Медведев книга 8. Договор
Гоблин MeXXanik, Каин  Градов

Николай Арсентьевич Медведев только что провёл удачное заседание Совета, но радость от победы омрачилась странной запиской. Незнакомец в сером пальто передал её через рыжего газетчика, и теперь в кармане у князя лежит листок с угрожающе точным знанием о грядущих реформах. Кто следит за ним в собственном городе, и почему этот кто-то решил играть в прятки на людной площади. Морозов, как всегда, рядом — сухой, невозмутимый, способный проверить монету у мальчишки и тут же предложить сжечь письмо. Вместе они пытаются понять, успокоился ли враг или только притаился.

В тот же день в Северск прибыли родители Романа Победовича Губова. Анна Павловна, генерал в юбке, привезла с собой столичные манеры и намерение разобраться с личной жизнью сына. Её муж Побед — тихий, усталый, привыкший держаться в тени. Казалось бы, обычная семейная драма: мать угрожает браком, отец молча заступается, Роман краснеет при упоминании Инги. Но Молчанов, директор фонда Завета, раскрывает страшную тайну. Побед — не человек. В своём мире он был Первым, полубогом, чья сила лишь маскируется под человеческий облик. А Роман, зачатый уже здесь, несёт в крови эту древнюю примесь, хотя самой силы не унаследовал.

Николай Арсентьевич отказывается выгонять Губовых из дома, несмотря на угрозу недоверия со стороны старшего народа. Он видел, как Побед положил руку на плечо Анны Павловны, и как она внезапно зарделась. Он слышал, как Роман признался, что впервые чувствует себя живым. Инга, чувствующая старший народ лучше многих, спокойно приняла гостей и напоила их травяным чаем. Но Молчанов прав в одном: никто не знает, какое разрушительное начало несёт в себе Побед. Кащей питался жадностью, Лихо — несчастьями, а этот тихий семьянин за десятилетия так и не выбрал себе проявление. Николай Арсентьевич решает поговорить с ним за чашкой чая, как подобает Северску. Но в кармане всё ещё лежит записка без подписи, и кто-то в сером пальто уже доказал, что видит сквозь стены Совета.

====================

Глава 1 Загадки

Глава 1 Загадки
Заседание закончилось быстрее, чем я ожидал. Члены совета на удивление легко поддержали все предложенные мной проекты, выразив мнение, что эти меры помогут княжеству развиваться, идти вперед и принесут Северску только благо.
Осипов держался дольше всех.
Мастер-председатель задавал вопросы мягко, вежливо, почти ласково. Он долго сохранял нейтральное выражение лица. Но когда стало ясно, что большинство Совета настроено поддержать проекты, Осипов тоже не стал идти против общего мнения. Только откинулся на спинку кресла, сложил руки и произнёс:
— Что ж, Николай Арсентьевич. Раз Совет видит в этом только пользу для княжества, я не стану препятствовать приятному решению.
Я кивнул.
— Благодарю за разумный подход.
На лице Осипова ничего не изменилось, но взгляд стал чуть холоднее. Кажется, моя благодарность ему не понравилась. Но говорить он ничего не стал. Просто натянуто улыбнулся, давая понять, что ему все по нраву.
Альбина тем временем быстро подвела итог голосования. Осипов при этом смотрел на нее, сузив глаза. Мне показалось, что он даже порывался что-то сказать женщине, но, но в последний момент остановил себя. Только едва заметно скривился и отвернулся.
Когда последняя подпись легла на протокол, я позволил себе откинуться на спинку кресла. Обвел взглядом собравшихся и спокойно произнес:
— На этом заседание объявляется закрытым.
Люди начали подниматься, собирать бумаги, обмениваться короткими фразами. В воздухе витало оживление. Деловой, сдержанное, но живое. А затем я встал из-за стола и первым покинул зал.
— Николай Арсентьевич…
Голос Альбины застал меня уже у дверей. Я остановился, обернулся:
— Слушаю.
— Назавтра назначен прием жителей, — произнесла секретарь и я кивнул:
— Спасибо за напоминание. Совсем вылетело из головы.
— Это моя работа, — улыбнулась секретарь.
Женщина выглядела немного уставшей, однако взгляд ее оставался собранным.
— И вы выполняете её хорошо, — заметил я.
Альбина чуть склонила голову, принимая похвалу. А потом спросила, понищив голос:
— Слышала, что Владимир Васильевич обратился за помощью по поводу своей спины.
— Все так.
— Но на следующие сеансы не явился. Вы бы проследили, Николай Арсеньтевич. Очень вас прошу.
— Простите, но я просто обязан узнать: зачем это вам? — спросил я прямо, догадываясь, что могу за это поплатиться.
Альбина Васильевна неожиданно вспыхнула, щеки ее налились девичьим румянцем. Она закусила губу, а потом гордо вскинула подбородок.
— А почему я не могу просто беспокоиться о человеке? Просто так, по-соседски?
— Так уж и просто? — нее унимался я.
Секретарь нервно повела плечами, потом оглянулась, словно проверяя, нет ли у нашей беседы свидетелей. И лишь затем проговорила:
— Я знаю, что не по вкусу вашему воеводе. Поняла уже, — она на мгновенье нахмурилась. — Но мне хотелось бы знать, что он здоров. Что не страдает от хвори. Можете считать это моей бабской блажью.
— Никогда бы не додумался назвать вас бабой, — я покачал головой.
— Просто вы очень проницательный молодой человек, Николай Арсентьевич.
— Как ваша собачка? — сменил я тему. — Не сбегала больше?
— Она вечно в бегах, — вздохнула женщина и развела руки в стороны. — Мне кажется, что ей нужен хозяин с твердой рукой. А я не умею ее воспитывать как полагается. Балую и тем самым порчу.
Я кивнул и коротко попрощался. А затем вышел из здания Совета. Остановился на крыльце, вдохнув свежий воздух.
Площадь перед зданием жила своей обычной жизнью. У лавки напротив здания Совета, размахивая связкой зелени, спорила с торговцем женщина в тёмном платке. Чуть дальше мальчишка с пузатой сумкой с ремнем через плечо перебегал от одного прохожего к другому, бодро выкрикивая заголовки газеты. Его голос звонко отражался от каменных фасадов, мешался гулом голосов и глухими ударами молотка где-то за торговыми рядами.
— Как всё прошло?
Голос Морозова вырвал меня из раздумий, и я перевел на него взгляд. Воевода стоял у нижней ступени, прислонившись плечом к статуе сидящего на постаменте льва.
— Неплохо, — ответил я, спускаясь к нему. — Лучше, чем я ожидал.
Я потер переносицу. Усталость после заседания дала о себе знать тяжестью в плечах. После часа, проведенного в зале Заседаний я чувствовал себя так, будто полдня таскал мешки с мокрым песком.
— Едем домой, — решил я, и воевода взглянул на меня:
— А как же семейство Губовых?
— Не думаю, что они заблудятся, — ответил я и помассировал пальцами виски, отгоняя накатывающую боль.
Морозов кивнул и направился к припаркованной неподалеку машине. Я пошёл следом, но у самой машины задержался. С площади донёсся знакомый мальчишеский голос:
— Мастер-князь!
Я обернулся.
К нам бежал тот самый газетчик. Невысокий, рыжеватый, с веснушками на носу и огромной сумкой, которая болталась у него на боку и явно мешала двигаться с достоинством. Впрочем, достоинство его сейчас не особенно интересовало. Он добежал до ступеней, резко остановился, едва не поскользнулся на мокром камне и выпрямился, тяжело дыша. Щёки у него раскраснелись, волосы прилипли ко лбу, а глаза горели как у человека, которому поручили дело почти государственной значимости.
— Мастер-князь, — повторил он, уже тише. — Вам просили передать.
С этими словами он протянул мне сложенный пополам листок.
Я машинально взял бумагу. Взглянул на мальца и уточнил:
— Кто просил?
Мальчишка пожал плечами.
— Не знаю.
Морозов тут же оказался рядом. Так близко, что мальчишка невольно вытянулся.
— Кто велел? — спросил воевода.
Газетчик сглотнул.
— Мужчина. В сером пальто. Я лица не разглядел, его шляпа скрывала. Он заплатил и сказал: «Передашь лично князю». Я передал.
— И куда он пошёл?
— К торговым рядам, — ответил мальчишка и махнул рукой в указанную сторону. —. А потом не знаю.
Морозов посмотрел в сторону рядов. Народу там было достаточно, чтобы исчезнуть без особого труда. Потом снова перевёл взгляд на мальчишку.
— Деньги покажи.
Тот испуганно моргнул.
— Я не украл!
— Деньги, говорю, покажи, — спокойно повторил Морозов. — Не боись, не отберу.
Мальчишка торопливо сунул руку в карман и достал монету. Воевода взял её, повертел между пальцами. Металл тускло блеснул на солнце.
— Настоящая, — пробормотал он, возвращая деньгу газетчику.
— А какая должна быть? — не удержался я.
— В Северске? — Морозов хмыкнул. — Да всякая.
Мальчишка стоял, растерянно переминаясь с ноги на ногу. Я усмехнулся, достал из кармана мелкую купюру и протянул ему.
— За расторопность, — пояснил я и глаза пацана округлились:
— Благодарю, мастер-князь!
Он схватил купюру, поклонился так низко, что сумка хлопнула его по колену, и умчался обратно к лавкам.
Я же посмотрел на сложенный листок, который держал в руках..На внешней стороне не было ни подписи, ни имени.
— Открывать будете? — спросил Морозов.
— А есть вариант не открывать?
Воевода пожал плечами:
— Можно сжечь. Можно отдать мне. Можно бросить в ближайшую урну и сделать вид, что никаких писем не получал. Или порвать.
— Звучит заманчиво.
— Потому я и предлагаю вам разные варианты.
Я покачал головой и развернул лист, на которым ровным красивым почерком было выведено:
«Поздравляю с началом реформ. Это маленький шаг для человека, но очень большой шаг для всего княжества. Спасибо, что не забываете старые проекты».
Я нахмурил брови и покосился в сторону здания совета. Серый фасад выглядел всё так же спокойно. Окна отражали небо, каменные львы неподвижно сидели у входа зорко следя за площадью, словно охраняя здание.
— Что там? — уточнил воевода.
— Кто-то уже знает о начале предстоящих реформ, — ответил я.
Я передал ему листок. Воевода пробежал глазами несколько строк, и лицо его стало будто каменным.
— Красиво пишет, — произнёс он наконец. Сложил бумагу по прежним сгибам и вернул мне.
— Звучит так, будто автор знает, кому принадлежали проекты, — задумчиво произнес я.
— Здесь сложно что-то скрыть, — пожал плечами Морозов и оглянулся в сторону торговых рядов, где торговцы выкладывали товар, женщины выбирали зелень, а мальчишка-газетчик уже успел раствориться в толпе.
— Найти этого человека в сером пальто уже не получится? — спросил я.
— Сейчас? Нет. Если он не круглый дурак, то давно снял пальто, шляпу и стоит где-нибудь рядом, покупает редьку.
— Редьку? — удивленно переспросил я.
— А что? Полезный овощ. И подозрений не вызывает.
Я поморщился. Голова всё ещё ныла после заседания. Очень хотелось сесть в машину, уехать домой, выпить горячего чая и минут десять посидеть в тишине.
— Может быть, это кто-то из людей старого князя? — предположил я.
— Как знаать, — не стал спорить воевода. — Старый князь многим помогал, многих держал при деле и не всегда афишировал, с кем говорил. У него были люди, которые предпочитали оставаться в тени.
— Доверенные?
— Скорее полезные. Это не одно и то же. Ну? Едем домой?
Я устало выдохнул и кивнул:
— Да. Хватит на сегодня загадок.
Сел в машину. Морозов устроился за рулём, захлопнул дверцу и завёл двигатель. И авто тронулась с места. Мы выехали с площади, оставляя позади здание Совета, рыжего газетчика, торговые ряды и утреннюю суету. В кармане у меня лежала записка без подписи. А на коленях устроились папки с утверждёнными проектами. Но сейчас они словно отошли на второй план. Я невольно всматривался в прохожих, словно пытаясь найти среди них незнакомца. Но уж очень многие сегодня ходили в серых пальто и шляпах. Северск, как назло, сегодня был полон людей, которые могли бы передать записку и исчезнуть.
— Да что сегодня, сговорились все? — невольно вырвалось у меня.
Воевода покосился на меня, но промолчал.
На углу рабочие поправляли вывеску сапожной мастерской. Над крышами поднимался лёгкий дымок, пахло хлебом, сырой древесиной и утренней пылью, которую солнце уже начинало вытягивать из мостовой.
Я смотрел на горожан, и с каждой минутой понимал, что искать незнакомца — занятие не просто бесполезное, а откровенно глупое. В описанной одежду сегодня ходила добрая половина города. Вторая половина, кажется, собиралась присоединиться к первой ближе к обеду.
— Перестаньте высматривать, — не отрывая взгляда от дороги, произнёс Морозов.
— Я этого и не делаю, — попытался было оправдаться я и осекся, понимая, что это звучит глупо.
— У вас лицо такое, будто вы сейчас собрались допрашивать каждого второго прохожего, — ответил воевода и я усмехнулся:
— Только каждого третьего.
Но воевода был прав, и я бросил свое бесполезное занятие. Откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. И всё равно записка во внутреннем кармане казалась тяжёлой, словно была не листком бумаги, а маленьким камнем.
Я даже поймал себя на том, что время от времени машинально касаюсь пальцами груди, проверяя, на месте ли она. Будто за эти несколько минут бумага могла сама исчезнуть, раствориться или, что куда хуже, оказаться чужой шуткой, которую потом невозможно будет объяснить самому себе.
Морозов заметил и это. Разумеется.
— Не мните, — сказал он.
— Что?
— Записку, — пояснил воевода. — Вы её скоро до дыр протрёте.
Я убрал руку и нахмурился.
— Вы следите за дорогой или за мной?
— За дорогой, за вами, за прохожими и за тем рыжим котом у лавки, который только что посмотрел на нас с явным неодобрением.
— Кот?
— У котов в Северске тоже могут быть связи, — невозмутимо заявил Морозов. Я покосился на него, пытаясь понять, шутит он или нет, но так и не смог. У воеводы было очень уж серьезное выражение лица. А потом я вдруг вспомнил питомца Альбины, и решил, что Владимир Васильевич вполне может быть прав.
— Вы записались на прием к массажисту? — утончил я.
— Как раз сегодня собирался, — не моргнув глазом, соврал воевода.
То, что он лукавил, я понял каким-то шестым чувством. Но решил не ловить воеводу на лжи. А просто важно протянул:
— Вы сильный человек. Я бы не решился на второй сеанс. И на третий и подавно.
— Это почему? — насторожился мужчина.
— Потому что я не такой сильный как вы, — вздохнул я и прикрыл веки, точно понимая, что Владимир Васильевич попытается поймать мой взгляд в отражении зеркала и понять, что я имею в виду.
— Запишусь, — пробормотал он наконец, и, как мне показалось, на этот раз говорил правду.
Машина свернула с центральной улицы на более тихую дорогу. Здесь город сразу стал другим. Шум площади остался позади, витрины сменились деревянными заборами, низкими домами с резными наличниками и палисадниками, где после дождя тяжело клонились к земле мокрые цветы. У одного крыльца женщина выбивала половик. Удары были мерные, деловитые. Казалось, что с пылью она выбивала из тряпки все вчерашние обиды. Чуть дальше старик в потёртой фуражке чинил калитку и проводил нашу машину внимательным взглядом.
И, разумеется, на нём тоже было серое пальто. Я вновь закрыл глаза.
— Вот теперь точно сговорились.
— Кто?
— Все. Весь город. Серые пальто, шляпы, загадочные записки…
— Северск просто любит удобную одежду, — невозмутимо отозвался Морозов. — Пальто тёплое, цвет немаркий. А шляпа от дождя спасает.
Я приоткрыл один глаз.
— Вы это говорите мне? После того как сами проверяли монету у газетчика?
— Монету проверить — дело разумное. А подозревать весь город уже попахивает паранойей.
— Значит, я просто нервный.
Воевода вывернул руль, и в тот же момент резко сбавил скорость:
— Глядите-ка, — произнес он и указал в сторону тротуара. И я повернул голову. В голове мелькнула было мысль, что воевода нашел нужного нам человека в пальто, но все оказалось проще и вместе с тем сложнее.
У газетного киоска стоял Роман Победович Губов. Директор заповедника был один. Он просто стоял и держал в руках свежий номер «Северского вестника», но явно не собирался его читать. Просто смотрел куда-то перед собой, хмурый, задумчивый и какой-то непривычно взрослый.
— Разве они не собирались смотреть город все вместе? — спросил я.
— Собирались, — ответил Морозов. — Это и тревожит.
Он остановил машину у края дороги.
Губов заметил нас не сразу. А когда всё же поднял глаза и узнал автомобиль, на его лице мелькнуло странное выражение. Облегчение, смешанное с тревогой.
И заметив это выражение, я тихо выдохнул. День определённо не собирался становиться проще.

----------

Глава 2 Семья

Глава 2 Семья
— Вы не заблудились? — осведомился я у столичного гостя, когда мы с Морозовым подошли к Губову.
На лавке рядом лежал промасленный бумажный пакет с пирожками, а возле ноги Романа вертелась наглая рыжая кошка, явно рассчитывающая на доброту недотепы.
— Считаете меня совсем ни на что не годным? — тут же уточнил Победович.
Парень тут же сложил газету. Взгляд у него сделался обиженным, но скорее для порядка. Настоящей злости в нём не было.
— Вы недавно пережили травму, — возразил Морозов. — И мы беспокоимся. Не хотелось бы, чтобы с вами произошла неприятность.
— Матушка говорит так же.
Последнюю фразу Роман произнёс, скривившись. Будто речь шла о стихийном бедствии.
— К слову о матушке? — вернул я разговор в нужное русло. — Куда запропастились ваши родители?
Роман посмотрел на меня с мрачным видом, словно вопрос этот причинил ему почти физическую боль.
— Они отправились знакомиться с Ингой, — сообщил Губов и бросил на меня недовольный взгляд.
Я невольно кашлянул, скрывая улыбку. Морозов же и вовсе отвернулся, делая вид, что крайне заинтересован вывеской рыбной лавки напротив. Кошка запрыгнула на лавку и бесцеремонно сунула морду в пакет. Видимо, хвостатаяпоняла, что угощение больше никого не интересует.
— Всё настолько плохо? — осторожно уточнил я.
— Вы не понимаете масштабов проблемы, — обречённо вздохнул Роман Победович. — Матушка заявила, что раз уж я намерен связать свою судьбу с Северском, то она обязана лично убедиться, что местные женщины хотя бы не едят людей на завтрак.
— А Инга? — поинтересовался Морозов. — Она знает, что к ней идут знакомиться?
— Теперь уже наверняка, — буркнул парень. — Потому что матушка не умеет быть деликатной.
— Мы в этом успели убедиться, — вынужден был согласиться я. — И где именно происходит знакомство?
— В доме Инги, — сообщил Роман с трагичным вздохом. — Меня отправили за газетой и выпечкой к чаю…
Он махнул рукой в сторону лавки, и кошка кинулась прочь, унося один из румяных пирожков.
— Они просто вас сбагрили, — предположил воевода. — А девушку надо спасать, между прочим. Показывайте дорогу.
Мы двинулись по улице, и Роман пошёл рядом с нами, всё ещё хмурясь. Утро в Северске выдалось прохладным после ночного дождя. Мостовая блестела влагой, с крыш лениво капало, а из распахнутых окон тянуло ароматом выпечки и свежезаваренного чая. Где-то впереди гремела телега, ругался торговец рыбой.
— Между прочим, — продолжил Губов после паузы, — отец пытался меня защитить.
— Неужто? — с интересом уточнил Морозов.
— Он сказал матушке, что нельзя вот так сразу нападать на девушку.
— Разумная мысль.
— Тогда мама заявила, что не нападает, а защищает близкого человека.
— А ваш батюшка? — спросил я.
— Вынужден был согласиться с этим.
Воевода хрюкнул себе под нос и поспешно закашлялся, скрывая смешок.
— Не смейтесь, — обиженно попросил Роман. — Вы просто не представляете, на что способна моя матушка.
— Начинаю представлять, — признался я.
Парень вздохнул и зачем-то поправил воротник.
— Матушка наверняка уже выяснила, где Инга училась, чем болела в детстве, умеет ли готовить, какие у неё взгляды на семейную жизнь и не замечена ли её прабабка в подозрительных знакомствах.
— Основательный подход, — заметил Морозов.
— Это допрос, Владимир Васильевич. Моя родительница по-другому не умеет.
— Не драматизируйте. Вот если бы она привела нотариуса, тогда стоило бы волноваться.
Роман резко остановился и во все глаза уставился на воеводу.
— Думаете, она могла?
Мы с Владимиров Васильевичем переглянулись.
— Лучше пойдём быстрее, — предложил я. — На всякий случай.
Губов шумно выдохнул и ускорил шаг.
— Знаете, Николай Арсентьевич, — сказал он после короткой паузы, — в детстве я был уверен, что родители существуют исключительно для того, чтобы усложнять человеку жизнь.
— А теперь?
— Теперь понимаю, что они хотят нам добра. Но представляют его по-своему и не готовы к тому, что наши мнения относительно этого самого добра могут расходиться.
Он произнёс это неожиданно спокойно. И я вдруг подумал, что за всей его суетливостью, странными идеями и напыщенностью скрывается человек куда более наблюдательный, чем хочет казаться.
Роман вдруг замедлил шаг и посмотрел на нас так, словно надеялся, что мы внезапно вспомним о срочных делах и дадим ему возможность героически сбежать через ближайший забор.
— Даже не думайте, — предупредил я.
— Я ничего не сказал.
— У вас выражение лица слишком говорящее, — заметил Морозов.
Роман тяжело вздохнул, прижал к груди пакет с пирожками, будто тот мог послужить защитой, и обречённо направился к калитке.
— Если уже сегодня начнут обсуждать мою свадьбу, — пробормотал он, — знайте: я был хорошим человеком. Просто недостаточно быстрым. Но если подумать, то это вы виновны в этой ситуации.
Роман Победович произнёс последнюю фразу с таким видом, будто долго собирался с духом и только сейчас решился, наконец, назвать истинного виновника семейной катастрофы. При этом смотрел он на меня, с укором.
— О как, — усмехнулся воевода и толкнул меня локтем в бок. — Видать, это вы, княже, секретарю Губовскому сообщили о том, что их отпрыск решил остаться в Северске. И в день приезда родителей через окошко вытолкнули нашего Романа Победовича тоже вы.
Я лишь пожал плечами, словно давая понять, что готов покаяться в каждом грехе.
Директор заповедника насупился. Видно было, что он собирается возразить, причём обстоятельно и с чувством. Он даже набрал в грудь воздух, но потом шумно выпустил его обратно, так и не сказав ничего. Видимо, сам понял, что действительно слишком драматизирует. Или просто вспомнил матушку и решил поберечь силы.
Потом Роман тряхнул головой, будто отгоняя раздражение, и после короткой паузы заговорил уже примиряющим тоном:
— Мне стоило повести себя иначе. Тем более зная нрав моей матушки. И отца.
Последнее слово Роман произнёс с какой-то странной теплотой.
— Он у вас на редкость покладистый, — заметил я, старательно подбирая деликатное слово.
На самом деле мне на ум пришло совсем другое определение. Но воспитание и инстинкт самосохранения всё же удержали меня от излишней откровенности.
Роман посмотрел на меня с таким видом, будто прекрасно понял, какое именно слово я не произнёс.
— Покладистый, — повторил он и неожиданно усмехнулся. — Но отец у меня не такой уж тихий, как может показаться, — продолжил Победович спустя паузу. — Просто он умеет вовремя молчать. А это, знаете ли, особый талант.
— Особенно в браке, — невозмутимо вставил Морозов.
Роман кивнул с неожиданной серьёзностью.
— Именно. Когда отец молчит, матушка обычно считает, что он согласен. А потом внезапно оказывается, что уже все решил и сделал. Причём так аккуратно, что никто даже не заметил, как это произошло.
— Неожиданно, — признался я.
— В детстве я куда больше боялся, когда отец начинал говорить тихо. Матушка хотя бы сразу даёт понять, что грядёт буря. А батюшка просто снимал очки и тихо спрашивал: «Роман, ты уверен, что хочешь продолжить этот разговор?» После такого вопроса я понимал, что вовсе не хочу.
Морозов хмыкнул себе под нос.
— Уважаю.
— Я тоже уважаю, — признался Победович и продолжил. — Когда отец не в духе, то маменька враз теряет свою суровость. Про таких говорят: «В тихом омуте черти водятся». Но обычно он очень терпелив и спокоен. И за меня заступается, чтобы мама не заругала…
Директор заповедника осёкся на полуслове, явно решив, что сказал лишнего. На мгновение он даже смутился, что совершенно не вязалось с образом директора заповедника и будущего покорителя северских медведиков. Парень потёр переносицу и отвёл взгляд, будто надеялся, что мы с Морозовым великодушно забудем последние несколько фраз.
Но забывать их никто не собирался. Потому как сказаны они были слишком уж искренне.
— Сейчас он на моей стороне, — продолжил Роман уже тише. — Кажется. А потому маменька не велела слугам сгрести меня в охапку и засунуть в багажник машины.
— Бросьте, — отмахнулся я со смешком. — Никто бы не стал…
В этот момент Роман взглянул на меня с такой серьезностью, что моё шутливое настроение враз увяло. Он даже шаг замедлил и взглянул прямо, спокойно и очень выразительно. Так, обычно, смотрят люди, которым довелось пережить нечто настолько нелепое, что окружающие поначалу принимают это за преувеличение.
— В багажник? — уточнил я уже тише.
— Именно, — кивнул парень.
Сказано это было без трагизма. Даже без особой обиды. Скорее с философским смирением человека, который давно понял: некоторые семейные методы воспитания проще принять как данность, чем пытаться бороться с ними.
Морозов рядом негромко кашлянул в кулак и отвернулся, явно пряча усмешку.
— Скажу я вам, господа, что я порой и впрямь вёл себя скверно, — признал Роман искренне. — Полагаю, что вы понимаете, о чём я, Николай Арсентьевич.
Я вынужденно кивнул. Было очевидно, что Губов наслышан о моём прошлом, где я попадал в громкие истории.
— Но вот только родные не допускали дурных новостей в прессу, — продолжил Роман. — Они старательно хранили репутацию семьи.
Я вновь кивнул.
— Матушка всегда говорила, что репутация создаётся поколениями, а разрушается за один вечер, — неожиданно произнёс Роман. — В детстве мне казалось, что это ужасно несправедливо.
— А теперь? — спросил я.
Губов усмехнулся уголком рта.
— Понимаю, что она права. Но жить от этого легче не стало.
— Зато вы хотя бы честно признаёте, что были не подарком, — заметил Морозов.
— О, я и сейчас не подарок, — вздохнул Победович. — Просто раньше у меня было больше энергии и меньше здравого смысла.
— Опасное сочетание, — одобрил воевода.
— Вы даже не представляете насколько, — мрачно заверил его Роман. — В один особенно неудачный год батюшка сказал, что я либо остепенюсь, либо меня придётся привязывать к яблоне в саду.
Роман вздохнул и пригладил волосы.
— Вот только знаете, что странно? — произнёс он задумчиво. — Несмотря на всё это… я всё равно рад, что они приехали.
Я посмотрел на него внимательнее.
— Даже с угрозой оказаться в багажнике?
— Даже с этим, — серьёзно кивнул Победович. — Потому что если бы им было всё равно, они бы просто остались в столице и прислали длинное письмо о моём безрассудстве.
— А вместо этого приехали лично, — заметил я.
— Да. Это куда ценнее, — честно признался Роман. — И страшнее.
Морозов не выдержал и рассмеялся уже в голос.
Сам Губов тоже фыркнул, качнул головой и вдруг стал выглядеть моложе. Не директором, не столичным чиновником, не человеком, пытающимся построить новую жизнь вдали от семьи, а просто сыном, который ворчит на родителей, но всё равно ждёт их одобрения.
И, признаться, в этот момент он показался мне куда понятнее и ближе, чем прежде.
— Хотя, справедливости ради, моя фамилия не такая громкая, как у вас, — заключил Роман почти сочувствующе. — Никогда бы не подумал, что скажу такое, но сдаётся мне, что простым людям живётся куда легче.
Он произнёс это с таким видом, будто только что сделал важное философское открытие и теперь сам не знает, радоваться ему или начинать опасаться за собственный рассудок.
— Ну конечно, — скептически хмыкнул Морозов. — Вы уж в крайности не бросайтесь. Есть такая поговорка: «трава зеленее у соседа в саду».
— И что это значит? — оживился Победович.
Он даже шаг замедлил и посмотрел на Морозова с живым интересом. Глаза блеснули, лицо вытянулось в ожидании ответа, а рука машинально потянулась к карману пиджака.
— Что сытый голодного не разумеет, — словно это всё объясняло, бросил воевода.
Сказал и даже не смутился того, что только что смешал две совершенно разные поговорки в одну.
— Вы столько фольклора знаете, — искренне восхитился Губов. — Я вот подумываю создать сборник…
Владимир Васильевич вздрогнул.
Это было почти незаметное движение, но я всё же успел увидеть, как дёрнулась его рука, словно воевода собирался осенить себя охранным знаком. Он вовремя остановился, медленно опустил ладонь и подозрительно сощурился.
— У вас новая идея, как реализоваться в Северске?
Спросил он это с такой осторожностью, будто Роман только что признался в намерении открыть в городе кружок по изучению брачных привычек водяного.
— Из ваших уст это звучит немного грубо, — смутился Победович и опять коснулся кармана пиджака.
Жест был быстрым, почти нервным. Я подозревал, что именно там лежит тот самый небольшой блокнот, с которым Губов не расставался. Потрёпанная книжечка с кожаной обложкой уже успела стать почти частью его самого. Оставалось лишь догадываться, что было написано на её страницах.
— Вы только не подумайте ничего дурного, — поспешил добавить Роман. — Я не собираюсь никого высмеивать. Напротив. Мне кажется, местные поговорки многое говорят о людях.
— Особенно когда их путают между собой, — невозмутимо заметил я.
Морозов бросил на меня тяжёлый взгляд.
— Я их не путал.
— Конечно нет, — согласился я. — Вы просто создали новую.
— Так даже лучше, — неожиданно оживился Губов. — Живой язык всегда меняется! Это невероятно интересно.
Воевода после этих слов посмотрел на него уже почти с жалостью. Роман меж тем явно воодушевился собственной мыслью.
— Представьте только, — продолжил он, — полноценное собрание северских поговорок, местных выражений, лесных поверий… Это же огромный культурный пласт!
— Это же огромный риск получить по горбу лопатой, — поправил Морозов.
— За что? — искренне изумился Губов.
— За то, что полезете записывать не то, что надо. И туда, куда не следует.
Победович моргнул.
— Но если делать всё уважительно…
— Молодой человек, — перебил его воевода с неожиданной серьёзностью, — в Северске даже с уважением можно нарваться на неприятности. Особенно если начать задавать слишком много вопросов тем, кто веками жил без ваших сборников.
Роман нахмурился, но не обиделся. Мне показалось, что он задумался.
— То есть некоторые вещи лучше не трогать?
— Некоторые вещи сами вас не тронут, если вы проявите благоразумие, — пояснил Морозов.
Я невольно усмехнулся.
— Владимир Васильевич пытается сказать, что местные тайны существуют не потому, что людям нечем заняться.
— Именно, — кивнул воевода.
Победович после этих слов крепче прижал ладонь к карману с блокнотом.
— И всё же… — продолжил он. — Хоть что-то записывать ведь можно?
— Ладно, — великодушно разрешил я. — Только осторожно. И помните, что лопату никто не отменял. Здесь живут простые люди. И они могут обидеться.
— А обиды здесь привыкли не таить, — весело заключил Морозов.
Роман медленно кивнул. На некоторое время повисла тишина. Мы шли рядом, слушая шум просыпающегося города. Потом Губов произнес:
— Всё равно мне здесь нравится.
Сказано это было спокойно и уверенно, словно делился большим открытием.
— Даже после похищения, нервного срыва и угроз лопатой? — уточнил я с усмешкой.
— Это все кажется неважным, — признался он и перехватил пакет с пирожками, чтобы содержимое не вывалилось на дорогу. — Здесь всё настоящее. Люди, жизнь, даже лес этот жуткий. Даже опасности у вас всамделешные. И волки воют реальные, а не спрятанные за оградой зоопарка, как у нас в столице. Мне здесь дышится иначе. И еда кажется вкуснее. И никогда раньше я не ощущал себя таким живым.
Морозов покосился на него и неожиданно усмехнулся.
— Ну всё. Пропал человек.
— Почему? — насторожился Роман.
— Потому что вы начали говорить о Северске как местный. Такого не подделать, знаете ли.
Победович на мгновение растерялся, а потом снова улыбнулся. И в этой улыбке было столько искренней радости, что я невольно подумал: а ведь Северск уже начал понемногу принимать его. Непутевого, шумного, с блокнотом в кармане и нелепыми идеями. Но всё же своего…

----------

Глава 3 Посиделки

Глава 3 Посиделки
Дом Инги был старым, но ухоженным. За невысоким забором виднелся сад с аккуратно разбитыми, красивыми клумбами. А вдоль дорожки росли кустики мяты, мелиссы и ещё каких-то растений, названия которых я не знал, но готов был поверить, что каждое из них имеет свое значение у старшего народа.
Роман Победович тяжело вздохнул и открыл калитку, предлагая нам войти. Я кивнул, сделал шаг и невольно замер, не решаясь пересечь границу сада. В голове тут же нарисовалась картина, как строгая и прямая Анна Павловна, сидит за столом, и мягким голосом выясняет у бедной Инги ее родословную до пятого колена, состояние здоровья, возможность родить семье наследников, и отношение к переезду в столицу. А Инга вяло отвечает гостье, мысленно прикидывая, как можно бежать из собственного дома, не потеряв при этом достоинства и сохранив лицо.
Картина вышла настолько правдоподобной, что мне стало неловко за всех участников сего представления. Особенно за Романа, который, судя по выражению лица, видел ту же самую картину, только куда подробнее и страшнее.
— Надеюсь, мы не опоздали, — пробормотал я.
— Спасти девушку от матушки можно было только до начала разговора, — мрачно сообщил Роман.
— Не драматизируйте, — сказал Морозов. — Пока криков не слышно.
— Это ещё хуже, — вздохнул Губов. — Значит, матушка действует вежливо. Пока. Потом она перейдет в активную фазу.
Я хотел ответить, но в этот момент за домом послышался женский смех, который был таким живым и теплым, что мы, не сговариваясь, замолчали. Потому что смех принадлежал Губовой.
— А вот это странно, — пробормотал Роман Победович. — Очень странно.
Я взглянул на него и заметил, что на его лице отразилась такая искренняя тревога, будто смех матери был для него куда более тревожным признаком, чем её гнев. Видимо, к недовольству матушки парень привык. Его можно было пережить, перетерпеть или пересидеть, спрятавшись в укромном месте. А вот счастливая и явно довольная Анна Павловна была даже для него областью неизведанного.
Мы быстрым шагом направились по дорожке, обходя дом. Вышли на задний двор, в центре которого высилась увитая плющом беседка. В ней уже был накрыт стол, на котором расположились заварочный чайник, чашки, пиала с мёдом, блюдце с нарезанными тонкими ломтиками лимона, и тарелка с какой-то румяной выпечкой. А за столом сидело семейство Губовых и Инга. Отец Романа держал чашку обеими руками и выглядел удивительно умиротворённым. Мужчина, казалось, даже глаза прикрыл от удовольствия. Анна Павловна же сидела напротив Инги и смотрела на девушку с таким выражением, что я даже не сразу поверил глазам.
Губова смотрела на хозяйку дома с восторгом. Не с оценивающей строгостью или осторожным подозрением. И уж тем более не с тем самым выражением столичной дамы, которая вежливо ищет изъян в собеседнице. А именно со сдержанным восторгом. Глаза Анны Павловны светились, губы чуть смягчились, а вся поза утратила привычную военную собранность. Женщина всё ещё держалась прямо, но в этом спокойствии появилась редкая мягкость.
Инга же сидела, чуть склонив голову. На девушке было простое светлое платье и вязаная кофта, рукава которой она закатала до локтя. Волосы были убраны в свободну косу, и несколько прядей выбились у висков, делая её лицо живее и мягче. На столе перед хозяйкой дома стояла чашка. Девушка вовсе не выглядела испуганной или загнанной. Наоборот, на ее губах была теплая улыбка. Анна Павловна же слушала Ингу с искренним интересом. Даже чуть подалась вперёд, положив ладонь на край стола.
Роман Победович остановился так резко, что пакет с пирожками едва не выскользнул у него из рук.
— Что… что здесь происходит? — удивленно глядя на нас, прошептал он.
— Кажется, знакомство прошло как надо, — подсказал я. — А ваша избранница приглянулась матушке.
Губов резко вздрогнул и поспешно замотал головой:
— Так не бывает. Да и вообще…
Он замялся, словно подбирая слова, а затем вздохнул и продолжил:
— Я впервые вижу свою матушку такой… Обычно она относится к окружающим со снисхождением, и это при самом хорошем случае. Если человек ей очень уж симпатичен. А здесь… Здесь явно что-то не то.
— Похоже, Анна Павловна попала под чары Инги, — едва слышно пробормотал я, глядя на открывшуюся перед глазами картину.
— Не думаю, что это чары, — так же тихо ответил воевода, который слышал мои слова. — Мы бы тоже их почуяли. А здесь… простой разговор.
В тоне Морозова послышалось удивление, которое воевода даже не пытался скрывать.
— О чем вы? — не понял Губов.
— О том, что все бывает впервые, — уже громче произнес Морозов. — В том числе и то, что ваша избранница и ваша матушка нашли общий язык.
— То есть всё будет хорошо? — робко уточнил директор заповедника.
— Если только вы сами это не испортите, — ответил воевода.
Роман Победович сразу выпрямился, шагнул в сторону беседки, и под подошвой его ботинка хрустнула сухая веточка. В тишине сада этот звук прозвучал как звон колокола. И разговор в беседке сразу стих.
Анна Павловна повернула голову первой. Увидев сына, она чуть приподняла бровь. Восторг с её лица никуда не исчез, но поверх него легла знакомая материнская строгость.
— Роман, — произнесла она. — Где ты был так долго? И где пирожки к чаю?
Победович замер на дорожке. Лицо его приобрело выражение человека, которого только что вернули из мира фантазий и грез, где все хорошо, а мать добра к сыну, в суровую действительность.
— Пирожки здесь, матушка, — поспешно сказал он и демонстрируя пакет. — Я задержался, потому что на обратной дороге встретил Николая Арсентьевича и Владимира Васильевича…
— Нам нужно было сделать одно очень важное дело в фонде. -пришел я на помощь. — А Роман Победович, как директор Северского заповедника, вызвался нам помочь, ведь так?
Я перевел взгляд на Губова, который непонимающе смотрел на меня.
— Так? — повторил я уже с нажимом.
Роман Победович вздрогнул и кивнул:
— Да, — пробормотал он. — Срочная работа.
Анна Павловна перевела на меня взгляд, в котором читалось и понимание, и благодарность за попытку прикрыть сына, и в то же время лёгкое предупреждение, что она всё равно прекрасно видит истинное положение дел.
— Ну, работа — это святое, — ответила она. — Присоединяйтесь к нашим посиделкам. Инга Сергеевна заваривает превосходный чай.
Она кивнула на хозяйку дома, и Инга улыбнулась.
— В Северске отвар часто помогает найти общий язык.
— Святая правда, — согласилась Губова. И от этой фразы Роман Победович приоткрыл рот и едва не выронил злополучный пакет с уже остывшей выпечкой.
Мы направились к беседке по дорожке, выложенной плоскими камнями, между которыми пробивалась трава.
Роман первым шагнул под свод. Подошёл к столу и осторожно положил гостинец рядом с чайником.
— Один, кажется, украла кошка, — глядя на мать, с виноватым видом сообщил директор заповедника.
— Рыжая? — с улыбкой уточнила Инга.
— Она, — растерянно пробормотал Губов.
— Аглая, — вздохнула девушка.
Отец Романа едва заметно усмехнулся и сделал глоток чая.
— Садитесь, мастера, — предложила хозяйка дома, указывая на свободные места. — Отвар как раз настоялся. Самое то после тяжелого, полного забот утра.
При этой фразе она лукаво прищурилась и посмотрела на меня, словно бы знала о том, что утро и правда выдалось не из легких. И я кивнул:
— Благодарю.
Мы с Морозовым заняли места за столом. Беседка оказалась удивительно уютной. Дощатый пол был чисто вымыт, у перил стояли кресла, на одном из которых лежал скомканный вязаный плед, на перекладинах по потолком сушились небольшие пучки трав, перевязанные бечёвкой. Где-то рядом жужжала пчела, неуверенно кружась над цветами. Она то зависала над раскрытым венчиком, едва касаясь его лапками, то вдруг отлетала в сторону, будто передумав, и принималась описывать в воздухе ленивые, дрожащие круги. Чуть дальше шумел ещё влажный после дождя сад.
Инга разлила чай по чашкам и протянула их нам. Я благодарно кивнул, принимая посуду. Напиток в чашке был светло-янтарным, с тонким зелёным оттенком. От чашки поднимался пар, пахнущий мятой, смородиновым листом, липовым цветом и чем-то горьковатым, лесным. Я сделал глоток и неожиданно почувствовал, как вызванная советом головная боль чуть отступила.
— Хороший чай, — признал я.
— У вас болела голова, — спокойно сказала Инга.
Я поднял на неё взгляд и удивленно уточнил:
— Это так заметно?
Девушка улыбнулась, и в солнечном свете мне показалось, что клыки у нее слегка длинноваты для человека. Впрочем, я прекрасно понимал, что это только мое чутье. А сидевшая рядом Губова видит в сирене очень милую девушку, которая умеет расположить к себе и поддержать беседу.
— Считайте это чутьем, — склонив голову, лукаво ответила она.
Анна Павловна посмотрела на неё почти с восторгом.
— Инга Сергеевна обладает редким умением видеть суть, Николай Арсентьевич, — сочла нужным пояснить она. — Точно подмечать самые мелкие вещи.
Роман Победович расправил плечи так горделиво, будто это он лично научил Ингу видеть эту самую суть и подмечать все. Морозов заметил этот жест и тихо хмыкнул.
— А вы, похоже, уже составили об Инге мнение, — предположил я, глядя на женщину.
Анна Павловна взяла стоявшую на столе чашку и сделала глоток отвара:
— Пока только самое предварительное, — уклончиво ответила она, и от этих слов Роман тут же заметно напрягся.
— И какое? — осторожно уточнил он, глядя на мать.
— Что у тебя наконец-то появился вкус, — вздохнула женщина. — Не знала, что я это скажу, но жизнь здесь и правда пошла тебе на пользу. И ты, наконец, встретил настоящую, живую девушку, которая не чета этим твоим пустым столичным избранницам, к которым ты испытывал интерес, и в которых не было ни грамма ума. И ни грамма фантазии.
Щеки Романа Победовича налились румянцем. Парень открыл было рот, но ничего не сказал. Вместо этого кивнул и сделал глоток отвара.
Инга опустила взгляд на чашку, и мне показалось, что она тоже слегка смутилась. Но держалась она достойно.
— Анна Павловна преувеличивает, — едва слышно произнесла хозяйка дома.
— Моя жена делает это очень редко, — заметил супруг Губовой.
Анна Павловна бросила на мужа короткий взгляд, и он поспешно поправился.
— То есть, почти никогда.
Морозов кашлянул в кулак. Я же сделал вид, что рассматриваю сад. На листьях яблони ещё держались капли недавнего дождя, и когда лёгкий ветер трогал ветви, они срывались вниз и падали в траву почти беззвучно. Пчела лениво кружила над цветами у края дорожки, то подлетая ближе к столу, то снова исчезая среди мяты и мелиссы. И вызванная недавними событиями тревога, начала словно бы понемногу растворяться.
— Вы разбираетесь в травах? — спросил Морозов, чтобы развить беседу. — У вас их много в саду.
— Это просто увлечение. Знаете, некоторые травы после дождя становятся мягче, — проговорила Инга, разламывая пальцами тонкий стебелёк. — Не по свойствам, а скорее по нраву. Полынь, например, лучше брать в сухую погоду. После дождя она будто обижается и от этого теряет резкость. А вот мелисса, наоборот, от влаги раскрывается, лучше передавая аромат и полезные свойства.
— У трав есть нрав? — с интересом уточнил отец Романа.
— У всего есть нрав, — спокойно ответила Инга. — У людей, домов, леса, воды. Травы ничем не хуже.
Анна Павловна слушала её с таким вниманием, что Роман Победович перестал даже пытаться скрывать изумление. Он то смотрел на Ингу, то на мать, и всякий раз на лице его появлялось выражение человека, который наблюдает редкое действо и очень боится его спугнуть.
— В столице травы обычно продают уже сухими, в аптекарских лавках, — сказала Анна Павловна. — В красивых коробочках, с печатями.
— Там от них мало что остаётся, кроме названия, — мягко ответила Инга.
Морозов сидел рядом со мной, держа чашку обеими руками, и смотрел на хозяйку дома с ленивым, но внимательным интересом. Его лицо ничего не выражало, однако я уже достаточно хорошо знал воеводу, чтобы понять: он явно увлечен беседой.
— Вот видите, Роман Победович, — произнёс Морозов, когда Инга ненадолго замолчала, разливая по чашкам свежий чай. — Вы боялись абсолютно зря.
— Возможно, самое страшное просто ещё впереди, — буркнул Губов, быстро смекнув, что воевода его подначивает.
— Роман, — укоризненно произнесла Анна Павловна, и директор заповедника сразу выпрямился.
— Я ничего, матушка. Просто рассуждаю.
— Тебе вредно рассуждать вслух, — заметила Губова. Воевода же довольно усмехнулся и откинулся на спинку кресла. Сделал глоток отвара и произнес:
— Это лучший чай, который я только пробовал.
Инга опустила взгляд и зарделась:
— Скажете тоже, — смущенно пробормотала она. — Просто травы, которые я составляю в правильной последовательности. Вот и все. Никакого секрета.
Она улыбнулась и развела руки.
Анна Павловна взяла с тарелки пирожок, аккуратно разломила его, попробовав, коротко кивнула.
— А еще, здесь на удивление вкусная выпечка. Столичным сетевым лавкам очень до нее далеко. Хотя, казалось, бы, наши заведения имеют отличительные звезды лучших кулинарных критиков.
Она едва заметно улыбнулась. Причём в этот раз улыбка была почти домашней. Я же поймал себя на том, что начинаю расслабляться. Эта веранда, чай, запах трав, влажный сад после дождя, спокойный голос Инги — всё это действительно действовало лучше лекарств. Даже недавнее заседание и таинственный доброжелатель отступили куда-то на край сознания, словно все это было не сегодня, а когда-то давно. Впрочем, идиллия была недолгой. И прервал ее зазвонивший в кармане телефон. Я вынул аппарат, взглянул на экран, на котором высвечивался номер Молчанова. Удивленно поднял бровь:
— Прошу прощения, — сказал я. — Нужно ответить.
Встал из-за стола, вышел из краю веранды и принял вызов.
— У аппарата.
В динамике несколько мгновений шуршало, словно Молчанов прикрывал телефон ладонью или находился не в самом удобном месте для разговора. А затем собеседник произнес:
— Доброе утро, мастер-князь. Поздравляю вас с удачным заседанием совета.
Я усмехнулся, абсолютно не удивившись тому, что директор фонда был уже в курсе событий.
— У вас удивительная скорость получения новостей, — заметил я, отходя чуть дальше, чтобы не мешать разговору за столом.
От беседки доносился негромкий голос Инги и звон чашек. Всё это так резко контрастировало с деловым тоном Молчанова, что я невольно поморщился. Ещё минуту назад мир был устроен странно, но правильно: чай, пирожки, Анна Павловна, неожиданно довольная Ингой. А теперь, судя по звонку, что-то случилось. Потому что директор фонда Завета никогда не звонил просто так.
— В Северске новости расходятся быстро, — спокойно ответил Молчанов. — Тем более, когда речь идёт о проектах, к которым наш фонд будет иметь самое прямое отношение.
Я посмотрел на сад. По мокрой траве лениво прошла рыжая кошка Аглая. В зубах у неё, кажется, был кусок пирожка.
— Но вы звоните не только чтобы меня поздравить?
— Вы все правильно поняли, Николай Арсентьевич, — послышалось в динамике. — Есть разговор, который очень нежелательно вести по телефону.
Я обернулся к столу. Морозов сидел на прежнем месте, но чашку воевода уже поставил на стол. Он смотрел не на меня, а куда-то в сторону сада, будто любуясь мокрыми ветвями. Но по его виду я заметил, что Морозов был напряжен. Скорее всего, он уже понял, что скоро нужно будет выдвигаться по делам.
— Хорошо, скоро буду, — ответил я, и собеседник завершил вызов.
Я ещё пару секунд просто стоял на месте, держа телефон в руке и глядя на потемневший экран.
Ветер прошёл по саду, зашевелил плющ на беседке, стряхивая с него дождевые капли. А где-то в глубине двора Аглая довольно заурчала. Наверное, наслаждаясь украденным пирожком.

----------

Глава 4 Недобрые вести

Глава 4 Недобрые вести
Я убрал телефон в карман и вернулся в беседку.
— Плохие новости? — спросил Морозов, как только я подошел к столу.
— Молчанов хочет встретиться с нами, — ответил я, и воевода кивнул. Одним глотком допил отвар и встал из-за стола:
— Не будем задерживать директора фонда.
— В этот раз помощь моего сына вам не понадобится? — уточнила Анна Павловна, и в голосе женщины послышался сарказм.
Я улыбнулся и покачал головой:
— Пусть лучше проведет время с вами.
— Я провожу вас, — произнесла Инга, поднимаясь с кресла.
Роман Победович тут же поднял голову, и взгляд у него сделался тревожным.
— Я тоже могу… — начал он.
— Ты побудешь с нами, — мягко, но непреклонно прервала его Анна Павловна.
Роман замер с приоткрытым ртом. Видимо, парень хотел возразить, но решил не рисковать. Вместо этого он просто кивнул.
Морозов кашлянул в кулак, пытаясь скрыть усмешку. Я сделал вид, что поправляю рукав.
Старший Губов мягко улыбнулся и пригубил напиток. После чего посмотрел на меня и вдруг показался чуть моложе. На мгновенье его глаза полыхнули лукавством, но почти сразу же стали прежними — спокойными.
— Нам и впрямь не помешает побыть вместе, — миролюбиво заявил он. — Мы очень давно не сидели вот так — по-семейному. Правда, дорогая?
Анна Павловна посмотрела на супруга и неожиданно открыто улыбнулась. Мне подумалось, что мало кому доводилось видеть ее такой домашней. Я вспомнил слова Романа о том, что его батюшка не так прост. И именно сейчас понял, что парень был прав. Побед положил ладонь на плечо жены и слегка его сжал.
— Я так рад, что мы здесь всей семьей, — произнес мужчина. — Пусть и приехали по не самому приятному поводу.
— Главное, что мы вместе, — тихо согласилась с ним Анна Павловна и зарделась, словно юная девица.
Роман Победович рассеянно вздохнул, взял с тарелки печенье и пробормотал:
— Вам давно надо было съездить в отпуск.
— Покой нам только снится, — отмахнулась Губова, а потом мягко отвела ото лба мужа выбившуюся прядь волос. — Но может, мы здесь немного задержимся, чтобы отдохнуть. Если князь не станет возражать против нашего общества.
— Отдыхайте, — тут же позволил я.
Инга улыбнулась уголками губ, но ничего не сказала. Быстро собрала со стола пустые чашки, переставила чайник ближе к Анне Павловне и повернулась к нам:
— Идемте.
Мы вышли из беседки. За спиной снова послышался звон чашек, негромкий голос Губова и осторожный ответ Романа. Кажется, оставаться наедине с родителями ему было все еще непросто. Но, судя по лицу Инги, она считала это полезным. Девушка, не торопясь, шла рядом со мной.
— Роман Победович хороший человек, — вдруг произнесла она и поспешно добавила. — Хоть и пытается скрыть это за маской столичного высокорожденного.
Я посмотрел на неё, и Инга продолжила:
— Только заблудший. Все пытается найти себя в этом мире. Стать полезным.
Я невольно улыбнулся и уточнил:
— А его матушка?
Инга перевела взгляд на дом. На веранде сквозь зелень плюща виднелся силуэт Губовой. Женщина сидела прямо, но уже не казалась такой неприступной, как утром.
— Она любит сына, — сказала Инга. — Просто выражает чувства так, как привыкла.
Морозов тихо фыркнул.
— Очень точное замечание
Хозяйка дома пожала плечами.
— В столице, наверное, иначе нельзя, — просто ответила она.
Я только кивнул:
— Спасибо за чай, — сказал я. — И за… всё остальное.
Инга неожиданно тепло посмотрела на меня.
— Не за что, — просто сказала она. — Возвращайтесь, если будет надобность.
Я открыл калитку и вышел на улицу. Морозов последовал за мной, но Инга задержалась по ту сторону забора, положив ладонь на деревянную створку.
— Передайте Никифору, что я могу дать ему сушёной таволги, если понадобится, — произнесла она, когда мы уже отошли от дома. Я остановился. Обернулся и удивленно уточнил:
— Вы знакомы с Никифором?
Инга чуть улыбнулась:
— Я знаю многих домовых Северска.
Морозов остановился рядом со мной и оглянулся через плечо.
— Обычно, они не любят знакомиться без необходимости, — произнес он.
Инга положила ладонь на калитку, провела пальцами по потемневшему от дождя дереву. Капли на зелёной краске блеснули в солнечном свете, и на мгновение её рука показалась почти прозрачной: тонкой, с чуть позеленевшими от трав пальцами.
— Я умею находить общий язык со многими. И подбирать гостинцы для тех, кто мне нравится.
— Никифор будет доволен, — сказал я.
— Конечно, — улыбнулась Инга. — Он же домовой.
Мы сделали несколько шагов, а затем я вдруг остановился, обернулся. Инга всё ещё стояла на том же месте, светлая на фоне зелени и старого дома. Она подняла руку в коротком прощальном жесте, а затем развернулась и направилась к дому. Зелёная калитка начала отдаляться, а вместе с ней и, мокрые кусты у забора, старый сад, в глубине которого снова мелькнула рыжая Аглая. Кажется, она несла в зубах уже что-то новое. Я решил не задумываться, откуда у неё взялась очередная добыча.
Уют беседки быстро остался позади. Вместе с запахом травяного чая, мягким голосом Инги и на редкость хорошим настроением Анны Павловны.
Мы свернули на узкую улицу, которая тянулась между невысокими домами, утопающими в палисадниках. С крыш лениво капала дождевая вода. На одном из заборов сидели две вороны, которые с интересом наблюдали за нами черными бусинами глаз, склонив головы. Где-то за открытым окном звякнула посуда, женский голос позвал кого-то к трапезе. В другом дворе сердито гавкнула собака.
— Хорошая девушка, — неожиданно произнёс Морозов.
— Анна Павловна с вами согласна, — ответил я.
Воевода усмехнулся:
— Мастер Губова, похоже, уже мысленно нанимает художника, чтобы вписать ее в семейный портрет.
— Вы утрируете, — усмехнулся я.
— Я? — удивился Морозов. — Никогда не занимался такими глупостями. Я, знаете ли, приличный человек.
Он сказал это так серьёзно, что даже старушка, идущая нам навстречу с корзиной, покосилась на него с явным недоверием. Морозов, заметил это и вежливо кивнул. Старушка не ответила, только ускорила шаг. Видимо, жизненный опыт подсказывал ей, что от мужчин с таким выражением лица лучше держаться подальше. Даже если они вежливы и учтивы.
— Вы видели, как эта женщина смотрела на Ингу, мастер-князь? — продолжил воевода, и я кивнул. — Тогда не спорьте с очевидным.
— Главное, чтобы Роман Победович пережил эту встречу, — заметил я.
— Переживёт, — уверенно ответил воевода. — Губов-младший под защитой отца и Инги.
— Считаете, это поможет?
— Само собой, — произнес Морозов. — Она не станет мешать сыну обрести свое счастье.
Дорога обратно показалась куда короче, и вскоре мы подошли к авто. Владимир Васильевич открыл дверь и сел за руль. Я разместился на переднем сиденье. Воевода завел двигатель, и машина выехало на дорогу.
Я откинулся на спинку сиденья и смотрел в окно. С наступлением дня улицы становились оживлённее. Люди шли по своим делам, кто-то нёс корзину, кто-то ругался у ворот, мальчишка гнал обруч по мокрой мостовой. На углу женщина в синем платке торговалась с мясником. Чуть дальше двое рабочих тащили длинную доску. У булочной толпились детишки.
— Интересно, зачем Молчанов хочет встретиться? — задумчиво пробормотал я, ни к кому не обращаясь.
Морозов выехал с узкой улицы на более широкую дорогу, и машина едва заметно подпрыгнула на стыке мостовой, набирая ход. Колёса мягко шуршали по мокрой дороге, разбрызгивая воду из небольших луж.
— Скоро узнаем, — ответил он. Я кивнул, соглашаясь с его словами:
— Ваша правда. — пробормотал я. Откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.
* * *
— Приехали, мастер-князь.
Голос Морозова вырвал меня из полудремы. Я открыл глаза, глядя на ставший уже знакомым фасад фонда. Вздохнул и произнес:
— Идёмте.
Открыл дверь и вышел из авто. Морозов последовал за мной.
Мы поднялись по ступеням крыльца, воевода потянул на себя тяжелую створку, посторонился, пропуская меня в холл, где нас уже ждал Молчанов. Он стоял у стойки, разговаривая с молодым человеком в тёмном сюртуке, и, судя по выражению лица парнишки, беседа была не из приятных. Молодой человек держал в руках тонкую папку, прижимая её к груди так, будто бумага была способна защитить его от расправы. Но помогало это неважно.
Молчанов говорил негромко и очень спокойно. Но именно от этого его слова, кажется, действовали сильнее любого окрика. А еще парнишка словно был… напуган?
От простой мысли, которая внезапно пришла мне в голову, я замер и едва рот не открыл от удивления. Впрочем, это быстро прошло. Потому что Молчанов, словно почуяв нас, прервал разговор. Повернулся в нашу сторону, и на его губах проступила улыбка.
— Поговорим чуть позже, — произнес он, обращаясь к собеседнику.
Тот поспешно кивнул, и я заметил на его лице нескрываемое облегчение, словно бы неизбежная казнь была отложена на какое-то время:
— Хорошо, мастер, — торопливо произнес он и направился вглубь холла. Директор фонда же подошел к нам:
— Николай Арсентьевич, Владимир Васильевич, — начал он, поравнявшись с нами. — Благодарю, что приехали так быстро. Прошу, идемте.
Директор фонда развернулся и пошел вглубь холла. Мы направились следом за ним. И пока шли к лестнице, я поймал на себе несколько быстрых, настороженных взглядов. И это было… необычно.
— Странная у вас нынче атмосфера, мастер Молчанов, — негромко заметил я, когда мы поднимались по лестнице.
— Просто сегодня тяжелый день, — не оборачиваясь, ответил наш провожатый.
— Такое ощущение, будто к вам едет ревизор, — заметил воевода, который шел рядом со мной.
Молчанов обернулся. На его лице появилась короткая, вымученная улыбка.
— Вы очень наблюдательны, Владимир Васильевич.
— Старость, — невозмутимо ответил Морозов. — И богатый жизненный опыт.
Наш провожатый промолчал. Свернул в нужное крыло, остановился у двери своего кабинета и открыл створку, пропуская нас внутрь:
— Прошу, мастера.
— Благодарю, — ответил я и шагнул в помещение, воевода последовал за мной. Молчанов вошел последним.
Кабинет встретил нас густым полумраком. Под подоконником стоял горшок с невзрачным зелёным растением с узкими листочками на длинном стебле. Оно выглядело так, будто выжило здесь по недоразумению: Мне отчаянно захотелось полить землю водой и вынести цветок туда, где хоть иногда появляется солнце. Но тут растение шевельнулось и повернуло к нам небольшое соцветие, в центре которого мелькнули острые зубы. Я моргнул, но цветок все так же недобро скалился на нас.
— Фу, Федя, — сурово велел Молчанов и виновато пояснил, — Тут ко мне повадилась захаживать наглая мышь. Вот и попросил Федю пожить здесь немного и навести порядок.
— И помогает? — осведомился я.
Цветок возмущенно фыркнул и отвернулся к стене.
— А можно нам такого помощника на время заполучить домой? — уточнил я вполголоса.
— И вам белку не жалко? — усмехнулся Молчанов.
— Неужто… — опешил я.
— Съест, — подтвердил начальник фонда и пожал плечами. — Такие цветочки не оставляют в доме никого меньше кошки. Да и кошка не всегда может ощущать себя в безопасности.
Я уже по-новому взглянул на растение. И на всякий случай решил не поворачиваться к нему спиной.
— Присаживайтесь, — произнес Молчанов, указывая на свободные места.
Мы с Морозовым заняли кресла напротив стола. Хозяин кабинета сел по другую сторону, сцепил пальцы и несколько мгновений молчал, глядя на нас. И отчего-то эта затянувшаяся пауза мне совсем не понравилось.
— Я хотел бы обсудить ваших гостей, — начал директор фонда после паузы.
Я удивленно поднял бровь, не понимая, о чем речь:
— Каких гостей?
Молчанов посмотрел на меня так, будто пытался понять, действительно ли я не понимаю, или просто делаю вид. Но, видимо, удивление на моем лице было очень уж искренним.
— Семейство Губовых, — произнёс директор фонда после паузы.
— А что с ними не так? — продолжал недоумевать я. Морозов в соседнем кресле чуть заметно приподнял бровь. Видимо, его этот поворот тоже заинтересовал. — Если вы про Анну Павловну, то вряд ли она хочет навредить княжеству. Да, она мадам с положением в обществе, но…
— Скажем так… они не очень желанные гости в нашем городе, — протянул директор фонда. — И среди старшего народа по Северску уже пошел слух, что вы привечаете нежеланных здесь людей. И дело тут вовсе не в Анне Павловне.
Я несколько секунд смотрел на него, не сразу находя слова. Потому что Губовы показались мне безобидными. Отец, спокойный, усталый, будто давно привыкший пережидать бури за чашкой чая. Анна Павловна, строгая с виду, но добрая в душе. И особенно их непутевый сын. Морозов, сидевший рядом, перестал изображать ленивое спокойствие. Лицо его осталось ровным, но взгляд заметно потяжелел, словно он понял, к чему клонит Молчанов, куда быстрее меня:
— Они не совсем люди? — уточнил воевода, и Молчанов кивнул:
— Скажем так, они не просто «не совсем люди». Мастер Губов прибыл к нам. издалека. И только наш мир позволил ему принять человеческий облик.
— Насколько издалека? — мигом понял я.
Директор фонда пожал плечами:
— Это пока установить не удалось. Но то, что он прибыл в шам мир как ваш воевода — это факт.
В кабинете снова стало тихо. Было слышно, как в углу что-то шуршит. Федя незаметно выбрался из горшка и направился в сторону звука, перебирая корнями как лапами.
— Все чудесатее и чудесатее, — пробормотал я и потер ладонями лицо. — Зато, теперь я понимаю, почему разговор не телефонный.
Морозов медленно откинулся в кресле и сухо уточнил.
— Кто он?
— Это самое интересное, — хмуро ответил Молчанов. — В своем мире он был Первым. Полубогом по меркам людей. Как Кащей, Лихо, Гарыныч… Здесь с получением человеческого облика его сила сильно ослабла, но…
Я перевел взгляд на Морозова. Воевода молчал, задумчиво потирая ладонью подбородок. И этот жест не понравился мне даже сильнее, чем слова Молчанова. Владимир Васильевич обычно находил что сказать. Но сейчас он сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на директора фонда тяжёлым, внимательным взглядом.
— Но я должен был увидеть его натуру… — пробормотал я. — Всегда при приближении к старшему народу я чувствую кто они. А тут…
Молчанов усмехнулся:
— Ваш дар может видеть только старший народ, да и то не весь, — ответил он. — Здесь же существо куда более древнее и могущественное. Ягиня уже показывала вам тех, что заточены в темницах. Поверьте, они очень умело могут держать личину человека. Даже рядом со мной.
Я вспомнил Победа, который сидел за столом в доме Инги. Это был усталый и спокойный человек, который мягко усмехался, когда Анна Павловна поправляла сына. Который казался скорее тихим супругом сильной женщины, чем полубогом из чужого мира.
— А Роман Победович? Он тоже… издалека? — уточнил я.
Молчанов покачал головой.
— Младший Губов родился здесь. В нашем мире. Почти… человеком. Но кровь… кровь у него смешанная.
— Он тоже полубог? Но почему тогда этот дар не заметили?
Молчанов покачал головой:
— Нет, по счастью, Роману Победовичу не передалась сила отца. Это, можно сказать, правило местного мира. У существ, обладающих такой силой, не может быть детей их ранга. Иначе они бы уже давно уничтожили этот мир, если бы захотели.
— И поэтому он так цепляется за Северск? — тихо спросил я, скорее у себя, чем у них.
Молчанов посмотрел на меня.
— Возможно, его подсознательно тянет остаться здесь. Хотя в его крови лишь малая толика старшего народа.
Я молчал. Роман Победович вдруг показался мне совсем другим: не просто нелепый директор заповедника, пытающийся стать полезным, не взрослый сын, который всё ещё робеет перед матерью. А человек, который всю жизнь, возможно, чувствовал в себе что-то не совпадающее с окружающим миром, и не понимал, как это назвать.
Инга сказала: заблудший. И она оказалась ой как права.

----------

Глава 5 Дальнейшие планы

Глава 5 Дальнейшие планы
Я неподвижно сидел в кресле, глядя в окно, вдруг очень ясно вспомнил, как Роман Победович впервые прибыл в Северск. Он показался неприятным, высокомерным дворянином, которому тут явно было не место. Он кривился, глядя по сторонам, морщил нос, говорил громко и надменно. Но с каждым проведенным здесь часом парень менялся. И это становилось заметно лишь со временем. Я вспомнил, как он ограбил ежа и невольно улыбнулся. Затем Роман взялся помогать рубить дрова, потом заявил, что он тут главный. И конечно же поплатился за сказанное. Но все равно остался здесь. Не сбежал, а попытался принять произошедшее. Взять хотя бы его желание как-то изменить Северск и помочь старшему народу. Конечно, нести веру во Всевышнего было глупой идеей. Но сам факт, что Победович не сломался от произошедшего, а пожелал быть полезным — говорил о нем много.
Я все еще считал его забавным и немного нелепым.
Сегодня он растерянно стоял у зелёной калитки, прижимая к груди пакет с пирожками. Я вспомнил, как он смотрел на дом Инги так, будто за этим невысоким забором решалась не просто его судьба, а вообще право быть собой. Как растерялся, увидев мать довольной. Как покраснел, когда Анна Павловна сказала, что у него наконец-то появился вкус. Тогда он был смешным и восторженным. Простым человеком.
А теперь он оказался сыном существа, которое в другом, да и в нашем мире, можно было поставить в один ряд с богами.
— Значит, Роман Победович не опасен? — осторожно спросил я.
Молчанов чуть помедлил, а затем покачал головой:
— Никто не может гарантировать его безобидность. Но сдается мне, что скорее всего нет. Его кровь смешанная, но силы отца в нём не ощущается. Только отзвук. Возможно, поэтому он тянется к местам вроде Северска. Здесь ему легче дышать.
— А в столице?
— В столице таким людям часто тесно, — ответил Молчанов. — Но они редко понимают почему. Думают, что дело в семье, должности, неудачном выборе занятий или невозможности найти свой путь.
Я невольно усмехнулся.
— В случае Романа Победовича всё сразу.
Молчанов улыбнулся:
— Возможно. Быть может именно потому, оказавшись в наших местах, он так рьяно взялся искать себе занятие по душе. Он ощущает себя здесь живее, потому что тут сам воздух напитан силой.
Морозов, до этого молчавший, наконец уточнил:
— А старший Губов? Он давно в этом мире.
— Достаточно давно, — ответил директор фонда. — Во всяком случае куда дольше, чем вы. С его силой и знаниями он мог бы обрести большое влияние в обществе. Но, насколько мне известно, он не захотел получать важную фамилию. Лишь в браке обрел ее через супругу.
— Разве это не странно? — задумчиво произнес Морозов. — Разве такие как он отсиживаются в тени?
— Кто знает? — Молчанов нервно повел плечами. — Быть может для него время бежит иначе. Или он набирается сил.
Я понял, что раньше не видел директора фонда таким встревоженным.
Федя в углу вдруг резко шевельнулся, и мы все не сговариваясь посмотрели в его сторону. Невзрачное растение уже давно оставило горшок позади. Корни у него действительно двигались как тонкие лапки, цепляясь за пол. Цветок застыл у плинтуса, прислушиваясь к едва слышному шороху. Его листья напряженно подрагивали. И когда стало казаться, что цветок просто задумался, он молниеносно метнулся в щель между шкафом и стеной. Там что-то коротко пискнуло. А через несколько секунд Федя показался наружу и вальяжно вернулся в горшок. И выглядел он при этом довольным, если растение может быть таковым. По крайней мере он уже не казался несчастным и страдающим без полива. Федя забрался обратно в горшок, повернул соцветие к нам и довольно щёлкнул лепестками.
Молчанов строго посмотрел на него и покачал головой. Федя отвернулся к окну с видом оскорблённого.
— Вы уверены, что он не съест посетителя? — осторожно уточнил я.
— Если посетитель крупнее его самого — скорее всего, нет. — ответил Молчанов, но голос его был очень уж неуверенным.
— Скорее всего? — переспросил Морозов.
— Федя достаточно воспитанный, чтобы есть посетителей, — сухо сказал Молчанов.
— То есть, вы не уверены? — продолжал настаивать воевода и директор фонда вздохнул:
— Не исключаю такой возможности, — ответил он после паузы.
И от этих слов я посмотрел на Федю уже совсем иначе. Цветок стоял в своём горшке, с самым безобидным видом. Узкие листья невинно тянулись к тусклому свету из-за шторы, соцветие чуть склонилось набок, а зубы спрятались так быстро, что, не видь я всё собственными глазами, решил бы, будто просто переутомился после тяжелого дня и все происходившее в кабинете мне просто почудилось.
— Напомните мне больше не прикасаться к вашим цветам, — сказал я.
— К этому — точно, — согласился Молчанов. — Остальные пока безобидны.
Я удивленно поднял бровь:
— Пока?
— У меня сложная работа, Николай Арсентьевич — вздохнул директор фонда. — Иногда мне приходится держать в кабинете средства психологического давления.
Морозов посмотрел на Федю с одобрением.
— Хорошее средство, — пробормотал он. — Компактное, с виду безопасное, само кормится.
Федя едва заметно повернул соцветие в его сторону. И неожиданно выгнулся и потянулся, как большой ленивый кот.
— Только не хвалите его, — попросил Молчанов. — От этого он может очень возгордиться. И потом начнет привередничать и требовать подавать ему по утрам молоко в блюдце.
— Молоко? — удивился воевода.
— Да, Федя очень уважает этот напиток. Вот только хмелеет от него.
— Понимаем, — хмыкнул я и покачал головой.
Затем снова откинулся на спинку кресла. Нелепая пауза с плотоядным растением немного разрядила царившую в кабинете атмосферу.
— Значит, — медленно произнёс я, возвращаясь к разговору, — старший народ уже знает, кто такой Губов?
— Не все, — ответил Молчанов. — Но слух очень быстро расходится. И самым неприятным в этом является то, что вы пустили Романа в свой дом и считаете своим гостем.
Федя тихо щелкнул лепестками, словно поддерживая эти слова.
Я покосился на него с опаской.
— А Федор сейчас не начнёт давать советы и осуждать меня…
— Не стоит об этом беспокоиться, — поспешно заверил Молчанов. — Он больше по практической части.
— По мышам, — догадался я.
— В том числе, — уклончиво ответил хозяин кабинета.
Я выдохнул и снова посмотрел на директора фонда.
— И кто же вам рассказал про Губова?
— У нас есть… свои информаторы, — уклончиво ответил Молчанов.
Федя вновь заворочался в горшке. На этот раз мне показалось, что он делает это с явным интересом, пытаясь обратить на себя внимание.
Молчанов бросил на цветок предупреждающий взгляд.
— Федя, не вмешивайся.
Цветок обиженно отвернулся к окну, но мне показалось, что соцветие у него осталось чуть повернутым в нашу сторону. Словно бы этот паразит подслушивал и даже не пытался этого скрывать.
— Среди нас еще остались те, кто заточил Кощея и Лихо, — нехотя пояснил Молчанов. — Один из них и почуял в Губове силу.
Я посмотрел на директора фонда. Тот сидел прямо, сложив ладони на столешнице и сцепив пальцы.
— Великолепно, — пробормотал я.
— Я бы выбрал другое слово, — заметил Морозов.
— Я стараюсь держаться в рамках приличий.
Федя опять щёлкнул лепестками.
— А цветок, похоже, нет, — добавил я.
Молчанов посмотрел на него.
— Федя вообще плохо разбирается в приличиях. Он понимает границы горшка и пищевую цепочку, в которой он на вершине, — пояснил он.
— Полезное мировоззрение, — пробормотал Морозов.
Я глубоко вдохнул и вернулся к главной теме дня:
— Выходит, Роман Победович не сможет остаться в Северске?
— Почему? Сперва, к нему будут относиться с недоверием. Но если он докажет, что достоин этого места, все забудут его происхождение. А вот его родителям лучше покинуть ваш дом. И Северск.
Я поднялся и подошёл к окну. Федя настороженно повернул соцветие вслед за мной, И на мгновение я заметил в его позе чисто гастрономический интерес. Но в этот раз плотоядное растение осталось в горшке. Видимо, посетителей крупнее кошки оно всё же считало сложной добычей. Но руки я все же свернул на груди, не решаясь опускать ладони вниз. На всякий случай.
Я посмотрел в окно.
За стеклом Северск жил своим деловым, промокшим после дождя днём. По мостовой проехала телега, оставляя тёмные следы на влажных камнях. У противоположного дома женщина в тёмном платке спорила с лавочником, мальчишка с газетной сумкой перескочил через лужу и едва не врезался в прохожего. Всё было обычно. Слишком обычно для разговора о Первых, старшем народе и необходимости выгнать гостей из собственного дома.
— Вы предлагаете мне попросить Губовых уехать, — не оборачиваясь, произнёс я.
— Да, — ответил Молчанов.
— Потому что кому-то из старших не нравится их присутствие?
— Не кому-то, — поправил меня Молчанов. — Большинству. А это может стать причиной конфликта.
Я повернулся к нему и спокойно произнес:.
— Если я начну выгонять гостей всякий раз, когда кто-то сочтет их неудобными, мой дом очень быстро станет пустым.
Молчанов выдержал мой взгляд:
— Я не говорю о каждом неудобном госте. Я говорю о существе, которое в своём мире стояло на уровне богов
— А я говорю о человеке, который сегодня сидел за столом у Инги и держал чашку так, будто боится пролить чай на скатерть, — ответил я. — И о женщине, которая впервые за долгое время, кажется, просто радовалась, что её семья рядом. И об их сыне, который, возможно, впервые нашёл место, где ему легче дышать.
Молчанов чуть поджал губы.
— Сентиментальность опасна, Николай Арсентьевич, — холодно произнес он.
— А малодушие ещё опаснее. Как и трусость.
Молчанов молчал. Несколько секунд он просто смотрел на меня, а затем наконец произнес:
— Это не проявление трусости, мастер-князь. Это снижение рисков. Если старший народ решит, что вы сознательно привечаете угрозу, недоверие может разростись.
— Но Инга спокойно приняла их в своем доме, — парировал я. — Хотя, думаю, она наверняка рассмотрела кто такой Губов.
Молчанов чуть заметно прищурился.
— Инга Сергеевна не является мерилом безопасности для всего Северска.
— Нет, — согласился я. — Но она умеет чувствовать старший народ. И если она не выставила Губовых за калитку, значит, прямой угрозы не увидела.
— Или решила дать им шанс, — тихо произнёс Морозов.
Я посмотрел на него. Воевода с задумчивым взглядом сидел в кресле, положив ладони на подлокотники, и уже не улыбался.
— И это тоже, — признал я.
Молчанов медленно выдохнул.
— Дать шанс существу ранга Первого — это очень красивое решение. Но если оно окажется ошибочным, последствия будут очень тяжелыми, — ответил он, глядя на меня. — И вы должны это понимать.
— Я понимаю.
— Не уверен, — сухо произнес Молчанов.
Я вернулся к креслу, но не сел. Постоял рядом, положив ладонь на спинку.
— Вы ведь не боитесь гнева старшего народа, — ответил я. — Причина в другом.
Директор фонда опустил взгляд на сцепленные пальцы. Потом медленно разжал их.
— Сила первых всегда с чем-то связана, — произнёс он. — С чем-то разрушающим человека или общество. Кащей жадность и жажда нажива. Лихо — несчастья и болезни. Горыныч — огонь и жажда разрушений. Этим они питаются. Эти эмоции делают их сильнее. Но Губов-старший…
— Что с ним?
— Мы не знаем, какое начало он несёт. А если он действительно смог закрепиться здесь и прожить десятилетия, значит, наш мир нашёл для него форму. Но эта форма не обязательно безобидна. И здесь, в Лукоморье, она может легко слететь, обнажив его личину. Я не утверждаю, что Губов-старший враг. Просто хочу донести до вас, что его нельзя воспринимать только как мужа Анны Павловны. Он слишком силён по происхождению.
— И при этом за все эти годы не устроил катастрофу, — заметил я.
— Или устроил, просто мы пока не связали с ним эту катастрофу, — поправил Молчанов.
В кабинете снова стало тихо. Потому что возразить было нечем.
Я вспомнил старшего Губова в беседке. Как он положил ладонь на плечо жены. Как она неожиданно зарделась. Как он тихо сказал, что рад быть здесь всей семьёй. В нём было столько человеческого, что подозревать его в чём-то чудовищном казалось почти неприличным.
— Все мы не те, кем желали или желаем казаться, — ответил я после паузы. — Я хороший тому пример. Да и Владимир Васильевич тоже. И его приняли в Северске, несмотря на биографию и прошлое.
Морозов чуть заметно повернул голову в мою сторону. Выражение его лица практически не изменилось, но взгляд на миг стал другим. Чуть менее колючим.
— Не уверен, что меня приняли, — произнёс он сухо. — Скорее смирились с моим существованием.
— Здесь есть одна небольшая разница, — возразил Молчанов, проигнорировав слова воеводы. — Прошлое Владимира Васильевича мы знаем хотя бы частично. А с Губовым-старшим мы имеем дело вслепую.
— У него есть жена, которая его любит. Сын, который вырос… относительно нормальным. Мы знаем о нем не так мало.
Молчанов посмотрел на меня так, будто я вместо аргумента положил на стол пирожок.
— Николай Арсентьевич…
— Я понимаю, — сказал я. — Это не доказательство безопасности. Но и ваши страхи — не доказательство угрозы.
В кабинете опять стало тихо. Федя чуть шевельнул листьями, будто собирался поддержать одну из сторон, но Молчанов, даже не глядя на него, очень отчетливо произнёс:
— Си-деть!
И к моему удивлению, цветок послушно замер.
— Хорошо, — сказал наконец хозяин кабинета, глядя на меня. — Допустим, вы оставляете Губовых в гостях. Что дальше?
Я улыбнулся и пожал плечами:
— Посмотрим.
— Может быть, он как-то связан с предстоящей экспедицией, — напомнил директор фонда.
— И тогда, это быстро вскроется, и у нас будет причина выставить его из княжества, — ответил я. — Вы сами сказали, что здесь он не так силен, как в родном мире. А вся его сила перед старшим народом держится исключительно на страхе. Но в одном вы правы.
Молчанов удивленно поднял бровь:
— И в чем же, позвольте полюбопытствовать.
— Нужно будет поговорить с ним за чашкой чая, — ответил я. — Как сказала ваша подчиненная: в Северске за чашкой чая можно быстро найти общий язык.
Морозов тихо хмыкнул.
— Смелое решение, мастер-князь, — произнес он.
Молчанов посмотрел на меня так, будто пытался понять, где заканчивается моя ирония и начинается упрямство. Видимо, граница была неочевидной. Впрочем, я и сам не до конца её видел.
В кабинете повисло неловкое молчание, которое прервал стук в дверь.
— Войдите, — произнёс директор фонда.
Дверь открылась, и в кабинет заглянул молодой служащий, которого мы видели в холле. Он держал в руках папку и выглядел так, будто очень надеялся, что его появление не станет причиной нового разговора, в котором он окажется виноват уже по факту присутствия.
— Инженер Сухарев просил передать, что ему нужно ещё несколько минут, — торопливо начал он. — Он нашёл схему дренажных канав, но теперь ищет пояснительную записку к ней.
Молчанов медленно вздохнул и прикрыл глаза.
— Конечно, пусть ищет.
— Он сказал, что без пояснительной записки жители могут неправильно понять уклон, — продолжал пояснять паренек.
— Я понял, — терпеливо ответил хозяин кабинета, но я видел, как тяжело ему давалось держать себя в руках.
Парнишка видимо тоже это заметил. Быстро кивнул и скрылся за дверью. Молчанов же взглянул на нас:
— Прошу меня простить, мастера, — произнес он. — У меня еще много дел.
— Да, конечно, я все понимаю, — ответил я. — До встречи.
— До встречи, мастер-князь, — ответил директор фонда и мы направились к выходу. Федя проводил нас недовольным щелчком зубов. И почему-то мне показалось, что даже плотоядный цветок понимает, что сегодня у нас впереди еще множество сюрпризов.

----------

Глава 6 Взгляды за чаем

Глава 6 Взгляды за чаем
— Любопытный он человек, — произнёс Морозов, как только дверь кабинета за нами закрылась.
Я удивленно взглянул на него. Уточнил:
— Молчанов?
Воевода кивнул:
— И он тоже. Но я про инженера.
Я усмехнулся.
— Человека всерьёз беспокоит уклон дренажных канав.
— Уклон очень важен, — невозмутимо ответил Морозов. — Иначе всю улицу может затопить даже после не очень сильного дождя. Которые здесь не редкость.
Он кивнул в сторону окна, за которым как раз начинал моросить дождь. Капли лениво ползли по стеклу, собираясь в тонкие, прозрачные дорожки. Двор фонда постепенно пустел. Люди ускоряли шаг, поднимали воротники плащей и пытались укрыться от непогоды.
— Не завидую людям, которые отвечают за дренаж, — протянул я, провожая взглядом одну из служащих фонда, которая, прижав к груди папку с бумагами, почти бегом пересекала двор.
— А зря, — возразил Морозов. — Когда всё работает как надо, их никто не замечает. А вот когда перестаёт — о них сразу же вспоминает весь город.
Я кивнул, признавая, что Морозов прав, и мы медленно двинулись дальше по коридору. В кабинетах кипела жизнь. Из-за приоткрытых дверей тянуло свежими отварами, и слышались приглушённые голоса. Где-то в глубине здания хлопнула дверь. За одной из створок кто-то чихнул так громко, что по коридору прокатилось короткое эхо. И я вдруг понял, что именно здесь рождалась добрая половина перемен, которые потом происходили в Северске.
Я притормозил у одного из кабинетов, дверь которого была отворена. За ней был виден длинный стол, у которого сидели трое мужчин. Двое о чем-то оживленно спорили, размахивая руками и пытаясь доказать свою правоту, а третий расположился чуть в стороне от них, силясь разобраться в чем-то наверняка очень сложном. Вид у него при этом был очень несчастный. Я заметил, что между прядей волос у него виднелось что-то напоминающее рожки — витые, гнутые, с заостренными кончиками. Словно почувствовав, что на него обратили внимание, мужчина вдруг поднял голову и взглянул на споривших. И я заметил, что на его лице проступила довольная улыбка:
— Вот! — начал он, указывая на лежавшую перед ним тетрадь. — Я же говорил!
Спорщики мигом прервались и уставились на него:
— Ничего вы не говорили! — начал один из них.
— Говорил!
И спор разгорелся с новой силой, только теперь в нем принимали участие три стороны. При этом последний участник внезапно раздался в плечах, стал крупнее, и глаза его полыхнули красным. Однако коллеги не особенно впечатлились этой трансформацией и не выглядели испуганными.
— Обычный рабочий процесс, — заметив мой интерес, пояснил воевода. — В споре рождается истина.
Я покачал головой и направился дальше.
Коридор постепенно вывел нас к лестнице. Большие окна здесь выходили на площадь перед зданием фонда. Сквозь серую пелену дождя виднелись редкие машины, прохожие и мокрые деревья вдоль дороги.
— Переждем? — уточнил воевода, обращаясь ко мне. — Быть может, здешний чай не так уж и плох. А Федя наверняка не выберется из кабинета начальника, чтобы нас догнать.
Я вздохнул:
— Вы заметили, что меня этот цветок немного нервировал?
— А кого бы не нервировал? — усмехнулся Морозов. — Я хоть и повидал в жизни всякого, но такое растение и меня заставило напрячься. Мне пришло в голову, что этот Федя вполне может быть молодым побегом. А если он вырастет…
Я вздрогнул, представив плотоядный цветок взрослым.
— Есть вероятность, что это растение одомашненное и культивированное, — продолжил Владимир Васильевич. — А где-то обитают его дикие сородичи.
— Думаете, в чаще нашего леса есть такие? — осторожно уточнил я.
— В этом мире нет, — успокоил меня воевода. — Я бы о подобном точно знал. Да и наш Иволгин обязательно развел бы такой цветник на своей территории.
Я кивнул, соглашаясь. Молодой леший наверняка был бы очарован подобным хищником.
— Так что, задержимся? — вновь предложил помощник.
— Дела в городе закончены, — ответил я. — Можно заехать к Инге, чтобы узнать, у нее ли гостят Губовы. А потом уже домой.
— Разумно, — согласился воевода и шагнул к выходу.
Открыл дверь, и в помещение ворвался прохладный, влажный воздух. А едва мы вышли на крыльцо, как дождь усилился. Воевода покосился на меня, но я только поднял воротник и спустился по ступенькам к авто. Морозов последовал за мной. Стылый воздух забрался под полы пиджака и враз забрал все тепло от кожи, напоминая, что я живу в северном городке.
Мы сели в салон, и воевода включил печку, чтобы сухой воздух просушил одежду.
— Спасибо, — пробормотал я и откинулся на спинку кресла.
— Негоже князю простывать, — усмехнулся Морозов.
— А вы сами не боитесь заболеть? — отозвался я.
— Я привыкший к здешней погоде, — отмахнулся воевода и добавил, — Здесь столичного лета не бывает. Полгода здесь зима, а полгода — весенняя осень и осенняя весна. Иногда в июне идет снег.
— Дела, — протянул я, растирая замерзшие ладони.
— Я видел, что вам Никифор выдал теплую пижаму, — продолжил Морозов с легкой улыбкой.
— Подставил он меня, — скривился я, вспомнив неловкую ситуацию, в которой оказался утром.
— Будь комбинация девичья, то можно было бы и так сказать, — возразил Владимир Васильевич. — А домовой выдал вам такую солидную вещь. А главное, полезную.
— И чем же она полезная? — я удивленно вскинул бровь.
— Ежели враг ночью в вашу опочивальню войдет, то такой костюм его может напугать, — совершенно серьезно заявил воевода.
— Какой враг? — не понял я.
— Любой. Никифор вам оказал услугу…
— Медвежью, — отмахнулся я.
— Именно, — совершенно не смутился собеседник. — Это от большого уважения — медвежий костюм для князя.
В зеркале заднего вида отразилась его хитрая усмешка, давая понять, что воевода шутит. И мне пришлось лишь вздохнуть в ответ.
— Никто о вас дурно не подумал, — Морозов заговорил совсем другим тоном, в котором мне послышалась почти отеческая забота. — Дружинники знают нашего домового и понимают, что он вас принял как родного, раз выдал такую говорящую одежду. А то, что вы о сестре своей заботитесь и готовы ради нее выпрыгнуть из окна в таком одеянии — говорит о вас многое.
— Ей ничего не грозило, — я пожал плечами.
— Так и есть, — кивнул воевода и завел двигатель. Авто мягко выехало на дорогу. — Марину Арсентьевну сам Аргумент считает своей. И дружина за нее горой. Даже Лада.
— Даже? — удивился я такой оговорке.
— Она в этом никогда не признается, но девица беспокоилась, что Гаврила очаруется вашей сестрицей. Но сейчас успокоилась.
— Неужто поняла, что Дроздов верен своему сердцу?
Морозов как-то странно повел плечом, словно не был уверен в ответе. Но все же сказал:
— Лада не совсем человек. Внутри нее живет сильный дух. И он порой помогает ей увидеть то, что скрыто для обычных глаз.
— Я заметил, что даже Иволгин к ней более лоялен, — отметил я.
— Насколько он вообще может быть таковым, — буркнул воевода.
Какое-то время я просто смотрел в окно. На углу булочной несколько человек стояли под навесом и о чём-то оживлённо беседовали. Возле книжной лавки дворник без особого успеха пытался вымести воду с крыльца.Северск словно слегка растворился в серой дымке. Крыши домов потемнели от влаги, мостовая блестела, отражая редкие фонари и вывески.
Печка постепенно прогревала салон. От влажной одежды поднимался едва заметный запах дождя.
— Знаете, Николай Арсентьевич, — неожиданно произнёс Морозов. — Мне всегда казалось забавным, что люди больше всего боятся вещей, которых не понимают.
— Только люди? — уточнил я, и воевода покачал головой:
— Старший народ этим тоже грешит. Хотя, казалось бы, многие из них давно на свете живут.
Я только кивнул, вспомнив, как Никифор отреагировал на папки с проектами старого князя, и упорно доказывая мне, что все несчастья связаны именно с этими самыми проектами.
— Молчанов ведь не сказал, что Губов кому-то угрожал, — продолжил воевода. — Или что он совершил что-то дурное. Не упомянул даже, что наш гость как-то проявил силу. По сути, весь разговор строился только вокруг его происхождения.
— Может быть, Молчанов считает, что Губов просто присматривается, — предположил я.
— Если бы он хотел проявить себя, то давно бы это сделал, — отмахнулся Морозов. — Молчанов сам обмолвился, что Губов давно попал в этот мир.
Я рассеянно повел плечом. Дождь постепенно стихал. Серые тучи по-прежнему висели над городом, но ливень превратился в мелкую морось. В одном из палисадников старик в непромокаемом плаще упорно продолжал копаться на клумбе так сосредоточенно, словно погода его совсем не беспокоила.
— Этот мир ему уже абсолютно понятен, — прокомментировал воевода, заметив мой изумленный взгляд.
— Может быть, он просто знает что-то важное, чего не знаем мы, — предположил я. — Например, что сегодня самый подходящий день для посадки ромашке. Или что он там сажал.
Морозов усмехнулся.
— Или просто прожил достаточно долго, чтобы перестать переживать по пустякам.
Впереди показалась знакомая зелёная калитка, и я машинально присмотрелся к ней.
Двор выглядел тихим. Под навесом стоял старый велосипед, выкрашенный в розовый цвет. На мокрых ветках растущих в саду яблонь поблёскивали капли дождя.
— Похоже, мы успели к чаю, — заметил Морозов, останавливая авто у калитки.
Я кивнул и открыл дверь. Вышел из салона. Дождь почти прекратился, оставив после себя лишь редкую морось. Я глубоко вздохнул и направился в сторону калитки. Воевода последовал за мной.
Не успели мы подойти к крыльцу, как дверь дома открылась и на пороге появилась Инга Сергеевна. Увидев нас, она тепло улыбнулась и поправила на плече вязаную шаль.
— И снова здравствуйте, мастера, — начала она, глядя на нас.
— И вам здравия, Инга Сергеевна, — ответил я. — Не слишком поздно для визита?
— Для хороших гостей не бывает поздно, — произнесла девушка, и я улыбнулся:
— Рад, что вы считаете нас хорошими гостями. Но мы ненадолго. Я просто хотел узнать, не доставляют ли вам неудобств наши общие знакомые.
На лице Инги появилась лёгкая улыбка.
— Замечательные… люди, — произнесла она, сделав ударение на слове «люди» и лукаво посмотрев на воеводу. Все выглядело так, словно бы хозяйка дома уже знала, о чем мы говорили с Молчановым.
— Они ещё у вас?
Девушка покачала головой:
— Увы, Губовы отбыли около получаса назад, — ответила она и отступила в сторону, приглашая нас войти в дом. — Да вы проходите, на улице сыро.
— Благодарю.
Я переступил порог первым и сразу уловил аромат свежей выпечки, яблок и чего-то травяного. Где-то негромко тикали часы.
— Идемте. Согреетесь и поедете, — мягко предложила хозяйка и направилась вглубь дома. Мы последовали за ней в гостиную. Там на столе стоял заварочный чайник, а рядом расположилась тарелка с пирогом, от которого осталось меньше половины. Похоже, разговоры здесь действительно закончились совсем недавно.
Инга проследила за моим взглядом и усмехнулась.
— Да, вы буквально разминулись, — пояснила она, и я вздохнул:
— Жаль.
Она склонила голову и с интересом взглянула на меня:
— Неужели? Почему?
Я немного помолчал, подбирая слова, и Инга указала в свободное кресло:
— Присаживайтесь, — мягко произнесла она.
Я сел в кресло. Девушка спокойно заняла своё место у окна:
— Раз уж вы всё равно приехали, не сидеть же с пустыми чашками, — произнесла она и взяла заварочный чайник.
Приподняла крышку, проверя, настоялся ли напиток, после чего удовлетворённо кивнула:
— Ещё не перестоялся, — произнесла она, обращаясь будто сама к себе. И пояснила. — Травяные отвары лучше не передерживать. Они начинают горчить.
— А я думал, что отвар просто либо вкусный, либо нет, — растерянно пробормотал я, глядя, как хозяйка дома разливает напиток по чашкам. Тонкая струйка янтарного напитка наполнила их почти до краёв. По комнате поплыл аромат трав, яблок и чего-то едва уловимо цветочного.
За окнами шумел истончившийся дождь. По подоконнику тихо постукивали капли. А хозяйка спокойно разливала напиток так, словно в мире вообще не существовало никаких проблем.
Инга поставила чайник обратно на подставку, поправила выбившуюся прядь волос и, наконец, вернулась в свое кресло.
— Так что же всё-таки произошло? — спросила она, обхватывая ладонями чашку и с интересом глядя на меня.
— После сегодняшнего разговора с мастером Молчановым мне хотелось познакомиться со старшим Губовым чуть ближе, — осторожно начал я.
— И задать вопросы, на которые вы не хотели бы получить ответы, — продолжила хозяйка дома и прищурилась.
Морозов тихо хмыкнул.
— Похоже, вы знаете о нашем разговоре больше, чем должны.
— Молчанов очень дальновидный… человек, — невозмутимо ответила Инга. — Было бы удивительно, если бы он не узнал, кем на самом деле является старший Губов.
Хозяйка дома задумчиво посмотрела на стоящий в углу комнаты горшок с фикусом. Я невольно покосился на растение, опасаясь увидеть брата Феди. Но цветок оказался вполне обычным. По крайней мере, на первый взгляд. Но в этот момент из-за него выглянула кошка. Та самая, которая стащила у Романа Победовича пирожок. Она оттерлась о горшок пушистым боком, а развалилась на полу с самым что ни есть беззаботным видом. Мне подумалось, что будь фикус хищным, то кошка не казалась бы рядом с ним такой спокойной.
— Впрочем, Молчанов нервничает не без причины, — произнесла Инга негромко, привлекая мое внимание.
Я слегка подался вперёд и с интересом уточнил:
— Вы тоже считаете Губова опасным?
Инга некоторое время молчала. За окном ветер качнул ветви яблонь. Несколько капель сорвались с листьев и ударились о подоконник.
— Нет, — наконец произнесла она. — Проблема не в Губове. А в том, что старший народ узнал, кем он является.
Воевода нахмурился.
— То есть?
Инга поставила чашку на блюдце.
— Есть вещи, которые лучше оставлять в прошлом, — ответила она, глядя на Морозова. — Уж вам-то об этом не знать, Владимир Васильевич. Настоящему от этой информации только худо.
Некоторое время в комнате стояла тишина. Я посмотрел на оставленные на столе чашки. И неожиданно поймал себя на мысли, что никак не могу представить старшего Губова чудовищем.
— Он просто устал, — улыбнувшись продолжила Инга. — И мне показалось, что улыбка вышла немного грустной.
Она посмотрела куда-то за окно. Будто вновь увидела своего недавнего гостя.
— Знаете, Николай Арсентьевич… иногда встречаешь человека и понимаешь, что тот прожил слишком долгую жизнь, — начала девушка и замолчала, глядя за окно, словно снова увидела Губова в мокром от недавнего дождя саду. Я молчал, терпеливо ожидая продолжения.
— Он много видел, — продолжила Инга. — Куда больше, чем хотел бы помнить. И гораздо больше, чем способен рассказать.
Морозов задумчиво потер подбородок и задумчиво произнес:
— И всё же вы пригласили его в дом.
Инга перевела взгляд на воеводу.
— Конечно. Он прибыл ко мне вместе с семьёй. Я не могла не пустить человека, который пришел с добрыми намерениями.
В комнате снова стало тихо. И я невольно улыбнулся, заметив, как по-разному расставили акценты директор фонда и Инга, говоря про одного и того же человека. Молчанов говорил о древнем существе, равном богам. О первородном зле, который боялся старший народ. Инга же вела речь о своем госте. О муже, отце и человеке, который просто устал. И почему-то её объяснение казалось мне куда более убедительным.
— Что же, — произнёс я наконец. — Похоже, сегодня мы так и не получим ответы на свои вопросы.
— Получите, — неожиданно сказала Инга.
Я поднял голову.
— Простите?
Девушка посмотрела на меня поверх чашки.
И в её глазах мелькнуло что-то очень похожее на веселье.
— Если я хоть немного поняла вашего гостя, Николай Арсентьевич, Губов сам заговорит с вами, как только вы вернетесь домой. И все вам объяснит.

----------

Глава 7 Прошлые жизни

Глава 7 Прошлые жизни
Разговор про Губова прервался так же внезапно, как и начался. Инга плавно увела тему на обсуждение новостей Северска, и я сам не заметил, как расслабился и откинулся на спинку кресла.
— Однако, — негромко хмыкнул воевода, отставив чашку и с удивлением глядя за окно.
— Что такое? — спросил я и выглянул в сад. И едва рот не открыл от удивления. Дождь давно закончился. За окном уже начали собираться сумерки. А на улицах загорелись фонари, отбрасывая длинные тени. Мне же показалось, что мы находимся в гостиной дома Инги едва ли дольше получаса.
— До чего незаметно пролетело время, — пробормотал я.
Хозяйка дома улыбнулась.
— Наверное, это потому, что компания хорошая, — ответила она.
Я допил отвар и поставил на стол пустую чашку. Встал на ноги:
— Нам пора. А то скоро домашние объявят нас в розыск.
Инга кивнула:
— Я провожу вас.
Она поднялась с кресла, поправила подол платья и пошла к выходу. Мы последовали за ней. У двери, мы попрощались и вышли на крыльцо. Направились в сторону припаркованной машины.
— Интересно вышло, — задумчиво произнес я, когда мы подошли к авто. — Не припомню, чтобы в последний раз так засиделся в гостях.
Морозов хитро улыбнулся, открыл дверь и сел за руль. Завел двигатель, и авто мягко тронулось, выезжая на дорогу.
Некоторое время мы молчали. Я сидел, откинувшись на спинку кресла и глядя в окно, и думал о беседе с Ингой. И о ее словах, что Губов расскажет все сам.
— О чем задумались, мастер-князь?
Голос Морозова вырвал меня из раздумий.
— О разговоре, — ответил я. — О том, как Инга умеет доносить информацию так, что ты невольно веришь ее словам. И спорить с ней уже совсем не хочется.
Морозов хмыкнул.
— Полезное умение, — ответил он. — Особенно если человек с его помощью не вред причиняет, а наоборот, у людей в голове порядок наводит.
Я невольно улыбнулся.
— Вы сейчас говорите почти как Молчанов.
— Не дай Всевышний, — поспешно произнёс Морозов и осенил себя охранным знаком.
Я рассмеялся, и от этого стало ещё легче.
За городом дорога пошла вдоль тёмного леса. Деревья по обе стороны стояли плотной стеной, и между стволами уже сгущалась ночь. После дождя от земли поднимался тонкий туман. Он лежал низко, цеплялся за канавы и корни, будто лес не хотел отпускать остатки дня. Где-то вдалеке, в глубине чащи, крикнула ночная птица.
— Вы ведь тоже поверили Инге? — уточнил я. — По поводу Губова?
Воевода некоторое время молчал, глядя на дорогу. Свет фар выхватывал из темноты мокрые ветви, серую ленту дороги, на которой блестели редкие лужи.
— Я поверил не Инге, — ответил он после паузы. — А тому, что она его не испугалась.
Воевода чуть сбавил скорость, проезжая поворот и продолжил:
— Несмотря на девический вид, Инга давно на свете живет. И прекрасно умеет видеть людей. Да и нелюдей тоже. Если бы в Губове было что-то дурное, она бы не стала поить его чаем и кормить пирогом.
— А если она вдруг ошиблась?
Морозов повернулся и посмотрел на меня с таким выражением, будто я спросил, можно ли зимой выйти в лес босиком.
— Тогда пирог был бы с особыми травами, — ответил он.
— Чтобы успокоить? — полюбопытствовал я.
Морозов кивнул:
— Можно и так сказать. Инга неплохая травница, и прекрасно знает, какие травы могут парализовать такого гостя.
— Судя по словам Молчанова, Губов очень силен, — с сомнением покачал головой я. — Даже в этой своей форме.
— Может, и так, — не стал спорить Морозов. — Только неуязвимых нет. Если из ран даже древнего существа течет кровь, значит, его можно убить. А уж обездвижить еще проще. Смог же старший народ подчинить Древних и заточить их в темницы.
Я покачал головой, но улыбку сдержать не смог.
Машина вскоре выехала на подъездную дорогу к поместью. Впереди за стволами деревьев, уже виднелись теплые огни дома. На крыльце горел фонарь, отражаясь на покрытых каплями перилах. Автомобиль остановился у особняка, Морозов заглушил двигатель, но несколько секунд мы оба не торопились выходить.
— Свет в гостиной горит, — задумчиво произнес Морозов:
— Значит, нас ждут, — ответил я, открыл дверь и выбрался из салона. Зябко поежился: ночной воздух был свежим. Где-то в стороне, у калитки тихо звякнула цепь. Из-за кустов донёсся короткий шорох.
Мы поднялись по ступенькам, я остановился на террасе, протянул было руку к двери, но створка открылась ещё до того, как я успел коснуться ручки.
— Вернулися, — буркнул стоявший на пороге Никифор. — Добро пожаловать домой. Ужин почти готов. Отвар только настоялся, а пирог пока еще целый
Он склонился в поклоне, больше похожим на шутовской. А затем выпрямился, и я заметил на его губах лукавую улыбку.
— Как поживает Инга? — склонив голову, уточнил он.
— Хорошо, — осторожно ответил я, внимательно глядя на Никифора. — А откуда ты уже знаешь?
Тот только фыркнул и гордо заявил:
— Домовые многое знают.
Морозов за моей спиной тихо хмыкнул. Я обернулся, но воевода уже делал вид, что внимательно рассматривает пол.
— А наши гости вернулись? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я про семейство Губовых.
Никифор на мгновение замер. И этого короткого движения оказалось достаточно, чтобы странное спокойствие после дома Инги чуть дрогнуло. Как вода в озере, когда по поверхности проходит ветер, но внизу всё равно остаётся тишина.
— Анна Павловна и Роман Победович уже поднялись к себе. Уж больно впечатлила их Инга. Особенно молодого барина. Он настолько впечатлился, что я уж думал, его к ужину придётся ложкой кормить.
— А старший Губов?
Домовой выразительно посмотрел в сторону гостиной.
— Вас ждёт.
Он сказал это без привычного ворчливого оттенка, будто речь шла не о древнем существе, о котором сегодня рассуждал Молчанов, а о госте, который просто решил задержаться после чая.
Я переглянулся с Морозовым, и воевода едва заметно кивнул.
— Ну что ж, — произнёс я. — Похоже, Инга была права. Разговор сам нас дождался.
Домовой прищурился.
— Разговоры — они такие. Их, сколько ни откладывай, всё равно потом догоняют, — философски ответил он, развернулся и направился в сторону кухни. Но на полпути остановился, не оборачиваясь, и добавил:
— Только вы там без глупостей. Чай я свежий поставил. А ежели разговор важный, то на пустой желудок его вести нельзя. Человек тогда либо лишнего скажет, либо вообще не то поймёт.
— Очень мудро, — заметил Морозов.
— А то, — буркнул Никифор и скрылся в кухне.
Из гостиной лился мягкий свет. Камин горел ровно, бросая на стены живые оранжевые отблески. На столике стояли чашки, вазочка с мёдом и тарелка с пирогом, который, вопреки словам Никифора, был уже не совсем целый. Один кусок отсутствовал. Всё было настолько привычно и спокойно, что разговор, к которому я мысленно готовился всю дорогу, вдруг перестал казаться опасным.
Старший Губов сидел в кресле у камина. На коленях гостя лежала раскрытая книга, но по тому, как он держал её, было понятно: читал он без увлечения. Увидев нас, гость повернулся в нашу сторону, улыбнулся.
— Добрый вечер, Николай Арсентьевич, — произнёс он, аккуратно вложил между страниц тонкую закладку и закрыл книгу.
— Добрый.
Я прошел к камину и сел в кресло напротив. Морозов занял место чуть в стороне, ближе к окну. Как всегда, так, чтобы видеть и комнату, и дверь. Видимо, действовал воевода скорее в привычке.
Губов посмотрел на него, затем снова перевёл взгляд на меня, молча ожидая разговора. И на мгновение в гостиной повисла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов, потрескиванием дров, и звоном посуды, который доносился с кухни. И мне почему-то показалось, что Никифор переставлял ее так громко, чтобы мы точно знали: он не подслушивает, а занят исключительно хозяйством.
— Полагаю, после разговора с Молчановым у вас появились вопросы, — произнес наконец Губов.
Я кивнул.
— Тогда, наверное, будет честнее, если я сам скажу то, что вы уже почти поняли.
Гость взял чашку и подержал её в ладонях, будто согревая пальцы. Поднял на меня взгляд. И я отметил, что его глаза совсем не похожие на глаза существа, которое в другом мире могло стоять рядом с богами. Или чудовищами, в зависимости от того, кто рассказывал историю. И от этого, повисшее в комнате напряжение чуть ослабло.
Я откинулся на спинку кресла, взял чашку, сделал глоток. Отвар оказался горячим, терпким, с лёгким привкусом смородинового листа. Видимо, Никифор всё-таки решил, что важные разговоры требуют особого сопровождения.
Губов снова посмотрел на огонь.
— Когда-то у меня было другое имя, — начал он. — Да и жизнь совсем иная.
В камине треснуло полено. Искры поднялись в воздух и быстро погасли.
— Не буду скрывать, я был не лучшим представителем своего народа, — рассеянно продолжил гость…
Фраза прозвучала спокойно, без попытки оправдаться или той показной тяжести, с которой люди иногда признают свои ошибки, заранее ожидая сочувствия или прощения. Гость просто сказал это как факт. И оттого признание показалось мне куда серьёзнее.
— Удобное оправдание, — заметил Морозов.
Губов чуть повернул голову в его сторону и слабо улыбнулся.
— Да. Вы правы. Слишком удобное. Но некоторые вещи лучше не пересказывать за вечерним чаем, тем более в чужом доме.
С кухни послышалось недовольное покашливание. А затем что-то глухо звякнуло, словно Никифор поставил чашку чуть резче, чем требовалось. Губов услышал это и улыбнулся уже теплее.
— Прошу прощения. В гостеприимном доме.
Звуков с кухни больше не доносилось. Видимо, поправка была принята.
Я сделал ещё один глоток отвара и поставил чашку на блюдце.
— Там всё было иначе, — продолжил Губов. — Другие правила. Да и понимания о справедливости тоже разнятся со здешними.
Он помолчал. Пламя мягко отражалось в его глазах, но сейчас эти отблески не делали его страшнее. Скорее наоборот, подчёркивали усталость собеседника.
Морозов чуть подался вперёд, положив ладони на подлокотники.
— Поэтому вас боятся и помнят?
— Старший народ вообще хорошо помнит тех, кого боится. Даже если бояться уже давно нечего.
— А вы…
Я недоговорил, но он кивнул, понимая, что понял, что я имел в виду. Ненадолго замолчал, словно взвешивая ответ.
— Сила никуда не исчезает полностью, Николай Арсентьевич, — ответил он после паузы. — Можно отказаться от имени, прежних привычек, и даже от старых путей. Научиться жить иначе. Но то, чем ты был, всё равно остаётся внутри. Как шрам. Не болит каждый день, но не отпускает, не дает забыть о том, кто ты есть.
Я невольно опустил взгляд на его вполне обычные, человеческие ладони. На безымянном пальце правой руки блестело кольцо. На запястье билась тонкая жила. У основания большого пальца была видна едва заметная старая светлая полоска шрама. Это были руки человека, который мог держать чашку, или помогать жене нести вещи после совместного похода в лавку.
— Вы боитесь себя? — неожиданно спросил я.
Губов чуть улыбнулся.
— Хороший вопрос.
Он покрутил чашку между ладонями.
— Раньше не боялся. И пожалуй, именно в этом была главная беда.
В комнате снова стало тихо. Даже Никифор перестал притворяться занятым.
— А сейчас? — негромко уточнил Морозов.
Губов посмотрел на него.
— Теперь я слишком хорошо знаю цену своим ошибкам, чтобы относиться к себе беспечно.
— Молчанов считает, что у каждого из Первых есть своё начало, — сказал я. — То, чем он питается. Это и делает его сильнее.
Губов прикрыл глаза и тихо усмехнулся.
— Ваш помощник очень много знает про нас.
— Он не мой помощник, — начал было я, но Губов меня перебил:
— Может быть, он и не числится в вашем штате, мастер-князь, но он очень ратует за княжество. И помогает вам, потому что хочет, чтобы вы остались управленцем. Но Молчанов прав: Да, у каждого из нас есть своё начало. Сила не возникает из пустоты. Она всегда основывается на каком-то чувстве. Страх, голод, зависть, боль, желание владеть тем, что не принадлежит тебе.
Я поежился, вспомнив слова Молчанова о Кощее, Лихе и Горыныче. В кабинете фонда всё это звучало почти как легенда. Здесь же у камина, в обычной гостиной, рядом с пирогом и чашками, стало звучать куда более жутко. Потому что легенда вдруг получила человеческий голос.
— А ваше? — спросил я.
Губов смежил веки. Казалось, он пытался вспомнить, какой источник его питал. По его лицу прокатилась странная судорога, словно кожа натянулась на костях, показав длинные корни зубов, глубину глазных впадин, острые углы челюсти. Когда мужчина распахнул глаза, я почти ожидал увидеть в них золотые блики. Но они оказались обычными, человеческими.
— Злоба, — просто ответил он.
Слово прозвучало негромко, но в комнате будто стало прохладнее.
Губов посмотрел на огонь.
— В моём мире это называли иначе, — продолжил он. — Более красиво и торжественно. Там вообще любили украшать жестокие вещи красивыми словами. Но суть от этого не менялась.
Он провёл большим пальцем по краю чашки.
— Я долго жил с уверенностью, что сильный имеет право определять судьбу слабого. Просто потому, что так устроен порядок. А потом судьба занесла меня в ваш мир. И здесь многое поменялось.
Он едва заметно улыбнулся и продолжил:
— Люди — удивительные существа. Невероятно хрупкие, нелогичные, безумно упрямые. Они могут бояться тебя до дрожи, а через минуту спорить о какой-нибудь мелочи так, будто человек последний день на свете живет. Сперва это раздражало. Потом забавляло. А затем я вдруг понял, что они живут гораздо честнее многих из тех, кого я знал раньше.
Я молчал.
— Не все, разумеется, — добавил он. — Люди тоже умеют быть страшными. Но в них есть удивительная способность придавать смысл простым мелким бытовым вещам. Завтраку, семейному спору, письму от сына, цветам на подоконнике. Даже пирогу, который зорко охраняет домовой.
— Пирог действительно важен, — донеслось из кухни. И я невольно улыбнулся. Напряжение снова немного отступило.
— И вы решили отказаться от прошлого ради таких вот мелких радостей? — с едва заметной усмешкой уточнил Морозов.
— Путь к исправлению иногда начинается с куда более простых вещей, чем принято думать, — спокойно ответил Губов и покосился в сторону лестницы. — А потом я встретил Анну Павловну.
При имени жены его голос изменился. Стал мягче, теплее. И я сразу понял: именно здесь заканчивалась старая история и начиналась новая.
— Она знала кто вы? — спросил я.
— Со временем узнала, — ответил Губов.
— И как же она отреагировала? — полюбопытствовал воевода.
Гость задумчиво улыбнулся.
— Она сказала, что у каждого порядочного мужа должны быть недостатки. И что мой, конечно, необычен, но точно не хуже карточных долгов или склонности пить по утрам.
Морозов тихо фыркнул.
— Сильная женщина.
— Очень, — просто ответил Губов. — Сильнее меня в тех вещах, которые действительно имеют значение. С ней я впервые за очень долгое время понял, что можно жить иначе. Просто быть рядом с человеком, который знает о тебе достаточно, чтобы уйти, но всё равно остаётся. Потому что любит.
Слова прозвучали тихо. И почему-то после них мне уже не хотелось задавать ему больше вопросы.
— Я мог бы подняться куда выше, — продолжил Губов. — Но зачем? Чтобы снова оказаться в центре чужих страхов и желаний? Собирать вокруг себя людей, которые смотрят не на тебя, а на твою силу? Мне этого хватило. Теперь мне кажется, что куда большее значение имеет возможность спокойно сесть вечером в гостиной, зная, что наверху спит твоя семья.
Слова прозвучали просто. Без пафоса или попытки понравиться. Именно поэтому я поверил им сразу.
— Зачем же вы приехали в Северск, — уточнил Морозов.
— Не я выбрал Северск, — покачал головой Губов.
— А кто?
Гость улыбнулся.
— Семья. Анна Павловна хотела приехать. А Роман… Он, конечно, сначала делал вид, что это величайшее испытание в его жизни. Северск представлялся ему чем-то вроде ссылки, и наказанием за чужие грехи. Но здесь я заметил, как он изменился. Да и к вашему краю относится уже… по-другому.
Губов вздохнул и пожал плечами:
— Сын словно ожил, — продолжил он. — Сейчас я вижу в нем настоящего человека. Того, кем он должен был вырасти от нашего с Анной воспитания. Я полюбил этого мальчишку с самого первого взгляда. И не смог быть с ним жестоким. Отчего-то верил, что он сумеет найти свой путь без всего этого.
Я вспомнил Романа Победовича. То, как он ухватился за возможность быть нужным. Как возился с пирожками, стоя у зелёной калитки Инги. Как краснел, спорил, обижался.
— Ему здесь легче дышать, — пробормотал я.
— Он будет это отрицать. Станет уверять, что задержался в этом крае случайно. Конечно, человек его воспитания не может всерьёз обосноваться в месте, где вместо приличного салона есть трактир, а лешие спорят с чиновниками. Он слишком долго жил там, где все точно знали, каким ему следует быть. Здесь же никто не знает. И потому у него появился шанс понять самому.
Я откинулся на спинку кресла.
Эта мысль показалась мне неожиданно правильной. Северск вообще странно действовал на людей. Заставлял наконец-то перестать изображать из себя того, кем они никогда не были. Возможно, именно поэтому я сам так быстро перестал чувствовать себя здесь чужим.
— Я вам благодарен, — продолжил Губов.
— За что? — невольно нахмурился я.
— Вы оставили нас своими гостями. Ведь именно поэтому не торопились домой, позволили нам с семьей побыть здесь одним. Если бы вы послушали Молчанова, то поторопились бы избавиться от моего присутствия.
— Вы наши гости, — весомо заявил я. — И Роман для Северска стал почти своим.
— Я знаю про похищение, — вдруг спокойно сказал Побед.
— И что вы об этом думаете? — осведомился Морозов с показным спокойствием.
— Если бы ему навредили, то все закончилось бы скверно, — не меняя тона, ответил Губов и тут же добавил, — Но полагаю, что в нем почуяли силу и именно потому отпустили.
— Он дал клятву не заходить в лес, — добавил я.
— Это легко можно исправить, — отмахнулся гость. — Если понадобиться, я подскажу, как это сделать.
Мы с воеводой переглянулись. Губов понял наши опасения и покачал головой:
— Вам не о чем беспокоиться. Просто я знаю старые законы лучше многих. И каждый из них можно трактовать по-своему.
Из кухни появился Никифор. На подносе был еще один пирог, и я обратил внимание, что пара ломтей уже отсутствовала. Домовой приметил мой взгляд и насупился.
— Я проверял качество.
— Дважды? — уточнил Морозов.
— Качество — дело серьёзное, — возразил Никифор. Воевода прикрыл рот ладонью, скрывая улыбку. Домовой же поставил поднос на стол и строго посмотрел на нас:
— Раз уж поговорили, можно и поесть. А то от бесед о прошлом животы сыты не бывают.
Губов тихо рассмеялся. И этот смех окончательно развеял остатки тревоги. Не потому, что все вопросы исчезли. Просто сейчас, в тёплой гостиной, рядом с камином, под ворчание домового и запах свежего пирога, они уже не казались такими страшными. А человек, который прожил слишком долгую жизнь и, наконец, захотел тишины.
— Главное — вовремя поставить чайник, — добавил Никифор, и в этот раз улыбнулись все.

----------

Глава 8 За ужином

Глава 8 За ужином
Чуть позже мы собрались в столовой. За большими окнами уже окончательно стемнело. В помещении пахло свежей выпечкой и крепким чаем, а на столе красовались тарелки с закусками, которые Никифор расставил с такой тщательностью, будто ожидал не гостей, а проверяющую комиссию из столицы.
Атмосфера за столом заметно изменилась. Если утром Губовы выглядели настороженными и присматривались к Северску, то теперь оживились оба. Особенно Анна Павловна. В её глазах появился живой блеск.
Роман Победович сидел рядом с матерью и выглядел заметно спокойнее. Более того, время от времени парень даже улыбался, словно опасался поверить собственному счастью. Видимо, знакомство прошло значительно лучше, чем он ожидал. Во всяком случае, признаков надвигающейся семейной катастрофы пока не наблюдалось.
— Кто бы мог подумать, — с искренним удивлением произнесла Анна Павловна, — что в таком скромном месте может жить настолько образованная, воспитанная девушка.
Она покачала головой и отпила чай. И я услышал её голосе искреннее изумление.
— Кто бы мог подумать, — тихо повторила за гостьей Вера Романовна.
Слова секретаря прозвучали с легкой иронией. Однако Анна Павловна этой реплики, казалось, не услышала.
— Инга сказала, что родилась в столице. Но совершенно не испорчена ею, — продолжила она с той же интонацией. — Вот что значит хорошая семья.
Анна Павловна улыбалась и выглядела искренне довольной.
— Безусловно, — с привычной улыбкой поддержал её Побед.
— И дом у неё замечательный, — добавила Анна Павловна. — Скромный, но очень милый. Уютный, что ли.
— Северск вообще располагает к уюту, — заметил я.
— Именно! — оживилась она. — Здесь удивительная атмосфера. Совершенно не такая, как в столице.
— Это потому что у нас медведики на свободном выпасе, — с серьезным видом пояснил Морозов.
Роман Победович поперхнулся чаем. Вера опустила голову, пряча улыбку. Марина отвернулась к окну. Даже Побед слегка закашлялся. Лишь Анна Павловна посмотрела на воеводу с недоумением.
— Кто, простите?
— Особенность региона, — невозмутимо пояснил Морозов.
Я заметил, как Роман медленно закрыл глаза. Видимо, мысленно он уже представлял, каким образом воевода способен за несколько секунд уничтожить результаты всей его просветительской деятельности.
— Владимир Васильевич шутит, — поспешил объяснить директор заповедника.
— Разве? — удивился Морозов.
Вера Романовна тяжело вздохнула. Она некоторое время задумчиво вертела в пальцах ложечку, словно взвешивала какую-то мысль, а потом осторожно уточнила:
— Инга имеет серьёзные намерения относительно Романа Победовича?
За столом мгновенно стало тихо. Даже Никифор, который как раз появился в дверях с блюдом горячих пирожков, замедлил шаг и настороженно посмотрел на присутствующих.
Губовы одновременно повернулись к моей Соколовой. Причём вид у каждого из них был настолько одинаково удивлённый, что я невольно отметил это сходство. Будто вопрос застал их врасплох не по отдельности, а всю семью разом. Анна Павловна даже моргнула несколько раз подряд.
Сам Роман выглядел так, словно только что услышал не вопрос, а приговор.
— Она не может… — начала было Анна Павловна.
Однако договорить не успела. Женщина вдруг осеклась на полуслове и закусила губу. В её глазах мелькнуло какое-то странное выражение. Не то смущение, не то запоздалое осознание того, как именно прозвучали её слова о хороших семьях, достойных девушках и прочих достоинствах Инги.
На несколько мгновений госпожа Губова растеряла всю свою обычную уверенность.
— Мы не обсуждали наше будущее, — тихо вставил Роман.
И точно так же, как его мать, прикусил губу. Этот жест вышел настолько похожим, что Марина даже удивлённо моргнула.
Я же отметил про себя, что некоторые семейные привычки передаются детям куда надёжнее фамильных драгоценностей.
— Вообще-то, я не об этом спрашивала, — заметила Вера.
Голос её звучал спокойно, без тени насмешки.
— А о чём? — осторожно уточнил Губов старший.
— О девушке, — пояснила Соколова. — Мне показалось, что вы очень её хвалите. Вот я и подумала, что, возможно, она проявляет к вашему сыну особенный интерес.
После этих слов Роман покраснел. Я же почувствовал, что разговор начинает приобретать крайне любопытное направление.
— Инга воспитанная девушка, — наконец произнесла Анна Павловна.
— Это не ответ, — мягко заметила Вера.
Госпожа Губова посмотрела на неё внимательнее.
Словно только сейчас поняла, что перед ней сидит не просто молодая барышня, а человек, который способен задавать вопросы куда опаснее допроса.
— Она действительно очень достойная особа, — произнесла женщина после короткой паузы. — Но судить о её намерениях я не могу.
— Потому что вы знакомы не очень долго? — уточнила Вера.
— Именно так.
— Разумно, — кивнула Соколова.
Роман с благодарностью посмотрел на неё, словно она только что спасла его от неминуемой гибели. Однако облегчение длилось недолго.
— А вот ваши намерения относительно Инги вполне понятны, — продолжила Вера Романовна.
Губов младший едва не поперхнулся чаем. Отец поспешно постучал его по спине. Анна Павловна прикрыла глаза ладонью.
— Господа, — жалобно произнёс Роман. — Мы можем поговорить о чём-нибудь другом?
— Например? — невинно осведомилась Марина.
— О погоде.
— Дождь закончился.
— О политике.
— Скучно.
— О медведях.
При этих словах Морозов оживился.
— Медведики, — автоматически поправил он.
За столом повисла тишина. Роман медленно повернулся к воеводе.
— Вы это сейчас специально?
— Что именно? — невинно уточнил Морозов.
— Вот это слово.
Владимир Васильевич сделал вид, что не понял, о чем речь:
— Какое? — уточнил он.
— Медведики.
— А что? Хорошее слово, — невозмутимо ответил Морозов.
Я заметил, как плечи Анны Павловны начали подрагивать. Сперва едва заметно, потом все сильнее. А ещё через мгновение женщина неожиданно рассмеялась. Совсем не так, как обычно смеются люди в обществе. И этот смех словно разрушил остатки напряжения, накопившегося за столом. Следом улыбнулся отец семейства. Потом Вера.
Даже Роман, который ещё минуту назад выглядел человеком, попавшим под перекрёстный допрос, не выдержал и рассмеялся вместе со всеми.
Лишь Морозов сидел с совершенно серьёзным видом. И только в глазах его плясали озорные искорки.
Кажется, воевода прекрасно понимал, что спас разговор именно он. И сделал это самым северским способом из всех возможных. Через медведиков.
— Девушка хороша, — тихо проговорил Победович-старший.
Сказал он это негромко, почти вкрадчиво, но отчего-то именно его слова заставили всех присутствующих обратить на него внимание. До этого Побед больше слушал, чем говорил, позволяя супруге вести беседу и лишь изредка вставляя короткие замечания. Сейчас же голос его прозвучал неожиданно весомо.
Он поставил чашку на блюдце и посмотрел на сына поверх золотистой оправы очков.
— И Инга стоит того, чтобы её завоевать. Не так ли, сын?
Роман встрепенулся, словно воробей, на которого внезапно попала холодная вода. Директор заповедника даже выпрямился. До этого сидел немного ссутулившись, как человек, которого уже успели обсудить со всех сторон и который надеется переждать опасную тему. Но сейчас вдруг приосанился. Расправил плечи. Поднял голову. И неожиданно стал выглядеть старше и солиднее.
Будто на мгновение перестал быть растерянным столичным гостем и вспомнил, что, вообще-то, занимает серьезную должность и умеет принимать решения.
— Я думаю, что она будет рада…
— Я имел в виду не её радость от факта, что ты снизошёл до неё, сын, — спокойно перебил его отец.
За столом стало тихо. Роман замолчал. Побед проговорил без раздражения и без упрека. Но делал это так, что спорить с ним совершенно не хотелось.
— А возможность показать своей избраннице, что она может сделать правильный выбор.
Роман моргнул. Потом ещё раз. Словно услышал нечто совершенно новое. И, судя по выражению его лица, именно эти слова попали куда точнее любых нравоучений.
Парень по-настоящему задумался.
Анна Павловна неожиданно потупилась. На ее губах появилась смущённая улыбка. Будто слова мужа напомнили ей о чём-то очень личном. Возможно, о времени, когда сама она была совсем юной девушкой и ее будущий супруг точно так же доказывал ей, что достоин её выбора.
В этот момент госпожа Губова показалась значительно моложе своих лет. Побед посмотрел на супругу. И в этом взгляде не было ни покладистости, ни смирения, о которых рассказывал Роман. Только тёплая привязанность человека, прожившего рядом с любимой женщиной много лет. Такой взгляд невозможно подделать.
Роман перевёл удивлённый взор с отца на мать. Кажется, он впервые за долгое время увидел в них не людей, которые воспитывали его, переживали за него и пытались контролировать каждый шаг. А просто мужчину и женщину.
Тех самых, которые когда-то выбрали друг друга.
— Отец прав, — произнесла Анна Павловна. — Свою спутницу надо завоевать. Чтобы потом никогда не сомневаться — она сделала осознанный выбор. Такая девушка станет твоей опорой…
— И источником силы, — продолжил Победович-старший.
Он протянул руку и положил ладонь на плечо супруги. Анна Павловна накрыла его руку своей и на мгновение прикрыла глаза.
За столом стало удивительно тихо. А я вдруг поймал себя на странном ощущении. Словно мы все случайно стали свидетелями чего-то очень личного.
Чего-то такого, что обычно остаётся за закрытыми дверями и не предназначено для чужих глаз. И вместе с тем чего-то по-настоящему важного.
Особенно если помнить, кем на самом деле являлся Побед.
Он казался мужчиной с добрым лицом, спокойным взглядом и мягкими манерами. Старший Губов был тем, кто предпочитал слушать больше, чем говорить. К заботливо поправлял супруге стул и всегда уступал ей слово в разговоре.
Ничего примечательного. Вот только я прекрасно знал, что это впечатление было обманчивым. Побед был почти богом. А возможно, и не «почти».
Но здесь мужчина выглядел просто мужем, отцом, гостем, добрым человеком. Никто бы не догадался, что когда-то он был темным повелителем злобы.
Роман тоже смотрел на родителей, и во взгляде было столько тепла, что я вдруг понял: сейчас парень видит не маменьку и батюшку. А мужчину и женщину, которые когда-то выбрали друг друга и спустя годы всё ещё не пожалели об этом выборе.
Наверное, это было важнее любых нравоучений. Морозов, похоже, подумал примерно о том же. Потому что в какой-то момент наши взгляды встретились. Воевода слегка приподнял бровь. Я едва заметно пожал плечами. Словно мы одновременно сказали друг другу: «Типичный северский вечер».
За одним столом сидят князь, воевода, две столичные барышни, местная девушка, директор заповедника, домовой где-то гремит посудой на кухне, а тёмный повелитель злобы рассказывает сыну о ценности любви.
И самое удивительное заключалось в том, что всё это действительно выглядело совершенно нормальным. По крайней мере, для Северска.
— Вам стоит пригласить Ингу на свидание, — предложила Марина, подкладывая себе на тарелку овощного рагу.
Роман Победович, который как раз потянулся за стаканом с морсом, замер на полпути.
— А у вас его не было? — подозрительно сощурилась Анна Павловна.
Вопрос прозвучал быстро. Как реагируют только матери, которые всю жизнь отслеживают малейшие изменения в поведении собственных детей.
— Мы виделись несколько раз, — смутился Роман. — Не мог же я навязываться девушке. Это неприлично.
Он говорил искренне. Даже слегка возмущённо. Будто сама мысль о подобной настойчивости казалась ему неправильной.
— Неприлично не дарить девушке цветы, — небрежно перебила его мать.
— Но она не любит цветы, — возразил парень.
Анна Павловна нахмурилась. Марина перестала есть. Вера медленно подняла взгляд от чашки. Даже я заинтересовался. Потому что заявление было неожиданным.
— Это невозможно, — одновременно сказали воевода и старший Губов.
Получилось настолько слаженно, что оба мужчины сами удивлённо посмотрели друг на друга. Потом усмехнулись. И кивнули с видом людей, только что подтвердивших давно известную истину.
Причём выглядели они при этом совершенно одинаково уверенными в собственной правоте.
— Вот видите, — заметил Побед. — Разумный человек меня понимает.
— Безусловно, — поддержал его Морозов. — Девушка может не любить человека, который дарит цветы. Может не любить садовников. Может даже не любить букеты.
— Но не цветы, — закончил старший Губов.
Они вновь переглянулись. На этот раз уже почти дружески. Роман посмотрел на них с выражением глубокого отчаяния.
— Господа, вы сейчас рассуждаете как участники тайного общества цветоводов.
— Потому что опыт нельзя игнорировать, — важно заметил Павел Андреевич.
— Именно, — поддержал воевода.
— Я серьёзно, — не сдавался Роман. — Инга сама сказала, что не любит получать букеты.
— Это совсем другое дело, — неожиданно вмешалась Вера Романовна, и все не сговариваясь повернулись в ее сторону.
Соколова аккуратно поставила чашку на блюдце и улыбнулась.
— Многие девушки не любят цветы, которые потом приходится выбрасывать.
— Вот! — оживился Роман. — Именно так она и сказала.
— Разумная барышня, — одобрила Марина.
— Но цветы она всё равно любит, — невозмутимо заметила Вера.
— Как это? — не понял Губов.
— Очень просто. Можно любить розы в саду. Полевые цветы или цветущие яблони весной. Сирень под окном или живые растения в горшках. Но не любить букеты.
Роман задумался. Причём настолько серьёзно, будто перед ним только что открылась новая область человеческого знания.
— Никогда не смотрел на это с такой стороны, — с неохотой признался он.
— Многие женщины не любят цветы, — вступился я за Романа.
Мне показалось, что парень уже начал чувствовать себя человеком, которого всей компанией готовят к какому-то крайне ответственному экзамену. Причём сам он об этом узнал только сегодня утром.
Роман тут же благодарно посмотрел в мою сторону.
— Многие так говорят, когда эти самые цветы им не дарят, — со знанием дела заявил Владимир Васильевич.
Воевода откинулся на спинку стула и сложил руки на груди с видом человека, который сейчас собирается поделиться житейской мудростью, добытой тяжёлым трудом и многочисленными наблюдениями.
— Не признаваться же, что им не встречались настоящие мужчины.
За столом повисла тишина. Марина подняла бровь. Вера Романовна сглотнула. Я посмотрел на воеводу, который выглядел совершенно довольным собой.
— Но стоит подарить такой женщине букет, как она расцветает, — произнёс Побед с лёгкой улыбкой. — И тут же забывает о том, что говорила ранее.
При этом он многозначительно посмотрел на супругу.
Анна Павловна мгновенно покраснела. Причём настолько искренне, что на несколько секунд стала удивительно похожа не на грозную госпожу Губову, а на простую, юную девушку.
Я даже не сразу поверил своим глазам. Кажется, смутить её было задачей почти невозможной. Но ее супругу это каким-то образом удалось.
— Побед, — негромко произнесла она.
— Что? — невинно уточнил он.
— Не начинай.
— Я и не начинал, — поспешно ответил он, и я заметил, как улыбка на его лице стала шире.
Роман посмотрел на родителей с таким выражением, будто внезапно обнаружил существование совершенно новой и крайне тревожной стороны их семейной жизни.
— Мне начинает казаться, что я многого о вас не знаю, — признался он.
— Это хорошо, — спокойно ответил отец.
— Почему?
— Некоторые знания детям совершенно ни к чему.
После этих слов Марина закашлялась. Вера опустила взгляд в тарелку. Морозов с величайшим интересом принялся изучать собственную кружку. Я же понял, что Павел Андреевич опаснее, чем выглядит. Причём значительно.
Тем временем старший Губов вновь посмотрел на сына. На этот раз взгляд его стал мягче.
— И тебе, сынок, пора бы начинать понимать, что между тем, что женщине надо, и тем, что она просит — есть разница.
Роман нахмурился. Было видно, что он пытается осмыслить услышанное.
Я вдруг поймал себя на мысли, что вечер получился удивительно уютным. За окнами сгущались сумерки. На кухне гремел посудой Никифор. За столом сидели люди, которые ещё вчера были почти чужими друг другу. А сейчас спорили о цветах, любви и женской логике так, будто знали друг друга много лет. И это ощущалось по-северски правильным.
— К чему такие сложности? — Роман закатил глаза.
— К чему такие сложности? — повторила Губова задумчиво. — Они делают жизнь прекрасной.
За столом стало чуть тише. Даже Роман перестал возмущаться и посмотрел на мать внимательнее.
— В смысле?
— В самом прямом, — ответила женщина. — Если бы всё в жизни доставалось легко и сразу, люди очень быстро перестали бы это ценить.
Она поставила чашку на стол и строго взглянула на сына.
— У тебя есть шанс обрести пару, которая сделает тебя счастливым. Не упусти его.
Голос её стал серьёзнее. Тепло никуда не исчезло, но теперь в словах появилась та самая материнская настойчивость, против которой, как я подозревал, Роман боролся всю сознательную жизнь.
— Иначе…
Парень мгновенно напрягся.
— Что?
Однако ответила не Анна Павловна.
— Второго шанса судьба тебе может не предоставить, — спокойно заключил Побед.
Сказал он это буднично. Но почему-то именно его слова прозвучали особенно весомо.
На мгновение Роман даже отвёл взгляд. Похоже, эта мысль пришлась ему не по душе. И вместе с тем заставила задуматься.
Сам отец семейства будто не заметил произведённого эффекта. Он придвинул к себе тарелку и вдохнул аромат поданного Никифором блюда.
— До чего же вкусно пахнет это мясо, — произнёс он с искренним удовольствием. — Надо обязательно вызнать рецепт у вашего Никифора. Хотел бы я, чтобы наш повар готовил нам такое по выходным.
Смена темы произошла настолько резко, что я невольно усмехнулся. Только что человек рассуждал о судьбе, любви и единственном шансе на счастье. А теперь его полностью занимало жаркое.
Впрочем, чем дольше я наблюдал за старшим Губовым, тем больше понимал, что именно такие люди обычно и оказываются самыми мудрыми.
— Здесь просто травы нужны особенные, — раздался голос домового.
Никифор материализовался в дверном проёме так внезапно, словно всё это время находился где-то между стеной и занавеской.
В руках у него было очередное блюдо, а на лице читалось искреннее достоинство мастера, которому только что сделали заслуженный комплимент.
— Какие ещё особенные? — заинтересовался гость.
— Северские, — важно пояснил домовой.
— Очень исчерпывающе, — заметил Морозов.
— А что здесь объяснять? — пожал плечами Никифор. — Не всякая трава одинаково растёт. Одну солнце любит, другую тень. Некоторые люди собирают, а иные лучше не трогать вовсе.
— Почему? — тут же оживился Роман.
— Потому что она тебя тоже может потрогать, — невозмутимо ответил домовой.
Роман Победович тут же замолчал.
— Инга будет их вам присылать, — вдруг задумчиво произнесла Вера.
Старший Губов поднял голову.
— Травы?
— Разумеется.
— Это очень любезно с её стороны.
— Ещё один повод заполучить её в невестки, — негромко пробормотал мужчина и бросил лукавый взгляд на притихшего сына.
Роман медленно закрыл лицо ладонями.
За столом раздался смех.
Даже Анна Павловна не удержалась.
— Побед! — насупив брови, строго произнесла она.
— Что? — удивился тот.
— Перестаньте смущать ребёнка.
— Ребёнка? — переспросил Морозов и посмотрел на Романа. — По-моему, ребёнок уже давно вырос.
— Вот именно поэтому пора жениться, — немедленно поддержал его Побед.
— Господа, — простонал Роман из-за ладоней. — Я начинаю понимать, почему некоторые люди уходят жить в лес.
— Там ещё хуже, — успокоил его воевода.
— Почему?
— Лешие тоже любят давать советы.
После этих слов за столом вновь стало весело.
А я поймал себя на мысли, что вечер получился удивительно домашним.
За окнами темнело.
На кухне что-то тихо напевал Никифор.
В камине потрескивали поленья.
А за нашим столом сидели люди, которые ещё совсем недавно были друг другу почти чужими.
Теперь же спорили о любви, судьбе, травах и невестах так, словно собирались вместе уже много лет.
И отчего-то именно в такие минуты Северск вдруг казался особенно живым. Не городом, не княжеством, а настоящим домом.

----------

Глава 9 На свои места

Глава 9 На свои места
Мы какое-то время сидели за столом, общаясь, а Никифор разлил по чашкам настоявшийся отвар, который оказался вкуснее обычного. Терпкий, с лёгкой кислинкой, пахнущий смородиновым листом, мятой и чем-то ещё, что я не сумел распознать.
— Хороший отвар, — заметил Роман Победович, осторожно опуская чашку на блюдце. — В меру горький. И травы подобраны удачно. Ничего лишнего.
— Сразу видно человека с пониманием, — пробормотал домовой, который собирал опустевшую посуду.
Под столом послышался едва заметный шорох.
— Тебя видно, — даже не глядя вниз произнёс домовой. — Особенно когда ты к пирогу подкрадываешься.
Ответом ему было обиженное стрекотание. Но Никифор был неумолим:
— И спорить тут не о чем.
С этими словами, Никифор направился в сторону кухни. Роман Победович, который до этого сидел непривычно тихо, вдруг осторожно улыбнулся.
— У вас удивительный дом, Николай Арсентьевич, — неожиданно произнёс он.
Я удивленно взглянул на него поверх чашки.
— В каком смысле?
Он задумался.
— Не знаю. Здесь всё… странно. Непривычно. Но почему-то правильно.
— Это вы ещё не видели Никифора в плохом настроении, — заметил Морозов.
— Я всегда в хорошем настроении, — послышалось с кухни.
— Конечно, — невозмутимо согласился воевода. — Кто спорит, Никифор?
Марина тихо рассмеялась. Вера Романовна улыбнулась уголком губ и аккуратно перевернула пустую чашку на блюдце. Вечер и в самом деле стал тёплым от того редкого чувства, когда за столом собираются люди, которым не нужно ничего доказывать друг другу.
Роман какое-то время смотрел в окно, а потом негромко сказал:
— Пожалуй, мне здесь даже нравится. Тем более, обстоятельства требуют моего присутствия.
Губов-старший даже не повернул головы, но я заметил, как на его лице появилась едва заметная улыбка.
— А дрова колоть умеете? — послышался от дверей бесхитростный голос Никифора.
Роман перевел на него взгляд и удивленно моргнул.
— Причём здесь дрова?
— У нас тут всё с дров начинается. — серьёзно ответил домовой. — Вернее, с тепла от камина.
Морозов кашлянул, пряча смех.
Роман посмотрел на него перевел взгляд на меня, и снова уставился на Никифора.
— Я… пробовал рубить у казармы. Получилось скверно. Но я могу научиться, если надо, — неуверенно пробормотал он.
— Вот, — удовлетворённо кивнул домовой. — Уже польза пошла.
От этих слов Роман смутился, отвёл взгляд и взял чашку обеими руками, будто отвар внезапно стал ему особенно необходим.
Я же невольно поймал взгляд старшего Губова, который смотрел на сына спокойно и тепло. Без насмешки. Без попытки вмешаться. С терпением, какое бывает у родителей, понявших, что до некоторых вещей человек должен дойти сам.
Я откинулся на спинку кресла, сделал ещё глоток отвара и вдруг подумал, что, возможно, Губов был прав. Роману Победовичу здесь действительно будет лучше.
Сейчас он станет это отрицать, ссылаясь на своё происхождение, столичные привычки и необходимость держаться на должной высоте. Но Северск умел обращаться с такими людьми.
Анна Павловна отставила пустую чашку:
— Нам, наверное, пора, — произнесла она. — День выдался… тяжелым.
Она поднялась из-за стола и позволила супругу поухаживать за собой. Побед привычным движением отодвинул для неё стул, а затем предложил локоть. Женщина приняла этот жест совершенно естественно, словно за долгие годы такая забота стала для неё привычной и не требовала ни слов благодарности, ни особого внимания. Они вообще держались рядом удивительно спокойно. Без показной нежности, без стремления продемонстрировать окружающим свои чувства, но в каждом взгляде и каждом движении чувствовалось то особенное тепло, которое появляется лишь между людьми, прожившими вместе долгую жизнь.
— Вы не желаете еще чаю? — хитро прищурившись, уточнил Никифор.
Спросил он это с таким искренним интересом, что стало ясно: домовой был совершенно не против вновь заставить стол тарелками и угощениями.
— Всего было вдосталь, — вежливо ответил Побед. — Благодарю.
После этих слов домовой буквально расцвёл. Лицо его просияло от удовольствия, а сам он важно и с достоинством коротко кивнул, принимая похвалу человека, который явно умел ценить хороший стол.
Губовы скрылись за дверью, а домовой ещё несколько мгновений смотрел им вслед. Потом подхватил со стола опустевшее блюдо и словно невзначай заметил:
— Сахарные слойки с яблоком лишними не будут. Я их оставил в гостевой опочивальне.
Сказано это было таким будничным тоном, будто речь шла о сущем пустяке. Вот только я слишком хорошо знал Никифора. Домовой искренне переживал о каждом госте, оказавшемся под нашей крышей, и потому заранее позаботился о том, чтобы поздним вечером старшие Губовы не остались без вкусностей.
— От такого угощения любой гость станет вашим навеки, — усмехнулась Марина и перевернула опустевшую чашку на блюдце.
— Скажете тоже, — проворчал Никифор, но было заметно, что слова сестры ему польстили.
Где-то под столом возмущённо пискнул Мурзик. Судя по интонации, Мурзик был категорически не согласен с подобной постановкой вопроса. Более того, он явно считал себя главным пострадавшим в этой истории. Пока мы разговаривали, питомец продолжал по-беличьи негодовать, возмущаясь тем фактом, что сахарные слойки были распределены без его участия и, что ещё хуже, без положенной ему доли.
— Только не начинай, — строго предупредил его Никифор.
Писк стал ещё громче.
— Ты сегодня ел.
Мурзик возмущённо застрекотал.
— И не один раз.
Голос питомца приобрёл откровенно обвинительные нотки, но разжалобить домового у него сегодня явно не выходило:
— И даже не два, — продолжал гнуть свою линию он.
После этих слов из-под стола донеслось такое оскорблённое сопение, словно несчастного зверя не кормили по меньшей мере неделю.
Вера Романовна тихо рассмеялась и наклонилась, пытаясь заглянуть под стол.
— По-моему, он считает, что его обделили, — мягко произнесла она.
— Он всегда так считает, — вздохнул Никифор.
Домовой всплеснул руками и посмотрел на потолок с видом человека, которому приходится ежедневно сталкиваться с величайшей неблагодарностью в мире.
— Вот скажите мне, люди добрые, как можно быть таким прожорливым?
Из-под стола немедленно донеслось новое ворчание. Причём настолько уверенное, будто Мурзик не оправдывался, а предъявлял встречные претензии.
И почему-то в этот момент мне показалось, что если бы питомец умел разговаривать, то спор он бы точно выиграл.
— Навеки мне не надобно, — совершенно серьезно произнес Никифор, возвращаясь к прежнему разговору. — А вот на пару сотен лет… не откажусь иметь в приятелях таких вот людей.
Я удивленно взглянул на него, пытаясь понять, шутит ли он. Но домовой произнес это без тени шутки. Для человека подобный срок звучал бы как нечто невероятное, но Никифор говорил о нескольких столетиях так же спокойно, как другие рассуждают о паре лет. Именно поэтому слова его прозвучали на удивление естественно.
— Мама не проживет так долго, — неожиданно произнес Роман и взглянул в темный оконный проем. — Папенька сможет. А вот она…
Он не договорил и замолчал, продолжая смотреть куда-то за стекло. За окном давно стемнело, и теперь там отражалась лишь освещенная столовая да силуэты сидящих за столом людей.
Никифор перестал собирать пустую посуду и внимательно посмотрел на гостя. Затем подошел ближе и остановился рядом.
— Вы недооцениваете своего батюшку, — мягко сообщил домовой после паузы. — Он не позволит ей уйти за грань словно обычной человечке.
Роман поднял на него взгляд и слегка кивнул.
— Вы знаете, кто ваш отец? — тихо осведомился Морозов.
Воевода спросил об этом спокойно и без нажима. Парень посмотрел на него и снова кивнул.
— И как давно знаете? — уточнил я.
Роман ненадолго задумался. Он опустил взгляд на столешницу и слегка нахмурился, словно пытался собрать воедино воспоминания, которые с годами успели потускнеть.
— Когда я был маленьким, то понимал, что он волшебный, — наконец произнес парень и на его губах мелькнула слабая улыбка. — Тогда мне это казалось совершенно обычным. Я просто знал, что папенька отличается от других людей. И никогда не задумывался почему. Но я видел как он иногда светится.
— Светится? — переспросил я.
— Я видел его сияние, — признался Роман. — Папенька умел успокаивать людей одним своим присутствием. Когда рядом кто-то злился, вокруг отца образовывалось свечение.
Губов пожал плечами и продолжил:
— Когда кто-нибудь начинал сердиться или повышал голос, папеньку словно окутывал светлый ореол. Не яркий, а такой…
Он замялся, словно подбирая слова, а затем продолжил:
— Его трудно описать. Просто всем вдруг становилось спокойнее. Даже воздух будто менялся.
— Дети умеют видеть то, что взрослым недоступно, — с усмешкой пояснил Никифор. — Их разум способен принимать чудеса без сомнений и страха. Ребёнок не станет спорить с тем, что увидел собственными глазами. Не примется искать подвох и не будет придумывать объяснений тому, что кажется невозможным. Он просто принимает мир таким, какой он есть. Но взрослея люди начинают размышлять, сомневаться, думать, выгадывать. Они всё реже слушают сердце и всё чаще доверяют сухому рассудку.
Роман опустил взгляд.
— Выходит, что взрослые не могут видеть чудеса? — с тоской спросил он.
Вопрос прозвучал неожиданно искренне. Будто речь шла не о чём-то по-настоящему важном для него.
Никифор некоторое время молчал, внимательно разглядывая гостя. Потом подошёл ближе, уселся напротив и сложил руки на столе.
— Как вы вспомнили про папеньку? Ведь чуть раньше вы и думать об этом не думали. Считали его обычным человеком.
Роман слегка пожал плечами.
— До приезда в Северск так и было. Я вспомнил обо всем только сегодня.
Он ненадолго замолчал и нахмурился, прислушиваясь к собственной памяти.
— Просто вдруг в голове всплыл образ. Такой яркий, будто всё произошло только вчера.
Гость на мгновение прикрыл глаза.
— Это было много лет назад, когда мы с отцом оказались на площади, — продолжил он. — Там случилась безобразная драка. Люди кричали друг на друга, толкались, кто-то размахивал кулаками. Помню шум, ругань, злые лица. Мне тогда было не по себе.
На губах Романа появилась слабая задумчивая улыбка.
— А потом папенька взял меня за руку и повёл сквозь толпу. Люди расступались перед нами, словно вода перед ладьёй.
Он вновь замолчал, словно увидел перед собой ту самую площадь.
— Некоторые падали на колени и, кажется, тянули к нам руки в молитве…
Последние слова прозвучали почти растерянно.
— Тогда мне это не казалось странным. Я был ребёнком и воспринимал происходящее как нечто совершенно естественное.
Марина побледнела так резко, что это заметили даже те, кто не особенно следил за её реакцией. Сестра невольно осенила себя знаком Всевышнего и замерла, не сводя взгляда с Романа. Потом сестра медленно повернулась ко мне.
Во взгляде её читалось желание получить ответ на вопрос, который она пока не решалась произнести вслух. Сестра явно ожидала пояснений. Однако я лишь едва заметно покачал головой. Сейчас было не время.
Роман говорил искренне и не пытался никого впечатлить. Он просто делился воспоминанием, которое неожиданно всплыло из глубин памяти. Прерывать его расспросами или объяснениями мне совершенно не хотелось.
Марина заметила мой жест и поджала губы, но настаивать не стала.
В столовой повисла тишина. Роман сидел, опустив взгляд на столешницу, задумчиво водя пальцами по краю блюдца. Он явно не до конца понимал, что именно сейчас рассказал. Для него это было воспоминание детства. Странное, яркое, немного пугающее, но всё же детское.
Для нас же оно прозвучало совсем иначе.
— И после того случая вы больше не видели ничего подобного? — уточнил Морозов.
Роман медленно покачал головой.
— Нет. Или… не помню. Может быть и видел, но потом забыл. Детская память устроена странно, Владимир Васильевич. Она может годами хранить какую-нибудь полную ерунду, вроде вкуса карамели или цвета пуговицы на чужом сюртуке, но легко выбросить то, что взрослый назвал бы важным.
— А вы кому-нибудь это рассказывали? — осторожно спросила Вера Романовна.
Гость неловко усмехнулся.
— Матушке, наверное. В детстве я обо всём рассказывал матушке. Она всегда умела слушать так, что после разговора становилось спокойно.
Стоявший с блюдом у буфета Никифор негромко хмыкнул.
— Мудрая женщина.
— Очень, — просто ответил Роман.
Я взглянул в окно, и вдруг увидел в отражении Романа Победовича, чуть растерянного, непривычно тихого, будто Северск за один день вытянул из него не только воспоминания, но и что-то такое, что он долго прятал даже от себя.
— Выходит, я всё это время знал, — произнёс он наконец. — Просто… не придавал этому значения, списывая на богатое воображение.
Фраза прозвучала немного нелепо, но никто не улыбнулся.
— Северск такое умеет, — произнес Морозов и откинулся на спинку кресла.
— Что именно? — живо уточнил у него Губов.
— Напоминать людям то, о чём они предпочли забыть, — спокойно, почти буднично пояснил воевода. Но я заметил, как на мгновение потемнел его взгляд.
Никифор поставил блюдо на край стола, хотя убирать, по сути, было уже нечего. Подошёл ближе к гостю:
— Вам не стоит пугаться своих воспоминаний, — произнес он без особой ворчливости.
Роман удивлённо взглянул на домового.
— Почему?
— Потому что память — она как чердак. Там всякого добра навалено. Есть нужное, а есть такое, что давно пора выбросить, да только рука не поднимается. Но если уж сундук сам открылся, значит, в нём что-то важное лежит.
Роман слабо улыбнулся.
— Значит, это нормально?
— У нас и не такое нормально, — заверил его домовой. — Уж вам-то не знать.
Марина посмотрела на меня, и я заметил, как тревога в ее взгляде сменяется на любопытство. Она по-прежнему хотела объяснений, но теперь, кажется, понимала, что объяснения будут не сейчас и не при всех.
Я благодарно кивнул ей.
Сестра едва заметно вздохнула и взяла кусочек слойки.
— Получается, вы в детстве видели чудеса, а потом решили, что это были обычные семейные особенности? — произнесла она уже спокойнее,
Роман смущённо повёл плечом.
— В детстве у всех семьи кажутся обычными.
— Не у всех, — заметил я.
— Ну… — он задумался, а потом всё же признал: — Возможно, моя была чуть необычнее.
Морозов приподнял бровь:
— Чуть? — уточнил он, стараясь держать тон спокойным. Но получалось у него это неважно.
Роман Победович вдруг посмотрел на него с прежней, уже почти знакомой обидчивой важностью.
— Владимир Васильевич, вежливый человек в такой ситуации сказал бы именно «чуть».
— Я не вежливый человек, — парировал Морозов
— Это многое объясняет, — вздохнул Губов.
От этих слов домовой фыркнул, поспешно отвернулся к буфету и принялся очень старательно переставлять тарелки, хотя все прекрасно понимали, что тарелки ни в какой перестановке не нуждались. Я же вдруг почувствовал, как окончательно отступает тревога.
Потому что сейчас за столом сидел не сын древнего существа. А молодой человек, который только что вспомнил, что в детстве видел мир куда ярче, чем позволял себе помнить взрослым. И почему-то мне стало его жаль. Потому что я очень хорошо понимал, что значит однажды узнать, что твоя жизнь устроена совсем не так, как ты привык думать.
— Думаю, вам стоит поговорить с отцом, — едва слышно произнес я. — Не сегодня, если не готовы. Но поговорить все же надо.
Гость задумался. На лице его мелькнуло упрямство, которое быстро сменилось растерянностью. Это выражение я уже видел у зелёной калитки Инги, когда он одновременно хотел сделать шаг вперёд и боялся, что его не поймут.
— Он сам расскажет, если сочтёт нужным, — наконец произнёс Роман.
— Возможно, — согласился я. — Но иногда родителям тоже нужно, чтобы их спросили.
Губов промолчал. Только посмотрел в сторону двери, за которой недавно скрылись его мать и отец.
— Папенька всегда казался мне очень спокойным человеком, — тихо произнес он после паузы.
Он провёл ладонью по лицу и продолжил:
— И только сейчас я вдруг подумал, что может быть, он просто очень давно устал.
— Может быть, — ответил я. — Но усталость не делает человека слабым.
Роман посмотрел на меня.
— А что делает?
Я задумался.
Вопрос был слишком серьёзным для позднего вечера, полного пирогов, отваров и беличьего негодования под столом. И уже хотел было ответить, но в этот момент Мурзик всё-таки выбрался из-под стола. Он взобрался на свободный стул, уселся, распушив хвост, и посмотрел на нас так строго, словно счёл человеческие разговоры чрезмерно затянувшимися.
— Правильно, — оживился Никифор. — Утро вечера мудренее.
Он решительно взял стоявший на столе заварник, обвел взглядом сидевших за столом и поинтересовался:
— Кому ещё отвара?
Роман вдруг улыбнулся.
— Мне, пожалуй. Совсем немного.
— Вот это дело, — одобрил Никифор, подливая янтарного напитка в чашку гостя. — От хорошего отвара мысли на место встают.
Я смотрел на это, и впервые за весь день мне показалось, что всё происходящее, каким бы странным оно ни было, постепенно встанет на свои места.

----------

Глава 10 Откровения

Глава 10 Откровения
Мы посидели еще некоторое время, обсуждая самые разные темы. А затем усталость взяла свое. Я поднялся из-за стола, попрощался со всеми и направился в свою комнату.
На втором этаже царил полумрак. Слабо горели лампы, отбрасывая на стены мягкие жёлтые пятна. За дверью гостевой комнаты тихо переговаривались Губовы. Слов было не разобрать, но в самих интонациях слышалось спокойствие. Не тревога, не спор, не попытка срочно решить все накопившиеся вопросы. Обычная семейная беседа перед сном.
И почему-то это успокоило меня окончательно.
Чуть дальше, у своей двери, замешкался Роман Победович. Видимо, он тоже собирался к себе, но, услышав мои шаги, обернулся. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга.
— Николай Арсентьевич, — начал он, чуть неловко и замолк.
— Да?
Он замялся. Провёл ладонью по волосам, потом с досадой отдёрнул руку, словно только сейчас вспомнил, что подобная суетливость его не красит.
— Спасибо за вечер.
Я усмехнулся:
— Благодарите за это Никифора. Он сегодня главный герой.
— Его я уже поблагодарил, — смущенно ответил гость и пожал плечами.
— Тогда поблагодарите ещё раз утром. Уверен, ему понравится.
Роман слабо улыбнулся и уверил меня:
— Непременно.
Он помолчал, затем посмотрел в сторону двери, за которой находились родители. На его лице появилась задумчивая улыбка. Она преобразила его, сделав мягче. В этот момент я понял, что в нем увидела Инга. Сирена не могла увлечься тем человеком, который с презрением смотрел на Северск. Когда Роман только приехал, он казался поверхностным, наглым выскочкой. Тем, кто тут проездом и точно не сможет закрепиться. Да и не захочет, если уж откровенно. Он морщил нос, задирал подбородок и кривил губы. Наверняка раньше и я сам казался для северских таким же столичным хлыщом. Но я изменился. А теперь и Победович становился другим.
— Рад, что вы смогли найти общий язык с родителями, — наконец произнес я. — Знаю, что это было непросто.
— Раньше мы были близки, — пояснил он доверительно и переступил с ноги на ногу. — Потом я стал старше. Поступил учиться, встретил компанию.
— И они на вас скверно повлияли, — продолжил я за Романа.
— Нет, — он резко мотнул головой. — Было бы слишком просто свалить всю ответственность за мои просчеты на посторонних. Я годами так и делал. И знаете что?
Я мотнул головой, давая понять, что хочу услышать его версию событий.
— Во всем, что происходило и происходит в моей жизни нет чужой вины. Я позволял событиям случаться. Никто меня не принуждал поступать так, как я сам желал. И сегодня я отчетливо это понял. Меня учили, направляли, подталкивали. Но выбор всегда был за мной.
Откровение Губова меня удивило. Странно, что он сумел сделать такой мудрый вывод. И еще удивительнее, что он решил поделиться им со мной.
— Я смотрел на родителей и вдруг понял, что тоже хочу таких отношений. Хочу, чтобы со мной была достойная женщина. Та, которая не предаст, не отвернется. Для этого надо быть достойным.
— Вы считаете Ингу той самой? — осторожно уточнил я.
— Она ведь не человек, — осторожно произнес Роман и уставился на меня со смесью надежды и опасения.
Я неопределенно пожал плечами.
— И старший народ существует, — продолжил Победович уже увереннее. — Пусть жрец и уверял меня в обратном.
— Мы живем в таком месте… — начал было я, но собеседник меня перебил.
— Николай Арсеньтевич, вы можете не говорить мне всей правды, если считаете, что я ее не вынесу. Но я знаю, что не ошибся.
— Только не надо проповедовать, — мягко попросил я.
— Это было глупой идеей, — тут же согласился парень. — Благодарю, что сумели убедить меня в этом.
— Рад, что вы это понимаете, — выдохнул я с облегчением. — Если вы решили остаться в Северске, то надо выучить правила и законы.
— Буду благодарен, если вы мне поможете с этим, — гость снова улыбнулся. — Мне ведь тут жизнь строить.
— Я поговорю с отцом. Но уже не сегодня. Завтра, наверное, — произнес он.
— Утро вечера мудренее, — ответил я.
Роман задумался, потом медленно кивнул. И я заметил, что к парню возвращалась привычная манера держаться, и это было добрым признаком.
— Спокойной ночи, Роман Победович.
— Доброй ночи, Николай Арсентьевич.
Он скрылся в своей комнате, а я прошёл дальше по коридору и вошел в свои покои. На столе стояло блюдце с двумя сахарными слойками. Рядом расположилась небольшая чашка, накрытая фарфоровой крышкой, чтобы напиток не остыл слишком быстро и никто не смог сунуть в него любопытный нос. Под блюдцем лежала записка, написанная неровным, но старательным почерком:
«Ежели проголодаетесь. Только Мурзику не отдавать».
Я невольно улыбнулся. Домовой побеспокоился, чтобы никто не остался голодным.
— Заботливый ты всё-таки, Никифор, — пробормотал я и в ответ из-за стены донеслось невнятное ворчание.
Я рассеянно принялся жевать угощение. Затем отправился в ванную, чтобы привести себя в порядок перед сном. В доме царила тишина, которую прерывали негромкие скрипы. Где-то снаружи раздался далекий вой, который почти сразу стих.
Было легко представить каким наш уголок видят гости. После столичной жизни тут все кажется чудным и быть может слишком простым. Но во всем этом есть свое очарование.
С этими мыслями я быстро разделся и лег в кровать. Некоторое время еще ворочался, но усталость быстро взяла свое. И я провалился в глубокий сон без сновидений.
* * *
Проснулся я до будильника. Открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок.
За окном уже рассвело, и свет мягко пробивался сквозь занавески. Где-то за окном щебетали птицы.
Я сел на кровати, провёл ладонями по лицу, прогоняя остатки сна, и прислушался.
С первого этажа доносился приглушенный звон посуды, тихое ворчание Никифора и возмущенное беличье стрекотание. Видимо, Мурзик снова столкнулся с несправедливым распределением завтрака.
Я быстро привел себя в порядок. А когда вернулся в комнату, то увидел медвежью пижаму, которую не приметил накануне. Она лежала на кресле, словно кто-то надеялся, что я вновь в нее облачусь, чтобы выйти в люди. Усмехнувшись, я выбрал более подходящую одежду и облачился. Затем направился из комнаты.
В гостиной гостиной пахло травяным отваром, свежим хлебом и горящими поленьями. В кресле у окна уже сидел Морозов. Перед воеводой на столике стояла чашка, рядом лежала сложенная газета.
Заметив меня, Владимир Васильевич повернулся.
— Доброе утро, Николай Арсентьевич, — произнес он и сделал глоток отвара.
— Доброе, — ответил я и прошел к свободному креслу. — Надеюсь, вы ждёте меня не потому, что ночью что-то случилось.
Морозов покачал головой:
— По счастью, ночь прошла спокойно.
Я устроился на своем привычном месте и невольно посмотрел в сторону окна. Сад за стеклом выглядел свежим после ночного дождя. Листья яблонь потемнели, дорожки ещё блестели влагой.
— Гости ещё спят? — не отрывая взгляда от окна уточнил я.
— Старшие, кажется, да, — ответил Морозов. — А вот Роман Победович уже успел спуститься на кухню и узнать про завтрак.
Я удивленно поднял бровь:
— В такую рань?
Морозов пожал плечами:
— Парень быстро обживается, — спокойно ответил он.
Я кивнул на газету.
— Что у нас интересного в свежей прессе?
Воевода взял сложенный лист, развернул и положил на столик между нами.
— Разное, — ответил он. — Обычные северские новости.
Я взял газету, пробежал взглядом по заголовкам. Новости и правда были обычными.
На пристани закончили ремонт одного из складских навесов. На Ольховской улице временно перекрывали проезд из-за работ по прочистке очистных сооружений, в городской лавке появились новые сорта чая. А в воскресенье на площади собирались устроить небольшой сбор пожертвований для школы при приходе. Особенно выделялась новость про чайку из Рыбацкой слободы: «Неизвестная птица крупного размера повадилась похищать у торговцев копчёную рыбу, не проявляя при этом должного уважения к частной собственности», — прочитал я и взглянул на Морозова. Уточнил:
— Должного уважения к частной собственности?
— Так написано.
— Чайка, видимо, разбойница со стажем, — пробормотал я.
С кухни донеслось возмущённое стрекотание, а затем строгий голос Никифора:
— Сказано же, после завтрака!
— Похоже, Мурзик тоже не проявляет должного уважения к частной собственности, — заметил Морозов и сделал глоток отвара. Я усмехнулся, сложил газету и положил её обратно на столик. Повернулся к воеводе и уточнил:
— Что ещё?
— Старики с Верхней улицы требуют вернуть скамейку к колодцу, — добавил Морозов.
— А куда она делась? — удивился я.
— Её перенесли к лавке местного травника.
— Зачем?
— По мнению управы, которая занимается облагораживанием города, там она нужнее.
— А по мнению стариков?
— По мнению стариков, управа ничего не смыслит в правильном расположении скамеек.
Я усмехнулся.
— А что мешает сделать вторую скамью, чтобы все были довольны? — уточнил я.
— Вы хотите лишить людей повода жаловаться? — воевода вскинул бровь и покачал головой. — Если вы дадите им то, что они просят сразу же, то они перестанут это ценить. И решат, что им надобно что-то еще. А потом еще.
В этот момент в дверях гостиной появился Никифор. В руках он держал поднос, на котором стояли, тарелка горячих гренок и блюдце с вареньем.
— Вот перекус, — произнёс он, ставя поднос передо мной. — А потом уже газеты эти ваши. От новостей только аппетит портится. А завтрак скоро поспеет.
— Но как же чайка… — начал было я, но домовой строго меня перебил:
— Птица и подождать может. Тем более она, в отличии от вас, уже позавтракала.
Морозов тихо хмыкнул.
— Очень разумный подход.
Домовой важно кивнул и разлил отвар по чашкам. Я взял посуду, благодарно кивнул и сделал глоток, чувствуя, как мир становится теплее. Отвар оказался в меру крепким, горячим, с лёгкой горчинкой.
— Спасибо, Никифор, — поблагодарил его я.
Домовой удовлетворённо кивнул. Замер, словно прислушиваясь, а затем развернулся и быстро покинул гостиную.
— Надо что-то решать с нашим соседом, — произнес я и сделал глоток. — В свете последних событий, мы совсем про него забыли.
— Вы про Платонова? — уточнил воевода и я кивнул:
— Меня очень заботит то, что мы до сих пор не дали ему ответ.
Воевода нахмурился:
— Я знаю только один способ, мастер-князь. И он вам не понравится.
Я открыл было рот, чтобы уточнить что же это за способ, но в это момент стороны лестницы послышались шаги, и разговор прервался сам собой. Я поднял голову и увидел старшего Губова.
Гость спускался спокойно, уже одетый и аккуратно причёсанный. Казалось, ночь пошла ему на пользу. Вчерашняя тяжесть не исчезла, но стала мягче, словно после разговора часть груза всё же свалилась с его плеч.
— Доброе утро, мастера, — с улыбкой произнёс он.
— Доброе, — ответил я.
Никифор почти сразу появился на пороге с чашкой.
— Вот, — с улыбкой начал домовой, подходя к столу. — Утреннего отвара вам, для бодрости.
— Благодарю, Никифор, — с улыбкой ответил гость.
Домовой коротко кивнул, принимая благодарность, и скрылся на кухне. Губов же взял чашку, сел в кресло у камина, бросил взгляд на сложенную на столе газету.
И вид у него мигом стал настороженным. Губов не потянулся к газете, не стал спрашивать прямо, но взгляд его задержался на сложенном листе чуть дольше, чем требовалось человеку, который просто заметил утреннюю прессу. Затем он взглянул на меня и спокойно уточнил:
— Что-то случилось?
— В каком смысле? — не понял я.
— Не переживайте, — ответил за меня Морозов. — Сегодня пресса занята делами куда важнее.
— Например?
Воевода кивнул на газету.
— Злая птица похищает копчёную рыбу. В городе не хватает лавок.
Губов замер. Несколько мгновений удивленно смотрел на воеводу, а затем осторожно произнес:
— Простите? Есть статья о птице?
— Такие уж здесь важные новости, — невозмутимо ответил воевода.
Губов несколько секунд молчал, а затем неожиданно рассмеялся.
— Признаться, после вчерашнего вечера я ожидал чего-то иного, — произнес он после паузы.
— Мы тоже, — ответил я. — Но Северск сегодня решил начать день с бытовых вопросов.
— Мудрое решение, — согласился гость. Он взял чашку, сделал небольшой глоток и откинулся на спинку кресла. И я заметил, как настороженность постепенно отступает с его лица.
На несколько мгновений, в комнате повисло молчание. А затем, Губов произнес:
— До меня дошел слух, что у вас возникли разногласия с вашим соседом. Платоновым.
Мы с воеводой обменялись короткими взглядами, и я заметил, как на лице Морозова проступила едва заметная улыбка. Он подмигнул мне, и я понял его намек:
— Он живёт выше по реке. Некоторое время назад он спустился к нам и предложил сделку.
Губов поставил чашку на блюдце, и с интересом взглянул на меня:
— Вот как? И о какого рода сделке идет речь?
Я помедлил, подбирая слова.
— Если коротко, он, как и мы, хочет, чтобы промышленники исчезли из княжества. Или как минимум потеряли на время желание зайти в наш край с разработками.
Губов задумчиво посмотрел в окно.
— Ваше желание в этом понятно, — ответил он после паузы. — Все-таки, Северск княжество особенное. И промышленники могут перейти дорогу очень многим.
Губов медленно кивнул.
— А чего он хочет взамен? — не оборачиваясь, уточнил он.
— Зону отдыха в наших краях, — ответил я.
Он повернулся в мою сторону и уточнил:
— Вы уже дали ему ответ?
Я покачал головой:
— Обещал подумать. Но в последние дни слишком много всего навалилось. Реформы, фонд, предстоящая экспедиция
— И чайка, — охотно подсказал Морозов.
Губов взял чашку, но пить не стал. Несколько секунд он держал её в ладонях, словно согревая пальцы.
— Очень надеюсь, что вы не обещали ему помощи, — ответил он после паузы.
Я покачал головой:
— Просто обещал подумать.
Губов некоторое время молчал, затем спокойно произнес:
— Если хотите, я могу обсудить с ним вашу… сделку.
Я удивленно поднял бровь. Боковым зрением заметил, как насторожился Морозов.
— Почему?
— Потому что вчера вы позволили мне остаться в вашем доме, хотя имели основания поступить иначе. И были бы в своем праве, — просто ответил гость. — Потому что мой сын, кажется, впервые за долгое время нашёл место, где ему не нужно притворяться. И потому что я умею разговаривать с теми, кто предлагает сделки не ради денег. Платонов пришёл не за прибылью. Впрочем, вы и сами уже это поняли. Думаю, вы также поняли, кто он на самом деле. И что он обязательно исполнит свою часть уговора. Но сделает это в особенной манере. Вы не останетесь довольны результатом.
Я покачал головой.
— Платонов может насторожиться. После вчерашнего нам не стоит привлекать лишнее внимание к вашей персоне.
— Он уже насторожен, — спокойно ответил Губов. — И уже наверняка знает, что я прибыл к вам в гости. Правда, пока еще не понял, за чем именно я оказался тут.
— Верно говорит ваш гость.
Я повернул голову. Домовой появился в дверях с чайником с таким видом, будто вообще-то проходил мимо совершенно случайно.
— Что? — невинно уточнил он, заметив мой хитрый взгляд.
— Ты подслушиваешь?
— Завтрак в столовую несу, — невозмутимо парировал старик. — А то что слух у меня хороший, так это награда Высшего, что он остался острым несмотря на преклонные годы.
Морозов кашлянул, пряча улыбку.
— С Платоновым шутить не надо, — продолжил домовой. — Он вроде и сосед, а всё равно не человек простой. А вам помощь не помешает. Завтрак, кстати, готов.
С этими словами он удалился в столовую. Мы же поднялись с кресел и направились за ним.
— И когда вы сможете нам помочь? — робко уточнил я.
Губов пожал плечами:
— Когда вам угодно. Но думаю, чем раньше, тем лучше.
— Тогда сразу после завтрака отправим весточку Платонову. Узнаем, готов ли он принять нас, — решил я.
— Могу отправить к нему одного из дружинников хоть прямо сейчас, — поспешно добавил Морозов. — Всё будет совершенно прилично.
— Тогда мы узнаем о Платонове больше, чем из любого письма, — заметил Губов.
Я посмотрел на них обоих.
— Удивительно, как быстро вы нашли общий язык.
— Мы просто оба говорим неприятные вещи, — сказал Морозов.
— Но с разной степенью вежливости, — добавил Губов.
Я невольно рассмеялся. Судя по всему, день начинался с завтрака, поездки к соседу выше по реке и помощи человека, который ещё вчера сам был нашей главной загадкой.

----------

Глава 11 Визит вежливости

Глава 11 Визит вежливости
Завтрак прошёл в спокойной, почти домашней суете, за светскими разговорами. Чуть позже к нам присоединилась Анна Павловна. Она была улыбчива и немногословна. Ела неспешно и посматривала то на супруга, то на сына. Будто сравнивала их двоих и, кажется, была довольна наблюдениями.
Также к завтраку пришел Дроздов, которого приехавшие из столицы гости здорово смущали. Потому парень всеми силами пытался казаться незаметнее и старательно разглядывал свои пальцы. Губовы, впрочем, не пытались его втянуть в беседу.
Как только тарелки опустели, а заварочный чайник показал дно, все стали постепенно расходиться, чтобы приступить к своим делам. Вера покинула помещение последней. Уже у двери она остановилась, обернулась и хотела было что-то уточнить, но я едва заметно покачал головой, давая понять, что сейчас не время для разговора. Девушка усвоила намек, молча кивнула и вышла из столовой, оставив меня с воеводой и старшим Губовым.
— Ну что, мастера, готовы? — глядя на нас, уточнил Морозов. Я кивнул, Побед же молча допил отвар и поставил на стол пустую чашку. И я заметил, что гость перевернул посуду, следуя домашней традиции.
— Тогда пойду подготовлю машину, — ответил воевода и встал из-за стола. Губов поднялся с кресла и подошёл к окну.
Некоторое время он молча смотрел на сад. Утро было серым, но тихим. После ночного дождя воздух казался особенно свежим. Дорожки ещё темнели влагой, на траве висели прозрачные капли.
— Красивое место, — не оборачиваясь, произнёс он.
— Поместье? — уточнил я.
— Не только, — ответил гость и чуть повернул голову. — Здесь чувствуется дом.
Я посмотрел на него внимательнее.
— Вы говорите так, будто это редкость.
Губов только пожал плечами:
— Очень часто это и правда редкость, — ответил он после паузы. — Мне довелось повидать мир. И не один, если откровенно. В каждом было место, которое можно было бы считать домом. Вот только чаще всего это было место для того, чтобы в нем ночевать.
— Быть может, там просто не было дорогих людей, — предположил я.
— Рядом всегда был кто-то, — мужчина усмехнулся. — Только «рядом» это не «вместе». Со временем начинаешь понимать, что разница между этими понятиями огромная.
Мне хотелось ответить, но вдруг стало ясно, что любая фраза прозвучит наивно. Куда мне до бога, который прожил множество жизней? Я вздохнул и кивнул, соглашаясь со всем сказанным.
Мы ещё несколько секунд молчали, а затем со двора донёсся звук заведённого двигателя.
— Идемте, — произнес я, встал из-за стола и направился к выходу. Губов последовал за мной. Мы пересекли пустую гостиную и вышли на крыльцо.
У машины уже стоял Морозов.
— Готовы? — спросил он, едва мы только вышли на террасу.
Я молча кивнул и спустился по ступеням к авто.
— Тогда поехали. Нас уже наверняка ждут.
Внезапно к нам подбежал Аргумент. Он ткнулся мне в ногу мокрым носом, а потом забрал морду и посмотрел прямо в глаза.
— И тебе здравствуй, — потрепал я его по холке и шутливо продолжил. — Следи здесь за порядком. Потом отчитаешься.
— Хороший пес, — похвалил животное Губов.
Воевода занял место за рулем, я устроился рядом на соседнем сиденье, Побед же расположился на заднем диванчике. Морозов завел двигатель, и автомобиль мягко тронулся со двора и покатил по дороге, уходящей вдоль леса.
Некоторое время в салоне царила тишина. После завтрака и домашнего тепла утро за окнами казалось прохладным и почти прозрачным. По обе стороны нашего пути высился темный лес, в низинах ещё лежал непроглядный туман. Дорога то приближалась к реке, то уходила от неё, петляя между деревьями и редкими просеками.
Накатанная полоса постепенно стала уже. Мы миновали последние обжитые участки, за которыми начинались земли Платонова. И мне почудилось, словно авто пересекло невидимую границу. Лес здесь словно рос гуще и ближе к дороге. Старые деревья стояли плотнее, ветви местами нависали над машиной, и даже утренний свет становился под ними зеленоватым. Где-то справа, за толстыми створами, шумела река.
— Старое место, — негромко произнес Губов.
Я хотел уточнить, что именно имел в виду гость, но в этот момент машина въехала в поворот, за которым показались высокие, кованые ворота с потемневшим гербом на створках, одна из которых была распахнута, другая чуть просела, но держалась крепко. За воротами начиналась липовая аллея, ведущая к особняку.
— Гостеприимно, — едва слышно пробормотал воевода. Он сбросил скорость, притормаживая у ворот. Автомобиль въехал во двор и остановился у крыльца.
Я кивнул, осматривая расположившийся на небольшом возвышении каменный, двухэтажный особняк с широкими окнами и колоннами у входа. Ступени крыльца потемнели от влаги и мха. Между плитами дорожки пробивалась трава. На колоннах местами осыпалась штукатурка, открывая серый камень. Водосточная труба у правого крыла перекосилась и теперь держалась, кажется, на честном слове. Стёкла окон были целыми, но мутными, словно их давно не мыли.
— Странное место, — пробормотал я. — Кажется, здесь уже несколько лет никто не живет.
Воевода пожал плечами:
— Мой посыльный сказал, что передал весточку, — просто ответил он и открыл дверь. Вышел из машины, осмотрелся по сторонам. И я заметил, как напряжены плечи Морозова. Словно он в любую секунду ждал удара.
Я вышел следом. Во дворе стояла тишина. Не было слышно ни шагов, ни голосов, ни собачьего лая. Только где-то за домом шумела река, да с мокрых ветвей время от времени падали капли.
Зябко поежился, поднялся по скользким ступеням, постучал в створку массивной двери. Ответом мне была тишина.
— Похоже, хозяина нет, — пробормотал я и попытался было заглянуть в окно, но оно было завешено изнутри тяжелой шторой, выцветшей до неопределённого серого цвета.
Морозов нахмурился.
— Или он не хочет нас видеть, — ответил воевода.
Я повернулся к Губову, который стоял чуть в стороне от крыльца, возле края дорожки, и смотрел не на дом, а куда-то в сторону старой липы, что росла на углу особняка. Выражение лица у нашего спутника было сосредоточенным.
— Он здесь, — произнёс гость и медленно прошёл несколько шагов вперёд и остановился посреди двора. Потом поднял голову, словно прислушиваясь к чему-то, чего мы не слышали.
— Хорошая работа, — сказал он негромко. — Очень тонкая.
Я почувствовал, как между лопатками пробежал холодок.
— Что именно?
— Морок, — сказал он почти с одобрением. — Очень аккуратный. Тонкий. Не заставляет вас видеть то, чего нет. Только убеждает не замечать того, что есть. Довольно, мастер Платонов. Николай Арсентьевич приехал лично, как вы и рассчитывали. Дальше прятаться невежливо. Снимите морок. Или нам придётся думать, что вы передумали разговаривать.
Несколько секунд ничего не происходило. А затем воздух легко дрогнул, как дрожит поверхность воды, если на неё падает лист. И мир вокруг изменился. И мне вдруг оказалось, что в одном из окон второго этажа шевельнулась занавеска. У боковой стены были сложены свежие дрова, рядом с клумбой лежал садовый инструмент, а на каменной дорожке виднелись следы от подошв чьих-то ботинок.
А под старой липой появился Платонов. Он был облачен в светлый костюм, белоснежную рубашку. Волосы оказались убраны назад, обнажая высокий лоб. Мужчина устроился на скамье возле небольшого, круглого столика, на котором стоял заварочный чайник и несколько чашек. К подлокотнику кресла была прислонена тонкая трость с серебряным набалдашником. Сидел он совершенно спокойно, словно всё это время только и делал, что ждал, когда мы перестанем смотреть сквозь очевидное. Заметив, что все собравшиеся во дворе обратили на него внимание, он усмехнулся и поднялся с кресла.
— Это было быстрее, чем я ожидал. Признаю, — произнес хозяин поместья.
Губов слегка склонил голову.
— Достойный морок, — произнес Побед и добавил. — Для людей. Даже с таким жизненным опытом, как у Владимира Васильевича.
Платонов кивнул и перевёл взгляд на меня.
— Любопытных гостей вы возите с собой, Николай Арсентьевич.
Я только молча пожал плечами, и хозяин дома улыбнулся уголками губ. Но глаза его оставались холодными.
— Прошу. Раз уж вы приехали, не будем стоять посреди двора.
Он сделал приглашающий жест, и мы прошли к столу. Морозов сел так, чтобы видеть и хозяина, и дом. Губов расположился напротив Платонова. Я занял место чуть сбоку.
Несколько секунд мы молчали. Хозяин особняка склонил голову, с интересом рассматривая Губова. Затем разлил по чашкам отвар. И первым подал напиток Победу. Тот взял посуду и посмотрел на хозяина поместья поверх тонкого фарфорового края. А затем поставил ее на стол, так и не сделав глотка.
— Благодарю, — произнес он.
Мне показалось, что на поверхности напитка качнулась паутинка.
— Итак, Николай Арсентьевич, — Платонов повернулся ко мне. — Вы приехали с ответом?
— Вы предложили сделку, но скрыли её настоящую цель, — ответил вместо меня Побед.
Платонов повернул к нему голову.
— Смелое начало, — протянул он, кривя губы. — И какова же, по-вашему, настоящая цель?
Губов махнул рукой в сторону реки.
— Вы защищаете старое место. Связанное с водой, лесом и, возможно, границей. Но ваш интерес в другом. Северск расположен на приграничье, а значит, позволяет устроить здесь игорную зону.
После этих слов во дворе стало так тихо, что я отчётливо услышал, как где-то за домом река ударила водой о камни.
Платонов некоторое время молчал. Ветер качнул ветви липы, и с листьев сорвались несколько капель. Одна упала на стол рядом с моей чашкой и растеклась маленьким тёмным пятном по деревянной поверхности.
Хозяин поместья снова улыбнулся, но на этот раз мягче. И голос его сделался теплее.
— Я и не скрывал этого. И уверяю вас, Николай Арсентьевич, что не собираюсь превращать ваш край в столичный притон. Если бы мне нужна была грязная игра, я бы не пришёл к вам. В подобных делах князь обычно только мешает.
Губов провел пальцем по краю столешницы, словно проверяя твердость дерева. А потом заговорил, лениво растягивая слова:
— Вы хотите создать место, куда потянутся деньги. И азарт. Хорошая пища для кого-то вроде меня.
Платонов зябко повел плечами, словно ему стало неуютно от беседы. И, наконец, посмотрел на меня в упор:
— Ваш гость опасен, Николай Арсентьевич, — заявил он.
Я кивнул:
— Вчера мне уже говорили нечто подобное.
— И вы всё равно привезли его сюда? — продолжал любопытствовать Платонов, не глядя на Победа.
— Да.
— Почему?
— Он предложил помощь. А я решил, что в разговоре с вами мне пригодится человек, который умеет видеть настоящую цену сделок.
Платонов на мгновение задумался, потом чуть наклонил голову, чтобы взглянуть на меня исподлобья.
— Хороший ответ. Но увы, я не принадлежу к вашему народу, — произнес он, и мне послышалось в его голосе сожаление. — Так что никаких дешёвых заведений, шулеров с большой дороги, публичных домов, долговых ям и прочего мусора, который обычно липнет к игорному делу. Это будет закрытый клуб с ограниченным количеством гостей и жесткими правилами. Я уже обсуждал эту идею с вашим предшественником. И он, кажется, даже дал согласие. Но предложил подождать.
— Вы не принадлежите, — согласился Губов, словно бы проигнорировав остальные слова Платонова. — Но у вас есть покровитель. И именно для него вы и стараетесь.
Хозяин поместья не изменился в лице. Только пальцы его, лежавшие на трости, медленно сомкнулись вокруг серебряного набалдашника. Не сильно, но достаточно, чтобы я понял: Губов снова попал в больное место.
Морозов тоже это заметил. Его взгляд стал внимательнее, а плечи едва заметно напряглись.
— Покровитель, — повторил Платонов, словно пробуя слово на вкус. — Какой любопытный термин. Что же, если вы все поняли, тогда должны понимать, что человек моего положения редко говорит о клиентах.
— Клиентах? — невольно переспросил я.
Хозяин поместья впервые за всю беседу посмотрел на меня почти с весельем.
— А как вы предпочли бы это назвать, Николай Арсентьевич? Просителями? Нанимателями? Теми, кто приходит с невозможным желанием и хочет воплотиить его в жизнь?
— Исполнитель желаний, значит, — пробормотал Морозов.
— Не люблю это выражение, — спокойно ответил Платонов. — Оно отдаёт балаганом, дурными сказками и людьми, которые думают, будто желание можно получить без расплаты.
Ветер снова шевельнул ветви липы. Капли упали, но зависли в воздухе, словно кто-то растянул над нами прозрачный купол. Они переливались несколько мгновений, ловя скудный свет. А потом упали все разом.
— Всякое желание имеет цену, — продолжил Платонов, смахивая росу с рукава пиджака. — Деньги, услуги, обязательства… Иногда тем, что человек предпочёл бы не отдавать, если бы заранее понял, насколько сильно ему нужна желаемая вещь. Это своего рода… юридическая практика.
— Вы заключаете договоры между людьми и Старшим Народом? — уточнил я.
— Между сторонами, — нехотя поправил Платонов. — Происхождение сторон меня интересует мало.
— Удобная позиция, — пробормотал воевода. — И много у вас таких нанимателей?
Платонов по-змеиному улыбнулся.
— Достаточно, чтобы не жаловаться на отсутствие дел.
— И теперь вас нанял кто-то из Древних, — заключил Побед, обращая на себя пристального внимание соседа. — И судя по планам на это место, я даже догадываюсь, кто именно вам заплатил.
Платонов сузил глаза и отрывисто заявил:
— Вы слишком много видите, мастер Губов.
— Я достаточно долго жил среди тех, кто умеет исполнять свои желания чужими руками.
Слова прозвучали мягко, но почему-то после них в воздухе стало прохладнее.
Стало понятно, что Платонов, при всей своей загадочности, не самый опасный участник нашей истории. Он был только посредником, который решил воспользоваться возникшей ситуацией. И умело объяснил, что это общая беда. Но желание было не его. И это все усложняло.
— Вашему заказчику следует отказаться от своей идеи, — спокойно продолжил Губов и сделал, наконец, глоток отвара. — Потому что она явно не приведет княжество к добру.
Хозяин особняка провёл ладонью по трости. Река за домом шумела всё так же ровно, будто ей было безразлично, какие договоры пытаются заключать на её берегах. Дерево над нами тихо шелестело листьями. Затем Платонов поднял голову и посмотрел на меня:
— Это ваш официальный ответ? — уточнил он, и я кивнул.
— Я передам ваши слова, — произнес Платонов. — Но смею вас заверить, мастера, вы отказываете очень влиятельной персоне. На мое место придут другие. И отказ им может создать ситуацию, по сравнению с которой борьба с промышленниками скорее всего покажется вам детской забавой.
Губов опасно сузил глаза:
— Я бы очень не рекомендовал ему проявлять настойчивость, — спокойно произнес он, но в голосе Победа словно звякнул металл. На что Платонов только усмехнулся:
— При всем уважении, мастер… Побед, здесь вы не имеете той силы, что текла в ваших венах дома, — ответил он. — Так что вряд ли мой наниматель расценит это предупреждение всерьез.
Губов смотрел на собеседника спокойно, словно не слышал в его тоне легкого пренебрежения. Быть может потому, что ощущал наигранность сказанного. Хозяин поместья старался казаться уверенным. Однако, хотя утро не было жарким, по его виску прокатилась бисеринка испарины, оставляя влажную дорожку на коже. Мужчина вяло смахнул влагу и брезгливо поморщился.
— Пусть ваш наниматель делает выводы, которые посчитает допустимыми, — тихо произнес Губов. — Это его право. Вам стоит передать ему ответ князя. И свои наблюдения, которые также будут не лишними.
— Мы подумаем над вашими словами, — произнес я и встал из-за стола, давая понять, что аудиенция окончена. Затем неспешно направился к машине. Остальные последовали за мной. С каждым шагом я боролся с желанием идти быстрее. Чтобы скорее покинуть это неприветливое место.

----------

Глава 12 Дорога домой

Глава 12 Дорога домой
Платонов не пытался нас остановить. Он остался стоять у стола под старой липой, опираясь на трость, и смотрел вслед с тем выражением лица, которое у людей его склада, вероятно, заменяло раздражение. Вежливым почти безупречным. И оттого очень неприятным.
Когда мы подошли к машине, я всё же не удержался и украдкой обернулся. Особняк за нашими спинами уже не казался заброшенным. Морок спал, и теперь я видел то, чего раньше не замечал. Чистые дорожки у бокового крыла, свежие следы у крыльца. Чуть приоткрытую дверь хозяйственной постройки.
Дом как будто ожил, просто не желал показывать это чужим. Впрочем, хозяин этого старого особняка был ему под стать.
— Не оборачивайтесь слишком часто, Николай Арсентьевич, — негромко произнёс Морозов, открывая водительскую дверь.
— Постараюсь, — не вдаваясь в расспросы буркнул я и сел в автомобиль.
Губов устроился на заднем сиденье, и в зеркало я заметил, что на лице его вновь появилась привычная спокойная усталость. Будто и не было несколько минут назад никакого напряженного разговора.
Морозов завёл двигатель и автомобиль мягко тронулся, выезжая на липовую аллею. Кованые ворота остались позади. Только когда мы миновали их, я вдруг понял, что невольно задержал дыхание. И с облегчением выдохнул.
Лес по обе стороны дороги тянулся почти вплотную к машине. Ветви низко нависали, изредка цепляя крышу и оставляя на стекле мелкие капли. Река шумела справа, то ближе, то дальше, будто провожала нас собственным ровным голосом.
— Все закончилось неплохо, — нарушил молчание воевода. — Признаться, я рассчитывал на более худший результат.
Я невольно усмехнулся, но веселья в этом было мало.
— Вы думаете, Платонов блефовал? В угрозе, что если он не договорится, придут другие.
— Нет, — ответил вместо Морозова сидевший позади Губов. — Земля Северска интересна не только людям, князь.
— Это я уже понял, — пробормотал я и откинулся на спинку сиденья. — И что делать дальше?
Побед немного помолчал. А затем произнес:
— Найти его нанимателя. И побеседовать уже с ним.
— И кто это может быть?
— Мало ли, — просто ответил Губов. — Но происходит он явно из старой семьи. И имеет деньги и положение, раз позволил Платонову предложить вам такие… интересные условия. Который он наверняка бы выполнил.
Я задумчиво посмотрел в окно. Лес за стеклом тянулся сплошной тёмной стеной. В просветах между стволами время от времени мелькала серая, холодная река полноводная после дождя.
— Старая семья, деньги, положение… — задумчиво произнёс я. — В столице таких немало. Но человек наверняка должен быть связан с игорным бизнесом. Пусть не напрямую, а косвенно.
Морозов покосился на меня, и я заметил, как он одобрительно кивнул. Я же обернулся к Губову:
— Почему Северск так притягателен для Древних?
Побед немного помолчал, словно подбирая выражения:
— Лукоморье было создано для них, — ответил он после паузы, и в его словах мне послышалась горечь. — Это был их дом. Пока не пришел Старший народ…
— И не началась вражда? — уточнил я, но Губов покачал головой:
— Не совсем так. Старший народ отнесся к ним с уважением. Почти боготворил. Древние же увидели в них новый источник силы. Ведь старший народ тоже подвержен страху, обидам, мести…
— Азарту, — едва слышно пробормотал Морозов.
— И ему, — подтвердил Губов.
Машина мягко покачивалась на дороге, лес за окнами постепенно редел, но разговор словно тянул нас не домой, а глубже. Туда, где не было ни дорог, ни княжеств, ни человеческих законов. Только старое Лукоморье и те, кто жил в нём до всех нас.
— Древние не сразу стали тем, чем их считают теперь, — продолжил Побед. — Для Старшего народа они были чудом. Их слушали, им приносили дары. Их просили и с ними советовались.
— И Древним это понравилось, — сказал я.
— Разумеется.
Губов произнес это без осуждения. Скорее с горьким пониманием.
— Если тебя кормят верой, страхом и желаниями, очень трудно однажды сказать: «Достаточно», — продолжил он. — Особенно если рядом появляются новые, более сильные просители. Старший народ понял слишком поздно, что поклонение легко превращается в зависимость.
— И началась вражда?
— Сначала были отказы, — ответил Побед. — Затем начались обиды, которые долго копились, старательно припоминались и уже они стали поводом для войны. Так чаще всего и бывает. И часть древних были заточены в темницы, а часть изгнаны в большой мир, где уже к тому времени поселились люди. Их эмоциями тоже можно было питаться. Для Древних они оказались проще в подчинении. Короткие жизни, быстрые желания, яркие страхи. Много надежды, боли и глупости.
— Спасибо за лестную характеристику, — пробормотал я и Губов чуть улыбнулся.
— Я не хотел вас обидеть. Но человек действительно горит ярче именно потому, что его срок жизни короток. У него меньше времени ждать, поэтому он чаще просит невозможного.
Я посмотрел на реку, которая снова мелькнула между деревьями.
— Тогда почему Древние не заполонили всё?
— Потому что не все могли. Некоторые впали в спячку, другие уничтожали друг друга куда успешнее, чем это сделал бы любой внешний враг.
За окном дорога пошла к низине, где туман ещё держался над травой. Машина въехала в него, и на несколько мгновений мир стал мутным, размытым, будто мы снова оказались внутри чужого морока.
— Лукоморье было их домом, — повторил я. — И Северск стоит на его остатках?
— На краю, — поправил Губов. — На приграничье между миром живых и миром мертвых.
И хоть я прекрасно знал это, слова Губова заставили меня зябко поежиться и взглянуть в окно, словно ожидая увидеть за стеклом прячущиеся в тумане силуэты призраков.
Но по счастью, ничего подобного там не обнаружил. За окном был только мокрый лес, низкая трава, серый туман и тонкие ветви кустов, которые то появлялись, то исчезали в молочной пелене. Но после слов Губова всё это выглядело уже иначе.
— Не стоит понимать мои слова слишком буквально, князь, — продолжил Губов. — Граница вовсе не означает, что за каждым деревом стоит покойник. Более того, за переход за грань тоже отвечает свой Древний. И вы уже с ней знакомы.
Я кивнул, вспомнив, как гостил у Ягини. Машина выехала из тумана, и мир снова стал чётче. Но теперь мне казалось, что под обычной картиной лежит другая, куда менее уютная.
— Никакой игорной зоны здесь не будет, — вдруг четко произнес я.
Губов некоторое время молчал.
— Хорошее решение, — одобрил он после паузы. — Но это будет непросто, Николай Арсентьевич.
Я кивнул:
— Понимаю. И все равно не хочу превращать Северск в кормушку.
Лес за окном уже редел. Земли Платонова оставались позади, хотя ощущение напряженного разговора ещё держалось в салоне. Но чем ближе мы подъезжали к нашему поместью, тем легче становилось дышать.
— Осталось только понять, как найти нужного нам Древнего, — продолжил я.
— Самый простой способ разговорить Платонова, — хмуро бросил Морозов.
— Не выйдет, Владимир Васильевич, — покачал головой Побед. — Платонов — исполнитель желаний. Он может расположить к себе любого человека.Тем более, посредник связан договором, которые редко строятся на честном слове.
— Клятва?
— В лучшем случае, — ответил Губов.
Я удивленно поднял бровь:
— В лучшем?
— В мире старшего народа есть вещи похуже клятв. Договоры, нарушение который забирает у нарушителя память или имя. Есть те, что оставляют человека живым, но вычёркивают его для всего старшего народа. Для Платонова это хуже смерти.
Морозов тихо присвистнул.
— Неплохая клетка, — произнес он.
— И, скорее всего, добровольная, — добавил Губов.
Я пытался представить, каково это — жить в мире, где слово, данное у старой липы за чашкой отвара, способно привязать человека сильнее цепей. Хотя, если подумать, в обычном мире всё было не так уж иначе. Просто у людей цепи чаще делались из долгов, фамильной чести, страха потерять место и чужого мнения.
— Значит, Платонова не разговорить, — сказал я, и Губов покачал головой.
— Придется искать своими способами, — хмуро заключил Морозов.
— Наниматель может сам выйти на вас, — внезапно произнес Губов.
Я обернулся и взглянул на Победа.
— Зачем?
— Вы отказали посреднику, — спокойно ответил гость. — Это может его заинтересовать. Древние бывают любопытны. Особенно, когда человек оказывается стоек и отказывает исполнителю желаний. Вернее, сперва он поговорит с Платоновым. Расспросит его о вас, и если вы его заинтересуете — он вполне может придти к вам сам. Чтобы познакомиться.
Слова были сказаны тихо, без нажима. Но в салоне почему-то стало прохладнее. Морозов бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида, однако промолчал. Машина вышла на более ровный участок дороги. Колёса перестали мягко проваливаться во влажную землю, и автомобиль покатил спокойнее. Лес за окнами уже не стоял такой плотной стеной. Между стволами появились просветы, а серое утро стало чуть светлее.
— И что нам ждать, если он прибудет лично? — не отрывая взгляда от дороги уточнил Морозов.
— Чего угодно, — спокойно ответил Побед. — Деньги, привилегии, решение любых вопросов. Древние редко начинают с угроз. Они предпочитают договариваться и искушать.
— Значит, если он появится, мне просто нужно сказать «нет»? — спросил я. — И он отстанет?
— Если сможете. В этом и заключается главная сложность, Николай Арсентьевич. Люди редко соглашаются на зло. Обычно они поддаются искушению благом. Особенно когда это благо подается очень убедительно.
— От Древних ждёшь чего-то более… зловещего, — пробормотал я.
Уголки губ Победа чуть дрогнули.
— Вот в этом и заключается главная ошибка людей. Они привыкли делить мир на добро и зло. На чудовищ и героев. А Древние появились задолго до подобных понятий.
Морозов нахмурился.
— Хотите сказать, среди них нет злых?
— Есть, — спокойно ответил Губов. — И очень много. Но зло для них не цель. Волк режет овец не потому, что ненавидит их. Огонь сжигает лес не из жестокости. Река размывает берег не из мести. Так и Древние. Они не добро и зло. Просто живут по своей природе.
Я задумчиво кивнул. Некоторое время в салоне стояла тишина. Морозов сосредоточенно вел автомобиль, а я смотрел на проплывающий за окном лес. Впереди уже виднелись знакомые поля и тонкая полоска дыма над поместьем. Я же сидел, откинувшись на спинку сиденья и смотрел на дорогу и пытался представить себе существо, которое способно предложить человеку всё, что тот пожелает. И стоит ли ждать, пока он сам придет для разговора. Усмехнулся этой мысли. Потому что если бы кто-нибудь рассказал мне всё это год назад, я бы решил, что человек либо перепил, либо перечитал сказок на ночь. Теперь же подобные истории стали частью моей жизни.
— О чём задумались? — неожиданно спросил Морозов.
— Да так, — усмехнулся я. — Пытаюсь понять, когда моя жизнь успела свернуть не туда.
Воевода хмыкнул и взглянул на меня.
— Может быть, всё началось с того момента, когда вы решили стать князем?
Я покачал головой:
— Не я решал. Так вышло.
— Угу, — невозмутимо согласился Морозов. — Именно так и начинаются самые интересные истории.
Я фыркнул и отвернулся к окну.
* * *
Машина вьехала во двор, и я сразу заметил встречающую нас делегацию. Домовой стоял на крыльце, сложив руки на груди, и смотрел на нас. Рядом на перилах сидел Мурзик. А у нижней ступеньки, положив голову на лапы, лежал пес. Но при виде машины поднял голову, потом встал и медленно, с достоинством, потянулся. Будто всё это время не ждал нас, а просто контролировал крыльцо.
Морозов остановил авто у террасы, заглушил двигатель и повернулся ко мне:
— Прибыли, князь, — произнес он.
В зеркале заднего вида я заметил удивленный взгляд Губова. Усмехнулся, открыл дверь и вышел из машины. Аргумент подошёл ко мне, ткнулся носом в ладонь и внимательно обнюхал рукав.
— Всё хорошо, — сказал я и потрепал пса по холке.
Четвероногий поднял голову и посмотрел на меня с явным сомнением.
Умная всё-таки собака.
Никифор спустился на одну ступеньку.
— Быстро управились.
— Это хорошо или плохо? — с улыбкой уточнил я.
— Пока не понял, — уклончиво ответил Никифор.
— Зато честно.
— А чего мне врать? — удивился такой фразе домовой. — Лица у вас не такие, чтобы я сразу радовался. Даже пес вон вам не верит.
Он кивнул в сторону Аргумента, и тот гавкнул, словно подтверждая его слова.
— Вот, — довольно произнёс Никифор. — Даже собака понимает.
— Аргумент просто рад меня видеть, — возразил я.
Пёс ещё раз обнюхал мой рукав, фыркнул и выразительно посмотрел на Никифора.
— Конечно, — скептически произнес тот. — Рад.
Губов вышел из авто последним. Поправил рукав пиджака, оглядел двор, крыльцо, домового, Мурзика на перилах и Аргумента у моих ног. В его взгляде мелькнуло что-то такое, чего я сперва не понял. То ли удивление, то ли осторожная зависть.
— Хорошо у вас встречают, Николай Арсентьевич, — произнёс он, и я кивнул:
Мурзик на перилах лениво потянулся и посмотрел на Губова. Затем перевёл взгляд на меня. Потом снова на Губова. И довольно прищурился. Бельчонок явно что-то понял раньше остальных. И, как обычно, делиться своими выводами не собирался.
— Пойдёмте в дом, — произнес я. — После этой поездки мне нужен чай. Или что-нибудь покрепче.
— Отвар уже готов, — сообщил Никифор. — Недавно поставил, как чуял, что вы скоро вернетесь. Уже успел настояться.
— Спасибо.
Мы поднялись по ступеням. Доски террасы привычно скрипнули под ногами. От дома тянуло теплом, выпечкой и чем-то очень уютным.
Я уже взялся за дверную ручку, когда Аргумент вдруг тихо зарычал. И я повернулся. Пес стоял на крыльце, расставив лапы и глядя на северную сторону дома. Туда, где начинался сад.
Я удивленно покосился на Морозова, но воевода только пожал плечами, давая понять, что понимает не больше моего. Несколько секунд ничего не происходило.Только ветер шелестел в мокрых ветвях. Потом Аргумент перестал рычать, фыркнул и отвернулся.
— Что это было? — негромко спросил Морозов.
Домовой нахмурился.
— Не знаю, — ответил он после паузы, и в его голосе я уловил непривычное удивление. И оно пугало куда больше остального.
Я посмотрел в сторону сада, в котором не было ничего необычного. И всё же где-то глубоко в душе зашевелилось неприятное ощущение. Словно кто-то только что стоял там и ушёл за мгновение до того, как мы обернулись.
Я покачал головой, словно пытаясь отогнать морок, открыл дверь и шагнул в гостиную…

----------

Глава 13 Необычные цветы

Глава 13 Необычные цветы
Навстречу нам вышла Анна Павловна. И с первого беглого взгляда стало понятно, что что-то произошло.
Женщина явно была взволнована. Она быстрым шагом пересекла холл и остановилась перед нами.
— Дорогая, всё в порядке? — заметив ее, тотчас насторожился Побед.
Анна Павловна вздохнула и нервно махнула рукой в сторону окна.
— Роман куда-то запропастился, — ответила она после паузы, и я заметил, что в ее голосе прозвучало раздражение. Но за ним слишком отчётливо слышалось беспокойство.
— После завтрака он отправился пройтись по двору, — продолжила она. — Обещал не заниматься рубкой дров.
Последнюю фразу она произнесла с таким видом, будто сама не могла решить, сердиться ей или переживать.
— Он просто пошутил, — попытался успокоить я женщину.
Гостья посмотрела на меня и покачала головой.
— Дело вовсе не в дровах.
Она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась натянутой и почти сразу исчезла.
— Он со вчерашнего дня сам не свой, — дрогнувшим голосом произнесла она и на мгновение замолчала.
Мне вдруг подумалось, что её тревожит не отсутствие сына, а что-то гораздо большее.
— Я беспокоюсь, не наделает ли он глупостей, — призналась женщина.
Побед нахмурился. До этого момента он выглядел спокойным, но после этих слов в его взгляде тоже появилась тревога. Похоже, опасения супруги не казались ему беспочвенными.
— Он ведь не додумался идти в лес? — мрачно уточнил Морозов.
Это было сказано таким тоном, что у меня неприятно кольнуло под ложечкой. До этого момента исчезновение Романа казалось досадной неприятностью. Теперь же ситуация внезапно перестала выглядеть безобидной.
— А что в этом такого? — нахмурилась Анна Павловна. — Он ведь назначен директором заповедника.
Она переводила взгляд с одного из нас на другого и явно не понимала причин нашего беспокойства.
Побед шагнул вперед.
— Он мог пойти в лес? — с тревогой уточнил он.
Анна Павловна смутилась. Совсем немного, однако я успел это заметить.
— Я показала ему букет, который ты мне подарил.
На несколько секунд воцарилась тишина.
— Какой? — тихо спросил Побед.
Именно тихо. Вот только в этот момент он перестал казаться обычным человеком.
Что-то неуловимо изменилось. Плечи расправились. Взгляд сделался тяжелее. А глаза на одно короткое мгновение стали совершенно черными.
Анна Павловна тоже заметила эту перемену и окончательно смутилась.
— Ты ведь оставлял букет на веранде, — пробормотала она. — Я узнала эти цветы.
На её губах мелькнула едва заметная робкая улыбка.
— Ты мне такие приносил, когда я была на полевых испытаниях.
Побед продолжал молча смотреть на супругу. А она неожиданно покраснела.
— Помнишь, когда ты тайком пробирался в казарму…
Договорить женщина не успела. Точнее, не захотела. Она вдруг словно вспомнила, что находится не наедине с мужем. В холле повисла неловкая тишина.
Анна Павловна потупилась и отвела взгляд, старательно рассматривая что-то на полу. Побед кашлянул в кулак.
Морозов немедленно отвернулся к окну с таким усердием, будто за стеклом происходили события государственной важности.
А мне оставалось лишь сдержать улыбку. Потому что меньше всего я ожидал увидеть смущенную Анну Павловну Губову.
— Такие цветы я больше нигде не встречала…
Анна Павловна произнесла это совсем тихо.
— Папоротник, — глухо проговорил Побед.
Мне показалось, что эти слова не особенно его обрадовали. Наоборот. После них мужчина нахмурился ещё сильнее.
— Он не цветёт, — зачем-то ответил я.
Побед перевёл на меня взгляд и устало потёр лицо ладонью. Жест получился удивительно человеческим. Настолько обычным, что на мгновение даже забывалось, кем он являлся на самом деле.
— Для простого смертного нет, — едва слышно ответил он после паузы.
После этих слов в комнате стало тихо. Анна Павловна поджала губы. Морозов нахмурился. А я почувствовал, как неприятное предчувствие становится сильнее.
— Кто-то приходил, к вашему дому, князь, — продолжил Побед. — И приносил заветные цветы, которые не дарят без особого повода.
Он говорил спокойно, но от этого становилось только тревожнее. Слишком уж серьёзно прозвучали его слова. Словно речь шла не о букете, оставленном на веранде, а о чём-то куда более важном.
— Что это значит? — напрягся я.
Чем дальше заходил разговор, тем меньше я понимал происходящее. Хотя, если говорить откровенно, для Северска подобная история вполне могла оказаться чем-то совершенно обыденным. После знакомства с лешими, домовыми, ведьмами и прочими обитателями нашего княжества удивляться стоило уже собственной способности чему-то удивляться.
Побед посмотрел на меня, но отвечать не спешил. Некоторое время он молчал, явно обдумывая что-то своё.
— С этим разберёмся потом, — наконец предложил он. — Сейчас важнее другое.
Мужчина повернулся к супруге.
— Нужно понять, куда именно пошёл Роман.
Анна Павловна тревожно сжала руки.
— Думаешь…
— Думаю, что он отправился искать цветы для своей избранницы, — перебил её Побед.
В голосе его не было насмешки или раздражения. Только настоящее родительское беспокойство.
— И есть вероятность, что именно поэтому он и пропал.
После этих слов улыбаться уже никому не хотелось.
— Это я виноват, — выдохнул Морозов.
Воевода произнёс это с таким видом, словно уже успел возложить на себя ответственность за все возможные беды, которые могли приключиться с Романом.
— Бросьте, — отмахнулся старший Губов. — Мы оба ему вчера насоветовали дарить даме особенные цветы.
Сказано это было спокойно, но легче от его слов почему-то не стало. Мне всё сильнее казалось, что разговор о букетах и знаках внимания каким-то непостижимым образом завёл нас туда, где становилось уже совсем не до романтики.
За окном неожиданно послышался отрывистый лай. Все мгновенно замолчали. Лай повторился. На этот раз он был ближе. А потом звук сместился в сторону.
Судя по всему, Аргумент обогнул дом, и теперь его голос доносился уже приглушённо, словно пёс находился по другую сторону стены.
Мы переглянулись. Никто не произнёс ни слова. Да и команды не потребовалось. Все разом двинулись в сторону веранды. Первым пошёл Побед. Следом направилась Анна Павловна.
Морозов уже на ходу ускорил шаг, а я невольно последовал за остальными.
Стоило открыть дверь, как в лицо ударил свежий ветер. Воздух ещё хранил запах недавнего дождя. От влажной земли тянуло прохладой, а где-то в саду негромко шелестели мокрые листья.
Аргумент стоял неподалеку от калитки. Я проследил направление его взгляда. У ограды действительно кто-то стоял.
На этот раз это был вовсе не загадочный незримый гость, который оставлял букеты и исчезал прежде, чем его успевали заметить. Теперь перед нами находился вполне реальный гость, которого можно было увидеть собственными глазами.
Иволгин стоял внутри двора, привалившись спиной к забору и сложив руки на груди. Выглядел леший на удивление спокойно. Даже слишком, учитывая, что перед ним ходил крупный сторожевой пёс.
На губах лешего играла едва заметная усмешка. Не злая и не насмешливая. Скорее та, что появляется у человека, наблюдающего за происходящим с мрачным весельем.
Аргумент не сводил с гостя взгляда. Пёс негромко ворчал, проходя перед ним слева направо, затем разворачивался и возвращался обратно. Шерсть на загривке стояла дыбом, а хвост застыл почти неподвижно.
Он явно считал Иволгина угрозой. Вот только нападать пока не решался. И Иволгин это отметил:
— У вас воспитанный питомец, — усмехнувшись, негромко заявил гость.
Он даже не повернул головы в нашу сторону. Словно прекрасно знал, что мы уже вышли из дома и наблюдаем за происходящим.
Эти слова окончательно убедили меня в том, что наше появление не стало для него неожиданностью. Да и сам визит, судя по всему, был обставлен именно так, как того хотел леший.
Я не сомневался, что Иволгин мог появиться незаметно. Просто возникнуть посреди двора так, что никто не услышал бы ни шагов, ни скрипа калитки. Мог дождаться нас на веранде или вовсе войти в дом раньше, чем его присутствие кто-нибудь почувствует. Но вместо этого он позволил Аргументу обнаружить себя. Позволил поднять шум. Позволил нам выйти навстречу. Значит, именно этого он и добивался.
— Здравы будьте, — громко заявил я, сходя со ступеней.
Под ногами захрустела железная стружка. И в повисшей тишине звук получился неожиданно громким.
Я машинально посмотрел вниз. Дорожка перед домом всё так же была щедро посыпана защитной смесью.
Рядом со мной, отставая всего на полшага, двинулся Побед. Он шагал совершенно спокойно. Даже не морщился, наступая на железную посыпку. Словно эта защита от старшего народа его совершенно не беспокоила. И отчего-то именно это показалось мне особенно любопытным.
— У нас гости, — глядя на него, словно между прочим заметил Иволгин.
Он произнес это таким тоном, будто речь шла о чём-то совершенно обычном. Словно не он только что явился без приглашения и не вокруг его появления успело собраться столько тревоги.
— У меня, — поправил я лешего, останавливаясь напротив.
Иволгин перевёл на меня взгляд. Возражать не стал. Только усмешка на его губах сделалась чуть заметнее.
Аргумент тем временем перестал кружить вокруг гостя и посмотрел на меня. Пёс явно ждал указаний. Он всё ещё не доверял лешему, но и действовать без команды не собирался.
— Беги, всё хорошо, — велел я, потрепав его по холке.
Аргумент недовольно фыркнул, бросил на Иволгина последний настороженный взгляд и только после этого неохотно потрусил в сторону дома. Проводив его глазами, я вновь посмотрел на лешего.
— Ты пришёл, чтобы поздороваться?
— Мне это ни к чему, — отмахнулся мужчина.
На его губах появилась привычная кривая усмешка. Та самая, после которой становилось непонятно, шутит он или говорит совершенно серьёзно.
— Хотя такие гости к нам редко являются, — продолжил Иволгин. — И посмотреть на такого и впрямь стоило.
Он перевёл взгляд на Победа. Причём без враждебности, а скорее с любопытством. Будто встретил кого-то, о существовании которого раньше только слышал.
— Ко мне являются, — снова поправил я лешего.
Иволгин тяжело вздохнул. Так вздыхают взрослые рядом с особенно упрямым ребёнком.
— К вам, на нашу территорию, — терпеливо пояснил он и бросил на меня снисходительный взгляд. — Не вижу противоречия.
Леший вновь посмотрел на Победа. На этот раз внимательнее.
— Я знаю, что другие не особенно жалуют вашего гостя.
Леший говорил спокойно, без привычной колкости. И от этого его слова звучали даже весомее обычного.
— Но мне как раз он по душе.
Анна Павловна удивлённо моргнула. Морозов слегка нахмурился. А я вопросительно поднял бровь.
— Это ещё почему?
Иволгин усмехнулся шире.
— Потому что он не человек.
Леший произнёс это так, словно назвал главное достоинство Победа.
— А значит, с ним можно договориться.
При этих словах взгляд его сделался неожиданно серьёзным. И мне вдруг показалось, что за очередной колкостью скрывается нечто большее, чем обычная неприязнь Иволгина к человеческому роду.
— Чего ты хочешь? — спросил Побед, пропуская знакомство и пожатие рук.
Он даже не попытался соблюсти приличия. Не потому что был невежлив. Просто сейчас его интересовало совсем другое. Судьба сына явно занимала его куда сильнее любых условностей.
Иволгин усмехнулся.
— Сразу видно того, кто не привык впустую лясы точить.
Леший оттолкнулся от ограды и шагнул нам навстречу.
Двигался он расслабленно, словно происходящее его совершенно не тревожило.
— Я знаю, что вашему отпрыску запрещено ходить в лес. Он сам дал обещание к нам не являться.
Усмешка на мгновение исчезла с его лица.
— Но сегодня нарушил слово, — холодно продолжил он и его взгляд стал холодным и колючим.
Анна Павловна резко побледнела. Побед застыл. А я шагнул вперёд прежде, чем успел обдумать свои слова.
— Он не…
— Я готов за него ответить, — резко перебил меня Побед.
Голос его прозвучал негромко. Но от этих слов по спине у меня пробежал холодок. Сейчас перед нами стоял уже не просто заботливый отец и не приветливый гость, сидевший утром за нашим столом.
В Победе вдруг проступило нечто древнее и опасное. Нечто такое, чему совершенно не хотелось становиться врагом. Он смотрел только на Иволгина. Не моргал. Не отводил взгляда.
— И если ты ему навредил…
Фразу он не закончил. Да и не было в этом необходимости. Слова повисли в воздухе тяжёлым обещанием беды. Я невольно сглотнул. Воздух вокруг сделался вязким и душным. Будто перед самой грозой.
Даже пространство перед глазами едва заметно дрогнуло, словно окружающий мир на короткий миг утратил привычную устойчивость. Анна Павловна замерла.
Морозов слегка прищурился. А Иволгин даже не изменился в лице. Он продолжал смотреть на Победа с тем же странным интересом.
— Ты мне по душе, — повторил леший.
В голосе его не было ни насмешки, ни страха. Только спокойная уверенность.
— Да и обижать парня не за что.
Он махнул рукой куда-то в сторону леса и продолжил.
— Хоть он и не знает наших законов.
На губах Иволгина вновь появилась едва заметная усмешка. На этот раз куда менее колкая, чем обычно.
— Однако, войдя в лес, принялся просить у меня разрешения пройти и выйти обратно.
Леший покачал головой.
— Давно такого не видел.
И почему-то после этих слов мне показалось, что сказанное произвело на него куда большее впечатление, чем он был готов признать вслух.
— Это как? — не понял я.
Иволгин посмотрел на меня так, словно вопрос показался ему совершенно искренним и потому заслуживающим ответа.
— Вслух. В сторону деревьев, — с готовностью пояснил леший. — Остановился на тропе и начал разговаривать.
На губах хозяина леса мелькнула усмешка.
— И хоть слов правильных он не знает, но суть уловил.
Он задумчиво покачал головой.
— Говорил от сердца.
Почему-то именно эти слова заставили Анну Павловну прикрыть глаза и тихо выдохнуть.
Словно подобное поведение сына её совершенно не удивило.
— Именно потому я сам его проводил куда надобно, — продолжил Иволгин.
— Куда? — хрипло осведомился Побед.
До этого момента мужчина держался спокойно, но сейчас напряжение в его голосе стало слишком заметным.
Леший перевёл на него взгляд.
— Куда он сам попросил, — спокойно пояснил он.
На несколько секунд повисла тишина. А затем он продолжил:
— К цветущему папоротнику.
От этих слов даже Морозов удивлённо моргнул. Я же почувствовал, как в голове становится всё больше вопросов. Причём ответов на них пока не предвиделось.
— Прямо так и проводил? — прищурился старший Губов.
Иволгин негромко фыркнул.
— Не за руку держал.
Усмешка вновь вернулась на его лицо.
— Но тропу открыл. И по ней его до самого заветного места сопроводил.
Он говорил об этом так буднично, словно речь шла о прогулке до соседней улицы, а не о путешествии к легендарному цветущему папоротнику. Побед нахмурился ещё сильнее.
Анна Павловна стояла рядом с мужем и не сводила взгляда с лешего. Я прекрасно понимал её состояние. Мы все сейчас думали об одном и том же.
— А потом? — не выдержал молчавший до того Морозов. — Где он сейчас?
Иволгин пожал плечами. Совершенно спокойно. Словно вопрос не содержал в себе ничего тревожного.
— В город его проводили.
— Кто проводил? — быстро спросил я.
— Те, кого я попросил.
Леший отмахнулся, будто подробности не имели особого значения.
— До самой дороги довели.
Он посмотрел на встревоженных родителей Романа и неожиданно усмехнулся.
— А оттуда он уже сам направился к дому своей зазнобы.
После этих слов на лице Анны Павловны появилось выражение такого облегчения, что я невольно почувствовал укол сочувствия. Похоже, за последние несколько минут женщина успела представить себе самые разные варианты развития событий. И далеко не все из них были счастливыми.
— Он в порядке? Мой сын…
Голос Анны Павловны дрогнул. Но этого оказалось достаточно, чтобы понять, насколько сильно она переживает.
Иволгин перевёл взгляд на женщину. На этот раз в его лице не было ни насмешки, ни привычного раздражения. Напротив, леший неожиданно выпрямился и даже обозначил вежливый полупоклон. Жест выглядел настолько непривычно, что я невольно удивился.
— В его сердце нет тьмы, — произнёс хозяин леса со странным почтением. — Вам не о чем беспокоиться.
Анна Павловна замерла, не сводя с него взгляда.
— Никто из моего клана не обидел его, — продолжил Иволгин. — Если не считать разорванной на колене штанины и поцарапанной ладони, то ваш сын в полном порядке.
Женщина облегчённо выдохнула. Побед осторожно накрыл её руку своей ладонью.
Кажется, только сейчас родители Романа начали по-настоящему верить, что с их сыном ничего страшного не произошло.
— А зачем понадобилась его кровь? — поинтересовался насторожившийся воевода.
Иволгин недоумённо посмотрел на него. Потом хмыкнул.
— Это уж вы у ежа спросите.
На несколько секунд воцарилась тишина. Даже Морозов моргнул с таким видом, будто не был уверен, что правильно расслышал ответ. Леший же выглядел совершенно серьёзным.
— Роман ему на иголки пытался какой-то гриб наколоть.
На губах хозяина леса мелькнула усмешка.
— Вроде гостинец сделать хотел.
Я невольно прикрыл глаза. Почему-то именно такое поведение удивляло меньше всего.
— А зверёк испугался и зафырчал, — продолжил Иволгин. — Вот и…
Он развёл руками в стороны, давая понять, что дальнейшее произошло само собой и его участие в этой истории было минимальным.
— Ёж оказался зверем нервным.
Анна Павловна тихо прикрыла глаза ладонью. Побед кашлянул в кулак. А Морозов неожиданно отвернулся, старательно разглядывая дорогу за калиткой.
Мне же оставалось только мысленно посочувствовать несчастному лесному ежу, который по какой-то причине привлёк внимание Романа Победовича.
— И что ты хочешь за помощь? — спросил Побед, успокаивающе погладив супругу по пальцам.
Анна Павловна заметно расслабилась от этого простого жеста. Не полностью, конечно. Тревога за сына ещё не отпустила её до конца. Но теперь женщина хотя бы знала, что Роман жив, здоров и не лежит где-нибудь посреди чащи на радость местным обитателям.
Иволгин некоторое время молчал. Потом бросил короткий взгляд мне за спину. Настолько быстрый, что я заметил его почти случайно. Невольно обернувшись, я посмотрел туда же. Однако никого не увидел.
Чутьпозади стояли Морозов. Чуть дальше маячил Аргумент, который всё ещё не спешил покидать двор окончательно. Больше там никого не было.
Когда я вновь повернулся к лешему, тот уже смотрел на Победа.
— Ничего из того, на что не имею права, — уклончиво ответил он.
После чего пожал плечами, словно речь шла о сущем пустяке.
— Надо снять с Романа запрет на вход в лес.
После этих слов он посмотрел уже на меня.
— Не знаю как, но сделать это надобно.
Леший говорил спокойно и серьёзно. Словно обсуждал действительно важную вещь.
— Потому как парень, как я понял, решил тут обосноваться.
На губах хозяина леса мелькнула едва заметная усмешка.
— Значит, придётся ему в лес иногда захаживать. Хоть изредка. Хоть одной ногой.
Он вновь пожал плечами.
— А ежели с ним случится беда, то нести за него ответ мне не хочется.
Иволгин замолчал на мгновение. Потом прямо посмотрел на Победа. Взгляд его сделался удивительно открытым.
— И брать долг с древнего дураков нет.
Морозов вопросительно поднял бровь. Леший продолжил так, будто говорил о вещах совершенно очевидных:
— Я ведь не бессмертный. И знаю, что за всё, что ты дашь, с меня потом взыщется.
— Может быть да, — протянул Побед будто бы нехотя. — А может и нет.
На лице Иволгина не дрогнул ни один мускул. А вот в глазах мелькнуло что-то очень похожее на уважение.
— Но ты прав в одном, — продолжил Губов. — Ответ обязательно будет. Но раз ты решил просто помочь моему сыну, то с меня причитается.
Иволгин неожиданно приосанился. Он расправил плечи, словно сбросил с них невидимую тяжесть, стал будто бы немного выше ростом и уверенно шагнул к Губову.
При этом вся его обычная насмешливость куда-то исчезла. Леший протянул Победу руку.
— Мне ничего не стоило отвести его на ту поляну, — произнёс он спокойно. — Но ежели мне станет туго, то я попрошу подсобить. Не откажешь?
Побед без колебаний протянул ладонь навстречу. Мужчины обменялись рукопожатием. А потом встретились взглядами.
Я не смог бы объяснить, что именно произошло в этот момент. Они не произнесли никаких клятв. Не стали обсуждать условия. Не начали торговаться. Но почему-то было совершенно очевидно, что между ними состоялось настоящее обещание. Из тех, которые не требуют свидетелей и громких слов.
— Спасибо вам, юноша, — неожиданно вступила в разговор Анна Павловна.
Иволгин заметно удивился. Кажется, обращение застало его врасплох. Женщина же слегка смешалась под его взглядом, но всё же продолжила:
— Не желаете ли отведать чая? Тут Никифор обещал заварить какого-то особенного…
Она произнесла это с той искренней сердечностью, которая появляется у человека, испытывающего настоящую благодарность. Именно поэтому приглашение прозвучало удивительно тепло. Я невольно посмотрел на лешего. Потом на Анну Павловну. И почти не сомневался, каким будет ответ.
— Думаю, что это лишнее… — начал было я.
— С удовольствием, — внезапно улыбнулся леший.
Я даже моргнул. Потом ещё раз. Просто чтобы убедиться, что мне не показалось.Потому что Иволгин действительно улыбался, а не скалился. От этого зрелища стало даже немного не по себе. Судя по выражению лица Морозова, не мне одному.
Сам же хозяин леса выглядел на удивление довольным происходящим. Будто сегодняшний день внезапно оказался гораздо лучше, чем он ожидал с самого утра. Иволгин шагнул на дорожку и сразу слегка поморщился. Но этого оказалось достаточно, чтобы Побед понимающе усмехнулся.
— Железная крошка, — прокомментировал он.
Леший бросил взгляд себе под ноги и недовольно повёл плечом. Похоже, защита особняка причиняла ему вполне ощутимый дискомфорт. Побед неожиданно сунул руку в карман сюртука.
— Хорошо помогает вот эта трава.
Он вынул небольшой полотняный мешочек и протянул его Иволгину.
Леший замер. На мгновение мне даже показалось, что он не поверил собственным глазам.
Потом осторожно взял подарок. Словно ему в руки передали не горсть сушёной травы, а нечто гораздо более ценное.
Иволгин задумчиво взвесил мешочек в ладони. Потом слегка сжал пальцами ткань.
— Возьми, — спокойно произнёс Побед. — У нас в оранжерее растёт целая клумба. Моя Аннушка позаботилась и нашла семена, когда ездила на Алтай.
— Ценный дар, — пробормотал Иволгин.
В голосе его впервые за всё время прозвучала неуверенность. Леший явно не спешил принимать подношение. Будто прекрасно понимал стоимость подарка. Или же опасался оказаться должником.
— От души и без оплаты, — ответил Побед.
После этих слов Иволгин наконец поднял на него взгляд. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. А потом я заметил, что выражение лица Победа изменилось. Он стал смотреть на хозяина леса иначе. С большим уважением, чем прежде. Словно Иволгин только что прошёл какое-то важное испытание, о существовании которого остальные даже не догадывались. Сам леший бережно убрал мешочек за пазуху и коротко кивнул.
Мы подошли к веранде, на которой нас уже ждал накрытый стол.
Никифор даже не пытался скрывать свои таланты и хозяйничал так, как и положено настоящему домовому. Пока мы разговаривали во дворе, на столе успели появиться чашки, блюдца, вазочки с вареньем, свежая выпечка и ещё множество мелочей, без которых, по мнению нашего хранителя дома, невозможно было считать чаепитие приличным.
Причём всё выглядело так, словно подготовка заняла не больше минуты. Я давно перестал удивляться подобным вещам.
Анна Павловна словно вовсе не замечала никаких странностей.
Она позволила супругу отодвинуть для неё стул и устроилась за столом с таким достоинством, будто находилась не на веранде северского особняка, а в одном из столичных салонов. При этом ни железная крошка под ногами, ни леший за соседним стулом, ни домовой, распоряжающийся хозяйством, её совершенно не смущали.
— Чай как раз поспел, — довольно заявил Никифор.
Домовой бережно поставил на стол большой заварочный чайник и тут же заговорщически подмигнул Иволгину.
— С теми ягодками, что вы мне в прошлую осень присылали.
Леший заметно смутился. По крайней мере, насколько вообще способен смутиться Иволгин.
— Вроде мало их было, — признался он немного неловко.
Никифор только вздохнул. Причём так тяжело, словно речь шла о величайшей несправедливости на свете.
— Так я только для особых случаев и берегу.
Домовой любовно погладил крышку чайника.
— Для самых дорогих гостей.
После этих слов Иволгин окончательно растерялся. Кажется, к подобному обращению он был совершенно не готов.
— В этом году побольше велю собрать, — пообещал он после короткой паузы.
Никифор важно кивнул и отвернулся к столу, принимаясь поправлять и без того идеально расставленную посуду. Но я всё же успел заметить хитрую усмешку, мелькнувшую на его губах.
Похоже, домовой только что добился именно того результата, на который рассчитывал с самого начала.

----------

Глава 14 Питомцы

Глава 14 Питомцы
Даже в этой ситуации я был вынужден признать, что чай оказался и впрямь вкусным.
Никифор явно не преувеличивал, когда говорил про особые ягоды. Напиток получился насыщенным, ароматным и удивительно мягким. Лёгкая кислинка едва заметно касалась языка и оставляла после себя приятное послевкусие. Она не перебивала вкус самого чая, а наоборот подчёркивала его, делая каждую чашку особенной.
Да и выпечка пришлась весьма кстати. После всех тревог и разговоров о пропавшем Романе горячий чай и свежие пирожки неожиданно помогли всем немного расслабиться.
Уж не знаю, что обычно принято есть у леших, но Иволгин не кривился и не изображал снисходительность к человеческому угощению.
Напротив, пирожки исчезали с его тарелки с весьма завидной скоростью. Причём ел он с таким аппетитом, что Никифор поглядывал на гостя со всё возрастающим одобрением.
Для домового хороший аппетит всегда был лучшей похвалой.
— Вы ведь тоже пришлый в этот мир, — мягко осведомился Губов, сделав неторопливый глоток напитка.
Вопрос прозвучал настолько спокойно, что я не сразу понял его смысл.
Зато Иволгин понял мгновенно. Он замер с чашкой в руке на одно короткое мгновение. Потом метнул на Морозова короткий острый взгляд. Настолько быстрый, что сторонний человек мог бы его и не заметить. Гость будто проверял, как именно воевода отреагирует на подобный разговор.
Лишь после этого Иволгин вновь посмотрел на Победа и медленно кивнул.
— Всё так. Я сюда заглянул и решил остаться.
Иволгин произнёс это спокойно, словно речь шла о переезде в соседнюю деревню, а не о переходе между мирами. Он посмотрел куда-то поверх стола.
— Митрич не возражал, — добавил Морозов словно между прочим.
Леший хмыкнул.
— Да. Пожалел беженца.
Слова прозвучали безлобно. Скорее как старая шутка, которую он рассказывают уже много лет.
— Вряд ли дело в жалости, — возразил Побед.
Он слегка повёл плечами и задумчиво посмотрел на Иволгина.
— Я знавал Митрича ещё саженцем. Кажется, детишек вы так кличете, верно?
Леший замер. На этот раз удивление он скрыть не сумел.
— Так, — обескураженно пробормотал Иволгин. — Вы о нас много знаете.
До этого хозяин леса разговаривал со старшим Губовым как с необычным, сильным и достойным гостем. Теперь же в его взгляде появилось глубокое уважение.
Побед едва заметно улыбнулся.
— Довелось бывать в этих местах много лет назад.
Он говорил негромко, но за его словами ощущалась такая глубина прожитых лет, что даже мне стало немного не по себе.
— Тогда ещё лес был молодым.
На мгновение его взгляд устремился куда-то вдаль.
Будто он видел не нашу веранду и не чашку чая перед собой, а совсем другой Северск.
Гораздо более древний.
— Люди были испуганными.
Улыбка на губах Победа стала грустнее.
— А здесь правила тьма.
После этих слов над столом повисла тишина. Даже Иволгин больше не усмехался.
Он смотрел на собеседника внимательно и серьёзно.
Словно пытался представить тот далёкий мир, который помнил сидящий напротив него древний гость.
— Человеки, — леший недовольно повёл плечами. — С ними всегда становится всё темнее.
Он произнёс это с такой убеждённостью, что стало ясно: спор на эту тему ведётся не первый век и не первое тысячелетие.
Иволгин отставил чашку и нахмурился.
— Сначала они приходят. Потом начинают рубить лес. Строить дороги. Шуметь. Спорить. Воевать. После них всегда что-нибудь сломано, вытоптано или сожжено.
— Я бы так не сказал, — спокойно возразил Побед.
Он сидел расслабленно, положив ладонь на спинку стула супруги, и выглядел человеком, которого подобными заявлениями удивить невозможно.
— Мы сильнее. В чём-то проще и понятнее. Но человеки в нашем мире играют важную роль.
Иволгин насупился ещё сильнее.
— Они всё портят.
Леший загнул палец.
— Ломают.
Потом второй.
— Кричат.
Следом третий.
— Убивают.
Он явно собирался продолжить список, но Побед неожиданно тепло и почти по-отечески. улыбнулся.
— У вас когда-нибудь жил котёнок? — уточнил он.
Вопрос оказался настолько неожиданным, что за столом повисла тишина. Даже Никифор перестал поправлять чашки. Иволгин несколько раз моргнул.
— Бывало.
Он заметно смутился, а потом бросил в мою сторону взгляд с явным намёком.
Будто хотел напомнить, что лесной народ вовсе не является сборищем диких чудовищ.
— Не такие уж мы и дремучие. У нас живут питомцы, — продолжил он и вдруг подозрительно прищурился. — Но к чему этот вопрос?
Побед неторопливо сделал глоток чая.
— Когда котёнок маленький, он не всегда понимает, как правильно вести себя в доме.
Леший молчал. А старший Губов продолжил:
— Он может залезть туда, куда не следует. Разбить что-нибудь. Уронить вазу. Перевернуть миску с едой. Или устроить беспорядок просто потому, что ему стало любопытно.
На губах Анны Павловны появилась улыбка. Похоже, она уже поняла, к чему ведёт супруг.
— И мы его учим, — продолжил Побед. — Показываем, где есть. Куда справлять потребности. Что можно трогать, а что нельзя.
— Вы сравниваете человеков и котов? — хмыкнул Никифор.
Домовой выглядел одновременно возмущённым и заинтересованным.
Побед пожал плечами.
— Отчасти. Молодые человеки очень похожи на котят. Они появляются в большом мире и ничего о нём не знают. Ошибаются. Лезут не туда. Ломают что-нибудь по глупости. Иногда делают больно другим. Иногда самим себе.
Иволгин слушал внимательно.Уже без прежнего раздражения.
— Но котёнка ведь никто не объявляет воплощением зла только потому, что он уронил горшок с цветами, — продолжил Побед. — Его учат. Терпеливо и долго.
Леший задумчиво покрутил чашку в руках.
— Человеки живут слишком долго для котят.
— А старший народ порой забывает, что сам когда-то был молодым, — мягко ответил Побед.
После этих слов Иволгин неожиданно замолчал.
Надолго.
Настолько надолго, что даже Аргумент, лежавший возле ступеней веранды, успел лениво перевернуться на другой бок.
И почему-то мне показалось, что возразить лешему впервые оказалось нечего.
— А вы не заботитесь о своих людях как о питомцах? — совершенно искренне усмехнулся Побед. — Вы приучаете их к порядку, следите, чтобы не натоптали, не голодали. Разве нет?
Иволгин открыл рот, собираясь возразить, но почему-то замер.
Потом нахмурился. Потом задумался.
И чем дольше он размышлял над словами собеседника, тем меньше уверенности оставалось на его лице.
Я негромко откашлялся, давая понять, что всё ещё нахожусь здесь и прекрасно слышу этот занимательный разговор.
Побед тотчас повернулся ко мне.
— Не принимайте на свой счёт, Николай Арсентьевич, — примирительно попросил он. — Я не пытаюсь вас оскорбить.
В голосе его не было ни тени насмешки. Напротив, он говорил удивительно серьёзно. Словно действительно опасался задеть мои чувства.
— Но когда живёшь по-настоящему долго, начинаешь воспринимать мир иначе.
Побед поставил чашку на блюдце и задумчиво посмотрел куда-то за пределы веранды.
— Это для вас два-три десятка лет — считай эпоха.
На губах его появилась едва заметная улыбка.
— А для нас всего лишь период.
Он произнёс это спокойно.
Без хвастовства.
Без желания подчеркнуть собственное превосходство.
Просто как констатацию факта.
— Вы не успеваете набраться мудрости, как наступает деменция.
— Ну, вы утрируете, — буркнул я.
Анна Павловна тихо фыркнула в чашку.
Морозов поспешно отвернулся к саду.
Похоже, оба изо всех сил старались сохранить серьёзный вид.
— Разумеется утрирую, — охотно согласился Побед. — Но лишь отчасти.
После чего вновь посмотрел на Иволгина.
— Некоторые человеки до самой старости остаются неразумными детьми.
Леший задумчиво кивнул.
Похоже, тут возражений у него не имелось.
— Теми, кого никак не удаётся приучить к горшку, — закончил Побед.
После этих слов на веранде повисла короткая тишина.
А потом и леший, и домовой одновременно тяжело вздохнули, с одинаковым выражением усталости на лицах. Словно за плечами каждого из них остались долгие годы общения именно с такими людьми.
Получилось настолько синхронно, что я невольно моргнул.
На мгновение даже показалось, будто они заранее договорились разыграть эту сцену.
Иволгин первым заметил мой взгляд.
Никифор тоже. Оба переглянулись, после чего леший пожал плечами, а домовой только развёл руками.
Будто говоря, что некоторые вещи одинаково утомляют всех старожилов этого мира независимо от того, живут они в лесу или в доме.
— Но при этом стоит помнить, что человечий век короток. Куда меньше нашего. Им надо всё успеть, всё попробовать, исправить то, что натворили, — Побед покачал головой. — Им тоже тяжело приходится.
Он говорил спокойно и без назидания.
Не пытался никого переубеждать.
Не спорил.
Просто делился мыслью, которая казалась ему очевидной.
— Вы смотрите на человека глазами существа, прожившего долгую жизнь, — продолжил он. — А потому замечаете только его ошибки. Но попробуйте представить, что вам отпущено всего несколько десятков лет.
Побед обвёл взглядом сидящих за столом.
— Не сотни. Не тысячи. Даже не век.
Он ненадолго замолчал.
— А потом всё.
На веранде стало тихо.
Даже Иволгин слушал молча.
— За это время надо вырасти. Найти своё место. Научиться отвечать за поступки. Полюбить. Потерять. Исправить ошибки. Вырастить детей. Постараться сделать мир хоть немного лучше, чем он был до тебя.
Побед слегка улыбнулся.
— И всё это за один короткий человеческий век.
Леший недовольно поморщился.
— И нам надо терпеть их дикие выходки?
Вопрос прозвучал почти возмущённо.
Будто за долгие годы у него накопился внушительный список претензий к человеческому роду.
— Митрич ведь мирится с вашими, — заметил Губов.
Иволгин уже открыл рот, собираясь что-то ответить, но Побед поднял ладонь, показывая, что ещё не закончил.
— Старик может сломать вас в любой момент. Эта земля знает его, — продолжил Побед. — Она откликается на каждый его вздох.
Голос его оставался спокойным. Но почему-то именно от этого становилось немного не по себе.
— И даже та, на которой обитаете вы со своим кланом.
Иволгин молчал. Впервые за всё время разговора он не спешил возражать. Словно впервые увидел ситуацию под другим углом. И мне показалось, что слова Победа действительно достигли цели.
Потому что хозяин леса медленно кивнул каким-то собственным мыслям, которых вслух озвучивать не стал.
— Он принял вас не из жалости. А потому, что хотел преемника. Чтобы рядом жил тот, кому он сможет передать мудрость и силу. Тот, кто останется после того, как старик заснёт, — продолжил Губов.
— У него есть дети, — смущённо произнёс леший.
Сказал это неуверенно. Будто сам понимал, что возражение звучит не слишком убедительно.
Побед медленно покачал головой. И впервые за всё время разговора на его лице появилась настоящая печаль.
Он отвёл взгляд в сторону леса, видневшегося за садом, а потом негромко произнёс:
— Их нет. Его побеги сгорели в страшном пожаре.
Анна Павловна тихо охнула. А Побед продолжал смотреть куда-то вдаль. Словно видел не сегодняшний зелёный лес, а события давно ушедших лет.
— И других он так и не завёл и не вырастил. А потом и его супруга почила от горя.
— Какой ужас… — прошептала Анна Павловна и прикрыла рот ладонью.
— Он был достаточно молод, чтобы завести новую семью, — продолжил Побед. — Но у леших есть одна особенность. Они выбирают себе пару лишь однажды.
Леший медленно опустил взгляд.
— И остаются ей верны до конца своих дней. Митрич выбрал работу и одиночество.
На несколько секунд над столом воцарилась тишина. Никифор перестал хлопотать возле чайника. Морозов задумчиво смотрел куда-то в сторону сада.
Даже Аргумент, растянувшийся возле ступеней, лениво поднял голову и насторожил уши, словно почувствовав перемену в настроении людей.
— Я не знал, — тихо выдохнул Иволгин.
В его голосе была растерянность. И, кажется, чувство вины.
Побед внимательно посмотрел на него.
— И вас он принял потому, что увидел в вас своё продолжение, — предположил Губов.
Леший медленно отвёл взгляд в сторону леса.
Туда, где среди деревьев сейчас находился старый Митрич. И почему-то мне показалось, что впервые за очень долгое время Иволгин посмотрел на своего наставника совсем другими глазами.
— Откуда вам знать? — леший повёл плечами, словно пытался сбросить с них неожиданно навалившийся груз.
Побед некоторое время молчал. Он вертел в руках чашку с давно остывшим чаем и задумчиво смотрел на сад.
— Я был бы рад не знать. Но, как вы уже поняли, я очень долго живу.
На губах старшего Губова появилась едва заметная печальная улыбка.
— И много помню.
Он произнёс с усталостью человека, на памяти которого осталось слишком много чужих судеб.
Слишком много потерь. Слишком много историй, которые давно должны были забыться.
Потом Побед перевёл взгляд на Морозова.
— И вас, Владимир Васильевич, я тоже помню.
Воевода удивлённо моргнул. Настолько искренне, что я невольно посмотрел на него внимательнее.
— Вы уверены? — Морозов даже слегка выпрямился. — Я бы не забыл нашей встречи.
Побед покачал головой.
— Вы были в ссылке.
После этих слов воевода заметно напрягся.
— Прожили годы в мире без магии.
Улыбка окончательно исчезла с его лица.
— И там мы пересекались.
Над столом воцарилась тишина.
— Только у меня был другой образ.
Морозов нахмурился. Я видел, как он пытается перебрать собственные воспоминания.
Год за годом. Лицо за лицом. Встречи, разговоры, случайных знакомых. Но, судя по выражению его лица, ничего подходящего он так и не нашёл.
— Всё может быть, — наконец пробормотал мужчина.
После чего едва заметно поёжился. Будто по спине неожиданно пробежал холодок.
Я внимательно посмотрел на воеводу. Тот уже отвёл взгляд в сторону и теперь рассматривал деревья за оградой. Слишком внимательно и старательно.
И почему-то мне показалось, что воспоминания о ссылке до сих пор причиняли ему боль.
Не такую, которая проходит со временем. А ту, что просто учишься носить внутри себя, стараясь лишний раз не тревожить старые раны.
— Вам пришлось несладко, — продолжил Побед. — Но если бы вы не прошли испытание и не искупили вину, то оказались бы не в этом мире, а в темнице, где вас пытали бы целую вечность.
Иволгин неожиданно подался вперёд.
— Искупил вину?
Вопрос прозвучал резко и даже зло.
— И теперь он за всё прощён?
Воевода покачал головой.
— Нет. Даже если высшие силы решат, что я за всё ответил, то сам я никогда не сумею принять прошлое.
На мгновение взгляд его стал тяжёлым и каким-то далёким. Будто перед глазами вновь появились события, о которых хотелось забыть.
— Некоторые вещи нельзя исправить.
Эти слова прозвучали совсем тихо. Иволгин резко выдохнул.
— И правильно. Слишком много всего…
— У каждого из нас есть грехи, — резко перебил его Губов. — И у тебя, леший, они тоже имеются.
Побед посмотрел прямо на Иволгина и продолжил:
— Или ты считаешь себя невинным?
Вес этих слов повис в воздухе. Иволгин дёрнул плечом. Прищурился и открыл рот. Судя по выражению лица, ответ у него уже был готов.
Причём вряд ли особенно вежливый. Леший даже набрал в грудь воздух. Но произнести ничего не успел. В этот момент скрипнула дверь. Все невольно обернулись.
На веранду вышла Марина. Сестра остановилась на пороге и окинула нашу компанию внимательным взглядом.
Таким взглядом, от которого многие чиновники в Управе начинали вспоминать собственные ошибки ещё до того, как им задавали вопросы.
Она спокойно посмотрела на Морозова. Потом на Победа. Затем на Анну Павловну.
И наконец её взгляд остановился на Иволгине. Всего на несколько секунд.
Но этого оказалось достаточно. Леший неожиданно выдохнул. Словно выпуская из себя весь накопившийся запал. Потом тряхнул головой и опустил взгляд в чашку.
Так быстро, что я даже не сразу поверил увиденному.
Похоже, спорить с Мариной Иволгин хотел значительно меньше, чем с любым из присутствующих за этим столом.
— Так считаешь или нет? — настойчиво продолжил беседу Губов.
Побед произнёс это без нажима. Но почему-то именно от такого тона становилось сложнее уйти от ответа.
Иволгин недовольно поёрзал на стуле. Некоторое время он смотрел в свою чашку, словно надеялся обнаружить там спасение от неприятного разговора.
Потом всё же ответил:
— Всякое бывало, — голос его прозвучал глухо. — Но я никого не трогал без повода.
Анна Павловна задумчиво провела пальцем по краю блюдца. Потом подняла взгляд на лешего.
— У нас были кошки в доме, — мягко заговорила она.
Иволгин настороженно посмотрел на неё.
Похоже, после разговора про котят он начал подозревать подвох в любой подобной истории.
— Некоторые были очень вредными.
На губах женщины появилась тёплая улыбка. Будто она действительно вспомнила кого-то дорогого.
— Они таскали еду со стола. Портили вещи. Рвали обивку мебели. Забирались туда, куда им совершенно не следовало забираться.
Побед тихо усмехнулся. Судя по всему, воспоминания были общими.
— Но было бы странно, если бы мы наказывали их как осознанных, — продолжила Анна Павловна. — Они ведь делали всё это потому, что всего лишь коты.
— То есть человекам можно всё, лишь потому, что они глупые? — фыркнул Иволгин.
На этот раз в голосе его уже не было прежней уверенности.
Скорее упрямство, которое чувствуешь что постепенно проигрывает спор, но ещё не готов это признать.
Побед улыбнулся.
— Они милые.
Леший закатил глаза. Никифор тихо фыркнул в чашку. А старший Губов продолжил:
— И к тому же мы с тобой знаем, что именно человечки становятся…
— Мне пора.
Иволгин вскочил на ноги так быстро, что едва не задел стол. Чашка звякнула о блюдце. Анна Павловна удивлённо моргнула. Морозов подозрительно прищурился. А я едва сдержал улыбку. Потому что выглядело это так, словно леший спасался бегством.
— Дел много, а я тут чаёвничаю.
Он торопливо поправил куртку.
— Пора мне. Дел…
Леший запнулся. Именно в этот момент раздался спокойный голос Марины.
— Много.
Сестра подошла ближе и положила ладонь мне на плечо. Движение получилось лёгким и совершенно естественным.
— Как жаль, что вы не можете задержаться.
Иволгин замер. На несколько долгих секунд. Во взгляде лешего появилось такое выражение, словно он вдруг понял, что сбежать от этого разговора будет значительно сложнее, чем ему казалось минуту назад. Затем он сузил глаза. Настолько медленно, что даже мне стало ясно — просто так этот взгляд мимо Марины не пройдёт.
Леший внимательно посмотрел на сестру. Словно пытался понять, что именно она задумала.
Или же выяснить, кто из них двоих сейчас одержал маленькую победу.
Марина смотрела на него совершенно спокойно. Потом Иволгин недобро ухмыльнулся.
— Дела и подождать могут.
Он произнёс это так, будто только что принял очень важное решение.
— У меня ведь помощников много.
Леший небрежно махнул рукой в сторону леса.
— Пусть поработают без пригляда.
После чего покосился на свою чашку.
— А чай и впрямь хорош.
На губах его появилась усмешка. На этот раз уже не такая колючая.
— Да и компания подходящая.
Марина едва заметно кивнула. Словно именно такого ответа и ожидала.
Иволгин же невозмутимо вновь опустился в кресло. Причём сел уже гораздо свободнее, чем прежде. Будто окончательно решил, что никуда сегодня не спешит. Он аккуратно взял чашку двумя руками и сделал небольшой глоток.
— Есть ещё пирог, — подал голос Никифор.
Домовой произнёс это таким тоном, словно держал в рукаве последний и самый весомый аргумент. И, судя по тому, как оживился леший, аргумент действительно оказался серьёзным.
— Прекрасно, — немедленно отозвался Иволгин. — Я как раз голоден.
Никифор просиял. Причём настолько явно, что скрывать своё удовольствие даже не пытался.
— Голодными у нас никто из-за стола не уходит, — спохватился хозяин дома.
Он торопливо замахал руками, словно только сейчас вспомнил о важнейшей обязанности любого приличного домового. И почти сразу на столе материализовалось большое блюдо.
На нём ровными ломтями лежал пирог с творогом, зелёным луком и щавелем.
От него поднимался ароматный пар. Такой аппетитный, что даже я невольно посмотрел на угощение внимательнее. Иволгин тоже посмотрел. Потом ещё раз.
После чего тяжело вздохнул с видом существа, которое проиграло борьбу с искушением ещё до её начала.
— Вот поэтому, — негромко пробормотал он, потянувшись за ближайшим куском, — к вам опасно в гости ходить.
— Почему это? — насторожился Никифор.
— Потому что привыкаешь быстро к хорошему.
Домовой расплылся в такой довольной улыбке, будто только что получил самую приятную похвалу за весь день.

----------

Глава 15 Простые истины

Глава 15 Простые истины
Непростая беседа как-то сама собой сменилась обычным чаепитием. Явно довольный Никифор, то и дело подкладывал гостям пирог, а Иволгин перестал изображать сурового хозяина леса и теперь с удовольствием ел. На лице гостя уже не было прежней суровости. Более того, к моему удивлению, на его губах то и дело проступала улыбка. И это поведение лешего, признаться, ставило меня в тупик.
Я же пил чай и украдкой наблюдал за Победом. Меня не покидала мысль, как ловко он смог поставить на место Иволгина. И дело было не в том, что гость из столицы был Древним. В этом мире он не обладал той силой, которой владел дома. Старший Губов просто умел поднять нужную тему и выстроить разговор с позиции силы.
Словно прочитав мои мысли, гость из столицы сделал глоток отвара, повернулся ко мне и с интересом уточнил:
— Вас что-то тревожит, Николай Арсентьевич?
— Настолько заметно? — с улыбкой поинтересовался я и покрутил чашку в ладонях, чувствуя исходящее от фарфора приятное тепло. — Нет, просто вы оказались очень неоднозначным человеком.
Губов на секунду замер, словно оценивя мои слова, затем кивнул и поставил на стол чашку:
— Вы не против прогулки, мастер-князь, — уточнил он, с интересом глядя на меня.
— Да, конечно.
Покосился на Морозова, но воевода только спокойно пожал плечами. Видимо, он доверял Победу, раз решил не добавлять в нашу компанию кого-то из дружины. Иволгин рассеянно пожал плечами, давая понять, что не возражает остаться на веранде без нас.
Мы встали из-за стола и направились к калитке, за которой высились деревья.
— Вы очень красиво поговорили с Платоновым, — начал я, когда мы подошли к ограде. — Признаться, я удивлен.
Провожатый только пожал плечами:
— В этом нет ничего особенного. Всего лишь многолетний опыт подобных бесед.
Я усмехнулся.
— Да и разговор с Иволгиным. Вы могли просто напомнить, кто вы такой. Но вместо этого… — я кивнул в сторону террасы, на которой вечерний гость о чём-то лениво спорил с Никифором. — … вы заставили лешего изменить своё мнение. И думаю, вы одним разговором смогли поставить точку в вопросе, который не мог долгое время решить никто другой.
Мы вышли за калитку и направились в сторону леса:
— О чем вы? — не понял Губов.
Он повернулся ко мне, с интересом ожидая пояснений. И я с неохотой ответил:
— Когда я только вступил на пост регента, мне было нужно было решить спор об участке леса, на который претендовали оба леших. И этот вопрос надолго повис в воздухе. Потому что какое бы решение я ни вынес, вторая сторона затаила бы обиду. А вы за один короткий разговор смогли внушить Иволгину, что он неправ. И думаю, он откажется от своих претензий.
Губов некоторое время молчал. Мы неторопливо шли по узкой тропинке. Земля после дождя стала мягкой, и шаги почти не были слышны. Лес встретил нас влажной прохладой. Где-то высоко, в кронах, лениво перекликались птицы, а между стволами медленно ползли тонкие полосы тумана.
Наконец, Побед покачал головой и тихо произнёс:
— Нет, Николай Арсентьевич. Я ничего ему не внушал.
Он сказал это так спокойно, что я даже остановился и растерянно взглянул на провожатого:
— Тогда как?
Побед посмотрел на меня с лёгким удивлением.
— Вы действительно считаете Иволгина глупым? — уточнил он.
Я покачал головой:
— Нет… Но молодой леший очень упрям.
— Это разные вещи.
Провожатый вновь неспешно двинулся вперёд.
— Видите ли, князь, — продолжил он. — Почти каждое разумное существо хочет считать себя справедливым. Даже если в глубине души понимает, что ошибается. Никто не любит думать о себе как о неправом.
— Значит, вы просто показали ему…
— … что его собственные поступки расходятся с образом, который он сам о себе создавал, — закончил за меня Побед.
Губов-старший сорвал с ветки молодую еловую шишку, покрутил её в пальцах и прдбросил на ладони, а потом поднес к лицу, чтобы втянуть носом аромат.
Затем он продолжил:
— После этого у него оставалось всего два выхода. Либо признать себя несправедливым, либо изменить поведение.
— И он выбрал второе.
Губов улыбнулся:
— Разумеется. Потому что это значительно легче.
Я невольно рассмеялся.
— Никогда не смотрел на подобные вещи с этой стороны.
Лес вокруг постепенно оживал. Где-то в густом орешнике мелькнул рыжий беличий хвост, а через мгновение зверек уже исчез среди ветвей.
— А спор Митрича с Иволгиным вы всё-таки решите, — неожиданно сказал Побед.
Я повернулся к нему и уточнил:
— Почему вы так уверены?
— Потому что теперь вы знаете, какую ошибку совершали.
— Какую же? — полюбопытствовал я.
— Пытались рассудить их по закону.
Я нахмурился.
— А разве это не обязанность князя?
Мужчина покачал головой:
— Обязанность князя в том, чтобы сохранить мир между двумя силами, — мягко возразил он. — А это далеко не всегда одно и то же. Как вы правильно сказали, в зависимости от вашего решения, вторая сторона могла бы затаить обиду. Вам же нужно решить вопрос так, чтобы никто не был обиженным. И для этого нужно попытаться понять настоящие причины спора.
Тропа неторопливо вела нас между старых сосен. Под ногами мягко пружинил влажный мох, а где-то совсем рядом, за деревьями, журчал невидимый ручей.
— Скажите, Николай Арсентьевич… — вдруг произнёс Губов. — Как вы думаете, чего хотел Митрич?
— Чтобы спорный участок леса остался за ним, — ответил я, и Побед с сомнением покачал головой:
— Клан Митрича невелик, и вряд ли сможет контролировать территорию. Скорее всего, мастер Дубов хотел, чтобы Иволгин уважал его право быть хозяином земли, которую он оберегал многие десятилетия. А чего хотел Иволгин?
Я уже открыл было рот, но вдруг осёкся. Потому что в памяти всплыли все наши разговоры. И попытки Иволгина доказать, что он способен принимать решения самостоятельно, даже не считаясь с мнением князя.
— Чтобы его перестали считать мальчишкой, а видели в нем самостоятельного хранителя леса? — осторожно уточнил я, и Губов довольно улыбнулся:
— Не нужен ему тот лес, Николай Арсентьевич. Ему просто хотелось поставить на место более старого и опытного Митрича. Доказать всем, что он сильнее. И чтобы мастер Дубов зауважал его.
— Вы всё это поняли за один вечер? — тихо спросил я
Губов улыбнулся и посмотрел куда-то вперёд, где между деревьями:
— За первые десять минут, — поправил он меня.
Я невольно покачал головой.
— Признаться, немного завидую вам. Вы словно подмечаете то, что скрыто от остальных.
Губов тихо усмехнулся.
— Нет, Николай Арсентьевич. Старший народ, как и люди, старательно прячут истинные причины, чтобы не казаться уязвимыми. Но все это проявляется в их поведении. Нужно просто быть чуточку внимательнее. Очень часто настоящий спор прячется за удобным поводом, который легко озвучить.
Я задумчиво провёл ладонью по влажной коре ближайшей сосны, понимая, насколько всё было просто.
— Ваша правда, — ответил я после паузы. — Удивительно, как я сам до этого не додумался.
Побед посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни насмешки, ни снисходительности. Только спокойствие человека, который уже очень давно не удивляется чужим ошибкам.
— Потому что вы искали ответ там, где его не было, — негромко произнёс он после паузы. — Смотрели на предмет спора, а нужно было смотреть на тех, кто спорит. Старший народ устроен почти так же, как и люди. Мы лишь живём дольше. А потому успеваем накопить больше обид.
— Интересный у нас вышел разговор, — признался я после паузы.- И достаточно познавательный.
— Просто вы очень молоды, Николай Арсентьевич, — улыбнулся Губов. — И пока не замечаете некоторые вещи. Но на ваше счастье вы сможете жить дольше, чем простые человеки. Такова доля всех правящих. Вам отведен судьбою долгий век. И вы сможете многому научиться.
Тропа вывела нас к небольшому овражку, по дну которого бежал узкий ручей, настолько прозрачный, что были видны лежащие на дне округлые камешки. Вода тихо журчала, перекатываясь через них, и этот звук удивительным образом успокаивал. Побед поднял с земли небольшой гладкий камень и без особого размаха бросил его в ручей. Тот несколько раз подпрыгнул по воде и скрылся в камышах.
Мы ещё несколько секунд молча смотрели на ручей. Ветер лениво шевелил верхушки сосен, где-то неподалёку негромко постукивал дятел, а над самой водой, переливаясь на солнце, кружились стрекозы.
И вдруг Побед слегка прищурился и посмотрел куда-то вперед, за стволы высоких деревьев.
— Кажется, наша прогулка подходит к концу, — негромко произнёс он.
Я проследил за его взглядом и заметил, что по другую сторону овражка, среди редких сосен, действительно двигались три фигуры. Они были далеко, и рассмотреть их в сумерках толком не удавалось. Виднелись лиль силуэты, которые медленно приближались по лесной тропе. А через несколько мгновений я уже различил знакомую походку Митрича.
Старый леший шагал неспешно, заложив руки за спину, и что-то обстоятельно рассказывал своему спутнику, который слушал удивительно внимательно, лишь изредка задавая вопросы. Невольно улыбнулся, рассмотрев в попутчике Митрича Романа Победовича Губова.
Парень выглядел так, словно только что вернулся с самого интересного приключения в своей жизни. Волосы директора заповедника были растрепаны, правый рукав рубашки закатан выше локтя, а на колене действительно темнела разорванная ткань. Он шел рядом с Митричем спокойно, без тени прежней суеты, и смотрел на старого хозяина леса с тем уважительным вниманием, с каким обычно слушают хорошего учителя.
А чуть позади них неторопливо шла Инга. Девушка осторожно держала обеими руками длинный зелёный стебель, на вершине которого сиял крупный золотистый цветок.
— Вы знали, что обратно Роман тоже отправится пешком через лес? — уточнил я, продолжая рассматривать троицу.
— Догадывался, — уклончиво ответил старший Губов. — Так или иначе, думаю, эта прогулка пошла на пользу нам обоим. Я получил провожатого, а вы послушали про простые житейские мудрости.
Роман что-то сказал Митричу, и тот негромко рассмеялся. И я с удивлением подумал, что впервые за всё время знакомства я видел старого лешего таким умиротвореным.
— Ваша правда, — согласился я.
Повернувшись, я заметил, как Побед счастливо улыбается. Напряжение, которое он так старательно скрывал всё это время, исчезло. Плечи мужчины едва заметно опустились, будто с них сняли невидимый груз. На губах появилась тихая, невероятно тёплая улыбка. И я вдруг понял, насколько сильно он переживал всё это время.
Роман, наконец, заметил нас, и лицо его просияло. Он уже сделал шаг вперёд, но Митрич неожиданно придержал его за локоть и что-то негромко сказал.
Парень сразу остановился, внимательно выслушал старого лешего, серьёзно кивнул и лишь после этого продолжил идти.
Директор заповедника подошел к отцу и на мгновение замер, словно не зная, как себя вести. Потом просто крепко обнял его.
Побед ответил не сразу. Лишь спустя несколько секунд медленно поднял руку и положил ладонь сыну на плечо.
— Живой… — едва слышно произнес он.
Роман чуть улыбнулся.
— Как видишь.
Директор заповедника обернулся и взглянул на стоявшего неподалеку лешего:
— Спасибо, что проводили, — пробормотал он. — Признаться, не думал, что можно так здорово срезать дорогу через лес.
Мы со старшим Губовым не сговариваясь переглянулись, и я с трудом смог скрыть довольную улыбку.
— Мне-то за что? — отмахнулся хозяин леса. — Дорога всегда кажется короче, если провести ее за полезной беседой.
— И за это спасибо, — произнес Роман. — Я узнал очень много нового. И если вы не против, то…
Он замялся, подбирая слова, а затем посмотрел на Митрича:
— Я бы хотел еще поговорить с вами по поводу этих лесов.
— Само собой, — с улыбкой кивнул леший. — Вы знаете, где меня искать.
— Спасибо, — едва слышно произнес младший Губов.
Я перевел взгляд на Ингу. Девушка до сих пор молча стояла чуть в стороне, бережно придерживая обеими руками необычный цветок. Теперь, когда они подошли ближе, я смог рассмотреть его как следует.
Это действительно был папоротник. Только слегка необычный. Тонкий темно-зеленый стебель заканчивался золотистым цветком, похожим одновременно на маленькую звезду и живое пламя. Лепестки едва заметно шевелились, хотя ветра почти не было, а внутри медленно покачивался жидкий солнечный свет.
Старший Губов тоже внимательно смотрел на цветок. В отличие от нас с Романом, в его глазах не было удивления. Скорее уважение. Будто он встретил старого знакомого, которого не ожидал увидеть спустя много лет.
— Цветок не открывается для тех, кто недостоин, — спокойно пояснила Инга. И стоявший рядом Митрич едва заметно кивнул, подтверждая ее слова. Леший подошёл к Инге и осторожно поправил её ладонь, чтобы стебель лежал ровнее.
— Держи бережно. Он хоть и выглядит хрупким, а характер у него имеется.
Побед неожиданно посмотрел на сына и с интересом уточнил:
— А как именно это произошло?
— Да никак особенно… — начал было Роман.
Он замялся, словно подбирая слова. А затем произнес:
— Просто я нашел в библиотеке князя книжку, в которой было сказано, что папоротник цветет только одну ночь в году. В эту ночь. Говорят, цветок папоротника может показать, где все клады закопаны. И решил попытать счастья. Благо, лес от особняка недалеко.
— Тебе запрещено было в него ходить, — строго напомнил Побед, но Роман только пожал плечами:
— Я решил рискнуть, — упрямо произнес он. — Тем более, что-то мне подсказывало, что ничего не случится. Вас дома не было, а от матушки я ловко ускользнул. И направился в лес. Попросил у мастера Иволгина разрешения, как того покон требует. Это я в той же книжке вычитал. А потом смотрю, а мастер Иволгин на тропе стоит. Прямо передо мной. Про такое, признаться, в книжке написано не было.
Роман зябко поежился:
— Ух и струхнул же я тогда. Уже хотел было бежать домой, да только понял, что убежать от хозяина леса на его территории не выйдет. И спокойно подошел к нему. А Иволгин развернулся и направился вглубь леса. Да еще и рукой махнул, мол, иди за мной. Я и пошел.
Боковым зрением я заметил, как Побед едва заметно покачал головой, словно считал поступок сына глупым.
— В общем, мастер Иволгин вывел меня на заросшую папоротником поляну. Обернулся ко мне, и с усмешкой сказал мол, ищи что хотел. Ну я сперва подумал, что это шутка. А потом присмотрелся и вдруг заметил среди папоротников какое-то золотистое свечение. Подошёл поближе… а он уже цвёл.
— И что ты сделал? — с улыбкой уточнил Губов.
— Да ничего, — растерянно ответил Роман. — Просто смотрел, не решаясь сорвать. А мастер Иволгин взглянул на меня с удивлением и сказал, что цветок меня выбрал. Мол срывай, не робей. Ну я и послушался.
— А клады тебе зачем понадобились? — лукаво уточнил Побед.
— Так, фонду Завета помочь хотел, — растерянно ответил Роман. — Внести, так сказать, посильную помощь в развитие княжества.
Губов старший покачал головой:
— И как? — поинтересовался он. — Нашел клад?
Роман кивнул и переглянулся с Ингой, которая едва заметно улыбнулась:
— Можно и так сказать, — ответил он. — После того, как мастер Иволгин меня обратно на дорогу вывел, я увидел между деревьев свечение такое. Ну и направился в ту сторону, думая, что там первый клад. А вышел…
Он замялся, а затем добавил:
— В Северск. Аккурат к дому Инги.
У ручья повисло молчание. Каждый обдумывал историю, которую рассказал Роман.
— Ты и правда нашел настоящий клад, сын, — произнес Побед после паузы и хлопнул молодого, но очень храброго директора заповедника по плечу. — А теперь идем. Пора возвращаться домой. Там мать места себе не находит…

----------

Глава 16 Договор

Глава 16 Договор
Отец с сыном неспешно пошли впереди, негромко переговариваясь. Роман что-то оживленно рассказывал, а старший Губов внимательно слушал, время от времени кивая головой. Слов я разобрать не мог, сокращать расстояние, чтобы подслушать разговор, не стал. Да и я нарочно не прислушивался. Было понятно, что беседа была душевной и этого казалось правильным.
Старый леший несколько раз украдкой посмотрел вслед Губовым и неожиданно удовлетворенно хмыкнул.
— Добрый парень вырос, — произнес он скорее для самого себя. — Правильный.
— Согласен, — улыбнулся я.
Митрич бросил на меня быстрый взгляд и добавил.
— Не испортился еще столицей. Хотя поначалу мне именно так и показалось.
— Вы так говорите, будто столица людей специально портит, — возразил я.
— А разве нет? — искренне удивился леший. — Там все куда-то бегут, торопятся. Разучились слушать и друг друга. Город — это злая сила…
Идущая рядом Инга негромко рассмеялась. Ее смех прокатился под ветвями деревьев. А я замолчал. Сказать было нечего. И дело было не в том, что мы были разными видами. Просто у каждого была своя правда. Некоторое время мы шли молча.
Вскоре деревья начали редеть, и между стволами показался знакомый забор поместья. Над крышей дома лениво поднимался сизый дымок. Где-то во дворе заливисто залаял Аргумент, который встречал нас.
Митрич проводил нас до опушки:
— Ну, пора мне, — с улыбкой произнес он, но мне в голову вдруг пришла простая мысль. Раз уж Побед сам того не ведая, начал решать за меня один важный вопрос, его стоило решить до конца. Так сказать, ковать железо, пока горячо. И я вдруг неожиданно остановился и взглянул на лешего:
— Не желаете зайти в гости? — робко уточнил я. — Никифор как раз пирог испек. И удался он на славу, скажу я вам. Да и отвар уже настоялся.
Леший удивлённо поднял густые брови.
— В гости? — удивленно переспросил он.
— А почему бы и нет? — пожал я плечами. — Всё равно почти дошли. Выпьем по чашке отвара. Заодно выпечку нашу отведаете. Никифор старался и будет очень доволен вас угостить.
Боковым зрением я заметил, что Инга бросила на меня полный интереса взгляд. Затем взглянула в сторону поместья и улыбнулась. Видимо, сирена почувствовала гостя, который сидит за столом на террасе, и поняла, что я задумал.
Леший с сомнением посмотрел на поместье, затем перевёл взгляд на Ингу. И девушка лишь едва заметно улыбнулась:
— Я бы зашла. Говорят, княжеский домовой и правда очень хорошо готовит.
Старик выдохнул и покачал головой.
— Эх, молодежь. Ну что с вами делать… Ладно, пойдем. Признаться, никогда не был в гостях в людском жилье. Раньше-то князья сами в лес приходили. Им и в голову не приходило хозяина леса к себе звать.
Я решил не разбираться доволен ли такой традиции Митрич или считает ее несправедливой.
— Времена меняются, — улыбнулся я и леший кивнул:
— Наверное.
Я зашагал в сторону дома. И Митрич, подбадриваемый Ингой, последовал за мной.
До ворот оставалось всего несколько десятков шагов. Аргумент уже не лаял — наоборот, носился вдоль забора, прекрасно понимая, что хозяин возвращается не один. И едва я открыл калитку, пес радостно виляя хвостом, уже мчался нам навстречу. Пролетел мимо меня, ткнулся носом в ладонь Митричу, затем подбежал к Инге, осторожно обнюхал цветущий папоротник и удивлённо чихнул.
— Даже он чувствует, что вещица непростая, — с усмешкой заметил Митрич и я улыбнулся.
Послышались знакомые шаги, а через мгновение, поместье обогнул Никифор, который явно направился нас встречать. Увидев меня, он широко улыбнулся, но в следующее мгновение взгляд его перескочил на гостей. И застыл, даже рот приоткрыл от удивления.
Сначала на Ингу, потом на Митрича, словно пытался убедиться, что ему не померещилось.
— Это чего же… — растерянно пробормотал он.
— Мастер Дубов, — охотно подсказал я.
— Да уж знаю, кто это, — тихо ответил домовой и неожиданно торопливо пригладил бороду ладонью. — Кто ж хозяина леса не знает…
Митрич усмехнулся:
— Стало быть, можно к вам в гости заглянуть? — с интересом уточнил он.
— Конечно можно, — с гордостью ответил домовой.
Несколько секунд оба молча разглядывали друг друга, наконец Митрич степенно кивнул.
— Хорошее у тебя хозяйство.
— Благодарствую, — расплылся в улыбке Никифор. — Обычно таких как я одомашненными считают. И не особо-то жалуют.
— Это неумные думают, что старший народ рядом с человеками теряет свободу. А мне думается, что вы на передовой, на самом краю.
— Да? — удивленно икнул Никифор.
— Это вы, в какой-то мере, одомашиваете человеков. Учите их уму разуму, -старый леший с усмешкой взглянул на меня и добавил, — доложила мне тут одна птица, что вы князя в медведя недавно обрядили.
— Сова ваша? — я покачал головой. — Я надеялся, что эта история останется внутри двора.
— Рядиться в хищников у нашего народы это всегда хорошая примета, — возразил Митрич. — Такой обряд удачу привлекает, зло отводит в сторону.
— Неужто? — удивился я и обратился к домовому. — Почему же ты не пояснил?
— А вы не спрашивали, — отмахнулся старик и смущенно поправил ремень на штанах.
Затем, словно вспомнив о своих обязанностях, всплеснул руками.
— Да что же мы во дворе топчемся? Проходите скорее! Отвар остынет!
Он развернулся и поспешил к веранде. Мы последовали за ним.
— Вам очень повезло с ним, князь, — едва слышно произнес Митрич, и я кивнул:
— Знаю.
— Редко когда домовые по-настоящему привязываются к людям. Чаще всего они только за домом следят. А Никифор особенный. Он и старого князя хранил и за вас переживает.
Перед тем как подняться на террасу, Митрич на мгновение остановился и обвел взглядом двор.
— Дом живой, — негромко произнес он. — Это сразу чувствуется.
Я вопросительно посмотрел на него. Уточнил:
— Что значит живой?
— Значит, его любят, — просто ответил Митрич. — Бывают места, где всё чисто, богато… а внутри пусто и холодно. Люди там не живут, а ночуют. А здесь иначе.
Он постучал костяшками пальцев по деревянным перилам.
— Здесь хозяева.
От этих слов Никифор буквально расцвел. Домовой даже расправил плечи и украдкой вытер руки о передник.
— Стараемся, — смущенно пробормотал он.
Мы поднялись на террасу и разговор сразу стих. Иволгин поднял голову. И увидев рядом со мной Митрича, он заметно напрягся, а улыбка медленно исчезла с его лица. Сидевший за столом молодой леший застыл, держа в руке кусок пирога. На лице его мелькнуло недоверие, которое мигом сменилось настороженностью. Он покосился на меня, явно не понимая, что происходит. Старый хозяин леса тоже остановился, настороженно глядя на гостя. Несколько мгновений оба просто молча смотрели друг на друга. И я уже успел пожалеть о своей затее, но неожиданно Митрич хмыкнул:
— Ну что, сосед, — спокойно произнес он, подходя к столу и протягивая ладонь. — Не все время нам распри устраивать.
Иволгин несколько секунд молчал. Потом медленно поднялся.
— Не всё, — наконец согласился он.
Марина вопросительно взглянула на меня, но я едва заметно покачал головой, давая понять, что сейчас не время для вопросов. Сестра вздохнула, но спорить не стала.
Наступила короткая пауза. А затем молодой леший неожиданно отодвинул соседний стул.
— Садитесь, мастер Дубов. Тут нам двоим места хватит.
Я удивленно поднял бровь. Потому что Иволгин говорил с Митричем так, как было принято у людей. Называя старого лешего людским именем, с добавлением приставки «мастер», что указывало на статус.
Митрич провел рукой по лицу, приглаживая усы и усмехнулся:
— Почту за честь, — ответил он и сел на стул.
А через мгновение, рядом с ним появился Никифор, который, словно всё это время только и ждал подходящего момента. Перед Митричем возникла большая кружка дымящегося отвара, толстый ломоть ягодного пирога и маленькая миска с лесным медом.
— Угощайтесь, — с улыбкой начал домовой и Митрич кивнул:
— Благодарствую.
— Гляжу, пирог уже распробовал? — уточнил Митрич.
Иволгин опустил взгляд на свою тарелку, где действительно оставалась лишь пара крошек, и неожиданно смущенно усмехнулся.
— Хороший.
— Ягодный? — поинтересовался Митрич, отламывая небольшой кусок.
— С черникой и брусникой, — с заметной гордостью ответил Никифор.
Старый леший неторопливо попробовал пирог. Некоторое время молча жевал, потом неожиданно довольно произнес:
— Хорош.
От этих слов Никифор, как мне показалось, аж засветился от счастья. А на лице старика расплылась такая довольная улыбка, какой я никогда не видел:
— Скажете тоже, хорош, — пробормотал он. — Знал бы, что лесные власти пожалуют, то приготовил бы побольше.
— Только тесто в следующий раз подольше выдержи, — спокойно добавил Митрич. — Тогда еще пышнее станет.
Домовой удивленно замер.
— И правда… — пробормотал он и засуетился. — А ведь верно.
Я лишь усмехнулся, понимая, что они уже нашли общий язык. Осталось только, чтобы оба леших, сидевших за этим столом, смогли позабыть о распрях.
Некоторое время, разговор за столом шел в привычном русле светской беседы, которую оба леших смогли поддерживать неожиданно легко. Словно оба хозяина леса всю жизнь провели в высоком обществе столицы.
Иволгин словно между прочим поведал, что зайцы повадились грызть дикие яблони на старой заимке.
— Жаль деревца, — посетовал он.
— Это они из вредности. Вели им к охотничьему дому ступать, — посоветовал Митрич. — Там клен разросся, как раз польза будет от их проказ.
— Не видел там клена, — удивился молодой леший.
— С теневой стороны, ближе к ручью стал тянуться, — с готовностью подсказал старик. — Ломать жалко. А когда вымахают деревца, то непременно корнями под завалинку уйдут и дом завалят.
— А нам потом чинить, — подхватил Иволгин с усмешкой.
— Именно, — согласился Митрич.
Когда от пирога остались только крошки, а отвар в заварнике кончился, почти все, один за другим, покинули террасы. И вскоре, за столом остались только Иволгин, Митрич, я, Марина и старший Губов.
Со двора лениво тянуло запахом прогретого дерева, меда и свежескошенной травы. И я вдруг поймал себя на мысли, что давно не видел свой дом таким спокойным.
Митрич неторопливо поставил опустевшую чашку на стол.
— Хорошо сидим, — произнес он и откинулся на спинку кресла. Прищурившись, взглянул в сторону калитки, за которой высился скрытый в темноте лес. А затем перевел взгляд на молодого соседа.
— Ну а ты что скажешь, Иволгин? Все еще считаешь, что старики только ворчат да жить молодым мешают?
Тот усмехнулся.
— Смотря какие старики, — ответил он и на лице Митрича мелькнула довольная улыбка.
— Неужто поменял свою позицию? — уточнил он, и Иволгин покачал головой.
— Нет… Просто начинаю понимать, почему вы столько лет принимали именно такие решения.
От этой фразы я аж рот приоткрыл от удивления. Побед же неожиданно посмотрел на обоих леших и спокойно произнес:
— Знаете… со стороны вы удивительно похожи.
Оба одновременно повернули к нему головы.
— Это чем же? — почти хором спросили они.
Губов едва заметно улыбнулся.
— Оба искренне считаете, что заботитесь о лесе лучше соседа. И оба ужасно не любите признавать собственную неправоту.
Несколько секунд за столом стояла полная тишина. И я уже решил, что сейчас кто-нибудь обязательно обидится. Но неожиданно Митрич громко расхохотался так искренне, что даже Аргумент, дремавший под столом, поднял голову.
— Ваша правда, — произнес старый леший. Иволгин фыркнул, но спорить не стал.
— Знаете, мастер Иволгин… — наконец произнес Митрич. — А ведь я тоже был таким.
Молодой леший удивленно вскинул бровь.
— Каким? — не понял он.
На лице старого хозяина леса появилась едва заметная улыбка.
— Горячим. Мне тоже казалось, что старики только и делают, что держатся за прошлое. Что сами ничего уже не могут, а молодым только мешают. Всё хотел доказать, что справлюсь лучше.
Иволгин молча слушал. А потом осторожно спросил:
— И доказали?
Митрич усмехнулся.
— Конечно. Раз пять доказал. И каждый раз потом заново лес высаживал.
Собравшиеся за столом тихо рассмеялись.
— Значит, вы тоже ошибались? — уточнил Иволгин.
— Не ошибается тот, кто ничего не делает, — спокойно ответил старик. — Жизнь так устроена, что каждый хочет учиться на чужих ошибках, а на деле набивает шишки на своих.
Он ненадолго замолчал, словно подбирая слова, а затем едва слышно добавил:
— Только есть одна беда.
— Какая? — тут же спросил молодой леший.
Митрич насупил брови и негромко ответил:
— Некоторые ошибки могут стать слишком дорогими если рядом нет того, кто вовремя удержит от их свершения.
Иволгин задумчиво кивнул и провел пальцем по краю чашки. Молчание нарушил Побед.
— Забавно… — негромко произнес он. — Иногда два человека несколько лет говорят об одном и том же, но разными словами. Поэтому каждый уверен, что второй его не понимает. Один всё время говорил: «Научись отвечать за лес». А второй слышал: «Ты еще мальчишка, которые ничего не смыслит.»
Старый леший неожиданно громко фыркнул.
— А ведь и правда… — согласился он. Потер переносицу и покачал головой.
Иволгин негромко усмехнулся.
— Выходит, оба хороши.
— Оба, — неожиданно легко согласился Митрич. — Ну что, сосед, пойдем на мировую?
Он протянул Иволгину ладонь. Молодой леший недолго поколебался, глядя на протянутую руку, а затем пожал ее:
— Пойдем, — согласился он.
Ладонь ударила о ладонь, и я неожиданно вдруг почувствовал, что впервые вижу их не противниками, а просто двумя соседями. А спор, который тянулся слишком много времени, закончился. Лед вражды, что стоял между двумя лешими, наконец тронулся, и теперь за столом сидели два хранителя леса, которые наконец вспомнили, что защищают один и тот же дом.
— Может мы еще и будем спорить, — заметил Митрич с отеческой усмешкой, — но сдается мне, что теперь все можно будет решить полюбовно.
— Спорить я люблю, — вдруг признался Иволгин и повел плечами.
— В споре истина рождается, — тихо вставила Марина и добавила, поймав темный взгляд Иволгина. — Есть такая поговорка.
— Иногда и человечьи поговорки бывают мудрыми, — криво усмехнулся леший, будто пытаясь сгладить напряжение.
— Иногда и лешие умеют ценить пироги, — заметила сестра и неуверенно улыбнулась.
— Зря вы так, — прищурился Митрич. — Неужто вы и впрямь считаете, что мы живем под корягами и питаемся травой.
— Нет, конечно, — смутилась Марина, а потом неловко уточнила, — а у вас есть дома?
Лешие переглянулись и одновременно засмеялись. Словно услышали какую-то особенно забавную шутку.
— У нас самые лучшие дома, — с гордостью произнес Иволгин. — Горницы с высокими потолками, окна, в которых солнце гуляет.
— А какие у нас опочивальни, — произнес Митрич и прикрыл глаза. — В такую и невесту привести не стыдно.
Иволгин враз сменился в лице. Он отчего-то покосился на меня, а потом тяжело вздохнул. А старый леший продолжил, словно не заметив смены настроения соседа:
— Наши хоромы не такие как княжеские дома. Но в них радостно жить. Зимой в них не стыло. Летом не жарко. Сама земля радуется нашим домам и держит их бережно и ласково.
— Так и есть, — пробормотал Иволгин и отодвинул от себя тарелку.
— Но ваши дома стоят вдали от людских глаз? — с любопытством уточнила сестра.
— Все так, — кивнул Дубов. — Лес не покажет наши жилища посторонним. И никого не пустит к ним, если сам хозяин не пожелает обратного.
— Здорово, — вздохнула Марина и оглядела темнеющий лес, а потом, словно вспомнив о чем-то. спохватилась и поднялась на ноги. — Извините, мне пора.
Она направилась к двери. И на секунду задержалась на пороге, чтобы сказать:
— Приходите к нам еще.
Иволгин гулко сглотнул, но ничего не ответил. Митрич широко улыбнулся и молча кивнул.

----------

Глава 17 Немного о ведьмах

Глава 17 Немного о ведьмах
Лешие не торопились восвояси. Как это нередко бывает после долгого разговора, никто уже не спешил. Чай был допит, последние куски пирога исчезли со стола, а беседа сама собой перешла к вещам совсем простым и домашним.
Митрич засобирался первым. Старый хозяин леса встал из-за стола, неторопливо поправил кафтан и обратился к Никифору.
Домовой тоже поспешил подойти. Со стороны можно было подумать, что расстаются давние соседи, которые привыкли выручать друг друга уже не одно десятилетие.
— Я тебе травы обещал, — напомнил Митрич. — Соберу в ближайшие дни и передам. Есть нынче хорошие. Редкие.
Никифор благодарно кивнул.
— Вот уж спасибо, уважили.
Старый леший вдруг вздохнул.
— Жалко только, что не всё нужное у меня растёт.
Он говорил с таким искренним сожалением, словно речь шла о старых друзьях, которые по какой-то причине не смогли приехать в гости.
— Могу дать саженцы, — неожиданно предложил Иволгин.
На губах молодого хозяина леса появилась привычная кривая усмешка. Только теперь она уже не казалась такой колючей, как пару часов назад. Скорее усталой. И даже немного доброй.
Митрич покачал головой.
— Не будет пользы от них, ежели будут на моей территории расти.
Леший неторопливо посмотрел в сторону леса и пояснил:
— Есть у тебя такой уголок, где солнце ложится на пригорок особенно ласково.
Иволгин сразу кивнул. Похоже, он прекрасно понял, о каком месте идёт речь.
— И там решетник особенно хорошим урождается, — продолжил старый леший. — Ежели его посадить в другом месте, то целебных свойств у него уже не будет. Вкус останется. Запах тоже. А пользы не станет.
Молодой хозяин леса задумчиво почесал подбородок.
— Я не знал.
Он произнёс это без попытки скрыть собственное незнание.
— Но распоряжусь, чтобы решетник собирали с запасом, — Иволгин посмотрел на Никифора. — И буду передавать. По-соседски. Митрич сразу просиял. Лицо его словно помолодело.
— Вот спасибо, — он даже хлопнул молодого лешего по плечу. — Уважишь старика. Мне как раз надобно для коленей. Чтобы не скрипели и не ныли на погоду.
— Неужто и у тебя ноют? — тяжело вздохнул Никифор.
Вздох получился таким искренне горестным, что все невольно улыбнулись. Домовой сокрушённо покачал головой.
— Эх… Старость никого не милует.
Иволгин поспешно поднял ладони.
— Попрошу и сюда заносить травы, — он посмотрел на Никифора без привычных насмешек. — Столько, сколько потребуется.
Домовой растроганно улыбнулся.
— Благодарствую за такую заботу.
Он поклонился, а потом украдкой провёл пальцем по уголку глаза, словно там и вправду выступила слеза. И почему-то никто за столом не стал делать вид, будто не заметил этого маленького жеста.
— Спелись, — шепнул Побед Морозову, с улыбкой наблюдая за тем, как Никифор и оба леших продолжают обсуждать какие-то травы, солнце, пригорки и совершенно непонятные мне тонкости лесного хозяйства.
Воевода тихо усмехнулся.
— У Иволгина просто нет шансов остаться плохим соседом.
Он бросил на меня довольный взгляд и едва заметно подмигнул.
— Это вы хорошо придумали, княже. Привести домой сразу двоих леших.
Я лишь развёл руками. Если говорить откровенно, ничего подобного я заранее не рассчитывал.
Просто обстоятельства сложились именно так. Морозов тем временем продолжил:
— На нейтральной территории их инстинкты слегка притупились. Да и наше общество помогло услышать друг друга.
Он говорил негромко, чтобы разговор не долетел до самих леших. Я посмотрел в сторону Митрича. Старик уже что-то обстоятельно объяснял Иволгину, а тот слушал неожиданно внимательно и даже не пытался спорить. Ещё утром я бы не поверил, что увижу подобную картину.
— Звёзды совпали, — кивнул Побед.
Однако говорил он уже не о леших. Мужчина обернулся через плечо.
Я проследил за его взглядом. На тренировочной площадке Роман старательно повторял движения за одним из дружинников.
Получалось у него неожиданно хорошо. Он двигался внимательно, без суеты, прислушиваясь к каждому замечанию наставника. Несколько раз ошибался, тут же исправлялся и снова принимал стойку.
Дружинник одобрительно кивал. А Роман, кажется, получал от занятий настоящее удовольствие.
— Весь в отца? — предположил я.
Побед тихо рассмеялся.
— Скорее в мать, — тепло ответил он и посмотрел на сына с той особенной теплотой, которую невозможно было не заметить.
— Я не особенно хорош в обращении с оружием. Зато я полон других талантов.
Морозов задумчиво кивнул.
— Вот их и стоит использовать.
Воевода тоже посмотрел в сторону тренировочной площадки. Роман как раз сумел правильно выполнить сложное движение, и наставник одобрительно хлопнул его по плечу.
— Чтобы помочь Роману входить в лес без оглядки, — продолжил Морозов. — Потому как лешие не смогут уберечь его от всех обитателей чащи.
Он перевёл взгляд на Победа.
— Туда его смогут утащить, чтобы напомнить про обещание.
Побед задумчиво смотрел на сына. Потом медленно кивнул.
— Я это понимаю, — ответил Побед и вновь перевёл взгляд на лесных хозяев. — Нам помогут ваши друзья.
Я уже собирался возразить.
— Они не…
Однако договорить не успел.
— Ох и побаловали вы нас, Николай Арсентьевич, — произнес Митрич. — Вечер и впрямь удался.
После чего легонько толкнул локтем Иволгина и уточнил:
— Как считаешь?
Молодой леший не сразу ответил. Он опустил взгляд себе под ноги и только потом негромко произнёс:
— Удался.
Говорил он так серьёзно, словно сейчас выносил заключение по вопросу государственной важности. Я невольно проследил за его взглядом.
И только теперь заметил, что Иволгин осторожно касается носком сапога крупной железной стружки, которая, видимо пристала до того к его подошве.
Не наступает, а именно трогает. Будто проверяет её свойства.
Митрич тоже заметил это.
— Хорошая защита, — одобрительно произнёс старый леший.
Он внимательно осмотрел дорожку, потом поднял взгляд на дом.
— Это поможет от случайных прохожих.
Митрич говорил с уважением, словно оценивал работу хорошего мастера. Потом покачал головой.
— Но для тех, кто осознанно хочет заглянуть на огонёк, надобно немного другое.
Он произнёс это без тени насмешки. Просто как человек, который знает о подобных вещах гораздо больше остальных.
Даже Иволгин перестал разглядывать железную крошку и внимательно посмотрел на старика.
— Есть у нас другие методы — лесные, живые. Так ведь, сосед?
Некоторое время молодой хозяин леса молчал. Потом всё же заговорил. Причём сделал это так, словно слова давались ему не слишком легко.
— Грибочки есть годные, — он потер переносицу и отвёл взгляд в сторону сада. — Они незаметны в траве.
Иволгин говорил неторопливо, тщательно подбирая каждое слово.
— Но через них мало кто из старших может переступить и остаться таким же сильным.
Я вопросительно посмотрел на него.
— Кроме леших?
Не успел Иволгин ответить, как Митрич уже добродушно усмехнулся.
— Конечно кроме нас.
Старик даже покачал головой.
— Стал бы мой товарищ предлагать вам оружие против нас самих.
Он бросил на молодого хозяина леса довольный взгляд.
— Тогда никто из нас не сможет к вам в гости захаживать, — Митрич широко улыбнулся. — И подарки заносить.
После этих слов Никифор укоризненно всплеснул руками.
— А это неправильно.
Домовой сказал это с такой убеждённостью, будто речь шла о непреложном законе мироздания.
— Какие же гости без подарков?
Воевода негромко усмехнулся.
— Поддерживаю.
Он кивнул сначала Никифору, потом Митричу.
— А это и впрямь неправильно.
Иволгин неожиданно смутился. Даже удлиненные уши у него слегка порозовели. Он кашлянул в кулак и вновь опустил взгляд.
— Грибы посадить несложно.
Последние слова прозвучали уже значительно тише. Будто он сам понимал, что предлагает далеко не лучший выход. Леший ненадолго замолчал. Потом решительно покачал головой.
— Но лучше сделать ограду посерьёзнее.
Он поднял взгляд на меня.
— Чтобы свои могли прийти.
На мгновение запнулся.
— А чужие… не смогли.
После этих слов Митрич одобрительно кивнул.
— Вот теперь говоришь как настоящий хозяин леса.
Молодой леший ничего не ответил. Только едва заметно улыбнулся уголком губ.
— Что это значит? — насторожился я.
Митрич перевёл взгляд на ограду, окружавшую усадьбу, и только после этого неторопливо ответил:
— Старый князь не хотел отгораживаться от соседей.
Он говорил без осуждения. Скорее с уважением к человеку, которого давно уже не было рядом.
— Он считал, что не стоит ставить кованые ворота и высокий железный забор.
Старый леший замолчал. Похоже, вспоминал прежнего хозяина Северска. Иволгин тоже больше не улыбался. Он слушал наставника очень внимательно.
— Да, он не хотел, — наконец кивнул Митрич. — Думал, что таким образом обидит кого-то из нас.
Старик развёл руками.
— Сердце у него было доброе.
На лице старого лешего появилась тёплая улыбка.
— Только доброта и беспечность — не всегда одно и то же.
Он пошевелил носком сапога железную стружку.
— Вот только ежели с добром идти в дом, то ручное железо не страшно, — Митрич поднял голову и посмотрел прямо на меня. — Через него неприятно ступать. Бывает даже больно. Но не особенно-то оно и вредит.
Старик усмехнулся.
— Добрый сосед потерпит несколько шагов ради того, чтобы зайти на чай.
После этих слов Никифор согласно закивал.
— Верно говорит.
Домовой даже пальцем постучал по столу.
— К нам ведь с добром ходят.
Я некоторое время молчал. Потом посмотрел сначала на железную крошку темнеющую на дорожке, затем на калитку.
И неожиданно понял, чего именно не хватало этому дому.
— Мне нужны кованые ворота.
Я сделал небольшую паузу.
— И забор.
Митрич сразу кивнул, будто ждал именно этих слов. Довольно погладил бороду и ответил:
— Правильное решение. Попросите своего нового друга Климова.
Старый леший посмотрел на меня с лёгкой улыбкой.
— Он сможет договориться с кузнецом.
Потом поднял указательный палец.
— Только не с первым встречным. А с тем, который понимает, что делает. Чтобы железо было выковано как надо. Тогда оно станет не просто забором. А настоящей границей между домом и теми, кого сюда никто не звал.
— А ещё стоит попросить Ягиню, чтобы сделала вам хорошие мётлы, — неожиданно предложил Иволгин.
Он произнёс это с таким спокойствием, будто советовал заказать новую калитку или привезти дров на зиму.
Воевода заметно скривился. Причём настолько выразительно, что Иволгин сразу понимающе усмехнулся.
— Стоит ли связываться? — с сомнением протянул Владимир Васильевич. — Не люблю я ведьм.
— Напрасно вы их не любите, — покачал головой молодой леший. — Они бывают полезны. И ежели с ними не ссориться…
— Ну и как с ними миром быть? — возмутился воевода. — Они ж лютые бабы.
— Женщины, — спокойно поправил его Побед и покачал головой.
На губах старшего Губова появилась едва заметная улыбка.
— Хорошая женщина — завсегда ведьма.
Он произнёс это с такой убеждённостью, что даже Митрич одобрительно кивнул.
— А если нет, то наверняка не женщина, а девчонка.
Побед неторопливо поставил чашку на стол.
— Уж я точно это знаю.
Владимир Васильевич только рукой махнул.
— Вам не понять.
Воевода тяжело вздохнул и добавил:
— Мне в своё время от них крепко досталось.
— Всем нам рано или поздно достаётся от какой-нибудь ведьмы, — философски заметил Побед.
Он словно рассуждал о чём-то неизбежном.
— Но нам самим решать, как с этим быть. Можно навсегда затаить на них обиду или злобу.
— А можно на такой жениться, — небрежно бросил Митрич.
Старый леший лукаво посмотрел на Победа.
— Ваша супружница давно перестала вязать метлы?
Воевода тяжело вздохнул и медленно прикрыл глаза. Иволгин тихо фыркнул, явно сдерживая смех. Никифор с нескрываемым любопытством посмотрел на старшего Губова. Даже я не удержался от улыбки, с интересом ожидая, что именно ответит гость.
— Аннушка давно уже не разливает масло, — с улыбкой сказал Побед.
Старшие переглянулись. А спустя мгновение все трое тихо рассмеялись, словно услышали старую, добрую шутку, смысл которой был понятен только им одним.
Мы с воеводой переглянулись. Потом почти одновременно посмотрели на Победа.
Потом снова на остальных. И с одинаковым недоумением пожали плечами.
— Анна Павловна ведьма? — осторожно осведомился я.
Побед сразу улыбнулся. Улыбка эта получилась настолько тёплой, что ответ стал понятен ещё до того, как он заговорил.
— Самая лучшая на свете.
Произнёс он это без малейшего сомнения. Без раздумий. Так обычно говорят только о человеке, которого любят всей душой. Владимир Васильевич посмотрел на старшего Губова с искренним сочувствием.
— Как так? Как угораздило-то?
Побед негромко рассмеялся.
— Владимир Васильевич… Вы совершенно не понимаете, что такое ведьма, когда она жена.
Воевода только фыркнул. А старший Губов продолжил:
— Это для всех посторонних она жуткая мегера.
Он загнул палец.
— Опасная.
Следом второй.
— Коварная.
Потом следующий.
— Злая.
На губах Победа появилась довольная улыбка.
— А для того, кого выбрала себе в спутники…
Он на мгновение замолчал, словно подбирал самые правильные слова.
— Она становится счастливым билетом. Той самой кроличьей лапкой, которая всегда приносит удачу.
Воевода нахмурился ещё сильнее.
— Да как так-то?
Побед посмотрел на него с лёгкой снисходительной улыбкой.
— Потому что ведьма никогда не перестаёт быть ведьмой. Но вся её хитрость, вся её мощь, вся её забота перестают быть направлены против тебя. Они становятся твоей силой.
Митрич согласно кивнул.
— Это верно.
Старый леший почесал бороду.
— Ежели ведьма признала мужчину своим, то другим остаётся только посочувствовать.
— Это ещё почему? — не понял Морозов.
— Потому что против одного человека ведьма колдует. А ради другого — весь мир перевернёт, если понадобится.
Воевода посмотрел на Победа с таким искренним недоумением, что даже Иволгин перестал усмехаться. Старший Губов терпеливо продолжил:
— Если ведьма счастлива, то её мужу будет сопутствовать удача во всём.
Он словно рассказывал о давно известном законе природы.
— Он станет здоровым. Успешным. Все его будут замечать, любить и жаловать. На службе он поднимется до тех высот, о которых прежде и не мечтал.
Воевода недоверчиво покачал головой.
— Впервые об этом слышу.
Признание прозвучало совершенно искренне. Побед понимающе улыбнулся.
— Никто про такое не говорит, — он слегка развёл руками. — Не принято открывать подобные секреты. Чтобы не спугнуть удачу. Или не обидеть свою благоверную.
Митрич согласно кивнул. Иволгин тоже промолчал, но по выражению его лица было видно, что сказанное не стало для него откровением.
— Моя Аннушка перестала плести метлы, когда я начал дарить ей цветы, — продолжил Побед. — И это было лучшее, что случилось со мной за всю мою долгую жизнь.
На несколько секунд воцарилась тишина. Даже Морозов больше не пытался спорить. Он задумчиво смотрел на Победа, словно пытался понять, говорит тот серьёзно или всё-таки шутит. Потом воевода осторожно произнёс:
— Может… она вас просто заколдовала?
Едва слова сорвались с его губ, как Владимир Васильевич сам замер. Он быстро прижал пальцы ко рту. Будто только сейчас понял, что именно сказал. Митрич негромко хмыкнул. Иволгин отвернулся, явно стараясь не рассмеяться. Никифор покачал головой с таким видом, словно воевода только что задал вопрос, ответ на который был очевиден каждому, кроме него самого.
— Она меня от себя гнала, словно я прокажённый, — хохотнул Побед.
Он говорил об этом с таким удовольствием, что становилось совершенно очевидно — воспоминание до сих пор согревало ему душу.
— Не хотела со мной иметь дел. Хмурилась и говорила такие слова, что у любого сапожника случился бы удар.
Иволгин громко расхохотался. А Побед только развёл руками.
— Но я был храбрым и дерзким.
— Просто у кого-то проснулся инстинкт охотника, — с понимающей усмешкой предположил Митрич.
Побед сразу покачал головой.
— Нет.
Он произнёс это спокойно. Без раздумий.
— Такую женщину грех не добиваться.
На лице его появилась мягкая улыбка. Такая, какая появляется лишь тогда, когда человек говорит о ком-то действительно дорогом.
— Домашних и нежных принято брать в жёны и наслаждаться покоем, — он слегка пожал плечами. — Это тоже большое счастье. А вот заполучить настоящую ведьму в жёны — путь не каждого.
Побед тихо усмехнулся.
— А удержаться рядом с ней — отдельное искусство.
— Вам с ней тяжело? — не удержался я от вопроса.
Старший Губов посмотрел на меня с искренним удивлением.
— Я с ней живу свою лучшую жизнь.
Ответил он, не задумываясь ни на мгновение. И по его глазам было совершенно ясно — ни единого слова неправды в этом ответе не было.
— На моём пути встречались разные дамы. Были красивые. Были ранимые. Были и такие, рядом с которыми я ощущал себя рыцарем. Но Анна была фурией.
Он произнёс это слово с такой гордостью, что оно прозвучало почти как титул.
— Горячей. Жёсткой. Женщиной, которая одним взглядом могла испепелить. Она умела смеяться так, как не смеялся никто до неё. Не пыталась быть красивой. Не старалась казаться умнее. Или выше других. Она просто была собой.
Побед медленно улыбнулся.
— Пройти мимо такой женщины мог только глупец. И поменять ее на другую, которая лицом краше, мог только дурак. А я таким никогда не был.
Митрич довольно погладил бороду.
— Хорошая женщина, — негромко согласился старый леший.
И в его голосе прозвучало столько уважения, что становилось ясно — подобную оценку от хозяина леса заслуживал далеко не каждый человек.
— Надо поспокойнее искать, — негромко заявил Иволгин.
Молодой леший произнёс это без прежней насмешки. Он словно рассуждал вслух, обращаясь скорее к самому себе, чем к окружающим.
Побед сразу покачал головой.
— Не вздумай.
Голос его прозвучал настолько твёрдо, что Иволгин невольно поднял на него глаза.
— Никогда не отрекайся от той, кто зажгла сердце.
Побед говорил медленно. Каждое слово ложилось ровно и весомо.
— И не меняй её на ту, с которой проще.
Он ненадолго замолчал. Будто вспоминал что-то очень далёкое и очень важное.
— Потом пожалеешь.
На лице старшего Губова не осталось даже намёка на улыбку.
— Захочешь вернуться. Захочешь вернуть себе шанс завоевать свою собственную ведьму. Но будет поздно.
Иволгин задумчиво смотрел перед собой. Потом негромко буркнул:
— Говорят, что своё всегда останется своим. Если девица положена тебе по судьбе, то твоей и будет.
— Будет, если не упустишь. А если потеряешь… — старший Губов посмотрел прямо на молодого лешего. — То навсегда будешь один. Даже если рядом будет толпа других девиц.
Я вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок. Невольно повёл плечами. Почему-то показалось, что воздух сделался плотнее. Будто сама беседа перестала быть обычным разговором.
Иволгин медленно сжал кулаки. Так сильно, что побелели костяшки пальцев. Потом глубоко вдохнул. Неторопливо расправил плечи. И бросил тяжёлый, мрачный взгляд куда-то в сторону леса. Словно именно там сейчас находился ответ, который он так долго пытался найти.
— Завтра приведу того, кто взял с Романа клятву, — неожиданно сменил тему Иволгин.
Он посмотрел сначала на Победа, потом на Митрича и только после этого продолжил:
— Надо будет его убедить отказаться от взятого обещания.
Побед медленно склонил голову. В этом простом жесте было столько уважения, что молодой леший даже немного смутился.
— Спасибо.
Произнесено это было негромко, но совершенно искренне. Иволгин только коротко кивнул в ответ. Митрич перевел взгляд с одного на другого.
— Постарайтесь с ним договориться, Побед. Потому как он в своем праве требовать соблюдения закона. Клятва дана добровольно. А значит, имеет силу.
Побед внимательно слушал, не перебивая.
— Если не получится, — продолжил старый хозяин леса, — то с вашим сыном всегда будет кто-то из лесовиков, когда он станет гулять по лесу.
Он ненадолго задумался.
— Это будет не особенно удобно.
Митрич произнес последние слова с заметным сожалением. Было видно, что подобное решение ему самому не по душе. Но другого выхода он пока не видел. Побед некоторое время молчал.
Потом спокойно кивнул.
— Я постараюсь.
Мы проводили гостей до калитки и неторопливо попрощались. Митрич по-стариковски махнул рукой, Иволгин коротко кивнул, после чего оба неспешно направились в сторону леса.
Они шли рядом. Иногда о чём-то переговаривались. Потом их фигуры скрылись за деревьями, и лишь лёгкое покачивание ветвей ещё какое-то время выдавало направление, в котором они ушли.
Я ещё несколько мгновений смотрел им вслед. Что-то заставило меня обернуться. В окне гостиной едва заметно качнулась занавеска. Будто кто-то только что стоял за ней, наблюдая за нашим разговором, а заметив мой взгляд, поспешно отступил в глубину комнаты.
Я невольно задержал взгляд на окне. Но штора больше не шевелилась. Дом выглядел совершенно обычным.
— Хорошо посидели, — отвлёк меня голос Морозова.
Я рассеянно кивнул. Мысли мои всё ещё возвращались к качнувшейся занавеске. Я опустил руку, и Аргумент сразу подошёл ближе.
Пёс осторожно коснулся влажным носом моей ладони. Я машинально потрепал его по голове. Аргумент тихо выдохнул, но спокойнее не стал. Он то и дело оглядывался в сторону калитки. Настораживал уши и принюхивался к воздуху. Похоже, запах лесных хозяев ещё не успел выветриться со двора. И пса это заметно беспокоило.
Он сделал несколько шагов к дорожке, остановился, снова посмотрел вслед ушедшим лешим, а потом вернулся ко мне и прижался боком к ноге.
Словно хотел убедиться, что теперь всё действительно закончилось и гости уже не вернутся.

----------

Глава 18 Забытые дела

Глава 18 Забытые дела
Морозов пожелал всем доброй ночи и отправился к себе. Губов пошел в сторону тренировочной площадки, чтобы похвалить сына. Тот выглядел утомленным и довольным. Неподалеку вместе с Ладой на скамье сидела Инга, которая явно ощущала себя как дома.
Никифор, убедившись, что всё прибрано, потушил лампы на веранде и тоже исчез в доме.
Я же ещё какое-то время стоял на дорожке, глядя на высившийся за оградой лес. Где-то далеко ухнула сова, несколько светляков лениво кружили над клумбой. Я прищурился, вглядываясь во тьму, сгущающуюся между стволов деревьев. И впервые за долгое время лес не казался каким-то опасным. Словно он успокоился вместе со своими хозяевами. Я вздохнул направился в дом.
В гостиной горела лишь одна небольшая лампа. Мягкий свет выхватывал из полумрака книжный шкаф, старые часы и камин, угли в котором уже покрылись золой. В помещении царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем висевших на стене часов, да едва слышным треском остывающего камня каминного портала.
Я погасил лампу, и направился к лестнице. Поднялся на второй этаж, на мгновение замер у двери комнаты Веры Романовны, из-под которой пробивалась узкая полоска света. Поначалу мне захотелось постучать, чтобы увидеть девушку, спросить ее о прошедшем дне. Но отчего-то стало неловко от своего порыва. Словно он был неуместным. Я положил ладонь на дверной косяк и тяжело вздохнул.
— Она необычная девушка, — послышался тихий голос.
Я обернулся, не сразу поняв, кто говорит. Анна Павловна стояла у лестницы. Она была облачена в домашнее платье из мягкой шерсти. В руках женщина держала пузатую глиняную кружку, над которой покачивался пар.
— Вы решили выпить чай, — пробормотал я.
— Составьте мне компанию, — предложила гостья и толкнула дверь в свою комнату, приглашая меня к себе.
Она переступила порог и мне оставалось лишь последовать за ней.
Гостевые покои не отличались размером от моих собственных. Тут было вполне уютно, хотя я и не ожидал другого. Большая кровать, шкаф, стол и пара кресел — все казалось капитальным и надежным. На окнах висели тяжелые шторы, сквозь которые утреннее солнце не беспокоило гостей.
Анна Павловна поставила на подоконник и посмотрела в сторону тренировочной площадки, где были ее близкие.
— С ними все будет хорошо, — неожиданно сказала она, будто обращаясь к самой себе.
Затем повернулась ко мне и неуверенно улыбнулась.
— Здесь все иначе. В столице я ощущаю себя другой.
— И какая вы себе нравитесь больше? — уточнил я.
Женщина пожала плечами и уклончиво ответила:
— Мне хорошо рядом с супругом. Обычно он следует за мной. Но сейчас, кажется, мне нужно его поддержать.
— Полагаете, что он нуждается в этом?
— Скорее это моя потребность, — она улыбнулась, вновь выглянув наружу. — Вы уже поняли, что он не человек, верно?
— Да, — не стал отпираться я.
— Мне стоит признаться, что и я не совсем… — она замялась, подбирая слова.
— Побед признался, что вы для него особенная. И что вы ведьма, — признался я.
Анна Павловна на мгновенье сощурилась, глаза ее вспыхнули недобрым светом, а через мгновенье она вновь стала обычной женщиной. Но у меня каждый волосок на теле приподнялся, сигнализируя об опасности.
— Обычно о таком не говорят вслух, — усмехнулась Губова. — Это слово зачастую используют как ругательное. И редко кто произносит его так, как это делает мой супруг — с гордостью.
— Он и впрямь вами гордиться, — согласился я.
— Он меня любит, — с мягкой улыбкой кивнула Анна Павловна. — Когда мы с ним встретились, я сразу поняла, что Побед не прост. Почуяла, что он для меня опасен. Всем существом ощутила, что именно он способен меня разрушить.
Она говорила негромко, слегка растягивая слова, словно прошлое проносилось перед ее внутренним взором.
— Ведьмы не так сильны, как принято думать. Мы можем противостоять многим бедам и опасностям. Но есть кое-что по-настоящему опасное для нас.
— И что это? — спросил я раньше, чем понял, что вряд ли получу ответ на этот вопрос.
Однако гостья меня удивила. Она посмотрела на меня почти ласково и произнесла:
— Нас может погубить любовь. Та, которая дает крылья и забирает их, когда ты к этому не готова.
— Любовь? — я вскинул бровь.
— Когда ведьма любит она становится драконом, который хранит свое сокровище — своего мужчину. Он обретает целый мир.
— Но Победу не нужен был мир, — предположил я.
— У него уже было несколько, — усмехнулась Анна Павловна. — Но об этом я узнала позже. Когда поняла, что мой собственный мир стал невозможным без него. Я пропала, потерялась в нем и одновременно с этим нашлась.
— Вы сказали, что любовь может вас погубить, — напомнил я, ощущая смутную тревогу за воеводу, который также привлек внимание ведьмы.
— Если он оставит меня, — женщина повернулась к окну. — Я не смогу быть счастливой. Не сумею нести свет. Я стану той, о ком слагают мрачные сказки. Той, кто проклинает одним взглядом.
— А ваш избранник? — осведомился я.
— Он будет жив, пока в моем сердце будет тлеть любовь. Пока она не исчезнет полностью. И вот когда ее не станет вовсе… — Губова замолчала и ее плечи напряглись, — ничего не спасет бывшего возлюбленного от пустоты в моем сердце. Все беды мира обрушаться на него.
— Он знает об этом проклятье? — я подошел к ней ближе, чтобы увидеть на тренировочной площадке отца и сына.
— Знает, — кивнула женщина. — И уверен, что никогда не позволит мне его разлюбить. И у него получается.
Она улыбнулась и добавила:
— Вопреки заблуждениям и суевериям, ведьмы не умеют предавать. Они выбирают сердцем и живут ради своих людей. Ваш воевода считает иначе.
Она повернулась, встретившись со мной взглядом.
— Вам тоже надо быть осторожнее.
— Почему? — я нахмурился.
— Вы живете в удивительном месте, Николай Арсеньтевич. Здесь могут случиться разные чудеса. И беды тоже. Они всегда ходят рядом с большой радостью.
— Не понимаю о чем вы, — признался я.
— Сдается мне, что мы приехали сюда не просто так. Само провидение привело в Северск не только Романа, но и меня с мужем. Мы здесь для того, чтобы помочь сыну и вам, князь.
— Мне и впрямь не помешает помощь, — согласился я.
— И она у вас будет, — усмехнулась гостья и неожиданно зевнула.
Я тотчас спохватился.
— Мне пора к себе. День выдался суетным.
— Спасибо за гостеприимство, — ответила Анна Павловна, взяв в урки чашку. — Обещаю, что мы с семьей ответим вам за это добром.
Я коротко поклонился и вышел в коридор, прикрыв дверь. А затем подошел к своей комнате. Вошёл, закрыл окно, быстро разделся и устало опустился на кровать. И стоило голове коснуться подушки, как навалилась приятная тяжесть. Уже через несколько мгновений я крепко спал.
Проснулся же я непривычно поздно. Солнечный свет уже пробивался сквозь занавески, а из открытого окна тянуло запахом свежей травы. Потянулся к лежавшему на столе телефону, взглянул на экран. Удивленно поднял бровь: часы показывали девять утра.
Быстро встал с кровати, добрел до ванной, где привел себя в порядок, а затем оделся и вышел из комнаты. Уже подходя к лестнице, я почувствовал запах отвара. Откуда-то с кухни тянуло свежей выпечкой, жареными сырниками и крепким травяным отваром. Где-то в столовой негромко позвякивала посуда.
Спустившись на первый этаж, я увидел сидевшего в кресле старшего Губова, который расположился у открытого окна. Мужчина задумчиво смотрел в сад, время от времени отпивая из чашки настоявшийся отвар.
Услышав шаги, он поднял голову и тепло улыбнулся:
— Доброе утро, Николай Арсентьевич, — поприветствовал меня он.
— Доброе, — ответил я и сел напротив. А через мгновение, в комнате, словно из ниоткуда, появился Никифор.
— Проснулись наконец, — довольно пробурчал домовой и я кивнул. — Вот и хорошо. Сейчас завтрак подам.
С этими словами, он удалился в столовую, оставив нас с Губовым вдвоем. Некоторое время в помещении царила тишина. Побед просто смотрел на сад, время от времени отпивая отвар, я же молча сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на горящий в камине огонь.
— Спасибо вам, — произнес я после паузы.
Побед оторвался от созерцания салда и повернулся ко мне. удивленно поднял бровь:
— За что? — уточнил он.
— За вчерашний вечер, — просто ответил я. — Если честно… я уже начал думать, что помирить Митрича и Иволгина невозможно.
Старший Губов слегка улыбнулся.
— Вы даже не представляете, как просто иногда могут решаться, казалось бы, нерешаемые проблемы.
— Без вас ничего бы не получилось, — упрямо произнес я и покачал головой.
Побед тихо усмехнулся.
— Не преувеличивайте. Я лишь помог им услышать друг друга. Всё остальное они сделали сами.
Я взял стоявший на столе заварочный чайник. Налил в чашку настоявшийся отвар, задумчиво провёл пальцем по краю чашки.
— Всё равно это выглядело… просто.
— Это и было просто, — ответил Побед и сделал небольшой глоток. — Стоило убрать лишнее — и оказалось, что они вполне умеют разговаривать.
Я усмехнулся.
— Хотелось бы когда-нибудь научиться делать это так же легко.
— Научитесь, мастер-князь, — ответил Губов. — Обязательно научитесь. Какие ваши годы?
Я усмехнулся:
— Надеюсь, что вы правы.
В гостиную вошел Никифор, Домовой остановился в дверях и глядя на нас, произнес:
— Завтрак подан, мастера.
Мы переглянулись и не сговариваясь, улыбнулись. Побед поставил на стол чашку, затем ловко перевернул ее на блюдце.
— Идемте, князь, — мягко произнес он, поднимаясь на ноги, и я кивнул:
— Идемте.
Стол был уже накрыт. В центре стояло большое блюдо с румяными сырниками. Рядом расположилась плетеная корзинка, в которой красовались горячие булочки с маком и несколько небольших баночек с вареньем. А еще, на столе был большой кувшин с молоком и пузатый чайник, из носика которого поднимался ароматный пар травяного отвара.
Все уже собрались за столом. И едва я вошел в комнату, Марина вздохнула и покачала головой:
— Ну и горазд же ты спать, братец, — закатив глаза, произнесла она.
Я улыбнулся, развел руки и просто произнес:
— Так вышло.
Сестра ничего не ответила. Вера спрятала в уголках губ улыбку. И мы приступили к завтраку.
Завтрак прошел в молчании. Видимо, Никифор заставил всех ждать, пока я проснусь. И за это время, все успели изрядно проголодаться. Поэтому, с сырниками и булочками все разобрались быстро. И вскоре, довольный Никифор уже убирал со стола посуду:
— Вот всегда бы так, — бормотал он себе под нос.
— Все было вкусно, — ответила Марина, бросив на меня укоризненный взгляд.
Никифор только фыркнул.
— Значит, еда удалась.
Домовой собрал последние тарелки и, довольно напевая себе под что-то нос, скрылся на кухне. А следом за ним начали расходиться по своим делам и остальные.
Вера встала из-за стола последней:
— Если понадоблюсь буду в вашем кабинете, — произнесла она. — И да, чуть не забыла. Звонила Альбина Васильевна. Просила напомнить, что сегодня у вас приемный день. В управе уже начинают собираться люди.
Я на мгновение замер с чашкой в руках.
Приемный день! Из-за последних событий, я совсем забыл о расписании, которое сам же и подписывал. И уже собирался ответить, когда на столе завибрировал телефон.
На экране высветился номер Альбины. Я нахмурился и принял вызов.
— Доброе утро, Николай Арсентьевич, — раздался в динамике бодрый голос секретаря. — Я звонила Вере Романовне…
— Она мне уже все передала, — торопливо ответил я и встал из-за стола. — Уже еду.
— Жду вас, — был мне ответ.
— Много народа собралось?
— Достаточно, — ответила секретарь. — Но можете не волноваться, я только начала их регистрировать.
— Через час буду, — коротко произнес я и завершил вызов. Убрал телефон в карман и посмотрел на Победа.
— Государственная служба? — уточнил Губов.
— Она самая, — ответил я.
— Машина готова, Николай Арсентьевич, — произнес вошедший в помещение Морозов.
Я кивнул и мы направились к выходу. Машина уже была припаркована у крыльца. Воевода открыл дверь, помогая мне сесть в салон, занял место за рулем. Завел двигатель, и авто выехало с территории.
Некоторое время мы ехали молча. Я сидел, откинувшись на спинку кресла и смотрел в окно, за которым мелькали деревья. Между стволами лугами клубился легкий туман.
— Не ожидал, что все закончится именно так, — неожиданно произнес Морозов, и его голос вырвал меня из раздумий.
Я повернулся к нему.
— Вы про вчерашний вечер?
Воевода кивнул.
— Честно говоря, думал, Митрич с Иволгиным еще долго будут ходить кругами перед важным разговором.
— Я тоже так думал, — признался я. — Но по счастью, все вышло иначе. Кажется, наш столичный гость оказался куда лучшим дипломатом, чем многие из чиновников
Морозов негромко хмыкнул.
— Есть люди, которые за долгую жизнь настолько хорошо начинают понимать других, что им уже не нужно никого убеждать, — произнес он. — Это умение приходит с возрастом.
Я задумчиво посмотрел в окно. В словах воеводы была правда. И отчего-то, вспомнились слова Победа, что я обязательно этому научусь.
— Иногда один вечер способен изменить будущее, — пробормотал я.
Морозов коротко кивнул, не отрывая взгляда от дороги.
— Именно поэтому ваш предшественник всегда старался решать любые конфликты сразу. Пока обида не успела пустить корни.
Я задумчиво потер подбородок, понимая, что мне многому предстоит научиться.
Машина уже выехала на широкую дорогу, ведущую к Северску. Асфальт темнел влажными полосами, оставшимися после предрассветной росы, а солнце медленно разгоняло остатки утреннего тумана.
Впереди показались первые дома. В городе уже вовсю кипела жизнь. Дворники подметали тротуары, у булочной на углу уже выстроилась небольшая очередь. По мостовой с грохотом проехал грузовик коммунальной службы, а навстречу нам промчался экипаж жандармерии с включенными проблесковыми маяками.
Знакомое здание управы показалось через несколько минут. И когда Морозов только подъезжал к зданию, мне стало понятно, что Альбина не преувеличивала.
Перед центральным входом собралось не меньше полусотни человек, которые стояли небольшими группами, кто-то держал в руках папки с документами, кто-то тихо переговаривался с соседями. У самого крыльца дежурили двое жандармов, спокойно следившие за порядком.
И едва наш автомобиль остановился у крыльца, разговоры в толпе стихли. Воевода заглушил двигатель:
— Вот тебе и начало дня, — произнес он, осматривая собравшихся людей.
Я кивнул. Поежился и глубоко вздохнул, отгоняя мандраж. И вышел из авто. Все взгляды тут же обратились в мою сторону. А потом, в толпе послышались едва слышные шепотки:
— Князь приехал!
— Наконец-то!
— Сейчас начнут принимать!
Несколько просителей даже сделало несколько шагов в нашу сторону, но жандарм тут же мягко перегородил ему дорогу.
— Приём начнётся согласно очереди, — строго произнес он.
— Но я… — начал было проситель, но жандарм строго его прервал:
— Общая. Очередь, — выделяя каждое слово, произнес он, давая понять, что третий раз повторять он не станет
Проситель несколько мгновений смотрел на жандарма, затем недовольно кивнул и отступил.
— Репортеры, — процедил стоявший рядом со мной Морозов.
Я улыбнулся.
— Кажется, сегодня будет весело.
Морозов кивнул:
— Идемте, мастер-князь.
Он направился к крыльцу. И люди почтительно расступились, пропуская нас. Кто-то снимал фуражку, кто-то торопливо кланялся, кто-то просто молча провожал взглядом. Едва я вошел в живой коридор, как почувствовал на себе защитное плетение, которое наложил на меня Морозов. Оно слегка припекало и я подозревал, что стоит кому-то меня коснуться, как бедолага вспыхнет. Мы поднялись по ступеням крыльца, и воевода открыл передо мной дверь. Я перешагнул через порог, и услышал за спиной нарастающий шум.
— Прошу соблюдать порядок! — послышался голос одного из жандармов. — Прием будет проходить согласно очереди. Прошу всех оставаться на своих местах.
А в следующее мгновение дверь закрылась, отрезая все звуки. Навстречу мне уже быстрым шагом спешила Альбина Васильевна с толстой папкой документов в руках.
— Доброе утро, мастера, — с улыбкой поприветствовала она нас и словно невзначай осмотрела моего спутника. Затем поправила локон фиолетовых волос, не выпуская ношу из рук и вручила мне бумаги.
— Здесь список записавшихся, — пояснила она. — Но появились ещё люди без предварительной записи. Двое приехали из соседнего уезда. Один купец просит принять вне очереди. И…
Она понизила голос.
— Мне показалось, что среди просителей есть несколько репортеров. Я сделала пометки напротив их имен.
Я удивленно поднял бровь:
— Как вы… — начал было я, но осекся, вспомнив, что мой секретарь обладает определенными талантами. Альбина только заговорщицки усмехнулась и подмигнула мне:
— Есть свои методы, — ответила она.
— Пусть сидят, — решил я. — Сделаем вид, что мы не смогли раскрыть их маскировку.
Альбина понимающе кивнула.
— Как скажете, Николай Арсентьевич.
Она на мгновенье замерла и мне подумалось, что женщина спросит о чем-то Владимира Васильевича. Он и сам так решил. И даже расправил плечи, готовясь к чему-то интригующему. Но секретарь улыбнулась и направилась к лестнице, мы последовали за ней. Поднялись на второй этаж, прошли к нужной двери, у которой дежурил молодой жандарм. Увидев нас, он вытянулся.
— Доброе утро, мастер-князь, — начал он, но я только махнул рукой:
— Мы не на плацу.
Парень украдкой покосился на Морозова, и воевода кивнул, подтверждая мои слова. И плечи парня обмякли. Он открыл дверь, впуская нас в приемную.
— Спасибо, — ответил я, и мы вошли в помещение.
— Скажете, когда будете готовы, — произнесла Альбина Васильевна, занимая место за своим столом. — Я начну впускать посетителей в порядке живой очереди.
— Хорошо, — ответил я и открыл дверь своего кабинета. Вошел в помещение, положил принесенную папку на стол, снял пиджак, повесил его на спинку кресла и сел. Морозов занял место у окна. Так, чтобы весь кабинет был у него на виду.
— Вам не надоело меня нянчить? — усмехнулся я.
— Меня это успокаивает, — ответил он и сложил руки на груди.
Я вздохнул, открыл папку, и взглянул на список посетителей. Рядом с каждым листком была приколота небольшая карточка, заполненная аккуратным почерком Альбины. Всего несколько строк, позволяющих заранее понять, с чем человек пришел. Довольно улыбнулся просто и полезной идее. Теперь, мне не придется тратить первые минуты приема на выяснение сути проблемы.
Я задержался на нескольких фамилиях репортеров, возле которых Альбина Васильевна поставила маленькие едва заметные крестики. И в голове тут же мелькнула мысль: интересно, кто из них действительно пришел за материалом, а кто надеется спровоцировать меня на неосторожное слово.
Я закрыл папку и поднял взгляд на Морозова.
Воевода все это время молча стоял у окна, наблюдая за площадью перед управой.
— Меньше людей не стало? — с надеждой спросил я.
Воевода покачал головой:
— Наоборот, — не оборачиваясь, произнес он. — Пока мы шли сюда, подошли еще человек десять.
— Значит, пора начинать.
Вздохнул и снял трубку со стоявшего на столе телефон, нажал кнопку внутренней связи. Голос секретаря послышался в динамике почти сразу:
— Слушаю, Николай Арсентьевич.
— Приглашайте первого посетителя, — распорядился я, и на том конце провода послышался шелест бумаг.
— Сию минуту.
Я положил трубку на место, открыл папку на первой странице и еще раз пробежался глазами по фамилии первого посетителя. — Начнём рабочий день.

----------

Глава 19 Прием

Глава 19 Прием
Прием затянулся до самого вечера. Посетители сменяли друг друга почти без перерыва. Стоило одному человеку выйти из кабинета, как Альбина Васильевна уже открывала дверь, приглашая следующего. Женщина своим видом давала понять, как стоит принимать очередного просителя. Одному она радушно улыбалась, другого мерила холодным взглядом, третьего одаривала равнодушием, которое можно было ощутить кожей. И таким образом я понимал, что меня ожидает раньше, чем человек успевал заговорить.
Кто-то просил помощи, кто-то — совета. Одни приносили целые папки документов, другие приходили лишь с надеждой, что их хотя бы выслушают. Старики жаловались на затянувшийся ремонт домов, молодые семьи просили выделить землю под строительство, крестьяне жаловались на неурожай, а владельцы небольших мастерских просили помочь с подключением новых производственных помещений.
Я внимательно слушал каждого. Иногда решение находилось сразу. В таких случаях я тут же подписывал распоряжение или связывался с нужным отделом. Чаще приходилось планировать проверки, направление комиссий, запрашивать дополнительные сведения или составлять рекомендации в профильные службы. Но ни один человек не уходил без ответа.
Несколько раз в кабинет пытались попасть репортеры, выдавая себя за обычных посетителей. Они задавали вопросы, которые лишь отдаленно касались собственных проблем, осторожно переводя разговор на строительство, работу фонда или отношения с Советом. Я спокойно говорил на то, что считал нужным, а многие вопросы оставлял без комментариев. Очень быстро представителям прессы стало ясно, что выудить из меня громкие заявления сегодня ни у кого не получится.
Морозов почти все это время молча стоял у окна или возле двери кабинета. Казалось, происходящее его совершенно не интересовало. Но я несколько раз замечал, как взгляд воеводы внимательно задерживался на очередном посетителе. И каждый раз после этого человек заметно успокаивался, словно само присутствие Владимира Васильевича отбивало желание устраивать сцены или пытаться давить на князя.
В какой-то момент дверь открылась, и в кабинет вошел полный мужчина в дорогом сером костюме. Слишком дорогом, слишком новом, слишком тщательно подобранном для обычного просителя.
Он положил на стол аккуратную папку.
— Николай Арсентьевич, я представляю интересы…
Я не дал ему договорить.
— Газета «Северский вестник»?
Мужчина на мгновение растерялся.
— Простите?
— Или всё-таки «Имперские новости»?
В кабинете повисла тишина. Морозов едва слышно хмыкнул у окна. Посетитель несколько секунд молча смотрел на меня, затем неожиданно криво улыбнулся.
— Признаюсь, не ожидал такой прозорливости.
— Зато я ожидал, — спокойно ответил я. — Секретарь предупреждала.
Мужчина рассмеялся.
— Тогда позвольте задать хотя бы один вопрос?
— Один.
— Правда ли, что ваш фонд лично финансирует строительство новой школы?
— Как и многое другое.
— А правда, что расходы оказались значительно выше первоначальной сметы?
— Наверняка так и есть.
— Значит, слухи о финансовых трудностях…
— Это уже третий вопрос. Я и так ответил на один больше.
Репортер развел руками.
— Попытаться стоило.
— Стоило, — согласился я. — Но если хотите получить интервью — приходите как журналист. Не вижу смысла прятаться среди просителей.
Мужчина неожиданно кивнул.
— Справедливо.
Он поднялся.
— Благодарю за уделенное время, Николай Арсентьевич.
— Всего доброго.
Когда дверь закрылась, Морозов тихо усмехнулся.
— Неплохо.
— Он всё равно напишет то, что захочет.
— Возможно, — согласился воевода. — Но теперь хотя бы без обиды.
К середине дня на столе выросли сразу две аккуратные стопки бумаг. В одной лежали уже исполненные обращения, в другой — дела, требующие дополнительной проверки. Альбина работала почти без остановки: принимала документы, делала выписки, готовила проекты распоряжений и каким-то удивительным образом успевала следить за очередью, чтобы в приемной не возникало лишней суеты. Она вовремя прикрывала дверь, чтобы не позволить беседе стать достоянием общественности, распахивала окно, чтобы впустить в помещение свежий воздух.
Ближе к полудню она вышла из приемной, чтобы распорядится о перерыве. Потом вернулась.
— Полагаете, что есть время для отдыха? — уточнил я, потирая переносицу.
— От работы волки дохнут, — философски заметила женщина. — Дела подождут. И вас, Николай Арсеньтевич, подождут. Вы ведь у нас один.
Секретарь улыбнулась, враз став удивительно красивой. И кажется, что это заметил не только я. Владимир Васильевич не смог сразу же отвести взгляд от Альбины и какое-то время смотрел на нее со странным выражением на лице. Но потом словно очнулся и резко отвернулся к окну, сделав вид, что происходящее снаружи привлекло его внимание.
Альбина принесла пузатый чайник и блюдо с небольшими румяными пирожками. Аромат выпечки был таким завлекательным, что живот возмущенно заурчал, напоминая, что завтрак был давно.
— Дела делами, а обед по расписанию, — сказала женщина и торжественно водрузила на стол угощение. — Ешьте пока горячее.
— Не отравимся? — уточнил воевода с нервной усмешкой.
На это Альбина Васильевна выпрямилась, подбоченилась и заговорила с обманчивой мягкостью:
— Я натура утонченная. Можно сказать деликатная. И слабая женщина…
Морозов застыл, словно олень в свете фар и даже слегка побледнел. Видимо понял, что задел помощницу за живое. А меж тем Альбина продолжила:
— Я слабая и мягкая. И потому спрошу только один раз: Владимир Васильевич, вам давно по морде не прилетало?
Я аж икнул от неожиданности. До того внезапно прозвучала последняя фраза.
— Что? — отчего-то шепотом уточнил Морозов.
— Давно? — повторила женщина и качнулась в сторону воеводы.
Мне подумалось, что только мое присутствие заставило мужчину остаться на месте. Если бы не я, то он наверняка попятился бы. И было от чего. Несмотря на свое заявление о слабости и беспомощности, Альбина не выглядела таковой. Она изменилась. Из милой помощницы она почти незаметно превратилась в опасную и хищную женщину. Ее черты лица заострились, волосы потемнели, глаза сделались глубже и в зрачках полыхнуло пламя.
— Я ведь к вам с добром, — Альбина склонила голову к плечу. — От души угостить пожелала. Хотя мне за такое не доплачивают, между прочим.
— Готов возместить… — попытался я отвлечь внимание ведьмы.
— Не стоит, князь, — она ласково мне улыбнулась, и словно каждым следующим словом погладила, — Вы мне и так платите хорошее жалование. И я не в обиде. На вас — точно.
Она вновь обратилась к Морозову и голос ее стал ниже:
— Вам стоит ценить хорошее отношение. И не искать врагов там, где их нет. Я ведь могу забыть о том, что добрая. Уверяю, что вам это не понравится. И я не погляжу, что вы ведьмак. Сломаю как спичку и скажу, что так и было.
В комнате повисла тишина до такой степени пронзительная, как было слышно, как на лету теряет сознание ошеломленная муха. Затем воевода хрипло осведомился:
— Как вы меня назвали?
— Хотела бы нецензурно, — вздохнула Альбина и пригладила пальцами волосы. — Но я приличная. Повезло вам…
После этого секретарь развернулась и направилась прочь. Уже на пороге бросила через плечо:
— Пирожки свежие. Я их сама готовила. Потому они не отравлены. Если бы я хотела навредить, то сделала бы это элегантно и так, чтобы никто на меня не подумал.
Когда мы остались одни, я повернулся к воеводе и с укором покачал головой:
— Ну вот и зачем вы так с ней?
— С ней? — сипло выдавил из себя мужчина и ткнул пальцем в сторону приемной. — Вы видели? Нет, вы видели?
— Все видел, — я нахмурился. — Альбина Васильевна на нашей стороне. Она помогает и делает это без просьб. По своей инициативе.
— Вот это и пугает, — воевода подвинул кресло и уселся рядом со мной, чтобы не повышать голос. — Она меня назвала ведьмаком.
Я кивнул, соглашаясь.
— Никто в этом мире не знает этого понятия, — пояснил Морозов с жаром. — Понимаете? Нет здесь таких как я. И откуда ей знать…
— Ведьма, — флегматично ответил я. — Вы ведь говорили, что она ведьма. Так чему теперь удивляетесь?
Морозов задохнулся от возмущения, но не сразу нашелся с ответом. Он всплеснул руками, вскочил на ноги и прошелся по кабинету. Я же решил воспользоваться советом секретаря и начать есть. В конце концов голод был как известно не тетка, перерыв не вечен, а пирожки имели свойство остывать.
Морозов остановился, заметив, что я ем и прищурился.
— Вы ее совсем не опасаетесь?
— Давайте начистоту, — я с сожалением посмотрел на надкушенный пирожок, сожалея, что придется его на время отложить. — Она верно заметила, что если желала причинить вред, то уже бы это сделала. И никто бы ей в этом не помешал.
— Это она хитро придумала, — вынужден был согласится воевода и с интересом присмотрелся к выпечке.
— Угощайтесь, пока горячие, — предложил я. — Они и впрямь вкусные.
— С мясом? — подозрительно принюхался Морозов.
— Есть с капустой, — с улыбкой сообщил я. — Вот эти, с двойным защипом по краю.
— С двойным? — вздохнул воевода и вернулся в кресло. — Ну, вы, конечно, смелый. Вот так запросто есть ведьминскую стряпню…
— Она могла бы причинить вред через воду, — предположил я беспечно. — Могла бы зачаровать хоть ту же дверную ручку, за которую вы брались…
Морозов потер ладонь о брючину и нехотя кивнул, признавая мою правоту.
— Давайте признаем, что мы живем в Северске. А тут каждому найдется место. И ведьме тоже. А зная, какую важную роль она играла в Совете…
— Осипов очень переживает о ее потере, — признал Владимир Васильевич. — Говорят, что уже трех секретарей забраковал. Каждый ему чем-то не угодил.
— Вы думаете, что она его заколдовала? — хмыкнул я.
— Думаю, она умная и правда талантливый помощник, — нехотя произнес Морозов и осторожно взял с тарелки один пирожок. Он поднес его к носу и втянул аромат.
— Говорят, что на ней весь Совет держался. Да и тут она справляется. Это отрицать глупо, — задумчиво произнес он.
— Да и готовит она замечательно, — кивнул я.
Воевода покосился на меня, потом вздохнул словно перед прыжком в ледяную воду и откусил угощение. Совсем немного, но достаточно, чтобы ощутить вкус. Потом прожевал и проглотил. Так быстро, будто боялся передумать.
Я не стал дожидаться его реакции, беспокоясь, что на двоих пирожков может не хватить. А до ужина еще времени много. Морозов и впрямь распробовал выпечку и второй пирожок он уже ел, а не пробовал. Впрочем, как и третий.
Далее мы ели молча и с удовольствием. Воевода разлил по чашкам ароматный чай, попутно отметив с едва заметным уважением:
— Лесные травы. Наверняка сбор через Иволгинских лесовиков добыла. А это, скажу я вам, не каждый умеет.
— Хорошая женщина, — бросил я, пряча улыбку.
— Ведьма, — пожал плечами собеседник и тяжело вздохнул.
Через некоторое время Альбина Васильевна заглянула в кабинет. Она была собрана, мне показалось, что глаза ее слегка покраснели. Но тут же я отогнал от себя это подозрение, не желая верить, что она могла плакать. Воевода смешался, словно тоже об этом подумал и неловко встал с кресла.
— Я хотела забрать посуду, — спокойно пояснила свое вторжение женщина. — Вам все понравилось?
Она смотрела только на меня, ожидая ответа. И старательно делала вид, что Морозова в комнате нет.
— Было очень вкусно, — ответил я.
— Мне такие матушка в детстве готовила, — внезапно признался воевода.
Это прозвучало так неожиданно, что Альбина на мгновенье приоткрыла рот. Ее глаза округлились от удивления, когда она повернулась к Владимиру.
— С капустой мама тоже делала с двойным защипом по краю. Чтобы не перепутать с другой начинкой, — продолжил Морозов. — Она хоть и была княгиней, но умела многое. И порой баловала нас с братом настоящей выпечкой. Мы любили те дни, когда она заходила на кухню и повязывала передник.
— Я рада, что получилось вкусно, — смущенно пробормотала Альбина Васильевна.
— Спасибо вам, — Морозов шагнул вперед, будто доказывая самому себе, что бояться нечего.
— Мне было несложно испечь… — начала было женщина, но воевода ее перебил.
— Спасибо, что заботитесь.
— Всегда пожалуйста, — быстро произнесла помощница. Она взяла поднос со стола и направилась к выходу.
Владимир Васильевич обогнал ее и придержал дверь в приемную. Женщина сбилась с шага, потупилась и что-то тихо произнесла. Но слов я не разобрал. Кажется, воевода тоже. Он хотел было переспросить, однако не стал ничего говорить и просто прикрыл створку. Потом откашлялся и прошел к окну, чтобы опять сделать вид, что там происходит нечто важное. Кончики его ушей стали розовыми. Будто мужчина смутился. Именно потому я решил, что говорить о его поступке не стоит. Не хватало еще, чтобы он опять замкнулся в себе.
Мне подумалось, что начало пути к сердцу Морозова вполне могло пролегать через тарелку с пирожками. И в этом было что-то по-женски мудрое и древнее.
— Мне на самом деле стоит пересмотреть свои предрассудки, — произнес мужчина, не оборачиваясь. — Просто это сложно. Я столько лет…
Он замолчал и пожал плечами. Продолжать было необязательно. Я понял, что именно в этот момент произошло важное событие — Морозов решил, что может позволить себе жить по-другому. И быть может это намерение перерастет в нечто большее.
— Следующий посетитель ждет, — раздалось из приемной, и я торопливо вытер салфеткой пальцы. Дела не ждали.
— Пусть проходит, — попросил воевода, проследив, чтобы я принял приличный вид сытого князя.
Часы на стене отсчитывали час за часом. За окнами сначала ярко светило солнце, потом его сменили длинные тени, а ближе к вечеру кабинет окрасился теплым золотистым светом заката. Усталость постепенно давала о себе знать, но я упрямо продолжал принимать людей, понимая, что большинство из них проделало долгий путь именно ради этой встречи.
Лишь когда последний посетитель поблагодарил меня, аккуратно забрал свои документы и вышел за дверь, я впервые за весь день позволил себе откинуться на спинку кресла. Затем с облегчением выдохнул и расслабил узел галстука.
Казалось, прием наконец закончился. Я устало потер переносицу.
— Сколько было людей? — спросил я.
Появившаяся на пороге кабинета Альбина заглянула в блокнот.
— Тридцать восемь человек по записи. Семеро без записи. И трое журналистов.
— Всех приняли?
— Всех. Несколько человек записались уже на следующий прием. Я всех предупредила, что взятки неприемлемы. Но в коридоре все равно оставили всяческие угощения.
— Какие? — удивился я.
— Мед, яйца, колбасы, сыр. Орехи и ягоды. Сушеные травы, — женщина подала плечами, давая понять, что не имеет к этому отношения.
— Распорядитесь, чтобы все отвезли в приют, — попросил я.
— Кроме хмельного, — усмехнулась Альбина. — Это я отправлю жрецам. Они найдут применение этому зелью.
Я удовлетворенно кивнул.
— Решите с этим сами. Раз на этом все, то…
Договорить я не успел. На столе завибрировал телефон.
На экране высветилось имя главы Совета.
Я переглянулся с Морозовым и принял вызов.
— Слушаю.
— Николай Арсентьевич, добрый день, — раздался спокойный голос Осипова. — Не слишком отвлекаю?
— Все в порядке. Закончил прием.
— Отлично. Тогда предлагаю встретиться.
Я насторожился.
— Где?
— В зале Совета, — прозвучало в ответ.
Я невольно переглянулся с Морозовым. Тот услышал последние слова и едва заметно нахмурился.
— Это что-то срочное? — спросил я.
— Скажем так: есть вопрос, который лучше обсудить лично. И желательно до того, как о нем узнает весь город.
После этих слов связь оборвалась.
Я несколько секунд смотрел на погасший экран телефона.
— Не нравится мне эта формулировка, — негромко произнес Морозов.
Я молча убрал телефон в карман.
— Мне тоже.
Поднялся из-за стола, взял со спинки кресла пиджак и направился к двери.
— Похоже, рабочий день продолжается. Покой нам будет только сниться.

----------

Глава 20 Все чудесатее

Глава 20 Все чудесатее
Почти все посетители уже разошлись, но у стены приемной, возле окон по-прежнему стояли несколько человек, которые о чем-то переговаривались. Но стоило мне выйти из кабинета, как они сразу оживились. Направились в мою сторону, наперебой загомонив:
— Николай Арсентьевич!
— Всего пару вопросов!
— Как вы прокомментируете сегодняшнее совещание?
— Это правда, что в Северск прибыл представитель Императорской канцелярии?
Морозов молча сделал шаг вперед, словно невзначай оказавшись между мной и репортерами.
— Сегодня был приемный день, — спокойно произнес воевода. — Все официальные комментарии будут позже.
— Но всего один вопрос… — начал было один из репортеров.
— Один уже был, — улыбнулся я. — Сегодня лимит исчерпан. Доброго вечера, мастера.
Я кивнул Альбине Васильевне, которая неодобрительно взирала на репортеров, и вышел в коридор. За спиной еще некоторое время слышались шепотки, но никто не рискнул идти следом. Быть может жело было в моем хмуром сопровождающем. Или у работников прессы появилась совесть
Мы спустились на первый этаж. Стоило Морозову открыть тяжелые дубовые двери управы, как до нас донесся привычный городской шум.
Вечерний Северск жил своей жизнью. По мостовой неторопливо катили автомобили, возле соседнего здания спорили два купца, а уличный торговец торопливо собирал с прилавка оставшийся товар. Он косился на темнеющее небо с тревогой. Ближе к горизонту собирались тяжелые дождевые облака.
Я вдохнул свежий воздух и спустился по ступеням к припаркованному авто. Уже у машины остановился, оглянулся на здание управы, где еще совсем недавно принимал жителей. В кабинете осталось незатворенным окно. Но стоило мне это отметить, как створка медленно звкрылась, а штора сдвинулась, скрывая помещение.
— Ведьма, — хмыкнул я, решив, что это работа Альбины Васильевны.
Затем открыл дверь и сел на переднее сиденье. Воевода занял место за рулем и завел двигатель. Повернулся ко мне и я попросил:
— К зданию Совета.
Морозов кивнул и автомобиль плавно тронулся с места, оставляя за спиной освещенное крыльцо управы и небольшую группу репортеров, которые наконец вышли наружу.
Некоторое время мы ехали молча. Я откинулся на спинку сиденья, и смотрел в окно. За стеклом медленно проплывали вечерние улицы Северска. Зажигались фонари, прохожие торопились домой, а над крышами домов медленно сгущались сумерки.
— О чем задумались, мастер-князь? — нарушил тишину Морозов.
Я потер переносицу, отгоняя нарастающую головную боль.
— Зачем Осипову потребовалось встретиться? — обратился я вслух к самому себе. — Не жду от него ничего хорошего.
Морозов некоторое время молчал, внимательно следя за дорогой. Затем флегматично пожал плечами.
— Вариантов не так уж много, — протянул он негромко.
Я перевел взгляд на воеводу.
— Например?
— Если бы на повестке дня стоял какой-то важный вопрос, он созвал бы заседание, о котором вас, согласно регламенту, обязаны были оповестить. А раз зовет вечером, без поотокола, да еще в зал Совета… значит, хочет, чтобы разговор прошел с глазу на глаз.
Я задумчиво кивнул. Потому что в словах Владимира Васильевича была логика. Авто же свернуло на широкую улицу, ведущую к центральной площади. Вечерний город не засыпал. Светились витрины магазинов, из открытых дверей лавок доносились музыка и смех, возле старого театра останавливались машины. Несколько дам в вычурных платьях и шляпках обмахивались веереами. Вероятно, они были актрисами, которые зазывали гуляющих на представление. Воевода чуть сбавил скорость перед перекрестком:
— И если Осипов вызывает вас одним из первых, значит, а может и единственным, то считает, что без вашего участия вопрос решить не получится.
Я нахмурился. Потому что эта идея мне не нравилась. Последние недели показали, что если Совет вдруг начинал нуждаться в моей помощи, ничего хорошего ждать не приходилось.
Я невесело усмехнулся.
— Знаете, Владимир Васильевич, иногда мне кажется, что спокойная жизнь в Северске существует исключительно для других людей.
— Тяжела доля князя, — философски ответил Морозов. — Впрочем, и до вашего появления здесь тоже спокойно не было. Просто теперь проблемы решаются быстрее.
Я покачал головой.
— Очень сомнительное утешение.
Морозов усмехнулся, но промолчал. Автомобиль свернул на площадь Совета. Морозов плавно остановил машину у широкого гранитного крыльца. Заглушил двигатель и повернулся ко мне:
— Прибыли, мастер-князь.
Я кивнул. Взглянул на массивное здание. В сумерках оно казалось особенно мрачным. Неожиданно в голове мелькнула мысль, что сегодняшний разговор можеь оказаться куда важнее, чем обычная рабочая встреча.
— Сопроводить вас? — уточнил воевода.
Мне хотелось согласиться. Потому как поддержка Морозова стала для меня надежной опорой. Я так привык к его надежному плечу рядом, котрое заменяло отечечкое. Его советы, молчаливое согласие и редкие улыбки стали маяком. Но тут же я смутился этой слабости и нехотя покачал головой. Затем коснулся ладонью ручки двери и ответил:
— Незачем. Думаю, Осипов вызвал меня не для того, чтобы напасть на меня в здании Совета. Но если он это сделает, то я смогу за себя постоять, уверяю.
Открыл дверь и выбрался из салона. Зябко поежился: вечерний воздух оказался заметно прохладнее. Над площадью уже зажглись фонари, отбрасывая полосы света на гранитную мостовую. Я поднял воротник пилжака, поднялся по ступеням крыльца и потянул на себя тяжелую створку.
Дверь открылась почти бесшумно.
Холл был пуст, лишь за стойкой дежурного сидел молодой чиновник, который сидел, склонив голову над свежей газетой. Я подошел к стойке, постучал по деревянной поверхности костяшками пальцев. И заслышав этот звук, парень вздрогнул и поднял голову:
— Добрый вечер, — с улыбкой поприветствовал его я.
Парень резко вскочил со стула:
— Добрый, мастер-князь, — торопливо затараторил он. — Мастер Осипов уже ожидает вас. Просил проводить сразу, как только вы прибудете.
— Благодарю.
Распорядитель вышел из-за стойки и неторопливо направился к широкой лестнице. Шаги гулко отдавались под высокими сводами.
Сопровождающий остановился перед высокими двустворчатыми дверями и толкнул створки:
— Николай Арсентьевич прибыл, — сообщил он.
Из-за его плеча, я видел полутемный зал Совета, освещаемый только приглушенным светом редких ламп. Горели только настенные светильники и несколько ламп над центральной частью длинного овального стола. Остальная часть помещения тонула в мягком полумраке.
Во главе стола сидел Осипов. Перед ним лежала тонкая кожаная папка, рядом стояли две чашки и заварочный чайник, от которого шел пар.
Услышав мои шаги, председатель Совета поднялся.
— Добрый вечер, Николай Арсентьевич, — с вежливой улыбкой начал он. — Благодарю, что приехали так быстро.
— Добрый, — ответил я и вошел в зал.
Осипов внимательно посмотрел мне в глаза, словно пытаясь понять мое настроение. Слегка усмехнулся:
— После вашего звонка у меня возникло ощущение, что откладывать встречу не стоит, — ответил я и председатель коротко кивнул.
— Верное ощущение, — ответил он и жестом указал на кресло напротив.
— Присаживайтесь.
Я опустился на сиденье и с интересом взглянул на председателя, в ожидании начала разговора.
Осипов неторопливо разлил отвар по чашкам, придвинул одну мне:
— Прошу, мастер-князь, — с улыбкой произнес он.
— Регент, — поправил его я.
Осипов молчал. Некоторое время смотрел в окно, за которым уже окончательно стемнело.
— Думаю, это уже решенный вопрос, Николай Арсентьевич, — наконец произнес он, — должен признаться… в последнее время я много размышлял о княжестве. И сказать по правде, лучше кандидатуры на должность князя, чем ваша, мне сложно придумать.
Осипов повернулся ко мне сделал небольшой глоток отвара и продолжил:
— Благодаря вам, Северское княжество движется в совершенно правильном направлении.
От этих слов я едва не приоткрыл рот от удивления. Потому что такого начала разговора я точно не ожидал.
— Признаться, рад это слышать, — осторожно ответил я. — Хотя… несколько неожиданно.
Осипов склонил голову:
— Почему же? — уточнил он.
— Потому что еще совсем недавно многие мои решения вызывали у Совета весьма неоднозначную реакцию. А вы, если уж честно, были против любых моих начинаний.
Осипов понимающе кивнул.
— Думаю… пришло время кое-что признать.
Он сел в кресло, положил ладони на стол и продолжил:
— Поначалу мне казалось, что вы действуете слишком резко, и даже опрометчиво. Вы шли поперек воли Совета, отстаивая свои… скажем так, сомнительные предложения, и это вызывало у меня здравый пессимизм. Но теперь, когда я вижу первые результаты. И вынужден признать свою ошибку.
Я внимательно смотрел на председателя, стараясь понять, к чему он ведет.
Осипов говорил искренне. Во всяком случае, внешне выглядело это именно так. Но слишком уж неожиданно и быстро мастер-председатель изменил свою позицию. Словно угадав мои мысли, председатель Совета едва заметно улыбнулся.
— Не ищите подвоха, Николай Арсентьевич. Его нет.
Он развел руки и продолжил:
— Лишь теперь я понял ваш высокий замысел.
— И что это за замысел? — уточнил я.
— Вы не решаете отдельные проблемы. Вы меняете сам подход к развитию княжества. И должен сказать, это вызывает уважение.
Я невольно усмехнулся.
— Благодарю за столь высокую оценку.
— Бросьте, мастер-князь, — отмахнулся Осипов. — Она вполне заслуженная. Признаться, это даже странно. Вы молоды, а молодость — мать ошибок. Но вы действуете наверняка. Именно поэтому я хотел сказать вам лично… Совет готов поддерживать новые инициативы. Разумеется, если они будут столь же продуманными. Они же у вас есть?
Мастер-председатель с интересом взглянул на меня.
— Насколько понимаю, развитие Северска для вас только начинается.
Я сделал небольшой глоток отвара, выигрывая несколько секунд.
— Идей хватает, — ответил наконец. — Но пока это скорее наработки. До полноценных проектов им еще далеко.
Осипов понимающе кивнул.
— Тем интереснее было бы с ними ознакомиться.
Он произнес это спокойно, но я отметил, как внимательно Осипов наблюдал за моей реакцией.
— Возможно, некоторые предложения удастся усилить еще на стадии обсуждения, — продолжил он. — В Совете хватает людей с большим административным опытом. Да и я сам, признаться, с удовольствием подключился бы к их разработке.
Я улыбнулся.
— Непременно познакомлю вас со всеми материалами, как только они приобретут законченный вид. Пока это скорее отдельные мысли, чем полноценная программа развития.
Осипов несколько секунд молча смотрел на меня, словно оценивая ответ.
Потом кивнул.
— Разумный подход, — произнес он, взял чашку и неторопливо сделал глоток. Поставил чашку на блюдце и продолжил:
— Но все же советовал бы вам не затягивать. Сейчас, как мне кажется, у вас сложился очень удачный момент. Люди видят перемены, да и Совет тоже начинает смотреть на многие вопросы иначе. Было бы правильно использовать это для выгоды княжеству. Чем раньше ваши инициативы начнут выноситься на голосование, тем быстрее княжество получит необходимые инструменты для развития.
Я медленно кивнул.
— Спасибо за совет. Обязательно это учту.
— Надеюсь, — с легкой улыбкой произнес Осипов. — Потому что, признаться, после последних месяцев мне стало по-настоящему интересно, чем еще вы способны удивить Совет. И чем скорее, тем лучше. Разумеется, в разумных пределах. Никто не требует от вас сырого проекта.
— Главное, чтобы на все это хватило финансирования, — заметил я и сделал глоток отвара. — Помнится, именно это мешало княжеству.
— Деньги можно найти, — заговорщицки ответил Осипов. — Было бы желание.
Я мотнул головой. Потому что происходящее в зале совета, напоминавшее мне фарс, теперь стало походить на морок.
— После того, что вы уже вынесли на голосование, мне хотелось бы увидеть общую картину, — продолжил Осипов. — В разрозненном виде многое кажется слишком смелым. Но когда смотришь на итог, то начинает проявляться некая система.
Я покрутил чашку в пальцах, давая снбе время на ответ.
— Как только доведу наработки до ума, — осторожно произнес я, — обязательно представлю их Совету.
— Прекрасно, — довольно кивнул мастер-председатель. — С нетерпением буду ждать.
Я допил отвар, поставил чашку на блюдце, в последний момент не переворачиаая ее. Затем поднялся на ноги.
— Благодарю за разговор, мастер Осипов.
Председатель тоже встал.
— Спасибо, что нашли время. Доброй ночи, Николай Арсентьевич.
— Доброй.
Я коротко кивнул и вышел из зала Совета. В коридоре было всё так же тихо. Молодой распорядитель, который ждал меня у дверей, проводил меня до выхода.
— До свидания, Николай Арсентьевич, — попрощался он, я же в ответ только растерянно кивнул и толкнул створку. Вышел на крыльцо. За время разговора короткий вечер окончательно перешёл в ночь.
— Ну и дела, — пробормотал я и зашагал по ступенькам к машине.
Подошел к авто, открыл дверь и сел в салон. Морозов сидел за рулем. Рядом с воеводой, на подлокотнике, стоял стаканчик с отваром, который Владимир Васильевич скорее всего купил в булочной на углу. В салоне пахло лесными травами. Воевода повернулся ко мне, и удивленно поднял бровь. Видимо, выглядел я и правда очень уж растерянным
— Как прошел разговор? — живо уточнил воевода и поднес стаканчик к губам.
Я устало потер переносицу.
— Если честно, то очень непонятно.
Воевода усмехнулся:
— Судя по вашему лицу, Осипов сулил вам золотые горы.
— Хуже, — ответил я. — Осипов хвалил меня, говорил, что со мной во главе княжество движется верным курсом. А еще предложил как можно скорее внести новый пакет изменений на голосование.
Морозов поперхнулся отваром, и исходящая паром жидкость разлилась на его колени.
— Да чтоб тебя, — прошипел воевода и выбросил стаканчик через окно, ловко попав в урну. Щелкнул пальцами, и жидкость моментально испарилась с ткани.
— Не обожглись? — участливо поинтересовался я.
— Нет. А вот отвар, признаться, жаль. Уж очень он здесь вкусный, — ответил воевода. — Так что там вы говорили?
Я вкратце пересказал разговор в зале совета. И по мере того, как я рассказывал, глаза Морозова делались больше:
— Осипов? — растерянно уточнил он, когда я замолчал, и я кивнул:
— Он самый.
— Мастер-распорядитель? — повторил Морозов. — Мы же говорим про одного и того же человека, верно?
— Если в Совете нет второго мастера-распорядителя по фамилии Осипов, то да, мы говорим про одного и того же человека, — подтвердил я.
Несколько секунд Морозов молчал. А затем покачал головой:
— Воистину неисповедимы пути Высшего, — пробормотал он. — И что вы ему ответили?
— Что покажу наработки, когда они станут похожи на полноценный проект, — честно ответил я. — Все одно все карты раскроются на голосовании. И кстати да. Сегодня, Осипов назвал меня князем.
Воевода покачал головой и завел двигатель:
— Нужно будет проверить завтра, не перевертыш ли занял место нашего мастера-распорядителя, — пробормотал он.
— А такое может быть? — с интересом уточнил я.
— Маловероятно, иначе бы Молчанов уже знал об этом, — ответил воевода. — Но и полностью исключать эту возможность я не могу. Единственное, что приходит мне на ум, это то, что Осипов оказался в меньшинстве, и теперь очень хочет примириться с вами. Вот и хвалит.
Я откинулся на спинку сиденья и посмотрел на темные окна здания Совета.
— Я думаю, что вы правы. Ну, или в Совет заглядывала Инга, которая решила воздействовать на мастера-распорядителя.
— Вряд ли, — покачал головой воевода. — Старшему народу запрещено напрямую вмешиваться в дела людей. Таков уж покон.
Он взглянул на меня и уточнил:
— Куда дальше, Николай Арсентьевич?
— Домой, Владимир Васильевич, — устало ответил я. — Хватит на сегодня.
— Как скажете, мастер-князь.
Машина выехала с площади, и здание Совета медленно осталось позади.

----------

Глава 21 Засада

Глава 21 Засада
Дорога домой показалась неожиданно долгой. Может быть, всему виной была накопившаяся за день усталость. Слишком многое произошло. Мысли путались и никак не желали складываться в стройную картину.
Колёса мерно шуршали по дороге. За окном неторопливо проплывали деревья, редкие дома и знакомые улицы Северска. Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Хотелось просто немного помолчать. Ни о чём не думать. Хотя бы несколько минут. Сам того не заметив, я задремал.
— Вы тоже не считаете ведьм жуткими?
Голос Морозова выдернул меня из полудрёмы. Я медленно открыл глаза и повернул голову к воеводе.
Тот сидел, задумчиво глядя вперёд, и, похоже, всё это время продолжал мысленно возвращаться к разговору с Победом. Я невольно улыбнулся.
— Скажи мне кто-то год назад, что они существуют…
Я на мгновение задумался. Потом тихо усмехнулся и продолжил:
— То я решил бы, что это шутка. И при этом не самая удачная.
Воевода покосился на меня.
— Но теперь же всё по-другому.
Он заметно насупился. Было видно, что слова Губова не выходят у него из головы.
Слишком уж неожиданными они оказались для человека, который привык видеть в ведьмах исключительно опасность.
— У вас с ними что-то очень личное, — заметил я, внимательно посмотрев на воеводу. — Может, поговорим об этом?
Владимир Васильевич коротко хмыкнул. На губах его появилась привычная усмешка.
— Решили заделаться душеправом?
Голос звучал весело, словно он пытался обратить всё в шутку. Однако я не разделял его настроения. Спокойно посмотрел на воеводу и молча скрестил руки на груди. Улыбка на лице Морозова начала понемногу гаснуть.
— Давайте начистоту. Ваша неприязнь к ведьмам — сугубо личное…
— Согласен, — неожиданно быстро кивнул собеседник.
Он ответил прежде, чем я успел закончить мысль.
— Но оно остаётся вашим до тех пор, пока не начинает влиять на общие дела, — спокойно продолжил я.
Воевода заметно подобрался. Через зеркало бросил на меня недовольный взгляд. Такой, какой обычно появлялся у него перед длинным спором. Я продолжил тем же ровным тоном:
— Альбина Васильевна работает с нами. Она полезная. И совершенно точно не причиняет никакого вреда.
Морозов недовольно фыркнул и отвернулся к дороге. Несколько секунд молчал. И только потом негромко произнёс:
— Пока так и есть.
— У вас негативный опыт, правильно? — мягко уточнил я.
Воевода не ответил сразу. Некоторое время он молча смотрел на дорогу, крепко удерживая руль. За лобовым стеклом неторопливо тянулся лес, а в салоне стояла такая тишина, что было слышно лишь ровное урчание двигателя. Наконец Морозов тяжело вздохнул.
— Просто опыт, — голос его стал заметно глуше. — И поверьте, я повидал ведьм, которые на первый взгляд казались совершенно безобидными.
Он ненадолго замолчал. Будто перед глазами одна за другой всплывали давно забытые лица.
— Вежливые. Улыбчивые. Такие, которым начинаешь доверять.
Воевода крепче сжал руль. Костяшки пальцев заметно побелели.
— А потом оказывается, что они только и ждут, пока ты решишь, что можно не опасаться.
— Вчера Побед рассказал о своём опыте, — возразил я.
Морозов упрямо покачал головой.
— Есть вероятность, что ему просто повезло.
Он произнёс это спокойно, словно пытаясь убедить самого себя в собственной правоте.
— Быть может, его семейная жизнь — просто счастливое исключение.
Последние слова он сказал почти нехотя. Будто понимал, что сказанное звучит не слишком убедительно, но другого объяснения пока принять не мог. Я внимательно посмотрел на Владимира Васильевича.
Потом тихо спросил:
— Что с вами произошло?
Честно говоря, я почти не рассчитывал услышать ответ. Воевода не выглядел человеком, который охотно вспоминает своё прошлое.
Морозов тяжело вздохнул и ненадолго замолчал. По его лицу было видно, что разговор всё-таки дойдёт до той части воспоминаний, к которой он не хотел возвращаться. Я не стал его торопить. Лишь тихо выдохнул, отвернулся к окну и принялся смотреть на мелькающие за стеклом стволы деревьев.
Лес неторопливо плыл нам навстречу. Свет фар выхватывал из темноты то старые сосны с почерневшей корой, то густые еловые лапы, то низкие кусты, тяжёлые от вечерней сырости. Дорога была совершенно пустой. Ни встречных машин, ни одиноких путников, ни случайного огонька среди деревьев.
Отчего-то я начал всматриваться в темноту между деревьями. Словно ждал, увидеть что-то между стволами.
Неожиданно машина начала плавно сбрасывать скорость. Взгляд Морозова был прикован к дороге впереди, а пальцы заметно крепче сжали руль. Из темноты постепенно выступило что-то большое, перегородившее проезд. Лишь спустя несколько секунд я понял, что это дерево.
Огромная сосна лежала поперек дороги, полностью перекрывая её от обочины до обочины. При этом выглядела она так, словно рухнула всего несколько минут назад. Хвоя еще не успела потускнеть и оставалась ярко-зеленой, на месте излома древесина светлела почти белым цветом, а вокруг ствола были разбросаны свежие ветви с еще влажными иглами.
Почему-то сразу возникло странное ощущение.
Дерево лежало слишком ровно. Слишком удачно. Будто кто-то очень аккуратно уложил его поперек дороги именно здесь, выбрав место, где объехать преграду было невозможно ни справа, ни слева.
Морозов медленно нажал на тормоз. Автомобиль плавно остановился в нескольких шагах от поваленной сосны. Воцарилась тишина.
Я машинально перевел взгляд сначала на одну сторону дороги, потом на другую. Свет фар упирался в ветви, дальше которых начиналась непроглядная темнота. Лес оставался неподвижным, и вокруг по-прежнему не было ни единой живой души. Именно эта пустота почему-то тревожила сильнее самого дерева. Слишком всё выглядело так, будто нас здесь уже давно ждали.
— Оставайтесь в салоне, — по-деловому, четко потребовал Морозов.
Он уже потянулся к дверной ручке, всем своим видом давая понять, что спорить не собирается.
— Но…
— Это не просьба.
На этот раз в его голосе отчетливо прозвучали металлические нотки, которые появлялись всякий раз, когда воевода принимал решение и больше не собирался его обсуждать.
— Если это засада, то цель — вы.
Я молча посмотрел на него несколько секунд, после чего быстро стянул с плеч пиджак и бросил его на сиденье.
— А вы, выходит, расходный материал. И мне это совершенно не нравится.
Воевода недовольно сжал челюсти.
— Князь, ваша безопасность в приоритете, — зло отчеканил он.
— Если это действительно засада, то сначала разберутся с вами, — спокойно возразил я. — А потом уже со мной. Так какой смысл сидеть здесь и ждать своей очереди?
— Николай Арсентьевич…
Он явно собирался повысить голос, но я не дал ему договорить, вскинув ладонь. Продолжая смотреть в темноту за лобовым стеклом, я медленно покачал головой.
За пределами света фар ничего невозможно было разглядеть. Огромная сосна по-прежнему лежала поперек дороги, а лес вокруг оставался пугающе неподвижным. Не было слышно ни шагов, ни треска веток, ни малейшего движения. Именно эта неестественная тишина тревожила сильнее всего. Казалось, что кто-то притаился совсем рядом и терпеливо ждет, когда мы сами выйдем ему навстречу.
— Нас смогут победить поодиночке, — негромко произнес я, не сводя взгляда с темной стены леса. — Никто не ждет от нас командной игры.
Воевода молчал. Я чувствовал, что он слушает меня, хотя по-прежнему был готов выйти наружу один.
— Это не игра, — хрипло ответил Морозов.
Я повернулся к нему и положил ладонь ему на плечо.
— Поверьте, это именно она. Вы владеете огнем. Я управляю воздухом. По отдельности наши силы опасны. Но вместе они могут стать гораздо сильнее. Мы можем использовать две стихии в связке.
Воевода некоторое время смотрел мне прямо в глаза. Потом медленно покачал головой.
— Мы не тренировались это делать.
В его голосе еще звучало упрямство. Но прежней уверенности уже не было. Именно этого мгновения я и ждал. Я понял, что он начал сомневаться, а значит, еще оставался шанс убедить его не бросаться одному в неизвестность.
— Вы допускаете мысль, что дерево упало случайно? — тихо спросил я, медленно закатывая рукава рубашки.
Ткань негромко зашуршала в напряженной тишине. Этот привычный жест почему-то помогал собраться с мыслями. Сердце по-прежнему колотилось быстрее обычного, но руки оставались спокойными.
Владимир Васильевич ответил не сразу. Он продолжал внимательно смотреть сквозь лобовое стекло, словно пытался разглядеть то, что скрывала темнота за пределами света фар.
— В этом лесу деревья не падают без причин, — наконец покачал головой воевода. — Хотя… именно здесь проходит граница между владениями Митрича и Иволгина.
Он ненадолго задумался и снова перевел взгляд на лежащую впереди сосну.
— Потому совсем исключать случайность я бы не стал. Но…
Он не договорил. И не нужно было. Я и сам видел, насколько странно всё выглядело. Ствол лежал слишком удачно, полностью перегородив дорогу. Будто кто-то заранее выбрал именно это место и очень аккуратно уложил дерево поперек проезда. Даже свежий излом казался каким-то неправильным. Древесина еще светлела, хвоя не успела потускнеть, а вокруг лежали только что обломившиеся ветви. Слишком свежие.
Я медленно выдохнул, стараясь унять бешено колотящееся сердце.
— Не думаю, что это случайность.
Воевода искоса посмотрел на меня. Потом неожиданно усмехнулся уголками губ.
— Связка стихий…
Он произнес эти слова с заметным недоверием.
— Как бы вам волосы не подпалить, Николай Арсеньевич. Будете потом лысым ходить. Все вороны над вами смеяться будут.
Я невольно улыбнулся. Даже сейчас Морозов умудрялся находить место для своих шуток.
— Лучше лысый, но живой.
— Держитесь поближе ко мне, — приказал воевода. — Я смогу контролировать жар рядом с вами. И постарайтесь сами не сгореть.
— Никифор нам такого не простит, — усмехнулся я.
Затем взялся за ручку двери, на мгновение задержал ладонь и, глубоко вдохнув, толкнул ее от себя. В салон сразу ворвался холодный северский воздух.
Он пах сырой землей, свежей древесиной и лесом, который сейчас казался непривычно тихим. Тишина больше не успокаивала. Теперь она давила, словно вся чаща вокруг затаилась, терпеливо ожидая, когда мы сами сделаем первый шаг навстречу неизвестности.
Снаружи оказалось свежо. Может быть, дело было вовсе не в погоде. Просто я выскочил из машины в одной рубашке, оставив пиджак на сиденье, и теперь прохлада ощущалась особенно отчетливо. Где-то над верхушками сосен лениво покачивались ветви, но до земли ветер почти не доходил.
Морозов выбрался следом. Не торопясь снял куртку, бросил ее на капот автомобиля и медленно огляделся. Он не крутил головой по сторонам, не пытался всматриваться в каждый куст. Воевода просто стоял, внимательно прислушиваясь к лесу, словно рассчитывал услышать то, что было недоступно обычному человеку.
Потом он нарочито громко заговорил, растягивая слова так, чтобы они разнеслись между деревьями далеко за пределы дороги:
— Что ж, княже… Надобно нам как-то с этим деревом разобраться. Я уже отправил сообщение дружине. И они прибудут с минуту на минуту.
Я сразу понял, для кого предназначались эти слова. Не для меня. Для того, кто, возможно, сейчас наблюдал за нами из темноты. Если это действительно была засада, то ее устроители должны были услышать, что совсем скоро здесь станет многолюдно.
Я бросил короткий взгляд на воеводу и поддержал игру.
— Может, мы и сами сможем разобраться с этой оказией, — пожал я плечами, нарочно произнеся это достаточно громко.
Морозов усмехнулся. Улыбка появилась лишь на губах. Глаза же оставались холодными, цепкими и настороженными. Они продолжали внимательно скользить по темной стене леса, не задерживаясь ни на одном месте дольше пары мгновений.
— Сдюжим, конечно, — согласился воевода. — Не впервой.
Он сделал шаг вперед, будто собирался просто убрать с дороги поваленное дерево. А затем едва заметно кивнул мне. Со стороны жест выглядел совершенно случайным. Но я сразу понял его смысл.
В ту же секунду вокруг моих ладоней медленно закружился холодный воздух. Сначала между пальцами пробежал прохладный сквозняк. Воздух послушно собирался вокруг кистей, ожидая моего приказа, а я старался дышать ровно, чтобы не выдать собственного волнения, и того, что мы уже готовы встретить любого, кто решит выйти из темноты.
С каждым медленным вдохом я ощущал, как стихия откликается на мой зов. Холодные потоки воздуха неторопливо кружили вокруг ладоней, послушно собирались в тугой вихрь, словно и сами понимали, что вот-вот наступит момент, когда им придется сорваться с места.
Именно тогда по спине пробежал неприятный холод.Он не имел ничего общего с вечерней прохладой. Это было совсем другое ощущение, знакомое каждому, кому хоть однажды доводилось чувствовать на себе чужой взгляд.
Разум еще пытался убедить меня, что вокруг никого нет, но подсознание говорило об обратной. Волосы на затылке приподнялись, дыхание само собой сделалось тише, а внутри возникла тяжелая уверенность, что из темноты за нами внимательно наблюдают.
Высокие сосны стояли совершенно неподвижно. Ни одна ветка не качнулась, ни один куст не шелохнулся, словно сама чаща затаила дыхание. Темнота между деревьями казалась необычайно густой, почти живой.
В какой-то миг мне почудилось, будто за широким стволом что-то бесшумно сместилось в сторону, но стоило присмотреться внимательнее, как перед глазами снова оставались лишь деревья, кустарник и плотная тьма.
— Мы не одни… — едва слышно произнес я.
Воевода ничего не ответил. Да и не нужно было. По тому, как он изменился в лице, я понял, что Владимир Васильевич чувствует то же самое.
Морозов неторопливо шагнул вперед, выпрямился во весь рост и медленно поднял правую руку. Несколько долгих мгновений ничего не происходило, а затем над раскрытой ладонью вспыхнула крохотная искра. Она была совсем маленькой, не больше светлячка, но почти сразу начала расти, наливаясь силой и превращаясь в плотный огненный шар. Пламя горело удивительно ровно. Оно не осыпалось искрами, не выпускало клубов дыма, а спокойно вращалось над рукой воеводы, становясь всё ярче с каждой секундой. Рыжеватый свет лег на дорогу, скользнул по мокрой коре сосен, осветил поваленное дерево и заставил тени торопливо отползти в глубину леса.
В следующий миг Морозов резко вскинул руку вверх.
Огненный шар взмыл над нами, а я почти одновременно направил вперед обе ладони. Воздух, который всё это время кружил вокруг меня, словно только этого и ждал. Холодные потоки сорвались с места, устремились вслед за пламенем и мягко подхватили его. Я отчетливо почувствовал, что стихии не борются друг с другом. Воздух не пытался задушить огонь, а огонь не стремился выжечь ветер. Напротив, они будто сразу узнали друг друга и начали двигаться вместе. Потоки воздуха бережно поднимали пламя всё выше, закручивали его, удерживали, не позволяя рассыпаться, а огонь отвечал им всё более ярким и мощным свечением.
Над дорогой стремительно расцвел огромный огненный вихрь. Он с гулом вращался высоко над нашими головами, напоминая живое существо. Внутри бушевало густое золотисто-алое пламя.
Темнота отступила далеко за пределы дороги. Свет залил сосновые стволы, густые кусты, влажную траву, старую хвою и разбросанные по земле ветви. Теперь можно было разглядеть каждый камень, каждую кочку, каждый изгиб тропинок, вьющихся между деревьями.
И именно в этот момент я заметил движение где-то на самой границе света словно мелькнула темная фигура. Она бесшумно отступила назад, прячась за стволами, едва огненный вихрь коснулся леса своим сиянием.
Мы действительно были здесь не одни. Кто бы ни наблюдал за нами всё это время, он явно не ожидал увидеть над дорогой переплетение двух стихий. Теперь неизвестный понял, что перед ним не растерявшиеся путники, случайно оказавшиеся на лесной дороге, а противники, готовые дать отпор.
— А вы на самом деле сообщили дружине о том, что мы в беде? — уточнил я у воеводы.
— Телефон здесь не берет, — усмехнулся Морозов. — Но это сообщение… — он запрокинул голову к огню в небе, — его заметят все. И скоро тут будет не протолкнуться.

----------

Глава 22 Атака

Глава 22 Атака
— Выходите, — громко потребовал я. — Хватит прятаться.
Мой голос прозвучал неожиданно спокойно и разнесся далеко между деревьями. Ответом стала вязкая тишина.
Огненный вихрь продолжал медленно вращаться над дорогой, озаряя лес золотистым светом. Отблески скользили по влажным стволам сосен, цеплялись за густые еловые лапы, проникали всё дальше в чащу, но казалось, что сама темнота не желает отступать окончательно. Она лишь откатывалась немного назад, терпеливо пережидая, пока свет погаснет.
Я продолжал вглядываться в чащу, ощущая, как под кожей неприятно покалывает. Чужое присутствие никуда не исчезло. Наоборот, теперь оно сделалось еще отчетливее.
— Можете выходить не по одному, — неожиданно щедро предложил он, не отрывая взгляда от леса.
Воевода слегка приподнял ладонь, и огненный вихрь над нашими головами загудел громче. он рычал словно огромный голодный хищник. Пламя стало ярче, ветер закрутился быстрее, а над дорогой поплыли волны сухого жара.
— Тут плюшек на всех хватит, — продолжил Владимир Васильевич уже громче. — Каждому достанется серпом по…
Договорить он не успел. Из глубины леса вдруг донесся отчетливый треск сухих веток. Так ломаются сучья под уверенными шагами того, кто не скрывается и не пытается идти тихо.
Мы с Морозовым одновременно повернули головы. Я сильнее сжал пальцы, удерживая потоки воздуха.
Ветки густого орешника раздвинулись сами собой. Из темноты медленно вышел тот, кого мы оба увидеть здесь никак не ожидали.
Я даже не сразу понял, что именно меня поразило сильнее — сам неожиданный гость или выражение лица Морозова.
Воевода, которого я успел узнать как человека, способного сохранять хладнокровие почти при любых обстоятельствах, вдруг застыл, не сводя глаз с вышедшей из леса фигуры.
Даже огонь над его ладонью дрогнул. Владимир Васильевич медленно моргнул, будто проверяя, не ошиблось ли зрение.
А потом негромко, с совершенно искренним изумлением, произнес:
— О как.
Из темноты на нас вышел огромный лось.
Лишь в первое мгновение его можно было принять за обычного зверя. Стоило огненному вихрю осветить чащу чуть дальше, как становилось ясно — перед нами было нечто совсем иное. Его тело состояло не из плоти. Между переплетенными ветвями темнели комья сырой земли, из которых торчали корни, влажный мох и прошлогодняя листва. Вместо густой шерсти по бокам свисали длинные травы, а каждый шаг сопровождался осыпающейся хвоей и мелкими комьями чернозема. Казалось, сам лес поднялся на ноги и теперь несся прямо на нас.
Чудовище низко пригнуло голову. Огромные рога, сложенные из темных камней, обросших лишайником и мхом, были направлены прямо в нашу сторону. Они выглядели тяжелыми, неровными, словно их веками собирали по всему лесу. Из-под каждого удара широких копыт земля глухо вздрагивала, а дорога заметно дрожала. Расстояние между нами сокращалось с пугающей быстротой.
— Жги, княже! — коротко приказал Морозов.
Я не стал задавать вопросов.
Стоило воеводе отдать команду, как я резко выбросил вперед обе руки, направляя собранный вокруг нас поток воздуха навстречу несущемуся созданию.
В тот же миг огненный вихрь послушно откликнулся. Будто только и ждал моего приказа.
Пламя сорвалось с места и стремительно ринулось в сторону противника.
Сияющий поток ловко скользил между стволами, огибал кустарник. Он напомнил домашнего кота, который заприметил мышь и на мягких лапах рванул к ней.
Огонь вцепился в деревянное тело зверя с жадностью. За одно мгновение сухие сучья вспыхнули.
Я почему-то был уверен, что создание сейчас вспыхнет, превращаясь в груду пепла. И сделает это молча. Но вместо этого лес содрогнулся от чудовищного рева, которого мне не доводилось слышать никогда.
Он был одновременно походил на скрип деревьев во время дикой бури, гром, звериный вой и протяжный человеческий вопль. И в этом звуке было столько боли, что кровь стыла в жилах.
Эхо многократно ударило по ушам.
И вдруг я понял, что на самом деле звук шел отовсюду: справа, слева, где-то впереди, за нашими спинами.
Казалось, сгорающее чучело внезапно обрело десятки глоток, и каждая из них вопила своим голосом. Я машинально оглянулся. И в тот же миг между деревьями начали появляться силуэты.
Темные фигуры одна за другой выходили из чащи, словно огонь сорвал с них какое-то укрытие. Кто-то хватался за голову, кто-то падал на колени прямо в мокрую траву, кто-то катался по земле, продолжая кричать так, будто горел вместе с этим странным лосем.
Лес больше не был пуст. Он оказался полон тех, кто всё это время молча наблюдал за нами из темноты.
— Кукловоды, — коротко пояснил Морозов, не сводя взгляда с пылающего чудовища. — Продолжаем, княже. Вечеринка в самом разгаре.
Я не сразу понял, что именно он имел в виду. Ответ пришел сам собой.
Горящий лось вдруг споткнулся, тяжело качнулся всем своим огромным телом и буквально развалился на части. Мне показалось, что сейчас на дорогу рухнет груда обугленных ветвей и комьев земли, но вместо этого каждая из них неожиданно пришла в движение.
Один кусок покатился по земле и прямо на глазах начал вытягиваться, обрастая длинными лапами и мощной грудью.
Второй подпрыгнул, рассыпался грудой веток, а уже через мгновение превратился в приземистого медведя. «Медведика», — мысленно поправил я сам себя.
Третий, состоявший из переплетенных корней и сухой травы, вытянулся в грузное тело огромного дикого кабана.
Я успел различить и других созданий. Они появлялись одно за другим, словно огромное чудовище не погибло, а разделилось на десятки отдельных существ, каждое из которых продолжало жить собственной жизнью.
Волк первым сорвался с места. За ним почти одновременно бросились медведь, кабан и остальные твари.
Но сильнее всего меня поразило вовсе не это. Пока они бежали, их тела продолжали меняться. Каждый зверь словно жадно собирал лес вокруг себя.
Волк пролетел через заросли папоротника, и листья мгновенно вплелись ему в бока, закрывая обожженные участки.
Медведь одним движением лапы поднял целый пласт дерна, который сам собой прирос к его плечу, превращаясь в толстую земляную броню.
Кабан пронесся между кустами, и длинные гибкие ветви, будто живые, сами обвились вокруг его туловища.
Даже огромный еж, тяжело переваливаясь по дороге, цеплял на свои иглы сучья, клочья мха, прошлогоднюю листву и мелкие камни. Всё это не осыпалось обратно на землю. Напротив, намертво прирастало к его телу, делая зверя всё больше и всё страшнее.
То же самое происходило и с остальными созданиями. Каждый шаг делал их сильнее. Сухие ветви исчезали под лапами. Трава ложилась на бока и спины диковинной шерстью.
Комья влажной земли заполняли пустоты между переплетенными ветками и корнями. Даже мелкие камни сами находили себе место, превращаясь в когти, клыки или костяные наросты.
Казалось, против нас шли не звери. На нас наступал сам лес. И он не был добрым.
Я уже почти не думал о том, что делаю. Пальцы двигались сами собой, точно жили собственной жизнью. Стоило мне едва заметно повернуть кисть, как огненный вихрь тут же откликался, послушно меняя направление. Воздух больше не приходилось удерживать усилием воли. Он сам находил дорогу, подхватывал пламя, разгонял его, заставляя сияющие потоки скользить между деревьями так легко, словно они с самого начала были созданы друг для друга.
На какое-то мгновение мне даже показалось, что я стою не посреди ночного леса, а на сцене огромной консерватории. Только вместо оркестра вокруг шумел ветер. Вместо музыки ревел огонь.
А я был дирижером.
Стоило одному из зверей рвануться вперед, как огненный язык тут же срывался с вихря, послушно ложился на поток воздуха и стремительно скользил над самой землей. Он не касался травы, не обжигал деревья, не оставлял после себя выжженной просеки. Казалось, пламя прекрасно знало, кого именно должно настигнуть.
Оно обвивало деревянные лапы. Просачивалось между ветвей. Добиралось до самой сердцевины, скрытой под слоями земли, мха и переплетенных корней.
Каждый раз все повторялось одинаково.
Создание содрогалось, рассыпалось на обугленные куски древесины, клочья травы и дымящиеся комья земли. На какое-то короткое мгновение мне начинало казаться, что всё наконец закончилось, но уже через секунду остатки снова приходили в движение. И из них рождалось новое существо. Меньше прежнего, уродливее, но быстрее.
С каждым новым превращением в них оставалось всё меньше сходства с настоящими животными. Волчьи морды вытягивались в бесформенные деревянные клинья, лапы превращались в переплетение сучьев, а глаза вспыхивали тусклыми красными угольками. Потом исчезли и эти силуэты.
Очень скоро по дороге уже не неслись звери. К нам катились бесформенные комья из веток, листьев, земли и старой коры. Они были размером с крупное яблоко, подпрыгивали на ухабах, оставляя за собой тонкие струйки дыма, и всё равно упорно пытались добраться до нас.
Я невольно усмехнулся. В этой картине было что-то почти нелепое. Настолько нелепое, что становилось даже смешно.
— Что ж… — пробормотал Морозов.
Воевода спокойно обошел меня, словно прогуливался по городской площади, а не стоял посреди ночного леса в окружении неведомых тварей. Один из самых шустрых дымящихся комков почти докатился до его сапога, но Владимир Васильевич даже не стал наклоняться.
Он просто коротко и очень точно пнул его носком. Комок взлетел в воздух, описал красивую дугу и, пролетев несколько метров, с тихим хлопком рассыпался горстью дымящегося пепла.
— Почти добрался, — не удержался я.
Воевода громко расхохотался. Смеялся он искренне и от души. Так смеются люди, которые наконец поняли, что перевес оказался на их стороне.
— Зло не пройдет!
Он произнес это с таким неподдельным удовольствием, что я невольно улыбнулся.
В глазах Морозова полыхнул озорной, почти мальчишеский огонек. Казалось, он на несколько лет стал моложе.
— А ведь хорошо горит, — довольно протянул воевода, наблюдая, как последние дымящиеся комки один за другим вспыхивают и превращаются в пепел. — Прямо душа радуется.
Я посмотрел на огненный вихрь, продолжавший неторопливо вращаться над дорогой, и неожиданно поймал себя на странном ощущении.
Еще несколько минут назад мне казалось, что стихия — это сила, которую приходится подчинять. Теперь же всё было иначе. Я больше не заставлял ветер слушаться. Он сам хотел сражаться рядом с огнем.
И обе стихии делали это с такой легкостью, будто уже сотни лет ждали возможности наконец встретиться.
Не знай я правды, решил бы, что мы с Морозовым годами тренировались действовать именно так. Настолько легко и слаженно всё происходило.
Последние странные твари одна за другой рассыпались на глазах. Там, где всего несколько мгновений назад неслись созданные из ветвей и земли звери, теперь оставались лишь дымящиеся комья чернозема, обугленные сучья и россыпь тлеющих угольков. Они еще потрескивали, испуская тонкие струйки сизого дыма, но больше не пытались собраться во что-то живое.
Я невольно перевел взгляд по сторонам. Огонь оказался удивительно послушным. Он не тронул ни одно живое растение. Даже сухая прошлогодняя хвоя, густо устилавшая землю, лишь слегка почернела там, где по ней скользнули языки пламени. Будто стихия прекрасно понимала, где проходит граница между врагом и самим лесом.
Почему-то именно это порадовало меня сильнее всего. Я даже позволил себе перевести дух.
В груди впервые за всё это время стало немного легче. Казалось, худшее уже осталось позади. Засада провалилась, а неизвестные, решившие напасть на нас исподтишка, явно не ожидали, что две стихии смогут работать настолько слаженно. На какое-то короткое мгновение мне даже подумалось, что мы действительно справились.
И именно в эту секунду за спиной раздался шорох.
Очень тихий. Настолько тихий, что его легко можно было принять за движение ветки или осыпавшуюся с дерева хвою. Но в этом звуке было что-то неправильное.
Я резко обернулся. Поначалу мне показалось, что глаза меня обманывают. Воздух позади дороги подрагивал, будто над раскаленным асфальтом в жаркий день.
Пелена медленно двигалась между деревьями, растянувшись от одного края леса до другого.
Я не сразу понял, на что именно смотрю. Сначала показалось, будто между деревьями поднимается густой туман. Но уже через мгновение стало ясно, что это вовсе не он. На нас двигалась вода. Огромная, плотная, почти прозрачная стена, растянувшаяся между соснами настолько ровно, словно кто-то поднял над землей целый ручей и направил его прямо на нас.
Все произошло слишком быстро.
Водяное полотно обрушилось сверху, накрыв нас вместе с дорогой, машиной и поваленным деревом. Воздух мгновенно наполнился ледяной сыростью, а огненный вихрь, который еще секунду назад уверенно кружился над нашими головами, яростно зашипел. Мне показалось, что сейчас он погаснет окончательно, но вместо этого вокруг нас густыми клубами повалил пар. Его становилось все больше. Он не поднимался к небу и не растворялся в ночной прохладе, как это должно было происходить.
Наоборот, он начинал уплотняться. Белесая масса продолжала сгущаться, пока перед нами не возникло огромное человеческое лицо. Глубокие провалы глаз медленно наполнялись сизой дымкой, тяжелые надбровья нависали над ними, а рот начал широко раскрываться, словно его обладатель собирался не закричать, а проглотить нас целиком. Внутри этой распахнутой пасти не было ничего. Ни языка, ни зубов, ни глотки. Только густая непроглядная темнота, в которую не проникал даже свет нашего огненного вихря.
А потом это лицо бросилось вперед.
Не плыло, не растворялось в воздухе, а именно неслось на нас, растягиваясь вместе с клубами пара и с каждой секундой становясь все ближе. В этот миг меня впервые за все время боя посетила неприятная мысль, что мы с Морозовым ошиблись. Мы готовились к засаде в лесу. Но настоящий удар, похоже, все это время только готовился. Нас отвлекали, вынуждали расходовать силы, чтобы затем обрушить на нас нечто совсем иное.
И как это нередко бывает в самые страшные мгновения, в голову почему-то пришла совершенно нелепая мысль.
Я совсем некстати вдруг вспомнил Веру Романовну. Перед глазами всплыло ее лицо, спокойная улыбка, внимательный взгляд, и мне стало удивительно досадно. Не от того, что сейчас происходило вокруг. Не от того, что мы, возможно, проиграли. А от совершенно простой вещи. Мне стоило подарить ей цветы. Не ждать какого-то особенного случая, не искать подходящего повода, а просто однажды принести букет. Хотя бы потому, что девушкам действительно стоит дарить цветы. Иногда для этого не нужно никаких причин.
И лишь после этой неожиданной мысли я вновь поднял взгляд на огромную пасть, которая уже почти накрыла нас своим клубящимся паром.
Я даже не успел понять, что происходит.
Морозов молниеносно ухватил меня за плечо и с неожиданной силой рванул назад. Я потерял равновесие, сделал несколько невольных шагов и оказался у него за спиной. Воевода же, не теряя ни единого мгновения, шагнул вперед, полностью закрывая меня собой.
— Владимир Васильевич… — прохрипел я.
Воевода уже стоял лицом к надвигающейся опасности, широко расставив ноги и выставив перед собой обе руки. Я увидел, как его ладони начали стремительно раскаляться. Сначала по коже пробежали тонкие огненные прожилки, затем они налились густым багровым светом, а уже через мгновение раскалились так, что на них стало невозможно смотреть. От воеводы пахнуло таким жаром, что у меня невольно перехватило дыхание. Казалось, весь воздух вокруг вдруг стал сухим и обжигающим. Я попытался вдохнуть полной грудью, но не смог. Легкие словно натолкнулись на невидимую преграду. Воздуха попросту не осталось. Огонь жадно пожирал его вокруг себя, забирая все без остатка, и мне на короткое мгновение показалось, будто сам лес перестал дышать.
Паровое чудовище с раззявленной пастью налетело на выставленные вперед ладони Морозова, и в ту же секунду лес содрогнулся от оглушительного шипения. Пар взметнулся вверх густыми белыми клубами, закрывая собой дорогу, машину и деревья.
Жар стал нестерпимым, но воевода даже не шелохнулся. Он решил собственным телом удержать эту стихию, не позволив ей добраться до меня.
Именно в этот момент послышался странный гул. Затем он начал быстро нарастать, превращаясь в низкий рокот.
Я повернул голову туда, где совсем недавно спокойно текла река.
Вода ожила и медленно поднималась. Огромный водяной вал рос прямо на глазах, становясь все выше и плотнее. В нем кружились вырванные с корнем кусты, обломанные ветви, комья земли и темный речной ил.
Я почувствовал, как сердце споткнулось в груди.
Теперь стало окончательно ясно, что предыдущие атаки нас отвлекали
Платонов заставил Морозова раскрыть свою силу, вынудил меня поддержать его воздухом и терпеливо дождался именно того момента, когда мы оба поверим в свою победу и устанем. Только после этого последовал настоящий удар. Он просчитал все. Он не оставил нам времени ни подумать, ни перестроиться.
Вторая волна уже неслась к нам. И в отличие от первой она не собиралась нас пугать. Она должна была закончить то, что не удалось сделать с первого раза.

----------

Глава 23 Битва стихий

Глава 23 Битва стихий
Я инстинктивно поднял руку, и лишь спустя мгновение понял, что собираюсь сделать. Еще недавно я бы непременно осенил себя знаком Всевышнего. Но сейчас ладонь замерла совсем для другого: я хотел защититься.
С трудом поднялся на ноги, чувствуя, как внутри, вопреки страху, рождается какое-то упрямое спокойствие. Поток воздуха, который до этого послушно кружил вокруг меня, снова скользнул между пальцами, холодным прикосновением напоминая о своем присутствии. Почти сразу же я заметил одинокую искру, которая словно сорвавшаяся с ночного неба маленькая звезда медленно падала, отделившись от огненного вихря. Порыв ветра тут же подхватил ее, не позволяя коснуться земли, осторожно закружил вокруг ладони, а затем стремительно понес вперед.
Искра ярко вспыхнула, и маленькое пламя в одно мгновение превратилось в длинный огненный поток, который, подчиняясь ветру, рванул навстречу надвигающемуся водяному валу.
Я прекрасно понимал, что этого недостаточно. Даже не так: жалкая попытка была ничтожна мала для того, чтобы спастись. Перед нами двигалась целая река. И на мгновение я невольно застыл, словно загипнотизированный глядя на эту дикую стихию. Огромная масса воды катилась вперед, не разбирая дороги. Сметала кусты, вырывала с корнем молодые деревья, несла перед собой бревна и тяжелые валуны. На ее фоне мой огонь казался тонкой горящей нитью, брошенной навстречу буре.
Разум честно говорил, что ничего не получится. Моя отчаянная атака не остановит водяную стену и тем более не защитит нас. Не изменит исход этой схватки. Но позволить себе опустить руки я не мог. Если уж погибать, то хотя бы пытаясь сделать хоть что-нибудь. Я не хотел стоять и ждать, пока стихия доберется до нас. Не желал принимать смерть как нечто неизбежное.
И вдруг с удивительной ясностью почувствовал состояние Морозова.
Воевода по-прежнему стоял рядом, удерживая раскаленными ладонями паровое чудовище. Владимир Васильевич наверняка уже слышал рев второй волны. Видел боковым зрением, как поднимается река. Он не мог не понимать, что происходит за его спиной. Но даже сейчас не обернулся, не дрогнул, не попытался спасти себя. Вместо этого Владимир Васильевич продолжал удерживать первую угрозу, потому что знал: стоит ему отвлечься хотя бы на мгновение, и паровое чудовище доберется до нас раньше воды.
И в этот момент вдруг мне стало совершенно ясно, что я тоже не имею права отступить. Если мой напарник до конца остается на своем месте. А значит, я тоже обязан сделать то же самое.
— Поднажмите, мастер-князь… — прохрипел Морозов, и несмотря на нестерпимый жар и рев столкнувшихся стихий, я услышал, как в его голосе неожиданно прозвучало какое-то злое, почти мальчишеское веселье. — Нас так просто не взять.
Сам не понял почему, я невольно улыбнулся. Наверное потому, что рядом со мной стоял именно Владимир Васильевич. Человек, который даже на пороге смерти умудрялся разговаривать так, будто впереди нас ждала не гибель, а очередная поездка в город.
Я крепче вытянул руки вперед, чувствуя, как воздух до боли натягивается между пальцами, и хрипло выдавил:
— Прорвемся…
Слово далось с большим трудом. Но только произнеся его, я вдруг поймал себя на мысли, что это вполне может оказаться последним, что мне доведется сказать в этой жизни.
Огонь заметался перед надвигающейся волной, послушно следуя за каждым движением воздуха. Еще мгновение назад стихия была всего лишь потоком, а теперь стремительно вытягивалась в широкую стену, закрывая нас от несущейся реки.
Пламя бушевало в первобытном танце, вздымалось все выше, сплетаясь с ветром в единую раскаленную, брызжущую искрами завесу. Напротив медленно поднималась тяжелая стена мутной воды, в которой виднелись вырванные с корнем деревья, валуны и целые пласты земли. Казалось, две стихии замерли друг против друга, готовясь столкнуться.
Но тут лес внезапно содрогнулся. Земля под ногами застонала и заскрипела. Где-то совсем рядом с сухим треском лопнула старая сосна. Над головой сорвались десятки перепуганных птиц. Между деревьями заметались тени зверей, которые уже не разбирали дороги, спасаясь от обезумевших стихий. Машину качнуло так, что она жалобно скрипнула. Поваленная сосна подпрыгнула, как щепка. Из-под колес поползли мелкие камешки, сухая хвоя зашелестела, а затем дорогу пересекла трещина, которая появилась так внезапно, словно невидимое чудовище прочертило когтем по поверхности дороги.
Трещина поползла вперед, разветвляясь и становясь все шире. За считаные секунды она добралась до самой реки, и в тот же миг произошло нечто совсем невозможное.
Вся эта исполинская масса воды застыла посреди движения, словно время перестало существовать именно для нее. На мгновение в лесу воцарилась такая тишина, что я отчетливо услышал собственное дыхание и скрип подошвы ботинка.
А потом земля под водяным валом вдруг исчезла, словно ее стерли ластиком. Раздался новый глухой треск, от которого вздрогнуло все вокруг, и берега начали расходиться в стороны. Трещина раскрывалась все шире, превращаясь в глубокую расселину, которая скрывалась где-то в непроглядной темноте. Казалось, сама земля решила распахнуть пасть и жадно поглотить взбесившуюся стихию.
Вода не успела найти себе нового русла. На одно мгновение показалось, будто весь мир замер. Даже ветер вдруг стих, словно мы очутились в глазе Высшего, когда в шторм, среди бушующей воды, корабль вдруг попадает в участок спокойствия. Огромная водяная стена зависла над раскрывшейся землей. А потом исполинский поток с оглушительным ревом рухнул в образовавшуюся бездну, увлекая за собой деревья, кусты, камни и целые пласты прибрежной земли. Лес заходил ходуном. Корни старых сосен с треском рвались наружу, огромные валуны подпрыгивали, словно были детскими игрушками, а воздух наполнился влажной пылью и мельчайшими каплями воды.
В следующую секунду ветер словно обезумел.
До этого он послушно подчинялся мне, плавно поддерживая огонь и направляя его туда, куда требовалось. Теперь же стихия будто перестала узнавать собственного хозяина и сорвалась в настоящую бурю, которую я практически не мог контролировать. Мощные порывы ударили сразу со всех сторон, закружились вокруг раскрытой расселины, втягиваясь в нее с такой силой, что меня едва не оторвало от земли. И я изо всех сил вцепился в воздушный поток.
Мне казалось, что я удерживаю разъяренного дикого зверя, который всеми силами пытается вырваться на свободу. Воздух больше не был покорной стихией, готовой откликнуться на любое мое желание. Теперь он выл, рвался из-под контроля, стремился разлететься по всему лесу, подхватить огонь и разбросать его между деревьями. Стоило отпустить его хотя бы на мгновение, и пламя неминуемо разлетелось бы во все стороны, жадно пожирая все на своем пути. Мне едва удавалось это сдерживать.
В висках застучала кровь, а в ушах зашумело. На лице мигом выступила высохшая от жара испарина, которая оставила на коже белые дорожки, а руки дрожали так, словно я держал не ветер, а раскаленную цепь. Перед глазами потемнело от напряжения, а сердце бешено заколотилось, готовое вот-вот выскочить из груди. С каждой секундой хватка становилась слабее. Я чувствовал, как собственное тело начинает подводить. Но я лишь крепче стиснул зубы. Потому что отпускать стихию было ни в коем случае нельзя.
Поток дрожал, бился, рвался на волю, но продолжал оставаться собранным вокруг огня. Я чувствовал, как каждая новая секунда требует все больше сил, как стихия становится тяжелее, непокорнее, яростнее. Она уже не просто подчинялась моей воле, а испытывала ее на прочность. Казалось, мышцы больше мне не принадлежали. Плечи горели так, словно в них вогнали раскаленные штыри. Каждый вдох царапал легкие горячим стеклом, а сердце колотилось так яростно, что я чувствовал его удары даже в кончиках пальцев. Но я упрямо не отпускал бушующую стихию. Потому что осознавал: стоит мне хоть на одно мгновение ослабить хватку, и он вырвется. Не бросится на врага. Просто побежит вперед, жадно хватаясь за сухие ветви, старую хвою, кусты и траву, превращая весь этот древний лес в одно огромное море огня.
Именно этого я боялся сейчас куда сильнее смерти. Потому что уже видел подобное в том сне, когда только приехал в Северск. Перед глазами неожиданно всплыла та страшная картина, показанная мне белой женщиной: ночной лес полыхал до самого горизонта, а огромные сосны, между которых метались перепуганные тени животных и представителей старого народа, в одно мгновение превращались в исполинские факелы. Ветер перебрасывал искры через целые просеки, а над кронами стояло такое зарево, что ночь становилась ярче дня. Тогда я убеждал себя, что это всего лишь дурной сон. Порой я вспоминал о нем, когда всматривался в пламя в камине. Теперь же я вдруг с пугающей ясностью понял, насколько тонкой оказалась граница между тем кошмаром и реальностью. И стоило мне разжать или хотя бы хоть на мгновение чуть ослабить эту невидимую хватку, и сон перестанет быть сном. Он стал бы будущим. От этой пугающей мысли по спине пробежали холодные мурашки, а внутри зашевелилось уже знакомый неприятный ледяной ком тревоги.
И в этот момент боковым зрением я заметил едва заметное движение. Из темноты, туда, куда уже почти не дотягивался свет огненного вихря, одна за другой показались высокие фигуры кукловодов. Тех самых, которые чуть ранее выли от боли. Видимо, теперь они оправились и были готовы снова напасть.
Я стиснул зубы. Будь мои руки свободны, я встретил бы их каким-нибудь плетением, и возможно, победа бы даже оказалась на моей стороне. Но сейчас оказался прикован к собственной стихии. Если отпущу ее, лес попросту погибнет.
Если продолжу удерживать — не смогу защитить ни себя, ни Морозова.
И я выбрал бороться с обезумевшим огнем. Продолжал смотреть, как из темноты приближаются кукловоды, с мучительной ясностью понимая, что остановить их уже не смогу.
И почему-то именно это бессилие оказалось страшнее всей той магии, с которой нам довелось столкнуться этой ночью.
Я уже почти не видел происходящего вокруг. Все силы и концентрация тратились на то, чтобы удержать бушующую стихию.
Казалось, я пытаюсь удержать голыми руками бурю. Перед глазами медленно поплыли темные круги, а мир сделался мутным. Сердце билось неровно, тяжело, каждый новый удар болезненно отдавался в груди, будто изнутри кто-то пытался проломить ребра.
Вдруг из темноты к ногам Морозова метнулась тень. Я успел заметить длинное, гибкое тело из мутной речной воды, тины и темных водорослей. Его движение походило на хлесткий удар кнута.
Морозов коротко выругался. Он потерял концентрацию всего на один вдох. Но этого оказалось достаточно. Огненная стена перед ним едва заметно качнулась. Паровая голова, сдерживаемая лишь раскаленным воздухом, с жутким воем сорвалась вперед, широко распахнув свою бездонную пасть.
Но именно в этот миг между Морозовым и несущейся паровой тварью вдруг возникла чья-то фигура. Пасть с глухим ревом сомкнулась на неожиданном защитнике. Лес вновь содрогнулся. Что произошло дальше, я уже не видел.
Перед глазами все сильнее расплывались очертания мира. Воздух выл в ушах, огонь бился в руках, обжигая кожу.
Силы медленно покидали меня. Стало ясно, что еще немного, и пальцы сами разожмутся. Потому что мощь стихий оказалась слишком велика для меня одного. Но пока огонь оставался в моих руках, лес был жив. А значит, я не имел права на слабость.
Когда дышать стало уже невозможно и сознание помутнело, кто-то осторожно положил ладонь мне на плечо. И все изменилось.
Напряжение начало понемногу отступать. Разом утихла предательская дрожь в руках. Перед глазами медленно исчезла мутная пелена. Мир снова сделался четким.
Я жадно втянул холодный воздух, который впервые за долгое время не обжигал легкие на каждом вдохе.
Огонь тоже изменился. Пламя вдруг перестало метаться и рваться из моих рук, словно почувствовал, что теперь ему больше не нужно бороться со мной. Потоки пламени вновь стали удивительно послушными, мягко ложась на воздух и спокойно следуя туда, куда я их направлял. Словно домашний котенок, который наигрался и решил вновь стать милым.
И впервые за весь этот бесконечно долгий бой мне показалось, что победа все-таки возможна.
Я с трудом повернул голову.
Теперь это движение потребовало от меня куда больше сил, чем управление самой стихией. Шея будто налилась свинцом, перед глазами еще плавали темные круги, но зрение постепенно становилось яснее. Первым делом я увидел тех самых незнакомцев, которые совсем недавно неторопливо выходили из леса, уверенные, что мы уже не сможем оказать сопротивления.
Теперь все они валялись на земле, будто сломанные куклы. Кто пытался подняться на локтях, но тут же бессильно опускался обратно в мокрую траву.
И только спустя мгновение я понял, почему они не могут встать.
Над ними возвышался Митрич.
Старый леший стоял совершенно спокойно, с неизменной трубкой в зубах, будто оказался здесь не посреди жестокой схватки, а вышел прогуляться по собственному лесу. В одной руке он небрежно держал молодое деревце. Совсем тонкий ствол, толщиной с человеческое запястье, легко покачивался в его ладони, словно был не живым деревом с крепкими корнями, а простой дорожной палкой.
Вот только деревце едва заметно светилось.
Мягкое золотисто-зеленое сияние медленно стекало по стволу, расходилось по тонким ветвям и незаметными волнами ложилось на землю вокруг старого лешего.
Именно оно удерживало чужаков.
Я видел, как один из них стиснул зубы и попытался подняться.
Но стоило ему лишь немного оторвать плечо от земли, как сияние стало ярче. Мужчина тихо вскрикнул и снова распластался в траве, словно на него сверху положили огромную каменную плиту.
Другой судорожно цеплялся пальцами за землю.
Третий тяжело дышал, не в силах даже приподнять голову.
А Митрич продолжал стоять совершенно невозмутимо, слегка опираясь на молодое деревце, будто и не замечал, какую силу оно сейчас удерживает.
Я невольно перевел взгляд в сторону Морозова. Воевода медленно поднимался с земли.
Он тяжело опирался рукой о дорогу, морщась от боли, но был жив. Его одежда местами почернела, лицо покрывала копоть, а дыхание оставалось тяжелым, однако уже через мгновение Владимир Васильевич сумел выпрямиться во весь рост.
И только тогда я понял, что паровой головы больше нет. Лишь холодная, влажная дымка, которая медленно оседала на землю.
А на том самом месте, где всего несколько мгновений назад бушевало жуткое чудовище, теперь лежала неподвижная фигура. Сначала я рассмотрел темную одежду. Потом длинные руки. Спутанные волосы и знакомую кепку.
В груди болезненно сжалось сердце. Дыхание прервалось. Я сделал шаг вперед.
Еще один. И вдруг узнал его.
— Иволгин… — едва слышно выдохнул я.
Молодой леший лежал на боку, не подавая признаков жизни. Его плечо было неестественно вывернуто, одежда местами обуглилась, а рядом еще медленно таяла дымка. И я вдруг понял, что за тень я увидел первой.
Иволгин шагнул между воеводой и чудовищем, заслонил его собой. Принял удар на себя и одолел тварь.
Я вдруг вспомнил, с каким упрямством этот молодой леший спорил, язвил, усмехался, с видом, будто ему нет дела ни до людей, ни до их забот.
И сейчас именно он оказался тем, кто, не задумываясь о собственной жизни, закрыл собой человека. Того самого, которого еще совсем недавно называл врагом…

----------

Глава 24 Неожиданная помощь

Глава 24 Неожиданная помощь
Над головой, в высоких кронах деревьев, послышался громкий клекот. Митрич и Морозов не сговариваясь подняли головы, словно искали взглядом кого-то.
— Это плохо, — пробормотал воевода, щурясь, словно пытаясь рассмотреть что-то в небе.
— Скверно, — согласился хозяин леса и покосился на лежавшего ничком Иволгина. — Очень скверно.
Я уже собирался спросить, что именно означает этот клекот, как вдруг почувствовал за спиной чье-то присутствие. Резко обернулся.
На краю поляны стояла Ягиня. Ее странное одеяние, состоящее из длинного платья, украшенного вышивкой и бусинами почти сливалось с густыми сумерками. Женщина оглядела нас с ленивым интересом. Заметив, что я обратил на нее внимание, она улыбнулась, обнажив ряд белых ровных зубов.
— Добрый вечер, — нараспев произнесла она и направилась в нашу сторону.
— Только не говорите, что случайно проходили мимо, — растерянно произнес я первое, что пришло на ум. И женщина покачала головой, давая понять, что оценила эту неуместную шутку.
— Случайности не случайны, — пробормотала она. Присела на пятки рядом с лежавшим Иволгиным.
Морозов нахмурился и на кончиках его пальцев появились искры. Но Ягиня цокнула языком, давая понять, чтобы тот не делал глупостей. К моему удивлению, стоявший рядом с воеводой леший коснулся рукава Морозова. А затем, старый хозяин леса сделал шаг вперед, и с уважением поклонился женщине.
— Наделали вы тут дел, — произнесла Ягиня, словно обращаясь к самой себе. — Теперь убирать придется, порядок наводить…
— Все поправим, — успокаивающе ответил Митрич и переступил с ноги на ногу. — Как малец? Жив ли?
— Лешего так просто не убить, — ответила женщина. — В этом мире это не так просто.
С этими словами, она покосилась на воеводу, будто знала все его тайны. На мгновенье в ее глазах мелькнуло что-то странное, походящее на тоску. Но прежде чем я успел осознать, что вижу, она отвернулась к Иволгину и вздохнула и повторила:
— Все поправимю
Ягиня осторожно коснулась ладонью груди. Ее губы зашевелились, хотя звук с них не сорвался. Под сухими длинными пальцами вспыхнуло мягкое серебристое свечение, не похожее ни на одно из лекарских способностей, которые мне доводилось видеть раньше.
Свет словно спокойно тек сквозь ладонь, исчезая внутри тела Иволгина. Тот не шевелился, оставаясь бледным. Женщина закусила губу. Ее лицо исказилось от страдания, дыхание стало прерывистым. По лбу скатилась капля испарины.
Морозов дернулся, явно желая осенить себя знаком Всевышнего. Но сдержался и остался на месте.
Митрич отошел в сторону, аккуратно выбил из трубки пепел, и забил в чашу новую порцию табака. Чуть поодаль от него на земле продолжали лежать незнакомцы, на которых старый леший небрежно положил сломанное деревце. Березка надежно придавила бедолаг, которые уже не пытались выбраться и обреченно ждали приговора хозяина леса. При ближайшем рассмотрении я убедился, что они походят на людей. Вот только я слишком хорошо помнил, как они управляли диковинными зверями, созданными из веток, травы и земли. Выяснять кто они такие прямо сейчас мне вовсе не хотелось. И не только потому, что я выдохся. Мне было страшно за Иволгина, который все еще казался бездыханным.
Некоторое время на поляне царила такая тишина, что было слышно, как потрескивают еще не успевшие остыть обугленные ветви. Где-то вдалеке снова коротко крикнула птица. А еще недавно мертвенно черные кусты будто постепенно оживали. Я заметил, как одной из ветвей ближайших сосен пробился пучок ярко зеленых иголок.
Ягиня все еще неподвижно сидела рядом с молодым лешим. Серебристое сияние под ее ладонью становилось то ярче, то почти исчезало, будто подстраивалось под едва уловимое биение чужого сердца. А затем, воздух вокруг неожиданно изменился. Исчез запах гари, которым еще совсем недавно был пропитан весь лес. Вместо него потянуло свежестью после грозы, влажной землей и молодой листвой.
Ресницы Иволгина едва заметно дрогнули. Потом пошевелились длинные пальцы. Леший тяжело вдохнул, словно вынырнул с глубины. Веки медленно приподнялись. Некоторое время он бессмысленно смотрел в темное небо, словно пытаясь понять, где находится. Потом перевел взгляд на склонившуюся над ним Ягиню.
— Так и знал… — едва слышно прохрипел он. — Что… ты придешь…
— Ты еще слишком молод, чтобы так бездарно погибать, — тихо ответила женщина и ласково провела ладонью по бледному лбу лешего.
Иволгин попытался усмехнуться, но вышло у него это скверно. Потом перевел взгляд на Митрича. И уголки его губ едва заметно дрогнули.
— Старик… — хрипло выдохнул он. — Все-таки… успел…
Молодой леший хотел сказать что-то еще. Даже приподнял голову, но лицо его вдруг исказилось от боли. Он шумно выдохнул, веки дрогнули, и уже в следующее мгновение тело снова безвольно обмякло.
— Что с ним? — с тревогой спросил я, делая шаг вперед.
Ягиня вздохнула и тяжело поднялась на ноги. Она отряхнула подол платья. Повернулась ко мне и сипло произнесла:
— Он слаб. Но жить будет.
И от этих слов я вдруг почувствовал, как тревога, которая собралась внутри в тугой узел, начала медленно отступать. Только сейчас я понял, насколько сильно боялся услышать другой ответ.
— Хорошая новость, — послышался за спиной голос Митрича и Ягиня подозрительно прищурилась.
— Вот как? — удивленно уточнила она. — Признаться, я думала что меж вами есть вражда.
— Скажешь тоже, — отмахнулся Митрич. — Вражда. Некоторые недопонимания были, лукавить не буду. Но чтобы вражда…
Он покачал головой и добавил:
— Такого я не припомню.
— Чудны дела — пробормотала Ягиня и посмотрела на меня в упор. — Неужто и впрямь новый князь решил ваши распри?
— Просто пришло время для новой жизни, — смущенно ответил я.
— А то, — согласился леший и погладил бороду, пытаясь скрыть улыбку.
Женщина перевела взгляд на лежавшего у ее ног молодого лешего и тихо вздохнула.
— Такие перемены к добру, — едва слышно произнесла она. — Мальчишке понадобится ваша помощь.
Лицо Митрича мигом посерьезнело.
— Насколько все плохо? — обеспокоенно уточнил он.
Ягиня на несколько секунд прикрыла глаза, будто прислушиваясь к чему-то:
— Его душа едва держится в теле, — ответила она после паузы. — Сейчас он словно молодой дуб после удара молнии, который выгорел изнутри.
Я нахмурился.
— И что теперь?
— Сейчас ему нужен покой, — спокойно ответила женщина и рассеянно обвела взглядом поляну. — Здесь много боли и отголосков чужой силы. Да и сам лес слишком истощен после сегодняшнего боя. Ему сейчас не до того, чтобы делиться силами.
Я торопливо кивнул.
— Тогда отвезем его в лекарню.
Ягиня покачала головой.
— Нет. Отвезите его домой.
— Домой? — переспросил я и удивленно поднял брови.
— К вам, князь, — пояснила женщина. — В вашем доме есть живой источник.
— Какой источник? — не понял я.
— Домовой, — спокойно пояснил Дубов. — Если он примет Иволгина как своего, то сможет выходить.
— Сейчас это лучшее место для восстановления, — добавила Ягиня и хитр усмехнулась. — Поступите как я прошу. Так будет лучше для всех.
— Хорошо, — без колебаний ответил я. — Мы отвезем его домой.
Ведьма удовлетворенно кивнула.
— Несколько дней он почти не будет приходить в сознание. Не пытайтесь будить его, пусть спит столько, сколько потребуется.
Она опустилась на одно колено и еще раз коснулась ладонью плеча Иволгина, словно благословляя.
— Больше я ничем не могу вам помочь, — словно извиняясь, произнесла она.
— Уже сделали гораздо больше, чем кто-либо другой, — ответил за меня Морозов и на лице Ягини появилась едва заметная усталая улыбка.
— Владимир, тебе бы тоже не помешала помощь…
Воевода не удержался и попятился, словно женщина перед ним собиралась напасть. Та тяжело вздохнула и покачала головой.
— Не ищи врагов там, где их нет, — посоветовала она и неожиданно оторвала тонкую ленточку от края рукава своего платья.
Она протянула вещицу воеводе и тот не неуверенно взял подношение.
— Завяжи на запястье, чтобы быстрее заживало.
— У меня и так все нормально… — начал было мужчина.
— Хватит спорить, — женщина нахмурилась. — Иногда надо уметь принять помощь. Просто потому что так будет лучше. Или ты и впрямь считаешь себя бессмертным, ведьмак?
Морозов открыл было рот, но не нашелся с ответом. Он смерил Ягиню подозрительным взглядом, а потом сунул ленточку в карман. Движение должно было выглядеть небрежным. Но мне показалось, что Владимир лишь пытался казаться безразличным. Особенно это стало очевидным, когда он пригладил карман.
Ягиня проследила за этим движением взглядом. Спрятала улыбку за покашливанием и направилась прочь едва заметно покачиваясь.
— Берегите себя, — бросила она не оглядываясь. — У вас впереди много свершений. Было бы неплохо все успеть сделать…
Ответить ей никто не успел. Женщина словно растворилась в тенях деревьев и сколько я не смотрел ей вслед, не смог различить силуэт ведьмы.
— Удивительная женщина… — негромко произнес за моей спиной Морозов.
— Вы удивитесь, когда узнаете, насколько она удивительная, — неожиданно ответил Митрич.
Я перевел взгляд на старого хозяина леса. Тот стоял, прислонившись к шершавой коре дерева и снова неторопливо раскуривал трубку, глядя туда, где только что исчезла Ягиня.
— Что вы имеете в виду? — осторожно спросил я.
Леший пожал плечами. Затем выпустил вверх сизые кольца дыма и произнес после паузы:
— Придет время — сами все поймете.
Я устало кивнул, понимая, что другого ответа мы не дождемся. Потом перевел взгляд на лежавших неподалеку кукловодов, которые лежали ничком, уткнувшись лицами в мокрую траву. Другие пытались шевелиться, но стоило кому-то напрячься, как из-под земли показывались корни, обвивая несчастных и крепко сжимая. Один из пленников тихо застонал, и Митрич обратил на него недовольный взгляд. Звук тотчас стих.
Я невольно усмехнулся. Похоже, старый хозяин леса без лишних слов умел внушать уважение. Стоило у него поучиться такому искусству.
— Мастер Дубов, — обратился я к нему. — Сможете ещё немного присмотреть за нашими гостями? Нам нужно отвезти Иволгина и потом мы вернемся, чтобы побеседовать с ними.
Митрич вынул трубку изо рта и посмотрел сначала на меня, затем на распростёртых на земле людей.
— А куда ж они денутся, — произнес он.
Леший постучал трубкой о ствол и снова затянулся. Под землёй едва слышно что-то зашевелилось. Корни, удерживавшие пленников, приподнялись, словно живые змеи, и затянулись ещё крепче. Один из кукловодов вскрикнул.
— Пока я здесь, никто из них не уйдёт, — спокойно произнёс Дубов. — А если кто-то очень захочет… лес поможет ему одуматься.
Сказано это было почти добродушно, однако услышав эти слова пленники отчего-то побледнели. Митрич же посмотрел на одного из кукловодов и неожиданно улыбнулся:
— А мы пока посидим, поговорим.
— Постараемся как можно быстрее, — пообещал я.
— Не спешите, князь. Он важнее.
Митрич покосился на Иволгина, и на его лице на мгновение проступило неподдельное беспокойство.
— Везите его домой. Здесь я разберусь.
Я кивнул и опустился рядом с лежавшим лешим. Вблизи он выглядел ещё хуже. Лицо стало почти серым, губы посинели, а дыхание оставалось таким слабым, что мне приходилось всматриваться, чтобы заметить, как едва поднимается грудь.
— Осторожнее, — предупредил Морозов, подходя ближе. — У него скорее всего повреждено плечо.
За спиной послышался шум приближающихся машин. Этот звук заставил меня обернуться.
— Вовремя, — прохрипел Морозов, словно понял, кто едет в нашу сторону. Воевода был спокоен, так что я подумал, что опасности новые гости не представляют.
А через мгновение, рядом с нашим авто остановился микроавтобус. Дверь отъехала в сторону и наружу выскочили несколько дружинников, среди которых я узнал и Ладу, которая выбралась из головной машины и бросилась к нам. Девушка осмотрела устроенный на поляне погром, и я заметил, как ее глаза увеличились от удивления. За ее спиной кто-то из-дружинников едва слышно присвистнул и что-то прошептал.
— Что случилось? — уточнила двоедушница, глядя на Морозова.
— Теплая встреча, — ответил воевода, потирая плечо. — Но все закончилось хорошо. Для нас.
— Воспитания им не хватало, — добавил Митрич. — Пришлось вот помочь.
— А… — начала было девушка и осеклась, увидев лежавшего на земле Иволгина.
— Он жив, — поспешил успокоить её я. — Ягиня смогла его стабилизировать.
— Его нужно как можно скорее доставить в особняк, — добавил Морозов. — Там ему помогут восстановиться.
Лада коротко кивнула. Обернулась к остальным и произнесла:
— Носилки есть?
— В машине, — отозвался один из дружинников.
— Несите, — распорядился Морозов и двое бойцов тут же развернулись и побежали обратно к машине. Они вернулись через пару минут, таща с собой складные носилки.
— Осторожно с ним, — предупредил воевода. — У него повреждено плечо. И старайтесь не тревожить грудь.
Мужчины кивнули и опустились на колени перед неподвижно лежавшим Иволгиным. Осторожно подняли молодого лешего, переложив его на носилки. Иволгин едва слышно застонал.
— Тише, — прошептала вдруг Лада, будто он мог её услышать. — Всё уже закончилось. Скоро ты будешь в безопасности.
Наконец Иволгина уложили на носилки и закрепили широкими ремнями. И осторожно понесли к машине. Мы двинулись следом. Уже у авто я остановился. Митрич остался возле пленников. Старый леший неторопливо курил, опираясь спиной на дерево, словно собирался провести здесь обычный тихий вечер. Только золотистое сияние корней да неподвижные фигуры у его ног напоминали, что возвращение домой оказалось далеко не таким простым.
— Мы скоро вернёмся, — пообещал я.
— Не торопитесь, — повторил он. — Сначала позаботьтесь о парне. И передайте Никифору, что я меня будет причитаться за помощь.
— Точно здесь справитесь?
Митрич усмехнулся.
— Князь, я в этом лесу ещё до появления вашего рода жил. Уж с залетными как-нибудь совладаю. Чай не впервой.
Он вынул трубку изо рта и указал ею на кукловодов.
— Спасибо, — ответил я. Открыл дверь и сел в машину.
Морозов занял место водителя и повернул ключ в замке зажигания. Двигатель отозвался не сразу. Несколько раз тяжело кашлянул, словно даже он устал после пережитого, а затем всё-таки заработал. Фары разрезали темноту, выхватывая узкую лесную дорогу.
— Домой, Владимир Васильевич, — пробормотал я.
Морозов кивнул и осторожно вывел автомобиль на дорогу.
Я еще успел увидеть в зеркале заднего вида одинокую фигуру Митрича. Старый хозяин леса так и остался стоять посреди разгромленной поляны, прислонившись плечом к древней сосне. Над ним медленно поднимался сизый дым от трубки. Со стороны могло показаться, что старик просто вышел вечером покурить. Вот только ни один из кукловодов больше не пытался пошевелиться. А через несколько секунд поворот дороги скрыл место битвы, и вокруг машины снова сомкнулся густой, непроглядный лес.
Я откинулся на спинку сиденья и устало закрыл глаза. Тело неожиданно стало тяжелым, словно кто-то разом снял с него невидимую опору. Болели плечи, неприятно тянуло левый бок, ладони до сих пор слегка подрагивали после перенапряжения дара. Только сейчас я понял, насколько сильно устал. Уж много событий произошло за сегодняшний вечер. произошло. Засада, бой, в котором едва не погиб один из леших, появление Ягини — всё это смешалось в один бесконечный поток событий.
Я открыл глаза, когда впереди между деревьями уже появились огни особняка, где нас ждал Никифор. И почему-то подумал, что эта история далека от завершения. Наоборот, она только начиналась…

----------

Глава 25 Дом

Глава 25 Дом
Хвойные ветви над дорогой медленно расступались в свете фар и тут же снова смыкались за нашей машиной. Лес постепенно успокаивался. Исчезло ощущение чужого присутствия, которое сопровождало нас весь вечер. Теперь слышался только ровный гул двигателя да тихий шелест шин по влажной дороге.
Некоторое время в салоне царила напряженная тишина. Морозов сосредоточенно смотрел вперед, я же время от времени поглядывал назад, словно надеялся еще раз увидеть поляну, на которой остался Митрич. Но место побоища уже давно скрыл лес. Какое-то время мне казалось, что я видел между деревьями золотистое свечение, но вскоре исчезло и оно.
— Живучий он, — неожиданно произнес воевода.
Голос Морозова вырвал меня из раздумий, так что я не сразу понял, кого он имел в виду.
— Кто?
— Иволгин, — просто ответил воевода. — Другой на его месте уже давно бы ушел за Грань. А этот выжил.
Я невольно посмотрел на ехавший впереди микроавтобус, в котором сейчас находился молодой леший. Сквозь заднее стекло были видны лишь размытые силуэты дружинников. Кто-то из них сидел, наклонившись над носилками. Кажется, это была Лада.
— Повезло ему, что Ягиня появилась именно сегодня, — тихо сказал я.
Морозов едва заметно усмехнулся.
— Повезло…
Я невольно повернулся к нему. Уточнил:
— Вы тоже не верите в случайности?
Воевода задумчиво потер подбородок.
— Я давно на свете живу, Николай Арсентьевич, — ответил он после паузы. — И понимаю, что если Ягиня сама явилась на поляну, значит Иволгин еще нужен этому миру. Раз она решила нарушить Покон.
— Разве… — начал было я, но воевода покачал головой:
— Покон един для всех, мастер-князь. Раз гуси-лебеди уже унесли твою душу, мешать им нельзя.
— Гуси-лебеди, — пробормотал я и вздрогнул, вспомнив тот страшный клекот, что прозвучал над деревьями. И словно прочитав мои мысли, Морозов кивнул:
— Это были они, Николай Арсентьевич. Птицы погибели.
Воевода произнес эти слова спокойно, словно говорил о чем-то давно известном.
Я невольно поежился.
— Признаться… я всегда считал это просто сказкой, — пробормотал я и Морозов тихо усмехнулся.
— Большинство людей считает так до сих пор.
— Разве лебеди не прекрасные птицы? Не символ красоты? — уточнил я.
— Бросьте, — усмехнулся собеседник. — Вы этих бандитов напрасно считаете безобидными. Знаете, что лебеди изничтожают любую птицу поблизости, когда у них появляется потомство?
— Не знал, — я пожал плечами.
Несколько секунд он молчал, всматриваясь в извилистую лесную дорогу. Морозов задумчиво продолжил:
— Ягиня почти никогда не вмешивается в дела живых. Слишком давно она отказалась выбирать, кому жить, а кому умирать. Для этого существует Покон. А она лишь следит за его исполнением.
Я задумчиво посмотрел в окно. Между деревьями мелькали редкие просветы, сквозь которые виднелось темнеющее вечернее небо.
— И уж не знаю, зачем она вмешалась сегодня, — продолжил воевода. — Да и если честно… знать не хочу.
Я удивленно посмотрел на него.
— Почему?
— Потому что такие знания редко делают человека счастливее, — хмуро ответил Морозов. — Есть вещи, которые лучше принимать как данность. Ягиня хранит границу между жизнью и смертью. Она не принадлежит ни людям, ни нечисти. И если однажды она сама решает переступить через собственные правила… значит, на то есть очень веская причина.
Машина мягко покачивалась на лесной дороге, впереди светились красные габаритные огни микроавтобуса. Я невольно подумал, что еще месяц назад был уверен: хуже всего это непонимание, что происходит. Теперь же начинал подозревать, что понимать некоторые вещи иногда куда страшнее.
— А Иволгин и впрямь везучий. Он ведь один выжил в той охоте, которую я устроил на него и его семью, — невесело хмыкнул Владимир Васильевич.
— Если бы все вернуть… — начал было я, но осекся, заметив острый взгляд воеводы.
Он покачал головой, а потом ответил:
— Я делал то, что должен был. И тогда семейство дикий леших погубило почитай целую деревню. Мы были в состоянии войны. Поверьте, княже, лешие в моем мире не были безобидны.
— Как лебеди на водоеме? — буркнул я.
— Именно, — кивнул Морозов. — Вот только я никак в толк не возьму, зачем он меня сегодня спас. Ведь мог стать между мной и вами. И только вас от беды уберечь. Я бы его понял.
— Вот и спросите у него, когда оклемается и говорить сможет, — заявил я с уверенностью, которой у меня не было.
Я хотел сказать что-то, еще, но впереди между деревьями уже показались огни особняка. И при виде дома, на душе стало спокойнее. А тревога, которая витала в салоне с момента, как мы уехали с поляны, начала медленно отпускать.
Воевода въехал на территорию, плавно сбросил скорость и пробормотал:
— Похоже, Никифор нас уже заждался.
Во всех окнах дома действительно горел теплый свет, а на крыльце виднелась невысокая фигура домового с фонарем в руках. Домовой будто почувствовал наше приближение задолго до того, как машины появились на дороге. И почему-то именно этот привычный, домашний свет вдруг окончательно убедил меня в том, что сегодняшний день наконец закончился.
Но стоило автомобилям остановиться, как он спустился с крыльца и быстрым шагом направился к микроавтобусу, из которого уже вынимали раненого. И лицо домового стало неожиданно серьезным.
— Успели… — тихо произнес он, словно говорил сам с собой. — Несите его наверх. В дальнюю гостевую. Там уже все готово.
Я удивленно поднял бровь.
— Ты… заранее приготовил комнату?
Никифор посмотрел на меня так, будто вопрос показался ему странным.
— Конечно. Древний народ не такой дремучий. И весточку от Митрича я уже давно получил.
Он перевел взгляд на неподвижного Иволгина и неожиданно очень мягко добавил:
— Не бойся, хозяин леса. Ты в добром доме.
С этими словами, он развернулся и направился к порогу. Дружинники последовали за ним, осторожно неся на носилках неподвижного Иволгина.
— Пойдемте, Николай Арсентьевич, — негромко произнес Морозов.
Я кивнул. Мы поднялись по ступеням крыльца и вошли в дом. В воздухе витал знакомый запах травяного отвара, свежего хлеба и сухих лесных трав, развешанных под потолком прихожей. После дыма, крови и гари этот простой домашний запах показался почти невероятным. В камине негромко потрескивали поленья, бросая на стены живые отблески. Где-то наверху слышалось едва различимое ворчание Никифора, который командовал дружинниками, а из кухни доносился едва аромат только что заваренного отвара.
Марина, Вера, Побед с супругой и Дроздов сидели возле камина, но, услышав, как открылась входная дверь, одновременно поднялись со своих мест. Судя по их лицам, ждали они нас уже давно. Сестра подбежала ко мне, и я видел в ее глазах тревогу, которую она даже не пыталась скрыть. Быстро оглядела меня с головы до ног, словно проверяя, не ранен ли я. Убедившись, что со мной все в порядке, она заметно выдохнула.
— Живой… — тихо произнесла она.
Я невольно улыбнулся.
— Вроде бы.
Марина несильно ударила меня кулаком в плечо.
— Не смешно.
Она старалась говорить сердито, но голос дрожал. И я вдруг понял, что она действительно испугалась. В глазах сестры я видел настоящее беспокойство. И улыбка сама собой исчезла с моего лица.
— Прости, — уже серьезнее ответил я.
Девушка порывисто обняла меня, крепко сжала и несколько секунд стояла не шевелясь.
Я осторожно обнял её в ответ.
— Задушишь же, — произнес я ей на ухо.
Марина с неохотой отпустила меня, взглянула в глаза:
— Никифор сказал, на вас напали… — сбивчиво начала она.
— Ну как напали, — попытался я свести все в шутку. — Попытались. Вышло у них скверно.
Внимательный взгляд сестры скользнул по моей одежде, задержался на подпаленном рукаве, затем на лице Морозова.
— Попытались, — повторила она. — Конечно.
— Что с Иволгиным? — послышался голос Победа.
— Жив, — ответил я. — Но едва не погиб.
По гостиной будто прошел едва слышный вздох облегчения. Даже Дроздов, все это время молча стоявший у окна, заметно расслабил плечи.
— Нам повезло, что вмешалась Ягиня, — продолжил я.
При упоминании хранительницы Грани, Побед едва заметно улыбнулся.
В этот момент со второго этажа послышались приглушенные голоса дружинников, которое перекрыло ворчание Никифора:
— Да не в стену же его несите! Живой он еще! Осторожнее, говорю!
Несмотря на серьезность происходящего, я невольно усмехнулся. В гостиной на несколько секунд воцарилась тишина. Наконец Побед медленно подошел ко мне.
— Кажется, сегодняшний день закончился лучше, чем мог бы, — негромко произнес он. — Видят высшие силы, я даже не мог себе представить, что все может закончиться именно так.
Я пожал плечами:
— Все закончилось так, как должно было, — спокойно ответил я. — Этот вопрос нужно было решить. А то, что вторая сторона решила действовать ва-банк лишь указывает, что они в отчаянии.
Наверху опять послышалась возня и ворчание домового. И я взглянул на Морозова:
— Посмотрим, как устроили хозяина леса?
Воевода кивнул, и мы поднялись по лестнице. Дверь гостевой комнаты уже была открыта, из нее слышался голос Никифора.
— Нет-нет, к окну не надо. Вот сюда. Чтобы солнце утром не било в лицо. Да подушку повыше… Вот так. Хорошо.
Мы остановились на пороге. Иволгина осторожно переложили на широкую кровать.
Леший по-прежнему не приходил в сознание. Его лицо оставалось непривычно бледным, а дыхание едва различимым. Домовой подошел ближе, заботливо поправил одеяло, затем положил ладонь гостю на лоб.
Несколько секунд стоял неподвижно, потом удовлетворенно кивнул.
— Спит. Сейчас сон ему нужнее любого лекарства.
Он подошел к шкафу, открыл дверцы и вынул оттуда небольшой мешочек. Развязал тесемки и высыпал его содержимое в глиняную чашу, которая каким-то чудным образом оказалась в его ладони. По комнате сразу поплыл терпкий запах можжевельника, мяты и еще каких-то незнакомых мне трав. Осторожно поставил чашу у изголовья кровати. Тонкие струйки дыма медленно поднялись к потолку, заполняя комнату, и мне вдруг показалось, что черты лица Иволгина стали чуть мягче.
— Вот теперь другое дело, — глядя на раненого, довольно пробормотал Никифор.
Домовой еще раз оглядел комнату хозяйским взглядом, после чего решительно повернулся к дружинникам.
— Всё. Дальше мы сами.
Бойцы молча кивнули и один за другим вышли в коридор, оставив нас.
— Выкарабкается? — уточнил после паузы Морозов, кивнув на лежавшего в кровати Иволгина.
Никифор подошел к окну, приоткрыл створку, впуская прохладный ночной воздух, затем тихо произнес:
— Выкарабкается. Если жить захочет — обязательно выкарабкается.
Я подошел к кровати, взглянул на лешего:
— Отдыхай, сосед, — негромко произнес я. — Остальное мы пока возьмем на себя.
За окном тихо зашелестели листья, и мне вдруг показалось, что дом услышал мои слова.
Несколько мгновений никто не произносил ни слова. Никифор стоял у изголовья кровати, прислушиваясь к дыханию Иволгина. Морозов замер возле окна, сцепив руки за спиной. Я же продолжал смотреть на молодого лешего, пытаясь привыкнуть к мысли, что ещё совсем недавно он мог не дожить до этой минуты.
От чаши с травами поднимался тонкий сизый дымок, сплетавшийся под потолком в причудливые узоры. Пахло чем-то пряным и горьким. Где-то в глубине дома негромко тикали часы. Которые сейчас отчего-то казались особенно важными. Словно бы пока шли часы, Иволгин оставался с нами.
— Всё, — наконец произнёс Никифор, словно тоже считал минуты в каком-то ритуале. — Теперь выйдите.
Я удивлённо посмотрел на домового.
— Зачем?
— Затем, что ему покой нужен, — недовольно ответил он.
— И вы тоже идите, Владимир Васильевич. Вам бы раны обработать…
— Со мной всё в порядке, — начал было воевода, но домовой его перебил:
— Вижу я, как у вас всё в порядке. Плечо держите так, будто оно вам чужое.
Воевода машинально попытался опустить руку, но тут же поморщился. Никифор удовлетворённо фыркнул, словно только что поймал его на месте преступления. Подошёл к двери и распахнул её настежь, недвусмысленно приглашая нас покинуть комнату.
Я ещё раз взглянул на Иволгина и попросил:
— Позовите, если что-то изменится, — попросил я.
— Позову, не сомневайтесь, — ответил домовой и мы с Морозовым вышли в коридор. Дверь за нашими спинами закрылась почти бесшумно.
Воевода остановился возле перил и тяжело опёрся на них здоровой рукой. Только теперь, в ярком свете настенных ламп, я заметил, насколько плохо он выглядел. На виске запеклась кровь, по щеке тянулась тонкая царапина, а ткань возле плеча почернела и местами прилипла к коже.
— И после этого вы утверждаете, что с вами всё в порядке? — спросил я.
— На ногах стою, значит жить буду, — ответил воевода.
— Очень убедительный вывод. Вы на лекаря часом не учились?
Воевода улыбнулся, но не ответил. И мы спустились в гостиную, где нас уже ждали.
Вера стояла возле стола и едва мы спустились, молча указала на кресло:
— Сюда.
Я кивнул воеводе, мол идите первым. Морозов что-то недовольно пробормотал, но всё же послушно сел в кресло.
Вера осторожно разрезала приготовленными ножницами обгоревший рукав. Морозов даже не поморщился, хотя, судя по тому, как побелели костяшки пальцев, боль была сильнее, чем он пытался показать. Я лишь подивился тому, что воевода согласился получить помощь от той, кого искренне считал ведьмой.
— А ты? — уточнила подошедшая Марина.
— Что я?
— Тебя тоже нужно осмотреть.
— Со мной всё хорошо.
Сестра выразительно посмотрела сначала на мой подпаленный рукав, затем на грязь, которой было покрыта рубашка.
— Вы с Владимиром Васильевичем случайно не в одной лекарской школе учились?
— Марина…
— Николай.
Я вздохнул и сел в кресло.
— Кто напал? — как бы между делом уточнила сестра, и я вздрогнул. Обычно, она начинала заговаривать зубы перед тем, как применить лечебное плетение, и не хотела использовать анестезию.
— Да я не зна… Ай.
В этот момент Марина приложила ладонь к царапине на моем виске:
— Не вертись, — строго попросила она и я послушно замер в кресле.
— Никифор как раз заварил успокаивающий отвар, — продолжила сестра. — Только благодаря ему я не пошла искать вас по дороге.
Только сейчас я заметил стоявший на столике заварочный чайник и несколько чашек. Стиснул зубы от жжения и мотнул головой:
— У нас еще остались кое-какие дела.
Девушка удивленно подняла бровь:
— Дела? После того, как ты насилу выжил?
— Митрич держит на поляне тех, кто на нас напал. Хотелось бы поговорить с ними.
Я покосился на нависающую надо мной Марину, ожидая, что сестра начнет спорить. Но девушка лишь пожала плечами:
— Тогда сначала закончим здесь, — спокойно произнесла она. — А потом уже будешь изображать грозу Северска.
Я удивлённо посмотрел на сестру.
— И это всё?
— А чего ты ожидал? Что я запру тебя в комнате?
— Примерно такого я от тебя и ждал. А где твоя забота? Где переживания и тревоги? — я попытался улыбнуться и тут же скривился от боли в щеке. Похоже на ней была царапина, которой ранее я не ощущал.
— Бесполезно переживать и держать тебя, — вздохнула Марина. — Ты всё равно вылезешь через окно.
— Тут невысоко, — напомнил я.
— Тем более.
Она снова приложила ладонь к моему виску. На этот раз прикосновение оказалось почти невесомым. Под пальцами разлилось мягкое тепло, а жжение постепенно стало отступать.
Я расслабился и откинул голову на спинку кресла. В гостиной было непривычно тихо. Только потрескивали поленья в камине да что-то негромко шептала Вера. За окнами шелестел ночной сад. После всего, что произошло в лесу, эти простые звуки действовали лучше любого успокоительного отвара.

----------

Глава 26 Откровения

Глава 26 Откровения
Как бы сильно мне ни хотелось в этот вечер никуда больше не ехать, пришлось вновь собираться в дорогу. Дом неожиданно стал казаться тем самым местом, где хотелось остаться хотя бы на несколько часов. После всего пережитого тишина собственной гостиной, запах свежего чая и неторопливый ход часов казались настоящей роскошью. Но позволить себе такой отдых мы не могли. Где-то в лесу нас ждал Митрич. Вместе с пленными. А значит, разговор, ради которого все только начиналось, был еще впереди.
Воевода сидел на краю дивана, терпеливо позволяя Вере Романовне перевязывать плечо. Паровая тварь все-таки успела его зацепить, и теперь под бинтами прятался багровый ожог, который, по словам девушки, выглядел куда хуже, чем ощущал себя сам Морозов. Впрочем, Владимир Васильевич, как и положено человеку его склада, на боль внимания почти не обращал. Он лишь недовольно морщился и время от времени бросал взгляд в окно, за которым уже окончательно стемнело.
— Надо было остаться там, — наконец проворчал он, словно без труда угадав мои мысли. — Иволгина бы и без нас сюда привезли.
Я невольно посмотрел в сторону лестницы, которая вела наверх, где отдыхал молодой леший. После всего случившегося ему требовался покой. Да и Никифор категорически запретил тревожить гостя, заявив, что тому сейчас полезнее хороший сон.
— Никифор не смог бы принять лешего как своего без вашего присутствия, — спокойно заметила Вера Романовна, не поднимая головы от перевязки. Она говорила так, будто речь шла о чем-то совершенно очевидном.
Морозов тут же подозрительно прищурился.
— Быстро вы вспомнили наши законы…
В его голосе прозвучало не столько недоверие, сколько искреннее удивление. Вера Романовна лишь едва заметно улыбнулась уголками губ и ничего не ответила. Вместо этого она неожиданно туже затянула бинт на его плече.
— Ай… — сердито зашипел воевода и поморщился так выразительно, что я едва удержался от улыбки. — Вера Романовна, вы меня сейчас окончательно долечите.
— Не исключено, — совершенно невозмутимо ответила девушка. — Зато в следующий раз будете меньше спорить с теми, кто пытается вам помочь.
Я отвернулся к окну, чтобы скрыть ухмылку. Почему-то мне показалось, что повязку она действительно затянула немного сильнее, чем того требовала необходимость. И, признаться честно, я не мог ее за это осуждать.
После сегодняшнего вечера Владимир Васильевич вполне заслужил небольшую воспитательную беседу. Пусть даже выраженную не словами, а чуть более туго наложенным бинтом.
Сам воевода, кажется, тоже это понял. Он тяжело вздохнул, пробормотал себе под нос что-то не особенно разборчивое, но спорить больше не стал. Лишь осторожно пошевелил плечом, проверяя рану, а потом обреченно покачал головой.
— Все-таки ведьмы… — проворчал он почти беззлобно.
Вера Романовна на это лишь тихо усмехнулась, словно услышала именно те слова, которых и ожидала.
— Вы поосторожнее, — негромко предупредил я. — Не стоит настраивать против себя того, кто имеет свободный доступ к вашей тарелке в доме.
Девушка наконец отпустила плечо Морозова. Воевода осторожно повел рукой, проверяя, насколько туго затянут бинт, и, судя по выражению его лица, остался не слишком доволен результатом.
— Я не настолько кровожадная, — с улыбкой ответила Соколова и бросила на меня короткий взгляд. В этой улыбке не было ни насмешки, ни желания съязвить. Скорее легкая усталость после слишком длинного вечера. — И все-таки надеюсь, что вы вернетесь целыми… с… куда бы вы там ни отправились.
Она запнулась, словно только сейчас поняла, что сама толком не знает, куда именно мы собираемся ехать. Это прозвучало так заботливо, что я невольно улыбнулся.
— Что с нами станется? — пожал я плечами, стараясь говорить как можно беззаботнее. — Не первый раз выбираемся из дома.
Вера Романовна посмотрела на меня долгим внимательным взглядом.
— Что? — тихо переспросила она, и в ее голосе прозвучало искреннее недоумение. — Николай Арсеньевич… наверху без сознания лежит леший. Настоящий леший. Тот, кого, как говорят, сломать практически невозможно. И именно его сегодня едва не убили.
В комнате на несколько секунд стало удивительно тихо. Даже Морозов перестал ворчать. Он медленно поднял голову, задумчиво посмотрел куда-то перед собой и после недолгой паузы негромко произнес:
— Любого можно сломать.
Слова прозвучали спокойно. Без желания напугать. Так говорят о том, что давно успели принять как непреложную истину. Воевода тяжело вздохнул и уже тише добавил:
— Бессмертных не бывает.
Вера Романовна не стала спорить. Она лишь ненадолго опустила взгляд, словно перебирая в памяти собственные мысли, потом медленно кивнула сама себе и, не говоря больше ни слова, подошла к окну.
За стеклом уже окончательно вступила в свои права ночь. Черные силуэты деревьев неподвижно стояли на фоне темного неба, а где-то далеко над лесом лениво покачивался бледный свет луны. Девушка долго смотрела туда, за окно, будто пыталась разглядеть среди этой темноты то место, куда нам предстояло отправиться.
Почему-то именно сейчас я особенно ясно понял, что тревожится она вовсе не за себя.
— Надо попросить дружинников усилить охрану, — негромко предложила Вера.
Она не отрывала взгляда от темного двора, словно ожидала, что из ночи вот-вот снова покажется какая-нибудь тень. После всего, что произошло этим вечером, такая осторожность уже не казалась излишней.
— Они и без того всегда настороже, — отмахнулся Морозов.
Сказал он это привычно уверенным тоном, но тут же едва заметно поморщился. Движение было совсем коротким, однако не укрылось ни от меня, ни от Веры Романовны. Воевода, как и большинство сильных мужчин, предпочитал делать вид, будто раны его совершенно не беспокоят. Вот только плечо, судя по всему, болело куда сильнее, чем он хотел признавать.
Он тяжело выдохнул и уже гораздо серьезнее добавил:
— Но я распоряжусь, чтобы сегодня никто не ложился спать. Пусть смены удвоят. Не извольте беспокоиться.
Девушка благодарно кивнула, хотя тревога с ее лица никуда не исчезла. В комнате ненадолго воцарилась тишина.
Каждый думал о своем.
Я невольно поймал себя на мысли, что вновь вспоминаю лежащего наверху Иволгина. Перед глазами снова возникло то мгновение, когда молодой леший без единого колебания шагнул между Морозовым и паровой тварью. Чем дольше я об этом думал, тем меньше понимал его поступок.
— Как так вышло, что Иволгин пострадал? — неожиданно спросила Марина.
Она произнесла это совсем тихо, но вопрос прозвучал так неожиданно, что все невольно повернулись в ее сторону. Я медленно пожал плечами.
— Он защитил нас.
Этих слов оказалось достаточно, чтобы в комнате снова стало тихо.
Воевода отвел взгляд в сторону, словно ему было неловко признавать очевидное, потом негромко произнес:
— Даже меня.
Последние слова дались ему заметно тяжелее. Он ненадолго замолчал, потер ладонью подбородок и продолжил уже спокойнее:
— И я обязательно спрошу у него, зачем понадобилось так рисковать.
— Может быть, он просто поступил так, как велело ему сердце, — негромко предположила Марина.
Она сказала это почти шепотом и сразу же смутилась собственных слов. Девушка потупила взгляд, словно испугалась, что сказала какую-то глупость. Но почему-то никто не стал над ней смеяться.
Я посмотрел на сестру и неожиданно понял, что именно эта простая мысль кажется самой правильной из всех, что прозвучали за последние несколько минут. Иногда люди совершают поступки потому, что так требуют долг, присяга или здравый смысл. А иногда просто потому, что иначе уже не могут. И, кажется, именно это сегодня произошло с молодым лешим.
— Вы напрасно ищете в лесном хозяине человеческие мотивы, — негромко произнес Морозов, устало потерев здоровой рукой переносицу. — Таким, как он, движут совсем другие причины. У них свои мотивы.
Никто не успел ничего ответить.
— Таким как он? — неожиданно раздался спокойный голос со стороны лестницы.
Мы одновременно повернули головы. У нижней ступени стоял Никифор.
Домовой, должно быть, только что спустился со второго этажа. На его лбу поблескивали мелкие капли пота, будто он долго возился с Иволгиным, не отходя от постели ни на минуту. Старик медленно вытер лицо чистым платком, аккуратно сунул его в карман и внимательно посмотрел на Морозова. В его взгляде не было ни раздражения, ни обиды. Лишь спокойное любопытство того, кто искренне хотел понять собеседника.
— Что же, по-вашему, не так с этим парнишкой? — спросил он так же ровно.
Воевода заметно растерялся. Кажется, к подобному разговору он оказался совершенно не готов.
Он негромко кашлянул, зачем-то поправил ворот рубашки, потом бросил на меня быстрый взгляд, в котором совершенно отчетливо читалась одна-единственная просьба: «Спасай, княже».
Я едва заметно улыбнулся. Еще совсем недавно я, наверное, действительно вмешался бы, постарался сгладить острые углы, перевести разговор в другую сторону или вовсе закончить его какой-нибудь шуткой. Но сейчас что-то внутри подсказывало, что делать этого не стоит.
Совсем не стоит.
И дело было даже не в Никифоре. Домовой совершенно точно не собирался ссориться с Морозовым. Я слишком хорошо успел узнать старика, чтобы понимать это.
Дело было в самом Владимире Васильевиче. Его недоверие к некоторым представителям старшего народа давно перестало быть простой осторожностью. Оно превратилось в тяжелую привычку, через которую он смотрел на окружающий мир. И больше всего от этого страдали вовсе не те, кого он опасался.
Страдал он сам.
Наверное, именно поэтому сейчас ему и нужно было самому ответить на вопрос Никифора.
Я молча наблюдал за тем, как воевода тяжело вздохнул, медленно поднял глаза на домового.
— Да всё с ним так, — отозвался воевода.
Он попытался произнести это уверенно, но голос показался нервным.
— Тогда о чем речь? — спокойно спросил Никифор, медленно подходя ближе.
Он не повышал голос и не выглядел сердитым. Наоборот, домовой говорил удивительно ровно, почти ласково. Но почему-то именно эта спокойная интонация заставляла прислушиваться куда сильнее любого крика.
Под его шагами тихо заскрипели половицы. И вдруг мне показалось, что старые доски стонут вовсе не потому, что по ним идет невысокий пожилой человек. Дом отзывался на каждый его шаг. Едва заметно дрогнули стены, тихо звякнула посуда в буфете, а где-то наверху жалобно скрипнула потолочная балка.
Дом жил. И сейчас он узнавал своего хозяина.
Я украдкой посмотрел на Морозова. Воевода тоже это почувствовал.
Он едва заметно поежился, словно в комнате вдруг стало холоднее. Потом машинально расправил плечи, но привычной уверенности в его осанке уже не было. Ему явно сделалось не по себе, и дело было вовсе не в силе домового. Скорее в том, что он понял — этот разговор уже не удастся обратить в шутку.
Никифор остановился всего в нескольких шагах от него. Несколько секунд он молча смотрел на мужчину, а потом тяжело вздохнул и негромко произнес:
— Я знаю, кто вы, Владимир Васильевич.
Домовой покачал головой и продолжил:
— Всегда знал. С того самого дня, как вы переступили порог нашего дома. Нет, даже раньше. С того вечера, как вы вышли из леса.
Морозов дернулся, словно от удара тока. Домовой не заметил этого и проговорил с печалью:
— До сих пор помню, как вы брели через двор. И глаза у вас были как у человека, который уже перестал надеяться. Но всё еще продолжает идти просто потому, что остановиться нельзя. Вы всегда были упрямы, Владимир Васильевич.
Никифор ненадолго замолчал, очевидно вспоминая тот вечер.
— Вы тогда едва добрались до нашего крыльца, — тихо продолжил он. — Старый князь встретил вас первым. Только взглянул на вас и сразу велел приготовить комнату.
Морозов кивнул, соглашаясь со всем сказанным.
— Старый князь тоже умел видеть. Он сразу понял, кто стоит перед ним. Да вы и не прятали свою суть, ведьмак.
Голос домового стал глуше, но каждое слово звучало отчетливо:
— По северским законам князь мог погнать вас прочь. Но морозы тогда стояли лютые. В лесу хозяйничали дикие перевертыши. В такую ночь выпустить человека обратно в лес означало подписать ему смертный приговор.
Никифор перевел взгляд на носки свои туфель.
— Поэтому князь просто открыл дверь и сказал: «Заходи». Потому что иначе поступить не мог.
Воевода долго молчал, не поднимая глаз. Потом тяжело выдохнул и едва слышно произнес:
— Всё так…
В этих словах было слишком много памяти, слишком много благодарности и слишком много боли, чтобы хоть кто-то решился нарушить повисшую в комнате тишину.
Никифор немного помолчал. Он не торопился продолжать разговор, словно давал Владимиру Васильевичу время еще раз прожить то далекое воспоминание.
Потом домовой неторопливо подошел к окну, привычным движением поправил занавеску и лишь после этого вновь заговорил.
— Никто из нас не рождается сразу мудрым, — произнес он спокойно. — И люди, и старший народ одинаково ошибаются. Только люди обычно думают, что их ошибки самые страшные, а остальные — нет. На самом же деле все мы порой делаем глупости. Иногда от молодости. Иногда от страха. Иногда потому, что больно. А случается и так, что сердце вперед головы бежит.
Он обернулся к Морозову и мягко улыбнулся.
— Судьба потому и дает каждому право исправиться. Потому и существует второй шанс. Не для того, чтобы человек или леший снова наступил на те же самые грабли, а чтобы сумел стать лучше, чем был вчера.
Воевода молчал. Я видел, что он внимательно слушает каждое слово, хотя по привычке продолжал хмуриться. Никифор неспешно прошелся по комнате, сцепив руки за спиной.
— Вы ведь Иволгина почти не знаете, — продолжил он. — А я видел, как он сердится. Видел, как огрызается. Видел, как упрямится, будто молодой бычок. Только ведь это еще не делает его плохим.
Домовой тихо усмехнулся.
— Он для своего народа совсем мальчишка. Молодой. Горячий. Оттого и язык вперед головы работает. Думает быстро, говорит еще быстрее, а потом сам же сидит и переживает, что наговорил лишнего. Не умеет пока скрывать то, что у него на сердце творится.
Он покачал головой и тяжело вздохнул.
— Молодость вообще редко бывает тихой. Молодым кажется, будто весь мир обязан их понять. А когда не понимает, они начинают сердиться. Только это проходит. Если рядом есть кому вовремя остановить да подсказать.
Домовой на несколько секунд замолчал, потом задумчиво посмотрел куда-то в сторону лестницы, где наверху отдыхал молодой леший.
— Не злой он, Владимир Васильевич, — негромко произнес Никифор. — Совсем не злой. Резкий — это правда. Вспыльчивый — тоже правда. Упрямый до невозможности. Но безнадежным его назвать нельзя. Весь его дурной нрав от одиночества. Когда рядом никого нет, сердце понемногу обрастает колючками. Кажется, что так легче жить. И по-другому уже не хочется.
Я невольно вспомнил как вел себя Иволгин. Его вечную кривую усмешку и едкие замечания. Манеру держаться так, словно весь окружающий мир его только раздражает. И почему-то впервые посмотрел на это иначе. Никифор будто прочитал мои мысли и проникновенно продолжил:
— Одинокие редко бывают ласковыми. Они сначала огрызаются, потом присматриваются, а уж после пытаются доверять. Только до этого еще дожить надобно. И не каждый сможет продраться сквозь эти колючки.
Домовой посмотрел на Морозова долгим спокойным взглядом.
— Сегодня этот парнишка закрыл вас собой. Не князя. Не Северск. Именно вас. И сделал это не потому, что так велел какой-нибудь древний закон. Просто иначе поступить не смог. А сердце, Владимир Васильевич, редко ошибается в людях. Особенно когда успевает повзрослеть хоть немного.

----------

Глава 27 В путь

Глава 27 В путь
Воевода тяжело встал на ноги. Он будто поднял на своих плечах груз жизненного горького опыта, который не давал ему спокойно жить. Несколько секунд Владимир Васильевич просто стоял, глядя себе под ноги. Потом глубоко вздохнул и неожиданно низко поклонился Никифору.
Домовой смутился. Торопливо шагнул вперед, пытаясь остановить этот жест. И бережно положил сухую теплую ладонь на локоть воеводы.
— Простите меня, Владимир Васильевич, ежели сказал лишнего, — негромко произнес Никифор. — Старый я. И потому могу не заметить, как палку перегнул. Не принимайте мои слова за упрек. Вы для меня давно уже свой. Не посторонний и не пришлый. Почитай — семья. Просто… не люблю я, когда хорошие люди сами себя поедом едят… А вы… вы…
Он замолчал. Воевода неспешно распрямился и покачал головой.
В его взгляде уже не было ни привычной суровости, ни упрямства. В нем появилось что-то незнакомое.
— Мой старый друг… — произнес он почти шепотом.
За все время нашего знакомства я ни разу не слышал, чтобы Морозов обращался к Никифору именно так. И потому удивленно замер.
— Я понимаю, о чем ты говоришь, — продолжил воевода. — И, наверное, ты прав куда больше, чем мне хотелось бы признать. Спасибо тебе… За то, что до сих пор веришь в меня. За то, что столько лет терпишь мой тяжелый нрав. За то, что всякий раз находишь силы простить меня раньше, чем я сам успеваю попросить прощения.
Никифор заморгал так часто, что стало понятно — такие слова застали его врасплох.
Он даже растерялся.
— Да бросьте вы… — смущенно пробормотал домовой и поспешно отвел взгляд.
Кончики его ушей предательски покраснели.
Он принялся зачем-то поправлять полотенце, висевшее на плече, потом пригладил седую бороду, словно искал себе хоть какое-нибудь занятие, лишь бы скрыть смущение.
— Какой уж у вас скверный характер… — наконец буркнул он, старательно изображая недовольство. — Это вы еще с Мурзиком всерьез не спорили. Вот уж у кого нрав так нрав. Ежели с утра не в духе проснется, так весь дом ходит на цыпочках. И ведь попробуй ему слово поперек скажи. Сразу хвост распушит, глаза прищурит и глядит так, будто это ты во всех его бедах виноват.
— С Мурзиком завсегда непросто. И только у тебя получается с ним сладить, — кивнул воевода, пряча в уголках губ улыбку. — Он ведь не домашнее животное. В душе он дикий зверь.
— Мне с ним тоже непросто. Давеча я ему того самого заморского чая не в ту миску налил, — сокрушенно поделился домовой. — Он осерчал и полдня со мной не разговаривал. Ходил молча и даже не стрекотал как обычно. Молча ел то, что я ему предлагал. Не просил печенек. И ведь пришлось извиняться перед этой несносной белкой. А то вечером демонстративно улегся на мою подушку и смотрел так укоризненно, что у меня сердце заныло.
В комнате неожиданно стало легче дышать. Будто вместе с этой нехитрой шуткой ушло то тяжелое напряжение, которое все это время незримо висело между нами.
Я посмотрел сначала на Никифора, потом на Морозова и вдруг поймал себя на простой мысли: иногда человеку достаточно одного разговора, чтобы перестать чувствовать себя одиноким.
Наверное, именно поэтому старые друзья так редко говорят друг другу о самом важном.
— Твоя правда, — медленно кивнул Морозов и тяжело вздохнул.
Казалось, разговор с Никифором отнял у него не меньше сил, чем недавняя схватка в лесу. Воевода устало провел ладонью по лицу, а потом бросил короткий взгляд наверх, туда, где в одной из комнат отдыхал молодой леший.
— Позаботься о нашем госте, — тихо попросил он. — А мы с князем поедем к Митричу. Старик, небось, уже заждался.
Никифор лишь добродушно фыркнул и махнул рукой:
— Для него время совсем иначе течет. Он и через три часа скажет, что вы быстро управились.
С этими словами старик вдруг сунул руку куда-то за спину, и я даже не успел понять, откуда у него в ладони появился небольшой сверток, аккуратно завернутый в плотную серую бумагу и перевязанный тонкой бечевкой.
Домовой бережно вложил его в здоровую руку Морозова.
— Передайте это Дубову, — попросил он с таким видом, будто речь шла о чем-то совершенно обыденном. — Он порадуется.
Воевода удивленно посмотрел сначала на сверток, потом на Никифора.
— Что там?
— Не велика тайна, — хитро улыбнулся домовой. — Тот самый пирог, который ему по вкусу пришелся. Завернул ему несколько хороших кусков. Митрич виду не подаст, но будет доволен.
— Хорошо, — коротко ответил Морозов и осторожно убрал сверток под мышку, словно тот был чем-то куда более ценным, чем обычная домашняя выпечка.
Потом воевода повернулся ко мне.
— Готовы, княже?
Я невольно посмотрел на дверь. Перевел взгляд на лестницу. После такого вечера меньше всего хотелось снова выходить в ночной лес. Дом казался удивительно теплым и спокойным. Здесь пахло свежим хлебом, травяным чаем и лекарствами. Где-то наверху спал Иволгин. На кухне наверняка проверял запасы Мурзик. За окном привычно шумели старые деревья. И на какое-то короткое мгновение мне захотелось просто остаться дома.
Я тяжело вздохнул и честно ответил:
— Нет.
Воевода вопросительно приподнял бровь.
Я невольно усмехнулся.
— Но ехать все равно надо. Чем раньше отправимся, тем быстрее вернемся.
Морозов молча кивнул.
Он первым направился к выходу, а я еще раз обвел взглядом гостиную. Почему-то именно сейчас она показалась особенно уютной.
— Придется ужинать поздно, — проворчал Никифор. — А это дамам вредно, между прочим. Они потом плохо почивают и поутру встают недовольными.
— Так подай им ужин пораньше, — предложил воевода.
— Не дело это, — возразил старик. — За стол все должны садиться одновременно. Так положено.
— Кем положено? — уточнил я.
— Мной, — отрезал домовой и с вызовом взглянул на меня. Пришлось кивнуть, молча соглашаясь.
Никифор проводил нас до самого порога, распахнул дверь и добавил с явной заботой:
— Вы только вертайтесь поскорее. Я утку с медом на ужин подам. А еще картошечки молодой пожарю. С укропом и сметаной она выходит особенно вкусной.
Я и сам не заметил, как улыбнулся. Почему-то именно это обещание согрело сильнее любых слов поддержки. Когда-то, кажется уже в другой жизни, домовой унес со стола утку, воспитывая меня и воеводу. А теперь сам решил нас побаловать этим блюдом. Значит, окончательно признал. И хотя желудок уже давно сводило от голода. Но есть перед дорогой казалось неправильным. Н сытый желудок допросы не ведут. Наверное.
Воевода тоже заметно приободрился. Он тихо хмыкнул, поправил куртку на здоровом плече и кивнул домовому.
— Постараемся не заставлять тебя долго ждать.
— Не постарайтесь, а сделайте, — строго поправил его Никифор. — У меня режим. А я по вашей милости спать ложусь за полночь. Я слишком стар для такого.
Мы с Морозовым переглянулись, понимая, что домовой наговаривает на себя. Но раскрывать его никто не решился. Вместо этого мы одновременно шагнули на веранду.
Ночной воздух приятно холодил лицо, прогоняя остатки духоты, царившей в доме после долгих разговоров. Где-то в стороне тихо шелестели деревья, а над крышей неторопливо проплывали редкие облака, время от времени открывая бледный диск луны.
Морозов первым спустился по ступеням.
Он долго молчал, потом неожиданно заговорил, даже не оборачиваясь:
— Мне и впрямь пора перестать видеть в нечисти вероятных врагов, — не оборачиваясь, начал воевода после паузы.
Я ничего не ответил, ожидая продолжения. Воевода будто разговаривал сейчас не столько со мной, сколько с самим собой.
— Я вроде начал здесь новую жизнь, — продолжил он после недолгой паузы. — Думал, что оставил многое позади. Только вот старые привычки, оказывается, уходить не хотят. Цепляются крепче любой раны.
Я медленно кивнул.
— Они мешают вам жить.
Морозов невесело усмехнулся.
— Еще как мешают.
Он неторопливо сошел с последней ступени и остановился посреди двора, глядя куда-то в сторону темного леса.
— Только избавиться от них не так просто, княже. Очень сложно перестроить человека, который много лет жил совсем по другим законам. Я слишком долго бился с теми, кого совершенно искренне считал воплощением зла. Не день. Не год. Целую жизнь. Когда столько времени привыкаешь ждать удара от каждого, кто хоть немного отличается от тебя, потом очень трудно однажды взять и поверить, что перед тобой может стоять не враг.
Он задумчиво покачал головой.
— А потом…
Воевода машинально махнул рукой, но движение вышло слишком резким.
Он сразу же болезненно скривился и негромко втянул воздух сквозь зубы. Ладонь сама собой легла на перевязанное плечо, словно пытаясь унять боль.
Несколько секунд Морозов молчал. Потом устало усмехнулся.
— А потом оказывается, что тот, кого ты опасался, закрывает тебя собой. И вся твоя старая картина мира начинает трещать по швам.
— Быть может, захватим с собой дружинников? — предложил я, когда мы уже почти подошли к машине.
После всего случившегося мысль вновь отправляться в лес вдвоем казалась не самой разумной. Я невольно оглянулся на темную стену сосен, за которой совсем недавно едва не остались наши жизни. Ночь словно сделалась еще гуще. Даже ветер почти стих, будто и сам прислушивался к тому, что происходит в чаще.
— Возьмем с собой Ладу, — после короткой паузы ответил Морозов.
Я невольно усмехнулся.
— И Гаврилу.
Воевода проследил за моим взглядом.
Возле автомобиля, чуть в стороне от фонаря, действительно стоял Дроздов. Лицо у лесничего было непривычно напряженным. Он то и дело бросал короткие взгляды в сторону леса, потом переводил их на нас, снова возвращался к темной чаще, словно никак не мог решить, имеет ли право нарушить данный ему приказ.
— Этот точно пойдет с нами, — согласился Морозов, внимательно посмотрев на парня.
Мы подошли ближе.
Гаврила сразу выпрямился, будто только этого и ждал.
— Побед ушел в лес, — без всяких предисловий произнес он.
И от этих слов я почувствовал, как внутри неприятно кольнуло.
— Давно? — настороженно спросил я, уже машинально всматриваясь в темноту между деревьями.
Лес молчал, словно никого и никогда там не было.
— Минут десять назад, — ответил Дроздов. — Я хотел сразу сообщить вам… Честное слово, хотел.
Он виновато опустил голову, потом снова поднял глаза.
— Но он…
Парень неожиданно смутился. Даже как-то совсем по-мальчишески покраснел. Быстро покосился в сторону казармы, словно опасался, что кто-нибудь случайно услышит этот разговор, и только потом продолжил:
— Он приказал мне стоять на месте и молчать. Сказал, чтобы я не говорил вам ни слова до тех пор, пока сами не появитесь.
— Приказал? — искренне удивился я.
Дроздов медленно кивнул.
— Я… не смог с ним спорить.
Последние слова он произнес уже почти шепотом.
— Даже не знаю, как объяснить. Просто… не смог. Будто в тот момент это был единственно правильный приказ, который необходимо исполнить. Я понимал, что должен рассказать вам сразу. Понимал это головой. Но ноги словно приросли к земле, а язык отказывался говорить. Никогда раньше со мной такого не случалось.
Он беспомощно развел руками.
— Не могу объяснить…
— И не надо, — спокойно перебил его Морозов.
Воевода даже не выглядел удивленным. Наоборот, словно услышал именно то, чего ожидал.
— Побед далеко не так прост, как кажется на первый взгляд.
Владимир Васильевич медленно перевел взгляд на темную стену леса, потом неожиданно поднял руку и коротким жестом подозвал Ладу.
Девушка мгновенно оторвалась от разговора с часовым и быстрым шагом направилась к нам. Следом за ней поспешил еще один дружинник, который до этого держался немного поодаль.
Воевода дождался, пока они подойдут, и только после этого спокойно произнес:
— Поедем все вместе.
Он снова посмотрел в сторону чащи.
На этот раз гораздо внимательнее.
— Побед не любит делать что-либо без причины. Если уж отправился туда один, значит, был уверен, что именно так и следует поступить.
Воевода едва заметно улыбнулся.
— Скоро мы узнаем, что именно он задумал…
Перед тем как сесть в машину, Морозов дождался, пока дружинники подойдут ближе. Лада остановилась рядом с нами. Второй дружинник вытянулся по струнке и вопросительно посмотрел на воеводу, ожидая распоряжений.
Владимир Васильевич окинул обоих внимательным взглядом. После сегодняшней ночи усталость сильнее обозначилась на лице. Он коротко распорядился:
— Охранять дом. Не зевать.
— Будет сделано, — отчеканил дружинник и тут же, поколебавшись всего мгновение, добавил: — Владимир Васильевич… вам сопровождение не требуется?
Воевода уже собирался ответить, но я опередил его.
— Справимся.
Парень посмотрел сначала на меня, потом перевел вопросительный взгляд на Морозова, словно хотел возразить, однако промолчал. Быть может понял, что сейчас речь идет уже не о простой поездке, а о деле, в которое лишних людей посвящать не стоит.
Я невольно перевел взгляд в сторону леса. Черная стена деревьев по-прежнему казалась неприветливой. Где-то там, под кронами старых сосен, нас ждал Митрич.
Там же были пленники, которых еще предстояло допросить. И еще в чаще был тот, кто задумал засаду. Я не сомневался, что кукловоды сами были пешками во всей этой затее. Но все же надеялся, что они смогут рассказать нам о своем нанимателе. В этом деле я готов был положиться на Митрича и Морозова. Скорее всего у них получится развязать языки незнакомцам, которых держали корни дерева и березка, лежащая на спинах.
Однако, сомнений в том, что за всем стоит Платонов у меня почти не было. Он владел стихией воды. Монстр из тумана, вставшая на дыбы река — была его рук делом. Наверняка его. Оставалось лишь подивиться тому, что сосед решился на такой отчаянный шаг. Но быть может его наниматель вынудил его действовать жестко.
Воевода молча кивнул дружиннику, открыл дверь автомобиля и привычным движением сел за руль. Я устроился рядом.
— Садитесь, поедете с нами, — Морозов обратился к Ладе и Гавриле через открытое окно.
Пара не сговариваясь устроилась на заднем сиденье.
Дверь мягко захлопнулась, на короткое мгновение отрезав нас от ночной прохлады. В салоне пахло кожей, металлом и едва уловимым ароматом хвои, который неизменно приносил с собой Северский лес.
— Скоро мы обо всем узнаем, — пробормотал Морозов, словно прочитав мои мысли. Он повернулся ко мне и добавил, — Я тоже думаю о том, что засада была слишком хорошо продуманной. Нас подловили далеко от дома. Там, куда дружина не могла добраться достаточно быстро. По дороге им пришлось убирать с дороги упавшие деревья.
— Умно, — выдохнул я.
— Он рассчитал все, кроме того, что оба леших больше не враждуют. Если бы наши лесные соседи продолжали воевать, то не сошлись бы на границе своих территорий. Они бы держались подальше от этого места, чтобы не обострять конфликт.
— То есть нам повезло, — заключил я.
— Можно и так сказать, — воевода пожал плечами и опять скривился.
— Болит? — озаботился я.
— Я слишком стар для всего этого, — хмыкнул Морозов. — Может мне пора на пенсию.
— Рановато вам на отдых, — возразил я и улыбнулся.
Любой здравомыслящий человек на моем месте испытывал бы тревогу. Тем более после того, как Побед ушел в лес без объяснения причин. Мысль о том, что старший Губов находится в лесу, успокаивала. Казалось, само его присутствие незримо склоняет чашу весов на нашу сторону. Он слишком многое видел в своей долгой жизни, слишком многое понимал, чтобы без причины уйти один в самую чащу.
Морозов, похоже, думал о том же.
Воевода повернул ключ в замке зажигания. Двигатель негромко ожил.
Мы переглянулись, не произнеся ни слова. Похоже, все понимали, что самая важная часть этой долгой ночи была еще впереди.

----------

Глава 28 Допрос

Глава 28 Допрос
Автомобиль плавно тронулся с места. Фары выхватили из темноты дорожку, ведущую к воротам, раскидистые деревья по обеим сторонам подъездной аллеи и каменные столбы, между которыми медленно распахнулись кованые створки.
Когда автомобиль отъехал от особняка, я невольно обернулся. Теплый свет в его окнах еще долго виднелся сквозь стволы деревьев. Потом и он исчез за поворотом, уступив место темноте ночного леса.
Некоторое время в салоне царило молчание. Морозов сосредоточенно следил за дорогой, Лада задумчиво смотрела в окно, словно пыталась сосчитать мелькающие кусты. Сидевший рядом с девушкой Гаврила то и дело бросал короткие взгляды в зеркало заднего вида, словно ожидал увидеть позади нас какое-то движение. Но дорога оставалась пустой.
Я же откинулся на спинку сиденья и думал о пленных, которых сейчас охранял Митрич. Слишком уж многое в произошедшем не укладывалось в привычную картину. Ночной лес неторопливо проплывал за окнами. Высоко над деревьями бесшумно пролетела крупная сова.
Воевода выглядел спокойным, но это это ощущение было обманчивым. Пальцы здоровой руки чуть крепче обычного сжимали руль, а взгляд безостановочно скользил по дороге, отмечая каждую тень, каждый поворот, каждое дерево, которое могло стать укрытием для врага.
— Скоро будем, — негромко произнес Морозов, словно успокаивая самого себя.
Между деревьями уже начали мелькать слабые отблески знакомого свечения. Значит, Митрич никуда не ушел.
Мы свернули с основной дороги на узкую лесную просеку и автомобиль сразу сбросил скорость, потому что дорога стала заметно хуже.
Свет впереди становился все ярче и вскоре между стволами показалась сама поляна. Вернее, то, что от нее осталось.
Несколько поваленных сосен по-прежнему лежали там, где рухнули во время схватки. Земля была вспахана так, словно по ней прошелся гигантский плуг. В одном месте почва почернела от огня, чуть дальше блестела вода, которой совсем недавно здесь не было. Среди разорванного дерна белели крупные валуны, вывернутые из земли чудовищной нечеловеческой силой.
Пару часов назад здесь кипел бой. Теперь же лес уже начинал залечивать раны. Из разломанной земли осторожно поднимались тонкие побеги молодых трав, ветер неторопливо разносил опавшую хвою, а по краям поляны уже снова стрекотали ночные насекомые.
Пленные находились в центре поляны. Они сидели на земле, спиной к вывороченным корням старой сосны. Руки каждого были заведены назад и плотно прижаты к стволу живыми древесными плетями. Корни обвивали запястья, лодыжки и грудь, не оставляя возможности даже пошевелиться. Само дерево удерживало незваных гостей, не позволяя им сделать даже лишний вдох. Над несчастными покачивалось облако мошки, которой больше не было видно нигде.
Чуть поодаль, на поваленном стволе другого дерева, сидел Митрич. Старый леший выглядел так, словно оказался здесь совершенно случайно и теперь просто решил немного отдохнуть. Одну ногу он поставил на землю, вторую вытянул вперед. В пальцах неторопливо дымилось трубка, а рядом на коре лежал широкий сучковатый посох.
Но спокойствие лешего было обманчивым. Стоило одному из пленников чуть сильнее дернуться, как неподвижные до того корни едва заметно шевельнулись. Толстые плети плотнее прижали мужчину к дереву, и тот сразу замер.
Митрич даже головы не повернул. Лишь выпустил в сторону тонкую струйку голубоватого дыма.
Мы вышли из машины как раз в тот момент, когда Митрич решил, что мучений с пленного хватит:
— Я бы на твоем месте не баловался, — строго предупредил он. — Деревья после ваших шалостей нервные. И как бы не осерчали пуще прежнего и не сдавили вас покрепче. Я ведь могу отвернуться и забыть, что я тут хозяин.
Пленный ничего не ответил. Просто замер, боясь даже пошевелиться. Казалось, что он даже дышать теперь боялся.
Старик медленно поднял взгляд. Кивнул, словно мы вернулись точно в тот момент, когда и должны были.
— А вот и вы, — произнес он.
— Быстрее не получилось, — ответил Морозов и леший кивнул:
— Понимаю.
— Никто не пытался сбежать? — уточнил я и кивнул на пленников.
— Куда? — искренне удивился Митрич. — Они теперь с моими корнями крепче родных братьев связаны. Да и к тому же, если у них даже и получится сбежать, далеко по лесу они не уйдут.
Он неспешно поднялся с дерева, постучал трубкой о кору:
— Как там Иволгин?
— Никифор сказал, что жить будет, — ответил я. — Сейчас он спит.
Леший кивнул:
— Вот и хорошо. А то за него уже беспокоятся. Но разговаривать со мной не хотят.
Он взял с дерева посох и указал им в сторону чащи. За деревьями мелькнули силуэты.
За границей поляны стояли лесовики из клана Иволгина. Их оказалось не меньше десятка. Они расположились полукругом, почти полностью скрываясь среди стволов и густого подлеска. Все они молча смотрели на пленников. И теперь я понял, что имел в виду Митрич, когда говорил, что убежать по лесу злодеям не удастся.
В золотистом свете, который всё ещё стелился над поляной, лица лесовиков казались неподвижными, почти вырезанными из старой коры. Только глаза жили. В них смешались тревога, ярость и желание получить ответ на единственный вопрос: кто едва не убил их хозяина?
Гаврила замер рядом со мной, нерешительно оглядывая лесовиков.
— Когда они пришли? — негромко спросил он.
— Почти сразу после вашего отъезда, — ответил Митрич и неторопливо оглядел лесовиков. — Сначала хотели забрать этих с собой. Да я не дал.
При этих словах молодой пленник заметно вздрогнул и ещё сильнее прижался спиной к корням.
— Молодые нынче горячие, — продолжил Митрич. — Особенно когда хозяин леса лежит без памяти, а виновники сидят рядом. Но я им объяснил, что князь уже взял дело в свои руки.
За деревьями кто-то негромко произнёс несколько слов на глухом, шуршащем языке. Ему тут же ответил другой голос. Лада настороженно покосилась в ту сторону.
— О чём они говорят? — уточнила девушка.
— О вас, — ответил Митрич.
— И что именно? — полюбопытствовал Дроздов.
Леший усмехнулся:
— Лучше вам не знать.
Девушка недовольно поджала губы, но промолчала.
— Они нам не доверяют? — уточнил я.
Митрич задумчиво поскреб ногтем край трубки.
— Не знаю, — ответил он после паузы. — Они к людям вообще не очень.
— Разумно, — пробормотал Морозов. — Мы не в обиде.
Я кивнул. Ожидать, что клан Иволгина спокойно отнесётся к произошедшему, было бы слишком наивно. И от расправы пленных спасало только то, что на поляне находился Митрич. А бойцы не хотели развязать войну в нелегкое время.
Я сделал несколько шагов вперёд. Лесовики сразу заметили движение. Несколько голов одновременно повернулись в мою сторону.
— Иволгин жив, — громко произнёс я. — Сейчас ему ничего не угрожает. Он находится в моем доме и под моей защитой. О нем заботиться хозяин моего дома. Заботиться как о самом близком.
Слова разнеслись над поляной и затихли среди деревьев. А мгновение спустя, из чащи выступил высокий лесовик.
Он был старше остальных. Волосы, похожие на длинные серебристые пряди мха, спадали ему на плечи. Через левую щёку проходил глубокий старый шрам, а на груди висел вырезанный из тёмного дерева круглый медальон,.
— Спасибо, князь, — произнёс он низким и хриплым, будто скрип старых ветвей голосом.
Я кивнул и покосился на Митрича, но тот лишь пожал плечами.
— Я предупреждал. Да они не особо верили. Говорю же: молодые, горячие.
Старший лесовик подошёл ближе, остановился у самой границы поляны и посмотрел сначала на меня, затем на Морозова.
— Наш хозяин вступился за вас. Значит посчитал это правильным. Мы уважаем его решение.
— Если бы не Ягиня… — произнес я, и при упоминании хранительницы Грани лесовики разом притихли.
Кто-то опустил голову. Другой коснулся пальцами лба и груди, словно совершал древний оберегающий жест. Ветер спрятался среди ветвей деревьев, цепляясь за кору с тихим скрежечущим звуком. Отчего-то показалось, что этот звук издали сами лесные жители.
— Но худшее позади. Гуси-лебеди улетели без добычи, — заключил я.
Лесовик прикрыл глаза. На несколько мгновений его суровое лицо изменилось. Я увидел в нём не бойца-лесовика и представителя Старшего народа, а человека, который только сейчас окончательно поверил, что близкий ему человек не умер.
— Значит, его путь ещё не окончен, — едва слышно произнес он.
— Похоже на то, — согласился я.
Старший лесовик перевёл взгляд на пленных.
— А их путь?
Вопрос прозвучал спокойно. Но корни вокруг мужчин едва заметно шевельнулись, будто отозвались на его голос.
— Это мы и собираемся выяснить, — вмешался в беседу Морозов.
Лесовик посмотрел на него без всякой теплоты.
— Это будет долго, — ответил он.
— Зато после этого виновные не уйдут от наказания.
— Людского наказания, — зло возразил лесовик. — Мы на своей земле. И в своем праве, после того, как эти… гости напали на главу клана.
— По законам княжества… — начал было я, но лесовик меня перебил:
— Иногда, законы княжества не работают в этих лесах. Как, например, с браконьерами или другими лиходеями.
Морозов не отреагировал на угрозу. Только чуть выпрямился. В чаще снова послышались голоса. Несколько лесовиков явно были не согласны. Но старший поднял руку, и разговоры тут же стихли.
— Эти люди пролили кровь нашего главы, — произнёс он. — По старому праву их должны судить корни этого леса.
— По старому праву, — спокойно ответил я, — Мастер Иволгин сейчас мог бы уже уйти за Грань. Но он остался. Значит, и нам не следует торопиться отправлять туда других. Пока.
Лесовик медленно повернулся ко мне. Несколько долгих секунд мы смотрели друг на друга. А затем старший едва заметно склонил голову.
— В ваших словах есть смысл, мастер-князь, — с неохотой произнес он, покосившись на Митрича. Тот довольно хмыкнул и снова набил трубку свежим табаком.
— Вот видите. Считай, договорились, — дружелюбно произнес он и перевел взгляд на скованных корнями пленных. — Пора бы и с гостями побеседовать. А не то у них языки от страха к небу прилипнут. Придется их развязывать.
Один из пленников побледнел ещё сильнее. Лесовик заметил это и недобро усмехнулся.
Старый леший поднёс к трубке палец. На ногте вспыхнул крохотный зелёный огонёк, и через мгновение над поляной поплыл дым.
— Их можно подвесить над муравейником, — предложил старший лесовик клана Иволгина. И от этих слов, один из пленных мигом побледнел
Я посмотрел на Морозова. Воевода едва заметно пожал плечом и тут же поморщился от боли:
— Иволгинский дело говорит, — согласился он. — Только долго это. А я уже домой хочу.
Старший лесовик медленно повернул голову к воеводе.
Кажется, он не сразу понял, шутит тот или говорит всерьёз. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, после чего Морозов устало вздохнул и добавил:
— Поэтому предлагаю обойтись без муравейника.
— Жаль, — совершенно серьёзно ответил лесовик. — Муравьи всегда работают исправно.
Митрич тихо хмыкнул и выпустил изо рта ещё одно облачко дыма.
— Молодёжь нынче нетерпеливая, — заметил он. — Всё им бы сразу. Повесить, закопать, корням отдать. А поговорить сперва не соизволят.
— Они уже достаточно наговорили своими поступками, — возразил старший лесовик и насупился.
— Поступки многое говорят, — согласился Митрич. — Только имён не называют.
Он неспешно подошёл к пленникам и остановился перед тем, что сидел ближе остальных.
Мужчина казался старше других. Ему было около сорока лет. Одежда на нём почти не пострадала, если не считать разорванного рукава и грязи на коленях. На лице застыло упрямое выражение, но взгляд то и дело соскальзывал в сторону лесовиков.
Митрич постучал концом посоха по земле. Корни, стягивавшие пленника, немного ослабли. Тот шумно вдохнул, но благодарить старого лешего не спешил.
— Ну что, гость дорогой, — добродушно начал Митрич. — Расскажешь, кто вас сюда послал?
Мужчина гулко сглотнул, но промолчал.
— Коли вы говорить не будете, вас нам передадут, — добавил подошедший к нему старший из клана Иволгинских. — И беседа будет совсем уж короткой.
Пленный бросил на него короткий взгляд и тут же отвёл глаза.
Я подошёл ближе.
— Как тебя зовут?
Ответа не последовало.
Воевода присел перед мужчиной на корточки, стараясь не тревожить раненое плечо.
— Вас четверо, — начал он. — Один старший, двое исполнителей и один новичок.
Самый молодой из пленных испуганно вздрогнул, и Морозов медленно повернул голову к нему.
— Значит, начинаем с тебя.
Юноша побледнел. Он был совсем юным. Может, ненамного старше Гаврилы. На щеке темнел свежий синяк.
— Я ничего не знаю, — торопливо выпалил он.
Старший пленник резко посмотрел на него и молодой сразу осёкся.
На поляне повисла гнетущая тишина.
— Удобно, — заметил Митрич. — Мы ещё не спросили, а он уже ничего не знает.
Лада отвернулась, пряча улыбку. Даже Гаврила едва заметно усмехнулся. Только пленные не оценили шутку.
— Как тебя зовут? — спросил Морозов.
Юноша сжал губы и посмотрел на него с ненавистью. Словно это было что-то… личное.
— Вы не понимаете, с кем связались, — прохрипел он. — Нас освободят.
— Зато вы, похоже, понимаете, — спокойно ответил воевода. — Потому и боитесь говорить. Зря. Вас все одно пустят в расход. Или ваши наниматели, или эти.
Он кивнул в сторону лесовиков и те чуть придвинулись к краю поляны.
— Кто отдал приказ? — спросил Морозов.
— Никто, — мотнул головой юноша.
— Тогда начнём с простого, — продолжил воевода.— Когда вы прибыли в лес? Скорее всего, до полудня. Вы не знали, когда мастер-князь будет возвращаться домой.
Парень снова дернулся. И Морозов удивленно поднял бровь:
— Или знали?
В голове мелькнула мысль о незапланированном визите к Осипову. Морозов же продолжил допрос:
— Вас привезли вместе или по одному?
На этот раз взгляд пленника непроизвольно метнулся к самому старшему.
— Вместе, — догадался я и Морозов кивнул.
— На одной машине? — продолжил он
Молодой вдруг опустил голову, отчего старший мужчина зажмурился, словно хотел его задушить одним взглядом.
— На двух, — предположил воевода. — Одна машина осталась неподалёку, вторая должна была забрать вас после дела.
Старший пленник резко усмехнулся.
— Ничего вы не найдёте.
— Значит, машину уже убрали, — заметил Владимир Васильевич.
Пленник дернулся и снова замолчал.
Гаврила смотрел на Морозова почти с восхищением. Воевода сделал несколько шагов вдоль пленников, не торопясь, будто обычная прогулка помогала ему думать.
— Вы не местные, — произнёс он. — По лесу двигались неуверенно. Укрытия выбирали неплохо, но отход продумали скверно. Значит, место показывал кто-то другой.Этот человек был с вами днём, но не участвовал в нападении.
Старший пленник едва заметно усмехнулся.
— Ошибаетесь.
— Возможно, — кивнул воевода и остановился возле третьего мужчины. Тот до сих пор почти не проявлял себя. Сидел, опустив голову, и тяжело дышал. Воевода внимательно посмотрел на его обувь. Затем присел и провёл пальцем по засохшей грязи на голенище.
— Глина.
— Здесь везде грязь, — хрипло сказал мужчина.
— Не такая, — задумчиво ответил Морозов растёр крошку между пальцами.
— Красная. В этой части леса почва тёмная, почти чёрная. Красная глина начинается ближе к старым карьерам.
Гаврила сразу оживился.
— Там есть заброшенная дорога. Ею почти никто не пользуется. Она выходит к старой лесопилке.
Старший пленник резко повернул голову к нему.
— Значит, лесопилка, — произнёс я.
— Я ничего не говорил, — зло бросил пленник.
— Ты и не должен был, — ответил Морозов и медленно выпрямился. — Лада, свяжись с дружиной. Пусть перекроют старую дорогу и проверят лесопилку.

----------

Глава 29 Пустотник

Глава 29 Пустотник
Лада вынула из кармана телефон, посмотрела на экран и недовольно нахмурилась:
— Связи нет.
Митрич усмехнулся:
— А откуда ей здесь взяться? Ее и до побоища было не то, чтобы много. А уж опосля того, что вы на поляне устроили, еще день-другой железки эти ваши дурить будут. Тут земля до сих пор волнуется.
Он постучал посохом по почве. Где-то под ногами отозвался глухой, едва различимый гул, словно в глубине перекатывался камень.
Лада подняла взгляд на Морозова и произнесла:
— Тогда придется отойти подальше.
Воевода задумался всего на мгновение.
— Гаврила, сходите чуть подальше отсюда. Туда, откуда можно позвонить.
Дроздов сразу кивнул.
— Мы быстро, — пообещал он и направился вслед за девушкой.
— Не торопитесь, — произнес им вслед Морозов. — Передадите приказ и сразу назад. К лесопилке сами не суйтесь. Даже в ту сторону не смотрите.
Гаврила оглянулся и кивнул:
— Будет сделано.
Они исчезли за деревьями. Пленные проводили их взглядами. Особенно внимательно смотрел тот, на чьих сапогах Морозов обнаружил красную глину. И воевода это подметил.
— Не нравится, что мы нашли лесопилку? — спросил он.
Мужчина тут же отвернулся, не скрыв досаду на лице.Морозов подошел ближе.
— Там оружие? — уточнил он. — Машина? Или там должен ждать человек, забрал бы вас после нападения?
На последней фразе, пленный стиснул зубы так сильно, что мне показалось, что они раскрошатся. И этого оказалось достаточно.
— Третий вариант, — заключил воевода.
Старший пленник устало усмехнулся.
— Вы слишком многое о себе думаете.
— Это моя работа.
— Ваша работа — командовать местными дружинниками и кланяться князю. Не изображать из себя жандарма.
Митрич тем временем неторопливо подошел к ближайшему дереву и провел ладонью по коре. Ветви над нами едва заметно качнулись, хотя ветер почти стих.
— На старой лесопилке кто-то есть, — произнес леший и все сразу посмотрели на него.
Митрич прикрыл глаза, будто прислушивался к далекому голосу.
— Откуда знаете? — спросил я.
Митрич лукаво прищурился:
— У каждого свои таланты и секреты, мастер-князь, — загадочно ответил он и снова прикрыл глаза. На поляне снова повисло молчание, как будто любой, даже случайный звук, мог прервать этот транс лешего.
— Хм, а это уже странно, — произнес он после паузы. — Трое людей. Может, четверо. Прячутся в здании. Один ходит туда-сюда, двое сидят. Еще кто-то… не пойму.
— Почему? — спросил Морозов.
Леший медленно нахмурился.
— Будто нет его. Тень есть, шаги есть, а живого тепла от него нет.
— Мертвяк? — предположил воевода, но Митрич покачал головой.
— Не похож. Мертвые иначе пахнут. Этот будто… пустой.
— Спасибо, что предупредили, — ответил я и взглянул на Морозова. — Едем?
Воевода несколько мгновений смотрел на меня, затем кивнул:
— Едем, — решил он. — Только без геройства. Посмотрим издали, дождёмся людей и уже потом полезем внутрь.
— Разумно, — заметил Митрич. — Особенно с вашим плечом, мастер-воевода.
Морозов бросил на него недовольный взгляд, но спорить не стал.
Старший лесовик из клана Иволгина шагнул вперёд.
— Мы идём с вами. Вам нужна будет помощь.
Морозов открыл было рот, чтобы возразить, но старший его перебил:
— Мы в своем праве, — произнес он, и остальные Иволгинские одобрительно зашуршали.
— Хорошо, — согласился я. — Но если на лесопилке действительно находится тот, кто организовал нападение, он нужен нам живым. Хотя бы до тех пор, пока не назовёт имена.
Лесовик перевёл взгляд на меня.
— А потом?
— Потом решим вместе, — уклончиво произнес я.
Лесовик поморщился. Ответ ему явно не понравился, но он всё же медленно склонил голову.
— Вместе, — повторил он. — Я запомню ваши слова, мастер-князь.
Морозов тем временем посмотрел на дорогу, по которой ушли Лада и Гаврила.
— Подождём, пока они вернутся.
— А далеко отсюда до лесопилки? — поинтересовался я.
— Не то чтобы, — ответил леший. — А если еще и тропы знать…
С этими словами, он хитро усмехнулся и взглянул на меня. Морозов поднялся и посмотрел на Митрича.
— Пустой человек. Что это может быть?
Старый леший задумчиво поскрёб бороду.
— Много чего. Оболочка. Кукла. Тень, которой дали форму. Иногда человек сам от себя отказывается, и внутри остаётся пустое место. Только обычно пустота долго не живёт. Её кто-нибудь да занимает.
— Кто-нибудь? — переспросил я.
— Или что-нибудь, — добавил Митрич и слегка нахмурился.
Морозов медленно выдохнул.
— Всё лучше и лучше, — пробормотал он.
— Зато скучно не будет, — заметил Дубов.
Из чащи донёсся хруст ветки и лесовики мгновенно повернулись на звук. Несколько копий поднялись одновременно, но уже через секунду между деревьями показалась Лада. Следом за ней вышел Гаврила.
— Передали? — спросил Морозов.
— Да, — ответила Лада. — Дружина уже выдвигается к старой дороге.
Митрич усмехнулся и снова коснулся ладонью ствола. Кора под его пальцами едва заметно потемнела, а где-то в чаще прошёл тихий шорох, будто деревья одно за другим передавали друг другу весть.
— Те, кто на лесопилке, пока не двигаются, — сообщил леший спустя несколько мгновений. — Ждут.
Я поежился: отчего-то, от этих слов мне стало не по себе.
Пленные сидели молча, но теперь их спокойствие выглядело натянутым. Самый молодой то и дело облизывал пересохшие губы. Старший, напротив, держался уверенно, хотя взгляд его стал слишком внимательным.
Морозов это заметил.
— Они приготовили ловушку? — глядя на пленного спросил он.
Ответа не последовало.
— Что будет, если мы войдём внутрь? — продолжал допытываться воевода.
Пленный усмехнулся.
— Узнаете, — зло прохрипел он.
Старший лесовик клана Иволгина шагнул ближе.
— Он слишком смел для человека, которого сковало дерево, что может раздавить его в любой момент.
Корни вокруг груди пленника едва заметно затянулись. Мужчина с хрипом втянул воздух, но продолжал улыбаться.
— Не трогайте его, — спокойно произнёс Морозов. — Пусть говорит.
— Он не говорит.
Воевода усмехнулся и присел перед пленником.
— Вы знали, что мы найдём лесопилку? — уточнил он.
Мужчина промолчал.
— Значит, знали.
— Там действительно ловушка, — заключил я.
Лада за моей спиной негромко выругалась. Митрич тяжело вздохнул:
— Теперь, мы хотя бы знаем, что может нас ждать, — заключил Морозов и поднялся на ноги. — Идемте, Николай Арсентьевич. Митрич, проведешь нас своим путем?
Леший кивнул, развернулся и направился в сторону деревьев. Мы последовали за ним.
Перед тем как тронуться в путь, я ещё раз взглянул на пленников. Старший мужчина встретил мой взгляд спокойно.
— Вы не вернётесь, — процедил он.
— Почему?
Мужчина окатил меня ненавидящим взглядом и лишь потом ответил:
— Потому что тот, кто там, не любит незваных гостей.
Митрич повернул к нему голову.
— А кто любит?
Пленный злобно усмехнулся.
— Он уже знает, что вы идёте.
В лесу вдруг стало тихо. Исчез стрекот насекомых. Смолкли птицы. Даже ветер, до этого лениво качающий ветви, словно затаился.
Я ещё несколько мгновений смотрел на пленника, пытаясь понять, была ли в его словах настоящая уверенность или он просто хотел напугать нас перед дорогой. Мужчина выдержал мой взгляд и улыбнулся. Спокойно и почти торжествующе. От этой улыбки становилось не по себе.
— Да… идёмте, — наконец ответил я.
Митрич уже стоял у края поляны.
— А эти не сбегут? — Владимир Васильевич кивнул в сторону напряженных кукловодов.
— Земля их не отпустит. Но даже если у кого-то и получится выбраться, то они ж не дураки, — отмахнулся Митрич. — Ежели сунуться в лес, то там их встретят лесовики. И подвешиванием над муравейником они не отделаются. Вы потом даже косточек их не найдете, уж поверьте.
После этих слов молодой пленник побледнел словно мел. Он не упал лицом в землю лишь потому, что корни надежно держали его на месте. Его более старший товарищ скривился, но мне показалось, что дураком он не был точно.
Леший постучал посохом по земле, и кусты перед ним едва заметно шевельнулись и раздвинулись. Перед нами открылась узкая тропа, которой ещё мгновение назад не существовало.
— По людской дороге пойдём долго, — пояснил леший. — А лесной путь короче. Ваша дружина наверняка на машине поедет и как раз поспеет к нашему приходу.
Старик повернулся ко мне и взглянул в упор. В его зрачках колыхнулось золото. Еще пару мгновений назад он казался добрым дедушкой. И вот уже от одного его вида каждый волосок на теле приподнялся. Перед нами стоял древний старец, который мог одним движением пальцев заставить реку уйти под землю. Я невольно сглотнул.
— Только под ноги смотрите, — предупредил леший, вновь принимая людской облик. — Не дай боги, споткнетесь и окажетесь не пойми где.
— В каком смысле? — поежился я.
— Лучше вам не знать, Николай Арсеньтевич, — Дубов покачал головой. — Мои тропы ложаться не там, где могут ходить человеки. И потому ступайте за мной осторожно.
Я подумал, что раньше старик не предупреждал меня об опасности. Хотя уже водил по своих дорожкам.
— В другое время земля спокойная, — пояснил старик, словно прочитав мои мысли. — Но сегодня вы тут натворили дел.
— Мы не нарочно, — смущенно пробормотал я.
— Как только лес не спалили, — вздохнул Митрич. — Иволгин едва с ума не сошел, когда увидел зарево. Решил, что погибнут молодые березки. Особенные, серебристые, которые нигде больше не растут.
— Хорошо, что вы вовремя поспели, — буркнул воевода.
— Нет худа без добра. Думаю, что теперь сосед позволит мне взять саженцы этих деревьев и посадить и на моей стороне, — рассеянно заметил Митрич и направился по тропе вперед.
Старший из Иволгинских коротко произнёс несколько слов на шуршащем языке. Его воины практически сразу попятились, исчезая среди деревьев. От этого зрелища я невольно вздрогнул. И подумал, что теперь не смогу без подозрения смотреть на лесные тени. Морозов легонько толкнул меня в спину, решив, что я замешкался. И мы направились за лешим.
Лада и Гаврила шли позади нас. Парень опасливо озирался, но девушка неожиданно положила ему на локоть узкую ладонь и сжала пальцы. Дроздов тотчас расправил плечи. Вскоре золотистое свечение за нашими спинами начало слабеть. Между деревьями ещё раз мелькнуло бледное, неподвижное лицо старшего пленника, с той же неприятной улыбкой, — и чаща окончательно скрыла его от нас.
Тропа то поднималась на покрытые мхом пригорки, то ныряла в неглубокие овраги, где под ногами тихо чавкала вода. Ветви цеплялись за одежду, корни норовили попасть под подошву ботинка, а где-то над головой негромко перекликались ночные птицы.
Я старательно выверял каждый шаг, чтобы ненароком и впрямь не свалиться куда-то, откуда сам вряд ли выберусь. Потому как понимал, что Митрич не шутил, говоря об опасности.
Сам леший двигался впереди уверенно, будто видел дорогу даже с закрытыми глазами. Стоило ему приблизиться к густому кустарнику, как ветви сами расходились в стороны. Упавшие деревья словно становились ниже, позволяя переступить через них без особого труда.
Морозов шёл рядом со мной. Раненое плечо явно давало о себе знать: время от времени воевода морщился и прижимал руку к груди. Но стоило мне посмотреть в его сторону, как лицо Владимира Васильевича вновь становилось невозмутимым.
— Может, стоило дождаться дружину на поляне? — негромко спросил я.
— Тогда мы потеряли бы время, — возразил он. — А сейчас хотя бы успеем осмотреть место.
Дорога до лесопилки заняла минут пятнадцать, хотя среди одинаковых стволов и ночных теней время ощущалось иначе. Постепенно запах сырой хвои сменился ароматом старого дерева, ржавого железа и застоявшейся воды.
Митрич замедлил шаг. Поднял ладонь, призывая нас остановиться, затем осторожно отвёл в сторону низкую еловую ветку.
— Почти пришли, — едва слышно прошелестел он.
И правда, впереди, в небольшой низине, показалась старая лесопилка. Здание было небольшим и приземистым.
Мы заняли позиции среди деревьев и некоторое время просто наблюдали за тёмным зданием. Бойцы Иволгинского клана уже были здесь. Их силуэты едва различались между стволами, но я чувствовал на себе внимательные взгляды лесовиков. А спустя несколько минут издалека донёсся едва слышный хруст веток под тяжёлыми ботинками. Звук постепенно приближался, и старший Иволгинский недовольно поморщился.
— Ваши люди топают по лесу очень громко, Владимир Васильевич, — произнёс он, обращаясь к воеводе. — Так они всех распугают. Если это ваша элита…
Он не договорил.
Морозов тоже поморщился, но промолчал, хотя по его виду было понятно, что замечание ему не понравилось. А через несколько мгновений между стволами замелькали куртки бойцов. Один из них подошёл к воеводе и едва слышно произнёс:
— Владимир Васильевич, прибыли по приказу.
Морозов кивнул:
— Хорошо. Слушайте внимательно.
Воевода коротко ввел прибывших в курс дела. И при упоминании пустого человека лица дружинников стали мрачнее. Один из бойцов машинально осенил себя знаком Всевышнего, другой коснулся спрятанного под воротником амулета.
— Окружите здание, — продолжил Морозов. — Без команды внутрь не лезьте. Если попытаются уйти — брать живыми.
— А если окажут сопротивление? — поинтересовалась Лада.
— Действуйте по обстановке.
Старший лесовик недовольно усмехнулся:
— Люди всегда говорят много слов перед тем, как начать бой.
Морозов посмотрел на него.
— А вы начинаете бой до того, как подумали?
Я заметил на лице воеводы довольную улыбку. Морозов явно получил удовольствие от того, что ему удалось вернуть замечание лесовика про громкий топот. Старший Иволгинский нахмурился, но я поднял руку, прерывая зарождающийся спор:
— Мы договорились действовать вместе.
Лесовик посмотрел на меня, затем медленно кивнул.
— Вместе, — повторил он.
— Тогда ваш клан перекроет северную тропу, — продолжил Морозов. — И старайтесь не показываться им на глаза.
Старший Иволгинского клана криво усмехнулся:
— По этому поводу можете не беспокоиться, мастер-воевода.
— Я не сомневаюсь.
Лесовик коротко произнёс несколько слов, которые разнеслись по ветру скрипучим шепотом. Почти сразу среди деревьев началось едва заметное движение.
Силуэты лесовиков один за другим растворялись в темноте. Они двигались настолько бесшумно, что лишь редкое покачивание ветвей выдавало их присутствие.
Морозов тем временем жестом руки разделил дружинников на две группы. Одна начала обходить здание с юга, другая остались возле старой дороги, перекрывая возможный путь побега.
Рядом со мной остались Лада, Гаврила, пара дружинников и Митрич. На плечо лешего опустилась крупная сова, которая повернула ко мне голову и щелкнула клювом.
— И тебе привет, — одними губами произнес я, а потом обратил взгляд в сторону лесопилки.
Старое здание стояло в низине между деревьями. Длинное, тёмное, с провалившейся крышей и заколоченными окнами. У одной стены высилась покосившаяся башня для опилок. Рядом чернели ржавые, заросшие травой рельсы.
На первый взгляд лесопилка казалась давно покинутой, но стоило присмотреться внимательнее, как за одной из заколоченных рам мелькнул слабый блик. Я замер, всматриваясь в заколоченное толстыми досками окно. Внутри горел бледный свет. Он то разгорался, то почти гас, словно кто-то раз за разом раздувал тлеющие угли.
— Там движение, — едва слышно произнёс я.
Морозов сразу повернулся к зданию. Лада крепче сжала оружие, а Митрич нахмурился, прислушиваясь к чему-то, недоступному остальным.
И словно почувствовав наш интерес, свет в окне погас. На несколько секунд лесопилка полностью растворилась в темноте, а затем изнутри донёсся медленный, протяжный скрип.
Входная дверь открылась, и на пороге появился высокий, худой человек в длинном тёмном плаще. Он остановился под навесом и посмотрел прямо на нас, хотя мы скрывались среди деревьев.
— Я уже начал думать, что вы не придёте, мастер-князь, — произнёс он негромко.

----------

Глава 30 Переговоры

Глава 30 Переговоры
Голос незнакомца донесся до каждого из нас так отчётливо, словно мужчина стоял прямо напротив.
Рядом едва заметно шевельнулся Морозов. Воевода медленно поднял здоровую руку, предупреждая дружинников не делать резких движений. Лада застыла чуть позади него. Гаврила, до этого напряжённо всматривавшийся в темноту, казалось, даже перестал дышать.
А вот сидевшая на плече Митрича сова неожиданно распушила перья. Птица вытянула шею, глухо щёлкнула клювом и попыталась взлететь, но старый леший мягко придержал, положив пальцы на спину.
— Тихо, — едва слышно произнёс он и на этот раз в голосе Дубова не было и намёка на привычную насмешку. А боковым зрением я заметил, что взгляд Митрича был прикован к человеку на лесопилке. Словно леший боялся потерять его из виду.
— Это он? — шёпотом спросил я.
Старик медленно втянул воздух носом, словно пытался почуять далёкий запах. В его глазах снова проступило золотистое сияние, но почти сразу погасло.
— Пустой, — прошептал он.
Незнакомец тем временем спокойно ждал, с холодным интересом рассматривая нас. Он не пытался приблизиться, не прятал рук и вообще выглядел на удивление безобидно. Если бы не место и обстоятельства, его вполне можно было принять за случайно забредшего сюда беззаботного путника.
— Не подходите к нему, мастер-князь — тихо произнёс Морозов.
Я только кивнул:
— Признаться, у меня и в мыслях не было приближаться к этому… человеку.
Последнее слово я произнес скорее по инерции. Потому как называть чужака человеком взаправду я бы не стал. Мужчина стоял совершенно неподвижно, словно идол или кукла в музее восковых фигур. Даже полы длинного плаща, которые ветер слегка шевелил по краям, казались живее своего владельца.
Незнакомец чуть склонил голову и обвел взглядом местность.
— Вы можете не прятаться, — произнёс он. — Мне прекрасно известно, где находится каждый из вас.
Из темноты справа донёсся едва различимый шорох, и незнакомец медленно повернул голову именно туда, где несколько минут назад исчез старший Иволгинский.
— И ваши новые друзья тоже, — добавил он.
Стоявший рядом Митрич вдруг нахмурился.
— Не нравится мне это, — прошептал он и коротко посмотрел под ноги.
Я проследил за его взглядом и заметил, как тонкая лужица у корней ближайшей сосны едва заметно дрожала. По поверхности расходились крохотные круги, один за другим, хотя вокруг стояла абсолютная тишина.
— Под землей словно кто-то ворочается, — добавил леший, заметив мое удивление.
На несколько мгновений, у лесопилки повисла тишина, словно весь лес разом затаил дыхание.
Стих ветер, перестали покачиваться верхушки сосен. Даже сова на плече Митрича перестала шевелиться и лишь смотрела куда-то в сторону старого здания круглыми, блестящими глазами. И в наступившей тишине я вдруг слишком отчётливо услышал собственное дыхание.
Где-то рядом едва слышно скрипнула кожа ремня на плече одного из дружинников. Чуть дальше кто-то осторожно переступил с ноги на ногу, и этот тихий звук показался неприлично громким.
А затем снизу снова пришёл гул. Он был настолько слабым, что я сперва решил, будто мне почудилось. Но через мгновение земля под подошвами едва заметно дрогнула. По луже у корней сосны прошла новая рябь, которая кругами расходилась по тёмной воде.
Митрич крепче сжал посох. Гаврила медленно оглянулся на лес, словно ожидал увидеть между деревьями что-то огромное. Лада же, наоборот, смотрела только вперёд. На человека у лесопилки. Но я заметил, что она стиснула кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев.
Сам незнакомец всё это время оставался спокоен. Он просто стоял под покосившимся навесом и терпеливо ждал.
Где-то далеко в чаще вдруг хрустнула ветка. Я невольно повернул голову на звук и почти сразу пожалел об этом. Потому что за спиной, в темноте между стволами, мне на мгновение почудилось движение. Словно сама ночь стала гуще и сдвинулась на пару шагов ближе.
— Не нравится мне эта тишина, — едва слышно произнёс Морозов.
И словно только и ждал наших слов, незнакомец на крыльце медленно улыбнулся.
— Поговорим? — предложил он
Я бросил короткий взгляд на Морозова, но воевода едва заметно покачал головой.
— Поговорим, — громко ответил я и сделал шаг вперед. — Только для начала представьтесь.
Незнакомец издал короткий смешок:
— Мое имя вам ничего не даст, мастер-князь. А фамилия слишком известна, чтобы ее называть. Можете называть меня Вестником.
Морозов тихо хмыкнул.
— Как оригинально.
Незнакомец повернул с интересом голову в его сторону.
— Владимир Васильевич Морозов, — произнёс он. — Воевода Северского княжества. Человек, который всю жизнь уничтожал то, чего не понимал, а теперь вынужден защищать тех, кого раньше считал грязью. Иронично, не правда ли?
Он склонил голову, с интересом ожидая ответа. Лицо Морозова не изменилось. Только пальцы здоровой руки медленно сжались в кулак.
— Я ожидал большего, — ответил он нехотя.
Вестник просто пожал плечами и повернулся ко мне:
— Мой хозяин заинтересовался вами, Николай Арсентьевич, — нараспев произнес он.
— И поэтому он устроил нападение и пытался меня убить? — уточнил я и махнул рукой в сторону леса.
Ответом мне был еще один короткий смешок:
— Вы серьезно думаете, что вас хотели убить? Бросьте, Николай Арсентьевич. Если бы вас хотели убить. вас не спас бы даже воевода. Вам просто хотели показать, что некоторые решения имеют последствия.
— Очень своеобразный у вас способ вести переговоры, — ответил я. — То есть ваш Хозяин просто хотел, чтобы я согласился.
— Просто подумали о том, что предложение может быть выгодно всем сторонам, а отказ может привести к последствиям, — повторил Вестник. И от его слов я почувствовал, как внутри начинает подниматься злость.
— Благодаря вашим действиям, мастер Иволгин лежал сейчас в моём доме между жизнью и смертью, — стиснув, прошипел я и сделал шаг вперед. — Поляна заповедного леса изуродована. Река ушла под землю. А вы стоите здесь спокойно объясняете, что всё произошло из-за чьего-то каприза?
Вестник только развел руки. На его лице не мелькнуло ни сожаления, ни хотя бы тени неловкости. Он даже не попытался сделать вид, что произошедшее его хоть сколько-нибудь задело. Словно я говорил ему не о важном представителе старшего народа, который едва не погиб, а о разбитом во время переезда ящике.
— Потери случаются, — спокойно произнёс он
В его словах не было ни сочувствия, ни той фальшивой вежливости, которой обычно прикрывают равнодушие.
Митрич рядом со мной едва заметно изменился в лице. И в его взгляде появилось что-то тяжёлое, не человеческое. Пальцы на посохе медленно сжались, а кора ближайшей сосны тихо затрещала, будто дерево тоже услышало ответ.
— Вы же не ребёнок, мастер-князь, — спокойно продолжил Вестник. — Любое серьёзное решение имеет цену.
— Для вас, смотрю, особенно удобно, когда эту цену платят другие.
И в этот момент я окончательно понял: ему было всё равно не потому, что он ненавидел Иволгина или желал смерти Морозову. Просто всё это не имело для него значения. В его мире всё это было лишь допустимой погрешностью на пути к нужному результату.
— Посредник проявил излишнее усердие, — ответил Вестник после паузы.
— Платонов? — уточнил я и сделал шаг вперёд. Владимир Васильевич тут же попытался удержать меня здоровой рукой.
— Николай Арсентьевич, не стоит, — произнес он, и эта фраза заставила меня остановиться.
— Передайте своему Хозяину, — произнёс я, — что его предложение меня больше не интересует. Я вижу, как он ведёт переговоры.
— Он может дать Северску очень многое, — вкрадчиво произнес Вестник. — Сами посмотрите.
Он провел перед собой рукой, и вокруг него будто дрогнул воздух. Мир стал серым, даже луна среди облаков на мгновение потускнела.
Чья-то сила словно оторвала меня от земли и подняла в воздух. И с высоты птичьего полета я вдруг увидел Северск, который простирался подо мной. И сначала я даже не понял, что смотрю именно на свой город. Слишком уж он изменился.
Там, где ещё совсем недавно тянулись знакомые кварталы с тесными улочками и скромными домами, теперь лежал огромный, сияющий город. Залитые светом фонарей улицы стали шире, расходясь ровными линиями, как на чертежах очень амбициозного архитектора. Камень мостовых казался идеально ровным и блестел так, словно его каждый день полировали вручную.
Вдоль улиц тянулись ряды богатых особняков с колоннами, балконами, лепниной, стеклянными галереями и широкими лестницами. Их фасады сверкали свежим светлым камнем, а в окнах не было ни одного темного стекла. Казалось, в этом Северске не существовало проблем, с которыми я уже успел познакомиться слишком близко.
Однако, самое странное и даже пугающее зрелище ожидало на центральной площади. Там возвышался памятник человека с моим лицом. Скульптор явно хотел придать моему образу величия. Потому сделал фигуру выше и шире. А выражение лица очень напоминало то, которым обладал мой батюшка. Те же поджатые в недовольстве губы, презрительный взгляд, сведеные у переносицы брови.
Сердце в груди отчего-то заныло. Дышать стало тяжело.
Новый Северск казался княжеством, которому больше не нужно просить, торговаться или оправдываться. Город выглядел так, будто мог диктовать условия соседям, столице, да и всему миру. Я видел всё это так отчётливо, будто будущее уже существовало. Нужно было лишь согласиться. Сказать всего одно слово.
И я уж открыл рот, когда кто-то с силой ударил меня по спине. Воздух вышибло из лёгких и видение рассыпалось.
Я с трудом удержал равновесие, чтобы не упасть. Согнулся и закашлялся обернулся:
— Какого… — прохрипел было я, но стоявший рядом воевода только ответил:
— Потом поблагодарите.
Митрич резко стукнул посохом по землю. Земля вздрогнула и ветви вокруг лесопилки одновременно качнулись, а из почвы возле крыльца начали подниматься тонкие корни.
— Я предупреждал, — прорычал старик.
Корни метнулись к ногам незнакомца, но тот даже не попытался уйти.
Древесные плети обвили его лодыжки, поднялись к коленям, и вдруг прошли сквозь тело, как сквозь дым. Словно на крыльце лесопилки стоял не человек, а призрак.
Митрич на мгновение замер, удивленно глядя на происходящее.
— Вот погань. — пробормотал от.
Фигура на крыльце задрожала. Края плаща начали расплываться в воздухе. А через мгновение, из здания донёсся крик.
— Внутри! — крикнула Лада и Морозов резко повернулся.
— Первая группа — ко входу! — крикнул он дружинникам. — Вторая держит периметр! Лада со мной!
Дружинники сорвались с мест. Одновременно с ними, справа между деревьями мелькнули Иволгинские. Я же снова посмотрел на крыльцо. Вестник всё ещё стоял там, только теперь сквозь его тело просвечивала дверь.
— Передайте Хозяину, — произнёс я, — в следующий раз пусть приходит сам.
Улыбка незнакомца стала шире.
— Он придёт, — ответил он. — Теперь вы его заинтересовали.
А в следующий длинный плащ с тихим шелестом осел на доски. Вестник растворился в воздухе, будто его и не было.
— Ненавижу такие фокусы, — пробормотал Морозов.
Я кивнул и хотел было ответить что мне такое тоже не по душе, но в этот момент, со стороны лесопилки снова донёсся крик. Мы с воеводой переглянулись и не сговариваясь, бросились к зданию.
Внутри лесопилки пахло старой древесиной, сыростью и машинным маслом, которое за прошедшие годы успело глубоко въесться в доски.
Под ногами хрустели опилки и осколки стекла.
Лада шла первой, держа оружие наготове. Морозов двигался следом, стараясь не подставлять раненое плечо. Я оказался между ним и Митричем.
Старый леший вошёл последним и сразу поморщился.
— Мёртвое место.
— В каком смысле? — спросил я.
— Деревья давно срублены. Земля под полом зажата камнем. Плохо слышу.
Прекрасно. Именно здесь мы и решили искать людей. Впереди послышалась возня.
— Чисто! — крикнул дружинник.
— Здесь двое!
Мы ускорили шаг. В бывшем машинном зале обнаружились двое мужчин.
Один лежал у стены, связанный по рукам и ногам. Второй сидел на полу возле старой колонны, привалившись к ней спиной. Оба были живы. И оба выглядели так, словно пережили нечто крайне неприятное.
Первому было около пятидесяти. На виске запеклась кровь, рубашка была разорвана. Второй оказался значительно моложе. Он дрожал всем телом и смотрел перед собой совершенно пустыми глазами.
Морозов присел возле старшего.
— Кто вас связал?
Мужчина поднял голову.
— Он.
— Кто?
Губы пленника задрожали.
— Человек.
— Очень полезное описание.
— Он был человеком!
Мужчина почти закричал.
— Сначала.
Морозов замер. Я подошёл ближе и тихо уточнил:
— Что произошло?
Пленный перевёл взгляд на меня и неожиданно побледнел.
— Князь…
— Да.
— Нам говорили, что вы не придёте.
— Кто говорил?
Мужчина закрыл глаза.
— Платонов.
Вот теперь мы получили имя. Морозов медленно выпрямился.
— Лично?
— Нет. Его человек. Мы никогда самого Платонова не видели.
— Что вам приказали?
— Ждать здесь.
— Зачем?
— Если группа провалится, мы должны были забрать тех, кто сможет уйти.
— А потом?
— Уехать.
— Куда?
Мужчина зажмурился сильнее.
— Не знаю.
Морозов внимательно посмотрел на него.
— Врёшь.
— Не знаю! Нам должны были сообщить! — выпалил пленник.
— Кто?
Мужчина осекся и замолчал. Митрич тем временем подошёл ко второму мужчине.
Молодой по-прежнему смотрел перед собой. Леший присел рядом. Провёл ладонью перед его лицом. Но никакой реакции не последовало.
— Эй, человек, — позвал леший. Но ответа не было.
Митрич нахмурился.
— Вот это плохо.
— Что с ним? — спросил я.
Старик положил ладонь парню на грудь. Несколько секунд прислушивался.
— Живой.
— Это мы видим.
— Нет, — медленно произнёс леший. — Тело живое.
Я почувствовал, как внутри неприятно похолодело.
— А остальное?
Митрич посмотрел на меня.
— Пусто.
Морозов тихо выругался. Молодой человек вдруг вздрогнул. Мы все разом повернулись к нему. Его голова медленно поднялась. Губы растянулись в улыбке. Той самой, которую несколько минут назад я видел у Вестника.
— Вот теперь, — произнёс парень совершенно чужим голосом, — Хозяин действительно хочет познакомиться.
Лада мгновенно навела на него оружие. Митрич отшатнулся и поднял посох.
Но я успел раньше и прохрипел:
— Где?
Парень посмотрел прямо на меня.
— Он сам выберет место.
— Пусть не затягивает.
Улыбка стала шире.
— Вы уверены, что хотите этой встречи?
— Нет.
Ответ прозвучал честно. Морозов покосился на меня.
— Но после сегодняшнего вечера, — продолжил я, — уверен, что она необходима.
Несколько мгновений парень смотрел на меня. А потом тихо рассмеялся.
Смех оборвался внезапно. Тело обмякло. Митрич успел подхватить его прежде, чем голова ударилась о пол.
— Жив? — спросил я.
Леший приложил пальцы к шее.
— Живой.
— А пустота?
Старик прикрыл глаза и с облегчением выдохнул:
— Ушла.
— Вернётся?
— Не знаю, — покачал головой старик.
Морозов убрал оружие.
— Зато теперь кое-что знаем мы.
Я посмотрел на него.
— Платонов.
— Платонов, — подтвердил воевода. — И тот, кому он служит.
— Хозяин, — я словно выплюнул это слово.
— Не нравится мне все это.
— Мне тоже.
Из дверного проёма раздался голос старшего Иволгинского:
— А мне нравится.
Мы обернулись. Лесовик стоял у входа. На лице застыло странное выражение.
— Почему?
— Потому что если есть Хозяин, — произнёс он, — его можно найти.
Митрич медленно покачал головой.
— Не каждого хозяина стоит искать, молодой.
— Он пролил кровь нашего главы, — возразил лесовик.
— Не он.
— Его слуги, — не унимался старший.
— Тоже не совсем.
Лесовик нахмурился.
— Люди всё усложняют.
— Это не люди, — заметил Морозов.
— Тем более.
Я устало потёр переносицу.
Кажется, вечер окончательно перестал быть простым.
— Для начала заберём этих двоих, — решил я. — Осмотрим лесопилку. Найдём всё, что они оставили. Потом вернёмся к остальным.
— И после? — спросил старший лесовик.
— После я хочу домой.
Морозов посмотрел на меня с искренним одобрением.
— Наконец-то разумное решение.
— И поговорить с пленными.
Улыбка воеводы исчезла.
— Я рано обрадовался.
— Зато Никифор обещал ужин.
Митрич оживился.
— Утку?
— С мёдом.
Старый леший задумчиво погладил бороду.
— Тогда и правда стоит поторопиться. Может и мне найдется место за столом.
Лесовик из клана Иволгина несколько секунд смотрел на нас так, словно окончательно убедился в странности человеческого рода.
А затем неожиданно спросил:
— Утка хорошая?
Митрич повернулся к нему.
— Если Никифор готовил — плохой не бывает.
Лесовик задумался.
— Иволгин рассказывал.
— Что именно?
— Про пироги.
Я усмехнулся.
Даже после столкновения с чужой волей, пустыми оболочками и неизвестным Хозяином, способным разговаривать через людей, разговор каким-то непостижимым образом снова вернулся к еде.
И отчего-то именно это успокоило меня больше всего.
Потому что пока Митрич спорил с лесовиком о достоинствах Никифоровой кухни, а Морозов ворчал на дружинников, чтобы те аккуратнее осматривали помещение, мир всё ещё оставался узнаваемым.
Пусть и ненадолго. Я подошёл к окну. За выбитыми стёклами темнел лес.
Где-то там, далеко за деревьями, находился мой дом. Тёплый свет в окнах, Никифор, наверняка уже начинающий ругаться из-за нашего опоздания, Марина, Вера и спящий Иволгин.
И ещё один человек. Тот, кто когда-то сам был Первым. Побед Губов.
От этой мысли я неожиданно замер.
Платонов служил существу, которое могло разговаривать через людей, кормиться чужими желаниями и знало обо мне слишком много.
А в моём доме сейчас гостил тот, кто когда-то стоял с подобными существами на одной ступени.
Возможно, сегодня мне невероятно повезло. Или наоборот.
— Владимир Васильевич, — позвал я.
Воевода подошёл ближе.
— Что?
— Когда вернёмся, нужно поговорить с Победом.
Морозов несколько секунд смотрел на меня.
Потом проследил за моим взглядом в сторону леса.
— Тоже об этом подумал.
— Думаете, он знает, кто такой этот Хозяин?
— Николай Арсентьевич, — негромко ответил воевода, — после всего, что мы сегодня узнали о вашем госте, я бы скорее удивился, если бы он не знал.
Я хотел ответить, но в этот момент с другого конца лесопилки раздался голос Лады:
— Владимир Васильевич! Николай Арсентьевич! Тут кое-что есть!
Мы переглянулись и поспешили к ней.
Девушка стояла возле старого рабочего стола. На покрытой пылью столешнице лежала небольшая деревянная коробка. Совершенно новая. Она слишком сильно отличалась от окружающего хлама.
— Не трогали? — спросил Морозов.
— Нет.
Митрич подошёл ближе, нахмурился.
— Магии нет.
— Это хорошо? — спросил Гаврила.
— Обычно да.
— А сейчас?
Старик повёл плечами.
— Сейчас я уже ни в чём не уверен.
Морозов осторожно подцепил крышку ножом. Коробка открылась.
Внутри лежала единственная вещь — монета. Большая, тяжёлая, из тёмного металла.
На одной стороне был изображён человек, бросающий кости. На другой — пустые весы. Я протянул было руку, но Морозов тут же ударил меня по пальцам.
— Ай!
— Не трогайте непонятные вещи.
— Вы только что открыли непонятную коробку ножом.
— У меня богатый опыт.
Митрич присел ближе и внимательно посмотрел на монету. Его лицо постепенно становилось всё серьёзнее.
— Знаете знак? — спросил я.
Старый леший медленно кивнул.
— Видел.
— Где?
— Правильный вопрос «когда», — поправил меня Дубов и добавил, — Давно.
— И?
Митрич поднялся.
— Нам и правда надо поговорить с вашим Победом. Потому что этот знак принадлежит не людям. И не старшему народу.
На мгновение в помещении стало особенно тихою. Митрич потёр ладонью бороду и добавил:
— А тем кто куда древнее.
Я ещё раз посмотрел на лежащую в коробке монету. На человека, который бросал кости. На пустые весы с другой стороны.
И вдруг вспомнил слова Вестника: «Мой Хозяин передавал вам предложение».
Только теперь я окончательно понял: Платонов никогда не был главной проблемой. Он всего лишь делал ставку от чужого имени.

----------

Глава 31 Дома лучше

Глава 31 Дома лучше
Осмотр лесопилки занял ещё около получаса. Дружинники обыскали каждое помещение, заглянули даже под прогнившие настилы, проверили старые подсобки и даже спустились в небольшой подвал, где когда-то хранились инструменты и запасные детали. Ничего действительно важного там не обнаружилось. Несколько пустых ящиков, упаковки от еды, пара шерстяных одеял и канистры с топливом. Судя по всему, люди явно готовились провести здесь не один день.
Но самое интересное нашли в комнате, которая когда-то служила конторой.
На столе, который стоял в центре комнаты, лежала карта окрестностей с отмеченными дорогами, просеками и участками, принадлежавшими разным лесным кланам. Особое внимание неизвестные уделили поляне, где произошло нападение. Её обвели красным карандашом несколько раз. Рядом стояли короткие пометки: время, расстояние, возможные пути отхода.
— Достаточно подробно, — заметил Морозов, рассматривая карту.
Я удивленно посмотрел на него. Вместо ответа, воевода сдвинул карту ближе к лампе и постучал пальцем по карте:
— Здесь указаны наши предполагаемые позиции. Вот дорога. Вот место остановки машины. Даже отмечено, где будет удобнее всего ударить.
Стоявший в комнате старший Иволгинский тихо зашипел. По стенам комнаты прошёл едва слышный треск, словно старые доски ощутили его злость.
— Они пожалеют, — глухо произнёс он.
— Сначала мы выясним, кто именно должен пожалеть, — ответил я. — А уже потом решим, что с ним делать.
Лесовик посмотрел на меня исподлобья, но спорить не стал.
Морозов тем временем аккуратно сложил карту и передал её одному из дружинников.
— Заберите. И всё остальное, что покажется хоть немного полезным. Пустые коробки, канистры, одежда. Здесь могли остаться следы, метки, волосы, что угодно.
— Будет сделано, — ответил боец и вышел из комнаты.
Воевода же вынул из кармана телефон, и прошелся по прогибающимся доскам пола, словно бы искал место, где более-менее хорошо ловила связь. А затем набрал чей-то номер. Трубку не брали долго. И наконец, воевода произнес:
— Мастер Зубов? Владимир Васильевич беспокоит. Тут у нас произошла одна оказия…
Воевода вкратце пересказал о нападении и пленных, которые сидели на поляне. Затем завершил вызов, убрал аппарат в карман и повернулся ко мне:
— Люди Зубова заберут пленных и допросят еще раз. Уже под протокол.
Я только кивнул, отметив для себя, что это первый случай на моей памяти, когда дело действительно относилось к подведомственности бывшего начальника жандармерии.
— Спасибо.
— Пора возвращаться домой, князь, — произнес он, и я с облегчением кивнул:
— Пора.
Мы вышли из здания, где нас уже ждал Митрич. Леший стоял у крыльца, опираясь обеими руками на посох. Сова снова сидела у него на плече, но теперь выглядела заметно спокойнее и лишь время от времени поворачивала голову в сторону леса. И я вдруг заметил, что Митрич выглядел очень усталым. А привычная насмешливая искра исчезла из его глаз, из-за чего лицо стало и каким-то особенно древним. Словно перед нами стоял не хозяин Северского леса, а обычный старик. При нашем появлении он медленно выпрямился.
— Ну что? — спросил он. — Нашли чего полезного?
— Карту, следы и ещё несколько вещей, — ответил Морозов. — Остальное уже будут разбирать жандармы.
Леший скривился.
— Это надолго.
Воевода пропустил замечание мимо ушей.
— За пленными приедут люди Зубова. Заберут их и проведут официальный допрос.
Митрич посмотрел в сторону леса, где осталась поляна, и задумчиво провёл ладонью по бороде.
— Заберут так заберут, — наконец произнёс он. — Все меньше мороки. Только предупредите людей Зубова, чтобы где попало не шарахались. А меня подождали. Я их встречу.
— Почему? — не понял я.
Митрич усмехнулся, и на мгновение в его взгляде снова мелькнуло знакомое лукавство.
— Потому что мои ребята пленных охраняют. А они не всех жандармов по форме различают.
Воевода едва слышно выругался, вынул из кармана телефон и отошел чуть в сторону, видимо снова набирая номер Зубова.
* * *
Обратная дорога до поместья прошла почти в полном молчании.
Я сидел на заднем сиденье рядом с Морозовым. Воевода откинул голову на подголовник и прикрыл глаза. Только теперь, когда опасность осталась позади, стало видно, насколько он устал.
— Плечо сильно болит? — спросил я.
— Терпимо. — ответил воевода и тут же зашипел от боли.
— Альбина Васильевна будет недовольна, — покачал головой я, и при упоминании секретаря, Морозов вздрогнул:
— А она тут при чём? — повернувшись ко мне, уточнил он.
Я пожал плечами:
— Просто предположил.
Воевода откинулся на спинку сиденья и снова прикрыл глаза.
— Не говорите ей, — попросил он, и в его голосе послышалась мольба.
Сидевший на переднем сиденье Гаврила тихо кашлянул, скрывая смех, за что в тот же момент получил от Лады тычок в бок.
— Ай! — вскрикнул он и покосился на девушку, которая кажется, не отрывала взгляда от дороги.
Я улыбнулся и отвернулся к окну. За стеклом мелькали тёмные деревья. Свет фар выхватывал из ночи темное полотно дороги и стоявшие по обе стороны от нее стволы деревьев, которые тут же снова исчезали в темноте. Где-то у дороги мелькнул силуэт запоздалого путника, который остановился и проводил нашу колонну настороженным взглядом. Я невольно присмотрелся к нему, поняв, что это один из лесовиков. Его выдала куртка и кепка, которую носили все Иволгинские.
— Думаете, что наши соседи не выпустят пленных из леса? — вдруг спросила Лада.
— Они не станут противиться воле князя, — возразил воевода и добавил, чуть подумав, — Может они и не на нашей стороне. Но их хозяин защитил нас, и этим показал, что слово Медведева имеет вес.
— К тому же раненый сейчас в княжеском доме, — беспечно заметил Гаврила.
— Только потому, что никто против этого не возражал, — я пожал плечами. — Никому и в голову не придет, что Иволгин у нас в заложниках.
— Я не это имел в виду, — пробормотал Дроздов и охнул. Видимо дружинница снова ткнула его локтем в бок.
— Мы это поняли, — хмыкнул Морозов и бросил лукавый взгляд на покрасневшего парня, а потом и на Ладу. — А вы сработались?
Девушка дернулась, словно ее хлестнули веткой, а потом покосилась на своего соседа.
— Сработались, — охотно подтвердил он.
— Значит, можно на довольствие ставить в дружину нового бойца, — продолжил воевода.
— Не надо его в дружину, — подала голос Лада и добавила, поняв, что парень рядом обиженно засопел. — Потому что Гаврила физически уступает другим воинам.
— Я не слабый, — хмуро заявил Дроздов и нахмурился.
— У тебя другая сила, — неожиданно мягко пояснила девушка. — Но если дружина отправится в дозор, то за тобой придется присматривать.
— Это не так, — вспылил Гаврила. — Неужто я показал себя никчемным?
— Никто такого не сказал, — отмахнулась дружинница.
— Она права, — заявил я, привлекая внимание столичного гостя. — Если вы решите накачивать мышцы вместо того, чтобы развивать талант природника, то рискуете стать просто хорошим воином. Но это не сделает вас счастливым.
Парень открыл было рот, чтобы возразить. Но не нашелся с ответом и шумно выдохнул. Потом отвернулся к окну. Но я видел в отражении его лицо, понимая, что Гаврила переживает больше, чем хочет показать.
— Вы нужны Северску, — продолжил я.
— Очень, — тихо вторила мне Лада и проникновенно взглянула на Дроздова. Тот повернулся к ней и на мгновенье его губы дрогнули в робкой улыбке.
— Будьте уверены, мы подберем вам достойную должность, — сообщил Морозов, словно подводя черту под этой беседой.
Парень кивнул и вновь повернулся к окну. Но на этот раз он выглядел воодушевленным.
Постепенно лес начал редеть. Между деревьями всё чаще попадались знакомые указатели. Чем ближе мы подъезжали к поместью, тем сильнее я чувствовал усталость, которая навалилась, стоило опасности остаться позади. Заныли плечи, в висках появилась тяжесть, а мысли начали путаться. Даже произошедшее на лесопилке теперь казалось странным, почти нереальным сном: Вестник, пустые люди, чужая сила и город, которого ещё не существовало.
Сидевший рядом Морозов молчал. Судя по ровному дыханию, он либо задремал, либо очень старательно делал вид, что спит, чтобы я больше не расспрашивал о плече.
Вскоре, впереди показались огни, которые проступили между деревьями тёплыми золотистыми точками, и потом за поворотом возникли ворота поместья.
Почти во всех окнах первого этажа горел свет, а на крыльце уже зажглись фонари, и от одного их вида внутри стало немного спокойнее. После холодного леса, пустой лесопилки и чужого голоса, звучавшего словно из-под земли, поместье казалось единственным нормальным местом во всём княжестве.
Машины одна за другой свернули на подъездную дорогу, Лада остановилась у крыльца, на котором нас уже ждал Никифор.
— Ну наконец-то, — проворчал домовой, как только мы с Морозовым вышли из машины.
— Как Иволгин? — уточнил я, поднимаясь по ступеням.
— Жить будет, — ответил Никифор. — Спит еще.
— Приходил в себя?
— Ненадолго, — ответил Никифор. — Глаза открыл, огляделся и снова уснул.
Я с облегчением выдохнул. И только теперь заметил, что всё это время стоял, стиснув перила так сильно, что побелели пальцы.
Морозов как раз поднимался по ступеням, придерживая раненую руку. С каждым шагом лицо воеводы становилось всё мрачнее, но стоило домовому перевести на него взгляд, как Владимир Васильевич сразу выпрямился. И даже обозначил на губах легкую полуулыбку. Домовой нахмурился, но промолчал. Просто открыл дверь, пропуская нас в гостиную.
Я вошел в теплое помещение, снял куртку и только теперь заметил, насколько она была грязной. На рукавах засохла глина, на воротнике прилипли иголки, а на груди темнело пятно неизвестного происхождения.
Рядом послышался тяжелый вздох:
— Одежду оставьте здесь, — произнес Никифор и демонстративно закатил глаза. — Попытаюсь ее очистить. Хотя, судя по виду, это проще сжечь.
Я послушно оставил куртку у порога и поднялся на второй этаж. Вошел в свою комнату и сразу же направился в ванную, где быстро привел себя в порядок. Взглянул на себя в зеркало и едва не отшатнулся. Потому что выглядел я еще хуже, чем себя чувствовал.
Под глазами залегли тёмные круги, на скуле обнаружилась тонкая царапина, которой раньше не замечал. Волосы растрепались, а взгляд казался тяжёлым и чужим.
Я медленно провел ладонью по лицу, словно пытаясь убрать с него следы усталости. Но я все еще был под впечатлением от видения другого Северска. Стоило признать, что часть меня жаждала признания и хотела, чтобы все княжество получило при моем правлении рост и процветание. И конечно
В коридоре послышались шаги, и дверь приоткрылась.
— Николай? — послышался тихий голос сестры. — Не помешаю?
— Входи, — быстро одеваясь, произнес я.
Сестра появилась на пороге. На ней было простое домашнее платье из тонкой шерсти, волосы оказались собраны в небрежную косу. Она выглядела уставшей, и мне показалось, что ее глаза покраснели, словно совсем недавно она плакала. Девушка окинула меня внимательным взглядом. Подошла ближе и осторожно коснулась царапины на скуле. Я почувствовал тепло, а через мгновение, кожа начала зудеть. Я застыл, ожидая, пока сестра залечит ранку. Через пару мгновений, Марина убрала пальцы и прижалась лбом к моему плечу. Она постояла так несколько долгих мгновений, а потом отступила.
— Я испугалась, когда привезли Иволгина, — едва слышно произнесла она. — Видела его лицо, когда дружинники проносили его мимо. И он выглядел так, будто…
— Наш гость жив, — успокоил ее я. — Никифор сказал, что он даже приходил в себя.
Марина кивнула и взглянула на меня. Она пыталась выглядеть спокойной, но я заметил, что тревога из её взгляда не исчезла.
— Почему ты решил, что здесь Иволгину будет лучше?
— Так велела Ягиня, — охотно пояснил я.
— Я читала о ней в записях старого князя. Он считал ее опасной, — нахмурилась сестра.
— Каждый представитель старшего народа небезобиден, — я пожал плечами. — Наш воевода и ведьм считает опасными.
— Это что-то очень личное, — усмехнулась Марина и сменила тему, — Никифор сказал всем собираться за столом. Он готовил эту свою утку, словно ждал к столу императора.
— Про утку от нашего домового даже Митрич наслышан, — хмыкнул я. — Видимо она и впрямь слишком хороша.
Мы вышли в коридор и вместе спустились на первый этаж.
В гостиной нас уже ждали Морозов, Анна Павловна, Гаврила и Роман Победович. Владимир Васильевич сидел в кресле у камина, откинувшись на спинку и придерживая перебинтованное плечо. Судя по свежей повязке, Вера Романовна снова обработала его рану. Сам воевода выглядел недовольным, но заметно живее, чем по дороге домой.
— Наконец-то, — произнёс Морозов. — Я уже начал думать, что вы решили лечь спать без ужина.
— Такая мысль была, — признался я. — Уж очень день выдался напряженным. Да и вечер…
— Ужин подан. Прошу к столу, — послышался из столовой голос Никифора.
— Полагаю, сопротивляться бесполезно, — усмехнулась Губова, которая напряженно смотрела в окно. Видимо ожидала возвращения супруга, которого в доме не было.
Мы обменялись с женщиной взглядами, Анна Павловна слегка пожала плечами, давая понять, что она не знает, где муж. Я на это лишь кивнул.
Затем мы направились в столовую, где уже был накрыт стол. И судя по количеству выставленных блюд, Никифор собирался кормить не нескольких уставших людей, а небольшую роту.
В центре стояло большое блюдо с запечённой уткой. Подрумяненная кожа блестела от мёда, а от мяса поднимался ароматный пар. Рядом располагалась миска с картофелем, запечённым с травами и чесноком, тарелки с грибами в густом соусе, солёные огурцы, квашеная капуста и корзина ещё тёплого хлеба с румяной корочкой.
У каждого места уже стояла глубокая тарелка, чашка и сложенная салфетка. На отдельном подносе дымился чайник с травяным отваром. Рядом Никифор предусмотрительно поставил блюдо с пирогом, от которого пахло яблоками и корицей.
— Это всё нам? — уточнил Гаврила, который вошел в комнату следом за мной.
— Кому же еще? — буркнул домовой и принялся раскладывать еду по тарелкам. — Сейчас еще Вера Романовна подойдет.
— Где она? — насторожился я.
— Вызвалась проверить нашего гостя, — пояснил домовой. — Я один со всем не справлюсь.
Я недоверчиво покачал головой, точно понимая, что Никифору в этом доме помощники не нужны. Но все же решил не спорить. В конце концов он сам знает, что делает.
— И я попрошу Марину Арсентьевну сменить меня к утру, — продолжил старик и тяжело вздохнул. — Пусть у нее сила другая, но вс же целительская. А тут никакая лишней не будет.
— Думаете, что я смогу быть полезной? — встрепенулась Марина.
— Конечно, — уверил ее домовой с совершенно серьезным видом. — Стал бы я просить вас об одолжении, если бы было не надо?
— Хорошо.
— Я знаю, что вы с лешим не ладите, — продолжил старик, сокрушенно покачивая головой. — Но тут ведь дело серьезное. Потом поругаетесь сколько душе угодно, когда парень на ноги встанет.
— Мы не ругались, — смутилась сестра и потупилась. — Просто немного не сошлись во мнениях.
Девушка окончательно смешалась, поняв, что домовой кивает, слушая ее оправдания. А потом закусила губу и замолчала.
— Оно даже полезно, когда спорят, — философски заметил Никифор. — Говорят, что в спорах рождается истина.
— Кто говорит? — невинно осведомился Морозов.
— Кто надо, — отмахнулся старик и расцвел, заметив, что в столовую вошла Вера Романовна. — Садитесь, пока не остыло.
Мы заняли места за столом, и передо мной тут же появилась полная тарелка.
— Спасибо. — произнес я и взял ложку. И только теперь, понял, насколько был голоден.

----------

Глава 32 После бала

Глава 32 После бала
— Я вам утку с медом обещал не для того, чтобы вы по лесам до полуночи ходили, — проворчал Никифор. — Еще немного, и пришлось бы подавать угольки с картошкой. Тоже, конечно, еда. Только благодарить за такое никто бы не стал.
В столовой впрямь пахло так, что спорить с домовым никому не хотелось.
Морозов сел за стол, осторожно придерживая раненое плечо, но стоило Никифору положить перед ним щедрую порцию, как воевода сразу заметно оживился. Я только теперь понял, насколько сильно проголодался. До этого усталость заглушала все остальные ощущения, но первый же кусок горячего мяса словно вернул меня к жизни. Утка оказалась мягкой и сочной, медовая корочка слегка хрустела, а сладость в ней едва заметно оттенялась перцем и чем-то терпким, знакомым, но так и не узнанным мною.
— Вкусно, — честно признал я.
Никифор, стоявший у стола с таким видом, будто совершенно случайно оказался рядом и нисколько не ожидал похвалы, фыркнул.
— Еще бы невкусно. Я ее с полудня готовил. Пока одни по княжеству носятся и неприятности собирают, другие нормальной работой заняты.
— Нормальной работой он называет попытку закормить князя до полной неподвижности, — заметила Марина.
Она сидела напротив меня и с явным удовольствием наблюдала, как Никифор подкладывает мне еще один кусок, не спрашивая, нужен ли он. Сестра уже успела переодеться в домашнее платье, собрала волосы на затылке и теперь выглядела спокойной, почти беззаботной. Только внимательный взгляд время от времени задерживался на мне и Морозове, словно она до сих пор проверяла, действительно ли мы вернулись целыми.
— Князю полезно иногда посидеть на одном месте, — невозмутимо ответил домовой. — Может, хоть тогда княжество поживет спокойно.
— Вы переоцениваете возможности утки, Никифор, — сказал я.
Марина тихо рассмеялась, и от этого простого, привычного звука мне стало особенно хорошо. Еще несколько часов назад я не был уверен, что снова увижу этот стол, теплый свет лампы, знакомые стены и сестру, которая спорит с домовым так спокойно, будто никаких лесов, схваток и смертельной опасности в нашей жизни вовсе не существовало.
Я посмотрел на нее внимательнее.
Марина поймала мой взгляд и вопросительно приподняла бровь.
— Что?
— Ничего, — ответил я. — Просто смотрю.
— Лучше ешь. Иначе Никифор решит, что ты заболел, и начнет лечить.
— Я и без того собирался накормить его бульоном, — немедленно сообщил домовой. — Для крепости.
— Вот видишь, — сказала сестра. — Я тебя предупредила.
Я улыбнулся и снова взялся за вилку. За столом было тепло, тихо и удивительно спокойно. Вера Романовна сидела по правую руку от Марины. Она почти не вмешивалась в разговор, только иногда улыбалась и отвечала на замечания Никифора, когда тот начинал настаивать, что ей тоже следует взять добавку. Волосы девушки мягко лежали на плечах, в свете лампы отливая темным блеском. Она выглядела уставшей, но это была обычная человеческая усталость после тяжелого дня, а не то напряжение, которое еще недавно читалось в ее лице.
Я задержал на ней взгляд дольше, чем собирался.
И почти сразу вспомнил схватку.
Все случилось неожиданно. И я действительно подумал, что выбраться уже не получится. В такие минуты, наверное, человек должен вспоминать нечто важное. Родных. Дом. Незавершенные дела. Долги перед княжеством.
Я тоже успел подумать обо всем этом.
Но среди отчаяния я вдруг совершенно ясно вспомнил Веру Романовну.
И подумал о том, что стоило подарить ей цветы.
Эта мысль была настолько простой и неуместной, что тогда я сам почти удивился. Вокруг происходило нечто, способное в любую секунду оборвать мою жизнь, Морозов сдерживал противника, а я думал о букете. Просто представил, как Вера берет цветы, осторожно касается лепестков и улыбается.
Теперь, сидя за столом напротив нее, я почувствовал, как к лицу приливает тепло.
Я поспешно опустил взгляд в тарелку и принялся слишком старательно разрезать кусок утки. Нож скользнул по корочке и тихо звякнул о фарфор. Мне вдруг стало неловко от собственных мыслей, почти по-мальчишески неловко, словно кто-то мог заглянуть мне в голову и узнать, о чем именно я вспомнил.
Никифор поставил рядом со мной соусник и подозрительно прищурился.
— Вы чего покраснели, княже?
— Жарковато, — не поднимая взгляда, ответил я. Домовой посмотрел на приоткрытое окно, но спорить не стал.
Я еще несколько мгновений смотрел в тарелку, уговаривая себя выбросить эту глупость из головы про цветы и девушку. Мысль, пришедшая в минуту, когда погибель была слишком близко. Наверное, это можно было списать на страх, на потрясение, на желание ухватиться за что-нибудь светлое и мирное.
Только оправдание показалось мне слишком удобным.
Я медленно отложил нож.
Нет, вспомнить о Вере Романовне меня заставил вовсе не страх. И не близость смерти придумала это желание. Наоборот, именно в тот миг, когда все лишнее перестало иметь значение, сердце выбрало то, что было для него важно.
Я подумал о ней не случайно. И цветы захотел подарить не потому, что испугался или потерял голову. Это желание было искренним. Осознав это, я почти сразу одернул себя за прежнее смущение. Глупо было стыдиться того, что в страшную минуту мне захотелось порадовать хорошего, близкого человека. Куда хуже было бы вовсе ни о ком не вспомнить.
Я осторожно поднял взгляд.
— Николай Арсеньевич, с вами все хорошо? — спросила Вера Романовна, которая в этот же момент посмотрела на меня.
— Теперь уже да, — ответил я и добавил с серьезностью, достойной заседания Совета. — Утка очень хорошая.
Соколова тепло мне улыбнулась и вернулась к трапезе. И я почему-то сразу решил, что цветы и впрямь стоит подарить.
На этот раз от этой мысли мне уже не стало неловко. Я спокойно доел утку, чувствуя тепло дома, слушая тихий разговор сестры и Веры Романовны и впервые за весь день позволяя себе не думать о том, что еще могло скрываться за темными окнами.
Иногда после схватки человеку действительно нужно совсем немного: горячий ужин, родной дом, близкие за одним столом и желание подарить цветы девушке, о которой он вспомнил на границе между жизнью и смертью.
Ужин прошел удивительно тихо. Морозов, несмотря на усталость, честно съел две порции, а потом похвалил ужин, отчего Никифор лишь недовольно фыркнул и заявил, что ничего особенного сегодня не приготовил.
— Неужто вчера было по-другому, — отмахнулся он.
Вера Романовна поднялась, откладывая салфетку.
— Спасибо за ужин. Но мне надо проверить нашего гостя, — сказала она, напоминая, что наверху у нас раненый.
Сестра тотчас вскочила на ноги и заявила:
— И мне пора. Надо отдохнуть перед ночной сменой.
Никифор одобрительно кивнул и принялся собирать посуду со стола.
Морозов отправился к себе, сославшись на то, что перевязанное плечо неожиданно заныло. Анна Павловна с сыном тоже ушли к себе. При этом было очевидно, что женщина немного нервничает.
Мне же отчего-то не сиделось. Слишком длинным выдался этот день. Слишком многое произошло.
Я тихо вышел на веранду, прикрыв за собой дверь, и глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. После тепла дома он показался удивительно свежим.
Где-то неподалеку стрекотали кузнечики. Легкий ветерок лениво перебирал листву старых яблонь, а над двором висела луна, серебря дорожки и клумбы мягким светом.
Я уже собирался спуститься во двор, когда заметил в дальнем углу веранды знакомый огонек. Он то разгорался ярче, то почти угасал. Стало ясно, что это трубка.
Митрич сидел в старом кресле, почти полностью скрытый густой тенью. Только огонек тлеющих трав время от времени освещал его спокойное лицо. Старый леший, казалось, совершенно не удивился моему появлению.
— Не спится, княже? — негромко спросил он, выпуская в ночной воздух тонкую струйку ароматного дыма.
Я улыбнулся и подошел ближе.
— Вам тоже.
Митрич тихо хмыкнул.
— Нам, старикам, сон уже не так нужен. Его и без того много накопилось.
Я остановился рядом с перилами, опершись на них ладонями. Несколько мгновений мы просто молчали.
Почему-то рядом со старым лешим эта тишина не казалась неловкой. Наоборот, она была удивительно правильной. Наконец я повернул голову к своему собеседнику.
— Почему вы не присоединились к нам за ужином?
Митрич не сразу ответил. Он неторопливо выбил трубку о каблук сапога, снова набил ее душистым сбором, раскурил и лишь после этого спокойно произнес:
— Не захотел тревожить хозяина дома.
Я вопросительно посмотрел на него. Старый леший едва заметно улыбнулся.
— Домовой никогда не покажет слабости. Будет улыбаться, угощать, заботиться, ворчать, ежели положено. Только вы ведь и сами заметили, как он сегодня устал.
Я невольно вспомнил лицо Никифора. Он и впрямь выглядел куда бледнее обычного.
— Думаете, дело только в заботах? — спросил я.
— Не только, — покачал головой Митрич. — Для человека это просто большой дом. Для домового каждая его доска, каждая балка, каждая ступенька — часть его самого. Всё, что происходит под этой крышей, он ощущает куда сильнее любого из вас.
Леший поднял палец, указывая на второй этаж:
— Сейчас наверху лежит Иволгин.
Он произнес имя молодого лешего с неожиданной мягкостью.
— Молодой, горячий, упрямый. Но при этом сильный. Очень сильный. Именно потому я и принял его как равного соседа. Знаю, что однажды он станет хозяином всего леса и сдюжит.
Я молча слушал.
— Любой представитель старшего народа несет с собой собственную силу, — продолжил Митрич. — Даже когда спит. Даже когда без сознания. Она никуда не исчезает. Она заполняет пространство вокруг себя. Для человеков это почти незаметно. Для домового все иначе. Сейчас в его собственном доме поселилась еще одна старшая душа.
Он задумчиво провел ладонью по деревянному подлокотнику кресла.
— Никифор сейчас всё время держит этот дом в равновесии. Успокаивает стены, печь, потолок, лестницы. Следит, чтобы чужая сила не тревожила его владения. Он справляется. Хорошо справляется. Но дается ему это совсем не легко.
Я медленно кивнул. Теперь многое становилось понятным.
— А если бы вы вошли в дом…
Митрич добродушно усмехнулся.
— Никифору стало бы куда тяжелее.
Он спокойно развел руками.
— Старый леший — это уже не просто гость. Это почти кусочек самого леса. Да еще и не маленький такой кусочек. Один молодой лежит наверху. Второй сидит за столом. Домовой бы, конечно, ничего не сказал. Даже виду не подал бы.
Леший снова затянулся трубкой. Дым медленно поднялся вверх и растворился в прохладном ночном воздухе.
— Не стоит без нужды испытывать друзей, Николай Арсеньевич, — негромко сказал он. — Никифор принял Иволгина как родного. И я сейчас пришел сюда, чтобы проверить как он справляется. Не надо ли помочь.
— И как вы могли бы помочь? — заинтересовался я.
— Забрал бы молодого к себе, — спокойно пояснил старик. — Но моей помощи не требуется. И это славно.
Я посмотрел на темные окна дома. И почему-то именно сейчас я особенно ясно понял, сколько всего держится на плечах старого домового.
Несколько минут мы просто молчали. Митрич неторопливо курил свою неизменную трубку, а сизый дым лениво поднимался вверх, растворяясь в прохладном ночном воздухе. Старый леший выглядел спокойным, словно весь сегодняшний день давно остался позади. Только иногда его взгляд уходил куда-то в сторону темного леса, будто он прислушивался к тому, что было недоступно человеческому слуху.
— Лес сегодня неспокойный, — тихо проговорил Дубов. — Лесовики Иволгина волнуются. Но не станут причинять вред пленникам. Зубов заберет их и спокойно увезет к себе.
— Он справится? — заволновался я, вспомнив о талантах кукловодов.
— Зубову и не с такими приходилось иметь дело, — усмехнулся леший. — Он знает, как управляться с опасными преступниками, даром что натура у него волчья.
Мысли сами собой вернулись к Победу.
— Скажите… вы знаете, где сейчас старший Губов? — спросил я у лешего, но тот лишь покачал головой:
— Нет. Не могу видеть его.
Я удивленно посмотрел на старика. Тот тяжело вздохнул и развел руки в стороны.
— Если древний решил не показываться на глаза, его не увидишь. Ни я, — он слегка постучал трубкой по ладони. — Ни другой леший. Ни водяной. Ни ведьма. Ни почти любое существо старшего народа.
Я невольно нахмурился.
— Настолько силен?
Митрич медленно покачал головой.
— Дело не только в силе. Вы смотрите на него так, словно он один из нас. Очень необычный. Очень древний. Но все-таки свой.
Я внимательно слушал.
— Но это не так. Побед не принадлежит этому миру. Когда-то очень давно он пришел сюда извне. Он иной, княже. Поэтому и правила, по которым живет старший народ, далеко не всегда применимы к нему.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Митрич продолжал говорить спокойно, словно рассказывал о чем-то общеизвестном.
— Мы умеем чувствовать лес.
Он улыбнулся.
— Водяные слышат реки. Домовые — свои дома. Ведьмы чувствуют природу. У каждого народа есть то, что откликается ему. А Побед не откликается никому.
Я долго молчал. Потом рассеянно кивнул.
— Знаешь, почему многие представители старшего народа предпочитают держаться от него подальше? — спросил леший.
Я пожал плечами. Митрич долго смотрел в темноту, прежде чем ответить.
— Потому что чувствуют, что перед ними не просто очень сильное существо. Перед ними тот, кто родился под другим небом. Тот, кого создавали совсем другие законы мироздания. Мы можем прожить тысячи лет, помнить времена, когда человеческих городов еще не существовало, но рядом с ним все равно ощущаем себя… местными.
Он невесело улыбнулся.
— А он — чужой.
Несмотря на это, в голосе старого лешего не было ни страха, ни неприязни.
Лишь глубокое уважение.
— И неспроста даже самые древние представители старшего народа относятся к нему с осторожностью. Просто невозможно до конца понять того, кто пришел из другого мира. А неизвестность всегда заставляет быть осмотрительным.
Я снова посмотрел в темноту леса. Странно, но слова Митрича не принесли тревоги. Скорее наоборот. Если уж старый леший не мог найти Победа, значит, тот действительно не хотел, чтобы его сейчас беспокоили. А уж в том, что на это у древнего были свои причины, я нисколько не сомневался.
И все же мысль о том, что Побед мог уйти совсем, показалась мне нелепой.
Слишком многое удерживало его в этом мире.
Здесь оставалась его супруга. Женщина, которую он любил глубоко, спокойно и без той показной нежности, за которой люди порой прячут отсутствие настоящего чувства. Достаточно было увидеть, как Побед смотрел на нее, чтобы понять: рядом с этой женщиной древний бог переставал быть чужаком, пришедшим из другого мира. В его взгляде появлялось тихое тепло, а лицо становилось мягче, хотя, наверное, сам он никогда бы в этом не признался.
Здесь же был и его сын — Роман Победович. Он мог сердиться на Романа, не соглашаться с ним, смотреть с тем особенным выражением, после которого любой другой предпочел бы немедленно извиниться и отойти подальше. Только за всей этой суровостью чувствовалась такая глубокая отцовская любовь, что не заметить ее было невозможно.
Побед дорожил своей семьей. И уже одного этого было достаточно, чтобы я не поверил в его окончательный уход.
Можно исчезнуть на несколько часов. Можно уйти в лес, скрыться от чужих глаз и заниматься делами, о которых никому не следует знать. Можно даже покинуть этот мир на время, если древнему богу доступны дороги, о которых мы ничего не ведаем. Но уйти навсегда, оставив супругу и взрослого сына, которых он искренне любил, Побед не мог.
Да и сам он дал понять, что давно перестал считать этот мир чужим. Побед прижился здесь и, насколько я понял из его слов, покидать этот мир не желал.
Он говорил об этом спокойно, почти буднично, без громких признаний и красивых речей. Но именно поэтому я ему поверил. Такие, как Побед, не бросаются словами. Если уж древний бог однажды признал, что нашел здесь свое место, значит, так оно и было.
Я невольно улыбнулся.
Выходило, что даже тот, кто пришел из другого мира и прожил столько лет, что человеческий разум не способен их сосчитать, однажды мог обрести дом.
Не из-за лесов Северска, хотя они были прекрасны. Не из-за рек, старых городов или местной магии. Все это, наверное, казалось ему любопытным, но не могло удержать навсегда.
Его удерживали те, кого он любил. Поэтому я был почти уверен: где бы сейчас ни находился Побед, он вернется. Не потому, что мы станем его искать или звать. И не потому, что у него остались здесь незавершенные дела.
Он вернется домой. Потому что даже древнему богу есть куда возвращаться, если его ждет семья.

----------

Глава 33 Утренний гость

Глава 33 Утренний гость
Мы ещё некоторое время посидели на веранде молча. Митрич курил трубку, время от времени поглядывая в сторону тёмного леса. Я же смотрел на освещённые окна дома и думал о Победе и его семье. И о том, как странно устроена жизнь.
Можно быть древним существом, пришедшим из другого мира, помнить эпохи, названий которым уже никто не знает, обладать силой, рядом с которой даже старший народ предпочитает вести себя осторожнее, И всё равно в конце концов найти место, которое станешь считать домом.
Наверное, именно поэтому слова Митрича меня и успокоили. Побед вернётся, а остальные вопросы можно будет решить утром.
Я оттолкнулся от перил.
— Доброй ночи, мастер Дубов.
— И вам того же, — ответил Митрич и я вернулся в дом.
В гостиной горела только одна лампа возле лестницы, да из кухни пробивалась тонкая золотистая полоска. Судя по звяканью посуды, Никифор всё ещё не собирался отдыхать.
— И чего ты никак не уймешься? — обратился старик к кому-то невидимому мне.
В ответ послышался недовольный стрекот белки. Я тотчас представил как Мурзик возмущенно распушает хвост.
— Гостям надо оказывать гостеприимство, — продолжил Никифор, слегка смягчив тон. — Чтобы они потом вспоминали нас с добром.
Видимо питомец был другого мнения, потому как он принялся фыркать.
— И ежели ты решишь снова грызть туфли Анны Павловны, то мне придется лишить тебя сладкого, — пригрозил домовой.
Судя по звуку мелкое тело провокатора свалилось на пол. Однако Никифор, видимо, давно привык к подобным сценам. И потому терпеливо продолжил:
— И чаю заморского я тебе больше не стану заваривать. Потому как за бедокурство надобно отвечать по-взрослому.
Я улыбнулся, понимая, что такие угрозы и впрямь помогут сохранить порядок в доме. Тихонько, стараясь не скрипеть половицами, я направился на второй этаж.
Проходя мимо гостевой комнаты, я невольно замедлил шаг. За дверью не слышалось ни голосов, ни движения. Только слабый запах трав и лекарств тянулся в коридор.
Я остановился у створки двери. На мгновение захотелось войти и ещё раз проверить Иволгина. Ладонь уже даже коснулась ручки двери, но в последний момент я отдернул руку. Если бы что-то случилось, Марина или Вера наверняка уже подняли бы весь дом на уши. Да и больному сейчас нужнее был сон, а не любопытный князь у кровати. В глубине души я понимал, что причина была совсем не в этом. В полутьме спальни, у постели хворого могла сидеть Вера Романовна. Возможно, она прямо сейчас читала книгу, сидя в кресле и склонившись к небольшой лампе на столике. Отчего-то я легко представлял, как она начнет говорить о том, что мне стоит быть осторожнее, что Северск нуждается в живом князе. Пусть во всем этом и будет смысл, вот только мне не нужна была ее жалость. Не после того, что случилось в лесу.
Сегодня я стал другим. Что-то во мне изменилось. Быть может в тот момент, когда я решил стать с воеводой плечом к плечу, а не согласился отсиживаться в салоне машины. Или когда я усмирил одичавший ветер, который разносил огонь между беззащитных деревьев. Или когда понял, что не уделял времени девушке, которая мне нравилась. Я невольно потер ладонью лицо, словно пытаясь привести мысли в порядок. И осознал, что впервые признался сам себе в очевидном — Вера Романовна мне нравилась. Не как секретарь или помощника. А как девушка, которой хочется дарить цвета. «Которой надо дарить цветы», — мысленно поправил я себя.
С этими мыслями я прошел по коридору до своей комнаты. Переступил порог, закрыл за собой дверь и подошел к окну. Распахнул раму, впуская внутрь прохладный ночной воздух. Чуть поодаль шумел ветер, путаясь в кронах деревьев, а в кустах стрекотали сверчки. Митрич сказал, что лес еще напряжен, но здесь этого не ощущалось. Но я оставался человеком, пусть и наделенным силой и властью. А значит не мог видеть то, что видел леший.
Я разделся и лег в кровать. Некоторое время просто смотрел в потолок. Постепенно сознание стало зыбким, и последней ясной мыслью было то, что утром первым делом нужно проверить Иволгина. А затем сон всё-таки взял своё.
* * *
Проснулся я позже обычного. Несколько секунд лежал, глядя в потолок и пытаясь понять, что именно меня разбудило. За окнами уже давно было светло. Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивались солнечные полосы, ложились на пол и край кровати. После вчерашней ночи утро казалось почти неприлично спокойным и тихим.
Я закрыл глаза. Хотелось полежать ещё хотя бы несколько минут. Организм требовал отдыха после вчерашнего. Но мысль об Иволгине окончательно прогнала сон. Стоит проведать гостя, чтобы убедиться — с ним все в порядке. По крайней мере я очень на это надеялся.
Встал с кровати, добрел до ванной, где быстро привел себя в порядок. Царапина на щеке уже не выглядела так неприятно. Все же целительская сила сестры сделала свое дело. Однако тело ныло после вчерашних приключений. Каждое движение отзывалось тянущей болью в мышцах.
— Надо тренироваться, — пробормотал я и тяжело вздохнул.
Не хотелось в этом признаваться, но я и впрямь ленился. Вчерашний бой бок о бок с воеводой была успешным только благодаря его опыту и нашему везению. Но больше полагаться на удачу не стоило. Надо заниматься, оттачивать свои способности и таланты, чтобы всегда быть готовым дать отпор внезапному противнику. Ведь дружины может рядом не оказаться. Как и Морозова.
Размышляя об этом, я облачился в костюм и вышел в коридор.
Остановился у гостевой комнаты, где лежал Иволгин. Глубоко вздохнул. Ладонь потянулась к ручке двери, но в этот момент створка распахнулась, едва не ударив меня в лоб. И в коридор выглянула Марина.
Увидев меня, сестра отчего-то смущенно пригладила волосы, а приложила палец к губам.
— Тише, — едва слышно произнесла она и я удивленно поднял бровь:
— Что случилось?
Марина устало улыбнулась.
— Он проснулся.
Я на секунду замер. Затем шагнул в проем, желая войти в помещение, но сестра перегородила дорогу.
— Только ненадолго, — строго предупредила она. — Он только пришел в себя, ему нужен покой.
— Я всё слышу, — послышался из комнаты хриплый голос. — Незачем относится ко мне как к котенку. Может я и хворый, но не беспомощный.
Марина закатила глаза, словно услышала что-то глупое, но спорить у нее не было ни сил, ни желания. Это не было свойственно ее характеру, но удивиться я толком не успел. Иволгин достаточно уверенно попросил:
— Входите, мастер-князь.
Княжна отошла в сторону, пропуская меня и я перешагнул порог. Иволгин лежал на кровати. Выглядел он всё ещё плохо: бледный, осунувшийся, с тугой повязкой на груди и плече. Волосы растрепались, под глазами залегли тёмные круги. Но взгляд был живым и в зрачках поблескивали золотистые искры.
Заметив меня, леший слабо усмехнулся.
— Никогда бы не подумал, что приду в себя в доме человека, мастер-князь, — произнес он и осторожно попытался пошевелиться и тут же поморщился.
— А я никогда бы не подумал, что буду держать у себя в гостевой главу лесного клана, — ответил я. — Жизнь вообще умеет удивлять.
Иволгин качнул головой и тут же замер, когда движение отдалось болью. И тут же приложил ладонь к груди.
Марина нахмурилась.
— Вам лучше не шевелиться, — предупредила она.
— Суровые у вас порядки, — рассеянно пробормотал Иволгин.
Леший посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на Марину. Та спокойно поправила край одеяла, проверила повязку и только после этого отступила от кровати.
— Пять минут, — строго напомнила она мне. — Потом вытолкаю прочь. И не посмотрю, что ты старший брат.
Я только покорно кивнул. Сестра же вышла из комнаты, притворив за собой дверь и оставив нас вдвоём.
— Суровые у вас нравы, — отметил леший, как только дверь за Мариной закрылась.
— Кто мы без семьи? — усмехнулся я и Иволгин кивнул:
— Ваша правда.
Несколько секунд больной просто смотрел в потолок. Было заметно, что даже короткий разговор даётся ему тяжело. Дыхание оставалось ровным, но неглубоким. На виске выступила испарина.
— Как себя чувствуете? — спросил я.
— Бывало лучше, — ответил леший и медленно прикрыл глаза. — Эти ваши разборки….
Я только пожал плечами:
— Никто не мог предвидеть, что дела примут такой оборот.
Леший открыл глаза и посмотрел на меня. И я заметил, что в его взгляде появилась настороженность.
— Что произошло?
— Дела княжества, — ответил я и леший усмехнулся:
— Большая власть — это большая ответственность, да, мастер-князь? — уточнил он и я кивнул. Придвинул к кровати стул и сел.
— Вы выяснили, кто за этим стоит? — уточнил Иволгин и я кивнул:
— Пленные рассказали.
Леший взглянул на меня, затем медленно отвернулся к приоткрытому окну, за которым тихо шелестела листва. Где-то во дворе хлопнула дверь, затем послышался далёкий голос Никифора.
— Мои знают? — наконец спросил он и я кивнул:
— Знают.
— И что сказали?
Вот теперь наступила моя очередь немного помолчать.
— Хотели забрать пленных сами, — ответил я после паузы. — Но я попросил подождать.
Он слабо хмыкнул.
— И они послушались?
— Не сразу.
Леший поджал губы. Я почти физически чувствовал, как внутри него идёт борьба. Ещё несколько недель назад он наверняка уже потребовал бы отдать пленников клану. Причём без всяких обсуждений. И это было бы вполне справедливо, если смотреть с его стороны. Его атаковали и ранили на собственной земле. Нападавшие остались живы и теперь находились в руках человеческой власти.
Но Иволгин неожиданно спросил:
— Вы будете их судить?
Я кивнул:
— Жандармы проведут следствие. Потом дело пойдёт дальше.
Он ещё немного помолчал.
— Всем было бы лучше, если бы им назначили как можно больший срок, — ответил Иволгин после паузы.
Я застыл. Потому что такой реакции ожидал меньше всего. Иволгин заметил это, и на его губах мелькнула слабая усмешка
— А что, мастер-князь? Вы ждали, что я начну требовать человечьи головы? — с интересом глядя на меня, уточнил он.
— Признаться, да, — с неохотой произнес я и леший тихонько рассмеялся. Впрочем, смех почти сразу перешел в булькающий кашель:
— Они напали не только на меня, — произнес он. — Целью были вы. А значит, вам и решать, как с ними поступить.
Я внимательно посмотрел на лежавшего в кровати хозяина леса. Он говорил спокойно, без прежней резкости и привычного желания тут же подчеркнуть, что лес сам разберётся со своими врагами. И его слова прозвучали куда весомее, чем он, возможно, сам понимал.
Он откинулся на подушки и прикрыл глаза. Видимо, разговор его утомил. А я вдруг вспомнил наши первые разговоры. Как Иволгин почти каждую встречу напоминал мне, что лес не принадлежит людям. Что его клан сам решает свои дела так, как посчитает нужным. Теперь он признал моё право решать там, где человеческий закон соприкасался с законом леса.
Для князя, который ещё совсем недавно пытался хотя бы добиться того, чтобы старший народ воспринимал его всерьёз, это было настоящей победой.
— Я еще зайду к вам, — пробормотал я и встал со стула. Леший только кивнул:
— Судя по всему, времени на разговоры у нас будет много, — с усмешкой произнес он.
Я кивнул и вышел из комнаты.
* * *
Когда я вошёл в столовую, Никифор как раз ставил на стол большое блюдо с румяными сырниками. Рядом уже стояли сметана, мёд, ягодное варенье, кувшин молока и чайник с травяным отваром.
— Вот, — довольно сказал домовой, увидев меня. — Хоть один человек вовремя.
— Доброе утро, — произнес я и сел за стол.
— Утро, — хмыкнул домовой. — Солнце близится к полудню.
В гостиную вошли Роман Победович и Гаврила, которые заняли свои места. Следом потянулись остальные. Все, кроме Морозова. И когда Никифор начал раскладывать по тарелкам еду, давая понять, что все в сборе, я сразу обратил на это внимание.
— Где Владимир Васильевич?
— Спит, — ответил Никифор и поставил передо мной тарелку. — Пришлось ему помочь, правда.
Я подозрительно посмотрел на домового.
— Что? — не понял тот. — Воевода уже немолод. Ему после таких приключений покой требуется.
Я замотал головой:
— Нет, как вы ему помогли?
— А, — отмахнулся Никифор. — Отваром его одним угостил.
— Каким отваром? — не понял я.
— Хорошим, — был мне ответ. — Успокаивающим и лечебным.
Я только покачал головой и принялся за еду, решив, что иногда лучше не знать подробностей.
Сырники оказались ещё горячими. Я разломил один вилкой, добавил сверху сметану и немного варенья. Никифор тут же неодобрительно посмотрел на количество заправки, но промолчал. Видимо, решил, что после вчерашнего мне можно позволить лишнее.
— Сметаны только не жалейте, — пробормотал Никифор. — С ней все вкуснее.
Я улыбнулся и отпил травяного отвара. После вчерашней ночи подобные разговоры действовали на удивление успокаивающе. За окном светило солнце, в саду перекликались птицы, из кухни доносилось шипение чего-то жарящегося на сковороде Домовой как раз собирался унести на кухню опустевший чайник, но неожиданно остановился у двери. Застыл на несколько секунд, словно прислушиваясь к чему-то, чего я не слышал.
Я сначала даже не обратил внимания на такое поведение. Отрезал ещё кусок сырника, потянулся за сметаной и только потом заметил, что Никифор всё ещё стоит на одном месте.
— Что случилось? — глядя на него, спросил я и домовой повернулся ко мне.
— Николай Арсентьевич, к вам посетитель, — произнес он, и я услышал в его голосе удивление.
Машинально посмотрел в сторону окна. Для деловых визитов было ещё рановато. Покосился в сторону сидевшей неподалеку Веры, но та покачала головой.
— Кто? — уточнил я у Никифора.
— Мне откуда знать? — проворчал домовой и направился к двери. — Но он мне не нравится.
Последнюю фразу он произнес, уже выходя из помещения. И само собой, пояснять ничего домовой не стал. Гаврила, сидевший через два стула от меня, перестал жевать. Анна Павловна тоже подняла голову. Даже мне от этих слов стало неуютно. И почти в тот же момент из-за открытого окна донёсся низкий звук. Это был Аргумент, но к моему удивлению, пес не лаял. Я поднялся на ноги и прошел к окну, чтобы увидел пса во дворе. Он стоял возле нижней ступени крыльца, вытянув шею в сторону сада. Хвост пса был опущен, шерсть на загривке поднялась, а из груди доносилось едва слышное рычание.
Я вздохнул и вытер рот салфеткой.
— Ладно. Посмотрим, кто там решил посетить нас с утра пораньше.
Впрочем, я и так догадывался, кто явился в гости. Оставалось только проверить догадку. Я обошёл стол и направился к выходу.
В гостиной было тихо. Солнечный свет падал через высокие окна, на полу лежали светлые прямоугольники, а откуда-то со второго этажа едва слышно доносился голос сестры. Всё выглядело настолько обычно, что тревога Никифора казалась почти нелепой.
Так было, пока я не вышел на крыльцо. Едва я оказался на террасе, Аргумент очутился рядом. И я машинально погладил его по голове:
— Спокойно.
Пёс чуть повёл ухом, показывая, что услышал, но рычать не перестал. Его взгляд по-прежнему был направлен к старой яблоне, где на скамейке, сидел пожилой мужчина.
На вид ему можно было дать лет шестьдесят с небольшим. Седые волосы аккуратно зачёсаны назад, тёмное пальто сидело безукоризненно, рядом с ногой к скамейке была прислонена простая трость. Ничего необычного.
Если бы я встретил его в Северске, то, скорее всего, решил, что передо мной отставной чиновник, профессор или владелец какого-нибудь старого торгового дома.
Мурзик, в отличие от пса, никакой опасности не чувствовал. Бельчонок сидел прямо возле чужих ботинок и с интересом наблюдал за пальцами старика. Тот достал из небольшого бумажного кулька очередной очищенный орех, разломил его пополам и протянул кусочек зверьку. Мурзик осторожно понюхал угощение, и торопливо съел, словно боялся, что угощение отнимут.
— Предатель, — негромко произнёс я, но бельчонок даже не посмотрел в мою сторону.
Зато гость услышал мои слова. Поднял голову, взглянул на меня и с улыбкой произнес:
— Доброе утро, Николай Арсентьевич. Рад, наконец, познакомиться с вами лично.
Голос у него оказался таким же обычным, как внешность. Спокойным, негромким, чуть усталым. Так разговаривают люди, которым давно уже не нужно никому ничего доказывать.
Я спустился со ступеней. Аргумент двинулся следом за мной, словно понимал, что предстоящие переговоры выйдут сложными.

----------

Глава 34 Договор

Глава 34 Договор
— А вы, значит, тот самый посетитель, который решил заглянуть без предупреждения?
— Не видел смысла стучать в калитку, — произнес гость и протянул Мурзику ещё половинку ореха. Тот тотчас схватил лакомство и принялся с аппетитом грызть. — Хороший у вас питомец.
— Пока его не начали подкармливать посторонние. Боюсь, теперь он будет требовать орехи и с меня, — я развел руки в стороны.
Незнакомец тихо усмехнулся и на мгновение происходящее стало почти нормальным. Передо мной был просто пожилой человек, который сидел в саду, кормил орехами пушистого предателя и беседовал с хозяином дома. Только Аргумент стоял возле моей ноги и не прекращал тихо рычать.
— И всё-таки, — произнёс я негромко, — кто вы?
Старик аккуратно стряхнул с пальцев крошки и взглянул на меня. На его лице появилось особенное доброжелательное выражение, которое наверняка видели звери в зоопарке на лицах посетителей. Именно так смотрят на животных в вольере — с легкой снисходительностью и ленивым интересом. Гость склонил голову к плечу, словно взвешивая каждое слово, которое собирался произнести. А затем заговорил:
— Полагаю, вас больше заинтересует не моё имя, а то, зачем я пришел. Имена могут быть фальшивыми. Иногда их меняют. Порой даже забывают. Имя мало, что значит, когда умирают те, кто его помнил. Поверьте, юноша, имена, которыми нас зовут люди порой не стоят ничего. А вот намерения… — он поднял вверх указательный палец, — вот они имеют значение.
Тревога, всё это время сидевшая где-то внутри, неожиданно обрела вполне конкретные очертания.
— Вот как, — медленно выдохнул я и продолжил ровным голосом, — Вы и есть тот самый наниматель Платонова?
Мужчина кивнул и одобрительно кивнул, словно собаке, которая выполнила команду:
— Он работал на меня. Правда, в последнее время он немного дискредитировал себя, так что пришлось его… уволить.
Гость говорил всё тем же спокойным голосом, будто только что сообщил, что Платонов занимался его счетами или присматривал за недвижимостью.
Я открыл было рот и уже собирался спросить о вчерашнем нападении, когда Аргумент вдруг перестал рычать. Он резко обернулся, и приветливо завилял хвостом, будто увидел старого знакомого. Гость же наоборот перестал улыбаться. Казалось. Будто выражение скучающей вежливости стерли с его лица. Рука с очередным орехом замерла на полпути к Мурзику. Мужчина нахмурился и взглянул туда, куда смотрел пес. Белчонок не стал деликатничать и нагло вырвал из пальцев незнакомца угощение.
Но я это отметил почти автоматически. Потому как смотрел на идущего от задней калитки Победа. Тот появился во дворе совершенно бесшумно, словно из ниоткуда, и теперь неторопливо направлялся в нашу сторону.
Я нахмурился, поняв, что Губов изменился за время отсутствия. На нем была же одежда, да и шел он так же неспешно, но человека, которого я знал словно подменили.
Ещё пару дней назад за ужином Побед был примерным семьянином и обычным, немного усталым мужчиной с доброй усмешкой. Сейчас всего этого в нем не осталось. Казалось, что он стал шире в плечах, чуть выше. Или все дело было в том, что от него тянуло странной силой, которая заставляла каждый волосок на теле приподняться.
Побед в упор посмотрел на сидевшего под яблоней человека, и впервые я ясно увидел в нём не Губова, а того самого Древнего, о котором говорил Молчанов.
Причём дело было даже не в самом взгляде, а скорее в том, как на этот взгляд отреагировал наш гость. Тот стал как будто съежился, плечи его чуть поникли, голова слегка опустилась.
Но через мгновение гость встрепенулся, поднялся и подался навстречу Победу. И в этом движении появилось то, чего я до сих пор не видел ни разу за весь наш разговор. Осторожность, или даже уважение.
Побед остановился в нескольких шагах от нас. Гость некоторое время молча рассматривал его, а затем произнёс слово, которого я не понял.
Наверное, это было истинное имя Победа, только оно прозвучало так странно, что на мгновение заложило уши. Мне показалось, будто оно состоит из нескольких наложенных друг на друга голосов, хотя говорил всего один человек.
— Давно не виделись, — улыбнулся старик.
Побед даже не изменился в лице. Будто ничего удивительного в этой встрече не находил.
— Была бы моя воля, я бы не видел тебя еще столько же, — ответил он.
— Всё такой же приветливый, — отметил гость.
— С возрастом становлюсь добрее.
Незнакомец сухо рассмеялся.
— Вот уж чего никогда от тебя не ожидал.
— Все меняются, — отрезал Побед.
Взгляд незнакомца на мгновение скользнул в сторону дома и он уточнил:
— Как поживает семья?
Побед замер и на его лице скользнула эмоция.
— Не произноси это так, — прорычал он, и я услышал в его голосе плохо скрытую злобу.
И я заметил, как улыбка гостя стала немного шире.
— А если я не стану слушать твоего совета? — склонив голову, уточнил он.
— Попробуй проверить, — ответил Побед. В его голосе не было угрозы, только мрачное предвкушение. И старик враз перестал улыбаться.
Всего на одно короткое мгновение. Но я это заметил. И понял, что до сих пор рассказы о силе Победа оставались именно рассказами. Я знал, кем он был. Знал, что Митрич и другие представители старшего народа относились к нему с осторожностью. Знал, что он пришёл из другого мира и прожил немыслимое количество лет.
Сейчас же я видел, как существо, которое создало или наняло пустого человека, которое показало мне морок целого города и ради которого собирались перестроить половину Северска, не хотело ссориться с Победом. И для меня этого оказалось вполне достаточно, чтобы поблагодарить провидение, что Губов на моей стороне.
Гость первым отвёл взгляд. Наклонился, положил оставшиеся орехи на край скамейки и снова сел. Мурзик осторожно подошел к запасам и принялся изучать оставленное без присмотра богатство.
— Полагаю, раз уж собрались, можно поговорить, — произнёс старик и Губов кивнул:
— Можно, — подтвердил он. — Начнём со вчерашнего нападения.
Гость удивленно взглянул на Губова:
— А что с ним не так?
— Хм, — задумчиво произнес Побед. — Ну, давай считать.
Он начал загибать пальцы:
— Молодой перспективный леший едва не погиб, уничтожена часть заповедного леса, река изменила русло, ранен воевода князя…
Старик удивленно поднял брови:
— Мне и так это известно, — произнес он. — Зачем ты говоришь мне очевидное?
В его голосе не было ни раздражения, ни попытки оправдаться. Только искреннее недоумение.
Старик смотрел на Победа так, будто тот зачем-то начал перечислять последствия сильного дождя: размытую дорогу, сломанную ветку, грязь во дворе. Неприятно, возможно, даже хлопотно, но совершенно естественно.
— Ты действительно не понимаешь? — глухо уточнил Побед.
Гость чуть склонил голову.
— Что мне надо понимать?
Побед смотрел на него несколько секунд, после чего медленно опустил руку.
— Иволгин мог умереть. И Морозов тоже.
Гость только развел руками:
— Могли, не спорю. Но не умерли же. Раненые поправятся.
С этими словами старик пожал плечами, и движение вышло настолько будничным, что у меня внутри неприятно похолодело. В этом движении не было никакого раскаяния.
Даже равнодушием это было назвать сложно. Для равнодушия нужно хотя бы понимать, что перед тобой произошло нечто плохое, и сознательно не придавать этому значения. Он же, кажется, искренне не видел проблемы.
— А если бы кто-нибудь погиб? — уточнил я и гость повернулся ко мне, словно до того забыл о моем существовании.
— Тогда можно было бы пытаться меня обвинять, мастер-князь. Тем более, убивать вас в мои планы не входило. А раненые… так, бывает. Случается.
Ответ был настолько спокойным, что я не удержался:
— Очень человечно, — буркнул я.
— Я не совсем человек, Николай Арсентьевич, — ответил гость и усмехнулся, словно я наконец сформулировал нечто очевидное.
Побед едва слышно выдохнул через нос.
— Ты всё такой же.
Гость удивленно поднял брови:
— А каким мне надобно быть? — спросил он.
— За эти годы ты мог хотя бы попытаться понять, что чужая жизнь имеет значение.
— Я понимаю. Жизнь имеет значение для того, кто ею владеет. Для его семьи. Иногда для государства или рода.
Он сделал короткую паузу, взглянул на Мурзика, который сидел рядом и с увлечением поедал орехи. Возле бельчонка уже скопилась горка скорлупы.
— Но это не делает её абсолютной ценностью, — спокойно продолжил гость, и я почувствовал, как ладонь сама сжалась в кулак.
Старик заметил движение.
— Вам неприятно это слышать? — уточнил он и пожал плечами. — Это нормально. Люди вообще склонны считать собственные мнения единственно правильными.
Ответ прозвучал без всякого превосходства, и поэтому раздражал ещё сильнее.
Побед покачал головой.
— Ты даже не считаешь произошедшее ошибкой.
Старик задумался. Провёл пальцами по подбородку, посмотрел куда-то в глубину сада и лишь затем ответил:
— Ошибкой был выбор исполнителей. Они неправильно оценили ситуацию и немного перестарались.
— Перестарались? — тихо уточнил Побед, и старик посмотрел на него.
На несколько мгновений между ними повисла тишина. И в этот момент я понял, что он не издевался и не пытался вывести Победа из себя. Он действительно спрашивал.
Побед, кажется, тоже это понял. По лицу Губова прошла короткая тень усталости.
Я медленно выдохнул. А Аргумент рядом снова тихо зарычал. Гость мельком посмотрел на пса, но никакого беспокойства не проявил.
— Николай Арсентьевич, вы ожидаете от меня сожаления, — спокойно произнес он, словно только что понял эту очевидную вещь. — Я могу произнести необходимые слова.
— А смысл? — уточнил я, и старик пожал плечами:
— Вы уловили суть. Никакого смысла в этом нет.
Он сказал это настолько спокойно, что я невольно усмехнулся. Старик же взял трость и положил обе ладони на набалдашник. Чуть повёл тростью, словно рисуя в воздухе невидимую линию.
— Но как говорится, было и было. Тем более, нападение было полностью инициативой исполнителей.
— Как это? — я скрестил руки на груди.
— Очень просто, — пожал плечами гость. — Я дал задание Платонову, и дал ему полную свободу действий. Как видите, он перестарался. Выбранный способ оказался неэффективным, это я тоже признаю.
— Удобно перекладывать свои действия на других, — начал было я, но Побед покачал головой:
— Он и правда так считает.
— Хорошо, — произнёс я. — Допустим, вчерашнее нападение не было вами инициировано. Тогда зачем вы пришли сегодня?
Старик посмотрел на меня.
— Чтобы сделать вам предложение лично, — ответил он. — Вы меня заинтересовали.
Побед едва заметно напрягся, и я это заметил.
— А если я откажусь?
Гость посмотрел на меня и хитро прищурился:
— О, сперва выслушайте мое предложение, Николай Арсентьевич. А затем уже делайте выводы.
С этими словами он удобнее устроился на скамейке и положил трость поперёк коленей. Выглядел старик при этом настолько спокойно, будто собирался обсудить со мной покупку соседнего участка, а не судьбу целого княжества.
Я мельком посмотрел на Победа. Тот остался стоять немного в стороне, возле старой яблони, и, судя по выражению лица, вмешиваться пока не собирался.
— Хорошо, — согласился я. — Слушаю.
— Вы разрешаете создание игорной зоны на территории Северска. Официально и без попыток впоследствии отозвать разрешение или изменить условия в одностороннем порядке.
Я нахмурился:
— Пока не понимаю, почему я должен принимать это предложение.
Старик тихо рассмеялся.
— Потерпите немного, князь. В обмен на это, люди, с которыми у вас возникли определённые разногласия в последнее время, окончательно покидают Северские земли.
Я только пожал плечами:
— Северск объявлен заповедной зоной. Они и так покинут княжество.
— Все принадлежащие им на территории княжества активы переходят под местный контроль, — продолжил старик. — Каким образом ими распорядиться — решите сами. Передадите фонду, оставите в собственности княжества, продадите местным промышленникам. Мне это неинтересно.
Я уже хотел что-то ответить, но старик поднял ладонь.
— Вы обещали выслушать.
И я кивнул.
— Предприятия, которые имеют смысл сохранить, продолжат работу, — невозмутимо продолжил он. — Никаких банкротств, вывоза оборудования или многолетних судебных споров. Все залоги на северские земли будут сняты. Внешние обязательства предприятий — урегулированы.
Он взглянул на меня, и продолжил:
— А еще, я слышал, что вы внесли в Совет множество предложений по реорганизации княжества. И я готов выделить на все это деньги. Вернее, направить почти все, что будут получать игорные зоны в доход княжества. Деньги меня не интересуют.
Аргумент возле моей ноги перестал рычать и теперь просто внимательно смотрел на старика. Мурзик же вообще потерял интерес к происходящему и увлечённо разбирался с последним орехом. Давалось ему это с превеликим трудом, так как съел он до неприличия много.
— Хорошее предложение, — признал я.
— Я и не собирался делать плохого.
Ответить было нечего. Да и спорить прямо сейчас не хотелось. Я даже успел прикинуть, сколько дохода принесёт сама игорная зона и какую его часть можно будет направить на содержание больницы и школ.
— Вот видите, Николай Арсентьевич, — тихо произнёс старик. — Я же говорил, предложение будет очень выгодным.
Я покосился на стоявшего у яблони Губова, но тот едва заметно покачал головой, словно говоря, что предложение принимать не стоит.
Задумчиво потер ладонью подбородок. Гостю требовалось моё разрешение. И если ради него Древний лично явился в поместье и выложил на стол настолько невероятные условия, значит, речь шла вовсе не о случайной прихоти. И покачал головой:
— Игорной зоны не будет.
Старик приподнял бровь, и я продолжил:
— Вы сделали своё предложение. Теперь будет моё.
Несколько секунд гость внимательно меня рассматривал. А затем на его лице появилось выражение лёгкого интереса.
— Что ж, внимательно вас слушаю.
Я вдруг почувствовал себя гораздо спокойнее. И продолжил:
— Игорной зоны не будет.
— Это не предложение, — начал было гость, но я поднял ладонь:
— Я только начал. Вы не вмешиваетесь в жизнь княжества. Никаких Платоновых и людей, которые слишком усердно пытаются исполнить ваши пожелания.
— Вы хотите ограничить чужую глупость? — усмехнулся гость.
— Хочу, чтобы последствия этой глупости больше не приходилось разгребать мне, — ответил я и старик кивнул:
— Справедливо.
— Никакого давления на людей. Никаких договоров с подвохом и попыток получить желаемое через чужую волю. В обмен вы получаете право находиться на территории княжества.
Старик несколько секунд смотрел на меня, а затем удивленно рассмеялся.
— И всё? — уточнил он. — Несколько минут назад на столе лежали дороги, больницы, школы и огромное состояние. А теперь вы предлагаете мне право гулять по Северску?
Гость замолчал. Кажется, впервые с момента появления у него не было заранее приготовленного ответа.
— Вы уверены, что не пожалеете? Больница останется старой. Дороги придётся строить за свои деньги. На это уйдут годы. Или десятилетия.
— Возможно, — кивнул я.
— Некоторые люди, которым вы могли помочь сегодня, помощи не дождутся, — вкрадчиво продолжил гость, и я поморщился.
— У вас не получится подкупить меня обещанием легкого пути. Я понимаю, что плата окажется непомерной. И не стоит убеждать меня в обратном.
Я подошел к гостю, чтобы наклониться и взять на руки Мурзика. Питомец так и не смог доесть орех и смотрел на него с невероятной тоской.
Гость несколько секунд глядел куда-то сквозь меня, а потом тихо рассмеялся.
— Вы действительно быстро учитесь, Николай Арсентьевич.
— Хорошие преподаватели попадаются — ответил я и покосился на Победа. Тот едва заметно усмехнулся. И я продолжил:
— Вы получаете возможность остаться и жить здесь по нашим правилам. Никакой игорной зоны.
— А если я откажусь?
Я пожал плечами:
— Тогда, вам придется покинуть княжество.
Старик удивлённо посмотрел на меня, а затем хмыкнул.
— Вы удивительный человек, князь.
Теперь в его взгляде не было прежней снисходительности. Он всё ещё казался обычным пожилым человеком, сидевшим на лавке под яблоней. Но разговаривал он со мной уже иначе. Не как с человеком, которого нужно убедить. И только теперь я понял, что впервые за всё время нашего разговора мы наконец перестали играть в его игру.

----------

Глава 35 Ритуал

Глава 35 Ритуал
Гость ещё некоторое время молчал, постукивая ладонью по набалдашнику трости. Мне почудилось, что ногти на его пальцах стали длиннее, превращаясь в когти. Плечи старика слегка раздались вширь. Но стоило моргнуть, как иллюзия пропала. Он снова казался собой прежним — обычным стариком, что присел отдохнуть под раскидистым деревом.
Вот только во взгляде Древнего уже не было той лёгкой снисходительности, с которой он разговаривал со мной с самого начала. Кажется, впервые за всё утро он действительно обдумывал мои слова, а не просто ждал, когда я соглашусь с предложенными условиями.
— Хорошо, — наконец произнёс он и я понял, что ждал его ответа, сжимая пальцы в кулак.
Он взглянул на меня, ожидая продолжения разговора. Побед тихо усмехнулся, но вмешиваться не стал.
Я медленно выдохнул.
— Итак, подытожим: никакой игорной зоны, никаких посредников вроде Платонова…
Гость вскинул брови.
— Вы хотите запретить мне пользоваться услугами людей? Я не ослышался? Быть может мне и готовить себе самому? И портки стирать? И, не приведи Судьба, мыть отхожее место?
В его голосе прозвенело такое недоумение, что я невольно улыбнулся.
— Нет. Хотите нанять садовника — нанимайте. Хотите купить дом — пожалуйста. Но если дело касается княжества, его жителей или старшего народа, разговаривать будете напрямую со мной. Чтобы не было недоразумений и недоммолвок.
Он немного подумал и коротко кивнул.
— Приемлемо.
— Вы не причиняете вреда жителям Северска и не пытаетесь влиять на их волю.
— Слишком скучно звучит, — скривился гость и собирался кивнуть.
— Формулируйте через намеренное воздействие, — вмешался Побед, и я повернулся к нему.
— Что вы имеете в виду?
— Он не должен намеренно менять волю человека, вынуждать его к принятию решения силой, мороком или тем, что люди обычно называют чарами. Но если кто-то сам примет его предложение, это уже другое.
Гость посмотрел на Победа с чем-то похожим на недовольство кота, у которого прямо из-под носа убрали миску со сливками.
— Ты всё ещё помнишь старые формулировки. Я думал, ты предпочёл забыть многое из прошлого.
— Я помню Покон, — Губов повел плечами, словно на них легло что-то тяжелое.
Я откашлялся и с показной бодростью продолжил:
— Хорошо. Тогда именно так. Никакого насильственного воздействия на волю или скрытых условий. Никаких попыток обойти договор через третьих лиц.
Старик закатил глаза и процедил сквозь зубы:
— Последнее особенно обидно.
— Так бывает, — холодно ответил я и продолжил. — Я уже понял, что Северск для вас ценное место. А значит в ваших интересах принять мои условия.
— Продолжайте, — гость махнул рукой, словно все происходящее было ему не особенно интересно.
— Старший народ остаётся под защитой Покона, — произнес я отчетливо. — Взамен вы можете находиться на территории Северска. Да и другие Древние, если они согласны соблюдать правила.
Старик неожиданно рассмеялся.
— Вы либо очень смелый человек, князь, либо очень плохо представляете, насколько неприятными могут быть мои сородичи.
— После последних недель я уже не уверен, что меня можно сильно удивить, — ответил я.
Гость ещё некоторое время смотрел на меня, потом перевёл взгляд на Победа.
— Что скажешь? Согласен с такими условиями?
Лицо Губова оставалось спокойным, но я видел, что он действительно размышляет.
— Это разумно, — наконец произнёс он и мельком посмотрел в сторону дома.
Гость заметил этот жест и внезапно хищно оскалился, явив ряд иглоподобных клыков. Я с трудом удержался от того, чтобы не попятиться. До того это зрелище показалось противоестественным.
— Любовь сделала тебя человеком, — медленно проговорил незнакомец. Потом видимо понял, что с трансформацией говорить сложно и вернул себе более привычный глазу вид.
Побед даже не дернулся, наблюдая эту перемену во внешности своего сородича. Он криво усмехнулся и весомо заявил:
— Она сделала меня сильнее. Гораздо.
На несколько мгновений в саду повисла гробовая тишина. Аргумент припал к земле и забыл, что надо рычать. Мне вдруг стало холодно. По коже пробежали мурашки, в горле пересохло. Мир вдруг перестал быть четким и его затянуло маревом. Небо над головой сделалось тусклым.
И лишь тогда старик перестал улыбаться.
— Хорошо, — произнёс он, словно ничего особенного не происходило. — Пусть будет так.
Я лишь успел моргнуть, как мир вернулся к себе обычному. Будто только что он не трещал по швам.
— Тогда договор нужно закрепить, — поспешно произнес Губов, словно опасаясь, что я скажу что-нибудь лишнее. Губы старика на мгновение вновь рогнули
— Разумеется, — произнес он.
Я перевёл взгляд на Победа.
— Каким образом мы это проделаем?
Побед указал на землю с самым невозмутимым видом.
— Что? — немного нервно уточнил я.
— Коснитесь её.
— Просто тронуть рукой? — глупо уточнил я и Губов кивнул:
— Все верно.
Я послушно присел на пятки и положил ладонь на траву. Земля под ней оказалась тёплой и немного влажной. По пальцу деловито пробежал небольшой жучок.
Гость тем временем достал из кармана монету и положил её на раскрытую ладонь. Вещица блеснула, явив на одной из своих сторон изображение двухглавого орла.
— Я выступлю свидетелем сделки, — добавил Губов. — И если он попытается исказить договор, я это почувствую.
С этими словами, Побед выразительно покосился на гостя. Стало ясно, что ловчить в таких обстоятельствах будет опасно. Однако старик лишь ловко подбросил монету. Поймал ее, взглянул на выпавшую сторону, невозмутимо кивнул и равнодушно произнес:
— Как скажете.
Побед подошел ближе к гостю, и впервые за всё время утреннего разговора его голос изменился. В нём появилась глубина, от которой я ощутил, как по коже прошёл холодок.
— Назови себя.
Гость посмотрел на него и произнёс несколько слов на незнакомом мне языке. Слово будто не укладывалось в человеческую речь и рассыпалось на несколько голосов. Я невольно скривился, словно услышал скрежет металлического гвоздя по стеклу. Где-то вдали неожиданно взвыл волк. А потом резко замолк.
Побед кивнул и повернулся ко мне:
— Теперь вы.
— Николай Арсентьевич Медведев, князь Северский, — послушно произнес я, чувствуя себя немного нелепо. Потому что я сидел посреди собственного сада, держа ладонь на земле, и собирался заключать договор с существом, которое, вероятно, было старше самого Северска на несколько тысяч лет.
Хотя, с другой стороны, за последнее время тут случались вещи и куда страннее. На моем плече с важным видом сидела белка, которая несколько раз икнула и прикрыла рот лаками.
— Говорите условия, — произнёс Побед, не заметив конфуза.
— На землях Северского княжества…
Я замялся, потому что понял, что не выговорю имя пришлого.
— Бросающий кости, — подсказал Губов и пояснил. — Это самый близкий перевод его имени на ваш язык.
— На землях Северского княжества Бросающий Кости находится как гость, — продолжил я. — Он не причиняет вреда жителям без прямой угрозы с их стороны, не воздействует на их волю силой, мороком или иным способом и не использует посредников для обхода этих условий.
Монета в руке старика едва заметно дрогнула.
— Принимаю, — ответил он и земля под моей ладонью стала чуть теплее.
— Признаёт Покон и право старшего народа на его защиту, — продолжил я более уверенно, и старик снова сказал:
— Принимаю.
— Не создаёт на территории княжества мест поклонения или силы без согласия князя.
Старик холодно улыбнулся, явив кончики клыков:
— Очень предусмотрительно.
— Учусь на ошибках, — буркнул я.
— Принимаю, — провозгласил гость.
Я выдохнул.
— Со своей стороны я признаю право Древних приходить в Северск, если они приходят с миром, открыто заявляют о своём присутствии и соглашаются соблюдать местные правила. Но с единственным условием: при прибытии они должны дать о себе знать мне. А в мое отсуствие мастеру Зубову. Древний должен указать место жительства, и не покидать его без уведомления. И тем более не должен устраивать места Силы в Северске.
Ветер неожиданно стих. До этого я почти не замечал его, но теперь тишина стала такой полной, что послышалось, как где-то в траве стрекочет кузнечик.
— Почему это так важно? — уточнил старик.
Я немного помолчал.
— Потому что проще знать, кто живёт рядом, чем ждать, пока кто-нибудь снова начнёт строить себе храм через кого-то вроде Платонова.
— Разумно, — усмехнувшись, признал гость и посмотрел на монету, чтобы торжественно подтвердить, — Принимаю.
И в этот момент монета в его ладони издала тихий звук. По поверхности прошла тонкая трещина. Я невольно вскинул брови.
— Это нормально, — заверил Губов. — Высшие силы услышали клятву и покарают любого за нарушение сказанного.
Монета в руке старика треснула и разломилась пополам. Одна половина осталась на его ладони, вторая упала в траву.
— Договор заключён, — довольно произнес Побед.
Я осмотрелся. Не было грома и молний. Небо не изменило цвет. Из леса донесся голос кукушки. Она снова отсчитывала чьи-то года, хотя вряд ли кто-то в здравом уме в Северске додумался бы спрашивать об остатке своей жизни у глупой птицы.
Я убрал руку с земли и поднялся на ноги. Удивленно взглянул на Губова и подозрительно уточнил:
— И это всё?
— Вы ожидали чего-то ещё? — насмешливо спросил гость и сунул руку в карман. — Быть может единорога на облаках?
— Серьёзные вещи обычно происходят тихо, — ответил Побед, проигнорировав слова пришлого.
— Что у вас здесь происходит? — послышался от двери знакомый голос, и мы обернулись.
На веранде стоял Морозов. Выглядел воевода неважно: волосы после сна растрепались, рубашка была застёгнута кое-как, а поверх неё он накинул лёгкий домашний халат, явно не тратя время на то, чтобы привести себя в порядок. Правая рука оставалась прижата к боку, а плечо под повязкой заметно тянуло: стоило Владимиру Васильевичу чуть неудачно повернуться, как лицо его на мгновение исказилось от боли.
Впрочем, это не помешало ему спуститься со ступеней. Морозов подошел ближе, осторожно придерживая раненую руку здоровой, и посмотрел сначала на меня, потом на Победа, а уже затем на гостя.
Судя по тому, как сузились его глаза, сонное состояние слетело с него почти мгновенно.
— А теперь кто-нибудь объяснит, что у вас здесь происходит? — уточнил он, и в его голосе проявилась уже знакомая сталь.
— Мы заключили договор, — бесхитростно ответил я.
Морозов несколько секунд молчал. Затем тяжело вздохнул и осторожно опустился на скамью, где раньше сидел пришлый. Судя по тому, как воевода при этом поморщился, плечо болело сильнее, чем ему хотелось показывать.
— Договор, — наконец повторил он и кивнул в сторону гостя. — С ним?
Я кивнул.
— И о чём вы договорились?
Я коротко пересказал основные условия сделки. И чем дольше я говорил, тем сильнее хмурился Морозов.
— Подождите, — остановил он меня, когда я закончил. — То есть теперь такие, как он, могут официально приезжать в Северск? Если сообщат вам или Зубову, где собираются жить?
— Именно.
Владимир Васильевич медленно потёр здоровой рукой подбородок, потом посмотрел на Победа.
— И это хорошая идея?
— Лучше, чем узнавать об их присутствии после того, как они уже успели построить себе храм, — спокойно ответил Губов.
Морозов подумал и нехотя кивнул.
— С этим сложно спорить, — произнес он и перевёл взгляд на гостя. — А если кто-нибудь из ваших сородичей решит, что договор ему не указ?
Старик едва заметно улыбнулся, не размыкая губ.
— Тогда этот договор перестанет его защищать. Поверьте, мастер Морозов, для разумного Древнего этого вполне достаточно.
Некоторое время мы все помолчали. После заключения договора напряжение окончательно исчезло, и происходящее снова начало казаться почти обыденным. В саду шумела листва, Мурзик тяжело свалился в траву и поковылял в сторону скамьи, чтобы проверить не осталось ли там орехов. Аргумент наконец перестал следить за каждым движением Древнего и улёгся возле ступеней.
Гость посмотрел на небо, потом на дом и поправил воротник рубашки.
— Полагаю, на этом мои дела здесь закончены. Прощайте, Николай Арсентьевич. И вы… — он посмотрел на воеводу и нехотя добавил, — поправляйтесь.
Затем он взглянул на Победа. Между ними произошел молчаливый диалог, смысл которого остался тайной. Но гость поджал губы, словно не был доволен результатом переговоров со своим сородичем. Затеим он взял трость и неторопливо направился по дорожке к выходу. Мы с Победом пошли следом. Аргумент остался возле крыльца, но продолжал внимательно наблюдать за ним.
Гость уже собирался открыть калитку, когда я вспомнил ещё об одном незакрытом вопросе.
— Платонов.
Старик остановился и обернулся. Уточнил:
— Что с ним?
— Вы сказали, что его уволили. Что это означает на практике?
Гость задумался всего на мгновение.
— Наш договор окончен.
— Он жив?
— Конечно. Полагаю, находится в своём поместье. А может быть бежал из княжества.
Я нахмурился. Почему-то вариант, при котором Платонов просто исчезает вместе со своим покровителем, нравился мне значительно больше.
— Теперь это уже не имеет для меня значения, — продолжил гость. — Наше сотрудничество окончено. Но не стоит его недооценивать, Николай Арсентьевич. Человек, который долго исполнял чужие желания, однажды может решить, что теперь хочет исполнять собственные.
Он слегка улыбнулся и продолжил:
— А собственные желания у Платонова всегда были довольно серьезными.
С этими словами он развернулся и пошёл к дороге. Я ещё некоторое время смотрел ему вслед, пока обычный пожилой мужчина с тростью скрылся за поворотом.
— И что теперь? — уточнил Морозов, и я удивленно покосился на воеводу. Потому что мне показалось, что в такой ситуации мой многомудрый советник был впервые.
— Договор будет соблюдаться, — спокойно ответил Губов. — Такие, как мы, могут обмануть человека. Можем обмануть себя. Можем прожить тысячу лет, убеждая себя, что чего-то никогда не было.
Он посмотрел на траву, где лежала половинка треснувшей монеты и продолжил:
— Но старый договор обмануть нельзя.
— Спасибо вам, — произнес я. — Вы здорово мне помогли.
— Я скажу больше: не знаю, что бы мы без вас делали, — добавил Морозов.
Губов только равнодушно пожал плечами:
— С годами, я все больше понимаю, что все в жизни делается не просто так, — ответил он. — И если я оказался здесь именно в это время, значит так было угодно ее величестве Судьбе.
С этими словами он наклонился, поднял с земли половину монеты и передал ее мне:
— Держите, Николай Арсентьевич. Не потеряйте ее.
Я взял обломок и несколько секунд рассматривал его на раскрытой ладони. Разлом прошёл почти точно посередине монеты, разрезав изображение слепой Фемиды вместе с весами. Край был неровным, острым, словно металл не треснул, а его просто переломили руками. Я провёл по нему большим пальцем и неожиданно почувствовал колючее тепло. Его вполне можно было списать на нагретый солнцем металл, если бы я не помнил, что всего несколько минут назад эта половинка лежала в прохладной траве.
— И что мне теперь с ней делать? — спросил я.
Побед пожал плечами.
— Хранить.
— Странный получился сувенир, — пробормотал я, рассматривая вещицу.
Только половины странной монеты, расколовшейся во время договора с существом по имени Бросающий Кости, в коллекции до сегодняшнего утра ещё не было. Что ж, все когда-нибудь случается впервые
Побед первым направился к дому. Я задержался ещё на мгновение и посмотрел на пустую дорогу, по которой ушёл Бросающий Кости. Машинально коснулся кармана, проверяя, на месте ли монета. Она была на месте. И по-прежнему казалась теплой.
— Николай Арсентьевич, — позвал Морозов.
— Иду, — пробормотал я и поднялся по ступеням.
На этом все, любите страну:)

----------

Сцена после титров

Сцена после титров
Древний неспешно шел по окраине Северска. Со стороны он по-прежнему выглядел обычным пожилым человеком, который возвращался с утренней прогулки. Разве что внимательный наблюдатель мог заметить, что старик ни разу не обернулся, не посмотрел по сторонам и даже не ускорил шаг, когда мимо него слишком близко проехал грузовик. Существо, которое выбрало эту личину, прожило несколько тысяч лет. И за это время понял, что спешка никогда не бывает на пользу. А иногда откровенно вредит. Тем более, сейчас ему предстояла встреча, которой он всеми силами старался избежать.
Он свернул в проулок и остановился возле высокого каменного забора, за которым виднелся старый двухэтажный особняк.
Дом стоял немного в стороне от дороги, окружённый липами и разросшимся садом. Тёмная крыша, высокие узкие окна, каменные ступени перед парадным входом. Ничего особенно примечательного. Таких усадеб в окрестностях Северска хватало.
Несколько секунд он, раздраженно сжав шгубы, просто стоял, глядя на закрытые ворота.За время долгой жизни ему доводилось разговаривать с правителями исчезнувших государств, спорить с существами, чьи имена люди впоследствии превратили в страшные сказки, и заключать сделки, после которых менялись судьбы целых народов.
Но именно сейчас идти дальше почему-то не хотелось.
Он толкнул калитку и неспешно прошёл по дорожке. Трость привычно постукивала по каменным плитам, но возле крыльца старик неожиданно остановился. Одернул рукав пальто, поправил воротник. Затем поднялся по ступеням, на мгновение замер у створки, собираясь с духом, чтобы постучать. Но дверь открылась прежде, чем на это решился.
Возникший в проеме молодой слуга в строгом костюме молча кивнул и отступил в сторону, пропуская гостя в дом. Старик передал ему трость и шагнул в гостиную.
В комнате царил полумрак, который позволял рассмотреть только стоявший в центре комнаты стол, на котором стояли графин и два стакана. Тяжёлые портьеры были почти полностью задёрнуты, поэтому даже утренний солнечный свет проникал сюда лишь тонкими полосами. В камине тлели покрывшиеся золой остывающие угли. А в кресле у каменного портала виднелся силуэт человека.
Его лицо скрадывал полумрак, виднелись только руки, спокойно лежавшие на подлокотниках, тёмный костюм и тусклый блеск кольца на среднем пальце.
Бросающий Кости вошёл и остановился возле стола.
— Доброе утро, — сухо произнес сидевший в кресле и добавил. — Во-всяком случае, я надеюсь, что оно доброе.
От этого голоса у гостя пересохло во рту, и сидевший в кресле, словно прочитав его мысли, указал на стол, на котором стоял графин с водой. Старик благодарно кивнул, взял его со стола, отметив, что его руки предательски подрагивают. Отлил жидкости в стакан и сделал глоток.
— Договор заключён, — произнес он после паузы.
В кресле едва заметно шевельнулись.
— На ваших условиях?
— На его.
Несколько секунд в комнате было слышно только слабое потрескивание углей.
— Вот как, — в голосе незнакомца не прозвучало ни раздражения, ни разочарования.
Скорее наоборот.
— Тебя заставил заключить договор обычный человек? — уточнил хозяин особняка, и в его голосе мелькнул интерес. Но старик сразу почувствовал, как внутри неприятно сжалось.
— С ним был Губов, — словно извиняясь, произнес гость и сделал еще один большой глоток, — Побед все ему подсказал. Ситуация изменилась. Князь оказался…
Он запнулся, подбирая слово.
— … не таким, каким его описывал Платонов.
— Именно поэтому Платонов больше нам не нужен, — прервал его хозяин особняка. — И до чего же вы договорились?
— Игорной зоны в Северске не будет. Использовать посредников для давления на княжество я больше не смогу. Воздействовать на волю людей тоже.
Сидевший в кресле потер пальцами кольцо.
— Серьёзные уступки, — произнес он. — А что взамен?
— Любой из Древних, кто объявит о своём присутствии и согласится соблюдать местные правила может находиться здесь.
На этот раз незнакомец замолчал надолго. И в наступившей тишине старик почувствовал, как по спине прошёл холодок.
— Значит, он сам приоткрыл дверь, — наконец произнёс хозяин особняка. — Этого достаточно.
Человек в кресле слегка подался вперёд, однако лицо по-прежнему осталось в тени.
Старик взял со стола трость, которую слуга успел принести и оставить возле двери.
— Значит, наше дело закончено? — уточнил он
Ответом ему лыо послышавшийся из темноты смешок:
— Ваше — да. Моё только начинается. Дальше я закончу без вас.

----------

Nota bene

Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@ — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Медведев книга 8. Договор

----------