Бывший, которого невозможно заблокировать
Мариэль  Сальвия

Мира Виноградова лепила ангелов для могил одиннадцать лет и считала себя человеком, который видела всё. Она ошибалась. За одну декабрьскую неделю её мастерскую посетил силуэт без лица, спасший её от грузовика рукой, которая оставила синяк на плече, и тут же растворился в воздухе. Пришёл заказ от женщины, которая требовала, чтобы ангел смотрел прямо в глаза живым, а не в небо, и исчезла вместе со своим телефоном и адресом. А потом начались звонки — молчаливые, с тягучей тишиной, в которой угадывался чужой вдох, и однажды даже скрип доски у входа в мастерскую, хотя Мира стояла дома, в километре оттуда. Она не верила в мистику, но рациональные объяснения складывались в картину, от которой становилось не по себе.

Мира привыкла быть тем, кто даёт форму чужому горю, а не тому, кто в нём тонет. Скульптор надгробий видит людей в их самых уязвимых минутах, и эта работа научила её держать дистанцию. Она не просила помощи, когда усталость от недосыпа начала дорисовывать глаза на глиняных овалах. Не позвонила подруге сразу, когда увидела высокого незнакомца в чёрном пальто у дальней стены мастерской — сначала проверила все углы, потом объяснила себе игру света. Даже когда он появился снова, у фонаря, и смотрел прямо на неё, она стояла на проезжей части, залитая фарами, и не крикнула. Эта привычка справляться сама, не обременяя других, теперь обернулась ловушкой. Потому что тот, кто звонил и молчал, знал о ней больше, чем следует. А тот, кто спас от грузовика и исчез, назвал её именем, которое она сама забыла двадцать лет назад.

Мира теряет последние опоры: документы заказчицы врут о дате, а Марк — высокий, неподвижный, слишком прямой — обещает правду, но откладывает её, пока она не сломается. Он говорит, что молчаливые звонки не от него, но видит, как она кладёт телефон подальше от кровати. Он произносит детское прозвище, которое знала только умершая прабабушка, и исчезает, оставляя обещание: он рядом, даже когда его нет. Мира не может пожаловаться в полицию на человека, который не оставляет следов, и не может отвергнуть защиту того, кто знает о ней то, чего не знает она сама. Её мастерская всё ещё пахнет глиной и растворителем, но теперь это запах последнего места, где она ещё чувствовала себя хозяйкой собственной жизни.

====================

Глава 1. Ангел, который смотрит на нас

Глава 1. Ангел, который смотрит на нас
Мира Виноградова разговаривала с ангелом уже третий час, и ангел, надо признать, вёл себя тише большинства мужчин, с которыми ей доводилось общаться.
–Ты слишком печальный. – Она отступила на шаг, щурясь. – Заказчик просил скорбь, а не обречённость. Это разные вещи, поверь, я в этом профессионал.
Ангел молчал. Лица у него ещё не было. Только общий абрис, глина, влажно поблёскивающая под лампами, крылья на проволочном каркасе и пустой овал там, где через две недели появятся глаза.
Мира лепила надгробия уже одиннадцать лет и хорошо знала, где скорбь превращается в красивую позу для фотографий на памятную дату, а где она настоящая, оседающая в камне на века. С первого разговора с заказчиками Мира определяла, кто из них хочет памятник покойному, а кто – памятник собственному горю, чтобы любоваться им в минуты нахлынувшего с новой силой отчаяния от потери вместо того, чтобы прожить утрату до конца. Знание циничное, но честное. А честность Мира высоко ценила.
Её мастерская занимала первый этаж старого доходного дома на малолюдной улочке, зажатой между красивым парком и тихим кладбищем. С кладбищем у Миры сложились давние деловые отношения, можно было даже сказать, что почти дружеские. Высокие окна мастерской выходили прямо на кованную ограду.
Внутри её маленькой обители гипсовые слепки смирившиеся с запахом глины и растворителя покоились на стеллажах. Старый радиоприёмник Мира держала включённым постоянно. Без музыки и голосов ведущих тишина мастерской по вечерам сгущалась и становилась похожей на тишину тех мест, для которых она делала свои работы.
Чтобы прикрыть голые серые стены, Мира развесила на них фотографии, но это не прибавило красок и радости её рабочему месту. Тут были ангелы, скорбящие женщины, каменные слёзы, дети с закрытыми глазами и барельефы с голубями, улетающими в небо.
Кто-то бы назвал это мрачным ремеслом. Мира же считала иначе. Ведь для неё Смерть была самой честной из всего, что происходит с человеком. Единственное событие, для которого не существует притворства. Никто не приходит на похороны произвести впечатление. Разве что иногда.
Ирония была в том, что сама Мира в мистику не верила ни на грош.
– Ты работаешь с ангелами, а веришь в них не больше, чем в скидки на распродажах, – заметила ей однажды улыбчивая Соня, подруга Миры ещё со времён художественного училища. – Как так у тебя вообще получается? Я не понимаю.
– Работа есть работа. Я леплю форму скорби, а не саму скорбь. И уж тем более не то, что после.
Мира отступила от ангела ещё на шаг и склонила голову набок, так она всегда проверяла пропорции. Правое крыло казалось чуть тяжелее левого. На сантиметр, не больше, но этого сантиметра хватало, чтобы фигура выглядела так, будто вот-вот качнётся и упадёт. А ей полагалось стоять веками.
Заказ был необычным. Не то чтобы редким, по совести, говоря, за одиннадцать лет Мира видела пожелания гораздо более странные, чем, то, что озвучила ей новая заказчица. Но с крохотным нюансом, который отказывался покидать прелестную голову мемориального скульптура весь последний месяц.
Женщина представилась только по фамилии – Реброва. И попросила сделать скульптуру не в виде ангела-хранителя с воздетыми к небу руками, а фигуру, которая «смотрит не вверх, а прямо в глаза, тому кто придёт на могилу».
По началу Мира решила, что богатая клиентка, насмотрелась на итальянские надгробия эпохи Ренессанса, и решила уточнить у неё, для кого предназначен памятник. На что получила уклончивый ответ: «Он должен ждать. Не оплакивать, а ждать. Это важно». Мира переспросила, чтобы узнать, кого ангел «ждёт». Реброва на миг замешкалась, словно вопрос застал её врасплох, но потом спокойно и всё-также загадочно ответила: «Для того, кто ещё не пришёл». Люди в горе редко изъясняются ясно, и Мира не стала мучать женщину расспросами дальше. В конце концов это желание клиентки, и её право ставить такой памятник, какой она хочет, если он не нарушает законодательство. Да и в законах, о том, куда и зачем должен смотреть памятник ничего не было. Профессиональная этика мемориального скульптора подразумевала уважение к чужой боли, даже если та звучала странно.
Оплата пришла полностью, без единого вопроса о цене. Договор Реброва подписала не читая, размашистым нечитаемым росчерком. Настояла заказчица только на одном, что памятник должен быть установлен ровно через сорок дней. «Ни днём раньше, ни днём позже». Мира заметила, что сроки обычно определяют готовностью работы, а не календарём. На что Реброва улыбнулась и вкрадчиво произнесла: «У иных сроков есть причины, они порой важнее готовности».
Мира тогда усмехнулась про себя, мол у богатых свои причуды, зато у скульпторов есть работа. Круглая денежная сумма на карте лишних вопросов не задаёт.
Телефон, оставленный на рабочем столе, завибрировал и толкнул лежащую рядом стопку эскизов. Верхний, с наброском крыльев в профиль, соскользнул на пол.
– Алё. – Мира перед тем, как взять телефон вытерла руки о фартук, а затем наклонилась за упавшим эскизом.
– Ты там вообще жива? – Голос Сони ворвался в мастерскую заглушая бурчание радио. – Три дня полного игнора. Это как называется? Это не «я работаю», Мира. Это «меня надо спасать», называется.
– Я работаю над ангелом. – Мира подняла эскиз и разгладила смятый уголок. – У него очень важный и строгий дедлайн. Я же предупреждала.
– Ты вечно работаешь над ангелом. А если не над ангелом, то над голубем. А что? Крылья ведь тоже есть? Но это, Мира, не главное. У тебя мужчины не было полтора года, а ангелы – каждую неделю. Уже даже я начинаю ревновать тебя к глине, честное слово.
– Глина не звонит мне в два часа ночи с вопросом, почему я не сходила на вечеринку её клиента.
– Так вот же он, вопрос! – в голосе Сони прозвучала интонация победителя, видимо беседа развивалась по намеченному ей плану. – В пятницу презентация книги в галерее на набережной. Издательство одной моей клиентки. У неё ещё свадьба в сентябре. Представляешь платье уже готово, но это отдельная драма. Потом расскажу. Так вот там будет искусствовед. Не старый. Он пишет книгу про кладбищенскую архитектуру и мемориальную скульптуру. Ты – скульптор надгробий. Это же знак судьбы, Мирочка.
– Никаких знаков. У меня дедлайн на ангела.
– Памятник же не будут ставить в пятницу вечером? И вообще такие пятницы должны быть свободны у всех. Иначе это бесчеловечно. Логика, Мира, это моя стихия, а не твоя. Доверься мне. – Соня не давала даже слово вставить. – Я заеду в пятницу в семь. Надень что-нибудь приличное без пятен гипса. Лучше платье. Мужчины любят платье. Ты меня поняла?
Мира усмехнулась в трубку и спорить с подругой не стала. Спорить с Соней было так же продуктивно, как спорить с морским приливом или летним ливнем. Проще подождать, пока схлынет, а потом сделать всё по-своему. Или, в крайнем случае, поехать на вечеринку и получить законное право целый месяц напоминать подруге, что долг закрыт. И в спокойствии закончить работу над ангелом.
– Хорошо, – сказала она. – Но, если там будет скучно, я сразу уйду и преподнесу тебе оправдание в виде бутылки хорошего…
Мира не договорила, потому что ей показалось, что пустой ангельский овал стал не совсем пустым, будто бы он смотрит на неё так, как если бы у него уже были глаза. Мира моргнула, и наваждение исчезло.
– Заманчиво, но нет. Ты остаёшься минимум на час, это не обсуждается. И, Мира… – Голос Сони на секунду потерял обычную стремительную лёгкость. – Ты в порядке?
– Устала. – это было почти правдой. – Три дня почти без сна. Высплюсь и снова стану приветливой и очаровательной.
– Ты никогда не была очаровательной, – не пожалела Миру подруга, –Ты была едкой и талантливой, это другое. Тоже неплохо работает. Ладно, отдыхай. В пятницу в семь. Не вздумай прятаться. Ариведерчи, амига!
Положив телефон, Мира подошла ближе к ангелу.
Свет в мастерской был обычный, ровный, без теней, которые рождает солнце. Овал лица ангела был просто гладкой глиной, влажной и податливой, готовой принять любую форму, которую придадут руки мастера. Никаких глаз.
Мира потёрла глаза кулаком, оставив на скуле полосу светлой пыли.
«Устала, – проговорила она про себя, – Три дня без нормального сна, кофе вместо еды. Вот и мерещится всякое. «Синдром одинокого фрилансера», так называла его Соня. Просто мозгу не хватает людей, и он дорисовывает лица на случайных предметах.
Мира отошла к раковине и долго, тщательно мыла руки, словно вместе с гипсовой пылью можно было смыть и это липкое ощущение.
За окном темнело по-зимнему рано. Часы показывали ровно шесть, день легко сдался без боя сумраку. На сегодня хватит работы. Мира накрыла каркас влажной тканью, чтобы глина не подсохла, затем разложила инструменты по местам. «Во всём нужен порядок, – говорили опытные мастера в училище, – и на рабочем месте, и в голове». Собравшись Мира, выключила верхний свет, оставив настольную лампу у входа, и потянулась за пальто.
Телефон снова завибрировал. Неужели Соня недоговорила? Но на этот раз высветился незнакомый номер.
Мира заколебалась. Обычно она не отвечала на незнакомые номера в не рабочее время. Но в этот раз что-то заставило взять трубку. Может, любопытство? Может, то же чувство, что во время разговора с Соней заставило её посмотреть на ангела.
– Виноградова слушает.
Тишина. Кто-то на другом конце трубки молчал, слушая её голос.
– Алло? – кожа на плечах покрылась мурашками.
Тишина продержалась ещё секунду. Затем Мира услышала тихий, едва различимый вдох. Ни помеха и не ветер в динамике. Просто человеческий вдох, будто кто-то хотел сказать что-то важное, но передумал в последний момент.
Звонок оборвался.
Мира отняла телефон от уха. Номер был местный, но незнакомый. Она посмотрела тетрадку заказов, но клиентов с таким номером не обнаружила. Мира убрала телефон в карман пальто. Может кто-то ошибся? Или подростки из соседнего двора. Только обычно, они звонили в домофон, кричали «6-7», хихикали и убегали.
Мастерская в свете от настольной лампы казалась совсем другой, нежели при верхнем или дневном свете. Сейчас тени от гипсовых слепков вытягивались по стенам. Ангелы и скорбящие фигуры отбрасывали длинные силуэты. Казалось, что в комнате стало многолюдно, будто все застывавшие создания разом решили сойти с полок и размять тела, пока создательница их не видит. Мира давно привыкла к этому эффекту и не боялась оставаться среди них одна. Что может быть безопаснее мастерской, полной существ, которые никогда не двигаются? Что может быть лучше компании молчаливых, терпеливых фигур, которые не осуждали Миру, не спорили по пустякам и не звонили в полночь или посреди рабочего дня с вопросами о её личной жизни.
Она уже взялась за ручку входной двери, когда еле слышный звук заставил её обернуться. Будто старый пол скрипнул под шагами того, кто не мог здесь ходить.
У дальней стены, где не было ничего, кроме стеллажа с инструментами и старого зеркала стоял некто неподвижный и высокий. И это не была игра теней. Он был в длинном чёрном пальто до пола, таком тёмном, что оно, казалось, поглощало остатки света. Лицо скрыто в тени. Мира различала лишь очертания: прямые плечи, длинные руки, неестественно ровную осанку.
Другого входа у мастерской не было, Мира стояла у единственной двери. Никто бы не прошёл мимо неё.
– Простите, – голос прозвучал гораздо спокойнее, чем она от себя ожидала. Видно, общение со вдовами и потерянными в горе родителями научили её держать тон спокойным, даже когда внутри всё сжималось от боли. – Уже закрыто. Вы можете оставить заявку на сайте. Или приходите завтра к десяти утра.
Силуэт не двинулся с места и предпочёл играть в молчанку.
Мира нашарила выключатель у двери. Комната вспыхнула белым верхним светом, разгоняя по углам тени, обнажая каждый уголок мастерской.
Силуэт исчез. У стены остался только стеллаж с инструментами и зеркало, в котором отражалась сама Мира. Бледная с белой полоской на скуле. Растрепанные тёмные волосы, казались седыми от той же гипсовой пыли, что и отметина на лице.
Несколько секунд Мира не двигалась. Бешено колотилось сердце, и в звенящей тишине этот стук казался невыносимо громким. Потом она медленно, очень медленно повернула голову, чтобы проверить, не обманывает ли её зеркало. Ведь таинственный ночной визитёр мог стоять у двери, и просто не иметь отражения.
«Глупости!»
Никого. Пустая мастерская, запах глины и растворителя, слепки на своих местах и сердце, слишком громкое. К стуку сердца неожиданно решил присоединиться гул старого холодильника из подсобки, и Мира вздрогнула.
Но затем быстро взяла себя в руки.
«Показалось, – твёрдо сказала она себе, – Полумрак и усталость. Это мозг рисует лица в облаках и людей в кроне деревьев. Так бывает, об этом пишут в любом учебнике по психологии. Просто нужно больше отдыхать, и чаще встречаться с живыми людьми».
Мира заставила себя рассмеяться. Смех вышел неуверенным, но всё же это был её смех, пусть и не очень радостный. Стало чуть легче.
Мира застегнула пальто на все пуговицы до горла и обвела взглядом мастерскую. Стеллажи на месте, инструменты тоже, ангел под влажной тканью терпеливо ждал нового рабочего дня.
«Вот и порядок. Жди меня»
Сегодня Мира дважды провернула ключ в замке мастерской. Обычно она ограничивалась одним оборотом.
На улице воздух пах мокрым асфальтом и приближающимся снежным ненастьем. Мира глубоко вдохнула, словно сырость могла прогнать из головы остатки нелепого страха, и быстрым шагом пошла вдоль тёмных витрин и мимо парка, где голые ветки деревьев царапали низкое беззвёздное небо.
Уже сворачивая на проспект Мира, позволила себе оглянуться, будто какая-то часть её разума всё ещё ждала увидеть за спиной то, чего там быть не могло. Улочка за спиной была пуста.
Почти пуста...
У единственного фонаря на этом участке, который горел ровно и не мигал, стоял высокий человек в длинном чёрном пальто. Он не оглядывался по сторонам, не зависал в телефоне, не переминался с ноги на ногу от холода, в ожидании такси. Нет. Он смотрел прямо на неё.
Мире стало не по себе, она чувствовала, словно вся изнутри покрывается льдом. И начало декабря здесь абсолютно ни при чём. Расстояние не позволяло разглядеть лицо, но Мира была необъяснимо уверена, что это тот же самый силуэт, что стоял у дальней стены в её мастерской.
Она открыла рот, чтобы окликнуть его и потребовать оставить в покое. Кто он такой? Почему второй раз за вечер появляется там, где не должен? Но не успела произнести и слова.
Темноту разрезали фары, и чей-то голос, незнакомый, мужской, резкий, как удар, выкрикнул её имя.
Мира стояла на проезжей части, сама не заметив, как сделала эти несколько шагов с тротуара, зачарованная неподвижной фигурой под фонарём. Она стояла посреди дороги, залитая светом фар, которые неслись прямо на неё.
А грузовик уже не успевал затормозить.

----------

Глава 2. Заказчик без имени

Глава 2. Заказчик без имени
Свет фар ударил в глаза. И весь мир вокруг сжался до одного белого пятна. Мира уже прощаясь с жизнью успела подумать, о сущей нелепице. Неужели перед смертью мысли настолько обыденные, навроде той, что прозвучала в её голове сейчас. «Забыла ли я выключить свет в мастерской?».
Сильная рука схватила её за плечо так, что на коже непременно останутся синяки, и рванула назад. У Миры перехватило дыхание. Асфальт проезжей части под ногами сменился тротуаром.
Грузовик пронёсся в сантиметре от места, где девушка стояла секунду назад. Колеса взметнули брызги ледяной каши, которая до летела до ног и оставила грязные пятна на светло-сером пальто.
Водитель, похоже, так и не понял, что могло произойти. Скорости он не сбавлял, и уже через несколько секунд сигнальные фонари скрылись в темноте.
Мира хватала ртом воздух, пытаясь заново начать дышать. Колени ослабли и дрожали в ритм рвущегося из груди сердца. Она хотела поблагодарить того, кто её спас, огляделась по сторонам, но обнаружила рядом только пустоту.
Ни человека в чёрном пальто у фонаря, ни того, чья рука только что вырвала её из-под колёс. Лишь отражающий свет фонарей на мокром асфальте.
– Что за… – прошептала Мира, ощупывая плечо.
Она сделала несколько неуверенных шагов. Посмотрела налево, направо, заглянула даже в подворотню между домами. Но и там ничего и никого не обнаружила. Обычный декабрьский вечер, со стороны кладбища лай собаки, за углом шум проспекта. На тихой улочке холодный ветер играл с пакетом, гоняя его вдоль поребрика.
Домой Мира бежала, оглядываясь через плечо каждые несколько шагов. Только закрыв за собой дверь квартиры на замок и щеколду, она позволила себе выдохнуть и, не снимая пальто, сползти по стене у двери.
«Меня кто-то спас, но его не существует, – думала Мира, обхватив колени сидя в коридоре на полу. – Или он исчезает быстрее, чем я моргаю. Или всё проще, я схожу с ума.
Она заставила себя подняться, снять верхнюю одежду и обувь, затем дойти до кухни. Налила стакан воды, выпила залпом, потом ещё один, просто чтобы занять руки привычным действием.
С дрожью в ногах дошла до дивана в гостиной, и тут же легла спать, так толком и не раздевшись. В последний раз такое случалось с ней, кажется, на первом курсе училища, после особо сложного экзамена.
Сон, который пришёл ей на помощь, оказался отрывистым, будто бог сна склеил кусочки чужих воспоминаний. Запах ладана. Шёлк под пальцами. Чей-то голос, её имя, но не «Мира», а что-то похожее и одновременно совсем другое, длиннее, старше.
Она проснулась в семь утра, за час до будильника, с ощущением, что не спала вовсе, и с одним воспоминанием из сна. Там кругом был живой огонь. Факелы, свечи и что-то ещё, чему она не могла подобрать названия. Никакого тебе электричества, только пламя, и оно пыталось говорить с ней, звало тем странным именем.
Мира села на кровати и несколько секунд смотрела в серый прямоугольник окна, она ведь даже шторы вчера не задёрнула. Потом сделала то, что умела сделать лучше всего, выкинуть этот отголосок стресса из своих воспоминаний. Раз и точка. Проверять, откуда в её снах взялся запах ладана, она не собиралась.
К девяти утра Мира добралась до работы. Зимнее солнце, пробивалось сквозь тучи и заливало помещение мастерской тёплым светом. Ангел стоял там же, где она его оставила. Ткань висела на нём, точно так же, как висела вчера. И это прекрасное обстоятельство принесло гораздо больше облегчения, чем Мира смела себе признать.
Первым делом она перевела телефон с беззвучного режима и проверила пропущенные звонки. Не потому, что ждала кого-то конкретного, а скорее просто по привычке. Три от Сони, смс от клиента насчёт барельефа для колумбария. И одно сообщение, заставившее пальцы девушки мгновенно похолодеть. Смс было отправлено с того самого незнакомого номера:
«Прости за звонок. Больше не повторится».
Мира перечитала три раза. Текст оставался таким же коротким, подпись тоже не появлялась, сколько не смотри. Она хотела набрать в ответ: «Кто это?», но стёрла, так и не отправив. Интуиция, которую она за годы работы с людьми в не самых простых жизненных обстоятельствах научилась уважать, подсказывала: ответ ей точно не понравится. Вопрос без ответа порой гораздо безопаснее.
Мира отложила телефон и занялась тем, что требовало её полного внимания. Два звонка клиентам. Согласование сметы на реставрацию надгробия девятнадцатого века. Разговор с поставщиком гранита, у которого, как обычно, задерживалась поставка.
К обеду рабочая рутина вытеснила бы вчерашний вечер полностью, если бы не одно, ощущение чужой руки на плече и огромный синяк на коже.
За сверкой накладной на партию гипса её и застала папка Ребровой. Мира достала её из шкафа, чтобы вложить новый эскиз крыльев. В папке хранились договор, копия паспорта, банковские реквизиты и согласованное техническое задание. Мира разложила все документы на столе в поисках страницы с размерами постамента и замерла над листом с реквизитами.
Договор был подписан три недели назад. Год, число, месяц – всё было верно. Но в углу листа, где обычно указывался внутренний номер дела кладбищенского управления тянулась последовательность цифр, которую Мира при первом чтении приняла за длинный идентификатор, каких видела десятки. Теперь, приглядевшись, она поняла, что часть этой последовательности отформатирована как дата. И это было немыслимо. Год регистрации участка почти на тысячу лет отставал от нынешнего.
Мира поднесла лист к окну, разбирая мелкий шрифт. Цифры, разумеется, от такой не хитрой процедуры, не поменялись.
– Опечатка, – произнесла она вслух. – Или кто-то перепутал графы. Оформил новую регистрацию на старом бланке.
Объяснение звучало логично, но не до конца. Как вообще столь древняя дата могла оказаться на бланке? Место, на которое должен был встать памятник, Мира осматривала три недели назад. Это был обычный современный участок, его разбили лет пятнадцать назад на пустыре. Никакой тысячелетней истории там в помине не было. Ни само кладбище, ни город, ни бюрократическая документация просто ещё не существовали тысячу лет назад.
Профессия скульптора приучила Миру к важному правилу: странную деталь нельзя отпускать из вида. Дороже выйдет. Потому эскиз, цифры обмера, сумма оплаты, всё это должно быть зафиксировано, не только в памяти, а на бумаге или фотографии.
Мира взяла телефон и сфотографировал лист целиком, затем крупно, только угол с невозможной датой, потом переписала номер дела в рабочий блокнот, сделала пометку сразу под утверждёнными размерами постамента. В понедельник можно будет съездить в кладбищенское управление и поднять регистрационную запись. Не ради мистики, а ради порядка в документах.
Дверь мастерской резко распахнулась, и потому как дверь жалобно скрипнула сразу стало ясно кто пришел. Ни клиенты, ни поставщики, ни сама Мира себе такого не позволяли. А вот лучшая подруга Соня любые двери в своей жизни открывала именно так, как будто они зря встали на её пути.
– Ты жива. – Это был не вопрос. Соня влетела в мастерскую с двумя стаканчиками кофе и пакетом, судя по запаху, из соседней пекарни. – Что с твоим лицом? Что случилось?
– Ничего. – Мира убрала злополучный лист обратно в папку, подальше от глаз подруги. Видно, боялась, что Соня с её неукротимой фантазией немедленно построит мистическую версию происходящего, а думать в этом направлении Мире хотелось меньше всего. – Я чуть не попала под машину. Но это было вчера. Только и всего.
Соня поставила стаканчики на угол стола, свободный от инструментов, и уставилась на Миру со смесью тревоги и возмущения, которая появлялась у неё всякий раз, когда с подругой случалось что-то вне Сониного контроля.
– Мира, это ЧП! Как ты умудрилась? На красный пошла? Да? Ты вообще по сторонам смотришь? – Соня начинала закипать, – Я тысячу раз говорила эти твои ангелы до добра…
– Я стояла на месте. – Мира старалась говорить ровно, хотя вчерашние воспоминания морозным дыханием откликнулись в районе груди. – А потом меня оттащили. Я не знаю кто.
– Как это? – Соня замерла со стаканчиком на полпути ко рту.
– Схватил за плечо, дёрнул назад, я оказалась на тротуаре, грузовик проехал мимо. Обернулась, хотела поблагодарить. Но никого.
– Может, испугался и убежал? Люди так делают, помогут и сваливают, чтобы не оказаться крайними, если до полиции дойдёт.
– Соня, там одна подворотня, и то я её проверила. Трудно убежать незамеченным.
– А если через ограду на кладбище? – Соня опустила стаканчик. На её обычно жизнерадостном лице проступала настоящая тревога. – Это тот же тип? Его ты видела вчера у мастерской?
Мира не помнила, чтобы рассказывала о человеке у мастерской. Она и сама не была уверена, что видела его, объясняя себе все странности с ангелом и силуэтом игрой света. Но, видимо, вчерашний голос в трубке выдал сильно больше, чем она осознавала в том момент, разговаривая с подругой.
– Я такого не говорила.
– Не говорила. – Соня кивнула. – Но у тебя был голос человека, который увидел призрака. Я сто лет, как твоя подруга, Мира. Меня нельзя обмануть. Так что? Это тот же тип?
Отпираться было бессмысленно. Мира быстро пересказала Соне вчерашние события. И про силуэт у стены в мастерской и про фигуру у фонаря перед не случившейся аварией. Без излишних подробностей. Пустой овал с глазами, которых нет, она не могла объяснить даже себе.
Соня слушала не перебивая, что было для неё редкостью. К концу рассказа её лицо приобрело выражение, которое Мира видела у подруги только один раз в жизни, когда Соня узнала, что её первый жених имел вторую невесту параллельно с ней.
– Это сталкер, – сказала она, как отрезала. – Классика. Сначала пугает, потом устраивает якобы случайные встречи, потом «спасает» от опасности, которую сам же подстроил. Я читала целую статью о таких недоумках, когда организовывала свадьбу клиентке. У неё бывший так развлекался.
– Соня, он стоял и смотрел. Не преследовал, не знакомился.
– Это первая стадия! За ней идёт вторая. И это уже будет прямой контакт. Ты мне ещё «спасибо» скажешь. Нужно уже сейчас заявить в полицию. Камеру поставить у мастерской, и внутри тоже. Это очень серьёзно. У меня есть знакомый, который…
– Давай не будем вызывать сразу спецназ. – Мира устало присела на стул. – Может, совпадение. Случайности тоже бывают. Может это мозг дорисовал схожесть.
– Мира. – Соня тряхнула её за плечи и посмотрела прямо в глаза, тем фирменным взглядом, который приберегала для переговоров с особенно капризными родителями невест. – Ты умный человек, который не верит в мистику. И даже ты не можешь найти рациональное объяснение произошедшему. А это значит, что-либо его нет. Либо тебе оно не понравится. Нужно быть осторожнее. И кстати, именно поэтому пятничная презентация тебе жизненного необходима. Развеешься, познакомишься с нормальными людьми, а не с призраками в пальто. Глядишь и отвяжется.
Спорить сил не было. Они выпили кофе и обсудили пятницу. Соня одобрила платье и убедившись, что подруга не собирается впадать в панику прямо сейчас, унеслась по своим делам.
Оставшись одна, Мира вернулась к папке Ребровой. Достала лист с датой, и решительно набрала контактный номер заказчицы, прописанный в договоре.
Гудки шли ровно и долго, а потом электронный женский голос сообщил, что номер не обслуживается.
Мира нахмурилась, сверила цифры. Ошибки не было, и она по новой набрала номер Ребровой. Тот же результат.
Мира включила ноутбук. Фамилия заказчицы и город из паспортных данных не дали никакого результата, если не считать однофамильцев, никак не связанных с искомым человеком. Тогда Мира вбила в поиск сам адрес из копии паспорта. Если верить картам по указанному адресу находился не жилой дом, а заброшенное здание бывшей типографии, предназначенной для сноса.
Деньги, поступившие на счёт, были вполне реальными. Мира откинулась на спинку стула. Часть средств она уже потратила на глину и гранитную крошку. Договор был подписан при нотариусе, которая присутствовала лично и запомнила Реброву, как невысокую средних лет женщину в тёмном зимнем пальто с меховым воротником, тогда ещё не по погоде. С прямой аристократической осанкой и с настолько ровным низким голосом, что он никак не вязался с обладательницей.
Но телефон заказчицы молчал. Адрес вёл на заброшку. А дата на документе отставала от настоящего почти на тысячу лет.
Мира ещё раз пролистала документы страницу за страницей, в поисках рационального объяснения, опечатки, сбоя сканера, хоть чего угодно.И обнаружила бумажку, которую при первом знакомстве с документами проглядела, видимо смотрела бегло и не заметила. На первый взгляд обычная банковская квитанция. В графе, где положено указывать номер договора, была выведена от руки одна короткая фраза:
«оплата по договору №…За возвращение того, что принадлежит по праву».
Мира смотрела на квитанцию не отрываясь. Девушку одолевал не страх, а скорее предчувствие. Как что-то необъяснимое, уже давно происходит вокруг, просто до сих пор ему удавалось оставаться незамеченным.
За окном стремительно темнело. В сгущающихся сумерках отражение в зеркале у дальней стены на миг показалось Мире не совсем её. Зеркало отражало пустую мастерскую, ангела под тканью, стеллаж с инструментами.
И больше ничего.

----------

Глава 3. Идеальный незнакомец

Глава 3. Идеальный незнакомец
Галерея на набережной встречала гостей светом, разлитым по белым стенам так щедро, что помещение казалось спроектированным нарочно, чтобы в нём нельзя было спрятаться ни от чужих взглядов, ни от собственных мыслей.
Окна старого дворянского особняка выходили на реку, чёрную и маслянистую в свете декабрьских фонарей. Внутреннее пространство зала, среди фотографий старинных надгробий, развешанных как музейные экспонаты, наполнялось людьми, одетыми значительно наряднее, чем требовал повод. Презентация книги об архитектуре кладбищ.
– Ты обещала продержаться час. – Соня забрала у Миры бокал шампанского, который та держала уже минут пятнадцать, не сделав ни глотка, как реквизит для придания себе занятого вида. – Прошло двадцать минут, а ты смотришь на дверь так, будто там пожарный выход из тюрьмы.
– Я не смотрю на дверь.
– Ты посмотрела на неё три раза за последнюю минуту. Я считала.
Мира со вздохом отвела взгляд от выхода и заставила себя сосредоточиться на фотографиях вдоль ближайшей стены: увеличенные снимки надгробий девятнадцатого века, ангелы с обломанными крыльями, склепы, поросшие плющом.
Профессиональные снимки, со всем пониманием композиции и света, и уважение к мемориальному искусству. Мира, вопреки собственному нежеланию здесь находиться, задержалась у одного изображения. Крупный план каменного лица с застывшим выражением скорби, потревоженный потёртостями и сколами, нанесенными временем.
– Впечатляет, – произнесла она вслух, не заметив, что стоит уже не одна.
– Рад, что кому-то нравится. – Голос рядом был мужской, с приятной хрипотцой, которая появляется у людей, много и с удовольствием говорящих на публику. – Это Мон-Сен-Мишель, восьмое чудо света. А в этой работе реставратор пытался вернуть лицу возвышенное выражение, а получил что-то среднее между молитвой и укором. Вышло интереснее, чем задумывалось. Не находите?
Мира обернулась.
Мужчина рядом был высоким, но не настолько пугающим, как силуэт у стены в мастерской. Обычный рост, немногим выше среднего. Мира внимательно посмотрела на незнакомца. Ему было около тридцати пяти, а в его манере держаться и говорить, чувствовался человек привыкшей к частому общению с благодарной аудиторией.
Светло-русые волосы до плеч, у висков слегка тронутые сединой, смягчали резкие черты лица, придавая образу романтический флёр мужчин позапрошлого столетия.
Он смотрел открыто, приправляя улыбку иронией, и мгновенно располагал к себе. Одет был довольно просто, в темно-зелёный пиджак поверх светлой рубашки без галстука. Но эта небрежность во внешнем виде выглядела тщательно продуманной.
– Вы автор? – Мира кивнула на стопку книг на столе неподалёку. На обложке красовался таинственный город-остров Мон-Сен-Мишель.
– Виновен. – мужчина протянул руку. – Лев Шаховской.
Рукопожатие вышло по-дружески тёплым.
– Мира, – она назвала своё имя, без фамилии, как всегда делала на разного рода мероприятиях, сохраняя хотя бы иллюзию дистанции.
– Мира, – повторил он. – Красивое имя. А главное – редкое.
– Там было Надя, – должно быть собеседник решил устроить ей тест на возраст, и судя по его ширкой улыбке Мира его прошла.
Она пожала плечами, привычно уходя от темы имени, которое в детстве доставило ей немало неудобств постоянными вопросами о происхождении.
– А вы, значит, специалист по кладбищенской архитектуре?
– Искусствовед, если быть точнее. Кладбищенская архитектура и мемориальная скульптура – моя страсть и образ жизни, а не запись в трудовой. Я преподаю историю искусств в университете. Книги пишу ночами, спасаясь от академической рутины. – Лев окинул взглядом фотографии на стенах, как человек, который видит их не в первый раз, но каждый раз находит новое. – Меня всегда занимало, почему эту область искусства так незаслуженно игнорируют исследователи. Все изучают архитектуру дворцов, храмов, жилых домов. А кладбища, где собрана, возможно, самая честная скульптура из всех ныне существующих, остаются на периферии человеческого внимания.
Мира едва заметно напряглась. Слова мужчины звучали подозрительно похоже на её собственные мысли, которые она произносила вслух разве что перед Соней, да и то нечасто.
– Почему честная? – Она постаралась, чтобы вопрос прозвучал нейтрально, почти риторически.
– Там никто не притворяется. – Лев повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. – Портреты знатных особ в антураже дворцов и мозаики в храмах служат величию и лести. Они были созданы внушать трепет. А памятник на могиле – это искусство памяти. И оно самое честное.
Мира немного растерялась, это не было страхом, лишь узнаваниием собственных чувств и мыслей. Как будто человек напротив, сам того не ведая, произнёс вслух философию, которую она вынашивала годами и так не смогла озвучить, а у него получилось.
– Вы говорите как скульптор, – осторожно заметила она наконец.
– Я говорю как человек, который слишком много времени провёл среди древних надгробий и таинственных кладбищ. – Лев усмехнулся. – Простите. Скверная привычка читать лекции даже там, где не просят.
– Ничего страшного. – Мира впервые за вечер улыбнулась по-настоящему. – Я, так вышло, мемориальный скульптор. Так что вы читаете лекцию человеку, который зарабатывает на жизнь именно тем, о чём вы пишете книги.
– Скульптор. – Лев просиял так открыто и по-мальчишески, что стало ясно, это не вежливость, это подарок. – Нет, ну надо же. Я весь вечер обречён обсуждать тиражи и сроки сдачи рукописи, и вдруг – живой автор того, о чём я пишу. Работаете с надгробиями, ангелами, барельефами? Простите за прямоту, профессиональное любопытство сильнее хороших манер. Как называется ваша мастерская? Я объезжаю едва ли не каждое старое кладбище в поисках материала, вполне мог видеть ваши работы.
– Мастерская без вывески. Я работаю в основном по рекомендациям. – Прямой интерес к её работе отозвался неожиданной неловкостью, хотя обычно она рассказывала о своих проектах с гордостью. – Последняя крупная работа – ангел для частного заказа. Который смотрит прямо, а не вверх, как принято.
Она сама не поняла, зачем произнесла эту деталь. Возможно, мысли о странном заказе Ребровой просто не отпускали её все последние дни и просились наружу.
– Смотрит прямо. – Лев покачал головой с искренним восхищением. – В европейской традиции это встречается довольно редко. Взгляд, обращённый к живым, а не к небу, словно он ждёт кого-то. Если не секрет, не подскажите, кто заказчик?
– Не могу сказать. – Мира усмехнулась. – Профессиональная этика.
– Простите мне моё любопытство. – Он поднял ладони шутливо принимая капитуляцию. – Обычно за такими деталями стоит интересная история. Люди редко просят необычные вещи без причины.
К ним подошла Соня. До этого подруга, стояла рядом с фотографией семейного склепа и увлечённо обсуждала со своей клиенткой детали предстоящей свадьбы. Но увидев Льва, Соня мгновенно разрешила все спорные моменты и преобразилась в ту версию себя, которая включалась исключительно при виде привлекательных и успешных мужчин любого возраста.
– Вы автор книги? Лев Шаховской? А я Соня, подруга Миры. И, если позволите личное наблюдение. Вы двое стоите здесь уже минут двадцать, а моя подруга ни разу не посмотрела на дверь. Для человека, который ещё полчаса назад планировал побег, это серьёзный прогресс.
– Соня, – предупреждающе выдохнула Мира, чувствуя, что щёки начинают пылать.
– Что? Это факт. – Соня пожала плечами, но хитрые глаза выдавали торжество организатора, чей план сработал безупречно.
Лев рассмеялся, будто и не было никакой неловкости, которую обычно вызывают столь прямолинейные и неуместные замечания.
– Приятно слышать, что моя компания оказалась предпочтительнее, дерзкому побегу с моей же презентации. И раз уж мы заговорили о работе. Я собираю материал для новой книги о старых городских кладбищах, где сохранилась редкая скульптура девятнадцатого века. На этой неделе планирую поездку в пару мест за городом. Если вам как скульптору интересно было бы взглянуть, то я был бы рад компании. Вы смогли бы дать профессиональные комментарии по технике исполнения. Для моей книги это было бы бесценно.
С одной стороны, приглашение звучало невинно и профессионально обоснованно. Искусствовед зовёт скульптора на консультацию, это более, чем нормально. С другой стороны, внутри Миры, там же, где сидела настороженность из-за необычного заказа Ребровой, что-то тихо советовало не торопиться. А своему внутреннему голосу хотелось верить.
– Я подумаю, – уклончиво ответила она.
– Она согласна. – Соня уже достала из сумочки визитку со скоростью, невероятной для такой миниатюрной сумки. – Вот номер её мастерской. Звоните в любое время, она вечно там пропадает.
– Соня!
– Что? Ты же не хочешь всю жизнь разговаривать только с глиняными ангелами, – прошептала Соня ей на ухо достаточно громко, чтобы услышал и Лев, судя по его сдержанной улыбке.
Шаховской принял визитку с той же приятной небрежностью, с которой держался весь вечер, и убрал во внутренний карман пиджака.
– Обещаю не злоупотреблять вашим временем. – Он обращался уже только к Мире. – Тогда, если позволите, я позвоню завтра? Знаю, знаю. По всем правилам полагается выждать дня три и сделать вид, что я о вас забыл. Но у меня сроки сдачи главы, а у вас, подозреваю, дедлайн на скульптуры. Профессионалам можно ведь без ритуалов.
Это было чуть быстрее, чем принято, и чуть настойчивее, чем она ожидала. Но сказано было так открыто, с таким самоироничным признанием собственной поспешности, что отказ выглядел бы грубостью.
– Звоните, – согласилась Мира.
После часовой презентации вечер продолжился вопросами от гостей, автографами и разговорами о книге. Лев, то и дело общался с разными людьми, стараясь уделить время каждому из них.
Мира и Соня, предоставленные друг другу, обошли всю фотографическую выставку, выпили по бокалу шампанского и обсудили, к явному Сониному удовольствию «химию», которую подруга углядела между скульптором и автором книги.
Мира по привычке отмахивалась от Сони, но где-то внутри признавала, что вечер, начавшийся с её нежелания вообще куда-либо идти, обернулся неожиданно приятным знакомством.
Уже после окончания вечера, у выхода, когда Соня отвлеклась на звонок, Шаховской подошёл к Мире с экземпляром своей книги в руках.
– Возьмите. Это мой подарок вам. Может, найдёте что-то полезное для собственной работы.
Мира поблагодарила и пролистала первые страницы. На форзаце ровным, уверенным почерком был оставлен автограф:
«Мирей – от человека, который наконец нашёл достойного собеседника на эту тему.Лев».
Она замерла.
Мирей.
Не Мира.
Она была уверена – совершенно, стопроцентно, что за весь вечер ни разу не назвала ему полного имени. Она представилась «Мира», как представлялась всегда. Полное имя, доставшееся ей в честь прабабки, она считала слишком вычурным и почти не использовала. Даже в паспорте она значилась Мирославой, сокращённо Мира. Но «Мирей» – это была совсем другая форма. Французская. Ею не пользовался никто из знакомых, и её, насколько Мира знала, не было ни в одном документе, который она могла бы предъявить или упомянуть на презентации.
Так её называла только прабабушка. Давно, в детстве, и Мира не вспоминала об этом лет двадцать.
Она подняла глаза от книги, чтобы спросить, откуда он знает это имя, но Льва рядом уже не было. Он стоял в нескольких метрах, у стола с оставшимися экземплярами книг, увлечённо беседуя с пожилой дамой из издательства, и, судя по всему, ничего необычного в произошедшем не видел.
Мира ещё раз посмотрела на надпись. Буквы не изменились. «Мирей» – выведено уверенно, без единой помарки. Так не пишут имя, подобранное наугад для красивого комплимента.
– Ты идёшь? – Соня уже стояла у выхода, завязывая шарф. – О чём задумалась?
– Ни о чём. – Мира захлопнула книгу и убрала в сумку. – Идём.
На набережной холодный ветер с реки тут же забрался под пальто, заставив обеих поёжиться. Соня, не подозревая о водовороте мыслей в голове подруги, увлечённо перечисляла, как удачно прошёл вечер и каким невероятным оказался Лев Шаховской. Воспитанный, интересный, явно заинтересованный, и вообще давно пора перестать прятаться от реальной жизни за глиняными ангелами.
Мира кивала невпопад. Она перебирала в памяти весь разговор, минуту за минутой, в поисках момента, когда могла бы пусть даже случайно, назвать своё полное имя. Но она его не называла, в этом Мира была полностью уверена.
Они дошли до перекрёстка, где обычно расходились по домам. Соня жила ближе к центру, а Мира любила пройтись пешком. Вечерний Петербург в декабре, несмотря на холод, обладал особым тихим очарованием.
– Ты точно в порядке? – Соня осматривала Миру, взглядом обеспокоенного врача, что дорожит своим пациентом. – Какая-то больно бледная.
– Устала просто. – Мира выдавила улыбку. – Вечер был длинным. Спасибо, что вытащила.
– Видишь, я же говорила – знак судьбы. – Соня подмигнула, обняла подругу и скрылась за углом.
Оставшись одна, Мира потянулась за телефоном, чтобы вызвать такси. Идти пешком в таком настроении расхотелось. Доставая его, она задела молнию сумки, и книга Алекса выпала на тротуар, раскрывшись на форзаце.
Мира наклонилась за ней. В свете уличного фонаря надпись была видна отчётливее, чем в полумраке галереи. Те же слова, тот же ровный почерк, ни одной помарки, ни одной задумчивой паузы в линиях букв.
«Мирей».
Она стояла с раскрытой книгой в руках посреди пустой набережной и пыталась вспомнить голос прабабки, как именно та произносила это имя, с каким ударением. И не могла. Двадцать лет – большой срок. Память отдала только запах. Ладан, старое дерево, что-то ещё, чему она не могла подобрать названия.
Тот самый запах из позавчерашнего сна.
Мира резко захлопнула книгу и, решив не вызывать такси, быстрым шагом пошла в сторону дома. И всю дорогу она старалась не оборачиваться, хотя каждая клеточка тела требовала проверить, не идёт ли кто-нибудь следом в темноте декабрьского вечера.

----------

Глава 4. Три звонка в никуда

Глава 4. Три звонка в никуда
Глава 4. Три звонка в никуда
Первый звонок раздался в два часа ночи.
Мира проснулась резко, будто её толкнули в плечо, хотя в квартире, разумеется, никого не было. Телефон на тумбочке светился и вибрировал, разрезая темноту спальни короткими синеватыми вспышками. Несколько секунд она лежала неподвижно, привыкая к яви после сна, в котором снова мелькало что-то незнакомое: то ли крыло, то ли ткань, рвущаяся на ветру, то ли длинный коридор из чёрного камня, по которому она шла босиком, не чувствуя холода. Мира отогнала остатки видения, привычным уже усилием, как отгоняют муху, и потянулась к телефону.
Номер был тот же, с которого звонили в вечер знакомства с силуэтом. Она помнила его наизусть: за два дня успела несколько раз набрать сама и всякий раз упиралась в механический голос о недоступности абонента.
– Алло, – тихо произнесла она. Стены в доме были толстыми, но привычка понижать голос ночью осталась ещё с общежития.
Тишина. Не пустая тишина технической помехи, а особая тягучая, которую она уже слышала однажды и теперь сразу же узнала. Даже у молчания есть свой почерк.
– Кто это? – Мира включила ночник. Тёплый свет очертил знакомую комнату. Мягкое кресло со свитером на спинке, стопка книг на подоконнике, потому что не влезла в книжный стеллаж. – Если это розыгрыш, то мне не смешно. Если что-то серьёзное, то говорите. Я слушаю.
Тишина в трубке тянулась ещё несколько секунд, и Мире почудилось, что она слышит в ней слабый звук, не голос, а нечто похожее на отдалённый шум ветра. Словно звонивший стоял где-то на продуваемом месте, будь то крыша, или мост.
Связь оборвалась.
Сорок семь секунд длился звонок, за который не было произнесено ни слова с той стороны. Мира положила телефон на тумбочку, натянула одеяло до подбородка и долго лежала, глядя в темноту потолка, прислушиваясь к скрипу батарей и шуму редких машин за окном.
Под утро она провалилась в короткое забытьё без сновидений, мозг, видимо, решил сжалиться и выдать ей пару часов спокойного отдыха перед рабочим днём.
Проснувшись, она чувствовала себя невероятно разбитой, но собрала всю свою волю и мысли над чашкой крепкого несладкого кофе и отправилась в мастерскую. Работа с глиной должна была вернуть ощущение контроля над собственной жизнью, то самое, которое последние дни ускользало от неё медленно, но верно.
***
Второй звонок раздался следующим вечером.
Мира как раз заканчивала крылья. Ей удалось найти баланс тяжести между правой и левой стороной, мучивший её несколько дней. Всего-то и нужно было десятка другая касаний большим пальцем. Снять капельку глины, убрать лишнее. Снова снять и снова добавить.
Мира отступила от каркаса оценить результат, как телефон на столе требовательно завибрировал.
Тот же номер.
Если это розыгрыш, действеннее всего не показывать беспокойства. Разговаривать спокойно, тогда звонящему такая выходка просто наскучит. Телефонные хулиганы теряют интерес к жертве, если жертва не планирует их развлекать своей паникой.
– Виноградова слушает. – Мира придала голосу ровный, чуть скучающий тон.
Тишина. Но до чего узнаваемая, беспокойная словно в ней хранилось нечто невероятно важное для самой Миры. Кто-то на другом конце внимательно слушал, взвешивал каждое её слово, и по какой-то причине не мог или не хотел говорить сам.
– Послушайте, – несмотря на дрожь в руках, голос удавалось держать ровным. – Я не знаю, кто вы и зачем звоните. Есть что-то сказать, говорите. Нет, так не тратьте ни моё, ни ваше время. У меня есть дела поважнее странных звонков. У вас я уверена тоже.
И прежде, чем связь оборвалась на этот раз, Мира отчётливо расслышала тихий скрип, так трещат, старые полы под ногами. Этот звук она слышала каждый день в своей старенькой мастерской. Особенно визгливо скрипела доска у входа. Поначалу Мира хотела её даже заменить, но потом привыкла настолько, что перестала замечать. Будто стариковские стоны и потрескивания исторического здания, были чем-то само собой разумеющимися.
Звонок оборвался.
Мира медленно опустила телефон и обвела взглядом мастерскую, будто здесь кто-то мог действительно спрятаться. Затем подошла к доске у входа и наступила сама, настороженно вслушиваясь. Тот же скрип, тот же стон, как в телефоне. Доска, как клавиша на расстроенном рояле прогибалась с визгом, а потом с треском отскакивала обратно.
«Совпадение. Все половицы в старых домах скрипят одинаково. Дерево одного возраста, одна технология укладки», – но внутренний голос звучал крайне неубедительно.
Откуда звонившему знать этот конкретный звук, если он не стоял здесь на этот самом полу?
Мысль была настолько неприятной, что развивать её Мира не стала. Вместо этого ей отчаянно захотелось услышать хоть один живой, дружелюбный голос и она позвонила Соне.
– Опять эти звонки, – сообщила она, едва подруга взяла трубку. – Второй раз за два дня. Тот же номер.
– Может, кто-то из бывших клиентов решил тебя проверить на прочность? – Судя по звяканью посуды на фоне, Соня готовила ужин. – У тебя же наверняка есть недовольные заказчики. Скульпторы вечно сталкиваются с претензиями по срокам, я это знаю по своим свадебным подрядчикам.
– Недовольные клиенты ругаются вслух, требуют деньги назад или публикуют плохие отзывы. А не молчат в трубку загадочно.
– Тогда розыгрыш подростков. У нас соседский пацан однажды две недели звонил всем по очереди и делал вид, что кто-то умер. Пока родители не поймали. Дети сейчас изобретательные до жути.
– Соня. Дети не знают номер моей личной мастерской. И уж точно не имеют доступа к звуку её скрипящих половиц.
Пауза. Звякнула отложенная ложка, Соня, похоже, только сейчас поняла серьёзность разговора.
– Половиц? – Прежней лёгкости в голосе не осталось. – То есть звонок был из твоей мастерской? Прямо оттуда?
– Мне не показалось. Я слышала скрип конкретной доски у входа, той, что скрипит уже года три. Я слышу его каждый день. Это не общий звук старого дерева, это очень конкретная нота. Я не могла её перепутать.
– Мира, это уже не смешно. – В голосе Сони впервые за разговор прозвучала настоящая тревога. – Ты уверена, что никто не поставил прослушку? Я читала про случаи, когда бывшие устанавливали жучки, есть целые форумы…
– У меня нет бывшего, о котором стоило бы беспокоиться. – Мира усмехнулась, хотя смешно ей не было. – Последние отношения закончились полтора года назад, и Саша при всех недостатках не из тех, кто ставит жучки. Он вай-фай без моей помощи подключить не мог, куда ему до слежки.
– Тогда пора спецназ, и не отнекивайся. Обратимся в полицию, пока хуже не стало.
– И что я скажу? Кто-то звонит и молчит в трубку? Меня поднимут на смех и попросят перезвонить, когда уже убьют.
– Тьфу-тьфу. – в трубке постучали по кухонному гарнитуру, – Можно написать заявление о преследовании. Ведь был же грузовик и человек, который исчез? Это уже не молчаливые звонки.
И один и тот же силуэт у фонаря и в мастерской – тоже был. И имя «Мирей» на форзаце. И дата на документах Ребровой. Слишком много разрозненных деталей, но ни одна сама по себе не тянула на заявление в полицию, но вместе они складывались в картину, от которой становилось не по себе.
– Я подумаю. Может, правда поставлю камеру у входа. Хотя бы пойму, реальный это человек или мне это мерещится.
Соня успокаивала, как умела рассказами про капризного жениха, который в последний момент поменял меню банкета с рыбного на мясное, и не посоветовался в том с будущей женой, так разговор постепенно съехал на обыденное. И хотя бы те полчаса, что они болтали, Мира чувствовала огромное облегчение.
***
Ночью, уже перед сном, Мира поставила телефон на беззвучный, в знак протеста от нежеланных ночных волнений.
Но третий звонок всё-таки смог её разбудить почти в четыре утра.
Просыпалась она медленнее, чем в первый раз, хотя вибрация телефона настойчиво била прямо по голове. Но её организм уже привык к подобным ночным вторжениям и реагировал с меньшим испугом.
Тот же номер.
Мира не стала отвечать сразу, ещё минуту смотрела на светящийся экран, на вибрацию, которая не прекращалась, хотела дождаться пока на том конце трубки устанут. Так прошла ещё минута, затем третья и четвёртая. Потом любопытство, смешанное с раздражением, пересилило.
– Что вам нужно? – резко спросила Мира, без предисловий, отбросив всю прошлую вежливость. – Хватит звонить и молчать. Хотите что-то сказать? Говорите. Нет? Прекрасно, тогда я звоню в полицию.
Молчание.
Десять секунд, пятнадцать. Сердце отсчитывало время. В затянувшейся паузе Мире почудился тихий, приглушённый полу возглас, словно человек на другом конце боролся с собой, чтобы наконец нарушить это изматывающее обоих молчание.
А потом раздался вдох. Так набирают воздух перед тем, как произнести слова, после которых что-то должно измениться необратимо. Мира ждала. У неё стучало в висках, и каждый удар был слышен в этой тишине.
Вслед за вдохом наступила ещё одна короткая пауза.
Десять секунд, пятнадцать…
Мира считала.
И связь вновь оборвалась.
Мира осталась сидеть в темноте, глядя на погасший экран. Вызов больше минуты. Большая часть – молчание, и один вдох в самом конце, который теперь эхом стоял в ушах. Мира услышала что-то знакомое, настолько знакомое, что кожа на руках покрылась мурашками, но она не могла понять, откуда она могла помнить это дыхание.
Мира включила ночник и, повинуясь внезапному решению сердца, набрала таинственный номер сама. Хотя разум протестовал и подсказывал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Внутренний голос был с ним солидарен. И только сердце стучало совершенно по-особенному.
Гудки шли очень долго. Раз, два, три…
…Тридцать два, тридцать три…
Мира уже собиралась сбросить, когда вызов неожиданно приняли.
– Это вы? Вы мне звоните всю неделю? – тихо спросила Мира. Голос дрожал, но и она перестала с этим бороться. – Пожалуйста. Скажите, кто вы и что вам нужно. Я устала. Я хочу спать и спокойно жить.
Ещё несколько секунд тишины, и где-то очень издалека, прерываемый шумом, будто с другого берега широкой реки прозвучал мужской голос. Слов Мира не разобрала, настолько тихим был звук. Лишь уловила интонацию, низкую, спокойную, с оттенком предупреждения и утешения. Но обращался голос не к ней, а к кому-то рядом с собой.
Связь оборвалась.
Когда Мира попыталась перезвонить, электронный женский голос сообщил, что номер не существует.
Она отложила телефон и при свете ночника сидела в кровати, пытаясь разложить все события по полочкам в своей голове. Три звонка за три дня. Сначала давящая тишина, потом скрип доски, так похожий на пол в её мастерской, и вот теперь вдох. Ещё мужской голос, но, возможно, Мира стала невольным свидетелем чужой беседы. И не должна была дозвониться. Или звонивший ей был не один? И что теперь с этим делать?
Без сна Мира проворочалась в кровати до будильника.
***
Утром, за завтраком, приготовленным с нечеловеческим усилием, так как есть Мире совершенно не хотелось, она вспомнила про автоответчик в мастерской. Аппарат достался ей от прежнего владельца помещения, и тихо проживал свою пенсионную жизнь в углу. Клиенты давно писали в мессенджеры или звонили на мобильный. Но выкинуть его из мастерской у Миры не поднималась рука.
И первым делом, добравшись до работы, она направилась именно к старому аппарату, заслуженному работнику связи, чтобы проверить посетившую её с утра догадку.
Одно единственное сообщение было оставлено вчера поздно вечером, в тот час, когда она уже ложилась спать у себя дома, не подозревая, что кто-то звонит в мастерскую, где её физически нет.
Мира нажала воспроизведение. Из динамика раздался короткий, едва уловимый звук.
Один вдох.
Затем тишина, и запись завершилась, будто человек, оставивший сообщение, собирался сказать что-то важное и в последний момент передумал. Неужели дыхание, это единственный доступный способ сказать хоть что-то?
Мира прослушала запись ещё раз. Вслушивалась в малейшие оттенки. Но вдох оставался вдохом, без опознавательных примет.
Кроме одного ощущения, которому она не могла найти объяснения, и которое липло к ней весь оставшийся день. Этот вдох принадлежал знакомому человеку, который сделал его не потому, что просто дышал, а потому, что вспоминал, как это вообще делается. Словно дыхание было для него не жизненной необходимостью, а действием, которое приходится совершать сознательно, по памяти.
Ради того, чтобы казаться живым.

----------

Глава 5. Человек в пальто

Глава 5. Человек в пальто
Понедельник её беспокойной жизни начался с того, что Мира, спустилась за хлебом в булочную через дорогу и впервые за несколько дней почувствовала себя почти нормальным человеком. Просто женщина, которая промозглым утром идёт за свежим багетом и чем-то сладеньким к чаю, а не героиня тревожного бульварного романа, в который постепенно скатывалась её привычная жизнь.
На Кронверкском проспекте трамвай дугой высек из провода вспышку. Единственный яркий цвет в монохромной гамме города. Витрина булочной на углу манила мягким янтарным светом, и он падал на почти чёрный тротуар жёлтым прямоугольником. Внутри работница раскладывала с подноса завитушки с корицей. Пар от свежей выпечки оседал на стекле, и вывеска «Булочная» проступала сквозь него размытыми, плывущими буквами.
Бледное солнце спорило с блеском витрины и настойчиво пробивалось сквозь тучи. Очень хотелось снега, и тот словно по желанию начал падать белыми неуверенными мухами, которые мгновенно таяли. И этого волшебного зрелища хватило, чтобы хотя бы на время этой небольшой прогулки выбросить из головы молчаливые звонки, книгу о кладбище и нереальные цифры в документах.
Иллюзия продержалась ровно до того момента, как Мира с пакетом ещё горячей выпечки в руках, пошла обратно через маленький сквер, срезая себе путь.
Он стоял у скамейки, на той, где сама Мира частенько кормила голубей. Неестественно высокий мужчина. В длинном старомодном пальто чёрного цвета, словно сшитом по образцам двухвековой давности, но при этом оно сидело на нём безупречно. Одежда не выглядела грязной или рваной, скорее винтажной. И удивительно точно вписывалась в сам город.
Мира замедлила шаг, она без сомнений узнала этот силуэт, как узнают почерк человека, от которого получали десятки писем. Лица было не разглядеть. Всё ещё далеко, но осанка, неподвижность, сама манера держаться, не делая ничего из того, что делают обычно люди, ожидающие кого-то на улице.
Она остановилась посреди сквера, крепче прижав пакет к груди, и какое-то время просто смотрела. Ждала, что этот некто сделает первый шаг. Попробует приблизиться или заговорить. Да хоть бы исчезнуть, что угодно, лишь бы прервать эту неподвижность, которая действовала на нервы сильнее с каждой минутой.
Он не двигался.
Мира решительно свернула с обычного маршрута и обошла сквер по краю, держась на расстоянии, но не выпуская силуэт из виду. У противоположного выхода обернулась ещё раз.
Скамейка была пуста.
Она растерянно смотрела на пустое место. Человека, которого невозможно не заметить, там больше не было, и лишь через несколько секунд она увидела, что в метрах в пятидесяти дальше, у выхода из сквера на соседнюю улицу, стоит та же фигура.
Переместиться на такое расстояние за время, что она отводила взгляд, он не мог, при всём желании. Пятьдесят метров незаметно не пробежишь, а бегущего человека в длинном, считай историческом пальто, она бы заметила хотя бы краем глаза.
Дыхание участилось. Мира заставила себя сохранить внешнее спокойствие, годы работы с людьми в горе научили этому искусству лучше, чем что-либо, и быстрым шагом пошла к дому. Не срываясь на бег. Хотя внутри всё протестовало и заставляло двигаться быстрее с каждым новым шагом.
К вечеру она почти убедила себя, что утренняя встреча, это всего лишь игра воображения, усиленная недосыпом, и решила отправиться в мастерскую, закончить крылья, прежде чем браться за самое сложное – лицо.
Мира шла привычным маршрутом, погружённая в мысли о композиции. Заказчица настаивала на выражении ожидания. Но что такое «ожидание» применительно к каменному лицу? Мира до сих пор до конца не понимала, и это профессиональное затруднение на время вытеснило утреннюю тревогу.
У аптеки под фонарём, совсем как в стихах у Блока, она увидела силуэт снова.
Он стоял у витрины закрытого на ремонт магазина, отнюдь не случайный прохожий и не обман зрения. То же пальто. Та же идеально прямая спина, длинные руки вдоль тела и нечеловеческая неподвижность.
Пальцы мёрзли от необъяснимого внутреннего холода так, что даже перчатки не спасали. Вокруг спешили обычные люди. Женщина-ровесница Миры с детской коляской, парень, кричавший на кого-то по телефону, у той самой витрины, едва не врезавшись в силуэт, прошаркал старик с тростью. На фоне подвижного живого города статичная фигура в чёрном выделялась так отчётливо, что становилось странно. Почему же остальные проходят мимо, будто её не существует?
– Кто вы? – произнесла Мира вслух, достаточно громко, чтобы расслышать собственный голос в уличном шуме, хотя их с таинственной фигурой разделяло, по меньшей мере, метров двадцать. – Что вам от меня нужно?
Он не ответил и не пошевелился. Ей показалось, что его голова немного повернулась в её сторону, будто он её всё-таки услышал.
Мира сделала несколько решительных шагов в сторону аптеки и витрины прямо под фонарь. Страх уступал место злости. Злости на неизвестность, на молчаливые звонки, на невозможность получить простые ответы на мучавшие её вопросы.
Мира не прошла и половины расстояния, когда поток людей из подъехавшего, так не вовремя, автобуса на мгновение перекрыл обзор. Когда толпа рассеялась, у витрины уже никого не было.
– Да что за чёрт? – выругалась Мира стоя посреди тротуара, не обращая внимания на недовольный взгляд женщины, которой пришлось её обходить.
Мира подошла к витрине, где секунду назад ещё стоял силуэт. Ни следов, ни запаха, ни единого физического подтверждения, что здесь вообще кто-то был. И в этот момент в кармане настойчиво завибрировал телефон.
«Да что за чёрт?!»
Мира вздрогнула, вытащила его, ожидая увидеть знакомый незнакомый номер, но на экране высветилось имя подруги.
– Ты не поверишь, что сейчас произошло, – произнесла Мира вместо приветствия, всё ещё озираясь по сторонам.
– Что случилось? – Тревога включилась у Сони мгновенно.
– Я снова видела его. Два раза за день. Утром в сквере, теперь у аптеки. Он просто стоит и смотрит, а когда я пытаюсь подойти, то исчезает. Буквально исчезает, Соня. Я не знаю, как ещё это описать.
– Мира, я знаю, ты не любишь драматизировать, но два появления за день, это не совпадение и не игра воображения. Иди в полицию. Сегодня.
– И что я скажу? Мужчина в старом пальто на меня смотрит и исчезает физически невозможным образом? Меня отправят к психиатру, а не заведут дело.
– Тогда хотя бы сфотографируй его в следующий раз. Хоть какое-то доказательство.
Мысль подруги была разумной, хоть и запоздалой. Почему она сама не подумала об этом раньше, вместо того чтобы пытаться подойти и заговорить? Мира пообещала себе, что в следующий раз сначала камера, а потом вопросы.
До мастерской она дошла без происшествий. Отперла дверь, включила свет и первым делом обошла всё помещение, проверяя каждый угол и закуток за стеллажами. Дурная, а может статься и очень полезная привычка последних дней.
Убедившись, что мастерская пуста, она занялась работой. Тонкая, почти ювелирная резьба по влажной глине. Перья крыльев требовали от мастера концентрации и твёрдости, так работа постепенно вернула ей ощущение контроля над своей жизнью и ангелом в её руках.
Часа через два крылья были почти закончены, Мира решила выйти на улицу подышать. За долгие часы мастерская наполнилась запахом мокрой глины и растворителя, и у неё начинала кружиться голова.
Она вышла на крыльцо, накинув пальто прямо поверх рабочего фартука. Тихая улица, молчавшее через дорогу кладбище. Редкие прохожие спешили домой, на противоположной стороне у кованной ограды кто-то выгуливал собаку. Мира прислонилась спиной к двери и смотрела на тёмное зимнее небо без звёзд, даже здесь в тёмном малолюдном районе, городская засветка съедала их мерцание.
– Не думал, что застану вас здесь в такое время, – голос прозвучал откуда-то сбоку. Мира резко обернулась, уже пожалев, что оставила телефон в мастерской.
В нескольких шагах от крыльца, под единственным работающим фонарём на этой улице, остальные, как правило барахлили или не светили вообще, стоял высокий мужчина в чёрном пальто.
На этот раз расстояние позволяло разглядеть лицо, и Мира смотрела на него со смесью страха и невольного любопытства, как разглядывают призрака из детских ужастиков, с которым наконец столкнулись лицом к лицу после нескольких дней преследования.
Лицо, как и поза у мужчины были абсолютно нечеловеческими. Мимические мышцы словно работали у него по другим, незнакомым Мире правилам. Красивые черты, но в каком-то ином холодном, отстранённом смысле. Острые скулы, прямой нос, как на скульптурах, что она делала. Чёрные глаза, смотрели без враждебности, но и без тепла. Скорее с внимательным, изучающим спокойствием. Возраст определить было сложно, где-то между тридцатью и сорока. Но что-то в его манере держаться подсказывало, что возраст – это скорее внешняя оболочка, чем счёт прожитых лет.
– Кто вы? – Мира постаралась, чтобы голос звучал твёрдо. – Почему вы следите за мной? Я видела вас сегодня трижды. И это не считая предыдущих дней.
Мужчина слегка наклонил голову, со странной, почти аристократической вежливостью человека, который обдумывает слова, прежде чем произнести их вслух, и не позволяет себе роскоши бросаться пустыми фразами.
– Я не слежу. Я приглядываю. Это разные вещи.
– Для меня – никакой разницы нет. – Мира шагнула вперёд к мужчине. Злость, копившаяся всё это время, наконец нашла адресата. – Вы появляетесь у моей мастерской. Потом на улице, перед самой аварией. Трижды только за сегодня. И всё это время молчите или сразу исчезаете, стоит мне подойти. Это называется преследованием, и я имею полное право обратиться в полицию.
– Обращайтесь. – Ни малейшего беспокойства не прозвучало в его голосе. – Это ничего не изменит. Полиция не найдёт способа остановить то, от чего я пытаюсь вас защитить.
Мира замерла.
– Защитить? От чего?
Он молчал, глядя на неё всё тем же изучающим взглядом, словно решая, сколько правды она способна выдержать именно сейчас. Взгляд был невыносимо тяжёлым, будто на Миру смотрели не просто глаза, а что-то куда более древнее и внимательное, чем положено скрываться за обычной человеческой судьбой.
– Не сейчас. Ещё не время для этого разговора.
– Ясно. А когда оно будет? – Раздражение взяло верх над страхом, Мира сама себя не узнавала. Ни смелость, ни дурость. – Вы появляетесь, исчезаете, говорите загадками, а я должна ждать, пока вам заблагорассудится объясниться? Кто дал вам право решать?
Что-то дрогнуло в его глазах, Мира не успела распознать до конца, но это было похоже на боль. Застарелую боль человека, который очень долго держит в душе что-то неподъёмное.
– Ты права. – Мужчина произнёс это тихо, и внезапное «ты» вместо прежнего «вы» прозвучало настолько лично, что кожа вновь покрылась мурашками, от необъяснимого и оттого ещё более тревожного узнавания. – Право не даётся. Оно либо есть, либо нет. У меня оно есть. Ты пока не понимаешь почему.
– Что это значит? – Улица перед глазами качнулась, и Мира упёрлась ладонью в стену дома. – Кто вы такой?
Мужчина шагнул вперёд, и впервые за весь разговор в его лице проступило что-то живое. Сложная смесь из нежности и усталости, такой, какую не накапливают за одну человеческую жизнь.
– Малышка Мирей, – произнёс он шёпотом. Детское прозвище, которое она забыла настолько прочно, что не смогла бы произнести его сама. Оно не существовало ни в документах, ни в разговорах, ни в её собственной памяти до этой секунды. Пока чужой голос не произнёс его с той же узнаваемой родной нежностью, с которой говорил близкий для Миры человек. Её прабабушка, умершая, когда Мире было семь лет.
– Откуда вы… – Мира, всё ещё держась за стену, на слабых ногах отступила от него на шаг. – Я никому не говорила это имя.
Мужчина смотрел на неё, и в его глазах к нежности примешивалась невыносимая печаль.
– Потому что я знал тебя ещё до того, как у тебя появилось это прозвище. И буду знать ещё долго после того, как оно снова забудется.
Мира не успела ответить. Где-то вдалеке, на соседней улице, пронзительно взвизгнули тормоза, следом раздался грохот и звон разбитого стекла.
Лицо мужчины в одно мгновение потеряло всякое спокойствие. На нём осталась лишь настоящая, острая тревога.
– Останься здесь, – бросил он властно, тоном, не терпящим никаких возражений, и, не дожидаясь её ответа, бросился к месту аварии, так стремительно, что это никак не было похоже на его прежнюю каменную неподвижностьь.
Мира смотрела ему вслед, а в голове набатом звучало одно-единственное слово, произнесённое чужим и одновременно до боли знакомым голосом.
Мирей.

----------

Глава 6. Первое знакомство

Глава 6. Первое знакомство
Минуты тянулись мучительно долго и были наполненывоем приближающихся к месту происшествия сирен. Вдалеке хлопали автомобильные двери и перекликались встревоженные голоса.
Несколько раз Мира порывалась пойти туда, откуда донёсся грохот. Профессия мемориального скульптора включала в себя и нездоровое любопытство к местам, где случалось что-то трагическое. Но властное «останься здесь» засело в голове с такой силой, что ноги отказывались идти. Она не могла ни отправиться за незнакомцем следом, ни скрыться в мастерской. Так и стояла, цепляясь рукой за каменную стену дома, будто это была единственная опора в её жизни.
Прошло пятнадцать минут. Сирена затихла, встревоженные голоса растворились в вечернем гуле города. Мира, продрогшая, но так и не ушедшая в тепло мастерской, вглядывалась в темноту, туда, откуда должен был появиться мужчина в чёрном пальто.
Он возник внезапно и беззвучно, словно вышел из непроглядной черноты проулка или сам был одной из теней, щедро разбросанных у фонаря. Той, что удалось обрести физическую форму. Он снова был совершенно спокойным, но что-то в его осанке изменилось. Плечи немного ссутулились, чего раньше Мира не замечала. Мужчина выглядел как человек после долгой, тяжёлой работы, хотя отсутствовал не больше четверти часа.
– Что случилось? – Мира совладала с голосом. – Там кто-то пострадал?
– Ложная тревога. Столкнулись две машины. Никто серьёзно не пострадал. Обычное происшествие, таких в этом городе несколько за вечер.
– Тогда зачем вы так спешили? – Мира скрестила руки на груди, холод пробрался под одежду, и она думала такая поза поможет согреться, заболеть перед важным дедлайном – не лучшая идея. – Вы сорвались с места так, будто от вашей скорости зависела чья-то жизнь.
Он не ответил. Вместо этого шагнул к окнам мастерской, из которых выбивался внутренний свет, и Мира увидела, что мужчина был сильно бледен, словно на его лицо нанесли плотный белый грим. На белом выделялись только горящие чёрным с пугающим блеском глаза.
– Ты замёрзла, – произнёс он, почти с нежностью, но тут же в голос вернулась прежняя властность. – Ты должна была уйти внутрь, а не ждать меня на морозе.
– Вы приказали мне остаться. Простите, что восприняла это буквально.
Уголок его губ дрогнул, едва заметно, на грани того, что можно назвать улыбкой.
– Справедливо. Я не подумал о точной формулировке. Прошу прощения.
Мира всматривалась в него, пытаясь совместить в голове две существующие версии этого человека перед собой. Первый, пугающий силуэт, чересчур высокий и неподвижный, с длинными руками, повисшими вдоль тела, как плети, чересчур молчаливый, преследовавший её в мастерской, и в сквере, и тут у фонаря перед аварией. Второй, стоял здесь и сейчас, перед ней. Измотанный, бледный, с такой странной манерой подбирать слова извинений.
– Вы так и не ответили, кто вы. И откуда знаете моё детское прозвище.
Этот второй тоже предпочёл замолчать на целую минуту. По его лицу было не понятно, ищет ли он изощренную отговорку, взвешиваяя и подбирая нужные формулировки. Или же прикидывает, какая доля правды сейчас безопасна, а какая обрушит что-то, что он старательно удерживает.
– Моё имя Марк, – произнёс он спустя минуту молчания. – Я понимаю, что тебя пугают мои появления. Прости. Я не хотел, чтобы ты боялась.
– Марк. – Она искала в этом имени хоть какую-то зацепку, но никаких «Марков» в своей жизни вспомнить не могла. – Марк? Просто без фамилии?
– Фамилии у меня никогда не было. Она мне и не требовалась.
– Это называется уход от ответа.
– Это правда. – мужчина с именем Марк сказал это твёрдо, а потом вдруг добавил, уже гораздо тише, как будто это касалось только их двоих, – Я не умею врать. Совсем не умею. Наверное, это прозвучит глупо, но для меня это скорее изъян, чем добродетель. Всё, что мне остаётся, когда правда опасна, так это молчать.
Мира усмехнулась коротко и отнюдь невесело, как бывает от нервного напряжения.
– Удобная позиция. Никогда не лгать, и никогда не отвечать прямо на неудобные вопросы.
– Знаю. – Он отвёл взгляд, – Со стороны это выглядит именно так. Задай вопрос, только не проси лёгкого ответа.
– Кто дал вам право решать, к чему я готова, а к чему нет? – Раздражение снова брало верх над странным чувством узнавания, которое возникало каждый раз, когда она смотрела на Марка дольше нескольких секунд. – Это моя жизнь. Мои воспоминания, которых, судя по всему, когда-то было больше.
– Ты права, – произнёс он. – И рано или поздно ты узнаешь всё, что я скрываю. Скрывать это вечно невозможно, да я и не собираюсь. Но не сегодня. Не так. Я не хочу. Не после недели, которая тебя вымотала.
– Почему не сегодня? Что изменится завтра или через неделю?
Он начал отвечать, но осёкся. Провёл ладонью по не такому уже и бледному лицу, жест выглядел усталым, и вполне человеческим.
– Я хотел бы сказать тебе правду прямо сейчас. Ты не представляешь, как давно я этого хочу. – он так медленно растягивал слова, словно каждое было на вес золота и дорого ему обходилось. – Но я боюсь. Слова не забирают обратно. Скажешь слишком рано, и правда не объяснит, она раздавит. Ты и так на грани, Мира. Я вижу. В твоей улыбке, по твоим рукам.
Мира невольно взглянула на собственные руки, скрещённые на груди именно для того, чтобы дрожь была не так заметна.
– Хорошо. – Она постаралась, чтобы голос звучал твёрже, чем она себя чувствовала. – Тогда вопрос, на который вы точно можете ответить прямо. Это вы спасли меня от грузовика?
– Да. – без колебания ответил Марк.
– Как вы исчезли за считаные секунды? Улица прямая. Деваться было некуда.
– Вот на это прямо ответить не могу. – Он помолчал. – Правдивый ответ потянет за собой всё остальное. А мы уже выяснили, что остальное – не сегодня.
Усталость от бесконечных недомолвок начала пересиливать разом и страх, и любопытство.
– Это утомительно. – Мира потёрла виски, где зарождалась головная боль. – Разговаривать с человеком, который говорит правду, но никогда не отвечает, по существу.
– Понимаю. – В одном коротком слове оказалось столько неожиданного сочувствия, что она растерялась. – Позволь тогда сказать одну вещь, которая, возможно, немного облегчит тебе жизнь.
– Слушаю.
– Молчаливые звонки – не от меня.
Мира вскинула глаза.
– Я знаю, что они тревожат тебя больше всего, – продолжил он. – Судя по тому, что перед сном ты стала класть телефон подальше от кровати. Будто он может укусить.
Она вздрогнула. Откуда, чёрт возьми, ему знать о телефоне и кровати, если только он не наблюдал за ней в её собственной квартире? От этой мысли по рукам поползли неприятные мурашки.
– Тогда откуда вы это знаете? Вы следите за мной даже дома?
– Нет. – сказал он твёрдо и сразу без сомнений. – Я никогда не нарушал границ твоего личного пространства и не буду. Я просто… – Марк запнулся, подыскивая слово, и было видно, что подходящего в человеческом языке нет. – Я вижу больше, чем ты предполагаешь. Не в смысле подглядывания. В другом смысле. Который…. Мда… Тоже не сегодня.
Мира устало прикрыла глаза.
– «Не сегодня». У меня уже складывается впечатление, что за этой вашей правдой, скрывается что-то настолько чудовищное, что вы просто боитесь моей реакции.
– Не чудовищное. – Голос его изменился, стал мягче, словно он на секунду позволил себе снять привычную сдержанную, ничего не выражающую маску. – Скорее наоборот. Но настолько неожиданное, что реакция может тебя сломать. А я не хочу быть причиной новой боли в твоей жизни. Ты и так достаточно настрадалась.
– Откуда вы знаете о моих страданиях? – спросила Мира тише. Что-то сжалось в груди, от того, с какой заботой это было произнесено. И от собственной реакции, неожиданного, а того более пугающего желания довериться этому странному человеку.
– Потому что я наблюдал их дольше, чем ты можешь себе представить.
Мир смотрела на него, пытаясь разгадать выражение его лица.
– Кто вы такой на самом деле? – спросила она почти шёпотом. – Не ваше имя. Не профессия. Что вы вообще такое?
В чёрных глазах Марка отражалось сразу всё и нежность, и печаль, и решимость и, как ни странно, страх.
– Придёт время, и ты узнаешь всё. Обещаю. А сейчас позволь сказать одно. И, пожалуйста, верь мне.
– Что?
– Что бы ни происходило вокруг тебя в ближайшие дни. – Марк говорил медленно, протяжно, так будто, каждое слово, стоило ему усилия. – Что бы ты ни увидела и ни услышала, кого бы ни встретила. Даже если ты меня не видишь. Я рядом. Даже если тебе покажется, что я исчез навсегда.
– Звучит как прощание.
– Это обещание. Разница есть. Хотя сейчас, возможно, ты не видишь её так же ясно, как вижу я.
Мира уже хотела задать следующий вопрос, но их накопилось так много, что она не знала, с которого начать. В мастерской зазвонил телефон, оставленный на столе. Испугавшись, что это может звонить Соня, а если после всего случившегося и рассказанного в столь поздний час не ответить подруге, то неизвестно, что она надумает, и мало никому не покажется. Свадебный организатор достанет и спецназ, вполне реальный, а не костюмированный, вот только переживёт ли этот визит мастерская?
Мира извинилась, и скрылась за дверью. Когда она добралась до телефона, звонок уже не шёл. Только один пропущенный. Но это была ни Соня, и не молчаливый неизвестный. Телефон пиликнул, и на экране высветилось смс. Этот номер у Миры тоже не был сохранён, но она узнала имя, которым не забыли подписать сообщение.
«Простите за поздний час. Не могу перестать думать о вашем ангеле, который “смотрит прямо”. Есть кладбище за городом, где сохранился редкий образец похожей скульптуры, ещё, кажется, девятнадцатого века. Если вы всё ещё не против компании и профессиональной консультации, то я свободен в четверг. Дам знать детали, если согласны. Лев Ш.».
Мира подняла глаза от экрана, и вместе с телефоном пошла обратно на улицу. Она хотела показать это сообщение Марку. Мира и сама не поняла, зачем ей вдруг понадобилось мнение того, кого она толком не знает, но внутренний голос, был уверен, что нужно сделать именно так. К тому же, теперь, когда смартфон был в её руках, можно будет сделать снимок и окончательно убедиться, что она всё ещё в здравом уме. А то, не ровен час, она станет не только принимать тени на улице за людей, но и с ними общаться.
У мастерской уже никого не было. И улица в обе стороны была пуста.
Марк исчез без всяческих прощаний. Но на этот раз у Миры был хотя бы голос, и слова, звучащие в ушах, как тревожное ощущение того, что произнесённое обещание касалось не только защиты от неведомой опасности. Но и чего-то куда более личного и куда более давнего, чем она могла себе представить.
Мира ещё раз обвела взглядом пустую улицу, проверила тёмный проулок и посмотрела на светящийся экран с сообщением от Льва. И, так и не разобравшись в путанице собственных чувств, вернулась в мастерскую.
Она села на стул рядом с незаконченным ангелом. Его лицо всё ещё оставалось слепым и безликим, и Мира долго сидела, глядя в пустой овал, словно ангел мог подсказать ответ на её вопрос.
Что, если пустота этого лица, это не причуда заказчицы? Что, если это точное отражение чего-то, чего сама Мира пока не может разглядеть в собственном прошлом.
Льву она так и не ответила. Вернулась домой поздно и ещё позже легла спать. Когда поняла, что начинает засыпать прямо над чаем и сваренными по-быстрому пельменями, заставила себя раздеться, умыться и дойти до кровати.
Мысли спутались настолько, что она уже не различала, где её голос, а где говорят другие. Один был тёплый и торопливый, поднимающий настроение. Соня уговаривала идти в полицию и была права. Мира соглашалась с подругой. Второй голос бархатный, спокойный как колыбельная, принадлежал Марку, и он обещал защиту и правду. Он казался надёжнее подруги. И Мира во сне бежала в его сторону. Но потом Соня ругалась, и Мире приходилось возвращаться. Голоса звучали, одновременно ещё больше раззадоривая головную боль, которую едва удалось убрать таблеткой обезболивающего. Но кто такой Марк она могла только гадать, а вот Соню знала давно, и надо было верить Соне.
С этой мыслью Мира и проснулась посреди ночи, и уже больше не смогла уснуть, так и лежала с закрытыми глазами под одеялом, натянутым до самого носа, будто пряталась под ним от страшныхподкроватных чудовищ, как в детстве, и прислушивалась к каждому шороху за окном.
Пока она будет под одеялом, никакие монстры не придут.

----------

Глава 7. Набросок из ниоткуда

Глава 7. Набросок из ниоткуда
Мирапроснулась поздно, с тяжёлой головой, и первым делом, ещё не открыв глаза потянулась к телефону. Привычка появилась с тех пор, как молчаливые звонки стали частью её жизни. Пропущенных не было. Только, оставшееся с вечера без ответа, сообщениие от Шаховского.
Мира полежала ещё несколько минут, глядя в потолок и прокручивая в голове разговор с Марком. Его слова о том, что это не он звонил и молчал в трубку. Если не Марк, то кто? И почему, тогда, когда она сама сумела дозвониться, единственный раз, в трубке звучал второй голос, будто разговаривали двое?
Она заставила себя подняться, залила кипятком дрип-пакет, подогрела на сковородке оставшиеся с ужина пельмени и добавила к ним одно яйцо. Позавтракала, почти не ощущая вкуса, и только поддерживая силы организма, скармливая ему калорийную энергию.
Затем умылась, расчесалась и просушила волосы с особой тщательностью. И когда она уже в коридоре, стоя в пальто и шапке, готовилась выходить из дома, то написала короткое сообщение Льву, подтвердив и свою заинтересованность, и удобную дату.
Отправив сообщение, Мира ощутила возмутительный для её понимания укол вины. В подобной поездке, как и знакомстве с приятным мужчиной не было ничего предосудительного. Но мысль о том, как отреагировал бы на это сообщение Марк, если бы узнал, засела где-то в сознание занозой, и не хотела никак исчезать.
«С чего вдруг меня должно волновать его мнение?»
По дороге в мастерскую, Мира решила заскочить в кладбищенское управление. Номер дела с тысячелетней датой был переписан в рабочий блокнот ещё на прошлой неделе, и нужно было разрешить хотя бы одну странность из накопившихся за это время.
Управление занимало одноэтажный флигель у главных ворот старого городского кладбища. Тут было жарко натоплено. Запах бумажной пыли и валерьянки тут же бросился в нос, стоило с улицы войти в помещение. На подоконнике медленно, но, верно, умирал одинокий и гордый фикус.
За стойкой сидела сухонькая женщина лет шестидесяти с очками на цепочке и в кружевном белом воротнике поверх строго платья. Она была из тех, кто, казалось, помнит бумажные архивы лучше любой электронной базы, лучше любого ИИ. Она глянула на цифры в блокноте Миры поверх очков.
– Это старая нумерация. Такие в базу не заносили, только бумажные тома. Подождите.
Женщина ушла в глубину архива и отсутствовала минут двадцать. Всё это время Мира ждала у стойки и разглядывала пожелтевшую схему кладбищенских кварталов на стене, будто изучала карту старого, но давно обратившегося в прах города.
Работница управления вернулась озадаченной.
– Странная история, – сказала она, снимая очки. – Ваш номер относится к одиннадцатому тому регистрационных книг. Все тома на месте, от первого до тридцать второго. Кроме одиннадцатого
– Кроме? – переспросила Мира.
– Выдан. – Женщина развернула на стойке толстый журнал и провела пальцем по графе. – Даже запись есть. Том одиннадцать, выдан на реставрацию переплёта. Только вот реставрацию мы не заказывали. Я бы помнила и знала. Я здесь оформляю подобные работы вот уже тридцать лет. И даты нет… – Она нахмурилась, вглядываясь. – Нет, извините меня, дата есть. Просто чернила неяркие.
Она повернула журнал к Мире, чтобы ей было удобнее прочитать.
Дата выдачи день в день совпадала с датой подписания договора с Ребровой. А в графе «получил» вместо фамилии тянулся размашистый росчерк. Мира узнала его сразу. Она видела этот росчерк на договоре, который заказчица подписала не читая.
– Вам нехорошо? – Женщина смотрела на неё с беспокойством. – Вы побледнели, милая.
– Душно у вас тут, жарко натоплено, – выговорила Мира. – Скажите… а можно узнать, что было в этом томе? Хотя бы годы, которые он охватывает?
– Могу сказать по описи. – Работница управления сверилась с картотекой. – Том одиннадцать. При советской инвентаризации в него переписали остатки дореволюционных книг и… – она прищурилась на карточку, – «фрагменты записей неустановленного периода с прежнего погоста». Наше кладбище ведь не на пустом месте разбито, милая. Это только говорят, что был пустырь и болота, а хоронили здесь задолго до города. Всегда хоронили, сколько люди себя помнят.
Мира поблагодарила женщину и вышла на мороз. Набрала побольше воздуха в грудь и резко выдохнула, повторила так ещё два раза. И наконец смогла ясно мыслить. Кто-то забрал единственную книгу, где мог значиться её номер дела. Даты её договора и передача книги на переплёт, о котором ничего не знает заслуженная работница управления, не может быть просто случайностью.
Мира достала из сумки ручку и блокнот, и записала под номером дела одно всего слово: «изъят». После чего поехала в мастерскую, твёрдо решив рассказать об этом Соне. Как-нибудь потом, когда Мира придумает, как рассказать такое, не выглядя сумасшедшей.
День в мастерской, вопреки всему, прошёл продуктивно. Она наконец подступилась к самому сложному – лицу ангела, начала намечать общие пропорции. «Ждать, а не оплакивать» – формулировка звучала просто, а в глине не давалась. Мира перепробовала несколько вариантов наклона головы, разреза и открытости глаз, положения бровей, но результат выходил то слишком скорбным, то безучастным, без той глубины, которую требовал заказ.
К вечеру уже дома, устав от бесплодных попыток, она взялась за домашние дела, отложенные на недели. Помимо стирки, ими стали старые альбомы с набросками в нижнем ящике комода. Мира давно собиралась отсканировать лучшие эскизы для портфолио, которое обещала потенциальному заказчику мемориального комплекса. Да и на личный сайт их было бы неплохо разместить.
«Какой толк от работы, которую никто не видит, кроме комода?»
Первый альбом представлял собой толстую папку времён учёбы Миры в художественном училище с потёртой обложкой и завязочками из ткани,
Мира рассматривала рисунки в ней с особой смесью ностальгии и лёгкого смущения, с какой спустя время мастера своего дела пересматривают ранние работы. «Какой ужас!», «Неужели это я?», «Я всё ещё скульптор?», «Миленько», «Аха-ха, сжечь, чтобы никто не увидел».
Наброски углём, эскизы будущих скульптур, случайные зарисовки людей из кафе, парков и метро. Визуальная летопись прошлых лет. Мира узнавала в рисунках собственный тогда ещё едва формировавшийся почерк линий, меняющийся от неуверенных студенческих штрихов к твёрдой манере последних лет, и вдруг остановилась, задержав пальцы на листе, где карандашным наброском на белой бумаге проступало мужское лицо.
Мира не помнила, чтобы рисовала его. Ни малейшего воспоминания, когда, где, с какой натуры, как это бывало с другими студенческими работами, где о каждой можно было рассказать забавный случай.
Техника исполнения безошибочно указывала на её руку, тут и характерный нажим, узнаваемая штриховка теней, глаза указаны несколькими короткими линиями вместо детальной прорисовки радужки.
Мира поднесла лист ближе к глазам. Лицо на рисунке, без сомнений, принадлежало Марку.
Не приблизительное сходство, которое можно списать на случайность. А его лицо. Спокойное, чуть отстранённое выражение, линия скул, прямой нос и складка у губ, которую она заметила вчера у мастерской. Даже воротник пальто был прорисован достаточно детально, чтобы его узнать и не спутать с другими воротниками других пальто.
Мира перевернула лист в поисках даты или подписи. Ничего не нашла, перебрала соседние рисунки, пытаясь определить время по другим работам. По манере исполнения и бумаги, набросок относился к тому же периоду, что и рисунки рядом с ним. Некоторые из них были подписаны, и так Мира вычислила возможное время. Шесть лет назад.
Шесть лет назад она только начинала самостоятельную практику после длительной учёбы и работы подмастерьем. Тогда она сняла крохотную студию на окраине. Много гуляла, рисовала с натуры в парках и на улицах. Подрабатывала, рисуя быстрые уличные портреты в летний сезон. Могла ли она увидеть Марка тогда, случайно или мельком, в толпе. Или же она рисовала его специально на заказ где-то между девочкой с задорными косичками и пожилой дамой, но такие рисунки она сразу и отдавала клиентам, не хранила их. Можно ли зарисовать человека и забыть саму встречу, сохранив только рисунок?
Мира отлично помнила все уличные наброски того периода: лица в кафе, старики на скамейках, дети во дворе. За каждым в памяти стояли история место, время года, обстоятельства. А этот эскиз существовал в альбоме сам по себе, без всякой памяти. Будто кто-то вложил чужую страницу в её папку, идеально подделав манеру исполнения. Такое вообще возможно? Подделать руку настолько виртуозно, чтобы даже она сама, не отличила.
Мира, потянулась было к телефону, хотела позвонить Соне, но, остановила себя. Очередная необъяснимая находка грозила довести уже лучшую подругу до настоящей паники, а Мире сейчас нужна была ясность мыслей, а не ещё одна встревоженная собеседница с шикарным воображением.
Вместо звонка она разложила на кровати и полу все рисунки из папки, и пошла методично, как по описи, отмечать всё, что не помнила.
Таких рисунков было немного, но они всё же нашлись. Первым обратило на себя внимание Миры здание, которого она никогда не видела наяву.
Массивное сооружение с высокими чёрными шпилями. Похожее на дворец и храм одновременно, в архитектурной традиции, не похожей ни на один известный ей стиль. Прорисовано с удивительной точностью, каждый барельеф, каждая колонна, каждое окно. Так рисуют не воображаемое, так рисуют с натуры, изученной перед тем досконально. Если бы она увидела это здание в реальности, то ни за что не забыла.
Мира долго смотрела на рисунок, и узнавание нарастало почти физически, хотя разум неустанно твердил: «ты никогда этого не видела». Что-то в изгибах шпилей, в расположении окон было ей хорошо знакомо. Будто в этом здании обитали обрывки её собственных недавних снов. Крыло, рвущаяся на ветру ткань, длинный коридор из чёрного камня. Живой огонь, много факелов вокруг. Коридор из снов и здание на рисунке принадлежали одному месту. Мира поняла это с абсолютной, нарастающей в ней уверенностью.
Она подошла к окну, распахнула форточку, впуская холодный воздух. Хороший приём против панической атаки, редкой, но знакомой гостьи со студенческих времён.
Холод помог. Она вернулась к кровати, и методично продолжила работу.
Рисунков, которых она не помнила, оказалось семь, включая портрет Марка и чёрный дворец-храм. Остальные пять были менее конкретными: фрагменты орнаментов, похожих на старинную вышивку, женская фигура в длинном платье, стоящая спиной у окна с видом на незнакомый город, свадебный венок из растений, которые Мира не могла определить. Но точно знала, что художник с её манерой исполнения рисовал не фантазию, а детали, знакомые ему наизусть.
Последний из семи рисунков изображал два переплетённых обручальных кольца из тёмного металла. На них затейливый узор гравировки, похожий на переплетение ветвей. А под кольцами, мелким, едва заметным почерком, шла надпись на языке, которого Мира не узнавала совсем. Не кириллица, не латиница. Вытянутые символы, отдаленно похожие на руны, но и не они. Словно это была какая-то забытая система письма.
Мира, решив, что это может пригодиться, сфотографировала надпись и набрала в поисковике описание символов, перебирая известные древние алфавиты. Ничего. Сделал поиск по картинке. Тоже пусто. Лишь несколько сайтов о славянских рунах и забытых языческих азбуках показывали отдалённое, неполное сходство, но не более того.
Тогда Мира сделала то, что делала всегда, когда не знала, где дальше искать, звонила своему бывшему педагогу и прекрасному специалисту по средневековой символике, с которой не раз консультировалась по историческим элементам для мемориальных комплексов.
Валентина Алексеевна ответила после нескольких гудков, Мира не озаботилась посмотреть на часы, и должно быть пожилая женщина, уже готовилась ко сну.
– Мирочка? В такой час? Что-то срочное?
– Простите, что поздно. Мне очень нужна консультация по одной надписи. Можно я пришлю фотографию?
– Конечно, присылайте. – Профессиональное любопытство мгновенно вытеснило всю сонливость педагога и специалиста старой закалки. – Только не обещаю ответить сразу, возможно мне потребуется время на исследование.
Мира отправила фото, и не ожидала, что ей перезвонят так быстро.
– Это очень странно, – начала Валентина Алексеевна без предисловий. – Где вы это нашли, Мирочка?
– В моих старых записях, – уклончиво ответила Мира. – А что там странного?
– Такие символы напоминают систему письма, которая упоминается в нескольких очень редких источниках по дохристианской славянской мифологии. – в голосе Валентины Алексеевны звучала растерянность. – Считается, что такой письменностью пользовался узкий круг жреческих культов, которые поклонялись древним божествам Иномирья, Границы или Нави, если будет угодно. Но самое странное не это.
– А что? – Пальцы Миры, державшие телефон, похолодели.
– Подлинных артефактов с этим письмом сохранилось всего ничего. И все они в частных и музейных коллекциях, все задокументированы. Я не понимаю, откуда эта надпись могла оказаться в ваших личных записях. Если вы её откуда-то скопировали, то должен быть источник. А вы говорите, что не помните происхождения рисунка.
Мира опустилась на край кровати, не выпуская телефона из рук.
– А что означает сама надпись? Вы можете перевести?
– Перевод приблизительный, язык изучен весьма фрагментарно. Но, судя по аналогам в других источниках, фраза означает что-то вроде: «Связаны прежде рождения, разлучены не по своей воле, соединятся вновь, когда придёт время».
Мира сжала телефон так, что побелели костяшки.
– Похоже на клятву, – продолжала Валентина Алексеевна, не подозревая, что делают её слова с собеседницей. – Возможно, свадебную или ритуальную. У древних славян были представления о посмертной связи между супругами. О судьбах, предопределённых задолго до земного рождения.
Мира поблагодарила бывшего педагога, ещё раз извинилась за поздний звонок и пообещала рассказать все подробности при встрече.
Несколько минут Мира просто сидела, глядя в пустоту, не в силах сложить ни одной связной мысли. Кольца на рисунке. Надпись. Сакральная клятва. Чёрный дворец, узнаваемый по обрывкам её собственных снов. Лицо Марка, нарисованное за шесть лет до их встречи. Не могла же она потерять память?
Мира взяла с кровати портрет, и вглядываясь в знакомые черты, заметила, то пропустила первый раз. В самом низу на краешке листа у плеч мужчины, замаскированная под тень от воротника пальто, была оставлена надпись её собственным почерком. Едва различимая, будто чернила выцвели за годы куда сильнее, чем положено за шесть лет.
«Марк. Муж».
Мира отбросила рисунок в сторону, будто он мог обжечь ей руки и вскочила. Комната медленно поплыла перед глазами, в ушах нарастал пульсирующий звон, глушащий все остальные звуки.
Телефон на тумбочке завибрировал требовательно, оповещая о приходе сообщения. Должно быть Валентина Алексеевна уже не могла уснуть этой ночью, и нашла, ещё какаю-то информацию, какой непременно нужно было немедленно поделиться. Но будучи женщиной интеллигентной и тактичной, в отличии от своей ученицы, ограничилась смс.
Мира взяла телефон в руки. На экране светилось сообщение от Шаховского.
«Мира, простите за поздний час и за мою настойчивость. Сегодня мне написала ваша подруга Соня. Она очень тревожится за вас и рассказала о человеке в чёрном пальто, который вас преследует. Не сердитесь на неё, пожалуйста. Она искала любую помощь. Дело в том, что я, кажется, знаю, кто он. Я сталкивался с этой историей, когда собирал материал для книги. И это гораздо серьёзнее, чем вы можете себе представить. Позвоните мне, как только сможете. Лев. Ш».

----------

Глава 8. Первая странность

Глава 8. Первая странность
«Я, кажется, знаю, кто он». Слова звучали одновременно и спасением, и новой угрозой. Мира не нашла ничего лучше, как тут же набрать номер Шаховского. Ей был так нужен сейчас живой человек, способный дать понятный ответ и прекратить её мучения.
Лев ответил после первого же гудка, словно держал телефон в руке.
– Мира, слава богу. – Облегчение в его голосе было неподдельным. – Простите за тревожное сообщение. Понимаю, что напугал, но мне нужно было связаться с вами как можно скорее.
– Что вы имели в виду? – Голос у неё дрожал, но она и не пыталась это скрывать. – Кто он, по-вашему?
– Не по телефону. Информация слишком… специфическая. Вы должны составить собственное мнение, а не просто поверить мне на слово. Вы можете сейчас встретиться? Час поздний, я понимаю. Но, по-моему, дело не терпит.
Мира взглянула на часы. Стрелка переползла за полночь. Не лучшее время для встреч с малознакомым мужчиной, но последние дни и так были лишены всяческой осторожности, и подобные мысли казались почти неуместными.
– Где встретимся?
– Есть круглосуточное кафе на набережной, недалеко от галереи, где мы познакомились. Там не тусовочное место, сядем спокойно, поговорим.
– Хорошо.
– Скажите мне адрес, я вызову вам такси.
Встретиться с ним Мира не боялась, а вот называть номер дома и улицу проживания, совершенно не хотелось.
– Не стоит, беспокоиться, я доберусь сама. Пришлите сообщением, куда ехать.
Мира в спешке оделась, сунула в сумку альбом с рисунками и вызвала такси, стараясь не думать, как абсурдно всё это выглядит со стороны. Женщина срывается ночью на встречу с едва знакомым человеком из-за таинственных предупреждений о мужчине, который появляется и исчезает физически невозможным образом.
***
Кафе оказалось таким, каким его описал Лев. Подвальное, без кричащей вывески, не зная, можно пройти мимо идущих вниз ступенек и не заметить. Внутри приглушенный свет, индивидуальный светильник у каждого столика, яркость можно было настроить самостоятельно. Несколько поздних посетителей, смотрелись как часть антуража.
Лев уже сидел за столиком в дальнем углу, спиной к стене, лицом к входу, и, увидев Миру, поднялся навстречу с таким искренним облегчением на лице, что она невольно ощутила благодарность, за то, что не осталась этой ночью одна в квартире, терзаемая десятками мыслей в голове, а есть этот неожиданный человек, на которого она по-женски может опереться и даже расплакаться.
– Спасибо, что всё-таки приехали. – Шаховской помог снять Мире пальто. –Я взял на себя смелость заказать вам кофе. Или хотите что-нибудь покрепче? Вечер, кажется, выдался не из лёгких.
– Кофе подойдёт. Спасибо – Мира села напротив. – Расскажите мне всё, что знаете. Я больше не вынесу эту неопределённость.
Лев дождался, пока официантка, которая принесла кофе для Миры отойдёт, и заговорил, понизив голос почти до шёпота.
– Ваша подруга описала мне мужчину, который появляется у вашей мастерской. Высокий, в чёрном пальто, спокойный, с необычной манерой держаться. Верно?
– Да. – пульс участился, Мире не терпелось узнать ответ. – Его зовут Марк. Я разговаривала с ним лично, вчера вечером.
Лев медленно кивнул, будто эта деталь что-то подтверждала.
– Это само по себе интересно. Обычно люди с подобными… особенностями психики сохраняют анонимность как можно дольше.
– Вы хотите сказать, он психически болен? – насторожилась Мира.
– Я встречал похожие случаи в ходе своих исследований. – Лев говорил осторожно, всё также шёпотом, должно быть не хотел ещё больше запугать несчастную женщину. – Среди моих знакомых оккультистов и любителей народных суеверий, есть и психиатры, которые занимались редкими формами бреда, связанного со смертью. Люди с подобными нарушениями работы мозга, представляются разными именами, но всегда с одной легендой. Они называют себя Смертью, и говорят, что их обрекли вечно искать и защищать ту, кого они любили сотни лет тому назад.
Морозные мурашки набросились на Миру и поползли по рукам вверх, к плечам, хотя ладони сжимали горячую чашку, а в помещение совершенно не дуло.
– Это звучит плохо… даже для городской легенды. – тихо произнесла Мира.
– Поэтому я и встревожен. – Лев наклонился через стол, чтобы быть ближе – Понимаете, обычно такие легенды остаются легендами. Красивые истории для впечатлительных студенток и мистиков. Но если за такой историей стоит реальный человек с серьёзным психическим расстройством, он может искренне верить в свою миссию. Такие люди одержимы, и могут стать по-настоящему опасными. А если, как они считают, их «любимая» женщина не отвечает им взаимностью, то…
– …Вы хотите сказать, что Марк одержим мной? – перебила она Льва.
Что-то внутри сознания неистово сопротивлялось этой логичной версии с почти физической силой. Внутренний голос кричал о памяти, о тепле в голосе Марка, о его обещании.
– Не могу ничего утверждать, – Лев осторожно ушёл от прямого ответа. – Несчастные случаи в историях, о которых мне рассказывали, были делом рук, тех самых преследователей.
Яркая вспышка фар. Грузовик, который бы не успел затормозить. Мужчина, что за секунду до удара её спас. Что, если всё было спланировано?
– Но какой в этом смысл?
– Контроль. – Лев произнёс это слово, как диагноз. – Манипуляция. И чем фантастичнее легенда... Олицетворение себя Смертью, тысячелетняя любовь, тем сложнее жертве осмыслить происходящее. Здравомыслящий человек боится показаться сумасшедшим, пересказывая такую историю полиции. Или даже попросить помощи у близким. Боится, что ему не поверят или не поймут.
Логика стремительно вытесняла из головы, то смутное доверие, которое возникло между ней и Марком. В самом деле, кто бы поверил её рассказу? Мужчина, появляется и исчезает, знает её детское прозвище. А ещё он никогда не врёт, потому что он сам о себе так сказал. Неужели это маньяк-психопат?
Соня скажет, что так могло повезти исключительно Мире. Нормальных девушек маньяки обходят стороной, они же чувствуют с кем можно. А она получается идеальная жертва. Не лучшее открытие для тридцатипятилетней женщины. И как раньше то не нарвалась? А если он преследует её уже шесть лет. Изучал всё это время, сближался. И это бы объясняло рисунок, хотя не объясняло, почему его забыла Мира.
– Есть кое-что, чего я не могу объяснить рационально. – Она достала из сумки альбом и вытащила один из листов. – Вот. Я нашла это сегодня среди своих набросков шестилетней давности. Но я не помню, чтобы рисовала этого человека.
Лев взял папку и склонился над рисунком с искренним профессиональным любопытством.
– Это в самом деле необычно. – Он вёл пальцем вдоль контура лица, не касаясь бумаги. – Манера исполнения ваша, тут сомнений нет – я не графолог, но провёл достаточно лет среди произведений искусства, чтобы видеть индивидуальный стиль. И вы утверждаете, что не помните, как это рисовали.
– Совершенно не помню. И это не всё. – Она вытащила из папки ещё шесть рисунков: чёрный дворец, кольца, угловатые символы. – Взгляните. Я показала надпись знакомой. Она говорит, это редкий, малоизученный алфавит дохристианских славянских культов. Культов божеств, стоящих на границе между миром живых и мёртвых.
Лев изучал символы долго, с сосредоточенностью учёного, наткнувшегося на аномалию в знакомом материале.
– Очень специфично, – произнёс он наконец, тщательно подбирая слова. – Знаете, подобные легенды нередко обрастают целым набором символических атрибутов. И преследователь может внедрять их в жизнь жертвы разными способами, включая манипуляции с её собственными вещами. Вы уверены, что никто, кроме вас, не имел доступа к альбому?
Мира задумалась. Альбом лежал в нижнем ящике комода, в спальне, она туда месяцами не заглядывала. Из всех друзей и знакомых, к ней разве что заскакивала на чай и вино Соня, подруга могла остаться и переночевать, но другие дальше гостиной, кухни и туалета не ходили, и тем более не знали, что храниться в спальне в комоде.
– Разве что, теоретически, кто-то мог проникнуть в квартиру и не оставить там никакого следа. Ни взлома, ни присутствия.
– Вот видите. – Лев вернул Мире портрет. – Похоже на создание иллюзий новой реальности, для того чтобы лишить жертву последней опоры на рациональное мышление.
– И что мне делать? – тихо спросила она, и в собственном голосе услышала почти детскую растерянность, будто она какая-то неразумная дурочка, а не взрослая женщина.
– Не оставайтесь с ним наедине. – Лев коснулся пальцами её руки. – Если он появится снова, не вступайте с ним в разговор. И я настоятельно советую обратиться в полицию и к психологу, чтобы получить профессиональную поддержку. Такой стресс нельзя нести в одиночку.
– Вы правы. – Мира кивнула, смятение окончательно взяло верх над способностью думать. – Спасибо. Не знаю, что бы я делала без этого разговора. Так и считала бы всё мистикой. Боже, какая я дура. Извините.
– Я рад, что смог помочь. – Лев тепло улыбнулся, и Мира ощутила благодарность, смешанную с лёгким смущением. Насколько же сильно она нуждалась именно в такой поддержке этим вечером. – И, Мира… – Он на секунду замялся. – Понимаю, момент для подобных признаний неподходящий. Но мне хотелось бы, чтобы вы знали, что я беспокоюсь о вас. Скажем так, заметно больше, чем подразумевает ваша консультация для моей работы. Вы мне… небезразличны.
Мира почувствовала, как кровь прилила к лицу, и она наверняка покраснела, как девица на первом балу, застигнутая врасплох неожиданным, но приятным признанием.
«Соберись, не позорься, тебе уже больше тридцати», – сказала она себе и позволила ответить лёгкой улыбкой. Видимо стало только хуже, с её лицом происходила странная метаморфоза, которую она до конца не понимала, только чувствовала. Хорошо, что она это не видела со стороны, иначе бы сгорела от стыда, от этого неуместного флирта Беззубика из мультфильма.
– Это… неожиданно. Но приятно слышать, особенно сейчас.
Они проговорили ещё около часа, обсудили поездку в четверг и постепенно рядом со Львом, всяческая тревожность испарилась, осталось только лёгкость и нечто загадочное, чего Мира не замечала за собой уже очень давно, наверное, со студенческой скамьи. С ним был легко, весело и интересно, с ним можно было ничего из себя не строить и оставаться такой какая есть. Со страхами и слезами, с неумелой улыбкой и рисунками, которых не помнишь.
***
Из кафе они вышли около трёх ночи. Проводить она себя не разрешила, но позволила вызвать такси, назвав домашний адрес. Спорить он не стал, лишь дождался машины и, даже не попытался поцеловать на прощание. Даже в щёку, это было странно, особенно после признания. Да и она вроде бы была не против.
Такси Мира отпустила за квартал от дома, ей хотелось пройтись по пустым в этот час улицам, проветрить голову и лечь спать, в невероятном спокойствии, которого она не замечала за собой уже несколько дней.
У подъезда стоял Марк. Он стоял чуть в стороне от двери, под козырьком, куда не доставал свет фонаря, и Мира заметила его только с нескольких шагов. Первым порывом было пройти мимо молча, как советовал Лев. Не вступать с психом в разговор. Не давать никакого повода.
– Ты изменилась всего за один вечер, – тихо произнёс Марк. – Смотришь на меня по-другому.
– Уже поздно. – Мира достала ключи от домофона, стараясь не смотреть в его сторону. – И мне нечего вам сказать.
– Понятно, – выговорил он глухо, и закашлялся.
Мира всё-таки посмотрела. И осеклась.
Вблизи, в слабом отсвете подъездной лампы, он выглядел плохо. Не «устало», а именно плохо. Кожа приобрела сероватый оттенок, под глазами залегли тени, а рука, которой он опирался о стену, была напряжена, как у человека, которому трудно стоять, и он вот-вот упадёт.
Придушив в себе первый порыв броситься на помощь и поддержать, Мира заставила себя остаться на месте и задала вопрос, игнорируя данное и себе, и Льву обещание, молчать.
– Что с вами?
– Ничего, что должно тебя беспокоить.
– Вы едва на ногах стоите.
– Помнишь, ты спросила, как я исчез тогда, у грузовика. Я не ответил. Отвечу на другой вопрос, который ты не задала. – Он глубоко вдохнул, и Мира вдруг узнала этот вдох. Тот самый. Из телефонной трубки. – Каждый раз, когда я… вмешиваюсь. Спасаю. Это не бесплатно. Это вычитается из меня. Не знаю, как объяснить понятнее. Я истощаюсь. И восстанавливаюсь медленно. Медленнее, чем раньше.
– Зачем вы мне это говорите?
– Тебе будут рассказывать обо мне разное. – Марк посмотрел ей в глаза, и в его взгляде не было ни просьбы, ни давления, только всё та же застарелая усталость. – Или уже рассказали. Я хочу, чтобы среди всего, что ты услышишь, была хотя бы одна вещь, которую я сказал сам. Я не всесилен, Мира. Совсем нет. Если бы я устраивал опасности, чтобы потом красиво тебя спасать, – он невесело усмехнулся, и Мира вздрогнула, он почти дословно назвал то, о чём два часа назад говорил Лев, – я бы выбрал способ подешевле.
Марк оттолкнулся от стены и шагнул в темноту.
– Спокойной ночи, малышка Мирей.
Когда она обернулась, у подъезда уже никого не было.
Дома Мира легла почти сразу, вымотанная до предела, и проспала на удивление крепко, без единого сновидения, впервые за неделю.
Разбудил её стук в дверь. Не звонок домофона, а именно стук, громкий и требовательный, прямо с лестничной площадки.
Она накинула халат и посмотрела в глазок.
За дверью стояла Соня – бледная, с растрёпанными волосами, выскочившая из дома, не успев привести себя в порядок. Что за подругой никогда не наблюдалось.
Мира распахнула дверь. Тревога вернулась мгновенно, стоило увидеть лицо Сони вблизи.
– Что случилось?
– Мира. – Соня судорожно сжимала телефон, и голос у неё дрожал. – Мне позвонили с незнакомого номера. И он сказал одну фразу и сразу повесил трубку.
– Какую фразу? Проходи быстрее, – Мира отступила в коридор, пропуская внутрь квартиры Соню.
Подруга тут же протянула телефон с открытым журналом вызовов и, глядя на подругу расширенными то ли удивления, то ли от страха, глазами, произнесла:
– Он сказал: «Держись подальше от неё, если хочешь остаться в живых»
_________________________________________Соня___________________________________________________Соня Лисицына далеко не сразу же после звонка с угрозой отправилась к Мире. Для начала она проверила дверной замок и все окна. Потом проверила замок ещё раз, потому что первый раз не считается, особенно если трясутся руки. Затем придвинула к двери обувную тумбочку, потому что, если её сдвинуть, она загремит, а гремящая тумба, это уже система оповещения, а система оповещения, это уже план, а с планом Соня умела выжить в любых условиях.
«Держись подальше от неё, если хочешь остаться в живых».
Спокойный, ровный голос, а саднил в ушах, как заноза под ногтем. Это был голос человека, который не угрожает, а мило информирует. Таким голосом поставщики сообщали Соне, что пионы к пятнице не приедут, и хоть ругайся, хоть плачь, они не приедут.
Соня заварила себе ромашку, не стала её пить сразу, а села за ноутбук и сделала то, что делала всегда, когда её мир начинал катиться под откос, открыла таблицу в онлайн-документах.
Таблицы были её способом держать всё под контролем. Люди думали, что свадебный организатор, это про рюши и голубей. Соня с этим давно не спорила. Но на самом деле её работа заключалась совершенно в другом. Представьте себе день, в котором, сто человек, тонна не тех цветов для украшения зала, букет невесты опоздал, пьяный тамада, ревнивая тётя Оля и дождь по прогнозу погоды. И нужно же умудриться провести несчастную невесту, а иногда и особо впечатлительного жениха, за руку от «всё пропало, Сонечка» до «горько». Хаос боялся расписания. Сонины таблицы, как меч прорубали в нём дыры. Она кидалась в него списками и чек-листами, как магическими артефактами, и Хаос поскуливая, уползал туда, где его ценили.
Соня завела новый файл. Назвала его «М», потому что писать «Мира» было страшно. Выделила для себя нужные столбцы. Дата, событие, свидетели, источник, странности. Первой строкой легли молчаливые звонки. Второй она записала силуэт у мастерской. В третьей значился грузовик. В четвёртой, курсивом, собственный сегодняшний звонок:«угроза, мужской голос, спокойный, номер не определяется».
К половине третьего ночи строк было одиннадцать, ромашка остыла окончательно, а страх притупился. Он, как и хаос, разложенный по столбцам, сильно терял в размере.
Соня встала, подошла к книжной полке и достала единственную фотографию в рамке, которая пережила все её переезды. На фото две малолетние дурочки-первокурсницы стояли на фоне гипсовой головы Аполлона. Мира, тощая, ни груди, ни попы. Как всегда насупленная, с карандашом за ухом и невнятной кичкой из тёмных волос на голове. И сама Соня, рыжая кудрявая, отчего-то в свитере с рождественскими оленями в мае, стоит и хохочет.
На первом курсе кудрявую в свитере с оленями собирались отчислять. За несданные с зимы хвосты и «профнепригодность», а на деле за то, что она имела своё мнение и поспорила с завкафедрой при комиссии.
А тощая и насупленная, которую все считали букой и даже немного обижали по первости, единственная со всего потока встала и сказала комиссии, что если профнепригодность, это умение организовать выставку курса за три дня, когда все остальные либо пили, либо паниковали, то она просит отчислить и её тоже, за компанию, потому что рядом с такими пригодными ей делать нечего.
Соню не отчислили. Миру, как ни странно, тоже. С тех пор прошло много лет, тощая лепила ангелов, кудрявая устраивала свадьбы, и всё это время между ними действовал договор, ни разу не произнесённый вслух. Никогда не бросать своих. Даже когда плохо и страшно.
Соня поставила фотографию на место.
– Ну что, – сказала она вслух своей пустой кухне, потому что молчать было хуже, – пугать меня будем, значит. Меня. Человека, который пережил свадьбу Петровых -Волконских?!
Кухня уважительно промолчала, про свадьбу Петровых-Волконских эта квартира была наслышана во всех подробностях и без всяких стеснений.
Соня вернулась за ноутбук, сохранила файл и позволила себе то, что откладывала всю ночь и утро. Полчаса честного, некрасивого рёва в кухонное полотенце, с соплями и слезами, потому что страшно. Потому что из квартиры выходить не хотелось. Потому что нужно идти к Мире, но именно это запретил ей делать голос. И потому что Мира ей не отвечала, должно быть подруга устала от настойчивых звонков с незнакомого номера, и стала отключать телефон на ночь.
Соня умылась, выпила остывшую ромашку, потом легла, оставив свет в коридоре, и, засыпая, подумала о том, о чём не написала бы ни в одной таблице.
Что тот, кто звонил, ошибся адресом угрозы. «Держись подальше, если хочешь остаться в живых» работает с людьми, которым есть куда держаться подальше. А у Сони по эту сторону страха была только Мира. А по ту сторону не было ничего.
Выбора, если разобраться, вообще не было. И после непродолжительного чуткого сна Соня отправилась прямиком к подруге домой.

----------

Глава 9. Кладбище Безымянного Святого

Глава 9. Кладбище Безымянного Святого
Соня не ушла до самого вечера, сидела у Миры дома, пока не убедилась, что с подругой всё в порядке, хотя «в порядке» было слишком сильным словом для их положения. Остаток дня они убили на разгадывание угрожающего звонка и не разгадали ничего. Номер, как и раньше, не определялся. Набираешь его в десятый раз, а там женский электронный голос вежливо сообщает, что абонента не существует.
– Может, это тот же, кто звонит мне, – Мира разливала кипяток по чашкам, стараясь, чтобы руки не дрожали слишком заметно. – Взялся пугать тех, кто рядом со мной, раз на меня напрямую давить не выходит.
– Этот Марк решил меня отвадить, – Соня обхватила кружку обеими ладонями и сделала большой глоток. – Я единственная близкая, а ему нужно нас разлучить, чтобы я ему не мешала.
Мира вспомнила ровный голос Марка. Серое от усталости лицо и фразу, сказанную им:«Я хочу, чтобы среди всего, что ты услышишь, была хотя бы одна вещь, которую сказал я сам». Внутри в голове снова затевалось сражение, столкнулась стройная логика Льва и разумные доводы Сони с упрямым личным сомнением, не желавшем принимать образ Марка-манипулятора, Марка-маньяка без единой оговорки.
– Не знаю, – Мира села напротив подруги. – Голос Марка звучит иначе. Медленно. Взвешенно, будто каждое слово стоит ему усилий. А ты сказала, что звонивший говорил спокойно.
– Спокойно, – Соня поёжилась. – Как человек, который привык, что его слова принимают всерьёз. Будто прогноз погоды сообщал, а не жизнью грозил.
Неужели и Соня, и Лев были правы с самого начала, а она просто поддалась иррациональному доверию к человеку, о котором толком ничего не знала?
С подругой они спорили весь вечер, о том, что стоит ли вызвать полицию прямо сейчас, или они опоздали, и надо было звонить раньше. Или всё же стоит немного подождать и провести собственное расследование? Полиция ведь может и не помочь, а предполагаемого маньяка это разозлит, и заставит действовать агрессивно.
В итоге Соня ушла только на следующее утро, потому что свадьба Абрамовичей-Аккерманов не ждёт какого-то там упыря из подворотни. Правда до своего ухода, всё же взяла с Миры клятву, что подруга будет звонить при малейшем признаке опасности, и в ближайшем времени, на всякий случай, поменяет замки и в квартире, и в мастерской. На встречную клятву она заявила, что при матери жениха Стеллы Давыдовны Аккерман ни один маньяк, даже внездравом уме на организатора свадьбы не нападёт. И Соня в полной безопасности.
Дни до четверга проходили в тревожном ожидании. Мира ушла с головой в работу. Сидела над ангелом, занимала руки и голову привычным трудом, доводила до совершенства текстуру перьев, но каждый звук за окном заставлял её вздрагивать, а взгляд сам собой возвращался к дальней стене, где однажды уже стоял силуэт в чёрном пальто.
Марк не появлялся. Ни у мастерской, ни на улицах, ни в местах, где она встречала его прежде, будто разговор у подъезда всё же стал прощанием.
Молчаливые звонки тоже прекратились. По идее это должно было принести облегчение, но вместо этого только усилило ощущение опасности перед чем-то большим и страшным. Затишье пугало едва ли не сильнее самих странностей. Оно не давало угадать, откуда придёт следующий удар. Где и над чьей головой разразится буря.
В четверг утром, когда Мира перебирала в шкафу тёплую одежду для поездки, телефон коротко пиликнул.
«Жду вас у подъезда. Дорога до кладбища займёт около двух часов. Одевайтесь теплее. У старых захоронений среди деревьев ветер гуляет злее, чем в городе».
Мира надела всё самое тёплое, что только смогла найти. Свитер грубой шерсти, зимнее пальто, шарф в несколько слоёв, перчатки на меху, шапка-ушанка. И, повинуясь необъяснимому порыву, сунула в сумку альбом с рисунками. Хотя сама не смогла бы сказать, зачем он ей в этой поездке.
Может, альбом стал талисманом, единственным вещественным доказательством, что всё вокруг, не плод её воспалённого воображения.
Шаховской ждал у тёмно-серого внедорожника. Двигатель работал на холостом ходу, прогревая салон к её приходу. Сам Лев выглядел сейчас, как геолог, отправляющийся в экспедицию. Тёплая светлая парка поверх свитера, штаны от лыжного костюма, берцы на меху, шапка и непринуждённая фирменная улыбка человека, которому только ещё предстоит отправиться в путь.
– Рад, что вы решились, – он открыл перед ней дверцу автомобиля. –Боялся, что вы предпочтёте остаться дома.
– Я хотела, – Мира устроилась на прогретом сиденье. – Но прятаться дома – не выход. К тому же это деловая поездка, а отказываться от рабочих обязательств я не привыкла. Даже когда обстоятельства складываются паршиво. Простите.
Дорога заняла немногим больше, чем два часа. Едва выехали из города, и снег, едва начавшись у объездной, быстро взял верх над домами за окном. Поглотил заборы, крыши и проезжающие близко машины, оставил только себя, ровный и безучастный, до самого горизонта. Будто зима позаботилась стереть с земли все признаки других времён года. Ничего – кроме зимы. Спустя полтора часа дороги потянулись густые леса, казалось, засыпанные уже по самые нижние ветки. И когда успел? Неужели за этот час?
За дорогу разговор сам собой перетёк с архитектуры и памятников на личное. Лев расспрашивал о её пути в профессии, как она пришла к мемориальной скульптуре, какими были первые самостоятельные проекты, каково пробиваться в такой узкой нише? Мира, чувствуя приятное расслабление от его бархатного голоса, рассказывала охотнее, чем обычно позволяла себе с малознакомыми людьми. Замкнутое пространство машины и монотонный пейзаж за окном создавали чудесную атмосферу доверия и желания быть ближе. В такие моменты язык развязывался быстрее, чем от всякого вина.
–А вы никогда не думали, что выбор этой профессии не случаен? – спросил Лев, не отрывая глаз от дороги. – Психологи говорят, такие предпочтения нередко связаны с детскими переживаниями. Скажем, со смертью близкого человека.
– Моя прабабушка умерла, когда мне было семь, – Мира задумчиво смотрела в окно на проносящиеся заснеженные деревья, вспоминая почти забытое лицо старой женщины. – Может, вы и правы, и это как-то повлияло. Хотя я никогда не копала так глубоко.
– А что вы о ней помните? – Лев был прекрасным собеседником, умел слушать, не перебивал и вовремя задавал нужные вопросы. Чтобы и Мира не потерялась в своих мыслях, и он смог проявить интерес, а не просто дежурно кивать на её слова.
Мира попыталась восстановить детали в памяти.
– Немного. Прабабушка была человеком закрытым. Почти не рассказывала о прошлом, ни откуда родом, ни кем были её родители. Помню только, что звала меня странным прозвищем, которое я сама почти забыла, пока… – Мира резко замолчала, сообразив, что едва не сболтнула про надпись в его же книге и про Марка, который так называл её вслух.
– Пока что? – мягко переспросил Лев, на секунду оторвав взгляд от дороги.
– Ничего, – она отвернулась к окну, чувствуя, как теплеют щёки. – Просто недавно вспомнила, вот и всё. Не стоит внимания.
К её облегчению он не стал настаивать. Тут же легко и непринуждённо переключился на рассказ о кладбище. Многовековая история, захоронения знатных семей, когда-то владевших окрестными землями, особенности местной мемориальной скульптуры.
Дорога сузилась, сначала под снегом скрылся асфальт и только две мокрых колеи указывали путь в чистом белом полотне, а затем после поворота, путь, лежащий через редколесье и ведущий к кладбищу, стал и вовсе едва различим. Мире, казалось, что сам снег сбивает их с дороги, не давая попасть на кладбище. Но Лев уверенно чувствовал себя за рулём, да и внедорожнику подобная непогода не составляла больших проблем.
Когда они наконец добрались до «Кладбища Безымянного Святого», им пришлось оставить машину у полуразрушенных ворот и идти по нерасчищенной тропинке, ещё минут двадцать.
Снег в этих местах лёг раньше и гуще, чем в Петербурге. Не просто присыпал землю, а укутал её всю целиком, до последнего камня, до последней ограды, ровным белым слоем, стирающим границы между тропинкой и могилой, между оградой и сугробом. Будто кто-то заботливо, по-хозяйски, накрыл кладбище саваном, чтобы не мёрзло.
Ограды покосились от времени и корней деревьев, торчали из снега неровными чёрными прутьями, как рёбра крупного зверя. Склепы стояли во мху, различимом даже сквозь белую наледь, почти живыми зелёными пятнами.
Ангелы и скорбящие фигуры потемнели от непогоды, местами осыпались под собственной тяжестью и неумолимой силы времени, но всё равно в них угадывалось первоначальное изящество. Характерный для эпохи излом крыла, скорбный наклон головы. Там, где случайный прохожий видит просто старый камень, скульптур видит историю.
Они бродили среди могил около часа, и это оказался, пожалуй, единственный час за всю неделю, когда Мира забыла бояться и по-настоящему жила. Она шла от памятника к памятнику медленно, останавливаясь, отряхивая иней с плеча то одной фигуры, то другой, и в каждой читала не имя на камне, а руку мастера, где резец шёл уверенно, одним движением, а где, наоборот, дрожал, доделывал, стыдился первой попытки. Вот тут кто-то не справился со складками каменного плаща. А вот здесь, у небольшого ангела перья крыла отличались друг от друга, каждое своим наклоном, будто мастер лично пересчитал их и для каждого придумал отдельную судьбу.
Лев шёл рядом, тоже не спеша, фотографировал, делал пометки в потрёпанном блокноте, и то и дело сверялся с Мирой взглядом, спрашивал, уточнял и вновь записывал. Он смотрел на неё, как смотрят на человека, читающего вслух на незнакомом языке, не понимая слов, но доверяя интонации, доверяя её опыту.
– Взгляните на этого, – Мира остановилась у высокого памятника. Скорбящий ангел с опущенной головой и сложенными крыльями, наполовину занесённый снегом. – Классическая композиция девятнадцатого века. Голова вниз, крылья сомкнуты, весь силуэт – одна длинная линия смирения. Скульптор здесь говорит не «горюй», а «отпусти». Принятие горя как части самой жизни. А теперь сравните с тем, что заказали мне. Ангел, который смотрит прямо перед собой. Не вниз, не вверх, а именно прямо, в глаза тому, кто подойдёт. Совершенно другая философия отношения к смерти. В классических образцах такое почти не встречается.
– Расскажите подробнее об этом заказе, – Лев оторвался от съёмки соседнего надгробия. – Вы упоминали его, но не рассказывали детали.
Мира коротко пересказала историю Ребровой. Странную формулировку задания: «фигура, которая должна ждать, а не оплакивать», упоминала про настойчивость насчёт даты установки, поколебавшись, рассказала о дате на документах, отставшую от настоящего почти на тысячу лет, и надпись в квитанции.
Лев слушал не перебивая, засунув руки в карманы куртки, медленно шагая рядом между заснеженными надгробиями.
– Это очень необычно, – он остановился. – Знаете, в контексте той легенды, о которой я говорил, – о человеке, называющем себя Смертью, – подобные детали вписываются в картину его одержимости. Тысячелетняя история. Идея вечного возвращения и повторения событий.
– Думаете, заказчица связана с Марком? – тревога снова поднялась в груди, вытесняя умиротворение прогулки.
– Не могу утверждать, – Лев тронулся с места, жестом приглашая Миру к дальнему участку. – Но совпадение слишком заметное. Не находите? Возможно, эта заказчица, часть той же истории, что и мужчина в пальто. Если она вообще существует в том виде, в каком вам представилась.
У поворота к старой части кладбища им встретился смотритель. Мира сперва приняла его за ещё одно изваяние, потому что седой старик в тулупе стоял между оградами так неподвижно, что снег успел лечь и ему на плечи. Смотритель расчищал дорожку, но при их приближении опёрся на лопату и молча смотрел, как они подходят.
– День добрый, – поздоровался Лев. – Мы по согласованию с епархией, я звонил на той неделе. Собираем материал для книги о мемориальной скульптуре.
– Помню-помню, – голос у старика был скрипучий. – К новым кварталам идите, там всё целое стоит.
Смотритель махнул рукой, указывая дорогу.
– А старая часть? – спросил Лев. – Мне говорили можно будет посмотреть ранние захоронения.
– Хотите – идите. Только место само решает, кого пустить. – мрачно сообщил смотритель и переложил лопату из руки в руку.
– Как любопытно, – улыбнулся Лев. – Местная легенда?
Старик пожевал губами, словно раздумывая стоит ли выдавать тайны пришельцам, побеспокоившим его покой, но потом всё-таки решился.
– Бабка моя, дочек-внучек стращала, мол, стоит в том углу невеста в чёрном, и ждёт. Кто ей на глаза попадётся, тому судьба чужого за своего принять. Полюбишь, говорит, кого, а под родной личиной ворог лютый. – Смотритель перекрестился коротко, а потом, посчитав видно, что недостаточно, сплюнул через плечо. – Сказки, конечно. Только я туда не хожу. И вам, дочка, – он посмотрел на Миру, – не советовал бы. День нехороший. Тихо.
– Мы осторожно, – мягко ответила Мира со всем уважением к смотрителю и его словам.
Старик кивнул, взялся за лопату и потерял к ним всякий интерес, вот только когда они уже отошли, Мира, обернулась и увидела, что старик стоит и смотрит им вслед.
– Фольклор в его первозданном виде, – заметил Лев с удовольствием исследователя. – «Невеста в чёрном», как предостережение юным девам – это же классический охранительный сюжет.
Они углублялись в старую часть кладбища, и с каждым шагом снег будто становился глубже, а света становилось меньше. Надгробия здесь стояли не рядами, а как придётся, вразнобой, точно город мёртвых рос без всякого плана. Надписи труднее поддавались прочтению. Время и непогода стёрли иные из них до гладкого камня, оставив только тень буквы, который угадывался, если знать заранее, что искать.
Лев уверенно вёл Миру между покосившимися оградами, расположение интересных для книги захоронений он явно знал наизусть, тщательно изучив доступный материал перед поездкой.
Голые ветви сплетались над головой в подобие готического свода, и снег, налипший на каждую веточку, превращал этот свод в окаменевшее кружево. Снег в этом месте, будто, стирал последнюю границу между теми, кто ещё ходит по земле, и теми, кто под ней покоится.
– Интересное захоронение, – Лев остановился перед стеной фамильного склепа. – По архивным документам здесь похоронена семья, чья история связана с … – он на секунду замолчал, подбирая слова, – с необычными обстоятельствами смерти одной из женщин их рода. Может старик именно её и имел в виду. Ничего себе какая цепкая память у глубинного народа.
Мира подошла к памятнику ближе и стала разбирать полустёртую надпись на камне. Среди едва различимых букв на боковой стене склепа читалось имя, сохранившееся лучше остальных, будто время нарочно оставила именно эти четыре буквы.
«Мира».
Не просто похожее или созвучное. А имя, которое она носила всю жизнь.
Мира ухватилась за холодный край ограды, чтобы устоять.
– Что это? – прошептала она, глядя на Льва. – Почему здесь моё имя?
– Я не знал, – Лев потеряно смотрел на стену. – Мира, клянусь. В архивных документах имя женщины не упоминалось. Знай я, что так выйдет, я бы никогда, слышите, никогда бы не привёз вас сюда вот так, без предупреждения… – он шагнул к ней, взял под руку. – Давайте побыстрее уедем отсюда.
Но Мира не двинулась с места.
Вместо этого она сняла перчатку, чтобы пальцами сбить с имени иней, под «Мирой» оказалась ещё одна надпись. Угловатые символы, похожие на забытую систему письма с рисунка из её альбома. И она уже знала, как переводится именно эта запись:«Связаны прежде рождения, разлучены не по своей воле, соединятся вновь, когда придёт время».
Пальцы Миры застыли на ледяном камне, и в наступившей тишине было слышно только, как где-то высоко в ветвях готического свода, скрипит под ветром обледенелый сук.

----------

Глава 10. Разговор об искусстве и смерти

Глава 10. Разговор об искусстве и смерти
– Мира? – голос Льва донёсся будто издалека. – Мира, что с вами?
Она не ответила. Её пальцы всё ещё лежали на ледяной строке из угловатых символов, но она не чувствовала мороза. Мир вокруг, словно застыл, дожидаясь, что будет дальше. Старые надгробия, голые деревья, тусклое зимнее солнце…и только где-то высоко, громко каркнула ворона, вечная спутница кладбищ, и слетела с ветки снежная труха.
Лев наклонился к камню, изучая надпись, будто бы тоже мог разобрать символы, потом медленно выпрямился.
– Это же… – Лев с удивлением посмотрел на Миру. – Это те же символы, что в вашем альбоме. Под кольцами. Я не мог перепутать, у меня хорошая память. Я прав?
– Знаю, – собственный голос показался Мире чужим. – Я тоже не могла перепутать.
Лев снова склонился над камнем и бережно, кончиками пальцев в перчатке, счистил ещё немного инея. Ниже символов шли только трещины.
– Так, – произнёс он наконец, пытаясь вернуть в их поездку былую непринуждённость и спокойствие. – Давайте рассуждать здраво. Новость плохая и хорошая одновременно. Плохая, потому что жутко, я понимаю. Самому не по себе. Хорошая, потому что это первое, что можно проверить. Склеп и символы существуют на самом деле. Их можно сфотографировать, поднять архивы. Это уже не необъяснимая страница в альбоме. Это артефакт. А с артефактами я умею работать.
– А моё имя? – Мира кивнула на глубоко выбитые буквы.
– Совпадение имён, и даже фамилий на старых кладбищах, не редкость, особенно если ваша семья исторически связана с этими краями. А вот символы… Понимаете, Мира, если человек, который вас преследует, знает это место, то, судя по всему, он неплохо разбирается в подобной символике, ему ничего не стоило скопировать надпись отсюда и внести в ваш альбом. Возможно, мы сейчас с вами смотрим на первоисточник.
Стоя перед камнем с собственным именем, Мира впервые поймала себя на мысли, которую тут же постаралась отогнать. У Шаховского решительно на всё находился ответ. Слишком гладко, слишком идеально для человека, который якобы столкнулся с загадкой впервые.
– Простите, – она всё-таки заставила себя отойти от склепа. – Увидеть своё имя на старом надгробии, немного жутковато. Особенно в довесок ко всему, что со мной творится. Извините, я обычно крепче. В обморок от кладбищ не падаю.
– Это мне следует извиниться перед вами, – Лев осторожно коснулся её плеча. – Давайте вернёмся в город пораньше. Договорились?
– Нет, – Мира выпрямилась, стряхивая с воротника пальто снег. – Раз приехали, то приехали. Работа мне сейчас полезнее отдыха.
Шаховской не стал её уговаривать, и они медленно пошли дальше вдоль старой части кладбища. Лев, явно желая, отвлечь Миру разговорами об истории заговорил о традициях семейных захоронений.
– Знаете, что меня всегда поражало в вашей профессии? – он остановился у памятника женщине, склонившейся над погребальной урной. – Вы создаёте образы утраты для людей, которых никогда не знали. Вам приходится угадывать, вам нельзя спросить самого умершего, каким он хотел бы остаться в памяти.
– Это довольно сложная часть работы. Заказчики часто сами не понимают, чего хотят. Приходится вытягивать из слов и деталей, оброненных невзначай. Из тона, каким рассказывают об умершем.
– А что вы чувствуете, когда работа готова? – Лев вытащил из рюкзака две туристических сидушки. Расчистил рукой снег и присел на невысокую каменную скамью у одного из надгробий, жестом приглашая Миру сесть рядом. – Бывает ощущение, что вы соприкасаетесь с самой смертью?
– Иногда. Особенно когда работа складывается сама, когда форма находит себя под руками, а не требует мучительного поиска. В такие моменты у меня странное чувство, будто я не создаю новое, а вспоминаю то, что уже когда-то существовало. И просто ждало своего часа, пока оно станет камнем. Пока этот нефизический образ и мои руки не найдут друг друга.
– «Вспоминаю то, что уже существовало», – тихо повторил Лев. – Красиво. Вы никогда не думали, что это может быть не метафорой?
– В смысле? – Мира усмехнулась. – Я же говорила, что в мистику не верю. Несмотря на профессию, которая вроде бы обязывает.
– И это, пожалуй, одно из качеств, которые мне в вас нравятся больше всего, – Лев улыбнулся, и тут же, очевидно увидев её смущение, сменил тему. – Ладно, расскажите лучше ещё про Реброву. Вы говорили, она подписала договор не читая. Как она выглядела?
Мира, слегка растерявшись от резкой смены темы, восстановила в памяти облик заказчицы.
– Невысокая. Средних лет, что-то в её манере держаться мешало определить возраст точно. Не старая, но и не молодая. Женщина-хамелеон. Тёмное пальто, прямая осанка. У неё был механический низкий голос, чуждый женщине её комплекции. И это не только я отметила, но и нотариус.
– А глаза? Цвет не запомнили? – Лев смотрел вверх на заснеженные ветки и серо-светлое небо, начинающее чернеть.
– Тёмные.
– Мира, – Лев перевёл взгляд с готического свода на спутницу. – Хочу задать вопрос, который прозвучит странно, но он важен. Вам никогда не снились места, которых вы не видели наяву?
Она замерла. Длинный коридор из чёрного камня. Крыло, рвущееся на ветру. Чёрный дворец с высокими шпилями. Все те рисунки в её альбоме, что нашлись рядом с портретом Марка.
– Откуда вы знаете? – прошептала Мира.
Лев развёл руками, чуть виновато.
– Такие сны нередко приходят к людям в сильном стрессе. Психика ищет порядок и строит символы. Они кажутся значимыми, но обычно это просто отражение внутреннего смятения. Судя по вашему лицу, я угадал. Простите меня. Не хотел лезть, куда не приглашали.
Объяснение Шаховского звучало ужасно логично. Но что-то в том,как оно было произнесено, показалось Мире слишком отрепетированным. Это была продуманная заготовка, а не импровизация на ходу. Какие же тренинги смотрит этот мужчина, что настолько тщательно готовится к встрече с женщиной? Мира отогнала эту нелепую мысль, кажется, за последние недели она уже подозревала решительно всех, включая собственное отражение в зеркале.
Они посидели ещё немного в тишине, а потом Лев взглянув на часы, ещё раз предложил вернуться в город, пока не стемнело. Да, и как считалось на кладбищах после заката живым делать нечего. Не надо тревожить чужой покой.
По пути к воротам Мира остановилась у маленькой неприметной могилы. Памятник привлёк её именно своей неприметностью, простой камень без украшений, без имени, без дат, а на нём только одна фраза.
– Взгляните, – она наклонилась ближе, разбирая полустёртые буквы.
Лев подошёл, и Мира, сощурившись, наконец прочла слова, вырезанные простым, без завитушек, шрифтом:
«Здесь никто не похоронен. Здесь только ждут».
Мира отступила от камня. Фраза, липла к коже, как паутина, от которой не отмахнуться рукой.
– Что это значит? – она обернулась ко Льву.
Но Шаховского рядом не было.
Мира растерянно огляделась. Секунду назад Лев стоял вплотную, разглядывая ту же надпись, что и она. А сейчас исчез среди заснеженных надгробий так же внезапно, как это уже случалось прежде с Марком.
Видимо, у мужчин в её жизни вошло в привычку испаряться в самый неподходящий момент. Где же он? Шаховской не производил впечатление человека, который решит так глупо пошутить над ней. Он давно не подросток, чтобы так развлекаться, к тому же он знает, что после имени на надгробии, её нервы расшатаны и ещё дальше путать этот клубочек нет никакого смысла.
– Лев – позвала она. В груди нарастала паника. – Где вы?
Тишина заброшенного кладбища ответила ей шелестом ветра в голых ветвях да далёким карканьем вороны на старом кресте.
Мира сделала несколько шагов туда, где, по её представлениям, начиналась тропинка к воротам, и уткнулась в участок, которого за всю прогулку не видела. Здесь высился ряд старых, почерневших крестов, вкопанных без всякого порядка.
– Лев! – крикнула она громче. Холод настойчивее пробирался под тёплую одежду.
И в этот момент между двумя покосившимися крестами старых могил, в сгущающихся сумерках, Мира увидела знакомый силуэт. Высокий, в длинном чёрном пальто, совершенно неподвижный. И это был Марк.
«Марк здесь?»
Посреди кладбища, за десятки километров от города. Оставалось только гадать, на чём он сюда добрался, телепортация как-то не вписывалась даже в её порядком расшатанную картину мира. Ну у него могла быть машина, а в снежном ненастье попробуй обнаружь преследователя.
– Уходи отсюда, – приказал он, и казалось Мира не может не подчиниться. – Немедленно. Не стоило приезжать сюда с ним.
Она не успела ответить и возразить, ноги сам шли к выходу. А за спиной раздался голос Льва встревоженный и вместе с тем на удивление спокойный для человека, только что потерявшегося на кладбище.
– Мира, вот вы где, – он вышел из-за соседнего склепа с видом человека, отлучившегося всего на какую-то минуту. – Простите, увидел интересную деталь на памятнике и не заметил, как отошёл. Что-то случилось? У вас лицо, будто вы увидели привидение.
Мира обернулась туда, где стоял Марк. Между крестами не было уже никого, только тени, обманчиво похожие на человеческие силуэты.
– Ничего, – прошептала она. – Показалось.
До машины они дошли молча. Небо над лесом стремительно наливалось тяжестью, снег под ногами скрипел громче, чем днём. Лев отпер дверцы, обошёл машину и, распахнув перед Мирой пассажирскую дверь, сказал так буднично, будто проделывал это ни одну сотню раз.
– Садись, жена. Небось замёрзла.
Мира оторопела, потянулась одна долгая секунда, за которую они успели встретиться глазами.
– Простите, – Лев коротко рассмеялся и провёл ладонью по лицу, стирая неловкость. – Господи, что я несу. «Мира». Конечно, Мира. Это всё проклятая легенда, весь день из головы не выходит эта история про жену из склепа… Простите ради бога. Оговорился.
– Ничего, – медленно произнесла Мира и села в машину.
Он захлопнул дверцу, сел за руль и заговорил о дороге и наледи, и том, что стоит непременно перекусить. Обычный, тёплый, чуть смущённый Лев.
Мира смотрела на своё отражение в тёмном стекле и пыталась вспомнить, была ли в легенде, которую Шаховской рассказывал у склепа, хоть одна жена. В легенде была женщина. Но именно дочь, про её замужество никто не упоминал.
Слово «жена» за весь день прозвучало только один раз.

----------

Глава 11. Второе спасение

Глава 11. Второе спасение
Обратная дорога прошла в молчании, которое Мира не решалась нарушить, слишком занята была мыслями о том, что видела или не видела среди старых крестов. И об одном слове, брошенном у машины её спутником. Лев тоже казался погружённым в себя, лишь изредка бросал на неё быстрые взгляды, с таким видом, каким заглядывают на кухню проверить не остыл ли чайник.
– Вы уверены, что всё в порядке? – спросил он, когда впереди показались огни города. – Вы очень тихая с тех пор, как мы пошли к машине.
– Устала. День выдался весьма насыщенным.
– Заедем поужинать?
– Нет, домой.
Лев по обыкновению не стал лезть в душу и расспрашивать, за что Мира была ему благодарна. У неё всё равно не нашлось бы слов для того, что творилось внутри.
Шаховской высадил её у дома, пожелал спокойной ночи, напомнил, что ждёт следующей встречи, и Мира, поднявшись к себе, едва нашла силы раздеться и лечь в кровать.
***
Следующие два дня прошли на удивление спокойно. Она продолжала работу над лицом ангела и старалась не думать ни о силуэте среди крестов, ни об оговорке у машины.
Днём, в привычной рутине мастерской, все её объяснения работали исправно. Усталость и стресс. Вот мозг и видит закономерности там, где их нет.
Но ночью, в одинокие бессонные часы, те же объяснения рассыпались в прах, как всегда, рассыпаются в три часа ночи любые здравые мысли.
Недалеко от мастерской, на противоположенной стороне, считай, что сразу у дальней ограды кладбища уже несколько месяцев строили жилой комплекс. Мира привыкла к этому шуму как к части рабочего фона. Грохот стройки, крики рабочих давно не раздражали, а стали чем-то привычным вместе со скрипом пола в мастерской и гудением старенького холодильника в подсобке. Единая какофония жизни большого города.
Леса вокруг здания поднялись на высоту четырёх этажей, техника то и дело перегораживала тротуар, и пешеходам приходилось обходить участок по узкой временной дорожке вдоль хлипкого, возведённого на скорую руку, забора. Защитой он мог служить только по вслепую подписанным бумагам, и это понимали все и горожане, и строители, и власти города, но, однако заборчик пережил и осенние дожди, и уже подружился с декабрьской заметухой. На белой наледи кто-то из жителей, не жалея времени и пальцев вывел короткую фразу «Забор смог, и ты сможешь».
В пятницу утром Мира вышла в мастерскую пораньше, хотела уже закончить выражение лица ангела, то самое терпеливое ожидание, о котором просила заказчица. Мира и так много времени потратила именно на эту деталь, а срок сдачи приближался.
Утро выдалось морозным и ясным, с редким для декабря чистым небом, и даже привычные к сырости жители щурились, не веря собственным глазам.
Мира шла знакомой улицей мимо облупленных фасадов, мимо скованного морозом канала, над которым ещё курился редкий пар, мимо дворника, лениво скалывающего наледь у парадной, и, против обыкновения, ловила себя на непривычном приливе оптимизма. Даже вечно хмурый город на секунду показался почти приветливым. Солнце цепляло инеем гранитные парапеты набережной, и они сверкали серебром, радуя отвыкшие от ярких красок глаза. Хорошая погода обещала перелом в череде тревог. Но как выяснилось буквально через пять минут, погода умела врать не хуже некоторых людей.
Мира почти миновала стройку, когда телефон завибрировал. От Сони пришло сообщение, шутка-напоминание про новогодние приготовления. В прошлом году, Мира вспоминала, что Новый год на носу только тридцатого декабря, и в этом году подруга взяла всё в свои руки. Так Мира узнала о празднике на две недели раньше.
«Надо ещё подарки будет купить. И нужно ли покупать что-то Льву? Он предложит ей провести Новый год вместе? Или после кладбища предпочтёт о ней забыть?»
Мира невольно улыбнулась, замедлила шаг и начала печатать ответ Соне, не отрывая глаз от экрана.
В этот момент наверху раздался резкий скрежет. Следом, испуганный крик рабочего. Мира подняла голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как один из ярусов лесов несколькими метрами выше начал неотвратимо крениться.
Будто в замедленной съёмке Мира видела, как срываются вниз доски настила и кем-то забытый увесистый инструмент.
«Ну хотя бы не кирпич»
Мира видела, как прохожие бросаются врассыпную. Слышала истошный женский крик. А собственное тело отказывалось слушаться, ноги будто увязли в глубоком снегу, и она не могла вытащить их из ледяной хватки.
«Беги», – приказала она себе, и поперхнулась, слова сжались в горле, не позволяя ей не только двигаться, но и кричать.
И в этот момент чья-то рука схватила её за плечо, с той же, уже хорошо знакомой силой, и рванула в сторону так резко, что Мира едва не потеряла равновесие, врезавшись в стену дома напротив.
Леса рухнули позади с оглушительным грохотом, взметнув облако мелкого мусора. Металл, доски, целые пролёты настила разбились о землю ровно там, где она стояла секунду назад.
Мира дрожала всем телом. Перед глазами всё плыло, будто её оглушили, больно ударив по голове. Но к ней вернулась возможность двигаться, и она заставила себя обернуться в поисках спасителя.
Марк стоял рядом и тяжело дышал. Рывок к ней, судя по всему, обошёлся ему дороже, чем можно было представить. Серый оттенок кожи, что она видела на его лице у дома, уже превращался в черный.
Вокруг собирались перепуганные прохожие, кто-то кричал в телефон, вызывая скорую, вдалеке завыла сирена. Побледневшие рабочие толпились у рухнувших конструкций и размахивали руками в полном беспорядке.
– Вы как? – один из строителей подбежал к Мире. – Мы вам кричали, кричали. А вы? Вы меня слышите? Вы глухая? Сейчас помощь будет.
Рабочий, подвывая, изобразил пальцами и звуками сирену скорой.
– Я… – она осеклась, не зная, как объяснить, не упоминая человека, стоявшего рядом. – Всё в порядке, спасибо. Мне помогли.
Рабочий недоумённо огляделся, вероятно искал глазами, того, кто спас глупую женщину, и, судя по его лицу, не увидел никого, кроме самой Миры у стены.
– Ударились. Да? – Сочувственно, произнёс он. – Не куда не уходи. Так и стой.
И рабочий поспешил к другим пострадавшим.
Мира обернулась, чтобы самой убедиться, что Марк стоит рядом, но он уже отступил в тень узкого переулка между домами, подальше от толпы и подъезжающих машин экстренных служб.
– Пойдём со мной, – тихо произнёс он. – Нам нужно поговорить.
Мира, всё ещё дрожа, кивнула и пошла за ним, оставив позади и рабочих у обломков, и прохожих, наперебой пересказывающих друг другу едва не случившуюся трагедию.
Они прошли ещё пять зданий по улице, прежде чем Марк зашёл в подворотню, остановился и обернулся к ней. Тревога на его лице была такой глубокой и неприкрытой, что Мира на мгновение забыла обо всех сомнениях, посеянных Львом.
– Второй раз за несколько дней, – голос его дрожал. – Сначала грузовик. Теперь это. Такие совпадения сами по себе не случаются, Мира.
– Хотите сказать… Кто-то устраивает всё намеренно?
– Да, – он ответил коротко, без колебания, как всегда, когда отвечал прямо. – Кто-то пытается тебя убить. И с каждым разом мне всё труднее успевать.
– Кто? – прошептала Мира. – Кто хочет моей смерти? Почему?
– Я не могу назвать имя, – в его голосе звучало неподдельное сожаление. – Не потому, что не хочу помочь. У меня только подозрения. Если я ошибусь и направлю тебя не туда, будет хуже. Сейчас нельзя ошибиться.
– Тогда что мне делать? Ждать и надеяться, что вы снова успеете?
Марк отвернулся к выходу из переулка, туда, где выла сирена подъехавшей скорой.
– Я не всегда буду успевать, – произнёс он так тихо, что ей пришлось напрячь слух. – Я говорил тебе тогда, каждое вмешательство тянет из меня. Сегодняшнее… – он не договорил, и просто прикрыл глаза.
– Вы говорите так, будто это война.
– Это она и есть, – он повернулся к ней, – И я боюсь, что наступит момент, когда я опоздаю. В третий раз я не успею, Мира. Ещё одна попытка вроде сегодняшней, и я могу опоздать на долю секунды. Но и этого хватит, чтобы забрать твою жизнь.
– Тогда что мне делать? – паника подступала к шее, липкая и холодная. – В полицию? Нанять охрану? У меня и денег то столько нет.
– Ничто из этого не поможет против того, с чем мы имеем дело. Полиция бессильна.
– Тогда что?! – Мира едва не скрывалась в крик. – Скажите, что делать, вместо того чтобы пугать меня загадками!
И тут Марк сделал то, чего она не ожидала. Он взял её руки в свои.
Только сейчас Мира поняла, что перчатки остались где-то там, на тротуаре у стройки, когда она сняла их, чтобы напечатать Соне ответ, они упали на землю, когда Марк её выдернул, и Мира их так и не подобрала, потому что и не думала о перчатках. Пальцы одеревенели от холода. И это тоже она заметила только сейчас. Его ладони оказались тёплыми. Неожиданно, невозможно тёплыми для подобного существа.
– Ты замёрзла, – тихо сказал он. – Ты вечно мёрзнешь и не замечаешь.
– Откуда вы… – она осеклась.
Марк стоял слишком близко. Мира видела его чёрные глубокие глаза, и белый шрам на брови, тёмные круги под глазами, удивительно прямой нос, складка у губ, и снежинку, нахалка таяла на воротнике его пальто, превращаясь в капельку воды.
Мира так и не поняла, кто из них сократил последние сантиметры. Он сделал шаг, или это она подалась навстречу?
Поцелуй вышел робким. Не поцелуй даже, а вопрос, заданный на языке, которым оба давно не пользовались. Его губы были тёплыми, как и ладони, и на одно бесконечное мгновение весь грохот сирен и криков – стих, будто кто-то накрыл их вдвоём непроницаемым куполом.
– Это ошибка, – Марк отстранился первым. Он всё ещё держал её руки в своих и, кажется, сам этого не замечал. – Прости. Это… непозволительно. Ты не понимаешь, и я не могу объяснить…
– Тогда перестаньте меня держать, – тихо сказала Мира.
Марк посмотрел вниз, на их сплетённые пальцы. И не отпустил. Где-то там за стеной переулка всё еще безумно выла сирена, перекрикивались люди, а здесь была тишина. И Марк держал замёрзшие пальцы Миры в своих тёплых ладонях.
– Уходи из этого города, – произнёс он наконец, не поднимая головы. – Немедленно. Сегодня. Уезжай туда, где тебя не найдут. Пожалуйста.
А Мира к своему ужасу отчётливо поняла, что никуда не хочет уезжать. Не от мастерской, не от заказов, не от любимого города и даже не от Сони.
А именно от него. Не хочет уезжать.

----------

Глава 12. Компромисс

Глава 12. Компромисс
– Простите, что? –Мира покачала головой, словно вытряхивая из головы возникшие в ней нелепые мысли и скрестила руки на груди. – Вы предлагаете мне бросить мастерскую, мою работу, всю мою жизнь и уехать в неизвестном направлении, потому что вы так сказали?
– Я не предлагаю. – Марк стоял перед ней прямой и неподвижный, руки так и застыли в воздухе, будто он всё ещё держал её пальцы. – Я настаиваю.
– И это говорит человек, который минуту назад… – Мира осеклась, чувствуя, как теплеют щёки, – А вы вообще представляете, сколько у меня незавершённых заказов? Клиенты, которые внесли предоплату. Вы предлагаете перечеркнуть репутацию, которую я строила одиннадцать лет? Мне бросить недоделанным памятник, за который заплачено целиком?
– Твоя жизнь важнее любых обязательств. – В голосе Марка впервые прозвучало нетерпение. Эмоция, которой Мира прежде за ним не замечала.
– Легко вам говорить. – Она принялась расхаживать по узкому переулку, от одной каменной кладки до другой. – Вы, судя по всему, вообще не работаете. Только и можете появляться на моём пути и портить мне нервы.
– У меня есть заботы посерьёзнее, – процедил Марк, и Мира с некоторым удовлетворением отметила, что его голос продолжал звучать резче обычного. Почти по-человечески раздражённо.
– Да неужели? – Она шагнула вперёд, наступая прямо на него. – И что за заботы? Появляться и исчезать передо мной? Не так уж часто вы это делаете. Гибкий график для того, кто уверяет, что моя жизнь целиком зависит от его благосклонности и скорости реакции. Может, у вас таких, как я, ещё десяток, и вы разъезжаете по городам, между нами, дурочками, спасая от грузовиков по расписанию?
– Не говори глупостей. – Марк начинал злиться, предположение о других женщинах, казалось, уязвило его сильнее всех предыдущих обвинений.
– О, какая прелесть, я задела за живое. – Мира приподняла брови. – Значит, только я одна. Какая честь. Простите, что не рассыпаюсь в благодарностях, но мне сложно испытывать восторг от статуса единственной избранной жертвы.
– Мира, сейчас не время для твоих упражнений в словесной пикировке.
Она приложила палец к подбородку и склонила голову в театральном жесте. Язвительность была её бронёй, и броня защищала её всегда надёжно и без исключений.
– Знаете, у меня уже был мужчина, который решал за меня всё подряд. С кем общаться, какую причёску носить, по каким выходным навещать родителей. Опыт не вдохновляет на повторение.
Что-то дрогнуло в лице Марка. Челюсть напряглась, руки опустились вдоль тела, и пальцы сжались. Мира не сразу распознала, что перед ней банальная ревность. Слишком нехарактерная эмоция для существа его загадочной природы. Но это была именно она.
– Я не пытаюсь контролировать твою жизнь. – Он говорил тише прежнего, явно сдерживаясь. – Я пытаюсь её сохранить. Что, поверь, требует куда больше усилий, чем ты можешь представить. Особенно при твоей удивительной способности игнорировать очевидную опасность просто из принципа, или упрямства.
– Ах, я ещё и упрямая. – Мира вздёрнула бровь. – Интересно, откуда вам знать мой характер настолько хорошо после нескольких коротких встреч? Может, ещё скажете, что я слишком много работаю и мало сплю? Договаривайте, раз начали перечислять недостатки. Не стесняйтесь.
– И то и другое правда. – Марк был невозмутим. – Хотя это отдельная тема, куда менее срочная, чем твой отъезд. Кстати, ты ещё имеешь скверную привычку забывать есть, когда увлечена работой. И разговаривать сама с собой, споря с воображаемыми критиками собственных скульптур.
– Так, это уже переходит границы. Откуда вам знать про воображаемых критиков? Вы что, подглядываете в окно мастерской, пока я работаю?
– Я вижу больше, чем ты предполагаешь. – Уголок его губ дрогнул, выдавая с трудом сдерживаемое веселье.
– Может, хватит уже решать за меня, что я способна выдержать? – Раздражение снова набрало обороты, и она вновь заходила по переулку туда-сюда, широко размахивая руками. – Я взрослая женщина. Я работаю с людьми в горе, я вытёсываю ангелов из холодного камня, я видела, достаточно горя за одиннадцать лет, чтобы выдержать ещё одну неприятную правду. Даже невероятную и мистическую. Думаете, меня так легко сломать откровенным разговором?
– Ты в самом очень сильная. – Теплота, неожиданно проступившая в его голосе, смягчила резкость всего разговора. – Именно поэтому я уверен, что временное неудобство отъезда ты переживёшь куда легче, чем то, что может случиться, если ты останешься в этом городе.
– Вы мастерски уходите от темы. Каждый раз, когда разговор доходит до действительно важного, кто за мной охотится и почему. Вы либо исчезаете, либо тут же переводите тему. Это надоедает сильнее самих покушений. Честное слово, будь у меня выбор между обрушением лесов и вашей манерой уходить от ответов, я бы задумалась, что из двух зол меньшее.
– Прости. – Марк сказал это неожиданно тихо, и столько подлинного сожаления было в одном коротком слове, что Мира растерялась. – Я понимаю твоё раздражение. Правда понимаю. Просто не всегда умею это выразить. У меня было слишком мало практики в обычных человеческих разговорах за последнее… время.
– За последнее время? – Мира мгновенно уцепилась за оговорку, прищурившись, как следователь, поймавший свидетеля на противоречии. – Год? Десять лет? Или снова откажетесь уточнять, потому что я «не готова»? Признайтесь, вы вообще считаете время как обычные люди, или у вас своя система измерения?
– Достаточно долгое, чтобы разучиться нормально шутить.
– Знаете, если бы вы хоть иногда позволяли себе улыбаться по-настоящему, разговаривать с вами было бы значительно проще. А то вы всё время такой трагично-пафосный. Вы там случаем не жрец? Может, у вас и посох есть?
– Моя профессиональная деформация. – Лицо Марка оставалось абсолютно серьёзным, но в глазах заблестели весёлые искорки.
– О, так у вас есть нормальная профессия? – Мира выгнула бровь, наигранно удивляясь. – Дайте угадаю. Предвестник катастроф? В штате или фриланс? Или специалист по спасению избранных жертв. Простите меня, не жертв. Клиенток.
– Тепло, ты очень близка. – Марк сделал небольшую паузу, но что-то в его тоне подсказало, за шуткой стоит больше правды, чем Мира готова была признать. – Скажи, в чём разница между обычным пешеходом и мной?
Мира скептически приподняла бровь, не задавая вопроса вслух.
– Обычный пешеход переходит дорогу на зелёный свет. – Марк выдержал театральную паузу для создания должного эффекта, – А я предпочитаю появляться, когда светофор красный, а грузовик уже не остановится.
– Это ужасно. – Мира покрутила пальцем у виска и рассмеялась. – Хотя если бы вам податься на стендап, где любят чёрный юмор. Могли бы гастролировать по городам. Дорожные аварии, несчастные случаи на стройках и другие поводы для веселья. Будете без сомнений иметь успех у определённой публики.
Мира похлопала в ладоши, прямо перед его лицом.
– Рад, что смог тебя развеселить. – Марк пожал плечами, словно сам удивился этой способности вызывать у неё смех.
– Знаете, – Мира закончила аплодировать и отдышалась после приступа нервного смеха, – мастерскую я не брошу. Если хотите, обсудим компромисс. Камеры наблюдения у квартиры и у работы, осторожность, в целом что угодно, только не бегство. Может, даже вы согласитесь, сначала предупреждать о своём появлении, как цивилизованный человек? И не молчать в трубку.
– Твоё упрямство сводит меня с ума. – Марк тяжело вздохнул.
– Взаимно. Ваша таинственность уже свела меня с ума. Так что мы квиты. Предлагаю закончить взаимные обвинения и перейти к конструктиву.
Марк улыбнулся снова, открыто, почти застенчиво. И Мира, глядя на эту улыбку, впервые с начала их знакомства ощутила симпатию. И это новое чувство умудрилось испугать её, своей внезапностью и глубиной.
– Пожалуй, я мог бы согласиться, – произнёс Марк с непривычной лёгкостью. – На первое время, при условии, что ты не станешь…
Улыбка застыла на лице Марка так резко, что Мира вздрогнула. Его взгляд метнулся за её плечо, в глубину переулка. Теплота, только что смягчавшая его черты – испарилась.
– Марк? – Голос у Миры сорвался, и она откашлялась. – Что вы там видите?
Марк молчал, он застыл на месте, глядя мимо неё широко раскрытыми глазами, и в них скрывался не обычный страх. В них с блеском сверкал ужас существа, за очень долгое время впервые столкнувшегося с тем, что оно не в силах ни контролировать, ни предотвратить.

----------

Глава 13. Соня против Марка

Глава 13. Соня против Марка
Застывший ужас в чёрных глазах Марка, казалось, поселился в них на целую вечность, но на деле прошло не больше двух секунд, прежде чем он резко развернулся и закрыл Миру собой.
– Что там? – прошептала она, выглядывая из-за его плеча. Её пальцы сами вцепились в рукав чёрного пальто.
Марк стоял неподвижно, весь напряженный, сжав руки в кулаки, как человек, готовый в любую секунду броситься в драку. Но постепенно Мира почувствовала, как его плечи расслабились.
– Никого. Мне показалось, – его слова прозвучали крайне неубедительно.
– Вы застыли так, будто увидели самого дьявола, а теперь говорите «показалось»? Я на такое не куплюсь. Объяснитесь.
Марк повернулся к Мире, и было видно, как он пытается спрятать подлинную степень тревоги за привычной невозмутимостью. И это у него получалось заметно хуже, чем раньше.
– Здесь становится небезопасно. – Он взял Миру за локоть и повёл к выходу из переулка, туда, где на соседней улице всё ещё гудела суматоха вокруг рухнувших лесов на стройке. – Тебе нужно домой. Приедешь, запри двери. И, пожалуйста, обдумай серьёзно то, что я сказал про отъезд.
– Марк, подождите. – Мира попыталась остановиться, но он вёл её вперёд, не сбавляя шага. – Вы не можете просто снова уйти от ответа. Что вы там видели? Да, скажите, вы.
Мира пробовала упираться, но они всё равно вышли на освещённую улицу, где толпились зеваки, а прибывшие наконец полицейские опрашивали свидетелей. И в этот момент Марк, воспользовавшись секундой, когда Мира отвлеклась на шум толпы, отпустил её локоть и растворился среди людей, так стремительно, что она не успела заметить даже направление.
– Опять, – пробормотала она, оглядываясь в тщетной надежде выхватить взглядом чёрное пальто. – Каждый раз одно и то же. Какого чёрта?!
***
Домой Мира добралась в сумерках, продрогшая, вымотанная, растерянная и первым делом, едва переступив порог и заперев дверь, набрала Соню. После такого дня молчать было невозможно.
– Ты не поверишь, что случилось. – И, не дожидаясь наводящих вопросов от подруги, Мира вывалила ей всё. И про рухнувшие леса рядом с работой, и про спасение в последнюю секунду, про разговор в переулке, про неожиданную, почти дружескую перепалку и не забыла упомянуть о необъяснимом ужасе на лице Марка перед тем, как он снова исчез.
Единственное, про что Мира умолчала, так это про поцелуй. Не потому, что решила скрыть, просто ещё не подобрала для этого правильных слов. Назвать вслух всё как было обычными словами, означало признать, что поцелуй был, а принять это Мира не была готова даже наедине с собой.
Соня слушала внимательно, не перебивая, и лишь когда Мира закончила говорить, и повисла небольшая пауза. Только тогда, в трубке раздался голос подруги, в котором звучала непреклонная решимость, которая включалась у Сони всегда, когда близким грозила опасность.
– Так. Хватит. Это переходит все границы. Человек появляется там, где тебя чуть не убили, потом пугается чего-то невидимого и снова исчезает, оставляя тебя в полном неведении. Инсценированные угрозы, чтобы держать жертву в напряжении и зависимости от его так называемой защиты. Статьи за сталкинг, у нас, к сожалению, нет. Но его можно привлечь за другое. Есть же статьи за угрозу убийством или причинением тяжкого вреда здоровью, главное доказать, что это он. Или нарушение неприкосновенности частной жизни. Тоже отлично подходит. Я ещё и себе звонок к этому делу приложу. Это уже серийный сталкинг.
– Соня, я не уверена. – Перед глазами Миры стояла тёплая, почти застенчивая улыбка Марка. И этот поцелуй, и его дыхание, будто никого и ничего не было в целом мире. – Он ведь дважды спас меня от реальной опасности.
– Или дважды организовал эту опасность, чтобы героически её предотвратить. – Соня была неумолима. – Послушай меня внимательно. Я понимаю, что мужчина в длинном чёрном пальто, с трагическим взглядом, весь такой из себя загадочный. Это невероятно романтичный персонаж. Особенно для тебя, человека, который лепит ангелов и в принципе тяготеет к мрачной эстетике. Но реальная жизнь, ведь, Мирочка, не готический роман. Реальные сталкеры ведут себя именно так, как он. А потом девушки пропадают, а если трупы и находят…
Подруга замолчала, видно поняла, что ляпнула лишнее и три раза постучала, сначала, судя по звуку, по столу, а потом и по своей рыжей голове.
Слова Сони смешивались с доводами Шаховского. Два независимых голоса, оба логичные. А против них обоих только необъяснимое доверие, которое Мира не могла ни оправдать, ни отбросить. И поцелуй, который всё стоял перед глазами, и его глаза тёмные и бесконечные, как обсидиан.
– И что ты предлагаешь? – устало спросила Мира.
– Вызвать полицию. Расскажи им всё о звонках и появлениях мужчины. Про грузовик в подробностях, под который ты едва не попала, и про сегодняшние рухнувшие леса. Они обязаны хотя бы зафиксировать ситуацию, а полиция сможет запросить записи камер там, где ты его видела. Вдруг найдётся что-то для установления личности.
– Ты права. Наверное, пора обратиться за помощью. Вместо того чтобы полагаться на загадочные обещания человека, который отказывается рассказать о себе хоть что-то внятное.
– Вот именно. Я сейчас приеду и позвоним вместе. Я буду рядом, Мирочка. К тому же у меня с ним свои счёты.
***
Соня приехала через двадцать минут, с решительным видом главнокомандующего перед важной операцией и с сумкой через плечо. Она устроилась за кухонным столом и раскрыла ноутбук. По её словам, подруга уже занесла в таблицы хронологию всех известных ей происшествий.
– Смотри. Дата первого появления у мастерской, звонок с угрозой мне, грузовик, сегодняшняя стройка. Полиции нужна чёткая картина, а не сбивчивый рассказ напуганного человека. При всём уважении, Мира, ты сейчас не в состоянии излагать факты последовательно.
– Спасибо. – Благодарность вышла искренняя, деятельная забота подруги так отличалась от собственной растерянности последних дней.
***
В полицию они позвонили около восьми. Диспетчер, выслушав краткое изложение, пообещал прислать наряд в течение часа. Через сорок минуты в домофон уже звонили двое полицейских. Соня проверила видео в приложении, прежде чем их пустить. Один был пожилой, грузный мужчина с усталым, но внимательным лицом, он представился капитаном Рыбаковым. Второй его молодой напарник оказался лейтенантом по фамилии Воробьёв. Это был худощавый, высокий парень с планшетом наготове, ещё не разочаровавшийся в своей службе, как судя, по всему случилось, с его более опытным коллегой.
– Итак. – Рыбаков сел на предложенный стул. – Расскажите подробно, что вас беспокоит.
Мира, держась подготовленной Соней и не раз отрепетированной ими за вечер хронологии, изложила всё, что знала. Опять же умолчала, только про поцелуй. Рыбаков слушал, изредка делая пометки в своём блокноте, его молодой напарник печатал прямо на планшете.
– Значит, этот мужчина дважды спас вас от реальной опасности, – уточнил Рыбаков, когда она закончила рассказ, – но при этом не объясняет, кто он и почему за вами следит?
– Он назвал имя. Марк. И всё, без фамилии.
Рыбаков обменялся быстрым взглядом с напарником.
– А можете описать подробнее? Возраст мужчины, рост, особые приметы?
Мира описала всё, что смогла. Сообщила, что у Марка высокий рост, всегда длинное тёмное пальто старомодного покроя, спокойное, почти неподвижное лицо, тёмные, как глубокие омуты, глаза. И сказав про глаза, немного смутилась, опять вспомнила про злополучный поцелуй.
– А фотографии, случайно, нет? – лейтенант Воробьёв оторвался от планшета. – Люди иногда снимают подозрительных незнакомцев на телефон.
Соня ведь ей говорила, но Мира так и не попыталась сфотографировать Марка. Либо телефона не было под рукой, либо встреча поглощала её целиком и полностью, и о том, что она могла бы сделать фото, Мира вспоминала только тогда, когда объект для съёмки растворялся на улицах города без следа.
– Нет, – честно ответила она. – Никакой фотографии я сделать не успела.
– Понятно. А сегодня? Вы говорите, этот Марк спас вас, и он был там непосредственно перед обрушением?
– Оттащил меня за секунду до того, как конструкции рухнули.
– Это интересно. – Рыбаков впервые за разговор оживился. – Тогда должны быть свидетели и записи с камер. Места там тихие, но стройплощадки обычно оборудованы видеонаблюдением. Это может помочь нам установить личность вашегоспасателя-преследователя .
– Именно об этом я и говорила! – Соня подалась вперёд к капитану. –
Записи покажут, кто этот Марк на самом деле. Может, даже видно будет, откуда он следит постоянно за Мирой. Или как он устроил обрушение. Вы только внимательно смотрите эти камеры!
– Мы направим запрос. – Рыбаков закрыл блокнот. – Обычно это пара дней, нужно официальное обращение к владельцам зданий в округе и к строительной компании. Как только получим все материалы, то свяжемся с вами. Если ваш Марк объявится раньше, вызывайте лучше сразу наряд.
Пока Рыбаков обговаривал с Мирой формальности и подписывал бумаги, лейтенант Воробьёв подсел к Соне сверять хронологию событий для протокола и завис над её ноутбуком дольше, чем требовало дело.
– Это вы составляли? – парень листал таблицу на её ноутбуке. – Перекрёстные ссылки, цветовая разметка. – Сами?
– А что? – Соня мгновенно ощетинилась, готовая защищать своё детище до последней капли крови. – Слишком по-дилетантски выглядит?
– Нет же, это лучший свидетельский материал, который я видел за два года службы. – Лейтенант сказал это без всякой галантности и без желания поразить девушку, скорее с чистой профессиональной досадой. – У нас потерпевшие обычно «ну, это было где-то в среду… или в четверг». А тут хоть в суд неси. Вы, случайно, в органах не работали?
– Я организатор свадеб. – Соня вздёрнула подбородок, ожидая привычной усмешки, которой её награждали подавляющее большинство лиц мужского пола, стоило назвать им свою профессию.
– А, тогда понятно, – серьёзно кивнул Воробьёв. – Женщины с паническими атаками, логистика, тайминг, управление людьми в условиях жёсткого дедлайна. У нас в отделе половина этого не умеет.
Соня открыла рот, за всё время никто ни разу не восхитился её табличками. Восхищались платьями, банкетами, фейерверками, но не табличками.
– Если вспомните ещё что-то, – теперь уже Воробьёв достал крохотный бумажный блокнот из нагрудного кармана, вырвал из него листок и написал номер, – Звоните напрямую мне, не через дежурную часть, так быстрее будет. В любое время.
– В любое? – машинально переспросила Соня.
– Ну… – Лейтенант вдруг слегка смутился, что при его серьёзной худощавой физиономии выглядело неожиданно. – В разумное любое.
Полицейские ушли, оставив номер для связи и атмосферу неполного, но всё же облегчения. Формальный шаг был сделан, заявление подано и появился хоть какой-то канал объективной информации.
– Видишь. – Соня закрыла за ними дверь. – Теперь разберутся. Держу пари, окажется какой-нибудь одержимый поклонник из бывших заказчиков. А мистическая чушь, это прикрытие для банального, хотя и опасного расстройства. Жалко даже человека. Главное, чтобы глупостей не успел наделать, но и нам о себе думать надо.
– Может быть, – тихо отозвалась Мира.
И удивилась тяжести, с которой отозвалась эта мысль. Записи камер могли разоблачить Марка как обычного преследователя.
«Ну и прекрасно? Ну и что с того? В проулке то камер не было».
Соня осталась ночевать у Миры. Но перед тем, как лечь, они ещё долго сидели на диване с горячим чаем и плюшками с вареньем, которые Соня сотворила из всего того, что нашла на кухне. Подруги разговаривали и перебирали версии, немного обсудили новогодние праздники, а потом усталость всё-таки взяла своё.
***
Следующие два дня прошли в относительном затишье. Мира наконец завершила лицо ангела. Результат вызывал у неё смутное беспокойство, потому что выражение ожидания, застывшее в глине, отражало что-то более глубокое, чем скорбь по умершему. Но что конкретно, Мира сформулировать так и не смогла.
На третий день, когда она уже почти забыла о заявлении, погрузившись в подготовку скульптуры к отливке, ей на телефон позвонил капитан Рыбаков.
– Мы получили записи с камер. – Он говорил без всяческих предисловий. – Нужно, чтобы вы, Мира Александровна, приехали в отделение. Для просмотра материалов и дополнительных показаний.
***
Уже через час Мира и Соня сидели в кабинете напротив капитана Рыбакова, ожидая, пока тот развернёт ноутбук. Лейтенант Воробьёв принёс им чай. Мире просто поставил, а перед Соней зачем-то развернул кружку ручкой к ней, и Соня зачем-то это заметила.
– Мы просмотрели записи со всех доступных камер за интересующий нас период, – начал Рыбаков. – Записи чёткие.
– И что там? – Соня подалась вперёд. – Есть кадры с этим Марком?
Рыбаков на мгновение замялся, подбирая слова, потом развернул экран.
– Вот кадр непосредственно перед обрушением. – Капитан указал на застывшее изображение. Мира стояла у пешеходной дорожки, телефон в руке. – А вот момент самого обрушения.
Мира вгляделась, ожидая увидеть рядом с собой Марка. Тот самый момент, когда он оттащил её. Но на записи она стояла одна. Совершенно одна, за долю секунды до того, как строительные леса накрыли мусором, деревом и металлом место, где она находилась. А в следующем кадре Мира была уже в нескольких метрах в стороне, вжатая в стену дома.
Между этими кадрами не было никого и ничего. Ни одного человека рядом с ней.
– Это невозможно. – Мира вцепилась в край рабочего стола капитана. – Он был рядом. Это Марк схватил меня за плечо и оттащил. Я помню его хватку. Я её чувствовала.
– Мы просмотрели всё очень внимательно. – В голосе Рыбакова звучало сочувствие, с каким разговаривают с человеком на грани нервного срыва. – И я обязан сообщить вам следующее. На всех доступных камерах, охватывающих этот участок с разных ракурсов, включая записи за последние две недели, о которых вы говорили в заявлении, нет ни единого кадра с мужчиной, соответствующим вашему описанию. Мужчина в длинном чёрном старомодном пальто отсутствует на всех видеозаписях. Везде, где, по вашим словам, он должен был быть.

----------

Глава 14. Ужин со Львом

Глава 14. Ужин со Львом
Миру не могла пошевелиться и просто сидела в кабинете капитана Рыбакова, глядя на экран, где видела себя в светлом-сером пальто, в вязаной шапочке, с телефоном в руках. На тротуаре она стояла совершенно одна. Конечно, на улице были и другие прохожие, но все они не носили чёрных старомодных пальто, и все они находились от Миры на расстоянии, как минимум пяти метров. Сама же реальность, зафиксированная беспристрастными камерами, ставила под сомнение состояние её рассудка.
– Этого не может быть, – уже, кажется, в шестой раз повторила она. Голос дрожал. – Я видела его. Разговаривала с ним. Чувствовала его руку на плече.
– Мы всё проверили. Несколько камер, разные ракурсы, – Рыбаков говорил довольно мягко, видно, теперь он окончательно убедился, что, если тут у кого-то и случилось зимнее обострение, это она – Мира Виноградова. – Технические специалисты нам подтвердили, что записи не повреждены и не прерывались. Возможно, вам, Мира Александровна, стоит рассмотреть версию, что происходящее связано не с реальным человеком, а с… – капитан замялся, подбирая слова, – с сильным нервным истощением. Длительный стресс, а он у нас сейчас у всех, способен вызывать яркие, вполне реальные, галлюцинации. А если ещё прибавить недосып или строгую диету, которую вы, женщины, так любите. В общем, человеческий разум – удивительная штука, девушки.
Соня положила руку Мире на плечо. Прикосновение, которое обычно успокаивало, сейчас только подчёркивало ощущение изоляции от реальности. Но ведь ей тоже звонили и угрожали? Нельзя сходить с ума вместе, это же не вирус.
– Мира, – тихо произнесла подруга, – может, правда сходить к психологу для начала? Или сразу к психотерапевту. Не потому, что я тебе не верю. А потому, что происходящее пугает, а профессионал разберётся лучше, чем даже мы вдвоём. И я обязательно схожу.
Человек, которого Мира видела собственными глазами, с которым разговаривала, к которому, что уж теперь притворяться, начинала что-то испытывать, не оставлял никакого следа в объективной реальности. И не существовал ни для камер, ни для всех нормальных людей.
В эту ночь Соня, несмотря на все заверения Миры, что с ней всё хорошо и она может спокойно идти домой, снова осталась в квартире подруги.
***
На следующий день Мира проснулась поздно, с тяжёлой головой и ощущением полнейшей внутренней пустоты. Телефон светился сообщением от Шаховского.
«Мира, Соня написала мне о вчерашнем визите в полицию.Позвольте пригласить вас сегодня на ужин. Просто отвлечься и поговорить в спокойной обстановке.Знаюотличныйресторан с прекрасной итальянской кухней. Буду рад, если согласитесь».
После вчерашнего осознания, насколько ненадёжной стала её связь с реальностью, перспектива провести вечер рядом со спокойным, рациональным и надёжным человеком казалась почти спасением во всём сумбуре её жизни.
– Соня. – Она вышла на кухню, где подруга уже во всю хозяйничала: варила кофе и жарила оладушки. – Лев зовёт меня на ужин. Как думаешь, мне сходить?
– Ну… после всего произошедшего тебе нужна нормальность. Обычный ужин с приятным мужчиной, которой не исчезает. Возможно, это именно то, что вернёт тебе почву под ногами. В конце концов, просто отдохнёшь.
Мира кивнула, ведь подруга, того не подозревая, озвучила её собственное желание. Осталось лишь подобрать из её скромного женственного гардероба вечернее платье, в котором она будет чувствовать себя комфортно, и отправить Льву короткий ответ: «Хорошо», что Мира и сделала.
***
Ресторан оказался одним из мест, которые не кричат о себе ни яркими вывесками, ни шумной рекламой, но люди передают его местонахождение из уст в уста, и столики, всегда нужно бронировать минимум за неделю.
Внутри пахло розмарином и горячим хлебом, винный дух смешивался с ароматом кофе из-за барной стойки и теплом свежей выпечки с кухни. В зале звучал вживую тихий джаз. Спокойная роскошь, которая не бросалась в глаза, но безошибочно ощущалась в деталях.
– Спасибо, что согласились. – Лев дождался, пока они устроятся за столиком, он выбрал весьма интимный уголок, прикрытый от общего зала итальянским витражом-триптихом с изображением морского городка. – Понимаю, после вчерашнего вам, наверное, хотелось забиться в раковину и никого не видеть. Но мне казалось важным напомнить, что жизнь продолжается. Несмотря ни на что.
– Вы правы. – их бокалы встретились с лёгким звоном, и первый глоток вкусного красного вина помог расслабиться. – Мне нужна была передышка.
Они говорили с ним об искусстве, о путешествиях, о забавных случаях из университетской практики Льва и о студенческих годах Миры. Присутствиие рядом Шаховского, его уверенная манера говорить, умение поддержать и приободрить в нужный момент создавали вокруг молодой женщины что-то вроде защитной каменной стены, за которой можно было спрятаться от любого ненастья.
– Знаете, – произнёс он, когда официант унёс тарелки после основного блюда, – я много думал о вас после поездки на кладбище. О том, насколько особенной вы мне кажетесь. Среди всех, кого я встречал за последние годы.
– Приятно слышать, – щёки Миры потеплели, и кажется, вовсе не от вина. – Особенно сейчас, когда я не слишком уверена в собственной адекватности.
– Не говорите так. – Он осторожно коснулся её руки, – То, что с вами происходит не делает вас менее адекватной. Наоборот, я восхищаюсь тем, как вы продолжаете работать и жить, несмотря на весь этот необъяснимый кошмар.
– Спасибо, – прошептала Мира, осознавая, что вот-вот может расплакаться от его слов.
Лев помолчал, глядя на неё, словно собираясь с духом.
– Я думаю о вас постоянно. Вы стали мне по-настоящему дороги, Мира. Говорят, существует родство душ, и там на кладбище… Как же это не романтично, боги. Я что-то чувствую к вам, это сложно объяснить…
После всей событий последних дней, связанных с таинственным и необъяснимо притягательным Марком, которого даже в реальности не существовало, это неловкое, и одновременно, нежное признание мужчины напротив было таким ясным и желанным в своей простоте.
– Я тоже чувствую что-то похожее. Хотя, признаюсь, сейчас я не всегда уверена в том, что я вижу, или что я чувствую.
– Понимаю. – Он сжал её руку чуть смелее. – Но обещаю вам, что бы ни происходило дальше, я буду рядом. И мы вместе найдём причины всех этих странностей.
– Это очень щедрое обещание.
– Я серьёзно. – Лев смотрел прямо Мире в глаза. – И, если позволите, предложу вам более практичную помощь. У меня есть контакты, которые занимаются установкой систем безопасности. Или, если так будет спокойнее, поживите у меня. Другой район и улицы не будут вам постоянно напоминать о случившемся. У меня есть свободная комната, вы там будете совершенно одна, не думайте, я не тороплю события в свою пользу, просто искренне хочу помочь.
Мира растерялась, предложение развивало их отношения стремительнее, чем она была готова. Но тёплая, ненавязчивая манера, с которой оно прозвучало, не позволяла просто так отмахнуться.
– Мне нужно подумать. Слишком много всего произошло, чтобы принимать такие решения сразу.
– Конечно, я не тороплю. Просто знайте, что эта возможность у вас есть, если понадобится.
Лев добродушно улыбнулся и продолжил рассказывать курьёзы из поездок по старым кладбищам, и Мира, слушая, поймала себя на том, что смеётся, искренне и непринуждённо.
– Расскажите мне о вашем детстве, – попросил он, когда принесли уже изящное тирамису с веточкой мяты. – Интересно, какой была маленькая Мира до того, как стала известным скульптором.
– Не такой уж известный. – Она рассмеялась, но рассказала ему и о родителях, слишком занятых работой, чтобы замечать творческие увлечения дочери. И о прабабушке, которая единственная поддерживала её интересы всегда дарила на празднике правнучке карандаши, краски и пластилин.
– Вы как-то упоминали, что у вас было особое детское прозвище?
Мира на мгновение замялась, ей вспомнился Марк, мужчина произнёс то прозвище с пугающей точностью, и книга, подаренная Львом, в котором оказалась это имя «Мирей». Что же Шаховской скажет, если она спросит его прямо о том автографе? Или, он, как и камеры на улице, не увидит на форзаце ничего необычного? Мира и так уже достаточно походит на сумасшедшую, зачем давать ещё один повод её пожалеть.
– Малышка, – осторожно ответила она, намеренно давая общий ответ. – Обычное ласковое прозвище.
– Тёплое слово. – Лев улыбнулся и с легкостью продолжил разговор, – А фамилию прабабушки помните? Девичью. Просто любопытно, вдруг она была связана с искусством или архитектурой.
– Реброва, – машинально произнесла Мира. – Хотя фамилия довольно распространённая, вряд ли это что-то…
Она не договорила. «Реброва». Слово ещё звучало в воздухе, а внутри уже сердце пропускало удары. Это та же фамилия, что у загадочной заказчицы. У женщины, оплатившей ангела, который смотрит прямо и ждёт. У женщины с несуществующим телефоном и адресом, ведущим в заброшенную типографию. Странная клиентка носила девичью фамилию её прабабушки.
– Мира? – Голос Льва доносился до её ушей как сквозь воду. – Что с вами?
– Ничего. – Мира заставила себя взять ложку и даже поднести её к тирамису. – Просто устала.
– Я попрошу счёт и тут же отвезу вас домой.
– Да. – Мира смотрела на изящный десерт, на веточку мяты, на живое пламя свечи, на весь этот уютный, тёплый, нормальный вечер, который секунду назад казался её спасением, исчезал на глазах. – Поедем домой.
Мира так и не смогла вспомнить потом, о чём они говорили по дороге к дому, и как они попрощались. В голове билось только одно слово, повторяясь на все лады, как заевшая пластинка.
Реброва. Реброва. Реброва...
Заказчица
Женщина, называвшая себя Ребровой, пришла в нотариальную контору за семь минут до назначенного времени и села ждать, сложив руки на коленях. Сидела неподвижно, как ждут те, для кого ожидание не имеет никакой цены.
Быть Ребровой было удобно. Он собирал её несколько недель. Не облик, облик занимал секунды, а именно женщину. Походку, сутулость плеч, привыкших к тяжёлой сумке в одной руке. Манеру смотреть чуть мимо собеседника, свойственную людям, которым много лет никто не смотрит в глаза. Голос низкий для женщины, но так звучат те, кто давно перестал ждать от разговоров чего-то хорошего. Фамилию он взял настоящую, девичью фамилию прабабки, выбранную с ювелирным расчётом. Достаточно далёкую, чтобы Мира не вспомнила сразу, достаточно родную, чтобы отозвалось потом. Ложь высшей пробы делается из правды. Этому его научили, давно и наглядно.
Скульптор пришла ровно в срок, он отметил это с удовольствием коллекционера. Она всегда и во всех жизнях, приходила ровно в срок.
Он смотрел, как она внимательно читает договор, шевеля губами, и думал о том, что вот эти самые глаза читали когда-то его лучшую работу. Историю о жестокости древних сущностей, рассказанную им у тогда у окна. Читали и верили. Тысячу лет назад на это ушло полгода. Теперь у него было отведено сорок дней после установки.
– Здесь сказано, что фигура должна смотреть прямо, – Мира подняла глаза от бумаг. – Вы уверены? Это очень нетипичная композиция. Обычно просят взгляд к небу.
– Он должен ждать, – сказала Реброва. – Не оплакивать. Ждать.
– Кого, если не секрет? Это поможет мне в работе, если я буду понимать кого ангел ждёт.
Он позволил Ребровой замешкаться, на ровно отмеренную секунду растерянности, которую скульптор запомнит и будет вертеть в голове.
– Для того, кто ещё не пришёл.
Мира не стала уточнять. Профессиональная деликатность, он знал за ней и это, подписала свой экземпляр аккуратным, разборчивым почерком. Он подписал своим фирменным росчерком, которым за десять веков подписывал купчие, доносы, дарственные и один-единственный брачный договор. И на долю мгновения, глядя, как их подписи стоят рядом на одном листе, испытал чувство, которому за тысячу лет так и не подобрал имени.
Оплату он перевёл в тот же вечер, полностью. В графе «назначение платежа» рука сама вывела строчку:«за возвращение того, что принадлежит по праву». Он не стал исправлять. Пусть. Немного правды в основании лжи.
Потом Реброва вышла из его осанки, как выходят из пальто, и остался только он.

----------

Глава 15. Третье покушение

Глава 15. Третье покушение
Лев проводил Миру до самой парадной, где в свете тусклого фонаря, он почти невесомо коснулся губами её щеки на прощание.
– Спасибо за чудесный вечер. Что бы ни случилось, вы можете рассчитывать на меня в любой момент.
Мира согласно кивнула, попрощалась и поднялась в квартиру.
Мысли её были заняты далеко не Львом. Вечер удался без сомнений. Прекрасный спутник, вкусная еда, душевное место, музыка и признание, которое вышло на удивление трогательным и зрелым. И всё же слово «Реброва» продолжало стучать в висках, как заезженная пластинка. Совпадение фамилий, конечно, могло быть случайностью, твердила она себе, раздеваясь и укладываясь. Фамилия распространённая, мало ли Ребровых на свете, чуть меньше, чем Ивановых и Петровых, но тоже много.
Но не слишком ли много совпадений в последнее время?
Имя на склепе, ещё и символы из рисунка, который Мира рисовала шесть лет назад. И звонок с угрозой Соне, подруга же его тоже не придумала? Подумаешь, камеры не видят какого-то там мужчину. Если бы знать куда копать, можно было бы и это объяснить.
Всё-таки много совпадений для одной Миры Виноградовой, будь она хоть трижды скептиком.
***
Следующий день начался обыденно. Мира проснулась поздно, наскоро позавтракала и отправилась в мастерскую. Всё шло хорошо, но к шести вечера от долгого стояния над рабочим местом накопилась знакомая усталость. А вместе с не появилось острое желание выпить нормального кофе.
У Миры была своя маленькая традиция – походы в кофейню на углу. Место так и называлось «На углу». Отличное заведение для местных, туристы обычно спешно проходили перекрёсток и не замечали его, а если и забредали случайно, то обычно быстро уходили, не найдя ничего фотогеничного и особенного.
Мира накинула пальто, заперла мастерскую и пошла привычным маршрутом, размышляя о деталях отливки, о партии гранитной крошки, которую пора заказать, и о предложении Льва пожить у него. Это, конечно, быстро. Но может ей так и надо, раз и в омут с головой. В смысле в нормальные человеческие отношения с реальным мужчиной.
Кофейня встретила завсегдатаю ароматом свежемолотого кофе и чего-то сладкого, от чего в животе требовательно заурчало. За стойкой работала Даша, молодая приветливая бариста с цветными волосами, в этот раз ярко зелёными. Увидев Дашу первый раз, многие смотрели с опаской и на цвет волос, и на пирсинг у носа, но девушка легко и быстро могла расположить к себе, она легко запоминала постоянных клиентов и их привычные вкусы, помнила о важных датах и людях в их жизни, и частенько выступала бесплатной психологической помощью для девушек, которые расставались с парнями и для бабушек, у которых украли кошелёк.
– Мира, привет! – Даша помахала из-за стойки, – Как обычно, капучино с корицей?
– Да, спасибо.
Мира потянулась за кошельком, но Даша замахала рукой.
– Ой, подожди. Тебе же уже заказали. Твой знакомый и он всё оплатил, попросил приготовить капучино с корицей специально для тебя. Весьма положительный тип. – Даша понимающе подмигнула Мире, ведь про её бывших она знала чуть больше, чем положено простому баристе.
– Знакомый?
– Высокий такой мужчина, глаза чёрные. – Даша на секунду задумалась. – В тёмном винтажном пальто очень красивом. Вежливый и серьёзный. А ты такого не знаешь?
Описание мужчины совпадало с одним её недавним знакомым до мелочей. Но сама мысль, что Марк мог буднично зайти в её любимую кофейню и заказать её любимый напиток, никак не вязалась с его образом.
– Давно это было? – Мира оглядела небольшой зал.
– Минут двадцать назад. – Даша уже готовила кофе к выдаче, привычным движением посыпая пенку корицей. – Я так поняла, он очень спешил. Но он принёс с собой какую-то редкую специю. Говорил, придаёт напитку неповторимый аромат, хотел тебя поразить, видимо. Я ему сказала, что ты не любишь сюрпризы.
– Какую специю?
– Что-то вроде особой корицы из экзотической страны, сказал нужно добавить буквально щепотку в готовый напиток. Выглядело совершенно безобидно… я не увидела причин отказывать. Извини? Что-то не так?
– Даша. – Мира говорила медленно, стараясь не выдать волнение. – Не подавай мне этот кофе, пожалуйста. Я закажу новый без всяких добавок, пожалуй, сегодня даже без корицы. Просто чёрный, горький.
Даша удивлённо подняла брови, но лишних вопросов задавать не стала и отставила готовую чашку в сторону.
– Конечно, без проблем. Сделаю. Но что не так-то? Мужчина показался мне вполне приятным. И заботливым очень, не то, что твой прошлый.
– Просто предосторожность. В последнее время произошло слишком много странного.
Пока Даша готовила новый кофе, Мира сфотографировала отставленную чашку. Потом наклонилась к прилавку и разглядела рядом с кофемашиной маленький полупустой бумажный пакетик.
– Даша, а можно я заберу этот пакетик? Хочу узнать, что за специя. Из чистого любопытства.
Даша, слегка удивившись, протянула его ей. Пакетик был без единой надписи, с небольшим количеством мелкого тёмно-коричневого порошка. Запах был слабым, незнакомым, и корицу напоминал весьма отдалённо.
Забрав честный горький кофе, и попросив Дашу быть осторожнее с подобными просьбами незнакомцев, Мира вышла на улицу. Холодный воздух чуть притушил панику. Она набрала Соню, с трудом попадая пальцами по экрану.
– Соня, мне нужна твоя помощь. У меня образец порошка, который, хотели добавить в мой кофе. Нужно срочно проверить, что это.
– Что?! Кто добавил? Ты в порядке? Тебе плохо?
– Я его не пила, всё хорошо. Но мне нужно знать, что это за вещество. И как можно скорее.
– Так-так, думаю, – раздалось в трубке. – Два года назад я делала свадьбу. Мать невесты работала в лаборатории. Я сейчас найду её номер. Встречаемся через час и отвезём образец. Попрошу сделать срочно, доплатим, если надо.
Через десять минут Соня прислала адрес лаборатории, а через пятьдесят минут подруги встретились у входа в частный научный центр. Соня пустила в ход давнее знакомство и обещание доплаты за скорость, и сотрудница отправилась проводить срочный анализ.
Пока готовились результаты, они засели в местной чебуречной, как оказалось никто из подруг ещё даже нормально не обедал.
– Ты уверена, что это был именно Марк? После того как выяснилось, что его нет ни на одной видеозаписи.
– Но тебе же звонили с угрозой? Тебе-то это тоже не приснилось?
– Послушала тебя и приснилось, как наяву. Я же впечатлительная.
– Ты есть ты готова так легко отказаться от того, что с тобой произошло?
– Нет, конечно. Но и не хочу, чтобы полиция меня в дурку отправила. Нет на камерах, значит нет. Это игра, Мира.
– Извини, я думала, ты серьёзно, решила, что мы вместе спятили.
– Ладно, проехали, что там твоя Даша?
– Так, вот Даша описала его внешность и манеру держаться. – Мира устало потёрла виски, где начинала пульсировать подступающая к её голове боль. – Высокий, чёрное пальто, вежливый, серьёзный. Это же он.
– А может, это вообще Лев? – осторожно предположила Соня. – Ну сама подумай, вчера он расспрашивал тебя о девичьей фамилии прабабушки. Сегодня кто-то в приметном чёрном пальто заказывает кофе и старательно изображает из себя Марка. Что, если кто-то специально создаёт впечатление, будто это Марк? Чтобы отвести подозрения от себя?
Мысль была новой, и от неё не стало легче, а стало страшнее. Что, если весь вчерашний вечер, а именно свечи, признания, обещания заботы, были лишь частью плана? Усыпить бдительность. Отвести взгляд от настоящего источника опасности.
Но кто тогда настоящий источник? Человек, которого нет на записях камер? Или человек, который весь вечер держал её за руку?
Телефон Сони завибрировал.
– Предварительные результаты. – лицо Сони в миг побледнело. – Мира, это очень плохо.
– Что там?
– В порошке концентрированный экстракт растения, токсичный для человека. – Соня читала медленно, голос подрагивал. – Одна доза не смертельна. Но со временем его накопление приведёт к серьёзным нарушениям работы сердца и нервной системы, вплоть до летального исхода. Смерть при использовании данного токсического вещества легко списать на естественные причины.
Значит, не разовое покушение с немедленным результатом. Кто-то явно готовил медленное, тщательно замаскированное отравление, растянутое во времени так, чтобы смерть выглядела естественной. Чтобы не вызвала вопросов даже у самого дотошного следователя.
Этот некто рассчитывал приходить в её жизнь изо дня в день. И щепотка за щепоткой травить Миру любимым кофе, или просто своим присутствием.
– Едем в полицию. – Соня решительно поднялась. – С этими результатами у нас есть физическое доказательство покушения. И неважно, что показывают их камеры. Может они у них бракованные.
***
В участке Мира, сжимая заключение экспертизы и злополучный пакетик, потребовала встречи с капитаном Рыбаковым. Тот, только увидев лица девушек и данные токсикологической экспертизы тут же пригласил их к себе в кабинет.
– У меня доказательства покушения на отравление. – Мира выложила документы на стол. – Сегодня утром в кофейне, которую я часто посещаю, до моего прихода кто-то заказал для меня кофе и попросил добавить в него данное вещество, представившись моим другом. К счастью, я не стала ничего пить. Вот это заключение подтверждает его токсичность.
– Это меняет дело, – Рыбаков взял бумаги в руки, чтобы ознакомиться с их содержанием. – Это уже уголовное преступление, девушки, а не личные показания о преследователях.
Капитан тут же отдал несколько распоряжений по внутреннему телефону, а потом повернулся к Мире.
– Расскажите всё, что бариста сообщила о человеке, оставившем заказ.
Мира пересказала, всё, как и сказала ей Даша, что это был высокий мужчина в тёмном пальто, черные глаза, вежливый, серьёзный, представился хорошим знакомым, попросил добавить особую специю из экзотической страны.
– Я допрошу сотрудницу лично, пока детали свежи. – Рыбаков поднялся. – Вы поедите с нами.
В кофейню отправились вчетвером. Мира, Соня, Рыбаков и его молодой напарник. Бариста Даша, увидев делегацию, заметно занервничала, её невинная, как ей казалось, услуга оборачивалась полицейским расследованием.
– Расскажите подробно о мужчине, который утром заказал кофе для этой женщины, – попросил Рыбаков, раскрывая блокнот, и к его чести, не рассматривающий во все глаза цвет волос и татуировки девушки, как делали люди его поколения. – Внешность, манера говорить, любые особенности.
Даша, нервничая под пристальными взглядами, повторила всё то, что рассказала Мире ещё утром.
– Может быть он представился? – неожиданно спросил Воробьёв.
– Да. – Даша растерянно кивнула. – Как же я могла забыть такое. Сказал, его зовут Марк. Что он давний друг Миры.
Никакая родная и любимая кофейня своим теплом и светом не могла остановить рвущийся изнутри ледяной шар. Марк. Тот самый, что дважды выдёргивал её из-под смерти, грел замёрзшие руки в переулке, поцеловал. Он хотел её отравить? Можно придумать способ проще, для человека, которого не видят камеры, это не составит никакого труда.
– Даша, ты уверена? – Мира отчаянно цеплялась за возможность ошибки. – Может, неправильно расслышала?
– Нет, я абсолютно уверена. – Даша посмотрела на неё с искренним недоумением. – Он произнёс «Марк» очень чётко. Дважды повторил, чтобы я точно запомнила, но у меня вылетело утром из головы. Даже странно, обычно у меня хорошая память.

----------

Глава 16. Новая встреча

Глава 16. Новая встреча
Мира стояла посреди кофейни «На углу» и не могла пошевелиться. Пол под ногами казался зыбким, как болото, ступишь в сторону, и потонешь. Только вот Мира этот шаг уже сделала.
– Спасибо за информацию. – Капитан Рыбаков записал финальные пометки. – Мы свяжемся с вами, если понадобятся дополнительные показания для протокола.
Даша кивнула, всё ещё растерянная от того, во что превратилась, как ей казалось, невинная дружеская услуга. Вот и доверяй теперь людям.
Полицейские вышли из кофейни вместе с Мирой и Соней.
– Мы возбудим дело по факту покушения на отравление, – сообщил Рыбаков на прощание. – Попробуем установить личность. Но с учётом истории с обрушением лесов, где камеры вообще никого не зафиксировали… боюсь, расследование окажется весьма необычным. Маньяки бывают изобретательны. Всего вам хорошего, девушки.
***
Ближе к вечеру позвонил Рыбаков и по тону его голоса Мира поняла, что капитан звонит не с новостями, а с проблемой.
– Мы изъяли записи камеры в кофейне, – доложил капитан. – Камера над стойкой, рабочая, качество приличное. Время визита вашего… заказчика бариста назвала точно, по чеку.
– И что на записи?
Слышно было, как капитан барабанит пальцами по твёрдой поверхности.
– Ничего, – сказал он наконец. – В смысле – никого. Бариста Даша стоит у стойки, разговаривает, поворачивается к кофемашине, готовит напиток. Ставит чашку. Денежные купюры ложатся на блюдце. А второго человека в кадре нет. Стойка пуста, Мира Александровна. Всё время записи нахождения там предполагаемого отправителя.
– Как это возможно? – Мира нащупала рукой спинку стула, чтобы опереться и присела на него.
– Я надеялся, вы мне скажете. – В голосе капитана впервые за всё их знакомство прозвучала не профессиональная усталость, а простая человеческая растерянность. – Запись без склеек и вмешательств, как тогда. Девочку вашу, Дашу, теперь по-хорошему надо проверять на дачу ложных показаний. Только вот я много лет допрашивал разных людей и вижу, что она не врёт, она его видела. И голос, и пальто старомодное, даже как он дважды имя повторил. А камера помнит пустую стойку и чашку, которая… – Рыбаков осёкся. – В общем, я это в рапорт писать не буду. И вам не советую никому рассказывать. Дело я не закрываю, но, между нами говоря, я больше не понимаю, кого мы ищем.
Капитан положил трубку, а Мира ещё долго сидела, глядя на телефон. Тот, кто оставил ей отравленный кофе, не отражался в камерах, точно так же, как и Марк. Марк, который дважды выдёргивал её из-под смерти. Который грел её руки и просил уехать, потому что она в этом городе не в безопасности. Он же или кто-то иной, назвавшись этим именем, оставил ей отравленный кофе.
– Это просто не сходится, – произнесла она вечером, сидя напротив Сони за кухонным столом. – Зачем называть настоящее имя, если пытаешься убить? Логичнее выдумать чужое и не оставлять улик.
– Может, он настолько самоуверен, что не боится разоблачения. Он так над нами потешается – Соня была мрачнее тучи. – Раз даже камеры его не фиксируют, то, чего ему бояться закона. А может, он хочет, чтобы ты знала, кто за этим стоит. Психологическая игра. Для сталкеров это в порядке вещей, он от этого ещё своё удовольствие получает.
– Но зачем тогда спасать меня два раза, если его цель меня убить? Предотвращать одни опасности, чтобы создавать другие, в этом нет никакого смысла.
– Демонстрация власти. – Соня помолчала. – Показать, что твоя жизнь и смерть целиком в его руках. Может помиловать, а может казнить, по собственному усмотрению.
Ночь прошла беспокойно, Мира постоянно просыпалась, а когда вновь погружалась в сон, её одолевали сюрреалистичные картины подсознания, там были парящие обручальные кольца с надписью, и лицо Марка, то тёплое, то холодное, то чужое, будто два разных существа боролись за одну и ту же внешность, и захватывающий дыхание полёт среди шпилей черного дворца.
***
Утром на полпути к мастерской Миру накрыло знакомое, необъяснимое ощущение чужого присутствия, то самое, которое она за эти недели научилась распознавать безошибочно. Она тут же остановилась и обернулась, уже зная, что увидит именно его.
Марк стоял в нескольких метрах позади, в неизменном чёрном пальто, со спокойным, внимательным лицом, которое сейчас, на фоне бури в её собственной груди, выглядело почти издевательски безмятежным.
– Мира. – мужчина направился к ней навстречу. – Нам нужно поговорить. Я почувствовал...
– …Почувствовали? – Голос Миры дрожал от ярости, копившейся всю беспокойную ночь. – Как удобно. Вы вдруг что-то почувствовали, а когда травили меня ничего не ёкало?
– Что ты сказала? – Марк замер в полушаге от неё.
– Что за цирк? Вчера вы заказали кофе и добавили в него яд. В мой кофе. Ваш яд. Ещё дважды повторили имя, чтобы бариста его запомнила Вы хороший актёр, такое натуральное удивление. Но вы переигрываете. Я вам не верю.
– Мира… – Марк шагнул ближе, но она, ударив его по рукам, резко отскочила.
– Даже не пытайтесь. – Слёзы жгли глаза. – Знаете, что хуже? После того дурацкого поцелуя в переулке я начинала думать, что всё это, может быть, правда. Что вы меня защищаете. Какая же я была наивная дура!
– Я не пытался тебя отравить. Клянусь. Я даже никогда не был ни в какой кофейне.
– Высокий мужчина в длинном чёрном пальто, вежливый и серьёзный, зовут Марк! Совпадение?
– Я не знаю, кто это был, но это был не я.
– А почему я должна вам верить? – Мира горько усмехнулась. – Особенно теперь, когда выяснилось, что вас и нет вовсе! Полиция проверила все видеозаписи с места обрушения, и вас там нет. Будто вы никогда не существовали. Может, вы вообще плод моего воображения? Галлюцинация? Дурной сон?
– Понимаю, почему записи выглядят именно так. Но я существую, Мира. И я никогда не причинил бы тебе зла.
– Хватит! Хотите, чтобы я верила, дайте мне хоть что-то конкретное! Кто вы? Кто пытается меня убить и почему? Я имею право знать! – Она замолчала, тяжело дыша, как после длительного забега.
– Ты права, – Марк согласно кивнул. – Ты заслуживаешь правды больше, чем я был готов признать. Прости за всю боль, которую тебе причинили эти недомолвки.
Сердце Миры ухнуло и застучало чаще.
– Тогда скажите. – а вот сорвавшийся от крика голос осип до шёпота. – Это вы пытались меня отравить? Просто «да» или «нет».
– Нет.
– Тогда кто? Кто назвался вашим именем и подсыпал яд?
– Есть тот, кто способен принимать облик, похожий на мой. Кто знает о моей природе достаточно много, чтобы становиться мной. Но его намерения противоположны моей цели.
– Это очередная загадка, а не ответ. – горький комок подступил к самому горлу.
– Я не могу назвать его. Не хочу отправить тебя прямо в руки настоящей опасности.
– Знаете что? Ваша манера уклоняться от ответа ничем не лучше лжи. Вы держите меня в неведении и заставляете сомневаться в собственном рассудке. Вы уже передали меня в руки этой опасности.
– Мира, пожалуйста. Преждевременное раскрытие важных истин приносит больше вреда, чем… особенно если ты ещё не гото…
– Хватит! – Последняя капля терпения упала в переполненный сосуд, и поток обрушился. Она то давно готова. – Я взрослый человек! Если вы правда заботитесь обо мне, то докажите это…
Марк молчал, и по его лицу было видно, что каждое её слово воспринимается им как пощёчина.
– …вы ведь прекрасно знаете, кто за этим стоит. И скрываете это только из-за своих эгоистичных соображений. Может, вам просто нравится роль загадочного спасителя. Классическая манипуляция сталкера. Меня о ней предупреждали. И не раз.
– Ты правда так думаешь? – спросил он, и столько неподдельной боли было в этом вопросе, что Мира почти пожалела о сказанных словах.
– Я устала бояться собственной тени и не понимать, кому верить.
Марк смотрел на неё долго, как человек на краю пропасти, решающий, шагнуть или отступить назад, чтобы спастись.
– Хорошо, – произнёс он наконец. – Ты заслуживаешь правды.
– Тогда говорите. – Сердце бешено колотилось и заглушала их голоса, Мире приходилось прислушиваться, чтобы слышать что-то ещё кроме внутреннего оглушительного барабана.
Марк с безупречным достоинством выдержал её взгляд.
– Ты помнишь, что я не умею врать, – спокойно произнёс он. – Так вот, сегодня я не буду и молчать.

----------

Глава 17. Его жена

Глава 17. Его жена
«Сегодня я не будуимолчать».
Слова Марка застыли в морозном утреннем воздухе, и Мира неожиданно для себя поняла, что боится. Она требовала от него правды, а теперь, когда стояла от неё в двух шагах ей захотелось немедленно отступить.
Улица с редкими прохожими и сугробами вдоль тротуара, гул просыпающегося, разбуженного города, который провалялся бы в кровати до обеда, если бы он только был человеком. Всё вокруг казалось, до нелепого неподходящей декорацией. Мире была нужна правда, а не очередной спектакль. Но отступать уже дальше некуда, надо рискнуть. Теперь это она стояла у пропасти, и Мира сделала шаг в неизвестность.
– Хорошо. – ей удалось взять себя в руки, и преодолевая сомнения, задать один единственный вопрос. – Тогда я спрашиваю прямо. Кто вы такой, Марк?
– Я – то, что люди называют Смертью.
Ни театральной паузы для эффекта, ни длительного молчания, чтобы поразить её в самое сердце. Он произнёс это буднично, как констатируют давно известный факт, – и, кажется, сам удивился тому, как неожиданно просто это оказалось ему выговорить.
– Не в том виде, как в сказках, – добавил он сбивчивее, словно спешил договорить, пока она не убежала. – Без косы, без балахона, без черепа. Это всё… человеческие представления обо мне. Я провожаю души из одного мира в другой, когда они готовы к этому путешествию. Если будет угодно, я тот, кто стоит на границе между миром живых и мёртвых. Я стоял на ней ещё до того, как люди придумали для этого хоть какие-то слова.
Рациональная часть Миры, та, что работала с камнем и глиной и привыкла к вещам, которые можно потрогать, требовала от женщины незамедлительно рассмеяться «Смерти» в лицо. Посчитать услышанное шуткой, или симптомом болезни этого несчастного мужчины.
Но другая её часть, та что помнила все его исчезновения и появления, записи камер, на которых его не оказалось, дату тысячелетней давности на документах и символы в собственном альбоме, эта её часть слушала и узнавала. И разум не успевал ей возразить.
– Это… – Она не нашла слов и начала заново, – Это ведь невозможно. Смерть – философская категория. Люди придумали её, чтобы осмыслить собственный конец. Она не может разговаривать. Не может быть мужчиной или женщиной. И даже если гипотетически предположить, что может, то она точно не станет выдёргивать людей из-под грузовиков, уж скорее придёт и заберёт душу после. Если мы допускаем существование души.
– Понимаю. – Марк осторожно шагнул ближе – так подходят к готовому сорваться в бегство зверю. – Твой разум так устроен, и ты пытаешься раскладывать мир по знакомым полочкам. А я на эти полки не помещаюсь. Но я говорю тебе правду, Мира. Ту самую, которую ты требовала. И которую я так долго… – Он запнулся. – Наверное, слишком трусливо от тебя прятал.
– Тогда почему… – Голова кружилась, мысли налезали одна на другую. – Почему вы выглядите как человек? Вас можно увидеть. Потрогать. Я чувствовала вашу руку на плече. Если вы… то, что вы говорите, – вы должны быть чем-то бестелесным.
– Это всего лишь форма. – Он посмотрел на собственные руки так, будто и сам не до конца к ним привык. – Оболочка, которую может воспринять человеческий глаз. Моя настоящая природа… – Он попробовал объяснить, – Представь бесконечную силу, течение бурной реки, берега не видно и очень легко потонуть. Этот поток может лишь сбить и утянуть на дно, разбить о камни и выкинуть бездыханное тело на берег. Таким нельзя разговаривать с тобой и нельзя выдернуть тебя из-под грузовика, для этого нужны руки. Поэтому я выбрал руки.
Мира прислонилась спиной к стене ближайшего дома, простая материальная опора, за которую держалась не только её тело, но и рассудок.
– Допустим. На время этого разговора допустим. Но при чём тут я? Если вы… провожаете всех, почему из миллиарда женщин вы ходите за одной?
– Потому что ты не случайная женщина на моём пути. – Голос Марка дрогнул. – Мира. То, что я скажу, изменит всё, что ты знаешь о себе.
– Да говорите уже, сделайте милость, трудно представить что-то хуже «Смерти», – прошептала она.
Марк сделал глубокий вдох, будто пытаясь надышаться напоследок.
– Ты была моей женой. – он смотрел ей прямо в глаза, не позволяя себе даже моргать, чтобы не потерять её из вида, даже на долю секунды.
– Тысячу лет назад. В мире, которого нет на картах. В городе, от которого не осталось даже руин. Ты была моей женой, Мира. Мы любили друг друга так, как… – Он осёкся, словно не мог подобрать нужных слов, будто за тысячу лет он так и не нашёл подходящих. – Как смертным почти не дано. А потом наш союз разрушили. Предательством. Я до сих пор не могу измерить, сколько в нём было коварства. Хотя у меня была тысяча лет, чтобы многое осознать.
Все находки, все мысли и чувства последних недель начали складываться сами, одна за другой, с тихими щелчками, как элементы хитроумного витража. Цветные стеклышки вставали на свои места, создавая дивную картину реальности, или же правильнее, будет сказать«нереальности».
Рисунки в её альбоме шестилетней давности, этот отстранённый взгляд. Выцветшая надпись: «Марк. Муж». Имя «Мира» на склепе. Дата на документах Ребровой. Символы под обручальными кольцами и слова«связаны прежде рождения, разлучены не по своей воле, соединятся вновь». Чёрный дворец из её снов и коридор, нарисованные с документальной точностью. Шёлк под её пальцами. Его такой родной до боли голос.
– Это не может быть правдой. – Перед глазами Миры плясали цветные пятна. – Тысячу лет? Марк, мне тридцать пять. У меня свидетельство о рождении. Детство, которое я помню в подробностях. Мама и папа. Понимаете, школа, куда я пошла в первый класс, велосипед «десна», училище, где я встретила Соню. Как это сочетается с тем, что вы говорите?
– Твоя нынешняя жизнь настоящая. Вся, целиком. – Марк осторожно протянул руку, видимо хотел поддержать, но не смел коснуться, не получив на то её разрешения.
«Его старомодная деликатность, чёрт бы его побрал. Или это деликатность Смерти?»
– Ты родилась тридцать пять лет назад. Родители, школа, училище – всё правда, ничто из этого не иллюзия. Но твоя душа, Мира… она старше этого рождения. Намного. Ты жила много раз. И в одной из этих жизней, тысячу лет назад, ты была моей женой.
– Реинкарнация. – Рациональная часть сознания отчаянно цеплялась за знакомый термин, как утопающий за соломинку. – Вы говорите про… Колесо перерождений….
Марк покачал головой.
– Скорее… цикл забвения. Ты рождаешься заново. У тебя новое тело, имя, родители и ты не помнишь ничего из прошлых воплощений. А потом судьба сводит нас, и память начинает возвращаться. Через яркие сны, которым нет объяснения. И картины, которые твоя рука рисует сама, вспоминая то, что разум давно позабыл. Но душа и сердце ведь помнят. Они всегда честнее разума.
Сны о чёрном дворце. Её свадьба. Голос, назвавший её именем, которое знала только прабабушка. Всё это вдруг выстроилось в стройную, но абсолютно сумасшедшую систему.
– Но почему я тогда ничего не помню? – По щекам, помимо воли, покатились слёзы, оставляя мокрые дорожки, и морозный ветер тут же обжёг холодом кожу. – Если это правда… если я любила вас так, как вы говорите, то почему я узнаю о собственном прошлом из случайных находок?
– Потому что тот, кто разлучил нас, позаботился об этом. Каждый раз, когда твоя душа рождается заново, он стирает воспоминания и разлучает нас прежде, чем ты успеваешь вспомнить, кто ты такая на самом деле. Кто мы друг для друга.
– Он? Кто – «он»? Тот, кто пытается убить меня сейчас? И в этой жизни?
Марк замялся, и по его глазам снова прошла тень страха. И Мира это почувствовала, он боялся не за себя, за неё.
– Он мастер масок. Меняет облики от воплощения к воплощению так же, как меняешь их ты. Но одно я знаю точно. – Он говорил всё медленнее, и каждое слово падало тяжело, как камень в воду. – Он появляется в твоей жизни всегда. В каждом воплощении. И всегда, в облике того, кому можно довериться. Доброго. Обаятельного. Он завоёвывает твоё сердце исправно каждый раз. А потом наносит удар, и отнимает не только жизнь. Он отнимает у тебя возможность вспомнить. Чтобы всё повторилось снова. Из века в век.
«Добрый. Обаятельный. Заслуживающий доверия».
– Марк, – прошептала она, чувствуя, что ноги вот-вот откажут и она упадёт, и даже стена дома не поможет. – Вы же не хотите сказать, что…
Она не договорила.
Мир вокруг всё-таки качнулся и поплыл. Вся тяжесть его откровения, страхи, невозможная правда о тысячелетнем прошлом и забытой любви обрушились разом, физическим грузом, как строительные леса, прямо на неё. И этот груз был слишком опасен для одного хрупкого человеческого сознания.
Звуки отдалились от неё, сознание уходило, хотя и цеплялось за привычное. Люди, машины, дом, что стал её опорой, речной замёрзший канал, магазин книг, и магазин одежды, аптека, голоса, собственный пульс. А вместо серой декабрьской улицы перед глазами развернулась вспышка невозможного цвета. Глубокий бархатный чёрный его глаз и тёплое, будто расплавленное, золото. Чужое. Реальность расступилась на мгновение, показав что-то древнее, погребённое под толщей веков, и пронзительно, до боли знакомое.
Прямо на улицах Санкт-Петербурга восстал Чёрный дворец из её снов, взламывая тротуары и здания, поднимая на дыбы камень каналов. Те самые шпили, между которыми она летала во сне, упирались прямо в серое небо. Тот самый голос, называющий её именем, она слышала его у самого уха.
– Марк… – успела прошептать она.
Его тёплые руки, невозможно живые для «Смерти» подхватили её, не дав упасть на обледеневший тротуар.
А потом чёрно-золотая пелена сомкнулась, стирая всяческие границы между прошлым и настоящим, между явью и тысячелетним сном, между Мирой, скульптором из Петербурга и другой женщиной, чьё имя пока спало в глубинах памяти, запечатанной чужой волей.
Смерть
Смертные думают, что тысяча лет – это очень долго. Они ошибаются дважды.
Для существа, стоящего на границе, тысяча лет – не срок, а среда: в ней не движутся, в ней находятся, как рыба находится в воде. Так было с ним всегда. До третьего дня осени в городе у восточной границы. После него время сломалось. У него появились «до» и «после», «рано» и «поздно», и главное, появилось «ещё нет», растянутое на столетия. Самая изощрённая пытка из всех, какие мироздание приберегает для вечных.
Душа, ушедшая за черту, возвращается в мир без расписания и без метки. Она может родиться через год и через сто лет, на соседней улице и на другом краю земли, и не существует нити, по которой её можно найти. Нити жизни и судьбы рвутся на переходе все, кроме одной, но об этой одной он узнал слишком поздно.
Поэтому он искал вслепую. По приметам.
Он знал их наизусть. Руки, которые тянутся к глине, к камню, к любому ремеслу, возвращающему лица. Её смех. Такой внезапный, звонкий, невпопад серьёзности момента. Манера разговаривать с тем, чего не видно, – с пустым углом, с инструментом, с камнем, рисунком и вот теперь каменным ангелом. И её бесстрашие – не бравада, а спокойное, глубинное неумение прятать глаза в моменты, когда другие отходят в сторону или опускают голову.
Столетиями примет не было. Он делал свою работу, на границе души не ждут и попутно вслушивался в мир, как вслушиваются в радиоэфир, не мелькнёт ли знакомый голос, не закажет ли для него их песню. Дважды он уже ошибался, когда находил женщин с похожим смехом, стоял невидимым в их жизнях неделями и уходил, устыдившись, потому что душа была не та, а надежда делала его нечестным перед чужими жизнями.
А потом он всё же находил её, и начиналась самое страшное. Потому что тот, другой, всегда узнавал её первым.
Смерть долго не понимал, как. Он, различавший истинную природу всего сущего, искал десятилетиями, а Тень приходил в её город за месяц до него, уже с лицом, уже со своей историей наготове.
Травница. Ткачиха из горного села, о которой Смерть узнал только по свежей земле. Фотограф с набережной. Реставратор под лесами хранилища. Всякий раз – Тень был первым.
Разгадку Смерть нашёл только в двадцатом веке, стоя над обломками строительных лесов, и она была такой простой и такой чудовищной, что он не мог простить себе столетий слепоты.
Обманная свадьба.Союз, вырванный ложью тысячу лет назад, был заключён по всем правилам древнего обряда с клятвой, с кольцами, с печатью. Ложь была в содержании, но не в форме, а обряды не разбирают содержания. Узы, пусть краденые, легли на её душу поверх истинных, и не порвались на переходе, потому что рвутся нити живого, а эта была мертворождённой с самого начала. Мёртвому нечего терять на границе.
Тень не искал её. Ему было незачем. Она была пришита к нему её же украденным «да», и каждое новое рождение отдавалось в этой мёртвой нити, как муха, угодившая в паутину, и своими попытками освободиться, только привлекает и раззадоривает внимание паука.
Разорвать чужую клятву Смерть не мог, ведь клятвы – не его ведомство. Её могла разомкнуть только та, кто дала клятву. Сама вспомнив, поняв и отказавшись, в полной памяти и по свободной воле. То есть сделав ровно то, чего Тень тысячу лет не давал ей сделать.
Круг был совершенным, и Тень зная это, скользил по окружности веков и миров и не боялся ничего.
Почти ничего. Одного он всё-таки боялся. Смерть понял это по тому, с какой скоростью тот убивал, едва память начинала к ней возвращаться. Фотограф с набережной не дожила недели до имени. Реставратор не дожила трёх дней.«Имя, произнесённое любящей, разомкнёт любую печать» , так записали жрецы, и жрецы не ошиблись ни в одном слове: тот, кто сам был когда-то развоплощён именем, лучше всех в мироздании знал цену этого ключа.
Поэтому, когда в конце двадцатого века в промозглом Петербурге, городе разведённых над Невой мостов и вечно серого неба, семилетняя девочка ревела на похоронах прабабки не от страха, а от злости, потому что «бабушку заперли в ящик, а она просила договорить», – Смерть сделал то, чего не делал никогда.
Он не подошёл.
Урок набережной он выучил на сто лет вперёд, его сближение с ней, служило сигналом. Тень следил за Смертью пристальнее, чем за ней, и находил её всякий раз в том числе по нему. Значит, играть предстояло против собственного сердца. Знать, где она растёт, но не приходить. Смотреть издалека, раз в годы, случайной тенью. Не ускорять память. Дать ей вырасти, окрепнуть, встать на ноги в своей одной-единственной жизни, и подойти лишь тогда, когда придётся, когда враг сделает первый ход и прятаться станет дороже, чем открыться.
Тридцать пять лет он держал эту осаду наоборот. Тридцать пять лет знал адрес, и не приходил. Смертным не объяснить, что это такое. Смертные, впрочем, и не выдержали бы.
Он позволял себе одно. Раз в несколько лет, зимой, он останавливался на её улице, далеко, за фонарями, и смотрел, как в окнах мастерской на первом этаже старого доходного дома горит свет и движется женский силуэт: она работала и спорила вслух со своим внутренним критиком или напевала песню, или обсуждала очередного непорядочного клиента с будущим надгробием.
Вот так Смерть стоял у фонарей, используя же тени врага, как защиту, скрываясь на его территории, но не рядом с ней, и уходил. До следующей зимы.
А в этом декабре всё сломалось. Смерть почувствовал на её нити чужое внимание. Такое пристальное со вкусом, и понял, что ожидание кончилось. Тень сделал ход. Издалека больше не защитить.
В тот вечер Смерть впервые за тридцать пять лет вошёл в её мастерскую, беззвучно, невидимо, просто решил встать у дальней стены и понять, с чем имеет дело.
Она обернулась и посмотрела точно на него.
Сквозь тысячу лет. Тем самым взглядом, которым когда-то, не оборачиваясь от работы, сказала ему:«Подожди. Мне осталось доделать глаза».
И всё его тысячелетнее «ещё нет» кончилось в одну секунду.

----------

Глава 18. Приём у психолога

Глава 18. Приём у психолога
Это не было похоже на спокойное пробуждение. Миру будто выкинули из темноты на свет, ещё и пинком в дорогу наградили. Она открыла глаза, и тут же пожалела об этом. Голова загудела, комната перед глазами покачивалась туда-сюда, как маятник.
Но без всяких сомнений Мира лежала в своей комнате на кровати, укрытая не своим пледом с котятами, который она видела дома у Сони.
Рядом было же белое и встревоженное лицо подруги. Она нависала над Мирой с мокрым полотенцем в руках.
– Слава богу. – Соня отшвырнула полотенце на тумбочку. – Ты как? Я чуть с ума не сошла, когда мне позвонили и сказали, что тебя нашли без сознания. На улице, Мира! Как кошку бездомную. Зимой! Ты же замёрзнуть могла и умереть! Что бы я делала? Ты подумала?! Так, тебе нельзя волноваться. Я потом тебе всё скажу.
Мира попыталась сесть, голова закружилась сильнее, и ей пришлось со стоном вновь опуститься на подушку. Теперь ещё покачивалась и Соня. Вправо-влево. Вправо-влево.
– Что случилось? Как я оказалась дома? – Мира прикрыла глаза и поднесла руку ко рту, чтобы её не вырвало.
– Прохожий нашёл тебя на тротуаре, вызвал скорую. – Соня присела на край кровати и вцепилась в её руку так, будто боялась, что Мира снова куда-то исчезнет. – Врачи осмотрели тебя, говорят показатели в норме, травм нет. Просто обморок на нервной почве. И питаться, нужно не забывать. Я там на кухне бульон куриный сварила. Хочешь?
– Нет, – произнести слово оказалось проще, чем качать головой.
– Ты в больнице вроде бы в себя пришла, и я тебя забрала. А как домой приехали, ты снова в сон, потом опять в себя приходишь, и вновь засыпаешь. И так уже несколько часов.
Мира не помнила ни больницу, ни дорогу домой. Память возвращалась не плавно, а рывками, как старый диафильм. Она была на улице, потом встроила его, он стоял, как и прежде в чёрном пальто, он подошёл. Он назвал себя Смертью, а её своей женой.
– Марк. – Мира приподнялась на локтях, не обращая внимания на новый приступ тошноты. — Где Марк? Он там был. Когда вырос чёрный дворец прямо по середине улицы, я упала, и он подхватил.
Соня напряглась так заметно, будто в комнату вошёл кто-то третий.
– Прохожий сказал скорой, что ты была одна, лежала там на тротуаре, – осторожно произнесла она. – Никакого мужчины рядом.
– Я помню всё, – Мира сглотнула, – а как выглядел прохожий? Может это Марк?
– Подруга. – Соня взяла её ладони в свои и посмотрела прямо в глаза, не мигая, как смотрят, когда собираются сказать что-то неприятное. – Мне кажется, тебе нужна профессиональная помощь. Не потому, что я считаю тебя сумасшедшей, а потому что стресс, недосып и плохое питание требуют специалиста. Я уже договорилась о срочной консультации с психологом на сегодня. Если ты согласна, конечно. Хорошая женщина, она была свидетелем на свадьбе Светловых-Алексеевых прошлым летом.
Вот и подруга, уже в прямую говорит, что она сошла с ума. И получается, что это действительно так. Она упала на улице, потому что, если на завтрак есть только пустой кофе, и долго держать организм на голодном пайке, он может отказать в самый неподходящий момент. Немудрено, что Смерть привиделась. Какие всё-таки яркие и сказочные галлюцинации у замерзающего сознания. Но откуда же тогда взялась эта абсолютная, физически ощутимая уверенность в реальности разговора с Марком?
– Хорошо, – произнесла наконец Мира. – Я пойду. Может, это правда поможет во всём разобраться.
***
Кабинет психолога оказался маленьким и подчёркнуто уютным. Приглушенный свет, мягкое кресло, цветущий сад на подоконнике. Зеленый цвет живых растений должен был создавать атмосферу спокойствия.
Ирина Витальевна, совсем юная девушка, встретила её с профессиональной, но искренней теплотой и предложила чай.
– Расскажите, что привело вас сюда, – сказала психолог, устроившись напротив с блокнотом, который открывать не спешила. Ирина давала время Мире собраться с мыслями и не подгоняла клиентку.
Мира, не знала, о чём она имеет право говорить с психологом, а о чём нет. Выложить всё как есть со всеми невозможными подробностями, казалось невероятно глупой затеей. Ведь тогда шанс укатить в сумасшедший дом прямо с приёма существенно возрастал. Может всё же лучше представить слегка отредактированную версию событий, которая не будет звучать как диагноз из медицинского справочника и устроит обе стороны?
– Последние недели со мной происходят очень странные вещи. – Мира решила быть по возможности честной. А иначе зачем вообще было соглашаться с Соней и приходить сюда. – Мне звонят и молчат в трубку. Появляется загадочный мужчина, который вроде бы спасает меня, но исчезает без следа, стоит мне задать вопрос. Я нашла работы в своём старом альбоме, которые я не помню, как рисовала. Меня преследуют странные надписи. Даже моё имя, оно появляется там, где не должно было быть. Например, на кладбище. А сегодня утром я потеряла сознание после разговора с этим загадочным человеком. И он рассказал мне то, что кажется невозможным.
– Расскажите о характере этих откровений. – попросила Ирина и сделала первую пометку.
Произносить это вслух Мире было абсурдно до тошноты, но она заставила себя продолжить беседу:
– Он утверждает, что он – Смерть. А я – женщина, которая тысячу лет назад была его женой. Мою же память о прошлом кто-то нарочно стирает. И так каждый раз при моём новом рождении.
Лицо психолога было безупречно невозмутимым, будто подобные признания были обычной частью её практики, как дождь за окном. Ирина лишь сделала ещё пару пометок в блокноте и подняла внимательный взгляд на клиентку.
– Мира, а как вы сами к этому относитесь? Верите ли, что это правда или сомневаетесь?
– Я не знаю. – Слёзы подступили к глазам от осознания собственного бессилия. – Часть меня прекрасно понимает, насколько это всё странно звучит. И это противоречит любой логике. Но есть рисунок в моём альбоме, а на нём его лицо и надпись «Муж». Надгробие с моим именем на старом кладбище. Символы, которые оказались настоящей древней письменностью жреческих культов. Я не могу заставить себя думать, что это всего лишь совпадение. Слишком много и странно.
– Понимаю, – кивнула Ирина. – Подобные переживания, при всей их необычности, встречаются в практике куда чаще, чем можно подумать. Наш разум умеет и не такое. Символы, увиденные когда-то мельком. Совпадения имён, которые перегруженный тревогой мозг читает как мистику, хотя, как правило, это обычная случайность.
– Вы считаете, что я всё это выдумала?
– Я не говорю о выдумке как о сознательном обмане с вашей стороны, – мягко возразила психолог. — Бывает, что сознание временно отделяется от привычного восприятия и начинает создавать альтернативные, порой очень убедительные объяснения происходящему.
– А реальные покушения? – спросила Мира. – Грузовик, леса на стройке, яд в кофе? Это же не моё воображение. Есть даже экспертиза и свидетели.
Про то, что на видеозаписях загадочного Марка так никто и не увидел, Мира добавлять не стала.
– И это действительно тревожная часть вашей ситуации. Ею должна заниматься полиция, а не только психолог. Вполне возможно, реальный преследователь существует. Это некий человек, который желает вам зла по вполне земным причинам. А есть ваш личный спаситель. Так сработал защитный механизм вашего бессознательного, который придаёт всему пугающему хоть какой-то смысл.
Мира молчала, обдумывая услышанное. Противоречие внутри неё никуда не девалось, оно просто становилось тяжелее и очевиднее с каждой минутой.
Телефон в сумке зазвонил. Извинившись, Мира вытащила его, чтобы отключить звук и обнаружила сообщение от Шаховского. Лучшая подруга Соня успела рассказать ему и про обморок, и про консультацию у психолога.
«И вот чья она подруга после этого? Эх, Соня-Соня»
Мира пробежала глазами сообщение:
«Добрый день! Мне очень жаль слышать о произошедшем. Соня написала, что вы у психолога. Очень мудрое решение. Берегите себя. Я на связи в любое время. Лев».
Мира отложила телефон и с удивлением обнаружила в себе раздражение, вопреки всей очевидной заботе текста сообщения.
– Кто это был? – Ирина, видимо, заметила перемену в её лице.
– Знакомый, – коротко ответила Мира, не желая вдаваться в подробности. – Видно тоже считает, что это всё результат стресса. Поддерживает меня.
– Не отвергайте помощь близких людей. Мы не отрицаем реальную угрозу вашей безопасности, лишь допускаем, что образ загадочного мужчины и вся связанная с ним мистика может быть защитным механизмом.
Они проговорили с Ириной ещё около получаса. Техники управления тревогой, важность сна и сбалансированного питания, необходимость снижения нагрузки на время кризиса. И Мира, слушая взвешенные, разумные советы, чувствовала, как понемногу склоняется к рациональной версии психолога, что истощение и защитные механизмы порождают иллюзорные конструкции поверх реальных событий.
– Хотела бы обсудить ещё один момент, – сказала Ирина, взглянув на часы, сессия подходила к концу. – Вы говорили, что этот человек, разговаривал с вами прямо перед обмороком. Не могли бы вы пересказать разговор подробнее? Очень важна точность формулировок, насколько сможете вспомнить.
Мира слегка растерялась, но согласилась, ведь подробный пересказ мог помочь и ей самой. Ведь пора было давно отделить наконец рациональное от иррационального.
– Он сказал, что я была его женой. Тысячу лет назад. И мы с ним жили в городе, которого больше не существует на карте, и видимо он был там, где сейчас стоит Петербург. Наш счастливый брак разрушили. И это человек или существо наш враг, его и мой. И он появляется в моей жизни снова и снова. Всегда притворяется тем, кому можно довериться. Марк, хотел сказать, что…Марк…
Свет в кабинете погас. Раз и комната провалилась в непроницаемую темноту без всякого мигания лампочек
Мира вздрогнула так, что чашка звякнула о блюдце. Из темноты донёсся голос психолога:
– Не волнуйтесь. У нас такое часто бывает. Наверное, перебои с электричеством. Сейчас проверю пробки...
Психолог включила несколько электрических свечей на столе, и поднялась, взяв одну из них в руки.
Мира сидела неподвижно в кресле, и тени от свечей, разбежавшиеся по стенам и потолку, пустились танцевать по кабинету. Они, казались, невероятно осязаемыми, как ткань, которую можно коснуться.
Но Миру не привлекал этот теневой спектакль, она никак не могла отделаться от одной, совершенно иррациональной мысли.
«Свет погас не случайно».
Он погас ровно в ту секунду, когда Мира собиралась договорить, сказать что-то очень важное, что не могла сейчас вспомнить сама. В тот самый момент, когда она назвала его имя. Будто окружающая её реальность вздрогнула от попытки раскрыть чужой секрет постороннему человеку. И нечто невидимое, всё это время, слушавшее разговор из темноты, наконец решило вмешаться, прежде чем Мира натворила бы глупостей, и беседа свернула на опасный путь. Туда, где не пощадили бы никого.

----------

Глава 19. Первый сон

Глава 19. Первый сон
Свет вернулся в кабинет спустя целую вечность.На деле же, меньше, чем через пятнадцать минут. Во всём была виновата, как объяснила Мире психолог, стоматология, обустроенная в соседнем помещении и энергоёмкое оборудование современной клиники.
– Простите за неудобство. Здание старое. Так на чём мы остановились?
Но Мира не смогла заставить себя продолжить прерванный рассказ, и сославшись на усталость и уже закончившееся время сеанса, попрощалась и поспешно накинула пальто.
Ирина не настаивала, хотя должно быть реакция клиентки на техническую неполадку показалась ей весьма странной, ещё необычней был только отказ от дополнительного времени встречи, которым психолог хотела компенсировать досадное выключение света.
Уже в дверях они договорились о повторном приёме, и психолог вручила визитку с номером для экстренной связи.
– В любое время. Не стесняйтесь!
***
На вторую сессию к психологу Мира всё-таки пошла, причём следующим же вечером. Отчасти, желая сдержать данное Соне слово, и пройти терапию. А отчасти от того, что она хотела проверить собственные ощущения, которые обрушились на неё в кабинете в момент отключения света.
Мира зашла, силясь почуять подвох, но ничего не происходило, и никто здесь кроме психолога не скрывался на фоне пастельно-оливковых стен. Мягкое кресло для клиентов, на котором Мира вчера и сидела, чай с чабрецом и на этот раз с печеньем на столике.
– Как вы спали после нашей встречи? – Ирина села напротив с блокнотом.
– Никак. Но мне часто снятся сны, одно и то же место, и с каждым разом я вижу его… дальше. Глубже. Как будто иду по коридору, который достраивается впереди меня. Кирпичи формируются из тени и кладутся один на другой, создавая стены чёрного дворца. А потом… потом я летаю между шпилей.
– А опишите ваши ощущения после таких сновидений, сразу после пробуждения.
– Не как после сна, – Мира честно задумалась. – После сна остаётся невесомая дымка, и она тает. Или же ты не можешь вспомнить, что тебе снилось. А это остаётся, как… – Мира поискала сравнение в единственном языке, которому доверяла, своей работе, – как слепок. Когда снимаю форму с лица, и она хранит его точно, даже когда оригинала уже нет перед глазами. Вот так и мои сны с поразительной точностью замирают и скульптурой отправляются в музей воспоминаний.
Ирина записала что-то и подняла глаза.
– Тогда дам вам работающий инструмент. Заведите тетрадь, и после каждого такого сна записывайте в неё все детали. Слова, имена, если прозвучат. Предметы, пусть даже фрагментарно. Лица. Всё что в них будет. Сюжет наше сознание охотно дорисовывает, оно ведь у нас тот ещё выдумщик. А детали, они либо есть, либо их нет. Если ваши сны лишь фантазия на почве стресса, то детали из снов начнут противоречить друг другу, и вы сами это увидите, уже через неделю. Как только ошибка будет найдена, вы вернёте себе контроль. И поверьте, это успокаивает гораздо лучше любых моих слов.
– А если не начнут? – тихо спросила Мира. – Если детали будут сходиться? Сон ко сну, запись к записи?
– Тогда приходите, и будем думать вместе, Мира. Я уже пять лет работаю с человеческой памятью и узнала лишь то, что она глубже и выше, чем все наши теории о ней.
***
Обычную клетчатую тетрадь с рыжим позитивным псом, в сорок восемь листов, Мира купила в киоске у метро. Корги на обложке ей подмигивал. А Мира ещё не знала, что уже скоро эта тетрадь будет исписана до последней страницы, а детали в ней не разойдутся ни разу.
В окнах квартиры Миры горел свет, её там ждали. Соня приготовила вкусный и питательный ужин, с явным намерением накормить подругу до отвала, а затем снова остаться на ночь, чтобы не оставлять без наблюдения.
Выслушав стройный пересказ уже двух визитов к психологу, включая эпизод со светом, она закусила губу.
– Не ищи мистику в каждой бытовой неполадке, Мира. Иначе совсем потеряешь связь с реальностью. А реальная жизнь тебе сейчас нужнее всего.
– Наверное, ты права, – устало согласилась Мира.
Но беспокойство никуда не ушло, оно тлело в глубине, как уголёк, готовый разгореться от малейшего дуновения.
Подруги поужинали, разговаривая о неважном. О Сониной однокласснице, её новой клиентке. И уже пятой за последние четыре года свадьбе этой неугомонной женщины. И о тканях для банкетного зала. И о новогодней ёлке, которую не мешало бы уже поставить в квартире, чтобы радовался глаз, и к Мире стал бы приходить праздник на красном грузовике, а не Смерть в чёрном пальто.
– Ложись пораньше. – Соня уже стелила себе на диване. – Я останусь ещё на ночь. Завтра, на свежую голову, всё покажется не таким страшным, вот увидишь.
Мира благодарно кивнула. За все эти дни Соня ни разу не отвернулась, не отстранилась, что бы ни творилось вокруг. Она хотела ей об этом сказать, но тёплый душевный порыв, был грубо остановлен. Едва коснувшись головой подушки, Мира провалилась в глубокий сон без сновидений. Драгоценная передышка, она её заслужила, продержалась лишь до предрассветных часов.
А потом усталость тела позволила разуму расслабиться настолько, что где-то в глубине сознания приоткрылась дверь, которую бодрствующий разум охранял тщательнее всего.
Мире снилась площадь, вымощенная чёрным камнем. Плиты, подогнанные без единого шва, отполированные шагами за несчётные века. Во сне она чувствовала запах ладана и что-то ещё, чему не знала имени, но что узнавала кожей, лёгкими, носом, всем существом, как узнают запах дома.
Над площадью Черного Града стояло небо цвета остывающей золы, в котором не было ни дня, ни ночи. А впереди поднимался дворец с чёрными шпилями, будто какой-то архитектор построил его из стали и камня по рисункам из её альбома.
Мира шла к нему босиком, и камень под ногами был тёплым. Она была здесь не гостьей. Это она тоже знала, всем своим существом.
У ворот её ждала высокая фигура в тёмном. Лица было не разглядеть, коварный сон размывал его, точно так же, как прятал лица всех, кто заполнял площадь.
Но осанку, манеру держать руки спокойно вдоль тела Мира узнала бы из тысячи людей и существ, которые только могут и не могут быть одновременно.
– Марк, – произнесла она, и имя сорвалось само, легко, как дыхание.
Он протянул руку. Мира вложила в неё свою, тепло было то же самое, что наяву, в морозном переулке.
И двое вошли внутрь, в коридоры чёрного камня с золотыми узорами и живого огня на стенах, и последовали мимо фресок, на которых люди в тёмных одеждах прощались, венчались и снова прощались, и высокая фигура присутствовала на каждой из них.
– Куда мы идём? – спросила Мира.
– К месту, где всё началось, – ответил знакомый до боли голос. – Где ты обещала мне вечность. Прежде чем всё разрушил тот, кому мы оба верили больше, чем следовало.
Коридор закончился залом, полным свечей. В центре стоял алтарь из тёмного камня с изумрудным отливом, он как зеркало отражал вошедших, искажая их лица и фигуры, и тянул к себе.
Мира пошла на это притяжение, прямо к алтарю, не слыша, как за спиной голос Марка уже наполнился тревогой.
– Мира, подожди. Не смотри туда сейчас. Ты ещё не…
Она уже стояла перед изумрудно-зеркальной поверхностью.
И опустила глаза.
Из глубины алтаря на неё смотрело чужое лицо. Тоже женщина, черноволосая, но не она. У отражения были резкие, почти экзотические черты, высокие аристократические скулы. Тонкие, изящно изогнутые брови. Чёрные с золотыми нитями глаза. И длинные, чёрные как сама ночь волосы, заплетённые в тугие косы. Такой длины Мира не носила никогда в жизни, чего уж говорить о косах.
Отражение смотрело на неё.
И ждало.

----------

Глава 20. Чёрный дворец

Глава 20. Чёрный дворец
Мира будто вынырнула из ледяной воды, она закашлялась, пытаясь восстановить сбитое дыхание и выплюнуть стылую влагу. Ей казалось, что морозные пальцы сжимают ей горло, не давая сделать вдох. А потом, её как пружину последний раз сжали и отпустили, и Мира шумно дыша повалилась на кровать.
Перед её глазами всё ещё стояло чужое лицо с зеркального алтаря. Мира поднесла ладонь к собственному лицу, ощупала знакомые черты, не такие уж пышные и длинные волосы, словно проверяя, что осталась собой. И это был всего лишь сон, и кошмар не забрал ничего важного и не оставил взамен чужого.
За окном ещё было темно. Уснуть, уже бы не получилось, и Мира, накинув халат, отправилась на кухню, стараясь двигаться тихо-тихо и не разбудить Соню. Но, к удивлению, Миры, на диване было пусто, а подруга уже сидела с чашкой кофе за столом.
– Тоже не спится? – Соня подняла на подругу воспалённые после бессонной ночи глаза.
– Мне приснился странный сон. – Мира села напротив. – Очень яркий. Чёрный город, площадь и дворец, который я видела тогда на улице, когда асфальт треснул, и который есть на моём рисунке. И там был Марк и зеркальный камень-алтарь, в котором отражалась не я, а незнакомая женщина.
– Мира, это же то, о чём предупреждала Ира. Сознание строит убедительные образы из всего, что ты уже где-то слышала. Твой мозг придумал связную историю, потому что, так ему проще.
– Может быть, – осторожно согласилась Мира.
Внутренний голос с Соней не соглашался. Но спорить ни с ним, ни с подругой она не стала.
День прошёл беспокойно и муторно. В мастерской руки то и дело замирали над недоделанной деталью, Мира обязательно, что-нибудь роняла, а тяжкие думы возвращали её к отражению на алтаре.
К вечеру, вымотанная работой и мыслями, Мира легла рано, надеясь на милосердный сон без каких-либо видений. Но предрассветный час её не щадил.
Сон начался на той же площади, что и прошлый. И густой, осязаемый запах ладана забрался в ноздри.
Мира снова стояла перед тёмным с изумрудным отливом камнем, глядя в чужое, но узнаваемое лицо. И отражение моргнуло. Синхронно с ней. Как моргает собственное лицо, просто спрятанное под чужими чертами.
– Я готова, – произнесла женщина голосом самой Миры.
Зеркальная поверхность алтаря подёрнулась изумрудной рябью, и Мира, увидела на камне не только отражение, но и огромный зал, точную копию того, в котором она сейчас стояла.
Лица бесчисленного множества гостей проступали сквозь полупрозрачную дымку. И двое стояли у камня, опустив голову, вглядываясь в его отражение.
На женщине было тёмное платье с золотой вышивкой, а на голове красовалась диадема из тёмного металла с мерцающими алыми камнями. Перед алтарём рядом с ней стоял Марк в церемониальных белых одеждах, хранивших строгую изысканную простоту.
Лицо мужчины оставалось размытым, но Мира не сомневалась, что это он.
– Перед лицом собравшихся свидетелей, – возвестил величественный голос откуда-то из тени колонн, – да будет заключён этот союз, пусть будет скреплён он не только земной клятвой, но и печатью, что переживёт саму смерть.
Марк взял женщину за руку, и у Миры перехватило дыхание. Только теперь не от морозных пальцев, а от счастья. Чувства, той, давно забытой женщины захватили её целиком.
– Клянусь тебе, – голос Марка звучал с кристальной ясностью, вопреки размытости его черт, – что буду хранить тебя не только в жизни, но и за её пределами. Что моя любовь переживёт любые преграды, что бы ни случилось между нами.
– И я клянусь тебе, – ответил её собственный, но такой далёкий голос, и слова лились сами, легко и естественно, хотя Мира не могла их знать, – что моя душа будет искать тебя сквозь любые преграды времени и забвения, чтобы ни встало, между нами.
Состоялся церемониальный обмен кольцами. На их гранях переплетённые ветви и надпись на забытом языке. Запел хор, но слов было не разобрать, а вот пронзительная мелодия, отражала сразу и радость, и скорбь, соединяясь в единую песню и улетая высоко-высоко, и наполняя звуком всё пространство.
Их губы встретились, соединяя данные клятвы.
И в этот момент, на вершине церемонии, из глубины толпы донёсся голос.
– Владычица.
Голос был низкий и спокойный, с властной почти гипнотической силой, что и голос жреца, который вёл эту далёкую свадьбу, но другой.
Всё существо Миры вздрогнуло от этого голоса, заставив её обернуться.
Из толпы выступила фигура в тёмных, но менее богатых одеждах, что позволили одеть себе присутствующие на торжестве.
– Владычица, – повторил голос, и фигура шагнула ближе. Дымка, скрывавшая черты, начала рассеиваться. Но так медленно, будто память Миры сопротивлялась узнаванию, оберегая её до последнего.
– Что вам угодно? – спросила женщина её устами. И в этих словах любезность смешивалась с осторожностью, какая свойственна людям высокого положения.
– Позвольте выразить восхищение красотой сегодняшней церемонии.
У неизвестного была безупречно отточенная светская любезность и изящная манера выражаться.
Мучительно знакомая.
Мира слышала этот тон совсем недавно. Наяву. За столиком с льняной скатертью, при свече в стеклянном подсвечнике. И ещё раньше…на презентации книги.
Фигура сделала последний шаг, и дымка спала окончательно.
Тёплая, обаятельная, мгновенно располагающая улыбка. Аккуратно уложенные светлые волосы с проседью на висках.
Лицо Льва.
– Владычица, – произнёс он в третий раз, склоняясь в почтительном поклоне, – позвольте представиться, если наши пути ещё не пересекались.
И женщина, чьими глазами смотрела Мира, ответила ему любезной улыбкой, ещё не зная того, что тысячу лет спустя будет знать Мира.
А Мира кричала внутри этой улыбки, беззвучно, изо всех сил, и не могла изменить ни единого движения давно прожитой жизни.
Город у границы
Тысячу лет назад
В город у восточной границы Смерть пришёл в третий день осени, за душой старого резчика по камню Аймара.
Смерть приходил сюда тысячи раз. Город стоял на перекрёстке торговых путей, люди в нём рождались и умирали чаще, чем в тихих сёлах за лесами, и Смерть знал улицы города и его жителей. Он узнавал черепицу крыш, изгиб реки, набережную, где по вечерам зажигали огни и жаровни. Знал так, как знают дорогу, а не дом. У него никогда не было дома. У Смерти не бывает домов только протяжённость пути.
Душа старика была уже спелой. Она держалась в теле на трёх нитях, и все три должны были оборваться к закату. Смерть вошёл в мастерскую Аймара так, как входил всегда, не через дверь и не мимо неё, а просто оказавшись внутри, невидимый для смертных, но ощутимый, как приближающееся ненастье.
В мастерской пахло каменной пылью и топлёным воском. Старик лежал на лавке у окна и смотрел, как в пяти шагах от него работает девушка.
Она стояла к Смерти спиной. Такая тонкая, в рабочем переднике поверх тёмного платья, её чёрные косы были подвязаны, чтобы не мешали. Она точила по известняку портрет. Лицо старика, только моложе, то, каким он был до болезни, каким был много и много лет назад. Резец шёл в её руках уверенно и бережно сразу, и мелкая белая пыль оседала на её предплечьях, как первый снег.
Смерть остановился у изголовья и протянул руку к первой нити.
– Подожди, – сказала ему девушка, не оборачиваясь.
И Смерть замер.
За тысячи лет к нему обращались бессчётное количество раз. Он слышал все голоса на разных языках. К нему ползли на коленях с молитвами, осыпали градом проклятий, пытали торгом, били по ушам горьким воем. Но всегда, вслепую, в пустоту, наугад. Никто из живых его не видел. Никто не говорил ему «подожди» так, как говорят человеку, стоящему в комнате.
– Ты меня видишь, – произнёс он. Голос его не был приспособлен для разговоров, от того слова выходили тяжёлые, ржавые, как дверь, которую долго не открывали.
– Слышу. – Она всё не оборачивалась, и резец в её руках не останавливался. – Ты стоишь тихо, но у тебя очень громкая тишина. Учитель ждал тебя с утра, он мне сказал. Я прошу ещё час. Мне осталось доделать глаза.
Смерть посмотрел на старика. Тот глядел мимо него, на работу, и в его выцветших глазах не было страха. Только нетерпение, с каким досматривают хороший сон.
– Зачем ему глаза? – спросил Смерть. – Он не увидит камень. Камень ставят живым.
– Человек имеет право посмотреть, каким его запомнят.
Смерть молчал. Три нити истончались, но не рвались. Этот час у старика был впритык, но он всё-таки был. Правила не запрещали ждать. Правила вообще ничего не говорили о «ждать». За тысячи лет никто не догадался попросить.
– Работай, – сказал Смерть и отступил к стене.
Девушка доделала глаза, сдула белую пыль и развернула камень к лавке. Старый Аймар долго смотрел на собственное молодое лицо, а потом сказал:
– Ишь ты. Не соврала.
Резчик засмеялся тихим, шелестящим смехом и умер на выдохе, не закончив смеяться.
Смерть принял его душу, лёгкую, чистую, догоревшую до конца, и у самой границы перехода Аймар обернулся и подмигнул Смерти, как подмигивают попутчику.
Такого не случалось с ним никогда.
Смерть вернулся в мастерскую через девять дней. Дела у него там не было, но впервые за всё его существование у него где-то не было дела, и он пришёл без него, не умея объяснить себе зачем.
Девушка тесала надгробие для старика. Она почувствовала появление Смерти сразу, повела плечом, как от сквозняка, и сказала в пустоту:
– Если ты за мной, то ты рано. Если в гости, то там, на лавке, квас. Правда, не знаю, пьёшь ли ты.
– Не пью, – сказал Смерть. И, помолчав, добавил слово, которого не произносил ни разу за тысячи лет, потому что оно предполагало выбор, а у него не было выбора никогда: – Благодарю.
Так это и началось.
Смерть приходил в город чаще, чем требовали его дела. Стоял в мастерской у стены, смотрел, как она работает, и учился разговаривать. Заново, а вернее, впервые. Она звала его «Тихий гость» и разговаривала с ним, как с соседом с улицы, как с любым другим человеком, зашедшим теперь уже в её мастерскую. Она часами рассказывала про камень, который врёт под резцом, если его не слушать, и про заказчиков, которые просят «сделать покрасивее», и про то, что смерти она не боится с семи лет. Ведь бояться конца дороги глупее, чем не смотреть по сторонам, пока идёшь.
– Все боятся, – возразил однажды Смерть.
– Все боятся не тебя. – Она вытерла руки о передник и впервые посмотрела прямо туда, где он стоял. Безошибочно, глаза в глаза, хотя видеть его по-прежнему она не могла. – Боятся не успеть. Недолюбить, недоделать, недосказать. Ты просто приходишь, когда счёт ещё не закрыт, бывает совсем не вовремя. Вот на тебя всё и вешают. Несправедливо, по-моему. Ты как гонец, которого бьют за плохую весть.
– Меня никто никогда не жалел.
– Привыкай, – сказала она и вернулась к работе.
Зимой она показала ему эскиз углём, на выскобленной доске были нарисованы две ветви, сплетённые в кольцо. Одна с листьями, другая хвойная.
– Смотри. Живое и вечнозелёное. Одно умеет расти, другое умеет не облетать. По отдельности – это просто ветки. А сплетёшь, и они держат друг друга, и получается то, чему износа нет. Хочу такой узор на что-нибудь важное. Пока не знаю на что.
Смерть смотрел на доску очень долго. В узоре из двух ветвей было сказано о них двоих всё, для чего он за тысячи лет не нашёл слов, – и сказано походя, углём, левой рукой, между двумя заказами.
– На кольца, – серьёзно сказал он.
Она подняла на него глаза, и в мастерской стало очень тихо.
– Ишь ты, – сказала она наконец – точь-в-точь как старый Аймар. – А я думала, у вас там на переходах не делают предложений.
– Не делают, – согласился он. – Я первый. Не знаю, как положено.
– Никак не положено. – Она отложила уголь и вытерла руки о передник, и глаза у неё смеялись и блестели завораживающим чёрным огнём. – Положено же ответить или подумать? Думать я не хочу, уже много думала. Отвечаю, тебе «да». Только узор режу я сама, не доверю такое дело вечности, вечность не чувствует материала. Смерть тем более.
Весной он впервые показался ей, попробовал принять форму, плотную, зримую, тяжёлую, и простоял в ней целый вечер, к концу которого дрожал от усилия, как какой-нибудь несчастный смертный от лихорадки.
Они шли с ней по набережной, и внизу, вдоль воды, зажигались огни.
– Смотри, – сказала она. – Как звёзды просыпаются. Только наоборот.
Смерть посмотрел. Огни как огни, горение жира, работа фитиля, конечный процесс. Он видел миллионы огней.
– Не понимаю, – честно сказал он.
– Ничего. – Она взяла его за руку без всякого страха. И это было первое прикосновение живого человека за всё его существование, и что-то в его груди дрогнуло, в том самом месте, где у смертных должно находиться сердце. – Я буду показывать тебе каждый вечер, пока не поймёшь. У нас впереди много вечеров.
Смерть хотел сказать, что «много», это не про неё. Её смертные нити он видел так же ясно, как чужие, и им был отмерен человеческий срок. Он не сказал. Впервые за тысячи лет он предпочёл правде – вечер.
А в годовщину смерти старого Аймара, в город прибыл новый жрец, он поклонялся переходам, границам и Смерти.
Он был молодой обходительный, с прекрасной речью и удивительным даром слушать. Он поднялся в мастерскую засвидетельствовать почтение мастерице, взглянул на неё, потом безошибочно, в тот угол, где стоял невидимый Смерть, и склонился в глубоком, безупречном поклоне.
– Владыка, – произнёс он тепло. – Наконец-то я нашёл тебя не на службе. Друзья в городе говорят, ты стал часто бывать в этом доме. Я рад. Тебе давно пора было найти что-то, кроме границы.
Жрец говорил искренне. В тот год он ещё умел искренне.
Внизу, вдоль тёмной реки, зажигались огни, один за одним, снизу вверх, как просыпающиеся наоборот звёзды.

----------

Глава 21. Краеведческий музей

Глава 21. Краеведческий музей
– Что случилось? –может быть Мира разговаривала во сне, или кричала, но Соня сразу почувствовала неладное и вошла в комнату. – Опять кошмар? Да?
Живая человеческая речь и знакомое лицо подруги вывели Миру из оцепенения. Она сдержанно, все ещё глядя перед собой в стену, пересказала сон с церемонией и клятвами. А потом отчётливо в рисунке обоев увидела лицо Шаховского, лицо из сна, проступившее в зале из дымки. При упоминании Льва голос всё-таки дрогнул.
– Знаешь, – Соня взяла Миру за руку, и вопреки ожидаемым разговорам про психолога и защитные механизм продолжила, – даже если это всё просто сон, и у тебя такое творческое подсознание, это же не отменяет того, что у него есть причины так себя вести. Если мы не будем отмахиваться от этого сна? А решим, что это сигнал? Что если, это процесс работы твоих собственных внутренних наблюдений, того, что тебя волнует или пугает? И сейчас он бьёт тревогу.
– И что ты предлагаешь?
– Собственное расследование. – В глазах Сони зажёгся азартный огонёк, с которым она обычно проводило особо тяжёлые свадьбы. – У меня есть знакомая в архиве краеведческого музея. Четыре года назад я ей с мужем делала эльфийскую свадьбу, они долго не могли найти организатора, который хотя бы читал «Властелин колец», а потом меня им посоветовали на «их счастье». А делов то было, не путать орков с хоббитами, и Леголаса с Арагорном. Но это не важно, важно, что она даст доступ к фондам, куда обычных посетителей не пускают. «Молви «друг» и войди». А я друг. Если у рассказов о древнем городе и жреческих культах есть хоть какая-то историческая основа, то мы найдём её в архивах. А заодно, возможно, узнаем что-то конкретное про господина Шаховского. Кто он на самом деле?
– Соня, тебе же звонили и угрожали. Ты не обязана лезть в это дальше. Я не прошу.
– Обязана. – пальцы Сони на секунду сжали руку Миры чуть крепче. – Бояться и ничего не делать, это хуже всего. Так что будем бояться и делать. Это, по крайней мере моя профессия. Любую панику можно вправить в план торжественных мероприятий.
Аранэль, или по простому Наталье Дмитриевне, позвонили сразу после завтрака и договорились о встрече на следующий день. Затем Соня вооружилась ноутбуком и засела искать упоминания о славянских культах божеств Иномирья и Нави, о которых Мире рассказывала ещё Валентина Алексеевна.
– Смотри, что я нашла. – спустя несколько часов подруга развернула экран к Мире. – Заметка на форуме краеведов со ссылкой на редкий труд девятнадцатого века о забытых языческих культах нашего региона. Автор, Борислав Стужин, исследователь-любитель, годами собирал устные предания. Он упоминает некий город, название которого не сохранилось. И город этот стоял на землях Санкт-Петербурга, задолго до того, как Петр I завещал заложить здесь град и грозить отсель шведу. Смотри, смотри. По легендам в этот городе стоял храмовый комплекс культа божеств Иномирья. Тех, богов и сущностей, которые провожают души между миром живых и миром мёртвых.
Мира придвинулась к экрану, вчитываясь в текст статьи сама.
– А подробности есть? Что с ним стало?
– Расположение примерное, но, на месте исторической части города, получается. Город, по легенде, был уничтожен полностью. То ли катаклизм, то ли… целенаправленное уничтожение. Настолько основательное, что ни царские, ни советские исследователи ничего убедительного не нашли. Пара спорных находок, из-за которых специалисты переругались в пух и прах. В общем сколько специалистов столько и версий. Вот здесь написано, что на территории, на котором сейчас расположен Санкт-Петербург такого города быть не могло. И это грубейшая ошибка и чья-то больная фантазия. А вот фольклорная экспедиция в Карелию, упоминает, что на месте Заячьего острова ранее стоял некий Чёрный храм.
– А если он и правда существовал? – прошептала Мира.
***
На следующий день Мира и Соня отправились в краеведческий музей, в старое отреставрированное здание купеческой усадьбы недалеко от центра города. Их встречала сама Аранэль, она же в музейном быту Наталья, которая оказалась женщиной очень худой, высокой и энергичной с копной вьющихся тёмных волос. Носила Наталья длинное платье в пол и очки с тонкой оправой с цветочным орнаментом. И к их приходу она уже подготовила необходимый доступ к закрытым фондам, как подруги выяснили ещё вчера вечером.
– Вот материалы, которые могут вас заинтересовать. – Наталья провела их в тихий прохладный зал хранилища. Здесь пахло старой бумагой и клеем, и неимоверно хотелось чихать, поэтому Мира потёрла себя по переносице, но не помогло.
–А-а-А.пчи.
– Будьте здоровы. Здесь пыльно, к сожалению, – улыбнулась Наталья, – Проходите вот сюда. Стужин действительно всерьёз занимался местными языческими культами. В Академическое сообщество его не приняли и фактически изгнали, считали бездельником и мистификатором. Все его экспедиции и книги за его частный счёт.
Она достала с полки толстый том в потемневшей коже, надела тонкие хлопковые перчатки и бережно раскрыла его на столе.
– Здесь его основные заметки, включая подробное описание культа. Его приверженцы верили в существо, олицетворяющее границу между жизнью и смертью. Оно было способно принимать человеческий облик. Считалось, что оно периодически избирает себе спутницу среди смертных женщин и заключает с ней священный союз. Эта связь могла простираться далеко за пределы одной человеческой жизни.
От сказанных Натальей слов спина Миры покрылась мурашками.
– А что случилось с культом? Почему всё исчезло без следа?
Наталья перелистнула несколько хрупких страниц, ведя пальцем по строчкам.
– По преданиям, был кто-то из ближнего круга божества и его смертной супруги. Жрец, советник, ещё одно божество, демон, некая сущность. Версии в этом вопросе сильно разнятся. Но все сходятся в одном, что он предал божество и женщину, разрушил священный союз и навлёк на город проклятие. После чего город и был уничтожен. Стужин пишет, что предатель сам стремился занять место мужа смертной женщины обманом. Силой хотел добиться её расположения, но потерпел неудачу. И уже это привело к разрушению.
– А что ещё есть о предателе? – Соня наклонилась к тексту с телефоном, чтобы сделать снимок страницы. – Имя, внешность, мотив?
– Только без вспышки, пожалуйста, – предупредила Наталья, и достала с соседнего стеллажа другой том, гораздо тоньше первого, в потрёпанном картонном переплёте.
– Это дополнение по культам. Автор – Ремизан Попов, работал уже в советское время. Он добрался до материалов, которых не было у Стужина. В книге собраны устные предания, собранные лично Поповым, по отдалённым деревням Ленинградской области.
Наталья медленно перелистывала страницы, показывая гравюры и реконструкции облика персонажей легенды по сохранившимся описаниям и фрагментам фресок. Площадь, вымощенная тёмным камнем. Черный дворец с острыми шпилями. Свадебная церемония у алтаря, свидетели в тёмных, богато украшенных одеждах, жених в белом.
Мира всё это уже видела. И на своих рисунках в альбоме и во сне. И этой ночью и прошлой, и другими ночами ранее.
– А вот изображение самого божества. – Наталья остановилась на одной из страниц и повернула книгу к Сони и Мире, и придвинула настольную лампу.
Обе подруги забыли, как дышать. Соня, которая уже хотела сделать снимок, опустила телефон, и взглянула на Миру, та сглотнула, не зная, что и сказать.
Высокая статная фигура в длинном чёрном одеянии, ещё не пальто, больше мантия. Прямые плечи, спокойное лицо, тёмные глаза. Шрам у брови и складочка у губ, всё было на месте. Перед ними было лицо Марка, работа руки художника первой половины двадцатого века. Портретная точность и живость исполнения безжалостно уничтожала все сомнения.
Соня ещё раз бросила на Миру быстрый встревоженный взгляд, затем глазами показала на Наталью, и вслух ничего говорить не стала.
– Есть подпись под изображением, – отметила работница музея, вглядываясь в мелкий шрифт рядом с гравюрой.
Мира наклонилась ближе. Буквы порядочно выцвели, но все ещё читались, для тех, кто хотел их разобрать.
«Изображение восстановлено по сохранившимся фрагментам фресок и устным преданиям жителей нескольких отдалённых деревень региона. Согласно единодушному свидетельству информантов, полученному автором в ходе полевых экспедиций 1929 и 1932 годов, точный облик существа, представленного здесь, не менялся на протяжении по меньшей мере тысячи лет. Сами информанты объясняли его особой, нечеловеческой природой, вне обычного течения времени, доступного смертным».

----------

Глава 22. Жених в белых одеждах

Глава 22. Жених в белых одеждах
«Не менялся на протяжении по меньшей мере тысячи лет », – слова из старой книги ещё долго звучали в голове после того, как Мира и Соня покинули музей. И теперь, сидя в кафе, обе листали снимки на телефоне, пытаясь осмыслить важность, и что, самое главное, реальность такой ценной находки.
– Я больше не знаю, что тебе сказать, – Соня поводила ложкой в супе, и отодвинула тарелку от себя, так и не притронувшись, – Эта гравюра… Это слишком точно.
– Я знаю. Знаешь, что страшнее всего? Теперь я почти уверена, что всё, что он мне когда-либо говорил, правда. И человек, кого мне следует опасаться, тоже существует.
– Лев? – шёпотом уточнила Соня.
– В полицию с гравюрами идти бессмысленно, – вдохнула Мира, – Нас там засмеют. Для них видеокамеры и опросы свидетелей вернее старых книг. Если бы можно было проверить Шаховского. Но как это лучше сделать?
– Или найти Марка, кажется, это безопасней? Вот только где?
Вопросов за столиком в кафе становилось всё больше. Но ответов не было. Ни один путь не выглядел надёжным, и обе подруги прекрасно это понимали.
***
Вечером Мире позвонила Валентина Алексеевна, и по голосу женщины сразу стало понятно, что педагог старой закалки не спала из-за той надписи ни одну ночь.
– Мира, простите за поздний звонок, но я должна вам рассказать. Я подняла всё, что есть по жреческим культам, списалась с коллегой из Великого Новгорода… Вы слушаете?
– Слушаю. – Мира прижала телефон плечом, попутно доставая блокнот и ручку.
– В этих культах существовало понятие истинного имени. Тайное имя, которое сущность открывала только одному человеку. Считалось, что имя – это власть, такое есть во многих культурных традициях. Ведь тот, кто знает истинное имя, может позвать его носителя через любую преграду, через время и расстояние. Даже смерть не помеха тому, кто знает имя. – Валентина Алексеевна перевела дыхание. – А теперь главное. В одном из поздних списков клятвы, записанной у вас на рисунке, есть продолжение, которое в вашем варианте отсутствует.
– Какое продолжение?
–«И имя, произнесённое любящей, разомкнёт любую печать». – Валентина Алексеевна помолчала. – Я понимаю, для вас это, вероятно, просто красивая формула. Но в жреческой традиции это была не метафора, а инструкция. Имя как ключ, Мира. Им пользовались, когда всё остальное уже было потеряно. Из этой же традиции проистекает и страх перед именем, и наречение ребёнка разными именами, чтобы не позвал и не увёл, кто плохой. И даже понятие, дошедшее до наших дней, как невестка, значит «Невесть кто». Без имени, чтобы девушку не украли и не подменили.
Мира записала фразу в блокнот дословно, два раза подчеркнула слова «имя» и «печать».
– Спасибо, Валентина Алексеевна. Это…для меня очень важно.
– И ещё одно. – то ли голос женщины стал тише, то ли в трубке появились помехи, но Мире пришлось прислушиваться к каждому слова своего бывшего педагога. – В тех же источниках упоминается зеркальная сторона. Имя, отданное недостойному, становится оружием против носителя. Один из текстов называет это «первым предательством мира». Будьте осторожны с тем, кому рассказываете о своих находках, милая. Я старая женщина и не верю в мистику. Но в архивах я верю каждой странице.
***
Мира не планировала спать этой ночью, хотела дождаться утра, чтобы позвонить Соне и поделиться новостями. Но у Судьбы были другие планы на Миру Виноградову, и к рассвету, и разум и тело прекратили борьбу и отступили перед сновидениями.
Сон начался со знакомой уже площади и с чёрного камня, и казалось, что Мира теперь узнаёт в этом древнем граде очертания Петропавловской крепости, и берег Невы, волнами бьющийся в стены высоченного дворца со шпилями.
Женщина из её сна, так не похожая на Миру внешне, но такая близкая по духу, шла через зал под руку с пожилым мужчиной. Хор голосов вокруг звучал пронзительно Женщина, а значит и Мира, чувствовала волнение и глубокую, переполняющую её радость
У зеркального камня алтаря ждал жених.
Высокая фигура в длинном белом одеянии, с капюшоном, накинутым на голову, скрывающим лицо в непроницаемой тени. Так требовала традиция, именно жених оставался безликим в этой церемонии.
– Кто предстаёт перед этим алтарём, чтобы соединить свою судьбу с судьбой Владычицы? – произнёс из тени колонн голос жреца.
– Тот, кто хранит границу мира живых, – ответил жених. – Тот, кто ищет земную спутницу, дабы разделить с ней вечность.
Голос был низкий и спокойный. Мира думала, что это Марк, что она узнает его сразу, по тону, по тембру, но не могла услышать и узнать. Голос, как и лицо расплывался в этом сне и ускользал от Миры.
– Пусть же граница между смертными и вечными будет снята на этот единственный миг, – провозгласил жрец, – дабы Владычица увидела истинный лик того, с кем соединяет судьбу.
Руки в белых одеяниях медленно поднялись Зал, как и сама Мира, затаил дыхание. Жених скинул капюшон,
И Мира испугалась, она ожидала чего угодно, только не того, что увидела перед собой. Ей хотелось незамедлительно проснуться, она бы попыталась себя ущипнуть, если бы это только не был сон.
Лицо принадлежало не Марку. Жених был гораздо моложе, и черты были мягче, без шрама и складочки. Волосы светлые, почти белые, как одежда. Глаза необычные с золотым блеском, они словно вбирали окружающий свет и возвращали его людям. Губ жениха коснулась лёгкая, ускользающая улыбка, нежная и пугающая одновременно.
Мира закричала бы, если бы у неё во сне был голос.
Но та, женщина из её сна, чьими глазами Мира смотрела, не удивилась. Она приняла это лицо с радостью и волнением. Она ждала своего избранника, она узнала его, приняла. Она любила его, и это было страшнее всего.
«Это не он, – билось в сознании Миры, пока сон неумолимо шёл своим чередом дальше. – Кто тогда стоит перед алтарём? За кого она выходила замуж тысячу лет назад?»
– Клянусь тебе, – произнёс жених мягким, чуть вкрадчивым голосом, ничем не похожим на голос Марка, – что буду хранить тебя не только в жизни, но и за её пределами. Что моя любовь переживёт любые преграды. Что бы ни случилось между нами.
Слово в слово те же клятвы, что Мира слышала голосом Марка в прошлом сне, но теперь их произносили чужие уста.
– И я клянусь тебе, – ответила женщина, – что моя душа будет искать тебя сквозь любые преграды времени и забвения.
«Это ложь, – отчаянно сопротивлялась увиденному Мира. – Кто-то подменил лицо. Кто-то хочет, чтобы я усомнилась в Марке».
Но видение было таким ясным, таким подробным, как и предыдущее. Одна свадьба и две версии. Такие достоверные и невозможно разные. Что же из этого правда?
– Отныне и до конца времён, – провозгласил жрец, – да будет этот союз нерушим.
Жених наклонился к невесте для поцелуя, и в этот момент что-то извне толкнуло Миру так, как толкают лодку от берега. Она бы наверняка проснулась, но она не хотела и отчаянно цеплялась за это сновидение, не желая его покидать.
Свечи замигали, часть тут же потухла, будто от порыва сильного ветра. Лицо жениха такое чёткое и ясное, начало расплываться и затягиваться дымкой.
– Нет, – прошептала Мира, хватая руками ускользающее видение за плечи белых одежд, и не ощущая под пальцами ничего. – Не исчезай. Покажи мне кто ты.
Дымка густела, скрывая зал и всех, кто был на церемонии. И сгущалось до тех пор, пока всё вокруг не затянуло белёсым туманом.
Последнее, что Мира успела увидеть, это жених в белых одеждах, который стоял прямо перед ней и не хотел делать шаг назад в густой туманный кисель. Его лицо почти стёрлось, когда он безликим духом резко повернул голову в сторону, как поворачиваются на скрытую угрозу, которую ещё не видят, но чувствуют спиной. И в этом движении мелькнуло что-то мучительно знакомое для Миры. Она это уже видела, так реагировал и двигался только один человек из её нынешней жизни.
Вот только Мира проснулась раньше, чем успела понять который.

----------

Глава 23. Переплетённые ветви

Глава 23. Переплетённые ветви
Существует единственный верный способ сделать так, чтобы кошмар не сбылся и быстрее забылся, никаких сложных ритуалов, нужно сразу после пробуждения посмотреть в окно. И дурного сна как ни бывало.
Мира не только посмотрела в узкую вертикальную полоску серого света, но даже встала, подошла к окну раскрыла шторы пошире, и чтобы наверняка всё получилось выглянула на улицу.
Но дурной сон вернулся к Мире бумерангом.
Внизу во внутреннем дворе у арки стоял Марк и смотрел прямо на её окно. Верная примета не сработала, лишь сделала хуже, проявив кошмар в реальность. Мира накинула зимнее пальто поверх пижамы, всунула босые ноги в тёплые угги, напялила шапку, и даже не думая о том, как выглядит, спустилась во двор.
Марк не исчез, а всё ещё стоял в том же месте, где Мира заприметила его в окне.
– Мне нужно с вами поговорить. Это очень срочно.
– Я почувствовал, что тебе снова что-то приснилось, поэтому я и здесь.
– Мне снилась свадьба. Моя, вернее другой меня, той женщины. Тысячу лет назад, и я видела жениха. Это были не вы.
– Опиши его.
– Моложе, чем вы. Волосы светлые и цвет глаз очень странный. Я обратила на это внимание, потому что не могла понять, что за цвет. Он будто меняется от настроения или освещения. Приятная мягкая улыбка. И он говорил все клятвы, все те слова, что в прошлом сне говорили вы, Марк. Но даже голос в этот раз был другой.
Марк долго смотрел куда-то в сторону, мимо Миры, потом медленно кивнул, словно принял решение за них обоих.
– Идём. Во дворе много глаз, много лишних ушей.
***
Марка устроил сквер неподалеку от дома Миры, аллея голых черных деревьев отгоняла возможных посетителей, как пугало. Ряды промёрзших пустых скамеек не были рады случайным прохожим. И редкие люди проходили через сквер почти бегом, не останавливаясь и не оглядываясь.
– То, что ты увидела, это правда. Но не вся, лишь часть, которую я прятал. – Он усмехнулся, но в его глазах никакого веселья не было и в помине. – Я вечно думаю «рано». Тысячу лет думаю «рано».
– Тогда кто был этот жених? Если не вы, то значит, вы мне солгали? Вы не были моим мужем?
– Я же не могу лгать. Я любил тебя и люблю.Но этот сон показал не нашу свадьбу, а другую, которая случилась уже после того, как нас разлучили.
– Другая церемония? В той жизни я выходила замуж дважды? Почему?
– После того как наш союз разрушили, – пальцы Марка сжались в кулаки, и он прикусил губу, – Твоим забвением и растерянностью воспользовались. Обманом тебя заставили встать к алтарю снова.
– Значит, мужчина из моего сна…Это именно тот, кто нас предал?
– Это его лицо. Одно из множества его лиц. Он оклеветал меня перед тобой, изменил твою память так, чтобы ты поверила, что я тебя предал. Он внушил тебе, что замужество с ним – это спасение. Он умеет это, Мира.
– Тогда откуда мне знать, что правду говорите вы? Может быть вы сейчас внушаете мне ложные воспоминания? И пытаетесь мной манипулировать? Как я могу понять тогда, где ложь, а где правда?
Марк приблизился к ней, взял за руки, как тогда в проулке. Мира не отступала и не отводила взгляда, она ждала ответа. Минуту Марк стоял молча, но потом всё-таки решился сказать:
– Мне нечем доказать, только тем, что я не умею врать. Я не могу заставить тебя верить мне. Могу только поклясться, что каждое сказанное мной слово правда.
– А предатель не может клясться?
– Я этого не знаю.
– Скажите, а что вы ещё не знаете? Что в этой истории неизвестно вам самому?
– Я не знаю, как он это делает, – признался Марк. – Как меняет обличья и остаётся невидимым для меня. Ведь я умею различать истинную природу существ, но его я не чувствую. Каждый раз, когда ты рождаешься заново в новой жизни, он оказывается рядом с тобой раньше меня. Каждый раз. Из жизни в жизнь. Тысячу лет назад… его привёл я сам, я доверял ему. Он был моим жрецом. Я открыл ему дом, сам подпустил к тебе и не заметил, что происходит у меня на глазах. Я был так занят, Мира. Души, служение, переход, моя вечность. А угрозу, которая стояла за твоим плечом и улыбалась, я проглядел.
– У меня есть исторические доказательства, – сказала Мира, переводя разговор туда, где ещё могла мыслить здраво. – Мы с Соней нашли в архиве гравюру с вашим лицом. И несколько текстов о культе. Возможно, там есть что-то и о предателе. Его облик или имя. Если бы вы посмотрели, вы могли бы узнать.
– Возможно. Но записи переписывают, искажают, теряют фрагменты. Историю переписывают, и каждое поколение делает это с особой тщательностью. И даже если там есть его облик, он не совпадёт с нынешним. Он ведь меняет лица.
– Марк. – Мира решила озвучить собственное подозрение прямо, – Если вы уверены, что это Лев Шаховской, – почему просто не скажете мне имя?
– Потому что если я ошибаюсь и укажу на невиновного, то ты отвернёшься от того, кто, возможно, единственный твой настоящий союзник. И перестанешь даже пытаться верить мне. Ты останешься одна. Я уже ошибался в людях, Мира.
– Тогда скажите хотя бы, что мне делать. Как защищаться, если я даже не знаю, от кого?
– Не доверяй полностью никому, особенно тем, кто появился в твоей жизни недавно. Тем, кто хорошо подходит тебе. Общие интересы, профессия, симпатия. Он всегда подбирает облик под тебя, как ключ под замок. И помни главное…
Марк замолчал, и вместе с ним застыли голые верхушки деревьев, хотя морозный ветер, бьющий Миру то в спину, то в лицо, не стихал ни на мгновение.
– Предатель – не персонаж древней легенды. Он здесь и сейчас. И он носит, к нашему несчастью, человеческое лицо.
XVIIвек
Дарью-вышивальщицу знали на три уезда. Никто по всему северу не шил погребальных покровов лучше.
Ремесло было тихое и почётное. К мастерице везли заказы из монастырей и купеческих домов, и на каждом покрове, в кайме, она вышивала один и тот же узор, которому её никто не учил. Две ветви, сплетённые в непрерывную вязь, одна с листами, другая хвойная. Откуда узор, Дарья объяснить не умела. «Рука помнит», – говорила она.
В тот год на посад вернулся из дальних странствий торговый человек. Он повидал целый свет и ничуть этим не кичился. Он заказал Дарье покров для «безвременно усопшей сестры», платил не торгуясь, приходил справляться о работе чаще, чем требовало дело, и через полгода посватался. Честь по чести, с уважением к её ремеслу, что среди женихов было редкостью, прочие до него требовали ремесло бросить.
Дарья пошла за него по доброй воле. Так, по крайней мере, ей помнилось. Но та воля была выткана из его рассказов, как покров из нитей, где тут нить, а где рука, пускавшая её, то поди различи.
Мужем он оказался заботливым и внимательным. Мужиком справным, да и деньги в доме водились. Много ли бабе нужно для счастья?
Вот только начались через месяц после свадьбы странные сны, которых мастерица отродясь не видала. Чёрная площадь. Свечи. Голос, который звал её не Дарьей. Проснувшись по утру, она рассказывала о своих снах мужу, кому же ещё, и муж слушал участливо, поил травяным сбором «от тревоги», который заваривал сам. И сны понемногу тускнели становились расплывчатыми, пока и вовсе не перестали сниться, а с их исчезновением занемогла и сама Дарья. К весне уже слегла, к лету не вставала. Лекарь разводил руками, молодая девка изнутри чахнет, а с чего, да бог весть. Тихая болезнь, смирная, глядишь к осени и отмучается.
Умирала Дарья долго и всё пыталась что-то вспомнить, лежала, водя пальцем по одеялу, вышивая в воздухе две сплетённые ветви, и однажды, уж зима наступила, посмотрела она мимо мужа, в пустой угол горницы, и сказала ясным, совсем не больным голосом:
– А, вот ты где. Опоздал, тихий гость. Ну, здравствуй и прощай.
Муж обернулся на пустой угол гораздо быстрее, чем могли бы это сделать обычные люди.
Смерть стоял в углу, он успел лишь к последней неделе, найдя её, как всегда, по свежему следу чужого присутствия.
И впервые за века они смотрели друг на друга открыто, без масок и свидетелей. Первый пришёл проводить. Второй уже год выдавливал её жизнь по капле, щепоть за щепотью, заваривая травки от всех болезней и тревог, от дурных снов и глупых мыслей.
– Медленно, – сказал Смерть. Одно слово, но от него в горнице замёрзла вода в кадке.
– Зато без свидетелей, – ответил муж. – Я учусь, старый друг. Ты бы тоже учился.
Дарья умерла на рассвете. Душу её Смерть нёс через границу дольше положенного, теперь он делал так всегда, и на самой черте она обернулась, вспомнила всё и сказала не «здравствуй» и не «прощай», а деловито, как о недошитом заказе:
– Узор запомни. Две ветви. Я в каждой жизни его вышью, вырежу или нарисую, где такое увидишь, там меня и ищи. Быстрее меня находи, мой тихий. Быстрее его.
Недошитый покров работы Дарьи-рукодельницы с оборванной на полукольце вязью, муж-вдовец забрал себе и увёз, покидая посад навсегда. Зачем он его взял? Он не смог бы объяснить даже себе.
Покров этот сгинул где-то в веках, а вот узор нет. Узор всякий раз возвращался. И всегда это был знак, который душа оставляла себе самой поперёк всех забвений.
Две ветви. Живое и вечнозелёное. Одно умеет расти. Другое умеет не облетать.
Сплетёшь, и они держат друг друга.

----------

Глава 24. Разрыв

Глава 24. Разрыв
– Он может быть среди тех, кому ты доверяешь безоговорочно.
– Вы намекаете на Соню?! На мою подругу, которая тринадцать лет рядом? Которая помогала мне всегда и во всём?
– Я не говорю конкретно о Соне. Я лишь предупреждаю, что он умеет быть кем угодно. И да, он может казаться самым безопасным и чудесным из всех.
– Вы обвиняете всех сразу и никого конкретно. Я устала. И я не буду подозревать Соню, потому что ей в отличии от вас я доверяю.
– Мира, пожалуйста.
– Хватит указывать, кому мне доверять. Вы так искусно перекладываете подозрение на всех остальных, как это удобно.
– Ты действительно думаешь, что я мог бы… – Мира увидела, как глаза Марка блестят от набежавших слёз, и на секунду даже пожалела о своих словах.
– Я не знаю, что мне думать! – перебила она. – Я больше ничего не знаю! Но не могу и не хочу так жить, Марк. Не могу бояться собственной тени и не знать, кому верить!
– Не уходи сейчас. – он не просил, он умолял её остаться, – Не в таком состоянии. …
– Нет. – она отступила на шаг и убрала руки, он не удерживал. – Мне нужно побыть одной. Подумать. Без вашего присутствия.
Мира развернулась и чуть ли не бегом покинула сквер, спиной чувствуя его взгляд, который всё ещё умолял её остаться. Но она не оборачивалась, чтобы не дать себе ни малейшего шанса передумать.
«Марк слишком много скрывает» – стучало в голове в такт её шагам. Соню, Мира даже рассматривать не будет. Уж лучше умереть и в этой жизни, чем усомниться в единственной подруге. Остаётся Шаховской, и все подозрения ведут именно к нему, если предположить, что Марк именно тот, кто он говорит, а не хитроумный предатель. Как же сложно! И откуда это парадоксально отчаянное желание убедиться в невиновности Шаховского? Что за упрямство? Можно же просто держаться подальше от обоих, и от Марка, и от Льва.
Мира и не заметила, как ноги привели её прямо к дому Шаховского. И как это понимать? Вряд ли приглашая её пожить у него, он ожидал, что она заявиться к нему в начале девятого утра, в пижаме под пальто и без звонка. Да и она хороша, отправиться к малознакомому мужчине вот так. Интересно, что он о ней подумает? И пока Мира размышляла о том, что может самое время развернуться и уйти отсюда, дабы избежать позора, дверь парадной открылась раньше, чем она успела решить.
И на улицу вышел Лев полностью одетый, с чашкой кофе в одной руке и телефоном в другой. Увидев Миру, мужчина замер на мгновение, а потом его лицо озарила искренняя улыбка.
– Мира! Что случилось? Заходите скорее, – он окинул её взглядом с ног до головы, и вероятно заметил пижаму, – вы же совсем продрогли.
Мира позволила провести себя наверх в просторную квартиру, полную книг и диковинных предметов искусства, вероятно собранных за годы увлечённого коллекционирования.
– Садитесь. – Лев усадил её в мягкое кресло у окна и через несколько минут вернулся из кухни с горячим чаем. – Рассказывайте. Мне можно доверять полностью, вы же знаете.
Осторожность, о которой всё время твердил ей Марк, боролась с колоссальной усталостью. И в конце концов проиграла, сдалась этому простому человеческому теплу и огромному чувству благодарности, в котором исчезали все страхи.
Мира рассказала Льву о своём сне, о свадьбе с незнакомцем, о предателе, который может носить любые лица.
Шаховской слушал не перебивая, отвлекся лишь один раз подлить Мире ещё чая.
– Мне кажется, этот Марк, кем бы он ни был, намеренно разрушает вашу картину мира. Играет на ваших страхах. Теперь под подозрением оказалась даже ваша лучшая подруга. Он довольно искусно это делает, признаю.
– Именно об этом я и подумала, – согласилась Мира.
– Позвольте спросить. – Лев чуть наклонился к ней. – А где вы были до прихода сюда? Вы будто от чего-то бежали.
– Сегодня мне опять снился тревожный сон, а рано утром Марк пришёл ко мне, и мы говорили с ним. У меня не было времени собраться, я думала он опять исчезнет. Извините, что я так выгляжу.
– Что вы? Вообще не думайте о таком. Вы можете принять ванну у меня и переодеться. Я думаю, что-то из моих вещей вам непременно подойдёт. – Лев ушёл в другую комнату, и вернулся с полотенцем и стопкой одежды. – И может всё-таки вам стоит пожить у меня. Хотя бы несколько дней, пока мы не разберёмся. Здесь вы будете в безопасности, и никакой Марк вас не побеспокоит. Мне кажется, вам больше всего нужно выспаться и подумать. Я буду на работе, и не сильно вас стесню.
Предложение было донельзя своевременным, но что-то внутри заставляло Миру не спешить и не соглашаться, будто у её внутренней осторожности вновь появились силы на сопротивление.
– Кстати. – Лев положил вещи на край дивана и подошёл к письменному столу. – Прежде чем вы решите, взгляните как на это. Я вчера вечером разбирал архивные материалы.
Шаховской взял со стола тонкую папку и протянул её Мире.
– Редкий труд о местных жреческих культах.
Она смотрела на бумаги и не верила глазам, материал был… так тщательно подготовлен, предоставлен так ко времени, что это было бы сложно признать за случайность.
– Вы работали над этим всю прошлую ночь? – Мира подняла глаза на Льва.
– Да. – охотно ответил он и кивнул на компьютер, – Можете проверить временные метки файлов, если сомневаетесь. Я сохраняю черновики каждые полчаса, привычка. Когда-то потерял почти готовую книгу и вот теперь страхуюсь.
Она не спрашивала его про метки. Мира вообще ещё ни в чём его не обвиняла, разве что в мыслях. Лев же не телепат?
– А соседи? – осторожно продолжила она, следя за его лицом. – Кто-нибудь видел вас дома этой ночью?
– К сожалению, я живу один. – Он развёл руками с обезоруживающей улыбкой. – На свет в моих окнах соседи вряд ли смотрели. Но есть переписка с редактором. Я отправил ему письмо около трёх ночи, как раз об этих материалах. Вам показать?
Каждый ответ Шаховского всегда был безупречен, какой бы глупый или странный вопрос не задала ему Мира. Он отвечал так, словно знал все её вопросы заранее, или отвечал, как человек, который тщательно готовил себе алиби, зная, что оно ему непременно понадобится. И Мире это совершенно не нравилось. Но действовать медленно исподтишка она никогда не умела, и даже не пыталась скрывать или учится этому искусству.
– Почему у вас готов ответ на каждый мой вопрос? Будто вы знали, что я приду утром к вам, и даже знали то, о чём я буду говорить с вами.
Лев мягко рассмеялся и покачал головой с бесконечной терпеливой нежностью, с какой иные смотрят на детей.
– Мира, дорогая моя, вас неделями пугают и убеждают, что вашим друзьям нельзя верить. Разумеется, вам теперь подозрителен даже я со своими скучными файлами и перепиской с редактором. – Он присел перед её креслом на корточки, заглядывая снизу в глаза. – Проверьте всё, что хотите. Задавайте любые вопросы, сходите к соседям. Но потом умоляю, пожалуйста, поспите. Комната в вашем распоряжении. Никто вас здесь не тронет.
Мира смотрела на его лицо, и не могла понять, кого видит перед собой. Невиновного Льва, который любит порядок в документах и довольно эмпатичен и участлив, чтобы разбираться с её проблемами и не выходить из себя. Или всё же идеальную подготовку. Это не Марк должен был бояться ошибки, это она не могла себе её позволить.
Имя, проданное за серебро
У Миры закончились всяческие силы бояться, и она, утратив остатки осторожности, провалилась в сон, настолько глубокий, что иные посчитали бы его смертью.
Лев стоял в дверях и смотрел на неё. Он умел стоять неподвижно веками. Час в дверном проёме был для него меньше, чем вдох.
Из-под пледа выбилась её рука с коротко остриженными ногтями. Точно такая же рука тысячу лет назад стёсывала лишнее с известняка в мастерской у реки. Эти же пальцы в тридцать седьмом году уже двадцатого века возвращали лица фрескам. Он знал линии на этих ладонях дольше, чем нынешние языки знали слово «рука».
Лев осторожно поправил сползший плед, не коснувшись её. Жест получился нежным и искренним. Он до сих пор умел искренне. В этом, если разобраться, и заключался весь ужас.
Шаховской вернулся в гостиную, сел в кресло и позволил себе то, чего не позволял уже очень давно, вспомнить, как всё началось. Не с неё. С него самого.
Задолго до Чёрного Града у широкой реки, задолго до Смерти, он был духом перекрёстков. Мелкая и безыменная для людей сущность, которая жила на швах мира. Между дорогой туда и дорогой обратно, между словом и его смыслом. У него не было ни служения, ни величия. Но было огромное любопытство. Люди зачаровывали его, как зачаровывает своим живым пламенем огонь.
Дух ходил среди них в человеческой форме, слушал их истории и выучил их язык лучше, чем они сами, потому что слышал в словах людей сразу и сказанное, и не озвученное.
А потом в его жизни случилась она. Жрица маленького придорожного святилища, быстрая на смех, бесстрашная на язык. Она первой заметила, что путник, зачастивший к её дому, не отбрасывает тени в солнечный день, и не убежала, а расхохоталась. «Так вот почему ты так складно врёшь. Садись, рассказывай ещё».
Он рассказывал ей год или два. Он приходил к её порогу через полмира, бросая перекрёстки без присмотра, и не понимал, что с ним происходит, потому что для этого в его природе не было слова.
Однажды ночью жрица спросила, как его зовут на самом деле.
Для сущностей вроде него истинное имя – не пустой звук. Это шов, которым ты пришит к миру. Отдать его, это значит вложить в чужую ладонь нитку от собственного бытия.
И он отдал. Легко, счастливо, шёпотом, на выдохе, как отдают то, что давно уже не твоё, как то, что давно, уже год или два принадлежала бесстрашной жрице.
Она продала его через месяц.
Не по злобе, он потом, за долгие века, тысячу раз пересчитывал эту ночь и так и не нашёл этого чувства. Его продали по-человечески. Жрецы её культа предложили ей за имя Духа перекрёстков защиту святилища, серебро и место при большом храме. Вещи были весомые, тёплые, из мира «уже да». А он был из мира «между». «Между» не выбирают, когда предлагают серебро и золото.
Жрецы произнесли его имя над жертвенным огнём и выдернули нитку.
Дух не умер. Такие, как он, не умеют умирать. Его просто расшили, распустили по швам мира, по всем перекрёсткам сразу, и четыре века он существовал как существует сквозняк. Везде, нигде, без «я». Если бы он мог сойти с ума, это было бы милосердием. Сходить с ума было нечему.
Он собирал себя обратно век за веком, но собрал другим. Прежний Дух любил слушать истории. Новый понял, что истории – это оружие, и тот, кто рассказывает, всегда сильнее того, кто в них верит. Прежний отдал имя. Новый поклялся, что отныне имена, тайны и правду будут отдавать ему, а он не отдаст никому ничего и никогда.
Люди тех веков дали ему новые прозвища. Лжец, безликий, вор, то кто ходит между. Он носил их, как носят шрамы, не гордился, но и не прятал
Смерть он встретил на поле после большого мора, где тот работал один. Тысячи нитей, тысячи переходов, упрямая работа. Лев, тогда ещё не носивший этого имени, пришёл посмотреть на единственную сущность старше себя и приготовил лучшую из собранных им за века масок.
Смерть поднял на него глаза и сказал:
– Не трудись. Я вижу, что ты такое. Ты тот, кого расшили за доверие. Про тебя знают даже души, они шепчутся на переходе.
Дух понял, что его прогонят. К нему все относились с брезгливым отвращением. Это было ему понятно.
– Останься, – сказал Смерть. – Работы много, а вечность длинная. Мне никогда не с кем было молчать.
Вот и всё. Никакого договора, никакой клятвы, он стал его жрецом. Они шли по границе вдвоём. один провожал, другой смотрел. Один молчал, другой рассказывал.
Смерть оказался единственным слушателем в мироздании, которому нельзя было солгать и которого не хотелось обманывать. Рядом с ним Лев, сам того не замечая, годами не носил масок. Это было почти как до жрицы.
Он не называл это дружбой, слово ведь было из человеческого языка. Он называл это «наше».
А потом, в третий день осени, в городе у восточной границы Смерть задержался в мастерской старого Аймара на целый час.
Потом, ещё на вечер.
И так все дни, до тех пор, пока он не встал в толпе свидетелей у чёрного зеркального алтаря и слушал, как его божество даёт клятву смертной девчонке, и что-то внутри него, собранное когда-то нить за нитью, начало расползаться по старому шву.
Он помнил, как это, когда выдёргивают нитку. И он сделал то, что умел теперь лучше всех в мироздании, начал рассказывать историю.
Шаховской просидел без движения весь день. За окном над спящим Петербургом, так теперь было принято называть этот город, ворочалась зимняя ночь.
В гостевой комнате Мира вздохнула во сне и повернулась на другой бок. Он поднялся, неслышно подошёл и снова поправил плед.
До полуночи отведённых им скульптуру сорока дней оставалось совсем не много времени.

----------

Глава 25. Конец декабря

Глава 25. Конец декабря
Ни метки файлов, ни почту ШаховскогоМира так и не проверила.
Она говорила себе потом, что просто уснула у него дома, потому что комната оказалась слишком тихой, подушка мягкой, одеяло тяжёлым, а сил что-либо проверять у неё не осталось.
Утром Лев приготовил вкусный завтрак, настоял на том, что пока он мыл посуду, Мира не помогала, а отдохнула рядом на диване. Затем, когда она ушла в ванную приводить себя в порядок, он уселся за рабочий стол, и тихо работал за компьютером ни на что не отвлекаясь. Когда Мира собралась и всё-таки решила вопреки любезному предложению Шаховского вернуться к себе домой, он без возражений проводил её и дождался пока в её окнах загорится свет. Через час позвонил, чтобы уточнить, всё ли у неё в порядке. И Мира была по-настоящему рада этому звонку.
***
Потянулись привычные будни, Мира ходила на работу, а с работы домой. Марк не появлялся ни в мастерской, ни у дома, ни на улице, и даже во снах его не было.
Лев, напротив, звонил каждый день, приезжал в мастерскую с кофе и безумно вкусной выпечкой, интересовался ангелом для Ребровой, сопровождал Миру вечерами с работы, рассказывал истории из исследовательской практики. И эти неспешные прогулки по городу начали превращаться в нечто постоянное и очень приятное.
– Знаешь, – призналась ему Мира однажды вечером, когда вопреки обыкновению они пошли к нему домой и пили чай в гостиной, – я не помню, когда в последний раз было так спокойно. Будто весь этот кошмар отступил, и это ты его прогнал.
– Я рад. – Лев взял Миру за руку. – Я много думал о нас. И мне, кажется, все эти пугающие события, вся путаница минувших дней, она случилась для того, чтобы привести нас друг к другу.
***
Соня с тревогой отнеслась к новостям об изменениях в личной жизни подруги. Хотя кто если не она все эти годы толкала Миру к счастливым отношениям. Должно быть если бы не старания Сони, у Миры вовсе не было ни свиданий, ни кавалеров. К хмурой девушке, которая занималась надгробиями и работала рядом с кладбищем, мужчины подходить боялись, даже в шутку.
– Я рада, что ты наконец обрела покой, – сказала Соня за обедом, внимательно глядя на подругу. – Но, признаюсь, что меня смущает, как быстро всё развивается. Ты помнишь наши подозрения?
– Он довольно внимателен и заботлив… Мы просто искали виноватого там, где его не было. Тебе так не кажется? Соня, к тому же, это ты его приметила? А у тебя хороший вкус и верный глаз. Это я потом всё порчу.
– А сон о свадьбе? – напомнила подруга, – Гравюра с лицом Марка в музее? Уж прости, я не могу просто взять и забыть…
– Может, это правда было совпадение, и моё воображение. Ты же его видела только на рисунке и верила моим словам. А историк мог описать условный, архетипический образ божества. Мой сознание домыслило сходство с человеком. А потом я и тебя убедила.
– А звонок?
– Это же не отменяет сталкера, вот звонил и пугал. Хорошо, что не решился сделать ничего серьёзнее. Или увидел Льва рядом со мной. Мы теперь каждый вечер гуляем с работы пешком, вот и передумал, выбрал одинокую жертву. Кажется, он не любит трудности. Ты мне лучше расскажи, как поживает лейтенант Воробьёв? Который «звоните в разумное любое». Ты думаешь я не заметила ручки на чашечке?
– Никак не поживает, – со вздохом ответила Соня. – Два раза он звонил уточнить пару пунктов по нашей хронологии. Потом мы уточняли их в кофейне, потому что по телефону дела не обсуждают. Потом он совершенно случайно оказался у моего офиса, когда я заканчивала со свадьбой Ивановых-Авдеевых, в соседнем здании какой-то опрос свидетелей проводил или бумаги ему надо было занести. Я так и не поняла. Ничего такого.
– Ничего такого, – согласилась Мира. – А в выходные?
– В это воскресенье будет каток. А в прошлую субботу мы ходили в кино, и это было продолжение снятия показаний, – отрезала Соня и, не выдержав, фыркнула, – Господи, Мира, он конспектирует фильмы. Мы вышли, а он говорит: «В сюжете три нестыковки, хотите разберём?» Я уже десять лет организую чужие свадьбы, я думала, меня уже ничем не удивить. А меня, оказывается очень даже можно.
***
К концу декабря сумрачный и привычно сдержанный Петербург уже во всю разоделся в гирлянды. Яркие огни сползали с фасадов домов на Невском проспекте золотыми нитями. Темнело рано, часам к четырём, и именно тогда город становится особенно опасен для одиноких сердец. Даже самый закоренелый циник рисковал случайно кого-нибудь полюбить, просто проходя мимо разодетой в гирлянды подворотни. Туристы фотографировали буквально всё, даже сугробы. Местные ворчали. «Опять пробки из-за ярмарки, и снег не убирают». Но где-то в закалённых Питером сердцах всё-таки теплилась вера в новогоднее чудо.
Город, прежде полный скрытых угроз, таинственных исчезновений и появлений стал прекрасной рождественской открыткой в огнях, с ярмарками, предпраздничной суетой и волшебной ёлкой на Дворцовой площади.
Мира закончила ангела. Отлила модель в граните, и в назначенный Ребровой день, а их прошло ровно сорок с момента подписания договора, поехала на установку сама, хотя обычно доверяла это бригаде.
День выдался безветренный до странности. Рабочие ставили фигуру на постамент, ворчали на мороз и на грунт, кран гудел, стропы скрипели. А потом ангел встал на место, бригада отступила, и всё разом стихло.
Мира подняла глаза и встретилась с Ангелом взглядом.
Скульптур сама вырезала эти глаза, знала наклон век, глубину зрачка, каждый миллиметр работы. Но одно дело видеть это лицо в мастерской в тёплом свете ламп. И совсем другое на постаменте, на фоне низкого зимнего неба, когда каменный взгляд направлен вниз, точно в глаза тому, кто стоит у подножия.
Ангел смотрел на неё. «Он должен ждать», – сказала тогда Реброва.
Мира простояла у памятника дольше, чем требовала процедура приёмки работы. Бригадир окликнул её дважды, прежде чем она услышала.
– Хорош, – сказал он, кивая на ангела с большим уважением. – Аж не по себе. Как живой… – Он поискал слово и нашёл не то, которое ожидала услышать Мира, – Как голодный.
Уходя к машине, Мира обернулась. У дальней ограды участка, за пеленой начинавшейся позёмки, стояла женщина в тёмном пальто. Невысокая очень прямая. Она была слишком далеко, чтобы разглядеть лицо, но фигуру Мира узнала. Ошибки быть не могло, это была Реброва. Почему она не подошла? Не вышла к рабочим? Не отвечала на телефон, хотя Мира пыталась дозвониться до заказчицы с самого утра.
– Подождите! – крикнула Мира и пошла, а затем и побежала между оградами, проваливаясь в снег.
У дальней ограды никого не оказалось. Позёмка уже заметала дорожку, но она не могла замести её за столько короткое время так, что ни человека, ни следов не осталось.
Больше заказчица так не и появилась. Должно быть это означало, что работа её устраивает. Деньги она перевела заранее, а писать Мире отзыв на сайте или являться в мастерскую, чтобы сердечно поблагодарить скульптура, Реброва была не обязана.
– Может, её вообще не существовало, – предположила Соня. – Часть той же истории, что и с Марком. К счастью, закончившейся.
Мира была склонна согласиться. Жизнь вокруг играла новыми красками. Любимая работа, обеды с подругой, встречи со Львом, ежедневные прогулки по украшенным к праздникам улицам.
Шаховской за этот неполный месяц стал для Миры не только интересным собеседником и товарищем по вечерним прогулкам, но как-то не заметно для Миры, он день за днём становился важной частью её жизни. На прошлой неделе помог с идеями по новому заказу. А в понедельник сопровождал Миру на деловую встречу. Он не только внимательно выслушивал её вечерами, но и с энтузиазмом вникал в нюансы её работы. И Мире, казалось, что Лев был искренне рад становится этой важной частью, быть для неё опорой.
Мира шла рядом со Львом по улице, грела руки в карманах пальто, и вдруг стала замечать, как ложился свет от украшенных к празднику витрин на снег.
Ей нравилось, как Шаховской говорит, и как молчит, она могла молчать с ним о чём угодно, и не считала нужным заполнять возникшую между ними тишину, как боялась ещё в двадцать пять лет, что её спутник решит, что ей скучно. Со Львом она ничего не боялась. Они были слишком взрослые, чтобы играть в неуверенность или носить нелепые маски. Он не обещал звёзд, не клялся в любви, просто держал руку чуть крепче на перекрёстке, где было скользко, подавал руку на ступеньках, и это было честнее, всех признаний, которые она слышала лет за двадцать. И весь этот блестящий, шумный, немного нелепый в своём рождественском наряде Петербург существовал, кажется, только для них двоих. И Мире, впервые за долгое время, совсем не хотелось, чтобы декабрь заканчивался.
– Я хочу, чтобы ты знала, – сказал Лев однажды вечером, когда они гуляли по центру города и любовались огромной ёлкой в сердце ярмарки, – я благодарю судьбу за нашу встречу.
Мира прижалась к его плечу. Ярморочный глинтвейн грел ладони сквозь бумажный стаканчик, в кармане пальто было тепло от свёртка с жареными каштанами, а в груди расцветало простое человеческое счастье, и Мира про себя назвала его «цветиком-семицветиком».
– И я рада…
– У меня есть кое-что для тебя. – Они остановились у фонтана, выключенного на зиму, но с установленной на нём светящийся огнями композицией новогодних саней и быстроногих оленей, – Небольшой подарок. Он идеально обозначит наш новый этап. Я осмелюсь так думать.
Шаховской достал из внутреннего кармана светлой стильной парки маленькую коробочку в форме крохотной восьмиконечной звезды.
– Лёва…Что это?
– Открой и увидишь.
Мира медленно приподняла крышку.
В свете праздничных гирлянд на тёмном бархате лежало кольцо. Изящное, из тёмного металла, с затейливым узором, переплетением ветвей лиственного и хвойного дерева, инкрустированным тончайшими золотыми нитями.
Праздничный шум площади, смех, музыка из динамиков, гомон ярмарки, всё разом ушло куда-то за толстое стекло. Мире, показалось, что она оглохла и не слышит больше ни звука.
Она знала это кольцо. Узор из переплетающихся ветвей. Тёмный металл с золотыми нитями. Это кольцо было на рисунке в её старом альбоме. И его же надевали ей на палец во сне, у алтаря чёрного дворца, под пение хора на забытом языке.
– Лёва, милый. – Голос Миры дрожал, и коробочка ходила ходуном в руках. – Откуда у тебя это кольцо? Оно… оно точь-в-точь такое, как то, что я видела в своих снах.

----------

Глава 26. Последняя ночь

Глава 26. Последняя ночь
– Мира, это фамильное украшение. – Лев осторожно забрал коробочку из её дрожащих рук и сам вгляделся в узор. – От моей бабушки по материнской линии. Она всю жизнь собирала антиквариат, увлекалась историей. Привозила удивительные вещи из поездок по Восточной Европе ещё в советское время. Узор вполне мог перекликаться с тем, что вы видели в архивных документах. Переплетение ветвей – это универсальный мотив, как знак бесконечности. Неразрывная связь в вечности. Он есть и у славян, и у скандинавов, и у кельтов.
Объяснение звучало разумно. Как всегда разумно и подробно до мелочей. И почему-то это всё ещё ужасно раздражало Миру. За последний месяц она, кажется, научилась видеть мистику буквально во всём, и вот когда ей казалось, что всё наладилось, она опять сорвалась, и на кого? На человека, который хотел сделать ей предложение. Бывают ли дни хуже?
– Прости. Я слишком остро отреагировала. Просто сходство показалось мне… пугающе точным.
– Ничего страшного. – Шаховской мягко протянул коробочку обратно. – Хочешь, расскажу историю этого украшения? Иногда земное происхождение вещи, становится лучшим лекарством от мистики.
И Лев всё обстоятельно рассказал про путешествия бабушки по Европе, про то, как она месяц жила в глухой деревне за изучением ремёсел и записью народных преданий.
– Я подумаю над твоим подарком, – мягко сказала Мира, когда Шаховской закончил говорить. – Прости, что не могу принять его сразу. Слишком много всего случилось, чтобы я была готова к такому шагу немедленно.
– Понимаю. – Лев убрал коробочку в карман. – Кольцо подождёт столько, сколько нужно. Мне важнее твоё самочувствие, а не поспешное согласие.
Вечер закончился мирно, казалось, Лев не умеет обижаться вовсе, и он скрасил случившуюся ситуацию прогулкой и разговорами о совместных планах на праздники. Мира больше молчала, потому что тонкая заноза настороженности, всё ещё не хотела покидать её сердце. И Мира ловила себя на том, что все её мысли возвращаются к Марку. К скверу. К его словам о лице, которому улыбаются. К печали в его чёрных глубоких глазах. «Такие глаза не врут», – думала она, продолжая смотреть и улыбаться Льву.
Уже будучи дома Мира несколько раз набирала тот странный неизвестный номер, сама не зная, что скажет, если ей ответят. Шли длинные безответные гудки. А спустя пару дней не стало и гудков, женский голос сообщил о недоступности абонента.
Но Марк неожиданно появился сам, вечером, когда она уже запирала мастерскую.
Он стоял у фонаря, там же, где в самый первый вечер, и Мира поняла, что что-то не так, раньше, чем увидела. Марк держался рукой за фонарный столб, как держатся за опору на скользком льду.
– Марк? – Она подошла, разом забыв обо всех решениях к нему не подходить. Вблизи мужчина выглядел ужасно, смертельно больным. Серая кожа обтянула острые скулы, под глазами лежали чёрные тени, и казалось, что на месте глаз, у него две огромных чёрных дыры. Черты его лица словно утратили былую резкость, и стали походить на карандашный набросок, по которому провели ладонью. – Господи. Что с вами?
– Ничего непоправимого. – даже голос охрип и звучал так, как будто на грудь мужчины поставили что-то тяжёлое. – Мира. Я пришёл просить всего одну ночь. Сегодня тебе нельзя оставаться одной. Ни дома, ни у… – Марк не договорил. – Ни у кого. Одна ночь. Потом я исчезну из твоей жизни, обещаю.
– Что значит – исчезнете?
– Пожалуйста.
Мира так и не смогла объяснить почему она согласилась. Не Соне, подруге она предпочла об этой ночи не рассказывать вовсе. Себе же она соврала, что пошла из жалости к этому больному и несчастному человеку. Илинечеловеку ?
Правда же была проще и страшнее, когда Марк произнёс «исчезну», в груди Миры сердце оборвалось с такой силой, что все спокойные недели жизни и прогулки со Львом, и его предложение показались нелепой декорацией для рождественского спектакля.
Убежище Марка оказалось мансардой над закрытой часовой мастерской в историческом квартале города. Мира сто раз проходила здесь мимо вывески и ни разу не поднимала глаз выше первого этажа. Комната была почти пуста, лишь кровать у стены, стол, один стул, окна на обе стороны. На улицу и во двор. Ни книг, ни фотографий, ни вещей. Не тикали часы, их тут и не было. И даже пыль, словно и не могла, здесь появиться. В комнате было кристально чисто.
– Здесь тихо, – сказал Марк, будто извиняясь за эту первозданную пустоту. –Ложись. Тебе нужно спать, а я буду стоять у окна. Всё просто.
Мира легла, не раздеваясь, поверх одеяла. Он выключил свет и встал у окна, как и сказал. Неподвижный, привычно прямой силуэт.
Сон не шёл.
– Марк.
– Да.
– Лягте рядом со мной. – она произнесла эти слова раньше, чем успела их испугаться. – Вы не спали, я не знаю сколько, но, вероятно, давно. Вы меня не защитите, если сами упадёте без чувств.
Марк медленно, держась за стены, отошёл от окна и добравшись до кровати, лёг поверх одеяла, на самый край, на спину, так, что между ними осталась целая пустыня. Руки вдоль тела. Взгляд в потолок. Он не коснулся её даже рукавом.
– Спи. Я здесь.
– Расскажите мне что-нибудь, – попросила она в темноту. – Не про предателей. Не про опасность. Что-нибудь… просто.
Он молчал так долго, что она решила, что уж точно ничего не расскажет.
– В том городе по вечерам зажигали огни вдоль набережной, – произнёс он наконец. – И ты выходила на балкон смотреть. Каждый вечер. Тысячи вечеров. Ты говорила, что это похоже на то, как просыпаются звёзды, только наоборот, снизу вверх. Я не понимал, что тут красивого. Огни как огни. – Марк выдохнул. – А потом тебя не стало. И я тысячу лет не могу смотреть на вечерние огни. Ни в одном городе. Ни в одном веке. Они пугают меня.
Мира заворожённая эти откровением, этой чудесной, но сложной и страшной сказкой, уснула глубоко и тепло, и абсолютно незаметно для себя. И в её снах не было чёрных дворцов и чужих лиц. И она, всё ещё крепко спав, повернулась и прижалась к Марку, уткнувшись лбом в его плечо, как в самую надёжную стену на свете.
Марк не шевелился. Потом медленно, как совершают непоправимое, положил руку ей на талию. Не обнял и не притянул. Просто накрыл ладонью, как накрывают огонёк от ветра.
И так лежал до самого рассвета, глядя в потолок, охраняя её сон в последний раз.
Утром его не стало.
Ни одного звука, ни шагов, ни скрипа двери, не было и записки на столе. Будто вся ночь Мире приснилась. И только мансарда над часовой мастерской возвращала её к реальности. Окно во двор было приоткрыто, и на подоконнике таял снежный след от мужской ладони.
Мира вернулась к себе домой, никому ничего не сказав. И Льву, и Соне по телефону она соврала, что отсыпалась дома с выключенным телефоном, и сама удивилась, как легко ей далась эта ложь.
***
Через пару дней Мира работала в мастерской над барельефом из нового заказа, и почувствовала, что в помещении стало резко холодно. Как будто потянуло сквозняком при закрытых окнах и двери.
Она отложила инструменты и увидела, что дверь подсобки приоткрыта. Мира медленно подошла, толкнула, чтобы проход стал пошире. В подсобке всё было на месте. Полки с инструментами, банки с растворителями. Холодильник по-прежнему ворчал. Всё было, как и раньше, кроме одного. На старой деревянной табуретке лежало чёрное пальто. Неизменное, старомодное. Его сложили с бережной, почти церемониальной тщательностью, каждая складка расправлена, так укладывают вещи, которые больше не понадобятся.
Мира коснулась ткани рукой. Пальцы узнали плотную, тяжёлую фактуру раньше, чем разум успел что-то решить. От пальто шёл слабый запах потушенной свечи и ладана из её снов о Чёрном дворце.
– Марк? – прошептала она, оборачиваясь к пустой мастерской. Гипсовые слепки отбрасывали в вечернем свете длинные тени, как в тот первый вечер, с которого всё и началось.
Тишина была ей ответом.
Мира взяла пальто в руки, осмотрела и во внутреннем кармане нашла одну единственную записку.
«Прости меня, Мира. Я не смог остатьсяс тобой. Моёприсутствие теперь опаснее, чем моё отсутствие. Он сильнее, чем я думал. Помни, что я говорил о предателе. Не доверяй безоговорочно никому. Я буду рядом, насколько хватит меня, но защита твоей жизни теперь на твоих плечах. Прости за всё недосказанное. И знай, чтоза тысячу лет моя любовь к тебе не гасла ни на секунду. Не погаснет ивпредь».
Мира перечитала записку дважды, пытаясь разгадать тайный шифр, выловить подсказку, зацепку, разгадать новый адрес или способ связи с Марком. Но текст оставался, как и прежде лаконичным и полным невыразимой печали, и никакого тайного смысла не скрывал.
Мира стояла посреди подсобки, прижимая к груди его пальто, и всё выстроенное спокойствие последних недель осыпалось с неё, как старая штукатурка.
Если Марк ушёл, если существо, тысячу лет не отступавшее ни перед чем, посчитало своё присутствие опасным для неё. Значит, тот, о ком он предупреждал, набрал силу. И сила была такой мощи, что хватило выдавить из жизни Миры единственного защитника.
И значит, тот другой за ней придёт, он уже не перед чем не остановится.

----------

Глава 27. Новый год

Глава 27. Новый год
Двадцать девятого декабря Мира и Соня наряжали маленькую живую ёлочку, и по всей квартире стоял свежий морозный аромат хвои. И пушистые зелёные лапы, и крохотные иголочки на ветвях, напоминали об орнаменте на кольце. И Мира решила рассказать всё Соне, потому что только единственной подруге она и доверяла, а молчать больше не смогла.
И под пристальным взглядом Сони, отложив в сторону соломенного ангела, новогодняя игрушка, подаренная ещё прабабушкой, Мира решительно подвинула стул к бельёвому шкафу и достала с верхней полки завёрнутое в старую застиранную простыню чёрное пальто и записку.
– Мира, это очень серьёзно. – Соня бережно взяла в руки свёрток.
– Я знаю. Но что мне делать? Марк исчез. Для полиции его никогда и не существовало. Тебе больше никто не угрожал?
– Нет. Тишина, – покачала головой подруга. – А Лев, что говорит?
– Я ему не сказала. Он, как это не смешно, вызывает кучу опасений и при этом всё это время меня поддерживал.
– Это меня тоже пугает. – Соня смотрела на подругу в упор. – Ты целиком опираешься на человека, о котором Марк прямо предупреждал. Тебе не кажется это рискованным?
– Марк и о тебе предупреждал. А я не могу вечно жить в страхе перед собственной тенью. Мне нужна хоть какая-то стабильность. Лев её мне даёт.
***
Неумолимо приближался Новый год, и уже на следующий день, когда Мира встретилась со Львом, он предложил ей встретить его вместе.
– Знаешь, – Шаховской взял Миру за руку, – нам обоим нужно уехать и отдохнуть. У меня есть домик за городом, наследство той же бабушки, что и фамильное кольцо. Тихое место в лесу, вдали от всех волнений. Проведём там праздники вдвоём?
Осторожная часть сознания Миры сопротивлялась предложению. Какой-то глухой лес? Вдали от города и какой-либо помощи. И Соню бросать на праздники совершенно не хотелось, подруга бы Миру не бросила.
Но желание убежать подальше от собственной спальни, от воспоминаний о тёплой ладони Марка на её талии, от необъяснимой вины, которая вцепилась в неё так крепко и не хотела отпускать, это её простое желание пересилило все опасения.
– Я согласна, нам не помешает хороший отдых.
***
Они выехали утром тридцать первого декабря, когда Петербург утонул в предновогодней суете. До домика, укрытого в заснеженном сосняке, добрались за три часа, и только два часа из них они провели в тёплой машине.
Весело трещали между собой дрова, и у камина было невероятно жарко, особенно после мороза, в котором Мира и Лев добирались до домика, после скрипучей тропинки через сугробы, после того как Лев два раза чертыхнулся, отгребая снег от двери голыми руками, потому что лопата, естественно, обнаружилась только внутри в доме.
Огонь отбрасывал на бревенчатые стены тёплые дрожащие пятна, а за окном с видом на замёрзшее лесное озеро, там, где кончался свет от окон, начиналась настоящая тьма, какая бывает только за городом.
Мира сидела на полу, поджав ноги, завёрнутая в плед, который пах чужим домом и сухими травами, и смотрела, как Лев подбрасывает полено, и как отблески огня ложатся на его лицо. Без пяти двенадцать он так и не включил телевизор, а сел с ней рядом у камина прямо на пол, с одной бутылкой шампанского и двумя мандаринами. И Мира уткнулась носом в его свитер.
Где-то очень далеко, в занесённом снегом городе гремели фейерверки, и шумно с танцами и смехом гуляли люди. Соня, наверняка, потащила своего лейтенанта на Дворцовую или в Голландию. Надо было позвонить подруге после курантов, поздравить, если удастся словить здесь связь. Но связи не было.
Мира не загадала желание, когда на её телефоне бесшумной вспышкой мигнула полночь, в этот момент ей нечего было загадывать. Всё, что она хотела бы попросить у наступающего года, уже сидело рядом и чистило ей мандарин.
Первые дни нового года состояли из прогулок по лесу, совместной готовке на маленькой кухне, перезвоне старой гитары, найденной на чердаке и тёплым светом камина, отражающимся в бокалах шампанского. Мира каждое мгновение ловила себя на ощущении настоящего, ничем не омрачённого счастья.
– Знаешь, – сказал Лев на второй день нового года, когда они сидели у камина под одним пледом, – я никогда ни с кем не чувствовал такого покоя. Будто вся моя предыдущая жизнь была долгим ожиданием момента, когда я наконец встречу тебя.
Тепло его слов согревало. Но вот формулировка «долгим ожиданием момента, когда я наконец встречу тебя» вновь царапнула острой занозиной по сердцу.
– Что ты имеешь в виду под «долгим ожиданием»? – Мира постаралась спросить как можно более непринуждённо.
– Метафорически, разумеется. – Шаховской обворожительно улыбнулся. –Просто наша встреча значит для меня очень много. И ты это знаешь.
Мира кивнула и ничего не ответила.
На следующее утро она встала первая и готовила на кухне завтрак, как вдруг отчётливо почувствовала запах ладана. Тяжёлый аромат из её снов о Чёрном дворце. На обычной кухне, где не было никаких благовоний.
Мира замерла с ложкой в руке и оглянулась. Ничего. Кухонная утварь, продукты, электрическая плитка, окно на лес.
– Всё в порядке? – Лев вошёл и поцеловал её в щёку. – Доброе утро!
– Тебе не кажется, что пахнет ладаном?
Он принюхался и покачал головой.
– Не чувствую. Может, от камина пахнет?
Камин не пах ладаном, Мира знала точно, но настаивать не стала. Списала на себя. Опять на себя.
***
Вечером пятого января уже в городе после театра, когда они готовились ко сну и Лев помогал ей с застёжкой платья, он наклонился к её уху и ласково прошептал:
– Моя вечная любовь.
Мира оцепенела, в его голосе прозвучали отголоски тех клятв, что произносил жених в Чёрном дворце. Слово в слово из её сна, только наяву, тёплым дыханием в самое ухо.
– Что ты сказал? – она обернулась, чтобы видеть его глаза.
– Милая нежность. – Лев смотрел с лёгким недоумением. – Разве плохо, что я называю тебя своей вечной любовью?
– Нет, – прошептала Мира.
Всего лишь романтическое клише, то же самое, что миллионы людей говорят друг другу «я тебя люблю» на разных языках и в разных странах. Так говорят. Так говорят. Так говорят.
Мира повторяла это себе, пока чистила зубы, пока гасила свет, пока лежала в темноте рядом с его ровным дыханием.
Ночь выдалась беспокойной. А под утро пришёл сон.
Так хорошо знакомый ей Чёрный дворец, но в этот раз не было никакой церемонии.
Та, другая Мира, лежала на каменном полу зала с алтарём, там же, где стояла невестой. Тело её было неподвижным и бездыханным. И по холодным каменным плитам от него медленно расползалась тёмная, блестящая в свете свечей лужа.
Мира смотрела на собственную смерть сразу отовсюду, и из мёртвого тела, и со стороны, невидимым свидетелем, и не могла ни крикнуть, ни отвернуться от этого зрелища.
Над телом склонился мужчина. Жених со светлыми волосами.
Он поднял голову и лицо его стало меняться. Черты сдвигались, перестраивались, как воск над огнём, обретая новую форму, будто под одной маской всегда жила другая, а под другой – третья.
Над мёртвой той первой Мирой, в луже её крови, склонялось лицо с тёплыми карими глазами и аккуратной проседью на висках в светлых волосах. Знакомая, обаятельная, располагающая улыбка, которую она видела сегодня за ужином. И в Новый год у камина. Видела каждый день последних недель.
Шаховской улыбался над её мёртвым телом безмятежно и удовлетворённо, как улыбается тот, кто наконец достиг цели, к которой шёл бесчисленные века.
А потом он наклонился ещё ниже, к самому уху бездыханной женщины, и прошептал что-то, но слова, которые Мира отчаянно пыталась разобрать, она так не и не смогла услышать. Вероятно, кто-то этого не хотел. И её берегли от этого знания. Вот только её ли?
Ленинград, 1937
Запятьдесятс лишним лет до рождения Миры
Вера Яковлева, двадцати шести лет, реставратор живописи, руки в несмываемой краске, характер, по выражению завфондами, «не по штатному расписанию», умела одно, зато лучше всех в мастерских – возвращать лица.
Реставратору Верочке Яковлевой несли самое безнадёжное: холсты в плесени, фрески, снятые со стен церквей, которые уже разобрали на кирпич. Официально это называли – «фиксация памятников культового искусства перед утилизацией».
В марте ей привезли из экспедиции фрагменты росписей, где, по описи, «до XII века предположительно располагался неустановленный культовый комплекс». Штукатурка крошилась в руках, краска держалась чудом. Но на третьем фрагменте Вере удалось расчистить мужские тёмные глаза.
В ту ночь Вера впервые увидела сон про Чёрный город и Чёрный дворец.
Руководил описью материалов приезжий исследователь по имени Ремизан Попов, сутулый, полуопальный товарищ, с раскулаченной по материнской, и с расстрелянной по отцовской линии, роднёй. Говорил Ремизан о языческих культах шёпотом и с оглядкой на дверь. Он же и попросил Веру сделать реконструкцию, чтобы восстановить лик целиком по фрагментам и полевым записям.
– Не восстановишь тут никак, – честно сказала Вера, разложив перед собой куски. – Сохранилось процентов десять. Остальное только сочинять.
– Попробуйте, – сказал Попов. – Рука мастера порой знает больше.
Вера села за работу в обед, а очнулась за полночь с готовым портретом перед собой. Попов оказался прав, рука вела её сама.
Прямой нос, скулы, спокойный отстранённый взгляд, крохотный шрам и складочка у губ. Вера смотрела на получившееся лицо с колотящимся сердцем, потому что знала этого человека. Не по фрагментам из экспедиции, а по своим снам.
– Поразительно, – сказал наутро Попов, сличая рисунок с полевыми зарисовками. – Совпадает всё. Даже то, чего вы видеть никак не могли. Я не давал вам эти записи. Вера Николаевна, голубушка… откуда?
– Приснилось, – сказала Вера, и оба сделали вид, что это шутка.
Гравюру с её рисунка Ремизан Попов успел вставить в дополнение к своему труду, тонкую книжку в картонном переплёте, изданную крохотным тиражом в триста экземпляров.
Весной в фонды прислали Петра Морозова, нового куратора. Он носил хорошее добротное пальто, обладал редким умением слушать и удивительную для куратора эрудицию.
Морозов единственный из начальства не требовал «ускорить утилизацию», а подолгу стоял за спиной у Веры, глядя, как она возвращает лица, и говорил негромко правильные вещи о том, что память нельзя расстрелять.
Все в мастерских его боялись, время было такое, боялись бы любого нового человека. Но Вера Яковлева не боялась. Пётр доставал для её работы дефицитный спирт и кисти, дважды отвёл беду, когда её вызывали «для беседы» после доноса завхоза, провожал тёмными вечерами до дома, рассказывая о старых мастерах так, что она забывала про голод и страх.
– Вы единственный человек в этом городе, рядом с которым спокойно, – сказала она ему однажды.
– Это лучшее, что мне говорили за очень долгую жизнь, – ответил Морозов, и странная тень усмешки скользнула по его губам.
Однажды, в благодарность за спасение от «беседы», Вера предложила нарисовать его портрет, она делала это для всех, кого любила, а куратора к тому времени по-своему любила вся мастерская.
Пётр согласился с улыбкой и просидел смирно целых два часа. Но рисунок не вышел. Такого с Верой не случалось никогда. Рука, что возвращала лица осыпавшимся фрескам, на живом, здоровом, прекрасно освещённом лице спотыкалась, как на льду. Линии ложились правильно, но они никак не складывались. Сходство было и не было. К концу второго часа на листе сидел безупречно точный незнакомец.
– Не выходит, – сердито призналась Вера, разглядывая лист. – Простите. Вы какой-то… Вас как будто много, и все позируют мне по очереди.
– Мне это уже говорили, – легко рассмеялся Морозов и попросил рисунок себе на память о прекрасных двух часах с чудесной художницей.
Лист он сжёг тем же вечером, дома, в печке, внимательно, до пепла, как сжигают улику. Рука реставратора Верочки Яковлевой не спотыкалась. Рука реставратора нащупала под маской шов, и начала, сама того не зная, его распускать. Времени оставалось меньше, чем он рассчитывал.
Сны Веры тем временем становились настойчивее. Чёрная площадь. Коридор с фресками. Высокий силуэт, от которого не страшно. И имя, которое она помнила, но забыла, ближе с каждой ночью.
Как-то стоя в очереди за керосином, Вера увидела человека в длинном чёрном пальто. Мужчина стоял через дорогу, абсолютно неподвижный, и смотрел на Веру так, что очередь, керосин и весь тридцать седьмой год на мгновение исчезли. К ней рвануло огромное, тёплое узнавание, и она не понимала, что ей с ним делать.
Грохот полуторки, вылетевшей из-за угла, заставил её встрепенуться, но отскочить Вера уже не успевала. И тогда чья-то рука сдёрнула Веру с мостовой за секунду до колёс, а когда она обернулась, через дорогу уже никого не было.
Вечером она рассказала об этом происшествии Петру, сама не зная зачем, просто он был единственным, кому рассказывали такое.
Куратор выслушал её очень внимательно.
– Вам нужно отдохнуть, Вера Николаевна, – сказал он мягко. – Вы переутомлены. Эти необычные сны… Я обязательно выхлопочу вам путёвку. Обещаю.
А через три дня, аккурат перед её отпуском, фрагменты «культового комплекса» затребовали к немедленной утилизации, и Вере разрешили, в порядке исключения, по личному ходатайству куратора, выделить сутки на финальную фиксацию. Работать пришлось в высоком зале хранилища, на дощатых лесах под потолком, где были развешены для просушки самые крупные куски.
Она поднялась наверх. Внизу, у рубильника, остался только Морозов, он сам вызвался посветить и подстраховать Веру.
– Пётр Иванович, – окликнула Веру сверху, – а ведь я почти вспомнила. Имя. Из снов. Смешно сказать, кажется, если произнесу его вслух, что-то…
Реставратор Верочка Яковлева не договорила.
Внизу сухо щёлкнуло, так, как не щёлкают рубильники. Крепления лесов, проверенные утром ею самой, подались все разом, беззвучно и согласованно, словно кто-то развязал единственный узел, на котором всё и держалось.
Падая, Вера успела увидеть внизу запрокинутое лицо куратора. На нём не было ни ужаса, ни растерянности. Только терпение. И Вера узнала его слишком поздно, как узнавала всегда.
Человек в чёрном пальто вошёл в хранилище через четверть часа, сквозь запертые двери, не потревожив ни одной пылинки. Он опустился на колени среди обломков лесов и обломков фресок, у которых больше некому было возвращать лица, и долго не двигался.
Куратор Пётр Морозов исчез из города той же ночью. В учётных советских документах, выправленных на это имя в тридцать седьмом году, осталась его фотография. Она будет всплывать потом ещё не раз, десятилетие за десятилетием, под разными фамилиями, с лицом, стареющим ровно настолько, чтобы не вызывать вопросов.
А тонкая книжка Попова с гравюрой уцелела. Триста экземпляров разлетелись по библиотекам и частным собраниям, но почти все сгинули в войну и в макулатуре. Но одна книжка в потрёпанном картонном переплёте, десятилетия спустя ляжет на стол в краеведческом музеи перед женщиной по имени Мира.
И рука, нарисовавшая то лицо, узнает свою работу.

----------

Глава 28. Пустая квартира

Глава 28. Пустая квартира
Мира лежала в кровати неподвижно, боясь шевельнуться и разбудить Льва, который спал рядом с ней. А перед глазами Миры всё ещё стояло лицо из её жуткого сна. Тёплые карие глаза, мужчина, склонившейся над мёртвым телом женщины.
Лицо спящего Шаховского обычно тёплое и располагающее к себе, сейчас выглядело для Миры абсолютно чужим, словно она видела этого человека первый раз. Будто сейчас оно не было прикрыто привычной дневной маской. Сколько же у него лиц, сколько масок?
Мира осторожно выскользнула из постели, на цыпочках добралась до кухни, плотно прикрыла дверь, выждала немного, прислушиваясь к звукам в квартире, и убедившись, что Лев ещё спит, набрала Соню, наплевав на столь ранний час, она знала, что подруга обязательно ответит.
– Мира? – не сразу, но спустя минуту в трубке раздался сонный голос. – Который час? Что случилось?
– Прости, что разбудила. – Мира понизила голос и прикрыла трубку ладонью. – Мне приснился ужасный сон. Лев… я видела, как он склонился над моим мёртвым телом, той древней женщины, и он этому был необычайно рад. А ещё его лицо менялось, и он – это тот самый жених-предатель, о котором меня предупреждал Марк.
– Тогда слушай меня внимательно, Мира. Я сама собиралась звонить тебе сегодня. Я кое-что нашла. И мне это очень не нравится.
– Что именно?
– Я решила проверить биографию Шаховского. Всё, что есть в открытых источниках. Так вот, в списке преподавателей исторического факультета он значится только последние полтора года. До этого нет ничего. Ни одной публикации, ни диссертации, ни упоминания на студенческих форумах. Мира, даже самый незаметный преподаватель оставляет цифровой след. Тут будто он ни где не учился и не работал.
– Может, он жил в другом городе? Или за границей?
– Я тоже так подумала. Но потом… Помнишь книгу, которую он подарил тебе на презентации?
– Помню. – Мира вспомнила имя «Мирей» на форзаце, которое она ему не называла, и невольно поёжилась.
– Книга издана буквально накануне вашего знакомства. Издательство крошечное, других книг там не издавали. Но я подняла его данные через реестр юрлиц, и оно зарегистрировано на физическое лицо, которое никак не связано со Львом. Вообще никак. Он его не знает.
– Может, ошибка в базе?
– Я перепроверила по нескольким источникам. И это ещё не всё. Помнишь его квартиру?
– Конечно. Я и сейчас в ней.
– Она сдаётся в краткосрочную аренду через агентство элитной недвижимости. Агентство зарегистрировано в конце ноября прошлого года. Минимальный уставный капитал, ни сайта, ни клиентов, ни истории. Подставная структура под одну конкретную задачу. Я бы даже сказала, под одну конкретную квартиру и одного человека.
– Соня… что, если всё правда? Что, если квартира, книга, вся эта личность искусствоведа лишь декорация?
– Именно поэтому приезжай ко мне. А чтобы не выглядело странно, придумай предлог. Проблема с заказом, мне нужна помощь, что угодно. Не оставайся с ним ни одной лишней минуты.
– Хорошо. Уже еду.
– И вот ещё что. Пока ты едешь, я прикопну поглубже. Есть у меня одна паспортистка, мы весной её сына очень удачно и бюджетно женили. Попробую узнать, кто скрывается за этим именем на самом деле. Если имя вымышленное, то где-то же должны остаться следы настоящего.
– Соня. – Тревога за подругу сильно сжала грудь, это ведь Мира втянула её во всё. – Пожалуйста, будь осторожна. Если хоть что-то покажется подозрительным, то тоже бросай всё, не ищи и звони мне.
– Не волнуйся. А ты держись перед ним естественно. Не выдай себя.
Мира поставила чайник и заварила свежий чай, замесила тесто на оладушки, размешивая репетировала про себя правдоподобную легенду. Потом вернулась в спальню.
Лев уже проснулся и встретил её тёплой сонной улыбкой, потягиваясь на смятых простынях.
– Доброе утро. Куда ты пропала так рано?
– Срочная проблема с заказом. – враньё давалось сложно, но Мира старалась. –Мне нужно в мастерскую. И желательно поскорее. Сейчас позавтракаем, я делаю оладушки.
– Жаль прерывать наши праздники работой. – Он поднялся с постели и приятно потянулся. – Но работа есть работа. Я тебя отвезу.
Дорога прошла в планах на оставшиеся праздники, в обещаниях научить Миру кататься на коньках, и за обсуждением первой рабочей недели сразу после выходных. У Шаховского намечалась важная командировка. Мира поддерживала разговор скорее на автопилоте, внутри же всё было натянуто, как проволочный каркас под глиной. Лев высадил её у мастерской, нежно поцеловал на прощание и взял обещание позвонить ему, чтобы он как и раньше встретил её вечером, и они отправились на их традиционную снежную прогулку по новогоднему городу.
Мира заперлась в мастерской, нужно было выждать и убедиться, что он точно уехал, прежде чем рвануть к Соне. Но оставшись одна в мастерской она ту же набрала подругу.
Ответа не последовало. Только длинные гудки.
Мира набрала ещё раз. Ещё. Соня всегда отвечала почти мгновенно, даже рано утром, даже среди ночи, а уж сегодня, в лихорадке их общего расследования, она должна была не выпускать телефон из рук и ответить сразу же.
Но вместо голоса Сони на том конце шли заунывные протяжные гудки. И Мира была готова выть вместе с ними.
Через полчаса, решив, что она выждала достаточно времени, Мира, осмотревшись по сторонам, вышла из мастерской и пешком, специально выбирая новые для себя маршруты, направилась к Соне домой.
Домофон молчал. Соседка Сони со второго этажа, видимо узнала Миру, и выходя попридержала ей дверь.
– Здравствуйте. Спасибо, – кивнула женщине Мира.
Она пулей влетела на третий этаж, и опёршись на знакомую дверь, сначала позвонила в звонок, потом мягко постучала, потом постучала настойчивее.
– Соня! Это я! Открой, пожалуйста!
В квартире царила тишина, или же дверь была слишком хорошая.
Мира набрала номер телефона, прижавшись ухом к двери, и услышала изнутри квартиры приглушённую вибрацию со знакомой мелодией. Телефон Сони был дома. А сама подруга не отвечала ни на звонки, ни на стук.
– Соня! – Мира заколотила в дверь уже не сдерживаясь. – Пожалуйста, если ты там, отзовись, Соня! Хоть как-нибудь!
Приморский город,1893 год
Ольга Высоковская, вдова двадцати девяти лет, держала на набережной фотографическое ателье, доставшаяся ей в наследство от мужа-фотографа, и занималась тем, о чём в приличных гостиных говорили, понизив голос, а именнопосмертной светописью.
Живых людей снимали трое коллег по бульвару, то были свадьбы, гимназические выпуски и дамы у нарисованного моря. К Ольге везли других. Или же она сама приезжала со своим ящиком, треногой и магниевой вспышкой в дома, где остановились часы, и делала посмертный портрет. Усаживала, укладывала, поправляла воротнички, вкладывала в неподвижные пальцы цветы. Кто-то должен, отвечала она на поднятые брови. Людям нужно лицо, чтобы помнить. Память без лица осыпается за год.
Ольга не боялась своей работы. Она вообще, по общему мнению, жителей приморского городка, боялась как-то мало и неправильно.
Человека в чёрном Высоковская впервые увидела в доме утонувшего лоцмана, он стоял в углу и молчал, и никто кроме неё его не видел. Пластинка потом вышла испорченной, от того, что в углу проявилась высокая тень. Ольга не выбросила пластинку. Но с тех пор стала внимательнее присматриваться к таким вещам.
Тень появлялась не на каждой съёмке. Но появлялась. Всегда в стороне и всегда прямая.
– Я знаю, что вы здесь, – сказала она однажды вслух, оставшись в чужой гостиной наедине с покойницей и своей треногой. – Вы приходите за ними, а попадаете на мои снимки. Это, между прочим, нарушение, я не давала согласия на присутствие посторонних на съёмке. И они тоже.
Высоковская указала на покойницу.
Тишина в гостиной, казалось, прислушивается к словам фотографа.
– С другой стороны, – Ольга поправила чёрное сукно на ящике, – вы единственный, кто присутствует на моих сеансах, не рыдая и не падая в обморок. Считайте, что я привыкла. Только встаньте левее, вы мне свет не так кладёте.
Из угла, Высоковская была готова поклясться, донеслось что-то похожее на короткий, отвыкший от себя самого смех.
Чёрный человек показался ей через месяц на молу, в час, когда Ольга снимала штормовое небо для собственного удовольствия. Просто стоял в конце мола, там, где секунду назад никого не было. Такой же высокий, в длинном чёрном пальто не по моде и не по сезону, с каким обычно стоял в углах комнат.
– Вы всё-таки решили представиться, – сказала Ольга, потому что молчать было глупо, а бежать поздно и некуда. – Долго же вы собирались.
– Триста лет, – сказал он.
Так это началось в четвёртый раз.
Та осень оказалась самой длинной в его тысячелетии и самой короткой. Смерть приходил на закате, и они шли вдоль остывающего моря, и Ольга рассказывала ему про светопись, что фотография – это ведь буквально письмо светом, и что она, если разобраться, занимается тем же, чем он, только с другой стороны. Она держит границу между «был» и «не был». Смерть слушал.
Сны начались у Ольги на вторую неделю. Чёрная площадь, коридор, зал со свечами, и она, в отличие от прежних, не гнала их и не пугалась. Высоковская принесла ему свои записи снов, разложенные по датам и сказала деловито:
– Либо я схожу с ума по расписанию, либо я вас знаю дольше, чем живу. Рассказывайте мне. Всё.
Впервые за тысячу лет ему не пришлось ждать, прятаться и молчать. Впервые её душа шла к памяти сама, широким уверенным шагом. Ольга была упрямее мастерице и бесстрашнее резчицы, и с каждым вечером она вспоминала всё больше. Слово «Владычица», узор из переплетённых ветвей, огни-звёзды вдоль другой, тысячелетней набережной другого города.
Высоковская достала из ящика все пластинки с тенью, за годы их знакомства их набралось целых двадцать, и ночами, при красном фонаре, печатала с них снимки, накладывая один на другой. Где случайность, изображения разойдутся, но там, где правда, они совпадут и усилятся.
К десятому наложению из мутной мглы на бумаге проступило лицо.
– Вот вы какой на самом деле, – сказала Ольга фотографии. – Ничего. Разберём и это. Дайте только срок.
Срока ей не дали.
– Осталось имя, – сказала она, шутя в конце октября, провожая Смерть у калитки. – Ваше. Оно вертится вот здесь, – она коснулась горла, – я достану его со дна за неделю, помяните моё слово. И тогда посмотрим, кто кого выведет на свет.
Смерть шёл от её дома, впервые за десять веков позволяя себе слово «завтра», и не заметил на другой стороне улицы человека, читающего под фонарём свежую газету. Заметить его было нельзя, бывший Жрец всегда узнавал всё первым, а показывался лишь когда решал сам.
Времени на красивые истории у пришедшего не оставалось, эта женщина вспоминала всё слишком быстро. И тогда Жрец сделал всё грубо и быстро.
Через два дня Ольга Высоковская вышла в море на ялике с молодым помощником, она хотела снимать город с воды для губернского альбома. Необычный для неё заказ, поступил от щедрого анонимного мецената через контору стряпчего. День был тихий, но Ялик нашли лишь к вечеру перевёрнутым в полумиле от берега, при полном штиле, и без единого повреждения. Молодой помощник выплыл. Он рассказывал потом, крестясь, что лодка не черпнула и не налетела, а её будто взяли снизу и вывернули, как выворачивают карман.
Газета «Приморскій листокъ» дала крохотную заметку. Трагическая смерть вдовы фотографа, обстоятельства странны, следствие затруднено, среди попечителей губернского альбома недавно прибывший в город меценат, пожелавший остаться неназванным и на другой день отбывший.
Сто тридцать четыре года спустя пожелтевший разворот этой газеты, оцифрованный провинциальной библиотекой, выпадет в третьем часу ночи на экран ноутбука организатору свадеб по имени Соня, и она стуча по клавишам, добавит его в свою таблицу вместе с датой, городом, всеми обстоятельствами и даже неназванным человеком. Строка сорок вторая. К утру бессонной ночи строк будет пятьдесят одна.
А его имя Ольга достать со дна так и не успела, не хватило времени.
Смерти предстояло ждать следующего раза сто с лишним лет, до города, где пахнет мокрым асфальтом и близким снегом, до мастерской на первом этаже старого доходного дома, до женщины с гипсовой пылью на скуле, которая скажет ангелу: «Ты слишком печальный. Заказчик просил скорбь, а не обречённость».
Но этого он тогда ещё не знал. Смерть стоял на пустом молу, смотрел на ровное, невиновное море, и учился тому, чему смертных учить не надо, что «завтра» самое дорогое слово во всех языках, и платят за него всегда задним числом.

----------

Глава 29. Марк

Глава 29. Марк
Марк стоял на крыше старого здания в центре города и смотрел вниз на заснеженные улицы.
Там, внизу, зажигались вечерние огни. Тысячу лет он отворачивался от этого зрелища в каждом городе и в каждом веке. Сегодня он заставлял себя смотреть. Пока она жива, пока есть хоть тень надежды, он будет смотреть на вечерние огни.
Он оставил пальто в её мастерской. Смерть ушёл, чтобы восстановить то, что он растратил за дни вмешательств в её судьбу. Каждое из них стоило ему частицы древней сущности, позволявшей держать физическую форму. Он собирал себя по крупицам, как собирают воду ладонями, и знал, что этого всё равно не хватит.
А противник рос и набирался сил. Марк чувствовал это на расстоянии, как чувствуют приближение грозы. Каждый день доверия, который Мира отдавала существу с именем Лев, делал того сильнее. Тысячу лет назад его собственный Жрец разрушил этот союз коварством. Теперь готовился завершить начатое, не просто убить, а стереть. Лишить её душу самой возможности родиться снова и вспомнить.
Марк закрыл глаза и нашёл тончайшую нить, сотканную из тысячи лет любви, пережившей все забвения. Нить дрожала, где-то там, в городе под зимней ночью. Мире было страшно. Но явиться к ней напрямую он не мог.
Предатель чувствовал его приближение, их тоже связывала своя нить, ровесница первой, сплетённая не из любви, а из ненависти.
Марк вспомнил день, когда прозрел, слишком поздно, чтобы предотвратить. Ближайший советник, его доверенный Жрец. Смерть сам ввёл его в дом, сам подпустил к ней и не заметил, как под маской преданности растёт голод. Город заплатил за его слепоту сполна, от него не осталось даже руин. Пустота и болото.
И она заплатила.
Марк так хорошо помнил её лицо, не нынешнее, а первое. И её последний взгляд перед ударом, в нём не было никакого упрёка. Было прощение, и это прощение жгло его тысячу лет сильнее любого проклятия. Она простила. Он себя – нет. Не смог. Даже если бы захотел не смог.
С тех пор Смерть смотрел, как её душа рождается снова и снова. Новое лицо и имя, чистая, не отягощённая память. И каждый раз предатель успевал первым. Плёл новую паутину, расставлял капканы. Приближал её встречу со Смертью, в своем больном извращённом сознании. И убивал его любовь раньше, чем она вспоминала о себе всё.
Но в этом воплощении что-то поменялось.
Упрямая насмешливая Мира сопротивлялась и задавала кучу вопросов. Требовала доказательств. Не верила на слово никому, включая Марка, и Смерть, тысячу лет мечтавший о её доверии, впервые был благодарен за недоверие. Ведь именно оно держало её живой.
Но оно же и подгоняло врага. Почуяв, что она может его разоблачить, может догадаться, по-настоящему узнает своего мужа, Жрец неизбежно бы избавился от неё, как всегда умел, быстро, лживо и грязно.
Марк позволил себе на мгновение вернуться в этот короткий, по его меркам, неизмеримо короткий, срок рядом с ней. Морозный переулок, где Мира рассмеялась его нелепой шутке. Её ладони, которые он грел в своих. Её лоб на его плече в мансарде над часовой мастерской, и ладонь, которую он положил ей на талию, как кладут руку на пламя свечи, чтобы ветер не задул.
Каждая её инкарнация несла крупицу той изначальной души. И каждая была новой, со своим характером, упрямством, смехом. Смерть любил её тысячу лет, и заново, каждый раз, влюблялся впервые.
Мысль его скользнула по городу, туда, где сейчас находилась Соня. Преданная, отчаянная подруга, влезшая в это расследование с бесстрашием человека, который боится и делает.
От того места шла волна острого ужаса. Предатель сделал ход.
Марк сжал кулаки, и тысячелетняя ярость, спрессованная бессилием, поднялась в нём ровной тёмной волной.
Существовало правило. Древняя граница между его природой и миром живых, установленная раньше, чем он сам осознал себя. Направлять – можно, предупреждать – можно, отводить чужую руку – можно. У всего есть цена, но всё-таки можно пытаться. Но вмешиваться напрямую, менять сам ход событий собственной силой – нельзя. Никогда. Ни для кого.
Смерть соблюдал это правило дольше, чем существовали все нынешние языки Земли.
Цену нарушения он не знал точно и не позволял себе думать о ней долго. Часть его сущности или силы. Или что-то большее, о чём догадываться было страшнее, чем действовать. Смерть, не задумываясь, пожертвовал бы своей жизнью, но у него её не было. Это был удел смертных людей, ему не подвластный.
Но выбора не осталось. Соня рисковала собой ради женщины, которую он любил дольше, чем существовало само человечество. Допустить, чтобы её преданность обернулась смертью на заброшенном складе, он не мог.
Марк по крохам притягивал к себе свои силы, вокруг сгустился и потяжелел воздух. Фонари внизу замигали нервно, как мигают огни, когда рядом проходит то, чему нет имени в человеческих языках.
Смерть вспомнил свадьбу. Настоящую, не тот обман с подменённым женихом, что показали Мире в её снах. Алтарь из тёмного зеркального камня. Её руку в своей. Клятву. «Хранить не только в жизни, но и за её пределами». Эта клятва держала его тысячу лет. Теперь она вела его через границу.
Он позволил себе последнюю секунду прощания с правилом, с прежним собой, с тем порядком вещей, в котором прожил вечность.
А потом произнёс вслух, то ли себе, то ли древним силам, которые призвал, то ли врагу, который в эту самую минуту готовил новый удар.
– Я обещаю, что нарушу правило один раз. Только один.
XIVвек
Мор пришёл в город по реке с баржей зерна. И за первую неделю Смерть провёл через границу больше душ, чем за предыдущие десять лет. Он работал дом за домом, день и ночь. Впрочем, день и ночь смертных давно слились для него в одно серое «сейчас». Город закрывал ставни, жёг можжевельник, рисовал кресты на дверях и дышал через раз.
Навстречу Смерти бесстрашно выходила только лишь одна женщина, и когда он видел её, сам не зная почему, начинал улыбаться.
Её звали Агнешка, старая травница с окраины, костлявая, быстроногая, с вечно обожжёнными о котелок пальцами. От мора её травы не спасали, и она это знала лучше всех. Поэтому просто сидела с умирающими, давала надежду, не оставляла одних, держала за руки, поила водой с мятой, не от болезни, для вкуса, чтобы последний глоток не вышел горьким и сухим. Разговаривала с умирающими до самого конца, и ещё немного после, на всякий случай, вдруг души всё слышат.
Смерть впервые заметил Агнешку на третью неделю мора, в доме кожевника, где умирали все шестеро детей. Он пришёл за старшей дочерью и увидел, что у постели сидит старая женщина, держит девочку за руку и рассказывает о том, какая за рекой в этом году уродилась земляника, и как сладко им будет, когда они её соберут и съедят.
Девочкина нить истончилась и порвалась на слове «земляника». Душа вышла лёгкой, не выдранной из тела ужасом, а выскользнувшей, как выскальзывают из натопленной избы в летнюю ночь.
Травница закрыла девочке глаза, обернулась в его сторону, в пустой угол, где он стоял и сказала сердито:
– Мог бы и подождать до конца про землянику. Две минуты у тебя было.
Смерть замер. За триста лет с мастерской в Чёрном граде, с того «подожди, мне осталось доделать глаза» никто не говорил с ним так. Он всмотрелся в травницу по-настоящему, глубже кожи и костей, туда, где у смертных хранится то единственное, что он умел узнавать безошибочно.
И узнал.
Душа была та же. Обкатанная новой жизнью, одетая в чужое лицо, без единого воспоминания, но та же самая, как та же река подо льдом только другого года.
Смерть нашёл её уже в третий раз. И в третий раз, так поздно: не девочкой, не девушкой, а взрослой, сложившейся, вросшей в свою жизнь. Он опять опоздал к началу. Тот другой, следивший за её перерождениями так же неотрывно, как он сам, всегда узнавал первым. Но здесь, в вымирающем городе, того пока не было. Пока.
Смерть остался в городе.
Он и так работал бы здесь, мор не оставлял другого выбора, но теперь он работал рядом с ней. Они обходили одни и те же дома. Агнешка со своей мятной водой, Смерть со своей границей. Она сидела у изголовий и провожала до порога, он принимал за порогом и вёл.
Недели через две она стала безошибочно чувствовать его приход, всегда поворачивалась к пустому углу и кивала, как доброму другу.
– Ты сегодня какой-то тяжёлый, – говорила она в пустоту, растирая поясницу. – Устал? Вот и я устала. Ничего. Кто-то же должен.
Смерть не показывался ей. Не позволял себе, в прошлый раз его форма, его вечера, его огни закончились чёрным залом и лужей крови на каменных плитах, и он поклялся больше не приближаться первым. Он просто был рядом. Слушал, как она говорит. Заучивал её новый голос, и где-то в глубине того, что можно было назвать его душой, знал, что скоро придётся забыть и его.
Однажды ночью, в доме бондаря, она уснула сидя, уронив голову на край чужой постели, и он, не удержавшись, единственный раз за всё то лето, коснулся невидимой рукой её обожжённых пальцев.
Агнешка улыбнулась во сне и пробормотала что-то неразборчивое. Одно слово. Смерть не разобрал его, и триста лет потом уговаривал себя, что это было не имя.
А в августе в город пришёл проповедник.
Молодой, светлоглазый, с прекрасной речью. Он не боялся мора, ходил по площадям без можжевеловой повязки, и одно это давало ему в глазах вымирающего города власть большую, чем у царя. Он говорил, что мор – кара и его накликали. И что среди горожан живёт та, что снюхалась с самой Смертью. «Вы её видели, она разговаривает с пустыми углами, входит в чумные дома и выходит живой, глаза не прячет, конца не боится. Отчего это она не боится, добрые люди? Кто не боится волка? Волчья жена».
Город, которому нечем было дышать, вдохнул эту историю всей грудью.
Смерть почувствовал беду за полдня по тому, как стянулись нити, но правило держало его, как ошейник, давило горло.
Он успел лишь к концу.
Агнешку не убили огнём, на костёр у вымирающего города не хватило ни дров, ни порядка. Просто камни, толпа и десять минут человеческого отчаяния, которому наконец дали имя всех их бед.
Удивительные всё-таки существа – люди.
Проповедник стоял с краю и не бросил ни одного камня. Он смотрел через площадь, не на убитую травницу, а поверх неё, туда, где стоял Смерть. Его взгляд говорил яснее слов: «Видишь? Мне даже не нужно к ней прикасаться. Достаточно рассказать смертным правильную историю».
Нить порвалась быстро. Единственное возможное милосердие того скорбного дня, что Смерть мог себе позволить.
Он принял её душу и понёс через переход, уходя гораздо дальше, чем позволяло правило, оттягивая последний шаг, за которым её ждало новое забвение и новое рождение вслепую.
И там, на самой черте, где души на мгновение вспоминают всё, что с ними было в любых жизнях, её душа узнала его.
Не травница Агнешка, и не та первая, из мастерской у реки. А вся она целиком, сквозь все жизни разом, посмотрела на Смерть и сказала, как говорят старому другу, задремавшему у твоей постели:
– А, тихий гость. Долго же ты. Ну ничего, в другой раз.
И шагнула за черту прежде, чем он успел ответить.
Смерть стоял на границе один, существо, которому некому было рассказать, что с ним только что произошло, и впервые за всё своё существование он понимал смертных, воющих над свежими могилами.
Потом Смерть вернулся в город и нашёл проповедника.
Его Жрец ждал его на пустой площади, не убегал и не прятался. Такие никогда не прячутся, спрятаться значит признать.
– Правило, – напомнил Жрец вместо приветствия, и в его светлых глазах не было ни торжества, ни страха. Только внимание. – Ты не можешь мне ничего сделать, мой друг. Ты можешь только смотреть. Как и я.
– Однажды, – сказал Смерть, и от его голоса на площади погасли все факелы разом, – она вспомнит меня раньше, чем ты успеешь рассказать свою гнилую историю. Один-единственный раз, и тебе не хватит всех твоих масок.
– Возможно, – легко согласился Жрец. – Вечность длинная. Посмотрим, чья история терпеливее.
Мор ушёл из города к первому снегу. Люди открыли ставни, стёрли кресты с дверей и постарались забыть площадь, и травницу, и камни, которые они бросали, и лето, когда город дышал через раз.
Они забыли. Люди хорошо умеют забывать.
Помнили только двое. Оба – слишком хорошо. Один – пока помнилось.

----------

Глава 30. Мышеловка для Миры

Глава 30. Мышеловка для Миры
Мира стояла перед дверью в квартиру Сони уже почти час. И даже понимая, что никто не ответит, продолжала раз за разом набирать подругу. От приглушенной вибрации из глубины квартиры дрожали руки и замирало сердце.
«Что вот сейчас, сейчас, ещё немного. И Соня ответит, она просто уснула, устала, не слышит. Она забыла телефон. Пожалуйста».
Мира прижалась лбом к двери, она жалела, что не спросила у Сони телефона её лейтенанта. Что же делать? Идти в полицию? Это, казалось, до безумия глупым, будто одного раза, было недостаточно. И если она расскажет всё как есть, ей точно не поверят.
Телефон в её руке завибрировал, и она, даже не посмотрев на номер, ответила.
– Алло? Алло? Соня!
– Мира. – Она не сразу узнала его голос. – Это Марк. Езжай на набережную, к старому складскому комплексу за мостом. Немедленно. Соня там, и она в большой опасности.
– Марк! – Мира опёрлась свободной рукой о дверь, потому что голова закружилась, и ноги стали ватными. – Откуда вы знаете? Где вы?
– Не сейчас. – он говорил по слогам, и произносил слова с таким невозможным усилием, будто они давались ему физически тяжело. – Просто поверь и езжай. Возьми такси. Счёт идёт на минуты.
– Подождите! Откуда вы узнали про Соню?
– Твоя подруга жива, но её жизнь висит на волоске. И нить истончается с каждой минутой. Пожалуйста, Мира. Доверься мне. В этот единственный раз.
Связь оборвалась. На той стороне шли длинные бездушные гудки.
Мира выбежала из подъезда, дрожащими пальцами, не попадая в иконку приложения и адреса на телефоне, всё же вызвала такси. Руки тряслись так, что ремень безопасности не застегнулся даже с третьей попытки, и водитель, наклонившись к пассажирке застегнул его сам.
Двадцать минут дороги показались часом. Мира стиснув телефон, повторяла про себя молитвы, в которые никогда не верила, она молила машину ехать быстрее, водителя ускориться, светофоры быть зелёными, и само время, что бы она успела.
Водитель, вероятно, почуяв состояние пассажирки, шёл боковыми улицами, минуя пробки, и Мира была ему благодарна.
Складской комплекс на набережной оказался пятью заброшенными корпусами и дюжиной построек по меньше на территории бывшей фабрики, давно выведенной из эксплуатации и ждущей сноса, за покосившимся забором из ржавой сетки и баннером с новогодними поздравлениями, провисшего уже до земли.
Мира сунула таксисту деньги, и не дожидаясь сдачи, пошла в сторону тёмных корпусов. Вокруг только снег, обломки, ржавое железо. И никого. Страх сжимал грудь, но он же и придавал силы. «Там, Соня, там Соня! Соне нужна помощь». И эти мысли заставляли страх съёживаться. Она и не думала, что это может быть обманом, и что это может быть опасно для неё самой. Что её хотели выманить? Если бы у неё хотя бы было время об этом задуматься, но Марк сказал, что «счёт идёт на минуты», и думать при таком раскладе казалось непозволительной роскошью.
– Соня! – позвала она вполголоса, когда оказалась между двух корпусов, из которых выглядывал большой ангар. – Соня, ты здесь?
Из-за ангара донёсся слабый звук, похожий на приглушённый стон.
Боковая дверь была приоткрыта, будто нарочно её оставили незапертой. Внутри стояла почти полная темнота, разбавленная скудным светом из разбитых окон под потолком, пахло пылью и ржавчиной.
– Мира… – Слабый, хриплый голос раздался из дальнего угла.
– Соня! – Мира, тут же включила фонарь на телефоне. – О, нет.
Подруга была привязана к старому металлическому стулу. Кляп валялся рядом, у уголка рта была свежая ссадина, видимо Соня сама избавилась от кляпа, но поранилась. Растрёпанные волосы, дорожки слёз на грязных, замёрзших щеках. Но она была живая.
– Слава богу. – Мира добежала, упала на колени рядом и принялась распутывать верёвки. Пальцы дрожали, узлы поддавались не сразу. – Ты ранена?
Как только руки были свободны, Соня обхватила Миру за плечи, и несколько секунд они просто держались друг за друга, и обе плакали.
– Это Лев, – прошептала Соня сквозь слёзы. – Вот тебе и намётанный глаз. Я узнала правду, Мира.
– Что именно? И где он сейчас? – Мира помогла ей подняться, ноги Сони затекли, и она качалась от слабости.
– Знакомая из паспортного стола нашла. – Соня говорила торопливо и постоянно сбивалась, хватая ртом воздух. – Человек, которого мы знаем как Лев Шаховской, менял документы десятки раз. Каждый раз новое имя, но одна фотография. Чуть подправленная, будто он искусственно старил внешность, чтобы не вызывать вопросов. Мира, первое зарегистрированное имя было в тысяча девятьсот тридцать седьмом году.
Соня судорожно сжала руку Миры, озираясь в темноту. – И ещё, человек с похожим описанием появлялся в разных городах на протяжении десятилетий. И каждый раз, незадолго до гибели молодой женщины при загадочных обстоятельствах.
– Как ты здесь оказалась?
– Он позвонил. – Соню передёрнуло. – Сказал, что хочет обсудить что-то важное о тебе. Я даже не поняла и не помню, что он мне говорил. Это было как гипноз. Я была уверена, что должна поехать. И поехала одна. Никому не сказала. Дура, господи, какая дура… Как только я вошла сюда… Он, он… сказал, что ему придётся принять меры, чтобы я не помешала.
– Чему?
– Сказал, что предупреждал меня, чтобы я не лезла. А я забралась слишком глубоко. И теперь я помеха для него и тебя.
– Что он сказал обо мне?
Соня набрала воздуха в грудь, собираясь с силами:
–В новолуние, сегодня ночью, когда граница между мирами тоньше всего, он проведёт ритуал, который навсегда…
Откуда-то за стенами ангара донеслись шаги. Медленные и уверенные, они звучали гулким эхом от высоких пустых стен.
Мира и Соня замерли, вглядываясь в темноту.
Дверь ангара распахнулась шире с протяжным скрипом, впуская порыв морозного воздуха и знакомый мужской силуэт. Это был Лев, и не Лев одновременно.
Перед Мирой появился холодной до отвращения человек, лишенный присущего ему обаяния и мягкости, или вернее было сказать не человек. Маска, которую Шаховской носил все эти месяцы, спала. И то, что открылось под ней, было старше и опаснее всего, что Мира могла себе представить.

----------

Глава 31. Истинное лицо

Глава 31. Истинное лицо
– Как трогательно. – холодное лицо Льва оскалилось подобием улыбки. – Подруга спешит на помощь подруге. Право, не будь я занят подготовкой к сегодняшней ночи, то растрогался бы от умиления.
– Что вам нужно? – Мира встала между ним и Соней, высвечивая его фонарём с телефона. – Отпустите её. Она не причём.
– В этом и ошибка, милая Мира. – Лев неспешно двинулся вперёд и даже не щурился от яркого фонаря. – Ваша подруга оказалась на редкость настойчивой. Узнала слишком много и слишком быстро. Сядь, – бросил он Соне, не повышая голоса и не глядя на неё, как говорят собаке.
– Пошёл к чёрту, – хрипло ответила Соня.
То, что произошло дальше, заняло меньше секунды. Только что Лев стоял в пяти шагах перед ними, и вот он же стоит за спиной Сони и вдавливает её в металлический стул, и верёвка, которую Мира сама распутывала дрожащими пальцами долгие минуты, ложится вокруг запястий Сони быстрыми, аккуратными витками.
Мира била наотмашь, но рука упёрлась в его свободную ладонь, поднятую в её сторону. Лев даже не коснулся её. Воздух перед ладонью словно превратился в невидимый щит, и не пропустил удар. А затем щит стал давить, и Мира была вынуждена отступить на добрую десятку шагов, от него, от Сони.
– Не надо, – почти ласково сказал Лев. – Сегодня всё пройдёт спокойно и красиво, если никто не будет суетиться.
Шаховской выпрямился, отряхнул ладони и пошёл вдоль стены, вглубь склада. Там, куда не доставал свет из окон, Мира только теперь увидела, что на бетонном полу, расчищенном от мусора, тянулась широкая дуга белых знаков. Угловатые, вытянутые символы. На языке из её альбома, со склепа, из снов. Вдоль стены стояли свечи в тяжёлых подсвечниках, ещё не зажжённые, и что-то ещё в углу скрывал брезент.
– Наша встреча в галерее, – произнесла Мира. – Она не была случайной.
– Разумеется, нет. – Лев присел у дуги символов и провёл пальцем вдоль одного из знаков, словно хотел проверить безупречность линии. – Я знал о вас задолго до презентации. Мастерская, профессия, привычки, подруга, которая мечтает устроить вашу личную жизнь. Люди предсказуемы, Мира. Я издал книгу и выбрал галерею, зная, что Соня вас туда непременно приведёт. Оставалось стоять у правильной фотографии.
– А Реброва, это тоже вы?
– Одно из моих лиц. – Лев поднялся, взял из ящика кусок мела, подозрительно похожий на кость какого-то мелкого животного, и начал продолжать дугу, замыкая её в круг, звено за звеном. – Удобное. Ангел, который смотрит прямо и ждёт. Вы изваяли его для меня, сами того не зная. Но узнаете чуть позже. Всему своё время, моя милая.
– Грузовик. – Мира сделала полшага вдоль стены, приближаясь к Соне. Лев никак не отреагировал, он был увлечён символами на полу. – Стройка и яд в кофе, это всё тоже вы.
– Водитель получил щедрую компенсацию за проезд в нужную секунду. – мел-кость плясал в руках Льва, – С лесами пришлось повозиться, там ведь есть прораб, крепления, расчёт маршрута. Но результат окупил старания, после пережитого страха вы стали куда восприимчивее к заботе.
– А кофе заказал «Марк». Вы дважды повторили имя, чтобы бариста запомнила.
– Особенно изящная деталь, согласитесь. – Лев на мгновение обернулся, и в его улыбке было чистое самодовольство мастера. – Умение носить чужие лица, одна из немногих привилегий моей природы. Яд, к слову, был рассчитан безупречно. Ослабить, привязать, направить подозрение на единственного, кто вас в самом деле защищал. Три задачи одним жестом.
Пока Шаховской любовался собственной формулой, рука Миры скользнула в сумку, висевшую на плече. Пальцы прошли мимо ключей, зеркальца, бумажных платков, и сомкнулись на холодной стали резца. Она бы не могла себе объяснить зачем утром в мастерской закинула инструмент к себе в сумку, но сейчас была благодарна тому бессознательному порыву.
Пальцы сжали рукоятку резца, будто ища защиты.
– Зачем? – Мира заставила голос дрогнуть чуть сильнее, чем он дрожал. Пусть слышит слабость. Пусть говорит дальше. – Если вы хотели убить, вы могли бы сто раз. Когда я была в вашей постели, это было бы так удобно.
Лев отложил мел и неспешно подошёл к Мире, остановился на расстояние вытянутой руки, и посмотрел на неё сверху вниз с приторно-сладкой нежностью, от которой по коже пошёл мороз.
– Убить? – Он покачал головой почти укоризненно. – Мира, если бы мне была нужна твоя смерть, ты не пережила бы декабрь. Мне была нужна ты. Сама. Добровольно. Марк слишком силён, чтобы отнять тебя у него силой, – ваша связь старше, чем языки, на которых люди умеют лгать. Но если ты сама, испуганная, загнанная, лишённая всякой другой опоры, вложишь руку в мою… – Лев поднял ладонь. – Узы свободной воли прочнее любых цепей. Их не разрубить даже ему.
– И ты вложила, Мира. Ты жила в моём доме. Ты носила бы моё кольцо. Оставался малюсенький последний шаг.

----------

Глава 32. Тот, кто разлучил их

Глава 32. Тот, кто разлучил их
– Если Марк – Смерть, то кто вы?
– О, наконец правильный вопрос. – Лев отвернулся и пошёл вдоль нарисованного белым круга, зажигая свечи одну за другой, но не спичками. Он проводил над фитилём ладонью, и пламя на кончике фитиля вспыхивало ровным светом, не колеблясь. – Люди звали меня по-разному. Обманщик. Похититель. Лжец. Тот, Кто Ходит Между. Марк хранит черту между жизнью и смертью. Я живу там, где правда перетекает в ложь. Мы с ним ровесники, Мира.
– Соня? – вполголоса спросила Мира, воспользовавшись тем, что он стоял спиной.
– Держусь, – прошептала подруга, она морщилась от боли, но руки, связанные верёвкой, уже растягивали узел, в попытках освободить запястья.
– Я слышу вас обеих, – заметил Лев, не оборачиваясь и не прерывая работы. Третья свеча. Четвёртая. – Но продолжайте. Мне даже приятно, тысячу лет не с кем было поговорить откровенно.
– Тогда говорите. – Мира шагнула ближе к кругу, оттягивая его внимание от Сони. – Что должно было сломаться внутри, чтобы предать того, с кем вы прожили столетия?
Пламя пятой свечи дрогнуло. Впервые за вечер что-то в движениях этого существа сбилось с ритма.
– Изволь. – Лев произнёс это тихо, всё ещё стоя спиной к Мире. – Задолго до Марка, когда я ещё не знал, что я такое, я любил одну смертную женщину. Потом доверил ей своё истинное имя, а для таких, как мы, имя – это всё. – Шестая свеча в круге встала криво, и он сразу поправил. – Моя любовь продала меня. За что, спросишь ты? За страх, серебро, место при храме. Меня развоплотили на четыре века, Мира. Четыре века небытия. Как тебе? И когда я собрал себя заново, я понял простую вещь, что правда – это оружие, которое всегда оборачивается против тебя. С тех самых пор я – ложь. Не по природе, по жестокому уроку жизни. Я не виноват, что со мной так поступили.
– И Марк знал об этом?
– Он меня таким принял. – Лев обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то живое и тёплое, возвращая этому холодному существу, всего на мгновение, облик того мужчины, которого Мира знала и даже успела полюбить. –Столетия мы шли с ним вдвоём. Смотрели, как рождаются и рассыпаются царства, как рождаются и умирают люди. Существу вроде меня не положено спутников, а у меня был. Ты не поймёшь, что это значит для таких как мы. А потом он увидел тебя.
– И всё кончилось.
– Всё. – Лев снова двинулся по кругу. – Он, не взглянувший за столетия ни на одну из вас, смертных, был очарован. Я стоял на вашей свадьбе среди свидетелей. Я, деливший с ним вечность. Ты получила за год то, чего я не заслужил за пять веков.
– И вы решили отнять.
– Я решил проверить. – Лев остановился напротив неё, через линию белых знаков. – Понимаешь разницу? Если супруга самой Смерти – женщина, выбранная из всех смертных, предпочтёт меня… значит, та, первая, ошиблась. Значит, меня можно выбрать и не предавать. Мне не нужна была твоя смерть, Мира. Никогда. Мне было нужно твоё «да».
– И вы добывали его ложью. – Мира не отвела взгляда. – Существо, которое предали, тысячу лет предаёт само. Блестящая работа над ошибками.
Лев криво усмехнулся и продолжил зажигать свечи.
– После свадьбы ты пришла ко мне сама. Ты была растеряна. Ты испугалась вечности, на которую подписалась. Искала того, кто объяснит, каково это, жить рядом с ним. И я объяснил. – Седьмая свеча. Восьмая. Лев продолжал их зажигать. – Я рассказывал тебе о жестокости древних сущностей. О том, как смертные жёны им надоедают. Как они избавляются от обузы, не связанные человеческими понятиями о верности. Я сеял, Мира, а почва была благодатная. Страх молодой женщины перед непостижимым мужем.
– И я поверила.
– Ты начала отдаляться от него. Смерть не понимал причины. Пропасть росла сама, а когда она стала непреодолимой, я пришёл к тебе с избавлением. Новая жизнь. Тепло и понимание, всё, чего ты, как ты уже верила, никогда не получишь от него.
– Тот сон, – прошептала Мира
– Тот сон – правда. – Лев зажёг последнюю свечу, и круг замкнулся. Восемь ровных огней, белые знаки между ними, и, казалось, что воздух внутри круга задрожал. – Ты стояла у алтаря со мной. Добровольно, насколько бывает добровольным выбор, сделанный внутри чужой лжи. Я почти получил всё, чего хотел.
– Но Марк узнал!
Лев выпрямился, и пламя всех восьми огней разом легло в его сторону, будто потянулось к нему огнём.
– Он пришёл требовать тебя назад.
– Вы не отдали.
– Я не хотел возвращаться в пустоту. Вновь стать жрецом при существе, забывшем меня ради смертной. У меня в руках было единственное доказательство, что меня можно любить. Пусть краденное и выращенное на лжи. Но ты хоть понимаешь, что значит держать тебя в руках и слышать от Смерти, которого ты боготворил, «отдай мне её»?
Он замолчал, и стало слышно, как трещат, будто разговаривают между собой, свечи. И Соня замерла, стараясь потише дышать, чтобы не выдать свои попытки освободиться из верёвок.
– Что вы сделали? – спросила Мира, уже вспоминая ответ своим телом. Под рёбрами заныло раньше, чем он открыл рот.
Лев поднял на неё глаза, и в их холоде сквозила жестокость существа, которое один раз уже сделало этот выбор и с тех пор ни разу не позволило себе о нём пожалеть, потому что пожалеть значило вернуться в пустоту. Он этого точно не хотел.
– Я убил тебя, Мира, – сказал Лев так тихо, и каждое слово падало в круг свечей, как капля воды в переполненный стакан. – В ту самую ночь в зале, где ты стояла со мной у алтаря. Ты уже видела это во сне. Я убил тебя собственными руками, чтобы не отдавать ему. Никому. Никогда.

----------

Глава 33. Смертельная рана

Глава 33. Смертельная рана
Мира не думала, что умеет так ненавидеть. После слов этого существа, что она звала Львом, её накрыл не страх, её захлестнула злость. Злость за ту первую древнюю убитую женщину, закаждую следующую, которой не дали вспомнить. За испуганную Соню, связанную здесь в холодном ангаре. За Марка, который тысячу лет нёс невыносимый груз, который сломал бы любого, но не его. И за себя, за страх, за отравленный кофе, за ложь, за признания в любви, за его поцелуи. За то, что она им поверила.
– Убьёте меня снова, чтобы не отдавать ему, – Мира сама удивилась, как спокойно, даже с вызовом, звучал её голос. Пока одна рука лежала на рукоятке резца, второй она подобрала какой-то камень у стены, не очень понимая, что именно она собирается делать.
– Убить, значит запустить новый цикл. – Лев снисходительно покачал головой, от чего злость внутри Миры раскалилась добела. – Новое рождение, это новый шанс для него найти тебя. Нет, Мира. Сегодня всё закончится. Помнишь своего ангела, который смотрит прямо и ждёт?
Лев подошёл к накрытому брезентом предмету у стены и сдёрнул ткань. Под ней оказалась гипсовая копия, рабочая модель её собственного ангела, с лицом, над которым она билась неделями. Терпеливое ожидание, застывшее в пустых глазах. Где он её достал? Как сделал?
– Памятник на кладбище – это не надгробие. Это сосуд. – Лев провёл ладонью над гипсовым крылом, не касаясь. – Ритуальная форма, которая запечатывает душу в момент смерти. И всё никаких перерождений. Ты должна быть мне благодарна. Вечное, неподвижное ожидание в камне. Никаких странных встреч, обещаю. Какая ирония, не находишь?
– Вы заставили меня выточить собственную клетку, – прошептала Мира.
– Клетка – пошло, я предпочитаю говорить «сосуд». – Лев вернулся к кругу и сверился с часами, – Осталось недолго. Никто не отнимет эту ночь, Мира. Впервые за тысячу лет. Никто.
Лев шагнул к ней через линию знаков.
И Мира закричала, вложив в этот крик всю накопленную злость, весь воздух из лёгких, и одновременно швырнула в Льва камнем, что уже минуту сжимала левой рукой за спиной. Камень оказался куском отбитой штукатурки. Обломок ударил Шаховского в грудь, взорвавшись белым облаком пыли. Это не причинило ему вреда, но на долю секунды он оказался ослеплён. Или Мира хотела так думать.
– Давай, тварь, поищи меня. Поймай! – Она метнулась вбок, чтобы увести его подальше от Сони, она надеялась, что он будет преследовать её. – Давай же? Чего замер?
– Мира. – Из белого облака пыли голос прозвучал почти весело. – Это даже трогательно.
Мира не ответила, она прижалась спиной к холодной стене и перехватила резец обратным хватом, как учил когда-то мастер держать инструмент при грубой обдирке.
«Где же его слабое место?» Мира постоянно возвращалась к этому вопросу, но не находила иного ответа, кроме той женщины, что его предала. И она решила рискнуть.
– Знаешь, что смешно? – крикнула она, перемещаясь вдоль стены, стараясь не выпускать его из виду, и прикрывая спину стеной, слишком живо было в памяти его быстрое перемещение к Соне. – Тысячу лет репетиций, и всё равно тебе нужен реквизит! Мел! Свечи! Красивая дата! Полночь! Ангел! Жрица небось без свечей обошлась, одним серебром!
– Не смей.
– А то что? – Мира сместилась ещё на шаг, нельзя стоять, нужно двигаться, – Убьёшь? Так ты за этим и пришёл. Импровизируй, порожник!
Последнее слово вырвалось само из чужой памяти, которая всего на миг стала её.
Лев подходил к Мире неспешно, отряхивая испачканную одежду, его лицо ничего не выражало, будто он снял все свои маски, все лживые улыбки, растерял своё обаяние. Или же оно просто перестало иметь какой-либо эффект, когда Мира увидела истину. Он подходил, ближе, ещё ближе, вот он уже в метре от неё.
За его спиной, в углу, где была Соня раздался грохот. Подруга, так и не высвободив вторую руку, сделала единственное, что смогла, оттолкнулась ногами и опрокинулась вместе со стулом на штабель старых оконных рам у стены. Гул от битых осколков пошёл по всему ангару, и Лев инстинктивно обернулся на звук.
Всего жалкие полсекунды, но Мире хватило. Она ударила резцом, зажатым в кулаке, коротким рабочим движением, каким тысячи раз снимала лишнее с камня. Остриё прочертило его щёку от скулы к подбородку.
Крови не было, из разреза на лице тусклым свечением мерцал огонь. Лев прижал ладонь к лицу.
– Ты… – Он отнял руку и посмотрел на пальцы, будто не веря. – Смертные не оставляют на нас следов.
– Я не просто смертная, – выдохнула Мира, отступая и держа резец перед собой, и как щит, и как оружие. – Я его жена. Ты сам сказал.
Что-то недоброе мелькнуло в его глазах, так быстро, что Мира не успела среагировать. Существо оскалилось, исказив и без того, уже нечеловеческие черты.
Один удар сердца. Всего один. Ему не могла противостоять никакая ярость Миры, и нож, сотканный из холода и тьмы, окружавшей их в ангаре, из лжи и серебра, возник прямо в его руках, и так легко и глубоко вошёл под рёбра, туда, где билось её сердце.
Она даже не закричала, горло перехватило, и получился лишь судорожный вдох. Тепло хлынуло изнутри, голова закружилась, всё вокруг поплыло, будто пьяная, ноги качались, и она не могла устоять.
– Прости, Мира. – В голосе Льва, к её изумлению, звучала искренняя нежность. Он держал её, не давая упасть, затем бережно поднял, и пошёл с умирающей Мирой на руках во внутрь свечного круга, перешагнул белую линию. – Если бы существовал другой способ оставить тебя себе, я бы использовал его. Но твоё сердце так и не научилось лгать за все жизни. Оно его. Значит, пусть не достанется никому. Пусть ждёт в камне.
Где-то так невозможно далеко кричала Соня. Свечи внизу расплывались цветными пятнами, потолок тяжело придавливал к земле, не давая подняться, тело не слушалось, мир перед глазами, будто выцвел, стал чёрно-белым.
«Марк, – подумала Мира, из последних сил цепляясь за тонкую нить, которую чувствовала теперь так ясно, будто держала её пальцами. – Марк, если меня слышишь, приди. Не спасай, просто приди. Я не хочу уходить злой на весь мир и не успевшей сказать тебе…»
Мысль ускользнула, и Мира нахмурилась, упрямо цепляясь за жизнь, повиснув в руках убийцы.
И в этот момент по стенам ангара стала ползти морозная наледь, белый налёт как плесень въедался в кирпич и бетон. Всё пространство изнутри покрылось льдом, а потом он треснул, разлетелся по углам осколками битого стекла, замерцал, и стены стали прозрачными, будто сотканными из тумана. Огонь свечей прижался к полу, сдуваемый потоком ветра. Лев вскинул голову, и на его лице, впервые за тысячу лет, подумала Мира с последним, гаснущим злорадством, был страх.
«Марк…»
Сквозь туманные стены, как сквозь дым, к ней бежал Смерть.

----------

Глава 34. Мёртвая вода

Глава 34. Мёртвая вода
Все правила, границы, клятвы тысячелетней выдержки всё перестало иметь хоть какое-то значение, когда нить между ними дёрнулась, и Марк услышал тихий голос Миры. Она звала, как делала всегда вспоминая. Когда уже было слишком поздно.
Марк не запомнил, как он добрался до неё, его сущность рвалась вперёд, летела через улицы города, разрушая вдребезги черту, которую ему было запрещено переступать.
Лев, стоявший над телом Миры с ножом в руке, обернулся. И Смерти понравилось, то что он увидел на его лице, жрец боялся.
– Ты не можешь. – Лев отступил на шаг. – Правило связывает нас обоих. С начала времён. Ты не можешь просто взять и…
– Я уже нарушил его. – от голоса Смерти дрожали стены ангара. – Цену мне назовут потом. Я плачу вперёд. Щедро.
Марк опустился на колени рядом с Мирой. Пульс на запястье под его пальцами неровно бился, человек, даже хороший врач, скорей всего решил, что пульса уже вовсе нет, и всё бессмысленно. Но тихий еле уловимый ритм неровно горел в её жилах, как фитилёк на свечи, которая вот-вот погаснет. И Марк, повинуясь знанию старше всех человеческих языков, начал вливать в умирающее тело Миры, то единственное, что у него было. Себя. Не силу, ту он давно растратил за прошлые месяцы, а свою суть, бессмертие, память. Каплю за каплей, как переливают воду из полного сосуда в треснувший, зная, что обратно не вернётся ничего. Но это мёртвая вода его существа должна была залечить тело, срастить все трещины и разрывы. Мёртвая вода – не сказки, мёртвая вода – это кровь Смерти. И сейчас Марк щедро делился ей с Мирой.
«Не умирай, прошу»
Свечи ритуала погасли разом, круг белых знаков вспыхнул ядовито-зелёным огнём и осыпался серым пеплом. Ритуал, который его жрец готовил неделями, рассыпался от одного нарушениях их старых правил, сложных и вечных, как и сам мир.
– Ты понимаешь, что делаешь?! – Лев пятился к дальнему выходу, и его голос срывался на крик. – Есть пределы даже для нас! Ты потеряешь себя! Ты всё уничтожишь!
– Тогда я готов потерять себя, – не отрывая взгляда от Миры, ответил Марк.
Лев не дождался полуночи. Прижимая ладонь к светящейся ране на щеке, он растворился в темноте. Изгнанный из этой зимней ночи, из этого замысла, из жизни, которую считал почти своей.
Кровь под ладонями Марка замедлялась. Дыхание Миры, ещё минуту назад почти неразличимое, выравнивалось. Всё ещё слабое и неровное, но он было. Он делился с ней своей кровью до тех пор, пока не почувствовал, что она справится до прихода смертных врачей, она дождётся. Марк взял её телефон, и вызвал скорую, затем перенёс Миру ближе ко входу, чтобы её сразу нашли и вернулся в ангар за Соней. Подруга Миры была в глубоком обмороке, но дышала ровно и спокойно. Тёплая зимняя одежа защитила от порезов и серьёзных травм, осколки порезали только руки. Марк отнёс ко входу и её, положил рядом с Мирой, и успел отойти в тень ангара до того, как взвыли сирены.
Марк неподвижно стоял и смотрел, как девушек грузят в машину скорой. Как полицейские оцепляют ангар. И чувствовал то, чего не чувствовал никогда за тысячу лет. Если бы он знал, как это называется, но он пока не знал. Это была человеческая усталость в ногах и плечах, такая какой не бывает у Смерти.
Марк шёл за скорой до больницы, невидимый для людей, и ему казалось, что он поднимается в гору, он никогда не задыхался, когда хотел скрыть себя от смертных, но сейчас весь его лоб покрывала испарина.
Он простоял у операционной все критические часы. К утру, когда стало ясно, что Мира будет жить, он попытался привычно раствориться в тени переулка и не смог с первого раза.
«Цена выше, чем я думал», – понял он, прислонившись к холодной стене, как обычный смертельно уставший человек.
Но настоящий счёт ему предъявили позже.
На третий день, сидя у её постели в часы, когда палата пустела, он смотрел на спящую Миру и по старой привычке потянулся памятью туда, куда возвращался тысячу лет каждый день, туда где она смеялась, и им было хорошо вдвоём, и она впервые произнесла его имя.
И ничего не нашёл в своей памяти. Там, где тысячу лет звучал её голос, где на него с любовью смотрели её глаза, и её шепот, на месте всех важных слов, что они сказали друг другу была гнетущая тишина.
Марк сидел неподвижно очень долго. Потом осторожно будто касаясь растянутой связки на лодыжки потянулся к другому воспоминанию к цвету её глаз в той первой жизни. Он помнил, что любил этот цвет. Помнил, что сравнивал его с чем-то. Но с чем он и не вспомнил.
И тогда Смерть понял, какой монетой берёт плату нарушенное правило. Не только силой и бессмертием, которым он поделился с Мирой по доброй воле. К такой расплате Марк был готов. Но с него стребовали цену памяти, и не стали ждать его согласия. Их первая жизнь, и все другие воплощения стирались из его сознания, будто кто-то провёл ластиком по карандашному наброску. Какая ирония, кажется его жрец приплатил самой судьбе.
Мироздание забирало у Марка ровно то, что он раз за разом пытался спасти.

----------

Глава 35. Его настоящее имя

Глава 35. Его настоящее имя
Мирамедленно приходила в себя, и вместо холодного пола мрачного ангара ощутила под собой больничную кровать. Нос раздражал въедливый больничный запах лекарств, антисептиков, чего-то кислого и сладкого одновременно. Рядом ровно попискивал монитор. Ноющая боль под рёбрами напоминала о себе при каждом вдохе.
– Мирочка, – Соня сидела у постели с покрасневшими глазами и сжимала руку подруги обеими ладонями. – Слава богу.
– Что произошло? – губы и язык не слушались, и Мира с трудом узнавала свой голос, хриплый, болезненный.
– Нас нашли у склада, я помню только, что упала и отключилась. Но видимо потом кто-то вмешался, а затем и вызвал скорую. Я калач тёртый, легко отделалась, больше испугалась, а ты неделю провела в реанимации, он…он…он успел тебя сильно ранить… – Соня всхлипнула и тут же сердито вытерла глаза. – Неделю, Мира.
– А Лев, его поймали?
Соня переглянулась с кем-то, стоявшим у окна, и только теперь Мира заметила, что они не одни. Там, куда смотрела подруга стоял Марк, живой, настоящий. Соня его тоже видела. Но мужчина изменился, он стал легче, не такой прямой, как раньше, что-то изменилось в его осанке. Он оттолкнулся руками от подоконника и подошёл к кровати.
– Лев исчез, – тихо сказал он. – Но надолго ли, не знаю. Моё вмешательство ослабило его сильнее, чем он рассчитывал. Но такие, как он, не исчезают навсегда. Жаль полиция смертных бессильна в этом вопросе.
– Пойду скажу врачам, что ты очнулась. – Соня осторожно погладила руку Миры и добавила, кивнув на Марка: – Этот, между прочим, неделю отсюда не выходил. Не выгнать было.
Соня вышла, за окном всё ещё была зима и сумерки. А на подоконнике Мира заметила небольшой букет роз.
– Ты спас Соню, – прошептала Мира. – Спасибо. И меня опять спас. Я не знаю, как тебя благодарить.
– В последний раз это сделала ты сама. – Марк сел на стул у постели, где до этого сидела Соня. – Ты ранила его, Мира. За тысячу лет никто не оставлял на нём следа, и мой жрец этого не забудет.
Память пришла к ней без предупреждения, ни воздушной дымкой сладких моментов, ни размытыми сценами были и не были, ни сном, которому всё равно до конца не веришь. Она обрушилась разом, всей глыбой, тысяча лет в одном мгновении, в одном ударе сердца.
Чёрный Град, зеркальный камень-алтарь и свадебное платье. Нож, сотканный из боли и теней. Она умирала, глядя в лицо тому, кому верила.
Следующая жизнь. Другой век, другое имя, тёмная вода, смыкающаяся над головой, и на берегу человек, который «пытался спасти». Она узнала это участливое лицо.
Ещё жизнь, лихорадка, душная комната, лекарь с мягким голосом, поивший её «целебным» отваром. Сразу без остановки горный обвал, и попутчик, отступивший на шаг за секунду до…. Ещё. Ещё. Ещё.
Смерть за смертью, век за веком, и в каждой она доверялась, и в каждой не успевала понять, и в каждой где-то рядом, всегда чуть-чуть не успев, был Марк, приходивший на пепелище её очередной жизни, чтобы отвести к новому воплощению. За всю тысячу лет, у них на двоих был только краткий миг перехода. Чтобы проститься, чтобы вспомнить клятвы.
– Мира! Мира, дыши. Смотри на меня. Дыши.
Она поняла, что задыхается. Монитор рядом зашёлся частым писком. Марк держал её ладонь, и она вцепилась в его запястье другой рукой, чтобы удержаться, ни сорваться в лавину нахлынувших воспоминаний и не погибнуть в ней.
– Я думала, – с трудом выговорила она, по её щекам текли слёзы. – Что я вспомню дворец, огни и нас. А я вспомнила, как умирала. Каждый раз, Марк. Я помню каждую. Женщину, которая утонула. Девочку с лихорадкой. И ту женщину, что сорвалась в ущелье. Художницу, под которой разом подались леса. Слишком поздно. Они все – я, и я ни одну из них не уберегла. Я приводила его к себе сама. Каждый раз сама открывала перед ним дверь нараспашку. Прости меня.
– Нет. – Марк наклонился к ней низко-низко. – Вина лежит на том, кто лгал. И на том, кто проглядел лжеца. А это я. Но не на тех, кто верил. Доверие – не преступление, Мира. Оно единственное, что он так и не смог у тебя отнять, сколько ни убивал. Ты понимаешь? Тысячу лет он стирал тебя, а ты каждый раз рождалась способной верить. Это не слабость, которую ты не уберегла. Это ты настоящая.
Боль не куда не уходила, лишь укладывалась в сознании год за годом, жизнь за жизнью. Тяжело и ненадёжно, но Мира уже могла по ним ступать, не боясь провалиться. И под всеми смертями, на самом дне памяти, обнаружилось то, ради чего стоило перекопать этот тысячелетний могильник.
Вечерний Черный град. Огни, загорающиеся вдоль набережной, снизу вверх, как просыпающиеся наоборот звёзды. Тёплая рука на её плече. Нелепая, чудовищно несмешная шутка, и собственный смех, звонкий, до слёз. Разговоры у окна про вечность, которая пугала её тогда куда меньше, чем следовало.
И имя.
Ни «Смерть», ни титул «Владыка», ни «Хранитель Границы», как звали его склонявшиеся придворные. Другое имя, которое она произносила шёпотом, среди ночи, только для него. Их общая тайна, и даже тысяча лет забвения не растворила её до конца, а лишь спрятала на самое дно.
– Марк. – Мира открыла глаза. Слёзы ещё стояли в них, но голос уже не дрожал. – Я вспомнила твоё настоящее имя.
– Скажи, – прошептал он.
– Финис.
Финис
Пока Мира лежала в больнице, Финис раздобыл себе чистую школьную тетрадку в клетку и ручку. Каждое утро, в один и тот же час, пока она спала, он открывал тетрадь и проверял, что осталось.
«Вечер в чёрном городе– есть.Её голос– нет. Но осталосьзнание, что голос был».
«Её первая работа, которую я видел. Помню руки. Не помню, что за камень».
«Свадьба, помню слова клятвы. Но как звучали – нет.Помню, что после церемонии был дождь. Или это из другого века? Разрешить поставленный вопрос».
Записи получались короткие. Финис перечитывал их каждое утро для того, чтобы, когда воспоминание уйдёт совсем, осталась хотя бы запись о том, что оно существовало. Разница между «забыл» и «потерял» будет в этой школьной тетрадке. Но с утратой памяти, он приобретал взамен нечто другое, чему сначала не знал слов, а потом стал вносить списком на другие чистые страницы тетради с другого конца.
«Голод. Странно и требовательно. Соня принеслаМиребульон,понял, зачем люди готовят друг другу еду.Это полезно и это способ говорить».
«Замёрзли руки. Купил перчатки. Продавщица сказала: „Носите на здоровье”. Записываю, потому что фраза, кажется, важная, хоть и служебная».
«Спал. Первый раз. Внутри сна был свет и чей-то смех. Проснулсяи не помню ничего.Забавно, терятьдаже то, чего ещё не имел».
«Больно смотреть, как онатяжелодышит.Мне казалось, я знал про боль всё. Я ошибался».
Однажды утром Финис поймал себя на том, что в раздел своих воспоминаний он больше ничего добавить не может. Он больше не понимал, чего не хватает, чтобы фиксировать надо было видеть хоть какую-то разницу. Он её больше не видел.
Финис написал в тетради ещё одну строчку, и закрыв её, пошёл в палату к Мире, учиться дальше самой сложной из известных ему дисциплин.
«Быть. Не вечно. Просто быть.Нет, не быть. Стать человеком».

----------

Глава 36. Новые клятвы

Глава 36. Новые клятвы
–Финис, – повторила Мира, потому что он молчал слишком долго. – Что-то не так?
– Скажи его ещё раз, – тихо попросил он. – Пожалуйста.
– Финис.
– Я знаю, что это моё имя, – он закрыл глаза. – Я помню, что ты называла меня так. Но я больше не помню, как оно звучало. Я потянулся за этим воспоминанием и нашёл тишину. Нарушенное мной правило берёт плату, Мира. Сила уходит, но это я хотя бы предвидел. Но оно забирает и память. Нашу первую с тобой жизнь. Всё, что я носил тысячу лет, оно вынимает из меня по кусочку, каждый день. Я начал забывать тебя, точно так же, как ты начала вспоминать. И это не остановить.
Тысячу лет он помнил один. Теперь одна будет помнить она.
– Сколько останется? – спросила она.
– Не знаю. Может быть, ничего. – Он попытался улыбнуться, и улыбка вышла кривой. – Есть некоторая ирония в том, что Смерть узнаёт, каково это – терять. Мироздание любит симметрию.
– Тогда слушай меня. – Мира взяла его лицо в ладони. – тысячу лет назад та, другая, наверняка делала то же самое, и пусть он этого уже не помнил, но помнили её руки. – Я буду помнить за нас обоих. Всё, что уходит от тебя, теперь есть у меня. Я перескажу тебе нашу первую жизнь, как пересказывают книги. А то, что начнётся дальше, мы будем помнить вместе. Поровну на двоих.
Он молчал. Потом наклонился и прижался лбом к её лбу, и так они сидели, пока в коридоре не загремела каталка и не раздались шаги.
***
Финис, теперь Мира звала его только так, приходил в больницу каждый день, и с каждым днём Мира замечала перемены, о которых они не говорили вслух. Он стал есть, начал мёрзнуть и даже купил себе перчатки. Соня одолжила ему деньги. Однажды он уснул в кресле у её кровати, просто уснул, по-человечески, приоткрыв рот, и Мира полчаса смотрела на это невозможное зрелище, боясь пошевелиться и потревожить его. Быть может он и спал первый раз в своей жизни. Он терял бессмертие, чувствовал это, понимал не только разумом, но и телом. Но не жаловался ни разу.
В больницу приходил и капитан Рыбаков, и после череды опросов и взятия у них с Соней показаний, уже под выписку Миры, он пришёл ещё один раз, сел на стул для посетителей, покрутил в руках фуражку и сообщил, что «Дело приостановлено. Формулировку зачитывать не буду, она казённая и стыдная. Гражданин, известный как Шаховской, в розыске. По документам его не существует с прошлой недели. Все базы чистые».
– Камеры складского комплекса за ту ночь… – Рыбаков посмотрел на Миру и махнул рукой. – Ну, вы уже догадались. Пустые.
– Мне жаль, что мы доставили вам столько проблем, – искренне сказала Мира.
– Раньше я закрывал дела, где всё сходилось – Рыбаков хмыкнул. – А тут не сходится ничего, кроме одного, что два человека живы, хотя не должны были. Знаете, на пенсии я, пожалуй, буду вспоминать именно это дело. – Он поднялся, надел фуражку и у двери, не оборачиваясь, добавил: – Лейтенанта моего не обижайте там. В смысле, подругу вашу… Тьфу. В общем, вы поняли.
Соня дежурила у палаты Миры через день, если бы позволяла работа оставалась и чаще, но люди продолжали заключать союзы на века и давать друг другу клятвы в вечной любви. А для этого им всем был непременно нужен свадебный организатор, на которого, конечно, никто не мог напасть и держать связанным в холодном ангаре. Да и разве же это оправдание, когда на носу свадьба Юрьевых-Мироновых. Если Соня так не считала, то клиенты и подавно.
Но через день была на больничном посту как штык, а вместе с ней были мандарины, лоточки с бульоном и лейтенант Воробьёв, который формально приходил «дорабатывать протоколы со свидетельницей», а фактически сидел с этой свидетельницей в больничном буфете по два часа, начисто забыв про протоколы. После пережитого на складе Соня несколько недель вздрагивала от гулких звуков и спала со светом, и как-то само вышло, что о своих переживаниях Соня рассказывала не Мире, щадя состояние подруги, а этому молоденькому лейтенанту. Тот внимательно слушал, и в отличии от фильмов, не искал в её рассказе никаких несостыковок, что было для молодого человека явным признанием в своих серьёзных намерениях.
А потом Мира рассказала Соне всю правду, всю, что вспомнила, и подруга восприняла всё довольно спокойно.
– Знаешь, это многое объясняет, – ответила она с улыбкой– Твоя тяга к надгробиям, твоё философское отношение к смерти… Тысяча лет практики, оказывается. – И добавила, ткнув в сторону Финиса ложкой, – А вас, молодой человек неопределённого возраста, я предупреждаю, если вы обидите её…то будете иметь дело со мной.
– Не сомневаюсь, – серьёзно ответил Финис, и это было самое человеческое, что Мира от него слышала.
***
В конце февраля, когда Мира уже вышла из больницы и потихоньку возвращалась к работе, у них с Финисом появилась своя первая традиция в этой жизни. По вечерам, когда мастерская закрывалась, они садились за стол, с чаем и сладким, он доставал толстенькую тетрадь в клетку, уже на целых девяносто шесть листов, а не двенадцать. Он купил её себе сам, на первые заработанные деньги. И Мира разлив чай по чашкам пересказывала ему их первую жизнь.
– Я делаю слепок со своей памяти, – как-то объяснила Мира Соне, когда подруга застала их за этим занятием в мастерской и подняла бровь. – Это моя профессия, между прочим. Форма, отливка. Просто материал непривычный
Мира рассказывала так, как умела, деталями, как учила записывать её сны психолог. Запах мокрого известняка в мастерской у реки. Скрип третьей ступени. Как он стоял у стены, «у тебя очень громкая тишина», говорила я тебе, и ты потом полгода старался стоять потише, и получалось ещё громче. Как ты принёс мне зимой фрукты и не смог объяснить откуда, и весь город решил, что у меня жених помышляет разбоем в южных землях.
Финис слушал, записывал и смеялся, будто бы она читала ему книгу ни про них, а про каких-то других чужих людей и сказочных героев.
– Расскажи про огни, – попросил он однажды. – Ты обещала про какие-то огни.
– Это ты мне про них рассказывал. Дважды. Тысячу лет назад на набережной, когда впервые взял меня за руку. И три месяца назад в мансарде над часовой мастерской, в нашу единственную ночь. Про огни, которые зажигали вдоль воды. Я говорила, что это похоже на звёзды, которые просыпаются, наоборот, снизу вверх. А ты говорил, что не понимаешь, что тут красивого. Огни как огни.
– А потом?
– А потом ты тысячу лет не мог смотреть на вечерние огни. Ни в одном городе. Ни в одном веке. – Мира следила за его лицом, не мелькнет ли в глазах хоть тени воспоминаний. Но ничего. – Ты рассказал мне это, чтобы я уснула. И спокойно проспала всю ночь без тревог и снов.
– Красиво, – Финис записал что-то в тетрадку. – Кто из нас это придумал?
– Ты. Оба раза ты.
Он кивнул и продолжил писать, Мира заглянула в тетрадку.
«Огни. Снизу вверх. Придумал я».
Он остановился, многозначительно посмотрел на Миру и вновь склонился над тетрадкой дописав ещё два слова:
«Проверить вечером».
С того дня, где бы они ни оказывались после заката, он поворачивался к окну и смотрел, как загораются городские огни.
***
Однажды вечером, уже в начале марта, Финис пришёл в мастерскую необычайно радостный.
– Мира, я хочу спросить то, что уже спрашивал однажды, тысячу лет назад. Я не помню, какими словами именно, я говорил, чтобы ты согласилась. Но скажу своими, новыми. – Он взял её руки в свои по-человечески тёплые ладони. – Выйдешь за меня? Не за Смерть, за него уже выходили, и я знаю, чем это кончилось. За меня, такого, какой останется, когда я всё до конца потеряю.
– Да, – без раздумий ответила Мира, на сомнения у неё была вся тысяча лет.
Венчаться поехали в Петропавловскую крепость, вдвоём, никому не сказав, в день, который обрушился на город мартовским снегопадом. Вроде бы и масленица прошла и чучело сожгли, но Зима не хотела уходить, словно хотела дождаться чем закончится эта история и мечтала стать свидетельницей на их свадьбе.
У одной из крепостных стен возвышался снежный холмик, и Финис руками расчистил старый зеркальный алтарь, вернее, то, что от него осталось. Расколотый каменный блок едва ли по колено высотой, во мху и лишайнике, с едва различимыми следами орнамента на потрескавшейся грани.
– Это всё, что осталось от дворца, – сказал Финис. – Я помнил дорогу сюда ещё на прошлой неделе, всё как здесь было устроено. А сегодня уже искал по приметам. – Он невесело усмехнулся. – Успели.
Никакого ладана в воздухе не было, пахло сыростью и морозом. Никакой хор не пел, только сиплые голоса случайно забредших в эту часть крепости туристов. Чёрные стены дворца не восстали из небытия, полупрозрачные свидетели не сошлись из тьмы. На свадьбе были лишь руины старого у новой крепостной стены, мокрый тяжёлый мартовский снег, непрошенным гостем, и они двое.
И этого оказалось больше, чем нужно.
Мира достала из кармана два кольца. Она выточила их сама, и прорезала по ободу узор по памяти, которая теперь была только её.
– Я не помню старых клятв, – тихо сказал Финис, глядя на кольца на её ладони.
– Зато я помню. – Мира сняла перчатку. – Все. Включая ту, которую у меня украли.
Она положила кольца на разбитый камень, выпрямилась и произнесла, глядя ему в глаза, сквозь пелену падающего снега.
– Тысячу лет назад меня обманом поставили к алтарю, и я сказала «да» лжи, надевшей чужое лицо. Теперь я помню всё. Понимаю всё. И по своей воле, в полной памяти, забираю это «да» обратно. Клятва, взятая обманом, была расторгнута. Нить, свитая из неё, да будет порвана. Он больше не найдёт меня по ней.
– Ты поняла про нить, – прошептал Финис. – Сама. Я не успел рассказать…
– Моя работа – видеть, на чём держится форма. – Мира взяла кольца с камня. – Теперь – старые клятвы. Я скажу их за тебя. А ты отвечай что хочешь. Новыми словами. Они теперь гораздо важнее.
– Клянусь хранить тебя не только в жизни, но и за её пределами. Что бы ни случилось, между нами. – Голос у Миры дрогнул только один раз, там, где тогда, у зеркального не разбитого предательством и временем алтаря, дрогнул его.
Финис надел кольцо на палец Миры.
– Я не знаю, сколько мне осталось помнить и сколько жить, – сказал он. – Раньше я знал про себя всё, а про «сколько» не думал никогда. Теперь всё наоборот. Клянусь тебе тем, что у меня осталось, каждым днём, который получится. Я тысячу лет хранил границу. Теперь буду хранить дом. Разница меньше, чем кажется.
Мира надела кольцо на его палец, и они стояли, взявшись за руки, у разбитого алтаря, двое под снегом, без свидетелей, без хора, без вечности.
Снег засыпал орнамент на камне, их следы к алтарю, так тихо и бело, как чистый лист их новой жизни.
***
В мастерской они оказались ближе к вечеру.
Финис запер дверь, обернулся и посмотрел на Миру так, что стало ясно, что слов дальше не понадобится.
Он снимал с неё кофту так медленно, как разворачивают то, что боятся повредить, пуговицу за пуговицей, не отводя глаз. Его пальцы были уже не безупречны, они немного дрожали, и пуговицы ускользали от него.
– Я никогда не делал этого как человек, – прошептал он ей на ухо.
– А я никогда не любила как богиня, – шепнула она в ответ. – Начнём с того, что умеем.
Они опустились на пол между стеллажом и укрытым тканью незаконченным новым ангелом, в белых следах гипса, которые останутся потом на его синем свитере и её волосах. Было неловко, тесно, они то смеялись, то замолкали. Ветер бил тяжелыми снежными мухами в тёмные окна. В городе на Неве зима доживала последнюю ночь, пришло время уступить своё место весне. Давно было пора.
***
Мира проснулась на рассвете от непривычного звука.
Финис во сне дышал ровно, глубоко, по-человечески, подложив ладонь под щёку. Просто спящий человек в её мастерской, в утро после их свадьбы.
Мира осторожно поднялась, накинула его свитер и подошла к окну.
Улица была ещё нетронуто-белой, снегопад только недавно закончился, и свежий снег лежал ровно, без единого следа.
Кроме одного.
На другой стороне у ограды кладбища, там, куда не доставал свет уличного фонаря, на белом снегу лежала длинная и узкая тень. Она была похожа на силуэт человека с прямыми плечами и опущенными вдоль тела руками.
Мира посмотрела вверх и по сторонам, чтобы увидеть, что или кто могли её отбрасывать. Но ничего. Только тень смирно лежала на снегу.
Мира простояла у окна целую минуту, а потом за её спиной Финис вздохнул во сне и пробормотал что-то неразборчиво-тёплое и домашнее.
Мира покачала головой, отгоняя тревожные мысли и задёрнула штору.
Она ничего ему не сказала. Ни в это утро, ни после. Просто вернулась, легла рядом, положила голову Финису на плечо и стала слушать, как бьётся его сердце. Совсем недавно ещё вечное, теперь считающее дни, как все людские сердца.

----------

Эпилог

Эпилог
Весна в город на Неве пришла без предупреждения и без церемоний, как приходит родственник, у которого есть свой ключ и который не считает нужным стучать. Ещё вчера мело так, что дворники на Петроградке сдавались через час, оставляя сугробы стоять там, где выросли. А наутро – всё. Резко, по-хозяйски солнце било прямо в фасады домов, с крыш доходных домов сорвалась звонкая капель, и снег, ещё вчера державший оборону, вдруг обмяк и потёк вдоль поребриков мутными быстрыми ручьями, мимо дворников с лопатами, ещё вчера даже не ожидавших такого счастья. На Марсовом поле лежали слежавшиеся сугробы, и тут же на солнечной стороне Невского уже подсыхал асфальт и парили лужи. В дворах-колодцах пронизывал сырой колючий холод, а на набережных Фонтанки люди уже расстёгивали пальто, подставляя лица весеннему теплу.
После того, как стало окончательно понятно, что зима в этом году больше не вернётся Мира подала разрешение на переработку памятника. Получить его оказалось весьма не просто. Заказчик Реброва исчезла, договор оформлен на несуществующие данные, но в итоге управление, устав от переписки, через два месяца оформило монумент как «авторскую работу, переданную в пользование скульптуру». Сотрудница управления, выдавая Мире положенные бумаги, сказала только: «Вы уж с ним поаккуратнее, милая. Он у вас смотрит».
На кладбище они приехали уже в середине мая, ехали на фургоне с лесами и инструментом. Мира приготовила травяной чай и перелила его в термос, сделала бутерброды для перекуса. Финис был за рулём. За эти два месяца лейтенант Воробьёв сильно помог им двоим со всеми положенными документами. Причём как Мире показалось от чистого сердца, а не для того, чтобы произвести впечатление на одного отдельно взятого свадебного организатора. Но Соня поступок оценила.
До нужно участка Мира и Финис добрались довольно быстро, и сразу его нашли. Ангел смотрел прямо на них.
Всю зиму он простоял на своём постаменте, пустой сосуд с несостоявшейся печатью, «вечное ожидание» посреди чужих «помним» и «скорбим». И Мира ещё тогда в конце зимы решила, что не оставит его таким. Не из-за страха, Финис приезжал и проверил всё ещё в марте и сказал, что ритуальная форма мертва, сосуд стал просто камнем. Но Мире не хотелось оставлять ангела, которого она сделала своими руками ждать вечно, если тот, кого ждали, уже пришёл.
– С чего начнёшь? – Финис ставил леса, уверенно, по уровню, за это время он не только научился водить машину, но и в подмастерья выбился в толковые. Руки у него оказались правильные, терпеливые, только вот мёрзли теперь.
– С глаз. – Мира поднялась на настил и провела ладонью по гранитной щеке. Лучшая и самая страшная её работа. – Неправильные только глаза. Они ждут. А он уже дождался, просто ему никто об этом не сказал.
Мира работала три дня. Снимать лишнее с установленного памятника, работа ювелирная и злая, права на ошибку нет, Финис подавал инструменты и вовремя напоминал, что можно сделать паузу и перекусить.
Скульптур не меняла черт. Мира сместила полмиллиметра век, добавила тень в уголках губ, наклон зрачка, вновь на миллиметр. На третий день к закату она спустилась с лесов, отошла на положенные десять шагов и посмотрела.
Ангел больше не ждал. Он встречал. Разницу видел даже посторонний. Смотритель весь день косившийся издалека, подошёл, снял кепку, постоял и сказал:
– Ну вот. А то стоял, как на вокзале. – Подумал и добавил: – Теперь как дома.
На постаменте, где положено имя, Мира выбила одну строку без дат и фамилий.
«Дождался».
Пусть будущие краеведы ломают головы.
***
В июне в мастерскую пришла Валентина Алексеевна и принесла обещанную монографию по орнаментам, Миры она не застала, но у рабочего стола размечал заготовку Финис.
Бывший педагог Миры остановилась на пороге. Медленно сняла очки. Протёрла и вновь надела.
– Молодой человек, – с нескрываемым удивлением в голосе произнесла она. – вы поразительно похожи на одну гравюру.
– Мне говорили. – Финис вытер руки и почтительно по-старомодному склонил голову, чем вызвал у Валентины Алексеевны ещё больший интерес. – Дальний родственник. Очень дальний.
– Что ж, – сказала она, вновь поправив очки и посмотрев на Финиса поверх стекол. – Передавайте родственнику, что художница ему польстила меньше, чем я думала. И ещё одно, берегите её, дальний родственник. Таких рук больше не делают.
– Знаю, – сказал Финис. – Дольше всех знаю.
***
Свадьбу Сони и лейтенанта Воробьёва назначили на сентябрь, и уже к концу июля Соня достигла состояния, которое сама у клиенток называла «предбанкетный психоз».
– Я всё поняла про свою профессию, – объявила она, врываясь в мастерскую с образцами лент. – у меня были чудовищно низкие расценки. И только на своей подготовке я поняла, с каким на самом деле ужасом мне приходится сталкиваться каждый день. Мира, у нас конфликт. Его мать хочет голубей, а я хочу жить. Я люблю голубей, и не хочу их мучить. Никита прячется от нас на работе и предлагает составить таблицу компромиссов. Таблицу! Мне! Я его убью и выйду замуж за таблицу, так будет честнее.
– По-моему, вы идеальная пара, – улыбнулась Мира.
– По-моему, тоже, – неожиданно согласилась Соня и села. – Слушай. Я тут подумала… Свидетельницей будешь? Только учти, что у свидетельницы по моему регламенту десять функций и четыре запасных плана на случай разного. Их надо выучить наизусть.
– Справлюсь ли я?
– Ты справишься!
Как хорошо, когда есть подруга, которая в тебя верит.
***
Подарок для Сони Мира готовила втайне и вручила заранее, не дожидаясь сентября, маленькую, с ладонь, бронзовую отливку. Аполлон с их первого курса, по памяти, только у этого Аполлона было Сонино упрямое выражение лица и под мышкой крошечный ноутбук.
Соня заревела, потом рассмеялась, затем крепко-крепко обняла Миру и в конце концов поставила Аполлона на самое видное место в офисе, между дипломами, и врала всем клиенткам, что это античный бог сроков и бюджета.
В каком-то смысле она даже не врала.
***
В кофейню за углом они зашли вдвоём с Финисом в одну из тёплых суббот августа. Мира нарочно выбрала день, когда за стойкой работала именно Даша.
Даша увидела их и уронила питчер.
Молоко разлилось по стойке белой лужей, а девушка стояла, глядя на Финиса во все глаза, и губы у неё задрожали.
– Даша, всё в порядке. Это не он. Тот человек только выглядел похоже. Он больше не придёт. Никогда. А это Финис. Мой муж.
– Мне очень жаль, что моим лицом вас напугали, – серьёзно сказал Финис, помогая убрать лужу. – Оно не виновато.
Даша перевела взгляд с него на Миру, с Миры на него, выдохнула и с видом, будто ничего и не произошло сообщила:
– Капучино с корицей? Два. За счёт заведения. И… без особых специй. Теперь всегда без особых специй, я проверяю лично.
***
К психологу Мира сходила сама, одна, в конце августа, ей очень хотелось закрыть последнюю дверь.
– Вы сказали мне, что если детали будут сходиться, то приходите, будем думать вместе. – Мира положила на стол клетчатую тетрадь, исписанную до последней страницы. – Детали сошлись. Все. Я пришла сказать спасибо за инструмент и предупредить, что думать вместе не получится, вы не поверите ни одному моему слову.
Ирина внимательно полистала тетрадь.
– Знаете, что я вам скажу, вы пришли ко мне полгода назад человеком, который вот-вот рассыпится. А сейчас передо мной сидит самый собранный человек из всех, кого я видела в этом кресле. Чем бы ни была ваша история, она вас собрала и сделала сильнее. С точки зрения моей профессии это единственный критерий правды, который меня интересует.
***
Конец августа тронул набережную первой, ещё робкой прохладой. Петербургская грусть всегда приходила раньше календарной осени.
Солнце совсем село. И вдоль воды, один за другим, начали загораться фонари их зажигали снизу, от моста, и огни бежали вверх по течению, догоняя сумерки.
Мира и Финис шли медленно, между ними и парапетом умещалась узкая полоса вечернего света, бликующего на воде Невы мелкой рябью, и где-то за спиной, у Летнего сада, ветер шевелил уже слегка пожелтевшие липы.
Мира молчала, засунув руки в карманы лёгкой куртки и украдкой поглядывала на Финиса. Он ничего не говорил о завтрашнем дне, о том, что ждало их впереди. Он просто шёл рядом, неторопливо, будто у них было в запасе куда больше времени, чем было на самом деле.
Финис остановился, Мира встала рядом с ним, взяла за руку, и они долго смотрели, как загораются огни.
– Снизу вверх, – сказал он наконец. – Как звёзды, только наоборот.
– Ты вспомнил?
– Нет. – Он сказал это спокойно, без горечи и сожалений, даже с надеждой. – Я проверил. Ты была права, это правда красиво.
Они пошли дальше вдоль набережной, скульптор и её подмастерье, жена и муж, женщина, которая помнила тысячу лет, и человек, который заново создавал свои воспоминания.
Мира поднялась на носочки и поцеловала его прямо в нос, потом повела нос об нос. Живой, её Финис был здесь. Петербург был здесь. И этот вечер, и август, и Нева. И времени, отпущенного им на этот раз, хватит. Мира знала это так же ясно, как знала каждую линию его лица. Хватит на всё, что они когда-то не успели друг другу сказать.
За долгие годы разлуки они наконец-то были вместе. И огни горели вдоль всей воды.

----------