нескрываемым восхищением. Он был для неё теперь немногим меньше первоклассного авантюриста. Между тем Крутцингер действительно изменился за последнее время. Он стал не только мужественным, но и нахальным, причём настолько, что его наглость требовала отдельного мужества. Так, он однажды крикнул одному знакомому, который робко поздоровался с Миззи: – Слушай, сейчас же отведи себя домой и больше никогда не выпускай одного на улицу! А знакомому художнику, который, рисуя Миззи, сидел в кафе за соседним столиком: – Носить на шее свадебное платье своей матери – это бесчеловечно. А официанту: – Да вы похожи на послед своего брата! А одному старому, очень популярному, но совершенно лысому актёру через столик: – Эй, парень, да надень же шляпу! Разве можно позволять своей заднице разгуливать голышом! Не будь предыдущих подвигов Крутцингера, Миззи, может быть, возмутилась после первой же из этих наглых выходок; но теперь она воспринимала эти выходки как выражение сильной, неукротимой, короче, во всех смыслах выдающейся личности. Крутцингер, теперь уже не сомневаясь в успехе, мог бы безотлагательно приступить к атаке. Но, принимаемый всюду с особым респектом как человек, которого боятся, и осыпаемый похвалами, он хотел как следует насладиться временем чистой подготовки. Но однажды вечером, появившись у Миззи, не особенно обдумывая последствия, он принёс на себе светлый женский волос. Этот волос неброско пролегал от плеча к нагрудному карману пиджака и был вырван у горничной его родителей. Увидев этот волос, Миззи вскрикнула с великим удивлением, сощипнула его двумя пальчиками, подняла на свет и, частью с плохо скрытой досадой, частью с ещё хуже разыгранным лукавством, накрутила его на палец: – Э, да господин Руди водит знакомство с блондинками. На что Крутцингер прикинулся смущённым, но потом поведал следующую заготовленную сказку: якобы прошлой ночью он оказался свидетелем, как пьяный студент приставал к молодой девушке, и, поскольку та очутилась в городе без жилья и отказалась идти в отель, он привёл её к себе. Вот и всё. – Но волос на плече? Эй! – сердито воскликнула Миззи. – Ах, она так плакала. Не мог же я её оттолкнуть! – Вы её целовали, Руди, – Миззи, учащённо дыша, облизнула свои полные губы. Крутцингер ловко вывернулся: – Нет. Она меня. – А потом? Что было потом? – Больше ничего. Я не хотел . – Крутцингеру удалось заглянуть в лицо Миззи с дикой страстью. Миззи, густо зардевшись, опустила головку. Грудь её вздымалась. Руки теребили передник. И вдруг она, всхлипывая, бросилась Крутцингеру на шею. Поскольку её родители были в театре, соблазнение Миззи состоялось. Чокнутая – О, как я ненавижу этого Михаила! И как я ненавижу вообще всю эту жизнь! Ещё никогда я не испытывала такой ненависти, как сегодня!.. Скажите же, Дмитрий, что же делать… – Нюша на секунду величественно застыла и отважно посмотрела прямо, вдаль. Дмитрий не испытывал ничего, кроме желания отделаться от неё жестоким молчанием. Но когда он заметил её стать, это желание в нём опасно пошатнулось. – Чего вы улыбаетесь? – В голосе Нюши, настроенном на страдание, мелькнуло сдержанное недоверие. – Я вспомнил строки Бодлера под «Lola de Valence» Мане: «Entre tant de beautés que partout on peut voir… le charme inattendu d’un bijou rose et noir». Это тут же возымело действие: Нюша тщеславно опустила тщательно накрашенные веки. Дмитрий счёл за лучшее предупредить нежелательные последствия. Он смело отвёл руку Нюши, которая, мелко дрожа, покоилась на её груди, вниз. Однако это так его возбудило, что он больше не в силах был владеть собой, распустил руки и приступил к действию. – Да, но что же… – Нюша вдруг заговорила очень высоким голосом, почти нараспев. Затем преувеличенно громко рассмеялась: – Но, мой милый друг, такого я от вас не ожидала. Или это, может быть, особый язык жестов? Как в Испании? Нет, по-испански это в любом случае. Дмитрий всё же слегка разозлился: – Да бросьте вы! Это же всё неправда! – Всё неправда? Всё неправда? Вы… да… что… вы… – Она схватила Дмитрия обеими руками за пальто на груди, но потом всё же отпустила, заметив, что ей так и не пришло в голову, что она хотела сказать. Она почти закричала: – А то, что было сейчас у Михаила? Может, это тоже всё было неправда? А моё отчаяние? Тоже неправда? Но когда я отпихнула ногой эту свинью Михаила, и когда мне опротивела эта лживая старая баба, эта шлюха, и когда я плакала и страдала… Что? Всё это тоже была неправда? И теперь, теперь я даже кричу! И это, может быть, тоже неправда? А? Тогда скажите же мне, что со мной сейчас! Или я притворяюсь, или я влюблена, или я в отчаянии? «Что я наделал!» – подавленно подумал Дмитрий. Однако словечко «влюблена» приятно застряло у него в ушах. У него было такое чувство, будто его глаза отделились от тела. – Сейчас… ни то, ни другое, ни третье… или, может, всё вместе. – Всё вместе? Да? В самом деле? Что? Значит, притворяюсь, в отчаянии и влюблена? Это же прелесть, просто прелесть!.. Ф-фу, вы… петербуржец… Она слегка ткнула ему кулаком в желудок и запрыгала, манерно вертясь и пронзительно хихикая, по проезжей части улицы, размахивая шапочкой над головой с распущенными, развевающимися рыжими волосами и крича: – Спокойной ночи, мой малыш, спокойной ночи! Прохожие останавливались и ухмылялись. Дмитрий с тайной радостью шмыгнул под аркаду. И в её укрытии медленно следовал за Нюшей. Нюша по-прежнему шла вприпрыжку. Это действовало на него так гротескно, что он и сам начал подпрыгивать. На углу улицы она остановилась, с улыбкой обернулась, прибрала волосы и, со всей очевидностью разочарованная, пошла дальше. На следующей улице она села перед маленьким кафе на пустой ящик и принялась сердито барабанить ногой по асфальту, потом вдруг вскочила и заторопилась дальше, больше не оборачивая свой ищущий взгляд назад. Наконец, в тёмной боковой улочке она прислонилась к стене дома и стала рыться в своём ридикюле. Наискосок напротив, в тени освещённых ворот дома, затаился Дмитрий. От волнения у него билось о рёбра сердце. Исполненный уверенного ожидания, он напряжённо всматривался в происходящее на другой стороне улицы, пытаясь разглядеть лицо Нюши. Раз за разом терпя неудачу, он беззвучно посмеивался. И тут Нюша вдруг шагнула через улицу, направляясь прямо в его сторону. Он испугался так, что прирос к земле и не мог соображать. Зажатый в угол, до боли затаив дыхание, он слушал, как Нюша отпирает ворота. Наконец он увидел её лицо, совершенно другое: равнодушное, распущенное, похотливое, злорадное… Его глаза впились в это лицо… Теперь он слышал её учащённое дыхание. И тут же принял решение: он кашлянул. – Кто тут? – Нюша спросила так тихо, будто боялась собственного голоса. Но внезапно её лицо скривилось в гримасу. Раскинув руки в стороны, она откинулась на спину и судорожно вцепилась в стену и в дверную ручку: – Кто вы такой? Что вам нужно? Дмитрий немного выступил вперёд и схватил её за запястье. Нюша собиралась закричать. Но его ладонь уже зажала ей рот. Её руки безвольно упали. Она узнала Дмитрия. Она криво улыбнулась и качнулась, ослабевшая, но полная глубокого удовлетворения. По всему её телу прошло содрогание. Она оторвала руку Дмитрия от своего рта. – Вы с ума сошли? Что вы себе позволяете! Дмитрий без слов схватил её и зарылся в её горячие губы. С секунду она ещё извивалась в его руках, а потом обмякла и повисла на них. В комнате Дмитрий усмехнулся: – А что же мне ещё оставалось делать, скажите на милость… Она повернулась к нему, полыхнув гневом. Однако поникла под его взглядом от вожделения. Когда он дотронулся до неё, она, тем не менее, ударила его по лицу. Он тут же ответил пощёчиной. Началась настоящая драка… Разглядывая потом в кровати побитое лицо Нюши, Дмитрий мягко сказал: – Le charme inattendu d’un bijou rose et noir. Нюша целовала его как безумная. Закадычный друг Родом Хииль была из Гельсингфорса, писала в высшей степени безграмотно, а по-французски говорила восхитительно плохо. Но не только поэтому англичанин Честер, которому всё это сообщил его закадычный друг, немецкий поэт Мориц Адлер, изъявил желание с ней познакомиться. А Мориц Адлер, как ни фантастично это звучало, был до такой степени глупый еврей, что все охотно верили молве, будто он был лишь внебрачным изделием покойного Рихарда Демеля. Так это было или не так, но Честеру могло оказаться весьма полезным то, что этот пресловутый Мориц Адлер, обладающий хорошим ростом, привлекательными чертами и неизменно многообещающей улыбкой, оправдывал своё существование одним-единственным, чрезвычайно примитивным, но всё же, ввиду его чрезвычайной глупости, совершенно удивительным трюком, а именно: с теми дамами, к которым его влекло, он обращался пренебрежительно, а с теми, к которым не влекло, – точно так же. Это имело следствием то, что он самым выгодным образом преуспевал, а это, в свою очередь, приводило к тому, что его реноме постоянно росло. Поэтому Честер с самого начала не сомневался в том, что Хииль непременно таскает при себе самое преувеличенное мнение о Морице Адлере, и настоял на скорейшем знакомстве. Презентация состоялась в расположенном в Монтрё салоне одной русской, Изабели Диденко, ритуально обречённой на шаткую репутацию, теперешнем стойле Морица Адлера, причём в такой вечер, когда не ожидалось прихода ни господина Казеллы, ни господина Боло-паши, которые и в дальнейшем больше не появлялись – частью вследствие возросшей осторожности, частью вследствие ареста. Честер подошёл к делу со свойственным его расе замечательным хитроумием. – Как же парень мучается, чтобы казаться мучеником, – холодно заявил он, едва обменявшись с Хиилью несколькими словами. – Вы поимели в виду Морица Адлера? – Хииль мило оттопырила верхнюю губку. – Вы, наверно, ревничаете? – Я? – Честер радостно удивился. – Но ведь Мориц Адлер безнадёжно горит синим пламенем – по мадам Диденко. Хииль с издёвкой рассмеялась, потупив взор на свой поистине прелестный бюст: – Да вы только гляньте, как пренебрежительно он с ней разговаривает! – Вот именно поэтому, – прицелился Честер, мгновенно приметив острое любопытство Хиили, на которое он и рассчитывал, и на все её вопросы, посыпавшиеся с очень плохо скрытым нетерпением, без затруднения ответил – медленно, рассеянно и целеустремлённо. Поэтому Хииль после исчерпания этой темы больше не в состоянии была сохранять интерес к Честеру, а тут же подсела к мадам Диденко, которой она, решив победить любой ценой, невзначай сообщила, что Мориц Адлер, вообще-то, никакой не швейцарец, а бош и, кроме того, настоящий шпион; того же мнения и Честер, добавила она, слегка понизив голос. И тот, успевший столь же предумышленно шепнуть своему закадычному другу, что Хииль питает к нему отвращение, вскоре получил от мадам Диденко адресованный ему вопрос, правда ли, что Мориц Адлер… Несколько секунд он стоял неподвижно, рефлектируя спокойно, но результативно, и прикинул, бросив короткий взгляд на несколько нервозную из-за её шахматных ходов Хииль, что самое лучшее будет почти незаметно кивнуть головой. В тот же вечер мадам Диденко вышвырнула немецкого поэта Морица Адлера из своего салона. Хииль, очевидно деконцентрированная этим, скорейшим образом простилась, догнала Морица Адлера уже у его дома и в ту же ночь переспала с ним. Честер же приблизился к мадам Диденко и в особенности к своей цели, которая состояла не столько в том, чтобы подобраться к деньгам, сколько в том, чтобы оправдать уже полученные в другом месте. – И чего это Казелла больше не показывается, – прозондировал он по истечении двух дней. – Ах, у него флирт. И потом ещё эта глупая история с Боло… – задумчиво добавила мадам Диденко. – Боло? Я не верю в его арест, – солгал Честер. – Увы, увы… – сказала мадам Диденко тихо, но определённо. – Тогда я боюсь, как бы вам не навредила эта последняя история… с Морицем… – Молчите, прошу вас! – И надо ещё сказать, что немцы не умеют притворяться. – Ах, как бы мне хотелось уехать в Сан-Маурицио. На некоторое время… – Мадам Диденко нервно поднялась. Этого разговора Честеру хватило для того, чтобы сделанным вскоре после состоявшейся близости – во время одной прогулки – открытием, что мадам Диденко под именем С.Кузлин получает письма до востребования, воспользоваться следующим образом: он заполнил заявление на пересылку корреспонденции на это имя, запечатал его в конверт, бросил в почтовый ящик, а через два дня поехал в Женеву и там на почте на Рю дю Штанд беспрепятственно получил письма на имя С.Кузлин. Следствием этого явилось то, что мадам Диденко во время одной автомобильной поездки вдоль озера как бы случайно оказалась на французской территории и больше её не видели. Через день Честер появился в отеле Морица Адлера и встретил там, в чём и не сомневался, Хииль. – Правда ли, что мадам Диденко?.. – моментально спросила Хииль. – Я больше склоняюсь верить в похищение, – по-деловому ответил Честер. – Похищение? – безмерно удивился Мориц Адлер. – Но кто же мог… – Поговаривают, Казелла, – прожонглировал Честер. – Казелла? Никогда! Он же шпион! – Хииль сердито отвернулась. – Исключено, – подтвердил Мориц Адлер с миной знатока. – Значит, тогда – Боло, – Честер уже начал скучать. – Но он же уже всё же арестован, – Хииль прелестно улыбнулась. Честер лишь пожал плечами и через четверть часа удалился, не преминув пригласить обоих назавтра к себе на чай. На следующий день Мориц Адлер получил из Вилларса письмо, написанное рукой мадам Диденко: «Любимый, всё было лишь подстроено, чтобы не потерять тебя. Сцена у меня потребовалась внезапно, поскольку выяснилось, что Ренальд – друг моего мужа, о чём я узнала по счастливой случайности. Приезжай немедленно! Я живу инкогнито у лесника Сесселли, в трёх километрах позади отеля «Камберленд». Тысяча поцелуев от твоей Изы». Поскольку в письмо была вложена банкнота в сто франков, Мориц Адлер был восхищён, тем более что Хииль в отношении ожидаемой с её стороны заботы не спешила оправдать ожидания, и немедленно написал следующее письмо: «Дорогая Хииль, срочной телеграммой меня на несколько дней вызывают в Берн. Пожалуйста, извини моё невежливое исчезновение. Я привезу тебе что-нибудь хорошенькое. Будь мне верна, слышишь? Твой Мориц ». После этого он сел на скорый поезд в Вилларс. Между тем Хииль, которая действительно считала Морица Адлера немецким шпионом, а себя считала дамой, одарённой редкостной интуицией, пила у Честера чай. – Вы очень красивая женщина, – сказал Честер после паузы. – Я это знаю, – довольно улыбнулась Хииль. – Но этим вы мне совсем не импонируете. – Вы что, подражаете этого идиота Морица? – Ах, нет, – сказал Честер. – Что я в вас ценю, так это то обстоятельство, что вы неграмотно и вообще с трудом пишете письма, не владеете толком ни одним языком, родом из Гельсингфорса, во всех отношениях ничтожной местности, и не имеете честолюбия стать чем-то большим, чем просто красивая женщина. – Прекрасно! – засмеялась Хииль. – Но откуда вы всё это известны? – А я вами уже давно интересуюсь. Хотите стать моей подругой? Я буду давать вам тысячу франков ежемесячно. – Но сами-то вы не шпион, часом? – Мне лично об этом ничего не известно! – Честер расхохотался во всё горло, но на несколько секунд всё же побледнел. Хииль уехала, поскольку Честеру больше не нравилось в Швейцарии, с ним на следующий день в Париж, а позднее в Лондон. Мориц Адлер же, его закадычный друг, два дня тщетно искал дом лесника Сесселли. После долгих отчаянных раздумий он рассеянно взглянул на письмо мадам Диденко, присмотрелся к нему ещё раз, а потом уже совсем внимательно, и тут, наконец, заметил, что её почерк умело подделан. В ярости и не в состоянии ничего понять, он поехал назад в Монтрё – и первым делом бросился в отель Честера. Но и три дня спустя он всё ещё абсолютно ничего не понимал. Ну редкостно глупый еврей. Борд-эль Жако, пьяный в звездопад, вопил сквозь пронзительный визг и сигаретный дым: – Рассвет идё-от, рассвет идё-от, А человек – он идио-от. Нет, идёт рассве-ет, идёт рассве-ет, Тупее че-еловека нет… Остальное было погребено под звоном швыряемых об пол стаканов: Люсиль охватил приступ страсти. – Бебе, будешь морщить носик – я тебя по-настоящему брошу, – мокрые губы Люсиль прелестно разбрызгивали шампанское «Моэт-Шандон» в переменной огневой позиции. – После того, как он выбросил уже четыре синеньких, стофранковых? – с насмешкой возмутился Сунтов. – Тьфу на тебя, Иван! Я поверю в восхищение моей персоной только если человек окончательно разгромлен. – Подбородок Люсиль ласково тёрся о кругливо-блестящую щёку Бебе. – Разгромлен? – Сунтов долгое время не мог прорыгаться. – А я-то думал, это слово означает беспробудное опьянение. – Опьянение, c'est moi. Capito? – Люсиль сглотнула с чувством собственного достоинства. – Capito, – гнусаво передразнила её Сюзанна, унтер-офицер которой тоже только что облился элем. – Передай-ка сюда стакан пены! Я хоть почищу штаны этому свинтусу. – Рассвет идё-от… – Жако поперхнулся, поскольку Люсиль, плечо которой хотело использовать его рот, прыснула ему в лицо глотком вина. В это время мадам Розье, содержательница этого ансамбля, поскольку сами её губы были подобны борд-элю, шепнула Бебе на ушко: – Deux cents francs pour les verres casse ́ s. – Deux… – блаженно прохрюкал Бебе и вырыл из кармана брюк, очень живо простимулированный белым бедром Люсиль, мятый комок денег, от которого отслюнил пять пятидесятифранковых купюр. Одна купюра упорхнула на пол, в винную лужу: угодив прямо в подмётки Сунтова. Мигом обезвинневший левый глаз Жако отметил этот удивительный отпад. Он немедленно вонзил свой каблук в носок ботинка Сунтова. Тот жутко вскрикнул. Сложившись пополам от боли, он въехал локтем в майонез. Когда пинок Люсиль отбросил его назад, на его стул, Жако уже давно сушил свою добычу, как наседка, между стулом и обоими своими полушариями. Взвывшее от боли копыто Сунтова пресекало всякое заявление протеста; тем более что мадам Розье восторженно поглаживала ему поясницу, стараясь утешить: – Я тебе Сюзанну кликну, да? Пусть выпьет с нами. Сунтов благодарно целовнул её в жирную шею. – Нет, идёт рассве-ет, идёт рассве-ет… – заливались от счастья пятьдесят франков Жако. – Природа прекраснее всего, когда она тебя наслаждает, – высказался унтер-офицер Блех, в миру литератор, ныне уже одинокий, и стал меланхолически таращиться на феерические бёдра Сюзанны. Величавый граф Рэгтайм уже резиново похотливился из основного салона. Благородный череп Блеха, обритый наголо, уже завис над столом, как отрезанный. Но вдруг чувственно замер в воздухе: перед ним кругливо вспучились нежно оподоленные ножки Муше. Однако, внезапно разочаровавшись в галунах и эле Блеха, она находчиво перенацелила свои посягательства на дрожащие колени Жако, который с дикой быстротой, хотя и хрипловато, обволок её: – Нет, это ты мой рассве-е-ет… – Есть одно-единственное решение учения гипотез, – вскричал совсем уж ни к селу ни к городу Сунтов. – Коитировать единым махом до победного конца. – Не единым махом, а в одном борделе, – вскричал Жако. Тут же Муше постаралась втолковать его опьянению, что именно там он и находится. Но Жако уже снова стенал: – О, человек – он идио-от… Муше, целиком проникшись этой мыслью, так резво спрыгнула с колен Жако, что он упал со стула; протёрла глазки кулачками, не примерещилась ли ей насиженная банкнота; и когда та взвилась, просушенная, в воздух, она нежнейше упрятала её в свою причёску и тут же упорхнула окрылённее, чем прежде. Блех, пошатываясь, решительно и тяжело поднялся, склонный к мести из-за неотвязных ласк Сюзанны к Сунтову, проломился сквозь эти ласки и, набрав инерцию, обрушился на оторопевшего Жако: – Эй, вы, рассве-е-ет, она что, унаследовала то, что с возу упало? И тут же – к столику Бебе, уже зажав в своих писучих литераторских пальцах трепещущую ручку Сюзанны: – Я сибарит, вы что, не различаете по масти? – Браво! – взревела мадам Розье, всунула стакан Блеху в зубы и потом прижала его к своему животу. Сюзанна вытянула свой сустав так прямо, что забыла кричать. Но когда заметила это, прилежные губы Сунтова уже не дали ей наверстать упущенный крик. Люсиль, увидев, как расширились зрачки Блеха, двинула своей босой тремолирующей ножкой ему в чресла, удовольствие которых мадам Розье быстро перевела на себя, массируя щуплую шею литератора своим жирным локотком до тех пор, пока благородный череп не подставился под её опущенный для этой цели ротик. – Бебе, ты меня любишь? – пролепетала Люсиль, вспотев от выпитого. – Во всех местах. Это же дураку видно, – Сунтов подвинулся к Бебе сбоку, прикрываясь, как щитом, целуемой Сюзанной. И пока Люсиль, словно зачарованная страстными кивками Бебе, забивалась ему в брюхо, колено Сунтова крепко притиснуло кулак Бебе, в котором тот сжимал последние банкноты, к деревянному подлокотнику кресла так, что ладонь раскрылась и без труда дала себя опустошить. Чем больше Бебе, чувствуя, что это не к добру, метался под накалом страсти Люсиль, тем больше распалял её. Он пыхтел, хватал ртом воздух, крякал, свистел, кряхтел и пускал слюни. Люсиль орудовала целеустремлённо. В конце концов она с хорошо рассчитанным воодушевлением опрокинула стол и крикнула, отставив от себя голову Бебе: – Сдавайся же! Сдавайся! Иначе ты меня не любишь! Мадам Розье благосклонно кивала и тщетно пыталась пленить Блеха, который одной ногой уже стоял меж ног Сюзанны, покинутых Сунтовым. Бебе потрясал своими вознесёнными горе́ кулачками и грозил: – Сунтов, Сунтов, отдай мне мои… Сунтов подскочил к нему с преувеличенным усердием: – Галуны? Что, мой божественный покровитель? – Мои, мои… – растерянно переливался через край Бебе. Сунтов метнул ему в живот Люсиль. – Украли! Украли! – готовые лопнуть, побагровевшие щёчки Бебе отвратительно тряслись. – Что? – Люсиль, окончательно обидевшись, отпрянула: – Ах ты, свинья разгромленная! И это вся твоя любовь? Что ты несёшь? Я – украла? – Она сорвала с себя, не без удовольствия, свои трусики. И поскольку она увидела, как Муше, тоже оказавшаяся в чём мать родила, и Жако в потасовке забились за угол, она, из профессиональной солидарности, влепила кое-как пощёчину Бебе. Мадам Розье с весёлым отчаянием бросилась на неё, Блех – на Сюзанну, Сунтов – к двери. Аристократичный фокстрот Масиоза задавал всему этому такт. Когда при энергичном содействии основного салона постепенно водворилась умеренность, Сунтов, беспрерывно целуя восемьсот франков, вскочил в такси, захлопнувшаяся дверца которого успела только подмигнуть мадам Розье. Вернувшись в салон, она вырвала, в интересах дела и с дальним прицелом на Блеха, Сюзанну из его длинных рук, звучно поддала ей под зад и взвизгнула: – En avant! Au salon! Блех, который и без того давно боялся, что его пяти франков не хватит, набросился, несчастный, но всё же отчасти довольный тем, как всё устроилось, на остатки вина, лепеча: – О, как мне нравится это отребье жизни! Люсиль давно смылась. Она смывала в своей ванне вино и тоску, временами нашёптывая: – Сунто́фф, ты тип-тофф! Бебе валялся, толстый труп, накачанный вином, в мерцающей тёмной луже. Глаза его потухли. Никто его не побеспокоил. А Жако, который счёл свои пятьдесят франков безвозвратно потерянными, вдруг почувствовал себя востребованным сзади. Персиковая щёчка Муше потёрлась о его щёку: – Идём, малыш, переспим, ты такой сильный… Жако, только что заприметивший голубоватую полоску света поверх оконной шторки, дико завопил: – Рассвет идё-от, рассвет идё-от! А мадам Розье подло осклабилась, подваливая к Блеху. Её губы медленно свернулись внутрь. Борд-эль исчез. Великий преступник Проснувшись, Нуми услышал разговор. – А, Бланш. А почему не своим голосом говоришь? Нуми сонно прислушался. – Шунте! Он моментально сглотнул дыхание, окончательно проснувшись, и замер. – Ты же меня знаешь, Шунте, – услышал он голос Бланш. – Просто я не выспалась. Вот и всё. – Ладно. Итак, восемь тысяч, считай, наши. Ты должна быть в половине третьего в кафе «Лирик». Пожалуйста, слушай внимательно… Голоса повернулись в другую сторону. Нуми заворожённо оттопырил уши, но снова различать слова начал только через несколько минут. – Персональная легенда просто замечательная, – хихикала Бланш. – Ты моя троюродная, сводная кузина, бельгийка и всего три недели как в Женеве. Замётано. Пожалуйста, никакой отсебятины. Это разбудит подозрения или просто создаст впечатление глупости. Дальше… Дальше Нуми опять не расслышал. Потом последовал голос Бланш: – Но что же мне надеть? А? – Pas grand’chose! В половине второго к тебе придёт барышня, принесёт тебе синий костюм. Прими от меня в качестве добропорядочного подношения, крошка, для дела, для подобных случаев. Итак, я попросил бы, никаких лишних разговоров. «Мерси!» – и до свидания. – Прекрасно. Где ты раздобыл этого гуся? – Да, пустяки… Кстати… Дальше опять для Нуми было неразборчиво. Он уже дрожал от нетерпения и любопытства, когда опять послышался голос Шунте: – …Шлипская? Она со вчерашнего дня сидит с каким-то усачом в Нионе и мнит себя искусницей жизни, шалава. – Да, а потом? – Потом я пошёл потихоньку домой. И кто же отважно сидит у меня перед дверью? Кралуп. Вполне безуспешно хотел перехватить у меня денег, полчаса упражнялся во лжи и был отпущен мною с одной маленькой миссией… Он у меня на посылках, этот кретин… Кралуп, кстати, напоминает мне другого славного малого, такого неприметного субъекта, который вообразил себе, что отбрасывает крупную тень. Естественно, дилетант, ни на что не годится, хоть подпоясывайся им. Позавчера я прихватил этого простака в кафе, долго втирал ему мыльные проповеди, так что он только покряхтывал, а потом искрошил его в салат… – И кто же это такой? – Так себе, имечко с ручкой: Йонас Нуми, вот. Не знакома тебе эта птица? – Мне?.. Пожалуйста, тише!.. Да, поверхностно знакома. – Что тише, мышей боишься распугать?.. Итак, парень будто специально создан для того, чтобы его обводили вокруг пальца. Между прочим: стоит только подмазать парня, и он становится гладкий, как… – Тс-с-с! Это из-за… Шёпот. Под конец Нуми улавливал лишь обрывки слов Шунте: – …В кафе я за тебя заплачу. Это всё-таки благоприятней действует. И перед этим гусем, пожалуйста, не держи никаких речей… У тебя не найдётся четырёх франков?.. Merci beaucoup… Хорошо сегодня выглядишь… Мы уже давно с тобой не… – Adieu. Прошу тебя, сейчас оставь меня… – Excusez, madame. Я и забыл: не выспалась… Au revoir! Дверь в комнату открылась. Нуми медленно вдавил голову в подушку. Тут же Бланш метнулась к занавеске и с облегчением вздохнула, увидев Нуми, спящего невинным сном. И тут же бурно его разбудила. Позже Нуми сидел в углу со стаканом чёрного кофе и благодушно разглядывал Бланш, которая прилаживала перед зеркалом свой шиньон. – Тут Шунте на минутку забегал, – Бланш напряжённо следила через зеркало за лицом Нуми. – Ну. – Нуми, зная, что она его видит, с упоением глазел на свой кусок хлеба. – Что ты о нём думаешь? – Руки Бланш замерли на её волосах. Нуми посмотрел ей в глаза с безукоризненным чистосердечием: – Я знаю его лишь поверхностно. Бланш мгновенно отвернулась. Её пальцы снова зачастили. – Ах, так всегда говорят, чтобы не ругать человека. Но мне Шунте всё равно симпатичен. Первое, что я о нём услышала, мне сразу же понравилось. Мне рассказали, что в восемнадцать лет он подался в Париж, чтобы стать великим преступником, и только если это ему не удастся, то поэтом. Ведь, правда, мило? – И сколько же лет ему теперь? – Тридцать девять. – И всё ещё не поэт? – Очень мило, правда… Но кто тебе сказал, что он не великий преступник? – Моё чутьё и то, как он сочиняет. – Нуми с наслаждением вонзился зубами в хлеб. – Но ведь он не поэт. – Но зато складно врёт. – Ф-ф, а ты знаешь хоть одного преступника, который не врёт? – Нет. Но зато знаю врунов, которые так и не стали преступниками. – Qu’est-ce que ça?.. Сам-то понимаешь, что сказал? – Бланш носилась по мансарде стрелой, чувствуя себя уверенно и потому довольная собой. Нуми приблизился к ней, ещё более собой довольный, и дал ей возможность припомнить прошедшую ночь. В ходе этого воспоминания Нуми удалось, ловко используя свои наручные часы, устроить так, что в половине второго Бланш пришлось посетить находящийся в коридоре кабинет, где она в таких случаях постоянно задерживалась дольше, чем следовало бы. Почти пунктуально появилось добропорядочное подношение в образе чумазого оборванца лет десяти. Весьма неаппетитный пакет, который содержал всего лишь поношенную – уже изрядно – юбку, Нуми приткнул у двери. Но ещё больше, чем отсутствие долгожданного костюма, Бланш удивила городская телеграмма, поступившая в два часа. Нуми сделал вид, что интересуется только дыркой на брюках. – И ведь это уже в третий раз! – в гневе вырвалось у Бланш. – Что именно? – рассеянно спросил Нуми. – Ах, так, ничего. – Послушай, – начал Нуми через некоторое время, поскольку ему удалось заметить под телеграммой подпись Шунте. – Насколько я припоминаю, у тебя ещё есть пять франков. Не пойти ли нам поесть? – Ничегошеньки у меня больше нет, – Бланш напевала большую арию из «Аиды». – Ага, Шунте! – Тебя не касается. – Ничего себе, великий преступник, перебивается с франка на франк. – Ты просто ревнуешь. – Вовсе нет. Но когда он попросил у меня взаймы два франка, чтобы в последний момент из-за голодной слабости не упустить верное дело на несколько тысяч, ему пришлось уйти несолоно хлебавши. – Это правда? – Такая же правда, как потеря восьми франков моим дружищем Кралупом, который был настолько наивен, что поверил, будто без этого взноса товарищу нашего Шунте в Роттердаме придётся на четыре года сесть в тюрьму, с тремя тысячами гульденов «считай что в кармане». – Хм. – Бланш не на шутку задумалась. – Кстати, когда ты давеча выходила, какой-то уличный мальчишка, пугало огородное, принёс для тебя пакет… Вот. Бланш бросилась к нему. И вдруг вскрикнула: – Mais non! Да это же моя собственная юбка? А я-то её обыскалась, вот уже сколько недель. Нуми пожал плечами и превосходно прикинулся ничего не знающим. С юбкой на трясущихся коленях Бланш сидела несколько секунд, и лицо её не предвещало ничего хорошего. Внезапно она, прищурившись, пристально глянула на Нуми, но тот и бровью не повёл. И тут её нервы сдали. Она вскочила и закричала: – Je ne comprends pas ça! Как у Шунте могла оказаться моя юбка? – У Шунте? – мило удивился Нуми. – Наверное, он у тебя её украл. – Послушай, Нуми! Шунте, когда сегодня заходил, обещал прислать мне костюм. И вот… Je ne comprends pas ça! – Насколько я знаю, он приторговывает ношеной одеждой. Может, он и все свои товары добывает таким же образом, каким исчезла твоя юбка. Запас на складе так велик, что он, наверно, промахнулся. – Нуми разглядывал прохудившийся потолок. – Так юбку, говоришь, принёс уличный мальчишка? Нуми едва кивнул. Губы Бланш жалобно скривились. – Сколько всего он из тебя уже повытянул? – вдруг резко спросил Нуми. Бланш, незаметно для себя соскальзывая во власть Нуми, тихо ответила: – Где-то около тридцати франков. Нуми неприкрыто рассмеялся: – Ну, поскольку юбка уже не тянет и на десять франков, она должна была подмаслить тебя настолько, чтобы можно было потом выудить из тебя ещё тридцать франков. Нет сомнения, Шунте – великий преступник. Бланш сокрушённо опустилась на сундук. – Идём, детка, поедим у Бельтрами. – Нуми крепко сжал её плечо. – А там будет видно, если станешь слушаться. Бланш кинулась ему на шею. Невыносимое стечение обстоятельств – …и когда я сбегал по ступеням церкви в Манхэттене, догоняя Элли, я наступил на голубя, раздавил его и упал в грязь, – Берт жалко шмыгнул носом. – Элли? Кто это? – Эрик массировал один за другим свои пальцы и дёргал их, добиваясь, чтобы они щёлкнули. – А, да. Это не та, что слюнит коробку из-под сигарет, когда хочет загримировать следы побоев? Глаза Берта, и без того не особо красивые, зверски выпучились: – Во-первых, Элли сейчас служит в одном бруклинском магазине, а во-вторых, я хотел бы принять ванну. Эрик тихо сунул печенье на язык, и тот быстро утянул его внутрь. Виски Берта набухли кровью: – Так что? Эрик, который волнение других всегда воспринимал как несправедливый раздражающий момент, недовольно проглотил пережёванное: – Природные ландшафты нагоняют на меня тоску, а ты – постоянное огорчение. Толстые крылья носа Берта злобно спались. Ведь что ни говори, а он лелеял эту мысль – воспользоваться безраздельно ванной комнатой. Эрик, заслышав шаги в коридоре, забыл про него. Менетта мастерски пронеслась по паркету и в аккурат перед креслом сделала молниеносный поворот так, что без промаха угодила внутрь: – О боже! После чего она, не обращая на Эрика ни малейшего внимания, принялась подкрашиваться не меньше чем дюжиной разных карандашей одновременно. Эрик вразвалочку подошёл к ней сзади и стиснул сверху её яблочные грудки. – Вот этого я не люблю, – прочирикала она, однако не препятствуя Эрику. При этих словах – характерном обороте Менетты – по торсу Эрика и примыкающим к нему частям прокатилась сладостная волна. Затем он для верности спросил: – Ты не знаешь, где Джек? – У Мабели. – А Бобби? – Бобби застрелился. – О, чёрт! А у меня с ним была назначена встреча. Менетта восхищённо напялила губы Эрика на свой свежедышащий рот… Остекленевшими глазами Эрик вылупился на целомудренно трепещущие грудки Менетты, которая потом, как водится, заснула. И вдруг услышал из ванной приглушённый крик: – Эрик, полотенце! Вот навязался-то на его шею. Он возмущённо покачал головой. Потом, со скрежетом зубовным, встал. У ванны, облицованной кафелем, он поскользнулся и кувырком полетел в чёрную от грязи Берта воду. Берт, вовремя успевший выхватить полотенце из взметнувшейся руки Эрика, уселся, едва одетый, а вскоре после этого – ещё и исполненный дикого злорадства, в то клубное кресло, из которого спящая Менетта уже никак не могла ускользнуть от его вытаращенных глаз. Его тут же прошиб пот. Колени задрожали. Язык так и засновал между разъятыми зубами. После этого он с нарочитой непринуждённостью приблизился к ложу Менетты. Одна паркетная доска, издав мучительный стон, перечеркнула всю затею Берта: глаза Менетты приоткрылись. – Вот этого я не люблю, – прострекотала она в пустоту. Гордо затеянная было улыбка Берта соскользнула. – Как, вы здесь? И в таком наряде? Берт запахнул сырое полотенце на своей мохнатой груди. И непроизвольно принял скалистую, как Абруццы, стойку. – Берегитесь! Когда вернётся Эрик, он вас убьёт! – Из-за миниатюрности Менетты её голос казался громче, чем был на самом деле. – Тс-с! – шикнул Берт, не теряя присутствия духа, и тяжело облизнул свои толстые губы, не сводя с Менетты глаз. Менетта вскочила на ноги: – Что вы себе позволяете! – О, если бы вы знали, Менетта, как я… – Берт безуспешно ловил её руку. Менетта отвернулась. Улыбаясь себе до самых корней волос. – Уходите! Уходите, ради Бога! Если придёт Эрик! Я порядочная девушка… а вы раздавили голубя… – О, вы знаете… – шумно задышал Берт, топчась на месте. Менетта сбежала от лемуровидных черт Берта в соседнюю комнату. Для слуха Берта так и осталось нерешённым, был ли звук, который она при этом издала, высоким смехом или ещё более высоким восклицанием испуга. Эрик, который в сложившейся обстановке опасался лучшего, вошёл в комнату гоголем, одетый ещё более умеренно, чем Берт. – Ты покусился на неё? – с нажимом спросил он. Берт начал заикаться: – Я… только что… вошёл сюда… поэтому… Эрик опустил свои занесённые для удара мокрые тряпки: – Где Менетта? Внезапно на пороге появилась Элли. Берт со стоном стиснул виски ладонями так, что упавшее полотенце обнажило его природную мохнатость. Эрик прикрыл чресла своими мокрыми одеждами. Элли, спотыкаясь и захлёбываясь смехом, отпрянула к стене, при этом она наступила на подол своей юбки и, запутавшись в ней, упала на пол. Берт и Эрик метнулись к ней на помощь. Но Менетта, которая, само собой разумеется, подслушивала, тут же подбежала и проверещала: – Пошли прочь, негодники, пошли прочь!.. Вставай, Элли! – И нежно обняла её за шею. Элли, ноги которой запутались в подоле ещё больше, вцепилась в блузку Менетты, а поскольку Эрик и Берт тоже в неё вцепились, блузка с треском разошлась. Внезапно на полу очутились все четверо, взаимно перепутываясь, насколько это ещё было возможно; они кричали и смеялись и, в конце концов, так взвинтились, что эта возня всё отчётливее стала превращаться в драку. Вследствие которой этажерка для книг, не выдержав объединённого натиска, рухнула вдоль стены, выключив электричество. Стало темно, хоть выколи глаза. Эрик и Берт инстинктивно смолкли и схватились за желанное. Менетта и Элли ещё немного посопротивлялись, отпинываясь, а потом сдались… Через четверть часа мужчины деликатно расползлись в разные стороны. Когда они, одетые, как подобает джентльменам, снова появились, они нашли обеих дам в настроении, которое колебалось между смущением и возмущением. – Вы теперь работаете в магазине в Бруклине? – вежливо начал Эрик. – Я? – Рот Элли уныло скривился: – Нет. Берту, уверенному, что он обладал именно Элли, это было уже совершенно безразлично. Тем не менее, он не отказал себе в удовольствии спросить: – Эрик, не найдётся ли у тебя коробки из-под сигарет? Для Элли? – Зачем? – Чтоб можно было загримировать следы побоев. Эрик скучающе причмокнул: – Горное озеро – ужасная беда, но ты – просто катастрофа. – Дурак! – тихо сказала Элли. – О боже! – вдруг воскликнула Менетта, которая на каком-то основании считала, что тот, с кем она…, был не Эрик, а Берт. Эрик пристально посмотрел на неё, потом на Элли и тоже потерял уверенность. – Берт, – шепнул он, – а ты точно знаешь, что то была Элли, с кем ты… Берт, тоже вдруг усомнившись, глупо улыбнулся: – Ну, так уж точно я не знаю… Эрик подвалил к Менетте сзади: – Он точно не знает. – Вот этого не люблю, – протявкала Менетта. – Я тоже! – прогремел Эрик. Берт прорычал: – Во-первых, мне это совершенно безразлично, а во-вторых, я хочу есть. – Элли! – вздохнула Менетта. – А ты точно знаешь, который… – У меня то же самое, – шепнула Элли: – Я не знаю точно. Через две минуты Эрик остался один. Первым удалился довольный Берт, потом – рассерженная Элли и, наконец, Менетта – с руганью. Это было невыносимое стечение обстоятельств. Умение жить Шюлле окончательно отчаялся. Он был до крайности влюблён в свою новую подружку Симу, но та вела себя в высшей степени непонимающе по отношению к его крупномасштабным планам, без осуществления которых невозможно было создать материальную базу, необходимую для всякой продолжительной любви. Что делать? Шюлле был, как уже сказано, в отчаянии. – А красивый парень этот д-р Кандисмайр, а? – крайне осторожно в энный раз запустил пробный шар Шюлле во время быстрого уанстепа в танцевальном кафе Кульмана. – Этот-то? Фи! – отозвалась Сима вполне рассеянно, давая при этом Шюлле почувствовать одну из своих прелестных коленок. – Или, может, ты ревнуешь? Но ведь, но ведь… Шюлле – левый большой палец зажат в правом кулачке Симы, а остальные пальцы нежно окружают это счастливое образование – слегка застонал. «То ли она такая наивная, то ли такая изощрённая?» – размышлял он, приуныв. И потом, не щадя живота своего, предался степу. – Ну, ты танцуешь, Шюллечек… – И Сима дала ему почувствовать ещё кое-что и потёрлась своим левым запястьем о его милый загривок. Отчаяние Шюлле нарастало. Он вспомнил, что у него осталось всего десять марок и ни малейших перспектив… Когда немного позже Сима предавалась фокстроту в руках либреттиста Штайнера, бывшего официанта, незанятый Шюлле внимательно следил за движениями д-ра Кандисмайра, который не сводил с Симы своих несколько покрасневших глаз и беспрерывно силился привлечь к себе её взгляд – то как бы случайным стуком блюдца, то прямо-таки насильственным раскидыванием своих конечностей – должно быть, для того, чтобы отчётливо засвидетельствовать своё страстное волнение. И тут внезапно Шюлле по наитию постигло одно из тех решений, которые уже не раз приносили ему успех и, между прочим, ещё и развлекали. А именно, он решил, воспользовавшись своим основательным знанием женского сердца, сдвинуть свои планы с мёртвой точки, играя ревнивца, чтобы сначала вынудить Симу ему изменить. Он резко подошёл к ней, бесцеремонно оттеснил её от либреттиста, который с ней очень мило разговорился, и прошипел: – Если ты ещё раз посмеешь кокетничать с этим д-ром Кандисмайром, то… Это же чёрт знает… – Что такое! Ты что, на горячем сене полежал, мой друг? Или так разбогател, что купил себе порцию дури, эй? – Тело Симы, одержимое кружением, было сама ирония. Шюлле потребовалось немалое самообладание, чтобы добавить: – Молчать! Мы уходим! Понятно? Сима метнула в него бесконечно короткий презрительный взгляд и ушла. Но – прямиком к д-ру Кандисмайру, с которым тут же завела самую оживлённую беседу. Шюлле исчез, глубоко обрадованный, и подался в маленькое кафе через дорогу, чтобы через полчаса оттуда позвонить. А именно господину д-ру Кандисмайру, который, однако, лишь через десять минут удосужился подойти, наконец, к аппарату. – Это Ганс Фогель. Если вы хотите заполучить фройляйн Симу, в которую вы, судя по всему, влюблены, то обращайтесь, пожалуйста, прямо ко мне. – Что-что я должен делать? – переспросил д-р Кандисмайр, крайне задетый, хотя прекрасно расслышал каждое слово. Шюлле повторил в тех же самых словах и ещё с расстановкой добавил: – Я жду вас в ближайшие полчаса в кафе напротив. Всего на несколько минут. Вы не пожалеете об этом. Д-р Кандисмайр, расхрабрившись, а главное, загоревшись любопытством, тут же поспешил в кафе напротив и выжидательно присел в углу. Шюлле, подойдя сзади, внезапно развернулся и без слов сел рядом; движеньем головы, выдававшим человека бывалого, велел кельнеру перенести его вино сюда и после этого спокойно и уверенно заговорил: – У дамы есть патологически ревнивый друг. Я могу вам предсказать – в случае, если вы продолжите это знакомство ещё три дня, – самое худшее со стороны этого придурка. – Так, – сказал д-р Кандисмайр сухо, насколько возможно, однако всё же был слегка обеспокоен. – Ну, так уж страшно, я думаю, не будет. Но я не понимаю, какое отношение к делу имеете вы … – Ясно как день. Я уже несколько лет занимаюсь такими делами. И не раз был свидетелем глупейших ситуаций. Но стоит проявить знание жизни – и дело поворачивается в нужную сторону и становится для всех участников источником сплошного удовольствия. – Тут Шюлле счёл нужным сделать небольшую паузу. – Ну да. – Д-р Кандисмайр попытался внушить своему недовольству, что он уже вполне сориентировался: – Вы, видимо, хотите сделать гешефт, не так ли? – Но не так просто, как это может показаться на первый взгляд. Вам придётся очень много говорить о ревности, высмеивать это глупейшее свойство во всех возможных и невозможных проявлениях, а из себя изображать человека, совершенно лишённого ревности. Таким образом вы в глазах Симы психологически сотрёте её друга в порошок. – Психологически сотру? – Д-р Кандисмайр весело рассмеялся. – Поверьте мне! – Шюлле умышленно прикинулся, что истолковал этот смех неправильно. – Эти люди не так уж просты. Я рекомендую вам следующие мотивации, которые очень легко варьируются: «Если женщина любит меня, то у меня нет причин для ревности; а если она меня не любит, то и подавно». Превосходно, не правда ли? А что касается вашей неревнивости, то я посоветовал бы вам следующую позицию. Когда мадам танцует с другим, пройдитесь мимо пары, небрежно, разумеется, покуривая, и как можно непринуждённее воскликните: «Детки, выпрямите спинки!» или: «Сима, тебя сегодня держат мёртвой хваткой!» или совсем уж просто: «Послушайте, когда управитесь, не забудьте устранить следы и привести себя в порядок!» В таком духе. Это производит самое лучшее впечатление. – Шюлле бегло выпил. – А что касается Шюлле, этого простака, её друга, то я уж знаю, чем его занять – естественно, с возмещением с вашей стороны моих возникающих при этом расходов. Д-ра Кандисмайра всё это позабавило. Минут через пятнадцать это забавляло его уже настолько, что он почти забыл про Симу. Пришлось Шюлле ему о ней напомнить. Д-р Кандисмайр расплатился за вино Шюлле и протянул ему под столом купюру в двадцать марок. Они договорились встречаться каждый вечер на этом же месте в это же время, чтобы докладывать положение дел и обсуждать ход психологических процессов. С той поры Шюлле разыгрывал перед Симой безумного ревнивца и умышленно высказывал вещи, остроумно опровергнуть которые в глазах Симы он в тот же вечер предоставлял д-ру Кандисмайру. Тот хоть и был ориентирован насчёт этой хитрости, но с той версией, что он, то есть Ганс Фогель, в качестве доброго друга Шюлле как раз в курсе всего происходящего, о чём тот не упускал случая поведать Симе. Ещё больше, чем Симу, эта необычная игра возбуждала д-ра Кандисмайра, и даже когда он уже давно обладал Симой, он не переставал пускаться во всё новые, всё более удачные триумфы. Они обходились ему, конечно, дорого, поскольку, с одной стороны, Шюлле ежевечерне вытягивал из него гонорары в кафе с виртуозной ловкостью, а с другой стороны, само собой разумеется, Шюлле день ото дня всё больше будил дремлющий и в Симе инстинкт использования сочеловека – тем, что, в ответ на её насмешки, высмеивал её глупость: что она от такого богатого парня довольствуется лишь заверениями в любви, а не чем-то более содержательным. К сожалению (или к счастью), Сима, как все новички, в один прекрасный день зашла в этом слишком далеко. А именно, она похитила у д-ра Кандисмайра сумму в 366 марок, после чего тот, и без того уже пресытившийся Симой, без долгих разговоров просто перестал показываться. Наступил час триумфа Шюлле. Он вдруг снова объявился в танцевальном кафе Кульмана, где с момента аферы с Кандисмайром глаз не казал, сел, что Симу удивило больше всего, к её столику и завёл – медленно и осторожно – разговор, в ходе которого всё то, чем д-р Кандисмайр доводил его высказывания до абсурда, теперь, в свою очередь, не только очень остроумно уничтожил, но и дал Симе понять – ловко подобранными маленькими доказательствами, – что она ошибается, если думает, что он не знает об её обмане. – Ах, так ты за мной шпионил, вот свинья! – Возмущение Симы было искренним. – Ничего подобного. Для этого достаточно некоторого знания жизни. Сима вдруг почувствовала страх его потерять – предвиденный Шюлле: – Шюллечек, прости меня один-единственный разок. Я тебе клянусь… вот увидишь… Шюлле знал, что доходы последнего времени разбудили её честолюбие, а сытая жизнь разбудила её аппетит. Спекулируя на том и другом, он их ещё умножил: – Послушай! Ведь я ничего не имею против, если тебе так славно удаётся выдоить хорошенькую сумму из богатенького простачка. Но я всё должен знать. Я должен быть в курсе. Иначе ты легко можешь нарваться. – Он счёл за благо остальное обсудить потом. Необходимая для всякой продолжительной любви материальная основа была создана. И Сима, возможно, была ещё влюблённее, чем её Шюллечек. Счастье графа Рамуза Окенпунколя Духосаль, совершенно неуёмный господин, однажды под вечер, сидя в венском кафе, раскрыл наугад «De Grandjean», справочник парижских миллионеров. Потом с закрытыми глазами ткнул пальцем в середину, открыл глаза и прочёл: «Окенпунколь, Рамуз, граф, 6 бульвар Инвалидов, 11 миллионов». После чего он под именем некоего господина де Луригана по телефону удостоверился в том, что граф на месте, подъехал к дому на такси, дал слуге в тёмно-фиолетовой ливрее свою карточку, на которой стояло одно-единственное слово «Духосаль», и был – что его даже огорошило слегка – допущен, так что ему не пришлось представлять свой хорошо препарированный предлог для визита. Когда он вошёл, граф Окенпунколь привстал – коротко и точно отмеренно – за своим столом, нервно указал рукой на кресло и быстро сел: – Что вам угодно, милостивый государь? – У меня к вам довольно пространный теоретический разговор. – Теоретический? Я очень стеснён во времени. О чём речь, если коротко? – Об одном знании, которое на вес золота. – И я, видимо, должен у вас это знание купить? – За миллион франков. Граф Окенпунколь почти неприметно напрягся, пару секунд раздумывал и затем по-деловому сказал: – Согласен. – После чего извлёк из кармана чековую книжку, которую изрядно озадаченный Духосаль по цвету опознал как выданную банком «Лионский кредит», и заполнил четыре чека. Заполняя, он спросил: – И какова, на ваш взгляд, реальная стоимость вашего знания? – Ему цены нет! – Духосаль к тому времени уже снова овладел собой. – Voilà. Вот вам четырежды по 250 тысяч франков. А теперь, прошу вас, начинайте! Духосаль добросовестно прочитал чеки, аккуратно прибрал их и попросил чаю и сигарет. Граф позвонил. Духосаль отодвинул своё кресло в тень… Закурив, он небрежно начал: – Вы наверняка уже задумывались о том, господин граф, для чего, собственно, вы живёте на свете. – Нет. Для этого мне недостаёт необходимой меры благоглупости. – Превосходно. Значит, вы этого не знаете. – Какое там! Духосаль молча курил. – Я весь – слух, – вежливо напомнил граф. Духосаль снова начал: – Следовательно, вы не ориентируетесь. – Что-что? – Я хочу сказать: вы не располагаете ни малейшим убеждением? – Нет. Убеждения суть плоды удачных уговоров. – И никакой системы взглядов? – Система взглядов – это затвердевшие от выгоды убеждения. – И ни малейшего налёта веры? – Я не бизнесмен и не руководитель государства. – Пардон… Духосаль молча курил. – К сожалению, я вынужден вам повторить, что я очень ограничен во времени. Извольте излагать покороче! – Граф нервно поигрывал костяным ножом для вскрывания писем. – Ну, хорошо, – опять приступил Духосаль. – Поскольку, таким образом, сеть норм, по которым вы выстраиваете ваше существование вовне, а может, и внутри себя, вполне произвольная, вы вполне сознательно являетесь мошенником, авантюристом. – Допустим. – Но всё же это лишь моя предпосылка. – Пожалуйста, ближе к заключению! И, пожалуйста, скорее! – Моё заключение таково… И это то, что я называю моим знанием… Ну… человек обладает способностью, которую он, правда, до сих пор в себе ещё не раскрыл… способность… к… – Духосаль вдруг торжественно поднялся. Граф Окенпунколь тоже встал, но несколько нетерпеливо. – Позвольте мне, господин граф, – сказал Духосаль на сей раз совершенно другим тоном, – прежде чем я выложу вам моё знание, позвонить в «Лионский кредит»? Граф побледнел: – Вы что, хотите удостовериться, что мои активы… – Да, это так. Граф бессильно опустился в своё кресло: – Со вчерашнего дня у меня ни одного су… Всё моё состояние потеряно. Духосаль слегка вздрогнул. Но потом сказал с удивительным спокойствием: – Итак, вы хотели меня провести. Я только удивляюсь, как это моя подозрительность не сработала раньше. Ну что ж, я не потерял ничего, кроме получаса, и не премину сделать вам комплимент. Вы действовали как превосходный мошенник, как настоящий аферист. – А вы разве нет? – Граф улыбнулся. – Ну, а теперь вы могли бы и сообщить мне, с кем вы, возможно, завтра встретитесь в кафе «Кларнет», хотя бы, в чём там состоял ваш трюк, который вы намеревались провести. Духосаль слегка отвернулся в сторону, чтобы скрыть слишком оживившуюся игру своей мимики: он уже думал о чём-то совсем новеньком. – Господин граф, – Духосаль снова сел, – ввиду совершенно изменившихся обстоятельств я готов сделать это с удовольствием; да что там, готов даже прийти на помощь в вашем затруднительном положении… Ну, у меня был план вас усыпить, взять у вас чековую книжку и от вашего имени сообщить по телефону в банк «Лионский кредит», что чеки, которые будут предъявлены через полчаса, должны быть незамедлительно оплачены. То обстоятельство, что вы мне безо всякого вручили требуемую сумму, немного выбило меня из колеи. И потом чай. Разговаривая с вами, я не переставал раздумывать о том, какое бы ценное познание вам преподнести, чтобы остаться в законном обладании деньгами. Полная глупость, разумеется. Особенно с учётом ваших умственных способностей, господин граф. Поэтому я сделал робкую попытку так озадачить вас непромерзаемостью моих вопросов, что вы бы мне… ещё одна, но уже постижимая глупость… подарили бы миллион. От тоски, хотя бы. Подозрение, что вы можете оказаться неплатёжеспособным, зародилось во мне, странным образом, лишь в последний момент. В то самое мгновение, когда я должен был бы вам раскрыться и сознаться, что нет у меня никакого такого знания, которое было бы на вес золота. Voilà. – Я вам благодарен, – граф Окенпунколь вяло улыбнулся. – Вы сказали, что хотите прийти мне на помощь. Это не понадобится. Я сменю континент. – Чтобы заняться фермерством? – Да. Что-то в этом роде. – Фу! Граф поднялся. – А нет ли у вас долгов, господин граф? – На восемьсот тысяч. – Криминальные? – Ну, не совсем… – Значит, не совсем… Я предлагаю вам ввести меня в курс дела. Может статься, я дам вам дельный совет, придумаю какой-нибудь план или… Через два часа Духосаль, премного довольный, покинул отель графа Рамуза Окенпунколя, а вечером отправился в Лондон, уже по делам графа. Непонятная шутка Мазалон обменялся липкой улыбкой с толстой рыжей кокоткой, когда к столу придвинулся Рошa ́ . Потом он запрокинул голову так, что его шляпа-канотье соскользнула назад. – Вот теперь я увидела, как у тебя лоб сползает на затылок. Именно так я себе это и представляла, – густые брови Лизы недовольно заиграли, поскольку уголки губ Мазалона язвительно скривились. – Он показал свой уровень, осёл! – Она наклонилась к Роша, ловко умудряясь при этом смотреть мимо него: – Я этого не понимаю: есть же открытки с запахом сирени и складн ы е открытки, но такую бижутерию, как этот бордельчик, посылать маме – нельзя! Мазалон спружинил вперёд. – Лизочка, у тебя новый конюх! Никак, питательная среда искусства? Приведи же эту селёдку как-нибудь сюда! Или ты ждёшь, что тебе сперва подарят для него брюки?.. Ну, колись же, моя ненаглядная! – Он ущипнул Лизу за ляжку, развеселившись от собственных острот. – Вот ещё! – Лиза оторвала от себя руку Мазалона, отшвырнула её со шлепком на стол и, рассердившись, схватилась за кольцо на этой руке: – Мсье Роша, взгляните на этот яблочно-зелёный хризопраз. Он обладает силой только в темноте. Должно быть, в этом и причина, что его хозяин избегает дневного света. – Она намеревалась говорить ладно и складно; но слова неожиданно перестали её слушаться и едва сходили с неповоротливого языка. – Значит, ты выталкиваешь меня на авансцену. Интересно, что ты замышляешь за моей спиной? – Кончик языка Мазалона, шныряя меж разжатыми зубами, высунулся наружу. – Послушай… – Он схватил Лизу за локоть. – Оставь же меня! – Она оттолкнула его руку сильнее, чем намеревалась, и от этого покраснела. – Ну-ну-ну… С каких это пор? – Ваш аперитив остынет. – Хм, зато ты разогреешься и подрумянишься. – Мсье Якоб Мазалон, займитесь-ка лучше собой. – П-п-п! – Губы Мазалона произвели непристойный звук. – О, какая прелесть! – Красиво оттенённые глаза Лизы закатились, словно взывая о помощи. Роша, который давно взял в привычку использовать особо резкий голос долго молчавшего человека, заявил, как следует подумав: – Да вы всего лишь – несчастливы, милая Лиза. Лиза посмотрела на себя самодовольно и взволнованно. Мазалон, ухмыляясь, пил. Между отдельными глотками плескался смутный смех: – Послушай, друг мой… – Он глухо булькал: – Эту манеру выдавать со значительным видом первую попавшуюся ерунду я не нахожу ни оригинальной, ни забавной. И даже практичной не нахожу. – Он двигал головой спиралеобразно, будто улаживая долгий, глубокомысленный разговор в свою пользу. Роша, которого неукротимое стремление Мазалона к власти постоянно веселило, снисходительно улыбнулся. Но Мазалон по привычке не заметил взгляд Роша: – Вот, ты понял? Так что лепи это где угодно, только не со мной. Я не поведусь на этой твоей верёвочке. – Он сделал вид, будто Роша перестал для него существовать. Ни с того ни с сего голова Мазалона вызвала у Лизы такое отвращение, что она уже хотела напуститься на него с руганью. – Не угодно ли сигарету? – Мазалон небрежно поднял пачку. Нетвёрдо улыбнувшись, она взяла одну. И вздрогнула, злясь на себя. – Tiens, tu as un bouton de chemise au doigt, – сказал сытый женский голос за соседним столиком. – Hein? Bouton de chemise? O la la, ça c’est un kacholong, – проверещал тоненький голосок. – Quoi? Kacholong? Mais kacholong, c’est une pomade! Другая рассмеялась гороховой россыпью. – Непонятная шутка! – проворчал Мазалон. – Почему? – Роша спросил, чтобы дать ему возможность изменить своё поведение; не зная, однако, что тот вообще не слышал разговора за соседним столиком. – Почему! – передразнил Мазалон намеренным фальцетом и попытался сделать злобное отсутствующее лицо. – Не будь таким наглым! – но грозный тон удался Лизе лишь частично и нетвёрдо. – Почему? Это новое тупое повторение ввергло Мазалона в окончательную ярость: – Вот сидят рядом два взрослых разнополых человека и считают себя бог весть какими важными, тогда как… тогда как они… – Ну, Джо, купи мне один чёрный, да? – Толстая рыжая кокотка подгребла и села с импонирующей медлительностью рядом с Мазалоном, разместив свинокожий, унизанный кольцами кулачище на его загривке. При этом настойчиво глядя в глаза Роша. – Отвяжись, госпожа герцогиня! – Мазалон рассердился, что его перебили, а ещё из-за того, что так притягателен, оказывается, Роша. – Ах, послушай, у тебя же никакого честолюбия!.. Да ладно, я в это всё равно не верю!.. С твоей головой я была бы уже министром! – Не впадай в лирику, Мэри. И дай нам всё же поговорить о серьёзных вещах. Ведь не горит же? – Угомонись. Тебя мне только не хватало. – Ну, Мэри, тебе везёт. Чёрт бы взял твоего Фаля, эту свинью! – Тс-с-с, mon cher… – глазки Мэри забегали по кафе, выискивая Фаля, и в конце концов с тревогой остановились на Роша. – Ну, пошли мне хоть разок по ручному телеграфу сотенку су, – запустил пробный шар Мазалон, якобы в шутку. – Ты что, в меду искупался, Джо, а? Не тянет, старый ты жулик! – Мэри покачала своей сложной причёской и заблеяла смехом. Резким рывком Мазалон подвинул к ней свой стул и вцепился в её мясистый голый локоть. – Ecoute… – Он зашептал ей что-то на ухо, а она высокомерно закатила глаза к потолку, сперва удостоверясь, что Роша это видит. Лиза, слушавшая это всё так внимательно, что казалась грозной, теперь тихо спросила: – Почему вы, собственно, считаете, Роша, что я несчастная? Роша прицельно стрельнул самым мрачным из своих взглядов. – Но я этого правда не знаю, – верхняя губка Лизы чувственно приподнялась. Роша мрачно молчал. Руки Лизы скользнули по её бёдрам. В её глазах вырастала диковинная похоть. Она вдохнула запах своего тела, и он на секунду оглушил её, заставив содрогнуться. Потом она взволнованно рванула свой жакет и выдернула руки из рукавов, давно уже оставшихся без подклада. – Что случилось? Тебе что, замуж захотелось? – Мазалон звонко цокнул языком. Мэри знающе сощурила один глаз. Лиза внезапно упёрлась ладонью в стол: – Ты, Мазалон, за своей невестой смотри… А то мадам скоро схлопочет себе в глаз! – Её губы и глаза исчезли. Мазалон тотчас учуял опасность и запечатлел смачный поцелуй рядом с губами Мэри. Когда он отпрянул из-за очень болезненного щипка, его острый локоть крепко ткнулся в грудь Лизы, и та пронзительно вскрикнула. Поскольку никто, кроме Роша, не видел этого тычка, все уставились на Лизу, а от других столов таращились на тех, кто уставился. Некоторые встали с мест. Явились кельнеры. Мэри, подбоченясь, натренированным движением достала из корсета грудь и с вызывающей медлительностью встала. – Je n’aime pas des chichis comme ça! – Грандиозным оскорбительным жестом она отшвырнула сигарету и танцующей походкой двинулась прочь, кокетливо наклонив голову. – Банда глупцов! – Мазалон надвинул шляпу поглубже. – Кто? – крикнула Лиза. Почти одновременно с этим криком раздался грохот. Кто-то надул пакет и разбил его. Это внезапно привело Лизу в безмерную ярость. Она влепила ладони в лицо и закричала как безумная. Потом вскочила так резко, что попадали стаканы, и запустила свои кулаки в Мазалона, но так и не достала до него. Наконец она опомнилась. Простёртые руки упали на колени, а сама она бессильно откинулась назад. Всё кафе загорланило. Мэри ржала. Роша наблюдал за происходящим в высшей степени внимательно. Лицо Лизы как-то разом расползлось. Она медленно встала, дрожа, схватила свои ладони, рванула их и высунула язык всем присутствующим, но особенно адресуясь к Мазалону и толстой рыжей кокотке. После чего с гордо поднятой головой шагнула на улицу… – Непонятная шутка! – с издёвкой осклабился Мазалон. – Ты ошибаешься, – Роша довольно тряхнул волосами и побежал вслед за Лизой, уверенный в своём предстоящем успехе. Лола разводит В одном отеле – наполовину небоскрёбе, наполовину извозчичьем кабаке – Джесс взвился в четыре часа утра из блаженнейшего сна: в его дверь сильно колотили. Ночная телеграмма. Джесс, пошатываясь, прочитал: «Мозес почищен завтра стойло десять Хаусфогтай-платц Манни», скомкал бумажку, с чувством швырнул её в стену и, ворча, снова запрыгнул в кровать: – Вот непременно в десять. Сдуреть… Но всё же был точным. Спустя четверть часа к нему подкатилась совсем уж позеленевшая рожа, Манни. – Боже мой, что у тебя за вид?.. Ну, ладно, ладно. На Джессе было свежее бельё, отглаженные брюки, он был чисто выбрит, надушен, и, с лёгкой небрежностью, приданной всему ансамблю, хоть сейчас готов на придворный бал. – Ну? – слепил Джесс отчётливо выраженную надежду. – Вот! – Манни сунул что-то ему в карман. – Но только для того, чтоб у тебя в штанах хоть что-то было, ясно? – И уже удалился за угол, глубоко утопив руки в карманы брюк. У ближайшей подворотни Джесс быстро полез в карман: – Двадцать монет! И это всё? Старый забулдыга! – и пошёл, скривив верхнюю губу. На Фридрих-штрассе он чуть было не стал причиной остановки уличного движения. Ему встретилась Лола и так восхитилась его внешним видом, что прочирикала ему оду. Джесс вместе с Лолой еле избежал поклонения толпы, воспользовавшись кафе «Кек». Тут Лола дала ему выпить, утешила Фрица, кельнера, который и в общем, и в целом всячески питал к ней симпатию, и взяла с собой заметно повеселевшего Джесса в казино «Ноллендорф»: – Там со вчерашнего вечера всё ещё не наступило сегодня. Лола пристроила его к залитому вином и во всех прочих смыслах тяжело обсаженному столу, где вскоре им душевно занялась – по рекомендации Лолы – одна немолодая дама и через час увела его в свою квартиру… Туда же и Лола позвонила через некоторое время. После чего немолодая дама вызвала машину и умоляла Джесса подождать чутельные полчасика. Тут появилась Лола, но ей пришлось отказаться от своего славненького плана, потому что Джесс был нетранспортабелен и вообще в таком состоянии… Лола в ярости уже была в дверях, когда её окликнул еле тёпленький Джесс: не захочет ли она сейчас же побежать, отправить городскую телеграмму Манни Хобстеру в кафе «Каминке», на Мольтке-штрассе, 18. Чтоб Хобстер зря его не ждал, поскольку он лишён возможности прийти… Лола потребовала денег, получила 20 марок и поехала на трамвае, не поленилась, никому не доверяя, в кафе «Каминке». Она моментально пришла в восторг от посадки головы Манни и всё ему передала. Манни мрачно достал из-за левого уха сигарету, заломил на это ухо посмелее свой потрёпанный картуз и стал задумчиво попыхивать над столом. Лола почтительно молчала, не сводя с его лица восторженного взгляда. – Хорошо! – наконец промолвил Манни. – Пойдёшь со мной, понятно? Мамаше – заплати! Двадцатимарковую банкноту, которую мамаша Каминке приняла от Лолы, Манни внезапно быстрой хваткой вырвал у неё из рук и посмотрел на свет: – Эту я узнал. Это моя! Сдачу – мне ! На улице Манни очень по-южному привалился к стене дома и неправдоподобно низко поник головой: – А теперь дуй на всех парусах к Мозесу, Халлешес Тор 6, Антиквариат Мозеса Буттерига, и… – Он взял запястье Лолы и обшептал его всем остальным… В то время, когда Лола с толстым слоем нежностей склоняла Мозеса к тому, чтобы он запер дверь магазина и удалился с ней в подсобное помещение, Манни на велосипеде подъехал к квартире немолодой дамы. Он пристроил свой велосипед у чёрного хода для прислуги и, когда кухарка открыла ему, высказал пожелание проинспектировать сантехнические элементы отхожего места. После того, как он, успешно отзанимавшись совсем другим, промаркировал эти элементы, он незаметно прокрался в передние помещения, наполнил принесённый с собой мешок тем, что поценнее, и спрятал его в кладовой. После этого он направился в спальню, наполненную гробовой тишиной, разбудил там Джесса и – исполненным ужаса сообщением, что Мозес раскрыл всю аферу и вызвал полицию, – заставил его сейчас же одеться и смыться. Джесс едва успел сбежать по лестнице, как в спальню, пыхтя, подвалила и сама немолодая дама. Спрятавшийся за портьерой Манни по всем правилам искусства перехватил её, заткнул рот кляпом, уложил, после короткой борьбы, на кровать, к которой крепко привязал, и позвонил Мозесу Буттеригу от имени полиции: что украденные ценные предметы обнаружены в квартире госпожи Анны Хайсвамме, Ландсхутер-штрассе, 33, и что ему их следует незамедлительно забрать. Вскоре после этого Манни очутился у магазина Мозеса Буттерига, из которого нежная женская рука протянула ему битком набитый узел, сделанный из скатерти. Он тяжело взвалил этот узел на плечо и побежал прочь, пошатываясь под двойный ношей… Вечером Джесс, с сильно изменившимся внешним видом, постучал в форточку Манни. Моментально прекратились звуки, очень Джессу даже хорошо знакомые. – Проклятье! – выругался Манни. – Он на нас беду накличет! – прошептала Лола, натягивая одеяло на голову. – Ничего. Он ещё спасибо скажет! Манни открыл полуголый. Джесс молча оглядел интерьер. Потом медленно опустился на загремевший стул. – Тебе ещё повезло, – нагло начал Манни, – что они тебя не застукали. Джесс взвился. – Заткни хайло, дурак! Почему ты так и не явился к Мозесу? Но пакеты я уже забрал. Мозес больше не пикнет, иначе его старуха согнёт его в рог, из-за Лолы, понял? Джесс презрительно молчал и только дико подёргивал бровями. Лола копалась в своих запутавшихся волосах. – А я и не знал, как ловко ты умеешь разводить, Лола, – Джесс достал из-под шляпы сигарету: – Что тот локомотив составы. – Дурак! Кабы не Лола, тебя бы уж давно сцапали. – Кабы не Лола, как же! Вы и у Мозеса поскреблись, вы и у Хайсвамме поскреблись. – Кто это «вы», а? – Манни испустил тяжёлый взгляд. – Кто? – необдуманно продолжал язвить Джесс. – Ничего себе! Да вы оба. То, что Лола не могла сделать со мной, потому что я был кирной и всё такое, она сделала с тобой, а если бы я не был такой кирной, я бы не дал тебе оттеснить меня от дела. Но когда я потом спустился вниз и малость продышался, я сразу же учуял неладное, и я вернулся и видел, как ты у окна приплясывал со старой Хайсвамме и как ты отвалил на велосипеде, а после я уже услышал, что ты побывал у Мозеса, да-да, мне донесли! А теперь дай-ка мне выпить чего-нибудь, друг! – Ну что теперь поделаешь! – Лола потянулась из кровати, дотрагиваясь до руки Джесса. – Добрался бы до Мозеса – и всё было бы хорошо, и не надрался бы так со старой Анной – тоже было бы всё хорошо. Джесс швырнул свою руку ей в лицо. Манни, который за это время доукомплектовал свой не столь уж и обильный гардероб, куда-то исчез и всё не возвращался. Через десять минут шумного, рукоплещущего разговора Джесс и Лола расплевались, ещё через десять минут они целовались, а когда Манни, подготовивший за это время свой окончательный отход, осторожно подкрался к двери, чтоб удостовериться, он услышал известные, очень даже хорошо ему знакомые звуки… «Сейчас ещё спасибо скажет! А завтра будет ему свадебное путешествие – в кутузку!» – И Манни беззвучно смылся. Досадный сбой производства – Что, Люси у нас эпилептичка? – Бовье вдруг очутился за столом так, будто уже целый час тут сидел. В этом он поднаторел на удивление. Он возникал всегда так быстро и бесшумно, что Рей только руками разводил. – Разве что без моего ведома, – Рей с любопытством сдёрнул с носа пенсне. – Что ты выставляешь мне свой нос, эксгибиционист? – волосатые руки Бовье мягко странствовали по его жирно лоснящейся лысине. – Что это вдруг комплименты пошли? – Рей зевнул. – Но если надо, Люси и эпилепсию замути́т. Между нами: если она преподнесёт нечто подобное тебе, можешь этой клиникой спокойно пренебречь. Всё это семитские штучки. Или эта дама – твоё платёжное средство? – Этого и в мыслях не было, не говоря уже о… – вяло возмутился Бовье. – Бов, ты знаешь, я – поборник доброй славы. И стою за её сохранение. За этим щитом всё же проще, а? – устало поучал Рей. – И мадам Мерлен, имя которой для тебя, кажется, не пустой звук, не может понять, как это ты у всех на глазах повсюду таскаешься с этой маленькой еврейской распутницей Люси. – Ох, да я и сам не понимаю. Может быть, потому и таскаюсь. Рей от удовольствия барабанил пальцами по столу. Потом двумя отработанными движениями снова посадил пенсне в седло. – Voilà, мадам Мерлен с Люси! – Бовье в какой-то степени оторопел. – Вот и верь после этого людям!.. Тс-с-с! Собери своё личико в кучку, Рей! – Глаза Бовье уставились на ложку, силясь её поглотить. Но из этого занятия его быстро выбил тычок Люси, за которой он немедленно, без слов передоверив Рея чашке кофе, потянулся, щёлкнув пальцами. Выйдя из кафе, Люси его шлёпнула, оттеснила на пару шагов от мадам Мерлен и для начала улыбнулась: – Ты идёшь с нами в бар «Максима», это решено. Бовье выпрыснул сквозь лопнувшие губы свой любимый вопрос: – Ты что, больная? – Разве что без моего ведома. Бовье насторожился: «Фразочка Рея?». И запустил пробный шар: – Ты что, спала с Реем? – Уймись!.. Вот, возьми! Заплатишь и за мадам тоже! Подробности потом! По дороге Бовье установил, что это 50 франков, и поэтому решил быть слегка обворожительным. Видимо, это ему удалось, поскольку мадам Мерлен, красивая, но редкостно коровистая дама, при всякой возможности покачивала страусовыми перьями на шляпе, будто её одолевали тысячи рефлексий. Этот контраст освежал его сердце; к тому же Люси без умолку говорила, будто её пытали. Кажется, всё это подтверждало, что речь идёт о чём-то более серьёзном. В баре Люси, после продолжительного использования кабинета, сунула ему в карман жилетки два пальца. Бовье тут же нашарил записку, которую разместил в своём кепи и незаметно прочитал: «Мадам в последние дни пригрела меня на груди. Сегодня я уже прогулялась по этому тёмному лабиринту. Этот жирный кусок весь в долгу как в шелку. Догадываешься, где собака зарыта? Неужто агент? Назначь ей рандеву на завтра, в пять часов, в кафе “Розарий”». Бовье живо закинул ногу на ногу и стегнул по столу указательным пальцем. Позднее, когда Люси вернулась с очередной намеренной отлучки в кабинет, он кивнул ей со слабой улыбкой. Она довольно облизнула нижнюю губу и потёрлась о неё резцами. Но рано радовалась. Ибо Бовье, хитрец, условился с мадам Мерлен на четыре часа. Когда потом, на обратном пути из бара, мадам Мерлен попросила Люси, чтобы та провела у неё ещё четверть часика, Бовье передал её мадам с особой радостью; после того, впрочем, как в ответ на выраженное Люси окольными путями желание увидеть его завтра после обеда с целью более подробного перемыванья косточек мадам назначил исполнение этого желания на 4 часа, чтобы застраховаться от закадычной подруги. Поскольку в животе Бовье горело множество коктейлей, он, встретив Сиби, оказался не в силах устоять; даже после того, как она, оценив ситуацию, – разумеется, лишь потому, что её подруга слегла от тяжёлой болезни, – затребовала в аккурат двадцать четыре франка… На следующее утро Бовье проснулся, когда на башне церкви Монпарнас протенькало два. В два часа пять минут он с остановившимся взглядом зафиксировал, что его здоровье в некоторой мере пострадало. Несколько секунд он трясся от ярости: Люси! Он тут же вспомнил про Сиби, позвонил в колокольчик, разыскал её и, ставя её в известность, с глупым хихиканьем проглотил несколько «свиней» и «подлецов». В четыре часа он со чмоканьем склонялся над лапкой мадам Мерлен, выстланной мягкой жировой подкладкой. Его смущение, к сожалению, делало его соблазнительней, чем когда бы то ни было: в половине пятого мадам спонтанно разделась, и Бовье, который, разумеется, остался в полной экипировке, был не в состоянии удовлетворить её вполне. Дело с долгами поэтому не могло быть так уж обнадёживающе обговорённым, а о начале возмещения издержек даже и речи не могло идти. Однако Бовье удалось – сообщением, что Люси лесбиянка, – удалить её из сердца мадам. Весьма разочарованная как в целом, так и в частностях, мадам Мерлен не слишком-то обильно угощала новоиспечённого любимца, к тому же с большими задержками, так что часов в пять Люси, по-настоящему взволнованная, объявилась по телефону. Поскольку Бовье, насмешливо скалясь, слушал разговор по параллельной трубке, мадам Мерлен отрицала его присутствие настолько неубедительно, что возникла опасность осложнений. Бовье смотрел на всё это с издёвкой и покинул негостеприимный дом победно, хоть и очень медленно. Уже через несколько шагов его настиг сзади пьяный, низкий голос Люси: – Ну что, дерьмо собачье, как оно? Бовье с радостью остановился, переложил сигарету из правой руки в левую и освободившейся рукой слегка покачивал, не оставляя сомнений в её назначении. – Как оно? Как надо, разумеется! – Врёшь, я знаю. – Ты что, больная? – На сей раз Бовье прошептал свой любимый вопрос еле слышно. – Разве что без моего ведо… – Молчать, поганка! Зато с моего ведома! – Маленькая, но вполне отчётливая усмешка скользнула по ноздрям Бовье. Люси, тотчас поняв, бросила руки вперёд к его горлу и вцепилась в него мёртвой хваткой. Её дыхание взметнулось вверх, к его лицу, горячее и быстрое: – Любимый, поверь, я не знала… Я только сегодня узнала… О, это Рей, свинья такая! Бовье в негодовании отшвырнул её и сплюнул. Люси зарыдала – толчками и без слёз, то есть особенно сомнительно. Тем не менее, её руки неожиданно ещё раз дёрнулись к нему. Снова отброшенная, она отшатнулась на несколько шагов. Затем последовал истошный крик. Она крепко стиснула себя руками. Ладони сжались в трясущиеся кулаки. И рухнула на мостовую. Слишком медленно, на взгляд Бовье. Он неторопливо подхватил её и доволок до скамейки. – Так симулируют эпилепсию! – ухмыльнулся Бовье, передавая Люси заботам старой парфюмированной дамы, а сам устремился как можно быстрее в кафе «Розарий». – Люси – не эпилептичка. Картуз Рея приподнялся из-за развёрнутой газеты «Intransigeant». И опять он поневоле улыбнулся внезапному присутствию Бовье. – Что, разыграла приступ? – Разыграла. – Взгляд Бовье язвительно вонзился в глаза Рея. Тот беспокойно усадил своё пенсне прочнее: – Почему? Бовье сделал пренебрежительный жест, недвусмысленно указывающий на его недуг. – Я тоже, – Рей протянул ему для пожатия руку. – Это было во вторник? – спросил Бовье. – А почему это тебя интересует? – Потому что я хотел бы знать, с какого времени ты об этом знаешь… – Да, но с какой стати, чёрт возьми! – Лицо Рея сползло с его самообладания. – С такой, что мог бы и предупредить, ведь ты же знал, что я с Люси… – Бовье с трудом удерживал свой голос в узде. – Люси? – Рей безмерно удивился. – Она, правда, старалась изо всех сил. Но я подцепил это от Сиби… – проболтался он. – От Сиби? Вот и верь после этого людям! И они оба дико расхохотались, но не без уныния. – Двадцать франков! – Бовье поднялся, упершись руками в стол. – Даже двадцать четыре! Позор! Ещё и навешала мне «подлецов» и «свиней»! Дрянь такая! – Значит, у нас с тобой клинические отношения, а, каково? – Рей всё ещё продолжал смеяться. – Двадцать франков, говоришь? Я не понимаю… – Уж эта Сиби! – простонал Бовье, пародируя сам себя. – Я был у неё сегодня ночью… И она потребовала для своей больной подруги… Старый приёмчик… Но ещё и обругать меня после того, как я её честно предостерёг, вместо того, чтоб признаться, что это она сама… Как не стыдно! – Хорошего ждать от неё не приходится. Но, Бов, всё это – между нами. Ты же знаешь, я поборник доброй славы. – Что тебе до доброй славы Сиби?.. Нет, она меня ещё попомнит! – Но она – моё платёжное средство. – Как, и ты, мой сын? – Бовье, потрясённый, рухнул на стул. – Ах, так, значит, ты тоже ? – Рей с любопытством сорвал с носа пенсне. – Итак, пусть это останется между нами. Вот тебе твои двадцать… – Двадцать четыре! – …двадцать четыре франка. Но разобраться с Сиби предоставь уж мне . – Это бабам надо запретить болтать. А то пойдут разговоры. А переместиться в другой округ – там наверняка будут свои сложности. – Да, досадный сбой производства! – Ещё какой!.. Но ты – и Сиби!.. Замечательно! – Волосатые руки Бовье ожесточённо потирали его лоснящуюся жиром лысину. Рей от удовольствия барабанил пальцами по столу. Баумёль Ношение такой фамилии требовало от дамы мужества. Считалось, что ей за сорок, и репутация её считалась безупречной. Лампель тоже принял её за таковую, а кроме того, принял за двадцатидевятилетнюю, а поскольку через полчаса ему казалось, что он чутко распознал, что в её случае уместнее всего быть сионистским бонвиваном, то через три дня, битком набитых палестинскими вопросами и непрерывным эротическим огнём, ему удалось Баумёль осчастливить. Однако Лампель не принял в расчёт свои нервы, настроенные до сих пор очень несемитски. А эти нервы потом оказались гораздо восхищённее, чем это соответствовало намерениям их хозяина на одну ночь; да что там, эти нервы были так увлечены, что Лампель тоскливо клонился к окну, пялился на фабричную трубу и шептал: «Боже мой, боже мой!» Короче, дело было очень плохо. Но не таков был Лампель мужчина, чтобы не признаться самому себе в своей беде. Ему, ещё в восемнадцатилетнем возрасте торжественно поклявшемуся на чулочной подвязке некоей Алисы больше никогда в жизни не позволять нижней части своего тела дурачить верхнюю, достаточно было только вспомнить об этом. И он сделал это и, поскольку был не фантаст, а посредническое бюро по трудоустройству, он решил действовать в соответствии с имеющимся случаем. «Ну, положим, – медитировал он, уже без искушения косясь на булыжники мостовой, – мои нервы пьянеют от этой Баумёль. Я им на какое-то время её предоставлю, а потом, когда они перестанут в ней нуждаться, устрою для мадам возможность сменить место. Ещё и гешефт поимею». Однако вечером гешефт отодвинулся в неопределённую даль, а Лампель оказался ближе к тому состоянию, которое так роднит влюблённых с сумасшедшими. Поскольку Баумёль, как обнаружилось, не только перестала быть от Лампеля в восторге, но даже наоборот, стала совсем не расположенной к нему. Она говорила о вреде слишком частого наслаждения горячим яблочным муссом и об отношениях между Шиллером и Гёте. «Иордан уже не действует, – горевал Лампель по пути домой. – И Шиллер, который даже и не еврей, поистине не эротическая пушка. Что делать?» В первый раз в своей жизни мужчина, всегда знавший, что делать, оказался беспомощным. Однако поздно ночью он вдруг сорвался с кровати, ринулся к своему письменному столу, чуть не сбросил телефонный аппарат на пол, поскольку забыл включить свет, и прокричал в трубку: – 2782! Голова его горела. Босые ноги стыли. «Не слишком ли это отчаянно?» – думал он, не дыша, и уже собрался сконфуженно повесить трубку, как противу ожидания быстро Баумёль отозвалась: – Лампель? О, пожалуйста, сейчас же приезжайте ко мне. Вы мне срочно нужны! Неотложно! Возьмите машину! О, слава богу!.. – Алло, что… – крикнул Лампель, но больше не услышал ничего. По дороге он улыбался в своё кругленькое зеркальце частично свысока, частично с петушиной гордостью и сильно досадовал на себя, как он мог забыть спрыснуть тело и бороду парфюмом «Треф»… Баумёль уже поджидала его в дверях: – Скорей, скорей! – она втолкнула его в гостиную и скрылась. В гостиной в него тут же выстрелили. Причём влёт. От испуга он упал; виском ударился об угол стула так, что потерял сознание. Когда он очнулся, его голова покоилась на коленях Баумёль, которая прикладывала к ней мокрые кухонные полотенца, а на лавину его расспросов спокойно сообщила, что это был налёт. – Значит, это был налёт? – заикался Лампель с перекошенным лицом, хватаясь за мокрую бороду. – Понятия не имею. – Баумёль величественно поднялась. Лампель таращился, как истукан. Потом из его клокочущего горла вырвалось: – Но что за совпадение такое, что он… что стреляли именно тогда, когда не ты, а я… – Он? Стреляли?.. – насмешливо сказала Баумёль. – Это я стреляла. – Вы? – Голова Лампеля дала крен. Баумёль снисходительно улыбнулась: – Вашему состоянию повезло больше, чем я рассчитывала… Итак, послушайте! Речь идёт вот о чём: мне срочно требовался налёт, вернее: мне нужна страховка за него, а это значит: нужен приличный свидетель. Вот вы им и будете. Вам придётся дать показания, что в вас стрелял мужчина, который потом выскочил в окно и т. д. Теперь вы останетесь здесь, пока не приедет полиция. Я уже им позвонила. – Но… – Лампель завладел булочкой. – Какое там «но». Вы должны – и всё. – Я должен? – Конечно. Потому что если вы предпочтёте действовать по-другому, я объявлю вас, не сейчас, а чуть позже, моим любовником. А это же будет для вас большой позор, поскольку по фамилии я никакая не Баумёль, а – Кросаловска. Тут булочка Лампеля, до этого момента неотступно ласкаемая им, покатилась по паркету с глухим звуком. Он моментально вспомнил ту фамилию из недавнего процесса о чудовищном убийстве и вспомнил, что даме удалось во время перевозки из суда в тюрьму загадочным образом бежать. Глаза Лампеля метались в диком отчаянии, однако не без любопытства вскидывались и на Кросаловску. – Значит, вы та самая женщина, которая тогда, в Лондоне, во время перевозки… – Так точно. И только потому, что я болевым приёмом дала конвоиру в машине возможность собраться с духом и на деле убедить меня в его участии ко мне. Лампель вдруг хватился своей болезненно недостающей булочки. И стал на глазах уменьшаться. Когда явилась полиция, он был совсем маленький. Через две недели Кросаловска получила от своей страховой компании очень большую сумму. Через день после этого Лампель, с огромной выгодой продав с помощью Кросаловской своё посредническое бюро по трудоустройству, сидел напротив неё в ночном экспрессе на Вену. – Как ты себя чувствуешь, друг мой? – Кросаловска игриво массировала свои пухлые ямочки над костяшками пальцев. Лампель грустно улыбнулся. – Поверь мне, это самое лучшее для тебя. Ведь у тебя, как-никак, есть личные качества, вполне пригодные для использования. А трудоустройство… в твоём-то возрасте! Лампель польщённо оглаживал свои колени. – А я ведь сразу поняла, что ты у меня в руках… – лукаво хвасталась Кросаловска. – И как ты это поняла? – Лампель кокетливо закинул ступню себе на колено. – Женщина такие вещи чувствует. – Потому-то я и оказался самой подходящей жертвой? – Без сомнения. Но ты забываешь, что я беру тебя с собой. Зрачки Лампеля мечтательно расширились: – Только одно я никак не могу себе объяснить, хотя много об этом думал. Ведь я в ту ночь действительно позвонил тебе… – Может, мы позвонили одновременно. – Её губы сложились в торжествующее выражение: – Кстати, и что же ты собирался мне тогда сообщить такого важного в два часа ночи? Лампель с живостью интересовался своим указательным пальцем. – Ну, давай, колись!.. У тебя же на лице написано, что ты стараешься придумать что-нибудь подходящее! Не старайся! Я же знала, что ты был в меня жутко влюблён. – О, я и сейчас! – простонал Лампель, приникнув губами к заполненным браслетами запястьям Кросаловской. – Я же нарочно в тот вечер так плохо с тобой обошлась, – мило прощебетала она, – чтобы мой запланированный телефонный звонок психологически попал на хорошо удобренную почву. Не-ет, мы с тобой провернём ещё не один хороший гешефт, сын мой. Губы Лампеля уже подбирались к другим местам, как вдруг он остановился. Ему припомнились, уже не в первый раз, палестинские вопросы и сионизм, и что мадам уже, наверное, под сорок или за, и что он считал её беспорочной… Но, как уже говорилось, Лампель на сей раз не принял в расчёт свои нервы, привычные только к блондинистому рациону. «Но это, как-никак, обернулось гешефтом», – утешал он себя. Немного, правда, забегая вперёд. Д-р Захоб Крошка Фиора опять вздохнула, подкрашивая своё личико а-ля Пьеретта: – Захоб, ты же юрист! – Неудавшийся! – Долговязый д-р Захоб с горькой усмешкой разбросал колени. – Но эту неудачу мне возмещает то, что никто мне в этом не верит. – Да, ещё бы, ведь ты перевираешь свою биографию с каждым разом всё бессовестней. – Всё потому, что я стараюсь подогнать её к практическим потребностям. – Но почему-то мне приходится рассказывать людям, что я выросла в ящике из-под яиц вместо колыбели и что я… – Иметь хорошее реноме – стыдно! Даже грешно. – Захоб! – Фиора задрала подбородок вверх, чтобы поднести губы прямо к зеркальцу. – Захоб, но ты же не скотина какая-нибудь. Ну ладно, я ещё как-то могу понять, что тебе нравится, когда тебя… – …держат за «плохого мальчика»… – Вот именно! Но меня-то зачем… – …превращать в «плохую девочку», не так ли, ma petite? И д-р Захоб обнажил самый свой подлый взгляд, под которым Фиора только и нашлась сказать, что: – Ах, Захоб, если бы это хоть что-то давало! У тебя подштанники уже шесть недель как не стираны… – А если вывернуть нас наизнанку, то внутри не обнаружится ничего, кроме колбасы и кофе. Фиора влюблённо запрыгнула на колени доктора Захоба и по-собачьи зарылась своей пуделиной свежеподмалёванной головкой под его плечо. – А ведь стоило тебе захотеть – и ты мог бы стать депутатом! – Это не так. Депутатом бы я не смог, – голос д-ра Захоба вдруг наполнился жалобой. – Ты смог бы, – Фиора разглядывала его, словно выжидая чего-то. – Нет, не смог бы! – Нет, да! – Нет-нет! Тощий задик Фиоры вдруг больно загремел на дощатый пол. – Пёс проклятый! – Дерьма кусок! – Что-о-о? – Фиора с разбегу бросилась на д-ра Захоба, головой и кулаками тараня его в чресла. Тот схватил её за бёдра, поднял её вверх ногами так, что голова болталась внизу, и с размаху швырнул на кровать, и та, непривычная к таким толчкам, с треском проломилась. Фиора влажно рассмеялась, а д-р Захоб в это время искусно раскатывал на туго обтянутом брюками бедре нечто такое, что имело уже мало шансов стать сигаретой. Победно закурив, он скривил плечи – знак, сулящий нечто особенное: – Фиора, иди сюда! Фиора выползла между своими вытянутыми ногами. – Ты меня любишь, Захоб? – Отзынь! Сейчас ты отправишься в бар «Амулет»! Фиора бурно закивала и освежила пудру на щеках с побегами слёз. – А потом пойти к тебе или… – Не болтать! Подсядешь к Когилло… – Ах, из этого, как обычно, ничего не… – Молчать, я сказал! Подсядешь к Когилло, ну, который с пузом, и… Через полчаса, которые пронеслись, как гроза, Фиора была в ярости, но по дороге утешилась… В баре «Амулет» она, как было велено, рассказала Когилло, что д-р Захоб, её друг, который вовсе никакой не д-р, а просто-напросто преступник, крепко держит её на поводке тем, что брал её с собой на воровство; что он натаскал её на распутный промысел и всё хорошее в ней растоптал, а сегодня послал её сюда, чтобы она помогла ему осуществить дьявольский план против него, Когилло; но что она, наконец, сыта всем этим, что совесть её замучила; и что она его, Когилло, спасёт, если и он захочет её спасти… Борода Когилло преувеличенно тряслась. Его быстрые глазки растревоженно бегали вокруг стола. Горячий пепел его гаванской сигары в человеческий рост падал в расстёгнутую на груди манишку, но он этого даже не чувствовал. Фиора пугливо потупилась, в любой момент готовая к побегу – восвояси, закусив в своих красивых зубках страшные проклятья на Захоба. Как вдруг багровая лапа Когилло стиснула ручку Фиоры. – Крошка моя, скажите мне полную, чистую правду, и я сделаю всё, что смогу сделать для вас в таких обстоятельствах. Фиора, которой уже с трудом удавалось сохранять свой горестный вид, подавляя зарождающийся смех, неуверенно начала: д-р Захоб велел ей согласиться пойти домой к Когилло, где он к этому времени устранит повариху и перережет телефонный провод; в постели усыпить Когилло (при этом она мельком показала пропитанную ватку, завёрнутую в шёлковую бумагу), забрать у него ключи и деньги и т. д…. Когилло расплатился как безумный и потащил Фиору – со стороны смешно глядеть – вниз по лестнице к своей машине. Там она насилу убедила сумасшедшего – опять же, как ей было велено, – что вызывать сейчас полицию не нужно; что гораздо разумнее будет всё-таки поехать к нему домой, поскольку ей известно, что д-р Захоб сидит сейчас в каморке при кухне и ждёт, когда она подаст ему сигнал; мол, достаточно будет лишь запереть кухню, а на следующее утро уже вызвать полицию; ибо так у неё хотя бы будет время собрать свои пожитки и спастись; он должен дать ей тысячу франков, чтобы она смогла расплатиться со своими долгами и первым утренним поездом уехать в Аахен к тётке, чтобы начать новую, лучшую жизнь… Растроганный Когилло стонал, он бросил Фиоре на колени свой бумажник и по её настойчивой просьбе высадил её, перед этим поизображав как следует великодушного героя, у ближайшей станции метро, чтобы она не теряла времени, и расцеловал ей лоб и ручки – смачно, но под грузом тяжкой думы… Перед д-ром Захобом, который, взбешенный отсутствием сигарет, избивал поленом печь, Фиора с ликующими криками грохнулась на колени: – Вот! Вот! Захоб, ура! – Voila`! – Д-р Захоб деловито и неспешно обследовал бумажник, не обращая внимания на восторженные всхлипы Фиоры, и вскоре держал в руках семьсот семьдесят франков и сорок английских фунтов. – Всё проходило так, как я сказал? – В точности так! – Ликование Фиоры исходило слезами навзрыд. – Странно. – Д-р Захоб судорожно улыбнулся в сторону. В бумажнике он обнаружил визитную карточку и прочитал её. – Как?.. Почему странно? – Фиора боялась, с искажённым от ужаса ртом, что Захоб, который уже не раз её подлавливал, каким-то образом заметил исчезновение двухсот франков. – Потому что у Андрэ Когилло никакого пуза нет. Фиора опять ожила: – Да, но другого не было. – Но Андрэ Когилло, может быть, – единственный человек, кто ещё был обо мне, по случайности, хорошего мнения. И что, он сразу во всё поверил? Фиора свысока улыбнулась: – Но я его знаю уже два дня. – Ах, вон оно что! – Д-р Захоб нежно поцеловал Фиору в медные волосы. – Тогда, значит, ему уже известно, что я… – …что по тебе плачут полтора года каторги. – И что тебя… – …что меня соблазнил мой отец, а после похитил атлет, и что ты бьёшь меня до полусмерти. – C’est ça! – Захоб, ты видишь, я способная! Теперь мы чаще будем проворачивать такие солидные дела, да? – Конечно, крошка. – Смотри, ты ещё станешь депутатом. – Нет! – Д-р Захоб повысил голос, но звучал он весело. – А вот и да! – Фиора, смеясь, притопнула каблучком. – Нет, я сказал! – Захоб вихрем закружил Фиору в угол. – Пёс проклятый! – Дерьма кусок! – Доктор Захоб страшно взревел. – А сейчас мы едем в Барселону! В путь! Но перед тем Фиора ещё раз бросилась в объятия д-ра Захоба, и его руки заученно склонили её на кровать, которая теперь рухнула уже окончательно. Месть серба Каленовича Наверно, не такая уж большая тайна, что одно из лучших средств заполучить даму – это уже иметь одну. Но эта максима действует и в обратную сторону: господа, не испытывающие никакого влечения по отношению к некоей женщине, мало-помалу увлекаются ею, если видят, что у других она вызывает восхищение. Не обошла эта наука стороной и Моо из Люттиха – крайне сладострастную молодую вдову, которая обладала одним положительным свойством – острой наблюдательностью. Поэтому она и решилась на любовную связь с Каленовичем, тоже, в общем, далеко не неприятным ей сербом, чтобы заполучить его друга, сакса Фурмаца, к которому она пылала страстью, но безответной. Оба друга жили с недавнего времени в Ницце в маленькой квартирке на первом этаже; Моо жила в элегантной комнате в отеле «Негреско», которую она покидала каждый день после обеда, отправляясь к своему Кало. Там она пила чёрный кофе, болтала с Каленовичем о пустяках, сидя у него на коленях, и бурно ласкала его до тех пор, пока Фурмац не почитал за лучшее деликатно удалиться в соседнюю комнату, откуда он вынужден был слышать звуки всевозможных милых утех. Поначалу это состояние ему льстило. Ведь Моо потянулась к нему задолго до Каленовича, а однажды вечером положила голову ему на колени и вообще ясно дала ему понять, что… Таким образом, Фурмац мог чувствовать себя человеком, который охотно отдаёт другим то, что не понадобилось самому. Поэтому особое удовольствие ему доставляло принимать по отношению к Каленовичу отменно любезный, но, к сожалению, почти милостивый тон. Каленович, который не напрасно был рождён на Балканах, известных своей пресловутой хитростью и изощрённым слухом, различил этот тон и взял себе на заметку, поскольку пока не мог найти ему объяснения. Но уже через два дня случай послал ему возможность для совершенно недвусмысленного толкования. Как всегда после исчезновения Фурмаца, Моо любовно повлекла его к кушетке. Однако грудные возгласы, которые она начала вскоре издавать с известным ритмом, тонкому слуху Каленовича всё же показались несколько преувеличенными. Тем не менее, он отнёс их на счёт её способности повышать наслаждение путём самовнушения. Но когда её стоны перешли просто в дикие крики, оснований для которых в текущем положении дел не было вообще, он разом приостановился. И понял, в чём тут дело: эти вопли проецировались в соседнюю комнату и были предназначены для Фурмаца. Каленович, однако, ничем не выдал своего открытия, и Моо, которая, как все очень, но не до конца умные люди, склонна была недооценивать других, тоже ничего не заметила. Каленович в ту ночь не спал. Он замыслил месть. И отомстить решил обоим. Милостивый тон Фурмаца разъярил его едва ли не больше, чем бесстыдство Моо нагло использовать его в качестве мальчика для разогрева. То обстоятельство, что сам он не питал, так сказать, лучших чувств ни к Фурмацу, ни к Моо (единственным человеком, поистине заслуживающим поклонения, для него был аббат Галиани), развязало ему руки для наступления, которое по своему коварству действительно не оставляло желать лучшего. Он решил распалить их обоих друг к другу, а когда вожделение разгорится, жестоко воспрепятствовать их соединению. Кровь его предков, бояр, бурлила в нём. Для этой цели он начал принаряжать свою прежнюю похоть к Моо особыми чувствами и немотивированными вздохами, якобы исходящими из этих чувств, затевал пытливые беседы о сути настоящей любви и смысле жизни и т. д., короче, симулировал не абы что, а – любовь. С Фурмацем он всё чаще говорил о Моо, о богатстве её личности и о физической привлекательности, притворялся смущённым, время от времени как бы терял нить разговора и, совершенно, казалось бы, забыв о присутствии Фурмаца, пускался в длинные монологи странного медитативного характера. Эффект не заставил себя ждать. Моо безотлагательно пустилась в присутствии Фурмаца отдавать своему Кало приказания одно за другим, чтобы продемонстрировать его готовность служить и сексуальную зависимость, и при случае иронично переглядывалась с Фурмацем. А тот уже не понимал, как он мог упустить эту даму, которую считал теперь такой значительной, тем более что о Каленовиче был всегда очень высокого мнения. Каленович был уже доволен проделанной работой, но считал не лишним раздуть огонь ещё сильнее. Он самоотречённо превозносил Фурмаца, оставаясь с Моо наедине. А когда был вдвоём с Фурмацем, расхваливал Моо так, что сам иногда с трудом подавлял улыбку. И всё лишь для того, чтобы через несколько дней закрутить пружину в обратном направлении. А именно, он начал, будучи наедине с Моо, высказываться против Фурмаца, ловко изображая завистника. А когда оставался вдвоём с Фурмацем, выступал против Моо, выражая как бы беспричинную досаду. И однажды вечером в чайной, когда Моо с Фурмацем после бурного танго как раз вернулись к столу, плод окончательно созрел. Поскольку Моо с увлечением шепнула: – Фурмац, я восхищена. И Фурмац самодовольно опустил глаза, а после этого послал Каленовичу острый взгляд, полный мягкого торжества. В тот же вечер Каленович осуществил свою месть. Он впервые попросил Моо не приходить после обеда, поскольку они с Фурмацем должны принимать у себя одного господина. Моо, разумеется, не поверила. Она была убеждена, что дело подошло к решающему повороту, и с победной улыбкой на свежих губах легла пораньше спать. Между тем Каленович, впервые за долгое время оставшись за чёрным кофе с Фурмацем наедине, был необычайно молчалив и бледен. Фурмац, в некотором роде недовольный, спросил, в конце концов, скорее из примитивной вежливости и гораздо в меньшей степени из участия, не приболел ли он. Каленович угрюмо молчал. Фурмац презрительно пожал плечами. И тут Каленович вдруг задрал рукав и показал пальцем на некое красное пятнышко – круглое, с зубчиками. Фурмац ничего не понял: – Ты что, свихнулся? Каленович – с печальной улыбкой: – Нет. Но точно свихнусь. В самом благоприятном случае – лет через двадцать. – Э, да ты и впрямь сумасшедший. – Ничего подобного. Всего лишь больной. – Больно-о-ой? Фурмац, наконец, понял. И побледнел: – Но ведь ты уже несколько недель только с Моо… – с трудом произнёс он. – А я и не сомневаюсь, что получил этот милый подарок именно от неё, – Каленович поник головой. Через несколько секунд поник и Фурмац… На следующий день Фурмац, который до сих пор откладывал это намерение только из-за Моо, уехал, трогательно простившись с Каленовичем, в гости к своим родителям в Цвиккау. Каленович – якобы из обострённой щепетильности – отказался поехать вместе с ним, вынужден был пообещать Фурмацу старательно лечиться, а тот в свою очередь пообещал вернуться уже через четыре недели. Оставшись, наконец, один, Каленович спиртом стёр с лица белый крем, придававший ему бледность, принял горячую ванну, чтобы удалить раскраску на руке, и нанёс визит Моо, тоже в первый раз, потому что она из-за сохранения репутации не любила, чтобы к ней приезжали в отель. – Фурмац сегодня уехал, – сказал он без предисловий. – Что?.. Да быть того не может. – Моо была крайне ошеломлена. – Уехал в Вену. В клинику. – В клинику? – Бедняга! – Каленович опять повесил голову. – Но что произошло?.. Так вдруг, ни с того ни с сего… – Сифилис. Через два дня Моо покинула Ниццу, даже не простившись со своим Кало. Тот, конечно, тоже больше у неё не показался. Он предпочёл присвоить всю обстановку квартиры Фурмаца с целью удачной продажи, а потом загулял по дансингам и барам, предаваясь сладостному чувству самодовольства. La dupe glissée Намываясь, Шуп распевал: – Cousine, cousine, si gentille, si câ line… Время от времени он, по-турецки скрестив на груди руки, кланялся выдающемуся бюсту на женской фотографии, которая болталась перед ним, забрызганная, на стене. После этого он прибёг, наряду с прочим, к полуслепому ручному зеркалу, воодушевлённо улыбаясь и строя гримасы, а в заключение отправился на лестницу, раздосадованный, и не безосновательно. Там с этажа под ним доносился хриплый женский голос: – …уж в этом-то возрасте нужно давать девушкам возможность… Шуп поспешно ретировался: – Кошмар! Угнездившись на своей кушетке, он с наслаждением разместил на языке кусочек пилёного сахара и медленно залил его водой. Эту процедуру он повторял уже в третий раз, когда в комнату, не постучавшись, вошла Ивонна: – Ну, и что же ты поделываешь? Не надо ли тебе чего-нибудь? – Нет, мой ангел. Я завтракаю. Ивонна смеялась так долго, что Шуп смог не торопясь раскрыть её сумочку и удалить оттуда семь сигарет «Гианаклис» и три франка. Ивонна наконец стихла. Но потом снова лопнула, будто изнутри её переполняло смехом. – У тебя никак угрызения совести, – провозвестил Шуп, наблюдательно покусывая губу: – Этот смех, ma chérie, не к добру, если учесть мои необычайные способности. – Шуп, у тебя сегодня время есть? Шуп медленно закрыл глаза, раздумывая. – Эй, ну не делай же так! Шуп смягчился: – Ну, мой ангел? – Обезьяна ты!.. Не придёшь ли ты сегодня в шесть часов в кафе «Фрегат»? – Фре… Где это, я не знаю. Ивонна неистово рванула нечто вроде шторы, висевшее в непосредственной близости к окну. – Да знаешь ты, конечно. Этот притон на Рю дю Бак. – Ça va? – В дверях внезапно возникла Розанетта. Ивонна начала как-то странно напевать. Марсельезу. – А, ты здесь? – Розанетта с невообразимой изысканностью уселась на подобие подиума. Воцарилось опасное молчание. – Chou-ou-crou-ou-oute! – Особое скрещение крика, визга и высокого «до» втащило это слово с улицы и растянуло на всю комнату. Вызванная им счастливая улыбка Шупа слетела, когда он увидел, как Ивонна схватилась за свою сумочку и интенсивно в ней роется. И вот она уже подскочила к Шупу и вырвала у него из пальцев сигарету: – Voilà, «Гианаклис»! Значит, и мои три франка тоже у тебя! А ну давай сюда, ты, обезьяна! Шуп слегка поиграл мускулами, прежде чем медлительно и угрожающе подняться. – Au revoir, Шуп! Я вижу, мне здесь делать нечего! – Розанетта запарусила к двери на своих удачных складках. – Qu’est-ce que tu fais avec cette gougnotte-là? [1] – прицельно воскликнула Ивонна. Розанетта мгновенно затормозила. Её взметнувшиеся складки улеглись. Её хорошенькое личико, несмотря на сложное наслоение красок, побагровело. В течение нескольких секунд все трое таращились на воображаемый центр треугольника, который они образовали собой. Но потом с языка Розанетты сорвалась и покатилась ярость: – Et toi? Qu’est-ce que tu fais au Cafe ́ de la Fregatte? Avec ce Laurent, cette tapette sans le sou, hein? [2] Шуп не успел углядеть, как это произошло, но обе вдруг со стоном бросились друг другу в тесные объятия. Но потом внезапно вскинулись руки, взорвались резкие крики, затрещали по швам платья, полетели клочья волос. Шуп презрительно сдвинул рукав рубашки на запястье: – Пять часов. Перекинув через руку пиджак и взяв шляпу, он незаметно покинул комнату и с улыбкой бесшумно запер её на два оборота. «Уж в этом-то возрасте надо давать девушкам возможность спокойно подраться…» – Месье Лорен? – вежливо спросил Шуп молодого человека, на которого ему указал кельнер. Месье Лорен порывисто закивал, пылко заглянул Шупу в глаза и вскочил. Шуп насилу его успокоил, уверяя, что уже несколько недель не мог набраться храбрости приблизиться к нему, с глубокой серьёзностью положил ладонь на его запястье и как бы невзначай сболтнул, что свою подругу Ивонну он ценит уже не так чтоб уж – с тех пор, как увидел его. – Ивонна? – повторил месье Лорен, смутившись по самый воротник. – А вы что, её знаете? Но фамилия моей подруги Шевиньи, – Шуп намеренно назвал не ту фамилию. – А! У той Ивонны, которую знаю я, фамилия Гробе. – Итак, Ивонна! – Шуп полюбовался расползшейся студенистой физиономией Лорена и быстро сказал: – Гробе? А, об этой я уже слышал. И достаточно много! Ради всего святого, будьте осторожны! Это очень опасная личность! Миндалевидные глаза месье Лорена разъехались: – В самом деле? Для Шупа было плёвым делом выведать то, что он хотел знать. Он узнал, что Ивонна предложила Лорену переодеться дамой, чтобы таким образом легче работать, что она вызвалась подучить его до неотличимости и ловко ввести в дело и что они сошлись на хорошем гонораре. Шуп молча обругал себя за непростительную опрометчивость и уже собрался было переквалифицировать Ивонну в умнейшие и добросердечнейшие кокотки, как вдруг увидел, что у кафе остановилось такси и из него показалась приведённая в полное расстройство, однако очень хорошо знакомая ему шляпа. Ивонна и Розанетта под ручку продефилировали в кафе. Месье Лорен спрятался за ширмой, не забыв перед тем уничтожить свой аперитив «пикон». Шуп вальяжно двинулся к двум новоиспечённым подругам. – Ну что? – с сарказмом усмехнулась Ивонна. – Ревнуешь, что ли? Ну и обезьяна же ты! Такого я от тебя не ожидала! Розанетта по-детски улыбнулась: – Я рассказала Ивонне, что мы задумали со старым Шусселем и что только из-за этого я пришла к вам, Шуп. Шуп поспешно расплылся в улыбке, сочащейся пониманием. Никакого такого старого господина по фамилии Шуссель он не знал. «Ну и стерва эта Рози, но какова пройдоха!» – обрадованно подумал он. – И как же вы выбрались из комнаты? – Розанетта выбросила свою пустую сумочку на улицу, когда мимо как раз проходил один симпатичный мальчик, и тогда он привёл слесаря. – Хорошо, – мислостиво сказал Шуп. – Но впредь, милая Ивонна, будь, пожалуйста, осторожнее, хоть я и очень рад, что ты проявляешь такую предприимчивость… – Что? – недовольно удивилась Ивонна. – Осторожнее? – Да. Поскольку твой Лорен – шпик, – победно заявил Шуп, чтобы не потерять своё преобладание. Ниренроймер и социализм – Пожалуйста, билет второго класса за тридцать марок. Дрезденский кассир в окошечке досадливо наморщил лоб. Поэтому Ниренроймер добавил: – Всё равно куда. Поскольку речь идёт о пари. Речь шла ни о каком не о пари, а о свирепом настроении Ниренроймера, вызванном отсутствием большей суммы. Кассир тотчас лояльно обулыбил это обстоятельство и снизошёл до билета в Бреслау. Ниренроймер, который позапрошлую ночь провёл в ненасытных руках Розы, а прошлую – на бильярдном столе, отдал проводнику свою последнюю марку с поручением вовремя его разбудить и после этого предался сну. В восемь часов вечера он уже прогуливался по главной улице Бреслау, чуть более выспавшийся, но и более проголодавшийся. Прогулялся туда-сюда несколько раз. И ещё раз прошёлся. И постепенно настроение его так испортилось, что он не позаботился даже о самом насущном – о знакомстве с милой дамой, готовой прийти на помощь. Он уже склонялся к тому, чтобы посредством совершенно бессмысленной драки с каким-нибудь старшим гимназистом дать выход лёгкому голодному бешенству, но тут его, по счастью, удержал от этого плакат лисье-рыжей расцветки, чрезмерно освещённый уличным фонарём, у двери в солидное здание, куда непрерывно входили люди. Он с некоторым любопытством прочитал: ДОКЛАД приват-доцента проф. д-ра Элиаса Траумдоттера о неприемлемости применения саботажных средств борьбы. После доклада – свободная дискуссия. Ниренроймер ухмыльнулся, поднял голову и удостоверился, что перед ним – народный дом, прежде чем, заметно оживившись, войти в него. В зале он сел вблизи от подиума за некоей перегородкой и дремал там до тех пор, пока горячие крики одобрения и бурные аплодисменты не известили его об окончании доклада. Он немедленно последовал за докладчиком в комнату референтов, где молодецки подошёл к нему, умеренно поклонился и очень громко заявил: – Я приехал сюда из Дрездена специально ради вашего доклада. Ниренроймер моя фамилия, Я уже восемь лет в движении. Господин профессор уже, наверное, знают меня. Профессор Траумдоттер хоть и не припомнил, но всё равно подтвердил, что уже имел удовольствие, и высказал пожелание услышать Ниренроймера в последующей дискуссии, а потом ещё и увидеть в кафе «Фариг». Всё последующее происходило таким образом: Профессор Траумдоттер дал вовлечь себя в жар полемики вокруг утверждения, что саботаж потому есть особенно неприемлемое средство борьбы, что самому же рабочему потом и приходится в конечном итоге устранять учинённые повреждения. – Но ему за это заплатят! – крикнул один. – Это, может, даже повысит его заработки! – подхватил другой. Профессор Траумдоттер в растерянности схватился за стакан воды. Ниренроймер, немедленно почувствовав столь благоприятную для него неловкость этого момента, вдруг рявкнул в зал: – Господин профессор Траумдоттер совершенно прав. Рабочий, может, и получит более высокий заработок. Но, господа, не забывайте же и о континуитивности иррегулярных элементов внутри соотношения пропорционального распределения. Профессор Траумдоттер с облегчением вздохнул, подхватил эти спасительно брошенные ему слова и тут же снова всплыл на поверхность. Вследствие этого он приветствовал затем Ниренроймера в кафе почти восторженно. И тот не растерялся, заказал себе ужин и порцию чая и с вновь обретённой таким образом полнотой предприимчивости направил внимание профессора Траумдоттера, с одной стороны, на соотношение пропорционального распределения, но, с другой стороны, выразил желание быть представленным одному уже давно примеченному им господину с дочерью. Само собой разумеется, профессор Траумдоттер почёл это за честь, равно как и господин Карл Шмальцбергер, оптовый торговец деликатесами, и его очень белокурая дочь Пиппа, которую, вообще-то, как Ниренроймер быстро выяснил, звали Марта, но которая была в таком восторге от Герхарта Гауптмана, что… Ниренроймер поспешил – славословя поэта, которого он выставил ещё бo ́ льшим поборником социализма, чем сам профессор Траумдоттер, – вызвать глубокое расположение фройляйн Пиппы и вскоре достиг отчётливых знаков её симпатии. Поскольку вполне объяснимым образом господин Шмальцбергер взял на себя удовольствие расплатиться по счёту за Ниренроймера, увренность последнего в себе поднялась настолько, что он передал через кельнера профессору Траумдоттеру записку, в которой просил одолжить ему двадцать марок. Таким образом Ниренроймер оказался в состоянии настоять на том, чтобы отвезти господ Шмальцбергеров домой на машине. Это неотвратимо повлекло за собой такой результат, как приглашение на ужин на следующий день. В означенный вечер Ниренроймер окончательно закрепился тем, что в ландшафте, написанном маслом рукой Пиппы, моментально опознал влияние Либермана, однако выразил и убеждённость, что, тем не менее, наличествует и очень сильный собственный почерк. Через три дня семья Шмальцбергеров была окончательно очарована Ниренроймером. Равно как и профессор Траумдоттер, который много раз успешно использовал совет столь перспективного для социалистического движения молодого человека – как в отношении пропорционального распределения, так и для своего находящегося в работе труда «Саботажные средства борьбы и Интернационал». Далее очарованы были: три семьи, дружные со Шмальцбергерами, которым молодое светило Ниренроймер был спешно представлен не без известных нежных намёков на обручение, ожидаемое в обозримом времени; и неотвратимым образом вращающийся вокруг профессора Траумдоттера избранный круг имеющих отношение, а то и имеющих успех экономистов и карьерных социалистов. Через восемь дней, однако, это очарование разом прошло: Ниренроймер исчез. А исчез он в Берлин. Куда прибыл, однако, со сзначительной суммой в 1210 марок, которую однажды утром собрал, умно распределив, со всех, кто принимался в расчёт, то есть с очарованных им бреславских персон, предъявляя им телеграмму, согласно которой пятьсот марок находятся на пути к нему из Дрездена. Эту телеграмму он заказал себе по телефону у той барышни, которая теперь, на Силезском вокзале, повисла у него на шее, а позднее, уже на улице – повисла у него на нервах, поскольку то и дело становилась на ту точку зрения, что он её дурачит. – Разве бы я в таком случае позвал тебя? – Ниренроймер вздохнул о том, что никак не дают человеку спокойно вести беспорядочную жизнь. – Ну, а что ж не позвать, ведь ты уже управился в Бреслау. – Правильно. Там я управился. – Кроме того, из Дрездена ты уехал всего две недели назад, а не три. – Лидия, я прошу тебя об одном: иди не по моему следу, а следуй влечению своего сердца. – Если ты думаешь, что опять поймаешь меня на такую наживку, то тебя ждёт разочарование. – Тогда почему же ты не осталась в Дрездене? – Ниренроймеру уже всё было безразлично. – Нири! – Взгляд Лидии неожиданно затуманился. – Всё-таки ты – моя большая слабость. Ты прекрасно это знаешь. Скажи мне только одно, что ты делал в Дрездене те восемь дней? – Строил планы. – Пусть в это верит, кто хочет. – Так захоти! – Нири! – Вот! – Ниренроймер, уже на пределе терпения, показал ей тугой бумажник, в котором всё же – на всякий случай – находилось всего пятьсот марок. – Значит, ты правда был не с Розой? Ниренроймер презрительно молчал. Это частично импонировало Лидии; частично она уговаривала себя, что это – доказательство его верности. И тотчас ей вспомнилось нечто, убедившее её окончательно: – О, ты ведь ночевал однажды у Клюнгера на бильярде. Мне про это Густл рассказывал. О, значит, ты всё-таки был не с Розой! Ниренроймер с трудом заставил себя не выказать никакой мимики и крепко взял Лидию под руку. – Послушай! Ты, наверное, ещё помнишь про тот трюк, который мы с тобой хотели устроить в баре «Кайзер» в Дрездене. Теперь у нас есть для этого задаток. Я думаю, бар «Колибри» на Мотц-штрассе – подходящее для этого местечко. – Ты так считаешь, милый? Ловческое Тарриш зевал во всю задвижку. Манс тихонько поскуливал. Однако его желтоватое балканское лицо вдруг приобрело маслянистый оттенок: – Тарриш, а ведь ты мог бы разок и одолжить мне Анге. Тарриш, давно и хорошо известный демон, презрительно подмигнул: – Одолжить? Эк куда хватил! – Однако тут же хорошая мысль заволокла его старые глаза нежной дымкой: – Хм, однако тут вырисовывается весьма занятная комбинация. – Занятная, говоришь, о благородный? – Возвышенное чувство жизни Манса находило себе выход в постоянной придворной театральности. – Занятная, мой друг, весьма! – Тарриш хитро улыбнулся. – Анге ведь не только падка до мужчин, в ней есть ещё и… Ты не поверишь, но это в ней есть… астральная покорность. – Типа: коленопреклонённая шлюха! – Это ты сказал, друг мой. А уж в этом вопросе – то ясно, то облачно. И они с пылом посовещались и сошлись на ключевом слове «Corriere della Sera». Жизнь снова обрела для них смысл на целый вечер… Анге, чертами наполовину миньон, наполовину еврейка, на следующий вечер сразу принялась изображать загадочность сфинкса, как только Тарриш подсадил к её столику в кофейне черногривого Манса. Манс, которого этим не запугаешь, повёл себя по-балкански. Результат: вся загадочность Анге на глазах улетучивалась и под конец перешла прямо в хихиканье. Поэтому Тарриш перебросил «Vie parisienne», по прочтении которой Анге обычно сердито надувала губки, на соседний столик со словами: – А славный парень этот Манс, а? Бархатный глаз Анге сверкнул на него с укоризной. Тарриш тоном знатока ответил сам себе: – Ещё какой. С этого момента Манс вообще только покачивался да распылял весь свой запас шуток, накопленный в Софии и в Париже, почти слишком очевидно достигая многообещающего. По пути в её квартиру, куда она зазвала их на чай, Анге тоже уже пошатывало между Тарришем и Мансом, но больше в сторону Манса; на лестнице она притормозила, чтобы, украдкой от Тарриша, подставить подножку Мансу, а тот успешно подыграл; а добравшись до своего будуара, быстренько усадила его на узенькую софу и сама уселась рядом, так что Тарриш остался в аутсайдерах. Вскоре лакомились чаем и сладостями и встретили ликованием предложение Тарриша на одну ночь устроить себе брудершафт, а потом без устали репетировали губную часть брудершафта так долго, пока это не стало бросаться в глаза настолько, что было уже всё равно. Тем не менее Анге считала, что должна остановиться, и принялась пылко декламировать собственные сочинения, которые, понятное дело, кончались все упаднически. Это и ещё то обстоятельство, что восторга слушателей она так и не дождалась, всё-таки мешало ей и понуждало определиться с позицией, что, ввиду вожделеющих губ со всех сторон, включая и её собственные, давалось не так-то легко, и астрал не помогал. Манс поэтому отважился на трёхминутный поцелуй с фантастическим захватом; и Тарриш, дождавшись своей очереди и оказавшись в сходном положении, ловко перелил изо рта глоток вина через губы тщетно ужаснувшейся партнёрши. Из-за всех этих чувственных развлечений необходимость выбора однозначной позиции становилась для Анге всё мучительнее. Поэтому для собственного подкрепления она зачитала любовное письмо, которое до Тарриша в своё время не дошло, но теперь было подарено ему, исчирканное влажными взглядами, и, опять не удовлетворившись произведённым эффектом, вытянула шесть раз подряд, зная карточный трюк, червонного туза из одной колоды, всякий раз от ликования в экстазе зарываясь в софу, чтобы продемонстрировать Тарришу астрал. Тарриш счёл момент подходящим и попросил нежным и франтоватым голосом об исполнении одного весьма определённого желания. Анге подставила ухо, скорее всего уже заранее зная, о чём он попросит, выслушала без малейшей мимики – из-за Манса – и из-за этого же отрицательно покачала уже растрёпанной головой. – Даю двадцать франков! – воскликнул Тарриш, не на шутку рассердившись и с незапланированным азартом. Анге, которая в душе наградила Тарриша за такую наглость восхищённым взглядом, всё же не могла так подло поступиться астралом. Она в смятении встала, нетвёрдо держась на ногах, и, будто вырванная из всех параллаксов, снова откинулась на спинку софы. Удивительным образом ей удалось побледнеть. Манс, которому такой великолепный градус поворота был внове, крайне удивился и растерялся, даже, можно сказать, возмутился. Тарриш подмигнул ему для поддержки. Манс, быстро опомнившись, принял это как сигнал к штурму и схватил Анге за грудь. Поскольку Тарриш видел по вялым попыткам Анге отбиться, что эти попытки предпринимались только для виду, в расчёте на него, он вдруг ощутимо проголодался и немедленно отправился на кухню, где, отлично сведущий о том, где что лежит, в течение получаса всё это с удовольствием уписывал… Манс и Анге по его возвращении молча сидели на софе, как в трансе. Тарриш сиял и нахваливал сыр и колбасу. Манс, тоже нуждавшийся в подкреплении, тотчас с поспешностью удалился. Тарриш картинно приблизился. – Ты думаешь, Манс меня любит? – хитро пропела Анге, поглядывая самым непорочным взглядом. – Может быть. Даже наверное, – шепнул Тарриш и бесцеремонно потребовал исполнения своего желания. Анге ангельски отмаливалась. Тарриш, внезапно испугавшись, что ему может не перепасть, начал эксгибиционировать. И с успехом… Когда Манс спустя некоторое время показался в дверях, Тарриш прогудел ему ключевое слово: – «Corriere della Sera»! – «Corriere della Sera»! – отозвался Манс, осклабясь, как Балканы в воскресный день. Анге моментально приняла вид сфинкса, что, ввиду двусторонне состоявшегося, свидетельствовало о самообладании, и пробежала для успокоения, полная смертельного презрения, за четверть часа дивную легенду Эдгара Аллана По «Эврика», в то время как Тарриш и Манс глазами с наслаждением потирали руки. Но Анге ничего не помогло. Внезапно рассвирепев из-за того, что так сильно опозорилась, она разразилась истерическими слезами. Через несколько минут она уже кричала криком. Манс, нервы которого были на грани срыва, без слов улизнул; за ним Тарриш, шепнув рыдающей: – Манс наверняка любит тебя по-настоящему. Китайская чайная чашка, просвистевшая ему вдогонку, разбила себя и красивое зеркало вдребезги… На улице Манс тяжело всхлипывал. Тарриш, встревоженный таким глубоким потрясением, обнял его за плечи: – Ну-ну, возьми себя в руки! Мансу потребовалось некоторое время, чтобы успокоиться настолько, чтоб простонать сквозь льющиеся слёзы: – Она ведь хотела… меня потом… так убедить в своей чистой… любви, что упала… на колени и внезапно начала… молиться Иегове… Дрянь такая! – В точности, как со мной! – Тарриш упёр руки в бока. Манс больше ничего не хотел слышать. У него болела от рыданий диафрагма. Тарриш тихонько поскуливал. Плененье эксцентрической Фанюш состоялось неким Алоизом, фамилия которого была Сърб, но он весьма дальновидно считал своё имя куда более обнадёживающим, чем любой самый смелый псевдоним. Кроме того, Алоиз, нос которого во всю свою славянскую ширину указывал в небо, без сомнения имел чешское происхождение. Однако утомлённая за вечер фокусами, трюками и гримом эксцентрического жанра Фанюш обратила на Алоиза внимание совсем не поэтому, а потому, что произошёл случай, сам по себе не такой уж и необычный. А именно: в вечер премьеры в «Альгамбре» в тот кульминационный момент выступления Фанюш, когда она со щемящим сердце комизмом сладко взывала к публике: «O mon chéri, donne-moi un petit signe!» – в этот поистине роковой момент Алоиз, всего лишь вследствие съеденного незадолго перед тем гуляша с паприкой, чудовищно рыгнул. Последовало короткое замешательство всего зала и вслед затем – оглушительный рёв. Алоиз поднялся довольно и даже почти грациозно со своего места в партере, полученного им на меновом рынке за старую трость, и небрежно поклонился славящей его публике; а Фанюш, восхищённая и благодарная, поклонилась Алоизу. Этот поклон не шёл у него из головы все следующие номера, тем более что его чувства и так уже были отчасти разбужены. Этот поклон так и завис у него перед носом. Он размышлял об этом, тихо вздыхал и совсем тихонько насвистывал в моменты полных надежды рефлексий. Полный любопытства и вместе с тем робости, он ждал по окончании представления у того входа на сцену, которого, как он считал, Фанюш не могла миновать. Когда она, наконец, это сделала, он – то ли из смущения, то ли ассоциативно, то ли опять по-гуляшески, – но второй раз рыгнул. Фанюш, которая его, естественно, узнала по этому звуку, твёрдо и с улыбкой шагнула ему навстречу: – Ты хорошо работаешь, мой друг. Ты мог бы делать это каждый вечер. А я бы тебе всегда оставляла билет. Хочешь? – И при этом она кокетливо подула ему в нос. Алоиз, чья расторопная славянская натура сразу смекнула, что в этом предложении таится не только возможность оставить портняжное ремесло, но, может, даже и сама Фанюш, кивнул так неуклюже, что это воспринималось скорее как пренебрежение, а то и наглость. Фанюш слегка удивилась: – Зовут тебя? – Алоиз. Фанюш странно улыбнулась и немного прикусила свою тяжёлую, с крутым выворотом нижнюю губу. Это имя так и пахну́ло на неё особенным благоуханием – порочным, новым и лукавым. – А твой адрес? Алоиз постеснялся назвать Рю Лепис. – Оставьте билет в кафе, у Роберта. – Есть! – Она жовиально ткнула ему коленкой в живот. – Au revoir, mon cher. Так кончилось начало. А конец начался через три дня. Уже. Ибо ежедневное посещение варьете, нарастающий успех рыгания, жовиальные тычки коленкой и подувания Фанюш и, наконец, прямо-таки безмерный респект, который теперь выказывал по отношению к нему кельнер Роберт, вознесли Алоиза, который был чрезвычайно одарён, но ещё неопытен, единым махом на вершину его дремлющих способностей. Удар по затылку он получил у входа на сцену после представления – от Реала, беспутного поклонника Фанюш. Однако чувство собственного достоинства Алоиза, которое ещё четыре дня назад наверняка бы молчком проглотило этот подзатыльник, за это время сильно возросло. И поэтому случилось нечто совершенно неожиданное: Реал, которого все боялись, получил тяжёлую, настоящую чешскую затрещину. Во время жуткой потасовки, которая тут же завязалась и которую из-за Реала никто не отважился остановить, появилась Фанюш и стала смотреть с приятным волнением; а вскоре и с жадным любопытством; а под конец, когда удары Алоиза стали сыпаться всё неукротимей, – с увлажнившимися глазами и дрожащими пальцами. Силы Реала шли на убыль. Алоиз, давно и с воодушевлением заметивший Фанюш, решил увенчать свою победу ударом, достойным его покровительницы. Он схватил Реала обеими руками, рванул его вверх и швырнул с силой, которую ему придали лишь разгорячённые глаза Фанюш, на стоящую поблизости гору кулис, которая разом проломилась и с грохотом и треском погребла в себе Реала, которого все боялись. Алоиз имел ошеломительный успех. Вокруг хлопали в ладоши, ликующе вопили, пели и кричали. То и дело почтительно произносилось имя Алоиз; из уст Фанюш – с трогательной нежностью, которую Алоиз, однако, резко отверг при попытке его погладить. Тут и проявились его необычайные способности. Фанюш, которая меньше всего была готова к такому повороту, протёрла глаза, будто желая отогнать эту немыслимую галлюцинацию, и потеряла всякое самообладание, и без того глубоко взволнованная зрелищем, которое состоялось перед тем. Она умоляла, упрашивала, заикалась… Алоиз оставался твёрдым, вновь и вновь упрямо отталкивал её от себя и занимался исключительно приведением в порядок своего изрядно пострадавшего костюма. Фанюш, уже не зная, что и делать, и видя, что ужасно опозорена в глазах собравшихся коллег и ротозеев, разъярилась и принялась ругаться на Алоиза неправдоподобным, присущим только её бойкому гароннскому язычку, образом. Алоиз на миг оторопел. Но потом в его широком лице что-то дрогнуло. Он почувствовал свой несказанный триумф и – ударил. Потасовка, которая засим последовала, конечно, в корне отличалась от предыдущей. Алоиз старался ограничиться лишь крепкой обороной. Всякий раз, когда Фанюш удавалось достать его кулаком, она вскрикивала от боли. Когда она, растерзанная, исцарапанная и растрёпанная, в слезах упала на пол, на неё обрушилось издевательское улюлюканье толпы. Это привело Алоиза в чувство и навело на поистине замечательный для новичка выход. Он подхватил Фанюш на руки, вынес на улицу, бросил в такси и повёз её на Рю Лепис. По дороге Фанюш, охваченная смешанным чувством гнева и любопытства, вожделения и ненависти, бездвижно лежала, упрямо зажмурив глаза. Она открыла их, только когда почувствовала, что её положили на кровать, и совсем не удивилась, обнаружив себя при этом в мансарде самого худшего парижского толка. Алоиз мылся, склонясь над кастрюлей, стоящей на ящике; потом он неторопливо проводил себе пробор перед осколком зеркала и время от времени робко и с интересом поглядывал на Фанюш, которая уже потихоньку напевала свой шлягер. Когда она дошла до припева: «O mon chéri, donne-moi un petit signe!», Алоиз мощно рыгнул и рассмеялся от души своим широким славянским смехом. И Фанюш тоже рассмеялась… На следующее утро они завтракали, обслуживаемые уважительно и осведомлённо, в кафе «De la Place Blanche», и когда в уголках их губ уже покачивались сигареты, они ещё раз обсудили то, к чему пришли ночью: что Алоиз должен оставить своё портняжное ремесло – правда, лишь после того, как изготовит для себя небольшой гардероб, затраты на материалы для которого Фанюш брала на себя, – впредь будет играть свою рыгательную роль, теперь уже за кой-какие деньги, пока не подвернётся подходящий случай сделать его комиком или хотя бы статистом в номере… В процессе этой репетиции Фанюш, которой давно надоели все фокусы, трюки и грим, страстно поглядывала в жестоко исцарапанное лицо своего Алоиза, нос которого, во всю славянскую ширь указующий в небо, был украшен кровавым поперечным шрамом. Неторопливо бредя после этого вниз к Рю Фонтень, они то и дело встречали, поскольку двойной матч в «Альгамбре» стал предметом обсуждения во всех монмартрских забегаловках, многочисленные регистрирующие взгляды. Женщины-коллеги ухмылялись, радуясь, что Фанюш попалась, мужчины выражали насмешку подчёркнутой вежливостью, а прочие посторонние потешались неприкрыто. Но Алоиз стал человеком, добившимся положения в обществе. В тот же вечер ему через Роберта передала записочку Ка- нетта Расолла из «Quat’z arts», в которой предлагала ему рандеву и ещё кое-что… А сутки спустя состоялась вторая потасовка между Алоизом и Фанюш, которая втюрилась в него уже по самые уши. Тёмное дело Начиная с того момента, когда ван Бренкен посмотрел ему в глаза, игра у мистера Козика не шла. Но непреодолимое упрямство игрока всё же не позволяло ему остановиться. – Вас ожидают в вестибюле, – солгал ван Бренкен, не раздумывая, из простого любопытства, злорадства и пока ещё неясного интереса. Мистер Козик быстро обернулся, приготовив рот к улыбке. Но когда он узнал те самые, недавние глаза, его брови коротко нахмурились. – Thank you. Тем не менее от игрового стола он отошёл и направился вниз по лестнице. Ван Бренкен последовал за ним, даже не стараясь оставаться незамеченным, увидел, как тот огляделся в вестибюле и, пожав плечами, вошёл в казино-кафе. – Привет, Макс, – кто-то быстро преградил ему путь, подойдя сбоку. – Лотта, неужто ты? – Но тут же он стремительно схватил её за локоть: – Тс-с-с! Меня зовут Адриен ван Бренкен. – Очень приятно. А я Винни Сандерс. – Никак старая добрая Англия, а? – Конечно, да, голландец ты этакий. Ну что, дела твои плохи? Обоим стоило немалых усилий придеживаться выбранных ролей. Через десять минут радость встречи старых товарищей по промыслу улеглась, но уже ссучи́лась нить нового сообщничества: Винни подалась в казино-кафе, прямиком к мистеру Козику. Ван Бренкен, обслуженный мороженщицей-гренадкой, спрятавшись за широкой колонной в толщину человека, с одной стороны, и за газетой «Temps», отличавшейся большим форматом, с другой, зорко и неотрывно глядел сквозь свежепрожжённую сигаретой дыру: Винни и мистер Козик сидели, уже тесно прижавшись друг к другу, и бурно общались. Ибо вскоре из его поля зрения окончательно исчезла одна рука мистера Козика, а под конец и одна рука Винни. Ван Бренкен заказал, уже покровительственнее, чем прежде, коктейль из шерри-бренди, поскольку видел, что Винни лакомится уже четвёртым коктейлем, и был убеждён, что через несколько дней у него будут необходимые деньги, чтобы поставить на кон в игровом зале, а там – прощай, Лугано и Швейцария. Когда те двое через два часа покинули кафе, терпение ван Бренкена было уже во множестве заплат, а когда они, промчавшись с ветерком вдоль озера, скрылись в парк-отеле и Винни, после четырёх часов ожидания, так и не дала о себе знать, терпение разорвалось уже непочинимо. Ван Бренкен, хрюкнув, поднялся со своей деревянной скамьи, отряхнул помявшиеся брюки и поплёлся, бледный, прочь… На другой день Винни объявилась очень поздно, зато сразу же сделала очень таинственный жест, который ван Бренкен, несмотря на многолетний опыт, не сразу смог истолковать. – Аллен… то есть мистер Козик стоит под аркадой. Приставай! – И Винни бурно рассмеялась. Ван Бренкен моментально начал прохаживаться взад-вперёд, восхищённо поглядывать на Винни и так далее, и эту картинку Винни довершала кокетливыми телодвижениями, изящными жестами и покручиванием зонтика. При этом объяснение между ними шло полным ходом: – Этот гад не хочет в Париж. Что ты будешь делать! – Винни была возмущена. – Не хочет? Он должен! Но как всё прошло? Почему ты не дала мне знать? – Я не могла. Перебрала немного, только и всего. Однако что-то в тоне Винни не понравилось ван Бренкену. Он тут же решительно прозондировал: – Ты слишком поздно ушла. Это была ошибка. – Да почему? Ты же знаешь, что не всегда можно улизнуть сразу. Медленно, но верно. Кстати сказать, в двенадцать я уже ушла. – Дело тёмное! – Ван Бренкен ждал вчера до двух часов ночи и знал теперь достаточно. Он сократил переговоры, притворившись, что у него есть новый, совершенно особенный план, который можно быстро осуществить, но не так просто объяснить, и отправил её к мистеру Козику под аркаду: дескать, всё остальное он берёт на себя и она может на него положиться. Ван Бренкен решил послать Винни телеграмму, чтобы подвергнуть её настоящему испытанию. По дороге, однако, он отказался от этой мысли, принял новое решение, отказался и от него и, в конце концов, решил подождать до завтра. Однако на набережной Парадизо с ним вдруг очень серьёзно поздоровался мистер Козик и попросил его, ещё серьёзнее, немного прогуляться с ним. – Excuse me, – начал мистер Козик после некоторого молчания. – Я ещё не поблагодарить вас фор ваша любезность то вчера. Но вы понимэйт, и у вас быть такой странный взгляд. Вы тоже знает Винни. Поэтому я с вами и заговорил. Я сделался знаком с ней в Трювиле прошлое лето. Она была очень мила. Теперь она изменилась. – Он смолк, чтобы дождаться действия этих осторожных слов. Ван Бренкен тотчас принял позу джентльмена: – Если бы я был с вами знаком, я бы, разумеется, не выполнил просьбу Винни передать вам, что она вас ждёт. А так – я не мог отказать в этом женщине, которая была когда-то так мила. – Yes. Я понимаю. Вы правы… Аллен Козик моё имя. Ван Бренкен назвал своё, слегка поклонившись, и тоже остановился. Мистер Козик воспитанно улыбнулся: – Несколько минут назад я отослал Винни. For ever. Теперь я знать, что она меня уже в Трювиле обвела, и здесь она меня опять обвела. Я дал ей 250 франков, а она у меня украла ещё 600. Ну, пусть. Но я сделал ей страх. И она очень плохо говорила обо вас и хотела мне уговорить поехать вместе с она в Милан, потому что вы её донимать… Я не всё знать, что она говорить, но я верить… – Мистер Козик всё ещё улыбался. Ван Бренкен раза в три преувеличил своё удивление и сделал вид, что он, соответственно, ничего не может взять в толк. – Я вам весьма благодарен, мистер Козик, за то, что вы так любезно поставили меня в известность. Я не премину этим воспользоваться и надеюсь, что ещё буду иметь удовольствие. – Thank you. Я буду очень радоваться, если вы меня посетите в гости у меня в отеле. Едва оставшись один, ван Бренкен помчался в пансион Винни: Винни не появлялась там со вчерашнего дня. Ван Бренкен побежал к себе в отель: Винни сидела у него в комнате, не торопясь покуривала и попивала чай. – Ну, наконец-то! Нам надо смываться! Причём немедленно! – Винни поднялась уверенно и важно. Ван Бренкен спокойно сел: – Почему? – Я только что стянула у него четыре синеньких: вот! – Винни помахала в воздухе четырьмя стофранковыми банкнотами. – Ах ты, дрянь! – Ван Бренкен вырвал у неё деньги, влепил ей звонкую затрещину и вышвырнул её из комнаты, выбросив ей вслед её жакет, шляпу и зонтик. Потом прислушался. Винни, у которой всё же хватило ума не кричать, беззвучно постояла в коридоре; потом потихоньку убралась. Ван Бренкен же раздумывал, какой костюм ему выбрать для визита, который он хотел нанести мистеру Козику после обеда, и как он сможет выманить у него деньги, необходимые для того, чтобы поставить на кон. Мег, трублист – Может, вы нигилист? – Пасси хотел добраться до сути. – О боже! – Мег бесконечно презрительно стряхнул пепел со своей сигареты. – Но должно же быть хоть какое-то объяснение вашего состояния? – Ах, всё так запутано… Le grand trouble… Кстати, чем меньше эта муть, тем хуже… Если вам так уж требуется слово, то вон оно, трублист! Вот я кто! – Трублист? – Губы Пасси застыли, слегка раскрывшись. Мег досадливо отмахнулся. Но тут же оба расхохотались. Что-то на них нашло. Засунув руки в карманы брюк, они большими шагами топали по комнате туда и сюда, покуривая и смеясь. Две минуты. Потом снова всё натянулось. Они стали расхаживать медленнее, руки из карманов вынули и, в конце концов, разом остановились. Кончик языка Мега заметался между зубами. Он сам улыбнулся этому, но не перестал. – Ну, выкладывайте. Между нами это – так, заставка, заполнение паузы… – Очень смутно, – довольно прогудел Мег. – Тем лучше для кое-чего мутного, – Пасси было немного не по себе. – Le grand trouble! – А? Каково? К счастью, в дверь позвонили. Но не успел Пасси снова вернуться от двери, как в комнату вбежал невысокий господин, прямиком к Мегу, и замахал у него перед носом неловким кулаком в красной перчатке. Он был настолько взволнован, что поначалу мог лишь фыркать и размахивать руками. Из предосторожности Пасси обнял его ещё до того, как подоспели ручищи Мега, и насильно усадил его на стул. Мег, скрестив руки, привалился к стене. – Мерзавец! Подлюга! – Господин Лапу пыхтел от ярости. – Это ваше сугубо личное мнение, и никто его у вас не отнимет, – Мег нарочито громко прищёлкнул языком. – В чём, собственно, дело? – спросил Пасси примирительным тоном. – А! – Лапу вдруг вырвался из рук Пасси и подскочил со стула. Его круглая головка несколько раз комично дёрнулась. – Ты будешь увидеть, собака! Ты будешь увидеть, мерзавец!.. А, нет… Да, так будет хороше́е! – Лапу, этот мопс в увеличенном масштабе, вихляясь, засеменил к выходу. Пасси с немым вопросом глянул в лицо Мега. Мег, не уклоняясь от этого взгляда, неотрывно сосал сигарету и расплылся в улыбке, когда она слабо затеплилась. – Что за человечек? Мег дружески покашлял: – Я ему сказал однажды: «До тех пор, пока вы не перестанете писать письма вашей маме, вам не удастся с такой непринуждённостью влезать в долги, как это делает Гибси». – Ну, и..? – И теперь этот верблюд пишет открытки и скоро будет под присягой давать в суде показания должника о своём имущественном положении. – И что? – А то, что человек, которого тычут носом в собственное мозговое дерьмо, именно поэтому и будет считать это дерьмо мармеладом. – Кроме шуток, что с Гибси? – К тому же я не раз говорил ему, что любовь – легкомыслие, если не имеешь к ней особых задатков. – Значит, всё-таки Гибси. Он что, её любит? – Метафизически, – Мег мурлыча повалился на кушетку. – Эта восьмидырая картофелина? Прямо в их обоюдный хохот ввалился Лапу. Он волок за руку Гибси, которая с шипеньем извивалась, а в промежутках плевала на его пиджак, но он этого не замечал. При виде Гибси, которая тут же заверещала: «Помогите!», Мег метнулся к запястью Лапу, тут же получил себе в живот тычок его головы, немедленно придавил эту голову свободной рукой вниз так, что она застряла у него между ног, и лёгким выкручиванием освободил руку Гибси, которая молниеносно заставила Лапу пронзительно вскрикнуть. Воспользовавшись стулом, Гибси заскочила на комод и закричала: – Мег, он совсем спятил, этот осёл! Мег в два приёма уложил Лапу навзничь на кушетку, с которой тот, однако, вскочил и, не удержавшись на ногах, загремел на пол к стене. Мег тотчас задвинул угол кушеткой, а сверху водрузил стол, держа его за ножки, так что Лапу оказался зажатым и стенал. – Гибси, полезай на шкаф! – скомандовал Мег. – C’est ça. – Гибси с восторгом подчинилась. Лапу принялся ругаться, брызжа слюной, отбиваться и вообще вести себя по-дурацки. – Пасси, придвинь сюда комод! – проревел Мег, с наслаждением скаля зубы. Пасси сделал это, воодушевлённо пыхтя. И держал стол, покуда Мег пристраивал к нему комод. Проверив прочность баррикады, Мег сел, достал новую сигарету и стал насвистывать «Карманьолу». Пасси и Гибси неуёмно хохотали. Мегу пришлось насвистывать минут пятнадцать, пока из Лапу, наконец, не вышел весь пар, а Гибси, давно уже недовольная своим положением, не соблаговолила замолчать. После нескольких секунд абсолютной тишины Мег вежливо спросил: – Ну, Лапу, так в чём же, собственно, дело? Лапу зарычал. – Только не так громко. Гибси вскрикнула. – Вы, месье там, сзади! – заверещал Лапу из оставшихся сил своих лёгких, обращаясь к Пасси. – Он меня уничтожил в моей семье, он меня свёл с этой воровкой Гибси, он давал мне подлые советы, а потом он меня обругал, и низвёл, и высмеял, и велел этой вороватой Гибси обокрасть меня… J’en ai assez, assez… И сейчас внизу, в кафе она сказала, что у меня нет таланта к мошенству. А Мег говорил, что у меня есть талант. Он уничтожил меня, а Гибси меня обокрала, обманула, о… – Врун! Свинья! C’est rigolo! Ce cochon-là! – метала сверху, со своего шкафа, Гибси. Мег послал ей забавляющийся взгляд, но та под этим взглядом никак не унималась. Тогда он медленно произнёс: – Повара нынче хоть и в почёте, но я придерживаюсь мнения, что если уж человек любит шотландку, которую не так-то просто взять, то у него должно хватать ума не вносить трансцендентность в бизнес, ведь истинное благоденствие великих предприятий может продвигаться только тихой сапой, что не мешало бы усвоить даже лучшим иностранцам, принимая во внимание недостаточную силу их глотки. Мошенничество – это вам не четырёхпроцентные государственные облигации, и кому нужна такая дама, которая не врёт. Толку от неё – что от башмака, который принадлежит совсем не тому, кому он жмёт. Как говорится, внимательней надо следить за эклиптикой центров своих колебаний, прежде чем пускаться в неизвестность в те пределы, чьи трапезы вам могут стать не по зубам в один прекрасный день… Я надеюсь, меня поняли. Странно притихший Лапу вяло кивнул и робко спросил: – Мсье Мег, так что же, у меня правда нет таланта?.. – Вы можете быть на уровне современных требований, только если решитесь, наконец, перестать быть таким простым. – Мег, – печально окликнула Гибси, – ну сколько можно. Сними меня отсюда. Мег не шелохнулся, продолжая говорить: – Не так-то легко – чтоб и скорость была, и чистая совесть. Особенно когда то, на чём едешь, не считаешь своим реквизитом. Пасси, которому стоило всё бóльших усилий изображать из себя внимательного наблюдателя, поднял палец – наверное, чтоб сделать хоть какое-то движение. Мег схватил этот палец, молниеносно вскочив, и прошептал: – Идёмте, выпьем внизу аперитив. – А как же эти… Мег обернулся: – Господа, я попрошу вас подождать, пока мы с господином Пасси не проведём тот разговор, который я уже неоднократно тщетно затевал с вами обоими. Потом мы сделаем работу. Au revoir. За спиной у них разразился нечеловеческий дуэт. – Хорошо, – Мег довольно погладил свою бороду. – Они получили ваш grand trouble, не так ли? – Вот это и есть трублизм! – Но вам-то от него какая польза? – Новичок вы! Да я теперь глаз с Лапу не спущу, после стольких уроков, а после нынешней встряски легче лёгкого ему внушить, что он не просто обыкновенный мошенник, а нечто большее: трублист. Пасси поперхнулся: – А Гибси? – Это совершенно безразлично. Такую берёшь в постель – и всё в блестящем… беспорядке. Чреватое последствиями приключение фройляйн Анны Дело было в воскресенье под навесами в Берлине, когда фройляйн Анна вдруг услышала рядом с собой шёпот: – Я поистине за то, чтобы огуречный салат не применялся для чистки обуви. Привычная ко многому, поскольку её детская кроватка стояла в Веддинге, фройляйн Анна остановилась без малейшего удивления и оглядела наглеца: – Что вам нужно? Будьте любезны, валите отсюда! Руки Гульке, которому работа на огорошивании всегда удавалась успешнее всего, уже беспокойно бегали по швам, будто не зная, за что ухватиться. Затем он с самообладанием сказал: – Моя фамилия Гульке. Фриц Гульке. Я – корабельный цирюльник в компании Ллойда, а во всём прочем я здоров и не вчерашний. – Я тоже не вчерашняя. Но приличная. Поэтому валите-ка отсюда к чёрту! – Дайте мне его адрес. Фройляйн Анна выжала свой набрякший презрением взгляд на плечо Гульке и зашагала ещё энергичнее. Гульке храбро держался рядом, а поскольку он увидел, что его обычные приёмы на сей раз не срабатывают, ему пришлось привлечь более редкое и сильнодействующее средство: – Скажите, а вы знаете Гундельфинка? – С какой стати я должна его знать? – Ну, Гундельфинка? – Нет, не знаю. – Вот и зря. Классный парень. Высокий и влюблён в вас, что весьма прискорбно, видит бог, – бойко врал Гульке. – Это вам Гундельфинк сказал? Ну что же. Но что-то я его не припоминаю… – Ну, такой длинный верзила из мясной лавки в Темпельхофе, никогда не выходит из дома без стоячего воротничка. Классный парень. – А у меня зато манжеты, мать моя. – Тем не менее, в уголках глаз фройляйн Анны и в тонких морщинках уже заиграло чувственное любопытство. Зоркий бдительный взгляд Гульке уловил эту тихую искорку внутренней перемены и моментально раздул её, расширив свой план: – Вчера вечером сижу я себе мирно на своей юмористической части тела, и вдруг является ко мне старая Шюнеман, дама, у которой он на постое, и говорит: «Гульке, ты мне должен заплатить, иначе ему крышка». Гундельфинку то есть. Крышка? – думаю я себе. И: это Гундельфинку-то? – Ах, какое мне дело до вашего Гундельфинка? – Свежие губки фройляйн Анны недовольно скривились. – Есть дело, видит бог, есть. Он хотел немного подкачаться, этот сопляк, с одним продувным типом, и обломался. Ящик-то оказался пустой, полиция не дремала, и теперь он сидит в надёжном месте и поджидает более подходящего экспресса. – В последний раз вам говорю: отстаньте от меня, не то… – Тем не менее до фройляйн Анны что-то, наконец, дошло, и ей стало немного не по себе. – …не то что будет? Спасибо, запятая. Вам что, совсем безразлично, получите ли вы назад от Гундельфинка ваши письма? – Письма? Но я совсем не знаю этого парня. – Полная белая шея фройляйн Анны покраснела пятнами. Она пожала плечами, просвечивающими сквозь блузку. – Ну-ну-ну… А если подумать как следует? Я, кстати, хороший парень и кавалер. Вам достаточно сказать одно слово, моя бесценная фройляйн, и… Быстро нарастающий страх фройляйн Анны сказал это слово, и не только это, а гораздо больше слов, когда они с Гульке сели за стол под навесом номер три. Таким образом Гульке узнал о любовной связи фройляйн Анны с одним приказчиком из торгового дома Титц; как тот обманул её, одолжив у неё денег, а когда она была уже на шестом месяце беременности, бросил её; и что звали его, подлеца, Пауль Бирбаум. Затем Гульке узнал, что её недавним прошлым был элегантный студент с Виттенберг-платц 2/II, который, однако, тоже повёл себя не лучшим образом, подарив ей золотой браслет, который оказался обыкновенной подделкой, и вообще много раз оставил её в дурах, что нанесло её гордости большой урон. Короче, Гульке узнал очень много и потому не раздумывая заплатил за два светлых пива фройляйн Анны. Вечером они ужинали у Ашингера, потом сходили в кино, потом в кафе того же Ашингера и, наконец, пришли в подлестничную комнатку Гульке на Большой Франкфуртской улице. Фройляйн Анна покинула его в четыре часа утра – после того, как почти добровольно отдала ему тридцать марок, что были у неё с собой: чтобы устроить отъезд Гундельфинка и не попытавшись даже робко заикнуться о том, чтобы он проводил её, так сильно она боялась вызвать недовольство Гульке и не получить назад свои письма к Гундельфинку. Она давно уже решила, что Гундельфинк – это и есть тот долговязый парень, который полгода назад несколько недель злоупотреблял её расположением и которого, судя по всему, звали вовсе не Франц Нюлер. Поэтому она, хоть и предпочла бы получить всё по почте, согласилась на рандеву с Гульке в следующее воскресенье в Тиргартене. Следующую за этим приключением неделю Гульке заполнил многочисленными визитами, которые он начинал всегда одними и теми же словами: – Я брат фройляйн Анны Плюшарски, поварихи господина советника юстиции Мандельштуля на Рёкнитцер-штрассе. К субботе он уже получил: от Пауля Бирбаума – пятьдесят марок, под безобидной угрозой устроить скандал в торговом доме Титц; от господина студента юстиции Ганса Тиссена, Виттенберг-платц 2/II, с намёком на заявление в полицию из-за обмана и из-за соблазнения – сто марок; от Франца Нюлера – пощёчину; и от Марии Хуфке, которая поспособствовала устранению последствий Бирбаума, – все её сбережения, сто девяносто марок, при этом он обезопасил себя тем, что сообщил ей, будто его сестра по его настоянию сменила Берлин на более спокойный Эрфурт. На следующий день он появился в Тиргартене в точно назначенное время и одетый с особой тщательностью. Фройляйн Анна уже поджидала его и тотчас, не ответив на его пространное приветствие, потребовала назад свои письма к Гундельфинку. Гульке мимоходом рассказал, что Гундельфинк держит их в чемодане, который стоит в Магдебурге; но он пришлёт их ей через неделю, после того, как отбудет в Гамбурге свой вынужденный простой. Фройляйн Анна улыбалась в высшей степени странно и чертила на песке затейливые круги своим ярко-красным зонтиком от солнца. Гульке, почувствовав себя не вполне уверенно, предложил ей прогуляться по самой оживлённой части Тиргартена. Фройляйн Анна внезапно весело рассмеялась и принялась дико махать в воздухе своим зонтиком. Не успел Гульке этому удивиться, как из-за дерева выскочил Франц Нюлер, бросился на него, схватил его за запястья так крепко, что трость и тонкие перчатки упали на землю, и зашипел: – Вот ты и попался, мошенник! Сейчас же давай сюда деньги! А дело обстояло так: фройляйн Анна случайно встретила Франца Нюлера на улице, тот язвительно поведал ей о её бессовестном братце; и если она ещё раз посмеет клеветать на него знакомым или родственникам, то… Фройляйн Анна, в которой тотчас зародилось определённое подозрение, попросила дать ей описание этого братца и после этого уже больше не сомневалась. Поэтому они договорились поймать Фрица Гульке в воскресенье в Тиргартене. Нюлер, обладающий медвежьей силой, приволок Гульке в его комнату на Большой Франкфуртской улице и забрал у него там шестьдесят марок, мужское пальто и пару ботинок, после чего распрощался, погрозив кулаком. Фройляйн Анна, поджидавшая результата на улице, с улыбкой бросилась ему навстречу. – Этот вор всё растранжирил. Десяток марок да вот вещички – и это всё. – И Нюлер скрылся за ближайшим углом. Фройляйн Анна осталась стоять, обескураженная, ни с чем; она устало привалилась к стене дома и печально смотрела в небо, как вдруг заметила пробегающего мимо неё Гульке. – Подлец! Оборванец! – крикнула она ему вдогонку. Гульке остановился, повернулся и медленно двинулся к ней: – Что вам ещё будет угодно, моя любезнейшая? – Мои тридцать марок, ты, босяк! Гульке тотчас сориентировался и дьявольски ухмыльнулся: – Если ты, дура, хочешь что-то получить от меня, в другой раз подсылай кого-нибудь другого, а не этого хмыря. – Что-о-о? – Фройляйн Анна замахнулась своим зонтиком. Гульке, посмеиваясь, уклонился и пошёл своей дорогой: как-никак, своё реноме он спас. Однако через два дня Мария Хуфке, которой почудилось, что во всей этой истории что-то неладно, появилась на кухне, где фройляйн Анна работала поварихой. Это была картина. Которая завершилась тем, что обе вцепились друг другу в волосы и побили немало посуды, с криками катаясь по полу. На следующий день фройляйн Анне пришлось расстаться со своей работой у советника юстиции Мандельштуля. Скрытый талант Пока портье отеля, повернувшись к нему спиной, лаял в аппарат, Рикан с неясным любопытством пялился на кучу писем, которые только что доставили. Одно, лишь наполовину прикрытое общей кипой, было в таком же конверте, в каких присылал свои письма Жан Форрен, с парижским штемпелем и с адресом, напечатанным на пишущей машинке, из которого на виду было лишь слово «Пирмонт». Нисколько не раздумывая и даже и без особой осторожности Рикан выудил это письмо, сунул его в карман и, судорожно сохраняя вальяжность, вышел из вестибюля. На улице он прочитал: «Мадам Ирен де Груа. Дорогая, не забывай, что ты вправе заставить себя ждать не дольше двух дней. Здесь всё хорошо. Твой М. сидит на софе и терпеливо ждёт. Как только ты объявишься здесь и всё сладится, я заберу малыша. Отправка Б., на которой я, почти как ты и предвидела, теперь настаиваю, будем надеяться, облегчит дело. От Б. и в самом деле никакого толку. У неё, видите ли, вспыльчивость! Жаль времени, которое я зря потратил на то, чтобы выучить её выдержке. Малыша, пожалуйста, немедля прозондируй по моему рецепту. Делай кое-что грамотно, тонко-усложнённо. Мальчик на это падок. Прилагаю копию письма к Б., чтобы ты была в курсе. Не жалей чаевых! Но малышу больше ни сантима даже не показывай! Может, если всё увертикалится, спровоцируй его осрамиться перед Б. Остальное по-прежнему. Мориц». Письмо к Б. гласило: «Моя обожаемая Бьянка, вынужден внезапно уехать. По-другому нельзя. Завтра утром садись на ранний поезд в 4:30 в Женеву, где я буду ждать тебя в 6 часов вечера в кафе «Корона». Твоё присутствие очень важно! Всё остальное на словах. Докажи же мне, наконец, хоть раз, что я могу на тебя положиться. До свидания. Твой Этьен. P. S. Что касается Рикана: он глупец! Но будь всё же осторожна!» Четверть часа спустя Бьянка молча сунула Рикану оригинал этого письма, а сама плюхнулась на кушетку и заревела. Выдержав время, необходимое для чтения, Рикан положил письмо ей на колени. Она заметила это не сразу. Но потом, вскрикнув, разорвала его на клочки и затоптала ногами. Рикан равнодушно гладил, лишь бы что-то делать, её вздрагивающие голые плечи. – Ах, он уехал с Ирен! Je l’emmerde! – Бьянка, которая в волнении всегда переходила на французский, вскочила и, потрясая кулачками под подбородком, принялась бегать взад и вперёд. – Ah, je vais me venger. Он ещё пожалеет об этом! Рикан отвернулся. Развезённая слезами косметика так исказила её лицо, что он не мог не улыбнуться. Но она внезапно дёрнула его и усадила рядом с собой на кушетку: – Может, вы что-то знаете? Рука Рикана чуть было не сунулась в карман. Однако в этот момент Бьянка вдруг ни с того ни с сего понравилась ему. Он наобум соврал: – Да, Ирен не в Париже, она в Лионе. – Я не верю. – Я в этом убеждён. – И он это очень убедительно обосновал. Бьянка пару раз всхлипнула: – Нет, нет, – и поправила свои спутанные волосы так рассеянно, что привела их в ещё больший беспорядок. Рикан в смутной надежде предложил ей телеграфировать Ирен; ответ она получит через три часа, поскольку представление в лионской «Альгамбре» заканчивается только после 11 часов. Бьянка резко взвилась, секунду таращилась на Рикана, полная дикого ликования, и закричала: – Ах, это грандиозно! – И бросилась ему на шею. Рикан дал её безрассудству волю разрастаться в течение получаса, во время которого Бьянка метала во все стороны очень невежливые восклицания – такие, как: – Ah, c’est chouette… cette grue! – Que je suis heureuse… cette brute! – Va donc te ́ le ́ graphier… Je vais me venger quand mê me… И так далее. Тут в дверь постучали. Рикан обрадовался так, что даже задрожал: дверь он и не запирал. Тут же в дверной щели заблондинилась головка Ирен. Не успев оценить ситуацию, она уже стояла посреди комнаты и, уперев руки в бока, язвительно оглядывала то Бьянку, то Рикана. Бьянка немедленно уселась и крикнула с побледневшим от радости лицом: – Рикан, гони её вон! Рикан просиял неземной улыбкой. Ирен улыбнулась ещё нахальнее, вихляясь, подошла к нему и мягко лягнула. Рикан оцепенел от удивления. В узком красивом личике Ирен заострилось желание, когда она шепнула ему: – Я жду вас у себя сейчас же. – Вон! – завопила Бьянка. Рикан незаметно кивнул. После чего презрительно закинул голову назад. Ирен засмеялась хорошо поставленным театральным смехом, издала, в восторге от себя самой, пронзительный звук, раздавшийся почти как крик, эффектно смолкла и пробормотала: – Тем лучше. И вышла из комнаты, виляя бёдрами. – Ах, это грандиозно! – И Бьянка тут же в спешке запрыгала. – Когда ты хочешь уехать? – Рикан поправил свою одежду. – Прямо сегодня, конечно же… Он с ней порвал, Рикан… Ах, это грандиозно! – Я вернусь через два часа. – Хорошо… Она приехала только для того, чтобы выследить меня… cette grue! – Разумеется. Она крепко поцеловала его и подтолкнула к двери: – Прошу тебя, Рикан, всё же вызови Анетту!.. И… всё отрицай. – Ну, это само собой… Ирен пригасила в комнате свет, приветствуя Рикана, и стиснула его локоть двумя пальцами: – Я чрезвычайно удивлена. – Всё это лирика, – Рикан ласкал свой внушительный кадык. – Ах, что вы! Вы делаете глупости! – Завиток на лбу Ирен многообещающе взметнулся. – Свои глупости хотя бы интереснее чужих. Губы Ирен уже увлажнились: – А Жан? Ведь он вам это запретил! – У меня больше нет ни сантима. – А Бьянка? – Давно уже мой кошелёк, как известно, – великолепно соврал он. – Но… – Что-о-о? – …но в настоящий момент ей не на что даже уехать. – Рикан нежно принюхивался в комнате и одновременно почёсывал о камин свои полушария. Ирен озабоченно продефилировала к кровати, села и принялась интенсивно чистить ногти. Рикан, уверенный в победе, продолжал чесаться о камин. – А вы сообразительнее, чем я думала. Послушайте! – И она уже поигрывала его рукой, пощипывая и почёсывая её у основания большого пальца. – Я дам вам четыреста франков. Двести пятьдесят для вас, если на остальные вы отошлёте Бьянку. – Триста пятьдесят для меня и экспресс для Бьянки сегодня же. – Подождёт до завтра… Двести пятьдесят и – меня. – Триста пятьдесят! Вы – это само собой! – Глаза Рикана дико сверкнули, тогда как Ирен пребывала в глубокой озадаченности. Он быстро обхватил её бёдра, приподнял к себе на плечо и, глухо вскрикнувшую, бросил её прямо в кровать… Потом она разыгрывала искренность: – Но теперь-то ты со мной в одной лодке! Рикан с довольным рычанием воспринял это «но» и с согласием укусил её в плечо… Туфельки Бьянки счастливо постукивали по ковру, когда в комнату влетел Рикан. У него было такое взволнованное лицо, что она чуть не сползла с чемодана. – Вот! – Рикан сунул ей в руки письмо Форрена (Морица) к Ирен и мрачно расположился в углу. Когда Бьянка, наконец, подняла окроплённые слезами веки, он деловито сказал: – Дай мне двести франков – и я спроважу Ирен. – Двести?.. – Сейчас же. И Форрен, раскаявшись, вернётся! Само собой разумеется, деньги он получил… Три часа спустя он сел на скорый поезд до Лондона. На следующее утро Ирен получила письмецо такого содержания: «Мадам, я всё знал. Париж своё оттрубил. М. больше не сидит на софе. Вам тут больше ничего не светит. А Бьянка оказалась пригоднее, чем Вы предполагали. На Ваши рецепты я не попадусь. Я постоянно в курсе. Как только это всё увертикалится, я спровоцируюсь… Всего горизонтального. Ваш Рикан. P. S. Только что пришла телеграмма: Форрен арестован в Париже. Как видите, я кавалер». В психическом расстройстве Ирен поехала прямиком в Верону, где у неё был Пьетро. Через три дня сбитый с толку Форрен появился в Пирмонте и до такой степени был удивлён, что, догадавшись о скрытом таланте, ночевал у Бьянки.
О Вальтере Сернере
Вальтер Сернер (Вальтер Эдуард Зеликман) родился в Карлсбаде 15 января 1889 года в еврейской семье. Вскоре после окончания школы в 1909 г. перешёл в католическую веру и взял себе фамилию Сернер. В том же году он начал изучать в Вене юриспруденцию и параллельно публиковал статьи о театре и изобразительном искусстве в «Карлсбадской газете» своего отца. В 1912 г. он переселяется в Берлин и завершает свою учёбу в университете Грайфсвальда. К этому времени он уже регулярно публикуется в берлинском журнале «Die Aktion».
В 1915 г. Сернеру пришлось бежать в Швейцарию, поскольку он незаконно выписал под именем «Д-р В.Сернер» медицинский аттестат дезертировавшему поэту-экспрессионисту Францу Юнгу. В Цюрихе в 1915/16 гг. Сернер издавал журнал «Сириус» и в 1917 г. примкнул к движению Дада. Его манифест «Последняя расхлябанность», «блестящий анализ эпохи законченного нигилизма» (Йорг Древс), вызвал настоящий литературный скандал. 9 апреля 1919 г. Сернер публично зачитывает части из «Последней расхлябанности». Это приводит к возмущению публики на вечере Дада «Non plus ultra» в Цюрихе, и Сернера сгоняют со сцены. Его Манифест стоит в однозначной связи с написанным Тристаном Тцара́ «Манифестом Дада 1918», и кто на кого оказал влияние, теперь уже не установить.
Он странствует между Италией, Парижем, Женевой и Цюрихом и сочиняет свои знаменитые рассказы и истории из жизни жуликов и дам полусвета.
Впервые рассказы «У голубой обезьяны» были опубликованы в 1921 г. с подзаголовком «Тридцать три наглых рассказа», однако в десятитомнике, осуществлённом «Goldmann Verlag» в 1988 г., все истории Сернера из разных книг единообразно названы «уголовными рассказами».
Как пишет сам Сернер в рецензии, опубликованной под именем его друга, художника Христиана Шада: «Все тридцать три – короткие, остроумные, тонкие, новые и подлые. Их герои – изысканные негодяи, высокомерные кокаинисты, развлекающиеся тунеядцы, остроумные сутенёры (кокотки), ловкие садисты, грациозные преступники.
Их сочинитель – в некоторой степени известный, даже пользующийся несколько дурной славой доктор Сернер из Карлсбада в Богемии.
Он постоянно в разъездах. Как и его истории, в которых постоянно кто-то приезжает и опять уезжает, а в промежутках говорит и делает неслыханные вещи.
Писатель, который виртуозное владение языком прячет за раскованной небрежностью и то, что в жизни достойно удивления, испытывает на отстое этой жизни, совсем не обязательно должен быть поэтом, чтобы быть им».
Христиан Шад в течение 12 лет был близким другом Сернера, временами они делили одну квартиру (а может, и женщину), как пишет Лутц Хагештед. Шад создал несколько ранних портретов Сернера, равно как и серию так называемых «шадографий», и присутствовал при том, как возникала часть рассказов Сернера, среди которых и уголовные гротески «У голубой обезьяны».
Чтение этого «Мопассана криминалистики» даётся не так-то просто. Недаром нобелиатка Эльфрида Елинек называет его в числе авторов, оказавших на неё сильное влияние.
По мнению Лутца Хагештеда, «Вальтер Сернер ситуационно выстраивает все свои истории на границе эроса, холодности и преступления. Его тексты кажутся лишёнными иллюзий, они лапидарны, холодны, его персонажи населяют необжитой полумир раннего модерна. Это мелкие жулики и дешёвые шлюхи, неудавшиеся художники и анемичные морфинисты, всегда в поиске надлома или подходящего случая что-нибудь нарушить. Они говорят на непонятном наречии, в котором литературный язык смешивается с арго, с вызывающе звучащим воровским жаргоном, который, с одной стороны, обогащает язык, а с другой – редуцирует его до посыла, до лозунга, пароля, знакового слова. Коммуникация здесь не содержит радости общения, она служит выражению скоропостижных договорённостей, мутным целям – как подать сигнал, стоя на шухере, как смухлевать при сбывании краденого, как шантажировать фраера. Почти невообразимым кажется здесь весёлый разговор, почти невозможно сказать что-нибудь идущее от сердца».
Его роман «Тигрица» появляется в 1925 г. (экранизирован Карин Ховард в 1992 г.) и вызывает небольшой скандал из-за своего сексуально-агрессивного языка. Только рецензия Альфреда Дёблина спасает книгу от участи жертвы цензуры. Его книги время от времени попадают в «Перечень непристойной и бульварной литературы» и распространяются только приватно по почтовой рассылке. После 1933 г. труды Сернера окончательно попадают в этот «Перечень» Государственной палаты письменности.
С 1927 г. Сернер, верный своей максиме: «Лучшая книга – ненаписанная», отдаляется в частную жизнь: «Художественная литература была и остаётся обманом, пусть и возвышенным. Для меня очень важно впервые сказать об этом. Создавать образы людей – значит подделывать их» (из письма к своему издателю Паулю Штегеману, обнаружено в наследии последнего; считается последним текстом Сернера).
С тех пор ходили слухи: якобы Сернер окончательно ушёл в подпольный, преступный мир, с которым он и без того был с незапамятных времён на подозрительно короткой ноге; что якобы он стал международным аферистом и торговцем не то героином, не то девушками. На самом же деле Сернер, как установил исследователь Томас Мильх, женился на своей давней подруге Доротее Херц и обосновался в Праге, где работал учителем языка в гетто.
С 1939 г. он предпринимает несколько попыток эмигрировать в Шанхай.
10 августа 1942 года его вместе с женой депортируют вначале в концлагерь Терезиенштадт, а несколько дней спустя – в неизвестное место, где он, по-видимому, и пал жертвой машины истребления Третьего рейха.
Иллюстрации
1. Х. Шад. Постер журнала В. Сернера “Сириус”. 1915
2. Журнал В. Сернера «Сириус». Цюрих, 1915–1916
3. Страница из «Сириуса» с текстом В. Сернера и рисунком Х. Арпа
4–5. Страницы журнала Т. Тцара «Дада» (№ 4–5. Цюрих, 1919) с «Последней расхлябанностью» и рисунками Х. Арпа
6. Отдельное издание «Последней расхлябанности». Ганновер; Лейпциг; Вена; Цюрих, 1920
7. Сернер в Женеве. 1919. Фотография Х. Шада
8. Вальтер Сернер. 1917
9. Христиан Шад, Александр Архипенко и Вальтер Сернер в мастерской Шада. 1919
10. Сернер в Цюрихе. 1918
11. Плакат Большого Бала Дада, подготовленного Сернером. Женева, 1920