Развод с драконом в 40. Месть опозоренной жены Николетта Фэй Милена лишилась всего за один вечер. Шестнадцать лет верности сгорели дотла, когда Рейкар, вернувшись из пятилетнего похода, поверил лживым слухам об измене с его братом. Он отнял у нее титул, честь и место рядом с троном, а заодно и дочь — Аэлин, некогда спасённую от смерти ценой собственного здоровья, теперь смотрела на мать с осуждением. Приговор был жесток: ледяной монастырь на краю света. Но даже это оказалось ловушкой — Рейкар предложил унизительную альтернативу: служанкой у юной Иларии, уже усевшейся на княжеском троне. Милена — художница из другого мира, попавшая в тело слабой магички двадцать лет назад. Ее иллюзии никогда не плавили горы, но она выучилась выживать иначе: упрямством, хитростью, способностью видеть то, что скрыто от чужих глаз. Именно этот стержень заставил могущественного дракона когда-то бросить ей вызов, а потом — полюбить. Теперь тот же характер мешает ей сломаться: она отказывается стать игрушкой в руках соперницы, предпочитая смерть рабству. Но Рейкар находит новый способ растоптать ее — насильно, подавляющим браслетом, лишает последнего: магии, с которой она привыкла дышать. Милена сидит в тесной карете, везущей ее к кораблю в монастырь. За спиной — заплаканная дочь, которую она, может быть, никогда больше не увидит, и муж, превратившийся в неузнаваемого врага. На запястье — холодный металл, гасящий всякую искру. И все же она не сдается. Побег без сил — безумие, но она уже пережила одно перерождение: двадцать лет назад она попала из мира без магии, и он выковал ее характер, научив жить заново. Осталось лишь найти трещину в броне врагов, пока карета не увезла ее за горизонт. ==================== 1. Ложь 1. Ложь — … говорят, нашу княгиню на старость лет потянуло на молодых жеребцов! Старый огонь уже не греет, вот и ищет свежий… Мое сердце замирает. Я замираю за стеной густого плюща, не в силах сделать вдох. В этот жаркий июньский день я искала прохлады в саду, предвкушая скорое возвращение мужа, а услышала… этот яд. Служанки говорили чудовищную, отвратительную ложь! — Тише ты! — шипит вторая. — Если Алый Князь узнает… — А что он узнает? Все уже знают! Что она, эта выскочка без роду, наконец-то показала свое истинное лицо. Младший брат, только представь! Господин Каэлен такой юный, пылкий… а она, видите ли, в свои сорок решила его в кровать к себе затащить, пока муж в военном походе! Ложь. Грязная, чудовищная ложь. Кровь с грохотом приливает к вискам. Я чувствую, как дрожат пальцы. Я — Милослава, верная жена Алого Князя уже шестнадцать лет! — Говорят, что она даже предлагала переспать королевскому советнику, герцогу Грейвену! Больше я не могу этого терпеть. Я делаю шаг из-за поворота. Звон разбитого серебра кажется оглушительным. Одна из служанок роняет поднос, вторая бледнеет так, что становится похожа на полотно. — Повторите, — мой голос звенит от ледяного бешенства. — С кем, по-вашему, я изменила своему мужу? Глядя мне в глаза! — В-ваше сиятельство… мы… это просто болтовня… — лепечет первая, пятясь слиться с изгородью. — Кто распустил этот слух⁈ — я наступаю на них, чувствуя, как по телу разливается жар. Внезапно запястье обжигает острой болью. Я хватаюсь за руку. Знак Истинности — символ моей связи с Рейкаром — который всегда сиял теплым золотом, вдруг вспыхивает тревожным, багрово-черным светом. Это дурной знак. Очень дурной. — Все так говорят! Во всем дворце! — взвизгивает служанка и, не выдержав моего взгляда, бросается бежать. Вторая — следом. Я остаюсь одна. Меня мутит. Неужели кто-то посмел очернить меня перед его возвращением? «Рейкар не поверит», — убеждаю я себя, пытаясь унять дрожь. — «Он знает меня. Он любит меня. Он оторвет языки тем, кто посмел это сказать». Он знает, что я была верна ему все время. Он — моя стихия, мой якорь. С того дня, как он, еще шестнадцать лет назад, во время обучения в академии магии покорил мое сердце, я ни единого раза не позволила себе даже мимолетной фантазии о другом. Принц Каэлен, Огненный Коготь… Да, он действительно приезжал. Юный, с теми же янтарными глазами, но без вековой мудрости и уверенности моего Рейкара. Он прибыл передать новость о том, что муж возвращается из затянувшегося на долгие пять лет военного похода. Обычный деловой визит. Мы говорили в моем кабинете минут десять, не больше. Он передал мне приказ об отзыве войск от императора, подтвердил что война на южных границах окончена. Я поблагодарила его за эту действительно прекрасную новость. И все. Тем более, он почти ребенок! Ему чуть за двадцать, я не могу воспринимать его иначе как младшего брата. И чтобы у нас что-то было… И тут я слышу знакомый грохот колес по брусчатке. Карета. Его карета. Сердце подпрыгивает к самому горлу. Рейкар. Пять лет. Пять долгих лет я ждала этого момента. Я надела лучшее платье, я надушилась его любимыми маслами, я считала минуты… — Рейкар! Я подбираю юбки и бегу к главному входу. Плевать на этикет. Плевать на сплетни. Он здесь. Мой муж. Мой защитник. Он прижмет меня к груди, нежно поцелует и его запах — горячего металла и дыма — моментально прогонит этот ужас. Я вылетаю на площадь как раз в тот момент, когда черная карета с гербом Алого Дракона резко тормозит. Я замираю на ступенях, сияя от счастья, готовая броситься ему на шею. Дверца отлетает с такой силой, что чуть не срывается с петель. Из кареты выходит он. Но… это не мой Рейкар. Это — буря, облеченная в человеческую плоть. Он в своей парадной форме Главнокомандующего: черный мундир с алыми нашивками, отливающий, как крыло ворона. Его темные волосы, всегда чуть растрепанные, сейчас выглядят как настоящая грива, а лицо перекошено от ярости. Я делаю шаг к нему, улыбка застывает на моих губах. — Рейкар, любимый… Он поднимает голову. Наши взгляды встречаются. И в этот момент я умираю. Потому что в его янтарных глазах, которые всегда смотрели на меня с нежностью, сейчас нет ни намека на любовь. Там лишь дикая, всепоглощающая ненависть. А глаза… Боги, его глаза. Янтарно-алые зрачки сузились, превратившись в тонкие, горящие щели. Он указывает на меня пальцем, на котором больше нет нашего брачного кольца. — Как ты смеешь, грязная потаскуха, после всего показываться мне на глаза⁈ ---------- 2. Предательство 2. Предательство Мир рушится. Просто уходит из-под ног. Воздух вырывается из легких коротким, беззвучным стоном. Не от его крика или гнева. Не от того, что он узнал про эти лживые слухи. А потому что… поверил в них. Он действительно решил, что я способна на это. Что за шестнадцать лет, за тысячи дней и ночей… что я могла предать его. И с кем? С мальчишкой! С его братом! Тошнота подкатывает комком к горлу. Земля плывет и уходит из-под ног. Я шатаюсь, хватаясь за холодный камень стены. Звон в ушах заглушает все. Я вижу, как он поворачивается, и его горящий взгляд наконец падает на меня. Но в его глазах нет ни капли того тепла, что грело меня все эти годы. Только дикая ярость. Последнее, что я чувствую, — это дикий, обжигающий импульс от Знака Истинности на запястье, будто сама метка кричит от боли. Я чувствую холод камня под ладонью и огонь стыда на щеках. Нет. Нет, я не могу позволить себе поддаться панике и ужасу. Только не сейчас. Я заставляю себя выпрямиться. Глубокий вдох. Еще один. Я сжимаю кулаки, впиваюсь ногтями в ладони. Боль помогает прояснить сознание. Я должна быть сильной, должна донести до него, что все это ложь. Каждый шаг Рейкара отдается в земле глухим стуком, будто по площади идет не мужчина, а разгневанный гигант. Воздух вокруг него пылает, искажается от жара. — Рейкар… — беру я под контроль свои эмоции и делаю шаг ему навстречу. Он не слышит. Его рука в железной хватке обхватывает мое запястье — именно то, где пылает багровый Знак Истинности. — Ты! — его рык низок и ужасен, он несет в себе запах серы и дыма. — Как ты смеешь стоять здесь? С моим знаком на коже? Пока весь двор указывает на меня пальцем? — Рейкар, это ложь! — я пытаюсь вырваться, но его хватка — как тиски. — Я не знаю, кто пустил этот слух, но это гнусная, подлая ложь! Я не виновата! — НЕ ВИНОВАТА? — он рывком притягивает меня к себе так близко, что я чувствую исходящий от него жар, словно стою у края жерла вулкана. Его лицо искажено гримасой ярости, которую я не видела много лет. — Мне рассказывают, как мой брат тайком пробирается в твои покои! А ты говоришь — не виновата? — Каэлен приезжал, чтобы передать приказ от императора! Чтобы передать, что война окончена и ты возвращаешься И все! — я почти кричу, отчаянно глядя ему в глаза, пытаясь найти там хоть крупицу рассудка, хоть каплю того доверия, что было между нами всегда. — Мы говорили минут десять в моем кабинете! Клянусь всем, что у нас есть, Рейкар, я никогда… — МОЛЧАТЬ! Его рев оглушает меня. Он трясет меня за руку, и узор истинности на запястье вспыхивает ослепительно-алым, обжигая кожу. — Меня не было пять лет! Пять лет я расширял границы Империи, боролся за нашу свободу, чтобы ты могла жить здесь как прежде, ни в чем себе не отказывая! А чем ты меня отблагодарила⁈ Изменой с моим родным братом! Он отталкивает мою руку, будто обжегшись. Смотрит на меня с таким отвращением и болью, что мое сердце разрывается на части. Но я не сломаюсь. Не из-за этой гнусной лжи. Я выпрямляю спину. Глубоко вдыхаю, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется сталью. Во мне поднимается тот самый стержень, что помогал мне выживать в этом мире магии и драконов. Тот самый, что когда-то заставил его, Великого Князя, впервые увидеть во мне равную. — Рейкар, — голос мой звучит тихо, но четко, режущим лезвием сквозь его тяжелое дыхание. — Если ты не доверяешь мне, жене, которая шла с тобой плечом к плечу шестнадцать лет. Которая ни разу не дала тебе повода усомниться в своей верности, которая родила тебе чудесную дочь… Я делаю шаг вперед, прямо в его ауру раскаленного гнева. — … тогда спроси у самого Каэлана. Позови его сюда. И он подтвердит, что ничего не было! Время останавливается. Его рука взмывает в воздух. Так быстро, что не успеваю не то что уклониться — моргнуть. Оглушительный хлопок. Ослепляющая боль пронзает щеку. Мир опрокидывается, теряет краски и звуки. Я падаю на колени, ладонью хватаясь за горящую кожу. Во рту солоноватый привкус крови. Я в ступоре. Смотрю на него снизу вверх, не веря. Он… он ударил меня. Мой Рейкар. Тот, чьи ладони были для меня только нежностью. Тот, кто в гневе мог раскрошить каменную стену, но никогда, НИКОГДА не поднимал руку на меня? Эта мысль раскаляется внутри, выжигая шок, превращая его в кипящее возмущение. — ЗА ЧТО⁈ — мой крик вырывается из самой глубины души, хриплый, раздирающий горло. Я поднимаюсь на ноги, не в силах сдержать дрожь, но не от страха. От невыносимой боли предательства. — Ты ударил меня за ложь, в которую сам же слепо поверил⁈ Он возвышается надо мной, его грудь тяжело вздымается. В его глазах нет и тени раскаяния. Только ярость, ставшая чем-то первобытным, почти звериным. — МОЛЧАТЬ, ТВАРЬ! — его рев сотрясает воздух сильнее прежнего. — КАК ТЫ СМЕЕШЬ ПРОДОЛЖАТЬ ЛГАТЬ МНЕ В ГЛАЗА⁈ Он делает шаг ко мне, его тень накрывает меня целиком. — Я ТОЛЬКО ЧТО ПРИЕХАЛ ОТ КАЭЛАНА! — он выкрикивает имя брата с невероятным презрением. — И ОН ВСЕ МНЕ РАССКАЗАЛ! ПРИЗНАЛСЯ ВО ВСЕМ! КАК ТЫ ЕГО ЗАМАНИВАЛА, КАК СКАЗАЛА, ЧТО ГОТОВА ПОДАРИТЬ ЕМУ РЕБЕНКА! Окружающий мир в который раз плывет… Все внутри замирает. Нет. Как такое возможно? Это же… это же неправда! Я смотрю в бешеные глаза Рейкара и понимаю — он действительно был у брата. И Каэлан солгал. ---------- 3. Боль 3. Боль Слова Рейкара повисают в воздухе, тяжелые и ядовитые. Ребенка? Он сказал, что я предложила подарить Каэлану ребенка? Это… это уже за гранью не просто лжи. Это самое настоящее кощунство! Мало того, что Каэлан не в моем вкусе. Даже если бы он был воплощением всех мужских добродетелей, даже если бы ему было не двадцать с небольшим, а все сорок, он не Рейкар. И мысль о том, чтобы принять его, чтобы позволить ему войти в меня, чтобы мы вместе породили новую жизнь… меня просто тошнит. Но ребенок? Этого не может быть. Это знаю не только я. Это знают самые именитые лекари Империи, которые осматривали меня после родов. Аэлина. Мое солнце. Моя боль. Моя победа. Пятнадцать лет назад, когда я родила ее, все пошло не так. И дело не в том, что родилась девочка, хотя Рейкар грезил о наследнике. Нет, он как раз принял Аэлину. Все было гораздо страшнее. Девочка родилась слабой. Даже чересчур слабой.Она едва дышала. И… она не была чистокровной драконицей. Метка Истинности на моей руке, та самая, что должна была гарантировать рождение могущественного наследника с кровью отца, дала сбой. Аэлина была полукровкой. Даже больше человеком, нежели драконом. Придворные, маги, даже сам Император — все смотрели на нее с сожалением и тут же ставили крест. — Не жилец, — шептались одни. — Ошибка природы, — говорили другие. Третьи вообще строили теории, что моя человеческая сущность, моя чужая душа, испортила кровь дракона. Но я… я не сдалась. Я боролась за свою дочь каждую секунду. Я не спала ночами, держа ее крошечную ладошку в своей, отдавая ей всю свою магию без остатка, просто чтобы поддерживать ее и без того хрупкие силы, чтобы ее нежное тельце не сломалось, не прекратило бороться. И я вытащила ее! Я вытащила свою девочку с того света! Аэлина не просто выжила. Она расцвела. Выросла ослепительной красавицей с моими серо-зелеными глазами и его темными волосами. А еще, в ней проснулась магия. И не моя слабенькая, а его разрушительная сила. Та самая, что плавит горы. Ее приняли в Магическую Академию на три года раньше срока как юное дарование. Единственное исключение за всю историю. Но платой за ее жизнь стала моя неспособность дать ей брата или сестру. После тех родов я больше не могла забеременеть. Сколько бы мы ни пытались. Сколько бы зелий и магий ни испробовали. Тело, отдавшее все силы на спасение дочери, будто сдалось. И этот… этот мальчишка осмелился вложить в уста моему мужу эту гнусность? Что я, сломленная и отчаявшаяся, пришла к Каэлану, чтобы вымолить у него дитя? Я поднимаю на Рейкара взгляд, и в моих глазах уже не только боль, но и леденящая ярость. Ярость за нашу дочь, за те муки, что мы прошли, за ту пустоту внутри меня, с которой я смирилась ради нее. — Ребенка? — мой голос звучит тихо, но он режет, как отточенное лезвие. — Ты… ты действительно веришь в это? Я медленно поднимаюсь с колен. Щека пылает, но это ничто по сравнению с пожаром в моей душе. — Ты стоял рядом, Рейкар. Ты видел, как она умирала. Ты видел, как я… как мы боролись за каждый ее вздох. Ты знаешь, что после Аэлины во мне ничего не осталось. Ничего! Я не могу родить даже тебе, человеку, которого люблю! А ты веришь, что я смогла бы прийти к нему с таким… таким «предложением»⁈ Я вижу, как он смотрит на эти слезы. И в его глазах — не раскаяние, не смятение. Лишь холод и презрение. — Довольно! — его голос теперь больше похож не на рев, а на шипение раскаленного металла, опущенного в воду. — Довольно этих дешевых слез, Мила! Ты думаешь, я не вижу твоей игры? Он делает шаг назад, и расстояние между нами внезапно кажется бездонной пропастью. — Сначала — попытка оправдаться. Потом — оскорбленная невинность. А теперь… а теперь ты вплетаешь в свою ложь нашу дочь? Нашу Аэлин? — Он качает головой, и в его взгляде — что-то похожее на отвращение. — Это низко. Даже для тебя. А может, ты вообще все это время врала? Скрывала от меня правду? Потому что правда не в том, что ты больше не могла иметь детей, а потому что не хотела их от меня⁈ Каждое его слово — как удар кинжалом. Он не просто не верит. Он перевирает все, во что мы верили, всю нашу общую боль, превращая ее в грязное оружие против меня. — Ты даже более жалкая, чем Каэлан. Он хотя бы нашел в себе силы покаяться! А ты продолжаешь выворачиваться, даже когда тебя прижали к стене. Только вот я больше не тот наивный дракон, каким ты меня помнишь. А потому, убирайся в свои покои. С глаз моих долой. — Рейкар… — Я сказал, УБИРАЙСЯ! — его рык снова сотрясает воздух. — Вечером, на банкете в честь моего возвращения я объявлю о своем решении касательно тебя. А до тех пор… я не желаю тебя видеть. Стража! Возле нас поспешно появляются двое стражей в алых мундирах — из тех, кто нес дежурство у ворот. Их лица каменные, но в глазах я читаю замешательство и страх. — Отведите ее в покои, заприте и не сводите с нее глаз. — он бросает им приказ, и его тон не оставляет сомнений. — Обращайтесь с ней как с преступницей. * * * Дорогие читатели! Не забывайте так жеставить лайк (мне нравится), добавлять книгу в библиотеку и подписываться на меня , чтобы не пропустить продолжение этой истории, мои новые книги, подборки, важные объявления и новости: https:// /shrt/7_-v Если вам понравилась книга, пожалуйстаоставьте комментарий — мне будет очень приятно Спасибо вам и приятного чтения! ---------- 4. Прошлое 4. Прошлое Стражи неуверенно подходят ко мне. Один из них, молодой парень, которого я когда-то лечила от ожога, не смотрит мне в глаза. — Ваше сиятельство… прошу… — он тихо говорит, и его рука осторожно касается моего локтя. Но это не имеет значения. Унижение жжет меня изнутри жарче любого пламени. Меня, Алую Княгиню, верную спутницу своего мужа, ведут по родному дворцу, как воровку. Слуги шарахаются в стороны, их шепот кажется мне оглушительным. Я буквально кожей чувствую как в этот момент рождаются новые сплетни. Куда более жестокие и несправедливые, чем прежде. Меня осторожно заводят в мои покои и все так же, опасаясь смотреть мне в глаза, закрывают дверь. Щелчок замка моментально отрезает меня от всего мира. От моего мужа. От моей привычной жизни. Я остаюсь стоять посреди комнаты, вся дрожа от ярости, горя и леденящего ужаса. Он примет решение вечером. Что это значит? Что он собирается сделать? Я отступаю от запертой двери, спина упирается в холодную стену, и я медленно оседаю на пол. Закрываю глаза, и в темноте всплывают не его искаженные яростью черты, а другое лицо. Лицо из далекого прошлого, двадцать лет тому назад. Ведь именно тогда, я, самая обычная девушка, художница из другого мира, только закончившая училище, открыла глаза в теле студентки магической академии. Меня окружала самая настоящая магия: левитирующие предметы, магические огни, алхимические зелья. Вот только я могла лишь восторженно наблюдать за этими чудесами, потому что сама магией почти не обладала. Да и той что была едва хватало на слабые заклинания иллюзии. «Третий круг, с натяжкой». Для всех я была никем. А он… он был всем, центром этого мира. Рейкар Алый. Звезда академии, дракон в человеческом облике, будущий Князь. Он был воплощением всего, что я ненавидела дома — заносчивый, могущественный, полный презрения, для которого магия иллюзий была не искусством, а жалким фокусом, баловством для слабых. И даже тот факт, что благодаря своим познаниям в искусстве я могла творить лучшие на потоке иллюзии даже со своими ничтожными силами, его не волновал. — Опять развлекаешься со своими несуществующими картинками, Мила? — говорил он, и в его голосе звучала ледяная насмешка. — А твои картинки смогут захватить замок или сокрушить дракона? А я, стиснув зубы, смотрела ему в глаза — в эти янтарные угли — и не отводила взгляд. Мой гордый, несгибаемый характер, выкованный в мире без магии, где кадый день приходилось бороться за свое будущее, был моим единственным оружием. — Мои «картинки» однажды заставят тебя усомниться в собственной реальности, — отвечала я, и губы сами растягивались в дерзкой улыбке. — Бойся не огня, а того, что скрывается в дыму. Мы конфликтовали постоянно. На каждом практикуме, на каждой лекции. Он — воплощение грубой силы, я — тень, ускользающая от его пламени. Он меня ненавидел. Я это видела. И я платила ему той же монетой. Он был последним, на кого я бы обратила внимание. Но потом что-то изменилось. Его взгляды стали задерживаться на мне дольше. Его колкости стали менее язвительными. Он начал искать моей компании. Сначала якобы чтобы снова высмеять мои иллюзии, а потом — просто так. Потом в ход пошли подарки, которые я тут же возвращала. «Случайные» встречи в библиотеке и после занятий. Его упрямство встретило мое, и между нами завязалась странная, напряженная война, где полем боя были наши взгляды и эмоции. Как он признался мне много лет спустя, в одну из тех редких ночей, когда он был мягок и откровенен, он сказал: — Я ненавидел тебя за твой нрав, Мила. За то, что ты не боялась смотреть мне в глаза. За то, что не пресмыкалась. А потом я понял, что жду этих наших стычек. Жду, как сумасшедший. Что ищу твой взгляд в переполненном зале. Ты стала для меня загадкой, которую я обязан был разгадать. Вызовом, который я обязан был принять. Я решил, что добьюсь тебя во что бы то ни стало. Потому что ты была единственной, кто заставил меня чувствовать… живым. Не Князем, не драконом, а мужчиной. А потом, произошло то, после чего все изменилось. После очередных полевых занятий, которые к последним курсам стали для меня такими изнуительными, что я едва находила в себе силы вернуться в общежитие, я заснула. На скамейке возле колокольни. А когда проснулась… Когда проснулась, то обнаружила, что лежу у него на коленях, а Рейкар нежно касается моих волос. Я взволнованно вскочила и в этот момент заметила, что в его глазах не было ни высокомерия, ни ярости, ни желания покорить. Он смотрел на меня с такой невыносимой нежностью, что у меня перехватило дыхание. В его взгляде было безмолвное изумление, будто он сам не понимал, как это произошло. Как эта «безродная иллюзионистка» с ее «жалкими силами» и несгибаемым нравом смогла тихо, без боя, завоевать ту часть его души, о существовании которой он даже не подозревал. — Что ты сделала со мной, Милена? — прошептал он, и его голос был похож на далекий гром. — Я сгораю от твоего пламени. И в тот миг я не увидела перед собой Великого Князя или могущественного дракона. Я увидела того самого мужчину. Сильного, гордого, но такого одинокого. Мужчину, который нашел в моем упрямстве не вызов своей власти, а родственную душу. Я не сказала ничего. Я просто подняла руку и коснулась его щеки. И он, Рейкар Алый, который никогда ни перед кем не преклонялся, прильнул к моей ладони. В тот момент, я и сама поняла, что сгораю. Слезы, которые я сдерживала, теперь текут по моим щекам, горячие и горькие. Я смотрю на свою дрожащую руку, на потемневший Знак Истинности. Куда делся тот мужчина? Почему он позволил своему огню поглотить все, включая веру в меня? Слезы высыхают на щеках, оставляя стянутые, соленые дорожки. Я сижу на холодном полу, обхватив колени, и пытаюсь понять в какой момент все начало рушиться? Может, все пошло не так тогда, сразу после свадьбы? Той самой, над которой весь двор посмеивался. Мол, только посмотрите, Рейкар Алый взял в жены какую-то безродную тварь, жалкую плебейку. Их даже не смущал тот факт, что после нашего первого поцелуя, на моей руке вспыхнул знак истинной. Или, все начало рушиться позже, когда Рейкар уехал по первому зову Императора, оставив меня одну в этих стенах, полных зависти и недоброжелателей? Когда я ожесточенно сражалась сначала с одной бедой, потом с другой. Я вынашивала нашу дочь в одиночестве, а когда Аэлин родилась такой хрупкой и… не такой, как все ждали, то сражалась за ее жизнь каждый день, каждый час. И пока он сжигал врагов Империи на границах, я слышала только шепотки за спиной: — Не смогла дать наследника. И та еле жива. Когда он вернулся, Аэлин была уже не той хрупкой веточкой, но и не могучей драконицей. Он смотрел на нее… с любовью, да. Но в его глазах я читала и что-то еще. Разочарование? Сомнение? Он обнял нас обеих, говорил, что главное — что мы живы. Но что-то уже тогда надломилось. Я искренне хотела подарить ему сына. Спустя несколько лет я сама заговорила об этом. — Рейкар, давай попробуем еще. Подарим Аэлин братика. Мы пытались. Снова и снова. А потом начались эти унизительные походы к лекарям, зелья, от которых воротило, молитвы чужим богам. Ничего не помогало. Пустота внутри меня становилась все громче, все навязчивее. Я предлагала поговорить, но он отмахивался, целуя мои ладони, говоря, что я накручиваю себя. Говорил, что любит меня, что любит нашу дочь. И я верила ему. Хотя, чувствовала, что что-то изменилось. А потом, его снова призвали. На сей раз — на долгую, пятилетнюю войну. Единственное, что мне осталось — это ждать. Я писала ему письма, полные любви и новостей о Аэлин. Он отвечал, но делал это редко, непостоянно. Он говорил, что когда вернется, то мы все наверстаем. Что его огонь снова согреет наш дом. И я искренне верила в это. Как же я ошибалась. Тот, кто вернулся, — не мой Рейкар. Это ледяной монстр, который позволяет себе такие вещи, что никогда не позволил бы себе раньше, который поверил в самую гнусную, самую невозможную ложь. Сколько времени прошло? Часы? Минуты? Не знаю. Я сижу, обхватив колени, и смотрю в одну точку. Внутри — выжженная пустота. Внезапно слышу шаги за дверью, лязг ключей. Дверь со скрипом открывается. На пороге — те же двое стражей. Их лица все так же суровы, но теперь в глазах читается нечто большее, чем долг — тревога. — Ваше сиятельство, — говорит старший из них, голос напряжен. — Алый Князь приказал привести вас. Я не смотрю на них, а прохожу мимо, выпрямив спину. Какая разница, что он решил? Он уже отнял у меня самое главное — веру в нас. Остальное — просто формальность. Меня ведут по сияющим галереям. Стены увешаны алыми шелками и гербами, в воздухе чувствуется аромат дорогих духов и жареного мяса. Банкет в полном разгаре. И сквозь музыку и смех доносятся обрывки фраз. Уже не шепотом. Громко, нагло, с похабным смехом. — … глядите-ка, сама прогуляться вышла! Небось, в башне скучно стало без молоденького принца… — … шестнадцать лет прикидывалась верной женой, а оказалось — шлюха, младшего брата на мужа променяла… — … и ведь на что надеялась? Что Каэлен на ней женится? Смешно. — … а что вы хотели? Ей уже сорок, скоро красота увянет, а тут молодой принц, наследник… она и ухватилась за последний шанс. Каждое слово — как удар плетью по обнаженной коже. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Во рту горький привкус ярости и унижения. Я хочу развернуться и закричать им в лица, что они — ничтожества, что все это ложь! Но ведущие меня под руки стражники просто не дают мне этого сделать. Мне остается лишь выпрямить спину, чтобы не дать им удовольствия увидеть, насколько сильно я разбита. Стражи ведут меня прямо к возвышению, где стоит его трон. Гости расступаются, и на их лицах — жадное, неприкрытое любопытство. И вот я перед ним. Поднимаю глаза. И от того, что я там вижу, у меня внутри все обрывается окончательно. ---------- 5. Замена 5. Замена На троне сидит Рейкар. Он облачен в парадные черно-алые одежды, на голове — легкий серебряный обруч, знак его ранга. Его лицо — непроницаемая маска из гранита и льда. В глазах — ни искры тепла. Мой взгляд, помимо воли, скользит дальше, за трон, где я замечаю Каэлана. Его лицо… Боги, на его скуле кровоподтек, губа рассечена. И когда мой взгляд падает на Каэлана, он вздрагивает и отчаянно отводит глаза, уставившись в пол. В его позе — не просто страх, а всепоглощающий стыд и ужас. Он понимает. Понимает, что натворил. Но не это окончательно добивает меня. Рядом с троном Рейкара, на том самом месте, где шестнадцать лет сидела я, восседает она. Неизвестная мне женщина. Ее кожа цвета темного меда, волосы — черные, как смоль, собранные в сложную прическу, покрытую жемчугом. Глаза — большие, миндалевидные, цвета жидкого золота. Ее платье — из нежно-золотого шелка, подчеркивающее хрупкую, соблазнительную фигуру. Эта женщина невероятно красива. И… молода. На вид ей не больше двадцати. И она смотрит на Рейкара с таким обожанием, что меня аж тошнит. А рядом… рядом сидит моя Аэлин. Та, за чью жизнь я боролась бессонными днями и ночами. Та, чей первый смех был моей величайшей наградой. Она одета в новое темно-зеленое платье, идеально сидящее по ее фигуре, ее хрупкие плечики расправлены. И она… смеется. Заразительно, искренне, склонившись к той девушке, что-то шепчет ей на ухо, и та в ответ улыбается своей ослепительной, белоснежной улыбкой. Они выглядят как сестры. Как подруги. А потом Аэлин поднимает взгляд. Ее глаза, такие же янтарные, как у отца, встречаются с моими. И в них нет ни капли тепла. Ни растерянности. Ни сочувствия. Только холодное, жесткое осуждение. Воздух сгущается, превращаясь в тягучую, невыносимую массу. Я не могу больше это выносить. — Рейкар… что это значит? — я делаю шаг вперед, и моя рука сама тянется, указывая на ту, что сидит на моем месте. — По какому праву… по какому праву на моем месте какая-то… незнакомка? Он поворачивает голову. В его глазах самая настоящая лава. — Ты не в том положении, что-либо спрашивать, Милена! — его рев заставляет задрожать хрустальные кубки на столах. — И уж тем более быть чем-то недовольной! Особенно, после того, что ты натворила! Леди Илария — моя личная гостья и наша новая союзница. Это всё, что тебе следует знать. Леди Илария. Так ее зовут? Она смотрит на меня с холодным, почти безразличным любопытством, будто рассматривает диковинное насекомое. — Я невиновна! — в ответ на его очередные обвинения, вырывается у меня. Я поворачиваюсь к Каэлану, который все это время старался стать частью тени. — Если уж на то пошло, пусть твой брат подтвердит свои слова! Прямо здесь! Глядя мне в глаза! Каэлан бледнеет еще больше, насколько это возможно. Он сглатывает, его взгляд мечется, избегая моих глаз. Он похож на пойманного щенка, который понимает, что натворил нечто ужасное. Но Рейкар не дает ему и слова сказать. — ХВАТИТ! — его рев подобен взрыву. Он вскакивает с трона, и кажется, что пламя вот-вот вырвется из него и испепелит все вокруг. — Ты опять за свое⁈ Снова врешь, не стесняясь, перед всем двором⁈ Ты думаешь, я позволю тебе и дальше выставлять меня и весь мой род посмешищем⁈ — Я не лгу! — кричу я в ответ, — Я требую всего лишь справедливости! Внезапно раздается тихий, мелодичный голос. — Папа, — Аэлин встает, ее лицо выражает кроткую заботу. — Позволь мне. Позволь поговорить с мамой. Рейкар, все еще пылая гневом, смотрит на дочь, и в его взгляде смягчается что-то. Он резко кивает. Мое сердце замирает с новой, смешанной надеждой. Она подходит ко мне. Ее движения грациозны, как всегда. Она пахнет дымом и цветами, знакомым, родным запахом. И она… обнимает меня. Нежно, как в детстве, прижимаясь щекой к моему плечу. — Мама… — шепчет она, и ее голосок, такой знакомый, проникает прямо в душу. Лед тает, и мне на глаза снова наворачиваются предательские слезы. Она моя девочка. Она все понимает. Она сейчас все исправит… Но потом она отстраняется, берет мои руки в свои и смотрит на меня своими прекрасными янтарными глазами. — Мама, перестань, пожалуйста, упрямиться, — говорит она мягко и тихо, чтобы нас не было слышно никому из зала. — Папа суров, но он справедлив. Он не станет тебя мучить. Если ты… если ты наконец расскажешь нам правду, признаешься во всем… он подберет для тебя справедливое наказание. Я сама буду просить его о милости для тебя. Я замираю, не в силах вымолвить ни слова. Ее ладони в моих руках кажутся ледяными. В этот момент я понимаю, что осталась совершенно одна… ---------- 6. Жертва 6. Жертва Я резко отстраняюсь от объятий дочери, и в ее глазах вижу не раскаяние, а легкое недоумение. Будто она не может понять, почему я сопротивляюсь очевидному. Почему я не принимаю ее «помощь». Как? Как она может так слепо верить в эту чушь? Она же знает меня. Знает, как я боролась за нее. Знает, как я люблю ее отца. И тут меня осеняет! Каэлан. Аэлин. Они оба учатся в Столичной Академии. Он — старшекурсник на третьем курсе. И она, юное дарование с первого, смотрящая на Каэлана с обожанием младшей сестренки. Они проводят там время вместе. Долгие часы тренировок, общие трапезы. Они видятся, общаются, вместе приезжают на выходных домой. Боги, он мог сам повесить ей эту лапшу на уши! — Аэлин… — мой голос дрожит, но я пытаюсь говорить мягко, вцепившись в эту соломинку. — Это он тебе сказал, да? Это Каэлан? С его слов пошли эти слухи? Он… он перед своими друзьями хвастался или что? Я вижу, как в ее глазах что-то меняется. Но не в сторону прозрения. Нет. В них вспыхивает что-то вроде жалости. Жалости ко мне, упрямо цепляющейся за свою ложь. — Мама, — она качает головой, и ее голос звучит проникновенно, с ноткой легкого упрека. — Об этом… все знают. Даже наши служанки подтвердили. Они же видели. — Что видели? — выдавливаю я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Что когда Каэл приехал к тебе в тот день… ты вышвырнула всех слуг из крыла. Запретила им даже подходить к твоим покоям. А потом… — она краснеет, отводя взгляд, — … потом оттуда доносились… ну… разные звуки. Она краснеет, не в силах выговорить подробности. Ее целомудренное смущение — последний гвоздь в крышку моего гроба. Разные звуки. У меня перехватывает дыхание. Кто-то все продумал. Кто-то подстроил все до мелочей. Я чувствую, как на мне сходятся сочувствующие, злорадные, похотливые взгляды со всего зала. — НЕ БЫЛО НИЧЕГО ТАКОГО! — крик вырывается из меня, полный отчаяния и бессильной ярости. Я хватаю ее за руки, но она вырывается, смотря на меня с испугом и разочарованием. — Это все ложь, Аэлин! Гнусная, подлая ложь! Я никого не выгоняла! И вообще, меня даже не было в покоях! Сначала, я была в мастерской, а потом в кабинете… Я замолкаю, видя, что мои слова разбиваются о стену ее веры в то, что говорят «все». В то, что подтвердили «даже служанки». Мир моей дорогой Аэлин прост и понятен: папа — справедливый, дядя Каэлан — жертва моего коварства, а я — запутавшаяся в своих же выдумках мать. — Мама, пожалуйста, — шепчет она, и в ее голосе слышатся слезы. — Хватит врать. Так только хуже. Аэлин смотрит на меня с еще большей печалью. Она уже все для себя решила. Я понимаю, что проиграла. Не потому, что виновата. А потому, что ложь оказалась громче правды. Она обросла «свидетельствами» и «подтверждениями». Она была тщательно упакована и преподнесена моей собственной дочери. Которая во все это поверила. Рейкар, наблюдавший за этой сценой с ледяным спокойствием, наконец, нарушает молчание. Его голос резкий и не терпящий возражений. — Довольно, Аэлин. Твоя мать не способна слушать голос разума. Говорить с ней бесполезно. Он смотрит на меня, и в его янтарных глазах — не пламя, а вечная мерзлота. Аэлин, послушная, бросает на меня последний умоляющий взгляд, полный детской веры в то, что я все еще могу все исправить, если просто перестану сопротивляться. — Мама, не зли его, пожалуйста, — шепчет она, и в ее голосе слышен искренний страх за меня. — Еще не все потеряно. Просто признайся. Он простит, я знаю. И тогда… тогда все будет как прежде. Но внутри меня — лишь пустота. Глухая, бездонная. Я смотрю на нее и понимаю: нет. Все потеряно. И так, как было раньше уже не будет. Не тогда, когда единственный человек, ради которого я отдавала всю себя, отвернулась от меня. Не тогда, когда мой собственный муж готов поверить в самое чудовищное, полностью игнорируя все, что я скажу. Всю свою новую жизнь — с тех пор, как я попала в этот удивительный, волшебный мир — я была готова ко всему. К презрению семьи Рейкара, мечтавшей о невесте из знатного драконьего рода. К насмешкам придворных, видевших во мне подлую дрянь, обманом околдовавшую Рейкара и, небось, даже внаглую «нарисовавшую» у себя на руке его знак. Я была готова даже к тому, что служанки за моей спиной перешептывались. Мне было все равно. Потому что у меня был Рейкар. И была Аэлин. Мой муж и моя дочь. Они были моей крепостью, моим миром. Теперь крепость пала. Мир рухнул. И из этой пустоты прямо сейчас рождается что-то новое. Холодное. Острое. Дерзкое. Я вскидываю голову. Плечи сами собой расправляются. Я больше не униженная жертва. Я — Милена Крупская, художница, которая никогда не сгибалась. Я смотрю на Рейкара, и в моем взгляде — вызов, тот самый, что сводил его с ума двадцать лет назад. Мой голос звучит неприлично громко и четко в гробовой тишине зала. — К каким же действиям, ваше сиятельство, вы хотите перейти? Рейкар медленно поднимается с трона. Его исполинская фигура кажется еще больше, заслоняя все. Он делает пару шагов ко мне, и его тень поглощает меня целиком. — К тем, которые давно назрели, — его голос низок и опасен. Он бросает взгляд на Аэлин, и в нем мелькает что-то, похожее на сожаление, прежде чем он снова смотрит на меня. — Ты была ошибкой, Милена. Красивой, ослепительной, сводящей с ума, но ошибкой. Моя семья была права. Твоя чужая кровь… она принесла только разлад. Он делает паузу, давая своим словам просочиться в сознание каждого присутствующего в этом зале, в том числе и в мое. — И теперь, как бы мне не было больно, я исправляю эту ошибку. Воздух перестает поступать в легкие. Дурное предчувствие наваливается на меня с головой. А потом, он выносит свой приговор. И от его жестокости у меня на миг внутри все леденеет, а ноги подкашиваются. * * * Дорогие читатели! Обратите внимание на еще одну книгу нашего моба: Мира Влади «Развод с драконом. (не)любимая жена генерала» https:// /shrt/I5Ne ---------- 7. Приговор 7. Приговор Голос Рейкара звучит чуждо и металлически, как скрежет стали о камень. — Милена, — начал он, и мое имя в его устах звучит как приговор. — За твое вероломство, за осквернение чести моего дома и за попытку возложить на моего брата вину за твои преступления лишаю я тебя всех титулов и привилегий, связанных с моим именем. Отныне ты — никто. Чужая в этом зале, чуждая моему дому. Я поднимаю на него глаза, все еще не веря в то, что все это происходт по-настоящему. Это какой-то затянувшийся ночной кошмар. — Кроме того, — его рык возвращает меня в реальность, жестокую и неумолимую. — Отныне тебе запрещено видеться с Аэлин. Навсегда. — Нет! — вырывается из меня вопль. Только не это. Даже если она не поверила мне, она — моя дочь! — Рейкар, не делай этого! Она моя кровь! Ты не можешь отнять у меня ребенка! — Ребенка? — он хмурится, и в его взгляде — ледяное презрение. — Она — драконица моего рода. А ты… ты больше ей не мать. Ты — позор, который ей лучше забыть. Я смотрю на Аэлин. Она стоит, опустив голову и поджав губы, но не протестует. Не кричит отцу, что он не имеет права, что она тоже не согласна с его решением. Она просто… принимает это. И ее молчаливый принятие ранит больнее любого его приказа. — Иными словами, развод? — я с силой выпрямляюсь, в глазах темнеет от ярости и горя. — Знаешь, учитывая ситуацию, я ничего не имею против. И что теперь? Сразу вышвырнешь меня за ворота, как ненужную вещь или дашь время собраться? Его губы изгибаются в жестокой усмешке, лишенной всякого тепла. — Просто изгнать тебя было бы милостью, которой ты не заслуживаешь. Отпустить тебя, чтобы ты могла и дальше позорить мое имя своими похождениями? Нет. Я не могу себе этого позволить. Он делает паузу, давая своим словам проникнуть в самое сердце. — Ты отправишься в монастырь Святой Гелены. На отдаленном острове посреди Северного моря. Только ты, камень, лед и послушницы, которые будут контролировать каждый твой шаг. По залу проносится испуганный шепот. Даже самые черствые придворные бледнеют. И я их понимаю — я сама слышала леденящие душу легенды об этом месте. Это не обитель для молитв в привычном понимании, а каменный мешок на одиноком острове посреди бурного моря. Монастырь-тюрьма для самых отъявленных преступников и еретиков, куда бросают тех, кого по той или иной причине не хотели казнить публично. Вместо молитв — изнурительный труд в чудовищных условиях, вместо обетов — идущий с тобой об руку холод и голод. Это не изгнание. Это — мучительная смерть. В этот момент я чувствую только всепоглощающее, оглушающее возмущение, предательство и боль. Рейкар не просто отнял у меня все. Он переписал нашу историю, вырвав из нее все светлые страницы и объявив их ложью. Будто не было шестнадцати лет нашей совместной жизни. — Стража! — командует он, усаживаясь обратно на трон, — Немедленно уведите эту женщину. С утра она покинет дворец. Ко мне снова подходят стражи. Их хватка теперь тверда и безжалостна. Меня волокут по сияющему паркету, как тюк. Голова кружится, в ушах — оглушительный звон. Но краем глаза я замечаю два момента, которые заставляют мое сердце сжаться от напряжения. Кривой, полный тоски взгляд Аэлин. Она смотрит на меня, и в ее глазах — не осуждение, а растерянность и боль. Как будто она только что осознала, что происходит. Но уже слишком поздно. И она сама то понимает, а потому отводит взгляд, сжимая руки в кулачки. Шепот леди Иларии. Перегнувшись через подлокотник трона, она что-то горячо и настойчиво говорит Рейкару, положив свою изящную руку на его рукав. Ее лицо выражает не злорадство, а какую-то странную, напряженную озабоченность. А еще, сквозь гул в ушах со всех сторон доносятся полные яда обрывки разговоров: — … так ей и надо! Я еще тогда говорила, шестнадцать лет назад, что эта чужачка нагло врала Рейкару. А теперь все увидели, что вся ее суть состоит из лжи! — … и не говори, настоящая Истинная никогда бы не опозорила свой род. Каждое слово — как плевок в душу. — … сразу было понятно, что ничего хорошего из их брака не выйдет! Еще вопрос правда ли она родила дочь от Князя. А то, может, на стороне загуляла, вот она нечистокровной и родилась. Последнее — как плевок в душу. Они поступают так же, как поступил только что Рейкар. Обесценивают все шестнадцать лет, всю мою любовь, все мои сражения. И вот мы уже у огромных резных дверей, ведущих из зала. Впереди — мрак коридоров, а потом — дорога в ледяной ад. Я закрываю глаза, пытаясь найти в себе хоть крупицу силы, чтобы не сломаться. Внезапно раздается голос Рейкара, властный и резкий: — Подождите! Стражи замирают. Мое сердце замирает вместе с ними. Я медленно поворачиваю голову. Неужели…? Неужели он одумался? Увидел в глазах дочери ту же боль, что и у меня? Понял, что зашел слишком далеко? Рейкар стоит, его взгляд все так же суров, но ярость в нем, кажется, поутихла, сменившись холодным расчетом. — Милена, твоему поступку нет оправдания, — говорит он и в зале воцаряется гробовая тишина. — И наказание должно быть соответствующим. Однако… — Он бросает короткий взгляд на сидящую рядом южанку. — За тебя вступилась леди Илария. Она проявила милосердие, которого ты не заслуживаешь. Я напрягаюсь. Каждый мой мускул кричит об опасности. Милосердие? От этой женщины? Которая с первого взгляда смотрела на меня, как на насекомое? Это не милосердие. Это что-то другое. — И потому, — продолжает Рейкар, и в его глазах вспыхивает знакомый, хищный огонек, — я готов заменить твое наказание, отменить ссылку в монастырь. В зале слышатся разочарованные вздохи. Гости жаждали крови. Я молчу, до конца не понимая что происходит. Молчу и жду подвоха. Потому что он обязан быть. — Но только если… — голос Рейкара становится тише, но от этого лишь страшнее, — … ты согласишься добровольно поступить на службу к леди Иларии. В качестве ее личной служанки. * * * Дорогие читатели! Не забывайте так жеставить лайк (мне нравится), добавлять книгу в библиотеку и подписываться на меня , чтобы не пропустить продолжение этой истории, мои новые книги, подборки, важные объявления и новости: https:// /shrt/Uk7_ Если вам понравилась книга, пожалуйстаоставьте комментарий — мне будет очень приятно Спасибо вам и приятного чтения! ---------- 8. Вероломство 8. Вероломство Слово «служанка» повисает в воздухе, тяжелое и унизительное. Кажется, на мгновение в зале застывает само время. А потом во мне все взрывается. Служанкой? У нее? У женщины, которая заняла мое место? И я должна буду прислуживать ей? Одевать, убирать, видеть каждый день, как она пользуется вниманием моего мужа? Это хуже монастыря. Монастырь — это забвение. А ее предложение — это пытка. Медленная и унизительная. Они отняли у меня титул, семью, честь. Теперь они хотят отнять самое последнее — мою гордость. Я не могу дышать. Возмущение поднимается по горлу едким комом. И тут леди Илария решает вставить свое слово. Она наклоняется вперед, и на ее губах играет сладкая, ядовитая улыбка. — Не бойся, душенька, — ее голос звучит подобно шипению змеи. — Я буду к тебе добра. И, конечно же, я разрешу тебе изредка навещать твою дочь. Ведь ты так за нее переживаешь, не так ли? Ее взгляд скользит в сторону Аэлин, и моя девочка, моя бедная, запутавшаяся девочка, смотрит на меня умоляюще. В ее глазах — надежда. Она видит в этом шанс. И это самый жестокий удар. Они используют мою любовь к дочери как оружие. Как приманку. Внутри меня все бунтует. Это ловушка. Грязная, вонючая ловушка. С чего вдруг эта змея, забравшая мое место, вдруг стала милосердной? Чтобы унизить меня еще больше? Или… у нее есть другие мотивы? Может, она боится, что я не сломаюсь в монастыре? Может, боится, что Рейкар меня в итоге освободит? — Ну что, Милена? — голос Рейкара, холодный и нетерпеливый, возвращает меня в зал. — Мое предложение не вечно. Что ты выбираешь? Ледяное заточение на Севере или… спасение от леди Иларии? Он смотрит на меня с ожиданием. Он думает, что я соглашусь. Что ради призрачной возможности видеть дочь я проглочу это оскорбление. Я же натурально закипаю. Вся ярость, все унижение, вся боль шестнадцати лет, растоптанная в пыль за один вечер, вырывается наружу. Я отталкиваю руки стражей и делаю шаг вперед, к нему. В глазах у меня, я уверена, горит огонь, который не могли погасить ни его ярость, ни ее ложь. — Спасение? — мой голос гремит, звеня от презрения. — Вы называете ЭТО спасением? Прислуживать той, которая заняла мое место? Смотреть каждый день в ее лицо, зная, что она отняла у меня все? Нет! Я бросаю вызовующий взгляд на Иларию, и ее сладкая улыбка наконец сползает с лица, сменяясь ледяной маской. Я вижу, как лицо Рекара искажается от гнева. Но я не останавливаюсь. — Я готова принять монастырь. Потому что там, за стенами, я буду знать, что хоть сохранила последнее, что у меня осталось — свое достоинство. А здесь, став служанкой, я потеряю и его. И стану точно таким же ничтожеством, как и все, кто сегодня собрался в этом зале. Кто обсуждал меня за спиной, распространял грязные сплетни и радовался моему изгнанию! Рейкар вскакивает с трона, его лицо искажено бешенством. — Я… я тебя не узнаю, Милена! — рычит он. — Ты всегда была упрямой, но не безрассудной! Ты действуешь опрометчиво, сама толкая себя в пропасть! Его слова становятся последней каплей. Горькая усмешка вырывается у меня из груди. — Не узнаешь? — переспрашиваю я, и мой голос дрожит от нахлынувших чувств. — Это я тебя не узнаю, Рейкар! Где тот мужчина, который шел на все, чтобы завоевать меня? Где его пламя, которое, как он обещал, будет вечно гореть для нас двоих? Я не вижу его. Я вижу лишь слепого идиота, который так легко позволил одурачить себя! Ты не мой муж. Ты — его тень. И тень эта мне отвратительна. В зале воцаряется мертвая тишина. Никто никогда не говорил с Алым Князем в таком тоне. Никто, даже я. Его лицо становится багровым. Зрачки сужаются в тонкие, пылающие щели. И в этой оглушительной тишине я сама поворачиваюсь к страже. — Ведите меня обратно, — говорю я тихо, но так, чтобы все услышали. — Завтра я отправляюсь в Монастырь. Дверь с грохотом захлопывается, щелчок замка звучит как выстрел. Но на этот раз я не падаю на пол в слезах. Не бьюсь в истерике. Я стою посреди комнаты, грудь вздымается от ровного, гневного дыхания, а в душе бушует не огонь отчаяния, а холодная, отточенная сталь. Этот раунд остался за мной. Он думал, что сломает меня, предложив унизительное «спасение». Он думал, что я спасую, буду молить о пощаде. Но я посмотрела ему в глаза и назвала вещи своими именами. В последний миг, перед тем как дверь закрылась, я видела не всесильного Князя, а человека, который не получил того, чего хотел. И это дает мне силы. Монастырь? Хрен вам! Я не поеду в этот ледяной ад. Я сбегу! План? Его у меня пока нет. Зато есть непоколебимая решимость. После долгих лет лечения Аэлин, от моих и без того ничтожных сил остались лишь жалкие крохи. Этого хватит лишь на простенькое заклинание, чтобы отвлечь внимание. Какая-нибудь слабенькая иллюзия, может небольшой огненный шар или слабый разряд молнии. Но мне и не нужна мощь. Я привыкла пользоваться хитростью и моментом. Я дождусь, пока мои стражи не ослабят бдительность. Когда они будут везти в карете. Или когда станут грузить на корабль. Я найду способ. И как только сбегу, то на первое время затаюсь, исчезну. А потом докопаюсь до правды. Не знаю стоит ли за всем эта леди Илария, но я обязательно пролью свет на это дело. Узнаю кто пустил слух. Кто подставил меня. Кто разыграл этот грязный спектакль, чтобы сломать мою жизнь. А потом, отомщу. Я вернусь и стану кошмаром для тех, кто отнял у меня все. Эта мысль согревает меня лучше любого огня. Усталость накатывает волной, ноги подкашиваются. Сейчас нужно поспать. Нужно подкопить сил. Побег потребует всех моих ресурсов. Я валюсь в кровать не раздеваясь, и почти мгновенно засыпаю. Не знаю сколько проходит времени, но в какой-то момент я просыпаюсь от скрипа открывающейся двери. Сердце моментально уходит в пятки. Что, неужели стража уже пришла за мной? За окном темень. Рейкару так не терпится избавиться от меня, что он выгоняет меня ночью? Я вскидываю голову и замираю. Потому что это не стража. В дверном проеме, очерченный слабым светом факелов из коридора, стоит сам Рейкар. Он уверенно входит в мои покои. Я резко сажусь на кровати, натягивая на плечи одеяло, словно оно может стать защитой. — Чего тебе надо, Рейкар? — мой голос звучит хрипло ото сна, но в нем нет и тени страха. Только настороженность. Он закрывает дверь и медленно подходит к моей кровати. В его прищуренных глазах полыхает огонь. — Раздевайся! — в его голосе звучит приказ, не терпящий возражений. Я замираю, надеясь, что я ослышалась. — Что⁈ — Я сказал, раздевайся! — повторяет он с ледяной яростью. Рейкар склоняется надо мной, упираясь руками по обе стороны кровати, запирая меня в пространстве между собой и кроватью. Его дыхание обжигает кожу. — Ты исполнишь свой супружеский долг. В последний раз. Я не позволю тебе уйти, не напомнив, кому ты принадлежала. * * * Дорогие читатели! Если вам понравилась книга, пожалуйстаоставьте комментарий — мне будет очень приятно ❀❀❀ * * * Обратите внимание на еще одну книгу нашего моба: Ульяна Туманова «Развод с драконом. Месть оклеветанной жены» https:// /shrt/fCSK ---------- 9. Крушение надежд 9. Крушение надежд Его слова повисают в темноте, чудовищные и абсурдные. Первые секунды я просто не верю своим ушам. А потом из груди вырывается звук — не смех, не плач, а нечто среднее, хриплое и полное презрения. — Исполню долг? — я впиваюсь в него испепеляющим взглядом. — Ты спятил окончательно? После того, что ты мне устроил? После твоего предательства? После того, как ты отрекся от меня и приговорил к заточению в ледяной тюрьме? Ты пришел ко мне с… этим⁈ Ярость, горячая и спасительная, захлестывает меня с головой, смывая остатки страха. — Ты, кажется, не поняла! — рычит мне в лицо Рейкар, — Это не просьба! Ты все еще моя жена, пока не пересекла порог этого дворца! Он наклоняется ближе, его лицо, освещенное слабым светом из окна, искажено какой-то темной, незнакомой страстью. — Жена? — я фыркаю с горьким, надрывным смехом. — Жена? Ты сегодня публично объявил меня шлюхой, отрекся от меня и лишил всего! Какая же я тебе после этого жена, Рейкар? Иди, вон, к своей ненаглядной леди Иларии! Раз уж она так милосердно за меня вступилась, пусть и долг твой супружеский исполняет! — Не тебе о ней говорить! — рычит он. Его дыхание обжигает мое лицо. От Рейкара пахнет дымом, мускусом и чем-то диким, первобытным. Я отшатываюсь, прижимаюсь спиной к холодной стене. — Уйди от меня! Я ненавижу тебя! — вырывается у меня, и слова обжигают губы как кислота, — Слышишь? Ненавижу! Между нами все кончено! То, что было… оно мертво! Ты сам убил все это сегодня! Он не отступает. Наоборот, мой вызов, кажется, лишь разжигает в нем что-то. В его глазах, едва видных в темноте, вспыхивает знакомый огонек. Не ярости. Нет. Это что-то другое. Что-то потаенное, опасное. — Ты принадлежишь мне, пока я не решу иначе! — его рык оглушает. — И только мне решать, когда всё кончено! — Зачем⁈ — я не сдерживаюсь, голос срывается на крик. — Зачем тебе это⁈ Зачем ты пришел? Чтобы еще раз унизить? Самоутвердиться за счет той, кого ты уже растоптал? Или ты просто хочешь убедиться, что я все еще твоя вещь, которую можно взять, когда заблагорассудится? Внезапно он издает низкий, хриплый звук, похожий на смех. — Шестнадцать лет, — говорит он, и его голос теряет часть гнева, становясь почти восхищенным. — Шестнадцать лет ты была моей женой. Ласковой, послушной, правильной. А сегодня… сегодня ты снова та самая дерзкая девчонка, что свела меня с ума в Академии. Та, что не боится бросать вызов. Ты вывела меня из себя. И черт возьми, я будто почувствовал, что вернулся назад. В то время, когда мне приходилось завоевывать тебя. Ломать твое упрямство. Меня будто обдают кипятком. Он… он наслаждается этим? Его возбуждает моя ненависть, мое отчаяние? Он точно псих. — Ты сошел с ума! — я отталкиваюсь от стены, вся дрожа от ярости и отвращения. — Я не твоя игрушка, не трофей, который нужно завоевывать снова и снова! Убирайся! Убирайся отсюда, пока я не… — Пока ты что? — он перебивает, уже в двух шагах. Его взгляд скользит по мне, пожирая. — Пока я не вцепилась тебе в лицо! — кричу я, и слезы наконец подступают, горящие и горькие. — Я уже жалею, Рейкар! Жалею, что шестнадцать лет назад поверила твоим словам! Жалею, что позволила тебе подойти ко мне, заговорить! Лучше бы я осталась той самой «дерзкой девчонкой» и ненавидела тебя всю жизнь, чем… чем получить всё это и потерять! И в глубине души, предательски, что-шевелится. Противоречие. Да, я жалею. Каждая клетка моего тела кричит от боли его предательства. Но… я не могу. Не могу заставить себя полностью стереть те годы. Тепло его руки на моей талии, когда мы танцевали нашем первом балу. Смех Аэлин, когда он подбрасывал ее к потолку. Его полный заботы и поддержки голос за спиной, когда он обнимал меня наедине. Эти воспоминания — словно острые осколки в ране. Они не дают мне возненавидеть его полностью, и от этого становится еще невыносимей. — Милена, не выводи меня из себя, — медленно качает он головой, не сводя с меня тяжелого взгляда, — Лучше просто подчинись. — Убирайся! Я сказала, убирайся! — мой голос срывается на громкий крик. Ненависть захлестывает меня, горькая и беспомощная. Рейкар, естественно, никуда не уходит. Его тело — каменная стена, и я бессильна сдвинуть его. Я бью его кулаками по груди, но это как стучаться в скалу. Каждый удар отдается болью в моих костяшках. — Ты в любом случае сделаешь то, что я сказал, — его голос низок и неумолим. В нем нет страсти, только холодная, хищная решимость. — Я уже все решил. Ярость кипит во мне, смешиваясь с отвращением. Как он только смеет? И тут меня осеняет. Я вспоминаю его же слова, его собственное обвинение. — Разве не ты говорил, что высылаешь меня, чтобы я не позорила твое имя своими «похождениями»? — я выплевываю слова ему в лицо. — А что, если я забеременею? Что, если в этом ледяном аду у меня родится ребенок? Твой ребенок, Рейкар! Разве это не опозорит твое имя? Когда все узнают, что Алый Князь отправил беременную жену в этот ледяной ад! Я почти торжествую, видя, как его брови сдвигаются. Я попала в цель. Я использовала его же параноидальную заботу о репутации против него. Но торжество длится недолго. Губы Рейкара изгибаются в жестокой усмешке. — Никудышная манипуляция, Мила. Жалкая. — Его глаза холодно сверкают в полумраке. — Если, конечно, твоя неспособность родить наследника была правдой, а не просто удобной уловкой все эти годы. Эти слова ранят глубже, чем любое физическое насилие. Они выжигают что-то последнее, что еще теплилось внутри. — Да как ты смеешь! — я задыхаюсь от возмущения. Глаза заливаются слезами ярости. — Я отдала все свои силы, чтобы выносить и спасти нашу дочь! Ты знаешь это! Ты видел, через что мне потом пришлось пройти! Ты сам слышал диагнозы лекарей! — Видел ли? — он парирует, и его голос становится еще тише, еще опаснее. — Впрочем, это неважно. Ты права, риск есть. И я его исключу. Одной рукой он все еще держит мои запястья, а другой достает из кармана небольшой предмет. Тусклый металлический диск, испещренный мелкими, мерцающими в темноте рунами. — Не переживай, — говорит он, и в его голосе слышится ледяная решимость. — Никаких «наследников» не будет. Он с силой защелкивает браслет мне на запястье как наручник. Металл касается кожи, и неприятно холодит. Я в ужасе хватаюсь за него. Это не просто украшение. От него исходит зловещая, подавляющая аура. Я в ужасе хватаюсь за него, пытаюсь сорвать, но браслет не поддается. — Что это? Что ты надела на меня⁈ — мой голос полон паники. Он наконец отступает на шаг, его лицо полно удовлетворения. — Подавляющий браслет, — спокойно отвечает Рейкар, жадно разглядывая меня. — Интересная безделушка, которую мне недавно подарили. Артефакт, который защитит тебя от ненужной беременности, а заодно будет подавлять любые магические способности. Даже мою метку. Я в ужасе отшатываюсь от него. — Нет… — я шепчу, и мир рушится вокруг меня окончательно. — Нет… Я пытаюсь вызвать хоть что-то — простейшую иллюзию, легкое искажение света. Но внутри — только пустота. Глухая, мертвая пустота. Как будто часть моей души, обретенная в этом мире магия, с которой я всегда жила, вдруг вырвали с корнем. Теперь у меня вообще нет ничего. Я бессильна. Я чувствую как отчаяние все окончательно захлестывает меня. Как… как я теперь сбегу? Без единой искры магии. Без возможности создать даже крохотную иллюзию. Мой единственный козырь… уничтожен. ---------- 10. Подготовка 10. Подготовка Шок сменяется волной тошнотворной, липкой ненависти. Рейкар с каждым разом находит новые способы растоптать меня. Отнять титул, дочь, свободу, надежду… а теперь, даже магию. Он методично, с холодной жестокостью, разбирает меня на части, оставляя лишь униженную, беспомощную оболочку. От этого осознания становится физически дурно. Горло сжимает спазм. Но даже этого ему мало. Он не уходит. Его тень все еще нависает надо мной. Он опускается еще ниже, его руки на мне. Грубые, требовательные. Я борюсь изо всех сил, царапаюсь. Пытаюсь вырваться, выкрикиваю проклятия, полные яда и слез. Но он сильнее. Он с легкостью подавляет мое сопротивление силой своих рук, весом своего тела. Он рвет мою одежду и прижимает меня к себе. Я ненавижу его! Всей душой, всем сердцем. Но больше всего в этот момент я ненавижу себя. Вернее, свое собственное тело. Потому что в то время как мой разум кричит от отвращения, кожа под его прикосновениями горит. Потому что в то время как я пытаюсь оттолкнуть его, мои мышцы слабеют. Потому что, даже сквозь леденящий ужас и унижение, где-то в глубине, против моей воли, просыпается знакомое, ненавистное теперь тепло. Оно откликается на грубость его ладоней, на жар его кожи. Мое тело помнит. Помнит шестнадцать лет его прикосновений, и оно, глупое, обманутое, путает эту яростную попытку показать свою власть со… страстью. Я сгораю от стыда. От того, что я не могу это полностью остановить. Что какая-то часть меня, которая сидит где-то совсем-совсем глубоко, все еще узнает в нем Рейкара. Моего Рейкара. А он в свою очередь уже не похож на того мужчину. Тот мог быть властным, но никогда — жестоким. Тот мог быть пылок, но в его страсти всегда была капля нежности, особенно ко мне. Сейчас он похож на ненасытного зверя. Рейкар не ласкает — он захватывает. Он не целует — он кусает. В каждом его движении — попытка причинить боль, унизить, выместить ту дикую, слепую ярость, что кипит в нем. Он использует мое тело, чтобы эту ненависть излить. И хуже всего то, что я… принимаю это. Сквозь рвущий душу стыд, сквозь отчаянные попытки мысленно сбежать куда угодно. Потому что в этот самый момент на меня налетают воспоминания. Первая брачная ночь. Он был нежен, снимая с меня платье, как будто я была хрустальной. Его глаза светились теплым мягким янтарем. «Милослава…» — шептал он тогда, и мое имя на его устах звучало как молитва. Его возвращение из первого долгого похода. Он ворвался в покои, пропахший дымом и кровью, с диким блеском в глазах. Увидел меня и стремительным движением подхватил меня на руки, а потом уронил в кровать, смеясь своим низким, хриплым смехом. «Как же я скучал по тебе. Ты не представляешь». И в его ласках тогда была вся тоска и вся радость воссоединения. И как эти воспоминания не похожи на то, что происходит сейчас. То, что сейчас — это пародия. Грязная, уродливая пародия на нашу близость. Но мое предательское тело не видит разницы. Когда все кончается, он лежит рядом, тяжело дыша. Я лежу неподвижно, уставившись в темный полог кровати, чувствуя внутри лишь зияющую пустоту. ЗАмечаю, как он поворачивает голову ко мне и вижу его профиль. На мгновение, всего на долю секунды, мне кажется, что в его застывшем лице что-то дрогнуло. Что в глубине этих янтарных глаз мелькнула тень… не знаю, боли ли, сожаления, какого-то подобия жалости. Но это лишь мираж. Его голос, когда он наконец говорит, отдает металлом. Он встает с кровати, его силуэт вырисовывается на фоне слабого света окна. — Вспоминай эту ночь, — говорит он голосом, лишенным всяких эмоций. — Как мой тебе прощальный подарок. После этого, он сразу уходит. Даже не оглянувшись. Я остаюсь лежать на кровати. Разбитая. Опозоренная. Опустошенная. Ненависть кипит во мне темной, густой смолой. Она обволакивает каждую мысль, каждое воспоминание. Ненависть кочует по кругу: на него, на себя, на свое предательское тело, которое откликнулось. Потом снова на него. Я сжимаю кулаки, и ногти впиваются в ладони, принося короткое, ясное ощущение боли. Хоть что-то настоящее в море этого внутреннего хаоса. Я сглатываю обиду, горькую, как полынь. Она стоит комом в горле. Заставляю себя закрыть глаза, убеждая тело расслабиться, хотя оно все еще помнит каждое грубое движение, каждое прикосновение. Сон приходит не сразу, да и тот какой-то тяжелый и беспокойный, полный обрывков кошмаров, где лицо Рейкара смешивается с лицом Иларии, а Аэлин смотрит на меня с холодным осуждением. Утро начинается с резкого, требовательного стука в дверь. — Ваше сиятельство, пора собираться!— голос стражника звучит сухо, без тени былого почтения. Я открываю глаза. В памяти сразу всплывает прошлая ночь, но теперь она кажется далекой и размытой. Эмоции притупились, оставив после себя тяжелый, гнетущий раздрай. Главное чувство сейчас — не ярость, а леденящая тревога. План. Мой хрупкий, отчаянный план побега рухнул. Этот проклятый браслет на моей руке все испортил. Я сажусь и хватаюсь за него. Пытаюсь разжать застежку — пальцы скользят по гладкому, холодному металлу, не находя шва или замка. Он будто отлит вокруг моего запястья. Я вскакиваю, подбегаю к туалетному столику, хватаю металлическую шпильку для волос. Пытаюсь поддеть, найти механизм. Только царапаю изящную вязь по металлу. Потом — нож для разрезания бумаги. Я с силой провожу лезвием по поверхности — ни царапины. Отчаяние накрывает с новой силой. Я закрываю глаза, пытаюсь успокоить дыхание. Вспоминаю основы. Концентрация. Нужно почувствовать искру внутри, слабый поток. Раньше он был похож на тихую, переливчатую струйку света где-то в груди. Но теперь там — черная дыра. Холодная, бездонная пустота. Я пытаюсь «проткнуть» ее, вызвать хоть что-то, хотя бы иллюзию собственного отражения в зеркале. Ничего. Значит, с магией покончено. Окончательно. Я опускаю руки. Стою и смотрю в свое бледное отражение в зеркале. В глазах — не страх, а пустота, но за ней — нарастающая, стальная решимость. «Хорошо!» — думаю я. — «У меня нет магии. Но выбор у меня никто не отнимет!» Если они отправляют меня на смерть в этой ледяной тюрьме, то эту смерть я выберу сама. Пусть уж лучше это будет стрела стражи при побеге или холодные воды северного моря, чем годы унизительного угасания в монастыре. Эта мысль странным образом успокаивает. Она дает мне контроль. Хотя бы над этим. Я отворачиваюсь от зеркала и начинаю готовиться. «Собираться» — это громко сказано. Я не беру платья, безделушки, книги. Все это — призраки прошлой жизни. Если побег удастся, лишняя ноша будет только мешать. Если не удастся… то мне ничего не понадобится. Я быстро одеваюсь в простое, темное, теплое платье и крепкие сапоги — то, в чем мне будет комфортно и удобно. Не только путешествовать, но и бегать. Потом подхожу к потайной нише в стене, известной только мне. Оттуда я достаю небольшой, плотный кошель. В нем золотые монеты Империи и несколько небольших, но ценных драгоценностей, купленных мной на мои же деньги — простые браслеты, ожерелья, пара изумрудных серег, золотые кольца. Все это можно быстро продать или обменять на что-то необходимое: еду, ночлег, молчание. Я привязываю кошель к поясу под платьем, проверяя, чтобы он не болтался. Последний раз оглядываю свои покои. Ничего не жаль. Все, что было здесь дорого, уже уничтожено. Дверь открывается. На пороге — два стражника. — Готовы? * * * Обратите внимание на еще одну книгу нашего моба: Ева Енисеева «Развод с драконом запрещён» https:// /shrt/_sTL ---------- 11. Раздор 11. Раздор — Да, — говорю я, и мой голос звучит ровно, почти безразлично. — Ведите. Я выхожу из комнаты, не оглядываясь. Меня ведут не к парадным залам, а вниз, по знакомым, узким служебным лестницам. Запах меняется — с тонких духов и воска на аромат свежего хлеба, дыма и пряных трав. Кухня. Большая, просторная, с низкими потолками и массивным каменным очагом, где всегда что-то кипит и жарится. Сердце сжимается от внезапной, острой боли. Вот тот массивный дубовый стол, за которым мы с Рейкаром завтракали, когда он возвращался с ночного дежурства. Я помню, как он сидел тут, растрепанный и усталый, и мои пальцы сами тянулись поправить непослушную прядь его волос. А вот полка, где стояли мои баночки с земными специями, которые я с таким трудом находила здесь. Он смеялся над моей «странной привычкой», но обожал пироги с корицей, которые я пекла только здесь, в этой тишине. Здесь Аэлин, маленькая, воровала еще теплые плюшки, а я делала вид, что не замечаю. И здесь же я могла прийти ночью, когда не спалось, и старый повар Гарт без лишних слов ставил передо мной кружку горячего шоколада со специями. А теперь на этой кухне они. Рейкар во главе стола, холодный и неприступный, как статуя. Рядом с ним — Илария в простом шелковом платье цвета заката. При виде ее мой желудок сжимается в комок ненависти. Она сидит на моем месте, том самом, у края стола, откуда удобнее всего вставать, чтобы подлить суп или принести свежий хлеб. Она смотрит на меня, и в ее золотистых глазах я читаю не просто усмешку. Это вызов. Спокойный, уверенный, как у кошки, которая уже поймала мышь и теперь играет с ней. И Аэлин. Моя девочка сидит по другую сторону от Рейкара, бледная, с опухшими от слез глазами. — Садись, — говорит Рейкар, не глядя. Его голос лишен какого-либо тона. — Поешь перед дорогой. Чтобы не говорили, что я отправляю тебя голодной. Мне указывают на стул в самом конце стола, напротив них. Я медленно подхожу и сажусь. Пахнет жареным мясом и свежим хлебом — когда-то это был мой любимый запах. Сейчас он вызывает тошноту. Но я заставляю себя взять кусок хлеба. Есть не хочется, кусок стоит комом в горле. Но я должна. Если я хочу бежать, мне нужны силы. А план… плана все еще нет. Только слабая, безумная надежда на чудо. На то, что конвой отвлечется. На то, что телега сломается в глухом лесу. На нападение разбойников — да, даже это было бы спасением сейчас. Любой хаос, любая трещина в их опостылевшей рутине. Я беру ложку и механически ем похлебку. Она вкусная. Та самая, которую я сама когда-то научила готовить Гарта. От этого есть становится еще невыносимее. В кухне стоит гнетущая тишина, нарушаемая лишь стуком ложек. Аэлин первая не выдерживает. — Мама… — ее голос дрожит. — Пожалуйста. Одумайся. Папа… он все еще может изменить решение. Леди Илария добрая, она… Я поднимаю на нее взгляд, смотрю на нее через весь стол. Мне больно от вида ее заплаканных глаз, но внутри меня северный лед. — Благодарю за заботу, Аэлин, — говорю я ровно, откладывая ложку. — Но нет. Я не могу. Моя гордость — это все, что у меня осталось. И я не променяю ее на жизнь в услужении у той, кто занял мое место. Лучше умереть, зная, что я не согнулась и не признала лжи. Чем жить, смирившись с клеймом предательницы. Аэлин замирает. Ее лицо искажается. И вдруг она срывается. Слезы, которые она, видимо, сдерживала все это время, хлещут ручьем. — Не говори так! — она кричит, вскакивая. — Не говори, что лучше умереть! Я не хочу, чтобы ты умирала! Я надеялась… я думала… что ты будешь умнее! Что все как-то уладится! А ты… ты упрямая, гордая и… Она задыхается от рыданий, не в силах выговорить. Ее взгляд мечется между мной и каменным лицом отца. Потом, сдавленно всхлипнув, она вскакивает и выбегает из кухни, громко хлопнув дверью. Звук этого хлопка отдается в тишине, которая теперь стала еще гуще, еще невыносимее. Даже моя дочь видит во мне лишь упрямую дуру, ведущую себя на смерть. Никто не хочет замечать правды. Я смотрю на дверь, за которой скрылась моя дочь, и чувствую, как внутри отламывается и падает в пустоту последний крошечный осколок чего-то теплого. И все же, не смотря ни на что, щемящая боль сжимает мое сердце. Аэлин. Ей всего четырнадцать. Она не дракон в полном смысле, не черствая, закаленная в интригах придворная дама. Она — девочка. Запутавшаяся, испуганная, разрывающаяся между родителями. И я, ее мать, только что нанесла ей последний, самый жестокий удар — публично отказалась от возможности быть с ней, выбрав гордость. И даже сейчас, зная, что она отвернулась от меня, я не могу не жалеть ее. Не могу не чувствовать этой разрывающей тоски по тем воспоминаниям, когда она, маленькая, прижималась ко мне, испуганная очередным приступом своей неконтролируемой магии. — Довольна? — раздается ледяной голос Рейкара. Он откладывает ложку в сторону и смотрит на меня, как на насекомое. — Ты довольна своим представлением? Довела дочь до истерики. Чего ты хотела добиться этим? Я медленно поднимаю на него взгляд. Внутри все кипит, но наружу вырывается только холодное, спокойное презрение. — Мое представление? — повторяю я. — А как насчет твоего представления, Рейкар? Когда ты посмел за наш семейный стол посадить ее? — Мой взгляд скользит по Иларии, которая делает вид, что увлеченно разглядывает узор на своей ложке. Ее задевает мое внимание, я вижу, как напрягаются ее тонкие пальцы, но она молчит. — Ты привел сюда эту… особу. На мое место. В мою кухню. И после этого что-то предъявляешь мне? Его глаза вспыхивают. — Ты утратила это место в тот момент, когда ты изменила мне в этих самых стенах! — его кулак обрушивается на столешницу, и тарелки испуганно звенят. Застарелая ярость, горькая и бесполезная, снова подкатывает к горлу. — Я НЕ ИЗМЕНЯЛА ТЕБЕ! — выкрикиваю я, не в силах сдержаться. Возмущение снова поднимается, горячее и горькое. — Никогда! И ты это знаешь! Ты просто не хочешь себе в этом признаваться! Я отодвигаю тарелку, хотя похлебка недоедена. Встаю. Тело кажется чужим, деревянным. — Я готова. Отправляйте меня. Только, ради всего святого, сделайте это побыстрее. Чтобы мне больше не видеть ваших лживых лиц. Рейкар вскакивает, его тень накрывает меня. Кажется, он сейчас снова взорвется. Но он лишь с силой выдыхает и резко кивает стражам у двери. — Хорошо. Если ты так хочешь… уведите ее! Меня выводят из кухни. Не через парадные залы, а по узким служебным коридорам, по которым я когда-то бегала, чтобы успеть встретить его с порога после долгой разлуки. Каждый камень, каждый поворот — укол памяти. Вот тут Аэлин, учась ходить, упала и разбила коленку. Вот эта дверь вела в нашу маленькую оранжерею, где он поцеловал меня не в порыве страсти, а тихо, нежно,осторожно подкравшись пока я поливала цветы. И вот он — задний двор, мощеная площадка у ворот для слуг. Здесь стоит простая, закрытая карета без гербов. Конвой из шести стражников на лошадях уже в седлах. Воздух пахнет конским потом, сыростью и свежей травой. Я останавливаюсь, давая себе последние секунды на прощание со своим прошлым. Поднимаю глаза на фасад западного крыла. Наше крыло. Там, на втором этаже, окно наших с ним покоев. Там, чуть левее, — светлое окно комнаты Аэлин. Я помню каждую трещинку в камне, каждый узор на ставне. Здесь я училась быть княгиней. Здесь я была счастлива. Здесь же все и закончилось. Я поворачиваюсь. Рейкар стоит в нескольких шагах, скрестив руки. Его лицо — непроницаемая маска. Но я вижу, как мощно вздымается его грудь, как до боли сжаты челюсти. В его глазах бушует буря, но он не выпускает ее на свободу. Я смотрю на него в последний раз. Жду хоть слова, хоть простого прощания. Хоть намека на сожаления или любого другого знака, который указывал бы на то, что между нами действительно что-то было такое, что для него что-то значило. Но он молчит. Он просто смотрит и в этом взгляде окончательный приговор. В горле стоит ком. Я резко разворачиваюсь, подхожу к карете. Стражник открывает дверцу. Я цепляюсь за поручень, чтобы не упасть, и поднимаю ногу, чтобы забраться внутрь. И в этот самый момент, со стороны дома раздается отчаянный, срывающийся женский крик: — ПОДОЖДИТЕ! * * * Обратите внимание на еще одну книгу нашего моба: Джейн Реверди «Развод с драконом. Ты мне больше не нужна» https:// /shrt/5i43 ---------- 12. Расставание 12. Расставание Я замираю, когда дверца кареты уже почти захлопнулась. Это Аэлина. Она снова бежит ко мне через двор, спотыкаясь и захлебываясь слезами. В следующее мгновение она уже бросается мне на шею, и я не нахожу в себе сил оттолкнуть ее. Я обнимаю ее бережно и нежно, с той самой материнской всепоглощающей любовью, которая помогала мне вытаскивать ее с того света пятнадцать лет назад. Вдыхаю знакомый запах ее волос, пряный, с легкой нотой магии огня. Моя девочка. Моя ненаглядная, заблудшая девочка. — Отец, умоляю! Прояви милость! — кричит она, оборачиваясь к Рейкару. — Я прошу тебя за нее. В груди разливается болезненное тепло от этого мимолетного порыва дочери защитить меня. Я перевожу взгляд на Рейкара и замечаю, как в его янтарно-алых глазах на долю секунды что-то мелькает — тень того мужчины, который когда-то готов был сжечь мир ради моей улыбки. Но он остается категоричен. Его челюсти сжаты так сильно, что кажется, мы сейчас услышим зубовный скрежет. — Решение принято, Аэлин, — его голос неумолим. — Она сама сделала свой выбор, отказавшись от последнего шанса. Это исключено. Внутри у меня все опускается. И снова поднимается знакомая, горькая волна: возмущение, обида, бессилие. Он не слушает даже ее. Он отказывается видеть ее боль, чтобы не усомниться в собственной правоте. И тут я чувствую, как Аэлин в моих объятиях замирает. Ее взгляд упал на мою руку, обнимающую ее за плечи. На мое запястье. На тот самый тяжелый, холодный браслет. Ее глаза расширяются. Слезы на мгновение останавливаются, сменяясь чистым, острым удивлением. А потом — настороженностью. Она узнала его? Чувствует его подавляющую ауру? Ее собственный магический дар должен реагировать на такую мощную блокировку. Кажется, даже ужас от моей ссылки отступает на второй план перед этим открытием. «Почему на тебе это?» — словно спрашивает ее взгляд. Рейкар делает шаг вперед, его тень накрывает нас обеих. — Аэлин, — сурово говорит Рейкар, и его тон не терпит возражений. — Хватит. Ты только продлеваешь ее муки и свои. Давай со всем покончим. Аэлин вздрагивает, и слезы снова наворачиваются у нее на глазах. Она обнимает меня еще крепче, прижимаясь мокрым лицом к моей щеке. — Мама… я не хочу, чтобы ты уезжала… — шепчет она, и ее голосок полон детского отчаяния. — Не хочу, чтобы все так заканчивалось… Мое собственное сердце разрывается на части. Что я могу ей сказать? Что все будет хорошо? Это будет ложью. Что я вернусь? Это предательством по отношению к самой себе. Горло сжато так, что не продохнуть. Я наклоняюсь, целую ее в макушку, впитывая в себя это ощущение, чтобы пронести его через все, что ждет впереди. — Слушай меня, моя девочка, — шепчу я ей на ухо так тихо, что слышим только мы двое. — Теперь ты уже почти взрослая. И самый главный урок, который я могу тебе оставить… не верь слепо словам. Даже самым громким. Даже от тех, кого любишь. Смотри. Думай. Чувствуй сердцем. Всегда сама ищи правду. Доверяй только своим глазам и чувствам. Она смотрит на меня, всхлипывая, и медленно кивает. Понимает ли она до конца что я пыталась вложить в эти слова? Не знаю. Но я должна была это сказать. Это единственное, что я могу ей оставить. Я больше не смотрю ни на кого. Разворачиваюсь, хватаюсь за скобу кареты и забираюсь внутрь. Дверца с глухим стуком захлопывается за моей спиной, отрезая меня от плачущей дочери, от каменного лица мужа, от дома, который уже никогда не будет моим. Карета дергается с места и начинает набирать ход, увозя меня в сторону порта, в сторону ледяного моря и каменного мешка под названием Монастырь Святой Гелены. Я сижу в полумраке, сжимая в одной руке холодный браслет, а другой — пытаясь удержать призрачное тепло последнего объятия дочери. Карета оставляет далеко позади дворец, выезжая на более оживленную дорогу, ведущую к порту. Сначала я просто сижу, прокручивая в голове наше с Айлин прощание. Ее слова, ее слезы, ее испуганные глаза — все это причиняет мне острую боль. Но постепенно боль притупляется, уступая место холодному, ясному расчету. Я больше не могу позволить себе предаваться сожалениям. Я должна сделать то, что задумала. Я должна сбежать! А потому, я осторожно изучаю своих тюремщиков. В карете со мной — двое. Тот самый молодой стражник, который избегал моего взгляда в саду, и другой, постарше, с лицом, словно высеченным из гранита. Оба сидят напротив, не сводя с меня глаз. Молодой выглядит напряженным, его пальцы нервно постукивают по рукояти меча. Старый — невозмутим, его взгляд пуст и профессионален. Он опаснее. Снаружи, как я успела увидеть, нас сопровождает еще четверо всадников. Хорошо охраняют. Как гонцов с государственной тайной. Мозг лихорадочно работает, перебирая варианты. Что делать? Как вырваться из этой ловушки? Попытаться разговорить молодого, сыграть на его жалости? Может, если бы он был один, это сработало, но в паре с гранитомордым… сомневаюсь, что это выгорит. А что, если выпрыгнуть из кареты посреди оживленной площади, попытаться вызвать суматоху, привлечь к себе внимание толпы? Тоже вряд ли… в лучшем случае прохожие разбегутся, в худшем — конвой станет только агрессивнее. Тогда что? Симулировать приступ? Закатить истерику? Скорее всего, старый стражник, не моргнув глазом, либо оглушит меня рукоятью, либо просто свяжет. Подкупить? У меня есть драгоценности. Нет, нет, и еще раз нет. Кто в здравом уме позарится на них, когда на кону расположение Алого Князя? Они все до смерти боятся его, они знают, что предательство их господина чревата самыми жуткими последствиями. Каждая мысль наталкивается на стену. Все слишком рискованно, слишком очевидно. И если попытка провалится… меня будут везти уже не вот так, свободно, в карете, а в наручниках, с кляпом во рту. Шансы на побег, которые и так стремятся к нулю, исчезнут вовсе. Я бессильно сжимаю кулаки. Все надежды теперь — на случай. На то, что лошадь споткнется, колесо сломается, на дорогу выскочит пьяная толпа… Но улицы неожиданно спокойны. Народ расступается перед гербовой каретой с почтением и страхом. Никаких нападений разбойников, никаких сломанных колес и даже внезапных ураганов. Мир, кажется, сговорился с Рейкаром, чтобы обеспечить мне беспрепятственную доставку к месту заточения. Порт уже совсем близко. Я различаю сквозь деревянные стенки кареты новые запахи: соленый бриз, рыбу, деготь и влажные водоросли. И с каждым вдохом этого морского воздуха на меня наваливается тяжелая, удушающая волна отчаяния. Вот оно. Конец. Погрузка на корабль, бесконечные дни в тесной каюте под присмотром и, наконец, скалистый берег с монастырскими стенами и ледяной тишиной до конца дней. Я едва сдерживаю стон, полный ярости. Все из-за него! Из-за этого проклятого украшения на моем запястье. Ненависть к нему, к его создателю, к холодному, мертвенному металлу, выжигающему мою сущность, закипает с новой силой. Если бы не он… даже с моими жалкими остатками сил я могла бы создать хотя бы мираж, вспышку света, что-нибудь! А так я — беспомощная, как младенец. Я поднимаю руку и впиваюсь взглядом в ненавистный браслет, в его холодные, сложные узоры, будто пытаясь силой мысли его расплавить, раздавить, стереть в порошок. И замираю. Дыхание перехватывает. Я просто не верю своим глазам! * * * Обратите внимание на еще одну книгу нашего моба: Дита Терми, Эя Фаль «Развод с королём драконов. Хозяйка Приграничья» https:// /shrt/d-pZ ---------- 13. Надежда… 13. Надежда… Сердце замирает, а потом начинает колотиться так, будто пытается вырваться из груди. Я наклоняюсь ближе к узкому лучу света, пробивающемуся сквозь щель в занавеске кареты и медленно, чтобы не привлечь внимания стражников, поворачиваю запястье. И вижу. По дуге браслета расходится тонкая, едва заметная линия. Трещина. Причем, глубокая. Металл вокруг нее выглядит потускневшим, почти мертвым, сама структура узора нарушена. Браслет буквально висит на волоске, готовый развалиться на две части. Но как… откуда? Это точно не я. Я пыталась снять его и ножом, и шпилькой, и грубой силой. Но, не осталось даже царапины. И тут меня осеняет. Аэлин. Ее странный, пристальный взгляд. Ее замешательство, сменившее настороженностью, когда она увидела браслет. Она что-то почувствовала своим диким, необузданным даром. Угадала его предназначение? Или просто поняла, что Рейкар хочет лишить меня единственного оружия, заблокировать мою магию? А может, она просто хотела помочь? Единственным способом, который знала — грубой магической силой, которой у нее была в избытке. Так или иначе, но даже ее драконья магия, та самая, что плавила каменные полы в детстве не смогла сломать артефакт полностью. Только повредить. Ослабить. Но это уже хоть что-то. Это уже лазейка. Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Не только от вновь вспыхнувшей надежды. Но и от благодарности. Горькой, щемящей, с толикой боли и сожаления. Я медленно опускаю руку на колени, пряча запястье в складках платья от своих конвоиров. Дышу глубоко, пытаясь унять дрожь. Теперь у меня снова есть шанс. Закрываю глаза, отсекая внешний мир — стук колес, дыхание стражников, запах приближающегося моря. Внутрь. Опускаюсь в ту самую черную пустоту, что оставил после себя браслет. Раньше, когда я пыталась туда дотянуться, встречала лишь ледяное, непроницаемое ничто. Сейчас… сейчас все иначе. Я мысленно нащупываю края той пустоты. Она все еще внутри меня. Холодная. Давящая. И все же, теперь я чувствую слабую пульсацию. Я концентрируюсь на ней и ощущаю слабый, едва уловимый отклик. Даже не тот крохотный ручеек своей силы, а скорее… смутное эхо. Разрозненные капли, которые, тем не менее, собираются в одну небольшую лужицу. Браслет давит, пытается заглушить мою магию, но он поврежден. Его контроль уже не абсолютен. Какую-то крошечную часть он удержать не в состоянии. Я открываю глаза, и в них, наверное, впервые за эти бесконечные сутки, появляется не отчаяние, а азарт. Холодный, ясный, острый как бритва. Той магии, что пропускает браслет определенно не хватит даже чтобы создать мимолетную иллюзию, но ее хватит на кое что другое. Чтобы доломать этот проклятый браслет до конца. Как говорили, в моем мире — вода камень точит. Я украдкой кидаю взгляд на стражников, на окно кареты, прикидывая расстояние и оставшееся у меня время. Портовый шум стал отчетливее. Крики грузчиков, скрип блоков, плеск воды. Нужно действовать, причем как можно скорее! Я медленно, будто просто поправляя складки платья, кладу левую руку на правое запястье. Пальцы скользят по холодному металлу, нащупывая место соединения. Надежда, дикая и безрассудная, вспыхивает: а вдруг теперь он поддастся? Я нажимаю, пытаюсь развести половинки в стороны, чувствуя, как края впиваются в кожу. Нет. Он все еще прочнее стали. Трещина есть, но магия, которая переполняет этот артефакт, все еще сильна. Тогда сделаем по-другому. Я снова закрываю глаза. Внутри, в той самой черной пустоте, я нахожу крошечную, теплую искру своих сил и концентрируюсь на одном: тепло. Простое тепло. Я направляю этот слабый, прерывистый поток в металл браслета, прямо в центр этой трещины. Сначала не происходит ничего. Потом пальцы под моей ладонью начинают чувствовать едва уловимое тепло. Металл нагревается. Первую минуту от него веет просто приятным теплом, а вот потом браслет становится обжигающе горячим. Больно! Он опаляет кожу, но я стискиваю зубы и терплю. Нужно больше жара! Я выжимаю из себя каждую каплю, каждую крупицу той силы, что еще осталась. Браслет пылает теперь по-настоящему, боль становится острой. И в этот момент, сквозь боль, я чувствую слабый, едва заметный сдвиг. Края трещины под моими пальцами будто чуть-чуть разошлись. Всего на волосок. Но это уже что-то! Он поддается! Но как же медленно! В этот момент карета резко останавливается. Сердце проваливается в пятки. Снаружи звуки меняются. Грохот колес сменился гомоном голосов, криками чаек, скрипом канатов и далеким шумом прибоя. Запах влажности и соли становится нестерпимым. Порт. Мы приехали. Паника, острая и слепая, сжимает горло. Я открываю глаза. Браслет на моей руке все еще горячий, на коже под ним красный след, но браслет все еще сидит на руке. Дверца кареты с грохотом открывается. Свет бьет в глаза. Передо мной — бесконечная вереница причалов. Мачты кораблей направлены в серое, низкое небо. Гигантские корпуса кораблей, похожие на спящих чудовищ. Везде люди: грузчики, моряки, торговцы. Вокруг суета, в которой так легко потеряться. Именно то, что мне сейчас и нужно. — Выходи, — командует старший стражник. Его рука грубо хватает меня за локоть, вытаскивая из кареты. Мозг лихорадочно работает. Паника, острая и леденящая, сжимает горло. Времени нет! Еще минута, максимум две — и меня отведут на корабль. А там, в тесной каюте под палубой, под присмотром, шансов сбежать не будет совсем. Младший стражник инстинктивно подхватывает меня. — Осторожнее! — восклицает он. Я отчаянно соображаю. Моя магия слишком слаба, браслет хоть и поддается, но невероятно медленно. Нужно как-то задержать их. Хотя бы на несколько минут. — Простите, — говорю я слабым, дрожащим голосом, делая вид, что голова кружится. — В карете… было слишком… душно. Мне нужно… минуту. Отдышаться. Молодой стражник беспокойно переминается с ноги на ногу, явно не зная что делать. А вот старый хватает меня под локоть, его хватка железная. — Никаких фокусов. Шагай. Он грубо тянет меня вперед. Туда, где стоит невзрачное, но крепкое на вид судно с высокими бортами. Тюремный корабль. У его трапа уже дежурит офицер в морской форме. Мои ноги заплетаются. Я почти падаю, нарочно спотыкаясь о неровную плиту причала. — Подождите, пожалуйста, — выдавливаю я, задыхаясь. — Всего минуту… просто перевести дух… Молодой с тревогой спрашивает у старого. — Что с ней? Может, позвать врача? — Прикидывается, — бурчит старый воин. — Всю дорогу тихая была. Я стою, согнувшись, одной рукой хватаюсь за горячее, пульсирующее болью запястье под тканью, другой — опираюсь на колено. В голове — бешеная гонка мыслей. Еще секунду! Еще одну! Давай, нагревайся! Ломайся! Я снова концентрируюсь на той ниточке силы, выжимаю из себя все, что есть, и направляю в трещину. Металл на запястье становится невыносимо горячим. Кажется, будто кожа сейчас обуглится. Но я чувствую, как трещина неумолимо расширяется. — Хватит! — рявкает офицер. — На корабле передохнешь! Он решительно наклоняется ко мне, чтобы схватить за локоть. ---------- 14. Шанс 14. Шанс Стражник тянется ко мне, и в его глазах я вижу лишь холодное равнодушие к моей судьбе. Запах дегтя и едкой морской соли бьет в ноздри, смешиваясь с металлическим привкусом страха на языке. Паника затапливает сознание, но я заставляю себя сосредоточиться на своем единственном шансе. Глубокая трещина, оставленная силой моей дочери, — это всё, что отделяет меня от вечного забвения в монастыре Святой Гелены. Я чувствую, как кожа под металлом горит. Артефакт, призванный подавлять мою сущность и саму Метку Истинности, отчаянно сопротивляется. Я вкладываю в эту трещину не просто остатки своей слабой магии, а всю свою ненависть к Рейкару, всю боль предательства и любовь к Аэлин, чья невероятная мощь дала мне эту лазейку. — Шевелись!— рычит старый стражник, рывком поднимая меня на ноги и толкая в спину. Я спотыкаюсь, и это дает мне необходимое мгновение. Спрятав руку в складках тяжелой дорожной юбки, я изо всех сил давлю на края трещины другим запястьем. Металл раскаляется так, что я едва сдерживаю крик. Боль ослепляет, она пульсирует в такт ударам сердца, но я не останавливаюсь. Я чувствую, как острые края артефакта впиваются в мою плоть, как теплая кровь начинает сочиться под браслет, делая его скользким. Меня трясет, но я понимаю, что должна действовать прямо сейчас, пока суматоха погрузки играет мне на руку. Я лихорадочно ощупываю браслет — он достаточно нагрелся, он стал заметно податливей, края по обеим сторонам от трещины ощутимо «гуляют». Мне срочно нужен какой-то сильный рывок. Когда меня тащат к узкому трапу, я «случайно» цепляюсь запястьем за выступающий кованый болт на массивной балке. Металл браслета встречается с портовым железом. Я наваливаюсь на него всем весом, игнорируя дикую боль в суставе. «Давай же! Ломайся, проклятая железка!» — кричу я про себя. Стражники ругаются, дергают меня на себя, и этот рывок становится решающим. Раздается сухой, почти неслышный в общем шуме щелчок. Артефакт, подавляющий мою суть, расходится. Я чувствую, как он соскальзывает с кожи, царапая запястье. Незаметно, под прикрытием широкого рукава дорожного платья, я выпускаю его, и проклятая железка исчезает в черной щели между причалом и бортом корабля. В ту же секунду мир взрывается красками. Я хочу смеяться в голос. Оглушающая, мертвая пустота, которую Рейкар выжег своим металлом, наконец-то отступает, и я чувствую, как по жилам разливается живительное тепло. Магия, моя крошечная, выстраданная искра третьего круга, возвращается ко мне, как старый друг. Она слабая, но сейчас это не важно. Я вовремя одергиваю себя: это лишь половина пути. Радость сейчас — непозволительная роскошь. Если я выдам себя хоть единым мускулом, хоть искоркой триумфа в глазах, всё было зря. Я всё так же стою на краю пропасти, а впереди — зев тюремного корабля и ледяная смерть на Севере. Я опускаю голову, пряча лицо за спутанными прядями волос, и глубоко вдыхаю едкий воздух порта. Рейкар считал мои иллюзии баловством для слабых, но он никогда не понимал их сути. Сила не в мощи удара, а в том, как ты используешь свет, тень и перспективу. Я чувствую, как пальцы покалывает от вернувшейся силы. Мне не нужно вызывать ни армию призраков, ни гигантских чудовищ — мне нужно создать одно, безупречное, пугающее мгновение, в которое все вокруг поверят безоговорочно. Я закрываю глаза и начинаю «рисовать» внутри себя. Я не просто представляю огонь — я выстраиваю композицию. На палубе, прямо за спиной офицера, стоят массивные бочки с китовым жиром и канистры с горючим для ламп. Это моя «палитра». Я начинаю накладывать мазки силы, работая как с тончайшим холстом. Сначала — блики: я краду солнечный свет и преломляю его, создавая иллюзию перегретого воздуха, зыбкого марева над древесиной. Затем — тени: я делаю их глубокими, угольно-черными, чтобы контраст заставил человеческий глаз поверить в объем. Я добавляю детали, которые Рейкар никогда бы не заметил: звук шипения раскаленного масла, запах озона и горелой плоти, который я сама когда-то чувствовала. Я прорисовываю каждую трещинку на «лопающейся» бочке, добавляю градиент пламени — от нежно-голубого, самого горячего места по центру, до грязно-оранжевого дыма. Это не просто магия, это картина в жанре реализма — техника, которой я обучилась в мире без магии и которую перенесла сюда. Я делаю последний, решающий «мазок» и… БА-БАХ! Грохот разрывает пространство. Прямо на палубе «взрывается» бочка. Огромный столб ослепительного, неестественно яркого пламени взметается к мачтам. Я вижу, как на лицах стражников отражается багровый свет. — Пожар! Горючее рвануло! — орет кто-то на корабле — Воды! Несите воды! Окружающее пространство заполняют уже настоящие, неподдельные крики. Часть людей на корабле бросается тушить мой «пожар», другая часть в дикой панике кидается прочь по трапу, едва не сбивая нас с ног. Старый стражник, чья хватка казалась мне железной, инстинктивно отшатывается, чтобы не быть затоптанным. Но даже так, он теряет равновесие и падает на землю, закрывая голову руками не то от «взрывающихся» бочек, не то от несущейся мимо толпы. Это мой шанс. Пока матросы наверху борются с пустотой, пока стражники напуганы, я резко разворачиваюсь. Тело, еще мгновение назад казавшееся немощным, ощущает легкость. Я несусь вперед и ныряю за штабель ящиков, прикрываясь еще одной, крохотной иллюзией сваленных в кучу досок, которые закрывают меня ото всех. Сердце колотится в горле, вкус соли на губах кажется самым сладким нектаром. Я петляю за ящиками, какими-то тюками, бочками и выбегаю в узкий переулок между портовыми складами. Вот только к этому времени, мои конвоиры, похоже, уже поняли что они имеют дело с простой иллюзией, потому что за моей спиной раздается полный ярости крик: — Княгиня! Княгиня сбежала! Живо найти ее во что бы то ни стало! * * * Обратите внимание на еще одну книгу нашего моба: Ксения Есенина «Развод с неверным драконом» https:// /shrt/aiyZ ---------- 15. Побег 15. Побег Крик стражника бьет по ушам, заставляет сердце колотиться как бешеное. Иллюзия держалась недолго, но она сделала свое дело — создала панику и дала мне фору в несколько десятков шагов. Я несусь по узкому переулку между высокими кирпичными складами. Ноги подкашиваются, платье цепляется за выступы. За спиной — топот сапог, грубые окрики. Я поворачиваю за угол и на мгновение замираю, прислонившись к холодной, влажной стене. Легкие горят. Нужно исчезнуть. Быстро. Обыграть их в открытую гонке я не смогу — силы на исходе. А потому, закрываю глаза, отсекая ужас. Внутри я снова художник. Но теперь холст — это я сама. Я вспоминаю лица, мелькавшие в толпе: усталая торговка рыбой, нездоровым цветом лица и грубыми руками. Я «стираю» с мысленного полотна свои черты — каштановые волосы, серо-зеленые глаза, тонкие брови. Быстрыми, нервными мазками накладываю новые: кожу темнее, с прожилками сосудов у висков, пряди грязно-русых, растрепанных волос, выбивающихся из платка. Последний штрих — я «приглушаю» блеск своих глаз, делая их мутными, как у старухи. Это техника «сфумато», разработанная самим Леонардо да Винчи — мягкие переходы, размытые края. Ни один глаз не зацепится за такой контур надолго. Сверху рисую себе простую, поношенную одежду — коричневую юбку, безразмерную накидку. Даже на эту легкую маскировку у меня уходит куча сил, но ее должно хватить на беглый взгляд. Я открываю глаза и выскальзываю из переулка. Уже не бегу, а быстро иду, ссутулившись, опустив голову, старательно копируя походку пожилой усталой женщины. Через секунду мимо меня с грохотом проносятся трое стражников. Один из них задевает меня плечом, и я сжимаюсь в панике, опасаясь, что они что-то заподозрят. Но нет, меня они даже не замечают — их взгляды выискивают высокую женщину в дорожном платье, с гордо поднятой головой, а не сгорбленную рыночную торговку. — Где она⁈ — Проклятье, ускользнула! — их крики удаляются. Сворачиваю на оживленную улицу, ведущую от порта вглубь города. Я не могу оставаться здесь. Они обыщут весь район, так что нужно немедленно уезжать. Мысли мечутся. Мне нужен экипаж. Что-то простое, неприметное. И извозчик, который задаст меньше вопросов. Мой взгляд падает на одного — пожилого человека с усталым лицом и старой, но крепкой на вид двуколкой. Его лошадь мирно жует сено. Он выглядит не слишком разговорчивым и не слишком честным. Идеально. Подхожу, стараясь не смотреть ему прямо в глаза. — Подвезете куда-нибудь за город? — говорю я сиплым, не своим голосом. — Прямо сейчас и желательно подальше. Он открывает один глаз, окидывает меня с головы до ног. Видит простую одежду, отсутствие поклажи. — Деньги то есть? За «подальше» беру немало. У меня есть драгоценности. Но показать их сейчас — смертельно. Я судорожно роюсь в складках платья, будто ищу монеты, и незаметно отламываю от спрятанной жемчужной нити пару небольших, но хороших жемчужин. Показываю их в полузакрытой ладони. — Это… это вместо платы. Оно явно окупит ваши труды. Его глаза вспыхивают алчностью, но тут же алчность сменяется подозрением. Он оглядывается — по улице пробегает еще один отряд городской стражи, явно поднятый по тревоге. — Какие-то неладные дела в порту происходят, — бормочет он. — Будто ищут кого-то. Не знаешь ничего на этот счет? Сердце замирает. Отчаяние подкатывает к горлу. Я слышу, как где-то за поворотом грубо окликают какую-то женщину. — Я ничего не знаю! — я отламываю еще одну жемчужину, голос дрожит уже не притворно. — Но могу поднять цену еще немного. Только отвезите меня, пожалуйста. Его нерешительность — пытка. Каждая секунда на счету. И тут с главной улицы в наш переулок выходит группа стражников, которые без разбора хватают прохожих за грудки и что-то у них спрашивают. Один из них указывает в нашу сторону. Извозчик видит это. Жадность в его глазах борется со страхом. Три жемчужины — это месяцы его заработка. Он снова оглядывается, сглатывает и дергает головой. — Садись! Живо, пока я не передумал! Я чуть не падаю на жесткое сиденье двуколки. Он щелкает языком, и лошадь трогается рысцой. Я съеживаюсь, чувствуя, как каждый нерв натянут как струна. Мы уже отъехали от порта, сворачиваем в лабиринт узких улочек бедняцкого квартала, когда он наконец оборачивается. — Ну, говори, куда точно тебя везти? И тут я замираю. Куда? А ведь и правда… я настолько сосредоточилась на побеге, что даже толком и не подумала куда бежать. Дело осложняется тем, что рано или поздно о моем побеге узнает Рейкар. Он поднимет на уши весь город, а потом и всю Империю. И где, в таких обстоятельствах, можно спрятаться от того, кто знает тебя шестнадцать лет? От того, чья кровь когда-то пела в твоих жилах? Все безопасные места, все убежища, которые я знала… они либо под его контролем, либо будут первыми, куда он пошлет людей. Друзей… настоящих друзей у меня в этом мире почти не было. Круг общения сузился до двора, полного тех, кто сегодня с удовольствием наблюдал за моим падением. Отчаяние снова сжимает горло. И тут, как удар молнии, меня осеняет. Точно! А ведь есть такое место! Причем, наверно, одно-единственное, в этом чужом для меня мире, о котором Рейкар подумает лишь в самую последнюю очередь. Место, куда я и сама не хотела бы наведываться… * * * Дорогие читатели! Не забывайте так жеставить лайк (мне нравится), добавлять книгу в библиотеку и подписываться на меня , чтобы не пропустить продолжение этой истории, мои новые книги, подборки, важные объявления и новости: https:// /shrt/gN3w Если вам понравилась книга, пожалуйстаоставьте комментарий — мне будет очень приятно Спасибо вам и приятного чтения! ---------- 16. Место из прошлого 16. Место из прошлого «Куда?» — этот вопрос эхом отдается в моей голове, перекрывая грохот колес по мостовой. И тогда, из самого глубинного, давно запертого чулана памяти, всплывает образ. Дом. Но это не мой родной дом на Земле с запахом краски и растворимого кофе. Другой. Это маленькое, уютное поместье на окраине Империи, пропахшее сушеной лавандой, старой бумагой и яблочным пирогом. Дом той, чье тело я заняла двадцать лет назад. Сердце сжимается от старой, знакомой тяжести. Когда я только начала осознавать себя в этом мире, мне было невыносимо страшно. Я читала письма, приходившие из провинции, и каждое слово в них жгло мне пальцы. Эльза и Марек — родители настоящей Милены — писали ей каждую неделю. Они беспокоились о ее слабом сердце, спрашивали, хватает ли ей теплых вещей в Академии, и бесконечно твердили, как гордятся своей маленькой волшебницей. Я чувствовала себя воровкой. Я заняла место их дочери, я носила ее имя, я украла их любовь. Почти три года я копила в себе силы и мужество, чтобы посмотреть им в глаза. Я не могла больше лгать и притворяться той, кем не являюсь. «Я обязана сказать правду, даже если эта правда разобьет им сердце», — думала я тогда, собирая вещи на свои первые долгие каникулы. Дорога казалась бесконечной. Я помню, как меня мутило от страха. Что я скажу? «Здравствуйте, я не знаю где ваша дочь, теперь вместо нее я. Чужая душа из другого мира, с тем же именем»? Они подумают, что я сошла с ума. Или, что хуже, что я жестко над ними издеваюсь. Я репетировала речь, снова и снова, и каждый раз слова казались все более кощунственными. И вот я стою на пороге. Передо мной — женщина с усталым, добрым лицом и мужчина покрупнее, с сильными руками. В их глазах — столько любви и надежды, обращенных не ко мне, что я едва не развернулась и не сбежала. Я все выпалила. Скомкано, сбивчиво, глотая слезы. Про наш мир, про светящиеся экраны и машины, про то, как я открыла глаза в лазарете Академии и ничего не понимала. Сначала была тишина. Потом лицо Эльзы исказилось от боли и непонимания. — Перестань, Мила… перестань так шутить! — ее голос дрожал. — Это жестоко! Если ты не хочешь нас видеть, так и скажи! Она плакала. Мне хотелось провалиться сквозь землю. А вот Марек вел себя иначе. Он долго молча смотрел на меня, его умные, проницательные глаза изучали мое лицо, жесты, манеру речи — все то, что было неуловимо, но безвозвратно чужим. — Успокойся, Эльза, — сказал он тихо. — Посмотри в ее глаза. Это не взгляд нашей дочери. Наша Мила всегда смотрела на мир с испугом, а в этой девочке — сталь. Он повернулся ко мне и объяснил то, что я сама никак не могла сформулировать: — Такое… бывает. Редко, но бывает. Сильный магический всплеск, слабое здоровье родной души… Тело ищет замену. Значит, наша девочка… наша настоящая Мила… ее уже нет с нами. Она была слабенькой с детства. Чудо, что дожила до Академии. Несмотря на ту страшную правду, они не оттолкнули меня. Напротив, они приняли меня. Не как дочь, но как близкого человека. Мы поддерживали связь все эти годы, и я старалась быть для них опорой настолько, насколько это вообще возможно. Я регулярно отправляла им письма и деньги, а когда два года назад Эльза серьезно захворала, я, рискуя навлечь на себя гнев придворных (Рейкар тогда был в отъезде, и мне пришлось давить своим титулом), выписала ей лучшего лекаря прямо из дворца. Но даже когда она выздоровела и благодарила меня со слезами на глазах, мне было невыносимо неловко. Будто я все еще играю чужую роль, занимаю место, которое мне никогда не принадлежало. Нас связывало лишь общее имя — Милена — и тайна, которую мы хранили от всего мира. — Мила, — говорила мне Эльза во время моего последнего тайного визита, сжимая мои ладони своими теплыми, пахнущими мукой руками, — помни, наш дом всегда открыт для тебя. Если жизнь в столице станет слишком тяжелой, если случится беда — возвращайся к нам. Мы не твои кровные родители, но ты стала нам родной. И вот, похоже, этот день настал. У меня больше нет никого, к кому я могла бы обратиться. Рейкар знал об Эльзе и Мареке, конечно. Когда я раскрыла ему свою тайну, то рассказала и о том, что ездила к родителям настоящей Милены. Но он так же знает насколько это тяжелая для меня и для них тема — не смотря на его приглашения, Эльза и Марек не приезжали во дворец, не присутствовали на статусных вечерах и балах. Они мягко отказывали на любое приглашение. И в какой-то момент Рейкар просто пожал плечами, забыв об их существовании. И уж тем более он не знает насколько сильно я с ними сблизилась за последние пять лет, пока Рейкар был на войне. Отчасти из-за одиночества, отчасти из-за того, чтобы разделить с кем-то боль из-за проблем с беременностью. Эльза и Марек поддерживали меня и уже за одно это я была им благодарна. Так что, для Рейкара земли рода Варлей были лишь пятном на карте. Захолустьем, о котором он вспомнит в самую последнюю очередь. Я сглатываю тяжелый ком в горле и смотрю в окно двуколки на проплывающие мимо серые стены кварталов. — Отвезите меня в поместье Варлей, — говорю я извозчику, и мой голос наконец перестает дрожать. — К южной дороге. Мне невыносимо стыдно, что я еду в дом этих добрых, ни в чем не повинных людей при таких обстоятельствах. Но другого пути нет. Только там я могу перевести дух, смыть с себя вкус портовой соли и придумать, как жить дальше в мире, где меня объявили преступницей. Повозка оставляет далеко позади порт и шум постепенно сменяется шелестом колес по проселочной дороге, пением птиц в придорожных кустах. Воздух становится чище, пахнет полем и хвоей. Первое время я сижу, настороженно вглядываясь в каждую повозку, каждого всадника, встречного путника. Любой звук заставляет меня вздрагивать. Но постепенно усталость, накопившаяся за эти бесконечные сутки — от унижений в зале, от ночи с Рейкаром, от побега, от постоянного страха — наваливается на меня тяжелой, свинцовой волной. Веки становятся тяжелыми, мысли путаются. Я борюсь со сном, но тело, истощенное адреналином и болью, предает меня. Я проваливаюсь в черную, бездонную яму забытья, держась одной рукой за край сиденья. Просыпаюсь от резкого толчка. Колесо наехало на камень. Сначала я ничего не понимаю — сознание мутное, во рту горько. Потом постепенно прихожу в себя. Я сразу чувствую — что-то изменилось. Воздух стал плотным, влажным, он пропитан тяжелым запахом хвои и сырой земли. Мы уже должны быть близко к Верранам — я узнаю очертания пологих холмов вдалеке, но извозчик почему-то сворачивает с наезженного тракта. Двуколка кренится, ветки деревьев скрежещут по крыше, заставляя меня напрячься всем телом. — Почему мы свернули? — я подаюсь вперед, вглядываясь в непроходимую чащу, которая смыкается вокруг нас. — Дорога к Верранам идет прямо, через мост. Солнца почти не видно, свет едва пробивается сквозь плотный полог хвои, окрашивая все в зеленовато-серые тона. Тишина здесь гнетущая, нарушаемая лишь скрипом нашей повозки да редкими птичьими криками. — Там дерево повалило, — не оборачиваясь, бурчит он. — В объезд быстрее будет, здесь старая тропа есть. Ложь. Она висит в воздухе, густая и явная. Его голос слишком торопливый, взгляд, который он мельком бросил через плечо, — скользкий, уклончивый. Какое еще дерево? Дорога довольно широкая, не говоря о том, что через лес ехать в разу опасней. Нет, ему определенно от меня что-то надо. Сердце бьется чаще. Я осторожно, будто устраиваясь на сиденье, оцениваю обстановку. Лошадь замедляет бег. Лес вокруг густой, но не сплошной — между деревьями можно проскользнуть. Если спрыгнуть и метнуться в чащу, у него уйдут драгоценные секунды, чтобы остановить лошадь и броситься в погоню. Я медленно, как будто затекли ноги, вытягиваю их, готовясь к прыжку, но в этот самый момент извозчик резко бьет по тормозам. Двуколка дергается так, что я едва не вылетаю со своего места. Прежде чем я успеваю сообразить, его грубая, пахнущая махоркой рука вцепляется в мое запястье — в то самое место, где кожа всё еще горит от ожога, оставленного артефактом. Он рывком разворачивает меня к себе, и я вижу в его взгляде неприкрытую, звериную жадность. — Куда собралась, пташка⁈ — рычит он, и его лицо оказывается так близко, что я чувствую его зловонное дыхание. — Думала, от меня так просто откупишься? А ну, отдавай всё, что припрятала в юбках! * * * Обратите внимание на еще одну книгу нашего моба: Зоя Кресак «Развод с драконом. Бракованная жена генерала» https:// /shrt/C-2S ---------- 17. Возлюбленный 17. Возлюбленный Я в ужасе бьюсь в его хватке, как пойманная птица, но его пальцы — словно железные тиски. Страх, липкий и холодный, подступает к горлу, но за ним тут же накатывает горячая волна возмущения. Я — княгиня, пусть и бывшая, я — маг! Я не позволю этому грязному разбойнику так просто взять верх! Я пытаюсь сосредоточиться, вытянуть ту ниточку магии, что недавно помогла мне в порту. Я хочу, чтобы его лицо обожгло иллюзорным огнем, чтобы ветви деревьев превратились в змей, шипящих ему в лицо. Я сжимаю свободную руку в кулак, мысленно рисуя этот образ… Но внутри — лишь слабое, едва заметное мерцание. А следом за ней приходит резкая, отдающая в виски боль. Как будто кто-то ударил меня по голове изнутри. Сдерживающий браслет Рейнара, его разрушение, побег в порту… похоже, это было чересчур для меня. Я исчерпала свои и без того скудные силы. И теперь, в панике, я не могу собрать даже те крохи, что у меня есть. Магия не слушается, отзываясь лишь мучительной пульсацией в голове. — Пусти! — кричу я, и мы вместе вываливаемся из двуколки на сырую землю. Он дергает меня на себя, и мы оба вываливаемся из двуколки. Земля встречает жестко, выбивая воздух из легких. Запах прелой листвы и мокрой земли забивает ноздри. Он наваливается сверху всей своей тяжестью, придавливая меня к земле. Я чувствую его дыхание, вижу желтые зубы в хищном оскале. — А ну, не дрыгайся! — рычит он, прижимая мое запястье к земле так, что в глазах темнеет от боли. — Отдавай, что там у тебя есть, иначе здесь и сгниешь! Никто твою тушку не найдет! — Да подавись! — выплевываю я ему в лицо, задыхаясь от ярости и бессилия. — Забирай и оставь меня в покое! Я пытаюсь нащупать спрятанный мешочек с остатками драгоценностей, готовая швырнуть их в него, лишь бы он убрался. Но в его глазах вспыхивает не просто жадность — там загорается что-то более темное, липкое, от чего внутри все леденеет. — Маловато будет! — хрипит он, и его взгляд скользит по моему лицу, по шее, ниже. — Не зря ты строила из себя старую каргу. Настоящее-то личико у тебя куда интереснее. Я замираю. Иллюзия… она спала. Теперь он видит меня настоящую — не сгорбленную торговку, а сорокалетнюю женщину. Все еще красивую, с той самой «породой», которую так ценил Рейкар. — Это… это как раз морок! — отчаянно вру я, пытаясь вырваться. — Настоящая я как раз выгляжу как старуха! Отпусти! Он прерывает меня грубым, лающим смехом. — Кому ты брешешь, дура? — он наклоняется ниже, и его грубая, шершавая ладонь скользит по моему бедру, бесцеремонно задирая подол. — Кожа-то у тебя гладкая, не старушечья… Нежная… Меня передергивает от отвращения. Его прикосновение ощущается как ожог, как слизь. Мерзко. Противно. — Я не идиот, — шепчет он, и его голос становится вкрадчивым, опасным. — Вижу, что бежишь от кого-то. Знатная, небось. Так что не ломайся. Отдашь мне побрякушки и… расплатишься телом. И, может быть, разойдемся. Эти слова становятся последней каплей. Внутри меня что-то щелкает. Страх сгорает в одно мгновение, уступая место чистой, ослепляющей ярости. Сначала Рейкар. Мой муж, моя любовь, который предал меня, унизил перед всем двором, а потом пришел в спальню, чтобы взять силой, как вещь. Теперь — этот мерзавец. Грязный извозчик, который считает, что имеет право на мое тело только потому, что я женщина и я попала в беду. Все они одинаковы. Все они видят во мне лишь трофей, средство для удовлетворения своих прихотей. — НИКОГДА! — кричу я. Я не дамся. Я заставляю себя дышать, игнорируя тошноту и ослепляющую боль, которая пульсирует в висках. Мне нужно вырвать, выскрести из себя остатки магии, даже если ценой будет полное истощение. Я понимаю, что прямая иллюзия на этого зверя может не сработать, а поэтому нужно придумать что-то еще. Я перевожу взгляд на лошадь, которая нервно прядет ушами в паре метров от нас. «Прости, милая», — проносится в голове. — «Мне правда очень жаль» Я выбрасываю руку в сторону кобылы, и с моих пальцев срывается невидимая волна. В моем воображении, а значит, и в глазах несчастного животного, из земли прямо перед ее мордой вырывается клуб багрового дыма, мгновенно принимающий форму гигантского, оскаленного волка с горящими углями вместо глаз. Эффект мгновенный. Лошадь издает дикий, пронзительный визг, от которого закладывает уши. Обезумев от ужаса, она взвивается на дыбы, молотя копытами воздух. — Тр-р-р, проклятая! — орет извозчик, но поздно. Тяжелое копыто проносится в сантиметре от его головы. Он инстинктивно, спасая свою жизнь, отшатывается от меня и отпрыгивает в сторону, в грязь, чтобы не быть растоптанным. Я не жду ни секунды. Вскакиваю, поскальзываясь на мокрой траве, и кидаюсь в чащу. Ветки хлещут меня по лицу, раздирая кожу, колючки цепляются за подол, но я не чувствую боли. Только дикий, животный страх. За спиной слышится отборная ругань и удаляющийся грохот — лошадь, видимо, понесла, утаскивая за собой двуколку. Я бегу, петляя между стволами. Пытаюсь на ходу накинуть на себя маскировку — сделать так, чтобы я сливалась с корой деревьев, с тенью кустов. Но магия, выжатая до капли, отказывается служить. Картинка плывет, мерцает. Лес вокруг кажется одинаковым. Где дорога? Где южный тракт? Я мечусь из стороны в сторону, дыхание с хрипом вырывается из груди. Ноги гудят, перед глазами все мельтешит. Кажется, я окончательно заблудилась. Паника подступает к горлу, я готова разрыдаться от бессилия, но заставляю себя сделать еще шаг. И еще. Я кое-как перебарываю парализующий страх, ориентируясь на запахи и едва заметный просвет между деревьями. Дорога! Я буквально вываливаюсь из кустов на утоптанную колею. Ноги подкашиваются от облегчения. Я жива. Я выбралась. Внезапно, жесткая, мозолистая ладонь запечатывает мой рот, заглушая крик, а сильная рука прижимает меня к каменной груди. — Попалась, тварь! — рычит знакомый голос прямо мне в ухо. Извозчик. Он нагнал меня. Он тяжело дышит, от него несет потом и яростью. — Ты, дрянь, только хуже сделала! — шипит он, и я чувствую, как к моему боку прижимается что-то острое и холодное. Боги… это нож. — Моя лошадь унеслась к чертям! Телега разбита! Ты мне всё возместишь, тварь! Все, до последней монеты и последнего вздоха! Я мычу, пытаясь лягнуть его, вырваться, но он держит крепко, а лезвие ножа больно впивается в ребра сквозь ткань платья. Я отчаянно пытаюсь вырваться, кусаться, царапаться, но он прижимает к моему горлу холодное лезвие ножа. Металл неприятно холодит кожу, и я замираю, чувствуя, как по шее катится капля пота. — Не рыпайся, или я тебя прямо тут выпотрошу! Внутри все обрывается, а в голове бьется паническая мысль: это конец. Рейкар отправил меня в монастырь-тюрьму, а я закончу свои дни в придорожной канаве от руки этого ничтожества. И вдруг… Цок-цок-цок. Тишину леса разрывает уверенный, ритмичный стук копыт. Кто-то едет по этой богом забытой дороге. Извозчик напрягается, сильнее вдавливая меня в себя, используя как щит. — Эй, ты! — раздается мужской голос. Не Рейкар. Это первое, что я понимаю, и сердце пропускает удар. Голос незнакомый — глубокий, властный, но в нем нет того рычащего металла, что присущ моему мужу. Этот голос звучит… спокойно. Я бы даже сказала, пугающе спокойно. — Брось нож. И уматывай отсюда, пока я не решил попробовать на тебе заточку своего меча. Я чувствую, как извозчик напрягается. Неужели мне повезло? Неужели это помощь? — Вали своей дорогой, парень! — огрызается извозчик, хотя в его голосе слышится страх. — Это не твое дело! Это моя баба, у нас тут вроде как… — он гнусно хмыкает, — … семейные разборки! Повисает тишина. Слышно лишь, как фыркает чужой конь. А потом незнакомец отвечает, и в его голосе слышится откровенная, леденящая душу насмешка: — Как же это не мое дело, убогий? Когда ты приставил нож к горлу моей возлюбленной? * * * Обратите внимание на еще одну книгу нашего моба: Дина Нежина, Касия Рин «Развод с драконом. Приют изгнанных жён» https:// /shrt/dmxu ---------- 18. Спасение 18. Спасение Я застываю, боясь даже дышать. «Возлюбленная»? Это слово отрезвляет сильнее, чем пощечина. Оно звучит настолько абсурдно здесь, в грязном лесу, под острием ножа, что я на секунду забываю о страхе. Что он несет? Я пытаюсь обернуться, чтобы увидеть силуэт всадника, но не могу — извозчик держит слишком крепко. В любом случае, у меня никогда не было любовников. Пусть меня и обвинили в измене, но это была ложь от первого до последнего слова. Тогд, кто этот безумец? — Какая к демонам возлюбленная⁈ — визжит извозчик, и его рука с ножом дрожит, царапая мою шею. — Ты кто такой вообще⁈ Он дергает меня, выставляя перед собой как живой щит. И я наконец могу рассмотреть моего «спасителя». У меня перехватывает дыхание. В свете пробивающихся сквозь кроны солнечных лучей, он выглядит как ожившая статуя древнего бога войны. Ему, как и мне, около сорока. Зрелый мужчина в самом расцвете опасной, хищной силы. Ветер треплет его темные, густые волосы, в которых на висках серебрится благородная седина. Лицо — жесткое, словно высеченное из гранита, с резкими скулами и тяжелым, волевым подбородком. На левой щеке, придавая ему вид бывалого воина, белеет тонкий шрам, уходящий к вороту куртки. Он сидит в седле так, будто родился в нем. Его широкие, мощные плечи обтянуты простой, но дорогой черной кожей. На поясе — длинный меч в простых ножнах, без гербов и золота. Он красив. Пугающей, суровой, мужской красотой, от которой у придворных дам наверняка подкашиваются ноги и сбивается дыхание. Но я… Я смотрю в его глаза — темные, почти черные, в которых сейчас пляшут опасные искры — и понимаю с пугающей ясностью: Я его не знаю. Я никогда в жизни не встречала этого человека. Ни при дворе, ни в Академии, ни на приемах. Такого мужчину невозможно забыть. Если бы я хоть раз увидела этот взгляд, я бы запомнила его навсегда. Тогда зачем он врет? Зачем называет меня так, рискуя жизнью ради незнакомки? — Я тот, кто вырвет твое сердце, если с ее головы упадет хоть один волос, — произносит незнакомец. Его голос звучит тихо. Пугающе тихо. Без крика, без угрозы — просто как сухая констатация факта. Как приговор. Он делает легкое движение рукой, и его вороной конь делает шаг вперед. — Стоять! — орет извозчик, сильнее вдавливая меня в свое потное тело. От него разит кислым страхом и животным ужасом. — Если ты не свалишь, я ее прирежу! ТАк что, убирайся! Она моя добыча! — Она никогда не была твоей, падаль. Голос незнакомца становится ниже, вибрирует сталью, от которой у меня мурашки бегут по коже. — Отпусти женщину. Брось нож. И, возможно, я позволю тебе уползти отсюда живым. — Да пошел ты! — утробно рычит мой мучитель. Я чувствую, как его мышцы напрягаются для удара. Он понимает, что загнан в угол. Он понимает, что против этого воина у него нет шансов, и от страха он готов на самый отчаянный шаг. Он дергается, явно собираясь полоснуть меня ножом, чтобы выиграть время и сбежать. — НЕТ! — срывается с моих губ. В ту же секунду время словно замедляется. Незнакомец не тянется к мечу. Он действует быстрее, чем я успеваю заметить. Он буквально… исчезает из седла. Я вижу лишь смазанную черную тень, метнувшуюся к нам. Свист рассекаемого воздуха. Глухой, влажный хруст удара. И дикий, нечеловеческий вопль прямо над моим ухом. Хватка на моей груди исчезает мгновенно. Нож падает в траву. Меня отбрасывает в сторону инерцией, я падаю на колени в мох, судорожно хватая ртом воздух. Поднимаю голову и вижу, как извозчик катается по земле, баюкая сломанную руку. Он воет и скулит, как побитая собака. А над ним возвышается мой спаситель. Он даже не запыхался. Он стоит, широко расставив ноги, опустив тяжелые кулаки. От его фигуры исходит такая мощь, такая подавляющая, тяжелая аура, что мне становится трудно дышать. Это не магия. Это чистая, первобытная ярость мужчины, защищающего свое. Извозчик пытается отползти, сучит ногами, всхлипывает. Извозчик пытается отползти, сучит ногами по грязи. — Пощади… — хрипит он. — Я… я не хотел… Незнакомец делает шаг. Наступает тяжелым сапогом на грудь поверженного врага. — Я дал тебе шанс, — равнодушно бросает он. — Ты его упустил. Он наклоняется и коротким, точным, почти ленивым ударом кулака в висок отправляет извозчика в глубокое небытие. Тот обмякает тряпичной куклой. Наступает тишина. Только тяжелое фырканье коня и бешеный стук моего сердца, которое колотится где-то в горле, отдаваясь звоном в ушах. Незнакомец медленно выпрямляется. Одергивает манжеты кожаной куртки, будто просто смахнул пылинку, а не обезвредил вооруженного бандита. И поворачивается ко мне. Внутри все сжимается. Сейчас. Сейчас он потребует плату. Или скажет, что ошибся. Или… Он подходит ко мне. Высокий. Огромный. Его тень накрывает меня целиком. Я инстинктивно вжимаю голову в плечи, ожидая удара или грубости — привычка, выработанная последними сутками. Я вся напрягаюсь, готовясь защищаться — на всякий случай снова обращаюсь к магии, готовясь выжать из себя еще хотя бы одну крошечную иллюзию, чтобы снова попытаться сбежать. Но он опускается передо мной на одно колено. Так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. От него пахнет не потом и дешевым табаком, а хорошей кожей, ночным дождем и чем-то неуловимо горьковатым, терпким. Полынью и вереском. Вблизи его глаза кажутся бездонными омутами, в которых можно утонуть. — Тише… Его голос, только что обещавший смерть, теперь звучит неожиданно мягко, глубоко и бархатисто. Он медленно протягивает руку. Я вздрагиваю, но не отстраняюсь. Сил больше нет. Его пальцы — грубые, в мозолях от меча, но удивительно теплые — осторожно, почти невесомо касаются моего подбородка, заставляя поднять лицо. Затем скользят к шее, туда, где лезвие ножа оставило царапину. Его прикосновение обжигает. Не болью. Чем-то другим. Странным, забытым чувством защищенности. Он хмурится, разглядывая капельку крови на моей коже, и в его черных глазах я вижу не похоть, не жадность, а тревогу. Настоящую, живую тревогу. — Как ты, Милена? ---------- Дурная весть Дурная весть Мое имя, произнесенное им, звучит странно. Не так, как произносил его Рейкар — с собственнической гордостью, и не так, как звали друзья. В этом низком, рокочущем голосе слышится застарелая, горькая нежность. Я вздрагиваю всем телом и невольно отшатываюсь. Сердце, которое только начало успокаиваться, снова срывается в бешеный галоп. Откуда? Откуда он меня знает? Я вглядываюсь в его лицо — суровое, с резкими чертами, покрытое щетиной и шрамами. В эти черные, бездонные глаза, которые смотрят на меня с такой нежностью и болью, что мне становится не по себе. Я вижу его впервые. Я готова поклясться в этом на крови. Будто почувствовал мое смятение, мужчина замирает. Его рука, которая все еще касалась моей щеки, медленно опускается. В его темных глазах на мгновение мелькает недоумение, сменяющееся горькой, почти детской обидой, которую он тут же прячет за маской ледяного спокойствия. — Неужели ты меня не узнала? — спрашивает он глухо. — Прошло много лет, Мила, но я не думал, что столичная жизнь сосем вытравила у тебя память о доме. Мила. И тут меня осеняет. Догадка вспыхивает яркой молнией, обжигая стыдом. Он не знает меня. Он знает ее. Ту девочку, чье тело я заняла двадцать лет назад и которая выросла в этих лесах, на землях барона Веррана. Я смотрю на его одежду — качественная кожа, но без столичного лоска. Меч — рабочий, боевой, а не парадный. Властный взгляд человека, привыкшего, что его приказы исполняются беспрекословно, но при этом человека, который не боится замарать руки работой. И в памяти всплывают обрывки рассказов Эльзы. «Валериан Торн… сын генерала, ушедшего в отставку и поселившийся неподалеку… он так смотрел на нашу Милочку… а потом стал Хранителем Северных Угодий». Валериан Торн. Человек, который фактически держит в кулаке все окрестные земли, обеспечивая их безопасность. Статусный, уважаемый, но для столичных снобов вроде Рейкара — недостаточно весомый, чтобы он активно участвовал в столичной жизни. — Валериан? — неуверенно, почти шепотом пробую я это имя на вкус. Его лицо мгновенно меняется. Напряжение спадает, в уголках глаз собираются морщинки от сдержанной, скупой улыбки. — Вспомнила всё-таки, — хрипло произносит он. — Я рад, что ты меня не забыла… Мне становится физически дурно от стыда. Чувствую себя мошенницей, которую поймали за руку. Я стою перед мужчиной, который, любил эту девочку всю жизнь, и он не знает, что ее больше нет. Что внутри ее тела — чужая душа, сбежавшая от мужа-тирана. Но, что самое тяжелое, судя по тому, как он смотрит на меня сейчас — его чувства никуда не делись. Он смотрит на меня с такой затаенной надеждой, с такой глубокой, выстраданной тоской, что мне хочется провалиться сквозь землю. А я даже не знаю, что ему сказать. — Я… я просто не ожидала тебя здесь встретить, — бормочу я, отводя взгляд и не представляя что будет правильнее — сказать все прямо здесь, рядом с лежащим без сознания разбойником или… все же попытаться найти более подходящий момент, чтобы объяснить все более обстоятельно. Тем временем, Валериан поднимается с колен и протягивает мне руку, чтобы помочь встать. Его ладонь огромная, горячая и надежная, как скала. Когда моя рука тонет в его, я чувствую странный трепет. — Я понимаю, — он кивает, не выпуская моей руки, словно боится, что я исчезну. — Но что ты делаешь здесь, Милена? Одна? Без охраны? Еще и в таком виде. Я сглатываю ком в горле. Правду говорить нельзя. Но и лгать этому человеку, глядя в его черные, проницательные глаза, кажется невозможным. Хватит и того, что он считает меня той самой Миленой. — Я приехала к родителям, — выдыхаю я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. И в этот момент лицо Валериана меняется. Тень ложится на его высокий лоб, а губы сжимаются в тонкую, жесткую линию. Воздух между нами вдруг становится тяжелым и холодным. Он отпускает мою руку. — К родителям… — глухо повторяет он. Валериан смотрит на меня, и в его глазах я вижу искреннее сочувствие, от которого у меня внутри всё обрывается. Он делает паузу, и мое сердце пропускает удар от дурного предчувствия. — Понятно, — роняет он, глядя куда-то поверх моей головы, в темную чащу леса. — Значит, ты уже знаешь. Ты приехала из-за того, что случилось с отцом? * * * Обратите внимание на еще одну книгу нашего моба: Настя Савельева «Развод с драконом, или попаданка в теле истинной» https:// /shrt/smeO ---------- 19. Твоя вина 19. Твоя вина Земля словно уходит из-под ног. Слова Валериана звучат как глухой удар колокола, от которого дрожит всё внутри. — Что значит «что случилось»? — мой голос срывается на шепот. — Я не знаю… Я ничего не знаю! Валериан хмурится, на его лице проступает искреннее удивление, смешанное с мрачной решимостью. — Значит, тебе даже не написали? — он качает головой, и желваки на его скулах напрягаются. — Марек сегодня с утра отправился на обход дальних охотничьих угодий. Обычная проверка, он делал это сотни раз. Но в этот раз… он угодил в ловушку. Я закрываю рот ладонью, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — В ловушку? — переспрашиваю я, надеясь, что ослышалась. — Какую еще ловушку? — Подлую, — жестко отрезает Валериан. — Браконьерская. Но как по мне, слишком уж она дорогая для обычной браконьерской, созданная артефактором. Да и спрятана была хитро. Так, что если идти по тропе, почти наверняка нарвешься. Так что, есть подозрение, что это не случайность. Мои люди сейчас обыскивают все леса в поисках хоть каких-то следов. У меня холодеют пальцы. Ловушка… на Марека? Кто мог желать ему зла? Он же самый честный человек в этих землях! — Где он сейчас? — требую я, хватая Валериана за рукав камзола. Ткань грубая, прочная, под ней чувствуются каменные мышцы. — Он жив? Насколько всё плохо? Валериан накрывает мою ладонь своей — горячей, шершавой, огромной. — Жив. Его привезли егеря, но я не знаю всех деталей, Милена. Твоя мать послала за лекарем, но… — он замолкает, отводя взгляд, и это пугает меня больше всего. — К кому? К тому что в соседнем городе? — ужас накрывает ледяной волной. — Но он же только зубы драть умеет да коровам роды принимать! В памяти всплывает Эльза. Когда она заболела, я, пользуясь своим положением во дворце, выписала лучших столичных целителей именно из-за того, что медицина в этом мире оставляет желать лучшего. — Мне нужно к нему, — выдыхаю я и дергаюсь в сторону дома, но тело предает меня. Стресс, долгая дорога, страх — всё это обрушивается разом. Ноги становятся ватными, мир кренится вбок. Я спотыкаюсь на ровном месте, готовая рухнуть в дорожную пыль. Но упасть мне не дают. Сильные руки подхватывают меня мгновенно, не давая даже коснуться земли. Валериан держит меня крепко, уверенно, словно я ничего не вешу. В этом захвате нет ни грамма вежливости — только властная мужская сила и забота. — Ты едва на ногах стоишь, — рычит он, но в голосе нет злости, только тревога. — Куда ты собралась пешком? Прежде чем я успеваю возразить, он легко, одним движением подсаживает меня на своего вороного жеребца, а секунду спустя взлетает в седло сам — прямо за моей спиной. — Держись, — командует он. Его руки обхватывают меня с двух сторон, перехватывая поводья. Я оказываюсь в ловушке — но это самая безопасная ловушка на свете. Моя спина прижимается к его широкой, твердой, как скала, груди. Я чувствую жар, исходящий от его тела, этот жар пробивает даже через слои одежды, согревая мой продрогший от страха позвоночник. Он ударяет пятками по бокам коня, и мы срываемся с места. Мы несемся к поместью, и каждое движение коня заставляет нас соприкасаться еще теснее. Он создает вокруг меня кокон безопасности, нерушимую стену, за которой можно спрятаться от всего мира. Меня окутывает его запах — терпкая полынь, грубая выделанная кожа и свежесть леса. Запах мужчины, который привык решать проблемы, а не создавать их. Голова кружится, и я, сама того не замечая, откидываюсь чуть назад, позволяя себе на секунду опереться на него. Ветер бьет в лицо, треплет выбившиеся пряди. Валериан наклоняется ниже, чтобы лучше видеть дорогу, и его дыхание обжигает мое ухо. Вдруг его рука, держащая повод, напрягается. Он резко натягивает поводья, заставляя коня сбавить темп, хотя мы почти у ворот. — Что это? Его голос меняется. В нем звенит холодная, опасная сталь. Я вздрагиваю, когда его пальцы — неожиданно нежно, почти невесомо — касаются моей шеи, отводя ворот плаща. Там, где кожа саднит от синяков и царапин. Я замираю, чувствуя, как его грудь за моей спиной окаменела. Его губы почти касаются моего виска, но от его тона у меня мурашки бегут по коже: — Кто это сделал, Милена? — каждое слово падает тяжело, как камень. — Твой муж? Я молчу. Язык словно прилип к небу. А что я могу сказать? Что мой муж — мерзавец, который поверил в лживые слухи и разом перечеркнул все что между нами было? Я пытаюсь спрятать шею в воротник, но мое молчание для Валериана красноречивее любых слов. — Я так и знал, — его голос становится низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. Я чувствую эту вибрацию спиной, прижатой к его груди. — Я всегда знал, что этот дракон тебе не пара. Высокомерный ублюдок… Только скажи, Милена, и я разнесу его замок по камешку! И плевать на его титулы и на его магию! Сердце пропускает удар. От этих слов мне хочется разрыдаться. Господи, почему? Почему я слышу это от него, а не от того, кого называю мужем? Именно о такой поддержке я мечтала, засыпая в холодной постели в отсутствии Рейкара. Чтобы кто-то вот так заслонил меня от всего мира. Но тут же внутри шевелится совесть. «Даже не думай…», — шепчет она. — «Это не для тебя. Эта ярость, эта нежность, эта клятва — всё это предназначено той, настоящей Милене. А ты — воровка, которая украла её имя, а теперь еще и чувства этого человека». Я сглатываю горький ком в горле. Мы въезжаем во двор поместья родителей. Здесь царит хаос. Атмосфера тревоги ощущается физически, она висит в воздухе тяжелым маревом. Слуги бегают с ведрами и тряпками, пахнет гарью, лошадиным потом и удушливым, сладковатым запахом лекарственных трав. Валериан осаживает коня у самого крыльца. Он спрыгивает первым, легко и пружинисто, и тут же протягивает руки ко мне. Я пытаюсь спуститься сама, но ноги меня не держат. — Тише, я держу, — шепчет он. Валериан не дает мне упасть. Он подхватывает меня на руки, как ребенка, прижимая к себе. На секунду я оказываюсь лицом к его шее, вдыхая запах полыни и разгоряченного тела. Это так надежно, так… правильно. И от этого еще больнее. Он несет меня на крыльцо, игнорируя испуганные взгляды слуг, и ставит на ноги только в холле. — Где он? — хриплю я, опираясь о стену, чтобы не сползти вниз. — В своей спальне, — бросает кто-то из удивленных горничных, явно не ожидавших увидеть меня. Я срываюсь с места. Коридор кажется бесконечным. Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь гулом в ушах. У дверей отцовской спальни я едва не врезаюсь в девушку. Она выходит навстречу с ворохом окровавленных бинтов в руках. Я замираю. Она чуть младше меня. Простая, в льняном платье и переднике, но удивительно красивая той теплой, «домашней» красотой, которой так не хватает высокомерным придворным дамам. Русые косы, мягкие черты лица… Но глаза. Она смотрит на меня. И в этом взгляде плещется черная, жгучая ненависть. Она окидывает меня взглядом с головы до ног, задерживаясь на моем дорогом дорожном костюме, и кривит губы, словно увидела грязь. Я не успеваю ничего спросить — страх за отца гонит меня вперед. Я огибаю её и врываюсь в комнату. Полумрак. Тяжелый запах болезни. У кровати суетится доктор. А рядом, на коленях, стоит мама. Эльза. Она оборачивается на звук шагов. Её лицо заплакано, глаза красные. — Милена?.. — выдыхает она, словно не верит своим глазам. — Доченька! Она бросается ко мне, всхлипывая, и сжимает в объятиях. Но я почти не чувствую её рук. Я смотрю поверх её плеча. На кровать. Марек. Он лежит неестественно прямо. Лицо серое, заострившееся, словно восковая маска. Грудь вздымается рывками, с тяжелым хрипом. Одеяло в ногах пропитано темными пятнами. — Что с ним? — шепчу я, чувствуя, как мир рушится. В комнате повисает тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Марека. И тут эту тишину взрывает истеричный визг. Та девушка — «домашняя», с полным ненависти взглядом — стоит в дверях. Ее лицо перекошено от ярости и слез. Она резко вскидывает руку, указывая пальцем прямо на меня. — Это всё из-за тебя! — визжит она, и её голос бьет по нервам, как кнут. — Ты! Это ты во всем виновата! * * * Обратите внимание на еще одну книгу нашего моба: Ирина Андреева «Развод с драконом, или Пропавшая императрица» https:// /shrt/tNms ---------- 20. Ревность и соперница 20. Ревность и соперница Я застываю, оглушенная этим напором. Взгляд этой девушки полон такой испепеляющей, черной ненависти, что мне становится физически дурно. Я её не знаю. Я вижу её впервые в жизни, но она смотрит на меня так, словно я лично убила всю её семью. — Катрин, прекрати немедленно! — мама пытается перехватить её руку, но девчонка вырывается с силой дикой кошки. — Нет, тетя Эльза! Хватит её выгораживать! — Её лицо идет красными пятнами, коса растрепалась. Она делает шаг ко мне, вперившись в меня злыми, полными слез глазами. — Пусть знает! Пусть эта расфуфыренная столичная дрянь знает правду! — О чем ты говоришь? — мой голос звучит хрипло. Я перевожу взгляд с неё на маму, ища поддержки, но Эльза лишь виновато опускает глаза. Я чувствую, как холодеют руки. Валериан стоит за моей спиной — я физически ощущаю его тяжелое, напряженное присутствие. Каждое слово этой девицы падает в тишину комнаты, как камень. — Не понимаешь? — она горько усмехается, и эта усмешка делает ее лицо уродливым. — Конечно, куда тебе! Ты же вознеслась! Стала княгиней! Забыла дорогу в родной дом! Зазналась так, что родных родителей за людей не считала! Даже на праздники перестала приезжать! Укол совести — острый и болезненный — пронзает сердце. Да, я редко приезжала. Да, я откупалась письмами, боясь лишний раз смотреть в глаза Эльзе и Мареку, чувствуя себя воровкой их настоящей дочери. Но для Катрин это выглядит как высокомерие. Похоже, что она не знает всей правды. — А пока ты там шелками шуршала, к дяде Мареку начали шастать странные типы! — продолжает она, наступая на меня. — Спрашивали про тебя, про твоего муженька. Пытались через дядю к Рейкару подлезть, требовали, чтобы он за них словечко замолвил! Дядя их гнал, а они угрожали! Внутри все холодеет. — Какие еще люди? — спрашиваю я, чувствуя, как липкий страх ползет по спине. Я перевожу потрясенный взгляд на мать. — Мама… это правда? Эльза опускает глаза, комкая передник. — Да, Мила… — шепчет она. — Приходили какие-то мутные люди, особенно последнее время. Говорили, что раз ты жена Князя, то и мы теперь фигуры важные, просили покровительства. Отец их даже на порог не пускал, спускал собак. Но мы не хотели тебя тревожить, ты ведь… у тебя и так своих забот хватало. — Забот! — фыркает Катрин с таким ядом, что им можно отравить колодец. — Конечно! Ей было плевать! Она же только о себе думает! Катрин не останавливается. Её взгляд перескакивает мне за спину, туда, где в дверях замер мрачной тенью Валериан. И тут в её глазах вспыхивает такая жгучая, отчаянная ревность, что мне все становится ясно. — Ты рушишь все, к чему притрагиваешься! — шипит она, и теперь в её голосе звучит не гнев за дядю, а личная, бабья боль. — Бросила семью, бросила его! Растоптала, его чувства, умчалась за своим богатеем! А он… он жил тобой! Он дышать не мог! И зачем ты снова вернулась? Чтобы он опять страдал? Чтобы ты снова вытерла об него ноги? Так вот оно что. Она не просто племянница. Она влюблена в Валериана. И все эти годы она была рядом, лечила его раны, смотрела на него, пока он тосковал по мне… то есть, по той, другой Милене. — Катрин, довольно! — голос Валериана звучит тихо, но в нем столько стали, что девушка вздрагивает и сжимается. — Ты уже лезешь не в свое дело! Но ее уже не остановить. — Нет, не довольно! — она снова тычет в сторону кровати, где хрипит отец. — Этот капкан… ты думаешь, это случайность? Я уверена, что нет! Что это они! Те, кого ты привела в нашу жизнь! Это из-за тебя дядя Марек теперь здесь лежит! — Послушай, я не… — хочу я ее образумить. Но в этот момент от кровати отходит местный лекарь. Он вытирает руки тряпкой, оставляя на ней бурые разводы. — Я закончил, — говорит он, не глядя нам в глаза. — Как он? — я бросаюсь к нему. — Он будет жить? Лекарь тяжело вздыхает. — Состояние критическое, госпожа. Я остановил кровь, сшил мышцы, но… рана очень плохая. Боюсь, если он и выживет, то на ноги больше не встанет. Останется калекой. Я сделал все, что мог. Слово «калека» повисает в воздухе, как приговор. — Нет! — вскрикивает Катрин. Она отталкивает меня плечом и бросается к кровати, падая на колени рядом с Мареком. — Дядя! Почему⁈ Она рыдает, уткнувшись лицом в одеяло. Мать плачет беззвучно, закрыв лицо руками. Лекарь, сокрушенно вздыхая, начинает собирать свои инструменты в потертый саквояж. — Пойду я… Травы оставил на столе. Заваривайте, может, полегчает. Он идет к выходу, шаркая ногами. Я смотрю на неподвижное тело отца. На его серую кожу. На кровавые бинты. И внутри меня поднимается холодная, злая волна. «Сделал все, что мог»? Черта с два! — Отойдите, — резко говорю я, подходя к кровати. — Что? — Катрин поднимает на меня заплаканное, перекошенное лицо. — Не смей его трогать! Ты уже достаточно сделала! — Я сказала, отойди! — рявкаю я так, что она отшатывается, подавившись всхлипом. В моем голосе сейчас звучит не просьба. — Дайте мне свет! Это голос княгини, которая шестнадцать лет управляла огромным поместьем и в одиночку — когда Рейкар уезжал в походы — отбивалась от зарвавшихся аристократов. Катрин, опешив от такого напора, отползает в сторону. Я склоняюсь над ногой отца. Врач, мешкая, подносит лампу, а Эльра раскрывает шторы. Я склоняюсь над ногой отца. Бинты, наложенные лекарем, уже пропитались сукровицей. Я разматываю их, не обращая внимания на ахнувшую мать. Рана ужасна. Металл капкана не просто порвал плоть — он задел кость. Но не это главное. Благодаря своему дару, благодаря пяти годам обучения в магической академии, я вижу то, что не видит этот врач. И то, что я вижу, мне очень и очень не нравится… * * * Дорогие читатели! Не забывайте так жеставить лайк (мне нравится), добавлять книгу в библиотеку и подписываться на меня , чтобы не пропустить продолжение этой истории, мои новые книги, подборки, важные объявления и новости: https:// /shrt/Q71k Если вам понравилась книга, пожалуйстаоставьте комментарий — мне будет очень приятно Спасибо вам и приятного чтения! ---------- 21. Я не она 21. Я не она По краям раны, словно тончайшая паутина, вьются фиолетовые прожилки. Они едва заметно пульсируют, уходя глубоко под кожу. Магический след, видимый только тем, кто обладает даром. Это ни что иное, как… Проклятие. У меня холодеет внутри. Это не просто браконьерская ловушка. Это мерзкое, темное заклятие. Ни один браконьер не станет тратить безумно дорогой артефакт с таким проклятием на оленя или кабана. Катрин была права. Эта ловушка была поставлена на человека. На отца Милены. Я смотрю на свои ладони. Во мне сейчас — лишь жалкие крохи силы, которых явно не хватит, чтобы выжечь такую дрянь. Да и не умею я толком снимать проклятья — не мой это профиль. Могу только слегка подлечить, поддержать жизнь, но это лишь затянет агонию. Отцу нужны либо редкие и мощные ингредиенты с сильным источником магии, либо маг, у которого хватит сил и знаний разрушить это проклятье. А такие есть разве что во дворце. Вот только никого выписать оттуда, как было с Эльзой, я уже не смогу. Даже если кто-то и согласится приехать, чтобы взглянуть на рану Марека (что вряд ли, учитывая мой нынешний статус «осужденной»), сюда тут же нагрянет стража. И, как бы не досталось семье Милены за то, что они укрывали беглянку. Я снова аккуратно забинтовываю ногу Марека и отхожу. В голове полнейший раздрай и пустота. Я отхожу от кровати, вытирая руки о подол, и в этот момент тишину комнаты разрывает визг. — И это всё⁈ — Катрин подскакивает ко мне, её лицо перекошено от злорадства и истерики. — Ты просто посмотрела⁈ Размотала бинты, потыкала в рану и снова замотала? Она задыхается от возмущения, тыча пальцем в сторону стонущего во сне отца. — Ты бесполезна! Ты никчемная, избалованная пустышка! Ты только мучаешь его! Зачем ты вообще приехала, если от тебя нет никакого толка? Её крик бьет по натянутым нервам. Внутри меня поднимается темная, холодная волна. Шестнадцать лет я терпела шепотки придворных, высокомерие мужа, презрение его родни. Я больше не намерена терпеть истерику взбалмошной девицы в этом доме. Я резко разворачиваюсь к ней. Не отступаю, а делаю шаг навстречу, нарушая её личное пространство. Мой взгляд, тяжелый и прямой, заставляет её поперхнуться очередным проклятием. — Катрин, пожалуйста закрой рот, — мой голос звучит тихо, но в нём звенит сталь, от которой слуги в замке Рейкара обычно вжимали головы в плечи. — Твоя истерика здесь никому не поможет. Ты хочешь помочь дяде? Тогда принеси воды и тряпок. А если хочешь просто повизжать — делай это за дверью. Она опешивает на секунду, не ожидая отпора, но тут же вспыхивает с новой силой. Обида и ревность срывают ей тормоза. — Ты… ты не смеешь мне указывать! — взвизгивает она. — Ты здесь никто! Она резко разворачивается и кидается к Валериану, вцепляется в его руку обеими ладонями, прижимаясь щекой к грубой коже его куртки. Она заглядывает ему в глаза снизу вверх, и в этом взгляде столько мольбы и собственничества, что меня начинает мутить. — Валериан, прогони её! Пожалуйста! Она же мучает дядю! Она ничего не умеет, только вредит! Защити нас от неё! Я смотрю на это с ледяным спокойствием Её попытка найти защиту у мужчины, который только что смотрел на меня так, будто я — центр его вселенной, выглядит жалко. Игнорируя её истерику, я поворачиваюсь к матери и Валериану. Мой голос звучит твердо и сухо: — Это не просто рана. Ловушка была с проклятьем. Оно уже в крови, и оно убивает его. С каждой минутой. Мать ахает, прижимая ладонь ко рту. Валериан напрягается, его плечи становятся каменными. — Ты уверена? — спрашивает он глухо. — Абсолютно. Я видела магический след. Обычное лечение тут не поможет. — Врет! — взвизгивает Катрин, еще сильнее вжимаясь в Валериана. — Она всё выдумывает, чтобы оправдать свою никчемность! Или… — её глаза сужаются, — она сама хочет его отравить! Она же ведьма столичная, кто знает, чему она там научилась! Она хочет добить его, чтобы забрать наследство! Валериан, прогони ее… — Замолчи! Голос Валериана звучит не громко, но от него, кажется, дрожат стекла в окнах. Он не просто отстраняется от Катрин. Он жестко, почти грубо стряхивает её с себя, как назойливое насекомое. Девушка отшатывается, едва удержав равновесие, в её глазах застывает шок и унижение. — Ещё одно слово, — Валериан чеканит каждое слово, глядя на Катрин ледяным взглядом, — и я лично выставлю тебя за порог. Милена пытается спасти отца. А ты только мешаешь. Сядь в угол и не отсвечивай. Или убирайся вон. Я понятно выразился? Катрин всхлипывает, её губы дрожат, но под тяжелым взглядом воина она покорно отступает в тень, бросая на меня взгляды, полные яда. Валериан тут же поворачивается ко мне. Вся жесткость из его глаз исчезает, уступая место тревоге и готовности действовать. — Что нужно делать, Мила? Ты можешь снять это? Я качаю головой, чувствуя горький привкус беспомощности. — Магией — нет. Моей силы сейчас не хватит, чтобы выжечь эту дрянь. Я пуста. Но я знаю магические ингредиенты, из которых можно сделать блокатор, который заморозит проклятие и даст организму шанс побороть некроз. Мы проходили это в академии. Я быстро подхожу к столу, хватаю кусок пергамента и уголь. Рука дрожит, но я заставляю себя писать четко. — Мне нужно это. Срочно. — я запинаюсь, накидывая список. Я протягиваю Валериану бумагу. Он пробегает по ней глазами, и его брови сходятся на переносице. — В нашей глуши такое достать почти невозможно, — говорит он мрачно. — Часть я найду, но остальное… Это редкость. Он делает шаг ко мне, сокращая расстояние до минимума. Его огромная теплая ладонь накрывает мою руку. — Но плевать, — произносит он хрипло, сжимая мою ладонь. — Я достану это, Мила. Даже если мне придется перевернуть землю или спуститься в Бездну. Я найду это. Я не дам ему умереть. У меня перехватывает дыхание. Он смотрит на меня так, как Рейкар смотрел только в первые годы нашего брака. Как на самое драгоценное сокровище в мире. «Он сделает это ради тебя», — шепчет внутренний голос. «Нет, — тут же поправляю я себя, и сердце болезненно сжимается. — Не ради меня. Ради неё. Ради той Милены, которую он помнит и любит. Он готов рисковать жизнью ради призрака». Стыд накрывает меня горячей волной. Я чувствую себя самой подлой обманщицей на свете. Я пользуюсь его чувствами, его силой, его преданностью, будучи самозванкой в этом теле. Это подло. Это невыносимо низко. Я так не могу. Я мягко, но решительно высвобождаю руку из его ладони. — Валериан… — мой голос дрожит. — Я хочу тебе кое что сказать… — Что? — он подается вперед, готовый выполнить любую мою просьбу. — Мы можем отойти куда-нибудь? — я чувствую, как сердце бешено колотится о ребра. — Нам нужно поговорить. Прямо сейчас. Это… это касается меня. И тебя. ---------- 22. Признание матери 22. Признание матери В его глазах мелькает непонимание, но он кивает. — Хорошо. Пойдем на крыльцо. Я делаю шаг к двери, собираясь наконец сбросить этот камень с души. Сказать ему: «Я не она. Твоя Милослава погибла двадцать лет назад. Я — чужая». Пусть возненавидит, пусть прогонит, но это будет честно. Но не успеваю я сделать и двух шагов, как мою руку перехватывают. Мать. Эльза вцепляется в мой локоть с неожиданной силой. Её лицо бледно, губы сжаты в тонкую линию. — Милена, помоги мне с водой, — громко, неестественно говорит она и, не давая мне опомниться, буквально затаскивает меня в соседнюю каморку, захлопывая дверь перед носом удивленного Валериана. — Не смей! — шепчет она яростно. — Не говори Валериану правду! Умоляю тебя, молчи! Она прижимает меня к стене. В её глазах — паника и мольба. — Но я не могу его обманывать! — возмущаюсь я. — Он смотрит на меня так, будто я смысл его жизни! А я — самозванка! Это жестоко, мама! — А убить его веру — не жестоко⁈ — Эльза трясет меня за плечи, и по её щекам текут слезы. — Мила, ты не видела, что с ним было, когда ты… вышла за Рейкара. Он чуть не сошел с ума от горя. Он жил только мыслью, что ты счастлива, что ты жива! Мы потому ему ничего и не сказали, потому что боялись, что если он узнает о смерти своей любимой… что её тело заняла чужая душа… это сломает его окончательно. Она судорожно вздыхает, вцепившись в мою одежду. — Мила, я вижу, как он на тебя смотрит сейчас. У него глаза снова засияли! Прошу, не говори ему пока. Пусть он думает, что ты — это она. Пусть у него будет эта надежда. Дай ему хоть немного тепла, он это заслужил! — Он спас меня недавно. Он готов только ради меня найти редкие ингредиенты. И после всего этого ты предлагаешь мне врать ему? — шепчу я, чувствуя, как решимость тает под напором её боли. — Мила… я знаю, ты не обязана этого делать… в конце концов, мы не твоя настоящая семья… — Эльза гладит меня по щеке, её глаза полны слез. — Но Валериан нас всегда защищал. Он единственный, кто может противостоять даже столичным ищейкам. Если он все узнает правду сейчас… это не только может его убить… это может убить всех нас. Валериан может возненавидеть нас за ложь, отвернуться. А отец… — она кивает в сторону комнаты, где хрипит Марек. — Ты видела отца. Без помощи Валериана нам сейчас никак не обойтись. Я знаю что это подло… я знаю, что это неправильно. И, поверь мне, окажись мы в другой ситуации, я бы не стала просить тебя о таком. Ты и так помогаешь нам чем можешь. Но сейчас… сейчас все иначе. Я закрываю глаза, чувствуя, как внутри что-то надламывается. Но я понимаю, что Эльза права. Если Валериан отвернется от нас сейчас, мы погибнем. Отец умрет. Меня найдут люди Рейкара. Закрываю глаза, чувствуя, как горечь заполняет рот. Я снова в ловушке. Я сбежала от предательства Рейкара только для того, чтобы самой стать предательницей. Обмануть человека, который готов перевернуть мир ради меня. Точнее, ради призрака, чье место я заняла. — Хорошо, — выдыхаю я, и это слово дается мне тяжелее, чем признание в убийстве. — Я буду молчать. Ради вас с отцом. Мать облегченно выдыхает и порывисто обнимает меня, но я стою деревянная, чувствуя себя грязной. — Спасибо, Мила… Спасибо… Ты не представляешь, что это значит для нас. Я отстраняюсь от неё. Она торопливо вытирает слезы фартуком, и смотрит на меня с виноватой нежностью. — И… Мила, прости Катрин. Не держи на неё зла. Я кривлю губы в горькой усмешке. — Не держать зла? Она обвиняет меня во всех смертных грехах. — Не принимай её слова близко к сердцу. Никто тебя не винит, Мила. Отец так вообще… гордился тобой. А Катрин… она просто всегда тебе завидовала, — вздыхает Эльза, поправляя выбившуюся прядь седых волос. — С самого детства. Она дочь брата Марека и когда наша дочь была жива, то часто гостила у нас. Она всегда считала, что Миле доставалось всё самое лучшее — красота, магия, любовь родителей. А полгода назад её отец умер… ей некуда было идти, вот она и перебралась к нам насовсем. Мать бросает тревожный взгляд на дверь. — У неё сейчас в душе темно, Мила. Она видит в тебе ту, у которой есть всё: титул, богатство, муж-князь. Она ведь не знает правду, не знает что настоящей Милы больше нет. Для неё ты — счастливая, зазнавшаяся кузина, которая забыла родню. Когда Мила поступила в академию, для нее это стало личной трагедией. У нее же магии нет. Теперь понятно. Сирота, озлобленная на весь мир, влюбленная в мужчину, который грезит другой. Гремучая смесь. — Значит, для неё я — высокомерная дрянь, которая вернулась, чтобы отобрать у неё последнее, — подытоживаю я сухо. — Она успокоится, — неуверенно говорит мать. — Главное сейчас — спасти отца. Отец. Я киваю, чувствуя усталость, наваливающуюся на плечи. Мне нужно на воздух, нужно перевести дух от всей этой нервотрепки. Я разворачиваюсь и иду к выходу. Валериан ждет меня у дверей, тревожно вглядываясь в моё лицо. — Мила? Ты хотела что-то сказать? Я открываю рот, чтобы соврать что-то безобидное, про усталость или страх, но слова застревают в горле. Потому что свет в прихожей вдруг меркнет. Резко. Словно кто-то задул солнце. Огромная, густая тень накрывает дом, двор, весь мир за окном. Стены мелко дрожат, а воздух сгущается, становясь вязким и горячим, как расплавленный свинец. Валериан мгновенно меняется в лице. Его рука сама ложится на рукоять меча. — Что за… — рычит он, задвигая меня себе за спину. Мы вместе выбегаем на крыльцо. Я поднимаю голову к небу, и моё сердце пропускает удар, а потом останавливается вовсе. Над нами, широко раскинув свои мощные крылья, пролетает дракон. И я слишком хорошо знаю его. Настолько, что при взгляде на его огромное тело, меня сковывает ужас. * * * Если вам понравилась книга, пожалуйста оставьте комментарий — мне будет очень приятно. Спасибо вам и приятного чтения! ---------- 23. Ловушка 23. Ловушка Я поднимаю голову и чувствую, как сердце пропускает удар, а потом срывается в бешеный галоп. Над нами, заслоняя солнце, летит он. Алый Дракон. Мой ночной кошмар. Мой муж. Его чешуя горит, как расплавленная медь, гигантские крылья разрезают воздух с гулом, от которого вибрирует тело. Он здесь. Он нашел меня. Ужас ледяной иглой пронзает позвоночник, пригвождая меня к месту. Ноги становятся ватными. Я стою на открытом крыльце, как мишень, не в силах даже вдохнуть. Неужели он знал? Неужели мой побег был так очевиден? Но почему? Рейкар годами не вспоминал о существовании родителей той Милославы, чье тело я заняла! Для него эта глушь была пустым местом на карте! — Милена! Рывок. Жесткий, почти грубый, но спасительный. Валериан не застыл, как я. Он реагирует мгновенно, как хищник, почуявший более крупного зверя. Он хватает меня за плечи и буквально сдергивает с крыльца, швыряя в тень под навесом, подальше от жадного взгляда с небес. Он вжимает меня спиной в шероховатые бревна стены и тут же накрывает своим телом, закрывая полностью, с головой. Делает из себя живой щит. — Тише… — рычит он мне в макушку. — Не шевелись. Я оказываюсь в ловушке между стеной и его широкой, каменной грудью. Я чувствую его жар, чувствую, как бешено, на разрыв, колотится его сердце. Тук-тук-тук. Оно резонирует с моим собственным страхом. Его руки сжимают мои плечи до боли, но эта боль отрезвляет. От него пахнет лесом, кожей и яростью. Дикой, первобытной яростью мужчины, который готов голыми руками, зубами рвать глотку дракону, лишь бы тот не тронул то, что принадлежит ему. Я зажмуриваюсь, вцепившись пальцами в его рубаху. Рейкар снижается. Поток воздуха от его крыльев такой силы, что срывает листья с деревьев, швыряя их нам в лица. Где-то в конюшне истошно, до визга, ржут лошади, бьясь в денниках. Ставни жалобно скрипят, готовые сорваться с петель. Тень дракона скользит по двору, по нашим ногам. Он делает круг. Медленный, хищный круг прямо над крышей дома. 'Если он сейчас дыхнет огнем, мы сгорим за секунду, — мелькает страшная мысль. Но огня нет. Гул начинает удаляться. Давление на уши ослабевает. Валериан чуть отстраняется, но не выпускает меня из кольца рук, продолжая всматриваться в небо из-под навеса. — Уходит… — выдыхает он сквозь зубы. — Уходит к Мертвым скалам. Я открываю глаза. Алый силуэт, сверкнув на солнце, действительно не садится в деревне. Он, сделав вираж, уходит за кромку леса, туда, где чернеют голые пики скал. Только когда гул затихает, Валериан разжимает объятия. Но его взгляд остается темным, тяжелым. Он смотрит туда, где исчез дракон, и его рука все еще лежит на рукояти меча. Мать, которая все это время стояла, вцепившись в дверной косяк, облизывает пересохшие губы. — Боги… — шепчет она, — Кто это был? Страшный… — Рейкар, — выдыхаем мы одновременно. Но звучит это по-разному. В моем голосе — паника и обреченность. В голосе Валериана — чистая, концентрированная ненависть, смешанная с ревностью. Он произносит имя моего мужа как проклятие. — Рейкар? Сам Алый Князь? — с облегчением выдыхает Элиза, — Значит… дошло письмо. Меня словно ледяной водой окатывает. Земля уходит из-под ног куда стремительнее, чем при виде дракона. — Письмо? — переспрашиваю я. Голос срывается на сип. — Какое письмо, мама? Эльза теребит край передника, не замечая моего ужаса. — Ну как же… Как только отца принесли из леса, я сразу отправила тебе сообщение. Срочное донесение, лично княгине Милославе… Написала, что отец при смерти, что нужна помощь, что у нас беда… Она смотрит на нас наивными, добрыми глазами. — Я и не думала, что он тоже прилетит. Я думала, что приедешь только ты. Я смотрю на неё и чувствую, как внутри всё обрывается в бездну. Мне хочется смеяться. Истерически, до икоты, до кровавого кашля. Мне хочется кричать. Хочется биться головой о стену. Ирония судьбы — жестокая, беспощадная сволочь. Я бежала, пряталась, меняла внешность… А Элиза, желая спасти отца, своими руками вызвала моего палача в место, в котором я хотела пересидеть. — Мама… — шепчу я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Что ты наделала… Валериан, стоящий рядом, напрягается. Он переводит взгляд с меня на Эльзу, и явно не понимает в чем сложность ситуации. Но тут меня пронзает холодная трезвая мысль. Я резко оборачиваюсь к лесу, туда, где исчез дракон. — Подождите, — говорю я, нахмурившись. — Но если он получил письмо… если он прилетел сюда из-за него… то, почему он не сел? Мать моргает, растерянно глядя на небо. — И правда… Может, места для посадки искал? — Рейкар? Место? — я горько усмехаюсь. — Рейкар садится там, где хочет. Хоть на крыши домов, ему плевать. Если бы он прилетел на твой зов, мама, он был бы уже здесь. Выбивал бы двери и требовал отчета. Я вспоминаю его полет. То, как он хищно сделал круг. То, как уверенно он ушел в сторону Мертвых скал. Это не поведение мужа, который прилетел забрать сбежавшую жену (он бы уже разнес этот дом по бревнышку). — Он прилетел не к нам, — медленно произношу я, чувствуя, как страх трансформируется в липкое, тягучее напряжение. — Письмо тут ни при чем. Или он его еще не получил, или… ему плевать. — Тогда зачем? — рычит Валериан. — Что ему нужно у Мертвых скал? — Не знаю, — шепчу я, и от дурного предчувствия сводит живот. — Возможно, выжидает. Возможно, что-то ищет. Или кого-то. Но так или иначе, он не улетит, пока не найдет. Рейкар никогда не оттягивает неизбежное. Это не в его стиле. Если он не здесь — значит, в этом его цель. Но, так или иначе, это лишь отсрочка. Он рядом. И мы в ловушке. ---------- 24. Роковая ошибка 24. Роковая ошибка Мать смотрит в ту сторону, где исчез Рейкар и, словно утопающий, цепляется за соломинку. — Но, Мила… — её голос дрожит от лихорадочной надежды. — Если это Рейкар… Если он здесь… Может, это наш шанс? Она поворачивается ко мне, хватая за холодные руки. В её глазах — мольба. — У него ведь есть лекари! У него есть магия! Он же Князь! Мы можем его попросить… У него даже наверняка есть эти редкие ингредиенты, которые тебе нужны! Разве он откажет в такой малости? Нет, мама, — мой голос звучит глухо, как из-под могильной плиты. — Может быть, даже наоборот. — Почему? — она моргает, не понимая. — Он же твой муж! Сбоку раздается низкий, гортанный рык. Валериан стоит, скрестив руки на груди, и его лицо искажено гримасой отвращения. Каждое упоминание о моем «муже» для него — как соль на открытую рану. — Муж… — цедит он сквозь зубы. — Толку-то от такого мужа. Я игнорирую его реплику, глядя прямо в глаза матери. Я вижу, что она не отступится, пока не узнает правду. Она готова бежать за драконом следом, лишь бы спасти Марека. — Мама, послушай меня, — я делаю глубокий вдох, стараясь унять дрожь в коленях. — Я должна открыть вам одну тайну. Глаза Эльзы мгновенно расширяются от ужаса. Она бледнеет еще сильнее, если это вообще возможно. Её взгляд мечется между мной и Валерианом, и она начинает едва заметно, панически мотать головой. «Нет! Не смей!» — кричит её взгляд. — «Не говори ему, что ты — не она! Ты обещала!» Она думает, что я собираюсь признаться в подмене душ. Я накрываю её ладонь своей, чуть сжимая, давая понять: «Успокойся. Не это». — Я не успела сказать раньше из-за того, что случилось с отцом, — говорю я тихо, оглядываясь по сторонам, чтобы нас не подслушала вездесущая Катрин или соседи. — Но теперь, когда здесь Рейкар… я обязана. Валериан подходит ближе, превращаясь в слух. Эльза замирает, судорожно сглотнув. — Дело в том… — слова даются мне тяжело, они царапают горло, — … что меня опозорили. Там, во дворце. Меня жестоко подставили. Рейкар… он обвинил меня в измене. В том, чего я никогда не совершала. — Что⁈ — выдыхает Валериан, и его кулаки сжимаются так, что белеют костяшки. — Он не стал разбираться, — продолжаю я, чувствуя, как закипает старая обида. — Он слушал не меня, свою жену, с которой прожил столько лет. Он слушал свою новую фаворитку. Молодую, красивую дрянь, которой нужно было мое место. Я поднимаю глаза на родных. Теперь в моем голосе нет дрожи — только ледяная горечь и гнев. — Он унизил меня перед всем двором. Лишил титула. Он не просто развелся со мной. Он приговорил меня к ссылке в Северный монастырь. Это тюрьма, из которой не возвращаются. Он отправил меня туда умирать, чтобы я не мешала его счастью. Эльза закрывает рот ладонью, из её глаз брызжут слезы. Валериан стоит черный, как грозовая туча, его грудь ходит ходуном от ярости. — Я сбежала по дороге, — заканчиваю я. — Я хотела понять, кто это сделал и почему. Я хотела восстановить свое имя. Я думала отсидеться здесь, набраться сил… Но теперь… Я киваю в сторону леса, где скрылся дракон. — Теперь я даже не знаю, что делать. Если Рейкар найдет меня здесь… Если он узнает, что вы меня укрывали… Отцу будет только хуже. Он уничтожит этот дом. — Тварь… — рычит Валериан. — Какая же он тварь! Он делает шаг ко мне, в его глазах — смесь боли и ярости. — Он поверил подстилке, а не тебе? И он еще смеет летать над моей землей⁈ Да что он за мужик такой⁈ Он слепец! Идиот! Иметь такое сокровище и выбросить его в грязь⁈ Да я бы за один твой взгляд полжизни отдал! А он… Но в этот момент Эльза вдруг тяжело оседает на пол. — Боги… — шепчет она, глядя перед собой ошарашенным взглядом. — Что же я наделала… Письмо… Мила, я думала, что зову помощь… Она тяжело сглатывает, поднимая на меня полные боли глаза. — А в итоге… сама привела палача в наш дом! — Мама, нет… — я опускаюсь рядом с ней, пытаясь обнять, хотя у самой внутри всё переворачивается. Я глажу её по седым волосам, шепча слова утешения, но мой взгляд встревоженно встречается с взглядом Валериана. — Я этого так не оставлю, — медленно качает головой он. Я смотрю на него и чувствую, как внутри поднимается волна горькой, но спасительной благодарности. Меня предали, выкинули, смешали с грязью. А этот мужчина готов разорвать за меня глотку самому сильному дракону империи. — Валериан, — говорю ему, не переставая утешать мать, — Послушай. Если он поймет, что я здесь… достанется всем. И тебе в том числе. Для него я — беглая преступница. — Плевать, — выплевывает он это слово вместе с презрением. Он подходит ближе, накрывая мои плечи своими огромными ладонями. — Слышишь меня? Плевать мне на его титулы. Плевать на его огонь. Ты моя… — вырывается у него. Но Валериан тут же осекается, понимая, что сказал лишнее. — Ты под моей защитой, Милена, — исправляется он твердо, чеканя каждое слово как клятву. — Пусть только сунется. Пусть только попробует подойти к этому дому. Я встречу его с мечом. Я умру, но не дам тебя в обиду. Никому. Никогда. У меня перехватывает дыхание. Сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле. Я вижу, что он не лжет. Он действительно готов стать предателем короны. Готов пойти против закона, против здравого смысла, против самой смерти — ради меня. Он смотрит на мои губы, и я вижу, как он борется с желанием притянуть меня к себе и стереть память о предательстве мужа поцелуем. — Я клянусь, — шепчет он, чуть ослабляя хватку, но не выпуская меня. — Я помогу тебе. Мы найдем способ очистить твое имя. Ты разорвешь все связи с этим ублюдком. Ты будешь свободна, Мила. Я обещаю. Слезы застилают глаза. Пусть он защищает не меня настоящую. Пусть он любит призрак. Но сейчас, в эту секунду, я готова отдать всё, лишь бы это чувство длилось вечно. Да, я ему обязательно расскажу про то, что случилось с настоящей Милой. Да, он меня за это возненавидит, скорее всего даже посчитает, что я им воспользовалась и мне будет невыносимо стыдно, больно… Но сейчас. Сейчас что-то внутри меня хочет хоть на секунду принять его тепло, его желание помочь. — Спасибо… — шепчу я, касаясь его груди ладонью. И в эту секунду, разрушая магию момента, со стороны дома доносится странный звук. Скрип половицы. И тихий, сдавленный всхлип. Мы с Валерианом одновременно вздрагиваем и резко оборачиваемся. На крыльце никого нет. Только дверь в сени слегка покачивается, словно кто-то только что поспешно отбежал от нее. Но я знаю, кто это был. И холодное предчувствие беды снова сжимает мое сердце. ---------- 25. Ты — моя! 25. Ты — моя! Рейкар Черная точка кареты растворяется в дорожной пыли, исчезая за поворотом тракта. Всё. Я сжимаю холодный камень ограды так, что он крошится под пальцами, превращаясь в пыль. Ветер швыряет мне в лицо ледяные капли, но я их не чувствую. Внутри меня — выжженная пустыня. Пепелище. Я должен чувствовать облегчение. Я только что вырезал гниль из своего дома. Я смыл позор, который она пыталась нанести на мой герб. Но вместо облегчения, я чувствую только зияющую пустоту. Мой внутренний зверь не слышит доводов разума. Он ревет, беснуется в подсознании, воет от боли, требуя вернуть «свою самку». Он готов прямо сейчас вырваться на свободу, расправить крылья и нагнать карету в два взмаха, чтобы вырвать её из рук конвоиров и утащить обратно в свое логово. Я с трудом подавляю трансформацию. Глаза жжет огнем, зрачок сужается в вертикальную щель. «Заткнись! — рычу я сам себе. — Она предала нас. Она предала меня.» Я закрываю глаза, и перед внутренним взором тут же вспыхивают воспоминания прошлой ночи. Я пришел к ней не для того, чтобы попрощаться. И не для того, чтобы унизить, как она, наверное, думала. Мною двигала черная, ядовитая жажда. Когда я ворвался в её спальню, когда увидел её — испуганную, в одной тонкой сорочке, такую обманчиво невинную… меня накрыло кровавой пеленой. Я думал об одном: «Она была с ним. Она позволяла Каэлану касаться её кожи. Целовать её губы. Стонать его имя». Эта мысль выжигала меня изнутри, как яд. Я взял её грубо. Жестко. Без прелюдий и нежности. Не как муж, а как захватчик. Я хотел не любви. Я хотел выжечь прикосновения другого мужчины своими. Стереть его след. Перекрыть его запах своим. Поставить клеймо на её теле и душе, чтобы она до конца своих дней помнила, кому принадлежит на самом деле. «Плевать, что ты предала меня, — билась мысль в моем воспаленном мозгу, пока я вбивался в её податливое тело, ловя каждый её всхлип. — Ты все равно моя. Моя собственность. Моя жена. И даже в ссылке, даже на краю света, ты останешься моей и будешь носить мой знак». Я смотрю на свои руки. Они всё еще помнят тепло её кожи. Ненавижу. Как же я её ненавижу. И как сильно, до скрежета зубовного, я хочу её прямо сейчас. На мгновение сердце пропускает удар. А вдруг?.. Вдруг это ошибка? Вдруг она не лгала, когда кричала о своей невиновности? Сомнение — предательское, липкое — пытается поднять голову. Я ведь любил её. Дьявольская бездна, как же я её любил! Я мчался из похода, мечтая, как подхвачу её на руки, как вдохну запах её волос… А вместо этого получил нож в спину. «Нет!» — жестко обрываю я свои сомнения. Факты — упрямая вещь. И все эти факты работают против неё. Я вспоминаю допрос Каэлена. Я не хотел верить. Когда до меня дошли эти грязные сплетни, я рассмеялся им в лицо. Мне хотелось высечь всех, кто их разносит за клевету. А потом я пошел к брату, уверенный, что это какое-то чудовищное недоразумение. Я схватил его за грудки, встряхнул как щенка, готовый выбить из него правду. — Говори правду! — ревел я, прижимая его к стене. — Скажи, что это ложь! Скажи, что ты даже не смел смотреть в её сторону, иначе я испепелю тебя на месте! Каэлен хрипел, дрыгая ногами в воздухе. В его глазах был животный ужас. — Прости, брат… Прости… — скулил он, размазывая слезы по лицу, когда я швырнул его на ковер. — Я не хотел… Она сама… Она заперла дверь… потом сказала, что ей одиноко, что ты забыл о ней в своих походах… и что она хочет подарить мне ребенка… — Ложь! — я занес кулак, готовый размозжить ему череп. — Милена не такая! — Прости! — взвизгнул он, закрываясь руками. — Но это правда! Она сама разделась! Сама! У неё… у неё родинка, Рейкар! Маленькая, коричневая родинка на левой ягодице, ближе к бедру! Мой кулак замер в сантиметре от его лица. Мир пошатнулся. Родинка. О ней знали только мы двое. Это было наше тайное место. Место, которое я целовал тысячу раз. — Ты лжешь… — прошептал я, чувствуя, как внутри что-то умирает с громким хрустом. — Нет! Вот! — Каэлен дрожащими руками полез за пазуху и вытащил что-то синее. — Я случайно взял ее… видимо, завалялась в вещах, когда наша одежда лежала вперемешку… Лента. С вышитыми серебром васильками. Я узнал её мгновенно. Я сам подарил ей эту ленту перед отъездом в поход. Я лично вплетал её в волосы Милены и обещал вернуться так быстро, как это только возможно. А теперь эта лента лежала на грязной ладони моего брата. Всё внутри меня умерло в ту секунду. Вера, любовь, надежда — всё обратилось в прах. Я не убил Каэлена только чудом. А потом поехал к ней. И вот теперь я здесь… смотрю на пустую дорогу. Карета давно исчезла, а я все так же не могу сдвинуться с места. Я делаю глубокий вдох, пытаясь усмирить пламя в крови. — Папа… Тихий, надломленный голос заставляет меня обернуться. Аэлин. Моя дочь стоит на крыльце и смотрит на меня взглядом, в котором нет привычного обожания. В её глазах плещется отчуждение и злая детская обида. Сердце болезненно сжимается. Она — единственное чистое, что осталось в моей жизни после предательства Милены. Я делаю шаг к ней, протягиваю руку, желая притянуть к себе, погладить по голове, успокоить. — Иди ко мне, Аэлин, — говорю я мягко, — Не стой на ветру. Но она дергается, словно от огня. Резко, грубо вырывается из моей хватки и отступает на шаг назад. — Не трогай меня! — выкрикивает она, и её подбородок дрожит. — Зачем ты это сделал? — Что именно, милая? Отправил мать в монастырь? Потому что ей надо замолить грехи… — Нет! — перебивает она, требовательно глядя мне прямо в лицо. — Зачем ты надел на неё браслет⁈ Ты думал, я не замечу? Он же блокирует магию! Магию, которой у нее и так почти не осталось! Я стискиваю зубы. Она слишком наблюдательна для своих лет. — Тебе рано об этом думать, Аэлин, — отвечаю я сухо, стараясь сохранять маску спокойствия. — Это мера предосторожности. Так было надо. Я сделал это ради чести и блага семьи. Ты поймешь, когда вырастешь. — Ради блага⁈ — в её голосе звучит истерический смешок, так похожий на смех матери, — Ты сделал её беспомощной! Она делает шаг ко мне, сжимая маленькие кулачки, и вдруг бьет по самому больному: — Ты надел на неё браслет не ради чести! Ты надел его, потому что ты боишься её! Меня словно хлыстом бьют. — Что ты сказала? — рычу я, чувствуя, как зрачки сужаются. — Ты боишься! — кричит она мне в лицо, захлебываясь слезами. — Ты боишься, что она сильнее тебя! Ты хочешь, чтобы она оставалась слабой! Ты просто трус, папа! Слово «трус» виснет в воздухе, как пощечина. Я застываю. Ярость вспыхивает во мне пожаром. Я — Алый Дракон, повелитель огня, генерал империи — трус⁈ Я хочу схватить её, встряхнуть, заставить замолчать, но вовремя останавливаю руку. Она ребенок. Она не ведает, что творит. Она просто защищает мать, не зная, какая грязь скрывается за ангельским лицом Милены. — Аэлин! Марш в свою комнату! — рычу я. — Я и сама не хочу находиться здесь с тобой! Она толкает меня в грудь своими маленькими ладошками — бессильно, отчаянно — и, развернувшись, убегает в глубь замка. Я остаюсь один. Ярость ищет выход. Мне нужно уничтожить что-то, иначе я сожгу этот замок дотла. Я разворачиваюсь и со всего размаха вбиваю кулак в каменную кладку стены. Удар. Хруст. Боль пронзает руку, острая, отрезвляющая. Камень трескается, крошка сыплется под ноги. Я смотрю на свои сбитые костяшки, на темную кровь и дышу тяжело, как загнанный зверь. Боль помогает. Она заглушает внутренний вой моего зверя. Я уже собираюсь уйти, чтобы прямо сейчас отправиться на охоту — без оружия, без гончих, и желательно на самого опасного зверя, как слышу цокот копыт во дворе. Гонец. Только этого не хватало. Гонец спрыгивает с седла, чуть не падая в грязь, и семенит ко мне, низко кланяясь. Он боится поднять глаза. Видимо, чувствует мою ауру — зверя, который ищет жертву. — Ваша Светлость! — лепечет он, протягивая свиток с сургучной печатью. — Срочное поручение из столицы! Палата Лордов настаивает… — Настаивают? — я усмехаюсь, и от этой усмешки гонец бледнеет. — Ты уверен, что они выразились именно так? Кто дал им право на чем-то настаивать? Тем более, когда они обращаются ко мне. Мне хочется испепелить этот свиток вместе с гонцом. Мне не до интриг старых маразматиков. — Пошел вон! — рычу я. — Передай этим старым крысам, пусть сами разбираются со своими проблемами! — Но, Ваша Светлость… — гонец дрожит, но не уходит. — Это касается безопасности границ. Дело чрезвычайной важности. Лорды сказали, только вы можете навести порядок. Там… там творится что-то темное. Темное. Я замираю. Возможно, это то, что мне нужно. Бой. Кровь. Опасность. Причина выплеснуть гнев, который сжирает меня заживо. Лучше убивать врагов империи, чем сходить с ума в пустом замке, где каждый угол пахнет её духами. Я вырываю свиток из рук гонца и ломаю печать. — Что за поручение? — спрашиваю я резко, пробегая глазами по строкам. — У Мертвых скал, — торопливо объясняет гонец. — зафиксированы странные магические всплески. Несколько человек пропало без вести. Местные говорят, что видели чужаков. Свиток едва не вспыхивает в моих руках. Мертвые скалы? Мир сужается до этой точки. Я знаю это место. Глухое захолустье, окруженное лесами. Там, в маленьком поместье у подножия скал, живут родители Милены. Точнее, родители той, чье тело она носит. Марек и Эльза. Они никогда не принимали наши приглашения, всегда отсиживались у себя, оплакивая потерянную дочь. Но я их все равно не забыл. Как правитель я обязан помнить обо всех своих подданных. Сердце пропускает удар. Зачем судьба толкает меня туда? Это насмешка? Или знак? Может, именно там я смогу найти ответы на свои вопросы? Мой внутренний зверь, который только что затих, поднимает голову и скалится в предвкушении. Я сминаю свиток в кулаке, превращая пергамент в труху. — Передай Палате Лордов, — говорю я тихо, и мой голос звучит как рокот камнепада. — Я берусь за это дело. Гонец облегченно выдыхает, кланяясь чуть ли не до земли. — Благодарю вас, Ваша Светлость! Когда прикажете готовить отряд? Я смотрю на север, туда, где небо чернеет грозовыми тучами. — Я не буду никого ждать, — отрезаю я, направляясь к краю террасы и на ходу расстегивая тяжелый камзол. — Потому что я отправляюсь туда сейчас. ---------- 26. Два защитника 26. Два защитника Я сбрасываю камзол на плиты террасы и шагаю к краю. Гонец что-то говорит мне вслед, но ветер уже уносит его слова. Я выпускаю зверя. Кости ломает знакомая боль. Плечи раздвигаются, кожа покрывается алой чешуёй. Через несколько мгновений я отталкиваюсь от башни и взмываю над замком. Мне нужны высота и холодный воздух. Пространство, в котором никто не станет смотреть на меня глазами Аэлин и называть трусом. «Ты боишься её». Я рычу, окрашивая облака багровым светом. Глупости. Я никого не боюсь. Тем более Милену с её жалкими иллюзиями. Тогда почему я до сих пор возвращаюсь в пустые покои, где больше не пахнет её духами? Я бью крыльями сильнее. Мёртвые скалы показываются впереди — чёрные зубья над лесом, облепленные низкими тучами. Даже летом ветер тянет из расщелин сыростью и старым пеплом. Я снижаюсь над северным склоном, где пропали двое лесорубов. Подо мной тянется узкая тропа. Несколько сосен выворочены с корнем, хотя бурь здесь не было. Сажусь на выступ и принимаю человеческий облик. Холод впивается в разгорячённую кожу. Я накидываю плащ из привязанной к ремню сумки и спускаюсь к тропе. Мокрый мох. Кабаньи следы. Сломанный можжевельник. И ни единого звука. В лесу нет птиц, под корнями не шуршат мыши. Даже ветер обходит участок у подножия скалы. На сером валуне остаётся слишком ровная борозда. Я провожу по ней пальцами. Кожу обжигает холодом. Из царапины поднимается тонкая фиолетовая нить и тут же тает. Пахнет горелыми травами и металлом. Тёмная магия. Свежая. Я выпускаю немного огня. Пламя проходит по земле низкой волной и высвечивает обрывки рун. Кто-то старательно стёр рисунок, но оставил несколько кривых линий. На войне я видел десятки проклятий. Эти знаки устроены иначе. Они впитывают чужую магию медленно, как голодная плесень. След приводит меня к узкой расщелине. Земля осыпалась недавно. Под камнями торчит край чёрной ткани. Я отбрасываю валун и вытаскиваю обрывок плаща. На ткани засохла кровь, рядом отпечаталась человеческая ладонь. Один из пропавших был здесь. Я оставляю на камне огненную метку. Завал придётся разбирать с людьми, иначе можно похоронить выживших окончательно. Возвращаюсь к выступу, собираясь поднять отряд, когда сверху раздаётся пронзительный крик. Алый вестовой сокол пикирует между скалами. На лапе закреплён свиток с печатью моего дома. — Что ещё? — бросаю я, подставляя руку. Птица впивается когтями в наруч. Послание адресовано княгине Милене Алой. Слуги знают, что она сбежала, и пересылают её письма мне. Я ломаю печать. «Мила, отец тяжело ранен. Лекарь боится, что он не переживёт ночь. Нам нужна помощь. Прошу тебя. Эльза». Ни слова обо мне. Я перечитываю письмо и смотрю туда, где за лесом прячется поместье Варлей. Отсюда до него меньше четверти часа лёта. Если Милена получила сообщение раньше, если искала место, о котором я вспомню последним… Зверь внутри поднимает голову. Через несколько минут лес снова оказывается подо мной. Старый дом появляется среди яблоневых садов. Во дворе суетятся люди, возле крыльца стоят осёдланные лошади. И там она. Милена выходит из дома с миской в руках. Простое серое платье, кое-как собранные волосы, тёмный ожог на запястье. Бледная, уставшая. Живая. Рядом стоит высокий мужчина в чёрной коже. Он забирает у неё миску и придерживает за локоть, когда она оступается на ступени. Она позволяет. Не вырывается. Не шарахается, как от меня. Я складываю крылья и падаю вниз. Люди разбегаются. Лошади рвут привязь. Я приземляюсь у крыльца, разбрасывая камни, и принимаю человеческий облик прежде, чем оседает пыль. Милена замирает, затем ставит ладонь на перила и выпрямляется. Мужчина мгновенно оказывается перед ней. Он кладёт руку на меч. — Отойди от неё, — произношу я, застёгивая плащ. Незнакомец не двигается. — Здесь мои земли, Алый Князь, — отвечает он низким голосом. — В моём доме вы не будете командовать. Валериан Торн. Хранитель Северных Угодий. Я видел его имя в донесениях. Теперь вижу и то, насколько близко он стоит к моей жене. — Стража! — мой голос прокатывается по двору. Двое людей в зелёных плащах у конюшни вытягиваются. — Милена Алая осуждена и бежала из-под конвоя. Арестовать её. Они переглядываются, но остаются на месте. Валериан вытаскивает меч из ножен на ширину ладони. — Попробуйте, — предлагает он своим людям, не сводя с меня глаз. — А потом объясните, почему исполняли чужой приказ в моём поместье. Пламя скользит по моим пальцам. — Ты защищаешь преступницу. — Я защищаю женщину, которую ваши люди везли на смерть. — Спокойствие Торна раздражает сильнее открытой дерзости. — Хотите забрать её — пройдите через меня. Я шагаю к нему. Милена сама выходит из-за его плеча. Торн пытается её удержать, но она касается его предплечья. Он сразу отпускает. Эта лёгкая, понятная им обоим близость обжигает сильнее огня. — Можешь заковать меня после того, как спасёшь Марека, — говорит Милена. Она смотрит прямо на меня. На её лице нет прежней мольбы. — До тех пор либо помогай, либо не мешай. Я не сразу нахожу ответ. Раньше она спорила, кричала, пыталась достучаться. Сейчас разговаривает так, будто моё мнение о ней уже ничего не значит. — Ты ставишь мне условия? — спрашиваю я. Милена вытирает мокрые пальцы о чистую ткань. — Я пытаюсь спасти отца. На наши разборки у меня нет времени. Я открываю рот, но из дома доносится крик: — Мила! Скорее! Он снова задыхается! Она подбирает юбку и бежит внутрь. Валериан бросает на меня предупреждающий взгляд и следует за ней. Я мог бы приказать оцепить поместье и дождаться своих людей. Вместо этого иду за ними. В доме пахнет воском, кровью и горьким отваром. Мы проходим по тесному коридору, где слуги жмутся к стенам, и входим в спальню. На кровати лежит пожилой мужчина. Его лицо посерело, дыхание вырывается короткими хрипами. Эльза держит его за плечи, рыжеволосая девушка пытается сменить промокшую повязку. Милена садится на край постели и развязывает бинты. — Свет ближе, — требует она, не оглядываясь. — И горячую воду. Живо. Девушка хватает лампу. Валериан распахивает ставни, впуская серый дневной свет. Я подхожу к кровати. — Отойди, — бросает Торн через плечо. — Если бы ты мог помочь, меня бы сюда не звали, — отвечаю я и опускаюсь возле раненой ноги. Милена вскидывает голову, но сдерживает возражение. — Смотри. — Она отводит край повязки. — Проклятие уходит выше. Утром было до колена. Под кожей Марека пульсируют фиолетовые прожилки. От раны тянет тем же холодом, который я почувствовал у скал. Я подношу к одной линии крошечную искру. Марек выгибается. Эльза вскрикивает, а Милена перехватывает моё запястье. — Осторожнее! Ты можешь загнать проклятие в сердце! Её пальцы сжимаются на моей коже. Я поворачиваюсь к ней. Милена тут же убирает руку, словно обожглась. — Оно связано с Мёртвыми скалами, — произношу я. — Я видел там такие следы. Валериан подходит ближе и упирается ладонями в спинку кровати. — Там есть лекарство? Я поднимаюсь с колена, продолжая смотреть на фиолетовые знаки. — Пока не знаю. Но источник проклятия находится там. Милена промывает края раны. Под водой фиолетовые нити проявляются ярче, складываясь в ломаные знаки. Один поворот. Три точки возле замкнутой дуги. Я уже видел этот рисунок. Несколько дней назад держал холодный металлический обруч и слушал мягкий голос Иларии: «Полезный артефакт, ваша светлость. Он подавляет нежелательную магию и не причиняет вреда». Такие же руны шли по внутренней стороне браслета, который я защёлкнул на запястье Милены. Браслета, подаренного мне Иларией. ---------- 27. Цена перемирия 27. Цена перемирия Рейкар продолжает смотреть на рану, хотя Марек снова хрипит и пытается согнуть здоровую ногу. — Что ты увидел? — спрашиваю я, закрепляя свежую повязку. Он будто не слышит. Проводит пальцем над фиолетовой дугой, не касаясь кожи, и резко переводит взгляд на моё запястье. Я прикрываю ожог рукавом. Поздно. — Где браслет? — произносит Рейкар. Голос спокойный, но я слишком хорошо его знаю. Так он разговаривает перед тем, как кто-нибудь лишается должности, свободы или головы. Валериан отходит от окна и встаёт ближе ко мне. — Сейчас важнее Марек, — напоминает он. — Украшения будете искать потом. Рейкар даже не поворачивается. — Я задал вопрос Милене. Раньше от этого тона я начинала объяснять и старалась погасить его гнев. Теперь проверяю, не просачивается ли кровь сквозь бинт. — Браслет сломан. Его остатки лежат на дне портовой гавани. Рейкар смотрит на голую кожу у меня на запястье. — Ты не могла разрушить такой артефакт со своей силой. Кто помог тебе? — Аэлин, — отвечаю я прежде, чем он превращает разговор в допрос. Он медленно выпрямляется. — Что? Эльза перестаёт отжимать ткань над тазом. Даже Катрин подаётся вперёд от шкафа. Я поправляю одеяло на Мареке. — Она увидела браслет, когда прощалась со мной. Почувствовала, что он делает, и повредила его магией. Трещины хватило, чтобы я доломала металл. Рейкар качает головой. — Она могла задеть его случайно. В голосе впервые нет привычной уверенности. Он предлагает эту версию самому себе. Я вспоминаю, как Аэлин крепче обняла меня и задержала ладонь на рукаве. — Она сделала это сознательно, — произношу я мягче, чем собиралась. — Наша дочь помогла мне сбежать. Рейкар отступает на полшага и сжимает руку под плащом. Мне хочется спросить, что произошло между ними после моего отъезда. Но Марек стонет, и я смачиваю его пересохшие губы водой. — Мила… — Эльза касается моего плеча. — Он горячий. Я прижимаю ладонь к его лбу. Жар усилился. Под повязкой проклятие продолжает пульсировать. — У нас осталось несколько часов. Потом оно поднимется выше, и я уже не смогу остановить заражение. Эльза закрывает рот передником. Катрин бледнеет и впервые не бросает в меня обвинение. Валериан берёт со стола мой список. — Я нашёл почти всё, — сообщает он. — Кроме пепельного кристалла. Рейкар протягивает руку. — Дай. Валериан смотрит сначала на меня. Я киваю: сейчас мне плевать на их борьбу за власть, если она может дать Мареку шанс. Рейкар пробегает список глазами. — Такие кристаллы растут там, где тёмная магия долго вытягивает силу из земли. Я завязываю мешочек с травами. — Поэтому нам нужны Мёртвые скалы. В лавке такой кристалл не купить. — У скал есть кристаллический налёт возле расщелины, — отвечает Рейкар, возвращая лист Валериану. — Если это он, мы доберёмся туда быстрее по воздуху. Он поворачивается ко мне. — Ты летишь со мной. Несколько дней назад я подчинилась бы автоматически, даже споря и злясь. Сейчас я вытираю руки и встаю между кроватью и Рейкаром. — Нет. Он прищуривается. — Марек может умереть, пока ты демонстрируешь характер. Я застёгиваю сумку и не отвожу от него глаз. — Поэтому я поеду к скалам. Но наедине с тобой не полечу. От него ударяет жаром. Стекло в окне звякает, и Эльза испуганно оглядывается на рамы. Валериан шагает ко мне, но я поднимаю ладонь. Я должна сказать всё сама. — Мы можем быть там через четверть часа, — медленно произносит Рейкар. — На лошадях дорога займёт дольше. Я пожимаю плечами. — Тогда полетишь один, найдёшь кристалл и принесёшь сюда. Он усмехается. — Ты думаешь, я оставлю тебя с ним? Рейкар наконец смотрит на Валериана. — Ты пока не понял главного, — вмешиваюсь я. — Я сама решаю, где мне находиться. Его лицо каменеет. Несколько секунд слышно только тяжёлое дыхание Марека и плеск воды в тазу. — Чего ты хочешь? — спрашивает Рейкар после паузы. Вот теперь он слушает. Я подхожу к столу и собираю в сумку нож, флаконы и чистую ткань. Мне нужно занять руки, иначе он увидит, как меня трясёт от мысли снова оказаться прижатой к его телу в небе. — У меня есть условия. Рейкар расправляет плечи. — Говори. Я затягиваю ремешок на сумке. — Ты ко мне не прикасаешься. Ни чтобы поторопить, ни чтобы удержать, ни потому что тебе захотелось. По его лицу проходит резкая тень. — Не называешь меня женой, — продолжаю я. — Ты сам лишил меня этого места перед всем двором. Не вытаскивай это слово, когда оно удобно тебе. Эльза тихо всхлипывает. Я не смотрю на неё. — Ты не отдаёшь мне приказы и не пытаешься увезти в замок. Когда мы достанем кристалл, я возвращаюсь сюда к Мареку. — А Торн? — спрашивает Рейкар глухо. Валериан скрещивает руки на груди. Его невозмутимость особенно раздражает моего бывшего мужа. — Валериан идёт с нами. Без него я никуда не отправлюсь. Пламя вспыхивает вокруг пальцев Рейкара и гаснет. Он поворачивается к окну, явно боясь сказать лишнее. Я жду, прислушиваясь к дыханию Марека. Наконец Рейкар снова смотрит на меня. — На моей спине этот человек не полетит. — Тогда едем верхом, — спокойно предлагает Валериан, снимая со стула плащ. — До северного прохода меньше часа, если срезать через ельник. Рейкар впивается в него взглядом. — Я не спрашивал твоего мнения. Я кладу сумку на плечо. — А я спрашивала. Мы поедем так. Он переводит взгляд на меня. Под яростью появляется растерянность человека, который толкнул знакомую дверь и обнаружил, что она больше не открывается сама. — Если я соглашусь, ты не попытаешься снова исчезнуть? Я выдерживаю его взгляд. — Я возвращаюсь к отцу. Этого достаточно. Никаких клятв тебе не будет. Рейкар долго молчит, затем проводит ладонью по лицу и отступает от двери. — Хорошо. Торн едет с нами. Я не трону тебя и не стану увозить. До тех пор, пока мы не спасём Марека. — И никаких приказов, — напоминаю я. Он сжимает челюсть. — Постараюсь. Я затягиваю ремень сумки. — Ты согласен или остаёшься здесь? Валериан прячет усмешку. Рейкар замечает её, но взгляд на Марека удерживает его на месте. — Я согласен, — наконец произносит он. — На все условия. Победы я не чувствую. Только усталость. Когда-то одного его согласия хватало, чтобы меня согрело. Сейчас я думаю, хватит ли флаконов для кристальной крошки. — Мама, меняй компресс каждые четверть часа, — прошу я, подходя к Эльзе. — Если прожилки поднимутся выше отметки, дай две ложки отвара. Не больше. Она кивает и обнимает меня так крепко, что в сумке звякают пузырьки. — Возвращайся, доченька. Я отвечаю на объятие и наклоняюсь к Мареку. — Подожди ещё немного. Я принесу лекарство. Мы выходим в коридор. Рейкар идёт первым, Валериан остаётся рядом со мной. За спиной Катрин что-то торопливо говорит Эльзе, но я не разбираю слов. Во дворе пахнет влажной землёй и лошадиным потом. Слуги выводят трёх коней. Я проверяю подпругу на гнедой кобыле, когда замечаю движение у боковой калитки. Катрин. Она выскальзывает из дома, прижимая к груди сложенный лист, и быстро идёт к человеку в дорожном плаще под старой липой. Я оставляю повод Валериану. — Сейчас вернусь, — произношу я и обхожу конюшню. До меня долетает шёпот Катрин: — Передайте людям князя. Скажите, что она здесь и собирается к Мёртвым скалам. Пусть успеют перехватить её, если он снова даст слабину. Незнакомец прячет письмо за пазуху. — Его светлость получит всё, что должен знать, — обещает он, накидывая капюшон. Катрин спешит к дому, не заметив меня за углом. Мужчина садится на серого коня. Плащ распахивается, и я вижу вышитый на внутренней подкладке знак — золотую змею, обвившую солнечный диск. Я уже видела этот герб. На дорожных сундуках женщины, которая заняла моё место рядом с Рейкаром. Иларии. ---------- 28. То, чего не видит дракон 28. То, чего не видит дракон Я провожаю всадника взглядом, пока серый конь не скрывается за поворотом. Золотая змея мелькает всего на секунду, но я не ошиблась. Такой знак был на дорожных сундуках Иларии. Катрин отправила сообщение не людям Рейкара. Я быстро возвращаюсь к конюшне. От открытых денников тянет сеном и тёплым конским боком. Валериан держит мою кобылу под уздцы. Рейкар уже сидит в седле и раздражённо постукивает каблуком по стремени. — Что случилось? — Валериан сразу замечает моё лицо и отпускает повод, чтобы подойти ближе. Я останавливаюсь между ними. — Катрин передала письмо человеку Иларии. Сообщила, что я здесь и собираюсь к Мёртвым скалам. Рейкар перестаёт торопить коня. Несколько секунд он смотрит на меня сверху, затем переводит взгляд на боковую калитку. — Ты уверена, что видела её знак? — спрашивает он уже без прежнего раздражения. — Я видела её герб на каждом сундуке, — отвечаю я. Валериан мрачно смотрит на дорогу. — Догоним посланника. Я качаю головой и подтягиваю ремень сумки. — Пока будем гоняться за ним, Марек может умереть. К тому же Илария всё равно узнает, что я сбежала. Сейчас важнее понять, зачем её людям понадобились эти скалы. Рейкар спрыгивает с коня. Он явно собирался возразить, но лишь передаёт повод слуге. — Тогда едем. На северном тракте есть тропа, по которой мы доберёмся быстрее. Его готовность не спорить настораживает сильнее привычного приказа. Он касается кармана, где обычно носит небольшие артефакты. Наверняка вспоминает браслет. Мы выезжаем со двора втроём. Влажный ветер приносит запах грозы, трава хлещет лошадей по ногам. Рейкар держится впереди, Валериан едет рядом со мной. Когда поля остаются позади, лес быстро темнеет. Сосны растут так плотно, что ветви цепляются за плечи. Под копытами хрустит каменная крошка. — Дальше будет развилка, — бросает Рейкар, не оборачиваясь. — Правый путь выводит к скалам. Валериан натягивает повод и оглядывает деревья. — Правый путь обвалился ещё весной. Мои люди обходят через старый карьер. Рейкар поворачивается в седле. — Я был там сегодня. Тропа цела. — Я отвечаю за эти земли двадцать лет, — спокойно напоминает Валериан. — И знаю, где можно провести лошадь, а где она сломает ноги. Они готовы спорить посреди леса, пока Марек сгорает от проклятия. — Покажите обе дороги, — вмешиваюсь я. — На месте решим. Рейкар поджимает губы, но едет дальше. Развилка появляется через несколько минут. Левая тропа уходит вниз, между заросшими мхом валунами. Правая кажется шире и почти прямой. Сквозь деревья впереди уже видны чёрные скалы. Слишком удобно. Я останавливаю кобылу. Свет пробивается через кроны под углом, но тени от камней ложатся в противоположную сторону. Через равные промежутки повторяется одна и та же трещина, похожая на молнию. Даже кусты по краям растут одинаковыми группами. — Стойте, — говорю я. Рейкар уже направляет жеребца вправо. — Мы теряем время. Я удерживаю кобылу на месте. — Именно поэтому слезь с дороги. Он оборачивается, и я узнаю выражение, после которого раньше начинала объяснять осторожнее. Сейчас я указываю на ближайший валун. — Посмотри на его тень. Рейкар быстро оценивает камень. — Обычная тень. — Солнце слева, а тень лежит у твоих ног, — объясняю я. — И трещина повторяется через каждые семь шагов. Те же глубина и сколы. Валериан спешивается и приседает возле края дороги. Он проводит ножом по мху. Лезвие проходит сквозь зелень и упирается в голую землю. — Морок, — произносит он, вытирая клинок о траву. — Причём сильный. Рейкар недовольно спрыгивает с коня. — Я не чувствую здесь иллюзии. — Потому что ты ищешь чужую магию силой, — отвечаю я. — А её спрятали так, чтобы она выглядела частью местности. Он смотрит на прямую дорогу, затем делает шаг вперёд. — Рейкар, не смей! Мой крик запаздывает на мгновение. Под его сапогом вспыхивает фиолетовая руна. Глухой удар прокатывается под землёй, и склон над нами начинает осыпаться. — Назад! — Валериан хватает мою кобылу под уздцы и тянет к деревьям. Сверху летят камни, затем срывается целый пласт чёрной породы. Рейкар поднимает огненный щит, но пламя гаснет при соприкосновении с фиолетовым свечением. Я вижу, куда упадёт первый валун. Ложная перспектива сдвигает его левее, чем он находится на самом деле. — Вправо! — кричу я. — К обгорелой сосне! Рейкар не спорит. Бросается туда, куда я показываю. Каменная глыба обрушивается на место, где он стоял секунду назад. Земля вздрагивает, в лицо летит пыль. Ещё один валун катится прямо к нему. Я набрасываю на склон простейшую иллюзию огненной стены. Жеребец Рейкара шарахается в нужную сторону и увлекает хозяина за собой. Валериан прижимает меня к стволу, закрывая плечом от осколков. Несколько камней ударяются о его кожаный плащ. Лавина заканчивается так же резко, как началась. Пыль висит над дорогой. От разбитых камней пахнет сырой глиной и горелым металлом. Рейкар выходит из серого облака. На виске кровь, плащ порван, но идёт он ровно. Я выхожу из-за плеча Валериана и подхожу к бывшему мужу. — Ещё раз решишь, что сила заменяет глаза, и я оставлю тебя под следующим обвалом, — произношу я, доставая ткань. Он смотрит на меня. — Ты спасла меня. Я протягиваю ему полотно. — Я спасла человека, который нужен Мареку. Не ищи здесь ничего другого. Рейкар принимает ткань и прижимает к виску. На этот раз он не спорит. Я возвращаюсь к развилке и прикрываю глаза. Сложная иллюзия распадается на слои, если перестать смотреть на общую картину. Свет повторяется, звук копыт возвращается слишком быстро, скалы кажутся ближе. — Настоящий путь уходит между дорогами, — говорю я. — Узкая полоса возле серых камней. Держитесь за мной и наступайте только туда, куда наступаю я. Валериан берёт лошадей под уздцы. — Я прикрою сзади. Рейкар хочет выйти вперёд по привычке, но встречается со мной взглядом и отступает на шаг. — Веди. Одно короткое слово. Без приказа. Я иду первой. Под травой скрываются провалы, под камнями — руны. Тропа то и дело уходит в сторону, но тени выдают изгибы иллюзии. Я оставляю световые метки на настоящих камнях, чтобы мужчины видели, куда ставить ноги. Через полчаса лес неожиданно заканчивается. Перед нами открывается отвесная скала с тремя одинаковыми расщелинами. Средняя отражает облака, хотя внутри должна быть темнота. Я подхожу к левой. От неё пахнет пылью и старым железом. — Здесь. Рейкар проводит ладонью по камню. Порода дрожит, затем изображение осыпается серыми искрами. За иллюзорной стеной открывается широкий проход. По потолку тянутся кристаллические жилы, дающие тусклый фиолетовый свет. Мы привязываем лошадей и спускаемся по каменным ступеням. Внизу оказывается склад. На длинных стеллажах лежат металлические браслеты и тяжёлые ошейники. Некоторые покрыты знакомыми рунами. Я касаюсь одного кончиком ткани и чувствую, как магия внутри меня сразу слабеет. Рядом стоят клетки. В двух засохла кровь, в третьей лежит детская деревянная лошадка. Валериан поднимает с пола зелёный шарф. — Его носил один из пропавших лесорубов, — говорит он. Голос становится глухим. — Жена сама вязала. За клетками свалены человеческие вещи: сапоги, сумки, кольца, женская заколка, потемневшие медальоны. Рейкар подходит к ящикам в дальней части склада и срывает крышку. Внутри лежат флаконы с фиолетовым порошком. На древесине выжжена печать герцога Грейвена. — Королевский советник, — произносит Валериан, глядя на герб. — Значит, сюда добрались не обычные контрабандисты. Я уже перебираю бумаги на столе. Счета, номера партий, даты. Под ними нахожу толстую папку со списками. «Объект двенадцать. Мужчина, сорок восемь лет. Полное подавление дара через двое суток». «Объект девятнадцать. Женщина. Смерть при попытке снять ошейник». Я переворачиваю страницу быстрее. В горле появляется горький привкус. Следующий лист озаглавлен: «Кандидаты для заключительного испытания». Несколько имён зачёркнуты. Одно обведено фиолетовыми чернилами. Аэлин Алая. ---------- 29. Не верь словам 29. Не верь словам Аэлин Я закрываю дверь комнаты и прислоняюсь к ней спиной. В коридоре Академии шумно. Кто-то смеётся у лестницы, старшие курсы обсуждают предстоящий турнир, внизу звенит колокол к вечерней трапезе. Всё идёт как обычно. Только я уже не та девочка, которая уезжала отсюда радостно встречать отца. Я вернулась раньше срока и никому не сказала почему. Соседке по комнате бросила, что дома стало скучно, а потом отвернулась к шкафу, чтобы она не заметила опухшие веки. На кровати лежит мамин старый платок. Я взяла его перед отъездом из дворца, сама не понимая зачем. Он пахнет лавандой и красками из её мастерской. «Не верь слепо словам. Смотри. Думай. Сама ищи правду». Я считала, что она просто хочет заставить меня сомневаться в отце. Теперь вспоминаю браслет на её руке. Вспоминаю, как папа запретил мне задавать вопросы. Как дядя Каэлан прятал лицо. Как леди Илария держала отца за рукав и решала, какое наказание будет для мамы «милосерднее». Если мама лжёт, проверка ничего не изменит. А если нет? Тогда я сама просила невиновную женщину признаться. Обнимала её, будто хотела утешить, а на самом деле помогала отцу загнать её в угол. Я снимаю академическую мантию и надеваю простое тёмное платье. В нём меньше шансов привлечь внимание преподавателей. Сначала иду к главному входу. Дежурный писарь сидит за высокой стойкой и лениво переписывает номера пропусков. За его спиной на полках лежат журналы за последние месяцы. — Госпожа Аэлин? — Он вскакивает, едва узнаёт меня. — Вы вернулись? Нам не сообщали. — Отец отпустил меня раньше, — отвечаю я и ставлю на стойку коробку сладостей, купленную по дороге. — Я хотела посмотреть запись о приезде дяди. Кажется, он обещал забрать из дворца мои учебники, но я не помню, в какой день. Писарь смотрит на коробку, затем на меня. Любопытство побеждает осторожность. — Принц Каэлан? Сейчас найду. Он вытаскивает журнал ворот и начинает листать. Я наклоняюсь ближе, делая вид, что ищу запись вместе с ним. Вот нужная дата. «Принц Каэлан Алый. Въезд — одиннадцать сорок две. Выезд — двенадцать двадцать семь». Сорок пять минут. Мама говорила, что они разговаривали около десяти минут. Отец утверждал, будто Каэлан тайно пробирался к ней и провёл с ней достаточно времени, чтобы… Я отворачиваюсь к окну, пока писарь не заметил, как у меня дрогнуло лицо. — Здесь какая-то ошибка? — спрашивает он, закрывая журнал ладонью. — Нет. Я просто вспомнила, что книги он так и не привёз. — Я пододвигаю к нему сладости. — Спасибо. Следующая остановка — архив мастерских. Мамино имя редко встречается в академических журналах теперь, но она много лет состоит почётным наставником иллюзионистов и иногда работает в старой художественной башне. Если в тот день она была там, это должны записать. Архивариус не хочет пускать меня к книгам. — Журнал выдаётся только преподавателям, — сухо сообщает пожилая магиня, не отрываясь от вязания. — Даже очень талантливым первокурсницам. Я кладу на стол перстень с гербом отца. — Тогда считайте, что запрос делает наследница Алого княжества. Мне нужна одна дата. После этого я уйду и не стану объяснять ректору, почему академический архив отказывает моему дому. Мне неприятно пользоваться отцовским именем, но ждать разрешения несколько дней я не могу. Архивариус недовольно прячет вязание и приносит толстую книгу. Я нахожу нужную страницу. «Милена Алая. Мастерская семь. Вход — десять пятнадцать. Выход — одиннадцать тридцать». В одиннадцать сорок две Каэлан въехал во дворец. Значит, мама действительно была в мастерской перед его приездом. И времени на тайные приготовления у неё почти не оставалось. Я переписываю запись на маленький лист и убираю в карман. Третью часть проверить сложнее. Служанку звали Лисса. Именно она рассказала мне, что мама выгнала всех из крыла, а потом из покоев доносились звуки. Я помню её круглое испуганное лицо и то, как она всё время крестила пальцами грудь, будто ей самой было стыдно повторять услышанное. Списки дворцовой прислуги хранятся у академического распорядителя, потому что часть слуг сопровождает знатных учеников. Я нахожу кабинет уже после вечернего колокола. Дверь заперта. Прижимаю ладонь к замку. Моя магия сильная, но тонким заклинаниям я училась у мамы. Она всегда говорила, что грубой силой можно сломать дверь, а правильной иллюзией — убедить замок, что он уже открыт. Через минуту язычок щёлкает. Внутри пахнет пылью и сургучом. Я зажигаю крошечный огонёк и просматриваю папки. Лисса в день предполагаемой измены дежурила в восточном гостевом крыле. До маминых покоев оттуда два этажа и половина дворца. Я перечитываю строку трижды. Ниже прикреплена новая запись: «Переведена в личную свиту леди Иларии по её просьбе». Переведена через день после моего возвращения домой. Я прижимаю лист к столу, чтобы он не дрожал вместе со мной. Бумажный край режет ладонь. Мама говорила правду хотя бы об этом. Пока у меня только три несостыковки. Они не доказывают всего, но уже разбивают то, во что я заставляла себя верить. И чем яснее становятся цифры, тем громче в памяти звучит её крик на банкете. Я возвращаю бумаги на место и выхожу в коридор. Теперь мне нужен Каэлан. Его нахожу на тренировочном дворе. Он один бьёт мечом по деревянному манекену, хотя давно стемнело. Удары сильные и неровные. На шее под воротом темнеет синяк. — Дядя. Каэлан вздрагивает и едва не выпускает меч. — Аэлин? Что ты здесь делаешь? Ты должна быть дома. — Уже нет. — Я закрываю за собой калитку и подхожу ближе. — Мне нужно, чтобы ты ещё раз рассказал, что произошло между тобой и мамой. Он отворачивается к стойке с оружием. — Я всё сказал твоему отцу. Я останавливаюсь в нескольких шагах от него. — Тогда повторить будет нетрудно. Каэлан убирает меч в ножны, но пряжка не попадает в паз. Со второй попытки он бросает оружие на скамью. — Тебе не стоит вмешиваться во взрослые дела. Я достаю листы. — Ты пробыл во дворце сорок пять минут. Мама вышла из мастерской за двенадцать минут до твоего приезда. Лисса в тот день дежурила в другом крыле, а теперь служит Иларии. Каэлан бледнеет. Он читает первую запись, вторую, но на последней задерживается слишком долго. — Откуда у тебя это? Я складываю листы и не позволяю ему их забрать. — Я проверила. Он быстро оглядывается на окна общежития и хватает меня за локоть. — Говори тише. Ты не понимаешь, во что лезешь. Я высвобождаюсь. — Тогда объясни. Посмотри мне в глаза и скажи, что мама заманила тебя в свои покои. Скажи, что предлагала родить тебе ребёнка. Каэлан отступает. В свете тренировочных фонарей он кажется старше, чем несколько дней назад. Под глазами залегли тени, разбитая губа снова треснула. — Аэлин, я… Он замолкает и прижимает ладонь к горлу. — Говори, — требую я, хотя уже вижу, как ему трудно дышать. — Если это правда, произнеси её. Каэлан заставляет себя поднять голову. — Твоя мать… она… Чёрная линия вспыхивает у него под кожей. Из-под воротника расползается печать, похожая на тонкие ветви. Она обвивает шею и затягивается. Каэлан падает на колени. Я бросаюсь к нему и пытаюсь разорвать узор магией. От прикосновения печать обжигает ладонь, а Каэлан хрипит, царапая ворот. — Не надо, — выдавливает он. — Не заставляй… — Кто это сделал? — Я удерживаю его за плечи, не давая удариться лицом о камни. — Илария? Грейвен? Скажи хотя бы имя! Он пытается открыть рот. Печать сжимается сильнее. На коже выступает кровь. Я отпускаю магию и прижимаю ладонь к его груди, помогая дышать. Чёрные ветви постепенно тускнеют. Каэлан остаётся на коленях, дрожа всем телом. Я расстёгиваю ему ворот и вижу под кожей остаток узора — чёрное кольцо, уходящее под ключицы. Такую печать нельзя получить случайно. Теперь я знаю главное. Он молчит не потому, что ему нечего сказать. Каэлан физически не может произнести правду. ---------- 30. Ложь дяди 30. Ложь дяди Печать тускнеет, но остаётся под кожей кольцом. При каждом вдохе одна из ветвей вздрагивает у ключицы. Я придерживаю дядю за плечо, пока он пытается подняться с плит тренировочного двора. — Не трогай её больше, — выдыхает Каэлан, отталкивая мою ладонь от своего горла. — Ты не знаешь, что она делает, когда ей сопротивляются. Он говорит о печати, но я слышу другое. Он знал, что за обвинением стоит кто-то сильнее нашей семьи, и молчал, пока маму унижали. Я сажусь перед ним и расстёгиваю ещё одну пуговицу на вороте. Чёрный узор уходит к сердцу. Пахнет палёной кожей, хотя ожога нет. — Я могу повредить печать, — говорю я. — Как повредила браслет мамы. Каэлан хватает меня за запястье. Сил почти нет, но держит так, будто пытается остановить меня у края пропасти. — Тогда ты не понимала, что делаешь. Аэлин, уходи в общежитие, закрой дверь и никому не говори, что нашла эти записи. Раньше я бы подчинилась. Он вытаскивал меня с тренировок после выбросов и приносил сладости. Сейчас передо мной человек, который видел, как отец ударил маму, и промолчал. — Я уже послушала тебя один раз, — отвечаю я и высвобождаю руку. — Потом просила маму признаться в том, чего она не делала. Каэлан закрывает глаза. Я кладу ладонь ему на грудь и чувствую под тканью частый, неровный стук. Мамин голос возвращается вместе с запахом её платка: «Смотри. Думай. Сама ищи правду». Я не умею снимать клятвы. Зато умею ломать то, что удерживает чужую силу. — Будет больно, — предупреждаю я. — Если начнёшь задыхаться, ударь меня по руке. — Не смей… — начинает Каэлан, но я уже выпускаю магию. Огонь рвётся слишком резко. У отца пламя ложится клинком, моё бросается во все стороны. Я сжимаю поток вокруг чёрной ветви и добавляю слабое искажение света, которому учила мама. Печать раздваивается, и настоящий узел проступает под ложным рисунком у грудины. Каэлан вскрикивает и выгибается. Я едва не отдёргиваю ладонь, но узел нагрелся. Если остановлюсь, он затянется снова. — Ещё немного, — говорю я, удерживая поток. — Прости. Потерпи. Под пальцами что-то лопается. Меня отбрасывает к скамье, воздух выходит из лёгких, а над двором рассыпается дождь тёмных искр. Каэлан падает на бок. Я подползаю, переворачиваю его и прижимаю ладонь к щеке. Кожа холодная и мокрая. — Дядя. Слышишь меня? Он втягивает воздух с хрипом. Чёрное кольцо осталось, но одна ветвь оборвалась и побледнела. — Ты всегда была ненормальной, — выговаривает он после нескольких попыток. — Совсем как она. От упоминания мамы я сажусь ровнее. Колени дрожат, во рту стоит вкус железа, но теперь в его молчании есть щель. — Рассказывай. Что сможешь. Каэлан садится на скамью, упираясь локтями в колени. Он прячет лицо в ладонях, будто так легче говорить. — Илария подошла ко мне на юге. После приёма для офицеров. Она знала, что я устал быть младшим братом Рейкара. Последние слова он произносит тише. Я вспоминаю, как отец перебивал его за столом и решал, где Каэлану служить. Это могло ранить. Но обида не объясняет карету, в которую посадили маму. — Она тебя соблазнила? — спрашиваю я, сжимая край скамьи, чтобы огонь снова не сорвался. Каэлан отнимает руки от лица. Злость в его глазах направлена на себя. — Сначала слушала. Говорила, что рядом с Рейкаром никто не замечает, на что я способен. Потом стала приходить сама. Я решил… — Он проводит языком по разбитой губе. — Решил, что хоть один человек выбрал меня, а не имя Алого рода. Так и попадают в ловушки: получают именно то, чего давно хотели. — А потом? — Я достаю платок и вытираю кровь у него под воротом. Каэлан смотрит, как на белой ткани расплывается чёрное пятно. — Потом она показала письма с моей подписью и печатью. Будто я передавал южным мятежникам расписания обозов. Илария сказала, что отдаст их Грейвену. За измену казнят, а Палата успеет вынести приговор раньше, чем брат вернётся с границы. — Ты мог рассказать отцу, — говорю я. Каэлан дёргается, и я сразу понимаю почему. Он сминает платок в кулаке. — Мог. Я испугался, что Рейкар сначала свернёт мне шею, а разбираться станет потом. Ты сама видела, как он разбирается. От этих слов холоднее, чем от ночного ветра. Я видела. И всё равно верила ему больше, чем маме. Каэлан наклоняется ближе, будто стены Академии способны услышать нас. — Илария пригрозила, что следующим обвинят тебя. У неё были сведения о твоих выбросах и о том, кого ты ранила на испытании. Для Палаты ты полукровка с нестабильным огнём. Одного приказа хватило бы, чтобы запереть тебя в башне для опасных магов. Я опускаю окровавленный платок на колени. Илария готовила обвинение и для меня. — Поэтому ты солгал? — Поэтому повторил то, что она придумала. — Каэлан торопится, пока печать позволяет. — Она дала мне синюю ленту, рассказала про родинку у Милены и подсказала слова о ребёнке. Знала, после этого Рейкар перестанет слушать. Я вспоминаю ленту в руках отца и своё облегчение: теперь мне не нужно выбирать между родителями. — Откуда она знала о родинке? Каэлан поворачивает платок чистой стороной. Пауза затягивается, и я боюсь, что печать снова его держит. — Камеристка Милены, Роза. Илария купила её до возвращения из похода. Роза рассказала про родинку, нашла ленту и предупредила, в какой день Милена будет в мастерской. Роза причёсывала маму по утрам, зашнуровывала платья, приносила чай, когда та ждала писем от отца. Мама доверяла ей спальню, а она продавала каждую мелочь. — А звуки? Лисса клялась, что слышала их из покоев. — Эхо-кристалл. Илария дала его Лиссе. Он хранит любые звуки, а потом повторяет их за дверью. — Каэлан зажмуривается, чёрная ветвь у ключицы снова темнеет. — Я не был в спальне. Мы говорили в кабинете минут десять. Я смотрю на него и жду облегчения. Вместо него вспоминаю мамино лицо на банкете, когда я просила её перестать лгать. Она уже знала, что никто не поверит, а я добавила свой голос к остальным. — Илария обещала, что маму только удалят от двора? — спрашиваю я. Каэлан кивает, не поднимая головы. — Развод, поместье на севере, содержание. Она говорила, Рейкар покричит, но не причинит ей вреда. Когда он объявил монастырь, я хотел признаться. Печать уже стояла. А потом он не давал мне открыть рот. Я отступаю от скамьи, потому что иначе ударю его. — Ты мог написать. Мог встать перед стражей, сделать хоть что-нибудь. Каэлан поднимается, держась за скамью. — Мог. Я струсил. Какой ответ ты ещё хочешь услышать, Аэлин? Никакой. Нужный ответ давно уехал в закрытой карете, а я осталась рядом с теми, кто её туда посадил. Из коридора за стеной доносится скрип двери. Каэлан сразу выпрямляется и прикладывает палец к губам. Тренировочный корпус должен быть пуст. Шаги приближаются без спешки. Так ходят люди, которые уже перекрыли выходы. Каэлан хватает меч со скамьи. Его движения ещё слабые, зато растерянность исчезает. — Мы уходим, — говорит он, подталкивая меня к двери наставников. — Через старую галерею выйдем к конюшням. — Куда? — Я не двигаюсь с места. Он распахивает узкую створку и прислушивается к темноте. — Подальше от Академии. Илария почувствовала повреждение печати. Если она знает, что ты добралась до правды, здесь тебя не защитит даже имя отца. Я забираю листы и иду следом. Мы проходим тесным коридором, где пахнет мелом и золой. За стенами кто-то приказывает проверить верхний этаж. У лестницы Каэлан прижимает меня к камню. Внизу появляются четверо мужчин в серых плащах. На застёжках нет гербов, но у одного из-под рукава выглядывает печатка с вороном Грейвена. — Через окно, — шепчет Каэлан и первым перебирается на карниз. Я вылезаю за ним. Ветер бьёт по лицу, мокрая черепица скользит под подошвами. До соседнего крыла несколько шагов, но внизу уже распахиваются двери. Каэлан успевает столкнуть меня за каменную трубу, когда над крышей вспыхивает сеть подавления. Она падает туда, где мы стояли, и прожигает черепицу чёрными ячейками. — Беги! — Он поднимает огненный щит, отражая второй бросок. Мы срываемся по скату к пожарной лестнице. Внизу нас ждут ещё двое. Я выпускаю пламя в водосточный жёлоб, металл лопается, и поток ледяной воды сбивает одного с ног. Второй закрывается рукавом, давая нам несколько секунд. Каэлан прыгает первым и едва удерживается на ногах. Я спускаюсь следом, но во дворе уже загораются магические огни. Серые плащи выходят из арок, отрезая путь к конюшням. Один из мужчин поднимает арбалет. Я собираю огонь, готовая ударить первой, и слышу приказ из темноты: — Парня можете убить. Девочку брать живой. ---------- 31. Ловушка для Алого Дракона 31. Ловушка для Алого Дракона Мила Имя дочери обведено фиолетовыми чернилами. Я перечитываю строку, потому что буквы расплываются. Аэлин Алая. Возраст — четырнадцать лет. Тип дара — смешанный. Напротив имени пометка: «Ключ подходит. Изъять после завершения дворцовой фазы». — Что там? — Валериан подходит от ящика с флаконами и читает через моё плечо. Его ладонь ложится на край стола, дерево скрипит под пальцами. Рейкар вырывает бумагу, пробегает взглядом по строкам и замирает. — Кто составил список? — спрашивает он, переворачивая лист. Голос тихий, от такого раньше слуги уходили из комнаты прежде, чем он успевал повысить тон. — Подписи нет, — отвечаю я и собираю остальные страницы. — Зато есть даты, номера партий и печати. Берём всё. Рейкар продолжает смотреть на имя Аэлин, сжимая пергамент. — Она во дворце? — спрашиваю я, уже догадываясь, что он не знает наверняка. — После нашей ссоры могла вернуться в Академию, — произносит он не сразу. — Я приказал усилить охрану. Приказал. Наверняка не спросил, чего хочет дочь, и решил, что люди у двери её защитят. Я убираю бумаги в сумку. — Находим кристалл и возвращаемся. Мареку лекарство, потом едем за Аэлин. Валериан снимает со стены фонарь. Фиолетовые жилы в потолке пульсируют чаще, от металлических ошейников тянет погребным холодом. — Уходим сейчас, — говорит он, оглядывая проход. — Здесь что-то просыпается. Рейкар прячет лист за пазуху. — Без компонента отец Милены не переживёт ночь, — напоминает он, глядя на меня. Он произносит «отец» без насмешки. Раньше я бы ухватилась за этот проблеск. Теперь мне нужны поступки. В глубине склада раздаётся металлический щелчок, и пол вздрагивает. На стенах вспыхивают древние руны, замыкая круг. Выход перекрывает решётка. — Назад! — Рейкар оттесняет меня к Валериану и выбрасывает вперёд ладонь. Огненная волна ударяет в решётку. Металл раскаляется, но фиолетовые знаки втягивают пламя. Из щелей вырываются цепи. Они летят к Рейкару. Первая обвивает запястье, вторая перехватывает плечо, третья захлёстывает грудь. Он успевает обратиться лишь наполовину: по шее проступает алая чешуя, пальцы вытягиваются в когти, но цепи вспыхивают и стягиваются. Рейкар пытается разорвать металл. Его огонь уходит в звенья и растекается по рунам. С каждым толчком цепи становятся толще. — Не используй магию! — кричу я, но он уже не слышит. Валериан рубит по цепи у его плеча. Клинок проходит насквозь, не встретив сопротивления, и удар уводит его вперёд. Настоящее звено тем временем затягивается у Рейкара на горле. — Проклятье! — Валериан меняет угол и бьёт снова. Искры летят от пола, а цепь остаётся целой. Я хватаю Рейкара за плащ, пытаясь ослабить петлю. Металл холодный, кожа под ним горит. Он смотрит на меня уже человеческими глазами; янтарный свет гаснет, дыхание срывается. — Отойди, — выговаривает он. — Эта дрянь тянет мой огонь. Зацепит и тебя. — Перестань дёргаться, — отвечаю я, отводя его когти от цепи. — Чем больше силы отдаёшь, тем крепче она становится. Ещё два звена вылетают из стены. Валериан закрывает меня щитом, но цепи огибают нас и снова идут к Рейкару. Механизм настроен на дракона. Я смотрю на ловушку как на картину. На линии, свет и тени, а не на кровь под воротом мужчины, которого душат у меня на глазах. Цепей слишком много. Часть звеньев не отбрасывает теней. Другие блестят, но не поднимают пыль, ударяясь о пол. Валериан рубит самые заметные цели, а настоящие цепи прячутся внутри ложных, смещённые на ладонь. — Валериан, стой! — Я перехватываю его руку. — Ты рубишь морок. Он тяжело дышит, на щеке темнеет царапина. — Покажи настоящие, — просит Валериан, опуская меч. Я вытаскиваю пузырёк с серебряной пылью. Её мало, я берегла для кристалла, но выбора нет. Разбиваю флакон о камень и направляю слабый поток воздуха. Пыль проходит сквозь иллюзорные звенья, а на настоящих оседает светлой полосой. — У левого плеча! — Я указываю на едва заметный блеск. Валериан бьёт туда, куда я показываю. Меч встречает металл с глухим звоном. Звено трескается, Рейкар получает возможность вдохнуть, но остальные цепи ползут выше. Механизм перестраивается. Ложные звенья закрывают настоящие плотнее, изображение рябит. Я касаюсь пола и создаю у дальней стены алый огонёк. Вплетаю рисунок драконьей ауры, шестнадцать лет знакомой мне: жар кожи, запах дыма после превращения, тяжёлую силу Истинности. От воспоминания мутит, но механизм верит. Две цепи срываются с Рейкара и летят к огненному силуэту. — Нижнюю! Потом на груди, на два пальца правее. Валериан работает без вопросов. Первый удар раскалывает звено у колена, второй ослабляет цепь на груди. Рейкар падает на одно колено, а я удерживаю ложное пламя, пока виски не простреливает болью. Последняя петля остаётся на горле. Настоящее звено скрыто под тремя иллюзорными слоями. Я меняю угол света и замечаю тонкую тень на коже. — Ниже, между ключицей и воротом. Не зацепи его. Рейкар усмехается через силу. — Приятно, что последнее уточнение прозвучало. Я встречаюсь с ним взглядом и удерживаю иллюзию, хотя боль уже отдаёт в затылок. — Не двигайся, и у Валериана не будет повода ошибиться, — предупреждаю я. Усмешка исчезает. Рейкар прижимает подбородок к груди. Валериан заводит меч сбоку и наносит короткий удар. Цепь лопается. Рейкар падает, кашляя. Фиолетовый свет дрожит и гаснет. Я отпускаю иллюзию, а Валериан подхватывает меня за локоть, не позволяя удариться о стол. Рейкар поднимается раньше, чем восстанавливает дыхание. На шее остаётся багровая полоса, руки дрожат после потери магии. Он подходит и останавливается на расстоянии, которое я обозначила утром. — Ты могла уйти, — говорит он, глядя на серебряную пыль у моих ног. — Механизм держал только меня. — За решёткой? — Я киваю на выход. — Далеко бы мы ушли. Рейкар задерживает на мне взгляд, не принимая отговорку. — Ты поняла, о чём я, — произносит он тише. В его глазах я узнаю прежнюю уверенность, что моя любовь принадлежит ему навсегда. — Я спасла живого человека, — произношу я, освобождая локоть из руки Валериана. — Не перепутай это с прощением. Рейкар отводит глаза к разрубленным цепям и не спорит. Механизм продолжает гудеть под полом. За стеллажами мы находим узкую дверь. Рейкар ждёт, пока я проверю тени и руны, и только потом касается замка. В лаборатории чаши с засохшей фиолетовой массой. Возле стены растёт чёрный кристалл с прозрачным пепельным сердцем. Я срезаю два тонких отростка специальным ножом. Камень холодит пальцы через ткань, зато внутри пульсирует сила, способная остановить проклятие Марека. — Хватит? — Валериан удерживает мешочек раскрытым. — На две порции, — отвечаю я, пряча отростки в мешочек. — Если первая не очистит кровь, будет запас. Рейкар открывает железный шкаф. Внутри лежат папки, перевязанные золотым шнуром. На верхней стоит печать Грейвена, ниже — личный знак Иларии. Он развязывает первую папку. По мере чтения лицо становится жёстче, но привычная ярость не вспыхивает. Рейкар будто боится доверять даже собственному гневу. — Здесь отчёты о поставках. Ошейники шли через земли Грейвена. Илария обеспечивала людей и доступ во дворец. Я забираю следующую страницу. «Операция разделения пары». Ниже перечислены этапы: ослабление связи во время похода, компрометация супруги, удаление из столицы. Рядом пометка рукой Иларии: «Объект М. желательно сохранить живой». Рейкар читает через моё плечо, не приближаясь. — Милена… — Моё имя даётся ему тяжело. — Похоже, тебя действительно подставили. «Похоже». После камеристки, эхо-кристалла, склада, браслетов и документов он всё ещё оставляет себе щель для отступления. Я складываю лист и поворачиваюсь к нему. — Даже если бы я изменила, это давало тебе право сделать со мной то, что ты сделал? — спрашиваю я, не позволяя ему уйти в бумаги. Валериан перестаёт просматривать бумаги. С края чаши падает густая капля и шлёпается на камень. Рейкар открывает рот, но не отвечает. Смотрит на ожог у меня на запястье, затем на пол. Плечи, которые не согнула ловушка, опускаются едва заметно. Я жду одного честного слова, но он не может произнести и его. Снаружи раздаётся глухой удар. Руны окончательно гаснут, решётка у прохода уходит в камень. Валериан первым выбегает со склада. Я прячу кристалл и документы в сумку, затем спешу за ним. Воздух кажется тёплым, пахнет мокрой хвоей и грозой. Валериан стоит на краю тропы и смотрит поверх деревьев. Я подхожу к нему. Над дальним лесом поднимается густой чёрный столб. Точно там, где осталось поместье. Наш дом горит. ---------- 32. Предательство Катрин 32. Предательство Катрин Дым поднимается над поместьем густым чёрным столбом. Ветер относит его к лесу, но я всё равно чувствую гарь на языке, будто уже стою среди горящих комнат. — Марек, — выдыхает Валериан и срывается к тропе. До дома верхом почти час. Рейкар перехватывает его за плечо. — Так мы не успеем. Оба на спину, — бросает он, отступая к свободной площадке. Ещё утром я запретила ему прикасаться ко мне. Сейчас в доме остаются отец и мама. — Превращайся, — говорю я, затягивая ремень сумки с кристаллом. — Но если попытаешься увезти нас в другую сторону, я ослеплю тебя прямо в воздухе. Рейкар смотрит на меня, затем кивает. Без усмешки и обещаний. Через несколько мгновений между скалами распахиваются алые крылья. Дракон опускает одно крыло к земле. Валериан помогает мне закрепиться между костяными гребнями и садится позади. Рейкар взлетает резко. Холодный ветер рвёт волосы, сумка бьётся о бок. Я прижимаюсь к горячей чешуе и не закрываю глаз. Поместье проступает из дыма частями. Горит восточное крыло, пламя уже добралось до крыши. Возле ворот лежат двое стражников, по двору идут люди в серых плащах. Один поднимает арбалет. Рейкар складывает крылья, пропуская стрелу над нами, и ударяет лапами в землю. Нападавших разбрасывает. Валериан спрыгивает первым, помогает мне соскользнуть и вытаскивает меч. — Найди Марека, — говорит он, оценивая людей у крыльца. — Я освобожу вход. Из разбитого окна доносится женский крик. Мама. Я бегу к боковой двери. Двое серых плащей перерезают путь. Один держит короткий меч, второй раскручивает цепь с подавляющими рунами. — Живой! — кричит человек с цепью. — Госпоже нужна женщина живой! Илария отправила их за мной. Дом подожгли, чтобы убрать свидетелей. Я выпускаю три копии. Одна Милена бросается к саду, вторая — за конюшню, третья взбегает на крыльцо. Нападавшие тормозят. Человек с цепью выбирает ближайшую иллюзию и несётся за ней. Второй замечает обман, но Валериан появляется сбоку и бьёт рукоятью меча в висок. Мужчина оседает на камни. — В дом, — требует Валериан. — Рейкар прикроет двор. Я оглядываюсь. Алый дракон прижимает одного нападавшего лапой, хвостом сбивает второго и выпускает узкую струю огня между домом и людьми, не задевая стены. Мы вбегаем внутрь. В коридоре темно от дыма, горят шторы, под ногами хрустит стекло. Я прикрываю рот рукавом и зову: — Мама! Катрин! Ответ приходит из спальни Марека. Кто-то колотит в дверь снаружи, а Катрин изнутри кричит, что не откроет. Валериан сшибает нападавшего плечом. Тот успевает полоснуть его ножом по боку, но Валериан врезает мужчину в стену и выбивает оружие. Я бью упавшим подсвечником по запястью, когда тот тянется за вторым клинком. — Катрин, открывай! — Я стучу условным ритмом, которым мама звала меня в детстве. — Это я. Засов отодвигается. Меня затягивают внутрь. Катрин наваливается на дверь спиной. Платье разрезано на плече, ткань пропиталась кровью. Эльза сидит возле кровати и держит над лицом Марека мокрое полотенце. Он почти не дышит, фиолетовые прожилки поднялись выше отметки. — Они хотели его убить, — выговаривает Катрин. Раненая рука не слушается, и я помогаю ей закрепить засов. — Сказали, старик всё видел и больше не нужен. Я опускаюсь возле отца. Кожа обжигает ладонь, пульс едва прощупывается. — Сколько отвара дала? — спрашиваю я, открывая сумку. Эльза показывает на пустую чашку. — Две ложки. Потом начался пожар. Катрин не дала им войти, она закрыла нас собой. Я смотрю на Катрин. Та прижимает к плечу свёрнутую занавеску и избегает моего лица. — Это я их привела, — произносит она, когда за дверью снова гремят шаги. — Я отправила письмо. Думала, человек служит князю и тебя просто заберут. Хотела, чтобы Валериан понял, сколько бед ты приносишь. Она начинает оправдываться и захлёбывается словами. — Я не знала, что они придут убивать. Когда услышала приказ про дядю, попыталась предупредить… Мила, я не знала. Дым просачивается под дверь. У меня нет времени решать, способна ли я её простить. — Потом, — обрываю я. — Если выберемся, расскажешь всё ещё раз. Сейчас помоги маме намочить покрывала. Катрин моргает, будто ожидала удара, и кивает. В коридоре раздаётся треск. Потолочная балка падает перед дверью, отрезая выход. Огонь охватывает дерево снаружи. Валериан пробует сдвинуть балку, но пламя заставляет его отступить. — Через окно, — говорит он, оглядывая узкую раму. — Марека нужно вынести на двери. — Во дворе ждут стрелки, — напоминаю я, заметив серые плащи за стеклом. Я создаю образ Валериана с Мареком на руках. Иллюзорный мужчина выбивает соседнюю раму и прыгает в сад. Несколько стрел входят в пустое изображение, нападавшие бросаются следом к яблоням. — Сейчас. Настоящее окно открываем с другой стороны. Валериан срывает ставни. Катрин и мама набрасывают мокрое покрывало на Марека. Я заставляю ложную фигуру петлять между деревьями, уводя людей Иларии всё дальше от дома. За дверью грохочет удар. Балка сдвигается, и сквозь огонь входит Рейкар в человеческом облике. Волосы обгорели на концах, на рукаве кровь. Он подхватывает раскалённое бревно и отбрасывает к стене. — Выход свободен, — говорит он, тяжело дыша. — Торн, выноси Марека. Я закрою коридор. Валериан смотрит на меня. Я проверяю покрывало и киваю. Он поднимает Марека, Эльза придерживает голову мужа. Катрин делает шаг за ними и едва не падает. Рейкар ловит её за здоровую руку. Когда понимает, кто выдал дом, на лице появляется отвращение, но он не отпускает раненую. — Идти можешь? — спрашивает он. — Могу, — отвечает Катрин, стиснув зубы. — Не надо меня нести. — Тогда держись за стену. — Он пропускает её вперёд и поворачивается ко мне. — Милена? Он не тянет меня к себе и не приказывает. Просто ждёт. Я сворачиваю иллюзию, забираю сумку и выхожу последней вместе с ним. В столовой выбиты окна, зато огонь сюда не добрался. На полу лежат раненые слуги, люди Валериана тушат восточное крыло. Пахнет мокрой золой, кровью и горелой шерстью. Мы укладываем Марека на длинный стол. Я достаю пепельный кристалл. — Нужны ступка, горячая вода и настойка, — говорю я. — Мама, открой рану. Валериан, проверь дом. Рейкар остаётся возле стола. — Что делать мне? Раньше он сам распределил бы всех по местам. Сейчас прижимает обожжённые ладони к бокам и ждёт моего решения. — Разожги огонь и держи его ровным. Потом будешь вливать силу, когда скажу. Он молча идёт к очагу. Катрин приносит ступку, оставляя редкие капли крови. Я хочу отправить её к лекарю, но она ставит посуду рядом. — Скажи, чем помочь. — Сядь, пока не рухнула. — Я прижимаю бинт к её плечу. — После Марека займусь тобой. Она впервые не спорит. Я растираю кристалл. Сердцевина крошится с сухим звоном, оболочка оставляет на пальцах чёрный налёт. Добавляю настойку и воду. Смесь густеет и пахнет грозой. — Рейкар, сейчас. Он протягивает ладонь над чашей. Тонкая нить огня касается жидкости. — Слабее. Ещё. Держи так. Обычно после замечания он доказывал бы, что владеет пламенем лучше любого лекаря. Теперь уменьшает силу сразу и отдёргивает руку только по моему кивку. Мы вливаем блокатор Мареку по глотку. Он давится, Эльза поддерживает ему голову. Фиолетовые линии темнеют, и несколько мучительных минут ничего не происходит. — Не сработало? — шепчет мама. Я проверяю пульс. — Подожди. Ему нужно время. Рейкар держит чашу обеими руками. Обожжённые пальцы дрожат, однако он не жалуется и не спрашивает, когда сможет забрать меня. Тёмная линия у колена вздрагивает и начинает отступать. Марек делает глубокий вдох и кашляет. Эльза прижимается лбом к его виску, Катрин закрывает лицо окровавленным бинтом. Я выдыхаю, когда пульс становится ровнее. — Проклятие остановлено. Дальше нужно вывести остатки из крови. Рейкар ставит чашу и освобождает мне место. Ни одного приказа. Ни одной попытки присвоить спасение себе. Снаружи кричит стражник. В ворота начинают колотить так, будто с другой стороны падает человек. Я оставляю Марека под присмотром матери и выбегаю во двор вместе с Валерианом и Рейкаром. Створки распахиваются. Каэлан стоит только потому, что держится за каменный столб. Одежда разорвана, по шее ползут чёрные трещины. Рядом Аэлин прижимает ладонь к окровавленному боку. Увидев меня, она перестаёт делать вид, что ей не больно. — Мама, — произносит дочь и падает мне навстречу. ---------- 33. Признание Каэлана 33. Признание Каэлана Я успеваю подхватить Аэлин прежде, чем она ударяется о камни. Дочь вцепляется в мои плечи, пытается что-то сказать, но вместо слов получается стон. На боку разрезано платье. Крови много, хотя клинок прошёл вскользь. Я прижимаю ладонь поверх ткани. — Смотри на меня, — прошу я, убирая мокрые волосы с её лица. — Ты дошла. Теперь дыши и не пытайся быть сильнее, чем нужно. Аэлин кивает, продолжая держаться за меня. От неё пахнет дождём, дымом и сладкими духами, подаренными мной на прошлый день рождения. Этот знакомый запах едва не ломает спокойствие, которое я удерживала весь день. Рейкар опускается рядом. Он тянется к дочери, но останавливается, когда она прижимается ко мне крепче. — Кто это сделал? — Над его пальцами вспыхивает огонь. — Где охрана Академии? — Потом, — выговаривает Аэлин, не глядя на него. — Сначала дядя. Каэлан сползает по столбу. Валериан подхватывает его под руку. На рубашке несколько рваных порезов, но хуже выглядит печать: чёрные ветви поднялись до подбородка и пульсируют вместе с жилой. — В дом, — решаю я. — Оба. Здесь нас видно с дороги. Рейкар встречается со мной взглядом, прежде чем поднять Аэлин. Я киваю. Он берёт дочь осторожно, стараясь не задеть рану, но она напрягается в его руках. В столовой пахнет мокрой золой и кровью. Марек лежит у дальнего окна, рядом хлопочут Эльза и лекарь. Я усаживаю Аэлин на скамью, промываю порез и накладываю повязку. Она вздрагивает, однако не отводит глаз от Каэлана. Валериан помогает ему сесть напротив. Каэлан просит воды, делает глоток и отставляет чашку: край стучит о стол. — Позовите всех, — говорит он. — Слуг тоже. Рейкар медленно поворачивается к брату. — Тебе нужен лекарь, а не публика. Каэлан проводит ладонью по шее. — Публика нужна была тебе, когда ты обвинял Милену. Теперь пусть люди услышат, как всё было. Рейкар принимает удар молча. Я прошу Эльзу привести тех, кто может ходить. Правда не должна остаться семейным шёпотом, который завтра снова назовут оправданием. Когда в столовой собираются слуги, стража и Катрин с туго забинтованным плечом, Каэлан смотрит на меня. От беспечного мальчишки, которого я учила рисовать драконов, почти ничего не осталось. — Милена никогда меня не соблазняла, — начинает он. — Между нами ничего не было. Ни встречи в спальне, ни… вообще ничего. По комнате проходит шорох. Рейкар не двигается. Он всматривается в брата, словно ещё надеется заметить ложь. Каэлан берёт чашку обеими руками. — Я приехал во дворец по просьбе Иларии. Она заранее дала мне слова и синюю ленту. Ленту украла камеристка Милены. — Роза? — уточняю я, хотя уже слышала имя от Аэлин. Каэлан кивает. Чёрная ветвь на шее темнеет, и он пережидает спазм. — Роза рассказала, где Милена хранит письма, когда принимает ванну, какая у неё родинка под грудью. Я повторил всё Рейкару, чтобы он поверил. Рейкар отходит от стола. Скамья цепляется за его сапог и падает. Каэлан вздрагивает, но продолжает: — Лисса тоже солгала. Она не дежурила у покоев. Илария дала ей эхо-кристалл с записанными стонами. Лисса поставила его за дверью, а потом поклялась, что слышала нас. Аэлин сидит рядом, прижимая ладонь к повязке. Её плечо касается моего, и дочь понемногу переносит на меня вес. — Зачем им всё это? — Валериан остаётся возле двери, но пальцы на рукояти меча побелели. Каэлан переводит взгляд на Рейкара. — Иларии и Грейвену нужно было убрать Милену, разорвать Истинность, ослабить тебя и добраться до Аэлин. Всей причины я не знаю. Мне обещали развод и ссылку в поместье. Когда ты объявил монастырь, я понял, что меня использовали. Печать вспыхивает. Каэлан роняет чашку и хватается за горло. Чёрное кольцо вдавливается в кожу. Аэлин вскакивает прежде, чем я успеваю её удержать. — Я уже ломала печать. Там осталась трещина, — говорит она, опуская ладонь на грудь Каэлана. — Ты ранена, — напоминаю я, удерживая её за локоть. Дочь смотрит на меня снизу вверх. — Из-за меня ты чуть не умерла. Я закончу. В голосе нет бравады. Она просит дать ей исправить хоть что-то. Я становлюсь рядом и накрываю её руку своей. — Не выпускай силу сразу. Ищи повреждённое место. Я покажу ложный слой. Жар проходит сквозь ладонь. Я отделяю иллюзией настоящий узел от чёрных ветвей. Каэлан хрипит и цепляется за край стола, но не просит остановиться. — Левее, — подсказываю я. — Теперь глубже. Да, там. Огонь Аэлин ударяет в трещину. Печать лопается с сухим звуком. Чёрные линии вспухают, а затем осыпаются пеплом из-под кожи. Каэлан падает на стол, дочь пошатывается, и я возвращаю её на скамью. Он поднимает голову. Теперь слова выходят свободно. — Я солгал, — произносит Каэлан, глядя брату в лицо. — Илария сблизилась со мной на юге, потом подделала доказательства моих связей с мятежниками. Угрожала казнью и Аэлин. Грейвен дал ей документы и людей. Они устроили весь спектакль, а я помог, потому что испугался. Рейкар пересекает комнату так быстро, что Каэлан не успевает встать. Он хватает брата за ворот и ударяет спиной о стену. Посуда звенит, с потолка сыплется сажа. — Ты смотрел мне в лицо, — выговаривает Рейкар. Пламя поднимается по его рукавам. — Видел, что я сделал, и продолжал молчать. Каэлан не защищается. Он только пытается вдохнуть. Я встаю между ними и кладу ладонь Рейкару на грудь. — Отпусти его. Ты уже достаточно решал всё кулаками. Огонь гаснет не сразу. Потом Рейкар разжимает пальцы, и Каэлан опускается на ноги, держась за стену. — Он уничтожил нашу семью, — говорит Рейкар. В голосе остаётся одна хриплая боль. — Он помог чужим людям дать тебе ложь, — отвечаю я, не убирая ладонь. — Всё остальное сделал ты сам. Рейкар отступает. Аэлин поднимается со скамьи. Лицо белое, зато голос слышат даже в коридоре. — Я поверила тебе, потому что ты учил меня, что Алый Князь справедлив. Теперь я не знаю, кто ты. Она подходит ко мне и становится рядом. Не прячется и не ждёт, что я отвечу вместо неё. Рейкар смотрит на дочь. Пламя исчезает. Он хочет что-то сказать, но Аэлин отворачивается и помогает Каэлану сесть. На запястье начинает жечь. Я отдёргиваю рукав. Почерневший узор Истинности пульсирует. По краям проступает прежний алый цвет, а тёмный налёт сворачивается тонкими нитями и исчезает под кожей. Знак Рейкара очищается одновременно с моим. — Связь отравляли, — произносит он после паузы. — На юге Илария сама следила, чтобы я пил укрепляющие настойки перед боями. Я вспоминаю документы из лаборатории: ослабление связи, компрометация супруги, удаление из столицы. Они годами глушили всё, что связывало нас, и подкармливали его подозрения. Но приговор, удар и закрытая дверь спальни всё равно принадлежат Рейкару. Он смотрит с очищающегося знака на ожог от браслета, потом на Аэлин и Каэлана. В его лице проступает такое понимание, что мне хочется отвернуться. Я заставляю себя остаться. Рейкар подходит медленно и опускается передо мной на колени. В разбитое окно капает вода с крыши. Никто не шевелится. — Мила, — начинает он, но голос ломается. Рейкар проводит ладонью по лицу. — Я поверил им. Я всё сделал своими руками. Прости меня. Шестнадцать лет назад я бы подняла его, испугавшись чужих взглядов. Сейчас передо мной мужчина, который наконец увидел правду, а я не хочу облегчать ему этот миг. — Не проси меня отвечать сейчас, — говорю я. — То, что меня подставили, не отменяет твоих решений. Ты ударил меня. Приговорил к смерти. Отнял дочь. А потом сделал то, о чём я пока даже говорить не могу. Он вздрагивает, но не оправдывается. — Я знаю. Я отступаю на шаг. — Нет. Ты только начал понимать. Рейкар остаётся на коленях. Я поворачиваюсь к Аэлин: кровь снова проступает сквозь её повязку. Каэлан вдруг хватается за шею. На месте разрушенной печати появляется маленькая чёрная точка. — Подождите, — хрипит он, вскакивая. — Это маяк. Точка раскрывается, как зрачок. По полу бежит золотая линия и сворачивается кругом вокруг Аэлин. За спиной дочери разрывается пространство. Из чёрно-золотого портала выходит Илария — в светлом платье, будто явилась на приём. — Наконец-то, — произносит она и обхватывает Аэлин за талию. Дочь выпускает огонь. Илария поднимает браслет подавления, и пламя гаснет возле её ладони. Я хватаю Аэлин за руку. Рейкар успевает схватить Иларию за плечо, но портал тянет их назад. Валериан рубит по золотому кругу, Каэлан пытается выжечь чёрную точку. — Мама! — Аэлин цепляется за мои пальцы обеими руками. Я удерживаю её, пока кожа не начинает скользить от крови. Илария резко дёргает дочь к себе. Пальцы Аэлин вырываются из моих. Портал захлопывается, унося мою дочь. ---------- 34. Слишком поздно 34. Слишком поздно Пальцы Айлин выскальзывают из моих. Я успеваю увидеть её лицо — широко распахнутые глаза, кровь на губе, прядь волос, прилипшую к щеке. Потом золотой разрез схлопывается. Каменный пол ударяет меня в колени, когда я бросаюсь вперёд и прижимаю ладони к месту, где только что стояла дочь. Под пальцами остаётся тепло. По серому камню пробегают последние искры и гаснут в трещинах. — Аэлин! — Я бью по полу ладонью, пытаясь зацепить исчезающий след своей магией. — Слышишь меня? Ответь! Ничего. За спиной тяжело дышит Рейкар. Несколько секунд он не двигается, потом разворачивается к Каэлану и хватает его за ворот. — Открывай портал, — выговаривает он. Пламя поднимается по рукавам и подсвечивает сажу на стенах. — Сейчас же. Каэлан ещё не оправился после разрушенной печати. Он цепляется за руку брата, но ноги подкашиваются. — Я не умею. Маяк принадлежал Иларии, переход закрылся вместе с ним. Рейкар встряхивает его. — Тогда найди, куда она ушла. Я поднимаюсь и вклиниваюсь между ними. Отталкивать Рейкара бесполезно, поэтому накрываю пальцами его запястье и говорю тихо, чтобы он был вынужден услышать: — Отпусти Каэлана. Если сломаешь ему шею, след Аэлин исчезнет вместе с ним. Пальцы Рейкара разжимаются не сразу. Каэлан сползает по стене и кашляет, прикрывая горло. На шее снова проступает маленькая чёрная точка, оставленная маяком. Валериан опускается рядом и проводит лезвием возле неё, не касаясь кожи. — Она выглядит мёртвой, — произносит он. — Иначе Каэлан снял бы её раньше. Я возвращаюсь к золотому кругу. В центре осталось несколько крупинок, похожих на песок. Собираю их на край разорванного рукава Аэлин и подношу к свету. В каждой вспыхивает фиолетовая искра. Та же, что пульсировала в жилах Мёртвых скал. — Портал, склад и механизм под скалами связаны, — говорю я. — Всё работает на одной магии. Каэлан поднимает голову. Чёрная точка дёргается, когда с дальней башни доносится звон. — Академия. Переход ушёл в её контур. Такой же отклик бывает у старых печатей под северным корпусом. Рейкар уже направляется к двери. — Едем в столицу. Немедленно. Торн, готовь людей. Каэлан, покажешь вход в нижние галереи. Милена… Он обрывает себя и оборачивается. В голосе ещё звучит привычка командовать, но впервые он сам замечает её раньше меня. — Ты поедешь? — спрашивает Рейкар после паузы. Я сжимаю окровавленный лоскут Аэлин. — Даже если придётся войти в Академию через огонь. — Тогда через четверть часа выдвигаемся. — Через час, — поправляю я. — Марек должен получить лекарство, Каэлан едва стоит, а нам нужны припасы и план. Если кинемся вслепую, Илария получит ещё четверых пленников. Рейкар хочет возразить. Потом оглядывается на брата, на дым в коридоре и кивает. — Час. Скажи, что нужно. Мы переносим золотой песок во флакон и возвращаемся к документам из лаборатории. Пока Эльза уводит Марека в уцелевшую спальню, Валериан раскладывает бумаги на длинном столе. Каэлан садится напротив и пытается сопоставить схему склада с планом Академии, который помнит по учёбе. Я нахожу лист с пометкой «Узел второй». На нём изображён круг из семи камер и длинный канал, уходящий под городской стеной. — Я видела такую кладку, — говорю я, разворачивая схему к Каэлану. — Под старой художественной башней. Преподаватель утверждал, что фундамент древнее самой Академии. Каэлан проводит пальцем по ответвлению. — Северный корпус построили над закрытыми залами. Илария несколько раз спрашивала меня о старых проходах. Я решил, ей нужен тайный выход из дворца. — Ей нужен механизм, — Валериан прижимает угол карты ножнами. — Мёртвые скалы вытягивали магию из людей и передавали её дальше. Академия может быть местом, где силу собирают. Рейкар стоит у окна. После этих слов он поворачивается к нам. — Аэлин нужна им как ключ. Я вспоминаю запись рядом с её именем: «Тип дара — смешанный». Драконье пламя отца, моя человеческая магия, способность разрушать подавляющие артефакты. — Поэтому Илария сохранила её живой, — произношу я. Пока Аэлин нужна механизму, у нас остаётся время. — Мы найдём нижний вход раньше, чем они подготовят испытание. Рейкар кивает и вместо двери направляется к уцелевшему письменному шкафу. Находит бумагу, чернила и садится за стол. — Каэлан, приведи двух свидетелей. Торн, останься. — Что ты делаешь? — спрашиваю я. — То, что должен был сделать раньше. Каэлан приводит капитана людей Валериана и старого управляющего. Мужчины останавливаются у стены. Рейкар пишет быстро, хотя обожжённые пальцы плохо сгибаются. Первый лист он заканчивает и прижимает к воску княжеский перстень. — Приговор Милене Алой отменён, — читает он вслух. — Обвинение в супружеской измене основано на ложных свидетельствах. Все распоряжения о задержании, ссылке и заключении утрачивают силу с момента подписания. Он передаёт документ Валериану. Тот читает каждую строку и ставит подпись как свидетель. Рейкар берёт второй лист. — Имя Милены Алой восстановлено. Земли, счета, мастерская, личное имущество и всё, что было изъято после приговора, возвращаются ей полностью. Ни один человек моего дома не вправе их удерживать. Я вспоминаю, как служанки снимали с меня платье княгини, как собственная комната стала чужой за несколько минут. Рейкар поднимает глаза. — Это вступает в силу сразу. — Ты возвращаешь мне не подарок, — говорю я. — Ты возвращаешь украденное. Управляющий опускает взгляд. Рейкар принимает удар, не закрываясь гневом. — Да. Украденное мной. Следующий документ касается Аэлин. Он пишет дольше, несколько раз зачёркивает строки. Я подхожу и читаю через плечо. «Милена Алая вправе самостоятельно принимать решения о месте проживания, обучении, лечении и защите Аэлин. Ни один мой приказ не может ограничить её материнские права или использовать наследницу против неё». — Ты не можешь отдать мне дочь документом, — произношу я. — Аэлин сама решит, с кем хочет жить, когда мы её вернём. Перо останавливается. Рейкар добавляет новую строку. — «Окончательное решение принадлежит Аэлин после освобождения», — читает он. — Так? Я киваю. Четвёртый лист остаётся пустым дольше остальных. Рейкар снимает перстень и кладёт рядом с чернильницей. — Расторжение брака. Без требований к тебе. Без права вернуть союз силой Истинности, приказом дома или решением Палаты. Когда-то я отдала бы всё, чтобы он разорвал первый приговор и снова назвал меня женой. Теперь слово «развод» приносит свободу и боль по тем годам, которые уже невозможно вернуть. — Подписывай, — говорю я. Рейкар вскидывает глаза. В них появляется короткая надежда, будто он ждал, что я остановлю его. Я не останавливаю. Он пишет наши имена, закрепляет отказ кровной печатью и протягивает перо мне. Я читаю документ дважды. Там нет требования отказаться от Аэлин, покинуть столицу или хранить молчание. Я ставлю подпись. Истинность на запястье вспыхивает алым. Боль проходит до плеча, затем связь ослабевает, оставляя тёплый след под кожей. Знак остаётся, зато брачная клятва больше меня не удерживает. Рейкар прижимает ладонь к собственному запястью и молчит. Последний документ он пишет без заголовка. — С этого дня мои приказы не распространяются на Милену, — читает он. — Я отказываюсь распоряжаться её передвижениями, службой, имуществом и личными решениями. Любая помощь, которую она окажет моему дому или мне, будет добровольной. — Добавь, что твои люди не имеют права задерживать меня по старому приказу, — требую я. Рейкар сразу вписывает строку, ставит печать и передаёт бумаги Каэлану. — Сделай копии. Одну отправь в Палату, вторую — в столичный суд, третью оставь Торну. Даже если меня лишат права подписи, время на документах докажет, что решения приняты раньше. Каэлан прижимает свитки к груди. — Ты думаешь, Грейвен уже действует открыто? — После похищения наследницы он либо спрячется, либо первым назовёт нас преступниками, — отвечает Рейкар. — Он выберет второе. Валериан собирает карты и документы из лаборатории. Я закрываю флакон с золотым песком и убираю рядом с лентой Аэлин. Рейкар остаётся у стола. Перед ним лежит развод, на воске ещё блестит наша кровь. Он выполнил всё слишком поздно: после удара, приговора, спальни, горящего дома и похищения дочери. Но впервые исправление не требует от меня награды. — Мы вернём её, — говорит он, поднимаясь. Я затягиваю ремень сумки. — Мы найдём её. А что будет потом, Аэлин решит сама. Рейкар кивает. У нас остаётся меньше часа на сборы. ---------- 35. Возвращение в Академию 35. Возвращение в Академию Портал захлопывается, и я хватаю пустоту. Я бросаюсь к месту, где только что стояла Аэлин, падаю на колени и прижимаю ладони к золотому следу на полу. Камень ещё тёплый. По нему бегут последние искры, но ни одна не отвечает на мою магию. — Открой его! — Рейкар хватает Каэлана за ворот и поднимает с пола. — Немедленно! Каэлан задыхается. На шее снова проступает чёрная точка, оставленная маяком, и я встаю между братьями раньше, чем Рейкар успевает встряхнуть его. — Отпусти. Он не сможет найти Аэлин, если ты свернёшь ему шею. Рейкар разжимает пальцы. Каэлан опирается о стол, кашляет и проводит ладонью по повреждённой печати. — Переход вёл в столицу, — выговаривает он. — Я почувствовал академический контур. Илария использовала маяк, чтобы пройти сквозь защиту поместья и вернуться внутрь городских щитов. — Значит, едем туда, — решаю я и поднимаю с пола окровавленную ленту Аэлин. — Сейчас. Никто не возражает. Даже Рейкар. Сборы занимают меньше часа. Марек ещё слаб, но блокатор держит проклятие у колена, и лекарь обещает не отходить от него. Я оставляю Эльзе вторую порцию порошка и трижды повторяю, как её приготовить. Мама слушает, не перебивая, хотя всё время смотрит на ленту в моей руке. — Верни её, — просит она, обнимая меня у разбитой двери. От дыма её волосы пахнут горелой травой. — А про Валериана… Мила, я сама должна была сказать ему правду. Я замечаю, как он затягивает подпругу в нескольких шагах от нас. Он не слышит, но от маминых слов мне становится тесно в собственной одежде. — Теперь скажу я, — отвечаю я. — Когда доберёмся до столицы. Эльза хочет удержать меня ещё на минуту, но из конюшни выводят закрытую дорожную карету. Каэлан едва держится после печати, поэтому Валериан усаживает его внутрь. Я поднимаюсь следом. Рейкар остаётся снаружи и едет рядом с дверцей, будто боится, что я исчезну во время движения. Поместье скрывается за обгоревшими яблонями. Колёса проваливаются в мокрые колеи, внутри пахнет старой кожей, дорожной пылью и лекарственной настойкой. Каэлан сидит напротив, прижав к боку перевязанный локоть. Он несколько раз начинает говорить, но я отворачиваюсь к окну. Его признание спасло правду, однако Аэлин всё равно находится у Иларии. Для благодарности во мне пока нет места. К ночи дождь усиливается. Мы меняем лошадей на заставе Валериана и продолжаем путь без остановки. Рейкар не требует отдыха, не пытается пересесть в карету и не отдаёт распоряжений людям Торна. Иногда за окном появляется его профиль: мокрые волосы прилипли ко лбу, на шее темнеет след от цепи. Он едет молча, и от этого молчания устаёшь сильнее, чем от прежнего рыка. Перед рассветом карета останавливается у заброшенной часовни. Лошадям нужен отдых. Валериан уводит их к ручью, Каэлан остаётся на ступенях, закрыв глаза. Я растираю затёкшие ноги и проверяю бумаги из лаборатории, когда за спиной хрустит гравий. Рейкар подходит, но останавливается в нескольких шагах. От мокрого плаща тянет дымом и холодной водой. — Милена, нам нужно поговорить. Я складываю документы и убираю их в сумку. — Нет. Нам нужно найти дочь. Он смотрит на ленту, намотанную вокруг моего запястья. — Я хотел сказать о том, что сделал. — Не надо. — Я поднимаюсь со ступени. За ночь ткань платья задубела от грязи, и я отряхиваю подол, чтобы не смотреть ему в лицо. — Не проси прощения, пока Аэлин в плену. Я не стану утешать тебя и объяснять, можно ли когда-нибудь исправить то, что ты сделал. Сейчас мне нужна твоя помощь, а не раскаяние. Рейкар втягивает воздух, будто ответ уже поднялся к горлу. Раньше он не позволил бы мне закончить. Сейчас проводит большим пальцем по потемневшему обручальному следу и опускает руку. — Хорошо, — произносит он после паузы. — До её возвращения я больше не заговорю об этом. Он не добавляет условий. Не требует хотя бы выслушать. Отходит к лошадям, и я несколько секунд смотрю ему вслед, злясь на себя за то, что заметила перемену. Валериан возвращается с флягой и протягивает её мне. Наши пальцы соприкасаются, он привычно задерживает ладонь, но я первой забираю воду. Правда уже стоит между нами, хотя он о ней ещё не знает. — Через две мили начнутся столичные посты, — сообщает Валериан, разворачивая карту на капоте кареты. — Если Грейвен контролирует Палату, главную дорогу перекроют. Каэлан подходит, придерживая повреждённую шею. — Он не посмеет задержать Рейкара открыто. Половина гарнизона служила под его командованием. — Тогда почему Илария забрала Аэлин прямо у него из-под носа? — Я провожу пальцем по северной дороге. — Мы слишком долго надеялись, что имя Алого Князя остановит людей, которые заранее изучили каждую его слабость. Рейкар слышит, но не спорит. Он забирает карту у Валериана, осматривает боковые тропы и возвращает её владельцу. — Подъедем ближе и посмотрим, кто держит заставу. Если мои солдаты… Я закрываю карту ладонью. — Мы не пойдём к ним, пока не узнаем, чьи приказы они исполняют. Рейкар отступает. Валериан складывает карту, а Каэлан смотрит на брата так, будто только сейчас понимает, насколько непривычно видеть его слушающим. К полудню над деревьями появляются столичные башни. Мы оставляем карету в роще и идём к дороге пешком. До внешней заставы меньше сотни шагов. Между соснами натянуты красно-золотые полотнища, возле шлагбаума стоят два десятка солдат. На столбе прибит свежий указ. Я накладываю на нас простую иллюзию: серые волосы, дешёвые плащи, усталые лица провинциальных торговцев. Магия дрожит после бессонной ночи, но держится. Мы смешиваемся с людьми, ожидающими проверки, и медленно приближаемся к объявлению. Первым вижу собственное имя. «Милена Алая, лишённая титула, обвиняется в государственной измене, пособничестве южным мятежникам и покушении на наследницу Алого дома». Ниже обещана награда за сведения о моём местонахождении. Рядом нарисован портрет, на котором я выгляжу моложе и злее, чем в зеркале. — Они сделали из тебя участницу собственного заговора, — шепчет Валериан, будто комментирует цену муки на соседнем листе. Я читаю дальше. Палата объявляет, что Рейкар Алый после «публичного срыва, необоснованного преследования супруги и утраты наследницы» временно лишён командования объединёнными войсками. До расследования ему предписано явиться под надзор герцога Грейвена. Рейкар стоит рядом под лицом сутулого старика. Только пальцы, сжавшие край плаща, выдают, что он прочитал. За шлагбаумом герольд разворачивает ещё один свиток. — По распоряжению Палаты Лордов леди Илария признана временной защитницей юной Аэлин Алой! — выкрикивает он, перекрывая шум очереди. — Наследница находится в безопасности и ограждена от влияния родителей до окончания следствия! Каэлан тихо ругается. Я удерживаю иллюзию, хотя буквы на указе начинают двоиться. Илария похитила мою дочь и объявила это защитой. Рейкар делает шаг к заставе. Я перехватываю край его плаща, не касаясь руки. — Если выйдешь сейчас, нас возьмут всех. Он смотрит на солдат. Капитан заставы носит знак южного гарнизона, а поверх него — чёрную ленту Грейвена. Рейкар замечает её и останавливается сам. — Мой приказ больше не действует, — произносит он едва слышно. В этих словах нет оскорблённой гордости. Он оценивает угрозу и впервые не пытается продавить её титулом. Валериан выводит нас из очереди к телегам. За спиной один из солдат требует открыть торговый сундук, другой проверяет лица артефактом, разрушающим мороки. — Через ворота не пройдём, — говорит Валериан, когда деревья снова скрывают нас. — Что ещё есть? Я смотрю на западную стену. Под ней проходит старый водоотвод Академии. Двадцать лет назад мы с однокурсницами выбирались через него на ночные ярмарки. После весеннего обвала ход закрыли решёткой, но моя иллюзия однажды убедила сторожевой кристалл, что вода течёт по пустому каналу. — Есть путь, — отвечаю я. — Грязный, узкий и такой старый, что Грейвен мог о нём забыть. До водоотвода добираемся по заросшей канаве. Камни скользят, из решётки тянет тиной и холодом. Рейкар осматривает ржавые прутья и уже поднимает ладонь, но вспоминает ловушку у скал. — Что ты видишь? — спрашивает он меня. Я проверяю тени, нахожу защитную руну под мхом и закрываю её изображением бегущей воды. — Теперь можешь ломать. Рейкар раздвигает прутья без огня. Мы по одному пролезаем внутрь. Валериан идёт первым, Каэлан — за ним, я следую третьей. Рейкар возвращает решётку на место и замыкает шествие. Канал выводит нас в подвал заброшенной красильни уже за городской стеной. Над головой гремят колёса, пахнет углём, мокрой тканью и столичной канализацией. Я стираю иллюзию с лица и прислушиваюсь к колоколам Академии. Дочь где-то рядом. В городе, который теперь считает её похитительницу защитницей, а меня — преступницей. ---------- 36. Чужая Милена 36. Чужая Милена Над складом красильни сохранилась комната смотрителя. Каэлан раскладывает схему Академии, Рейкар проверяет выходы, Валериан приносит воду. Никто не сидит без дела: стоит остановиться, и я снова слышу крик Аэлин. Я отмываю ржавчину с ладоней. Валериан снимает мокрый плащ, под рубашкой проступает пятно от пореза. Он перехватывает мой взгляд, но я уже иду к нему. — Нам надо поговорить до того, как мы войдём в Академию. Валериан ставит ведро. Пахнет сырой шерстью и краской. — О маршруте? — Обо мне. — Я замечаю, как Рейкар перестаёт затягивать ремень у двери, и поворачиваюсь к нему. — Наедине. Рейкар уходит на лестницу, Каэлан забирает карты к окну. Валериан пропускает меня в соседнюю мастерскую. В соседней мастерской остались растрескавшийся стол и рамы для ткани. Я касаюсь шероховатого дерева, подбирая начало, которое не прозвучит очередной ложью. — Ты хотел знать, почему я изменилась двадцать лет назад, — говорю я. — Почему перестала помнить наши прогулки, не узнала подаренный тобой медальон и вдруг стала говорить иначе. Валериан медленно закрывает дверь. — После лихорадки. Эльза сказала, болезнь забрала часть памяти. — Болезнь забрала девушку, которую ты знал, — произношу я и не даю ему спрятаться за удобное объяснение. Он хмурится. — Она умерла двадцать лет назад. Я открыла глаза уже в её теле. Жила в другом мире, была художницей и не знала ни тебя, ни Эльзу с Мареком, ни Академию. Они заметили подмену, и я призналась. Он не двигается. С рукава капает на пол. — Повтори, — просит Валериан. Голос становится ниже. — Что именно ты сейчас сказала? Я заставляю себя смотреть ему в лицо. — Я ношу её тело, но я не та Милена, которую ты любил. Валериан отступает к столу и упирается в него ладонями. Доска жалобно скрипит. — Марек знал? — Валериан стискивает край стола, будто дерево виновато в ответе. — Да. И Эльза тоже, — произношу я прежде, чем он успевает задать следующий вопрос. Валериан резко отворачивается к стене. На ней остались потёки старой алой краски, и рядом с ними его лицо кажется серым. — Значит, двадцать лет они смотрели мне в глаза и позволяли думать, что ты жива. Позволяли приезжать, спрашивать о тебе, радоваться каждому письму из столицы. — Они боялись, что правда тебя сломает, — отвечаю я, не пытаясь оправдать их решение. Он поворачивается так быстро, что рама для ткани качается от движения. — И решили сломать меня позже? Когда я снова увижу её лицо и пойму, что за ним всё это время был другой человек? Я не оправдываю Эльзу. Для него двадцать лет сейчас складываются в одну длинную насмешку. — Я хотела признаться в поместье. Эльза остановила меня. Потом ранили Марека, и я продолжила пользоваться твоей помощью, зная, что ты помогаешь женщине, которой здесь нет. Валериан проводит ладонью по щетине. — Ты хотя бы раз смотрела на меня и думала, что я смешон? — Никогда. — Я отвечаю слишком быстро и заставляю себя продолжить спокойнее. — Мне было стыдно. Ты защищал меня, а я понимала, кому предназначена эта преданность. Именно поэтому говорю сейчас, до того как ты снова рискнёшь собой. Он переводит взгляд с ожога от браслета на моё лицо, будто пытается увидеть за знакомыми чертами чужую женщину. — Когда мы встретились на дороге, ты знала, кто я? — Он смотрит на меня пристальнее, и я впервые вижу в этом взгляде недоверие. Я провожу ладонью по шершавому краю стола. — Эльза рассказывала о тебе. Я узнала имя, когда ты назвался. Всё, что произошло после, было моим: страх, благодарность, доверие. Я не изображала её рядом с тобой. — Но молчала. — Валериан отступает к двери, словно ему не хватает воздуха рядом со мной. — Да, — признаю я и не пытаюсь спрятаться за объяснениями. Одно слово остаётся между нами без оправданий. Валериан отталкивается от стола и проходит мимо. Я не хватаю его за рукав и не прошу понять. У двери он останавливается. — Как её звали до тебя? Ту девушку, чьё тело ты получила. Вопрос застаёт меня врасплох. Я отвечаю после паузы: — Для всех она была Миленой. Для тебя тоже. Я не забирала её имя специально. Другого у меня здесь не осталось. Валериан прикрывает глаза. — А та, прежняя жизнь? Там кто-то ждал тебя? — Он задаёт вопрос тише, и злость на мгновение уступает растерянности. — Возможно. Я так и не узнала, — отвечаю я, проводя пальцами по старому шраму на столе. — Проснулась здесь и больше не вернулась. Он коротко кивает, показывая, что услышал, но пока ничего не принял. — Мне нужно уйти. И пока я не хочу видеть ни тебя, ни Эльзу, — произносит Валериан, берясь за дверную ручку. — Я понимаю, — отвечаю я и отступаю, освобождая ему путь. Валериан распахивает дверь. На пороге стоит Рейкар, успевший отойти на несколько шагов, однако по лицу ясно: он слышал достаточно. Валериан не смотрит на него. — Не иди один, — предупреждает Рейкар. — Город перекрыт. Валериан снимает со стены свой плащ. — Сейчас мне легче встретить патруль, чем ещё одного человека, который решает, какую правду я выдержу. Он спускается по лестнице. Внизу хлопает дверь. Я остаюсь в мастерской. Сказать правду было необходимо, но легче не становится. Рейкар остаётся у порога, не сокращая расстояние. — Я не знал, — произносит он. Я вытираю с ладони синюю пыль и только потом поднимаю голову. — И не спрашивал. Тебя устраивала та версия меня, которая любила тебя и ничего не требовала взамен. Раньше он бы возразил. Сейчас только смотрит на лестницу, по которой ушёл Валериан. — Думаешь, он вернётся? — спрашивает Рейкар, не поворачиваясь ко мне. — Не знаю. У него есть полное право уйти, — отвечаю я и направляюсь к оставленным на столе флаконам. Рейкар всё же смотрит на меня. — А ты хочешь, чтобы он вернулся? Вопрос вырывается слишком быстро. Он сразу сжимает челюсть, будто понимает, что выбрал худший момент. Я отхожу от стола. — Мою дочь держит женщина, которая хочет использовать её магию. У меня нет сил разбирать твою ревность. Найди Каэлана и закончи план входа в Академию. — Хорошо. — Рейкар разворачивается, но возле двери останавливается. — Я не стану использовать то, что услышал, против тебя. Ни сейчас, ни потом. Я не отвечаю. Обещания Рейкара уже стоили мне слишком дорого. Мы готовимся к выходу. Каэлан отмечает караульные посты и нижнюю лабораторию, я проверяю флаконы, создаю ложные пропуска и пробные мороки. Рейкар снимает княжеский перстень. Без знаков командования он выглядит непривычно, словно часть его прежней жизни осталась у заставы. Валериан не возвращается. К закату я перестаю прислушиваться к лестнице. Валериан имеет право уйти и ненавидеть дом, двадцать лет хранивший чужую смерть. Каэлан затягивает ворот, прикрывая след печати. — До смены караула полчаса. Если идём, надо выходить. Я беру сумку. Рейкар открывает дверь на лестницу, и снизу доносится тяжёлый шаг. Валериан поднимается без плаща, с мокрыми волосами и сбитыми костяшками. На стол ложатся четыре мундира городской стражи и столько же жетонов. — У патруля возле восточного рынка оказались лишние мундиры, — сообщает он, не объясняя кровь на пальцах. — Их хватит, чтобы дойти до академической стены. Каэлан берёт один жетон и проверяет печать. — Настоящие. Где ты их взял? Валериан пропускает вопрос и смотрит на меня. Взгляд ещё тяжёлый, и прежнего тепла в нём нет. Я не пытаюсь приблизиться. — Ты не обязан идти, — говорю я. — После того, что узнал, я не стану просить. Он проводит ладонью по мокрым волосам и долго подбирает слова. Когда начинает, голос звучит неровнее обычного. — Я любил девочку, которую помнил. — Валериан замолкает, и по тому, как он сжимает сбитую руку, я вижу: имя той Милены пока слишком больно произносить. — Часть меня до сих пор любит её и злится на всех, кто позволил мне жить с выдумкой. Но сегодня я выбираю помочь женщине, которую узнал сейчас. Твоей дочери грозит опасность. Остальное будем решать потом, если вообще захотим. Он не протягивает руку и ничего не обещает после спасения Аэлин. Поэтому я верю. — Спасибо, — отвечаю я. Голос подводит, и приходится повторить тише: — За неё. Не за меня. — Сейчас это одно и то же, — произносит Валериан, затем качает головой, исправляя себя. — Нет. Неправильно сказал. Сейчас я иду ради Аэлин. И потому что сам так решил. Рейкар наблюдает за нами, но не вмешивается. Каэлан раздаёт форму, возвращая разговор к делу. Я беру серый мундир. Грубая ткань пахнет дождём и чужим потом. Через несколько минут зеркало показывает четырёх городских стражников, лица которых не существуют. Мы выходим в столицу вместе. Прежние роли больше не помогают: рядом со мной идут мужчина, который разрушил наш брак, человек, двадцать лет любивший чужое лицо, и тот, чья ложь отдала меня врагам. Сегодня нас связывает Аэлин, запертая за стенами Академии, и каждый из нас идёт к ней по собственной воле. ---------- 37. Публичная вина 37. Публичная вина Мы выходим из красильни по одному. Валериан идёт первым, в сером мундире городской стражи. Следом Каэлан, сутулый после ранения и почти неузнаваемый под иллюзией широколицего ветерана. Я держусь за ним. От стен переулка тянет уксусом, углём и мокрой шерстью. Рейкар замыкает нашу колонну. Столица встречает нас листовками с моим лицом. Бумага размокла от дождя, краска потекла по щекам нарисованной преступницы. Возле площадей люди Грейвена проверяют документы и повторяют, что леди Илария спасла наследницу от опасных родителей. На углу Каэлан сворачивает под арку и разворачивает карту на крышке пустой бочки. — Через два часа Палата соберётся на закрытое заседание, — говорит он, прижимая бумагу локтем. — Грейвен потребует опеки над Аэлин и регентства над землями Рейкара. Рейкар снимает с карты каплю дождя. — Значит, заседание начнётся раньше. — Мы идём в Академию, — напоминаю я. Под чужим лицом всё равно узнаю, как у него напрягается челюсть перед приказом. — Поэтому я пойду к лордам. — Рейкар поднимает глаза. — Грейвен стянет туда людей, которым доверяет. Возле Академии станет свободнее. Валериан складывает руки на груди. — А тебя закуют. Возможно, сразу. — Знаю. Рейкар снимает серый плащ и кладёт на бочку. Под ним остаётся тёмная рубашка без княжеской вышивки. — Грейвен ждёт, что ты начнёшь защищать честь, — говорю я. — Любое оправдание он назовёт новым припадком. Рейкар проводит ладонью по мокрым волосам. — Я не стану оправдываться. Каэлан смотрит на брата поверх карты. — Что ты скажешь? — Правду. Ту часть, за которую отвечаю я. Я вспоминаю подписанный развод и его молчание в дороге. Одно правильное действие не стирает прежнего Рейкара. Но сейчас его план даёт нам возможность добраться до дочери. — Я войду в Палату вместе с тобой, — решаю я. — В галерее для писцов. Мне нужно услышать приказ Грейвена самой. Рейкар хмурится. — Там стоят артефакты распознавания. — Они ищут лица и драконью магию. Мои «картинки» для них слишком незначительны. Он принимает укол молча. Валериан складывает карту. — Мы проводим Милену в галерею, — говорит он, глядя на Рейкара. — Потом уходим к Академии. Ты остаёшься во дворце. — Останусь, — отвечает тот. — Даже если двери закроют. У дворца толпятся советники, офицеры и журналисты с записывающими кристаллами. В переулке за булочной я меняю наши иллюзии. Валериан и Каэлан становятся дворцовыми стражниками, себе добавляю мантию младшего писца и чернильные пятна на пальцах. Рейкар возвращает собственное лицо. У виска темнеет порез, на шее виден след цепи. Он мог бы спрятать их, но не просит. — Через восточную дверь, — шепчет Каэлан. — Старый смотритель хорошо помнит форму и почти не видит лиц. Рейкар отдаёт мне свёрток с копиями документов. — Если меня изолируют, передай свидетельства суду. Я убираю бумаги под мантию. — Я сама решу, кому и когда их передавать. Он кивает и направляется к главным ступеням. Крики журналистов накрывают его сразу, но я не оглядываюсь. Смотритель едва касается наших жетонов проверочным камнем и пропускает в служебный коридор. Дворец пахнет воском, мокрыми плащами и горячим металлом отопительных рун. Мы поднимаемся к галерее. Валериан остаётся возле выхода, Каэлан прячется за колонной, а я занимаю место среди писцов. Внизу полукругом сидят лорды. Грейвен устроился рядом с пустым креслом председателя. Серебряные волосы уложены безупречно, на чёрном камзоле ни одной капли дождя. Двери распахиваются. Рейкар входит без свиты. Несколько военных поднимаются автоматически, но Грейвен стучит перстнем по столу. — Рейкар Алый, Палата распорядилась доставить вас под надзор. Вы снова решили, что законы существуют для других? Рейкар останавливается в центре зала. — Я пришёл сам. Грейвен откидывается в кресле. — Чтобы опровергнуть обвинения? Вероятно, ваша жена околдовала вас, брат предал, советники ошиблись, а вы остались жертвой обстоятельств. Несколько лордов усмехаются. Он заранее приготовил клетку: любое оправдание станет доказательством потери контроля. Рейкар снимает перевязь с мечом. — Я осудил Милену без суда, — говорит он, укладывая оружие на стол секретаря. — Не проверил свидетельства. Не позволил ей защищаться. Использовал солдат и титул, чтобы лишить её свободы. По залу проходит шорох. Грейвен перестаёт улыбаться. — Признание семейной жестокости занимательно, хотя Палата рассматривает государственные преступления вашей бывшей супруги. — Вы назвали её преступницей после моего приговора, — отвечает Рейкар. — Я дал вам такую возможность. Он говорит медленно, без рыка. Каждое слово приходится вытаскивать из привычки обвинять человека напротив. — Я отнял у неё имущество, ребёнка и право говорить от собственного имени. Когда она возражала, заставил замолчать силой. Мой титул опозорили мои поступки. Военный лорд Хаверн поднимается, опираясь на стол. — Вы понимаете, что это войдёт в протокол? Армия не может подчиняться человеку, который признаёт незаконное применение власти. — Понимаю. Грейвен подаётся вперёд. — Тогда вы добровольно откажетесь от командования до окончания расследования? Вот чего он ждал. Лишить Рейкара армии его же руками и сохранить видимость закона. Рейкар снимает командирский знак — алую пластину с тремя золотыми когтями. Пять лет носил её на войне, между походами хранил возле нашей постели. — Я передаю командование Палате. Все мои приказы войскам отменяются с этой минуты. Печать и списки доступа получит назначенный вами командующий. Зал взрывается голосами. Секретарь принимает знак обеими руками. Грейвен хотел унижения и получил его, но вместе с ним потерял удобного противника. Рейкар не защищает честь. Теперь каждое требование наказать его поднимает вопрос, кто снабдил его ложными доказательствами. — Этого мало, — заявляет Грейвен, перекрывая шум. — До окончания следствия вы останетесь во дворце. Счета военного фонда замораживаются, право собирать личную дружину приостанавливается. Стража! У дверей появляются люди с чёрными лентами. Рейкар не касается меча. — Я останусь. Внесите в протокол документы об отмене приговора Милене и восстановлении её прав. Грейвен постукивает пальцами по столу. — Она объявлена государственной преступницей. Ваше распоряжение ничего не меняет. — Тогда откажите письменно, — говорит Рейкар. — И объясните суду, почему удерживаете имущество женщины, осуждённой по ложным показаниям. Один из помощников наклоняется к Грейвену. Я собираю звук маленькой иллюзией в невидимую воронку. — Удвоить охрану дворца, — шепчет он. — Снять людей с северного корпуса. Алый пришёл не один. Я касаюсь плеча Валериана, проходя мимо. Каэлан уже ждёт у лестницы. Мы спускаемся, пока Палата спорит, можно ли удерживать Рейкара без голосования. За дверями остаётся мужчина, добровольно отдавший меч, командование и возможность уйти. Его признание не возвращает мне ни одной ночи. Но сегодня вина впервые стоила ему того, что он ценил. По площади бегут отряды с чёрными лентами. Большая часть сворачивает к дворцу, подальше от Академии. — Он отдал армию, — произносит Каэлан, оглядываясь на окна. Валериан поправляет ремень меча. — Теперь сделаем то, ради чего он остался. Мы пересекаем город по узким улицам. Возле Академии посты поредели. Каэлан проводит нас через двор поставщиков и показывает закрытый проход между кухней и старой библиотекой. Я убеждаю сторожевой кристалл, что перед ним внутренняя охрана, и дверь пропускает нас. В коридоре пахнет пылью, мелом и маслами из художественных мастерских. Под полом работает механизм; ровная дрожь поднимается по подошвам. Я прохожу несколько шагов и останавливаюсь у арки. Тень от светильника падает вправо, хотя пламя отклонено сквозняком туда же. Ошибка крошечная. У основания колонны дрожит тонкая синяя линия, похожая на небрежный мазок. Я опускаюсь и провожу над ней пальцами. Магия отзывается знакомым теплом. Так Аэлин оставляла метки в моей мастерской, когда пряталась во время игры. Дочь была здесь. И она оставила дорогу для меня. ---------- 38. Дочь огня и иллюзии 38. Дочь огня и иллюзии Я считаю удары механизма под полом. На двенадцатом стены дрожат. На двадцать четвёртом в рунах вокруг двери вспыхивает фиолетовый свет. Потом всё повторяется. Между вспышками остаётся три вдоха, когда защита ослабевает. Я лежу на узкой кровати в старом академическом крыле и делаю вид, что сплю. Бок ноет под грубой повязкой, запястья жжёт от браслетов. Они похожи на тот, который отец надел на маму, только металл толще и соединён с кольцом на полу цепочками. В комнате сыро, с потолка капает вода. Пахнет плесенью и старой золой. Студентов здесь нет. Илария выбрала закрытое крыло, куда нас пугали ходить даже днём. Дверь открывается на двадцать четвёртом ударе. Я не шевелюсь. — Она пришла в себя час назад, — говорит мужчина. По звону стекла узнаю мага, который меня лечил. — Пульс ускоряется каждый раз, когда вы входите. Илария подходит к кровати. — Аэлин, я знаю, что ты не спишь. Я открываю глаза медленно. Свет от фиолетовых рун режет после темноты. Илария переоделась в простое светлое платье, но на запястье оставила золотой браслет подавления. — Где мама? — спрашиваю я. Голос хрипит без притворства. Илария садится на край кровати так, чтобы я не достала до неё цепями. — Твоя мать выбрала опасный путь. Сейчас разумнее подумать о себе. Я поворачиваю лицо к стене. Так ей легче поверить, что я сломалась, а мне не приходится смотреть на женщину, которая вырвала меня из маминых рук. — Вы сказали Палате, что защищаете меня. Илария поправляет складку на юбке. — Рейкар потерял способность рассуждать, Милена скрывалась с государственными документами, Каэлан втянул тебя в побег. Я забрала тебя туда, где никто из них не сможет использовать твою силу. За спиной мага звякает поднос. Он не верит ей, но хорошо получает за молчание. — Тогда снимите браслеты. — Я чуть поворачиваю запястье, показывая стёртую кожу. — Я никуда не уйду. Все двери закрыты. Илария рассматривает цепь. — Пока нельзя. Твой дар слишком резкий. В прошлый раз ты повредила артефакт, который создавали несколько месяцев. Она знает о мамином браслете. Я опускаю глаза, изображая стыд. — Я испугалась, когда увидела, что маме больно. — Конечно. — Илария касается моего виска прохладными пальцами. Я заставляю себя не отшатнуться. — Поэтому с тобой будут осторожны. Если ты тоже постараешься. Она кивает магу. Тот отстёгивает цепь от кольца в полу, оставляя браслеты на руках. — Куда вы меня ведёте? — Я сажусь и прижимаю ладонь к боку. Повязка тянет рану, на ткани проступает тёмное пятно. Маг хочет помочь, но Илария останавливает его. — Пусть встанет сама. Нам нужно знать, сколько силы у неё осталось. Я спускаю ноги на холодный пол. Колени подкашиваются по-настоящему. Мужчина придерживает меня за локоть и сразу отпускает, заметив лицо Иларии. Она идёт впереди. Я плетусь за ней, считая двери и повороты. Камни старой кладки шире, швы заполнены чёрным раствором. Через каждые семь шагов в полу появляется пластина с рунами, похожими на печать дяди Каэлана. Илария замечает мой взгляд. — Тебе интересно? Это место намного старше Академии. — Что вам от меня нужно? — спрашиваю я. Испуганные дети требуют ответов, а не строят планы. Она замедляет шаг. — Тебе всю жизнь говорили, что ты слабая полукровка, которую чудом удалось спасти. Рейкар хотел чистокровного наследника, а получил девочку, едва способную дышать. Я стискиваю цепь, чтобы не ударить её. Отец действительно ждал сына. Но он держал меня на руках после приступов и спал у моей кровати, когда врачи запрещали мне вставать. Илария берёт настоящую боль и поворачивает остриём ко мне. — Мама никогда не называла меня слабой. — Милена знала, что сделала. — Илария останавливается у круглой двери. — Когда ты умирала, она влила в тебя почти всю магию. След её дара остался внутри. Поэтому ты видишь то, чего не замечают чистокровные драконы. Я вспоминаю трещину в мамином браслете и слои печати Каэлана. Маг открывает дверь. За ней лестница уходит вниз. — Во мне есть мамина магия? — спрашиваю я и позволяю голосу дрогнуть. Илария принимает это за растерянность. — Отпечаток. Достаточный для механизма. В тебе соединены драконье пламя, человеческая способность менять форму дара, кровь Рейкара и след иллюзий Милены. Ты можешь открыть узел, который не подчиняется чистой магии. — А потом? Каблуки Иларии стучат по ступеням. Снизу тянет горячим металлом. — Если всё пройдёт правильно, ты останешься жива. Маг за моей спиной сбивается с шага. Значит, правильный исход не гарантирован. Я цепляюсь носком за ступень и падаю на колено. Боль пронзает бок, из глаз выступают слёзы. Илария раздражённо оборачивается. — Поднимите её. Маг наклоняется. Пока его плечо закрывает обзор, я прижимаю браслет к медной полосе на ступени. Двадцать четвёртый удар проходит под камнем. Я выпускаю искру, меньше той, которой поджигала свечи, и накрываю её иллюзией холода. Защита принимает огонь за часть старого контура. Край руны темнеет. Первое повреждение. Я позволяю магу поднять меня. — Простите. У меня кружится голова. Илария вздыхает. — Дайте ей обезболивающее в нижнем зале. Она должна оставаться в сознании. Мы спускаемся дальше. Два поворота вправо, один влево, площадка с разбитой статуей. Там, где Илария не смотрит, провожу браслетом по стене и оставляю синюю царапину. Обычный след заметят. Я накрываю его иллюзией неправильной тени. Чужой человек увидит неровность камня. Мама — мазок против света. В детстве я пряталась в её мастерской за холстами. Мама находила меня по синим линиям на полу, хотя я была уверена, что рисую незаметно. «Хорошая иллюзия заставляет человека дорисовать удобную ему картину», — объясняла она, вытирая краску с моего носа. Иларии удобно видеть испуганную девочку. Я сутулюсь, волочу цепь и спрашиваю, когда меня отпустят. На каждом ответвлении оставляю ошибку: тень без предмета, повторяющуюся трещину, синий отблеск в сером камне. В нижнем зале стоит кресло, окружённое четырьмя кольцами. От него расходятся каналы с фиолетовым светом. Металлические пластины в стенах вращаются, каждый оборот отзывается в зубах. Я останавливаюсь у порога. — Я не сяду туда. Илария поворачивается. Мягкость исчезает из её лица. — Сядешь. У нас мало времени. — Вы говорили, что защищаете меня. — Я отступаю и ударяюсь спиной о мага. — Здесь меня собираются убить. Он удерживает меня за плечи, но смотрит в сторону. Илария подходит ближе. — Твоя мать уже ведёт людей сюда. Рейкар устроил представление в Палате, чтобы отвлечь охрану. Если откроешь узел сейчас, я остановлю их без крови. Значит, мама в городе. Я позволяю надежде появиться на лице и тут же изображаю страх. — Вы убьёте её? — Если Милена войдёт в нижний зал, механизм заберёт её магию. Поэтому будь разумной. Открой узел, и я прикажу оставить мать в живых. Она снова предлагает ложный выбор: помочь ей или согласиться, что мамина смерть случилась сама. Я опускаю голову. — Что нужно делать? Илария улыбается. Маг ослабляет хватку. — Сядешь, положишь руки на пластины и позволишь огню идти по рунам. Не сопротивляйся, иначе будет больнее. Я подхожу к креслу медленно. Возле правой ножки четыре линии сходятся в чёрном кристалле. Если ударить огнём, защита выкачает силу. Мама учила искать место, где чужой рисунок притворяется симметричным. Левая дуга толще правой на волос. Я сажусь и позволяю закрепить цепи. Илария сама защёлкивает держатели. — Вот так. Ничего страшного не произойдёт, если будешь послушной. Я всхлипываю и отворачиваюсь. Под мокрыми ресницами легче спрятать взгляд. Механизм ударяет двенадцатый раз. Я собираю огонь в тонкую нить и веду вдоль человеческой части дара, где магия умеет огибать препятствия. Добавляю слабый синий свет, оставшийся от мамы. Нить проходит под ложной симметрией и касается кристалла. На двадцать четвёртом ударе я резко охлаждаю иллюзию. Кристалл даёт трещину. Звук теряется в грохоте механизма. Одна удерживающая руна гаснет, цепь остаётся на месте. Илария ничего не замечает. — Начинайте подготовку, — приказывает она магу и отходит к пульту. Я опускаю голову, изображая покорность. На внутренней стороне браслета уже расползается тонкая линия. Такая же была на мамином. А в коридорах за дверью одна за другой мерцают мои неправильные тени. Маме есть за чем идти. ---------- 39. Истинная цель Иларии 39. Истинная цель Иларии Синяя линия у основания колонны дрожит и гаснет, едва я касаюсь её магией. Аэлин не просто прошла здесь. Она знала, что след увижу я. — Дальше есть ещё одна, — шепчу я, показывая на тень под аркой. — Она ведёт вниз. Валериан первым проверяет коридор. Каэлан идёт следом, придерживая шею на месте клятвы. Я закрываю нас иллюзией пустого прохода. Магии мало, поэтому двигаемся медленно, удерживая тени вокруг светильников. Под старым крылом светлая кладка сменяется древним серым камнем. Ступени стёрты посередине, из глубины тянет горячим металлом. Гул механизма проходит сквозь подошвы. У разбитой статуи нахожу ещё один знак Аэлин — синюю искру там, где тень не может появиться. Рядом в стене прячется узкая дверь. Валериан нажимает на каменную плиту, створка приоткрывается без звука. За дверью тянется галерея с решёткой над нижним залом. Аэлин сидит в металлическом кресле. Браслеты соединены с кольцами на полу, на боку темнеет кровь. Она опустила голову, но я замечаю, как дочь царапает ногтем внутреннюю сторону правого браслета. Живая. В сознании. Продолжает бороться. Я прижимаю ладонь ко рту, не позволяя себе позвать её. У пульта стоит Илария. Рядом Грейвен бросает мокрые перчатки помощнику. Чёрный камзол застёгнут до горла, зато движения слишком резкие для человека, чей план идёт удачно. — Он признал всё сам, — говорит Грейвен, проходя к столу с кристаллами. — Публично. Без попытки обвинить жену, Каэлана или южан. Теперь лорды спрашивают, кто дал ему ложные свидетельства. Илария поворачивает один из рычагов. Фиолетовый свет под креслом Аэлин становится ярче. — Зато вы получили командование. Грейвен сжимает край папки, прежде чем ответить. — Временно. Если выяснится, что обвинение Милены было подстроено, армия потребует отдельного расследования. Рейкар потерял титул полководца, но впервые за пять лет вызвал у людей сочувствие. Она коротко смеётся. — Сочувствие? К мужчине, который отправил жену на смерть? Грейвен бросает на неё раздражённый взгляд. — Монастырь не входил в план. Мне требовался громкий развод, несколько вспышек ярости и живой пример того, что Алый Князь больше не владеет собой. Приговор придумал он сам. Рядом со мной Каэлан шумно втягивает воздух. Валериан кладёт ладонь ему на плечо, удерживая от движения. Я продолжаю смотреть вниз. Вот она, последняя удобная ложь для Рейкара: его заставили. Но монастырь, закрытая спальня и браслет были его решениями. Они подвели его к краю, а шаг сделал он. — Вы позволили ему произнести приговор, — отрезает Илария. — Если бы Милена погибла по дороге, механизм пришлось бы перестраивать. Аэлин поднимает голову. — Зачем вам мама? — спрашивает она. Голос слабый, зато взгляд цепляется за лицо Иларии. — Во мне уже есть её магия. Илария подходит к креслу и проверяет застёжку на браслете. — След есть. Но отпечаток нестабилен. Твоя мать нужна живой как источник человеческой части связи. Поэтому я предложила оставить её при себе. Служанкой она оставалась бы рядом, под браслетом, и не смогла бы предупредить Рейкара. Теперь понятна её милость на банкете. Она сохраняла необходимый инструмент. Грейвен берёт со стола папку и раздражённо листает отчёты. — Милена должна была смириться. После публичного позора, развода и потери дочери большинство женщин хватаются за первую возможность остаться возле прежнего дома. Илария переставляет флакон подальше от его руки. — Вы плохо её изучили, — отвечает она. — И Рейкара тоже. Состав усиливал искажение Истинности, но не управлял его решениями. Она говорит это спокойно, и каждое слово ложится точнее признания Каэлана. На столе лежит коробка с письмами. На верхнем конверте мой почерк и военная печать Рейкара. Загнутый угол я помню: это письмо ушло после третьего месяца без ответа. Грейвен вынимает другой конверт. — Перехватывать их было проще всего. Военная почта проходила через моё ведомство. Его письма отправляли в архив, ваши — сжигали после того, как Илария выписывала нужные детали. Аэлин переводит взгляд на флаконы возле пульта и продолжает расшатывать браслет. — А настойки? Отец пил их все пять лет? Илария не замечает движения. — Перед сражениями и после тяжёлых превращений. Личный лекарь считал, что укрепляет его огонь. На самом деле состав глушил связь с Миленой, усиливал раздражение и заставлял каждый провал Истинности ощущаться как предательство. Аэлин поднимает на неё глаза. — То есть вы сделали его жестоким? Илария медлит. Улыбка становится тоньше. — Я дала его подозрениям направление. Жестокость уже принадлежала ему. У меня сводит пальцы на решётке. Даже она понимает разницу. Грейвен захлопывает папку. — Хватит разговоров. Подготовьте девчонку к запуску. Как только её кровь откроет узел, система вытянет остаток пламени Рейкара через родовую связь. Армия получит нового командующего, земли Алых перейдут под опеку Палаты, а южный дом — силу, которую давно потерял. Илария смотрит на вращающиеся кольца. Впервые в её лице появляется что-то живое и некрасивое. — Рейкар сжёг крепость моего отца. Мои братья погибли, людей лишили земель, а наш герб запретили носить. Он вернулся с юга героем. Я годами слушала, как столица славит человека, после которого от моего рода остались я и несколько сундуков. Она касается золотой змеи на браслете. — Когда его пламя перейдёт ко мне, юг снова увидит наш знак над крепостями. Грейвен морщится. — Меня не интересуют ваши семейные речи. Я устраняю полководца, который стал популярнее Палаты и перестал спрашивать разрешение перед каждым походом. Вы получаете огонь. Я — армию и земли. На этом наше сотрудничество заканчивается. Илария медленно поворачивается к нему. — Закончится, когда механизм подчинится мне. Пока без моей печати вы не получите ничего. Их союз уже трещит. Но сначала нужно забрать Аэлин. Я отступаю от решётки и показываю Валериану на лестницу, ведущую к нижним камерам. Он понимает без слов. — Я доберусь до неё снизу, — произносит он едва слышно. — Каэлан идёт со мной. Я удерживаю Каэлана за рукав. — Нет. Нам нужны доказательства и человек, который сможет подтвердить их перед Палатой. Каэлан смотрит через решётку на Иларию. — Я подтвержу. Но если Аэлин останется в кресле, говорить будет некому. Валериан разворачивает его к себе. — Ты после печати держишь меч одной рукой. Покажешь мне нижний проход и вернёшься к Милене. Девочку вынесу я. Каэлан стискивает зубы, но кивает. Мы отходим в боковую комнату. За пыльными стёклами стоят десятки кристаллов памяти. На каждом дата, имя и номер операции. Я касаюсь первого — внутри вспыхивает спальня, Роза открывает мой ларец и вытаскивает синюю ленту. Во втором Лисса получает кошель и эхо-кристалл. В третьем Илария стоит перед Каэланом и заставляет повторять подготовленные слова. — Они записывали собственных людей, — шепчет Каэлан. — Чтобы потом держать их на поводке. Грейвен сохранил всё, что теперь способно его уничтожить. Я нахожу кристалл с его печатью. Внутри он сидит за столом, вскрывает письма Рейкара и подписывает распоряжение о переводе служанок. На соседней полке лежат отчёты о составе, браслете и испытаниях у Мёртвых скал. В центре комнаты стоит старый распределитель иллюзий. Через такие системы преподаватели показывали изображения во всех аудиториях. Этот связан с Большим залом и дворцовыми кристаллами. Под чужой защитой панели чувствую знакомые линии человеческой магии. Она позволяет менять изображение, не разрушая основу. — Я смогу показать записи, — говорю я. — Не одному судье. Всем. Каэлан смотрит на подписи на кристаллах. — Грейвен отключит систему, как только поймёт. Я вставляю кристалл в первое гнездо. — Тогда нам понадобится время. Из нижнего зала доносится голос Грейвена: — Переведите девочку в Большой зал. Палата уже идёт сюда. Рейкара доставят под стражей. Мы покажем, что Милена пыталась использовать механизм и похитить наследницу. Илария резко оборачивается. — Вы собираетесь запустить узел перед лордами? Грейвен застёгивает папку на металлическую скобу. — Я собираюсь дать им зрелище, после которого никто не станет слушать оправдания беглой жены. Валериан проверяет меч и открывает дверь на нижнюю лестницу. — Начинай своё зрелище, Милена. Я приведу тебе Аэлин. Он уходит вместе с Каэланом. Через несколько минут Каэлан возвращается один и запирает за ним проход, чтобы охрана не заметила открытой двери. Я вставляю первый кристалл в распределитель. За стеной гремят створки Большого зала, по коридорам проходят десятки людей. В маленьком обзорном зеркале появляются лорды, военные и придворные. Те же лица, которые смотрели, как меня лишают имени. Некоторые тогда смеялись. Следом вводят Рейкара со скованными руками. Грейвен поднимается на помост и показывает лордам кресло, в котором держат нашу дочь. Он сам собрал всех, кому я должна открыть правду. ---------- 40. Месть иллюзионистки 40. Месть иллюзионистки Стражники запирают двери Большого зала, и Грейвен начинает говорить. Его голос доходит до тесной комнаты за галереей. Я сижу перед распределителем, Каэлан держит дверь. На панели лежат четыре кристалла памяти. В обзорном зеркале вижу Аэлин в кресле на помосте. Цепи уходят под пол. Илария стоит у пульта, Рейкара держат у стены двое стражников. Он смотрит только на дочь. — Сегодня Палата получит доказательства попытки переворота, — объявляет Грейвен. — Милена Алая вступила в союз с южными заговорщиками, проникла в Академию и попыталась завладеть силой наследницы. Я узнаю лица с банкета: женщину в жемчуге, смеявшуюся, когда меня лишали имени; лорда, первым потребовавшего монастыря; придворных, которые отворачивались от моих просьб. Грейвен поднимает руку, призывая к тишине. — Леди Илария остановила преступницу и сохранила девочке жизнь. Илария касается рычага. Фиолетовые кольца под Аэлин начинают вращаться. Дочь поднимает голову и смотрит прямо на галерею. Меня за стеной она видеть не может, но на внутренней стороне её браслета вспыхивает тонкая синяя трещина. Она готова. Я вставляю первый кристалл в гнездо. Чужая защита сдавливает магию и пытается вернуть подготовленное изображение. Я подменяю две линии, заставляя систему поверить, что приказ идёт от Иларии. Над помостом появляется спальня. Изображение вырастает до потолка. Роза входит в мою комнату, открывает ларец, находит синюю ленту и прячет под передником. Из-за ширмы выходит Илария. Молодая, спокойная, в дорожном платье. — Родинка где? — спрашивает записанная Илария. Роза мнётся и касается груди. — Слева, ваша светлость. Князь всегда замечал её после купания. По залу прокатывается возмущённый шёпот. Илария у настоящего пульта резко поворачивается к проекторам. — Отключить систему! Маги бросаются к боковым панелям. Я меняю тень на полу, и они бегут к ложным рычагам, появившимся на несколько шагов правее. Вставляю второй кристалл. Спальня исчезает. Теперь перед лордами дворцовый коридор. Лисса получает от Иларии кошель и маленький прозрачный камень. — Поставишь его за дверью и дождёшься, пока соберутся слуги, — говорит записанная Илария. — Когда услышат звуки, начнёшь плакать. Люди охотнее верят тому, кому неприятно рассказывать. Лисса нажимает на грань. Из кристалла доносятся стоны и скрип кровати. Женщина в жемчуге закрывает рот веером и больше не поднимает глаз. Грейвен бьёт ладонью по столу. — Это подделка! Иллюзионистка уже внутри системы. Стража, найти её! За дверью бегут люди. Каэлан вытаскивает меч и становится у прохода. — Продолжай. Я задержу их. Я касаюсь следующего кристалла. Внутри Каэлан стоит перед Иларией, ещё без печати. Она диктует фразы, а он повторяет, путается и просит не втягивать Аэлин. — Громче, — требует запись. — Скажешь, что Милена предложила родить тебе ребёнка. Потом покажешь ленту и назовёшь родинку. Если изменишь хоть одно слово, письма о мятежниках окажутся в Палате, а девочку признают опасной полукровкой. Чёрная печать вспыхивает на его шее. Каэлан открывает дверь раньше, чем её успевают выбить, и спускается в зал. Люди Грейвена окружают его, но перед сотней свидетелей никто не решается ударить. — Запись настоящая, — произносит Каэлан. Голос срывается, и он ненадолго прижимает пальцы к шраму. — Я повторил эту ложь Рейкару. Илария угрожала мне казнью и Аэлин. Я струсил и позволил осудить невиновную женщину. Грейвен поворачивается к лордам. — Признание предателя не доказывает… Я запускаю четвёртый кристалл прежде, чем он заканчивает. Теперь в воздухе возникает кабинет самого Грейвена. Он вскрывает письма с печатью Алого дома, складывает послания Рейкара в ящик и бросает мои в камин. Затем подделывает распоряжение о переводе Розы и Лиссы, ставит печать на поставки подавляющих браслетов и передаёт лекарю флакон. — Добавлять перед каждым сражением, — говорит он на записи. — Связь должна болеть достаточно, чтобы он искал виноватую дома. Грейвен бледнеет и отступает от помоста. Военные лорды поднимаются. Среди них Хаверн, принявший командование Рейкара. — Закрыть выходы, — приказывает он своим людям. — Герцог Грейвен остаётся в зале до решения Палаты. Грейвен вскакивает и выхватывает перстень с командирской печатью. — Вы подчиняетесь мне! Хаверн снимает красную перевязь, полученную утром, и бросает на стол. — Командование передано Палате, а не вам лично. После увиденного я не исполню ни одного вашего приказа без голосования. Один из стражников у Рейкара опускает оружие, но кандалы не снимает. Илария дёргает главный рычаг. — Мне не нужна Палата, — произносит она. — Узел уже открыт. Механизм под Аэлин взвывает. Фиолетовый свет взлетает по цепям, дочь выгибается в кресле. Рейкар рвётся к ней, кандалы вспыхивают и втягивают его огонь. По металлу бежит алое пламя, уходя в кольца. — Мама! — крик Аэлин пробивается сквозь грохот. Я бросаюсь к панели. Синие метки дочери оживают в системе одна за другой. Она повредила руны на всём пути и оставила мне готовую трещину. Я направляю в неё свою магию. Распределитель обжигает ладони, зато в Большом зале появляется запись разговора Грейвена с Иларией. «Монастырь не входил в план. Приговор придумал он сам». Рейкар перестаёт рваться из кандалов и слушает признание собственного преступления. Потом снова тянется к дочери, уже не пытаясь сжечь металл силой. «Состав искажал Истинность, но не управлял его решениями», — говорит запись голосом Иларии. Я не убираю эту часть. Правда не должна стать новым оправданием. Илария замечает, откуда идёт моя магия. Она выпускает рычаг и смотрит прямо на скрытую галерею. — Ты всегда переоценивала свои картинки, Милена. Стена взрывается, комнату заполняет пыль. Я падаю за стол, а в проломе появляется Илария с алым пламенем Рейкара в ладонях. — Оно принадлежит моему дому, — говорит она, приближаясь. — Он отнял у нас всё. Я отползаю к разбитой панели. Дым скрывает зал, а Илария смотрит на свой огонь и не замечает синюю линию под ногами. Когда-то Рейкар смеялся над моими иллюзиями в этой Академии. Я накрываю дым мороком и поднимаюсь сразу в семи местах. — Бойся не огня, а того, что скрывается в дыму. Илария бьёт по ближайшей фигуре. Пламя проходит сквозь неё и ударяет в узел, который Аэлин расшатала изнутри. Внизу Аэлин выворачивает повреждённый браслет. Металл лопается, и дочь направляет огонь в трещины между рунами. Кольца останавливаются. Подавляющие кандалы на Рейкаре раскрываются. Стражник отступает, и он бросается к помосту. В нижней двери появляется Валериан. Он рубит цепь, подхватывает Аэлин до того, как кресло проваливается, и закрывает от обломков. — Мама там! — кричит дочь, указывая на галерею. Илария понимает, что механизм потерян. Собирает оставшееся пламя в узкий ослепительный удар и направляет на меня. Мои иллюзии уже дрожат. Я пытаюсь уйти в сторону, но под ногой ломается плита. Рейкар появляется между нами. Он успевает развернуть одно крыло и закрыть меня вместе с распределителем. Алое пламя Иларии врезается в него. Запах горелой чешуи забивает дыхание, удар швыряет нас к стене. Рейкар втягивает удар в себя, не позволяя огню пройти дальше, но механизм продолжает тянуть его силу обратно. — Отпусти! — кричу я, хватая его за обожжённый плащ. — Оно выжжет тебя! Он не оборачивается. — Тогда отойди от меня. Впервые его приказ защищает моё право уйти, а не лишает выбора. Я не ухожу. Направляю остаток иллюзии в треснувший узел и заставляю систему увидеть Иларию новым источником. Фиолетовые цепи вырываются из пола и обвивают её запястья. Она кричит. Алое пламя меняет направление и уходит из её рук в разрушенный механизм. Рейкар опускается на колено. Грейвен пробирается к боковой двери. Каэлан перехватывает его у выхода и прижимает руку с перстнем к стене. — Этой печатью вы уже уничтожили достаточно людей, — выговаривает он и выбивает перстень. Хаверн поднимает перстень, а военные скручивают Грейвену руки. Тот требует неприкосновенности, но никто больше не подчиняется. Я сползаю к Рейкару. Крыло исчезло, оставив на спине рваные ожоги. Он пытается подняться и не может. — Аэлин? — спрашивает он, цепляясь пальцами за камень. Я смотрю вниз. Валериан выносит дочь из разлома. Она держится за его шею и ищет меня глазами. — Жива. Она жива. Рейкар выдыхает и закрывает глаза. Илария лежит у разбитого пульта в собственных цепях. Грейвена ведут через зал, где ещё мерцают сцены заговора. Никто больше не смеётся. Рейкар открывает ладонь и пытается вызвать огонь. На коже появляется маленькая алая искра. Она дрожит и гаснет. Большую часть пламени Алого Дракона забрал механизм. ---------- 41. Не прощение 41. Не прощение Маленькая алая искра гаснет на ладони Рейкара. Он оседает у стены, и я успеваю подхватить его за плечи. Под обгоревшей рубашкой кожа горячая, но пальцы уже холодеют. От него пахнет дымом, металлом и тем горьким составом, которым механизм выжигал драконье пламя. — Лекаря сюда! — кричу я, опуская Рейкара на уцелевшую часть пола. — И снимите с него остатки цепей. Только руками, без магии! Аэлин вырывается из объятий Валериана. Он ставит её на ноги, но придерживает за талию: дочь едва держится после кресла. — Папа? — Она опускается рядом и касается его щеки. — Мам, почему он не открывает глаза? Я прижимаю два пальца к шее Рейкара. Пульс сбивается, между ударами проваливаются длинные паузы. На груди под ожогом мерцает фиолетовая линия. Механизм разрушен, а последняя связь продолжает тянуть из него силу. — Потому что эта дрянь всё ещё держит его, — отвечаю я и расстёгиваю обугленный ворот. — Аэлин, отойди на шаг. Ты истощена. Она качает головой, сжимая сломанный браслет. — Я могу дать ему огонь. — Тогда система зацепится за тебя. — Я беру дочь за запястье и заставляю посмотреть на меня. — Мне нужно, чтобы ты позвала академических лекарей и принесла серебряный нож из набора у пульта. Справишься? Конкретное поручение действует лучше утешения. Аэлин вытирает лицо рукавом и бежит к лестнице. Валериан остаётся возле нас, закрывая от суеты зала. Каэлан с людьми Палаты уводит Грейвена, Илария кричит что-то о неприкосновенности южного дома, но я перестаю различать слова. Фиолетовая линия уходит под ключицу Рейкара. На вид она похожа на ожог. Тень выдаёт настоящий рисунок: тонкая петля лежит чуть правее, чем след на коже. Я накладываю ладонь поверх Истинности. После развода связь стала слабее, зато не исчезла. Под моими пальцами отзывается едва заметное тепло. — Милена, — Валериан приседает напротив и удерживает Рейкара, когда того начинает трясти. — Что ты делаешь? — Механизм считает его частью себя, — отвечаю я, не отрывая ладони. — Заставлю его увидеть пустой источник. Я создаю простейшую иллюзию погасшего магического канала. В другой день такая картинка заставила бы преподавателя зевнуть. Сейчас приходится вплести её в живую связь и убедить древнюю систему, что в теле Рейкара больше нечего забирать. Фиолетовая петля сопротивляется. Боль проходит по моему запястью, очищенный знак вспыхивает алым. Рейкар хрипло втягивает воздух, а невидимая нить тянет уже из меня. — Прекращай, — Валериан перехватывает меня за локоть. — Ты сейчас упадёшь рядом с ним. — Подожди, — прошу я, удерживая дрожащую иллюзию. — Ещё немного. Аэлин возвращается с ножом и двумя лекарями. Я беру инструмент, провожу лезвием над ложной линией и нахожу настоящее крепление по тени. Серебро звякает, хотя касается только воздуха. — Здесь, — говорю старшему лекарю. — Прижгите руну холодом. Не огнём. Он смотрит на меня с сомнением, затем на неподвижного Рейкара. — Если ошибёмся, остановится сердце. — Если будем обсуждать, оно остановится само. Лекарь опускает охлаждающий кристалл туда, куда я показываю. Фиолетовая петля проступает над кожей и лопается. Из раны вырывается чёрный дым, Рейкар выгибается и наконец делает глубокий вдох. Я убираю иллюзию. Пол качается, Валериан подставляет плечо, но я остаюсь на коленях, пока лекарь проверяет пульс. — Жив, — сообщает он после мучительной паузы. — Источник почти выжжен. Несколько дней будут решающими. Аэлин садится рядом со мной и утыкается лбом в моё плечо. — Ты его спасла, — шепчет она. — Значит… вы теперь… Я поворачиваюсь к дочери. За последние дни она увидела слишком много взрослых решений, спрятанных за красивыми словами. Я не дам ей принять ещё одну ложь. — Спасти человека и простить его — разные вещи, — говорю я, вытирая с её щеки серую пыль. — Я не хотела, чтобы он умер. Всё остальное останется между нами и не решится сегодня. Аэлин кивает не сразу. Потом берёт отца за холодные пальцы и остаётся возле носилок, пока лекари уносят его в лечебное крыло. Рейкар приходит в сознание на третий день. Я узнаю об этом от главного лекаря, когда меняют повязку Аэлин. Дочь сидит на кушетке и старательно не морщится, пока ткань отходит от раны. — Его светлость спросил, жива ли наследница, — сообщает лекарь, складывая использованные бинты. — После ответа велел не звать вас. Просил только нотариуса. Я затягиваю узел на повязке дочери. Раньше Рейкар потребовал бы, чтобы я стояла у его кровати к моменту пробуждения. Теперь он оставляет решение мне. — Он сможет присутствовать на суде? — спрашиваю я. Лекарь качает головой. — Пока ему трудно пройти до двери. Драконье пламя почти не восстанавливается. К вечеру нотариус приносит два документа. Первым Рейкар повторно подтверждает развод перед Верховным судом и отказывается оспаривать его через Истинность или родовое право. Вторым складывает полномочия главы военного совета, отдаёт управление фондом восстановления независимой комиссии и приостанавливает своё место в Палате до окончания расследования. Внизу приписано его рукой: «Передать Милене без просьбы о встрече». Я убираю документы в ящик. За дверью никто не ждёт благодарности. Открытый суд над Иларией и Грейвеном начинается через три недели. Большой зал Академии ещё пахнет свежим камнем после ремонта. Над судейским столом установлены кристаллы памяти, а на площади работают экраны: преступления должны увидеть в столице, южных городах и землях, где исчезали люди. Иларию вводят первой. На ней простое серое платье, золотую змею сняли вместе с титулом. Грейвен идёт следом, опираясь на трость и продолжая кивать знакомым лордам, будто один из них ещё способен вернуть ему кресло. Судья читает обвинения почти час: похищения, испытания на людях, государственный заговор, подделка приказов, отравление Истинности, нападение на поместье, попытка присвоить драконье пламя. За его спиной снова появляются записи. Теперь никто не называет их моими картинками. — Я действовала ради юга, — произносит Илария, когда ей дают последнее слово. Она стоит ровно, но сжимает край стола так, что белеют пальцы. — Алые разорили мой род и получили награды. Вы судите меня теми же законами, которые позволяли Рейкару жечь наши крепости. Я поднимаюсь с места для пострадавших. — Тогда нужно было требовать суда над ним, — говорю я. — Вы похищали людей, испытывали ошейники на детях и пытались убить мою дочь. Они не разрушали ваш дом. Илария смотрит на меня. Ответить ей нечего, кроме ненависти, которую она слишком долго выдавала за справедливость. Грейвен выбирает другую защиту. — Все решения принимали исполнители, — говорит он, поправляя манжету. — На документах стоят ведомственные печати, доступные десяткам чиновников. Показания Каэлана получены после повреждения клятвы и не могут считаться надёжными. Каэлан выходит к свидетельскому кругу без княжеского знака. Он заметно прихрамывает после нападения в Академии, однако не просит опоры. — Я участвовал добровольно настолько, насколько добровольно выбирает трус, — произносит он, глядя не на судью, а на меня. — Угрозы были настоящими. Ложь тоже произнёс я. Милена просила меня остановиться, а я позволил отправить её на смерть. Он сглатывает и продолжает после паузы: — Я прошу у неё прощения публично, потому что опозорил её публично. И понимаю, что она может никогда меня не простить. В зале ждут моего ответа. Я не встаю. Каэлан принимает молчание, опускает голову и возвращается на место. Приговор оглашают вечером. Иларию и Грейвена лишают титулов, земель, состояния и права передавать имя наследникам. Их имущество направляют семьям погибших и на лечение тех, кто пережил испытания. Судебные маги запечатывают их дар: золотой свет уходит из рук Иларии, печать Грейвена рассыпается серой пылью. Оба получают пожизненное заключение в разных крепостях без права переписки и помилования. Полные записи преступлений публикуют во всех землях империи. Каэлана лишают положения при дворе и права занимать государственную службу. Пять лет он проведёт на юге и у Мёртвых скал, восстанавливая деревни, разыскивая пропавших и помогая семьям жертв. После заседания он догоняет нас на ступенях. Холодный ветер треплет его простой дорожный плащ. — Я уезжаю утром, — говорит Каэлан, остановившись в нескольких шагах. — Не стану писать тебе, если ты сама не разрешишь. Я поправляю шарф Аэлин. Дочь смотрит на дядю настороженно, без прежнего обожания. — Помоги тем, кого вы использовали, — отвечаю я. — Не ради моего письма. Каэлан кивает. Он не просит обнять его и не повторяет извинений, которые уже ничего не исправят. Когда мы возвращаемся в лечебное крыло, у двери моей комнаты лежит запечатанный конверт. Внутри официальное подтверждение развода и отказ Рейкара от части власти. Личной записки нет. Я остаюсь с Аэлин и документом, который больше ничего от меня не требует. ---------- 42. Милена без князя 42. Милена без князя Через четыре месяца я открываю двери собственной мастерской. На белой вывеске над входом написано: «Школа практических иллюзий Милены». Ни герба Алых, ни княжеской короны. Только моё имя и тонкая синяя линия, которую нарисовала Аэлин. Небольшое поместье у западных ворот столицы вернул мне Верховный суд. Когда-то я купила его на деньги от первых заказов, но после свадьбы бумаги переписали на дом Рейкара. Теперь в решении прямо указано: имущество принадлежит мне по праву, а не передаётся бывшим мужем в качестве содержания. За месяц до открытия суд обязал столичные и провинциальные издания напечатать моё оправдание рядом с полным перечнем подделанных свидетельств. На площади, где когда-то обсуждали мою измену, теперь висит решение о восстановлении имени. Я ни разу не пришла посмотреть на него: мне достаточно знать, что Аэлин больше не услышит вслед слово «дочь преступницы». В бывшей конюшне разместилась школа. В жилом крыле работает мастерская для людей, пострадавших от подавляющих артефактов. Здесь пахнет краской, травяными мазями и тёплым деревом. По утрам ученики спорят из-за перспективы, после обеда лекари учатся находить ложные руны на настоящих ожогах. Сегодня передо мной сидит женщина из северного посёлка. После ошейника она перестала видеть собственную магию и каждый раз пугается, когда в комнате зажигают кристаллы. — Попробуйте ещё раз, — прошу я, ставя перед ней прозрачный стакан. — Не создавайте целый образ. Измените тень от края. Она качает головой и прячет ладони под столом. — У меня не осталось дара. Я пробовала у трёх лекарей. — Ваш ошейник четыре года убеждал вас в этом. — Я гашу верхний светильник, оставляя только мягкую лампу у окна. — Сегодня мы спорим с ним, а не сдаём экзамен. Женщина долго смотрит на стакан. Потом его тень сдвигается на толщину нитки. Она первой замечает изменение и резко втягивает воздух. — Это я? — Вы, — отвечаю я и пододвигаю ей лист для следующей попытки. — Завтра тень станет шире. Через неделю, возможно, вы заставите стакан выглядеть синим. Спешить некуда. После занятия она уходит, прижимая к груди рисунок собственной магии. Я открываю окно. С улицы доносится стук молотков: строители заканчивают второй класс, оплаченный из конфискованных денег Грейвена. В дверях появляется Аэлин в новой академической форме. На рукаве рядом с алой нитью огневиков вышит синий знак иллюзионистов. — Наставник Хельм сказал, что нельзя изучать два направления одновременно, — сообщает дочь, снимая мокрый плащ. — Потом я показала ему, как спрятала огонь внутри тени, и он попросил повторить на открытом уроке. Она старается произнести это спокойно, но сразу идёт к зеркалу и проверяет, хорошо ли видна двойная вышивка. — Значит, ты снова убедила взрослого проверить собственные правила, — говорю я, убирая со стола краски. — Только не взрывай аудиторию ради убедительности. — Один раз было, — возражает Аэлин, но прячет улыбку. — Два. — Я указываю кистью на её рукав. — Про разбитые окна ты почему-то не считаешь. Аэлин улыбается, и в этой улыбке снова появляется четырнадцатилетняя девочка. Через секунду она серьёзнеет и достаёт из сумки сложенный лист. — Отец написал. Я не тянусь за письмом. За последние месяцы Рейкар ни разу не прислал мне украшений, цветов или вещей, которые должны были напомнить о прежней жизни. Все сообщения приходят через Аэлин и касаются только её: состояние здоровья, разрешение на поездку, вопрос о встрече. — Что он хочет? — спрашиваю я, закрывая банку с синей краской. — Прийти на мой открытый урок. — Аэлин садится напротив и разглаживает письмо. — Он спрашивает, разрешу ли я. Не пишет, что обязан присутствовать как отец. Просто спрашивает. — А ты хочешь, чтобы он пришёл? Дочь некоторое время водит ногтем по сгибу бумаги. — Не знаю. Раньше он решал, потом объяснял, почему это правильно. Теперь ждёт ответа, и мне от этого тоже трудно. Кажется, я скажу «да» — и всё снова станет как раньше. Я пересаживаюсь ближе, но не забираю письмо. — Твоё «да» на один урок не возвращает прежнюю жизнь. И «нет» не делает тебя плохой дочерью. Можешь ответить позже. Аэлин поднимает на меня глаза. — Ты бы хотела, чтобы я его не видела? Вопрос царапает сильнее, чем я ожидаю. Было бы проще превратить Рейкара в закрытую дверь и потребовать, чтобы дочь стояла рядом со мной. Именно так он когда-то поступил со мной. — Я хочу, чтобы рядом с ним ты могла говорить и уходить, когда захочешь, — отвечаю я. — Остальное решай сама. Она складывает письмо и убирает обратно. Потом помогает мне сортировать флаконы, рассказывая об Академии. Теперь Аэлин проверяет расписания, читает правила до конца и задаёт преподавателям вопросы, от которых они морщатся. Детская вера во взрослых не вернулась. На её месте растёт собственное мнение, иногда резкое и неудобное. Рейкар живёт в двух днях пути от столицы, возле деревень, пострадавших после южной войны. Суд оставил ему титул, но лишил командования и большей части политических полномочий. Он не вернулся в княжеский дворец. Поселился в доме управляющего и работает под контролем восстановительной комиссии, которой сам передал военный фонд. От других я узнаю, что он поднимает балки там, где раньше послал бы десяток солдат, и учится разводить печи крошечным огнём. Большая часть драконьего пламени не восстановилась. Он больше не может летать далеко и не пытается скрыть это за чужой силой. Я не езжу проверять. В конце осени школа получает заказ из южной деревни: у пятерых жителей сохранились следы подавляющих ошейников, а новый лечебный дом нужно защитить от старых ловушек. Я беру инструменты, двух старших учениц и отправляюсь туда на три дня. У въезда нас встречает шум стройки. Между домами пахнет свежей стружкой и мокрой глиной. На месте сгоревшей часовни возводят лечебницу. Рейкара я замечаю не сразу. Он стоит на крыше без княжеского камзола, в простой рубашке с закатанными рукавами, и удерживает балку вместе с двумя рабочими. У виска стало больше седины. Когда мастер снизу кричит, что опору положили криво, Рейкар не отвечает привычным рыком. Он спускается, проверяет уровень и помогает снять тяжёлое бревно. — Я говорил, паз надо сместить, — ворчит пожилой мастер, вытирая лоб. — Вы опять решили, что сильнее дерева. Рейкар рассматривает разметку и берёт мел. — Решил. Ошибся. Покажите ещё раз. Он не знает, что я стою за телегой. Рядом нет лордов, Аэлин или людей, которым нужно доказать раскаяние. Только мокрый двор и рабочие, которые не кланяются ему до земли. К нам подбегает распорядитель лечебницы и уводит в дом. Несколько часов я проверяю стены, снимаю остаточные руны и показываю лекарям, как распознавать ложные линии. Когда выхожу, уже темнеет. У ворот останавливается академическая карета. Аэлин выпрыгивает первой. Она всё-таки разрешила отцу увидеть её, но выбрала место сама и приехала с наставницей. Рейкар идёт к ней, затем останавливается в нескольких шагах. Я вижу, как ему хочется сократить расстояние привычным широким шагом. — Здравствуй, — говорит он. — Можно тебя обнять? Аэлин мнёт край перчатки. Рейкар ждёт, не протягивая рук. Наконец дочь кивает и сама подходит к нему. Он обнимает осторожно, будто принимает доверенное ему хрупкое стекло. Не прижимает к себе дольше, чем она позволяет. Когда Аэлин отступает, Рейкар сразу освобождает ей дорогу. Только после этого он замечает меня возле лечебницы. Рейкар не идёт ко мне. Не использует встречу с дочерью как повод начать разговор. Просто склоняет голову в коротком приветствии и возвращается к Аэлин, которая показывает ему синюю вышивку на рукаве. Его перемены происходят, когда он не знает, что я смотрю. Я пока не прощаю его. Но впервые вижу перед собой человека, который учится ждать чужого решения и не требует награды за каждый правильный поступок. ---------- 43. Сначала 43. Сначала По дороге в столицу я оборачиваюсь на лечебницу. Рейкар не смотрит в нашу сторону. Вместе с плотником он поднимает балку, которую положил неправильно. Пожилой мастер тычет пальцем в паз, Рейкар проверяет разметку и без спора берётся переделывать. Никто вокруг не кланяется. Он тоже не напоминает, кто перед ними. Карета сворачивает за сады. Только тогда я отпускаю занавеску. Следующая неделя проходит в школе. Я веду занятия, проверяю защитные схемы, принимаю людей после подавляющих артефактов. Рейкар не пишет и не приезжает. Раньше одного взгляда ему хватило бы, чтобы решить всё за нас обоих. Теперь у ворот нет ни герба, ни посыльного. На девятый вечер я сминаю первую записку, во второй зачёркиваю половину строк. Отправляю: «Приезжай в пятницу к семи, если можешь. Я хочу поговорить. Милена». Ответ приходит утром: «Приеду. Спасибо, что позвала». В пятницу я отпускаю учеников раньше, запираю классы и дважды переставляю чашки. Без пяти семь за окнами фыркает лошадь. Рейкар стучит негромко. Он стоит на крыльце один, в тёмном пальто. Снег осел на плечах, у висков больше седины. В руке перчатки, на лице непривычная осторожность. — Ты замёрзнешь, — говорю я, распахнув дверь шире. Он смотрит на порог, потом на меня. — Можно войти? Под рукавом ноет старый ожог. Перед глазами возникает другая дверь, которую он запер за собой. Я сжимаю край створки. Рейкар замечает мою задержку и отступает. — Я могу уехать. Письмо ни к чему тебя не обязывает. Он поворачивается к ступеням. Если промолчу, действительно уйдёт. — Заходи. Только… не торопи меня. Рейкар кивает и переступает порог после того, как я отхожу. В мастерской пахнет маслом, деревом и забытыми на подоконнике яблоками. Он вешает пальто и выбирает стул напротив. Я подаю чай; ложечка звякает о блюдце. — Аэлин знает, что ты здесь? — спрашиваю я. Рейкар не успевает сделать глоток. — Сказал ей о твоём письме. Она велела не решать заранее, чем закончится разговор. Потом спросила, понял ли я с первого раза. Я усмехаюсь. — И ты понял? Он проводит пальцем по сколу на блюдце. — Теперь я не очень доверяю собственному «понял». Я отодвигаю чай. — Я видела тебя в деревне. Слышала, как мастер отчитывал тебя за балку. — Я дважды уложил её неправильно. На третий раз он заставил меня сначала посмотреть, как делают остальные. — И ты не уволил его. Рейкар вскидывает глаза. На лице мелькает прежнее раздражение, но он его сдерживает. — Там я никого не могу уволить. И хорошо. Иначе решил бы, что прав только потому, что мне неприятно слышать обратное. Я подхожу к окну. Снег уже скрыл дорожку. — Раньше ты тоже умел быть хорошим. Сидел у кровати Аэлин, защищал мою мастерскую, помнил, какие яблоки я люблю. А потом я говорила «нет», и ты слышал только помеху. За спиной звякает фарфор. Рейкар переставляет чашку дальше от края. — Я ищу фразу, после которой ты поймёшь, что я осознал. И опять давлю. — Потому что давишь. Он проводит ладонью по лицу. — Да. Опять говорю правильно. — Рейкар запинается. — Боюсь всё испортить за десять минут. И ещё больше — однажды решить, будто уже заслужил право распоряжаться. Я возвращаюсь к столу. Неловкая честность действует сильнее заготовленного раскаяния. — Ты можешь злиться. Не обещай стать другим человеком за один вечер. — Разозлиться могу, — отвечает он. — Приказать тебе замолчать — больше нет. Я подбрасываю в печь полено, чтобы занять руки. — Зачем ты приехал? Только потому, что я позвала? — Хотел приехать после деревни. Не приехал, потому что ты не звала. — Рейкар встаёт, но остаётся за стулом. — Я не имею права просить тебя стать моей женой. Разреши мне хотя бы однажды стать человеком, которого ты могла бы выбрать. Не обещай ничего. Просто дай попробовать. Слова звучат слишком красиво, но уверенности в ответе у него нет. — Сколько продлится это «попробовать»? Когда решишь, что сделал достаточно и теперь я должна тебя принять? Рейкар не отвечает сразу. — Такого момента не должно быть. Если начну считать поступки и ждать награду, значит, опять всё делаю ради себя. Он садится только после моего кивка. — Хочу иногда приезжать, если разрешишь. Гулять, разговаривать, узнавать тебя заново. Без обещания, что в конце ты мне что-то должна. — Прежнего брака не будет. Я не вернусь во дворец, не возьму титул и не закрою школу. Рейкар открывает рот, но я поднимаю ладонь. — Дай закончить. Он кладёт руки на колени. — Хорошо. Я снимаю с полки банку с засохшей краской и возвращаю на место. — Ты приезжаешь, только когда мы договорились. Не ставишь возле школы охрану. Не спрашиваешь Аэлин, где я и с кем. Если мне понадобится месяц без тебя, ты не ищешь лазейку. И никаких решений за меня — даже ради безопасности. Рейкар наклоняется вперёд, но говорит осторожно: — А если опасность настоящая? Я не спорю. Хочу понять. Раньше он уже объяснял бы, почему выбора у меня нет. — Скажи мне. Предложи помощь. Если времени нет — спаси, но не превращай это в право на мою жизнь. Рейкар повторяет, будто запоминает: — Сказать. Предложить. Не решать дальше за тебя. Я сажусь. — И прикосновения. Ты больше не будешь сам решать, когда я готова. Ни потому, что соскучился, ни потому, что Истинность отозвалась. Рейкар бледнеет. Его взгляд опускается к ожогу на моём запястье. — Посмотри на меня. Он поднимает голову. — Я не прикоснусь без разрешения. Даже если мне покажется, что ты ждёшь. Спрошу или останусь на месте. — Одного разговора недостаточно, чтобы я простила. Иногда рядом с тобой мне до сих пор страшно. Рейкар вздрагивает, но не спорит. — Если испугаешься, я уйду. Не стану ждать у двери, пока ты передумаешь. Я представляю прогулку, которую смогу закончить сама. — Начнём с малого. Встречи, разговоры, иногда ужин с Аэлин, если она захочет. У нас нет прав друг на друга. Близость — только когда я буду готова. Рейкар опускает взгляд, не хватаясь за возможность. — Когда мне можно пригласить тебя на первую прогулку? — Ты уже на первой встрече. И пока она не закончилась. Он кивает на незаконченный холст. — Тогда расскажи, почему у озера такой цвет, будто там утопили грозу. — Потому что один самоуверенный дракон много лет назад сказал, что вода у меня получается слишком спокойной. Рейкар морщится. — Я правда так сказал? — Ещё предложил дорисовать скалы. — Скалы бы… — Он замечает мой взгляд и осекается. — Это твоя картина. Извини. Я смеюсь, потому что он остановился сам. Мы говорим почти два часа. В паузах снег царапает стекло. Рейкар рассказывает, как дети заставили его таскать камни для плотины, я — о школе. Дважды он пытается дать совет. В первый раз спрашивает, нужен ли он, и я разрешаю. Во второй получает отказ, хмурится, но меняет тему. Когда часы бьют десять, он поднимается. — Мне пора. Дорогу заметает. Я провожаю его. На крыльце Рейкар натягивает перчатки. — Спасибо, что позвала. — Не делай из этого вечера больше, чем есть. Завтра я могу решить, что следующей встречи пока не хочу. Он задерживает руку на застёжке. — Тогда напишешь, когда захочешь. Или не напишешь. Рейкар спускается на первую ступень, не ожидая продолжения. Я смотрю, как снег ложится на его плечи, и не хочу заканчивать вечер осторожным кивком. — Подожди. Он оборачивается, но не поднимается обратно. Я сама спускаюсь. Снег набивается в туфли. Рейкар сжимает руки в перчатках, чтобы не потянуться ко мне. — Я не обещаю ничего дальше сегодняшнего вечера. — Я услышал, — отвечает он тихо. Я касаюсь его щеки. Кожа холодная, у виска колется щетина. Рейкар закрывает глаза, но не прижимается к ладони. Решение остаётся за мной. Я поднимаюсь на носки и целую его. Первые секунды он отвечает, не касаясь меня. Я сама кладу его ладони себе на талию. Только тогда Рейкар обнимает, оставляя мне место отступить. Я отстраняюсь первой. Он сразу разжимает руки. Под рукавом ничего не происходит. Знак Истинности остаётся тёмным. Магия не решила за меня, что один поцелуй всё исправил. Рейкар замечает моё движение, но к запястью не тянется. — Всё хорошо? — спрашивает он, всматриваясь в моё лицо. Я могу вернуться в дом и оставить этот шаг единственным. Вместо этого сама беру его за руку. Алая линия медленно проходит по старому рисунку. На руке Рейкара загорается такой же свет. Боли нет. Клятвы тоже. Я сжимаю его пальцы сама. Рейкар смотрит на наши руки, потом на меня. В его лице нет победы. — Значит… сначала? — спрашивает он. Голос немного садится. Я отпускаю его руку, но остаюсь рядом. — Сначала. И не торопись превращать это слово в «навсегда». Он кивает, потом всё же поправляет себя: — Постараюсь не торопиться. Так честнее. На этот раз я улыбаюсь первой. Рейкар уходит только после того, как я возвращаюсь на крыльцо. Алая линия под кожей постепенно гаснет, не оставляя приказа или обязательства. Только возможность выбрать его ещё раз. Или не выбрать. ---------- Эпилог Эпилог Полтора года спустя — Если они ещё раз повесят алую ленту поверх синей, я сама полезу на крышу, — сообщает Аэлин, распахивая дверь моего кабинета. — И сниму обе. Чтобы никому не было обидно. Она входит боком, потому что держит перед собой сразу три коробки с учебными кристаллами. Форменная мантия расстёгнута, волосы выбились из косы, на кончике носа осталось пятно синей краски. Я забираю верхнюю коробку, пока она не рассыпала новую партию артефактов по полу. — Ты наследница Алого дома и старшая ученица школы иллюзий. Люди пытаются обозначить оба события. — Люди пытаются превратить двор в праздничный пирог. Аэлин ставит оставшиеся коробки на стол и тянется к зеркалу. Увидев пятно, пробует стереть его рукавом, только размазывает краску по щеке. — Не трогай. — Я смачиваю ткань водой. — Рейкар уже приехал? Дочь закатывает глаза, но поворачивается ко мне лицом. — Полчаса назад. Сейчас в пустом классе снова читает речь. В седьмой раз. — Значит, волнуется. — Он командовал армиями. — Армии не перебивают и не спрашивают, почему ты пять лет хотел сына, а потом вдруг решил, что дочь подходит, — отвечаю я, оттирая краску с её щеки. Аэлин перестаёт улыбаться. Вопрос тяжёлый, но она имеет право его задать. За прошедшие месяцы мы говорили о том, как отец мечтал о наследнике, как радовался её рождению и как всё же позволял старым законам напоминать, что полукровная дочь считается временным решением. — Ты сама хотела сегодняшнее объявление? — спрашиваю я. Аэлин берёт со стола один из кристаллов и перекатывает между пальцами. — Да. Только не потому, что мне нужен его титул. Я хочу, чтобы после нас никто не мог сказать другой девочке: «Ты почти наследница, пока не родился правильный ребёнок». Она кладёт кристалл обратно и поправляет синюю вышивку на рукаве. — И ещё хочу, чтобы отец произнёс это перед теми же лордами, которые обсуждали, когда он заведёт сына. Я целую дочь в висок. — Тогда пойдём послушаем его восьмую попытку. Рейкара находим в первом учебном классе. Он стоит возле доски с исписанным листом в руке. За открытыми окнами шумит двор, где собрались преподаватели, ученики, жители столицы и несколько членов Палаты. На Рейкаре нет командирской формы. Он восстановил часть пламени и снова способен принимать драконий облик, но прежние знаки власти не вернул. Тёмный камзол застёгнут неровно: одну пуговицу он пропустил. Аэлин замечает первой. — Ты собираешься объявлять меня наследницей в таком виде? Рейкар опускает глаза и обнаруживает ошибку. Раньше позвал бы слугу. Теперь пытается перестегнуть камзол сам, путается в листах и едва не роняет чернильницу. — Я был занят, — произносит он, наконец справившись с пуговицей. — Переписывал одну страницу семь раз, — уточняет Аэлин, заглядывая в бумаги. Рейкар прижимает лист к груди. — Шесть. — Я нашла смятый вариант у двери. Он переводит взгляд на меня, словно я могу вмешаться и вернуть ему отцовский авторитет. — Не рассчитывай, — предупреждаю я. — Я тоже хочу услышать, что ты написал. Рейкар складывает лист пополам. — Тогда услышите во дворе. Если продолжите разбирать каждую строку здесь, я вообще туда не выйду. Аэлин удивлённо приподнимает брови. — Ты можешь испугаться? — Могу. — Он убирает бумагу во внутренний карман. — Просто раньше считал, что окружающим об этом знать необязательно. Дочь несколько секунд рассматривает его, потом берёт под руку. — Хорошо. Пойдём, пока ты не придумал восьмой вариант. Во дворе становится тише, когда Рейкар поднимается на небольшую площадку перед школой. Рядом стоят представители суда и Палаты. Им предстоит заверить новый порядок наследования. Я остаюсь среди учеников. Рейкар сам попросил не ставить меня возле него для красивой семейной картины. Сегодня он отвечает за свои прежние решения без моего присутствия под рукой. Аэлин выходит к нему только после того, как секретарь оглашает её полное имя. Рейкар достаёт сложенный лист, смотрит на первые строки и прячет обратно. — Я собирался прочитать речь, — признаётся он собравшимся. — Получилось слишком похоже на приказ, поэтому попробую без неё. В толпе кто-то тихо смеётся. Рейкар ждёт, пока люди успокоятся. — Много лет законы моего дома ставили дочь ниже сына, которого могло никогда не быть. Я принимал этот порядок, хотя видел силу Аэлин, её ум и то, какой ценой она каждый день доказывала право занимать место, уже принадлежавшее ей по рождению. Аэлин стоит рядом, опустив руки вдоль тела. Только по напряжённым плечам я понимаю, насколько ей важно каждое слово. — Сегодня я отменяю все ограничения, связанные с её полукровной природой и полом. Аэлин становится моей единственной законной наследницей. У меня нет и не будет ребёнка, чьи права окажутся выше её прав только потому, что он родился мальчиком или чистокровным драконом. Рейкар поворачивается к дочери. — Если она когда-нибудь откажется от титула, это тоже будет её решением. Аэлин шумно выдыхает. Он замечает её реакцию и тише добавляет: — В документе эта строка тоже есть. Ты просила. — Я проверю, — предупреждает дочь, хотя голос уже дрожит. Рейкар улыбается и протягивает ей не родовой перстень, а свиток. Аэлин разворачивает документ, быстро находит нужную строку и только потом ставит подпись. Судебная печать вспыхивает алым и синим светом. Во дворе аплодируют. Я тоже хлопаю, пока ладони не начинают болеть. После объявления лорды остаются на приём, а мы уезжаем из столицы до того, как праздничные речи успевают испортить день. Маленькая церемония проходит вечером в саду моей школы. Мама с Мареком приехали утром. Отец ходит уже без трости, хотя Эльза всё равно придерживает его на ступенях. Валериан стоит у старой яблони и спорит с Аэлин о том, куда поставить стол. Каэлан прислал письмо с юга и маленькую шкатулку, вырезанную детьми восстановленного посёлка. Сам он решил не приезжать без моего приглашения. Ни придворных, ни герольдов, ни брачного договора на десятках страниц. Рейкар ждёт меня у яблони. За полтора года он ни разу не вошёл в мою спальню без приглашения. У него остаётся собственная комната и свой рабочий стол в другом крыле. Иногда мы ночуем вместе, иногда я закрываю дверь и остаюсь одна. Он больше не спрашивает, сколько ещё это продлится. Сегодня на нём тот же тёмный камзол. Пуговицы теперь застёгнуты правильно. — Аэлин проверила? — спрашиваю я, подойдя ближе. Рейкар косится на дочь. — Дважды. Ещё заставила меня показать карманы, чтобы убедиться, что я не принёс родовую цепь. — Я помню, как отец любит символы, — отзывается Аэлин от стола. — Лучше проверить заранее. Рейкар достаёт из кармана небольшую коробку и раскрывает. Внутри лежит простое кольцо: тонкое серебро, синяя линия иллюзии и маленький алый камень. Он не берёт меня за руку. Не опускается на колени перед родственниками. Просто держит раскрытую коробку на ладони. — Я не приготовил клятву, — говорит он. — В прошлый раз обещал за нас обоих, а потом решил, что обещание даёт мне право распоряжаться тобой. Сегодня могу сказать только, чего хочу я. Он на секунду замолкает, потому что Аэлин всхлипывает и торопливо отворачивается к яблоне. — Я хочу жить с тобой, когда ты тоже этого хочешь. Хочу возвращаться в этот дом, помогать школе, спорить из-за красок и спрашивать, прежде чем принимать решения, которые касаются нас двоих. Иногда буду забывать спрашивать. Тогда ты мне напомнишь, а я постараюсь не злиться дольше необходимого. — Очень обнадёживающее обещание, — замечаю я. — Другого у меня нет. — Рейкар улыбается неловко. — Кольцо тоже ничего не закрепляет. Ты можешь надеть его сегодня, снять завтра или вообще оставить в коробке. Я смотрю на серебряный ободок. В прошлый раз знак надели на меня вместе с титулом, обязанностями и чужими ожиданиями. Теперь Рейкар не вынимает кольцо. Ждёт. — Ты понимаешь, что оно не возвращает прежний брак? — спрашиваю я. — Да. — Он переводит взгляд с кольца на меня. — Иначе я бы не принёс его сюда. Я сама беру кольцо из коробки. Серебро холодит кожу. Никакая магия не тянет его к пальцу и не подсказывает правильное решение. Я могла бы убрать кольцо в карман, и Рейкару пришлось бы принять это перед всей семьёй. Вместо этого я надеваю его. Алый камень нагревается не сразу. Сначала по серебру проходит тонкая синяя линия, затем отзываются наши знаки Истинности. Мягкий свет ложится на руки и гаснет, не связывая нас новой клятвой. Рейкар смотрит на кольцо и всё же не касается меня. — Теперь можно? — спрашивает он тихо. Я сама беру его за ворот и целую. За спиной Аэлин шмыгает носом, Валериан громко переставляет стул, делая вид, что ничего не заметил, а мама не пытается скрыть слёзы. Мы не возвращаем прежнюю семью. Мы впервые собираем её так, чтобы никто не был обязан оставаться. ---------- Эпилог 2 Эпилог 2 Через четыре года — Если она поднимет огонь выше третьего кольца, поток ударит в северную трибуну, — шепчет Рейкар возле моего уха. — Ей нужно сместить опору влево. Мы сидим на выпускном испытании Академии. На арене Аэлин стоит внутри семи защитных кругов. Ей двадцать лет, но сейчас она сердито закусывает губу точно так же, как в детстве перед сложным заклинанием. — Она слышит тебя даже отсюда, — отвечаю я, не поворачивая головы. Рейкар всё равно подаётся вперёд. — Аэлин, левую… Я смотрю на него. Он закрывает рот, медленно опускается на спинку скамьи и складывает руки на груди. — Я только хотел подсказать. — Она сдаёт экзамен. — Я заметил. С другой стороны от меня Валериан прячет улыбку в воротнике парадного плаща. Он приехал как Хранитель Северных земель и привёз выпускникам защитные кристаллы из восстановленных шахт. — Четыре года тренировок, — произносит он негромко, — и Милене достаточно одного взгляда. Рейкар поворачивается к нему. — Ей и раньше хватало. Я просто поздно научился замечать. На арене преподаватель поднимает руку. Испытание начинается. Аэлин выпускает пламя. Алый поток взлетает к третьему кольцу и расходится веером. По трибунам прокатывается восхищённый шум, но я вижу, что дочь пока показывает только отцовскую часть дара. Пламя ударяет в защитный купол. На месте одного потока появляются десятки. Огненные птицы взмывают над ареной, ныряют между кольцами и оставляют за собой синие следы. Преподаватели бросаются укреплять щиты, уверенные, что заклинание вышло из-под контроля. Я замечаю ошибку первой: у половины птиц тени падают в неправильную сторону. Иллюзии. Настоящая птица всего одна. Аэлин прячет её среди десятков ложных образов, проводит через узкий разрыв в защите и касается мишени крошечным огненным клювом. Каменный цветок в центре раскрывается. Ни одна трибуна не пострадала. Даже северная. Рейкар медленно выдыхает. — Я бы сместил опору влево. — И попал бы в ложное кольцо, — напоминаю я. Он хмурится, проверяя рисунок, потом сдаётся: — Попал бы. Аэлин снимает защитные перчатки. Над ареной продолжают летать птицы, постепенно превращаясь в синие искры. Экзаменаторы совещаются недолго. — Высшая оценка за совмещённый дар огня и иллюзии! — объявляет ректор. — Аэлин Алая получает право преподавать оба направления и продолжить исследования древних защитных систем! Дочь пытается сохранить серьёзное лицо, но, увидев нас, бросает эту затею. Сбегает с арены и сначала обнимает меня. — Ты увидела настоящую птицу? — По теням. — Я знала! Аэлин поворачивается к отцу. Рейкар уже открыл рот. Наверное, хочет объяснить, где она могла точнее удержать крыло. Я снова смотрю на него. Он кашляет и меняет фразу: — Ты сама довольна? Дочь настораживается, словно ждёт продолжения. Потом кивает. — Да. На втором кольце чуть не потеряла настоящее пламя, но вернула. — Я заметил, — отвечает Рейкар. — Ты хорошо справилась. Аэлин обнимает его. Он успевает удивиться, прежде чем прижать её к себе. Валериан вручает выпускнице деревянный футляр. — Кристалл северных Хранителей. Сможет удержать одну твою иллюзию трое суток. Аэлин открывает футляр и ахает. — Вы уверены? Такие кристаллы почти не добывают. — Я четыре года обещал подарок за выпуск. Пришлось искать, — отвечает Валериан. — Только не создавай моего двойника и не отправляй его вместо меня на заседания. — Теперь обязательно создам. Мы выходим из Академии, когда площадь уже наполовину опустела. Аэлин остаётся с однокурсниками праздновать, Валериан уезжает к северной делегации. Мы с Рейкаром медленно идём вдоль озера. Он больше не может летать до южных границ без отдыха, зато огонь восстановился настолько, чтобы зимой обогревать школу и иногда раздражать учеников слишком горячими батареями. Командование ему не вернули — по его собственному заявлению. Рейкар руководит восстановительным советом, но каждое решение подписывают представители пострадавших земель. У воды он берёт меня за руку. Кольцо на пальце давно перестало казаться чужим. Иногда я снимаю его во время работы и забываю на столе. Рейкар приносит кольцо, кладёт рядом и ни разу не надевает сам. Мы останавливаемся возле старого моста. Когда-то здесь началась наша первая жизнь — ещё до брака, войны и тех лет, в которых мы перестали слышать друг друга. Рейкар смотрит на Академию, где над башнями тают последние огненные птицы Аэлин. — Ты жалеешь, что вернулась? — спрашивает он. Я понимаю, о чём он. О том зимнем вечере у школы, первом поцелуе после развода и кольце, которое надела сама. Он всё ещё иногда боится, что рядом с ним я уступила прошлому. Я прижимаюсь плечом к его руке. — Я не вернулась. Мы построили что-то новое. ----------