Недостижимые: Дуэт Чернил

Пролог

Пролог

1985 год

Что Они С Нами Сделали

Mako,Grey,Sasha,AlexSloan,

Arcane,LeagueofLegends

Тарелка, которую отец швырнул в мать, разбилась о стену, и один из осколков, беспорядочно разлетевшихся по гостиной, оцарапал мне щёку.

От ужаса и по привычке я присела на корточки рядом с диваном, заползла за него, подтянула колени к груди и прижалась спиной к шторе на окне позади себя.

— Бесполезная ты дрянь!

Я вздрогнула.

Мамины всхлипывания затуманили мне взгляд.

Страх пульсировал в груди, которая тяжело вздымалась и опускалась.

— Я тебя убью! — заорал отец, и мои глаза распахнулись, наполняясь слезами. — Я тебя убью!

Прежде чем рыдание успело вырваться наружу, я зажала рот ладонью, исписанной бесчисленными чернильными пометками.

Пусть это прекратится. Пожалуйста, пусть это прекратится.

— Сначала ты днями не моешь посуду, — продолжал кричать отец, и я знала — он только начинает. Это я виновата. Я во всём виновата. — Теперь я ещё должен терпеть, что эта соплячка приносит домой двойки! — Слёз стало больше. — Двойки!

Я старалась. Честно старалась. Но как бы я ни пыталась, мои оценки не становились лучше. Они становились хуже.

Учителя говорили обо мне перед всем классом — так же, как и он, только не кричали. Они писали замечания в дневник, который я оставляла на кухонном столе с больным животом и дрожащими руками, пока отец не приезжал к нам на выходные, а я пряталась от него. Но никакое укрытие не было безопасным от его слов.

Когда я надевала наушники плеера, он срывал их с моих ушей, забирал плеер, мои раскраски и все вещи, над которыми я работала.

Он не оставлял мне ничего. Никакой возможности сбежать из этого дома — хотя бы мысленно.

— Наш ребёнок — неудачница!

Я хотела зарыдать, но тогда бы привлекла к себе внимание.

Я хотела исчезнуть в мирах своих аудиокниг, где никому не было дела до того, какая я тупая, где мне не нужно было бояться, что однажды я окажусь на улице.

Бесполезный мусор.

— А это что такое?! Почему весь дом выглядит так, будто ты ничего не делала, кроме как была ленивой дрянью?!

Пусть это прекратится. Пожалуйста.

— Ничего!

Пожалуйста.

— Ничего! Грязная, никчёмная шлюха!

Осколки разбились о стену, и я вздрогнула, всхлипывая в ладонь.

— Ещё одну? Хочешь ещё одну тарелку? Если ты всё равно не собираешься их мыть, можешь хотя бы собирать осколки с пола!

Почему это не прекращалось?

Ещё одна тарелка разбилась о стену.

— Пожалуйста, Джозеф... — всхлипнула мама.

Я зажмурилась до боли, представляя своего невидимого лучшего друга, который обнимал меня, одной рукой гладил по спине и шептал на ухо, что заберёт меня с собой в Страну Чудес. Скоро. Я просто знала это.

В Стране Чудес никто не кричал. В Стране Чудес я была достаточной. Я была кем-то особенным.

— Пожалуйста, забери меня в Страну Чудес, — прошептала я в ладони, ещё сильнее представляя, как друг тянет меня за собой. Я снова зажмурилась, но как бы ни старалась — я не исчезала.

— Когда ты будешь готова, — прошептал он мне на ухо. — Я приду за тобой, и мы отправимся в Страну Чудес вместе. Навсегда.

Тихо всхлипывая, я кивнула.

— Ты разрушила мою жизнь!

Я снова вздрогнула.

— Ты и этот бесполезный, ленивый ребёнок, ни на что не годный!

Я не хотела быть всем этим, хотела стать лучше, убирать в комнате, помогать по дому, получать хорошие оценки, никаких двоек. Но когда я пыталась, этого будто никогда не было достаточно. Три вымытые тарелки — не вся посуда. Мой аккуратный шкаф — не моя убранная комната. Тройка — не пятёрка. Все эти вещи не годились. Недостаточно.

Я была недостаточной.

— Ты такая же ленивая и тупая, как и твоя дочь, Джозефина!

Мама всхлипнула, и я захотела подойти к ней, обнять её, пока папа не оставит её в покое, но меня парализовало.

Пусть это прекратится. Пожалуйста, пусть прекратится.

— Онера! — Шок сковал меня, и я почувствовала, как мой друг растворяется в воздухе, исчезая в том месте, куда я когда-нибудь последую за ним. Обязательно. Мне просто нужно было понять, как. — Где ты, чёрт возьми, находишься?!

Я поспешно убрала с лица каштановые волосы длиной до подбородка, которые он три месяца назад в припадке ярости коротко обстриг, потому что в них образовался толстый, тугой колтун.

Я выглядела как мальчик, и девочки в школе смеялись надо мной, так же как смеялись над моими изношенными штанами с дырами.

Папа давно не давал маме денег на меня. Последнее она потратила на тайный запас пива в подвале.

— Если ты не выйдешь, увидишь, что станет с твоими фломастерами!

Что-то в груди сжалось от паники.

Только не фломастеры...

Обычно я уходила в свою комнату и прятала все вещи, которые обычно не переживали его припадков. Ничто не было в безопасности от него, кроме Страны Чудес.

— Онера?!

Я хотела выйти, но не могла.

— Отлично! — заорал он. — Как хочешь!

— Нет! — отчаянно закричала я и вылезла из-за дивана, но он уже исчез в коридоре.

Мама сидела за дверью, поджав ноги, плакала, с пустыми глазами, красным носом от всего пива, которое она уже выпила сегодня.

С болью в животе я вскочила с пола, побежала за отцом и замерла в дверях своей комнаты.

Ощущение потери контроля ввергло меня в новое состояние шока.

Папа пнул картонный замок, который я сделала для своего друга. Раз, второй. Он разорвал его на части.

— Нет... — всхлипнула я, желая умолять его, но он бы не понял меня. Он бы только забрал у меня ещё больше, потому что я сошла с ума.

— Пожалуйста, папа...

Высокий, стройный мужчина в дорогом костюме-тройке, чьи редкие тонкие каштановые волосы уже седели у корней, не обращал на меня внимания, схватил стаканчики с фломастерами, открыл окно и...

— Нет! — закричала я на него, и когда услышала, как все фломастеры ударились о капот маминой старой машины, зрение совсем затуманилось.

По крайней мере, он не сломал их, как сломал мои цветные карандаши две недели назад.

Отец повернулся ко мне, и его широко распахнутые глаза пробрали меня до дрожи.

— Выбросить ещё что-нибудь? Окно открыто!

— Нет... — мой голос был слабым, слишком тихим для этого громкого мира. — Пожалуйста. Я сделаю всё, что ты захочешь!

Только, пожалуйста. Перестань.

Его взгляд скользнул по моему телу.

— Что с твоими руками?!

Я посмотрела вниз на чернильные штрихи и слова, которые я писала на уроках и которые теперь покрывали всю мою левую руку. Имена моих других друзей, которых никто, кроме меня, не видел. Единственных, кто не смеялся надо мной, кто понимал меня и ждал меня в Стране Чудес. Я писала о них истории с тех пор, как научилась писать. О всех приключениях, которые мы пережили вместе.

— И не хочешь ли ты рассказать мне, что это такое?!

Он поднял мою контрольную по математике. Ещё одна плохая оценка — и меня оставят на второй год.

Не в силах ответить, новые слёзы безжалостно потекли по моему лицу.

— Прости меня, — всхлипнула я, задыхаясь, когда у меня потекло из носа.

Я шмыгнула.

— Пожалуйста, папа.

Я сделала бы всё, чтобы он никогда больше на меня не кричал, я бы пыталась снова и снова, хотя знала, что все мои попытки обречены на провал.

Он отбросил контрольную, и она упала на растоптанные остатки моего картонного замка.

— Ты тупая, Онера! — Он шагнул ко мне, тыча в меня пальцем. — Такая же тупая, как твоя никчёмная мать!

Его указательный палец двинулся к двери.

— Бесполезная!

Я вздрогнула.

Он был так близко ко мне. Так зол. Непредсказуем. Он мог ударить меня, как иногда делал, когда я находила в себе силы вырваться из паралича и защититься.

Но не его ладони, оставлявшие на моих щеках временные красные отметины, причиняли больше всего боли. Это были его слова, которые проносились в моей голове день и ночь.

— Ты закончишь так же, как она!

Я должна была заблокировать всё это, верить в Страну Чудес ещё сильнее, пока он наконец не перестанет говорить и не оставит меня в покое.

— Эти твои глупые маленькие истории, которые ты пишешь на уроках вместо того, чтобы слушать, и которые твои учителя присылают мне каждые выходные... — Он огляделся, будто искал их, и я судорожно посмотрела на расшатанные половицы в дальнем конце комнаты, но быстро отвела взгляд. — Где ты их прячешь, а?!

— Пожалуйста, не надо... — всхлипнула я, когда он начал рыться в моих беспорядочных коробках с игрушками и разрывать ящики письменного стола, которые были такими же хаотичными, как пол в моей комнате или моя кровать. — Пожалуйста...

Наконец он вылетел из моей комнаты, и я услышала, как он кричит в гостиной.

— С меня довольно вас обеих, Джозефина!

Я зажала уши, не желая слышать, что он скажет дальше, а затем хлопнула входная дверь.

Осторожно я опустила руки.

Как бы часто он ни угрожал больше не возвращаться, он всегда возвращался. Каждые вторые выходные.

Я ждала, пока услышу, как он заводит машину, прежде чем он поспешно выедет с парковки и уедет. Затем я выбежала из комнаты, чтобы убедиться, что мама не сделает того же самого.

Я боялась за неё.

Она так много раз говорила мне, рыдая посреди ночи у моей кровати, что хочет умереть, и мне было больно, потому что я знала — она не выносит оставаться со мной наедине. Что я слишком тяжела для неё.

Иногда я прятала её ключи от машины после того, как она опустошала три бутылки пива подряд.

Мама всё ещё сидела за дверью, уставившись на стену напротив, глядя сквозь меня, когда я подошла к ней.

У неё тоже был невидимый друг, который хотел забрать её в Страну Чудес? Поэтому она хотела умереть? А что, если это был единственный способ попасть в Страну Чудес?

Я встала перед ней на колени, осторожно положила руки на её руки, которыми она обхватила колени, и погладила их, чувствуя себя совершенно подавленной.

Она начала плакать, уткнувшись головой в колени, так что я видела только её сальные каштановые волосы.

Я хотела быть с ней, гладить её по спине, пока она не уснёт.

— Отправь меня в школу-интернат, мама, — тихо сказала я. — Он говорил, что заплатит за это.

У мамы не будет больше проблем из-за меня. Она будет счастлива.

Она подняла голову, и её лицо исказилось, будто я только что причинила ей боль.

— Не будь дурой, Грейвия.

Глупая.

Я сглотнула.

— Но там я не буду обузой.

Она опустила голову обратно на колени и зарыдала.

— Пожалуйста, мама. Я просто хочу тебе помочь.

Мама не ответила.

— Мама. Пожалуйста.

Она быстро замотала головой в руках, и её дыхание участилось.

— Что мне сделать?

Мама судорожно втянула воздух, будто ей было больно... будто ей трудно дышать.

Ещё больше паники. Ещё больше беспомощности.

Почему она не отвечала?

Я потрясла её.

— Мама?

Мои слёзы вернулись.

Она закашлялась, задохнулась и откинула голову назад. Всё её тело тряслось.

— Вызвать скорую?

Она снова покачала головой.

— Пожалуйста, иди в свою комнату.

Я не хотела уходить, хотела остаться. Но если я не уйду, станет только хуже, пока она не начнёт задыхаться и кричать всю ночь напролёт, чтобы под утро просто рухнуть без сил.

Чувствуя беспомощность, я поднялась и направилась к двери, но остановилась, увидев, как она поднимается, задыхаясь, и на нетвёрдых ногах шатается к журнальному столику, протягивая руку к бутылке пива, будто это была её последняя спасительная соломинка.

Я не хотела на это смотреть. Я хотела сбежать в свою Страну Чудес.

И поэтому я исчезла в своей комнате, закрыла дверь и опустилась на колени среди хаоса.

Вид разрушенного картонного замка снова вызвал у меня слёзы.

Я построю новый. В Стране Чудес, где папа его не найдёт.

Решительно я схватила последний наполовину высохший тёмно-синий фломастер, валявшийся на полу, вытащила один из белых листов из папки по математике и начала писать новую историю. Ту, в которой я могла быть всем тем, чем никогда не стала бы в этом мире. Ту, в которой я находила путь в Страну Чудес.

Глава 1

Глава 1

Квилл

День 6000. День 1.

Август 1995 года

Les Secrets de la Soirée

Tom Kristiaan

Я родилась с чернилами в венах.

Кто-то назвал бы это трагедией, кто-то — меланхоличной слабостью, а кто-то — одержимостью бегством от реальности. Но, по сути, это сформировало основу моих ожиданий от этого мира.

Ожидания были нашим величайшим мотиватором. Образы, которые мы рисовали в своём воображении. Образы состояния, которого мы достигнем, если будем достаточно усердно трудиться. Образы лучшего будущего. Образы того, чего мы желали больше всего. Они заставляли нас двигаться дальше, гнаться за одной целью за другой, как бы отрезвляющей ни оказывалась реальность в итоге, потому что мы, люди, были безнадёжными мечтателями, не сдающимися, пока не получали хотя бы крошечный фрагмент этого ожидаемого счастья.

Но то, чего почти никто, казалось, не замечал, — что ожидания были обманчивой конструкцией. О чём я должна была помнить, когда входила в небольшую увитую плющом виллу на окраине Мейпл-Ривер, в верхней лесной зоне.

Даже дворецкий в прихожей, который помог мне снять тяжёлое чёрное пальто из фетра, украденное у моей сводной сестры, посмотрел на меня так, будто я попала не туда.

Я списала это на тушь и чёрное бархатное платье-халат длиной до колен, которое я сочета́ла с чёрными кожаными оксфордами, словно это стремление к комфорту было каким-то модным заявлением. Таким, которое никогда не примут. Эта деталь кричала о том, что мне не место в этом снобистском городе с его влиятельными жителями и их шампанским образом жизни.

Я даже не пыталась вписаться сюда, как бы мой отец ни требовал этого от меня. Я никогда не склонюсь перед ним и не стану частью вирджинской юридической элиты.

Мой взгляд упал на приятно освещённую гостиную, обставленную полированной дубовой мебелью и охристой бархатной обивкой, а также шторами того же цвета, задёрнутыми на панорамных закруглённых окнах.

Добрых тридцать джентльменов в дорогих костюмах расположились в трёх рядах кресел.

Впереди находилась трибуна, где докладчик — пожилой господин, вероятно, за семьдесят, в роговых очках и коричневом костюме-тройке — собирался начать свою речь.

Когда он заметил меня, в его стеклянных глазах тотчас же промелькнуло замешательство.

Я часто бывала на подобных мероприятиях. Местные читательские встречи, где лектор, часто профессор литературы, выступал с докладом на литературную тему, о каком-либо авторе или тенденциях в литературе. Собрания, где после обсуждали книги и каждый обменивался книгой с кем-то другим.

Часть меня, тоскующая, жаждала этих литературных встреч, жаждала найти людей, с которыми я могла бы чувствовать связь через литературу. Особенно после таких дней, когда я уже не знала, ради чего стоит продолжать предаваться иллюзиям человеческой жизни.

Только я осознала в этот момент, что попала не туда. Здесь я даже близко не найду того, что искала, и желание развернуться на каблуках и вернуться в поместье моей токсичной семьи, прежде чем они заметят, что нежеланная трещина в их фасаде снова исчезла, было тем, с чем я отчаянно боролась.

Критические взгляды мужчин в комнате, заставлявшие меня чувствовать себя дичью на элитном охотничьем угодье, подтверждали, что первое издание «Рассказа служанки» Маргарет Этвуд, лежавшее в моей сумочке, как скала в прибое этого патрицианского городка, я сегодня ни с кем здесь не разделю.

Как обычно, я опоздала. То, что, казалось, было одним из смертных грехов в Мейплкресте.

Мужчина на трибуне хотел что-то сказать, но я быстро снова двинулась вперёд и прошла к последнему свободному стулу в заднем ряду.

Потребовалось время, прежде чем мужчины были вынуждены отвести от меня свои растерянные, критические или даже похотливые взгляды, чтобы сосредоточиться на докладчике.

— Господа.

Его взгляд задержался на мне на мгновение, но быстро скользнул дальше, словно я была чернильным пятном на аккуратно написанном письме, которое никто не хотел переписывать. Только он не знал, что я была не просто пятном. Я была целой чернильницей, которая затопит этот город и оставит свой след, если я не исчезну в ближайшее время.

Я проглотила поднимающуюся внутри печаль, прекрасно понимая, что мне некуда бежать, если только я не украду деньги у отца, который буквально купался в них вместе с безупречной частью своей семьи. Он бы даже не заметил...

— Сегодняшняя лекция посвящена незначительности женской литературы и проблемам, которые влекут за собой попытки литературного равноправия, а также тому, почему любовные романы проникают в сознание женщин и внушают им ложные идеалы.

Некоторые из мужчин засмеялись, но я не могла даже моргнуть, когда мои руки сжались вокруг сумочки с книгой.

Куда, чёрт возьми, я попала?

Мужчина за трибуной начал свою лекцию, и с каждым словом, слетавшим с его тонких губ, камень в моём желудке становился всё тяжелее.

Какую ценность я имела как женщина в этой комнате? В комнате, заполненной мужчинами, которые слушали этого человека так, будто его лекция обогащала их интеллект.

Мужчина рядом со мной наклонился ко мне, и я чуть не вздрогнула, когда он сказал что-то пониженным, забавным, приятно-мужественным голосом, который могла слышать только я:

— Вам здесь не место.

Автоматически я посмотрела налево, готовая использовать своё несуществующее остроумие, чтобы поставить очередного мужлана-мизогина на место, когда мои глаза встретились с васильково-голубыми глазами мужчины, сидевшего рядом со мной.

Я была из тех, кто мог смотреть не смущаясь, особенно когда что-то привлекало моё внимание своей эстетической привлекательностью. Я солгала бы — а врать я научилась очень хорошо, — если бы сказала, что мужчина рядом со мной, которому должно было быть под сорок, не был воплощением эстетического совершенства.

Его тёмно-синий костюм на заказ выгодно оттенял его глаза, как и галстук с едва заметным мерцающим цветочным узором поверх белой рубашки, исчезавшей в его тёмно-синем атласном жилете.

Его точеное лицо обладало острыми, мужественными чертами, покрытыми ухоженной щетиной, на тёмно-русых кончиках которой уже расходились едва заметные серые прожилки.

Корни его пепельно-русых коротких волос, из которых две пряди спадали на лоб, на свету казавшиеся серо-белыми, имели графитово-коричневый оттенок, также тронутый возрастом, как и его любопытные, искрящиеся глаза, вокруг которых по правой и левой сторонам пролегали две едва заметные морщинки. Также под глазом виднелась жемчужинка кожи, выступавшая на гладкой поверхности в виде двух крошечных точек. Красивое несовершенство, которое было легко не заметить, как и ямочку.

В нём было что-то иное, чем во всех остальных мужчинах за тридцать, в чьи постели я пробиралась каждую бесшабашную, хоть и неудовлетворительную ночь до сих пор.

У этого мужчины была аура древнего артефакта, о забытом присутствии которого никто никогда и не подозревал, а теперь жаждал исследовать в надежде разгадать тайны, о существовании которых можно было лишь догадываться по теням.

Я пришла сюда не для того, чтобы с кем-то переспать. Тем более с мужчиной, который не уважает женщин и слушает подобные лекции. Но чтобы в последний раз потеряться в руках мужчин постарше, притворяясь, будто им есть до меня дело, будто они хорошо ко мне относятся, пока не получат моё тело...

У меня всегда была слабость к мужчинам, которые были намного старше меня. И даже если моя лучшая подруга Лара критиковала меня за это, она никогда не сможет убедить меня, что незрелые мальчишки моего возраста могут дать мне то, что даст опытный мужчина.

Я была поломана. Все, кто меня знал, знали это. И я жила этим безудержно.

Только когда улыбка с губ мужчины рядом со мной медленно, но верно исчезла и он посмотрел на меня так, будто я уже успешно парировала его слова, я поняла, что смотрела дольше обычного.

— Прошу прощения... Мы знакомы?

Он оглядел меня испытующим взглядом, в глазах мерцало любопытство.

Совершенно ошеломлённая его вопросом, я застыла.

Я бы точно не забыла такого запоминающегося человека, как он.

— Если только вы не следите за мной тайком в библиотеках — скорее всего, нет.

Одна только мысль об этом послала по внутренней стороне моих бёдер покалывающую дрожь.

Я быстро отвела взгляд, ошеломлённая жаром, разлившимся по щекам.

Отлично, Квилл. Этот мужчина, вероятно, один из самых больших мудаков в этом чопорном раю для богачей, а ты думаешь о том, чтобы позволить ему вытрахать из тебя все мозги.

Я списала это на овуляцию, подавила жар между бёдрами и попыталась сосредоточиться на лекции.

Старик перечислил с полдюжины классических английских романов, таких как «Гордость и предубеждение» и «Эмма» Джейн Остин, произведения сестёр Бронте и «Эпоха невинности» Эдит Уортон, и своим голословным суждением втаптывал в грязь всё, что они собой представляли.

Мужчины в зале время от времени смеялись и аплодировали, прежде чем оратор продолжил призывом к присутствующим не читать и не распространять подобные книги, чтобы сформировать достойный и образцовый образ литературы для будущих поколений.

Желание анонимно разослать всем присутствующим мою любимую эротическую книгу росло с каждым ядовитым словом, жужжавшим в комнате.

Я тихо фыркнула, откинулась на спинку, скрестив руки, и тотчас же почувствовала на себе взгляд мужчины рядом со мной, как будто он никогда не переставал смотреть на меня.

Одна лишь мысль об этом вызвала у меня в животе слабое трепетание.

— Профессор Персиваль ДюКлер — самый консервативный лингвист и гуманитарий в университете Мейплкреста, — тихо сказал он рядом со мной, заставив меня возблагодарить судьбу за то, что я так и не окончила школу. И всё это ради того, чтобы оказаться в аудитории у такого профессора?

— Вы, вероятно, первая и последняя женщина, которая когда-либо присутствовала на одной из его лекций.

В его голосе снова появилась забавная нотка, и желание взглянуть на него и снова поймать эту улыбку было соблазнительным, особенно сейчас, когда я хотела отвлечься от лекции.

Вместо этого я ещё глубже откинулась в удобном кресле.

— Чем дольше я нахожусь в этом городе, тем больше мне интересно, не заставляют ли деньги и комфортный образ жизни всех здешних женщин забыть, что мы приближаемся к концу тысячелетия.

Мой взгляд автоматически скользнул на мужчину рядом, который улыбался, глядя на свои руки, украшенные выступающими венами.

Значит, он не принял это на свой счёт?

Я не могла не любоваться его красивым профилем. Его прямым, таким же чётко очерченным, заострённым носом, тем, как его слегка волнистые короткие волосы лежали по бокам, пронизанные мягкой сединой.

Конечно, он заметил, что я пялюсь, и поднял взгляд от своих рук.

Синий — мой любимый цвет, таинственный незнакомец. Сказать тебе?

Моё любопытство грозило сделать меня безрассудной и игривой, и я тайно поблагодарила его за то, что он заговорил первым.

— Если позволите спросить... — Он помедлил, изучая моё лицо так, как обычно этого не делали мужчины, движимые похотью и ищущие разовую интрижку.

— Что привело такую женщину, как вы, в Мейплкрест?

Теперь уголок моего рта тоже приподнялся.

Такую женщину, как вы.

То, что он разговаривал со мной так, будто мне было за двадцать, а не всего девятнадцать. Что могли сделать макияж и правильная одежда...

Я приподняла обе брови, благодарная за то, что этот тихий разговор отвлекал меня от унизительной лекции, которая, казалось, становилась всё более разрушительной.

— Неужели так заметно, что я не отсюда?

Он продолжал изучать меня, и по животу разлилось приятное тепло.

Лара разорвала бы меня на части, если бы знала, что я снова с головой бросаюсь в мгновение. Только это мгновение было интенсивнее всех тех, что я уже пыталась запечатлеть. Он просто исследовал меня глазами, как исследуют карту. Словно искал что-то.

Одна только мысль о том, что этот невероятно красивый мужчина может найти во мне что-то, пробудила во мне обманчивое желание. Отрезвляющая правда? Что я была пуста и бесполезна, истрёпанная тетрадь, полная чернильных пятен и смазанных страниц.

— Женщины в этом городе обычно безжизненны.

Я не знала, что это было, но что-то сдвинулось у меня в груди, и я не могла сказать, было это хорошим или плохим чувством. Всё, что я знала, — этот разговор принимал опасный оборот.

Если бы он только знал, насколько безжизненна я. Что он, очевидно, был не очень хорошим картографом.

Смущённая, я опустила взгляд на свои руки, которые, как всегда, были покрыты чернильными пятнами. След, оставленный моими небрежными пальцами. Ещё один красноречивый признак, выдававший меня среди всех этих людей, соблюдающих этикет.

Я чувствовала, как незнакомец, который казался мне всё менее незнакомым, проследил за моим взглядом, не решаясь взглянуть на него в ответ.

— Наверное, я заблудилась.

Застряла в городе, где мне не было места, но и оставаться было негде, если бы я решила уехать. Ни одно место в этом мире никогда не будет казаться мне домом. Ни то место в трёх городах отсюда, где я заботилась о своей матери-алкоголичке, пока она не оставила меня одну в этом жизненном отчаянии, ни дом, куда месяц назад меня привёз мой сводный брат, ни любое другое место в этом огромном, пустом мире.

— Значит, вы что-то искали?

Когда я подняла взгляд, я поймала его на том, что он разглядывал чернильные пятна на моих руках.

— То, чего я не могу найти в этой жизни.

В тот момент я поняла, что это была не лучшая идея. Этот мужчина был чем угодно, только не быстрой интрижкой, больше чем просто безрассудной ночью. Одними своими словами он дал мне обманчивое чувство безопасности, чувство, что можно открыться кому-то. Показать кому-то свои острые осколки, словно стекающая по ним кровь была произведением искусства, которое нужно анализировать, а не неистовой чумой.

Я не найду спасения. Никакого лекарства. И он тоже не сможет мне помочь. Я снова разобьюсь, слишком слабая, чтобы надеяться вновь. Что-то, что сломает меня, а я уже состояла из слишком многих осколков. Я не хотела, чтобы кто-то разбивал даже мельчайшие мои фрагменты, оставшиеся на полу этого мира... одними своими словами.

Боже, Квилл. Что незнакомец уже может разорвать тебя на части одними словами...

Я вскочила.

Лектор замолк.

Я одарила его злым взглядом. Таким, который врежется в его память как можно более неприятно. Таким, который он вспомнит, когда будет укладывать своих внучек спать и читать им сказки на ночь, как это делают в богатых семьях с кучей свободного времени. Я хотела, чтобы он никогда не забыл взгляд раненой женщины.

Затем, не удостоив никого в гостиной и взглядом, я выбежала из виллы, проигнорировав дворецкого, который бросился за мной с пальто Бриттани, но остановился у дверей, позволив мне сбежать по лестнице и, наконец, по гравию — в мягкую вирджинскую летнюю ночь.

Глава 2

Глава 2

Квилл

1000 причин

Я бежала, хотела закричать, пока спасение не настигнет меня, но осознание того, что я потеряна, что уже утонула слишком глубоко, чтобы когда-либо почувствовать солнечные лучи спасения на своей коже, сдавило мне горло.

Мне не следовало сюда приходить. Не после всех слёз, что я пролила прошлой ночью, пока не рухнула на пол своей комнаты. Не со всей этой пустотой в теле и тяжестью в голове, грозившей вырваться из швов моего разума.

Мне следовало покончить с этим, просто решиться однажды и вонзить лезвие достаточно глубоко в запястье.

Никто бы не заметил.

Мама ушла. Месяцами я выживала одна в той трущобе, которая была нашим убежищем, пропитанным воспоминаниями, целых десять лет. Десять лет, в которые я теряла её по кусочкам и в конце концов — саму себя.

Один глубокий порез — и я истекла бы кровью в том же месте, где она покончила с собой.

Я была бы сейчас с ней.

Blissful Death

岡部啓一(Keiichi Okabe)

Мои руки начали дрожать, колени ослабли, и я сбавила шаг, только сейчас осознав, что нахожусь на улице, окружённой лиственными деревьями, тускло освещённой несколькими элегантными фонарями в стиле Шинкеля.

Даже эти богом забытые уличные фонари, казалось, говорили мне, что мне здесь не место.

Хрупкая женщина в жестоком мире мужчин. Мотылёк с горящими крыльями. Истекающая кровью душа, жаждущая освобождения.

Мне следовало покончить с этим. Но как я могла сделать это, если была уже слишком слаба, чтобы оставлять на своей коже просто порезы? Все эти невидимые шрамы на моём теле. Их должны были быть тысячи. На запястьях, руках, бёдрах, икрах, боках, животе, груди. Я никогда не резала достаточно глубоко, поэтому всё, что они мне оставляли, — это временное облегчение в виде контролируемой боли. Следы в душе, которые я могла только чувствовать, но не выразить. Словно Вселенная пыталась сказать мне, что моя боль не оправдана.

Я не знала, когда начала плакать, но слёзы затуманили мне зрение.

Шмыгнув носом, я вытерла солёную воду с глаз, огляделась и прислушалась к звуку реки.

Когда я поняла, что оказалась на коротком стальном мосту посреди леса, где дорога вела обратно вниз, в центр города, и к другим районам и поместьям Мейплкреста, я остановилась.

Иди домой, Квилл . Напиши ещё одну книгу за неделю. Потеряйся в вымышленных мирах, пока не забудешь поесть. Пока не пройдут дни и ты не перестанешь знать, какой сегодня день недели. Пока не забудешь всю тяжесть этого мира...

Ошеломлённая, я подошла к перилам моста и посмотрела вниз, в бурлящую черноту, где танцевал свет полной луны, словно пытаясь заманить меня вниз. Острые камни торчали из вод, которые стремительно стекали вниз по склону горы.

Иди домой.

Но такого места не существовало. Я даже не знала, каково это — чувствовать дом. Прекрасное это ощущение или горько-сладкое.

Сглотнув, я ухватилась за тонкие стальные балки, встала на один из крупных болтов и с громким стуком в груди влезла на холодную стальную конструкцию, пока не оказалась на перилах с вспотевшими ладонями и онемевшими коленями, вцепившись в холодные, твёрдые стальные тросы.

Я потеряна.

И всё же я не могла заставить себя отпустить стальные тросы и продолжить идти по перилам.

Высота никогда не давалась моему телу легко, и это был последний раз, когда я подвергала его этому испытанию.

Там внизу всё могло закончиться, если бы я захотела.

И я хотела, чтобы это закончилось.

Никакой вымышленный мир никогда не спасёт меня. Ни одна книга, которую я напишу, никогда не исцелит меня полностью. Ни один читатель никогда по-настоящему не поймёт каждое послание, спрятанное мной между строк.

Всё это должно было быть нормально. Но это слишком сильно болело, разрывая меня на части по кусочкам. Боль, которая становилась невыносимой, когда не оставалось ничего, кроме пустоты.

Прыгай.

Инстинктивно я вцепилась в теперь уже скользкий стальной трос ещё крепче.

Чёрт возьми, я слишком боялась покончить с этим. Но я хотела, я правда хотела. Моё тело было предателем. Как всегда.

Чего я боялась? Что мне было терять?

Ларе было лучше без меня, как и моему брату, который счёл нужным вытащить меня из нашего всё более разрушающегося дома и поместить в эту позолоченную клетку, словно я была слепой птицей, неспособной увидеть, что скрывается за разрушающимся фасадом этого города со всеми его шикарными виллами с белыми заборами.

— Прости меня, мама, — прошептала я. — Прости, что я ничего не сделала из жизни, которую ты мне дала.

Мы были бы вместе. Если бы я смогла заставить себя наконец сделать правильный выбор.

В какой-то момент она перестала заботиться об этой жизни. Перестала заботиться обо мне. И я усвоила на горьком опыте, что именно я была причиной того, что она развалилась на части.

Бремя, которым я была для всех в моей жизни. Всего один прыжок — и огромный груз свалится с плеч всех тех, чьи лица проносились у меня в голове в этот момент.

Всего один шаг...

— Если бы я дал тебе тысячу причин не прыгать, ты бы выбрала жизнь?

One More Light

Linkin Park

Моя голова резко повернулась.

Широко раскрытыми глазами я уставилась на мужчину, стоящего в добрых двадцати футах от меня посреди моста, с растрёпанными волосами, с искоркой в глазах.

Его челюсть двигалась так, что это выбило меня из равновесия ещё сильнее.

Незнакомец, который вывел меня из состояния равновесия внутри этой виллы, последовал за мной, и вместо того чтобы оставить меня наедине с моими демонами, он, похоже, считал разумным продолжать морочить мне голову своими словами.

Следующие слова сорвались с моих дрожащих губ слабо, но отчётливо:

— Дай мне одну.

Один тот факт, что он был здесь и мог стать свидетелем крайне тревожной попытки самоубийства, был достаточной причиной, но я не собиралась говорить ему об этом. Что-то внутри меня жаждало ответа, словно он мог дать его мне. И всё же я знала, что этот город был последним местом, где я найду какие-либо ответы. Люди здесь утопали в своём богатстве, играя в поверхностные игры власти, чтобы прикрыть глубокие дыры в своих душах.

Мужчина уставился на меня, и только сейчас я заметила, что он совершенно запыхался.

Он бежал сюда?

Ветер разметал мои тёмно-каштановые волосы по лицу, где они прилипли к влажным щекам.

Не желая, чтобы он видел, в каком я беспорядке, я снова повернулась лицом к бездне.

— Ты пишешь, — выпалил он лихорадочно, и я обернулась, наблюдая, как он идёт к перилам, осторожно и с поднятыми руками.

Даже он верил, что я собираюсь прыгнуть. Больше, чем я сама. Если бы он только знал, какая я слабая и напуганная.

Подожди...

— Что?

Откуда он знал, что я пишу?

— Чернила на твоих руках. Ты пишешь...

Осознание просочилось в мой пульсирующий череп.

Он приблизился, пока между нами не осталось около шести футов, и посмотрел на меня снизу вверх.

Растерянность, должно быть, была написана на моём лице, потому что он продолжил сразу же:

— И тот факт, что ты ищешь и не находишь... — Он опустил руки и сделал ещё шаг. — Писатели имеют привычку быстро теряться.

Он протянул мне руку.

Я моргнула, глядя на него неподвижно.

Следующее осознание ударило меня сильнее, чем следовало. Словно в этот момент между нами возникла нить и сплеталась воедино. Тёмно-синяя нить, за которую он потянет меня обратно от бездны.

— Ты тоже пишешь.

Он кивнул, и болезненно нежная улыбка скользнула по его губам.

Этот мужчина был красив, но я оставлю это при себе. Как и осознание того, что тот факт, что он пишет, даёт мне надежду. Опасную надежду, которой я не хотела иметь. Ту, что непременно раздавит меня рано или поздно.

Мы оба писали.

Мы говорили на одном языке.

Авторы пишут, потому что никто не слушает, потому что слова горят в их сердцах, но они могут излить их только в строки. Их трудно понять, они часто заходят в тупики в поисках того, в существовании чего они даже не уверены, теряются в мирах, сотканных из букв, слов, предложений, страниц... В одиночестве.

Встреча двух авторов — опасное сочетание. Нечто непредсказуемое.

Я уставилась на мужчину передо мной, который должен был быть лет на двадцать старше меня.

Опасная надежда быть понятой и необузданное любопытство о том, что именно пишет этот мужчина, заставили мою руку двинуться вперёд саму собой. В его.

Тотчас же его рука сомкнулась вокруг моей. Его кожа была твёрдой, шершавой и такой тёплой, что следующий прохладный порыв ветра напомнил мне: хотя лето в Вирджинии приятное, летние ночи всё же могут быстро стать прохладными.

Мужчина шагнул ко мне, и я опустилась на колени, не отпуская стальной трос, не готовая отпустить, словно моя рука свелась судорогой.

— Боюсь, я не могу разжать пальцы.

Улыбнувшись виновато, я даже не подавила желание заплакать, хотя это привело к тому, что он уставился на капли воды на моей коже, словно снова изучал карту.

Наконец нежная улыбка вернулась, послав по моему животу приятное покалывание.

— Тогда, боюсь, мне придётся забраться наверх.

Он не отпустил мою руку, ухватился за один из толстых стальных тросов, подтянулся на перила рядом со мной и сел так, чтобы смотреть прямо вниз, в бездну, о которой я до сих пор не знала, стал бы мой конец, если бы он не появился здесь.

— Я не прыгну, — заверила я скорее себя, чем его, прежде чем сесть, чтобы мы могли смотреть в бурлящие воды рядом.

Не сегодня.

Я отпустила его руку, чтобы ухватиться за трос справа от себя, тут же ощутив потерю успокаивающего тепла, но он немедленно схватил мою другую руку, снова послав по моему животу то приятное покалывание, а по щекам разлился жар.

— На случай, если ты передумаешь.

Он посмотрел на меня, едва заметно улыбнулся, его взгляд был изучающим, и я поблагодарила близлежащие фонари за то, что снова вижу его лицо.

— Что гарантирует тебе, что я не утащу тебя за собой в поток?

Я улыбнулась провокационно, вероятно, выглядя как безумная, потому что слёзы от переполнявших меня чувств всё ещё текли по щекам.

Одна мысль о том, чтобы сейчас посмотреть вниз, наполнила меня страхом, и я мысленно поблагодарила его за то, что он сел рядом со мной, за то, что держал мою дрожащую руку в своей спокойной...

Всё в этом должно было быть странным, но не было. Просто два автора на перилах моста, понимающие друг друга почти без слов.

Напряжение, созданное нашим зрительным контактом, особенно когда один из нас задерживал ответ, было невозможно игнорировать, и покалывание в животе немедленно вернулось.

— Авторы часто притворяются бессердечными и жестокими. — Я продолжала смотреть на правый уголок его рта, который снова приподнялся, прежде чем отражение фонарей вернуло меня к его глазам. — И всё же они самые чуткие люди, которых можно встретить.

Я не была уверена, преобладала ли в этом утверждении правда или его оптимизм. Что, если он писал детские книги... или газетные статьи?

Его взгляд скользнул вниз, к бурлящей воде, и я наконец решилась проследить за ним.

Бурлящая вода всё ещё разбивалась об острые края камней, устремляясь вниз по крутому руслу ручья к городу, огни которого отсюда, из-за высоких лиственных деревьев, были видны лишь частично.

— Я уже стоял на этих перилах.

Fake Plastic Trees

Radiohead

У меня перехватило дыхание.

Он всё ещё смотрел вниз, на воду.

Неужели он только что признался мне, что тоже хотел прыгнуть?

Моё сердце снова сжалось, на этот раз болезненно, в сопровождении желания придвинуться ближе и сжать его руку.

— Почему ты не прыгнул?

Его глаза выглядели стеклянными, но он, казалось, лучше контролировал свои слёзные железы, хотя и избегал моего взгляда.

— Мне было слишком много чего терять.

Я просто кивнула, даже если он не мог видеть меня. Он был так сосредоточен на том, чтобы смотреть вниз, словно размышлял, не вернуться ли сюда, чтобы прыгнуть.

Тот факт, что он был старше меня, мало меня успокаивал. Такие мысли просто приходили и захлёстывали нас. И если он когда-то стоял на той же хрупкой грани, что и я, не было гарантии, что он действительно когда-либо выбрался из неё, а не просто подавил это.

— Как ты справился?

Я хотела знать, что он справился, хотела убедиться, что он действительно не вернётся сюда и не прыгнет. Но кто я такая, чтобы беспокоиться о нём? Он прекрасно обходился без меня все эти годы, вероятно, у него была любящая семья, жена...

Желание выдернуть руку из его руки росло, сопровождаемое чувством стыда, но его хватка вокруг моей ладони усилилась, и, словно он получил контроль над моим телом, я почувствовала, как мои щёки заливаются ещё большим жаром.

Он не отпустит меня, пока не убедится, что я не прыгну. И одного этого факта было достаточно, чтобы я почувствовала себя менее одинокой.

— Думаю, я оказался в беличьем колесе.

Ой.

Он тихо рассмеялся, посмотрел вниз на мою руку, потянул её дальше на своё бедро, и я сглотнула, когда он положил вторую руку на мою обнажённую ладонь, продолжая говорить так, будто всё это происходило подсознательно.

Моё сердцебиение участилось. Чувствовал ли он это? Знал ли он, что это благонамеренное прикосновение делало со мной?

— На самом деле помогло меньше писать, сосредоточиться на реальной жизни, иметь стабильную работу.

— Но ты скучаешь по писательству...

Я знала, каково это для меня, знала, как сильно страдали мои оценки в школе во время моих интенсивных писательских периодов, как я теряла себя днём и ночью между нездоровым количеством чашек кофе, размазанными записями и стикерами перед компьютером, который подарил мне Томас, пока мне не стало всё равно на всё в моей реальной жизни. До такой степени, что я почти не замечала, что меня оставили на второй год.

С огромным усилием я заставила себя не писать месяц, сосредоточиться на оценках вместо слов. Я никогда не забуду разочарование и внутреннюю пустоту, которые подкрались ко мне, когда слова, которые я не записала, накопились внутри меня. Поток слов, который вырывается из тебя, когда наконец после долгого времени ты можешь снова позволить своим чувствам истечь чернилами на бумагу.

— Не писать — это как уметь жить под водой без необходимости дышать. В какой-то момент начинаешь скучать по дыханию, по ощущению воздуха в лёгких.

— Ты выживаешь вместо того, чтобы жить.

Когда я подняла взгляд от наших рук, наши глаза встретились.

Ему не нужно было ничего говорить. Я понимала его. Словно я могла чувствовать боль в его груди, хотя не знала, какой была его жизнь, какие взлёты и падения он пережил. Зная, что он писал, что он понял, что я пишу, было достаточно.

Он держал мой взгляд, даже когда его пальцы начали опасно медленно двигаться по моему запястью.

Мурашки побежали по моим обнажённым рукам.

Я сглотнула, и его взгляд немедленно переместился на моё горло, задержавшись там, но я не двигалась, глядя в ответ.

Ни один мужчина никогда не держал меня за руку так, как он. А я знала его всего час.

Что, если кто-то ждал его дома? Кто-то, кто заслуживал его безраздельного внимания, в то время как я, кто-то вдвое младше его, держала его за руку и гадала, какими были бы его пальцы на моих бёдрах...

Я тихо прочистила горло и разорвала зрительный контакт, иначе я не смогла бы задать следующий вопрос.

— Твоя семья помогла тебе выбраться из этого?

Он моргнул, тоже отвёл взгляд, и меня охватило чувство, что я была права. В конце концов, я была в Мейплкресте. Городе, полном отчаявшихся светских жён и сексистских изменников.

— Да... — сказал он, звуча скорее задумчиво, чем смущённо. — Моя дочь.

О.

Вот это поворот. Значит, у него был ребёнок. Почему я удивлена?

Отлично, Квилл . Ты идеальная разрушительница семей в этом городе.

— А твоя жена? — Он поднял взгляд, и я поняла слишком поздно, что, возможно, зашла слишком далеко. — Прости...

— Нет. — Он улыбнулся, но в этом было что-то печальное и рассеянное. — Всё в порядке. — Он прочистил горло, словно тема была ему неприятна, прежде чем снова уставиться на волны. — Моя жена ушла от меня давно. Она не могла жить с кем-то, кто хотел кормить свою семью написанием книг.

— Ой.

Эта история напомнила мне семью Лары. Мать моей лучшей подруги просто ушла, забрав все деньги, которые скопил её отец, и отцу пришлось воспитывать её в одиночку. За исключением того, что папа Лары был не писателем, а занятым профессором права, который, будучи бывшим адвокатом, заработал для своей дочери много денег.

Три месяца назад Лара предложила мне переехать к ней и её отцу, но я отказалась, потому что не хотела быть обузой ни для неё, ни для её отца, которого я даже не знала лично.

И так я оказалась в семье своего отца. Хуже для меня и быть не могло.

— Я пережил это, — сказал он, возвращая меня в настоящее с забавной задумчивостью в голосе.

Он снова посмотрел на меня, теперь держа мою руку свободнее, и страх, что он может отпустить, потому что понял, что этот разговор — ошибка, распространился по мне слишком быстро.

— У тебя есть муж? — Он прочистил горло. — Или парень...

Неужели он думал, что я старше, чем на самом деле?

Забавно, я подавила улыбку и отодвинула странное чувство, шептавшее мне, что он убежит, если узнает мой настоящий возраст.

Я хотела спросить его, сколько ему лет, но тогда рисковала, что он задаст мне тот же вопрос, поэтому сосредоточилась на заданном им вопросе.

— Автора трудно любить.

Carry You

Ruelle, Fleurie

Легче быть используемым телом, которое может удовлетворить желания одиноких мужчин и позволить мне забыть себя на несколько минут. Всё остальное было бы безумием.

Мой бывший был доказательством того, что меня невозможно любить. Запутанное бремя, которое лучше оставить в покое, если хочешь жить своей идеальной жизнью за белым забором или пережить бурную жизнь, полную путешествий и суеты.

Я не вписывалась ни в категорию идеальной семьи, ни в образ жизни больших городов с вечеринками. Слишком свободный дух для одного, слишком чувствительная и замкнутая для другого.

— Почему ты так думаешь?

Его взгляд был приятным. Или это была рука, сжавшая мою крепче?

Грустная улыбка скользнула по моим губам, потому что я знала, что этот интенсивный и странный момент не продлится долго. Что бы это ни было, это было мгновение ока, в которое ты не являешься собой — или наоборот? — на несколько секунд и выбрасываешь все свои принципы за борт. Это был один из тех моментов, которые ты действительно проживаешь. Те, что оставляют тебя жаждущим большего, в пустыне без оазисов.

— Как думаешь, почему мы пишем?

Облака собирались перед луной, почти закрывая её.

Он тихо рассмеялся, и этого было достаточно, чтобы понять — он отличался от всех мужчин, которые когда-либо обращали на меня внимание.

— Что ты изучала?

Вопрос застал меня врасплох.

Застигнутая врасплох, я крепче обхватила другой рукой стальной трос.

Всё во мне хотело быть честной с ним, раскрыться больше. Словно мне не нужно было бояться его осуждения. Но внутри меня было что-то, что хотело смаковать этот момент. Что-то, что боялось, что он может отпустить мою руку и оставить меня одну на этом мосту, если я скажу что-то не то.

Я никогда больше не увижу его. Так зачем позориться и выкладывать перед ним свой длинный список неудач?

— Литературу...

Я прикусила язык.

Может быть, в другой жизни.

Беспокойство грозило захлестнуть меня.

Не может быть, чтобы он был первым человеком, которому мне трудно лгать. Я чувствовала, что причиняю ему боль, даже если он этого не замечал. Рана, которая разъедала под его кожей и показывала оставленные ею следы намного позже.

Но о чём я думала? Мы никогда больше не увидимся.

— Вот... — быстро сказала я, отнимая одну руку от стального троса и вынимая другую из его руки, чтобы открыть свою чёрную сумку, всё ещё висевшую у меня на шее, прежде чем он успел задать ещё вопросы, на которые я не могла ответить честно без слёз на глазах. — На подобных мероприятиях обычно обмениваются книгами.

Я достала книгу, благодарная, что в итоге могу отдать её кому-то.

Он поднял обе брови, взял её, открыл первые две страницы и осмотрел обложку.

— Первое издание Маргарет Этвуд?

Прозвучало так, будто это было первое издание Джейн Остин, и я не смогла сдержать улыбку.

— Это всё, что у меня есть.

Он закрыл её, полез во внутренний карман пиджака и достал что-то.

— Определённо лучше того, что могу предложить я.

Он протянул мне книгу в мягкой обложке... «Батареи чернил» Атрианимы.

Не веря своим глазам, я перевела взгляд с книги на него, затем обратно на сокровище в его руках, прежде чем нерешительно принять её.

Не может быть, чтобы он говорил мне, что у него есть печатный экземпляр того самого эротического романа, которого было издано всего одно издание и который я, как и многие другие читатели, вынуждена была читать в интернете.

Книга была издана три года назад и считалась одним из ведущих бестселлеров в жанре эротической драмы. Она имела такой успех, что несколько месяцев назад книга стала широко обсуждаться в университетских кампусах, и всё больше людей читали этого автора, особенно студенты-литераторы и молодёжь, которая в остальном читала только любовные романы.

К сожалению, её сняли с продажи через три месяца после выхода.

Хотя автор загрузил её на свой сайт, никто не знал, почему она перестала её печатать и выйдет ли когда-нибудь вторая книга, на которую она намекала в конце.

— Лучше? — Я чуть не подавилась эйфорией в голосе, отрывая взгляд от обложки с опрокинутой батареей, из которой вытекали чернила, с широко раскрытыми глазами. — Ты в курсе, что люди теперь платят сотни долларов за эту книгу только потому, что Атрианима больше не даёт её печатать?

Улыбка исчезла с его губ.

— Ты знаешь автора?

Я была уверена, что это женщина-автор. Чувственность, с которой она написала эту книгу, была захватывающей, волнующей так, как могла описать только женщина.

— Все её знают, — засмеялась я в изумлении, понимая, что впервые после моей эмоциональной вспышки несколько минут назад мне удалось почти полностью подавить тот факт, что я никогда бы не получила эту книгу в руки, если бы прыгнула.

Был ли это знак? Знак того, что судьба существует? Или это была просто очередная безнадёжная иллюзия?

Я подняла на него взгляд.

Его взгляд был прикован к книге в моих руках, словно он хотел вырвать её у меня и бросить в реку.

— Почему кажется, что тебе не нравится эта книга?

Я приподняла бровь, пока он снова не поднял взгляд.

— Она плохо написана.

Не... что? Читал ли он её вообще? Тот факт, что этот автор вдохновил меня попробовать себя в эротической литературе и смешать её с драмой, мистикой и криминальным жанром, поставил её на вершину моего списка любимых авторов. Атрианима была вдохновением, когда речь шла о выражении тяжести эмоций и их переработке чувственным образом.

Он замолчал, и я знала, что наступил момент, когда он раскроет, почему отдал мне эту драгоценную книгу.

— В ней не хватает красноречия и глубины.

Я моргнула.

Как он мог...

— Я не знаю, что именно ты читал, — засмеялась я, крепко держа книгу обеими руками. — Но эта книга стоит на вес золота. Она пишет с такой внимательностью к деталям. Словно хочешь утонуть в этом мире. Словно хочешь стать единым с этими персонажами, просто чтобы прожить жизнь так же интенсивно, как и они, даже когда они страдают.

Я могла бы говорить об этой книге часами, но заставила себя не перегружать этого странно обаятельного незнакомца так, как я всегда делала с Ларой, которую мне так и не удалось уговорить прочитать эту книгу.

— Жаль, что она перестала писать, — вздохнула я, поднимая взгляд.

Он больше не смотрел на книгу. Он смотрел на меня. Словно увидел призрака.

Я не знала, было ли это мерцание в его глазах или просто тот факт, что он завладел моим безраздельным вниманием, но что-то внутри меня хотело придвинуться ближе.

Наши колени соприкоснулись — мои обнажённые, его — в ткани костюма, что не помешало его теплу достичь меня.

Каким-то образом мы повернулись друг к другу. Каким-то образом я на мгновение забыла, о чём мы говорили, и задержала взгляд, любопытствуя, что произойдёт, если я ничего не скажу, если он ничего не скажет...

Что-то происходило в его голове.

Его губы приоткрылись, словно он хотел спросить меня о чём-то, затем жужжащий звук разорвал напряжение, которое, несомненно, висело между нами.

Я вздрогнула.

Он поспешно сунул мою книгу в пиджак и достал мобильный телефон, чтобы ответить на звонок.

Мой взгляд упал на раскладушку, которые становились всё более распространёнными среди богатых в этом районе. У всех в моей семье был Motorola StarTAC. Телефоны, которые не должны были выйти до следующего года, но производитель раздал тестовые модели элите. Мой брат тоже достал мне один, но я пользовалась им только для звонков Ларе.

— Тыквочка?

Я улыбнулась, сразу поняв, что это должна быть его дочь.

Обычное чувство тяжести, которое возникало всякий раз, когда я становилась свидетелем любящих отношений отца и дочери, опустилось мне на грудь.

Я сунула книгу, которую никогда не надеялась заполучить, в сумку, прежде чем ухватиться за сталь под собой и подавить желание посмотреть вниз, в бурлящую воду.

Бездна теперь казалась мне более угрожающей, и единственный источник спокойствия, который мне был нужен, сидел передо мной, разговаривая по телефону с дочерью.

Сколько ей было лет, если у неё уже был мобильный телефон? Она звонила со стационарного

— Не волнуйся. Я скоро буду. Пожалуйста, не давай ему ничего, кроме воды.

Он нахмурил брови, его челюсть была сжата.

Я внимательно слушала, пытаясь понять разговор.

— Скоро буду.

И вот оно снова. Эта тяжесть.

Он уйдёт. Прямо сейчас. Этот момент закончится.

Всего лишь мгновение ока.

— Моя дочь... — сказал он с улыбкой, в которой сквозила явная тревога. — Наш пёс съел что-то, что не следовало. Мне нужно отвезти его к ветеринару. — Он вздохнул, посмотрел на мои руки, и я задалась вопросом, скучал ли он по тактильному контакту тоже. — Прости...

Я сглотнула, чувствуя вину за то, что ощущала эту потерю, когда ему явно нужно было быть рядом с четвероногим другом.

Я не привыкла иметь дело с мужчиной, у которого есть дочь и питомец, и оба, казалось, что-то значили для него. Я не годилась для таких людей, должна была держаться от них подальше и быть благодарной, что наши пути расходились и он не мог продолжать читать карту, дороги которой вели в никуда.

— Мне всё равно пора домой.

Он поднял взгляд от моей руки, и это почти причинило боль.

Только удивление в его глазах отвлекло меня от неожиданно интенсивных чувств этого вечера.

— Ты живёшь в Мейплкресте?

Я прикусила язык.

Он жил в этом городе. Была надежда, что я увижу его снова. Надежда, которой я не хотела иметь.

— Не совсем... — Мой голос дрожал. — Временно... — Я замолчала, потому что не хотела больше лгать, но это была правда. Я не планировала оставаться, хотя перед отъездом хотела сделать две вещи. — Всё сложно.

Он снова улыбнулся.

— Всё в порядке, — сказал он, и его улыбка успокоила встревоженную часть меня. — Ты не обязана мне ничего объяснять.

Я хотела что-то сказать, но его прикосновение к моей руке заставило меня забыть все слова. Тепло, которого мне не хватало, перетекало из его руки на мою кожу, и я вдохнула, ошеломлённая.

Его взгляд скользнул к моим губам.

У меня перехватило дыхание.

Ветер играл с прядями волос на его лбу, пробуждая во мне желание прикоснуться к ним, позволить своим пальцам блуждать по всему его лицу.

Я была уверена, что если бы у меня был шанс, я бы смотрела на него, пока мои веки не сомкнулись бы от изнеможения.

Ты не можешь задержать его сейчас.

Я прочистила горло, проклиная себя мысленно.

— Твоя собака.

— Моя собака... точно.

Он провёл пальцами по волосам, взлохматив то, что ветер до сих пор пощадил, прежде чем отвернуться от меня и соскользнуть с перил. Не отпуская моей руки. Затем он повернулся ко мне и посмотрел с ожиданием.

И я тоже соскользнула с перил моста.

Как только мои ноги коснулись земли, мои дрожащие колени решили подвести меня.

Я бы поскользнулась и упала в сторону, но он положил обе руки на мои холодные предплечья, давая мне опору, о которой я не думала, что нуждаюсь в ней.

Тепло, которое перетекало из его рук в моё тело, было ошеломляющим, не позволяя моим губам произнести ни слова.

Я подняла взгляд и встретила его изучающие глаза.

— Мне отвезти тебя домой?

Дом. Где это место? Найду ли я его когда-нибудь?

Я медленно покачала головой.

— Твоя собака — приоритет.

Хотя моему отцу не было до меня никакого дела, он зарядил бы своё охотничье ружьё быстрее, чем я успела бы моргнуть. В прошлый раз, когда байкер привёз меня в поместье, он ясно дал понять, что ни один мужчина не может быть в безопасности рядом со мной. Что он не позволит, чтобы репутация его семьи была втоптана в грязь его шлюхой-дочерью.

— Не могла бы ты пообещать мне одну вещь?

— Я не прыгну. — Не сегодня. — У меня в сумке книга, слишком ценная для этого.

Я подарила ему искреннюю улыбку. Ту, что существовала только потому, что он оказался в нужном месте в нужное время.

Ничего не подозревающий мужчина передо мной поджал губы, затем посмотрел на мои плечи, прежде чем отпустить меня, и холод занял места, которые он согрел на моей коже.

Он снял пиджак и протянул мне.

— Тогда хотя бы не замёрзни.

Не колеблясь, я надела тёплый пиджак, достала книгу Этвуд из его кармана и вернула ему, в то время как приятный запах сосны, кофе и кедрового дерева, смешанный с мужским ароматом, едва не лишил меня рассудка.

— Спасибо.

Это всё, что я смогла сказать, хотя все невысказанные слова между нашими цепкими взглядами могли бы заполнить романы, пока не кончатся чернила.

Но так было лучше.

У него была жизнь здесь. У меня — никакой, я была ходячей бомбой замедленного действия, которая взорвётся рано или поздно. И одна-единственная ночь с этим мужчиной могла поколебать мой хрупкий мир чернил и бумаги, могла заставить меня сомневаться в том, в чём я не хотела сомневаться.

Иногда лучше не знать, что могло бы быть. Иногда лучше не становиться жертвой собственных надежд.

И поэтому я чувствовала себя идиоткой, когда разорвала наш последний зрительный контакт и отвернулась от него, чтобы пойти по тускло освещённой улице вниз, в ночь.

Я как можно плотнее закуталась в его пиджак, глубоко вдыхая его запах, пока в моём животе не разразился шторм мотыльков, все они гнались за светом. За его светом.

Мои пальцы вцепились в книгу в сумке.

Он мог бы продать её за большие деньги. Но он отдал её мне. Не подозревая, какую разрушительную надежду он тем самым посеял во мне.

Глава 3

Глава 3

Квилл

Призрак в городе-кладбище

Les Secrets de la Soirée

Tom Kristiaan

Громкий стук заставил меня открыть слипшиеся глаза. Ещё один стук — и я вздрогнула.

— Грейвия, — обеспокоенный голос моего тридцативосьмилетнего сводного брата достиг меня, и я резко села в своей слишком большой кровати с тёмно-зелёным покрывалом и белыми подушками, испачканными кофе — а теперь ещё и тушью, — и мысленно перебрала всё, что могла забыть, но на этот месяц больше не было назначено никаких бюрократических встреч.

— Грейвия, — вздохнул он, и в голосе послышалось напряжение. Это было необычно для Энтони, единственного члена семьи Рихтер, обладавшего по-настоящему спокойным и тёплым нравом, которого ничто, и никто не мог вывести из равновесия. — Завтрак готов.

Раздражённо я посмотрела на массивную двустворчатую дверь из дуба цвета «эссекс-грин», которой были покрыты стены с боазери, как и в остальном доме. Полы во всём доме были из тёмного, холодного коричневого паркета, того же цвета, что и большая часть мебели, стоявшей в моей комнате. За исключением того, что моя комната была единственным местом, где царил полный хаос.

Пустые или наполовину пустые белые кофейные чашки со следами, оставленными ароматическим наркотиком, придерживали мои записи, забрызганные кофе и чернилами, на полу, когда я снова спала с открытыми окнами, как и прошлой ночью.

Кремово-белая полупрозрачная хлопковая штора, на которой танцевали утренние солнечные лучи, всё ещё колыхалась перед единственным из четырёх больших панорамных окон, которое было открыто. Единственным, следует отметить, которое не было покрыто белыми стикерами с новыми идеями для историй — или голубыми с потенциальными цитатами, которые я хотела включить в одну из своих книг.

Ещё больше стикеров и ментальных карт, переплетённых голубыми нитями, прикреплёнными к кнопкам, на которых висела дополнительная важная информация для мира антиутопии одной из моих серий, тянулись по двум встроенным книжным шкафам, из которых книги грозили вывалиться.

Как бы я ни старалась, у меня никогда не было системы для поддержания порядка.

Мой письменный стол, стоявший перед одним из окон, тоже был поцелован моим творческим хаосом, как и моя прикроватная тумбочка. Смятые бумаги, потрёпанные книги в мягкой обложке, блокноты, заполненные до краёв, мои перьевые ручки и ещё больше чашек.

С самого раннего детства я часто работала на полу, иногда перебиралась за стол, иногда в кровать, предпочитая писать лёжа.

С чтением было иначе. Я могла читать где угодно в доме, потому что в этом прекрасном особняке, который мой дед-нацист построил здесь, в Мейплкресте, штат Вирджиния, после бегства из Германии, было достаточно укромных уголков и закоулков.

The Voice in My Heart – Piano

(Violet Evergarden Original Soundtrack)

maats, Evan Call

— Грейвия. Лучше будь одета и готова спуститься, когда я открою дверь.

Я вздохнула, отбросила одеяло, поспешно вскочила с кровати и натянула чёрные брюки, затем один из своих синих вязаных свитеров, который валялся на полу и всё ещё сносно пах.

С одиннадцати лет я спала голой, но в этом доме, где не существовало такого понятия, как личное пространство, — по крайней мере, для меня, — это стало утомительным.

— Всем плевать, буду я там или нет, — выпалила я с досадой и на цыпочках прокралась через свой беспорядок к зеркалу.

Обычно я пробиралась на кухню к прислуге, у всех них было больше души, чем у обитателей этого дома, кроме Тони. Там я могла поесть остатки чрезмерно обильных трапез и слушать с ухмылкой, как горничные жаловались Табии, нашей кухарке, на невыносимую семью Рихтер.

— Ты знаешь, что это не так.

Энтони был единственной причиной, по которой я здесь находилась. Проклятие или благословение. Я ещё не решила до конца.

Дверь распахнулась, и мой брат вошёл, как всегда с улыбкой на губах, которая мгновенно исчезла, когда он заметил меня.

— Боже, сестрёнка... — Беспокойство поселилось в его серых глазах. — Что случилось с твоим лицом?

Я снова повернулась к зеркалу, где на меня смотрели мои серые глаза, обрамлённые густыми тёмными ресницами и размазанной чёрной тушью, и горько шоколадно-коричневым птичьем гнездом на голове.

— О...

Обычно мои веснушки были доминирующей чертой, но сегодня я выглядела как призрак.

Тот факт, что у меня было немного мяса на рёбрах, потому что я часто забывала есть, когда находилась в гиперфокусе, не улучшал положения.

— Это...

Смутившись, я пригладила свои обычно прямые волосы до груди и постаралась не смотреть на пиджак, всё ещё лежащий на второй подушке моей кровати.

Я заслуживала быть похороненной за то, что свернулась в нём прошлой ночью, будто это могло вернуть таинственного незнакомца, а не пробудить ещё большую тоску в моей груди. Запах сосны, кофе и кедрового дерева въелся в мой нос так глубоко, что я боялась привыкнуть к нему прежде, чем он сам выветрится из дорогого пиджака.

Мы даже не обменялись именами. Два призрака в городе-кладбище.

— Кажется, я...

Я потянулась за щёткой на комоде, но не заметила чашку, которая в следующий момент соскользнула с комода.

— Чёрт.

Как раз вовремя мой брат шагнул ко мне и ловко поймал её, но немного холодного кофе всё же пролилось и забрызгало, к счастью, чистые листы в точку.

Энтони протянул мне чашку с ухмылкой. Он уже привык к тому, что вещи вокруг меня ломаются.

И я тоже привыкла к нему. К тому, что у нас с ним одинаковый цвет волос и глаз, что он любит брать меня на охоту в лес, даже если я наступаю на скрипучие ветки и поскальзываюсь на мшистых камнях, что он любит много говорить и шутить над самовлюблёнными жителями Мейплкреста, и что он замечательно умён.

Он был одним из самых уважаемых профессоров на юридическом факультете университета Мейплкреста, одним из немногих либеральных и открытых людей в этом месте, над которым смеялись и критиковали коллеги и превозносили до небес студенты.

Я до сих пор задавалась вопросом, что он здесь делал, почему он, с его харизмой, до сих пор не женат, ведь он определённо был семьянином. Или почему он до сих пор не уехал из города и не перебрался на Западное побережье, где любил путешествовать.

Проблема была в том, что он был семьянином и верил, что наш отец изменится. Что мы все сможем стать одной большой счастливой семьёй.

Одна мысль об этом послала по моему телу волну болезненного разочарования.

Тони прищурился игриво.

— Где ты была прошлой ночью?

— На чтении, — быстро сказала я, проходя мимо него, чтобы взять из ящика с носками чистую пару.

— Тогда почему ты выглядишь так, будто тебя похитили и выбросили на нашем пороге?

По очень веским причинам я не рассказывала Тони обо всех мужчинах, с которыми встречалась за последние три месяца, в поисках чего-то, что, как я поняла, невозможно было найти в бессмысленном сексе.

Мой отец коллекционировал старые немецкие охотничьи ружья, но стрелять умел только Тони. Он всегда заверял меня и Бриттани, что не подпустит к нам ни одного бесчестного подонка из этого города.

— Это довольно близко к тому, что ты сделал со мной, — сухо рассмеялась я, расчёсывая волосы, прежде чем направиться к открытой двери.

Тони последовал за мной в коридор на третьем этаже, украшенный элегантными винтажными лампами на стенах и меблированный ореховыми комодами, увенчанными античными статуями и странными художественными скульптурами. Картины Каспара Давида Фридриха и изображающие большие охоты в баварских лесах невозможно было игнорировать.

— Целый месяц. — Тони взял яблоко из вазы на одном из комодов и последовал за мной к широкой лестнице. — Давай, сестрёнка. — Он подбросил яблоко вверх, чуть не задев люстру, но безошибочно поймал его, когда мы достигли второго этажа, где коричневые деревянные ступени с элегантно украшенными перилами и зелёным ковром переходили в ещё более широкую лестницу, которая вела нас в большой вестибюль на первом этаже. — Когда-нибудь ты меня простишь.

Он ухмыльнулся, кусок яблока во рту упирался во внутреннюю сторону щеки, не подозревая о вреде, который его поступки мне причинили. Я не могла держать на него зла. Он желал мне добра, будучи единственным в этой семье, кому я была небезразлична с самого начала, хотя он даже не знал меня три месяца назад.

— Когда-нибудь, — вздохнула я, готовясь к семейной драме, которая, скорее всего, ожидала нас в семейной столовой. — А теперь, пожалуйста, скажи мне, зачем я должна идти на завтрак. Что-то подсказывает мне, что остальная часть этой замечательной семьи сидит там, готовая разорвать меня на части.

Улыбка Тони снова померкла, что заставило меня теребить бока больших пальцев, пока не стало приятно больно.

Хотя он старался игнорировать это и в хорошие дни даже боролся с тем, что они обращаются со мной как с прокажённой, он прекрасно знал, что я была искрой в этой пороховой бочке семьи. Как только я сталкивалась с кем-то из остальных обитателей этого большого особняка, возникало напряжение или дело заканчивалось бойней.

— Отец хочет кое-что обсудить с нами. Это касается сегодняшнего гала-вечера.

О. Конечно. Как я могла забыть о многолюдном гала-вечере открытия семьи Рихтер? Собрании, где профессора города и уважаемые юристы со всей округи и из Вашингтона, округ Колумбия, встречались, чтобы поднять тост за начало нового семестра в университете Мейплкреста под тропические фрукты, фаршированных вымирающих птиц, икру и самое дорогое шампанское.

Следует отметить, что Мейплкрест был рассадником будущих юристов высшего звена и коррумпированных судей. Никто не говорил об этом, но выпускников Мейплкреста предпочитали выпускникам Йеля и Гарварда.

На сегодняшнем мероприятии отцы будут представлять своих золотых сыновей коллегам и другим богатым детям, которые вместе будут учиться на юридическом в следующем семестре. Хотя женщины также имели право изучать право в Мейплкресте, до сих пор ни одна не осмелилась сидеть в аудиториях, заполненных избалованными, сексистскими подростками.

— Какое мне дело до его университетского круга?

Я планировала пробраться на одну из лекций, чтобы провести исследование для одного из своих последних писательских проектов, но не сказала об этом Тони.

Он был не просто профессором международного права. Он также был одним из шести мужчин, входивших в круг самых уважаемых, элитных и консервативных бывших юристов университета. Круг, который определял, чему учить и какие три процента студентов станут будущей элитой страны.

Короче, люди, с которыми я не хотела иметь ничего общего.

Почему Тони был в этом замешан?

Для папочки.

— Я не знаю точно, что он от нас хочет, но тебе стоит попытаться немного чаще присоединяться к нам за семейными ужинами.

Он твёрдо посмотрел на меня, прежде чем откусить ещё кусок яблока и продолжить путь через вестибюль и наконец через одну из двустворчатых дверей в одну из гостиных.

— Чтобы пытаться увидеть то, чего нет?

— Ты знаешь, что я рад, что ты здесь.

Я избегала его взгляда, и он снова подбросил яблоко, но на этот раз я поймала его и откусила.

— Просто потому, что у тебя наконец есть кто-то на твоей стороне, когда Бриттани достаёт тяжёлую артиллерию и перетягивает мамочку и папочку на свою сторону, — ответила я с набитым ртом.

Война, в которую он втянул меня без спроса.

У него не было шанса ответить, потому что мы уже входили в семейную столовую. Поле битвы семьи Рихтер, где войны велись даже тогда, когда меня там не было.

Borgov I

Carlos Rafael Rivera

Брюнетка-трофей моего отца Лоретт, дочь французского иммигранта, которая бросилась в объятия моего отца, когда ей только исполнилось семнадцать, и вступила с ним в несчастливый брак, даже не подняла взгляда от своего журнала со сплетнями. Её макияж был сдержанным, губы полными, изящные золотые серьги свисали с ушей, и никто бы не сказал, что ей пятьдесят шесть. Как часто, она была в одном из своих тёмно-зелёных роскошных платьев, что давало мне надежду, что позже она попросит нашего телохранителя отвезти её в центр города к одной из её сплетничающих подруг, чтобы планировать свадьбы своих дочерей.

К счастью, я не была одной из этих дочерей, в отличие от двадцатишестилетней бестии с накладными локонами, которая была точной копией своей красивой матери и сверлила меня взглядом, будто моё появление испортило ей завтрак.

На ней было матовое чёрное роскошное платье с золотым поясом, глаза у неё были такие же серые, как у меня, а не светло-голубые, как у её матери.

— Тони, ты не видел моё чёрное пальто Dior?

Она смотрела не на Тони, а на меня, будто знала, что я взяла его. Тот факт, что это пальто стоило шесть тысяч долларов, не делал ситуацию лучше.

Мой последний остаток здравого смысла хотел вернуться в тот особняк на холме и забрать его, но особенно потому, что это было пальто Бриттани, я не стала бы утруждать себя. Она, вероятно, даже не знала, что я могла бы легко прожить на эти деньги год, если бы распорядилась ими с умом и не выбрасывала за неделю столько денег, сколько моя мать зарабатывала за год, как Бриттани.

— Почему я должен... — начал Тони, но его мать опустила газету, продолжая игнорировать меня, и с упрёком посмотрела на сына, пока Бриттани взяла свою чайную чашку и сделала дамский глоток.

— Энтони. Умоляю тебя. Перестань дразнить сестру. Тебе почти сорок.

Я села напротив Бриттани и радостно ухмыльнулась Тони. Он сжал губы, сел напротив матери, рядом с отцом, и я была благодарна, что он сидит между мной и мужчиной, чья голова была скрыта за последним выпуском Washington Post.

— Как жаль, что ты до сих пор не осчастливил нас внуками.

Тони уставился на мать, которая как минимум раз в неделю представляла ему список женщин, на которых ему следовало бы жениться, чтобы поддерживать деловые отношения отца и наконец дать ей столь желанное семейное потомство.

Игнорирование Тони этой темы, вероятно, было причиной того, что год назад она решила найти мужа для своей дочери. Тони рассказывал мне, что его мать положила глаз на его лучшего друга, другого юриста из священного круга шести, чтобы выдать за него свою дочь. Мне уже было жаль беднягу.

Иногда я хотела, чтобы Бриттани была туповатой и необразованной, но отец настоял, чтобы она изучала политологию, и у неё уже была докторская степень, чем она иногда хвасталась.

Она, вероятно, считала тупой и необразованной меня, потому что каждый день давала мне понять, что я была грязью у её ног. Глупая бездельница, которой даже не удалось окончить среднюю школу.

Её глаза угрожающе сверкнули в мою сторону, но я предпочитала смотреть на неё, а не на мужчину, который теперь опускал свою газету.

— Не могли бы все сосредоточиться на сегодняшнем вечере?

Шестидесятичетырёхлетний мужчина в тёмно-фиолетовой рубашке и чёрном галстуке, с узкими серыми глазами, морщинистым лбом, прямым носом и выбритой бородой, снял очки для чтения.

Его волосы уже были седыми, и я каждый раз пыталась понять, что мама нашла в этом человеке двадцать лет назад. Его выразительные черты имели определённую эстетическую привлекательность, которую даже подкрадывающийся возраст не мог по-настоящему затронуть. Но в его глазах была осуждающая холодность.

— Лоретт. Ты определённо не собираешься сегодня к Мишель.

— Но...

— Ты увидишь её сегодня вечером. Разве этого недостаточно?

Лоретт сжала губы и взяла десертную вилку, закатив глаза и обратив внимание на маленький мандариновый тарт на тарелке с бело-золотым ободком перед собой.

Всё, что её здесь держало, — это его деньги. Она едва выносила его присутствие. Но меня она ненавидела больше. Я была живым доказательством её неудавшегося брака.

— Бриттани, дорогая. — Бриттани мгновенно надела улыбку для папочки. — Пожалуйста, просмотри список гостей и узнай о самых важных политических гостях, чтобы быть готовой, если тебя представят их сыновьям.

Она улыбнулась, потому что хотела сделать папочку гордым, но Энтони и я знали, как мало она хотела замуж. Единственным мужчиной, против которого она пока не возражала, был друг Энтони, что вызывало у меня любопытство, кто же этот парень.

Однако у меня было мало желания знакомиться с новыми адвокатами в этом городе. Принадлежать к известной семье Рихтер, которая, следует отметить, обращалась со мной как с опухолевидным наростом и пыталась спрятать меня в моей комнате всякий раз, когда кто-то приходил в гости, было более чем достаточно.

Моё внутреннее напряжение росло, когда его взгляд задержался на моём брате.

— Энтони. Сегодня вечером мы обсудим с остальными планы на новый семестр. Остальное ты уже знаешь.

Узел в моём животе сжался, и я не могла не вдавить указательный ноготь в бока больших пальцев, пока боль не залила кончики пальцев.

И затем его орлиный взгляд упал на меня.

Я была вынуждена посмотреть ему в глаза. То, что каждый раз посылало мурашки по моей шее.

— Онера.

Для него я не была Грейвией. Именем, которым меня называла мама. Не Квилл, потому что он не знал этого имени. Он всегда использовал моё второе имя. То, которое он выбрал для меня. Тогда. В момент отцовского безумия.

Что он увидел во мне, когда впервые держал меня на руках? Когда дал мне это имя?

— У меня только одно ожидание от тебя. — Холод просочился в его голос. Всё, чего я хотела, — это прервать зрительный контакт с этим человеком. — Сегодня вечером ты не выйдешь из своей комнаты.

— О, чёрт, — фыркнула Бриттани со смехом.

Единственное, на чём я могла сосредоточиться, — это его ледяной взгляд, требующий подчинения.

— Бритт! — выпалила её мать, и по ней было видно, что она хотела защитить меня, но за закрытыми дверями, когда мой отец или Тони не могли нас видеть, моя мачеха была самой подлой из всех. Той, кто угрожала стереть меня из существования, если я когда-нибудь сделаю неверный шаг.

— Отец, ты не можешь... — начал Тони, но его мать прервала его.

— Каждый раз, когда эта девка появляется на людях, она привлекает внимание. — Теперь она посмотрела на меня впервые. Горечь наполнила её осуждающие глаза.

— Люди в этом городе даже не знают, что она существует. — Она засмеялась, и это звучало маниакально. — Представь, каким позором было бы, если бы в этот важный вечер для твоего отца выяснилось, что у него есть незаконнорожденный ребёнок. — В этот момент мой отец не выдержал и отвёл от меня взгляд. — Наша семья была бы разрушена.

Можно было подумать, что он был доминирующим в этой семье, но именно Лоретт отчаянно пыталась сохранить красивую иллюзию и в частном порядке ставила всех присутствующих на место.

— А она виновата в твоих ошибках? — выпалил Тони.

С тех пор как я его знала, он только раз повышал голос на родителей — в тот день, когда они нашли меня в его квартире на втором этаже.

Я никогда не забуду бледное лицо отца. Как вена на его лбу чуть не выскочила из кожи. Как Лоретт, дрожа и со слезами на глазах, бегала по дому, и как Бриттани смотрела на меня так, будто я была той самой захватчицей, которой я на самом деле и была.

Я нарушила их идеальную жизнь. Не в первый раз и не в последний.

— Энтони! — Глаза Лоретт сверкнули. Челюсть Тони сжалась. — Неужели недостаточно того, что мы позволили тебе втащить эту невоспитанную деревенскую крысу в нашу жизнь?

Кулак Тони обрушился на стол, и мы с Бриттани одновременно вздрогнули.

— Пожалуйста, не говори так, мама!

— Энтони! — выпалил отец, и вот она снова. Та самая вена. — Довольно!

Он посмотрел на наполовину пустой стакан виски рядом с тарелкой. Ещё один его грех, который рано или поздно разрушит эту семью. Лоретт могла выливать в кухонную раковину столько бутылок, сколько хотела, но от этого рака она так легко не избавится.

— Онера. — Он не смотрел на меня, но руки, сжимавшей нож, было достаточно, чтобы по моей спине пробежала очередная дрожь. — В свою комнату. Немедленно.

Глава 4

Глава 4

Квилл

Мотылёк у люстры

Ouendake

Goldmund

Осторожно и с напряжённым лицом я вдела серёжку в правое ухо, хотя знала, что через несколько часов уши будут болеть, несмотря на то, что крошечные штифты с каплей чернил на конце были сделаны из настоящего золота.

Тони подарил их мне неделю назад на моё девятнадцатилетие, и я ценила, что он серьёзно относится к моей личности как к автору, как до этого делала только Лара.

Тони хотел, чтобы я окончила школу, а Лара считала, что мне стоит найти любящего, богатого мужа, тем более что в Мейплкресте их было полно.

Но я не хотела оказаться в высасывающей душу работе с девяти до пяти, как и не стремилась быть привязанной к мужчине и закончить как Лоретт.

Я была рада, что мой брат и моя лучшая подруга не знают друг друга. Они бы сговорились против меня.

Звук сообщения на компьютере заставил меня броситься к столу, где я открыла чат с Ларой.

Лара: Если бы ты знала, как сильно я хотела бы надеть одно из своих новых платьев и появиться у Рихтеров, чтобы вытащить свою лучшую подругу из тюрьмы и повеселиться.

Улыбка скользнула по моим губам.

Лара: Папа не разрешает мне приходить. Ему не нравится, что я тусуюсь с городской элитой, будто он сам не один из них.

Образ того, как она закатывает глаза, должен был усилить мою улыбку, но она исчезла полностью.

Конечно, я знала, что Лара не придёт. Я никогда бы этого не хотела. Но тот факт, что её отец дружит с моим, и я не знала об этом неделю назад, не должен был меня удивлять.

Юристы в Вирджинии знали друг друга. Особенно выпускники Гарварда или Мейплкреста.

Мы с Ларой познакомились в школьном книжном клубе и быстро поняли, что нас смешат одни и те же вещи, нам нравится одна и та же музыка, и что она — Билл для моего Тэда, тёплое, сияющее солнце для моей холодной луны.

Дилара Райделл была экстравертной хэллоуинской феей с сердцем, слишком большим для её же блага, и слабостью к хлопьям Lucky Charm, фильмам ужасов, тыквенным латте и щенкам.

Всего три недели назад она взяла из приюта, где подрабатывала летом, щенка австралийской овчарки — шаг, которым её отец, казалось, не был в восторге. Теперь я ежедневно получала от неё по электронной почте фотографии её щенка, и мне казалось, что я знаю о процедуре ухода за шерстью собаки моей лучшей подруги больше, чем о своей собственной. У меня даже не было её.

В старшей школе, которую мы посещали вместе — до трёх месяцев назад — в большом городе в двух городах отсюда, Лара часто рассказывала мне, как ей нравится проводить время с отцом, когда он не занят работой, и я надеялась, особенно теперь, когда знала о связи с моим отцом, что он хороший отец и что она действительно рассказывает мне всё, что происходит дома.

Мне хотелось открыться и рассказать ей всё. Но мне было слишком больно даже просто написать об этом.

В последний раз я позволила своему взгляду скользнуть по свободно струящемуся вечернему платью из тёмно-синего бархата в пол, которое искрилось, как ночное небо, когда я поворачивалась в тусклом свете тёплых винтажных ламп.

Затем я скользнула в коридор на третьем этаже, к лестнице, откуда с первого этажа доносилась приятная фортепианная музыка и приглушённые голоса.

Во мне боролись два противоречивых желания. Одно хотело бросить вызов отцу, как упрямый ребёнок, и смешаться с гостями этого дома, другое побуждало меня укрыться в библиотеке с книгой, зная, что я часть этого события, но могу наблюдать за ним издалека и быть одна.

Это было чувство, которое нельзя описать.

Наблюдательное уединение. Слегка возбуждающая зона комфорта.

Радуясь, что на втором этаже никого нет, я подкралась к перилам и заглянула вниз по лестнице, обнаружив группы мужчин в их лучших костюмах, болтающих под сверкающими люстрами, женщин с бокалами шампанского, наполненными искрящимися пузырьками, одетых в мерцающие и переливающиеся платья, с волосами, искусно уложенными в замысловатые причёски.

Я носила волосы распущенными.

Если я спущусь туда, они все будут смотреть на меня. Я буду в центре внимания. Это было не то, что мне нравилось, поэтому приглушённые голоса, доносившиеся из виски-рума моего отца справа, казались благословенным отвлечением.

The Green Pills

Carlos Rafael Rivera

Осторожно я пересекла коридор, повернула за угол и приблизилась к двум дверям, которых я обычно избегала любой ценой.

Он только раз приглашал меня в свой кабинет. Но виски-рум был священным местом, куда никому, кроме Энтони или других мужчин-коллег, не разрешалось входить.

— Пора снова начинать отбор элиты.

Сверхосторожно и затаив дыхание, я приблизилась к приоткрытой двери.

Тони был тем, кто всегда забывал закрывать двери. Одетый в один из своих чёрных костюмов, он стоял у камина с бокалом виски в руке — как и все остальные присутствующие мужчины — и с напряжённым выражением лица смотрел на старика, который только что говорил.

Упомянутый старик опирался на трость у окна, и я не была уверена, смотрит ли он на своё отражение или действительно вглядывается в непроницаемую тьму ночи.

Его волосы были полностью седо-белыми, глаза голубыми и стеклянными, с красными прожилками, окружённые бесчисленными морщинами, как и остальная часть его впалого лица.

Арнольд Фицек.

Если я правильно помнила, ему был восемьдесят один. Ребёнок Золотых двадцатых. Бывший немецкий солдат. В правых кругах — самопровозглашённый нацист.

Он уже дважды наведывался с тех пор, как я жила здесь, и Тони объяснил мне, что этот хромающий, сварливого вида мужчина был не только профессором конституционного права в Мейплкресте, но и основал весь юридический факультет сорок лет назад. Энтони не любил его и часто жаловался на его крайне консервативные и дискриминационные лекции.

Даже мой отец, стоявший в нескольких футах, казался маленьким рядом с этим заметно невысоким мужчиной, чьё доминирование намного превосходило его физические габариты.

Он отпивал из своего бокала с самоконтролем, который опустошит и наполнит снова, как только останется один, пока не перестанет идти прямо и не окажется в зависимости от милости Лоретт.

— Что вы имеете в виду под этим? — спросил другой мужчина, которого я никогда здесь не видела, с интересом и радостью в голосе.

Он выглядел примерно на возраст моего отца, даже худее моего отца, почти скелет, в кремовом костюме с мерцающим синим шейным платком и моноклем, прикреплённым к его также кремовому жилету в белую клетку. Его волосы были седыми, но темнее и гуще, чем у профессора Фицека. Глаза — серо-голубые.

— Каждый из вас выберет достойного студента и будет тренировать его, пока он не сможет соревноваться с другими избранными в дебатах и симуляциях.

Я приподняла обе брови, с тех пор как Тони рассказал мне об этом изысканном круге джентльменов, я всё гадала, что эти мужчины решают, что делает их особенными и заслуживающими уважения, помимо того, что они образуют совет юридического факультета Мейплкреста.

— В каждом раунде один студент выбывает и затем должен покинуть наш факультет.

Интересно. Значит, это игра власти по отбору лучших плодов урожая. Урожая, частью которого я, к счастью, никогда не буду, потому что, даже если бы у меня был диплом, и десять лошадей не затащили бы меня на юриспруденцию, политику, медицину или экономику. Кроме того, меня уже определили как дефектный плод в начальной школе.

Эта игра звучала как чистый стресс для тех кандидатов, которым не повезёт быть выбранными этими скучающими мужчинами. И это могло быть захватывающим. Ещё одна причина воссоздать мой план в жизнь и пробраться на одну из юридических лекций, чтобы собрать материал для моего следующего романа.

Сейчас я писала книгу о психопате, сбежавшем из психиатрической лечебницы и поступившем на юридический факультет под видом студента.

Исследуя подобных персонажей, я любила погружаться в их сознание как можно глубже, даже ставить себя в похожие ситуации, чтобы сделать написанное максимально реалистичным.

Я никогда раньше не заходила так далеко, попросив свою лучшую подругу сделать мне фальшивое удостоверение две недели назад, но на что только не пойдёт писатель ради хорошей книги?

— Если позволите заметить, — сказал последний присутствующий мужчина, которого я тоже не знала, прочищая горло. Он выглядел ненамного старше Тони, у него были каштановые волосы, трёхдневная щетина и такое же серьёзное, мрачное выражение лица, как у профессора Фицека. На нём был тёмно-серый костюм-тройка. — Я считаю эту идею плодотворной. — Он поставил свой бокал с виски на полированный деревянный стол. В его тоне слышалось пренебрежение. — Всё больше выпускников — безмозглые бездельники, покупающие себе места здесь. Все они забывают, что наследие — лишь один из трёх основных столпов.

Каковы были два других столпа? Всё, что я знала наверняка, — я уже испытывала сильную неприязнь к этому человеку. Я точно не собиралась сидеть на его лекциях.

— Значит, вы хотите, чтобы мы натравили пятерых из этих студентов друг на друга? — критически спросил Тони, скрестив руки и опираясь на камин, его взгляд был прикован к старому профессору у окна, который всё ещё смотрел в темноту.

— Ради всего святого, Энтони, — фыркнул мужчина его возраста. — Так устроена жизнь.

Мой брат прищурился, и что-то подсказывало мне, что этот мужчина — тот самый коллега-профессор, которого он так не любил и который был ужасом каждого студента-юриста в университете Мейплкреста.

— Они хотят стать юристами, — проворчал профессор Фицек. — Никаких усилий они не должны жалеть. Мы открываем этим молодым людям двери в мир. Они должны заплатить цену.

Энтони не спорил со стариком, потому что тот имел власть уволить его с должности профессора, но его взгляд говорил о многом. Он не одобрял эту игру.

Отец поставил свой бокал с виски на стол, его взгляд был прикован к профессору Фицеку.

— Вы имеете мою полную поддержку в этом эксперименте.

Я чуть не фыркнула от досады.

Конечно, он сделает всё, что попросит этот человек. Директор Фицек был не только его начальником, но и человеком, который взял его под своё крыло и обучил на юриста. Человеком, которого он разочаровал из-за меня и перед которым должен был сохранить лицо.

Отец винил меня в том, что он больше не мог быть юристом и вместо этого вынужден был быть в качестве университетского профессора.

Я разрушила его жизнь.

— Я хотел бы добавить бонус. — Мужчина, примерно возраста Тони, оглядел присутствующих. Уголки его губ изогнулись дьявольским образом, и в его глазах поселился хитрый блеск. — Тот из нас, кто будет наставлять победителя этой игры, должен стать будущим главой факультета.

Я снова приподняла брови.

Неужели именно так разыгрываются игры власти между богатыми мужчинами? Закулисные сделки за виски, на кону будущее ничего не подозревающих студентов?

Профессор Фицек прочистил горло и повернулся к остальным с заметно напряжённым выражением лица.

— Я уже решил, что Джозеф возглавит факультет.

— Твой сын, очевидно, хочет проявить себя, — фыркнул мой отец. — И я бы с удовольствием посмотрел, как его кандидат проиграет кандидату Давиана.

Подожди... Хитрый мужчина возраста Тони был сыном директора Фицека? Сыном основателя факультета? Разве он не должен был унаследовать наследие отца? Или консервативный старик по веским причинам предпочитал моего отца собственному сыну?

— Кстати, о твоём золотом протеже. — Сын Фицека посмотрел на моего отца с вызывающе приподнятой бровью. Что он имел в виду под протеже? — Где, чёрт возьми, почтенный мистер Райделл?

Мои глаза расширились.

Райделл? Как фамилия моей лучшей подруги? Неужели отец Лары был частью этого академического культа? В конце концов, он был профессором права в Мейплкресте.

— Он будет здесь с минуты на минуту, — вздохнул Энтони, будто предпочёл бы быть где угодно, только не здесь.

— Вероятно, он снова осаждает одну из гость женского пола, — насмешливо рассмеялся сын Фицека.

— Мы знаем, что всё наоборот, Трой, — раздражённо ответил Энтони. — И раз уж ты заговорил об этом... Наверное, мне стоит пойти его спасать.

Он проигнорировал убийственный взгляд Троя, оттолкнулся от камина и направился к двустворчатым дверям, за которыми я стояла.

Sneaky Snitch

Kevin MacLeod

О, чёрт, чёрт, чёрт...

Широко раскрыв глаза, я отшатнулась назад, споткнулась о край ковра и врезалась в комод позади меня, где задребезжал поднос с бокалами для шампанского.

В следующую секунду паника охватила меня, я развернулась и бросилась по коридору к ближайшей двери, которую немедленно распахнула. Я только успела заметить, как Тони появился в коридоре и огляделся, прежде чем я скрылась в библиотеке и поспешно закрыла за собой дверь.

Что, если Тони меня увидел? Что, если другие мужчины услышали меня и теперь последовали за Тони сюда, чтобы выяснить, кто подслушивал их?

Ещё больше паники подступило к горлу, и я бросилась по библиотеке, как испуганное животное.

Вперёд-назад. Вперёд-назад...

Прошла минута, и никто не пришёл.

Но я не могла уйти.

Боже, зачем я вообще надела это платье и подумала, что умно бунтовать против отца?

Комок в груди немного успокоился, и я заставила себя сползти по одной из полок, прислонившись к ней спиной.

Сделав быстрый вдох, я огляделась между тремя широкими рядами полок с их приятными тёплыми лампами, затем наугад вытащила одну из книг рядом со мной и заставила себя прочитать первую страницу «Эпохи невинности» Эдит Уортон. Слишком быстро содержание книги заинтересовало меня, и я продолжила листать.

Когда я уже была на пятой странице, дверь скрипнула.

Глава 5

Глава 5

Квилл

Чернильные призраки

Словно окаменев, я уставилась на мужчину в чёрном костюме-тройке, который захлопнул дверь так же поспешно, как и я несколькими минутами ранее, упёрся обеими руками в дерево и прижался лбом к двери с закрытыми глазами.

Его грудь тяжело вздымалась и опускалась, будто он бежал сюда.

Наконец он откинул голову назад, и всё, на чём я могла сосредоточиться, — это его волосы, упавшие на лоб... пока его выступающий кадык не двинулся вверх и вниз.

Я сглотнула, моргнула, но сколько бы раз я ни закрывала и открывала глаза, незнакомец из прошлой ночи не исчезал из библиотеки особняка Рихтеров.

Он был здесь. Он правда был здесь.

Что-то внутри меня напряглось, но приятным образом. К этому добавились мотыльки в животе, будто он принёс для них свет.

Он открыл глаза, и я жаждала момента, когда, словно в лихорадочном сне, он повернётся ко мне, пока наши глаза не встретятся.

Лихорадочные сны, казалось, могли становиться реальностью. Но ничто не подготовило меня к тому, чтобы снова стать свидетелем отражения огней в его глазах. Глазах, которые, казалось, видели призрака. Но я тоже была настоящей. И он, похоже, был так же удивлён видеть меня здесь, как и я — его.

Бесчисленные вопросы вспыхнули в моей голове, когда он медленно убрал руки от двери и полностью повернулся ко мне.

Тот факт, что прошлой ночью я прижималась к его пиджаку, заставил мои щёки покраснеть.

Часть меня хотела радоваться, и уголки моих губ изогнулись в робкой улыбке. Ту, которую он немедленно вернул.

Finding It There

Goldmund

— Как ты оказалась в этом доме?

Он звучал так же растерянно, как я себя чувствовала.

Разве не я должна задавать ему этот вопрос? У моего отца не было друзей-писателей, если только он не сопровождал какого-нибудь юриста или профессора Мейплкреста, в чём я сильно сомневалась.

Я постаралась не показывать своего смятения и бурлящей эйфории и вместо этого подняла книгу в руках.

— Женщине не разрешено читать?

Он провёл рукой по волосам и осторожно шагнул вперёд, словно подбирая слова. Наконец он указал на пол рядом со мной.

— Не возражаешь, если я присоединюсь?

Он хотел сесть. Рядом со мной. Как вчера.

Моя улыбка вернулась, и я покачала головой, после чего он сел рядом со мной, прислонившись к полке и подогнув одно колено.

Я опустила ноги, положив книгу на колени, и осторожно вдохнула запах кедрового дерева. Никакого кофе, но мне было всё равно, потому что мои обонятельные рецепторы немедленно отреагировали на его мужской аромат, как и мотыльки в моём животе.

— Думаю, я должен объяснить, почему был на том жалком сексистском чтении. — Он помедлил, уставившись на свои руки, при виде которых я затосковала по его теплу, словно оно было мне необходимо для выживания.

— Я старая сломанная часть этого города. Во мне живёт надежда, что когда-нибудь, среди всей этой поверхностности, я найду что-то, чего даже не знаю, что это и существует ли оно вообще.

Он не пробыл здесь и минуты, а моё зрение уже затуманивалось. И всё же я улыбнулась, подавляя слёзы связи, которую чувствовала к этому незнакомцу.

— Мы писатели. — Он поднял взгляд, прямо в мои глаза. — Мы имеем привычку быстро теряться.

Он держал мой взгляд, позволяя моим... его словам осесть, и я чувствовала, как наши невидимые синие нити движутся навстречу друг другу.

Что-то внутри меня знало, что ему так же нужен кто-то, с кем можно поговорить о том, что заперто внутри него, как и мне. Вещи, которые кто-то должен вытащить из нас, потому что наши написанные слова не способны успокоить эти бури.

Если не двое ткачей слов, способных распутать души друг друга и расшифровать сырые ответы между всеми нитями нашего существования, то кто?

Чёрт возьми, почему я чувствовала себя такой уязвимой рядом с ним? В неописуемо прекрасном, ошеломляющем смысле...Я познакомилась с ним только вчера, и ничего о нём не знала.

— Что ты делаешь в этом городе? — Его голос был хриплым. — В этом доме?

Я предпочла бы сказать ему правду, но правда была разрушительной. В конце концов, он знал моего отца лично, на что я надеялась, что это не так.

— Я никто особенный, кто просто случайно забрёл в библиотеку.

Это даже не было ложью, и он, казалось, размышлял над моими словами.

— Хорошо, никто особенный. — Я не могла не усмехнуться. — Я твёрдо верю, что мы теряемся не без причины.

— Значит, ты веришь в судьбу?

Его взгляд остановился на моих руках, испачканных чёрными чернилами ещё сегодня днём.

— Скорее в интуицию, которая заставляет нас действовать по определённым схемам. — Он тихо рассмеялся. — Но сейчас... — Он снова замолчал. — ...я пытаюсь объяснить себе, почему наши пути пересеклись. Я даже не знаю твоего имени.

Я протянула ему руку, оставляя при себе, что жажду его нежного прикосновения, и улыбнулась.

— Квилл.

Снова этот взгляд.

Затем я почувствовала его шершавое тепло на ладони.

— Квилл.

То, как он позволил моему имени растаять на своём языке, привело меня на грань ясного мышления. Никогда прежде я не хотела так отчаянно заглянуть в сознание человека напротив. Быть словом на его языке...

— Как гусиное перо...

Жар залил мои щёки, напряжённые от улыбки.

— Как гусиное перо.

Ему не нужно было знать, что я дала себе это имя пять лет назад, потому что мне осточертели имена, выбранные для меня родителями.

— Давиан.

Как только он произнёс своё имя, я попыталась вжечь его в свою память. Я никогда не хотела забыть Давиана. Ещё одну блуждающую душу, говорящую на языке письменного слова, ищущую то же спасение, что и я.

Не в силах отпустить его руку, я посмотрела на вены, тянувшиеся, как произведение искусства, под кожей тыльной стороны его ладони. Я представила, как наши синие нити обвиваются вокруг наших рук, движутся навстречу друг другу.

В тот момент, когда он нежно провёл большим пальцем по моим костяшкам, будто я была хрупкой, я почти неслышно вдохнула воздух, ошеломлённая бурей мотыльков в животе.

— Спасибо.

Я заставила себя поднять взгляд.

— За что?

Его паузы сведут меня в могилу. Потому что каждый раз они заставляли меня находить в нём что-то, от чего я не могла оторвать глаз.

— За то, что ты ещё жива. — У меня перехватило дыхание, но он ещё не закончил. — Я знаю, должно быть наоборот, и, возможно, это звучит эгоистично... — Он грустно улыбнулся, глядя на наши руки. — Но ты дала мне надежду.

Его челюсть двигалась.

Надежду. Я? Ему?

— Хочешь поговорить об этом?

Мне хотелось дать ему больше, чем просто открытое ухо, хотелось поблагодарить его за то, что он последовал за мной, хотелось вернуть ему пиджак, но тогда у него возникли бы вопросы, на которые я не могла ответить.

— Книга, которую я дал тебе вчера. — Он откинулся на полку, и я снова попыталась угадать его возраст. Тридцать девять? — Я никогда не слышал, чтобы кто-то говорил о ней так.

Моя улыбка вернулась, и я позволила взгляду блуждать по библиотеке.

Он не слышал, как я часами восторгалась этой книгой, как Лара или Томас.

— Тебе стоит заглянуть в интернет-форумы о ней. Там целая фан-база, отчаянно ждущая возможного продолжения.

— И всё же ты первый человек, который заставил меня усомниться в моём твёрдом мнении.

Я почувствовала честь быть тем, кто может вдохновить людей дать книге второй шанс. Атрианима заслуживала каждого восторженного читателя. Кроме того, во мне жила часть, жаждущая быть, понятой, жаждущая, чтобы кто-то нашёл в моих любимых книгах ту же красоту, что и я.

— Почему ты считаешь, что книге не хватает красноречия?

Я искала ответ в его нерешительном выражении лица. Его взгляд тоже блуждал по комнате.

Когда в последний раз я вела разговор с значительно старшим мужчиной на настоящем уровне понимания? О книгах?

— Некоторые сцены кажутся механическими... Словно автор написал инструкцию, а не переживание.

Это было... интересное наблюдение. И тот факт, что я сразу поняла, о каких сценах он говорит, заставил меня замереть.

Что, если он был прав?

Что-то внутри меня хотело бежать в свою комнату, схватить книгу, перечитать все эти сцены и переубедить его, но я не могла.

— Думаю, автор пишет из воображения, а не из опыта, и это заставляет меня сомневаться, насколько многомерны эти сцены на самом деле.

Почему это звучало так, будто авторы должны пережить в реальной жизни всё, о чём хотят писать, чтобы иметь право писать об этом? Разве не в том и красота книг, что мы иногда пишем потому, что нам чего-то не хватает в жизни, и мы не можем найти это нигде, кроме историй?

You and I – Stripped

PVRIS

— Разве не в этом красота книг? Что содержание часто отражает индивидуальное восприятие? Что мы можем пережить зафиксированную частоту восприятия? Разве это не показывает, насколько уникальны наши мозги? И действительно ли важно, был ли автор в той ситуации, если сцена вызывает у читателя то, что автор хочет вызвать?

Он уставился в пространство, позволяя моим словам осесть.

Затем он повернулся ко мне, его взгляд был изучающим, наблюдающим, будто мой ответ на следующий вопрос был важен для него.

— Что эти сцены вызвали в тебе?

Сцены, о которых он говорил, были сценами, о которых обычно не говорят в повседневных разговорах. Но он был автором. Первым, кого я встретила. Если я не могла свободно и без стеснения говорить с ним о таких книгах, то с кем тогда?

Я сглотнула, и его взгляд скользнул вниз, к моему горлу.

— Желание.

Мои кончики пальцев покалывало, как и живот, и одна только мысль о продолжении разговора с ним об этой волнующей книге лишала меня способности ясно мыслить.

Его глаза встретились с моими.

— Желание чего?

Он не улыбнулся, просто смотрел. Ждал...

Все мои последние запреты отпали, слой за слоем, осыпаясь на пол.

— Быть тронутой так, как Атринус трогает Велину.

Мои губы дрожали, и именно туда устремился его взгляд. Он не отводил глаз, будто его запреты тоже исчезали.

Моё сердце билось, ошеломлённое, нетерпеливое от того, что могло случиться, если я продолжу смотреть.

Я чувствовала, как его пальцы начали касаться моих. Медленно. Так же медленно, как Атринус касался Велины каждый раз.

Дрожь пробежала по всему моему телу.

Он снова встретился со мной взглядом.

— Дай мне другое ощущение, — мягко приказал он, и дрожь, пробежавшая по моему животу, была невыносимой.

— Тоска, — прошептала я пересохшими губами.

Его пальцы скользнули по тыльной стороне моей ладони, так медленно, будто он изучал «Батареи чернил».

Стимуляция заключалась в контроле скорости, который Атринус применял к Велине.

— Тоска о чём?

В его взгляде было что-то требовательное.

Его пальцы замедлились, скользнув к моему запястью.

— Возможность пережить всё это и записать со своей точки зрения.

Его пальцы скользнули с моего запястья на бедро.

Напряжение, сжавшее мой перевозбуждённый живот, заставило меня слегка приоткрыть губы и вдохнуть с головокружением.

— Я бы хотел прочитать их с твоей точки зрения, — сказал он так же тихо, как и я, его глаза были прикованы к моим губам.

Покалывание между бёдер превратилось во влажность.

Его рука слишком медленно поднимала ткань моего платья. Всё дальше, всё выше. Медленно...

Моё тело умоляло его продолжать, умоляло, чтобы ткань платья наконец закончилась.

— А я — с твоей.

Его тёплые пальцы коснулись моих обнажённых бёдер, и он замер.

Это его сердцебиение я чувствовала сквозь его пальцы? Или моё?

Моя грудь вздымалась и опускалась... слишком быстро.

Он контролировал скорость, с которой я существовала... своей.

— Я больше не пишу, Квилл.

Моё сердце сжалось, но, к моему удивлению, его рука продолжила движение.

Я автоматически раздвинула бёдра.

— Никогда не поздно начать снова.

Мой голос был всего лишь шёпотом.

И только сейчас я поняла, как близко он наклонился ко мне, как сильно я тянулась к нему.

Его глаза были полуночными озёрами в темноте, и я хотела нырнуть в них.

Автоматически моя рука поднялась к его щеке, коснувшись щетины.

На этот раз он сглотнул.

— Ты знаешь, о чём просишь меня? Что это делает с нами, когда мы долго не пишем, а потом внезапно начинаем снова?

Отчаяние в его голосе заставило моё пыльное сердце биться быстрее, растрескиваясь всё больше с каждой секундой.

Я положила большой палец на его губы, которые автоматически приоткрылись, позволяя его короткому тёплому дыханию коснуться кончика моего пальца.

— Хаос.

Одно это слово из его хриплого горла послало электрические импульсы по моей коже.

Его пальцы впились в моё обнажённое бедро с тоской.

— Выпусти это, Давиан. Позволь этому овладеть твоей жизнью. — Он закрыл глаза, будто боролся с моей просьбой, но его пальцы впились глубже в мои бёдра, пока я тоже не выдохнула требовательно. — Ты рождён, чтобы писать. Этот хаос, которого ты боишься. Это твой способ дышать.

Слеза выскользнула из его глаза.

— Дыши... — умоляла я его, позволяя собственным слезам упасть, желая сказать что-то ещё, но он открыл свои стеклянные глаза и придвинулся ко мне, пока между нашими губами не осталось ничего, кроме спасения.

Это был момент, когда наши нити встретились, обвились друг вокруг друга, переплелись в сложные узоры, цепляясь друг за друга, будто боялись, что что-то разорвёт их снова.

Губы Давиана были мягкими, нежными, но его поцелуй был бурей, бушующей внутри него, ждущей, чтобы наконец вырваться наружу.

Мы оба открыли рты, и его тело прижалось ко мне, пока его пальцы продолжали скользить по внутренней стороне моих бёдер. Медленно, но дрожаще, будто он изо всех сил пытался контролировать скорость, но был на грани потери контроля.

Не было инструкций для этого. Проиграть нашему желанию было единственным вариантом.

И поэтому я придвинулась к его пальцам, прижимаясь губами к его губам так же отчаянно, как и он, принимая его тёплый язык.

Он начал сосать мою потрескавшуюся нижнюю губу, позволяя моей руке блуждать по его челюсти и дальше, в его мягкие волосы.

Стон сорвался с моих губ прямо в его рот.

Внезапно я почувствовала его вторую руку на своей талии, будто ему нужно было за что-то держаться.

Он оторвался от моих губ, не позволяя своему рту покинуть мою кожу, целуя путь вниз по моему горлу, и я откинула голову назад, хватая ртом воздух. Воздух, который тут же снова исчез, когда один из его пальцев скользнул мимо моих мокрых трусиков.

Он замер, поцеловал мою ключицу убийственно медленно, одновременно проводя пальцем по моей влажной киске с той же мучительно медленной скоростью.

Я вздрогнула, застонав в его волосы.

— Давиан... — умоляла я, мой голос был едва слышен в отчаянном шёпоте.

— Ты хотела хаоса, — прорычал он хриплым мужским голосом у моей шеи, пока не достиг моего уха.

Мой живот дрожал.

Его палец отступил по моей влажности, коснувшись моего набухшего клитора.

Я вздохнула, желая только одного — чтобы он продолжил.

Его палец скользнул обратно и замер перед моим входом, второй рядом с ним. Его тёплое, быстрое дыхание коснулось мочки моего уха.

— Но что-то подсказывает мне, что ты — единственный хаос в этой комнате, который мой разум не переживёт.

Каким-то образом моя вторая рука наконец смогла отпустить книгу и опустилась на его твёрдое бедро, двигаясь вверх, пока мои пальцы не наткнулись на твёрдость в его брюках.

Он тихо застонал прямо у моего уха. Его тело дрожало под моими пальцами. Моё — под его.

Без предупреждения он безжалостно медленно ввёл оба пальца в меня.

Я застонала, и его другая рука легла на мой рот, заглушая звук.

Его запах затуманил мой разум, когда его пальцы замерли внутри меня, и мне пришлось держаться за его рубашку, чтобы не рухнуть на полку.

Громкие шаги в коридоре заставили его слишком быстро вытащить пальцы из меня, отпрянуть и вскочить.

Он уставился на меня так, будто внутри него сталкивались миры.

Паника охватила меня.

Ручка двери нажалась вниз, и наши головы повернулись.

Я немедленно тоже вскочила, действуя инстинктивно, и метнулась за одну из полок.

Глава 6

Глава 6

Давиан

Колышущиеся шторы

Playing Mr. Ganz

Carlos Rafael Rivera

Я уставился на своего лучшего друга. Это всё, на что я был способен, когда по его губам расползлась ухмылка и этот ублюдок в одном из своих чёрных костюмов вошёл в библиотеку, прежде чем закрыть за собой дверь.

Прохладный ветерок коснулся моего затылка, но моё тело было слишком перегрето, чтобы чувствовать холод.

— Мне следовало догадаться, что ты прячешься в библиотеке.

Он огляделся, и желание заглянуть за последние полки и преградить ему путь, если он решит устроить спонтанную экскурсию по библиотеке, росло предательски быстро.

В то же время я чувствовал себя виноватым за то, что не подумал, в чьём доме я нахожусь, прежде чем безрассудно зарыться пальцами в самую захватывающую женщину, которую я когда-либо встречал.

— А я думал, все дочери наших коллег снова кружат вокруг тебя, как стервятники.

Моя челюсть автоматически сжалась.

Неужели он действительно должен был напоминать мне, от кого я сбежал, идя в библиотеку? Я хотел злиться на Тони, на Джозефа, на Бриттани, но увидел бы я её снова, если бы случайно не оказался в этом месте?

Желание проверить, всё ли с ней в порядке, росло, но я точно не собирался раскрывать Тони, что я здесь не один. Его шутливого поведения мне хватало и в университете Мейплкреста. Она должна быть избавлена от этого клоуна.

— Я прошу тебя об одном, Тони. — Я звучал раздражённо, но мне было всё равно, потому что меня бесило, что дочь Джозефа буквально приклеилась ко мне за последние полгода. С каких пор я стал трофейным мужчиной?

— Держи свою сестру подальше от меня.

Избегать нескольких хищных женщин-профессоров или студентовок из других факультетов, движимых гормонами, было легко, но дочь человека, который был мне как отец?

Энтони приподнял обе брови. Удивление вспыхнуло в его серых глазах. И сразу же я снова увидел перед собой её ясные серые хрустальные глаза.

— О, ты сбежал от Бриттани?

Разочарование пыталось бороться с жаром на моём лице и бушующей бурей в животе, но проиграло.

Существовала только она. Я хотел закончить то, что начал, хотел снова скользнуть пальцами туда, где им было место. И в то же время я хотел, чтобы прошли часы, пока я окутываю её паутиной медленности, нежности и желания, пока она не рухнет под моими пальцами.

Я сошёл с ума. Совершенно лишился рассудка.

Я не прикасался к женщине семь лет. Возможно, поэтому я не смог удержать пальцы от неё. Почему мой член всё ещё давил на брюки изнутри.

Но я уже знал, что правда была намного сложнее.

Она читала. Она писала. Она понимала меня. А мы даже не знали друг друга и двадцати четырёх часов.

Никогда прежде я не видел этой необыкновенной души в этом пыльном городке, и тот факт, что она разгуливала по поместью Рихтеров на гала-вечере открытия юридического факультета и уединялась в частных комнатах семьи, вызывал во мне вопросы, которых она, казалось, избегала.

Насколько я знал, в кругах общения Джозефа не было литературных умов. Я был исключением, которое не считалось, потому что Джозеф был убеждён, что я бросил писать семнадцать лет назад. Это было частью сделки, которая обеспечила моей дочери и мне лучшую жизнь. Цена, которую я платил бы снова и снова.

— В следующий раз можешь использовать мою квартиру как убежище. Бритт избегает моего места, будто я распылил там антибратский спрей.

Моё разочарование догнало моё любопытство.

— Я сказал твоему отцу, что не заинтересован снова жениться. Тем более на женщине, которая преследует меня, куда бы я ни пошёл, и на пятнадцать лет моложе меня.

Я стиснул зубы.

Квилл выглядела не старше Бриттани, и тот факт, что я не спросил её возраст, прежде чем практически бросился на неё, начинал меня беспокоить.

Она была молода, без сомнения, но мне было трудно угадать её возраст.

Она изучала литературу, вероятно, даже получила степень магистра, как обычно поступают такие восторженные студентки-литераторы, что означало, что ей должно быть около двадцати пяти. Она также казалась очень опытной, отмеченной шрамами жизни, полной мучительных переживаний, которые заставили её оказаться на этом богом забытом мосту.

Я даже не хотел думать об этом. Образ того, как она стоит там, ветер треплет её чёрные как смоль волосы, окутанные серебряным лунным светом, её кулаки сжаты вокруг стального троса, словно всё внутри неё пытается бороться с разрушительным хаосом.

Я знал, каково это — когда душа слишком истощена, когда ты проиграл слишком много битв и не находишь ни покоя, ни спасения.

Прошлой ночью я почувствовал себя перенесённым в ту ночь, когда чуть не совершил самую большую ошибку в своей жизни. На том же мосту. В том же самом месте. И это преследовало мой разум каждую свободную минуту.

— Думаю, тебе нужно сигнализировать ему об этом немного яснее.

Тони прищурился и поднял руку, показывая мне промежуток размером с монету между большим и указательным пальцами.

Можно было подумать, что он хотел защитить Бриттани любой ценой, но он был в ссоре с сестрой и старался не показывать ей, как сильно она ему небезразлична. И она не облегчала ему жизнь.

Он, вероятно, был благодарен, что я отклонил просьбу его отца о нашей помолвке. Он и Джозеф доверили бы мне её, но одна только мысль была тревожной. Боже, я видел, как эта девочка росла.

— Мы оба знаем твоего отца, — вздохнул я, отодвигая пиджак, чтобы засунуть обе руки в карманы брюк, и подавляя с затаённой тоской знание того, что её пьянящая сущность всё ещё оставалась на моих пальцах.

Тони усмехнулся и прошёл мимо меня.

Моё сердцебиение участилось, и я молился, чтобы она спряталась за одной из штор.

— Я знаю тебя. — Он засмеялся с весельем. — Ты не хочешь разочаровывать отца и упрямо продолжаешь думать, что обязан ему всем.

Моя челюсть сжалась от напряжения кожи.

Потому что это правда, Тони. Без твоего отца меня бы давно не было.

Я даже не хотел представлять, где была бы сейчас моя маленькая девочка...

— Чудо, что ты не целуешь ему ноги, как Фицек своему папочке.

Я приподнял бровь, когда он появился с другой стороны и продолжил идти вдоль длинного ряда полок с камином, рядом с тем местом, где мы с Квилл сидели всего несколько минут назад.

Почему этот момент должен был закончиться?

— Я что-то пропустил? — подозрительно спросил я, заставляя себя не смотреть на книгу в переплёте, которую Квилл оставила, и которая теперь предательски умоляла, чтобы её подняли.

— О, — засмеялся Тони, звуча сенсационно. — Всё плохо, мой друг. — Он повернулся ко мне, тоже засунув руки в карманы брюк. — Арнольд хочет снова начать игры соперничества.

Волна разочарования захлестнула меня.

— Пожалуйста, скажи мне, что это плохая шутка.

Он приподнял обе брови.

— Ты когда-нибудь видел, чтобы Арнольд шутил?

Нет. Но Энтони Рихтер, которого я глубоко ценил как коллегу и лучшего друга, но иногда задавался вопросом, смог бы он получить профессуру без своего выдающегося интеллекта. Его лекции были хаотичными, дезорганизованными, и он нарушал каждое правило, которое Арнольд воплощал своей консервативной личностью. Это мог быть только бонус Рихтеров. Тот, что перешёл на меня, когда Джозеф помог мне выбраться из моего жалкого существования восемнадцать лет назад.

— В любом случае, джентльмены ждут нас, и я думаю, если мы хотим сохранить свои рабочие места, нам стоит появиться там в ближайшие несколько минут.

Я кивнул, абсолютно не желая начинать спор с Фицеками за счёт Джозефа, пока Таддеус вставлял свои пять копеек, а Тони ожидал моей полной поддержки против Троя.

Я успешно избегал этого чопорного папиного сынка во время летних каникул.

Я предпочёл бы остаться в библиотеке. С ней. Забыть о времени. Забыть о себе. Узнать её образ мыслей. Слушать её разговоры. Наблюдать, как она читает. Читать то, что она написала. Позволить своим пальцам исследовать линии её физического существования...

Это была одна сторона моих желаний. Но тёмная тень другого желания разрывала меня на части.

Что-то внутри меня боялось оставлять её одну. Каждая секунда, когда я не мог убедиться, что она не вернулась на тот мост и не передумала, была для меня чистой агонией.

— Я никто особенный, кто просто случайно забрёл в библиотеку.

Эта женщина была самой необыкновенной сущностью, когда-либо входившей в это место. Бабочка, залетевшая в отравленный сад, где все растения рано или поздно погибнут. Я увидел это в тот момент, когда она вошла на чтение в том чёрном платье-халате, искусно игнорируя взгляды всех осуждающих мужчин.

Часть меня была благодарна, что она здесь лишь ненадолго, но слишком большая, эгоистичная часть хотела искать её общества, попросить её провести остаток времени в Мейплкресте со мной, дать ей надежду, чтобы она не останавливалась у каждого моста, который пересекала в своей жизни, а продолжала идти.

Я хотел показать ей, что понимаю её без слов, хотел знать, что не даёт ей спать по ночам, пока я держу её пальцы, тронутые чернилами, в своих.

Это были единственные моменты за последние двадцать два часа, когда я чувствовал внутренний покой. Все часы между ними были борьбой с самим собой. И она была спусковым крючком.

— Дай мне минуту. — Я достал мобильный телефон из внутреннего кармана пиджака. — Мне нужно перезвонить Монике.

Это даже не было ложью.

Она пыталась дозвониться до меня дважды, и я знал, что Лара, должно быть, просила её снова отвезти Штрузеля к ветеринару.

Этот чёртов щенок австралийской овчарки.

— Увидимся в виски-руме отца.

Я кивнул, подождал, пока Тони уйдёт, затем развернулся и поспешил к последней полке.

Threnody

Goldmund

— Квилл?

Тускло освещённый ряд полок был пуст. Окно было открыто, и ветер колыхал белую штору, выглядывающую из-за сосново-зелёной.

Снова порыв холодного ветра коснулся меня.

Нет.

По рефлексу я бросился к окну и упёрся в подоконник, чтобы посмотреть вниз, на гравийную дорожку. Мой пульс сразу замедлился, когда я не заметил ни одной души.

Я позволил взгляду скользнуть от водосточной трубы к увитому плющом скату крыши внизу.

Каким-то образом ей удалось спуститься туда.

Эта женщина.

Сделав глубокий вдох, я отступил, закрыл окно — Джозеф не любил, когда в его доме оставляют окна открытыми — и повернулся.

Будто был хоть малейший шанс найти её где-то ещё, я огляделся, пока мой взгляд не задержался на полке в двадцати футах.

Не колеблясь, я пересек тихую комнату, где проводил часы за учёбой четырнадцать лет назад, нагнулся и поднял первое издание «Эпохи невинности» Эдит Уортон в коричневом льняном переплёте.

Мне нравился её вкус в книгах. Сначала Этвуд, теперь Уортон? Она действительно была не в своей тарелке в этом городе.

Я открыл страницу пять, ту, на которой она остановилась, и осмотрел её, будто её следы были спрятаны где-то между строк.

Мне становилось всё яснее, что мой рассудок покинул меня, когда она появилась в этом городе, в тот момент, когда я поднёс книгу к носу и вдохнул её запах.

Тоска поселилась в моём животе, когда моя жалкая попытка вспомнить её чарующий запах провалилась.

Она ушла.

Я никогда больше её не увижу.

Чувство потери захлестнуло меня. Я был так близок к тому, чтобы найти ответы на вопросы, преследовавшие меня два десятилетия. Это было похоже на искушение запахом изысканных незнакомых деликатесов, но с отказом в возможности когда-либо попробовать их.

Судьба уже была слишком добра ко мне. Найти её снова было бы подобно чуду. Чуду, которого я не заслуживал.

— Ты рождён, чтобы писать. Этот хаос, которого ты боишься. Это твой способ дышать.

Я хотел поверить её словам, хотел, чтобы она взяла меня за руку и показала, как снова дышать после того, как я задерживал дыхание годами, потому что не знал, как это делать. Она посеяла во мне память о свежем воздухе. Надежду, о которой я никогда не просил, но которую моя душа умоляла все эти годы. Потому что правда была — и только сейчас я осознал это — что это не я оттащил её от края бездны, а она оттащила меня.

Глава 7

Глава 7

Квилл

Перо правды

The One and Only

Chesney Hawkes

— И ты абсолютно уверен в этом имени?

С покалыванием в кончиках пальцев я взяла из рук Томаса карточку, которая без сомнения сойдёт за настоящее удостоверение личности, и повертела её на свету.

Он сделал это фото прошлой зимой после школы в мужской раздевалке, за месяц до того, как мама умерла от отравления алкоголем, а я окончательно бросила школу.

Квиллон Веритас.

Уголок моих губ дёрнулся вверх.

— Думаю, это провокационно. Все эти юристы будут выглядеть довольно ошарашенными.

Кроме того, я хотела избежать драмы, которая обрушилась бы на меня и мою гнилую семью, как только выяснится, что у бывшего адвоката высшего звена и председателя юридического факультета Мейплкреста Джозефа Рихтера есть незаконнорожденная дочь, поступившая в частный элитный университет без аттестата о среднем образовании.

Конечно, я хотела увидеть, как королевство моего отца рассыплется в прах. Но сначала я собиралась повеселиться.

Томас поднял взгляд от другого удостоверения, принадлежащего молодой женщине, положил пинцет рядом с тиснильной машиной под регулируемой настольной лампой с самодельной лупой, убавил громкостьThe One and Only Чесли Хоукса и поправил очки, вечно сползавшие с носа.

Это был его способ заработать деньги на учёбу в элитном университете Мейплкреста, будучи сыном домохозяйки и механика.

Томас Сандерс был гением математики, физики и информатики, который вместе с моей лучшей подругой окончил школу с отличием, почти не прилагая усилий. Мы с Ларой ожидали, что он уедет из этих мест и будет изучать естественные науки, но, к нашему удивлению, он решил изучать политику в Мейплкресте.

Право, политика, экономика и журналистика — вот четыре направления университета Мейплкреста, где молодых людей готовили к тому, чтобы стать элитой Соединённых Штатов Америки. Немногие богатые семьи знали об этом учреждении, и власти старались держать его в тайне, чтобы избежать наплыва абитуриентов из всех социальных слоёв. Университет сам отбирал лучших кандидатов по школьным аттестатам, к которым имел эксклюзивный доступ через какие-то связи — я подозревала, что это имело отношение к спецслужбам и правительственному департаменту образования.

— Что бы ни сделал твой отец, надеюсь, ты понимаешь, во что ввязываешься.

Зелёно-голубой вязаный свитер Томаса висел криво поверх белой рубашки, и я гадала, как он в нём не перегревается. Я уже умирала, несмотря на свою тёмно-синюю футболку, и автоматически двинулась к вращающемуся вентилятору, который заставлял передние пряди каштановых волос Томаса взлетать и опускаться.

Я опустилась на диван между его столом и аквариумом, где оранжевые рыбки уже встретили смерть в зелёном болоте.

С улетающими мыслями я поджала ноги, положила их на подлокотник, откинулась и уставилась в потолок.

— Ты должен уже знать меня. В девяноста процентах случаев я и сама не знаю, что делаю.

— Ты живёшь моментом, чтобы сбежать от страха перед будущим и печали о прошлом. Я понимаю.

К сожалению, это было квинтэссенцией отрицания. Казалось, это работает, когда я пишу, но как только я останавливалась и была вынуждена участвовать в реальности этой жизни, я понимала, что рою себе могилу всё глубже.

Томас сосредоточился на фальшивом удостоверении, которое, надеюсь, принесёт ему достаточно денег.

Я предлагала залезть в глубокие карманы моей семьи, но он не хотел денег Рихтеров. Он предпочитал использовать свой интеллект для нелегальных мелких сделок, чтобы удержать себя и свою семью на плаву.

Когда он клал на стол пачки наличных, его родители думали, что он продаёт части своей коллекции комиксов в интернете за большие деньги, но он никогда не отдал бы ни одной из своих священных реликвий. Он был гиком, и я любила его за это, потому что могла проводить с ним вечера за просмотром научно-фантастических фильмов и часами говорить о книгах.

— Я встретила кое-кого, кто читал «Батареи чернил».

I Wanted to Leave

SYML

Улыбка, скользнувшая по моим губам, сопровождалась тем же покалыванием, которое курсировало по моему животу всю неделю с гала-вечера, удивляя меня в самые разные моменты из-за запретных грёз.

Когда я не уносилась мыслями за обеденным столом, представляя, как его пальцы скользят по моей коже, пока я теряюсь в его глазах, я закутывалась в его пиджак по ночам и просыпалась от разгорячённых снов, в которых скакала на его пальцах без надежды на разрядку, пока его другая рука исследовала остальное моё тело.

Я питала желания, которые никогда не сбудутся, если я не столкнусь с ним снова случайно.

Каждый день в заросшем саду моего разума расцветала новая надежда на могилах старых надежд. Среди них — надежда, что я найду его и отдам три страницы, которые написала для него по его просьбе.

Чувственные строки, которые никогда бы не ожили без его слов, его прикосновений, его губ на моём горле.

Боже, что я позволила случиться? И почему я хотела только одного — утонуть в его присутствии, пока наши синие нити не переплетутся полностью?

Вся надежда была потеряна, и мне следовало запереться в своей комнате и писать, писать, писать... пока память о нём не исчезнет, как чернила на моих руках. Но как забыть того, кто проник под мою кожу так глубоко, что я чувствовала отпечатки его пальцев на трещинах моего сердца?

Кто был Давиан?

Я даже не хотела убегать, я хотела поговорить с ним, я даже вернулась и провела всю ночь в библиотеке, но он больше не появлялся.

И вот, с этой глупой надеждой в моём бурлящем животе, я прочитала половину «Эпохи невинности».

Мой брат чуть не застал нас, и я даже не хотела представлять, что бы случилось, если бы я не соскользнула по холодному водостоку и он бы увидел мужчину своего возраста, прикасающегося ко мне таким интимным, требовательным образом.

Длинный шрам на моей икре был горько-сладким напоминанием о том, что значит жить... или, скорее, о том, что значит, когда винт водосточной трубы врезается в твою плоть.

Только сейчас я заметила, что Томас всё ещё сосредоточен на удостоверении в своей руке, будто что-то в нём его не устраивало.

— Ты меня слушал?

Он кивнул.

— Да. Ты сказала, что нашла новых друзей, чтобы заменить нас с Ларой?

Я приподняла обе брови и посмотрела на него с игривым раздражением.

— Очень драматично, как всегда.

Причина, по которой Томас изучал политику в Мейплкресте, заключалась в том, что он не хотел расставаться с Ларой и мной. Он часто шутил об этом, но ему всю жизнь было трудно заводить друзей, и он не любил резких перемен, так что ему повезло, что Лара решила изучать журналистику, а я взялась за свой обречённый план под прикрытием.

— Нет, — продолжила я, закрывая глаза, чтобы вспомнить все способы, которыми тусклый свет падал на его лицо. — Мужчину.

Я хотела увидеть его при дневном свете, хотела изучить оттенки цвета, пробегающие по его волосам и глазам, мне нужно было знать, сколько седины на самом деле скрывается у его корней.

— Очередной обогреватель постели?

Вздохнув, я открыла глаза и посмотрела на сосредоточенного друга, который улыбался, глядя на карточку перед собой.

— Думаю, мне стоит перестать трахаться направо и налево.

Теперь это было решением. Хотя я сомневалась, что когда-либо увижу его снова, он показал мне своими пальцами, что бессмысленный секс не сможет утолить этот голод внутри меня. И постепенно я начинала верить, что ни один мужчина в этом мире не сможет прикоснуться ко мне так, как Давиан.

— Как мудро с твоей стороны. Очередная ложь?

Block me out

Gracie Abrams

Томас был единственным, кто увидел меня насквозь два года назад, когда мы только встретились.

Я тренировалась врать всем учителям, потому что в шестнадцать поняла, что не имеет значения, говоришь ты правду или нет, и что, в случае сомнений, хорошая ложь может либо вытащить тебя из неприятной ситуации, либо привести в захватывающие новые.

Долгое время я притворялась перед одноклассниками, что мой отец — археолог в Эквадоре, а мать — модельер в Париже. Не потому, что хотела быть одной из крутых, а потому что пыталась вообразить своих родителей людьми, на которых можно равняться. Я хотела, чтобы другие верили в это, чтобы, возможно, когда-нибудь я сама поверила.

Томас был слишком умён. Он видел меня насквозь, но никогда не спрашивал о моих настоящих родителях. И так мы стали друзьями.

Я часто завидовала Томасу за его интеллект и Ларе за её усидчивость в запоминании вещей. Ни то, ни другое не было даровано мне при рождении. И это в сочетании с умеренным синдромом дефицита внимания и склонностью быстро скучать привело к моей академической гибели.

Но какое это имело значение? Я была потерянной писательницей, которая будет перебиваться с работы на работу, пока наконец не добьётся успеха. Или нет. Я достигла точки, когда я просто существовала и принимала себя такой, какая я есть. Только время от времени я забывала, что быть никем — это нормально. Тогда я сравнивала себя со своими перфекционистскими, амбициозными друзьями, которые, кажется, каким-то образом могли терпеть меня.

— Ты знаешь, я не смогла бы солгать тебе, даже если бы захотела.

Я выпрямилась, поднялась с дивана, достала из кармана пачку в шесть тысяч долларов, перетянутую зелёной резинкой, и положила на стол.

Томас уставился на деньги, затем поднял на меня взгляд.

— Квилл, я...

— Спасибо за удостоверение, водительские права... — Я начала загибать пальцы, постукивая большим пальцем по пальцам другой руки. — ...свидетельство о рождении, этот слишком хороший аттестат с отличием и свидетельство о зачислении из Мейплкреста.

То, что он для меня сделал, стоило в четыре раза дороже, но я не могла позволить себе исчезновение слишком большой суммы. Достаточно того, что я полностью опустошила сберегательный счёт, который Тони открыл для меня, чтобы оплатить моё обучение. Чёртовы полмиллиона долларов.

Да, я была сумасшедшей и должна была потратить деньги на что-то другое. Но как только я брошу учёбу, я получу большую часть обратно, так что я старалась не думать об этом.

Томас вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Ты знаешь, я хочу для тебя только лучшего.

Я улыбнулась, сдерживая слезу, потому что, если бы я прыгнула той ночью, у Томаса сейчас было бы на одного лучшего друга меньше. Я часто задавалась вопросом, какую ценность я приношу в его жизнь, потому что часто впутывала его в неприятности своими шалостями над учителями, но он был чертовски важен для меня, и я не хотела уходить, не оставив ему хотя бы письма.

— А теперь, пожалуйста, расскажи мне о своём плане. Мне очень интересно, как ты думаешь выжить в качестве женщины в аудитории, полной амбициозных мужчин, не раскрыв свою легенду.

Глава 8

Глава 8

Квилл

Паразит

Сентябрь 1995 года

Правило первое: найти аудиторию, которая не пользуется особой популярностью.

Правило второе: сесть в последний ряд.

Правило третье: не смотреть в глаза профессору.

Правило четвёртое: ни в коем случае не задавать вопросов.

Все эти шаги были призваны помешать мне слишком быстро привлечь к себе внимание. Чем меньше моих сокурсников будут задаваться вопросом, кто эта странная девушка в синих вязаных свитерах, чёрных кожаных оксфордах и с тёмными кругами под глазами, тем больше времени у меня будет на полноценное исследование.

Томас был прав. Мне следовало выбрать университет, где женская квота на юридическом факультете не была нулевой. Но где в этом было бы веселье? Я всегда хотела наступить на мозоли нескольким избалованным, сексистским, богатым маменькиным сынкам.

Dreams

The Cranberries

С большой кожаной сумкой через плечо я прогуливалась по главному кампусу, где располагалась юридическая школа, в поисках своих друзей.

Двух- и трёхэтажные кирпичные здания в неоготическом стиле, увитые плющом и лианами, чередовались с парковыми зонами, усеянными дубами и красными гравийными дорожками. В центре находился главный парк с открытыми песчаниковыми каменными беседками, под которыми можно было сидеть; там большие группы студентов — в основном мужского пола — в дорогих роскошных костюмах оживлённо беседовали.

— Квилл? — Я развернулась.

— О боже... — Глаза Лары цвета льда расширились, как всегда, когда мы не виделись долгое время после летних каникул. — Ты правда здесь!

Чёрная юбка с подходящими колготками, коричневые кожаные сапоги на высоком каблуке и тёмно-коричневая блузка с арахисово-коричневыми точками, а также золотые браслеты и кольца делали её более взрослой, чем обычно.

Она, вероятно, никогда не снимет золотую цепочку с тыквой, которую отец подарил ей на шестнадцатилетие.

Её густые, волнистые, рыжие волосы до груди — украшенные белой прядью с левой стороны, которой природа наградила её, — развевались в воздухе, когда она бросилась ко мне и обняла, и её коричный парфюм мгновенно наполнил мои лёгкие.

Боже, как я любила эту девушку за её жизнерадостную, живую натуру.

Я обвила руками её верхнюю часть тела, на мгновение закрыла глаза и позволила чувству вины захлестнуть меня.

Одна лишь мысль о том, что она пролила бы слёзы по мне, если бы меня больше не было, отправила моё необычно хорошее настроение в ад.

Она отстранилась и ухмыльнулась.

Как и у меня, веснушки украшали её сердцевидное лицо, за исключением того, что её кожа имела лёгкий бронзовый оттенок, и множество маленьких коричневых точек были сосредоточены вокруг её курносого носа.

— Я говорил тебе, что она это сделает.

Я посмотрела мимо неё на Томаса, одетого в оливково-зелёную рубашку и коричневые брюки со складками, с рюкзаком на плече.

— Боже, что, если твой отец увидит тебя здесь? — спросила Лара с беспокойством, качая головой.

— Может быть, когда-нибудь я посещу одну из его лекций, — ответила я с дьявольской улыбкой, наслаждаясь тем, как расширились её глаза.

— Он разорвёт тебя на части, если узнает, что ты пользуешься фальшивым удостоверением.

Томас подошёл к нам, оглядываясь по сторонам, словно чувствовал себя неуютно на новом месте. Я гадала, было ли это связано с одной из его тысяч аллергий или с незнакомцами. Мы оба были скорее интровертами и чувствительными, за исключением того, что меня миновали все виды хронических заболеваний.

First Day At School

Carlos Rafael Rivera

— Ты знаешь, он не может меня остановить, — сказала я, стараясь не думать о том, что мой отец может пройти мимо в любой момент и положить конец моей маленькой игре, прежде чем она даже начнётся. Я снова огляделась, но видела только других студентов, глубоко погружённых в разговоры или тащивших чемоданы по дорожкам к общежитиям. — Потому что, если выяснится, кто я на самом деле, он погиб. — Я посмотрела на своих друзей, которые смотрели на меня с беспокойством. Они знали, что у меня съехала крыша, и что это лишь вопрос времени, когда я сделаю что-то настолько безумное, что меня упекут в психушку. — А теперь расскажите мне, какие у вас лекции.

Моя попытка отвлечь их провалилась, потому что Лара, как всегда, была чрезмерно обеспокоена.

— Квилл. Ты ещё можешь пойти домой. — Как она могла казаться более нервной, чем я? — Я серьёзно. — Она понизила голос. — Это незаконно.

Моя провокационная улыбка усилилась.

— Я всегда хотела написать книгу от лица преступника в тюрьме.

И снова её глаза расширились.

— Квилл!

Томас просто тихо засмеялся.

— Что ж, я бы её прочитал.

Лара возмущённо посмотрела на него.

Я торжествующе ухмыльнулась.

— Спасибо.

Лара ударила его по плечу, и он отступил, защитно подняв обе руки.

— Не смей поощрять её!

— Лара. — Мой вздох звучал устало, и, возможно, именно это чувство наполняло мою жизнь в последние месяцы, пока я не перестала замечать, что количество чашек кофе увеличилось, а круги под глазами стали глубже. — Что мне ещё остаётся делать? Мне нечем убить время. — Когда я не тонула в своих вымышленных мирах и мирах других мастеров слова... — Мой отец даже не позволяет мне искать работу.

— Ты совершеннолетняя, помнишь, — фыркнула она.

— Если я найду работу, меня вышвырнут, а я не хочу разочаровывать Тони. — Лара приподняла обе брови, но я не дала ей возможности заговорить. — Он брат, о котором я не знала, что он мне нужен.

Что-то в её выражении лица смягчилось, и она сделала маленькую жалостливую гримаску, прежде чем слегка наклонить голову и взять меня за локоть.

— Ой. Ох, чёрт. — Она погладила внутреннюю сторону моих предплечий. — Тебе стоит найти хобби. Кроме писательства.

— В этом мире нет ничего, что придавало бы моей жизни больше смысла, чем письмо.

Я пробовала многое, многое мне нравилось. Живопись маслом, скрипка, шахматы, баскетбол, рисование... Но с тех пор, как я начала писать, я могла делать всё это на страницах своих рукописей и позволять вымышленным персонажам находить в этом удовлетворение.

Ничто не казалось более стимулирующим или удовлетворяющим, и в то же время ничто не успокаивало мой хаотичный разум так, как просто писать и быть в моменте.

— Ты могла бы навещать меня в свободное время, — предложила Лара, игриво приподняв брови с ухмылкой. — Познакомиться со Штрузелем.

Я тихо рассмеялась. Это определённо было в списке вещей, которые я обязательно должна была сделать.

Было мило, что она назвала своего щенка в честь немецкого ингредиента для выпечки, который она любила больше всего с тех пор, как я однажды испекла ей штрузель-кекс, несмотря на мои жалкие кулинарные способности. То, что она произносила это имя с южным акцентом, делало его ещё более милым.

— Тебя успокаивает, что сегодня я встречусь с твоим отцом? — сменила я тему, чтобы морально подготовиться к первой лекции.

Мистер Райделл работал здесь профессором философии права. По крайней мере, так назывался модуль, который я заметила в списке вчера, и я решила, что пришло время наконец познакомиться с ворчливым отцом Лары.

Насколько я знала, модуль, который он в основном вёл, был одним из обязательных, которые студенты-юристы в Мейплкресте должны были прослушать как минимум один семестр. Но тот факт, что на эту лекцию в основном ходили старшекурсники и что каждый семестр люди отчислялись, давал мне надежду, что эта лекция не особенно популярна. Это была моя последняя из трёх на сегодня. Сначала мне нужно было высидеть две лекции Фицека, включая вводную.

— Что?

Лара уставилась на меня так, будто я сказала, что снова переехала кошку во время своих незаконных уроков вождения.

— Ты сказала мне, что он преподаёт здесь. И я подумала, что его лекция будет одной из первых, которые я посещу. — Моя улыбка вернулась. — Может быть, я поговорю с ним и передам привет от тебя.

Я любила, когда её глаза расширялись. Её можно было быстро вогнать в панику.

— Боже, как неловко, — выпалила она. — Даже не смей!

Томас тоже ухмыльнулся.

— Я бы хотел присутствовать, когда профессор Райделл лично встретится с плохим влиянием на свою дочь.

На самом деле у меня не было намерения знакомиться с профессорами лично, особенно после того, как я узнала, какие безумные мужчины здесь преподают.

Я не могла угадать, что за человек отец Лары. Будет ли он участвовать в этих юридических соревнованиях или он так же раздражён, как и Тони, тем, что консервативные профессора относятся к студентам как к урожаю в корзине с фруктами.

— Он всё ещё думает, что я курю и использую тебя как прикрытие, когда продаю наркотики? — спросила я с улыбкой, потому что знала, что папа Лары всегда слишком переживает за неё.

Что бы она ни рассказала ему обо мне два года назад, это, должно быть, напугало его до мысли, что я превращу его дочь в мелкую преступницу. И всё же я ненавидела запах сигарет, от которого мои лёгкие кричали каждый раз, когда я его чувствовала; я никогда не прикасалась к наркотикам, потому что не доверяла своему безвольному, дофаминозависимому мозгу; и я избегала алкоголя как чумы.

— Нет, — Лара покачала головой, её выражение лица было серьёзным. — Иначе он никогда бы не предложил тебе временное жильё.

Она умела напоминать мне, что притворяется обиженной на меня за то, что я не переехала к ней только потому, что не хотела быть обузой для её отца. Часто, когда мы переписывались или разговаривали по вечерам, она рассказывала мне о вещах, которые мы не могли делать вместе, потому что я не жила с ней.

Томас прочистил горло.

— Мне жаль вас покидать, но моя вводная лекция начинается через десять минут, а мой кампус в двух улицах отсюда.

Мы попрощались с ним и продолжили прогулку по главному парку, так как Ларе нужно было идти в том же направлении, потому что небольшой журналистский кампус находился сразу за юридической школой.

— Квилл. — Она понизила голос, звуча более серьёзно, чем раньше, и я почувствовала её пристальный взгляд на своём профиле. — Я серьёзно. Ты знаешь, я хочу для тебя только лучшего.

— Это война между мной и моим отцом. Ты не имеешь к этому никакого отношения.

Да, я была здесь из-за своего исследования. Но Лара также знала о части моего плана, касающейся отца.

Лара вздохнула. — Почему ты всегда должна быть такой бунтаркой?

Был только один ответ, который не превратился бы в лекцию по глубинной психологии.

— Потому что жизнь слишком коротка, чтобы позволять другим плохо обращаться с тобой ради сохранения мира.

Playing Mr. Ganz

Carlos Rafael Rivera

Как только я вошла в большую главную аудиторию с белыми колоннами и коричневыми стенами, я почувствовала себя так, как, должно быть, чувствовали себя люди в Берлинском Дворце спорта во времена нацизма.

Зал был не таким уж большим, но коричневые знамёна с вышитыми весами, висящие за трибуной, и ряды мест, расположенных амфитеатром, уже заполненные студентами — которые определённо не все были первокурсниками — выстроились вдоль зала, а огромные окна с видом на территорию кампуса впускали дневной свет.

С растущим беспокойством я немедленно проигнорировала первые взгляды молодых людей поблизости и поискала свободное место в последнем ряду, но казалось, что большинство студентов сидели либо в самом начале, либо в самом конце, так что последние свободные места были где-то в середине, откуда группы мужчин теперь прекращали разговоры и смотрели на меня.

Успокойся, Квилл. Дыши. Не дай им увидеть, что ты предпочла бы развернуться и исчезнуть в университетской библиотеке.

Но всё больше молодых людей поворачивались ко мне, а те, кто проходил мимо меня и вокруг меня, чтобы занять последние свободные места, смотрели на меня так, будто я была жалкой школьницей, забредшей сюда.

Когда я поняла, что снова обкусываю кожу вокруг больших пальцев, я опустила взгляд и поняла, что, хотя теперь была приятная боль, оба больших пальца кровоточили за уродливыми лоскутками кожи.

Боже, почему я всегда делала это подсознательно?

С некоторым усилием я начала спускаться по лестнице и направилась к левой стороне зала, игнорируя раздражённые лица мужчин и тот факт, что уровень шума изменился с уровня школьной столовой до тревожного гула.

В старшей школе я никогда не выделялась в своих тёмно-синих вязаных свитерах, которых у меня было десять одинаковых, но здесь, среди всех коричневых и чёрных костюмов...

Я поспешно опустила ближайшее сиденье и села, заметив, что трое парней рядом со мной немедленно перешли на одно место дальше.

Отлично. Мизогиния здесь совсем не заметна.

Игнорируй их. Достань свои вещи. Сосредоточься на себе.

Я сделала глубокий вдох, осознавая, что все видят, как тяжело вздымается и опускается моя грудь, и достала одну из своих тетрадей формата А4 и перьевую ручку.

Краем глаза я заметила двух молодых людей, вошедших в всё ещё наполовину пустой ряд, которые заняли места прямо рядом со мной и заблокировали мне выход.

Beth’s Story

Carlos Rafael Rivera

Я попыталась игнорировать их присутствие. Безуспешно.

— Мы не хотим показаться грубыми, но не могли бы вы сказать, не заблудилась ли прекрасная леди?

Я подняла взгляд на второго молодого человека с карими глазами, который сидел не прямо рядом со мной. На нём был серый костюм, похожий на сшитый на заказ, тускло-красный галстук, его каштановые волосы были полностью залиты гелем, лицо было острым, и в нём было что-то хитрое. Тот факт, что правый уголок его рта был приподнят, добавляя высокомерия остальному выражению лица, уже включил сигналы тревоги в моей голове.

— Я на вводной лекции профессора Арнольда Фицека?

Я попыталась не звучать раздражённо, потому что эти двое ничего мне не сделали, но что-то витало в воздухе. Что-то, что заставляло меня хотеть покинуть зал.

Его ухмылка исчезла.

— Действительно, — сказал черноволосый — на этот раз без геля — с лицом Принца Шарманта, который сидел прямо рядом со мной и чей чёрный костюм с серыми полосами выглядел даже дороже, чем у его друга. Его красный галстук был украшен синими и золотыми узорами, и я была уверена, что где-то уже видела его лицо.

— Хорошо. Тогда я точно по адресу.

Тот, с мачо-видом, приподнял обе брови и усмехнулся, будто я только что сказала ему, что собираюсь стать первой женщиной-президентом Соединённых Штатов.

— Не говори мне, Зак, женщина проникла в наши ряды.

Улыбка Принца Шарманта не достигала глаз, когда он смотрел на меня, оценивая, будто разговаривал с женщиной впервые в жизни. Он казался выбитым из колеи.

За нами шёпот становился всё интенсивнее.

— Как думаете, она кто-то важный?

— Её родители, должно быть, влиятельные люди.

— Старый Фицек никогда бы не позволил...

— Может быть, её мать переспала с директором, чтобы она могла здесь учиться?

Я игнорировала обрывки разговоров, доносившиеся со всех сторон, отвернулась от них и положила на стол тетрадь и перьевую ручку, чтобы не продолжать обкусывать кожу рядом с ногтями.

И было трудно игнорировать, как молодые люди перед нами пытались, с переменным успехом, не оборачиваться, прежде чем шептаться друг с другом.

Вот так мои четыре правила. Я уже нарушила первые два.

— Что, если она дочь судьи? — услышала я чей-то тихий шёпот откуда-то и не могла не улыбнуться.

Мой дед был судьёй, как и все его отцы до него. Наверное, так и появилась фамилия.

Ничто в моём происхождении не вызывало у меня гордости, как и тот факт, что я должна была принадлежать этому месту, но не принадлежала с самого дня рождения, потому что со мной было что-то не так. Паршивая овца образцовой семьи. По крайней мере, внешне.

— Кто твои родители?

Я снова посмотрела на Принца Шарманта.

— Не стоят упоминания.

— Не стоят упоминания? — Мачо снова приподнял брови. — Если ты учишься здесь, твои родители либо инвесторы, либо адвокаты, либо судьи, либо политики. — В его выражении постепенно появилось подозрение. — Как тебя зовут?

— Квиллон Веритас.

Было забавно видеть, как над их головами загораются вопросительные знаки.

— Веритас? — сказал Шармант. — Как в «истина»?

Я не могла не усмехнуться. Если бы они только знали, что я была самой большой ложью, расхаживающей здесь.

— Как в «истина».

Взгляд скользнул к знамени, на котором элегантными буквами было вышито Veritas. На других трёх знамёнах были слова Iustitia, Lex и Prudentia.

Как бы забавно ни было наблюдать за их растущим замешательством, это было рискованно, поэтому я сдалась и придумала маленькую ложь.

— Мой отец — канадский судья. Его здесь никто не знает, но он очень влиятелен там.

Мачо медленно кивнул. Принц Шармант просто смотрел на меня.

— Кто вы двое?

На этот раз я приподняла обе брови.

Мачо немедленно положил руку на грудь.

— Лукас Макмиллан. Третий семестр. Мой отец — Ричард Макмиллан и владеет сетью самых богатых золотых рудников Вирджинии.

Его высокомерная улыбка вернулась, и я задалась вопросом, что здесь делал студент третьего семестра.

— Жаль, что ты не знала, кто я, но, к счастью, теперь знаешь. Многие в этой комнате хотели бы поговорить с Макмилланом. Так что считай себя привилегированной.

Он похлопал друга по плечу, и тот вздрогнул.

— Все здесь знают этого человека.

— Лукас... — вздохнул его друг, его челюсть двигалась.

— Давай, Зак. Все здесь знают, что Таддеус — твой отец.

— Таддеус? — Я удивлённо посмотрела между ними. — Как профессор Таддеус Фабер?

Перед моим внутренним взором промелькнули изображения с сайта Мейплкреста и его лучших студентов, включая Принца Шарманта, который занимал первое место среди десяти лучших студентов.

— Закари Фабер?

Он кивнул, сдержанно улыбаясь, будто предпочёл бы быть где угодно, только не здесь. Как будто этот разговор был ему неприятен.

Лукас снова похлопал его по плечу. — Но он не такой скучный, как его отец. Здесь нет никого, кто не хотел бы быть похожим на нашего умного Зака.

Закари в отчаянии закрыл глаза.

Бедняга.

— Почему вы здесь, если у вас уже третий семестр?

Я огляделась и заметила людей, которые выглядели так, будто им уже за двадцать пять.

— Традиция, — сказал Лукас, драматически изменив голос, чтобы он звучал глубже. — Одна из добродетелей нашего университета.

Я собиралась спросить Лукаса, есть ли другие добродетели, которых нет на знамёнах, когда в зале воцарилась тишина и оба молодых человека повернули головы к лестнице, на которой теперь было сосредоточено всё внимание.

Eyes Of The State

Abel Korzeniowski

Словно смертельная тишина опустилась на студентов, когда седовласый старик в тёмном серо-клетчатом костюме-тройке, с чёрным платком, выглядывающим из нагрудного кармана, и серебряной булавкой в форме весов, приколотой к нему, резко сверкающей, спустился по ступеням.

Серебряный наконечник его трости с затейливо украшенной серебряной рукояткой, вокруг которой вцепилась его морщинистая рука, вонзился в деревянный пол со зловещим эхом.

— Iustitia, — провозгласил профессор, которого я надеялась никогда не встретить.

Немедленно все примерно сто присутствующих встали, и я сделала то же самое.

— Iustitia.

Я огляделась на молодых людей, чья осанка была тревожно прямой. Все они держали руки за спиной, их выражения лиц были пустыми. Я немедленно заметила младших студентов, которые смотрели на старших и подражали их позе.

— Lex.

Профессор Фицек продолжил спускаться по лестнице с холодным взглядом.

— Lex, — повторила я вместе с остальными.

Что, чёрт возьми, здесь происходило?

— Prudentia.

Директор Фицек прошёл по паркетному полу к лестнице.

— Prudentia.

Он ступил на большую, длинную платформу с шестью пустыми стульями, подошёл к трибуне и огляделся.

— Veritas.

Моё сердце пропустило удар.

— Veritas.

Тишина в зале казалась растущим облаком ядовитого газа. И как будто существовало правило пяти секунд, все студенты внезапно сели.

Я быстро тоже села, моё сердце колотилось.

Проблема была в том, что профессор Арнольд Фицек был основателем Юридического института Мейплкреста. Если он заметит меня и у него будут проблемы с моим присутствием, он обязательно найдёт способы положить конец моему маленькому обману.

Да, я могла пропустить эту лекцию, но боялась, что без неё не смогу получить обзор учебного плана. Кроме того, я была менее заметна среди других первокурсников. По крайней мере, я так предполагала...

Стоит ли мне сшить костюм, чтобы быть менее заметной?

Старик прочистил горло, и это звучало так, будто он проглотил что-то острое.

— Господа, — сказал он, его взгляд блуждал по залу. — Меня зовут профессор Арнольд Фицек, основатель этой колыбели образования и порядка, и я рад приветствовать вас на юридическом факультете университета Мейплкреста. Честь, которую может получить лишь тщательно отобранное число молодых людей. Вы все принадлежите к элите, которой дана возможность доказать Соединённым Штатам Америки усердным трудом и амбициями, что вы достойны места за высшими столами страны.

Его орлиные глаза осматривали лица молодых людей.

— Большая ответственность лежит на ваших плечах, поэтому это место будет формировать вас дисциплиной и строгостью. В Мейплкресте шлифуют кристаллы.

Его взгляд достиг двух мужчин рядом со мной.

— Шлифуют до тех пор...

В этот момент его голос прервался... и я — правило третье.

Я застыла как соляной столп, не в силах предотвратить взрыв жара под кожей моего лица.

Я была собачьим кормом.

Более того, весь зал повернулся ко мне.

Некоторые смотрели на меня так, будто жалели. В глазах других сверкало любопытство.

Они хотели знать, что будет дальше, как и я.

Каменный взгляд мужчины буквально парализовал меня. Не как взгляд отца, нет... Этот был безмолвной угрозой, которую я не могла интерпретировать.

Затем, как будто ничего не случилось, он отвёл взгляд, не показывая, что я была чернильным пятном на его белом жилете, который он поддерживал в порядке годами.

Думал ли он, что я заблудилась? Хотел ли он проигнорировать меня?

Удивлённая, я мысленно вздохнула с облегчением.

— Шлифуют до кристаллизации...

Снова его взгляд блуждал по комнате.

— ...кто сможет стать частью принимающей решения элиты.

Снова он задержался на мне, и облегчающая боль от того, что мои указательные ногти впились в уже сломанную кожу рядом с большими пальцами, не смогла меня успокоить.

Что-то подсказывало мне, что я совершила огромную ошибку, поступив в Мейплкрест. Ошибку, которая будет стоить мне того, за что мне раньше не приходилось бороться.

— А кто не сможет.

Глава 9

Глава 9

Давиан

Между фронтами

Beth's Story

Carlos Rafael Rivera

Последний раз я видел, как Арнольд расхаживал взад-вперёд перед большим окном профессорской гостиной, белый как мел, будто столкнулся с беспокойными призраками тех советских солдат, которых он, без сомнения, без колебаний расстреливал во время Второй мировой войны, когда крупный инвестор забрал своего мятежного сына из Юридической школы Мейплкреста и прекратил денежные переводы, составлявшие тридцать процентов всех пожертвований. Это привело к сокращению кафедр и задержке ремонта на целых пять лет.

Хотя я старался избегать присутствия этого упрямого преступника насколько возможно и был более чем сыт, тем, что он спускал своего хитрого сына на студентов в качестве профессора коммерческого права — который, следует отметить, казалось, сделал своей жизненной миссией превратить мою жизнь в ад — я хотел спросить его, есть ли какие-то проблемы в администрации. Но затем появился Джозеф и пригласил меня в свой кабинет на виски.

Что-то уже шептало мне из пустых коридоров и пыльных углов этого обоюдоострого места, что назревает новая война. В которой я снова окажусь между фронтами.

Единственный вопрос был — будет ли это война консерваторов против либералов или война Джозефа Рихтера против Троя Фицека.

Первое здесь было обычным делом, а второе было результатом того, что Арнольд обучал Джозефа и хотел оставить ему это место, в то время как его сын, всё ещё пытавшийся доказать папочке, что он лучший выбор для его наследства, оставался с носом.

Моя неприязнь к Трою была сильной, но в редких случаях в моё суждение проскальзывала жалость к этому никчёмному человеку.

Я никогда не узнаю, каково это — быть проигнорированным отцом, потому что вскоре после моего рождения мои родители оставили меня на пороге приюта для бездомных.

Человек, которому я был обязан почти всем, повернулся ко мне и протянул мне наполовину полный бокал виски.

Рука Джозефа дрожала, как всегда, и хотя он не давал мне поднимать эту тему, я знал, что у него серьёзная проблема с алкоголем. Даже Тони не говорил со мной об этом, но напряжение, возникавшее всякий раз, когда Джозеф пил и мы втроём оказывались в одной комнате, было невозможно игнорировать.

— Давиан.

Он сделал большой глоток и отвернулся от меня, подойдя к окну, и я попытался игнорировать тот факт, что с каждым днём он всё больше напоминал мне Арнольда.

Недовольный собой, я отбросил эту мысль. Без Джозефа моя жизнь была бы жалкой. Ему нравилось цепляться за безопасность консервативной элиты, как и его наставнику, но я был уверен, как и Тони, что нужно лишь достаточно времени, чтобы убедить его, что времена изменились.

— У нас проблема. — Он посмотрел на меня, и было видно, что что-то гложет его. — Похоже, Трой всерьёз надеется всё же унаследовать факультет своего старика.

И вот оно снова. Разочарование всякий раз, когда упоминали Троя. Не было ни одного рабочего дня, когда этот человек не становился проблемой.

— Этого не случится. Арнольд доверяет тебе.

Я отпил глоток, как всегда. Правда заключалась в том, что я ограничивался двумя глотками на каждой встрече, потому что дал себе обещание, ради дочери, что алкоголь никогда не станет привычкой.

— Он не построил никакой связи со своим сыном, и в этом году это не изменится, — продолжил я, решив избегать Троя на этой неделе, потому что летних каникул без него оказалось недостаточно. — Кроме того, ты знаешь, что, когда Арнольд принимает решение, оно окончательно. Не позволяй Трою забираться тебе под кожу.

Мой наставник всё ещё смотрел на меня, словно был потерян в мучительных мыслях. Наконец он снова отвернулся, сделал ещё один большой глоток и посмотрел на кампус. Дрожь в его пальцах уменьшилась, но даже слепой смог бы почувствовать его внутреннее смятение.

— Скажи, как думаешь, Энтони выступил бы против тебя, если бы я оставил это кресло тебе, а не ему?

Тема имела горький привкус на моём языке. Я не хотел разочаровывать Джозефа; уже пошёл на бесчисленные компромиссы ради него и этого обеспеченного образа жизни. Но ожидание Арнольда, что Джозеф когда-нибудь сделает меня своим преемником, не облегчало задачу.

Хотя у меня, вероятно, было наибольшее влияние на Джозефа, он был так же послушен своему наставнику, как и я ему.

— Хорошо, что я не стремлюсь когда-либо занять это кресло, — сказал я в любом случае, потому что моя преданность Энтони была сравнима с той, что я был должен его отцу. — Без сомнения, твой сын был бы лучшим выбором.

Возможно, это была также надежда, таившаяся во мне, которая тихо умоляла разрешить мне снова достать мою пишущую машинку и писать, когда-нибудь, когда никому уже не будет дела до того, что я делаю.

Я прикусил язык, стараясь не улыбаться как дурак, и позволил чувству вины перед Джозефом осесть внутри. Вине за нарушение обещания во второй раз. Обещания никогда больше не писать.

Idea 25

Gibran Alcocer, Andrea Vanzo

Одна неделя. Семь ночей. Вот и всё, что потребовалось, чтобы я стучал по клавишам своей пишущей машинки, как мучимый поэт, будто дело шло о жизни и смерти, и в итоге получил тринадцать страниц в своём портфеле, которые я носил с собой на случай, если когда-нибудь встречу её снова.

Каждую ночь, после того как Лара ложилась спать, я сидел у камина в своём кабинете и смотрел на чёрный футляр машинки, пока не выдерживал.

То, что я написал, было ужасно. Я потерял практику, и после первых трёх ночей мой перфекционизм взял верх, и я чуть не сжёг страницы. Но что бы у меня тогда осталось, если бы я увидел её снова? Что-то подсказывало мне, что она не станет меня осуждать, а вместо этого научит, что я могу сделать лучше.

Но я даже не хотел возвращаться к писательству.

Что ты сделала со мной, Квилл?

Мне не следовало открывать футляр машинки. Но что мне было терять, если никто не узнает? Пока я ничего не публикую...

Мои тревоги были жалкими. Мысль, которая на самом деле не давала мне спать по ночам и сводила с ума днём, заключалась в том, что каждую секунду, когда я не мог держать эту женщину за руку, я не мог контролировать, будет ли она продолжать искать надежду или примет необратимое решение.

Я хотел дать ей тысячу причин, перечислить все вещи в этом мире, которым я научился быть благодарным, но, когда она попросила меня назвать всего одну причину, я сразу понял, как близко она была к краю.

Beth's Story

Carlos Rafael Rivera

Я сделал второй глоток и поставил бокал на песчаниковый камин Джозефа, потому что уноситься здесь в свой смятённый разум, где хаос за всеми с трудом запертыми дверями грозила вырваться наружу, не было хорошей идеей.

Разочарование в глазах Джозефа не оставило меня равнодушным. Он сомневался, оставлять ли это место своему сыну, но не потому, что Энтони был воплощением дезорганизации. Проблема была в другом.

— У тебя есть потенциал, — настаивал он, и я понял, что он тоже никогда не изменит своего мнения. — Ты всё ещё ценишь порядок и структуру.

Проблема была в том, что Джозеф так думал. И этот факт был моей виной, потому что я позволял ему сильно влиять на меня, позволял заглушать мятежные части меня и говорил «да» и «аминь» на всё, что он просил. Я был как бездомная собака, которую покормили один раз, и чьей преданностью теперь могли наслаждаться безоговорочно.

— Энтони превратит это место в зоопарк, — сухо рассмеялся он. — Радикальные перемены могут быстро испортить что-то хорошее. Разрушить тяжёлый труд.

Чувство, что я узник чужих ожиданий, настигло меня внезапно, как и после каждых летних каникул.

— В любом случае. — Он поспешно осушил свой бокал и поставил его на круглый столик рядом с пустым графином. — Я полагаюсь на тебя и на твою способность найти студента в этом году, который победит кандидата Фицека в каждом дебате.

Моя челюсть сжалась, уставшая от всех битв за власть в этом месте. Битв за вещи, которые ничего не значили для меня.

— Имена Рихтер и Райделл должны стоять за неприкасаемым успехом.

Borgov I

Carlos Rafael Rivera

Я сделал большой глоток из бумажного стаканчика с кофе с молоком, который Моника всучила мне минуту назад, появившись из ниоткуда. Суетливая, как всегда, и одетая в тёмно-коричневую карандашную юбку, один из своих белых блейзеров и золотую цепочку с крошечным кулоном в виде ангельского крыла, который Дилара подарила ей на день рождения больше года назад.

Её седо-светлые волосы до плеч носили следы плойки, и, как всегда, она излучала элегантность.

Иногда я задавался вопросом, что бы я без неё делал. Она была бывшей подругой Джозефа, которая помогала мне последние восемнадцать лет, с тех пор как моя бывшая жена оставила меня с нашей дочерью.

Именно она водила мою дочь в школу, готовила ей ужин после занятий и читала ей сказки на ночь, пока я сидел в университетской библиотеке во время экзаменов, делая всё возможное, чтобы оправдать ожидания Джозефа и обеспечить Лару финансово. И всё это время она сама работала юристом.

Всякий раз, когда хаос грозился захлестнуть меня, она просто появлялась в моей жизни без приглашения и за годы стала чем-то вроде бабушки для Дилары, которой иначе у моей маленькой девочки никогда бы не было.

— Я встретила Дилару, — объявила она, гордо улыбаясь, прежде чем отпить из своего латте, перекинув чёрную сумку на другое плечо, пока мы прогуливались по маленькому парку за философским корпусом. — Боже, она выглядит такой взрослой в этой аккуратной одежде.

Меня немного огорчало, что она выбрала Мейплкрест из всех мест вместо того, чтобы наконец выбраться из этой богом забытой дыры. Но смог бы я когда-нибудь отпустить её? Я знал, что однажды мне придётся, но время пролетело слишком быстро, и я сожалел о каждом часе, который выбрал работу в юридической фирме в Вашингтоне вместо того, чтобы наблюдать, как она преодолевает одну веху за другой. Десять лет назад я принял лучшее решение в своей жизни — последовал за Джозефом обратно в Мейплкрест, чтобы работать профессором и проводить с ней больше времени.

— Не напоминай мне, как быстро летит время, — вздохнул я, думая об улыбке Лары и обо всех моментах, которые я едва успевал наверстать за последние десять лет. — Я рад, что она ещё не съехала и не сбежала от своего отца.

Моника рассмеялась. — Она привязана к тебе. Ты один из лучших отцов, которых я знала, даже несмотря на то, что твоя жизнь была такой ухабистой.

Я приподнял обе брови.

— Как думаешь, Лара видит это так же?

— Ты для неё пример для подражания, Давиан, — напомнила мне Моника с критическим взглядом искоса. Ей не нравилось, когда я позволял неуверенности в себе закрадываться. — Посмотри, какой женщиной она стала.

Благодаря помощи Моники. Я был уверен, что если бы не она, Лара закончила бы как та несчастная девушка, с которой она подружилась. Без присмотра и предоставленная самой себе. Она могла бы тоже не окончить школу, и кто знает, что бы это с ней сделало...

Я никогда бы себе этого не простил. Сделал бы всё для своей маленькой девочки.

Отказ от писательства ради неё тяжело давался мне, но всё хорошее имеет свою цену. Жизнь требовала равновесия. Нельзя было иметь всё.

— По крайней мере, я не повторил ошибку моих родителей.

Моника молчала, сделала большой глоток, затем глубокий вдох, и я знал, что я умел поднимать сложные темы, особенно в её присутствии. Она была внимательным слушателем, делала меня более прозрачным, чем следовало, почти так же хороша в этом, как... Квилл.

Прежде чем мои мысли смогли унестись и тоска снова овладела мной, я сделал ещё один глоток и решил сменить тему.

Я знал, как мало времени у Моники было с тех пор, как она присоединилась к университетскому этическому комитету и, как и я, взяла на себя две профессорские должности.

— Ты никогда не встречаешь меня случайно. — Я внимательно осмотрел её сбоку. На ней была её обычная гранатово-красная помада. — Выкладывай, Моника. Чем я могу тебе помочь?

Она сделала ещё один глубокий вдох, но он звучал скорее разочарованно, чем тяжело.

— Энтони час назад рассказал мне, что планирует Арнольд. — Мои сигналы тревоги зазвонили. — Это шаг назад, который мы не можем позволить, если хотим, чтобы люди с чем-то большим, чем просто жажда власти, оказались в передовых рядах этого общества. Ты должен остановить его.

А я уже гадал, когда Тони перетянет Монику на свой военный корабль. Они были неразделимым фронтом, когда речь шла о реформировании этого университета.

— Я не имею влияния на Арнольда. Ты знаешь. — Правда, которую никто, кроме меня, не хотел принимать. Все они думали, что я ключ к переменам, когда я даже не подходил должным образом к замку Джозефа. — И Джозеф на этот раз не остановит его. Он уже взвинчен и хочет, чтобы я выбил Троя из гонки за него.

Я до сих пор не мог поверить, что согласился на эту просьбу. С другой стороны, какой вред это могло причинить? Трой заслужил хорошего пинка. И если я смогу помочь приличному студенту с потенциалом научиться защищать себя словесно и юридически от змей этого общества — тем лучше.

— Боже, — фыркнула Моника, будто собиралась выбросить за борт свой серьёзный образ, в чём я не мог её винить, как единственную женщину-профессора на юридическом факультете. — Этому университету не хватает квоты для женщин. Не только среди профессоров.

— Ты знаешь, что в этом вопросе я на твоей стороне.

Тот факт, что здесь преподавали почти только мужчины, а женщины — только на факультетах политики и журналистики, был заслугой таких деканов, как Арнольд, который упрямо отказывался нанимать женщин. Джозеф замолвил словечко за Монику, не зная тогда, что это вызовет проблемы с его наставником.

Моника была полна решимости полностью пересмотреть методы преподавания здесь.

— И я также знаю, что ты советуешь мне подождать, пока Арнольд выйдет на пенсию и Джозеф возглавит это место, — продолжила она с напряжённым выражением лица, останавливаясь и поворачиваясь ко мне. — Ты осознаёшь, сколько мне лет, Давиан? — Она понизила голос, очевидно пытаясь успокоиться, но ей не нужно было скрывать от меня своё разочарование. — Я веду эту битву уже десять лет.

Мимо нас прошла группа студентов, вероятно, с факультета политологии, поскольку студенты-юристы в данный момент посещали обязательную лекцию, а студенты двух других факультетов редко приходили в этот маленький парк по пути в здание дебатов.

— И тебе следует позволить времени идти своим чередом. — То, что я часто говорил ей, чтобы успокоить, и каждый раз чувствовал себя несчастным. — Мне было бы жаль видеть, как Фицеки вышвырнут тебя и Энтони отсюда, а этот университет окончательно канет в небытие.

Моника задумчиво посмотрела на меня, хотела что-то сказать, но зазвонил её мобильный телефон. Она достала его и подняла, помахав.

— У меня ещё встреча с двумя студентами пятого семестра. Увидимся позже?

Я кивнул, и мы попрощались, прежде чем наши пути разошлись.

Living A Lie

Carlos Rafael Rivera

Поскольку моя первая лекция в семестре начиналась только через два часа и на моём столе не накопилось бумаг, требующих проверки, я попытался насладиться последними лучами летнего солнца на своём лице.

Но мой разум уже горел.

Семестр едва начался, а мои коллеги уже набрасывались на меня, готовые использовать этот кампус как поле битвы для своих политических интересов.

Почему я не мог просто примкнуть к одной из этих сторон? Почему я всегда оказывался в центре, пытаясь жить своей жизнью в мире и покое?

Консерваторы среди нас, возможно, правили этим местом, но либеральные профессора не были довольны пыльными правилами Арнольда и добивались перемен. И когда ничего другого не помогало, в игру вступал Давиан.

Как я оказался между двумя фронтами?

Джозеф сжалился надо мной, почти двадцать лет назад профинансировал мне стипендию в Мейплкресте, а затем обучил меня на юриста в Вашингтоне. Мы вместе защищали дела в суде, которые принесли нам много денег. Затем, внезапно, ему пришлось оставить работу по причинам, о которых он до сих пор не говорил со мной. Что-то личное, с чем он боролся, и в конечном итоге эта борьба стоила ему лицензии на юридическую практику. Мы оба оказались здесь, в Мейплкресте, и я надеялся, что моя жизнь станет спокойнее.

Заблуждение.

Моя жизнь никогда не станет спокойнее, если я когда-нибудь не выберу сторону, если не принесу ещё одну жертву.

Но сколько ещё жертв мне придётся принести, прежде чем я наконец обрету внутренний покой? Или я сломаюсь первым, потому что такой вещи, как внутренний покой, просто не существует — ещё одна безнадёжная фантазия?

Глава 10

Глава 10

Квилл

Фицек-младший

Playing Mr. Ganz

Carlos Rafael Rivera

Если верить словам профессора Фицека, следующие три года превратятся в своего рода соревнование рабов республики для тех, кто воспринимал этот кошмар для отличников всерьёз и продавал душу дьяволу юриспруденции, и в итоге только десять процентов из них оканчивали обучение.

Хотя я была готова сделать своё исследование максимально реалистичным, мне не хватало, во-первых, соответствующего коэффициента интеллекта, а во-вторых, выносливости для этого лихорадочного сна. В-третьих, то, как этот профессор продолжал на меня смотреть, заставило меня понять, что я здесь долго не продержусь.

После того как он закончил свою речь о добродетелях молодых студентов-мужчин, добрых старых 50-х и ряде организационных вопросов, я быстро выбежала из аудитории, полная решимости не посещать ни одной из его лекций.

Этот человек влиял на консистенцию моего костного мозга. Если бы он узнал, что я пишу психологический триллер или читаю эротические романы на его лекциях, он превратил бы мою жизнь в психологический триллер. Чудо, что его не было на литературном чтении неделю назад.

Параноидально боясь, что этот человек может разоблачить меня и выгнать из университета, я скользнула на место рядом с Лукасом и Заком на следующей, менее заполненной лекции в гораздо меньшей аудитории и глубоко вздохнула.

Я была почти уверена, что день не может стать хуже.

Изначально я не планировала присоединяться к ним, но Лукас не отходил от меня, и Зак последовал за нами обоими.

— Почему ты не взял коммерческое право в прошлом году?

Я посмотрела между ними.

Лукас хитро ухмыльнулся.

— Я провалил экзамен, а Зак брал другие курсы.

О... хорошо? Значит ли это, что мне тоже стоит избегать этой лекции или, может быть, даже держаться этих двоих?

Если я не буду держать дистанцию, я не смогу писать или вести записи незаметно, но инсайдерская информация, которую я получала от Лукаса, пробуждала моё любопытство к студенческой жизни на юридическом факультете.

Я часто ловила себя на том, что представляю, каково это — действительно учиться здесь, и задаюсь вопросом, была бы я хорошим юристом. Ответ был ясен. Нет.

Я никогда не буду больше чем автором, и всё же это было величайшим, к чему я могла стремиться.

— Одна вещь, которую тебе стоит знать. Этот курс довольно жёсткий, особенно для новичков вроде тебя. — Лукас откинулся на спинку и закинул ноги на спинку стула впереди, из-за чего сидевший там парень немедленно пересел. — Фицек-младший забивает студентам расписание горами дополнительной работы и пропускает только двадцать процентов курса. Остальные проваливаются.

— Фицек-младший?

Подожди-ка... Разве я уже не встречала этого типа?

— Так его здесь все называют, — рассмеялся Лукас, играя со своим галстуком. — Но не слишком громко, конечно, если только ты не хочешь записаться на одно из его субботних наказаний.

О. Отлично. Я уже влипала в неприятности с такими учителями в школе.

Поскольку я не выносила светских разговоров, я откинулась на спинку и наблюдала за поведением своих сокурсников, пока Лукас не наклонился ко мне.

— Вопрос, хорошенькая судейская дочка. — Я проглотила чувство дискомфорта и повернула к нему голову. — Тебе не кажется здесь... немного доминантно среди всех этих мужчин? — Без энтузиазма я приподняла обе брови, немного сожалея, что села с ними. — Или тебя это, может быть, заводит?

Внезапно взгляд Зака тоже был устремлён на меня, наблюдающий, нечитаемый.

Я не была ни остроумной, ни опытной в общении с мужчинами моего возраста, поэтому мне идеально подходило, когда двустворчатые двери распахнулись и мужчина возраста моего брата вошёл в маленькую аудиторию с чёрным портфелем и сложенным на руке пиджаком.

Professor Umbridge

Nicholas Hooper

Его короткие каштановые волосы, как и чёрный галстук, сидели слишком аккуратно. На нём была белая рубашка с чёрным жилетом поверх, чёрные брюки и блестящие лакированные туфли того же цвета.

Его взгляд, как и у отца, был взглядом хищной птицы — только он выглядел как тот, кому наступили на когти и украли добычу.

У двери он обернулся, закрыл её и достал ключ.

По рядам прокатился удивлённый гул.

Неужели он серьёзно запирал дверь аудитории?

Трое студентов подошли к стеклянной панели и постучали в дверь, но профессор проигнорировал их и энергично задернул шторку на маленьком окошке двери, не удержавшись от довольной улыбки.

Я заметила, что, хотя у него была пятидневная щетина, волос над верхней губой было больше, так что эта область почти напоминала усы.

— Профессор, там студенты хотят войти, — заметил парень, сидевший неподалёку.

Профессор отвернулся от двери и направился к столам перед доской, где с грохотом поставил свой портфель.

— Тогда им следовало прийти раньше.

Что за...

Значит, это был коллега моего брата, который запирал своих студентов в аудиториях... Теперь я понимала, что имел в виду Энтони.

Лукас рядом со мной ухмылялся, в то время как Зак смотрел на мужчину так, будто был полностью раздражён его поведением.

Сварливого вида профессор аккуратно открыл портфель и перебрал бумаги, прежде чем обернуться и пассивно-агрессивно написать что-то на доске.

Я приподняла обе брови.

Профессор Фицек.

— Это единственное имя, которым вы будете меня называть. — Он развернулся и поднял указательный палец с предупреждающим взглядом. — Единственное!

Не оглядывая аудиторию, он снова развернулся и начал писать на доске нумерованные пункты и энергично зачитывать их вслух.

— Правило первое. Двери будут закрываться в пятнадцать минут и открываться через девяносто минут, ровно в три четверти.

Похоже, день действительно мог стать хуже.

— Правило второе. Посещение обязательно. Если вы пропустите эту лекцию или сопровождающий семинар один раз, вас исключат из списка.

Он, похоже, действительно это серьёзно...

— А если ты болен? — крикнул парень в роговых очках и с брекетами.

Профессор даже не обернулся.

— Болезнь — это оправдание, которое нельзя использовать в суде, когда клиент ждёт защиты. Так что найдите способ попасть на лекцию, иначе ваше исключение из этого заведения попадёт в ваш почтовый ящик.

Я подавила звук изумления.

Как я должна заставлять себя идти в университет в те дни, когда я застреваю под тёплым душем на час или лежу на полу в ванной, глядя в потолок и отчаянно ища причины продолжать существовать?

— Правило третье. Тот, кто не повесит свой пиджак на предусмотренные снаружи крючки, лишится его. — Он засмеялся, будто в этом было что-то забавное. — Затем вы можете наблюдать, как он горит в моём кабинете в камине, который старше, чем любой из вас когда-либо будет.

Студенты обменялись растерянными взглядами, будто они, как и я, задавались вопросом, шутит ли этот человек.

Студент, похожий на старшекурсника, прочистил горло.

— Это кража и порча имущества.

Профессор развернулся и уставился на молодого человека, пока его кадык не дрогнул.

— Пока вы учитесь в Мейплкресте, вы являетесь собственностью тех, кто вас учит.

Я сильно сомневалась в этом.

Профессор Фицек-младший снова развернулся к доске.

— Правило четвёртое. Никаких телефонов. — Он направился к столу и поднял трубку, прежде чем оглядеться и, к счастью, не заметить меня. — Если я услышу хотя бы один звонок... — Он соединил большой и указательный пальцы так, что между ними остался лишь маленький зазор, и при этом прищурился. — ...малейший звук, я конфискую телефон и отправлю его вашим родителям как доказательство вашего нежелания окончить юридический факультет с отличием.

Снова эта самодовольная улыбка...

Лукас наклонился к моему уху. — Худшая часть в том, что мы должны проходить с ним базовые, продвинутые и углублённые модули.

Хорошо, что я не собиралась оставаться здесь надолго, потому что я уже подавляла желание задать этому профессору хорошую трёпку.

Он написал на доске целых десять правил. От жевательной резинки до запрета на джинсы — нам даже не разрешалось сделать глоток воды. Тот, кто кашлял, получал отметку в табель, который он вёл на каждого студента. Десять отметок — предупреждение. Двадцать — исключение из курса.

Кто наступил этому человеку на мозоль, что он вымещает это на студентах?

Он развернулся, вытер мел с рук тряпкой и просто отбросил её в сторону, где она попала прямо в голову студенту.

Половина аудитории хихикнула, что профессор немедленно пресёк сокрушительными взглядами.

Молодой блондин поднял руку, пока профессор Фицек-младший отправлял в рот белую мятную конфету, которую нам — заметьте —было нельзя.

— Профессор. — Он помахал рукой, пока профессор подошёл к своим бумагам и аккуратно их перебрал. — У меня вопрос.

— На который я не отвечу. — Снова профессор не поднял взгляда. — Вопросы доказывают, что вы мало знаете и вам лучше снова засунуть нос в книгу. — Он покачал головой с пренебрежительным выражением, когда молодой человек опустил руку. — Если бы я отвечал на все ваши вопросы, у меня бы не осталось много времени для лекции.

В этот момент моё терпение лопнуло, и я нарушила своё четвёртое и последнее правило.

— Похоже, кто-то не получил леденец от папочки.

Впервые профессор поднял взгляд и, казалось, опешил, когда заметил меня среди всех студентов-мужчин.

Признаюсь, я сыграла карту того, что знала об этом человеке слишком много благодаря брату. Энтони рассказывал мне, что Трой всегда пытался угодить своему невежественному отцу и срывал зло на всех, кто дышал с ним одним воздухом.

Несколько студентов начали шептаться и довольно ухмыляться, хотя я не знала, рады ли они, что я вступаю в конфликт с этим снобом, или что этот сноб, вероятно, разнесёт меня в пух и прах своими адвокатскими навыками.

— А вы кто, если позволите спросить?

Он приподнял обе брови.

— В отличие от меня, вам разрешено. — Шёпот в зале усилился, и я надела свою самую красивую улыбку. — Квиллон Веритас.

Его правая бровь дрогнула, будто он пытался сохранить самообладание.

— Вы заблудились? Это не журналистский кампус и не женский туалет.

Он проигнорировал тихий смех студентов, и я знала, что нахожусь во власти этого тирана. Никто из этих мужчин здесь никогда не встанет на мою защиту.

— Похоже, я единственная женщина, которая готова терпеть издевательства от таких напыщенных будущих юристов, как вы, чтобы получить хороший диплом, профессор Фицек-младший.

Некоторые студенты расхохотались. Лукас похлопал меня по плечу, будто я была его лучшим приятелем, кем я определённо не была.

Лицо профессора потеряло цвет. На его лбу появилась вена, а руки, лежавшие на столе, сжались в кулаки.

Похоже, я задела за живое.

С трудом поддерживая зрительный контакт, я наконец приподняла брови.

Это заставило его развернуться ко второй доске и с крайней агрессией написать моё имя на ней.

— Как пожелаете, мисс Веритас. — Он фыркнул. — Одна отметка за неуважительное поведение по отношению к представителю власти. — По ряду прокатился ропот, когда он добавил ещё одну отметку. — И одна за разговор без разрешения.

Мои брови поползли выше, и я кратко кивнула через аудиторию.

— А как насчёт мужчин, которые говорили до меня?

Он издал ворчливый звук и поставил ещё одну отметку, прежде чем посмотреть на лихорадочно перешёптывающийся курс.

— И вот так, господа, болтливым женщинам здесь не место.

Я прищурилась.

Он хотел сыграть в карту сексизма? Не со мной.

Я уже собиралась вскочить, чтобы сказать что-то, когда Лукас отдёрнул меня обратно на стул.

— Вау. Расслабься, если не хочешь, чтобы он вышвырнул тебя отсюда прямо сейчас.

Адреналин бурлил в моих венах.

Я не буду подчиняться таким мужчинам. Никогда.

— Такие люди — причина, по которой ни одна женщина не хочет здесь учиться! — тихо прошипела я.

— Юридический мир просто слишком суров для женщин.

Закари рассмеялся и откинулся на спинку, продолжая слушать профессора, но я не могла не уставиться на него в изумлении.

Он что, серьёзно?!

Желание поставить Лукаса на место росло, но я заставила себя успокоиться и пообещала себе держаться подальше на следующих лекциях.

— Профессор, не могли бы вы открыть дверь?

Мой взгляд скользнул к молодому человеку, стоявшему у двери.

Профессор вздохнул, будто был глубоко раздражён.

— Мог бы, но не буду.

— Но мне нужно в туалет.

Молодой человек выглядел страдающим, наблюдая, как профессор разминает пальцы.

— Как вы думаете, для чего нужны тридцать минут до и после каждого занятия? — Он снова покачал головой. — Если вы не сходили до этого, придётся подождать.

Вся лекция не стала лучше.

Под моим именем на доске появились ещё два имени, но профессор также делал сексистские комментарии каждые две минуты, поглядывая в мою сторону.

Когда один студент — как можно было, учитывая напряжение в аудитории — уснул, в его голову прилетел толстый кусок мела. Бедный молодой человек вскочил, и однокурсники засмеялись над ним, в то время как Фицек-младший наказательно смотрел на доску с правилами.

— Сотри, если не хочешь получить отметку.

Молодой человек немедленно вскочил и стёр доску, но всё равно получил отметку, потому что не смочил губку, и теперь вся пыль прилипла к одежде Фицека-младшего.

Через десять минут после окончания лекции я встала и направилась к двери под взглядами всех студентов.

— Веритас. — Профессор прочихнул горло, и я обернулась, перекинула сумку через плечо и с вызовом встретила его взгляд. — Что, по-вашему, вы делаете?

Я достала из кармана шпильку и согнула её, чего, похоже, никто из присутствующих не заметил. Конечно нет. Никто из этих людей никогда не вскрывал аптеку, чтобы украсть лекарства для своей безработной матери-алкоголички.

— Лекция закончилась десять минут назад.

Мужчина тихо рассмеялся, будто я плохо пошутила.

— Профессор заканчивает лекцию.

Я подняла руку, позволяя бровям изогнуться, а уголку губ — приподняться.

— Думаю, сегодня лекцию заканчивает моя шпилька.

Его улыбка исчезла, но я не стала ждать, направилась к двери, вскрыла замок за секунды, выпрямилась, нажала на ручку и вышла из аудитории, теперь заполненной шёпотом студентов.

— Все! Сядьте! — услышала я крик Фицека-младшего и сразу поняла, что другие студенты хотели последовать за мной.

— Немедленно вернитесь, Веритас!

Но я покинула здание Бизнеса и Международного Права, полная решимости очень тщательно подумать о том, как наиболее устойчиво использовать свои оставшиеся шестнадцать отметок.

The Remsen

Carlos Rafael Rivera

— Довольно смело связываться с младшим Фицеком, — сказал Лукас, который теперь носил чёрные солнцезащитные очки и появился рядом со мной вместе с Заком, как раз когда я входила в здание юридической философии. — Четыре отметки в первый день. Никогда раньше никому не удавалось такое.

Вот так мой четырёхступенчатый план оставаться незаметной...

Я всё ещё была раздражена сексистским комментарием Лукаса, поэтому ответила, не глядя ему в глаза.

— Мне не нравится, когда мужчины мной командуют.

Игнорируя их косые взгляды, я оглянулась, где группа из двадцати мужчин шла в ста футах позади, и все они немедленно отвели взгляд и сделали вид, что разговаривают.

— Мне кажется, или за нами следует толпа студентов?

— Ты привлекаешь внимание. — Я посмотрела на Зака, который заговорил со мной впервые с тех пор, как я покинула эту пародию на лекцию Фицека-младшего. — И если ты продолжишь в том же духе, скоро все будут знать твоё имя.

Чёрт. Я действительно действовала не думая. Отец, вероятно, узнает обо всём этом гораздо раньше, чем планировалось.

Моё внутреннее напряжение вернулось, и я ускорила шаг.

— Какой следующий профессор? Мне нужно к чему-то готовиться?

Я сомневалась, что отец Лары был таким же мудаком, как Фицек-младший, или произносил нацистские речи, как старый Фицек, но не помешало бы быть готовой.

— Райделл — юрист, на которого все здесь равняются. Харизматичный, красноречивый, вдумчивый... Он заключал сделки высшего уровня в Вашингтоне, прежде чем пришёл сюда, и его навыки дебатов на высшем уровне. — Я кивнула, и Лукас догнал меня, прежде чем продолжить. — Он строгий, редко ставит выше 85%, но если усердно работать, ты точно сдашь.

— Значит, он строгий?

— Нет, — вмешался Зак. — В отличие от Троя Фицека, его трудно довести до предела. Они с ним как заклятые враги.

Отец Лары немедленно заработал от меня очко симпатии.

Я просто кивнула, пытаясь составить о нём представление, просто надеясь, что эта лекция не будет такой же ужасной, как две предыдущие.

Мы вместе вошли в следующую аудиторию, которая была немного больше предыдущей, хотя и не такой огромной, как первая, и я остановилась, когда мой взгляд скользнул по толпам студентов и почти полностью занятым местам.

— Почему здесь так многолюдно?

Лукас прошёл мимо меня, и я более или менее невольно последовала за ним, чтобы получить ответ на свой вопрос.

— Профессор Райделл — единственный профессор философии права. Аудитория заполняется каждый год. — Он непринуждённо спустился по лестнице с обеими руками в карманах, пока Зак шёл рядом со мной. — В прошлом году я даже не попал. — Он обернулся и пошёл задом наперёд, не падая лицом вниз. — А ты? Чёртова женщина? — Он фыркнул с насмешкой. — Ты попала на первый курс.

Я остановилась.

Beth's Story

Carlos Rafael Rivera

Бесчисленные молодые люди, сидевшие вокруг нас, снова уставились на нас, прежде чем вернуться к своим разговорам.

— Что не так? — Он снял очки, и Зак остановился рядом с ним. — Ты не хочешь сидеть с нами?

Я глубоко вздохнула.

— Твои сексистские комментарии оскорбительны. — Вокруг нас стало тихо. — И я не хочу окружать себя людьми, которым не всё равно, мужчина я или женщина.

По сокурсникам вокруг нас пробежал ропот, но я не позволила этому превратиться в сцену.

— Я думал, мы можем быть друзьями, — рассмеялся Лукас, будто я пошутила, но когда я просто серьёзно посмотрела на него, скрестив руки, он снял солнцезащитные очки, и что-то в его тоне изменилось. — Поверь мне, принцесса. Тебе лучше иметь нас обоих здесь как друзей, чем как врагов.

Друзей. Его взгляд и то, как он наклонился ко мне и говорил со мной, вызывали во мне странное внутреннее чувство. То, которому я предпочитала доверять.

Ни одна женщина не была в безопасности в мире мужчин.

— Мне не нужен мужчина, чтобы выжить здесь.

Я даже предпочитала Бриттани одному из этих выскочек-франтов.

Тень пробежала по лицу Лукаса, но Зак отвернулся от него и пошёл дальше, сопровождаемый другими молодыми людьми, которые немедленно начали говорить с ним, будто он действительно был здесь знаменитостью.

— Как скажешь, судейская дочка. Если передумаешь. — Он засмеялся, но его улыбка была холодной. — У тебя ещё есть один шанс.

Я отвернулась, сжала губы и направилась к одному из свободных мест в верхней средней части.

Я всё ещё чувствовала его взгляд на своей спине, скользящий по моим чёрным брюкам, но когда я обернулась и села, он уже отвернулся, и молодые люди теперь толпились вокруг него, время от времени поглядывая на меня, прежде чем говорить с ним, и вся группа мужчин заняла места в семи рядах впереди меня.

Другие боялись меня? Или Лукас с самого начала хотел поиграть со мной?

Слегка отвращённая его поведением, я решила больше не обращать внимания на своих сокурсников и вместо этого достала тетрадь.

Я сделала первые записи о том, как работает юридическая школа, как ведут себя юристы, и записала возможные цитаты, которые всплывали у меня в голове в течение дня.

Дверь по диагонали позади меня отчётливо закрылась, и некоторые студенты оглянулись, в то время как другие поспешили на свои места.

Borgov II

Carlos Rafael Rivera

Кто-то быстро спустился по лестнице, прошёл мимо меня, но именно запах кофе и кедрового дерева заставил меня поднять взгляд от записей на мужчину в тусклом тёмно-синем клетчатом костюме и коричневой кожаной сумке через плечо, с волосами светло-пепельно-каштановыми с мягкой сединой.

Со странно знакомым чувством я наблюдала, как он спокойно пересёк паркетный пол к столу, за которым обернулся, чтобы поставить свою сумку.

Я полностью опустила ручку.

Нет...

Моя рука сжалась вокруг перьевой ручки, будто я могла удержаться за неё, пока из-под ног уходит земля.

Он поднял взгляд, и предательский комок в моей груди сделал ошеломляющий прыжок.

Это правда был он.

Дрожа, я вдохнула.

Нет... Этого не может быть.

Он снял пиджак, повесил его на спинку стула, и я смотрела на матовый тёмно-синий жилет, облегающий его стройное мужское тело поверх белой рубашки и тёмно-синего галстука, но я потерялась в том, как рубашка натягивалась на его широких плечах.

— Добрый день, — сказал он тем спокойным голосом, по которому я так скучала. Так же, как его расслабленная улыбка, которую он бросил студентам, кивавшим ему. — Я профессор Райделл.

Этого не может быть...

Его черты полностью расслабились, и он начал закатывать рукава рубашки. Мои глаза автоматически сосредоточились на его руках, украшенных выступающими венами, следя за нитями чернил, пересекающими его запястья и поднимающимися по предплечьям.

Рой мотыльков в моём животе ожил, и я вернула взгляд к его пальцам, пока моё лицо не стало чувствовать себя так, будто я слишком долго смотрела в огонь.

— Я сделаю всё возможное, чтобы научить вас всем распространённым техникам дебатов и объяснить философию права.

Его взгляд блуждал по рядам, пока он доставал стопку бумаг.

Хрупкий комок в моей груди начал биться.

Никогда в жизни я не желала так настоятельно быть невидимой. Просто исчезнуть. Быть поглощённой землёй...

Ничто не могло подготовить меня к моменту, когда его глаза встретились с моими, как хрупкие осенние листья, цепляющиеся за сухую траву. К моменту, когда всё расслабление исчезло с его лица.

Вся аудитория повернулась ко мне, но у меня были глаза только для одного мужчины, который мог читать меня как книгу, направлять, как гусиное перо на пергаменте этого мира, и менять строки моего существования чернилами самой моей сути.

Отец моей лучшей подруги...

Взгляд в его глазах. Моё падение.

Что я наделала?

Глава 11

Глава 11

Квилл

Две растерянные души

Beth's Story

Carlos Rafael Rivera

Надежда была паршивой предательницей, способной проникнуть в мою жизнь в образе прекрасного мужчины, а затем оказаться обоюдоострым мечом, о лезвие которого я жаждала мучительно истечь кровью.

И даже моя привычка играть с огнём, чтобы стимулировать творчество, не привела меня к этой ситуации. Нет. Судьба, похоже, просто хотела дать мне пощёчину.

Раскаяние. Чувство вины. Угрызения совести. Всё это должно было захлестнуть меня в тот момент, когда надежда, которую я считала обретённой, обрушилась на меня в виде незапланированной дилеммы. Поворот сюжета, который я должна была предвидеть, когда он назвал свою дочь «Тыквочкой» по телефону и рассказал мне о своей собаке. Но я даже не смогла сложить два и два, когда он появился в доме моей семьи после того, как мой отец упомянул его имя.

Важная информация часто ускользала из моей памяти, из-за чего я проваливала многие тесты в школе. Моя память была как решето, которое потом наказывало меня отрезвляющими — или, в данном случае, болезненными — воспоминаниями.

Это? Совпадение, в которое я отказывалась верить.

Я была в заднице. Как я должна была смотреть в глаза своей лучшей подруге при следующей встрече? Может быть, с: «Привет, Лара. Как прошёл твой первый день? Ах да, кстати. Я оседлала пальцы своего профессора, который, как выясняется, твой отец».

Жар на моих щеках буквально пылал.

Тот факт, что я чуть не рассказала Ларе о том вечере в библиотеке, не делал ситуацию лучше.

Все ошибки, которые я уже совершила в своей короткой жизни, оставили немало следов. Я не могла оценить, насколько фатальной могла бы оказаться эта. Одна ночь — и я, вероятно, навсегда потеряла бы свою лучшую подругу.

Мне следовало отвести взгляд, сосредоточиться на клетках, которые я нацарапала на полях своей тетради в клетку, и позволить всей этой стыдливой волне накрыть меня, но я не могла разорвать зрительный контакт с Давианом. Ему, казалось, было так же трудно. Оцепенение, в котором мы оба застряли, было нашей тюрьмой, в которой мы умирали с каждой секундой.

Мой разум пытался примирить внимательного, чуткого Давиана, которого я узнала, с профессором права, стоявшим здесь, но всё, что я видела, — это мужчина, протянувший мне руку на мосту и удержавший меня в этой жизни.

Его волосы выглядели светлее при дневном свете — пепельно-каштаново-русые.

— Представьте себе, Райделл, — сказал Лукас с насмешкой в голосе, поворачиваясь ко мне. — Первая женщина здесь, которая думает, что может изучать право.

Появление Давиана здесь так потрясло меня, что я даже не могла осмыслить слова Лукаса. Давиан, казалось, тоже боролся с собой, отводя от меня взгляд и значительно снижая напряжение, возникшее между нами. Однако этого было недостаточно, чтобы успокоить колотящийся комок в моей груди.

Он был здесь. Я была здесь. Мы снова нашли друг друга.

Давиан прочистил горло и посмотрел на Лукаса строгим, холодным взглядом, которого я никогда раньше у него не видела.

— Первое. Профессор Райделл, для вас. — Немедленно раздались новые шепотки и голоса, в то время как ухмылка Лукаса исчезла, будто Давиан неожиданно выбил у него почву из-под ног. — И, во-вторых. — Его взгляд вернулся ко мне. — Я убеждён, что это место чахнет из-за недостатка вклада студенток-женщин.

Если бы любой другой профессор в этом месте сказал это, я бы не смогла сдержать улыбки, но я даже не могла выйти из своего оцепенения.

Давиан каким-то образом сумел быстро отвести взгляд, к своим бумагам, уставившись на них с интенсивной сосредоточенностью, будто собирался разорвать их, в то время как ничего не подозревающие студенты обменивались заинтересованными взглядами, а некоторые всё ещё ухмылялись Лукасу, который испепелял взглядом некоторых своих друзей.

— В любом случае... — Он снова прочистил горло, затем поднял стопку бумаг, обвёл взглядом комнату и снова, прежде чем его взгляд успел встретиться с моим. — Я принёс вам список книг, и будет мудро с вашей стороны прочитать их все, если вы хотите стать юристами, которые ходят в суд с критическим взглядом и непоколебимым «почему» для своих клиентов.

Я не хотела верить, что он когда-то был юристом, а теперь преподаёт в одном из лучших университетов. Это делало его ещё более интересным, без сомнения. Но это не вязалось с Давианом, который безмолвно, со слезами на глазах, признался мне, что тоскует по писательству.

Этот мужчина казался успешным представителем элиты, твёрдо контролирующим свою жизнь. Не автором.

Во мне возникло много новых вопросов.

Была ли в этом причина, почему он больше не писал? Может ли быть, что этот образ жизни полностью поглотил его?

— Поскольку я не хочу тратить время на организационные вопросы, у меня есть к вам сразу вопрос.

Он передал лист бумаги первому ряду, прежде чем обойти большой стол, взял мел и оглядел комнату.

— Кто может перечислить основные принципы и проблемы юридической этики?

Он повернулся, даже не дожидаясь ответа.

Закари был единственным, кто поднял руку.

— Зак, — назвал его Давиан, даже не взглянув на него, и я приподняла обе брови, когда он начал писать одновременно с ответом Зака.

Они знали друг друга, потому что Давиан входил в тот же круг мужчин, что и отец Зака?

Ещё один факт, который я не могла осмыслить. Но теперь это объясняло, что он делал в доме моего отца тем вечером.

— Основные принципы юридической этики: конфиденциальность. Компетентность. Конфликт интересов. Лояльность. Честность и добросовестность. Основополагающие концепции и ключевые ценности юридической философии: справедливость. Автономия и человеческое достоинство. Юридический позитивизм против естественного права...

Кто-то выучил учебник наизусть. Предприятие, которое я никогда не понимала в школе, потому что никогда особо не искала внимания учителей.

Учителя либо не могли меня терпеть, либо жалели. С самого начала я знала, что никогда не буду для них достаточно хорошей, и сдалась после жалкой попытки улучшить оценки в седьмом классе.

Эта система подвела меня.

— Верховенство закона и справедливость. Ответственность и обязательства. Общественное благо и индивидуальные права.

Давиан едва успевал записывать, но он кивал, пока писал, и я задавалась вопросом, был ли его разум полностью сосредоточен на Заке, в то время как я смотрела на венозное произведение искусства на его правой руке.

Буря эйфории, переполнения и адреналина бушевала в моём животе, не показывая признаков утихания.

Я хотела улыбнуться, хотела, чтобы он повернулся ко мне и снова встретился со мной взглядом, но горький привкус того, что это было одним из тех вещей, которые профессор не должен делать, убил желание.

Он был отцом моей лучшей подруги, моим профессором, и на обороте тетради формата А4 передо мной лежали страницы, которые я хотела отдать ему. Страницы, вдохновлённые его интимными прикосновениями.

Это было неправильно. Так неправильно.

Мне нужно было время, я должна была переварить это, мне нужен был свежий воздух, чтобы прояснить голову. И мне нужно было расстояние. Расстояние от этого мужчины, между которым и мной висели две красиво переплетённые тёмно-синие нити, которые я ни за что не хотела обрывать.

Вытеснение. Вот что мне было нужно сейчас, даже если это меня не спасёт.

Слишком быстро я сунула тетрадь и ручку в кожаную сумку тёмно-коричневого цвета, которую подарил мне Энтони, вскочила со стула и повернулась, чтобы поспешить вверх по широкой лестнице, привлекая всё больше взглядов.

— Мисс?

Твёрдый голос Давиана заставил меня остановиться.

Мисс.

Чего я ожидала? Что он назовёт меня по имени перед всеми этими ничего не подозревающими студентами, когда он даже не знал меня?

Я замешкалась, осторожно обернулась и изо всех сил постаралась извиняюще улыбнуться ему. Ошибка, потому что теперь я столкнулась с беспокойством на его лице. Беспокойством, которое он не должен был здесь показывать.

— Простите. Мне кажется, я не очень хорошо себя чувствую.

Что-то в его взгляде изменилось, но я не могла сказать, что именно, не стала об этом думать и заставила себя, с огромным усилием, развернуться и снова оставить его позади.

К тому времени я была убеждена, что судьба будет посылать его в мою жизнь снова и снова, но прежде чем я смогла обрадоваться этому осознанию или разбиться под его тяжестью, мне нужно было прояснить голову. Мне нужно было писать.

Я открыла дверь, проскользнула, захлопнула её слишком сильно и глубоко вздохнула. Затем поспешила вниз по лестнице, через коридор к выходу.

Я недалеко ушла.

The Green Pills

Carlos Rafael Rivera

Кто-то грубо схватил меня за руку и затащил в боковой коридор.

— Веритас. — Я уставилась в сокрушительное лицо Фицека-младшего, который, как и Давиан, был на голову выше меня. — Не так быстро.

Паника охватила меня, и я попыталась вырваться, но это только усилило его хватку, и он обхватил другой рукой моё плечо.

— Женщина, — пробормотал он, сверля меня взглядом, полным презрения. — Скоро они и детей сюда пустят.

— Отпусти меня! — рявкнула я на него, но он проигнорировал мою паническую мольбу.

— Думаешь, можешь пробраться сюда и просто сидеть в этих рядах, будто ты кто-то особенный, да?

Его голова приблизилась.

Что-то внутри меня застыло.

— Трой, — раздался напряжённый голос, и наши головы повернулись в сторону коридора.

Моё сердце подпрыгнуло от облегчения, когда я заметила Давиана, сверлившего взглядом своего коллегу. Так яростно, что приятное тепло разлилось по моей шее и почти полностью заглушило ощущение ногтей Троя, впивающихся в мою кожу через свитер.

Он последовал за мной.

— Я скажу это только раз, — сказал он, шагая к нам. — Убери. Руки. От неё.

Трой одарил Давиана уничтожающим взглядом, и Давиан ответил тем же, будто был в секундах от того, чтобы серьёзно навредить Трою.

В тот момент я хотела только одного — броситься к Давиану и упасть в его объятия, будто мы были старыми друзьями, которые заботятся друг о друге. Я хотела знать, каково это — быть в объятиях этого мужчины, чьё прикосновение ощущалось как тёплая повязка на всех трещинах моего существования.

Нерешительно Трой отпустил меня и отступил. Его выступающая челюсть двигалась вдоль щёк.

— Кто стоит за появлением этой мелкой наглой девчонки? — Он шагнул к Давиану, его указательный палец указывал на меня. — Моника? Энтони?

Теперь Давиан снова посмотрел на меня. Его глаза были нечитаемы. И всё же ищущими...

Я хотела подарить ему улыбку, чтобы он знал, что всё в порядке. Что я отвечу на все его вопросы. Но это было не так просто...

— Не знаю. И это не может быть менее важно. — Он сосредоточился на Трое. — Но я точно не собираюсь стоять и смотреть, как ты продолжаешь запугивать студентов, которые не вписываются в твои рамки.

Трой презрительно фыркнул и посмотрел на меня с очевидным отвращением.

— Она считает себя лучше всех.

— Может быть, потому что так и есть. — Я почувствовала, как мне стало жарко слишком быстро. Голова Троя резко повернулась, и он уставился на Давиана. — Когда ты наконец поймёшь, что здесь всё делается не по-твоему?

Он шагнул к Трою, сжимая руки в кулаки, и моё внутреннее смятение вернулось.

— Пока что, — холодно рассмеялся Трой. — Пока что, Давиан. Но скоро всё изменится, и ты пожалеешь, что оставил свою высокооплачиваемую работу в Вашингтоне и вернулся в Мейплкрест!

Я приподняла обе брови.

Как долго они знали друг друга? И если он знал Троя, значит ли это, что он знал и Энтони? И насколько хорошо он знал... моего отца?

Всё больше вопросов, возможные ответы на которые сеяли во мне нервозность. Потому что я начинала понимать, какие из них были правильными.

Финальный смертельный взгляд Троя укрепил мою решимость: на следующей лекции я дам ему понять, что он не может так со мной обращаться.

Затем он прошёл мимо Давиана и громко зашагал по коридору, пока через десять секунд не хлопнула дверь.

Тишина.

Two Sides Of The Same Coin

Carlos Rafael Rivera

Теперь мы были одни. Два автора, не знающих, какие слова уместны в такой ситуации. Две растерянные души.

Я всё ещё хотела броситься ему на шею, убеждённая, что это всё, что мне сейчас нужно, но это казалось неуместным.

Это был папа Лары.

Я сглотнула.

Он автоматически посмотрел на моё горло, но быстро отвёл взгляд, будто что-то его беспокоило. Он, казалось, был в каком-то шоке.

— Остальные студенты...

— Заняты эссе.

Тишина. Снова.

Что мне сказать? Он ждал от меня чего-то?

Это были не мы. Это были два совершенно разных человека, играющих две совершенно разные роли, и я даже не могла сказать ему, что со мной не так, потому что это полностью выбило бы его из колеи.

Он не знал, что я знаю его дочь.

Но что-то мучило его. Что-то было не так...

И тут я поняла.

Он знал. Он знал, что я солгала ему.

Комок в моей груди выпал из своего гнезда.

Я причинила ему боль. То, чего я никогда не хотела делать. То, что резало глубже, чем когда-либо могли лезвия.

Цена, которую платят лжецы.

— Сколько тебе лет?

Его голос был хриплым, звучал неуверенно.

Я вырыла себе могилу.

— Квилл. — В его глазах поселилась тень отчаяния. — Сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

Число повисло между нами, как тёмное предзнаменование, и я увидела момент, когда нож моего предательства вонзился в его осознание.

Я знала. Мой возраст отпугнёт его.

Чувство потерянности вернулось из глубин, где мне удалось похоронить его после нашей первой встречи.

Он бросит меня. А ведь он только дважды держал меня за руку, никогда не брал в объятия.

Давиан сжал губы, отвернулся от меня наполовину и провёл рукой по лицу.

Он поджал губы, его челюсть работала как механический двигатель.

Затем он снова повернулся ко мне, шагнул ближе, и я прокляла мотыльков в своём животе, которые реагировали на его близость так же, как магниты, приближаясь к своему противоположному полюсу.

— Ты сказала, что училась.

Он не хотел верить. Словно я забралась под его кожу так же глубоко, как и он под мою...

Беспомощность охватила меня, и я посмотрела на него стеклянными глазами, не в силах признать свою ложь.

Всё хорошее, что жизнь мне дала, я бросала на землю и топтала, как неблагодарный ребёнок.

— Ты солгала мне...

Его голос был беззвучным, но его такие же стеклянные глаза вонзили первую лопату земли в мою открытую могилу.

Ты глупая, Квилл. Такая невероятно глупая.

— Я боялась, что ты оставишь меня одну на том мосту.

Мой голос был хрупким, полушёпотом.

Напряжение в его челюсти причиняло боль даже мне.

— Нет.

Он покачал головой, рассмеялся, но отчаянная улыбка не достигала глаз.

— Нет.

Он снова сжал губы.

Мы оба помнили одно и то же. Вещи, которые я никогда не хотела забывать, но теперь они будут иметь горький привкус.

— Скажи мне, что всё это большая шутка, которую я просто ещё не понял.

И всё же это была лишь часть правды. Знак того, что этот мужчина всё равно рано или поздно разбил бы меня, и что мне никогда не следовало даже встречаться с ним взглядом.

— Пожалуйста, Квилл.

Отчаяние в его голосе было теперь отчётливо слышно.

Инстинктивно я бросилась вперёд и схватила его за руку.

Он посмотрел вниз, прежде чем покачать головой.

— Нет.

Under

Alex Hepburn

Он отступил, выдернул свою руку из моей, и это ощущалось как удар в живот.

— Прости, но... — Он снова замолчал, его грудь вздымалась и опускалась. — Это...

— Что именно «это»?

Мы оба звучали отчаянно. Два цепляющихся автора, которые слишком быстро сформировали друг с другом связь, не поддающуюся классификации.

Но как я могла не поддаться?

— Не знаю. — Он снова вздохнул, тяжесть на его груди, которую я хотела снять, но не могла. — Всё, что я знаю, — так не может продолжаться. Ты моя студентка. Я мог бы быть твоим отцом... — Он засмеялся, будто собирался потерять рассудок. — Боже, Квилл, у меня есть дочь твоего возраста.

Я просто кивнула, прикусила язык и не смогла сдержать слезу, медленно скатившуюся по щеке.

Его взгляд проследил за ней. И вот оно снова. Буря в его глазах.

— Прости. — Мой голос был лишь хрупким шёпотом, и я вытерла следующие две слезы с глаз. — Я могу что-то сделать, чтобы ты простил меня?

Давиан сглотнул, и все эмоции исчезли из его взгляда.

— Держаться от меня подальше.

Холод в его словах парализовал меня.

— Что?

Чего ещё я ожидала? Что он проигнорирует всё, что только что перечислил, и прижмётся губами туда, где они были мне нужнее всего?

Я была поломанной. Ничего из этого не случилось бы, если бы я была честна с самого начала.

Я сглотнула.

Если бы я прыгнула.

— Мы никогда не встречались.

Сила его лжи вонзила ещё одну кучу земли в моё неподвижное тело.

Он похоронит меня. Заживо.

Его взгляд был отстранённым. Это был не Давиан, автор, говоривший на языке моей души. Это был мужчина, которого я не знала. Мужчина, держащий внутри себя то, что так отчаянно хотело вырваться наружу.

— Мы...

— Нет никаких «мы», понятно?

Ещё одна ложь. Правда была в моей тетради. Воспоминание о прикосновениях, которых я никогда больше не почувствую, и это безжалостно убивало меня.

— Ты студентка Мейплкреста. Я твой профессор.

Нетерпение и напряжение. Вот и всё, что было в его голосе.

Я хотела возмущаться на него за это, но у него было полное право, достаточно убедительных причин оттолкнуть меня.

Синяя нить между нами была натянута. Она порвётся. Наши пути разойдутся.

Даже если я брошу Мейплкрест, разница в возрасте и моя ложь зияют между нами. Лара зияет между нами.

Я была слишком молода для него. Он не нуждался во мне, никогда не нуждался, в то время как я сразу же вцепилась в первого человека, подарившего мне хотя бы малейшее чувство безопасности и надежды.

Мы были двумя писателями, но писали две разные истории, проживая два несчастных крайних состояния авторства.

Я кивнула, но мои слёзы говорили правду. Правду, которую он, очевидно, не мог вынести, потому что отвернулся, слишком быстро, и исчез за углом.

Как я могла остаться в Мейплкресте, когда буду видеть этого мужчину как минимум дважды в неделю? Как я могла оставаться сильной, когда позволяла человеку, который был моей опорой, ускользнуть сквозь пальцы, как песок?

До сих пор я не хотела признавать это. Но тем вечером, когда я попросила его дать мне всего одну причину, причина была прямо перед моими глазами.

Глава 12

Глава 12

Давиан

Сбой системы

Two Sides Of The Same Coin

Carlos Rafael Rivera

Психически нездоров. Должно быть, я стал именно таким, потому что тот факт, что я чуть не переспал с девушкой возраста моей дочери, казался не только преступным, но и тревожил меня так, что я сомневался в своём рассудке.

Я отчаянно пытался не видеть в Квилл молодую, умную женщину, которой я открылся, будто между нами не было даже года разницы в возрасте, но я терпел неудачу.

Квиллон Веритас была воплощением несравнимости. Редкий самоцвет, стёртый — Бог знает какими переживаниями — среди тысячи одинаковых бриллиантов. Она была поразительной. Запоминающейся.

Девятнадцать.

Желание сделать большой глоток виски, который Джозеф налил до краёв, будто сам был не в себе, заставило меня с грохотом поставить бокал на сервант, прежде чем я начал расхаживать взад-вперёд перед окном, глядя вниз на большой кампусный парк, где тусовались некоторые студенты.

Конечно, я искал её глазами.

Какой же я цепляющийся дурак.

Мне следовало отпустить её, и я определённо намеревался это сделать.

Было нелепо, что моё сердце колотилось, как у взволнованного школьника, при мысли о том, что я не потерял её, что буду видеть её каждую неделю на своей лекции. Но в этом и была проблема.

Как выкинуть её из головы? Как? Потому что не было причин для радости. Не было хороших последствий от её пребывания здесь.

Пытка. Вот что я получу за то, что не спросил её возраст, когда это было критично.

Теперь она была у меня в голове, и, будто этого было недостаточно, она ещё и влипала в неприятности.

Поступить в Мейплкрест? О чём она думала? Родители заставили её? Поэтому она хотела прыгнуть?

Чёрт возьми. Она хотела прыгнуть, а я, тот, кто хотел быть рядом с ней, холодно отверг её.

Я мог бы дать себе пощёчину за то, как я с ней обошёлся. Эта женщина заслуживала, чтобы с ней обращались как с хрупким стеклом. Только не я.

То, как она взяла мою руку в свою. Это чувство...

Я глубоко вздохнул, радуясь, что другие мужчины были заняты собой с тех пор, как Трой вошёл в профессорскую и обрушил своё необоснованное разочарование.

О, как я хотел бы видеть, как она разоблачает его на его же лекции. Никто из студентов-мужчин никогда раньше не осмеливался на такое.

Но меня беспокоило, что у Арнольда тоже были с ней проблемы. Что, если он выгонит её? Что, если это станет для неё последней каплей?

Если бы я не выскреб все чувства из своего голоса в тот момент, я бы поддался её слезам, взял бы её в объятия и сказал, что всё в порядке.

Я не злился, даже не был разочарован.

Она солгала, потому что ей нужен был кто-то, кто не оставил бы её. Она думала, что я отвергну её на том мосту, как какой-то невежественный эгоист, и я даже не хотел знать, сколько людей уже бросили её в трудных ситуациях, что она так боится этого.

С каждой проходящей минутой отвержение её давило на меня всё тяжелее. Это было неправильно. Глупо и эгоистично.

Я должен найти её и поговорить с ней, убедиться, что не причинил ей боль. Но это было не вариант. Я должен держать дистанцию, пока моя голова не запишет её как студентку и я больше не буду просыпаться от снов, в которых я делаю больше, чем просто скольжу пальцами в её мокрую киску.

Я стиснул зубы до боли.

Дистанция была единственным разумным решением.

Она будет в порядке и без меня. Я был никем важным и мог только обеспечить, чтобы она беспрепятственно закончила учёбу здесь и не стала мишенью для моих коллег.

Playing Mr. Ganz

Carlos Rafael Rivera

Двустворчатые двери распахнулись, и Трой снова вошёл, ударив сжатым кулаком по столу.

Именно это и потребовалось, чтобы переключить моё внимание на гнев к нему.

То, как этот грязный ублюдок прикасался к ней...

Я бы с удовольствием свернул ему шею.

— У нас проблема! — выпалил он, и его отец сел на стул в конце овального краснодеревого стола. — Как такое могло случиться?!

Он посмотрел на Энтони, который вошёл в комнату следом за ним и закрыл двустворчатые двери, будто тот заплатил женщине, чтобы она поступила сюда, просто чтобы вывести его из себя.

Тони запустил много процессов, чтобы сделать Мейплкрест более либеральным местом и поддерживать нуждающихся студентов, но такого не было в его списке «как вывести Троя из себя на следующей неделе».

— Я не имею никакого отношения к появлению мисс Веритас! — выдавил мой друг, воротник его рубашки был кривым под зелёным свитером, как это часто бывало.

Он казался более напряжённым, чем обычно, мельком взглянув на меня, прежде чем искать взгляд Джозефа.

Они двое смотрели друг на друга необычно долго, будто каждый думал, что другой причастен к появлению Квилл.

Я приподнял обе брови, но они двое были слишком поглощены друг другом.

Джозеф выглядел бледнее обычного.

— Квиллон Веритас? — Таддеус рассмеялся и отпил виски. — Это имя само по себе насмешка.

Казалось, он был самым расслабленным из присутствующих и, вероятно, с минуты на минуту снова начнёт подлизываться к Арнольду, как любил делать.

— Кто, чёрт возьми, эта девушка? — напряжённо спросил Арнольд, будто сам дьявол послал её.

Джозеф сделал ещё больший глоток виски.

Что с ним было не так?

— Её родители из Канады. — Трой бросил на стол открытое досье, и её фото выскользнуло. — В документах ничего нет, кроме свидетельства о рождении.

Джозеф и Тони уставились на фото, и я не мог избавиться от чувства, что они что-то недоговаривают.

Что, если Тони всё же был причастен? Что, если Джозеф советовал ему против этого, но он сделал это за его спиной?

— Как это могло случиться?! Кто проводил с ней собеседование?

Мы все распределяли абитуриентов для проверки после того, как они проходили официальный отборочный комитет.

Двустворчатые двери распахнулись, и мы все подняли взгляды, когда Моника вошла с высоко поднятой головой, игнорируя, как часто, тот факт, что Арнольд не терпел её в этой комнате, потому что она не была одной из его критически отобранных шести членов совета.

— Она проходила собеседование со мной, и если кто-то из вас спугнёт эту девушку с этого факультета, я сочту себя обязанной уведомить Этический комитет.

Таддеус чуть не подавился виски и быстро поставил его на каминную полку, и мне было трудно подавить свою гордую улыбку, хотя у меня уже болел живот от всего этого дня.

Сокрушительный взгляд Арнольда говорил о многом. Он сожалел, что нанял её.

Моника воспользовалась этим моментом слабости и пробилась наверх. И сегодня она, казалось, хотела перейти в наступление.

Она часто говорила, что её цель — стать уполномоченной по равным возможностям. Что, если она стояла за появлением Квилл?

— Вы осознаёте, мисс Бергер, что все глаза будут прикованы к этой девушке? — Арнольд поднялся, отодвинул стул и начал расхаживать с помощью трости. — Если то, что говорит Трой, правда, и она провокационный тип, она может быстро испортить репутацию нашего факультета. — Он мрачно фыркнул. — И я не позволю какой-то девчонке растоптать всё, над чем я работал десятилетиями.

— Я согласен с Арнольдом, — прочистил горло Таддеус, и Моника сухо рассмеялась.

Конечно, ты согласен, Таддеус.

Трой торжествующе посмотрел между Моникой и Тони, но они оба полностью игнорировали его.

— Джозеф, — Моника повернулась к своему бывшему другу с серьёзным выражением лица. — Пожалуйста, объясните этим господам, что такое отношение — шаг назад и что это принесёт только положительные последствия, когда женщины наконец придут на этот факультет.

Джозеф уставился на нетронутый бокал виски Арнольда, который всё ещё стоял на столе.

— Арнольд прав.

Я приподнял обе брови.

— Что? — выдохнула Моника.

— Эта девушка — непредсказуемый риск.

Джозеф никогда не делал пренебрежительных комментариев о женщинах, но я также никогда не слышал, чтобы он хорошо отзывался о ком-либо, кроме Бриттани.

Каждый мужчина с дочерью должен иметь глубокую причину заботиться о правах женщин.

Поэтому я предположил, что на этот раз он согласится с Моникой и успокоит Арнольда. Это было неожиданно.

Моника посмотрела на Тони, будто нуждалась в нём на поле боя, но её обычно воинственный фронтмен, казалось, застыл, поэтому она посмотрела на меня. Её запасной план.

Я прочистил горло, готовый защищать Квилл, потому что, если Арнольд и Трой захотят избавиться от неё и преуспеют, это станет огромным шагом назад для Мейплкреста и для всего, над чем работали Тони и Моника.

— Мы должны дать ей шанс. — Это было преуменьшением, но, когда приходится иметь дело с двумя сторонами каждый день, быстро учишься выбирать слова осторожно. — Она не была провокационной или нарушающей порядок на моей лекции.

— О, может быть, потому что она ушла в самом начале?

Именно это была одна из причин, почему я должен держаться от неё подальше. Мои коллеги рыскали за каждым углом, и Трой только и ждал возможности уволить меня.

Я предупреждающе уставился на него, и его счастье, что между нами был стол.

— Ей было плохо. Вероятно, потому что вы издевались над ней во время своей лекции. Не говоря уже о том, что вы загнали её в угол наедине и угрожали ей!

— Вы что сделали?!

Взгляд Энтони метнулся от столешницы к Трою.

— Она перешла все границы! Кто-то должен был указать ей её место.

Таддеус снова наполнил свой бокал и налил Джозефу. Тот уставился в пустоту, будто его здесь и не было.

— Какого чёрта... — Энтони шагнул вперёд, но Джозеф вышел из транса и схватил его за руку.

— Энтони. Оставь.

Взгляд Джозефа был не столько командующим, сколько отчаянным.

Давно я не видел Энтони таким разъярённым. Он выглядел так, будто хотел сравнять Троя с землёй.

— Такое поведение недопустимо, Трой! — выпалила Моника, но звучала она более сдержанно, чем Тони.

— Согласен, — твёрдо добавил я, прежде чем напряжённо встретиться взглядом с Арнольдом. — Шанс, как у всех здесь. Думаю, это не слишком много.

Returning To Methuen

Carlos Rafael Rivera

Только когда дверь профессорской оказалась в тридцати футах позади, Моника начала выпускать своё разочарование.

— Мы последняя юридическая школа в Вирджинии, в которой нет квоты для женщин. — Мы синхронно повернули за угол. — Эта девушка — подарок судьбы. Чудо.

Чудо. О, как же ты права, Моника. Всего две встречи с Квилл — и она открыла мне глаза, но правда слишком больна, чтобы позволить этому чуду место в моей жизни.

— Что бы ни случилось с Энтони сегодня, я надеюсь, он будет на моей стороне.

Как и Моника, я ожидал, что Тони проявит больше энтузиазма. Он часто упоминал, как сильно его раздражает, что здесь учатся только мужчины.

— Если у нас уже есть Джозеф против нас, по какой бы то ни было причине.

Беспокойство в голосе Моники было невозможно игнорировать, и я знал, что, когда она вернётся домой, она разработает план битвы, которому Трой никогда не сможет противостоять.

Обычно, по крайней мере, когда Арнольд не на его стороне, потому что не заинтересован в своём сыне. Но это...

Я молился несуществующему Богу, чтобы Квилл серьёзно относилась к учёбе и не продолжала привлекать внимание, хотя Трой остро нуждался в любой провокационной критике от студентов.

Но что побудило её изучать это? Право? Вопрос, который становился всё тяжелее с каждым часом с тех пор, как я узнал, что она здесь.

Как человек, чьё творчество давно угасло, которому пришлось выбрать этот путь в жизни как последнее средство, я не хотел наблюдать, как другой автор совершает ту же ошибку. Существовал большой риск, что эта учёба отнимет страсть, которая, очевидно, бушевала в ней.

Многие студенты были здесь, потому что их родители ожидали этого. Давление было высоким. Добавьте к этому конкурентную ментальность и грязные манипуляции между собой. Только после выпуска ты узнаёшь, кто твои союзники. До этого ты никогда не мог знать, кто из твоих ближайших друзей вонзит тебе нож в спину в следующий момент, только потому что ты был препятствием на их крутой карьерной лестнице.

Лучшее, что Квилл могла сделать, — держаться подальше от своих сокурсников, хотя одиночкам здесь было труднее всего. Она была умна, и если она прошла собеседования, у неё были реальные шансы.

Я глубоко вздохнул, затем сжал губы.

Я уже снова скучал по ней. Как я должен был это вынести, и как я должен был подавить свою долго тренированную рациональность под эмоциями, которые так сильно бушевали в моей груди?

— Я действительно горжусь тобой, Давиан. — Озадаченно я посмотрел на Монику, которая слегка понизила голос. — У меня такое чувство, что мы на пороге значительного поворота. Благодаря тебе и тому, что ты дал этой девушке шанс на собеседовании.

Глава 13

Глава 13

Квилл

21 кошачий след

Grand Jury

Atli Örvarsson

Мой желудок уже был завязан узлом, когда я шла по светло-серой гравийной дорожке. Каждый мой шаг к неоклассическому особняку по ту сторону подъездной дороги оставлял зловещий хруст.

Я была в заднице.

Как бы бунтарски я ни вела себя, как бы неуязвима ни притворялась, внутри я всё ещё была маленькой девочкой, которая пряталась под столами, как только начинали летать тарелки. Девочкой, которая хотела заткнуть уши и сбежать в другой мир, пока крики не стихнут.

С годами я создавала миры между строк своих книг. Книг, которые уже накапливались, ожидая, когда я их опубликую. Но желание продолжать писать, теряться всё глубже в вымысле, пока границы между реальностью и воображением не стирались, было слишком сильным.

Я скучала по дням, когда была достаточно наивна, чтобы воображать Винсента. И да, возможно, это было глупо — спустя столько времени всё ещё цепляться за Страну Чудес, которая была недосягаема...

Вдалеке я услышала звон разбитого стекла и остановилась посреди тротуара.

Этот звук доносился из дома. И в этой семье был только один человек, который швырялся вещами.

Сердце колотилось, я прислушалась внимательнее. Ни криков, ни плача.

Лоретт была не такой, как мама. Она либо кричала в ответ, либо игнорировала его, уходя из дома и встречаясь со своими богатыми сплетницами.

У меня оставалось не так много вариантов. В какой-то момент мне нужно было войти в этот дом. В моей комнате, которую я всегда запирала перед выходом из дома или даже из самой комнаты, лежали все вещи, которые были мне важны. Мои рукописи, мои тетради. Все эти полуматериальные владения, которые придавали моей жизни последний оставшийся смысл.

Изо всех сил пытаясь сохранить рассудок, я взглянула в сторону, где напротив широкой каменной лестницы, ведущей вниз к этому газону, другая широкая лестница с песчаниковыми балюстрадами вела ещё ниже, к другой большой, ухоженной парковой зоне с розариями, кустами гортензий и сирени, оборудованной фонтаном и лабиринтом из живой изгороди позади него.

На этом уровне, позади дома, находились две маленькие террасы для летних мероприятий.

Густой зелёный лиственный лес окружал это старое поместье, как и почти каждый дом в этом городе, за исключением центра.

Место, где мой дед превратил свои кровавые деньги в эту барочную сказочную мечту, не давало никаких намёков на мою тёмную семейную историю. Всё казалось таким мирным, таким естественным. Красивый фасад, который Джозеф Рихтер вместе со своей идеальной семьёй пытался поддерживать.

First Day in Court

Atli Örvarsson

Глубоко вздохнув, я вцепилась в кожаный ремень своей сумки через плечо и поспешила вверх по лестнице, пока не достигла открытых двустворчатых дверей в задней части виллы, где уже прислонилась к коричневой филёнчатой двери с довольным видом Бриттани, скрестив руки.

Позади я услышала торопливые шаги по гравию, но я была слишком поглощена тем, чтобы отдирать кожу рядом с большими пальцами и оценивать масштабы сопутствующего ущерба по выражению лица моей сводной сестры.

— О, Грейвия, — фыркнула она, качая головой. — Тебя сейчас так разорвут на части. — Я сжала губы, прошла мимо неё в широкий коридор и поставила сумку у стены. — И я с нетерпением этого жду.

— Грейвия?

Энтони появился позади меня в коридоре, когда Бриттани исчезла в одной из гостиных с финальным сокрушительным взглядом, и я задалась вопросом, была ли она действительно равнодушна или даже наполнена радостью, слыша, как отец теряет контроль из-за меня.

Я не повернулась к брату, вошла в большой вестибюль с огромными окнами и направилась вверх по широкой лестнице.

Энтони догнал меня.

— Ты понимаешь, что ты натворила?

Мне потребовалось не так много времени, чтобы смириться с тем, что я вырыла себе могилу и что, скорее всего, никогда не вернусь в Мейплкрест, когда мой отец покончит со мной.

Но на мгновение я хотела притвориться, что достаточно сильна.

— Расслабься, Тони. Ты получишь свои деньги обратно. — Я избегала его взгляда, но чувствовала, как он смотрит на меня в изумлении. — Я брошу учёбу в какой-то момент и верну тебе остальное.

Мы достигли второго этажа.

— Дело не в чёртовых деньгах, Грейвия! — Я посмотрела на него, и его лицо было совершенно бледным. — То, что ты делаешь, — безумие.

— Самые безумные художники — самые успешные.

Мне было слишком плохо, чтобы улыбнуться.

— Боже, Грейвия! О чём ты говоришь? У тебя нет аттестата, нет отличных оценок. Ничего. И вообще? — Он последовал за мной вокруг перил, жестикулируя. — Как ты это сделала? Этот Томас имеет к этому отношение?

Я настойчиво посмотрела на него.

— Да. И ты не будешь вмешиваться. Томас — хороший друг, который хочет для меня только лучшего.

— Лучшего? Фальшивая личность в самом престижном частном университете страны — это точно не лучшее, Грейвия. Это безумие, и ты за это сядешь в тюрьму.

Возможно, он был прав.

— Я не планирую оставаться. Всё это для исследовательских целей.

Взгляд Тони был полон эмоций. Я знала, что в его голове сейчас взрываются провода.

Он унаследовал темперамент нашего отца, но по крайней мере умел его контролировать.

— Я умоляю тебя... — Он остановил меня, быстро развернув за плечи. — Ты ещё можешь выйти из этого. Если это правда снова для одной из твоих книг, ты можешь посещать гостевые лекции. Я организую что-то, о чём никому не нужно будет знать. Просто пожалуйста... — Он понизил голос. — Пожалуйста, не начинай войну, которую ты не можешь выиграть.

Он знал. Исследование было лишь половиной правды.

— Почему это звучит так, будто Мейплкрест — поле битвы? — косвенно избежала я его предложения.

— Так и есть, и я не хочу, чтобы ты стала одним из оружий.

— Это звучит... — Уголки моих губ слегка приподнялись, и я пожала плечами, вопросительно приподняв брови. — Волнующе.

Отчаяние наполнило взгляд Тони.

— Грейвия Онера!

Стекло разбилось.

Мы оба вздрогнули.

Это донеслось из кабинета отца.

Мой желудок перевернулся, пока не образовался узел.

— Я не позволю тебе пойти туда одной.

Вздохнув, я отвернулась и встретилась со своими демонами в битве, которую не могла выиграть.

Тони знал, что я слишком слаба, но поскольку моя жизнь была одним большим обманом из лжи, у меня оставалось ещё несколько секунд, прежде чем я потеряю контроль.

Бабочка, попавшая в бурю.

— Я выросла с этим человеком. Одна.

С этими словами я вырвалась от Тони и прошла последние несколько футов за угол, остановившись перед дверью кабинета отца.

Ещё один разбитый стеклянный звук, который, должно быть, приземлился в камине, заставил меня замешкаться. Узел в животе сжался, и только когда мои пальцы обхватили холодную дверную ручку, я обнаружила окровавленные бока больших пальцев.

Опасным было не сочетание меня и моего отца в одной комнате, а сочетание меня и самой себя. Вот где бушевал настоящий хаос, создавая поглощающие океаны.

С большой осторожностью я открыла дверь, вошла и закрыла её за собой.

Голова отца резко повернулась, и я застыла.

Его глаза были налиты кровью, нос и щёки покрасневшие, волосы растрёпаны, а тёмно-зелёный галстук развязанно висел вокруг шеи, воротник рубашки был расстёгнут, как и жилет.

Алкоголь бушевал в его венах.

Ничего нового с тех пор, как я жила здесь. Хотя, когда я узнала об этом, во мне вспыхнула ярость, которую я редко чувствовала, и Тони пришлось остановить меня, когда я хотела открыть все дорогие бутылки виски и вылить их на ковры отца.

Мама умерла. Из-за него. Она нашла убежище в алкоголе. Из-за него. И теперь он делал то же самое, хотя бросил нас ради своей такой идеальной семьи?

В течение месяца я привыкла к тому, что происходило здесь по ночам, после того как он опустошал три бокала. И это было совсем другое дело, когда непредсказуемый человек превращался в алкоголика.

Я выросла, веря, что следующих шагов мамы нужно бояться больше всего, но она никогда не садилась за руль. Никогда не ехала в Страну Чудес. Она нашла другой путь.

Именно мой отец держал в своих руках поводья моего будущего.

Тишина. Она делала воздух в комнате тяжёлым. Не продлится долго.

Он опустил свой наполовину полный бокал виски, разрывая тишину своими зловеще тихими словами.

— Я дал тебе крышу над головой.

Тони привёз меня сюда. Против воли и моего отца, и моей. Но я была слишком слаба, а мой отец слишком пьян, чтобы спорить в тот вечер.

— Еду, деньги...

И меня тошнило от того, что каждая минута, которую я дышала в этом доме, напоминала мне, чьи деньги поддерживали моё физическое существование.

— Я дал тебе всю твою жизнь.

Я чувствовала тёплую кровь под ногтями.

— И единственное, что ты делаешь, — находишь способы снова и снова разрушать меня!

Вена, вздувшаяся у его виска, пульсировала, но именно его широко раскрытые глаза держали меня в плену.

Я не знала, откуда взяла силы для следующих слов.

— Никто не просил тебя приводить ребёнка в этот мир.

Прежде чем я закончила предложение, я знала, что подлила масла в огонь. Я сгорю.

Быстрым движением руки он заставил меня вздрогнуть и швырнул следующий бокал в камин.

— Ты — несчастный случай, который никогда не должен был случиться! И до сих пор я гадаю, за что Бог хотел меня наказать!

Можно подумать, что за все эти годы я стала невосприимчивой к его гневу. Но нельзя стать невосприимчивой к тому, что научило тебя, что значит разбиваться. Шрамы, которые он оставил, будут напоминать мне о нём вечно. Они пронизывали всё моё существование.

Я была холстом его гнева, испачканным брызгами краски его непредсказуемости.

— Квиллон Веритас? — Он рассмеялся, развернулся и прошёл вокруг стола, где поднял фото, которое Томас сделал мне, и в конце концов поднял его. — Фальшивая личность? — Он снова рассмеялся. — Я уже думал, что твои похождения по соседству будут вишенкой на торте. — Опасная ухмылка, с которой он смотрел на фото, послала дрожь по моей спине. — Теперь ты превращаешься в преступницу.

Прежде чем страх взял надо мной верх, я шагнула вперёд.

— Давай, заяви на меня. — Я направилась к столу. — Раскрой мою игру. — Он поднял взгляд. Его ухмылка исчезла. — Что? — Я остановилась перед его столом, оперлась на него, прекрасно зная, что без этого стола между нами я была бы гораздо меньшим человеком и прикусила бы язык, прежде чем сказать ему хоть слово против. — Не можешь? — Его кулак сжался вокруг моего фото, опуская его. — Тебе слишком много терять?

Я выпрямилась, чтобы создать больше дистанции, хотя его пощёчины больше не могли причинить мне боль. Необходимость смотреть ему в глаза была достаточно унизительной.

Физическое насилие могло оставить след, но люди слишком быстро недооценивали силу слов. Дети были податливыми комьями глины, и каждое слово врезалось в их фасад, как только их материал затвердевал.

На мгновение я почувствовала, что контролирую ситуацию, представляя ему фасад, который он же и сформировал.

Он уставился на меня так, будто я была его худшим кошмаром. Хорошо.

— Ты смеешь... — Его голос становился громче, и капли слюны попали в меня. — ...разговаривать со мной так?!

Он ударил кулаком по столу, и я отступила.

С едва заметно дрожащими руками он разорвал моё фото пополам и смял его, прежде чем швырнуть через комнату и выбежать из-за стола.

— Я должен был предотвратить твоё рождение, когда у меня была возможность!

Вся моя уверенность рухнула, и я начала отступать.

— Ты глупая, безрассудная девчонка!

Я врезалась в стену, напряглась, готовая ко всему и всё же никогда не готовая.

— Твоё место там же, где сейчас твоя мать-шлюха!

Слишком быстро он набросился на меня, схватив за воротник.

Тёплые, влажные признаки слабости наполнили мои глаза.

Вонь алкоголя заполнила мой нос, когда я смотрела в серые глаза, которые слишком долго каждое утро видела в зеркале.

— Под землёй!

Ещё одна капля слюны попала мне в глаз.

Пожалуйста, остановись. Пожалуйста, сделай так, чтобы это прекратилось.

Я не скажу ему. Я была слишком парализована для этого.

Если бы он только знал, как сильно я хочу уйти, как сильно я хочу быть с мамой. В Стране Чудес.

Мой отец наклонился ко мне, понизил голос, и мурашки на моей шее были более болезненными, чем узел в животе.

— Ты отчислишься из Мейплкреста сегодня. — В его словах была угроза. Слова, пропитанные безумием. — И, если тебе взбредут в голову глупые идеи ослушаться меня и совершить ещё одну глупость, я заморожу сберегательные счета Энтони. — Он улыбнулся, с удовлетворением наблюдая, как следующая слеза прокладывает путь по моей щеке. — Потому что большая часть его денег... всё ещё моя.

Он оттолкнул меня к стене, где затейливо украшенное дерево вонзилось мне в спину, отвернулся и вылетел из кабинета.

Broken

Isak Danielson

Хлопок двери заставил мои колени потерять последние силы, и я рухнула на пол, жалобно рыдая, подтянула колени и уткнулась в них головой, как всегда, делала мама.

Он не изменится.

Мои рыдания разрывали сердце.

Ничто не сравнится с болью от того, что старые шрамы снова вскрываются.

Он будет пить ещё больше.

Слёзы текли по моему лицу, и я позволила всему этому выйти, рыдая, пока не выдержала и не пришлось зажать рот рукой, чтобы не закричать неконтролируемо.

Тоска по освобождающей боли, которую могла дать мне только одна вещь в этой жизни, росла неудержимо, заставляя меня подняться на ноги, пройти через тихий коридор и подняться по лестнице на третий этаж, пока я не закрыла за собой дверь ванной, не повернула ключ дважды и не открыла шкафчик.

Он больше не был папой.

Я разорвала маленькую коробку с лезвиями, моё зрение затуманилось, и я чуть не уронила лезвие, когда рухнула перед зеркалом у края ванны и перекатилась на бок на холодный кафель.

Папы больше не было.

Всхлипывая, я закатала рукав правой руки до локтя и дрожащими пальцами положила лезвие на середину предплечья.

Сколько раз я обещала себе не делать этого снова? Сколько раз я лгала себе?

Одна за всю мою ложь, которая никогда по-настоящему меня не спасала.

С побелевшими костяшками я провела лезвием по бледной коже напряжённой руки со всей своей храбростью. Я хотела нажать глубже, но страх перед необратимым повреждением был слишком велик, поэтому я отвела лезвие обратно.

Крошечные капли крови выступили из покрасневшего пореза, но, как всегда, порез был недостаточно глубоким, даже не полностью покрасневшим.

Либо я была максимально осторожна, либо резала так глубоко, что пути назад не было. В моей жизни никогда не было ничего среднего. Одна крайность сменяла другую. Равновесие было для меня чуждым словом.

Разве это не делало меня отличным автором?

Рыдая, я положила лезвие рядом с отметиной, которая могла быть оставлена кошкой.

Одна за маму...

На этот раз я нажала сильнее.

Одна за алкоголь, который я не смогла удержать от неё.

Одна за плохие оценки, доказывающие, какая я глупая.

Одна за разрисованные стены, после которых мама получила кулак отца в живот.

Одна за котят, которых я подобрала на улице, готовая построить им картонный замок как дом. Отец нашёл их и исчез с ними в подвале. Теперь они тоже в Стране Чудес.

Ещё одна за все мои неудачные попытки быть идеальной дочерью.

— Мне так жаль, мама...

Мой голос был едва слышен. Сопли текли из носа.

Я разрушила её жизнь.

Одна за осколки стекла, которые мне приходилось искать в нашем старом доме. Даже они резали меня глубже, чем когда-либо могло лезвие.

Одна за каждый, который я не нашла и на который наступил мой отец.

Маме тоже приходилось принимать те удары за меня.

Одна за кражи, когда у мамы не оставалось денег на еду и лекарства. Полиция нашла мои отпечатки пальцев. То, чего не случилось бы, если бы я не взяла все лекарства, которые звучали похоже на то, что нужно маме.

Такой глупый ребёнок.

Одна за бутылки пива, которые мой отец нашёл в подвале и вылил в моей комнате. Он думал, что я купила их для неё.

Одна за все вещи, которые мой отец сказал мне. За всю ложь, которую я позволила стать моей правдой.

Одна за все чернильные пятна, которые я оставляю на чужой бумаге.

Одна за аттестат, которого у меня никогда не будет.

Одна за диплом, которого у меня никогда не будет.

Одна за семью, которой у меня никогда не будет.

Одна за отца, которого у меня никогда не было.

С каждым новым порезом моё истощённое тело расслаблялось всё больше, хотя пол под моими висками уже был мокрым, и меня трясло неконтролируемо.

Я была в контроле. На мгновение у меня был контроль над моей болью, я могла остановить её, когда становилось слишком, но сейчас моё тело просто кричало о большем. Оно хотело утонуть в контроле.

Одна за Лару и Томаса, для которых я буду обузой навечно.

Одна за Винсента.

Одна за то, что оставила его в Стране Чудес.

Одна за Страну Чудес.

Моё лезвие замерло, и я бросила его в раковину, но промахнулась, так что оно с тихим звоном упало на пол и скользнуло под шкафчик.

Через пять минут наконец наступила охлаждающая, освобождающая боль от двадцати одной отметины лезвия, которая продлится два часа, если мне повезёт, и полностью заживёт в течение двух недель.

Только контроль, который, как мне казалось, у меня был на мгновение, обманчиво ускользнул.

В этой жизни он контролировал меня. Он всегда будет контролировать. Куда бы я ни пошла. Сколько бы преград я ни ставила между нами. Он покажет мне моё место. Его голос будет в моей голове вечно. Его слова выгравированы на гробе моего тела.

Я была мертва с момента рождения.

Глава 14

Глава 14

Квилл

Мир мужчин

Beth's Story

Carlos Rafael Rivera

С папкой, содержащей подписанный документ, крепко зажатой в руке, я поспешила через медленно заполняющийся кампус. Утренние птицы щебетали слишком радостно. Словно я попала не в тот фильм, а не в кошмар, которым Мейплкрест постепенно, но верно оказывался.

Мои друзья будут ждать меня в главном парке через пятнадцать минут, и я признаюсь им, что они были правы.

Мне здесь не место.

Мой шаг ускорился, и я боролась с желанием обкусывать кожу вокруг ногтей, потому что не хотела шокировать секретаршу окровавленным документом.

Я всё ещё чувствовала пустоту после прошлой ночи. Слишком много случилось. Слишком много, чтобы думать об этом, когда я плакала до сна, прижимая к груди пиджак мужчины, который больше не хотел иметь со мной ничего общего.

Мои шаги ускорились, и я вошла в главное здание юридического факультета, где находились кабинеты большинства профессоров и секретариат. Мне просто нужно было найти его...

С всё тяжелеющей грудью я шла по главному коридору, кивая незнакомому профессору, который уставился на меня так, будто я сбежала из психушки, прежде чем пройти мимо.

Единственное, о чём я сожалела, — это отказ от моего исследования. Возможно, лучше будет отложить весь книжный проект в сторону.

— Квиллон? — раздался женский голос, и я остановилась, обернулась и заметила красивую женщину примерно возраста моего отца в светло-серой юбке карандаш и элегантно скроенной белой блузке. Её светло-серо-светлые волосы были пышными, черты изящными, взгляд любопытным. — Квиллон Веритас, верно?

Медленно я кивнула.

— Да...?

Улыбка коснулась её губ, и она немедленно приблизилась ко мне, остановившись в трёх футах, и улыбнулась так, будто мы были знакомы.

Маленький золотой кулон в виде ангельского крыла на её цепочке напомнил мне о Ларе, но я отогнала эту мысль, чтобы освободить место для всех вопросов.

Кто была эта женщина? Откуда она знала моё имя? И почему она улыбалась так, будто выиграла в лотерею?

— Значит, ты первая студентка, о которой уже после первого дня судачит весь кампус.

О, отлично. Мельница слухов, вероятно, работала на полную мощность.

— Не волнуйтесь. — С серьёзным взглядом я посмотрела в её голубые глаза. — Я как раз иду отчисляться.

Я развернулась, но рука схватила меня за предплечье и потянула обратно.

Озадаченная, я снова повернулась к женщине.

— Ты не сделаешь этого. — Она рассмеялась, глаза расширились, будто я пошутила, прежде чем эйфория разлилась по её лицу. — Хочешь знать, как долго я ждала, когда сюда поступит женщина?

Подожди... Она была профессором? На сайте факультета действительно значилось одно женское имя.

— Самые важные профессора здесь довольно ясно дали мне понять вчера, что я здесь нежеланна.

Фицеки, вероятно, были кошмаром для всех здесь, но именно мой отец мог выбить ведро, на котором я с рождения стояла с петлёй на шее, ожидая решения своей судьбы. Арнольд и Трой, с другой стороны, были хвастливыми клоунами, которые никогда меня не запугают.

— К сожалению, тебе не повезло встретить неподходящих профессоров в неподходящее время.

Её взгляд был серьёзным, почти жалостливым.

Как бы добра она ни была, мне не нужна была её жалость.

— Остальная часть факультета открыта и рада тебя видеть здесь.

Моё сердце пропустило удар.

Знала ли она моего брата? Знала ли она Давиана?

В то время как первый, вероятно, был полностью разочарован во мне и заверил меня сегодня утром, что так будет лучше, второй, конечно, не хотел видеть женщину, которая цеплялась за него, утопая в жалости к себе.

Сколько бы дерьма ни происходило в моей жизни сейчас, ночью, когда всё стихало, мысли о Давиане Райделле были самыми приятными. Даже его пренебрежительные слова не могли убить мотыльков в моём животе.

Забуду ли я когда-нибудь наши короткие, интенсивные встречи? Хочу ли я?

— Даже если бы я хотела остаться. — Качая головой, я поправила ремень сумки на плече. — Слишком поздно. Мои родители заморозили мои банковские счета и прекратили финансирование.

Маленькая ложь стала частью моей личности.

Правда заключалась в том, что я должна была уберечь Тони от этого, хотя он заверил меня, что ему всё равно, если отец заблокирует часть его наследства, потому что он зарабатывает достаточно сам.

Не могло быть и речи о том, чтобы я позволила Джозефу заморозить какие-либо сберегательные счета Энтони, которые он открыл для сына за десятилетия.

То, что у меня никогда не было собственного папы, не означало, что Тони должен потерять своего. Тем более из-за меня.

— Дай мне их номер, — потребовала женщина, протягивая руку, и я моргнула. — Я поговорю с ними.

Мои зубы впились в язык.

— Это... невозможно. — Глубоко вздохнув, я отступила. — Простите.

Прежде чем она снова удержала меня, я развернулась, пошла дальше, пока не нашла кабинет секретаря, быстро постучала и просто вошла в комнату, где секретарь — маленькая, коренастая женщина с каштановым пучком и очками, сползшими на нос, — подняла взгляд только глазами.

Подойдя к её столу, я положила чёрную папку и открыла её, чтобы достать форму отчисления.

Рука появилась рядом со мной и выхватила бумагу из моих рук.

Вздрогнув, я развернулась, и секретарь тоже озадаченно подняла взгляд от своего телефонного разговора на женщину, которая последовала за мной и теперь держала в руках мой билет из университета Мейплкреста.

— Я профинансирую твою учёбу.

Секретарь приподняла брови.

Я моргнула в замешательстве.

— Нет. — Я снова покачала головой. — Это исключено.

— У меня никогда не было ребёнка, чтобы вкладывать в него деньги. Ты даже не представляешь, сколько я накопила за эти годы.

Что за...

Я вытащила документ из её руки и снова повернулась к секретарю.

— Пожертвуйте их Африке.

— Что?

Я серьёзно посмотрела на женщину.

— Сделайте с ними что-нибудь полезное.

Я протянула документ секретарю, которая всё ещё, казалось, слушала кого-то по телефону — по крайней мере, она пыталась.

Она нерешительно потянулась за ним, но женщина рядом со мной выхватила его обратно и... разорвала.

Мои глаза расширились, как и глаза секретаря, которая положила трубку обратно на аппарат.

— Подожди... — Я попыталась схватить его, но она уронила его в металлическую мусорную корзину. — Нет...

Зачем она это сделала?

— Это место нуждается в тебе. — Мой взгляд переместился с обрывков бумаги на женщину. — Ты можешь стать началом чего-то действительно большого. Символом для других женщин там. — Она понизила голос, и что-то решительное поселилось в её взгляде. Всё в ней кричало о юристе. О ком-то, кто умеет убеждать, потому что её слова не оставили меня равнодушной. — Если есть что-то, во что я готова вложиться, так это в это.

Отлично, Квилл. Теперь ты даёшь людям надежду. У тебя это не получается естественно. Получается только когда лжёшь.

Символ для других женщин?

Чем дольше я здесь остаюсь, тем больше чувствую, что перекрываю путь всем остальным женщинам, которые действительно хотят изучать здесь право с честными намерениями.

— Я не могу это принять. — Где-то там были женщины, которые по-настоящему оценили бы эту финансовую поддержку и не разочаровали бы её. — Я не подходящий человек.

И теперь, когда я задумалась... Кем была эта женщина, чтобы вкладывать все свои деньги в странную, случайную студентку, которая сдалась после первого дня?

— Пожалуйста. — Её руки снова легли на мои предплечья. — Ты нужна мне здесь. Больше, чем ты думаешь.

Я не была ей нужна. Но как объяснить ей это?

— Я даже не знаю вашего имени.

— Моника Бергер.

Она немедленно отпустила меня, выпрямилась и профессионально протянула мне руку.

Секретарь прочистила горло и снова посмотрела на документы перед собой.

— Я твой профессор по истории права и правам человека. — Бинго. — И всё, о чём я прошу, — дай университету Мейплкреста шанс. Через две недели, если ты всё ещё будешь чувствовать, что это не твоё, я не буду тебя удерживать.

Ошеломлённая, я уставилась в ожидающие, искрящиеся глаза единственной женщины-профессора на юридическом факультете.

Сразу после пробуждения сегодня утром, поскольку ничто не могло удержать меня в этом беспокойном сне, я распечатала этот документ и подписала его.

Я хотела оставить всё это позади, съехать из этого дома, где мне не было места. Что я совершенно забыла, так это то, что я уже оплатила весь месяц и мне не нужно полагаться на счета брата, мне просто нужно было вернуть ему деньги.

Так что теоретически у меня был шанс закончить своё исследование здесь, даже если у меня оставалось всего двадцать восемь дней.

Моника, казалось, истолковала моё замешательство как согласие, потому что её улыбка вернулась.

Две недели...

Неужели она действительно хотела возлагать на меня надежды так долго? Хотела ли я водить её за нос так долго?

Боже, я даже не знала её, а уже чувствовала вину.

Castle

Halsey

Мы шли бок о бок. Две женщины, которые были сами по себе в своей лиге, но могли на мгновение притвориться, что они нерушимое подразделение на пути к поле битвы, где доминируют мужчины.

Мне не нужно было знать Монику, чтобы чувствовать с ней связь, чувствовать себя сильнее из-за неё, когда я следовала за ней через открытые двустворчатые двери в огромную аудиторию, где голос профессора Арнольда Фицека гремел из динамиков.

— В этом сентябре пять лучших профессоров права Мейплкреста оценят вашу успеваемость, чтобы в октябре каждый из них мог выдвинуть своего кандидата, который затем, после индивидуальной подготовки, должен будет соревноваться с другими четырьмя кандидатами в дебатах и судебных симуляциях. Четыре проигравших должны будут покинуть Мейплкрест. Победитель может рассчитывать на блестящее будущее на самых влиятельных фронтах этой страны.

Мы остановились наверху и посмотрели вниз, в зал, где сотни студентов-мужчин повернулись к нам.

Арнольд замолчал, уставившись на меня так, будто я была кошмарной иллюзией. Оттуда, где я стояла, я могла сказать, что этот человек ненавидел женщин со страстью, которая была в нём с рождения.

Тишина.

Мы были в центре внимания. Или, скорее, молодая женщина в тёмно-синем вязаном свитере, которую, вероятно, никто не ожидал увидеть снова. Призрак, который на день забрёл среди живых.

Шёпот и гул разразились.

Мне понравился пустой взгляд Лукаса, будто он совсем не был рад.

Но не студенты интересовали меня. Мой взгляд скользнул к трибуне, где за старым деканом факультета стояли остальные пять профессоров, все одетые в сшитые на заказ костюмы-тройки, их позы были неподвижны, будто в этом месте только что ударила молния.

Пока взгляд Арнольда, заметно напрягаясь, был прикован к профессору Бергер, и я была уверена, что эта идеалистичная, абсолютно прекрасная женщина рискует своей работой ради женской квоты в этом университете, мой взгляд скользнул к Энтони.

Он сглотнул, посмотрел сначала на Монику, затем снова на меня, вопросительные знаки над его головой были отчётливо видны.

Прости, брат, но я не могу сдаться так быстро. Я выросла не в мире, как ты.

Профессор Бергер начала спускаться, и я последовала за ней. Мы двинулись вниз по широкой паркетной лестнице зала, плечи расправлены, головы подняты, глаза устремлены к цели.

Моей целью был не Тони. И уж точно не Фицек-младший, который выглядел так, будто коснулся электрического забора.

Ни один мужчина никогда не удержит меня внизу только потому, что я женщина.

С озорной улыбкой я вызвала новую волну сенсационного шёпота вокруг нас.

Затем я села в середине зала на одно из пустых складных кресел прямо рядом с лестницей, откинулась и скрестила ноги, пока профессор Бергер продолжала спускаться и вступила в битву взглядов с директором Арнольдом Фицеком.

Моя улыбка исчезла, когда мои глаза нашли глаза мужчины, которого я, как считала, никогда больше не увижу — до тридцати минут назад, когда профессор Бергер объяснила мне, как лучше всего выжить здесь.

В отличие от своих коллег, он, казалось, не был удивлён этим, будто знал, что я вернусь. Его взгляд был ищущим, он стоял там в своём матовом тёмно-синем костюме.

О, Давиан Райделл. Ты книга, между строк которой я хочу утонуть. Запретная книга, которую мне не разрешено читать. При тайном свете свечи я хочу осторожно провести пальцами по твоим пергаментным страницам, хочу вдыхать запах твоей бумаги, пропитанной кофе...

Я отодвинула греховные строки, которые с радостью написала бы для него, но никогда не разделила бы с ним. Тоска хотела подняться, но я утопила её силой, потому что сейчас было не время для моей тоскливой жалости к себе.

Вместо этого я двинулась дальше, к мужчине, которого хотела разрушить, прежде чем покинуть город.

Я разрушу стеклянный дворец Джозефа Рихтера, как он разрушил мой картонный замок. Я напомню ему, что мы пожинаем то, что сеем.

Его глаза горели яростью. И меня удовлетворяло, что там, наверху, он не мог быть непредсказуемым. Что он должен был испытать на себе, каково это — терять контроль над чем-то.

О, как же он страдал.

Профессор Бергер села с другими профессорами и преподавателями юридического факультета, которые не принадлежали к маленькому культу Арнольда, и не прошло много времени, как глаза всех шести профессоров были устремлены на меня.

У всех них был один и тот же взгляд. Потому что все они видели, как чёрные чернила пролились из опрокинутой чернильницы, растекаясь по их тщательно поддерживаемой бумажной империи и пропитывая каждый дюйм чёрной гибелью.

Я останусь на три с половиной недели, сосредоточусь исключительно на своём исследовании и в конце скажу Монике, что это место не для меня.

Итак, у меня оставалось около месяца. Достаточно времени, чтобы оставить свой чернильный хаос в Мейплкресте.

Все запомнят первую женщину, которая отказалась склоняться перед какой-либо властью в Юридической школе Мейплкреста.

Глава 15

Глава 15

Квилл

Всего одна эта жизнь

The Remsen

Carlos Rafael Rivera

Сидение в юридической библиотеке и — чтобы не привлекать внимания — написание моей уже пятидесятистраничной книги между десятками открытых юридических томов имело забавный побочный эффект: распространился слух, что я полна решимости стать не только лучшей на курсе, но и лучшей студенткой, которую Мейплкрест когда-либо знал.

Я знала, что это нелепое предположение ставит меня под удар, особенно потому, что у Лукаса и Зака, похоже, были с этим проблемы, которые первый сигнализировал презрительными взглядами, в то время как второй смотрел на меня так, будто я была у него бельмом на глазу. Но я игнорировала их обоих, как и весь шёпот, когда бы я ни проходила мимо групп мужчин.

Если бы я оказалась где-то в списке, это было бы на самом дне списка всех студентов, когда-либо посещавших это место, потому что мои квалификации для этой степени ограничивались фальшивым зачислением. Не больше.

Я едва успевала за записями, почти ничего не понимала в юридической терминологии, которую профессор Арнольд Фицек использовал так, будто это был иностранный язык, который лучше выучить. У меня уже болел живот от объёма домашних заданий, которые нам давали на дом, хотя у меня не было намерения учиться. И все теории, которые я никогда не смогла бы вбить себе в голову, даже если бы заколачивала их, полностью отталкивали меня.

На третий день я споткнулась в главном кампусе и вылила всё содержимое кофейной чашки на брюки, что вызвало смех у ребят Лукаса. Вдобавок ко всему, в пылу писательской горячки чернильные пятна попали мне на лицо, что принесло мне прозвище Клякса.

Студенты-юристы, как я быстро поняла, были амбициозны. Независимо от того, на каком они курсе, все здесь уже охотились за летними стажировками в юридических фирмах, что часто приводило к спорам, потому что количество мест было ограничено.

Вдобавок, хотя здесь много говорили о традициях и сообществе, к которому принадлежали все будущие юристы, казалось, царило общее напряжение. Все здоровались и улыбались, но за спиной засовывали пачки денег в карманы.

Если бы убийственные взгляды могли оставлять следы, я была уверена, что некоторые пиджаки, особенно мой синий вязаный свитер, были бы пропитаны завистью и ненавистью.

Я бы ввязалась в эту игру только через мой труп, поэтому большую часть времени я проводила в большой, всё ещё почти пустой библиотеке.

Прямоугольный зал, заполненный книгами, состоящий из трёх открытых уровней, где вдоль перил были разбросаны группы дубовых столов с винтажными лампами, а длинные группы столов стояли в центре нижних уровней.

Почему я использовала эту неделю, чтобы написать как можно больше этой книги? Ну, поскольку это была первая неделя и основные лекции многих профессоров начинались только на следующей неделе, семинары, упражнения и учебные занятия, связанные с модулями, тоже не проводились, поэтому у меня было всего пять других занятий.

Увлекательная вводная лекция по истории права с профессором Бергер, напряжённый семинар по конституционному праву с профессором Арнольдом Фицеком, два вялых смежных упражнения с тьюторами и ассистентами профессоров и расслабленная вводная лекция по международному праву с моим братом.

Энтони не любил, что я здесь. Он уже трижды говорил со мной, как только мы возвращались домой, втирая мне, что желает мне только лучшего, и я заверила его, что покину Мейплкрест через месяц.

Он был удовлетворён этим, но это также делало его заметно нервным. Отец давил на него. Я отчётливо слышала это поздно ночью по их громким голосам, наполнявшим всё поместье. Хотя Энтони больше не был в этом замешан.

Я пережила ещё две истерики отца, хотя коллекция хрустальных бокалов деда — нет, и его взгляды всякий раз, когда я неожиданно сталкивалась с ним в кампусе или в коридоре, приводили всё моё тело в состояние готовности.

Он ненавидел меня. Он хотел, чтобы я убралась из Вирджинии.

По крайней мере, это он кричал в мою дверь прошлой ночью, после того как в пьяной ярости колотил в неё и разбудил меня с колотящимся сердцем. Дверь была заперта, но я не сомкнула глаз до конца той ночи.

Я сводила его с ума. Делала его ещё более непредсказуемым.

Вот почему я избегала всех семейных ужинов, даже тех, на которые Тони всегда заставлял меня приходить.

Бриттани наказывала меня своими взглядами, в то время как её мать схватила меня за запястье вчера днём и затащила в комнату, где вручила мне чемодан, полный денег, которые я получу, если исчезну.

Я могла бы использовать деньги, но не хотела заключать сделку с женой отца, которая, после того как я отказалась, обвинила меня в том, что алкогольная зависимость её мужа достигла нового пика на этой неделе.

Одно воспоминание о всех криках и летающих предметах в сумасшедшем доме, куда Тони привёз меня полтора месяца назад, было уродливым.

То, что я не сошла с ума, было благодаря постоянно растущей рукописи, в которой я терялась и, возможно, слишком сочувствовала своему сбежавшему психопату.

Я дала ему жестокого отца, который работал судьёй по его делу, и вымещала всё своё разочарование на этом вымышленном персонаже. Это должно было ощущаться как исцеление, но во мне было слишком много хаоса. Слишком много шрамов, которые будут видны вечно, даже если в конце концов они полностью закроются и чернила больше не будут вытекать.

Borgov I

Carlos Rafael Rivera

Когда я вышла из библиотеки и направилась по коридору здания, я попыталась сосредоточиться на том, что на этой неделе прошло более-менее хорошо.

Профессор Бергер действительно делала всё возможное, чтобы заставить меня чувствовать себя виноватой, потому что она приходила ко мне каждое утро, спрашивала о моих впечатлениях и сразу же давала мне новые списки советов и полезных рекомендаций, даже ссылки на подходящую литературу.

Все эти усилия зря. Но как я могла сказать ей правду?

Семинар профессора Арнольда Фицека проходил в атмосфере опасного напряжения среди всех присутствующих, и, признаться, было некомфортно, когда этот мужчина медленно и целенаправленно проходил по рядам с заострённой тростью и орлиным взглядом, заглядывая через плечо, пока мы работали. Никто не смел ничего сказать. Никто не смотрел ему в глаза.

Он попросил студента, который часто поднимал руку и без исключения давал правильные ответы, подойти к нему перед всем семинаром и загнал его в угол в дебатах.

Те, кто, как и я, не сдал подготовленные аргументы вовремя, не попадали в список отметок, как сделал бы его сын, а просто игнорировались. В отличие от Фицека-младшего, этот человек не тратил время на тех, кто, цитирую, «не имеет потенциала стать частью элиты и рано или поздно будет отсеян системой».

Была пятница, после полудня, что означало, что занятия на неделе закончились, и я могла посвятить выходные полностью писательству.

Через двадцать минут я встречусь с Ларой и Томасом, которые рассказали мне все новые слухи, циркулирующие обо мне, даже на других факультетах.

Я уже собиралась повернуть за угол, когда тёплая рука обхватила моё запястье, и, прежде чем я поняла, что происходит, кто-то втянул меня через дверь в комнату, куда дневной свет едва проникал через большие окна, покрытые плющом, на покрытые пылью дубовые столы.

Мой похититель закрыл дверь, и я развернулась, волосы на затылке встали дыбом, готовясь к новой угрозе от Фицека-младшего, но у меня перехватило дыхание.

The Green Pills

Carlos Rafael Rivera

— Давиан... — Я сжала губы. — Профессор... — поправилась я, но это тоже звучало неправильно.

Смирившись, я закрыла рот и посмотрела на тёмно-синий V-образный свитер, который он носил поверх синей рубашки, под которой из-за пояса чёрных брюк выглядывал тёмно-коричневый кожаный ремень с серебряной пряжкой.

Моим глазам потребовалось не так много времени, чтобы снова вернуться к его точеному мужскому лицу, а мыслям — к предательскому воспоминанию о моих пальцах на его щетине.

Тепло залило мои щёки.

— Поверь мне, — начал он, напряжение в голосе, приближаясь ко мне. — Я пытался привыкнуть к мисс Веритас, и это ощущается так неправильно.

Он тихо фыркнул, кратко опустил взгляд, и вот они снова. Мотыльки.

— Но похоже... — Он поднял взгляд, сжал губы, затем приподнял обе брови и остановился в трёх футах от меня. — Что для этого есть не одна причина.

Тупая пульсация зашевелилась в моей груди. Предательская. Громкая.

— Квиллон Веритас?

Ещё один фырк. Он замешкался, изучая мои щёки.

— Мне следовало догадаться.

Качая головой, он шагнул ближе, и приятный аромат кофе смешался с запахом сосны.

Было ли греховным, что этот запах заставлял меня хотеть быть рядом с ним? Что я хотела вдыхать его, как вдыхала его пиджак, из которого запах исчез несколько дней назад?

— Это имя — чистая провокация.

Только три ширины ладони разделяли наши лица. Его взгляд был вызывающим, и я забыла, как думать.

— Кто бы ты ни была. — Он втянул воздух тихим, слышимым образом, и его ноздри дрогнули, как и мой живот. — Ты не та, за кого себя выдаёшь.

Он догадался.

Я должна была паниковать, но что-то внутри меня знало, что мне не нужно бояться следующего шага Давиана. И это не имело ничего общего с предсказуемостью.

— Я сама не знаю, кто я. — Это была его вина, что я робко улыбнулась. — ...кроме как когда пишу.

Поддерживая зрительный контакт, я вгоняла мотыльков в отчаяние. Их крылья бились о мой живот, будто вибрировали.

— Это твой псевдоним?

Прядь волос упала ему на лоб, затем ещё одна.

— Я не публикуюсь.

Что не исключало возможности, что у меня есть псевдоним, но я точно не собиралась выкладывать его на серебряном блюде.

Взгляд Давиана остановился на мне. Или, скорее, он утонул в моих глазах, ища ответы, которых я не должна была ему давать.

Как я могла не смотреть на него, когда в этой тусклой реальности — вдали от моего писательства — он был единственным, что заставляло меня чувствовать себя такой интенсивно и с предвкушением, живой в моменте?

Миллиметровая жемчужинка под кожей ниже его правого глаза. Ровные впадины по обе стороны его прямого носа, будто его лепили из глины. Тонкие параллельные линии рельефа его губ. Кружащиеся васильковые галактики, которые формировали его радужки...

Сосредоточься, Квилл.

— Это имя не напоминает мне о родителях.

— О родителях, которые ждут тебя в Канаде?

Его слегка изогнутые брови поднялись, но его пониженный голос не соответствовал критическому выражению его лица. Будто он был сосредоточен на чём-то другом в моём лице, только я не могла понять, на чём остановился его взгляд, прежде чем он нашёл дорогу обратно к моим глазам.

— Или они тоже выдуманы?

Я неловко сглотнула, и его взгляд немедленно скользнул к моему горлу.

Желание слегка наклонить его для него и медленно сглотнуть, бросая ему вызов вернуться к игре в гляделки, было соблазнительным.

— Как ты узнал?

Его сосредоточенные глаза оторвались от моего горла.

— Моника сказала совету, что она проводила с тобой собеседование. — Его челюсть двинулась. — Просто чтобы потом поблагодарить меня за то, что я допустил тебя в Мейплкрест.

Чёрт.

Томас никогда не упоминал никакого собеседования.

— Я...

— Я никогда в жизни не лгал этой женщине.

Я стиснула зубы.

— Скажи ей правду.

Я отступила, заставляя себя уйти от его соблазнительно приятной близости, потому что всё, что мерцало между нами, было очередной ловушкой, в которую никто из нас не должен был попасть. Даже если это искушало меня.

— Тогда я быстро уйду, и ты избавишь себя от кучи проблем.

Idea 25 - Slowed + Reverb

Gibran Alcocer, Andrea Vanzo

С натянутой улыбкой я отвернулась, прошла через комнату и провела пальцем по покрытым пылью скамьям, чувствуя его взгляд на словах, которые я написала на руках в моменты, когда у меня не было под рукой бумаги.

Ничто не было более фатальным, чем забыть хорошую идею.

— Потому что это я приношу с собой. — Я остановилась, положив второй палец в пыль. — Хаос.

Хорошо, что я не сказала этих слов, глядя ему в глаза. Это было бы смертельным желанием. Или, возможно, просто показало бы мою зависимость от прикосновения, которое я не могла испытать в этой жизни всего один раз.

Я взглянула через плечо, и он немедленно отвёл взгляд.

Жар на моём лице усилился.

— Зачем ты это сделала? — Он прочистил горло. — Твои оценки были недостаточно хороши? Ты от кого-то убегаешь?

Это были бы освежающие причины. Причины для того, кто приносит с собой надежду на новую жизнь. Не для того, кто её потерял.

— Может быть, от себя?

Повернувшись, я встала лицом к нему, положила пальцы на один из столов с другой стороны и осторожно отступила. К нему.

— Квилл...

Я слышала беспокойство?

Я подняла взгляд, ища это чувство.

Давиан даже не пытался скрыть это, и всё же это не имело смысла. Он знал меня две недели. Почему он должен был беспокоиться обо мне?

— Я никогда не хотела учиться в Мейплкресте, — быстро продолжила я. — Всё, зачем я здесь, — это исследование.

Вот его правда. Полуправда...

Он моргнул, прищурившись, будто был в замешательстве.

— Подожди...

Его голова слегка наклонилась, и он снова шагнул ко мне, будто подсознательно искал моей близости. Одна эта мысль была горящим светом для моих мотыльков.

— Ты здесь, чтобы...

— ...исследовать материал для книги. Сюрприз.

Его удивлённый взгляд заставил меня улыбнуться.

— Кто бы мог подумать, что другой автор посмотрит на меня с большим недоверием, чем мои друзья?

Он немедленно отвёл взгляд, провёл пальцами по волосам, взлохматив пепельно-каштановые, пока его непослушные пряди не упали обратно на лоб.

— Я давно не был автором. — Он почесал шею, позволяя руке скользнуть в рубашку. — А ты...

— Что? — Я снова рассмеялась, приподняв обе брови. — Безумная? Сумасшедшая? Глупая?

— ...первый автор, которого я встретил, рискующей всем с такой страстью просто ради хорошей книги.

Восхищение в его голосе на мгновение выбило почву у меня из-под ног.

Разве это не забавно, что всё остальное во мне постепенно умирало, но единственное, что никогда не умрёт, — это моя преданность архитектуре слов.

Тяжесть в груди вернулась.

— Если это единственное, в чём я буду хороша, то я хочу пожертвовать этим.

Я прошла мимо него на другую сторону комнаты, к столу, где когда-то сидели профессора, прежде чем эта комната потеряла своё назначение.

— У меня всего одна эта жизнь, Давиан. И я хочу провести каждый последний вздох на этой земле, познавая все взлёты и падения, которые сопровождают авторство.

Когда я подняла взгляд, он уже повернулся ко мне.

Его челюсть снова работала, будто он был погружён в свои мысли. Место, которое я хотела бы посетить.

Я часто думала о том, как время, проведённое на этой земле, меняет структуру нашего мышления.

Думал ли он так же, как я? Были ли у авторов похожие мозги?

— Когда ты сдался?

Втайне я надеялась, что никогда.

— Восемнадцать лет назад.

Сколько ему тогда было? Сколько ему сейчас?

Лара однажды сказала, что её отцу исполнилось сорок. В прошлом году?

Как часто он укрывался в исключении? Одну ночь в своём кабинете. Он, один с голосами в голове. Чернила в его крови готовы наконец пролиться в произведение искусства?

Я медленно обошла стол.

— И позволь угадать. Пустота невыносима? — Его пристальный взгляд говорил о многом. — Отчаянная часть тебя кричит о том, чтобы снова начать писать?

Он не ответил. Иногда молчания было достаточно в качестве ответа. Даже для тех, кто общается через ткань слов.

— Автор не может просто перестать писать. Он всегда будет чувствовать, что чего-то не хватает. Оружия, которому он научился выживать.

На этот раз я приблизилась к нему.

— Хорошо, что у тебя есть выбор решать, становиться автором или нет.

Напряжение звучало в его тоне.

Что отняло у него выбор? Что за оправдание он пытался использовать, чтобы избежать болезненной правды?

Ещё один шаг, и нас снова разделяли только три фута. Три фута, на которых я должна была остановиться. Я должна быть благоразумной. Ради Лары. Ради его работы.

— Быть автором — это не решение. Это призвание, которому мы либо следуем, либо подавляем до конца жизни. Писать — это...

— ...наш способ дышать. — Давиан сократил три фута вдвое. — Скажи мне, Квилл, — понизил он хриплый голос. — Я мёртв, если не пишу? Ты считаешь меня сломанным?

Стеклянная пелена, покрывшая его глаза, заставила меня замешкаться.

Нас разделяли лишь дюймы от столкновения двух хаотичных, потерянных чернильных сердец.

Наши синие нити всё ещё были переплетены. Они стали слишком тесно связаны.

— Мы никогда не были сломаны. — Мой голос был таким же мягким, как его. Таким хрупким. Будто я говорила с его и моим внутренним ребёнком. — Мы просто никогда не были совместимы с этой системой.

Болезненное, но освобождающее притяжение овладело всем, что от меня осталось. Маленькой девочкой, прячущейся внутри бумажного замка. Каждая страница, которую я писала, делала стены толще. И всё же я не могла избавиться от чувства, что она была скорее заключённой, чем жительницей внутри.

— Какой в этом смысл, если у нас нет выбора, кроме как выживать в этой системе?

Я врезалась в реальность, и на фасаде замка появились новые трещины.

— Мне было бы больно видеть, как это место разрывает тебя на части.

Моё зрение прояснилось. Только теперь я заметила, что у меня слёзы на глазах.

Выражение лица Давиана было обеспокоенным, когда он изучал меня. Беспокойство, которое переполняло меня.

У него не было причин беспокоиться.

— Я буду в порядке, — быстро сказала я. — И не волнуйся. — Я заставила себя улыбнуться в последний раз, проглатывая ком в горле. — Я скоро покину этот город.

Я хотела развернуться, хотела уйти, потому что что-то внутри меня сдвинулось и нуждалось в том, чтобы быть поставленным на место, прежде чем трещина могла стать расселиной.

— Квилл...

И снова его голос имел власть надо мной. Единственный внешний контроль в моей жизни, который когда-либо ощущался освобождающим. Он потянул меня обратно к нему нашей нитью.

Немедленно он шагнул ближе.

— У тебя... — Он поднял руку, но остановился на уровне моей шеи. — Чернила на лице.

Он коснулся края своей челюсти, позволил руке снова двинуться ко мне, остановившись перед моей щекой.

Мотыльки в моём животе были предателями, которые покинули меня ещё на мосту в этой войне разума.

— Можно?

Он сосредоточенно, но осторожно смотрел между моими глазами и пятном, ожидая моего согласия.

— М-м...

Я слегка кивнула, зная, что он должен был видеть это пятно всё это время. Но он спросил меня только тогда, когда я собиралась уйти. Он не хотел, чтобы я уходила. Он думал о том вечере, как и я, даже если никогда не признается.

Когда его палец коснулся моей кожи, я задержала дыхание, позволяя трепету в животе распространиться по всему телу, пока мои колени не грозили подкоситься.

Он сосредоточился на пятне, положил другие пальцы под мой подбородок и надавил большим пальцем на определённый участок, нежно растирая мою кожу.

Он сжал губы и посмотрел на меня виновато.

— Я размазал.

Я слабо улыбнулась.

Он продолжал сосредотачиваться на пятне, а я — на тепле его пальцев.

Боже, этот мужчина. Отец Лары...

Это было неправильно. И всё же я не могла не наслаждаться осторожным растиранием его большого пальца.

Я знала, что он не сможет просто так стереть чернила. И он тоже, казалось, осознавал, в какую ловушку нас загнал, когда его глаза снова скользнули к моим, и его большой палец замер.

Края его радужек были тёмно-синими. Отражённый в них дневной свет был светом свечи для моих тоскующих мотыльков.

То, что он сглотнул. Моя смерть.

Он отступил.

И это было сокрушительно, когда он убрал руку.

— Прости.

Я поспешно покачала головой, позволяя хаосу захлестнуть меня.

— Нет. Это я прости.

Он хотел что-то сказать, но на этот раз я развернулась достаточно быстро, выбежала из комнаты, не закрыв дверь, и оставила его позади.

New York

Carlos Rafael Rivera

Мои торопливые шаги несли меня через кампусный парк.

Я не могла встретиться с Ларой в таком состоянии. И Томас заметит, что что-то не так.

Домой. Даже если эта токсичная дыра не заслуживала этого названия, это было единственное место, где я могла запереться и восстановить контроль над своим хаосом. По крайней мере, пока мой отец разгуливал по кампусу.

— А! — Кто-то появился рядом со мной. Я моргнула, смахивая слёзы, и посмотрела на моего единственного профессора. — Квиллон. Вот ты где.

Её улыбка должна была поднять мне настроение, но теперь, когда я знала, что Давиану приходится лгать ей ради меня, меня разрывало чувство вины.

— Профессор Бергер, я...

— Пожалуйста, зови меня Моника, — серьёзно посмотрела она на меня. — И я не хочу тебя надолго задерживать. — Она протянула мне листок бумаги с улицей и номером дома. — Вот.

Я остановилась и взяла бумагу полностью из её рук.

Флусштрассе, 10

Озадаченная, я подняла взгляд.

— Ваш адрес?

Улыбка вернулась.

— Надеюсь, ты не против, если я приглашу тебя на ужин. Мы можем поговорить спокойно и без помех.

О-кей? Это было... неожиданностью. И это совсем не помогало моим чувствам вины.

— Я не хочу доставлять вам хлопот.

— Не доставляешь. — Она махнула рукой. — Я всё равно планировала готовить на этих выходных. Так что...

Как мне выкрутиться? Она никогда не позволит мне сказать нет.

Но это был просто ужин. Что могло пойти не так?

Глава 16

Глава 16

Давиан

Странное совпадение

Runaway Train

Soul Asylum

Я был ужасным поваром. И как бы хорошо Лара ни умела печь, Моника из нас троих была той, кто, если бы не стала юристом и в конце концов профессором права, определённо оказалась бы на одном из тех кулинарных шоу.

К сожалению, её не будет ещё полчаса, и до тех пор мне предстояло удерживать слишком любопытного четвероногого друга от размораживающихся ингредиентов, пока Лара готовила слоёное тесто.

— Пап, расслабься. Штрузель слишком маленький, чтобы достать до него.

Штрузель, которого Лара сделала новым членом семьи без моего ведома, выглядел мило со своей белой, коричневой и карамельно-пятнистой шерстью, висячими ушами и льдисто-голубыми глазами, но за последний месяц с тех пор, как этот маленький парень появился здесь, я чувствовал, что мне нужно защитить дом от детей.

Мокрые края ковров, разорванные подушки и разбитая посуда — которая теперь билась через день — были лишь верхушкой айсберга. Эта собака таилась за каждым углом, будто судьба послала её, чтобы разорвать дом, который я так усердно строил для своей дочери и себя. Четвероногое напоминание о том, что не всё, что кажется безопасным, действительно таковым является.

Маленький сел на задние лапы, наклонил голову и начал вилять хвостом.

Я прислонился к дверному косяку, скрестив руки и прищурившись.

— Пап, — рассмеялась Лара, вытирая муку с рук. — Ты бы себя видел.

— Эта собака — маленький дьявол.

Моя дочь ухмыльнулась так, будто я сошёл с ума. И, возможно, так и было. Я просто не знал, случилось ли это за последние десять лет или в тот вечер, когда Квиллон Веритас появилась в этом городе.

Тот факт, что это даже не было её настоящим именем, не делал ситуацию лучше. С каждым днём я узнавал об этой молодой женщине что-то, что делало даже мысли о ней всё более запретными.

С большим усилием я заставил себя изгнать из памяти образы синего чернильного пятна на её щеке и его остатков на моём большом пальце и закатал рукава своей светло-голубой рубашки.

— Нужна помощь, Тыквочка?

— Нет! — Она развернулась, её льдисто-голубые глаза расширились от игривого ужаса. Её арахисово-коричневый фартук с разноцветными осенними листьями был весь в муке. — Держись подальше от кухни. Моника убьёт меня, если я позволю тебе испортить ингредиенты.

Я ухмыльнулся. — Ты преувеличиваешь.

Мы оба знали, что она права. Мои мысли быстро уносились в сторону, поэтому я часто забывал, что что-то стоит в духовке, и полностью игнорировал звон таймеров.

Раздался звонок в дверь, и Штрузель немедленно поднял голову, зная, что это новая возможность сбежать из дома и исследовать окрестности, пока мы втроём после часов поисков снова не поймаем собаку.

— Ого, — Лара посмотрела на часы над широко открытым дверным проёмом, у которого я стоял. — Ещё даже восьми нет.

Обычно Моника опаздывала на полчаса и имела настоящий талант не приходить вовремя.

Когда они ещё хорошо ладили, Джозеф всегда критиковал Монику, говоря: немцы никогда не опаздывают ни на минуту.

Моника была одной из тех жительниц Мейплкреста, чьи родители бежали из Германии после войны, чтобы скрыться среди единомышленников. Она мало говорила о своём детстве и юности, не говоря уже о своём отце-репортёре, который работал под прикрытием на нациста Юлиуса Штрайхера в газете Der Stürmer.

— Пап?

Я моргнул, возвращаясь к реальности.

— Да, я сейчас открою.

Я быстро стряхнул с себя оцепенение, прошёл по кремово-белому коридору, который почти полностью состоял из встроенных книжных полок — в основном заполненных юридическими книгами на первом этаже — и схватил собаку за загривок, прежде чем открыть входную дверь.

— Моника, нам действительно нужно...

Мой голос затих.

Beth's Story

Carlos Rafael Rivera

Что за...

— Квилл?

Она стояла там, отражая растерянное выражение моего лица, её серые глаза слегка расширены. На ней всё ещё был тот тёмно-синий вязаный свитер, с которым я уже научился ассоциировать её, рукава слегка натянуты на пальцы, будто ей было холодно.

Что, ради всего святого, она здесь делала? Откуда она знала, где я живу?

Моё сердцебиение участилось, и, как всегда, когда я был с ней лицом к лицу, я хотел остановить время.

— Давиан, я... — начала она, её голос дрогнул, она выглядела ошеломлённой, будто судьба вслепую привела её к этой двери, но кто-то оттолкнул меня в сторону.

— О боже, Квилл?!

Лара буквально бросилась ей в объятия.

Квилл держала мой взгляд. Её — полный замешательства и... сожаления.

Мой разум лихорадочно работал, и даже когда моя дочь отстранилась от неё и схватила её за плечи, я не понимал, что происходит.

— Ты пришла увидеть Штрузеля!

— Ты... — Лара повернулась ко мне. — ...знакомы?

Очень плохое предчувствие поразило меня, но я отогнал его.

— Пап. — Лара встала диагонально позади Квилл и подтолкнула её вперёд. — Позволь представить. Девушка, которая два года назад уговорила меня залезть на крышу школьного спортзала в полночь, чтобы есть пиццу, слушать Брайана Адамса и смотреть на звёзды.

Моё очень плохое предчувствие превратилось в сокрушительно тяжёлую правду.

Когда два года назад я звонил бывшим друзьям Лары, и её ни с кем не было, даже с Моникой, я вышел из себя. Как раз перед тем, как я чуть не вызвал полицию, она вернулась глубокой ночью, в 3:21 утра, сказав, что её новая лучшая подруга показала ей звёзды, а затем проводила её до Мейплкреста.

До сегодняшнего дня я был убеждён, что эта подруга — о которой Дилара продолжала рассказывать мне сомнительные истории каждые две недели — действительно должна была наладить свою жизнь. И всё же я никогда не позволял себе выносить окончательное суждение о ней.

В отличие от избалованных девушек из Мейплкреста, которые использовали Лару только для домашних заданий и других услуг, эта девушка была рядом с ней.

Лара ни разу не вернулась домой под воздействием алкоголя.

Три месяца назад моя дочь попросила меня временно приютить эту девушку, потому что её отец создавал ей проблемы, и она переживала из-за алкоголизма матери. Её теперь уже мёртвой матери.

Я не мог собраться и выйти из оцепенения, пока собака извивалась в моей руке.

Лучшая подруга Лары не могла быть... Квилл.

Я думал, что будет трудно примирить женщину с моста и ту, что из моей аудитории. Но Квилл и лучшая подруга моей дочери?

Камень ударил меня. Неожиданно. Сильно.

Я запустил пальцы в лучшую подругу Лары, целуя её так, будто не было никакого чёртова завтра. Девушку на год старше моей дочери.

Это было не просто извращённо и больно... я был в заднице, если Лара узнает.

Что я наделал?

Взгляд Лары упал на собаку, которую я всё ещё держал за загривок и которая виляла хвостом, потому что уже привыкла, что я так с ней обращаюсь.

— О боже, пап! — Она вытащила Штрузеля из моих рук, и он немедленно начал лизать муку с её фартука. — Иди сюда, Штрузель. — Она повернулась к Квилл, которая до сих пор смотрела на меня, и представила собаку — чей нос теперь был весь в муке — будто это была корзина с подарками. — Позволь представить? Твоя крёстная, Квилл.

Тот факт, что Квилл была как член семьи для моей дочери, ударил меня как ещё один удар.

Каким ужасным отцом я был? Почему я не мог видеть в Квилл девушку?

Три секунды. Вот и всё, что мне разрешалось смотреть на неё. Это было правило, которое я пытался вбить себе в голову, когда попросил её присоединиться ко мне для небольшого частного разговора в той пустой аудитории. И я потерпел сокрушительное поражение.

— Боже, вы наконец познакомились. А я думала, этого никогда не случится, — сказала Лара с ухмылкой, и Квилл тоже улыбнулась, хотя и немного неуверенно.

Я прочистил горло, ища зрительный контакт, хотя сосредоточился на том, чтобы звучать как крутой папа её подруги, а не как Давиан с моста.

— Девушка, которая осмеливается учиться в Мейплкресте среди всех этих мужчин.

Её щёки предательски залились румянцем. И, как всегда, одна эта реакция послала покалывание в мой живот.

Тот факт, что она была здесь и теперь могла появляться здесь из ниоткуда чаще, был для меня риском, но что, если я преувеличивал? Что, если я смогу запереть эти эмоции вместе с воспоминаниями в глубокой коробке внутри себя, пока не забуду, что они вообще существовали? В конце концов, мне удалось сделать то же самое со своим писательством.

— Ах да, — Лара посмотрела между нами, прежде чем зафиксировать взгляд на Квилл, пока щенок уже лизал её цепочку. — Как я могла забыть, что ты выделяешься на каждой лекции?

Лара собиралась пройти через дверь. Затем она остановилась, и улыбка исчезла с её почти всегда весёлого лица, будто она вспомнила что-то неприятное.

— Ох, эм... — Она повернулась к нам в коридоре, посмотрела на Квилл с искрой паники в глазах, затем снова посмотрела на меня с неуверенной улыбкой. — Пап... Когда я говорила тебе, что моя подруга бросила школу...

И тогда я понял, насколько сильна была их связь с Квилл. Моя дочь обычно не лгала.

— Нет причин лгать, Лара. — Я снова посмотрел на Квилл, которую никогда не видел такой ошеломлённой. — Я знаю, что твоя подруга делает в Мейплкресте.

Returning To Methuen

Carlos Rafael Rivera

— Подожди минутку.

Лара расхаживала взад-вперёд, пока я стоял, прислонившись к одному из кухонных шкафов со скрещёнными руками, стараясь не смотреть на Квилл, которая рассматривала фотографии на холодильнике, которые Моника сделала нас с Ларой за эти годы. Фото Штрузеля было новым. Лара украсила бумажную рамку оранжевыми и коричневыми сердечками.

Только сейчас я заметил жёлтый липовый лист в волосах Квилл.

— Я правильно понимаю? — Лара остановилась и посмотрела между нами. — Вы оба врёте Монике?

— Я скажу ей, что ухожу. — Квилл глубоко вздохнула и отвернулась от холодильника. — Она просто не хочет это принимать.

Лара кивнула и наконец посмотрела на меня.

— И я не думаю, что нужно, чтобы твоя подруга влипла в неприятности с администрацией.

Квилл намеренно играла с огнём, но, если я мог этого избежать, я точно не буду бросать её на милость Арнольда.

— Моника бы поняла, — возразила Лара.

Квилл вздохнула. — Мне было бы жаль ставить ещё одного человека в положение, где ему придётся лгать.

— Тебе никогда не пришлось бы лгать, если бы ты искала нормальную работу, как нормальный человек, и отложила писательство на это время.

Я приподнял обе брови.

Это была моя вина, что Лара не была убеждена в ценности творческих занятий. Она выросла с тем, кто всегда ставил работу на первое место и подавлял творчество.

Я гордился девушкой, которой она стала, но иногда я задавался вопросом, есть ли у неё мечты, о которых она не рассказывает. Мечты, которые она подавляет.

— Лара, — голос Квилл звучал неуверенно. — Мне нужно поговорить с тобой о кое-чём важном.

Узел образовался в моём животе, и я попытался найти взгляд Квилл, но она, казалось, избегала его.

— Конечно, но мне нужно быстро в туалет. — Она сняла фартук, бросила его на кухонный островок и исчезла в коридоре. Собака радостно затрусила за ней. — Кто-нибудь, присмотрите за тестом минуту!

Затем дверь отчётливо закрылась.

First Day in Court

Atli Örvarsson

Квилл смотрела на фотографию на стене, где Дилара была в надувном бассейне пятнадцать лет назад, будто ей нужно было уцепиться за неё.

Я медленно приблизился к ней, не желая её пугать, поэтому как можно осторожнее вытащил жёлтую мимолётность, цеплявшуюся за пряди её волос.

Она повернулась ко мне, посмотрела сначала на мою руку и лист, немедленно провела рукой по волосам и наконец подняла на меня взгляд.

Как я мог не утонуть в этих серых озёрах?

Моя челюсть напряглась.

Сосредоточься, Давиан. На кону стоят вещи, которые никогда не должны были оказаться на игровом поле.

Я сунул сентябрьский лист в один из задних карманов, прежде чем посмотреть в сторону дверного проёма и понизить голос.

— Ни в коем случае не говори ей, что мы...

— ...что мы что? — Она приподняла бровь, посмотрела на меня с вызовом, и жар на моём лице появился слишком быстро. — Ничего же не случилось, правда?

Она прошла мимо меня, подошла к кухонной зоне и осмотрела миску с тестом так, будто имела так же мало понятия, что с ним делать, как и я.

Глубоко вздохнув, я подошёл к ней у кухонной стойки.

— Квилл.

Последнее, чего я хотел, — чтобы она чувствовала себя плохо только потому, что я не смог себя контролировать.

Она заслуживала порядочного молодого человека своего возраста, который водил бы её в кино, ходил с ней по магазинам, посещал с ней дикие студенческие вечеринки и заставлял забыть все те вещи в её жизни, через которые ей, очевидно, пришлось пройти.

Узел в моём животе сжался.

Почему я не мог представить её с молодыми людьми? Почему они казались мне незрелыми детьми рядом с ней?

— Нет. — Она похлопала по тесту. — Нет проблем. Лучше, если мы никогда больше не будем говорить об этом.

Это прозвучало так небрежно, что узел затянулся ещё сильнее. И всё же она была якорем разума против бушующего прилива эмоций в моей душе.

— Как долго ты знала?

Одно то совпадение, что она была подругой моей дочери, было одним совпадением слишком много для меня. Но я не хотел верить, что она, возможно, солгала мне во второй раз и знала с самого начала.

Она убрала палец.

— С твоей первой лекции.

Что-то внутри меня расслабилось.

— И ты не могла мне сказать?

— Что-то внутри меня... — Она замешкалась, повернувшись ко мне. — Я... — Часто, когда она смотрела мне в глаза, она начинала запинаться. Привычка, которую я должен был находить чем угодно, только не умилительной, чёрт возьми. — Я думала, мы никогда больше не увидимся.

Раздался звонок в дверь.

В тишине, когда напряжение заметно росло, послышался стук маленьких лап по коридору в сторону двери.

Никогда больше не увидимся.

Моя голова отказывалась принимать то, что это могло означать. Я хотел спросить её, хотел шагнуть ближе и взять её руку в свою и извиниться за все слова, которые сказал ей в тот день.

Давиан. Нет. Возьми себя в руки. Ты только дашь ей ложную надежду.

— Пап?

Мы оба вздрогнули и отступили друг от друга, будто оба совершили что-то запретное.

Боже, она чувствовала то же самое, что и я.

— Ты впустишь Монику? — Лара появилась в дверном проёме. — Мне нужно заняться тестом.

По пути к двери я ломал голову.

Либо Квилл планировала пропустить мою лекцию в тот день, либо...

Я сжал губы.

Лучше бы она шутила.

С глубоким вздохом я открыл дверь.

Сияющая Моника смотрела на меня с пакетом продуктов в руке.

— А, Давиан. — Она вошла, и собака запрыгала вокруг неё. — Привет, малыш.

— Моника. — Я понизил голос. — Не могла бы ты сказать мне, почему студентка, которую ты так страстно берёшь под своё крыло, стоит там, на моей кухне?

После того как Лара узнала, что я обнаружил, что Квилл проводит своё исследование под прикрытием в Мейплкресте, последняя небрежно упомянула, что Моника дала ей мой адрес.

— Я подумала, что приглашу её на ужин. — Она всучила мне своё пальто. — У меня такое чувство, что она здесь одна. — Теперь она тоже понизила голос и заговорщически посмотрела на меня, наклоняясь. — Её родители перестали платить за её учёбу, что означает, что у неё, вероятно, сейчас нет контакта с семьёй. Если мне удастся заставить её чувствовать себя здесь комфортно, я могла бы покрыть её плату за обучение.

Ошеломлённый, я смотрел, как Моника спешит по коридору, сопровождаемая прыгающим Штрузелем.

Квилл загнала себя глубоко в то, откуда я должен был её вытащить, пока у меня ещё была возможность.

Borgov I

Carlos Rafael Rivera

— Квиллон, — Моника отпила глоток вина, а Квилл уставилась на бокал так, будто там плавали мухи. Лёгкое подозрение закралось в меня, но я не хотел делать поспешных выводов. — Почему ты выбрала Мейплкрест, когда могла пойти в любой другой университет?

Моника с любопытством посмотрела на неё, прежде чем манерно разрезать свой фаршированный слоёный пирожок.

Секунда, в которую Лара и Квилл обменялись предупреждающими взглядами.

Они сидели рядом. Я напротив Квилл. Моника рядом со мной.

Квилл отпила воды, наконец прочистила горло и задела меня взглядом.

— Мои родители думали, что это конкурентное место подготовит меня к суровой жизни юриста.

Она солгала, не моргнув глазом, и если бы я не был соучастником в этой извращённой игре, я бы поверил ей полностью.

Я тихо усмехнулся и попытался не думать о своей старой напряжённой работе. Несмотря на то, что я всегда реагировал спокойно и хладнокровно в стрессовых ситуациях, с юности имел упорный труд и амбиции своими постоянными спутниками и выработал собственные методы в суде, я предпочитал социально-критические лекции, которые читал сейчас.

Моника кивнула, прожевала, прежде чем бомбардировать Квилл следующим вопросом.

— А твои родители — канадские юристы?

Лара начала есть более поспешно. Она никогда не умела хорошо лгать.

Квилл, с другой стороны, позволила своей руке, на которой всё ещё были чернильные надписи, украшавшие её кожу сегодня днём, подняться к бокалу и спокойно отпила.

— Мой отец — юрист.

Это прозвучало так честно, но она быстро поставила бокал, взяла серебряный столовый прибор и разрезала свой пирожок на слишком однородные куски.

Был ли её отец действительно юристом?

Лара никогда не упоминала ничего о родителях Квилл, кроме неприятных подробностей об алкоголизме и напряжённых отношениях с отцом. Она никогда не называла её по имени, всегда называя её «моя подруга», и я никогда не задавал вопросов, кроме того, когда она возвращается домой и будет ли с ними их общий друг. Парень, который казался порядочным, но в наши дни никогда не знаешь наверняка.

— Я очень надеюсь, что ты здесь по своему выбору и что тебя не заставили принимать карьерные решения, которые не твои.

— Ну, — Квилл, казалось, вернулась в образ. — Мейплкрест отчаянно нуждается в студентках, не так ли?

Правый уголок моего рта не мог не приподняться, хотя у этого был горький привкус. Она не останется. Усилия Моники будут напрасны.

— Действительно. — Моника казалась более оживлённой, чем обычно, слишком надеющейся, будто вкладывалась во что-то, из чего мне придётся её вытаскивать. — Энтони... то есть профессор Рихтер и я уже много лет пытаемся побудить женщин начинать учёбу на нашем факультете.

Квилл приподняла обе брови.

— Вы с профессором Рихтером друзья?

— Мы просто хорошая команда. — Она коснулась моего плеча. — Хотя профессор Райделл и профессор Рихтер очень близки. Они вместе учились в Мейплкресте.

Теперь Квилл с удивлением посмотрела на меня. — О? — Её взгляд переключился на мою дочь. — Правда?

Почему она так пристально смотрела на Лару, которая теперь слишком быстро потянулась к своему бокалу с колой?

Моника, занятая куриным филе, ничего не заметила.

Я приподнял бровь и вопросительно посмотрел на дочь, но она просто улыбнулась, прежде чем быстро продолжить есть.

— Они неразлучны, — рассмеялась Моника. — В какой-то момент профессор Райделл полностью перейдёт на нашу сторону.

Квилл посмотрела на меня с вызовом.

— Что вас удерживает, профессор?

Всё в этом титуле казалось неправильным, хотя в нём не было ничего плохого.

— Давиан, — спокойно сказал я. — Пока мы в этом доме. Я не люблю приносить работу домой.

Это была лишь часть правды. Квилл и я стали слишком близки, чтобы когда-либо снова говорить друг другу формально, не раздражаясь.

— Наставник Давиана, отец профессора Рихтера, довольно консервативный человек.

Квилл чуть не поперхнулась водой, будто уже познакомилась с ним. Всё её лицо потеряло цвет, но она не подняла взгляда, быстро сделав слишком большой глоток.

Возможно, она путала его со старым Фицеком, потому что Джозеф был менее консервативен, просто слишком долго обучен под рукой Арнольда. Он был человеком с каменным сердцем, но его суть была мягкой. Я был в этом уверен.

Почему я мог достучаться до него, а его собственный сын не мог? Я не знал.

— Он часто перетягивает Давиана на консервативную сторону, где ему не место.

Моника звучала раздражённо, не замечая, как моя дочь снова избегала взгляда Квилл, который на этот раз был устремлён не на неё, а на меня. Бледная как призрак.

— Я просто пытаюсь сохранять мир.

Наши глаза полностью встретились.

Тень прошла по её лицу.

— Джозеф Рихтер не знает мира.

Теперь все смотрели на неё.

— Он говорил с тобой? — Беспокойство Моники было слышно, когда она опустила бокал с вином. — Если да, то я обязательно должна поговорить с ним. Арнольд не может позволить себе натравить на тебя всех своих ищеек.

Почему это звучало так, будто Квилл увязла в кампусной мельнице слухов? Я не хотел знать, какие слухи студенты распускают о членах факультета, хотя такие профессора, как Фицеки, действительно провоцировали это, до такой степени, что другие профессора, например Энтони, сплетничали со своими студентами.

Но Джозеф, несмотря на свою строгость, был уважаемым профессором. Я восхищался им много лет за его методы преподавания и многому научился у него.

— Нет, — Квилл поспешно покачала головой. — Нет, не говорил. — Она наколола кусочек слоёного пирожка. — Я просто изучила профессоров здесь... — Она избегала нашего взгляда. — ...и узнала, что этот профессор лишился лицензии на юридическую практику в судебных процессах против него. Такое не случается, если ты мирный и держишься подальше от неприятностей.

Она поспешно отправила вилку в рот и проглотила, не прожевав.

Здесь нужно было кое-что срочно прояснить.

— Могу заверить тебя, что Джозеф — хороший человек.

Квилл уставилась на меня. С таким пустым взглядом, которого я никогда раньше не видел на её лице. Тем, что лишил меня всякой способности продолжать защищать Джозефа.

Я оставил это. Она познакомится с ним. И он ей понравится.

— Кстати о коллегах...

Моника повернулась ко мне и начала перечислять все причины, по которым Трой в первую же неделю подал в Этический комитет заявление об увольнении без предупреждения. Но это никогда не случится, пока Арнольд возглавляет факультет.

Остаток ужина прошёл без новых напряжённых или чувствительных тем. Лара рассказывала об учёбе, и Моника наконец встала, чтобы подать десерт. Квилл последовала за ней на кухню помочь.

— Пап? — Лара посмотрела на меня глазами щенка. — Квилл может остаться на ночь?

Обычно я сказал бы «да» сразу, особенно потому, что она никогда не приглашала своих друзей из страха, что они могут обнаружить секрет, который я отчаянно скрывал от себя в своём кабинете.

Однако одна мысль о том, что Квилл будет спать под одной крышей со мной, всего в двух комнатах, вызывала во мне запретное возбуждение. Покалывание в животе было невозможно игнорировать.

Это была не лучшая идея.

Но если я скажу «нет», Лара начнёт задавать вопросы.

— Ты уже спросила её?

— Не нужно. — Лара ухмыльнулась. — Она слишком скромна. Наверное, думает, что ты будешь против. И она не пожалеет об этом потом.

О, отлично. Значит, выхода из этой ситуации не было.

Лучшее, что можно было сделать, — запереться сегодня в спальне и сразу лечь спать.

— Я не против. — Я постарался звучать расслабленно и откинулся на спинку. — Ты взрослая. Приглашай кого хочешь.

Лара засияла, как солнце, вышедшее из-за облака, и я не пожалел об этом, хотя это предупреждающее чувство не проходило до конца ужина.

Grand Jury

Atli Örvarsson

Как только Моника попрощалась, я немедленно поднялся наверх в ванную, почистил зубы, затем заперся в спальне, где переоделся в тёмно-синюю футболку и пару удобных серых спортивных штанов.

Что-то выпало из моих брюк.

Я нагнулся и поднял осенний лист, глядя на него так, будто это было дурным знамением.

Не в силах выбросить его, мой взгляд переместился на тёмно-синюю книгу в твёрдой обложке «Батареи чернил», лежащую на прикроватной тумбочке.

— Что эти сцены вызвали в тебе?

Вспоминая ту ночь, я медленно протянул руку к книге.

— Желание.

Вся кровь в моём теле устремилась вниз.

— Желание чего?

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как твёрдость в моих брюках медленно растёт.

— Быть тронутой так, как Атринус трогает Велину.

Проклиная себя под нос, я открыл слишком толстую книгу, сунул лист между двумя средними страницами, затем поспешно закрыл её и задвинул в ящик прикроватной тумбочки, где ей и было место.

Мне никогда не следовало писать эту чёртову книгу.

Глава 17

Глава 17

Квилл

Разбитая посуда

Fade Into You

Mazzy Star

Тони: Когда я узнаю, у кого ты ночевала, ему повезёт, если я попаду только в ногу.

Качая головой, я ухмыльнулась, глядя на маленький дисплей своего Motorola StarTAC.

Квилл: Расслабься. Я правда просто у подруги.

«Он пригласил меня на кофе. Но мне кажется, он слишком милый для меня».

Я положила мобильный телефон на маленький кремово-белый прикроватный столик рядом с кроватью Лары со светло-коричневым покрывалом, пока она суетилась по своей тускло освещённой комнате в своей свободной коричневой футболке с изображением гниющей хэллоуинской тыквы и бежевых пижамных шортах, занятая снятием макияжа и уборкой, в то время как белая прядь волос то и дело падала ей на лицо.

Я не планировала навещать её так скоро, особенно зная, кто её отец. Моё лицо горело весь вечер. И когда Лара спросила меня, я не смогла найти причины не остаться здесь на ночь.

Ничего страшного, Квилл. Давиан, наверное, уже спит. В одной комнате... в его доме.

Боже. Почему этот факт вызывал покалывание в моём животе? Будто мотыльки чувствовали, что он рядом.

— Он постоянно спрашивает, как у меня дела, и можно ли сесть рядом, вместо того чтобы просто сделать это.

— Похоже, кто-то предпочитает плохих парней в байкерских куртках, — поддразнила я её, и её глаза расширились.

— Нет, но того, кто знает, чего хочет, и может показать это с уверенностью. Кто не спрашивает, а умеет читать женщину.

До сих пор я задавалась вопросом, почему Ларе не нравились милые парни, которые постоянно торчали у её шкафчика в школе и оставляли ей письма. Хотя... они тоже никогда не были моим типом.

Хотя она ходила на много свиданий, она никогда не начинала отношений и даже не ввязывалась в случайные связи. Она также никогда не восторгалась парнями, как другие девушки.

— Когда-нибудь появится нужный, — всегда говорила она, но с большим отчаянием, чем надежды в голосе. И я желала ей этого, хотя иногда чувствовала, что ожидания Лары от мужчин слишком высоки.

Маленький щенок запрыгнул на кровать и немедленно лёг ко мне на колени, прежде чем я успела остановить его.

За вечер я быстро подружилась с этим маленьким парнем. Поглаживание его удерживало меня от обкусывания кожи вокруг ногтей до крови или расчёсывания неровных пятен на лице.

Как только мы поднялись в её комнату, Ларе пришлось пообещать мне, что она никому не скажет, что я часть семьи Рихтер. Конечно нет, потому что мой отец делал меня тайной.

Во-первых, вся моя личность раскроется, если Моника узнает. А во-вторых, Давиан был его чертовым студентом и протеже, даже защищая его так, будто знал его лучше, чем я.

Меня до сих пор мутило при одной мысли об этом.

Какого человека встретил Давиан, что был так убеждён в нём? Никто, кто действительно знал моего отца, не говорил бы о нём так. Даже Энтони.

Лара призналась мне, что знала Тони с детства, потому что он не только учился с Давианом, но и был его лучшим другом.

Отлично, Квилл. Что-то внутри тебя тоскует по мужчине, которого ты не должна желать. По мужчине, которого жизнь с каждым новым открытием напоминает тебе, что он не должен занимать твои мысли.

Я могу разрушить его жизнь. Его дружбу с моим братом, хорошие отношения с дочерью и даже с моим мудаком-отцом?

Должно быть, в прошлой жизни я была нацисткой, чтобы эта жизнь так жестоко меня наказывала.

— У тебя не было парня со времён Джейкоба.

Лара наносила лосьон — запах корицы и ванили наполнил воздух — на лицо, затем на ноги.

— Хотя в школе довольно много парней смотрели на тебя и даже приглашали на свидания.

Одно воспоминание о тех неловких полувзрослых парнях с пушком над губой, резким спортивным дезодорантом и бейсболками заставило меня поблагодарить судьбу, что школьные дни остались позади. Меня ни за что бы не затащили обратно в старшую школу.

— И ты бы видела, какие взгляды бросают на тебя молодые люди в кампусе... — Лара подмигнула и улыбнулась. — Кто-нибудь уже приглашал тебя?

Я никогда не сказала бы «да» на такое приглашение. Это, вероятно, было бы частью какого-то коварного плана, чтобы либо унизить меня перед всем кампусом, либо окончательно выжить из Мейплкреста.

— Даже если бы... Парни моего возраста незрелые и неопытные.

Лара знала мои предпочтения, и я не скрывала своей экзотической, рискованной сексуальной жизни. Обычно, по крайней мере.

Она бы прекратила нашу дружбу, если бы узнала, что я не могла оторвать глаз от её отца.

— Фу, Квилл!

Лара забралась под одеяло, и я сделала то же самое, пока мы не легли друг напротив друга.

Она дала мне тонкий тёмно-синий осенний свитер с коричневыми жёлудями и серые спортивные штаны. И ей не нужно было знать, что я умру в них от жары, но я предпочла растаять, чем рисковать, что она обнаружит мои недавние порезы на руках и бёдрах.

— Пожалуйста, не говори мне, что ты всё ещё спишь с мужчинами за тридцать.

Так близко к ней я не могла избежать её взгляда.

О, Лара. Если бы ты только знала, что мои вкусы переросли тридцатилетних и шагнули в сороковые.

— Возраст — просто цифра. — Я игриво усмехнулась. — Я взрослая.

Лара посмотрела на меня с серьёзным выражением, будто была матерью, готовой прочитать дочери лекцию.

Стала бы мама когда-нибудь так делать, если бы могла? Она предоставила меня самой себе с восьми лет. А до этого... я не помнила.

Прежде чем слёзы пришли, я впилась ногтями в бока пальцев под одеялом и начала обкусывать кожу.

— Эти старики хотят тебя только ради твоего тела.

— А молодые — нет?

Лара придвинулась ближе, взяла мою свободную руку в свою, скорее подсознательно, чем осознанно, и мне сразу стало лучше.

— Ты знаешь, что я имею в виду. — Она закатила глаза, рассматривая надписи на моих пальцах и тыльной стороне ладоней. — Кроме того... Ты никогда не думала о том, что ты была ребёнком, когда они уже учились в колледже?

Думала, часто. Но мне никогда не казалось неправильным искать подтверждение в собственнической хватке этих мужчин на несколько минут.

— Поверь мне, девочка... — Её ухмылка возникла из ниоткуда, и она крепче сжала мою руку. — Я найду тебе идеального молодого джентльмена твоего возраста. И ты никогда больше даже не подумаешь о старших мужчинах.

Я улыбнулась, благодарная, что она у меня есть, и Лара закрыла глаза.

— Сладких снов, Квилл.

— Сладких снов, Лара.

Она желала мне добра, но она потеряет время. Ни один парень, ни один мужчина никогда не будет со мной. Рано или поздно все они поймут, что я неспособна на отношения. Автор, истекающий кровью на осколках реальности. Слишком чувствительная. Слишком нуждающаяся. Слишком цепляющаяся... Нелюбимая.

Threnody

Goldmund

Лара заснула несколько минут назад.

И я была уверена, что умру от теплового удара в ближайшие пять минут.

Кроме того, мои мысли метались по кругу. Для этого было только одно полезное решение.

Как можно медленнее я выскользнула из её теперь уже ослабшей хватки, подождала момент, когда она повернулась и пробормотала что-то невнятное во сне, прежде чем откинуть одеяло и на цыпочках выйти из комнаты.

Благодарная, что в коридоре всё ещё горел тёплый, приглушённый, приятно спокойный свет, я на цыпочках прошла мимо книжных полок и осмотрела бесконечную коллекцию литературы, рассортированную по жанрам и расположенную в алфавитном порядке.

Весь дом состоял из элегантных книжных полок, стены все кремово-белые, панорамные окна все такие красиво большие, и я сразу поняла, что Давиан был одним из более состоятельных жителей этого города, даже если дом был не особняком.

В той части города, где жили Райделлы, сады были большими, росли многие липы и дубы, а парки окружали район.

Книги передо мной были лишь частью дома, которого у меня никогда не будет.

Всё это принадлежало Давиану.

Разглядывать все полки казалось запретным заглядыванием в его сознание.

У него действительно была всевозможная литература, но предпочтительно английская и американская классика, норвежские криминальные романы и немецкие триллеры, даже написанные на немецком. Большая часть его коллекции состояла из серий антиутопий и научной фантастики, которых у него были целые серии в специальных изданиях в твёрдой обложке.

Мои пальцы чесались вытащить их и посмотреть на внутреннее оформление, так как в таких экземплярах иногда были цветные иллюстрации или подписи авторов.

Прочитал ли он их все?

Он был юристом и воспитывал Лару в одиночку. Вероятно, он владел этими книгами слишком долго, что объясняло слой пыли на некоторых из них.

За ними следовали новые полки, заполненные толстыми табуированными романами, и я не могла не улыбнуться. Неудивительно, что он читал «Батареи чернил».

Перед следующей полкой я остановилась, лишившись дара речи.

Николсон Бейкер и Анаис Нин были лишь некоторыми из авторов, чьи книги стояли здесь. Видимо потёртые корешки «Пробуждения Спящей Красавицы» А. Н. Роклёра, «Истории О» Полин Реаж и «Страха полёта» Эрики Йонг присоединялись к ним, среди прочих.

Я никогда не встречала ни одного мужчину, который регулярно читал бы такие книги.

Как олень в свете фар, я уставилась на названия, пока тепло разливалось между моих бёдер.

Скрип заставил меня повернуть голову, застигнутую врасплох.

Когда я заметила Штрузеля на широкой лестнице за белыми деревянными перилами, с наклонённой головой, паника охватила меня.

Я осторожно на цыпочках направилась к собаке, которая начала вилять хвостом.

Штрузель ещё не лаял, но он был щенком. Если он издаст звук, я пропала.

— Эй, малыш, — прошептала я и как можно тише прокралась по кремовому ковру лестницы на первый этаж, где по крайней мере не могла никого разбудить. Штрузель радостно последовал за мной.

Снова я заметила все рамки с фотографиями, украшенными наклейками, которые оживляли стены на кухне, в столовой и гостиной. Фотографии, каких я никогда не видела на стенах нашего старого дома. Фотографий, которых даже не было в доме Рихтеров, если не считать чопорных семейных портретов.

Видеть Давиана в разном возрасте заставляло меня улыбаться.

На каждом фото, где кто-то снял его и Лару, она улыбалась, и было видно, как он уставший и в то же время благодарный за время, проведённое с дочерью.

Будь то в маленьком надувном бассейне, где он был только в летних шортах и светло-голубой футболке, его кожа загорелая на солнце, волосы ещё светлее, чем сейчас. Или с подростком Ларой перед ёлкой, где она целовала его в щёку и не выпускала из своих объятий.

На каждом фото я терялась в деталях его тела, открывая новые ракурсы, с которых я хотела бы увидеть его в реальности, чтобы сравнить, как сильно он изменился.

В столовой я наконец нашла то, что искала. Моя коричневая кожаная сумка стояла в углу рядом с потрёпанной подушкой, и я ухмыльнулась Штрузелю, который подбежал ко мне и немедленно уткнулся в хлопковый наполнитель.

Неудивительно, что Давиан всегда смотрел на него так подозрительно. Ещё до нашей встречи Лара рассказывала мне, что собака вечно проказничает и что её отцу трудно с ней справляться.

Я достала свою рукопись и одну из чёрных тетрадей из сумки, вытащила одну из своих перьевых ручек и начала успокаивать весь хаос в голове.

Слова просто лились из меня. Так что я заметила только тогда, когда услышала скрип и тревожно подняла взгляд, что бесчисленные исписанные страницы — к счастью, пронумерованные — а также несколько неудачных попыток в виде скомканных листов выстроились на столе.

Однако мой взгляд метнулся дальше, к дверному проёму, где стоял мужчина, одетый в тёмно-серые спортивные штаны и тёмно-синюю футболку.

SweetHeatLightning

GregoryAlanIsakov

Волосы Давиана были полностью растрёпаны, но он казался совершенно бодрым.

Моё сердце начало биться быстрее.

Это был тот взгляд «что она здесь делает».

Это был его дом. Я была нарушительницей.

Я немедленно встала, но он поднял обе руки.

— Нет, — выпалил он. — Пожалуйста. — Он понизил голос, прочистил горло. — Останься.

Растерянная, я искала признаки, подтверждающие, что это было последнее, чего он хотел.

— Ты уверен?

Он опустил руки.

— Абсолютно уверен.

Я посмотрела на свои руки, которые теперь были покрыты чернильными пятнами от написанного. Засохшая кровь прилипла к моему большому пальцу.

— Будешь чай?

Наши глаза снова встретились.

— Да...

Как только я ответила, он исчез из дверного проёма, оставив меня с тысячью вопросов и этим приятным чувством в животе, прежде чем вернуться через десять минут с двумя чашками, поставив одну передо мной, а затем сел напротив.

— Спасибо.

Он слегка улыбнулся, посмотрел на свою чашку и поиграл с биркой пакетика чая.

— Тоже не спится?

Он поднял взгляд, откинулся на спинку и провёл пальцами по волосам.

Это была не лучшая идея. И всё же мы оба были здесь добровольно. Посреди ночи. В его столовой.

Эйфория начала разливаться по мне, но быстро превратилась в чувство стыда.

— У меня появилась глупая привычка просыпаться в три часа ночи и идти пить.

Я сразу поняла его.

— Из-за старого писательского режима?

Он уставился на меня, тихо усмехнулся и наконец кивнул.

— Ты, похоже, тоже сова.

Я улыбнулась и покачала головой. — Только иногда. Обычно я пишу утром, сразу после пробуждения. Но когда не могу уснуть, это помогает.

Я указала на листы бумаги перед собой, чувствуя гордость за прогресс в своём проекте и за то, что у меня есть кто-то, кто знает о нём и не осуждает, кто даже понимает меня и говорит на одном языке со мной.

Я вызывающе посмотрела на Давиана.

— Хочешь писать со мной?

Он замешкался, и я поняла, что зашла слишком далеко.

Он перестал писать. Это провокационно и глупо, Квилл.

— Над чем ты работаешь? — ушёл он от моего предложения.

Когда спрашиваешь автора, над чем он работает, ты либо сталкиваешься с переполненным мастером слова, который внезапно не может составить предложения; неуверенным грешником, которого уже осудили или высмеяли другие; или творческим ребёнком, создавшим миры из слов и с нетерпением ждущим, чтобы затащить кого-то в свою Страну Чудес.

Поскольку я уже пережила фазу грешницы и могла в некоторой степени сформулировать, о чём мои книги, оставалось только последнее.

Давиан разбудил моего внутреннего ребёнка. И тот факт, что он был автором, означал, что я даже не колеблясь начала изливаться, стараясь ничего ему не испортить, что было похоже на хождение по канату.

— ...поэтому я и поступила в Мейплкрест. Люди там кричат о драме. Одни профессора чего стоят.

Он внимательно слушал меня, с улыбкой на губах, и мне становилось всё труднее игнорировать тот факт, что он ни разу не оторвал от меня взгляда.

В какой-то момент я заставила себя замолчать.

Последнее, чего я хотела, — перегрузить его. В конце концов, он находил всю эту идею нелепой. Но я была открыта критике. Особенно от того, кто тоже писал.

Он молчал, опёршись локтями о стол и подбородком на кулак, улыбаясь, и блеск в его васильково-голубых глазах был как у чёртовых звёзд.

— Что?

Мои щёки начали работать как печь.

— Твоя креативность впечатляет.

Кто-то подкинул углей в эту печь.

— Токсичная среда часто является самой плодородной почвой для автора.

Улыбка исчезла с его лица. Он отпил чай, прежде чем посмотреть на меня с несомненным беспокойством.

— Некоторое время назад Лара рассказала мне, что случилось с твоей матерью. И... — Он сжал губы, потёр висок и уставился на мою руку. — Я бы хотел хотя бы забрать эту боль.

everything i wanted

Billie Eilish

Когда подавляешь что-то месяцами, пока не перестаёшь быть уверенным, существовало ли это вообще, пока это не кажется неуловимым лихорадочным сном, ты не готов к тому моменту, когда реальность врезается, как шар для сноса, в тщательно построенную стену отрицания.

То, как Давиан выразил свои соболезнования, сломало что-то внутри меня. Что-то, что должно было сломаться. Я просто слишком долго боролась с этим.

Слеза просто выскользнула из моего правого глаза.

Давиан смотрел, как она катится.

Нет. Это было неправильно. Я не могла сделать это с ним. Это было неподходящее место, чтобы сломаться. И всё же моему телу было так легко отпустить себя в его присутствии.

Я отстранилась, отвернулась, позволяя новым слезам капать с носа на мои спортивные штаны.

Тёплый пергамент лёг на мою руку.

Я подняла взгляд на Давиана, который рассматривал мою левую руку, взял её в обе свои руки и начал массировать мои покрытые буквами костяшки большими пальцами.

Рой мотыльков в моём животе вспыхнул пламенем.

Приятная дрожь пробежала по моей спине, но слёзы, которые отказывались останавливаться, выиграли эту битву.

И так я плакала, позволяя всем слезам течь, и смотрела на свою руку вместе с ним, наблюдая, как Давиан оставляет круговые узоры на моей коже, пока импульсивное покалывание от каждого лёгкого нажатия, которое он делал, не поднималось по моим рукам.

Что бы ни было сломано во мне, одного прикосновения этого мужчины было достаточно, и тысячи маленьких осколков внутри меня хотели снова сложиться, даже если они не знали как. Давиан регулировал мой внутренний хаос.

Плач не заставлял меня чувствовать себя слабой. Не перед ним. И даже если я всё ещё чувствовала, что я слишком много, он не отпускал меня. Наши синие нити переплетались крепче, ползли выше друг по другу.

И так мы сидели, пока всё моё тело не засветилось от его прикосновения, а комок в груди не забился громче, чем боль того воспоминания о женщине, которая оставила свою маленькую девочку ради алкоголя.

— Хотя зависимость моей матери отняла большую часть моего детства... — Я медленно покачала головой, говоря больше себе, чем ему. — Ничто не сравнится с тем, что мой отец сделал со мной.

Алкоголь был наркотиком, который легко недооценивают. Мама достигла точки, когда не могла выбрать меня. Это разрывало меня на части, отнимало часть моей ценности, которую ничто в этом мире не могло восстановить. И всё же в какой-то момент я поняла, что, хотя это была её ответственность, это никогда не было её намерением.

Мой отец, с другой стороны, активно выбирал стирать меня эмоционально и физически. У него был выбор всю его жизнь, и он всегда выбирал выливать весь свой яд на меня.

— Он причинил тебе боль?

В голосе Давиана было что-то напряжённое. Только сейчас я заметила, что его руки сжимаются вокруг моих, и он остановил большой палец.

— Скажем так. — Мой голос был таким же разбитым, как и всё остальное во мне. — Хочешь, чтобы твой ребёнок стал художником? Швыряй в него тарелки, но не давай ему шанса вытащить осколки из кожи.

Моя улыбка не достигала глаз, была вялой и безжизненной.

— Он...

— Нет. — Я поспешно покачала головой, сосредоточившись на его мужских руках, венах, которые так эстетично выступали под кожей. — Пощёчины — единственное физическое, что он мне когда-либо делал. Но не физические вещи режут глубоко.

— Слова.

Этот мужчина говорил на языке моей души, хотя я никогда не показывала ему свою Страну Чудес.

— И поступки, — прошептала я и кивнула, проливая больше слёз, не зная, как поблагодарить Давиана за то, что он держал меня за руку, несмотря на всё, что стояло между нами. — Мой отец непредсказуем.

Почему я говорила ему это, хотя он, казалось, был его другом, не зная об этом? Я не знала. Существовал только Давиан, который понимал меня так, что я открывалась без колебаний.

— Я не знаю, что он сделает дальше, чтобы показать мне, как сильно он меня ненавидит.

Его руки буквально вцепились в меня.

— Ты живёшь с ним?

Я искала напряжение его голоса в его глазах и нашла его работающую челюсть.

— Всё сложно.

— Квилл.

Он глубоко вздохнул, начал снова двигать большими пальцами, и я никогда не хотела, чтобы меня выпускали из этой хватки, хотела остановить время, просто сидеть здесь с ним за этим столом вечность, зная, что моя рука в безопасности в его.

— Предложение, которое сделала тебе Лара... Я поддерживаю его.

Я озадаченно подняла взгляд.

Он не мог серьёзно.

— Если тебе нужно где-то пожить какое-то время...

Я немедленно покачала головой.

— Я не хочу быть обузой.

Его руки полностью сомкнулись вокруг моих. Его глаза пронзали мои так интенсивно, что я должна была подавить глоток.

— Ты не обуза.

Я ненавидела себя за то, что выдернула руку из его рук, за то, что лишила себя убежища, в котором так отчаянно нуждалась. Но это...

Знал ли он, что говорит? Что это делает со мной что-то, чего никто из нас не хотел?

Вдобавок он делал предложение, которое только усложнит всё. Я не хотела, чтобы он дважды выстрелил мне в спину, даже если он сам этого не видел.

— Давиан. — Откинувшись на спинку, я подтянула колени на стул, натянула рукава свитера на руки и попыталась представить его тепло. — С самого детства мне приходилось усваивать на горьком опыте, что я обуза для всех, кто входит в мою жизнь. Я бесполезна. Я даже не окончила школу. Всё, к чему я прикасаюсь в своей жизни, обречено разваливаться. Единственное, что держит меня здесь, — мои книги. Я умею писать. И всё.

Моё лицо напоминало водопад.

— Ты. Не. Обуза. — Избегая его взгляда, я прижалась лбом к коленям, как часто делала мама. — Тот, кто заставил тебя так чувствовать... — Что-то в его голосе стало жёстче, холоднее. — ...должен гнить в аду.

Его слова хотели вытащить меня обратно, но мой внутренний ребёнок боролся против его тепла, и я сжала глаза до звёзд.

take a moment to breathe.

normal the kid

Я услышала, как его стул отодвинулся, когда Давиан встал, готовый уйти, чтобы избежать этой неловкой ситуации. Послышались шаги, и я крепче обхватила колени, готовая разбиться, как только он уйдёт. Снова сдвинулся стул. Тот, прямо рядом со мной.

Затем, из ниоткуда, рука обхватила мою талию, и мой стул сдвинулся в сторону, скользя по гладким половицам.

— Иди сюда.

В следующий момент моё тело прижалось к Давиану, и он обхватил меня обеими руками, крепко притянув в объятия, которые заставили меня полностью сломаться. Что-то тяжёлое упало с моих плеч, когда что-то внутри фасада моего сердца треснуло, и Давиан невольно взял моего внутреннего ребёнка в свои руки, окутывая теплом, которое она никогда не верила, что почувствует.

Рыдания просто вырвались из меня, и я использовала колени, чтобы заглушить звук, пока Давиан не прижал мою голову к своей твёрдой груди.

Его запах опьянял меня. И впервые я вдыхала его безудержно, слишком слабая, чтобы подчиниться своему рассудку.

— Давиан, ты не обязан... — тихо всхлипнула я, но он начал гладить меня по волосам.

— Тш-ш-ш... — Больше слёз, больше неконтролируемых рыданий. — Успокойся.

Его другая рука держала меня так, будто я упаду, если он не будет держать крепко. И всё же в этот самый момент я падала. Падала для Давиана.

Осознание заставило меня всхлипнуть ещё громче.

— Пожалуйста, Квилл, — мягко умолял он.

Стремясь получить как можно больше близости, я прижалась головой к нему, зная, что это был ещё один момент, который мне придётся отпустить.

— Теперь моя очередь.

Он смягчил голос, нежно гладил мои волосы, и я чувствовала, как он положил подбородок на мою голову.

— Слушай меня внимательно. Кем бы ты себя ни считала, я знаю, что ты сильная женщина. Что бы твой отец ни делал или ни говорил... Единственное, что тебе нужно знать, — ты всегда была достаточно хорошей.

Я поспешно покачала головой, борясь против его слов.

— Нет, Давиан...

Он не мог просто так говорить. Он не знал меня. И всё же его слова поднимали осколки меня с пыльного пола тюрьмы моего подсознания и нежно укладывали в новое место, которое я не знала. Здесь было тепло, мягко, мирно. Никто не кричал. Слова не ранили, не могли убить.

Была ли это Страна Чудес?

— Ты невероятно креативна. На данный момент я знаю только один из многих проектов, над которыми ты работаешь, даже только основы, и я уже очарован.

Но моя креативность не далеко меня уведёт в жизни.

— Ты смелая. Я не знаю другой женщины, которая осмелилась бы прыгнуть в клетку, полную юристов-мужчин, только ради исследования для книги.

Потому что я больше не боюсь последствий. Не боюсь ничего потерять. Потому что мне больше нечего терять.

— Ты страстная, ты борешься за то, чтобы писать, что бы ни бросала тебе жизнь.

Потому что мне больше не за что держаться.

— Ты вдохновляющая, ты заставила меня снова писать после четырёх лет...

Я подняла голову.

Мне было всё равно, что я, должно быть, выглядела как пугало. Волосы прилипли к мокрому лицу, слёзы склеили ресницы.

Лицо Давиана было на расстоянии пальца от моего.

Он написал что-то. Из-за меня.

Только один раз раньше я видела его глаза так близко. И только в этот раз я сознательно сосредоточилась на множестве волокон, его коротких, элегантно изогнутых нижних ресницах, более длинных верхних, двух лёгких морщинках в уголках глаз...

Что бы я отдала, чтобы провести пальцами по каждому миллиметру его лица...

Моих коленей я больше не чувствовала. Моё сердце билось неровно, слишком бешено. Мой живот напоминал торнадо из мотыльков.

Давиан Райделл тянул за синие нити, с которых свисало моё безжизненное тело. Хотя я не скажу ему, в этот момент я выживала, потому что он держал меня. Это была зависимость, к которой я могла привыкнуть. Но я не могла позволить этому случиться.

Но на мгновение...

Его глаза осторожно читали меня.

Я была картой для этого мужчины, не хотела быть ничем другим.

Его тёплый палец скользнул по моей щеке, убирая высохшую прядь волос с лица.

Мои губы слегка приоткрылись.

Он смотрел, именно на тонкую щель между моими сухими губами.

Он колебался, сжал губы, будто боролся с собой.

Давай согрешим, Давиан. Всего одну секунду этого тягостного существования.

Взгляд в моих глазах, должно быть, затуманил его разум так же, как его — мой, потому что его палец двигался слишком медленно по моей щеке.

Когда он достиг края моей нижней губы, он снова посмотрел в мои глаза, затем обратно на то место, где его кожа посылала искры, танцующие вдоль моих губ.

Он осторожно провёл большим пальцем по нижнему краю моей губы. Так медленно, будто ему разрешали сделать это только один раз.

Мои внутренности дрожали, когда жар взорвался в нижней части живота.

Дрожа, я вдохнула.

Его палец замер.

Грохот.

Silver Spoon

Erin LeCount

Я вздрогнула, села и оттолкнулась от Давиана, прежде чем его голова тоже повернулась.

Лара.

Я посмотрела в сторону дверного проёма, ведущего в гостиную, но там никого не было.

— Щенок, — прочистил горло Давиан, его лицо было как у призрака.

Паника охватила меня.

Это могла быть Лара.

Тревожное чувство охватило меня.

Его здесь нет, Квилл. Ты в безопасности. Здесь никто не будет швырять в тебя тарелки.

Я поспешно встала — готовая подняться наверх и поставить как можно больше расстояния между своей разрушительной личностью и отцом моей лучшей подруги, который тоже быстро встал, запустив руку в волосы — но я не заметила чайную чашку на краю стола и задела её рукой.

В шоке я смотрела, как чашка опрокидывается, как Давиан инстинктивно тянется к моим бумагам и отодвигает их все назад, прежде чем чай разлился по столу и впитался в мою кофту.

С широко раскрытыми глазами я схватила чашку и поспешно поставила её прямо, прежде чем внутренняя паника охватила меня.

— Прости, — прошептала я, глядя широко раскрытыми глазами на Давиана, который собрал все мои бумаги и отнёс их на комод.

Скатерть была пропитана чаем, как и кофта Лары.

Я отступила, не в силах реагировать.

— Мне правда жаль...

Я поспешно обогнула стол, прошла через гостиную и коридор на кухню, застыв, когда заметила собаку перед кучей коричневых осколков.

Мои инстинкты заставили меня встать на колени, и я нагнулась, начиная собирать все осколки.

— Квилл?

Я вздрогнула, подняла взгляд на Давиана, новые слёзы текли по моему лицу.

— Прости. Я сейчас уберу. Я...

С осколками в дрожащих руках я поднялась на ноги. Моё зрение снова затуманилось.

— Квилл.

Его серьёзное выражение послало панику в каждое волокно моего тела.

— Всё в порядке.

Его выражение немедленно сменилось на обеспокоенное, и страх исчез из моей системы. Он потянулся к моим рукам.

— Дай мне это.

Я вцепилась в осколки.

— Квилл...

Я наконец отпустила, и он взял у меня осколки, осторожно отнеся их к кухонной стойке.

Я поспешно бросилась к другой кухонной стойке, где лежали бумажные полотенца, схватила весь рулон и обернулась, но врезалась прямо в Давиана и вздрогнула.

— Пожалуйста, дай мне это. Я всё уберу.

Парализованная, я позволила ему взять у меня рулон.

Я хотела извиниться за весь этот хаос, за человека, которым я была, за вторжение в его жизнь без учёта последствий.

Он посмотрел на мою кофту.

— В ванной есть футболки. Пожалуйста, надень что-нибудь сухое.

Я кивнула.

Давиан исчез обратно в гостиную.

Изо всех сил я заставила себя пройти через коридор в ванную со стиральной машиной, на которой лежала стопка выстиранных футболок. Футболок Давиана.

Я уставилась на футболки, замешкалась, затем наконец схватила выцветшую синюю и обменяла её на кофту, которую бросила в стирку.

С дрожащими коленями я вернулась в столовую, чувствуя себя самым большим, самым заметным чёрным чернильным пятном на бумаге, на которой я никогда не хотела оказаться.

Давиан, снимавший скатерть, поднял взгляд, замер, осмотрел меня, затем футболку, затем мою... руку.

Инстинктивно я положила левую руку на предплечье и сглотнула.

Паника вернулась.

Давиан позволил ткани опуститься на стол, не отрывая глаз от моей руки.

Прежде чем он успел что-то сказать и я могла полностью провалиться в яму, из которой даже он не смог бы меня вытащить, я поспешила к комоду, собрала бумаги и засунула их в кожаную сумку.

Я хотела выйти из столовой, но он встал в дверном проёме, схватил меня за руку и уставился на коричневые полосы, которым никогда не суждено было стать падающими звёздами.

Его челюстные кости ритмично двигались против кожи его щёк.

— Когда ты это получила?

Я отдёрнула руку слишком быстро, хотя его прикосновение было всем, что мне сейчас было нужно.

Я хотела вернуться в его объятия, к его груди, хотела плакать, но я плакала достаточно, достаточно долго смотрела на него и ставила его в ситуацию, которая почти заставила нас пересечь черту.

Что-то внутри меня хотело, чтобы он сказал, что я не сделала ничего плохого. Но тогда мы оба лгали бы друг другу. Моя неуклюжесть была лишь вишенкой на торте.

— Не волнуйся. Они не останутся.

Я воспользовалась оцепенением Давиана, чтобы отступить и пройти мимо него.

По пути через гостиную я начала играть с большим пальцем, пока не стало больно. Но в коридоре я остановилась, повернулась к нему и подарила ему грустную улыбку.

— Спасибо, Давиан.

Мне не нужно было уточнять, за что я благодарю. Он знал. И он выглядел так, будто я пролила чай на него.

В тот момент я поняла, что ни в коем случае не могу затащить этого мужчину в свою чернильницу. Он утонет. Самым болезненным способом, которым можно утонуть в этой жизни.

Глава 19

Глава 19

Квилл

Кто-то, с кем можно поговорить

On My Own Time

Paul Leonard-Morgan

Никто, кроме Энтони, не заметил, что меня не было в пятницу вечером. По крайней мере, я так думала, пока мой отец не схватил меня грубо за запястье в субботу днём и не протащил через весь дом.

Если бы Энтони не появился из ниоткуда и не остановил его словесно, я оказалась бы в кабинете отца, слушая, как пьяный тиран орёт на меня сквозь град битого стекла о том, какая я шлюха. Как он делал это восемь раз до того.

Вопрос о том, почему я всё ещё не онемела внутри, приходил ко мне каждый раз, когда я в слезах падала на пол своей комнаты и смотрела в потолок, пока мои глаза не закрывались, и я просыпалась замёрзшая посреди ночи, готовая выпустить всех своих демонов в новых историях.

Так возникла моя первая семичастная серия стимпанк-фэнтези «Умирающие инженеры», и я была твёрдо убеждена, что когда-нибудь опубликую её. Но желание получить одобрение читателей было для меня не главным движущим фактором. Кроме того, я не хотела, чтобы мной командовали и критиковали издатели, и не хотела продавать им права.

Лучше быть неизвестным автором, чем автором с подрезанными крыльями.

Playing Mr. Ganz

Carlos Rafael Rivera

За минуту до начала лекции я сунула ногу в закрывающуюся дверь маленькой аудитории Фицека-младшего, который уставился на меня так, будто я была мухой, сидевшей у него на носу три дня, и прежде чем этот безумец успел перейти к физическим действиям, я одарила его нахальной улыбкой и протиснулась мимо него, снова привлекая всеобщее внимание.

Как и на лекции отца Фицека, я села сзади, достала свои вещи и немедленно начала записывать идеи, прежде чем они успеют ускользнуть из головы. Моя рука к этому времени дня уже была в чернилах до костяшек, и старый Фицек с упрёком посмотрел на меня со словом «Schmierfink».1

Я была уверена, что если бы трости были разрешены, он бы их использовал.

Лекция с ним была такой же напряжённой, как и прошлая, и он вызывал каждого из нас, включая меня, к доске и заставлял всех демонстрировать свои знания, так что в итоге никто уже не улыбался радостно.

Однако меня тяготило то, что — когда я не смогла выдавить из себя ни одного предложения перед всеми студентами, потому что он обрушил на меня весь свой юридический жаргон во всей красе — он немедленно начал читать лекцию о том, для чего использовали женщин в Германии в его времена.

После каждой его лекции я вздыхала с облегчением и даже решила вести себя как можно незаметнее и хотя бы немного стараться, чтобы он не вышвырнул меня с факультета немедленно.

Теперь я наблюдала, как Фицек-младший — снова в чёрном костюме-тройке без пиджака и белой рубашке — марширует к столу, как напыщенный петух, аккуратно раскладывает свои папки с убийственным взглядом, затем отправляет в рот мятную конфету и пассивно-агрессивно сжимает мел, и пишет что-то на доске.

Критерии?

Он повернулся к нам.

— Как, возможно, дошло даже до последнего из тупоголовых среди вас, пять привилегированных личностей из этой черни получат возможность рано подняться в ряды элиты.

Я приподняла обе брови, тихо фыркнула, и он немедленно посмотрел на меня.

— У вас есть что сказать, мисс Веритас?

Я просто улыбнулась и откинулась на спинку, качая головой, чтобы избежать его провокационного вопроса.

— Хорошо для вас.

Он снова посмотрел на группу, очевидно, слишком эйфоричный, чтобы представить нам свой план битвы.

— И я не делаю из этого секрета. Тот, кого я выберу, не получит серебряную ложку, нет. Работа. Будет много работы, потому что пока что я считаю вас всех непригодными, ленивыми и невнимательными.

Студенты обменялись красноречивыми взглядами. Некоторые из них, казалось, действительно воспринимали этого типа всерьёз.

— Но я уверен, что смогу обнажить кристалл среди всего этого мусора. Тот, кто лучше всего соответствует этим пяти критериям.

Другими словами, кем бы ни оказался этот бедняга, ему, вероятно, придётся провести следующие несколько месяцев, беспокоясь не только о своём месте в университете, но и о своём рассудке.

Во время последнего перерыва я подслушала, как группа молодых людей обсуждала, что в этом сентябре ты либо стараешься не быть среди лучших, чтобы не рисковать своим местом в университете, либо ты один из десяти процентов, которые сейчас соревнуются друг с другом.

Все были уверены, что Закари Фабер получит одно из пяти мест, и никто даже не пытался конкурировать с ним.

Иначе обстояло дело с его лучшим другом Лукасом, которого я уже дважды видела обменивающим пачки денег на записи с сокурсниками. Студентами, которые затем говорили что-то очень глупое перед профессорами, что Лукас впоследствии исправлял, будто он был самым осведомлённым будущим юристом, который лучше всех подготовился к лекциям.

Каждый день он приезжал в кампус на своём McLaren F1, окружал себя студентками журналистики и политологии, а также другими богатыми студентами-юристами и хвастался тем, что его папочка положил ему в колыбель.

Лара ненавидела его и одну из его спутниц больше всего. Джессику Маклой. Студентку журналистики, блондинку, на два года старше Лары, которая дружила с ней в школе, прежде чем натравила Лару на других девушек и в конце концов перевелась в швейцарскую школу-интернат.

— Все эти критерии, по которым я тщательно отберу счастливчика среди вас, которого я буду методично тренировать, чтобы сделать непобедимым конкурентным асом.

Неужели этот человек слышал сам себя?

Он постучал тростью по пункту первому.

— Первое. Успеваемость. Я буду задавать вам дополнительную работу на дом, пока вы не перестанете смыкать глаз, чтобы отфильтровать тех, у кого действительно есть выдержка играть в высшей лиге.

По рядам прокатился стон, и Фицек-младший искусно проигнорировал его.

— Второе. Участие. Когда вас спрашивают, я ожидаю ответов. Каждый из вас будет представлять свои записи и домашние задания так, чтобы я чувствовал, будто содержание книг впиталось в ваши мозги.

Кем мы были для него? Компакт-дисками?

— Третье. Послушание. Тот, кто думает, что может отпускать глупые комментарии и не следовать моим правилам, будет немедленно дисквалифицирован.

Мгновенно некоторые студенты выпрямились, а один разбудил своего спящего соседа.

— Четвёртое. Безупречность. Там, в залах суда, вам не будет позволено ошибаться, когда вы представляете лучших из лучших. Те, чьи имена уже есть на этой доске, могут быть уверены, что даже не участвуют в гонке.

Он посмотрел на меня.

О, правда? Это так? Лучше не придумаешь.

Ухмыляющиеся студенты смотрели на меня. Их улыбки скоро исчезнут. В отличие от них, мне действительно было что терять.

— И пятое. Та самая искра. Я ищу того, кто выделяется. Того, у кого есть скрытый потенциал.

Значит, он искал трудолюбивого подлизу, которого можно пытать своей фицековской промывкой мозгов, пока тот не поверит, что он что-то из себя представляет. И судя по амбициозным взглядам моих сокурсников, они были идеальной аудиторией для этой чуши.

Почему этому профессору было так важно победить со своим кандидатом? Что он с этого имел? Было ли у него что терять?

— Каждую неделю некоторые из вас будут выбывать, пока я наконец не смогу сделать идеальный выбор. Те, кто на доске, уже знают, что никогда не будут принадлежать к элите.

Он снова посмотрел на меня.

Его рай был моим адом. Я никогда не хотела принадлежать к этим людям.

Он уже собирался отвернуться, когда я прочистила горло, готовая использовать своё несоответствие третьему критерию, вместе с четвёртым, как причину, чтобы он раз и навсегда вышвырнул меня из этой мучительной гонки.

— Почему вы не попали в элиту?

Челюсть Фицека немедленно напряглась, и первые студенты начали ухмыляться.

— Простите?

— Я имею в виду, в конце концов, вы застряли здесь профессором, работая на своего отца, в то время как вы, вероятно, ночами мечтаете о переговорах по многомиллионным сделкам вместе со своими бывшими однокурсниками в крупных юридических фирмах мира.

Студенты начали подавлять смех, и я попала в точку, потому что Фицек-младший поспешил ко второй доске и вытащил мел.

— Одна отметка за разговор без разрешения! — Он посмотрел на меня с нахмуренными бровями. — И одна за эту дерзость!

После семинара Лукас догнал меня в сопровождении Зака, который полностью меня игнорировал.

— Какова твоя цель, судейская дочка? — Я не смотрела на него, продолжая идти к зданию философии права и истории права. — Может быть, ты хочешь, чтобы тебя вышвырнули? Ты не выглядишь так, будто хочешь попасть в дебаты.

— Я не собираюсь тратить время на людей, которые считают себя лучше других и относятся к другим свысока только потому, что у них оценки получше или слишком много карманных денег от папочки.

Оба парня уставились на меня.

Боже, эти парни даже заставляли меня скучать по нахальным футболистам из старшей школы.

— Так устроен мир, — сказал Лукас с игривым подтекстом, приближаясь ко мне. — Похоже, ты выросла в Канаде в очень тепличных условиях. — Взгляд на него сказал мне, что он ухмыляется, его глаза скрыты за солнцезащитными очками. — Радуйся, что ты, похоже, играешь здесь в низшей лиге. — Он поднёс ладонь перед собой. — Наверху у тебя не было бы ни шанса.

Borgov I

Carlos Rafael Rivera

Рада, что избавилась от них, я села в последнем ряду складных стульев в аудитории и позволила нервозности и эйфории в животе играть в догонялки, прежде чем решила просмотреть список книг, которые одолжу или закажу в библиотеке сегодня днём.

Джон Ролз — Теория справедливости (1971)

Роберт Нозик — Анархия, государство и утопия (1974)

Рональд Дворкин — Империя права (1986)

Г. Л. А. Харт — Понятие права (1961; с постскриптумом, 1994)

Кэтрин А. Маккиннон — К феминистской теории государства (1989)

Мишель Фуко — Надзирать и наказывать: рождение тюрьмы (1975; англ. пер. 1977)

Ричард А. Познер — Право и литература (1988)

Деррик Белл — Лица на дне колодца: неискоренимость расизма (1992)

Эдвард С. Херман и Ноам Хомский — Производство согласия: политическая экономия масс-медиа (1988)

Джордж Оруэлл — 1984 (1949)

Признаться, юридическая этика была для меня новой областью, но это не только расширит мой кругозор и углубит исследование, но и позволит мне посещать лекции и семинары Давиана и понимать этические основы, на которых он строит свои курсы.

Я обычно не была той, кто подлизывается к учителям, но что-то во мне хотело знать, что движет этим мужчиной, хотело взаимодействовать с ним, хотя я решила избегать физической близости с ним.

Он даже не появился в субботу утром, и когда Лара сказала мне, что он уехал в центр за продуктами, а затем встретился с моим братом на пробежку, я поняла, что он избегает меня.

Не думать о его большом пальце на моей губе было похоже на вызов. И он полностью вернулся в мою голову, когда поспешно прошёл мимо меня по лестнице — в сером клетчатом костюме, в светло-голубом свитере поверх белой рубашки — не заметив меня.

Он посмотрел на часы, хотя опоздал всего на минуту.

Немедленно последние стоящие сели, пока моё предательское сердцебиение набирало скорость.

— Извините за опоздание. — Взгляд Давиана скользнул по рядам, но лишь мельком, и немедленно это предательское чувство тоски поселилось во мне. — Я хотел бы сразу начать.

Он включил проектор и положил под него прозрачные плёнки, которые затем проецировались на стену. На них были перечислены темы по философии права с подкатегориями и примерами.

— Чтобы вы знали, я буду использовать эти лекции по философии права и связанные с ними семинары для теории дебатов. Это означает, что сегодня я начну с обзора теорий в философии права, которые мы будем использовать для первых спонтанных дебатов на семинаре в четверг. — Большинство студентов немедленно достали ручки и тетради. — Каждому придётся выступить, так что даже не думайте спать или платить друзьям за записи. Те из вас, кто внимательно слушает на этой лекции, смогут многое вынести для дебатных упражнений.

Наконец его взгляд задержался на мне. И сожаление в его глазах заставило что-то внутри меня замереть.

Давиан немедленно отвёл взгляд, начал говорить, и пока мы все делали записи, а некоторые задавали вопросы, я не могла избавиться от чувства, что перешла черту и теперь плачу цену.

Мне не следовало плакать, не следовало прижиматься к его груди...

Я пыталась сосредоточиться на его лекции, пыталась не искать его взгляда, потому что это рано или поздно сведёт меня с ума.

Давиан создавал расслабленную атмосферу в аудитории. Этот мужчина критически высказывался о текущих юридических дебатах, критиковал коллег, которых не хотел называть, с сбалансированной долей юмора и сарказма, но все знали, о ком он говорит, и у него был обаятельный юмор. Его улыбка заставляла улыбаться не только меня, но и половину аудитории.

Мы все были заняты копированием слайдов и добавлением своих заметок, когда открылась боковая дверь.

Лишь несколько студентов подняли взгляд, но они немедленно продолжили работать, потому что это был просто профессор, направляющийся к Давиану с чашкой кофе.

Paper Clippings

Paul Leonard-Morgan

Я не могла продолжать работать. Для меня старик в чёрном пальто, оливково-зелёном костюме и серо-каштановыми волосами был не просто профессором. Он был болезнью, которая никогда не исчезнет из моей жизни.

Давиан, стоявший перед своими документами, поднял взгляд и... кивнул ему с улыбкой.

Что-то внутри меня окаменело.

Как мужчина, к которому я чувствовала такую сильную связь, мог смотреть на этого монстра так, будто они были друзьями десятилетиями?

Мой отец ответил на улыбку, поставил кружку с кофе на стол, положил руку на плечо Давиана, и я автоматически впилась ногтем большого пальца в кожу другого.

Он улыбался.

Когда в последний раз я видела улыбку на губах этого человека?

Давиан что-то объяснял ему, и мой отец кивал, смеялся, прежде чем оглядеть аудиторию.

Я полностью окаменела.

Это был момент, когда он заметил меня.

Его выражение застыло. Улыбка сползла с лица, и Давиан немедленно проследил за его взглядом.

Невозможность показать ему свою обиду, потому что мужчина, которого я хотела держать как можно дальше от этой войны, стоял рядом с ним, была новым уровнем унижения.

Ненависть в глазах отца была очевидна, и даже Лукас, который, казалось, был единственным студентом, заметившим это, повернулся ко мне с приподнятыми бровями.

Тёплая влага уже стекала по моим большим пальцам, заползая под ногти, готовая остаться там на дни.

Беспокойство в глазах Давиана не делало ситуацию лучше.

Он сказал что-то моему отцу. И о, как бы я хотела услышать, что именно. Потому что это заставило моего отца уставиться на документы на столе и один раз кивнуть, прежде чем поднять взгляд на Давиана, сказать что-то в ответ и наконец отвернуться, чтобы направиться обратно к боковой двери.

Конечно, он обернулся ещё раз. И этот взгляд, который я видела всего три раза в своей жизни, послал дрожь по моей спине.

Это был взгляд, которым он смотрел на меня за партами негодующих учителей, которые отчаянно приглашали его и меня в свои кабинеты. То безмолвное обещание разгромить мою комнату, пока мои растоптанные игрушки не будут похоронены под обрывками бумаги.

Two Sides Of The Same Coin

Carlos Rafael Rivera

Когда лекция закончилась, я взяла дополнительное время, чтобы собрать все свои вещи.

Кровь на кончиках пальцев уже высохла, но мне всё равно нужно было быть осторожной, чтобы не оставить следов в своих записях.

Я ждала, пока последние два студента — увлечённые разговором об акциях — покинут аудиторию, прежде чем медленно спуститься по лестнице, борясь с волнением в груди.

Давиан склонился над своими записями с сосредоточенным видом, что-то записывая левой рукой. Значит, он амбидекстр...

На нём были очки для чтения. То, чего я не ожидала — они имели свой шарм, привлекая моё внимание к выцветшему серебру, смешанному с его пепельно-каштановой щетиной.

Я могла бы стоять здесь и стать жертвой пристального взгляда архитектора, создавшего этого человека. Генетическая головоломка, составленная из красивых фрагментов. Часть той самой коварной природы, которая хотела, чтобы я тосковала по этому мужчине. И кто я была такая, чтобы хотеть избежать этого опьянения? Кто я была такая, чтобы не смаковать каждый момент этой жизни, не подчиняться законам существования?

Битва против моей внутренней природы была битвой, которую я не выбирала, но которую я буду вести, если это означает, что Давиан сможет жить своей жизнью в покое.

Я прочистила горло, и он немедленно поднял взгляд, будто не слышал, как я подошла.

Удивление наполнило его глаза, затем смятение.

Прежде чем какие-либо эмоции успели взять контроль над моим голосом, я начала говорить.

— Что вы сказали профессору Рихтеру?

Он прищурился, будто был в замешательстве. В конце концов он выпрямился и сглотнул, заставляя свой кадык двигаться вверх и вниз.

— Что вы новенькая и что ему не следует слишком строго к вам относиться только потому, что у наших коллег есть свои предрассудки.

Я сухо рассмеялась и подошла к столу высотой по пояс.

— Вам не нужно меня защищать. — Не от моего отца.

Давиан осматривал меня, и только тогда я поняла, насколько сильно я, вероятно, веду себя не в своей роли для него сейчас.

— Не стесняйтесь напоминать Трою о его границах. Но этот человек — хороший человек.

Его слова, его защитный тон и его серьёзный взгляд выбили меня из равновесия.

Что ты сделал с этим человеком, Джозеф?

Давиан повернулся к своим документам, и я не могла не заметить, как напряжённо он держит ручку.

Что, если это была я? Что, если я была проблемой с самого начала? Давиан, похоже, не знал разрушительной стороны этого человека, как и Энтони с Бриттани никогда не знали её. Что, если они все были правы и я не давала моему отцу другого выбора? Что, если с момента моего появления на свет я держала зажигалку у его фитилей, постепенно взрывая все бомбы, а затем удивлялась, почему истекаю кровью?

Поспешно я открыла кожаную сумку и достала то, что носила с собой слишком долго.

— Давиан? — Я положила его пиджак на стол и пододвинула к нему. — Вот.

Он уставился на предмет одежды так, будто это были ножницы для ногтей, которые кто-то положил в колыбель его ребёнка. Напоминание о серьёзном вечере, который значил для меня слишком много. О котором я вспоминала каждую ночь. Только теперь мне нечего было отчаянно прижимать к себе.

Не могли бы вы дать мне новый?

Избегая его взгляда, я уставилась на чашку кофе на его столе.

Мне было ясно, что у Давиана было всё, чего не было у меня. Он был умным, амбициозным, мужчиной, который умел подавлять свои разрушительные внутренние голоса и порывы, и кем-то, кто способен идеально вписаться в эту систему.

— Простите, — быстро сказала я. — За выходные.

Слон, паривший в комнате над нами, постепенно пал жертвой гравитации.

Давиан посмотрел мимо меня, прежде чем подойти к краю стола, у которого я стояла, и понизил голос.

— Тебе никогда не нужно было извиняться.

Его взгляд был твёрдым, и даже когда его кости челюсти двигались вдоль щёк, маленький ребёнок во мне хотел верить ему.

From The Lake To The Land

Foreign Fields

Он осторожно взял меня за запястье, согнул мою руку в локте, слишком аккуратно закатал рукав и уставился на тонкие, покрытые коркой раны, которые образовывали уродливый неровный узор.

Паника охватила меня, и я приготовилась к любому приговору, который он мог вынести, на этот раз полная решимости не отдёргивать руку, как трусливый ребёнок.

К теплу его рук я никогда не привыкну.

Не плачь. Не плачь.

Давиан поднял взгляд, поймал мой взгляд, и я осталась сильной.

— Ты собираешься остановиться?

Я подавила сухой смех, приподняла обе брови и осторожно убрала руку. К счастью, он отпустил, хотя нерешительное подёргивание его пальцев, которые на мгновение коснулись моей кожи, чуть не выбило меня из колеи.

— Похоже, ты никогда не причинял себе боль намеренно. Иначе ты бы понял, что самоповреждение — это не причинение вреда.

То, что видят, часто не отражает того, что скрывается за этим. Легко осуждать.

Многие беспокоятся, что человек портит свою кожу и причиняет себе боль, что однажды он порежется слишком глубоко. Но самый большой ущерб был нанесён ещё до того, как лезвие вообще получило шанс коснуться кожи.

Давиан замешкался, будто хотел быть осторожным в своих следующих словах. Он прикасался ко мне, как к хрупкой вазе. Но я уже лежала осколками.

— Что это даёт тебе такого, чего не может дать письмо?

Я в последний раз посмотрела на беспорядок, который оставила на своей коже, прежде чем закатать рукав обратно.

— Раз уж ты заговорил об этом... — Я больше не могла смотреть на него, поэтому начала бродить по аудитории к лестничной панорамной стене и посмотрела на прилегающий парк, обрамлённый абрикосовыми розариями. — Оба — форма контроля. Оба позволяют мне отпускать. Оба причиняют боль, когда я делаю их достаточно хорошо. — Меланхолия приподняла слабые уголки моего рта. — Но эти лезвия? — Зная, что он смотрит на меня, я подняла правую руку. — Когда я делаю это, я словно выражаю всю боль, которая была мне причинена эмоционально. Как будто я физически выпускаю то, что давит на мою душу.

Было больше, но я не знала, как объяснить всё это Давиану, когда сама говорила это вслух впервые.

То, что мне было так легко облечь свою боль в слова рядом с ним, оставило меня в состоянии ментального паралича, из которого даже студенты, игравшие в футбол снаружи, будто этот вид спорта существовал здесь, не могли меня вывести.

Я вздрогнула, когда Давиан появился рядом со мной, его руки были сложены за спиной, он тоже смотрел наружу.

— Твоя боль получает подтверждённый источник. Потому что тебе дали понять, что эмоциональная боль не равна физической.

Медленно я кивнула, чувствуя, как наши синие нити продолжают переплетаться.

Как он мог знать меня лучше, чем я сама, когда он никогда не проходил через такую боль? Он был самой чуткой душой, которую я когда-либо встречала.

— Разговоры могут помочь тебе.

Его слова означали что-то вроде: «Ты развалина, Квилл, но ещё есть надежда тебя починить».

— Лара предлагала, но я не хочу нагружать её тем, чего она, к счастью, никогда не испытывала. — Я улыбнулась, благодарная, что Давиан существует, и на этот раз не из эгоистичных причин. — Ты хороший отец, Давиан.

Я чувствовала его взгляд на себе, но смотрела на кожаный мяч, прежде чем один из парней поймал его.

— Это Лара так говорит?

— Ларе не нужно говорить. Её улыбка и её лёгкость говорят сами за себя. Твой дом говорит сам за себя.

И хотя эти вещи усиливали это чувство, было что-то ещё, что убеждало меня, что Давиан — лучший отец, который мог быть у Лары.

Я попыталась отогнать мысль о том, что он давно стоял на том же мосту и смотрел в ту же бездну, что и я. Что он остался здесь, ради своей дочери.

Моя мать выбрала уйти. Из-за меня.

Давиан решил быть сильным давно. Если он смог, возможно, я тоже смогу...

Я отвернулась, закрыла кожаную сумку и направилась к лестнице.

— Квилл? — Я повернулась к нему. Он всё ещё стоял у окна, скрестив руки. — Если захочешь поговорить... ты знаешь, где меня найти.

Устало улыбнувшись, я кивнула, прежде чем развернуться и подняться по лестнице, пытаясь удержать все эмоции внутри.

Я не приду к нему, буду держать физическую дистанцию. Ради него и его идеальной жизни. Это была единственная книга с картинками в этом городе, которую я когда-либо захотела бы листать.

Но я решила одно. Прежде чем покинуть этот город, я верну этому человеку то, что он потерял где-то по пути. Я верну Давиана Райделла к письму.

Глава 20

Глава 20

Давиан

Планы битвы

Playing Townes

Carlos Rafael Rivera

С тех пор как мы знали друг друга, Тони и я почти каждое утро бегали по часу по дорожкам Мейплкреста, окружённым тихими, ухоженными парками.

Тогда ранние подъёмы помогали мне убивать ночное желание писать. Теперь это было частью вялой рутины, которая нравилась мне только потому, что помогала поддерживать нашу дружбу в напряжённые времена.

Дружбу, которая, скорее всего, останется нерушимой — я надеялся, — потому что Тони умел затащить меня в спортзал, внезапно появлялся у меня на пороге вечером с чёртовой бутылкой шотландского или, как сейчас, находил меня в кампусе.

Когда мы вместе прогуливались по кампусным паркам, усеянным абрикосовыми розами и белыми тюльпанами — необычно для этого сезона — во время нашего перерыва, он возмущался тем, как Трой терроризирует студентов своим пятипунктовым планом, и как Этический комитет слишком боится Арнольда, чтобы поддержать Монику в её предложении увеличить процент женщин, обучающихся в Мейплкресте.

Я действительно пытался держаться темы, но мысли постоянно ускользали к ней.

— Ты хороший отец, Давиан.

Она не знала меня, но, очевидно, знала Лару достаточно хорошо, чтобы сказать такое. И это разбивало меня, потому что она, вероятно, сложила два и два и знала, что я тогда чуть не бросил Лару. И всё же она сказала такое.

Я проигнорировал неприятное чувство в глубине сознания, которое хотело, чтобы я зациклился на том, что я почти снова подвёл свою дочь.

Я был уверен, что вырастил Лару сильной девушкой. У неё есть Моника, Тони, Квилл...

Моя челюсть напряглась, потому что о чём бы я ни думал, она была в моей голове. И моя греховная, тревожная, ночная попытка выкинуть её оттуда только ухудшила ситуацию.

— О чём ты думаешь?

Returning To Methuen

Carlos Rafael Rivera

Избежать этого вопроса с помощью другой правды было единственным вариантом, потому что, если бы Тони узнал, что я дрочил на студентку, он был бы не просто шокирован — наша дружба могла бы оказаться на грани краха.

Тони был предан борьбе с сексуальным насилием над детьми через щедрые пожертвования благотворительным организациям, постоянно говоря мне, что мир полон больных педофилов, которых он — следует отметить — жаждал привлечь к ответственности и посадить за решётку.

Квилл была взрослой женщиной, но несчастливый факт, что она оказалась моей студенткой и что она была того же возраста, что и моя дочь, глубоко шокировал бы Тони.

Я до сих пор сам не хотел в это верить, хотя у меня было достаточно времени, чтобы переварить повороты сюжета последних дней.

— Джозеф уставился на новую студентку так, будто у него внезапно возникли проблемы с женщинами.

Мой голос был таким же напряжённым, как и моя челюсть.

Обычно мой наставник был человеком, который не показывал, когда ему что-то не нравится. Он был тем, у кого были устаревшие взгляды, но он не навязывал их никому и уж точно не действовал на их основании.

Его выражение лица ранее было сокрушительным. Я никогда не видел его таким холодным.

Может быть, он просто встал не с той ноги, и я читаю слишком много?

Тони колебался.

— Правда?

Я посмотрел на него, и Тони — с обеими руками в карманах брюк, выглядывающих из-под мятой зелёной рубашки и коричневого свитера — позволил своему взгляду уйти вдаль, будто тема была ему неприятна.

— Тони... — Я внимательно наблюдал за ним, прищурившись. — Что происходит с твоим отцом? Он ведёт себя странно уже почти два месяца.

— А что с моим отцом?

О, да ладно. Если Тони в чём-то и был хорош, так это в отрицании.

— Я знаю, что ты избегаешь этой темы, но у твоего отца, очевидно, проблемы с алкоголем. — Челюсть Тони начала двигаться. — Ему нужна помощь.

Я ненавидел нагружать его тяжёлыми темами, особенно потому, что этот человек и так достаточно стрессовал, пытаясь сделать мир лучше. Он ненавидел, когда ему напоминали, что его семья не идеальна, будто это была его работа — удерживать всё вместе.

— Которую он не будет искать, — сказал он, пристально глядя на белые тюльпаны, мимо которых мы проходили. — Поверь мне. Я уже говорил с ним, но он избегает всей этой темы.

Группа студентов, увлечённых разговором, кивнула нам, и я ответил на кивок. Тони обычно был тем, кто открыт со студентами, но сейчас он был слишком глубоко в своих мыслях, чтобы даже заметить их.

— А сейчас...

Он замолчал, сжал губы, и я понял, что близок к прорыву с ним.

— Там что-то есть, и ты мне не говоришь.

Я не хотел звучать осуждающе, но мы были друг у друга последние восемнадцать лет. Он должен был знать, что может на меня рассчитывать. В конце концов, именно я всегда должен был здесь всё исправлять.

Так чего же он боялся? Что я не смогу что-то исправить в этот раз?

Моё желание помочь Тони исходило из того, что он помогал мне с Ларой в дни, когда Моники не было, что он забирал её из школы, что он отвозил меня домой из библиотеки в паршивые вечера и подбадривал меня не бросать учёбу.

Я не был уверен, что продержался бы так долго в этом безнадёжно пустом мире без него.

— Потому что отец не хочет, чтобы мы говорили об этом.

Я прищурился, пытаясь понять, что на этот раз Джозеф пытался скрыть от внешнего мира.

— Мы? У вас семейные проблемы?

Playing Benny – Las Vegas 1966

Carlos Rafael Rivera

Когда я впервые случайно встретил Джозефа Рихтера, я воспринимал его как замечательного человека с аурой безупречной честности. Годами я равнялся на него и делал его своим примером для подражания. Это были также годы, когда мы работали лучше всего.

Человек с идеальной семьёй, хорошей работой, престижем и крутой карьерной лестницей.

Затем на него обрушилось судебное дело, показавшее мне, что даже у него есть трещины в старом фасаде, которые он не мог скрыть.

У всех нас есть свои трудности в жизни, одни меньше, другие больше. И знание того, что даже у моего наставника были трудности, делало его более реальным человеком.

Ему просто не нравилось это слышать, он говорил, что мы, как элита общества, должны функционировать безупречно и показывать себя с лучшей стороны.

— Это как-то связано с теми судебными делами? — надавил я, когда Тони не ответил, но он всё ещё смотрел в пустоту. — Тони... Если тебе нужна помощь...

— Ладно, — внезапно он повернулся ко мне, и мы оба резко остановились, чуть не столкнувшись со студентами, но я вовремя оттащил его в сторону, чего он даже не заметил. — Слушай. Насчёт этих судебных процессов... — Он глубоко вздохнул, прежде чем понизить голос. — У него была маленькая оплошность. Роман.

— Подожди... — Я поднял обе руки перед собой, потому что слова Тони застали меня врасплох. — Что?

— У моих родителей не всё было гладко двадцать лет назад. — Он оттащил меня дальше в тень дуба, чтобы мы вышли на луг, на который нам, собственно, не разрешалось заходить. — И давайте не будем себя обманывать. Этот брак не спасти, даже если им всё равно.

Я сглотнул, ошеломлённый этой информацией.

Джозеф любил рассказывать мне, куда он везёт жену и какими дорогими подарками он её балует, хотя Лоретт была неблагодарна, и мне приходилось удерживаться от всевозможных комментариев о её властной манере.

— Подожди... Джозеф изменял?

Образ его с другой женщиной не укладывался у меня в голове. Особенно потому, что я знал, что он искренний человек, держащий слово. Это был не Джозеф. Не тот, которого я знал.

— Да, — пробормотал Тони. — И у него есть ещё один ребёнок.

Подожди... Я не успевал.

— Моя младшая сестра.

Выражение моего лица, должно быть, было полным недоумением, потому что Тони кивнул с отчаянным смехом.

— Да. Я знаю.

Он отступил, провёл рукой по лицу, пока я пытался собрать все эти неправильные кусочки пазла.

— Я узнал об этом только несколько месяцев назад, и мне потребовалось время, чтобы это переварить.

Джозеф. Роман. Ребёнок. Как я должен был это переварить? Все эти вещи были частью повседневной жизни этой элиты, и всё же я не ожидал этого от Джозефа.

— В любом случае... Они совсем не ладят. Он ведёт себя с ней совсем по-другому. — Тони провёл руками по волосам. — И Грейвия буквально сводит его с ума, будто не знает его границ, хотя он вёл двойную жизнь и тайно растил её.

Я действительно перестал успевать.

Это точно был не мой рациональный наставник, контролирующий свою жизнь.

Двойная жизнь? О которой Тони не знал до трёх месяцев назад? О которой даже я не знал?

Управлять одной семьёй уже было проблемой. Но двумя?

— С тех пор как Грейвия с нами, он пьёт вдвое больше.

— Грейвия? Это её имя?

Моя латынь была подзабыта, но эта деталь не ускользнула от меня.

Нет. Это было абсурдно.

Я быстро отогнал эту мысль.

Мне было интересно, сколько лет этой маленькой девочке, когда именно его брак пошёл под откос...

Из описания Тони она звучала как бунтующий подросток, который поджигает школьные шкафчики и включает стерео на полную громкость в два часа ночи, пока дом не вибрирует.

То, с чем мне никогда не приходилось сталкиваться с Ларой, хотя до года назад она каждый день ходила в школу — игнорируя мои просьбы — в слишком коротких летних платьях, и мне пришлось привыкнуть к фазе «Нирваны», которая заставила меня быть благодарным, что мы живём в районе с большими садами между соседними домами.

— Ладно, Давиан... — Энтони огляделся, понизил голос ещё больше и сложил руки вместе. — Слушай. Ни в коем случае не дай ему узнать, что я рассказал тебе всё это. — Конечно, он просил меня держать конструкцию из лжи. — Понял? Ни слова.

Я хотел спросить его, как он представляет себе это в будущем, когда Моника появилась на дорожке вдалеке.

Её глаза засияли, когда она заметила нас, и она помахала мне.

— Энтони!

При её зове он оглянулся, улыбнулся в ответ, затем снова повернулся ко мне с серьёзным выражением лица.

— Давиан, — пробормотал он. — Bruderehrenwort?2

Я был слаб, когда дело касалось Bruderehrenwort.

— Bruderehrenwort.

Его выражение расслабилось, он выпрямил плечи и повернулся к Монике, будто ничего не случилось.

Как все вокруг меня так хорошо умели лгать, кроме меня? Квилл, Энтони... теперь и Джозеф?

— Вот вы где. Мне нужно срочно поговорить с тобой. — Моника ждала его у обочины дорожки, и Энтони подошёл к ней. Она кивнула мне с улыбкой. — Давиан.

Я кивнул в ответ, автоматически улыбнувшись, что было заслугой Моники, а не моего настроения, потому что оно грозило стать жертвой всего моего внутреннего смятения.

Тони дал мне последний настойчивый взгляд, затем они оба исчезли, увлечённые очередным горячим разговором.

Я задержался на лужайке, пока смотритель не посмотрел на меня так, будто планировал моё убийство, заставив меня вернуться на тротуар, погружённого в раздумья.

Мало того, что мой наставник, который, как я думал, будет прозрачен со мной, изменил жене, у него была ещё и другая дочь.

Может ли быть, что все эти судебные дела были делами об опеке? Но тогда почему он лишился лицензии на юридическую практику?

Что-то не сходилось. Что-то, о чём я должен был поговорить с ним, как только представится возможность.

Borgov II

Carlos Rafael Rivera

— Я уничтожу тебя, Джозеф, — процедил Трой, и я был благодарен, что большой стол в профессорской стоял между ними. — Отец ещё не сделал это официально, но я знаю, когда у него что-то работает в голове. И о, — его взгляд был похож на взгляд безумца, желающего превратить мир в руины и пепел. — Как это сейчас работает в его голове.

Я не знал, что было более невыносимым. Пустые угрозы Троя, превратившие лицо Джозефа в поле битвы, или наполовину пустой бокал виски в руках моего наставника, который он сжимал так крепко, что я боялся, что он вот-вот разобьётся.

— О чём ты говоришь, мальчик?! — прорычал Джозеф, ставя бокал на стол, не без того, чтобы пролить часть содержимого.

Я хотел выбросить его в окно, хотел противостоять ему. Перед этим я хотел выбросить Троя в то же окно и надеяться, что он приземлится в инвалидное кресло, чтобы все его любимые студенты могли рисовать его нелепые отметки на его гипсе.

— Не называй меня...

Таддеус отчётливо прочистил горло.

— Как насчёт того, чтобы успокоиться...

— Ты не разрушишь мою работу только потому, что считаешь, что имеешь на что-то право, — выпалил Джозеф, опираясь руками на стол.

Все проигнорировали Таддеуса, который более или менее равнодушно сжал губы и сделал большой глоток виски, прежде чем отвернуться и направиться к окну.

— Твой отец не просто так выбрал меня своим преемником!

Джозеф был в ярости. Это случалось редко, так как он обычно был воплощением спокойного наблюдения.

— Ошибка, о которой он уже жалеет! — прогремел в ответ Трой.

— Ложь!

— О? — сардонически рассмеялся Трой. — Правда?

На этот раз я прочистил горло.

— Он просто пытается тебя задеть.

Трой повернулся ко мне с яростным взглядом в глазах.

— Вы оба почиваете на незаслуженных лаврах. — Он указал между нами левым указательным пальцем. — Но в конце месяца посмотрим, кто будет смеяться последним. И даже не думайте пытаться украсть моих кандидатов. — Он посмотрел сначала на Джозефа, затем на меня. — Тебя это тоже касается, Райделл.

Я просто фыркнул, внутренне близкий к отчаянию, что меня уже втянули в эту войну.

Трой вылетел из профессорской.

Джозеф тоже развернулся и направился к широкому окну, где Таддеус одарил его оценивающим взглядом, прежде чем вопросительно повернуться ко мне, будто мы были союзниками и я выложу ему все секреты.

Таддеус был наименее нервным человеком здесь, но он действительно продолжал думать, что я принадлежу к консервативной фракции.

— Арнольд что-нибудь упоминал? — спросил Джозеф у Таддеуса, который просто пожал плечами.

— Ничего. И я не думаю, что он оставит этот факультет своему импульсивному сыну. Он ясно дал это понять три года назад.

— Три года назад...

Джозеф звучал раздражённо, засунув обе руки в карманы брюк.

— Не позволяй ему задеть тебя, — предупредил я своего наставника. — Трой хитер. Такое поведение, скорее всего, доказывает, что он загнан в угол.

— Твой протеже прав.

Я попытался проигнорировать Таддеуса.

Этот человек был такой же змеёй. Молчаливый шпион и информатор Арнольда, который совал свой нос в каждое личное дело. Он был воплощением последователя, пытающегося удовлетворить руку, которая его кормит, чтобы поддерживать порядок в жёсткой системе и тем самым обеспечить свои инвестиции и комфортную жизнь в Мейплкресте.

Таддеус Фабер учился с Джозефом в Мейплкресте, был на два года старше его и до сих пор боялся, что военные преступления его хилого старого отца, которого он прятал в инвалидном кресле в своём особняке, будут раскрыты.

Кто бы мог подумать, что я однажды буду работать среди привилегированных нацистов, не теряя рассудка?

Grand Jury

Atli Örvarsson

После слишком долгого и изнурительного обсуждения с Джозефом и Таддеусом, которое напомнило мне о разработке плана битвы и в результате которого Джозеф создал модель отбора, похожую на модель Троя, я захлопнул дверь своего кабинета, чувствуя себя опустошённым, и позволил себе на мгновение заскучать по тишине своей юности.

Тогда я часто уединялся в своей студенческой комнате в Вашингтоне на несколько дней и писал, когда должен был готовиться к медицинскому, которое в итоге бросил после того, как узнал, что Лили беременна Ларой.

Оглядываясь назад, это были мои самые мирные годы.

Как я смог простить Лили? Как я справился с воспитанием ребёнка? Как я выдержал все эти годы без писательства?

Правда? Бесчисленное количество раз я проклинал Лили, сидел по вечерам у камина, плача, потому что чувствовал, что никогда не буду достаточно хорош для своей маленькой девочки, и время от времени потрёпанная пишущая машинка умудрялась заманить меня к себе.

Я не был идеальным, никогда не хотел им быть. Но что бы люди вокруг меня ни хвалили во мне, всё, чем я когда-либо был, никогда не было достаточно удовлетворительным для меня самого.

Я научился функционировать безупречно. Джозеф научил меня этому. Он заставил меня понять, что наши страсти и мечты — всего лишь отвлечение в мире, которому нужны ясные умы, чтобы ничего не выпадало из колеи.

Каким-то образом мне удалось вписаться в эту форму, но я застрял в ней, неподвижный, в то время как мох постепенно прорастал сквозь мою потрескавшуюся каменную структуру.

Пиджак на моём столе вернул меня в настоящее с рывком.

Автоматически я обошёл стол, взял его и подошёл к большому окну.

Этот пиджак встряхнул меня, заставив осознать, что то, что произошло на мосту той ночью, было не просто лихорадочным сном.

Я посмотрел на него с благоговейным ужасом, разлившимся в груди.

Не делай этого, Давиан. Не делай.

Изо всех сил я сопротивлялся желанию поднести ткань к носу.

Здесь никого нет. Почему бы и нет?

Потому что это было так чертовски неправильно.

Я, вероятно, уже выиграл слишком много войн, был слишком слаб, чтобы сражаться в ещё одной против себя, и поэтому я позволил себе момент слабости.

С лёгким напряжением я поднёс ткань к носу, вдохнул запах пиджака, но уловил только запах стирального порошка.

Я прикусил нижнюю губу.

Конечно, он ничем не пах. Квилл, вероятно, постирала его и ждала, чтобы вернуть.

Злой на своё тревожное поведение, я бросил пиджак на стол. Что-то белое упало на пол.

Я замер, уставившись на маленький сложенный листок бумаги.

Моё сердце пропустило удар.

С растущим предвкушением и тяжёлым чувством в груди я нагнулся, чтобы поднять записку, развернул её и задержал дыхание.

Миру нужно твоё писательство.

Глава 21

Глава 21

Квилл

Друг

Playing Mr. Ganz

Carlos Rafael Rivera

Профессор Таддеус Фабер был воплощением снотворного. Пока его студенты либо спали, либо читали книги, разговаривали и время от времени смеялись, когда забывчивый профессор что-то терял, этот мужчина, который, казалось, любил носить яркие атласные шейные платки под своими дорогими костюмами, читал девяностоминутную лекцию по налоговому праву.

В этом мире не было ничего более скучного, чем слушать этого старого профессора, который, похоже, был ровесником моего отца. Даже уроки математики в школе, где я иногда получала тройки, а позже только двойки, не были такими утомительными.

Зевок, который кто-то всегда подхватывал, казалось, захватил эту маленькую аудиторию.

Время от времени две группы мужчин смеялись, и всякий раз, когда профессор поворачивался к доске, они отправляли одного из своих первокурсников-посыльных украсть документы с его стола или подсыпать ему в кофе ещё одну лакричную конфету — которых у этого человека была целая жестяная банка.

Впервые я почувствовала что-то вроде жалости к Заку. Человек, который во второй раз споткнулся о шнурки, связывающие его ботинки, и просто отмахнулся от этого усталым вздохом, был его отцом.

Было очевидно, что Зак пытался избегать взглядов и глупых комментариев Лукаса, но румянец на его мальчишеском лице говорил о многом.

К сожалению, мне не повезло сидеть рядом с ним и Лукасом, поэтому все неприятные замечания, которые Лукас делал, чтобы подразнить Зака, долетали до моих ушей.

— Я часто задаюсь вопросом, откуда берётся его интеллект, — тихо смеялся Лукас, обращаясь к другому старшекурснику, и постучал ручкой по плечу Зака в его коричневом костюме.

Я попыталась проигнорировать его, но решила, что в будущем тоже буду брать с собой книги или просто писать здесь во время лекции.

Остаток первой лекции с этим профессором я потеряла в написании слишком длинного стихотворения, как когда-то на уроках математики, когда я хотела хоть как-то записать своё разочарование и в то же время сбежать от безнадёжных ситуаций.

Поймав студента на том, что он неправильно положил свою папку, профессор Фабер прочитал лекцию о манерах молодых людей в современном обществе, прежде чем раздать расчётные упражнения по налоговой прогрессии и тест с множественным выбором по фактам, которые он представил.

Вся аудитория застонала, когда он объявил, что теперь будет проводить эти тесты после каждой лекции, чтобы обеспечить наше внимание, и что все баллы из каждого теста будут суммироваться в одну оценку.

К счастью для них, классическая музыка, громко игравшая в его наушниках, похоже, заставляла его слишком расслабляться в кресле и дремать, что немедленно побудило студентов украсть лист с ответами и передавать его по кругу.

— О, Зак, — рассмеялся Лукас и похлопал друга по плечу. — Твой старик опять заснул. Может быть, тебе скоро придётся начать искать для него дом престарелых?

Парни вокруг них засмеялись, и на этот раз они не сдерживались.

Зак, казалось, терял терпение, потому что он встал и даже не взглянул на Лукаса, который поднял обе руки, и вышел из аудитории.

— Да ладно, чувак.

Смех Лукаса меня разозлил. Он был мудаком, и почему Зак до сих пор не прекратил их дружбу, было для меня загадкой.

Я только что закончила переписывать ответы, поэтому тоже встала и положила свою бумагу туда, куда Зак — который, следует отметить, был единственным, кто работал без шпаргалки — только что положил свою.

С последним укоризненным взглядом я посмотрела на Лукаса, который смотрел на меня с приподнятыми бровями, пока уголки его рта возвращались на место, затем я схватила сумку и поспешно вышла из аудитории под бесчисленными взглядами.

The Green Pills

Carlos Rafael Rivera

Зак недалеко ушёл, спеша по коридору со сжатыми кулаками.

— Зак. — Он проигнорировал меня, но это точно не собиралось меня останавливать. — Зак, твой друг — мудак, и тебе не следует принимать это на свой счёт...

— Закари.

Он остановился, развернулся ко мне, его руки всё ещё были готовы к бою.

Я остановилась в четырёх футах от него.

— Что?

Его глаза сузились, челюсть сжалась.

— Для тебя я Закари, — прошипел он. — И я точно не собираюсь тратить ни минуты на таких, как ты.

Осознание пришло.

— Потому что я женщина?

— Нет. — В его голосе звучал гнев.

— Но если хочешь знать причину... — Он фыркнул. — Ты — академический негатив. Ты пока не смогла ответить ни на один вопрос профессоров.

Прикусывание языка не помогало подавить чувство бесполезности и невозможности что-либо изменить.

— Люди говорят о тебе плохо, что тоже не делает тебя хорошим союзником.

Его взгляд скользнул по моему тёмно-синему вязаному свитеру. — К тому же ты одеваешься как человек, которому плевать на стиль, в отличие от других женщин в нашем кругу.

О, так вот какой Зак был?

— Ты другая. — Он понизил голос, но я всё ещё чувствовала его гнев. — И я не могу избавиться от чувства, что с тобой что-то не так.

Его глаза пронзали меня, ища правду.

— Тебе здесь не место, Квиллон Веритас.

Застигнутая врасплох и выбитая из равновесия, я уставилась на молодого человека, который был полной противоположностью меня. Умный пазл, который идеально вписывался в картину этого общества. Ему было всё равно, как его друзья к нему относятся. Он играл по правилам, очевидно используя отношения удобства, чтобы продвинуться в областях, где одного его интеллекта было недостаточно.

— Но, возможно, мой отец прав, и женщинам просто не место в интеллектуальных кругах.

Он оставил меня стоять в коридоре, полностью разбитую.

Я многое пропускала мимо ушей. Но если он хотел втаптывать в грязь половину населения планеты, он только что сказал эти слова не той женщине.

Borgov II

Carlos Rafael Rivera

Я буду ненавидеть вторники со всей страстью, потому что не только отрезвляющие лекции профессора Фабера или практические занятия с Фицеком-младшим и двумя его тьюторами-магистрантами — которые буквально боялись этого человека и походили скорее на рабов, чем на тьюторов — проходили в эти дни, нет... Последняя вторничная лекция проводилась моим отцом.

Томас и Лара отговаривали меня от посещения. И хотя у меня буквально был ком в желудке, я не могла игнорировать бунтарское покалывание в пальцах.

Я хотела посмотреть, как невозмутимый профессор Рихтер, железный, но популярный профессор гражданского процесса, известный своим серьёзным и вдумчивым стилем, начнёт закипать в моём присутствии.

Он не мог вытащить меня или кричать на меня перед однокурсниками.

Здесь он был узником.

Довольно забавно, что он, похоже, не ожидал меня здесь, потому что когда я намеренно опоздала в аудиторию, он запнулся. Как и мои колени. Но каким-то образом мне удалось выдержать его взгляд, хотя волосы на затылке встали дыбом.

Здесь он был не в одном из тех сшитых на заказ костюмов-троек, которые носил, когда приходил с работы к нам с мамой. И хотя его лицо было лишь частично наполнено обидой и ненавистью, всё, что я могла сделать в тот момент, — чувствовать себя хрупкой маленькой девочкой из-за его визитов.

Весь зал теперь повернулся ко мне, будто они всё ещё не привыкли к моему присутствию. Они, вероятно, задавались вопросом, почему девушка в чернильных пятнах с грязными руками до сих пор не ушла по своей воле, учитывая все сексистские комментарии и враждебные взгляды, которые бросали ей под ноги. Они, вероятно, чуяли неодобрение старых профессоров, облизывая пальцы в предвкушении того, что я стану живым доказательством того, что женщинам здесь не место.

Меня разрывало изнутри от того, что я подливала масла в этот огонь. Но каждой женщине было лучше без этого отравленного места.

Мой отец, казалось, осознавал, что ни он, ни я не можем привлекать внимание, если он хочет сохранить свой красивый фасад, потому что он заставил себя обвести взглядом аудиторию и продолжить свою вводную лекцию.

Каким-то образом мне удалось сесть в одном из задних рядов, не отрывая от него глаз.

Будто я должна была следить за ним, как всегда делала тогда. Никто не мог предсказать, что этот человек сделает дальше.

Что делало всё ещё более забавным то, что, подслушивая в библиотеке, я узнала, что он известен как серьёзный и спокойный профессор, чьи семинары трудно сдать.

Он был избирательным, я это знала.

Я уже ожидала, что он выберет только лучших из лучших, как и его наставник, старый Фицек. Что он будет считать семьдесят процентов присутствующих бракованным материалом. Но я не могла представить, что он делает это тихо и незаметно.

Первые двадцать минут этой лекции уже ввергли меня в глупое состояние шока, в котором я — не в силах делать записи, потому что всё во мне сопротивлялось тому, чтобы когда-либо видеть этого человека как того, у кого я могу чему-то научиться — смотрела, как незнакомец расхаживает взад-вперёд, его голос спокоен и сосредоточен, его тонкий юмор вызывает смех студентов, пока он читает лекцию.

Мой отец... исчез. Этот человек, стоящий там... я не знала его.

Только когда он дал студентам задание, он сделал ошибку, потянувшись за ручкой дрожащей рукой.

Его рука замерла. Он поднял взгляд, прямо на меня, и мурашки напали на меня слишком быстро.

Я знала. И это делало меня потенциальной угрозой.

Его взгляд — заточенное предупреждение. Острая стрела, которую он заряжал в свой арбалет. Он не выстрелит. Не здесь.

Я быстро опустила взгляд, внезапно чувствуя себя слишком слабой для этой войны.

Я попыталась сосредоточиться на задании, но мне удалось вытеснить его из головы только когда я снова потерялась в стихотворении, которое за день стало только длиннее.

Оно становилось более хаотичным, строки неразборчивыми.

Мои пальцы дрожали, но мои идеи текли, подпитываемые моим страхом перед человеком, от которого я унаследовала пятьдесят процентов своей ДНК.

Я не стану алкоголичкой.

Не непредсказуемой.

Не карающей.

Не громкой.

Не острой как лезвие.

Не разрушительной.

Не...

Кто-то выхватил три листа со стихотворением со стола, заставив мою ручку скользнуть по странице и смазать последнюю строку.

Я вздрогнула, когда вокруг раздался смех. Мои глаза расширились, и я подняла взгляд, чтобы увидеть лицо моего отца.

A Different Story

Paul Leonard-Morgan

Нет.

Он не мог просто так выдать себя. Он не мог внезапно перестать заботиться. Если только...

Что-то в нём было иным. Будто он прятал свой гнев. Его лицо было напряжённым, но в глазах было презрение.

— Девушка, которая рисует на руках, как невоспитанный ребёнок, — объявил он с отчаянно контролируемой агрессией, которую прятал за презрительной улыбкой, и снова все вокруг меня засмеялись.

Мои щёки покраснели. Мои колени перешли в дрожащий паралич. Моё сердцебиение было одним сплошным барабанным боем, заставлявшим дрожать всё моё тело.

Он поднял моё стихотворение в воздух.

Моё бумажное сердце между его пальцами из динамита. В этом взрыве потекут только чернила.

Он помахал страницами в воздухе.

— Видите это? — Он отвернулся от меня, чтобы посмотреть на тех, кто сидел в зале. — Миленькое маленькое стихотворение.

Весь зал засмеялся, и он сделал то, чего никогда не делал раньше, когда эмоционально брал меня в свои руки. Он... засмеялся.

— Нет...

Мой голос был полностью заглушён смехом однокурсников.

Теперь, в дополнение ко всему шоку в груди, присоединилась тревога.

В школе учителя часто читали вслух всему классу то, что я написала, перед тем как отдать это моему отцу на родительских собраниях.

Он никогда не читал их. Никогда. И всё же это грызло мой разум — знал ли он, что я пишу всё это из-за него. Подозревал ли он это и поэтому решил забирать их с собой вниз, за свой стол.

В какой-то момент в детстве я начала не слишком эмоционально привязываться к своему письму, потому что никогда не знала, найдёт ли он его. Но это стихотворение...

Я с ужасом смотрела на листы бумаги, которые он всё ещё держал в обеих руках.

Он посмотрел на меня. Его улыбка превратилась в острый как бритва взгляд. И затем он разорвал все три листа.

Нет...

Мгновенно стало тише, так что теперь я могла слышать, как бесконтрольно бьётся моё сердце.

Я так давно не чувствовала себя такой беспомощной.

Я была близка к слезам, хотела встать, броситься вперёд и схватить своё стихотворение, но он сложил листы вместе, чтобы разорвать их снова пополам.

Почему я не могла двинуться, чёрт возьми?! Почему я была такой беспомощной?!

— Пусть это будет для тебя уроком. — Он поднял разорванные листы и огляделся. — Любое отвлечение от этой карьеры, от успеха, к которому вы стремитесь здесь, — это начало медленной смерти вашего будущего.

Никто больше не смеялся. В их глазах было уважение. Уважение к человеку, который только что сделал их сокурсницу примером.

— Вы хотите стать юристами. Ничто другое не должно быть вашим приоритетом. Абсолютно ничто.

Он направился к мусорной корзине в углу, выбросил куски моего стихотворения быстрым движением руки, прежде чем вернуться к доске с железным взглядом и продолжить лекцию, будто ничего этого не произошло.

Close Your Eyes

Carlos Rafael Rivera

Через полчаса слёзы всё ещё текли по моему лицу. Я позволила этому случиться, сломалась ещё немного, как и каждый день, и подтянула колени к груди, прежде чем откинуть голову назад к стене и посмотреть сквозь большое полукруглое окно с украшением в виде весов в центре на главный парк.

Сразу после лекции здесь, на третьем этаже большого главного здания юридического факультета, я просто наугад поднялась по лестнице, чтобы поставить как можно больше расстояния между собой и этим человеком.

Однако эта лестница изгибалась вверх только один раз, где, казалось, вела к запертой чердачной двери.

И поэтому я позволила себе сползти по стене в углу лестничной площадки — где лестница изгибалась и где никто не мог меня видеть — и зажала рот рукой.

В другой руке я держала белую тюльпан, которую сорвала во время обеденного перерыва и сунула в сумку.

Тем временем шли другие лекции, и студенты, у которых был перерыв, наслаждались необычно солнечной погодой для середины сентября, что означало, что коридоры были пусты, и я даже не пыталась больше подавлять свои тихие всхлипывания.

Часть меня хотела вернуться в главную аудиторию, забрать стихотворение, склеить его, но я не смогла бы игнорировать следы слёз на бумаге, всегда буду чувствовать, что он держал хрупкую часть меня в своих руках и без колебаний надругался над ней.

Я снова всхлипнула и зажмурилась, чтобы очистить зрение от всей воды.

— Квилл?

Вздрогнув, я открыла глаза и уставилась на Давиана, стоящего на лестнице.

Моя последняя надежда.

Atlas, Eyes

Illuminine, Will Samson

Он казался таким же ошеломлённым, как и моё сердцебиение, которое немедленно участилось.

Я вытерла слёзы с глаз и убрала волосы с липкого лица, хотя знала, что ничто не может изменить тот факт, что я, вероятно, снова выглядела как пугало, и что он уже бесчисленное количество раз видел меня со слезами на глазах.

— Что ты здесь делаешь?

Его взгляд постепенно наполнился эмоцией, которая каждый раз переполняла меня и согревала что-то внутри меня, что этот мужчина должен был согревать в последнюю очередь. Беспокойство.

Усталая улыбка скользнула по моим губам.

— Жду, когда другой автор найдёт меня.

Что-то в его выражении расслабилось, но только до тех пор, пока две новые слезы беспрепятственно не скатились по моим щекам.

Он оглянулся, вниз по лестнице, прежде чем снова повернуться ко мне и выйти из поля зрения потенциальных наблюдателей.

На нём были чёрные брюки и свободная, сшитая на заказ белая рубашка, которая выглядела на нём невероятно хорошо, особенно с рукавами, закатанными наполовину.

Я действительно пыталась видеть в нём только отца моей лучшей подруги, но каждый раз, когда я видела этого мужчину, идущего по кампусу, я не могла остановить свои мысли.

Прости, Лара. Я плохая подруга.

Давиан опустился рядом со мной у стены, даже не думая оставлять безопасное расстояние между нашими телами, и поэтому неожиданная волна тепла накрыла меня и неконтролируемо залила всё моё тело, когда наши руки соприкоснулись.

Он подтянул левое колено, опёрся на него рукой и взял левую руку в правую.

Не смотри на его вены, Квилл. Возьми себя в руки.

— Может быть, мои слёзы притягивают тебя? — быстро сказала я, пытаясь отвлечься от его искусно украшенной кожи.

Если это было испытанием дружбы для меня и Лары, посланным Вселенной, то оно точно ненавидело меня, потому что в жизни, где я не могла предсказать, когда снова окажусь на мосту, такой мужчина, как Давиан, был последним, от кого я хотела держаться подальше.

Один тот факт, что он без колебаний сел рядом с этим хрупким кораблекрушением, хотя оно могло обрушиться на него...

Просто его присутствие рядом со мной заставляло меня чувствовать себя в безопасности. Он излучал тепло, которое немедленно окутывало меня, поглощая. Но вместо того чтобы жадно пожирать меня, его слова и прикосновения заставляли цветы прорастать из бесплодной земли.

— Чернильные слёзы, вероятно, действуют на меня именно так.

Только когда я повернула к нему голову, я поняла, как близко он на самом деле ко мне. Он, похоже, тоже заметил это, потому что его взгляд на долю секунды скользнул с моих мокрых глаз к моим солёным губам. Затем он сжал свои губы и отвернулся, будто моя близость вызывала у него дискомфорт после инцидента в его столовой.

Мучительная тяжесть поселилась в моём животе, и я тоже отвернулась.

— Расскажи мне, ради чего стоят твои слёзы.

Он смотрел в окно, поэтому я сделала то же самое.

— Мой отец.

Я даже не думала лгать. Давиану Райделлу я всегда буду открытой книгой.

— Сколько бы раз я ни пыталась показать этому бессердечному человеку, что он не может сломать меня, он всегда умудряется доказать обратное. Снова и снова…

Ещё слёзы.

— Ты финансово зависима от него?

Нет. Нет, определённо нет. И всё же я жила на его деньги вместо того, чтобы выбрать улицу или тяжёлую работу. Потому что я знала, будучи трусихой, что две работы, даже одна работа с девяти до пяти, полностью сломают меня и лишат мою творческую сущность последних сил.

Я была зависима от этого человека. Потому что была слишком слаба для этой жизни. И я ненавидела всё в этом.

— Когда-нибудь я возьму все его деньги и сожгу. — Я звучала безумно, вероятно, пугая Давиана. — По крайней мере, в моих книгах…

Я чувствовала его взгляд на себе, но как бы заманчиво это ни было, я решила цепляться за то немногое, что мне было позволено наслаждаться от его существования, и смотрела наружу.

Спасибо, что ты здесь. Спасибо, что ты есть.

— Если тебе нужны деньги... я скопил слишком много.

— Я никогда не возьму деньги у…

Я прикусила язык.

Чёрт.

Кем мы были?

— …друга.

Напряжение между нами было невозможно игнорировать.

Почему я это сказала?

— Ты считаешь меня своим другом?

Застигнутая врасплох, я посмотрела на него, заметив любопытство в его глазах.

Глазах, в которых давно затерялась капля синих чернил.

— Я имела в виду... Если ты не... — Улыбка играла на его губах. И было что-то ещё. Облегчение. Хотя напряжение всё ещё потрескивало между нами. — Я имею в виду, тебе не обязательно...

— Я бы с радостью стал другом для автора, который был бы нужен мне двадцать лет назад.

Prelude: The Atlas March

Tom Tykwer, Johnny Klimek, Reinhold Heil, MDR Rundfunkchor,

MDR Leipzig Radio Symphony Orchestra, Kristjan Järvi

Жар взорвался в моих щеках.

Как бы невинно ни звучало это заявление, то, что он подразумевал под этим, задело меня в том месте, где Давиан любил подсознательно проводить.

Мои щёки были слишком горячими, чтобы ясно мыслить.

Друзья. Мы друзья.

Этот ярлык был самым безопасным, что я могла поставить на нас, и в то же время это был смертный приговор для настоящей связи, которая пульсировала между нами с самого начала.

Но Давиан ухватился за эту спасательную нить, и теперь мы оба, казалось, цеплялись за неё.

Друзья. Если это означало, что мне не нужно было отпускать его так скоро.

— Где ты была двадцать лет назад?

Он снова казался задумчивым, смотря мимо меня в окно.

— Точно не здесь, — тихо рассмеялась я, усталая.

Если бы я встретила молодого Давиана в моём нынешнем возрасте тогда, я была уверена, что мы тоже сразу нашли бы общий язык.

Но я и мальчик...

Было трудно выразить словами, но что-то в возрасте Давиана действовало на меня успокаивающе. Что-то уравновешивающее.

Мой образ жизни был хаотичным, как у молодых людей, которые пробуют себя и всё ещё выясняют, кем хотят быть. Давиан, с другой стороны, был твёрдо укоренён в своей жизни, имел опыт, карьеру за плечами, вырастил ребёнка и не нуждался в том, чтобы кто-то оплачивал его обучение или давал ему крышу над головой, когда он принимал радикальные жизненные решения.

Давиан ощущался как стабильный дом, которого я жаждала столько, сколько себя помню. Опасный факт, на котором я не могла слишком зацикливаться, потому что Давиан никогда не мог стать моим домом.

Он согнул другое колено, коснувшись моего, и я сразу вернулась в настоящее, чувствуя его плечо у своей головы.

Я хотела только одного — опустить голову на его плечо, но это не было хорошей идеей. Любое неверное движение могло заставить меня потерять единственный якорь, который у меня остался.

Его колено, касавшееся моего, заставило мой рот двигаться сам собой.

— Сколько тебе лет, Давиан?

— О чём ты думал тогда на мосту?

Или, когда ты скользнул пальцами внутрь меня.

Я сглотнула, посмотрела на него.

— Сорок один.

Было больше вопросов, которые мы хотели задать друг другу. Я видела это по подёргиванию его губ, но он отвернулся, посмотрел вниз на мои руки.

Его взгляд остановился на цветке, который я всё ещё не сломала.

— Это...

— Тюльпан. — Моя улыбка вернулась, и я тоже посмотрела вниз. — Кампус полон ими. — Медленно я подняла безупречно выращенное растение. — Белый символ чистоты. Каждый день я срываю один и отрываю лепестки. Ищу лепесток, который не был бы таким белым.

Я чувствовала взгляд Давиана на себе. Теперь он, должно быть, думал, что я сошла с ума.

— Мне здесь не место, Давиан. — Я опустила цветок. — Я не принадлежу этому миру.

Кто бы ни похитил меня из Страны Чудес, он сорвал крылья феи и поместил её в страну каменных великанов.

Взгляд Давиана впился в мой профиль.

Не следовало ли мне этого говорить?

Я снова посмотрела на него, ища сочувствия, но всё, что я нашла в его взгляде, было сожалением.

— Можно я тебе кое-что покажу?

Some

Nils Frahm

Кабинет Давиана находился в здании факультета философии, прямо рядом с кабинетом Моники. И он был... прекрасен.

Я вошла в залитую светом комнату на первом этаже с восхищением. Дневной свет проникал через огромное панорамное арочное окно — украшенное песчано-цветными атласными шторами — перед которым стоял его элегантный дубовый стол. На нём были аккуратно разложены блокноты, две ровно сложенные папки и три перьевые ручки, лежащие в открытом футляре.

Деревянные полки были заполнены книгами по философии и праву, все аккуратно рассортированные по темам.

— Ты аккуратный.

Я бродила по комнате, просматривая названия книг, ища личные книги, но, как и ожидалось, безуспешно.

— Не всегда было так. — Он закрыл дверь, и я проигнорировала тепло, которое немедленно поселилось в моём центре. — Но где-то между тогда и сейчас я решил оставить весь хаос позади.

Было ли это частью того, кто он есть? Боролся ли он с этим, и оставило ли это след? Или я была просто тем типом человека, который родился с хаосом в крови, в то время как он был создан для другой крайности? В конце концов, он был автором...

— Так легче жить?

Я чувствовала его взгляд на себе, но сосредоточилась на бронзовых весах на полке, стёрла пыль с головы Юстиции пальцем и восхитилась красивой коллекцией ракушек, украшавших полки то тут, то там, будто он разбросал их случайно, но вдумчиво, чтобы не складывать их в одном месте.

— Легче. Но не лучше.

Я обнаружила старого бумажного журавлика, подняла его и положила на правую чашу весов, самую маленькую ракушку, которую смогла найти, на другую, и, к моему удивлению, весы действительно уравновесились.

— Хаос сжигает нас.

Только сейчас я поняла, что играю с украшениями Давиана, поэтому повернулась к нему, застигнутая врасплох. Он посмотрел с весов на меня, задумчиво улыбнулся, будто его это не беспокоило, прежде чем отвернуться и медленно подойти к своему окну.

— Монотонность убивает нас медленно. Мы все стремимся к равновесию, но жить в крайностях удобнее.

Он хотел вытащить меня из моей крайности, я хотела вытащить его из его. По отдельности мы были двумя токсичными крайностями. Вместе...

О чём я думала?

Давиан, очевидно, построил себе хорошую жизнь, но тот факт, что он страдал от писательского кризиса, не выходил у меня из головы.

Я была наркоманкой, которая хотела заставить того, кто бросил наркотики, снова пойти по неправильному пути. Я плохо на него влияла.

Почему я не могла просто оставить этого мужчину в покое?

— Что, если человеческая природа — вечно гнаться за следующей крайностью?

Я прошла мимо его стола и присоединилась к нему у окна, вглядываясь в вид на заросший парк, который я никогда не встречала во время своих прогулок по кампусу.

Rescue My Heart

Liz Longley

Странное чувство связи с этим видом смешалось с остальным коктейлем эмоций, будто я переживала дежавю. Будто я уже стояла с ним перед таким окном и смотрела на незавершённый внутренний двор.

Это было всего лишь мечтательное желание.

— Всё, что я знаю, — некоторым из нас особенно трудно найти равновесие. — В его голосе звучала усталость. — Это ужасно нас ломает, Пёрышко.

Я задержала дыхание и посмотрела на него снизу вверх.

Пёрышко.

Знал ли он, что делает? Что он говорит с моими мотыльками? Его голос — тёплый свет.

Мой взгляд задержался на седине у его висков, и я обнаружила новые углы и линии его челюсти.

Давиан, казалось, был сбит с толку. Что-то было не так. Что-то сдвинулось. Его грудь тяжело вздымалась и опускалась, когда он смотрел наружу стеклянными глазами.

— Я не думаю, что ты сломан, Давиан. — Его кадык двигался под кожей. — Ты выживаешь. Мы оба в режиме выживания.

Просто двумя разными способами. Я тонула, пока он привязывал себя к лодке. И всё же мы оба были созданы, чтобы плыть.

Моя рука коснулась его, и мы оба задержали дыхание.

— Мы выживем?

Я больше не колебалась, взяла его тёплую руку и осторожно скользнула пальцами по его шершавой ладони.

Он слышно вдохнул, но разжал пальцы, чтобы я могла скользнуть между ними и переплести свои с его.

Моё сердце колотилось. Покалывание в животе было ошеломляющим. И всё же я делала это не потому, что хотела быть рядом с ним. Это было для него. Полностью для него.

— Мы можем попробовать.

Слеза выскользнула из глаза Давиана.

Немедленно моё собственное зрение затуманилось.

Давиан сражался с самим собой, и я была первым человеком, с которым он мог хотя бы начать говорить об этом.

Я снова посмотрела наружу, держа его за руку, и мы оба погрузились в наше гармоничное сосуществование, пока синяя нить затягивалась вокруг наших рук и начинала обвиваться вокруг наших тел.

Давиан сжал мою руку. Молчаливый знак того, что он будет рядом, что он будет держать меня за руку, когда мне больше не за что будет держаться здесь.

Я тоже нежно сжала его руку, проведя большим пальцем по тыльной стороне его ладони, так нежно, что я чувствовала вены. Я задержалась на одной, чувствуя ровное, слегка ускоренное биение его пульса.

Я буду рядом с ним. Безоговорочно.

Если это было возможно только как друг, я приму это и извлеку из этого максимум.

Вопрос в моей голове становился всё громче, пока я не смогла больше терпеть.

— Что ты хотел мне показать?

Я осторожно отпустила его руку, не готовая отпустить его снова, но это было всё, что я могла ему дать. Всё, что я могла получить.

Давиан повернулся ко мне, посмотрел на меня нерешительно, его глаза были стеклянными как никогда, так что я застыла на месте.

Он подошёл к своему столу и открыл ящик, который был совершенно пуст, но изнутри доносился звенящий звук.

Он уставился вниз, прежде чем засунуть руку в ящик и сжать что-то в правой руке.

Нерешительно он повернулся ко мне, шагнул ко мне с глазами на сжатом кулаке, взял мою руку и положил свой кулак на мою открытую ладонь, прежде чем уронить что-то прохладное в мою руку.

Он убрал руку, и я уставилась на три пули.

Ошеломление накрыло меня, и он, похоже, заметил это, потому что снова сжал мою руку, смыкая её вокруг патронов.

— Эти пули...

Его голос был хриплым, дрожащим, его руки тряслись, и я отчаянно пыталась не упустить ни одной подсказки о том, что здесь происходит.

— Я хочу, чтобы ты взяла их.

Его губы сжались в тонкую линию. Ещё одна слеза выскользнула из его глаза, избегая крошечной неровности под правым глазом, когда он отчаянно приподнял брови.

— И в следующий раз, когда твоя голова приведёт тебя на край моста.

На этот раз я сглотнула, слёзы были слишком близко.

— Возьми одну и брось её, зная, что в этот момент ты спасла две жизни. А затем иди дальше. Живи дальше.

Две слезы. Одна от меня, одна от него.

Мой голос был хрупким, я едва могла выдавить следующие слова.

— Что это за пули, Давиан?

Я не хотела знать ответа, не хотела верить в то, что он только что доверил мне, не хотела этих пуль, и всё же я сжала их крепче, потому что одна мысль о том, что он может забрать их обратно, поглощала меня целиком.

— Пули, которые слишком долго ждали в этом ящике, чтобы их использовали. — Он отступил, отпустил меня, прежде чем провести пальцами по волосам. — Я не хочу их больше видеть.

Он казался расстроенным, совершенно не в себе.

Я хотела сказать что-то ещё, но он слишком быстро отвернулся от меня.

— Прости... Прошу меня извинить...

Он выбежал из кабинета.

Что за...

Я открыла руку и уставилась на бронзовые пули.

Нет. Он не мог... Он не мог быть на том же дне, что и я.

Я положила пули на его стол, уставилась на пустой ящик с колотящимся сердцем и обнаружила записку. Записку, которую я положила в его пиджак.

Миру нужно твоё писательство.

Он написал что-то под ней.

Зачем кому-то нужен хаос, который я приношу на бумагу?

Глава 22

Глава 22

Квилл

Фиолетовые браслеты

On My Own Time

Paul Leonard-Morgan

Мне следовало пойти за ним. Мне следовало дать ему то же утешение, которое он дал мне. Вместо этого я оставила ему ещё одно послание и побежала в поместье Рихтеров с тремя пулями в руке.

Слишком поздно я заметила летающую посуду. Отец делал это только тогда, когда остальная семья была вне дома.

Его слова не успели проникнуть в моё сознание — так я была сосредоточена на том, чтобы удержать эти три пули. И всё же они эхом отдавались в моей голове.

— Как ты могла?!

— Ты меня губишь!

— Ты губишь всю семью!

— Я запру библиотеку!

— Где твои чёртовы писанины, а?!

— Я всё сожгу!

Как раз вовремя, с широко раскрытыми глазами и колотящимся сердцем, мне удалось запереть свою комнату.

— Это мой дом, бесполезная шлюха!

— Открой чёртову дверь, Грейвия!

БАМ.

— Открой!

БАМ.

— Открой!

БАМ.

— Открой!

БАМ.

— Открой проклятую дверь, Miststück!3

ТРЕСК.

Я всё ещё носила следы его хватки на запястьях в виде фиолетовых браслетов. И трещина в дереве двери моей спальни пугала меня, потому что, если он пнёт её с той же агрессией, он проникнет в место, где я находила убежище по ночам, хотя моё колотящееся сердце никогда не давало мне уснуть. Причина, по которой я перенесла свои рукописи на большой заброшенный чердак в половине пятого утра, где отныне буду уединяться, чтобы писать до поздней ночи.

Отец спал на диване, повсюду на полу валялись осколки стекла, которые Лоретт не оставила без комментариев утром, споря с ним, а её тщеславная дочь не сдерживала комментариев в мой адрес.

Эти две женщины не только разорвали меня своими взглядами, но и Тони, который подвёз меня на своей машине до перекрёстка у светофора недалеко от университета Мейплкреста, спросил меня: «Всё в порядке?» таким кротким тоном, потому что он снова чувствовал себя виноватым, что его не было рядом.

Это была не его вина. Я полностью отвечала за своё поведение.

То же самое касалось четырёх новых кошачьих царапин на моём запястье, все из которых я посвятила Давиану. Три — пулям. Одна — пистолету, который, должно быть, лежал у него дома.

Если до сегодняшнего дня я могла спать спокойно, то теперь точно не могла.

Давиан мог стоять на том мосту в последний раз почти двадцать лет назад, но вчерашняя эмоциональная реакция... только тот факт, что он хранил их в верхнем ящике стола, в пределах досягаемости...

Я болтала с Ларой всю ночь, пытаясь через тонкие вопросы выяснить, дома ли её отец, но мне пришлось остановиться, когда она начала задавать встречные вопросы.

Beth's Story

Carlos Rafael Rivera

Моя внутренняя нервозность съедала меня до тех пор, пока Давиан не вошёл в свой семинар по дебатам — в матово-синем костюме-тройке — хотя наш взаимный ищущий зрительный контакт говорил о многом.

Конечно, мы не могли задерживать взгляды друг на друге, потому что Давиан должен был вести свой семинар, и никто из нас не мог показать, что мы теперь друзья. Что бы это ни значило...

Снова Давиан был спокойным, открытым, харизматичным мужчиной, без единого следа вчерашнего хаоса, когда он вызывал по два студента и давал им десять минут на подготовку к спонтанным темам, а затем ещё пятнадцать минут на сами дебаты.

Каждые пятнадцать минут вытягивались темы, такие как:

«Следует ли отменить смертную казнь?»

«Этично ли применять законы, которые отвергает большинство?»

«Должна ли собственность всегда быть неприкосновенной, или есть законные основания для экспроприации?»

Я уже знала, что провалюсь в дебатах, потому что я не умела ни спорить перед большой аудиторией, ни быть остроумной.

В школе я часто запиналась, у меня подкашивались колени, или я слишком долго думала над следующим предложением, не сосредотачиваясь на содержании своих слов. Теперь вдобавок Давиан наблюдал за дебатёрами, ведущими фактические битвы аргументов, и записывал их ошибки.

Что он подумает, когда увидит, как я бормочу тему наверху и поймёт, насколько я на самом деле умна?

Если мне повезёт, моя очередь будет на следующей неделе или через неделю. А может, и вообще не будет, потому что Давиан был так добр не класть моё имя в ту банку, раз знал, что я всё равно скоро уйду.

— Следующие дебатёры...

Давиан вытащил бумажку из банки, развернул её, и, как всегда, воцарилась ожидающая тишина. Единственные, кто враждебно сверлил друг друга взглядами, были два дебатёра, которые только что остановились. Два обученных и красноречивых студента пятого семестра.

— Мистер Фабер.

Зак оглянулся, готовый к бою, и Лукас похлопал его по плечу, когда напряжение в комнате снова поднялось, потому что все знали, что он в дебатном клубе.

— И... — Давиан выглядел так, будто хотел положить бумажку обратно. Но он не мог сделать этого перед семинаром. Поэтому он поднял голову. С извиняющимся взглядом. В мою сторону. — Мисс Веритас.

Playing Mr. Ganz

Carlos Rafael Rivera

Моя надежда утонула где-то в том океане, где рано или поздно тонет всякая надежда.

— О, чёрт, — выпалил Лукас, и его друзья начали смеяться так же гадко, как и он, пока Зак смотрел на меня с презрением, на которое обычно была способна только Бриттани.

Другие студенты смотрели на меня с жалостью или похлопывали Зака по плечу, будто он уже победил.

Отлично. Ещё одно унижение для беспомощной женщины, забредшей в этот университет.

— У вас есть десять минут на подготовку аргументов к вашей теме. — Давиан посмотрел сначала на Зака, который взял бумажку у ассистента Давиана, затем на меня, ничего не выдавая. Затем он снова посмотрел на дебатёров. — Мистер Джонсон, мистер Шнайдер? Продолжайте ваш дебат.

Когда я развернула бумажку с темой, я вздохнула с досадой и проигнорировала ассистента с приподнятыми бровями.

«Должны ли быть более строгие правовые последствия для родителей, которые эмоционально жестоко обращаются со своими детьми?» (За)

Это была какая-то плохая шутка?

Зак уже писал, как бешеный, будто аргументы просто лились из него. И конечно, ему выпала сторона «против».

Мне следовало считать себя счастливой, что мне не пришлось спорить против собственного мнения, но, когда я поймала виноватый взгляд Давиана, который до сих пор был сосредоточен только на дебатах, но теперь смотрел на меня, я знала наверняка, что не выиграю этот бой и что через несколько минут опозорюсь наверху.

Я избегала его взгляда, начала записывать аргументы, и с каждой минутой я задавалась вопросом, как сильно я буду плакать по шкале от одного до десяти, если это обернётся против меня.

Когда Давиан вызвал нас и раздал предыдущим дебатёрам листы с критикой, мои колени начали дрожать.

— Удачи, Клякса, — рассмеялся Лукас, но недостаточно тихо, чтобы избежать уничтожающего взгляда Давиана.

— Мистер Макмиллан, — одёрнул он, и Лукас мрачно фыркнул, прежде чем подмигнуть мне, и ожидающие глаза аудитории обратились к Заку и мне.

Мы расположились в пяти футах друг от друга. У меня был блокнот, у него — его чёртовы карточки формата А6 в руках.

Его выражение говорило о многом. Зак был готов показать мне, насколько серьёзно он относится к тому, что сказал вчера. И что-то в этом факте переключило во мне какой-то переключатель.

Давиан обвёл взглядом комнату.

— Вопрос: должны ли быть более строгие правовые последствия для родителей, которые эмоционально жестоко обращаются со своими детьми? Мисс Веритас будет аргументировать позицию «за», мистер Фабер — позицию «против».

Лукас ухмыльнулся из зала, и взгляд на Зака тоже не давал мне надежды, поэтому я посмотрела на Давиана.

— Мисс Веритас. Вы можете начинать.

Он ободряюще улыбнулся мне, но я не хотела привыкать к «мисс Веритас», как и не хотела начинать речь о домашнем насилии, будто это меня не касалось. Тем не менее я прочистила горло, отчаянно ища слова.

Когда я пишу, слова льются из меня. Но когда дело доходит до речи...

Давай, Квилл. Заблокируй их. Заблокируй всех.

Playing Benny – Las Vegas 1966

Carlos Rafael Rivera

Это работало лишь до определённой степени, но после того как я сделала пол своей неподвижной точкой — что, вероятно, делало меня менее уверенной — я снова смогла сосредоточиться на содержании дебатов.

Мои ногти впивались в бока кончиков пальцев, царапая кожу.

Скажи всё, что у тебя никогда не было шанса сказать. Это твой единственный шанс.

— Когда родители решают завести ребёнка, они решают привести в этот мир потомка, который понесёт на своих плечах бремя семейного наследия. Этот ребёнок обязан уважать родителей, слушаться их, учиться как можно большему и как можно быстрее знать своё место в экономической пищевой цепочке. Либо они научатся ходить вовремя, либо упадут.

Давиан смотрел на меня пустым взглядом, будто ему нужно было трижды переварить мои слова, и я снова посмотрела в пол, чтобы сохранить ход мыслей.

— И у родителей, которые беспокоятся о будущем своего ребёнка, есть полное право делать всё возможное, чтобы поставить этого ребёнка на правильный путь.

Некоторые из моих сокурсников согласно кивнули.

— Это... воплощение невежественных родителей.

Мои сокурсники немедленно посмотрели друг на друга, в то время как Зак фыркнул, а Давиан вышел из своего оцепенения.

— Потому что единственная работа детей — доверять своим родителям, чтобы те понимающим и терпеливым способом показали им, как выжить в этом мире, воспитывая их стойкими, сочувствующими и критически мыслящими личностями.

Никто ничего не сказал, и я знала, что некоторые из них жаждали такого детства, что некоторые не хотели, чтобы мои слова были правдой, потому что насилие их родителей сформировало их такими, какие они есть сейчас, — людьми, которыми их родители, вероятно, гордились. Их идеальные глиняные вазы.

— Реальность иная. Родители склонны лепить детей под свои нужды, не учитывая личность и наклонности ребёнка. Они нагружают их задачами и ожиданиями, и когда ребёнок ведёт себя как ребёнок, он знакомится с пределами терпения родителей. Для одних это уроки, для других — истерики, для третьих — пощёчина или даже серьёзное физическое насилие, с помощью которого родители надеются дисциплинировать своего ребёнка.

Я подняла взгляд, обвела взглядом комнату, прежде чем положить блокнот на один из столов и медленно, дрожащими руками, закатать рукава. Даже Зак потерял свою превосходную улыбку, когда я подняла руки и показала запястья.

Все они смотрели.

— С этим я могу пойти в полицию и заявить на своего отца.

Тот факт, что он был где-то в этом здании, послал дрожь по моей спине.

Давиан побледнел, что чуть не сбило мой ход мыслей, поэтому я опустила руки и закатала рукава обратно.

Я положила руку на грудь.

— Но как быть с теми, кого родители загоняют в угол словесно? Как быть с теми, чьи опекуны вбивают им в голову громкие, жестокие, разрушительные слова, пока они не становятся их реальностью? Где те, кто вынужден съёживаться в углах и плакать, пока родители наконец не перестанут разрывать их изнутри, находят справедливость?

Я опустила руку и позволила взгляду пройти по молчаливым рядам.

— Никто не видит их шрамов, но они есть. У меня есть эти шрамы, и они глубже, чем любой физический шрам, который кто-то мог бы оставить на моём теле!

Я поняла, что повышаю голос, что слишком затягиваю вступление.

Все они ловили каждое моё слово, и я спрашивала себя, как я могла сделать себя такой уязвимой перед всеми этими людьми, просто так.

Может быть, потому что мне больше нечего было терять?

— Мисс Веритас. Вступление уже превышает лимит времени.

С этим напоминанием ассистент раздал темы следующим двум дебатёрам, и я взяла паузу, чтобы собраться под взглядами студентов.

Взгляд на мои окровавленные большие пальцы заставил меня сжать губы.

Всё во мне кричало о нервозности.

После того как ещё два студента получили свои темы, я начала перечислять аргументы.

— Эмоциональное насилие может нанести долгосрочный психологический ущерб, сравнимый с физическим насилием или даже худший. Более строгие наказания могли бы удержать родителей и лучше защитить детей.

Примеры, которые я выбрала для каждого аргумента, были слабыми, но они все ловили каждое моё слово, будто ждали, что я раскрою больше о происхождении моих фиолетовых браслетов. Я позволю их надежде умереть от жажды.

— В то время как физическое и сексуальное насилие преследуются по закону, эмоциональное насилие часто недооценивается, преуменьшается и нормализуется. Строгие наказания могли бы привести к тому, что общество будет больше обсуждать эту проблему и говорить о ней в школах.

Всё это время я избегала взгляда Давиана, зная, что он видел четыре новых шрама вблизи. Вместо этого я цеплялась за свои беспорядочные записи, слишком часто глядя на страницу, не читая по-настоящему написанное, просто чтобы иметь новую точку опоры.

— Более строгие законы заставили бы родителей обращать внимание на эмоциональные потребности своих детей, чтобы активно предотвращать насилие.

Это была скорее надежда, которую я уже похоронила, потому что эта правовая система никогда ничего не изменит.

— Жертвы страдают от последствий эмоционального насилия всю свою жизнь, и некоторые, у кого никогда не было шанса переработать это, продолжат цикл своих родителей и, не зная, что есть другой путь, подвергнут своих детей тем же испытаниям.

— Мисс Веритас. Ваше время истекло, — объявил студент-ассистент.

Чёрт. Я не закончила перечислять все свои аргументы, не говоря уже о заключительной части. И с этим я была первой.

Кивнув, я отступила, зная, что все смотрят на меня так, будто не ожидали, что я так увлечённо выскажусь. Никто из них не знал, что это была единственная тема, которая вызывала во мне эту внутреннюю ярость.

PlayingMr.Ganz

CarlosRafaelRivera

Зак шагнул вперёд и с уверенностью в выражении лица спрятал свои карточки за спину.

— В мире, полном насилия, было бы похоже на насмешку уравнивать страдания тех, кто носит на теле серьёзные отметины, со страданиями избалованных детей, которых баловали нежной рукой и которые громко плачут только потому, что их родители использовали последнее доступное им средство, а именно свои слова и свою авторитарную власть, чтобы применить последствия, — начал Зак свою речь, глядя на меня. — То, что мисс Веритас только что продемонстрировала вам, — это последствия снисходительного воспитания, в котором избалованный ребёнок, очевидно, переступил границы щедрого родительского дома, не оставляя родителям другого выбора, кроме как принять более жёсткие меры.

Прошу прощения?!

Давиан хотел что-то сказать, но Зак быстро продолжил.

— И мы все это знаем. Кто не сталкивался с твёрдой рукой отца? — Некоторые из моих сокурсников засмеялись и кивнули. — Гнев, который родители справедливо обрушивают на нас, когда мы пользуемся их щедростью. В ретроспективе мы учимся на этом, в определённый момент понимаем, что родители желали нам добра, и если у нас действительно есть с ними проблемы, мы можем решить разойтись, когда станем совершеннолетними.

Я посмотрела на Давиана, чья челюсть работала. Он всё ещё был бледен как призрак, провёл пальцами по волосам, и когда заметил, что я смотрю на него, в его выражении вернулось что-то извиняющееся.

Мои руки сжались в кулаки.

— Это ответственность ребёнка — научиться лучше избегать конфликтов с родителями.

— Нет! — прервала я его.

Теперь все смотрели на меня, потому что я также была первой, кто прервал оппонента во время вступительной речи.

Лукас приподнял обе брови, и студент-ассистент с раздражением посмотрел на Давиана, будто не знал, прерывать меня или нет.

Зак не обращал на меня особого внимания и продолжал, что заставило Лукаса ухмыльнуться.

— Родители — это люди, которые пожертвовали бы своей жизнью ради детей. Это люди, на которых ребёнок может положиться. Это те, кто всегда предоставит кров. Так слишком ли много просить, чтобы мы позволили родителям быть людьми, которых иногда охватывают гнев и беспокойство? Они знают, что делают. У них есть жизненный опыт.

Единодушные кивки. И это было только вступление.

Зак продолжил вступлением о детях, которые не знают своих границ и вырастают неуважительными, безответственными и недоразвитыми взрослыми, потому что их родители не показали им, как устроена жизнь, тем самым возвращая меня на землю, прежде чем он начал свои хорошо структурированные аргументы.

Он подкреплял все перечисленные аргументы — глядя на свои карточки только четыре раза — цитатами из юридических текстов, никогда не отходя от темы. Кроме того, он говорил всего четыре минуты и уже был на девятом аргументе.

— Эмоциональное насилие, в отличие от физического, трудно доказать. Более строгие наказания могут привести к необоснованным обвинениям или злоупотреблению правовой системой. И где бы мы оказались, если бы каждый второй подавал в суд только потому, что мать запретила ему играть в видеоигры?

Вся аудитория засмеялась, хотя Зак почти не проявлял эмоций.

Этот пример был нелепым. То, что он делал, — преуменьшало проблему, которая и так уже социально принижена, только чтобы выиграть дебаты.

— Более строгие наказания могут привести к чрезмерному вмешательству закона в частные семейные дела, что скорее приведёт к разрушению динамичных семейных структур, чем к улучшению ситуации. И действительно ли мы хотим разрывать семьи, чтобы больше детей попадали в приёмные семьи, что не обязательно является лучшим решением?

О, как бы я хотела оказаться в приёмной семье, хотя я никогда не могла бы оставить свою мать. Она даже не хотела отправлять меня в школу-интернат и, вероятно, сломалась бы гораздо раньше.

— Воспитательные меры — более разумная альтернатива юридическим, хотя я считаю, что даже посредник был бы излишней мерой. В конце концов, у диких животных тоже нет посредников. Они хватают своих детёнышей за загривок или ставят их на место другим способом, потому что иначе эти детёныши не научатся выживать и будут съедены следующим диким животным или перееханы машинами.

Что за...

Аргументы Зака постепенно превращались в аргументы серой зоны, которые отвлекали от реальной проблемы, но он преподносил их с такой фактичностью и бесчисленными удачно подобранными примерами, что вся аудитория частично впадала в единодушные кивки.

— Думаю, мы все согласны, когда речь идёт о преследовании сексуальных преступников и людей, которые неоднократно избивают своих детей.

Зал снова кивнул.

— И именно поэтому мы не должны смещать фокус с жертв таких страданий на действия, которые даже не могут быть доказаны. В конце концов, где провести черту между строгим воспитанием и эмоциональным насилием? И почему строгое воспитание так широко осуждается? Как дети должны понять, что совершили ошибку?

Моё терпение иссякло.

A Different Story

Paul Leonard-Morgan

Зак использовал время, которое у меня было для возражения, и я больше не могла этого терпеть, если не хотела, чтобы все эти студенты покинули аудиторию и, благодаря убедительному спринту аргументов Зака, никогда больше не думали об этой теме.

— Через кого-то, кто находит время, чтобы взять их за руку и терпеливо объяснить, как устроен мир, — прервала я его.

Он хотел продолжить, но не в этот раз, Зак.

— Через кого-то, кто учитывает, что у детей есть нефильтрованные эмоции, желания и потребности, которые мешают процессу обучения жизни, и что они должны сначала научиться справляться с ними, в дополнение ко всему остальному, что жизнь бросает им. Дети не учатся всему этому, если с раннего возраста им внушают, что их внутренний мир и чувства не имеют значения.

Зак хотел открыть рот, но я ещё не закончила.

— Дети интернализируют каждое слово, которое вы им даёте по пути, в то время как родители привыкают выбирать более лёгкий путь воспитания вместо более ценного, требующего больше времени и размышлений.

Теперь Зак повернулся ко мне.

— У родителей достаточно забот. Их дети уже их приоритет, и им нужно понять, что их родители всего лишь люди, делающие всё возможное, чтобы обеспечить свою семью, даже если рука соскальзывает или выносятся суровые наказания.

— Нет! — выпалила я. — Не таким образом!

Студент-ассистент прочистил горло. — Вы оба уходите от темы.

Но Давиан поднял руку, и мне было слишком много что сказать, чтобы беспокоиться о правилах дебатов.

— Родители выбрали иметь этого ребёнка, а не ребёнок своих родителей. И каждый ребёнок заслуживает семью, которая может найти время, чтобы воздерживаться от физического и эмоционального насилия. Да. Каждый родитель ошибается. И всё же каждая соскользнувшая рука, каждое ядовитое слово, заставляющее ребёнка чувствовать себя нежеланным, — это одна ошибка слишком много, которую нельзя нормализовать.

Челюсть Зака работала, потому что теперь я загнала его в угол своей эмоциональностью. И я только начала.

Я решительно шагнула к нему.

— Скажи, Зак. Как часто твой отец случайно бил тебя?

— Мисс Веритас... — услышала я, как Давиан прочистил горло, но я заметила, как я достучалась до Зака. — Мистер Фабер, вы не обязаны отвечать.

Выражение Зака изменилось почти незаметно. — Достаточно часто, и мне всё равно, потому что это сделало меня тем, кто я есть сегодня.

Хорошо.

По аудитории пробежал ропот.

Я крепко держала Зака в руке, и он не видел этого.

— Теперь скажи мне, что весит тяжелее? — Вся комната мгновенно замолчала. — Вес соскальзывания его руки? Или бремя, которое он возложил на твои плечи, с раннего возраста заставляя тебя быть лучшим во всём? Стать самым выдающимся студентом, лучшим дебатёром, самым успешным учёным, когда-либо окончившим Мейплкрест.

Тишина. Все теперь смотрели на Зака.

— Мисс Веритас, — снова сказал Давиан.

Я замолчала, зная, что за такое не предусмотрено правовых наказаний, но я хотела дать Заку понять, что проблема сложнее, чем он представил здесь.

Боясь, что Давиан захочет закончить дебаты в этот решающий момент, чтобы избежать конфликта, хотя я только что добилась крошечного прорыва, я продолжила.

— Как часто ты лежишь без сна по ночам, думая о том, чтобы бросить всё это? И какие мысли удерживают тебя от этого? Это мысли о твоём отце, да? Мысли, которые тот самый человек — который толкал и манипулировал тобой, никогда не позволяя тебе принимать решения — посеял в твоей голове. Он мог ударить тебя, запереть где-нибудь...

— Мисс Веритас, — Давиан встал. — Я прошу вас...

— Тебе было бы всё равно на всё это, потому что то, что действительно разрывает тебя изнутри, — это давление, которое он на тебя оказывает! Слова, которые шепчут тебе, что ты не хороший сын, если разочаруешь его. Слова, которые он посеял в тебе, когда ты был маленьким мальчиком, которому нужен был кто-то, кто сказал бы ему, что его любят, независимо от того, сколько он сможет достичь в этой жизни!

— Мисс Веритас!

— Что?! — рявкнула я на Давиана и повернулась к нему.

Тишина. Такая тишина, что я не удивилась бы, если бы можно было услышать слезу, выскользнувшую из глаза Зака в этот момент.

Но я больше не смотрела на Зака. Вместо этого я стояла лицом к лицу с человеком, который теперь смотрел на меня так, будто я перешла черту. Я была потрясена интенсивностью, с которой я смотрела на него, но Зак разозлил меня, всколыхнув все годы несправедливости и накопившейся боли.

Давиан повернулся к аудитории.

— Я объявляю этот семинар оконченным на сегодня! — Злясь, он повернулся ко мне. — А ты... в мой кабинет!

Secrets and Lies

Atli Örvarsson

Я расхаживала взад-вперёд, гадая, как я могла так расстроить Давиана. Что заставило его смотреть на меня с таким шоком.

Он вошёл в свой кабинет и поспешно закрыл дверь, прежде чем повернуться ко мне.

Я открыла рот, готовая забросать его вопросами, но он был быстрее.

— Что, по-твоему, ты делала?

Его челюсть тяжело работала.

— Почему тебя злит, что я защищала свою точку зрения, когда это была моя единственная задача?

Он шагнул ко мне, колебался, глубоко вздохнул, провёл пальцами по волосам, полностью их взлохматив, пока наконец всё напряжение не сошло с его лица, и он не понизил голос.

— Ты перешла на личности, и как бы мне ни нравилось слушать тебя, моя обязанность — не давать дебатёрам уходить от темы и загонять друг друга в угол. Я видел, как рос Зак, и за всю свою жизнь этот мальчик никогда не плакал.

Я сильно в этом сомневалась.

Фыркнув, я отвернулась от него и попыталась игнорировать тот факт, что он не сделал ничего плохого.

— Квилл... Ты знаешь, кто отец Закари?

Не Джозеф Рихтер. Это было точно.

Я развернулась.

— Пожалуйста, не пытайся меня защищать. — Я указала на дверь. — Особенно когда мне всё равно здесь нечего терять.

Вероятно, никто никогда не сказал бы Заку правду. И даже если аудитория, полная незрелых молодых людей, была не лучшим местом, он не оставил мне выбора, кроме как доказать свою точку зрения, обнажив его невежество.

Но требовать от Давиана, чтобы он подыгрывал, было слишком. Как я могла быть такой эгоистичной? Конечно, его обязанностью было сделать мне выговор перед другими. И только сейчас я поняла, как тяжело это было для него.

— Они могут узнать, и тогда тебе будет что терять.

Я воздержалась от того, чтобы сказать ему, что мне всё равно.

— У тебя нет права беспокоиться обо мне.

Это было единственное, что я могла просить от него, прежде чем исчезну отсюда и, вероятно, буду вечно стыдиться того, что втянула его в это.

— Нет?

Он приподнял обе брови и шагнул ко мне.

— Как друг?

Я сглотнула, и его глаза скользнули к моему горлу, прежде чем он пристально посмотрел на меня, сделал ещё шаг и остановился на расстоянии вытянутой руки.

— Какой смысл иметь друзей?

Это звучало вызывающе, и вдруг он схватил меня за запястье, поднял его между нами и закатал рукав.

— Когда ты решаешь скрывать от них такое?

Мы оба смотрели на фиолетовые отпечатки пальцев моего отца.

— Что, чёрт возьми, это, Квилл?

Я отдёрнула руку.

Давиан смотрел на меня с напряжённой челюстью, будто она вот-вот сломается.

— Именно то, на что похоже. — Раздражённо я закатала рукав обратно. — Слегка слишком крепкая хватка того, кто хочет меня контролировать.

— Твой отец в городе?

Он снова шагнул ко мне, и когда я попыталась отвернуться, он схватил меня за руку и притянул обратно.

— Где. Он.

Никогда раньше я не видела столько гнева в глазах Давиана. Гнева, который пугал меня. Не Давиана, а того факта, что я никогда не могла позволить ему узнать, кто мой отец. Это разбило бы его идеальный маленький мир из хрустального стекла. После всего, через что он, очевидно, уже прошёл.

— Далеко от меня.

Его хватка не ослабевала, будто ему нужно было держаться за меня.

— Это... — Я медленно подняла запястье и покачала головой. — Не то, что меня пугает. Такие вещи заживают. — Я глубоко вздохнула. — После этих дебатов, самое позднее, ты должен был усвоить, что есть другие вещи, которые оставляют более глубокие шрамы.

В Давиане бушевала злость. Я видела это в его глазах. Тем не менее он отпустил меня и дал мне возможность отвернуться, потому что это точно не помогало, когда он стоял слишком близко ко мне в напряжённые моменты. Это лишало меня всей концентрации.

— Все эти годы отец давал мне понять, что я — опечатка, которую даже в финальной версии нельзя исправить.

На его столе стоял белый тюльпан.

Я застыла.

Он был свежесрезанным. Три лепестка лежали на столешнице.

— Каждая предполагаемая опечатка, добравшаяся до этой стадии, доказала, что она имеет право быть в этой книге, — напряжённо сказал Давиан.

В трансе я потянулась к цветку.

Давиан молчал позади меня, не двигаясь.

Я обошла стол, обнаружила чернильницу, потянулась к ней и открутила крышку.

— Я могу маскироваться какое-то время. — Я поставила открытую баночку с тёмно-синей жидкостью и осторожно опустила стебель цветка в неё. — Но если смотреть достаточно долго, ты увидишь, как я медленно, но верно оставляю свой след.

Взгляд на Давиана сказал мне, что он смотрит на тюльпан, лепестки которого через несколько часов начнут синеть.

— Рано или поздно меня раскроют. Но до тех пор ты можешь наблюдать, как я окрашиваю это место.

С грустной улыбкой я перекинула кожаную сумку через плечо и уже собиралась выйти из комнаты, чтобы привести мысли в порядок.

— Пёрышко.

Я остановилась, заставив себя обернуться.

Пёрышко. Это прозвище было ядом для последней ясной части моего разума.

Взгляд Давиана всё ещё был прикован к тюльпану.

— Этому месту нужен цвет.

Глава 23

Глава 23

Квилл

Прогулки на цыпочках

First Day At School

Carlos Rafael Rivera

Даже издалека вид моей лучшей подруги — одетой в элегантное матовое коричневое платье с чёрными листьями и белым воротником — которая бурно жестикулировала перед Томасом, заставил меня ухмыльнуться.

Томас заметил меня и немедленно отразил мою ухмылку, заставив Лару обернуться, прежде чем её глаза расширились.

— О боже, Квилл! — Она бросилась ко мне, и на мгновение я пожалела, что у меня нет той детской радости, которая всегда сверкала в её глазах. — Правда, что ты заставила Закари Фабера плакать?

Я приподняла обе брови, снова удивлённая тем, как быстро слухи и новости распространяются по этому кампусу.

— Кто тебе это сказал?

Томас присоединился к нам.

— Весь кампус говорит о тебе.

— Пусть говорят, — фыркнула я с улыбкой, и мы отправились через большой парк по дорожке, ведущей к парковкам. — Это была чистая удача, что в тех дебатах я смогла говорить из опыта. В любом случае, Зак выживет. И... — Я пожала плечами с ухмылкой, потому что знала, что эта мысль абсурдна. — Может быть, сегодня я изменила его жизнь.

— Я меньше беспокоюсь о Заке. Этот парень выигрывает все дебаты в дебатном клубе, и мне интересно, как тебе это удалось.

— Эмоции, Томас. — Я посмотрела через плечо Лары на Томаса, который протирал очки на ходу. — Это всегда старые добрые эмоции.

Я звучала как эксперт, но я была любительницей, радующейся, что это были последние дебаты в моей жизни.

— Правда, что отец Лары разнёс тебя в пух и прах?

Глаза Лары расширились.

— Подожди, что?

Жар, взорвавшийся на моём лице, был ошеломляющим.

— И вызвал тебя в свой кабинет? — продолжил Томас с усмешкой.

Румянец на моём лице было невозможно скрыть, поэтому я позволила взгляду блуждать по парку и заметила вдалеке Монику, увлечённую жаркой дискуссией с двумя незнакомыми профессорами.

— О боже, — воскликнула Лара. — Пожалуйста, скажи мне, что это просто слух!

— Он не хотел, чтобы я раскрыла свою легенду, — успокоила я её.

Её выражение говорило о многом. Либо она не ожидала такого от своего отца, либо ей было неловко из-за его явно оправданного поведения.

— Подожди, — прищурился Томас. — Твой отец знает?

— Долгая история, — отмахнулась Лара, и её выражение вернулось в норму. — В любом случае... — Она поспешно направилась к своей машине, оранжевому Ford Taurus. — Свалим из этого кампуса.

Лара открыла дверь водителя, и я видела, что у Томаса всё ещё есть вопросы, но он закрыл рот, одарил меня быстрым, изучающим взглядом, и я улыбнулась как можно невиннее. Наконец он снова посмотрел на Лару.

— У меня ещё две лекции.

— Ой, да ладно, Томас. — Она сделала свои щенячьи глаза, которым даже её собака не могла противостоять. — Я правда хочу познакомить тебя со Штрузелем.

Я ухмыльнулась Томасу, который не выносил домашних животных.

— В эти выходные. — Он указал на свои глаза указательным и средним пальцами, затем тем же жестом указал на меня и Лару. — И не забудьте отметить в календарях Октоберфест.

Лара объяснила мне, что это большой фестиваль в Мейплкресте, вдохновлённый немецкой версией, но без традиционной одежды. Если верить её восторженным словам, запах солёных кренделей будет манить вас по украшенным улицам, пока аттракционы и продуктовые палатки будут установлены в центре города, а кинотеатр будет показывать всевозможные любимые фильмы в течение целой недели. Даже старый каток снова откроется в этом году.

Но это было только в середине октября. Это означало ещё целый месяц, как Томас будет без умолку восторгаться всеми фильмами, на которые он нас затащит.

That Don’t Impress Me Much

Shania Twain

Томас попрощался, и Лара оперлась подбородком на тыльную сторону ладони на крыше машины и вздохнула.

— Тогда остались только мы вдвоём.

Моя лучшая подруга игриво подмигнула мне.

— И я думаю, раз ты теперь живёшь в Мейплкресте, нам обязательно нужно делать больше вещей вместе.

Застигнутая врасплох, я ответила на её улыбку.

Она была права. Слишком часто я уходила в свой маленький безопасный, но одинокий мир.

— Я не зря имею лучшую подругу, даже если она целыми днями зарывается в книги.

В мою защиту, в последнее время я читала не так много. И уж точно не собиралась говорить ей, что читаю все книги из списка её отца так, будто хочу запомнить их наизусть.

Жар на моём лице, вероятно, будет постоянным гостем сегодня.

Лара игриво прищурилась и хлопнула ладонью без розово-золотых колец по крыше машины.

— Садись.

В машине она включила городское радио, так что громкая музыка заиграла, когда она выезжала с парковки.

— Куда именно мы едем?

Лара выехала так быстро, что мне пришлось вцепиться в сиденье.

Она всегда вела как сумасшедшая, никогда не обращая внимания на ограничения скорости, будто вождение было её единственным выходом для всей серьёзности и разума, которые она иначе налагала на себя.

— Надвигается буря. — Она указала на небо, где действительно собирались тёмные тучи. Моя любимая погода. — Что означает... — Она прибавила громкость радио, ухмыляясь. — Тётя Квилл может готовиться учить одного маленького четвероногого друга плавать.

Подожди, что?

Just A Girl

No Doubt

— Не так быстро! — взвизгнула моя лучшая подруга, которая держала Штрузеля в воде обеими руками.

Щенок дрыгал маленькими лапками и с её помощью удерживался на плаву, но хвостом разбрызгивал воду по всей ванной Райделлов, так что мне пришлось отодвинуть радио, заглушавшее грохот грома снаружи, подальше.

Лара объяснила мне, что во время гроз Штрузель всегда прячется под диваном, дрожа, и поэтому она всегда использует это время, чтобы отвлечь его купанием и музыкой.

И одно было ясно. Этот четвероногий друг любил воду.

— Ты должна его отпустить, — хихикнула я, прикрывая лицо рукой, и следующий всплеск воды приземлился мне на шею.

Мой свитер уже был полностью мокрым, но мне было всё равно.

— Если я отпущу его, эта неуклюжая собака утонет. — Лара сосредоточенно смотрела на него. — Боже, Квилл, он ещё слишком маленький.

— Нет, не маленький. Как он научится плавать, если ты не дашь ему шанс попробовать?

— Он научится...

— ...не утонет, — засмеялась я с улыбкой.

Я отодвинула Лару и взяла борющегося пса в обе руки.

— Я доверяю тебе своё сердце прямо сейчас. Так что знай.

Лара звучала панически, когда схватила камеру и сфотографировала нас.

Ухмыляясь, я осторожно отпустила пса, который начал дрыгаться ещё сильнее, но затем двинулся по ванне, вытянув голову вверх.

— О боже! — эйфорически взвизгнула Лара и отложила камеру. — О боже, Квилл, он плывёт!

— Он правда плывёт.

Мы обе засмеялись, когда пёс проплыл через пену, пока у него на морде не оказалось слишком много пены.

— О боже! — Лара немедленно снова встала на колени и потянулась к собаке, чтобы вытереть пену с его морды. — Я никогда не могла бы оставить его здесь одного.

Хотя Лара казалась обеспокоенной, я видела, как хорошо ей было заботиться о собаках. До сих пор она только рассказывала мне об этом. Но её преданность этому щенку была как у любящей матери к своему ребёнку.

Звонок заглушил радио, и всё хорошее настроение испарилось из моего сознания.

— Ты ждёшь гостей?

Мы с Ларой были одни в её доме. Она заверила меня, что её отец остаётся в кампусе допоздна по четвергам. Но она также сказала мне, что Моника или даже Тони иногда заходят спонтанно, и мысль о том, что Тони может застать меня здесь, ошеломила меня из ниоткуда.

Если Давиан узнает, что он мой брат...

— Нет, это, должно быть, папа. — Лара подняла собаку, которая теперь дрыгалась в воздухе, прежде чем посмотреть на часы в ванной. — Он всегда приходит в это время. Когда он звонит в дверь, у него с собой продукты. — Она огляделась в поисках полотенца, и я передала его ей, чувствуя себя всё более подавленной. — Не могла бы ты открыть ему дверь?

Отлично.

— Конечно.

Я изо всех сил старалась скрыть свою нервозность и вышла из ванной на первом этаже в конце коридора, чтобы через несколько секунд широко открыть входную дверь.

Давиан вошёл, не поднимая взгляда, с четырьмя пакетами продуктов в руках, но когда он поднял взгляд и увидел меня, стоящую рядом с открытой дверью, он замер.

LOVE LOOKS PRETTY ON YOU

Nessa Barrett

— Квилл...

Его мокрые волосы теперь блестели тёмно-коричневым. Вода стекала по вискам и лбу, исчезая в бровях, прежде чем продолжить путь по щекам.

Этот мужчина был произведением искусства, созданным природой, дождь — ещё одним цветом на его холсте, на котором за годы наслоились все оттенки жизни.

— Сюрприз.

Я улыбнулась, глядя на него извиняющимся взглядом, пока прохладный осенний воздух снаружи обдувал мои горячие щёки и ещё больше взлохмачивал его волосы.

Два коричневых листа прилипли к его тёмно-синему фетровому пальто.

Я автоматически потянулась к ним, сняла первый, затем второй, прежде чем с улыбкой снова посмотреть на застывшего Давиана.

— Теперь мы квиты.

Поскольку я не могла закрыть дверь, я схватила два пакета, пытаясь игнорировать его тёплую мокрую руку, которая на долю секунды дрогнула, и взяла половину его продуктов.

Давиан позволил мне, казалось, не ожидая меня здесь.

— Что ты здесь делаешь?

Я искала любой намёк на то, что он не хочет меня здесь, но в его голосе было только замешательство.

— Лара пригласила меня.

Его взгляд скользнул по моему телу, и я почувствовала, как мне становится жарко слишком быстро.

— Почему ты такая мокрая?

В следующий момент в коридоре появилась Лара, и Давиан впервые оторвал от меня взгляд.

— Что с вами случилось?

Штрузель поднял голову из горы белых полотенец в руках Лары, и моя лучшая подруга ухмыльнулась отцу.

— Собака чистая. — Она оглядела Давиана так, как он только что оглядел меня. — Вопрос скорее в том: почему ты выглядишь как моя собака?

Мы с Ларой ухмыльнулись друг другу.

Давиан вздохнул и шагнул в коридор, чтобы я могла закрыть дверь.

— Я забыл заправиться и последнюю милю пришлось идти пешком.

— Пап, — рассмеялась Лара, и мы обе последовали за ней на кухню. — Завтра можешь взять мою машину. Я поеду с Моникой или Тони.

— Если ты правда не против...

Я отвела взгляд, пытаясь не показывать, что двойная жизнь, которую я веду в этом городе, была более нестабильной, чем пятиярусный свадебный торт в фургоне доставки.

Давиан поставил пакеты, пока Лара сушила собаку и щипала её за нос.

Я подавила желание помочь Давиану снять пальто и вместо этого застыла, глядя, как он снимает его сам, с улыбкой наблюдая за Ларой и её собакой, будто унесённый в беззаботную мечту.

— Пап, тебе не нужно было смущать Квилл перед остальными, — сказала Лара, пристально глядя на него, и я прикусила язык, потому что Давиан теперь смотрел на меня, ошеломлённый. — У неё и так всё под контролем на её миссии самоубийцы.

I Wanted to Leave

SYML

То, что было забавным для Лары, оставило нас обоих заметно застывшими.

— В конце концов, ты же отчислишься через две недели, правда?

Я заставила себя посмотреть на Лару и медленно кивнула, что, казалось, удовлетворило её, потому что она оставила это, выпустила собаку из полотенца, и она немедленно запрыгала вокруг ног Давиана, пока Лара прошла по кухне и полезла в сумку.

Не зная, чем заняться, я начала убирать продукты в холодильник, что заставило Давиана снова уставиться на меня.

— Кстати, я взяла у Томаса несколько крутых фильмов, и, думаю, это идеальная погода, чтобы посмотреть один.

Раскат грома пронзил атмосферу, будто по команде, и собака, скуля, исчезла в гостиной. Дождь теперь хлестал по окнам сильнее, и ветер начал сотрясать фасад дома.

— Лара, документы для судебных дебатов...

— ...можно проверить позже. И ты будешь рад, что сделал это. — Она достала из-за спины видеокассету и помахала ею в воздухе. — Он наконец дал мне свою кассету с «Чувством и чувствительностью».

Давиан прищурился. — Убедила. Но только в этот раз.

Лара исчезла в гостиной, хихикая, и я смотрела ей вслед, пытаясь вспомнить, когда в последний раз я так раскрепощённо общалась с кем-то из своей семьи.

Задумавшись, я убирала оставшиеся банки в шкаф.

— Тебе не обязательно помогать.

Я вздрогнула.

Давиан стоял рядом со мной, открывая холодильник, чтобы убрать продукты.

— Это меньшее, что я могу сделать.

— Ты наша гостья.

Он пристально посмотрел на меня.

— Гостья, которая гадает, является ли её хозяин поклонником Джейн Остин, — сказала я, чтобы сменить тему. — «Чувство и чувствительность»?

Он посмотрел в пол с виноватой улыбкой.

— Это была просто фаза, и, полагаю, я никогда полностью от неё не избавлюсь.

Мы вместе убирали продукты.

— Ты всё ещё читаешь любовные романы?

— Иногда. А ты?

— Иногда.

Я улыбнулась, но вовремя отвернулась, чтобы он не увидел этого, как раз когда Лара вернулась на кухню, и они начали говорить о её учёбе, пока я делала попкорн для фильма.

В какой-то момент мы втроём сидели на диване, Лара в центре, и смотрели экранизацию Джейн Остин, в которой две контрастные сестры переживали любовь и разбитые сердца, а также семейные трагедии. Это был фильм, показывающий, насколько важна здоровая комбинация рационального суждения и эмоциональной глубины для достижения личного счастья и удовлетворения.

Было трудно не смотреть на Давиана, который отвечал на критические комментарии дочери такими же критическими замечаниями.

— Ты говоришь так, будто мне есть чему поучиться у этого фильма, хотя ты сам относишься к жизни слишком серьёзно, как Элинор. Когда ты в последний раз писал?

Я откинулась на спинку с улыбкой, наблюдая за его реакцией.

— Лара, не здесь...

Она проигнорировала его просьбу и повернулась ко мне.

— Ты знала, что папа раньше писал?

Я приподняла обе брови, и Давиан сжал губы.

— Лара.

Она посмотрела в ответ с вызовом, но сдержала то, что собиралась сказать дальше, и я задалась вопросом, часто ли они говорят об этом и почему вдруг Давиану стало так важно избегать этой темы.

Я успешно подавила это после нашей предпоследней беседы в его кабинете и последующего эпизода на полу ванной, но теперь все вопросы вернулись. Громче всего были те, что вызваны тремя острыми пулями в кармане моих брюк.

Пистолета не было в его кабинете. Я открыла все ящики, но нашла только юридические документы, учебники и папки.

Он должен быть здесь... в этом доме.

— В любом случае. Квилл напоминает мне Марианну. — Теперь она посмотрела на меня с вызовом. — Ты живёшь так, будто в жизни нет последствий, нет завтра.

Я не знала, что ответить. Мои мысли были слишком тёмными сейчас, пули слишком сильно давили на бедро.

— Вместо того чтобы заводить двух врагов за один киновечер, лучше сделай ещё попкорна, — пошутил Давиан, который впервые с тех пор, как я его знала, казался полностью расслабленным и беззаботным.

Лара закатила глаза и потянулась за миской, но я выхватила её из рук немного слишком поспешно.

— Я сама.

И прежде, чем кто-то из них успел что-то сказать, я исчезла на кухне и дрожащими руками поставила новый пакет попкорна в микроволновку.

Лара и Давиан уже снова горячо спорили.

У меня было шесть минут. Шесть минут, пока попкорн не будет готов.

Ты справишься, Квилл.

Затем я нажала кнопку.

Теперь пути назад не было.

Sneaky

original_soundtrack

Я на цыпочках прокралась по коридору к лестнице, благодарная, что Лара держала на руках спящего пса и что они трое были отвлечены.

И всё же меня поглощала нервозность, когда я достигла второго этажа и огляделась между пятью белыми дверями.

Та в самом конце была ванной. Та справа — комната Лары.

Я осторожно открыла дверь напротив, но оказалась в гостевой комнате.

Следующая дверь была заперта.

Чёрт.

Слишком нервничая, я нащупала одну из шпилек, которые всегда носила с собой, но уронила её, и тихий звон поверг меня в шок.

— Чёрт. Чёрт. Чёрт...

Я прикусила нижнюю губу, попыталась игнорировать колотящееся сердце и подняла шпильку.

Как можно тише я вскрыла замок и проскользнула в комнату.

Кабинет, затемнённый шторами, с богато украшенным камином, кремово-белыми деревянными книжными полками и антикварным письменным столом перед окнами.

Кабинет Давиана.

Первое, что бросилось мне в глаза, — чёрная пишущая машинка на его столе.

Я была очарована.

Давиан писал на машинке. То, что я пробовала, но мне не хватало сосредоточенности и скорости при печати, поэтому я всё ещё предпочитала писать свои истории от руки. Так же было и с компьютером.

Мой взгляд скользнул по хаосу этой комнаты. Хаос. Свободные листы бумаги лежали вокруг, частично покрывая стол и касаясь пола, хотя это не было так хаотично, как моя комната и теперь чердак поместья Рихтеров.

Я заметила белого бумажного журавлика на каминной полке, затем ещё двух, тоже там, и они напомнили мне о старом, который я нашла в его кабинете.

Intruder

Paul Leonard-Morgan

Я хотела улыбнуться, но нехватка времени и моё беспокойство не позволяли мне сосредоточиться на деталях этой комнаты, хотя в тот момент я мечтала потеряться в ней.

Инстинктивно я бросилась вперёд и выдвинула ящики стола. Ящики, которые буквально переполняли блокноты, свободные листы бумаги и ещё больше беспорядка.

У тебя нет времени.

Я хотела прочитать всё, мне нужно было больше времени, но я должна была использовать то время, которое у меня было в этот момент, чтобы сделать правильное дело.

Огнестрельного оружия в столе не было. Ничего.

Я немедленно встала и подошла к единственному шкафу в комнате, который был едва заметен между книжными полками, но был такого же размера, как и один из них.

Я потянула за ручки, но двери были заперты.

Чёрт.

Что Давиан мог хранить в таком огромном шкафу? Целый арсенал оружия? Ещё сотни пуль?

Меня тошнило.

Рука зажала мне рот. Твёрдая и целенаправленная.

Мои глаза распахнулись, и я издала испуганный звук, но рука заглушила его.

Меня потянули назад, и я упала на твёрдое тёплое тело.

— Тш-ш-ш, — прошептал низкий голос в моё ухо. — Расслабься. — Давиан. Это был грубый, тихий голос Давиана. — Это я.

Немедленно в моём животе взорвалась бомба из мотыльков.

— Я просто не хотел, чтобы ты слишком громко испугалась.

Он осторожно убрал руку с моего рта.

В следующий момент я развернулась и непреднамеренно вдохнула запах солёного попкорна, кедрового дерева, сосны и... Давиана.

Застигнутая и парализованная, я уставилась на Давиана, который смотрел с меня на шкаф за мной.

— Давиан, я...

— Ты заблудилась?

Он приподнял обе брови. Не игриво. Нет... В его взгляде было что-то нехарактерно тёмное.

— Тебе не следует быть в этой комнате.

Я сглотнула. И, как часто, его глаза скользнули к моей шее.

— Что в этом шкафу? — выдавила я.

— Ничего, что тебе нужно видеть. — Его голос был твёрдым, и он схватил меня за запястье и потянул к двери. — Ничего важного.

Нет. Так не пойдёт.

Я вырвалась из его хватки.

— Где оно?

— Где что?

Я прикусила язык, колеблясь.

— Пистолет...

From The Lake To The Land

Foreign Fields

Давиан уставился на меня так, будто я дала ему пощёчину.

— Квилл, я...

Он сжал губы.

— Вот как ты себя чувствуешь? — Я понизила голос и шагнула ближе. — Это похоже на страх, который я чувствую со вчерашнего дня? Ты хотел, чтобы я узнала, каково это — не знать, покончил ли кто-то с собой, когда ты мог бы предотвратить это?

Давиан выдержал мой взгляд, хотя его глаза за секунды покрылись стеклянной плёнкой.

— Это косвенная месть? Ты хотел, чтобы мы были квиты?

— Пёрышко...

Прозвище заставило моё сердце пропустить удар.

— Потому что я заслуживаю этого. — Мой голос дрожал. — Я заслуживаю понять, какой эгоистичной я была той ночью. Я не знала, что это может задеть тебя. — Давиан выглядел бледным. — Прости. И я не могу это исправить... но, пожалуйста... — Слёзы выступили у меня на глазах. — Пожалуйста, давай уничтожим это оружие.

Взгляд Давиана наполнился раскаянием, отчаянием...

Это не было моим намерением.

Он шагнул ближе и взял мою левую руку. Дрожь пробежала по моей руке.

— Ты последний человек, который должен за что-то извиняться... Я должен был подумать о том, что я тебе даю. В моём жалком отчаянии.

Он посмотрел на мою руку. Его челюсть работала.

— Нет. — Я поспешно покачала головой. — Нет, Давиан. У тебя есть полное право показать слабость перед другом.

Он снова поднял взгляд, такой близкий к слезам, что я хотела взять его в объятия, но писк микроволновки вернул нас обоих в реальность.

По крайней мере, я так думала, пока рука Давиана не легла на мою щёку и его большой палец не поймал слезу, которую я даже не заметила, что она выскользнула из моего глаза.

Он смотрел на меня интенсивно, почти отчаянно.

— Пока у тебя есть эти пули, со мной ничего не случится.

Моя концентрация колебалась под теплом его пальцев.

Он поймал вторую слезу, нежно гладя мою руку другим большим пальцем.

Было ли это тихое обещание? Позволит ли оно мне спать по ночам?

Боже, что, если он видел во мне шанс защитить себя, и я теперь встревожила его? Последнее, чего я хотела, — чтобы он подвергал сомнению эту дружбу и тот факт, что он открылся мне.

Я медленно кивнула, хотя его слова не убедили меня. Я кивнула для него. Потому что Давиану, казалось, нужен был кто-то, кто снимет это бремя с его плеч. И если это было в форме трёх заострённых пуль, которые будут сопровождать меня в кармане до конца моей жизни, я буду носить их. Ради него.

I Never Asked You

Atli Örvarsson

— Пап?

Мы оба вздрогнули, отдернули руки друг от друга, и Давиан немедленно развернулся и исчез в коридоре.

Чёрт.

Я даже не слышала его на лестнице, будто он крался по дому.

Я подождала немного, прежде чем спуститься сама, вытирая слёзы с лица, и столкнулась со щенком в коридоре, который радостно приветствовал меня.

— Пап? — услышала я Лару из кухни. — Ты не видел Квилл?

Я поспешно достала мобильный телефон, вошла на кухню, и они оба повернулись ко мне, Давиан как раз наполнял миску с попкорном.

— Прости, — я подняла телефон и виновато посмотрела на них. — Мой брат звонил.

— Всё в порядке?

Улыбка Лары исчезла, и Давиан уставился на меня так, будто того, что произошло наверху, не было, и будто я сказала что-то не то.

Затем я поняла. Но было слишком поздно.

— Да... ну... Ничего плохого. Просто глупая ссора.

Боже, теперь я лгала им обоим. Как жалко.

Мне никогда не следовало оставаться там наверху рядом с ним, никогда не искать этот пистолет.

Лара ничего не знала. И я никогда не смогу объяснить ей, что мы с её отцом теперь друзья.

— У тебя есть брат?

Давиан посмотрел на меня так, будто был готов раскрыть любую возможную ложь, но, к счастью, Лара была быстрее.

— Да. — Она провела пальцами по волосам, как всегда, делал её отец, и начала смеяться. — Идиот, который пытается использовать свою младшую сестру, чтобы починить разбитую семью.

Теперь мы оба приподняли брови, но я не могла вынести, что они двое лгут друг другу ради меня, поэтому тихо фыркнула.

— Да, но это не стоит упоминания. Мы часто ссоримся.

И теперь Энтони, которого даже не было здесь, должен был взять на себя вину за это.

Они оба уставились на меня, потому что Лара не умела лгать, а Давиан, вероятно, снова слишком волновался, что тоже было для меня ошеломляющим.

Я взяла у него попкорн и направилась в гостиную.

Они последовали за мной, и мы смотрели фильм в тишине до конца.

Я задела что-то в сознании обоих. И мне не нравилось, насколько разрасталась моя игра лжи. Пришло время продержаться следующие две недели и покинуть это место, чтобы никогда не возвращаться.

Глава 24

Глава 24

Давиан

Протеже

Beth'sStory

CarlosRafaelRivera

Джозеф протянул мне чашку кофе, как всегда делал, когда хотел поговорить со мной о чём-то, в чём мне нужно было его поддержать. Даже если это была всего лишь маленькая услуга, которую я бы и так сделал для него — например, забрать документы из местной юридической фирмы, позвонить одному из его бывших коллег-юристов или передать сообщение его сыну — я получал кофе.

— Дай угадаю... — Мы начали прогуливаться по одному из маленьких парков университета Мейплкреста. — Трой уже увёл у тебя из-под носа твоего предпочтительного кандидата, и я должен вернуть его тебе?

Отбор кандидатов на дебаты превратился в тихую войну. Пока Таддеус неоднократно подчёркивал, что возьмёт собственного сына, Тони и Трой спорили за его спиной именно о нём. В отличие от Джозефа, их, похоже, не беспокоило, что разлетелся слух, будто Квилл довела его до слёз.

Меня это тоже не беспокоило, но мне не хотелось ввязываться в эту войну. Конечно, я обдумывал это, особенно после вчерашних дебатов. Но я возьму своё время, до двух недель, чтобы найти подходящего кандидата.

Странное внутреннее чувство не покидало меня. Казалось, Трой что-то замышлял. Каждый вечер я видел, как студенты исчезали в его кабинете, и во время утренней пробежки Тони сказал мне, что Трой проводит собеседования со своими основными кандидатами.

Этот парень сходил с ума.

— Не напоминай мне о жалком сыне-змее Арнольда, — мрачно фыркнул Джозеф. — Речь о кое-чём гораздо более важном. — Молчаливо благодарный, я вытеснил эту тему из головы. — Твоя дочь уже взрослая, уже учится. ...только чтобы освободить место для следующего неприятного предчувствия.

Я просто кивнул.

— Дилара выросла слишком быстро.

Прошлой ночью я нашёл вырезку из газеты с местными квартирами на её прикроватной тумбочке рядом с плюшевым летучим мышонком, которого я подарил ей восемь лет назад. И это занимало меня.

Я сделал что-то не так? Я вторгался в её личное пространство? Был ли кто-то, с кем она хотела съехаться?

Что-то внутри меня напряглось.

Она была слишком молода, чтобы съезжаться с кем-то.

Знала ли Квилл что-то? Может быть, они вдвоём хотели съехаться?

Желание спросить её росло иррационально быстро. Часть меня нуждалась в подтверждении, что у моей дочери нет от меня секретов или что она не бросается в отношения с каким-то незнакомцем. Другая часть хотела быть рядом с Квилл, и я медленно начинал ненавидеть себя за эту жалкую потребность, даже если мы теперь были друзьями.

Друзья. Что это вообще значило?

Когда она сказала это впервые, это ощущалось как удар под дых, хотя это решение было самым умным и зрелым из всего, что любой из нас мог сделать.

И всё же я начинал в этом сомневаться, потому что вчера днём мне показалось, что эта дружба была серой зоной, в которой мы беспомощно парили, оба пытаясь удержаться за то, что нам нужно игнорировать. Неоспоримая связь, которую я желал не существующей так же сильно, как и желал исследовать её.

Пытка. Вот как ощущалось невозможность отдать ей страницы, которые я написал для неё после гала-вечера.

Сжав губы, я отогнал эту мысль. Эти страницы должны были быть сожжены.

Будь благодарен, что теперь можешь говорить с ней, когда ей это нужно, что можешь держать её за руку, когда ей плохо, что можешь обнять её, когда она плачет.

Без штампа дружбы ничего из этого было бы невозможно. И всё же я ненавидел это. Потому что каждый раз, когда я делал эти самые вещи, моя внутренняя суть умоляла о большем, делала меня слабым, заставляла приближаться к ней, пока я не делал что-то глупое, например, полностью открывался ей и сталкивал её с моей самой уязвимой стороной.

Этими тремя пулями я положил своё чёртово сердце в её руки, потому что был слишком слаб, чтобы заботиться о нём самому.

Что я наделал?

Я был хрупким, выгоревшим, безжизненным, принимал опрометчивые решения рядом с ней, потому что каждое прикосновение, каждое слово, каждая улыбка, каждая слеза... напоминали мне дышать, чувствовать, как испорчены мои лёгкие.

Я знал, что нужно делать. Эта дружба должна была помочь нам. Это была моя ответственность — заставить её работать, отбрасывая все эти мысли и ведя себя как взрослый мужчина. Мы были друзьями. Не меньше. Но и не больше.

— Могу представить, что ты чувствуешь себя одиноким. — Джозеф успешно вытащил меня из спирали мыслей. — В конце концов, я ни разу не видел тебя с женщиной за все эти годы.

Я пробовал. Но только с тех пор, как Лара стала подростком, у меня действительно было время и умственная энергия для чего-то вроде свиданий.

Однако большинство женщин интересовались только моими деньгами, и я не хотел оказаться как все юристы Мейплкреста с их трофейными жёнами, ни просто привести в нашу с Ларой жизнь женщину, которая не была заинтересована в том, чтобы видеть нас как семью, и которая разрушила бы всё, что я строил для дочери годами.

Правда была в том, что никогда не было химии. Кроме нескольких отрезвляющих случайных связей — которые в ретроспективе доставляли мне больше проблем с разгневанными мужьями, о которых ни одна из этих женщин меня не предупреждала — ничего не происходило.

— И последнее, чего я хочу для тебя, — чтобы после многих лет тяжёлого труда у тебя не было шанса прожить жизнь, на которую ты так усердно работал.

Монета упала.

— Джозеф, если ты...

— Ты знаешь, я хочу для тебя только лучшего, — прервал он меня. — Бриттани тоже. Связь между вами не только объединила бы наши семьи. Я также думаю, что большая семья, со всеми вытекающими, была бы хороша для тебя.

Как я не увидел этого? Может быть, потому что Энтони обычно предупреждал меня об этих разговорах?

— Лоретт всё ещё хочет внуков?

Джозеф рассмеялся, и это звучало довольно раздражённо. Я знал, что у него было достаточно хлопот с собственными детьми, и что внуки не были в списке его приоритетов.

— Бриттани тоже хочет детей, — уклонился он.

Я подавил разочарованный вздох.

Иногда я задавался вопросом, хочет ли он, чтобы я женился на его дочери, потому что не доверяет другим мужчинам, или он действительно хочет, чтобы я был частью его семьи. В конце концов, он обучал меня почти двадцать лет, учил вещам, которым не учил даже Энтони, и я мог считать себя счастливчиком, что Энтони не превратился во второго Троя.

— Бриттани двадцать шесть. — Я прикусил нижнюю губу, когда мысль о ком-то значительно моложе Бриттани — хотя она вела себя гораздо более зрело — начала преследовать мой разум. — Она должна найти кого-то своего возраста, кто не будет колебаться, когда она захочет завести собственную семью.

— Что заставляет тебя колебаться? — Джозеф осмотрел меня сбоку. — Ты хорошо воспитал Лару. Она выросла в прекрасную, трудолюбивую и заботливую молодую женщину.

И всё же я не мог избавиться от чувства, что упустил что-то с ней. Что было что-то, что я не смог ей дать, кроме времени.

— Я обязан Монике тем, что Лара выросла такой. Не знаю, смог бы я воспитать ещё одного собственного ребёнка.

Я не упомянул, что уже боялся, что Лару охватит желание писать и, как меня, затянет в собственное разрушение.

Этот мир не был местом для тихих мечтателей вроде меня. Он поглощал нас, либо втягивая в разрушительные потоки творчества, пока мы не осознавали слишком поздно, что тонем, либо мы душили это желание творить, пока не осознавали, что убили себя в процессе.

Квилл была единственной, кто понимал это.

Она не боялась утонуть, но я буду держать её за руку и вытаскивать из волн в последний возможный момент, снова и снова, если это означало, что я могу наблюдать, как она страстно отдаётся потоку. Если хотя бы у неё будет шанс стать автором, которым я никогда не стану.

— О, — Джозеф отмахнулся. — Всё, что нужно, — приличная женщина, которая правильно воспитает ребёнка, пока ты обеспечиваешь семью, и большой дом. Ты знаешь, у детей было бы много места, чтобы бегать в наших садах.

Тема давила на мои плечи всё тяжелее, но я не мог сказать Джозефу нет. За все эти двадцать лет мы многое пережили, но я никогда не противостоял ему, никогда не показывал ему своих границ. Я был слишком обязан ему для этого.

— Когда ты в последний раз приглашал меня в гости? — пошутил я, пытаясь отвлечь его от темы детей, надеясь, что он когда-нибудь оставит это. — Гала-вечер открытия семестра?

Джозеф смотрел через парк. Лёгкость исчезла с его лица. И что-то подсказывало мне, что это было связано с его дочерью. Не с Бриттани. Нет. Но с маленькой девочкой, о которой рассказал мне Тони. Он прятал её в своём доме. Он прятал её от меня, будто не мог доверять мне.

— Ты... — Его беззаботное выражение вернулось. — Ты прав. Как недружелюбно с моей стороны не пригласить моего уважаемого ученика всё это лето. — Я наблюдал за каждым его движением, но он хорошо умел лгать. Слишком хорошо. — Через две недели, когда весь этот отборочный стресс останется позади, я хотел бы пригласить тебя и Дилару на ужин.

Я не буду исследовать его дом, как Квилл вчера у меня, но я буду искать улики. Улики, которые позволят мне поговорить с Джозефом обо всём, что наконец может вытащить его из алкогольной зависимости, если он будет готов принять помощь.

Mexico City Invitational 1966

Carlos Rafael Rivera

Я только что прибрался в кабинете, собрал вещи, готовый уйти, но мой взгляд задержался на синем тюльпане.

Квилл просто взяла его и поставила в чернильницу, не спросив меня.

Она поняла бы меня, но тот факт, что она заставила меня сорвать этот цветок, уже тяжело висел между нами. Сказать это вслух...

Глубоко вздохнув, я шагнул ближе, положил пальцы на её нежные лепестки, теперь наполненные чернилами, и нежно погладил их.

Я быстро отдёрнул руку, стараясь не взять цветок и не выбросить его в окно.

По привычке я открыл ящик стола, но, конечно, никакие пули не катались туда-сюда...

Вместо этого мой взгляд задержался на чём-то другом.

Затаив дыхание, я потянулся за маленьким листком бумаги, на котором мы оба уже оставили друг другу послания.

Потому что кто-то там найдёт отклик в том, что ты пишешь. Глубокий.

Настолько же сильно, как я хотел стереть её слова из головы и уничтожить этот листок, настолько же отчаянно я хотел никогда не отпускать эти слова снова.

И поэтому я всё ещё держал этот листок в руке, когда мои руки сжимали руль машины Лары, всё ещё держал его, когда въехал на подъездную дорожку нашего дома, ворвался внутрь и оставил всё позади, чтобы исчезнуть в своём кабинете.

Короткое замыкание в голове. Должно быть, именно это заставило меня бежать как безумный в бурю внутри себя, пока я безудержно печатал на клавиатуре, забыв о времени. Пока дождь слов струился по моей коже, ветер написанных эмоций хлестал моё лицо, и буря эйфории наконец унесла меня.

Я даже не знал, что я здесь делаю, я просто позволил всем идеям, которые я неумолимо отталкивал последние дни и недели, вырваться из меня. Они поглощали меня, переплетались, пока не возникла сюжетная линия, связанная поворотами и драматическими кульминациями.

В какой-то момент вокруг меня собрались свечи и чашки кофе, три моих старых блокнота и один новый потерялись среди страниц, выходивших из моей машинки, пока я надел очки для чтения и продолжал изучать старые записи к «Батареям чернил».

Все цитаты, на которые я никогда больше не смотрел, все идеи. Я добавлял новые, и они буквально утраивались, пока двадцать новых страниц нового блокнота не были заполнены, и три хронологические главы не были напечатаны, о которых я думал ночи напролёт.

Освобождающе. Вот что всё это делало со мной. Это снимало тяжесть с груди, позволяло дышать, ясно мыслить. Я был жив, даже если только на одну ночь. Даже если утром я снова запру всё это в ящиках. Это дало бы мне достаточно воздуха, чтобы дышать ещё несколько месяцев в запасе.

— Пап?

I Never Asked You

Atli Örvarsson

Я вздрогнул, вскочил с кресла и снял очки, немедленно охваченный чувством вины.

Лара прислонилась к дверному косяку, скрестив руки, оглядела меня с головы до ног, затем приподняла обе брови. Она улыбнулась, но, когда я не ответил на улыбку, она исчезла.

Что я наделал?

Я выглядел как человек, не контролирующий свою жизнь. Мой ослабленный галстук, две верхние пуговицы рубашки расстёгнуты... весь чёртов кабинет.

Она отступила от дверного косяка, напряжение в её выражении.

— Я не хотела тебя беспокоить...

— Нет... — Я поднял руки успокаивающе и положил очки на стол. — Нет, я... — Я провёл рукой по лицу, закрыл глаза в отчаянии, затем снова открыл их и посмотрел на часы над дверью.

Половина второго.

— Это больше не повторится.

— Пап, — рассмеялась Лара, но с беспокойством на лице. — Почему ты каждый раз извиняешься, когда я застаю тебя за письмом, будто ты сделал что-то незаконное? — Она приподняла бровь. — Не говори мне, что это всё ещё из-за Джозефа?

Я чувствовал себя нелепо. Но Лара не знала, что письмо может сделать с человеком, что оно может заставить забыть себя и окружающих. Что это отвлечение от действительно важных вещей.

Я поспешно собрал три с половиной главы, испытывая искушение бросить их в камин, где уже два часа плясали голодные языки пламени. Они ждали моих бумажных птиц.

— Мне не следовало писать. Это был разовый случай, и я всё контролирую.

— Пап?

Лара вошла в мой кабинет, огляделась, и мой взгляд упал на записку, которую я получил от Квилл.

Немедленно моё внутреннее напряжение возросло, и я отступил за стол, прежде чем её взгляд скользнул по беспорядку на нём и остановился на мне.

— Я, возможно, никогда не говорила тебе этого, но я надеюсь, что ты не бросил писать из-за меня.

Чёрт. Она никогда раньше не поднимала эту тему.

Моё внутреннее напряжение смешалось с тяжестью и дальнейшим чувством вины, которые я буду нести с высоко поднятой головой.

Вздохнув, я подошёл к дочери и положил руки ей на плечи.

— Тыквочка, если бы я не бросил писать, у нас не было бы этой жизни. — Я ободряюще улыбнулся ей. — Джозеф был ответственным отцом, и я рад, что послушал его совета.

Что-то в взгляде Лары изменилось. Будто тень пробежала по её лицу. Она отвела взгляд, избегая моего. И что-то подсказывало мне, что я потерпел неудачу как отец.

— Как насчёт этого? Дай мне быстро прибраться здесь, затем я сделаю нам горячий шоколад, и ты расскажешь мне о своём дне?

— Может быть, в другой раз. — Лара зевнула и прикрыла рот рукой, прежде чем направиться к двери. — Мы с Квилл были в парке, смотрели на звёзды, и я очень устала. Спокойной ночи.

Я действительно потерпел неудачу.

— Спокойной ночи...

Собака последовала за ней по коридору в ванную, когда я медленно повернулся обратно к столу.

Что бы я отдал, чтобы смотреть на звёзды с Квилл и слушать её, просто чтобы не чувствовать себя одиноким в мире слов хотя бы на мгновение.

Я заставил себя отбросить эту мысль, освобождая место для всех упрёков, которых заслуживал.

Лара была взрослой, но это не было причиной перестать быть хорошим примером для подражания. Я, вероятно, сбил её с толку.

Мы никогда не говорили о том, что нашло на меня четыре года назад, когда после стольких лет сдерживания из меня вылилось целое море букв, пока я не опубликовал ту чёртову книгу.

Никто не мог предположить, что она станет бестселлером. Никто не мог предвидеть, что она изменит меня на целый год.

Я проводил меньше времени с Ларой, хотя пытался найти баланс.

Слишком часто в той фазе мне хотелось бросить работу и продолжить писать, полагаясь на удачу.

Но ты не выбрасываешь то, над чем работал двадцать лет. Это было бы глупо. Безрассудно.

Злой на себя, я прибрался в кабинете, пока мои руки не нашли записку Квилл.

С бешено бьющимся сердцем я открыл большой шкаф, в котором лежали сотни подписанных экземпляров, за которые люди платили безумные суммы, и положил записку на одну из полок, даже не решаясь взглянуть на осуждающие взгляды корешков книг, и закрыл шкаф слишком громко.

Поспешно я засунул сегодняшнее писание в нижний ящик стола.

Никто никогда не найдёт в этом отклик, Пёрышко, потому что я никогда этого не опубликую.

В какой-то момент мой кабинет снова выглядел тихим и пустынным.

Мой взгляд упал на засохший лепесток белого тюльпана, который, должно быть, каким-то образом выпал из моей сумки на пол.

Сколько бы дверей шкафа я ни пытался спрятать за ними её следы, она была права. Она была везде.

Я был не чем иным, как засохшим тюльпаном. Квиллон Веритас опустила меня в чернила. Ты можешь вытащить меня из тёмно-синей жидкости, высушить и поставить в вазу со свежей водой. Но как бы ты ни старалась, слишком поздно. Чернила уже впитались в мой хрупкий стебель, готовые оживить мои увядающие лепестки.

Глава 25

Глава 25

Квилл

Папа

First Day in Court

Atli Örvarsson

— Ты болен, Джозеф! — Гневный голос Лоретт разнёсся по дому, и я открыла глаза, прислушалась и затаила дыхание, когда что-то разбилось. Бутылка.

— Ты болен!

Она звучала не как обычно, когда злилась. То, что было у них обоих общего.

— Мне следовало развестись с тобой, когда ты...

Стекло разбилось снова, и я вздрогнула. Теперь громче, и я знала, что они внизу лестницы, в вестибюле.

— Я должна была знать, кто ты, когда Энтони привёл эту извращённую соплячку домой!

Беспомощность охватила меня. Хотя два этажа разделяли нас, беспокойная нервозность в моём животе была ползучим доказательством того, что я никогда не буду в безопасности от их непредсказуемости.

Я рано усвоила, что с людьми, которые могут быстро закричать и начать швыряться вещами в приступах ярости, никогда не знаешь их следующего шага. Ты никогда не чувствуешь себя в безопасности в их присутствии, даже если отчаянно хочешь.

— Я должна была уйти!

И всё же она всё ещё была здесь.

Это были его деньги, а также её репутация, не говоря уже о её золотом фасаде, за который цеплялась эта женщина. Она уже оплакивала то, что ещё не потеряла, и то, чего никогда не имела.

— Лоретт, — услышала я извиняющийся голос отца с первого этажа. — Дорогая...

Он никогда не говорил с мамой так...

— Не трогай меня! — закричала на него Лоретт, и я вздрогнула.

Из коридора донёсся тихий скрип, который издавал в этом доме только один человек, когда подслушивала ссорящихся родителей на лестнице, прежде чем исчезнуть в своей комнате в слезах.

Иногда мне хотелось обнять Бриттани, но она оттолкнула бы меня, обвинила бы во всём, как и все остальные в моей семье.

Это был лишь вопрос времени, когда Энтони тоже поймёт, что я безнадёжный случай. Дышащий нарост его неблагополучной семьи.

— Лоретт. Пойдём в постель...

— Посмотри на себя! — снова закричала Лоретт. — Посмотри в зеркало! Как ты выглядишь... Как ты ходишь... — Её голос дрогнул, будто она была близка к слезам, но в то же время в нём было что-то безумное. — Боже, как алкоголь разъедает твой мозг!

Дверь хлопнула. Затем поспешные, громкие шаги, оставленные высокими каблуками.

— Лоретт...

Снова хлопнула дверь.

— Лоретт!

Снаружи я услышала, как заводится двигатель машины. Вероятно, наш водитель, которого Лоретт иногда просила отвезти её к чёрту знает куда посреди ночи.

С растущим внутренним напряжением я слушала, как двигатель машины уезжает по длинной гравийной дорожке. Затем, когда непривычная тишина снова опустилась на это мёртвое место, я повернулась на бок, подтянула колени к груди, обхватила их руками, закрыла глаза и попыталась заблокировать каждый маленький шум в доме.

Но это было как тогда. Как всегда.

Я сосредотачивалась на каждом звуке, затаивала дыхание и продолжала слушать каждый скрип, каждую дверь, которая скрипела, прежде чем... захлопнуться.

Снова я открыла глаза, ошеломлённая внезапным стуком в груди.

Бам.

Это была дверь в гостиную.

Снова послышались шаги. Шатающиеся шаги. Затем скрип... на лестнице.

Неизбежно моё тело напряглось, и я слушала, как скрип неравномерно поднимается наверх, ступенька за ступенькой.

Как часто, шаги замолкали на втором этаже. Момент, когда я полностью застывала, беспомощно оставленная на милость судьбы.

Засни. Пожалуйста. Засни.

Скрип.

Шаги.

Они приближались.

По лестнице.

Нет, нет, нет...

Я села, напряжённо глядя на слегка повреждённую дверь, которую, я была уверена, снова заперла перед сном, ожидая дрожащими пальцами, когда его шаги стихнут в коридоре.

Тук.

Я вздрогнула.

Это был его кулак. В мою дверь.

Пожалуйста, уйди.

— Онера... — сказал мой отец, его голос дрогнул.

Не в силах вырваться из паралича, я боролась с острой как бритва нервозностью, закручивавшей узел в моём животе.

— Онера... открой дверь.

Это звучало как мольба. Отчаянная. Она достигла той части меня, которую я считала давно похороненной.

Он пил. Он не в себе.

Ему не нужна твоя помощь. Ему нужна помощь.

— Онера...

Усталость в его голосе была неоспорима.

Я была в дюйме от того, чтобы выскользнуть из-под одеяла, надеть что-то и открыть ему дверь, хотя одна мысль об этом посылала мурашки по моей шее.

— Онера!

Звук его кулака, внезапно заколотившего в дверь, заставил меня вздрогнуть, волосы на затылке встали дыбом.

Именно поэтому мы не открываем дверь.

Там, снаружи, был кто-то, кого я не знала. Незнакомец.

Моя дверь застонала, будто что-то тяжёлое прижалось к ней, сопровождаемое звуком ткани, скользящей по дереву.

Тишина.

Как испуганное животное в лесу, услышавшее хруст ветки под ногой охотника, я смотрела на дверь.

Он лежал у неё. Он не уйдёт. Я была заперта здесь.

— Онера...

Он тихо рассмеялся, и от двери донёсся глухой звук. Его голова.

— Не хочешь проявить немного благодарности за крышу над головой, которую я тебе даю?

Чувства вины и отвращения к себе нахлынули на меня.

Я сделала себя зависимой от этого человека. И он давал мне это почувствовать. Каждую. Единственную. Секунду.

Зная, что оставаться голой в этой кровати неразумно, я как можно тише выскользнула из-под одеяла и натянула чёрные спортивные штаны и тёмно-синий свитер.

Это была не первая дверь, которую он проломит.

— Иди сюда, моя маленькая девочка.

На обратном пути к кровати я застыла.

Моя маленькая девочка.

Вода, собиравшаяся в моих глазах, была мерзким предателем.

Это ненастоящий, Квилл. Он не папа.

— Иди к папе. Открой дверь.

Ошеломлённая, я проглотила ком в горле и повернула голову к двери.

Это не папа, Квилл...

— Я знаю, что ты меня слышишь.

Слёзы зажили своей жизнью. Неоплаченные актёры в войне между разумом и потерянной надеждой.

Как и в любой войне, я проиграю и эту, если позволю оружию его языка подойти ко мне слишком близко.

Что, если это был самый близкий момент, который у меня когда-либо был с ним? Что, если это был мой единственный шанс спасти папу?

Как будто сами по себе, мои ноги понесли меня к двери.

Моя дрожащая рука коснулась тёмного дерева.

— Открой дверь... — донёсся нетвёрдый звук с другой стороны, когда голос отца дрогнул, и вместе с ним — ещё одна часть меня.

— Открой дверь.

Предательское нетерпение прокралось в его голос, сопровождаемое звуком его головы, ударяющейся о дверь. Отчаянно.

Предупреждение, которое должно было заставить меня отдёрнуть руку от двери, но я была слишком сосредоточена на том, чтобы удержать тяжёлый ком в груди, который в тот момент грозил разорвать все трещины в его фасаде.

Отчаяние заставило меня сползти к двери, прислонившись спиной к дереву, пока новые слёзы прокладывали путь по полю битвы моего лица.

Это было осознание того, что папа мёртв. Что он никогда не вернётся.

Кем бы ни был этот человек снаружи, у моей двери, он не сможет помочь ни одному из нас. Потому что его бремя было слишком тяжёлым, чтобы я могла нести его за него. Я даже не могла нести свой собственный груз.

Вся боль, сжимавшая мою грудь, — мужчина за дверью перекрывал мне шанс исчезнуть в ванной и катализировать все эти тени внутри меня с помощью лезвия.

— Я знаю, что ты ненавидишь меня.

Обрабатывать то, как он говорил со мной, было одним делом. Анализировать его слова — другим.

Я не ненавидела его. Когда он поймёт, что единственное, чему я научилась ненавидеть под его рукой, — это эту жизнь?

— Почему ты ненавидишь меня?

Я сжала губы.

— Почему Бог наказал меня так?

И вот оно наконец. Подтверждение того, что всё было, как всегда.

Грейвия Онера Рихтер.

Могильное бремя, которым она навсегда будет для других. Не более.

— Почему...

Ещё слёзы.

— Почему, Онера...

Моя способность ясно мыслить медленно ускользала от меня.

Слишком много. Слишком много эмоций, слишком много информации. Всё. Слишком много.

— Почему...

Его усталый голос полностью сломался.

Он заснёт там снаружи в любую минуту, проснётся когда-то утром, не зная, где он, прежде чем пнуть мою дверь и исчезнуть внизу.

Почему он был здесь? Со мной?

Он был одинок. Бриттани пряталась от него, потому что не могла смотреть ему в глаза, потому что не хотела сталкиваться с этим больше, чем Энтони, который уже час уехал на охоту, чтобы заблокировать то, кем был его отец на самом деле. И даже его собственная жена оставила его.

Я была единственным человеком, который никогда не убегал от него. Потому что он всегда был быстрее.

Я потеряла обоих родителей из-за зависимости. Один из них был зависим от любви к мужчине, который уже был занят. Другой — от идеальной жизни. Оба от того, что моё простое существование лишило их шанса иметь. И поэтому они оба потеряли себя в одном и том же наркотике. Алкоголе.

Моё зрение полностью затуманилось, поэтому я положила голову на колени, тихо всхлипнула, обняла ноги и представила, что я не одна.

Пожалуйста, приди ко мне. Ты мне нужен.

Я старалась изо всех сил, и не прошло много времени, прежде чем я почувствовала, как он скользнул рядом со мной к двери, почувствовала, как его рука обняла меня, притянула ближе, крепко держала, пока я разбивалась на бесчисленные осколки.

Как всегда.

Он был всем, что у меня когда-либо было. И скоро он заберёт меня отсюда. В безопасное место. Туда, где я наконец обрету покой.

Мой невидимый друг.

Глава

Глава

Квилл

Голубика

The Remsen

Carlos Rafael Rivera

Уставшая, я смотрела в пассажирское окно машины брата и пыталась держать глаза открытыми, потому что прошлая ночь полностью лишила меня сна.

Я даже не хотела знать, как я выгляжу. Мои глаза, вероятно, были полностью налиты кровью.

По крайней мере, тёмно-синие брюки и подходящий блейзер поверх белой воздушной блузки — Тони привёз их от Моники час назад — делали меня презентабельной.

Мой наряд для этого дня.

Что бы это ни значило.

— Не могу поверить, что я это делаю, — вздохнул мой брат, и я отвела взгляд от особняков, которые, должно быть, принадлежали самым богатым семьям в этом районе.

— Моника настояла, — ответила я, пожав плечами. — К тому же, я могла бы дойти пешком.

В письме, которое лежало в коробке с официальной роскошной одеждой, она пригласила меня на свой Женский бранч. Мероприятие, которое каждый год устраивала другая богатая леди из Мейплкреста, и которое Моника в этом году организовывала в своём семейном поместье. Гостями были в основном женщины из Мейплкреста.

Причина? Что ж... я была почти уверена, что та же, что и у любого мероприятия в этом городе.

Только это было первое мероприятие, на которое меня официально пригласили.

Тони сказал мне, что ему пришлось лгать за меня и сказать Монике, что он доставил коробку в мою студенческую комнату.

Ему не нужно было ничего этого делать.

Я бы предпочла остаться сегодня утром в постели и отоспаться, вероятно, оказавшись на полу ванной около полудня, чтобы затем ночью потеряться на чердаке среди всех своих записей.

Все мысли исчезли, когда Тони въехал на подъездную дорожку из белого гравия, которая вела к песчаниковому особняку с большими окнами и обширными парковыми угодьями, которые отсюда невозможно было даже полностью окинуть взглядом.

— Это... дом Моники?

Круговая подъездная дорожка с плещущим фонтаном была уставлена блестящими винтажными автомобилями.

Любопытно, я осматривала каждый угол, каждую балюстраду и статую, пока не услышала щелчок.

Озадаченная, я повернула голову к Тони.

— Что ты делаешь?

— На что похоже?

Он улыбнулся мне так, будто отчаянно нуждался в виски. То, от чего я всегда пыталась его отговорить, потому что даже если он был рассудительным, я не хотела, чтобы он стал таким, как отец.

— Иду в львиное логово.

Подожди...

— О чём ты говоришь?

Он указал на парадный вход, где три смеющиеся женщины в красивых платьях входили в дом.

— Дом, полный женщин...

Именно. Так зачем он хотел туда идти? Я что-то упустила? И кроме того... Он выдаст нас.

Я приподняла бровь.

— И зачем именно тебе это?

— Потому что Моника попросила меня.

Моя другая бровь последовала за первой.

— О. Попросила. — Уголки моих губ изогнулись в дразнящей улыбке. — Кто она тебе? Твоя сахарная мамочка?

Тони повернул ко мне голову с шокированным выражением, и я не могла не ухмыльнуться.

— Какого...

— Поэтому ты не даёшь своей помешанной на браке матери сосватать тебя?

Я пошевелила бровями, пока мой брат не уставился на меня с обречённым видом.

— Если продолжишь в том же духе, я выброшу тебя в ближайший ручей.

Которых в Мейплкресте было довольно много. Ручьёв, таких же искусственных, как и всё остальное в этом городе.

Тони поправил тёмно-зелёный галстук своего тёмно-серого костюма в клетку.

Теперь имело смысл, что он был так аккуратно одет.

— Моника — часть моей семьи.

Семьи, которую я хотела бы иметь.

Моника была первой женщиной в этом городе — кроме Лары — с которой мне нравилось проводить время. Только она превратит меня в фарш, как только узнает, в какую грязную игру я играю.

— Ладно. Слушай... — Я повернулась к нему. — Я должна зайти туда первой. Она не может...

Тони поднял руку.

— Я понимаю.

Я нерешительно смотрела на него ещё несколько секунд, затем на незнакомую виллу, которая, вероятно, принадлежала ещё одному нацисту в этом городе, прежде чем вышла из машины, бросив последний взгляд вокруг, пересекла подъездную дорожку и, как можно увереннее, поднялась по лестнице в дом.

Old Money

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

Я планировала как можно незаметнее пробраться через вестибюль, заполненный болтающими женщинами, и спрятаться у буфета, пока случайно не столкнусь с Моникой, но она нарушила мои планы.

— Квилл! — воскликнула она с восторженной улыбкой, когда заметила меня, и я немедленно застыла, потому что теперь бесчисленные гости повернулись ко мне. — Как я рада, что ты пришла!

Моника, одетая в безупречный бежевый костюм с золотыми запонками, подошла ко мне и немедленно положила обе руки мне на плечи.

— Я рада, что профессор Рихтер доставил мой подарок.

С неловкой улыбкой я хотела поблагодарить её, но она была быстрее, развернулась и потянула меня за собой.

— Позволь мне познакомить тебя с несколькими людьми.

Отлично.

— Я... — ...не люблю внимания.

Но Моника уверенно шагала, таща меня за собой, к группе из семи женщин её возраста, которые немедленно повернулись к нам с ожидающими взглядами и с любопытством осматривали меня.

— Позвольте представить вам Квиллон Веритас. Первую женщину в Мейплкресте.

Я хотела провалиться сквозь землю.

Этого не могло происходить на самом деле.

В какой-то момент все эти женщины узнают, кто я на самом деле, и я боялась, что даже в этот момент в фасаде моей ошеломлённой улыбки уже появляются трещины, за которыми чернила моего существования ждали только того, чтобы пролиться на одежду элиты Мейплкреста.

Каждая из этих женщин представилась мне как журналистка или юрист, а одна даже как сенатор, и я не могла чувствовать себя более неуместной.

Единственное, что умудрялось отвлекать меня, пока Моника рассказывала дамам о своих планах в Мейплкресте, — это Лоретт и Бриттани, которые, очевидно, тоже были здесь и стояли в кругу взволнованно шепчущихся, экстравагантно одетых женщин, бросая на меня взгляды, которые могли бы предвещать Третью мировую войну.

Лоретт — одетая полностью в чёрное и золотое, в то время как Бриттани носила коричневое прямое платье-футляр с золотыми пуговицами — наклонила голову к блондинке рядом с собой и прошептала ей что-то. Определённо не то, что я была незаконнорожденной дочерью её мужа-алкоголика.

Прежде чем мой взгляд успел остановиться на блондинке справа от Бриттани — которая осматривала меня с ног до головы, будто я была чем-то отвратительным, — Моника схватила меня за запястье и перетащила к следующему кругу женщин.

Я встречала людей, которые даже не посмотрели бы на меня, если бы знали, кем на самом деле была дочь канадского юриста и что она здесь делает, и мне повезло, что на моих руках не было следов чернил.

Тем не менее, я получала всё более ядовитые взгляды от женщин вокруг меня, включая некоторых молодых женщин моего возраста, которых я, казалось, уже видела в кампусе.

Ещё через десять минут, бесчисленные ложь о жизни в Канаде и без буфета в поле зрения, куда можно было сбежать, мой социальный аккумулятор был уже на грани разрядки.

Внезапно все взгляды отвернулись от меня, и я собиралась глубоко вздохнуть и воспользоваться моментом, чтобы сбежать, но я проследила за взглядом гостей через вестибюль, заметила моего брата в дверях и застыла, увидев, кто стоял рядом с ним, поправляя манжеты белой рубашки под тёмно-синим пиджаком.

Тем пиджаком, в котором я прижималась ночь за ночью.

Я ожидала столкнуться с ним в любом месте в этом городе, но не... здесь.

Комок в горле сделал предательский скачок, и я ждала, когда он заметит меня, но он был отвлечён.

Моника немедленно подошла к ним двоим, коснулась их плеч в приветствии и начала разговаривать с ними, прежде чем тихий взволнованный шёпот разнёсся по толпе женщин-гостей.

Не прошло много времени, как мать с дочерью пробились к ним троим, поприветствовали Давиана, и мне пришлось ухмыльнуться, когда оба мужчины были вынуждены улыбнуться.

Рядом Лоретт выругалась что-то неразборчивое, прежде чем тоже подтолкнула Бриттани вперёд, и больше женщин начали двигаться, в то время как другие с любопытным шёпотом следили за происходящим.

Господи помилуй. Это был базар?

Это напоминало период около 1800 года, когда женщин в бальных платьях представляли знатным господам, с которыми они надеялись найти выгодную партию. И хотя меня тянуло к тому времени, в этот момент в груди разлилось странное чувство.

Мой взгляд был прикован к Давиану, и где-то глубоко в слишком тёмной части моего сознания что-то пульсировало от тоски, но я не могла классифицировать это чувство.

И вдруг недостающие кусочки пазла встали на свои места.

Всё это время Лоретт пыталась сосватать Бритт за Давиана.

Я должна была быть забавной, но тянущее чувство в груди становилось всё более неумолимым.

Мне должно было быть жаль Давиана, но Бриттани была неплохой партией. Да, она была тщеславной козой, но она была образована, происходила из тех же кругов, что и он, и определённо не стала бы для него обузой.

Прежде чем больше женщин успели добраться до них троих, Давиан повернулся к Монике, указал позади себя и сказал ей что-то, заставив её кивнуть, в то время как Энтони смотрел на него озадаченно.

Мой брат хотел что-то сказать, но Давиан поспешно развернулся и поспешил через небольшой проход, оставив Лоретт и Бриттани, а также всех остальных женщин, стоять и удивлённо смотреть ему вслед, пока он не исчез.

Все здесь были отвлечены.

Это твой шанс, Квилл.

Прежде чем кто-то успел заметить, я проскользнула через проход рядом, в последний раз оглянулась, чтобы убедиться, что никто не следует за мной, и наконец сбежала.

Clumsy Hearts

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

Осторожно я бродила по ряду гостиных, задаваясь вопросом, использует ли Моника их все и, если да, то для чего.

Этот дом был бы слишком большим для меня одной. И у неё, казалось, не было ни мужа, ни детей, ни родителей. Никого и ничего, что могло бы придать этому месту смысл.

Я пробиралась через столовую, полную охотничьих трофеев, которые все в этом городе, казалось, коллекционировали, как декоративные золотые слитки, но застыла в дверном проёме следующей комнаты.

Кухня была огромной. Отремонтированной и определённо современной. На огромном кухонном острове стояло несколько роскошно сервированных блюд. Бокалы с шампанским, брускетта, мини-киши, фаршированные яйца, рулетики с прошутто, мини-вафли, другая французская выпечка, а также фруктовые и сырные тарелки.

Обычно момент, когда я обнаруживала безнадзорный буфет, был моментом, когда моё сердце прыгало от радости. Однако я не могла сосредоточиться на еде, потому что всё моё внимание было сосредоточено на мужчине, который — с сосредоточенным взглядом, устремлённым в пустоту, с тостом с авокадо в руке — расхаживал взад-вперёд перед большим окном.

Его профиль был зрелищем, к которому я не хотела привыкать. Прямой нос, острая линия челюсти, то, как его кадык прилегал к коже, когда он глотал, будто природа вырезала произведение искусства из его костей...

Я могла бы стоять там весь день, но Давиан внезапно остановился и повернул голову в мою сторону.

Это был тот момент, который я пыталась запечатлеть каждый раз. Тот момент, когда он обнаруживал меня шокированный. Когда у него не было шанса надеть свои тренированные маски. Когда каждая его реакция была дикой. Неконтролируемой. Настоящей.

Он, похоже, тоже не ожидал меня здесь.

В этого мужчину было легко смотреть. Но что я здесь делала? Он был не просто недосягаем. Он был занят. Моей сводной сестрой.

Зная Лоретт, она сдвинет небо и землю, чтобы выдать дочь замуж, и мой отец, конечно, не скажет «нет», если у него действительно были такие хорошие отношения с Давианом.

Я отвела взгляд, пытаясь сосредоточиться на еде на кухонном острове вместо единственной души в этом мире, в присутствии которой я хотела увядать, пока моя плоть не сгниёт, а кости не превратятся в прах.

Печенье, дыня... голубика.

Его взгляд был на мне, когда я потянулась к миске с голубыми ягодными шариками, чей вкус не мог сравниться ни с одним другим фруктом.

— Я вижу, Бриттани Рихтер, — сказала я, потому что его взгляд грозил выбить меня из равновесия.

— Что?

Я подошла к кухонной стойке, поставила миску и забралась на столешницу, прежде чем снова взять миску.

Когда я подняла взгляд, Давиан всё ещё смотрел на меня.

— Женщина, от которой ты сбежал на гала-вечере. — Я взяла голубику и отправила её в рот, позволяя приятной сладости таять на языке, стараясь не смотреть на Давиана. — Её мать хочет, чтобы ты женился на ней.

После той ночи Бриттани была расстроена, что её кавалер просто исчез, и отец заверил её, что ей нужно дать ему время.

Рано или поздно наступит день, когда он попросит твоей руки.

— Либо ты чертовски наблюдательна...

Медленно осознавая, что я только что подразумевала, я беспомощно подняла взгляд и встретила слегка прищуренные синие глаза.

Чёрт. Как я могла быть такой неосторожной?

— Либо ты имеешь отношение к Рихтерам...

— Первое, — выпалила я, стараясь не показывать, что хожу по канату. — Лор... — Я чуть не подавилась голубикой и закашлялась. — Миссис Рихтер смотрит на тебя так, будто ты бриллиант в этом городе, полном стеклянных камней. Это невозможно не заметить.

Я быстро указала на кухонный проход.

Боже, Квилл. Возьми себя в руки.

Стыдясь, я отправила в рот ещё одну голубику.

Мне следовало убраться отсюда и не сбивать этого мужчину с толку.

С тех пор как я рылась в его кабинете, я задавалась вопросом, почему он всё ещё хотел иметь меня как друга в своей жизни после всей моей лжи и нарушений границ.

Осознавал ли он, насколько неуместен этот термин для всего, что уже связывало нас таким запретным образом за такое короткое время? Насколько неуместен для того, как мы касались друг друга, когда забывали, в какие тела нас поместила судьба?

— Она сестра моей лучшей подруги.

Напряжение в его голосе заставило меня поднять взгляд.

Давиан подошёл к кухонной стойке, положил тост с авокадо на тарелку, затем опёрся руками о стойку передо мной и пронзительно посмотрел на меня.

— И ей двадцать шесть.

Я не могла не смотреть в ответ и утонуть в море правды, которое открылось между нами, как океан, который я никогда не смогу пересечь и который он никогда не пересечёт.

Не для девятнадцатилетнего проблемного ребёнка.

В его глазах была боль. Боль, которую я хотела забрать у него, хотя знала, что без меня её бы вообще не существовало.

Если бы не буфет между нами...

Громкий смех донёсся издалека, нарушив наше молчание.

Давиан прочистил горло и посмотрел на свою тарелку, будто потерял аппетит.

Отчаянно я потянулась за ещё одной голубикой, не решаясь поднять взгляд.

— Ты выглядишь так, будто не спала.

Беспокойство в его голосе заставило меня снова поднять взгляд.

Мог ли он знать, что его голос всегда притягивал меня к нему. Что в этом мужчине было что-то, что делало его центром моего внимания. Где бы мы ни были.

Когда я была рядом с ним, я была не чем иным, как чистыми чернилами, жаждущими течь через его перо, испорченными мыслью о том, какие строки он написал бы мной.

Предательский жар прокрался в мои щёки.

— Я вообще не спала.

Давиан отпустил стойку, не отрывая от меня изучающего взгляда, и медленно обошёл кухонный остров.

Мотыльки в моём животе восприняли это как сигнал к пробуждению, и я не могла не отправить ещё одну голубику между губ.

— Что не даёт тебе спать?

Должен ли он был спрашивать? Должен ли был звучать так искренне заинтересованно? Так обеспокоенно?

Я не заслуживала этого.

— Демоны из прошлого.

Do It for Me

Rosenfeld

Он прислонился к кухонному острову напротив меня, разглядывая меня и делая всё более трудным для меня сосредоточиться на еде.

Я потянулась за следующей голубикой, но оказалась в плену его взгляда, не в силах оторваться от этих васильково-голубых глаз, когда поднесла голубику к губам. Прямо туда, куда теперь переместился его взгляд.

Мои пальцы замерли, позволив ягоде задержаться в нескольких миллиметрах от моих губ.

В его выражении была благоговейная почтительность, когда он снова посмотрел в мои глаза, но он не мог удержать моего взгляда и сразу скользнул обратно к моим губам.

Я сократила последние миллиметры, пока твёрдая кожица голубики не прижалась к расщелине моих губ.

Дрожащими губами я слегка приоткрыла щель и смотрела с ошеломляющим покалыванием в животе, как Давиан тоже приоткрыл губы на долю дюйма.

Как можно медленнее я протолкнула ягоду между губ, лизнула синеву с кончиков пальцев, и грудь Давиана заметно вздымалась и опускалась, когда он резко втянул воздух.

Я опустила пальцы, проглотила ягоду, заставив взгляд Давиана зафиксироваться на моём горле, и он тоже почти незаметно сглотнул.

Влажность между моими разгорячёнными бёдрами заставила меня снова потянуться к миске, но когда мой палец двинулся вниз, Давиан вышел из транса и вернул меня в мой.

Он шагнул ко мне, и желание в его взгляде лишило меня земли под ногами, так что мне потребовалось мгновение, чтобы понять, что он берёт одну из ягод между большим и указательным пальцами и медленно поднимает её.

Его приятный мужской аромат донёсся до меня, лишая того малого рассудка, что у меня остался.

Я хотела смотреть на ягоду, приближающуюся к моим губам, но его глаза приказывали мне сосредоточиться на нём.

И я хотела только одного — делать то, что Давиан Райделл требовал от меня, после того как он дал мне абсолютно понять, что никогда ничего от меня не потребует...

— Давиан? Ты здесь?

Fading Hours

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

Будто ударенный камнем, Давиан сунул голубику в рот, отступил к кухонному острову и развернулся как раз вовремя, прежде чем Моника вошла на кухню с восторженной улыбкой.

Жар, пронзивший моё лицо, заставил меня крепче сжать миску с голубикой.

Давиан поспешно схватил французский круассан с орехами и нугой и попытался непринуждённо прислониться к стойке.

— А! Вот вы где. — Она взглянула между нами, но подошла к серебряному металлическому ведёрку, наполненному кубиками льда, из которого достала две бутылки шампанского. — Похоже, у меня теперь двое застенчивых юристов, которые предпочитают уединиться на кухне, чтобы разграбить нетронутый буфет.

— Я... — начала я, поспешно соскальзывая с кухонной стойки, но Моника подняла руку с улыбкой.

— Не волнуйся. Угощайся. В холодильнике больше голубики, если тебе нравится.

Застигнутая врасплох, я сжала губы.

Моника повернулась к Давиану, чьё лицо приобрело неестественный цвет.

— Это тебя не касается, молодой человек. — Он приподнял обе брови, когда она наполнила два бокала своим особым шампанским. — Очень обаятельный бывший коллега из Бостона только что спрашивал о тебе. И я хочу, чтобы ты с ней встретился.

Почему это звучало так, будто даже Моника пыталась сосватать Давиана? И почему это оставляло ещё один острый укол в моём животе, хотя на этот раз он был другим, чем раньше?

Подавив это чувство, я с улыбкой ухмыльнулась Давиану, и он посмотрел на меня в ответ впервые, уставившись так, будто внутри он был так же ошеломлён, как и я.

— И не смей убегать от неё. Я месяцами пыталась собрать вас обоих в одном месте в одно время.

Я приподняла бровь, пытаясь отогнать зарождающееся чувство... ревности?

Моника всучила два бокала в руки Давиана и подтолкнула его к дверному проёму.

— Достаточно скрывался.

Давиан отчётливо прочистил горло, но подчинился, его челюсть была напряжена, а лоб покраснел, когда он направился к проходу.

— Квилл.

— Мм?

Я быстро поставила голубику.

— Мои друзья из Вашингтона только что приехали и хотели бы познакомиться с тобой.

Отлично.

— Конечно.

Давиан бросил на меня знающую усмешку через плечо, и я смотрела на него в изумлении, что только усилило его усмешку, поэтому я прищурилась в притворной враждебности, пока он не развернулся и не исчез с кухни.

Конечно, он тоже был из тех людей, которые предпочитают уединяться в тихих местах на таких мероприятиях и убегать от людей. Это объясняло, почему я всегда встречала его там, где укрывалась сама, когда всё становилось слишком.

Мы были двумя авторами в элитном обществе, полном ожиданий. За исключением того, что Давиан нашёл своё, казалось бы, идеальное место, нося маски, которые никогда не подойдут мне.

Глава 27

Глава 27

Давиан

Ты боишься дождя?

Clumsy Hearts

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

Только безумец сказал бы девятнадцатилетней, что двадцатишестилетние женщины слишком молоды для него, чтобы затем чуть не засунуть голубику между её губ с самыми порочными намерениями.

Мои мысли автоматически возвращались к её нежным, потрескавшимся губам, испачканным голубичной синевой. К тому моменту, когда я хотел только одного — снова коснуться её там.

Разрушительная, безудержная сторона, дремавшая глубоко во мне и порождавшая эти безумные книги, хотела смотреть, как она облизывает мой большой палец так же, как делала это со своим, не отрывая взгляда.

Возможность существовать с ней на одной волне была опытом, который я не хотел упускать, который я ценил, даже если это причиняло боль каждый день и будет толкать меня к пределам, пока она не покинет город.

Но в тот момент я хотел другого. Потребности, вырвавшейся из самых тёмных уголков моих желаний.

Я видел в ней Велину.

Я хотел доминировать над ней.

Смирившись, я сжал губы, пока зубы не впились в кожу с болью. Но ничто не могло сравниться с болью, оставленной эрекцией в моих брюках. Или с болью от того, что Квиллон Веритас не имела места в моей голове.

Ей девятнадцать, Давиан. Девятнадцать.

Да, Квилл было девятнадцать на бумаге, но это не меняло того факта, что каждый разговор, каждая встреча с ней ощущались как самая естественная и интенсивная форма контакта, которую я когда-либо испытывал.

С двумя бокалами шампанского в руках и растущим чувством беспомощности я шёл по большому коридору с лестницей, обратно к входному залу, но замедлил шаг, потому что у меня было мало желания встречать очередную женщину, охотящуюся за стабильной семьёй и детьми от красивого мужчины с высоким доходом.

На мгновение я задумался, не станут ли свидания с одной из этих женщин — или с теми, кто переспал со всем районом, неспособный на постоянного партнёра — возможным решением, чтобы прекратить мою мучительную тягу к Квилл. Но одна мысль об использовании одной женщины, чтобы выкинуть другую из головы, вызывала во мне такое отвращение, что я быстро похоронил её.

К тому же что-то внутри меня знало, что это не сработает. Сущность Квилл была в моей системе. И одно лишь осознание того, что я не смогу выкинуть её оттуда, пока она в какой-то момент не покинет Мейплкрест, разъедало меня.

Я остановился, огляделся, но Моника не последовала за мной, она, казалось, всё ещё разговаривала с Квилл на кухне, и я всё ещё находил забавным, как она пыталась втянуть её в социальные ситуации, из которых Квилл, очевидно, только что успешно сбежала.

Это было нехорошо, что я понимал её, что мы были так похожи. И всё же эта ситуация только что заставила меня на мгновение забыть, насколько я извращён.

Её чёртова улыбка...

— О боже.

Fading Hours

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

Я вздрогнул, когда Энтони появился из ниоткуда и взял один из бокалов шампанского из моей руки.

— Это моё спасение.

Ошеломлённый, я смотрел, как мой друг осушил шампанское залпом, поставил бокал и глубоко вздохнул с облегчением.

— Мне это было нужно.

С этими словами он огляделся, будто жалоба адвоката поджидала за следующим углом.

Я приподнял обе брови.

— Ты в порядке?

Он тоже приподнял брови, будто это я снова оглядывался, видя призраков.

— Я в порядке? — С серьёзным видом он указал на проход, ведущий в вестибюль. — Давиан. Те женщины там — как стервятники. Я чувствую себя ходячим жареным цыплёнком. — Уголки моих губ приподнялись сами собой, когда он провёл рукой по своим уже растрёпанным волосам. — И мать не облегчает ситуацию. Она натравила на меня трёх женщин возраста моей сестры.

Не в силах подавить смешок, я обменял пустой бокал шампанского в его руке на полный.

С тех пор как я узнал, как умерла мать Квилл, моё и без того низкое желание к алкоголю исчезло.

Тони осушил бокал ещё одним глотком, и я начал сомневаться в своём решении.

Разве он не приехал на машине?

Ещё один бокал — и я точно не позволю ему вести. Если понадобится, я отвезу его домой.

— Мать сошла с ума, Давиан. Я не могу вернуться туда.

— Возможно, теперь ты понимаешь, что я чувствую, когда твои родители пытаются сосватать меня твоей сестре.

Разочарование в моём голосе было неоспоримым, и я был благодарен, что мне не нужно носить слишком много масок перед Энтони, в отличие от Джозефа или остального города.

— Я работаю над этим. Обещаю. Ты женишься на ней только через мой труп.

Из меня вырвался ещё один смешок.

— Возможно, тебе стоит обратиться к нотариусу и составить завещание.

Убрал бы Джозеф Энтони с дороги, чтобы я мог исполнить желание Лоретт о внуках?

Одна мысль о необходимости воспитывать ещё одного ребёнка вызывала у меня боли в животе. А мысль о женитьбе на женщине, за ростом которой я наблюдал, была достаточна, чтобы вывернуть меня наизнанку.

— Это не смешно. Я серьёзно.

— Я тоже.

Мы уставились друг на друга с необычной серьёзностью на мгновение, прежде чем он дружески похлопал меня по плечу.

— Знаешь что? Нам стоит убраться отсюда и найти бар, пока одна из этих гиен...

— Энтони, дорогой!

Мы обернулись и увидели Лоретт, появившуюся в коридоре, сияющую от радости, её энергичный голос звучал почти мелодично.

Бриттани следовала за ней, невинно улыбаясь мне.

Может ли этот день стать лучше?

Жена Джозефа остановилась передо мной и улыбнулась мне так, будто я был синоптиком, пообещавшим ей вызывающую рак кожи погоду перед её отпуском.

— О, Давиан, здравствуй. Как дела?

Она похлопала меня по руке, даже не дожидаясь ответа, прежде чем повернуться к Энтони.

— Я тебя искала. Три попытки угадать, кто только что приехал!

Жена Джозефа улыбнулась мне в последний раз, отпустила дочь и утащила сына, который бросил на меня отчаянный, беспомощный взгляд через плечо, обратно в вестибюль, пока в лестничном холле не остались только мы с Бриттани.

Ничто не было более амбициозным, чем трофейная жена из Мейплкреста, пытающаяся заставить своё потомство продолжить семейную линию.

Unseen

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

Неловкая тишина вернула меня в настоящее, и я был вынужден посмотреть на Бриттани, которая всё ещё улыбалась мне.

— Тебя трудно найти. — Она приподняла обе брови и прошла мимо меня. — Ты всегда так просто исчезаешь и больше не появляешься. — Она ненадолго задержалась позади меня, прежде чем продолжить кружить вокруг меня, и я боролся с желанием сжать губы. — Может быть, ты убегаешь от меня, Давиан?

Она остановилась передо мной. Слишком близко.

Я даже не успел ответить, как её указательный палец оказался на моём галстуке.

— Тебе не обязательно отвечать мне. — С игривым блеском в серых глазах она посмотрела на меня. — Как насчёт того, чтобы вместо этого ты показал мне дом Моники и... — Рука легла на мою промежность, и я вздрогнул. — ...извинился передо мной как следует.

Какого чёрта?

— Бриттани...

Я хотел оттолкнуть её, но она, казалось, восприняла это как приглашение продолжать, прижав меня к стене рукой на галстуке и обхватив другой рукой мою твёрдость.

— Ну, теперь я знаю, в чём была проблема. Тебе не нравится, когда я сдерживаюсь, тебе нравится... — Она схватила меня за галстук и притянула мою голову к себе. — Когда я беру то, что хочу.

— Бриттани, — прошипел я сквозь зубы и оттолкнул её. — Прекрати.

Я никогда не чувствовал себя так неловко, проклиная своё тело за то, что оно посылало ей не те сигналы, и с ужасом глядя на неё.

Она смотрела в ответ с замешательством, пока я отодвинулся ещё дальше и провёл пальцами по волосам, ошеломлённый сенсорной перегрузкой.

Образы Квилл пробивались обратно в мою голову вместе с чувством желания, но я боролся и с ними, желая покоя в голове, во всём моём чёртовом теле, хотя бы на мгновение.

Внезапно глаза Бриттани стали стеклянными, но прежде чем я успел придать этому слишком большое значение, она развернулась, полностью отвернулась от меня и начала тяжело дышать.

— Бриттани, пожалуйста, пойми...

— В чём дело?! — Она снова повернулась ко мне, её глаза наполнились слезами отчаяния. — Я недостаточно красива? Что-то не так со мной? Есть кто-то ещё, кому ты пообещал жениться?!

Она даже не дала мне шанса объясниться, подняв руки, когда я двинулся к ней, чтобы успокоить её.

— Боже, Давиан. Прости. — Внезапно она начала плакать. — Но как так вышло, что меня вознаграждают за всё, чего я добиваюсь в этой жизни, а с тобой... Что бы я ни делала, ты будто не хочешь меня.

Слёзы грозили размазать её тушь, поэтому она поспешно коснулась глаз и вытерла их.

Она вскинула руки в воздух.

— И теперь я испортила макияж и полностью опозорилась перед тобой!

Я опустил руки, ошеломлённый ситуацией, наблюдая, как она начала расхаживать взад-вперёд, шмыгая носом, и ждал, пока не убедился, что ей больше нечего сказать.

— Бриттани. Не пойми меня неправильно... — Она резко остановилась и повернулась ко мне с ожидающим взглядом. — Ты умная молодая женщина. Мы оба знаем, что у тебя другие цели, чем замужество.

Она поспешила ко мне, выглядя растерянной.

— Если я когда-нибудь выйду замуж, я хочу мужчину, которого уважает мой отец. И мы оба знаем, что отец испытывает к тебе величайшее уважение. Ты важен для него, Давиан.

— Но речь не о твоём отце.

Я понизил голос, надеясь, что это немного успокоит её, потому что если Лоретт появится здесь или даже Энтони, и кто-то из них скажет Джозефу, что я заставил его дочь плакать, это вызовет напряжение между нами, которое никому здесь не нужно.

— Речь о тебе.

Она уставилась на меня так, будто была ребёнком, которому я только что подтвердил, что зубной феи не существует и что под её подушкой больше никогда не появится монетка.

— Моё время истекает.

Её голос был хрупким.

Тем не менее я приподнял обе брови.

— Ты хочешь детей?

Я был уверен, что всего год назад за семейным ужином она сказала Ларе, что у неё не будет времени на что-то вроде детей, пока она не достигнет определённых целей в своей политической карьере.

Устало выдыхая, она отвернулась и снова начала расхаживать взад-вперёд.

— Мать хочет внуков, и я сомневаюсь, что Энтони скоро найдёт жену.

Я тоже так думал.

Вздохнув, я наконец позволил правде выскользнуть, потому что так устал давать Бриттани ложную надежду своим избегающим поведением.

— Я не хочу детей, Бритт.

Она отчаянно покачала головой.

— Тебе не придётся об этом беспокоиться. У нас будут няни.

— Нет.

— Что?

Она снова развернулась ко мне.

— Нет. — Я решительно посмотрел на неё. — Я не женюсь на тебе. Не сейчас. Не через пять лет. Поверь мне. Однажды ты поймёшь. И тогда ты поблагодаришь меня за то, что я спас нас от этой ошибки.

Слёзы вернулись в её отчаянные глаза, но я боролся со всей своей жалостью.

Это было необходимо, если она хотела перестать тратить на меня своё время, а я не хотел попадать в более неприятные ситуации.

Мой голос обрёл спокойствие.

— Ты заслуживаешь кого-то своего возраста. Кого-то, с кем можно состариться и у кого такие же цели, как у тебя. Так же как дети заслуживают мать, которая не передаёт их няням, а выбирает посвятить себя им полностью. Потому что у неё есть время. Потому что она готова найти время, когда это важно.

Бриттани покачала головой.

— Нет, мы с тобой...

— У тебя этого не будет со мной.

Слишком много раздражителей, слишком много эмоций, которые я не мог классифицировать или выразить в тот момент, заставили меня отвернуться от неё и с растущим беспокойством пойти по коридору, оставляя её позади.

Я не хотел причинять ей боль, но это зашло слишком далеко.

Если её родители продолжат оказывать на неё такое давление, у меня не будет выбора, кроме как противостоять Джозефу.

Я задержался в проходе к вестибюлю, не желая больше смешиваться с толпой.

Мне нужно было убраться отсюда. Прочь.

Starry Eyes

Cigarettes After Sex

Мой взгляд задержался на молодой каштановолосой женщине в синем блейзере, стоявшей у окна в углу зала, её взгляд блуждал снаружи, пока её пальцы играли с золотым шнуром тяжёлой шторы.

Она не должна была быть моим якорем, и всё же я позволил себе увлечься на мгновение, потерявшись в роскоши анонимности, поскольку никто из гостей — все увлечённые громким смехом и оживлёнными разговорами — казалось, не замечал меня за массивной статуей перед проходом.

Всё ушло на второй план. Будто были только два автора, запертые в пустом мире.

Она покачивалась взад-вперёд под тихую музыку, будто в трансе.

Внезапно она замерла, и всё во мне застыло, любопытствуя, на что она реагирует.

Она всё ещё смотрела наружу, поэтому я тоже посмотрел в окно, на... дождь. Он был как ливень.

Квилл вышла из транса, огляделась, но не заметила меня, затем поспешно и незаметно прошла через один из проходов, с усмешкой на губах.

Куда это она вдруг направлялась?

С растущим замешательством я смотрел, как она исчезает, не в силах сопротивляться любопытству, бурлящему на поверхности, но если я сейчас войду в зал только для того, чтобы последовать за ней, кто-то заметит меня.

Был только один путь.

Поскольку все дороги вели в Рим в доме Моники, я развернулся, прошёл более длинным путём через три гостиные, чтобы избежать встречи с Бриттани, пересёк пустую кухню и остановился.

Мой взгляд остановился на миске с голубикой, которая всё ещё стояла там, где оставила её Квилл.

Куда она могла сбежать?

Краем глаза я заметил тень, метнувшуюся через коридор, примыкающий к столовой.

Кто-то только что выбежал из одной из гостиных?

Я тоже шагнул в коридор, в животе завязался узел беспокойства.

Массивные двустворчатые двери к большой задней террасе были открыты, как всегда, и... Квилл бежала вниз по лестнице, пронеслась через парк, пока не исчезла за одной из живых изгородей.

Там, где мгновение назад было беспокойство, теперь взорвалась чистая паника.

Поспешно я огляделся, заметил чёрный зонт в гардеробной и без дальнейших колебаний выбежал под проливной дождь, держа открытый зонт над головой, пытаясь разглядеть, куда она побежала.

Если я не найду её...

С бешено бьющимся сердцем я ускорил шаг и обогнул ту же живую изгородь, только чтобы оказаться в одном из парков Моники, где резко остановился.

Another Day in Paradise

dreamsoda

Дождь барабанил по моему зонту с оглушительным стуком. Тем не менее её безудержный смех достиг меня, когда она выскользнула из блейзера, бросила его на мокрую траву и закружилась с закрытыми глазами и раскинутыми руками.

Дождь хлестал по ней безжалостно, но это, казалось, ничуть её не беспокоило. Вместо этого она улыбалась, подставляя лицо небу, позволяя прохладной воде стекать по коже и пропитывать белую блузку, пока ткань не прилипла к каждому изгибу её верхней части тела, и мне показалось, что я могу разглядеть под ней тёмный бюстгальтер.

Я сглотнул, наблюдая, как самая живая душа, которую я когда-либо встречал, танцевала под дождём, будто он смывал все страдания, выпавшие на её долю.

Солнце выглянуло из-за туч, отражаясь в катящихся каплях воды на её лице.

Она двигалась так, будто танцевала только для дождя. Зритель, который становился единым с каждым её движением.

Я завидовал дождю. Ему было позволено проливаться на неё, стекать по её изгибам, следовать их контурам, задерживаться на них, исследовать её...

Она открыла глаза, заметила меня в середине поворота и остановилась, выглядя такой же ошеломлённой, как и я в тот момент, когда увидел её на кухне Моники.

Затем её улыбка вернулась, и она безудержно рассмеялась.

Один этот звук послал приятное покалывание в мой живот, и уголки моих губ автоматически приподнялись сами собой, в то время как мои руки цеплялись за зонт.

Я не хотел, чтобы она останавливалась, я хотел, чтобы она смеялась чаще, я хотел запечатлеть эту беззаботную, живую улыбку Квилл Веритас, потому что она давала мне иллюзию возможности заполнить мою жалкую чернильную батарею.

— Зонт? — продолжала она смеяться и снова повернулась, прежде чем танцующей походкой направиться ко мне. — Ты боишься дождя?

— Нет, я...

Прежде чем я успел закончить предложение, она выхватила зонт из моей руки и поспешила мимо меня, так что дождь теперь беспрепятственно и с неожиданной прохладой обрушился на меня.

— Эй, что... — Я развернулся и увидел, как Квилл убегает с зонтом, смеясь. — Квилл! — Её смех стал громче, шаги быстрее. — Вернись!

Она повернулась ко мне, всё ещё бежа, и хотя, казалось, смеялась надо мной, её мокрые волосы, с которых уже капала вода, как и с носа, украшенного бледными веснушками, и восхитительные уголки её рта были самыми захватывающими вещами, которые я когда-либо видел.

— Чёрт... — прорычал я, потому что дождь, казалось, тоже смеялся надо мной, медленно, но верно пропитывая мой пиджак.

— Это была ошибка!

С ухмылкой и движимый адреналином, которого я не чувствовал уже давно, я побежал, заставив её быстро развернуться и продолжить бежать по газону.

— Давиан Райделл боится дождя, — мелодично рассмеялась Квилл, танцуя с зонтом под потоками, которые небо обрушивало на нас.

О, просто подожди...

Я догнал её, и когда она заметила меня, её ухмылка стала шире. Она искусно увернулась, обогнув кучу листьев, которую, должно быть, сгрёб садовник Моники, но она не ожидала, что я перепрыгну через неё.

— Давиан...

Я поймал её, и испуганный звук вырвался из её горла, когда я обхватил руками нижнюю часть её предплечий, заставив меня торжествующе ухмыльнуться и поднять адреналин в животе на новую высоту.

Я недооценил инерцию и не ожидал, что она не будет сопротивляться.

Квилл столкнулась с моей грудью, и я немедленно потерял равновесие, поскользнувшись на мокрой траве и пытаясь удержать её.

Глаза Квилл расширились так же, как и мои, когда она тоже потеряла равновесие.

Затем я почувствовал её руки на своих боках, на груди...

Было слишком поздно.

Мы упали, вместе, прямо в мокрую кучу листьев.

Starry Eyes

Cigarettes After Sex

Толчок сотряс моё тело, и когда я понял, что Квилл больше не держится за меня, я немедленно сел и с тревогой оглянулся в поисках её.

Я заметил её справа, где она повернулась ко мне в листьях и хитро ухмыльнулась.

Хорошо. Она не пострадала.

Зонт лежал в пяти футах, наполняясь дождём, но я не мог оторваться от её взгляда, особенно когда она успокоилась.

Квилл, всё ещё лежавшая так, будто это была не грязная куча листьев, а уютная постель под осенними деревьями, смотрела на меня, сжав губы, будто должна была сдерживаться, но в какой-то момент она проиграла битву уголкам рта, которые снова поползли вверх, прежде чем принудительное напряжение полностью исчезло с её губ, и она снова ухмыльнулась мне.

Из её горла вырвался забавный звук.

Она рассмеялась.

— Тебе бы себя видеть, Давиан.

Она смеялась надо мной.

Я не мог удержаться от того, чтобы провести руками по мокрым листьям и бросить их в неё.

Смеясь громче, она отвернулась, подняв одну руку в защитном жесте, а другой держась за живот.

Эта женщина...

Только сейчас я понял, как всё напряжение покинуло моё тело. И именно в этот момент суровая реальность ударила меня.

Мне следовало встать, мне следовало войти внутрь, но одна мысль о необходимости объяснять Монике или Тони, почему мой костюм весь в листьях и почему моя одежда наполовину мокрая, вызывала во мне слишком большую усталость после того, что только что произошло в том доме. Тот факт, что у меня был шанс быть здесь наедине с ней, не делал ситуацию лучше.

Встань. Иди внутрь.

Chasing Cars

Snow Patrol

Но моё тело сдалось, и впервые за долгое время я не боролся с желанием отпустить. Вместо этого я откинулся назад в кучу листьев рядом с ней, закрыл глаза и приветствовал капли стихающего дождя на своём лице, а также чувство облегчения в каждом волокне моего тела.

Глубокий вздох прошёл через мои лёгкие. Лёгкие, которые последние несколько лет были заполнены водой.

Если бы люди внутри могли видеть нас обоих здесь, в этой куче листьев, они бы объявили нас сумасшедшими.

Я пытался не думать об этом, потому что никогда не мог рискнуть таким. И всё же глубоко в груди что-то отчаянно жаждало быть не чем иным, как сумасшедшим с Квилл.

Почему эта мысль вызывала во мне чувство потери? Почему я не мог насладиться этими секундами? Почему будущее преследовало меня, хотя оно ещё не наступило, хотя оно всё ещё было неопределённым?

— Как тебе это удаётся? — слова выскользнули из моего рта сами собой.

— Что именно?

Её голос снова стал спокойнее, и хотя я уже скучал по звуку её смеха, я был благодарен, что получил шанс услышать его хотя бы раз в жизни.

— Жить в моменте.

Тишина.

Но это была не та неловкая тишина, которой я подвергался каждый день в этом городе. Нет. Это была тишина Квилл. Приятный момент общей безмятежности, в котором мы оба цеплялись за свои мысли.

Дождь постепенно стихал, пока единственными каплями, которые можно было услышать, были те, что падали с жёлтых липовых листьев вокруг нас на траву паркового газона.

— Люди либо гонятся за будущим, либо утопают в воспоминаниях о прошлом. Но в итоге всё, что у них когда-либо было, — это момент.

Она слышно вздохнула, и листья под её головой зашуршали.

— Вчера никогда не вернётся, а завтра может и не наступить.

Как же она была права...

— Поверь мне, нет более реальной формы жизни в моменте, чем письмо.

Должна ли она была напоминать мне об этом?

Ты дурак. Ты буквально попросил её держать правду перед твоим лицом.

Я хотел попробовать. Жить в моменте. Даже если я мог позволить себе такой ложный шаг только один раз.

Момент требовал, чтобы я повернул голову в её сторону, и я знал, что, если поддамся этому желанию, этот момент может выйти из-под контроля.

Я был слишком близко к ней...

— Что, если риск разрушить то, что я строил годами, слишком велик?

Я смотрел, как тёмные облака позволяют синему небу проглядывать сквозь их стену, угрожающе двигаясь к солнцу, готовые снова погрузить Мейплкрест в тень.

— Тогда ты должен спросить себя, стоит ли риск того. Ты действительно хочешь жить в моменте? Или ты предпочтёшь позволить прошлому управлять тобой?

Это звучало так просто. Но это было не так, и она знала это.

— Ожидания. Моё окружение имеет ожидания от меня.

Идеальный отец для Лары, хороший друг для Энтони, верный протеже для Джозефа, надёжный коллега для Моники, образцовый член общества Мейплкреста, приличный профессор права, человек, балансирующий в центре и не раскрывающий своих политических взглядов, чтобы сохранить мир, будущий муж дочери моего наставника...

— Единственные ожидания, которые имеют значение, — это ожидания людей, которые что-то значат для тебя и для которых ты тоже что-то значишь. Это единственные ожидания, которые совпадают с твоими потребностями.

Что-то в её словах заставило что-то застрявшее внутри меня бороться.

То, что она говорила, звучало так убедительно, но не могло быть правдой.

Я значил что-то для всех этих людей.

Для Лары, для Тони, для Моники, для Джозефа...

Все они желали мне только лучшего. Так почему же их молчаливые и явные ожидания так тяжело давили на меня?

Осознание просочилось в мой разум.

Все эти люди знали только того Давиана, которого я решил им показывать.

— Мы удивляемся, почему люди, которые любят нас, заставляют нас проходить через ад, пока не осознаём, что они никогда нас не любили.

В её голосе было что-то тяжёлое. Что-то, что заставило мою голову повернуться к ней само собой.

Она смотрела в небо, её глаза были стеклянными.

— Всё, что их когда-либо волновало, — это неполная версия нас, которая легко помещалась в коробку. — Она сжала губы, сглотнула, и вода в её глазах увеличилась, прежде чем её голос дрогнул. — Жёсткий образ нас, который служил их зоне комфорта.

Моя рука нашла её холодную, дрожащую руку в листьях и сжала её так крепко, как только могла, не причиняя боли.

Квилл повернула голову ко мне, и слеза из её глаза скатилась по щеке к уху, в то время как слеза с другой стороны сначала должна была пересечь нос.

Ей не нужно было говорить вслух, о ком она говорила. Однако больно было невозможность забрать её боль.

Ты никогда не был создан, чтобы забирать её. Единственное, что ты можешь сделать, — помочь ей пройти через это.

Но как? Мои руки были связаны...

Мои пальцы нежно гладили её руку, пытаясь согреть, пока я угрожал утонуть в кристально-чистых серых волокнах её радужек.

Среди всех людей, которые что-то от меня ожидали, она была единственным человеком, который когда-либо видел меня диким и хрупким.

Я едва знал её, а уже придавал её ожиданиям больше веса, чем следовало. Но... их не было.

Она позволяла мне жить, существовать, ломаться... И все эти вещи ощущались такими естественными и яркими с ней. Будто я действительно дышал. Получал воздух.

Она... дрожала.

Clumsy Hearts

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

— Ты замёрзла. Хочешь мою...

— Нет... — Внезапно она села, поспешно убрала мокрые пряди волос с лица и посмотрела на меня извиняющимся взглядом. — Всё в порядке. Мне всё равно стоит вернуться внутрь, пока Моника не запаниковала.

Прежде чем я успел ответить, она уже была на ногах, стряхивая листья с теперь уже грязной блузки.

Она нагнулась к совершенно промокшему блейзеру, выжала его и затем бросила на меня последний взгляд.

И, боже... эта улыбка. Созданная, чтобы поставить меня на колени, если бы я уже не лежал в этой куче листьев.

Она отвернулась от меня, и я опёрся на локти позади себя, борясь с желанием вскочить и последовать за ней, чтобы убедиться, что она благополучно добралась до дома и переоделась в тёплую одежду.

Но единственное, что я мог двигать, — это мои губы.

— Квилл?

Она немедленно остановилась, снова повернулась ко мне, и я попытался запомнить, как выглядела эта женщина после того, как дождь любил её.

— Какой твой псевдоним?

Она никогда не говорила мне. Не на мосту, не когда я косвенно спрашивал её. Но что-то внутри меня отчаянно жаждало, чтобы она вручила мне этот ключ к ещё одной части себя.

Правый уголок её рта приподнялся, когда она продолжила идти задом наперёд.

— Цвет тоски.

И с этими словами она окончательно отвернулась и направилась через газон вдаль, пока не исчезла за живой изгородью, и я потерял её из виду.

Я сразу понял, что она имела в виду, но потребовалось время, чтобы задумчивая улыбка расплылась по моим губам.

Back to Mansion

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

Задумавшись, я поднял зонт и направился обратно к дому, чувствуя, как холод медленно овладевает моим телом, но внутри росло тепло, с которым не мог сравниться даже физический холод.

— Господи помилуй, Давиан! — Моя голова резко поднялась, и я заметил Монику на лестнице, смотрящую на меня так, будто я был бунтующим подростком, который только что вернулся домой с татуировкой, пирсингом в губе и крашеными волосами. — Что с тобой случилось?

Я не мог сдержать улыбку, скользнувшую по моим губам, хотя реальность уже поджидала за следующим углом. Я чувствовал это.

Моника, должно быть, ещё не видела Квилл...

Я обернулся в последний раз, позволяя взгляду скользнуть по парковой зоне, видимой отсюда.

Её не было.

Будто её здесь никогда и не было.

Призрак. Как я.

Призрак, который попросил меня жить в моменте. Но всё, на что я был способен в тот момент, — это вспоминать. О женщине, танцевавшей под дождём.

Блу. 4

Глава 28

Глава 28

Квилл

Псевдоним

First Day At School

Carlos Rafael Rivera

Следующие две недели пролетели слишком быстро, возможно, потому что я проводила вечера с Томасом, Ларой и её гиперактивным четвероногим другом, бродя по паркам и улицам маленького городка, а днём проводила всё время в Мейплкресте, либо бешено строча в юридической библиотеке, поглощая слишком много кофе, либо наблюдая за студентами и профессорами на лекциях.

Последнее оказалось забавным, потому что каждый профессор — даже мой брат, который постепенно привык к тому, что я посещаю его лекции — натравливал студентов друг на друга, чтобы отфильтровать свои жемчужины для дебатов.

В то время как Трой к концу прошлой недели сократил список до трёх кандидатов — а именно Зака, одного старшекурсника и, что удивительно, Лукаса — мой брат каждое утро в машине объяснял мне, что будет выбирать сдержанно и справедливо, без провокационных соревнований, и хочет развивать потенциал, который другие профессора упускают.

Мой отец сегодня объявил, что уже выбрал своего кандидата, и все гадали, кто это мог быть, потому что он не доверился даже моему брату.

Старый Фицек, казалось, держался в стороне от дебатного безумия, наблюдая, как его элита готовится перегрызть друг другу глотки.

Я бы с удовольствием посмотрела, но исследовательская фаза для моей книги подходила к концу, и я не могла позволить себе оставаться здесь дольше. Ни финансово, ни морально.

С одной стороны, был мой отец, который смотрел на меня во время каждой лекции так, будто жалел, что не использовал надёжную контрацепцию. Арнольд, с другой стороны, наблюдал за мной из своего орлиного гнезда так, будто я была гнилой падалью, и он ещё не решил, наброситься ли на неё или дать сгнить дальше. Мой список отметок на лекции Троя сегодня достиг семнадцати, и я была главной темой разговоров в кампусе. Вдобавок люди приклеивали жвачку с надписями вроде «шлюха», «клякса» или «вали отсюда» в мои тетради или на спину.

Профессор Таддеус Фабер несколько дней назад вернул мне контрольную и объявил моим сокурсникам, что я единственная, кто набрала только половину баллов. Грязная ухмылка Лукаса выдала его. Он, должно быть, стащил мою работу и изменил ответы в тот день, когда я последовала за Заком. Если бы я не покидала университет Мейплкреста через несколько дней в поисках квартир в трёх других штатах, я бы показала ему, что такое делают со мной только один раз.

Моника была единственным человеком в кампусе, который спрашивал меня, как дела, всякий раз, когда мы сталкивались или были на лекциях вместе. И именно ей было больнее всего лгать.

Сегодня она впервые спросила меня об успеваемости, и мне было ужасно стыдно, что я прилагала дополнительные усилия, чтобы произвести на неё впечатление. Для её первого теста я три ночи зарывалась носом в книги, пока не засыпала между ними, и этого действительно хватило, чтобы получить семьдесят шесть процентов.

Я думала, это будет достаточно хорошо, но она немедленно пригласила меня в свой кабинет и спросила, не нужны ли мне дополнительные материалы, будто она была недовольна. Конечно, она не сказала этого, поблагодарила меня за то, что я даю этому шанс, но дала мне тонны практических упражнений на дом.

Меня будет грызть мысль о том, что я разочарую её, поэтому я была рада, что скоро никогда больше не буду смотреть ей в глаза.

И затем был Давиан...

Я не могла не думать о том дождливом дне, когда доверила ему свой псевдоним. То, чем я не поделилась даже с Томасом или Ларой, потому что это ощущалось как личный фрагмент моей души. Что-то хрупкое, что в какой-то момент подкралось ко мне, но было таким кристально ясным, будто всегда было частью ткани моего существования.

Я бы с удовольствием осталась с ним в той чёртовой куче листьев, держа его руку вечность, но в тот момент, когда он захотел отдать мне свой пиджак, во мне осталась такая тоскливая боль, что мне пришлось дистанцироваться, чтобы предотвратить что-то более фатальное.

Мы почти не пересекались за последние две недели, кроме лекций и практических дебатов. Только один раз, но он разговаривал с Энтони, и я сделала всё возможное, чтобы как можно незаметнее отступить на три шага и пойти другой дорогой.

Я скучала по нашим разговорам в каждую свободную минуту. По ночам мысли о нём были единственными, кто унимал мои слёзы, когда я представляла его пиджак рядом с собой. Это были единственные моменты, когда я позволяла себе такие мысли. Единственная причина, по которой я вообще их позволяла, — мне нечего было терять, так как я скоро покину это место и оставлю все эти драгоценные воспоминания позади.

В остальном я пыталась подавлять тот факт, что он существует и, вероятно, часто находится всего в нескольких коридорах или комнатах от меня, пока я пробиралась через все его литературные рекомендации.

То, что он шёл рядом со мной, как в этот самый момент, было лишь моим воображением, когда я предавалась воспоминаниям.

Я вздрогнула, остановилась и с шоком посмотрела на него.

— Давиан.

Beth's Story

Carlos Rafael Rivera

Он мягко улыбнулся, и немедленно рой мотыльков, который был слишком беспокоен последние ночи, ожил.

Эта чёртова белая рубашка с закатанными рукавами...

Что он здесь делал?

— У тебя есть несколько минут?

Я пропустила бы все оставшиеся лекции, если бы он попросил, но, конечно, не сказала бы ему этого.

Я кивнула, и его улыбка вернулась, прежде чем он привёл меня в уединённый парк, где никого не было, между зданиями, выглядевшими заброшенными.

Во мне бушевала буря, которую я должна была контролировать. Буря, которая, казалось, забыла, что мы теперь друзья, и которая влияла на всевозможные телесные функции во мне.

— Если бы у Лары был парень, ты бы мне сказала, правда? — Я приподняла бровь, прищурившись, и румянец на его лбу, когда он держал мой взгляд, будто боялся моего ответа, заставил меня ухмыльнуться. — В конце концов, это то, что делают друзья.

Друзья. Да.

— Да... — Я улыбнулась, посмотрев на него снизу вверх. — Только у Лары бонус за многолетнюю дружбу.

Он посмотрел на меня с притворным возмущением.

— Существует ли бонус за дружбу с автором? — Моя ухмылка усилилась. — Или за особых друзей?

Моё сердце пропустило удар, которого не должно было быть.

— Особых друзей?

Он колебался.

— Друзей с... — ...взаимным притяжением, запретными желаниями, общей страстью.

Воспоминания о его языке на моей шее и его руках на моих бёдрах вернулись ко мне, сопровождаемые жаром в щеках, спускавшимся в самое моё нутро.

— ...более глубоким пониманием.

Так он это называл.

— Я бы никогда не предала Лару так. — Моя улыбка вернулась. — Но не волнуйся: нет никакого плохого байкера, который похищает твою дочь в четыре утра и увозит на тайные встречи с бандой.

— Как успокаивающе...

Он звучал совсем не успокоенным, поэтому я стала серьёзнее.

— Никого нет. Почему ты спрашиваешь?

— Она хочет съехать.

Он смотрел вниз на дорожку перед собой.

— Она говорила это?

— Нет. Что делает это ещё хуже. Я нашёл вырезку с квартирами.

— Ты не хочешь, чтобы она уезжала.

Он посмотрел на меня, его взгляд был задумчивым. — Я слишком привязан?

— Я бы хотела иметь такого отца, как ты. — Я прикусила язык. — Так что... я имею в виду... — Его взгляд, смотрящий на меня сбоку, не делал ситуацию лучше. — Я бы хотела, чтобы у меня был кто-то, кому я была бы так важна, как Лара для тебя. — Мои щёки горели. — Я плохой советчик, когда дело касается отцов.

— Прости. Я не должен был нагружать тебя этим.

— Не должен. И я могу тебя успокоить. Лара просто ищет квартиру для Моники.

Он остановился.

— Что?

Я объяснила ему, что Моника планирует продать своё родовое поместье, потому что оно слишком большое для неё. Как Моника рассказала мне лично, это было ещё одно из тех поместий, которые бывший богатый немецкий военный беженец построил здесь. Её отец. Умерший нацист.

— Почему ты такой задумчивый?

Он покачал головой, и мы продолжили идти.

— Моника могла бы попросить меня о помощи. Я знаю риелторов в этом районе.

Он рассказал мне об их многолетней дружбе, о том, как она когда-то дружила с Джозефом, прежде чем что-то развело их, что ничуть меня не удивило. Затем я узнала вещи, которые Лара уже рассказывала мне. Что Моника заботилась о ней как бабушка.

Когда они не виделись несколько дней, Моника спрашивала Лару о Давиане. Они втроём часто ужинали, иногда даже с моим братом, и я оплакивала найденную семью, которой у меня никогда не было и не будет.

— Кое-что более важное... — Давиан прочистил горло, провёл рукой по кадыку и уставился на дорогу. — Ты скоро покинешь город, не так ли?

Вот оно. Настоящая причина, по которой он пришёл ко мне. По крайней мере, я надеялась на это.

Если бы он не пришёл ко мне, я бы пришла к нему.

Он заслуживал прощания.

Одна мысль об этом сводила меня с ума.

— Я должна.

— Лара знает?

Ой.

— Думаю, этот ответ делает меня плохой подругой.

Сжав зубы, я смотрела, как он отшвыривает камень.

— До того, как я узнал тебя, Лара часто рассказывала мне о тебе. О том, что у неё есть подруга, которая лазала с ней по крышам, разыгрывала учителей, воровала по ночам в аптеках...

Он улыбнулся в пустоту.

— Лара часто говорила, что ты не хочешь, чтобы я была рядом с ней.

Все эти годы он знал о моём существовании, не зная меня.

— Потому что я не знал всей истории. Но не это я хотел сказать. — Я попыталась игнорировать громко бьющееся сердце. — Я никогда не запрещал ей видеться с тобой. Ты была единственной подругой, которая всегда была рядом с ней, и я действительно ценю это.

Если бы он только знал, каким бременем я была для его дочери. Эмоциональной обузой с перепадами настроения, которые должны были доводить его дочь до отчаяния и беспокойства.

— Лара была единственной, кто был рядом со мной. Прежде чем моя мать убила себя алкоголем. — Я раздражённо фыркнула, смахивая слезу. — Лара невольно спасла мне жизнь дважды. — Его взгляд, смотрящий на меня сбоку, впился в меня, и я грустно улыбнулась... благодарно. — Райделлы, похоже, ангелы-хранители.

Желание посмотреть на него было сильным, но я была слишком уязвима сейчас. С ним я опустила бы все стены. И это были наши самые опасные моменты.

Я глубоко вздохнула.

— Я найду работу и буду писать, пока не выпущу свою первую книгу.

Он снова уставился прямо перед собой.

— Под каким из твоих имён?

Моя улыбка вернулась автоматически.

— Зачем мне тебе это говорить?

— Чтобы я мог прочитать твою первую книгу и попросить автограф, когда мы снова встретимся.

Когда мы снова встретимся.

Мои мотыльки делали сальто в животе.

Я сглотнула.

Он хотел поддерживать связь.

И вот они снова. Слёзы. Мне удалось сдержать их. Но моя хрупкая надежда была неспособна на это.

— Квиллон Веритас.

— Не твой псевдоним?

— Смело с твоей стороны предполагать, что это моё настоящее имя.

— Обычно авторы живут под настоящими именами и представляются под псевдонимами. Ты живёшь под псевдонимом так, будто это всё, что у тебя есть.

Улыбаясь, я сошла с дорожки и пошла по газону к морю белых тюльпанов и сорвала один из них.

— Возможно, перо и истина — это всё, что у меня есть.

Всё, что нужно, чтобы написать книгу.

Блу было слишком личным для меня. Именем, которым я не хотела делиться. Ни с кем. Кроме него.

Давиан тоже улыбнулся, затем достал что-то из кармана и протянул мне.

— Вот. — Я взяла листок и посмотрела на его аккуратный, хотя и витиеватый почерк. — Я забыл отдать тебе это. Хотя тебе это уже не понадобится. — Он провёл пальцами по волосам. — В твоём стиле дебатов есть некоторые недостатки, но ничего, что нельзя исправить достаточной практикой. Одна из твоих сильных сторон — достигать оппонента на эмоциональном уровне, даже если ты переходишь на личности, для чего есть более умелые альтернативы.

Сила, которая проявлялась только тогда, когда тема была мне интересна. Но я позволю ему верить, что у меня есть хотя бы одна академическая сильная сторона.

— Спасибо... — Я сунула записку в коричневый портфель. — Удачи с дебатами. Я вижу, как ты переигрываешь других профессоров своим кандидатом.

Давиан засмеялся, и это звучало раздражённо.

Playing Mr. Ganz

Carlos Rafael Rivera

— Я бы с удовольствием сидел и смотрел на эту нелепую корриду, но Джозеф полон решимости проучить Троя.

Одно его имя бросало тень на моё настроение.

— Зачем ему использовать тебя для этого, если у него есть свой кандидат... или его сын...

Я должна была быть осторожна, чтобы ничего не показать. Но этот человек так тиранизировал меня последние две недели, что теперь в поместье Рихтеров не было места, где под шкафами нельзя было бы найти осколки разбитых стаканов из-под виски. На моих руках больше не было места, не говоря уже о бёдрах — раны заживали медленно... настолько быстро появлялись новые.

Инстинктивно я натянула рукав свитера.

— Он обучал меня годами, — объяснил Давиан. — Раньше мы работали вместе юристами. — Лара рассказывала мне это, и это добило меня. — Этот настойчивый человек рассчитывает, что я смогу бороться за его позицию будущего директора юридического факультета.

Давиан усмехнулся с улыбкой, но я споткнулась о его слова.

— Подожди... Что именно ты имеешь в виду?

— Если Трой победит, есть шанс, что Арнольд снова втянет своего сына в гонку как потенциального преемника. Джозеф и Трой — что-то вроде заклятых врагов. — Он покачал головой с улыбкой, и в этом было что-то отчаянное. — И поскольку Трой борется изо всех сил, Джозефу нужен я на его стороне.

Разве не было уже решено, что мой отец однажды станет главой Юридической школы Мейплкреста?

— Если я или Джозеф выиграем эти дебаты, это докажет Арнольду, что он хорошо обучил своего бывшего студента, и что этот студент, в свою очередь, хорошо обучил меня — следующего студента в очереди. Это чересчур сложное юридическое мышление, так что я не хочу тебя им ещё больше смущать.

Чёрт... Был шанс, что мой отец потеряет последнее, что удерживало его корабль на плаву.

— Всё в порядке?

Моя голова повернулась к Давиану, и я поспешно кивнула, но затем уставилась в пространство.

Этот человек был гордостью и радостью моего отца. Не его умный либеральный сын, не его политически успешная дочь и уж точно не его неудачный прокол. Нет. Давиан был последней скалой моего отца в бурю.

— Ты выглядишь такой бледной...

Я моргнула и снова отвела взгляд.

— Да, я... — Я вцепилась в толстый кожаный ремень сумки. — Я думаю... я рада, что уезжаю отсюда. Все здесь такие... конкурентные.

Всё во мне молилось, чтобы ни мой отец, ни Давиан не нашли того, кто сможет победить кандидата Троя. Это было несправедливо по отношению к Давиану, но он переживёт это. Мой отец? Он упадёт. Глубоко. Так глубоко, что ударится о дно так сильно, что наконец проснётся, хотя я сомневалась, что он когда-либо увидит тот ущерб, который причинил.

Но чего стоила моя надежда?

Судьба была паршивой предательницей.

Глава 29

Глава 29

Давиан

Кандидат

I Wanted to Leave

SYML

Как одержимый, я смотрел на две чаши весов, на которых Квилл взвесила одну ракушку против бумажного журавлика.

Я не смел нарушать равновесие между двумя предметами; хотел, чтобы их следы остались в моём кабинете, когда мне не за что будет держаться, как только она решит покинуть город.

Я собрал ракушки, украшавшие мои полки, двадцать лет назад в период внутреннего смятения и одиночества на Вирджиния-Бич, после того как Лили оставила меня с нашей дочерью, будто эти реликвии времени, выброшенные морем, могли заполнить дыру внутри меня, которая на самом деле всегда была там.

Бумажный журавлик — память о фазе моей жизни, когда я начал складывать свои записи, потому что не находил красоты, надежды, ответов в своих написанных строках.

Каждый бумажный журавлик, который я когда-либо складывал, переносил меня в удовлетворяющую иллюзию того, что то, что я создаю, имеет какую-то пользу, какое-то предназначение.

В какой-то момент я сжёг их все. Только этого я оставил. Он был моим первым.

Playing Mr. Ganz

Carlos Rafael Rivera

Кто-то ворвался в мой кабинет, даже не подумав постучать, и я знал, что это мог быть только один человек.

— Энтони.

Моника последовала за ним в мой кабинет, бурно жестикулируя и с разочарованием в голосе, в то время как мой лучший друг — одетый в одну из своих мокрых коричневых рубашек с криво надетым сверху тёмно-зелёным вязаным свитером — смотрел на меня в поисках помощи, что могло означать только одно: Моника пыталась уговорить его на наступление, для которого он был недостаточно вооружён.

— Эта девушка — наш единственный шанс на перемены. И ты не хочешь им воспользоваться?

Я навострил уши.

Единственная девушка, о которой Моника говорила без умолку, когда не ругалась на Арнольда или Этический комитет, была Квилл.

Воспоминания о том дне у Моники, когда она танцевала там под дождём, такая полная жизни, преследовали меня во снах, и я солгал бы, если бы сказал, что образы того, как она засовывала эти чёртовы ягоды голубики между губ, не делали того же.

Я поспешно вытеснил эту более чем неуместную мысль из головы.

— Есть много других возможностей, — возразил Тони. — Она не будет последней женщиной, которая здесь учится.

Неужели Квилл сказала Монике?

Прочистив горло, я полностью отвернулся от весов, которые никогда не будут по-настоящему уравновешены.

— Приятного дня и вам.

Теперь они смотрели на меня. Их посредник. Человек, который должен был либо подвезти боеприпасы, либо зачищать поля сражений.

— У нас проблема. — Моника, одетая в одну из своих серых юбок и белую блузку, выглядела сосредоточенной, её голос был напряжённым. — Кто-то должен сделать Квиллон частью этих дебатов, но Энтони отказывается, по какой бы то ни было причине.

Он укоризненно посмотрел на неё.

— Подожди... — Я прищурился, глядя между ними. — Что?

— Я же говорил. — Тони жестикулирующе поднял руки. — Ты сошла с ума. Если мы сделаем это, Арнольд воспримет это как личную атаку. И не будем даже начинать про Троя.

С растущим смятением я пытался найти слова, которые не выдали бы Квилл. Она точно не будет участвовать в дебатах, потому что уедет. Но у меня не было права говорить это Монике.

— Что именно мешает тебе просто выбрать её и попробовать?

Моника буквально пронзила Тони взглядом, который говорил о многом. Она не собиралась сдаваться. И Энтони, в отличие от обычного, казался слабым, избегая её взгляда.

— За этим стоит Джозеф? Он хочет навязать тебе конкретного кандидата?

Я хотел, чтобы Джозеф хотел, чтобы его сын стал его преемником. Энтони ухватился бы за эту возможность и сделал бы его гордым.

— Нет. Но я уже выбрал кое-кого.

Удивлённый, я приподнял брови.

— Квилл — лучший выбор.

Конечно, она была бы хороша, если бы захотела. Но это было не её место. Она не принадлежала этому пыльному подвалу общества. Никакой блестящий белый забор никогда не удовлетворит её.

— Её академическая успеваемость на данный момент...

Моника решительно прервала его. — ...будет исправлена. Она справится. Только потому, что она не вундеркинд, как ты, не значит, что она не станет отличным юристом.

Я сглотнул.

Моника была права во всём. И всё же она не знала, что Квилл была писательницей. Что она уже знала, чего хочет, а чего нет, и что она будет бороться всю жизнь, чтобы люди приняли это решение и образ жизни, связанный с ним.

— Она уедет, — выпалил я, и обе их головы повернулись ко мне.

Ошеломлённый взгляд Тони заставил меня пожалеть об этих словах.

— О чём ты говоришь?

Моника слегка прищурилась, пристально изучая меня.

— Я имею в виду... я слышал, что она даже не хочет здесь оставаться.

— О, она останется, — твёрдо заявила Моника. — Я поставлю на это свою репутацию.

— Моника, может быть... — снова попытался Тони.

— Скажи что-нибудь, Давиан. — Она указала на моего лучшего друга, который смотрел на меня в поисках помощи. — Вразуми Энтони, или это место канет в небытие.

Она вскинула руки в воздух, прошла мимо него и направилась к окну.

— О, как бы я хотела быть там, когда она заставила папиного сынка Таддеуса плакать.

Я с трудом подавил усмешку, и Тони тоже подавил улыбку, будто он был там.

— Если бы она была плохим дебатёром, я бы поняла. — Качая головой, она подошла ближе к окну и уставилась вдаль. — Но я чувствую потенциал.

И снова она была права.

— Моё решение окончательно. — Тони воспользовался шансом сбежать к двери, но не без того, чтобы обернуться ещё раз. — Студент, которого я выбрал, уже знает. И мы все знаем, что, вероятно, лучше для... для девушки, если она не окажется в этом львином логове.

Они редко спорили, и большую часть времени мне приходилось вытаскивать его из хватки Моники в конце. Я ожидал, что она продолжит давить, но она казалась задумчивой.

— До понедельника.

Он оставил нас одних.

Будет ли она давить на меня, чтобы я поговорил с Тони? Будет ли Квилл говорить с ней сегодня? В конце концов, это была последняя пятница сентября.

— Джозеф так хотел, чтобы ты выбрал кого-то, кто сможет победить кандидата Троя. — Она повернулась ко мне, пристально глядя, с блеском в голубых глазах. — Кого ты выбрал?

— Он доверяет мне. И я всё ещё должен сделать свой выбор.

У меня оставалось три дня, чтобы найти кого-то достаточно отчаянного, чтобы рискнуть своим местом в Юридической школе Мейплкреста. В понедельник мы представим наших кандидатов всем собравшимся студентам и членам факультета.

Взгляд Моники всё ещё был устремлён на меня. Будто она планировала засаду.

О, нет...

— Почему ты так на меня смотришь?

— Давиан. — Она шагнула ко мне. — Это наш шанс.

Чёрт. Квилл должна была поговорить с ней. Как можно скорее.

— Нет. — Я посмотрел на неё извиняющимся взглядом. — Нет, это невозможно.

Она приподняла обе брови, потому что я редко говорил ей «нет», как и Джозефу, за исключением того, что, когда дело касалось её, это было не из страха перед последствиями.

— Дай мне одну вескую причину. Если это её оценки, я поработаю с ней над этим.

Не было ни одной, которую я мог бы дать, не выдав Квилл.

У меня не было другого выбора, кроме как втянуть в это Квилл. Это всё равно нужно было сделать. Я надеялся, что она не будет злиться на меня за это.

— Мы должны спросить её.

Уголки губ Моники приподнялись, слишком надеюще.

Отлично, Давиан.

The Green Pills

Carlos Rafael Rivera

Через десять минут в дверь кабинета осторожно постучали, и через несколько секунд вошла молодая женщина, с которой я не знал, как правильно попрощаться.

Я хотел обнять её, пожелать всего наилучшего и не отпускать целый час.

Я посмотрел на неё извиняющимся взглядом и буквально видел, как над её головой загораются вопросительные знаки, пока она не заметила Монику.

Сжав губы, я молился, чтобы Моника отпустила её, но энтузиазм, с которым она подошла к Квилл, говорил о многом.

Квилл должна пройти через это. Это её беспорядок.

И всё же я не хотел оставлять её одну.

Я тоже был молод и неопытен, даже если никогда не вёл себя так дико и безрассудно, как она. И я жалел об этом. В самые тихие ночи. В дни, когда я смотрел на календарь и видел, как быстро пролетают дни, недели, годы. Когда я не мог рассказать Ларе о своей юности, потому что я ничего не пережил, стоящего рассказа.

— Ты, наверное, удивляешься, почему мы хотим с тобой поговорить.

— Если это о продолжении учёбы...

— Я уже позаботилась о подаче всех заявок на финансирование. — Моника сияла на неё, пока я застыл соляным столпом. — Ничто не должно помешать тебе учиться здесь, не полагаясь на родителей финансово.

Квилл выглядела такой же застывшей, как и я.

Жалость охватила меня.

— Ну, насчёт этого...

— Мы можем обсудить детали позже.

Она мягко коснулась плеча Квилл, прежде чем посмотреть между нами.

— Причина, по которой я попросила тебя прийти, гораздо важнее.

Мой взгляд, должно быть, говорил о многом, потому что Квилл осталась прикована к нему.

— Согласилась бы ты участвовать в дебатах и подать пример другим женщинам, которые боятся учиться в Мейплкресте?

Я чуть не провёл рукой по лицу, но вместо этого прикусил нижнюю губу.

Глаза Квилл устремились на меня.

— Ты хочешь, чтобы я участвовала в дебатах. — Она снова посмотрела на Монику так, будто та сошла с ума. — Я?

Это было слишком для меня. Я буквально чувствовал давление, под которым она находилась.

Что, если она хотела сказать Монике наедине? Что, если я мешаю? Поэтому она колебалась?

— Ты не обязана, и мы поймём. Моника просто слишком усердная, но, пожалуйста, не чувствуй себя вынужденной делать что-либо.

— Давиан, — Моника серьёзно посмотрела на меня. — Не отговаривай её.

Она снова повернулась к Квилл.

— В любом случае. Мы знаем, что это рискованное предприятие, где на кону твоё место в университете. Но если что-то пойдёт не так и ты проиграешь, тебе не нужно беспокоиться о финансировании. Я готова поддержать тебя в любом университете по твоему выбору. У меня есть контакты в Гарварде и...

— Моника, я...

Моника поспешно покачала головой.

— Я точно знаю, что ты собираешься сказать. Но я женщина своего слова, и я обдумывала это неделями, ни на секунду не сомневаясь в твоём потенциале.

Квилл закрыла рот, её глаза стали стеклянными, и я немедленно тоже должен был бороться со слезами.

— Ты нам нужна.

Я хотел сказать Квилл, что всё это правда. Что она достаточно хороша. Что она всегда была достаточно хороша.

Моника только что сказала правду, и это ударило меня как нож в спину.

Я нуждался в ней здесь.

Но никакая судьба не даст мне этого эгоистичного желания. И это было хорошо.

— Нам? — Она звучала подозрительно. — Кто вообще добровольно выдвинет меня своим кандидатом?

— Давиан.

Наши глаза снова встретились.

— И поверь мне, с ним у тебя есть хороший шанс выиграть эти дебаты.

Был ли её отчаянный взгляд знаком для меня вмешаться? Должен ли я сказать Монике, что она заходит слишком далеко? Что она перегружает Квилл?

— Если я проиграю, то...

Квилл замолчала. Её разум, казалось, работал. Что-то извиняющееся появилось на её лице. Но ей не за что было извиняться передо мной.

— Тебе не о чем беспокоиться. Для профессоров не будет никаких последствий.

Она отвела взгляд, избегая моего.

Ещё один знак? Должен ли я оставить её? Скажет ли она Монике через секунду?

— И если ты хочешь, чтобы я снова объяснил процесс...

— Я согласна.

Grand Jury

Atli Örvarsson

Я моргнул.

Глаза Моники расширились.

— Что?

Я, должно быть, ослышался.

Квилл повернула голову ко мне.

— Я согласна.

В её глазах был блеск. Железная решимость, которую я в последний раз видел в её глазах, когда она входила в аудиторию с Моникой в начале семестра.

Она хотела остаться.

Моё сердце подпрыгнуло, и что-то сильное зашевелилось внутри меня, так что я не мог сдержать автоматическую улыбку, но моё лицо исказилось в следующий момент, потому что то, что она делала, было неправильно. У неё не было аттестата о среднем образовании, и она была здесь нелегально. Она никак не могла продолжить учёбу...

— Но... — начал я, но Моника была быстрее.

— Превосходно! — Она притянула Квилл в свои объятия, и Квилл просто посмотрела на меня, потому что знала, что только что сделала. — Превосходно, Квиллон!

Моника отступила и гордо засияла на неё.

— Мы сделаем из тебя чемпиона по дебатам!

Эйфорически она повернулась ко мне, и я заставил себя улыбнуться, что ощущалось так невероятно неправильно, прежде чем она посмотрела между мной и Квилл.

— Когда мы закончим здесь, все в юридическом мире будут знать твоё имя. — Она отмахнулась. — Но это проблема для потом.

Она подошла ко мне и тоже притянула меня в объятия.

— Поздравляю, Давиан. Я только что спасла твою и Джозефа будущую работу.

Моя улыбка полностью исчезла, и я просто смотрел на Квилл, неспособный ни на что другое.

Она отвела взгляд, вниз, на пол, и оторвала кожу на другом большом пальце ногтем, пока кровь не потекла по кончику пальца, и она не размазала её указательным.

Что она наделала?

Если она останется здесь, она не просто зачахнет, как я. Кто-то узнает, кто она на самом деле. И кто скрывается за Квиллон Веритас. Эта молодая женщина собиралась разрушить свою жизнь.

Глава 31

Глава 31

Квилл

5 шахматных фигур

Октябрь 1995 года

First Day in Court

Atli Örvarsson

Тишина, опустившаяся на самую большую аудиторию университета Мейплкреста, повисла над сотнями студентов-юристов, все они с любопытством смотрели на декана юридической школы, жаждая после церемонии посплетничать о том, на какого кандидата они поставят щедрое пособие своего папочки.

Арнольд начал свою речь о традициях и ценностях, не обойдясь без своей странной латинской коллективной клятвы, которую все повторяли, даже профессора, собравшиеся перед ним в первых рядах или за ним на сцене.

Мой взгляд был устремлён на Давиана, который посмотрел на меня только тогда, когда я вошла в зал.

Сожалел ли он? Жалел ли, что не выбрал лучшего кандидата? Или он просто с нетерпением ждал дня, когда я наконец покину этот город?

Все выходные я думала о том, что означает моё решение. Больше времени с Ларой и Томасом, больше возможностей для писательских исследований, больше контактов с Давианом, но и больше противостояний с отцом.

Я не чувствовала себя готовой, но должна была быть.

Моя семья всё выходное время была в хорошем расположении духа: охотилась в лесу, мужчины посещали местный гольф-клуб и джентльменский клуб, на котором, по слухам, присутствовал даже Давиан, затем устраивали частный ужин на четверых в парке и участвовали в двух мероприятиях с другими богатыми семьями.

Они игнорировали моё существование своими фальшивыми улыбками, потому что все думали, что меня здесь сегодня не будет, но в ту секунду, когда мой отец заметил меня в зале несколько минут назад, на его лице наступил ад.

Это был один из тех его взглядов, которые я не могла выдержать, поэтому я отвела взгляд, пытаясь сосредоточиться на Давиане, который в своём серо-голубом костюме-тройке идеально вписывался в этих людей наверху. Только я знала, что он был ангелом с подрезанными крыльями.

— Те студенты, которых сейчас пригласят на эту сцену, получат великую честь, — прогремел суровый голос Арнольда через громкоговорители зала. — Эти пять студентов усердно работали, проявили дисциплину, достигли отличных результатов и показали свой потенциал, тем самым убедив почётный совет юридического факультета.

Прикусив нижнюю губу, я подавила ухмылку, благодарная, что все — даже профессора — были сосредоточены на Арнольде.

Что происходит, если вовремя не поставить чернильницу обратно? Чернила продолжают течь. Пока не пропитают каждый лист бумаги на столе, не пропитают каждый слой бумаги.

Джозеф Рихтер вот-вот узнает, что ему следовало закрыть чернильницу, даже изгнать её со своего стола. Стола, который он в остальном так безупречно содержал для своего наставника, который теперь впервые увидит, что его ученик не был идеальным юристом, каким притворялся.

Моника смотрела на меня с радостной улыбкой, но я избегала её взгляда, мои колени дрожали, потому что я не хотела, чтобы люди смотрели на меня и делали выводы до официального объявления.

Маленькая часть меня всё ещё сомневалась, что Давиан не сделал лучший выбор в последнюю секунду.

— Пусть дебаты покажут, кто из пяти лучших способен достойно представить добродетели этого факультета.

Когда студенты зааплодировали, я не пропустила уничтожающие взгляды, которыми обменялись Трой, Энтони и Джозеф, и на лице Троя явно читалось презрение, прежде чем он посмотрел на Давиана.

А Давиан... усмехнулся, что в свою очередь сделало насмешку Троя более враждебной.

Тепло вспыхнуло внутри меня, и только тогда я заметила, что мои пальцы уже кровоточили.

Давиан был уверен в своём выборе. Хотя я предупреждала его, что буду плоха. Так что либо он действительно передумал в последнюю минуту, либо он был уверен, что со мной у него есть шанс против кандидата Троя. Однако было ясно, что кем бы ни был кандидат Троя, он разнесёт меня в дебатах.

Давиан будет разочарован. Но это была цена, которую я была готова заплатить.

Я не могла позволить моему отцу возглавить этот факультет. Этот непредсказуемый человек не принадлежал к такой ответственной должности.

Borgov II

Carlos Rafael Rivera

Студент в костюме — как и все здесь — поднёс к трибуне серебряный поднос с пятью антрацитовыми конвертами, где профессор Фицек немедленно взял первый конверт, сломал чёрную печать и повернулся к аудитории, прочистив горло.

— Профессор Таддеус Фабер. — Упомянутый шагнул вперёд, на этот раз в золотом и зелёном дизайнерском шейном платке. — С Джоном Уэкслером.

Толпа зааплодировала, когда поднялся красивый молодой блондин с одного из старших курсов. Тот, кого я, казалось, узнала из списка лучших студентов в интернете. Тот, у кого было много друзей в кампусе и кто выглядел так, будто мог выиграть любые дебаты своим харизматичным поведением. Разве его отец не был владельцем юридической фирмы Wexler в Вашингтоне?

Арнольд пожал руку молодому человеку, поздравил его и приказал встать рядом с профессором Фабером, прежде чем взять следующий конверт, который выглядел немного помятым.

— Профессор Энтони Рихтер. — Мой брат шагнул вперёд, и аудитория снова замолчала. — С Фэн Чжоу.

Поднялся ропот, когда молодой азиат, также на четыре курса старше меня, встал и направился к сцене с невинной улыбкой.

Разве это не был идеалистичный сын богатой китайской семьи, о котором рассказывал мне Томас? Он считался очень умным, политически активным и красноречивым, а также свободно говорил на десяти языках.

Отец держался за переносицу, когда Арнольд поздравил молодого человека, чего мой брат, казалось, не заметил.

Энтони похлопал своего кандидата по плечу с улыбкой Чеширского кота, будто они дружили годами, что на самом деле было правдой в случае моего брата и его любимых студентов.

Возбуждённый шёпот снова стих, когда Арнольд открыл следующий конверт.

— Профессор Джозеф Рихтер. — Мне показалось, что я заметила проблеск гордой улыбки на губах Арнольда, когда мой отец шагнул вперёд, сразу зная, кто был на его карточке. — С Закари Фабером.

Толпа зааплодировала, будто никто не ожидал этого, и парни вокруг Зака поздравили его. Лукас похлопал его по плечу, пока я гадала, смогу ли я конкурировать с Заком.

Моё внутреннее чувство говорило «нет», и это было нормально, потому что поражения было достаточно, чтобы сбить моего отца с ног. Кроме того, Зак будет готовиться как одержимый и иметь в рукаве свой интеллект, связи и другие академические козыри.

Зак даже получил одобрительную улыбку от Арнольда, и впервые на лице его отца появилось что-то, отдалённо напоминающее гордость, хотя Джозеф увёл его кандидата у него из-под носа.

Разве Зак не хотел, чтобы его тренировал отец? Вполне возможно. И, видимо, Таддеус Фабер тоже не метил на трон факультета, потому что выглядел удовлетворённым.

Старый Фицек даже не открыл следующий конверт, когда его сын шагнул вперёд с самодовольной улыбкой на губах, в то время как студенты начали шептаться.

Я думала о том, что произойдёт, если не только я проиграю, но и кандидат Фицека-младшего. Будет ли тогда кандидата Джозефа достаточно, чтобы укрепить решение старого Фицека назвать отца своим преемником? Если так, то у меня была проблема.

— Профессор Трой Фицек с... — Арнольд приподнял брови. — Лукасом Макмилланом.

Подожди. Что?

Удивлённая толпа разразилась громовыми аплодисментами, некоторые даже встали, и Лукас позволил своим друзьям праздновать его, прежде чем повернуться к аудитории с поднятыми руками и торжествующей улыбкой, поднимаясь по боковой лестнице сцены.

Выражение лица Зака на несколько секунд стало пустым, но Лукас проигнорировал своего друга, позволив Арнольду поздравить его, прежде чем подойти к Трою, который уверенно улыбался, будто они теперь лучшие друзья.

Трой притянул его к себе, схватил за запястье и поднял его руку, и толпа снова зааплодировала.

Это был... неожиданный поворот.

Лукас был готов конкурировать со своим другом? Либо ему было плевать на место в Юридической школе Мейплкреста, либо следующие несколько месяцев покажут, насколько близкой была их дружба на самом деле.

Я вспомнила слова Тони.

«Когда учишься на юриста, ты не знаешь, кто твои настоящие друзья, пока не окончишь вместе».

Один из них будет исключён из Мейплкреста. Это было точно.

Я ставила на Лукаса, хотя он выступал в последних дебатах так, будто уже участвовал в реальных судебных процессах. Успешно. Как и я, он переходил на личности, но так хитро, что Давиан не мог ничего возразить. Тот факт, что его оппонент на следующий день отчислился из университета, говорил о многом.

Арнольд взял следующий конверт. Последний.

Чёрт. О чём я только думала?

Трусливая часть меня хотела молиться, чтобы там было совсем другое имя, но когда взгляд Давиана встретился с моим, я задержала дыхание.

— И последний, но не менее важный, профессор Давиан Райделл с...

Castle

Halsey

Арнольд замолчал, и тишина в зале была неоспорима. Что-то в его выражении потемнело, и он вцепился в карточку, будто ему нужно было держаться за неё.

В какой-то момент он снова посмотрел на Давиана, который кивнул, будто хотел, чтобы Арнольд продолжил, в то время как шёпот студентов усиливался, а другие профессора на сцене теперь уставились на Давиана, будто от имени в этом конверте зависели человеческие жизни.

Арнольд снова прочитал имя, затем поднял взгляд, прямо на меня, его взгляд был таким холодным, что теперь я могла быть абсолютно уверена — следующие несколько месяцев в Мейплкресте станут моим эмоциональным крахом.

— Квиллон Веритас.

Шокированные и удивлённые лица молодых людей повернулись ко мне, когда я медленно встала, пытаясь сосредоточиться только на сцене.

Приятно было знать, что я была ответственна за то, как улыбка Фицека-младшего только что разбилась и сползла с его лица, заставив его на мгновение забыть, как дышать.

Энтони тоже, казалось, получал слишком мало кислорода, потому что цвет сходил с его лица. Я уже слышала спор, который меня ждал, хотя ничто не могло сравниться с сосредоточенным гневом моего отца.

Он стоял с выражением лица, которое я хотела бы запечатлеть. Будто его жизнь проносилась перед его внутренним взором. Будто он был Эбенезером Скруджем, а один мой вид был Призраком Рождественского Будущего, только что открывшим ему его судьбу.

Моника встала и начала аплодировать, и немедленно другие профессора присоединились к ней, но ни один студент не аплодировал.

Все они смотрели, как я спускаюсь по лестнице с высоко поднятой головой.

Их соперница. Враг их любимых кандидатов. Трудно просчитываемая угроза их ставкам. Женщина. Захватчица, которая теперь хотела отнять трон, который не был её.

Я была здесь нежеланной. Но когда тебе всю жизнь все говорили, что ты нежеланна, ты в конце концов привыкаешь к этому.

Последним, чем я буду здесь, будет безымянная шахматная фигура, которую никто не вспомнит, когда она исчезнет с доски.

Моё имя будет в учебниках истории. Под ним — история женщины, которая разрушала королевства, как опасная болезнь. Чернильный след, который пройдёт через книгу. Неигнорируемый.

Посмотри, во что ты меня превратил, отец.

Я посмотрела ему прямо в застывшие глаза.

Если я упаду, я утащу тебя с собой.

Моника гордо улыбнулась мне, похлопала по плечу, заставив Арнольда посмотреть на неё так, будто он только сейчас понял, что она стояла за нежеланным выбором Давиана.

Я направилась к нему, на сцену, заставляя его прервать взгляд Моники и повернуться ко мне.

Его колебание — мой триумф.

Наконец он протянул левую руку, в то время как его правая бровь дрогнула. Его смертельный взгляд не оставил меня равнодушной. И всё же я подняла руку, покрытую чернильно-синими записями.

Он уставился на хаос, украшавший моё тело, и позади него Давиан подавил усмешку, глядя в пол.

Теперь мне тоже пришлось бороться с желанием ухмыльнуться Арнольду, мои колени всё ещё были мягкими, как масло.

— Поздравляю, мисс Веритас. — Арнольд пожал мою руку так же крепко, как это делали только немцы до него. — Пусть дебаты покажут, насколько вы достойны правовой системы этой страны.

Угроза в его ледяных глазах была единственным признаком обиды, которую он не мог скрыть.

Без слова я прошла мимо него, изо всех сил борясь против обиженных взглядов Зака и Лукаса, выдерживая очевидное отчаяние Тони и чувствуя, как мой желудок сжимается, когда я заметила сжатые кулаки отца.

Он не причинит тебе вреда здесь. Расслабься.

Его взгляд был устремлённым, интенсивным, будто он хотел задушить меня им.

Он был слишком близко ко мне, я собиралась пройти мимо него...

Сосредоточься на чём-то другом.

Автоматически я посмотрела на единственного мужчину на этой сцене, чьего молчаливого осуждения мне не нужно было выносить в тот момент. Никогда бы я не подумала, что васильковый цвет может иметь такой успокаивающий эффект.

Косой взгляд, который Трой бросил на Давиана, был воплощением объявления войны. Но Давиан смотрел только на меня. И на мгновение существовали только два автора. Две души, которые будут находить друг друга снова и снова в переполненной комнате.

Я встала рядом с ним, испытывая искушение дотянуться до единственной вещи, которая могла либо успокоить мой пульс, либо заставить его биться бесконтрольно. Его руки. Но упаси боже сделать такую фатальную ошибку.

Арнольд снова повернулся к аудитории и продолжил свою речь о ходе дебатов, но я была слишком отвлечена всеми взглядами, которые возвращались ко мне.

Лукас слегка наклонился ко мне. Его голос был таким тихим, что никто, кроме меня, не мог его слышать.

— Ты думаешь, что сможешь победить нас, Клякса? — Он тихо фыркнул, пока его подтекст не перешёл в острую как бритва грань. — Мы покажем тебе, что грязным маленьким шлюхам здесь не место.

Глава 32

Глава 32

Давиан

Не в своей роли

Breaking Point

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

— Я не понимаю! Она даже не входит в сотню лучших! — Голос Троя разнёсся из двустворчатого входа в профессорскую, и я немедленно захотел вернуться в маленький парк, где всего три минуты назад отдал Квилл своё расписание тренировок по дебатам, пока Моника объясняла ей процесс.

Никто из нас не слушал на той сцене. Мой взгляд каким-то образом зафиксировался на её испачканных кровью кончиках пальцев, и желание взять её руку в свою, чтобы она больше не причиняла себе боль, почти свело меня с ума.

— Что, если Моника подтолкнула Давиана к этому? — вмешался Таддеус. — В конце концов, она всегда участвует, когда у кого-то здесь появляется блестящая идея что-то изменить.

Кто-то фыркнул, но я не мог сказать, от кого именно, когда достиг открытой двери.

— Это всё просто большое недоразумение, которое Давиан разъяснит, как только появится.

Тони редко играл роль посредника, и у меня было очень мало желания что-то кому-то объяснять, поэтому я глубоко вздохнул, прочистил горло и вошёл в напряжённую комнату.

— Давиан здесь и не имеет причин что-либо разъяснять, потому что Давиан принял решение, которое полностью поддерживает.

Слишком поздно я понял, что Арнольд присутствовал. Как и Джозеф.

Оба мужчины уставились на меня, потому что я никогда так не говорил перед своим наставником или начальником.

Borgov II

Carlos Rafael Rivera

Я снова прочистил горло, но не мог по-настоящему скрыть своё разочарование коллегами, поэтому под их внимательными взглядами подошёл к виски-столику и налил себе полбокала, который всё равно не собирался пить.

— Вы закончили подвергать сомнению мои решения за моей спиной? — спросил я, не глядя на них.

У меня, вероятно, сегодня было желание смерти, потому что подозрение и обида, которые они все проявляли к Квилл, зажгли во мне гнев, о котором я даже не знал, что он во мне таится.

Это Лукас Макмиллан спровоцировал его своим отвратительным комментарием. Я никогда раньше не хотел ударить студента по лицу. И я знал, как безжалостно они все играют друг против друга.

Но этот комментарий...

Я сжал свободную руку в кулак.

Успокойся, Давиан. Ты пережил все войны здесь. Ты переживёшь и эту битву.

— Определённо нет! — рассмеялся Трой, будто собирался потерять рассудок, и я сделал первый и единственный глоток, который, надеюсь, даст мне достаточно сил, чтобы пережить это собрание. — Ты поощряешь смутьянку.

Почему я снова последовал за Джозефом в Мейплкрест тогда вместо того, чтобы сохранить свою высокооплачиваемую работу в Вашингтоне? О да... Верно. Ради более тихой жизни.

— Больше, чем это, — теперь вмешался Арнольд. Я знал, что если бы его здесь не было, все бы уже взорвались. — Мисс Веритас — угроза репутации нашего факультета.

Я медленно повернулся к нему.

— Звучит так, будто вы боитесь увидеть её победу.

Теперь все смотрели на меня так, будто я сошёл с ума, потому что я никогда раньше так не говорил с Арнольдом.

К счастью, Арнольд пристально смотрел на бокал перед собой. Слишком поглощённый собой.

Я попытался успокоиться, но предупреждающий взгляд Джозефа не очень помогал. Он научил меня, как вести себя с Арнольдом, если я хочу выжить здесь. К сожалению, я слишком сильно презирал этого человека, и это в сочетании с тем фактом, что я сейчас терял контроль над собой, было знаком, что мне следует вернуться в свой кабинет или в парк позади него и позволить мыслям кружиться, пока они не станут тяжелее трёх пуль, которые я отдал Квилл.

— Если эта девушка победит, в чём я сильно сомневаюсь, мы пошлём сигнал, — заметил Таддеус, и Трой мрачно фыркнул.

Энтони провёл пальцами по волосам, прежде чем слова просто вырвались из него.

— Как ты мог исполнить желание Моники, когда знаешь, что девушка покидает Мейплкрест?!

Его поведение сбивало меня с толку. Это был не мой давний друг, который ставил мораль выше норм и заступался за слабых. Будто мы поменялись ролями, за исключением того, что я редко позволял эмоциям брать надо мной верх.

— Значит, это была Моника! — прорычал Арнольд, ударив кулаком по столу так сильно, что Таддеус и Энтони вздрогнули.

— Мисс Веритас решила остаться, — сухо объяснил я своему лучшему другу.

— Что?

Отчаяние в голосе Энтони заставило меня приподнять бровь. И то, как потемнел взгляд Джозефа, вызвало во мне новые фундаментальные вопросы.

Какого чёрта происходит со всеми?

— Подожди-ка минуту. — Трой шагнул вперёд с поднятыми руками, глядя между Энтони и мной с нахмуренными бровями. — Эта девушка хотела уйти?

Арнольд смотрел между Энтони и мной так же пристально, как и его сын. О, какая радость видеть, как сильно эти два стервятника похожи друг на друга.

— Её родители перестали финансировать её учёбу, но Моника предложила финансовую помощь, — объяснил я.

— О, — рассмеялся Трой. — Конечно, предложила.

Я не пропустил, как Джозеф вцепился в свой бокал.

— Эта женщина... — прошипел Арнольд, вставая и начиная расхаживать с тростью. — Как она смеет?!

У неё было право поддерживать любого, кого она хотела.

— Моника может казаться вам всем слишком идеалистичной, но когда речь идёт о женской квоте в Мейплкресте, она имеет мою полную поддержку, — пояснил я, и Арнольд остановился, взглянув на Джозефа, который сжал губы.

Я задавался вопросом, был ли это момент, когда он пожалел, что сделал меня своим протеже. Я надеялся, что нет, потому что я был обязан ему всем. Я надеялся, что в конце концов он освободится от ожиданий своего наставника, но я также сожалел, что поставил его в неловкое положение, и станет только хуже, если я не замолчу в ближайшее время.

— Без женщин Юридическая школа Мейплкреста не сможет удержать свои позиции. Гарвард и Стэнфорд обойдут нашу репутацию, — добавил я, и Арнольд снова посмотрел на меня, будто действительно обдумывал мои слова. — И я хотел бы избежать этого.

Как же я ненавидел необходимость скрывать свои университетские политические интересы за стратегическими преимуществами для Арнольда, просто чтобы он мог гордиться Джозефом. Будто он упрямо отказывался признать, что я, и только я, отвечал за свои мысли и действия, а не мой наставник.

Я не пропустил, как Энтони снова провёл пальцами по волосам, пока они не встали дыбом.

Джозеф выглядел бледным. Я никогда раньше не видел, чтобы он так тихо сжимал кулаки в этой комнате, но он, казалось, не злился на меня. Я никогда не доводил дело до этого.

Неловкая тишина опустилась на комнату, и Арнольд наконец прошёл мимо меня.

— Мне нужно на важную встречу, — прорычал он, готовый покинуть поле битвы, о котором ничего не знал.

Он внезапно остановился рядом со мной и повернул ко мне голову.

— Давиан. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Он смотрел на меня на секунду дольше, чем обычно тратил своё время. Секунда, которая дала мне понять, что будущее Джозефа зависело от того, выиграю ли я дебаты с Квилл.

— Если эта девушка доставит ещё проблемы, я не колеблясь дисквалифицирую её.

Мне не нужно было смотреть на Джозефа, чтобы знать, как тяжело это работало внутри него сейчас.

— Я сделаю всё возможное с ней, — всё, что я мог заверить Арнольда.

Старый нацист покинул комнату, и я морально подготовился к следующим десяти минутам, чтобы бы ни обрушилось на меня на этот раз.

Playing Mr. Ganz

Carlos Rafael Rivera

Трой не мог держать рот на замке даже пять секунд после того, как Арнольд покинул комнату.

— Всё возможное.

Он презрительно рассмеялся, пронзая меня взглядом.

— Девушка Веритас теперь что-то вроде преемницы этой нелепой цепи наставник-ученик, которую мой отец придумал в момент слабости?

Джозеф напряжённо смотрел на него.

— Она станет следующим топ-юристом, который вернётся в Мейплкрест профессором, чтобы забрать то, на что не имеет права?

— Абсолютно нет! — выпалил Джозеф, который до сих пор молчал, и бокал, который он грохнул о стол, опрокинулся.

Теперь он посмотрел на меня. И гнев, которого я не узнавал, горел в его глазах.

— Что, ради всего святого, заставило тебя выдвинуть эту девушку кандидатом, которая не только ужасно учится, но и пишет во время лекций, не имеет манер и, очевидно, намеренно провоцирует профессоров?!

Даже Трой с удивлением посмотрел на него, потому что он никогда раньше так не говорил со мной.

Что-то в моём животе неприятно сжалось.

Джозеф немедленно понизил голос, глубоко вздохнул и провёл рукой по лицу, что убедило меня, что было что-то ещё, чего он мне не говорил. Причина его гнева.

— Из всех идеальных студентов, которые ходят здесь, ты берёшь эту... эту...

— Может быть, ты наконец признаешь это, Джозеф, — прервал его Трой и засунул в рот одну из тех маленьких белых отвратительных мятных конфет, которые носил с собой уже двадцать лет. — Твой так называемый образцовый протеже, похоже, всё же не был лучшим выбором.

Следует отметить, что Трой пытался стать протеже Джозефа до того, как я поступил в Мейплкрест. Это было почти решено, и до сих пор я не знал, почему он выбрал меня, потерянного мальчика-сироту с ребёнком, вместо лучшего студента Мейплкреста.

— Мисс Веритас, вероятно, будет исключена из этого заведения до того, как у неё появится шанс участвовать в дебатах, — фыркнул Трой.

— У мисс Веритас интересный стиль дебатов, — защищал я её, на что Трой — как и следовало ожидать — немедленно усмехнулся.

— Ты называешь интересным стилем дебатов, когда грубая нахалка заставляет лучшего студента Мейплкреста плакать перед всей аудиторией, показав свои размазанные запястья? — Он покачал головой и резко рассмеялся. — С этой девушкой что-то не так.

Этого было достаточно.

Я грохнул бокалом о стол и указал на дверь напряжённым указательным пальцем.

— Эта девушка происходит из сложной семейной обстановки, и я даже не хочу знать, через что она прошла.

Тишина. Они все смотрели на меня, и я знал, что попал в точку.

— Факт в том, что она заслуживает шанса, и я вижу в ней потенциал. Это всё оправдание, которое я вам должен!

Я одёрнул жилет, глубоко вздохнул и посмотрел на Троя, готовый к битве.

— Она мой кандидат.

Наконец я посмотрел на Джозефа, удерживая его взгляд, надеясь, что он доверится мне.

— Либо она, либо никто.

— О, это становится интересно, — рассмеялся Трой и хлопнул в ладоши. — Джозеф против Давиана. — Он трижды цокнул языком, качая головой. — А я думал, вы команда мечты.

— Мы команда! — прорычал на него Джозеф. Вена выступила у него на лбу.

Что-то внутри меня расслабилось. По крайней мере, мой наставник не забыл, что я сражаюсь в этой битве за него.

— Трой, — заметил Тони, пока Таддеус доливал свой бокал виски. — Думаю, тебе лучше уйти.

— Конечно. — Трой с озорством взглянул между нами и поднял обе руки. — Почтеннейшие господа Рихтер. — Его взгляд задержался на мне, и он слегка поклонился. — Райделл.

Когда я в последний раз давал ему по лицу? Шестнадцать лет назад?

С грязной ухмылкой Трой тоже ушёл, и я многозначительно посмотрел на Таддеуса, который сразу понял и потянулся за портфелем.

— Мне тоже пора.

Он кивнул нам всем и тоже исчез.

Я не ждал ни секунды и повернулся к своему наставнику и другу.

Secrets and Lies

Atli Örvarsson

— Вы двое... — Я посмотрел между ними. — ...ведёте себя странно. — Нервозность проступила на лице Тони, в то время как Джозеф просто смотрел на меня. — И я хотел бы знать, в чём дело, потому что в воздухе витает что-то, что делает нормальное общение всё более трудным.

Джозеф потянулся за бокалом, и что-то внутри меня напряглось.

Это не было моим намерением.

Энтони умоляюще посмотрел на меня. И тогда я понял, что это, должно быть, связано с ребёнком, который бегал по дому Джозефа.

Джозеф никогда не позволял своим личным проблемам вмешиваться в работу. Почему он делал это сейчас? И почему он наконец не открывался мне, если это так тяготило его?

— Ничего не витает в воздухе, — фыркнул он и сделал глоток, подтверждающий его ложь. — Нам просто нужно было лучше общаться.

Моя грудь тяжело вздымалась и опускалась, и Тони извиняюще посмотрел на меня.

Что именно давало ему право выступать против меня? Если бы он выбрал Квилл своим кандидатом, ни у кого не было бы проблем с этим. И вообще...

Мой взгляд снова вернулся к Джозефу.

— Что именно тебя беспокоит в мисс Веритас? — Джозеф не смотрел на меня, глядя в окно и всё ещё держа бокал с виски, будто это было его последнее средство. — Она сделала что-то на твоей лекции, о чём я должен знать?

Она могла быть провокационной. И, боже, как мне нравилась эта её сторона.

Я прикусил язык.

Все выходные я ломал голову над тем, что значит тренировать Квилл как свою студентку.

Я перебрал все рациональные причины для этого: что это поможет ей и Монике; что она была кандидатом, которого я хотел увидеть победившим, чтобы убедить её, что она может это сделать, если достаточно захочет, что она может достичь всего, если это будет важно для неё.

Но доминирование предательских мыслей было невозможно игнорировать.

Больше времени с ней. Её близость. Её слова. Больше возможностей приблизиться к ней. И это, чёрт возьми, не было моим планом.

Почему я был таким слабым? Я даже не смог колебаться, когда она спросила меня, потому что всё, что пронеслось в моей голове в тот момент, когда она попыталась оправдаться, было: Квилл остаётся в Мейплкресте.

И снова мне дали всплеск надежды — ещё одна порция чернил, и я не знал, как долго моя батарея сможет на них работать.

— Она непредсказуема. — Я уставился на своего наставника. — Как мы можем победить с кем-то, кто не вписывается сюда и чей следующий шаг нам неизвестен?

Он казался напряжённым.

Был ли он вообще здесь своими мыслями?

— Где ты видишь опасность, я вижу преимущество. Это может дать ей преимущество в дебатах.

Смотреть на Тони ничего не давало. Он казался всё более отчаянным, что могло означать только одно: у Джозефа было достаточно других проблем, и спорить с ним дальше не будет продуктивно.

— Ты должен доверять мне, — наконец сказал я как можно спокойнее, хотя Джозеф продолжал смотреть в парк. — Ты знаешь, что я принимаю все свои решения, думая о твоей будущей должности директора юридической школы. У Троя нет шансов против меня. У него не было и тогда. Поэтому ты выбрал меня, и поэтому я выиграю.

Разговор ещё не был окончен, но я был уверен, что после сегодняшнего ужина он пригласит меня в свой кабинет и будет говорить со мной до поздней ночи о старых добрых временах. Что он расслабится и откроется. Что я наконец смогу достучаться до него и помочь ему со всеми его проблемами.

— У меня ещё одна встреча. Но увидимся сегодня вечером...

Я кивнул Тони, который застыл соляным столпом, как и его отец, и когда я покидал кабинет, я знал, что сегодня вечером у меня будет не только содержательный разговор с моим наставником, но я также обыщу поместье Рихтеров, пока не найду ребёнка, которого Джозеф прячет от мира.

Глава

Глава

Квилл

Костянаяклетка

do you really want to hurt me?

Nessa Barrett

Пощёчина ударила так сильно, что я отшатнулась и должна была ухватиться за дверной косяк, чтобы сохранить равновесие.

Мой отец, казалось, просчитал это, потому что немедленно шагнул ко мне, схватил моё дрожащее запястье и сжал так крепко, что я напряглась.

Я не видела его, когда пробиралась через чёрный вход в дом и поднималась по лестнице, но он ждал меня здесь, наверху. И когда он делал это, сбежать было невозможно.

— Ты неблагодарный кусок дерьма! — закричал он на меня, капли слюны попали на моё лицо, прежде чем его рука снова ударила по щеке, оставляя ещё один горячий укол там. По сравнению с этим, слеза, выскользнувшая из моего глаза, была прохладной.

— Что ты ему сказала?! — Он схватил меня за другое запястье и толкнул в мою комнату. — Что ты ему сказала?!

— Ничего... — всхлипнула я, на грани того, чтобы утонуть в панике.

— Почему он выбрал именно тебя из всех?! Что ты сказала Монике?! — Он тряс меня, пока у меня не закружилась голова, и ему пришлось держать меня крепко, чтобы я не упала назад из его хватки. — Что ты им сказала, чёрт возьми?!

— Ничего... — Я звучала отчаянно, жалко. — Ничего... Пожалуйста... Отпусти меня...

Я даже не могла посмотреть ему в глаза, так быстро рухнул мой бумажный замок самоуверенности.

С неожиданной силой он толкнул меня через комнату. Я ударилась о край кровати и упала назад на матрас.

С широко раскрытыми глазами и двумя венами, выступившими на висках, он бросился вперёд, наступил на мою кожаную сумку, которая, должно быть, только что соскользнула с плеча, и раздался неприятный хруст. Он пнул её через комнату, прежде чем наброситься на меня.

Инстинктивно я съёжилась, пытаясь увернуться от следующей пощёчины, но не ожидала, что его рука обхватит мою шею.

Широко раскрыв глаза, я задыхалась, когда он притянул меня к себе, его хватка была твёрдой и незнакомой, потому что он никогда не делал этого раньше.

— Там, снаружи, ты ведёшь себя так, будто ты кто-то, но, видимо, мне следовало вбить в тебя уважение в этой грязной дыре!

Его хватка сжалась вокруг моей шеи, но шок, пронзивший мои конечности, помешал мне сопротивляться.

— Твоё существование разрушило мою жизнь! Только потому, что эта глупая сука не хотела делать аборт!

Слёзы заливали каждый свободный миллиметр моего лица.

Моя отчаянная попытка вдохнуть провалилась.

— Я надеюсь, она смотрит из своей могилы, как её заблудшая ошибка проваливается так же жалко, как и она!

Он рассмеялся, но в этом было что-то истерическое, что-то, от чего волосы на моём затылке встали дыбом.

— Думаешь, всё это приведёт к чему-то, а?!

Он тряс меня, пока моё зрение не затуманилось, а голова не сжалась изнутри, отпустил меня, и я жадно вдохнула воздух, прижав руки к горлу, пока вода снова не застлала мне глаза.

Он захлопнул дверь и начал расхаживать взад-вперёд.

Неконтролируемый всхлип вырвался из моего горла, и я судорожно сжала губы, когда именно это заставило его резко обернуться.

Всё во мне умоляло закрыть глаза, хотело, чтобы Винсент положил руку мне на спину и прошептал, как зелены высокие летние луга, как сине небо и как высоки башни облаков в Стране Чудес.

Но мой невидимый друг приходил ко мне только после того, как я находила безопасное укрытие от отца. И с годами казалось, что я теряю всё больше связи со своим ангелом.

— Глупая девчонка!

Пальцы моего отца дрожали сильнее обычного.

Он не мог пить, потому что всё ещё ждал гостей. Гостей, которые не должны были видеть меня, поэтому Лоретт пригрозила мне ранее на подъездной дорожке, что, если я покину свою комнату сегодня вечером, она заставит меня пожалеть об этом.

Но вместо того, чтобы снова тиранить меня своей непредсказуемой близостью, он внезапно развернулся и открыл мой шкаф.

Моё сердце начало угрожающе биться, хотя я уже перенесла всё хрупкое отсюда в безопасное место от него.

— Где они?! — Он сердито посмотрел на меня. — А?! — Затем он разорвал ящики моего стола и перерыл мои университетские документы, схватил стопку и разорвал бумаги, пока мои всхлипы и дыхание участились. — Где все твои бесполезные сказки?!

Он так яростно вырвал один из ящиков, что тот выскользнул из креплений, и комок в моей груди пропустил удар, когда он швырнул ящик через комнату к моему столу, и одна из деревянных ножек раскололась при ударе.

Я вздрогнула.

— Пожалуйста, перестань... — всхлипнула я, закрывая рот рукой, но он продолжал бушевать по моей комнате.

Я отодвинулась к изголовью кровати, прежде чем книги, которые он разбрасывал наугад, могли попасть в меня.

Пожалуйста...

Корешки книг ломались, кончики карандашей отламывались при ударе о пол, страницы библиотечных книг были разорваны, а содержимое одной из кофейных чашек пролилось на все записи, которые я делала на лекциях Моники и Давиана.

— Пожалуйста, перестань...

Но он не останавливался.

— Эта комната никогда не была твоей!

Он смел все вазы с цветами с моего комода, они разбились о половицы, заливая мои юридические записи массой застоявшейся воды. Он растоптал нежные бутоны белых лилий, прежде чем пнуть цветочные горшки у моего окна с такой силой, что большие осколки разлетелись по полу и разбились на тысячу кусков в момент удара о комоды.

— Пожалуйста! — отчаянно закричала я, защитно опуская голову между коленей, прежде чем один из осколков мог попасть в меня.

— Заткни свой чёртов рот, Онера!

Книга ударила меня по руке. Ручка.

— Заткнись...

Ещё одна книга, на этот раз по голове, заставив меня резко вздрогнуть.

— ...заткни свой чёртов рот!

Рыдая, я впилась пальцами в икры до боли, окаменела, просто хотела вырваться из этого хрупкого тела.

— Ещё одно глупое слово, и я полностью потеряю контроль!

Дрожа, я подавила всхлипы, держалась за больное горло и пыталась заглушить звук того, как он рылся в моей комнате, не смея поднять взгляд, даже когда услышала, как ломается ещё одно дерево.

Пожалуйста, сделай так, чтобы это прекратилось.

Пожалуйста, сделай так, чтобы всё это прекратилось.

— Эй, Тайд. Это я.

Как только я почувствовала, как Винсент протягивает руку к моей спине, твёрдая рука сжалась вокруг моего запястья, и я испуганно дёрнула головой вверх.

Ничто никогда не могло подготовить меня к ненависти в его серых глазах, хотя она таилась там каждый день. Но в его взгляде было что-то ещё. Шок.

Смятение разъедало меня. Я давно потеряла контроль над своими слезами.

— Ты не покинешь эту комнату!

Я не могла среагировать достаточно быстро, когда он развернулся, схватил ключ с комода и направился к двери.

— Не сегодня!

Он захлопнул дверь так сильно, что я снова вздрогнула.

— Не завтра!

Дверь щёлкнула.

— Пока ты не отчислишься из Мейплкреста!

Его торопливые шаги затихли вдалеке, но его крики эхом разносились по всему дому.

— Можешь там сгнить до тех пор!

Medicine

Daughter

Прошли минуты.

Я ожидала новых звуков из его виски-рума или с первого этажа. Криков Лоретт. Но ничего не было.

Мой взгляд скользнул к часам над дверью спальни, но их там больше не было. Вместо этого они лежали среди всех разбросанных листов бумаги, частей ящиков, разбитых ваз и цветочных горшков и земли для горшков, часть которой была пропитана кофе, а часть плавала в зелёно-жёлтой воде.

Одна из разорванных штор свисала с ножки моего стола, которая застряла в компьютере, подаренном мне Томасом.

Рыдая, я полностью обмякла у изголовья кровати, глядя на разорванные юридические книги передо мной — которые даже не принадлежали мне, — желая, чтобы мне больше ничего не приходилось чувствовать.

Как бы крепко я ни закрывала глаза, Винсента не было, чтобы забрать меня в Страну Чудес, потому что я была в месте, где мой отец мог меня найти.

У него был ключ. Он контролировал ситуацию. Он мог вернуться в любой момент. Он мог разбить меня на такие маленькие кусочки, что они просочились бы сквозь его пальцы, как песок.

Я свернулась калачиком среди всех юридических документов, оказавшихся на моей кровати, и вонзила ноготь глубже и глубже в палец, пока кровь не закапала на бумагу под моими руками. Пока боль не стала хоть отдалённо такой же освобождающей, как боль от лезвий Энтони.

Жажда большего освобождения заставила меня подняться на нетвёрдые ноги, заставила бродить по разорённой комнате, и вдруг я больше не знала, мне девятнадцать или девять.

Отдаляясь всё дальше, я потянулась за одним из осколков чашки, но ни один не был достаточно острым, их края были крошащимися.

Моего телефона не было, так что я даже не могла узнать, который час.

Солнце только что садилось. Хотя для меня оно уже зашло много лет назад.

Отчаявшись, я опустилась на колени перед зеркалом, окружённая всеми разорванными вечерними платьями, которые я никогда не носила, и позволила себе ослепнуть от последних оранжевых лучей огненного шара, опускающегося за деревья парка Рихтеров, пока не выдержала и не закрыла глаза.

Только когда солнце полностью исчезло, я моргнула.

Мой взгляд немедленно упал на следы на моей шее.

Сначала он дарил мне браслеты, которые теперь пожелтели и исчезли так же быстро, как все царапины на моих предплечьях, а теперь папа подарил мне ожерелье.

Я фыркнула со смехом, потому что хотя он не был жестоким до трёх недель назад, следы, которые он оставлял на моём теле, не были самыми тяжёлыми следами его разрушения. Он уже вскрыл маленькую девочку в её колыбели и позволил ей истекать кровью до сих пор. И чернила не переставали течь.

Нежеланная. И всё же здесь.

Две чёрные полосы туши стекали по моим щекам. Выглядело так, будто я плакала чернилами.

Где-то вдалеке, на обширной территории, хлопнула дверца машины. Я услышала беззаботный смех молодой женщины, и он немедленно напомнил мне о Ларе.

Казалось, что гости отца на ужине, которых мне ни в коем случае нельзя было видеть, только что прибыли.

Как одержимая, я смотрела на отражение пугала передо мной. Мой взгляд скользнул по разорванной одежде и задержался там слишком долго.

Мои руки сами собой потянулись к тёмно-синему вечернему платью, которое я носила на гала-вечере. Оно было не повреждено.

В конце концов, мой взгляд упал на слегка приоткрытое окно.

Нет, Квилл. Не разрушай свой план.

Что-то вспыхнуло внутри меня. Что-то разрушительное, что я должна была заглушить, прежде чем скручу петлю вокруг собственной шеи, из которой не будет выхода.

Если я спущусь туда, я разрушу всё для него, на краткий миг. Всё будет кончено. Потому что как только мой отец потеряет репутацию перед важными людьми, я тоже потеряю всё.

Я должна была сохранить этот момент для того дня, когда разоблачу его перед всем Мейплкрестом.

Но что, если это был последний момент, когда я могла разрушить его? Что, если у меня не осталось достаточно сил, чтобы пережить эти дебаты?

Костяная клетка, окружающая мою душу, каждый день крошилась немного больше. Я была потеряна с того момента, как сделала первый вдох.

Механика моей внутренней конструкции была создана, чтобы разрушать мои шансы. Снова и снова. Так же, как и этот.

Look What You Made Me Do

Taylor Swift

Медленно я поднялась на ноги, выскользнула из одежды и скользнула в сверкающее полуночно-синее бархатное платье, которое мысленно перенесло меня обратно к тому интимному вечеру. Однако я не позволила воспоминаниям о почти с недосягаемым мужчиной снова поставить меня на колени.

Я открыла последний ящик, который мой отец проглядел.

Его ошибка.

С дьявольской улыбкой я достала чернильницу, снова встала перед зеркалом и взяла единственное гусиное перо, которое ещё оставалось в этой комнате, теперь сломанное посередине.

Я окунула его глубоко в чернильницу, приставила кончик пера к коже под слёзными протоками и капнула чернилами, которые немедленно оставили след на моём лице, стекли по шее, разделились у горла и исчезли в декольте в виде двух ручейков.

Я сделала то же самое с другой стороны, наблюдая, как капля скатывается по ключице.

Там, в зеркале передо мной, стоял повреждённый продукт мира, в котором только те, кто мог идеально адаптироваться, имели право сделать глубокий вдох. И даже они теряли то, чем должны были быть.

Те, кто не умирал рано, были похоронены заживо.

Этот мир был безнадёжным местом. И это был лишь вопрос времени, когда Питер Пэн заманит меня в Нетландию. Страну Чудес. Мой дом.

В тот вечер жизнь дала мне шанс наконец оставить позади то, что давно было пора. И прежде чем я буду мучить себя дальше, я должна воспользоваться этой возможностью.

Решительно я подошла к панорамному окну, полностью открыла его и выглянула наружу.

Night -time Forest Wind and Wildlife Ambience

Natural Sound Makers, Nature Recordings, Natural Sample Makers

Холодный вечерний воздух немедленно заполз в мои волосы, заставив меня дрожать, когда я смотрела в тёмную глубину, на тускло освещённую гравийную дорожку.

Свет заливал большие окна первого этажа.

Внизу была столовая.

Всё, что мне нужно было сделать, — спуститься по водосточной трубе, но я никогда не делала этого в темноте с третьего этажа. К тому же я была в этом платье, которое уже мешало мне во время последней попытки сбежать из библиотеки.

Я недооценила, насколько высоко был третий этаж.

Сколько раз я сидела здесь и думала, не был ли это самый быстрый способ покончить со всем? И всё же я никогда не осмеливалась прыгнуть. Мой страх высоты всегда мешал. Кроме того, я была уверена, что мой отец сделает моё тело невидимым, что никто никогда не узнает, что я существовала. И я никогда не дам ему этого триумфа.

Я встала на колени, схватилась за раму вспотевшими руками, осторожно вытянула одну ногу — благодарная за свои элегантные чёрные кожаные ботинки — и мне действительно удалось выбраться наружу.

Ветер немедленно потянул меня. Камни осыпались с фасада под моими ногами.

Я стиснула зубы, вцепилась в водосточную трубу и каким-то образом добралась до второго этажа, до следующего окна, используя выступающие каменные украшения.

Мой страх высоты заставлял мои руки потеть всё сильнее, так что я чуть не потеряла хватку на трубе, но благополучно добралась до оконной рамы.

Глубоко вздохнув, я посмотрела вниз на живую изгородь подо мной, затем снова схватилась за трубу обеими руками и нащупала ногой стену в поисках украшений.

Но как только я отпустила вторую ногу в пустоту, первая соскользнула с выступа, и я ахнула, цепляясь за трубу.

Напрасно.

Мои руки были слишком скользкими, поэтому я соскользнула на несколько дюймов вниз, пока не отпустила трубу с жгучей болью и не упала вниз, размахивая руками.

Глава 34

Глава 34

Давиан

Семейный ужин

Rondo in F Minor for Solo Piano

"Kendall's Summit"

Nicholas Britell

Я был абсолютно уверен, что женщина только что упала с одного из верхних этажей и приземлилась в кусты.

Что за...

Я моргнул, ища движение в темноте, но там было совершенно темно. Мой разум, вероятно, играл со мной злую шутку. Последствия бессонных ночей, проведённых за пишущей машинкой.

— Давиан? — Бриттани, сидевшая передо мной спиной к окну, улыбнулась мне с приподнятыми бровями, будто она лучше меня пережила наш последний разговор у Моники. — Всё в порядке? Ты выглядишь обеспокоенным.

Лоретт, сидевшая слева от неё, немедленно подняла взгляд. — Тебе не нравится еда?

— Нет, я... — Я надел свою сдержанную улыбку и снова посмотрел на остальных. — Это очень вкусно.

Табия, пожилая кухарка Рихтеров, умела готовить как никто другой в этом городе. Многие богатые семьи хотели нанять её лет двадцать назад, но этого никогда не случалось, потому что Рихтеры хорошо ей платили.

Афроамериканка с седыми дредами улыбнулась мне, прежде чем заменить наполовину пустую тарелку с маслянистым картофелем с петрушкой на полную, затем покинула большую столовую.

Настоятельно я подал себе и дочери ещё нежного карамелизированного спаржи с масляно-панировочным соусом, но, когда заметил, что моя дочь смотрит в окно так, будто увидела призрака, я понял, что мне не показалось.

Кто-то только что упал с этажа над нами.

Желание встать и выйти на улицу, чтобы убедиться, что с этим человеком всё в порядке, росло.

Вероятно, кто-то новый из персонала, кто ещё не привык к панорамным окнам.

— Дилара, дорогая. Я слышала, ты тоже изучаешь политику?

Лоретт с надеждой посмотрела на мою дочь, которая с явным смущением вышла из оцепенения и застенчиво улыбнулась.

— О, нет... журналистику. Я предпочитаю писать о политике и просвещать людей, чем заниматься ею самой.

— Типичный Райделл, — сказала Бриттани с улыбкой, прежде чем посмотреть сначала на Лару, затем на меня, отпивая вино. — Вы любите оставаться в тени.

Почему я не мог избавиться от чувства, что она всё ещё не готова сдаться?

— Слишком многие журналисты остаются в тени, но не Лара, Бритт. Она уже пишет статьи для университетской газеты, — заметил Тони, сидевший рядом с Лоретт, и Лара покраснела.

Я гордо улыбнулся.

Неделю назад она сказала мне, что теперь официально является частью Maplecrest Academic Post.

— С сегодняшней политикой нам нужны смелые журналисты, чтобы раскрывать все отвратительные скандалы, — фыркнул Энтони. — Нам нужно гораздо больше преданных молодых людей, и я думаю, что Лара сделала лучший выбор своим решением.

Лара смущённо улыбнулась, затем быстро продолжила есть.

Они двое обычно хорошо ладили, потому что Тони всегда был рядом с ней и часто брал её с собой в школу, не говоря уже о том, что в последнее время он тоже часто возил её в кампус.

Но когда мы ужинали с Рихтерами, моя дочь была сдержанной, почти застенчивой, что было совершенно не в её характере.

— Ты вообще там зарабатываешь? — спросила Лоретт с едва слышным пренебрежительным подтекстом.

— Дело не в деньгах. Как сказал Тони, кто-то должен расследовать все скандалы, потому что всё больше и больше умалчивается. И я думаю, что, когда я окончу Мейплкрест и наберусь достаточно стажировок, у меня будут хорошие шансы попасть в крупные газеты и подняться по карьерной лестнице.

Мне не нравилось, как она лгала. Она хотела быть внештатным журналистом, но поскольку знала, что Рихтеры будут смеяться над этим, она решила избегать серьёзных тем. И самое разочаровывающее было то, что я сам показал ей такой образец поведения.

— Ты далеко пойдёшь, Дилара. — Джозеф ободряюще улыбнулся ей. — К тому же пресс-секретари зарабатывают достаточно, чтобы жить комфортно.

— Она также может хорошо выйти замуж, — рассмеялась Лоретт, и Джозеф с Бриттани присоединились к ней, хотя смех последней был явно принуждённым.

Не было секретом, что Бриттани ещё не хотела замуж, что она в данный момент строила головокружительную политическую карьеру и, вероятно, имела достаточно проблем с конкурентными мужчинами.

Тем не менее она уже трижды за этот вечер пыталась завязать со мной разговор, всё ещё глядя на меня так, как смотрят только женщины, желающие переспать со мной, и эта мысль беспокоила меня минимально.

Похоже, она не была готова сдаться, что означало, что серьёзный разговор с Джозефом назрел. Это должно было закончиться.

Она улыбнулась мне.

— Давиан, как думаешь, ты вернёшься в Вашингтон продолжать юридическую практику? — Джозеф отчётливо прочистил горло, но Бриттани быстро продолжила. — Это действительно было бы растратой потенциала. Все эти деньги, все эти возможности для продвижения. Папа часто говорит мне, что ты был одним из лучших.

Я поставил бокал с вином и откинулся на спинку, пытаясь игнорировать настороженный взгляд Джозефа.

— Не думаю, что я создан для карьеры на скоростной трассе.

Лоретт рассмеялась. — Ерунда. Посмотри только, каким успешным человеком Джозеф сделал тебя за последние двадцать лет. Мы бы не колебались, выбирая тебя нашим семейным юристом. Никто в этом городе не колебался бы. Разве ты не прозябаешь в Мейплкресте в качестве... профессора?

Джозеф сверкнул на неё взглядом.

— Давиан однажды возглавит Мейплкрест и будет отвечать за будущее тысяч лучших юристов.

У меня свело желудок.

Это было последним, чего я хотел.

— Это не предопределено, — подчеркнул я, крутя бокал с вином, сосредоточившись на том, чтобы создать завихрение в красной жидкости, но затем остановился.

Это была старая привычка, от которой Джозеф давно меня отучил.

Его взгляд был на моём бокале, и я немедленно убрал руку, но он казался более задумчивым, чем сосредоточенным на мне.

Я вспомнил свою миссию, зачем я здесь, но до сих пор у меня не было возможности спокойно осмотреться.

В коридорах не было разбросанных игрушек, но это могло быть связано с одержимостью семьи Рихтер чистотой — если исключить Энтони.

Что, если маленькая девочка сейчас с матерью? Что, если Джозеф был занят совершенно другими проблемами?

Бывшие коллеги, которые вновь открыли одно из его закрытых дел и ради которых ему теперь нужно было вернуться в Вашингтон, чтобы представлять старых клиентов или хотя бы консультировать их. То, что некоторым профессорам Мейплкреста приходилось делать время от времени, но Джозеф никогда не говорил о таком.

— Дорогой, — Лоретт посмотрела на Джозефа с приподнятыми бровями, прежде чем ложкой с золотой ручкой зачерпнуть икру из маленькой перламутровой мисочки. — Не говори мне, что этот отпрыск Фицека всё ещё думает, что может вырвать у тебя должность будущего директора?

Я мрачно фыркнул и провёл рукой по горлу.

— Трой манипулятивен и оплакивает шанс, который он, очевидно, упустил. Он недоволен, сравнивает себя с другими, хочет всего, чего не может иметь. — Энтони согласно кивнул, прежде чем повернуть голову к двери. — Те, кто сгорает слишком быстро, в конце концов утаскивают всё за собой в темноту, и Арнольд осознает это рано или поздно.

Я хотел снова откинуться на спинку и поднести бокал с вином к губам, но голос, которому не было места в этом помещении, заставил меня замереть.

The Search (Originally Performed by NF)

Karaoke Instrumental Version

Hit The Button Karaoke

— Самый яркий свет, который даёт звезда, — тот, что перед её гибелью.

Как по наитию, я повернул голову к молодой женщине, которая элегантно вошла в столовую в сверкающем полуночно-синем платье, будто сама была звёздным небом. То самое платья, которое я однажды чуть не сорвал с её тела.

Жар взорвался на моём лице, хотя я не мог сказать, замешательство или ошеломление обрушились на меня.

Квилл. Здесь... Это не имело смысла. Но она была здесь, с чернильными следами на лице, отпечатками рук на... Отпечатками.

Лара поднесла руку ко рту.

— Все великие империи вновь возносились перед тем, как рухнуть.

Она остановилась перед стулом на пустом конце стола и уставилась на Джозефа покрасневшими глазами, но мой взгляд не мог привыкнуть к её внешности или к этой отметине, от которой всё внутри меня сжалось.

Что за...

Я спал? Было ли это видение ангелом смерти, предупреждающим меня о том, что может случиться, если я не буду присматривать за ней? Если я не буду держать её как можно ближе к себе?

— Правда, отец?

Я моргнул.

Один раз.

Дважды.

Трижды.

Квилл не исчезла. Как и травма на её шее.

Отец.

С огромным усилием мне удалось повернуть голову к Джозефу.

Он сидел там. Застывший. Его рука сжимала бокал с виски так, будто хотела раздавить его. В его глазах были незнакомые мне эмоции, эмоции, которые скручивали мой желудок и полностью убивали аппетит.

Что, ради всего святого, здесь происходит?

— Грейвия... — Теперь Лоретт, которая, как и все за столом, застыла, тоже поднесла обе руки ко рту, прежде чем посмотреть на мужа. — Джозеф, разве ты не... — Её взгляд метнулся обратно ко мне, и она сжала губы.

Грейвия.

Снова я посмотрел на Квилл. Снова я моргнул, наблюдая, как она кивает Ларе так, будто они не знают друг друга.

Затем наши глаза встретились.

Она, казалось, ничуть не удивилась, увидев меня здесь, улыбнулась и кивнула мне, будто мы были случайными знакомыми, но я был не в силах ответить на жест.

— Профессор Райделл.

Я сглотнул, на грани того, чтобы встать и подойти к ней, осторожно положить пальцы на её шею, спросить, что случилось, что она здесь делает...

Профессор Райделл.

Всё в моей голове кружилось, будто моя система с трудом собирала всю информацию в связный пазл.

Отец.

Я снова посмотрел на Джозефа.

Он был так сосредоточен на ней, что что-то внутри меня хотело, чтобы он убрал этот злой взгляд с неё.

— Грейвия... — начал Энтони, касаясь горла, но затем посмотрел на Джозефа.

Лоретт прочистила горло и внезапно встала.

— Было бы лучше, если бы ты избавила наших гостей от своего присутствия. Позволь мне отвести тебя обратно в твою комнату, хорошо?

Её голос дрожал, и её взгляд снова и снова возвращался ко мне.

Твоя комната.

Квилл отодвинула стул и села, улыбка на её губах резко контрастировала с чернилами на лице, которые напоминали следы от слёз.

— Профессор Райделл — мой наставник в дебатах.

— Дебатах, в которых тебе вообще не разрешено участвовать! — выпалила Лоретт, и я вздрогнул, как и Лара рядом со мной, заставив Лоретт в шоке поднести руку ко рту и виновато посмотреть на меня.

Квилл вызывающе приподняла обе брови.

— Останови меня. Расскажи миру, что я — незаконнорожденная дочь твоего мужа. — Я не мог не моргнуть. Это было всё, на что было способно моё тело. — Уродливое пятно на твоей образцовой семье.

Квилл улыбнулась и наложила себе картофеля. Лицо Лоретт потеряло цвет, в то время как Энтони всё ещё держался за горло и теперь смотрел на Джозефа.

— В любом случае... — Квилл полила спаржу и картофель маслом, прежде чем взять бокал шампанского Бриттани. — На чём я остановилась? Ах да... — Она опустошила бокал в вазу с идеальными белыми тюльпанами, прежде чем налить себе воды. — Профессор Райделл, кажется, почти член этой семьи. — Она посмотрела на меня, отпила и откинулась на спинку с задумчивым видом, прежде чем снова посмотреть на Джозефа. — И я подумала, что будет справедливо, если он узнает все стороны этой семьи. — Одна её бровь приподнялась. — Верно?

— Какого чёрта... случилось с её шеей... — выпалил Тони из ниоткуда, его голос был сломленным, его взгляд был наполнен по крайней мере таким же шоком, который овладевал моим разумом.

Лоретт положила руку на его запястье, но он резко отдёрнул руку.

— Энтони...

Он проигнорировал мать, вскочил и уставился на Джозефа так, будто у него был ответ на вопрос, громче всего звучавший в моей голове.

— Что. Случилось. С. Её. Шеей?!

Джозеф не ответил, даже не посмотрел на него.

Это был не тот человек, который спас меня и мою дочь от жизни на улице, который давал мне советы по жизни, семье и будущему. Там сидел незнакомец.

— Просто оплошность, правда, папочка?

В улыбке Квилл было что-то хитрое, будто внутри неё горел огонь. Будто она была той звездой, о которой только что говорила.

Энтони ударил кулаком по столу, прежде чем замахнуться на отца.

Лоретт немедленно прикрыла рот обеими руками, пытаясь схватить руку сына, но Тони был быстрее.

Джозеф рефлекторно перехватил запястье сына в воздухе, остановив его, прежде чем почти механически повернуть к нему голову, его лицо было бесстрастным.

— Я когда-либо поднимал на тебя руку?

Энтони сжал губы, его лицо покраснело. Его рука напряглась и дрожала.

— Она моя сестра! — выпалил он.

Я искал в выражении Квилл правду, признаки того, что всё это была плохая шутка, но Рихтеры не были известны шутками.

— Бриттани — твоя сестра. — Джозеф звучал напряжённо. — Мы твоя семья, а не тот паразитический нарост, которому я даже не могу смотреть в лицо и которого ты привёл в нашу жизнь без спроса.

— Её шея... — начал Энтони, но Джозеф прервал его.

— Этого никогда бы не случилось, если бы ты оставил её в той дыре, где ей место.

Тони тоже застыл, явно беззащитный перед словами, которые не могли принадлежать человеку, на которого я равнялся последние два десятилетия.

Ничто не имело смысла сейчас.

Снова и снова я искал в глазах Квилл ответы, но она игнорировала меня, наблюдая за Джозефом так, будто он был хищником в зоопарке, а длинный стол между ними — стеклом.

Пазл в моей голове складывался, но что-то внутри меня сопротивлялось тому, чтобы соединить кусочки.

Я, должно быть, что-то упустил. Что-то здесь не могло быть правильным.

Мне нужны были ответы. Сейчас.

— Джозеф, — начал я, мой голос был хриплым, почти предупреждающим. — Что случилось с её шеей?

— Давиан, — Лоретт нервно улыбнулась и снова встала, глядя на Бриттани. — Бритт, дорогая, пожалуйста, отведи наших гостей в гостиную на минутку, пока ситуация между твоими братьями и сестрами и твоим отцом не успокоится.

— Нет. — Я покачал головой и посмотрел на Джозефа. — Я не уйду, пока не узнаю, в чём дело.

Теперь Квилл посмотрела на меня, но она молчала, позволяя ситуации говорить самой за себя, за исключением того, что в этой ситуации не было никакого смысла.

Джозеф отвёл взгляд от Квилл, и что-то раскаянное и извиняющееся появилось в его глазах, прежде чем он спокойно улыбнулся. Это была улыбка, которую я знал, улыбка, которая довела моё замешательство до нового пика.

— Приношу извинения за эту напряжённую ситуацию. Не могли бы вы подождать меня в моём кабинете?

Медленно я покачал головой.

Беспокойство в моём желудке становилось всё более неумолимым.

— Сейчас. Я хочу знать сейчас.

— Давиан.

Что-то незнакомое и предупреждающее просочилось в его голос, выбив меня из равновесия и оставив неуверенным в том, как реагировать.

— Не могли бы вы пройти в мой кабинет?

Это звучало как вопрос, на который он принял бы только один ответ. И никогда раньше я не был так близок к границе с ним, что мне было неловко и беспокойно думать о том, что произойдёт, если я её пересеку.

— Я всё тебе объясню.

Все смотрели на меня.

Что-то внутри меня не хотело двигаться, хотело смотреть на Квилл, пока она наконец не подтвердит, что всё это было недоразумением и я просто туго соображал.

Не в силах двинуться, я чувствовал, как что-то наполняет эту комнату. Невидимая бомба, которая только что взорвалась, её газ теперь постепенно заполнял наши лёгкие.

Яд.

Глава 35

Глава 35

Давиан

Дочьнаставника

First Day in Court

Atli Örvarsson

Как одержимый, я смотрел на портрет семьи Рихтер.

Рука Джозефа на талии Лоретт, Бриттани на стуле, смещённая вперёд перед ними, с кукольной улыбкой на лице. Никаких отметин на её коже, нигде. Слева от неё — Энтони.

Была ли его улыбка такой же фальшивой, как и всё остальное в этой семье?

Шаги в коридоре на втором этаже заставили меня навострить уши, и когда я понял, кто входит в кабинет позади меня, всё моё тело напряглось.

— Прости, что тебе пришлось это видеть.

Джозеф прошёл мимо меня к бокалам для виски.

— Есть веские причины, по которым я держал это в тайне.

Он улыбнулся, покачивая головой, наполняя два хрустальных бокала виски.

— Где бы эта девушка ни появлялась, всё ломается.

Его улыбка исчезла.

— Красивые вещи.

Он поставил бутылку обратно, его руки дрожали.

— Она как яд, который я хотел держать подальше от этой семьи, но Энтони привёз её сюда с нелепой иллюзией, что она впишется в нашу семью.

Впервые он посмотрел на меня, подошёл и протянул бокал.

Совершенно рассеянно я смотрел на оранжевую жидкость и взял бокал с тяжёлым чувством в животе.

Джозеф немедленно развернулся и обошёл стол, глядя на картину в золотой раме.

— А теперь она незаконно зачислена в Мейплкрест и пытается шантажировать меня, потому что отлично знает, как больно это ударит по семье, если весь город узнает о моей ошибке.

Он поспешно отпил и сжал губы.

— Мы все совершаем ошибки, Давиан.

Глубоко вздохнув, он сделал ещё один глоток.

— Я ни о чём не жалею больше, чем о том, что когда-либо пересёкся с её матерью.

Морщины на его лице казались глубже обычного. Его руки не переставали дрожать, сколько бы глотков он ни делал.

— Квиллон Веритас — твоя дочь.

Произнести это вслух не казалось реальным. Неправильным. Но, возможно, это был мой голос, звучавший безжизненно и хрипло, будто меня здесь не было.

Где бы эта девушка ни появлялась, всё ломается. Красивые вещи.

Там, где они все видели хаос и разрушение, я видел возможность для перемен. Дикая природа, пробивающаяся сквозь треснувший бетон, пытающаяся вернуть то, что принадлежало ей изначально.

— Онера — ошибка, о которой я горько жалею.

Избегая моего взгляда, Джозеф сделал ещё один глоток и приподнял уголки губ, будто Квилл была судебным делом, которое он проиграл. Неприятным, но не стоящим упоминания. Но всегда помнимым.

— Её никогда не должно было существовать.

Одна мысль о том, что я никогда бы не встретил её, если бы Джозеф не изменил жене, ударила меня как обоюдоострый меч.

Был бы я ещё здесь?

Я сглотнул, чувствуя себя чужим в собственной шкуре, не зная, смогу ли я выдержать взгляд Джозефа, если бы он уже не избегал моего.

Я целовал дочь своего наставника, касался её...

Дочь, которая из-за жизни, в которой он её оставил, хотела броситься с моста.

Образы фиолетовых синяков разъедали мой разум, заставляя мою свободную руку сжаться в кулак.

Моё тело больше не сопротивлялось правде, хотя она разрушала острым лезвием то, что сформировалось между мной и моим наставником за двадцать лет.

И он даже не знал об этом.

Джозеф заверил меня, что прикроет мне спину, только чтобы в итоге приставить дуло пистолета к затылку.

И он даже не знал об этом.

Как я мог быть таким слепым? Таким невежественным? Как я мог не видеть знаков?

Образы её запястий заливали мой постепенно проясняющийся разум.

— Суд был не делом об опеке, — выдавил я, подходя к столу и ставя бокал, чтобы он не выскользнул из рук.

— Её мать подала на меня в суд, — прорычал он, обида в его голосе была неоспорима. — Обвинила меня в вещах, которых я никогда не делал, что стоило мне лицензии прокурора.

Вещей, которых он никогда не делал.

— В благодарность за все деньги, которые я дал ей ради этого неблагодарного ребёнка.

Следующим глотком он осушил бокал, поставил его на стол и провёл рукой по сморщенному лицу.

— Я пытался быть ей отцом, вёл двойную жизнь годами, потому что у меня была надежда на этого ребёнка.

Снова он покачал головой. Снова этот смех, заставивший мою вторую руку сжаться в кулак.

— Но я отказываюсь верить, что в её жилах течёт кровь Рихтеров. Она глупа, у неё даже нет аттестата о среднем образовании, а теперь она ещё и становится преступницей.

Мои кулаки сжались.

Яростно я пытался удержать стук своего сердца.

— Я просто жду, когда она совершит ошибку и окажется за решёткой. Этот мир лучше без неё.

Что-то внутри меня взорвалось. Так сильно. Так яростно, что разбило меня до основания.

— Джозеф... — выдавил я, но он прервал меня.

— Не волнуйся. — Он схватил бокал, развернулся и снова направился к графину с виски. — Онера скоро покинет Мейплкрест, поэтому тебе стоит выбрать нового кандидата на этих выходных. — Он наполнил бокал на две трети. — Потому что, думаю, очевидно, что она больше не подходящий кандидат.

То, что я сделал дальше, было чисто импульсивным, неконтролируемым.

Я шагнул к нему, выхватил бокал из его руки и швырнул в камин, где он разбился на сотни осколков с шипящим треском, заставив моего наставника вздрогнуть.

— Давиан...

— У тебя проблемы с алкоголем, и ты причиняешь боль своей дочери, а всё, о чём ты можешь думать, — это чёртова должность в Мейплкресте?!

Я был уверен, что весь дом слышал меня, но мне было всё равно. На мгновение я не мог поддерживать фасад, который тренировался держать все эти годы.

Мне потребовались все силы, чтобы не сделать то, что не удалось Энтони ранее, все силы, чтобы не схватить его за горло и не сжимать, пока он не будет носить те же раны, что и его дочь.

Меня тошнило.

Джозеф смотрел на меня так, будто я выбил его из равновесия. И я смотрел в ответ, пока он... не засмеялся.

— Это твой способ поблагодарить меня за всё, что я для тебя сделал?

Он не воспринимал меня всерьёз, отвернулся и потянулся за моим нетронутым бокалом, прежде чем обойти стол, но на этот раз не без того, чтобы внимательно следить за мной.

— Ты серьёзно собираешься принять сторону ребёнка? — Его весёлый смех разрушал меня. — Я учил тебя лучшему, мальчик.

— Что ты наделал, Джозеф... — выдавил я, подходя к столу, который мешал мне приблизиться к нему. — Что ты наделал?! — Это просто вырвалось из меня. — Она твоя дочь!

Я стиснул зубы.

Выражение лица Джозефа смягчилось.

— Ты для меня больше сын, чем она когда-либо могла бы быть дочерью.

Я никогда не просил об этом.

Квилл никогда не просила об этом.

Девятнадцать лет назад, когда он взял меня под своё крыло, у него был ребёнок. Дочь, которая нуждалась в отце. Девочка, которая теперь верила, что она сломана.

Какого чёрта он наделал?!

Я хотел разнести этот массивный стол, хотел выместить всё своё разочарование на Джозефе, пока он наконец не поймёт, что наделал, хотя этого было бы недостаточно, чтобы удовлетворить вновь зажжённую разрушительную ярость внутри меня.

Я затащу нас обоих в бездну...

И он даже не знал, почему.

Прежде чем я смог полностью разрушить обе наши жизни, я сделал то, что умел лучше всего, хотя это нанесло мне последний удар под дых.

Waves of Opulence

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

Поспешно я развернулся, выбежал из кабинета, через коридор, борясь с желанием крушить всё вокруг себя, кричать или даже развернуться и ворваться обратно в кабинет.

— Давиан, — позвал он. — Давиан, вернись.

Он не хотел этого.

— Давиан!

Я ускорил шаг вниз по лестнице, поспешно проходя через все гостиные на первом этаже, пока наконец не нашёл свою дочь с Лоретт и Бриттани в самой дальней гостиной.

— Лара. — Она немедленно встала. — Бери куртку. — Лоретт тоже встала. — Мы уходим отсюда.

Мой голос был агрессивным, и мне было жаль, потому что Лара не была виновата в этом беспорядке, хотя в тот момент мне пришло в голову, что она, должно быть, что-то знала об этом.

Мы смотрели друг на друга, её лицо было бледным, выражение... виноватым.

Чёрт возьми, Лара.

Я лихорадочно огляделся.

Квилл не было здесь.

Где была моя последняя надежда? Где она пряталась?

— Давиан, — начала Лоретт, но я выбежал из гостиной, обыскивая весь первый этаж в поисках женщины, которую не мог оставить в этом змеином гнезде, но её нигде не было.

Паника охватила меня.

— Она с Тони.

Я вздрогнул.

Стоя в дверях с курткой в руках, Лара смотрела на меня так, будто я мог сделать с ней то же, что Джозеф сделал с Квилл.

Успокойся, Давиан. Успокойся, чёрт возьми!

Она с Тони. Она в безопасности.

Шаги на лестнице заставили меня схватить дочь за руку.

— Давиан!

Она должна была убраться отсюда. Мы должны были уйти, прежде чем произойдёт что-то непредсказуемое, и она будет вынуждена смотреть.

Я был уверен, что, если столкнусь с Джозефом в коридоре, ничто меня не остановит, поэтому я вытащил Лару через одну из задних дверей на освещённую фонарями каменную террасу. Она последовала за мной, и я не отпускал её, пока мы не обогнули дом по гравийной дорожке и не побежали вниз по подъездной дорожке.

— Пап, я хотела сказать тебе, но Квилл попросила меня никому не говорить.

Я ускорился ещё больше, и она едва поспевала.

Квилл заслуживала лучшего. Она заслуживала кого-то, кто войдёт туда за неё и набьёт Джозефу морду. Она заслуживала кого-то, кто докажет ей, насколько недопустимо топтать её физически и эмоционально.

Я зажмурился от боли.

Этот человек приютил меня, заботился обо мне, вытащил из ямы и дал моей семье будущее.

Это было несправедливо.

Квилл заслуживала большего, чем я мог дать ей в тот момент. Она заслуживала всего.

— Я не знала, что он причиняет ей боль. Ты должен...

— Лара... — выпалил я, ошеломлённый.

— Пап... — Она звучала так же отчаянно, как и я, её тон разрывал моё сердце, несмотря на весь мой гнев на ситуацию.

— Я верю тебе, просто дай мне время переварить это! — Мне удалось сказать контролируемым, но злым тоном, что вызвало во мне волну самоненависти.

Она никогда не должна была скрывать от меня такое.

Пронзительный треск разбитого стекла заставил нас обоих резко остановиться.

Ruin or Redemption

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

Лара с ужасом смотрела на дом, затем на меня.

Глухой удар, будто что-то разбилось, добил меня, и я развернулся.

— Пап?

— Иди к машине.

— Но...

— Сейчас!

Не оборачиваясь, я побежал.

В моей голове была только одна мысль.

Квилл.

Я схвачу её за руку, вытащу её оттуда, что бы я ни потерял в процессе. Она стоила того, чтобы мой мир рухнул. Потому что без неё этот мир всё равно больше не будет вращаться. Я не просто был обязан ей. В этой разрушительной жизни не было ничего другого, что придавало бы мне смысл, кроме неё.

Глава

Глава

Квилл

Gute Nacht

A Different Story

Paul Leonard-Morgan

Что-то внутри меня болезненно разорвалось, сопровождаемое неожиданной надеждой и ошеломляющей тоской.

Дом.

Это не должно было ничего значить, но я глубоко знала, что куда бы этот мужчина меня ни привёл, это будет больше похоже на дом, чем все пустые бетонные оболочки, в которых я выживала до сих пор.

— Я не могу...

Что-то позади меня громко и отчётливо разбилось.

Прежде чем я успела среагировать, Давиан подхватил меня под колени и за талию, так что я оказалась у него на руках.

— Давиан! — ахнула я, но он побежал, неся меня по гравийной дорожке, пока я цеплялась за его плечи, а отчаяние бушевало внутри меня.

— Онера!

Крик отца заставил Давиана пробормотать неразборчивое проклятие и ускориться.

Внезапно он опустил меня на землю, распахнул дверцу машины, и я без колебаний забралась на заднее сиденье.

Silver Spoon

Erin LeCount

Никто не произнёс ни слова за всю поездку. Я, вероятно, глубоко потревожила их обоих своим поведением и реакцией отца.

Я подтянула ноги, обхватила их руками и позволила слезам течь свободно, стараясь не всхлипывать, прижимая голову к холодному стеклу и игнорируя тот факт, что чувствовала взгляд Лары на себе через боковое зеркало, а взгляд Давиана — через зеркало заднего вида.

Я смотрела на них из окна столовой, оба улыбались, беззаботные, отвлечённые обманчивой иллюзией, и всё же будто всё было... идеально, так же, как было в тот момент.

Я колебалась, серьёзно думала вернуться в свою комнату, но не смогла снова забраться по водосточной трубе.

Моим вторым вариантом был парк. Я бы пошла к одной из улиц, но мысль о том, чтобы слишком долго задержаться на одном из многочисленных мостов города, парализовала меня, вероятно, дав мне тот ментальный сбой, который мне был нужен, чтобы войти через террасную дверь, мимо застывшего персонала, прямо в столовую.

Давиан заслуживал правды, даже если это, очевидно, выбило его из колеи серьёзнее, чем я ожидала.

Если он не знал раньше, что я за беспорядок, то теперь точно знал.

Он вернулся. За мной.

Как я заслужила эту душу в своей жизни?

Рука Лары появилась справа от её сиденья и двинулась в мою сторону. Со слезливой улыбкой я взяла её. Она немедленно нежно погладила тыльную сторону моей руки.

Боже, она была так похожа на Давиана.

Через несколько минут Давиан припарковался на подъездной дорожке дома Райделлов, и Лара провела меня внутрь, держа руку на моей спине, в то время как Давиан остался в машине.

Пёс подбежал ко мне, виляя хвостом, вызывая на моих губах болезненную улыбку, и наконец слёзы перестали застилать мне взгляд.

Как всегда, мой взгляд задержался на деревянных фоторамках со снимками, которые мне никогда не наверстать.

— Он разорвёт меня на части, — вздохнула Лара, как только закрыла входную дверь. — Но сейчас это не важно.

С наступающей усталостью я повернулась к ней, и она жалобно надула губы, её глаза стали стеклянными.

— Чёрт, Квилл. — Она практически шагнула вперёд и притянула меня в объятия. — Иди сюда.

И снова затуманенное зрение.

Что я сделала, чтобы заслужить Лару? Почему она так заботилась обо мне, когда я едва могла быть рядом с ней, потому что склонялась к побегу в вымышленные миры и непреднамеренно блокировала все социальные контакты?

— Идём.

Она провела меня на кухню в зону отдыха, укутала меня пледом и позволила мне смотреть в пустоту, пока наливала мне кружку чая. Через две минуты она вернулась со второй кружкой, села рядом со мной и посадила собаку на скамью, чтобы она могла прижаться между нами и положить голову мне на бедро.

— Почему ты не сказала мне, что... твой отец жесток?

Она звучала неуверенно, осторожно, будто я уже не была разбитым беспорядком.

— Потому что его жестокость не стоила упоминания по сравнению со всем, через что он заставил меня пройти за последние девятнадцать лет.

Лара молчала, вероятно, пытаясь осмыслить мои слова.

Снова её рука легла на мою спину, нежно поглаживая.

— Прости, — всё, что я смогла сказать среди всей этой вины. — Я не хотела впутывать твоего отца в это. Но Моника и он поддерживают меня в дебатах. Я должна была показать Давиану правду.

Лара кивнула, и так мы сидели, погружённые в свои собственные спирали мыслей.

— Когда я узнала несколько месяцев назад, что Джозеф — твой отец, я пыталась вытеснить это из головы. Отделить твоего отца от человека, который относится к папе как к собственному сыну. Джозеф всегда приносил мне подарки, приглашал меня поиграть с его дочерью, пока мы с Бриттани не перестали ладить... Он всегда был дружелюбным, спрашивал об оценках, давал мне деньги за хорошие отметки и всегда был рядом, когда папа нуждался в нём. Он никогда не казался тем, кто мог бы сделать такое со своим ребёнком.

Я смотрела на фотографии на холодильнике, печаль собиралась в моей груди.

— У людей много лиц. Они показывают те, которые приносят им пользу. И иногда они становятся настолько хороши в игре роли, что в какой-то момент убеждаются, что действительно являются теми идеальными людьми, которыми притворяются.

Взгляд на мой палец сказал мне, что сегодня вечером мне придётся соскребать кровь из-под ногтей.

— Это разрывало его на части. Каждый раз, когда он навещал маму и меня, я видела отчаяние в его глазах, момент, когда он больше не мог быть идеальным юристом с идеальной семьёй, а был вынужден быть человеком, который должен был сталкиваться со своими проблемами. Он ненавидит человека, которым является без маски. Настолько, что заглушает эту часть себя алкоголем.

Когда я поняла, что только что рассказала Ларе, я прикусила язык.

Она смотрела на меня сбоку. И я была благодарна, когда открылась входная дверь, и щенок спрыгнул со скамьи.

It's Over

Atli Örvarsson

Хотя я не видела его, я слышала, как Давиан положил ключ в поднос для ключей и колебался, прежде чем войти на кухню.

Его волосы были полностью растрёпаны, взгляд был устремлён на меня, и я видела, как сильно он боролся, чтобы не показывать эмоции, как заставлял себя отводить взгляд от меня и смотреть на Лару, будто вид меня причинял ему боль.

Я была слишком многого. Слишком многого для этого дома. Я не принадлежала этому месту.

Зачем я позволила ему взять меня с собой?

— Как такое возможно, что я воспитывал тебя восемнадцать лет, никогда не лгал тебе, а ты скрываешь от меня такое?

Он напряжённо смотрел на Лару, которая молча стояла рядом со мной. Это нанесло моей вине окончательный удар.

— Мало того, что твоя лучшая подруга — дочь моего наставника и сестра моего лучшего друга, но и то, что происходит за этими чёртовыми дверями, как только я поворачиваюсь спиной...

Он сжал губы, отвернулся и начал расхаживать взад-вперёд.

— Пап, прости.

Ларе не было за что извиняться.

Что я наделала?

Мне никогда не следовало ставить её между Давианом и мной. Но как я могла знать, что однажды он будет беспокоиться обо мне?

Ерунда.

Я должна была знать на мосту. Но я всё ещё не хотела в это верить.

— Ты и Джозеф. Вы неразлучны. Я боялась, что ты тоже выступишь против моей лучшей подруги.

Давиан провёл пальцами по волосам и снова повернулся к ней.

— Я бы не стал. Не стал бы, Лара. И тот факт, что ты так думаешь обо мне, заставляет меня серьёзно задуматься, не создал ли я за последние восемнадцать лет у тебя неверное представление обо мне.

Всякий раз, когда люди в моём ближайшем окружении начинали спорить, моя растущая нервозность брала верх. Какое-то время я была даже настолько параноидальна, что считала всех непредсказуемыми, но я отчаянно боролась с тем, чтобы не вернуться к этой старой модели поведения.

Давиан никогда не будет тиранить Лару. Я должна была доверять этому.

Лара хотела что-то сказать, но Давиан не дал ей шанса, выглядя более расстроенным, чем я когда-либо видела его прежде.

— Ты должна была...

— Я потребовала этого от неё, — прервала я его.

Это заставило его уставиться на меня. И вот они снова. Тысяча невысказанных слов и бурлящих эмоций в его глазах, когда его взгляд скользнул к моей шее и остановился там.

Я чувствовала себя голой. Отныне мне нечего было скрывать от него. Если вообще когда-либо было...

— Ты будешь жить здесь.

Мой взгляд прояснился.

— Что?

В голосе Лары послышалось удивление.

Нет. Он не мог так поступить.

— Это невозможно. Моя...

— Я не принимаю «нет» в ответ, — прервал он меня, и на секунду мне показалось, что я видела что-то умоляющее в его глазах, прежде чем его взгляд затвердел и окончательно заставил меня замолчать. — Ни в коем случае ты не вернёшься в тот дом. Здесь у тебя есть всё необходимое. Лара покажет тебе гостевую комнату.

Всё во мне сопротивлялось принятию этого жеста доброты.

— Энтони...

— ...никогда не должен был приводить тебя в этот дом!

На этот раз мы оба сжали губы, прежде чем Давиан глубоко вздохнул, извиняюще поднял руки и в отчаянии закрыл глаза.

— Простите.

Он резко развернулся и зашагал по коридору, вверх по лестнице.

Затем он исчез.

— Вот что происходит, когда я вторгаюсь в жизнь людей, у которых всё под контролем. Всё начинает разваливаться. — Я с отчаянием посмотрела на Лару. — Это последнее, чего я хочу для тебя и твоего отца.

Лара подняла Штрузеля, который вернулся, чтобы лечь между нами, и посадила его по другую сторону от себя, затем придвинулась ко мне и положила голову мне на плечо, крепко обвив меня руками.

— Не говори ерунды, Квилл. Ты просто буря, которая показывает, у каких домов крепкий фасад, а какие уже покрыты трещинами. И это не плохо.

Мы сидели так некоторое время, прижавшись друг к другу, держась за руки.

На этот раз Лара не сделала ни одного замечания о повреждённой, затвердевшей и шершавой коже рядом с моими ногтями, ни о крови на моих пальцах, и я молча поблагодарила её за то, что она была той подругой, которой была. Той, которую я не заслуживала.

В конце концов, она показала мне гостевую комнату. Ещё одна комната с приятно приглушённым светом; встроенные в стену светло-кремово-серо-коричневые книжные полки, заполненные романами, детективами и триллерами; большая деревянная кровать того же цвета со светло-коричневым постельным бельём; и большое двойное окно с подоконником, через который из-за темноты снаружи ничего не было видно. Кресла и комод с такими же деревенскими коричневыми свечами, которые украшали деревянные прикроватные тумбочки, придавали этой комнате уют, очень напоминающий Лару.

Должно быть, она украсила эту комнату, как и свою собственную, а также гостиную и столовую внизу.

Она оставила мне ещё одну кружку чая и пижаму, пожелала сладких снов, и я поблагодарила её. Я хотела только одного — упасть в постель, закрыть глаза на мгновение и забыть всё, но я была в облегающем вечернем платье, моя линия волос начинала жирнеть, чернила были размазаны по лицу и декольте, и это в сочетании с кровью на пальцах было достаточной причиной, чтобы спуститься вниз, в большую ванную.

Только когда я вошла, я заметила, что кто-то ставит зубную щётку в каменный стаканчик.

Someone To Stay

Vancouver Sleep Clinic

Вздрогнув, я остановилась перед Давианом, который заметил меня в зеркале и немедленно повернулся ко мне, одетый в хаки-спортивные штаны и белую футболку.

— Прости, я...

— Нет. — Он поднял одну руку и указал другой на ванную. — Входи. Я закончил.

Нерешительно я вошла в ванную.

Он позволил своему изучающему взгляду скользнуть по мне, пока его челюсть не начала двигаться, и он в конце концов отвернулся, чтобы пройти мимо меня и выйти из ванной.

Однако он обернулся, так что наши глаза встретились в зеркале.

Это был момент, когда он больше не мог скрывать все свои эмоции. Беспокойство, отчаяние, ошеломление и что-то мучительное медленно, но верно овладевали его выражением, пока он не повернулся ко мне.

— Пёрышко.

Это было всего одно слово. И всё же оно имело такую власть над моими слёзными протоками.

Давиан немедленно подошёл ко мне, и я отвернулась от зеркала, к нему, пытаясь игнорировать предательский стук в груди.

— Прости.

Его голос был мягким, хриплым.

Его рука легла на мою обнажённую руку.

До этого момента я даже не знала, как сильно скучала по его теплу.

— Тебе не за что извиняться. — Я медленно покачала головой, глядя на свои пальцы, не в силах встретить его взгляд. — Это я виновата. Я обрушила этот беспорядок на тебя. И теперь я твоя обуза.

Он взял мою руку в обе свои, будто не знал, что значит для меня этот жест. Что он напоминает мотылькам в моём животе, что нужно дышать.

— Если бы я знал с самого начала, что лучшая подруга Лары живёт в таких условиях, я бы уже тогда взял тебя к себе.

Давиан был добросердечным человеком. Ещё лучшим отцом.

— Мир не заслуживает тебя, Давиан. — Я осмелилась поднять взгляд, сразу теряясь в крошечной неровности под его правым глазом, которая спасала меня от утопления в поле васильков. — Я не заслуживаю всего этого.

Прежде чем я поняла, что происходит, он притянул меня к себе. Не так отчаянно, как два часа назад, нет, намеренно, более интимно.

Он положил обе руки мне на спину, притянул ближе, прежде чем осторожно провести одной рукой по моим волосам, посылая ошеломляющее покалывание по моей голове и через живот.

Его запах был опьяняющим, и я вдыхала его как можно тише, что отправляло мотыльков в моём животе в безумный полёт.

Он положил подбородок на мою голову, так что я чувствовала его тёплое дыхание на коже головы, когда он начал говорить.

— Ты заслуживаешь чувствовать себя желанной.

Нет. Неужели он не мог не говорить такие вещи? Неужели он не мог просто позволить мне рассыпаться? Потому что что бы это ни было, это причиняло боль.

— Ты заслуживаешь того, чтобы кто-то положил мир к твоим ногам.

Под жалкими слезами я прижалась головой к его футболке, пока он пытался своими тёплыми словами проникнуть в слабо пульсирующий комок в моей груди и лечь в виде бинтов на раны, которые за годы научились бояться бинтов. Бояться, что их снова сорвут в следующий момент.

— Боже. — Его голос, хриплый, отчаянный. Что-то капнуло на мою голову, стекло по боку лба. — Что он с тобой сделал... — Ещё одна слеза упала на кончик моего носа. — Что он сделал...

Давиан крепко прижал меня к себе, будто, если он не сделает этого, что-то может насильно вырвать меня у него.

Я хотела быть рядом с ним. Как можно ближе.

Ложная, эгоистичная мысль, зажёгшая жар между моими бёдрами.

Сквозь затуманенное зрение я заметила чёрные пятна на его футболке.

Чёрт.

Ouendake

Goldmund

Я немедленно отступила, уставившись на его грудь.

— Твоя футболка...

Давиан проследил за моим взглядом до синих и чёрных следов, которые я оставила.

Он мягко улыбнулся, его глаза были водянистым полем битвы.

— Её всё равно нужно стирать.

Он отступил, стянул её через голову и бросил на край корзины для белья, прежде чем пройти через ванную к стиральной машине, где лежала более или менее аккуратно сложенная тёмно-синяя футболка.

Моя концентрация уступила место приливу жара в щеках, прежде чем полностью исчезнуть, и я смотрела, как тост, на обнажённую спину Давиана.

Он был в хорошей форме, но не это парализовало меня.

Чёрная татуировка украшала его верхнюю часть спины. Шрифт пишущей машинки.

Прежде чем я успела прочитать что-либо, он натянул футболку, взял бутылку шампуня и небольшое графитно-коричневое полотенце и положил их на длинную каменную столешницу рядом с раковиной.

Не в силах двинуться или даже сказать что-либо, я смотрела, как он вставил серебряную пробку в раковину, наполнил её парящей водой и добавил немного шампуня, пока не образовалась гора пены.

Немедленно приятный кокосово-миндальный аромат наполнил мой нос.

Давиан искал мой взгляд в зеркале, прежде чем похлопать ладонью по каменной поверхности тумбы.

— Иди сюда.

Love is a Bitch - Slowedd

ImXgine, ONIBI

Я подчинилась, подошла к нему, заложила руки за спину и медленно подтянулась на тумбу.

Давиан закрыл кран, затем окунул полотенце в воду, поднял его и слегка выжал.

Затем он посмотрел на моё лицо, поднёс полотенце, но остановился прямо перед моей щекой.

— Можно?

Я кивнула. Секунду спустя тёплое полотенце прижалось к моей щеке.

Давиан внимательно следил за моей реакцией, скользнув другой рукой под мой подбородок, положив большой и указательный пальцы по обе стороны моей челюсти, прежде чем начать слишком осторожно протирать полотенцем следы моего хаоса. Всё это не отрывая сосредоточенного взгляда от моей кожи.

Разве друзья делают такие вещи? Если да, то как они игнорируют мотыльков в животе?

Я не хотела знать ответы на эти вопросы, потому что что бы ни было между нами, оно было мне нужно в этот момент слабости, даже если я могла принять это только фрагментами.

Я закрыла глаза, позволяя ему вытирать веки, прежде чем он снова и снова выжимал полотенце и переходил на другую сторону, не забывая каждые несколько секунд задерживать взгляд на моих губах.

Вода капала с моего подбородка на декольте, и он посмотрел вниз.

Его кадык двигался вверх и вниз под кожей, и мой взгляд упал на его сонную артерию, отчётливо видимую под кожей на шее.

Моё сердце пропустило удар, и я вдохнула, ошеломлённая.

Давиан посмотрел на меня, но его глаза немедленно скользнули обратно к моим губам.

Если бы трение не стимулировало кровоток в моих щеках, ему было бы очевидно, что он со мной делает. Что его прикосновение, его взгляд на моей коже, делает со мной.

Это была пытка.

Неожиданно он осторожно убрал руку с моей челюсти, но вместо того чтобы убрать пальцы, он позволил им медленно скользить вниз по моей шее, не отрывая взгляда.

Ошеломляющее покалывание последовало за следом, который его пальцы оставляли на карте перед ним.

Мой живот дрожал.

Его синяя нить обвивалась вокруг нас всё туже, обёртываясь вокруг моей талии, слой за слоем, окутывая меня теплом, без которого я не хотела выживать.

Зависимость, в которую я вползала по кусочкам. Она должна была быть токсичной, но не чувствовалась таковой, когда мои губы автоматически слегка приоткрылись, и я отчаянно вдохнула воздух.

Он колебался. Остановился. И я видела, что в его голове что-то происходит. Что его разум был сильнее моего. Как и должно быть.

Fade Into You

Mazzy Star

Он глубоко вздохнул, убрал руку от меня и отложил полотенце в сторону, прежде чем прочистить горло.

— Прими ванну, душ... что предпочитаешь. — Он спустил воду из раковины, с нахмуренными бровями прополоскал полотенце, затем бросил его в корзину для белья, на этот раз попав в цель. — Если что-то понадобится... — Он направился к двери и посмотрел на меня, но избегал зрительного контакта. — Ты знаешь, где меня найти.

Он повернулся, чтобы уйти.

Узел в моём животе было невозможно игнорировать, он рос, но я заставила себя игнорировать его.

— Давиан?

Он остановился, повернулся ко мне, его взгляд был ищущим, не избегающим моего взгляда, и это выбивало меня из равновесия — как естественно и внимательно он каждый раз реагировал на меня.

— Ты должен гордиться Ларой. — Уголки моих губ слегка приподнялись. — Она, возможно, солгала тебе, но сделала это, чтобы защитить подругу. — Моя улыбка исчезла. — Я не должна была ставить её в такое положение.

— Всё в порядке. Я погорячился, и я поговорю с ней...

Я кивнула.

— Gute Nacht5 , Давиан.

Он снова колебался, и моё сердце остановилось в ожидании, хотя нечего было ждать, кроме момента, когда он ответит на мои слова.

— Gute Nacht, Квилл.

Как только он отвернулся и исчез в коридоре, а затем поднялся по лестнице, улыбка скользнула по моим губам.

Давиан был первым человеком, который когда-либо пожелал мне спокойной ночи. На моём родном языке.

Я просидела там ещё пять минут, глядя в пустоту, прокручивая вечер в голове, мои глаза были слишком уставшими, чтобы пролить ещё слёзы. Затем я скользнула под душ, позволяя горячей воде смыть весь оставшийся беспорядок, оттирая чернильные пятна как могла, снова оттирая лицо, пока чернила полностью не исчезли, и не осталась только боль на шее, когда я касалась её слишком сильно.

Когда я вышла из душа, истощённая горячей водой, и обернула полотенце вокруг себя, мой взгляд задержался на корзине для белья, где белая футболка всё ещё свисала с края.

Возьми себя в руки.

Я попыталась отвернуться, но навязчивая мысль грызла мой разум.

Не делай этого, Квилл.

Конечно, я не выиграла эту битву.

Почти гипнотически я подошла к корзине, взглянула на закрытую дверь ванной и затем взяла футболку.

Я смотрела на неё слишком долго, ненавидя себя за то, что просто не бросила её в корзину, а взяла с собой наверх, будто полностью потеряла рассудок.

В своей комнате я позволила полотенцу соскользнуть с тела, скользнула под одеяло и прижала футболку к груди обеими руками, буквально вцепившись в неё, и закрыла глаза, прежде чем осмелилась глубоко вдохнуть опьяняющий мужской запах последнего человека на земле, которого мне было позволено желать.

Я желала Давиана Райделла.

И всё в этом было неправильно.

Глава 38

Глава 38

Давиан

Смена стратегии

When You're Gone

Bryan Adams, Melanie C

С зажмуренными глазами я тёр лицо обеими руками, пытаясь отогнать образы рук Квилл на моём обнажённом теле.

Нормальные люди ночами мечтают о том, чего им нельзя иметь, и наслаждаются этим, но я отталкивал её даже во сне, просыпался с эрекцией и боролся с желанием хотя бы во снах делать с ней то, чего желал мой больной разум.

Одна мысль была греховной. Тревожной.

Квилл было девятнадцать. Число, которого я не знал, прежде чем моя душа позволила ей управлять моими эмоциями. Число, которое теперь, вместе со всеми другими стенами, стояло между нами, как зловещее предзнаменование.

— Пап?

— Мм? — проворчал я, пока ещё больше стыда и самоненависти грозило поглотить меня изнутри.

Если бы Лара знала, какой извращённый у неё отец, она бы съехала и никогда не вернулась.

— Кофе? Ты выглядишь мёртвым.

Никто не вставал раньше Лары. И она точно не унаследовала это от меня.

— Конечно. — Я повернулся к ней и изучал свою жизнерадостную дочь. — Спасибо.

Sometimes

Goldmund

Лара, одетая в одну из своих осенних пижам, улыбнулась, не глядя на меня, и открыла банку с кофе.

У нас не было шанса поговорить вчера. И, конечно, Лара делала вид, что ничего не произошло, чтобы сохранить мир. То, чему я не учил её активно, но она была умной девочкой, всегда внимательно наблюдала, когда я разговаривал с Джозефом или Моникой, слушала меня, когда я жаловался на поведение коллег.

Я совершил немало ошибок как отец, и я не знал, как исправить последствия.

Гордиться человеком, которым стала Лара, не передавало и близко всей правды, и всё же я боялся, что в какой-то момент она окажется в той же крысиной гонке, что и я. И я не мог позволить этому случиться.

— В следующий раз, когда кто-то спросит, что ты планируешь делать со своим дипломом по журналистике, скажи им правду. Что бы они ни говорили.

Лара с удивлением подняла взгляд от кофейника, замешкалась, но я не закончил свой комментарий, как обычно, начав новую тему. Хотя это было неловко, я сознательно пытался дать ей своим молчанием возможность переварить мои слова.

— Я не лгала, — наконец рассмеялась она. — Ты знаешь, какие Рихтеры.

— Больше нечего сохранять. — Не говори о Квилл. Держись темы. — Кроме того, я жалею, что вообще пытался где-то сохранять мир. Либо люди пользуются нашей добротой, либо они забывают, что мы самостоятельные люди с чувствами и потребностями.

— Это принесло тебе успех.

Я открыл кухонный шкаф, чтобы достать шоколадную пасту Лары, но остановился и посмотрел на неё с приподнятыми бровями.

— Возможно, в глазах общества, у которого есть стандарты, удовлетворяющие только тактически доминирующее меньшинство.

Я накрыл кухонный стол, пока Лара подняла Штрузеля и задумчиво смотрела на меня.

— Значит, ты жалеешь, что стал юристом?

— Нет. Потому что, если бы я не стал юристом, я бы никогда не смог дать тебе эту жизнь.

Иногда я ненавидел свою работу, но кто работал с страстью, кроме свободных художников?

Я разлил кофе и отнёс кофейник вместе с двумя чашками к столу, где сел на угловую скамью.

— Пап... Я благодарна за всё это. Но я не слепа. — Лара отпустила щенка, который, виляя хвостом, исчез в коридоре, и села напротив меня. — Ты так усердно работал все эти годы, никогда не думая о себе. И если я чему-то и научилась за все те дни, когда тебя не было дома, так это тому, что я лучше буду жить с более низким уровнем жизни, чем с несчастной семьёй.

Отлично, Давиан. Это был косвенный упрёк в том, что тебя не было достаточно часто дома. Время, которое я не мог вернуть ей.

— Прости. Я бы хотел быть с тобой чаще.

Пусто глядя на чашку, я колебался, прежде чем отпить чёрного кофе.

— Маленький ребёнок может не понять этого, но я взрослая и понимаю, что иногда приходится жертвовать. Меня не беспокоило, что тебя редко не было дома. Меня беспокоило, что это решение никогда не делало тебя счастливым.

Мои зубы прижались к языку, скользя взад-вперёд по кончику.

— Честно говоря, я бы предпочла, чтобы мы жили в меньшем доме с меньшими деньгами.

Качая головой, я попытался встретить её взгляд.

— Не говори так. Ты не знаешь, каково это — не знать, будет ли у тебя завтра крыша над головой или еда на столе.

Слишком часто я рассказывал ей, как я вырос. Не плохо, не в нищете. Но приёмный ребёнок есть приёмный ребёнок.

Одна мысль о том, что Лили хотела сделать нашу маленькую девочку приёмным ребёнком, всё ещё наносила мне огромный удар под дых даже спустя все эти годы.

Я поспешно запил горький привкус этого факта кофе, который даже близко не был таким горьким.

Лара никогда не узнает, что это было одним из вариантов для её матери.

Grand Jury

Atli Örvarsson

— Я видела, как это случилось с Квилл, когда она не могла попасть в свой дом целый месяц, потому что её пьяная мать заперлась. Она спала с разными мужчинами, только чтобы иметь крышу над головой.

Поперхнувшись кофе, я закашлялся, слишком сильно поставил чашку на стол и извиняюще поднял руку, что Лара, к счастью, проигнорировала.

— А что касается нас, мы оба знаем, что как писатель ты заработал бы достаточно, чтобы мы оба могли выжить.

— Она что сделала?

Тяжёлый узел образовался в моём желудке. И он, казалось, не собирался уходить. Каждый образ Квилл с какими-то мужчинами, которые пользовались ею ради секса, проносившийся в моей голове, делал это только хуже, пока отвращение и гнев не начали доминировать над моими чувствами.

Её мать — одно дело. Но тот факт, что Джозеф позволил этому зайти так далеко, что его дочь оказалась в таких ситуациях, тревожил меня так, что я никогда больше не смогу смотреть этому человеку в глаза.

— Пожалуйста, не осуждай её. Ей было шестнадцать.

Лара звучала обеспокоенно.

Шестнадцать.

Чёрт. Тот факт, что я не знал об этом до сих пор, показывал мне, как мало я знал Квилл.

Да, мне следовало держаться от неё подальше. Но мы теперь друзья, а друзья должны быть друг для друга, снимать друг с друга такие тяжёлые грузы.

— Шестнадцать... — задумчиво произнёс я, проводя рукой по лицу, пытаясь скрыть растущее отчаяние. — Боже.

Квилл заслуживала, чтобы ей показали, как неправильно с ней обращались. Как неправильно было всё, что с ней случилось. Как токсично. И вдруг появилось это чувство — необходимость защитить её. От этого ледяного мира, от каждого ядовитого слова, которое хотело разъедать её.

Но кем я себя возомнил? Я тоже был пропитан ядом. Гораздо более смертельным ядом. И последнее, чего я хотел, — быть ответственным за её разрушение.

— Иногда я действительно волнуюсь. — Лара ложкой снимала коричную пену со своего кофе, который только что налила. — Особенно когда она встречается с какими-то тридцатилетними вместо того, чтобы встречаться с одним из тысячи милых парней, которые ходят в Мейплкресте.

Тридцатилетние. Был ли у Квилл определённый тип мужчин? Старше?

Снова я провёл зубами по кончику языка и уставился в свой кофе.

Она, очевидно, пыталась компенсировать то, чего у неё никогда не было. Ещё один предупреждающий знак, что я должен держать дистанцию.

Мне было не за тридцать. Мне был сорок один. Не просто слишком стар для неё. Намного слишком стар для неё.

Квилл должна встречаться с кем-то своего возраста, даже если мне не нравилась эта идея.

Парни в двадцать с небольшим были незрелыми, беспечными, переменчивыми, и не было мужчины этого возраста, которому я доверял бы относиться к ней должным образом. Не без желания затащить её в постель.

Я стиснул зубы.

Лара задумчиво смотрела на меня, что было знаком того, что я слишком долго уходил в свои мысли, поэтому я прояснил взгляд и вместо этого задумчиво посмотрел на неё.

— Ты с кем-то встречаешься?

Были причины, по которым я никогда не спрашивал её об этом до сих пор. Среди прочего — забавная ухмылка, которой она одарила меня сейчас.

— Я бы точно тебе не сказала.

Всё ещё ухмыляясь и с предательскими красными щеками, она пила кофе.

Когда-то это оставляло молочную пену над её губами, но в какой-то момент моя маленькая девочка выросла в манерную женщину. Время пролетело слишком быстро.

— Ты сорвал моё последнее свидание, хотя Юлиус был абсолютным парнем мечты.

Я фыркнул, пытаясь вытеснить из головы всё, что только что узнал о Квилл.

— Он пил пиво.

Я был уверен не только в том, что он вёл машину в состоянии алкогольного опьянения, но и в том, как он жадно смотрел на Лару, его глаза каждый раз были прикованы к ней, что часто приводило меня на грань потери самоконтроля.

— Каждый мужчина пьёт алкоголь. — Лара закатила глаза. — Кроме тебя, конечно.

И я собирался сохранить это, если это означало, что Лара будет обращать внимание на этот аспект при выборе партнёра.

— Ему было семнадцать, — возразил я. — Кроме того, у него было больше вызывающих татуировок, чем волос на голове. И его машина выглядела так, будто он позволил своим сомнительным друзьям разрисовать её фломастерами.

— Пап!

— Хорошо, что его нет. — Я снова взял чашку. — Ты всё равно ещё слишком молода. Не совершай ту же ошибку, что и мы с твоей матерью. — Тема, которую я не хотел поднимать. — Как я уже сказал, я не хочу, чтобы ты жила так, как я. С ограничениями.

Только после того, как я опустошил чашку и собирался снова потянуться за кофейником, я заметил, что Лара напряжённо смотрит на свой тост с шоколадным кремом и ежевикой.

— Лара?

— Мм?

Она выдавила улыбку, но не подняла взгляда.

— Прости за моё поведение вчера. Хотя для меня важно, чтобы ты была честна со мной, потому что я твой отец, это не мне решать, важнее ли тебе твои друзья.

Это ощущалось как пощёчина, но к этому привыкаешь, когда растишь подростков во взрослых.

— Квилл не важнее для меня. — Она фыркнула с обидным смехом. Одна бровь приподнялась. — Она моя лучшая подруга. Подруги делают такие вещи, хорошо?

Я молча кивнул, пытаясь понять, что Квилл сделала лучше за три года, чем я за восемнадцать, что сделало Лару такой преданной ей.

Она была рядом. Я — нет.

Моя челюсть сжалась, и я уставился на пустую тарелку.

Давай, Давиан. Это женская дружба. С этим ты как отец просто не можешь конкурировать.

Возможно, дело было просто в Квилл. Как только узнаёшь её лучше, ты хочешь для неё только лучшего. Даже если это означает, что ты легко забываешь, что лучше для тебя самого...

— Доброе утро, — услышал я осторожный голос Квилл, немедленно ощутив её присутствие, но не поднял взгляда.

Clumsy Hearts

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

Казалось, всё моё тело оживало, готовое реагировать на каждое её слово, каждое движение, каждое выражение лица, взаимодействовать с ней.

Мне было слишком легко реагировать на неё. Существовать с ней. Существовать для неё.

В этом и была проблема. Смотреть в её глаза означало рисковать тем, что она увидит правду. И теперь, когда она была здесь, это не облегчало задачу.

Не её вина, что она приходила ко мне во снах, чёрт возьми. Не её вина, что она была здесь. Наша жизнь просто бросала нам вызовы, через которые мы должны были пройти живыми. Так что это было правильным решением — взять её к себе. Я не хотел, чтобы она была где-то ещё.

Я поднял голову, даже не заставляя себя улыбаться. Это пришло само собой. И она отразила это, её взгляд был устремлён на меня.

— Доброе утро.

Фиолетовый синяк на её шее стёр улыбку с моего лица. Я немедленно захотел задушить что-то. Кого-то.

Шокированный собой, я прочистил горло, и Квилл немедленно посмотрела на Лару, а мой взгляд потерялся в тёмно-коричневом вязаном свитере и чёрных спортивных штанах, которые Лара, должно быть, дала ей.

Только сейчас я снова заметил, что всегда видел её в одном и том же тёмно-синем вязаном свитере и одних и тех же чёрных брюках, будто у неё не было ничего другого.

— Доброе утро, соня. Кофе? Чай? Или тост?

Лара встала и подошла к тостеру.

— Я не... — Квилл хотела возразить, но я был быстрее, мой взгляд был устремлён на Лару.

— В её защиту, я обычно не любитель рано вставать.

Лара ухмыльнулась. — Он прав.

— И всё же ты встал так рано. — Взгляд Квилл был устремлён на меня, поэтому я посмотрел на неё в ответ, застигнутый врасплох. — Плохо спал?

Чёрт.

— Вроде того...

Я подавил кашель и налил себе ещё кофе, хотя выпил уже слишком много и внезапно был совершенно бодр.

— Можно мне сесть сюда?

Я был вынужден поднять взгляд и немедленно подвинулся, хотя она хотела сесть только напротив меня, туда, где до сих пор сидела Лара.

— Да, садись. Я просто пересяду к папе. — Лара оглядела кухню. — Где Штрузель, когда его нужно покормить?

Квилл усмехнулась.

— Он врезался в меня на лестнице.

Лара вздохнула и положила два куска тоста перед Квилл.

— Спасибо.

Sparks

Coldplay

Лара покинула кухню, тихо ругаясь, и Квилл с ухмылкой смотрела ей вслед.

Уголки её рта были как чёртовы магниты для моих глаз, и я не мог отвести взгляда.

Хуже того, она посмотрела на меня в ответ, удерживая мой взгляд, как делала прошлой ночью, когда я стирал чернила с её лица. В какой-то момент она закрыла глаза.

Подавляя глоток, я пытался вытеснить из головы, как бесстыдно я смотрел на её губы в тот момент, как жаждал ещё одного поцелуя, подобного тому, что мы разделили во время нашей второй встречи, как сильно я возбудился... Это заставило меня провести пальцами по её шее. Пергамент.

Я бы с удовольствием последовал за ней в тот душ, чтобы потратить целую вечность, смывая чернила с её тела.

Без спроса вся кровь устремилась к моей промежности, и я крепко сжал чашку.

Буря бабочек бушевала в моём животе. Бабочек, которых я хотел задушить изо всех сил.

Одно дело — приютить её и быть рядом, но где стиралась грань между дружбой и... нами?

Как и прошлой ночью, росло желание поставить как можно больше расстояния между нами. Однако желание быть рядом с ней и убедиться, что у неё есть всё необходимое, боролось сильнее.

Одна мысль о том, что она в шестнадцать лет обменивала своё тело на чёртову крышу над головой, разрушала меня.

— Я не хочу долго быть обузой, — начала она, отводя взгляд, беря кусок тоста и поспешно намазывая на него тающее масло. — Я уеду из Мейплкреста и...

— Ты останешься здесь. И будешь участвовать в дебатах как мой кандидат.

Эти слова должны были принадлежать мне, хотя я не контролировал их.

Взгляд Квилл говорил о многом.

— Мой отец раскроет мою легенду, как только город узнает, что я его дочь.

— Он не может хотеть, чтобы ты села в тюрьму.

— Тебе это кажется таким невозможным?

Она приподняла обе брови, откинулась на спинку и подтянула обе ноги на скамью, прежде чем поставить тарелку на колени и откусить кусок намазанного маслом тоста.

— Он бы избавился от меня.

Она больше не смотрела на меня, пожала плечами, будто тема не была ни неприятной, ни расстраивающей для неё.

— Его самая большая забота исчезла. Чего ещё он мог бы желать?

Её слова зажгли во мне незнакомый гнев, который ошеломил меня. Потому что он был направлен на Джозефа.

Желание забросать её вопросами, пока пазл Джозеф-Квилл наконец не обретёт полный смысл, усилилось, будто зловещее грозовое облако, нависшее над всеми нами, не было достаточно большим. Но это было бы бестактно. Не мне решать, сколько она мне расскажет, когда расскажет и расскажет ли вообще.

Я стиснул зубы, чувствуя себя бессильным.

— Тогда мир не узнает.

Она замерла с тостом перед ртом, снова приподняла обе брови, её взгляд был настороженным.

— Ты сохранишь это в тайне?

Моим первым побуждением было поехать к Монике, рассказать ей всё и столкнуться с Джозефом на следующем заседании факультета в Мейплкресте, пока у меня не будет всей необходимой информации. Пока на его лице не появится раскаяние. Раскаяние за то, что не имело ко мне отношения, и всё же мне казалось, что Джозеф причинил боль мне.

Он подвёл свою дочь. На всех возможных уровнях.

Мой взгляд остановился на синяках на её шее.

Этот человек был монстром.

— Как бы сильно я этого ни хотел, — выдавил я, пытаясь одновременно успокоиться. — Я не могу принимать это решение за тебя.

Вся правда заключалась в том, что я хотел помешать ей попасть в тюрьму. Даже если она получит только штраф, её досье больше не будет чистым. У неё будет судимость, и этого одного уже достаточно, чтобы разрушить жизнь во многих смыслах.

Если правда о Квилл когда-нибудь выплывет наружу и Джозеф решит посадить собственную дочь за решётку, я разорву его на части.

Мой мобильный телефон зазвонил, и я уставился на имя на маленьком дисплее, стиснув зубы.

— Пожалуйста, не говори ему, что я здесь.

Нерешительно я посмотрел на Квилл, разрываясь между тем, какими будут мои следующие шаги, кто может знать об этом...

Один тот факт, что она живёт со своим наставником, может быть достаточным, чтобы дисквалифицировать её с дебатов. То, что я был её профессором, не делало ситуацию лучше. Люди будут говорить. Люди будут обращать внимание на вещи, которые я пытался подавить. Моя работа была на кону.

Я медленно кивнул.

Лара как раз входила на кухню со Штрузелем на руках, и я воспользовался возможностью, чтобы отстраниться от Квилл, встав и покинув кухню с мобильным телефоном.

Forest Woodlands

The Guild of Ambience

— Удивлён, что вы до сих пор не перезвонили друг другу. Что это? Ваша первая ссора? — пошутил Тони, когда мы сделали перерыв у одного из лебединых озёр, украшавших липовые парки Мейплкреста, после получаса бега и напряжённого молчания.

Фыркнув, я отвернулся от него и уставился на уток, плававших кругами по поверхности озера.

Он должен был удивиться, что я вообще согласился на эту тренировку, но я не мог показать, что обижен на него за то, что он подверг Квилл опасности.

— Даже если бы он хотел говорить, у меня нет настроения смотреть ему в глаза.

Я сжал губы, чувствуя на себе взгляд Тони.

— Её нет, — вздохнул он после долгой паузы, звуча устало. Будто он обыскал весь город в поисках неё. По крайней мере, это объясняло бы тёмные круги под его глазами. — Просто исчезла.

Он засмеялся, будто был на грани срыва, и я был рад, что он не видел торжества на моём лице.

Она была в безопасности. Она была дома.

— Если я приду домой, а её всё ещё не будет, я вызову полицию.

— Нет.

Это просто выскользнуло.

— Что?

Боже, я был никудышным хранителем тайн и не знал, как мне долго врать своему лучшему другу.

— Насколько я понимаю, ты заставил эту девушку жить там. С человеком, который издевается над ней и плевать хотел на её благополучие.

Мой голос сочился обидой.

Я чувствовал, как Тони смотрит на мою спину. Ему, похоже, нужно было время.

— Отец — твой наставник.

Он звучал недоверчиво, почти возмущённо, но его заявление оставило меня равнодушным.

Я повернулся к нему лицом.

— Мой наставник показал мне своё истинное лицо прошлой ночью.

Я искал сходство между Тони и Квилл. Но как бы он ни походил на свою мать внешне, Квилл, казалось, походила на свою. Единственное, что их объединяло, — тёмные волосы и ясные серые глаза. И то, как они оба могли смотреть в твою душу, пока ты не чувствовал себя открытой книгой.

Разочарованный и на грани того, чтобы посвятить его в тайну, я отвел взгляд, решив избегать его глаз.

— Я говорил с ним. Это была оплошность, и это больше не повторится.

— Чертова оплошность? — Я снова повернулся к нему, сверля его взглядом. — Тони, ты видел её шею?

Моя рука автоматически коснулась этого места, и я поморщился при мысли о боли, которую неосторожное прикосновение там должно было причинить ей. Мне не следовало касаться её там вчера, хотя я был осторожен.

— Ты должен был видеть её запястья несколько недель назад.

— Я знаю своего отца, — выдавил Тони. — Он не плохой человек. Ему просто нужна помощь.

На этот раз он отвернулся от меня, будто у него была причина злиться на неё.

— Твоей сестре нужна помощь.

Тони фыркнул со смехом.

— Ты ничего не знаешь о ситуации.

Моё терпение лопнуло.

— Я знаю достаточно, чтобы судить, что ей и её отцу не следует жить под одной крышей.

Челюсть Тони начала двигаться, но он избегал моего взгляда.

Он знал, как я был прав.

— Я видел это в её глазах. Эти травмы были ничем для неё по сравнению со всем, через что она, очевидно, прошла с ним.

Тони уставился на меня так, будто я дал ему пощёчину.

Я сказал слишком много? Я сказал что-то, чего не мог знать?

— Она выросла с матерью. — Его голос теперь был спокойнее, хотя и напряжённым. — Алкоголичкой.

— Как и твой отец.

Его челюсть заметно напряглась.

— Давиан, отец не...

— Боже, Энтони! — рявкнул я на него, не заботясь о том, что утки поблизости взлетали. — Как долго ты собираешься закрывать глаза?

Мы говорили об этом. Видимо, недостаточно.

Энтони видел своего отца чаще, чем я. Он видел, что алкоголь делал с ним. И я даже не хотел знать, каким человеком был Джозеф под влиянием алкоголя.

Разве всего этого не было достаточно для Тони? Что ещё должно было случиться, чтобы это стало для него последней каплей? Или он поддерживал несуществующий мир, как и я до сих пор?

Глубоко вздохнув, я отвернулся от него и, с обеими руками в карманах спортивных штанов, подошёл к краю искусственного паркового озера.

Прошли минуты, в которые мы молча занимались собой, в которые я задавался вопросом, что Квилл сделала, чтобы заслужить эту семью, и почему Джозеф тогда взял меня под своё крыло. Был ли я для него средством подавления того факта, что у него родился незаконнорожденный ребёнок?

Тони прочистил горло и шагнул рядом со мной.

— Что ты предлагаешь? — Он звучал спокойно, как другой человек. И впервые за долгое время он напомнил мне Джозефа. — Что я буду сидеть здесь, сложа руки, надеясь, что с Грейвией всё в порядке?

Грейвия Онера Рихтер.

Одно это имя вызывало у меня боли в животе.

— Если она не появится в кампусе в понедельник, ты всё ещё можешь вызвать полицию. Я полагаю, она уехала к друзьям. — Я повернулся к нему, затем прошёл мимо него обратно на мощёную площадку с изящно изогнутыми стальными перилами. — Или она получила общежитие.

— Она не будет продолжать учёбу там.

Тони последовал за мной.

— Будет. И она будет участвовать в дебатах.

— Давиан. Это невозможно.

Я повернулся к нему с вызывающим взглядом.

— Почему нет?

— Ты хочешь... — Он колебался, ища в моих глазах что-то, чего не нашёл бы там. — Ты хочешь прикрыть её?

С моего языка сорвался бесстрастный смех.

— Как ты? Как твой отец был вынужден?

Тони сглотнул, почти незаметно.

— Дай мне одну причину, почему я должен делать её жизнь адом.

Я потянулся за спортивной курткой на скамейке в парке и накинул её поверх белой футболки.

Холодная сторона осени постепенно вползала в Мейплкрест.

— Твоя работа под угрозой.

Тони последовал за мной, пытаясь встретить мой взгляд, и я поймал отчаянный взгляд в его глазах.

— Тебе не нужно делать это ради меня.

Как я мог объяснить ему, что делаю это исключительно ради его сестры?

И вдруг я понял, что между мной и Тони теперь есть что-то. Что-то, что могло разрушить нашу дружбу, если я не буду активно искать решение всех проблем, затрагивающих Рихтеров. Если я не буду держать дистанцию от Квилл.

Головная боль начала нарастать, и только сейчас я почувствовал перегрузку, преследующую каждое нервное окончание в моём теле.

Я начал бежать, желая убраться отсюда, но Тони последовал за мной. Конечно, последовал. Потому что мы бегали вместе шестнадцать лет. Потому что мы были как братья, которые просто не бросают друг друга.

Я должен был помочь ему, хотя ещё не знал, как сделать это, не имея дела с Джозефом.

— Теперь я понимаю... — Он догнал меня, и осознание в его голосе заставило меня нервничать. — Ты думаешь, что обязан этим Монике.

Облегчение последовало, и я попытался сосредоточиться на дорожке парка передо мной.

Моника держала всё вместе последние несколько лет. Лгать ей дольше казалось предательством. Будто я был не лучше Джозефа.

Когда я смогу удовлетворить все стороны без войны? Когда я наконец обрету покой?

Глава 39

Глава 39

Квилл

Ностальгия

Les Secrets de la Soirée

Tom Kristiaan

Хотя потребовалось время, чтобы привыкнуть просыпаться в незнакомом доме после спокойной ночи без панических атак, в доме, который чувствовался безопаснее, чем место, где я спала последние несколько месяцев, я улыбнулась, обнаружив на комоде в гостевой комнате чёрные брюки и синий вязаный свитер, которые Лара, должно быть, специально для меня разыскала.

Мы провели выходные, занимаясь на террасе позади дома Райделлов, укутанные в уютные пледы, пока Штрузель гонялся за кружащимися осенними листьями.

Когда Лара не восторгалась очередным шоу о настоящих преступлениях или не сплетничала о своих конкурентных сокурсниках, я терялась в триллере, который стащила с одной из книжных полок наверху.

Я засунула книгу обратно в пустое место, надеясь, что Давиан не заметил её отсутствия, и продолжила искать следующую книгу, которую могла бы почитать в кампусе, когда мне понадобится перерыв от писательства.

Признаться, он предлагал мне брать книги в любое время, но я вежливо отказалась... только чтобы сделать это тайно. Что со мной не так?

Эти книжные полки были заполнены книгами, которые я хотела бы прочитать, если бы у меня было время, если бы я вообще могла столько прочитать.

Кто знает, как долго я здесь останусь. Быть обузой для Давиана не входило в мои планы.

Мой взгляд метнулся к полуоткрытой двери, за которой темнота предупреждала мои манипулятивные навязчивые мысли не влиять на моё следующее решение.

Давиан уже ушёл в Мейплкрест полчаса назад и на этот раз не сможет поймать меня за рыться в его личных комнатах. Что, кстати, даже не было моим намерением, но мне было интересно, что он читает. Хранит ли он в спальне книги, которые много для него значат? Если да, я хотела их прочитать.

Как всегда, навязчивые мысли взяли верх, и я оглядела коридор, прежде чем войти в спальню Давиана.

В отличие от других комнат в этом доме, стены здесь не были книжными полками. Они были голыми, даже не украшенными. Просто пастельно-серые деревянные стены с элегантными стеновыми панелями и встроенным шкафом.

Тем не менее комната казалась мирно живой, потому что у окна стоял простой письменный стол, растения в каменных горшках на подоконнике и в углах комнаты, простые серые лампы на прикроватных тумбочках и земляные свечи рядом с ними, под стать маленьким каменным цветочным горшкам.

Пустота в этой комнате была... успокаивающей.

Было ли это тем, что искал Давиан, когда приходил сюда? Внутреннего покоя?

Мои глаза остановились на книге, лежащей на одной из прикроватных тумбочек, и я резко вдохнула.

Как, чёрт возьми...

Одновременно озадаченная и удивлённая, я подошла ближе к потрёпанной тёмно-синей книге в твёрдой обложке «Батареи чернил».

Он не любил эту книгу, и всё же у него был не только один экземпляр — который сейчас был спрятан на чердаке Рихтеров вместе со всеми моими рукописями, ожидая, когда я его спасу — но и одно из самых редких изданий единственной книги, которой Атрианима благословила это общество?

Заворожённая, я провела пальцами по элегантному серебряному тиснению в виде протекающей батареи, затем по тиснёной рамке высококачественного льняного переплёта, прежде чем наконец открыть массивную книгу.

У меня перехватило дыхание.

— Этого не может быть... — прошептала я, глядя как олень в свете фар на подпись автора.

Никто никогда не видел её. И всё же она, казалось, существовала.

Как Давиан заполучил этот экземпляр? И зачем...

Почерк был курсивным. Чёрные чернила. Atrianima.

— Квилл? — Я вздрогнула, когда голос Лары эхом разнёсся по дому снизу. — Ты идёшь?

— Да!

Я поспешно закрыла книгу, замешкалась, но затем взяла её в обе руки, с бешено бьющимся сердцем.

Давиан заметит, если её не будет. Но он всё равно не любил эту книгу. Кроме того, я принесу её обратно... Может быть, он даже не заметит?

Разрываясь между двумя вариантами, я смотрела на элегантную обложку, в конце концов решилась рискнуть и сунула её в кожаный портфель, который Лара одолжила мне. Подарок отца, которым она никогда не пользовалась.

Я буду перечитывать «Батареи чернил» снова и снова. Только на этот раз я попытаюсь понять, что Давиану не нравилось в стиле Атрианимы.

First Day At School

Carlos Rafael Rivera

Вход в кампус в этот понедельник ощущался иначе. Профессора, которые до сих пор игнорировали меня, здоровались. Лишь горстка, правда. Остальные косились на меня, но не с такой жадностью до сплетен, как все студенты на меня и других кандидатов.

Мне следовало радоваться, что Лукас был в центре внимания не меньше, ведь никто не ожидал, что он выставит свою кандидатуру. Ходили даже слухи о разрыве его дружбы с Заком, но они всё ещё сидели вместе на каждой лекции. Лекциях, где мельница слухов работала на полную мощность, если только, как у Арнольда, не царило обычное авторитарное напряжение.

Конечно, Арнольд вызвал меня на спонтанные дебаты против себя, чтобы показать меня перед всей аудиторией на вопрос «Должен ли быть срок полномочий у судей Верховного суда?» и объявить всем, что у меня точно не будет шансов против мужчин элиты.

Конечно, Трой сделал двадцать три комментария о том, что Заку нужно пристегнуться, а мне лучше покинуть Мейплкрест до конца дня, потому что его золотой кандидат разнесёт нас всех в дебатах.

На лекции Давиана я просто старалась не смотреть на него, и он, казалось, делал то же самое. Вместо этого я была в центре ещё большего внимания сокурсников, которые давали мне понять, на кого они точно не ставили в этих дебатах.

Я не могла не заметить, что каждый студент, мимо которого я проходила в кампусных парках, смотрел так, будто видел призрака, и мне потребовалось время, чтобы понять, что все эти люди смотрят на мою шею.

Мне каким-то образом удалось избежать Тони, который отчаянно пытался поговорить со мной с самого утра, но в одной из моих лихорадочных попыток сбежать я врезалась прямо в студентку-журналистку, которая буквально устроила мне засаду и забросала вопросами о дебатах и моей самооценке, а также другими, слишком личными вопросами.

Слишком уставшая от этого дня, который заставлял меня чувствовать, что эти дебаты — международное соревнование, а не внутренняя университетская традиция, которой они должны были быть, мне удалось сбежать в маленький парк на полчаса, чтобы почитать под липой.

Но даже там не помогало сбегать в вымысел Атрианимы, когда каждая проходящая группа студентов смотрела на тебя так, будто ты прокажённый или заключённый, сбежавший из тюрьмы.

Beth's Story

Carlos Rafael Rivera

Был уже поздний вечер, когда я остановилась перед кабинетом Давиана, глубоко вздохнула и прислушалась к приглушённым голосам, доносившимся из-за двери.

Моника и Давиан, казалось, были глубоко погружены в разговор, но это было частью тренировок по дебатам — отныне я буду приходить в его кабинет каждый понедельник и четверг днём, и они будут тренировать меня.

Я неуверенно постучала, прежде чем войти и закрыть дверь.

— Квиллон, вот ты где. Я... — Когда я повернулась к ней, она застыла, прижала руку ко рту, и ей потребовалось время, прежде чем она шагнула ко мне. — Господи помилуй... Что случилось с твоей шеей?

О. Я действительно думала обо всём. О том, что скажу Энтони, если он когда-нибудь сможет поговорить со мной, как вести себя перед Давианом на публике или что делать, если отец найдёт меня. Но Моника...

Она посмотрела на Давиана, затем снова на меня, с ожиданием и большим шоком на лице, чем я могла вынести.

Было только одно, что я могла сказать. Правду. Потому что это было очевидно.

— Домашнее насилие.

Я звучала небрежно, потому что юмор по поводу моего хаотичного существования был единственным механизмом выживания, который помогал мне пережить повседневность.

Я лгала, когда это служило практической цели. Но зачем мне скрывать то, что даже не было моей виной?

Моника выглядела потрясённой. И хуже того, Давиан, прислонившийся к стене за своим столом у огромного окна, казался напряжённым.

— Со мной всё в порядке, — заверила я её, но боялась, что только что ввела её в шок. Что-то, что напомнило мне, сколько боли мой отец на самом деле мне причинил. То, о чём я не хотела думать сейчас. — Я съехала в эти выходные и не вернусь. Я в безопасности.

Мне потребовались все силы, чтобы не посмотреть на Давиана с благодарностью.

Он заставлял меня чувствовать себя в безопасности. Секрет, который я унесу с собой в могилу.

— Ты... хочешь поговорить об этом? Отвести тебя к врачу? — Моника вцепилась в цепочку, будто ей нужно было за что-то держаться. — Ты сообщила в полицию?

— Со мной всё в порядке.

Я заставила себя улыбнуться, чувствуя себя лживой змеёй, но Моника была последним человеком, которого я стала бы нагружать своими личными проблемами.

— Давайте начнём.

Мой взгляд метался между ней и Давианом.

— Я не знаю, как вы планируете меня готовить, но я постараюсь изо всех сил.

Ещё одна ложь, потому что мой успех не был ни реалистичным, ни тем, что мне было нужно, чтобы выгнать отца из Мейплкреста.

К счастью для меня, Давиан немедленно переключился на тему, так что у Моники не было возможности расспрашивать меня дальше, хотя она продолжала смотреть на меня так, будто я раскрыла ей дату её смерти.

— Есть базовые методы, с которыми мы должны тебя сначала ознакомить. Формальности, которые помешают тебя дисквалифицировать. Затем Моника и я научим тебя двум разным техникам дебатов.

Я с приподнятой бровью посмотрела между ними.

— У каждого кандидата есть два профессора для тренировок?

— В принципе, у тебя есть право просить помощи у других профессоров, — объяснил Давиан, закатывая рукава светло-голубой рубашки. — Тебе стоит принять помощь Моники. — Я заставила себя отвести взгляд от его предплечий и снова посмотреть на Монику, которая всё ещё смотрела на меня так, будто ей нужно было время, чтобы переварить. — Её стиль дебатов — требовательный, загоняющий в угол и сосредоточенный на эмоциях без перехода на личности.

С любопытством я снова посмотрела на Давиана.

— Какой у тебя стиль?

— Осторожный, выжидательный... — сказала Моника, теперь сосредоточившись на Давиане. — Давиан был отличным юристом, тихо ждал, пока оппонент совершит ошибку. Он спокоен и наблюдателен даже под давлением. Что-то, что не входит в мою область компетенции, когда я уже в разгаре дебатов.

Она снова посмотрела на меня.

— Мы оба будем по отдельности тренировать твоё тактическое мышление и целенаправленные действия. Мы выясним, где твои личные сильные стороны, в ближайшие недели. До тех пор ты будешь смотреть, как мы дебатируем, дебатировать против нас и перед каждыми выходными сдавать методические упражнения, вступительные речи и аргументы, подготовленные к предстоящим дебатам, даже если они не твои.

Ошеломлённая, я смотрела между ними, и Давиан подавил улыбку.

— Кроме того, я решила на выходных, что будет лучше, если ты вступишь в дебатный клуб и будешь документировать каждые дебаты.

Она подошла к своей сумке, достала документ формата А4 и протянула его мне.

— Это книги, которые ты будешь читать. И если у тебя будут вопросы, мой номер внизу. Давиан тоже даст тебе свой.

Я не могла не посмотреть автоматически на него, и наши глаза встретились.

Он уже оставил мне свой номер сегодня утром в блокноте, который подарил мне для университета, с пометкой«На случай, если я понадоблюсь» .

Это был красивый жест, но он разрушил меня.

Ты мне нужен, Давиан. Больше, чем следует.

Тот факт, что он достал мне новый мобильный телефон в субботу, хотя я никогда не просила, не делал ситуацию лучше. Сначала я не хотела принимать его, но он сказал, что я могу вернуть ему деньги, если это так важно для меня, хотя он никогда не попросит.

Боже, что я сделала, чтобы заслужить этого мужчину?

— Мы не должны терять время. Так что... — Моника посмотрела между нами. — Давайте начнём.

Top Boards

Carlos Rafael Rivera

Мне следовало знать, что эти два бывших юриста, которые всегда готовы ко всему, подготовили дебаты специально для этого тренировочного занятия, на которых я делала заметки пятнадцать минут, и теперь я в тысячный раз в своей жизни задавалась вопросом, что я сделала, чтобы заслужить привилегию дышать одним воздухом с такими людьми.

Это походило на чудо, что топ-юрист и высокооплачиваемый специалист Давиан Райделл вообще хотел иметь дело с такой, как я. Без аттестата. Неудачница. Плохое влияние на его воспитанную дочь.

С большим усилием я отогнала эти мысли, позволила Монике прочитать мне лекцию о ведении заметок и ключевых поворотах дебатов и старалась не смотреть на Давиана, который тем временем был занят записями в своих файлах.

Эти чёртовы очки для чтения...

Через час и много страниц записей формата А4, а также три тренировочных листа на эту неделю Моника собрала сумку, попрощалась с Давианом с эйфорической улыбкой и не покинула комнату, пока не одарила меня последним серьёзным взглядом и не сказала: «Береги себя», на что я была бессильна ответить.

Прикованная к месту, я смотрела ей вслед, пока она не закрыла за собой дверь.

Playing Mr. Ganz

Carlos Rafael Rivera

— Я бы с удовольствием сказал «удачи с горой заданий Моники», но мы оба знаем, как мало ты планируешь выполнить даже один из этих листов.

Ошеломлённая, я повернулась к Давиану и схватилась за ремень сумки, которую только что перекинула через плечо, чтобы у меня было хоть что-то, за что держаться.

В его выражении было что-то забавное, когда он опустил ручку и непринуждённо откинулся на спинку стула.

— Мне потребовалось время, но теперь всё имеет смысл. — Его выражение стало серьёзным. — Ты не хочешь, чтобы твой отец управлял Мейплкрестом. — Я прикусила нижнюю губу. — Ты хочешь увидеть его провал, и поэтому собираешься саботировать эти дебаты.

Рано или поздно он бы догадался. Я знала это с самого утра. И всё же ничто не подготовило меня к этому.

— Я всё ещё могу уйти, если ты хочешь.

Я, вероятно, звучала так же ошеломлённо, как и чувствовала себя, и то, что Давиан смотрел на меня так, будто я совершила преступление, не делало ситуацию лучше.

Его мнение много значило для меня, хотя я обычно делала то, что хотела, и втягивала всё вокруг в хаос.

Как он мог сказать «да» этой дружбе? Он жалел меня?

— Всё, чего я хочу, — это то, что лучше для тебя.

Неужели он всегда должен был говорить вещи, которые посылали покалывание в мой живот? Неужели моё тело всегда должно было реагировать на него?

— И мы оба знаем, что ты не найдёшь этого в Мейплкресте.

Я была уверена в этом до сих пор. Но в тот момент, видя его сидящим там, я уже не была так уверена.

Он — лучшее, что случалось со мной.

— Но раз ты здесь, почему бы не показать отцу, что ты кто-то особенный, что ты можешь всё, чего он никогда не думал, что ты способна?

Кто-то особенный.

Ой.

Не делай этого со мной, Давиан.

Он наклонился вперёд, опёрся локтями на стол и сложил руки вместе. В его позе было что-то требовательное, вместе с этими интенсивными, прищуренными глазами. Что-то, что посылало дрожь по моей спине.

Сосредоточься, Квилл.

— Потому что он всегда был прав, — быстро сказала я. — Я слишком глупа, слишком ленива, слишком слаба, чтобы выжить в этом мире. Моя жизнь обречена на провал.

Тень пробежала по его лицу.

— Ты знаешь, что это всё ложь, которую он вбил в твой разум.

Он отодвинул стул, встал, повернулся ко мне спиной и шагнул к окну, его челюсть судорожно сжималась.

— И даже если так, слишком поздно. Я не подлежу восстановлению, Давиан.

Я подошла к столу и поставила сумку, которая медленно становилась почти такой же тяжёлой, как напряжение между нами.

— Всё, что я могу сделать, — позволить моему хаосу взять верх.

Моя сумка опрокинулась, и я едва успела схватить чашку Давиана, прежде чем книга, выскользнувшая из сумки, смогла её опрокинуть.

Застигнутая врасплох, я подняла взгляд от «Батарей чернил» на Давиана, только чтобы увидеть, что он повернул голову и смотрит на книгу.

The Green Pills

Carlos Rafael Rivera

Я виновато улыбнулась сквозь стиснутые зубы и засунула книгу обратно в сумку, что официально делало меня воровкой.

— Ты взяла её с моей тумбочки...

Давиан полностью повернулся ко мне, и жар взорвался на моём лице, особенно когда Давиан не переставал смотреть на мою сумку, будто хотел вытащить книгу и выбросить в окно.

— Разве недостаточно прочитать эту... — Он сжал губы, прежде чем его грудь тяжело вздымалась. — ...книгу... один раз?

— Я люблю эту книгу, — защищала я Атрианиму, как делала бы до конца жизни. Когда-нибудь я встречу её лично и буду говорить с ней часами, спрашивая, когда она выпустит вторую книгу. Я твёрдо верила, что она выпустит. Не как все люди на интернет-форумах.

Давиан фыркнул.

Я приподняла бровь.

— Может быть, у тебя плохое настроение?

— Не из-за тебя.

Он снова отвернулся от меня.

— Давиан... — тихо рассмеялась я, и он остановился в повороте. — Почему у тебя две её книги?

Его челюсть напряглась ещё больше, но я не собиралась сдаваться, пока не узнаю больше о его любовно-ненавистнических отношениях с Атрианимой.

— Может быть, ты тайно очарован этим автором, но не хочешь признавать этого, потому что её письмо вдохновляет тебя снова писать, хотя ты отчаянно сопротивляешься?

Давиан полностью повернулся ко мне спиной, засунув обе руки в карманы брюк.

Казалось, я задела за живое.

— Я не собираюсь говорить с тобой о писательстве.

Забавно, что мы почти ни о чём другом не говорили.

— Эти дни прошли. Писательство и я... — Ещё один фырк. — Это сочетание нездорово.

Нет. Это было неправдой. То, что он делал сейчас, было нездорово. Этот образ жизни, попытка разорвать связь между его душой и единственной вещью, для которой он был рождён, независимо от последствий.

Ремень сумки соскользнул с моего плеча.

— Когда ты писал в последний раз? Как давно это было?

Он не ответил. Но я не собиралась позволять ему так легко уйти.

— Месяцы? Годы?

Одна мысль об этом ударила меня под дых. Ни один автор не может так долго обходиться без писательства. Не попробовав крови. Не после того, как это полностью поглотило его.

Он должен быть...

Я моргнула.

— Ты... — Осознание захлестнуло меня. — ...пишешь тайно. — Поза Давиана казалась напряжённой как доска. Мой знак, что я на правильном пути. — Это вырывается из тебя. — Мне было соблазнительно обойти стол, чтобы он был вынужден посмотреть на меня, но моё редко присутствующее чувство разума побуждало меня держать дистанцию. — А затем ты пытаешься запереть это обратно в эту ржавую клетку.

То, что он делал с собой, было чистым безумием.

— Давиан... Что ты делаешь с собой?

Он развернулся.

— Единственно правильное!

Испуганная, я вздрогнула.

Что эта тема делала с ним, включило все мои сигналы тревоги.

Ничто в этом не было правильным.

Как я могла заставить его понять, что ему станет лучше, если он начнёт писать снова?

— Почему ты вообще остановился?

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Твой отец финансировал мою учёбу в Мейплкресте, — медленно кивая, я пыталась понять, как он и мой отец вообще вступили в контакт. — При одном условии. Я никогда больше не буду писать.

Что?

— Он не...

Конечно, Давиан не лгал. Это звучало как то, что мог бы сделать мой контролирующий отец.

— Он сказал, что это будет отвлекать меня, что это разрушало мою жизнь до тех пор, и что это бессмысленная трата усилий. Я боролся с принятием этого месяцами, но он был прав. — Давиан покачал головой. — Когда я бросил, моя жизнь вошла в колею. Я стал юристом, смог дать своей дочери хорошую жизнь...

— Тебе не кажется, что ты достаточно настрадался? — Я с отчаянием посмотрела на него. — Лара взрослая. И мой отец никогда не имел права говорить тебе, что...

— Я должен Джозефу. Я всё ещё должен ему очень много.

Что-то мучительное в его выражении смешалось с чем-то разочарованным.

— Ты ничего не должен этому человеку, — сказала я с растущим гневом на отца. — Он манипулировал тобой. Он контролировал тебя. Этот человек никогда не хотел для тебя лучшего, Давиан! Никогда!

Он отвернулся, зажмурился и потёр внешние концы бровей большим и указательным пальцами.

— Ты не хочешь признавать этого. Ты подавляешь это. Но это очевидно.

— Я пытаюсь переварить то, что случилось на выходных. — Он поднял обе руки, глядя на меня покрасневшими глазами. — Дай мне время. Пожалуйста. Ты знаешь, что я на твоей стороне.

Его слова затуманили мои глаза.

Он был в отчаянии. Из-за меня. Это никогда не было моим намерением.

Я прижала палец к столу передо мной, слегка опираясь на край.

— Я не хочу, чтобы ты был на моей стороне ради меня. Я хочу, чтобы ты увидел, какая сторона лучше для тебя в этой жизни. Я хочу, чтобы ты снова писал...

Тот факт, что я была на этой стороне, походил скорее на опасное совпадение.

Давиан подошёл к столу, опёрся на него и посмотрел на меня с отчаянием.

— Почему для тебя так важно, чтобы я снова писал, когда ты знаешь, что это делает с нами, когда мы теряемся в этом слишком глубоко?

— Мы все когда-нибудь умираем. Но что ты предпочтёшь?

Я автоматически тоже опёрлась на стол и наклонилась вперёд, пристально глядя на него.

— Томительное, безжизненное, вялое существование с постоянным чувством внутренней пустоты или короткую, интенсивную, интуитивную жизнь, в которой ты исследуешь каждую возможность, максимально используешь каждую возможность и выбираешь то, что действительно важно для тебя?

Я хотела для него лучшего. И всё же я осознавала, что моё безумие не было здоровым, даже если оно заставляло меня чувствовать себя живой.

Возможно, это было тем, чего я хотела. Увидеть жизнь в его глазах.

Давиан смотрел прямо в мои глаза, прежде чем его взгляд скользнул вниз. Только сейчас я поняла, что между нами было всего на расстояние ладони.

Poison Ivy

Hemi Moore

— Во втором есть что-то ностальгическое. — Он протянул руку, положил два пальца под мой подбородок и слегка приподнял его, заставляя меня резко вдохнуть. — В тебе есть что-то ностальгическое.

Что-то вызывающее поселилось в его взгляде, что-то тёмное, от чего каждый волосок на моём теле встал дыбом.

Его пальцы на моём подбородке были моей гибелью.

— Ты мог бы написать книгу об этом, — прошептала я, слишком поздно осознавая, как мой тон отражал его взгляд. — Ты мог бы написать обо всём.

На долю секунды мои брови почти незаметно приподнялись.

Немедленно что-то поселилось в его чернильных глазах, к чему ничто не могло подготовить моё тело. Эмоция, которая полностью выбила меня из равновесия.

Желание.

Гормоны взорвались в моём животе. И его взгляд... безудержно скользнул к моим губам, заставляя жар пронзить всё моё тело.

— Всё, что трогает тебя, — прошептала я дрожащим голосом. — Что не даёт тебе сомкнуть глаз по ночам.

Его губы слегка приоткрылись, и он почти незаметно вдохнул, прежде чем вернуться к моим глазам.

— Что разрывает твой разум.

Он выдохнул почти неслышно.

— Вещи... о которых ты стараешься не думать.

Моя голова опустела. Был только Давиан передо мной. Его близость, его дрожащие пальцы под моим подбородком... И всё же я чувствовала влажность между бёдер.

Когда он убрал руку и выпрямился, сжимая челюсть, я знала, что зашла слишком далеко. Как всегда.

Разочарование опустилось на все пульсирующие эмоции, которые только Давиан мог вызывать во мне.

— Тебе пора уходить.

Его голос выдавал, как тяжело ему сейчас, и мне было трудно не усмехнуться ему провокационно, хотя в то же время я хотела провалиться сквозь землю.

Это папа Лары.

Всё в этом было неправильно. И всё же я чувствовала себя живой, играя с огнём.

Прежде чем я совершила что-то опрометчивое, я перекинула сумку через плечо, но в последний раз посмотрела на Давиана.

— Если ты дашь писательству шанс, я дам шанс этим дебатам.

Мне не нужен был ответ. Его ошеломлённый взгляд говорил всё.

Он будет писать.

Глава 40

Глава 40

Квилл

Соперничество

Playing Benny – Las Vegas 1966

Carlos Rafael Rivera

— Внимание. Важное объявление от декана юридического факультета. Повторяю. Важное объявление от декана юридического факультета.

Я прислонилась спиной к одной из больших лип рядом с друзьями и листала книгу «Батареи чернил» в твёрдой обложке.

Я как раз хотела показать её Ларе и поговорить с ними обоими об этом, но теперь всё моё внимание — как и внимание всех остальных студентов в кампусе — было сосредоточено на громкоговорителях, а точнее, на молодом студенте, который время от времени делал объявления от имени четырёх факультетов.

— Настоящим объявляю официальный порядок предстоящих больших дебатов, — теперь раздался голос Арнольда. — Дебаты Первые состоятся между Фэн Чжоу и Лукасом Макмилланом.

Группа парней рядом ликовала, и несколько его друзей похлопали Лукаса по спине, в то время как Зак всё ещё пристально смотрел на громкоговорители. Вдалеке я заметила Фэна с виноватым видом, чьи друзья тоже похлопывали его по плечу.

— Дебаты Вторые состоятся между Закари Фабером и Джоном Уэкслером.

Лукас притянул своего приятеля в объятия и взъерошил ему волосы, будто они и не могли быть соперниками в одной партии, в то время как остальная группа смеялась и бросала враждебные взгляды в сторону круга друзей Джона Уэкслера. Он стоял с таким видом, будто хотел уничтожить Зака.

Чувство беспокойства разлилось по мне.

Против кого я буду выступать?

— Из-за нечётного числа участников я решил дать свободный пропуск самой слабой студентке юридического факультета Мейплкреста, Квиллон Веритас, которая затем встретится с победителем первых дебатов в третьем раунде.

У меня отвисла челюсть, пока Томас слева от меня опустил комикс, а студенты вокруг меня начали смотреть в мою сторону, некоторые смеясь и с весёлыми выражениями лиц.

— Чёрт... — произнесла Лара, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

— Первые дебаты состоятся через три недели. Удачи всем участникам.

Громкоговоритель зашипел.

Арнольд исчез, но его слова повисли надо мной как приговор, видимый всем в кампусе.

— Он не мог так поступить... — выпалила я, быстро засовывая книгу в сумку.

— Он определённо хочет послать тебе сообщение этим, — сказал Томас, и когда я собиралась встать, он потянул меня обратно к дереву за запястье. — И что бы ты ни планировала сделать, тебе стоит дважды подумать, если не хочешь, чтобы тебя выгнали из Мейплкреста.

Его взгляд был серьёзным. В нём была тревога — эмоция, которую он редко показывал.

— Тебе стоит послушать своего занудного друга.

Playing Mr. Ganz

Carlos Rafael Rivera

С уверенным блеском в глазах Лукас шагнул перед нами, сопровождаемый тремя парнями в костюмах, которых я не знала, но которые смотрели на меня с тем же презрением, что и блондинка рядом с ним.

Её длинные прямые волосы обрамляли сердцевидное лицо, губы были полными, а бело-коричневое деловое платье с золотой брошью делало её идеально вписывающейся в этот город.

— Этот свободный пропуск не спасёт твою голову, Клякса, — презрительно фыркнул Лукас, поддевая чёрными лакированными туфлями коричневые кожаные ботинки, которые я одолжила у Лары — вместе с чёрными брюками и коричневым вязаным свитером. — Но у тебя будет время подготовиться к своему поражению.

Он присел на корточки так, что мы оказались почти на одном уровне, и он мог понизить голос.

— Потому что будем честны... Зак и я избавимся от этих двух идиотов, а затем ты останешься единственной.

Мне удалось проигнорировать пристальные взгляды кампуса, хотя и с трудом.

— Ой. Посмотрите, как перепуган этот маленький кролик, — фыркнула девушка рядом с ним, когда Лукас снова выпрямился.

Я не боюсь. Не тебя. Не твоих угроз. И не твоей власти, построенной на хрупком фасаде ваших нестабильных семей.

Девушка, которая могла быть только девушкой Лукаса, почти не обращала на меня внимания, вместо этого с приподнятыми бровями смотрела на мою лучшую подругу.

— Боже, Дилара. Ты тусуешься с этой низкой личностью? — Она указала на меня. — Я слышала, что её родители на самом деле не судьи и что она одна из тех студентов-стипендиатов, которые втираются в доверие и забирают то, что им не принадлежит.

О. Этот слух.

Кто-то, похоже, узнал, что Моника финансирует меня. И поскольку у студентов здесь не было другой информации для сплетен, они придумывали свои собственные истории.

Я была удивлена, что я уже не тайная дочь президента или наследница мафиозной империи.

— А ты кто? — спросила я, не впечатлённая её отношением.

Она неохотно отвернулась от Лары, оглядела меня так, будто я была коробкой с обедом, которую она забыла в школьной сумке много лет назад, прежде чем пренебрежительно фыркнуть.

— Кто-то лучше тебя.

О, да. Конечно. Так вот какой она была человеком. Честно говоря, всё остальное удивило бы меня.

— Пошли, Люк. — Обе мои брови взлетели вверх, когда она обняла Лукаса за плечо, заставляя его идти с ней. — Я точно не хочу иметь ничего общего с этими неудачниками.

На долю секунды мне показалось, что я увидела что-то тёмное в снисходительном выражении Лукаса, затем он отвернулся вместе с остальной группой, и они вместе зашагали по кампусу.

Уголки моего рта выиграли битву, и я с недоверием посмотрела на друзей.

— Люк?

Лара закатила глаза и покачала головой.

— Позволь представить, Джессика Маклой. Студентка журналистики и представитель студенческой газеты. На днях она чуть не выгнала меня только за то, что я не сдала статью за три часа до дедлайна. Будто часы вертятся вокруг неё.

Лара звучала раздражённо.

— Подожди. Маклой? Как в... модном журнале?

Я смотрела, как группа скрывается за углом с Заком, где они оттолкнули трёх первокурсников с дороги.

— Ага. Это она. Она дочь управляющего.

И, судя по всему, дочь из альянса трофейных жён Лоретт.

— Вы же дружили когда-то? — небрежно спросил Томас, прежде чем снова посмотреть на свой комикс.

— Дружили бы до сих пор, если бы я не перешла в другую школу и не встретила Квилл и... — Она замолкла, уставившись вдаль. — О-о, Квилл. Тебе стоит бежать, пока есть возможность. — Встревоженная, я проследила за её взглядом и заметила Энтони, оглядывающегося в поисках, который в тот же момент заметил меня. — Беспокойный брат на двенадцати часах.

Я вскочила, благодарная, что Тони не мог броситься ко мне на глазах у всех, и перекинула сумку через плечо.

Playing Girev II

Carlos Rafael Rivera

Я попрощалась с друзьями и поспешила в противоположную сторону, пытаясь повернуть как можно больше углов, как я делала последние два дня, чтобы сбежать от брата.

Я лихорадочно огляделась, прежде чем завернуть за следующий угол главного здания, и застыла на месте, столкнувшись лицом к лицу с Тони.

Он схватил меня за плечи, пронзил обеспокоенным взглядом и уставился на мою шею в течение разрушительных пяти секунд, прежде чем снова смог встретиться со мной взглядом.

— Что у тебя общего с дочерью профессора Райделла?

О... Чёрт.

— Она учится здесь. — Ответ, казалось, не удовлетворил его. — Мы стали друзьями.

Я никогда раньше не лгала брату. Ну, мы знали друг друга всего пять месяцев, и я уже многое от него скрывала. Но я также решила быть честной с человеком, который вытащил меня из руин... и — без злых намерений — затащил в следующие.

— И кто этот парень?

Он выглядел как бдительный орёл с предменструальными судорогами.

— Друг.

— Друг или твой парень?

— Расслабься, — вздохнула я и посмотрела на его руки, заставив его немедленно отпустить меня. — Я знаю его со школы.

— Ты ночуешь у него?

— Нет.

Черты Тони всё ещё были напряжены. Он выглядел как его отец...

— Грейвия.

На этот раз он вздохнул, и всё напряжение исчезло с его лица. Теперь он выглядел как Давиан, когда появлялся на кухне слишком рано утром и ещё не выпил кофе. Воспоминание из последних двух дней, заставившее меня подавить улыбку.

— Пожалуйста, скажи мне, где ты живёшь.

— Это не твоё дело.

И снова появилось отчаяние, которое он обычно так хорошо умел скрывать в кампусе.

— Ты не зарегистрирована в общежитии.

Раздосадованная, я отвернулась от него, и, конечно, он последовал за мной.

— Ты у Моники?

— Это не твоё дело, — мелодично повторила я.

— Чёрт возьми, Грейвия!

— Квиллон, — огрызнулась я на него, возможно, слишком резко, и остановилась. — Или Квилл. Но если ты хочешь показать мне, как мало ты уважаешь мои личные решения, пожалуйста, продолжай. — Я приглашающе протянула руки. — Продолжай называть меня Грейвия.

Его ошеломлённый взгляд дал отличную возможность для побега.

— Грей... Квилл.

Он догнал меня, но на этот раз я не остановилась.

— Нет.

— Я уважаю твои личные решения. Ты важна для меня, и ты это знаешь.

— Спасибо за братскую любовь, но мне нужно на лекцию. Ещё что-то?

— Я просто хочу знать, что с тобой всё в порядке, и, возможно, почему ты злишься на меня.

Он звучал отчаянно, и мне было жаль его, но одно его присутствие напоминало мне о семье, к которой я никогда не буду принадлежать.

— Ты на стороне отца. И это убивает меня. Вот и всё.

Он молчал. Хорошо. Хотя наши шаги по гравию, покрытому осенними листьями, были почти оглушительными.

— Скажи мне только одно. Что ты не спишь с мужчиной только потому, что у тебя нет крыши над головой.

И снова он. Мой чрезмерно заботливый брат, который предпочёл бы видеть меня рядом с моим безумным отцом, чем с мужчинами, которые в большинстве случаев могли дать мне больше, чем отец когда-либо мог.

— А если я сплю с мужчиной? — Взгляд Тони пронзал мою щёку. — Что, если у меня с ним лучший секс в жизни? Может быть, я уже беременна.

Я фыркнула с улыбкой, но Тони, похоже, не нашёл это забавным, потому что резко развернул меня за предплечье.

Морщины между его бровями говорили о многом.

— В чём твоя проблема, Квилл?! Я беспокоюсь о тебе и твоём будущем, а ты живёшь так, будто нет завтра!

— Я никогда не просила тебя об этом.

Челюсть Тони прижалась к щекам. Его глаза сверкнули.

— Делай что хочешь. — Он отпустил меня, поднял указательный палец и обе брови. — Но если я узнаю, что ты живёшь с мужчиной, я навещу этого ублюдка, который прикасался к моей сестре.

Я стиснула зубы, пытаясь не думать о Давиане.

Безуспешно.

Энтони провёл пальцами по волосам, прежде чем отвернуться от меня и исчезнуть по дорожке.

Ни в коем случае он не должен узнать, что я живу у Давиана. Они были друзьями, и я не хотела быть причиной того, что Давиан потеряет кого-то важного для него.

Fading Hours

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

Недовольная, я вылетела из маленькой аудитории Фицека-младшего.

Я не получила ни одной чёртовой отметки на этой лекции — хотя мне было всё равно, — и всё же он принижал меня, используя моё разочарование из-за Энтони, которое оставило меня в ментальном блоке, чтобы рассказать всей аудитории, насколько плохо я выступала в предыдущих оценках.

Откуда он вообще взял результаты других профессоров? Я с трудом могла представить Давиана или Монику, не говоря уже об Энтони, преподносящими мои оценки ему на блюдечке.

Этот ублюдок хотел поговорить со мной после лекции, но я вылетела из аудитории и слышала только, как мел скребёт по доске.

Кто-то схватил меня за руку. В следующий момент меня затащили в боковой коридор.

They've All Gone

Mr. Kamera

Испуганная, я уставилась в лицо Лукаса.

Он покинул лекцию до меня.

— Ну, ну.

Он так грубо схватил меня за горло, что я почувствовала следы, оставленные моим отцом, и прижал к стене.

— Кого мы здесь имеем?

Он приблизился, наклонив голову, пока я прищурилась от боли и попыталась оттолкнуть его, но он схватил обе мои руки одной рукой.

— Маленькая бунтарка с плохими оценками, которая думает, что она что-то особенное.

Он говорил со мной так, будто я была малышкой. Кем я и была в глазах многих, только потому что жила более свободно, чем многие из этих мёртвых душ в этом городе.

Неохотно я посмотрела ему в глаза.

— Я дам тебе один совет. — Его улыбка исчезла, уступая место холодности, которую я уже видела сегодня в полдень. — Проиграй добровольно. Брось учёбу. И убирайся отсюда. Ты больше никогда обо мне не услышишь. Но если ты продолжишь играть в храбрую, я буду вынужден напоминать тебе о существовании Макмилланов до конца твоей жизни.

— Ты можешь поцеловать меня в задницу, Лукас.

На его губах зазмеилась хитрая улыбка.

— О, мы могли бы и так, если ты этого хочешь.

Он отпустил мои руки и скользнул теперь уже свободной рукой под мой свитер, пока я не почувствовала его пальцы на своей коже, но я с отвращением оттолкнула их.

Его хватка на моей шее усилилась. Змеиная улыбка исчезла.

— Знаешь, Клякса. Мы могли бы быть друзьями. Мы могли бы так весело проводить время вместе. Если бы ты была более благодарной. — Его голова приблизилась, голос смягчился. — За то, что я был достаточно щедр, чтобы снизойти до такой, как ты.

— Такой, как ты, никогда не найдёт настоящей дружбы. После этих дебатов ты потеряешь единственного, кто когда-либо приближался к званию друга.

— Зак знает, как здесь всё устроено. Он всегда знал, что я преследую свои цели, как и он преследует свои. Но в стае нет места двум альфам. И мне не нравится быть бетой.

Он снова тихо рассмеялся.

— До сих пор я не понимаю, как такой слабый одиночка, как ты, собирается выжить здесь.

Он прищурился, сжал ещё сильнее, и я издала звук боли.

— Скажи мне, Квиллон, что заставило твоего отца лишить тебя финансирования? Кто твой отец?

Его хищный взгляд пронзал меня.

Неприятное чувство разлилось по мне. Одно, которое говорило мне, что мы не одни.

— Убери пальцы с её шеи.

Глава

Глава

Квилл

Наследиепапы

Where Are You Two Going

Mr. Kamera

— Если только ты не хочешь столкнуться с необоснованными уголовными обвинениями, которые могут разрушить твою карьеру?

Единственный мужчина, способный сломать меня одними словами, вошёл в коридор, заставив Лукаса немедленно отступить.

Волосы на моём затылке встали дыбом, узел затянулся в животе, и я прижала ладони к холодной стене позади себя, хотя его взгляд был устремлён на Лукаса, а не на меня.

Последние два дня я пыталась избегать его, пропуская все его занятия, оглядываясь через плечо везде, куда бы ни шла, не в силах избавиться от чувства, что за мной следят в кампусе.

Конечно, я ожидала, что он узнает, что я всё ещё здесь. И что он не позволит этому просто так случиться, не попытавшись взять ситуацию под контроль.

— Она угрожала мне.

Лукас выглядел как испуганный олень в свете фар.

Неужели он... боялся моего отца?

— Правда?

Теперь отец посмотрел на меня с невозмутимостью, которой я никогда раньше не видела.

Кровь застыла в моих венах. Мои чувства обострились до предела, готовые быть неподготовленными. И всё же всегда пытаясь просчитать непредсказуемое.

— С каких пор ты позволяешь девушкам угрожать тебе?

В его голосе звучала насмешка. И это, казалось, только ещё больше сбивало Лукаса с толку.

Мой отец медленно шагнул в коридор, к нему.

Лукас немедленно сложил руки за спиной, выпрямился и уставился в пол.

Какого чёрта...

— Я слышал, что золотой бизнес твоего отца на подъёме.

Отец остановился.

— Да, сэр.

— И однажды ты станешь их корпоративным юристом.

Лукасу удалось встретиться с ним взглядом на долю секунды, прежде чем он снова уставился в пол.

— Я сделаю всё возможное.

— Я уверен, что сделаешь.

Мой отец улыбнулся, но в этом было что-то превосходящее.

— Однако ты, похоже, забываешь, что на таком пути нельзя позволять себе ошибок. — Его улыбка исчезла. — Не думаю, что кто-то здесь хочет, чтобы ваш семейный юрист узнал о твоей маленькой оплошности и посоветовался с твоими родителями насчёт альтернатив.

Лукас сглотнул и сжал губы.

— Так что... — Отец положил руку ему на плечо и перевёл взгляд на меня. Моё сердце пропустило удар. — Будь так добр и позволь мне уладить дело с мисс Веритас наедине.

Никогда раньше моё сердце не билось так быстро.

Ты в Мейплкресте. Он не может причинить тебе вреда здесь.

— Конечно. — Лукас кивнул ему. — Профессор Рихтер.

Мой отец не удосужился снова взглянуть на него, когда Лукас поспешно исчез в коридоре, не без того, чтобы обернуться и бросить на меня ещё один уничтожающий взгляд. Но Лукас был как испуганный котёнок рядом с этим человеком, готовый показать когти, пока поблизости нет более крупного хищника.

Затем он исчез.

Отец стоял там. Неподвижно. И тот факт, что в его выражении не было ни презрения, ни гнева, выбил почву у меня из-под ног. Потому что это означало, что внутри него кипела ярость. Ярость, которую он не мог выпустить здесь.

Я хотела просто пройти мимо него, но не решалась сделать ещё шаг.

— В мой кабинет, — потребовал он беззвучно.

О, нет. Определённо нет.

Я поспешно покачала головой, но он набросился на меня так неожиданно и схватил за запястье, что я забыла дышать.

— Ты не можешь... — выпалила я в панике, но он уже тащил меня за угол и вверх по широкой лестнице главного здания.

Я хотела сопротивляться, вырваться. Но мне никогда не удавалось сделать это с ним раньше.

Что, если он всё же сможет здесь всё обострить?

Прежде чем я поняла, он толкнул меня через открытые двустворчатые двери, и я влетела в аккуратно обставленный кабинет с качественной дубовой мебелью и тёмно-зелёными шторами, которые подходили к галстуку и жилету моего отца.

Я развернулась и смотрела, как он закрывает дверь, не запирая её.

Широко раскрыв глаза и приняв защитную позу, я смотрела, как он отворачивается, даже не глядя на меня, обходя свой стол.

— Очевидно, могу.

Он был так неестественно спокоен. Так необычен...

Он остановился у окна.

Это был этаж кабинетов консервативных профессоров. Не то чтобы мужчины на этом этаже возражали против мужчин, издевающихся над женщинами, но отцу приходилось поддерживать свой великолепный образ. Тот факт, что он затащил меня сюда, а не в подвал — который, безусловно, здесь где-то был, — ещё больше сбивал меня с толку.

Secrets and Lies

Atli Örvarsson

— Я никогда не забуду день, когда ты родилась.

Он не смотрел на меня, просто смотрел на главный парк кампуса, окрашенный в осенние тона. И одна мысль о том, как часто он, должно быть, наблюдал за мной отсюда, посылала дрожь по моей спине.

— Ты была маленьким, слабым ребёнком, едва выжила, появившись на свет живой.

Он никогда не рассказывал мне ничего о своём прошлом. Ни о том, как он вырос, ни уроков, которые он извлёк из жизни, и уж точно ничего о моём детстве. Я была уверена, что он подавляет это, запивая дорогим виски.

— Ты много плакала. Слишком много.

Я не могла не смотреть на него неподвижно. Любое движение могло вывести его из транса, напомнить ему, как вести себя со мной.

— Каждый раз, когда твоя мать держала тебя на руках, она улыбалась, будто ты была чем-то особенным.

Узел в моём животе затянулся ещё сильнее.

— Я пытался.

Странное чувство смешалось со всем замешательством и напряжением.

— Каждый раз, когда ты смотрела на меня своими полными слёз оленьими глазами, когда ты так беспомощно извивалась... когда ты впервые улыбнулась мне.

Было время, когда я улыбалась ему. Глупый, наивный ребёнок, которым я была...

— Но я не мог улыбнуться в ответ, потому что не было причины. Каждый раз, когда я смотрел на тебя, мне казалось, что судьба смеётся надо мной. Из-за этой жалкой ошибки.

Можно было бы подумать, что я закалилась ко всему, что он говорит, но каждый раз его слова разрывали старые шрамы, которые никогда не заживут до конца.

— Однажды ночью ты так громко плакала, и Джозефина не могла тебя успокоить. — Он фыркнул. — Что бы она ни делала. Ты просто не переставала.

Его колебание заставило моё внутреннее напряжение возрасти.

— Она убежала, плача, заперлась в ванной и оставила меня наедине с тобой.

Он покачал головой.

— Я не хотел брать тебя на руки. Всё во мне сопротивлялось. Я просто хотел, чтобы ты перестала плакать.

Напряжение в его голосе заставило меня замереть внутри. Я хотела знать, что было дальше, и в то же время не хотела, чтобы он продолжал говорить. Почему я всё ещё была здесь?

— Чтобы ты перестала разрушать мою жизнь...

Мои веки дрогнули.

— Я взял подушку с кровати и медленно подошёл к тебе. Моя маленькая беспомощная потерянная дочь. — Мне показалось, что я видела отражение улыбки в оконном стекле, но она исчезла мгновенно, вместе с последней надеждой на счастливый конец этой истории ужасов.

— Ошибка, которой никогда не должно было случиться.

И всё же эта безжалостная Вселенная позволила этому случиться...

— Ты посмотрела на меня и перестала плакать через несколько секунд. Я никогда не забуду эти любопытные глаза. Глаза, полные доверия. Они сделали меня слабым.

Он хотел убить меня.

Почему он не закончил это? Почему он заставил нас обоих так страдать?

Мои глаза наполнились водой, но я моргнула, смахивая слёзы. Он не заслуживал их.

— До сих пор я жалею, что не был быстрее и не прижал эту подушку к твоему лицу, пока твои крики не были бы навсегда заглушены.

Внутренняя пустота даже близко не описывала то, во что я погружалась в тот момент. Тот факт, что я ещё не утонула в ней полностью, был заслугой...

— Через год я снова нашёл Давиана.

Я сглотнула, посмотрев в пол.

Что он имел в виду под «снова нашёл»?

— Он был того же возраста, что и ты сейчас. Но он был умным молодым человеком с правильными амбициями и большим потенциалом, чем у любого из моих детей когда-либо будет.

Знал ли Тони, что он был разочарованием для отца, потому что выбрал преподавание здесь вместо карьеры юриста? Знала ли Бриттани, что как бы она ни старалась, она никогда не будет достаточно хороша для своего отца?

Почему они не сопротивлялись? Почему они поддерживали образ, который был не чем иным, как этим? Визуальной иллюзией.

— Всё, что ему было нужно, — кто-то, кто взял бы его за руку и показал путь. И именно это я и сделал.

Он сделал это, потому что Давиан был адаптивным. Более податливым, чем идеалистичный сын Джозефа. Не девушкой, как его политически мыслящая дочь.

— Он никогда меня не разочаровывал, окончил с отличием, был одним из самых востребованных топ-юристов в Вашингтоне. Мы хотели открыть фирму вместе... если бы Джозефина не совершила эту одну глупую маленькую ошибку.

Мама наконец поняла, что ему не место в нашей жизни. Но суд создал ей препятствия, потому что Джозеф был уважаемым юристом. Она заставила меня дать показания против него, и я сделала это. Он потерял работу. Лицензию. И маме действительно удалось. Она отобрала у него опеку.

Я никогда бы не поверила, что у неё хватит сил сделать это. Что она будет бороться. За нас. За меня.

Но как говорится? Перед каждым падением империя в последний раз восстаёт. Последняя надежда была самой большой, самой интенсивной. А затем пришло падение.

Слеза просто выскользнула из моего глаза. Она была для мамы. Моей чернильной бабочки. Теперь ждущей меня в Стране Чудес.

— Теперь мы здесь. — Он мрачно фыркнул. — И всё, что у нас осталось, — это руководство этим университетом, если я не смогу убедить его вернуться в Вашингтон, прежде чем он пойдёт по моим стопам.

По его стопам...

Он что-то значил для него.

Последнее, что я хотела чувствовать к Давиану, — это зависть. Он вырос сиротой, открыто говорил о том, что у него не было многих вещей, с которыми выросли другие дети. Но у него было то, чего у меня никогда не было. Никогда не будет.

Папа.

— Давиан как сын для меня, — подтвердил мой отец, что должно было быть очевидно для меня всё это время. — Я бы положил мир к его ногам, оставил бы ему и моей дочери свой дом, своё наследство. Однажды — Юридическую школу Мейплкреста.

Кричал ли он когда-нибудь на Давиана, давал ли пощёчины?

— Он никогда не должен был видеть тебя.

Все эмоции исчезли из его голоса.

Он повернулся ко мне, и я снова забыла дышать.

Яда в его глазах было достаточно, чтобы завялить целый сад жёлтых нарциссов.

— Ты отравила меня. Своим простым существованием.

Он подошёл к столу, но остановился у края, давая мне понять одним взглядом, что я никогда не буду его дочерью.

— Но я не доставлю тебе удовольствия утащить Давиана с собой в твою жалкую бездну.

Снова я напряглась.

Чувство, что мой отец может отнять то, что даже не принадлежало мне, болезненно гнездилось в дышащем комке моей груди.

— Рано или поздно он поймёт, что ты плохое вложение. Что ты никогда не сможешь быть нашей наследницей. Сломанная шея, от которой я должен спасти его, пока не стало слишком поздно.

Я никогда не думала, что соглашусь с ним.

Рано или поздно мне придётся покинуть Мейплкрест. Не ради себя. А ради него.

— Считай это предупреждением.

Где-то внутри разрушенного бумажного замка, которым я была, что-то наивное и опрометчивое нашло смелость приподнять брови.

— Что ты собираешься делать? Надеяться, что я не позабочусь о том, чтобы все узнали правду?

Он смотрел две секунды, прежде чем улыбка коснулась его губ.

— Ты думаешь, что ты важнее, чем ты есть. — Он взял золотой нож для бумаг на столе и начал вертеть его в руках. — И всё же я сомневаюсь, что ты хочешь провести свои двадцать лет за решёткой. — Его мрачный фырк сказал мне, что он хотел бы видеть меня там. — Хотя там тебе было бы лучше всего.

Ещё более дерзкая, я направилась к столу.

COPYCAT

Billie Eilish

— Ты угрожаешь мне, думая, что я подчинюсь тебе только потому, что ты тиранил меня всю мою жизнь.

Он снова фыркнул, посмотрел на нож для бумаг и покачал головой, будто я была маленьким чрезмерно драматичным ребёнком. Тем, кто чувствует слишком много. Тем, у кого слишком тонкая кожа.

— И всё же ты так бессилен здесь. Кабинет Арнольда рядом, не так ли?

Впервые за много лет я чувствовала себя достаточно в безопасности, чтобы встретить его взгляд и вызывающе улыбнуться. В конце концов, что мог сделать тиран без короны и меча со своим освободившимся рабом?

— Приятно чувствовать, что могу говорить в твоём присутствии, зная, что ты не можешь превратиться здесь в монстра.

Дерзость взяла надо мной верх, и я обошла стол.

— Я всегда хотела спросить, каково это — бросать острые предметы в своего ребёнка.

Он немедленно опустил нож для бумаг. Последние намёки на его улыбку исчезли.

— Или, в последнее время... душить его.

Ближе. Ещё один шаг.

На этот раз я была непредсказуемой. Его дочь.

— Дед делал это с тобой? Он давал тебе пощёчины? — Я остановилась в трёх футах от него. — Он топтал твои игрушки каждую ночь? — Я фыркнула, как он, показывая ему, что пятьдесят процентов его ДНК разъедают моё тело. — Или ты был его маленьким послушным нацистским сынком?

Его руки сжались в кулаки. Кулаки, которых я не боялась, поэтому я не обращала на них внимания и шагнула ещё ближе.

— Тони был прав. Ему никогда не следовало приводить меня к тебе. Этим он вырыл тебе могилу.

Было приятно принести этому человеку урожай его собственного сева. Загнать в угол идеального прокурора.

— Ты падаешь, Джозеф Рихтер. Без славы и чести.

Я опёрлась рукой о стол, чтобы не сжать её в кулак. Я не хотела опускаться до его уровня, не хотела полностью отражать его.

— И весь мир... — Я внимательно следила за тем, как напряглось его лицо, осмеливаясь смотреть ему в глаза, удерживая его взгляд. — ...будет смотреть.

Краем глаза я заметила, как его рука дёрнулась, готовясь к одной из его пощёчин, но его рука никогда не достигла моей щеки.

Waves of Opulence

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

Вместо этого самая сильная физическая боль, которую я когда-либо испытывала, пронзила мою правую руку, разрывая тыльную сторону ладони, заставляя меня вздрогнуть, когда моя рука свелась судорогой.

Я хотела закричать, но мой отец шагнул ближе, зажал свободной рукой мне рот, заглушая крик.

Будто время остановилось, мы оба смотрели вниз на мою дёргающуюся руку, прижатую к столешнице. Нож для бумаг, зажатый в дрожащем кулаке отца, торчал в середине тыльной стороны моей ладони, прижимая мою руку к столу.

Я начала часто дышать в его руку, хотела отдёрнуть руку, но он не отпускал нож, и боль от малейшего моего движения пронзала руку с таким жгучим ощущением, что слёзы немедленно залили мои глаза.

Я начала задыхаться в его ладони.

Неконтролируемая паника охватила меня.

Мой отец наклонился ко мне, сверкнув предупреждающим взглядом.

— Помнишь, когда твоя учительница английского отдала мне то милое маленькое письмо, которое ты написала своему воображаемому другу?

Бессильная перед его пронзающим взглядом, я проглотила всхлипы.

Я хотела рассыпаться в пепел, быть унесённой ветром.

— То, где ты писала человеку, который даже не существовал, что хочешь порезать себя, как глупая подросток, ищущая внимания?

Всё моё тело тряслось, но я не знала, от боли в руке или от боли в груди.

— Несколько дней назад я нашёл в твоей комнате хорошенькую маленькую тетрадь...

Мои глаза расширились.

Нет.

Я забыла отнести её на чердак и оставила в сумке. Но, к счастью, это была не та, в которой я писала о Давиане. Это была совершенно новая. Я написала в ней только одно...

Он повернул нож для бумаг.

Безжалостное жгучее ощущение взорвалось в том месте, и я немедленно закричала в его руку, которая прижалась к моим губам ещё сильнее, пока запах алкоголя не заполнил мои ноздри, вызывая тошноту, пока моё зрение затуманивалось.

— Пусть это будет напоминанием, что ты даже недостаточно сильна, чтобы порезать себя достаточно глубоко.

Внезапно он вырвался от меня, выбежал из-за стола со сжатыми кулаками, направился к двери и исчез.

Всё моё тело тряслось, лужа крови появлялась из-под моей руки. Такая большая, что паника вернулась, овладевая мной.

Я хотела поднять руку, но нож был воткнут в стол. Он даже не смог как следует повернуть его, и всё же казалось, что моя рука горит.

Рыдая, я взялась за нож, вытащила его из стола как можно осторожнее и подняла руку, заставив нож слегка соскользнуть, и тысяча жгучих вспышек в моей руке заставила меня прикрыть рот другой рукой и закричать в неё.

Мне следовало предвидеть это.

Что на меня нашло?

Как этот человек мог заставить тебя поверить, что он предсказуем, а в следующий момент показать своё истинное лицо? Снова и снова?

Когда я подняла дрожащую руку, кровь немедленно потекла по моей руке и в рукав коричневого свитера Лары.

Она всё больше сочилась из краёв ножа. Если я вытащу его...

Беспомощно я огляделась.

Мне нужно было выбраться отсюда. Сейчас.

Глава 42

Глава 42

Квилл

Нехваткакислорода

She Might Be Scared of You

Luke Richards

Последние инстинкты выживания провели меня через самые пустые коридоры и маленькие парки, пока я наконец не добралась до философского корпуса.

Я искала везде аптечки и моего отца, но первых, похоже, здесь не существовало, а второму, похоже, не удалось последовать за мной.

Я была уверена, что он вернулся в свой кабинет, потому что понял, что будет рискованно, если кто-то увидит, как я бегу по кампусу в таком состоянии, если кто-то найдёт лужу крови на его столе. И я была уверена, что он найдёт меня на машине, если я буду бродить по улицам к дому Райделлов. Кроме того, главный кампусный парк, где находилась парковка, был слишком многолюдным.

И поэтому я даже не колебалась, когда толкнула дверь кабинета Давиана и просто влетела внутрь, захлопнула дверь и прижалась к ней, тяжело дыша, с рукой с ножом для бумаг перед животом.

Я держала под ней свитер, чтобы не оставлять кровавых следов. Но теперь он был пропитан тёмно-красным.

Прости, Лара.

Аптечка должна была быть где-то здесь. Я видела её в прошлый раз и...

Я застыла на месте, задержав дыхание, глядя на Давиана, чей взгляд пронзал меня насквозь, его лицо было бледнее обычного.

— Давиан... Что... ты здесь делаешь?

У него было только две пары сегодня, и Лара сказала мне, что он часто проводит среды дома, занимаясь домашними делами.

Мне следовало знать, что он всё ещё здесь. Он никогда не оставлял свой кабинет незапертым.

— Это мой кабинет... — Он вскочил со стула, одетый в одну из своих белых рубашек и чёрные чиносы. — Какого...

Его взгляд пронзил мою руку, через которую пронзила новая волна судорог, заставив меня поморщиться.

— Я искала аптечку...

Давиан бросился ко мне из-за стола.

— Что это, Квилл... — Он потянулся к моей руке, но остановился. — Какого чёрта... — Он поднял взгляд, его лицо исказилось от ужаса. — Кто...

— Я... — Избегая его взгляда, я прошла мимо него, чтобы он не мог прочитать правду в моих глазах. — Я была глупой и неосторожной.

Он немедленно последовал за мной, обошёл меня и смотрел с моей дрожащей, капающей руки с ножом на меня и обратно, будто его разум лихорадочно работал.

— Как, чёрт возьми...

— Давиан... — Я посмотрела на него в поисках помощи, когда моё зрение затуманилось от новой волны боли. — Пожалуйста. Это так больно...

Он сжал губы, и в следующий момент поспешил через кабинет к шкафу, рядом с которым на стене висела аптечка.

Он схватил её, поспешил обратно, положил на стол и снова повернулся ко мне, осторожно взяв мою руку и поднимая её, не без того, чтобы наблюдать за моей реакцией.

Я даже не могла смотреть, настолько болезненным был один вид этого.

— Чёрт, — Давиан звучал отчаянно, раздражённо. — Чёрт, Квилл. Это твоя ладонь.

Паника, которую до сих пор разъедал весь адреналин в моём теле, снова взяла верх.

— Что? Что это значит?

Всё вокруг меня начало кружиться.

Давиан провёл пальцами по волосам.

— Хорошо... Сохраняй спокойствие. Всё будет хорошо.

Я хотела верить ему. Но в моей руке был чёртов нож для бумаг... и всё... кружилось...

— Мне дурно...

Другой рукой я отпустила свитер и едва успела схватить его за руку.

Он немедленно поддержал меня за предплечья, провёл вокруг стола к своему креслу, в которое я опустилась, моя рука безвольно свисала вниз.

— Садись, откинься... Дай мне подготовить всё.

Я кивнула и закрыла глаза.

— Держи глаза открытыми. Пожалуйста. Попробуй. Ради меня.

Ради него.

Я заставила себя держать глаза едва приоткрытыми. Ради Давиана. Улыбаясь ему сквозь боль, потому что как я могла не улыбаться? Он был таким невероятно красивым с его растрёпанными волосами и прядями, падающими на лоб.

Но он смотрел на меня всего две секунды, прежде чем разорвать коробку, высыпать содержимое на стол и разорвать все пластиковые упаковки.

Откуда взялась эта внезапная усталость? И этот озноб?

Я пыталась сосредоточиться на чём-то, но безуспешно, потому что просто держать глаза открытыми было проблемой в тот момент.

Боже, в апокалипсисе я бы первой отправилась на тот свет...

— Это будет больно.

Давиан опустился на колени между моих ног, положил мою испачканную кровью руку на мою ногу, и я вздрогнула, когда новая волна огня пронзила моё тело.

С благоговением я смотрела, как он взял дезинфицирующее средство, которое держал в руке, и распылил его вокруг ножа на ране на моей ладони.

Всхлипывая, я откинула голову назад и зажмурилась.

— Боже, Давиан, если это уже так больно...

— Тебе удалось воткнуть этот нож в руку. Больнее не станет. Если только он не останется там, и рана не воспалится.

Он взял скатанный бинт, опустил мою руку обратно на ногу и подсунул его под неё так, чтобы он прижался к кончику ножа.

— Ах! — выдохнула я.

— Прости... Я потерял практику.

Потерял что?

— Хорошо, сожми колено, как только начнётся боль, но не напрягайся, пока его не вытащат. Я буду быстрым и прижму этот бинт. Мы справимся, хорошо?

Я яростно кивнула, всхлипывая и закрывая глаза, когда Давиан обхватил рукой нож.

Это было похоже на повторение того, как мой отец вонзал нож в мою руку. Только на этот раз я сжала глаза и зубы и издала приглушённый крик, когда каждое нервное окончание в моей руке взорвалось.

— Ты справилась. — Сквозь затуманенное зрение я открыла глаза и была вознаграждена улыбкой Давиана. — Ты чертовски сильная, Квилл.

Я ответила на его улыбку, но поморщилась от боли, когда он поднял мою руку, прижимая снизу бинт и рану под ним.

— Пожалуйста, придержи нижний рулон бинта. Я сейчас наложу тебе повязку.

Как только он накладывал повязку, моя кровь пропитала весь рулон.

— Это так много крови...

Давиан бросил его на стол, быстро схватил новый, который уже открыл, и осторожно прижал к ране.

Я стиснула зубы и снова всхлипнула.

Боже...

— Я здесь. Ты не истечёшь кровью, пока я с тобой. Я обещаю.

Обещаю.

Я снова улыбнулась, привыкая к боли, хотя время от времени вздрагивала, и медленно расслаблялась, пока он начал завязывать что-то вроде давящей повязки.

Казалось, он знал, что делал. Будто делал это раньше.

Дрожа, я прислонилась головой к спинке кресла, на мгновение закрыла глаза и почувствовала, как усталость пытается утащить меня обратно.

— Мне так холодно, Давиан.

Он поднял взгляд и осмотрел мой лоб.

— И ты потеешь. — Он выругался что-то неразборчивое. — Твоя кровопотеря слишком велика.

Давиан осторожно заклеил повязку пластырем, прежде чем повернуться к столу с сосредоточенным выражением, будто искал что-то.

Clumsy Hearts

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

— Как ты можешь обещать, что я не истеку кровью здесь и сейчас? — тихо рассмеялась я.

Какая это была бы мирная смерть? В объятиях Давиана...

Я сонно улыбнулась.

— Я два года изучал медицину. — Он выпрямился, посмотрел на свою испачканную кровью рубашку и глубоко вздохнул. — Затем родилась Лара, и мне пришлось бросить.

— Ты хотел стать врачом?

Боже, я чувствовала себя как под наркотиками.

Он начал расстёгивать рубашку.

Я немедленно проснулась, уставившись на его руки.

— Учителя уговорили меня, потому что у меня были такие хорошие оценки.

— Золотой протеже Джозефа.

Его выражение потемнело, когда он сдвинул рубашку с плеч.

— В последнее время я жалею, что вообще встретил его.

— Тогда я бы никогда не встретила тебя.

Он замолчал, и мой взгляд упал на его обнажённую грудь.

Моя голова была как желе, и мой рот просто выпускал каждое слово, каким бы бессмысленным или ненужным оно ни было.

— Боже, Давиан. Ты занимаешься спортом?

Цвет вернулся к его лицу, и он провёл испачканной кровью рукой по волосам, сжав губы.

Я не могла сдержать сонную улыбку, но снова потерялась в его рельефной груди и линии паха, исчезающей за поясом брюк...

Давиан прочистил горло.

— За исключением того, что я бегаю каждое утро и твой брат таскает меня в спортзал каждые выходные, нет.

Он обошёл стол, взял бутылку воды и смыл мою кровь с рук над цветочным горшком, прежде чем подойти к шкафу, позволив мне увидеть его спину и надпись на ней.

— Ты выглядишь так невероятно хорошо. И эта татуировка...

Я прищурилась, пытаясь прочитать, что там написано, но он достал из шкафа новую белую рубашку, повернулся ко мне и посмотрел на меня с приподнятыми бровями.

— А ты звучишь как пьяная.

Я прищурилась, притворяясь обиженной.

— Я бы никогда не стала пить алкоголь.

Он кивнул, лёгкая усмешка расплылась по его губам, но, когда его взгляд задержался на моей руке, его выражение смягчилось.

— Тебе нужен кислород.

Он открыл окно, и я повернулась в его кресле к нему лицом.

— Давиан Райделл — единственный кислород, который мне нужен.

Я ухмыльнулась. Только на этот раз моя ухмылка не достигла его губ.

Он смотрел на меня, все следы эмоций исчезли с его лица. Остались только его чернильные глаза. Врата к правде, которую он не мог произнести.

Моя улыбка исчезла.

Я хотела чувствовать то, что чувствовал он, хотела заглянуть в его душу. Но всё, что у меня осталось, — это его тёмно-синяя нить, продолжающая обвиваться вокруг меня, как и моя вокруг него.

На его шее были следы крови.

Я хотела стереть их, но чувствовала себя слишком вялой, чтобы встать.

— Прости за всю эту кровь...

Он немедленно посмотрел в окно и начал застёгивать рубашку.

— Не волнуйся об этом. Я рад, что ты пришла сюда. Я даже не хочу представлять, что бы случилось, если бы ты побежала домой... или попыталась лечиться сама.

Когда в кабинете начало холодать, он закрыл окно, прежде чем снова повернуться ко мне.

— Не могла бы ты объяснить, как этот нож для бумаг оказался в твоей руке?

Любое воспоминание о случившемся было слишком тяжёлым, чтобы переживать его в мыслях, не превратившись в плачущую кучу осколков.

Прямо сейчас я просто хотела Давиана, хотела его близости, хотела, чтобы он отвлёк меня.

— Я неуклюжая.

По крайней мере, это не было ложью.

— Но... как... — Он пристально посмотрел на меня, затем приподнял брови. — Теперь мне придётся постоянно беспокоиться о тебе?

Я криво улыбнулась.

— Ты был бы первым.

И снова он просто смотрел.

Я была слишком честна? Может быть, я действительно была пьяна? Пьяна от мотыльков в животе?

Вздохнув, он прошёл мимо меня и убрал аптечку, что-то записывая в блокнот, а я откинулась назад, закрыла глаза, готовая уплыть в свой мир грёз.

— Эй.

Моргая, я увидела Давиана, стоящего у края стола, его брови были приподняты.

Такой красивый мужчина.

Усталая улыбка коснулась моих губ.

— Я должен держать тебя в сознании. Ты сможешь спать сегодня ночью, когда кровообращение нормализуется.

— Но я так устала, — заныла я.

— Отвезти тебя домой? Там ты сможешь занять себя. Писать...

Я приподняла обе брови, затем мою забинтованную правую руку.

Он виновато улыбнулся.

— У меня есть идея получше.

Я осторожно наклонилась вперёд, выпрямилась, и Давиан немедленно поддержал меня под руки, но я быстро нашла равновесие.

— Отведи меня на кладбище.

Глава 43

Глава 43

Квилл

Чернильная бабочка

Meadow Ambience

Natural Sounds Selections, Zen Sounds,

Natural Sound Collection

Можно подумать, что кладбище Мейплкреста было эксклюзивным местом роскошного упокоения. По крайней мере, так выглядела территория, напоминающая парк, заполненный липами, дубами, каменными статуями, фонтанами, каналами и лабиринтами из живой изгороди. Но огромное кладбище на окраине Мейплкреста собирало все трупы из пяти окрестных городов.

— Ты уверена, что хочешь идти?

— Ты хочешь меня нести?

Я прикусила язык.

Всю дорогу я забрасывала его фактами об умерших писателях, и он слушал меня с улыбкой. Только сейчас я постепенно осознавала, как безудержно открытым был мой рот, просто потому что я потеряла слишком много крови.

Он был прав. Мне следовало сесть, поехать домой и устроить марафон фильмов с Ларой, но впервые за десять месяцев я чувствовала себя способной войти в это место. И я не хотела упускать эту возможность.

— Я мог бы?

Озадаченная, я посмотрела на Давиана, который немедленно устремил взгляд на дорожку впереди.

— Друзья помогают друг другу.

Друзья. Тот факт, что он подчеркнул это, говорил о многом.

Он хотел донести меня туда, но никогда бы не признался. Он был порядочным. Он делал правильные вещи.

— Если из повязки потечёт кровь, я отвезу тебя к врачу.

Это звучало как предупреждение. Обеспокоенное, но будто он потащит меня прямо в машину, если малейшее красное пятно появится на толстой белой мумии, в которую превратилась моя рука.

Боль была заметна, как только я прикладывала усилие, поэтому я с тех пор не сгибала руку. Даже пальцы.

Отец попал мне прямо между указательным и средним пальцами, и я уже гадала, как теперь буду делать записи в университете.

Когда я заметила скромное надгробие, я остановилась. Все мысли исчезли.

Meet you at the Graveyard

Cleffy

Здесь она была. Реальность, от которой я убегала месяцами. Шесть футов под землёй.

Моё зрение затуманилось, когда я прочитала её имя.

Прости, что не принесла тебе цветов, мама.

Давиан тоже остановился, но я отвернулась от него, так что ему пришлось шагнуть рядом со мной.

— Женщина, которая была для Джозефа желанным отвлечением.

Он молчал. Единственное молчание в этом мире, которое ощущалось утешительным.

Чувство, что я слишком хрупка для этого мира, усилилось, и я хотела только одного — прижать голову к его плечу, держаться за него, но я не могла...

Давиан прервал мои мысли, проведя рукой по моей спине, положив её на талию и притянув меня к себе. Моя голова автоматически упала на его плечо, и ошеломлённый вздох сорвался с моих губ.

Чёрт, этот мужчина.

Он отпустил мою талию, положил руку на моё правое предплечье и нежно поглаживал его вверх и вниз.

— Ты бы ей понравился, — выдавила я, прежде чем мой голос дрогнул в конце предложения, и Давиан полностью притянул меня в свои объятия. — Ты бы ей понравился, но слишком поздно, — всхлипнула я, зарываясь лицом в его шею, вцепившись в его рубашку здоровой рукой, украшенной чернильными надписями.

Давиан был осторожен, гладил меня по спине, прежде чем прижать губы к моим волосам.

Я слушала его ровное, хотя и ускоренное сердцебиение, позволяя ему успокаивать меня, вдыхая его опьяняющий запах как можно незаметнее.

— Я бы хотел знать её, — сказал он спустя некоторое время.

— Ей было бы сейчас сорок.

Давиан фыркнул.

Я подняла взгляд.

Его челюсть, казалось... напряжённой?

— Она была бы одного возраста с Лили. — Он сглотнул, и я заворожённо смотрела на его кадык передо мной. — Матерью Лары. — Я снова подняла взгляд, отступила на шаг и убрала волосы за ухо. — Но неважно...

Его бывшая, похоже, занимала его мысли. То, что должно было оставить меня с тяжёлым чувством, но всё, что я чувствовала, — это жалость.

Давиан засунул руки в карманы чёрных брюк, глядя на округлое надгробие перед нами, и я снова повернулась к могиле.

Another Day in Paradise

Siddhartha Khosla, Carol Kuswanto

— Шильдхауэр. Твоя мать тоже была немецкого происхождения?

Грустно улыбнувшись, я позволила себе вспомнить её голос и слёзы, которые следовали за ним.

Она всегда пела мне песни из своей родины. На нашем родном языке. Тревожные песни, вродеMaikäfer flieg . Тревожные, как и немецкие сказки, которые в те времена использовались, чтобы учить детей манерам и жизненным урокам.

Der Suppenkasper иMax & Moritz6 были лишь двумя из бесчисленных сказок на ночь, которые мой отец в какой-то момент сжёг. Это были семейные реликвии моей бабушки, переплетённые в красный и коричневый лён и украшенные настоящим золотым тиснением. Среди них были сказки братьев Гримм.

— Она была из Германии. Работала там цирковой артисткой. В какой-то момент их цирк приехал в США. — Давиан слушал, его взгляд был устремлён на надгробие. — Она работала акробаткой, и у неё было много поклонников, которые присылали ей цветы после шоу... пока она не упала.

Когда-то у неё было бесчисленное множество фотографий с того времени. Фотографий, которые теперь были спрятаны на чердаке Рихтеров. Я бы с удовольствием показала их Давиану, посмотрела бы на них сама ещё раз, чтобы вспомнить жизнерадостную женщину, влюблённую в жизнь. Женщину, которую у меня никогда не было шанса встретить. Она умерла до моего рождения...

— Ей пришлось найти что-то другое, она больше не могла заниматься гимнастикой, не могла заниматься никакими напряжёнными видами спорта. Поэтому она оставила цирковую жизнь.

С тех пор всё пошло под откос.

— Джозеф и она встретились в баре, где она пыталась свести концы с концами. Мне бы очень хотелось знать, какие сладкие речи он шептал ей на ухо, чтобы заполучить её в постели дорогих отелей.

Давиан смотрел в землю, но я просто смотрела на надпись на её надгробии.

Джозефина Шильдхауэр.

Она заслуживала лучшего.

— Я была случайностью. Не для неё, по крайней мере не сначала. Она не ожидала меня, потому что её травма на самом деле лишила её способности иметь детей. Она всегда называла меня своим маленьким чудом.

Я грустно улыбнулась, близкая к слезам.

— Но он не хотел меня, начал ненавидеть её с того дня, как она выбрала меня. Он хотел принудить её к аборту, открыл ей, что она была всего лишь дешёвой интрижкой, и это так шокировало её, что она сбежала. Но он нашёл её и предложил деньги, чтобы она избавилась от меня, и она отказалась.

Давиан казался задумчивым, также сосредоточенным на её имени.

— Он остался. После моего рождения он приезжал в дом, который купил для нас, каждые вторые выходные, чтобы тиранить её и смотреть на меня так, будто я была неудачным экспериментом, от которого он ещё должен был избавиться.

Он часто ругал меня, запрещал мне много вещей и даже кричал на меня в те времена, когда я рисовала на стенах, слишком громко смеялась или рвала одежду, резвясь в саду.

— Пока я не пошла в школу, он пытался игнорировать меня, приходил спать с моей матерью, чтобы сбежать от своей жизни юриста и не беспокоиться о своей репутации несколько часов. Но он не любил маму. Он просто трахал её. Три раза в день по минуте. Была я там или нет. Пока она не начала пить.

Взгляд Давиана впивался в мои щёки, но я продолжала.

— Когда мне исполнилось семь, мама перестала называть меня своим маленьким чудом. Мои оценки были плохими, я часто возвращалась домой поздно после игр с соседскими детьми в лесу, дралась с мальчиками в школе, и сколько бы отец ни заставлял меня делать уроки, я не становилась лучше, только хуже.

То время было лучшим в моей жизни. Я часто играла в лесу до десяти вечера, представляя, что я в Стране Чудес со всеми своими невидимыми друзьями, где мы строили планы против капитана Крюка, надев маски из оленьих рогов. Соседских детей никогда не существовало, потому что они не хотели играть со мной.

— Он больше не игнорировал меня. Потому что у меня была его фамилия, и учителя знали его. Это беспокоило его. Он хотел, чтобы я была хорошей, не выделялась. По крайней мере, не в негативном смысле. Но я разочаровывала его. Слишком много родительских собраний. Слишком часто под угрозой отчисления. Слишком часто я плакала вместо того, чтобы послушно кивать и делать то, что он мне говорил.

Давиан снова посмотрел на могилу мамы.

— Когда он мог, он громил мою комнату, уничтожал всё, что я рисовала и мастерила, рвал мои книги для чтения, бросал посуду. В маму. В меня.

Я надеялась, что не перегружаю Давиана.

— Мама плакала каждый день, пила всё больше и больше. И даже после того, как она выиграла опеку надо мной, это не прекратилось. Я оставила её в покое, надеясь, что всё наладится, делала за нас работу по дому. Какое-то время, когда она не могла встать с кровати, я каждый день готовила ей суп из банки, пока у неё не появлялось достаточно сил, чтобы снова купить алкоголь. Но ничего не менялось.

Я поморщилась сквозь слёзы, не желая снова ломаться.

— Однажды я схватила её за плечи и встряхнула, спрашивая, почему мы просто не поедем в Германию к её семье и не начнём там новую жизнь.

Я покачала головой, вспоминая женщину в грязной одежде, сальные волосы и запах алкоголя, который до сих пор вызывал у меня тошноту.

— Её глаза были такими пустыми. Она рассмеялась и всё, что она сказала мне, было:Нет новых жизней, Воробушек. Есть только одна жизнь. И моя жизнь кончена.

Мой голос дрогнул. И снова я почувствовала на себе взгляд Давиана.

Сказать всё это вслух было невыносимо больно. И всё же странно освобождающе.

Без Давиана я, вероятно, унесла бы это в могилу.

Как я могла когда-либо отблагодарить его за то, что он был рядом? Что слушал? Что заботился? Что я сделала, чтобы заслужить его?

Правда? Ничего.

— Это было время, когда она всегда говорила, что поедет к мосту и прыгнет. Но она никогда этого не делала.

Я позаботилась об этом.

— Три года назад она начала есть всё меньше и меньше. Дважды она попадала в реанимацию с алкогольным отравлением. Она даже запиралась...

— Она запирала тебя снаружи, — прервал меня Давиан.

Я осмелилась повернуться к нему.

— Лара рассказала тебе об этом?

Он сжал губы, посмотрел в землю и шаркнул чёрными кожаными оксфордами по земле.

— Я бы хотел, чтобы она сказала мне раньше. — Он нахмурился, между бровями образовалась складка. — Ты никогда не должна была оставаться с этими людьми.

Я не должна была, это правда. И всё же это было единственным решением, которое имело смысл в то время.

— Никто из них не был жестоким. Это было просто...

Я замолчала, разрываясь между тем, сколько я могу рассказать Давиану, чтобы не смущать его. Странно, но я чувствовала себя... раскованно рядом с ним.

— ...странное чувство. Девочки в школе всегда говорили, что первый раз будет больно. Но всегда было больно. Не физически.

Я сглотнула, заставив себя продолжать.

— Даже этим летом, когда меня не принуждали, когда я была свободна выбирать, с кем спать, это чувство не уходило.

Пока я не встретила Давиана...

— Какое чувство?

Давиан звучал напряжённо.

— Быть одноразовым телом. Тем, что используют один раз и выбрасывают.

Грустный смех сорвался с моих губ.

— Я планировала заполнить пустоту внутри себя, но сделала только больше.

— Тебе было шестнадцать. Ты должна была обратиться в социальную службу.

Взгляд в сторону сказал мне, что его челюсть двигалась вдоль щеки.

— Они оторвали бы меня от мамы. Я могла бы никогда больше не увидеть её живой. Мама не желала мне зла. Она даже не осознавала, что запирает меня снаружи, потому что никогда не выходила из дома. И когда я стучала, она была настолько пьяна, что бежала прятаться в ванную, плача. Она не узнавала меня.

Воспоминание о её безумных глазах сквозь грязное оконное стекло всё ещё причиняло боль.

— Последние восемь месяцев с ней были другими. Она говорила мне ужасные вещи, когда была не в себе, просила прыгнуть вместе с ней. Та женщина... — Я позволила себе последнюю слезу. — ...уже не была мамой.

Боль в груди становилась всё более невыносимой с каждым новым образом её. С каждым новым месяцем, который она провела в агонии.

— Я нашла её десять месяцев назад...

take a moment to breathe

normal the kid

Мой голос дрогнул, и я проиграла битву со слезами, потеряла весь контроль и отвернулась от Давиана.

Я расскажу ему когда-нибудь. Но не сегодня.

Давиан обошёл меня, остановился близко передо мной, и прежде чем я поняла, его грубые, тёплые руки были на моих щеках, обхватывая моё мокрое лицо.

Мой живот взбунтовался. Мои мотыльки. Его мотыльки... В любом случае, они существовали только для него. Мой последний свет свечи.

Его чернильные глаза блестели, отвлекая меня от боли в груди, даже если она не исчезала полностью.

— Мне жаль, что тебе пришлось пройти через всё это.

Слеза выскользнула из его глаза.

Ошеломлённая, я смотрела, как она скатывается вокруг крошечных жемчужинок под его глазом и прокладывает путь по его коже, становясь всё меньше, пока не достигла его губ.

— Одна.

Его голос превратился в шёпот, когда он смотрел между моими глазами и качал головой.

— Пожалуйста, знай, что пока ты здесь, тебе не придётся проходить через всё это одной.

Он не мог говорить мне это, не мог так держать меня. Друзья не делают таких вещей. Не в такой комбинации. Не с такой интенсивностью...

— Что бы ты ни говорил, Давиан, я чувствую себя обузой.

Мой голос звучал жалко.

— Нет. — Он яростно покачал головой, отчаяние в глазах. — Нет, Квилл. Что мне сделать, чтобы ты поверила мне?

— Дело не в тебе. Дело во мне.

Прежде чем мой взгляд успел скользнуть к его губам, я отодвинула голову, потому что покалывание в животе безмолвно умоляло о вещах, которых не должно было желать.

Он немедленно отпустил меня.

What Would I Do?

Strawberry Guy

Я начала идти, хотела покинуть это место, хотела снова забыть, какую жизнь я оставила позади, прежде чем приехала в Мейплкрест.

Тони был моей семьёй. И я не ценила это. Кто знает, что могло случиться, пока кто-то не забрал бы его у меня.

Такова жизнь. Она забирает то, к чему ты больше всего привязан, в моменты, когда ты меньше всего это ценишь.

Давиан догнал меня, и мы молча шли по кладбищу.

— Она всегда поощряла меня стать писательницей.

Он не должен был плохо думать о ней. Она не была плохим человеком. Просто несчастной матерью.

— Думаю, это передалось мне от неё. Прежде чем она начала пить, она рассказывала мне самые безумные сказки. Она отвечала на все мои вопросы о мире странными, выдуманными историями. Люди умирают, потому что тринадцатая фея прокляла их всех при рождении. Детей приносит Песочный человек, слепленный из песка снов, потому что ему нужен был кто-то, кто верил бы в его сны. Поэтому мы видим сны по ночам. А дети взрослеют, как только перестают верить в Санта-Клауса. Ещё одно проклятие тринадцатой феи.

Уголки моих губ приподнялись, и Давиан тоже усмехнулся.

— У некоторых бабочек синие крылья, потому что в них текут чернила, а после смерти мы попадаем в Страну Чудес.

Его улыбка исчезла, и он уставился на дорожку, прежде чем повернуть голову, его пронзающие глаза искали мои.

— Ты веришь, что мы попадаем в Страну Чудес, когда умираем?

Я хотела верить в это так сильно, что это разрушало меня.

— Я уверена только в одном.

Улыбаясь, я повернулась к нему и пошла задом наперёд.

С руками в карманах он приподнял брови, уголок его рта приподнялся.

— И это?

— Песочный человек так хотел, чтобы ты стал автором, что вложил каплю чернил в каждый твой глаз.

Давиан сверкнул на меня, и я не могла не ухмыльнуться. И на мгновение я забыла своё имя и своих родителей. И всё, что осталось, — это я с Давианом.

Глава 44

Глава 44

Давиан

Главная цель

Forest Woodlands

The Guild of Ambience

Тони усердно перезарядил винтовку, прежде чем прицелиться в мишень вдалеке, в то время как я — скрестив руки на груди, прислонившись к благородному резному деревянному столбу — наблюдал за ним и задавался вопросом, зачем я вообще здесь.

Он был стрелком, проводящим здесь каждые выходные — после обычных джентльменских собраний в местном гольф-клубе — когда он не бродил по охотничьим угодьям Мейплкреста, иногда с Джозефом.

В момент, когда он нажал на спусковой крючок и раздался выстрел, птицы немедленно вылетели из дубов, окружавших стрельбище охотничьей виллы.

Как всегда, я игнорировал развешанные повсюду оленьи рога, так же как игнорировал немецкие изречения на маленьких коричневых деревянных табличках, которые я научился читать и понимать за последние двадцать лет.

Была суббота, и у меня на самом деле были студенческие работы для проверки и подготовка к дебатам для Моники и Квилл, но казалось правильным покинуть дом на день, поставить некоторое расстояние между собой и Квилл.

Я хорошо умел притворяться перед ней, что мы не больше чем друзья, потому что именно этого хотела рациональная часть моего разума. Но остальная часть меня была готова разрушить нас. Каждую секунду, что мы оставались наедине.

Что-то внутри меня было уверено, что я привыкну к её присутствию, но каждое утро, когда она сидела на нашей кухне и ела намазанный маслом тост, это чувство приятной близости гнездилось во мне. Вдобавок к этому были моменты, когда я мыл посуду и мой взгляд блуждал в окно, в сад, где Лара и Квилл играли со Штрузелем, и мои глаза могли беспрепятственно отдыхать на её сияющей улыбке, такой полной жизни. Но хуже всего было, когда она читала книги. Когда она читала «Батареи чернил»...

Боже, я хотел выхватить её у неё из рук, умолять не улыбаться время от времени, переворачивая страницу и записывая что-то в свой блокнот, будто она анализировала книгу.

Что она делала? Знала ли она что-то? Сказала ли ей что-то Лара?

Конечно, я спрашивал дочь, но она поклялась хранить это в секрете. И так и должно было остаться. Достаточно того, что она хотела заставить меня писать и буквально подталкивала меня к преодолению моего нежелания.

Сегодня утром я принёс Квилл в её комнату письменный стол, чтобы ей не пришлось больше писать в кровати. И где я нашёл её? На чёртовом полу, ноги в воздухе, пытающуюся писать левой рукой.

Я спросил её, не может ли она сделать перерыв в писательстве на две недели, пока не снимут повязку и она не сможет двигать пальцами без боли.

Её ответ?

«Каждый день без писательства — день без жизни».

Как я жил последние несколько лет?

Правда: я лишь выживал.

И теперь я встретил эту женщину, которая каждый день втирала мне этот факт в лицо, заставляя меня всё больше жаждать писательства, настолько, что я уже трижды ловил себя на том, что пишу строки в своих заметках во время семинаров, которым там не место.

В конце концов, я сказал ей, что у неё теперь есть стол, за что она поблагодарила меня — как за каждую мелочь, — не без упоминания, что она всегда работает на полу и любит менять позы во время письма.

До сих пор я проклинал своё воображение за то, что её выбор слов вызвал во мне.

Квилл, лежащая на животе в своей постели, пока лучи заходящего солнца исследуют её обнажённое тело. Её ноги согнуты, тонкая спина выгнута, подчёркивая изгиб ягодиц, когда она смотрит вниз, сосредоточенная на своём блокноте, кончик одной из моих шариковых ручек между её чуть приоткрытыми губами, а соски слегка касаются нижней части её бумаги.

Всю свою жизнь я считал, что меня нелегко возбудить, но в её присутствии я чувствовал себя запертым в теле слишком молодого парня.

Просто перевязывать ей руку каждый вечер доводило меня до предела, как только мой взгляд случайно падал на её губы или моя рука случайно касалась её рук.

Я следил за тем, чтобы не поддаваться искушению своих собственных рук, запрещая себе прикасаться к себе, даже один раз, что иногда приводило к боли, но я должен был пройти через это. Что бы ни происходило внутри моего тела, когда она подходила ко мне слишком близко, это нельзя было подпитывать. И, возможно, это воздержание было единственным способом привыкнуть к ней.

— Когда я узнаю, с кем спит моя сестра, я наконец смогу применить все эти тренировки на практике.

Слова Энтони, а точнее последовавший за ними выстрел, жестоко вернули меня в настоящее.

Он попросил меня прийти, потому что хотел срочно поговорить, вероятно, о проблеме, которая делала его таким напряжённым во время пробежек последние несколько дней.

Теперь я знал, в чём дело. И я хотел, чтобы земля разверзлась подо мной.

Один тот факт, что я прикасался к ней этим летом и что он вошёл в библиотеку несколькими минутами позже, был достаточен, чтобы я каждый раз сжимал губы.

— Почему ты думаешь, что она с кем-то спит?

Возьми себя в руки и играй неосведомлённого друга.

— Потому что она сказала мне. — Он поспешно перезарядил винтовку, его лицо было напряжённым. — И вдобавок она уже делала нечто подобное в шестнадцать, когда её мать-ворона запирала её снаружи.

Когда Квилл рассказала мне подробности на кладбище несколько дней назад, я чуть не потерял самообладание.

Два года она спала с совершенно незнакомыми людьми, которые делали с ней Бог знает что. Я даже не хотел знать, хотел, чтобы она забыла, хотел, чтобы она избавилась от того чувства пустоты, которое, казалось, вызывал в ней секс, потому что она не пережила его так, как заслуживает каждая женщина. Так, чтобы кто-то не торопился, исследуя её тело, доводя её до грани экстаза с чистой нежностью, прежде чем привести её к вершине её жизни.

Я стиснул зубы до боли.

Кто я был, чтобы вообще позволять себе право думать о её сексуальной жизни, судить и желать ей таких вещей, будто это было моим делом?

Стыдясь, я смотрел в пустоту.

Я хотел для неё лучшего. Но я не был тем, кто мог дать ей это, никогда не буду.

Если бы Тони не пришёл в библиотеку в тот день, я мог бы стать одним из тех мужчин. И я не гордился этим. Это разъедало меня, заставляло бродить по спальне по ночам, как жалкий бродяга.

— О чём она думает? Что я расскажу отцу, и он о чём-то пожалеет? Как бы хреново это ни было, это только разозлит его ещё больше.

Это был обеспокоенный гнев? Или гнев, имеющий отношение к возможному падению репутации его семьи?

Правда оставила меня с горьким привкусом.

— Она могла солгать тебе.

Тони рассмеялся и нажал на спусковой крючок, но когда я проверил мишень через бинокль, я заметил только одно пулевое отверстие. Должно быть, он промахнулся.

— Зачем ей врать своему брату о такой мерзости?

— Может быть, потому что она зла, что ты привёл её туда.

Он приподнял бровь и посмотрел на меня, перезаряжая винтовку.

Нет. Ради него одного я никогда больше не должен приближаться к Квилл.

— Она говорила с тобой об этом? Я имею в виду... — Он поднял винтовку и снова прицелился в мишень. — ...мне было интересно, как она вообще с тобой ладит. Теперь, когда ты вроде как её наставник. Играет ли она крутую бунтарку или говорит с тобой об отце.

— Мы говорим о дебатах, и я заверил её, что буду держать рот на замке.

Это была не вся правда, но, казалось, этого было достаточно, чтобы удовлетворить Тони.

— Ты вообще планируешь отвечать на звонки отца или не избегать его на работе? Он расстраивается каждую ночь, что Квилл разрушила ваши отношения.

— Он разрушил их.

Тони выстрелил, попав на этот раз в одно из средних колец.

— Это даже не связано с вами двоими, — вздохнул он, очевидно подавляя важную деталь всякий раз, когда речь заходила о его отце. — Он никогда не обращался с тобой плохо. Боже... — Он рассмеялся перед перезарядкой. — Он любит тебя больше, чем своих собственных детей.

То, о чём я никогда его не просил.

— Он прекрасно знал, что мне не всё равно, как люди, которые добры ко мне, обращаются с другими. Особенно со своими детьми.

— Он...

— Я хотел бы закончить этот разговор.

Тони снова прицелился в мишень.

— Хорошо, ладно. Тогда хотя бы помоги мне выяснить, где живёт Квилл.

— Возможно, тебе стоит расслабиться.

Он резко опустил винтовку, его взгляд был искажён яростью, как в последний раз четырнадцать лет назад, когда он обнаружил, что кто-то украл одно из его оружий из коллекции.

— Я точно не собираюсь расслабляться! Представь только, что Лара переспала бы со всем районом.

Моё выражение потемнело.

Я знал, что это было просто сравнение, что Тони был как дядя для неё и что они хорошо ладили, но должен ли он был говорить такие вещи?

— Она того же возраста, что и Квилл. Всё ещё слишком молода для таких вещей.

За исключением того, что Лара вела себя как восемнадцатилетняя и, в отличие от Квилл, не должна была взрослеть слишком рано.

— Ты знал, что они недавно подружились?

— М-м, — ответил я, намеренно отводя взгляд через стрельбище к длинной серой гравийной дорожке, где чёрный Mercedes с серебряной звездой на капоте, слишком хорошо мне знакомый, въезжал на парковку, заставляя моё настроение падать ещё больше.

— Мы с Ларой дружим гораздо дольше, — проворчал Тони. — И всё же она молчит ради моей сестры. Я уверен, она знает, где спит Квилл.

Fading Hours

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

Мужчина в чёрных брюках, белой рубашке и чёрном жилете вышел из машины, снял авиаторские очки, достал чёрный кейс из машины и направился в нашу сторону.

— Что он здесь делает? — прорычал я, не впечатлённый.

— Должно быть, он услышал, что я приехал сюда без отца.

Конечно, Трой поджимал хвост перед Джозефом.

— Райделл и Рихтер, — рассмеялся снобистский придурок, который за пределами кампуса, как и все богатые в этом городе, вёл себя так, будто был лучше всех.

В отличие от Таддеуса Фабера, он оставлял свою мещанскую сторону дома. Но он был мудаком по отношению к людям, особенно к женщинам.

— Фицек-младший, — вздохнул Тони, даже не взглянув на Троя, снова прицеливаясь. Он не стрелял, потому что не хотел выглядеть плохо перед Троем.

Трой, который сегодня был в чёрных кожаных перчатках, поставил кейс на деревянный стол, взял старый охотничий бинокль отца и усмехнулся, проверяя результаты Тони на сегодня.

Обычно он набрасывался на любого, кто так его называл. Сегодня он, похоже, встал не с той ноги.

— Даже не пытайся, Энтони. — Он опустил бинокль. — Никто не испортит мне сегодня хорошее настроение. — Спокойно он открыл кейс, обнажив свою начищенную винтовку. — Мы с Лукасом тренируемся день и ночь, и его прогресс впечатляет.

Хотя я не выносил этого мальчика Макмиллана, мне было жаль его, потому что Трой заставлял его проходить через свой дебатный тренировочный лагерь.

— Этот парень разнесёт твоего кандидата в мгновение ока. А затем и маленькую сучку Веритас.

Провод в моей голове взорвался.

Я хотел броситься вперёд, но Энтони был быстрее.

Он опустил винтовку одной рукой и даже не дал Трою шанса схватить свою, схватил его за плечо и развернул, только чтобы прижать к стене дома, держа винтовку горизонтально у его груди.

— Ты безбожный ублюдок! Возьми свои слова обратно!

Что-то внутри меня хотело, чтобы Тони разбил лицо Троя в кровь, пока тот не сможет дышать от крови в носу. Но мы уже привлекали слишком много внимания, как только речь заходила о Квилл.

— В чём твоя проблема сегодня? — усмехнулся Трой, глядя между винтовкой и Тони. — Похоже, кто-то очень защищает свою студентку.

Хорошо, что он, очевидно, неправильно понял.

Но я хотел, чтобы он понял правильно. Я хотел, чтобы это врезалось ему в череп, что произойдёт, если он будет обращаться с Квилл с таким неуважением.

— Тони, — пробормотал я. — Отпусти его.

Тони, похоже, не понравился мой приказ, потому что он всё ещё смотрел на Троя так, будто хотел застрелить его из этой винтовки. И если быть честными... Кто из наших коллег не хотел?

— Тони...

Он резко отступил и прошёл мимо меня с напряжённым лицом.

Все трое мы знали, что, если Трой зайдёт слишком далеко, Энтони покажет свою уродливую сторону. Сторону, которую он, должно быть, унаследовал от отца.

Трой хотел оторваться от стены с торжествующим видом, но я шагнул вперёд и прижал ублюдка обратно к деревянному фасаду рукой.

Его улыбка исчезла.

Хорошо.

Я понизил голос, сверля его взглядом, и попытался игнорировать удивлённый взгляд Энтони.

— На твоём месте. — Я прищурился. — Я был бы чертовски осторожен. — О, как я наслаждался его параличом от шока. — С тем, что я говорю.

Прежде чем я совершил что-то опрометчивое, я оттолкнулся от него и отступил к Энтони.

— Похоже, кто-то ещё не слышал слухов...

Так же быстро, как я шокировал его, его высокомерная усмешка вернулась.

Вероятно, в детстве он сталкивал других детей с качелей. В любом случае, мне было немыслимо, что этот парень когда-либо не был таким скользким типом.

— Каких слухов?

Тони звучал встревоженно.

Что-то подсказывало мне, что Трой теперь понял, что я говорю о Квилл, хотя этот факт удовлетворял меня лишь частично.

Был ли я слишком очевиден? Действительно ли я делал ей добро этим поведением или просто делал её ещё большей мишенью для Троя?

— Что девушка Веритас этим летом переспала со всем городом.

Мне следовало ударить его в лицо.

Но всё, что я мог сделать в тот момент, — это сжать кулаки и напрячь челюсть.

Тони бросил винтовку на газон. Но вместо того, чтобы напасть на Троя, он развернулся и выбежал прочь.

The Hidden Question

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

Трой приподнял обе брови, посмотрел ему вслед, затем снова повернулся ко мне, оглядел меня с ног до головы, прежде чем издать забавный фырк. И будто он знал, что в тот момент я не представлял для него угрозы, он спокойно начал распаковывать винтовку и заряжать её.

Мне следовало последовать за Тони. Сейчас. Но битва между разумом и жаждой мести была необычно ожесточённой.

— С каких пор все так переживают о её благополучии? — Он повернулся к мишеням и поднял винтовку. — Только потому, что она первая женщина, которой удалось попасть в Мейплкрест. Твоя милая маленькая бунтарка.

Он усмехнулся, прицелился и выстрелил.

Я не хотел знать, попал ли он. Его высокомерной улыбки было достаточно в качестве ответа.

— Ты знаешь, что делали с бунтовщиками в Германии в начале 1940-х?

Он оглядел меня, будто размышляя, стою ли я его времени. Он точно не стоил моего.

— Такие разговоры можешь вести со своим отцом, — прорычал я. — Избавь меня от своей нацистской идеологии.

Я расслабил руки, готовый уйти, но Трой не был готов оставить меня в покое.

— Ты всё ещё думаешь, что я дешёвая копия моего отца.

Я остановился и снова повернулся к нему.

Его выражение было теперь серьёзным.

Маленький обиженный мальчик, которому не хватало внимания от папочки.

— Но это Джозеф. Вы все забываете, что у него тоже был наставник, и он всё ещё целует ему задницу.

До сегодняшнего дня я был твёрдо убеждён, что последнее, чего я хочу, — соглашаться с Троем. Это изменилось в начале этого месяца. И мне не нравился тот факт, что я находил всё больше правды в его словах о Джозефе.

— И ты можешь говорить мне многое, Давиан, но эта девушка? — Он покачал головой, прежде чем снова прицелиться в мишень. — Она не вписывается ни в концепцию моего отца, ни в концепцию Джозефа. — Он выстрелил и опустил винтовку. — Если Лукас не вышибет её из дебатов, ты рано или поздно попадёшь в неприятности с ними обоими. И мы оба знаем, что ты убегаешь от конфликтов, как маленький сирота, которым ты всё ещё остаёшься в глубине души.

Тогда я позволял кулакам говорить за себя в ответ на все замечания о сиротстве. Сегодня я был более зрелым, мои стены против него были более устойчивыми.

— Ты больше не можешь меня провоцировать.

— О, нет? — Он снова рассмеялся, забавно. — Странно, что каждый раз, когда я говорю о девушке Веритас, твои челюстные кости говорят о другом.

Что-то в моём животе сжалось, застигнутое врасплох.

Трой опустил оружие, шагнул ближе, внимательно наблюдая за мной.

— Я, конечно, надеюсь, что наш образцовый протеже не стал слишком защищать свою студентку-женщину.

К чёрту этого человека.

Он был мудаком. Чёртовски внимательным. Когда он хотел разрушать людей, он переворачивал каждый камень. И сейчас он стоял перед довольно большим невидимым камнем, который мог либо случайно обойти, либо споткнуться о него, если я не буду осторожен в своих действиях и словах.

— Я буду следить за тобой. — Он постучал стволом винтовки по моей груди. Дважды. — За вами обоими.

Наконец он вернулся, чтобы продолжить стрельбу, и я вздохнул с облегчением.

На этот раз я не колебался. Я развернулся, взял винтовку Тони и положил её в кейс, прежде чем направиться к парковке, где Тони уже ждал в своей машине, уставившись в пустоту.

Поймёт ли он когда-нибудь, что это я украл его пистолет тогда?

Глава 45

Глава 45

Квилл

Засохшие листья

Две недели, полные юридических занятий и тренировок с Моникой и Давианом, пролетели незаметно, и я пыталась избегать отца в кампусе. Он был единственным профессором, который не комментировал мою забинтованную руку. Единственным, кто сверлил меня взглядом, когда никто не видел.

Он не мог игнорировать меня, никогда не сможет. И это сводило его с ума.

Это делало меня ещё более благодарной за день с Ларой, хотя она практически заставила меня пойти с ней в торговый центр.

Я избегала больших мест, полных людей, красок, шума и запахов.

Даже в детстве, когда мы ходили по магазинам, я всегда садилась в проходе и начинала плакать. В семь лет у меня случилась паническая атака в парфюмерном магазине с мамой. Два года спустя она взяла меня в торговый центр в последний раз, где я потерялась, пережила ещё одну паническую атаку и в конце концов сбежала в витрину бутика, опрокинув всех манекенов. Дорогие платья были испорчены. Платья, которые мама не могла оплатить, поэтому она была вынуждена позвонить папе из-за меня.

Я никогда не забуду ночь, когда он разорвал мою единственную мягкую игрушку — чёрного коня. Он отобрал у мамы бутылку пива, кричал на неё, что она не может заботиться обо мне, и вылил весь алкоголь в моей комнате. Даже через три месяца там пахло пивом.

Мне было девять.

Dreams

The Cranberries

— У папы бывают такие периоды, — вздохнула Лара, и я попыталась сосредоточиться на ней, а не на ярко освещённых витринах.

Давиан привёз нас сюда, потому что ему самому нужно было что-то купить в торговом центре.

— Он ищет инструменты, да?

Лара закатила глаза.

— Папа всегда покупает кучу инструментов, когда решает что-то построить в саду. В итоге он всё равно этого не делает, потому что работа важнее. — Она рассмеялась. — Тебе стоит увидеть его мастерскую. Инвентарь там, наверное, стоит целое состояние.

Я ухмыльнулась и решила навестить его мастерскую.

Давиан почти никогда не бывал дома, и Лара объяснила мне, что он проводит много времени в своём кабинете. За последние две недели я видела его только в университете, за ужином и после, когда он перевязывал мне руку.

Я не могла избавиться от чувства, что он избегает меня, и это проявлялось в виде болезненного тянущего ощущения в животе. Ощущения, которое я хотела подавить, но с которым должна была столкнуться, если хотела взять ответственность за свои действия и сохранить эту дружбу.

У меня не было причин так чувствовать. Давиан не был мне ничего должен.

— Думаю, всё, что ему нужно, — это женщина.

Мой взгляд остановился на Ларе, которая рассеянно оглядывала торговый центр, пока мы проходили мимо магазинов, и я увернулась от двух маленьких детей, которые спорили и кидались друг в друга обсосанными леденцами, чувствуя, как меня накрывает.

— Что ты имеешь в виду?

Я снова догнала Лару и с беспокойством огляделась.

— С тех пор как он стал моим отцом, он живёт только ради нас двоих. И мне надоело, что он цепляется за меня и боится, что я вдруг съеду, потому что если я действительно это сделаю, он останется один.

Она покачала головой с раздражённым выражением.

— И представь. Всякий раз, когда этот человек оказывается в ситуации, которая ему не по душе, он погружается ещё глубже в свою рутину и работу.

Мы зашли в единственный магазин одежды из списка предложений Лары, на который я согласилась, но моё внимание было сосредоточено на Ларе.

— Но, эй. Может быть, это будет моя вина, если он снова станет юристом и, возможно, даже откроет собственную фирму в Вашингтоне.

Она повернулась ко мне, и её выражение стало серьёзным.

— Нет. Серьёзно, Квилл. Ему нужна женщина, которая вытолкнет его из зоны комфорта. Которая заставит его снова жить.

Я хотела для него только лучшего. Но мысль о том, что другая женщина, старше и опытнее меня, могла дать ему то, что я никогда не смогу, оставляла тупое чувство в моём животе.

Ты не то, что ему нужно. Ты никогда не будешь.

— Ты знаешь ту новую платформу онлайн-знакомств, где можно встречать людей в интернете? Я зарегистрирую его, хочет он того или нет. И я буду активно искать женщин, которые подойдут ему.

Напряжение в моём животе стало невыносимым.

— А что, если ему не нужна женщина? Что, если ему просто нужно снова писать?

Лара собиралась продолжить идти, но остановилась, изучая меня, и на мгновение я почувствовала, как рушится фасад, который не должен был рушиться.

Лара прищурилась, затем ухмыльнулась.

— Я забываю, что вы оба пишете. Он говорит с тобой о писательстве?

— Очень редко... когда они с Моникой не заняты тем, что заставляют меня дебатировать.

Лара кивнула.

— Он обычно полностью избегает этой темы. Так что не удивляйся, если он будет уклоняться.

Она начала просматривать стопку одежды, приведя нас к столу с осенними вязаными свитерами, где сразу же положила два на руку.

— Кстати, я удивлена, что он, кажется, тебя любит. Я правда думала, что он будет держать обиду, потому что он так переживал из-за всех тех раз, когда я приходила домой поздно из-за тебя.

— Он, похоже, не ненавидит меня, — рассеянно ответила я, останавливаясь перед стопкой тёмно-синих вязаных свитеров.

— Ненавидит? Папа никого не ненавидит. — Лара рассмеялась и добавила к растущей стопке на руке ржаво-коричневый вязаный кардиган. — Если ты останешься с нами дольше, на что я надеюсь, он, возможно, даже привыкнет к тому, что я вижу в тебе сестру.

Я заставила себя выдавить улыбку, не желая привыкать к мысли о том, что проведу с ними ещё больше времени. Я уже испытывала судьбу.

— Я финансовое бремя для вас двоих, поэтому сейчас ищу работу, — призналась я, недовольная собой за то, что так долго не могла собраться.

Сегодня утром я уже получила первые отказы из четырёх кофейных магазинов, но открылась вакансия в местном книжном магазине, на которую я сразу же откликнулась. Однако я ожидала очередного отказа.

— У папы так много денег. — Лара подошла к столу с разноцветными осенними носками и взяла белые с тыквами. — И сколько раз я тебе говорила? Мы любим, что ты с нами. Если ты думаешь, что папа хочет, чтобы ты уехала, я могу поговорить с ним.

— Нет, всё в порядке... Твой отец добр ко мне. Дело не в этом...

— Ты просто снова чувствуешь себя лишней.

— Потому что я была ею всю свою жизнь.

Я проигнорировала её пристальный взгляд и, не колеблясь, взяла всю стопку синих вязаных свитеров.

Дни, когда я одалживала у Лары её любимые осенние свитера — и возвращала их с чернильными пятнами или лужами крови, — остались в прошлом.

— Квилл... ты...

Я отвернулась от неё, не желая говорить об отце, и Лара немедленно последовала за мной.

К счастью, это были только свитера, давившие на теперь уже очень тонкую повязку. В эти выходные я заменю её двумя послеоперационными повязками, надеясь, что в ближайшие недели, несмотря на боль от заживающей раны, я смогу снова писать.

Я столкнулась с кем-то, и все свитера выскользнули из моих рук.

Brass Tacks

Chrystopher Tyng

Испуганная, я подняла взгляд, и молодая женщина в модном чёрном платье повернулась ко мне.

— Прости...

Бриттани уставилась на мою руку, выглядя такой же ошеломлённой.

Кто-то подошёл к ней.

Джессика Маклой.

— Посмотрите, кто сюда забрёл. Сучка Веритас.

Остатки моего хорошего настроения теперь полностью исчезли.

— Не хочешь подобрать свои свитера?

Джессика, одетая в светло-коричневое прямое платье и белое пальто, указала пальцем на пол.

Нерешительно я присела на корточки, пытаясь заглушить их взгляды, но не могла игнорировать чувство унижения.

К тому времени, как я выпрямилась с семью вязаными свитерами — которые я даже не знала, как оплачу, не влезая в долги к Ларе, — моя сводная сестра восстановила самообладание. По крайней мере, в её глазах было неодобрение.

— Я вижу, ты всё ещё не заботишься о моде, — фыркнула она.

Джессика приподняла брови.

— Вы знакомы?

Бриттани пренебрежительно махнула рукой.

— Долгая история, не стоит рассказывать.

Джессика посмотрела между ними, её выражение стало более подозрительным.

Почему я всё ещё удивлялась, что эти две клуши проводили время вместе?

У обеих были сумки Louis Vuitton, золотые цепочки украшали их шеи, и казалось, что пятьдесят пакетов с покупками на их руках весили больше, чем их сочувствие.

Несмотря на множество пакетов, Бриттани умудрилась скрестить руки.

— Тебе не кажется, что иногда ты выглядишь уродливо? Всегда в одном и том же свитере. Люди могут подумать, что ты никогда не стираешь одежду.

— Пойдём, Квилл, уйдём отсюда, — Лара хотела оттащить меня за руку, но Джессика была быстрее.

— О, Дилара, дорогая, как невежливо с моей стороны всегда упускать тебя из виду.

Лара яростно сверкнула на Джессику, когда та достала из сумочки бутылку желтоватой жидкости и прижала её к моей груди.

— И Бритт права. Ты выглядишь запущенной. Позволь мне хотя бы помочь тебе с запахом.

Она начала распылять, и я в шоке отшатнулась, но она не остановилась, продолжая брызгать на мою шею и волосы, так что на меня пролился дождь духов.

— Хотя ты, вероятно, никогда не сможешь позволить себе эти духи. Студентка-стипендиатка.

Сладкий запах проник в мой нос, и я немедленно проиграла битву с криком о помощи из горла и начала кашлять.

Они обе отступили.

— Фу, — вздохнула Джессика. — Такая драматичная.

Со слезами на глазах я отвернулась и позволила Ларе провести меня через магазин к кассе, где я положила свитера, и кассирша немедленно начала их сканировать.

Однако мой приступ кашля не прекращался.

— Ты в порядке, Квилл? — Лара с беспокойством посмотрела на меня. — Они всегда такие.

— Я знаю... — выдавила я и снова выпрямилась.

— С вас триста двадцать девять долларов.

Мои глаза расширились от шока, но Лара немедленно протянула свою карту American Express.

Моё чувство вины достигло нового пика. Мне нужна была работа. Любая работа. Чтобы вернуть ей и Давиану деньги. Не говоря уже о Монике.

Когда мы вышли из магазина после того, как Лара оплатила свои покупки, мои лёгкие всё ещё чувствовали себя так, будто я побывала в Чернобыле. Всё ещё пахло духами Джессики, даже когда я остановилась перед книжным магазином.

— Скоро день рождения папы, так что я подумаю, не найти ли ему подарок.

Я с интересом подняла взгляд.

— Когда у него день рождения?

— 11 ноября.

Значит, примерно через две недели...

Что можно подарить человеку, который может купить всё? Что-то, что действительно могло бы принести ему радость...

— Но у него никогда нет желаний.

— Подари ему книгу.

— У него их тысячи. Это уже не особенное для него, — сказала Лара с улыбкой.

Я усмехнулась.

— Как думаешь, почему у него их тысячи?

— Потому что он книжный червь. — Она закатила глаза. — И всё же он прочитал только половину из них.

Качая головой, она отвернулась и пошла дальше, но в конце концов остановилась, когда я не последовала за ней.

— Я поищу что-нибудь более полезное. А ты, похоже, хочешь остаться здесь?

Я улыбнулась ей. — Ненадолго...

Она ухмыльнулась. — Встретимся позже на парковке, хорошо?

They've All Gone

Mr. Kamera

Только потому, что я знала, что Лара могла провести вечность в примерочных, я позволила себе полчаса на покупки книг.

Обычно я могла провести в книжном магазине часы, но здесь было слишком ярко, много людей, и я не могла сосредоточиться на печатных буквах.

С головной болью и маленьким пакетом с подарком для Давиана я вышла из магазина, надеясь, что ему понравится, но чуть не столкнулась со следующим человеком.

С растущей тяжестью в груди я остановилась и оглядела теперь уже определённо более многолюдный торговый центр. Поток муравьёв.

Глубоко вздохнув, я вышла в широкий коридор торгового центра и немедленно оказалась втолкнутой в толпу.

Ты справишься. Просто продолжай идти. Это когда-нибудь закончится.

В голове это было легче, чем в реальности.

И всё же я шла, опустив глаза, уворачиваясь от незнакомых лиц, стараясь не споткнуться о собачьи поводки, пока у меня всё в голове не закружилось.

Кто-то врезался в меня.

— Эй! Смотри, куда идёшь!

Я врезалась в следующего человека, не в силах двинуться, и женщина уставилась на меня так, будто я сбежала из сумасшедшего дома.

Огни ослепляли меня сверху, так много людей говорило. И они не переставали говорить.

Я хотела продолжать идти, просто убраться отсюда, на свежий воздух, но сколько бы я ни брела, люди не кончались. Шум не кончался...

Лихорадочно я оттолкнула двух женщин в сторону, извинилась, прежде чем добралась до витрины после того, как ещё два человека увернулись от меня с озадаченными лицами.

Моя голова была слишком перегружена, чтобы воспринимать то, что было за ней. И я прислонилась к стеклу, сползла на пол, вцепившись в пакет с покупками, подтянула колени и закрыла уши.

— Пожалуйста, сделай так, чтобы это прекратилось, — умоляла я, слёзы выступили на глазах. — Мама... Пожалуйста, вернись и забери меня отсюда.

Мама не придёт.

Её давно не было.

— Винсент...

Что я здесь делала? Как мог кто-то, кто даже не существовал, прийти и забрать меня?

Медленно я тонула в звуках, нескончаемый огненный шторм бушевал в моей голове.

Мой череп собирался взорваться. Я была в этом уверена. Так же уверена, как и в том, что где-то в этом хаосе кто-то выкрикнул моё имя. Но это мог быть и мой разум. Воспоминание. Мама?

— Квилл?

Рыдая, я вцепилась в пакет крепче, пока мои пальцы не прорвали бумагу, не встретились друг с другом, и я смогла вонзить ногти в плоть.

— Квилл!

Кто-то встряхнул меня, и я начала рыдать ещё сильнее.

— Что случилось?

Голос Давиана. Но я была не в силах ответить.

— Квилл! Давай. Поговори со мной. Тебя кто-то обидел?

Слишком много вопросов. Но я не могла дотянуться до ответов. Они хаотично кружились в моём пульсирующем черепе, преследуемые запахом фастфуда и лающих собак... и духами Джессики... и...

— Квилл... эй...

Его голос был нежным. Постоянным. Осязаемым.

— Давиан... — всхлипнула я, хотя была уверена, что представляю его.

Зачем ему находить меня в таком многолюдном месте?

— Уведи меня отсюда.

Мой голос дрогнул.

Я подняла взгляд и увидела его, стоящего передо мной на коленях, его лицо было полно беспокойства, в то время как бесчисленные люди проносились мимо нас за его спиной.

Он оставался передо мной. Единственная постоянная. Осязаемая.

Инстинктивно я схватила его за руки, чувствуя боль в руке, когда сжала его предплечье.

Давиан смотрел на меня.

— Пожалуйста. Сделай так, чтобы это прекратилось.

Он больше не колебался, положив руки под мои колени, как однажды, и я молилась, чтобы не галлюцинировала, когда он поднял меня, и я прижалась головой к его груди, прижавшись к его тёмно-синей рубашке и зарываясь в неё лицом, пока звуки вокруг пытались оторвать меня от него.

— Позволь мне отвезти тебя домой.

Я вцепилась в него так крепко, что ничто и никто не могло оторвать меня, и, казалось, прошла вечность, прежде чем прохладный осенний воздух поприветствовал нас.

Холодные влажные капли упали на мою голову, и я приоткрыла глаза на тёмные грозовые облака над нами, которые на долю секунды напомнили мне о тех, что были в Стране Чудес.

Давиан опустил меня, и я немедленно потеряла равновесие, упав на пассажирскую дверь машины. Его машины.

— Ты в порядке?

Я кивнула, оперлась, оглядела парковку, пока Давиан открыл мне дверь, и я села с дрожащими ногами.

Я чувствовала себя жалко, когда он сел с другой стороны.

Этого не должно было случиться. Если бы я шла вдоль края коридора торгового центра, я...

Тёплая рука Давиана легла на мою здоровую руку, заставляя меня взглянуть в его ищущее лицо.

— Кто-то следил за тобой? Причинил тебе вред?

Стыдясь, я покачала головой.

Look After You

Aron Wright

Его взгляд скользнул по моему телу, остановившись на моём окровавленном большом пальце, и только тогда я поняла, что мои руки всё ещё сжаты вокруг ручек пакета.

Дрожащими пальцами я отпустила их, и Давиан немедленно взял обе в свои тёплые руки, нежно проводя большим пальцем по окровавленной стороне моего, где засохшая красная корка уже высохла. Лёгкая боль, которую его давление вызывало в этих местах, была облегчающей.

Мои ногти были единственными лезвиями, которые когда-либо глубоко врезались в мою кожу. Давиан — единственным, кто резал достаточно глубоко.

— Просто мои внутренние тени.

Он поднял взгляд.

С грустной улыбкой я отвернулась от него, благодарная, что он не отпустил мою руку, когда я попыталась позволить каплям на лобовом стекле успокоить меня.

Я не знала, сколько мы так просидели, но это не имело значения. Всё время в мире никогда не могло дать мне того, что давало чувство его больших пальцев, медленно гладящих тыльную сторону моей ладони.

Я закрыла глаза, позволяя слезам соревноваться с безжалостным дождём на лобовом стекле.

Давиан пошевелился рядом со мной, отпустив одну из моих рук, и когда мои глаза распахнулись через несколько секунд, он тоже смотрел на размытое лобовое стекло, его голова была прислонена к подголовнику сиденья.

Его кадык двинулся, когда он сглотнул, но я заставила себя снова посмотреть в окно.

Он скользнул своими пальцами между моими, и я ахнула, когда он переплёл их.

Наш безмолвный язык. Тихое обещание, которое никто из нас не мог сдержать. Но всякий раз, когда мы давали его друг другу, ни вчера, ни завтра не имели значения. Имело значение только наше сейчас.

Мы оба знали, что если мы заговорим об этом, если поднимем это, оно разрушится. Потому что это уже было больше, чем мы могли себе позволить.

— Хочешь поговорить об этом?

Я не знала, хочу ли, но знала, что он понимает меня без слов. Он читает меня как книгу, написанную только для него.

— Я слишком слаба для этого мира. Слишком чувствительна. Сухой осенний лист на ветру.

Его большой палец нежно прижался к внешней стороне моего, скользнув к основанию большого пальца.

Приятная дрожь пробежала по всей моей руке, пока мотыльки в моём животе не начали трепетать.

— Ты пережила все бури до сих пор.

— Не бури разрушают сухие осенние листья.

Когда буря уносила меня. Это был единственный момент, когда я знала, что жива. Охотница за бурями, гоняющаяся от одной бури к другой, надеясь никогда не упасть на землю.

— Если ты уже осенний лист... то, кто я?

Он наклонил голову, слегка приподняв брови.

— Лист, который сорвали весной и положили в книгу, чтобы высушить, и который теперь лежит там двадцать лет. Красивый, безупречный... безжизненный.

Давиан сухо рассмеялся.

— Ты хорошо умеешь подбадривать друзей.

Он вызвал усталую улыбку на моих губах, и желание ответить на его движения большими пальцами стало невыразимым, но я не хотела, чтобы это напоминало ему, что одно это прикосновение было уже шагом слишком далеко.

— Меня всегда мотивировало, когда люди показывали мне, как низко я пала. Если я чему-то и научилась в своей короткой жизни, так это тому, что вещи всегда могут стать хуже, и чем дальше ты падаешь, тем больше пространства для подъёма.

— Значит, в тебе есть надежда?

— Не во мне. — Я грустно улыбнулась. — Рядом со мной.

Один взгляд на него сказал мне, как сильно я выбила его из равновесия, потому что он был не способен ни на что, кроме как смотреть на меня.

Задняя дверь машины открылась, и мы оба отдёрнули руки, когда Лара скользнула на заднее сиденье.

Отблеск запретного извинения мерцал в васильковом океане Давиана, прежде чем он отвернулся, и я отодвинулась ближе к окну.

— Простите, что заставила вас так долго ждать. Там были сезонные пончики, и я надеюсь, что они ещё живы после этого ливня. Все мои вещи промокли.

— Ты выглядишь как мокрая крыса, — сказал Давиан, заведя машину.

— Спасибо, пап, — ответила Лара с заднего сиденья, запыхавшись, прежде чем протянуть мне что-то между сиденьями. — Тогда пончик получит только Квилл.

С усмешкой я взяла пончик в оранжевой глазури с посыпкой в виде черепов и посмотрела на неё.

Лара ухмыльнулась мне. Её обычно светло-рыжие волосы прилипли к щекам, теперь тёмного каштана.

— Лучше съешь их быстро. Потому что, когда мы будем дома, я заберу остальные, — сказал Давиан, тоже усмехаясь.

Инцидент в торговом центре отодвигался всё дальше в моё прошлое. Ничто по сравнению со всеми другими бурями в моей жизни. Ничто, пока у меня был Давиан рядом.

Глава 46

Глава 46

Квилл

Чернильные цветы

Girls Just Want to Have Fun

Cyndi Lauper

— Ты сошла с ума, — выпалила Лара, пока я ухмылялась и ставила один из девятнадцати букетов в одну из серых глиняных ваз на кухне, которые я только что расставила по всему дому.

Моника, которая пришла печь с ней коричные булочки, повернулась ко мне и осмотрела все четыре букета белых тюльпанов, которые я поставила на кухне.

— О, я думаю, украшать дом цветами — это прекрасно.

Она знала, что я живу здесь, потому что Давиану было достаточно трудно лгать Тони. Он объяснил это ей ранее и попросил держать это в тайне, хотя опустил часть о Джозефе.

Удивительно, но она не прокомментировала это, только сказала, что рада, что я живу далеко от родителей и продолжаю учёбу.

И вот я снова здесь, подавляя чувство вины и превращая этот дом в чернильный сад, как паразит, которым я была.

— Чего вы не видите, так это количества чернил, которые она налила в вазы.

Лара закатила глаза, хотя это была не главная проблема.

Чего они обе не знали, так это того, что я использовала свои фальшивые водительские права, чтобы доехать на машине Лары до кампуса и тайно срезать целую клумбу.

Это случилось в порыве энтузиазма, потому что книжный магазин на самом деле согласился дать мне временную работу.

Моника с удивлением посмотрела на меня, затем снова на вазы.

Она была милой, легко восхищалась и определённо была женщиной своего поколения, хотя чертовски сильной.

— Она хочет покрасить их в синий.

Лара отвернулась со вздохом, будто это была я, а не она, бунтарка с игривыми декораторскими идеями.

Я быстро поднялась наверх в свою комнату, где уже наполнила ещё три вазы букетами, и Штрузель с энтузиазмом последовал за мной.

С ухмылкой я взяла столько тюльпанов из коробки, сколько могла унести, и вернулась на кухню, где села, чтобы обрезать стебли и выровнять их по длине.

Пока Лара и Моника раскатывали тесто и говорили о журналистской учёбе Лары, я тихо напевалаGirls Just Want to Have Fun Синди Лопер.

Вся кухня уже пахла корицей, и Штрузель буквально пускал слюни.

Он заметно вырос, что расстраивало Лару каждый день, потому что она хотела сохранить своего маленького малыша.

— Надеюсь, тебе удастся попасть на гала-вечера Фицеков, Фаберов и Рихтеров.

First Day in Court

Atli Örvarsson

Встревоженная, я посмотрела на Монику, которая сосредоточенно резала тесто, в то время как Лара смазывала полоски теста кисточкой, бросив Монике «Вероятно».

— Гала-вечер?

Лара одарила меня сочувственным взглядом.

— После каждых дебатов один из профессоров устраивает у себя дома гала-вечер в честь победителя, на который приглашаются самые уважаемые юристы со всей страны, чтобы познакомиться с кандидатами.

Я ничего не знала об этом до сих пор.

— Наш дорогой директор, Арнольд, проведёт первый. Второй — профессор Рихтер.

Ни за что на свете я не переступлю порог того дома, хотя мне всё ещё нужно было придумать план, как забрать свои рукописи с чердака незаметно.

— Я... к сожалению, у меня нет подходящей одежды для этих гала-вечеров, — быстро сказала я. Правда.

— Ты должна прийти, Квилл. — Моника серьёзно посмотрела на меня. — Подумай о том впечатлении, которое мы произведём с тобой там. Первая женщина в Мейплкресте.

Она звучала гордо.

И я хотела быть похороненной заживо.

— Я выбрала тебе платье, когда мы были в торговом центре. Оно тебе понравится. Я положила его под твой стол. — Лара отвела взгляд с виноватой улыбкой. — Если нет, мы можем сходить за другим.

Определённо нет.

И вообще, почему она не сказала мне об этом?

— Я думала, папа уже сказал тебе.

— Он не...

Может быть, потому что он никогда не планировал идти. По крайней мере, на второй гала-вечер.

— Должна признаться, за пятнадцать лет работы там никогда не было такого напряжённого дебатного соревнования, — начала Моника. — Самый выдающийся студент Мейплкреста и сын профессора. Макмиллан, сын нашего самого щедрого спонсора. Первая женщина. И вдобавок Трой Фицек хочет убедить отца оставить ему юридическую школу. Ход, который ставит его кандидата против кандидата Джозефа. Двое мальчиков, которые выросли вместе как братья. — Она засмеялась, звуча обеспокоенно. — И, к сожалению, у Троя есть хороший шанс. Лукас Макмиллан — отличный кандидат. Я вижу это по его глазам. Он из тех людей, которые не играют честно и берут то, что хотят. Он выиграет первые дебаты.

— Тони хорошо подготовил Фэна, — возразила Лара, которая, казалось, часто говорила с моим братом.

— Мы знаем Энтони, — вздохнула Моника. — Он выбрал Фэна не потому, что тот хорош. Фэн — один из студентов с самыми большими трудностями в обучении. Тот, кто очень старается, и Энтони не нравится видеть, как эти усилия пропадают даром.

Интересно. Обычно у всех азиатских студентов в Мейплкресте всегда были такие хорошие оценки.

— Ему следовало выбрать Квилл. Теперь он разрушит карьеру этого парня только потому, что он такой идеалист.

Лара задумчиво посмотрела на тесто и сжала губы.

Я тоже посмотрела на цветы и обрезала ещё стебли.

Я не хотела говорить о дебатах. Как и не хотела говорить об Энтони или о каких-либо гала-вечерах Рихтеров.

— В Мейплкресте есть книжный клуб? — спросила я, и Моника подняла взгляд.

The Remsen

Carlos Rafael Rivera

— Ты читаешь?

Я кивнула.

— Жуткие книги ужасов, как Лара?

— Хуже, — сказала Лара с ухмылкой, и я снова посмотрела на тюльпаны с покрасневшими щеками.

— Нет ничего хуже книг, где мужчины в тыквенных масках гоняются за беззащитными женщинами по кукурузным полям с косами. Мир полон достаточно ужасов.

Лара любила читать всё, что создавало жуткую атмосферу. Она была воплощением осени.

— Что ты сейчас читаешь? — продолжала расспрашивать Моника.

Слишком гордая, я достала книгу в твёрдой обложке, которую читала сегодня утром, из-под газет.

— «Батареи чернил».

Лара опустила кисточку для смазывания и уставилась на меня так, будто я дала ей пощёчину. Или, скорее, на книгу.

— Где ты это взяла?

— У твоего отца есть экземпляр. Даже два.

Я положила её обратно и вопросительно приподняла бровь, но она немедленно отвернулась от меня и подошла к холодильнику за ещё одной миской теста. Для тыквенного печенья.

— Это название мне о чём-то говорит. — Моника разрезала последний кусок теста. — Разве это не был бестселлер?

Хорошо, что она не спрашивала о содержании.

— Да. Пока автор не перестал писать.

Разочарование в моём голосе было непреднамеренным. Однако теперь, когда я перечитывала её, мне было ещё труднее смириться с тем, что я, возможно, никогда не буду держать в руках продолжение.

— Я хотела бы поговорить с другими об этой книге, но есть лишь несколько человек, которые её знают.

— В Мейплкресте есть форум для книг. Очень активный, насколько мне говорил Энтони.

О, я не подумала об этом.

— Я загляну.

С этими словами я встала и взяла ещё несколько цветов в руки, чуть не споткнувшись о Штрузеля, прежде чем броситься в гостиную, чтобы наполнить следующие вазы.

Лара появилась позади меня.

— Папа будет рад увидеть все эти цветы.

Она ухмыльнулась так же озорно, как и я, следуя за мной по коридору, где в этот момент как раз спускался по лестнице Давиан, остановился и уставился сначала на меня, затем на цветы в моих руках.

— Что ты делаешь?

Если бы Лары не было, я бы воткнула один ему за ухо.

— На что похоже?

Ухмыляясь, я проскользнула мимо него и чувствовала себя чертовски принцессой Диснея, расставляя цветы в вазе у входной двери.

— Квилл решила, что будет хорошей идеей немного украсить дом. Но будь осторожен... — Она покачала головой, ухмыляясь, направляясь обратно на кухню. — ...если ты опрокинешь эти вазы, твои любимые ковры получат новый цвет.

Он уставился на вазы, и я буквально слышала, как работают шестерёнки в его голове, поэтому я воспользовалась моментом, пока Лара исчезла на кухне, чтобы одарить его озорной улыбкой, прежде чем исчезнуть наверху.

Теперь, когда я знала об этом, я также обнаружила чёрный пакет с покупками под столом, который Давиан любезно положил в мою комнату, вместе со старым компьютером, который он хранил в гараже.

Я проигнорировала пакет, не желая иметь дело с гала-вечерами, на которые я, вероятно, даже не пойду, и села, чтобы открыть главный форум Мейплкреста.

Mysteries of The Devine

Carlos Rafael Rivera

На самом деле, я быстро нашла ссылку на сайт с книжным форумом, где шло оживлённое обсуждение бестселлера в жанре криминального романа.

Я небрежно вмешалась в него.

Feather: Кто-нибудь здесь читал «Батареи чернил»?

Benny213: Даже не слышал о ней. Не похоже, чтобы она стоила упоминания.

Bookqueen: Автор?

Feather: Atrianima

Luckycharm12: Это же был бестселлер несколько лет назад, правда? Тот, где нельзя было достать экземпляры, потому что он был таким востребованным.

Benny213: Востребованным??? Так... может быть, о ней всё же стоит поговорить? Есть какие-нибудь коллекционные издания?

Luckycharm12: Я хотела прочитать её, но не смогла достать экземпляр. Даже обычное издание в мягкой обложке.

Feather: Экземпляры быстро распродались, и издательство не допечатало их. Переизданий не было. Вместо этого автор загрузил её бесплатно в интернет. Экземпляры дороги в интернете.

Benny213: @Feather Ты завладела моим вниманием.

Gin222: О, наконец-то что-то, что я могу прочитать.

Nomorebookstoread: Я читала. А ты @Feather?

Feather: Да. Эта книга изменила мою жизнь.

Bookishpiranha: О боже. Давай сюда!

Luckycharm12: Теперь я тоже хочу её прочитать!!

Триумфально я откинулась на спинку стула.

Это произошло быстрее, чем я ожидала.

Больше людей начали задавать вопросы о книге, на которые я пыталась ответить, не раскрывая спойлеров, и всё больше людей проявляли интерес.

Nomorebookstoread: @Bookqueen Поверь мне, о ней стоит поговорить, и это не просто один из тех бестселлеров, которые читают только потому, что автор в тренде.

Эта Bookqueen, похоже, была здесь главной — по крайней мере, всё больше людей отмечали её с восклицательными знаками.

Bookqueen: Думаю, мы нашли нашу следующую книгу для группового чтения.

Глава

Глава

Давиан

Рай

The Voice in My Heart – Piano

(Violet Evergarden Original Soundtrack)

maats, Evan Call

Белые, неприметные тюльпаны. Она украсила ими весь дом, наполнила каждую вазу нашей кровью. И я знал, что пройдёт всего день, и они превратятся в чернильные цветы.

Я пытался не показывать ей, что она сбивает меня с толку, пытался одновременно скрыть улыбку и, поскольку не мог и не должен был говорить об этом с Квилл, уединился в своём кабинете, чтобы проверить студенческие работы.

В какой-то момент Лара принесла мне печенье в форме тыкв, потому что моя дочь знала, как плохо я могу себя контролировать, когда она печёт.

Она исчезла с ухмылкой, и я потерялся в работе, пока ползучая темнота не возвестила о наступлении вечера.

По пути на кухню за ещё одной чашкой кофе я заметил, что дом пахнет как чёртова пекарня. Но никаких следов Моники или моей дочери не было.

Я остановился перед дверью Квилл и заколебался.

Ты просто хочешь спросить её о чём-то... и убедиться, что с ней всё в порядке...

Глубоко вздохнув, я тихо постучал и подождал немного, прежде чем открыть дверь.

Она сидела за своим столом в наушниках. Наушниках Лары. И моим старым Walkman.

Она слушала музыку во время письма. Я никогда не мог.

Как всегда, улыбка скользнула по моим губам, помимо моей воли.

— Квилл?

Она подняла взгляд, сразу улыбнулась, сняла наушники, нажала стоп, но затем снова посмотрела на лист бумаги перед собой, очевидно пытаясь игнорировать мой внимательный взгляд.

Последнее, чего я хотел, — чтобы она чувствовала себя неловко или под наблюдением, хотя я мог часами смотреть, как она пишет.

Одна мысль была неправильной.

Прочистив горло, я огляделся, пытаясь сосредоточиться на множестве заметок на доске или на тех, что она прикрепила скотчем к полке. Безуспешно.

— Ты не видела Лару или Монику?

Она на мгновение замерла, пристально глядя на бумагу.

Рука с двумя пластырями была украшена бесчисленными чернильными пятнами.

— Моника уехала на спонтанный просмотр квартиры. А Лара встречается с тремя студентами, которых я не знаю, чтобы поработать над статьёй для университетской газеты.

Она едва закончила предложение, как продолжила писать.

Вокруг царил хаос. Множество несортированных листов бумаги, покрытых почерком, две кофейные чашки с засохшими следами кофе, стекающими по ним. Кофейные пятна украшали некоторые из её записей, а несколько листов лежали скомканными на полу.

Я никогда не встречал такого хаотичного человека, но кабинет Энтони иногда выглядел похоже.

Я усмехнулся.

— Ты пишешь так, будто завтра конец света.

Она снова не подняла взгляда, и я знал эти моменты. Она была в своего рода гиперфокусе, из которого я не хотел её вырывать, но она сама решила продолжить разговор.

— Этот метод полезен, если хочешь выжать максимум из проекта.

Я медленно кивнул, восхищаясь её одержимостью, которая, когда накатывала на меня, помогала мне ровно до тех пор, пока мой перфекционизм не брал верх и не заводил меня в тупик.

— Время убивает проекты. Когда у меня есть хорошие идеи и я не действую сразу, искра угасает через несколько недель. Я всё равно продолжаю, но первоначальной эйфории уже нет. — Она тихо фыркнула, звуча раздражённо. — То, о чём авторы редко говорят. И в чём винят себя. — Она откинулась на спинку и закрыла перьевую ручку, прежде чем посмотреть на меня. — Но такова природа творчества. Нельзя позволять ему застыть в соляной столб и цепляться за него. Тогда оно становится безжизненным... рассыпается.

Что-то в её словах пробудило во мне тоску. Тихое, молящее пламя, которое, если я не буду осторожен, могло превратиться в бушующий пожар.

Я хотел писать.

В то же время я жаждал этих разговоров с ней, несомненно, из-за пустыни, в которой я блуждал десятилетиями, ища оазис общества других авторов, не желая признаваться в этом.

Я отпустил дверную ручку и вошёл в её комнату, сначала нерешительно, но она, казалось, не возражала, поэтому я отодвинул второй стул рядом с её столом и сел.

— Время может помочь осознать вещи. Сюжетные повороты, изменения, паттерны. Время придало всем моим проектам больше глубины.

Слишком поздно я заметил, что она испытующе смотрит на меня с прищуренными глазами.

— Что писал молодой Давиан?

Я должен был знать, что она задаст мне этот вопрос в какой-то момент. И всё же ничто не подготовило меня к нему. И я был плохим лжецом.

— Дай угадаю. Научная фантастика?

Не зная, что сказать, не выдав себя, я взял одну из её чёрных перьевых ручек.

— Я люблю читать её, но нет. — Я усмехнулся, и мне не нравилось, как устало я звучал, хотя Квилл знала, что я не функционирую так, как должен. — Скорее...

Стоит ли?

— А, — Квилл ухмыльнулась, подняла указательный палец и слегка качнула рукой вперёд и назад. — Это колебание... — Её ухмылка усилилась, пока её кристально чистые глаза не начали игриво блестеть, и я не мог оторвать от них взгляд. — ...я видела только у авторов-мужчин, пишущих романтику.

Мне следовало бы облегчённо вздохнуть, что она угадала лишь половину правды.

Не в силах сдержать усмешку, я приподнял обе брови.

— Сколько авторов-мужчин, пишущих романтику, ты знаешь?

— Только тех, что на онлайн-форумах.

Раньше у меня было две знакомые писательницы. Одна была одноклассницей, которая бросила писательство ради жизни занятой мамы в декрете, а другая сейчас поднималась в списках бестселлеров со своими детективами. Две вдохновляющие женщины, хотя разговоры, которые у меня были с ними, даже близко не стояли с теми, что у меня были с Квилл.

Она перебирала бумаги перед собой, а я смотрел на её торопливый почерк, в который она, казалось, впадала, когда писала под воздействием адреналина.

Моя рука автоматически двинулась вперёд.

Она немедленно уставилась на мои пальцы, и я замер, тщательно ища в её взгляде хотя бы намёк на отказ.

— Можно мне прочитать?

Она заколебалась, затем притянула последние несколько листов к себе и собрала их в стопку.

— Нет.

Она усмехнулась, будто хотела поиграть со мной.

Это была приятная, но ошеломляющая мысль, но я не хотел сейчас ломать голову над интерпретациями. Друзья делают такие вещи.

— Я прочитаю её, когда она выйдет, самое позднее.

Я озорно ухмыльнулся ей, уверенный, что за всё время, которое она проводила за письмом, она выработала необыкновенный стиль и свой собственный писательский голос. Ничего, в чём она не могла бы быть уверена.

Её правая бровь вызывающе приподнялась, но мой взгляд автоматически задержался на красных пятнах на её щеках.

— Кто сказал, что я собираюсь её публиковать?

Она должна была. Иначе все жертвы, которые она принесла, были бы напрасны.

— Ты когда-нибудь отправляла что-то издателю?

— Нет. — Она отложила стопку бумаг и уставилась на неё, с грустной улыбкой на потрескавшихся губах. — Я не думаю, что они взяли бы мои книги. Либо я пишу слишком длинные серии со слишком большим количеством слов... — Её губы сжались, и она заколебалась. — ...либо я пишу тревожные вещи.

— Теперь я хочу прочитать это ещё больше.

Я устремил на неё блестящий взгляд, любопытствуя, на что способен её разум, какие сложные миры она создаёт, как переплетает судьбы своих персонажей, какова глубокая мораль её историй и как она её упаковывает, как она играет со словами, сплетая их в гобелены историй.

— Может быть, в другой жизни.

Поскольку я не верил в такие вещи, как другие жизни, я не хотел сдаваться.

Говорила ли она когда-нибудь с кем-то о своих книгах? С Ларой? Или с этим Томасом?

Было освобождающе опубликовать книгу. Просто получить реакцию и отзывы читателей. Своего рода подтверждение, хотя авторам оно обычно нужно на ранних стадиях проекта, когда очарование новой идеей грозит вырваться из них, но для неудержимого моря слов нет места, кроме как на бумаге.

Я был хорошим слушателем. Она должна была знать это к этому моменту.

— Почему ты не хочешь, чтобы я читал что-либо из того, что ты написала?

Теперь она подняла взгляд, придвинув к себе чистый лист бумаги.

Она колебалась, пристально глядя на меня. Тот взгляд, который должен был пробраться под кожу, прежде чем она нашла нужные слова, не подозревая, что она уже была под моей кожей с первого дня.

— Ты считаешь справедливым, что ты заглядываешь в мою душу, а я не получаю ключа к твоей?

Что-то дразняще блестело в её серых океанах стекла.

Если бы она только знала, что уже держала этот ключ в руке, что каждый день перелистывала его страницы и что это сводило меня с ума.

— Когда ты в последний раз писал художественную прозу от руки?

Я попытался вспомнить.

— Двадцать лет назад, может быть... Я предпочитаю пишущие машинки.

— Ретро-ностальгик.

Уголки её губ изогнулись.

— Вот. — Она пододвинула ко мне белый лист бумаги и перьевую ручку. — Пиши.

Ошеломление, должно быть, было написано на моём лице.

— Что? — рассмеялась она. Приятный звук, который я хотел бы сохранить в этом доме. — Бумага и перьевая ручка так тебя пугают?

Она поставила чернильницу между нами, отложила свою ручку, чтобы взять перьевую, на которой чернила уже высыхали, придвинула к себе новый лист бумаги и откинулась с ожидающим видом.

— Они предлагают возможности с непредсказуемыми последствиями.

И она очень хорошо это знала.

Это было пыткой. И она наслаждалась этим.

— Хорошо. Они предлагают жизнь. Которая тебе отчаянно нужна.

Мои губы сжались, и я скривил рот в мучительном разочаровании.

— Ты умеешь быть провокационной, Пёрышко.

— Я писательница, Давиан. — Она покрутила перьевую ручку в воздухе между пальцами. — Это одно из моих немногих качеств.

Ерунда. У неё было много качеств. Очевидно, недостаточно людей сказали ей об этом.

Я был уверен, что она могла бы выиграть эти дебаты, если бы просто хорошо подготовилась. Многолетняя практика не была главным фактором победы.

Был только один способ доказать ей это...

Признав поражение, я окунул кончик пера в чернильницу, стряхнул лишние чернила о край и поднёс его к странице.

Следующие строки были написаны под принуждением Квиллон Веритас.

Её взгляд был устремлён на меня, но я не поднимал глаз.

— Пялиться, похоже, тоже одно из твоих качеств.

Ухмыляясь и даже не поднимая взгляда, я знал, что происходит с её щеками.

— Ты... — Именно её колебание заставило меня искать зрительный контакт. — ...дашь этому шанс?

Она казалась искренне удивлённой. Чудо, что я мог так на неё повлиять. Обычно она выбивала меня из равновесия.

— Если это единственный способ показать тебе, что ты можешь выигрывать дебаты, то да. — Я дописал последнее слово. — Теперь давай писать.

Она всё ещё смотрела, вызывая неподобающее покалывание в моём животе.

— О чём?

— У будущего автора бестселлеров есть какие-нибудь пожелания?

Я никогда не видел её щёк такими пунцовыми, но мне удалось подавить торжествующую улыбку... более или менее.

— Рай.

Prelude: The Atlas March

Tom Tykwer, Johnny Klimek, Reinhold Heil, MDR Rundfunkchor,

MDR Leipzig Radio Symphony Orchestra, Kristjan Järvi

Сидеть в одной комнате с этой женщиной и делать то, что, как я верил годами, я был рождён делать, было ошеломляюще.

Сначала я пытался сдержать слёзы, но это была Квилл, с которой я писал. Она видела мою обнажённую душу. Маски не работали, когда мы были одни. Они рассыпались в прах.

Желание взять её за руку, пытаясь сосредоточиться на словах передо мной, не напрягаясь, было ошеломляющим.

Будто она прочитала мои мысли, тёплые, нежные пальцы легли на тыльную сторону моей руки, и я замер, чувствуя приятное электрическое покалывание, которое струилось от её кончиков пальцев в остальное моё тело.

Я скучал по ней. Так чертовски сильно.

Моё сердце колотилось, голодное по её нежному теплу, её близости...

Я не смел поднять взгляд, глядя на ручку, которой едва нашёл название для своего стихотворения.

— Просто отпусти.

Она начала поглаживать мою руку. Так нежно, что что-то внутри меня сломалось, что-то, что было предназначено для того, чтобы быть сломанным ею с самого начала.

— Здесь нет никого, кто мог бы судить наши слова.

Наши слова. Не мои. Не её. Наши.

Потребовалось всего лишь это разрешение, чтобы освободить затор внутри меня, который в следующий момент вызвал потоп мыслей, обрушившийся на меня.

Квилл хотела убрать руку, но она была нужна мне. Боже, она была нужна мне больше, чем следовало. Поэтому я взял её, нежно, но крепко сжал её руку, давая ей знать, даже не поднимая взгляда, что я зависел от неё, чтобы сделать это.

И затем мы писали. Вдох такой глубокий, что я уже знал, что он испортит мои жадные лёгкие.

Мы не обращали внимания на время, писали, пока Квилл не пришлось включить тусклую прикроватную лампу, чтобы мы могли видеть, и продолжали писать, пока я не заставил себя убрать руку от её и не откинулся назад с дрожащими руками.

Адреналин пульсировал в моём теле.

Как я мог жить так долго без этого дыхания?

— Хочешь прочитать своё мне?

Я медленно кивнул.

Она была единственной, кому я когда-либо хотел читать снова. Единственной, для кого я хотел писать.

— Ты прочитаешь мне моё после того, как я прочитаю тебе твоё.

Это был, возможно, мой единственный шанс прочитать что-то из её написанного. Иначе упущенный шанс, который убил бы меня сожалением.

Квилл кивнула и протянула мне свой лист бумаги.

Она написала не много.

Dark Forest

Martia's Muses

«Страна Чудес.

Воспоминание, которое не моё. Об острове, который я никогда не увижу.

Туманные хвойные леса, такие густые и тёмные, что они проглатывают своих обитателей.

Солёное море, разбивающееся о прибрежные скалы, такое непредсказуемо яростное, что оно увлекает всё за собой в пучину.

Колоссальная гроза над городом с пурпурно-чёрными башнями облаков, настолько угрожающая, что можно подумать, она пришла поглотить сам остров.

Викторианские особняки с треснувшими фасадами, населённые призраками прошлого, готовые свести обитателей с ума.

Ядовитые цветы, крадущиеся в тени, разрастающиеся по пышным садам острова, обречённые утонуть в плюще города.

Маяк на одной из скал манит единственным видимым светом. Но если присмотреться, можно заметить, что среди всей тьмы скрыты мерцающие свечи. Пока вы не подойдёте ближе, и вам не откроется, что город построен из зеркал.

Мой рай тёмен.

Что же манит меня в такое мрачное место?

Возможно, желание выжить в темноте. Желание той самой части меня, которая не знает ничего, кроме тьмы, потому что выросла с ней и больше не может без неё существовать».

— Blue

Медленно я опустил лист.

Было ли глупо с моей стороны хотеть сказать ей, что одни её слова заставляют меня тосковать по такому разрушительному месту? Что мысль о том, чтобы держать её за руку, — это всё, что мне нужно, чтобы выжить где угодно?

— Ничего не говори, — умоляла она, когда я собирался приоткрыть губы, и притянула мой лист к себе, мимо нашей чернильницы.

Теперь, когда я знал, как она пишет, я хотел большего, нуждался в большем.

Но она не дала мне времени обдумать её слова, когда начала читать.

The Architect

Kerry Muzzey, Andrew Skeet,

The Chamber Orchestra Of London

«Архитектор»

Он строить рай мечтал.

За всё платить он был готов.

Свой ум, своё золото, тщеславье.

Отдать готов он был всё право

Владеть своим же бытиём.

И вот, боги послали ему музу,

Чью душу разъедал недуг.

Девушку с тяжёлым сердцем,

Готовую разбиться в смертном герце.

И он возвёл бы город золотой,

Огромный, дивный, и неземной.

Но в этой женщине он потерял себя,

Не смог уйти, оставить, забывая.

Как строить город, что он создавал,

Когда пред ней он на колени пал?

Его творенье требовало сил.

Но он в ней все свои мечты забыл.

И в день, когда настал черёд решать,

Он должен был её покинуть, чтоб не ждать.

Безжалостно он предал эту связь,

Разрушил веру в чудо, в нашу сласть.

Он уничтожил всё ради мечты,

Не зная, что она оставила следы.

Он обернулся, но уже поздно.

Плоды его болезни были грозны.

Его творенье без корней пало,

И сад его стал гнилой, усталый.

В руинах города он плакал в пустоте,

Сгорая в собственной вине.

И в этом хаосе вдруг понял он,

Что без неё его удел — лишь сон.

The Voice in My Heart – Piano

(Violet Evergarden Original Soundtrack)

maats, Evan Call

— Это прекрасно, Давиан. — Она мягко улыбнулась тому, что я написал. — В тебе живёт поэзия.

Мурашки под моей белой рубашкой, которые реагировали на её голос, на мои слова, выходящие из её уст, отказывались утихать.

— Скорее грустный, наш рай. — Её выражение говорило о том, что она мысленно перенеслась в место, которое описала. — Недосягаемый. Потерянный. — Она подняла взгляд. — Мы не созданы для этого мира, Давиан.

— Для какого же тогда?

— Ни для какого. Поэтому мы смертны.

Наши глаза встретились.

Она продолжила.

— Все эти страдания — часть этого опыта. Краткого опыта. Созданного, чтобы наслаждаться им, прежде чем он будет вырван у нас из-под ног.

— Значит, я трачу время...

Она почти незаметно улыбнулась.

— Только если ты живёшь ради завтра.

И в тот момент я не мог не позволить себе несколько секунд представить, каково это было бы, если бы она была моим завтра. Я бы тратил время без сожалений.

Слишком поздно я понял, что смотрю на её щёку.

Mystery of Love

Sufjan Stevens

— Что? — Она коснулась этого места. — У меня на лице чернила?

Я не совсем ясно мыслил, когда окунул перьевую ручку в чернильницу, наклонился вперёд и оставил нежную чернильную полосу на её носу.

Она вздрогнула, и я откинулся назад, развлекаясь.

— Теперь есть.

Она уставилась на меня так, будто была парализована, и уголки моих губ поднимались всё выше и выше.

— Эй! — внезапно воскликнула она, окуная свою ручку в чернильницу, и я вскочил и отступил.

Она тоже резко встала.

— Ты ведь не думаешь, что я позволю тебе одержать эту победу?

Она хотела обойти стол, но я бросился через дверь в коридор, вниз по лестнице, преследуемый Квилл.

— Давиан! — крикнула она мне вслед. — Стой!

Штрузель игриво последовал за мной по коридору, прыгая вокруг меня, и мне пришлось уворачиваться от него, что позволило Квилл догнать меня и схватить за руку.

Она толкнула меня с слишком большой силой, но, чтобы не наступить на Штрузеля, я потерял равновесие, упал на пол и утянул Квилл за собой.

Она приземлилась более или менее грубо на меня, её стройное тело прижалось к моему, к моему удивлению, с торжествующей ухмылкой на губах, прежде чем она взяла меня за подбородок и в следующий момент приставила ручку к моей щеке.

— Попался, — прошептала она игриво, сосредоточенно глядя на мою щёку.

Моя грудь тяжело вздымалась и опускалась, когда эмоции, которых я никогда не чувствовал раньше, захлестнули меня. Я больше не мог ясно мыслить, мог только чувствовать, как мягки её пальцы на моей щеке, как она, очевидно, пишет что-то на ней. Но её сладкий запах был слишком опьяняющим, как и то, как её волосы упали вперёд в тот самый момент сосредоточенности.

Штрузель устроился между моими ногами, но всё остальное вокруг меня отодвигалось всё дальше на задний план.

Она отпустила мой подбородок и посмотрела на меня.

Её улыбка исчезла.

Я чувствовал её грудь на своей груди. Её бедро прижалось к моей промежности, и в тот момент, когда я осознал это, вся кровь прилила к моему паху.

Я возбудился. Из-за неё.

Она должна была встать и уйти, но её взгляд скользнул к моим губам, остановился там, и её собственные слегка приоткрылись.

Чёрт.

Она была так красива. Завтра, которого у меня никогда не будет. То, что я хотел попробовать в тот момент больше всего на свете.

Её взгляд снова скользнул к моим глазам, ища что-то, чего я не мог дать ей. Что-то, что она контролировала в этот самый момент. Что-то, что она могла взять, потому что я был слишком слаб, чтобы бороться с ней своим разумом.

Последние остатки ясности покинули мой разум, когда её голова двинулась ко мне слишком медленно.

Мои губы тоже слегка приоткрылись, чтобы сделать неглубокий вдох, так что её глаза снова потерялись в моих.

Я не контролировал свою руку, которая поднялась сама собой, готовая коснуться её бедра, её губ, всего в дюйме от моих, когда пронзительный звон разорвал тишину.

Sneaky

original_soundtrack

Мы оба вздрогнули.

Моя рука замерла.

Кто-то громко стучал в дверь.

— Угадай, что я принёс тебе, Давиан!

Глаза Квилл расширились, когда она услышала Тони, и она немедленно соскользнула с меня, только чтобы подняться на ноги.

Я тоже поднялся на руках, вскочил на ноги, и собака взволнованно побежала к двери.

Квилл и я посмотрели друг на друга так, будто мы совершили преступление, затем раздался ещё один стук, и я лихорадочно указал указательным пальцем в сторону лестницы.

Ключ был вставлен в замок, и Тони отчётливо отпер входную дверь.

Квилл всё ещё смотрела в коридор, и я подтолкнул её, слишком поспешно, под лестницу рядом с дверью в ванную.

Секунду спустя Тони — одетый в повседневный тёмно-зелёный вязаный свитер и джинсы — вошёл в коридор с бутылкой виски и пакетом азиатской лапши в руках, размахивая пакетом в воздухе с ухмылкой.

— Еда для моего занятого трудяги.

Проведя пальцами по волосам, я подошёл к нему и заставил себя улыбнуться.

— Там есть кое-что и для Лары. — Он порылся в пакете. — На случай, если она снова захочет притвориться, что может есть острую еду.

— Лары нет.

Я сопротивлялся желанию оглянуться в поисках Квилл, пока Тони вешал куртку на крючок.

— Жаль. Ну... Больше нам.

Он похлопал меня по плечу, прежде чем его взгляд упал на комод перед зеркалом, и его улыбка исчезла.

С растущей паникой я проследил за его взглядом.

— С каких пор ты любишь цветы?

Он недоверчиво рассмеялся, и что-то внутри меня расслабилось.

— Лара... — вздохнул я, и это звучало наполовину правдоподобно.

— Это... новое для меня?

Тони ухмыльнулся, на мгновение напомнив мне Квилл, затем всучил мне азиатскую лапшу и прошёл мимо меня. Но вместо того, чтобы повернуть на кухню, он направился по коридору к ванной.

— Эм... Куда ты?

— В туалет?

Тони повернулся ко мне, пошёл задом наперёд, и в тот самый момент Квилл выскользнула из-под лестницы позади него и шмыгнула в дверной проём гостиной.

Я задержал дыхание, когда Тони снова повернулся и продолжил идти, но внезапно остановился перед дверью в гостиную. Как и моё сердцебиение.

Он медленно повернулся ко мне, прищурившись.

— Что это у тебя на лице?

Чёрт.

— У меня?

Я быстро коснулся щеки, растирая её, пока Тони вернулся, и краем глаза я видел, как Квилл добралась до столовой, но отступила в тень, когда Тони остановился передо мной.

— А у кого ещё?

Он подозрительно смотрел на меня своими орлиными глазами, когда я ещё более поспешно потёр это место.

— Просто чернила...

Мой лучший друг прищурился.

— Иногда ты ведёшь себя странно, Давиан.

Я неловко улыбнулся.

К счастью, он отвернулся от меня и пошёл в ванную, на этот раз действительно исчезнув внутри.

Как только дверь закрылась, Квилл вышла из угла, поспешно прошла мимо меня с сжатыми губами, через коридор и вверх по лестнице, не без того, чтобы обернуться и одарить меня озорной усмешкой.

Эта чёртова женщина.

Runaway Train

Soul Asylum

После того как мы с Тони поели, Лара наконец вернулась домой, съела то, что мы оставили ей, и, как всегда, упаковала тыквенное печенье и коричные булочки для Тони.

Я позволил им говорить об учёбе и исчез в ванной, где посмотрел в зеркало, прямо перед тем, как принять душ, и понял, что чернильное пятно всё ещё там.

Когда я подошёл ближе и, как одержимый, поднёс щёку к зеркалу, мне показалось, что я могу разобрать слово.

Рай.

Я простоял там добрых пять минут, глядя в зеркало, так же как и всю ночь на потолок над своей кроватью.

Рациональная часть меня сожалела о каждой секунде, что я не оттолкнул Квилл, и благодарила судьбу за визит Энтони. Если бы он не пришёл... Всё могло бы пойти под откос за считанные секунды.

Когда я потерял контроль над собой и своей жизнью?

Когда я всё ещё не мог уснуть в три часа ночи, я встал, чтобы сделать себе чай, но тихий всхлип в коридоре заставил меня остановиться, и мой взгляд скользнул сквозь небольшую щель приоткрытой двери Квилл.

Я осторожно приблизился, прислушиваясь к едва слышным мучительным звукам, пока не обнаружил Квилл, катающуюся взад-вперёд в своей кровати с закрытыми глазами.

Что-то внутри меня хотело подойти к ней, сесть на край её кровати и держать её за руку. Но после сегодняшнего дня это была самая глупая идея, которая могла у меня быть. Я знал, что останусь с ней. То, о чём мне даже не разрешалось думать, поэтому я отвернулся от двери с растущей самоненавистью и исчез внизу.

В течение следующих нескольких дней я избегал встреч с ней, уезжал в университет раньше обычного и возвращался домой как можно позже.

Но было бессмысленно притворяться, что она не живёт под одной крышей со мной. Даже когда я пользовался ванной внизу, где не было её зубной щётки, я находил её следы повсюду в доме. Прежде всего, тюльпаны.

В кампусе была полностью уничтожена целая клумба тюльпанов, что расстроило Арнольда, и я не мог отрицать, что меня забавляло точно знать, откуда Квилл взяла свои цветы.

Белые лепестки наполнились её чернилами, будто они были страницами книги. Прикасаться к этим лепесткам было похоже на то, как если бы я проводил пальцами по её коже. Хрупкая бумага, пропитанная её синими слезами. Кожа, в которой стоило утонуть. Единственная смерть, которая действительно спасла бы меня.

Глава 50

Глава 50

Квилл

Лист из Страны Чудес

Unbound

Gustavo Santaolalla

— Пожалуйста, Грейвия, — всхлипнула мама, хватая меня за запястье. — Ты не можешь оставить меня... — Её отчаянная хватка усилилась, и она ударилась головой о моё бедро, обвив меня обеими руками так, что я был вынужден смотреть на сальное птичье гнездо её волос. — Никогда.

Она сжимала так, будто я могла действительно исчезнуть через входную дверь. Навсегда.

Хотя я иногда мечтала об этом, я никогда не могла заставить себя сделать это. Она была моей мамой. Как я могла оставить её? Хотя она оставила меня давно.

— Ты оставишь меня, маленькая бабочка... правда?

Со слезами на глазах она посмотрела на меня с болезненной улыбкой, вцепившись в ткань тёмно-синего шерстяного свитера, который я носила уже две недели, потому что это была единственная одежда, которая согревала меня с тех пор, как у нас отключили электричество.

Папа не присылал денег с тех пор, как проиграл судебный процесс. А мама не могла распоряжаться своими сбережениями, кроме как когда дело касалось её пива.

— Ты оставишь меня, как и он.

Её улыбка исчезла, и она начала рыдать.

Запах пива заставил меня задержать дыхание. Он прилипал к её рукам, потому что она всегда наполняла стаканы слишком быстро, и пиво переливалось через край.

Она подтянулась на мне, отводя взгляд, будто это внезапно причиняло ей боль, и я сразу поняла, как много она уже выпила.

Каждая капля была лишней.

— Мама... — вздохнула я и хотела поддержать её. — Позволь мне отвести тебя в постель.

Хотя мне было всего одиннадцать, я была достаточно сильна, чтобы поддержать её. Она была худой. Когда она принимала душ, были видны все рёбра.

— Твой отец всегда был прав. — Она позволила голове опуститься на стену, закрыла глаза и бесконтрольно заплакала. — Ты разрушила наши жизни... — В моём горле образовался ком. — Это даже не твоя вина... — Её следующие слова превратились в глубокое рыдание. — И всё же ты разрушила наши жизни...

Я могла блокировать всё, абсолютно всё. Но всякий раз, когда она пила слишком много и становилась кем-то другим, я понимала, что я самый одинокий человек на земле. Что папа всегда был прав.

Никто никогда не сможет любить меня.

Все они носили маски. Либо чтобы стараться ради меня, либо чтобы защитить себя от тьмы, которую я оставляла в их жизнях. Но когда я была по-настоящему собой, когда я просто существовала, их маски становились слишком тяжёлыми и разбивались у моих босых ног.

Мама заставляла меня ходить по осколкам каждый раз, когда пила слишком много. И это ранило больше, чем любой осколок посуды, который папа бросал в меня.

— Прости, мама.

Я хотела уйти, выбраться отсюда. Играть, пока моя голова не окажется в Стране Чудес. Но мама схватила меня за руку, когда я повернулась, чтобы уйти.

— Я просто хотела простую жизнь...

Она погладила мою руку своими дрожащими, отчаянно улыбнулась — её стеклянные глаза были с тёмными кругами, опухшие — и пошатнулась, будто собиралась снова упасть на колени, но ей удалось сохранить равновесие у стены.

— Девочку, в чьи косы я могу вплетать цветы. Ту, которую я могу наряжать в красивые розовые платья. Ту, которая не обдирает постоянно колени об асфальт.

Это было слишком.

Я не могла больше слушать её, не хотела плакать и становиться слабой перед ней.

Я не хотела становиться похожей на неё, даже если я навсегда останусь её половиной. Обречённая не знать, какую половину я ненавижу больше.

Я не хотела ненавидеть маму. Но она причиняла мне боль. Это всё, что я знала.

Я развернулась, но её хватка усилилась.

— Они заберут тебя у меня, если ты не останешься здесь.

— Мама...

Я хотела успокоить её, но она яростно покачала головой и потащила меня по коридору.

— Давай. Будь хорошей девочкой и спустись в подвал.

Она остановилась перед дверью в подвал и отперла её своим обычным движением, в то время как узел завязался в моём животе.

Она повернулась ко мне и улыбнулась.

— Принеси мне пива, бабочка.

С ужасом в животе я медленно покачала головой.

— Нет...

— Грейвия.

Её взгляд стал серьёзным, когда она поняла, что я знаю, что она задумала.

Она забудет меня. Она никогда не выпустит меня оттуда.

— Ты не можешь запереть меня.

Охваченная внутренней паникой, я вырвалась от неё и отшатнулась.

— Они заберут тебя у меня! — внезапно закричала она на меня, и я вздрогнула, глядя на женщину, которую не знала.

Она хотела броситься на меня, но я развернулась, побежала так быстро, как могла, и распахнула дверь, ведущую в тёмный сад, где прохладный летний вечерний воздух поприветствовал меня.

— Грейвия! Вернись!

Я продолжала бежать, хотя знала, что она всё равно не последует за мной, потому что не выходила из дома неделями.

— Undankbares Miststück!8

Её необычные слова вызвали слёзы на моих глазах, но я всё равно начала карабкаться на грецкий орех, где мы с друзьями построили облачный корабль, на котором скоро полетим в Страну Чудес.

Кора была мокрее обычного. Слишком мокрой.

— За что Бог наказал нас тобой?!

Её крик эхом разнёсся по дому, по саду, но, когда я оглянулась, я нигде не могла её увидеть.

Она осталась внутри, вероятно, снова упав, и я ненавидела себя за то, что оставила её.

Я хотела забраться на следующую ветку, уже в нескольких метрах над землёй, но мои резиновые сапоги соскользнули с коры.

Крик вырвался из меня, и толчок был слишком сильным, чтобы я могла удержаться за ветку надо мной.

Я упала вниз.

Удар был сильным. Сильнее обычного.

Я никогда не приземлялась на руку.

Автоматически я перекатилась на бок, позволяя боли затуманить зрение, и наконец с громким рыданием зажмурилась.

Моя голова горела изнутри, как и рука. Остальное тело дрожало от огня.

Я хотела встать, но не могла. Почему я не могла?

Шок пульсировал в каждом дюйме моего тела.

Тихо рыдая, я держала руку.

Эта боль...

Я не могла пошевелить ею...

— Мама! — кричала я снова и снова, но сколько бы времени ни проходило, она не приходила.

Я кричала её имя сотни раз, глядя на открытую заднюю дверь дома, пока моё зрение наконец не затуманилось, и я не поморщилась, рыдая.

Мой голос был хриплым, бессильным.

Я сдалась и закрыла глаза.

Lost Boy

Ruth B.

Она не придёт. Никто не придёт.

Я зажмурилась, перекатилась на бок больной руки, и это разрывало меня ещё больше, но я не могла переложить руку на другую сторону. Я потеряла над ней контроль.

Свернувшись калачиком, я закричала в траву, плакала, пока не замёрзла, и мой плач не превратился в дрожащее хныканье.

С зажмуренными глазами я пыталась уплыть. В свой мир.

— Винсент... — прошептала я, мой голос дрогнул.

Он немедленно появился позади меня, опустился на колени, снял своё синее пальто и накрыл им моё замерзающее тело.

Если я буду верить достаточно сильно, мне станет тепло.

Я чувствовала, как Винсент ложится позади меня, обнимает меня и посылает тепло к комку в моей груди.

— Я здесь, Тайд. Всё будет хорошо.

Он гладил мою спину, мою щёку.

— Я согрею тебя.

Плача, я прижалась к своему единственному другу.

— Я никогда не оставлю тебя.

Он, возможно, не уйдёт, но это был не его дом. Не наш дом.

— Когда ты наконец заберёшь меня в Страну Чудес?

— Когда ты будешь готова.

Сердце колотилось, я резко села, часто дыша в темноту.

Моя рука...

Я могла двигать ею. Конечно, могла, потому что я больше не была в нашем старом саду. Я была у Райделлов. И прошло восемь лет.

Скрип у двери заставил меня повернуть голову. Но там ничего не было, кроме тускло освещённого коридора за приоткрытой дверью.

Глубоко вздохнув, я откинулась на подушку и посмотрела на большое окно в скатной крыше, которое каждую ночь приносило мне либо бесконечное звёздное небо, либо приятный стук дождя. Сегодня стекло было запотевшим, и я сопротивлялась желанию встать на цыпочки, чтобы рисовать фигуры на запотевшем стекле, как я всегда делала на окнах маминой машины.

Моё дыхание пришло в норму.

Сон. Как всегда. Просто сон... Единственный способ, которым мои самые болезненные воспоминания догоняли меня в здесь и сейчас.

Они казались свежими, будто случились вчера.

На следующее утро меня нашли соседи. Они вызвали скорую. Парамедики диагностировали переохлаждение и отвезли меня в больницу, где лечили мою сломанную руку.

Это были недели, когда я узнала, что только дети с настоящими друзьями получают красиво раскрашенные гипсы.

И что мой отец, несмотря на лишение родительских прав, имел право навещать меня в больнице, чтобы покрыть расходы, о чём моя мать так и не узнала. Я никогда не забуду его молчание и тот сокрушительный взгляд.

Знание того, что он пришёл туда ради меня, до сих пор преследует меня, наполняя даже спустя столько лет ложной надеждой. Смятением.

Когда я вернулась домой с гипсом несколько дней спустя, она даже не заметила, что моя рука была на перевязи, просто ударила меня, прежде чем с плачем убежать в ванную.

С чувством внутренней пустоты я проиграла своему разуму, выскользнула из-под одеяла, встала на цыпочки и нарисовала бабочку на мансардном окне указательным пальцем, прежде чем открыть его, снова лечь и смотреть на звёзды.

Мои глаза стали безмолвными наблюдателями проходящего космоса, и — как всегда, когда я смотрела на звёзды и задавала себе вопросы, на которые знала, что нет чётких ответов, если достаточно долго разжёвывать их в голове, — я чувствовала присутствие Винсента. Но на этот раз я не решалась повернуть к нему голову, потому что не хотела разочаровываться реальностью.

Он часто приходил ко мне, когда мне снились кошмары, рассказывал истории из Страны Чудес, чтобы я могла снова заснуть. Сны, в которых, несмотря на всю темноту и жестокость этого обманчиво красивого места, я находила больше причин бороться, чем в этой унылой реальности, где с течением человеческого существования всё, казалось, постепенно теряло смысл.

Но сегодня мы оба молчали.

Он знал, что одного его присутствия, одного его существования было достаточно, чтобы успокоить что-то внутри меня.

И так мы лежали, вдвоём, глядя на звёзды.

Двое никогда не бывших детей.

Threnody

Goldmund

Мы лежали так, пока солнце не утопило звёзды в мягком абрикосовом море, и снаружи не начали щебетать птицы, и в какой-то момент я поймала себя на отчаянной попытке вспомнить счастливые воспоминания.

Воспоминания из этой недели, когда я бродила по улицам, украшенным тыквенными фонарями, на Октоберфесте с Ларой и Томасом, в воздухе витал запах печёных вафель с сахарной пудрой и кленовым сиропом и маслянистых кренделей, улицы, полные страшных аттракционов...

Когда я больше не могла выносить вид лиц родителей в своём воображении, я села, пододвинулась к изголовью кровати, подтянула колени и взяла с прикроватной тумбочки«Батареи чернил».

Я открыла её на странице, где делала последние заметки. Давиан позволил мне это, потому что сказал, что она ему больше не нужна и он всё равно выбросил бы её.

Я улыбнулась про себя, всё ещё не веря, потому что у него никогда не было бы двух экземпляров, если бы он так не любил эту книгу.

Случайно я открыла книгу слишком далеко, и что-то выскользнуло из-за страниц.

Жёлтый осенний лист.

У меня перехватило дыхание, когда воспоминания нахлынули.

Это был день, когда Давиан узнал, что я дружу с Ларой. День, когда я впервые вошла в этот дом, наполненный радостью и прекрасными воспоминаниями.

Я принесла с собой осень. И Давиан... сохранил её.

След меланхоличной мимолётности. Потому что это было всё, что ему когда-либо было позволено сохранить от меня.

Слёзы выступили на моих глазах.

Он хотел удержать меня.

Глава 51

Глава 51

Давиан

Клавиша пишущей машинки

Ноябрь 1995 года

Я не знал, как пережил последние две недели.

Повсюду в кампусе люди ходили с экземплярами моей книги, и Арнольд теперь поручил своему сыну расклеивать запрещающие объявления и конфисковывать книги, будто мы откатились на век назад.

Он был не единственным, кто думал, что ситуация утихнет. Я тоже был удивлён, что число читателей на этом форуме всё ещё росло и что обсуждения того, что я выплеснул на бумагу в своём безумии семь лет назад, не утихали.

Искушение пролистать этот форум в поисках ответов на вопросы, которые я пытался разрешить уже десятилетие, коварно таилось в глубинах моего встревоженного разума, но пока я держался.

— Мне жаль прерывать твои мечтания, но имениннику нужно задуть сорок две свечи.

Breakfast At Tiffany's

Deep Blue Something

Только сейчас я понял, что стою перед зеркалом у входной двери, глядя на пустую вазу на комоде.

Что я снова хотел сделать?

Озадаченный собой, я повернулся к Квилл, которая, как всегда, была в одном из тех синих вязаных свитеров, её волосы были просто распущены.

В этом кричащем мире она казалась такой незаметно вневременной, будто не хотела привлекать внимания — если не считать руки, на которой постоянно появлялись новые чернильные записи, — и всё же мой взгляд постоянно задерживался на её веснушках или на серых кристаллах, за которыми скрывались миры, которые были далеко не незаметными.

Под её глазами лежали мягкие синие круги.

Ей снились кошмары. И если бы это было разовым явлением, я бы выкинул это из головы. Но почти каждую ночь она металась в постели, внезапно просыпалась, и я был бессилен помочь ей.

Только сейчас её слова достигли моего сознания, которое уже давно перестало функционировать должным образом.

— Ты заставляешь меня чувствовать себя старым.

Ложь. Я никогда не чувствовал себя моложе в присутствии кого-либо.

Она улыбнулась мне в ответ, усиливая улыбку.

— Некоторым мужчинам возраст идёт.

Она сжала губы, улыбнулась, с этим чёртовым блеском в глазах, и я попытался не показывать, как смущают меня иногда её комментарии, когда Тони вошёл в коридор позади неё.

— Кроме того, тебе стоит радоваться, что ты дожил до сорока. — Она ухмыльнулась. — Старик.

Это было личное. И я хотел одарить её игривым взглядом, прогнать за это по всему дому, но не только мы должны были играть свои роли перед Тони, или что Моника и моя дочь были в соседней комнате, но и тот факт, что я никогда не мог позволить чему-то подобному случиться снова, заставлял меня горько сжимать губы.

Тони уставился на свою сестру так, будто она сошла с ума.

— Квилл, — прочистил он горло с серьёзным выражением и виновато посмотрел сначала на меня, затем снова серьёзно на неё. — Так не разговаривают с наставником.

На самом деле, мои отношения с Джозефом как ученика и наставника были другими, развиваясь больше на уровне взаимного уважения, где Джозеф всегда играл авторитарную, хотя и менее доминирующую роль. Было ли это потому, что я подчинялся ему без исключений?

До того знаменательного ужина в его поместье я был уверен, что мы построили прочную связь. И иногда я на самом деле упивался мыслями о прошлом, когда он водил меня на поля для гольфа и теннисные корты, знакомил с важными людьми, посвящал в коррумпированные секреты самых консервативных и странных юристов и учил жизненным урокам.

Он заставил меня поверить, что мы оба оказались между фронтами, пытаясь объединить консерваторов и либералов. Безуспешно.

Теперь я отказывался прикасаться к чашкам кофе, которые он приносил мне каждую среду, игнорировал его звонки и ждал, когда он сдастся, но этот человек цеплялся за меня так, будто я действительно что-то значил для него. И хуже того, теперь он использовал Энтони как посредника.

Как мне избавиться от этого чувства вины? За разрыв связей с тем, кто относился ко мне хорошо всю мою жизнь, но причинял боль другим людям? Правильно ли я поступаю?

Один взгляд на Квилл, которая исчезла на кухне с озорной ухмылкой, дал мне все ответы, которые мне были нужны. Я бы не колеблясь сделал то же самое снова и снова.

— Интересно, что ты пригласил её.

Тони тоже смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом.

Он уговорил меня посетить оба гала-вечера — один в конце ноября и новогодний гала-вечер Джозефа. И у меня сводило желудок от того, что Квилл даже не колебалась в ответ на просьбу Тони.

Мне было достаточно того, что она посещала лекции Джозефа, после того как я узнал от третьих лиц, что он разорвал её писанину.

Этот человек был не тем, кто приютил меня, и всё же я постепенно видел все незаметные модели поведения и убеждения, которые он воплощал и проповедовал. Улики, которые должны были выдать его.

Каждый раз, когда он плохо отзывался о художниках, о бедных людях... о моей матери.

Я никогда не встречал её. Как и он. И всё же было известно, что она оставила меня в приюте. Единственный человек, в котором я буду разочарован так же, как в Джозефе, до конца жизни. Оба подвели меня по-разному.

— Джозеф всегда приглашал и меня, — всё, что я смог сказать в ответ на слова Тони, прежде чем Моника вышла из-за угла с тортом, уставленным горящими свечами, с блеском в глазах, который я знал у неё только тогда, когда у кого-то из нас троих был день рождения.

У неё никогда не было детей, и я часто спрашивал её, почему нет, но она всегда говорила, что жизнь иногда сложна, и что её карьера юриста, работа в Этическом комитете и должность профессора истории права были её приоритетами. Кроме того, у неё были мы.

— Сорок две свечи? — Я приподнял обе брови, и Лара вышла из кухни с Квилл позади Моники. — Серьёзно?

— Это была идея Квилл, — рассмеялась Лара. — И я не думаю, что это плохая идея.

Тони похлопал меня по плечу. — Ну же. Загадай желание, прежде чем опозориться, задувая их.

Все эти годы я загадывал желания для Лары. Чтобы у неё был хороший год под моей опекой. Чтобы мне удалось быть хорошим отцом, научить её вещам, которые пригодятся в жизни. Чтобы я прожил ещё один год ради неё.

Лара теперь была моей взрослой девочкой. Как бы больно ни было, я должен был отпустить её руки и позволить ей учиться ходить самостоятельно в этом унылом мире. В надежде, что она научится ходить лучше, чем я.

Я давно похоронил свои собственные желания в том же зыбучем песке, который поглотил меня до того дня, когда я упал в мучительно утешительные объятия Квиллон Веритас.

Прежде чем я успел усомниться в своём желании или почувствовать себя эгоистом, я задул свечи, изо всех сил стараясь не встречать её внимательного взгляда, пока остальные трое аплодировали.

У меня было только одно желание.

Я не хотел терять её. Никогда.

Wonderwall

Oasis

Лара и Моника сговорились и купили нам троим одинаковые носки с динозаврами — идея, которая могла прийти только в голову Ларе. И пока я смотрел на синие, белые и оранжевые носки с динозаврами, а Лара прижимала пару зелёных к груди смеющегося Тони, так что его смех затих, Квилл наблюдала за нами четверыми с ухмылкой.

После того как мы съели торт, слушая пластинки Тони из 80-х, и — по принуждению Моники и моей дочери — я распаковал несколько подарков, я помог Монике приготовить ужин на кухне, пока Лара и Квилл вместе с Тони и Штрузелем исчезли в саду в зимних пальто.

Во время ужина было забавно наблюдать, как Тони и Квилл пытаются сохранять свои фасады перед Моникой. Квилл определённо умела лгать, но Тони отчаянно нуждался в том, чтобы научиться контролировать прилив крови к лицу.

Если бы я был Моникой, я бы подумал, что у Энтони неподобающие симпатии к Квилл.

Ухмыляясь, мы с Ларой убрали со стола, во время чего Тони случайно сбил тарелку со стола.

Я никогда не забуду выражение лица Квилл в тот момент, когда осколки разбились об пол. Весь цвет исчез с её щёк.

— Не будь такой нервной, — рассмеялась Лара, подметая осколки, и я смотрел, как Квилл заставляет себя улыбнуться, жаждая взять её в объятия, но эта роскошь была не моей. Не при других.

И поэтому я исчез на кухне, сопровождаемый Штрузелем, который гордо нёс в зубах сосиску, которую только Квилл могла тайком сунуть ему.

Она и эта собака создали тайный союз против моих домашних правил и правил дрессировки Лары.

Когда я вернулся в гостиную, Лара немедленно подняла стопку немецких настольных игр — которые Моника дарила нам всем на протяжении многих лет — с эйфорической ухмылкой и превратила вечер в игровой.

Моё время уединиться в мастерской, где я уже час пытался собрать геометрический птичий домик в форме тыквы для Лары. То, о чём она не должна была знать.

Под новый CD Oasis, который подарила мне Лара, я распилил точно отмеренные куски по размеру и бросил их на один из верстаков, рядом с наждачной бумагой.

— Ты сбегаешь с собственной вечеринки?

Atlas, Eyes

Illuminine, Will Samson

Вздрогнув, я поднял взгляд и на мгновение замер с пилой.

Квилл улыбнулась мне, прежде чем закрыть за собой дверь и поставить чашку кофе на верстак.

— Спасибо.

Я попытался сосредоточиться на предмете передо мной, но чёртов кусок дерева был последним, что могло отвлечь меня от тепла её близости.

— Остальные привыкли, что я в какой-то момент уединяюсь, и веселятся сами. — Я снова взял пилу и начал распиливать следующий кусок по карандашной линии. — Дай угадаю. Твой брат обыгрывает всех в рамми?

Квилл с ухмылкой бродила по мастерской, рассматривая мои более-менее организованные инструменты на стенах, а также деревянные проекты, которые я так и не закончил и которые теперь более или менее пылились под свежими опилками.

— До этого Моника обыграла его в Mensch ärgere dich nicht.

Конечно. Моника была самой азартной женщиной, которую я когда-либо встречал.

— Можно?

Квилл указала на табурет перед верстаком с кусками дерева.

— Пока никто не скучает по тебе внутри.

Я положил распиленный кусок дерева на стол рядом с ней, прежде чем подвинуть деревянную доску, чтобы распилить следующий отмеренный кусок.

— Я сказала, что пойду прогуляюсь. Остальные полностью поглощены игрой. Они спорили, за какую команду я буду играть. — Квилл фыркнула с улыбкой. — Не зная, как плохо я играю в игры. Может быть, ты хочешь помочь им.

— Просто чтобы ты знала, я проигрываю в каждую из этих игр, — уточнил я, и она приподняла обе брови, опираясь локтем на верстак. — Я не совершенен, Квилл. Но я знаю, что ты считаешь меня таким, потому что я достиг многих вещей в жизни, которые высоко ценятся в этом обществе.

Она смотрела на меня. На две секунды дольше, чем я мог выдержать её взгляд как здравомыслящий человек, не теряясь в её глазах, поэтому я снова попытался сосредоточиться на куске дерева.

— Ты лучше умеешь приспосабливаться, чем я. Именно это позволило тебе так долго выживать.

Отчаянно я распилил кусок по размеру.

Как она могла всегда знать меня лучше, чем я сам? Все вещи, которые я подавлял годами, она выкапывала из моей головы, будто это была игрушечная коробка.

Выживать. Какую жизнь мы оба вели, что выживание, казалось, было единственным, что жирным шрифтом стояло в нашем списке дел?

— Насчёт того, что ты сказала раньше... — Я опустил пилу, вынул отрезанный кусок дерева из тисков и отнёс его на верстак. — Квилл. — Я заколебался, ищуще посмотрел на неё, изо всех сил стараясь не коснуться её запястья, и это убивало меня. — Однажды тебе будет сорок.

Это было скорее мольбой, чем утверждением.

Она смотрела в ответ. И на мгновение меня охватила та же нервозность, что и в ночь нашей встречи. Затем правый уголок её губ изогнулся, и в её глазах поселился тот блеск, который я жаждал запечатлеть.

— А тебе будет шестьдесят.

Теперь я был тем, кто смотрел.

До сих пор она всегда заставляла меня забывать о нашей разнице в возрасте. С лёгкостью. Но впервые она ощутимо повисла между нами, заставляя меня прищуриться и вернуться к нераспиленному дереву.

— Ты злая.

Хотя я пытался сосредоточиться на пиле, я буквально чувствовал её ухмылку.

В последнее время она делала это чаще. Дразнила меня, игриво пытаясь пробраться под кожу. И тот факт, что мне это нравилось, был так же мучителен, как и то, что я никогда больше не попробую её губ, которые сейчас растянулись в этой чёртовой улыбке.

Я сглотнул и пилил быстрее. Сильнее.

— Я наивно надеюсь. Но ты? — Забавный фырк. — Ты идеалист. Что мне делать ещё двадцать лет на этой пустынной земле?

Когда я повернулся, она держала в руке один из кусков дерева вместе с наждачной бумагой и затирала зазубренные края, её взгляд был сосредоточен на дереве.

— Путешествовать по миру.

Было бесчисленное множество вещей, которые я хотел перечислить, но я остановился, когда воспоминания о нашей первой встрече нахлынули с новой силой.

Мне не нужно было упоминать тысячу причин, которые не смогли удержать меня на этой земле. У неё была одна. Той ночью. И что-то подсказывало мне, что она цепляется за неё.

Youth

Daughter

— Я всегда думала, что хочу путешествовать по миру, что так много нужно открыть, что где-то там я найду кусочек пазла, который подойдёт к глубокой дыре внутри меня.

Грустная улыбка появилась на её губах.

— Мой первый и последний парень возил меня в Южную Европу два лета назад на городскую поездку, которую его родители подарили нам.

Любопытно узнать, как продолжится история, я сел и начал шлифовать один из деревянных квадратов.

— Я думала, что мне понравится, но как только я туда попала, мне пришлось выдерживать дни прогулок по переполненным улицам. У меня кружилась голова. Так много цветов, движений, людей, запахов, звуков, новых впечатлений... Будто меня заставляли жить в моменте, в то время как моя голова умоляла меня остановиться, обдумать, переварить. Мой парень хотел исследовать всё в кратчайшие сроки, вычеркнуть всё из списка, впитать как можно больше, выжать всё из этой поездки, чтобы она стоила денег.

Её движения рук стали быстрее.

— Но я, слишком чувствительная, испортила ему поездку, уединяясь в номере отеля, когда могла, чтобы писать, притворяясь, что у меня болит живот, и говоря ему идти одному. И, боже, я восхищалась им за то, что он никогда не уставал и не истощался, никогда не был перегружен, в то время как я перескакивала от одного культурного шока к другому.

Её глаза стали стеклянными, когда она поспешно тёрла дерево, пока не протёрла дыру в наждачной бумаге.

Я протянул ей новую и убавил музыку, чтобы лучше слышать её.

— Поэтому у меня случаются панические атаки в торговых центрах, поэтому у меня десять свитеров одного цвета, поэтому я сдираю кожу с пальцев. Этот мир перегружает меня, Давиан.

Отчаяние в её глазах толкало меня к пределу. И если бы она в следующий момент не сжала губы в грустной улыбке, я бы больше не сдержался.

— Мой бывший хотел многое делать со мной, хотел путешествовать из одной страны в другую, встречать как можно больше людей, как можно скорее завести семью и иметь много детей.

Она покачала головой, и даже я почувствовал себя перегруженным от её описания.

— После поездки его родители пригласили нас к себе и сказали, что их сын скоро будет учиться в Йеле. Экономика. Мне не придётся много работать, я должна ждать его, закончить школу, и они организуют свадьбу. Они действительно желали нам добра, всегда были гостеприимны... Но в тот момент мне показалось, что я увидела своё будущее. Это был вечер, когда я рассталась с ним.

Родители её бывшего напомнили мне родителей Лили, которые пытались устроить брак между Лили и мной и преуспели. За исключением того, что у Лили были большие карьерные цели, и она хотела изучать бизнес. Она никогда не хотела детей. Но мы были слишком неосторожны.

Я был рад, что Квилл никогда не вступала в этот брак. Это могло разрушить её жизнь.

— Твой первый парень, похоже, не заботился о твоих потребностях.

Не хотел делать её приоритетом. Но я не высказал эту мысль, потому что мальчики в этом возрасте были беспокойны, ищущи, импульсивны, часто непреднамеренно безрассудны и с трудом жертвовали вещами, которые что-то значили для них, жертвами, которых заслуживала Квилл.

Она замедлилась, снова шлифуя точнее, как и я.

— Он был милым, действительно хотел попробовать. Но знаешь... Авторы, кажется, неспособны к отношениям.

— Нам просто нужен кто-то, кто говорит на том же языке, что и мы.

Я прикусил язык.

Как же я иногда бываю бестактным...

Её взгляд теперь был устремлён на меня, но я не решался поднять глаза, вместо этого пытаясь сменить тему.

— Я уверен, что есть места в этом мире, которые ты хочешь открыть.

Я поднял взгляд, приподнял бровь, и она вышла из оцепенения, отложила кусок дерева в сторону и начала шлифовать другой.

Я проверил её рану и с облегчением увидел, что на ней те два пластыря, которые я оставил на шкафчике в ванной ранее.

Надеюсь, ей не больно.

— Тихоокеанский Северо-Запад. Канада. Где-нибудь в лесу, у горного озера. Никаких людей. Тишина. Озерный домик с остроконечной крышей, место для костра, лодочный причал.

Хорошая идея для того, кто комфортно чувствует себя со своими мыслями и не сопротивляется писательству. В таком уединённом месте я смог бы закончить целую серию за год.

— Я бы также согласилась на коттедж. Окружённый цветочными лугами, садами, высокими травами... Или побережье. Пляж, маяк.

Осознание ударило меня, и я вспомнил её текст из нашего совместного сеанса письма.

Power

Isak Danielson

— Ты хочешь попасть в Страну Чудес.

Рука Квилл замерла. Она подняла взгляд, и что-то в её глазах казалось иным, чем обычно. Они были более стеклянными, чем раньше, более живыми... и всё же казалось, что что-то внутри неё разбивается в этот самый момент.

Страна Чудес. Место, которое она не будет искать на этой земле. Место, которое она знала, что не может найти здесь.

Что-то болезненно грызло внутри моей груди. Осознание.

Единственное путешествие, на которое она была готова отправиться, вело в никуда. И что-то отчаянное и эгоистичное внутри меня не могло позволить этому случиться.

Мой взгляд автоматически упал на её бедро, где три пули были видны через ткань брюк, давя на ткань.

Её глаза проследили за моим.

Три недели назад я заметил это впервые и попытался проигнорировать. Это должно было дать мне надежду, но тот факт, что она носила все три с собой, будто они могли понадобиться ей в любой момент, заставлял меня каждую ночь проверять, в своей ли она постели.

Она подняла взгляд с осознанием в глазах. И чем-то ещё. Паникой.

С сокрушительной тоской я положил кусок дерева и наждачную бумагу на стол рядом с нами.

Как один лишь блеск в её глазах мог так разрывать меня? Как я мог так отчаянно желать удержать её в этой жизни, когда я хотел не больше, чем она?

Неожиданно быстро она потянулась к чему-то на столе, чего я не замечал до сих пор. Синяя коробка с синей атласной лентой, которую она протянула мне с неигнорируемыми дрожащими руками.

— Вот, прежде чем я забуду.

Нерешительно я взял её.

— С днём рождения, Давиан.

Она улыбнулась. Но даже слепой видел, сколько усилий это ей стоило.

Я хотел поговорить с ней, всю ночь, если ей нужно, хотел обнять её, держать, прижать губы к её волосам и никогда не отпускать, пока она не уснёт, хотел убедиться, что она в безопасности...

Но вместо этого я сделал единственное разумное и осторожно развязал ленту.

— Тебе не следовало ничего мне дарить...

Несмотря на её новую работу в центре города в местном книжном магазине, она должна была копить каждый доллар, чтобы устроить себе жизнь за пределами этого города. Вместо этого она отдала деньги Ларе, чтобы та передала их мне, потому что знала, что я не приму их от неё. И мне это совсем не нравилось.

Все эти мысли исчезли, когда я опустил крышку и уставился на книгу в твёрдой обложке«Батареи чернил».

— Достань её. Открой...

Я сделал, как она сказала, ошеломлённый, сбитый с толку и ещё более ошеломлённый, когда начал листать книгу.

— Ты... аннотировала9 её?

Пытаясь скрыть отчаяние в голосе, я продолжил листать страницы в неверии, только чтобы обнаружить, что каждая страница была украшена синими чернильными заметками на полях, комментариями и иногда белыми стикерами.

— Я подумала, что, если я аннотирую её, ты, возможно, найдёшь причины полюбить книгу, которую ты так ненавидишь.

Всё, что я чувствовал в тот момент, — это ошеломляющее тепло.

Мало того, что она перечитала эту книгу, нет, она нашла время прокомментировать моё творчество и погрузиться в мои хаотичные нити слов на более глубоком уровне, будто они были чем-то, что стоило заполнить семьсот восемьдесят шесть страниц.

Впервые в жизни я почувствовал, что написал эту книгу не зря.

Тысячи людей могли прочитать её. Она могла оказаться во всех списках бестселлеров мира. Но ничто не могло сравниться с чувством удовлетворения от знания, что она вдохнула все слова, которые я истёк кровью на этой бумаге, переработала их в свои собственные слова, а затем выдохнула обратно на те же страницы.

Эта книга... никогда не была более ценной, чем в этот момент.

Она положила второй, с ладонь размером, пакет на открытую страницу, прежде чем встать.

— Не открывай, пока я не уйду.

Она обошла верстак, взяла кофе, который уже не парил, и поставила его рядом со мной.

— Почему?

Я хотел поблагодарить её, но она не дала мне шанса. И, возможно, так было лучше...

— Чтобы ты не мог просто швырнуть мне обратно единственный ключ на твоей связке, который тебе когда-либо понадобится.

Раздражённый, я посмотрел между ней и маленьким пакетом, что дало ей возможность подойти к двери.

— А я пойду проверю, кто выиграл этот раунд.

Она улыбнулась. Затем исчезла. Оставила меня. Среди опилок, с книгой в руке, которую я буду хранить до конца жизни.

Под нахлынувшей волной эмоций я положил её на верстак, взял маленький пакет и осторожно открыл его.

С отчаянно бьющимся сердцем я позволил ему упасть на верстак и уставился на маленькую золотую клавишу пишущей машинки, лежащую на синей бархатной подставке. Брелок, прикреплённый к тёмно-синему плетёному шнурку с золотым кольцом.

Мне потребовалась минута, прежде чем я смог поднять его из коробки и повернуть на свету.

Единственный ключ на твоей связке, который тебе когда-либо понадобится...

Глава

Глава

Квилл

Чернильныйкролик

The Distant Past

Past Day

— Ты умеешь водить? — спросил Давиан, одновременно бросая мне ключи.

Я едва успела поймать их, прежде чем он повернулся к багажнику и начал раскладывать продукты по белым пластиковым пакетам.

— Скажем так: у меня есть водительские права.

Он поднял взгляд, на его лице было написано замешательство, и я не смогла сдержать ухмылку.

— Друг, который сделал так, что моя личность появилась в файлах Мейплкреста, сделал мне и другие документы.

На мгновение Давиан изучал меня, его выражение было нечитаемым. Затем он приподнял обе брови, выпрямился, и я попыталась игнорировать, как идеально тёмно-синий свитер поверх светло-голубой оксфордской рубашки следовал линиям его торса.

— Пожалуйста, скажи мне, что этот друг не дружит с Ларой.

— Чтобы никто другой с криминальными наклонностями не мог плохо влиять на твою дочь?

Он знал Томаса, и хотя делал вид, что не доверяет ему, тайно симпатизировал ему. Они встретились на Октоберфесте, и Давиан весь вечер думал, что Томас — парень Лары. Нам обоим пришлось объяснять ему, что Ларе пришлось бы быть мужчиной, чтобы вообще попасть в список интересов Томаса.

Я была уверена, что он сложит два и два. У меня было не так много друзей.

— Нет. — Он прищурился. — Чтобы мне не пришлось так сильно беспокоиться о том, что у моей дочери могут быть свои проблемы, которые она пытается решить, заводя друзей со сложными жизнями.

Его нельзя было винить за это беспокойство. Лара, очевидно, носила в себе вещи, о которых не хотела говорить. Она часто говорила, что её проблемы — ничто по сравнению с тем, через что пришлось пройти мне. И она знала, как сильно меня раздражали такие сравнения.

— Лара удочерила меня два года назад, — ответила я, вспоминая тот день, когда рыжеволосая девушка с белой прядью волос и вязаным тыквенным свитером поставила коробку с печеньем на стол в столовой с запиской:«Давай пообедаем вместе на следующей перемене и поговорим о „Кровавой комнате“. Другие девочки здесь не читают». — Я не знаю, где бы я была сегодня без неё.

Избегая его взгляда, я посмотрела на брелок. И когда мои пальцы пробежали по золотому брелку, я поняла, что именно висело на кольце.

Улыбаясь, я подняла взгляд, только чтобы увидеть, что Давиан смотрит на брелок в моей руке.

— Симпатичный брелок.

Он захлопнул багажник и посмотрел через парковку с улыбкой, хотя мне показалось, что в его чернильных глазах была грусть.

— Одна хитрая писательница подарила его мне.

Live Forever

Oasis

Давиан вернул тележку, прежде чем направиться в Ritz Camera за новой плёнкой и оборудованием для Polaroid для Лары.

Тем временем я устроилась на пассажирском сиденье, открыла пакет с кислыми желейными рыбками Blue Swedish Fish и напевала под мелодиюLive Forever группы Oasis.

Дверь водителя открылась, и Давиан сел, держа в руке маленький пакет, который засунул между ног, прежде чем откинуться на спинку.

Я убавила радио и отправила в рот ещё одну желейную рыбку, чувствуя себя пойманной на месте преступления.

Я знала, что скоро мы будем готовить дома. И по выражению его лица он собирался указать мне на это.

— Может быть, ты ходишь за продуктами на голодный желудок?

Я уже сняла обувь, поэтому подтянула ноги на сиденье и прислонилась левым плечом к спинке, чтобы смотреть Давиану прямо в глаза.

— Когда мы с мамой ходили за продуктами, она всегда разрешала мне выбрать маленький перекус. С тех пор каждый раз, когда я хожу в магазин, я беру новый перекус, который никогда не пробовала раньше. — Я протянула пакет ему, вытянув руку. — Хочешь попробовать?

Он уставился на сине-жёлтую пластиковую упаковку с красными буквами, но наконец взял её и попробовал одну.

Когда он поморщился от кислого вкуса, я ухмыльнулась.

— Боже, Квилл... Ты пытаешься убить себя?

— На следующей неделе попробуем что-нибудь острое, — рассмеялась я, радуясь, что Лара ненавидела субботние походы за продуктами и отправила меня помогать Давиану. То, что я могла бы делать всю оставшуюся жизнь, потому что эти поездки были одними из немногих моментов, когда я могла наслаждаться его обществом без вопросов о том, не собираюсь ли я пересекать границы, преследующих мой разум.

— Ты очень скучаешь по ней.

Он взял ещё одну желейную рыбку, прежде чем вернуть пакет мне.

Я прислонилась головой к окну позади меня и смотрела через лобовое стекло на двоих родителей с тремя детьми. Отец нёс девочку на плечах, в то время как два маленьких мальчика тянули мать за руки, будто не могли достаточно быстро вернуться к машине. Все трое детей держали леденцы.

— Трагично, как мы скучаем по тем, кто разрушил наши жизни.

Мужчина снял девочку с плеч, подбросил её в воздух, и она засмеялась, как и он, прежде чем он взял её на руки и попытался открыть машину, не уронив её.

Когда голодная пустота в моей груди, казалось, росла, я отвела взгляд, дальше вдаль, на оживлённую парковку.

— Ты скучаешь по...

Давиан не закончил предложение. Ему не нужно было.

— Иногда я вспоминаю моменты, когда он действительно заставлял меня чувствовать, что он был отцом на долю секунды. Моим отцом. — Произносить эти слова было странно. — Но затем я вспоминаю, что скучаю не по нему, а по тому человеку, который был бы мне нужен в детстве.

Признать себе, что человек, которого ты отчаянно хотел найти в ком-то близком, никогда не существовал и никогда не будет существовать, было одним из самых трудных и в то же время самых освобождающих поступков, которые можно совершить. Это оставляло шрамы, которые останутся навсегда. Шрамы надежды.

— Может быть, тебе снятся твои родители? — Теперь я не могла не посмотреть на него. — Ты... — Он провёл пальцами по волосам и посмотрел вниз между ног. — ...спишь беспокойно.

Get You The Moon (feat.Snøw)

Kina, Snøw

Он... наблюдал за мной?

Значит, мне не показался скрип.

Что-то в этой мысли должно было быть тревожным, но покалывающее тепло, росшее в моём животе, казалось, не соглашалось. Потому что оно знало Давиана.

— Я... — продолжил он, явно выходя из своего обычного равновесия. Вдобавок румянец на его лбу. — ...всегда слышу это.

В его смущённом взгляде было что-то извиняющееся.

Жар буквально бросился в моё лицо. Буря мотыльков бушевала в моём животе.

Он наблюдал, как я сплю.

Я была не одна.

Давиан достал что-то из пакета. Что-то чернильно-синее.

— Это Чернила.

Совершенно ошеломлённая, я уставилась на мягкую игрушку.

— Кролик?

Замешательство Давиана, казалось, исчезло, уступив место мягкой улыбке.

— Он споткнулся о моё перо.

Озадаченная, я смотрела с игрушки на него и обратно.

Его перо.

— Он не хочет, чтобы тебе больше снились плохие сны.

Медленно я поняла, что Давиан протягивает мне. Мягкую игрушку. Для меня. От него.

Осторожно я позволила своим пальцам скользнуть в мягкую ткань и взяла кролика.

Он был размером с лист А4 и мягче всего, что я когда-либо трогала… кроме волос Давиана.

Я сглотнула, пытаясь взять себя в руки.

— Как любезно с его стороны.

Я подарила ему благодарную улыбку, и он ответил на неё, но откинулся на спинку и посмотрел через лобовое стекло вдаль.

— Он хочет, чтобы ты рассказывала ему все вещи, о которых не можешь говорить с другими. Ты можешь держать его крепко, когда захочешь... — Он заколебался, его грудь почти незаметно вздымалась и опускалась, когда его рука застыла на бедре. — Чтобы тебе больше не приходилось быть одной по ночам. Никогда.

Моя улыбка исчезла.

Все те вещи, которые он не мог делать и быть для меня, потому что наша предательская судьба запрещала это.

Этот плюшевый кролик... был самым близким, что я когда-либо приближусь к нему.

Комок в моей груди сжался. Так болезненно, что я прижала кролика к груди и вцепилась в его мех.

Никогда раньше я не позволяла себе привязываться к мягкой игрушке.

Первая, что у меня была, — маленький серый слон. Элла. Папа разорвал его в приступе ярости. Это был день, когда я неустанно плакала на коленях у мамы. День, когда он понял, что я эмоционально привязываюсь к материальным вещам. Единственное, что я последовательно получала от него, помимо всех вспышек гнева. По крайней мере, какое-то время.

Вторая — улыбающийся цветок. Саншайн. Я, вероятно, никогда не забуду единственный раз, когда был зажжён наш камин.

Третий — мой маленький коричневый мишка. Тео. Я прятала его под деревянной половицей, доставая только по ночам и забирая с собой в постель, извиняясь перед ним за то, что оставляла его одного так надолго. Но только когда отца не было. Это была моя ошибка — не ожидать отца во вторник днём и оставить мишку на кровати. Он лежал в луже на полу моей комнаты, воняя пивом. Из-за очередной плохой оценки.

Четвёртый был тем чёрным конём, который заплатил за мой инцидент с витриной.

Пятый? Я уже не помнила. Потому что это никогда не было важно. Он прожил всего три недели.

Я посмотрела на кролика в своих руках. Он никогда не встретит моего отца. Я позабочусь об этом.

— Давиан?

Он вышел из транса, посмотрел на меня, и я искренне улыбнулась.

— Спасибо.

Он опустил взгляд, прежде чем уголки его губ осторожно приподнялись.

— Не за что.

Разве он не видел, что делал? Что его простое существование вызывало во мне? Что он умножал это чувство, когда дарил мне даже искру своего внимания? Что он взрывал во мне любое пространство для эмоций, когда делал для меня что-то подобное?

Что я делала для него, кроме как приносила хаос в его жизнь, в то время как он наполнял меня самым опьяняющим видом внутреннего покоя?

Наркотик, который я не должна была найти и к которому теперь, скорее всего, была зависима. Первый, чей разрушительный процесс я наслаждалась.

Был только один способ поблагодарить его, не утащив его за собой.

Музыка переключилась на Radiohead.

Fake Plastic Trees

Radiohead

— Представь, что завтра ты уезжаешь из Мейплкреста. Куда бы ты поехал?

Давиан посмотрел на меня так, будто этот простой вопрос лишил его дара речи.

— Я... — Его рот остался слегка приоткрытым, губы дрожали, будто он пытался ухватить слова, которые были вне его досягаемости. — ...не знаю.

— Ты никогда даже не думал об этом?

— Думал, но... — Его рука скользнула к рулю, где он положил её. — Иногда лучше похоронить вещи до того, как они получат шанс родиться.

Я бы хотела, чтобы мама сделала это.

Думал ли Давиан когда-нибудь так? В конце концов, он не знал своих родителей, выпорхнул в мир чистым листом. Привилегия, которую он никогда не воспринимал как таковую.

Но о чём он мечтал сейчас? Каковы были его желания на будущее? Всё, что я знала, — у него будут новые цели. Я позабочусь об этом.

— Тебе стоит составить список желаний. — Без колебаний я вытащила кожаную сумку из пространства для ног перед моим сиденьем. — Вещей, которые ты обязательно должен сделать, пока не отправишься на тот свет.

— Разве не тебе нужна такая вещь?

Мы оба усмехнулись, пока я рылась в рюкзаке в поисках тетради в спирали и одной из моих тонких ручек.

— Честно говоря, мне кажется, что я уже прожила больше, чем ты.

Давиан уставился, как он хорошо умел, и я начала небрежно писать заголовок в верхней части страницы.

Список желаний Давиана

— Иногда я не знаю, должна ли я благодарить или злиться за то, как ты открываешь мне глаза.

Моя сосредоточенная улыбка превратилась в ухмылку, и я прижала кролика ближе к груди, чтобы тетрадь поместилась на коленях.

— Ты мог бы начать с того, чтобы составить этот список вместе со мной, и когда ты выполнишь его, ты сможешь сказать мне, всё ещё злишься или нет. — Я подчеркнула заголовок, прежде чем с ожиданием посмотреть на него. — Скажи мне... Что в гробу похороненных мечтаний Давиана?

Он задумался на мгновение.

— Боюсь... ничего особенного.

Я приподняла бровь и откинулась на спинку, прищурившись.

— Так не работает.

Он одарил меня виноватым взглядом.

— Хорошо. Давай попробуем так... — Перебирая память, я начала жевать кончик ручки. — Представь, что не имеет значения, как выглядит твоя жизнь сейчас, и ничто не будет тебя сдерживать.

— Если бы у меня было больше времени, я бы наконец закончил один из подарков для Лары в мастерской.

— Это начало.

Готовая создать для него полный, хотя и пока маленький, список, я записала пункт номер один, прежде чем с критическим взглядом поднять глаза.

— Но чего ты жаждешь?

— Я не многого жажду...

Давиан смотрел на мои колени.

— Чего жаждал маленький Давиан?

Он улыбнулся с задумчивым видом. И в этот момент, на долю секунды, мне показалось, что я увидела маленького мальчика, которого уже держала в объятиях.

— Он хотел спать у моря под звёздами и отправить послание в бутылке.

Улыбка скользнула по моим губам сама собой, и одна мысль об этом вызвала нежный узел в моём животе, когда я записала для него два новых пункта.

— Я бы хорошо поладила с маленьким Давианом.

Очарованная мыслью о том, каким было бы моё детство с Давианом в качестве товарища по играм, я рисовала маленькие символы в списке.

— Маленький Давиан был самым тихим ребёнком в школе и никогда не имел друзей, потому что его либо называли ботаником, либо маленьким сиротой-одиночкой.

Я остановилась, глядя на мужчину передо мной, который говорил об этом так, будто это ничуть его не задевало. Но если бы это было так, он никогда бы не начал писать.

— Маленькому Давиану определённо нужны были объятия.

Теперь он посмотрел мне прямо в глаза, заставляя пульсирующий комок в моей груди на мгновение замереть.

— Поверь мне, мы были бы крутыми друзьями.

Прежде чем я успела потеряться в его взгляде, я подарила ему ободряющую улыбку и поставила точку для следующего пункта.

— Ладно... — Игнорировать его взгляд было как пытаться игнорировать неровный предмет в аккуратной комнате. — Есть ли что-то, что ты хотел бы попробовать? Какие-нибудь хобби, которыми ты хотел бы заняться?

В тот момент, когда я подняла взгляд, он вышел из оцепенения и снова посмотрел в окно, задумавшись.

— Оригами преследует меня столько, сколько я себя помню. Но в какой-то момент я перестал им заниматься.

Бумажные журавлики, иногда появлявшиеся в его кабинете и офисе, были единственными подсказками к этому необычному хобби. И одна из этих бумажных птиц также попала в список в виде наброска.

— Теперь представь, что никто не будет тебя осуждать. — Наши глаза встретились. — Подумай о чём-то запретном, что ты хотел бы сделать.

В тот момент, когда я произнесла эти слова, я пожалела о своей формулировке.

Образы нас пронеслись в моей голове. Образы запретных вещей, которые я хотела бы сделать. С ним...

Давиан снова смотрел. На этот раз более потерянно, чем когда-либо. Его стеклянные глаза были устремлены на мои.

Я сглотнула, и его взгляд немедленно скользнул к моему горлу. Пока я не сжала губы и не отвела взгляд, смущённая.

Он прочистил горло.

— Иногда, когда я лежу без сна по ночам, я думаю о том, чтобы сжечь все свои юридические книги.

Мои глаза расширились, и я снова посмотрела на него в неверии.

— О. — Я немедленно приложила ручку к бумаге. — Боже. — Поспешно я начала писать. — Мой.

— Пожалуйста, не записывай это.

В голосе Давиана слышалось сожаление.

— Слишком поздно.

Моя ухмылка была дьявольской. Я буквально чувствовала, как пламя пылает в моих глазах.

Что бы я ни отдала, чтобы превратить юридическую библиотеку моего отца в ад Люцифера. Даже если это чистилище никогда не будет иметь силы очистить меня от прошлого. На мгновение, для одного вдоха, в котором я действительно жила, я бы зажгла спичку.

— Если кто-то найдёт этот список...

— Этого не случится.

Его взгляд подтвердил, что я, должно быть, выгляжу как сам дьявол.

Не смущаясь, я сделала пометку рядом с этим пунктом.

— Съесть пиццу на крыше. Под музыку Брайана Адамса.

Я остановилась.

Что?

Нерешительно я искала в его глазах подтверждение того, что он действительно только что это сказал.

— Ты подарила Ларе прекрасную юность. Такой, которой у меня никогда не было. — Он отвернулся, прикусив нижнюю губу. — Я хотел бы знать, каково это — делать такие вещи. Не думая. Хотя бы раз.

Мне потребовалось время, чтобы записать следующий пункт.

Хотел ли он сделать это один или... со мной?

Мотыльки в моём животе атаковали меня без предупреждения, и нежное мерцание прошло через каждую клетку моего тела.

Он ничего не сказал. Возьми себя в руки. Это его список желаний.

Было ли неправильным, что я хотела быть частью его воспоминаний? Что я хотела быть рядом, когда он будет собирать самые красивые моменты своей жизни?

Узел завязался в моём животе.

Этого никогда не случится.

Взгляд вверх показал, что Давиан смотрит на свой брелок, что дало мне идею, о которой я не знала, почему не подумала раньше.

Быстро я записала следующий пункт, озорно ухмыляясь.

— Что ты там пишешь?

Правая бровь Давиана приподнялась выше другой.

— Просто то, что мы оба знаем, что тебе отчаянно нужно сделать.

Он потянулся за моей тетрадью, но я игриво постучала его по пальцу ручкой и прижала тетрадь к груди... вернее, к Чернилам.

— Ай-яй-яй. Дай себе удивиться.

Давиан прищурился, одарив меня притворно враждебным взглядом, и мне пришлось опустить глаза, чтобы он не увидел волну жара, заливающую моё лицо в этот момент.

— Есть ли место, куда ты хотел бы поехать?

Он снова заколебался, и я поймала себя на том, что ловлю каждое его слово.

— Где-нибудь тихое. Вместе с другим автором. — Уголки моих губ приподнялись, и приятное покалывание в животе усилилось. — Где мы будем писать всё время. Просто писать.

Один тот факт, что он снова хотел писать, наполнил меня гордостью на мгновение.

Я чего-то достигла. Впервые в жизни я достигла чего-то, чем могла по-настоящему гордиться. Конечно, это не было признанием в любви к писательству, но это было начало, с которым я могла работать.

— Я расценю это как приглашение.

Я одарила его торжествующей улыбкой.

Иногда я действительно заходила слишком далеко.

— Это действительно начало, — быстро сказала я, заканчивая последний набросок, прежде чем вырвать страницу и протянуть ему. — Вот. Твой первый официальный список желаний. Обещай мне, что ты выполнишь его.

Давиан прочитал всё так, будто это был чёртов контракт, который мог определить вердикт Верховного суда в день Страшного суда. Внезапно он приподнял обе брови.

— Я точно не буду сжигать юридические книги.

Моя ухмылка вернулась.

Только одно он критиковал до сих пор.

— Значит ли это, что ты опубликуешь книгу и поедешь со мной в Канаду?

Улыбка, которая только что появилась на его губах по какой-то причине, застыла. Он опустил список. Слишком медленно. Ему потребовалось слишком много времени, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Квилл...

Нет. Что бы он ни собирался сказать, я чувствовала глубоко в костях, что ему не следует этого делать, хотя у него было полное право провести черту. Хотя он всегда принимал самые разумные решения.

Я захлопнула тетрадь, засунула её в рюкзак вместе с кроликом и остатками желейных конфет и села прямо на пассажирском сиденье, как приличный человек.

— Поехали домой. Лара, вероятно, уже ждёт ингредиенты для обеда.

Давиан заколебался, и я боялась, что впервые он не оставит это так. Что я тайно не боялась этого, сигнализировало тупое тянущее чувство в животе, когда он пристегнул ремень и повернул ключ зажигания.

Как всегда, он сделал правильную вещь. И как всегда, это чертовски болело.

Глава 53

Глава 53

Давиан

Чернильница

Meghan's Theme

David Buckley, Luke Richards

Последние четыре ночи я проводил время в своём кабинете, изучая подробные заметки на полях «Батарей чернил». Заметки на полях книги, которую я никогда не хотел перечитывать, оставленные женщиной, которая, казалось, понимала главного героя лучше, чем сам автор.

Все эти аннотации заставляли меня хотеть выпрыгнуть из кресла и броситься в её комнату, чтобы выяснить, что она имела в виду под теми или иными заметками, или объяснить ей, что скрывалось за неправильно истолкованными отрывками.

Вместо этого я сжимал брелок, который она подарила мне, и позволял этому волнующему жжению в голове омывать меня.

В какой-то момент я наткнулся на жёлтый осенний лист. Он был неповреждённым, сухим, но на другой странице.

Она нашла его.

И если всего этого было недостаточно, чтение в Мейплкресте превратилось в настоящий лесной пожар.

Каждый понедельник я молился, чтобы экземпляры исчезли из рук студентов. Каждый понедельник их становилось больше, и я начинал задаваться вопросом, действительно ли издательство когда-либо печатало так много экземпляров этого издания.

Я хотел привыкнуть к этому, но это был кошмар. Я был на грани глубокого раздвоения личности, потому что профессор Давиан Райделл был юристом и преподавателем в элитном университете. Атрианима должна была лежать на глубине шести футов. Похороненная. Глубоко похороненная.

Зачем Квилл откопала этого дурака, будто хотела украсить себя трупами? Очевидно, в анализе мыслей анонимного скрывающегося художника был определённый интерес, будто они были последними остатками потерянного сокровища. Ответом на вопросы, которые она искала годами, но которые я никогда не смогу ей дать. Потому что за этим продуктом кризиса среднего возраста стоял обычный подавленный мужчина.

Я остановился у входной двери.

Это была... музыка?

Прошло довольно много времени с тех пор, как Дилара слушала громкую музыку. Кроме того, сегодня был её длинный день в университете. Тони привезёт её домой позже.

С заметными вопросительными знаками над головой я открыл дверь, и музыка стала громче. Обычно в этот момент в мои руки прыгал бы полугодовалый щенок.

Подожди, кто-то... пел?

Сначала я рассмеялся, затем уголки моих губ изогнулись.

Она пела так же фальшиво, как и её брат.

Я повесил пальто на крючок, прошёл через коридор и остановился в дверях кухни.

Rolling Stone

Hurts

Сжимая швабру обеими руками, она мыла пол, покачивая бёдрами и подпевая с настоящей страстью в голосе песне, гремевшей на полную громкость по всему дому.

Она закатала рукава тёмно-синего вязаного свитера, её каштановые растрёпанные волосы следовали за энергичными танцевальными движениями, когда она переключалась между мытьём пола, закрыванием глаз и танцами, будто в своём воображении стояла на сцене.

Она энергично развернулась, посмотрела вниз на Штрузеля, прыгающего вокруг неё и гоняющегося за шваброй.

Её ухмылка была божественной. Живой.

Квиллон Веритас была жива.

Она была более живой, чем я был последние двадцать лет.

Улыбка скользнула по моим губам, и я прислонился к дверному косяку, скрестив руки.

Хотя её голос был фальшивым и она попадала только в половину нот, заставляя меня автоматически щурить один глаз, что-то в этом цветном фильме, разворачивающемся перед моими голодными глазами, давало мне глубокое чувство внутреннего покоя.

Квилл развела руки в стороны с размашистыми движениями, покачивалась под рок-музыку с закрытыми глазами, выгнула спину и откинула голову назад, прищурившись, будто чувствовала каждую ноту электрогитары, пока качала головой из стороны в сторону.

Я задавался вопросом, была ли она когда-нибудь на диких вечеринках, посещала ли хорошие дискотеки. В конце концов, у неё даже не было школьного выпускного.

Когда я видел её танцующей так, я хотел отвезти её во все эти места, хотел видеть, как она танцует под разноцветными дискотечными огнями, хотел запечатлеть для неё моменты лёгкости, дать ей все те тысячи причин, которые я тайно ей обещал.

Она снова развернулась, похоже, не подозревая, что я здесь, потому что в тот момент она жила в своём собственном мире. Мире музыки, танца и воображения, из которого я не хотел её вытаскивать. Она казалась там счастливой. Казалось, она цепляется за этот момент, будто он нужен ей, чтобы выжить.

Она начала кружиться в мою сторону. Раз. Два. Три.

Она столкнулась со мной, вздрогнула и широко раскрыла глаза.

С ухмылкой я посмотрел на неё сверху вниз.

— Добрый вечер, королева танцев.

Я бы не променял её ошеломлённый взгляд ни на что в этом мире. Как и румянец, неравномерно взорвавшийся на её щеках.

Как и в прошлые выходные на парковке...

С тех пор я носил с собой список желаний, который заставлял меня задаваться вопросом, насколько хорошо я на самом деле похоронил Атрианиму.

Мёртвые не рассказывают сказки. Они были частью этого. Только я не был ни живым, ни по-настоящему мёртвым. Кем я был, кроме безжизненного тела, едва выживающего потому, что другая душа наполняла его жизнью?

Со списком желаний.

Список был неполным. Но мечта, которую я больше всего хотел написать наверху, была той, которую рано или поздно придётся похоронить вместе с Атрианимой.

Я отогнал болезненную мысль и с улыбкой посмотрел на Квилл, которая медленно отступила, прежде чем быстро развернуться, броситься к радио и убавить музыку.

Fading Hours

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

Штрузель обнюхал мои ботинки.

— Почему такое хорошее настроение?

Я хотел, чтобы она потанцевала ещё секунду. Или две... Теперь момент был упущен, и я понял, что видеть её такой что-то делало со мной. Но я не хотел называть дьявола. Того, которому я всегда проигрывал, как только думал, что крепко держу его в руках. Без которого я часами смотрел бы на пистолет в прикроватной тумбочке.

Квилл провела пальцами по волосам.

— Я... эм... Лара сказала, что вы оба будете в университете до восьми сегодня?

— Я спонтанно решил проверить оставшиеся работы дома.

Она кивнула и убавила громкость музыки ещё ниже.

Я огляделся с приподнятыми бровями, прежде чем кивнуть в сторону радио.

— Ты так делаешь, когда нас нет?

— Обычно я пишу, — сказала она с ухмылкой. — Но, чтобы ответить на твой первый вопрос...

Казалось, она возвращает себе самообладание.

Было ли неправильным, что мне нравилось, как сильно я выбил её из равновесия?

— Весь кампус будет читать книгу Атрианимы. Двое читателей помогли мне связаться с газетой в Вашингтоне, которая резервирует еженедельную страницу для книжной рецензии.

Все положительные эмоции исчезли. Как и моя улыбка, чего Квилл, казалось, не заметила, когда потянулась за ведром и шваброй.

Она щёлкнула языком, и Штрузель немедленно поднял взгляд.

— Идём со мной. Ты следующий на мойку.

Пёс наклонил голову, но немедленно запрыгал за ней, когда она двинулась.

— Ты что сделала?

Только сейчас мне удалось ясно мыслить, и я схватил Квилл за плечо, прежде чем она смогла пройти мимо меня.

— Квилл... Ты осознаёшь, что заходишь довольно далеко, чтобы...

Какова была цель её поведения?

— Какова вообще твоя цель?

Она уставилась на меня, и если я не буду осторожен, я раскрою вещи, которые никто не должен знать. Даже она.

— Что, если этот автор просто хочет, чтобы его оставили в покое?

Квилл ухмыльнулась.

— Думаю, ей просто нужно признание, чтобы получить мотивацию написать вторую книгу.

Она прошла мимо меня, и я последовал за ней в ванную, чувствуя себя ошеломлённым.

— Что, если она выгорела и просто хочет покончить с этим писательским проектом?

Она пожала плечами.

— Тогда она, вероятно, объявит об этом на своём сайте, как только давление станет слишком сильным.

— Ты автор. Ты знаешь, как это жестоко.

— Иногда даже лучшим авторам нужен пинок под зад. — Она вылила грязную воду в ванну. — Кроме того... Я оставлю её в покое, если она объявит, что не хочет продолжать эту серию. Это даже не было моей главной целью — чтобы её книга внезапно получила столько внимания. Всё, чего я хотела, — чтобы было с кем поговорить о «Батареях чернил».

Мне следовало предложить ей это тогда. На мосту...

Ты, чёртов трус.

Глубоко вздохнув, я уставился на своё отражение в зеркале перед нами, пока Квилл начала наполнять ванну водой и ополаскивать ведро в раковине.

Насколько подозрительным было бы, если бы я прямо сейчас объявил на своём сайте, что больше не буду писать. Никогда. Я должен был подождать, пока для автора наступит подходящий момент, чтобы узнать, что так много людей внезапно читают его книгу.

Fading Hours

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

Полный решимости, я развернулся и поспешил наверх, где заперся в своём кабинете и начал искать этот читательский форум на компьютере.

Ошибка.

Как только я зашёл на форум, меня захлестнули сенсационные сообщения от читателей, возмущённых тем, что автор так и не продолжил писать, а также бесконечные анализы эротических глав или девушек, которые восхваляли Атрианиму так, будто он был героем, а книга — романом, а не историей одержимого мужчины, который сделал женщину своей музой, будто она была одновременно его объектом и его богиней.

С растущим беспокойством я уставился на кнопку в нижнем углу.

Присоединиться к обсуждению.

Определённо нет...

Почему я всё равно нажал? Потому что я не мог позволить этому хаосу продолжать иметь власть надо мной.

Квилл нашла своих людей. Я был уверен, что ей есть о чём поговорить. Но это должно было прекратиться.

Пожалуйста, выберите имя.

Господи помилуй...

Искушение вбить Atrianima в клавиши было ошеломляющим. Но, как всегда, победил мой разум.

Inkwell: Это просто книга... Почему все поднимают такой шум из-за того, что через две недели потеряет актуальность? Мы должны прочитать следующую книгу. У кого-нибудь есть предложения?

Tiffanynr1: Просто книга?! Эта книга изменила мою жизнь и моё представление о литературе!!!!!

Bookbox11: @Inkwell Ты новенький? Если да, напиши мне в личку, и я подробно объясню, почему эта книга на самом деле заслуживает большего внимания.

DINA4: Почему ты не покинешь форум, если тебя беспокоит, что люди наконец читают хорошую книгу!!!

JohannJohnson: Вся регбийная команда сейчас читает её. И что я могу сказать? Моя девушка была права. Об этой книге стоит поговорить.

Этого не могло быть правдой...

Пришло ещё двадцать ответов, в которых люди объясняли, как эта книга вернула их к чтению, что они хотят большего, и становилось ещё хуже.

Jason93: Ты забавный. Это только начало.

Benny213: Ты осознаёшь, как высока сейчас рыночная стоимость экземпляра? Скоро люди будут убивать за неё.

JulienneRivers: У кого-нибудь случайно есть экземпляр, который им больше не нужен? Я предлагаю две тысячи.

Две тысячи?!

Какого...

Cucumberlove: Я предлагаю три тысячи.

Leonelleeeee: Вы, ребята, сумасшедшие...

Jessbooks: Думаешь, кто-то в здравом уме откажется от своего экземпляра?

Luckycharm12: Я не думаю, что справедливо, что только некоторые имеют доступ к этим экземплярам.

Hannah222: Так и есть. У всех должен быть доступ к экземплярам. Они должны быть в библиотеке. Но все четыре директора отклонили запрос.

Конечно, Арнольд отклонил.

Cucumberlove: Что, если мы свяжемся с издательством?

Нервозность начала закипать внутри меня.

Hannah222: Они не отвечают. Даже когда мой отец просил коллегу в индустрии.

Конечно, они уже пробовали. И всё же я был рад, что издательство, казалось, выполняло хотя бы одну часть контракта, не отправляя сотни запросов и писем на мой старый адрес электронной почты.

Кто-то опубликовал ссылку на форуме.

Bookqueen: Пожалуйста, все подпишите. Если мы соберём достаточно подписей и отправим их в издательство, будут напечатаны новые экземпляры.

Hannah222:Обоже!!!

JulienneRivers:Ах!Немедленно подписала.

Bookqueen: Пожалуйста, делитесь!!

Justacannibal: Я перешлю.

Kiewiiihunter: Я тоже.

Tom187: Я тоже!

С ужасом я смотрел на ссылку, но, к сожалению, мои глаза не были лазерными, и реакции не замедлялись, пока ссылка наконец не исчезла из чата, только чтобы быть отправленной снова и закреплённой в следующую секунду.

Что-то внутри меня колебалось, умоляя меня покинуть этот форум навсегда и просто пережить следующие несколько недель, не сосредотачиваясь на всех читателях, которые в любом случае скоро потеряют весь свой интерес и эйфорию.

Когда я нажал на ссылку, я молился, чтобы люди были ленивыми, как это бывает со всеми важными петициями в этом мире, касающимися голода, войны и человеческих страданий.

*80*

Цифры закрутились, превращаясь в новое число.

*120*

Я провёл рукой по лицу.

*260*

Проведя пальцами по волосам, я откинулся на спинку, когда число увеличилось в десять раз за несколько минут. Через час число достигло *4675*. И потребовалось всего четыре часа, прежде чем я получил письмо от издательства. Первое за три года.

Дверь в мой кабинет распахнулась.

She Might Be Scared of You

Luke Richards

— Пап? Всё в порядке?

Глаза Лары были полны шока. И знания.

— Квилл только что сказала мне, что издательство ответило на петицию и пообещало проконсультироваться с автором.

Я жестом показал ей закрыть дверь, и она немедленно сделала это, подойдя к моему столу и изучая меня так, будто я выглядел таким же разбитым, каким себя чувствовал.

— Что мне делать? Я не могу просто сидеть здесь и смотреть, как это разрастается. — Движимый беспокойством, я вскочил и начал расхаживать взад-вперёд. — Мне следовало купить все экземпляры. Все до единого.

— Не глупи.

— Посмотри на результат, Лара!

Жестикулируя, я указал на компьютер, пытаясь понизить голос.

— Результат того, что ты дала Квилл экземпляр книги в твёрдой обложке.

Её взгляд был суровым. Осуждающим.

— Я не...

На её лице немедленно появились жалость и раскаяние.

— Я знаю. — Она слышно вздохнула и тоже понизила голос. — Она украла её. Но ты мог бы забрать её у неё. Я пыталась убедить её успокоить этот форум, но у меня нет причин мешать ей делать то, что она делает. Ты единственный, кто может остановить её.

— Что ты предлагаешь?

Я мог бы отделаться от издательства, напомнить им о контракте. Но я знал, что это за стервятники, когда они чуют свежие деньги и в их глазах загораются знаки доллара.

— Ты должен поговорить с ней. — Лара заколебалась, стиснув зубы. — Ты должен сказать ей.

Глава 54

Глава 54

Квилл

Наше почти. Наше никогда.

Unwritten

Natasha Bedingfield

Дождь барабанил по окнам. Это были единственные моменты, когда я не слушала одну из старых кассет Давиана на Walkman, которым он, должно быть, регулярно пользовался давным-давно, прежде чем запер его в подвале вместе со своей страстью к писательству.

Признаться, рискованно было садиться в его кресло и просто писать. Это казалось личным. Слишком личным для обычных отношений студентки и наставника. Отношений, которых у нас никогда на самом деле не было, если не считать долгих, изнурительных тренировок с ним и Моникой, а также его лекций и семинаров.

Я много занималась, по крайней мере, когда у меня были энергия и мотивация, и меня не уносили новые писательские идеи, будто я была не их создателем, а их слугой. Когда я не занималась и не проводила перерывы с Ларой и Томасом, я болтала на форуме со всеми, кто тоже проникся симпатией к Атрианиме.

Кто бы мог подумать, что издательство действительно ответит?

Атрианима на самом деле узнает, что всё больше людей читают её книгу.

Что, если мы сможем запустить дальнейшие цепные реакции в результате? Интервью? Заявление? Вторая книга?

Никто не верил, что автор снова сядет и откопает старые скелеты. Никто, кроме горстки людей, которые теперь хотели привлечь внимание Атрианимы.

Хотя я бы не колебалась, если бы представилась возможность связаться с ней, некоторые студенты зашли так далеко, что попытались выяснить, кто скрывается за псевдонимом, делая ставки на то, действительно ли это женщина, а университетская газета Мейплкреста уже начала вторую петицию, требуя от издательства интервью с Атрианимой.

Лара была единственной, кто не присоединился к своим друзьям, потому что считала это навязчивым. Она была права. Но автор не обязан отвечать. Я прослежу, чтобы люди не перегибали палку.

The Voice in My Heart – Piano

(Violet Evergarden Original Soundtrack)

maats, Evan Call

Дверь открылась, и я виновато посмотрела на мужчину, который тоже заметил меня.

Те моменты, когда он заставал меня там, где не ожидал найти, когда его взгляд задерживался на мне на долю секунды дольше, были моими любимыми. Эти взгляды были настоящими, такими знакомыми и в то же время каждый раз разными.

— Квилл. — Это звучало наблюдательно, удивлённо, как часто, пробуждая сотни жаждущих надежды мотыльков в моём животе. — Конечно. — Он приподнял обе брови, прежде чем начать ухмыляться. — Всегда рад. — Он закрыл дверь ногой и подошёл к столу, где поставил две чашки кофе с корицей, отчего моя улыбка усилилась. — Чувствуй себя как дома.

Лара и он сумели заставить меня осторожно осмелиться поверить, что это место было первым убежищем для моего бумажного замка, способным выдержать бурю моей жизни. Местом, где я могла на короткое время сбежать от себя.

Ухмыляясь, я опустила ручку, потянулась за голову, сцепив руки в замок над собой, и одарила его дерзким взглядом.

— Если ты приглашаешь меня, может быть, я заберу твой кабинет целиком? — Я опустила руки, вышла из позы на коленях, перенесла вес и скрестила ноги в позе лотоса. — В конце концов, у тебя их два.

Давиан заколебался, прежде чем игриво прищуриться и сесть напротив меня на стул, который я ранее вытащила из угла.

Мы хотели писать вместе. Он попросил меня.

— Ты довольно требовательна. — Он придвинулся ближе, поставив чашку прямо перед моим носом, так что мой взгляд автоматически задержался на его жилистой руке на несколько секунд. — Тебе кто-нибудь говорил это?

— Ты первый... — Он ухмыльнулся, и я намеренно сделала паузу, чтобы запечатлеть его улыбку, которая была мне нужна в определённой дозе каждый день, прежде чем продолжить. — ...с кем я чувствую себя достаточно уверенно, чтобы быть требовательной.

Его улыбка исчезла, и он поднял взгляд.

Это были моменты, которые я хотела подавить больше всего. Моменты, которые напоминали мне, что то, что так естественно расцветало и дышало между нами, не имело права на существование в этом мире. Цветок, распустившийся в чужом саду. Но где был наш сад?

Я прочистила горло и посмотрела на лист бумаги.

— Пока ты уединился, чтобы сбежать от творческого кризиса — под предлогом приготовления кофе, — я действительно вошла в поток.

Давиан с изумлением посмотрел на множество листов, скопившихся вокруг меня за последние пятнадцать минут.

— Ты всегда много пишешь.

— Тебе стоит увидеть толстые рукописи, которые я... — Я прикусила язык. Он не должен знать, где они. — ...уже написала. В основном книжные серии, некоторые незаконченные. Но я работаю над этим.

— У меня такое чувство, что толстые книги пишут авторы, которым есть что сказать, но никто их не слушает.

Ой. Как же он был прав. Если у тебя нет никого, кто мог бы часами слушать твои восторженные рассказы о сложной концепции книжной идеи или об эмоционально глубоком развитии персонажа, ты чувствуешь себя самым одиноким человеком в мире.

Будто ткань, из которой ты соткан, не имеет отношения к существованию. Будто умы факто-ориентированных сенсоров не запрограммированы на гармонию с умами идее-ориентированных интуитов.

— Самые длинные книжные серии с самым детальным миростроением пишут те, кому пришлось построить страну чудес из пепла своей реальности, чтобы выжить.

Наши глаза встретились, но я заставила себя собрать написанное, мои пальцы дрожали из-за того, что я собиралась сделать.

Это была глупая идея. И всё же я собиралась сделать это.

— Довольно горько-сладко, — рассеянно рассмеялся Давиан. — Лучших книг не существовало бы без всей боли, через которую пришлось пройти авторам.

— Горько-сладко? — фыркнула я с разочарованием, пытаясь отогнать мысль о том, что мои книги никогда не будут среди лучших. — Ты имеешь в виду, скорее трагично.

— Ты превращаешь страдание в искусство. Единственный выбор, который у тебя есть, — принять, что этот механизм выживания нашёл тебя.

На этот раз я приподняла брови. — Для того, кто перестал писать, это оптимистичные слова.

Давиан стиснул зубы, пристально глядя на лист бумаги перед собой, его челюстные кости двигались точно вдоль щёк, давая мне возможность потеряться в мягкой седой линии у его висков.

Поцелуй времени. Не больше чем тихое предупреждение жизни о том, что все мы подчинены четырём сезонам.

Мы оба были в лете, но для меня это было начало июня, для него — конец августа. И всё же наше лето казалось мягким, слишком холодным, чтобы называться летом.

— Как твоя рука?

Удивлённая, я перевела взгляд с Давиана на руку, подняла её и уставилась на корковый шрам, который чесался, когда я не использовала мазь, которую дал мне Давиан. Иногда он разрывался на ладони, слегка кровоточа, напоминая мне, что люди, чья работа — защищать нас, находятся ближе всего к тому, чтобы разрушить нас.

— Лучше, чем мои костяшки и локти, — тихо рассмеялась я, потому что не хотела думать о том, чего Давиан даже не знал.

— Что с ними?

Удивлённая, я подняла взгляд и показала ему красные выступающие кости над запястьями.

— У тебя этого нет? Когда много пишешь? Я обычно использовала губки для поддержки.

Он уставился на мою правую руку.

— Боюсь, я забыл, что значит много писать. Всё, что я помню, — я часто застревал, у меня заканчивались идеи, пока я не сжигал многие рукописи и потом сожалел об этом.

Моя душа буквально сжалась, как и выражение моего лица.

— Ой. Сжигать. Одно это слово причиняет боль.

Он тихо усмехнулся, отпил кофе, и я сделала то же самое.

Чёрный кофе с корицей. Простой. Каждый мог его сделать. Но кофе Давиана не просто согревал моё тело.

— Я представляю, что ты пишешь так много, что ты уже настолько опытна, что всё, что ты пишешь, высокого качества, и тебе не нужно ничего уничтожать.

Это было бы ложью. О чём он думал? Он должен был знать, что если он описывал себя как находящегося за много миль от совершенства, то я была где-то в другой вселенной, далеко от совершенства, гниющая.

— У меня есть другие недостатки в писательстве. Много незаконченных серий, которые я не знаю, закончу ли когда-нибудь. Проекты в ящиках, которые мне, вероятно, придётся похоронить в какой-то момент, потому что я слишком много меняю, или просто не могу найти время для всех этих идей. У меня есть книги, которые я начинаю с страстью, но затем теряю связь с главным героем или с концепцией, и эти моменты болезненны. Это дни, когда я чувствую себя неуравновешенной и ненадёжной, когда я сомневаюсь, смогу ли когда-нибудь опубликовать серию, не разочаровав читателя в какой-то момент, потому что я не продвинулась.

— О, да. Это чувство будет преследовать тебя во сне.

Я удивлённо подняла взгляд.

Значит, он знал это?

— Тем не менее, я не сдаюсь. — Я приподняла бровь, осуждающе посмотрела на него, и он поднял взгляд, не поднимая головы, как виноватый щенок. — То, что даёт мне письмо... Я была бы идиоткой, если бы назвала это хобби и позволила тому, что вы все называете разумом, победить.

— Я знаю, что я идиот.

— Нет. — Я пододвинула к нему перьевую ручку. — Просто пиши, и всё остальное станет неважным через несколько секунд.

Он не ответил, просто смотрел, как я раскладываю бумагу для нас обоих, пока он не вышел из оцепенения, и я нервно положила пальцы на два листа с тремя исписанными страницами.

Ты не обязана этого делать.

— О чём мы сегодня пишем?

i'm yours

Isabel LaRosa

Дрожащими пальцами я позволила своей иррациональности взять верх и толкнула свои страницы через стол к нему. Страницы, помеченные датой 27.08.1995.

Что я делала?

С обострёнными чувствами я пыталась не пропустить его реакцию, когда он потянулся за бумагами, явно озадаченный.

Узел в моём животе затянулся ещё сильнее, когда он начал читать.

Внезапно его челюсть сместилась. Он вцепился в лист, пока бумага не смялась. Его голова механически оторвалась от страниц, его застывший взгляд прилип к краю стола, его челюсть была в войне, которой я боялась.

Но пути назад не было. Не для меня.

Он поднял взгляд. И его взгляд? Он пробрался под мою кожу так глубоко, что мурашки безжалостно поползли по мне.

— Это невозможно...

Его голос был хриплым. Слабым. Не таким, каким должен быть. Таким же призрачным, как в тот вечер, когда я поцеловала его.

Стеклянная пелена затянула его глаза, когда он слегка приоткрыл рот, чтобы что-то сказать. Но он не мог выговорить слов. Он снова закрыл рот, снова уставился на лист бумаги, сглотнул. Затем поднял взгляд. И наши глаза встретились.

— Я не могу это читать. Прости, Квилл. Я не могу...

— Это просто вымысел, Давиан.

Слёзы отрицания жгли мои глаза. Потому что я отчаянно боролась с болью в груди. С его отвержением.

— Слова на бумаге.

Он снова сглотнул, его глаза тоже наполнились слезами, ожидающими причины скатиться.

Я не хотела давать ему эту причину, поэтому посмотрела на свои руки и откинулась на спинку, стыдясь своей иррациональности, которая разрушала всё хорошее, к чему я прикасалась.

— Ты не обязан читать это.

— Проблема в том, что я хочу это прочитать.

Ошеломлённая, я подняла взгляд на слезу на его правой щеке, против которой его челюсть неконтролируемо двигалась.

Давиан отодвинул бумаги ко мне, отодвинул стул и резко встал.

Что-то горело в его взгляде. Смятение? Раздвоенность? Раскаяние?

Всё, что я знала, — это было больно. Так чертовски больно.

Более резко, чем я привыкла от него, он развернулся и исчез из кабинета.

Что-то внутри меня сжалось, как узел, который разрушит себя от давления и трения. От грузов, тянущих в обе стороны.

Синяя нить, обвивающая наши тела. Каждый раз, когда жизнь отрывала Давиана от меня, она врезалась в мою кожу. Безжалостно. Зависимая от того, чтобы Давиан не заходил слишком далеко, чтобы он в какой-то момент вернулся и обработал мои раны.

Поэтому она была синей.

Даже беспокойный дождь не был способен заглушить мои громкие мысли, не говоря уже о жжении в груди.

Сначала я колебалась, с растущим гневом на себя, глядя на бумагу передо мной. Я быстро схватила её, написала на ней то, о чём тоже пожалею — но было уже слишком поздно, — и положила в один из ящиков Давиана.

Я не могла оставить её у себя. Если он хотел сжечь её, он мог. Лучше ей быть пеплом.

Каждое напоминание о нашем почти было напоминанием о нашем никогда.

Глава 56

Глава 56

Квилл

Структуры власти

Fading Hours

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

Я уже знала, что Трой был педантом в вопросах правил. Но тот факт, что он нарушал закон, о котором так одержимо проповедовал, был венцом противоречия, воплощённого этим человеком.

Я только что вошла в аудиторию и села, когда он вошёл с коробкой, потянулся к столам студентов, прежде чем они успели среагировать, и собрал все экземпляры Атрианимы, которые не успели спрятать достаточно быстро.

— Эта нелепая читательская игра... — Он быстро вытащил ещё книги с парт, и студент рядом с ним, с ужасом на лице, ударил рукой по пустой поверхности, потому что не успел схватить свой экземпляр. — ...заканчивается сегодня.

Некоторые студенты быстро побежали к своим местам, чтобы поспешно засунуть экземпляры в сумки.

— После этой лекции мой камин будет гореть как никогда.

В его тоне было что-то дьявольское, украшавшее его выражение, когда он быстро развернулся и направился к следующему ряду.

Ему удалось схватить книгу, лежавшую на краю, как раз перед тем, как молодой студент успел среагировать.

Парень уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но быстро сжал губы, его взгляд был устремлён на список отметок на доске.

Фицек-младший проигнорировал его, пошёл дальше и положил руку на следующий экземпляр, но студент, которому он принадлежал, тоже успел схватить его.

Фицек поднял взгляд с угрожающим взглядом.

Однако это, казалось, лишь минимально напугало студента, так как он сжал руку вокруг книги.

— Отпусти, — прорычал Трой. — Сейчас же.

Студент сдался, обмякнув на своём месте, парализованный и выглядящий как человек, который только что потерял целое состояние, в то время как его друзья одарили его сочувствующими взглядами.

Только Лукас откинулся с торжествующей ухмылкой, будто это была его идея.

Зак рядом с ним просто покачал головой и наблюдал за Троем.

Ни один из мальчиков, вероятно, никогда даже не прикасался к этим книгам.

Студент вскочил, когда Фицек-младший подошёл к своему столу и поставил туда коробку.

— Вы знаете, сколько стоят эти книги?

Фицек-младший огляделся, не впечатлённый.

— Признаю, я мог бы перепродать их. Но я ничего не думаю об этой непристойной литературе. Мне доставит огромное удовольствие избавить мир от некоторых из этих экземпляров.

Я уже кипела внутри, но пыталась — как и последние три недели, чтобы меня не отстранили от этого курса, — не позволять поведению этого клоуна задевать меня.

— Вы не можете этого делать! — продолжал протестовать молодой человек.

Теперь Трой посмотрел на него, прежде чем взял кусок мела и подошёл к доске.

— Как думаете, мистер Финчман, я могу сделать это не меньше, чем нарисовать эту отметку на доске?

Он нарисовал отметку, заставив доску заскрежетать, и большинство присутствующих вздрогнули.

Мориц Финчман смотрел на Троя, его челюсть работала, но один из его друзей потянул его обратно на место, прежде чем он вырвался.

— Это нечестно. Эта книга стоила мне целое состояние. Только потому, что вы, ребята, можете позволить себе купить другой экземпляр... — я услышала, как он выругался под нос.

Это заходило слишком далеко.

Трой снова повернулся к доске, чтобы записать название сегодняшней лекции.

Government

Rupert Gregson-Williams

Я встала, немедленно привлекая всеобщее внимание, но не позволила этому остановить меня и вышла в проход, спускаясь по лестнице, вызывая вокруг себя ропот.

Трой обернулся, и его выражение мгновенно потемнело.

— Что вы намерены делать, мисс Веритас?

— Единственно правильное, профессор Фицек-младший.

Студенты вокруг меня начали шептаться более интенсивно, некоторые тихо смеялись, в то время как правая бровь Троя дёрнулась.

Он хотел моей смерти. Отлично.

Я добралась до его стола быстрее, чем он успел осознать, что я собираюсь сделать, схватила немного слишком тяжёлую коробку с книгами, подняла её и отвернулась от него.

— Мисс Веритас! Я советую вам не делать этого!

Игнорируя его, я прошла по рядам и позволила колеблющимся студентам залезть в коробку. Через несколько секунд они все поспешно схватили свои экземпляры.

— Мисс Веритас!

Моё молчание было ответом.

Однако я не ожидала, что он появится рядом со мной, выхватит коробку из моих рук и отнесёт её обратно на свой стол, где поставил её и, среди громкого ропота студентов, как фурия бросился к доске.

Он поставил последнюю отметку.

— Я не нарушила ни одного из твоих правил, — пробормотала я без энтузиазма. — Но ты? — Тихий фырк сорвался с моих губ, когда я скрестила руки на груди. — Нарушил закон.

— О да, нарушила. Ты видишь это, мисс Веритас?

Он развернулся, глаза широко раскрыты, брови нахмурены, и вбил мел в доску, оставляя точки на моём списке отметок, не сломав мел.

Автоматически я приподняла обе брови.

Где он брал такие вещи? В магазине аксессуаров для центров содержания несовершеннолетних?

— Ты отстранена от моего модуля! Отстранена!

Как ни странно, я не могла не ухмыльнуться.

— Что ты собираешься делать, а?

Ропот вокруг меня затих, когда я направилась к его столу.

Грязная ухмылка Лукаса наконец тоже исчезла.

— Вынесешь меня отсюда?

Я приглашающе развела руками.

— Давай.

Студенты начали смеяться.

Я буквально видела, как вена на виске Троя пульсирует, а его челюсть, казалось, выпрыгивала из черепа.

В следующий момент он бросил мел на пол.

— Довольно!

Он бросился на меня, схватил за руку, и я вздрогнула.

— Идём со мной!

Breaking Point

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

Мои сокурсники перестали смеяться и смотрели на меня, шепчась.

— Абсолютно нет, — процедила я сквозь зубы, пытаясь вырваться, но его хватка была крепкой. — Отпусти меня!

Он буквально тащил меня к всё ещё открытой двери.

— Пусть директор решит, какие последствия подходят для такой наглой девчонки, как ты.

Громкий ропот разнёсся, когда Трой вытащил меня в коридор, но он затих вдалеке, когда он продолжал тащить меня через главное здание.

В какой-то момент я перестала сопротивляться, готовая встретиться с Арнольдом.

— Посмотрим, примет ли папочка сторону стукача, Трой.

Он развернулся и уставился на меня так, будто я дала ему пощёчину. Готова поспорить, я была первой женщиной, которая так с ним заговорила.

— Как ты меня назвала?

— Ты предпочитаешь Фицек-младший?

Его рука дёрнулась, и я почти инстинктивно увернулась, но сумела сдержать себя, потому что он удивил меня, снова развернулся и потащил меня дальше вверх по широкой лестнице.

— Только подожди...

— Трой!

Моя голова резко повернулась, когда Давиан появился позади нас на лестнице, и я сжала губы.

Трой мельком оглянулся, но не остановился, таща меня за собой за крутой поворот лестницы.

— Что ты делаешь?!

Давиан догнал нас, и я не пропустила, как он потянулся к моей руке, но отдёрнул её, прежде чем его челюсть начала работать, и он бросился вперёд, чтобы преградить путь Трою наверху лестницы.

— О, Давиан. — Трой остановился перед ним и дьявольски рассмеялся. — Тебе это не понравится. — Он воспользовался моментом замешательства Давиана и протащил меня мимо него, глаза Давиана были устремлены на меня. — С дороги!

Я виновато посмотрела на него, желая как-то дать ему понять, что всё будет в порядке, но Давиан сжал руки в кулаки и последовал за нами.

— Трой! — прорычал он.

Но Трой уже толкнул двустворчатые двери в кабинет директора юридической школы и втолкнул меня внутрь.

Первое, что я увидела, был мой отец.

Confession Tapes

Paul Leonard-Morgan

Автоматически я напряглась и уставилась на мужчину, сидящего в двух метрах передо мной в кресле по диагонали от стола Арнольда — одетого в один из своих чёрно-зелёных костюмов-троек, — который смотрел на меня с таким же изумлением, которое чувствовала я.

— Отец, — объявил Трой голосом, сочащимся гордостью. — Её отметки заполнены. Это означает, что она не только отстранена от моего модуля, но и исключена из Мейплкреста.

Каким-то образом мне удалось оторвать взгляд от отца, чтобы сосредоточиться на старом Фицеке и повернуться к нему, с неприятным покалыванием в затылке.

Недовольство пробежало по глубоким морщинам его лица, но что-то внутри меня сомневалось, что оно было направлено исключительно на меня, потому что он мельком взглянул на сына так, будто тот был у него бельмом на глазу.

Давиан вошёл в кабинет, но я сосредоточилась на морщинистом нацистском директоре передо мной.

— Твой сын хочет сжечь книги, которые ему не принадлежат. Это считается порчей частной собственности студентов. — Я попыталась не улыбаться торжествующе, вместо этого глядя на Троя, чьё выражение теперь казалось пустым. Затем я снова повернулась к директору. — Что бы сказал об этом Этический комитет?

Взгляд директора Фицека застыл, пронзая меня.

Нельзя отрицать, что теперь я была у него бельмом на глазу.

Я чувствовала взгляд отца, устремлённый на меня, и это требовало всех моих сил, чтобы игнорировать его.

Он больше не мог причинить мне боль.

Я демонстративно сжала руку, зная, что в этот момент он смотрит на мою корковую рану.

Ты можешь сломать меня. Я всегда буду вставать.

— В чём дело, Трой?! — рявкнул Арнольд.

Я вздрогнула.

— Мисс Веритас провоцирует. Вы знаете, что она намеренно манипулирует моими лекциями!

— Не смеши, Трой, — фыркнул Давиан, сделав два шага ближе, его кулаки были сжаты.

Трой указал в его сторону.

— И протеже Джозефа защищает её!

Давиан фыркнул. — Мне уже приходилось защищать бесчисленное количество студентов от твоих безумных дисциплинарных попыток.

Арнольд ударил кулаком по столу, и все присутствующие, кроме моего отца, вздрогнули.

— Довольно!

Не ускользнуло от моего внимания, что мой отец больше не смотрел на меня. Его взгляд был устремлён на что-то другое.

На кулаки Давиана.

— Профессор Фицек, — прорычал отец Троя. — Как участник дебатов, вам запрещено дисциплинировать студентов, которые также участвуют в дебатах.

Джозеф прочистил горло и позволил взгляду скользнуть по комнате так, будто вся ситуация была ему неприятна. По крайней мере, я на это надеялась.

Прямо сейчас у меня была власть разоблачить его. Разрушить его перед наставником.

— Этический комитет не колеблясь дисквалифицирует вас и вашего золотого мальчика, — продолжил директор, его тон был пронизан угрозой. — И это было бы большим позором, не так ли?

Конечно, Моника запугала его.

Трой выглядел так, будто пытался перейти железную дорогу, но поезд появился из ниоткуда.

— Но...

Его отец смерил его взглядом, полным обиды, и в этом было что-то угрожающее. В то же время казалось, что его сын тратит время зря.

— Разве у тебя не лекция?

Теперь Трой сжал руки в кулаки, сглотнул и посмотрел в пол, прежде чем уставиться на меня так, будто теперь действительно хотел видеть меня мёртвой.

Наконец он кивнул отцу, который уже снова смотрел на документы перед собой так, будто всё это было лишь мелкой неприятностью. Мухой, залетевшей в его кабинет.

Мне было интересно, о чём они с отцом говорили.

Трой отвернулся, бросив на Давиана взгляд, которого я не видела, когда уходил. Однако это заставило челюсть Давиана двигаться, что было достаточно, чтобы знать, что они двое, вероятно, будут вечно враждовать друг с другом. Затем Трой исчез в коридоре.

— Профессор Райделл, — Арнольд поднял взгляд. — Ваш кандидат — смутьянка. К тому же женщина. Если она продолжит привлекать внимание, я буду вынужден дисквалифицировать её не только из дебатов.

Я подавила желание приподнять брови, особенно когда он посмотрел на меня, и тень пробежала по его лицу.

— Даже Моника и её моралисты ничего не могут сделать с автоголами.

Давиан сжал губы и посмотрел в пол, сожаление в его глазах.

— А теперь извините меня. — Арнольд встал и взял трость. — У меня встреча с другими директорами.

Он посмотрел на моего отца.

— Джозеф. Мы поговорим позже.

Мой отец коротко кивнул.

— Райделл.

Давиан тоже кивнул, прежде чем директор прошёл мимо него, хромая, вышел из кабинета и закрыл за собой двери.

Secrets and Lies

Atli Örvarsson

Никогда раньше я не стояла в комнате, наполненной таким напряжением.

Всё во мне хотело выбраться отсюда. Уйти. Как можно быстрее. Но я была прикована к месту, окаменев, не в силах двинуться.

Давиан, выведи меня отсюда.

Мой отец был быстрее.

— С каждым днём ты всё больше напоминаешь мне свою мать.

Он звучал спокойно, деловито. Но он не смотрел на меня. Он смотрел на Давиана.

Давиан выглядел таким же озадаченным, как и я.

— О чём ты говоришь?

Его голос звучал сдавленно. Его руки всё ещё были сжаты в кулаки.

Мой отец поднялся со стула, глубоко расслабленный, и я сопротивлялась желанию отступить, но повернулась к нему, когда он подошёл к окну.

— Мир полон талантливых мальчиков-сирот. Как думаешь, что сделало тебя особенным?

Он тихо усмехнулся, что только подлило масла в моё замешательство.

С растущим ужасом в груди я посмотрела на Давиана. Он тоже смотрел на меня, будто думал о том же.

— Не волнуйся. Девушка, на которую ты смотришь так, будто хочешь её трахнуть, не твоя сестра.

Моя голова резко повернулась. И прежде чем я успела ясно мыслить, Давиан бросился к отцу. Но я успела схватить его за руку.

— Давиан!

Он вцепился в мою руку, будто она была ему нужна. Его колено дёрнулось, будто он не был уверен, должен ли слушать меня.

Мой отец знал.

Я смотрела на человека, который теперь повернулся к нам, его руки были сложены за спиной, заставляя Давиана автоматически отдёрнуть руку от моей, что послало обычную боль, к которой я, вероятно, никогда не привыкну, по моей груди.

— Я был разочарован, Давиан. — Мой отец изучал его с бесстрастным лицом. — Впервые за многие годы я был разочарован. — Его взгляд переключился на меня. — Но я понял, что ты совсем не виноват. Она использует тебя. Против меня. — Он обошёл стол Арнольда и провёл рукой по натянутой коже спинки стула. — Это всё, что ты для неё. Незначительная пешка на пути к её падению.

Презрение украшало его лицо.

— Что ты сделала, а? — Он поднял взгляд, обе брови приподняты, голос полон любопытства, будто это был обычный разговор. — Улыбнулась ему, как всегда делала Джозефина?

Я была сбита с толку, не зная, как реагировать.

Не было ни малейшей возможности, что он мог прочитать наш язык тела. Даже мы не осмеливались называть это.

К тому же он снова реагировал иначе, чем я ожидала. Он не был громким, не был злым и не набрасывался на Давиана. Потому что я была ему безразлична.

— Квилл — моя студентка, — процедил Давиан сквозь стиснутые зубы, и это причинило больше боли, чем должно было.

— Квилл? — Отец тихо рассмеялся, затем вздохнул и покачал головой. — Я предлагаю тебе руку Бриттани, а ты?

— Что бы ты ни думал. Я её наставник, а она моя студентка, как я был твоим. Не больше и не меньше, — отрезал Давиан.

Я знала, что он сказал эти слова, чтобы спасти нас. Но... была ли это правда, которую мы оба знали в глубине души, или та, в которую я отчаянно хотела верить?

— После всех этих лет ты должен знать меня.

— Я знаю тебя, Давиан. — Отец обошёл стол и остановился в метре от него. — Лучше, чем ты думаешь. — И снова его взгляд скользнул ко мне, и всё самообладание исчезло, уступив место враждебности и осуждению. — Проблема в том, что я знаю её.

Это было слишком. Слишком много вещей, на которые я не знала, как реагировать. Играл ли он с нами, что-то замышлял...

Загнанный в угол человек был опасным человеком.

— Давиан, — выдавила я дрожащим голосом. — Пойдём. — Отец смотрел на меня в упор. — Пожалуйста.

Незнакомец напротив нас мрачно фыркнул, посмотрел в пол, затем одарил меня уничтожающим взглядом.

— Ты лживая маленькая шлюха. Сначала моя работа, потом семья, теперь даже мой наследник.

Давиан напрягся, и я инстинктивно взяла его за руку, предавая нас раз и навсегда, и то, как рука Давиана застыла в моей, ощущалось как жестокое откровение самой фатальной правды моей жизни.

Но что мог сделать отец? Послать своего золотого сына на бойню? Какую бы коварную игру он ни вёл с Давианом, с тех пор как сделал его своим протеже, он, казалось, был привязан к нему. Его надежда, казалось, зависела от него.

— Давиан. — Мой отец поднял взгляд от наших рук, прошёл мимо него, но задержался рядом, обе руки в карманах брюк. — Ты не можешь проглотить яд и притворяться, что выживешь. Как и не можешь смыть его с себя. — Он заколебался. — Ты знаешь, где меня найти.

Он посмотрел мимо Давиана, и наши глаза встретились.

— Я никогда не оставлю тебя, сын.

Осколки, о существовании которых я не знала в своей груди, безжалостно вонзились в пульсирующий мускул.

Наконец он покинул комнату. Хотя чувство осталось в моей груди.

I Never Asked You

Atli Örvarsson

Я не решалась двинуться, позволяя нахлынуть на меня тому, как рука Давиана окаменела в моей, как она была напряжена, будто я впервые не могла достучаться до него, в то время как он бесстрастно смотрел в окно.

— Давиан...

Я крепче сжала его руку, желая извиниться, но он неожиданно вырвал свою руку из моей, развернулся и, качая головой, отшатнулся к двери.

Узел в моём животе болезненно сжался.

Я разрушила что-то. То, что никогда не должно было существовать.

Но всё во мне сопротивлялось принятию этого.

— Всё, что я сказал твоему отцу... Я серьёзно.

Пожалуйста, Давиан, не делай этого.

— Ты моя студентка.

Он заколебался, глядя на меня так, будто я была его гибелью. И, возможно, он наконец понял это. Возможно, он наконец увидел, что мой отец был прав. Что ему понадобится помощь, чтобы избавиться от меня, прежде чем я полностью разрушу его жизнь, как уже разрушила жизнь человека, чью привязанность я тайно жаждала.

— Я твой профессор.

Я никогда бы не подумала, что что-то может быть более болезненным, чем слова моего отца. Но его? Они разъедали меня. Безжалостно.

Его слова были оружием, которым он мог убивать. Знал ли он, что держит нож у моей груди?

—Кем бы ты нас не представляла.

Слёзы застилали моё зрение.

Он сглотнул, заколебался, смотрел сквозь меня, будто я была призраком. Будто он не был им.

— Мы никогда не будем.

Давиан не мог заставить себя посмотреть на меня, повернул взгляд к полу, не замечая слёз, текущих по моим щекам.

Он повернулся, чтобы уйти, бросил меня. И это ощущалось так, будто он хоронил меня заживо.

Дрожа, я опустилась на колени, как можно тише всхлипывая и вытирая слёзы рукавами свитера.

Всё во мне сопротивлялось его словам, отвергало их, будто они были ядом.

Я хотела рыдать его имя, звать его, как жалкий ребёнок, пока он не вернётся, не возьмёт меня в объятия и не унесёт с этого кампуса.

Фантазия, которая сбудется только в Стране Чудес.

— Нет... — тихо всхлипнула я.

Я чувствовала руки Винсента на своих плечах, нежно поглаживающие их и крепко держащие меня, как всегда, когда рядом никого не было.

— Ты не принадлежишь этому миру. Позволь мне забрать тебя в Страну Чудес.

Мои руки автоматически нашли три пули в кармане брюк.

— Ты знаешь, что делать.

С всё большим количеством слёз, текущих по моему лицу, я покачала головой, позволяя панике охватить меня.

— Я не могу... Я не должна... — тихо всхлипнула я.

Хватка Винсента усилилась, становясь более умоляющей.

— Ты не принадлежишь этому миру.

— Пожалуйста, уйди...

Я не могла оставить Давиана одного. Но в то же время я больше не могла носить эти пули с собой.

— Тайд...

— Нет.

Изо всех сил я оттолкнула Винсента и заставила себя подняться на ноги.

Я останусь здесь. Ради тебя, Давиан.

Всё в этом решении разбило небо моего существования в стеклянную пыль. Смертельный дождь, который теперь будет моросить на мою жизнь. И только дьявол знал, как долго я смогу это выносить.

Глава

Глава

Давиан

Мучимыйгрешник

Lose My Mind

Dean Lewis

Жалкий. Это даже не начинало описывать то, что я чувствовал, когда в ярости вычёркивал строки, написанные Квилл, как влюблённый поэт, сжимал бумагу и бросал её к остальным двадцати трём, которые мне обязательно придётся сжечь позже.

Как можно извиниться за то, что было неизбежным и в то же время казалось таким неправильным и бессердечным?

Всё в проведении этой границы для нас обоих было морально правильным. Наконец-то высказать вслух то, что было необходимо, чтобы держать нас на эмоциональном расстоянии.

Но в тот момент, когда я заставил эти слова сорваться с губ, в тот момент, когда её глаза превратились в разбитые озёра стекла, для меня всё было кончено.

Раскаяние пульсировало во мне, сливаясь с растущей самоненавистью.

Она не заслуживала этого. С самого начала она заслуживала лучшего, чем моё общество.

Она была совершенна. Но что хорошего в этом осознании, если мне не разрешено показывать ей это? Насколько невероятно совершенна эта женщина...

Мои слова в кабинете Арнольда были словами трусливого дурака. И даже если я заслужил это сокрушительное беспокойство о её благополучии как последствие, Квилл не заслуживала засыпать с моими словами в голове. Не с этими словами...

Ужин казался катастрофой. У меня не было шанса извиниться перед Квилл, и моя дочь не говорила со мной так, будто что-то случилось и она не хотела об этом говорить.

После трёх неудачных попыток завязать разговор с ними обеими, устремлённого в сад пристального взгляда Квилл и того факта, что Лара всё время избегала моего взгляда, я понял, что это бессмысленно, и вместо этого ломал голову над катастрофой, которая разворачивалась в онлайн-книжном сообществе Мейплкреста.

Как будто было недостаточно того, что издательство давило на меня, этот чёртов агент, который уже тогда вызывал у меня плохое предчувствие, разгласил обо мне личную информацию, побуждая студентов пытаться вычислить мою истинную личность и даже место жительства.

Я сам вырыл эту нелепую могилу. Мне никогда не следовало писать эту книгу, не говоря уже о том, чтобы публиковать её.

То, что Арнольд чувствовал себя оскорблённым навязчивой прессой, было скорее забавным, чем тревожным. По крайней мере, что-то хорошее. Просто недостаточно хорошее, чтобы стереть мою нервозность.

Если профессора Мейплкреста узнают правду, я пропал.

Как бы сокрушительны ни были эти мысли, ничто не сжимало мою трахею так сильно, как безжизненное лицо Квилл.

Сначала она встала из-за обеденного стола и уединилась в своей комнате, за ней последовала Лара.

Впервые за всё время, что я помню, моя дочь не пожелала мне спокойной ночи.

Когда я постучал в её дверь, она уже спала.

Я неподвижно стоял перед дверью Квилл, пока скрип изнутри не заставил меня бежать.

Что бы я сделал, если бы она открыла дверь? Я не хотел знать.

Она делала меня непредсказуемым. Пугающим, дезориентирующим и в то же время вызывающим зависимость образом.

Всё это время я пытался отрицать это, но она была моей Велиной.

Я стиснул зубы.

Нет. Не думай о ней так. Она того же возраста, что и твоя дочь. Она твоя студентка, дочь твоего наставника...

Как будто хоть одна из этих вещей когда-нибудь изменит тот факт, что она спасла мою монотонную, никчёмную жизнь.

Без неё у меня больше не было бы наставника, дочери, работы...

Но тот факт, что я всё ещё был жив и уже потерял одну из этих трёх вещей, должен быть достаточным доказательством того, что я не могу позволить себе потерять и две другие. Окончательно провалив эту жизнь, я был бы на грани разрушения.

Мои виски пульсировали.

Я провёл рукой по лицу, глубоко вздохнул, прежде чем открыть глаза и уставиться на стол перед собой.

У меня закончилась бумага.

Истощённый, я открыл третий ящик с правой стороны стола, чтобы...

Warmth and Grief

Atli Örvarsson

Всё внутри меня застыло, когда мои глаза остановились на почерке Квилл.

Боже, похорони меня заживо.

Целую минуту я смотрел на дату в углу, не решаясь позволить взгляду скользнуть к её строкам.

Они были вызывающими зависимость, выплёвывая вещи, которые лучше было бы похоронить.

Одна мысль о сожжении её драгоценных слов заставляла меня чувствовать себя предателем. И всё же я был недостаточно силён даже для того, чтобы закрыть ящик.

Моя рука сжалась вокруг ручки.

Это было безнадёжно.

Я сдался, позволив взгляду скользнуть вдоль верхнего края страницы, где синей шариковой ручкой были написаны новые слова.

Принять, что бумага — единственное место, где мы можем существовать, — одна из самых трудных вещей, которые мне когда-либо придётся принять.

Моя грудь сжалась, будто стальные цепи затягивались вокруг моего тела.

Одна из самых трудных вещей, которые ей когда-либо пришлось принять? Чёрт возьми, я даже не хотел принимать это.

Каждому последнему живому осколку моей стеклянной души нужен был каждый маленький лучик света. Без неё мне нечего было отражать в этом мире.

Ни крови, ни чернил. Ни дыхания, ни слова. Ни строки, ни книги.

Это был момент, когда я позволил себе отпустить. Просто упасть. Я больше не сопротивлялся желанию утонуть в море её слов. Смерть, которую принесли бы её слова? Моё спасение.

Твои пальцы под моей кожей, ощупывающие неровный узор моей души. Дефекты в узоре, чью неровность я подавляла. Ты задерживаешься на них, целуешь их, пока я не забываю, что значит слово «неровность».

Как одержимый, я скользил между её строк, желая нырнуть в них целиком.

Мне нужно было больше. Больше её.

Коснись моих нитей.

Коснись меня.

Я задержал дыхание, когда воспоминание о её тёплой, мягкой коже начало преследовать мой разум. Мои руки на её пылающих внутренних бёдрах...

Раздвинь мои волокна.

Проникни в меня.

Так глубоко, что будет больно.

Каждая следующая строка сводила меня с ума, пока твёрдость в моих брюках не начала пульсировать от тоски.

Мне нужна была наша боль. Она, прижатая ко мне. Две голодные души, жертвы своих ненасытных желаний.

Никакая близость никогда не будет достаточной.

Кожа к коже.

Ткань к ткани.

Душа к душе.

Моё дыхание, дрожащее, когда образы в моей голове складывались в запретный фильм.

Пропитай меня своей влажностью.

Моя рука скользнула к брюкам, и я тяжело сглотнул, прижался к своему возбуждению и прикусил губы.

Разорви мою ткань, проникни в меня, пока я не перестану знать, кто я.

Я хотел только этого. Боже, я хотел чувствовать её.

Беспокойно я схватил свой член.

Вплети в меня новые узоры.

Поклоняйся мне, Атринус.

Сделай меня своей Велиной.

Скрип.

Внезапно я отдёрнул руку от своей твёрдости и посмотрел на дверь кабинета.

Она была приоткрыта.

Чёрт.

Этот звук... без сомнения, доносился из коридора.

Я засунул текст Квилл обратно в ящики, закрыл их не слишком нежно и обошёл стол.

Пусть это будет чёртова собака, которая снова забрела наверх.

Я распахнул дверь в тускло освещённый коридор.

Ничего.

Ни собаки.

Никого.

Мой взгляд автоматически скользнул в другой конец коридора.

Дверь Квилл была приоткрыта.

Раньше она была закрыта.

Я стоял прикованный к месту, не зная, что делать.

Она смотрела на меня?

Одна мысль была достаточна, чтобы мой разум перегрелся, и я двинулся, достиг её двери и собирался распахнуть её, но затем остановился перед узкой щелью.

Квилл стояла перед зеркалом. Одетая только в тёмно-синее кружевное бельё.

Do I Wanna Know

(slowed to perfection) – TikTok Remix

TommyMuzzic, ZeddMusique

Волосы на моём затылке встали дыбом, за ними последовали волосы на руках... и мой член.

В оцепенении я задержал дыхание.

Её изгибы напоминали мраморные арки, созданные архитектором, чьё творение превзошло совершенство на миры.

Этот лифчик должен быть запрещён, потому что он не только обтягивал её маленькую, идеально округлую грудь, но и из-за тончайшей кружевной ткани едва прикрывал соски, которые были отчётливо видны под тканью.

Я сглотнул.

Ткань её трусиков обтягивала бёдра, покрой подчёркивал каждый изгиб её ягодиц и, видимый в отражении, едва прикрывал её центр ещё одним кружевом.

Квилл изучала себя в зеркале. Её взгляд был таким чертовски невинным.

Мой член пульсировал от желания, умоляя о ней.

Мне следовало уйти, запереться в спальне. Я должен был...

Она опустила руки в серебряную банку на подоконнике, пока гелеобразная прозрачная жидкость не пропитала её пальцы.

Я прикусил нижнюю губу до боли. Но даже это не заставило меня отвести взгляд от этого зрелища.

Это было неправильно. Так неправильно...

Она поднесла пальцы к животу, размазала прозрачный гель по телу и начала растирать его, наблюдая в зеркале за тем, как её пальцы скользят по коже.

Заворожённый, я смотрел, как её кожа уступает под пальцами. Кожа, которая не могла быть ничем иным, как божественно мягкой...

Внезапно она завела руку за спину, нажала на застёжку лифчика, и она... расстегнулась.

Я сглотнул, отвёл взгляд.

Уходи, Давиан. Сейчас.

Звук ткани, скользящей по полу, гипнотически заставил мою голову повернуться обратно.

Лифчик лежал у её ног. Вся её верхняя часть тела теперь была обнажена. Её красивая грудь...

Чёрт.

Мои руки снова скользнули к брюкам, пока я пытался запечатлеть в памяти красивый угол, под которым стояли её соски.

Что бы я ни отдал, чтобы согреть их между своими губами, Велина.

Мои мысли грешили в аду, чьи огни превратят меня в пепел. Это... будет моим концом.

Квилл снова окунула влажные пальцы в банку.

С растущей похотью я смотрел, как её руки, капающие гелем, нашли путь к её груди.

Чёрт. Это было слишком.

Я больше не мог терпеть, как можно тише расстегнул ремень, мучимый самой грызущей виной и самым сокрушительным желанием освободить свой член от всего этого, что я когда-либо чувствовал.

Моя рука скользнула в брюки, и я схватил свой член, стиснув зубы, не в силах оторвать взгляд от её рук, которые теперь массировали её грудь. Сначала нежно, затем более интенсивно, пока она не начала мять их.

Её тихие стоны удовольствия добили меня, поэтому я тоже начал массировать свой твёрдый член.

Я представлял, что это мои руки впиваются в её плоть, представлял, как исследую её соски ртом, лижу её чувствительную кожу и вызываю каждый стон.

Позволь мне быть архитектором твоего желания, Велина.

Было трудно не застонать в ответ, одновременно оставаясь начеку, потому что мы были не одни в этом доме и потому что она не могла меня обнаружить.

Всей своей волей я отталкивал то, как ужасно я буду себя чувствовать, когда покончу с этим.

Помогало то, что она позволила рукам скользнуть вниз по талии, пока её пальцы не скользнули под боковые резинки, не отодвинули их, и...

Её трусики тоже соскользнули на пол.

Я схватил свой член и стиснул зубы, пока челюсть не заболела.

Её блестящая киска была полностью гладкой, нежно покрасневшей, и одна мысль о том, что мои пальцы могут вызвать ещё больше красноты на этом месте, полностью поглощала меня.

Я заколебался, чувствуя, что не выдержу долго, когда Квилл снова окунула пальцы в банку с гелем, вытащила их слишком влажные и... опустилась на колени.

Она раздвинула ноги так, что зеркало показало мне её уже влажную киску.

Чёрт. Это было слишком. Слишком много...

Мой член был таким чертовски твердым для неё.

Если бы у меня был выбор, я бы вошёл туда и отдал ей свой заряд, намазал бы им её грудь, её нежную, розовую киску, пока каждый дюйм её разгорячённого тела не стал бы мокрым и липким.

Её пальцы впились в бёдра. Бёдра, которые она раздвинула ещё шире, глядя на своё отражение, слегка выгнув спину, подставляя мне свою грудь.

Её полуночно-каштановые волосы свисали как у ангела греха. Шёлк, который я хотел бы обмотать вокруг кулака, чтобы с силой оттянуть её голову назад, пока её губы не коснутся моего члена.

Квиллон Веритас была самым прекрасным зрелищем, которое я когда-либо видел.

Что бы я ни отдал, чтобы трахнуть её прямо сейчас. Грубо, без сдерживаний.

Но это было бы растратой всех вещей, которые я мог бы с ней сделать.

Движимый похотью, я массировал свой член, с тоской наблюдая, как она двигает пальцами мучительно медленно к своей слегка приоткрытой киски. Розовая, набухшая киска, которая с теплом приняла бы мой член, если бы я только вошёл в эту комнату и сделал Квилл своей.

Вся рациональность покинула мой разум. Вся надежда на то, что я сделаю правильную вещь в любой ситуации. Разумную.

Была только Квилл, откидывающая голову назад, закрывающая глаза и скользящая пальцами в свою уже влажную киску.

— Давиан, — тихо простонала она.

Я застыл.

Однако я не учёл своего члена, который сжался, когда оргазм просто пронзил меня.

Ошеломлённый, я схватил кончик, пока Квилл продолжала тихо стонать, и кончил в сжатый кулак.

Подавив тихое проклятие, я держался за дверной косяк.

Она простонала моё имя.

Я отшатнулся.

Что я наделал?

Neptune

Sleeping At Least

Как мотылёк, я смотрел в пламя свечи, которую любил зажигать, когда работал допоздна. Но я не работал. Всё, что я делал, — смотрел по сторонам и гнал мысли, пытавшиеся поколебать столпы моей стабильной жизни.

Квилл была такой невероятно красивой.

Мне никогда не следовало видеть её, никогда не подходить к её двери.

Каждый раз, когда я приближался к ней, я хотел делать с ней вещи, которые означали бы нашу гибель.

Я был извращёнцем. Это был единственный вывод, имевший смысл. По крайней мере, пока я подавлял осознание того, что общество вбило бы это в меня, если бы когда-нибудь узнало о моей привязанности к этой женщине.

Моя собственная дочь возненавидела бы меня. И она имела бы на это полное право.

Она возненавидела бы Квилл. А Квилл заслуживала жизни без ненависти. Друзей, которые были бы на её стороне и которым ей не нужно было бы изменять из-за такого извращенца, как я.

Я причинил ей боль.

И первое, что я сделал, — подрочил, просто потому что не мог себя контролировать.

Я, действительно, был жалок.

Глухой, мягкий приглушённый звук нарушил тишину.

Как и с каждым птичьим звуком снаружи, я ждал, пока он затихнет. Но он не затихал.

Затаив дыхание, я прислушался.

Это доносилось из коридора.

Что-то внутри меня колебалось.

В прошлый раз, когда я исследовал шум из коридора, я закончил тем, что делал вещи, которых буду стыдиться до конца жизни.

Осторожно я подошёл к двери, открыл её и посмотрел в пустой коридор.

Звук был ближе, напоминал... всхлип.

Отчаянно я уставился на дверь Квилл.

Ей часто снились кошмары. Но с тех пор, как я подарил ей кролика, это прекратилось, хотя я знал, что это не имеет никакого отношения к мягкой игрушке.

Совпадение, которое дало мне надежду, но в этот самый момент угасло.

С растущим беспокойством и раскаянием, царапающим мой разум, я шагнул по коридору к щели в её двери.

Её комната была в полной темноте. Только луна сияла сквозь окно, заливая всё холодным светом.

Она лежала там, под одеялом, метаясь, вздрагивая, всхлипывая.

Это было несправедливо. Это было моим наказанием?

Видеть её такой разрывало сердце.

Я мог бы прекратить это. Здесь и сейчас. Мог бы забрать один из её кошмаров, извиниться перед ней. И всё же я знал, что это только ухудшит всё.

С каждым всхлипом чувство в моей груди становилось хуже.

Адреналин пронзил мои вены.

Я не могу. Она должна пройти через это одна. Она будет сильной и...

Следующий всхлип Квилл заставил меня толкнуть дверь и войти в комнату.

Будь благоразумен.

Все эти годы я был благоразумен в каждом решении. Как я оказался в этом кризисе среднего возраста?

Глубоко вздохнув, я повернулся к двери, закрыл её как можно тише, повернул ключ и нерешительно приблизился к кровати, просто глядя на неё как идиот.

Она не переставала извиваться. Её веки двигались странно, как у Лары в те времена, когда ей снились кошмары.

Я больше не колебался, слегка приподнял одеяло, скользнул под него и двинулся к ней, коснувшись её обнажённого плеча как можно нежнее.

take a moment to breathe.

normal the kid.

Квилл продолжала дёргаться, поэтому я придвинулся ближе, скользнул рукой под её шею и прижал ладонь к одеялу и, соответственно, к её груди, притягивая её к себе.

— Эй, — прошептал я, и немедленно её приятный запах заполнил мои чувства.

Квилл не переставала всхлипывать, будто кто-то причинял ей боль, и я притянул её ближе к себе, слегка встряхнул, позволяя ошеломляющему чувству в груди захватить себя.

Внезапно Квилл судорожно вдохнула, но я не отпустил её, зарылся носом в её волосы и закрыл глаза.

— Всё будет хорошо. Я здесь.

Квилл перестала дёргаться, но дышала быстро.

— Пожалуйста, Пёрышко, — прошептал я в её волосы, поглаживая её плечо. — Пожалуйста, успокойся. Это просто сон. — Квилл буквально задыхалась. — Пожалуйста... расслабься. Я не отпущу тебя. — Это причиняло боль, ощущалось как ложь. — Ближайшие десять минут.

Правда? Я не хотел отпускать её. Никогда.

Но это была не жизнь. И мы оба знали это. Просто находиться здесь было моей ошибкой. Ошибкой, о которой я не пожалею, но которая могла иметь серьёзные последствия, если мы оба не научимся принимать реальность.

Тихий всхлип вырвался из горла Квилл, и она зарылась головой в подушку, прижимаясь ко мне.

Этот чёртов звук полностью разрушал меня.

— Прости, Пёрышко.

Я целовал её волосы, поглаживал её плечо, но не решался позволить руке скользнуть под одеяло.

Тело Квилл было обжигающе горячим.

Моя другая рука коснулась чего-то мягкого. Держала ли она в руках плюшевого кролика?

Она снова всхлипнула в подушку.

Я перенёс её из одного кошмара в другой.

— Мне так ужасно жаль, — выдавил я хрипло, прижимаясь крепче к ней, пытаясь игнорировать тот факт, что я возбуждался, а её запах не помогал.

Слеза скатилась по моей щеке и упала в её волосы.

— Прости...

Это был момент, когда я почувствовал тёплую, влажную руку Квилл на своей руке, прижимавшейся к её одеялу.

— Коснись меня так, будто ты действительно этого хочешь.

Её голос был едва слышен, пропитан меланхолией и болью.

Я зажмурился, когда отчаяние охватило меня, скользнул к её шее, борясь с собой, чтобы не поцеловать её там.

— Я не могу...

Моя рука впилась в её плечо, и я пытался не двигаться, цепляться за неё так, будто это могло помешать мне делать вещи, которые мне не разрешалось делать.

Квилл взяла мою руку, потянула её мимо плюшевого кролика, под одеяло и положила на свою горячую кожу... между грудью.

Волна возбуждения охватила меня, обжигая и выметая всю кровь из мозга в член.

— Ты мучаешь меня, Квилл, — выдохнул я в её шею, касаясь её кожи кончиком носа, в миллиметре от поцелуя.

Она контролировала меня. И она знала это.

— Квилл... — тихо умолял я. — Я серьёзно отношусь к каждому слову...

Я держал бы её всякий раз, когда ей это нужно, нёс бы, куда бы она ни захотела. Я делал бы всё, что она захочет.

— Будь милосердна ко мне... Пожалуйста...

Она ничего не сказала, ставя меня на колени.

Я не хотел причинять ей боль, поэтому убрал руку с её плеча и позволил ей скользнуть под одеяло, пока не добрался до её запястья.

Она позволила мне скользнуть своей рукой в её, хотя я не заслуживал этого жеста после того, как отверг её руку.

Как я мог так легко поддаться манипуляции? Позволить её отцу залезть мне в голову...

Квилл сомкнула руку вокруг моей, приветствуя её нежнее, чем я заслуживал, слишком нежно, так что это уничтожило то немногое, что осталось от моего хрупкого сердца.

— Я не заслуживаю тебя, Пёрышко.

Её грудь тяжело вздымалась и опускалась.

— Ты заслуживаешь кого-то лучше.

С этими словами она отпустила мою руку, так что моя рука упала на её обнажённую кожу. Её бедро.

Она была обнажена.

Ошеломлённый, я вдохнул, моё дыхание дрожало.

Я впился рукой в это место. Мягкое, округлое, будто созданное для моей руки.

— Нет никого лучше тебя, — едва выговорил я среди всех гормонов, взрывающихся в моём теле, вместе с искрами в животе, за которыми последовала слеза.

Квилл слегка сдвинулась, но достаточно, чтобы моя рука скользнула к одной её груди.

Эта женщина станет моей смертью.

Я не решался пошевелить ни одной рукой.

— Как ты можешь так говорить?

Её голос звучал так же хрупко, как мой.

— Потому что ничто и никто в этом мире не сможет спасти меня снова в августе 1995 года.

Квилл судорожно вдохнула, будто иначе не могла получить воздух, вцепившись в руку, которую я положил на её грудь, и только тогда я понял, что впился в неё.

Я осторожно отпустил, но это послало жаждущее покалывание в мой член, заставив меня стиснуть зубы.

Я хотел наконец коснуться её так, как она заслуживала, хотел утопить все эти голоса в своей голове в ней, вынуть тяжесть из наших слов, прежде чем она сможет раздавить нас.

Квилл прижалась ягодицами к моей твёрдости. И я позволил этому случиться, хотя это заставляло меня проходить через тысячу смертей от невозможности прижаться к ней.

more than just a friend

f. fin

Вместо этого я притянул её ближе к своей груди, скользнул выше, чтобы я мог положить голову над её, и терпел боль в брюках.

Никогда раньше мне не приходилось вести такую борьбу со своими желаниями. Никогда раньше у меня не было таких мучительных фантазий, лежа рядом с женщиной. Фантазий, которые я не мог осуществить и которые с каждой секундой звали меня всё соблазнительнее.

Я заслуживал каждую из этих болезненных секунд. Боль, которая превосходила всё, что я когда-либо чувствовал. Всякую внутреннюю пустоту, всякую физическую боль.

Я оставался, пока она не уснула, оставался дольше, пока утро не пролило в её комнату более тёплый свет, чем когда-либо могла луна, притягивал её ближе к себе каждый раз, когда она прижималась ко мне, тихо бормоча, и слушал своё взволнованное сердцебиение.

Я думал, что ночь на мосту семнадцать лет назад была моей худшей. Я никогда не мог представить, что будет делать со мной осознание того, что я держу в руках что-то драгоценное, зная, что скоро мне придётся отпустить это, что я никогда не смогу удержать это навсегда. И я не находил утешения в мысли о том, что этот факт делает этот момент ещё более драгоценным.

Люди боятся смерти. Но именно жизнь безжалостно мучает нас.

Глава 58

Глава 58

Квилл

Что ты знаешь о любви?

The Distant Past

Past Day

Обычно было приятно, когда Лара расчёсывала мои волосы, но сейчас она не обращала внимания на колтуны и буквально выдирала щётку из моих волос, заставляя меня морщиться при каждом рывке.

Я сидела на краю её кровати, она позади меня в позе лотоса, обе в вечерних платьях, потому что через полчаса Лара отвезёт нас в поместье Фицеков, где должен был состояться гала-вечер, который, по слухам в кампусе, должен был походить на гала-вечер века.

Там будут престижные юристы и уважаемые судьи со всей страны со своими семьями, и я уже составила планы, как обойти намерение Моники таскать меня от одного юриста к другому, будто я была корзиной с подарками, которую никто не просил.

Я знала от Энтони, что Арнольд беспокоился, что почтенные инвесторы отзовут свою финансовую поддержку юридической школы, как только увидят меня.

Мне следовало написать на руках. Но кто я такая, чтобы лишать других женщин шанса поступить в самый престижный юридический университет страны своим желанием бунтовать во всех сферах жизни? Хотя я сомневалась, что когда-либо смогу отпугнуть инвесторов и тем самым привести Мейплкрест к краху.

Почти платье в пол, которое я носила, было из полуночно-синего, перламутрового атласа, облегало талию, а вырез свободно спадал в подобающую округлую глубину. Лямки перекидывались через плечи, в то время как моя спина была полностью открыта до ягодиц, украшенная только низко расположенными шнуровками, которые Лара аккуратно завязала ранее. Нельзя было не заметить и разрез в области юбки.

— Мне кажется, открытая спина — это немного слишком смело, — выразила я своё беспокойство.

Мне было всё равно, что люди думают обо мне, но что-то внутри меня сжималось при одной мысли о том, чтобы привлекать внимание в комнате, полной беспринципных мужчин, которые видели во мне не больше чем сексуальный объект.

Я предпочла бы быть в книжном кафе в центре города на двойной смене в выходные, чем торчать в комнате с такими людьми.

Meghan's Theme

David Buckley, Luke Richards

— Почему? — Лара провела щёткой по моим волосам слишком грубо, заставляя меня прикусить нижнюю губу от боли. — Ты боишься, что слишком много мужчин постарше будут смотреть на твою спину? Я думала, тебе нравится их внимание?

В её голосе слышалось раздражение.

Она почти не разговаривала со мной последние два дня, и я начинала беспокоиться, не сделала ли я что-то, сама того не осознавая, что могло обидеть её, или не беспокоит ли её что-то, о чём она ни с кем не может поговорить.

Мы ссорились, возможно, три раза за всё время. Ничего серьёзного. В основном из-за того, что она беспокоилась обо мне, а я всё равно оказывалась в опасности или принимала плохие решения.

Но это? ...было для меня новым.

— Хочешь поговорить об этом?

Лара замерла, и наши глаза встретились в зеркале, украшенном тыквенными гирляндами, в трёх метрах, между её шкафом и подоконником, где я иногда читала со Штрузелем на коленях.

— Нет.

Она продолжила расчёсывать.

Я хотела глубоко вздохнуть, чтобы успокоиться, но подавила это, потому что не хотела, чтобы она чувствовала себя обузой, только потому что я снова ей была.

— Твой отец беспокоится о тебе.

Только когда я сказала это вслух, я поняла, как глупо это звучит. Будто беспокойство её отца подчеркнуло бы или даже оправдало моё беспокойство о ней, хотя оно существовало независимо от него.

— Он сказал тебе это?

Её расчёсывание стало быстрее.

О, отлично, Квилл. Почему у тебя такой талант начинать разговоры, которые могут всё ухудшить, если не быть осторожной?

— Он... — Перестань лгать. Лара — твоя лучшая подруга. Она заслуживает лучшего, чем остальной мир, Квилл. — Нет. — Я сглотнула. — Он просто всегда смотрит на тебя с таким раскаянием.

Давиан хорошо умел избегать моего взгляда, притворяться перед Ларой, что мы даже не были близкими друзьями. И это причиняло боль в той же удушающей манере каждый раз.

Сегодня утром это сводило меня с ума, как одержимую, я жаждала, чтобы он хоть раз повернулся ко мне на кухне, чтобы доказать мне глазами, что он действительно лежал за мной в моей постели прошлой ночью. Не моё воображение. Не призрак. Не Винсент. Он. Давиан Райделл. Моё отражение. Моё падение.

Его тело, тёплое, сильное, устойчивое... прижатое к моему.

Я не могла перестать думать об этом. Но я должна была. Потому что он ясно дал понять. Причина, по которой я не скажу ему, что это была первая ночь за много лет, когда я проспала пять часов подряд.

— Правда?

Её голос сочился провокацией. И медленно странное чувство поселилось в моём животе.

Я не хотела, чтобы она так чувствовала. Это причиняло боль.

Какая эгоистичная мысль...

— Лара... — начала я, устало.

— Нет. Всё в порядке. Ты права. Я дерьмовая подруга. Хотя это вина папы. Не твоя.

Я не могла не позволить своему выражению дрогнуть, и моя голова повернулась к ней.

— Что?

Лара уставилась на меня, потребовалось несколько секунд, прежде чем она отвела взгляд и сползла с кровати.

Моё сердце колотилось, на грани утопления во внезапном замешательстве.

Она не могла... Нет... Как...

— Он отвергал маму годами, не хотел слушать её ни разу, никогда не давал ей ни единого шанса. Хотя она идеальная женщина для него. Та, которая наконец вытащила бы его из бесконечной спирали жалости к себе и изменила его жизнь.

Что-то внутри меня успокоилось, но за этим последовала сжимающая боль в груди.

— Мама говорит мне каждый раз, что попробует снова. Но я знаю, какой папа. Он бы всё испортил. Он бы оттолкнул её из-за того, что должно быть в прошлом.

Confronting the Past

Luke Richards

Моргая, я пыталась осмыслить её слова.

— Подожди...

Я смотрела, как она отвернулась от меня, лихорадочно провела пальцами по волосам — что на секунду напомнило мне Давиана — и разложила косметику по мини-ящичкам туалетного столика.

— Я думала, ты не знаешь свою мать?

Давиан сказал, что её нет, что она не часть их жизни.

— Папа сказал тебе это? — рассмеялась она, будто была на грани безумия, и жар немедленно пронзил мои щёки. — В любом случае. Я не могу хранить от тебя секреты. Просто не могу. — Она снова повернулась ко мне.

— Я вижусь с мамой каждый месяц последние четыре года.

Слёзы выступили на её глазах, в то время как я могла только неподвижно сидеть и позволять этому глухому, тяжёлому чувству омывать меня, собираясь в растущий шар в центре моей груди.

— Годами я пыталась злиться на неё, как папа. Перед сном и после пробуждения я думала о всех причинах, по которым должна ненавидеть её.

Она положила руку на грудь, заметно борясь со слезами, как я когда-то делала в детстве.

— Но я никогда не ненавидела её, Квилл. С первого дня, когда я встретила её, с того момента, как она улыбнулась мне, пролила за меня слезу и взяла меня в объятия, я знала, что всегда буду прощать её.

Слеза вырвалась из неё, и она поспешно вытерла её, взяла коробку с салфетками и высморкалась в одну.

Вся эта информация ошеломляла меня.

Лара видела женщину, которая бросила её с самого начала, с четырнадцати лет.

— Твой отец знает об этом?

Лара яростно покачала головой.

— Нет. И он не должен узнать.

— Ты взрослая. Он не может запретить. Но...

— Он бы возненавидел её ещё больше. И это последнее, чего я хочу.

— Она бросила тебя.

Я прикусила кончик языка.

Это была правда. Но взгляд Лары, будто я дала ей пощёчину, толкнул меня в море раскаяния.

— Она была молодой, неопытной, боялась жизни в нищете.

— Она ввергла тебя в нищету, заставила твоего отца зависеть от таких людей, как мой отец.

Гнев к женщине, которую я даже не знала, собрался в ещё один шар внутри меня.

Я никогда не жалела Лару за то, что у неё не было матери, потому что жизнь сделала ей одолжение, убрав из её окружения человека, который был бы ядом для неё.

Она выросла в защищённой среде, окружённая людьми, которые желали ей только лучшего, которые жертвовали собой, чтобы она выросла в ту женщину, которой стала сейчас. С самого начала.

— Ты должна смотреть на это иначе. — Лара отчаянно посмотрела на меня, цепляясь за край туалетного столика. — Тогда он только писал, запустил медицинский и сразу бросил его, когда мама сказала ему, что беременна мной, чтобы найти работу и продолжать писать одновременно. Вместо того чтобы просто оставить это на пять лет и поставить семью на первое место.

Я смотрела на неё в неверии, и она немедленно подняла руки.

— Это не значит, что я держу на него зло. Он совершил столько же ошибок, сколько и мама, и в итоге всегда брал за них ответственность.

Она отвернулась от меня и начала расхаживать взад-вперёд.

— Но мама рассказала мне, каково это — жить с автором. Не знать, сможешь ли ты заплатить за аренду завтра... — Она виновато посмотрела на меня. — Ничего против тебя, но такой образ жизни просто не семейный. Не с маленькими детьми.

Почему я чувствовала, что каждое из этих слов исходило не от неё, а из уст сожалеющей лживой змеи, которая хотела манипулировать дочерью, чтобы вернуть бывшего, только потому что он теперь чего-то добился в жизни?

Secrets and Lies

Atli Örvarsson

— Она бросила тебя. — Я встала, обошла кровать и остановилась в пяти футах от неё. — Ребёнка, который зависел от неё и не мог помочь тому, что родился в этом безбожном мире. Она могла бы взять тебя с собой, вырастить самостоятельно и сделать всё возможное, но вместо этого она выбрала отправить тебя в место, где твой отец был вынужден вырасти. Ты не думаешь, что весь его гнев оправдан?

Это должно было ощущаться как предательство для Давиана.

Лара смотрела на меня пустым взглядом, и было больно видеть её такой, но это заходило слишком далеко. Давиан хотел для неё лучшего. С того момента, как узнал о её существовании.

— Всё это из-за того, что он писал книги вместо того, чтобы жить жизнью, которую от него ожидали?

Это было несправедливо.

С растущим гневом я указала указательным пальцем в сторону окна.

— Она главная причина, по которой он стал юристом вместо того, чтобы делать то, для чего был рождён!

Лара смотрела на меня неподвижно, её глаза были стеклянными озёрами ледяной воды, готовыми перелиться через край.

Я была плохой подругой. И она знала это.

— Не говори так, будто ты знаешь его, — прошептала она хрипло. — Мама знает его с тех пор. Никто не знает его лучше неё.

Всё во мне восставало против этого утверждения.

Я сделала ещё шаг к ней.

— Только потому, что они много времени проводили вместе, не значит, что она когда-либо действительно знала его. Потому что если бы она знала его достаточно хорошо, чтобы понимать, она никогда бы не сделала с ним ничего подобного.

— Знаешь, Квилл... — Лара тоже сделала шаг ко мне. — Я ненавижу, что что бы ты ни делала, ты, кажется, заставляешь его чувствовать себя понятым. Мне кажется, это возвращает его в его отчаяние.

Она знала, что я помогаю ему вернуться к писательству. Я говорила ей. И она, казалось, понимала, что я достучалась до её отца. Хорошо.

— Давиан — писатель. Он всегда будет писателем. Письмо — это то, что придаёт его жизни смысл. — Я более энергично указала в сторону окна. — Хотела она того или нет, твоя мать отняла это у него. И я сильно сомневаюсь, что такой человек когда-либо любил его.

Осознание, которое не могло прийти в худшее время, подкралось ко мне, и я потеряла Лару из фокуса, уставившись мимо неё в пустоту.

Я любила Давиана Райделла.

Как я могла не любить?

Я хотела улыбнуться, позволить слезам. Но не могла.

Я любила Давиана Райделла.

Эта мысль была всем, что мне было позволено иметь. И даже она была слишком тяжела, чтобы я могла долго нести её.

— Что ты знаешь о любви, Квилл? — Моё внимание вернулось к Ларе, которая теперь сердито смотрела на меня. — Тебе девятнадцать, ты спишь с педофилами, ты охотишься на мужчин, от которых лучше держаться подальше.

Моё сердце выпало из своего места.

Что она только что сказала?

Я даже не успевала за мыслями, потому что она шагнула ближе, выглядя так, будто вот-вот взорвётся от ярости. Сторона, которую я никогда не видела в ней раньше. Та, которую я не хотела узнавать.

— Тебе нужна помощь. Тебе стоит пойти к психологу. Вместо этого ты проповедуешь моему отцу о писательстве, будто ты чёртов тренер.

— Я хочу помочь ему.

Было больно отодвинуть в сторону другие слова, которые она только что сказала, потому что она была права. Мне нужна была терапия.

— Ему не нужна помощь от студентки, Квилл.

Она рассмеялась так, будто была на грани нервного срыва, и это ударило по тому месту, где образовался узел в моём животе.

— Ему нужна женщина его возраста, которая понимает его и является стабилизирующей силой в его жизни. Кто-то вроде мамы.

Что-то в намёке Лары толкнуло меня на край скалы, к которому она меня не подготовила.

— Ты важна для меня, Квилл.

Она снова успокоилась и положила руки на мои плечи.

— Но это...

Она заколебалась, со слезами на глазах.

Страх в моём животе теперь бушевал как буря.

Что, если она что-то подозревает?

— ...мой папа.

Чёрт.

— Он приютил тебя здесь, потому что он такой человек. Он добросердечен с другими, понимающ... Он сделал тебя своей протеже, чтобы помочь тебе против твоего отца, что абсолютно безумно, но ладно.

Она покачала головой. Отчаянно. Так же отчаянно, как я чувствовала себя сейчас.

— Вы оба читаете книги, вы оба пишете... Он дарит тебе чёртову мягкую игрушку, потому что хочет, чтобы ты чувствовала себя здесь комфортно.

Я хотела отшатнуться, но она держала меня слишком крепко, заставляя смотреть ей в глаза. Глаза, полные осознания, которого я не хотела видеть.

— Мой отец благоразумен.

Её голос был таким тихим, таким спокойным. Но это не скрывало всего отчаяния, которое в нём было.

— Пожалуйста, пообещай мне, что ты не примешь это за то, чем оно не является.

Лара не знала, но она только что столкнула меня со скалы. И не знать, когда я ударюсь о землю и безжалостно разобьюсь, было самой худшей частью.

Я падала. Видела, как земля приближается всё ближе. Но удар никогда не наступал. Такова была моя жизнь. Бесконечное страдание.

Лара была умна. Конечно, она знала. Она сложила два и два. Она знала меня.

Но это было иначе. Я не хотела соблазнять её отца, я не пользовалась гостеприимством мужчины постарше.

Я хотела Давиана. Автора, который спас меня от прыжка. Единственную душу в этом мире, которая когда-либо полностью понимала меня.

Худшая часть была в том, что я никогда не смогу рассказать ей все эти вещи. Её слова, отчаяние в них, показывали, что она не поймёт меня. Что ещё хуже, если она узнает, что её отец в моём присутствии не был её образцовым отцом, а человеком с потребностями и чувствами, она не простит его.

Она знала.

Когда я была слишком неосторожна? Кролик?

Боже, Квилл. Что ты продолжаешь делать со своей жизнью?

— Пообещай мне, Квилл. Пожалуйста.

Это было бы правильно. Но когда я когда-либо делала правильно?

— Три месяца назад я хотела прыгнуть с моста.

Слёзы пришли быстрее, чем я успела подумать.

— Квилл... что...

Я даже не дала Ларе шанса.

— Я была в одном шаге от края, когда незнакомец сказал мне, что даст тысячу причин не прыгать. Он протянул мне руку, сел со мной на перила моста, говорил со мной и держал меня за руку, пока я не перестала хотеть прыгать.

Лицо Лары выглядело бледным.

— В ту ночь я встретила автора, который понимает меня. Не моего профессора. Не отца моей лучшей подруги. Просто Давиана.

Я боялась, что сломала Лару. Она даже не шевелилась. Даже блестящая вода в её глазах.

— Мне жаль, если моё поведение причиняет тебе боль. Это не моё намерение. Но твой отец — не просто очередной мужчина, которого я могу вычеркнуть из бесконечного списка.

Я звучала жалко. Но какая разница?

— И возможно, ты права. Возможно, мне нужна помощь. — Я медленно покачала головой. — Но это никогда не изменит того факта, что Давиан спас мою жизнь.

Я больше не могла смотреть ей в глаза, должна была выбраться отсюда.

Стыдясь, но свободнее, чем раньше, я отвернулась от Лары и покинула её комнату, опустошённая неуверенностью в том, не разрушила ли я непреднамеренно нашу дружбу.

Только когда я попыталась перестать думать, выключить разум на мгновение, я поняла сквозь слёзы, что стою в спальне Давиана.

Лара не последовала за мной, но это не значило, что я должна оставаться здесь.

Истощённая, я подошла к кровати, села на край, уставилась на прозрачные шторы в пол перед его окнами и вытерла слёзы.

Быть честной было приятно. Но смогу ли я выдержать последствия...

Сколько ещё последствий я смогу вынести, прежде чем он снова понадобится мне? И если его не будет, куда я пойду? После того как я выброшу все три пули, что останется для меня на четвёртом мосту?

Ты мне нужен, Давиан.

Мой взгляд скользнул к его прикроватной тумбочке. К тому месту, где я нашла экземпляр Атрианимы. Он был там снова.

Мягкая улыбка коснулась моих губ, хотя это убивало меня изнутри, выжимая из глаз новые слёзы.

Мне было интересно, что он сейчас читает.

Я подвинулась по краю кровати к тумбочке и открыла ящик.

Моя рука замерла. Как и моё выражение.

Collateral

Gustavo Santaolalla

Ящик был совершенно пуст. За исключением чёрного пистолета.

Я смотрела на него минуты, но не знала точно, сколько, потому что оружие было непоколебимой точкой фокуса.

Только через вечность мне удалось протянуть руку и взять его.

Он был холодным, тяжёлым. Весил больше, чем моя жизнь в моих руках.

Предохранитель был включён.

Я знала, что у Давиана он есть, искала его.

Но держать его в руках на самом деле...

Это тяжёлое чувство в животе... я знала его с того дня, когда он дал мне три пули.

Дрожащими пальцами я вынула магазин из пистолета и заглянула внутрь.

Надежда была фатальной вещью. Я поняла это рано.

Так почему же я продолжала делать ту же ошибку снова и снова, давая ей место в своей жизни?

С растущей внутренней пустотой я смотрела на одну пулю, лежащую в самом конце магазина. Или это был шок?

Он дал мне три пули. И до сегодняшнего дня я была уверена, что он тем самым доверил мне часть себя, о которой нужно заботиться. Часть, которая, как теперь выяснилось, никогда не была в моих руках.

Была четвёртая пуля.

Я никогда не давала ему достаточно надежды.

Моё сердце бесконтрольно колотилось в груди.

Я могла потерять его в любой момент.

Стук превратился в бег.

— Квилл? — раздался неуверенный голос из коридора.

Я поспешно вставила магазин обратно в пистолет и сунула его в маленький клатч, который одолжила мне Лара.

Мне следовало отнести его в свою комнату, спрятать от него, даже уничтожить...

Лара появилась в дверях, уставилась на меня, и, несмотря на моё признание, я чувствовала себя пойманной.

— Нам пора идти.

Это было всё, что она сказала, прежде чем отвернуться. И я не знала, игнорирует ли она всё, что я только что сказала, ненавидит ли меня, или я галлюцинирую.

Я больше ничего не знала.

Моя голова была тяжёлой. Была на грани побочного ущерба, от которого только один человек мог меня спасти. Этот человек уже был на гала-вечере, вместе с моим братом. По крайней мере, я на это надеялась.

Как я могла быть такой глупой, чтобы верить, что когда-либо посадила что-то такое прекрасное, как надежда, в саду другой души? Я... Чей увядший сад не мог быть более безнадёжным.

Глава 59

Глава 59

Квилл

Старые деньги

Old Money

Мы молчали всю поездку, и я чуть не разрыдалась, когда она сказала мне у машины перед поместьем Фицеков: «Пожалуйста, дай мне время, Квилл».

Я ожидала, что она разорвёт нашу дружбу на месте, и предательский укол в груди заставлял меня всё больше сожалеть о том, что я доверилась ей и рассказала, как глубоко я опустилась морально тем летом.

Если бы я не сказала ей... мы больше не были бы подругами.

Я молча кивнула, глядя ей вслед, когда она поспешила по гравийной дорожке к огромному поместью.

Моим первым побуждением было сесть обратно в машину и уехать куда-нибудь, но был этот страх, что я могу наткнуться на мост. И это было последним, что могло случиться.

Money, Money, Money

ABBA

Полная решимости не показывать этим людям внутри ни одной слезы, я потёрла руки по дрожащим предплечьям и поспешила вверх по длинной лестнице через толпу хорошо одетых женщин в роскошных платьях и джентльменов в лучших итальянских костюмах, входя в вестибюль поместья Фицеков с высоко поднятой головой.

Дворецкие забирали пальто у некоторых гостей, указывая на один из семи проходов, и я последовала за пожилой парой передо мной в огромный зал, полный людей, через который струилась приятная струнная музыка.

Запах дорогих духов витал в воздухе. Громкий смех эхом отражался от белых мраморных стен.

Это место было слишком впечатляющим, чтобы быть реальным. Слишком красивым, чтобы принадлежать семье тайных сторонников фашизма.

Тем не менее я позволила взгляду скользнуть по трём огромным сверкающим бриллиантовым люстрам, украшавшим вестибюль размером с зал. Апельсиновые деревья возвышались между столами, уставленными башнями из бокалов для шампанского, вокруг которых собирались смеющиеся гости, чтобы наблюдать, как слуги позволяют шампанскому стекать по бокалам, постепенно наполняя их прозрачным, сверкающим золотом, не оставляя ни единой капли.

Мимо меня к огромной двустворчатой входной двери проходили новые гости. Некоторые бросали на меня заинтересованные взгляды, но я была слишком сосредоточена на всех раздражителях вокруг, на слугах, которые либо раздавали бокалы, либо собирали их, либо предлагали сытные канапе с лососем и икрой, которых я никогда раньше не видела, даже на мероприятиях моего отца.

В одном углу зала, на возвышении со ступенями, небольшой оркестр играл классическую музыку.

Почему я не удивлена, что директор Мейплкреста устраивает такие мероприятия?

Когда в толпе ненадолго образовался разрыв, я заметила один из столов с шампанским, где четыре лица смотрели на меня так, будто я была прокажённой.

Джессика Маклой в своём серебряном атласном платье сразу рассмеялась и похлопала Лукаса — который сверлил меня взглядом так, будто размышлял, как бы избавиться от меня, не разрушив золотой бизнес своей семьи, — по плечу, прежде чем прильнуть к нему. Моя сводная сестра, одетая в тёмно-зелёное шифоновое платье, напротив, не моргнула глазом, глядя на меня безжизненными глазами, как и Зак рядом с Лукасом, который тоже выглядел так, будто планировал моё убийство.

Ошеломлённая и не желая показывать своё удивление от этого союза элиты, я позволила взгляду скользнуть мимо болтающих гостей, увлечённых разговором — включая знакомых студентов вместе с пожилыми людьми, вероятно, их родителями, — пока не заметила моего брата с Моникой — одетой в кремовое платье из крепдешина, — оба были заняты беседой с двумя улыбающимися дамами.

Давиан хотел поговорить с Тони, поэтому уехал рано. Но его с ними не было.

Я огляделась в поисках, но мой взгляд задержался на лестнице, где собрались мужчины в ещё более дорогих костюмах, чем остальные гости.

Я была уверена, что узнала одного из этих джентльменов из газеты. Адвокат знаменитостей, если я не ошибалась, вместе с женой и девочкой, которой, казалось, было всего четырнадцать, они приветствовали Арнольда и моего отца.

Paper Clippings

Paul Leonard-Morgan

Моё настроение упало. И всё же мои глаза были прикованы к этому человеку, который приветствовал гостей с улыбкой и крепким рукопожатием, прежде чем другой, незнакомый мне мужчина похлопал моего отца по плечу.

В этот самый момент наши глаза встретились.

Его угасающая улыбка должна была наполнить меня триумфом. Вместо этого я смотрела в ответ как олень в свете фар, благодарная, что Арнольд, казалось, слишком занят беседой с тремя джентльменами, с редкой улыбкой на губах.

Лоретт и мать Джессики сплетничали в нескольких футах от мужчин о чём-то неизвестном. Они, вероятно, были источником всех слухов, которые после сегодняшнего вечера будут вынесены из зала и разнесены по миру, судя по тому, как хитро они оглядывались и указывали на гостей своими змеиными взглядами.

Как бы я ни старалась, я не могла отвлечься от отца.

Его взгляд пронзал меня насквозь, напряжённый, как и узел в моём животе, и я не могла не впиться ногтями в бока больших пальцев.

Wrecking Ball

Midnite String Quartet

— В каком бы чернильном платье она ни была... — мягкий, хрипловатый голос приблизился ко мне сзади, и волосы на моём затылке встали дыбом. — ...мой взгляд никогда не достоин той женщины, которая, должно быть, купалась в чернилах.

Тёплая рука легла на мою спину, и я вздрогнула, немедленно повернув голову в сторону, где появился Давиан и наклонился ко мне, его взгляд был устремлён прямо перед собой, его тёплая, грубая рука на моей пояснице... на моей обнажённой коже.

— И он не заслуживает ни части этого зрелища сегодня вечером.

Я не могла не смотреть в сторону на Давиана, ошеломлённая приятной интенсивностью его прикосновения... его слов.

Он не дал мне времени переварить их, его рука вырисовывала нежные линии на моей спине, его грудь вздымалась и опускалась тяжелее обычного под его тонким, сшитым на заказ чёрным костюмом-тройкой, прежде чем он сглотнул и убрал руку от меня.

Ни слезы, Квилл. Ни слезы.

Моя рука вцепилась в маленький клатч, где внутри лежал тяжёлый пистолет.

Я хотела заговорить, но не могла открыть рот.

Его глаза встретились с моими, и комок в горле рос так же быстро, как сожаление в его взгляде. Сожаление, которое резало меня так же остро, как обычно только его слова. Но было что-то ещё. Тоска.

Я хотела сказать ему, что Лара что-то знает, но как я могла назвать вещь, которую он дал понять, не должна существовать? Вдобавок к этому нервозность внутри меня, неспособность оценить, что произойдёт, если я потеряю его.

Я не была готова. Никогда не буду.

— Хорошо, что ты нашёл её.

Old Money

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

Мы оба повернулись к Монике, которая улыбалась мне, загораживая вид на отца, и положила обе руки на мои плечи.

— Посмотри на себя. Ты и Лара. Вы обе выглядите прекрасно.

Я улыбнулась, собираясь поблагодарить её, но она наклонилась к нам.

— И люди уже говорят о девушке рядом с Райделлом. — Она эйфорически ухмыльнулась. — Думаю, пора представить им будущего юриста, мисс Веритас.

Одно дело — входить в переполненные аудитории, полные мужчин, как единственная женщина. Но совсем другое — когда Моника таскает тебя от юриста к юристу — в сопровождении Давиана, на котором устремлены бесчисленные взгляды и которого все здесь, казалось, знают, — и представляет тебя судьям и сенаторам, пока ты притворяешься тем, кем никогда не станешь.

Уважаемые люди, знающие законы этой страны, носящие Фемиду как значок, смотрели в глаза преступнице, которая рассказывала им о своих будущих планах в Вашингтоне и уверенно улыбалась, когда они желали ей удачи в дебатах.

Худшая часть? Выражение лица Давиана, чьи мысли я хотела бы прочитать.

Я была лгуньей. И он знал это.

— Давиан.

Fading Hours

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

Красивый мужчина его возраста похлопал его по плечу со смехом и притянул в почти братские объятия, и когда я вопросительно взглянула через плечо мужчины на Давиана, он посмотрел на меня так, будто ему совсем не нравилась эта ситуация.

— Похоже, ты научился у Джозефа. Теперь у тебя есть собственный ученик.

Мужчина отпустил его, посмотрел на меня, оглядел, даже не пытаясь отвести взгляд от моего тела, и я не пропустила, как сжалась челюсть Давиана.

В конце концов мужчина протянул мне руку.

— Гидеон Клинтон. — Подожди. Тот самый Гидеон Клинтон? — Твой наставник и я были друзьями в колледже. Позже мы были коллегами в одной юридической фирме.

Давиан резко прочистил горло, но я не поняла, что он пытался выразить.

Рядом с нами Моника, казалось, была увлечена разговором с двумя дамами, с которыми мы говорили ранее.

Гидеон, топ-юрист, о котором я слышала на лекциях Арнольда и читала в юридическом журнале, с улыбкой с рекламы зубной пасты снова посмотрел на Давиана.

— Не желает ли леди выпить?

Нет. Определённо нет. Но я даже не успела ответить на его вопрос, как он подмигнул мне и исчез.

Я посмотрела на Давиана в поисках помощи, который смотрел ему вслед с мрачным выражением. Мрачнее, чем я привыкла видеть у него.

— Беспринципный ублюдок, — прорычал он и шагнул ко мне, не без того, чтобы держать Гидеона в поле зрения, который провёл пальцами по своим золотисто-светлым волосам, прежде чем пофлиртовать с официанткой и взять у неё с подноса два бокала.

— Он спал с дочерьми своих клиентов.

Удивлённая, я снова посмотрела на Давиана.

— Несовершеннолетними.

Он мрачно фыркнул.

— В юридической школе он использовал Энтони и меня, чтобы оставаться на вершине класса. Если бы Джозеф не сказал мне подыгрывать, потому что мы могли бы извлечь выгоду из его связей, и если бы Энтони не хотел сохранять мир, я бы позаботился, чтобы ни одна юридическая фирма в мире его не наняла.

— Ты пассивен, Давиан. И мы оба знаем, что ты не смог бы остановить этого скользкого подлизу. Такие люди знают, как заводить нужные связи.

Мы оба посмотрели на Троя, который появился рядом с Давианом, с Лукасом в придачу.

Как раз в этот момент Гидеон вернулся и протянул мне бокал шампанского.

— Для леди.

Ошеломлённая, я взяла бокал и заработала мрачный фырк Троя и враждебный взгляд Лукаса.

Гидеон посмотрел на Давиана, который уже снова напрягся.

— Лучше не дай ей проиграть, Райделл. Все юридические фирмы будут говорить. И я не думаю, что смогу спасти твою репутацию, когда ты вернёшься в Вашингтон.

— Хорошо, что я не планирую возвращаться.

Трой бросил на Давиана косой взгляд, который мог означать что угодно.

— Как жаль. — Гидеон заколебался, тихо усмехнулся и кивнул, будто о чём-то сожалел, но он казался таким же искусственным, как и все здесь. — Ты был действительно хорош. — Он улыбнулся. — Жаль, что я теперь взял на себя все твои дела.

Он и Лукас принадлежали к одной категории, я была уверена.

— Если я выиграю с мистером Макмилланом, у Давиана не будет будущего в Мейплкресте.

Давиан прервал свой напряжённый взгляд от Гидеона, чьё внимание теперь переключилось на Троя.

— А вы кто?

Трой казался ошеломлённым, и Давиан фыркнул с усмешкой.

Боже, какое напряжение между этими тремя мужчинами.

— О. — Его глаза слегка расширились, в них зажглась забавная искра узнавания. — Сынок директора-ботана. — Он указал на него извивающимся указательным пальцем. — Второй лучший в нашем классе. Твой отец владеет этим местом.

Теперь я тоже ухмыльнулась, в то время как Лукас смотрел в пол.

Трой выглядел так, будто с удовольствием задушил бы мужчину перед собой.

Мне было интересно, кто был лучшим в их классе.

Давиан торжествующе посмотрел на Троя, но любой триумф исчез, когда Лукас отступил в сторону, так что показался Арнольд Фицек вместе с моим отцом, Арнольд с сигарой во рту.

Under Questioning

Luke Richards

— Мистер Клинтон.

Гидеон выпрямил выражение лица и кивнул Арнольду.

— Директор Фицек. Профессор Рихтер.

Как бы я ни старалась выглядеть уверенной, одного взгляда отца было достаточно, чтобы раздавить мою самооценку.

Я посмотрела в пол и заметила руку Давиана, в пределах досягаемости. Но я не могла. Мне было запрещено...

— Похоже, вы уже встретили нашего первого кандидата-победителя.

Арнольд посмотрел на Лукаса, который выдавил сдержанную улыбку.

Гидеон вернул свою лёгкую манеру поведения.

— Посмотрим, как долго он останется кандидатом-победителем. Если бы были ставки, я уверен, многие поставили бы на студентку Райделла. В конце концов, она учится у лучшего.

Он посмотрел на Монику, которая оставила свой прежний разговор и теперь смотрела на Гидеона так, будто тоже хотела приставить лезвие к его горлу.

Гидеон, казалось, был напуган, опустил взгляд в пол и прочистил горло.

— В любом случае. Директор Фицек. — Он снова поднял взгляд. — Ходят слухи, что анонимный автор эротики терроризирует ваш университет.

Немедленно мой отец пригвоздил меня взглядом.

Он думал, что это я...

Отлично.

Выражение Арнольда потемнело, и он вынул сигару изо рта.

Только сейчас я заметила, что двое из немногих репортёров, которые, должно быть, получили доступ в поместье, появились позади Арнольда.

— Никто не терроризирует Мейплкрест, пока я здесь директор.

Вокруг нас стало тихо.

Гидеон виновато посмотрел в пол, наконец извинился, и гости возобновили разговоры. Некоторые направились к танцполу, и Трой тоже подтолкнул Лукаса к ближайшим гостям, чтобы гордо представить его, что Моника восприняла как знак тоже удалиться и взять напиток.

Взгляд Арнольда остановился на Давиане, который тоже смотрел в пол. Или... на мою руку.

Моё сердце пропустило удар, но я была не в силах игнорировать отца, который теперь стоял напротив меня по диагонали.

— Райделл. — Давиан поднял взгляд на Арнольда. — Джозеф сказал мне, что ты хочешь жениться на его дочери?

Испуганная, я подняла взгляд, но Арнольд был слишком сосредоточен на Давиане, чтобы заметить. Только мой отец смотрел на меня с мрачным выражением.

Давиан тоже был ошеломлён.

— Я...

— Тебе стоит пойти с ней потанцевать.

Давиан сжал губы и устремил на Арнольда напряжённый, решительный взгляд. Однако Арнольд хорошо играл в эту игру и смотрел в ответ на Давиана, пока напряжение между ними не стало невыносимым, и мой отец не прочистил горло.

Внимание Давиана переключилось на него.

— Тебе не стоит смущать Бриттани, заставляя её ждать дольше.

Я огляделась и заметила свою сводную сестру на лестнице, ожидающую и смотрящую в нашу сторону.

Когда мой взгляд встретился с взглядом Давиана, он одарил меня виноватым взглядом.

Он всегда будет возвращаться в свою роль. Потому что он тренировался этому двадцать лет, чтобы выжить среди всех этих безумных богачей. И мне придётся принять это.

— Я справлюсь, — заверила я его, кивая с фальшивой улыбкой.

Давиану потребовалось несколько секунд, и я видела, как это работает в нём. Однако он сделал то, что умел лучше всего, — правильную вещь, — и отвернулся от меня, его одна рука сжалась в кулак, прежде чем направиться к Бриттани, оставляя меня наедине с двумя самыми устрашающими мужчинами в этом городе.

Castle

Halsey

Каждое волокно моего существа сопротивлялось, но я заставила себя посмотреть в глаза двум мужчинам передо мной.

Маленькая раненая девочка внутри меня хотела выставить подбородок и толкнуть их к пределу. Обоих. Но это был неподходящий момент, чтобы разоблачать отца. Его время придёт. Я позабочусь об этом.

— Посмотри на неё, Джозеф. Эта простушка действительно думает, что мы ещё не решили её судьбу, — фыркнул Арнольд на немецком моему отцу, затягиваясь сигарой, его серо-голубые глаза были такими же острыми и холодными, как всегда. — Но есть только одно место для таких баб. И этой не помешала бы хорошая трёпка.

Выражение лица моего отца окаменело, и он, казалось, не мог отвести от меня взгляда.

Я действительно намеревалась оставаться благоразумной, но потерпела неудачу в этот момент.

— Это то, чему вас научил ваш наставник, профессор Рихтер? — ответила я тоже на немецком и посмотрела на отца с приподнятой бровью.

Арнольд как раз собирался поднести сигару к губам, но замер в движении.

— Бить женщин?

Челюсть моего отца сжалась, двигаясь вдоль щёк, его бровь дёрнулась, как и сжатый кулак справа, вне поля зрения Арнольда.

Он был именно там, где я хотела его. Его белый лист бумаги посреди стола. Моя чернильница прямо над ним. Открытая.

— Кто вы?

Нотка недоверия в приглушённом, хрупком голосе Арнольда заставила меня снова посмотреть на мужчину, в присутствии которого я не хотела бы оказаться ни одной женщине в мире.

Впервые с тех пор, как я знала его, он не казался железным директором. Нет. Он казался маленьким, старым, немощным.

Мне показалось, что я заметила след беспокойства в его глазах, но тень быстро опустилась на его морщинистое лицо, поэтому я была уверена, что мне только показалось.

— Сорняк, который вырос, когда вы думали, что всё в вашем саду под контролем.

Довольная улыбка расплылась по моим губам, когда я отступила с торжествующим чувством в груди, уверенная, что это была самая искренняя улыбка в комнате.

— Ваша линия преемственности закончится на Давиане.

Больше нечего было сказать. Ничего, что могло бы защитить меня от их пронзающих гневных взглядов.

Арнольд казался совершенно выбитым из равновесия, поэтому я воспользовалась моментом, чтобы отвернуться от них, и, с их глазами, жгущими мою обнажённую спину, поднялась по полукруглой лестнице, где прислонилась к перилам, держа небольшое расстояние между собой и другими гостями, крепко сжимая синий бархатный клатч.

Cheri Cheri Lady

Modern Talking

Я всё ещё чувствовала их взгляды на себе, но позволила взгляду скользнуть на танцпол, где заметила Тони, кружащего Лару с ухмылкой на лице. Она ухмыльнулась в ответ, выглядя беззаботной. По крайней мере, в этот момент.

Дружба, которая была у неё с моим братом, казалось, приносила ей больше пользы, чем та, что была у неё со мной. Тем не менее она лгала ему ради меня.

Сглотнув, я посмотрела на свой клатч, но как только мои мысли унеслись слишком далеко в темноту, я заставила взгляд вернуться на танцпол, пока не заметила Давиана с Бриттани.

Она казалась сдержанной, улыбалась ему более застенчиво, чем я привыкла видеть, в то время как он избегал её взгляда и смотрел в пустоту.

Он казался более отсутствующим, чем обычно. Будто его не было здесь мысленно. И это что-то делало со мной, теперь, когда я знала, что он хранил в своей прикроватной тумбочке.

Бриттани говорила с ним, что в конце концов заставило его посмотреть на неё.

Что-то в моём животе завязалось узлом.

Это просто бессмысленный танец.

— Все в этом зале знают его. Каждый мужчина завидует его карьерному успеху. Каждая женщина смотрит на него, потому что надеется на место в его постели. А он? Он решает танцевать с этой шлюхой, которая могла бы быть его дочерью.

Испуганная, я повернула голову к блондинке лет тридцати с высокими скулами и голубыми глазами в чёрной туши, которая определённо выделялась рядом со мной в своём сверкающем золотом платье — которое так идеально облегало её фигуру песочные часы, что она выглядела как богиня, — и всё же каким-то образом идеально вписывалась в это общество.

Она смотрела на танцпол. Её взгляд был осуждающим.

Его дочь? Сколько лет, по её мнению, им было?

— Бриттани двадцать шесть. Давиану сорок два.

Женщина снова посмотрела на меня.

— Ты знаешь этого мужчину?

В её голосе было недоверие. То же недоверие, которое нарастало в моей груди.

Большая эмоциональная часть меня хотела дать ей понять, что этот мужчина близок мне, что он много значит для меня.

— Он мой наставник, — всё, что я смогла выдавить, мой взгляд был устремлён на него. Самый красивый мужчина в комнате. И он оглядывался, будто что-то искал.

— Так ты та девушка с желанием смерти, которая осмелилась войти в львиное логово Юридической школы Мейплкреста.

— Это я.

Мой взгляд продолжал блуждать по комнате, стараясь не смотреть на Давиана, потому что эта женщина, казалось, была очень наблюдательной.

Вместо этого я заметила Монику, смотрящую на меня, сжимающую бокал так, будто увидела призрака.

Breaking Point

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

— Он хорошо тебя обучит, — вздохнула женщина рядом со мной. — Но я серьёзно сомневаюсь, что право — это причина, по которой ты позволяешь ему учить тебя. — Застигнутая врасплох, я посмотрела на неё, но она продолжала смотреть на Давиана. — Этот мужчина слишком стар для тебя, дорогая. И он точно не станет рисковать своей карьерой ради такой молодой, наивной особы.

Мне нужно было так много сказать, чтобы защитить Давиана, но слова отказывались выходить.

Она, казалось, заметила это, потому что повернулась ко мне.

— Знай своё место, если хочешь подняться по лестнице в этом обществе.

Не сказав больше ни слова, она развернулась и ушла, направляясь вниз по лестнице.

Мой взгляд снова скользнул к Давиану, и я задержала дыхание, когда наши глаза встретились.

В его выражении было что-то, что заставило меня почувствовать беспокойство.

Шок.

Он перестал танцевать, и его глаза теперь были устремлены на блондинку.

Бриттани проследила за его взглядом.

Кто была эта женщина?

— Что эта сука здесь делает?

Я вздрогнула, когда Моника появилась рядом со мной, глядя вслед блондинке, прежде чем осушить свой космополитен.

Женщина продолжала спускаться по лестнице и была немедленно окружена мужчинами.

— Кто это?

Моника поставила бокал на поднос дворецкого, не сводя глаз с блондинистой дивы.

— Женщина, которая разрушила жизнь Давиана. Лили Честер.

Глава 60

Глава 60

Квилл

Незаметные наблюдатели

Breaking Point

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

— Прошу прощения, дорогая, — сказала Моника, пока я пыталась переварить её слова. — Мне нужно обезвредить бомбу.

С этими словами она тоже исчезла вниз по лестнице.

Лили Честер?

Разве это не была... мать Лары? Женщина, которая сбежала восемнадцать лет назад, оставив Давиана с младенцем?

В оцепенении я смотрела, как золотая красотка направлялась к танцполу, прямо к Ларе, что Давиан, должно быть, заметил, потому что он немедленно оставил Бриттани стоять и направился в том же направлении.

Тони и Лара тоже заметили её, и мой брат, казалось, знал Лили Честер. По крайней мере, вся лёгкость внезапно исчезла с его лица, и он притянул Лару к себе.

Моника достигла его...

Всё это стало слишком для меня.

Мой разум хотел работать, но был не в состоянии. В то же время всё больше информации достигало моих чувств, включая раздражители, которые мне не нужны были в тот момент. Запах свежей еды, духов, алкоголя, музыки, пронзительный женский смех, мужской кашель рядом со мной, голоса, становящиеся громче...

Тяжело дыша, я развернулась и исчезла вверх по лестнице, затем поднялась ещё на один лестничный пролёт. И ещё один. Пока в этом здании не осталось лестниц, по которым я могла бы подняться, и мне пришлось остановиться перед старой деревянной дверью в конце коридора.

Куда я попала?

Мне следовало вернуться, но скрип половиц в коридоре позади меня заставил меня запаниковать и схватиться за дверную ручку, так что через несколько секунд я оказалась в пустой мансардной комнате.

Les Secrets de la Soirée

Tom Kristiaan

Посредине стояла свободная лестница. И она вела вверх к люку на крыше.

Во многих домах Мейплкреста были плоские проходимые крыши.

И когда я поднялась по этой лестнице и толкнула пыльную стеклянную крышку люка, я действительно оказалась на плоской крыше с неиспользуемой террасой, оборудованной огромным стеклянным окном, выходящим на освещённый бальный зал.

Снизу до меня доносилась тихая оркестровая музыка и приглушённые голоса.

Тьма уже пожирала небо, и ветер трепал моё платье, но это было всё, что мне было нужно сейчас, чтобы впустить в лёгкие успешный глоток воздуха.

Глубоко вздохнув, я подошла к одной из труб и села на камень, который был частью бордюра вокруг стеклянной крыши — хотя мама всегда говорила, что в месяцы с буквой Р нельзя сидеть на камнях, если не хочешь подхватить цистит.

Возможно, она была права. Но что значил больной мочевой пузырь по сравнению с вещами, которые будут гнить во мне вечно, потому что для них нет лекарства?

Прислонившись к холодной трубе позади себя, я посмотрела на чистое звёздное небо.

Я знаю, что ты не звезда, мама. Что тебя там нет. Но мне нравится так представлять.

Раздался скрип, и я автоматически напряглась, прижалась к холодной трубе и молилась, чтобы это был просто ветер.

Но люк задребезжал.

Кто-то был там. Кто-то последовал за мной.

Я сомневалась, что старый Фицек полезет на свою крышу по старой лестнице посреди своего гала-вечера, или что Трой придёт в это место, но остальные варианты были не лучше.

Кто-то твёрдо прошёл по крыше, остановился у края огромного стеклянного окна, засунул руки в карманы брюк и уставился вниз.

Затаив дыхание, я смотрела на отблески света из бального зала, отражающиеся в глазах Давиана.

Моё тело расслабилось, и я тихо выдохнула. По-видимому, недостаточно тихо, потому что Давиан повернул голову ко мне, и когда он заметил меня, он, казалось, задержал дыхание на мгновение.

Я не могла не изогнуть уголки губ.

Давиан всё ещё смотрел. И я наслаждалась тем, как неотшлифованно и нефильтрованно его лицо отражало его сокровенное «я».

Ему не нужно было надевать маску передо мной. Не тогда, когда мы были одни.

Его лицо расслабилось, и мягкая улыбка заиграла на его губах.

Sweden

C418

— Похоже, ты тоже ищешь место, где можно наблюдать за людьми, не будучи замеченным.

Я улыбнулась ему с усмешкой, что это был один из моих скрытых мотивов, когда я села здесь.

— Ты нашёл моё тайное убежище.

Он приподнял бровь.

— Скорее ты нашла моё.

Я вызывающе прищурилась, но затем сдвинулась к краю каменного выступа и постучала по камню, примыкающему к трубе.

— Я готова поделиться своим местом.

Обе его брови взлетели вверх.

— Как великодушно с вашей стороны, мисс Веритас.

Мотыльки проснулись в моём животе, и я крепче сжала клатч, когда Давиан шагнул ко мне и устроился рядом со мной.

На камне было тесно, и я была благодарна, что он, казалось, не возражал, когда прислонился плечом к трубе рядом со мной, наши плечи и ноги соприкасались.

Я немедленно почувствовала мужское тепло, исходящее от его тела, тоскуя по нему, но замаскировала это, глядя через крышу вдаль.

— С тех пор как я живу в Мейплкресте, высокие места в тени, где можно притвориться, что ты не потерян среди всех этих людей, стали для меня хорошим убежищем. — Он тихо фыркнул, будто это утверждение его забавляло. — Это трудно описать. Я часто делала это в доме моего отца. Смотреть на мир сверху и наблюдать за людьми заставляет меня чувствовать себя частью игры, не будучи пешкой.

Я чувствовала взгляд Давиана на себе.

— Это менее ошеломляюще.

Медленно кивая, я подавила желание провести руками по плечам.

Ноябрь определённо был неподходящим месяцем, чтобы сидеть на камнях на крышах ночью с обнажённой спиной.

Дрожь охватила меня, и я задрожала на долю секунды.

Давиан немедленно наклонился вперёд, выскользнул из пиджака, и воспоминание о нашей первой встрече мгновенно затопило мой разум.

— Пожалуйста. — Он протянул мне пиджак. На этот раз чёрный. Его взгляд был устремлённым. — Надень это.

Он даже не ждал, повернулся ко мне, чтобы накинуть его мне на голову и укутать меня, и его мужской запах вместе с ноткой кедра и сосны заполнил мой нос.

Его пиджак был таким тёплым, что лишил мотыльков в моём животе чувств.

Я хотела спать в нём.

— Спасибо.

Жар проник в мои щёки.

— Не за что.

Я натянула пиджак плотнее вокруг себя, посмотрела вниз, в бальный зал, на толпу из сотен людей, пытаясь найти Лару или её мать, но заметила только Энтони, оглядывающегося повсюду, прежде чем он исчез через боковую дверь.

Я заметила своего отца, который тоже оглядывался, будто кого-то искал. Меня? Вряд ли... Он, вероятно, был рад, что я больше не показываюсь.

Моника оглядывалась как охотничий ястреб, потягивая новый космополитен, и наконец я заметила Лару, которая тоже кого-то искала, прежде чем присоединиться к Монике.

— Внизу никто не ищет такую, как я, — сказала я с усмешкой. — Но похоже, тебя уже ищут.

— Ты не представляешь, какое удовлетворение мне доставляет сидеть здесь наверху.

Ухмыляясь, я продолжала искать знакомых людей, пытаясь угадать, о чём говорят гости, что могут означать изменения в их выражениях лиц и языке тела.

— Вместе с женщиной, к которой все относятся так, будто её нужно прятать.

Я повернула голову к Давиану, благодарная, что свет снизу падал на него, пока моя голова не отбрасывала тень на его лицо.

Он пристально смотрел на меня, изучая меня с эмоциями в глазах, которые лучше было не интерпретировать.

Почему он говорил такие вещи, когда в следующий момент он толкал меня к краю обрыва?

Что-то тяжёлое висело между нами, и каждое слово, которое я не произносила, только делало близость между нами более очевидной.

Его запах был повсюду, проникал в меня, и я не могла насытиться им, хотела прижаться к нему, вдохнуть новую жизнь в память о том, каково это — чувствовать губы Давиана Райделла на своих.

Я сглотнула, поспешно отвела взгляд.

— Ты поднялся сюда, чтобы спрятаться от бывшей жены.

Давиан вздохнул, и это добило меня, пробуждая мою тоску по его руке. Он звучал устало.

— Она появляется, когда хочет, пытается приблизиться к Ларе и хочет поговорить со мной о вещах, которые я давно похоронил. И я точно не собираюсь откапывать скелеты из прошлого.

— Похоже, она заинтересована в контакте с Ларой.

Хотя я сразу невзлюбила Лили, я не скажу ему, что его дочь и его бывшая тайно встречаются. Это была работа Лары. И то, что я должна была сохранить в тайне, если хотела доказать Ларе, как важна для меня наша дружба. Несмотря ни на что.

Возможно, она уже решила выгнать меня из дома её отца сегодня. Я бы поняла...

— Для этого прошло восемнадцать лет. Она отказалась от Лары так же, как отказалась от меня. И Лара никогда не простит ей этого.

О, как же. Мне следовало предупредить Лару.

— Как вы встретились?

Я сканировала зал в поисках золотой красотки и быстро заметила её, так как внизу не так много людей было в золотых платьях.

Давиан вздохнул.

— На студенческой вечеринке. Она была сестрой хозяина, но предпочитала прятаться в своей комнате, чтобы учиться на экономическом факультете. Я случайно заперся в той комнате, чтобы немного отдохнуть от своих пьяных друзей. — Он тихо рассмеялся и покачал головой. — Я сам был пьян и меня вырвала в её мусорное ведро.

— О нет...

— О да. Она разрешила мне отдохнуть на своей кровати, если меня больше не будет тошнить, и я проспал там. На следующее утро я помог убрать дом, и мы сблизились, в конце концов встречались раз, потом всё чаще, чтобы учиться в библиотеке. В какой-то момент она стала моей первой девушкой.

Конечно, у него была девушка-отличница.

— Ты действительно был ботаником, — заметила я с ухмылкой.

— Посмотри, куда это меня привело.

Это звучало так, будто он сожалел о всех своих жизненных выборах.

— На крышу твоего босса?

Теперь он озадаченно посмотрел на меня, затем приподнял брови и ухмыльнулся, и я с ухмылкой посмотрела вниз на женщину, которая, я была уверена, тоже часто заставляла его улыбаться.

Она была потрясающей, по-видимому, его возраста, матерью его дочери и, казалось, успешной и умной...

Мужчины роились вокруг неё, смеясь, в то время как женщины бросали на неё злобные взгляды.

— Чего она хотела от тебя?

Мои губы двигались сами собой.

— Она думает, что я хочу с тобой переспать.

Мы смотрели друг на друга. В конце концов он смочил губы, сжал их, затем фыркнул с улыбкой и посмотрел вдаль.

— Лили всегда была очень ревнивой.

Всё остальное меня бы удивило. Внизу это звучало так, будто она была готова прыгнуть на горло Бриттани. Будто она хотела Давиана обратно.

— Но... — Он поправил сидячее положение, прежде чем расслабленно откинуться на стену позади себя. — Как насчёт этого? Давай не будем говорить о моей бывшей жене. Эта тема вызывает депрессию.

Моя усмешка вернулась.

— Что в этом мире не вызывает депрессию?

Почему я так хорошо умела говорить депрессивные вещи? И почему это так часто заставляло Давиана ухмыляться?

— Но ладно. Давай поиграем в игру. — Я прислонилась к стене, поворачиваясь ближе к нему. — Расскажи мне что-нибудь о себе, чего я не ожидаю. Что-то, чего никто не знает.

— Забавный факт или секрет?

— Это зависит от тебя.

Всё, что Давиан рассказывал мне о себе, было ещё одной причиной цепляться за то, во что я больше не должна была верить. И я была зависима от этого.

— Обещай, что не будешь смеяться.

Я прищурилась.

— Честь автора.

Он усмехнулся, и в его глазах сверкнул игривый огонёк.

— С десяти лет у меня есть белый плюшевый медведь, которого я прячу под подушкой. Я не могу заставить себя положить его в одну из коробок в подвале, потому что он помогал мне справляться с паническими атаками тогда.

Удивлённая, я приподняла брови.

— Это... мило, Давиан.

Ухмылка скользнула по моим губам.

Он откинул голову назад и провёл рукой по лицу.

— Не могу поверить, что признался тебе в этом.

Он выглядел смущённым. Но не было причин для этого. Это делало его только более человечным. Более реальным.

— Теперь понятно, почему ты подарил мне Чернила. Ты не хочешь быть один в своей зависимости.

Он защитно поднял руки. — Я...

— Не волнуйся. Я уже зависима.

Его ухмылка исчезла. Моя тоже.

— Это не помогает тебе спать.

Ты помогаешь мне спать. Твои руки, обнимающие моё обнажённое тело. Моё тело, прижатое к твоему, чтобы наша нить могла крепко обвиться вокруг нас обоих.

Я собиралась сказать это, но вместо этого прикусила язык до боли, в конце концов отвернулась и дышала как можно незаметнее.

Я бы всё отдала, чтобы снова прижаться к нему, пока не засну в его объятиях.

Я хотела умереть в его объятиях. Единственная смерть, которую я когда-либо приму. Лучше, чем мост, правда? По крайней мере, не пуля.

Мой клатч внезапно стал тяжелее.

— Твой ход. Расскажи мне что-то, чего никто не знает.

Я заставила себя поднять взгляд, но не смогла заставить себя повернуться к нему.

Была только одна вещь, которую никто не знал обо мне до сих пор...

— В Стране Чудес есть молодой человек с золотисто-белыми волосами, галактическими глазами и синим пальто, который присматривает за принцессой Страны Чудес. — Я улыбнулась, позволяя образам моей Страны Чудес, которую я годами складывала в своём сознании в тёмный, сказочный фильм, скользить перед внутренним взором. Дом.

— Его зовут Винсент. И он навещает меня с семи лет. Он обещает мне, что когда-нибудь заберёт меня с собой.

Только сейчас я заметила, что слёзы ждали в уголках глаз, желая потечь. Я позволила им.

Что-то тёплое скользнуло под мои предплечья, достигло моей свободной руки, и я дрожаще вздохнула.

Open Your Eyes (feat. Alex Seaver)

Arcane, Alex Seaver

Его рука была такой невероятно тёплой, заставив меня на мгновение забыть о моей Стране Чудес.

Его пальцы переплелись с моими так, будто знали мою руку так, как знают дом. Он знал путь по моей чувствительной коже, начал нежно растирать трещины на внешних сторонах моих больших пальцев, что заставило комок в моей груди тянуть.

И всё же я придвинулась ближе к Давиану, проверив взглядом, устраивает ли его это, и он немедленно отпустил мою руку.

Сначала я застыла от удивления, но, когда его рука, скользнувшая под пиджак, медленно легла на мою спину, приятная дрожь охватила меня.

Я чувствовала, как он нежно проводит рукой по моим лопаткам, останавливается посередине, затем позволяет ей скользнуть вниз по моей обнажённой коже, задерживаясь там ненадолго, будто хотел почувствовать мои мурашки, прежде чем позволить ей скользнуть в сторону, в моё платье...

Я резко вдохнула.

Давиан держал глаза устремлёнными на мои, внимательно следя за ними, когда он притянул меня за талию к себе и поднял другую руку к моей щеке, чтобы прижать к своей груди.

Опьяняющее покалывание искрилось на моей коже там, где лежали его руки, и я улыбнулась сквозь слёзы, благодарная за привилегию быть тайно обнимаемой Давианом Райделлом.

Его рука скользнула дальше в моё платье, пока не достигла моего живота.

Будто он, а не я, был ошеломлён, он резко вдохнул, но оставил руку там, где она была, и через несколько секунд он положил подбородок на мою голову.

— У меня холодный нос... — прошептала я, едва слышно, мой голос дрожал от ошеломления.

Он убрал руку с моей щеки, позволяя пальцам снова найти мои.

— Тогда согрей его, — хрипло пробормотал он в мои волосы.

Я сглотнула, придвинулась ближе к его шее, на секунду заколебалась, прежде чем зарыться холодным носом в его сокрушительно тёплую шею, и в тот самый момент его рука сильнее прижалась к моей, его пальцы более отчаянно переплелись с моими.

Стараясь не прижать губы к этому месту, я вдыхала его запах.

Давиан глубоко вздохнул, когда его запах овладел мной. Мужественность, в которую я хотела утонуть.

Ошеломлённая, я дышала в его шею, касаясь его кожи нижней губой, и он заметно задержал дыхание.

Я снова вдохнула, позволяя его запаху безудержно затуманивать мотыльков в моём животе, пока не позволила своему дыханию блуждать по его коже.

К этому моменту Давиан уже держался за меня.

— Квилл... — Это звучало как хриплый рык. — Это пытка.

Покалывание взорвалось в моей нижней части живота, когда я слушала требовательный баритон его голоса.

— Я просто существую, — прошептала я с тихим смехом в его шею, и он дрожаще вздохнул.

Он не ответил, просто прижал меня ближе к себе, и наше молчание говорило громче, чем когда-либо могли слова.

— Пёрышко?

Это звучало ищуще, невинно, содержало оттенок того же отчаяния, которое окружало и загоняло меня в угол с каждой секундой, готовое не дать мне уснуть всю предстоящую ночь.

— М-м?

Он заколебался, начал проводить большим пальцем по моему.

Затем он поцеловал меня в волосы.

Я хотела только одного — раствориться в нём. Здесь. Сейчас.

— Пожалуйста, пообещай мне, что не уйдёшь в Страну Чудес без меня.

Confession Tapes

Paul Leonard-Morgan

Всё во мне окаменело.

Давиан, должно быть, заметил, потому что он оторвался от моих волос и позволил мне поднять на него взгляд, хотя я не была готова к тому, что собиралась сделать дальше.

Я была мастером разрушать хорошие вещи. Моменты, подобные этому. Потому что жизнь знала, что я их не заслуживаю.

— Я нашла пистолет в твоей тумбочке. С одной пулей.

Выражение лица Давиана дрогнуло, прежде чем его лицо превратилось в камень.

— Как я могу обещать тебе то, что ты не можешь обещать мне?

Со слезами на глазах я покачала головой и отодвинулась, заставляя его убрать руки от меня, и это чертовски болело.

— Ты никогда не доверял мне.

Он потянулся к моей руке, но я быстро встала, отступила, и Давиан тоже резко поднялся на ноги.

— Квилл...

— Ты солгал мне, чтобы у меня была причина, а тебе не пришлось обременять себя лишними переживаниями.

Я позволила слезам течь свободно. Давиан проследил за их путём, посмотрел в пол, затем сглотнул, прежде чем встретить мой взгляд.

— И я бы сделал это снова.

Ошеломлённая, я смотрела на него.

— Если это означает, что ты в безопасности.

В безопасности от чего? От себя? Этого никогда не будет. И он знал это, знал, что так не работает.

— Это больно, Давиан, — прошептала я сквозь всё больше слёз. — Зная, что ты... Ты мог бы...

Я оборвала себя, недостаточно сильная, чтобы произнести слова, от которых одна мысль уже ставила меня на колени.

Давиан смотрел на меня так, будто мои слова выбили его из равновесия так же сильно.

— Те пули были первым шагом...

Он сжал губы, хотел шагнуть ко мне, но я продолжала отступать.

— Квилл, я...

Он провёл пальцами по волосам.

— Прошло шестнадцать лет.

Его глаза начали блестеть, заставляя мою грудь болеть, а сожаление охватывать меня.

— Я не могу избавиться от этого желания в одночасье.

Он звучал отчаянно. И он имел на это полное право. Но и я тоже.

— Я тоже не могу.

Всё, на что он был способен, — смотреть на меня, его выражение было пропитано отчаянием.

Я вцепилась в клатч, позволяя ему медленно скользнуть за спину. Слишком медленно.

Взгляд Давиана скользнул по моему телу, остановился на маленькой сумочке. В конце концов он снова посмотрел на моё паническое лицо.

Потребовалось несколько секунд, затем осознание наполнило его глаза, и он снова шагнул ко мне.

Лихорадочно я спрятала клатч за спину и отступила ещё дальше, благодарная, что крыша была такой большой.

Он протянул руку.

Что-то, чего я никогда не видела раньше, исказило его лицо.

Паника.

— Отдай мне пистолет.

— Никогда.

— Квилл!

— Нет!

Он хотел броситься на меня, но я прижала руку к его груди и держала клатч подальше от нас, решительно глядя в его стеклянные глаза, когда его челюсть работала.

— Я не отдам тебе этот пистолет.

Его взгляд был нечитаемым, напряжённым, будто внутри него бушевала битва.

— Почему ты это делаешь...

Ответ был очевиден, висел между нами.

— Не волнуйся. — Снова мои глаза превратились в озёра стекла. — Я слишком труслива, чтобы нажать на курок.

Что-то внутри него застыло. Паника была теперь явно написана на его лице, будто мои слова сделали прямо противоположное тому, что я намеревалась.

— Я уничтожу его.

С этими словами я больше не колебалась, развернулась с колотящимся сердцем и поспешила к люку, который поспешно открыла.

— Квилл. Пожалуйста, отдай мне его, и мы сделаем это вместе, но...

Давиан последовал за мной, но я бросила клатч вниз, в пустую мансарду.

— Нет.

Я ступила на лестницу, готовая поставить как можно больше расстояния между нами, потому что его присутствие мешало мне сформировать хотя бы одну ясную мысль.

Он опустился передо мной на колени, обхватил рукой мою руку, заставляя меня остановиться на четверти пути вниз по лестнице.

— Пожалуйста, Давиан... Отпусти меня.

Он смотрел на меня с мукой, и мне было больно оставлять его одного на чёртовой крыше с его демонами, но что-то внутри меня знало, что он поймёт и не сделает ничего опрометчивого, хотя паранойя теперь подкрадывалась ко мне.

— Давай поговорим и уничтожим его вместе, пожалуйста.

Его слова отняли мою паранойю, хотя его рука сжала мою более отчаянно.

Он не сделает ничего опрометчивого.

Больше голосов вторгалось в мой разум.

Он нуждается в тебе.

Но как я могла быть рядом с ним, когда я сама была тонущим кораблём?

— Если ты дашь мне время...

Слеза выскользнула из его правого глаза, украла путь вокруг точечной неровности под его кожей, и он снова сглотнул. Однако он отпустил мою руку, хоть и нерешительно.

Я знала, что если останусь дольше, я заберусь обратно к нему и притяну его в свои объятия. Я поцелую его, так отчаянно, будто могу вдохнуть в него надежду. Поэтому я разорвала зрительный контакт, поспешила вниз по лестнице, схватила клатч вспотевшими пальцами и исчезла из мансарды.

Я бежала слишком быстро по коридору, вниз по следующей боковой лестнице и через следующий коридор. Так быстро, что не заметила, пока не стало слишком поздно, что кто-то выходит на мой путь.

Я не могла избежать столкновения и врезалась прямо в мужчину передо мной.

Глава

Глава

Квилл

Дочь.Подруга.

Oldies playing from another

room it's a quiet night

Oldies Playing

— Господи Иисусе, Грейвия! — выпалил Энтони, и я быстро оправилась от шока, понимая, что, скорее всего, выгляжу расстроенной и совершенно сбитой с толку.

— Квилл, — поправила я брата, и он уставился на меня так, будто столкнулся с королевой Англии.

— Квилл...

Я убрала прямые волосы за уши, пытаясь собраться, и огляделась, надеясь, что Давиан не появится из ниоткуда. Потому что тогда у Энтони возникли бы вопросы.

— У тебя есть желание смерти, шастать по дому этого дьявола? — Я снова посмотрела на Энтони, в чьём выражении теперь появился оттенок тревоги.

— Как думаешь, что сделает Трой, если найдёт тебя здесь? Или, что ещё лучше, Арнольд?

Беспокойство смешалось с его предупреждением, поэтому я приподняла обе брови.

— Будто кто-то из них меня напугает.

Что они могли сделать? Похитить меня? Запереть в тайной камере пыток? Я была почти уверена, что где-то здесь должно быть что-то подобное. Эта семья действительно вызывала у меня мурашки. Но сегодня вечером оба мужчины были заняты тем, что полировали свою репутацию перед всеми.

Тони понизил голос до заговорщического шёпота.

— Что, если я скажу тебе, что в этом месте обитает призрак покойной жены Арнольда?

Лёгкая дрожь пробежала по моим обнажённым плечам, и желание оглядеть тёмный коридор охватило меня из ниоткуда.

Широкая ухмылка растянула губы моего брата, и я смиренно посмотрела на него, пока его выражение не вернулось в норму.

— Мы можем поговорить?

И немедленно остатки хорошего настроения утонули в подвале.

— Если речь об отце, нет.

С растущим разочарованием я прошла мимо него.

— Ты не можешь вечно убегать от этого.

Конечно, он последовал за мной.

— Это богато слышать от того, кто сам сбегает каждый раз, потому что не может смотреть, как его отец напивается до бесчувствия.

— Ты права. Я ненавижу это! Потому что это моя вина.

Я резко остановилась и развернулась к нему.

— Это не так, и ты знаешь. — Глубоко вздохнув, я снова огляделась, потому что была большая вероятность, что Давиан внезапно появится из-за одного из углов. — Тони...

Запах дёгтя заполнил мой нос, и я с отвращением прищурилась, вдыхая ещё больше воздуха.

— Ты тоже это чувствуешь?

— Я ничего не чувствую.

Я подозрительно посмотрела на брата, шагнула ближе и вдохнула, только чтобы запах стал ещё более интенсивным.

— Ты... Ты пахнешь сигаретами... — Моргая, я отступила, заметив, как он избегает моего взгляда. — Ты... ты снова куришь?

Его грудь тяжело вздымалась и опускалась.

Когда я переехала, он только что бросил курить. Бриттани потребовала этого, потому что ей не нравился запах так же, как и мне.

— Это помогает, хорошо?

Я не знала, что сказать. Это было его решение. Его здоровье.

Мне следовало быть благодарной, что он не злоупотреблял алкоголем. Что, вероятно, никто из детей Рихтеров никогда не потянется к бутылке по привычке.

Но насчёт Тони я не была так уверена. Он был так похож на отца, за исключением того, что элита ещё не ожесточила его сердце.

Как бы глупо это ни звучало, одним из моих самых больших страхов было то, что мой отец перестанет пить, а Тони в результате будет больше тяготеть к алкоголю. Это было эгоистично так думать, но я не хотела терять брата из-за этого наркотика тоже.

— С отцом становится всё хуже. — Я сжала губы. — Прошлой ночью он начал бросаться посудой. Всё время кричал твоё имя.

О, это звучало как моё детство.

— И он...

— Тони, — прервала я его и подняла руку, когда он хотел продолжить. — Нет.

Мне было больно игнорировать отчаяние в его глазах, но это были две разные битвы, и нам обоим было лучше держаться подальше от войн друг друга.

— Я не хочу. Этот человек... больше не имеет места в моей жизни.

Ложь. Потому что мой отец доминировал в каждой мысли о мести, которую я когда-либо чувствовала. Я не смогу уснуть, пока он не потеряет всё.

— Тони? — Мы оба повернулись на неуверенный голос и уставились на Лару, которая осторожно улыбалась и, должно быть, только что вышла из-за угла. — Ты не дашь мне минутку с Квилл?

Тони посмотрел на меня несколько секунд, совершенно выбитый из равновесия. Затем он выпрямился, посмотрел на меня в последний раз с безмолвной мольбой в глазах и наконец повернулся к Ларе с улыбкой.

— Конечно.

Я не пропустила того факта, что щёки Лары покраснели.

Может быть, это было связано с её матерью?

Тони одарил её быстрым, ищущим взглядом и на мгновение коснулся её плеча. Жест успокоения, который они часто обменивали, когда не были заняты тем, что дразнили друг друга по разным поводам.

Лара и Тони знали друг друга дольше, чем общее время, которое я знала их обоих. Они были семьёй.

Какую сильную связь они, должно быть, построили за эти годы...

Как всегда, я завидовала Ларе за то, что у неё были мужские ролевые модели в жизни, которые были рядом с ней без каких-либо сексуальных скрытых мотивов, которые научили её, что глубокие эмоциональные связи между двумя людьми разного возраста и пола могут существовать далеко за пределами сексуальной динамики или эмоциональной зависимости.

Я знала, что Ларе было некомфортно, когда дело касалось отношений с мужчинами постарше. Для неё моё поведение было чем угодно, но не нормальным.

Оглядываясь назад, я знала, что все эти мужчины постарше привлекали меня только потому, что я пыталась найти зрелость, опыт, безопасность и комфорт в чьих-то объятиях. Кого-то, кто контролировал свою жизнь и мог позаботиться обо мне, кого-то, с кем я могла быть маленькой девочкой, которой мне никогда не разрешали быть в детстве.

Атрибуты отца.

Но у меня никогда не будет отца, и я должна была перестать подсознательно хотеть найти его. Возлагать это бремя на кого-то другого было несправедливо и, прежде всего, не любовью.

Неизбежно мои мысли блуждали к Давиану.

Он был всем этим для меня. Зрелый мужчина с жизненным опытом, который был рядом со мной в моменты, когда я сама не осознавала, что кто-то вроде него нужен мне больше всего.

Когда я падала и разбивала колени в кровь об асфальт жизни, он нежно накладывал пластыри своими словами и прикосновениями на раны, которые никогда не были его, чтобы закрывать. И всё же он делал именно это.

Давиан Райделл был моим домом. Домом, в который я никогда бы не осмелилась поверить, что смогу найти в другой душе.

Но он также был тем, с кем у меня были общие интересы. И, что более важно, он был тем, кому я могла дать то же самое в ответ, потому что он был так же сломан, как и я.

Давиан был настоящим. Не отцом для меня. Не опекуном, который был мне нужен. У Давиана была душа, которая танцевала в такт с моей под редкую мелодию.

Когда мой брат исчез за углом, я вытеснила из головы эти мысли, разрывавшие мои внутренние шрамы, и молча поблагодарила Лару за то, что она пресекла этот разговор в зародыше.

— Ты только что спасла меня.

Её неуверенная улыбка наполнилась беспокойством.

— Он твой брат. — Она шагнула ко мне, и её правая рука легла на моё предплечье. — Ты знаешь, что он желает тебе добра.

Она смотрела на мою руку, должно быть, заметила, как я замёрзла, и я боролась с желанием избегать её взгляда.

Она должна была злиться на меня. Избегать меня. После того дерьма, которое я ей наговорила.

— Только потому, что ты желаешь добра, не значит, что это хорошо.

Я не знала, права ли я, только то, что я не была готова говорить с Тони об отце, и, возможно, не буду готова ещё долгое время.

— Как думаешь, хорошо влюбляться в отца своей лучшей подруги?

Застигнутая врасплох, я подняла взгляд.

— У нас нет...

Я прикусила язык, глядя, как Лара смотрит на меня и убирает руку с моего плеча.

— У вас? — Она буквально пронзала меня взглядом, но я не могла найти осуждения или чего-то другого, чего боялась, в её выражении. — Значит... — Она заколебалась, в конце концов посмотрела в пол. — Между вами что-то есть?

Ничто в этом мире не могло подготовить меня к этому разговору. Я перебрала все возможные способы ответить в машине, подготовила ответы на вопросы. Объяснения, которые могли бы иметь смысл для неё.

Теперь моя память была пуста.

— Лара... Прости, — всё, что я смогла выдавить. — Я знаю, что это неправильно. Что так не должно быть.

Я хотела взять её за руку, но боролась с желанием.

— Я никогда не поставлю его работу под угрозу. И я не хочу терять тебя как лучшую подругу...

Моё сердце судорожно сжалось, потому что что-то подсказывало мне, что я вот-вот потеряю Лару.

— Но мы так много говорим. Я понимаю его. Он понимает меня...

Я сглотнула, не в силах дольше выдерживать её застывший взгляд, и в тот самый момент слёзы захлестнули меня.

— И когда он рядом... Когда больше никого нет...

Я хватала ртом воздух, не в силах вымолвить ни слова, и моё зрение утонуло в хаосе слёз.

— Я... Я...

Прежде чем я успела ухватиться за мысль, Лара шагнула ко мне, обхватила меня обеими руками и притянула к себе.

Ошеломлённое рыдание вырвалось из моего горла, и я немедленно вцепилась в неё. Она сделала то же самое.

— Я тоже не хочу тебя терять, Квилл, — прошептала она мне на ухо, её голос был устойчивее моего и всё же на грани отчаяния.

Я привела её к этому. И всё же она обнимала меня.

Она отпустила меня, но не отступила, вместо этого положив обе руки на мои руки и осторожно проведя ими вверх и вниз, прежде чем остановиться.

— Я пытаюсь понять тебя. — Она слегка поджала губы, ненадолго отвела взгляд, её взгляд был устремлённым. — Понять его. — Последовавшее за этим рассеянное покачивание головой разорвало что-то внутри меня. — Но... я не знаю, способна ли я на это сейчас.

Я просто кивнула, надеясь, что она всегда будет выбирать сторону отца, что она никогда не будет винить его в том беспорядке, который я оставила.

— Всё во мне говорит мне, что должно быть жутко, что мужчина, который меня вырастил, сближается с девушкой моего возраста.

Усиливающаяся паника удвоилась.

— Давиан не такой...

— Я знаю, — быстро прервала она меня, кивая, будто пытаясь убедить себя. — Пожалуйста... — Она моргнула, смахивая слезу. — Просто дай мне время...

— Нет, — прошептала я. — Нет, это не твоё бремя. — Я отступила, заставляя её отпустить меня. — Мне следует уехать, вместо того чтобы портить вам обоим жизнь.

— Квилл. — Лара звучала отчаянно, хотела шагнуть ко мне, но я снова отступила. — Квилл, пожалуйста...

Мне было больно видеть, как она полна решимости не причинять мне боль, хотя я испортила ей жизнь.

— Вы так похожи. — Мой голос дрогнул, и ещё три слезы проложили путь по моим щекам. — Я не заслуживаю никого из вас.

Я уже говорила это Давиану, но в тот момент я поняла, что мне действительно нужно время для себя. Для того беспорядка, в который я снова и снова превращалась.

В порыве я развернулась и бросилась обратно по коридору, но на этот раз свернула в другой, который ещё не знала.

— Квилл. — Лиxорадочные шаги Лары позади меня заставили меня ускориться. — Я понимаю тебя. Папа остановил тебя от очень глупого поступка. И из-за этого у тебя возникла эмоциональная связь с ним. — Я резко остановилась и повернулась к ней лицом с неигнорируемым тянущим чувством в груди. — И он одинок, ему, вероятно, нравится иметь возможность говорить с кем-то о писательстве. Я могу представить, что его границы размыты, и он даже не осознаёт, что даёт тебе ложную надежду.

Я предпочла бы покинуть этот город, чем позволить Ларе утопать в отрицании того, что было прямо перед её глазами.

— У нас обоих возникла эмоциональная связь, потому что мы писатели и нам трудно жить этой жизнью.

— Квилл...

— Твой отец тоже хотел прыгнуть.

Я прикусила язык так сильно, что боль заставила мою челюсть напрячься.

Глаза Лары расширились.

Я не имела права говорить ей это.

Может ли этот вечер стать ещё лучше?

Я решила, что уже перешла черту и больше не стоит сдерживаться. Лара должна была знать всё. Без фильтров. Всю правду.

Я шагнула к ней, но остановилась в двух метрах от неё.

— До того как я узнала, что ты его дочь, я поцеловала его, и он поцеловал меня в ответ. — Лара выглядела парализованной, но я продолжала говорить. — Единственная причина, по которой он никогда больше не целовал меня, — это ты. Так что, пожалуйста, не вини его, потому что у него есть совесть, и он сделал бы для тебя всё.

— Он... поцеловал тебя?

Её голос звучал неуверенно. Её взгляд скользнул к одной из картин с охотничьей сценой в Шварцвальде.

— Да.

Сказать это вслух было похоже на то, как если бы кто-то проводил тупым перочинным ножом по моему телу, не нажимая.

— Ненавидь меня за это, прекрати нашу дружбу, если это поможет, но, пожалуйста, не злись на него. Всё, что твой отец когда-либо делал, — это был рядом со мной, ни разу не воспользовавшись этим.

Лара не могла заставить себя посмотреть мне в глаза.

Я разрушила нас.

Новые слёзы выступили на моих глазах, и я развернулась, поднимаясь по ближайшей лестнице в коридор, уставленный мебелью, накрытой белыми простынями.

Лара последовала за мной.

— Именно в этом проблема, Квилл. Всё, что он делает, он делает для меня. — Я снова повернулась к ней. — И я ненавижу это. — Слёзы теперь жгли её льдисто-голубые глаза, и я задавалась вопросом, от кого она их унаследовала. — Я так ненавижу, что я та, кого винят в том, что он никогда не жил своей жизнью. Что он всегда использовал меня как причину не вырываться из своей тюрьмы.

Она выглядела так, будто вот-вот сломается. Может быть, потому что я никогда не видела, как она плачет.

— Все знают, что это не твоя вина. Что это отговорка. Что мой отец манипулировал Давианом. Ему никогда не нужно было становиться юристом. Он должен был писать.

Отчаяние в моём голосе было невозможно не заметить. Как и то, что было в глазах Лары.

— Может быть, ты права...

Она отвернулась от меня, вцепилась руками в перила и смотрела стеклянными глазами на другую картину с изображением здания с немецкими флагами.

— Но мне нужно время.

— Возьми его. Пожалуйста. Пожалуйста, возьми столько времени, сколько тебе нужно. Не заставляй себя прощать меня.

— Это не твоя вина. — Лара повернулась ко мне, наклонила голову с виноватым выражением и болезненным блеском в глазах. — Ты испытываешь к нему чувства. И ты не можешь контролировать свои чувства.

Облегчение хотело гнездиться внутри меня, но я боролась даже против одной искры надежды, которая могла бы зажечь что-то внутри меня.

— Он тоже не может, — прошептала я вместо этого.

Лара сглотнула, и я знала, что внутри неё бушевала битва. Ни в коем случае я не буду пытаться перетянуть её на свою сторону. Я просто хотела, чтобы она поняла нас.

И всё же слова повисли между нами.

Это неправильно.

Глава

Глава

Квилл

Чердак

Oldies playing from another

room it's a quiet night

Oldies Playing

— Квилл? — сказала Лара спустя некоторое время.

— Мм?

Она вытерла слёзы с глаз, смахнула остальные и заставила себя улыбнуться.

— Мы можем отвлечься?

Слёзы облегчения выскользнули из моих влажных глаз.

— Ты не хочешь... держать некоторую дистанцию от меня?

Лара быстро покачала головой.

— О чём ты говоришь? — Она звучала более отчаянно, чем раньше. — Это только заставляет меня думать об этом ещё больше.

Слишком лихорадочно она провела пальцами по волосам.

— Мама здесь, и я надеялась, что они с папой наконец помирятся, но всё закончилось катастрофой. Он полностью отгородился от неё, а она устроила сцену. На глазах у всех.

Мне было интересно, что произошло там внизу. Почему Давиан искал отвлечения.

Был ли он всё ещё наверху?

Новая нервозность проросла внутри меня.

— Теперь я узнаю от тебя все эти вещи, включая то, что мой отец настолько несчастлив в своей жизни, что у него суицидальные мысли?

Её голос дрогнул одновременно с самой треснувшей частью внутри моей груди.

— Я не могу... — Она шагнула ко мне, взяла мои руки в свои, её глаза были прохладными озёрами слёз. — Пожалуйста. Отвлеки меня. Сделай что-нибудь по-квилловски. — Ошеломлённая, я моргнула на неё, позволяя её хватке усилиться, желая взять всё её отчаяние на себя. — Что угодно... Просто давай больше не будем говорить обо всех этих вещах. По крайней мере сегодня вечером...

Подавление могло быть неправильным. Но когда я когда-либо делала правильно?

Мне потребовалось мгновение, чтобы кивнуть.

Я заставила себя отогнать последнюю мысль о Давиане, принимая, что часть его всегда будет преследовать мой разум, тем более безжалостно, когда его нет рядом, когда я не знаю, один ли он. Один со своими мыслями... на крыше...

Я старалась не показывать, что была на грани того, чтобы бежать обратно к нему, взять его в объятия и держать крепко, пока он не пообещает мне, что никогда больше даже не посмотрит на пистолет.

Я никогда не смогу вынести потерю его.

Но он заверил меня, что уничтожит оружие вместе со мной.

Успокойся, Квилл. Всё будет хорошо.

Ложь из стекла. Я чувствовала её острые края у своего горла.

Взгляд Лары был устремлён на меня, отчаянный.

Я была нужна ей. Квилл, которая функционирует. Как-то...

Но что значит «по-квилловски»?

Мой взгляд скользнул по коридору, от одной закрытой двери к другой, пока я снова не посмотрела на Лару с озорной улыбкой.

— Как думаешь, у Фицеков есть грязное бельё?

Ошеломление капало с её лица.

— Что?

Я даже не дала ей времени осмыслить мои слова, схватила её за руку и потянула за собой, через коридор за угол, и моё подозрение подтвердилось. Ещё одна лестница.

Ухмыляясь, как пряничный человечек, страдающий от сахарного удара, я повернулась к своей лучшей подруге, шок буквально был написан на её лице.

Она сделала заказ. Я доставлю.

Заговорщически я понизила голос.

— Я имею в виду... представь, если мы найдём тайную коллекцию порно Троя или контрабанду Арнольда из Германии.

Spitting Off the Edge of the World

Yeah Yeah Yeahs, Perfume Genius

Глаза Лары расширились, но я уже тащила её вверх по тёмной лестнице, в то время как мягкая оркестровая музыка пробиралась через особняк с первого этажа.

— Квилл, когда я сказала «по-квилловски», я не имела в виду...

— Давай. — Эйфорически я тянула её через пустой тёмный коридор с единственной дверью в конце. — У нас никогда больше не будет шанса порыться в поместье директора Юридической школы Мейплкреста. И где лучше это сделать, как не... — Я остановилась перед дверью — Лара теперь запыхалась позади меня — и нажала на ручку. Бинго. — ...на чердаке?

Моё предчувствие подтвердилось.

В старом поместье был ещё один чердак.

Я немедленно нащупала стену в поисках выключателя, и через несколько секунд приятный тёплый свет от старой гудящей лампы залил низкий, хотя и обширный чердак.

В отличие от другой комнаты с люком на крыше, эта была полностью заставлена старыми пыльными картонными коробками, которые кто-то подписал немецкими словами, такими какGeschirr ,Winterklamotten ,Kirchengesangsbücher ,Postkarten илиSchallplatten .

Большинство из них я знала, некоторые могла только угадать по сочетанию слов.

Что такоеSchürzen ?

— Чёрт, Квилл. Это точно было не то, что я имела в виду.

— Ты боишься? — поддразнила я свою заметно окаменевшую подругу, которая осторожно закрыла дверь и огляделась так, будто Арнольд мог выпрыгнуть из одной из этих коробок в любую секунду.

Пахло старыми вещами. Так же, как всегда пахло в старых заброшенных домах, в которые я любила проникать, когда не могла найти лучшее место для ночлега.

Спать в детской кровати в доме, где десять лет назад была вырезана семья, было, вероятно, самым жутким, что я когда-либо делала. Но это было приятно по сравнению с теми ночами, когда я слышала, как по дому мамы летает посуда.

Задумавшись, я взяла старую книгу.

Der Suppenkasper.

Мама запрещала мне читать эту книгу. У неё тоже была такая. Последнее воспоминание о её матери. Теперь пепел.

— Квилл, положи это. Если они заметят, что что-то не на месте, тогда...

— Тогда что? — Я снова повернулась к ней. — Они вызовут полицию и узнают, что дочь Джозефа Рихтера прикасалась к чему-то на чердаке друзей семьи?

На самом деле это звучало более безобидно, чем было.

— Арнольду точно не понравилось бы, если бы он знал, что ты дочь его протеже.

С понимающей ухмылкой я развернулась и прошмыгнула к пыльному комоду, открывая первый ящик, который заскрипел и слегка заедал.

— Квилл!

Лара шагнула рядом со мной, глядя вниз на старую коллекцию медалей, все с выгравированными свастиками.

— Это кажется незаконным.

Страх звучал в голосе Лары.

— Поверь мне. Единственное, что здесь незаконно, — это то, что такие люди, как Арнольд, могут свободно разгуливать и становиться директорами университетов или судьями.

Я задвинула ящик, обошла три аккуратные стопки коробок и продолжила путь к шкафу.

— Этот человек пугает меня. Папа всегда говорит, что он убил много людей на войне. Мои одноклассники даже шутят об этом, но я знаю так же хорошо, как и все в Мейплкресте, что за каждой нацистской шуткой стоит тёмная подоплёка.

Действительно.

В школе меня часто называли нацисткой, пока им не надоедало, потому что я не реагировала на это.

Мама учила меня, что люди, не знакомые с немецкой историей, всегда будут оборачивать свою ксенофобию к нам в удобные предрассудки.

К тому же я почти не чувствовала связи со своими корнями и, вероятно, никогда не поеду в Германию. Это только ещё больше напоминало бы мне о маме, и я не была готова к этому.

Я дважды повернула маленький ржавый ключ шкафа.

— Не...

Слишком поздно. Шкаф уже открылся со скрипом.

— Ух ты, — моя ухмылка вернулась, и я немедленно провела руками по тканям. — Старая армейская одежда. — Я наугад схватила одно из полевых серых пальто, вытащила его и осмотрела золотые пуговицы и красную вышивку. — Посмотри на это.

Это, должно быть, было ещё с Первой мировой войны.

Лицо Лары побледнело.

— Повесь это обратно!

Она лихорадочно огляделась, и я воспользовалась моментом, чтобы пройти мимо неё к предмету мебели, накрытому простынёй, и сдёрнуть её. Как и предполагалось, появилось зеркало.

— Как насчёт небольшого показа мод?

— О боже, Квилл! Нас здесь вообще не должно быть! — Она бросилась ко мне и выхватила пальто из моих рук. — Отдай мне это...

Моя ухмылка становилась всё шире, и я достала из шкафа ещё одно пальто.

— Давай... Квилл?

Я просунула обе руки в пальто и повернулась перед зеркалом.

Оно было слишком большим, вероятно, принадлежало отцу Арнольда, но я блокировала это, полная решимости не примерять ни одну из униформы Второй мировой войны, потому что одна мысль об этом вызывала у меня тошноту. Но это было обязательно.

— Что ты делаешь?

— Я просто хочу знать, каково это было — носить что-то подобное.

Я застегнула пояс и надела полевую фуражку с красной лентой, прежде чем повернуться к ней с театральным жестом, изменив голос и приложив руку к голове в салюте.

— Позвольте представиться, сержант Фицек Первый. Храбрый солдат немецкой армии.

Лара выглядела так, будто я откопала её старый фотоальбом и теперь показываю фотографии во время игры в настольную игру с Энтони и Моникой.

— Ты не мужчина. — Она хотела потянуть за мой пояс, но я воспользовалась моментом, чтобы схватить другое пальто. — И кроме того... Эй! Ты не можешь просто... — Я надела его на неё и надавила каску на её голову.

— Ты уверена, что у тебя нет немецких предков? — Я рассмеялась и подтолкнула её к зеркалу. — Ты выглядишь довольно по-немецки.

Я развернулась, прошла по чердаку, как солдат, и Лара смотрела на меня так, будто я действительно потеряла все свои шарики, только теперь она наконец снова нашла свою ухмылку.

— Ты сумасшедшая, Квилл!

Мы обе ухмыльнулись, и я вернулась к шкафу, чтобы снять пальто.

Как бы интересно это ни было, что-то тёмное, казалось, цеплялось за эту одежду. Будто я слышала крики умирающих солдат, погибших в окопах, истекающих кровью.

Мы убрали пальто обратно в шкаф, и я потеряла Лару из-за старой коробки с очень старыми камерами, которые она рассматривала и с восхищением идентифицировала, будто я знала, что означают все эти названия моделей.

Медленно пробираясь к задней части чердака, я сканировала новые коробки, пока не застряла на этикетке, от которой у меня зачесались пальцы.

Troy Kinderzimmer

Со злорадством я сняла две другие коробки с посудой с этой коробки и поставила их вниз, прежде чем с любопытством встать на колени перед коробкой.

Я задержала дыхание, снимая крышку, ожидая найти немецкие роскошные игрушки для избалованных маленьких мальчиков, но замерла с крышкой в руке, увидев, что было внутри.

We Got Your Wife

Carlos Rafael Rivera

В коробке было только три вещи.

Передняя часть миниатюрного стального паровоза, лежащая на чёрном шерстяном шарфе, и тёмно-серая кожаная тетрадь рядом с ним.

Охваченная любопытством, я взяла книгу, открыла первую страницу и едва заметила, как Лара появилась рядом со мной.

Всё, что я могла делать, — смотреть на корявый почерк чёрными чернилами, который частично покрывал первую страницу заглавными буквами.

НЕЧИСТАЯ КРОВЬ, Т.Ф.

Одни слова вызывали у меня беспокойство. Беспокойство, которое росло по мере того, как я перелистывала страницы.

— Это...

Я сглотнула, не желая произносить это вслух, потому что фрагменты слов, которые мелькали перед моими глазами, когда я перелистывала страницы, вместе с датами, посылали дрожь по моей спине.

— Записи из дневника, — прошептала я, ужас в голосе. — Троя Фицека.

Глава 63

Глава 63

Квилл

Леви

Collapse

Myuu

27 августа 1967 года

Отец мной не гордится. Потому что я принёс домой первую плохую оценку.

Он ударил меня. Тринадцать раз. Пока у меня не пошла носом кровь.

Мать избегала моего взгляда, будто меня не существовало. Всю неделю.

Но это была просто оплошность. Глупая ошибка, которую я не должен был совершить.

Я всегда лучший. Даже если этого никогда не будет достаточно для отца.

5 октября 1967 года

Сегодня парни в школе раздавили мой мяч и избили меня на тротуаре. Они делают это с тех пор, как мне исполнилось десять. Потому что завидуют. Потому что их отцы завидуют.

Я знаю, они говорят о моём отце. Что они ненавидят его, потому что он лучший прокурор, которого когда-либо видела эта страна. И я буду таким же, как он.

Я хотел встать, но в моём колене было слишком много осколков стекла, поэтому я продолжал лежать, пока ко мне не подошёл мальчик из моего класса.

Леви Брокман.

Его светлые волосы вьются. У него также самые яркие голубые глаза, которые я когда-либо видел.

Отец запретил мне играть с Леви. Ему всё равно, что Леви — единственный мальчик, который меня не толкает, что он поделился со мной своим бутербродом в первый день школы и что он всегда приглашает меня к себе домой.

«Я нацист», — сказал я Леви.

Он всё равно вытащил осколки из моего колена.

«Ты мальчик, как и я».

Он снял свой чёрный шарф и обмотал им мою ногу. Затем помог мне встать и поддерживал меня, пока мы шли по улице.

Мы не обменялись больше ни единым словом, но с того дня он сидит со мной каждый обеденный перерыв и сверлит взглядом любого, кто приближается ко мне.

Он еврей.

Я хочу ненавидеть его.

Но не могу.

Он мальчик, как и я.

6 октября 1967 года

Мать хотела узнать, что случилось с моим коленом, и я сказал ей, что упал и один мальчик вытащил осколки. Она сразу спросила, не еврейский ли это мальчик из моего класса, и ударила меня, когда я не ответил.

«Пожалуйста, не говори отцу», — умолял я её.

Она просто смотрела на меня, ужас в глазах.

За ужином она игнорировала меня и почти ничего не ела.

Отец ничего этого не заметил. Он всё время был расстроен из-за отмены расовых законов и потери авторитета государства.

В любом случае, я хотел вернуть Леви его шарф сегодня, но у него новый. И его, кажется, не волнует, что я ношу этот шарф.

Он тёплый. Теплее моего. В любом случае, приятно носить его.

Леви тоже хорош в школе, но он не хочет быть юристом. Он хочет быть врачом, как его отец. И он думает, что из меня получился бы хороший юрист.

Он добр ко мне. И я ненавижу это. Потому что это заставляет меня любить его.

23 октября 1967 года

Мартин снова попытался запереть меня в школьном шкафчике, но Леви, который выше всех нас, оттащил его и избил до крови.

Это было шесть дней назад. С тех пор никто больше не называл меня нацистом. Они все избегают зрительного контакта со мной. Они уважают меня. Из-за Леви.

Обычно Леви никого не бьёт. Он странно дружелюбен, много улыбается и всегда носит свою младшую сестру из первого класса на плечах по дороге из школы, и каждый раз они начинают петь песни о Боге.

До недавнего времени я прятался за липами, когда он шёл домой с ней, потому что не хотел, чтобы родители других мальчиков видели меня с Брокманами. Я не хочу, чтобы Леви попал в неприятности из-за своих родителей, или, что ещё хуже, из-за моего отца.

Но сегодня он пригласил меня на мороженое, и мы оба ели шоколадные и ванильные шарики на маленьком мосту в парке, пока Лия, его сестра, складывала камни на берегу ручья.

«Правда, что твои друзья тебя толкают?» — спросила меня Лия.

«Они не мои друзья».

«Когда-нибудь, когда ты станешь успешным юристом, а я врачом, они пожалеют, что не были твоими друзьями», — просто сказал Леви, улыбаясь и бросая камень в воду.

Я смотрел на него слишком долго. И мне стыдно за это.

Taken by the Night

Petri Alanko

7 ноября 1967 года

Приезжал Эдуард Рихтер, конечно, с сыном. Тихий молодой человек, тридцать шесть лет. Отец Джозефа — судья в Вашингтоне. Он сам юрист, обучен отцом.

Отец хочет, чтобы он когда-нибудь обучил меня, но Джозеф всегда смотрит на меня так, будто я у него бельмом на глазу.

Разве отец не может обучить меня сам?

Сын Джозефа, Энтони, учится в параллельном классе и всегда отводит взгляд, когда мальчики меня избивают, потому что боится, что однажды они начнут избивать и его.

Они ненавидят его и смеются над ним, потому что он всегда играет с девочками, будто прячется за ними. Как я с Леви.

Леви мне нравится больше, чем Энтони. Энтони трус. Но он второй лучший в нашем году, и я знаю, что Джозеф хочет, чтобы он тоже стал юристом.

10 ноября 1967 года

Я часто слышу, как мать плачет, но я игнорирую это, потому что отец говорит, что слезам не место под этой крышей.

Он прав. Мы не должны быть слабыми.

Другие юристы в городе смеются над отцом, но он лучший и зарабатывает больше всех.

Тем не менее, я не выношу, когда мать плачет.

Я вошёл в её спальню, и она вздрогнула и засунула что-то под подушку.

«Мой мальчик, пожалуйста, иди учиться или играть или...»

Она не закончила предложение, просто продолжала плакать. Но когда я сделал следующий шаг, она вскочила, вытерла слёзы с глаз и исчезла из комнаты, будто ничего не случилось.

Но синяки на её лице говорили о многом.

Когда у отца бывают гости, она пытается спрятаться или скрыть его следы. Но когда кто-то действительно видит её, все они смотрят на неё три секунды. Три секунды, в которые я хочу ударить их всех.

Но затем они просто улыбаются, приветствуют её и уходят, будто на её лице нет ничего, что кричит о помощи.

Это нормально. Это должно быть нормально. Их жёны, вероятно, выглядят так же. Но это не кажется нормальным...

11 ноября 1967 года

Нет... Что я наделал? Я не должен был бежать обратно в спальню и отрывать подушку...

Я знаю эту звезду. Отец сжёг несколько таких.

Но увидеть её на груди пяти человек на семейной фотографии. Семейной фотографии матери, когда она была ещё маленькой девочкой...

Нет. Это должна быть шутка. Скверная игра моего воображения.

Я чист. Я сын своего отца.

Мать чиста. Она дочь...

Нет.

Что сделала мать?

12 ноября 1967 года

Я еврей.

Если отец узнает...

3 декабря 1967 года

Эдуард Рихтер умер, и мы поехали на его похороны. После этого отец устроил поминальную встречу в его честь. На нашей территории.

Я хотел тайком встретиться с Леви, но вместо этого был вынужден сидеть за столом рядом с Энтони Рихтером и есть приторно-сладкий торт среди сотен важных мужчин, которых я не знал.

«Я видел тебя с Леви», — сказал Энтони.

Всё во мне окаменело.

«Я никогда не просил его играть со мной».

«Но всё равно ты встречаешься с ним. На мосту у ручья. С ним и его сестрой».

Моё сердце бешено забилось. Лёгкие сжались.

Если Энтони знает... то его отец скоро тоже узнает.

Я позволил ножу соскользнуть со стола и прижал его к ноге Тони, и он уставился на меня так, будто я был монстром. Не...

«Ты никогда не видел меня с этими людьми, понял?»

Он просто кивнул и продолжил есть торт, прежде чем пошёл играть с девочками, а я пообещал себе, что никогда больше даже не заговорю с Леви.

Он напоминает мне о том, что я хочу вырезать из себя.

Слишком поздно я заметил, что отец разговаривал с Джозефом и они оба смотрели на меня.

Никогда прежде глаза отца не горели так интенсивно. Наполненные гневом. Никогда прежде он не избивал меня до тех пор, пока я не мог встать, а мать не опускалась рядом со мной на колени, плача и крича моё имя.

Энтони рассказал своему отцу, что я угрожал ему ножом. Что ещё хуже, он рассказал Джозефу о Леви.

13 декабря 1967 года

Когда есть возможность, я прячусь от Леви. С тех пор он снова ест один. И я тоже. В подсобке, где меня никто не может найти.

Я ненавижу Энтони. Он не только предатель, он ещё и стукач, как и его отец.

Отец должен быть на моей стороне, а не на стороне Джозефа. Но Джозеф для него как лучший сын. Он появился раньше. И он видит во мне соперника.

Я ненавижу Джозефа Рихтера. Этот человек — всё, чем я не являюсь. Прежде всего: чистокровный немец.

Я не разговаривал с матерью с тех пор, как узнал её секрет.

Как она могла лгать отцу?

Если он узнает, он оставит её. Он оставит меня, и я не смогу стать юристом, никогда не смогу доказать ему, как он может мной гордиться. Своим единственным сыном.

18 декабря 1967 года

Сегодня первый день рождественских каникул.

Я люблю эти дни, потому что все дети отвлечены. Они перебрасываются снежками, будто есть что-то забавное в том, чтобы кидаться друг в друга замёрзшей водой.

Когда я увидел Леви и Лию на тротуаре, я хотел быстро убежать домой, но он окликнул меня по имени.

И только сегодня я понял, как сильно я по нему скучал.

Леви дал мне коробку, завернутую в подарочную бумагу, такую, какую я видел только в доме Рихтеров и по телевизору.

«С Рождеством», — сказал он мне.

«С Рождеством, Трой!»

Лия ухмыльнулась мне с улыбкой, которая на мгновение напомнила мне семейную фотографию мамы.

Они пошли домой, и начал падать снег, но так как я не мог взять подарок домой, я был готов выбросить его.

Я не смог. Вместо этого, с бешено бьющимся сердцем, я разорвал упаковку и десять минут смотрел на игрушечный поезд как сумасшедший.

19 декабря 1967 года

Отец нашёл мой поезд и разбил его вдребезги.

Я ненавижу Рождество, потому что каждый раз он избивает нас так, будто ему платят за каждый удар. Но после того, как он раздавил каждый вагон под своими кожаными ботинками, он избил меня до потери сознания.

Отец ненавидит меня. И всё из-за Энтони.

Было одно хорошее: он пощадил мать, и она пекла со мной печенье, пока отец ушёл на охоту в лес.

Я также нашёл один из вагонов под кроватью. Отец, должно быть, проглядел его.

The Cellar

David Julyan

22декабря1967года

Я думал, отец зол на меня. Но он взял меня с собой на охоту. То, что он никогда не делает. Он всегда ходит на охоту один. Всегда.

В Мейплкресте есть охотничий клуб. Отцы мальчиков из моего класса, которые всегда толкают меня, пока я не обдираю колени, все являются членами этого клуба. Но отец не хочет охотиться с ними.

Когда он возвращается через несколько часов, он приносит рога из своей охотничьей хижины, такие большие, что гости каждый раз восхищаются ими в нашей охотничьей гостиной.

Мать ненавидит их. Она бы никогда не призналась, но ужас в её глазах каждый раз, когда отец возвращается с кровью на пальцах и одним из этих рогов, говорил о многом. Будто она была не собой. Если она вообще когда-либо была собой в его присутствии...

«Сегодня ты докажешь, что ты мой сын».

С этими словами он вложил в мои руки одно из своих самых ценных охотничьих ружей и взял меня с собой в лес.

До сих пор мне стыдно за каждую ветку, которая хрустнула под моими ногами. Отец сверлил меня взглядом.

В какой-то момент, когда я думал, что спугнул всех животных, он оттащил меня за дерево. Его глаза были как у хищника, прежде чем он приложил указательный палец к губам и всмотрелся вдаль.

Полный волнения, я последовал за его взглядом. Но там не было животных. Только два человека. Отец и его сын. Светловолосый мальчик моего возраста.

Леви. Со своим отцом.

Они гуляли по зимнему лесу, глубоко погружённые в разговор.

Мысль о том, что отец и они могут столкнуться, заставила всё во мне окаменеть.

Внезапно отец поднял винтовку.

Мои глаза расширились, и я инстинктивно опустил его винтовку, но быстрее, чем я успел подумать, он схватил меня за горло своей кожаной перчаткой.

«Они евреи, мальчик. Грязные отбросы, зараждающие всё хорошее».

Он отпустил меня и вложил винтовку в мои руки.

«Докажи мне, что в твоих жилах течёт немецкая кровь».

Его взгляд был более сокрушительным, чем онемевшее чувство в моём животе.

Как в трансе, я управлял оружием, следуя всем шагам, которым он научил меня год назад, и поднял винтовку дрожащими руками. Всё это так медленно, будто время остановилось. Так и было.

Разрываясь между желанием сказать отцу, что Леви был моим другом, и подчиниться ему, я стоял неподвижно и целился в его отца.

Я был слишком медленным.

Выстрел.

Я вздрогнул и наблюдал через прицел, как отец Леви опускается на колени.

Зимние птицы вспорхнули из кустов.

Мой отец быстро перезарядился, в то время как шок вибрировал по моему телу.

Я никогда не забуду, как широко распахнулись небесно-голубые глаза Леви, когда он уставился в мою сторону.

За секунду до того, как отец снова нажал на спусковой крючок.

Jeff The Killer (Piano Version)

(Sweet Dreams Are Made Of Screams)

Myuu

28 декабря 1967 года

«Ты не мой сын».

Эти слова врезались в мой разум.

Каждый раз, когда мне снятся широко раскрытые глаза Леви, тёмно-красный ковёр, расползавшийся под ним и его отцом, я просыпаюсь и меня рвёт на пол спальни.

Брокманы числятся пропавшими без вести, но отец даже не даёт повода думать, что он имеет отношение к их исчезновению.

Его глаза так же мертвы, как глаза Леви.

«Ты не мой сын».

Иногда я жалею, что я не он.

Если бы он знал, что я не лучше Леви. Оставил бы он меня тоже в снегу?

15 января 1968 года

Их тела нашли в лесу. Но так как они никогда не имели никакого отношения к отцу, полиция даже не допрашивала нас.

Лия плачет каждый день, когда мать забирает её из школы. А я прячусь, как трус, чтобы она меня не видела.

Для неё так лучше. Знать меня стоило бы ей жизни.

Я больше не блюю, но кошмары не прекращаются. Они только усиливаются.

Леви часто лежит в моей постели, рядом со мной, глядя на меня ранеными, но безжизненными глазами, и я чувствую всю тяжесть вины, которая давит на меня. Пока я больше не уверен, сочится ли кровь, пропитывающая мои простыни, из его груди или из моей.

Если бы отец застрелил меня, никто бы не пришёл меня спасать. Даже Леви.

Леви не станет врачом. Леви мёртв.

21 марта 1968 года

Полиция уже закрыла дело. Просто так. В одночасье. И с тех пор я пытаюсь привыкнуть к новой нормальности.

Как ни странно, мальчики в моём классе больше не избивают меня. Они держат дистанцию. Будто я опасен. Будто они уважают меня.

Каждый раз, когда я вижу Энтони, я даю ему понять уничтожающими взглядами, что ему лучше держаться от меня подальше.

Он виноват в смерти Леви.

The Method Works!

Johnny Klimek, Reinhold Heil, Tomy Tykwer, Sir Simon Rattle,

Berliner Philharmoniker, Melanie Metrano, State Choir Latvija

21 мая 1968 года

Когда я сегодня вернулся домой, всё было странно тихо. Ни персонала. Ни музыки с пластинок отца. Ничего.

Но не это заставило меня замереть. Это была размазанная лужа крови в прихожей. Посередине. Леви.

Я смотрел, пытался согнать его морганием.

Леви исчез. Но лужа крови не исчезла.

Мне потребовалось время, чтобы проследить кровавый след до коридора, ведущего в кабинет отца.

Я остановился.

Секунду спустя кто-то ударил кулаком по столу. Так, как я видел только у моего отца.

С бешено бьющимся сердцем я сжал оба ремня рюкзака, готовясь снова увидеть Леви.

«Ты уже похоронил француза. В чём именно проблема сейчас?!»

Отец звучал раздражённо.

«Этот не чужой...»

Слова Джозефа заставили меня шагнуть вперёд и войти в кабинет отца.

Отец сидел за столом, револьвер перед ним, и сосредоточенно поднял на меня взгляд.

Его холодный взгляд привёл каждый волосок на моём теле в состояние тревоги.

«Смотри, кто вернулся».

Опасная улыбка, которую я не узнавал, потому что он никогда не улыбался, исказила его губы в гримасу.

Я не мог выдержать его взгляда, вместо этого я посмотрел на Джозефа, который тоже был в аккуратном деловом костюме. Только его лицо было бледным как призрак, и он смотрел на меня так, будто я оказался не в том месте не в то время.

У его ног, как раз там, где заканчивался кровавый след...

Все мои органы отказали, когда мои глаза расширились.

«Хочешь лечь рядом со своей матерью-предательницей?»

Раздался щелчок, и в следующий момент я смотрел прямо в дуло пистолета отца.

Джозеф бросился между нами.

«Арнольд, — выдавил он. — Он твой сын».

Слёзы катились из моих глаз. Слёзы, доказывающие, что я не был его сыном.

Я снова посмотрел на мать. Она не двигалась. Её глаза были широко открыты. Пустые, как и дыра в её лбу.

«Он чёртов еврей!»

Я вздрогнул, когда отец вскочил, и Джозеф отступил ко мне, будто ему было не всё равно, пустит ли отец пулю и в меня.

«Он никогда не унаследует моё наследие! И он больше не мой сын! Так что отойди, Джозеф!»

Разговор ушёл на задний план, когда я обнаружил вторую дыру в её груди. Это, должно быть, была первая.

Отец знал. Он знал, кто я.

«Нет».

«Прошу прощения?»

Я в шоке поднял взгляд.

Джозеф никогда не перечил ему. Он был его марионеткой.

«Ты привлечёшь слишком много внимания, — выдавил он. — Сначала городской врач и его сын. А теперь твоя собственная семья. Ты действительно хочешь оказаться за решёткой?»

«Ты позаботишься об этом за меня, как всегда!»

«Я всё ещё могу это сделать. Но я не могу ничего гарантировать, если ты убьёшь и его».

Джозеф звучал сдержанно.

Краем глаза я увидел, как отец опустил пистолет и швырнул его через комнату, заставив нас с Джозефом вздрогнуть.

Он бросился вокруг стола, сердито глядя на меня, но я быстро отвёл взгляд, стыдясь каждой слезы, в то время как страх пытался съесть меня изнутри, вместе с тошнотой, которая неумолимо поднималась и грозила поставить меня на колени.

Мать лежала там. Мёртвая.

«Когда-нибудь, — Отец шагнул к Джозефу и остановился перед ним. — Ты пожалеешь об этом. — Его голос был тихим, контролируемым. — В лучшем случае, когда этот никчёмный отпрыск шлюхи придёт и захочет забрать то, что, по его мнению, принадлежит ему».

Джозеф отвернулся, в пустоту, его дрожащие руки были сложены за спиной, что отец проигнорировал.

Он смотрел мимо него, на меня, ненависть в глазах. Ненависть, которую он выместит на мне, как только Джозеф уйдёт. С пистолетом или без.

Наконец он исчез, оставляя нас обоих в своём кабинете.

Я смотрел на женщину, которая лгала нам. Которая рисковала своей жизнью только для того, чтобы... Чтобы что? Чего она хотела? Жизни в богатстве? Любила ли она... его?

Из меня вырвалось ещё больше слёз, и я шагнул вперёд. Но, прежде чем я успел упасть на неё, Джозеф схватил меня за руку.

— Мама... — отчаянно всхлипнул я.

— Иди в свою комнату. Сейчас же.

Я попытался вырваться.

— Он убил её...

Джозеф грубо развернул меня, схватил за плечи и наклонился ко мне.

— Трой! — рявкнул он на меня. — Иди в свою комнату, чёрт возьми, и не говори ни слова никому! Понял? — Он встряхнул меня, будто паника теперь охватывала и его. — Понял?!

Я вырвался от него и исчез наверх, на чердак, где до сих пор прячусь.

Мать лежит где-то там внизу.

Отец убил её.

И я знаю, что в тот день, когда он убил Леви, что-то внутри меня тоже умерло. И всё, что осталось, — это ждать, когда он наконец пустит пулю в мой череп.

Глава 64

Глава 64

Давиан

Свеча среди лампочек

Golden Wounds

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

Найти Квилл оказалось задачей вечера. И одна мысль о том, что она носит с собой заряженный пистолет, не делала ситуацию лучше. Напротив. Это заставляло моё сердце бешено биться.

Мне следовало быть честным с ней. Мне следовало уничтожить тот пистолет в тот же день.

Это была цена, которую я платил за свою неосторожность.

Я обошёл каждую террасу, уклоняясь от бывших коллег, которые вели себя так, будто мы были лучшими друзьями, но я не мог найти даже Лару, и мерзкое подозрение, что за всем этим стояла Лили, сводило меня с ума.

Что она здесь делала? Именно сегодня. На этом гала-вечере.

Она была здесь из-за Лары. И поскольку мы никогда не судились за опеку, а Лара больше не была несовершеннолетней, она имела на это полное право. И всё же это действовало мне на нервы.

Она могла носить Лару девять месяцев и страдать от всех симптомов беременности, которыми эта жизнь мучает женщин, но она исчезла со сцены на четырнадцать лет, не проявляла ни малейшего интереса к ней, ни разу не спросила о её благополучии, не говоря уже о том, чтобы написать ей.

О чём она думала? Что Лара простит её?

Задумавшись, я выбежал за следующий угол бокового коридора и оказался в зоне гардероба для гостей.

Квилл не было.

Я развернулся, отступил за угол в пустой коридор, тускло освещённый приглушёнными настенными светильниками, через который доносилась оркестровая музыка из зала, и врезался в кого-то.

Diamonds

Hannah V, Joe Rodwell

Мы оба отшатнулись, и моё сердце пропустило удар, когда я увидел единственную женщину, с которой хотел провести этот и все последующие вечера в этом безбожном существовании. Если бы только я мог.

У неё был дар заставлять меня забывать всё, что так тяжело давило на мой разум, одними глазами, заставляя все мысли, грозившие утопить меня с каждым вдохом, исчезать.

Квиллон Веритас была воздухом, которым мне нужно было дышать.

— Пёрышко...

Я даже не пытался подавить отчаяние в своём голосе. Она должна была знать, что была важна для меня. Что она была моим приоритетом. Когда бы это ни случилось...

Шокированный этим осознанием, я почувствовал, как по мне разлилась полная неподвижность.

Не будь дураком. Ты знал с первой ночи. С тех пор как она помешала тебе нажать на курок.

— Давиан...

Квилл выглядела запыхавшейся. Будто она, как и я, бегала по этому дому.

Она всё ещё крепко сжимала в руках маленькую твёрдую полуночно-синюю бархатную сумочку. Желание выхватить её у неё и бросить в ближайший камин было сокрушительно сильным.

Бока её пальцев были окровавлены и ободраны, как часто, и мне было больно, что я ничего не мог с этим поделать, что не мог держать её за руку, когда она нуждалась в этом больше всего.

Как и несколько часов назад, когда я заметил её в вестибюле в этом платье, я не мог вырваться из транса.

Это платье, всё в ней, было как лихорадочный сон из чернил, когда она скользила по океану огней этого позолоченного общества. Тёплая свеча среди холодных лампочек.

Все огни в мире могли мерцать вокруг неё, она была единственным светом в этом безжалостном существовании, в сиянии которого мои глаза хотели умереть. Свет, настолько запоминающийся и редкий, что я узнал бы его где угодно. Даже если бренность заставит нас рассыпаться в прах, если судьба разлучит нас, моё ядро найдёт её снова. В этой жизни. И в следующей.

Наконец я смог двинуться, шагнул к ней, пока между нами не осталось меньше двух футов, движимый паникой, что она может снова сбежать от меня.

Правда? Я был в отчаянии, движим тенями в моей голове, которые, казалось, не могли найти спасения ни в чём, кроме малейшего прикосновения её души к моей.

Сама собой моя рука скользнула к её талии, скользнула по её атласной коже, в которую я хотел бы зарыться пальцами. Но вместо этого я притянул её к себе, не борясь с твёрдостью в своих брюках, и удерживал её взгляд.

Она сглотнула. То, что она часто делала, когда была рядом со мной, и было бы ложью сказать, что это не заводило меня. Это заставляло мои губы пульсировать от тоски, искушало меня опустить их к её шее и целовать путь вниз как можно медленнее, позволяя моему дыханию танцевать по чувствительным волокнам её кожи и увлажнять их влагой моего языка.

Я хотел стянуть это чёртово платье с её тела, коснуться каждого миллиметра её, отдать ей всё, что у меня было.

Два тела, одно извинение.

О чём я думал? Почему я подвергал себя этому мучительному цветному фильму в моём сознании?

Все сигналы тревоги в моей голове предупреждали меня отступить, держать дистанцию, которая должна была быть лучше для нас обоих, чем она была на самом деле, и относиться к ней так, как подобает другу.

Вместо этого я опустил губы к её уху, отодвинул её волосы, заставив её резко вдохнуть, и позволил своей руке скользнуть дальше по её спине, прежде чем начать шептать.

— Потанцуй со мной, Пёрышко.

Arcade

Duncan Laurence

У меня никогда больше не будет этого момента. И я хотел потанцевать с Квиллон Веритас хотя бы раз в жизни.

Я положил другую руку на её талию, притянул её к себе как можно нежнее, почти позволяя себе быть унесённым ошеломляющим покалыванием, разлившимся по моему животу в ту секунду, когда она положила руки на мои плечи и посмотрела на меня.

Это была самая рискованная вещь, которую мы когда-либо делали. Но она стоила каждой секунды.

Я прижался лбом к её лбу, пока наши носы не соприкоснулись. Слишком близко к её губам, чем я должен был быть...

Её дыхание участилось.

Я хотел бы чувствовать её сердцебиение, скользнуть рукой под её платье, между её грудей, и почувствовать хаос, который я вызывал внутри неё.

Вместо этого я утонул в её кристально-чистых серых глазах, окружённых океаном мягких веснушек.

Это причиняло боль более безжалостно, чем должно было, заставляя моё сердце сжиматься.

Она не была моей, никогда не будет.

Её рука, вне досягаемости. И всё же слишком близко, чтобы не хотеть протянуть к ней руку. Потеря, которая полностью поглощает тебя изнутри ещё до того, как ты её переживёшь. Тоска по дому, которому не позволено существовать.

Это убьёт меня. Не иметь её убьёт меня.

Я начал нежно покачивать её взад-вперёд в ритм музыки, медленно вращая нас под мелодию и позволяя сдерживаемому насилию эмоций взорваться внутри меня.

Она заполняла мои батареи не только чернилами.

— Ты заставляешь меня чувствовать надежду.

И осознание того, что это было всё, что мне нужно, чтобы продолжать идти, ощущалось как то, что могло бы починить дно моей батареи. Но для этого мне нужна была она. Только она сможет показать мне путь. Тот, который я был слишком слеп, чтобы увидеть сам.

Её зрачки расширились, завораживая меня и заставляя моё сердце пропустить удар.

Уверенный, что я поцелую её в любой момент, если она будет продолжать смотреть так отчаянно в мою душу ещё хотя бы секунду, я прижал её голову к своей груди.

Квилл немедленно позволила своим рукам скользнуть под мои и затем вокруг моего тела, прежде чем я продолжил покачивать её взад-вперёд в объятиях.

— Ты тоже, — услышал я её шёпот. — И это убивает меня.

Моё сердце сделало ошеломлённый скачок. Ради неё.

Я хотел только одного — чтобы она снова могла надеяться, оставить эту жизнь позади и начать заново. Даже если ей придётся сделать это без меня, в объятиях кого-то другого.

Эта мысль врезалась в мою грудь, пронзая меня до самой сердцевины. Но это было единственно правильным решением. И однажды она поймёт это.

Я тоже... надеюсь.

Со мной она никогда не сможет полностью исцелиться.

— Давиан.

Квилл отстранилась от меня, и, как всегда, это ощущалось как маленькая потеря. Маленький шаг к большой. Когда бы она ни наступила, и мне придётся отпустить её, чтобы у неё был шанс на полноценную жизнь.

Secrets and Lies

Atli Örvarsson

— Мне нужно сделать кое-что важное.

Озадаченный, я приподнял бровь, отпуская её, не готовый отступить от неё.

Она отступила.

И вдруг она выглядела так же, как когда я нашёл её здесь.

— Я могу помочь?

Она заколебалась. В её глазах было что-то, что пробудило и моё любопытство, и моё беспокойство.

— Нет.

Она отвела взгляд, сжала губы, сканировала коридор, прежде чем снова посмотреть на меня с серьёзным выражением.

— Я скоро вернусь в зал. — Она положила руку на моё предплечье, и я хотел коснуться её, но она отступила и отпустила меня. — Обещаю. — Серьёзность в её взгляде только усилила моё беспокойство. — И тогда я расскажу тебе всё.

Что происходило? Что-то случилось?

Я хотел поговорить с ней, хотел, чтобы это оружие наконец оказалось подальше от её тела, хотел отвезти её домой и писать и говорить с ней до конца ночи, пока она не уснёт за моим столом, и я не смогу отнести её в постель.

Одно желание заставило меня понять, как сильно я был очарован её присутствием. И я мог только начать представлять, как больно будет однажды увидеть её в объятиях лучшего мужчины.

Квилл улыбнулась, но это была грустная улыбка. Затем она развернулась и поспешила по коридору, сворачивая в зал.

— О, Давиан.

Grand Jury

Atli Örvarsson

Кто-то вышел из-за угла, трижды хлопнул в ладоши с задержкой между каждым хлопком и злобно ухмыльнулся мне, заставляя моё сердце пропустить удар, а в животе завязаться узлом.

— Как трогательно.

Трой обошёл меня, и мои плечи напряглись.

Как я не услышал его? Как долго он там стоял?

— У такого образцового протеже Джозефа, похоже, не всё под контролем в его депрессивной жизни.

Моя челюсть напряглась, и беспомощность напала на меня из ниоткуда.

Трой остановился передо мной и постучал меня по груди.

— По крайней мере, так он окутывает молодых студенток вокруг своего пальца.

Ради всего святого.

Он видел, как мы танцевали. Он подслушал нас. И что бы он теперь ни думал, что знает, этого было достаточно, чтобы разрушить не только мою жизнь, но и жизнь Квилл.

— Я знал это, — тихо усмехнулся он. — Ты трахаешь сучку Веритас.

На этот раз я не колебался. Я замахнулся. С такой силой, что нос Троя хрустнул, когда он отшатнулся.

Прежде чем он успел полностью выпрямиться — держась за нос, — я схватил его за воротник и с яростной силой прижал к стене.

— Что бы ты ни думал, что знаешь, я предупреждаю тебя не делать ничего глупого. Квилл никогда ничего тебе не делала.

Трой вернул свою дьявольскую ухмылку, когда кровь потекла из его носа.

— Она может гнить в аду.

Я сжал его сильнее, и он застонал.

— Но ты, Давиан... Ты будешь уничтожен, когда отец узнает о твоей маленькой грязной тайне.

Чёрт.

Это определённо шло не по плану. И это была моя вина.

Почему я был таким неосторожным? На публике?

Трой вырвался от меня и отступил от стены, задом наперёд, в том же направлении, в котором Квилл исчезла в зале.

— Похоже, кто-то сегодня потеряет свою работу, — мелодично поддразнил он, в то время как отчаяние овладело мной.

— Трой... — пробормотал я, но он отвернулся от меня и направился к залу, игнорируя меня — то, в чём он обычно был ужасно плох, — будто он только что выиграл в лотерею.

— Трой!

Он исчез за следующим углом.

Мои руки сжались в кулаки, и я ударил по стене, причинив себе боль, в то время как мрамор остался невредимым.

С искажённым от боли лицом я начал двигаться.

Этот счёт ещё не был оплачен.

Глава 65

Глава 65

Квилл

Поворотный момент

Breaking Point

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

Его не было в зале. А когда я спросила о нём Лукаса, он просто уставился на меня пустым взглядом, прежде чем пожать плечами.

Лара бросила на меня умоляющий взгляд с другого конца зала, где стояла рядом с Моникой, но я не позволила ему до меня достучаться, потому что она знала так же хорошо, как и я, что нельзя оставлять ту информацию на чердаке.

Арнольд Фицек был убийцей. Он застрелил ребёнка, отца этого ребёнка и свою собственную жену. И болезненные мурашки на затылке шептали мне, что это не единственное преступление, которое он совершил.

Я не могла не смотреть на этого человека, и всё внутри меня напряглось.

Он был частью небольшого кружка пожилых мужчин, о чём-то беседующих, и когда он рассмеялся над чьей-то шуткой, по моей спине пробежал холодок.

Мой отец заметил меня, и я должна была чувствовать к нему то же самое. Он помогал ему заметать следы его преступлений. Он был соучастником. Но не было ничего, кроме обычного эмоционального хаоса, всякий раз, когда наши взгляды встречались.

С огромным усилием я оторвала взгляд от него, уверенная, что он заметит что-то неладное, если будет наблюдать за мной достаточно долго, потому что он знал испуганную, паническую часть меня лучше, чем кто-либо другой.

Как можно спокойнее я вышла из зала, гадая, где искать Троя, возможно, он удалился в свои личные комнаты, но сначала решила проветрить голову.

Крепко сжимая клатч, я вышла через одну из открытых стеклянных дверей в тёмную ночь на огромную балконную террасу, которая, казалось, опоясывала всё поместье.

Трой вырос здесь, все эти годы ему приходилось жить под убийственной рукой монстра. И он всё ещё жил здесь. После всего, что с ним случилось. То, что он был ещё жив, — чистая удача.

Без моего отца он был бы мёртв. И всё же он ненавидел его.

Я никогда не думала, что узнаю тёмную сторону этого города. Прошло всего несколько месяцев.

Я поймала себя на том, что хочу внутренне поблагодарить отца, но вовремя подавила этот порыв.

Этот человек мог основать приют и спасти сотни детей. Ничто из этого не смыло бы следов, которые он оставил на мне.

Кто-то стоял у перил и курил. Мужчина с тёмными волосами. Трой.

I Never Asked You

Atli Örvarsson

Всё внутри меня оцепенело, и я остановилась посреди террасы.

Весь этот ужас случился почти тридцать лет назад. Действительно ли мудро ворошить старые раны? Особенно когда от этого никто не выиграет, кроме меня?

Арнольд — убийца. Из-за него погибли невинные люди.

Когда я поняла, что ковыряю большой палец, я заставила себя сделать единственное, что умела хорошо.

- Трой.

Он немедленно обернулся, и я осторожно приблизилась под его настороженным взглядом.

Он казался другим, чем обычно. Рассеянным. Словно не ожидал меня. Разумеется, не ожидал.

Я поймала себя на том, что смотрю на него, пытаясь разглядеть маленького мальчика, потерявшего всё. По вине своего отца.

Мы оба потеряли матерей из-за решений наших отцов. Мы оба были нежеланными. Кто бы мог подумать, что мы так похожи?

Разве что то, что случилось с ним, было на порядок хуже моего жалкого прошлого.

Я знала, что сравнивать травматический опыт — неконструктивно. Что это лишь наносит дополнительный вред — преуменьшать то, что случилось с тобой только потому, что у других было субъективно хуже. Но я не могла не чувствовать к нему жалости и при этом совершенно забывать о себе.

– О, отлично, – прорычал он. В этот момент он, казалось, снова надел маску Троя, потушил сигарету о перила и полностью развернулся ко мне. – Он тебя подослал? Должна вразумить меня?

– Что?

Озадаченно я моргнула, не понимая, что он имеет в виду, но могла только предположить, что это как-то связано с Давианом.

– Нет… Я…

Я застыла на его стеклянных глазах.

Он плакал?

Чёрт.

Трой вышел из оцепенения и шагнул мимо меня, заставляя меня развернуться, чтобы остановить его.

– Подожди! – Он не остановился, поэтому я наконец собралась с духом. – Прости меня.

Трой остановился и повернулся ко мне со своим пассивно-агрессивным выражением лица.

– О чём ты?

Я шагнула к нему, борясь с трусливым комком в горле.

– Мне жаль, что твой отец сделал с тобой. – Я остановилась в двух метрах от него. – Всё, чему тебе пришлось быть свидетелем...

Паника, которая уже подстерегала меня на чердаке, когда я опустила книгу после последней записи, вернулась. Как испуганное животное, я теперь смотрела на Троя, готовая не пропустить ни одной реакции.

И действительно, за его глазами, казалось, бушевала буря. Та, которой он не ожидал и которая теперь рвала его стены.

Внезапно он сжал руки в кулаки.

– Если ты думаешь, что знаешь обо мне что-то...

– Я нашла твой дневник.

Что-то в его выражении застыло.

– Что?

Его руки начали заметно дрожать, и он сжал кулаки ещё крепче, пока лунный свет не обнажил его побелевшие костяшки.

– Трой, – быстро начала я, готовая использовать эту открывшуюся брешь в его маске, чтобы осторожно достучаться до него. – Тебе не обязательно держать это в себе. Ты можешь подать на него в суд. Я могу тебе помочь. Если ты...

– Тебе не следовало входить в этот дом! – рявкнул он на меня, и я вздрогнула. – Тебе не следовало приезжать в этот город!

Чёрт.

Всё шло совсем не так, как я планировала.

– Я серьёзно. Я хочу помочь тебе.

В мой голос закралось отчаяние.

Трой был сам не свой. Скорее так, будто его душа только что покинула тело.

– Мне не нужна твоя помощь! – прорычал он на меня, развернулся, начал рвать на себе волосы, затем пнул каменную скамью. – Чёрт!

– Трой...

Я хотела подойти к нему, но он снова развернулся, и я остановилась в полутора метрах от него.

– Я тебе не Трой!

Я сглотнула.

Это совершенно не так, как я представляла этот разговор.

Что, если ему нужно время?

Трой начал расхаживать взад-вперёд, бормоча что-то неразборчивое, затем пнул фонарь, что лишь усилило моё чувство беспомощности.

Я сделала его уязвимым. А Трой ненавидел быть уязвимым. Был только один способ оказаться с ним на одном уровне. Я тоже должна была стать уязвимой.

– Я дочь Джозефа.

Потребовалось две секунды, чтобы он остановился и поднял голову, его взгляд говорил мне, что он считает меня совершенно сумасшедшей.

– Только поэтому я в Мейплкресте, – поспешно продолжила я. – Я собираюсь разрушить его. И со всем, что ты написал, у меня есть ещё одна причина лишить его будущего в качестве директора «Мейплкреста».

Теперь я была уязвима, но мне было всё равно. Трой не мог причинить мне боль. Он не был тем, кто держал меня в руках, как марионетку на нитях.

Он... рассмеялся.

С нарастающим замешательством я сглотнула.

Трой смеялся. Сначала это был просто смешок, затем в его глазах промелькнула опасная искра, сочащаяся осознанием, и в конце концов он засмеялся, как безумец.

– Теперь всё обретает смысл. – Его голос звучал нестабильно, весело, хрипло. – Ты не просто позволяешь своему профессору трахать тебя. Ты ещё и дочь его наставника.

Мои глаза расширились.

Что он только что сказал?

– Не только Давиан использует тебя. – Он покачал головой. – Ты используешь его, чтобы...

Он замолчал, глядя сквозь меня, словно задумавшись.

Капли пота блестели на его лбу.

Я пыталась переварить каждое его слово. Но они не имели смысла. Мы с Давианом никогда... И даже если бы... откуда Трою знать?

– Боже, ты даже похожа на него. – Его внимание вернулось. – На Энтони...

Безумие всё ещё звучало в его голосе.

– Кто бы мог подумать? Незаконнорожденная дочь... – Его глаза расширились. – И никто не знает о твоём существовании.

Он снова покачал головой.

– Я знал... Я знал, что у Джозефа где-то припрятано грязное бельё.

Когда я заметила, что он, похоже, теряется в безумии своего осознания, я заставила себя продолжать, стараясь не впутывать в разговор Давиана.

– Мы можем выгнать его из Мейплкреста вместе. И твоего отца тоже.

Я снова шагнула ближе.

Веселье Троя мгновенно исчезло.

– Нет.

Я моргнула.

– Что?

– Он законный директор...

– Он застрелил твоего друга и твою мать и лишил тебя наследства, потому что ты еврей!

Тень упала на лицо Троя, и он тоже шагнул ближе.

– Я не еврей! – прорычал он. – Мой отец знал это. Иначе я был бы уже мёртв!

Он остановился в метре от меня, презрительно глядя.

– А ты... Если Джозеф победит с Закари, преемником станет Давиан. А через Давиана... в конце концов ты.

– Я не хочу управлять этим чёртовым университетом, – фыркнула я. – Давиан тоже. Но твой отец...

– Не твоё дело!

Теперь его голос был тише. Более угрожающим.

Что с ним было не так? После всего, что сделал его отец... Он хотел прикрывать его, пока тот не умрёт мирной смертью? Может быть, унесёт ещё чьи-то жизни?

– Сделай это ради Леви.

В этот момент его выражение лица застыло.

Я сглотнула, сердце бешено колотилось.

Стеклянная пелена слишком быстро застелила его глаза. А затем скатилась вниз. Слеза.

Моё сердце замерло в груди.

На мгновение время остановилось.

Затем, слишком быстро, его лицо превратилось в поле битвы горечи.

– Тебе следует уйти отсюда. Сейчас же.

Я была так близка. Так близка...

Но теперь передо мной снова стоял прежний Трой. Тот, кто оттащил бы меня к отцу, чтобы заслужить его расположение.

И слишком поздно я поняла, что эта часть Троя слишком глубоко укоренена в нём, чтобы я могла вырвать её за один вечер. Мне нужно было время. Время, которого у меня не было.

– Или что?

Непреднамеренно в моё выражение закрался вызов.

– Будут последствия. – В его взгляде прозвучало предупреждение. – Этот вопрос закрыт.

– Я пойду в полицию.

Я отступила, разочарованная, опустила клатч, который держала у живота, и прошла мимо него, готовая разоблачить этот цирк раз и навсегда.

– Не пойдёшь!

Рука Троя обхватила моё запястье, и он рванул меня к себе, так что я издала испуганный вдох.

– Ты не оставляешь мне выбора! – выдавила я, пытаясь вырваться, но его хватка была слишком сильной.

– Где дневник?!

На мгновение мне показалось, что я смотрю в лицо своего отца. Изо всех сил я боролась с наступающим параличом.

Это Трой.

– В безопасном месте.

Я попыталась сохранить спокойствие.

– Мисс Веритас! – Его голос напоминал неконтролируемый рык. – Где?!

Мне удалось вырваться, и я развернулась, чтобы исчезнуть. Но рука обхватила мою другую руку, и он дёрнул меня назад.

– Нет, – выпалил он и покачал головой. – Нет!

Я хотела возразить, снова вырваться, но на этот раз его другая рука оказалась на моём горле.

– Ты не пойдёшь в полицию. Ты поняла?

Я попыталась ударить его в грудь, борясь со слезами паники, когда его хватка усилилась.

– Трой... – прохрипела я его имя, отчаянно колотя его в грудь. – Я не могу дышать...

Он оттолкнул меня, и я пошатнулась назад, глядя на стоящего передо мной мужчину в холодном лунном свете.

Это был не тот Трой, которого я знала. Этот был отчаянным. Непредсказуемым.

Он достал что-то из кармана, щёлкнул, и в лунном свете блеснуло лезвие.

Охотничий нож.

I Will Shoot You

Mr.Kamera

Какого...

– Ты не оставляешь мне выбора.

Мои глаза расширились, и я отшатнулась ещё дальше.

– Трой...

Я подняла руку, но он продолжал приближаться ко мне, осторожно, крепко сжимая нож.

– Твоя ошибка в том, что ты пришла искать меня в месте, где никто не станет искать, если ты внезапно исчезнешь.

Мания в его голосе привела всё моё тело в состояние повышенной готовности.

– Убери нож, и давай поговорим.

В его выражении ничего не изменилось. Ничего.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Я выскользнула из туфель на ледяной каменный пол террасы, готовая бежать.

Ошибка.

Трой заметил это в ту же секунду и бросился на меня.

Я увернулась, но едва и так быстро, и с одной ногой всё ещё в туфле, что подвернула лодыжку и кубарем покатилась вниз по трём ступеням террасы, только чтобы приземлиться на холодный острый гравий.

В стонах от боли в плечах, я приподнялась на локтях и посмотрела на Троя, который медленно спускался по ступеням.

– Ты не первая, – тихо усмехнулся он. – Или ты правда думала, что я не докажу своему отцу, что я его сын?

В неверии я уставилась на него, отползая назад на локтях.

Он не мог...

Его почти хищная ухмылка говорила о многом.

С бешено колотящимся сердцем я смотрела на мужчину передо мной.

Моя надежда привела меня сюда. Прямо к моей неминуемой смерти.

Он собирался убить меня.

Я не знала, какая часть моего парализованного мозга заставила меня сильнее сжать клатч в правой руке, но это пробудило мой последний инстинкт выживания.

Лихорадочно и дрожащими руками я возилась с сумкой, обхватила потными пальцами металл и достала пистолет.

Трой остановился, и я воспользовалась моментом, чтобы снять предохранитель и навести на него.

– Ни шагу...

Пригнувшись, Трой бросился вперёд слишком быстро.

Моя рука среагировала сама собой.

Внезапное давление резко ударило в ладонь, от запястья к локтю, и выстрел разорвал воздух, заставив меня вздрогнуть с испуганным звуком.

Моя рука болезненно напряглась.

Что-то внутри меня застыло, когда глаза Троя расширились. Но он не остановился, бросившись прямо на меня.

Я ждала лезвия, но оно так и не вонзилось в мою плоть.

Трой лежал на мне. Неподвижно.

Писк проник в моё правое ухо, когда моё тело попыталось вогнать меня в паралич, но я боролась с этим.

Я оттолкнула Троя, ослабевшие конечности боролись под тяжестью его тела, и я вцепилась в оружие судорожно сжатой рукой.

Я продолжала отползать, всё дальше и дальше, глядя на неподвижное тело Троя.

Его лицо было повёрнуто ко мне. Глаза широко открыты. Пустые. Безжизненные.

Жидкость хлестала из его шеи.

Снова.

И снова.

И снова...

Не останавливалась...

Та же жидкость была забрызгана по всему моему платью.

Глава 67

Глава 67

Квилл

Город, полный убийц

Collateral

Gustavo Santaolalla

Лара обнимала меня и не отпускала.

Поступила бы она так же, если бы знала, что я убийца? Знала ли она?

Она была умной и быстро схватывала вещи. И я была уверена, что она сложит два и два.

Мы почти не разговаривали в эти выходные, потому что я пряталась под одеялом и плакала, смотрела в потолок и снова плакала, пока в конце концов, с головной болью, не проваливалась в лихорадочные сны. Снова и снова. Будто это могло сделать всё другим.

Я убила своего профессора. Ничто в этом не было обратимым.

Лара отдала дневник Давиану. По крайней мере, так он сказал мне во время нашего разговора в воскресенье, пока я пила чай, укутанная пледом на дрожащих плечах. Он сидел на краю моей кровати.

Эти выходные были смутным воспоминанием о тёплых, украденных прикосновениях от него, которых я не заслуживала, и кошмарами, как и приёмами пищи, которые я не могла удержать.

Будто часть Троя была внутри меня. Будто его воспоминания и те жуткие записи пустили корни в моём сознании, готовые никогда не исчезнуть.

Тёмные круги под моими глазами говорили о многом.

Конечно, Лара знала. Она знала всё.

Она отстранилась от меня, изучила меня, и эта искра жалости в её глазах почти добила меня.

Если бы не паника в моём животе, потому что всего в одной двери отсюда, в коридоре главного здания юридического факультета Мейплкреста, где мы стояли, допрашивали Давиана.

Сочувствующий взгляд Томаса был устремлён на меня, но я избегала его, чтобы снова не разрыдаться.

Это разрушило бы наш план.

Давиан хотел представлять меня как мой адвокат, но я отказалась. Это было бы слишком подозрительно, потому что я на самом деле не была в поле зрения полиции. Я была всего лишь одной из почётных гостей гала-вечера Фицека и находилась в контакте с несколькими главными подозреваемыми. Среди них, по-видимому, и Давиан.

Он прочитал дневник. Весь. Снова и снова. И я знала, что это разъедало его, что он хотел поговорить с моим отцом.

Я бы не остановила его, хотела бы, чтобы он отнёс дневник в полицию за меня. Но он не хотел.

Дверь открылась, и появился Давиан в сопровождении азиатской женщины лет тридцати пяти с веснушками, которая собрала свои волосы средней длины в хвост.

Его взгляд сразу упал на меня, беспокойство в глазах, но в следующий момент он надел маску и шагнул к Ларе.

— Мисс Веритас?

Женщина смотрела между мной и Ларой, и я шагнула вперёд, позволяя ей осмотреть меня с ног до головы, прежде чем последовала за ней в комнату для допросов — на самом деле обычную аудиторию — с бешено бьющимся сердцем, благодарная, что Лара нанесла лёгкий слой макияжа на мои глаза.

Crime Scene Mystery Investigation

RealTunesStudio

Женщина провела меня к столу с двумя стульями, предложила кофе, и я согласилась, чтобы моим рукам было за что держаться и чтобы они не оставляли больше следов моего внутреннего смятения на пальцах.

Женщина что-то записывала, пока мужчина возраста Давиана шагнул вперёд и рассматривал меня так, будто на моей щеке всё ещё остались следы крови. Маленькие следы, которые Давиан проглядел, когда в субботу вечером с величайшей осторожностью очищал моё лицо, прежде чем снова нанести мазь на шрам на руке и перевязать его.

Лара заглянула в ванную на мгновение, глядя сначала на меня, затем на него, но Давиан был слишком сосредоточен, чтобы действительно заметить её.

Его взгляд был устремлённым, почти рассеянным. И всё же время от времени он смотрел на меня этим взглядом. Полным беспокойства, внутреннего напряжения и оттенка отчаяния.

— Мисс Веритас, — сказала женщина, сосредоточившись на документах так, будто что-то её беспокоило. — Вы из Канады?

Чёрт. Мы предусмотрели всё. Но это...

— Да...

Она просматривала документ с нахмуренными бровями.

— Странно. — Она покачала головой. — Вас нет в списке виз.

О нет...

Это не мог быть момент, когда меня поймают.

— Дэвис, мне обновить список в системе?

Её коллега, который до сих пор разглядывал меня, поднял руку.

— Не нужно. Она не главная подозреваемая.

По крайней мере, это что-то.

И всё же я была виновна.

— Мисс Веритас. — Он подошёл к стулу по другую сторону стола и опёрся руками о спинку. — Другие свидетели утверждают, что вы часто конфликтовали с профессором Фицеком.

Мой взгляд скользнул к доске позади них, покрытой фотографиями и стикерами, но я не могла ничего прочитать оттуда, где сидела.

Мой взгляд задержался на фотографии моего отца.

Он был одним из главных подозреваемых.

Арнольд и Давиан тоже были в списке. Как и Энтони и двое незнакомцев, которых я не знала.

— Мисс Веритас?

Вздрогнув, я снова посмотрела на детектива.

— Его методы преподавания шли... шли вразрез со всем человеческим достоинством. — Я поправилась. — Против закона.

Женщина приподняла бровь вместе с планшетом и приложила ручку к бумаге.

— Хотите подать жалобу?

— Нет.

Не против Троя.

Имена двух других мужчин были у меня на языке, готовые наконец быть произнесёнными. Но я не могла. Это было частью соглашения, которое у меня было с Давианом.

— Один из свидетелей сказал, что вы довели его до предела. Это правда? — настаивал мужчина и наконец сел.

— Я не совсем в положении, чтобы судить, каковы были его пределы, — ответила я как можно более фактологично. — Единственное, что я могу вам сказать, — ему не нравилось, когда я возражала ему или нарушала одно из его правил.

Было бы довольно жалко, если бы они заподозрили студентку в убийстве профессора только потому, что она не выносила его методов преподавания.

— Профессор Фицек вёл учёт. Вы были на первом месте.

В любой другой ситуации я бы гордо усмехнулась. Только эта ситуация была самой безнадёжной и разрушительной, в которой я когда-либо могла оказаться, когда дело касалось Троя.

Если бы он только поговорил со мной...

Нет, Квилл. Он тоже был убийцей.

— И всё же он не отстранил вас от своего курса.

Сосредоточившись на мужчине, я взяла горячий бумажный стаканчик, заставляя себя как можно незаметнее посмотреть в ароматную чёрную жидкость и отпить глоток, прежде чем поставить стаканчик, не отпуская его.

Тошнота грозила подняться внутри меня.

— Он не мог. Потому что мы оба были частью дебатов.

Отменённые дебаты. Самим директором юридического факультета.

Таким образом, Арнольд косвенно решил, кто возглавит Мейплкрест следующим.

Это должно было вогнать меня в ярость, заставить действовать опрометчиво.

Вместо этого всё больше и больше вуалей пустоты оседало на последнем кусочке души внутри меня, который боролся за своё выживание.

Они должны расследовать его, пока не наткнутся на все тела в подвале Арнольда. Он заслужил предать своего наставника, почувствовать, каково это — потерять всё. Как соучастник нациста. Хладнокровного убийцы.

Но я даже не могла направить расследование в его сторону. Детективы попытаются найти какой-то смысл в моих словах. Они раскроют гору лжи. И каждое слово, которое я произнесу, будет недействительным. Слова мошенницы.

— Профессор Фицек когда-нибудь угрожал вам? — продолжил мужчина, пока женщина записывала новые заметки.

— Да, — призналась я. — Как и многие юристы в Мейплкресте.

Женщина сухо рассмеялась, не отрывая взгляда от планшета, и её коллега бросил на неё предупреждающий взгляд, который она проигнорировала, прежде чем снова обратить внимание на меня.

— Вы знаете, угрожал ли кто-нибудь Фицеку?

Это был мой шанс.

— Да. Его отец. И профессор Рихтер. Старший.

Когда я поняла, что постукиваю ногой вверх-вниз, я остановила движение и сделала ещё один глоток.

Образы безжизненного лица Троя вспыхнули перед моим внутренним взором, превращаясь в лицо маленького светловолосого мальчика с голубыми глазами, которого я никогда не видела.

Меня тошнило.

— Люди здесь говорят, что профессор Джозеф Рихтер и профессор Трой Фицек были соперниками. Как и ваш наставник по дебатам, профессор Давиан Райделл, и Фицек. — Мужчина теперь рассматривал меня, как избалованная хищная птица — свою потенциальную добычу, его глаза слегка прищурились. — О чём было это... соперничество?

Я была уверена, что он уже вытянул ответ из Давиана. Одна из тех вещей, где я не могла позволить себе лгать.

Мне бы очень хотелось знать, что скормил им Арнольд. Как этот человек выкручивался из допросов все эти годы.

— Из-за университета. Директор хотел использовать дебаты, чтобы решить, какой профессор займёт кресло декана факультета.

— Дэвис? — Женщина приподняла брови и впервые подняла взгляд. — Я думала, эта должность решается демократическими выборами в Этическом комитете?

— На самом деле... — начал детектив, но я прервала его.

— Директор выдвигал кандидатов. И Джозеф Рихтер и Трой Фицек были основными претендентами.

— Как и ваш наставник.

Вызывающий взгляд пробежал по лицу детектива.

Какого...

— Косвенно, — поправила я его как можно короче, в то время как замешательство грозило захлестнуть меня изнутри.

Что, если Давиан был прав и полиция не работала независимо? Но на кого именно они работали? На того человека, который, вероятно, прямо сейчас пил виски с моим отцом, празднуя, что Трой наконец-то на глубине шести футов? С сегодняшнего утра.

Давиан был на похоронах. Как и мой отец и Энтони. Но я не смогла заставить себя сделать это. И мне всё ещё было стыдно.

— Мисс Веритас. — Я подняла взгляд, осознав только сейчас, что смотрела в свой кофе. — Профессор Райделл когда-нибудь угрожал профессору Трою Фицеку в вашем присутствии?

Не колеблись. Не колеблись.

— Нет.

Ложь жгла на языке, будто я не была мастером обмана.

Мужчина сверлил меня взглядом, но я выдержала его взгляд.

— Последний вопрос, — женщина прочистила горло, когда мужчина уже собирался заговорить, но теперь был вынужден сжать губы. — Где вы были в ночь убийства?

Единственный вопрос, к которому Давиан готовил меня снова и снова.

— В зале.

Женщина кивнула, что-то записала, а её острозубый коллега всё ещё смотрел на меня так, будто я стала его новой главной подозреваемой всего несколько минут назад.

— Есть кто-то, кто может это подтвердить? — настаивал он, и я хотела дать отрепетированный ответ как можно спокойнее, но он не дал мне. — Кто-то, кроме профессора Райделла?

Женщина подняла взгляд, теперь с любопытством глядя на меня.

Чёрт.

— Его дочь. Лара Райделл.

Я прикусила язык, стараясь не поджимать губы и даже не отпивать ещё кофе.

Это было так неправильно.

С узлом сожаления в уже бурлящем желудке женщина проводила меня наружу, где я ожидала найти Лару и Давиана. Вместо этого я чуть не застыла, увидев своего отца, ждущего у двери.

Вместо того чтобы враждебно смотреть на меня, его взгляд был пустым, изучающим.

Что он здесь делал?

Мне казалось, что он пронзает меня своими острыми глазами, прорезаясь к правде, которую мне удалось так хорошо скрыть до сих пор. Будто, как бы я ни оттирала кровь из-под ногтей, он всё равно увидит её...

— Профессор Рихтер?

Мой отец спокойно кивнул женщине-полицейскому.

Он был следующим.

Я заставила себя отвести взгляд, продолжила идти по коридору, даже когда услышала, как дверь задвигается.

Чёрт.

Я втянула Лару в это. Это не входило в план. Но что, если они не будут её допрашивать?

Я должна была найти её. Сейчас, пока главные следователи заняты, хотя кампус буквально кишел агентами ФБР и полицейскими.

Тёплая рука скользнула в мою, и я резко повернула голову, узнав Давиана по его нежному прикосновению ещё до того, как увидела его, и позволила ему увести меня в боковой коридор.

It Was an Accident

Atli Örvarsson

Прежде чем я успела что-то сказать, он притянул меня в объятия, держа близко, но нежно.

— Прости, что тебе пришлось через это пройти, — тихо прошептал он в мои волосы, и я позволила теплу его прикосновения разлиться по моей спине, позволяя моей коже умолять его скользнуть руками под мой свитер, держать меня так, как он держал в субботу, когда покачивал меня взад-вперёд так, будто мы не были бомбой замедленного действия.

Я хотела раствориться в нём, хотела исчезнуть в его прикосновении, хотела забыть. Просто забыть...

— Они думают, что это ты, — сказала я вместо этого. — Почему они так думают? — Я перестала бороться со слезами, просто позволила им течь, пока тихо не зарыдала. — Почему они не думают, что это Джозеф... Почему...

— Эй.

Давиан притянул меня ближе, погладил по спине и позволил мне зарыться головой в его матовый тёмно-синий жилет.

— Квилл.

Он провёл пальцами по моим волосам, и я отстранилась от него, подняла на него взгляд, но не смогла сдержать рыдания, поэтому он снова прижал меня к своему плечу.

— Иди сюда. Пожалуйста. Выплесни всё.

Этого было достаточно, и я начала плакать сильнее, вцепившись в его жилет, пытаясь заглушить свой голос — прижавшись ртом к матовой васильково-синей ткани — не сдерживаясь.

Теснота в моей груди становилась всё хуже и хуже, пока я не выдержала и снова не посмотрела на него.

— Я могла бы войти туда и просто рассказать им всё.

Отчаяние в его глазах толкало меня на новые глубины.

Что мешало мне просто поцеловать его? Прямо здесь, прямо сейчас? Утопить все наши тревоги в нашем ошеломляюще прекрасном сосуществовании?

Быть его закрыло бы эти свежие шрамы. Как-то...

— Квилл.

Он взял моё лицо в обе руки, как в субботу вечером, но на этот раз я чувствовала его ещё интенсивнее; чувствовала тепло его грубых пальцев, вдыхала его приятный мужской аромат, лёгкий оттенок его одеколона, и приветствовала электрическое покалывание, которое он оставлял на моей коже.

— Я знаю, что это было бы правильным решением. — Он осторожно покачал головой. — Но я знаю этих людей. — Он сглотнул, его челюсть сжалась вдоль щёк, что вместе с этим взглядом и его словами усилило моё отчаяние. — Я знаю, как это дело будет рассматриваться в суде. Я видел много таких дел. Никто не выступит против Арнольда. — Узел в моём животе вернулся. И он затягивался. Безжалостно. — У этого человека есть преимущество.

— Это несправедливо, — всхлипнула я, чувствуя, как две новые горячие слезы скатываются по щекам. — Это несправедливо. Это не...

— Эй. — Внутренние концы его бровей слегка приподнялись, когда он притянул меня к себе. — Тш-ш-ш.

Снова я оказалась, прижавшись к его плечу, прильнув к нему.

— Я знаю. Боже, Квилл. Мне так жаль. — Я чувствовала, как он целует меня в волосы, притягивает ближе и держится за меня так, будто я нужна ему так же сильно, как он мне. — Мне так чертовски жаль.

Новые слёзы выиграли битву и потекли из моих глаз, напоминая мне о ситуации, в которую я нас втянула.

— Я не хотела... — прошептала я хрипло. — Я не хотела всего этого.

— Я знаю. Пожалуйста, Квилл... пожалуйста, успокойся.

Я плакала ещё несколько минут, и он держал меня, позволяя себе сползти по стене позади него, в то время как его грудь тяжело вздымалась и опускалась, снова и снова целуя меня в волосы, и я хотела бы остаться в этих объятиях навсегда.

Но я не могла.

В конце коридора открылась дверь, и я немедленно отстранилась от Давиана.

Он посмотрел на меня в поисках, прислушиваясь так же внимательно, как и я, прежде чем толкнуть меня за следующий угол.

— Иди в ванную, посмотри, поможет ли холодная вода. Затем иди на следующую пару.

Следующая лекция должна была быть у Троя...

— А когда вернёшься домой, выплесни всё, хорошо?

Дом. Как я могла сказать ему, что единственным домом, который у меня когда-либо будет, будут его объятия?

Я не сказала ни слова, просто кивнула, подчинилась и развернулась, чувствуя его взгляд на своей спине, пока не завернула за следующий угол.

Четыре часа спустя я склонилась над унитазом рядом со скулящим Штрузелем, который, лёжа на полу, смотрел на меня, пока меня рвало.

Этот город был полон убийц. И я была одной из них.

Глава 68

Глава 68

Давиан

Плохой отец

Декабрь1995года

It’s Over

Atli Örvarsson

Делать то, что правильно для мира и для всех остальных, было легко. Пока ты не встречаешь кого-то, ради кого должен нарушить закон. Хочешь нарушить.

Мне было наплевать на мир, пока Квилл страдала.

Как бы неправильно это ни звучало, Квилл была моим миром. Центром моей солнечной системы, вокруг которой я хотел вращаться вечно, зависимый от её угасающего света.

С тех пор как я узнал её, я отчаянно пытался защитить её пламя от бурь этого существования. Однако моё собственное пламя горело намного тусклее её, существуя только потому, что она существовала.

Как раз перед тем, как моя свеча могла погаснуть, она одолжила мне своё пламя. И её огонь горел во мне так сильно, что до сих пор я боялся сжечь себя, если позволю этому пламени достичь полной силы.

Квилл была сильнее, чем думала. Но с прошлой субботней катастрофы она выходила из комнаты только на завтрак и в университет, перестала ходить на работу, а вчера даже не появилась в кампусе.

Мне пришлось солгать Монике и сказать, что у Квилл грипп. Это была вторая причина, по которой она сейчас была наверху, вероятно, уже снова укутанная в одеяло.

Первая сидела напротив меня за обеденным столом, уставившись в свою тарелку так, будто смерть Троя тоже задела его.

Тони до сих пор не знал, что она живёт здесь, и так было лучше. Если Квилл хотела сказать ему, она должна была. Я не остановлю её, даже если Тони может неправильно понять.

Мои мысли снова вернулись к Квилл.

Мне следовало принести ей еду наверх, как я делал последние несколько дней, как только Лара ложилась спать, оставить ей свежие полотенца для душа, быть рядом с ней... Но я не мог. Пока Лара была здесь.

Худшая часть всего этого? Квилл больше не писала. И я никогда бы не подумал, что это погрузит меня в такое отчаяние.

Было ли это тем, что она чувствовала всякий раз, когда появлялась у моего кабинета и хотела писать со мной? Страхом, что со мной что-то не так, потому что я не писал?

Для меня это стало нормой, но теперь, оглядываясь назад, это разбивало меня все эти годы — не делать то, что помогало мне выражать свои чувства, перерабатывать вещи, воспринимать этот мир гораздо более интенсивно, быть самим собой.

Мне следовало радоваться, что на этой неделе даже вопрос Атрианимы в кампусе был полностью затмён расследованием убийства, но я не мог.

Квилл разваливалась. Из-за этого безбожного ублюдка, который никогда не заслуживал её жалости.

Одна мысль о каждой слезе, которую она пролила по Трою Фицеку, разбивала что-то внутри меня, скручивая мою ярость против человека, которого я больше не мог схватить за воротник и безжалостно избить до полусмерти, как он заслуживал.

Он хотел убить её.

Я сжал кулак вокруг ножа в руке, нарезая шницель как можно мельче, проклиная себя мысленно за то, что не последовал за ней, не нашёл Троя.

Кто мог предположить...

Я стиснул зубы до боли в челюсти.

Джозеф. Всё, что случилось с Квилл, он мог предотвратить. Что делало ещё более удивительным узнать, что он остановил Арнольда от выстрела в Троя.

Кем был этот безбожный ублюдок, который был мне как отец все эти годы, ради всего святого?!

К этому моменту я вёл учёт, который рос с каждым днём. Каждая отметка символизировала момент, когда я должен был ударить его по лицу, но вместо этого собирал последние крохи своего здравомыслия, чтобы не устраивать сцен и тем самым не привлекать внимание к себе и Квилл во время расследования.

Квилл открыла мне глаза.

Этот человек пользовался мной все эти годы, хотя я до сих пор не совсем понимал, почему именно я.

— Давиан?

First Day in Court

Atli Örvarsson

Я моргнул, пока моё зрение не прояснилось и я не вернулся в настоящий момент. Только тогда я понял, что всё это время отделял кусок спаржи на тарелке на волокна ножом и вилкой, не съев ни кусочка.

Я поднял взгляд.

— М?

Моника напротив меня смотрела с беспокойством и указала на блюдо с белой маслянистой спаржей рядом со мной.

Лара тоже изучающе смотрела на меня, и было чудом, что она до сих пор не узнала, как сильно Квилл занимала мои мысли.

Она знала о Трое и инциденте. В конце концов, она нашла дневник вместе с Квилл. На чёртовом чердаке Фицеков.

Боже, Квилл, зачем тебе вообще понадобилось туда забираться?

Единственный, кто всё ещё рассеянно смотрел в свою тарелку, будто потерял аппетит, был Тони. Он даже не притронулся к виски.

Этот декабрьский ужин, который проходил у меня каждый год в одно и то же время, не мог случиться в худший момент.

— Спаржа... — осторожно сказала Моника.

— Конечно, — быстро ответил я, протягивая ей блюдо.

— Кстати... — Лара прочистила горло. — На следующей неделе у меня недельная поездка в Вашингтон. Это большой журналистский проект, где мы с группой будем создавать новостной репортаж на выбранную тему.

Глаза Моники засияли. — О, вау, мисс будущий репортёр. Тогда мне интересно, что вы придумаете.

Лара улыбнулась, и они двое увлеклись разговором о Вашингтоне.

По крайней мере, у моей дочери были причины быть счастливой.

Среди всего хаоса у меня была только одна возможность поговорить с ней подолгу. В прошлое воскресенье, когда она отдала мне дневник Троя.

Она дрожала, хотя не так сильно, как Квилл, но после того, как я прочитал эту чёртову вещь, я сделал всё возможное, чтобы объяснить ей немецкую историю, а также наши следующие юридические шаги и почему в этой системе иногда лучше молчать.

Я взял её в объятия, надеялся, что она поделится со мной своими чувствами, но она не сказала почти ничего, и меня не оставляло равнодушным, что она, вероятно, пыталась переработать вещи самостоятельно. Вещи, которые она никогда не забудет. Образы в её голове. Благодаря этому чёртову дневнику.

Арнольд видел, как она растёт, как и Джозеф. И оба эти факта вызывали у меня всё больше отвращения.

Внезапно Тони с грохотом уронил столовые приборы, и Моника с Ларой замолчали.

Его пустой взгляд был устремлён в центр стола.

— Простите, ребята, но я не могу перестать думать о том, что мы едим и разговариваем так, будто его не убили неделю назад.

Моника чуть не подавилась куском спаржи.

— Тони... — начала Лара, но я перебил её, чувствуя всё большее разочарование от того, что должен держать лучшего друга в неведении.

— Всё в порядке, Лара. — Я перевёл взгляд на Тони. — Хотя я не понимаю, как ты можешь так оплакивать его. — Тони поднял взгляд, будто ему нужно было время, чтобы переварить мои слова. — У тебя было с ним столько же проблем, сколько и у меня.

Эти записи из дневника заставили меня на мгновение пожалеть Троя. Даже тогда Джозеф, казалось, настраивал собственного сына против него. Не активно, но с серьёзными последствиями.

— Но пуля в горло?

Тони приподнял брови, и я даже не хотел представлять, как моя Синяя до сих пор переживает тот выстрел.

Я прикусил язык.

Моя Блу.

— Я бы не пожелал этого своему злейшему врагу, — сказал он, откидываясь на спинку и делая тревожно большой глоток из бокала с виски. — Я даже не хочу знать, как поживает Арнольд.

На этот раз я не смог сдержать недовольного фырка.

— Арнольд, должно быть, в восторге.

Теперь все смотрели на меня.

Я прочистил горло.

— Он никогда не любил своего сына, лишил его наследства, даже не хотел оставлять ему Мейплкрест.

Обычно я не подливал бы масла в огонь. Это должно было быть влияние Квилл. Она бы сейчас гордилась мной.

— Кроме того. Если бы он выиграл дебаты с Лукасом, люди бы задались вопросом, почему Арнольд отверг его.

Из-за его чёртова происхождения.

— Арнольд был в зале с нами, — защищала его Моника, будто забыла, сколько битв она уже выиграла против этого человека.

— В любом случае... — быстро вмешалась Лара. — Вы знаете, кто ещё был в зале? Мама.

Mom and Dad

Atli Örvarsson

Тони чуть не поперхнулся виски.

Я опустил столовые приборы и ошеломлённо посмотрел на свою дочь, которая умоляюще смотрела на меня.

Какого чёрта?

— Лара. — Я попытался сохранять спокойствие, потому что никогда в жизни не повышал голос на дочь, но одна мысль о Лили была достаточна, чтобы разжечь во мне ярость. — Она не твоя мама.

Она никогда раньше не называла её так.

— Она точно она.

Я приподнял обе брови, пока несколько шестерёнок в моей голове начали вращаться.

— Твой отец прав, — сказала Моника, ещё более взволнованная, чем я. — Она никогда не появлялась.

— Она появилась. И она была на балу из-за меня. Потому что я пригласила её.

Мне казалось, что моя душа покидает тело, когда я смотрел на Лару.

— Ты что сделала?! — выпалила Моника, в то время как Лара смотрела на меня так, будто я причинил ей боль и это было частью плана мести.

— Лара, может быть...

— Нет, Тони.

Он посмотрел на Лару так, будто она собиралась совершить самую большую ошибку в своей жизни.

— Пришло время рассказать им.

Она снова повернулась ко мне, глядя между мной и Моникой, пока я отчаянно пытался сложить её слова в связный пазл.

А затем она рассказала нам всё. Вещи, которых я никогда не ожидал услышать из уст своей дочери. Вещи, которые ощущались как предательство. Предательство, в котором был виноват я. Будто я потерпел неудачу. Как отец.

— Она хочет встретиться с нами. Сегодня. И я обещаю вам, что когда мы все поговорим и дадим друг другу шанс, вы поймёте, почему она так много для меня значит.

Я сглотнул, глядя на свою дочь, потому что был неспособен ни на что другое.

Это была моя маленькая девочка. Я обещал себе защитить её от всего, дать ей жизнь, в которой ей ничего не будет недоставать, и я вернулся сюда, чтобы присматривать за ней. И всё же я каким-то образом не заметил, что Лили связалась с ней за моей спиной, встречалась с ней и теперь, очевидно, втерлась к ней в доверие?

— Ты пригласила её? — выпалила Моника. — На этот ужин?

Она звучала так, будто была на грани потери самообладания. То, что случалось редко.

Только сейчас до меня дошёл смысл её слов.

— Лара... — выдавил я. — Пожалуйста, скажи мне, что это всё большая шутка.

Мой голос звучал пусто.

Лара виновато посмотрела на меня.

Значит, это была не шутка...

— Это не... — виновато сказал Тони, и я не мог не посмотреть на него.

— Ты знал об этом?

Он виновато посмотрел с меня на Лару, затем снова на меня.

Боже, насколько слепым я был?

Все эти секреты...

Вся эта информация даже не желала до конца проникать в сознание.

Неужели никто — кроме Моники — не был тем, за кого себя выдавал последние несколько лет? Была ли Квилл самой реальной вещью, которую я когда-либо имел привилегию открыть?

— В четырнадцать? — Моника посмотрела на Лару так, будто она совершила преступление. — Она связалась с тобой за нашими спинами?

— Потому что боялась, что вы запретите ей даже последний контакт со мной, — отчаянно объяснила Лара. — После всех предупреждений от тебя и папы...

— Лили Честер — манипуляторша. У нас были бы все основания, — сказала Моника, её гнев нарастал. — Эта женщина — плохая компания для тебя.

— И именно эту ложь вы вбивали мне в голову все эти годы, только потому что мама переживала трудный период.

— Лара, она бросила нас, — ответил я.

— Никто не идеален. И честно говоря, легко было простить её после того, как я услышала её сторону истории.

Я сглотнул, но ком в горле не проходил. Он только рос.

Подтвердила ли моя дочь то, что я боялся все эти годы? Что я был человеком, которого трудно любить? Что моё писательство стояло на пути нормальной семьи, которую Лара более чем заслуживала?

— Дилара Райделл, — Моника сверкнула на мою дочь так, будто она только что перешла черту. — Твой отец построил свою жизнь вокруг тебя и...

— Я никогда не просила об этом!

Лара звучала отчаянно, и я собирался остановить Монику, но она резко встала.

— Я не знаю ни одного мужчины, который мог бы быть лучшим отцом для тебя, чем Давиан, и вот как ты благодаришь его за то, что он хотел защитить тебя от той, кто в первую очередь поставила вас обоих в это положение?

Лара тоже вскочила, и Тони поднял руки, пытаясь успокоить ситуацию, но Лара проигнорировала его.

— Почему ты вообще вмешиваешься? Мама никогда ничего тебе не делала! И ты мне ни тётя, ни бабушка, так что, пожалуйста, просто не вмешивайся на этот раз. Это между папой, мной и мамой!

Моё сердце пропустило удар.

— Лара! — предупредил я её.

Голова Лары резко повернулась ко мне, и румянец взорвался на её щеках.

Моника в шоке смотрела на Лару.

Я никогда не слышал, чтобы они так разговаривали друг с другом. Даже когда Лара вернулась домой с пирсингом в пупке два года назад — о чём, как я узнал только несколько недель назад, её подтолкнула Квилл.

Внезапно Лара отодвинула стул, развернулась, и я только мельком увидел слёзы, наполнившие её глаза, прежде чем она выбежала из столовой.

Тони немедленно встал.

She Might Be Scared of You

Luke Richards

— Я пойду проверю...

— Нет, — прервал я его, мой голос был спокойным, и я резко встал. — Оставайся здесь. Я поговорю с ней. Без споров. — Я посмотрел с Моники на Тони. — И никаких чёртовых разговоров о Трое. — Они оба неловко уставились на меня. — Мы решим это, когда все здесь успокоятся. Спокойно и мирно.

Включая меня самого, потому что, как бы спокойно я ни выглядел, несколько бурь собирались столкнуться внутри меня.

Вероятно, это была плохая идея — говорить с Ларой именно сейчас, но это был разговор, который нам нужно было провести рано или поздно. Так почему не сейчас?

Звонок разорвал гнетущую тишину, и я остановился, в отчаянии закрыл глаза и пожелал только одного — быть сейчас с Квилл, которая, несомненно, улавливала всю эту драму.

Мой план посредничества провалился, потому что Моника поспешно отодвинула стул и немедленно бросилась мимо меня.

— Только через мой труп я позволю Лили Честер войти в этот дом, — прошипела она.

Тони виновато посмотрел на меня и поднял обе руки.

— Я пытался отговорить её, но ты знаешь, какая Лара, когда она что-то задумает.

Я услышал, как открылась входная дверь, и немедленно раздался разгневанный голос Моники.

Глубоко вздохнув, я поднял палец и указал на друга.

— Мы поговорим позже.

Он опустил руки и начал крутить свой бокал с виноватым видом.

Все эти годы я задавался вопросом, чью сторону он примет, когда дело дойдёт до критической точки. Лары или мою. Теперь я знал ответ.

Я направился к входной двери.

The Green Pills

Carlos Rafael Rivera

— Чёрт возьми, Моника. Я здесь только из-за Лары!

Услышав её голос, лёгкая дрожь ностальгии пробежала по моей спине, как всегда.

Я не скучал по ней, не скучал по тому, что у нас было. И отчаянная часть меня желала, чтобы я встретил тогда Квилл вместо неё. Но, возможно, так должно было быть. Возможно, всё было идеально так, как есть, даже если так не казалось.

— Детство Давиана и так не было таким, каким должно было быть, а потом приходит такая шлюха, как ты, и разрушает остаток его жизни?!

Я приподнял обе брови и остановился в коридоре.

— Почему ты продолжаешь вмешиваться? Годами я задавалась вопросом, почему какая-то озлобленная бездетная женщина, которая даже не член семьи, пытается запустить свои когти в то, что ей не принадлежит.

Этого было достаточно.

Я подошёл к Монике и заметил Лили в одном из её дорогих дизайнерских пальто.

Она изучала бизнес, чего-то добилась. Тем, чем её родители, вероятно, гордились, если они всё ещё были живы. Они никогда не любили меня, как и её брат. И всё же я игнорировал это и делал всё возможное ради неё и Лары. Пока она не бросила нас.

— То, что ты сделала, абсолютно безответственно и просто ещё раз доказывает мне, что ты никогда не была создана быть её матерью.

Она смотрела на меня так, будто я дал ей пощёчину. То, что она часто делала, когда мы ссорились.

Интересно, ссорились ли Лара и она когда-нибудь во время их тайных встреч?

Моя челюсть непроизвольно сжалась.

— Давиан, ты не знаешь меня как мать.

— И я не хочу узнавать тебя как мать. Этот шанс упущен.

Я никогда не спрашивал её, есть ли у Лары братья или сёстры, начала ли она новую жизнь. Я желал ей этого. Но, пожалуйста, подальше от меня и моей дочери.

Все эмоции исчезли с её лица.

— Лара взрослая, — выдавила она. — И я горжусь женщиной, которой она стала. — Горечь наполнила её глаза. — Но, когда я встретила её четыре года назад, я поняла, как пагубно для неё было расти только с отцом. Что бы ты ни думал, что достиг, она бы не стала этой женщиной без меня.

Отчаяние обрушилось на меня. На всю ту уверенность, которую Моника и Тони вбивали в меня последние несколько лет.

Я не был хорошим отцом. И все они знали это. Лили была единственной, кто осмеливался сказать это вслух.

Четыре года назад. Когда я был слишком занят «Батареями чернил»...

Было ли это моим наказанием за этот паршивый промах? Смогла бы Лили когда-нибудь так легко достучаться до Лары, если бы я не был отвлечён публикацией чёртовой книги? Что, если Лара была перегружена мной? Как и Лили тогда...

— Убирайся отсюда! — рявкнула на неё Моника.

— Лара имеет...

— Сейчас же!

Моника шагнула к ней.

— Лару вырастили три человека. Успешно. Если она хочет тебя видеть, она может встретиться с тобой вне нашего поля зрения.

— Моника... — тихо сказал я, и Моника бросила на Лили последний уничтожающий взгляд, прежде чем исчезнуть в доме.

Meghan's Theme

David Buckley, Luke Richards

Лили смотрела ей вслед, затем приподняла обе брови.

— Кто эта старая карга для тебя? Няня, которая уговорила тебя не пытаться снова?

Глубоко вздохнув, я загнал все бури, бушевавшие внутри меня, в уголки, где им было место.

— Без Моники меня бы здесь не было.

Она изучала меня мгновение.

— Тебе нравится то, где ты? В университете, окружённом кучкой поздних подростков, которые однажды станут лучше тебя? Когда ты мог бы быть одним из лучших адвокатов? — В её голосе было осуждение. — Да ладно, Дейв, ты всегда был таким чертовски умным. Врач, адвокат... У тебя ещё есть время подняться хотя бы по одной из этих карьерных лестниц. Но прозябать профессором в университете?

— Чего именно ты хочешь? — спросил я, на удивление спокойно.

Обычно Лили заставляла мои зубы скрежетать. Но всё, что я чувствовал сейчас, — безразличие.

Лили глубоко вздохнула, прежде чем подняться по ступеням и понизить голос.

— Я знаю, что ты создан для величия. И я бы хотела увидеть твой успех. — Она понизила голос ещё больше, и на мгновение мне показалось, что я вижу что-то вроде сожаления в её глазах. — И ты знаешь, я бы всегда попробовала снова.

Я должен был что-то чувствовать. Ностальгию, тоску... Два года я скучал по Лили, пытался связаться с ней, пока Тони буквально не остановил меня, потому что иначе она могла бы подать на меня в суд за преследование.

Я был так отчаян с воспитанием нашей маленькой девочки...

Я должен был чувствовать облегчение от того, что она наконец признала то, что я мог только угадывать из всех её попыток вернуться в семью за эти годы, но ничего не было. Ничего, кроме безразличия.

Я выдержал её взгляд, шагнул вперёд, наклонился к ней, и она слегка приоткрыла губы, потянувшись ко мне, но я остановился.

— В этом и дело, Лили, — сказал я как можно тише. — Ты всегда хотела видеть мой успех, желательно рядом с тобой. — Я покачал головой и отступил. — Но ты никогда не хотела видеть меня счастливым.

Мне показалось, что я увидел разочарование в её глазах, когда она просто смотрела на меня, снова, будто я дал ей пощёчину.

— Ты всегда приходила ко мне, когда я поднимался по карьерной лестнице, всё чаще по мере того, как Лара взрослела, потому что ты знала, что у нас не будет надоедливого маленького ребёнка на руках. Что моё внимание будет полностью принадлежать тебе.

Слёзы выступили на её глазах, но мне было всё равно.

— До сих пор я рад, что ты ушла от нас. Твоё исчезновение не было потерей. Это был третий по значимости выигрыш в моей жизни.

Она хотела что-то сказать, но я поднял руку.

— Я желаю тебе прекрасной жизни. Правда. Такой, в которой ты превзойдёшь себя и найдёшь того, кто отражает то, что ты на самом деле искала все эти годы в глубине души.

Она сжала губы.

— Но, пожалуйста. Никогда больше не показывайся мне на глаза.

Я не дал ей ещё одного шанса вернуться в мою жизнь, хотел, чтобы она была как можно дальше от этого дома, поэтому я отвернулся, шагнул обратно в коридор и закрыл дверь.

Tell Siya The Truth

Mr. Kamera

Я продолжал крутить бокал с виски, который Тони оставил после нашего разговора, глядя в пламя. Привычка, которая всегда успокаивала меня, с самого первого момента, как я начал это делать.

Будто в пламени скрывались секреты, взывающие ко мне. Почти, как если бы кто-то похоронил там некоторые из моих самых дорогих воспоминаний. Воспоминания, которые отказывались умирать.

Кто-то неуверенно постучал в мою дверь, и я ждал, пока Лара войдёт в мой кабинет и закроет за собой дверь.

Раскаяние лежало в её глазах, пробуждая во мне глубокое чувство заботы.

Я не разговаривал с ней снова, хотел дать ей время, благодарный, что она всё же пришла ко мне.

— Прости...

— Ты ничего не сделала неправильно, — прервал я её и снова посмотрел в пламя. — Она женщина, которая родила тебя. Я должен был знать, что рано или поздно ты захочешь связаться с ней и встретиться.

— Обещаю тебе. Она не пыталась настроить меня против тебя.

Я поднялся со стула и подошёл к книжной полке, где стояли авторы, которыми я восхищался годами. Однако произведений самого важного из них не было.

Однажды ей будет посвящена целая полка. Даже если наши пути разойдутся, я соберу каждую её книгу, поглощу её слова, если это будет самым близким, что я смогу к ней приблизиться. Между её строк я буду искать её, полный решимости не пропустить ни единого мимолётного намёка на неё. И каждой капли её чернил, какой бы маленькой она ни была, должно быть достаточно, чтобы поддерживать меня живым.

— Мы просто встречались на кофе, разговаривали, и она приглашала меня по магазинам...

— Я не хочу знать, что вы двое делаете или о чём говорите. Ты взрослая. И можешь сама решать, что для тебя хорошо. — Я засунул обе руки в карманы светло-серых клетчатых брюк. — Я прошу тебя только об одном.

Она закусила нижнюю губу, глядя в пол. Привычка, в которую она впадала всякий раз, когда сожалела о чём-то сказанном. До сих пор я задавался вопросом, кто заставил её так чувствовать. Такой она была с тех пор, как дружила с той блондинкой, которую я теперь всегда видел рядом с Бриттани.

— Тот факт, что Тони знал, показал мне, что между нами есть барьер. — Она подняла взгляд. — Ты всегда можешь поговорить со мной. О чём угодно. Я хочу, чтобы ты знала это. Я хочу, чтобы ты знала, что я не буду тебя осуждать, потому что я хочу для тебя только лучшего.

Потребовалось мгновение, затем она кивнула.

— Хорошо.

Моё сердце сделало облегчённый маленький скачок.

— Пап?

Я кивнул, пытаясь истолковать её колебание.

— Уход мамы был твоим третьим по значимости выигрышем.

О. Отлично.

Как я мог забыть, что её комната была прямо над входной дверью?

— Каким был твой второй по значимости?

Я подарил ей ободряющую улыбку.

— Ты, Тыквочка.

Только когда слова вышли из моего рта, я понял, каким идиотом был.

Secrets and Lies

Atli Örvarsson

Лара держала мой взгляд, пока паника разрывала меня изнутри. Паника, которую я изо всех сил пытался сдерживать.

— Каким был твой первый?

Мои губы словно склеились.

Этот ответ не предназначался для ушей моей дочери. Он мог мгновенно разрушить всё, что я с трудом строил с ней годами.

Я хотел открыть рот, но даже не знал, что сказать.

Лара подняла руку.

— Не говори.

Я снова закрыл рот, позволяя панике бушевать внутри меня.

Она не могла знать...

— Скажи мне лучше, серьёзно ли ты относишься к тому, что только что сказал.

Она держала мой взгляд, серьёзная и решительная, будто намеревалась смотреть меня в упор.

— Этот барьер между нами существует не просто так.

Слёзы наполнили её глаза, когда она шагнула ко мне.

— Все эти годы... — Она покачала головой, исказила лицо, будто от боли, и что-то внутри меня разрывалось, когда я видел её такой. — ...ты держал чёртов пистолет?

Ничто не могло подготовить меня к этим словам.

Пистолет Тони.

Я чувствовал его тяжесть. В верхнем ящике моей тумбочки. Он больше не был заряжен. Но он существовал.

— Для защиты.

— Именно это, — Она указала на меня, делая ещё шаг ко мне. — Именно поэтому я не могу воспринимать твою просьбу серьёзно, пап.

Ещё слёзы выступили на её глазах, и она поспешно вытерла их.

— У Квилл был этот пистолет, потому что ты сказал ей правду.

Паника вернулась, усиливаясь.

Моё сердце бешено колотилось.

— Почему ты не можешь сделать это со мной? Я твоя дочь.

Слеза всё же вырвалась из её глаза.

Чёрт.

Что я наделал?

Она, должно быть, сложила два и два. Или Квилл сказала ей, где она его нашла. Больше того...

Но это, казалось, было всё, что Квилл сказала Ларе. Иначе моя дочь уже съехала бы и прекратила со мной всякие контакты.

— Я не хочу, чтобы ты видела меня слабым, Тыквочка.

Именно то, что мне не удавалось в этот самый момент, когда мой голос дрогнул и слёзы — которые я всегда пытался скрыть от Лары — вышли на поверхность.

— Что может случиться худшего? — прошептала она, её голос тоже дрогнул.

Правда причиняла боль, но я должен был сказать это. Лара знала слишком много.

— Что ты станешь такой же, как я. — Я сглотнул. — Несчастной.

Лара отчаянно посмотрела на меня, и я хотел шагнуть к ней.

— Лара, я...

Она отшатнулась, и я автоматически остановился.

— Нет. — Она подняла обе руки, но сразу опустила их. — Мне нужно время. Много времени.

Я кивнул, чувство потери в груди.

— И я думаю, настало время, когда я прошу кое-что у тебя. — Она пристально посмотрела на меня. — Чтобы ты пришёл ко мне, когда будешь готов говорить. И чтобы ты тогда говорил. И рассказал мне всё.

Её слова были как нажатие кнопки. И вдруг всё отчаяние, которое Тони и Моника заставили меня подавить, обрушилось на меня.

Лара оставила меня, пожелала мне спокойной ночи, и я даже не мог сказать, ответил ли я ей.

Всё, что я знал, — я потерпел неудачу.

Я был несчастен. И теперь Лара знала это.

Глава 69

Глава 69

Квилл

Шрамы на бумаге

Loretta's House

Paul Leonard-Morgan

Мои экзаменационные результаты были катастрофическими. Чего я ожидала? Что случится чудо и интеллект, и дисциплина моего чересчур амбициозного окружения передадутся мне?

Моника будет разочарована, как только узнает. И теперь, когда больше нет дебатов, в которых я могла бы сделать её гордой, я задавалась вопросом, зачем мне вообще оставаться в Мейплкресте.

Не осталось способов разрушить моего отца. И я закончила свою книгу три недели назад, что только напоминало мне, что мои другие рукописи всё ещё собирают пыль на чердаке моего отца, пока я не смогу заставить себя наконец спасти их в давно запланированной миссии.

Онлайн-форум Атрианимы медленно оживал, чего я не ожидала, но я даже не могла заставить себя читать сейчас. Сколько бы людей ни утверждали, что они идут по горячим следам автора и что скоро найдут его.

Где был мой энтузиазм по этому поводу?

Он умер, вместе со всеми другими эмоциями, которые давали мне ощущение жизни.

Smother

Daughter

С тяжёлым чувством внутренней безнадёжности и истощения я закрыла за собой входную дверь Райделлов и на мгновение прижалась головой к стене рядом с зеркалом.

У меня даже не было сил снять пальто, поэтому я просто стояла у стены, прислушиваясь к тишине дома.

Была среда, чуть больше шести, что означало, что Лары не будет дома ещё час, потому что она всё ещё работала в университетской газете. Давиана, похоже, тоже не было.

Я была одна.

Я думала об этом всю неделю. В доме моего отца это было так легко. Все были слишком заняты собой, а дом был слишком большим, чтобы кто-то заметил, что я делаю с собой.

Но этот дом был живым. Даже когда никого не было, я чувствовала, как фотографии на стенах смотрят на меня, пытаясь остановить меня от того, что давно назрело.

Присутствие Давиана было заменой боли, в которой я искала спасение. Но это было до того, как я застрелила человека.

У меня никогда не было контроля над своей жизнью. И вдруг, на мгновение, я контролировала чужую жизнь… и разрушила её.

Всё, к чему я прикасалась, в конце концов разваливалось. Этого не могло случиться с Ларой и Давианом. Поэтому я запиралась в своей комнате и пыталась найти покой во сне.

Не повезло.

Кошмары не прекращались. Образы в моей голове не оставляли меня в покое. Я едва могла удерживать пищу, едва могла дойти от кровати до душа — где я задерживалась слишком долго под горячей водой — и качалась между эмоциональным онемением и неконтролируемыми волнами плача, как маятник, который никогда не находил своего центра.

Но по крайней мере там, наверху, я не могла никому причинить боль. Никого убить.

Изо всех сил я оттолкнулась от стены, выскользнула из туфель, но не смогла снять пальто, пока не добралась до своей комнаты, где позволила ему соскользнуть на пол.

Я не знала, прошли секунды или минуты, пока я стояла посреди комнаты, глядя на беспорядок из одежды, который кто-то превратил в аккуратно сложенную стопку.

Лара.

Она часто приходила ко мне, хотела, чтобы я вышла с ней и Томасом, но я сказала ей, что мне нужно время, и она в конце концов приняла это.

Я не заслуживала её. Я не заслуживала никого здесь.

В трансе я вошла в ванную наверху, оставив дверь приоткрытой позади себя, и подошла к коричневому деревянному туалетному столику с кремово-белой мраморной столешницей.

В зеркале передо мной на меня смотрела девушка, которую Тони спас шесть месяцев назад из заброшенного дома в двух городах отсюда.

Ему следовало позволить мне там сгнить. Но у моего брата, казалось, был талант невольно запускать фатальные цепные реакции с участием взрывоопасных людей вроде Троя и меня.

Знал ли мой брат, что он окружён убийцами?

Дрожащими руками я закатала рукава, открыла шкафчик в ванной и уставилась на маленькую коробочку, которую обнаружила два месяца назад.

Было чудом, что Давиан никогда не пользовался ими. Он был таким чертовски сильным.

Слёзы наполнили мои глаза.

Я не хотела этого делать. Это было так давно.

Я думала, что наконец оставила это позади...

Слишком медленно я потянулась к упаковке, открыла её и достала одно из острых лезвий.

Когда я в последний раз обходилась две недели без письма? Я не знала. Но это казалось таким далёким. Будто я потеряла связь с собой.

Как Давиан справлялся с этим без того, чтобы умереть внутри?

Я хотела писать, но всё, что я могла вынести на бумагу, были вещи, которые я хотела похоронить вместе с этой жизнью.

С неровным дыханием я поднесла лезвие к левому предплечью.

Я застрелила человека, и всё же боялась порезать себя слишком глубоко.

Глубоко вздохнув, я прижала металл к запястью и закрыла глаза, больше не колеблясь, и надавила.

Тихий, сосредоточенный всхлип вырвался из моего горла, но я провела лезвием по напряжённому запястью.

— Квилл...

Warmth and Grief

Atli Örvarsson

Испуганная, я вздрогнула, широко раскрыла глаза и развернулась к полуоткрытой двери, где заметила Давиана, застывшего в шоке.

Он был здесь.

На нём были серо-клетчатые чиносы в паре с белой рубашкой с закатанными рукавами.

Взгляд Давиана скользнул вниз, к моей руке, и остановился там.

Стыд залил моё тело.

Он немедленно начал двигаться, шагнул ко мне, не сводя глаз с моего предплечья, и я тоже посмотрела вниз.

Маленькие капли крови выступили вдоль длинной раны, и боль, которую я чувствовала на этот раз, была более интенсивной, чем обычно. Более освобождающей.

Я порезала глубже.

Я позволила приятному жжению разлиться по телу, хотела большего...

Когда я подняла взгляд, я встретила взгляд Давиана. Ужас лежал в его глазах.

— Что ты, по-твоему, делаешь?

Его голос звучал так, будто я сделала что-то непростительное, и я не могла остановить чувство вины, которое брало верх.

— Я не знала, что ты там...

Он продолжал смотреть на меня. Этими водянистыми чернильными глазами.

— Если бы меня там не было...

— Это просто боль, — заверила я его с усталой улыбкой. — Просто выпустить все эти эмоции из себя. Зная, что они имеют право на существование. И в то же время... чувствуя временную боль, которая отвлекает меня от всех других ненасытных болей.

Слёзы наполнили мои глаза, и не помогало то, что расстроенный взгляд Давиана буквально пронзал мою душу.

— Я не могла...

Мой голос затих, и я снова повернулась к туалетному столику с трепещущими веками, оперлась на мраморную столешницу с лезвием в полузакрытой руке.

— Ты знаешь...

Истощённая, я втянула воздух, о котором, казалось, умоляли мои лёгкие, и посмотрела сквозь отражение на своё запястье, где капли крови собрались, но решили остаться там.

Этот шрам тоже исчезнет.

Эти раны были как солнечные ожоги. Они не оставляли следов. Только их последствия. В виде зависимости, которая, тем не менее, была более выносимой, чем все шрамы в моей бумажной душе.

Давиан ничего не сказал, смотрел на моё запястье так, будто я вызвала в нём короткое замыкание.

— Ты когда-нибудь делал это?

Он поднял взгляд, смотрел на меня ещё две секунды. Затем, наконец, ответил мне лёгким покачиванием головы.

— Нет.

Я откинулась назад, тщательно промыла лезвие и протянула ему.

— Представь, что это сигарета.

Он взял лезвие из моей руки, уставился на него, затем поднял взгляд одними глазами, приподняв обе брови.

Он был таким красивым.

— Хорошо, что никто из нас так и не стал курильщиком.

С улыбкой, которая не совсем достигала глаз, он опустил лезвие и позволил ему упасть в мусорное ведро.

Его взгляд стал серьёзнее.

Это был момент, когда он взял меня за руку, и чувство спасения танцевало по моим пальцам вместе с его нежным теплом.

Threnody

Goldmund

— Я понимаю тебя. — Он усилил наш зрительный контакт, снова заглядывая глубоко в мою душу. Я всегда впускала его. Без него там было одиноко. — Но разве нет лучшей альтернативы, чем чёртово лезвие возле твоих артерий?

Застигнутая врасплох, я прикусила нижнюю губу, куда его взгляд немедленно скользнул.

Осознавая его близость, обычная дрожь, которую мог пробудить только он, вернулась в мой живот.

В ответ на его вопрос в моём сознании вспыхнули образы. Образы, которые я не должна была облекать в слова. Альтернативы, которые сделали бы любое лезвие бесполезным.

Давиан внутри меня.

Мотыльки порхали в моём животе. Жар устремился к моему центру.

Прежде чем он успел прочитать мысли по моим глазам, я отвела взгляд.

— Я сломана, Давиан. И я боюсь, что для такой боли нет спасения.

Тёплые пальцы легли под мой подбородок, и Давиан поднял мою голову.

— Ты не сломана, Квилл. Ты никогда ею не была.

Мои слёзы вернулись, и я хотела прижаться к нему, но самоконтроль, который я всегда должна была заставлять себя соблюдать в его присутствии, казалось, на этот раз был в пределах досягаемости.

Оказаться в его объятиях в моём нынешнем состоянии было бы не лучшей идеей. Я бы не сдержалась. Ни от чего.

— Я едва могу дойти до душа. Посмотри на мои волосы... — Он посмотрел, не убирая руки с моего подбородка. — Я расчесала их перед университетом, но к вечеру они снова спутаются.

Мой голос сочился усталостью, и я чувствовала себя жалкой.

— Когда Лара в детстве не хотела заботиться о своих волосах... — Он отпустил меня, шагнул за мою спину, и я смотрела на него в зеркале, как он изучал мои волосы, мои чувства были острее обычного. — ...я заплетал их для неё.

Неподвижно я смотрела на него, пока наши взгляды не встретились в зеркале.

— Хочешь, я заплету тебе волосы, Пёрышко?

Ошеломляющее покалывание пробежало по моей шее, и мне казалось, что я чувствую каждый дюйм его присутствия позади себя.

Я кивнула.

В его глазах я видела, что мы оба знали: я соглашалась не на его жест, а на то, чтобы на мгновение быть его маленькой девочкой.

Мгновение спустя я почувствовала, как он запустил руку в мои волосы, нежно перебирая их пальцами.

В зеркале я видела, как его взгляд скользнул к шкафчику, и я проследила за ним, остановившись на расчёске, немедленно потянулась за ней и протянула ему.

Улыбка играла на его губах, но он не поднял взгляда, полностью сосредоточившись на моих волосах, начал осторожно расчёсывать их, затем разделил, перекинув через плечи, и каждый раз, когда его пальцы случайно касались моей кожи головы, я терялась в приятных завихрениях, которые его прикосновение посылало по моему телу.

Никакой порез в этом мире не мог сравниться с его прикосновением. Единственная альтернатива, которую я когда-либо допущу, которой я отдам свою надежду.

Я слегка вздрогнула, когда почувствовала, как его палец коснулся моей шеи, и наши глаза снова встретились в зеркале.

Он был так близко ко мне, заплетал мои волосы с такой заботой, что всё внутри меня начинало умолять прижаться к нему. Хотя бы на мгновение...

Отвлекись, Квилл.

— Какие-то новости? О полиции?

Давиан покачал головой и снова посмотрел на мои волосы.

— Они ничего не нашли. Арнольд вне себя от ярости, а Джозеф, кажется, терпит всё это.

Я просто кивнула, сожалея, что подняла эту тему.

Я хотела забыть это. Всё. Хотя бы на мгновение...

Это требовало всей силы воли — чувствовать его позади себя и ничего не делать. И я была бы не я, если бы смогла собрать достаточно дисциплины, чтобы сопротивляться.

Через несколько секунд того, как он с величайшей заботой управлялся с моими волосами, я слегка отодвинулась назад, пока не коснулась его.

i'm yours

Isabel LaRosa

Руки Давиана застыли в моих волосах, и он снова посмотрел на меня в зеркале, где я с нетерпением ждала реакции.

Каждый нерв в моём теле боялся его отвержения, но хотел от него большего, чем мне было позволено иметь.

Не его выражение лица отреагировало первым. Это была твёрдость в его брюках, которая, казалось, становилась всё больше и больше.

Инстинктивно я прижалась к нему сильнее.

Давиан резко вдохнул, немедленно сжал губы и отстранился, пытаясь снова сосредоточиться на моих волосах.

Он был так хорош в разуме. Но что, если я смогу быть лучше в неразумии?

Немедленно я снова отодвинулась назад, оперлась о туалетный столик и слегка выгнула спину, прижимаясь ягодицами к его твёрдости.

Мои колени ослабли, а низ живота неумолимо покалывал, заставляя меня подавить тихий вздох ошеломляющего желания.

Когда он на этот раз замер и лишь поднял взгляд, я одарила его вызывающим взглядом.

Давиан снова сжал губы, снова отстранился, с явным разочарованием на лице, и если бы я не чувствовала, насколько он твёрд, я бы уже сдалась.

Я чувствовала, как он заплетает более интенсивно, что он больше не был нежным, а туже стягивал мои пряди, его взгляд был сосредоточенным, почти напряжённым.

Я была в его голове. Он хотел меня. Здесь. Сейчас.

Я выставила ягодицы дальше, готовая к тому, что он отступит или полностью отстранится, но ничего подобного не произошло.

На этот раз он не перестал заплетать, сбивая меня с толку, и прежде, чем я поняла, он неожиданно прижался ко мне, буквально притиснув меня к туалетному столику, так что с моих губ сорвался ошеломлённый звук, когда его твёрдость требовательно прижалась к моим ягодицам.

Его рука быстро обхватила мою косу, и он оттянул мою голову назад, прислонив её к своему плечу, прижавшись губами к моему уху, так что его тёплое дыхание скользнуло по моей шее, когда он начал бормотать.

— Куда, по-твоему, это ведёт, а?

Моё сердце бешено колотилось. Буря мотыльков бушевала в моём животе.

— Думаю, ответ очевиден, — выдохнула я, ошеломлённая, прижимаясь к нему рывком, и он немедленно отреагировал, прижимаясь ко мне в ответ.

Я слышно выдохнула.

— Чёрт, Квилл... — прорычал он, и волна жара и холода пробежала по моей спине.

Он отпустил мои волосы и откинул голову назад.

Что бы это ни было только что, это заставило влагу устремиться в мою киску. Я никогда не ожидала, что он коснётся меня так грубо.

И мне... это понравилось.

Я хотела большего. Хотела его. Нуждалась в этих прикосновениях.

В зеркале я смотрела, как он осматривает моё тело, что послало очередную волну тоски, взрывающуюся внутри меня, за которой последовала необузданная похоть.

Я придвинулась ближе к нему, полностью выпрямившись, и Давиан позволил своей правой руке обойти меня.

Затаив дыхание, я смотрела, как он положил её на мою шею и приподнял мой подбородок, заставляя меня смотреть на него, когда он притянул меня к своей груди.

Всё, что я видела, — это синяя нить, обвивающаяся вокруг нас, в то время как взгляд Давиана темнел, а моё пульсирующее желание поднималось всё выше и выше.

— Ты знаешь, как тяжело мне не спустить с тебя штаны и не трахнуть тебя на моём туалетном столике, пока ты не пожалеешь, что довела меня до такого безумия?

Из меня вырвался задыхающийся вздох.

Я не хотела ничего другого. Мне не нужно было ничего другого.

Всё во мне хотело наконец слиться с ним.

— Тогда чего ты ждёшь?

Я начала вращать бёдрами, чувствуя, как сердце Давиана бешено бьётся о мою спину, чувствуя, как он прижимается ко мне сильнее, явно на грани потери контроля.

Обычно мы сражались на одной стороне. Но не сегодня.

Мои брюки мешали...

Я позволила рукам скользнуть к пуговице, расстегнула её и спустила брюки и трусики обеими руками с её тела до середины разгорячённых бёдер.

Давиан смотрел, как окаменевший, сквозь зеркало на блестящую щель моей киски, но я не дала ему ни секунды паузы и выгнула спину, так что его взгляд автоматически скользнул вниз, к моей обнажённой заднице.

— Коснись меня, Давиан... — выдавила я среди всех ошеломляющих ощущений удовольствия. — Сделай то, что ты так долго хотел сделать.

Его челюсть начала работать, взгляд стал темнее, чем когда-либо.

Я нуждалась в нём как можно ближе, нуждалась в нём внутри меня.

— Давай. Это твой шанс.

Я выпрямилась и позволила рукам скользнуть за спину, к его брюкам.

Он схватил меня за руку.

— Квилл, — тихо прорычал он.

— Да?

Он сглотнул, и его рука коснулась моего обнажённого бедра.

Свободной рукой мне удалось схватить её, прижать к бедру и позволить ей скользнуть вниз, к моей заднице.

Ошеломлённый, он дышал в мою шею.

Осторожно я выскользнула другой рукой из его хватки — пока он в отчаянии закрыл глаза, будто на грани того, чтобы сдаться, — и нашла пуговицу на его брюках. С большим трудом я расстегнула её одной рукой, и Давиан выругался что-то неразборчивое, прежде чем я потянула его молнию вниз.

Я отпустила его руку, и он оставил её на моей заднице, продолжая ощупывать мои изгибы сам, так что я не могла не застонать от удовольствия.

— Чёрт, Квилл... — отчётливо пробормотал он на этот раз.

Его вторая рука легла на мою задницу.

Обеими руками я скользнула в его боксеры справа и слева, спуская их вместе с брюками.

— Это неправильно.

— Так неправильно... — прошептала я его слова, закрывая глаза, когда придвинулась к нему и в следующий момент почувствовала его тёплую твёрдость на своей заднице.

О боже... Он был нужен мне ещё ближе, я хотела, чтобы он растянул меня изнутри, наполнил меня...

— Квилл... — прорычал он, но это звучало скорее как тоскливая мольба.

Я подталкивала его к краю.

Не мне решать, как всё пойдёт дальше. Я хотела, чтобы он пересёк эту черту и бросил нас обоих в бездну.

Давиан, казалось, хотел сдержаться, боролся с собой.

Я снова оперлась о туалетный столик, выгнула спину и предложила ему то, что он мог бы иметь, если бы просто взял.

Давиан схватил меня за задницу, впился в неё, заставляя меня снова вздохнуть, когда он сзади смотрел на мою киску.

Почему он был так хорош в колебаниях? Какого чёрта он ждал?

Я выгнула спину дальше в приглашении, опершись локтями о туалетный столик, готовая толкнуть этого человека к пределу, пока у него не останется выбора, кроме как разрушить меня безудержными толчками похоти.

— К чёрту всё...

Эйфория пульсировала в моей влажной киске в ответ на его слова.

Он шагнул ко мне, собираясь коснуться меня своей твёрдостью — я чувствовала это, — когда внизу хлопнула дверь.

Мы оба вздрогнули.

They've All Gone

Mr. Kamera

Давиан застыл, и наши шокированные взгляды встретились в зеркале.

— Пап?

Голос Лары послал панику по нашим лицам.

В следующую секунду он отшатнулся и натянул брюки обратно, как и я.

— Я принесла азиатскую лапшу!

Цвет полностью исчез с лица Давиана, и я тоже осознала риск, на который мы только что пошли.

— Какого чёрта, Квилл?! — прорычал Давиан, с трудом сглотнув, прежде чем бросить на меня шокированный взгляд и выбежать из ванной, его руки были сжаты в кулаки.

Я сжала губы.

Он сожалел об этом.

И я не могла не чувствовать себя совершенно опозоренной своим отчаянным поведением.

На мгновение он заставил меня забыть обо всём.

Тоскливое покалывание пульсировало между моих бёдер.

Я почти попробовала удовольствие быть его. Быть ещё ближе к нему, чем когда-либо прежде. Почти.

С жаром на щеках я удалилась в свою комнату, слыша только обрывки разговора снизу, прежде чем закрыла дверь и в отчаянии испортила косу Давиана. Однако меньше, чем через две минуты Лара появилась в моей комнате.

— Хочешь поесть с нами? Я принесла лапшу. Ту, которую ты так любишь.

Я не могла отказаться, поэтому последовала за ней на кухню, где Давиан избегал моего взгляда, не посмотрел на меня ни разу и ел быстрее, чем я когда-либо видела, прежде чем удалиться в свой кабинет под предлогом, что ему ещё нужно проверить работы.

Мои щёки горели.

Чёрт. Что я теперь наделала?

Что, если я отпугнула его раз и навсегда, и он теперь затянет свои границы вокруг меня ещё туже? Что, если я только что потеряла его там, наверху?

Глава

Глава

Квилл

Атрианима

The Remsen

Carlos Rafael Rivera

Лара притянула меня в объятия и обняла так крепко, что я не могла дышать, будто она уезжала в Вашингтон не на неделю, а на целый год.

Было воскресное утро, и она должна была вернуться в следующее воскресенье.

— Пожалуйста, береги себя. — Она отпустила меня, улыбнулась со слезами на глазах и провела руками по моим предплечьям. — Я доверяю тебе не дать Штрузелю умереть с голоду.

Впервые за долгое время мне удалось улыбнуться.

— Пока достаточно соседских котов забредёт сюда.

Улыбка Лары исчезла, и цвет сбежал с её лица.

Давиан, в двух метрах от нас, фыркнул с усмешкой, заставив Лару посмотреть между нами, прежде чем она пришла в себя и шлёпнула меня по предплечью.

— Квилл!

Она знала, что я не люблю кошек, и знала мой безудержный юмор, который иногда заставлял меня сомневаться в себе и который ценил только Томас.

Я смотрела, как Лара обнимает Давиана, и он выглядел так, будто не хотел отпускать её.

Они не много разговаривали друг с другом на этой неделе, но когда Лара улыбнулась ему и попрощалась, я отложила в сторону свой страх, что между ними что-то произошло.

Моника ждала в своём кремовом Cadillac Seville на обочине дороги, готовая отвезти Лару в Мейплкрест, где автобусы должны были отвезти студентов-журналистов первого курса в Вашингтон.

Лара помахала нам, и только когда машина свернула на следующую улицу и в конце концов исчезла из виду, мне удалось разжать руки и повернуться к Давиану.

Fading Hours

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

К моему удивлению, он уже спешил вверх по ступенькам крыльца, будто торопился, и исчез в доме, любезно оставив дверь открытой.

Я вздохнула.

Неделя наедине со мной в одном доме.

Он боялся. И что-то подсказывало мне, что я не увижу его. Как и в последние несколько дней.

Я зашла слишком далеко. И он давал мне это почувствовать, избегая меня. Справедливо.

Как я могла винить его? Моё поведение было таким жалким.

Закрыв за собой входную дверь, я прислушалась.

Давиан никогда не был громким. Он жил тихо, почти не издавал звуков. И всё же я часто с тоской прислушивалась к признакам жизни от него, к чему-то от него, что дало бы мне знать, что он недалеко.

Но ничего не было. Ни скрипа, ни вздохов, ни открывающихся и закрывающихся ящиков.

С тяжёлым чувством в животе я вошла на кухню и решила помыть посуду, немного прибраться, чтобы убить время, потому что он не сможет прятаться от меня вечно.

Как бы неприятно это ни было и как бы больно ни было об этом думать, мы должны были поговорить. Я была должна ему извинения.

Через час я начала убирать и в гостиной, и в столовой, постирала бельё и в конце концов решила что-нибудь приготовить для нас. Но я так сильно сожгла половину картофеля, что кастрюля была готова на свалку, а на кухне стало так дымно, что мне пришлось выпустить собаку в сад, пока я проветривала.

Почему я даже не могла справиться с такой простой вещью, как готовка?

Признаться, это было ошеломляюще, доводило меня до предела моей неуклюжести всякий раз, когда я пыталась приготовить более-менее приличную еду для троих или четверых. Я часто говорила себе, что это стоит их улыбок, но я знала, что они никогда не скажут мне, насколько несъедобной была моя еда.

Недовольная, я смотрела на тарелки с наполовину рассыпавшимися остатками картофеля, слегка обугленными кусками курицы и творожным соусом с зеленью.

Ради этого я чуть не сожгла дом?

Я попыталась красиво сервировать и в конце концов заставила себя подняться наверх, где тихо постучала в дверь кабинета Давиана.

Ответа не было.

После ещё одного стука я осторожно толкнула дверь.

Давиана там даже не было.

Он спал?

Чёрт. Я тоже не хотела его будить.

Я прошла по коридору к его спальне, но остановилась, озадаченная, когда заглянула в открытую дверь в пустую комнату.

Его не было и в ванной, поэтому, с растущим чувством беспокойства в животе, я направилась обратно вниз.

Я не видела, чтобы он выходил из дома...

Приглушённый звук пилы издалека прорезал тишину.

Когда я прошла через сад к деревянному сараю, моё подозрение подтвердилось. Давиан, казалось, что-то пилил.

Я попыталась открыть дверь, но безуспешно потянула за ручку.

Какого...

Неужели он серьёзно забаррикадировался в своей мастерской?

Я постучала, позвала его по имени, но пила была слишком громкой.

Рядом со мной сидел Штрузель, виляя хвостом, наклоняя голову во все стороны, прежде чем начать царапать дверь лапой.

Раздосадованная, я смотрела в окно, где Давиан, полностью сосредоточенный и в наушниках, пилил дерево.

Даже когда я помахала, он, казалось, не замечал меня.

Он... хотел побыть один.

Стиснув зубы, я пнула камень, за которым Штрузель немедленно погнался, и решила вернуться внутрь, где еда тем временем остыла.

У меня не было аппетита, я поем позже.

Раздосадованная, я оставила Давиану записку на столе.

Надеюсь, это съедобно. Прости. Давай поговорим. Пожалуйста.

CCTV

Cho Young-Wuk

Я удалилась наверх, в его кабинет, потому что, когда он в конце концов вернётся в дом, он рано или поздно придёт в эту комнату. И ждать его в спальне было абсолютно не вариантом.

Прошло ещё два часа, в течение которых я пыталась вернуться к писательству. Но впервые за всё время, что я помнила, мой разум был пуст.

Я начала спонтанную новую идею для книги, которая казалась хорошей две недели назад, но для которой у меня теперь не было энтузиазма.

Вздохнув, я отодвинула десять написанных страниц, размазав часть чернил.

Какой в этом смысл... У этой книги всё равно не было бы будущего.

С растущей усталостью и внутренней пустотой я откинулась в кресле Давиана и позволила взгляду блуждать по его кабинету.

Как часто, мои глаза остановились на большом встроенном шкафу от пола до потолка, чьё загадочное существование я давно отодвинула на задний план.

Однако на этот раз мой взгляд остановился на маленьком серебряном ключе, торчащем в пустом замке.

Давиан, должно быть, оставил его там...

Я смотрела на ключ. Любопытство подкралось ко мне из тени.

Нет, Квилл. Возьми себя в руки.

Я заставила себя отвести взгляд, потому что и так совершила достаточно оплошностей за слишком короткое время. В прошлый раз, когда я рылась в чужих личных вещах, меня чуть не зарезали, и я застрелила человека.

С тошнотворным чувством в животе я взяла перьевую ручку и уставилась на лист бумаги. Но всего через несколько минут, в течение которых мой разум не мог сосредоточиться даже отдалённо на письме, я снова посмотрела на шкаф.

Какие ещё секреты ты скрываешь от меня, Давиан?

Что бы ни пытался подкинуть мне мой разум, я всё время возвращалась к одной и той же сокрушительной мысли.

Второй пистолет. Больше пуль.

Движимая растущим отчаянием, я поднялась, отодвигая стул.

Зачем он открыл бы этот шкаф?

Больше паники, больше отчаяния. И с каждой секундой моя надежда угасала всё больше, пока я не выдержала и не бросилась через кабинет, не повернула ключ и не распахнула двери шкафа, как одержимая.

Someone Remarkable

Rupert Gregson-Williams

С бешено бьющимся сердцем я сканировала каждый дюйм содержимого шкафа.

Батареи чернил.

У меня перехватило дыхание.

Батареи чернил.

Замешательство убило всё моё беспокойство.

Сотни... экземпляров Атрианимы.

— Какого...

Только когда я осторожно протянула руку и провела пальцами по корешкам книг в твёрдой обложке — переплетённых в полуночно-синий лён и украшенных серебряным тиснением, — я попыталась убедить себя, что не сплю.

Мне следовало облегчённо вздохнуть, но это...

Что, чёрт возьми, это значило?

Мой взгляд упал на маленькую записку, лежащую на одной из средних полок перед книгами.

Миру нужно твоё писательство.

Зачем кому-то нужен хаос, который я приношу на бумагу?

Потому что кто-то там найдёт отклик в том, что ты пишешь. Глубоко.

Я хотела улыбнуться, но шок настиг меня из ниоткуда, быстрее, чем любое другое возможное объяснение всего этого могло бы.

Давиан не мог...

Он мог.

Ошеломлённая, я снова посмотрела на книги, заполнявшие шкаф сверху донизу.

Одна эта коллекция стоила целое состояние. И было только одно логическое объяснение, почему Давиан владел ими всеми, но никогда не продавал.

Он ненавидел эти книги.

Он ненавидел свои книги.

— Мне никогда не следовало публиковать «Батареи чернил».

Mexico City Invitational 1966

Carlos Rafael Rivera

Я резко обернулась.

Давиан стоял в дверях, прислонившись к косяку, его взгляд был пустым, устремлённым на книги.

— Обычный кризис среднего возраста. Вот и всё, что потребовалось, чтобы написать эту книгу.

Он вышел из транса, оттолкнулся от дверного косяка и вошёл в комнату с обеими руками в карманах брюк, не сводя глаз с книг.

— У меня была стабильная работа, хорошие деньги, хорошие отношения с Ларой, Тони, Моникой... Джозефом.

Я сглотнула, не в силах двинуться.

— Если бы он узнал, что я пишу, наши отношения пострадали бы. И тогда я боялся ничего большего. Что я мог бы разрушить жизнь Лары и свою из-за глупой ошибки.

Он шагнул ближе, пока не остановился рядом со мной и не уставился в шкаф.

— Лара убедила меня всё равно опубликовать её. Под псевдонимом. То, что она приняла эту часть меня, дало мне толчок, в котором я нуждался.

Он улыбнулся, но в его глазах было что-то болезненное. Что-то уязвимое.

— И несколько месяцев я действительно верил, что смогу жонглировать двумя личностями, двумя совершенно разными образами жизни одновременно.

Он покачал головой, тихо фыркнул и посмотрел в пол.

— Кто мог предположить, что так много людей превратят эротический роман в бестселлер?

Я поджала губы, не в силах ясно мыслить.

Рядом со мной стоял...

Я снова сглотнула, чувствуя, как внутри меня поднимается волнение и в то же время переворачивает всё, что, как я думала, я знала.

Он снова посмотрел на книги.

— Они хотели интервью для утренних шоу, на которых я не мог появляться, хотели сделать чёртову экранизацию, в конце концов вторую книгу...

Он оборвал себя, его челюсть заметно сжалась.

Затем он повернул голову ко мне, так что я потерялась в отчаянном блеске его глаз.

— Я пытался... — Хрипота грозила сломать его голос, и он приоткрыл губы, едва заметно приподняв брови, но с трудом находил хрупкие слова, которые, казалось, тяжело лежали на его языке. — Но... тебе следовало бы видеть меня, Квилл.

Мне казалось, что я чувствую его отчаяние до самых костей.

— Когда я пишу так, будто мир рушится, я больше не принадлежу себе. Я как одержимый, и всё вокруг меня грозит развалиться. Я забываю людей, которые важны для меня. Я забываю себя. Я теряюсь в одержимости тем, что создаю, и позволяю этому поглотить меня настолько, что я даже не замечаю, когда становится слишком поздно.

Он не мог удержать моего взгляда, снова посмотрел на... свои книги.

— Как архитектор, который строит город и готов пойти ко дну вместе с ним.

Слеза выскользнула из его глаза и скатилась по щеке.

— В первый раз я потерял из-за этого жену. Во второй... может быть, почти дочь?

Он посмотрел на полку, на нашу записку, впившись в неё взглядом так, будто она была ему нужна. И будто она одновременно разрушала его.

— Я благодарен, что никогда не узнал этого.

Его голос затих в хриплом шёпоте.

Он больше ничего не сказал, в отчаянии закрыв глаза.

Someone Remarkable

Rupert Gregson-Williams

— Ты... — Нерешительно я слушала стук в груди. — ...и есть Атрианима.

Давиан открыл глаза и уставился на серебряное тиснение перед нами.

— Я Атрианима.

Внезапно он схватил двери шкафа и захлопнул их.

— И я ненавижу это каждым фибром своего существа.

Он опустил голову, опёрся о шкаф, затем оттолкнулся, бросился мимо меня к столу и там, на секунду, позволил взгляду задержаться на том, что я написала.

— И знаешь, что в этом самое жалкое? — Он поднял голову, посмотрел на меня, и невозможно было не заметить, как близок он был к слезам. — Дело не в том, что я разрушаю свою жизнь или теряю людей, которые что-то для меня значат. — Сжав губы, он отвернулся, поморщился, прежде чем заставить себя снова посмотреть на меня. — Дело в том, что я никогда не смогу быть Атрианимой снова, не убив при этом Давиана.

Ошеломляющее чувство отчаяния, грозившее поглотить меня, росло и росло, так что я не могла ни ясно мыслить, ни реагировать на него.

Он дал мне свою собственную книгу на том чёртовом мосту. А я аннотировала его собственную книгу для него.

Несколько раз он говорил мне, как сильно ненавидит эту книгу, как мало она ему когда-либо понравится, хотя у него было два востребованных экземпляра. Потрёпанных экземпляра.

Он был автором, которым я восхищалась годами, тем, кого я отчаянно хотела встретить. Моим вдохновением. Мастером слов, который будет преследовать меня вечно...

— Ты.

Он поднял палец, и я забыла все мысли, когда он указал на меня, с такой интенсивностью в глазах, что у меня перехватило дыхание.

— Ты напоминаешь мне каждую секунду, что ты рядом, каждым словом, каждой улыбкой, каждой чёртовой слезой, каждым вздохом и каждым прикосновением, каким бы маленьким оно ни было, насколько опьяняюще быть им.

Он облетел стол, прямо ко мне, и я застыла на месте, когда он остановился передо мной, сжав кулаки.

— Как чертовски прекрасно писать.

Отчаяние в его голосе передалось его глазам.

— Я ненавижу, что ты понимаешь меня, Квилл. Что ты делаешь меня таким зависимым от того, чего я не могу иметь.

Его голос звучал напряжённо. Будто он резался о каждое слово. Как и я.

Краем глаза я заметила, как его руки дёрнулись, будто он хотел коснуться моих. Но в следующий момент он шагнул мимо меня и направился к двери, где снова остановился, заколебался и в конце концов снова повернулся ко мне.

— Теперь ты знаешь.

Он звучал истощённо. Покончившим со своей жизнью.

— И я надеюсь, теперь ты понимаешь, почему я буду более чем рад, когда этот кампус потеряет интерес к моей книге, а газеты и издательства в конце концов забудут моё имя.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Нового издания не будет. — Покачивание головой, но решимость в его глазах была ясна. — И второй книги тоже. Никогда.

Он развернулся, шагнул в коридор и исчез.

Мне потребовалось мгновение, чтобы понять, как громко бьётся моё сердце, как мой живот дрожит от мотыльков и как бури бушуют внутри меня, которые я никогда не смогу контролировать.

Я стала их жертвой, позволила себе быть захваченной, позволила слезам течь.

Ошеломлённая, я подошла к камину и опустилась у каминной полки.

Давиан был Атрианимой. И Атрианима станет моей гибелью.

Глава 71

Глава 71

Давиан

Ещё один раз

Body

SYML

Я накинул пальто, взял ключи из ключницы, но остановился у входной двери и стиснул зубы, моя челюсть безжалостно двигалась вдоль внутренней стороны щёк.

Одно дело — хотеть избегать кого-то, потому что он тебе не нравится. Но желание держать дистанцию от того, кого ты притягиваешь каждым фибром своего существа, не только ощущается как предательство самого себя, это больно, разрывает тебя изнутри без надежды на избавление.

Я сжал кулаки, пока рука, держащая связку ключей, не заболела, а острые края моего брелка не напомнили мне о подарке Квилл на день рождения.

Как всегда, я поднял брелок и уставился на маленькую золотую клавишу пишущей машинки.

Ей не место было там, и всё же каждая часть меня знала, что я никогда не заставлю себя снять её.

Если Квилл когда-нибудь покинет город, это будет всё, что у меня останется, чтобы убедиться, что она не была просто вызывающим зависимость лихорадочным сном.

Я поморщился от боли.

Я не хотел, чтобы она уезжала. Никогда. Я хотел, чтобы она осталась, никогда больше не отпускать её, целовать её, наслаждаться каждым дюймом её...

Чёрт, Давиан. О чём ты думаешь?

Я никогда не мог позволить этому зайти так далеко.

Это стало ясно мне снова, когда я чуть не вошёл в неё и держал её крепко в той ванной, прижимаясь к ней, как влюблённый дурак. Я знал, что мне даже не пришлось бы двигаться, что я кончил бы сразу. Её близость, быть внутри неё, сливаться с ней...

Я сжал губы, закрыл глаза, в то время как одни воспоминания о её влажной киске мучили меня.

Дистанция. Сейчас.

Я сунул ключи в карман пальто и протянул другую руку к дверной ручке, но снова остановился.

Чёрт возьми, я не мог оставить её одну. Не сейчас. Не после того, как я, вероятно, полностью перегрузил её своим кризисом идентичности. Бездумно, и в то время, когда я должен был быть рядом с ней.

Возьми себя в руки, Давиан, поднимись наверх и извинись, и сделай то, что у тебя лучше всего получается. Сделать правильную вещь.

Глубоко вздохнув, я бросил ключ обратно в чашу, повесил пальто обратно на крючок и, сопровождаемый прыгающим Штрузелем, вошёл на кухню, чтобы собраться с мыслями.

Мой взгляд снова упал на записку рядом с едой, к которой я не хотел прикасаться без неё.

Я хотел поговорить с ней, но в тот самый момент она узнала, кто я на самом деле.

Теперь она знала всё.

Не зная, чем заняться — поскольку единственное, что было в планах, — проверить экзамены, которые мне ещё предстояло просмотреть, а они были наверху, в моём кабинете, — я убрал еду в холодильник на потом.

Мой взгляд упал на собаку Лары, которая, как всегда, наклонила голову.

Я приподнял брови.

— Что бы сделала собака?

Он наклонил голову в другую сторону.

Теперь я уже разговаривал с чёртовой собакой. Вот до чего дошло.

Я терял рассудок. Должно быть, так и было. Я был на грани полной потери контроля.

С жгучим чувством отчаяния внутри я провёл обеими руками по лицу, взъерошил волосы, прежде чем тишина вокруг стала слишком громкой, и я больше не мог этого выносить.

Я поднялся по лестнице, взял себя в руки за шесть футов до двери, глубоко вздохнул и вошёл в свой кабинет.

Sweet Heat Lightning

Gregory Alan Isakov

Квилл не сидела за моим столом, как я ожидал. Она прислонилась к каминной полке, смотрела на обугленное дерево и обкусывала кожу вокруг ногтей, не поднимая взгляда, будто я был призраком.

Я не знал, была ли это кровь на её пальцах или слёзы на покрасневших щеках, из-за которых моя челюсть снова сжалась.

Посмотри, что ты с ней делаешь.

Я должен извиниться, объясниться, взять свои слова обратно. Но ничто не нужно было брать обратно — потому что всё, что я сказал о ней, было правдой, — я не знал, как сформулировать извинение, которое могло бы отдать ей должное.

Она приняла решение за меня и заговорила, не глядя на меня.

— Знаешь, что смешно? — Она сухо фыркнула, без малейшего намёка на улыбку. — Когда у меня была пуля, она мне не была нужна. Теперь, когда у меня её нет, она нужна.

Мои зубы сжались, но это не уменьшило растущую боль в груди, которая становилась всё тяжелее и тяжелее.

— Квилл, пожалуйста...

Она улыбнулась камину, и это наполнило меня смятением.

— Ты... пила?

Я оглядел комнату в поисках бутылки виски, которую Тони принёс мне на днях, и заметил её, всё ещё запечатанную, на каминной полке.

— Ты должен знать меня к этому времени, Давиан. — Она повернула голову ко мне и устало улыбнулась мне снизу вверх. — Нужно лишь немного отчаяния, и я теряю контроль.

Я шагнул ближе, но остановился.

Каждый раз, когда я подходил слишком близко к ней, случались вещи, которых я мог бы избежать, просто держа физическую дистанцию.

— Ты боишься меня? — Она усмехнулась, но это не казалось правильным. Это сразу ударило по мне. — Я бы поняла. Я искушаю тебя делать вещи, которые ты никогда не хотел делать.

Ошеломлённый, я смотрел, как она сначала посмотрела на большой пластырь на своей руке, затем снова в камин.

— Если бы ты пила, я бы сейчас тащил тебя под холодный душ, — пробормотал я, скорее раздражённый тем, как права она была, чем тем, что она разговаривала со мной так.

— Хорошо, что я не пила. — Она снова фыркнула, но на этот раз это звучало искренне забавно. — Хотя я бы с удовольствием позволила тебе затащить меня в душ.

Одновременно с румянцем, залившим её щёки, я почувствовал, как мои становятся горячими. Затем последовала новая волна нежеланных образов, посылающих покалывающую дрожь по моему животу, которая слишком быстро достигла моего члена.

Мне следовало уйти.

Но всё было как в ванной. Я стоял там, прикованный к месту, с жалким желанием смотреть, как горячая вода стекает с её мокрых волос на её задницу.

Я сглотнул, посмотрел в пол.

Она была лучшей лгуньей из всех, кого я знал, и в то же время такой беззастенчиво честной.

Если бы я сказал всё, что хотел сделать с ней, мы бы не были здесь сейчас, а в моей постели, без одежды между нами, только с нашей разгорячённой кожей, её сладкими стонами удовольствия, мной внутри неё.

Жар уже разливался по всему моему телу.

Я никогда не привыкну к этой внутренней битве. И мне становилось всё яснее, что я не смогу сражаться с ней вечно, если скоро не покину это поле битвы.

Когда-нибудь. Когда солнце начнёт вращаться вокруг Земли.

Я шагнул ближе, устроился по другую сторону каминной полки и прислонился к ней, одну ногу согнув, другую вытянув, и ждал, пока она не поднимет на меня ожидающий взгляд.

— Похоже, тебя не беспокоит, что я Атрианима.

Она тихо рассмеялась, грустно посмотрела на меня, не теряя улыбки.

— Я наконец нашла тебя.

Я не мог не отразить её улыбку.

— Ты нашла меня.

Она откинула голову назад, так что мой взгляд автоматически скользнул к её горлу.

— Я чувствую себя идиоткой. Я аннотировала твою собственную книгу.

На этот раз улыбка достигла её губ и распространилась на глаза.

— И это самая драгоценная книга, которая у меня когда-либо была.

Уголки её рта медленно опустились, и она нахмурила брови.

— Ты имел в виду...

— Твоих заметок на полях не хватало, чтобы она стала завершённой.

Наши глаза встретились так, как всегда. Просто. Будто были созданы для этого.

Я хотел поцеловать её.

Она снова посмотрела в камин.

— Я так много хотела сказать Атрианиме, но... думаю, лучше, если я не буду.

Я кивнул, посмотрел на свои руки.

— Атрианима принял бы твои слова близко к сердцу. И это не пошло бы на пользу никому. — Когда я снова поднял взгляд, наши глаза встретились. — Если бы он послушал тебя, он бы потерял всех вокруг себя.

— Давиан.

Она слегка приподняла обе брови, жалостливо посмотрела на меня, будто я чего-то не понял. Уголки её губ слабо приподнялись, но жалость не исчезла из её выражения.

— Меня это никогда не беспокоило и никогда не будет. Если есть кто-то, кого ты никогда не потеряешь, просто потому что увлёкся чем-то, так это я.

Нет. Она не могла так говорить. Не в момент, когда ничто другое не имело значения, кроме неё.

Её улыбка не исчезла полностью, когда её выражение стало более серьёзным.

— Ты знаешь, что вместе мы можем быть собой. Мы могли бы быть так много...

— Ты знаешь, что не можем.

Power

Isak Danielson

Я ненавидел тот факт, что был способен убить её улыбку.

Но вместо того, чтобы отвести взгляд, она подняла руку — ту, что с пластырем, — и протянула мне ладонь.

Я даже не колебался, моё тело автоматически реагировало на её.

Всё, что ей нужно было сделать, — позвать меня, и я пришёл бы. Всегда.

Когда наши руки встретились, я задержал дыхание, нежно прижал ладонь к её ладони, прислонился головой к каминной полке, и она сделала то же самое, глядя на меня.

Мне казалось, что мы уже делали это раньше, будто это было déjà vu.11

Чувство не исчезло, когда я скользнул пальцами между её, и она позволила мне, позволяя её пальцам скользить по тыльной стороне моей руки, пока я терялся в её глазах.

Она была прекрасна. Совершенна. Это было совершенно.

И вдруг между нами оказалось слишком много пространства.

Её стеклянные глаза отражали мою тоску.

Я должен поцеловать её.

Ещё один раз...

Как в трансе, и не отрывая взгляда, я скользнул к ней, наклонился вперёд, и она автоматически опустила руку.

Но я не хотел отпускать её, ждал, пока она положит руку на пол, чтобы я мог нежно коснуться пальцами её пальцев, прежде чем опереться на подушечки больших пальцев и наклониться ещё ближе.

Было очевидно, что я собирался сделать. И она не сопротивлялась, глядя на меня с той же тоской.

Отчаянно я прижался лбом к её лбу, осторожно вдыхая её мягкий женственный запах, пока бабочки в моём животе не взбесились.

— Это неправильно... — прошептал я.

Она сглотнула.

— Пожалуйста, Давиан, поцелуй меня. — Отчаяние в её голосе заставило моё сердце биться сильнее. — Заставь меня забыть на несколько секунд...

Здесь никого не было, кто мог бы остановить нас. И в этом была проблема.

Я оторвался от её лба, наши носы коснулись друг друга, и мы оба слегка приоткрыли рты, но никто из нас не решался приблизиться.

Я приблизился, но затем снова отстранился.

Она сделала то же самое, дыша так же тяжело, как и я, и мне казалось, что я чувствую её сердцебиение через наши пальцы.

Всё во мне умоляло исполнить её желание. Наше желание.

Слеза выскользнула из её глаза.

— Давиан, я...

Это было всё, что я позволил ей сказать, прежде чем прижался губами к её губам, не закрывая своих, и без колебаний проник в щель между её губ.

Она тихо вздохнула, посылая дрожь по всему моему телу.

Её язык встретил мой так, будто она ждала этого годами, немедленно закружился вокруг моего, и мы сомкнули губы.

Её свободная рука легла на мою щёку, скользнула в мои волосы, и всё в этом нежном, тоскливом прикосновении посылало волны напряжения по моей коже, пока я тоже не вздохнул в её губы.

Я хотел большего.

Отчаянно я отстранился, только чтобы снова прижаться к ней, не отпуская её губ, провёл языком по её нижней губе, прежде чем зажать её между своими и слегка сжать.

Она всхлипнула, и это отправило кровь из моей головы прямо в мои брюки.

С растущим желанием я прижался к её губам, с нежным давлением затянул её нижнюю губу между своими, только чтобы снова погрузить язык в неё, пока она снова не вздохнула.

Этот звук взял под контроль мою свободную руку, которая лежала на её бедре, и Квилл немедленно подтолкнула её ко мне. Но я позволил руке скользнуть дальше вверх, пока не достиг края её синего свитера, осторожно просунув её под него, на мягкую кожу её живота.

Такая невероятно мягкая...

Моё любимое место.

Она вцепилась в мои волосы, взяла под контроль мою нижнюю губу и слегка прикусила.

Хриплый рык вырвался из моего горла, и мгновение спустя я провёл языком по её губам, пока снова не получил контроль над её нижней губой, зажал её между зубами и слегка сжал.

Она тихо застонала, и это было последней каплей для меня.

Моя рука достигла косточки её лифчика, и я даже не ждал, просунул руку под него, пока не скользнул по изгибу её груди, покрытой мурашками, и не наткнулся на её эрегированный сосок.

Она снова застонала, и я провёл языком по её нижней губе, нежно пососал её, прежде чем схватил её грудь в ладонь и начал мять её.

Её стоны наполняли мой рот, мучая мой член.

Нет. Это неправильно.

Будто кто-то мог забрать её у меня, я вцепился в её грудь, прижался к её губам, но в следующий момент оторвался, и мы оба смотрели друг на друга, задыхаясь.

Моя рука всё ещё держала её грудь.

Мой член пульсировал.

Я хотел продолжать, хотел позволить этому поцелую взять над нами контроль, потому что то, что он делал с моим телом, походило на безумие.

Она приблизилась к моим губам, попыталась наклониться ко мне, но я оттолкнул её обратно к каминной полке, заставив вздох вырваться из неё, который чуть не сломал мой самоконтроль.

— Довольно, Пёрышко...

Она посмотрела на меня так, будто я только что солгал себе, её губы были раскрасневшимися, слегка припухшими, слегка приоткрытыми...

Секунду спустя мои губы снова врезались в её, и она снова всхлипнула в мой рот.

Снова и снова я всасывал эту греховно мягкую кожу, кусая её со всё возрастающей тоской, пока мял её тёплую грудь, и она стонала так, будто я уже был внутри неё.

Если она уже так звучала...

Нет.

Снова я оторвался от неё, задыхаясь.

— Довольно... — хрипло прорычал я.

На этот раз я отодвинулся, скользнул далеко от неё, туда, где сидел раньше, и дышал, тяжело вздымая грудь.

Я боролся с желанием взглянуть на неё, но проиграл.

И на этот раз мои глаза наполнились слезами.

Я не стеснялся показать ей глубину отчаяния, в которое эта женщина меня погружала.

Только потому, что я не брал то, что хотел, не означало, что я не жаждал этого, как человек, умирающий от жажды.

Слёзы просто вырвались из моих глаз, потекли по моим щекам, пока её глаза не стали такими же стеклянными.

Но в отличие от обычно, её продолжали течь, всё больше и больше, пока она не отвернула голову, не откинула её назад и не начала рыдать.

— Если я не могу иметь тебя, я не хочу этой жизни.

Она зарыдала громче, зажмурилась, и моё сердцебиение участилось.

— Квилл...

— Нет. — Она покачала головой. — Нет... Ты не понимаешь... Без тебя меня бы уже здесь не было. — Она покачала головой, продолжая рыдать, едва в силах дышать. — Я осталась здесь. Из-за тебя.

Она подтянула колени к груди и зарылась в них головой.

Здесь.

Она имела в виду не этот город.

James Bay

Я немедленно скользнул обратно к ней, притянул её в свои объятия, и, как и каждый раз, она зарылась пальцами в мою рубашку, прямо под своей головой.

— Прости, — прошептала она сломленным голосом. — Я не должна была этого говорить.

— Нет, нет... — Я притянул её ближе к себе. — Всё в порядке.

Ничто не было в порядке. Я знал, что она имела в виду. Если бы меня не было на том мосту тем вечером, её бы здесь не было.

Я был причиной, по которой она всё ещё была жива.

Почему я закрывал глаза на этот факт? Почему я хотел большего, чем заслуживал? Вещей, которые я всё равно потерял бы, если бы она не появилась из ниоткуда...

— Почему всё ощущается таким тяжёлым, Давиан? — всхлипнула она в мою рубашку, её голос был безжалостно хриплым. — Почему я снова и снова хочу отпустить? — Она вцепилась крепче. — Почему я такая слабая?

— Ты не слабая. Жизнь просто даёт тебе слишком много сразу, прежде чем ты успеваешь перевести дух.

Квилл подняла взгляд. И её заплаканное лицо разбило во мне ещё больше частей.

— Как дышать? — В её глазах блестели новые слёзы, падая свободно. — Как дышат в этом мире, Давиан?

Я хотел поцеловать её в голову, но эта позиция была слишком неудобной, поэтому я отпустил её, чтобы встать на колени.

— Пожалуйста, останься. — Она немедленно вцепилась в мою рубашку, глядя на меня так, будто я мог оставить её здесь. — Пожалуйста, останься... Пожалуйста, не оставляй меня наедине с собой.

Чёрт. Я бы никогда так не поступил.

Я подсунул руку под колени, скользнул другой рукой за её спину, пока не поднялся с ней на руках.

— Идём со мной.

Она посмотрела на меня, сначала озадаченно, но затем позволила голове упасть на моё плечо, и я отнёс её из кабинета в свою спальню.

Лары не было, и ни за что на свете я не упустил бы возможность быть рядом с ней и ночью, если бы у меня был шанс.

Квилл подняла взгляд, её взгляд блуждал по комнате, пока я не уложил её на свою кровать.

Я хотел усмехнуться, потому что она выглядела озадаченной, на мгновение отвлечённой.

Я бы всё отдал, чтобы наклониться над ней, продолжить с того места, где мы остановились, но это было не то, что ей было нужно сейчас.

Я вытащил из-под неё одеяло, укрыл её, прежде чем обойти кровать, пока она смотрела на меня.

Я остановился с другой стороны, начал расстёгивать рубашку, но старался не смотреть на неё, потому что я уже был слишком возбуждён для того, что задумал.

Под её внимательным взглядом я снял рубашку, бросил её на стул, прежде чем наклониться к ней на кровати и в конце концов скользнуть под то же одеяло.

Она немедленно повернулась ко мне, и я притянул её к своей груди, чувствуя, как её пальцы нерешительно коснулись моего живота и послали новые электрические дрожи по моей коже, прежде чем её руки полностью легли на моё тело.

Я притянул её ещё ближе, поцеловал в лоб и посмотрел на неё.

Красные щёки, стеклянные глаза, которыми она застенчиво смотрела на меня, пряди волос на лице.

Чёрт возьми, она была всем, что я когда-либо мог хотеть. Почему этого не могло быть достаточно?

— Выплесни всё. Я не отпущу тебя. Даже когда ты уснёшь.

Я притянул её к себе крепче, пока её нос не коснулся моей груди, и она снова начала плакать.

Нежно я гладил её по спине, целуя её в голову, пока солнце не село, и её тихие всхлипы не превратились в ровное дыхание. Время от времени она вздрагивала, издавая тихие стоны. И каждый раз, когда она бормотала моё имя во сне, я притягивал её ближе к себе, пока она в конце концов не провалилась в глубокий сон.

Это была лишь вершина айсберга, который я мог иметь. Но чтобы иметь остальное, мне пришлось бы нырнуть в неизведанные воды. Зная, что этот айсберг уходит так глубоко в её океан, что, если я попытаюсь полностью насладиться ею, я утону в ней.

Глава 72

Глава 72

Квилл

Семь бумажных журавликов

Stay

Gracie Abrams

Я перевернулась, зарылась в одеяло и глубоко вздохнула.

Самый приятный мужской запах, который я когда-либо чувствовала, наполнил мой нос, заставляя мои веки трепетать, пока взволнованные мотыльки в моём животе не заставили меня распахнуть глаза.

Сначала моё зрение было размытым, но когда глаза наконец привыкли, я смотрела, как тени танцуют вдоль стены Давиана в тёплом, приглушённом свете.

Давиана...

Я повернула голову, слегка раздражённая. Этого было достаточно, чтобы мой разум вспомнил, почему я здесь, прежде чем Давиан появился в поле зрения, и в конце концов моё сердцебиение напомнило мне о том, что он для меня сделал.

Он сидел за своим вторым, меньшим столом, всё ещё без рубашки, только в чёрных чиносах.

Как и до того, как он лёг со мной под одеяло, мои глаза были прикованы к рельефным контурам его груди. Не слишком мускулистой, но спортивной.

Он сосредоточенно смотрел на лист бумаги в руке, расслабленно откинувшись в кресле — так что его слегка сгорбленный торс невозможно было игнорировать, — одна рука согнута и лежит на подлокотнике, рука поднесена к подбородку, вертя перьевую ручку.

Его волосы были слегка растрёпаны, как я любила...

Будто он почувствовал, что я смотрю на него, он поднял взгляд, и я задержала дыхание, когда наши глаза встретились.

У него была способность проникать прямо в мою душу своими глазами. И я слишком наслаждалась этой игрой в гляделки. Могла бы привыкнуть к этому, хотя это никогда не должно было случиться...

Он не знал, но он держал в руке ключ к моему бумажному замку.

Краем глаза я заметила трещащий камин позади него, заливающий комнату приятным тёплым светом, вместе с его приглушённой антикварной лампой в стиле модерн, двумя свечами на подоконнике и ещё тремя на комоде.

Отблески пламени свечей мерцали в его глазах.

Давиан был произведением искусства. Во всех мыслимых смыслах...

Я хотела продолжать смотреть, любила, как ничто в тот момент не могло нас остановить; как это напряжение между нами росло с каждой секундой, когда он цеплялся за лист бумаги в своей руке.

— Ты сказал, что не отпустишь меня.

Threnody

Goldmund

Мой голос звучал как у жирафа, просыпающегося после комы с больным горлом, поэтому я прочистила его, заставив его усмехнуться.

Отлично.

Он указал рукой с ручкой на камин позади себя.

— Я развёл для тебя огонь.

Ухмылка скользнула по моим губам, и я приподняла брови.

— Как по-пещерному.

Он тоже не мог не усмехнуться, прежде чем положил лист бумаги на стол, поправил позу, наклонился вперёд — опершись локтем на подлокотник и стол — и начал играть с ручкой в руках.

— Ты была бы на первом месте в списке каждой пещерной женщины.

Он поднял на меня взгляд одними глазами, не поднимая головы, с тёмным, игривым блеском в глазах, который вогнал жар в мои щёки, пока он снова не посмотрел на ручку.

Что бы ни взорвалось внутри меня, это пробудило первобытное желание, чтобы он гнался за мной по этому дому, как в тот день, пока мы оба не приземлимся где-нибудь на полу, и он не сможет сделать меня своей.

Смущённая и с болью в груди, которая с каждым днём грозила стать сильнее, я осматривала хаос на его столе. Только сейчас я обнаружила, что помимо стопки бумаг на его поверхности разбросаны другие вещи.

Семь бумажных журавликов.

— Что ты делаешь?

Он поднял взгляд, проследил за моим любопытным взглядом, и я тоже села в кровати и скользнула к краю.

Его матрас был божественным.

— Проверяю работы.

Он выпрямился, откинулся на спинку и повернулся к столу, где начал перебирать свои бумаги.

— Не в кабинете?

— Я не мог оставить тебя одну.

Он на мгновение замер, прежде чем быстро собрать свои бумаги, и я позволила тёплому покалыванию в животе омыть меня.

Не мог?

Я чуть не сказала это вслух, и была уверена, что он почувствовал это.

Последнее, чего я хотела, — чтобы он вышел и оставил меня одну, чтобы он пожалел, что остался со мной, сожалел о том, что его присутствие врезало в мою память его запах и мягкость его груди под моими руками. Поэтому я сменила тему.

— Кто бы мог подумать, что образцовый профессор Райделл, на которого равняется каждый студент-юрист в Мейплкресте, будет складывать бумажных журавликов из студенческих работ?

— Это... не студенческие работы. — Он заколебался и уставился на бумажных птиц. — Это то, что я написал. То, что должен сжечь, но не могу.

Моё сердце пропустило удар, когда я поняла смысл его слов.

— Когда ты их написал?

— Только что... — подтвердил он моё подозрение, прежде чем повернуться ко мне с умоляющим взглядом. — Пожалуйста, пообещай мне, что не прочитаешь их.

Я улыбнулась, радуясь, что, несмотря на всё, что он говорил о своей личности Атрианимы, он выпускает это наружу, но почувствовала, как тень тяжести легла на моё лицо.

— Тогда мне пришлось бы убить твоих чернильных птиц.

Он тоже грустно улыбнулся, отложил студенческие работы и откинулся на спинку стула, снова не сводя глаз с фигурок оригами, глядя на птиц так, будто они причинили ему боль.

— Нам никогда не следовало встречаться.

Kartenhaus

Adel Tawil

Комок в моей груди судорожно сжался.

Одна мысль о том, что я никогда не встретила его, погрузила меня в отчаяние. Я не вынесла бы пустоты, рухнула бы под тяжестью неопределённости, могло ли что-то когда-либо заполнить ту глубокую дыру внутри меня. Безнадёжно.

А он? Разве он не говорил...

Узел в моей груди становился всё туже.

— Мы оба были бы сейчас в Стране Чудес.

Я хотела улыбнуться, хотела, чтобы это звучало как шутка, но когда Давиан поднял взгляд, с беспокойством в своих чернильных морях, мой голос стал хрупким.

— Может быть, мы встретились бы там.

Мой голос полностью дрогнул.

Давиан встал, подошёл ко мне, только чтобы сесть на край кровати в метре от меня — согнув одну ногу, будто в позе лотоса, чтобы ему было легче повернуться ко мне, — прежде чем придвинуться ближе и немедленно взять меня за руку.

Я позволила ей соскользнуть по колену, где его рука встретила мою так, будто я была стеклом, которое уже разбивали и собирали заново сотню раз.

Он посмотрел на шрам, который снова открылся от отдачи пистолета, осторожно провёл по нему пальцем, прежде чем обхватить его обеими руками.

— Я благодарен, что через тебя мне был дан второй шанс на что-то... — Он поднял взгляд, и в его глазах было то, что заставило моё сердце немедленно подпрыгнуть. Боль. — ...что, к сожалению, никогда не будет прежним без тебя.

Чёрт. Этих слов было достаточно, чтобы я захотела сократить расстояние между нами и притянуть его в свои объятия.

Он знал, что я не хочу отпускать его. Но знал ли он также, что я никогда не смогу? Что я не могу принять это решение? Что я недостаточно сильна для этого? Что, возможно, никогда больше не буду?

— Я не уйду, если ты не захочешь, Давиан, — заверила я его, моё зрение затуманилось.

Это не было прощанием. Не могло быть.

— Ты знаешь, что так лучше для тебя.

Видеть его таким отчаянным, слышать, как он звучит так истощённо, отрывало волокна жалко пульсирующего комка в моей груди, слой за слоем.

— У тебя нет здесь будущего. — Он медленно покачал головой. — Всё в этом месте рано или поздно разрушит тебя. Этот город мёртв.

Он был прав. Но это не значило, что я должна отпустить его.

Снова я попыталась улыбнуться сквозь слёзы, грозившие упасть.

— Куда бы ты поехал, если бы тебе пришлось покинуть этот город?

Он посмотрел на мою руку, вырисовывая круги большим пальцем на моей покалывающей коже.

— На Западное побережье.

— Тогда переезжай на Западное побережье. — Я сжала его руку. — Я...

— Нет. — Он снова покачал головой. На этот раз более отчаянно. — Не говори этого.

Его глаза блестели. Океаны, которые высохнут из-за меня.

— Я не могу уехать отсюда. Это дом Лары. Место, куда она всегда будет возвращаться. Тони нуждается во мне, а Моника будет совсем одна...

Почему его слова так чертовски болели? Почему эта боль не прекращалась?

— Квилл. — Он притянул мою руку к себе, сжал крепче, но в следующий момент быстро ослабил давление пальцев. — Ты заслуживаешь того, кто сможет дать тебе будущее. Твой дом мечты, детей...

— Какая обыденная жизнь... — тихо рассмеялась я и слегка приподняла брови. — Ты звучишь так, будто серьёзно. Будто я когда-нибудь найду другого автора. Давиана Райделла, который так же потерян, как и я.

Давиан не ответил на мою улыбку. Он смотрел. Потому что это ударяло по нему — каждый раз, после того как он по какой-то причине успешно подавлял это, — осознание того, что я была причиной его боли.

Он жил. Но чтобы жить, нужно быть готовым позволить полному спектру эмоций существовать.

Без чернильных шрамов чистый лист бумаги был не чем иным, как этим. Пустым. Белым.

— Почему ты делаешь это таким трудным?

— Что когда-либо было лёгким?

Я снова улыбнулась, потому что это помогало мне не разрыдаться и держать его жалость под контролем.

— Всё в моей жизни непредсказуемо, пытается разорвать меня на части. И несмотря на всю боль, самое простое, самое естественное и самое наполняющее, что мне когда-либо было позволено испытать, — это познакомиться с твоей душой.

Пальцы Давиана сжались вокруг моей руки.

Я умоляла его глазами.

Никогда больше не отпускай меня. Пожалуйста.

— Я не хочу лгать. Это больно. — Я проглотила следующий ком в горле. — Это так чертовски больно — иметь лишь часть тебя. — Слеза просто вырвалась. — Но я бы сделала это снова.

Потому что это позволяло мне жить.

Он зажмурился, отвернулся, дыша так, будто с каждым вдохом шипы терновых цепей пронзали его грудь. И, возможно, наша синяя нить была именно этим...

— Ты знаешь, что это делает со мной, когда ты так говоришь? — Его взгляд снова нашёл меня, ещё более разорванный. — Ты говоришь с ним. — Он освободил одну руку от моей, прижал её к своей груди. — С Атрианимой.

На этот раз его слеза.

She Remembers

Max Richter

Я встала на колени, и он мгновенно застыл, но я не колебалась, наклоняясь к нему. Даже его глоток не остановил меня, когда я поцеловала солёную жемчужину с его кожи.

Давиан резко вдохнул.

— Я никогда не говорила ни с кем другим.

Он отвернул голову, закрыв глаза, будто мой поцелуй обжёг его, но я взяла его лицо в обе руки, пока он не открыл глаза снова, не посмотрел на меня, и я смогла провести рукой по его волосам.

Я могла бы делать это целый день...

— Давиан — это человек, которым ты пытался быть все эти годы, чтобы скрыть ту часть себя, которая нуждается в наибольшей заботе. Ту часть, которая хочет дышать. Которая должна дышать. Ты можешь продолжать бороться с этим, позволять этому разбивать тебя, или ты можешь наконец жить без сдерживаний, как и было предназначено для тебя этой чернильной батареей прямо здесь.

Я позволила одной руке скользнуть в центр его обнажённой груди, и он дрожаще вздохнул.

— Что, если это разобьёт меня? — прошептал он хрипло.

Нежно я положила руку обратно на его щёку.

— Тогда я соберу все осколки и сложу их обратно. Обещаю.

— Пёрышко...

— Нет.

Мой большой палец коснулся его губ, и он закрыл глаза, вздохнул и пролил ещё одну слезу, которая осела вокруг крошечной жемчужины под его кожей.

— Ты никогда не избавишься от меня, если будешь продолжать так меня называть, хорошо?

Он открыл глаза и посмотрел на меня снизу вверх.

— Я не хочу от тебя избавляться.

Этих слов было достаточно, чтобы я осмелилась снова потянуться к звёздам.

Следующая слеза, вырвавшаяся из моего глаза, скатилась к кончику носа, упала оттуда на его, слилась с ней, прежде чем наши чернила скатились по его щеке единым целым.

Давиан сглотнул.

— Я хочу тебя под своей кожей, Квилл. Я хочу твои чернила в своей крови. — Его руки скользнули под мой свитер, пока не коснулись моей талии. — Я хочу отдать тебе свои чернила, пока я не перестану знать, какие мои, а какие твои.

Его слова заставили мою грудь пульсировать.

Отчаяние на его лице... Я просто хотела забрать его, уничтожить раз и навсегда. И я знала, что есть только один способ.

— Могу я попросить кое-что у Атрианимы?

Мой голос был таким же тихим, как его.

Я навсегда останусь его зеркалом.

— Он никогда ничего больше не опубликует...

— Нет... — Я быстро покачала головой. — Что-то личное...

Всё в этой идее должно было звучать безумно, и всё же всё во мне кричало отдать ему всё. Всё.

Он был Атрианимой. Я знала, что это значит. Я знала его творчество, знала, что для него не будет ничего более интимного, чем то, что сейчас готово было сорваться с моих губ.

— Пиши...

Он смотрел на меня.

Сначала с отчаянием, затем с замешательством.

— Пиши на мне, Давиан.

Глава 73

Глава 73

Давиан

Бумажная муза

Goodbye

Apparat, Soap&Skin

Квилл хотела моей смерти. По крайней мере, её руки на моих щеках ощущались как лезвия, обёрнутые в бархат.

И всё же не её прикосновение должно было разрезать меня. Оно никогда не резало. Это были её слова, которые выжмут меня досуха.

И я боялся, что это случится не скоро...

Я не мог представить более прекрасной смерти, чем в её объятиях. Никогда раньше я не был так близок к тому, чтобы сломаться таким вызывающим зависимость способом.

То, что она только что сказала... Я бы хотел никогда не слышать этих слов, сорвавшихся с её языка.

Теперь они врезались в последние остатки моего существа. Те, что уже давно принадлежали ей и никогда больше не будут служить ни для какой другой цели, кроме как дышать ради неё.

Образы чернил на её обнажённой коже мелькали перед моим внутренним взором, но я не решался дотянуться до них своими покалывающими пальцами.

Я не должен.

Атрианима возьмёт верх, настолько глубоко погрузившись в одержимость, что ухватится за этот глоток свободы и даже использует его, чтобы разбить последнюю защитную часть меня. Безудержно, зависимый от хаоса.

Медленная, мучительная смерть.

Было ли это тем, чего она хотела для меня?

Прямо сейчас я сам не знал, чего хочу, или имело ли это вообще значение, потому что Атрианима точно знал, что ему нужно, чтобы сделать самый глубокий вдох в своём существовании.

Он хотел прекратить войну внутри меня. Здесь и сейчас. Раз и навсегда. И он хотел победить.

Я чувствовал, как он таится внутри меня, готовый вырваться на свободу и использовать мою слабость к этой женщине, чтобы пустить в ход свои когти и раздавить всё, что я с трудом строил годами.

Квилл убрала руки от меня, отодвинулась от меня, прежде чем встать с кровати и пройти мимо меня.

Ошеломлённый, я развернулся, глядя, как она останавливается перед моим креслом, прежде чем... стянуть через голову свой тёмно-синий вязаный свитер.

Я хотел произнести её имя, заставить её натянуть этот чёртов кусок ткани обратно на её захватывающее дух тело.

Вместо этого я смотрел на неё, поставленный на колени войной, которую — как я только начинал понимать — мне никогда не было суждено выиграть.

Лифчик, который она носила, был из простого тёмно-синего кружева, сжимающий её маленькую грудь.

Она не колебалась, внимательно глядя на меня, пока заводила руку за спину, пока лифчик не освободился от её груди и не соскользнул на пол.

В моём животе было восстание.

Тепло и приятное тянущее ощущение заставили твёрдость в моих брюках расти.

Квилл не ждала, расстегнула пуговицу на брюках, потянула молнию вниз, затем слегка покачала бёдрами взад-вперёд, пока брюки не сползли с её тела.

Она стояла там, в одних тёмно-синих кружевных трусиках, и смотрела на меня.

Это неправильно.

Мне следовало отвернуться, но я не мог даже пошевелить головой.

Она отвернулась от меня, взяла коробок спичек на комоде и начала зажигать оставшиеся свечи в моей спальне.

Мои глаза скользнули по её телу, будто я смотрел на холст.

Длинные до груди гладкие полуночно-каштановые волосы, мягко скользящие по её плечам с каждым поворотом, касающиеся её бледных мурашек, иногда открывающие фрагменты её рельефной спины, будто она была ангелом смерти без крыльев. Изгибы её упругой задницы. То, как она скользила призрачно по комнате, прежде чем новое пламя освещало её лицо и раздваивалось в её серых хрустальных глазах.

Чёртово произведение искусства.

Проблема? Этот пергаментный холст умолял быть испорченным моими чернилами.

Мои руки всё больше сжимались в одеяле.

Встань. Скажи ей, что этого не будет. Уйди.

Как прикованный к месту, я смотрел, как она выходит из комнаты.

Встань. Покинь этот дом. Дистанция. Поставь дистанцию между собой и ей.

Квилл вернулась с чернильницей в одной руке и чёрной перьевой ручкой в другой.

Наши глаза встретились, и бомба волнения, очарования и страха взорвалась в моём животе.

Я умоляюще посмотрел на неё, но она закрыла дверь, медленно подошла ко мне, обогнула кровать, прежде чем вложить перьевую ручку с серебряным наконечником в мою руку.

Она нежно положила руку на мою щёку, позволила ей скользнуть вниз к моему подбородку, прежде чем нежно приподнять его.

Доверься мне, Давиан.

Волны жара столкнулись внутри меня, и пульсирующая тоска прошла по моему члену.

Каждая последняя часть меня сопротивлялась осознанию того, что я был её. Что она держала меня в руке. Даже когда она отпустила меня, открыла чернильницу в своих руках и поставила её на прикроватную тумбочку.

Она села рядом со мной, отодвинулась на кровать, на мгновение посмотрела на постельное бельё, прежде чем осторожно вытянуть свои прекрасные ноги и отодвинуться дальше на кровати, облокотиться на локти прямо перед моей подушкой, пока не представила свою грудь мне с горящим взглядом.

Мне никогда не следовало приводить её в эту кровать...

Только сейчас я заметил, как тяжело вздымается и опускается моя грудь, будто мои лёгкие знали, что через несколько минут я полностью потеряю способность дышать.

Всё моё тело было предателем. Она тоже. И так я остался единственным на противоположной стороне поля битвы, где все мои союзники повернулись против меня с обнажённым оружием.

С каких пор они знали, что я проиграю?

Это было не чем иным, как чудом, что они позволили мне сражаться в темноте до сих пор. Вероятно, чтобы наслаждаться моими страданиями.

Квилл ничего не говорила. Ей не нужно было, потому что одного её взгляда было достаточно, чтобы мой взгляд снова скользнул по её телу.

Эта женщина не принадлежала моей постели. И всё же она была здесь.

А я? Я был слишком слаб, чтобы продолжать сражаться, рухнул и наконец позволил своему оружию упасть.

Следующий вдох пришёл как избавление, наконец позволяя мне вырваться из этого оцепенения, опереться на кровать и медленно приблизиться к ней, пока я не смог нависнуть над ней — одно колено между её ног, другое рядом с её бедром.

Я положил перьевую ручку рядом с ней на подушку, в которую она немедленно упала, положил кончик большого пальца на её висок и убрал прядь волос с её лица.

Следующий вдох Квилл заставил её тело дрожать, но это не помешало ей поддерживать зрительный контакт.

Она действительно хотела этого.

И, чёрт возьми, я не просто хотел этого. Я нуждался в этом.

Предвкушение мерцало в её глазах, удерживая меня от того, чтобы прижать свои губы к её.

Я осторожно отодвинулся, стараясь не причинить ей боль, когда положил своё тело наполовину на неё.

Она дышала быстрее, всё ещё поверхностно.

Всё, на чём я мог сосредоточиться на мгновение, — это её твёрдые соски против моей грудины.

Я едва мог подавить требовательный звук, царапающий моё горло. Возбуждённый и движимый инстинктом.

Я знал, что, если поддамся желанию поцеловать путь вверх по её шее сейчас, это быстро приведёт к большему. И упаси боже, чтобы я позволил этому моменту закончиться так же быстро, как он настиг меня из ниоткуда.

Мой член прижался к её бёдрам. Бёдрам, которые я хотел мять, но я заставил себя расслабиться, хотя с удовольствием прижался бы к ней ещё крепче, отстранился и повторил бы это снова.

С большим усилием я отодвинул мысль, соскользнул с неё, на её сторону, и посмотрел на чернильницу с растущим чувством тревоги в животе.

Мне было наплевать на это постельное бельё, если это означало, что я мог делать с Квилл вещи, о которых даже не мечтал. Если я мог запечатлеть себя на ней. Чернилами.

Не трогай это.

Когда голос внутри меня закричал громче всего, я стиснул зубы и потянулся за перьевой ручкой, вытянувшись, чтобы окунуть её в чернильницу. Моя рука дрожала, не доверяла мне, и всё же я вытер наконечник о край маленькой баночки, наблюдая, как моя кровь стекает обратно в чернильницу, пока не поднял перо и не направил его к запястью Квилл, не касаясь кончиком её кожи.

Mexico City Invitational 1966

Carlos Rafael Rivera

Я ищуще посмотрел на неё. А она? Она смотрела, заворожённая, с пера на меня и обратно.

Моя бумажная муза. Готовая существовать для меня под моими пальцами.

Боже, будто она уже не была достаточно захватывающей. Это превосходило всё, о чём я когда-либо фантазировал.

Мои руки всё ещё дрожали, поэтому я напряг их, прежде чем направить перо, на кончике которого уже образовалась капля, дальше к её запястью.

Капля упала, и она слышно вдохнула, наблюдая вместе со мной, как глубоко чёрные чернила немедленно проложили путь по её коже, вниз, к постельному белью. Будто она истекала кровью ради меня.

И всё же именно я сейчас истекал кровью.

Я истеку кровью на ней. Сегодня ночью.

Обычно проходили минуты, часы, прежде чем я находил нужные слова. Но в тот момент казалось, что слова ждали слишком долго, чтобы быть освобождёнными из своего плена.

Страх причинить ей боль, когда я приложил наконечник к её коже, заставил меня снова посмотреть на неё, и она ободряюще улыбнулась мне сквозь слезящиеся глаза.

Я натянул её мягкую кожу пальцами, осторожно провёл металлическим наконечником по её коже и написал первую букву.

Снова я посмотрел на неё.

Она кивнула, и я продолжил, наблюдая, как чернила впиваются в её кожу, образуя — если присмотреться — тончайшие маленькие вены везде, где они проникали в бороздки её кожи.

Слово. Предложение... И я снова и снова смотрел на неё, чувствуя, как она наблюдает за мной, пока я покрывал всё её запястье, дюйм за дюймом, строками, которые казались кристально ясными, даже если завтра они не будут иметь смысла.

Я не хотел тратить ни одной мысли на завтра. Это, здесь и сейчас, было всем, что у меня было от неё. И я хотел использовать эту часть нашего сосуществования, чтобы окутать её поэзией.

Фрагмент текста сформировался, другой рядом с ним под сгибом её руки, следующий на её предплечье, и только когда я добрался до её плеча, я заметил, как сильно вздымается и опускается её грудь.

Я остановился, вынырнул из нарастающего потока адреналина и изучил её.

Она была совершенна. Даже с моей кровью на её теле.

Я покажу ей, что она может толкать меня к пределу, ломать меня, разрушать меня, и всё равно оставаться самой прекрасной душой, когда-либо ступавшей на эту землю.

Этот мир обошёлся с ней несправедливо. Но как бы она ни ненавидела это, как бы я ни ненавидел это. Она не была бы этой женщиной без всех страданий в её жилах.

Я знал, что она будет ломаться снова и снова. Но отныне она будет делать это в моих объятиях. Пока она не станет зависимой от этого, пока не забудет, что она вообще ломается. Пока ломаться не станет ощущаться как исцеление, потому что в своей сути это было именно так, пока она продолжала вставать и принимать боль, превращая её в то, что наполнит её романы.

Атринус знал с самого начала, что его муза принадлежала тому типу авторов, которые могли создавать миры из диких эмоций; которые создавали замки из чернил, стекающих по страницам толстых книг; библиотеки, наполненные её слезами, в которых читатели охотно погибали. Коллекция крови, которая разрывает тебя, когда ты читаешь, и чьи шрамы ты всё равно будешь ощупывать пальцами по ночам, жаждая новой боли.

Всё больше и больше я терялся в её коже, писал, как одержимый. О ней, о её боли, о том, как её боль теперь, навечно, станет и моей тоже.

Я чувствовал, как моё колотящееся сердце тянется к её, не осознавая, что оно никогда не сможет быть полностью с ней, что слияние будет означать нашу смерть.

Тени, таящиеся во мне, должны были предупредить мои последние остатки разума о том, что двум художникам из одной ткани неразумно использовать друг друга как холст.

Я снова скользнул на неё, начал писать под её ключицей.

Я хочу написать книгу о тебе, Велина. Книгу, только для тебя...

Я терялся всё дальше и дальше на её теле, пока она не вздрогнула и заметно не напряглась.

Встревоженный, я поднял взгляд.

Боль лежала в её взгляде.

Я посмотрел с неё на место, где только что писал, начал нежно проводить пальцем по области грудины, наблюдая, как её дыхание на мгновение участилось, пока мой палец не достиг более мягкого места.

Я повторил процесс, пока не пришёл к выводу, что она должна быть особенно чувствительна в том месте между грудью.

Я пропустил это место, заметил, как она снова расслабилась, прежде чем перейти к её другой руке, где я написал длинные строки от её запястья до плеч.

Снова я пробирался вниз по этой стороне, пока её кожа не становилась всё мягче и мягче, и я снова остановился.

Её соски стояли вертикально подо мной, красиво набухшие, как и мой болезненно пульсирующий член.

Она выгнула спину, и я посмотрел в её наблюдающие глаза, где обманчивая невинность заставила мой член сжаться.

Я не мог не осторожно высунуть язык и лизнуть её сосок.

Она застонала, и я присоединился.

Один этот звук заставил меня переместить руку руки, на которую я опирался, к её боку, где я прижал ладонь к ней.

Её сосок, окружённый письменами, теперь блестел в свете свечей, и я хотел чего-то другого — не чернил на этот раз — чтобы украсить его.

Она снова выгнулась ко мне, но я продолжил, моя челюсть работала, пока воспоминание о текстуре её соска врезалось в мой язык, и я заполнял её изгибы стихотворениями, для которых до сих пор не нашёл конца.

Я не торопился на её животе, окуная ручку бесчисленное количество раз, наслаждаясь тем, как её живот вздымался и опускался с каждым вздохом, её кожа была такой божественно мягкой, что я слишком поздно понял, что моя другая рука впилась в её бок.

Если бы я мог выбрать место, чтобы умереть, я бы выбрал это.

Чем дальше я скользил вниз, тем более лихорадочным становилось её сердцебиение.

Без колебаний, но как можно медленнее, я оттянул одну из боковых резинок её трусиков и начал писать.

Квилл приподняла одну сторону бедра, и я схватил одной рукой её ягодицу, впиваясь в неё, пока не забыл, что хотел написать.

Be Your Love

Bishop Briggs

Я позволил перьевой ручке выскользнуть из руки на кровать, проигнорировал тёмное чернильное пятно, которое образовалось, и посмотрел на неё.

Что-то мерцало в её глазах. Что-то, что таилось там всё это время.

Похоть.

Обе мои руки сомкнулись вокруг её бёдер, двинулись вверх, в её трусики, пока я не смог обхватить её ягодицы, заставляя её дрожаще вздохнуть.

Удерживая её взгляд, я двинулся к её центру, целуя то место, где ткань встречалась с самой высокой точкой её лобка.

Квилл выгнула спину, прижалась ко мне и вздохнула.

Чёрт, это не закончится хорошо для нас. Совсем нет...

Я хотел продолжать целовать её, хотел попробовать её на вкус, позволить ей растаять на моём языке. Но сначала я должен был закончить то, что начал. У меня никогда больше не будет этого шанса.

Боль вернулась в мою грудь, когда я взял перьевую ручку, наполнил её чернилами и обратил внимание на её бёдра.

Я хочу удержать этот момент. Удержать её.

Как долго ты будешь моей, Велина? Научишь ли ты меня замедлять время? Или именно краткость времени придаёт моменту его ценность?

Я писал, стараясь не нажимать слишком сильно, иначе я оставил бы хаос и кляксы, но я также не хотел впиваться пальцами слишком сильно в её другое бедро, поэтому я позволил указательному и среднему пальцам другой руки скользить по внутренней стороне её бедра.

Когда мои пальцы коснулись влажной ткани её трусиков, и она издала тихий стон, моя концентрация исчезла навсегда.

Жадно я смотрел на блестящую от влажности щель, ткань была натянута на ней.

Эта чёртова сочная киска, пытающаяся спрятаться от меня за крошечным кусочком ткани.

Квилл посмотрела на меня, затаив дыхание.

Мои пальцы всё ещё были там.

И мои навязчивые мысли победили.

Я приложил очень лёгкое давление, и она вздохнула, заставляя приятное покалывание пройти по моему члену.

Когда перьевая ручка выскользнула из моей руки, я начал проводить по её входу обеими пальцами.

Она немедленно откинула голову назад и выгнула спину, тихо застонав.

О, она даже не должна пытаться подавлять свои стоны. Она никогда не сдерживала своих слёз, и здесь она будет делать то же самое без ограничений. Я позабочусь об этом.

С чуть большим давлением я скользнул обратно к её входу и снова задержался на самом мягком, самом влажном месте.

Так прекрасно тепло и влажно для меня.

Я приложил лёгкое давление, натянув её трусики на щель, чтобы они могли впитать ещё больше, проник в неё на полдюйма, и она удивлённо застонала.

Медленно я отодвинул оба пальца обратно, переместился на её обнажённую кожу и осторожно отодвинул ткань в сторону, чтобы почувствовать её скользкую, блестящую кожу.

Она вздрогнула и снова застонала.

Её киска сочилась влагой, будто хотела, чтобы я поприветствовал её на всю длину моего языка.

Я наклонился вперёд.

— Пёрышко... — прошептал я напротив её влажной киски, и Квилл тихо всхлипнула.

— Давиан...

Она хотела меня. Чёрт, она так отчаянно хотела меня.

Я посмотрел на неё с усмешкой, где она смотрела на меня, задыхаясь, хотя я даже не начал.

Прежде чем она успела среагировать, я высунул язык и провёл им снизу вверх по её киске, и она вздрогнула, снова застонала и сжала кулаки вокруг одеяла в руках.

Я позволил её вкусу растаять на языке, закрыл глаза и застонал от удовольствия, пока не почувствовал, что вот-вот кончу, затем отстранился, стараясь не создавать трения о матрас.

Квилл была самым сладким, что я когда-либо пробовал, и, чёрт возьми, я хотел лизать её, пока она не отдаст мне всё, что у неё было.

Её грудь тяжело вздымалась.

I Found

Amber Run

Я сел, встал на колени между её ног и посмотрел вниз на прекрасный беспорядок, который оставил на её теле.

Некоторые чернила блестели в свете свечей, но большинство уже высохло.

— Ты прекрасна, Пёрышко.

Она задержала дыхание, и я наслаждался зрелищем.

О, эта грудь.

Что-то пыталось удержать меня по привычке, но я успешно отодвинул это в сторону, наклонился к её груди и лизнул другой сосок. Медленно и тщательно, пока наши стоны снова не слились в один.

Это не могло продолжаться дальше.

Я с силой отодвинул и эту мысль, поцеловал вокруг её соска, пытаясь запомнить, как именно её сосок твердел против моих губ, боясь когда-либо оказаться в ситуации, где мне пришлось бы забыть это.

Я хотел оставить её себе.

С растущей болью в груди я целовал путь вверх по её коже к ключице, позволяя моему безудержному сердцебиению вести меня вверх по её шее, прижал свою твёрдость к её бедру и утонул в её тихом стоне.

Это было слишком хорошо, чтобы сопротивляться. Слишком совершенно, чтобы когда-либо остановиться.

Слова. Тысяча слов жгли в моём горле.

Пожалуйста, останься. Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста, будь моей. Пожалуйста...

Ни одна мольба не сорвалась с моих губ. Вместо этого я целовал путь вдоль её челюсти, пока не оторвался от неё.

Квилл... плакала.

Ошеломлённый, я смотрел на неё, затем одна из её рук легла на мою шею, провела по моим волосам и оставила после себя самый опасный вид электрического покалывания, который она могла оставить на мне.

Её губы слегка приоткрылись, но сразу закрылись снова, и за ней последовала вторая слеза.

Она была в отчаянии.

Были слова, которые она хотела сказать. Слова, которые она не могла заставить себя произнести, потому что они придали бы этому моменту слишком большой вес. Будто мы оба пытались игнорировать тот факт, что это уже весило больше, чем любой из нас мог вынести на своих плечах.

Я наклонился к ней, поцеловал её слезинку, задержался на мгновение на её щеке и закрыл глаза, пробуя её соль на вкус, вдыхая её запах, пока мои веки не затрепетали от приятной сенсорной перегрузки.

Я хотел поймать каждую её слезу, обогатить их чернилами, написать ими для неё роман, в котором я перечислю все те тысячи причин, которые никогда не смог ей дать.

— Твои чернила. Мои вены.

Мой голос был едва слышен, и я чувствовал, как она зарывается руками в мою обнажённую спину.

— Ничто другое никогда не будет иметь значения, хорошо?

Я оторвался от её щеки, заметил чернильное пятно именно на этом месте, которое я, должно быть, оставил губой, искал реакцию среди её слёз, и, чёрт возьми, было больно видеть её такой. Чувствовать то, что чувствовала она.

Это жестокое разрывание чего-то между нами, пока мы пытались удержать это вместе.

Я больше не мог этого выносить, позволил своим губам упасть на её, и немедленно вторгся в её рот языком, в то время как она впивалась в мою спину и обвивала свой язык вокруг моего, всасывая его.

Слёзы выступили на моих глазах, и я погружался всё глубже и глубже в наше отчаяние, сильно кусая её губу, пока она не вздохнула бесконтрольно, и хаос в моём животе полностью не усилился.

Я лизнул её нижнюю губу, сильно прикусил, схватил её грудь одной рукой, пока она не всхлипнула «Давиан», будто я был её спасением, а не абсолютным концом.

Это сводило меня с ума, пробуждало первобытную, животную часть меня, которая хотела слышать её более громкие стоны, которая хотела, чтобы её стоны заглушали её всхлипы, пока она больше не будет знать, плачет ли она, потому что это было неправильно, или потому что я входил в неё, не обращая внимания на последствия.

Это было давно назревшим. В течение чёртовых месяцев. И одна мысль об этом заставляла меня мять её грудь с ошеломлённым рыком, пока она не издала возбуждённый крик боли.

Глава 75

Глава 75

Квилл

Птица чернил

FALLING FOR YOUR EYES

DA TI

Как раз когда я подумала, что Давиан уснул, он скользнул рядом со мной и снова начал целовать мою шею. Более интимно, более интенсивно, почти отчаянно прижимаясь губами к моей коже, так что моё сердце сжалось от паники.

Его рука вырисовывала круги на моём животе, и я не знала, что горело сильнее. Эти поцелуи или его нежность.

Он больше не был твёрдым — я чувствовала это своей ногой, когда он прижимался ко мне, — и всё же он всё ещё интересовался моим телом.

Это... было совершенно новым для меня.

За последние три года я переспала с несколькими мужчинами, и все они механически входили в меня. Многие из них нуждались всего в минуте, прежде чем кончали и выходили из меня, только чтобы соскользнуть с меня, отвернуться и заснуть или исчезнуть в ванной, чтобы принять душ.

Впервые я чувствовала себя... легко.

Будто синяя нить, почти полностью окутавшая нас, больше не причиняла боли. Будто она обрела покой в том, что мы лежали вместе. Две души, запертые в двух разгорячённых обнажённых телах, которые не могли насытиться друг другом.

Как бы мне ни удалось достучаться до Атринуса, это сделало меня зависимой, любопытной, способен ли он на всё то, что Атринус делал с Велиной в «Батареях чернил».

Кем бы ни был для него Атринус, казалось, это было частью того, что он пытался скрыть глубоко внутри себя. Чем-то мощным, с чем он боролся. И что-то подсказывало мне, что это была лишь вершина айсберга.

Он кончил внутрь меня. Я чувствовала это, ненавидела, как хорошо это ощущалось — будто теперь часть его была внутри меня, — потому что это была самая рискованная вещь, которую я когда-либо делала со своим телом. И худшая часть? Я хотела сделать это снова. Хотела большего...

Давиан не был моим первым разом, но он был единственным первым разом, который я хотела запомнить.

Его рука прижималась к моему животу всё более тоскливо, его поцелуи оставляли нетронутой всё меньше и меньше моей кожи, пока он не задышал тяжело в мою шею, и я не почувствовала, как его твёрдость возвращается.

Я повернула голову к нему, так что он был вынужден поднять взгляд, в конце концов полностью повернулась к нему, и в наших глазах было отражение того, что мне удавалось удерживать под водой до сих пор: страх.

Я скользнула вниз к нему, взяла его лицо в свои руки, провела двумя пальцами одной руки по мягкой седой пряди у его виска и позволила кончикам пальцев скользнуть обратно по его щетинистой челюсти, к его испачканным чернилами губам.

Он не сводил с меня глаз.

— Я не хочу, чтобы это кончалось... — прошептал он хрипло, и мой палец застыл на его подбородке.

Слёзы вернулись слишком быстро.

— Тогда давай наслаждаться этим, пока можем, — прошептала я в ответ.

Он знал, что это никогда не будет зависеть от меня, но он также должен был знать, что это нормально, если это зависит от него. Что он ничего мне не должен.

Моя жизнь была хаотичной, его — сложной. Сочетание, которого он справедливо боялся.

Если это скоро закончится, как бы больно ни было, мне придётся уйти...

До конца своей жизни я буду ждать его, даже если он никогда не придёт. Это было не обо мне. Это было о том, чтобы он знал, что у него всегда будет место, где ему разрешено ломаться.

Он закрыл оба глаза, тяжело дыша, и я провела пальцами по его волосам, используя каждую секунду, чтобы запечатлеть в памяти каждый миллиметр его лица, насколько позволял свет свечей. Каждую неровность, как две крошечные жемчужины под его правым глазом, тонко очерченную структуру его прямой носовой кости, различные светлые оттенки его щетины, бледные густые ресницы, равномерно и изящно изогнутые.

Он открыл глаза, улыбнулся, и в этом было что-то меланхоличное, но этого было достаточно, чтобы мотыльки в моём животе затрепетали.

I'll Stay Close

David Buckley, Luke Richards

Он приподнялся на локтях и соскользнул с кровати.

Мне было соблазнительно смотреть на его твёрдость — жилистую и блестящую от моей влажности, — когда он натянул брюки обратно, застегнул пуговицу и одной рукой полностью вытащил ремень, прежде чем отнести его к столу.

Только сейчас я заметила размазанные чернила там, где его тонко очерченные кубики пресса прижимались к коже.

— Подожди здесь, — сказал он, прежде чем исчезнуть из комнаты.

Куда мне было идти?

Я позволила взгляду скользнуть по чернильным пятнам, украшавшим кремово-белые простыни. Кровать Давиана была беспорядком из чернил, хотя я даже не переворачивалась.

Я закрыла чернильницу рядом со мной, но заметила, что когда попыталась сесть, что-то вытекало из меня, поэтому позволила своему телу упасть обратно в подушки, выскользнув из мокрых трусиков.

Чёрт. Я даже не была на таблетках.

Когда у меня были последние месячные?

Как раз в этот момент Давиан вернулся с белым полотенцем в руке, и я смотрела, озадаченная, как он обходит кровать, прежде чем сесть на край и указать на мои сомкнутые бёдра.

Инстинктивно я раздвинула их, и мы оба посмотрели на липкий белый беспорядок, который он оставил на моей гладкой, блестящей киске.

Тот факт, что это заводило меня, не делал ситуацию лучше.

Челюсть Давиана сжалась, и, о, как бы я хотела знать, что происходило в его голове.

Я раздвинула ноги шире, заставив его поднять на меня голодный взгляд.

— Не смей, или я сделаю только хуже.

Ошеломлённая, я глубоко вздохнула, желая, чтобы он выполнил эту угрозу, но вместо этого он наклонился ко мне, позволил полотенцу скользнуть между моих ног и нежно вытер мой центр.

— Прости. — Я подняла взгляд, озадаченная, пока он продолжал вытирать меня, заметив раскаяние в его глазах. — Я даже не подумал спросить, принимаешь ли ты таблетки.

Я смущённо прикусила нижнюю губу, потому что я тоже не подумала о том, чтобы поставить барьер между нашей кожей.

Все они использовали презерватив. Я настаивала на этом каждый раз.

Как жар нашей любовной игры смог так затуманить мой разум?

— Ты...

Я медленно покачала головой, и Давиан долго смотрел на меня.

— Когда у тебя были последние месячные?

Воспоминания нахлынули.

— Неделю назад, может быть, две.

Я виновато поморщилась, чувствуя, как беспокойство разливается по мне, видя его на его лице.

— Чёрт...

Он посмотрел вниз так, будто это вызывало у него головную боль, и чувство беспомощности охватило меня.

Я не хотела беременеть, не хотела стать как моя мать, решила, что как только у меня будет достаточно денег, я сделаю стерилизацию. Потому что я никогда не приведу детей в этот мир. Неважно, насколько идеальным был бы мой партнёр.

Как я могла быть такой неосторожной?

— Ты достанешь мне таблетку утреннего после?

Давиан поднял взгляд, казалось, задумался на мгновение, прежде чем положить руку на моё бедро с нерешительным выражением.

— Ты уверена? Доза гормонов в этой таблетке...

— Пожалуйста.

Обычно я была категорически против того, чтобы впускать какие-либо гормоны в своё тело, поэтому мне часто приходилось объяснять Ларе, почему я не принимаю таблетки. Что-то в том, как это манипулирует женским телом, отталкивало меня. Но это был разовый случай. Необходимый.

Он медленно кивнул.

— Хорошо. Я достану тебе её завтра утром перед лекциями.

Я снова кивнула, не желая думать о завтра, о том месте, о людях в том кампусе.

Лары не было, Моника разорвёт меня на части из-за моих экзаменационных результатов, Тони снова попытается поговорить со мной, и я столкнусь с отцом, увижу Арнольда...

Сокрушительное чувство в моём животе вернулось, вместе с тошнотой, но прежде чем оно успело раздавить меня своей тяжестью, Давиан встал, наклонился ко мне и скользнул руками под мои колени.

— Держись за меня, — сказал он, и я обвила руками его шею, позволяя ему поднять меня.

Butterflies (feat. AURORA)

Tom Odell, AURORA

— Куда ты меня несёшь?

Он покинул комнату с оттенком игривой улыбки, пронёс меня по тёмному коридору и открыл дверь ванной ногой.

Звук льющейся воды и тёплый свет свечей поприветствовали нас, и я озадаченно смотрела на ванну, уже наполовину полную, с мерцающими свечами на её краях и на туалетном столике, как и в спальне.

— Позволь мне искупать тебя.

С этими словами он позволил мне соскользнуть в горячую воду и закрыл кран.

Я, вероятно, смотрела на него как пингвин, которого поймали и после дней в темноте выпустили в пустыню, потому что он улыбнулся, прежде чем опуститься на колени рядом со мной у ванны и взять мочалку.

— Ты хочешь убедиться, что я стану зависимой от всего этого?

На мгновение его улыбка грозила исчезнуть, но ему удалось удержать её, отказываясь на этот раз позволить реальности завладеть им.

— Я никогда не хотел ничего, кроме как чтобы тебе было комфортно.

Моё сердце колотилось, когда Давиан окунул мочалку в воду, выдавил на неё гель для душа и начал осторожно стирать надписи с моего плеча.

Моя рука легла на его, заставляя его замереть, и он ищуще посмотрел на меня.

— Нет. Я хочу, чтобы они остались. Как можно дольше.

То, что вода не смоет, сотрёт время. Но должны пройти дни, прежде чем это случится.

Он заколебался, но затем убрал мочалку с моего плеча, позволив ей скользнуть в воду между моих ног, пока я не почувствовала её против своей всё ещё пульсирующей киски.

Возбуждённый вздох сорвался с моих губ, опухших от его требовательных поцелуев, и он держал мой взгляд, когда начал медленно тереть меня.

Давиан был таким нежным, позволяя мочалке блуждать по моему телу, глядя на меня с блеском в глазах, заставляя меня гадать, исходил ли он от свечей.

Он встал, покинул ванную, и я воспользовалась моментом, чтобы вымыть волосы, прежде чем выйти из ванны.

Я как раз собиралась взять свежее полотенце, когда Давиан вернулся, бросил то, что могло быть только постельным бельём, в стиральную машину, быстро схватил полотенце и обернул его вокруг моего тела.

Снова он поднял меня, напоминая мне, как отчаянно я всю свою жизнь хотела быть чьим-то рюкзаком, чтобы меня носили на руках и заботились обо мне.

Мне потребовалось так много времени, чтобы понять, что именно Давиана я хотела, чтобы он нёс меня по этому миру. Он заставлял меня забывать, что мои ноги кровоточат.

Всё ещё наполовину мокрую, он уложил меня обратно в свежее постельное бельё, продолжал вытирать меня, прежде чем натянуть одеяло на нижнюю часть моего тела, в конце концов взял чёрный блокнот, в который начал переписывать некоторые из отрывков, которые оставил на моём теле.

Я закрыла глаза, слушая звук его ручки на бумаге, пытаясь удержать то, как он превратил меня в свою бумагу.

В какой-то момент — я даже не могла сдержать это — вопрос просто сорвался с моих губ.

— Почему тебе не нравятся «Батареи чернил»?

Когда он заколебался, я открыла глаза и повернула голову к нему.

— Я чувствовал, что не могу удовлетворить своих читателей с Атринусом.

Он попытался снова сосредоточиться на моей коже, продолжая писать, и я представляла, как сильно его творчество должно было страдать под его перфекционизмом. Перфекционизмом, который сделал его тем, кем он был сегодня.

— Авторы не должны удовлетворять нас своими персонажами. Они должны научить нас чему-то.

Он замер, глядя в блокнот.

— Какому уроку научила тебя моя книга?

Я нерешительно улыбнулась.

— Что в этой жизни нет ничего, ради чего стоило бы отказываться от того, что спасло мне жизнь.

Я имела в виду письмо. Я была уверена. Я хотела, чтобы он знал, что письмо было тем, что поддерживало меня так долго.

Но в тот момент, когда я сказала это, я знала, что это было не единственным, что спасло мою жизнь. Что, в конце концов, оно даже не было достаточно сильным, чтобы остановить меня в решающий момент.

Или, может быть, было?

Я бы узнала это той ночью. Но Давиан был быстрее...

Давиан смотрел на меня некоторое время, прежде чем выйти из транса и встать, чтобы вернуть блокнот на стол.

Prelude: The Atlas March

Tom Tykwer, Johnny Klimek, Reinhold Heil, MDR Rundfunkchor,

MDR Leipzig Radio Symphony Orchestra, Kristjan Järvi

Мой взгляд задержался на большой татуировке. Надписи, которая тянулась через его лопатки, отмеченные моими царапинами.

— Что там написано? — Он повернулся ко мне, на мгновение выглядя озадаченным, поэтому я села и указала позади него. — На твоей спине.

Давиан вернулся и сел рядом со мной, повернувшись так, чтобы я могла прочитать надпись шрифтом пишущей машинки.

INKBIRD 12

Он слегка вздрогнул, когда я провела пальцами по буквам, наслаждаясь тёплой, упругой кожей под кончиком пальца.

— Мой первый псевдоним.

Я кивнула, хотя он не мог видеть меня, пытаясь сложить два и два, пока Давиан не подтвердил это для меня.

— Тогда я складывал больше бумажных журавликов. Десятки после каждого сеанса письма.

Я грустно улыбнулась.

Всегда перфекционист. Тем, чем я никогда не буду.

— Почему ты сменил его на Атрианиму?

— Это казалось менее уязвимым.

Моё любопытство к Атринусу вернулось, и следующий вопрос был на кончике моего языка, но как раз когда я открыла губы, чтобы спросить его, он снова повернулся ко мне.

— Достаточно об Атрианиме.

Он скользнул мимо меня, устраиваясь позади меня, и я озадаченно повернула к нему голову.

Он снова улыбнулся.

— Позволь мне заплести твои волосы.

Его руки скользнули в мои волосы, как в тот день, только на этот раз он начал массировать мою кожу головы, так что я с тихим вздохом прислонилась головой к его пальцам.

Как кто-то, кто был так мучим внутри, мог быть таким нежным?

Давиан пригладил мои волосы, прежде чем разделить их на пряди и спокойно начать заплетать их в простую косу.

— Птица чернил?

Я почувствовала, как он замер, колеблясь.

— Блу?

Что бы мы ни делали дальше, удастся ли мне каким-то образом остаться в его жизни или наши пути разойдутся, он не мог продолжать жить так. Это не стоило бы всего, через что мы прошли друг с другом до этого момента.

— Ты хотел дать мне тысячу причин. Дай мне вместо этого тысячу бумажных журавликов.

Глава 76

Глава 76

Давиан

Пиши для меня

Sneaky Sneaky

Gold-Tiger

Когда я протянул распечатанный по электронной почте рецепт от одного из моих бывших однокурсников по медицине через стойку мужчине в аптеке и попросил таблетку утреннего после, он посмотрел на меня так, будто я попросил коробку наркотиков.

Слишком поздно я вспомнил, что годами покупал лекарства для своей дочери именно у него.

Он, похоже, тоже вспомнил, потому что с «Конечно, профессор Райделл» он шагнул в свою подсобку к высокой стене с тысячей ящиков и начал поспешно изучать этикетки.

Отлично. Я чуть не позволил словам «Для моей дочери» сорваться с губ.

Жар взорвался на моём лице.

Сглотнув, я опустил взгляд, подавляя желание прочистить горло.

Как можно незаметнее я огляделся, надеясь, что никто из знакомых не войдёт. В этом чёртовом маленьком городке сталкиваешься с людьми повсюду.

С растущей нервозностью я наблюдал, как пожилой фармацевт забирается по лестнице.

Если у него не было этой таблетки...

Я был на грани того, чтобы провести рукой по лицу.

Боже, мне повезло, что у меня был доступ к этому рецептурному препарату через мои контакты.

Катастрофа была мягким словом для того, что я сделал.

Как бы я ни старался заблокировать это, если когда-нибудь станет известно, что мы с Квилл были близки, люди увидят только одно. Педофила, который злоупотребил своим профессиональным положением, чтобы переспать с женщиной возраста его дочери.

Я прикусил нижнюю губу, скучая по ней, хотя покинул дом всего полчаса назад, не без того, чтобы понаблюдать, как она ворочается в моей постели, бормоча что-то во сне.

Я бы с удовольствием остался с ней до полудня сегодня, с удовольствием зарылся бы в неё снова и снова, делая вещи, которые определённо стоили бы мне работы, если бы они стали известны.

Но ущерб был нанесён. Ничто не могло сделать его хуже, если только это не станет известно.

Что бы у нас ни было, оно не было предназначено для того, чтобы длиться, и мне не было позволено так сильно наслаждаться этим.

Ошеломляющая дрожь пробежала по мне при одной мысли о её обнажённой коже, об ощущении быть внутри неё, о том, чтобы прижаться к ней, зная, что она будет рядом утром. Просыпаться с ней на моей груди.

Сегодня утром с её губ текла слюна. Боже, даже когда она спала как чёртов младенец, я не мог не смотреть на неё, считая веснушки на носу и вокруг него.

— Давиан? Это ты?

Вздрогнув, я развернулся и уставился на Монику, которая немедленно улыбнулась мне, как всегда, с двумя пакетами продуктов в руке.

Как и я, по понедельникам она начинала в Мейплкресте только во второй половине дня.

— Моника...

Её выражение немедленно стало серьёзным, и она посмотрела через стойку на фармацевта, который был занят поисками на полках, прежде чем снова повернуться ко мне.

— Всё в порядке?

— Да, я...

— С Квилл всё в порядке?

Фармацевт вернулся, посмотрел на меня, и я мог поклясться, что увидел осуждение в его ошеломлённом выражении.

Моника посмотрела на маленькую коробочку, которую он держал, но он вовремя сунул её в пакет.

— С вас тридцать долларов, — сказал мужчина, прочищая горло.

Моника смотрела на меня, но я быстро заплатил и поблагодарил его, прежде чем снова повернуться к ней.

— Температура. У неё температура.

Чёрт, что я здесь делал?

Фармацевт теперь смотрел на меня с поистине осуждающим выражением.

Впервые я поблагодарил судьбу за то, что более приземлённые жители этого города, как этот человек, не имели ничего общего с богачами, так что, надеюсь, никакие слухи о моей чёртовой сексуальной жизни не распространятся.

— О нет, мне зайти? У меня только одна лекция сегодня.

— С ней всё будет в порядке. Не волнуйся.

Я заставил себя улыбнуться, и, к счастью, она оставила это, поскольку у неё самой ещё были кое-какие дела.

back to friends

sombr

Я поехал домой, покормил собаку — которая не отставала от меня и прыгала вокруг, виляя хвостом, — прежде чем изучить инструкцию к этой таблетке и в конце концов подняться наверх со стаканом воды и коробкой с одной таблеткой.

Я замер в дверях спальни, глядя на свою кровать.

Она лежала там в одних чёрных трусиках, облегающих её прекрасные ягодицы, ноги согнуты, ступни скрещены в воздухе, покачиваясь взад-вперёд, пока она перекатывала кончик перьевой ручки между зубами и с интенсивной сосредоточенностью смотрела на блокнот перед собой.

Лучи восходящего солнца танцевали на её обнажённой спине.

Я никогда не видел ничего более прекрасного.

Следы моего чернильного хаоса отмечали её руки и остальную часть переда, и желание заполнить и её спину опьяняло меня так сильно, что моя твёрдость вернулась. Прядь волос, выскользнувшая из-за её уха, когда она наклонилась вперёд, чтобы писать, не помогала. Как и то, что её грудь свободно свисала, и соски тёрлись о лист бумаги, когда она писала.

Ради всего святого...

Это было лучше, чем я представлял.

Её руки, полные букв, чернильное пятно на щеке, кофейные пятна на записях. Это она. Моя муза.

Атринус уже таился во мне, жаждая её, но я не спущу этого голодного ублюдка на неё, если есть шанс, что он получит какие-то глупые идеи.

Она могла прочитать «Батареи чернил», но она не знала, какие развратные строки я написал тогда для второй книги. Немного, но сокрушительных строк, которые теперь были надёжно заперты.

Мой взгляд задержался на белом плюшевом мишке под ней, вернее, между её грудью. Она, должно быть, нашла его.

— Как ты думаешь, что это будет, когда закончишь?

Я приподнял обе брови, шагнул в комнату, и она подняла взгляд, усмехаясь так, будто знала всё это время, что я наблюдаю за ней.

— Глава? На что похоже?

Я поставил стакан и маленькую коробочку на комод, подошёл к ней и не колеблясь опустился на кровать рядом с ней и навис над ней, мои колени рядом с её бёдрами.

Осторожно я наклонился к ней, вдохнул её захватывающий дух запах и поцеловал её правое плечо.

— Я скучал по тебе, Пёрышко, — пробормотал я против её кожи, пытаясь переварить, что она действительно лежала здесь. В моей постели, подо мной. Исписанная мной.

Она на мгновение замерла, но затем продолжила писать, и я снова поцеловал её, на этот раз в самую высокую точку её плеча.

— И я завидую мишке под тобой.

— Ты хотел бы лежать там, пока я пишу? — спросила она с усмешкой, но её улыбка исчезла, когда я наклонился дальше и отодвинул её волосы, чтобы хорошо рассмотреть её шею.

Она продолжала писать, будто моё присутствие ничуть её не беспокоило.

Она пыталась играть со мной?

Do It For Me

Rosenfeld

Мой член пульсировал против моих брюк, опьянённый этой идеей, в то время как последние остатки моего здравомыслия пытались пробиться. Бороться с Атринусом.

Тщетно. Атринус точно знал, что делал. Он держал меня в руке. Этот презренный дьявол.

Ущерб уже был нанесён.

Я прижался губами к её горлу, провёл языком — кончиком языка — по чернильным пятнам, которые оставил там прошлой ночью, поцеловал их, и я чувствовал, как её горло движется вверх и вниз под моим языком, когда она сглотнула.

Она пыталась не поднимать взгляд от блокнота.

Атринус воспринял это как вызов.

Я поцеловал путь вверх, зажал её мочку уха между губами, медленно увеличивая давление, пока она беззвучно не вздохнула, вызывая у меня довольную улыбку.

— Я хочу лежать на тебе, пока ты пишешь. — Ещё один поцелуй за её ухом, прежде чем я прошептал дальше. — Быть внутри тебя.

Её дыхание перехватило, и она перестала писать.

Одной рукой я расстегнул ремень, и, боже, меня заводило то, как она слушала, как она немедленно выгнула спину дальше, готовая принять меня внутрь.

Я отодвинулся, выпрямился, чтобы спустить брюки и боксеры, на этот раз сняв их полностью. Затем я спустил её трусики до бёдер, пока её влажная, блестящая киска не предстала передо мной, прежде чем я снова наклонился и полностью расположился на ней.

Она снова вздохнула, вероятно, потому что чувствовала мою полную твёрдость, прижатую к её ягодицам.

Снова я оставил нежные поцелуи на её плечах, скользнул выше и прошептал в её шею.

— Давай поиграем в игру, Квилл.

— Мм... — вздохнула она, ошеломлённая, откидывая голову назад для меня.

— Ты получишь меня. Но только если не перестанешь писать.

Я отодвинулся, продолжая целовать путь вниз по её спине.

— Это нечестно... — пробормотала она, полностью поглощённая моими поцелуями. — Как я должна... — Я прижался к ней, и она застыла, дрожаще вдыхая. — Давиан, это нечестно...

— Ты хотела писать, не так ли? — Ещё один поцелуй, прямо между лопаток. — Покажи мне, какие прекрасные вещи ты можешь писать, пока я трахаю эту тугую, тёплую киску.

Я навис над ней, целовал путь вниз по её позвоночнику, скользнул своим членом к её нуждающимся губам, слегка касаясь их, и Квилл тихо всхлипнула.

— Самые маленькие раздражители — лучшее вдохновение для эротической литературы.

Изящный способ сказать ей, что я постоянно был твёрд, когда писал свои книги, хотя она, вероятно, уже догадалась об этом в тот день, когда обнаружила мою коллекцию книг в коридоре.

Когда я почувствовал, что она не двигается, я остановился, переместился над ней и прошептал ей на ухо.

— Давай, Пёрышко. Пиши для меня.

Она приложила ручку к бумаге, но заколебалась, пытаясь сосредоточиться на чём-то.

Это не поможет ей выиграть битву против моего прикосновения.

Она начала строку.

Снег превратил сад в белое...

— О, Пёрышко... Ты можешь лучше.

Она немедленно начала новую строку.

Лепестки цвета роз танцевали в воздухе, будто весна объявляла о своей смерти, цепляясь за волосы...

Я прижался к ней, так что мой член прильнул к её влажной киске, и она перестала писать, тихо всхлипывая.

— Почему ты останавливаешься? А?

Я отодвинулся.

Она немедленно продолжила писать, и я снова прижался к её скользким губам, начал нежно тереться о них, позволяя похоти овладеть мной, когда я смотрел через её плечо.

Она писала, но так запинаясь, что предложение к концу даже не имело смысла.

Тихий смешок вырвался из моего горла, и я остановился, оставаясь прижатым к ней.

— Может быть, тебе стоит попробовать писать то, что ты чувствуешь.

Она немедленно начала новую строку, тихо вздыхая, когда я снова начал тереться о неё.

Его розовая твёрдость, пронизанная пульсирующей тоской, прижалась к моему пульсирующему входу, готовая проникнуть в меня.

Моя рука подчинилась её словам, и я схватил свой член, прижимая головку к её губам, пока не почувствовал её отверстие, пропитанное её липкими соками.

Она остановилась, но, казалось, быстро училась, потому что сразу попыталась продолжать писать.

Он полностью заполнил меня...

— Такая нетерпеливая, — пробормотал я с усмешкой.

—Пожалуйста, введи его. Там так теплее...

Чёрт, эта женщина.

— Пиши это. Медленно, — прорычал я, будто сам не хотел быть внутри неё как можно быстрее. Но чем интенсивнее пытка, тем приятнее разрядка.

Она подчинилась, пока я вдыхал запах её волос и, ошеломлённый на мгновение, закрыл глаза.

Когда я снова открыл их, Квилл писала самые развратные строки, которые я когда-либо читал у неё.

Он прижал свою пульсирующую головку к моим губам, которые раздвигались для него, готовые оросить их его горячим белым семенем.

С хриплым рыком, вырвавшимся из моего горла неконтролируемо, я прижал свою головку к её сочащейся киске, чувствуя, как её губы слегка раздвигаются для меня.

Он колебался, жадно обводя кончик своего члена вокруг лепестков роз Велины.

Она знала, что делала...

Снова я подчинился, обводя свой член, пока она не всхлипнула, но продолжала писать.

Внезапно он остановился, и когда Велина не ожидала этого, он мучительно медленно ввёл себя в неё.

— Умная девочка, — фыркнул я, тихо смеясь, прежде чем снова обвести, щедро размазывая её собственные соки по её входу.

Я чувствовал, как она ждёт, но также пытается продолжать писать.

Я остановился, почувствовал, как она резко вдохнула и толкнула свою задницу ко мне.

— Квилл?

— Мм?

В этот момент я вошёл в неё, заставив её свободной рукой вцепиться в простыню.

— Боже!

Рано или поздно этот звук лишит меня всякого рассудка.

С опорой на локти я обхватил её руками, схватил её груди, и она издала всхлип.

Именно так моя Велина и любила. Быть пойманной. Беспомощной. Прежде чем она позволит Атринусу делать с ней всё, что он захочет.

— Продолжай писать, — выдавил я, погружаясь в неё полностью и прижимаясь к её дрожащему телу.

Атринус начал массировать её грудь, пока её твёрдые соски не напряглись против его горящих пальцев.

Я зажал её соски между большими и указательными пальцами, и она всхлипнула так, будто это причиняло ей боль, но прижалась задницей ко мне, поэтому я отодвинулся, прежде чем снова войти в неё, нежно сжимая её соски.

Она удивлённо застонала.

Он вышел из неё, но не вынес того, чтобы не заполнять её, разрываясь между желанием кончить внутри неё и желанием никогда больше не выходить из неё.

Она не просто читала мои книги. Она чертовски хорошо изучила поведение Атринуса.

Я вышел из неё, снова вошёл в неё, и она сделала то, что уже делала вчера: она начала массировать мой член своей киской.

Как, чёрт возьми, у неё это получалось?

Всё это время она продолжала писать.

Движимый похотью, он вырывал из горла Велины безжалостные всхлипы.

Она хотела, чтобы я трахал её сильнее. Хорошо.

Снова я сжал её соски, вколачиваясь в неё, пока не нашёл ритм и не впился в её грудь.

Он хотел...

Я трахал её ещё сильнее, пока она не могла не стонать от удовольствия сквозь стиснутые зубы.

...сломать её...

Её письмо становилось всё более запинающимся, но она старалась изо всех сил.

Время похвалить её.

— Хорошо. Вот так, моя маленькая шлюха, — прошептал я, задыхаясь, в её шею, дыша на неё, ускоряясь.

Она сжалась вокруг моего члена, намеренно, становясь всё туже и туже, так что я был тем, кто больше не мог сосредоточиться на том, что она писала.

Он... выплеснул... против... её... губ...

Я стиснул челюсть, быстро вышел из неё и почувствовал, как кончаю.

Квилл вздрогнула с возбуждённым высоким звуком в горле, когда я почувствовал лёгкое давление, которое моя первая струя оставила на ней, прежде чем я снова вошёл в неё, чтобы излить остаток своего семени внутрь неё.

Она тоже прижалась ко мне, повернула голову ко мне, и я наклонился вперёд, чтобы поцеловать её, среди всех этих ошеломляющих чувств, когда я в последний раз изливал свой заряд в неё.

Poison Ivy

Hemi Moore

Эта женщина была раем, в который я никогда не верил, что найду где-то в этом аду на земле. Несчастливое совпадение? Потому что даже в экстазе оргазма я чувствовал, как она ускользает сквозь мои пальцы.

Оторвав губы от её, я отодвинулся, слегка запыхавшись, и перевернул её на спину.

— Что я могу сделать, чтобы ты кончила?

Она посмотрела на меня так, будто этот вопрос удивил её, хотя было уже давно пора довести её до пика.

— Я... не могу кончить...

Я приподнял обе брови, пытаясь не пожирать глазами её размазанный цветок снова.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не могу испытать оргазм. — Она оперлась на локти, изучая меня так, будто ждала моей реакции. — Не без сильного напряжения и трения клитора... и только лёжа.

Интересно... На самом деле я никогда не сталкивался с таким раньше, хотя пытался специализироваться на женском теле и женском здоровье во время медицинской учёбы двадцать лет назад, потому что эта область тогда — как и сегодня — была настолько отсталой и сформированной влиянием патриархального общества.

Я позволил рукам скользнуть к её бёдрам, нежно раздвинул их и смотрел — как и вчера — беспомощно на её размазанную киску.

Моя сперма вытекала из неё.

Я сжал губы.

— Можно? — спросил я.

Она заколебалась.

— Даже не пытайся. Никому ещё не удавалось.

Никому.

Моя челюсть напряглась.

Я не хотел быть одним из тех чёртовых мужчин, которые, очевидно, не прилагали необходимых усилий с ней только потому, что уже кончили...

Одна мысль о руках других мужчин между её ног сводила меня с ума, поэтому я толкнул её обратно на кровать, убрал в сторону чёртова плюшевого медведя и блокнот, подложил подушку под её голову и навис над ней с предупреждающим взглядом.

— Хорошо. Тогда сегодня ты узнаешь, каково это — кончить на моей руке.

Она тихо всхлипнула, и на её коже выступили мурашки.

Я лёг на бок рядом с ней, провёл рукой по её телу, просунул пальцы между её липкими губами и позволил им скользить взад-вперёд по её набухшему клитору.

— Можно приложить лёгкое давление, но больше вниз, чем....

Я усмехнулся, когда нажал вниз, затем отпустил и снова нажал вниз.

— А затем тереть кругами... — сказала она дрожащим голосом.

Я сделал, как она описала, заметив, что она действительно должна была напрягаться.

Она попыталась просунуть руку между ног, но я отодвинул её в сторону.

— Ай-яй-яй... Сосредоточься полностью на моём голосе.

Я приблизился к её уху, позволяя пальцу описывать круги, пока она не откинула голову назад и тихо не всхлипнула.

— Ты знаешь, что я уже хотел трахнуть тебя в той библиотеке ещё в августе?

Она снова всхлипнула, прижимаясь ко мне, и я автоматически приложил больше давления.

— Я бы не торопился, пока не схватил бы тебя и не прижал бы к одной из полок, разорвал бы это чёртово платье и просто вонзился бы в тебя.

Я возбудился, наслаждаясь интенсивным покалыванием внутри.

— Ты бы толкнула свою задницу назад ко мне, умоляла бы меня трахать твою нуждающуюся, покорную киску до боли, впилась бы в дерево полки, стараясь не стонать, быть тихой, но, о, Квилл... Я бы трахал тебя до отчаяния.

Мои пальцы двигались быстрее, но не теряя ритма и не пропуская ни одного удара. Мышцы моей руки напряглись.

— Квилл, я бы просто кончил на тебя. Я бы покрыл твою задницу спермой, растёр бы её по твоим бёдрам своим членом. И я бы позаботился, чтобы твоя киска была заполнена моим горячим зарядом.

Один образ заставил меня хотеть превратить эти слова в реальность.

Моё семя принадлежит тебе, Велина. Внутри тебя. У меня так много для тебя...

— О, я бы оплодотворил тебя прямо там.

Она глубоко застонала и потянулась к моей свободной руке своей, цепляясь за неё, и я сжал в ответ, готовый держать свою музу, зная, что она скоро рухнет. Для меня.

— Тебе бы понравилось, а? Чтобы тебя оплодотворил папочка и покрыл своей спермой.

Внезапно её рука сжалась вокруг моей, и она вздрогнула.

— Давиан!

Я крепко сжал её руку, прижал к матрасу, скользнул большим и указательным пальцами в неё, почувствовал, как она сжимается вокруг меня, и повернулся к ней, чтобы поцеловать, но в конце концов снова оказался на ней, только чтобы войти в неё несколько секунд спустя.

Чёрт возьми, это не было моим планом...

Квилл всё ещё дёргалась, на этот раз вокруг моего члена, но я не дал ей времени оправиться, облизнул её губы, сильно всасывая, пока она не застонала, и входя в неё.

Не было причин откладывать что-либо, причин мучить нас обоих, и поэтому я кончил снова, бормоча её имя в её рот, как одержимый демонами человек. Будто она могла когда-либо освободить меня от всей боли в моей груди, которую оставляла после себя её ограниченная во времени близость.

Beige

Yoke Lore

Мы задержались в объятиях друг друга на некоторое время, и я нашёл время, чтобы смотреть на неё, пока мы оба не потерялись в чувственных, влажных поцелуях.

Смотреть. Целовать. Смотреть. Целовать. Смотреть. Целовать...

В какой-то момент она рассмеялась в поцелуй, и я отстранился от неё, отвечая на улыбку этой захватывающе красивой женщины.

И, боже, какая улыбка. Я бы хотел запечатлеть её.

Я убрал за Квилл, и она хотела принять душ, но я сначала дал ей таблетку, и она приняла её.

— Мне нужно в Мейплкрест, — объяснил я, застёгивая ремень.

Она скользнула в одну из моих помятых тёмно-синих футболок, и на мгновение я смотрел на неё, задерживая взгляд на её растрёпанных волосах.

— Я тоже.

Она улыбнулась.

— Не сегодня, — мне удалось сформулировать связную мысль. — Мне пришлось сказать Монике, что у тебя температура. Она была в аптеке.

— О...

Квилл не звучала разочарованной, просто немного удивлённой.

Она ненавидела это место. Ей не нужно было говорить это. И, честно говоря, я больше не хотел видеть её там, рядом с массовым убийцей и человеком, который обращался с ней как с дерьмом.

Я глубоко вздохнул, пытаясь удержать гнев глубоко внутри себя, хотя он хотел вырваться из меня всё больше с каждым днём. В форме той тьмы, которую я пытался катализировать через Атринуса.

— Когда ты собираешься бросить учёбу?

Она поставила стакан на комод, обошла меня и собрала свои записи, которые мы изрядно помяли.

— Как только Джозеф Рихтер навсегда потеряет Мейплкрест.

Глава 77

Глава 77

Квилл

Последствия

Restless Spirits

Gustavo Santaolalla

Когда горячая вода омывала меня, я повернулась в душе, закрыла глаза и представила, как Давиан стоит позади меня, прижавшись ко мне, проводит руками по моему телу и оставляет те опьяняющие поцелуи на моей шее.

Я знала, что сейчас он собирает вещи на работу, скорее всего уже в пути, но если он вернётся сегодня вечером, я буду ждать его в его кабинете, чтобы у него не было выбора, кроме как продолжить с того места, на котором мы остановились.

Секс с этим мужчиной был наркотиком, которого я не должна была пробовать, и я полностью отодвигала в сторону тот факт, что это не может длиться вечно, потому что всякий раз, когда я подпускала эти мысли ближе, я видела длину их острых лезвий.

Это убьёт меня.

Со слезами на глазах я повернулась и потянулась за гелем для душа, но промахнулась, когда головокружение грозило захлестнуть меня.

Я попыталась дотянуться до него снова, моргая тяжёлыми веками, потеряла равновесие и скользнула по громко дребезжащей двери душа.

Боль пронзила мою спину.

Моё зрение затуманилось и замерцало, и что бы я ни пыталась схватить, я не могла ничего удержать, грубо соскользнув на пол душа.

Внезапно перед моими глазами всё потемнело.

— Квилл? — голос достиг меня издалека. Затем громкий дребезжащий звук.

— Квилл!

Слова были слишком далекими.

Я хотела дотянуться до них, но они звучали так далеко. Слишком далеко...

— Квилл! Что случилось?!

Дождь — всё, что я чувствовала.

Моё тело двигалось ритмично.

— Квилл, чёрт возьми, давай!

Руки. Где-то на мне были руки, но они тоже исчезали на заднем плане.

— Квилл!

Я слышала своё имя так много раз, но не могла сказать, откуда оно доносится.

Где я вообще была?

Я моргнула.

Дождь прекратился?

Давиан смотрел на меня сверху вниз.

— О боже... — прошептал он, прежде чем наклониться ко мне от стены ванной, на которую опирался. — Квилл. Что случилось? Что произошло?

Longing

Gustavo Santaolalla

Слёзы жгли его глаза.

Что должно было...

Почему я вообще лежала здесь?

Мой взгляд скользнул к душу, но всё в моей голове кружилось.

— Мне стало дурно...

Давиан обернул меня полотенцем. Я лежала прямо перед ним.

— И я просто... упала.

Я повернула голову к нему, чувствуя, что он подложил под неё полотенце.

— Три минуты сорок две секунды, — прошептал он, задыхаясь.

Я пыталась осмыслить его слова. Тщетно.

Он опустился на колени, наклонился ко мне и положил голову на мою грудь, глубоко вдыхая.

— Столько времени ты была без сознания.

Без сознания...

Он отстранился от меня, хотел помочь мне встать, но мои колени слишком дрожали, поэтому он обернул меня полотенцем, поднял и отнёс в мою комнату, где уложил в мою постель и укрыл меня.

— Как ты сейчас себя чувствуешь?

Он перелез через меня, лёг рядом со мной на бок, и я посмотрела на него снизу вверх, истощённая, когда он наклонился ко мне и положил руку на мою шею, позволяя ей скользнуть к моему лицу, где он нежно провёл большим пальцем по моей щеке.

— Я устала...

Это была правда.

Эта усталость была такой ошеломляющей, и всё же я боялась заснуть.

Что со мной было не так?

Я никогда в жизни не теряла сознание. Моё кровообращение всегда было стабильным и...

— Эта чёртова таблетка, — пробормотал Давиан, его челюсть сжалась.

Я приподняла брови, но в следующий момент то, что он подозревал, имело смысл.

— Мне никогда не следовало ставить тебя в такую ситуацию.

— Давиан... пожалуйста.

Он нахмурил брови и слегка покачал головой.

— Нет. Я был неосторожен.

Я взяла его за руку. Другая была слишком далеко для моих тяжёлых конечностей.

— Мы оба...

Он сжал губы, смотрел на меня, и я жаждала знать, что сейчас происходило в его голове. Мне казалось, что я чувствую, как внутри него что-то назревает, что имеет силу ранить нас обоих. И это пугало меня.

— Тебе ведь нужно в университет?

Он быстро покачал головой. — Я не оставлю тебя одну.

— Твоя лекция...

— Можно отменить сегодня.

Шок всё ещё оставался в его глазах, когда он продолжал гладить мою шею.

— Ты знаешь, что эта таблетка не убьёт меня, правда?

Я заставила себя улыбнуться, но он не ответил на неё.

— Тебя только что не было. Почти четыре минуты. Если бы меня там не было, ты бы всё ещё лежала в том душе.

В его голосе были разочарование, тревога... отчаяние.

Я была слишком слаба, чтобы возражать, не могла найти успокаивающих слов в своём беспорядочном разуме.

Мои глаза снова закрылись, и я почувствовала, как Давиан придвигается ближе ко мне, прижимая свои мягкие губы к моему лбу.

Дверь хлопнула, и я вздрогнула, распахнув глаза.

Давиан выглядел так, будто увидел призрака, глядя на дверь.

— Кто это? — прошептала я тихо, ошеломлённая.

— Пап? Квилл? Кто-нибудь дома?

Давиан вскочил, будто от удара молнии, соскользнул с кровати и выбежал из комнаты.

Затем мои глаза снова закрылись.

She Might Be Scared of You

Luke Richards

Когда я снова открыла глаза, рядом со мной была не Давиан, а Лара, которая положила мне на лоб холодное влажное полотенце.

Испуганная, я села, но она прижала меня обратно к подушке.

— Успокойся. Тебе нужно отдыхать, когда у тебя температура.

— Лара?

Моя усталость полностью исчезла.

— Сюрприз.

Она широко ухмыльнулась.

— Что ты здесь делаешь? Разве ты не должна быть в Вашингтоне?

На целую неделю.

Лара вздохнула.

— Какой-то идиот не запер автобус со всем съёмочным оборудованием и припарковал его на общественной стоянке. Сегодня утром всё пропало, и профессорам пришлось отменить всю поездку. Моника забрала меня из кампуса раньше и сказала, что ты плохо себя чувствуешь.

— О...

Подожди, что она только что сказала?

— Сегодня утром? Который час?

Лара взглянула на кожаные часы с маленькими золотыми тыквами на циферблате, которые Моника подарила ей на днях.

— Три часа.

Какого...

Неужели та таблетка так сильно вырубила меня?

Кто-то вошёл в комнату, одетый в чёрные брюки и белую рубашку под тонким тёмно-синим свитером.

— Давиан... — прошептала я, прежде чем смогла ясно мыслить, и Лара немедленно посмотрела на отца.

Он смотрел на меня с нечитаемым выражением, затем на Лару.

— Она очнулась, — сказала она после короткого колебания, затем снова посмотрела на меня и улыбнулась, хотя в её улыбке было что-то иное, чем обычно.

Она... знала что-то.

Подозревала ли она что-то? Или она всё ещё не переварила мои слова — или даже подавила их, — чтобы сохранить нашу дружбу?

Боль захлестнула мою грудь, и я почувствовала, как реальность начинает давить на меня, зная, что я никогда не смогу от неё сбежать.

Только сейчас я поняла, что всё это значило.

Моё время с Давианом закончилось.

Он смотрел на меня, но затем оторвал взгляд и начал расхаживать по комнате.

— На этой неделе ты не пойдёшь в Мейплкрест.

Что?

Я хотела сесть, но всё ещё была голой под одеялом, покрытой бледными чернилами, поэтому лишь оперлась на локти.

— Но мне уже лучше.

Полотенце соскользнуло с моего лба, и я мысленно прокляла себя за то, что не могу убрать его, так как Лара иначе увидела бы мои руки. К счастью, она взяла его и убрала.

Давиан развернулся ко мне.

— Квилл, ты останешься здесь.

Он требовательно смотрел на меня. Его беспокойство было невозможно не заметить.

Прошло несколько секунд, прежде чем Лара прочистила горло и заговорила.

— Пап, если ей уже лучше... Это просто температура. И это её решение.

Он посмотрел на Лару так, будто хотел что-то сказать, но вместо этого сжал губы в тонкую линию, пока мышца на его челюсти не дрогнула, прежде чем отвернуться, глубоко вздохнуть и покинуть комнату.

Если бы Лара не знала раньше, теперь это стало бы очевидно в лучшем случае.

Мы обе слушали его торопливые шаги на лестнице.

Я откинулась на подушку, вздохнула и уставилась в потолок.

Когда Лара всё ещё ничего не говорила, я посмотрела на неё.

Она смотрела на меня.

— Ты действительно значишь для него.

Я виновато посмотрела на неё, взяла её за руку на краю кровати, и она немедленно посмотрела на неё, явно сдерживая слёзы.

Я никогда не хотела всего этого.

— Что вы двое делали?

Under Questioning

Luke Richards

Было так тихо, что я не была уверена, правильно ли расслышала.

— Что?

Она подняла взгляд, выглядя потерянной, поэтому я начала гладить большим пальцем тыльную сторону её руки.

— Что вы двое делали в эти выходные?

Ничто не подготовило меня к этому вопросу.

— Ничего особенного, мы...

— Я не глупая, Квилл.

Она вырвала свою руку из моей, но немедленно снова взяла её и отодвинула одеяло, пока мы обе не уставились на письмо Давиана на моей руке.

Моё сердце испуганно подпрыгнуло.

— Я видела твои плечи. И кожу над грудью. — Она подняла мою руку. — И это.

Я сглотнула.

Её глаза становились всё более стеклянными.

Она никогда не должна была видеть этого...

— Один вопрос. — Она вдохнула, её грудь тяжело поднялась. — И ты должна ответить честно, потому что это не даёт мне покоя с воскресного вечера.

Узел в моём животе вернулся. И на этот раз кто-то тянул за оба конца верёвки. Безжалостно.

— Вы двое...

Лара не закончила вопрос. Ей не нужно было.

И мне не нужно было отвечать, чтобы она знала то, что, казалось, знало её чутьё ещё до того, как это случилось.

— О боже...

Она тихо рассмеялась.

— О боже.

Лара встала, обхватила себя руками и заходила по комнате, не забыв закрыть дверь.

— Я не могу в это поверить...

Я села прямо, подтянула колени к груди, чувствуя себя во власти этой ситуации.

Похоже, она действительно пыталась вытеснить это из головы.

— Прости...

— Нет. — Она подняла руку, покачала головой и повернулась ко мне. — Нет. Ты не должна. Прости, что я спросила.

Она звучала так, будто была на грани срыва, и это пугало меня.

— О боже...

Лара начала расхаживать взад-вперёд.

— Мой отец спит с моей лучшей подругой. Он действительно спит с девушкой моего возраста... Мой отец спит с моей лучшей подругой...

— Лара...

Я звучала более отчаянно, чем она. И это разрывало меня.

Было так много нужно объяснить, так много прояснить...

Но я даже не знала, что именно сказать, какие слова подходят, какие правильны.

Мои решения оставили рану, и каждое слово, жгущее на моём языке — которым я хотела попытаться закрыть эту рану, — казалось, только глубже разрывало её.

— Лара, пожалуйста...

Она развернулась ко мне.

— Эти слова там... — Она указала пальцем на моё тело. — Я никогда не должна была их читать.

Ещё слёзы выступили на её глазах.

Она прочитала их...

— Потому что они делают что-то естественным и правильным, что не является ни естественным, ни правильным.

Узел внутри меня грозил лопнуть под давлением, но он не лопнул, и он душил воздух в моих лёгких.

— Лара. Прости.

— Я хочу верить, что это кризис среднего возраста и что ты просто Квилл, делающая безумные вещи. Но глубоко внутри что-то подсказывает мне, что здесь есть нечто большее, и я не знаю, готова ли я это узнать.

— Если хочешь, я покину город. Я исчезну и оставлю вас с Давианом в покое.

Моё зрение затуманилось.

Я прижала собственное оружие к тыльной стороне колен, готовая сделать правильную вещь хотя бы раз ради этой дружбы.

— Нет. — Она покачала головой, подходя к изножью кровати. — Ты останешься здесь. Ты часть этой семьи. — Она отвела взгляд, в пустоту. — Что бы это ни значило...

Слёзы текли по моему лицу, пока я растерянно смотрела на неё.

Она сбивала меня с толку.

Почему она так отчаянно цеплялась за меня? Почему она не противостояла своему отцу? Почему она не просила меня остановиться? Что происходило внутри неё?

Внезапно она развернулась и покинула комнату, оставив дверь открытой.

Только сейчас я поняла, как она пыталась говорить тихо, как бесшумно она ушла по коридору. Будто это была не моя тайна. А её.

С растущим чувством безнадёжности в груди я смотрела по своей комнате.

Давиан должен знать, что она знает. Но это встревожит его ещё больше, чем он уже встревожен. Он прекратит это. Прекратит нас. И я больше не захочу оставаться здесь, потому что выносить его присутствие, не имея права быть рядом с ним, будет моей смертью.

Но я была никем без него. Никем, кем я хотела быть.

Был только один путь. Терпеть это, пережить это, отодвинуть в сторону. Как я делала всю свою жизнь.

Я боялась того, что произойдёт, когда земля уйдёт у меня из-под ног.

Я упаду.

И на этот раз свободное падение закончится.

Глава 78

Глава 78

Давиан

Наставник наставника

Sweet

Cigarettes After Sex

Отчаявшись от хаоса эмоций в груди, я сделал большой глоток виски из бокала, который наполнил для меня Энтони, и уставился в окно профессорской на кампус, на большой плакат на одной из досок объявлений с жирными буквами:

Кто скрывается за анонимным автором-бестселлером из Мейплкреста?

Студенты начали глубже копать в поисках информации, чтобы раскрыть мою личность, будто у них не было более важных проблем, и, к сожалению, Арнольд, казалось, интересовался этим больше, чем смертью собственного сына.

Удивительно? Нет. Более удивительным было то, что я находился в этой комнате с ним.

Мои коллеги спорили о чём-то сдержанными тонами, но мне было всё равно.

Что бы я ни отдал, чтобы быть сейчас с ней.

Образы её обнажённого тела проносились в моём сознании. То, как солнечный свет танцевал на её коже. Насколько мягкими были её волосы, воспоминание о их запахе вызывало во мне пульсирующую тоску.

Она была где-то там внизу. И желание затащить её в боковой коридор по пути на следующую лекцию и освежить в памяти её запах, зарыться лицом в её шею и потеряться в ней, было почти опьяняющим.

— Ты хотел дать мне тысячу причин. Дай мне вместо этого тысячу бумажных журавликов.

Она умела превращать слова в оружие и прижимать их к моей груди.

Она хотела, чтобы я писал, настаивала на этом так безжалостно, будто от этого зависело её выживание, а не моё.

Движимый этими словами, я сидел сегодня утром за своим столом, глядя на пишущую машинку.

Я бы хотел, чтобы мне ничего не пришло в голову, хотел бы снова сдаться и мысленно проклинать её за то, что она так мучает меня. Но не прошло и минуты, как я уже стучал по клавишам, пока не потерял счёт времени и чуть не пропустил свою первую утреннюю лекцию.

Будто та ночь с ней прорвала мой писательский кризис, будто мне было всё равно, что я пишу, будто главной заботой было выписать все эти эмоции из себя, прежде чем они смогут захлестнуть меня и поставить на колени.

Мне нужно было писать.

Пока я ещё мог контролировать это, мог сдерживаться. Но я боялся, что это не продлится долго, что меня постепенно унесёт...

Квилл.

Все мои мысли рассеялись, когда я заметил её в одном из её синих свитеров, идущую по кампусу с Ларой и Томасом, пока она и моя дочь слушали, как их друг, казалось, что-то объяснял.

Квилл усмехнулась.

Я автоматически улыбнулся, но не смог сохранить эту улыбку.

Лара вернулась со вчерашнего дня, что означало, что я должен держаться подальше от Квилл дома. И я ненавидел это каждым фибром своего существа.

Даже в собственном доме я не мог дать этой женщине то, чего она заслуживала...

Это было правильно и в то же время так неправильно.

Я хотел её, не хотел, чтобы это так быстро заканчивалось, не хотел, чтобы это заканчивалось вообще.

Что, если бы она никогда не поступила сюда как студентка? Что, если бы она никогда не встретила мою дочь? Что, если бы я встретил её при других обстоятельствах? В том книжном кафе, где она иногда работала, стоящей между полками с книгой в руке. Что, если бы я каким-то образом наткнулся на её книгу и прочитал её, настолько очарованный, что захотел бы, чтобы она подписала её лично?

Я часто представлял это, но в конце концов даже эти надуманные фантазии не могли стереть тот факт, что она была дочерью Джозефа и сестрой Тони. Или тот факт, что мы встретились именно в тот момент.

Две жизни. Конечно, наша судьба потребует высокую цену за то, что мы оба выжили той ночью. Ничто в этой жизни не даётся бесплатно.

First Day in Court

Carlos Rafael Rivera

— Следующий гала-вечер состоится в поместье Рихтеров. Он будет грандиозным. Огромным, если быть точным. Поэтому я советую вам дополнить список гостей своими собственными контактами.

Голос Арнольда заставил всё во мне напрячься. Моя кожа чувствовала себя так, будто вот-вот слезет, пробыв слишком долго в чьём-то токсичном присутствии.

— Подожди, что? — Тони звучал растерянно. — Ты серьёзно планируешь устроить ещё один гала-вечер? — Взгляд в сторону сказал мне, что он говорил со своим отцом. — После...

Таддеус отчётливо прочистил горло.

— Это может помочь вернуть всё в нормальное русло.

Я презрительно фыркнул и сделал второй глоток этого зверского пойла.

— Ничто в этом чёртовом городе никогда не было нормальным! — выдавил я.

Когда я повернулся, все глаза были устремлены на меня.

— Если хочешь гала-вечер, Таддеус, давай, устрой его. Все в этом городе знают, что делал твой отец во время войны. И никому нет ни малейшего дела до того, что ты запираешь его в своём поместье, потому что никому в этом городе нет дела ни до чего, пока это не становится скандалом.

Таддеус побледнел, но мне было всё равно. Я давно хотел сказать ему это.

— Давиан...

— Нет, Энтони. — Я осушил свой бокал и поставил его на стол. — Я не собираюсь молчать и сохранять чёртов мир. Здесь никогда не было мира, и ты знаешь это лучше меня.

Тони всё больше походил на Таддеуса, который, казалось, прирос к месту.

— Эта комната полна людей, которые либо выбросили свои жизни ради американской мечты, которая не может быть более иллюзорной и которая будет держать их на двумерном беличьем колесе до конца их дней, либо людей, которым место за решёткой.

Это просто случилось. Мой взгляд упал на Арнольда, и впервые я тщетно искал хоть какое-то уважение к этому человеку.

Холодная дрожь пробежала по моей спине, но я не собирался показывать этому отвратительному мудаку, что он меня задел. Я не собирался рассыпаться под его взглядом, как остальные в этой комнате. Никогда больше.

— Давиан. Довольно, — выдавил Джозеф, заставляя меня повернуться к нему.

— О, давно уже довольно, тебе не кажется?

Я направился к нему, остановился прямо перед ним, благодарный, что мы были одного роста.

— Дай угадаю. Ты знаешь все его грязные маленькие секреты.

Я указал на Арнольда, чувствуя, как ярость течёт по моим венам, как лава, готовая уничтожить всё на своём пути.

— Но знает ли он твои?

Этот взгляд был бесценен.

Он не ожидал этого, что я заговорю с ним так, перед всеми здесь.

Я знал, что у него есть рычаги влияния на меня. Вещи, которые он мог выложить здесь и сейчас и тем самым разрушить мою жизнь. Но он также знал, что неразумно направлять пистолет на того, кто уже вытащил и взвёл свой.

— О чём говорит мальчик, Джозеф?

Голос Арнольда был резким от негодования, но я не обращал на него внимания, ища в застывшем выражении Джозефа признаки раскаяния.

— Мне следовало знать, насколько ты испорчен. Но сначала...

— Я бы сказал, мы все успокоимся. — Тони оттащил меня назад, похлопывая по плечу. — Всем нам в последнее время было тяжело, правда, Давиан?

Он развернул меня и повёл обратно вокруг стола, и я не пропустил его выражение, которое могло означать толькоЧто, ради всего святого?

Я вырвался от него с более или менее контролируемым усилием и стиснул челюсть.

С каких пор мне было так мало дела до того, останется ли этот фальшивый мир здесь нетронутым? Если я не буду его поддерживать, то кто? Другого посредника не было. Кроме меня.

— Убирайтесь! — холодно рявкнул Арнольд. — Все!

Таддеус вышел из оцепенения и поспешно собрал свои вещи.

Я тоже не колебался и взял зимнее пальто.

— Давиан. — Джозеф и я одновременно замерли в движении, и мы оба посмотрели на Арнольда. — Ты остаёшься.

Мой взгляд автоматически оторвался от Арнольда. К моему наставнику.

Джозеф был всем, что я мог видеть. Человек, который пустым взглядом пытался сказать мне вещи. Вещи, которые я понимал.

Он умолял о пощаде. О лояльности.

Он не заслуживал ни того, ни другого.

В конце концов он тоже покинул комнату и закрыл дверь, но я не удивлюсь, если он подслушивает там.

Confession Tapes

Paul Leonard-Morgan

— Есть что-то, что ты хочешь мне сказать? — пробормотал я, заставляя себя посмотреть на Арнольда, между которым и мной — к его счастью — стоял огромный стол. — Если нет, моё время ограничено.

Его взгляд был взглядом хладнокровного убийцы.

Если бы мы были в его доме, колебался бы он выстрелить? Я был уверен, что он носит с собой пистолет.

Чёрт, Трой, почему ты просто не убрался отсюда, ублюдок.

— Твой тон неуважителен.

Он поднялся со стула, дрожащий, как всегда, отмеченный возрастом.

Как жизнь могла быть так милостива к нему?

Если дьявол существовал, его настоящее имя было Судьба.

— Но поскольку я знаю, что ты обычно проявляешь большое уважение, я пропущу это мимо ушей.

Эта самонадеянность...

Мои руки сжались в кулаки.

Он был причиной, по которой я хотел, чтобы Квилл бросила учёбу. Если он узнает, что она сделала, какую информацию она носит с собой, он...

Моя челюсть грозила выскочить из сустава.

Я даже не хотел думать об этом...

Её отцу до сих пор не удалось раздавить её. Но этот человек, с которого начались все беды этого проклятого места, похоронит нас всех, если его скоро не остановить.

Он всё ещё смотрел в свой бокал с виски.

Сожалел ли он о чём-то? Были ли у него когда-нибудь угрызения совести?

Его голова резко поднялась, и он устремил на меня свой холодный взгляд.

— Что произошло между тобой и Джозефом?

— Ничего, о чём стоило бы упоминать.

Его брови взлетели вверх.

— Тогда объясни мне, как после всех этих лет, когда между вами ничего не было, что-то внезапно смогло вас разлучить.

О, определённо нет.

— Он может сказать тебе это сам. Я не буду ему мешать.

Мне показалось, что я увидел вспышку недовольства в глазах Арнольда. Что-то, что обычно должен был выносить только его сын.

Все эти годы я задавался вопросом, почему он так ненавидел Троя. Теперь я знал. И я бы хотел не знать.

— Я всегда думал, что его лояльность принадлежит мне. Но сейчас я сомневаюсь в этом.

Он подошёл к окну, зажёг одну из своих сигар — которые лежали там в открытом футляре — и затянулся.

— Лояльность не может расти там, где царит страх.

Он мрачно фыркнул, повернул голову ко мне, с забавным взглядом, сочащимся безразличием и презрением.

— Страх. — Его улыбка мгновенно исчезла. — Почему он должен бояться меня? — Его глаза сверлили мои. — Ты боишься меня, Давиан? — Было трудно не отвести взгляд, потому что что-то в его взгляде пыталось извлечь из меня знания. — Джозеф рассказывал тебе страшные истории?

— Нет. Не рассказывал.

Я разорвал зрительный контакт и посмотрел на краснодеревый стол с полупустыми бокалами.

Почему он этого не сделал, останется для меня загадкой навсегда. Как и тот факт, что он защищал Троя.

Джозеф жил в своей собственной ложной реальности, вероятно, видел себя хорошим человеком и не мог выносить хаос, который оставляли после себя все его плохие решения.

Он терял себя в своей алкогольной зависимости и в конце концов затянет в неё и своего единственного настоящего сына, если мне не удастся скоро открыть глаза Тони.

— Знаешь, Джозеф никогда не сомневался в тебе. — К сожалению, это не было ложью. — Я, с другой стороны...

Я поднял взгляд, ничуть не удивлённый тем, что Арнольд наконец сказал вслух то, что я видел в его глазах все эти годы.

— Он говорил, что ты немец, как мы.

Подавив усмешку, я наблюдал, как Арнольд пользуется пепельницей.

Откуда Джозефу было знать это?

— Ты можешь быть немцем, но ты слаб, мальчик. — Он глубоко затянулся, выдохнул дым, прежде чем продолжить. — Я увидел это в первый же день, когда Джозеф взял тебя под своё крыло. Острый, трудолюбивый, амбициозный... — Он тихо рассмеялся. — И всё же хрупкий.

Мои внутренности сжались.

Этот человек не знал меня.

— Ты, наверное, удивляешься, откуда я это знаю. — Он сделал ещё одну затяжку. — Мой брат был похож на тебя. — Он выдохнул дым. — Он был тихим, думал, что должен иметь умное мнение обо всём, наблюдал за всеми и держал свои мысли при себе, только чтобы поучать людей за закрытыми дверями. И всё же он знал, когда лучше промолчать. — Он кивнул, явно наслаждаясь воспоминаниями о человеке, с которым я не хотел иметь ничего общего. — Он был бы хорошим лидером. — Его следующий вздох был тяжёлым. — Но он предпочитал рисовать, а не служить войне и своему отечеству, и в конце концов повесился в саду, потому что предпочитал рисовать, а не сражаться.

Я неподвижно смотрел на него.

Этот человек не знал меня!

И всё же его слова подтачивали мой последний клочок здравомыслия.

Он повернулся ко мне.

— Хорошо, что ты не рисуешь.

Снова он забавно рассмеялся, и я медленно начал задаваться вопросом, был ли это табак и как Джозеф терпел это все эти годы.

— Человек, чьим приказам ты слепо следовал, рисовал. — Я перекинул портфель через плечо и крепче сжал пальто в руках. — Прежде чем в конце концов застрелиться.

Арнольд застыл, но мне было всё равно.

Я не колебался, повернулся, чтобы уйти, и оставил этого горького старого убийцу — чьи дни, надеюсь, скоро будут сочтены — наедине с собой и его демонами.

Его наследие в этом мире закончится на Джозефе. Но определённо не на мне.

Потому что моё время в Мейплкресте закончилось.

Глава 79

Глава 79

Давиан

Чернильная кровь

Playing Mr. Ganz

Carlos Rafael Rivera

Как одержимый, я позволил взгляду блуждать по своему кабинету, не зная, с чего начать. У меня даже не было коробок.

Моё решение было таким спонтанным, что я сам ещё не переварил его. Прежде всего, последствия.

Это место было настолько отравленным, настолько больным, что я был уверен — если я останусь здесь ещё хотя бы на день, это меня разрушит.

Но чем дольше я оглядывался, тем ближе подкрадывалось ошеломление, пока полностью не поглотило меня.

О чём я думал? Если я потеряю работу, куда я пойду? В Вашингтон? Определённо нет. Я не мог просто бросить дом и вырвать это место из-под ног Лары, где она собрала свои самые дорогие воспоминания и куда она всегда должна иметь возможность вернуться, когда жизнь будет к ней несправедлива.

Стук в дверь вырвал меня из растущего отчаяния.

Когда я поднял взгляд, моё сердце пропустило удар.

Crush

Cigarettes After Sex

Квилл закрыла за собой дверь, повернулась ко мне с улыбкой на розовых губах, которая на мгновение заставила меня забыть всю боль, проходящую через наши жизни, как чёрные чернильные следы, въедающиеся в тонковолокнистую бумагу.

Остались только её чернильные следы. Синяя жизнь, проникающая всё глубже в волокна моей батареи.

Мне потребовалось до вчерашнего вечера в ванной, чтобы заметить все царапины, которые она оставила на моей спине во время нашей ночи вместе.

Чёртово произведение искусства.

Как маньяк, охваченный тоской, я смотрел на них и поехал прямо в тату-салон в центре города. Владелец как раз собирался закрываться, но я сунул ему в руку пачку наличных, и без единого слова он провёл ночь, увековечивая на моей спине следы отчаяния Квилл.

До сих пор я пытался отодвинуть причину этого в сторону. Успешно. Хотя она пыталась пробиться на поверхность глубоко внутри меня.

Прежде чем она смогла вырваться наружу, Квилл снова затянула меня в свои чары.

Мой взгляд скользнул вниз, к её руке, на которой между линиями, оставленными мной, новые, более тёмные линии украшали её кожу.

Улыбка пришла сама собой, и, будто моя рука была создана ни для чего другого, я взял её за руку, притянул последние дюймы к себе, поднял её руку между нами и изучил то, что она написала, что по смыслу перекликалось с моими угасающими линиями.

— Ты снова пишешь.

Мой взгляд встретился с её взглядом, который наполнился влажным блеском, пока мои глаза не могли делать ничего, кроме как отражать её ошеломление.

— Я снова пишу.

Эта чёртова идеальная улыбка...

Что-то внутри меня наполнилось таким освобождающим чувством облегчения, что мне пришлось изо всех сил бороться с желанием просто притянуть её в свои объятия, поприветствовать её губы своими и поблагодарить нашу предательскую судьбу за то, что она позволила ей забыть.

Но это была не наша судьба. Мы были причиной, по которой она писала. Воскресная ночь была причиной.

Я слегка сглотнул, поднёс её руку к своим губам, не отрывая взгляда, и уголки её губ опустились, когда она уставилась в мои глаза, затаив дыхание. Как можно нежнее я прижался губами к её коже, осторожно вдыхая тот женственный запах, который хотел вжечь в память, и наблюдал, как её губы слегка приоткрылись.

Как я мог когда-либо поблагодарить её за ту ночь? Какой подарок был достоин того, который она дала мне?

Ещё прошлой ночью, когда я упивался болью от свежей татуировки, я обещал рациональной части себя быть осторожным, держать дистанцию, пока полностью не переварю нашу ночь вместе, и планировал не думать о Квилл. Однако я не учёл свой разум, мучимый воспоминаниями, и свой тоскующий член.

Моя рациональность была лишь приобретённым качеством, но слабым по природе, и я солгал бы, если бы сказал, что последние двадцать часов без неё были лёгкими.

Семнадцать эрекций и прошлой ночью сон, от которого я проснулся в холодном поту и с зарядом спермы, были лишь верхушкой айсберга, которым я расплачивался за грех, совершённый, когда сделал свою музу своей.

Та часть меня, которая выживала в этом изнурительном существовании последние несколько месяцев только благодаря её присутствию, почти умерла от голода за эти несколько часов без неё. Будто в моей отчаянной попытке вести разумную жизнь я вырыл себе могилу в первый раз, когда вошёл в неё и полностью заполнил её тёплую, влажную киску.

Теперь я хотел большего, жаждал входить в неё в каждой возможной рискованной ситуации, удерживать её на месте, пока трахаю её безжалостно, наполняя её своим горячим семенем, пока она не станет зависимой от того, чтобы быть оплодотворённой мной.

Чёрт… Одна мысль о том, как мой кремовый заряд вытекает из её плодородной киски, заставляла мой член пульсировать.

Мне нужно было больше. Мне нужно было всё от неё.

Мне нужна была Квилл.

И одно это осознание вызвало внутри меня такое интенсивное отчаяние, что единственным оружием в этой войне против реальности было болезненное отрицание.

— Тебе следует быть в постели. Дома.

Я позволил её руке опуститься, взяв её в обе свои.

До сих пор во мне кипел гнев на себя за то, как безрассудно я вёл себя, как жар нашей любовной игры заставил меня забыть использовать с ней защиту.

Я поставил её в положение, когда ей пришлось гормонально манипулировать своим телом, чтобы исправить мою ошибку. И худшая часть была в том, что мысль о том, чтобы кончить в неё без защиты, всё ещё так сильно заводила меня, даже после всего этого.

Это не переставало грызть меня до сегодняшнего утра, когда Лара и Квилл уже ушли в университет, и я прокрался в комнату Квилл в поисках той единственной вещи, которая дала бы мне больше контроля.

Я нашёл то, что искал, и желание использовать это было всепоглощающим. Но мне пришлось бы подождать. На этот раз я не подвергну её опасности, позволив ей ускользнуть из-за чёртового лекарства.

— Со мной всё в порядке.

Её нежная улыбка должна была успокоить меня, но кто знал, какие ещё последствия мог иметь этот гормональный дисбаланс для неё.

— Я скучала по тебе.

Poison In My Veins

Elvis Drew

Три слова. Этого было достаточно, чтобы все мои тревоги исчезли.

Моя свободная рука скользнула к её шее, в её волосы, и я не знал, была ли это моя ненасытная жажда её близости или тот безбожно невинный взгляд, которым она смотрела на меня снизу вверх, что заставило меня оттеснять её назад, шаг за шагом.

Я хотел её у стены, когда покажу ей, как сильно я по ней скучал, хотя у меня оставалось не так много времени.

Квилл сделала шаг назад, затем ещё один, и я последовал за ней, позволив руке скользнуть за её голову, чтобы смягчить удар, когда она ударилась о стену.

Она тихо вздохнула, но я не дал ей шанса тратить ещё дыхание на это место. Я хотел, чтобы её следующий вздох закончился в моём рту, поэтому прижался губами к её.

Она вздохнула в мой рот, и я провёл языком по её губам, сдаваясь растущей эрекции в брюках с хриплым рыком, в то время как я вжал пальцы руки, которая всё ещё держала её, между её пальцев, взял её за руку и прижал к стене.

Ещё один вздох вырвался из её горла, и она позволила свободной руке скользнуть к моему ремню, впиваясь в него ногтями.

Тяжело дыша, я вонзился языком в её рот.

Всё во мне хотело опуститься на колени, спустить брюки с её бёдер и поднять её на плечи, прежде чем я вылижу её киску, пока она не застонет до оргазма у стены моего кабинета и не кончит мне в рот.

Я бы не пролил ни капли, довёл бы её так языком, что половина кампуса услышала бы, что она моя, что, к сожалению, не было вариантом, поэтому я с тоскливым вздохом провёл языком по её губам и прикусил её нижнюю губу.

Квилл тихо застонала, позволив руке скользнуть от моих яиц к кончику моей твёрдости, и я вздрогнул, когда она провела по краю моей головки.

Чёрт, это было абсолютно неподходящее место...

— Квилл... — выдавил я её имя в наш поцелуй как предупреждение, но её рука только сжалась вокруг моего твёрдого члена, и я знал, что если не остановлю это, мы рискуем, что кто-то войдёт в кабинет и застанет нас.

Её нижняя губа выскользнула из моих зубов, и я оторвался от неё.

— Кто-то может войти.

I Wanna Be Yours

Arctic Monkeys

Квилл отодвинулась от стены, направилась к двери, и я смотрел, запыхавшись, как она поворачивает ключ с хитрой усмешкой на губах.

— Больше нет.

Эта женщина станет моей гибелью.

Я прочистил горло так, будто не зарывался в неё без ограничений последние два дня и не позволял ей взять контроль над Атринусом. То, что никогда больше не должно было случиться.

Одна мысль заставила нежеланную твёрдость болезненно пульсировать, и я не мог не смотреть на Квилл как дурак, когда она обошла стол и подтянулась на столешницу.

О, нет... Это не закончится хорошо, если я не найду причину для нас обоих покинуть этот кабинет.

Блеск в её глазах говорил о многом.

Я сглотнул, когда покалывающая буря желания закипела в моём животе.

— Разве у тебя нет лекции по международному праву? — мне каким-то образом удалось выговорить слова, прежде чем каждое волокно моего тела, моего существа не заставило меня шагнуть к столу, как в трансе.

— Я пришла попросить тебя кое о чём.

Снова я сделал ошибку, сократив расстояние между нами, слегка раздвинув её ноги, пока мои руки не легли на её бёдра и не скользнули вверх.

Правый уголок моего рта почти незаметно дёрнулся вверх, и я наклонился к её уху, убирая волосы за него.

— Чего хочет моя бумажная муза, а?

Мои губы коснулись её мочки уха, и потребовалась вся моя сила воли, чтобы не зажать её между ними, когда ощутимая дрожь пробежала по её телу.

Что бы ни привело её в мой кабинет, это не могло быть ничего хорошего.

Но чёрт возьми. Мы были одни. Что, если это был мой последний шанс попробовать её на вкус? Отдать ей всего себя?

Одна мысль давила, как угрожающий груз, на мыльный пузырь, окружающий наш иллюзорный бумажный рай.

До сих пор я задавался вопросом, как нечто настолько хрупкое ещё не лопнуло. Почему мы всё ещё парили в воздухе, оба осознавая падение, которое ждало впереди, оба пытаясь отодвинуть то, что не следовало отодвигать.

— Почти-доктор Райделл.

Её странный выбор слов заставил меня слегка отодвинуться, озадаченно глядя на неё, когда она полезла в карман брюк.

— Не будете ли вы так добры взять у меня кровь?

Она достала что-то серебряное из кармана брюк.

У меня перехватило дыхание.

Blissful Death

岡部啓一 (Keiichi Okabe)

Застыв, я смотрел на лезвие в руке Квилл.

Какого...

Её улыбка исчезла. Как и приятные чувства лёгкости в моей груди.

Я смотрел с неё на лезвие, готовый забрать его из её руки, но был настолько парализован, что даже шестерёнки в моей голове были на грани остановки.

Она хотела, чтобы я...

— Пожалуйста, Давиан... — прошептала она, и её глаза наполнились стеклянной плёнкой, которая немедленно послала отчаяние по моей нервной системе. — Порежь меня.

Мои руки впились в её бёдра.

— Квилл...

— Пожалуйста... Позволь мне истечь кровью.

Моё отчаяние росло и росло. Но это было не всё, что эти слова вызывали во мне.

Было что-то ещё. Что-то тёмное. Что-то, чему здесь не было места. Что-то, что ожило в самых глубоких глубинах моего подсознания в тот момент, будто ждало там её слов. Что-то испорченное. Что-то глубоко развратное.

И это осознание ввергло меня в другое состояние шока.

— Квилл, я...

— Я объясняла тебе. Это не обычная боль. Ты бы не причинил мне боль...

Её голос был дрожащим, хрупким.

— Пёрышко, — выдавил я сквозь стиснутые зубы.

— Пожалуйста...

Её рука легла на мою щёку, вгоняя слёзы в мои глаза и посылая волну замешательства о себе и этой ситуации по всему моему телу.

— То, о чём ты просишь меня... — прошептал я, мой голос был таким же хрупким, прижался лбом к её и сжал руку вокруг запястья руки, держащей лезвие между нами. Потому что она была нужна мне, нужно было за что-то держаться, чтобы не выхватить лезвие из её пальцев и не оказать ей услугу, последствия которой я даже не мог представить. — ...это...

Мои слова замерли на губах.

Я не хотел совершать ошибку, позволяя осуждающим словам сорваться с губ, ранить её.

Часть меня хотела видеть это как в корне неправильное, боялась той части меня, которая понимала её, которая сразу уловила, о чём она просит.

Она не хотела, чтобы я причинял ей боль.

Она хотела, чтобы я забрал её боль.

Моё сердце отчаянно колотилось.

Она доверяла мне.

Квилл смотрела на меня так, будто жизнь и смерть зависели от моего решения, будто боялась, что я осуждю её или даже отвергну.

Я стиснул зубы, напрягая челюсть, пока она не грозила выскочить из сустава.

— Во мне есть эта боль, Давиан. И она пожирает меня. Что бы я ни делала, она не проходит.

Слеза выскользнула из её глаза, и она прижалась лбом к моему более интимно. Более отчаянно.

И это разбивало мне сердце.

— Пожалуйста, Давиан. Забери мою боль.

Всё в моей груди сжалось, настолько мучительно интенсивно, что я не заметил, как тяжело дышу, пока её свободная рука не легла на мою грудь.

Не было ничего, чего я желал бы больше, чем забрать раз и навсегда всё то, что жизнь так безжалостно на неё обрушила.

Я мог взять это лезвие и выбросить в мусорку, как делал однажды. Это был один вариант. Другой — взять его, прижать к её коже и отправить нас обоих на следующий уровень хаоса.

То, чем я годами упорно учился быть, требовало, чтобы я сделал правильную вещь, хотело показать ей, что есть другие способы справляться с болью, хотело, чтобы она наконец сделала эти лезвия частью прошлого, которое она похоронит в этом городе, прежде чем уедет и будет иметь будущее где-то далеко от моего разрушительного присутствия.

Но тьма глубоко внутри меня становилась громче, более безжалостной; заставляла меня смотреть на лезвие как одержимого дьяволом; хотела, чтобы я показал ей, что понимаю её боль, что могу дать ей контролируемую боль, если она в ней нуждается; хотела катализировать боль, превратить её в нечто прекрасное, позволить ей углубить то, что было между нами — что бы это ни было, что связывало нас, — через этот акт.

Какой путь был правильным? Какой путь означал исцеление? И насколько субъективно было исцеление в конечном счёте?

Только потому, что общество не понимало её способа справляться с болью, не значило, что он был неправильным.

Опасным, да. Но не неправильным.

Но не это заставило меня произнести следующие слова. Это был тот факт, что всё это приближало её к тому, от чего я хотел держать её подальше.

Someone To Stay – Sad Piano Version

Vancouver Sleep Clinic

Как можно нежнее я позволил свободной руке скользнуть к её щеке, и она немедленно прильнула к ней, умоляюще глядя на меня, пока ещё одна слеза скатывалась по её раскрасневшейся щеке.

— Я знаю, ты жаждешь, чтобы я причинил тебе боль, потому что что-то внутри тебя усвоило, что любовь означает боль.

Ещё слёзы.

— Что боль означает спасение.

Она закрыла глаза, сжимая трепещущие веки.

— Ты жаждешь, чтобы я дал тебе спасение. И то, что ты делаешь сейчас, — это высший уровень доверия, который ты когда-либо могла мне дать.

Я улыбнулся сквозь всё более затуманенное зрение, желая, чтобы она знала, как я ценю то, что она вкладывает свои самые хрупкие осколки в мои руки. Что она отдаёт мне все осколки, которые носила в себе, пока я не протянул ей руку на том мосту.

Я буду носить все её осколки, буду резаться о них, пока не пойму её боль, пока не найду способ собрать её в ту структуру, которой существование создало её быть. И если судьба откажет мне в этом акте, я построю что-то новое из её фрагментов. Что-то, что будет предназначено для вечности.

— Но каким бы надёжным я ни казался. — Я слегка покачал головой. — Это игра с моей одержимостью, в которую никто из нас не хочет играть.

На этот раз моя слеза выскользнула и упала на лезвие.

Казалось, Квилл задержала дыхание. И мне показалось, что я увидел, как что-то промелькнуло в её глазах. Удивлённое осознание.

Мне не следовало говорить ей этого, хотя я надеялся, что она никогда не использует это знание, чтобы заставить меня делать вещи, которые разрушат нас обоих. Вещи, которые послужат моему вдохновению, а не ей. Моему творению. А не моей музе.

Та часть меня, которая хотела знать, что она в безопасности, никогда не причинит ей вреда. Но, к сожалению, мне не удавалось подавить ту часть меня, которая в виде чёрных чернильных теней пыталась пробиться на поверхность в этот самый момент.

Атринус.

Я оттолкнул его, не желая позволять ему наложить свои жадные пальцы на неё и оставить новые шрамы, эксплуатируя те, которые она уже носила.

Он хотел пить её чернила, упиваться ими, высасывать их из неё полностью.

Не подавить его было бы самым фатальным, что могло случиться со мной в такой ситуации.

Это было важно для неё.

Моим желаниям здесь вообще не было места.

— Нет ничего плохого в желании боли, — заверил я её, пытаясь отвлечь нас обоих от моего признания. — Но я хочу, чтобы ты научилась, что так не должно быть вечно.

Ещё слёзы потекли из её глаз, и моё сердце судорожно сжалось.

— Ты не непоправимо сломана.

Она покачала головой, прижимаясь крепче к моей руке.

— А что, если я сломана? Что, если некоторые вещи въелись в меня слишком глубоко? Что, если слишком поздно ломать определённые модели поведения? Что, если я всегда буду чувствовать потребность в боли?

Её голос затих на последних словах. Слишком расстроенный, слишком ошеломлённый.

— Тогда я буду рядом...

Я хотел. Хотел дать ей это обещание, даже если это усложнит мою жизнь.

Сложная жизнь или никакой?

— ...и катализировать её.

Решительно я отпустил её запястье, позволил пальцам скользнуть дальше к лезвию и обхватил кончиками пальцев острый кусок металла.

— Позволь мне быть последним лезвием, которое когда-либо врежется в твоё существование.

Мы могли отодвигать это достаточно хорошо до сих пор, но если наши пути разойдутся, мы оба истечём кровью.

Следующая волна отчаяния должна была захлестнуть меня, когда Квилл... улыбнулась. Даже если эмоциональная тяжесть не исчезла из её глаз.

— Обещание за обещание?

В её голосе было что-то надеющееся. Что-то, что хотело дать этому шанс...

Я сглотнул, не готовый услышать, о чём она попросит. Но если это означало, что она проведёт на один день меньше, качаясь на краю пропасти, из которой я не смогу её вытащить, когда станет слишком поздно, я приму это.

— Я перестану это делать. Потому что впервые за долгое время моя потребность в этом настолько мала, что я уверена — мне больше не понадобится лезвие, пока ты в моей жизни.

В её жизни.

Комок в моём горле становился всё больше.

— Что ты хочешь взамен? — спросил я всё равно, потому что не хотел думать о том, что просто быть частью её жизни было почти невозможно, если только я полностью не разрушу эту жизнь, которую сейчас веду.

Сосредоточься на Квилл. Сосредоточься на настоящем.

— Один последний порез.

Всё во мне остановилось.

— От тебя.

Farewell Life

(Arn Andersson remix)

Nights Amore, Arn Andersson

Я не знал, как долго я просто смотрел на неё.

Она не оставляла мне выбора.

Была ли это действительно цена, которую мне пришлось бы заплатить?

Ты закроешь эту главу для неё. Ты захлопнешь эту книгу, чтобы она могла начать новую. Ту, без порезов на бумаге, без чернильных слёз. Ту, которая принадлежала ей. И никому другому.

Я полностью взял лезвие из её руки, отпустил её лицо, и она взялась за край свитера, стянула тёмно-синюю шерстяную вещь через голову, так что я не мог не задержаться на мгновение на изящных изгибах под её полуночно-синим кружевным лифчиком.

Мои постепенно исчезающие письмена всё ещё украшали её кожу.

Я хотел потеряться в них, но она не дала мне времени, расстегнув лифчик одной рукой, и он соскользнул с её тела, на пол.

Моя твёрдость, которая никогда до конца не проходила, напоминала мне пульсирующей тоской, как хорошо эти твёрдые, розовые соски, испачканные бледными чернилами, чувствовались между моими губами.

И всё же я заставил себя бороться с желанием.

— Что, если я не смогу? Что, если я сорвусь?

Это было трудно для неё. Она, вероятно, не сможет пообещать никогда не делать этого снова. И поэтому единственное, что мне оставалось, — целовать те места, где она хотела оставить шрамы, в надежде заставить её забыть, даже если только на мимолётные мгновения.

— Тогда я всё равно останусь.

Я останусь.

Чёрт, Давиан. Какие обещания ты даёшь?

Я хотел. Хотел быть рядом с ней. Хотел, чтобы она могла на меня рассчитывать.

Но мог ли я обещать такие вещи? Обещания, которые я не имел силы сдержать?

Она сжала губы, будто ей стало яснее, чем мне, что рано или поздно моё обещание превратится в острое как бритва ложь.

Я сглотнул.

— Где ты хочешь...

Боже, я даже не мог заставить себя сказать это.

Её пальцы скользнули вниз по её правой груди, и у меня перехватило дыхание, когда они скользнули по её соску, но не задержались там, а двинулись дальше по нижнему изгибу, пока кончик её пальца не остановился чуть ниже её груди.

Так близко к её сердцу.

— Сделай его длинным.

Моё зрение затуманивалось всё больше.

Она не хотела, чтобы это было быстро и безболезненно.

Она хотела играть со временем.

— Сделай так, чтобы он остался.

Это был не шрам, который она хотела сохранить.

Она хотела, чтобы я остался.

Она знала, что наши пути разойдутся. Должны были.

Она не хотела забывать меня.

Мои слёзы просто падали.

Крепко сжимая лезвие, я опустился на колени, приставил острый кусок металла к тому месту, но остановился.

Я снова посмотрел в её глаза, ища подтверждения, не желая упустить ни одного момента, в котором я мог бы не заметить, что, возможно, причиняю ей боль. Но я знал, что никогда не смогу причинить ей физическую боль. Что моя Блу перерабатывала физическую боль иначе, чем те, кто не был сформирован жизнью в режиме выживания.

Не отрывая взгляда, она слегка наклонила голову в сторону и выгнула спину, толкая верхнюю часть тела ко мне, так что моё внимание автоматически вернулось к лезвию.

В тот момент, когда оно коснулось её кожи, мы оба задержали дыхание.

Будто время остановилось. Будто это было больше, чем просто порез, больше, чем просто символический акт.

Я научился делать точные разрезы, знать, как глубоко нужно проникнуть в определённые слои ткани, и я знал, какие порезы оставляют шрамы. И хотя это место было невероятно нежным, я знал, как действовать.

И всё же меня наполняло благоговение.

Она вкладывала свою жизнь в мои руки, желая не только, чтобы я забрал её боль болью, но, и чтобы я оставил на ней прочный след себя.

Она хотела, чтобы я стал последствием.

Эстетизированная боль.

Осязаемая.

Осторожно я натянул кожу на этом месте большим и указательным пальцами, пока она не натянулась под лезвием.

Адреналин заставлял моё сердце бешено биться, но именно очарование заставляло меня сильнее прижимать лезвие к её пергаментной коже, пока я не проник во второй слой.

Квилл напряглась, тихо вздохнув, но с достаточной интенсивностью, чтобы моё сердце пропустило удар.

Её боль — моя.

Я начал вести лезвие ровно через её кожу, которая расступалась передо мной, и немедленно её кровь выступила в разрезе.

Рука Квилл скользнула в мои волосы, и я позволил ей крепко вцепиться в них, когда она всхлипнула от боли.

Заворожённый, я продолжал вести лезвие, позволяя руке Квилл скользнуть к моему плечу, где она впилась ногтями ещё сильнее, пока я не почувствовал, как они пронзают мою рубашку и впиваются в кожу, и она снова всхлипнула.

Чистое очарование телом этой женщины — за чьей скелетной клеткой была спрятана моя Блу, — заманивало меня в желание продолжать, но я собрал весь свой разум и довёл порез до конца.

Я чувствовал, как Атринус ждёт, наблюдает, как этот момент даёт ему всё, что ему нужно, чтобы одолеть меня и использовать её.

Заворожённый, я смотрел на её кровь, наблюдая, как она скапливается у нижнего конца пореза, где я его начал, становясь всё больше.

Чернила.

Она истекала кровью.

Для меня.

Жертва, за которую я никогда не смогу её отблагодарить.

Это оставит бумажный шрам. Остаток нашего сосуществования.

Прозрачная жемчужина воды упала на её грудь, скатилась к её соску, заставляя меня инстинктивно поднять на неё взгляд, задерживаясь на мгновение на её стеклянных глазах, насыщенных эмоциями, прежде чем я слегка приподнялся, опёрся руками о стол, наклонился к её соску и лизнул сладкую соль с его розового кончика.

Она вздохнула, дрожа подо мной, но я не дал ей времени, двинувшись дальше к её ране, и как раз перед тем, как её чернильная кровь могла вытечь из конца пореза, ближайшего к центру её тела, я провёл языком по зияющему разрезу и слизал чернильную кровь с её кожи.

— Птица чернил.

Это был не более чем дрожащий, всхлипывающий шёпот. Но то, что он вызвал внутри меня, было неописуемо.

Что-то настолько глубокое внутри меня, что я даже не мог до него дотянуться, вспыхнуло. Как свет в темноте, давно считавшийся потерянным, но слишком далёкий, чтобы у меня был шанс последовать за его мимолётным сиянием, которое исчезло в следующий же миг. Будто его никогда и не было. Забытое. Сюрреалистичное.

Это вызвало во мне такое интенсивное отчаяние, что я снова лизнул её рану, нашёл путь обратно к её эрегированному соску и зажал его между губами.

Квилл застонала слишком отчаянно, слишком безудержно.

Но я не мог остановиться и позволил рукам скользнуть к её спине, прижал её к себе, стараясь не коснуться её лезвием, прежде чем начал сосать её сосок и позволил рукам скользнуть к её ягодицам, где мои пальцы впились в её плоть, когда я сосал её сосок так сильно, что её громкие стоны заставили меня оторваться от неё.

Лезвие звякнуло о стол рядом с ней.

Потрясённый и в то же время опьянённый, я посмотрел вниз на её покрасневший сосок, где я явно вызвал разрыв кровеносных сосудов, в то время как свежая кровь собиралась у пореза ниже, скапливаясь у нижнего конца, прежде чем беспрепятственно стекать по её животу.

Её грудь тяжело вздымалась и опускалась, и, чёрт возьми, это был тот испуганный, невинный взгляд, с глазами, полными слёз, который заставил мои жадные губы приземлиться на её шею.

— Я знаю, ты читал мои страницы, — выдохнула она мне в ухо, сдаваясь более отчаянным поцелуям.

Моя левая рука легла на её нетронутую грудь.

— Что ты трогал себя.

Моя рука сжала её грудь сильнее, когда я медленно начал понимать, о чём она говорит между бешеными вздохами.

— Что ты смотрел на меня, Давиан.

Значит, я был прав. Она смотрела на меня. Заманила меня к себе. Намеренно простонала моё имя.

Этот маленький хитрый дьявол.

— Мне следовало войти в ту комнату и проучить тебя, — прошептал я у её шеи. — Ты маленькая...

— Мм? — Её следующие слова коснулись меня в виде тёплого дыхания. — Кто я для тебя?

Я начал мять её грудь, так что следующие слова сорвались с её губ как отчаянный стон.

— Кем ты хочешь, чтобы я была для тебя?

Мой член начал болеть под давлением.

Я был таким чертовски твёрдым для неё.

Атринус был готов вырваться из меня, но я боролся с ним.

Он не должен был...

— Твоей музой?

Чёрт.

— Твоей игрушкой?

Я яростно прорычал в её шею.

— Твоей шлюхой?

Эта женщина...

— Скажи мне...

Я заставил её замолчать своими губами, прижимаясь к ней без оглядки на последствия, и прикусил её нижнюю губу.

Похотливые стоны боли Квилл наполнили всю комнату.

Атринус уже взял контроль.

Испуганный собственными действиями, я оторвался от неё.

Усмешка скользнула по её влажным губам. Губам, на которых я хотел видеть только одну жидкость.

— Моей гибелью.

Глава 80

Глава 80

Давиан

Глубочайшая тьма

Daddy Issues

The Neighbourhood

Это был не я. Это был он.

И в следующую секунду он заставил мои пальцы метнуться к пуговице её брюк, заставил меня игнорировать все высыхающие следы крови на её животе, когда я стянул с неё брюки.

— Встань на колени на моём столе, — хрипло потребовал я.

Она немедленно подчинилась, подтянула ноги на столешницу и встала на колени, выгнув спину и представив мне свою слегка набухшую грудь с широко раздвинутыми ногами.

Такие чертовски полные для меня. Украшенные угасающими линиями, моим следом от укуса на соске и порезом ниже, чья красная борозда блестела от влаги.

Время оставить на ней больше следов.

Я хотел увидеть больше крови. Но не той, что связывала её с этим физическим существованием. Нет. Мне нужна была кровь на её теле, которая на самом деле поддерживала нас обоих живыми.

С покалыванием в кончиках пальцев я потянулся к чернильнице с полуночно-синими чернилами, и очаровательная нахальность в выражении Квилл уступила место замешательству.

— Что ты делаешь?

Я открутил крышку, поставил чернильницу и взял перьевую ручку, которую немедленно окунул в глубокую синеву, не в силах оторвать взгляд от её глаз.

— Показывая тебе, какая из твоих кровей сводит меня с ума больше всего.

Я приблизился к ней и не поднимал ручку из чернильницы, пока она не оказалась в дюйме от её лица.

Она немедленно опёрлась руками на мой стол позади себя, слегка откинула голову для меня и позволила мне поставить каплю чернил под её глазом, вторую с другой стороны, прежде чем я оставил ещё две в ямках ключиц и другие на плечах.

Я поставил чернильницу с ручкой внутри рядом с измазанным кровью лезвием и отступил, разглядывая свою просто сконструированную композицию.

— Подвигайся для меня.

Она выпрямилась обратно в вертикальное положение, подняла голову от шеи, слегка наклонила шею в сторону, и каждый волосок на моём теле встал дыбом, когда чернила начали двигаться одновременно.

Самая глубокая синева, которую я когда-либо видел. Будто она истекала кровью для меня.

Она оставляла тёмные следы на её лице, пробираясь вниз по шее, в то время как чернила с плеч стекали к соскам, заливая их, и заставляли её тихо вздыхать, когда они стекали по чувствительной коже, оставляя высыхающие вены чернил по всей её груди.

Несколько следов добрались до её живота, прошли мимо раны, слились в центре, став единым целым, но не добрались до того места, предназначенного только для моего пульсирующего члена.

Я хотел искупать её в чернилах.

— Тебе нравится то, что ты видишь, Атринус?

Вызов сверкнул в её глазах, и она раздвинула бёдра шире, представляя мне свою киску, измазанную прозрачной влагой.

— Не делай этого.

Она должна была помочь мне держать его под контролем, а не работать на его стороне. Против меня.

— Почему нет? Я знаю, что он хочет меня. — Её правая рука скользнула к её киске, где она провела указательным и средним пальцами по входу и откинула голову назад, застонав. — Что он голоден.

Не в силах ничего сказать в ответ, я смотрел на её мокрые пальцы, которыми она подняла прозрачную вязкую жидкость вверх, только чтобы она капнула на её груди и живот в середине движения.

Квилл посмотрела на меня с игривой невинностью и озорным блеском в глазах.

— Ой, — тихо рассмеялась она.

Заворожённый, я смотрел на её сок, который теперь прилип к её верхней части тела, в то время как мой член умолял проучить её за эту пытку.

Положи этому конец.

Каким-то образом я нашёл правильные слова.

— В последние разы он был нежным. Ты знаешь, что обычно он другой.

Я бросился к ней, схватил её за запястье и заставил её руку остановиться, как раз перед тем, как она могла достичь своей мокрой киски.

— Собственнический. Безудержный...

— Что, если я хочу, чтобы он обладал мной?

Свободная рука Квилл легла на мой жилет, скользя вниз к моему ремню.

— Чтобы он показал мне, что я его объект.

Она расстегнула его одной рукой, заставляя мою челюсть сжиматься всё туже и туже.

— Чтобы он дал мне почувствовать, без ограничений, что я существую исключительно для его удовольствия.

— Квилл...

— Я знаю, что ты там.

Она расстегнула мою пуговицу, глядя глубоко в мои глаза своим водянистым взглядом.

— Что ты хочешь разрушить меня.

Моя молния открылась.

— Попробуй.

Она освободила вторую руку из моей застывшей хватки, стягивая мои брюки и боксеры.

— Доминируй надо мной.

Вызывающая искра сверкнула в её глазах.

— Если сможешь.

Daddy

Ramsey

Эти слова были для меня ядом, питая то, что должно было быть изгнано в глубочайшие бездны моего подсознания.

ЧёртовоЕсли сможешь?

Я не мог не смотреть на неё, чувствуя момент, когда чёрные чернила Атринуса пронзили меня, его тени обернулись вокруг меня, готовые контролировать каждое моё следующее движение.

С тёмным взглядом я смотрел на неё.

— Тебе не следовало этого говорить.

Но было слишком поздно.

Я покажу ей следующий уровень, пока она не сломается в моих руках. Самым прекрасным образом, которым моя муза могла сломаться для меня.

Там, снаружи, она была душой, которую я хотел ловить вечность, когда она падала. Чью руку я держал бы, когда ей это нужно.

Здесь, на моём столе, она была моей маленькой развратной шлюхой, и я позабочусь о том, чтобы это врезалось ей в память.

Напряжённой рукой я выдернул ремень из брюк, наклонился к ней, связал её руки за спиной и дал ей понять взглядом, пронзающим глубоко в неё, что она скоро горько пожалеет об этом.

Я схватил её за бёдра, позволил ей обхватить меня ногами, поднял со стола, затем опустил на пол и прижал к коленям за плечи, не отрывая взгляда.

Она посмотрела на меня снизу вверх.

Прекрасная. Покрытая чернилами.

Но именно её покорный и в то же время вызывающий взгляд заставил мой член дёрнуться.

Без колебаний я скользнул левой рукой в её шелковистые волосы, обернул их вокруг кулака быстрым движением, прежде чем резко оттянуть её голову в сторону.

Она ахнула.

Хорошо.

— Теперь будь моей хорошей девочкой и разомкни губы для меня.

Она не колебалась, держала мой взгляд и открыла рот.

О, что бы я ни отдал, чтобы трахать этот рот, пока она не посмотрит на меня сквозь слёзы с моим членом во рту, не в силах говорить, пока я наполняю её.

В другой раз... Это должно было быть уроком. Не наградой.

Я прижал кончик своего члена к её нижней губе, начал нежно капать на неё своей липкой предэякуляционной жидкостью, размазывая её по всей губе.

Боже, она выглядит идеально с моим членом у её губ.

Немедленно образовалось больше предэякулята, и я сильнее прижал свою влажную, блестящую головку к её слегка опухшей нижней губе.

— Намочи его.

Без предупреждения я скользнул в её рот, застонав сквозь стиснутые зубы, потому что её приятная мягкая теплота и вид её с моим членом во рту были тем, к чему ничто не могло меня подготовить.

Квилл начала ласкать его языком, и я слегка вздрогнул, сжимая хватку в её волосах со вздохом, когда медленно двигал её головой взад-вперёд, пока мой член не засиял от её влажности.

Медленно я вытащил его из её рта и приставил кончик к её губам, не входя.

— Плюнь.

Она смотрела на меня, озадаченная невинность в её глазах, поэтому я сделал свой взгляд более требовательным.

Она больше не колебалась, наклонилась к моему члену и отдала мне всю свою слюну, пока она не потекла по моей длине, пульсирующей жадными венами.

Мой член блестел, пропитанный её влажностью, готовый оставить беспорядок на её лице.

Без предупреждения я схватил её голову, прижал к своему члену и начал медленно тереться о её щёку.

О, чёрт, это было приятно.

Квилл вздохнула, ошеломлённая, позволяя мне тереть её о себя.

— О, да... — тихо застонал я. — Вот так, моя хорошая, покорная девочка.

Моя маленькая шлюха, для которой я хотел быть причиной того, что её трусики никогда больше не будут сухими. Даже если это означало, что я должен наполнять их своей спермой каждое утро, прежде чем она наденет их.

Мой подарок ей.

Я нажал сильнее.

— Кто моя нуждающаяся маленькая шлюха, а?

Квилл вздохнула, побуждая меня одним лишь стоном удовольствия двигаться быстрее.

— Кто хочет моей спермы?

Если бы она только знала, сколько у меня её для неё.

Она застонала, и в этом было что-то умоляющее.

И, боже, это лишило меня последней работающей части мозга — представить, как моя сперма покрывает всё её тело, стекает по ней, сочится из неё.

Я хотел писать о ней, когда она стоит передо мной на коленях на моём столе при свете свечей, вся моя разрядка стекает по её груди.

— Посмотри на себя, — прорычал я, оттягивая её голову дальше в сторону за волосы, чтобы тереться вверх и вниз по её горлу, размазывая все чернила, которые оставил на ней.

— Как ты умоляешь о моём члене, чтобы он разрушил тебя.

Что-то глубоко покорное наполнило эти прекрасные глаза. Это создавало захватывающее зрелище в сочетании с размазанным чернильным хаосом.

— Как тебе нравится, когда я использую тебя.

Я сжал её волосы крепче, пока она громко не всхлипнула, и сопротивлялся желанию вонзить свой полный член в её рот. Вместо этого я взял свой член в свободную руку и начал массировать его над её слегка приоткрытыми губами.

— Все эти вещи, которые ты делаешь, только чтобы я выстрелил свой заряд на тебя.

С отчаянным вздохом она потянулась к моей головке.

О, так прекрасно жадная до того, чтобы быть заполненной.

Правый уголок моего рта приподнялся, и я почувствовал, как безумие пробирается в мои глаза.

Квилл держала меня в руке, но я не позволю ей знать это.

— Это то, чего ты хочешь?

Новая, чистая капля образовалась на кончике, и я размазал её по её губам.

— Мм?

Чёрт, я был на грани того, чтобы просто кончить на её губы, но я ещё не получил её там, где мне было нужно.

— Чтобы я разрушил это красивое лицо?

Квилл снова всхлипнула, когда я сжал хватку на её волосах. Но на этот раз я позволил другой руке тоже скользнуть в её волосы, схватил её голову и прижался к ней, безжалостно проводя членом по её лицу, двигаясь взад-вперёд.

Она хотела быть моей собственностью? Моей красивой маленькой секс-игрушкой? Хорошо. Тогда я покажу ей, как я трахаю то, что принадлежит мне. Как я отмечаю то, что моё.

Я прижал её голову к своему члену, тёрся всё сильнее и сильнее, готовый покрыть её лицо своей спермой, и всхлипы Квилл становились всё более отчаянными.

— Кто сейчас контролирует ситуацию, а?

Я оттянул её голову назад, столкнувшись с хаосом, с её стеклянными глазами.

Слеза выскользнула из её глаза, затем другая, и рвущее и в то же время опьяняющее чувство, которое этот образ вызывал во мне, заставило меня задержать дыхание.

— Чёрт, как красиво ты выглядишь, когда плачешь, — пробормотал я хрипло, удерживая её взгляд, но замедляясь и трахая её лицо нежнее, пленённый её глазами.

— Плачь для меня, Велина.

Каждая слеза посылала ошеломляющее ощущение через мою грудь, заставляя меня тереться членом о неё сильнее.

В следующий раз она заплачет, когда я затащу её в один из боковых коридоров, прижму её голову к стене, стяну её брюки, разорву трусики и войду в неё без предупреждения, пока её маленькая похотливая киска не заберёт всю сперму из моего члена. Пока её слёзы не заставят меня оплодотворить её.

Чёрт.

Я провёл кончиком своего члена через следующую катящуюся слезу, почувствовал, как дрожь охватывает меня, и схватил свою твёрдость, глубоко застонав.

Моя первая струя попала на её щёку, вторая — на её нижнюю губу. И я даже не колебался, когда она слегка приоткрыла губы, вонзился в её рот и, наслаждаясь видом её расширившихся глаз, выстрелил свой последний заряд в неё.

—... Да... глотай это для меня, — выдавил я сквозь стиснутые зубы, когда позволил одной руке скользнуть к её горлу и почувствовал, как она глотает мою сперму.

Тяжело дыша, я держался за неё, осознавая только тогда, когда слеза упала с кончика моего носа на её щёку, что мои глаза отражали хаос в её.

Когда я вытащил свой член из её рта, я стряхнул остатки с её губ быстрым движением вверх-вниз, глядя на свою музу, пропитанную спермой.

Она была красивым беспорядком, которому абсолютно нельзя было позволять покидать мой кабинет в таком виде, хотя мысль о том, что я заклеймил её всеми мыслимыми способами, посылала дрожь по моей спине.

Я не закончил с ней, и никогда не закончу. По крайней мере, если идеи всех вещей, которые я мог бы с ней сделать, не перестанут появляться вскоре или не найдут способ сбежать от жадности Атринуса.

Возможности были бесконечны. И она была нужна мне. Мне нужна была моя муза, иначе я был бы обречён.

Моё семя разлилось по всему её лицу, стекая по губам, вниз к подбородку. Но прежде чем оно успело капнуть на её тело, я взял указательный и средний пальцы и загнал свою сперму обратно к её припухшим губам, где были видны мои засосы и следы укусов.

Она тихо вздохнула, разомкнула губы и приветствовала мои пальцы, нежно облизывая кончики, пока я не втолкнул их полностью в её рот.

— Глотай, — снова потребовал я, и она подчинилась, прежде чем я позволил своим пальцам выскользнуть из её рта.

Этот хитрый блеск вернулся в её глаза, вместе с озорной усмешкой.

Я остановился, смотрел на неё, позволяя осознанию того, что она поставила нас в эту ситуацию, осесть. Что она контролировала Атринуса, даже если он никогда не признается себе в этом.

— Ты знаешь, что ты совершенна, правда?

Мой голос был хриплым, будто я был тем, кто только что плакал.

Её усмешка исчезла.

Потому что она не верила мне.

Но мы доберёмся до этого. В конце концов. Я позабочусь об этом.

— Давай, вставай, садись... Позволь мне убрать этот беспорядок.

She Remembers

Max Richter

Я натянул брюки, застегнул молнию и помог Квилл встать на дрожащие колени, прежде чем расстегнул ремень вокруг её запястий и поднял её обратно на стол.

— Мне нравится твой хаос, — сказала Квилл, её взгляд был устремлён на меня, когда я достал коробку салфеток из одного из ящиков стола и наполнил чистую чашку водой. — Любой.

Последнее, что я должен был сделать, — позволить этим словам дойти до меня, поэтому я окунул первую салфетку в воду и начал вытирать её живот.

Голод Атринуса на мгновение был утолён. И всё же что-то внутри меня реагировало на её слова. Что-то глубоко отчаянное. Что-то фундаментально сломанное.

Будто что-то тёмное глубоко внутри меня пыталось пробиться на поверхность. Что-то, что моё подсознание похоронило давно, чтобы защитить меня и других от меня самого.

И с каждой влажной салфеткой, которой я вытирал чернила как можно медленнее и нежнее — сначала с её нежного живота, затем с её дрожащих сосков, её груди, а затем с её плеч, — оно становилось громче.

Как далёкое предупреждение, оно эхом разносилось по глубинам моего чёрного подсознания. И что-то подсказывало мне, что оно пыталось предупредить не меня, а Квилл.

Я оттолкнул все эти странно знакомые мысли вместе с этим тяжёлым, тёмным чувством обратно в глубины своего разума, бросил салфетку в мусорку вместе с остальными и взял следующую, которой нежно обработал её рану.

Она слегка вздрогнула, заставляя меня поднять на неё взгляд и внимательно изучить её.

Этого не должно было случиться.

И всё же не было ни сожаления в её глазах, ни в моей груди.

Я теперь был частью её.

Это станет шрамом...

— Мне нравится Атринус.

Я полностью выпрямился, взял дрожащими пальцами новую салфетку, смочил её, ища её взгляд, прежде чем положить салфетку под её правый глаз.

Как она могла говорить такие вещи, когда знала, что Атринус находил своё величайшее вдохновение в полном самопожертвовании Велины? Как она могла испытывать симпатию к бессердечной чернильной тени, которая использовала свою музу и эксплуатировала её, пока от неё ничего не оставалось?

Она не знала, чем закончится Чернильный Дуэт.

Это была просто книга. Моя книга. И всё же это внутреннее чувство смятения вернулось. Будто это была не просто книга. Будто она никогда не была просто книгой. Будто Атринус был не просто плодом моего воображения, а чем-то, что на самом деле ждало глубоко внутри меня, готовое однажды полностью завладеть мной.

Атринус был трусливым эгоистом, прячущимся за бумажными масками. Ничто, что заслуживало симпатии.

— Не стоит, — вздохнул я, и усталость прокралась в мой голос, хотя она не могла конкурировать со всеми чувствами, которые я питал к этой женщине на моём столе. К этой чернильной душе, которая каким-то образом забрела в мою жизнь.

— Он — глубочайшая тьма.

Она смотрела на меня, пока я вытирал её лицо, и это требовало всей силы воли, чтобы не поцеловать её, пока моё извинение не достигнет её через смертельную нежность. Извинение за то, чего я ещё даже не сделал.

— И всё, что ты видела от него, — лишь продукт многолетнего подавления.

Я не хотел знать, на что была способна эта часть меня, хотел держаться от неё подальше.

Сейчас я был в состоянии контроля, где должен был убедиться, что она тоже сможет получить власть над Атринусом, если он когда-нибудь зайдёт слишком далеко.

— Тебе нужно стоп-слово.

Она приподняла брови с усмешкой.

— Как и Велине?

Она намекала на то, что единственной причиной, по которой Атринус дал Велине стоп-слово, было то, что он знал, что она никогда его не использует, даже если ей это нужно.

Велина не хотела быть в безопасности от него. Она не хотела согласия.

Моё выражение потемнело.

— Квилл. Ты знаешь все вещи, которые он хочет сделать с ней.

Все вещи, которые я хочу сделать с тобой.

Не говоря уже о всех вещах, которых она даже не читала. Вещах, которые знал только я.

Квилл смотрела в мои глаза, и на мгновение мне показалось, что я увидел что-то эмоционально покорное в её взгляде, прежде чем он снова стал серьёзным.

— Может быть, когда-нибудь.

Чёртова ложь.

Мне не нравилось, как много вызова было в том, как она держала мой взгляд. Что она была живым воплощением Велины, готовой пробудить во мне голодную чернильную тень.

— Не стоит говорить с демоном, — предупредил я её, и она закрыла глаза, позволяя мне нежно тереть её веки. — Он может стать надеющимся. А надеющийся демон — непобедимый демон.

— Ты не думаешь, что можно научиться жить с этой тьмой? Вне твоего писательства?

Я остановился, чувствуя беспокойство, охватившее меня.

Она копала слишком глубоко, наткнётся на то, что я похоронил, когда бы это ни случилось.

— Это не недостаток, над которым я могу работать. Ничто, что я могу компенсировать.

Мои мысли уносились в тёмном направлении. В том же направлении, которое тогда привело меня к мосту.

— Эта тьма другая. Она преследует меня столько, сколько я себя помню, таится в глубинах моего разума.

Я даже не мог чётко ухватить её. Как я должен был понимать, перерабатывать и компенсировать то, чего я даже не знал, что это такое и где его происхождение?

Когда я понял, что Квилл смотрит на меня, моё зрение прояснилось, и мой фокус автоматически сместился на тёмно-серое лимбальное кольцо, окружающее её кристально чистые радужки.

В них было что-то. Задумчивое колебание. Будто она знала, о чём я говорю. Будто она знала это чувство и так же мало могла облечь его в слова.

И на долю этого мгновения мне показалось, что вся тьма, таящаяся в скрытых глубинах внутри меня, стала более выносимой. Будто Блу была моей свечой в темноте, готовой быть поглощённой моими тенями, только чтобы окутать меня своим тёплым сиянием.

— Ты боишься её. — Голос Квилл превратился в шёпот. — Себя.

— Нет... Нет. Я не должен быть этой тьмой. — Качая головой, я отвёл взгляд, сбитый с толку собой. — Это не я. — Моё зрение затуманилось. — Это что-то уродливое, что я должен отделить от себя. Это втаскивает всё в проклятие. Мой внутренний покой, мою семью, в конце концов тебя...

Нежные руки Квилл легли на мои щёки, и она притянула меня к себе.

Я хотел лежать в её объятиях, хотел, чтобы она держала меня, пока время не превратит нас в пыль.

— Эй, Птица чернил...

Моё зрение полностью затуманилось. Слеза просто вырвалась.

Давно я запер это имя, вместе со всеми стихотворениями, которые писал тогда, как мучимый поэт. Так как же могло быть, что каждый раз, когда она произносила это имя, что-то внутри меня так отчаянно жаждало её?

— Я обещаю тебе, что твои тени никогда не оттолкнут меня.

Нет. Она не могла обещать такое. Никто из нас не был создан для обещаний...

— И сколько бы времени это ни заняло.

Ещё слёзы, но узел в моей груди затягивался всё более безжалостно.

— Мы найдём путь через нашу тьму.

Нашу тьму.

Она несла те же тени...

Enemy Of Truth

Jung Se Rin

Стук в дверь заставил нас обоих вздрогнуть.

— Давиан, ты здесь?

Тони нажал на дверную ручку.

Тишина.

Мы оба смотрели друг на друга, слушая шаги моего лучшего друга, её брата, затихающие вдалеке и в конце концов исчезающие где-то в коридоре.

Но не его шаги мы слышали вдалеке. Это была реальность, таящаяся там, готовая настигнуть нас обоих. Она ждала, предательски, момента нашей неосторожности.

Это — чем бы это ни было, что у нас было, — не было предназначено для вечности. И это был мой страх, отражённый в её глазах, который говорил мне, что мы оба стояли слишком близко к пропасти.

Мы упадём.

Мы упадём, если я не сделаю то, в чём я обычно был так хорош.

Глава 81

Глава 81

Квилл

Декабрьский ужин

Best Alone

Carlos Rafael Rivera

Пока Давиан и Тони помогали Монике готовить, мы с Ларой пытались научить Штрузеля командам «сидеть» и «лежать» в саду до десяти минут назад, и Лара фотографировала нас двоих.

Этот собачий тренинг был более или менее неудачным, потому что пёс постоянно бросался в кучи сухих листьев, что служило напоминанием о том, что снег, похоже, избегал этот город.

Я боялась прихода снега. Он не только напомнил бы мне о прошлом Рождестве. Я также знала, что буду видеть его повсюду. Светловолосого мальчика с небесно-голубыми глазами и кровавыми брызгами на лице. В море красного, которое будет растекаться по снегу, пока к нему не присоединятся другие лица. Мама, Трой...

Достаточно того, что я видела его сегодня утром в зеркале в ванной и кричала, пока Лара и Давиан не ворвались одновременно.

Лара взяла меня в объятия, а Давиан смотрел на меня так, будто я была призраком.

Возможно, именно этим я и становилась с каждым днём в этом городе.

Чуть меньше недели назад я едва могла это выносить, хотела порезать себя, но не хотела быть одна, хотела лежать в объятиях Давиана, пока я заглушала свою боль болью, что побудило меня взять с собой лезвие в кампус не думая.

Всё обострилось, и я дала ему обещание, которое буду изо всех сил стараться сдержать. Даже если это означало, что я всё чаще буду искать утешение в его тьме, зависимая от освобождающего разрушения, приносимого единственным лезвием, которое когда-либо принадлежало моей коже. Им.

А он? Он дал мне самую прекрасную и в то же время самую интенсивную боль, которую я когда-либо чувствовала в своей жизни. Вплелся в мою кожу, запечатав нашу синюю нить навечно.

Рана под левой грудью всё ещё болела, когда я двигалась или случайно переворачивалась на неё во сне, но я наслаждалась болью и слезами, которые её сопровождали.

Единственное чувство, которое не перегружало меня. В котором я хотела утонуть.

Вдобавок ко всему — чёртов секс с этим мужчиной. Быть безоговорочно его, подходить так близко к его самому чувствительному, самому тёмному ядру, когда он использовал меня радикально, было настолько ошеломляюще, что каждый раз вызывало у меня слёзы.

Легко прикасаться к чьему-то свету. Но держать в руках чью-то тьму и резаться о её осколки с безоговорочной преданностью было единственной жертвой, которая делала возможной дикую интимность.

— Я рада, что твоя температура наконец прошла.

Meghan's Theme

David Buckley, Luke Richards

Я озадаченно подняла взгляд на Монику, которая сидела напротив меня по диагонали и ободряюще улыбнулась.

Давиан, сидевший напротив неё справа от меня, поперхнулся стаканом воды, а Лара, сидевшая рядом с ним, уставилась на него, чего Моника и Тони, к счастью, не заметили.

Была середина декабря, и это был что-то вроде ежемесячного ужина, на который Лара пригласила меня, поэтому Тони не задавал вопросов.

Мой брат поставил бокал с вином и ищуще посмотрел на меня.

— Температура?

Что мне ответить? Моника всё ещё не знала, кто я на самом деле.

Лара одарила его предупреждающим взглядом. — Квилл болела. Я, наверное, тоже скоро заболею.

Моника с беспокойством повернулась к ней. — Ты плохо себя чувствуешь?

— О, это, вероятно, просто начинается простуда.

Тони всё ещё смотрел на меня так, будто услышал хламидиоз вместо температуры.

Он всё ещё не знал, что я живу здесь.

И чего никто, кроме Давиана и меня, не знал, — насколько отчаянными были наши редкие моменты зрительного контакта. За каждым завтраком, когда Лара не смотрела; каждый раз, когда мы сталкивались в кампусе; после каждогоGute Nacht .

Он снова избегал меня. Но время от времени, когда мы были одни, он брал мою руку в свою, притягивал меня в свои объятия на секунды, которые ощущались как миллисекунды, и целовал мои волосы.

Всё это причиняло больше боли, чем я ожидала. И как бы банально это ни звучало, я скучала по нему внутри себя.

— Я увольняюсь.

Удивлённая, я подняла взгляд от курицы в панировке — как и все остальные — на Давиана, который продолжал резать картофель, прежде чем спокойно полить его маслом.

С тоской я изучала вены на его руке, пытаясь представить, как приятно его пальцы будут чувствоваться на моём животе, между бёдер...

— Что? — выдавил Тони.

Только сейчас я заметила, что Лара смотрит между мной и рукой Давиана, прежде чем с шоком уставиться на меня.

Жар взорвался на моих щеках, и я снова посмотрела на свою тарелку.

Я хотела провалиться сквозь землю.

Подожди, что только что сказал Давиан?

— Давиан, подожди. — Моника опустила столовые приборы. — Ты не можешь оставить нас одних. Мы не выиграем эту войну без тебя.

Давиан серьёзно посмотрел на неё.

— Войну, которую я никогда не соглашался вести.

Моника смотрела на него так, будто окаменела, а Тони приподнял обе брови, потянувшись за бокалом с виски, будто ему нужно было время переварить эту информацию. Как и мне.

Он, казалось, был серьёзен. Но... откуда такая внезапная перемена?

Надежда начала прорастать во мне, но я задушила её.

Нет, он не сделает такое ради меня.

— Ты юрист, — сказала Моника. — Один из последних порядочных. Это место нуждается в тебе.

— А что, если Давиан больше не хочет быть юристом?

Слова просто выскользнули, и на мгновение все посмотрели на меня.

Тони забавно рассмеялся. — Мы все знаем его дольше, чем ты. — Он приподнял обе брови. — И поверь мне, нет никого более подходящего для роли юриста, чем он. Ты должна была видеть его в Вашингтоне. Буквально все хотели, чтобы он представлял их. Коллеги завидовали ему. А отец...

— А что, если бы он был ещё лучше как писатель? — прервала я его и одарила вызывающим взглядом, хотя не слишком долго, чтобы это не было очевидно.

Тони озадаченно смотрел на меня.

Знал ли он об Атрианиме? Насколько мне было известно, только Лара была в курсе.

Давиан впервые посмотрел на меня, будто мне не следовало этого говорить. Будто это всколыхнуло что-то внутри него. И мне было жаль, хотя его взгляд на меня ощущался как начало долгожданного освобождения.

— Писатель? — нервно рассмеялась Моника, но её смех затих, будто она что-то осознавала, прежде чем сглотнула и смущённо поставила миску с рисом обратно.

— В любом случае, — сказал Давиан, прочищая горло, по-видимому, даже не замечая странной реакции Моники. Вместо этого он одарил меня предупреждающим взглядом, и я приподняла обе брови, но его взгляд переключился на Тони. — Вероятно, было бы мудрее всего, если бы я вернулся в Вашингтон и работал там на компанию.

Что?

Хорошо, что я не дала этой коварной надежде ни единого шанса.

Конечно, Давиан не сдастся так легко в борьбе против Атрианимы. Я знала, что он пишет. Свет просачивался в коридор через приоткрытую дверь его кабинета допоздна, и во время семинаров, когда все студенты работали над заданиями, он наспех записывал что-то, пока в его глазах не поселялся тот красноречивый блеск, и он не взъерошивал свои волосы.

— Значит, это действительно решено?

Конечно, в голосе Тони звучало волнение.

— Давиан. Пожалуйста, скажи мне, что это большая шутка. — Моника звучала так, будто не хотела верить. — Ты действительно нам нужен.

Давиан осушил стакан с водой, прежде чем серьёзно, хотя и с собранным выражением, посмотреть на неё.

— Моника. Поверь мне. Вы прекрасно справитесь и без меня. — Тень пробежала по его лицу. — Арнольд не может управлять университетом вечно. Всё наладится.

— Разве Джозеф не станет новым директором? — спросила Лара.

Маньяческий смех вырвался из моего горла, и мой язык слишком быстро взял верх.

— Определённо нет.

Тишина.

Буквально все смотрели на меня, но Моника была той, чьё выражение кричало о замешательстве.

— Я имею в виду... — начала я, заставляя себя улыбнуться. — Насколько я знаю, он придерживается консервативных взглядов, и Этический комитет, несомненно, будет искать более либерального кандидата на должность директора.

Моника медленно кивнула. — Ты права. Возможно, мне стоит попросить выдвинуть второго кандидата. Избранного студентами. — Она повернулась к Давиану. — Ты был бы идеален для этого.

Давиан быстро покачал головой, поставил стакан и поднял обе руки.

— Мы оба знаем, что я не буду управлять университетом. Никогда.

Мне пришлось усмехнуться, и он посмотрел на меня, смущённый, но был вынужден снова посмотреть на Монику.

Снова я заметила, что Лара смотрит на нас.

Когда я поймала её взгляд, она быстро прочистила горло и посмотрела на отца.

— Я рада, что ты понял, что у тебя есть потенциал. Может быть, ты всё-таки откроешь свою собственную юридическую фирму.

Давиан рассеянно кивнул и уставился в свою тарелку так, будто это было последним, чего он хотел.

Я придвинулась ближе к столу, скользнув рукой под столешницу к его колену, которое слегка дрогнуло от моего прикосновения.

Я усмехнулась, украдкой глядя на него, но он не поднял взгляда.

Поэтому я была тем более удивлена, когда в следующий момент почувствовала, как его рука коснулась моей. Тёплая, шершавая, осторожная. Как она скользнула в мою, ощупывая путь, и как он наконец полностью обхватил её и погладил тыльную сторону моей ладони большим пальцем.

Я была в этом городе уже несколько месяцев, и только сейчас осознала все вещи, которые он заставил меня переработать или забыть. Вся боль моего прошлого ощущалась только наполовину тяжелее. Мои воспоминания о том, что мой отец сделал мне и маме, постепенно угасали, хотя я знала, что они никогда не исчезнут. Единственные эмоциональные шрамы, которые я буду носить с собой вечно. Но когда Давиан держал мою руку так, я забывала о каждом из них на мгновение.

— Джозеф знает о твоём плане? — настаивала Моника, и Давиан поднял взгляд, не отпуская моей руки.

Тони был быстрее. — Он будет рад, хотя в конце концов захочет вернуть тебя в Мейплкрест.

Давиан сверкнул на Тони, а Моника озадаченно смотрела между ними.

— В любом случае... — нервно рассмеялся Тони. — Кстати, я должен пригласить вас всех на новогодний гала-вечер в нашем доме. Отец настаивает.

Я приподняла обе брови.

— Нас? Всех?

Тони смотрел на меня, и его выражение стало серьёзным.

— Всех вас.

Моника пожала плечами.

— Почему нет? — Она посмотрела на меня. — Похоже, он принял тебя как протеже Давиана. — Она приподняла бровь. — Хотя тебе определённо нужно лучше сдать следующие экзамены. — Её взгляд переключился на Давиана. — И если ты действительно откроешь юридическую фирму в Вашингтоне, я хочу, чтобы ты стал наставником Квилл, как Джозеф — твой, а Арнольд — его.

Стыдясь лжи, которая оставляла чёрные следы в виде чернил повсюду, грозя утопить меня в любой момент, я отправила в рот кусок картофеля и посмотрела на тарелку, чувствуя на себе взгляды Тони и Лары.

Рука Давиана сжалась вокруг моей.

— Если Квилл действительно этого хочет, для меня будет честью быть её наставником.

Ещё больше жара бросилось в мои щёки.

Помогите.

Моника довольно улыбнулась, и теперь Тони и Лара смотрели на Давиана, который избегал их взглядов и потянулся за стаканом воды, только чтобы слишком поздно понять, что он пуст.

Этот ужин был безмолвной катастрофой.

Тони снова прочистил горло.

— Вы знаете, что есть новости по делу Троя?

Under Questioning

Luke Richards

Головы Давиана и моя одновременно резко поднялись.

— Какие? — надавила я.

Мой желудок свернулся, и вдруг курица на моей тарелке выглядела так, будто ещё один кусок заставит меня бежать в ближайшую ванную.

— Отец говорит, что они нашли что-то на месте преступления.

Моя рука сжалась вокруг руки Давиана.

— Что именно? — спросила Лара, её лицо было бледнее обычного.

— Женскую туфлю.

Чёрт.

— Только представьте. Трой Фицек, застреленный несчастной любовницей, — рассмеялся Тони.

Мне было не до смеха.

Меня тошнило.

Давиан гладил мою руку.

На этот раз Моника прочистила горло. — Честно говоря, я даже не хочу знать. Я всегда подозревала эту семью. Меня бы не удивило, если бы Фицеки были связаны с преступниками.

Моя туфля. Лара одолжила мне её. Это была туфля Лары.

Я в панике посмотрела на неё. Она встретила мой взгляд.

— Трой... — собирался начать Тони, но Моника прервала его с приподнятой бровью.

— Это должен был быть игровой вечер. — Она встала. — Я никогда больше не хочу слышать слово «Трой» за этим столом, Энтони, понял?

Мой брат защитно поднял обе руки.

— Ладно, ладно.

— Лара? Принеси игры. Я пока уберу со стола.

Тони пристально посмотрел на меня, и я наклонила голову.

Он указал на коридор за гостиной, и я сразу поняла.

— Простите на мгновение. Мне нужно освежиться.

Никто, казалось, не усомнился в этом, потому что Лара уже направлялась к кофейному столику, под которым хранила все настольные игры, которыми Моника часто осыпала Райделлов.

Только Давиан смотрел с меня на Тони, затем снова на меня, пока Тони уже исчезал в коридоре.

Я кратко улыбнулась ему, прежде чем выскользнуть из его руки с ноющей тоской и исчезнуть в коридоре.

Тони немедленно оттащил меня под лестницу.

Secrets and Lies

Atli Örvarsson

— Я не пойду на этот гала-вечер, — сразу заявила я, и он глубоко вздохнул.

— Квилл. — Он звучал отчаянно, и я ненавидела, что мне было жаль его. — Отец сказал, что хочет наконец оставить эту вражду между вами в прошлом.

Это должна была быть плохая шутка.

Мои брови взлетели вверх.

— Он не мог так сказать.

— Сказал. — Тони начал бешено жестикулировать, хотя держал голос низко и мельком оглянулся, прежде чем продолжить. — Квилл. Он действительно хочет, чтобы ты пришла. Я уверен, он наконец понял, что вся эта драма не стоит того, чтобы терять семью.

Он действительно хочет, чтобы я пришла.

— Она не пойдёт на этот гала-вечер.

Мы развернулись и увидели Давиана, с мрачным выражением смотрящего на Тони.

Тони потребовалось мгновение, чтобы полностью повернуться к нему, его лицо было полно отчаяния.

— Давиан. Пожалуйста, скажи мне, что ты помиришься с ним.

— Он причинил ей боль.

Я сжала губы.

— Она... — Тони смотрел между нами. — Это всё ещё та чёртова причина?

Выражение Давиана потемнело.

— Я имею в виду, это не нормально. Но... Но это дело между ним и моей сестрой.

Давиан сверлил Тони взглядом, пока мой брат не повернулся ко мне ещё более отчаянно.

— Квилл, скажи ему, что это не должно вставать между ним и отцом. И вообще. — Его выражение стало более серьёзным, пока он подозрительно не уставился на меня. — Дебаты окончены. Что ты всё ещё делаешь в Мейплкресте?

— Отец всё ещё там, — выдавила я.

— И он не уйдёт.

Я вызывающе посмотрела на него.

— Посмотрим.

— Ты сумасшедшая! — прошипел он как можно тише.

— Тони.

В голосе Давиана было предупреждение.

— Почему ты защищаешь её? — Тони посмотрел на него, жестикулируя в замешательстве. — Ты даже больше не её наставник. Лгать Монике ради моей сестры — это безумие.

Этот разговор не вёл никуда хорошему. И Тони не был глуп. Кроме того, мои колени чувствовали, что вот-вот подкосятся в любой момент. Как и мои слёзные протоки.

— Простите меня.

Я отвернулась, исчезла наверху и не вдохнула, пока не закрыла за собой дверь ванной.

Я позволила воздуху наполнить лёгкие, повернулась к зеркалу, и как раз в этот момент дверь ванной открылась позади меня, и моё сердце пропустило удар, когда я заметила Давиана, закрывающего дверь и поворачивающего ключ.

— Давиан...

Глава 82

Глава 82

Квилл

Собиратель слёз

Who Do You Want

Ex Habit

Он даже не дал мне начать предложение, бросился ко мне и схватил за бёдра, прежде чем его губы врезались в мои, и я отшатнулась к туалетному столику, за которой последовал Давиан, вонзившийся языком в мой рот, который я автоматически встретила своим.

Бомба из мотыльков взорвалась в моём животе, жаждущая всего света, который он оставлял в моей темноте, и мои ноги грозили подкоситься, когда он зажал мою нижнюю губу между своими и позволил рукам скользнуть под мой топ.

— Давиан, там внизу...

— Не напоминай мне.

Он целовал меня так, будто что-то мучило его, и я немедленно почувствовала тянущее чувство в груди, ответила на поцелуй и позволила рукам скользнуть к его груди.

— Я скучал по тебе, Пёрышко.

Он звучал запыхавшимся, целуя путь вниз по моей шее, и я откинула голову назад, что он воспринял как приглашение позволить своему языку стать частью каждого поцелуя, пока он не достиг моего плеча и не повернул меня к туалетному столику.

Покалывание в моём животе достигло нового пика.

— Обтягивающий топ с открытыми плечами? — хрипло пробормотал он, его дыхание скользило по моей шее. — В тот момент, когда я увидел тебя в этом чёртовом наряде, я знал, что не позволю тебе просто лечь спать сегодня.

Ещё одна волна покалывания пронзила моё тело, спускаясь к моему центру, который уже пульсировал от возбуждения.

— Давиан, мы не можем...

Он прижался ко мне сзади, позволяя мне почувствовать его твёрдую эрекцию на моей заднице, и я замолчала, тихо вздохнув.

Ух, я была зависима от этого мужчины...

— Я решаю, что мы можем.

Его физическая близость была достаточна, чтобы отключить мой разум.

Но его слова...

Я хотела позволить себе упасть на него, чувствуя, как его руки блуждают по мне, расстёгивая пуговицу моих брюк, и закрыла глаза.

— Ты знаешь, что моя киска буквально сочится прямо сейчас?

Давиан прорычал что-то неразборчивое, но вместо того, чтобы мои слова заманили его пальцы к моим влажным губам, они скользнули к моим бёдрам и в пояс моих брюк.

Выгнув спину, я толкнула свою задницу к нему, когда его рука блуждала по моему правому изгибу.

Брюки мешали.

Давиан просто стянул их, вместе с трусиками, заставляя меня тихо вздохнуть, и взгляд назад показал, что он смотрит на мою обнажённую задницу и ту видимую часть моей киски, где я чувствовала, как сочусь от возбуждения.

Адреналин пронзил моё тело.

Это было слишком рискованно.

И всё же я так скучала по нему, что мой разум никогда не имел бы шанса против всех этих эмоций.

Давиан сделал меня Своей.

Движимая похотью, я выгнула спину дальше, оперлась предплечьями на столешницу, готовая позволить ему делать со мной всё, что он захочет.

Желание внутри меня быть для него Велиной, полностью отдаться, позволить ему использовать меня ради его вдохновения, быть его объектом, было ошеломляюще сильным. Оно даже усилилось с тех пор, как он тёрся о меня в своём кабинете и кончил мне на лицо.

Я отдам ему всё, что у меня есть. Когда бы он ни нуждался в этом.

Указательный и средний пальцы Давиана нашли мою мокрую киску, и я всхлипнула, когда он провёл ими по моим набухшим губам.

— Квилл, как... — Его пальцы скользнули в сочащуюся влажность. — Боже...

Тихо застонав, я с тоской закрыла глаза, наклонила голову в сторону, чтобы он мог видеть сзади, насколько я была, чёрт возьми, зависима от его прикосновений.

Это уже стекало по внутренней стороне моих бёдер. Я чувствовала это. Он тоже чувствовал, когда размазывал мои соки там нежными движениями, будто это была масляная краска, которую он тщательно растирал, прежде чем вернуть пальцы к моему входу и тихо выругаться моим именем.

Это пульсировало между моих ног. Мне нужен был этот мужчина. Внутри меня. Как можно глубже.

— Давай, Давиан, — застонала я от удовольствия, потираясь о его два пальца. — Просто войди быстро, только один раз. — Я прижалась к нему, пока снова не встретила твёрдость в его брюках, и он замер. — Что самое худшее может случиться?

Я была рискованной, и он знал это.

Мы оба были рискованными.

Одна мысль о том, что всё могло случиться, сводила меня с ума. И его, по-видимому, тоже, потому что я услышала, как ткань скользит на пол.

В следующий момент я почувствовала его тёплую, жилистую твёрдость на своей заднице.

Тихо застонав, я прильнула к нему, что он немедленно использовал, чтобы прижаться к моей заднице.

Инстинктивно я прижала свою киску к его яйцам, нежно потираясь, чтобы намочить их, отчего раздался мягкий хлюпающий звук, и он слышно вздохнул.

Руки Давиана сжали мои бёдра, и он безжалостно прижался ко мне, не прекращая тереться.

Он был нужен мне внутри, где я массировала бы его член, пока он не будет на грани того, чтобы вогнать в меня своё семя, наполнить меня, хотя мы не могли позволить этому зайти так далеко.

Он очень тихо застонал, позволяя мне массировать его яйца и нижнюю, набухшую основу его опухшего члена круговыми движениями.

Снова он прорычал что-то неразборчивое, затем впился руками в плоть моей задницы, заставляя меня остановиться.

Ничто в этом не было чувственным или нежным. После всех этих дней тоскливых взглядов и мимолётных прикосновений мы оба жаждали безудержной разрядки.

Вчера я стояла у приоткрытой двери его кабинета и смотрела, как он жадно массирует свой член, пока не выстрелил свой заряд на мои трусики. Образ, который не выходил у меня из головы. Тот, что теперь вгонял жар в мои щёки и ещё больше влаги в мою киску.

— Ты права. Мы не одни, — прорычал Давиан так хрипло, что покалывание в моём животе чуть не свело меня с ума.

Чувство разума, которым я так гордилась минуту назад, теперь полностью исчезло. Оно, казалось, пыталось достучаться до Давиана.

— Никто не должен нас слышать, — промурлыкала я, взглянув через плечо. — А теперь, пожалуйста, наполни меня. — Я отодвинулась, так что кончик его члена скользнул по моей заднице. — Я хочу сочиться.

Кадык Давиана яростно дёрнулся, когда он смотрел, как я приподнимаю бёдра и толкаюсь к его блестящему кончику. Он упёрся в мою липкую щель.

Он хотел этого. Меня. Мою покорную киску.

Одной рукой он прижал свой кончик вниз, позволяя ему искупаться в влажности моей киски, размазывая все мои соки, пока не остановился прямо перед моим входом.

— О, Квилл.

Он поднял на меня взгляд, внимательно следя за моим выражением в зеркале, пока я с тоской ждала своей разрядки.

— Я не забыл, что ты не принимаешь таблетки.

Моя киска уступила под его членом, и я почувствовала, как он медленно входит, раздвигая мои дрожащие губы, когда я выгнула спину дальше для него, тихо застонав.

— И что ты совершаешь ошибку, доверяя мне и моему разуму.

Он вошёл в меня полностью со звуком, который издал, вдыхая воздух сквозь плотно стиснутые зубы, растягивая меня каждым миллиметром, не оставляя мне почти никакого шанса переварить его слова.

— Ты выйдешь... — тихо вздохнула я и позволила ему прижаться ко мне тёплым и плотным.

Его рука скользнула в мои волосы, и он обернул их вокруг кулака, как ему нравилось, и притянул меня к себе, так что его другая рука смогла скользнуть под мой топ в мой лифчик и схватить мою правую грудь.

Он не двигался внутри меня, оставаясь там, когда наклонился вперёд, целуя мою шею до уха и сжимая мой сосок.

Тихо всхлипывая, я прижалась к нему, чувствуя, как он скользит ещё глубже внутрь меня.

Он остановился прямо у моего уха.

— Кто сказал, что я хочу выйти?

Ошеломлённая, я открыла глаза, но Давиан был быстрее.

Он отодвинулся и вошёл в меня с такой интенсивностью, что я неконтролируемо застонала.

Прежде чем звук успел заполнить ванную — и, вероятно, весь дом, — он отпустил мои волосы, и в следующий момент его рука плотно прижалась к моему рту.

Он снова приблизился к моему уху.

— Что заставляет тебя думать, что я не наполню тебя своим семенем?

Мои глаза расширились, и сокрушительная усмешка расплылась по губам Давиана.

Я хотела произнести его имя, но под его рукой раздался лишь невнятный мычащий звук, когда он снова отодвинулся, только чтобы снова погрузиться в меня.

Чёрт. Я хотела его, толкалась к нему. Но он действительно не мог кончить внутрь меня...

Снова он отодвинулся, снова полностью растянул меня изнутри, прежде чем набрать скорость.

Он убрал руку с моего рта.

— Давиан... Ты не можешь...

Мгновенно он вернул её обратно, снова наклоняясь к моему уху с тёмной улыбкой.

— Думаю, уже слишком поздно, Велина.

Мои глаза полностью расширились, что усилило его зловещую усмешку, прежде чем он снова набрал скорость.

Его яйца начали издавать хлюпающие звуки, и хуже того, его слова так сильно заводили меня, что я не могла не стонать в его руку при мысли о его липкой белой сперме, в то время как я чувствовала, как сочусь по его безжалостному члену.

Но это было неправильно... он не мог просто кончить внутрь меня...

— Будь хорошей девочкой и скачи на мне, Квилл.

Я подчинилась без колебаний, скача на его члене, тихо всхлипывая в его руку.

— Ух... Чёрт, да... Кто моя маленькая покорная шлюха? — Я всхлипнула, когда он приблизился к моему уху и трахал меня с нарастающей интенсивностью. — Кто хочет, чтобы её оплодотворили, а?

Его слова душили мой мозг, и прежде чем я успела ответить, он вошёл в меня так сильно, что мне пришлось схватиться за столешницу, чтобы удержать нас обоих, в то время как Давиан крепко обнял меня и прижался лбом к моей шее с подавленным стоном похоти.

— Прими моё семя, Квилл...

Я почувствовала, как он дёргается внутри меня.

Мои глаза расширились.

— Прими всё...

Он действительно кончил внутрь меня.

И я не могла не — ошеломлённая в его объятиях и на грани удовольствия — закрыть глаза и тихо вздохнуть в его руку, в то время как я прижала свою киску к его члену и сжалась вокруг него.

Чёрт, это было совсем не хорошо...

Задыхаясь, он приблизился к моему уху.

— Твоя киска принадлежит мне, Квилл. И я буду наполнять её, когда захочу, — выдохнул он у моей шеи хриплым голосом, прежде чем снова приблизиться к моему уху, всё ещё прижатый ко мне. — Быть моей означает, что я позабочусь о том, чтобы ни дня не проходило без того, чтобы моя сперма не капала из твоей киски.

Он вышел из меня, и я вздохнула, но тихо застонала, когда почувствовала, как он вводит два пальца в меня, слегка растягивая мой вход и позволяя своей сперме вытечь из меня, прежде чем размазать её по моим губам с мягким, чувственным стоном.

— Мм... Ты чувствуешь нас?

Я кивнула, мои ноги дрожали.

Удерживая мой взгляд в зеркале, он размазал больше себя по внутренней стороне моих бёдер, прежде чем массировать этим мою киску и заставлять меня всхлипывать в его руку.

— Вот что значит быть моей музой, Квилл.

В его взгляде было что-то тёмное. То, к чему я привыкла в какой-то момент за последние две недели. Если я уже не была привычна, когда снова и снова читала его книгу.

— Ты будешь спать с этим сегодня.

Я сглотнула, не уверенная, было ли это из-за его жёсткого, командного тона или из-за того, что он кончил внутрь меня.

Keep The Rain

Searows

Давиан отодвинулся от меня, застегнул молнию на брюках, затем натянул мои брюки обратно, повернул меня к себе и взял моё лицо в обе руки.

— Просто чтобы ты знала... Я проверил твой календарь и составил график. Сейчас у тебя бесплодный период. Так что не волнуйся.

Он изучал меня, проводя большим пальцем по моей щеке.

Подожди... что?

— Ты...

Облегчение и возбуждение взорвались в моей нервной системе.

Он озорно усмехнулся, но немедленно снова стал серьёзным.

— Ты сочла это неуместным? Я напугал тебя?

На мгновение я не могла не просто смотреть на него.

Он был так чертовски хорош в переключении между заботливым Давианом и одержимым Атринусом. Знак того, что он годами ограничивал себя и тренировал быть разумным. Что он жил для других, а не для себя.

Человек масок.

Раскаяние немедленно сверкнуло в его глазах, но я быстро покачала головой.

— Ты никогда не мог напугать меня.

Он был моим безопасным пространством. Единственным, которое у меня когда-либо было.

Я пыталась наслаждаться возбуждённым покалыванием в животе, хотела полностью сосредоточиться на его прикосновении, его близости, но тот факт, что у нас не было времени, уже грыз меня.

— Чёрт, ты рискованная, Квилл, — мрачно пробормотал Давиан. — Ты бы просто позволила мне...

— Нам следует спуститься вниз, — прервала я его с усмешкой.

Надеюсь, он знал, что сделал меня зависимой. Что отныне я буду приветствовать рискованные шаги с его стороны.

Я как раз собиралась пройти мимо него, когда его пальцы скользнули к моим бёдрам, останавливая меня, заставляя встретить его взгляд, в котором теперь появилась тень беспокойства.

— Покажи мне свой шрам.

Мне потребовалось мгновение, прежде чем нервная улыбка появилась на моих губах.

— Со мной всё в порядке.

— Квилл...

Я немедленно подняла свой чёрный топ и смотрела, как он уставился на заживающую рану, которая, к счастью, в данный момент не кровоточила.

Его глоток заставил меня опустить топ обратно, но мои чувства приятного ошеломления были быстрее, и одно воспоминание о том, что он оставил на мне шрам, вытянуло слезу из моего глаза.

Я хотела вытереть её, но он мягко взял меня за запястье.

— Не надо...

Озадаченная, я смотрела, как он достаёт из кармана брюк крошечный флакон, откручивает металлическую крышечку и... подносит его к моей коже.

Сосредоточенно он смотрел на мою слезу, позволяя ей скатиться во флакон, затем переместил его к другой стороне и поймал вторую слезу.

Ошеломлённая, я едва дышала, и ещё слёзы выскользнули из моих глаз.

Давиан смотрел, как они катятся вниз, прежде чем поймать их все слишком нежно.

— Зачем ты это делаешь?

Он убрал флакон, закрыл его с оттенком мягкой улыбки, его глаза были устремлены на мою коллекцию слёз, прежде чем убрать его в карман брюк.

Он ждал моих чернил.

— Потому что они мне нужны.

Смущённая и озадаченная, я смотрела на него, и его усмешка усилилась, но я была слишком ошеломлена, слишком рассеянна, поэтому снова повернулась к зеркалу и убедилась, что не выгляжу слишком мёртвой.

Давиан глубоко вздохнул, отвернулся от меня, но на этот раз я взяла его за руку, когда вспомнила, что он сказал внизу.

— Почему Вашингтон?

Он повернулся ко мне, слегка приоткрыл губы, но заколебался.

— Честно говоря, я сам ещё не знаю. Вашингтон был поспешным ответом.

Он нерешительно посмотрел на меня. Виновато. И всё же он ни в чём не был виноват.

— Почему ты увольняешься? Почему сейчас?

Он покачал головой.

— Я ненавижу это место. Я хочу убраться оттуда. И тебе тоже стоит убраться оттуда.

Он знал, что это не вариант, что у меня оставалось одно важное дело.

— Я пойду на новогодний гала-вечер.

— Что?

Я прошла мимо него.

— Мой отец не может видеть меня слабой. Это приглашение от него — просто очередная игра, чтобы свести меня с ума.

Он шагнул вперёд, взял мою руку в свою, его взгляд был обеспокоенным.

— Квилл, тебе стоит отпустить этого человека и покинуть этот город. Лучшая месть — просто уйти, прожить свою жизнь по максимуму и никогда не оглядываться.

Возможно, он был прав. Но я никогда не узнаю. Потому что мои планы были решены.

Джозеф Рихтер потеряет всё, как и я потеряла всё, пока не нашла Давиана. Если я не могла отнять у него власть надо мной, я должна была отнять у него хотя бы столько же, чтобы иметь хоть какой-то шанс показать ему, что он грубо недооценил меня.

— Я не успокоюсь, пока Джозеф Рихтер не получит по заслугам.

Глава 84

Глава 84

Давиан

Моника

Атрианима нашёл дверь, которую Квилл тайно открыла для него, и за ночь он взял контроль над моей жизнью.

Я не спал. Я писал. Всю ночь.

Я не знал, выпил ли я уже три или пять чашек кофе, или это адреналин в моей системе держал мои глаза открытыми.

За ночь форум взорвался, заполнившись читателями, которые были откровенно одержимы моей книгой, до такой степени, что я был благодарен за свою анонимность.

Я получил тысячи личных сообщений, но не открыл ни одного. Основной чат, который время от времени зависал, потому что так много людей спорили о том, кто я мог быть, действительно ли это был я, почему я говорил с ними или о чём могла быть вторая книга, был достаточно безумен.

Я посмотрел на свои заметки к главам, которые пытался спланировать хронологически, как Квилл так хорошо умела, когда кто-то толкнул дверь моего кабинета и улыбнулся мне с широкой ухмылкой.

Where's My Love

SYML

Квилл уже была одета в университет, и я должен был проверить время, чтобы не опоздать, но её улыбка держала меня в своих чарах.

Это была она. Женщина, ради которой я делал всё это. Бензин для моего огня. И в то же время прохладная вода на моём перегретом жизнью теле.

Она бросилась ко мне, и прежде чем я успел понять, что происходит, она обвила руками мои плечи сзади, наклонилась надо мной и оставила бесчисленные поцелуи в моих волосах.

Штрузель вбежал в комнату, прыгая вокруг неё, будто чувствовал её радость.

— О боже, Квилл... — прошептал я, смеясь, когда она не останавливалась. — Лара могла...

Но она зацеловала все мои тревоги, оставляя всё больше поцелуев в моих волосах, на моей шее и на щеках с ухмылкой, так что я откинул голову назад.

Её губы, которые ощущались как лучи солнца на моей коже, заставили меня улыбнуться, и тепло бросилось в моё лицо, как и бабочки в мой живот.

— Квилл, — тихо рассмеялся я, и она подошла ко мне, опустилась на колени рядом со мной у кресла и засияла на меня, как ребёнок, который только что получил подарок.

— Ты сделал это, Давиан!

Она схватила меня за руку, потрясла её, пока её глаза не засверкали, и я был уверен, что вижу самую прекрасную душу в этом мире, пытающуюся вырваться из своего тела от радости.

Она снова потрясла мою руку, пока я не ухмыльнулся, и она не вскочила.

— Ты сделал это, Давиан! О боже!

Она подпрыгивала перед креслом, схватила моё лицо и притянула меня в поцелуй, заставляя моё сердце пропустить удар, а мои руки обхватить её и усадить к себе на колени.

На этот раз она встревоженно посмотрела на дверь, но я повернул её подбородок к себе и прошептал: «Без тебя я бы никогда этого не сделал».

Её улыбка вернулась, и её глаза скользнули к моим губам, как и мои к её, прежде чем я притянул её к себе и закрыл расстояние между нами.

Мои чернила. Причина, по которой я всё ещё мог писать.

Я позволил рукам скользнуть в её волосы, пытаясь насладиться каждым моментом этого поцелуя.

— Ты действительно сделал это... — прошептала она в поцелуй. — Я горжусь тобой.

Я втянул её нижнюю губу, которая пахла зубной пастой и кофе, и моё сердце пропустило ещё один удар, пока я не улыбнулся в её губы.

— Квилл, нам пора! Где ты, чёрт возьми?

Квилл отстранилась от меня, соскользнула с меня, и я не мог не ухмыльнуться, когда она выбежала из моего кабинета.

Её торопливые шаги затихли внизу по лестнице.

Она гордилась мной.

И в тот момент я знал, что это было всё, что имело значение. И что ничто другое никогда не будет иметь значения. Потому что я выбрал это.

First Day At School

Carlos Rafael Rivera

Кампус был заполнен группами студентов, оживлённо болтающих, как и мой почтовый ящик был заполнен письмами от издательства. И это оставляло ухмылку на моём лице, которую я должен был подавлять, если не хотел привлекать к себе внимание.

Никто не ожидал, что я напишу на этом форуме, не говоря уже о том, чтобы опубликовать вторую книгу.

Я сам не мог в это поверить, должен был проклинать себя, но всё, что проносилось в моей голове, — это улыбка Квилл.

Она гордилась мной.

И это было только начало. Я продолжу удивлять её, буду делать всё возможное, чтобы быть тем мужчиной, которого она хотела, пока она не перестанет меня хотеть. Но о последней части я не буду думать.

Я был готов отдать всё ради этой женщины, готов заплатить любую цену, чтобы сохранить её в своей жизни, даже если это вызывало у меня ком в животе и я должен был тщательно планировать свои следующие шаги.

С лёгким шагом я вошёл в здание философского факультета и направился к кабинету Моники, чтобы отдать бумаги, которые она просила меня просмотреть.

Однако разгневанные голоса, доносившиеся через узкую щель приоткрытой двери, заставили меня остановиться.

The Green Pills

Carlos Rafael Rivera

— Ты даже не скажешь мне, что произошло между вами, — выпалила Моника.

Я как раз собирался развернуться и отдать папку позже, когда услышал, с кем она разговаривает.

— Потому что это не твоё чёртово дело, Моника!

Голос Джозефа заставил кровь в моих венах застыть, разгоняя всё хорошее настроение.

Как можно тише я отступил к щели в двери, откуда мог видеть Монику, разбирающую вещи на столе, в то время как Джозеф расхаживал взад-вперёд, как тигр в клетке.

— Поговори с ним, ради бога! Что в этом такого трудного?!

Он бешено жестикулировал.

— Ты серьёзно, Джозеф? Ты серьёзно просишь меня манипулировать Давианом только потому, что ты не можешь наладить с ним общение?

Между моими бровями образовалась складка.

— Ты знаешь, что я нужен ему, — сказал Джозеф, звуча почти мелодраматично, и я подавил усмешку.

Дни, когда я нуждался в нём, прошли. Раз и навсегда.

Я помогу Квилл выгнать его из Мейплкреста. Как бы она ни планировала это сделать.

— Возможно, уже нет. Давиан взрослый. Боже, ему сорок два.

Моника заставила меня почувствовать себя старым.

— Он не контролирует свою жизнь! Хочешь знать, что он делает? Что он делает с...

Моника подняла руку и на мгновение в отчаянии закрыла глаза, прежде чем снова начать поспешно перебирать свои вещи.

— Что бы это ни было, он может сказать мне сам. Он знает, что я здесь, если ему понадобится помощь.

Джозеф рассмеялся.

— Тебе потребовалось довольно много времени, тебе не кажется? — Его рука легла на грудь, когда он наклонился к ней через стол. — Без меня ты бы никогда не добилась такого успеха в жизни. И вот как ты меня благодаришь?

О чём, чёрт возьми, он говорил? Моника пробилась наверх по крутой карьерной лестнице как женщина в этой системе. Совершенно одна.

— Я пытаюсь искупить то, что упустила. — Она не смотрела на него, поспешно перелистывая папку, будто искала что-то. — И я благодарю тебя за всё, что ты для меня сделал.

Их глаза встретились, хотя я мог видеть только спину Джозефа.

— Но то, что происходит между вами, не моё дело. И, честно говоря, я рада, если он дистанцируется от тебя и Арнольда. — Она засунула папку в портфель и продолжала рыться, не глядя на него. — Я всегда знала, что для него лучше, и слишком долго позволяла запугивать себя тебе и Арнольду.

Мне не нравилось, как они двое говорили обо мне.

Они встретили меня только после того, как я уже стал взрослым. Ни Моника, ни Джозеф — и уж точно не Арнольд — не имели к этому никакого отношения.

Джозеф, казалось, чувствовал себя оскорблённым, потому что он выбежал из-за стола, заставив Монику вздрогнуть, и я был на грани того, чтобы прервать этот нелепый разговор, когда он остановился перед ней.

— Тебе никогда не следовало возвращаться в Мейплкрест!

В его глазах сверкнул гнев.

— С тех пор как ты решила играть роль матери, он размяк. Я показал ему, как устроена жизнь, и был для этого мальчика большим отцом, чем ты когда-либо была для него матерью!

Он поднял палец.

— Ты сбила его с пути, так что тебе лучше вернуть его на правильный путь!

Он собирался отвернуться от неё.

— Нет.

Когда он повернулся, он остановился, снова повернулся к ней и уставился на неё.

Нервозность начала закипать во мне.

Какого чёрта здесь происходило? Он всегда так разговаривал с ней? Была ли это причина, по которой она более или менее прекратила с ним общение?

— Осторожнее.

Он подошёл к ней слишком близко для моего вкуса, и я сжал руки в кулаки.

— Не забывай своё место.

Внезапно уголки его губ приподнялись, и в его глазах сверкнула искра безумия.

— Или ты хочешь, чтобы твой золотой мальчик узнал, что женщина, которая играет роль ангела в его жизни, является причиной того, что он вырос в приюте, только потому что она не могла быть его матерью в нужный момент?

Paper Clippings

Paul Leonard-Morgan

Мои кулаки застыли.

— И это после того, как его бывшая жена сделала с ним то же самое?

Он покачал головой, но я больше не мог сосредоточиться на Джозефе.

Была только Моника. Моника, смотрящая мимо него. На меня. Бледная как мел.

Джозеф тихо усмехнулся.

— Как я и думал.

Он проследил за её взглядом, и его улыбка исчезла.

Никогда ещё остановка времени не была более неудобной, чем эта. Наполненная замешательством и новой болью от предательства, которую я не мог точно определить.

— О, — рассмеялся Джозеф, мельком взглянув на Монику, затем на меня, и в конце концов на пол, прежде чем засунуть обе руки в карманы брюк. — Похоже, это наконец улажено.

Он поднял обе руки к Монике.

— Позволь представить, Давиан, твоя нерадивая мать.

Он взял портфель и повернулся, чтобы уйти, толкнул дверь шире и похлопал меня по плечу.

Моё тело не могло даже среагировать.

— Просто чтобы ты знал. Я единственный, кто был рядом с тобой с самого начала.

Он исчез. И с каждым его шагом от меня в мой разум возвращалась ясность.

Breaking Point

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

До сих пор я держал взгляд Моники.

Её губы слегка приоткрылись, но ни звука не вырвалось.

Моя мать.

Любое чувство стабильности, которое я чувствовал под ногами сегодня утром, грозило рассыпаться.

— Все эти годы...

Я замолчал.

...она лгала мне.

Что здесь происходило? Это было реально? Или я был частью какой-то драматической мыльной оперы с августа, без надежды вернуться к нормальности?

И тут меня осенило.

— Давиан, я...

— Ты никогда не была лучше Лили.

Моника сглотнула. Слёзы наполнили её глаза.

Ошеломление овладело моим уже перегруженным мозгом.

— Давиан. Я могу всё объяснить. Пожалуйста.

— У тебя было двадцать лет, чтобы что-то мне объяснить.

Я не звучал как я. Потому что я больше не знал, кто я.

Моника.

— Пожалуйста, дай мне шанс.

Я поднял руку.

Она замолчала.

Что бы здесь ни происходило, я должен был убраться отсюда.

Изо всех сил я оторвался от её отчаянного взгляда, положил папку на шкаф и покинул её кабинет.

Я не был до конца уверен, куда иду. Я просто шёл, пока не добрался до скамейки в одном из кампусных парков и не вынужден был сесть.

Уносясь мыслями, я провёл пальцами по волосам.

Что только что произошло?

Глава 85

Глава 85

Квилл

Нет

Playing Mr. Ganz

Carlos Rafael Rivera

Как я оказалась в парке с тем самым человеком, от которого скрывала больше всего секретов в этом городе? Что ж...

Всего мгновение назад я сидела с Томасом у дерева и наблюдала за толпами репортёров из Вашингтона и окрестностей, берущих интервью у читателей, которые утверждали, что знают, кто такая Атрианима.

«Я знаю, что ты знаешь, кто это», — сказал Томас, и я усмехнулась, глядя вдаль через кампус. На мужчину в матово-чёрном костюме-тройке и тёмно-синем зимнем пальто, который легко прошёл мимо групп студентов, полностью поглощённых последней драмой, направляясь к философскому корпусу.

«Я знаю, что ты знаешь, кто это», — ответила я и вскочила на ноги, гордая Давианом и всем, чего он ещё достигнет, если действительно опубликует вторую книгу.

Я проглочу её, каждое слово, и использую привилегию личного знакомства с автором, чтобы проанализировать и понять книгу до самой сути.

Человек, которого я любила, был Атрианимой. Будто две важнейшие вещи в моей жизни слились воедино, что в жизни, полной конфликтов и борьбы, походило на рай на земле.

Я последовала за ним, готовая затащить его в боковой коридор и снова осыпать поцелуями, пока он не почувствует в каждом нервном окончании своего тела, что его любят, что кто-то хочет, чтобы он обрёл внутренний покой там, где лежало его сердце и его страсть.

Но я остановилась за углом, когда увидела Давиана, стоящего перед кабинетом Моники. Его лицо было пепельным, тело застыло.

Я слышала каждое слово, которое сказал мой отец, отступила в тень, когда он, не заметив меня, прошёл мимо бокового коридора с торжествующей улыбкой на губах.

Этот мудак.

Давиан тоже исчез в коридоре, и я разрывалась между тем, чтобы броситься за ним и противостоять Монике, но я не хотела рисковать, садясь рядом с ним на скамейку в парке, на виду у всех, и беря его в объятия.

И поэтому я оказалась в кабинете Моники.

Она выглядела точно так же, как Давиан. Не только её поза...

Я искала в ней его черты, чтобы подтвердить, что я не вообразила их разговор. И я нашла их. Её глаза, определённые черты лица...

Она отвернулась от меня, подошла к окну со слезами на глазах и попросила оставить её одну, но я сказала ей, что слышала всё и что она может поговорить со мной, если ей нужно.

Короче говоря, она согласилась, и теперь мы были здесь, в парке, далеко от того, где я видела, как исчез Давиан, в наших зимних пальто.

Returning To Methuen

Carlos Rafael Rivera

— Я предала его доверие.

Голос Моники звучал хрипло и безжизненно, когда она с покрасневшими, стеклянными глазами смотрела вдаль и медленно шла рядом со мной.

— Из-за трудного решения, — напомнила я ей.

Нет, я не считала правильным, что она лгала ему все эти годы. Но кто я была такая, чтобы осуждать кого-то за давно хранимые секреты?

Я хотела понять Монику, хотела услышать всю историю.

— Он возненавидит меня, никогда больше не заговорит со мной...

— Моника.

Я остановилась, повернулась к ней и коснулась её руки.

— Обещаю тебе, он поговорит с тобой. Я... — Я прикусила нижнюю губу, благодарная, что она отчаянно смотрела в землю, а не на меня, пока наконец не подняла взгляд. — ...попытаюсь объяснить ему. Я знаю, как сильно он ценит то, что ты была рядом с Ларой и ним все эти годы. Он не забудет этого просто так.

Я нежно погладила её плечо с ободряющей улыбкой.

Всё в её отчаянной улыбке, скрытой за стеной слёз, говорило мне, что она не только хотела лучшего для Давиана, но и была глубоко привязана к нему и Ларе.

Теперь всё становилось понятным.

Она коснулась моей руки и побудила нас продолжать идти.

— Ты милая, Квилл, но я не могу и не хочу нагружать тебя этим. Я рада, что вы так хорошо ладите, но мне было бы жаль, если бы ты переживала из-за наших проблем, дитя.

То, что она видела во мне ребёнка, беспокоило меня. Хотя я часто вела себя как ребёнок, потому что не могла быть им слишком долго и, вероятно, никогда не перерасту эту часть себя, сколько бы лет мне ни было, неприятное чувство в животе подсказывало мне, что она никогда не увидит во мне равную её сыну. Слишком молодая, слишком неопытная, девушка, которая сама ещё нуждалась в помощи и не контролировала свою жизнь.

Поскольку я едва могла не поддаться этой мысли, я попыталась сменить тему.

— Почему Райделл?

Насколько я знала, её фамилия была Бергер, и Давиан никогда не рассказывал мне об отце.

Мне показалось, что я увидела панику, промелькнувшую в её выражении, которое немедленно ожесточилось, когда она уставилась вдаль.

— Я хотела, чтобы он мог начать всё сначала. Подальше от своих корней. От своих семей.

Своих семей.

— Значит, это не фамилия его отца?

Новые слёзы выступили на глазах Моники, будто эта тема давила на неё и подталкивала к грани срыва.

Чёрт. Это не было моим намерением.

Я как раз собиралась сменить тему, когда она начала говорить.

Secrets and Lies

Atli Örvarsson

— Мой отец был нацистом, одержимым нацистской идеологией, и близким другом других нацистских семей в городе. На людях он был дружелюбным, общительным человеком. Дома — строгим; ожидал, что вся его семья будет подчиняться, чтобы не привлекать внимания, потому что он боялся последствий своих военных преступлений.

Я внимательно слушала, ловя каждое её слово, желая узнать больше о происхождении того мужчины, о котором не могла перестать думать, хотя уже подозревала, что его корни были такими же испорченными, как и мои.

— Мать делала для него всё, и мои братья и сёстры — как и я — были готовы преуспевать в школе и безупречно вписываться в общество, как и подобало. Мои сёстры стремились выйти замуж за другие семьи с похожими взглядами в городе после школы, и тогда каждая девушка моего возраста мечтала о выгодном браке и жизни домохозяйки.

Она тихо фыркнула и начала нервно теребить руки. То, чего я раньше у неё не видела.

— Не я. С десяти лет я равнялась на своих братьев, оба изучали право. Я никогда не думала о браке, потому что видела, как он ограничивает моих сестёр и как их мужья обращаются с ними. Я не хотела зависеть от мужчины, как и не хотела, чтобы меня били. Я хотела, чтобы меня уважали, как моих братьев, достичь независимости и получить профессию, с которой я могла бы помогать другим женщинам.

Моника улыбнулась, но печаль, таившаяся в этой улыбке, заставила её исчезнуть.

— Тогда не так много женщин изучали право, поэтому мне потребовалось два года, чтобы набраться смелости поставить перед собой цель изучать право. Однако ошибкой было рассказать об этом своим подругам. Они рассказали всем, и вскоре у меня не осталось друзей.

Звучало так, будто юная Моника и я были похожи, хотя она была умной и трудолюбивой.

Я бы хотела встретить её тогда, хотя была благодарна, что мне не пришлось жить в такое ограничительное для женщин время.

Тот факт, что в Мейплкресте на рубеже тысячелетий всё ещё не было студенток-юристок, был достаточно сомнительным.

— Я всегда молчала, когда мальчики в моём классе насмехались над моими целями, пропускала все комментарии мимо ушей, ничего не говорила семье, потому что хотела дождаться восемнадцати лет и затем уехать из этого города.

Её пальцы нервно теребили всё больше, пока она не засунула руки в карманы пальто.

— Но отец узнал и ударил меня. Его беспокоило, что его дочь не хотела подчиняться. Поэтому он взял меня с собой на один из своих вечеров с ближайшим другом. Арнольдом. Он должен был отговорить меня от желания изучать право.

Любой последний остаток лёгкости исчез при одной мысли о всех тех унижениях, которые ей пришлось вынести в этом городе только потому, что она не вписывалась в его картину.

— Мы были у Арнольда. Там были Джозеф и его отец. И Джозеф просто сидел и слушал с бесстрастным лицом, пока наши отцы и Арнольд насмехались надо мной, а Арнольд рассказывал мне, какое место женщины занимают в обществе.

Я смотрела на дорожку, с отвращением к этим мужчинам и их методам. К их самому существованию.

Как Моника могла поддерживать хорошие отношения с моим отцом, когда он был частью той самой системы, которую она так старалась реформировать?

— Мне было пятнадцать. До сих пор я задаюсь вопросом, где я нашла смелость начать спор с Арнольдом, хотя знала, насколько он консервативен. Я была глупой и наивной, должна была промолчать и просто исчезнуть из Мейплкреста в восемнадцать. Но я не промолчала. Я сказала этим мужчинам свои честные мысли и что я собираюсь изучать право, прекрасно зная, что отец накажет меня за это дома.

Я стиснула зубы.

Моника не была глупой. Она была храброй.

— Я никогда не забуду, как Арнольд посмотрел на меня. Будто я была у него бельмом на глазу. Будто я расстроила его.

Я не хотела вспоминать Арнольда, потому что каждый раз, когда я думала о нём, в моей голове всплывали образы. Образы крови. Образы мальчика с широко открытыми глазами. Безжизненными глазами.

— Рихтеры ушли в какой-то момент, и когда мой отец хотел уйти со мной, Арнольд остановил нас и сказал ему: «Позволь мне показать твоей дочери, какова работа юриста, и я обещаю тебе, она больше никогда не подумает об изучении права».

У меня свело желудок.

Что всё это имело отношение к Давиану?

— Отец смотрел на него. И у меня до сих пор есть этот образ в моей памяти. Момент, когда мой отец так жаждал, чтобы его дочь подчинилась ему, что он просто кивнул и сказал мне, что будет ждать меня в машине.

Мне не нравилось, насколько подробным был её рассказ об этом вечере. Что её отец просто оставил её в доме убийцы.

Hope is Missing

Atli Örvarsson

— Арнольд пригласил меня в свой кабинет. Я думала, он хочет продолжить обсуждение, дать мне какие-то веские причины. Вместо этого он подвинул ко мне через стол маленькую шкатулку из красного дерева.

Замешательство охватило меня.

Какого...

— Я помню, как смотрела на эту вещь, пока он не сказал мне, что в ней лежит обручальное кольцо его матери. — Голос Моники стал более хрупким. — Мне нужно было только открыть шкатулку, и он дал бы мне достаточно причин стать домохозяйкой. Для него.

Когда Моника остановилась, я сделала то же самое, пытаясь переварить её слова.

Арнольд хотел жениться на Монике. Когда ей было пятнадцать.

Грудь Моники, вздымавшаяся более часто, чем обычно, заставила меня поднять взгляд на её стеклянные глаза.

— Я долго стояла и смотрела, а он сел в кресло, зажёг сигару и оглядел меня взглядом, который я никогда не забуду. Взглядом, который заклеймил меня на всю жизнь.

Что-то внутри меня хотело, чтобы она перестала говорить, хотело обнять её.

— Я сказала «Нет». Одно слово. Я была слишком парализована, чтобы сказать что-то ещё.

Она заколебалась.

— Мы смотрели друг на друга. Затем он встал, убрал шкатулку в ящик и обошёл стол ко мне.

Её голос затих, и слеза скатилась по её щеке, когда она безучастно смотрела вдаль.

— Ему потребовалось две минуты, чтобы показать мне, сколько значит «нет» женщины для него.

Что-то внутри меня застыло так сильно, что я больше не могла переваривать её слова.

Моника продолжала смотреть куда-то вдаль, будто была пустой. Будто передо мной стояла лишь оболочка той сильной женщины, на которую я равнялась каждый день в этом городе.

— Я молча поехала домой с отцом, игнорируя боль между ног, пока мой отец не ударил меня в гостиной и не спросил, хочу ли я всё ещё изучать право. Я солгала ему, не в силах смотреть ему в глаза. Той ночью я чувствовала себя такой пустой и оторванной от собственного тела. Будто я всё ещё была в кабинете Арнольда. И вся та кровь...

Её голос уже не был прежним. Сломленным. Полным боли. Боли, которая теперь всё дальше распространялась по моему животу, пробуждая во мне тошноту.

Внезапно, слишком поспешно, Моника вытерла слёзы платком, подходящим к её кремовому пальто, и на мгновение мой взгляд задержался на золотом кулоне в виде ангельского крыла, который когда-то подарила ей Лара.

Моя голова опустела.

И мне становилось всё более тошно.

— Я пыталась забыть тот вечер. Пока у меня не начались месячные. Затем ещё одни. И ещё одни. Я подавляла даже это. Пока в конце концов каждый взгляд в зеркало не напоминал мне, что моё «нет» ничего не значило в этом обществе.

Желание сесть и переварить все эти слова, а также их более глубокий смысл — хотя мой желудок, вероятно, не выдержал бы этого — росло слишком быстро.

— У меня тогда было не так много вариантов. Когда девушка беременела, она обычно говорила родителям, кто отец, и отец девушки привлекал мужчину к ответственности, заставляя его взять девушку в жёны.

Она покачала головой. Ещё слёзы прокладывали путь по её щеке.

— Я не хотела выходить за Арнольда. Я хотела забыть его. Просто забыть... Всё, что было связано с ним. Всё...

Она закрыла глаза и позволила слезам течь.

Чёрт...

— Я знала, что это было его целью, но я никогда не позволяла себе слишком много думать о его отвратительных взглядах. И если бы мой отец узнал, что я ношу его ребёнка, он бы ухватился за этот шанс и простил своего друга, чтобы заставить меня выйти за него замуж. И я не могла представить ничего хуже.

Если бы Арнольд заставил Монику выйти за него замуж, Трой никогда бы не...

Трой... Давиан.

Давиан.

Нет.

Слишком много осознаний обрушилось на меня одновременно.

Это должно было быть не чем иным, как жестоким кошмаром.

— Поэтому я солгала. Я сказала ему, что влюбилась в солдата, который теперь служит за границей и не отвечает на мои письма. Отец ударил меня, кричал на меня, хотел выгнать. Но не мог, что означало, что я должна была каждый день слушать, какой я позор для семьи, и что он позаботится о том, чтобы этот ребёнок никогда не стал частью семьи. Меня разрывало от того, что мать больше никогда не заговорила со мной после того дня. Мои братья и сёстры тоже.

Её голос снова затих.

Я хотела обнять её, хотела сказать ей, что ей не нужно продолжать говорить, если всё это было слишком тяжело для неё, потому что это было слишком.

Ничего из этого не должно было случиться с ней.

Слёзы вернулись, но она поспешно вытерла их.

— В какой-то момент отец захотел, чтобы я закончила школу, несмотря ни на что, отдала этого ребёнка и вышла замуж за сына друга семьи — юриста, — как только мне исполнится восемнадцать. И теперь, когда я была беременна...

Она яростно покачала головой, поморщилась, и всё больше слёз текло по её щекам.

— Я чувствовала себя такой загнанной в ловушку тем, что со мной случилось. Такой слабой...

— Моника, тебе не нужно...

Она подняла руку, когда я повернулась к ней.

— Нет, Квилл. Всё в порядке. Мне нужно говорить об этом. Я наконец должна кому-то рассказать.

Парализованная, я смотрела на неё.

Она хранила всё это в себе сорок два года.

It's Over

Atli Örvarsson

— Сначала я думала, что возненавижу этого ребёнка, хотела смыть все следы, которые Арнольд оставил на мне. Но что-то внутри меня начало испытывать сострадание к этому нерождённому ребёнку, который не мог помочь тому, что родился в таких обстоятельствах. И со временем у меня образовалась сильная связь, и я всё больше боялась того дня, когда родится мой маленький мальчик, потому что тогда мне пришлось бы принять решение, которое определило бы остаток моей жизни.

Ошеломляющая волна жалости захлестнула меня.

Что я знала о том, чтобы быть матерью? Я никогда не узнаю.

Но у Моники никогда не было шанса сделать этот выбор.

Ей было пятнадцать.

Этот отвратительный кусок дерьма.

— Эдуард Рихтер тогда был очень близким другом моего отца. Так я знала Джозефа. Я часто встречала его на семейных собраниях и гала-вечерах.

Имя моего отца вырвало меня из паралича, пробуждая наряду со всем шоком и растущим отвращением чувство внутреннего беспокойства.

Я часто задавалась вопросом, каким он был тогда. Почему он защищал Троя, хотя никогда не мог его выносить. Почему он положил мир к ногам преступника.

Только сейчас я поняла, что разорвала кожу на больших пальцах до крови.

Арнольд... Он... Он...

Растущий шок был единственным, что мешало мне вырвать.

— Однажды вечером, когда мы были одни в его отцовской комнате с камином, он спросил меня, хочу ли я всё ещё стать юристом. Он был единственным мужчиной, который никогда не смеялся над этой моей мечтой.

Её слёзы прекратились, и она заставила себя улыбнуться, хотя это выглядело скорее болезненно, чем что-либо ещё.

— Я сказала ему, что эта мечта теперь в прошлом, но он сказал, что знает способ, как я всё ещё могу осуществить её.

Мне не нравилось, как он был вовлечён в жизнь Давиана с самого начала. Это царапало мой внутренний фасад.

— Знал ли он...

Боже, я даже не могла выговорить слова, так я боялась сломать что-то внутри Моники.

Она покачала головой.

— Он до сих пор не знает.

Изменило бы это что-нибудь?

Он избавлялся от тел для Арнольда, Квилл. Ничего бы не изменилось.

— К тому времени я дошла до точки, когда была уверена, что не отдам Давиана. Но Джозеф сказал мне, что позаботится о том, чтобы у него было всё необходимое, что если мой маленький мальчик когда-нибудь собьётся с пути, он вмешается, и что я могу положиться на его слово.

Моя челюсть напряглась.

— Он только что женился и пытался завести детей с женой. Пока безуспешно. Однако я сказала ему, что у него тоже скоро будут дети, и что я искренне желаю ему этого. Что у него будет собственный сын и что он пожалеет, что помог мне.

Она тихо рассмеялась.

— Но он был Рихтером. Он сдержал слово.

Это ли говорили о Рихтерах? Что они держат слово? Сколько во мне было от Рихтера? Я не хотела узнавать. Я предпочла бы быть Шильдхауэр.

— Мне было трудно отдать Давиана. Но я также не могла вынести мысли, что не смогу дать ему ту жизнь, которую Джозеф сделал возможной для него всеми этими деньгами. Тогда я боялась влияния отца. Он получил бы опеку над Давианом. И я боялась, что Арнольд может когда-нибудь что-то узнать. Кроме того, я не была готова быть матерью. И это разрывает меня на части уже сорок два года. Каждую ночь это не даёт мне спать.

Её слёзы вернулись. И теперь я понимала её решение отдать его.

Она не просто отдала Давиана не думая. У неё были причины, ей было всего пятнадцать. Тот же возраст, в котором у меня не было выбора, кроме как иметь первый сексуальный опыт, чтобы выжить.

— В любом случае, мне удалось закончить школу с отличными оценками. Лучшая выпускница с отличием. Это был год, когда мой отец умер, и я оставила мать без намерения когда-либо увидеть её снова. Я действительно поступила в колледж. Это были лучшие годы моей молодости. Я была одной из девяти женщин в Гарварде. Одной из первых женщин, изучавших право. И это наполняло меня гордостью.

Её улыбка вернулась, и в ней было что-то меланхоличное. И в то же время будто она не рассказывала мне эту историю ужасов.

Но она рассказала. И вся эта информация, со всем, что за ней скрывалось, теперь висела над моей головой, готовая просочиться в мой перегруженный разум.

— Это никогда не было легко. Но каждый шаг вверх показывал мне, что это было правильным решением. Что как женщина я вполне могу изучать право и что ни один мужчина никогда не будет иметь надо мной власти.

Как она могла быть такой чертовски сильной?

Это сломало бы меня.

— Я часто думала о том, чтобы связаться с Давианом, но слишком боялась. Я даже не позволяла Джозефу показывать мне фотографии, которые присылал приют.

Её фырк звучал так, будто она не верила своим словам.

— Мне стало легче, когда я узнала, что он поступил в медицинский и скоро женится. Что он добился успеха.

Добился успеха.

Что бы она сказала мне, если бы узнала, что я собираюсь покинуть Мейплкрест?

Теперь, после того как она рассказала мне, как ей пришлось пробиваться, чтобы изучать право как женщина, вина за всю мою ложь стала ещё тяжелее.

Mom and Dad

Atli Örvarsson

— Но затем Джозеф сказал мне, что жена Давиана оставила его с ребёнком и что он бросил медицинский, и впервые за долгое время я почувствовала себя настолько переполненной виной, что умоляла Джозефа что-нибудь сделать. Он даже не колебался и пообещал мне, что сделает его лучшим юристом, которого когда-либо видела Америка.

Она улыбнулась. Гордо. И что-то внутри меня сломалось.

Истинное «я» Давиана заслуживало такой же гордости.

— Я никогда не намеревалась врываться в его жизнь. Я боялась увидеть в нём его отца. Но затем, на одном из гала-вечеров Джозефа, я встретила его случайно. Я даже не знала, что это был Давиан. Он был дружелюбным молодым человеком, сплетничал со мной о богатых гостях и в конце концов показал мне фотографию своей дочери. Лара, сказал он. Что у неё будет светлое будущее благодаря Джозефу, и что его маленькая девочка была причиной, по которой он собирался стать юристом вместо того, чтобы писать книги.

Моё сердце сжалось.

Если бы я была рядом тогда и встретила Давиана...

— Боже, как я смотрела на него, — тихо рассмеялась она. — Моего сына. После двадцати двух лет. До сих пор я удивляюсь, что он никогда не догадался, даже в тот момент.

Все эти годы она хорошо играла свою роль.

— В тот момент, когда я посмотрела на фотографию моей внучки, я поняла, что Бог дал мне шанс. Шанс всё исправить. Или хотя бы попытаться.

Она пришла на гала-вечер Джозефа. Гала-вечер, на котором, несомненно, был и Арнольд. Но я не хотела спрашивать её, не хотела пробуждать в ней неприятные воспоминания.

— В тот же вечер я спросила Давиана, могу ли я встретиться с его дочерью, и он сказал, что она рядом с няней, которую нанял Джозеф.

О, конечно, он нанял няню для ребёнка Давиана, в то время как мама пыталась вырастить меня без него. Не то чтобы Лара не заслуживала этого, но где был он, когда мне было три?

— Я действительно плохая мать, потому что воспользовалась чувством вины Давиана из-за того, что Джозеф нанял няню, и предложила, что могу иногда заменять её. Что я уже много раз присматривала за Энтони, когда он был маленьким мальчиком. Он сразу отказался, поблагодарил меня и сказал, что у меня слишком много дел и что он не может принять это предложение. Но я настояла, никогда не говоря ему, что уволилась с работы ради Лары и нашла что-то, где могла работать меньше часов.

— Ты вернулась в Мейплкрест. Зачем...

Снова я не могла заставить себя произнести его имя.

— Я не хотела давать Арнольду власть надо мной. Никогда. И это переключило что-то во мне. Что-то, что с решением приехать в Мейплкрест глубоко внутри решило, что я покажу Арнольду, что он не может удержать меня — или любую другую женщину — в подчинении. Даже если это означало работать на него.

Я была уверена, что стою рядом с самой сильной женщиной, которую когда-либо встречу.

Арнольд никогда ничего не делал мне. Но всё, что я знала об этом больном человеке, было достаточно, чтобы захотеть покинуть Мейплкрест и наконец стереть те записи из дневника из моей памяти. Как и то, что Моника только что доверила мне.

Как Давиан справится с этим?

Скажет ли она ему?

— Без Джозефа я бы не попала. Но как только я попала и Арнольд понял, кто я, было уже слишком поздно. Недавно сформированный Этический комитет тогда встал на мою защиту, запретив Арнольду увольнять меня, так как у него не было веских причин. И тебе следовало бы видеть его лицо в первый день, когда он увидел меня после стольких лет.

Значит, она, вероятно, избегала его на гала-вечерах.

— До сих пор я делаю всё возможное, чтобы вести себя так, будто ничего этого не было. Просто чтобы показать ему в те моменты, когда я встречаю его взгляд, что он не может сломать меня.

Она сглотнула.

— Каждый раз что-то трескается внутри меня. До сих пор. Но каждый раз я думаю о Давиане и Ларе. И этого достаточно, чтобы найти силы.

Она повернулась ко мне, впервые глядя мне в глаза.

— Я люблю право и свою работу, Квилл. Но Лара — мой ангел.

Она провела платком под правым глазом, позволяя последнему следу своего внутреннего смятения исчезнуть, прежде чем мы продолжили прогулку.

Только сейчас я почувствовала, насколько нестабильны были мои колени.

— Я защищу её любой ценой. И сделаю то же самое для Давиана.

Были такие люди, как Моника и Давиан. И были такие, как мой отец...

Мы прошли под каменной аркой в следующий голый парк, где осенние листья сметались с земли.

— Почему ты никогда не говорила им?

— Потому что каким-то образом всё было идеально...

Идеально.

И в тот момент я поняла, что именно так громко кричало внутри меня, побуждая, несмотря на всё, что она только что рассказала, встать на защиту Давиана.

— Нет.

Under Questioning

Luke Richards

Я снова остановилась.

— У Давиана были проблемы, о которых он никогда не говорил ни вам. Он ненавидит быть юристом.

Моника тоже остановилась, повернулась ко мне, и чувство разочарованной беспомощности овладело мной.

— Это для него просто норма. Он выбрал это только для того, чтобы у Лары была лучшая жизнь. Но он никогда этого не хотел. Он никогда не хотел быть тем, кем мой... — Я запнулась, мысленно проклиная себя. — Он никогда не хотел быть тем, кого Джозеф запланировал для него. Это изматывало его, доводило до отчаяния.

Только когда я подняла взгляд, я поняла, что перегрузила Монику своим эмоциональным выплеском.

— Милая, как ты... — В её выражении появилось замешательство. — Он сказал тебе это?

Она звучала так, будто не ожидала, что Давиан откроется кому-то вроде меня. Его студентке.

— Бывшая жена Давиана ушла от него, потому что он хотел стать писателем на полную ставку. То, что до сих пор разъедает его, только потому что все вокруг него так стремятся, чтобы он хорошо функционировал и вёл нормальную жизнь как часть этой богатой элиты!

Я стиснула зубы, не готовая к моему внезапному порыву эмоций, к разочарованию, которое я носила в себе месяцами от имени Давиана, направленному против всего его токсичного окружения.

Я больше не буду стоять в стороне, пока все они упускают из виду то, чем этот мужчина пожертвовал ради них.

— Квилл, он...

— Джозеф никогда не говорил тебе, правда?

Моника смотрела на меня так, будто была в шоке.

Но пришло время ей узнать всю историю.

— Что Давиан пишет с юных лет. Что ему пришлось пообещать Джозефу, что он перестанет, чтобы сосредоточиться на карьере, чтобы Джозеф действительно взял его к себе в ученики. Что это было условием.

Я не хотела, чтобы она винила себя в этом, но, казалось, она никогда не спрашивала о таких вещах. Будто она приняла, что Давиан держал свои трудности при себе и похоронил свои личные потребности где-то на кладбище Мейплкреста.

— Я... — Моника, казалось, искала слова. — Я не знала этого. Давиан...

— Это убивает его! — выпалила я, стараясь не разрыдаться. — И я рада, что он покидает Мейплкрест и это токсичное место, полное людей, которые используют его как пешку на своей гигантской юридической шахматной доске.

Я должна была чувствовать облегчение. Но он всё ещё был здесь, в этом месте, и никто, казалось, не понимал, почему он хотел уйти.

— Давиан заслуживает целого чёртова мира! Жизни, где он наконец сможет быть тем человеком, которым был предназначен с самого начала!

Всё стало слишком.

Я повысила голос на Монику.

Чёрт, что я вообще здесь делала? Почему я была так взволнована?

Моника смотрела на меня так, будто я выбила почву у неё из-под ног. И это сразу после того, как ей нужен был кто-то, кто выслушает её, признает ту чёртову несправедливость, которая была ей причинена.

Полное ошеломление охватило меня.

— О боже... — вздохнула я. — Прости, Моника... Это было нечестно с моей стороны.

И всё же я не взяла бы обратно ни одного из этих слов.

Мне казалось, что я сломала Монику. Она просто стояла там, будто шестерёнки в её голове вращались с трудом, глядя мне прямо в глаза.

— Джозеф сказал мне, что Давиан хотел стать твоим наставником, чтобы быть рядом с тобой...

Взволнованный, прыгающий комок в моей груди упал на дно желудка, когда я поняла, что она подразумевала. Что это было тем, о чём она думала сейчас.

— И я не хотела верить ему... Давиан никогда бы не прикоснулся к молодым девушкам.

— И ты права, — слова сорвались с моих губ быстрее, чем я могла думать, готовая защищать честь Давиана, пока я ходила по этой земле. — И всё же ты едва знаешь его. Настоящего Давиана. Того, кто жертвует собой, чтобы другие были счастливы!

О боже. Теперь я определённо была той, кому нужно было пространство, чтобы прояснить весь этот хаос в голове, прежде чем я смогу быть рядом с Моникой и должным образом ответить ей.

Я должна была поговорить с Давианом, наконец убедиться, что с ним всё в порядке.

— Я поговорю с ним, — начала я, понижая голос. — Но пообещай мне, что когда он будет готов поговорить с тобой, ты задашь правильные вопросы и не будешь стоять у него на пути. Что ты будешь ему матерью.

Я не дала Монике сказать ни слова, развернулась и поспешила по дорожке.

О, было так много причин не становиться матерью. Величайший подарок, который я могла бы сделать своему нерождённому ребёнку, — это не приводить его в этот мир.

Всё, что я могла сделать, чтобы сделать этот мир лучше, — быть рядом с тем мужчиной, чей внутренний ребёнок был пнут туда-сюда, как футбольный мяч, пока он постепенно не увял, но каким-то образом сумел продержаться все эти годы.

Глава 87

Глава 87

Квилл

Эскалация

The Search (Originally Performed by NF)

Karaoke Instrumental Version

Hit The Button Karaoke

Машина Давиана завизжала шинами по гравию подъездной дорожки, будто мы участвовали в погоне, и я слышала, как камни ударяются о машины, принадлежащие Джозефу, Лоретт, Бриттани и... Тони.

Мы с Давианом выпрыгнули из машины одновременно, в то время как Лара и мой брат повернулись к нам, их лица были искажены шоком.

— Какого...

Тони нагнулся к своей машине, где только что появилась заметная вмятина от довольно крупного камня.

— Пап?

Давиан перевёл взгляд с Тони на дочь, уставился на неё, прежде чем позволить своему темнеющему взгляду скользнуть к моему брату.

К этому моменту мой брат заметил меня и смотрел на меня так, будто мне здесь не место. И мне действительно не место.

— Тони, — прорычал Давиан, раздражённо. — Что моя дочь здесь делает?

— Я хотела забрать кое-что для работы. Она хотела быстро зайти и выпить кофе... — Он замолчал, глядя между нами. — Какого чёрта вы здесь делаете?

Руки Давиана сжались в кулаки, в то время как Тони и всё ещё шокированная Лара смотрели между нами.

— Давиан? Квилл?

Давиан больше не колебался, захлопнул дверцу машины, заставив Лару вздрогнуть, и поспешил по гравийной дорожке. Он набирал скорость, поэтому я виновато посмотрела на брата и — с бешено бьющимся сердцем — бросилась за Давианом.

— Давиан! — крикнул нам вслед Тони.

— Пап?

Я слышала шаги позади нас, но когда Давиан уже поднимался по ступеням к большой террасе, я заблокировала всё, полная решимости увести Давиана отсюда.

— Давиан, подожди. — Я догнала его, схватила за руку, но он продолжал идти, с взглядом, который удесятерял мою панику. — Пожалуйста... Это не лучшая идея...

— Не лучшая идея? — Он звучал как безумец. — Знаешь, что не было лучшей идеей? — Его челюсть выглядела так, будто вот-вот выскочит. — Верить хотя бы секунду, что ты когда-нибудь будешь в безопасности в этом чёртовом университете без меня!

— Со мной всё в порядке. Давиан, пожалуйста...

Он ускорился, заставляя меня отпустить его.

— Давиан! — услышала я крик Тони где-то позади в парке, но я последовала за Давианом через открытую дверь в вестибюль сзади, где Лоретт, одетая в экзотический наряд, остановилась с озадаченным видом и уставилась на Давиана.

— Давиан? Какой приятный...

Он проигнорировал её, проскочив мимо.

Это был момент, когда она заметила меня, и улыбка, только что пытавшаяся появиться на её лице, исчезла.

Я тоже проигнорировала её.

— Давиан...

Но было слишком поздно.

Он уже входил в гостиную, где мой отец наливал себе виски дрожащими руками.

Golden Wounds

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

— Чёртов нож для бумаг?!

Человек, который сделал мою жизнь адом, развернулся, сначала с удивлением посмотрел на Давиана, пока не заметил меня, и его выражение ожесточилось.

Я резко остановилась в широком двойном дверном проёме и смотрела в ответ.

Мне никогда не следовало возвращаться сюда.

— Чёрт возьми! Она твоя дочь!

Давиан, остановившийся посреди гостиной, смотрел на моего отца так, будто собирался сделать с ним вещи, которые отправят его в тюрьму.

Я не могла потерять его.

Паника, подобной которой я никогда не испытывала, начала сжимать моё горло.

— О чём он говорит, Джозеф?

Лоретт осторожно вошла в гостиную. За ней вбежали Лара и Тони.

— Пап... — тревожно сказала Лара, и я сглотнула, желая выбраться отсюда, желая вывести Давиана отсюда.

Он внезапно указал пальцем на меня, глядя на моего отца с полным презрением.

— Она женщина, которую ты должен защищать любой ценой! Ты гнилой ублюдок!

Прежде чем он закончил предложение, он бросился к моему отцу, который поставил бокал и попытался увернуться, но в итоге получил кулаком Давиана прямо в лицо и — пригнувшись и держась за нос — отшатнулся назад.

Лоретт издала испуганный вздох, а Бриттани, также появившаяся в гостиной, закрыла рот рукой.

— Пап! — выпалила Лара в шоке, но Давиан проигнорировал её, не дожидаясь, пока Джозеф выпрямится, и бросился к нему, схватил за воротник и замахнулся.

Мой отец пригнулся, вырвался и отступил с поднятыми руками.

— Давиан, успокойся.

Но Давиан снова замахнулся и ударил его по левой щеке, так что мой отец действительно укрылся и — держась за кровоточащий нос — отступил за диван.

— О боже! — ахнула Лоретт.

— Давиан. — Мой отец поднял обе руки. — Я прошу тебя...

Но Давиан без колебаний обошёл диван, бросился на моего отца, повалил его на пол и начал бить безудержно.

— Давиан, чёрт возьми! — закричал Тони, бросаясь вперёд и пытаясь оттащить Давиана. Тщетно.

— Пап, пожалуйста!

Чистая паника наполнила голос Лары.

А я? Я чувствовала себя в ловушке. Парализованной. Как тогда. Как когда папа швырял тарелки в маму.

Я хотела спрятаться, хотела, чтобы это прекратилось, хотя треск носа моего отца должен был принести мне удовлетворение.

Он не приносил. Он подпитывал мой страх. За Давиана.

— Давиан! — всхлипнула Лоретт, в то время как Бриттани выглядела такой же парализованной, как и я.

Тони наконец сумел оттащить его назад, и они оба упали на пол, так что у моего отца появился шанс отползти, встать на четвереньки и подняться, опираясь на комод.

Его лицо было размазано кровью.

— О боже, папочка!

Бриттани бросилась к нему и помогла ему встать.

— Ты паршивый предатель!

Давиан попытался встать и снова броситься на него, но на этот раз Тони сумел удержать его.

— Я ненавижу тебя!

Давиан яростно боролся.

Кровь была размазана по его лицу, в то время как вены выступили на его виске.

— Я ненавижу тебя за всё, что ты сделал с ней! Отпусти меня, Энтони!

— Нет! — прорычал мой брат, напрягаясь. — Какого чёрта с тобой?

— Отпусти меня, чёрт возьми!

Чувство превращения в соляной столб, в то время как мой отец смотрел на меня так, будто желал мне смерти на месте, заставило мои колени ослабнуть.

Он выпрямился, поправил воротник рубашки и запонки на манжетах, прежде чем снова посмотреть на Давиана с покачиванием головы.

— Только посмотри на себя. Что она с тобой сделала. — Он недовольно фыркнул. — Как она затуманила твой разум, только чтобы разрушить меня. — Он выскользнул из встревоженной хватки Бриттани, прошёл мимо Лоретт и взял виски, сделав долгий глоток. — Жаль, что ты попался на это.

Стук в моей груди был оглушительным. Будто он боялся напряжения, висящего над этой комнатой.

Непредсказуемо. Всё в этом было непредсказуемо...

Мой отец повернулся ко мне, и только тогда я поняла, что между нами было всего три метра.

Давиан, должно быть, тоже заметил это, потому что он немедленно попытался вырваться, но хватка Тони была слишком сильной.

— Это то, чего ты хотела, Онера?

Он шагнул ко мне, медленно, как любил делать. И это заставляло кровь в моих ушах реветь.

— Чтобы мужчина избил меня ради тебя?

Он приподнял обе брови и правый уголок рта.

Всё, что я могла делать, — смотреть на всю эту кровь.

— Или ты что-то замышляешь, потому что действительно думаешь, что у тебя есть шанс в этой игре?

Это был не тот человек, который заставлял меня чувствовать его безудержную ярость все эти годы. Этот человек не действовал по непредсказуемым импульсам. Нет. Этот человек больше не был собой. Он был в отчаянии. Животное, загнанное в угол. То, которое тратило каждую свободную секунду на планирование побега. Но он не сбежал, что могло означать только одно: у него был план.

Всё потому, что я колебалась...

Мне следовало разоблачить его, но тогда он получил бы слишком много рычагов влияния на Давиана и меня.

Моё сердце пропустило удар.

Если бы я раскрыла свою истинную личность перед юридической элитой, у него не осталось бы причин не разоблачить Давиана перед публикой. Или не использовать правовую систему, чтобы наказать меня за то, что я сделала...

До нескольких месяцев назад я ничего не боялась. Я была никем, у меня никого не было.

Теперь у меня был Давиан. И если выяснится, что я поступила под фальшивой личностью, меня разлучат с ним. На годы...

Что-то в моей груди сжималось всё более и более жестоко, сдавливая лёгкие.

Мой отец одарил меня хитрой улыбкой, и дрожь пробежала по моей спине.

Он знал, что я не могу просто сдать его.

— Коснись её, и я сломаю тебе шею!

— Давиан! — рявкнул на него Тони. — Отец! Какого чёрта здесь происходит?!

First Day in Court

Atli Örvarsson

— О. — Мой отец не торопился, чтобы похоронить меня взглядом, прежде чем поднести бокал к губам, сделать ещё один глоток и затем повернуться к Тони и Давиану. — Разве твой друг ещё не сказал тебе, что прячет твою сестру под своей крышей, где они трахаются?

Глаза Лары расширились, почти как у Бриттани.

Но именно Тони был в центре моего внимания. Я буквально слышала, как шестерёнки вращались в его голове. Или это был комок в моей груди, медленно грозивший остановиться?

— О чём ты говоришь, отец?

Джозеф просто сухо рассмеялся и отпил ещё, в то время как Давиан смотрел на него в упор, всё ещё пытаясь вырваться.

— О чём он говорит, Давиан?

Раскаяние поднялось во мне.

Этого не должно было случиться.

Затем Тони посмотрел на меня.

— Грейвия?

Извинение, должно быть, было написано на моём лице, как и отчаяние, потому что я не могла выдержать его взгляда, вместо этого посмотрела на Давиана, тоже извиняюще, что, казалось, не интересовало его, потому что он всё ещё смотрел на моего отца.

— Лара...

— Лара не имеет к этому никакого отношения! — выдавил Давиан сквозь стиснутые зубы.

— К чему? — Энтони развернул Давиана к себе, глядя на него в шоке. — К чему, Давиан?

Давиан отвернулся, к окну, сжал губы, и мой отец наблюдал за ними, будто наслаждаясь тем, как успешно он может стравить нас друг с другом с помощью власти, которой обладал.

Давиан никогда ничего не значил для него. Как и Тони.

Я хотела удержать брата, но всё кружилось слишком быстро в моей голове, чтобы я могла сформировать хотя бы одно связное слово.

— Скажи мне, что мой отец теряет рассудок.

В голосе моего брата было что-то угрожающее.

— Скажи мне.

Давиан колебался, и тишина становилась всё тяжелее с каждой секундой, пока Тони не схватил его за плечи и не заставил посмотреть на него.

— Просто скажи мне, чёрт возьми!

— Энтони, — отец прочистил горло, будто ему было достаточно. — Давиан не виноват.

Снова он посмотрел на меня, на этот раз с отвращением и обидой на лице. Выражение, которое я часто принимала за дом, пока не узнала, что другие отцы не смотрят на своих детей так.

— Это был её план с самого начала. Не позволяй ей вбить клин между вами.

Этот манипулятивный мудак.

Я хотела сжать руки в кулаки, но мои инстинкты запрещали это, потому что они всё ещё боялись агрессивного мужчину, скрывающегося где-то за этим странным фасадом. Мужчину, которого лучше не провоцировать.

— О боже... — Тони отпустил Давиана и отшатнулся. — Всё это время...

Он повернулся к окну, провёл пальцами по волосам и с широко открытыми глазами уставился в пустоту, заставляя моё сердце упасть в желудок.

— Прости, Тони. — Лара шагнула к нему, её глаза наполнились слезами, в то время как Давиан — отвлечённый на мгновение — озадаченно смотрел на неё. — Прости...

Мой брат поднял на неё руку.

— Нет.

Он развернулся к Давиану, и его взгляд вызвал новую волну паники во мне.

— Ты... Ты спал с моей сестрой?

— Тони, — выдавила я, в то время как Давиан держал его взгляд. Жёстко, без каких-либо эмоций.

— Нет! — рявкнул на меня Тони, и я вздрогнула. — Ни слова, Грейвия!

Waves of Opulence

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

Он схватил Давиана за воротник рубашки.

— Ты прикасался к ней?!

Поспешно он оттолкнул Давиана — который более или менее отшатнулся — через комнату.

— Пока я искал ублюдка, с которым она спит, ломал голову, пытаясь понять, ты прикасался к ней?!

Он прижал Давиана к стене, который продолжал смотреть на него так, будто его здесь не было.

Беспомощность грозила задушить меня.

Что я наделала?

Энтони замахнулся, и все вздрогнули, когда он ударил Давиана прямо по носу, и тот громко хрустнул.

Я ахнула, как и Бриттани.

— Тони! — выдавила Лара сквозь слёзы.

Вместо того чтобы увернуться, Давиан повернул голову обратно к Тони, глядя ему прямо в глаза. Жёстко, неподвижно.

Энтони снова замахнулся.

— Я доверял тебе!

Тони звучал отчаянно, когда его кулак снова отправил лицо Давиана в сторону, заставляя панику распространиться по всему моему телу.

— Джозеф, сделай что-нибудь! — встревоженно вскрикнула Лоретт.

— Мальчик, достаточно! — прорычал мой отец, но Тони снова замахнулся. И Давиан снова посмотрел ему в глаза.

— Тони! — каким-то образом выдавила я.

Достаточно. Этого было достаточно.

Мы с Ларой бросились вперёд одновременно, и пока она оттаскивала моего брата, я встала перед Давианом, предупреждающе глядя в глаза брату, который смотрел на меня так, будто был глубоко потрясён.

— Уйди с дороги, Грейвия!

— Нет.

Кто-то мягко отодвинул меня в сторону.

Давиан.

Я не смогла бы удержать его. Поэтому инстинктивно я сделала первое, что пришло в голову, и позволила своей руке найти его.

Давиан остановился.

Вся комната внезапно замолчала, и я почувствовала, как все взгляды упали на наши сцепленные руки.

Давиан ответил на мой жест, скользнув дальше в мою руку, обвивая свои пальцы вокруг моих, и я обвила свои вокруг его.

На мгновение я почувствовала себя сильной. Будто ничто в моей жизни никогда не сможет поставить меня на колени, пока Давиан держит мою руку. Пока я могу быть с ним.

Бриттани выглядела так, будто увидела призрака. Её глаза наполнились слезами, она развернулась и выбежала из гостиной.

Никто не обратил на неё внимания.

Взгляд Энтони жёг наши руки. Затем он поднял взгляд. На Давиана.

— Ты лгал мне... Ты лгал мне всё это время!

— Я лгала тебе! — рявкнула я на него. — Я, Тони. Давиан никогда ничего не делал! Всё, что он пытался сделать, — защитить меня!

Тони проигнорировал меня, пытаясь протиснуться мимо, но я снова встала перед Давианом, блокируя его.

— Ты безбожный ублюдок! Я убью тебя!

Лара оттащила его назад.

— Я убью тебя!

Как раз перед тем, как он смог вырваться от Лары, наш отец встал между ними и оттолкнул его, прежде чем повернуться ко мне с сокрушительным взглядом.

— Убирайтесь отсюда!

Я тяжело сглотнула, когда он двинул рукой.

Давиан немедленно оттолкнул меня в сторону.

— Я сказал, коснись её, и...

— Мы уходим. Сейчас.

Моя хватка вокруг руки Давиана усилилась, и я потянула его за собой, развернувшись и исчезнув из гостиной, мимо растерянной Лоретт.

Давиан не сопротивлялся, позволяя мне тащить его.

— Куда ты собираешься с ним, Грейвия?! — услышала я крик Энтони, прежде чем раздался приглушённый голос Лоретт, но к тому времени я уже вытащила Давиана через чёрный выход.

Лара появилась рядом с нами, и Давиан немедленно остановился на длинной гравийной дорожке под голыми липами, глядя на свою дочь, которая в шоке смотрела на него.

— Лара, ты знала...

Стыдясь, я сжала губы, когда Давиан замолчал, и цвет исчез с его лица.

— Да.

Она смотрела на него несколько секунд, затем выхватила ключи от машины из его руки, развернулась и поспешила к машине.

Давиан смотрел ей вслед, не в силах двинуться.

— Она знала...

— Уже давно.

Runway to Us

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

Он посмотрел на меня.

— Я не говорил ей. Я бы никогда не...

Он повернул меня к себе и притянул в объятия. Ошеломлённая, я наткнулась на него, позволяя его нежным объятиям сомкнуться вокруг меня, когда он прижал мою голову к своей груди и коснулся губами моих волос.

— Я хотел сказать ей. Сегодня... — прошептал он.

Я резко вдохнула.

Он хотел...

— Пожалуйста, неважно, как она отреагирует, останься со мной. Останься в моей жизни.

Моё зрение затуманилось.

Я хотела обещать ему, хотела остаться с ним. Но мне казалось, что я чувствую шок от случившегося глубоко в костях.

И всё же я не могла не кивнуть, чувствуя облегчение, нахлынувшее на меня из ниоткуда.

Он хотел, чтобы я осталась с ним, не планировал отбросить меня после того, как я выполнила свою роль. Он хотел меня.

— Давай уедем отсюда, пожалуйста, пока я не передумал и не вернулся.

Он поспешно схватил меня за руку, потянул к машине, где позволил мне сесть на пассажирское сиденье, пока сам скользнул на заднее, и Лара отвезла нас домой подFade Into You группы Mazzy Star, без единого слова.

Она едва припарковалась, как Давиан вышел из машины и исчез — поспешно и с сжатыми в кулаки руками — в доме.

Longing

Gustavo Santaolalla

Мы обе смотрели на входную дверь так, будто могли что-то слышать через машину, будто обе надеялись, что он вернётся. Но у него не было причин.

Дистанция. От меня. Вот что ему было нужно.

— Мне стоит уйти... — В тот самый момент мой голос дрогнул, и слёзы начали затуманивать моё зрение, когда мой голос стал тише. — Но он хочет, чтобы я осталась.

Взгляд на Лару сказал мне, что ей жаль меня. Маленький комочек страданий, который каким-то образом попал в её яркую жизнь и медленно, но верно окрашивал всё хорошее чёрными чернильными пятнами.

— Ты не хочешь уходить. И я тоже этого не хочу. — Её рука легла на моё плечо, и она нежно погладила это место. — Нет причин уходить, Квилл. Мы твоя семья.

Что-то в её словах задело меня неожиданно сильно, заставляя меня начать рыдать.

— Нет... Нет, не говори так. Я не создана для семей. Я разрушаю всё хорошее, что...

— Квилл... — Она повернулась ко мне, её рука на моём плече. — Эй. Это не твоя вина, как ты выросла, хорошо?

— Я... — Мои неуклюжие поиски слов закончились тем, что отчаяние буквально вырвалось из моего рта. — Он...

На грани срыва, я моргнула, смахивая слёзы.

— Вы оба заслуживаете жизни без драмы и хаоса. Каждый день я задаюсь вопросом, кто из вас первым посмотрит на меня и увидит настоящую Квилл. Грейвию Онеру Рихтер. Ходячую бомбу замедленного действия.

Взгляд Лары стал более серьёзным, более интенсивным.

— Ты всегда была для меня Квилл. — Она ободряюще приподняла один уголок рта. — Девушка, которая вытаскивает меня из моей рутины, когда мне это отчаянно нужно, и которая показала мне, насколько пластичными были мои старые друзья.

Я покачала головой, всё более яростно, не желая позволять её словам доходить до меня, потому что она была такой же доброжелательной, как и её отец.

— Слишком много, Лара...

Ещё слёзы. Слишком много.

— Я чувствую слишком много сейчас и не знаю, что с этим делать...

Паническая атака назревала. Я чувствовала это, хотела глотнуть воздуха, но вместо этого пыталась спокойно дышать.

— Мне нужно время... Несколько дней... Неделя...

Я не совсем знала, сколько или что именно это значило. Всё, что я знала, — двум людям, которые значили для меня больше всего в моей жалкой жизни, нужен был перерыв от меня, даже если они, вероятно, не поймут этого. Как только у них будет перерыв от меня, они увидят всё гораздо яснее, поймут, насколько лучше им будет без меня.

— Что ты имеешь в виду под временем?

Лара не поймёт...

— Квилл?

Давиан не поймёт...

— Я должна убраться отсюда.

Лихорадочно я отстегнула ремень безопасности, готовая воплотить свои слова в жизнь, прежде чем Лара успеет позволить своей сердечной теплоте пересилить мой разум.

— Квилл, Рождество всего через неделю, — начала она, и мне показалось, что я вижу отчаяние в её глазах. Или это было в её голосе? — Пожалуйста, не оставляй нас одних.

— Поверь мне, Лара. — Я толкнула дверцу машины. — Тебе это нужно так же, как и твоему отцу.

Она хотела что-то сказать, но я захлопнула дверцу, ненавидя себя за это.

Лара не осознавала своей силы. Как и Давиан, мимо которого мне нужно было как-то пройти, прежде чем уйти отсюда.

Глава

Глава

Давиан

Тыквочка

In My Veins

Andrew Belle

Я смотрел на мобильный телефон ещё десять минут, затем моё разочарование взяло верх, и я швырнул этот бесполезный кусок дерьма о стену.

— Где ты, Квилл... Где ты, чёрт возьми?!

Моё сердце колотилось, и если я скоро не получу от неё признаков жизни, оно либо выскочит из груди, либо внезапно перестанет биться.

Это уже даже не было пыткой. Мне казалось, что я истекаю кровью изнутри, не зная, как остановить кровотечение.

Мои чернильные батареи разряжались.

Никакого писательства, никакой еды, никакого ясного мышления. Ничто не шло правильно с тех пор, как она исчезла. Я даже не был уверен, как мне удалось поспать за последние 123 часа.

Лихорадочно я начал расхаживать взад-вперёд.

— Пожалуйста, Квилл. Хотя бы один знак жизни, и я буду ждать...

Чёрт возьми, я не хотел ждать. Никогда больше. Я уже ждал слишком долго.

Мне нужна была эта женщина в моей жизни. Без неё...

Я стиснул зубы, сжал руки в кулаки, пока ногти не впились в плоть.

Было чудом, что пол на этом месте ещё не стёрся. Может быть, из-за студенческих работ, разбросанных по половицам. Бесчисленные листы бумаги с отпечатками моих ботинок. Ботинок, которые я носил уже два или три дня. Как и тусклый тёмно-синий свитшот.

Без неё я превращался в ходячий труп.

С пульсирующими висками я потёр лицо, провёл пальцами по волосам, взъерошив их, готовый ждать дольше, не смыкая глаз, пока не узнаю, что моя Блу в безопасности под моей крышей и укутана в моё одеяло, где я дам ей понять, что никогда больше не отпущу её.

Мой взгляд упал на маленькую чёрную бархатную коробочку, стоявшую на книжной полке, и я задержал дыхание, прислушиваясь к тоскливому стуку в груди.

Что бы сказал Давиан полугодовой давности этому?

Безумный. Сошедший с ума.

Он бы испугался меня.

К чёрту этого старого упрямого дурака, которого я теперь мог только жалеть. У него не было Квилл. Не было причины продолжать дышать. И одна мысль о том, что я мог быть всего в одном шаге от того, чтобы снова стать тем человеком, заставила меня оторвать взгляд от коробочки, которую я забрал у ювелира сегодня утром.

Она жива, Давиан. Она вернётся. У неё есть причина.

Проблема была в том, что это были мои слова, а не её.

Как раз перед тем, как я мог пнуть горшок с растением в углу, я развернулся и продолжил расхаживать взад-вперёд.

Был канун Рождества. Каникулы в Мейплкресте начались несколько дней назад, и всё, что я планировал, — провести время с Квилл и Ларой, попытаться всё уладить, поговорить и спланировать, что делать дальше.

Тони звонил в дверь три дня назад, истерически крича: «Я убью тебя, как только откроешь эту чёртову дверь!»

Забавно? Я понимал его.

Боже, как я сожалел, что не сказал ему раньше, как много его сестра значила для меня. Я думал, что пожалею.

Часть меня уже скучала по дружбе с ним. Дружбе, которую я боялся никогда не восстановить.

Как бы я иногда ни сомневался, Квилл что-то значила для него.

Я заслуживал каждый удар, который он хотел мне нанести за это предательство. Но тот факт, что он привёз Квилл к этому человеку и никогда чётко и недвусмысленно не встал на её сторону, делал его заслуживающим не меньшего количества ударов.

Лара, которая не обменялась со мной ни единым словом с момента инцидента, не позволила ему прийти ко мне, уехала с ним и говорила с ним о чём-то.

Она также встретилась с Моникой, которая отчаянно хотела поговорить со мной. Но мне нужно было время, чтобы переварить то, что она скрывала от меня все эти десятилетия.

Я сказал Ларе провести Рождество с Моникой и Тони и оставить меня в покое, но, насколько я мог судить по голосовому сообщению Моники, Тони будет с семьёй, а она будет одна.

Глубоко вздохнув, я остановился.

То, что она сделала, могло быть неправильным и невыносимым для меня, но я не хотел портить Ларе праздник и не мог вынести мысли о том, что женщина, которая обеспечивала Ларе самые прекрасные Рождества, какие только может иметь ребёнок, последние семнадцать лет, останется одна на Рождество.

Пока она не вошла в нашу жизнь, я ненавидел Рождество, потому что это было время года, когда в мои дни в приюте я больше всего мечтал о семье. Благодаря Монике я смог оставить те дни позади.

Тот факт, что она была ответственна за то, что эти дни вообще существовали, был вишенкой на торте иронии.

Я знал, что если бы Квилл была здесь, она помогла бы мне обрести внутренний покой, разобраться в вещах и ясно мыслить.

Но её не было. Она исчезла, просто исчезла.

Единственной причиной, по которой я до сих пор не организовал чёртовы поиски, было письмо, которое она оставила на моём столе.

Моя Птица чернил,

Прости.

Мне так, так жаль, что я перевернула твою жизнь.

После того дня, когда я встретила тебя на том мосту, я должна была покинуть город и никогда не оглядываться.

Почему я этого не сделала?

Обычно мой ответ был бы: «Потому что я Квилл, и я никогда не делаю того, что правильно».

Но это была бы неправда.

Надежда. Надежда, к которой я так привязалась, что она стала зависимостью, побег из которой наполнил бы мою жизнь пустотой.

Не ищи меня. Я вернусь. Обещаю.

Но не до Рождества. Нет праздника, который напоминал бы мне больше о том, насколько я сломана и что не заслуживаю семьи, которой я небезразлична.

Твои чернила жгут мою кожу.

С тоской,

Квилл

В поисках улик я перечитывал письмо так много раз, что оно в конце концов врезалось мне в память.

Прошлой ночью мне приснилось, что моя память читает его её голосом.

Я терял рассудок.

Дверь моего кабинета открылась, и моя голова мгновенно повернулась.

Квилл...

Но это была не моя горько-сладкая надежда, вошедшая в комнату с жалостливым взглядом. Это была моя Тыквочка.

Это был первый раз за несколько дней, когда она вообще посмотрела мне в глаза.

Надежда, которая только что была на грани удушения, проросла заново, даже если источник был другим.

— С ней всё в порядке.

Она говорила со мной.

Почему это звучало так, будто Квилл связалась с ней?

Нет... Она связалась бы со мной первой.

— Откуда ты знаешь?

Лара смотрела на меня, её выражение было нечитаемым. В отличие от того дня, когда Тони смотрел на меня так, будто я совершил что-то совершенно отвратительное.

Но этот взгляд здесь был новым дополнением к списку вещей, которые разрывали меня изнутри, как шар для сноса, если я скоро не найду способ навести порядок в хаосе, которым стала моя жизнь с тех пор, как появилась Квилл.

Прекрасный хаос. Это был единственный хаос, который она оставляла. Остальное было моим.

— Она часто исчезает на недели.

Неверящая, хотя и печальная улыбка — будто она насмехалась над моим незнанием, — появилась на её губах.

— Это Квилл.

Её слова должны были успокоить меня. Но всё, что я чувствовал среди всего этого упрямого отчаяния, — облегчение от того, что у моей дочери была причина войти в этот кабинет.

Это был мой шанс. Мой первый. И я не собирался его упускать.

Лара как раз собиралась развернуться и уйти.

— Тыквочка?

Она остановилась, её рука на дверной ручке, и я ждал, пока она не посмотрит на меня с озадаченным выражением.

— Давай поговорим, пожалуйста.

Meghan's Theme

David Buckley, Luke Richards

Пока я не встретил Квилл, я был убеждён, что самые трудные темы для разговора с Диларой — это безопасность, комендантский час, парни и контрацепция.

Как же я ошибался.

Ничто, абсолютно ничто не могло превзойти тот факт, что я переспал с лучшей подругой своей дочери, что заставляло меня чувствовать себя — на этом тротуаре в нашем мирном районе — преступником.

После трёх неловких минут молчания, в течение которых полувзрослый щенок успел пописать на каждое второе дерево, мне наконец удалось открыть рот и даже сформулировать слова.

— Как давно ты знаешь?

Боже, какой неловкий вопрос. Должен ли я был сначала спросить её, как у неё дела?

Как у неё могут быть дела, Давиан? Её отец предал её доверие и разрушает её идеальную жизнь.

— С тех пор как ты подарил ей ту мягкую игрушку.

Она не смотрела на меня, просто продолжала идти. Её голос был ровным.

Чёрт.

Это было уже месяц назад.

Целый чёртов месяц.

И всё же она не противостояла мне, не сказала Тони, ничего не сделала. Она даже вела себя так, будто ничего не знала.

— Почему ты не ненавидишь меня?

Из всех людей в этом городе у неё были на это все причины.

Лара глубоко вздохнула, и с каждой секундой её молчания что-то сжималось в моей груди.

Что, если она ненавидит?

— Потому что мы не выбираем, кого любим.

Всё напряжение исчезло из моей груди.

Что она только что сказала?

Она была такой молодой, и всё же звучала так проницательно. Квилл была всего на год старше, но моя маленькая девочка выросла в защищённой среде, в отличие от Квилл, и ей не пришлось так быстро учиться справляться с суровыми реалиями жизни.

— Я хотела ненавидеть тебя.

Сглотнув, я снова посмотрел на дорожку, засунув руки глубже в карманы брюк под открытым пальто.

— Когда я поняла, как ты на неё смотришь, я хотела противостоять тебе и сказать, что в этом нет ничего нормального.

Моя нервозность вернулась.

Она пыталась понять меня, но не понимала. И это было нормально.

Возможно, я был болен. Возможно, она была права. Но это не изменило бы того факта, что я остановил бы этот мир ради Квилл.

— Но затем я понаблюдала за вами, увидела, как она вытаскивает тебя из спирали мыслей, что вы оба смеётесь больше вместе, чем с другими, что ты пишешь...

Надежда вернулась. Вместе с лёгкой улыбкой.

Я скучаю по тебе, Квилл. Пожалуйста, вернись домой.

— Я всегда знала, что Квилл носит в себе тяжесть и не может заставить себя полностью открыться мне.

Лара замедлилась, её голос был полон усталости.

— Я ненавидела, что она спала с мужчинами постарше, пыталась убедить себя, что она использует и тебя, потому что не осознаёт, что ей нужна профессиональная помощь.

Эта мысль ударила меня неожиданно сильно, хотя я знал, что не был похож на тех мужчин, которые охотились на эмоциональные раны Квилл, чтобы удовлетворить свои сексуальные желания.

Если я когда-нибудь узнаю их имена, я позабочусь о том, чтобы они больше никогда не прикасались к несовершеннолетним.

— Но затем я увидела вас. Как ты танцевал с ней в том коридоре.

Я поднял взгляд на Лару, которая смотрела на Штрузеля вдалеке. Улыбаясь.

Жар бросился в мой лоб.

Был ли кто-то, кто не подглядывал за нами в этом чёртовом коридоре?

Я был так сосредоточен на Квилл, что не заметил ни её, ни Троя.

— Как ты держал её за руку у Рихтеров несколько дней назад. Что она для тебя приоритет.

Её улыбка исчезла, и она устремила взгляд в пол.

— Что она важнее меня.

— Лара...

— Нет, пап.

Она остановилась, повернулась ко мне, и чувство, что я потерпел неудачу как отец, было более сильным, чем когда-либо.

— Всё в порядке. В этом суть. — Её улыбка вернулась, глаза блестели в свете бледного зимнего солнца. — Все вещи, которые ты скрывал от меня. Все жертвы, которые ты приносил ради меня. Они были бы нормальными.

Отчаяние в её глазах заставило мой разум перегреться.

Нормальными... Ничто из того, что я делал, не было нормальным.

Лара развернулась, продолжила идти и начала жестикулировать руками перед собой.

— Да, это безумно и требует времени, чтобы привыкнуть. Она моя лучшая подруга. Она моего возраста и...

— Я не знал, сколько ей лет, когда впервые встретил её...

— Я знаю, пап. Она взрослая, и я знаю, что ты ответственный, что ты пытался подавить это. И я не могу больше смотреть, как ты ограничиваешь себя ради меня.

На этот раз я остановился.

Лара сделала то же самое.

— Мне надоело, что ты всегда делаешь меня своим приоритетом. Пап, я взрослая.

Я открыл рот, чтобы сказать ей, что она всегда будет моей маленькой девочкой, но она была быстрее.

— Квилл — твой главный приоритет? Докажи мне это, перестав жить ради меня.

Ошеломлённый, я смотрел ей вслед, когда она продолжила идти.

Квилл — мой главный приоритет.

— У тебя есть полное право злиться на меня, — сказал я, прочищая горло и догоняя её. — Я скрывал это от тебя.

Что-то внутри меня, казалось, умоляло о наказании, хотело, чтобы мораль наконец догнала меня и дала мне то, чего я заслуживал, чтобы по крайней мере, что касалось моей дочери, я мог снова спать спокойно.

Она развернулась ко мне и подняла обе руки, заставляя меня остановиться, испуганного.

Joan and Laurie

Alti Örvarsson

— Перестань. Перестань думать обо мне при каждом решении и ни разу о себе.

Я открыл рот, готовый объяснить ей, что значит иметь ребёнка, но она была быстрее.

— Ты знаешь, что это делает со мной? Ты знаешь, что с тех пор, как я себя помню, я чувствую себя виноватой во всём, что с тобой случилось?

Слёзы выступили на её глазах.

— Виноватой в том, что мама ушла от тебя. В том, что, несмотря на это, ты никогда не мог писать. В том, что ты отказался от своего внутреннего покоя ради меня. В том, что ты тратил свою драгоценную жизнь на мелочи, которые никогда тебя не наполняли.

Она глотнула воздуха, пытаясь не плакать.

Моё сердце сжималось всё сильнее.

— Знаешь, мне так плохо от того, что я разрушила твою жизнь, что, даже если бы я могла, я не имела бы права злиться на тебя за близость с Квилл, потому что я должна убедиться, что ты никогда больше не потеряешь в своей жизни ни одной вещи из-за меня.

Её голос дрогнул, и вместе с ним прорвалась плотина, сдерживающая слёзы, теперь текущие по её щекам.

Она поспешно вытерла их.

Были слова, к которым я хотел протянуть руку, но ни одно не казалось достаточно подходящим.

Я потерпел неудачу. Моя дочь была развалиной. Из-за меня.

— И в последнее время... В последнее время...

Её голос полностью оборвался, и я шагнул перед ней, глубоко вздохнув, так что она была вынуждена остановиться.

Она избегала моего взгляда, но я взял её лицо в обе руки.

Как бы трудно мне ни было произнести следующие слова, одно должно было быть абсолютно ясным.

Yellow

Coldplay

— Лара-Мышка... Ты причина, по которой я не нажал на курок тогда. — Моё зрение затуманивалось с каждым словом. — Причина, по которой я здесь на семнадцать лет дольше, чем планировал. Без Квилл.

— Пап... — Ещё слёзы наполнили её глаза. То, что я никогда не мог долго выносить, когда речь шла о моей дочери. — Скажи мне... Скажи мне, что это неправда.

Я промолчал, отпустил её лицо, пытаясь быть хорошим отцом, и сопротивлялся желанию развернуться и исчезнуть до самого дома, чтобы швырять случайные предметы в стену моего кабинета, будто я имел на это право.

Я не заслуживал роскоши того, что моя дочь прощает меня или, казалось, не держит зла на Квилл.

Когда я не ответил, она прижала руки ко рту, и неконтролируемые слёзы вырвались из её глаз, прежде чем она бросилась ко мне и крепко обняла меня.

Толчок прошёл прямо до костного мозга, и её объятия перекрыли мне дыхание, как и все те годы, когда я возвращался из долгих командировок в Вашингтон.

— Обещай мне, что это кончилось. Обещай мне. Обещай мне, что ты никогда больше даже не подумаешь о чём-то подобном. Что ты будешь говорить со мной...

Её голос затих, и её объятия стали ещё крепче. Будто я мог раствориться в воздухе здесь и сейчас, если она не будет держать меня достаточно крепко.

Если бы я нажал на курок, я бы разбил ей сердце.

— Пап?

Она отстранилась от меня, умоляюще посмотрела на меня и крепко сжала мои руки.

Надеюсь, она никогда не поймёт, почему у некоторых развивается настоящая зависимость от бездны. Она не была тем типом человека, чьи случайные мысли о небытии бросали её из одной крайности в другую.

Возможно, я не потерпел полную неудачу.

— Теперь у меня есть Квилл.

Даже если мне нужно было это подтверждение больше, чем когда-либо.

— И с тех пор, как она вошла в мою жизнь, я больше не чувствую этой потребности.

Лара должна была понять, почему я выбрал Квилл. Почему я буду делать это снова и снова.

— Поэтому я планировал сказать тебе.

Я заколебался, разрываясь между тем, сколько Лара должна знать и сколько оттолкнёт её обратно к непониманию.

— Я больше не могу отпускать её. Она слишком много значит для меня... Прости.

Глубоко вздохнув, я отвернулся от ней, готовый продолжить прогулку и выдержать её осуждающий взгляд.

— Всё это время я ничего не говорил, потому что боялся потерять тебя. Но я потерял бы тебя давно, если бы не она.

Лара молчала. Казалось, что-то работало в её голове.

Поэтому я попытался прислушаться к птицам, которые, казалось, не осознавали ада, в котором они находились, ожидая снега.

Внезапно я почувствовал холодную руку Лары на запястье и проверил, надела ли она шарф. Конечно, на ней был шарф с разноцветными осенними листьями. Как могло быть иначе?

— Пап, ты никогда не потеряешь меня, хорошо?

Ошеломлённый, я остановился и уставился на неё.

— Хорошо?

Медленно я кивнул.

Лара снова упала в мои объятия.

На этот раз я притянул её к себе, крепко обнял и поблагодарил мою милостивую судьбу за то, что среди всех моих ошибок и потерь я никогда не терял её.

I'll Stay Close

David Buckley, Luke Richards

Мы продолжили прогулку, и я отчаянно пытался отвлечься от того факта, что Квилл всё ещё была где-то там. Без меня.

— Как ты можешь не злиться на Монику?

Я был идиотом. Потому что почему Лара должна была держать что-то против Моники, когда она даже не могла заставить себя держать зло на меня?

— Думаю, часть меня всегда знала. Для меня она всегда была бабушкой.

И я не мог отнять это у неё.

— Но Моника...

Лара поморщилась, и чувство, что мы теперь в лучших отношениях, чем до этой прогулки, сняло огромный груз с моих плеч.

— Ну... Она узнала от Тони, что ты и Квилл... Она знает.

Моё выражение потемнело.

— Я вообще не хочу знать её мнения. Если именно поэтому она пыталась связаться со мной последние несколько дней, передай ей от меня, что это её не касается и не её дело.

— Я пыталась объяснить ей.

Она что?

Ошеломлённый, я посмотрел на свою дочь.

Что я сделал, чтобы заслужить такой уровень понимания?

— Она боится, что ты потеряешь работу. Не только это. Она сказала, что если это станет достоянием общественности, ты можешь потерять не только профессорскую должность, но и лицензию на юридическую практику.

Для меня не могло быть лучшей судьбы.

Если кто-то вырвет это решение из моих рук, тем лучше.

Была только одна вещь, которую я мог потерять, и это была женщина, благодаря которой у меня всё ещё были вещи, ради которых стоило бороться.

— Одна из причин, по которой я покидаю Мейплкрест и еду в Вашингтон.

Лара вздохнула.

— Не злись на меня, но я достала письмо из твоей мусорной корзины.

Которое...

Осознание ударило меня.

— Тебе стоит покинуть Мейплкрест и поставить как можно больше расстояния между собой и этим городом. Тони в конце концов простит тебя. Я уверена. И Моника поймёт. Но люди здесь, Джозеф, Арнольд...

Она заколебалась, вероятно, потому что до сих пор не переварила дневниковые записи, и это вызвало во мне новый гнев к этому старому преступнику.

Лара сжала губы, прежде чем продолжить.

— Пресса...

Она покачала головой, беспокойство в глазах.

— У вас двоих не будет здесь будущего.

У вас двоих.

Лара не просто пыталась понять, она не просто принимала... Казалось, она хотела подбодрить меня никогда больше не отпускать Квилл.

Слёзы снова нашли путь к моим глазам.

— Я хочу, чтобы у неё было будущее.

Мне не нужно было говорить больше, чувствуя взгляд Лары на себе, пока она не поняла.

— У неё будет. Как можно дальше от её отца. С тобой.

Я даже не мог ясно видеть дорогу перед собой, пока слёзы наконец не упали.

Со мной.

Даже если бы Лара выбрала против меня, против нас, моё решение было бы ясным.

Квилл. Не было альтернативы. Только она.

Но знание того, что Лара на нашей стороне, сняло ещё один груз с моей груди.

— Квилл счастлива с тобой. И она, кажется, делает тебя счастливым. Это всё, что мне нужно знать.

Чёрт. Это было всё, чего я не ожидал.

— Пап, ты привезёшь Квилл домой. Она не будет одна на Рождество.

— Если бы я только знал, где она...

Было больно знать, что она не вернётся до завтра, что она проводит праздники одна, где бы она ни была, и это вызывало новый гнев к Джозефу, который я не мог выместить на мебели.

— В её старом доме.

Next Chapter

Gabriel Albuquerqüe, Renzyx

Я остановился и повернулся к Ларе, которая виновато смотрела на меня.

— Что?

Замешательство смешалось с надеждой, когда я схватил её за плечи.

— Что ты только что сказала?

— Тони пытался заставить её продать его тогда. Но до сих пор никто его не купил. У неё всё ещё есть ключи.

— Где...

Надежда в моей груди послала неожиданные всплески адреналина в кровоток.

Место. У меня было место. Зацепка. Шанс вернуть моё Пёрышко домой.

— Где? Где, Лара?

Я встряхнул её.

— Миллерз-Энд, 66.

Я больше не ждал, развернулся и побежал.

— Пап! — крикнула Лара, и когда я заставил себя повернуться к ней на бегу, она рассмеялась. — Прими душ.

Я не мог не ухмыльнуться, прежде чем повернуться обратно и продолжить бежать.

Я привезу тебя домой, Пёрышко. Раз и навсегда.

Глава 89

Глава 89

Квилл

Старый дом

House Song

Searows

Мой палец скользил по пыльным полкам, и мне казалось, что с каждым шагом по этому дому я всё ещё чувствую его взгляд на себе. Будто что-то внутри меня подсказывало, что он знает, что я здесь. Будто он вот-вот выйдет из-за следующего угла, оставляя меня беззащитной перед его демонами.

Почему я вернулась, несмотря на это чувство, которое сопровождало меня с первой минуты, как только я переступила порог этого дома?

Я скучала по знакомой боли. Я предпочитала её неизведанной боли, которая пыталась захлестнуть меня несколько дней назад.

Я никогда не знала ничего другого. Не на Рождество.

Рождество было самым безопасным временем, потому что он проводил его со своей идеальной семьёй каждый год. И всё же вечер 24-го был самым невыносимым временем года.

Каждое Рождество, пока он не оставил нас, маленький пакет от него ждал под пластиковой ёлкой. И каждый год я открывала его с комом в животе, только чтобы найти очередную книгу.

Я открыла коробку, которую с трудом дотащила из подвала в гостиную, и застыла, подняв крышку.

Как бы я хотела сжечь все эти книги.

Остин, Диккенс, Кафка, Кристи...

Знаешь ли ты, что я пишу из-за тебя, папа?

Не было ничего более запутанного, чем смотреть на все эти книги, из страниц которых каждый год выпадали банкноты.

Я хотела бы, чтобы они всё ещё были там, хотела бы, чтобы я не использовала деньги в трудные времена, когда была слишком слаба, чтобы собраться, чтобы найти работу самой, вместо того чтобы жить на его подачки. Милостыня, чьи пятна стыда всё ещё липли к моим пальцам.

Когда я не смогла заставить себя взять хотя бы одну из книг, которые давно должна была уничтожить, я встала и исчезла наверху, в свою комнату.

Странно было спать в этой кровати. Детская кровать, которую мама так и не заменила. Годами я спала с подтянутыми к груди коленями, всё ещё спала как беспомощный эмбрион и представляла, что Винсент не отпускает меня.

Он не отпускал. Последние пять дней.

Я скользнула под одеяло, как и большую часть времени последних дней, и прижалась к маминой куртке, которая уже месяцами не пахла ею.

Слёзы пропитывали ткань.

Могут ли следующие два дня пройти быстрее? Не могу ли я просто проспать их?

Скрип заставил меня открыть глаза.

Not Everything Hast to End Badly

David Buckley, Luke Richards

Вся тяжесть в моих костях исчезла в мгновение ока, и я прислушалась к пустоте.

Ничего... кроме моего колотящегося сердца.

Но я не могла заставить себя снова закрыть глаза.

Мне казалось, что он здесь. Что он ждёт меня внизу.

Мурашки побежали по моей шее.

Когда я больше не могла этого выносить, я встала и вышла в тёмный коридор, снова прислушиваясь.

Скрип. Ещё один.

Я сглотнула.

Нет, папа не мог быть дома...

Я отодвинула инстинктивное желание спрятаться под маминой кроватью.

Я никогда больше не переступлю порог её спальни. Там, в её кровати, она лежала, на краю... бледная, с открытым ртом...

Мне пришлось дрожащими руками делать ей искусственное дыхание, пока она не распахнула глаза, не ахнула и не вырвала весь тот алкоголь мне на колени. И всё же это был последний раз, когда я видела её в той кровати.

Я моргнула, смахивая слёзы, и посмотрела в сторону лестницы.

Что, если это просто ветер?

Осторожно я начала спускаться по ступеням, но остановилась на полпути.

Мои глаза остановились на листке бумаги на третьей ступеньке снизу.

Бумажный журавлик.

Моё сердце сделало предательский скачок.

Нет, этого не могло быть...

Я почувствовала облегчение. На мгновение.

Что, если это просто лихорадочный сон?

Мой взгляд скользнул по пустому коридору, к закрытой входной двери, затем к вешалке.

Застигнутая в растущем параличе, я смотрела на бумажную птицу, украшенную чернилами.

Моя Птица чернил.

Даже если это был просто лихорадочный сон, я хотела дотянуться до неё, хотела думать только о той душе, в присутствии которой я чувствовала себя в наибольшей безопасности.

Я надеялась, что он понимает, почему я ушла, что доверяет мне и верит, что я вернусь, как только эти дни закончатся.

Куда ещё я могла пойти?

Не было другого места в этом мире, где я хотела бы выжить, кроме как в его объятиях.

Каким-то образом мне удалось спуститься по последним ступеням и поднять журавлика.

Комок в моей груди снова подпрыгнул, когда я узнала его почерк.

Don't Give Up On Me

Andy Grammer

Быть автором — самое прекрасное и в то же время самое одинокое, что когда-либо случалось со мной. Иметь кого-то, кто чувствует то же самое, — единственное спасение от такого рода страданий.

Моё лицо исказилось в улыбке, но я не могла сдержать слёз, ошеломлённая глубоким чувством облегчения.

Когда я подняла взгляд, я заметила Давиана в дверном проёме гостиной, его растрёпанные волосы, тоску в глазах...

Он был здесь. Он действительно был здесь...

Он приподнял обе брови.

— Что ты, по-твоему, здесь делаешь, Квиллон Веритас?

Я не могла не улыбнуться сквозь слёзы.

Ему не следовало быть здесь. Не в этом токсичном месте.

— Прячусь...

Он шагнул ко мне.

— Я когда-нибудь давал тебе повод прятаться от меня?

Я сглотнула, смущённо улыбаясь сквозь новые слёзы.

Когда моё чёртово сердце стало таким слабым?

— Никогда...

Я хотела обнять его, поцеловать... Но это было бы нечестно по отношению к нему.

Эти дни здесь? Я должна была пережить их, вдали от безопасного убежища, которое он построил для себя и своей дочери.

— Давиан, тебе не следует...

Он бросился ко мне, остановился перед последней ступенькой, где я стояла, и притянул меня в объятия.

Тепло, о котором я не знала, что так нуждаюсь в нём, окутало моё тело, и я ахнула, когда он прижал голову к моей груди и скользнул обеими руками под мой свитер на мою обнажённую спину.

— С тобой, Пёрышко. Это единственное место, где мне место.

Переполненная эмоциями, я сделала последний шаг, скользнула в его объятия, и он прижался лбом к моему.

— Никогда больше не делай так, хорошо?

Его глаза блестели. То море слёз, над которым у меня был невольный контроль.

— Ты принадлежишь мне. В моих объятиях. Больше нигде. Ты понимаешь меня?

Обе его грубые, тёплые руки скользнули к моим щекам, и ошеломляющее ощущение пронеслось по каждому нерву моего беспокойного тела.

— Это единственное место, где я могу убедиться, что ты дышишь.

Я не хотела, чтобы он разрывал меня своими словами дальше, поэтому уничтожила расстояние между нами своими губами на его.

Давиан тяжело дышал в мои губы, немедленно открыл рот, чтобы приветствовать меня своим нежным языком, в то время как одна из его рук снова скользнула под мой свитер к моей обнажённой талии.

Я потерялась в его губах, позволяя ему нежно втягивать мою нижнюю губу, зажимать её между зубами, кусать с тоской, но сдержанно.

Тихо всхлипнув, я позволила мотылькам в животе взять верх.

Пальцы Давиана немедленно впились глубже в плоть моих бёдер.

Я хотела его, хотела всего от него, хотела слиться с ним, пока синяя нить не отпустит нас, сплетаясь в кокон вокруг нас.

Но не здесь...

И, возможно, он был прав. Возможно, меня не должно быть здесь.

Я отстранилась от него, подняла на него взгляд, виновато.

— Не здесь.

Он кивнул, ослабил хватку, отступил, и когда я начала двигаться, он последовал за мной в гостиную.

Back to the Old House - 2011 Remaster

The Smiths

Я собирала свои вещи, пока Давиан бродил по первому этажу.

Он не сказал ни слова.

Его взгляд на сложенные ящики с пивом с пустыми бутылками рядом с холодильником, а также на пыльные захламлённые углы, полные стопок неглаженого белья, сказал всё.

Он искал фотографии на стенах. Тщетно. Их никогда не было. Три фотографии, которые мама когда-то держала на журнальном столике, разбились за эти годы.

У входной двери он взял меня за руку, и мы вместе спустились с крыльца.

На запущенном газоне перед домом я остановилась, обернулась и позволила взгляду скользнуть по белой, осыпающейся каменной стене.

— Этот дом должен гореть, Давиан. Никто никогда не должен снова жить здесь.

Рука Давиана сжалась вокруг моей.

— Я бы с удовольствием сжёг его для тебя. Но тогда я окажусь там, где не смогу быть рядом с тобой, и это того не стоит.

Улыбаясь, я посмотрела на него, прежде чем бросить последний взгляд на входную дверь.

Прощай, мама...

Я позволила слезе скатиться по щеке, затем ещё одной, прежде чем Давиан проводил меня к машине, и я села на пассажирское сиденье.

Как легко ему было превратить моё «нет» в «да». Да на то, чтобы быть с ним, даже если я не заслуживала этого. Да на жизнь.

Когда его не было рядом, я терялась внутри себя. Но когда он был рядом, открывались возможности, о которых я никогда не думала.

Надежда.

И это причиняло боль. Но я знала, что в конце концов это прекратится. С каждым поцелуем, каждым прикосновением, каждой улыбкой, которую этот мужчина мне дарил...

Моя кровь была полна яда. И каждая капля, которую он давал мне от своей, забирала часть этого яда. Так что однажды весь яд исчезнет. Я была уверена.

Глава 90

Глава 90

Квилл

Заходящеесолнце

Old Friend (feat. CLOVES)

Robin Schulz, CLOVES

Только когда мы уже некоторое время ехали по трассе, я поняла, что мы не свернули на Мейплкрест, а движемся в противоположном направлении.

— Куда мы едем?

Улыбка скользнула по губам Давиана, и мне показалось, что в его глазах мелькнул слабый огонёк.

— Выполняю пункт из списка желаний.

Удивлённая, я попыталась сложить два и два, но поняла это только когда Давиан выехал на один из мостов над Чесапикским заливом.

Солнце должно было зайти через несколько часов, уже окутывая океан морем золотисто-оранжевого мерцания.

Взволнованная, я повернула голову к Давиану.

— Послание в бутылке?

— Лучше...

Он расширил свой список желаний?

Эйфория захлестнула меня, заставляя забыть, что завтра Рождество, что всё будет по-другому.

Давиан остановился перед пляжным рестораном в городе, которого я не знала, сказал мне подождать в машине и вернулся через десять минут с огромной коробкой пиццы и двумя стаканчиками горячего шоколада с корицей.

Буря мотыльков бушевала в моём животе, когда он закрыл багажник и сел обратно в машину, закрепляя стаканчики в подстаканниках между сиденьями.

— Что ты задумал?

Он просто усмехнулся и завёл машину.

— Давиан, скажи мне, что ты задумал.

Я потрясла его за руку, и он ухмыльнулся, глядя на дорогу, прежде чем мы въехали на пляжную парковку.

— Выходи и дай себя удивить, или хочешь, чтобы я бросил тебя в воду?

На этот раз мне пришлось ухмыльнуться.

Вода должна была быть ледяной. Был декабрь.

Мы вышли, и я была готова направиться к пляжу, когда Давиан достал из багажника плед и внезапно... забрался на крышу своей машины.

Какого чёрта?

Когда до меня дошло, я смотрела, как он достаёт из машины пиццу, стеклянную бутылку воды, пластиковый контейнер с голубикой, дымящиеся стаканчики и «Радио?» и расставляет их там с собой.

Давиан забрался на крышку багажника, протянул мне руку с мягкой улыбкой, пока прибрежный ветер трепал его волосы и развевал открытое пальто назад.

Он выглядел как лорд из Страны Чудес.

Я больше не колебалась, взяла его за руку и забралась на крышу машины, где он притянул меня рядом с собой на тёмно-синий плед в позу лотоса, прежде чем повернуться к радио.

С бешено бьющимся сердцем я смотрела вдаль, на заходящее солнце.

Это место было прекрасным.

Внезапно из радио раздался треск, за которым последовала мелодия, показавшаяся мне более чем знакомой.

Heaven Брайана Адамса.

Heaven

Bryan Adams

Мои глаза расширились, и моя голова резко повернулась.

— О боже, Давиан. Не говори мне, что ты действительно делаешь это со мной сейчас, — рассмеялась я, и он одарил меня забавной усмешкой.

Он был таким красивым, когда был беззаботен...

И тот факт, что он хотел выполнять свой список желаний со мной, был последней каплей.

Давиан открыл коробку с пиццей и протянул мне кусок, с которого стекал сыр.

— Это давно назрело.

Я откусила дымящийся кусок пиццы и усмехнулась ему.

— Крыша машины — это не крыша.

— Крыша есть крыша.

Моя ухмылка стала шире.

— Признайся, ты уже тогда завидовал крутой подруге Лары.

Он смотрел вдаль, и я видела солнце в его глазах.

— Может быть...

Я криво ухмыльнулась и продолжила есть, прислонившись головой к его плечу, и Давиан положил голову на мою.

— Какой самый безумный сон тебе снился? — вопрос вырвался из ниоткуда, и я сразу перебрала все сны, которые ещё могла вспомнить. Много кошмаров.

— Я была на корабле, и архитектор учил меня писать.

В тринадцать у меня было много таких снов. Снов о Стране Чудес. Снов о женщинах в замысловатых платьях и мужчинах в элегантных костюмах. Всё в моде девятнадцатого века. Интенсивные сны. О побережье, о моих никогда-не-бывших-друзьях.

Ещё один способ, которым мой разум, вероятно, пытался переработать моё детство и одновременно сбежать от него.

Давиан тихо усмехнулся.

— Чтобы автор мечтал быть неграмотным...

Ухмыляясь, я посмотрела на него снизу вверх.

— А какой твой?

Он заколебался, снова посмотрел на горизонт.

— Я умирал в объятиях поющего ангела. Снова и снова. Ночь за ночью. — Он снова посмотрел на меня, улыбнулся. — Пока наконец не нашёл своего ангела.

Моё сердце сжалось.

Всё это не могло быть реальным.

Мы были друг у друга. Наконец.

Но что это значило? Что это могло значить?

Я села, когда Давиан протянул мне стаканчик с какао, и отпила из своего, изучая красивого мужчину, забредшего в мою жизнь.

Он поставил стаканчик, достал маленькую чёрную бархатную коробочку, и я задержала дыхание, когда он открыл её и посмотрел на меня.

Озадаченная, я смотрела на серебряный наконечник пера, который он достал на тонкой серебряной цепочке и протянул мне.

Я помнила его.

— Это...

— Наконечник, которым я писал на тебе.

В неверии я подняла взгляд на Давиана, который осторожно улыбнулся.

— Переверни.

Дрожащими пальцами я перевернула наконечник и обнаружила тонкую гравировку на внутренней стороне.

Твои чернила. Мои вены.

Не в силах дышать, я смотрела на слова, которые он прошептал мне той ночью.

Его рука сомкнулась вокруг моей, обхватывая ожерелье.

Я никогда не видела более красивое украшение.

— Я хотел умереть.

Я подняла взгляд в его океанские глаза.

— Теперь я хочу жить. Ради тебя, Пёрышко.

Не в силах ничего сказать в ответ и с новыми слезами на глазах, я повернулась и позволила ему надеть ожерелье на мою шею, пока его губы не коснулись моего уха, он обнял меня, и его мягкий мужской голос послал дрожь по моей шее под пальто.

— Поехали со мной в Сиэтл. Пиши со мной. Помоги мне выполнить список желаний. Расширь его, пока в нём не будет тысячи причин остаться со мной.

Горячие слёзы пробивали путь по моим прохладным щекам.

Я позволила себе упасть на него, утонула в его объятиях и посмотрела вверх.

— С самого начала мне нужна была только одна причина, Давиан.

Он знал это, знал, что он был этой причиной. И он дал мне это почувствовать поцелуем в волосы, затем ещё одним.

На мгновение мне показалось, что у нас действительно был шанс.

— Я пойду, куда бы ты ни пошёл, — сказала я в конце концов, когда почувствовала, как его слеза упала на мою щёку, и прижалась ближе к нему.

Давиан притянул меня ближе, позволяя мне прильнуть, пока я не оказалась у него на коленях, глядя на него снизу вверх и видя заходящее солнце в его глазах. Моё отражение.

Он поднял мою руку к себе, сначала поцеловал мои костяшки, каждую по отдельности, затем закатал рукав и начал прижимать свои папирусные губы к моей коже, целуя путь вверх и вниз, медленно, снова и снова...

— Что ты делаешь?

Он закрыл глаза, улыбнулся в моё запястье.

— Целую все шрамы, которые никогда не будут невидимыми для меня.

Трепет пронзил мою грудь, и комок грозился выпасть из своего места.

Внутри меня было так много эмоций, которые хотели вырваться наружу, но единственным выходом были слёзы.

Я пролила их немало, пока он продолжал ласкать это место, и мы остались прижавшись друг к другу на крыше его машины, слушая ещё песни Брайана Адамса, пока солнце не поцеловало море на горизонте, не осознавая, что утонет в этом океане.

— Я обещал тебе кое-что.

Я отстранилась от него, наблюдая, как он соскальзывает с крыши машины, прежде чем помочь мне спуститься и достать что-то из багажника.

С комом в животе, который всё рос, я смотрела на пистолет в его руках.

— Давай наконец покончим с этим.

Его слова, казалось, вызвали одну и ту же мысль у нас обоих, и мы на мгновение посмотрели друг на друга, прежде чем ухмыльнуться, будто мы не держали в руках оружие убийства. То, которое всё ещё вызывало у меня кошмары.

— Это был бы единственный способ, которым я хотел бы умереть, — сказал он с улыбкой на губах. — С тобой. В твоих объятиях.

Одна мысль разбивала меня. Но он был прав. Если бы наши жизни когда-нибудь должны были закончиться, я хотела умереть с ним, хотела уйти с ним. Я не могла представить мир без него. Я не хотела его представлять.

Old Friend (feat. CLOVES)

Robin Schulz, CLOVES

— Идём.

Он взял меня за руку, провёл через дюны, по частично замёрзшему песку к тому месту, где море тоскливо тянулось к пляжу, но так и не могло схватить его.

Он смотрел вниз на пистолет.

— Он принадлежал твоему брату.

— Если бы он знал, что Трой умер от одной из его пуль, — тихо рассмеялась я.

Давиан посмотрел на меня. — Он никогда не узнает.

Я кивнула.

— Мы похороним его здесь, вместе с этим пистолетом.

Снова я кивнула.

Давиан протянул мне пистолет.

— Хочешь ты?

Я покачала головой.

— Ты должен.

Он улыбнулся, снова глядя вниз.

Осторожно я позволила своей руке скользнуть в его, и он немедленно сжал её, ища мой взгляд.

— Спасибо, Квилл.

Я ободряюще улыбнулась ему.

Бросив последний взгляд на пистолет, он поднял его, отвёл руку назад и швырнул далеко в сторону заката, где он где-то вдалеке погрузился в море.

Мы некоторое время смотрели на горизонт.

И снова это было. То интенсивное чувство déjà vu. Будто мы уже смотрели на море вместе. Сопровождаемое глубокой, ненасытной тоской, которая заставляла меня хотеть шагнуть в ледяные волны.

— А теперь? — спросила я в конце концов.

— Мы едем домой.

Давиан повернулся ко мне. На этот раз он был тем, кто ободряюще улыбнулся, прежде чем взять мою другую руку, и мы оба пошли обратно к парковке.

Я остановилась между дюнами.

— Давиан... У меня никогда не было ничего подобного Рождеству.

Он улыбнулся. — Тогда ты познакомишься с ним.

С уголками губ, неуверенно изогнувшимися вверх, я посмотрела на наши переплетённые пальцы, чувствуя теперь уже тёплый наконечник пера на своём декольте под свитером, куда он соскользнул.

— Я не знаю, каким оно будет в этом году, но в следующем мы отпразднуем вместе с Моникой и Ларой. Может быть, даже с Тони. Хотя, думаю, я разрушил нашу дружбу. Он никогда больше не заговорит со мной.

Я подняла взгляд, вспомнила разговор с Моникой, и у меня свело живот.

Давиан, казалось, ещё не знал...

Я сглотнула.

— Я поговорю с ним. Моника поговорит с ним...

— Моника не поймёт, что между нами.

А Тони тем более.

Мне следовало грустить. Но было слишком много причин, чтобы наконец избавиться от большей части моих тревог.

Я положила руку на его щёку.

— Тогда пусть так. Рано или поздно она поймёт. И даже если никто нас не поймёт, мне всё равно, пока мы понимаем друг друга.

Он ответил на мою улыбку, но она продержалась лишь секунду, прежде чем постепенно исчезла, и он посмотрел на наши руки.

— Кажется, у меня есть идея, как мы можем разрушить Джозефа, не подвергая тебя опасности.

Снова это. Узел в моём животе.

Мейплкрест был чистым ядом. Никто не обретёт покоя в этом преступном городе. Но мы оба знали, что я никуда не уйду, пока мой отец не получит по заслугам.

Я кивнула, полная решимости наконец разорвать все последние связи, которые всё ещё привязывали меня к моей старой жизни. Ради Давиана.

— Тогда давай разрушим его.

I Know The End

Phoebe Bridgers

Глава 91

Глава 91

Квилл

Сильвестр

Gimme! Gimme! Gimme!

(A Man After Midnight)

ABBA

Мне следовало чувствовать себя равнодушной, входя в это место — одетой в синее вечернее платье. Особенно с Ларой — в медном атласном платье — справа от меня и Давианом — в чёрном костюме-тройке с полуночно-синим галстуком — слева. Но даже праздничные огни, сотни высокопоставленных гостей — включая некоторых сокурсников — или суетящийся персонал с экзотическими блюдами не могли заставить меня забыть всё, что произошло в этом месте.

Инстинктивно я оглядела переполненный вестибюль в поисках отца, сразу заметила его, погружённого в разговор с мужчинами его возраста, все из которых одобрительно кивали ему и похлопывали по плечу, будто он был человеком вечера.

Не только потому, что он был хозяином. Нет. Все они предполагали, что Арнольд объявит сегодня, что Джозеф скоро возглавит управление Юридической школой Мейплкреста.

Энтони попал в моё поле зрения, его челюсть была напряжена, когда он смотрел на нас через большой вестибюль, будто собирался продолжить с того места, на котором остановился почти две недели назад.

Лара отпустила мою руку со вздохом.

— Я прослежу, чтобы он держался подальше.

И с этими словами она бросилась к Тони и потащила его за собой, что, казалось, не обрадовало его, так как его взгляд в сторону Давиана потемнел, но он позволил Ларе увести его.

Моя линия обзора снова была свободна. И теперь мой отец смотрел прямо на нас.

They've All Gone

Mr. Kamera

Я ожидала, что он посмотрит на меня с ненавистью, покажет мне всю свою неприязнь одним взглядом, но он... улыбнулся.

Это была не приятная улыбка и не дружелюбная... Это была та, от которой костный мозг застывал в моих костях.

Если бы он только знал, какой ошибкой было приглашать нас сюда...

Группа элегантно одетых мужчин вошла в наше поле зрения, и на мгновение рука Давиана коснулась моей спины, возвращая меня в настоящее.

Я попыталась успокоить хаос внутри себя, посмотрела в сторону, только чтобы убедиться, что его ищущий взгляд был устремлён на меня.

Что бы я отдала, чтобы сейчас держать его за руку. Но это было невозможно. Это разрушило бы наш план.

Сегодня здесь было много важных людей. Как и на гала-вечере Фицека. За исключением того, что директор Юридической школы Мейплкреста вместе с другими членами своего избранного круга сегодня вечером будет выдвигать кандидатов на должность директора университета.

Все знали, что никто не осмелится выдвинуть кандидата против кандидата Арнольда. И все знали, кто был кандидатом Арнольда.

В последний раз я видела этого безумного преступника до того, как Моника открыла мне ещё одну тревожную правду об этом человеке. Ту, которую я до сих пор не переварила до конца.

Ничего во внешности или личности Давиана не намекало на этот факт, и я не собиралась искать его тоже.

Вырасти далеко от Фицеков было лучшим, что могло с ним случиться.

Моника ещё не сказала Давиану, и я боялась момента, когда он узнает.

Но все эти годы...

Пара протиснулась мимо нас, и я автоматически придвинулась ближе к Давиану, который немедленно — одной рукой на моей пояснице — провёл меня к одному из окон на краю комнаты, где его поприветствовали двое хорошо одетых мужчин, которых я не знала, и которые немедленно с любопытством посмотрели на меня.

Мы слишком выделялись. Потому что Давиан контролировал каждый аспект своей жизни, кроме своих рук, которые с Рождества искали мои всё сильнее и чаще.

My Home

Myles Smith

Рождество было тем, к чему мне определённо ещё предстояло привыкнуть.

Хотя я уже не могла представить жизнь без запаха рождественских коричных звёздочек Лары, вкуса масляного картофеля с петрушкой Давиана и курицы Моники, мягкого звука рождественского джаза, тихо звучавшего в доме весь день, и ароматических свечей Лары.

Мне всё ещё нужно было привыкнуть к множеству фотографий и тому сюрреалистическому чувству, что у меня была семья, которая действительно будет бороться за меня, если дело дойдёт до крайности.

Моника была там только несколько часов в канун Рождества, и они с Давианом говорили. Долго.

Я знала от Лары только то, что он ещё не знал всей истории, потому что Монике нужны были силы для более трудной части, и она не хотела перегружать Давиана.

Давиан сказал мне, что ему нужно время, но он не хотел терять её как члена семьи, и что она теперь знала всё, кроме той части, которая касалась меня, Джозефа и моих фальшивых документов.

Она знала о нас.

Но она больше ничего не сказала, что не должно было меня беспокоить, но именно это и происходило. И не помогало то, что она обняла меня на кухне на мгновение, сказав «Прости», и пролила слезу.

Я любила её сына. И я была ребёнком в её глазах. Ребёнком того же возраста, что и её внучка.

Это, казалось, ничуть не беспокоило Давиана, потому что каждый раз, когда я спрашивала его о мнении Моники, он говорил, что в нашей жизни всегда будут люди, которые попытаются встать между нами, потому что они видят число там, где мы никогда не учились считать.

Было приятно иметь партнёра, который отказывался сомневаться в нас, хотя у него была тысяча причин для этого. Причины, которые со временем исчезнут. Я чувствовала это...

Лара провела последние несколько дней, чередуясь между нами и Моникой, уверяя нас бесчисленное количество раз с усмешкой, что нам не нужно прятаться от неё, и я была твёрдо убеждена, что все шутки о мачехе были своего рода защитным механизмом, над которым мы оба уже смеялись.

Боже, я никогда не буду ей матерью. Она это прекрасно знала. А если нет, то в следующий раз, когда она назовёт меня так, я не просто швырну в неё её мягкими игрушками. Я закопаю её под ними.

Удивительно, но именно она заверила меня, что не все семьи должны выглядеть одинаково, чтобы быть здоровыми. Что нет правильного или неправильного и, прежде всего, строгой нормы.

Её открытость сбивала с толку не только меня, но и Давиана.

Я понимала, почему он сдерживался в её присутствии, почему был осторожен, потому что всем нам троим нужно было привыкнуть к новой ситуации.

Мы оба действительно старались вести себя как обычно перед Ларой, чтобы не делать это странным или неудобным для неё. Будто между нами не было ничего, кроме дружбы. Но каждый раз, когда её не было с нами в одной комнате, мы не могли держать руки друг от друга.

Каждую ночь он прокрадывался в мою комнату, скользил под моё одеяло и прижимался ко мне сзади, показывая мне своим языком, своими пальцами и своей обнажённой твёрдостью, как сильно он скучал по мне, шепча на ухо все вещи, которые планировал сделать со мной, как только я буду полностью в его распоряжении.

Это были вещи, которые исходили из подавленной части его и которые он намеренно не делал со мной в этом доме. Вещи, от которых шрам под моей грудью болел от тоски. Потому что, хотя я наслаждалась его нежной близостью, что-то внутри меня умоляло служить той одержимой части его, которая стимулировала его творчество. Той части, которая обращалась к моим шрамам через контролируемую боль.

Я не знала, сколько раз мы занимались любовью за последние семь дней. Всё, что я знала, — я никогда не испытывала оргазм так часто за одну неделю.

В его постели, в моей, на его столе, на его верстаке, за диваном, на лестнице...

Сегодня утром он застал меня врасплох сзади в душе, прижал к стене, зажав рот рукой, просто вошёл в меня и снова и снова входил в меня с безудержной интенсивностью, прежде чем кончить мне на бёдра. Не без того, чтобы затем вымыть меня миллиметр за миллиметром, будто я была хрупким антиквариатом.

И одна мысль о том, как он позволил мне скакать на его пальцах, пока он читал в своей постели прошлой ночью, заставляла мои колени слабеть.

Насколько бы невероятно опьяняющим ни был секс с ним, именно маленькие моменты я хотела сохранить навсегда в горько-сладких мечтах.

Когда, пока мы писали вместе, он внезапно брал мою руку и сосредоточенно заполнял её строками, которые, как я мечтала, врежутся в мою кожу.

Когда он надевал на меня ожерелье утром и целовал мою шею так, будто я была многовековой бумагой, готовой рассыпаться под его пальцами.

Когда он засыпал ночью во время письма, и я находила его утром за столом, подкладывала подушку под его голову и позволяла своим пальцам скользить по нескольким седым прядям в его волосах.

Возраст был чем-то красиво сложным. Чем-то непонятым. Люди пытались отделить его от молодости, чётко изолировать. И всё же оба были текучи и взаимосвязаны.

ocean eyes

Billie Eilish

Я повернулась к Давиану и на мгновение забыла, зачем мы здесь. Где мы.

Мужчина, в руки которого я вложу своё хрупкое ядро. Душа, которая заслуживала большего, чем этот сломанный мир. Маленький мальчик, которого я буду держать в объятиях, если судьба попытается сломать его.

Я буду с ним. Пока возраст не настигнет нас. И если существует загробная жизнь, моя чернильная сущность найдёт его снова и снова.

Теперь он был моей семьёй. Тем, что я буду защищать, пока у меня будут силы. И дольше.

Уже сейчас я жаждала взять его за руку и увести в библиотеку, чтобы узнать, что он планировал для меня в прошлом августе.

Возьми себя в руки, Квилл.

Когда я поняла, что Давиан смотрит на меня, уголки моих губ изогнулись вверх.

Лёгкий румянец поднялся к его щекам, будто он не был тем мужчиной, который, когда мы были одни, обматывал мои волосы вокруг кулака, притягивал меня к себе и шептал самые развратные вещи мне на ухо, пока его эрекция была глубоко внутри меня.

Fading Hours

Ahmet Kenan Bilgiç, Turgut Mavuk

— Давиан.

Блондин его возраста, который выглядел как хорошо состарившаяся версия Кена, похлопал его по плечу и полностью проигнорировал меня, в отличие от невысокого коренастого мужчины с ухоженной бородой, стоящего рядом с ним, который смотрел на меня так, будто я была сочным куском мяса, а он — пещерным человеком.

Я смотрела в ответ с приподнятыми бровями и подавляла чувство отвращения, пока мужчина не сглотнул и не посмотрел на Давиана.

Они оба должны были быть юристами. По крайней мере, они носили золотые броши с весами, как многие здесь, будто мы попали на собрание коррумпированного тайного юридического общества.

— Я слышал, ты хочешь вернуться к крупным игрокам? — рассмеялся Кен. — В Вашингтон? — Он восторженно приподнял брови. — И будем честны... — Он понизил голос и указал в сторону, где я теперь заметила Арнольда в компании пожилых джентльменов. — Этот университет всегда был ниже твоей лиги.

— О, я слышал, он определённо возвращается, — сказал Пещерный человек. — Это часть сделки между ним и будущим директором Юридической школы Мейплкреста.

— Джозеф не возглавит Мейплкрест, — недовольно пробормотал Давиан, и Кен снова приподнял брови, на этот раз с удивлением.

— Ты знаешь что-то, чего не знаем мы?

— Он просто непригоден для такой ответственной роли, — сказала я, одарив Кена — который только сейчас заметил меня и немедленно оглядел с ног до головы и обратно — предупреждающим взглядом.

— А вы кто?

Кен хитро усмехнулся.

Давиан прочистил горло, его выражение потемнело, но я была быстрее.

— Худший кошмар республиканца.

Улыбка исчезла с его лица, и Пещерный человек смотрел между Давианом и мной, явно озадаченный.

Я воспользовалась моментом, чтобы одарить джентльменов своей улыбкой с рекламы зубной пасты, прежде чем развернуться на каблуках и уйти, сопровождаемая Давианом.

Another Day in Paradise

Siddhartha Khosla, Carol Kuswanto

Взгляд в сторону показал мне его гордую улыбку.

— Роберт никогда тебя не забудет. Хорошо, что я буду держать тебя подальше от него.

Я знала таких мужчин, как Роберт. Девяносто процентов гостей здесь были консервативными членами так называемой элиты, которая рано или поздно уничтожит себя.

Ещё трое мужчин заметили Давиана и немедленно указали в нашу сторону.

— Ты довольно знаменит, — поддразнила я и остановилась, ухмыляясь.

Оркестр переключился на более мягкую песню, пока всё больше гостей входило на гала-вечер.

Давиан позволил своему параноидальному взгляду скользнуть по толпе, где женщина кивнула ему, но он проигнорировал её.

— И я ненавижу это со страстью.

Он звучал истощённо. Будто хотел убраться отсюда так же быстро, как и я. Но ещё трое мужчин уже направлялись к нам.

— Ты... — Я повернулась к нему. — Пока не начнутся речи, можешь отбиваться от нескольких жадных до денег юристов. Я тем временем займусь своими рукописями.

Он знал об этом уже несколько дней.

— Я бы предпочёл пойти с тобой.

Он немедленно огляделся в сторону моего отца, который, казалось, был поглощён разговором с Арнольдом и тремя пожилыми джентльменами.

— Не волнуйся. Это лучший день, чтобы забрать их оттуда. Он отвлечён, и к тому же...

— Старина Райделл! — рассмеялся очередной подхалим.

Я виновато улыбнулась Давиану, и он, казалось, хотел остановить меня своим умоляющим взглядом. Взглядом, полным следов тех вещей, которые он предпочёл бы делать со мной сейчас. Безмолвной мольбой убраться отсюда как можно быстрее и оставить эту жизнь позади после сегодняшнего вечера.

Я последую за ним, возьму его за руку и наконец закрою эту болезненную главу, чтобы начать новую с ним.

Моя улыбка превратилась в предвкушающую усмешку, когда я скользнула в сторону, хотя далеко не ушла.

She Might Be Scared of You

Luke Richards

В оживлённом проходе я столкнулась с молодым человеком.

Испуганная, мы с Заком смотрели друг на друга, пока он не приподнял брови.

— Ты? Приглашена? Твоя успеваемость настолько плоха, что я удивляюсь, как я вообще считал тебя соперником.

Его выражение вернулось к обычному холодному безразличию. А моё — к обычной жалости.

— Надеюсь, когда-нибудь ты поймёшь, что твой академический успех — всего лишь рамки, в которые ты случайно вписался. Это никогда не приблизит тебя к внутреннему удовлетворению.

Прежде чем он успел ответить, я похлопала его по плечу и исчезла в следующей гостиной, где в основном женщины болтали друг с другом, что заставило меня ускориться, только чтобы чуть не столкнуться с Моникой в следующем проходе, которая держала свой мартини и смотрела на меня так, будто я была призраком, готовым напугать её до смерти.

Обычно я бы сейчас ухмыльнулась. Но было слишком много вещей, которые мы ещё не выяснили. Слишком много невысказанного. И это была лишь верхушка айсберга из лжи под поверхностью.

— Привет, Моника.

Я хотела кивнуть ей и отвернуться, но она схватила меня за запястье.

— Подожди...

Я даже не думала о том, что скажу ей, как отвечу на её вопросы или обвинения, как правильно справлюсь со всем, что она открыла мне. И всё же я остановилась и снова повернулась к ней.

Она колебалась. И жалость в её глазах не делала ситуацию лучше. Или это было... раскаяние?

Я не могла этого...

Снова я повернулась, чтобы уйти, но она снова схватила меня за запястье.

— Я понимаю, что вы оба ошеломлены переменами в вашей жизни, и что вы хотите пробовать новое, в то время как он переживает тревожный кризис среднего возраста.

Что-то внутри меня начало болезненно тянуть.

Конечно, мы столкнёмся с сопротивлением со стороны людей, которые важны для нас.

Её взгляд стал более отчаянным.

— Но он слишком стар для тебя, Квилл.

Моё выражение сгладилось.

— Я люблю Давиана.

Черты Моники вышли из-под контроля.

— Я люблю твоего сына всем, что у меня есть, и всем, что я когда-либо смогу дать. Он спас мою жизнь, и я знаю, глубоко внутри, что мы понимаем друг друга на уровне, который никогда не был предназначен для понимания. Да, возможно, я звучу как влюблённый подросток, Моника, но я предпочту быть влюблённым подростком, который выбирает любить мужчину так, как его должны были любить все эти годы, чем женщиной, которая подавляет свои чувства только для того, чтобы вписаться в очередную форму для льда этого общества. Что бы ни значило любить Давиана, я выбираю это, и это включает в себя отвернуться от тех, кто ставит под сомнение эту любовь в долгосрочной перспективе и тем самым может поставить под угрозу его благополучие. Так что решай, на чьей ты стороне. Потому что, хотя ты много значишь для меня, Давиан значит для меня всё.

Поскольку у меня было чувство, что мартини вот-вот выскользнет из её рук в любой момент, я взяла его из её дрожащих пальцев, поставила на подоконник и повернулась, чтобы наконец спасти свои рукописи из этого проклятого сумасшедшего дома.

You'll See

Gustavo Santaolalla, Juan Luqui

Я поднялась по одной из лестниц на пустой второй этаж, затем по другой на этаж спален, где поспешила мимо своей старой комнаты, дверь которой кто-то заменил, так что выглядело так, будто мой отец никогда не разбивал её.

Полная решимости, я обошла угол к маленькой боковой лестнице, ведущей на чердак, и поднялась по ней так быстро, как позволяли это платье и туфли Лары.

Боже, как я скучала по своим рукописям.

С жгучей эйфорией я распахнула дверь, скользнула в просторный тёмный чердак и закрыла за собой дверь.

Я нажала выключатель, прежде чем сделать последние три шага.

Последние три шага были моими финальными. Затем я застыла соляным столпом.

Глава 92

Глава 92

Квилл

Горящий бумажный замок

FEAR

Нет... нет, нет, нет...

Я хотела глотнуть воздуха, мои лёгкие должны были расшириться. Но расширились только мои глаза.

Нет...

Я хотела за что-то ухватиться, но ничего не было в пределах досягаемости.

Был только он, я и поле битвы, на котором мы находились.

Ни один дюйм пола не был пуст. Всё было покрыто измельчённой бумагой.

Мои рукописи...

Дрожь пробежала по моим ногам, пока мои колени не подкосились, и я не рухнула на пол.

— Нет... — всхлипнула я, впиваясь в бесконечное море бумажных обрывков передо мной. — Нет...

Мой небрежный почерк покрывал обрывки, и мне казалось, что я узнаю последовательности слов, казавшиеся знакомыми, пока моё зрение не затуманилось, и обрывки не выскользнули из моих онемевших пальцев.

Мои лёгкие сжимались... Или это было моё горло? Всё, что я знала в тот момент, — я не могла дышать.

Мои внутренности сжимались, в то время как разрывающее чувство беспомощности безжалостно овладевало мной, и первые слёзы начали течь из моих глаз.

Снова и снова я тянулась к обрывкам передо мной, и желание закричать вслух становилось всё более невыносимым.

Я открыла рот, но не могла вымолвить ни слова, в то время как слёзы неконтролируемо текли по моим щекам.

Я потеряла что-то, но не могла понять, что именно.

В моей груди была дыра, которая росла с каждой секундой...

Это были мои рукописи. Уникальные вещи, которые я никогда не смогла перенести на компьютер до того, как... до того, как стало слишком поздно.

Было слишком поздно.

Моя грудь болезненно сжалась.

Я потеряла свои истории. Свои книги... Сохранённые моменты моей души, которые я никогда не смогу воссоздать...

Сильное рыдание захлестнуло меня.

Мне казалось, что миллионы крошечных осколков моей души сгорали в этот самый момент. Будто я смотрела, как они превращаются в пепел у меня на глазах.

Кусочки, которые я пыталась воссоздать в картину в каждую свободную минуту за последние несколько лет. Чтобы создать что-то прекрасное из тьмы внутри меня.

Искусство.

Кусочки меня самой, теперь ускользающие сквозь пальцы. Кусочки, которые я навсегда буду слышать, кричащими о помощи внутри меня.

Пытка.

Как будто потратить годы на сборку гигантского пазла, только чтобы импульсивный малыш пнул его, пока всё не развалилось.

И знание того, что я никогда не смогу собрать этот пазл снова таким же образом, что я никогда больше не вспомню все те строки, которые давали мне — на доли секунды — иллюзию того, что я могу облечь свои чувства в давно искомые слова, посылало такую ошеломляющую боль по моему телу, что обморок грозился захлестнуть меня.

Ещё одно рыдание вырвалось из моего горла.

Никогда я не чувствовала себя ближе к безжизненности, чем в этот момент.

Мой бумажный замок... Он горел.

Мои рукописи...

Он забрал их у меня.

Наконец, с текущим носом и затуманенным зрением, мне удалось поднять взгляд на него. На мужчину, стоящего посреди бумажного поля битвы, с обеими руками в карманах чёрного смокинга, с выражением лица безумца на грани поджога города.

Мне следовало бояться, выбраться отсюда. Но слишком много столпов внутри меня рушились. Столпов, поддерживающих моё здравомыслие.

Я моргнула, смахивая слёзы.

— Что ты наделал...

Мой голос был не более чем хриплым шёпотом.

Произносить каждое слово казалось самым утомительным делом в мире.

Всё во мне хотело рыться в хаосе вокруг, переворачивать каждый обрывок и искать пригодные куски, даже поднять каждый отдельный фрагмент и собрать их обратно.

Как я должна была это сделать?

Обрывки были такими маленькими...

Их были миллионы.

Как я должна была это сделать?

Что-то внутри меня сжалось так сильно, что я забыла дышать.

Это должны были быть десятки тысяч листов бумаги, которые я заполнила за последние шесть лет.

Шесть лет работы. Уничтожены.

Шесть лет моей жизни. Стёрты.

Будто меня никогда не существовало...

Все эти годы я определяла себя тем, что написала на этих страницах. Вещи, которые теперь были уничтожены. Исчезли. Больше не восстановимы...

Мой отец стёр меня.

Поток слёз хлынул по моему лицу.

— Ты правда думала, что я не найду их?

Он презрительно фыркнул, отвернулся от меня и прошёл по моим осколкам. По моей душе. Истёртый коврик для него.

— Под моей собственной крышей, Онера?

Он нагнулся за большим куском бумаги, поднял его и... разорвал.

Я закрыла глаза в агонии, позволяя слезам течь.

Что я наделала?

Как я могла быть такой глупой... Такой глупой, глупой, глупой...

— Мне следовало развести из этого костёр. — Он уронил обрывки. — Но, по-видимому, тебя всё ещё так легко сломать.

Слишком медленно он прошёл дальше, к столу, за которым я всегда писала по ночам, сметая больше обрывков бумаги со столешницы, будто это были надоедливые пылинки.

Он должен остановиться.

Просто перестать...

Его выражение ожесточилось, и он уставился на массивный телевизор, который я никогда там не ставила.

— Эта нелепая игра окончена. Я хочу, чтобы ты сегодня же отчислилась из университета.

Он развернулся ко мне, его взгляд пронзал меня.

— И кстати. Завтра же ты покидаешь этот город. Раз и навсегда. И если я когда-нибудь увижу тебя рядом с Давианом или моей семьёй, я сделаю всё, чтобы поставить тебя на место.

— Нет...

When Silence Speaks

RealTunesStudio

Я даже не знала, где я нашла силы и смелость перечить ему. Будто я больше не боялась его.

Что ещё я могла потерять, что он мог у меня отнять?

Я лежала в осколках у его ног...

— Что?

Он смотрел на меня в упор, звуча так, будто не расслышал, что заставило меня выдержать его взгляд и заставить себя заблокировать сокрушительный хаос вокруг нас.

— Нет. Я не покину Мейплкрест.

Пока ты не получишь по заслугам.

Его правая бровь дрогнула.

Я ожидала, что он повысит голос, была готова съёжиться, но он... просто раздражённо фыркнул.

— О. Хорошо. — Обе его брови взлетели вверх. — Тогда давай на мгновение представим, что ты держишь рот на замке. Представь, что ты действительно заканчиваешь юридический, в чём я сомневаюсь. Ты могла бы работать среди лучших юристов.

Годами я мечтала, чтобы у меня было всё необходимое, чтобы стать юристом, врачом, учёным или инженером в реальной жизни. Но писать и читать об этом должно было быть достаточно для меня.

Была причина, по которой жизнь вложила в мою руку не стетоскоп, не циркуль и угольник, не микроскоп и уж точно не пару весов, а гусиное перо.

Навсегда я буду гнаться за бурей, бороться за то, чтобы зарабатывать на жизнь своими книгами.

Я обрела покой в том, чтобы быть писательницей, но мой отец никогда не поймёт этого.

Я подняла подбородок к нему, сжав челюсть.

— Я никогда не променяю перо, которое спасло меня, на весы, которые в первую очередь привели меня в эту ситуацию.

Снова он смотрел на меня, и ещё несколько лет назад это колебание наполнило бы Грейвию надеждой. Надеждой, что, возможно, он когда-нибудь поймёт и примет её, что он выберет её вместо системы.

Грейвия была мертва. И Квилл знала, что этот человек, стоящий там, никогда не изменится. Даже ради Давиана.

Он пренебрежительно фыркнул.

— Хорошо, что я не планирую снова совершать ошибку, позволяя паразиту свободно разгуливать здесь, пожирая всё, что элита этого общества с таким трудом построила. И я уж точно не могу позволить тебе разрушить моего единственного настоящего сына. — Он отвернулся, проходя дальше по моему ковру из души. — Давиан создан для величия.

— Тебе никогда не следовало принуждать его...

— Заткнись, Онера!

Я вздрогнула, когда он резко развернулся, и я узнавала его всё больше.

Кто бы мог подумать, что знакомое, доверенное может быть таким токсичным? Что оно может быть вызывающим зависимость...

Я скучала по своему папе, и это сломает меня, если я скоро не покину этот город с Давианом и наконец не оставлю его позади.

Папа умер в момент моего рождения.

— Просто заткнись!

Он поднял указательный палец, шагнул ко мне, предупреждение в его взгляде.

— Мне так надоело слышать твой голос! Видеть тебя рядом с ним! Как ты оставляешь свой грязный след на его жизни! Как ты наполняешь его и наполняешь его снова мыслями, которых у него никогда бы не было, потому что он уважаемый человек!

Он остановился в метре от меня, глядя прямо в мою бездну.

— Покинуть Мейплкрест?! Переехать в Сиэтл?! С девчонкой-шлюхой?!

Комок в моей груди сжался.

— Он может считать себя счастливчиком, что у него есть я! Что я прибираю за ним, как и за всеми в этом городе!

Инстинктивно я пригнулась, но он в ярости развернулся, бросился к столу и ударил кулаками по столешнице.

Это был он.

Джозеф Рихтер.

Человек без контроля. Без сдержек.

— Давиан раскроет, кто он на самом деле.

Его руки впились в обрывки на столешнице, посылая новый поток слёз по моим щекам, прежде чем он развернулся и уставился на меня с глубокой морщиной между бровей.

— О чём ты говоришь?

Он был встревожен.

Я встревожила его.

— О, тебе это понравится.

Мне казалось, что безумие, которое обычно сдерживал мой страх, говорило моим голосом.

— Арнольду это понравится. И кстати... Я скажу им, кто я. И всё, что сделал Джозеф Рихтер. Посмотрим, кто ещё захочет сделать такого человека директором.

Я знала, что зашла слишком далеко, когда он замолчал, его челюсть грозила выскочить из черепа.

— Ты не скажешь ни слова, потому что ты сядешь в тюрьму! — выдавил он.

— О, правда?

Где-то в моих коленях была сила. Сила, которую я использовала, чтобы подняться на ноги.

Мне казалось, что я чувствую следы любви Давиана, текущие по моим венам. Чернила, о которых я не знала, что ношу их в себе.

— Мы с Давианом подготовили иск против сети безопасности Мейплкреста. За несовершенный процесс приёма, позволяющий студентам незаконно зачисляться в систему. Возможно, мне придётся заплатить штраф. Но это... и всё.

Этот человек мог быть непредсказуемым. Но, к сожалению, его кровь текла в моих венах. И он, казалось, осознавал это, потому что его застывший взгляд был устремлён на меня. Будто он забыл, как дышать.

Триумф хотел укорениться во мне, хотел распространиться, побуждая меня развернуться и покинуть этот чердак, оставаться сильной, даже если это означало оставить свою разбитую душу в этом месте.

Внезапно сокрушительная улыбка расплылась по его губам.

И это полностью выбило меня из равновесия.

You'll See

Gustavo Santaolalla, Juan Luqui

— Я боялся, что ты скажешь что-то глупое.

Медленно он покачал головой, будто я не только что разрушила его. Будто, несмотря ни на что, он всё ещё видел во мне упрямую маленькую девочку.

— Поэтому я принёс тебе кое-что.

Он смахнул ещё обрывки со стола.

— Знаешь... У Троя было много врагов.

Комок в моей груди выпал из своего якоря, и мой желудок упал, когда мои пальцы предательски дёрнулись.

— Но никто никогда не осмелился бы перечить сыну самого уважаемого и самого страшного адвоката Америки.

Почему он менял тему? Почему он говорил о Трое сейчас?

Замешательство охватило меня, пытаясь пересилить все остальные чувства внутри меня.

— И представь, что Арнольд сказал мне три недели назад.

Он достал что-то квадратное и чёрное из-под обрывков.

Видеокассета.

— Что его поместье оборудовано восемью камерами наблюдения.

Глава 93

Глава 93

Давиан

Кандидаты в директора

They've All Gone

Mr. Kamera

С невыносимо растущей нервозностью я сжимал в кармане брюк золотую мини-клавишу пишущей машинки, проводил пальцами по её краям и сканировал аудиторию в поисках Квилл.

Прошло пятнадцать минут, и тринадцать минут назад глава Этического комитета поднялся за трибуну и объявил, что сегодня состоится выдвижение новых кандидатов на должность директора и что настало время предлагать кандидатов.

Арнольд как раз заканчивал свою десятиминутную хвалебную речь о Джозефе Рихтере, который, в его глазах, станет отличным деканом факультета, потому что не только учился у лучших, но и играл в их лиге.

Старый ублюдок успешно игнорировал меня, что убеждало меня в том, что ему всё равно, стану ли я преемником Джозефа, что, в свою очередь, могло означать только то, что Джозеф, должно быть, заверил его, что сможет держать меня в узде.

О, он понятия не имел, что ждёт его через несколько минут.

Аудитория зааплодировала, когда Арнольд уступил место главе Этического комитета, и я снова огляделся, но мой взгляд задержался на Энтони, который всё ещё сверлил меня уничтожающим взглядом; рядом с ним Моника, смотревшая на меня с беспокойством; а рядом с ней Лара с виноватым выражением лица.

Я даже не хотел знать, что это делало с Квилл — знать, что её брат и моя мать не принимают её как мою партнёршу, поэтому я держал при себе то, что Моника просила меня прекратить наши отношения.

Когда-нибудь Моника поймёт. Я был уверен. И когда-нибудь я смогу простить её полностью.

Я слишком хорошо знал себя. Держать обиду годами никогда не было частью моей личности, хотя теперь, когда мне приходилось думать о Джозефе, я уже не был так уверен.

Где он вообще был?

Playing Mr. Ganz

Carlos Rafael Rivera

— Мы благодарим директора юридического факультета за его выдвижение. Кто-нибудь хотел бы предложить другого кандидата?

Мой взгляд метнулся к сцене, когда аудитория, как и глава Этического комитета, огляделась.

— Никто?

Я быстро пробился вперёд, вежливо попросив дам передо мной освободить место, и получил кокетливые улыбки, в то время как всё больше глаз обращалось ко мне, пока я наконец не достиг ступеней, ведущих на подиум.

На мгновение я с вызовом выдержал темнеющий взгляд Арнольда.

Приятного вечера и вам.

— Профессор Райделл... — раздался удивлённый голос профессора доктора Фишера, и по залу пробежал тихий ропот. — Какой приятный сюрприз.

Я прервал становившийся всё более неловким зрительный контакт с Арнольдом и одарил мужчину вежливой улыбкой, когда он уступил мне место у трибуны.

— Вы выдвигаете себя?

— Определённо нет, — рассмеялся я, и он присоединился, как и большая часть аудитории.

— Нет. На самом деле, я должен сказать кое-что важное.

В зале немедленно воцарилась тишина, и я заметил устремлённые на меня ожидающие взгляды гостей. Вместе с удивлёнными взглядами Тони и Моники.

Но я попытался сосредоточиться на своих следующих словах; на всех юристах и судьях, которых я встретил за последние два десятилетия, и на том, окупятся ли все годы моей карьеры, потраченные на установление связей с ними.

Как ни странно, именно студенты и репортёры у края лестницы заставляли меня нервничать больше всего. Последние не знали, что после сегодняшнего вечера они получат повышение.

Чёрт, мне нужна была Квилл, нужны были её глаза. Я знал, что как только увижу её, всё внутри меня успокоится. Мы сделаем это сегодня вечером. Вместе.

Но я нигде не мог её найти.

Ей следовало подождать, пока я не смогу помочь ей с рукописями. Она, вероятно, боролась с теми коробками, о которых говорила мне.

Я хотел последовать за ней, но бесчисленные бывшие сокурсники и экс-коллеги буквально охотились на меня и расспрашивали о моих карьерных планах, и я снова был удивлён, как быстро здесь распространяются новости и слухи.

Сосредоточься, Давиан...

Я прочистил горло и огляделся.

First Day in Court

Atli Örvarsson

— Многие из вас знают меня по Вашингтону, и многие спрашивали меня за эти годы, почему я почти десять лет назад оставил хорошую работу ради должности в Юридической школе Мейплкреста.

По залу пробежали одобрительные кивки.

— Уже тогда меня вдохновляла идея быть среди тех, кто готовит завтрашних самых известных юристов к жестокой конкуренции внутри правовой системы. И к суровой реальности, с которой они столкнутся в тот момент, когда их бросят в залы суда без предупреждения, где, с тяжестью большой ответственности на плечах, они должны научиться различать правильное и неправильное.

На лицах нескольких тихо посмеивающихся гостей появились забавные улыбки.

— Некоторые из вас назовут меня идеалистом, но я намеревался изменить ситуацию. Сделать систему лучше.

Несколько идиотов и несколько незнакомых мне людей рассмеялись, будто я пошутил, и остальная аудитория присоединилась.

— И всё же я был слеп почти десять лет.

Улыбки исчезли с их лиц, и воцарилась абсолютная тишина.

Хорошо.

— Слеп к тому факту, что я ничего не могу улучшить, пока поддерживаю тех людей, которые продвигают регресс вместо прогресса. И которые были бы сомнительными образцами для подражания для юристов завтрашнего дня.

Без колебаний я посмотрел на Арнольда, рядом с которым к тому времени присоединились Таддеус с сыном и женой.

Мне было всё равно, что Таддеус снова выглядел так, будто его челюсть вот-вот отвалится.

Всё, что я видел, — это разъярённый Арнольд, сожалеющий, что никогда не уничтожил меня.

Ропот в аудитории становился громче, и камеры вспыхивали на периферии моего зрения.

Пусть репортёры из Вашингтона запечатлеют, как сильно я презираю этого человека.

Я снова посмотрел в толпу, где Моника улыбалась мне стеклянными глазами, в то время как Тони сжимал челюсть ещё яростнее.

Я знал, что он ценит то, что я здесь делаю, но он не покажет этого, потому что его собственная гордость мешала. И потому что он, вероятно, будет хотеть разорвать меня на части до конца моих дней.

— Мне потребовалось почти десять лет, чтобы осознать, что Юридическая школа Мейплкреста — самая отсталая юридическая школа в этой стране. В этом году произошло то, что должно было случиться давно. Первая женщина в истории поступила сюда как студентка.

Уголки губ Моники поднялись выше, пока слеза не вырвалась, и она быстро вытерла её.

Взволнованный шёпот в толпе усилился.

— И как член факультета я с сожалением осознал, что это место небезопасно для женщин и не открыто для перемен, и что абсолютно ничего не изменится, если Юридическую школу Мейплкреста возглавит кто-то, кто был обучен лично тем самым человеком, который позволил этому месту прийти в такой упадок.

Репортёры приблизились, некоторые наспех записывали заметки, в то время как аудитория становилась всё более беспокойной.

— Джозеф Рихтер был моим наставником. Я многим ему обязан. Он многому научил меня в жизни. И именно поэтому я позволяю себе сказать, что нет ни одного мужчины — за исключением Арнольда Фицека, — который менее подходит для этой должности.

Мои слова вызвали бурю негодования в толпе, и я впился пальцами в дерево трибуны, не готовый к тому, что будет дальше.

Мне нужна была Квилл, нужен был её взгляд, её улыбка...

Где, чёрт возьми, было моё Пёрышко?

Только сейчас я понял, что ключи от машины всё ещё были в кармане брюк. Квилл хотела взять их, чтобы положить рукописи в машину...

Нервозность в моём животе росла, но я отодвинул её.

У нас был план. И если я сейчас отступлю, всё будет напрасно.

— Я хотел бы выдвинуть того, кто заслуживает эту должность. Потому что этот человек — в отличие от нынешнего директора и его предпочтительного преемника — действительно выступает за будущее юридической школы и более справедливый мир, ни разу не склонив головы перед теми, кто почивает на предположении, что они в большинстве.

Снова воцарилась тишина.

Напряжение висело в воздухе.

Я протянул руку и указал на аудиторию.

Немедленно все повернулись к Тони.

— Профессор Моника Бергер.

Она прижала руки ко рту, не в силах сдержать слёз, и три женщины из Этического комитета, стоящие прямо рядом с ней, немедленно начали улыбаться и аплодировать, побуждая удивительное количество профессоров и в конце концов остальных гостей присоединиться.

Несколько репортёров немедленно бросились к Монике, рядом с которой Лара улыбалась мне со слезами на глазах, в то время как Тони смотрел на меня в замешательстве, а затем на Монику, прежде чем напряжение наконец сошло с его лица, и он притянул Монику в объятия.

На мгновение я был загипнотизирован взглядом Арнольда, который больше не был устремлён на меня, а теперь сверлил Монику. И то, как он смотрел на неё с неудобной интенсивностью, послало дрожь по моей спине.

Он ненавидел её. Но насколько сильно, я понял только сейчас.

Это должно было наполнить меня не чем иным, как удовлетворением, но этот взгляд был чем-то другим. Чем-то, что заставит меня убедиться, что Моника никогда больше не окажется рядом с ним.

— Профессор Райделл! — крикнул один из репортёров, толпящихся на лестнице передо мной. — Что делает профессора Бергер подходящей для этой должности?

Женщина-репортёр оттолкнула его и протянула мне микрофон. — Что вы подразумевали, говоря о директоре Фицеке?

— Профессор Райделл!

Ещё репортёры пробивались ко мне.

— Что сделал Джозеф Рихтер, чтобы вы обратились против него?

С взрывающейся нервозностью внутри я наклонился к микрофону.

— Он — причина, по которой Атрианиме пришлось остаться анонимной и годами не писать.

Немедленно толпа снова повернулась ко мне. Особенно студенты.

Все репортёры теперь приблизились к лестнице, и журналисты подавали знаки операторам отвернуться от Моники.

— Откуда вы это знаете?

Всё больше микрофонов прижималось ко мне, и я позволил одной руке скользнуть в карман брюк, чтобы сжать клавишу машинки.

Единственный ключ, который мне когда-либо понадобится.

— Потому что я — Атрианима.

Глава 94

Глава 94

Квилл

Свободное падение

Numb

Manafest, UNSECRET, GREYLEE

Вся сила, которую я чувствовала всего несколько секунд назад, ушла из моих колен, когда мой отец вставил кассету в видеомагнитофон и направил пульт на телевизор.

Экран замигал, прежде чем тихий шипящий звук заполнил комнату, и появилось изображение.

Это были ступени террасы снаружи поместья Фицеков. Перед ними я, лежащая в гравии, достающая пистолет из клатча. Тот самый, который мы с Давианом бросили в море.

Внезапно я задержала дыхание, когда увидела, как отдача, вновь открывшая мою рану, прошла через мою руку, прежде чем Трой рухнул на меня.

Мне казалось, что я снова там. В ту ночь. Будто я чувствовала Троя на себе...

Желание наполнить лёгкие воздухом встретило лишь пустоту, потому что моё тело не реагировало. Не могло...

Видео проигрывалось снова... и снова...

Но часть отсутствовала. Та часть, где Трой напал на меня.

В этой записи это выглядело... будто я нападала на него.

— Знаешь, на что это похоже, Онера?

Мой отец остановил запись и торжествующе посмотрел на меня.

— На убийство с применением огнестрельного оружия.

Нет...

Я покачала головой, вдохнула, но не могла по-настоящему пропустить воздух в лёгкие.

Я была убийцей. И теперь он знал это.

Он положил пульт на стол и шагнул ко мне.

Он знал. И у него были доказательства.

Когда Тони сказал мне, что пригласил меня, я чувствовала, что он что-то замышляет.

Мне следовало знать.

Он был непредсказуем.

Этот удар ещё даже не достиг меня по-настоящему, а я уже знала, что проиграла.

— Обычный гражданин Вирджинии с хорошим адвокатом может добиться сокращения срока до тридцати лет. С очень хорошим — даже до пятнадцати.

Он обошёл меня, как хищник, знающий, что между ним и его добычей ничего нет.

И вдруг я больше не могла блокировать хаос вокруг себя. Все эти обрывки бумаги. Разорванные кусочки меня, которые будут потеряны навсегда...

Это просто обрушилось на меня. Безжалостно. И без пощады.

— Знаешь, что получает женщина с подростковой и уголовной историей из нескольких краж со взломом и незакрытыми обвинениями, фальшивой личностью и тремя лучшими адвокатами штата, работающими против неё?

Он презрительно фыркнул, завершая круг вокруг меня.

Где бы я ни была, я больше не контролировала своё тело.

Слёзы выступили на моих глазах, хотя я ещё не осознала, что означали его слова.

Часть меня знала. Часть, которую я только начинала понимать.

— Пожизненное без права досрочного освобождения.

Я закрыла глаза. Слёзы просто падали, беспрепятственно, прокладывая свой знакомый путь к подбородку, откуда капали на обрывки бумаги.

Давиан.

Я теряла его.

Я отвернула голову от отца, когда в моём воображении открылись все двери, и бесчисленные сценарии ужасов моего будущего встали перед моим внутренним взором, как цунами, нависающие надо мной в бесконечном море.

И как бы отчаянно я ни искала. Среди всех этих сценариев не было ни одного, в котором Давиан держал меня за руку. Ни одного, в котором он прижимал меня к своей груди и целовал мои волосы. Ни одного, в котором он держал меня и смотрел в мою душу так, будто знал, что она предназначена быть его домом.

Давиан был моим домом.

Но волны цунами в моей голове были слишком большими. Слишком свирепыми. Готовыми смыть каждый клочок дома и надежды, который я когда-либо чувствовала.

— Давиан не сможет спасти тебя от этого. И если он умён, он увидит в этом свой звонок к пробуждению. Но ты, Онера... — Он остановился перед столом, глядя на меня с презрением. — ...ты вырыла себе могилу этой неосторожной ошибкой.

Он открыл пиджак, но я едва заметила.

Мои колени подкосились из ниоткуда. И на этот раз я сомневалась, что они когда-нибудь снова обретут силу, необходимую, чтобы унести меня отсюда.

Я снова рухнула на пол. И то, что всего мгновение назад казалось хаосом, теперь было единственным, за что я могла держаться.

— Ты навсегда запомнишь, что тебе никогда не следовало доводить меня до предела.

Борясь с его словами, я снова зажмурилась до боли, выжимая из глаз новые слёзы, в то время как волны цунами поднимались всё выше.

— В камере.

Я лихорадочно покачала головой, отказываясь верить.

— Совершенно одна.

— Нет, — тихо всхлипнула я.

Давиан.

Мне нужен Давиан.

— До конца твоего жалкого существования.

— Нет... — отчаянно зарыдала я.

Я теряла Давиана.

Я теряла его навсегда.

— Алло? — раздался незнакомый голос.

Я подняла взгляд на отца, который держал в руках телефон.

Он смотрел на меня, его взгляд был таким же мёртвым, каким я буду чувствовать себя, когда они заберут единственное, что когда-либо имело смысл.

Я не могла потерять его...

— Вы хотели узнать имя убийцы Троя Фицека?

— Нет, — снова всхлипнула я, но было слишком поздно.

Мой отец говорил так, будто это был обычный телефонный звонок.

— Грейвия Онера Рихтер.

Озадаченная, я моргнула, смахивая слёзы, но приходили новые.

Мой отец произнёс моё имя...

— Она проникла на мой новогодний гала-вечер. И оставила беспорядок на моём чердаке.

Будто мой собственный отец вонзал мне нож в спину и поворачивал его. Снова и снова.

Это никогда не прекратится. Никогда...

— Да, вы правильно расслышали. Рихтер.

Он повесил трубку, сунул телефон обратно в карман и холодно посмотрел на меня.

Нож всё ещё торчал в моей спине. Поворачиваясь, как стрелка часов. С самого моего рождения.

Как моё сердце умудрялось оставаться живым до сегодняшнего дня? Почему моё тело поддерживало жизнь в том, что никогда не было желанным?

— Зачем ты выдал себя...

Это был не мой голос, и всё же я говорила. Короткое замыкание в мозгу. Потому что я потеряла над ним контроль минуты назад.

Триумф в его глазах вернулся.

— Всё это время ты думала, что мне не всё равно, узнают ли люди о тебе. И действительно, мне было не всё равно. Пока ты не застрелила сына моего наставника.

Я была убийцей. И весь мир скоро узнает об этом.

Никто никогда не прочитает мои книги.

— Он напал на меня.

Мой отец сухо рассмеялся. — К сожалению, нет записей, чтобы доказать это.

И нож продолжал поворачиваться.

Этот человек сделает всё, чтобы заставить меня страдать. Он сделал это своей жизненной миссией. А я... не смогу остановить его.

— Почему... — ещё одно рыдание вырвалось из меня, и я поморщилась, моё лицо исказилось от невыносимой боли в груди. — Почему ты уничтожаешь меня...

— Я? — Он шагнул ко мне. — Уничтожаю тебя?

Он присел на корточки передо мной, схватил за подбородок, заставляя меня смотреть на него.

— Это ты уничтожила меня. Каждую секунду с момента твоего появления на свет. Но этот жалкий фарс окончен. Попрощайся с Давианом. Пока у тебя ещё есть возможность.

Он встал.

Нет.

Нет, нет, нет!

Рыдание вырвалось из меня, и я оперлась на пол передо мной, чтобы не завалиться набок.

Я теряла Давиана.

Я теряла его прямо сейчас. С каждой проходящей секундой я теряла ещё одну секунду, которую могла бы провести с ним.

Я теряла свою Птицу чернил.

Бумажную птицу, которая несла меня через бесконечный океан. Подо мной самое глубокое, самое безжалостное море. То, которое я никогда не была предназначена пережить.

Отчаянно я хватала ртом воздух, но лёгкие болели.

Мой отец бросил что-то на пол передо мной, и я услышала металлический звон.

Сначала я заметила спичечный коробок.

Затем я поняла, что это был не спичечный коробок.

— Или сделай одолжение обществу и сотри себя, прежде чем государству придётся тратить на тебя налоги.

Мне казалось, что мои глаза могли цепляться только за коробку. Будто она только что открыла новый сценарий возможностей.

Моё тело не одобряло этот сценарий, играло этот фильм слишком много раз, так что теперь мои руки начали дрожать.

— О чём это я, — рассмеялся он с фырканьем. — Мы оба знаем, что у тебя не хватит духу. — Он шагнул мимо меня. — Я победил, Онера. И я не могу дождаться, чтобы увидеть тебя в наручниках.

Его слова затихли. Как и его шаги. Пока я не услышала скрип чердачной двери. Но этот звук казался мне таким, будто я была за много миль. Будто я уплывала.

Wasteland

Royal & the Serpent, Arcane, League of Legends

Давиан. Давиан...

Я искала в своём сознании Давиана, версии моего будущего, где я могла бы быть его. Но всё, что я находила, — слишком много версий будущего, где на мне были наручники, и между нами были решётки. Так много версий этого кошмара, что этот спичечный коробок передо мной казался ковшом воды в пустыне без оазисов.

Я оторвала взгляд от коробки, позволила рукам скользнуть в море бумаги и вцепилась в остатки своих рукописей с невыносимым разрывающим чувством в груди, пока мучительное рыдание просто не вырвалось из меня.

В месте, куда они меня заберут, ни одна рукопись не будет в безопасности...

И Давиан... никогда больше не сможет защитить меня от этой жизни, и уж точно не от меня самой.

Рыдая, я наклонилась вперёд, прижалась головой к бумаге, пока не выдержала и не начала биться головой о пол.

Снова и снова я запускала руки в бумагу, рылась и рылась, отодвигая тысячи обрывков, пока мои рыдания не заполнили весь чердак.

Я находила сломанные карандаши, расколотую перьевую ручку и чистые листы бумаги.

И с каждой проходящей секундой мне казалось, что кто-то разбивает мои кости молотом, предварительно содрав плоть с моего тела.

Моё тело. Скелет. Клетка для души, которая никогда не была создана для этого мира. Сколько я себя помню, она хотела вырваться, сбежать, далеко. Куда угодно, только не в это физическое существование.

Как я дышала?

Как я всё ещё была жива?

Как я должна была продолжать жить?

Давиан был воздухом, которым мне нужно было дышать.

— Давиан... — хотела закричать я, но всё, что вышло, — хриплый шёпот.

Он не услышит меня. Он не найдёт меня до приезда полиции...

Мы были обречены.

Просто обречены...

Они заберут меня, запрут. Навсегда.

Я не хотела вечности без Давиана. Я была слишком слаба для вечности в этом мире, без этого мужчины, без чьей батареи чернил мои чернила откажутся течь.

Ни тысяча причин не могла сравниться со смыслом, который он придал моей жизни.

Его улыбка... Одна мысль о том, что я не смогу видеть её каждое утро, заставляла меня рыдать в голос, пока я не свернулась калачиком на полу.

Я вцепилась в подвеску, которую он подарил мне, прошептала его имя, и слёзы грозили высушить меня.

Но как может море трагедии когда-либо высохнуть?

Моя рука наткнулась на спичечный коробок.

Немедленно я крепко сжала его.

Нет, нет...

— Давиан... — всхлипнула я. — Пожалуйста, останови меня. Держи меня крепко...

Я хотела, чтобы он взял эту коробку и выбросил её, взял меня в объятия и унёс отсюда, спрятал меня.

Глубоко внутри я знала, что в этом мире я никогда не буду в безопасности от жестокости жизни.

Было только одно безопасное место.

Я зажмурилась, готовясь быть разорванной изнутри, когда волны цунами вздымались всё выше и выше надо мной.

Они не оставят от меня ничего, когда закончат.

Я утону.

Умру медленно.

Годами.

Не осталось жизни. Не на что надеяться. Только тоннель, становящийся всё темнее, и я была слишком слаба, чтобы идти в темноте вечность. Преследуемая образами отца, мамы...

Задыхаясь и рыдая, я притянула спичечный коробок к себе, больше не в силах дышать носом, забитым слезливыми соплями.

Я выдвинула коробку из рукава.

Как только серебряные лезвия внутри сверкнули, всё во мне сжалось.

Я не хотела.

Во мне было так много страха.

Так много паники.

Мой отец был прав. Я была слишком слаба, чтобы сделать это.

Но я также была его дочерью.

Сильное рыдание захлестнуло меня, и что-то в моей груди разорвалось, будто в этот самый момент я падала в свободном падении в море из миллионов осколков.

Это был единственный выход.

Мои руки тряслись так сильно, что я едва могла достать лезвие из коробки и порезала пальцы, но ничего не чувствовала.

Кровь собралась на маленьких порезах, и лезвие чуть не выскользнуло из моих пальцев.

Я снова зарыдала, зарылась лицом в бумагу и зажмурилась.

Инстинктивно моя рука скользнула к шраму под грудью и прижалась к нему, но боль, которая обычно приносила такое облегчение, не достигала меня.

— Давиан... — отчаянно всхлипнула я, подтянула колени к груди, перекатилась на другой бок и открыла глаза, глядя в хаос.

Я не могла уйти. Я не могла оставить его одного.

Но я была слишком слаба, чтобы принять это решение.

Решение уже было принято.

Я вытянула дрожащую руку, глядя на лезвие, которое направляла к своему запястью другой рукой.

Оно чуть не выскользнуло из моих дрожащих пальцев.

Когда оно коснулось моего запястья, я резко вдохнула, зарыдала в агонии и снова зарылась головой в бумагу подо мной.

Всё во мне хотело увидеть Давиана. В последний раз.

Но я не могла. Он остановил бы меня. И тогда было бы слишком поздно.

Если я не сделаю это сейчас, у меня никогда больше не будет шанса.

И одна мысль об этом позволяла волне цунами расти и завиваться надо мной, необузданной.

Она была готова разбить меня.

Я больше не хотела чувствовать пустоту.

Ни боли.

Ничего.

Это был мой единственный выход.

Я подняла голову, и рука, держащая лезвие, начала дрожать сильнее.

— Прости, Давиан. — Мой голос затих в всхлипе. — Мне так, так жаль...

Одним быстрым движением и сильным нажатием я провела лезвием по запястью.

Bleeding Out

Molly Hunt

Незнакомая, пронзающая боль заставила меня резко вдохнуть.

Не прошло и секунды, как кровь хлынула из зияющей раны, которую лезвие оставило на моей коже, будто отчаянно хотела покинуть моё тело.

В неверии я вдохнула.

Я сделала это.

Необычно освобождающее чувство облегчения залило последние нервы, всё ещё функционировавшие, несмотря на системный сбой моего мозга. Затем началась спазматическая боль там, где лезвие разрезало кожу, и я прижала руку к животу, снова задыхаясь.

Я сделала это.

Я действительно истекала кровью.

И это не прекращалось...

Не прекращалось...

Моё дыхание становилось всё более прерывистым.

Я теряла Давиана.

Я действительно теряла его.

Боль в груди была самой интенсивной, которую я когда-либо чувствовала. Жестокое разрывание. Будто масса внутри меня боролась против своего неостановимого распада.

Я хотела крикнуть его имя, но чувствовала себя слишком слабой. Вместо этого я поморщилась и громко зарыдала, чувствуя, как мотыльки в моём животе загораются и отчаянно борются за своё выживание.

Они умрут последними.

Они были его.

Безжалостное разрывание внутри моей груди не прекращалось, готовое разорвать чернильный комок внутри меня, чтобы я потеряла сознание от взрыва боли. Боли от потери его прежде, чем я действительно успела его получить.

С каждой секундой, когда кровь вытекала из меня, я перерезала нашу синюю нить.

Я была нашим разрушением.

Я молилась, чтобы полиция спрятала моё тело от него. Одна мысль о том, что он может увидеть меня такой, разбивала моё сердце.

Я не хотела оставлять его одного. Не так...

Отчаянные рыдания взяли верх, и я прижала своё ноющее запястье к животу.

С растущим отчаянием я подняла голову, огляделась в поисках пера, но не могла найти его.

Я чувствовала тёплую кровь, пропитывающую ткань платья на моём животе, позволила своей неповреждённой правой руке скользнуть к подвеске-наконечнику на шее и искала глазами кусок бумаги, который видела ранее.

Потребовалось слишком много времени, чтобы найти его.

Я не колебалась ни секунды, сорвала ожерелье с шеи и окунула кончик пера в лужу крови, образовавшуюся на моей ладони от одного из ручейков крови, стекающих с моего запястья, в то время как обрывки подо мной постепенно краснели.

Каждое слово, которое мне удавалось написать на бумаге, наполняло меня раскаянием. Раскаянием, которое не брало верх только потому, что адреналин бешено бушевал во мне.

Он хотел, чтобы я выжила, хотел топить меня в панике каждые несколько секунд, хотел, чтобы я покинула этот чердак и искала помощи.

Но в этом мире не осталось ничего, что могло бы мне помочь.

В конце концов, паника внутри меня утихла. И вместе с ней адреналин. Пока приятное спокойствие не омыло меня.

Что, если это был самый мирный конец, который я могла иметь? Что, если я должна дать ему знать...

Я хотела держать наконечник вертикально, но это требовало усилий.

Я хотела спать...

Мои веки дрожали.

Я знала, что следующее предложение будет моим последним.

Моя Птица чернил.

— Прости...

Я не знала, произнесла ли я эти слова, когда позволила наконечнику опуститься и сжала кулак вокруг него. Даже это не сработало... Будто я теряла способность что-либо сжимать...

Я хотела закрыть глаза. Всего на секунду... Всего на мгновение...

Я так устала...

Из последних сил я заставила себя снова искать лезвие, сразу нашла его рядом с собой и прижала к запястью. На этот раз к другому.

У них не должно быть шанса вернуть меня.

У меня почти не осталось сил, но я вздрогнула и ахнула, когда провела лезвием по запястью.

Глубже, чем раньше.

Намного глубже.

Пока боль в руке не напомнила мне, что я всё ещё жива, и приглушённая волна адреналина не омыла меня.

Ни звука не вырвалось из моего пересохшего горла, когда ярко-красная кровь ритмично хлынула из моего запястья.

Связи с моей рукой не было.

Моя рука упала на пол.

Спазм пронзил эту руку, более болезненный, чем на другой стороне, и я перекатилась на спину, истощённая, закрыла глаза, когда судороги, которых я никогда не чувствовала раньше, разорвали меня.

Кто-то обнял меня, нежно погладил мои обнажённые руки и принёс губы к моему уху.

— Ты готова, — услышала я тихий шёпот Винсента. — Позволь мне забрать тебя в Страну Чудес.

Я не сопротивлялась ему, чувствуя, как он поднимает меня.

Образ Давиана промелькнул перед моим внутренним взором. Как он — на крыше своей машины на пляже — смотрел на меня в своих объятиях, солнечный свет в его океанских глазах...

У него были глаза только для заходящего солнца.

Образ становился всё бледнее и бледнее.

Я хотела удержаться за него, хотела почувствовать его губы на своих.

В последний раз.

Но он ускользал от меня.

Моя Птица чернил.

Глава 95

Глава 95

Давиан

Держись

Always Forever

Cults

Едва я произнёс эти слова, как репортёры пробились вверх по лестнице к трибуне.

Казалось, что число журналистов внезапно удвоилось. Будто они прятались где-то, готовые к следующему заголовку об элите.

Их вопросы наводнили меня, но ни один не задержался в моей памяти.

Не в силах ответить ни на один вопрос, я сжал брелок и сканировал взволнованную толпу в поисках ясных серых хрустальных глаз.

Я нашёл их. Только это были не глаза Квилл. Это были глаза Джозефа.

Я ожидал любой реакции. От разочарования до чистой агрессии. И всё же казалось, что я на мгновение выбил его из равновесия.

Мне следовало радоваться, чувствовать триумф не только потому, что я разрушил его репутацию, но и потому, что наконец вышел из тени того жизненного пути, на который он заставил меня встать более двадцати лет назад.

Но это чувство не пришло. Потому что в его взгляде было что-то ещё. Что-то, что усилилось в следующий момент. Оттенок триумфа.

Я не сказал и не сделал ничего, что могло бы заставить этого человека чувствовать себя превосходящим. И если это было не из-за меня...

Моё жалкое сердце сделало тревожный скачок. В следующий момент любое чувство облегчения исчезло.

Где, чёрт возьми, Квилл.

Она должна была быть здесь, чёрт возьми. Я хотел видеть её, хотел знать, что она донесла все коробки до машины и готова уехать отсюда со мной.

Я хотел только одного — покинуть это чёртово мероприятие с ней и поехать с ней в то место, где мы впервые встретились, чтобы смотреть на фейерверк оттуда вдалеке.

Я спрошу её. Сегодня вечером. Маленькая полуночно-синяя бархатная коробочка лежала глубоко в кармане моих брюк, под брелоком.

Мы оба сделали это, вместе, и стали сильнее. То, что было бы невозможно без неё.

Никакой мост в этом мире никогда больше не приведёт нас на грань отчаяния, пока мы есть друг у друга.

Репортёры продолжали толпиться вокруг меня, и я хотел спуститься с лестницы, оглядел зал, ища своё Пёрышко, но вместо этого заметил полицейских, входящих в вестибюль.

Люди повернулись к входу, и большинство репортёров тоже на мгновение отвлеклись.

Полицейские смотрели на Джозефа.

Почему они смотрели на Джозефа?

Он проследил за моим взглядом, посмотрел на них мгновение, затем снова на меня.

Моё сердце выскользнуло из своего места.

Он повернулся к полицейским, для которых взволнованно шепчущаяся толпа теперь расступалась, и поднял руку в мою сторону.

Полицейские посмотрели на меня, мимо меня... вверх по лестнице, как и остальной ошеломлённый зал.

Квилл.

С растущим внутренним параличом я снова посмотрел на Джозефа — как и Моника, Энтони и Лара, — когда полицейские начали двигаться.

Триумф в его взгляде теперь невозможно было не заметить.

Что он сделал...

Я отшатнулся назад к перилам, не уверенный, правильно ли я интерпретирую ситуацию, хотел ошибаться, но... нет... это не могло быть правдой. Он был здесь всё это время...

Что-то внутри меня мгновенно застыло.

В следующую секунду я развернулся, больше не колеблясь, и побежал вверх по лестнице на второй этаж.

Нет... Здесь должно быть недоразумение.

Что он мог сделать?

Что Квилл могла сделать?

Стук в моей груди тревожно звучал в ушах.

Я должен найти её. Я должен вытащить её отсюда.

Чтобы бы ни сделал этот ублюдок, я вытащу её из этого проклятого места раз и навсегда, позабочусь о ней, чтобы ей больше не пришлось с этим сталкиваться.

Я начну новую жизнь. Вместе с женщиной, которую судьба незаслуженно послала мне, чтобы я мог сделать её самой счастливой душой на земле. По крайней мере, настолько счастливой, насколько это возможно в таком мире.

Я бросился по коридору ко второй лестнице, перепрыгивая по три ступеньки.

Тёмное предчувствие охватило меня относительно того, почему полиция могла быть здесь.

Что, если Джозеф узнал, что она причастна к смерти Троя? Что, если она сказала ему?

Нет... Не было причин делать это.

Здесь было что-то ужасно неправильное. И каждая секунда, когда я не держал Квилл в объятиях, её руку в своей, была потраченной жизнью, проведённой в неведении о том, как у неё дела.

Где был этот чёртов чердак...

Я огляделся, заметил ответвление коридора, в котором не был последние двадцать лет, и просто побежал.

Не могло быть, чтобы она всё ещё была там.

Что, если она ждала меня в машине? Что, если она больше не могла здесь находиться?

Чёрт, Давиан, почему ты так долго тянул с этой чёртовой речью?

Когда я повернул за угол, я заметил узкую, крутую лестницу, ведущую к закрытой двери.

Я услышал шаги вдалеке в коридоре.

Никто не посмеет прикоснуться к моей будущей жене, не сломав им пальцы.

С растущим нетерпением я ворвался на лестницу и распахнул дверь.

Первое, что взметнулось ко мне, — белые обрывки бумаги. Обрывки бумаги, покрывающие весь пол.

Но обрывки, которые в первую секунду вызвали узел в моём животе, потому что почерк на них был безошибочно Квилл, исчезли из моего восприятия в следующую.

Hold On

Chord Overstreet

Среди белого хаоса моё Пёрышко лежало на спине, её кожа была пепельной, она смотрела в потолок.

Её тёмно-синее платье было пропитано ещё более тёмными пятнами. Вокруг её раскинутых рук растекалась...

— Нет...

Я споткнулся через хаос, упал на колени рядом с ней и смотрел с разрезов на её запястьях, из которых толстая тёмно-красная жидкость медленно и равномерно вытекала, вверх к её неподвижному лицу.

— Квилл?

Мой панический голос жалобно дрогнул. И мне казалось, что моё сердцебиение было самым оглушительным звуком, который я когда-либо слышал.

— Пёрышко...

Немедленно я наклонился над ней, схватил за плечи, встряхнул, в то время как что-то внутри моей груди сжалось так болезненно, что я больше не мог сделать вдох.

— Пёрышко, пожалуйста...

Но сколько бы я ни тряс её, она не смотрела на меня, глядя в потолок, пока её голова не откинулась в сторону.

Она не двигалась.

Почему она не двигалась?!

Снова я посмотрел на её руки.

Кровь. Почему она истекала кровью?!

— Нет... — прошептал я, когда моё зрение затуманилось. — Блу, пожалуйста...

Я взял её руку в свою, дрожащими пальцами ища пульс.

Тщетно.

— Нет, пожалуйста... Пожалуйста, Квилл...

Тёплая кровь прилипла к моим рукам. Её кровь.

— Нет...

Мой голос был голосом незнакомца.

— Нет, нет, нет, нет...

Болезненное рыдание разорвало моё горло, и мои глаза немедленно наполнились слезами.

Я поморщился от боли, когда такая сильная волна разрывающих эмоций поднялась в моей груди, что её тяжесть грозила раздавить мои лёгкие.

Это не происходило на самом деле. Этого не могло быть.

Это был кошмар. И я хотел проснуться, чёрт возьми! Сейчас!

Дрожащими руками я снова встряхнул её.

— Эй! Давай, Пёрышко! Давай!

Ничего.

Кошмар. Это был кошмар. Должен был быть...

Я наклонился к ней, прижался головой к её груди и прислушался.

Ничего...

Я отодвинулся, глотнул воздуха и посмотрел на её запястья.

Я должен остановить кровотечение...

Лихорадочно я схватил одну из её рук, сжал кулак вокруг открытой раны, но кровь хлестала мимо моих пальцев, заставляя моё сердце пропустить удар, когда я в шоке уставился на свои пальцы, капающие кровью.

— Чёрт...

Слишком много крови. Слишком много крови...

— Чёрт!

Останови это чёртово кровотечение!

Каким-то образом мне удалось притянуть её другую руку к себе, прижать и эту рану, но как бы сильно я ни нажимал, кровь находила путь из-под моей хватки.

Я должен что-то сделать, чёрт возьми!

Мой взгляд метался по комнате, но всё, что я видел, — бумага и кровь.

Моя голова начала кружиться.

Что, чёрт возьми, я должен был делать?! Что я должен был делать?!

Моя грудь вздымалась и опускалась беспорядочно, и я не мог сказать, дышу ли я ещё. И всё же я чувствовал слишком много.

Верни её...

Рыдая, я наклонился над ней, положил руки — над которыми постепенно терял контроль — на её грудь.

— Квилл, пожалуйста...

Я начал компрессию грудной клетки, но что-то глубоко внутри меня кричало, что кровотечение ещё не остановилось.

Я не мог обработать информацию, начал сжимать через равные промежутки, затем наклонился к её губам и дал ей своё дыхание.

Чёрт, я отдал бы ей всё своё дыхание, если бы это было необходимо. Мою чёртову бесполезную жизнь. Потому что без неё она была не чем иным.

Без неё...

Нет...

— Давай, Блу! — умолял я отчаянно. — Давай! Пожалуйста!

Это не могло происходить... Это не происходило. Всё во мне отказывалось верить.

И всё же я отодвинулся и снова положил свои неконтролируемо дрожащие руки на её неподвижную грудь.

— Пожалуйста, Квилл, — выдохнул я, прежде чем снова прижаться ртом к её и отдать всё своё дыхание. — Пожалуйста, Пёрышко, вернись...

Ты мне нужна.

Здесь. Сейчас. Живая.

Я хотел, чтобы она открыла глаза, сделала глубокий вдох, улыбнулась мне.

Безжалостные слёзы затуманили моё зрение.

— Пожалуйста, Пёрышко. Пожалуйста!

Я нажал сильнее, более отчаянно.

Головокружение становилось всё более сильным, пока я не мог сформировать ясную мысль.

Будто все знания, которые я выучил двадцать лет назад на медицинском, были стёрты.

Беспомощность овладела мной так сильно, что ошеломляющее чувство внутри меня достигло пика, как американские горки.

Взгляд на её запястья, из которых всё ещё текла кровь, вызвал окончательное короткое замыкание.

Я больше не знал, что делаю, просто продолжал нажимать, давать ей своё дыхание, но я наполовину рухнул на неё, когда неожиданно болезненное рыдание разорвало мою грудь.

— Квилл... — всхлипнул я в её шею и отодвинулся из последних сил, чтобы продолжить. — Пожалуйста, останься со мной.

Позволь мне отвезти тебя домой.

Я хотел положить руки на её грудь, хотел вернуть её, хотел забрать свою девочку домой, но кто-то грубо схватил меня за руку.

— Нет! — закричал я, пытаясь вырваться, когда меня пытались оттащить от Квилл, и я ускользнул из их хватки.

Я рухнул на неё, вцепился в неё и прижался головой к её груди, ища её сердцебиение, которое всегда напоминало мне, как драгоценна жизнь рядом с ней.

Я должен вернуть своё Пёрышко.

Без неё...

Не было никакого «без неё».

Руки потянулись к моим рукам, но я крепко держался за неё.

— Пожалуйста, Квилл. Пожалуйста... — Я не знал, всхлипывал ли я эти слова, но мой голос в какой-то момент дрогнул. — Пожалуйста...

Soul Tied

Ashley Singh

Я хотел проснуться, открыть глаза и увидеть её лежащей рядом со мной. В нашей постели. С утренним солнцем, проникающим сквозь полог, его тени мягко танцуют на её лице.

Я хотел смотреть на неё, пока она не откроет глаза и не улыбнётся мне сонно, будто я стою этой улыбки.

Я хотел наклониться к ней, нежно поцеловать путь вверх по кончику её носа, пока её беззаботный смех не заставит бабочек порхать в моём животе, и я не обниму её и не притяну ближе, чтобы она не могла сбежать от меня.

Я хотел отвезти её на мост, хотел спросить её...

Я не спросил её...

Я больше не смогу спросить её...

— Нет... — всхлипнул я в её кожу, прижимаясь губами к её шее. — Пожалуйста. Что угодно. Я сделаю что угодно. Только, пожалуйста... вернись...

Руки продолжали тянуть меня всё более безжалостно, так что я тащил её за собой, и её голова снова и снова ударялась о пол.

Они причиняли ей боль.

Моя рука скользнула за её голову, желая удержать её, но как раз в этот момент слишком много рук схватили мои руки.

Моё собственное тело предало меня, и я потерял силы держать её.

Меня оттащили назад, и снова её голова с глухим стуком ударилась о пол, заставляя что-то в моей груди сжаться.

— Нет! — выдохнул я, протягивая к ней руки.

Двое полицейских опустились перед ней на колени, двое других тащили меня назад по измазанным кровью обрывкам бумаги.

Я слышал их голоса где-то вдалеке.

Им удалось загнать меня в угол, и как только они отпустили меня, я упал на четвереньки, желая ползти обратно к своему Пёрышку, но меня снова оттащили.

— Пожалуйста... Позвольте мне подойти к ней...

Они что-то говорили, но я не понимал их.

— Пожалуйста...

Боль в груди была слишком сильной, не прекращалась.

Я должен вернуться к ней.

Я нужен ей.

— Оставайтесь на месте!

Почему я должен... Почему они ничего не делали? Почему они смотрели на неё? Почему никто ничего не делал, чёрт возьми?!

Я был слишком слаб, чтобы бороться против их хватки.

Они должны отвезти её в больницу.

Сейчас.

— Помогите ей... пожалуйста... верните её...

Но никто не двигался.

Мужчины продолжали удерживать меня. Другие стояли на коленях рядом с ней. Один достал телефон, в то время как другой потянулся к обрывкам рядом с Квилл и поднял кусок бумаги.

В этот момент кто-то ещё ворвался на чердак.

Энтони.

Но я сразу забыл о нём, пытаясь снова двинуться вперёд, пока мужчина справа от меня не оттащил меня так сильно, что я ударился о стену позади и стукнулся головой о деревянную балку.

Всё кружилось. Всё больше людей входило на чердак.

И с каждой секундой, когда никто ничего не делал, мне казалось, что кто-то разрывает моё сердце на части, волокно за волокном, осколком хрупкого стекла.

Я кричал её имя, умоляя мужчин что-то сделать, но они были заняты тем, что удерживали Тони от Квилл.

Моя голова упала на дерево позади меня, и я позволил всему контролю над моим горящим телом ускользнуть, в то время как что-то внутри меня разрывалось так медленно, что я не был уверен, переживу ли следующие несколько минут.

Моё сердце болело с каждым вздохом, сжимаясь, готовое задушить себя.

Крики Тони достигли меня.

Он хотел броситься на меня, но полицейские оттащили его, пока он снова не попытался добраться до Квилл, и они вытащили его из чердака.

Мои глаза были устремлены только на Квилл, но я не мог двинуться к ней.

Открой глаза. Поверни голову ко мне, Пёрышко.

После того, что казалось вечностью, на чердак вошли ещё люди и накрыли Квилл белой простынёй.

Нет. Они не могли забрать её...

Она вернётся. Я знал это.

Меня больше никто не удерживал, поэтому я снова пополз вперёд, мои конечности были ватными, а руки липкими, и я добрался до её простыни.

Что-то ударило меня по затылку.

И вдруг всё потемнело.

Глава 96

Глава 96

Давиан

Страна Чудес

Weight

Lee DeWyze

Пока гробовщик, который даже не знал Квилл, произносил надгробную речь, не достигавшую моих ушей, но только ушей нескольких десятков других людей в чёрном — никого из которых я не знал, кроме Энтони, Моники, Лары и Томаса, — я, эмоционально отсутствующий, смотрел на чёрное гранитное надгробие с серебряной гравировкой.

Грейвия Онера Рихтер

Сколько бы раз я ни читал это имя, оно казалось неправильным.

Квилл не хотела бы этого.

Но что я знал… В конце концов, я верил, что она хотела будущего со мной.

Я знал, что эта мысль несправедлива. Что у неё были причины. Что до этого никогда бы не дошло, если бы Джозеф не загнал её в угол.

Возможно, я был парализован изнутри, съеден шоком, но желание заставить этого ублюдка заплатить заставляло мои ноздри трепетать.

Я хотел сломать ему шею. Я всё ещё хотел. Но моя импульсивная попытка доехать до него с кухонным ножом была пресечена телохранителем Бриттани и привела к тому, что у меня временно изъяли водительские права, поместили под наблюдение, а Джозефа взяли под охрану полиции.

Когда я понял, что сжал руки в кулаки, я стиснул зубы, стараясь не искать его взглядом, потому что знал — его здесь нет.

С одной стороны, тот факт, что он не пришёл на похороны собственной дочери, только разжигал мою агрессию к этому человеку. С другой стороны, я знал, что если бы он появился здесь, мне было бы плевать на предупреждение полиции, и я позаботился бы о том, чтобы рядом с этим надгробием появилось второе. А раз уж я за это взялся, я бы навестил и Арнольда.

Пусть посадят меня за решётку.

Даже если их грязная кровь на моих пальцах никогда не заменит её...

Квилл ушла. Она просто ушла. Не попрощавшись со мной.

Это ощущалось как предательство. Сопровождаемое ядовитым чувством, которое заставляло меня гнить изнутри. Час за часом. День за днём. По кусочку.

Когда я не сидел дома под своим столом, ударяясь головой о дерево; или не сворачивался калачиком в её кровати, пытаясь найти её запах, пока боль не грозила разорвать меня на части изнутри, я лежал на полу своего кабинета, глядя в потолок, пытаясь представить, как она провела свои последние минуты, страдала ли она...

Сначала одна мысль заставляла меня плакать часами, пока я не терял сознание от головной боли и нехватки воздуха. Но с каждым днём, когда я лежал там, глядя в потолок с высохшей солью на лице, моё тело всё больше сопротивлялось эмоциям.

Оно не могло их вынести. Оно хотело их заглушить. Оно хотело их уничтожить.

Оно хотело выжить.

Я верил, что никогда больше не окажусь так близко к внутренней пустоте, как перед моей второй попыткой самоубийства в прошлом августе.

Какие бы чувства ни выжили в моей груди, они едва дышали.

Моя внутренняя жизнь напоминала морг эмоций.

Заросший сад, заброшенный садовником. И единственные цветы, которые, казалось, продолжали пробиваться сквозь садовую землю, были цветами сожаления.

Если бы я поднялся на тот чердак с ней, она была бы ещё жива.

Если бы я не взял её на тот гала-вечер, она была бы ещё жива.

Если бы я последовал за ней на террасу той ночью и позаботился о Трое до того, как она была вынуждена сделать это, она была бы ещё жива.

Если бы я остался твёрдым и никогда не прикасался к ней, если бы я убедил её покинуть город и никогда не оглядываться, она была бы ещё жива.

Без меня она была бы ещё жива.

Мне следовало отпустить её.

Потому что одна мысль о «может быть» всё ещё была бы более выносимой, чем уверенность в «нет».

Чувствовать глубоко в венах, как я высыхаю, потому что она больше не может давать мне своей чернильной крови, было похоже на наблюдение за увядающим цветком.

Не было ничего, что могло бы вытащить меня из этого бесконечного лихорадочного сна растущей пустоты и безумия.

Она оставила меня. С самим собой. И я не знал, как долго продержится моя батарея.

Той ночью дыра стала больше.

Мне казалось, что это было вчера, когда я пробивался к её телу.

Одно воспоминание заставляло моё сердце внезапно сжиматься, но мои покрасневшие, пересохшие глаза больше не могли угнаться.

В тот вечер Энтони ворвался обратно на чердак и разбил приклад винтовки о мой затылок, как раз перед тем, как полиция обезвредила и усмирила его.

Я очнулся в больнице.

Без Квилл.

Без жизни в груди.

Лара сидела рядом со мной, плакала и сразу бросилась мне в объятия. Моя маленькая девочка провела три часа в моих объятиях. Три мучительных часа, в течение которых я пролил больше слёз, чем когда-либо в своей жизни.

Когда я вернулся домой, я разгромил свой кабинет, разбил мебель старой бейсбольной битой из гаража, кричал её имя так, будто это могло вернуть её, упал на колени среди всего этого хаоса и лежал там до следующего утра.

Это была ночь, когда мои эмоции решили умереть.

Моника была там каждый день, держа Лару в объятиях, пока я запирался в своём кабинете днём и в спальне Квилл по ночам, пытаясь закрыть глаза в надежде, что когда открою их, моё Пёрышко снова будет со мной. Мой свет.

Но каждый раз, когда я просыпался от беспокойных эпизодов сна, мне казалось, что я снова переживаю то, что её больше нет.

Вокруг меня с каждым днём становилось всё темнее.

Они забрали у меня мой свет. То пламя свечи, которое я поклялся защищать от бурь этого мира всеми силами.

Я положил бы мир к её ногам, прошёл бы через все семь кругов ада, защищал бы её в суде, совершал бы преступления, только чтобы быть с ней...

Но она не знала.

Почему она не знала? Разве я не показал ей достаточно, что построю свою жизнь вокруг неё? Разве всего, что я сделал, было недостаточно?

Нет, Давиан. Ты никогда не был для неё достаточен. Если бы ты был достаточен, она была бы ещё здесь.

Я чувствовал слёзы на своих щеках, но не мог вырваться из собственных мыслей и действительно присутствовать.

С тех пор как её не стало, я жил в прошлом. Единственном месте, где я мог иметь её.

Семь дней потребовалось полиции, чтобы определить причину её смерти.

Причина смерти: Потеря крови в результате самоповреждения

Способ смерти: Самоубийство

Орудие: Лезвие

Прошло девять дней с тех пор, как я в последний раз держал её в объятиях. И всё же казалось, что это было вчера.

Она улыбнулась мне, с тем игривым блеском в глазах, прежде чем отвернуться. На пути к своей смерти.

Это был последний момент, когда я видел её живой. Момент, который вместе со всем сожалением навсегда врежется в мою память.

Что-то холодное на моём носу вырвало меня из путешествия по воспоминаниям. Моё зрение прояснилось, и я смотрел, как снег падает на тысячу белых роз.

На Рождество она сказала мне, как сильно не выносит роз. Что это избитый цветочный символ, часто используемый без всякого глубокого смысла.

Я посмотрел в небо, с которого на нас падало всё больше и больше снега.

Смерть Квилл заморозила небо. И я молился, чтобы все ангелы наверху жалко замёрзли насмерть.

Слёзы просто текли, без особых чувств.

Постепенно я чувствовал все эти взгляды на себе. Взгляды незнакомцев, профессоров или студентов, не имевших к ней никакого отношения. Взгляды прессы, печатавшей газеты с её официальным именем и словамиубийца ,преступница иосуждённая .

Я был так сыт этим миром, хотел видеть его в огне, особенно правовую систему. Но я был слишком слаб, чтобы взять в руки спичку.

Я был мертв.

Когда это случилось? Понятия не имею... Где-то между тем чердаком и моим разгромленным кабинетом.

Всё, что произошло с тех пор, проходило мимо меня, будто кто-то накинул вуаль на моё восприятие. Будто я тонул очень медленно, без сил даже попытаться плыть.

Я тонул и тонул, уплывая.

Я даже не помнил, как сюда попал. Смутные образы того, как я сижу на заднем сиденье Моники, плавали в моей фрагментированной памяти, но они исчезали так же быстро, как и всё остальное, что не имело отношения к Квилл.

Всё, чего я когда-либо хотел, теперь исчезло. И я никогда больше ничего не захочу.

Лара начала рыдать рядом со мной и прижалась к моей руке.

Инстинктивно я притянул её ближе, чувствуя, как её тело дрожит от каждого болезненного рыдания.

Её лучшая подруга была мертва. Из-за меня.

Я чувствовал на себе взгляд Тони, но не смотрел на него, зная, что он выглядит таким же разбитым, как и я, хотя я задавался вопросом, мучило ли его чувство вины так же сильно.

Его сестра была мертва. Из-за меня.

То, что он ещё не застрелил меня, было для меня загадкой. Мне казалось, что что-то внутри меня жаждет этого. Пусть он закончит то, что было так близко к концу.

Моя жизнь никогда не будет прежней.

Всё кончено.

Я смотрел на надгробие, пока людей вокруг нас становилось всё меньше и меньше. Пока Лара не сказала «Пап», но я стоял неподвижно.

Когда-то я был отцом. Даже эта часть меня больше не хотела реагировать, не говоря уже о том, чтобы функционировать.

Прости, Лара.

Мои колени онемели.

Я не знал, как я всё ещё стою.

В какой-то момент я почувствовал, что Лары тоже нет.

Остались только безнадёжный автор и его похороненная муза.

Автор хотел лечь рядом с ней, хотел остаться с ней, хотел сгнить вместе с ней. Его рука в её.

— Ты думаешь, это несправедливо, и винишь себя за то, что сделал что-то не так. Но правда в том, что ты просто не был создан для этой жизни.

Crime Scene Mystery Investigation

RealTunesStudio

Я моргнул, смахивая слёзы, и каким-то образом мне удалось повернуть голову к незнакомцу.

Высокий, спортивный мужчина в элегантном, сшитом на заказ чёрном костюме и тёмно-синем пальто, с короткими волнистыми шампанско-светлыми волосами и поразительными глазами, напоминающими светло-голубые галактики, смотрел на меня пристальным взглядом.

Мне казалось, что я узнаю его откуда-то, но не мог вспомнить, чтобы когда-либо встречал его.

Что он только что сказал?

— Как вы смеете… Кто вы вообще?

Хотя я не хотел вымещать накопившуюся энергию в кулаках на незнакомце, судя по его словам, этот человек не знал границ и, скорее всего, был одним из папарацци, которые днями осаждали нашу входную дверь и уже ждали меня за стенами кладбища.

Атрианима умер.

Стоит ли мне сказать им об этом?

— Дэниел Беллроуз. — Мужчина протянул мне руку. — Главный адвокат по делу Троя Фицека.

Я смотрел на его руку, и когда я не ответил на жест, он опустил её и повернулся к месту упокоения Квилл.

До меня дошло, что он здесь делал, и одна мысль вызвала во мне новую волну истощения.

— Мы считаем, что здесь есть нечто большее. И поскольку вы были близки с мисс Веритас, мы хотели бы вызвать вас в качестве свидетеля.

— Нет интереса...

— Сомневаюсь. — Мужчина продолжал смотреть на надгробие, его выражение было нечитаемым. — Вы один из немногих адвокатов, которые хотят справедливости.

— Бывший адвокат, — поправил я его. — И к этому моменту, самое позднее, я знаю, что в этом гнилом мире не существует справедливости. Там, внизу, в шести футах под нами, лежит доказательство.

Если и существовал такой Бог, то этот Бог не был моим. С самого дня моего рождения он получал удовольствие, забирая вещи, которые что-то значили для меня. Будто ему нравилось видеть, как я ломаюсь. Будто он хотел показать мне, что я не создан для этой жизни.

Боль, с которой моё тело боролось где-то внутри, становилась всё более тупой, и всё же я чувствовал её такой яростной внутри себя, что был уверен — я снова сломаюсь, как только вернусь домой. Если я вообще доберусь домой...

Возможно, мне действительно следует лечь рядом с ней.

Пусть снег накроет меня и унесёт к ней за ночь.

— Мистер Райделл, — сказал незнакомый адвокат деловито, глядя на белые розы. — Через девяносто семь дней к вам в дверь постучит адвокат. Вы откроете ей и впустите её.

Всё в словах этого мужчины вызывало мои хрупкие сигналы тревоги.

— Дайте мне одну причину, почему я должен это сделать.

— Потому что она поможет вам посадить за решётку людей, ответственных за страдания в этом городе и в вашей жизни.

Глубоко внутри я знал, что это именно то, чего я хотел. Но я даже не хотел признаваться себе, в каком состоянии я сейчас находился, не говоря уже о том, что у меня отняли.

Всё, что я хотел, — это Квилл.

У меня не было сил ни на что другое.

— Я не хочу иметь ничего общего с этим городом.

Пусть они разрушат меня окончательно.

— Сделайте это ради неё. Разве она не заслуживает этого?

Я снова посмотрел на мужчину, который говорил так, будто знал нас, изучая его.

— Полиция скрыла улики с места преступления, которые принадлежат вам.

Он достал что-то из пальто, протянул руку — теперь в чёрной перчатке — и вручил мне пластиковый пакет с куском бумаги.

Нерешительно я взял его.

— Мы ещё встретимся.

Я сомневался в этом...

Странный адвокат кивнул мне, развернулся и открыл чёрный зонт, прежде чем исчезнуть с дорожки.

Так же быстро, как он появился, я забыл о нём, мой взгляд был устремлён только на улику в моей руке. И даже сквозь пластик я видел красновато-коричневый цвет.

Почерк Квилл.

Там, где когда-то в моей груди было сердце, вены тоскливо пульсировали в память о её крови. Крови, которая теперь была в моих руках. Её крови.

Лихорадочно я открыл пакет, достал сложенный лист бумаги с благоговейной дрожью в груди, внезапно чувствуя себя бодрым и как будто внутренняя пустота отступала, прогоняемая эмоциями, готовыми прикончить меня на месте.

В моих руках были её слова. Обращённые ко мне. Написанные кровью.

Она писала своей чёртовой кровью.

Мне казалось, что с каждой секундой, когда я смотрел на её корявые строки, мой кошмар возвращался.

Прежде чем мои колени действительно подкосились, мне удалось — вцепившись в письмо так, будто кто-то мог выхватить его у меня в любой момент — добраться до ближайшей скамейки и опуститься на неё.

И потребовалось время, прежде чем я смог прочитать.

Её последние слова...

The Night We Met

Lord Huron

МояПтицаЧернил,

Прости. Мне так, так жаль, что я оставила тебя.

Пожалуйста, знай, что этот конец был последним, чего я когда-либо хотела для нас. И всё же это было больше, чем я когда-либо могла мечтать.

Всю свою жизнь мои чернила текли через этот мир, нежеланные. Пока не встретили твою бумагу. Ты не отдёрнул их, ты развернул их, позволяя мне проникнуть в каждое волокно твоей жизни. И впервые я не чувствовала себя нежеланной, не чувствовала, что я слишком много.

Ты окунул своё перо в меня и превратил мою боль во что-то прекрасное.

Вся кровь, которую я когда-либо пролила, внезапно не была напрасной. Все страдания и разбитые сердца привели меня к этому мосту.

В тот вечер я думала, что упаду. И я упала. Глубоко. Прямо в твои объятия.

Ты поймал меня, Давиан.

Когда ты протянул мне руку и наши пальцы впервые скользнули друг в друга, я почувствовала, что нахожу то, что не знала, что когда-либо теряла. И я понятия не имела, что это прикосновение станет моим домом.

Годами я искала что-то, что всю мою жизнь было всего в нескольких футах от меня.

В последние месяцы я часто думала о том, что было бы, если бы мы встретились раньше. Были бы у нас лучшие шансы или вообще какие-то?

В какой-то момент я поняла, что не хочу знать. Что всё, что я нашла с тобой, может быть только результатом феномена доли секунды. Что разница в одну секунду в нашем прошлом могла бы предотвратить всю нашу историю.

И знаешь, что безумно? Что я прошла бы через весь этот путь, через все эти страдания, снова, только чтобы снова оказаться на том мосту. С тобой.

Это горько-сладко, но, возможно, это цена нахождения чего-то столь драгоценного. Судьба, должно быть, поняла, что ты слишком драгоценен для меня, что я уже попробовала слишком много тебя, не имея возможности заплатить за это. Что я никогда не смогла бы расплатиться, если бы оставила тебя.

Я обрела покой в том, чтобы стареть. С тобой. Я так наслаждалась летом с тобой, что забыла, что в году четыре сезона.

И я знаю, что после дождя приходит солнце. Ты был моим солнцем, Давиан. Но мы оба знаем, что приходит после солнца. И я не могла позволить этому случиться.

Они отняли бы тебя у меня...

И я не могла позволить этому случиться.

Я так боялась. Боялась потерять тебя и выносить это чувство до того дня, когда моё сердце наконец сдастся. Умереть внутри, оставаясь живой, и никогда больше не быть живой.

Злись на меня, проклинай меня и мой эгоизм. Но Квилл, которую держали бы живой за решёткой до конца её дней, больше не была бы той Квилл, которую ты хотел бы любить. Поверь мне. Ты любил бы труп.

Так что возьми воспоминания, которые мы смогли создать в наше время вместе, которое было ограничено с самого начала. Они стоят гораздо больше, чем то, что ждало бы нас, если бы я не приняла это решение за нас. Если бы я не закрыла нашу книгу.

Ты знаешь, что лучшие книги — те, что оставляют в груди тоскливую боль. Те, что не дают тебе того, чего ты желаешь, но пробуждают желания, мечты и полный спектр эмоций, заставляя тебя чувствовать себя живым на мгновение.

Спасибо, Давиан, за то, что ты был моей последней главой. И даже если тебе это может не казаться, ты был моим счастливым концом. Тем, о котором я не знала, что заслуживаю. Я не могла позволить судьбе отнять у меня этот конец.

Кто бы мог подумать, что жизнь даст мне ещё один шанс провести свои последние вздохи в надежде? Провести свои последние удары сердца в такт с самой прекрасной душой, которую я могла встретить?

Это моя история. И у меня хватило сил взять в руки перо и выжать из неё максимум.

Я благодарна, что у тебя есть гораздо лучшие варианты, чем у меня, Давиан. Ты всегда был лучше меня в выживании в этом мире.

И я знаю, что ты думаешь о том, чтобы покончить с этим сейчас, потому что ты не можешь выносить эту боль больше, чем я, и это разрывает меня на части. Но, пожалуйста... Пообещай мне, что ты продолжишь. Пообещай мне, что ты перевернёшь страницу и начнёшь новую главу. Ты уже сделал это однажды без меня. Ты сделаешь это снова.

Есть список желаний, который мы составили в твоей машине. Несколько красивых глав, которые ты должен написать для меня. Пожалуйста, Давиан, обещай мне.

Я не многого добилась в своей короткой жизни, но, эй... Я вернула автора к писательству. К дыханию. И теперь я хочу, чтобы он жил, не оглядываясь, взял перо и закончил книгу, которую начал. Чтобы дать Атрианиме то, чего он заслуживает.

Думай обо мне каждый раз, когда вычёркиваешь пункт. Я буду с тобой. В каждом моменте. Тебе просто нужно закрыть глаза и достаточно сильно представить это.

Но в какой-то момент, Давиан, ты должен отпустить меня. Хорошо?

Мне никогда не было суждено быть чем-то большим, чем воспоминание. Больше, чем чернильное пятно, исчезающее со временем. Как и всё в этом мире.

И я обрела в этом покой.

В тебе, Давиан.

Если ты читаешь это, я уже там, где туман целует сосновые леса и где тёмные тени собирают разбитые части меня, до которых свет никогда не мог добраться. Где бурное море разбивается о скалистый берег того острова, которому я принадлежала с начала моего существования.

Я теперь в Стране Чудес.

С мамой.

И я жду тебя.

Но, пожалуйста, знай, что у тебя есть время. Так много времени.

Если ты не знаешь, что делать дальше, возьми в руку брелок и вспомни мои слова.

Тебе нужен только этот один ключ, чтобы выжать максимум из своей жизни.

Я никогда не имела в виду твою пишущую машинку.

Я имела в виду надежду.

Надежду, которую я видела в твоих глазах всякий раз, когда ты писал, когда смотрел на свою пишущую машинку.

Обними за меня Лару. Скажи ей, что я люблю её. Что у меня никогда не могло быть лучшей подруги, и что я никогда не продержалась бы в старшей школе так долго без неё.

И скажи моему брату, что он должен простить тебя. Что это моё последнее желание для него.

Я не верю в загробную жизнь. Но если такое существует, я обещаю тебе, что найду тебя там. Как я могла бы не найти?

Ты сияешь, Давиан. Продолжай сиять для меня.

Я чертовски горжусь тобой.

Как я могла бы не гордиться?

МояПтицаЧернил...

Wounds from the Past

Gustavo Santaolalla

Последнее слово было едва читаемо.

Слёзы капали на страницу. Слишком много. Поэтому я отодвинулся и вытер лицо кулаками, не в силах контролировать свои рыдания.

Мои руки дрожали, и слёзы не прекращались.

С растущим комом в животе я снова посмотрел на её кровавое письмо.

То, как её последние слова были такими отрывистыми, такими смазанными, сколько капель крови пропитало эту бумагу и вторглось в её слова...

Осознание того, что она писала эти строки, истекая кровью на своих разорванных рукописях, вонзило нож в мою грудь.

Я опустил письмо, зарылся лицом в руки и позволил всем эмоциям вытечь из глаз, позволяя сжатию в груди захлестнуть меня.

Продолжать.

Как она себе это представляла?

— Чего ты ждёшь от меня, Пёрышко? — всхлипнул я в руки, но опустил ту, что держала письмо, чтобы не уничтожить последнее, что у меня осталось от неё, солью слёз.

Я хотел положить его обратно в пластиковый пакет, но заметил что-то ещё, блестящее на дне пакета.

Я засунул руку и достал кусок металла, покрытый красно-коричневой засохшей коркой.

Наконечник пера, которым я писал на её коже.

Твои чернила. Мои вены.

Это был последний удар.

Это было несправедливо.

Несправедливо.

Несправедливо...

Снегопад усилился, решив покрыть кладбищенский пейзаж вокруг меня. Но меня там не было. И я не знал, буду ли когда-нибудь там снова.

Walked Through Hell

Anson Seabra

Глава 97

Глава 97

Давиан

Единственное, что тебе нужно

I Miss You

Løv Li

Как одержимый, я смотрел на тёмно-синюю мягкую игрушку в своих руках, поворачивая её из стороны в сторону, и перед моим внутренним взором мелькали образы ночей, когда она прижимала её к себе.

Мне следовало лечь с ней. В каждую из них.

Её плюшевый кролик в конце концов потерял её запах. И всё же я прижимал его к груди по ночам, будто он мог когда-нибудь вернуться. Будто она могла когда-нибудь вернуться.

Я больше не мог спать. То, чего я не мог делать должным образом уже месяцы. Моя последняя еда была, должно быть, два дня назад, и без Лары я бы даже не удосуживался спускаться на кухню. Рано или поздно я утону в горах белья, сгнию, как и все увядающие растения в этом доме, которые моя дочь начала поливать за меня неделю назад.

Я больше не был тем Давианом, который контролировал свою жизнь. Никогда больше я не буду тем человеком. В тот новогодний вечер он сорвался со скалы и всё ещё находился в свободном падении, готовый разбиться об острые камни на дне своей бездны.

Как долго я ещё буду падать?

Было не чем иным, как чудом, что Лара всё ещё жила здесь, что она терпела меня, хотя каждую ночь засыпала в слезах.

Даже силы сесть рядом с ней и обнять её полностью исчезли.

Плохой любовник, плохой отец…

От меня не осталось ничего, что ещё могло бы пригодиться.

В последний раз я открывал свой почтовый ящик неделями ранее. Тогда он уже был забит письмами от издательства. Я не открыл ни одного, а когда больше не мог выносить звонков, швырнул свой мобильный телефон с крыльца через весь сад, и он с громким всплеском исчез в ручье, протекающем за нашей территорией.

До сих пор я завидовал своему телефону за эту роскошь, которая не была дарована мне.

Но каждый раз, когда я думал о том, чтобы покончить с этим, я оказывался под своим столом с письмом Квилл в руке — я не мог прожить без него ни дня — и через несколько секунд все чувства, которые я таскал с собой весь день под молочной вуалью оцепенения, вырывались из меня.

Раковая опухоль эмоций, которая продолжала расти, питаемая мельчайшими вещами в этом доме, напоминавшими мне о ней. И этот дом буквально дышал воспоминаниями.

Были фотографии, которые Лара сделала за последние несколько месяцев — нас всех вместе. Фотографии её и Квилл в кампусе. Фотографии Квилл со Штрузелем на руках, с того дня, когда они учили его плавать. Те, что с Рождества, где она смеялась так, будто у неё никогда не было ни одного дня тревог, потому что я щекотал её за секунду до того, как Лара сделала снимок.

А затем была фотография, которую Лара вставила в рамку и поставила на прикроватную тумбочку рядом с моей кроватью. Та, где она лежала в моих объятиях, а я держал её близко к себе, прислонившись к камину в гостиной. Я в тёмно-синем рождественском свитере, который Лара подарила мне на Рождество, и Квилл в одном из своих обычных тёмно-синих свитеров.

Лара сделала её на Рождество.

Всего две недели назад я понял, что это единственная наша фотография, которая существует.

Но это были не только фотографии.

Была её зубная щётка, смотревшая на меня по утрам, когда мне каким-то образом удавалось добраться до ванной.

Её ботинки у входной двери, насмехавшиеся надо мной всякий раз, когда я снимал обувь. То, что случалось нечасто, потому что я выходил из дома всего три раза с тех пор, как её не стало.

Маленькие стикеры с заметками о вещах из её книг, которые она не хотела забыть, и всё же оставляла их повсюду в доме — на комодах и подоконниках.

Книги, которые она брала с моих полок, читала и забывала вернуть.

Одежда. Одежды было повсюду. И до сих пор я находил длинные тёмные волосы на своём белье, над которыми когда-то подшучивал над ней. Теперь, когда их становилось всё меньше с каждой неделей, я скучал по ним, потому что они напоминали мне о том, как приятно было целовать её шелковистые волосы.

Так же, как я скучал по кофейным пятнам, которые она везде оставляла. Кофейным кругам на моём столе. Крошкам печенья на моём пассажирском сиденье. Её смеху, который возвращал жизнь в этот дом всякий раз, когда Лара рассказывала ей что-то смешное...

Даже спустя три месяца я всё ещё находил предметы, к которым никто не прикасался с тех пор, как её не стало, оставленные именно так, как только она могла их оставить.

Сначала я следил за тем, чтобы всё оставалось на своих местах, чтобы её следы оставались в этом доме. Но теперь мне просто было больно находить здесь её фрагменты.

Будто она никогда не уходила.

Будто она вот-вот выбежит из-за следующего угла, поднимет взгляд с этими очаровательными красными щеками, от которых я хотел забыть обо всём остальном в своей жизни и поцеловать её, пока мы не окажемся в нашей спальне, где я уберу ненужную ткань между нами и оставлю тысячу поцелуев на её папирусной коже.

Каждый раз, когда я проверял ручку, я подсознательно писал её имя. Её настоящее. Не Грейвия, не Квилл, не Пёрышко…

Блу.

Вдобавок ко всему был этот чёртов пёс, который скулил и обнюхивал вещи, которые Лара ещё не убрала в шкаф Квилл, будто даже он скучал по ней. В какой-то момент, когда я больше не мог этого выносить, я снял её пальто с вешалки у двери и убрал его в её шкаф, чтобы Бадди больше не скулил на него.

Эта комната была наполнена ею, и я был уверен, что даже если я вынесу отсюда всё, я оставлю её следы. Следы вроде крошечных чернильных брызг на стене рядом с её столом.

Повсюду были разбросаны перьевые ручки, а также рукописи, которые я все перечитал, чтобы чувствовать себя ближе к ней. Это были единственные часы, когда я чувствовал её присутствие. Будто она рассказывала мне историю… и ещё одну… и ещё одну… Пока не осталось страниц. Только папки с беспорядочными заметками и планами по созданию миров, настолько детальными, что я был уверен — она должна была работать над ними месяцами.

Три книги, которые она писала, пока жила под этой крышей — пока я убегал от писательства, — были её последней интеллектуальной собственностью, которую я был готов защищать ценой своей жизни.

Чёрт, ей следовало их опубликовать. Столько таланта. Столько потенциала… Столько историй, которые заслуживали быть прочитанными…

Я хотел сделать это для неё.

Но с какой силой?

Отправка их издателю была сопряжена с таким стрессом, что я чувствовал себя слишком хрупким, чтобы справиться. Они будут что-то менять, а я не буду достаточно силён, чтобы отстоять свою позицию.

Если бы моё Пёрышко могло видеть меня, она бы больше не гордилась мной.

По ночам я спал в её кровати, представляя, что она со мной. С её плюшевым кроликом в руках.

Я сосредоточился на кролике передо мной, пока отчаяние не захлестнуло меня, и я не сжал кулак вокруг его живота.

У меня перехватило дыхание.

Там было что-то твёрдое.

Under Questioning

Luke Richards

Я сжал снова.

Там действительно что-то было.

Я попытался нащупать это. Это было маленьким, округлым...

Ошеломлённый, я смотрел на игрушку, прежде чем проверить заднюю часть на наличие шва. И действительно. Когда я ощупал, мои пальцы наткнулись на грубый тканевый шрам.

Не колеблясь, я разорвал его, отодвигая грызущий страх разрушить этого кролика, потому что если внутри действительно было что-то, что Квилл положила туда...

Мои пальцы наткнулись на холодный металл. Знакомый металл.

Я сглотнул.

С растущей нервозностью я достал пулю. Затем другую. И ещё одну...

Какого...

В какой-то момент я больше не видел их в карманах её брюк. И я молился, чтобы она не выбросила их с мостов, хотя я бы понял, если бы она больше не могла выносить их вида. Это было время, когда я — дурак, которым я был, — оттолкнул её.

Даже сейчас я мог бы дать себе пощёчину за это.

Я ожидал найти эти пули где угодно, но только не внутри кролика, которого она прижимала к груди каждую ночь.

Она никогда не собиралась их выбрасывать. Даже если бы я отправил её в большой мир.

Что-то в моём животе болезненно сжалось.

— Пап...

Visions of Gideon

Sufjan Stevens

Я вздрогнул и автоматически засунул пули обратно в игрушку.

— Мм?

На мгновение Лара посмотрела на кролика в моих руках. Её глаза были налиты кровью, будто она только что плакала. А она много плакала с тех пор, как Квилл не стало.

Из-за меня.

— Тебе нужно поесть.

Я просто кивнул и снова посмотрел на Чернила.

Если даже я не смог спасти её, как я мог быть настолько наивным, чтобы верить, что плюшевый кролик сможет?

Лара снова исчезла, вероятно, полностью сытая мной и моим состоянием, и я бы понял, если бы она начала медленно ненавидеть меня и в конце концов ушла. Так было бы лучше для неё. Моя Тыквочка нуждалась в новом начале. Подальше от меня. От этого города.

Как мне продолжать, Квилл? Как? Этот чёртов список желаний ничего не стоит без тебя. Ни одна книга в мире, которую я мог бы написать, не стоит того, если я не пишу её для тебя. Если ты не читаешь её для меня.

— Давиан.

Я снова поднял взгляд.

Моника.

Она казалась более живой, чем Лара и я, хотя я постоянно замечал, как её глаза становятся стеклянными.

— Мм...

Она вошла в комнату Квилл, огляделась так, будто что-то в этом месте вызывало у неё беспокойство, скрестила руки и начала тереть предплечья, будто замёрзла.

— Как долго ты планируешь сидеть здесь?

Я смотрел на шкаф Квилл, пока мой взгляд не ушёл в пустоту, отражающую моё внутреннее состояние.

— Пока она не вернётся.

Моника вздохнула.

— Давиан... Она не вернётся.

Слеза выскользнула из моего глаза.

Конечно, не вернётся. Не в этом был смысл моего ответа.

Моника подошла к кровати, села на край, и впервые за много лет я почувствовал себя маленьким ребёнком, нуждающимся в помощи.

Её рука легла на мою голень, прикрытую спортивными штанами.

— Мне жаль.

Я не мог смотреть на неё.

— Правда? Или ты тайно рада, что я больше не встречаюсь с девятнадцатилетней?

Мой голос был бесстрастным. Таким же пустым.

Я чувствовал её виноватый взгляд. Взгляд, который я знал по последним неделям, когда она пыталась поговорить со мной.

— Она была слишком молода для тебя.

Теперь я всё же повернул голову к ней.

— Она была совершенна такой, какая была.

Её чёртов возраст никогда не играл меньшей роли, чем сейчас, и если Моника не понимала этого, это была её проблема.

Она беспомощно посмотрела на меня, но я снова отвернулся, прислонившись головой к изголовью кровати позади меня.

— Ты собираешься давать показания против Джозефа?

К этому моменту Моника знала всё. Всё. Нелегальную личность, что Квилл была дочерью Джозефа... И худшая часть заключалась в том, что она узнала об этом через СМИ.

Моника прекратила контакты с Джозефом, в первый же день, когда узнала, бросала в меня обвинения, и я проглотил их все.

Теперь я также знал, что она винит себя, что верит, что могла бы помочь Квилл, если бы знала о её связи с Рихтерами.

— Ради кого? Ради того, кто теперь в лучшем месте?

— Квилл заслуживает, чтобы кто-то боролся за её права. Даже если её больше нет с нами.

Её голос дрогнул, и она отвернулась. Взгляд на неё сказал мне, что слёзы взяли над ней верх.

— Квилл предложила выдвинуть тебя на должность директора.

Моника подняла взгляд, уставилась на меня так, будто я дал ей пощёчину. И я знал, что её чувство вины теперь стало ещё тяжелее.

В настоящее время она участвовала в выборах против Джозефа Рихтера, и дела шли лучше, чем ожидалось. Однако я боялся, что голосов будет недостаточно, потому что Мейплкрест был заражён консервативными голосами, и Арнольд был известен тем, что подкупал людей большими деньгами, чтобы они были на его стороне.

Он, вероятно, уже проник в Этический комитет.

Звонок разорвал тишину, и Моника, которая только что смотрела на меня, повернулась к двери.

Meghan's Theme

David Buckley, Luke Richards

Мы оба слушали, как Лара открывает дверь.

Внезапно Моника встала и покинула комнату Квилл, только чтобы вернуться через несколько минут.

— Адвокат...

Мне потребовалось время, чтобы переварить её слова.

Какого чёрта эти люди хотели от меня? Я дал полиции понять, что не буду больше участвовать в этом деле, потому что знал, на чьей стороне были власти.

С растущим разочарованием я встал, провёл рукой по волосам, будто мог что-то сделать, чтобы исправить свой растрёпанный вид, и направился вниз к входной двери.

Когда я увидел молодую женщину с волосами до плеч, изумрудными глазами и сшитым на заказ чёрным костюмом-тройкой — которая немедленно тепло улыбнулась мне и протянула одну из своих рук в чёрных перчатках, — воспоминания о кладбище нахлынули.

Она собиралась представиться, но я прервал её настороженным взглядом.

— Ваш коллега представил вас.

Откуда я знал её? С одного из многочисленных гала-вечеров в Мейплкресте?

Она закрыла рот, пожала мою руку с твёрдостью, необычной для женщины, и на мгновение показалась озадаченной.

— У меня нет коллеги, участвующего в этом деле.

Теперь мне пришлось порыться в памяти.

Разве тот мужчина не говорил что-то о девяноста днях? Но что, если это был другой адвокат, или его заменили?

— Странно, был один мужчина...

— Какой мужчина?

— Что-то вроде... Беллроуз.

Она колебалась мгновение, но, казалось, не знала никого с таким именем. Затем её спокойная улыбка вернулась.

— Кто бы это ни был, я официальный представитель Квиллон Веритас. Моё первое большое дело. — Она кивнула, сжав губы. — И сначала я хотела бы выразить свои соболезнования.

Взгляд сочувствия пробежал по её лицу.

Эти слова... Я больше не мог их слышать.

— Спасибо, — сказал я всё равно, готовый закрыть этот разговор, прежде чем он успеет начаться. — Но я не буду... — Я запнулся. — Что вы сказали?

На мгновение женщина показалась растерянной.

— Я... Что я представляю мисс Веритас и...

— Веритас.

С каких пор они использовали её вымышленное имя?

Осознание наполнило лицо женщины.

— Была подана петиция с требованием, чтобы сторона, защищающая её, называла её именем, которое она выбрала для себя.

Какого...

Я должен был радоваться, должен быть благодарен, но была только внутренняя пустота. И истощение.

— Слушайте, я благодарю вас за это. — Я медленно покачал головой. — Но я не могу этого сделать.

— Мистер Райделл...

— Нет.

Она смотрела на меня, колебалась, затем засунула руку во внутренний карман пиджака, достала матово-чёрную визитку и протянула её мне.

— Если передумаете. Вот мой номер.

Я взял карточку, но не прочитал её, просто кивнул и ждал, пока женщина пожелает мне «приятного дня» и исчезнет в своей чёрной спортивной машине.

Я никогда не встречал такого адвоката.

Какая разница...

In The Stars

Benson Boone

Я вернулся внутрь и направился наверх.

На этот раз, однако, я остановился в коридоре перед её дверью и стоял там, вспоминая, что у меня всё ещё хранятся некоторые её вещи в нижнем ящике моего стола.

Хотя я не был готов снова развалиться на том полу, я хотел иметь при себе каждую последнюю память о ней.

Когда я вошёл в кабинет со всем хаосом, который я оставил здесь три месяца назад, и мой взгляд упал на таблетки антидепрессантов, которые я разбросал по полу здесь в своём бреду две недели назад, я хотел сразу повернуть назад, но преодолел свою трусость и поспешил к столу.

Я заметил маленькую полуночно-синюю коробочку на столешнице, застыл на месте, смотрел на неё, пока мои колени не грозили подкоситься, и с покалывающими кончиками пальцев потянулся к миниатюрной бархатной коробочке.

До сих пор я не открывал её снова. И я всё ещё боялся того, что было внутри.

Это было не так, как с ожерельем с подвеской в виде наконечника пера, которое я носил на шее с её похорон и никогда не снимал даже в душе.

Это украшение здесь напомнило бы мне о том, чего у меня никогда не было и никогда не будет.

Моя захватывающая дух жена.

Я сдвинул застёжку и поднял крышку.

Сначала пришло рыдание, затем солёная вода, от которой мои глаза уже болели.

В изящной серебряной оправе кольца был вставлен красивый чернильно-синий стеклянный камень с крошечными пузырьками и кристаллоподобными структурами.

Через несколько дней после того, как я собрал её слёзы, я поехал к экспериментальному стеклодуву в Балтиморе, который высушил их и затем вплавил в стекло, прежде чем ювелир вставил камень в искусно и тонко украшенную серебряную оправу.

Украшение носило названиеСлеза чернил .

Она любила синий. Она бы полюбила это кольцо.

Я бы спросил её...

Но жизнь отказала мне в этом шансе.

Я поморщился, позволил всем слезам вытечь и прислонился к стене, не выпуская коробочку из рук.

Она была моим внутренним покоем. Но теперь её не было.

Я ждал, пока слёзы смилуются надо мной и позволят мне перевести дух, прежде чем я больше не смог выносить вид кольца и закрыл коробку.

Я снова опустился на колени и выдвинул нижний ящик стола.

Там было так много вещей, которыми я хотел украсить свои полки. Засушенные синие тюльпаны, которыми она заполнила каждый уголок этого дома. Экземпляр «Батарей чернил», который она аннотировала для меня. Коробочка размером с ладонь...

Я остановился, вытащил коробку, в которой Квилл когда-то упаковала мой брелок, и открыл её.

Я совершенно забыл, что вообще сохранил эту упаковку.

Я уже собирался закрыть её, когда что-то привлекло моё внимание.

Крышка... Там было что-то... почерк. Её почерк.

Как я мог не заметить этого тогда?

Эй, безнадёжный автор,

ты знаешь, что как автор я чувствую себя обязанной вернуть на путь другого автора, который сбился с пути, что, к сожалению, означает для тебя, что я буду осаждать тебя, пока ты наконец не начнёшь писать снова.

Можешь плакать об этом, проклинать меня... Мне всё равно.

Поблагодари меня, когда будешь держать в руках свою первую книгу и снова почувствуешь себя собой. И не забудь посвятить одну из своих книг девушке, которая спасла тебя от этого бардака ((:

С днём рождения,

Квилл

Это было точно так же, как когда я впервые прочитал её кровавое письмо.

Моё зрение снова затуманилось, и что-то в моей груди разорвалось, будто там всё ещё оставались кусочки моего старого сердца. Сердца, которое было похоронено вместе с ней.

— Это несправедливо, Пёрышко, — всхлипнул я, мой голос дрогнул. — То, что ты от меня ожидаешь, несправедливо.

И всё же это было меньшее, что я мог сделать для неё.

Она потратила месяцы, пытаясь заставить меня понять, что без писательства я не был собой. И ей это удалось.

Я написал полную треть второй книги, и одна мысль об этом дуэте лишала меня рассудка, заставляя мои пальцы покалывать.

Будто Атрианима внутри меня реагировал на неё, кричал о ней, пытаясь вцепиться в последние следы, которые она оставила в моей жизни.

Он презирал Давиана, хотел его смерти за все страдания, которые он ему причинил. За все годы мучительного воздержания.

Он был единственной частью меня, которая всё ещё хотела жить. Ради неё. Он хотел убедиться, что она никогда не умрёт. Что её никогда не забудут.

И он использовал этот момент моего страдания, чтобы пробиться на поверхность.

Слепо я нащупал визитку, которую только что положил на стол, слабо подтянулся и наконец смог схватить её, прежде чем сел в кресло и с болезненным выражением лица потянулся к телефону, чтобы набрать номер адвоката.

Камиль ДеЛофри.

Кем бы ни была эта женщина, судьба послала её.

Я отказывался верить, что у неё осталось для меня что-то хорошее, но если я всё равно падаю, то я утащу с собой Джозефа Рихтера и Арнольда Фицека. Я дам им сгореть.

И я напишу эту книгу.

Для моего Пёрышка.

Eternity

Alex Warren

Глава 98

Глава 98

Давиан

В суде

Crime Scene Mystery Investigation

RealTunesStudio

— У нас получится? — спросил я, моё напряжение росло, когда я — одетый в один из своих тёмно-синих костюмов — и мисс ДеЛофри — в одном из своих чёрных костюмов-троек — поднимались по ступеням к зданию Верховного суда в Ричмонде.

Было трудно игнорировать репортёров, которые немедленно бросились к нам, но были сдержаны охранниками, работавшими на здание суда.

— Поверьте мне, мистер Райделл, никто не заканчивает процесс без ДеЛофри, — сказала она деловито и с уверенным тоном, к которому я привык от неё.

За последние два месяца мы встречались еженедельно, чтобы разработать наш план. Она всегда оставалась профессиональной, за что я был тайно благодарен, хотя именно поэтому я и не знал, кто она была. Всё, что мне удалось выяснить, — она окончила Гарвард всего год назад и что это было её первое крупное дело. Она была из Канады, где планировала открыть юридическую фирму, как только вернётся.

В любом случае, после моего звонка два месяца назад она пригласила меня на кофе в Балтимор, объяснила ситуацию в деле Квилл и в конце концов посвятила меня в свои планы.

Как бы мне ни удалось работать над этим делом среди всех бессонных ночей, кошмаров, панических атак и углубляющейся пустоты внутри меня, это привело нас сегодня сюда. На процесс Квилл.

Нервозность уже разъедала меня, потому что последнее, чего я хотел, — это провалиться. Если я не сделаю то, что умел лучше всего все эти годы в Вашингтоне до Мейплкреста, и не убежу присяжных в невиновности Квилл, у моего Пёрышка не будет причин гордиться мной. И я не мог позволить этому случиться.

Адвокат везла нас так, будто мы участвовали в уличной гонке, и единственной причиной, по которой моё сердце не выпрыгнуло из груди, было то, что у меня его больше не было.

Чувство, что за мной наблюдают, заставило меня оглянуться через перекрёсток, который был заполнен людьми и машинами.

Холодный блондин в тёмно-синем пальто, чёрном костюме и чёрных солнцезащитных очках стоял на другой стороне улицы.

Внезапно я остановился.

Какого чёрта?

Адвокат с кладбища...

Грузовик перекрыл мне обзор.

— Мистер Райделл?

Мисс ДеЛофри остановилась и ищуще посмотрела на меня.

Я обернулся, но... мужчина исчез.

Либо я уже галлюцинировал от недосыпа, либо...

Или что, Давиан?

Я заставил себя продолжить подъём по ступеням, и мы достигли входа в здание суда, где перед нами распахнули двустворчатые двери, и мы прошли через мраморный вестибюль здания, поднимаясь по лестницам, пока не остановились перед ещё одними двустворчатыми дверями, и она повернулась ко мне.

— Ты знаешь, ради кого ты это делаешь?

Там, где когда-то было моё сердце, предательски дёрнулось, и мой взгляд потемнел.

— Ради Квиллон Веритас.

Мисс ДеЛофри кивнула, расправила плечи, затем открыла двустворчатые двери, и мы вдвоём вошли в переполненный зал суда.

Grand Jury

Atli Örvarsson

Следует отметить, что буквально все, кто имел какое-либо отношение к Квилл, были вызваны в качестве свидетелей. И поэтому я был готов увидеть Монику, Лару, Энтони, друга Квилл Томаса и других профессоров и студентов, которых допрашивали после Нового года, сидящими в первых рядах.

Но я игнорировал их всех, ища человека, которого собирался разрушить сегодня.

Джозеф, одетый в один из своих более нарядных костюмов, как раз поднимался со свидетельского места, но застыл, когда заметил меня, и, как и все остальные в комнате, уставился на меня.

Он выглядел так, будто не ожидал, что я появлюсь здесь.

И, чёрт возьми, было приятно знать, что я разыгрываю свой первый козырь прямо сейчас.

Я не видел его с той ночи и с моей жалкой попытки напасть на него на следующий день. И тот факт, что он выглядел так, будто в его жизни абсолютно ничего не изменилось к худшему, заставлял мои руки сжиматься в кулаки.

Ты причина, по которой моё Пёрышко больше не дышит. Почему она провела всю свою жизнь, мчась по краю существования.

Рад, что пропустил его лицемерную речь, которая, вероятно, заставила бы мои нервы взорваться, я остановился рядом с мисс ДеЛофри.

— Мисс ДеЛофри. Как своевременно. Ваш свидетель следующий, — заметил судья.

Это была чистая удача. Если бы я опоздал, дело было бы закрыто. Официальной даты второго слушания не было.

— Мистер Рихтер, пожалуйста, садитесь.

Он наконец зашевелился и прошёл — к счастью для него — широкой дугой мимо меня, прежде чем сесть рядом с... Арнольдом.

Что этот ублюдок здесь делал?

Он сверлил меня взглядом, как и Монику годами.

Если бы ты только знал, что этот день не закончится для тебя хорошо, ты, гнусный старый ублюдок.

— Мистер Райделл.

First Day in Court

Atli Örvarsson

Он указал на место рядом с собой, и я прошёл мимо присяжных, поднялся по деревянным ступеням и занял своё место на свидетельской трибуне, откуда публика имела беспрепятственный обзор меня, в то время как мисс ДеЛофри села за один из двух передних столов.

— Мистер Райделл, для вашего сведения: факты дела таковы. — Судья прочистил горло. — Обвиняемая, Грейвия Онера Рихтер, застрелила Троя Фицека, своего профессора коммерческого права, из полуавтоматического пистолета 25 ноября 1995 года в 22:37 на частной территории семьи Фицек в Мейплкресте. Выстрел смертельно поразил жертву в шею. Согласно проведённому расследованию, оружие находилось во владении обвиняемой, и она выстрелила намеренно. Видеозапись запечатлела инцидент. Является ли деяние самообороной, совершённым в состоянии аффекта или с умыслом, является предметом дальнейшего расследования.

Камеры наблюдения.

Говорили, что у Фицеков их было восемь.

Я до сих пор задавался вопросом, где именно находились остальные семь, потому что мне казалось безумным, что ни одна камера не запечатлела, как он достаёт нож — который полиция так и не нашла у него, — или как я бегу к машине с Квилл на руках.

Кто-то должен был серьёзно подделать улики. Кто-то, у кого была история заметания чужих следов.

Мой взгляд скользнул к Джозефу, и моя челюсть сжалась, когда наши глаза встретились.

Если бы у меня только были доказательства.

— Кроме того, обвиняемая поступила в частный университет, используя ложную личность, поддельные академические документы и фальшивые официальные правительственные бумаги, чтобы получить незаконный доступ к академическим услугам и институциональным ресурсам. Это является преднамеренным мошенничеством, кражей личности и подделкой документов в нескольких случаях.

Судья поднял взгляд на человека, который казался мне знакомым. Жан Кутольски.

Я уже выигрывал много дел против него. В самом начале моей карьеры, когда я работал на город. И на мгновение мне показалось, что я заметил оттенок злорадства в его взгляде. Будто наши словесные перепалки в суде когда-либо были личными...

— Прокурор Кутольски.

Кутольски встал и посмотрел на судью.

— Обвиняемой предъявлены обвинения в умышленном убийстве, мошенничестве, краже личности и многократной подделке документов, а также в нарушении федерального законодательства об оружии. Расследование мотивов было завершено на основе многочисленных показаний свидетелей.

Закончено, как же.

Я знал, кто за этим стоял, и не сдерживался, возвращая смертельный взгляд Арнольду, пока аудитория не начала переводить взгляды между нами.

После дальнейших формальностей, моей присяги свидетеля и нескольких слов от моего адвоката, прокурор наконец перешёл к делу и, прочистив горло, повернулся ко мне.

Я прервал зрительный контакт с Энтони, который спустя пять жалких месяцев всё ещё выглядел так, будто питал ко мне глубочайшую обиду.

Он винил меня.

Лара не говорила этого, но я знал это от Моники, которая тесно сотрудничала с ним в предвыборной кампании на должность директора.

— Мистер Райделл. Какими были ваши отношения с обвиняемой?

Хотя я готовился к таким вопросам, мне было трудно не поморщиться, когда я отвечал.

— Мы были близки.

Преуменьшение, которое не отдавало должного тому, что связывало нас.

Выражение лица Энтони потемнело.

— Насколько близки?

Мисс ДеЛофри подняла взгляд от своих заметок.

— Возражение, не относится к делу.

Кутольски хотел продолжить, но судья поднял руку.

— Отклонено.

Кутольски озадаченно посмотрел на него, а Арнольд откинулся на скамье, неслышно фыркнув.

— Ваша честь?

— Продолжайте.

Это могло стать интересным...

— Мистер Райделл, расскажите суду, что вам известно об этом деле.

— Мне известно, что Квиллон Веритас никогда не совершала убийства и лишь действовала в целях самообороны от нападения с ножом со стороны Троя Фицека.

Одно воспоминание о той ноябрьской ночи разбило что-то внутри меня, о чём я не думал, что у меня ещё есть. Долгое время я верил, что моё Пёрышко никогда больше не обретёт блеск в глазах. И до сих пор я был рад, что она отправила этого ублюдка на глубину шести футов, даже если это должен был сделать я, а не она.

Нас бы здесь сейчас не было...

— И что именно приводит вас к такому предположению?

Моё внутреннее раздражение было результатом месяцев изоляции. У меня никогда не было проблем с людьми раньше. Но с тех пор, как единственного человека, который мне когда-либо был нужен, больше нет на этой земле, мне было наплевать на всех остальных.

— Я нашёл Квилл в коридоре, расстроенной и свернувшейся калачиком, будто она была в шоке. Она была покрыта кровью, и я отвёз её домой, где она рассказала мне, что произошло.

— Почему вы не связались с полицией на месте?

— Потому что я был в состоянии шока.

Кутольски недовольно взглянул на документы на своём столе, пока я выдерживал любопытные взгляды наблюдателей в зале и других свидетелей.

Они хотели, чтобы я сказал это. Признался в том, что сделал.

Тони, Джозеф, Арнольд...

Почему они не предъявили мне обвинения? Вероятно, меньше из-за отсутствия доказательств, чем чтобы избежать скандала.

Тогда меня бы расстроило, что Тони так легко поддаётся манипуляциям, так проникается этим человеком, который едва ли ценил его. Теперь мне было всё равно. Мне было всё равно на всё.

— Мисс Веритас носила с собой орудие убийства?

— Да.

Зрители немедленно удивлённо переглянулись, включая детектива, в котором я был уверен, что Арнольд подкупил его.

— Где сейчас орудие убийства?

— Возражение, не относится к делу, — вмешалась мисс ДеЛофри.

— Отклонено.

— Пистолет в море, — ответил я, не шевельнув ни одним мускулом лица.

По залу суда пробежал ропот, но он сразу затих, когда судья взялся за молоток.

— Вы хотите сказать, что помогли обвиняемой уничтожить улики?

— Возражение...

— Нет. Я выбросил этот пистолет в море, потому что больше не мог выносить его вида.

Снова раздался ропот, и взгляд Моники был невыносим.

Мы мало говорили за последние несколько месяцев, потому что она всё ещё считала безответственным связываться с моей студенткой. И я привык к её молчаливому осуждению.

Она была единственной, кто мог сейчас заботиться о Ларе. И хотя Ларе исполнится девятнадцать через два месяца, я не прощу себе, если моя маленькая девочка после всего, через что она прошла, не будет иметь кого-то, кто присматривает за ней круглосуточно.

У неё всегда была Моника. Тони. И постепенно я понимал, что она никогда не имела меня полностью. Не потому что меня не было рядом или я не делал всё возможное. Нет... Тот факт, что я действовал, исходя из своих сомнений в том, что я хороший отец, привёл к тому, что я принял множество плохих решений.

Ни одно из них, однако, не касалось Квилл.

— Знаете ли вы, как обвиняемая завладела огнестрельным оружием?

— Это был пистолет её брата, Энтони Рихтера.

Что-то в напряжённом выражении Тони изменилось, и он, казалось, был выбит из равновесия, когда все внезапно посмотрели на него, даже Джозеф.

— Ваша честь, я хотел бы столкнуть свидетеля с ранее данными под присягой показаниями мистера Рихтера.

— Можете продолжать.

— Мистер Рихтер чётко заявил, что хранил всё своё огнестрельное оружие в недоступном для членов семьи месте, — сказал Кутольски, и судья собирался что-то сказать, но я был быстрее.

— Но не вне моей досягаемости.

Все взгляды снова обратились ко мне.

Тони бледнел всё больше и больше.

— Я украл этот пистолет у него много лет назад и хранил его в своём личном владении. Квилл нашла его.

Арнольд приподнял обе брови, что только подогревало мою внутреннюю агрессию.

Он сидел там так, будто всё это его скучало.

Пока что.

— Что делала мисс Рихтер рядом с вашими личными вещами? Согласно документам, вы были её профессором.

— Я был её наставником по дебатам и, следовательно, доверенным советником.

Кто-то в зале сухо рассмеялся. Джозеф.

Он мог считать себя счастливчиком, что здесь были охранники.

Я никогда не прощу его.

— Кроме того, мистер Рихтер был моим наставником много лет, и мне пришлось узнать на семейном ужине, что мисс Веритас не только его дочь, но и подвергалась домашнему насилию — как эмоциональному, так и физическому, — а также пренебрежению с его стороны, поэтому я предложил ей место у меня дома с моей дочерью.

Джозеф вскочил на ноги.

— Как вы смеете!

— Мистер Рихтер... — попытался прервать его судья, но Джозеф поднял в его сторону указательный палец.

— Это ложь!

— Мистер Рихтер. Пожалуйста, сядьте.

Но я ещё не закончил с ним.

Мир должен был узнать, кто такой Джозеф Рихтер. Кто столкнул моё Пёрышко в бездну.

Она была бы ещё здесь, чёрт возьми! Со мной!

Слеза выскользнула из моего глаза, и тишина в зале суда была смертельной.

— Годами он преследовал Квилл, тиранил её, угрожал ей, пренебрегал ею, создавал для неё ситуации зависимости и пользовался ими, терроризировал её и её мать, душил свою дочь, оставляя синяки на её запястьях и шее от его крепкой хватки, и вонзил нож для бумаг в её руку.

Моника прикрыла рот рукой, а другие издали удивлённые вздохи.

Вена — я видел её оттуда, где сидел, — пульсировала на лбу Джозефа.

И в тот момент я был уверен, что он сожалел о том, что когда-либо взял меня под своё крыло.

Хорошо.

— Возражение, не относится к делу! — выпалил Кутольски.

— Отклонено.

Кутольски посмотрел на меня, явно недовольный.

— У вас есть доказательства, подтверждающие такие обвинения?

— На правой руке Квилл есть шрам, видимый как спереди, так и сзади, — объяснил я, и Моника и Тони оба посмотрели на Джозефа с пепельными лицами, в то время как Лара пыталась подарить мне ободряющую улыбку, но потерпела неудачу.

Мисс ДеЛофри встала и передала фотографии вскрытия — на которые я не мог заставить себя взглянуть до сегодняшнего дня — судье, который изучил их, пока я сверлил взглядом Джозефа.

О да. Он сожалел о каждой секунде, потраченной на моё обучение.

— Кроме того, в этой комнате есть другие свидетели, которые могут подтвердить следы, которые Квилл приносила с собой из дома в кампус.

Мой взгляд скользнул к Закари Фаберу и Лукасу Макмиллану, а также к Бриттани, которая немедленно опустила взгляд на свои сложенные руки, в то время как парни отвернулись.

— Возражение, не относится к делу. Джозеф Рихтер не является ни обвиняемым, ни предметом этого разбирательства.

Пока нет...

— Отклонено. Присяжные не будут принимать во внимание заявления, касающиеся Джозефа Рихтера.

Я откинулся на спинку, недовольный.

Как этот мир мог быть таким невежественным?

— Мистер Райделл. — Кутольски смотрел на меня так, как хищная птица смотрит на беззащитную мелкую дичь на бескрайнем лугу перед своей следующей атакой. — Обвиняемая посмотрела видео своего преступления и после этого покончила с собой. Как вы объясняете такое поведение?

Этот паршивый мелкий гад.

— Возражение, предполагает факты, не установленные доказательствами.

— Отклонено.

Кутольски улыбнулся, чтобы скрыть своё разочарование, как делал все эти годы.

Только сейчас я заметил Лили в заднем ряду.

Обычно её появление выбило бы меня из колеи. Но ничто больше не было нормальным.

Пусть она смотрит на меня разочарованно и использует мою слабость, чтобы ещё больше втереться в доверие к Ларе. Пока Моника присматривает за моей малышкой, Лили далеко не уйдёт.

Она была здесь, чтобы вернуть меня на путь после того, как показания пошли не так, как ожидалось. Чтобы воспользоваться моим эмоциональным спадом, чтобы затащить меня в постель сегодня ночью.

Одна мысль вызывала у меня отвращение.

Никогда больше я не лягу с женщиной.

Посмотрим, изменятся ли планы Лили, когда я разыграю свой козырь.

— Мистер Райделл. Что заставляет вас думать, что обвиняемая не лгала, чтобы защитить себя?

— Я хорошо знал Троя. Он был моим однокурсником в колледже.

Моника сжала губы, но я проигнорировал это.

— Согласно другим свидетелям, вы двое были соперниками. Он создавал вам трудности, потому что вы превосходили его. Убийство вашего соперника вам бы вполне подошло, не так ли?

— Возражение, наводящий вопрос.

— Отклонено.

Тем не менее я ответил, потому что одно должно было быть ясным.

— Мы с Троем не ладили, что не означает, что я желал его смерти.

Ложь. Квилл гордилась бы мной.

Однако это было о чём-то другом, кроме моих предпочтений относительно сердечной деятельности Троя.

— За свою карьеру у меня было много коллег, которые были моими конкурентами. Как и у каждого юриста, присутствующего в этом зале. Это просто повседневность и часть юридической профессии.

— Если Трой был соперником, как и любой другой, как вы думаете, почему он напал на мисс Рихтер?

Снова все посмотрели на меня. Все они ожидали, что я скажу, что они двое не могли друг друга выносить.

Волна возбуждения пробежала по моим кончикам пальцев.

Мне придётся их разочаровать.

— Она хотела убедить его объединить усилия против их отцов, чтобы разрушить их карьеры и жизни.

Впервые Арнольд больше не выглядел скучающим, а Джозеф казался совершенно потерянным.

Кутольски тоже выглядел озадаченным, почти забавным.

— Зачем обвиняемой пытаться убедить кого-то, кто её не любит, сделать что-то подобное?

Я держал взгляд Арнольда, глядя между ним и Джозефом.

— Потому что то, что сделали Арнольд Фицек и Джозеф Рихтер, перевешивает обиду между Квиллон Веритас и Троем Фицеком.

Another Day in Paradise

JOYNER, Cat vs Cat

Люди начали поворачивать головы к ним двоим.

Среди них был Тони, который, вероятно, понятия не имел о катастрофической цепной реакции, которую запустил своей лояльностью к отцу.

Пока шестерёнки в голове Джозефа всё ещё, казалось, вращались, осознание промелькнуло на лице Арнольда, как раз перед тем, как он нахмурил свои густые брови и поднялся на трости.

— Ваша честь, это недопустимо!

Судья повернулся ко мне, не давая мне времени насладиться чувством триумфа в груди.

— Мистер Райделл. Я прошу вас воздержаться от вовлечения каких-либо других лиц в дело и придерживаться предмета обсуждения.

Он, казалось, не понимал, что я знаю, как работает коррупция в залах суда, и что у него нет права прерывать меня.

— Ваша честь, — резко ответил я, удерживая его взгляд, осознавая, что он планировал получить сегодня вечером в портфеле не мои деньги, а деньги Арнольда. И я был готов заставить его понять, что я могу это остановить, потому что я был частью этой системы достаточно долго. — Разве вы не хотите знать, почему Трой пытался напасть на мисс Веритас? Что было настолько важным, что её знание представляло угрозу для него?

Судья смотрел на меня.

Он колебался.

Мне было всё равно, что он собирался решить.

Время говорить настало, и я не позволю ничему и никому встать на моём пути.

Решительно я повернулся к аудитории.

— Квиллон Веритас владела кое-чем, что исключит её отца как преемника на посту главы юридической школы, что могло подвергнуть Троя опасности и что отправит его отца за решётку.

Арнольд хотел что-то сказать, но Кутольски был быстрее.

— И что именно это должно быть, мистер Райделл?

Ещё на секунду я наслаждался испуганным взглядом Арнольда и застывшим выражением лица Джозефа, который, казалось, задержал дыхание. Затем я устремил взгляд на них двоих.

— Она нашла это на чердаке поместья Фицеков. Вместе с моей дочерью, которая может это подтвердить.

Теперь лицо Арнольда тоже побледнело.

Он ничего не знал о записях Троя. Конечно, не знал.

— Дневник Троя Фицека, в котором он задокументировал убийство трёх человек еврейского происхождения. Жертвами геноцида стали друг детства Троя и его отец. А также мать Троя. Все застрелены Арнольдом Фицеком.

— Ваша честь! — выпалил Арнольд, и он снова вскочил.

Джозеф, белый как мел, выглядел так, будто его здесь вообще не было.

Полагаю, Мейплкрест теперь твой, Моника.

Но она выглядела такой же потрясённой Арнольдом, как и остальная часть зала.

— Это нелепо! — выпалил он.

— Сядьте, мистер Фицек!

Судья теперь звучал взволнованно, и по толпе пробежал ропот, за которым последовали шепотки и шокированные взгляды, направленные на двух мужчин.

Мисс ДеЛофри встала и передала блокнот судье.

— Что вы, по-вашему, делаете, мальчик! — прохрипел Арнольд и попытался выйти из ряда, где Моника с другой стороны комнаты немедленно вскочила, но двое полицейских ждали его с наручниками в конце ряда. — Не верьте ни единому слову этого человека!

— Мистер Фицек. Вы арестованы по подозрению в убийстве трёх человек. Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде.

— Какого чёрта...

Арнольд сверкнул на двух мужчин в форме так, будто глубоко презирал их, затем повернулся к судье, который, однако, изучал дневник с пристальным взглядом.

— Ваша честь!

Первый полицейский потянулся к руке Арнольда, но тот отдёрнул её, после чего офицер схватил его грубее, развернул и без особых усилий надел на него наручники.

— Ваша честь! Это возмутительно! Я подам на вас и Верховный суд в суд!

Мужчины потащили его по центральному проходу, но он вырвался — не без того, чтобы сверкнуть на меня взглядом, будто это я поставил его в эту ситуацию, — и пошёл дальше сам, прежде чем они снова схватили его.

Люди в зале суда больше не просто шептались. Они начали оживлённо обсуждать, в то время как переодетые репортёры выбегали из комнаты и за полицейскими.

Мисс ДеЛофри улыбнулась мне с гордым кивком.

Но единственная гордость, которой я жаждал, принадлежала женщине, ради которой я пробился бы через все суды мира.

Глава 99

Глава 99

Давиан

Разбитая семья

I'm Sorry

Paul Leonard-Morgan

После всех тех случайных встреч с Энтони в центре города, во время которых он либо игнорировал меня, либо сверлил уничтожающим взглядом каждый раз, я решил пригласить его к себе и позволить выместить на мне своё разочарование.

Сначала мы оба стояли на моей кухне, глядя друг на друга. Его кулаки были сжаты, взгляд был таким раненным, что это не должно было оставить меня равнодушным. Но я не мог позволить ни одной эмоции появиться в моих глазах, широко развёл руки, и не прошло и двух секунд, как он бросился на меня.

Он снова и снова вонзал кулак в моё лицо, пока горячая струйка крови не потекла по моему виску и я не опустился перед ним на колени, готовый ко всему, что он для меня приготовил.

— Ты грязный предатель! — кричал он на меня. — Как ты мог?!

Он был прав. Я предал его, растоптал нашу дружбу.

Но я должен был дать ему понять, что если бы у меня был шанс, я бы сделал это снова. Ради Квилл. Я сказал ему, что любил её. Снова и снова. После каждого чёртова удара.

Должно быть, я сказал это слишком много раз, потому что в конце концов он сломал мне нос.

Но мне было всё равно.

Энтони должен был знать, что я готов принять любые последствия и что я не отступлю только ради сохранения мира.

Квилл была моим миром. Теперь её не было.

Но мои чувства к ней не стали слабее. Напротив.

Я надеялся, что после всех этих ударов мне станет лучше. И я начал понимать Квилл. Понимать, что есть боль, к которой мы можем пристраститься, если не будем осторожны. Что когда мы настолько пусты, что до нас может достучаться только боль, нам нужна эта боль, чтобы знать, что мы всё ещё живы. Чтобы выпустить из себя то, что иначе будет гнить в нас, пока мы не задохнёмся.

— Если бы ты любил её, ничего из этого не случилось бы! Ты бы не прикасался к ней! Ты бы никогда не воспользовался ею, ты, грязный ублюдок!

Я промолчал.

Потому что он был прав и в этом.

Это была моя вина, что её больше нет. Потому что я, идеалистический дурак, цеплялся за иллюзию, что у нас двоих есть что-то вроде будущего в мире, где каждый закон, земной или трансцендентный, работал против нас.

После следующего удара Моника появилась в дверях кухни и с ужасом уставилась на Энтони.

Он смотрел в ответ, со слезами на глазах, прежде чем его взгляд упал на его перепачканные кровью руки. Его глаза расширились, и он уставился на меня так, будто чего-то боялся, затем снова на Монику. И в конце концов он выбежал из дома с мучительным «Прости», обращённым к ней.

Моника наконец вышла из оцепенения и бросилась ко мне, помогла мне подняться на ноги и проводила в гостиную на диван, где начала — более или менее неуклюже — разбирать медицинскую аптечку, пока я не сказал ей, что ей нужны только ватные диски.

Правда? Мне нужна была эта боль. Я хотел чувствовать внутренние страдания Тони внутри себя, пока они не станут частью меня.

Confronting the Past

Luke Richards

— Он скучает по вашей дружбе, — сказала Моника, продолжая промокать кровоточащее место на моём виске, заставляя меня пережить новую волну боли и поморщиться.

— Сомневаюсь, что он сказал вам это.

Нерешительно она посмотрела между тканью в миске с водой и ватным диском в руке, прежде чем выбрать ткань и выжать её.

— Вы двое были неразлучны. И Энтони всегда был семьянином. Ты для него семья. Брат, которого у него никогда не было.

Моя грудь тяжело вздымалась и опускалась. Это было всё, что я мог дать в ответ.

Я отдавал ему должное за то, что он всё ещё был рядом с Ларой. За то, что они регулярно встречались. За то, что она не потеряла своего дядю из-за меня.

— Я всегда удивлялся, что вы с Энтони никогда не ссорились, — сказала она с рассеянной улыбкой. — У него темперамент отца.

С привычной пустотой, возвращающейся в мою грудь, я смотрел на розоватую воду в миске на журнальном столике перед нами, не в силах думать ни о чём, кроме той женщины, без которой я нажал бы на курок почти год назад.

— Ты, с другой стороны, всегда был таким мирным. Ты никогда не хотел конфликтов. То, что ты точно унаследовал не от меня. Или от...

Она резко остановилась.

Что-то, что вернуло мой блуждающий разум в настоящее.

— Значит, ты знала его... — слова вырвались безжизненно. — Моего отца.

Когда она рассказывала мне о том времени, она упомянула только, что забеременела по неосторожности. Однако она никогда не говорила о моём отце, поэтому я предположил, что это была незначительная случайная связь или летняя интрижка, которую она смутно помнила.

Её колебание не делало ситуацию лучше, заставляя меня впервые посмотреть на неё прямо.

В её глазах было смятение. Что-то, что включило все мои сигналы тревоги.

— Нам не стоит говорить о нём. — Она сглотнула, неловко выжала ткань над миской и выдержала мой изучающий взгляд. — Иногда меньше знаний означает больше душевного спокойствия.

Душевного спокойствия.

Очень тёмное предчувствие грозило распространиться в моём сознании, но я не хотел давать ему шанса, хотел знать каждую деталь её истории, какой бы незначительной она ни казалась.

Я просто был сыт по горло всеми секретами окружающих меня людей. Я хотел прояснить всё со всеми, не хотел больше никаких неприятных сюрпризов в своей жизни, если мог этого избежать.

— Меня уже ничто не может шокировать, Моника.

Она замерла, глядя на ткань так, будто после всего, что случилось, она не верила мне.

— Моника.

Она подняла взгляд, со слезами на глазах.

Моё предчувствие вернулось. И на этот раз оно овладело мной так агрессивно, что я приготовился к чему угодно.

— Пожалуйста.

И тогда она рассказала мне всё.

Under Questioning

Luke Richards

Слеза выскользнула из её водянистых глаз, когда она неподвижно стояла у окна, глядя на заросший сад. Затем ещё одна.

Она должна была стоять там уже пять минут. Или десять... Я не знал.

Время изменилось с тех пор, как её не стало.

Это была моя ошибка — никогда не ожидать худшего, когда было бы разумно. Я был так хорош в этом до того, как она вошла в мою жизнь.

Эмоции бушевали во мне, которые я не мог осмыслить. Эмоции, бушующие под той вуалью, что покрывала все мои чувства. И всё же эти эмоции были свежими, им ещё предстояло обнаружить, что у них тоже не будет шанса внутри моего умирающего тела. Что они станут следующими надгробными камнями на кладбище моей внутренней жизни.

— Я не хотела, чтобы ты знал, потому что не хотела, чтобы ты привлёк себя к ответственности.

Боже, как хорошо она меня знала. Боже, как сильно я хотел бы привлечь себя к ответственности прямо сейчас.

— Ты бы никогда не сказала мне, если бы он не был за решёткой.

Где этот отвратительный кусок дерьма находился с тех пор, как начались суды против него и Джозефа. Где Джозеф тоже был, потому что мисс ДеЛофри подала от моего имени обвинение в нападении на него.

У этой женщины, похоже, были связи, потому что оба мужчины обычно проводили бы время в ожидании суда под залог, но нам удалось добиться, чтобы обоих взяли под стражу.

До сих пор я был истощён, но благодарен за это.

Теперь же во мне закипала агрессивная обида. Быстро растущее ядовитое растение горечи, грозившее распуститься цветами ярости.

До сих пор я не до конца переварил её слова, но внутри меня бушевала буря.

— Я... — Моника на мгновение заколебалась, прежде чем покачать головой, и ещё больше слёз потекло из её глаз. — Я никогда не намеревалась никому рассказывать. Особенно тебе. Но потом Квилл... Она... — Её голос дрогнул, и хаос слёз на её лице оставил текучие следы. — Я не знаю, что заставило меня рассказать ей, но она сделала это так легко... и... и...

Я немедленно встал со всей силой, которая осталась в моём теле, пересёк гостиную, и Моника повернулась ко мне, раскаяние в её глазах. И столько боли, что её фрагмент действительно достиг меня, и я без колебаний притянул её в свои объятия.

Что-то сжалось в моём животе, когда она зарыдала, будто никогда не ожидала, что я снова возьму её в объятия.

Я позволил ей обнять меня крепче, как всегда делала со мной Лара, позволяя чувству вины захлестнуть меня.

Я не только разорвал нашу семью на части. Все эти годы часть меня, связанная с той раковой опухолью, от которой я всегда верил, что не могу быть более отличным, дремала внутри меня.

Комок в моём горле становился всё больше и больше.

— Я напоминаю тебе его? — спросил я через некоторое время.

Она немедленно отстранилась от меня, отчаянно глядя на меня снизу вверх.

— Нет. — Она поспешно покачала головой. — Никогда... — Новое отчаяние поселилось в её взгляде, сопровождаемое болезненной улыбкой. — Никогда, Давиан. — Она положила руки на мои предплечья, нежно поглаживая их. — Ты совершенен.

Что-то внутри меня застыло.

Я не мог этого сделать. Я не мог слышать эти слова от неё.

Единственный человек, от которого я почти поверил этим словам, больше не был здесь.

С растущим самопрезрением и чувством, что я чужой в собственном теле, я отстранился от неё.

— Мне нужно время.

С этими словами я отвернулся от неё и поспешно исчез наверху.

Numb

Linkin Park

Я думал, что мой кабинет уже был в худшем из возможных состояний. Но после того как я разбил стол в щепки молотком из мастерской — благодарный, что Лара была в Мейплкресте и не видела своего сломанного отца, ведущего себя как безумный тиран, разрывающего её дом на части, — я перешёл и к встроенным шкафам от пола до потолка.

Он причинил ей боль! Он прикасался к ней! Эта грязная свинья изнасиловала её и думала, что ему это сойдёт с рук!

Все цветочные горшки потеряли своё предназначение после того, как я разбил их на мелкие кусочки девятью ударами молотка, а земля и растительные остатки разлетелись по всему кабинету, когда я понял, что Трой был моим сводным братом. Все эти годы.

Я сбил со стен все свои рамки с почётными грамотами, пока осколки и обрывки бумаги не покрыли мой пол. Воспоминания о пластиковой жизни, которые теперь навсегда будут напоминать мне об источнике всех страданий в этом городе, в моей жизни, если я не уничтожу его полностью.

Его ДНК было частью меня! Этот человек был частью меня!

Снова и снова я вонзал молоток в стену, пока не пробил её насквозь в спальню.

Он был моим отцом!

Квилл знала это. Она смотрела на меня и не видела его.

И всё же он был частью меня!

Эта мысль была на грани того, чтобы взорвать мою систему, поэтому я продолжал расширять дыру, пока моё зрение не затуманилось.

Это загрязняло меня, отравляло...

— Пап...

Я развернулся, тяжело дыша, глядя в расстроенное лицо моей дочери, которая стояла в дверях в одном из своих коричнево-оранжевых клетчатых осенних платьев поверх белой блузки, и мне казалось, что я вижу в её глазах, что она видит части монстра, который разрушил все наши жизни.

Я опустил молоток, позволив ему выскользнуть из руки, так что глухой стук заставил её вздрогнуть.

Лара посмотрела с моего стола на зияющую дыру в стене.

Это был момент, когда я понял, что никогда больше не буду для неё хорошим отцом.

Моё простое присутствие было ядом.

Она должна была съехать отсюда. Как можно скорее. Она должна была оставить меня, прежде чем жалкий обломок человека, которым я стал, омрачит все прекрасные воспоминания, которые я пытался посеять в её жизни.

Осознание появилось в её глазах.

— Моника рассказала тебе.

Я кивнул. Это было всё, на что я был способен.

Justice

Luke Richards

Истощение настигло меня, и я прислонился к стене, сполз по ней и уставился в пустоту.

Я был так сломлен.

Я хотел спросить свою дочь, как долго она знала. Видит ли она его во мне. Боится ли она меня. Напоминаю ли я ей того старого нациста.

Но мои силы иссякли. Осталось только это жалкое тело и голова, полная воспоминаний, которые каждую ночь лишали меня рассудка.

Острые осколки, к которым я прикасался добровольно, просто чтобы быть ближе к ней, зная, что с каждым днём режу себя ими всё глубже. Зависимый от всей этой боли.

Я не поднимал взгляда на Лару, зная, что она чувствует ко мне жалость, прежде чем она наконец сделает правильную вещь и исчезнет в своей комнате вместе со Штрузелем, который с тех пор, как у меня случались срывы в этом кабинете, всегда прятался под кухонным столом внизу, воя.

Мне следовало встать. Запереться в комнате Квилл — комнате, которая больше всего напоминала мой старый дом, хотя у меня никогда больше не будет такого, — и делать то, что я уже делал неделями, чтобы быть рядом с ней. Писать о ней. Сделать её бессмертной в моих строках. Вплетать фрагменты моих воспоминаний о ней в гобелены слов, движимый страхом, что с каждым днём части её ускользают сквозь мои пальцы.

Но это...

Я не знал, сколько времени прошло, но солнце уже собиралось опуститься за горизонт, когда звонок в дверь вырвал меня из моего заражённого водоворота мыслей.

Не в силах встать, я слушал, как он звенит снова. И снова... И снова...

Когда он зазвенел в девятый раз, я заставил себя подняться на ноги и с растущим подозрением направился вниз по лестнице к входной двери.

Глава 100

Глава 100

Давиан

Свидетель

Crime Scene Mystery Investigation

RealTunesStudio

Мой взгляд впился в ясные голубые глаза высокого, широкоплечего, но по-спортивному стройного мужчины с холодно-белыми волосами, чей безупречный чёрный костюм под тёмно-синим пальто сидел как сшитый на заказ, пока не скользнул по тёмно-синему галстуку и не остановился на крошечной тёмно-синей цветочной вышивке, украшавшей чёрный платок в нагрудном кармане под распахнутым пальто.

Его руки были сложены. И разумеется, на нём были чёрные кожаные перчатки.

– Ты.

У этого парня хватило наглости явиться к моей входной двери, хотя меня не оставляло равнодушным, что у кого-то столь явно влиятельного есть мой адрес.

Ларе действительно пора было съезжать отсюда.

– Добрый вечер, мистер Райделл, – сказал мужчина с глубоко расслабленной, хотя и серьёзной улыбкой, словно он не следил за мной в Ричмонде два месяца назад и не давал мне ложную информацию на кладбище. – Если позволите попросить вас сесть в мою машину.

Мои брови взметнулись вверх, и я автоматически посмотрел мимо него на чёрный Audi A6 C4 у обочины, прежде чем мой взгляд вернулся к нему.

Какого чёрта?

– И с какой стати мне это делать?

Я уже собирался сказать ему, чтобы он лучше держался подальше от этого дома и никогда больше не появлялся, но он опередил меня.

– Потому что я знаю: вы хотите в последний раз увидеть мистера Рихтера и мистера Фицека, прежде чем они понесут последствия своих действий.

Что-то внутри меня оцепенело. Что-то глубоко радикальное.

Вот что во мне пробуждали имена этих мужчин.

Что он только что сказал?

– Какие последствия?

Я вышел наружу через дверную щель, не заботясь о том, что на мне только спортивные штаны и одна из моих старых выцветших футболок.

Мужчина выдержал мой взгляд. Молчал.

– Вы ничего мне не скажете, пока я не сяду в вашу машину, – сказал я, и профессиональная улыбка вернулась на его лицо.

Во всей этой ситуации чувствовался какой-то подвох.

С какой стати он сможет отвезти меня к этим двоим? Они в тюрьме строгого режима. К тому же у него нет причин помогать мне…

Я стиснул зубы, глаза автоматически сузились в щёлки.

Что именно он задумал?

Я снова посмотрел на его машину, затем на него, засовывая руки глубже в карманы штанов.

– Какие у меня гарантии, что вас не прислал кто-то из этих продажных ублюдков?

У Арнольда были свои связи. И я был уверен, что он не пожалеет сил, чтобы выбраться из этой тюрьмы, возможно, даже навредив людям, которые сидят у него в печёнках.

Моника.

– Вам не обязательно принимать это предложение, – наконец сказал мужчина, разнимая руки и отворачиваясь от меня. – Я просто подумал, что вам будет полезно увидеть, как восторжествует справедливость.

С размеренным кивком он сошёл с моего крыльца.

Моя челюсть сжалась, и гнев, который, как я думал, я выместил на стене, вернулся вместе с образами Джозефа и Арнольда, выглядящих так, как они будут выглядеть после того, как я сделаю с ними то же, что сделал со своей мебелью.

Месть. В моей голове не было ничего другого, когда я думал об этих людях.

И даже если Арнольд подослал его, что, если это мой единственный шанс подобраться к этому ублюдку, заставить его заплатить. Заставить Джозефа заплатить.

– Подожди.

Longing

Gustavo Santaolalla

Дэниел Беллроуз вёл машину с глубоко расслабленным, но внимательным взглядом, следя за перекрёстками двухполосных шоссе, пока наступали сумерки, и я гадал, как оказался на пассажирском сиденье этого тёмного типа.

Адреналин хлынул по телу. Чувство, которое я не верил, что всё ещё способен испытывать. Чувство, которое, казалось, обладало определённой наркотической притягательностью, потому что оно пьянило, затмевая внутреннюю пустоту.

Я быстро натянул одну из последних чистых белых рубашек, чёрные чиносы и приличные ботинки, схватил чёрное пальто, проигнорировал своё избитое лицо в зеркале ванной и оставил записку дочери на кухонном столе.

Хотя я был уверен, что вернусь, что-то подсказывало мне: эта поездка может принять неожиданный оборот. Риск, на который я был готов пойти, если это даст мне шанс на месть.

Они разрушили мою семью. Разорвали меня на части.

Я не стану колебаться, я сделаю всё, чтобы эти люди, которые угрожали последним, кто мне дорог, были устранены.

Складной нож был спрятан в ботинке, хотя я сомневался, что он пройдёт досмотр охраны.

Когда-то во мне было много частей рациональности. Но Квилл сметала её вместе с собой.

Она обнажила мой хрупкий скелет, лишив его всей тяжёлой золотой позолоты, которую это общество наносило слой за слоем годами. Позолоченные добродетели, которые никогда не были моими.

Одобрила бы это моё Пёрышко? Гордилась бы она мной?

Только это имело значение.

Слёзы, подступившие к глазам, затуманили открытую дверь, через которую адреналин нашёл выход из-за вуали моей эмоциональной оцепенелости, но я боролся с ними, глядя на горизонт, который хотел напомнить мне о том вечере, когда она лежала в моих руках. Закатное солнце в её глазах…

Когда слёзы грозили победить, я перестал бороться, позволил им течь и закрыл глаза.

Что-то упало мне на колени, и я сразу открыл глаза.

Бледно-голубой шёлковый платок с мерцающими цветочными узорами.

Озадаченный, я посмотрел на мистера Беллроуза, который, всё ещё в солнечных очках, был сосредоточен на дороге.

– Горе – это недооценённый ключ к человеческой уязвимости, – сказал он. – Оно обнажает суть человека. Нет более удобного момента, чтобы проникнуть под чью-то кожу, чем момент утраты.

Кто этот человек? Профайлер – нанятый кем-то – связанный с делом Троя? Кто-то, кто за хорошие деньги делает чужую грязную работу? Или просто сумасшедший богач, использующий своё влияние, чтобы играть в доброго самаритянина?

– Я знаю, что вы не адвокат, – пробормотал я, взяв платок, но сложил его и позволил своим слезам высохнуть самим собой.

Может, я слишком параноик, но даже этот дорогой платок не казался мне заслуживающим доверия.

– Я знаю.

Отлично.

Значит, утешительных вариантов действительно осталось не так много.

– Кто вы, чёрт возьми, и какое отношение имеете ко всему этому?

Как всегда, он не торопился, словно тщательно обдумывал каждый ответ, хотя со стороны казалось, что у него уже готов ответ на любой вопрос.

– В этом мире есть много вещей, знание о которых не приносит пользы и не способствует душевному равновесию.

Душевное равновесие.

Я фыркнул.

Моё душевное равновесие исчезло навсегда ещё в новогоднюю ночь 1995 года.

– Вы работаете на правительство?

– Я работаю на себя и свою семью.

Его семья.

И вдруг до меня дошло.

Что, если он один из тех, чьи жизни были разрушены больными попытками Арнольда устроить геноцид? Что, если этот человек тоже ищет мести?

Но тогда какое отношение ко всему этому имею я?

– Почему для вас так важно, чтобы я поехал с вами?

– Мне нужен свидетель.

Он плавно вывел машину на широкое шоссе, которое я узнал по своим визитам в тюремный округ, когда работал адвокатом по уголовным делам.

– Свидетель чего?

Его челюсть почти незаметно напряглась. Впервые я увидел на его лице отрицательную эмоцию.

– Чтобы те, кто причинил зло моей семье, никогда больше не смогли приблизиться к ней.

– Арнольд причинил зло вашей се…

– Вы задаёте больше вопросов, чем я могу ответить.

Меня захлестнуло разочарование.

Он хочет мести. Он не работает на Арнольда. Сосредоточься на этом.

– Держите.

Он достал что-то из внутреннего кармана пальто и бросил мне.

Полиэтиленовый пакет, в котором…

Осознание пришло слишком быстро, когда я уставился сквозь неразборчивые криминалистические пометки и номера на лезвие бритвы, покрытое коричневой коркой.

– Какого…

Слёзы вернулись слишком быстро, просто капая на пакет.

– Я не хотел его выбрасывать.

В смятении я посмотрел на мистера Беллроуза, который спокойно смотрел вдаль на длинную улицу.

Не в силах ничего ответить, я уставился на него, затем снова на лезвие.

В голове роилось столько мыслей, столько подавляющих эмоций, которые хотели вырваться наружу, но не могли.

Когда я больше не мог этого выносить, я засунул пакет в карман пальто и уставился в пустоту.

Её билет в Страну Чудес.

Мистер Беллроуз въехал на парковку огромной тюрьмы, где предъявил удостоверение человеку у ворот, и тот пропустил нас без единого слова.

– А теперь о правилах.

Он плавно вёл машину одной рукой по крутым поворотам парковки.

– Первое. Складной нож в вашем ботинке остаётся в этой машине.

Let The Chase Begin

RealTunesStudio

Детальный план и все правила, которым я должен был следовать, чтобы он мог провести меня в камеры, казались безрассудной миссией смертника.

Не то чтобы моя жизнь что-то для меня значила, но оказаться в тюрьме было последним, что входило в мои планы.

Я знал это место, знал о бесчисленных вооружённых сотрудниках, бесконечных проверках удостоверений и сумок, которые мне приходилось проходить, когда я навещал своих клиентов, не говоря уже о строгих часах посещений.

У меня было столько вопросов, но я не мог задать ни одного, потому что пытался – судорожно сжимая в кармане полиэтиленовый пакет – сосредоточиться на его словах.

И только когда охранники на каждом посту кивали мистеру Беллроузу, словно знали его, и пропускали меня через проверку безопасности на главном входе без единого слова и даже без второго взгляда, пока нас обоих вели всё глубже и глубже в самые охраняемые здания, я понял, что этот человек, идущий рядом со мной, – тот, кому Арнольду не следовало переходить дорогу.

После ещё десяти лестничных пролётов мы вошли в стерильно выглядящий коридор, в котором я никогда раньше не бывал, и я уже ожидал, что меня заманили в засаду, когда мы остановились перед стальной дверью с номером 8756 Фицек.

Только сейчас я осознал, что действительно снова увижу этого человека. И что-то внутри меня хотело развернуться на месте и убедиться, что этот безумный преступник никогда больше не осквернит моего поля зрения.

Но это было необходимо.

Where Are You Two Going

Mr. Kamera

Я стиснул челюсть, когда они отперли дверь и провели нас в современную, такую же стерильную комнату с резким освещением, где не было ничего, кроме стола.

Когда я увидел Арнольда, сидящего на стуле по ту сторону стола с закованными в наручники руками, пристёгнутыми к железному пруту на столешнице, и ногами в кандалах, прикованными к стулу, я остановился посреди комнаты.

Дверь захлопнулась за нами, и мистер Беллроуз решительно шагнул вперёд, выдвинул один из трёх пустых стальных стульев и сел, пока Арнольд враждебно сверлил его взглядом.

– Что здесь происходит, а?! Что это за комната?! – прорычал он на мистера Беллроуза, словно уже знал его.

Только через две секунды его взгляд переместился на меня.

Немедленно что-то ожесточилось в его выражении, пока я чувствовал, как прирастаю к месту.

Не в силах ничего сделать, кроме как смотреть на него, я позволил всей мерзости и ненависти, затаившейся глубоко в груди, поглотить себя, пока мои кулаки не сжались так сильно, что я почувствовал, как ногти впиваются в кожу.

Снисходительная улыбка скользнула по его губам, прежде чем он откинулся, словно забыл, что я – причина, по которой он здесь гниёт.

– Давиан. Золотой мальчик Джозефа. Осмелился прийти сюда.

И он даже не знал.

Когда отвращение грозило развратить каждую последнюю клетку во мне, мистер Беллроуз жестом указал на стул рядом с собой, и я заставил себя медленно приблизиться и сесть.

Кто-то вошёл в комнату за нами, вкатывая стальной столик с серебряным кейсом, но мы с Арнольдом проигнорировали двоих мужчин, которые сразу же исчезли, и уставились друг на друга.

Я хотел, чтобы мой взгляд прожёг его насквозь. Готовый впервые встретиться с ним взглядом, пока он не поймёт, что это не какой-то милый визит.

– Твоё лицо напоминает мне Троя всякий раз, когда он думал, что Фицек может позволить себе ошибку.

Его улыбка исчезла, и остался только этот глубоко порочный взгляд, сочащийся злобой и продажностью.

– Что-то внутри меня всегда знало, что ты – самая большая ошибка Джозефа. Жалкий мальчик-сирота с малышкой, влюбившийся в мошенницу-шлюху.

Он фыркнул, откинулся ещё дальше и не сводил с меня глаз, не замечая, насколько побелели мои костяшки.

– Ему следовало застрелить ту маленькую шлюху, незаконнорожденную дочь, которую держали в колыбели, вместе с той сукой, которую он, видимо, годами драл до боли.

Мой кулак дрогнул, а челюсть чуть не выскочила из суставов.

Мне так много хотелось сказать. Своими кулаками. И я хотел видеть, как он жалко истекает кровью.

Никто не смеет так говорить о ней.

Если мистер Беллроуз ничего не сделает, я забуду его правила и самого себя и вырежу Арнольду язык лезвием из кармана куртки.

– Вместо этого он позволил ей разгуливать на свободе.

Он покачал головой.

– Мне следовало научить мальчишку обращаться с оружием. Но он всегда хотел решать всё через закон. Закон. Закон. Закон… Мы и есть закон, Давиан!

В его голосе звучала злоба, когда его взгляд потемнел.

– И ты это поймёшь, как только я выйду отсюда, и ты будешь горько жалеть о своей маленькой геройской миссии двухмесячной давности.

Безумие поселилось в его серо-голубых глазах, и я поймал себя на том, что смотрю в них, позволяя ещё большему отвращению захлестнуть меня.

Я не был тем человеком.

– Тебе лучше убрать свою милую дочурку в безопасное место, пока есть время.

Я вскочил, но мистер Беллроуз рывком усадил меня обратно на стул, и Арнольд начал смеяться.

– Не волнуйтесь, мистер Райделл. Он отсюда не выйдет. И никто к нему не приблизится. Ваша дочь в безопасности.

Я попытался успокоиться, пока всё внутри меня бушевало, готовое покончить с тем, ради чего мы сюда пришли, и откинулся на спинку, пока Арнольд смотрел на меня с торжеством.

Терпение, Давиан. Терпение.

– Это ты натравил на меня этого богатого ублюдка?

Он переводил взгляд между мной и мистером Беллроузом, но я не ответил.

– «Мейплкрест» процветает под руководством Моники, – сказал я вместо этого, стирая всякую насмешку с лица Арнольда. – В этом году в списке абитуриентов семнадцать женщин.

Все эти годы он ненавидел её. Все эти годы она противостояла ему, хотя он так унизил её, что она должна была уйти и никогда не возвращаться в «Мейплкрест». Но она вернулась.

Ради Лары. Ради меня.

Потому что она была чертовски сильной.

– Если бы я не сидел в этой камере, я бы схватил тебя и эту хитрожопую пизду и прострелил вам обоим головы!

Арнольд плюнул на пол.

Мои кулаки снова сжались.

– Осторожнее.

Арнольд фыркнул.

– Или что? А?

Он уставился на меня, как безумец.

– Думаешь, я боюсь мальчишку, который годами прятался, потому что его наставник держал его на поводке?

Он снова фыркнул.

– В твоём возрасте я пробивался наверх, построил нечто ценное и никому не позволял собой помыкать. А ты? Ты прозябал, потому что растил ребёнка, как домохозяйка, вместо того чтобы найти себе приличную женщину.

Его фырканье начало меня раздражать, поэтому я посмотрел на мистера Беллроуза, который разглядывал Арнольда, как животное в зоопарке, ценность которого для зоопарка он ещё не до конца определил.

– Ты онемел, что ли?

Я снова посмотрел на Арнольда, который подался вперёд и мог считать себя счастливчиком, что я оставался на месте.

– Я выйду отсюда, Давиан. Я позаботился об этом. И если та блондинистая шлюха всё ещё будет в моём факультете к тому времени, её дни сочтены.

Моё терпение лопнуло, и я рванул вперёд, но рука мистера Беллроуза снова оказалась у меня на груди, и я сверлил Арнольда взглядом.

– Ещё одно неуважительное слово о моей матери – и ты пожалеешь, что тебя не застрелили на войне!

We Got Your Wife…

Carlos Rafael Rivera

В этот момент его безумная ухмылка померкла.

– Твоя…

Он осекся.

О, как же это приятно действовало на него.

Вдруг он сухо рассмеялся.

– А знаешь, когда она забеременела?

Снова его улыбка исчезла. И что-то мелькнуло в его взгляде. То, чего я никогда раньше не видел в его выражении лица.

Растерянность.

– В пятнадцать.

В его глазах вспыхнуло осознание. Его правая бровь дёрнулась.

Прокралась ещё одна эмоция.

Неверие.

– Потому что педофил-преступник почувствовал себя уязвлённым ею.

Мистер Беллроуз встал, не давая Арнольду – который застыл, глядя на меня – возможности заговорить.

Suspenseful Investigation Piano

RealTunesStudio

– Большинство людей в моей профессии проводят кастрацию насильникам.

Я выдержал взгляд Арнольда, впитывая каждую секунду его осознания, не в силах осмыслить, о чём говорит мистер Беллроуз.

Ты причинил нам боль. Всем нам.

– Однако, поскольку я намерен гарантировать, что вы никогда больше не выйдете на свободу, я остановился на методе, который, на мой взгляд, гораздо более подходящий и гораздо более перспективный.

Мистер Беллроуз снял пальто и пиджак, под которым были чёрный жилет и рубашка того же цвета, обнажая чёрные плечевые кобуры, из которых – после того как он аккуратно повесил пиджак на спинку стула – одним плавным движением вытащил два пистолета и симметрично положил их на металлический стол рядом с кейсом. Затем он ровно закатал рукава, открыл кейс и достал длинный широкий тесак, лезвие которого так остро отражало стерильный свет комнаты, что мы с Арнольдом оба уставились на него.

На мгновение по моему телу пробежала тревога.

Не может быть, чтобы это на самом деле…

– Вам будут ежедневно вводить высококонцентрированную дозу силденафила. Чрезвычайно эффективное средство для повышения потенции, хотя при правильной дозировке его следует применять осторожно, если не желаешь испытывать боль.

Он произнёс это с такой лёгкостью. Словно объяснял кому-то научную тему. Словно делал это бесчисленное количество раз раньше…

Арнольд уставился на мистера Беллроуза, как на сумасшедшего, а мистер Беллроуз спокойно продезинфицировал тесак и положил на стерильную поверхность.

Мой взгляд остановился на глубоких чёрных, зубчатых, но изогнутых татуировках-рунах на его венах на предплечьях, которые образовывали текучие узоры, показавшиеся мне знакомыми, хотя мой мозг не смог установить нужные связи.

Мистер Беллроуз снял кожаные перчатки, взял пластиковые и сосредоточенно и точно надел их.

– Если вы не хотите испытывать боль, вам придётся воспользоваться рукой. – Он мирно улыбнулся, словно только что пошутил, и посмотрел на Арнольда. – Только не своей, потому что мы сейчас их удалим. Сначала правую. Потом левую.

Он направился к двери, стукнул один раз, и немедленно в комнату вошли двое охранников, обошли стол, схватили Арнольда за руки и привязали его к заранее установленным на стуле железным кольцам несколькими кожаными ремнями.

– Какого чёрта!

Он начал вырываться.

– Отпустите меня!

Но мужчины были сильнее и привязали его к стулу меньше чем за минуту.

– Давиан! Кто этот парень?! Скажи ему, чтобы он остановился, иначе будут последствия!

Новое чувство смешалось со всем замешательством.

Удовлетворение.

Я снова откинулся на спинку.

– Давиан!

Но я ничего не сказал, просто смотрел на этого отвратительного подонка, готовый наблюдать, как он отведает собственного лекарства.

Обычно внутри меня было что-то, что хотело предотвратить страдания. Но за последние несколько месяцев я выпал из своих натренированных шаблонов, оставив двери открытыми для Атринуса. И хотя он в основном питался одержимостью и вдохновением, я чувствовал, как он таится глубоко внутри меня. Готовый видеть, как те люди истекают кровью, которые отняли у него его музу.

– Отвяжите меня, или я прослежу, чтобы…

– Хватит угроз, – перебил его мистер Беллроуз спокойнейшим тоном, обошёл Арнольда и мгновенно надел ему на рот кляп с мячом, отчего тот расширил глаза. – Вы причинили зло многим людям. Вы причинили зло моей семье.

Арнольд начал издавать звуки, уставившись на мистера Беллроуза так, будто был в шоке и не понимал, о чём тот говорит. И я был благодарен, что не понимал ни единого его панического слова.

Он, похоже, не ожидал такого.

– И никто. – Он затянул ремень на шее так, что голова Арнольда ударилась о спинку стула, а глаза расширились ещё больше. – Не причиняет боль моей семье, не заплатив цену.

Арнольд посмотрел на меня в поисках помощи, но моей помощи он не дождётся.

Мне было интересно, что он сделал с семьёй мистера Беллроуза, что заставило того прибегнуть к таким мерам. Я даже не хотел знать.

– Я буду возвращаться каждый год, чтобы убедиться, что вы не забыли: женщин нельзя трогать без их согласия.

Мистер Беллроуз вернулся к передвижному стальному столику и взял тесак, а также… нож для разделки мяса.

– Каждый год. Одна часть тела.

Арнольд извивался на стуле, его крики заглушались кляпом.

– Не волнуйтесь, – успокоил его мистер Беллроуз, одним быстрым движением обогнул стол, пододвинул третий стул и сел рядом с Арнольдом, который смотрел на него так, будто сам дьявол сидел перед ним, готовясь заставить его расплатиться за грехи. – Ваши кости богаты. Хорошее удобрение для цветов.

Он мирно улыбнулся, нанося жидкость на тесак.

Удобрение для цветов?

– Моя невеста была бы в восторге. Она любит цветы.

Я не мог до конца осмыслить смысл его слов.

Он издевается над Арнольдом? Хочет запугать его? Или… в этих словах была правда?

Адреналин снова хлынул в кровь, готовый узнать, что будет дальше.

– Но о чём это я? Я не хочу осквернять её сады. – Его улыбка исчезла, когда он уставился на извивающуюся руку Арнольда, рвущуюся из ремней. – К тому же вы не вписываетесь в мою коллекцию.

Коллекция…

When Silence Speaks

RealTunesStudio

Мистер Беллроуз поднял на меня взгляд, умоляющий, но серьёзный.

– Вам будет лучше уйти сейчас, Давиан.

– Нет. – Я с решимостью уставился на Арнольда, чувствуя, как безумие разливается по венам. – Я остаюсь.

Он хотел свидетеля. Я здесь. И я точно не собирался пропускать это, если это означало, что старый извращенец никогда больше не притронется к Монике – или к любой другой женщине – своими грязными руками.

– Поверьте, вам не захочется оставаться, когда я начну.

Снова он был спокоен. И всё же впервые в его голосе промелькнула эмоция. Словно под его внутренним спокойствием таилась определённая тревога.

– Это займёт не больше двадцати минут.

– Я хочу видеть, когда вы…

– Пожалуйста.

Одно слово. Одно слово, которого я не ожидал от этого человека, заставило меня отвести взгляд от Арнольда, чтобы проверить, не ослышался ли я.

Но мольба явно читалась на его лице.

– Вам не нужно это видеть.

Сделав глубокий вдох, я снова посмотрел на Арнольда, который снова начал извиваться, отодвинул стул и встал.

Он снова закричал что-то неразборчивое, и я в последний раз выдержал его панический взгляд, готовый навсегда изгнать этого человека из своего сознания.

– Снимите с него кляп. Я хочу слышать его, когда вы будете с ним разбираться.

Мистер Беллроуз немедленно наклонился и расстегнул пряжку, так что мяч отвалился в сторону.

– Давиан! Вытащи меня отсюда! У меня много денег… Много всего, что я могу тебе передать, если ты уберёшь от меня этого безумного борова!

Я упёрся руками в стол и наклонился к нему.

– Мне ничего от тебя не нужно, Арнольд! Кроме того, чтобы ты сгнил в том же аду, в который ты отправил невинных людей из-за своей отвратительной идеологии!

– Ты пожалеешь обо всём этом! – прошипел он, брызгая слюной мне в лицо. – Когда мир узнает, что ты мой сын, люди придут за тобой, и тебе придётся с ними разбираться! Ты не проживёшь и дня как Фицек!

Мой кулак обрушился на стол, заставив Арнольда замолчать.

– Я не Фицек! – рявкнул я в ответ, и челюсть Арнольда начала работать. – И никогда им не буду! Бергер – единственное имя, которое я когда-либо носил бы с гордостью!

С этими словами я оттолкнулся от стола.

Ему не нужно было знать, что единственное имя, которое я когда-либо принял бы, – это Веритас. Хотя я не одобрял смену фамилии при замужестве, поскольку это был ещё один пережиток патриархата, из-за которого многие истории происхождения затерялись в генеалогических древах.

– Имя шлюхи…

– Заткнись, мать твою! Ты произвёл на свет двоих детей. Но у тебя никогда не было сына.

В его глазах отразилась моя ненависть.

– И ты, возможно, был тираном, стремящимся контролировать людей вокруг себя. Но оглянись, Арнольд. Где те, кто прикрывает твою спину? Где твоя семья? А? В шести футах под землёй. Где скоро будешь и ты. Где скоро сгниёт всё твоё наследие, пока никто не вспомнит тебя!

Black Death

RealTunesStudio

С этими словами я отвернулся и вышел из комнаты, сел снаружи на бетонный блок в коридоре и слушал, как Арнольд на все лады проклинает меня и выкрикивает моё имя. Как он оскорбляет Монику и Квилл, доводя меня до того, что я готов ворваться обратно. Как он зовёт Джозефа, будто тот действительно рядом и может прийти на помощь. Как он начинает угрожать мистеру Беллроузу.

Мужчины, стоящие здесь у стены и смотрящие прямо перед собой бесстрастными лицами, не дрогнули, когда панические крики Арнольда превратились в мучительные вопли боли. Словно мистер Беллроуз воплощал все свои угрозы в жизнь.

Я слышал лязг металла, но все приглушённые звуки заглушались душераздирающими воплями Арнольда, от которых даже костный мозг леденел.

Я не мог оторвать взгляд от двери.

Если бы моя воля была, я бы сегодня стал убийцей. Но это? Пытки?

Меня тошнило, но я проглотил это чувство, достал лезвие из кармана куртки и уставился на кусок металла, чтобы отвлечься, пока глаза снова не затуманились, и я не убрал лезвие обратно, не желая позволять слишком многим мыслям о моей музе овладевать мной в этом месте.

Каждое воспоминание о ней должно быть священным. И это лезвие должно было…

Дыхание перехватило, когда идея поразила меня из ниоткуда.

Однако двое мужчин в белых резиновых комбинезонах вывели меня из задумчивости в следующий момент, прошли мимо меня и вошли в комнату, откуда больше не доносилось ни звука, а через пять минут вышли обратно вместе с передвижным стальным столиком, на котором окровавленные простыни покрывали что-то размером с забрызганный кровью кейс рядом.

Мои глаза сначала остановились на столе, пока я не заметил все следы крови на пластиковых комбинезонах мужчин.

Через семь минут дверь открылась, и мистер Беллроуз вышел полностью одетый, достал платок, чтобы вытереть длинную полосу крови со щеки, и затем поправил галстук.

Когда он заметил меня, на его лице снова появилась мирная улыбка.

Darkness Comes

RealTunesStudio

Никогда раньше я не встречал психопата. Но этот человек вызывал у меня дрожь по спине.

– Он больше никогда не притронется к вашей матери.

Я надеялся на это, гадая, жив ли он ещё, но что-то подсказывало мне, что мистер Беллроуз выполнит свои угрозы в точности так, как обещал.

Потребуется время, чтобы переварить всё, что я сегодня узнал об Арнольде. Время, чтобы весь мой гнев присоединился к другим эмоциям под вуалью. Но до тех пор мне больше не нужно было беспокоиться о безопасности Моники и Лары.

Он решительно прошёл мимо меня, заставляя меня подняться и последовать за ним.

– Теперь к моей главной задаче.

Подождите… Он не может иметь в виду Джозефа?

Я не сомневался, что Арнольд причинил ему зло. Но Джозеф никогда не упоминал мистера Беллроуза.

Я догнал его.

– Вы не тронете Джозефа.

Не то чтобы я не хотел видеть его страдания, но пытки – не способ достучаться до Джозефа. Такие люди, как он, при необходимости могут выдержать побои. Их язык – не физическая боль. Это психологические пытки.

Мистер Беллроуз решительно прошёл три двери дальше, и я поспевал за ним. И на этот раз у него работала челюсть.

– Это решение не вам принимать.

Озадаченный, я уставился на него, вспоминая, что промелькнуло у меня в голове всего несколько минут назад, пока двое охранников отпирали для нас стальную дверь с номером 8761 Рихтер.

– Думаю, вы передумаете.

Мистер Беллроуз посмотрел на меня, не выражая эмоций.

Я не колебался и вошёл в камеру перед ним.

И когда я увидел человека, отнявшего у меня всё, сконцентрированная волна отвращения, дремавшая до этого момента, обрушилась на меня.

Last Night Stand

RealTunesStudio

Мне следовало попросить у мистера Беллроуза разрешения избить этого человека до синяков. Оставить на нём все те следы, которые он оставил на Квилл.

Но это не только нарушило бы правила, которые мистер Беллроуз объяснил мне в своей машине, это лишь доставило бы удовольствие Джозефу, потому что именно этого он от меня и ожидал. Что я отчаянно поддамся своим импульсам. Что я не владею собой.

Он попытается манипулировать мной, попытается достать меня словами. Я был готов и к этому.

Если я чему-то и научился за эти годы, так это тому, что Джозеф не выносил, когда кто-то реагировал на него равнодушно, тем самым лишая его контроля.

И поэтому я как можно более невозмутимо подошёл к столу, за которым он сидел, уставившись на меня так, будто я призрак.

– Давиан… – Он попытался встать, но наручники помешали. – Какого чёрта здесь происходит? Что ты здесь делаешь?

Он уставился на меня. На его лице был написан шок.

Это было последнее, чего я ожидал, потому что этот человек годами притворялся передо мной, что его трудно вывести из равновесия. Не говоря уже о том, что его трудно удивить, потому что он обычно всегда просчитывал на шаг вперёд.

– Что, ради всего святого, там произошло?

Я выдвинул стул и сел, глядя невозмутимо, заметив сильную дрожь в его руках.

– О чём ты?

В моём голосе звучало раздражение.

– Арнольд. Это были крики Арнольда.

Он в панике переводил взгляд между мной и мистером Беллроузом.

– Кто этот чёрт…

– Судный день, мистер Рихтер, – прервал его мистер Беллроуз. – И он обходит все камеры.

В его голосе не осталось и следа невозмутимости, что заставило меня уставиться на него.

Он испепелял Джозефа взглядом, и выражение лица Джозефа подтвердило мне, что он не знает этого человека, что, в свою очередь, не дало моим мурашкам никакого повода успокоиться.

На этот раз мистер Беллроуз не сел. Он остался стоять в углу комнаты, глядя на Джозефа так, будто личная вендетта с ним была глубже, чем с Арнольдом.

Взгляд Джозефа вернулся ко мне, и через мгновение он откинулся на спинку, его черты расслабились, и он фыркнул, прежде чем поднять брови.

Dark Corners

RealTunesStudio

– То, что ты ещё не набросился на меня, как безумец, должно подарить мне надежду. Ты наконец одумался?

Мне так много хотелось сказать ему, не сдерживаясь. Столько обиды. Столько отвращения. Столько разрушения, которое пыталось завладеть мной.

Но первое, что сорвалось с моих губ, был вопрос, который таился там месяцами.

– Почему? Почему ты не мог просто позволить ей быть счастливой?

Мы оба были отцами. Я никогда не пойму, как он мог так обращаться с тем человеком, который восемнадцать лет был беспомощно зависим от него. С тем человеком, который не виноват, что в глазах этой системы он был недостаточно хорош.

Разочарование поселилось на его лице, позволяя моему внутреннему раздражению взять верх.

– Думаешь, это моя вина. Но она вонзила это лезвие себе в запястья, как маленькая девочка, требующая внимания. Она была безнадёжна, Давиан.

– Она не была безнадёжна! Она была в отчаянии, потому что ты поставил её в эту ситуацию!

Я ударил кулаком по столу, и выражение лица Джозефа потемнело.

– Она сама поставила себя в эту ситуацию!

Я стиснул зубы до боли, и слёзы грозили затуманить зрение.

– Почему? Ты хочешь знать почему, Давиан? – Он подался вперёд и вцепился в металл наручников. – Потому что она не была моей дочерью.

– Она была твоим биологическим ребёнком! – выпалил я, чувствуя, как приближаюсь к пределу своих сил.

– Ребёнком, который никогда не должен был существовать!

Вздохнув, он снова откинулся на спинку.

– Вместо того чтобы тратить время, тебе стоило бы уехать из этого штата и начать новую жизнь. Она разрушила твою старую. Благодаря мне она не закончилась полной катастрофой.

Моя правая бровь дёрнулась.

Как он мог?!

Я поднял палец, указывая на стену.

– Я никогда не жил так полно, как когда она была в моей жизни!

Он поднял обе брови, мрачно фыркнул, затем покачал головой.

– Посмотри на себя, мальчик. Что она сделала с твоей головой. И кстати о голове. С каких пор ты ввязываешься в драки? Это Энтони?

Я не ответил.

Он знал меня достаточно хорошо.

– Посмотри на себя. Такой озлобленный и неуправляемый. И всё же это меня предали. И знаешь, что иронично? Как только я выйду отсюда, я дам тебе последний шанс исправить тот хаос, который ты устроил под её влиянием.

Это должна быть злая шутка.

Я что, для него чёртова шутка?!

Неужели он думает, что после всего, что произошло, я прощу его, не говоря уже о том, чтобы снова работать на него?!

– Ты отсюда не выйдешь.

Беглый взгляд через плечо сказал мне, что мистер Беллроуз всё ещё стоял в углу, глядя на Джозефа, но Джозеф искусно игнорировал его.

– Моя невиновность в убийствах Арнольда практически доказана. Он заставил меня делать его грязную работу, оказывал на меня давление.

– Ты сгниёшь здесь, как и он, – чётко сказал я. – Не за то прошлое. А за то, что ты сделал с Квилл.

Разочарование в глазах Джозефа было невозможно не заметить. К нему добавилось выражение, говорившее мне, что мои слова оставили его равнодушным.

Для него я всё ещё был беспомощным мальчиком, которого он взял под своё крыло. Тем, кем он манипулировал и использовал, чтобы обеспечить себе хорошую репутацию и сваливать на меня всё, что Арнольд сваливал на него.

Он никогда не увидит во мне равного. Он никогда не воспримет мои чувства всерьёз. Потому что он никогда их не знал.

Для него существовал только один Давиан. Тот, которым я никогда не был на самом деле.

Человек, полюбивший его дочь, был для него чужим. Ещё одной тенью, от которой он убегал.

Но скоро всему этому придёт конец.

Нельзя вечно убегать от цунами. Рано или поздно оно придёт и сметёт всё, что не успело найти укрытие.

Пришло время ему узнать Давиана. Не спокойное море, а огромную волну, которая нарастала над ним все эти годы, пока он был слишком занят, нанося свежий слой позолоты на свою рушащуюся фасад.

– Я сейчас скажу тебе, как всё будет. Через три недели состоится суд над Арнольдом. Ты явишься туда и выступишь в мою защиту. Ты подтвердишь, что я никого не убивал и тем более никогда не распространял антисемитские идеи. Ты напишешь письмо в Этический комитет с отзывом твоей номинации Моники и опровержением всей дезинформации, которую ты распространил обо мне на моём гала-вечере. Если ты не выполнишь всё это, ты услышишь от моего адвоката, у которого уже лежит на столе мой иск против тебя, вместе с горой улик, которые обойдутся тебе дороже, чем просто лицензия адвоката. Меня оправдают, и я выплачу штраф, который мой адвокат уже согласовал с судьёй в сделке. А затем я исправлю твои ошибки, вернусь в «Мейплкрест» и стану директором «Мейплкрест Ло», где через двадцать лет ты пойдёшь по моим стопам в знак благодарности за всё, что я для тебя принёс в жертву.

Я уставился на Джозефа. Три секунды. Семь. Затем из меня вырвался насмешливый смех.

Люди вроде Джозефа и Арнольда всегда найдут лазейки в законе. Потому что закон недостаточно совершенен и позволяет коррупции пускать в нём корни. Намеренно.

Тень упала на взгляд Джозефа.

У меня не было выбора, кроме как сделать то, что я собирался сделать.

Энтони будет ненавидеть меня вечно. Но дело не в моей разрушенной дружбе. Дело в том, чтобы жертвы Квилл не были напрасны.

Моё лицо стало бесстрастным, и я позволил руке скользнуть в карман пальто.

– Ничего из этого не случится.

Full Intro

Mr. Kamera

Я достал лезвие из полиэтиленового пакета и положил его на стол между нами.

Тихий звук лезвия о металл был зловещим, разрывая тишину вокруг нас, сопровождаемый неровным звоном цепей на его наручниках под дрожащими руками.

Я пододвинул лезвие к нему, постучал по нему и мгновенно почувствовал взгляды мистера Беллроуза и двух охранников на моей руке.

Что бы ни промелькнуло в этот момент в глазах Джозефа, это вызвало удовлетворительную волну торжества во всём моём теле.

Можно назвать это дьяволом или безумием, чем бы это ни было, что, казалось, только что овладело мной. Но это была единственная цена, которую я был готов принять.

– Я позабочусь о том, чтобы это был твой единственный выход отсюда.

Джозеф не мог оторвать глаз от лезвия. Ему и не нужно было. Ужаса в его выражении, который рос с каждой секундой, было достаточно, чтобы понять: я держу его в своей власти.

Из него вырвался недоверчивый смешок, но я не дал ему шанса скрыть своё беспокойство, наклонился вперёд и понизил голос.

– Ты многому меня научил. В том числе тому, насколько полезно иметь связи.

Я посмотрел на охранников, затем на мистера Беллроуза.

Джозеф проследил за моим взглядом.

– Ты правда думал, что меня просто так пустят сюда? Без доказательств, что я твой адвокат? С лезвием?

Джозеф всё ещё смотрел на мистера Беллроуза.

– Кто эти люди? Кто этот человек?

Когда я не ответил, он снова посмотрел на меня.

– Давиан. Что ты натворил? Где Арнольд?

Я никогда не видел Джозефа таким растерянным.

– Никто из нас не хочет этого знать. Факт в том, что все люди в этой комнате работают на того, кто пообещал мне, что с тобой поступят так же, как ты поступил с матерью Квилл. Они проследят, чтобы ты почувствовал то же, что чувствовала твоя дочь все эти годы под твоей опекой. Маленькой. Испуганной. Ничтожной. Беззащитной.

– Давиан…

– Нет.

Я пододвинул лезвие к его дрожащей руке, и она дёрнулась.

– Это… мой последний подарок тебе. Подарок от твоей дочери. Используй его. Пока ещё есть возможность.

Я встал, дожидаясь, пока он поднимет взгляд от лезвия.

– Она всегда говорила мне, какой безнадёжной себя чувствует. Но после всего, через что ты её заставил пройти, именно надежду она держала до самого последнего момента. Надежду, что ты изменишься. Ради неё.

Я покачал головой.

– Это никогда не было местью, которой она на самом деле хотела. Она была твоим ребёнком, Джозеф. Всё, что она искала в тебе все эти годы, – это отца.

В последний раз я посмотрел ему прямо в глаза, чувствуя, как равнодушие, от которого я пытался убежать каждую ночь, наконец-то поселяется во мне. Пока я не понял, что это было нечто иное.

Смирение.

– Прощай, Джозеф.

Retrograde

James Blake

Мы не обменялись ни единым словом за всю поездку.

Я был слишком занят, пытаясь переварить то, что только что произошло. То, что всё это не было странным сном, будет преследовать меня так же, как все те сны, в которых Квилл всё ещё была со мной.

Указатель «Мейплкрест» прояснил мои мысли.

– Что Джозеф сделал вам?

Его взгляд в той комнате говорил о многом. Было что-то, что наполняло этого человека глубочайшей ненавистью.

– Он глубоко ранил того, ради кого я превратил бы этот мир в пепел. Так глубоко, что это оставит след в ней навсегда.

В ней.

Что, если я всё же не всё знаю о Джозефе? Что, если было нечто большее?

Я хотел расспросить дальше, но остановил себя.

Нет, Давиан. Ты должен оставить это позади. Раз и навсегда.

Мистер Беллроуз припарковался у обочины перед моим домом, где сразу же зажглись наружные фонари, когда дверь открылась и Лара вышла на улицу в медном кардигане.

– Давиан.

Я обернулся к мистеру Беллроузу, который пристально смотрел на меня.

– Что бы ни случилось. Не ищи меня.

Зачем мне его искать? Думал ли он, что я захочу вернуться к тем двоим?

Как бы заманчиво ни было убедиться, что сожаление просочится в этих мужчин, я был так же готов наконец закрыть эту главу.

Я просто кивнул, и всё, что сорвалось с моих губ, было:

– Спасибо…

И всё же оставалось то странное чувство, которое не отпускало меня, чем дольше я смотрел на этого человека.

Он выглядел так, будто хотел сказать что-то ещё, прежде чем слегка сжал губы и откинулся на спинку сиденья.

Я открыл дверь.

– До новой встречи.

Я не ответил на его слова, гадая, увижу ли его снова.

Не ищи меня.

Это всё, что мне нужно было знать, чтобы паранойя наконец отступила, оставляя после себя только спокойствие. Хотя я знал, что как только закрою за собой дверь спальни Квилл, вся боль радикально вернётся и лишит меня ещё одной бессмысленной ночи сна.

– Где ты был, пап?

Встревоженный взгляд дочери заставил меня подняться по лестнице к ней, молча обнять её, и она ответила на объятие.

– Я просто разбирался с одним важным делом.

Позади нас я услышал, как мистер Беллроуз завёл машину и исчез в ночи. А вместе с ним – то странное чувство в моём животе.

Глава 101

Глава 101

Давиан

Женщина на мосту

Hard Talk

Alibi Music

– Добрый вечер, дамы и господа, и самый тёплый привет всем вам, кто находится в студии и смотрит нас дома! Снова настало время для «Счастливого позднего шоу»! И, как вы видите, сегодня у нас наконец-то герой вечера. Автор, чья последняя публикация взорвала национальные чарты бестселлеров! Дамы и господа, поприветствуйте Давиана Райделла! Таинственного писателя, который долгие годы скрывался за псевдонимом Атрианима!

Ведущая с белокурыми кудряшками-пружинками сияла мне своей лучезарной улыбкой, пока студия взрывалась криками и аплодисментами.

Я улыбнулся. Так, как отрабатывал последние несколько месяцев.

До того дня, когда я дописал последнюю главу второй части «Батареи чернил», я не верил, что когда-нибудь снова смогу искренне улыбнуться. А потом, одной ночью, это просто сорвалось с моих губ. В тот самый миг, когда я поставил последнюю точку.

Сначала мне стало от этого плохо. Я возненавидел себя за то, что испытываю хоть каплю радости после всего, что случилось. Словно я осквернял память о Квилл.

Но потом я понял, ради кого улыбнулся. Понял, что сделал это потому, что разбитая, голодная часть меня почувствовала: она гордится мной. Что она бы этого хотела.

– Ваша вторая книга вышла меньше двух недель назад и уже бьёт рекорды в бесчисленных списках бестселлеров по всему миру. Вы ожидали такого? Особенно как автор книги, содержащей эротический контент?

На мгновение мои пальцы, ищущие за что-то ухватиться, потянулись к лацканному микрофону на пиджаке. Словно микрофон мог меня удержать. После всего…

Pillow Talk / Beck Writes

Blake Neely

– Я писал эту книгу без всяких ожиданий. Как и первую. Меня никогда не волновали цифры, деньги или успех…

Тот факт, что продолжение «Батареи чернил» рекламировали на каждом углу и в каждой витрине, привёл бы старого Давиана в панику.

Я не знал, когда именно Квилл похоронила того труса, но я благодарил её за то, что она похоронила его далеко и освободила Атрианиму из его тюрьмы.

– О чём же тогда была книга? Что вами двигало?

– Жить. Через каждое слово.

Ведущая улыбнулась, затем повернулась к аудитории.

– Мы имеем дело с увлечённым художником.

Я тихо фыркнул, улыбаясь, и в зале несколько человек одобрительно закричали, пока другие смеялись с лёгким удовольствием.

Интересно, что бы сказала Квилл, если бы была здесь?

Как бы я хотел увидеть её в одном из этих прямых интервью. Слышать, как она говорит о своих книгах. О писательстве. Она была в этом гораздо лучше меня...

Ты бы покорила эти интервью, Пёрышко.

– Весь мир уже знает, что вы долгое время работали профессором права на полную ставку. Поэтому вы и скрывались за псевдонимом?

Я сцепил руки, чтобы они не дрожали.

– Представьте, что ваш начальник узнал бы, что вы пишете порнографическую литературу.

Аудитория засмеялась, вместе с ведущей, и я скопировал её улыбку.

– Но нет. Не в этом была причина.

Вокруг снова стало тихо, и я откинулся на диван.

– Мне нужно было отделять свою обычную жизнь от жизни писателя, чтобы не потеряться в ней, запирая писателя внутри себя всякий раз, когда творческое безумие подбиралось слишком близко.

– Звучит так, будто вы боялись писателя внутри себя.

Я тихо усмехнулся.

– Долгое время да, боялся. Он поглощал меня, не давал остановиться, пока я забывал обо всём вокруг.

Прямо как последние полгода…

– Запереть его под именем Атрианима, где никто, кроме меня, не мог его найти, казалось безопасным.

И всё же она нашла его. Словно Атрианима был создан для неё. Её. Навсегда.

– Поэтому вам потребовались годы, чтобы объявить о выходе второй части?

Хотя вопросы ведущих и репортёров никогда не достигали той интимной глубины, на которой я общался с Квилл, это были вопросы, на которые я никогда бы не ответил, если бы не держал в руках её золотую пишущую машинку во время всех этих интервью, в отчаянной вере, что она смотрит на меня и что с каждым словом, которое я выпускаю в мир через своё письмо, она говорит через меня.

Как можно жить ради человека, которого уже нет, больше, чем жил, когда этот человек ещё существовал?

Это было похоже на погоню за воспоминаниями и попытку сохранить их живыми, зная, что они лишь фрагмент правды. Лишь часть того, что произошло на самом деле. А значит, не реальность.

Теперь я понимал, почему Квилл мечтала о Стране Чудес. Потому что только там каждое восприятие, каждое ощущение было реальнее, чем в том месте, что люди называют реальностью.

Потому что там она могла быть собой, и никто не мог отнять у неё это право.

Или, может быть, я просто сходил с ума…

– Честно говоря… – Я провёл пальцами по волосам, потянув пряди на затылке. – Я уже сдался. Второй части не было бы, если бы…

– Если бы?

Ведущая с любопытством посмотрела на меня, и я смущённо улыбнулся.

– Если бы я не нашёл свою музу.

Ведущая с удивлением огляделась, пока по студии пробежала эмоциональная волна, и я почувствовал, как жар взрывается у меня на щеках.

Ошеломлённый тем, что в тот момент чувствовал так много, я позволил жару разлиться по лицу, сопровождаемому очередной улыбкой.

– Мы говорим о любовнице?

Гораздо больше, чем это…

Вспоминая улыбку чернильного ангела, я позволил бабочкам в животе скучать по ней.

– Она открыла мне глаза, показала, что никакая цена в мире не стоит того, чтобы отказываться от своих мечтаний ради функционирования в системе, которая никогда не будет функционировать для меня. – Ведущая одобрительно кивнула в сторону зрителей. – Она была писательницей…

– Была?

– Её больше нет с нами.

Бабочки в моём животе вспомнили, что тонут. Уже 283 дня.

Из зала донеслись сочувственные вздохи, и ведущая посмотрела на меня с жалостью.

– Мои соболезнования, мистер Райделл.

Я просто кивнул, сжав губы.

– Не хочу быть назойливым, но недавно вы также фигурировали в судебных делах, где одна из ваших студенток покончила с собой?

Позволив эмоциям уплыть, я кивнул, глядя в одну точку, пытаясь удержать боль, ведь это было единственное, что оставалось мне знакомым.

– Её звали Квиллон Веритас.

Моё Пёрышко.

Моя Блу.

– Она не покончила с собой. Это сделала система.

Тишина.

– Я написал эту книгу для неё.

По залу пробежал удивлённый ропот.

Я поднял взгляд.

– Потому что я люблю её.

Sunsetz

Cigarettes After Sex

Я остановился перед надгробием и улыбнулся от всего сердца. Или, по крайней мере, от тех воспоминаний, которые у меня остались о нём.

Папарацци преследовали меня от здания телестудии в Нью-Йорке до самого аэропорта, и уже через двадцать четыре часа по заголовкам разлетелись новости о «профессоре скандала из Мейплкреста».

Кто бы мог подумать, что меня хоть сколько-нибудь будет волновать, что думают обо мне люди?

– Они никогда не поймут нас, Пёрышко.

Я присел на корточки и положил букет чернильных тюльпанов на землю перед её новым камнем.

Квиллон Веритас

урождённая Шильдхауэр

Теперь в Стране Чудес

Крупная бабочка, улетающая прочь, была выгравирована на чёрном граните тем же серебром, что и надпись, а за ней летела маленькая бабочка, словно малышка следовала за большой.

Тони никогда бы не согласился на то, чтобы Лара изменила надпись на надгробии, если бы она не показала ему письмо.

Он всё ещё не разговаривал со мной. И я с этим смирился.

– Джозеф получил по заслугам. Надеюсь, теперь ты можешь закрыть глаза.

Его нашли в камере. Девятнадцать глубоких порезов по всему телу. Порезы лезвием.

Я не хотел знать большего.

На этой неделе начались суды над Арнольдом Фицеком, и за последние три месяца следователи раскрыли всевозможные убийства, в которых он, по-видимому, участвовал на протяжении десятилетий. Убийства, которые Джозеф покрывал и приписывал другим, несправедливо осуждённым людям.

Если бы только она знала, что у неё получилось.

Арнольд хранил молчание в суде, даже не защищал себя, и никто не мог заставить его объяснить, почему у него нет рук.

Моника руководила Мейплкрестом с начала семестра, и с тех пор, как история Квилл с горько-сладкой нотой разлетелась по Штатам, бесчисленное множество женщин подало заявки на юридический факультет.

Моника с тех пор плакала ещё чаще.

А Лара?

Я надеялся, что там, где она сейчас, ей лучше. Она переехала в Вашингтон, в маленький городок под названием Гримм, где продолжит изучать журналистику, подальше от всего этого ужаса.

Через два дня я тоже перееду на Западное побережье и оставлю все эти страдания позади.

Сегодня последний день, когда я вижу её надгробие. Надгробие женщины, которая прожила на шесть месяцев дольше. Ради меня.

Какой подарок.

Я больше не хотел знать, что случилось бы, если бы я не остановил ту женщину на мосту тем вечером. В благодарность она подарила мне самые прекрасные шесть месяцев в моей жизни. Полгода, которые я буду хранить глубоко в душе и никогда больше не отпущу.

Chasing Shadows

Alex Warren

Глава 102

Глава 102

Давиан

Два призрака

Декабрь 1995 года

snowfall (Slowed + Reverb)

Øneheart, reidenshi

Я толкнул раздвижную дверь на террасу, вышел наружу, но замер, когда заметил её у перил.

Моё сердце немного успокоилось, хотя я не мог не заметить, как она кутается в своё тёмно-синее пальто, дрожа и вглядываясь в даль сада.

Тусклый тёплый свет неоклассических латунных бра заливал террасу мягким сиянием.

Лёгкий морозный зимний ветер играл с её волосами.

Я завидовал ветру. Солнцу. Дождю. Они делали с её телом такие красивые вещи. Вещи, на которые я смотрел до тех пор, пока не заставлял себя выйти из транса.

Осторожно я приблизился, скользнул за её спину, позволил рукам опуститься на её талию, слушая, как участилось её дыхание, когда я прижался к ней, и в конце концов притянул её к себе, позволяя ей откинуть голову мне на грудь.

Возможность держать эту женщину в объятиях вызывала одно из самых прекрасных чувств, которые я когда-либо испытывал. Словно я держал в руках целый мир.

Хрупкое растение, выросшее не в той среде, и теперь я хотел видеть, как оно расцветает под моей величайшей заботой. Ради которого я отдам всё. Которое я буду защищать всеми силами.

Пока Лара прощалась с Моникой и доставала из духовки последний противень с коричными булочками, мы сидели у потрескивающего камина, и она подняла на меня взгляд, обводя контуры моего лица своими тонкими папирусными пальцами, пока я не закрыл глаза, наслаждаясь её прикосновением.

Внезапно она отпустила меня, встала и сказала, что ей нужно побыть одной, и я кивнул, глядя, как она накидывает пальто и исчезает на улице. На пять минут. Потом на десять. Потом на двадцать...

С каждой секундой беспокойство подкрадывалось всё настойчивее, и я решил проверить, как она.

Казалось, что-то тяготило её. И я молился, чтобы это был не её чёртов отец.

Я наклонился к её голове и поцеловал её в волосы.

В этот момент она обхватила своими прохладными руками мои, заставив меня судорожно выдохнуть и приветствовать приятный хаос в желудке.

Я сжал её руки в своих, обхватывая их, готовый отдать ей всё своё тепло, и она глубоко выдохнула.

– Может быть, мы тебя перегружаем? – мягко спросил я возле её головы, следя за её взглядом, устремлённым к звёздам.

– Нет… – Она слегка покачала головой. – Нет, дело не в этом. Рождество просто… мне нужно к нему привыкнуть.

В груди неприятно кольнуло от осознания, что это её первое Рождество с людьми, которые хотели убедиться, что с ней всё в порядке. Для которых она не была обузой.

– Нам стоит сделать что-то по-другому в следующий раз?

Что бы это ни было, я дам ей это в ближайшие дни. Ближайшие годы. Я сделаю так, чтобы Рождество стало для неё тем, что она захочет запомнить.

Обычно таким было отношение Лары к праздникам и торжествам. Но она, похоже, как-то передалась и мне. Вероятно, потому что до двадцати трёх лет у меня тоже не было нормального Рождества.

– Нет. Всё прекрасно, Давиан. – Её голос дрогнул, заставив меня посмотреть на неё. – Твоё Рождество такое невероятно прекрасное. В этом и проблема.

В её голосе было столько боли, что я развернул её к себе, мгновение смотрел на её слёзы, а затем крепко прижал к себе.

Её холодные руки нашли мою грудь, пальцы впились в красно-синий рождественский свитер-поло с молнией, который подарила мне Лара, и её дыхание успокаивалось с каждой секундой.

The Silence

Manchester Orchestra

– Мама ненавидела Рождество. Потому что не выносила, что папа оставлял нас одних, – начала она. – Каждое Рождество она была пьяна.

Я сжал губы, позволяя ей прижаться головой к моей груди, прежде чем инстинктивно положил свою поверх её.

– На последнее Рождество я хотела, чтобы ей стало лучше. Это было первое Рождество, когда я решила не тратить ни одной мысли на отца и вытащить маму из её разрушительной нисходящей спирали. Я хотела показать ей, что мы справимся сами. Что мы — всё, что нам нужно. Что всё будет хорошо, пока мы есть друг у друга.

После всего, что с ней случилось, она осталась такой чертовски сильной. Снова и снова поднималась. Без меня. Без Лары. Моё Пёрышко поднялась из пепла сама, из-под которого это существование пыталось похоронить её.

– Я взяла все деньги, что были в моей копилке, и пошла в супермаркет, купила все ингредиенты для тех немецких блюд, о которых она всегда мне рассказывала. Тех, что её родители готовили ей на Рождество в Германии. Я хотела попробовать их приготовить. Вместе с ней.

Она прерывисто дышала мне в грудь, прижимаясь ко мне крепче.

– Я мечтала об одном Рождестве, когда она не будет пьяна. Когда она будет рядом. Со мной. Хотя бы одном.

Слёзы выступили у меня на глазах, откликаясь на боль в её голосе.

– Я вернулась домой с двумя полными пакетами продуктов. Как обычно, в доме было темно. У нас не было украшений. Папа уничтожил всё, когда мне было семь, а мама так и не купила новые.

Даже в приюте, где я вырос, были рождественские гирлянды…

– Я думала, она спит. Было так тихо. Я хотела сделать ей сюрприз, попыталась приготовить эти блюда по рецептам.

Она тихо рассмеялась, но боль из голоса не ушла.

– У меня так плохо получалось. Так ужасно.

Я знал, что она не любит готовить или заниматься едой, хотя обожала есть. Сочетание, которое теперь обретало смысл. Ей пришлось рано научиться готовить, но у неё ничего не получалось, потому что она делала это не из интереса, а из необходимости выжить. И она любила есть, когда готовили мы, потому что никто никогда не готовил для неё.

– Мама всю жизнь любила музыку, поэтому я хотела включить нам рождественские песни. Но потом…

Её голос неожиданно дрогнул, заставив меня притянуть её ближе.

– …когда я зашла в гостиную…

Квилл покачала головой. Всё сильнее и сильнее.

– Она просто смотрела на меня.

Рыдание вырвалось из её горла.

И это разрывало меня изнутри.

– Она лежала там и просто смотрела на меня. Её глаза… Я никогда не видела столько пустоты и правды в чьих-то глазах, Давиан.

Она снова всхлипнула, сильнее, позволяя рукам скользнуть внутрь моего пальто, пока она не обхватила меня, прижимаясь так, будто это было ей необходимо.

– Я думала, она ненавидит меня. Пока я не заметила, какая она бледная.

Её рыдания у моей груди становились всё более неконтролируемыми.

И ужас осознания въедался всё глубже и глубже в моё сознание.

– Диск выпал у меня из рук…

В её рыданиях было столько отчаяния, столько боли, что я просто хотел забрать это у неё.

– До сих пор не знаю, успела ли я к ней. Все бутылки опрокинулись, когда я упала на колени перед диваном… Она была такой холодной. Она была такой холодной, Давиан…

Последние слова утонули в рыдании, таком душераздирающем, что я прижал её голову к себе, коснулся губами её волос и позволил слезам течь.

Это было несправедливо.

Её мать, женщина, которая должна была быть рядом с ней, оставила её навсегда в Рождество.

– Я… Она…

– Эй…, – прошептал я, проводя пальцами по её волосам, вниз по спине. – Всё в порядке.

Она дрожала, всхлипывая у моей груди, и я держал её несколько минут, пока её дыхание постепенно не успокоилось.

– Меня не было всего час. Час… Я просто хотела отпраздновать с ней Рождество.

Её голос снова перехватил болезненный звук, и она так крепко вцепилась в мою спину и замотала головой, словно всё это было для неё невыносимо.

И тогда я понял.

Я был первым, кому она рассказала.

– Всего час, Давиан…

– Тш-ш…

Я распахнул пальто, втянул её внутрь, попытался укутать как можно плотнее, но это не успокоило её рыданий. Наоборот.

– Эй… Я здесь. Выплачься.

Я не был уверен, сколько мы так простояли, сколько я её держал. Я знал только, что что-то глубоко внутри меня сломалось ради неё. Что-то, что должно было сломаться только ради неё.

В какой-то момент я закрыл глаза, покачивая свою надежду взад-вперёд, пытаясь не утонуть в её боли.

– До сих пор я жалею, что не осталась в том доме. Она была бы ещё здесь. Она была бы ещё здесь…

– Нет. – Я покачал головой. – Нет, Квилл. Это могло случиться в любой день, и мы оба это знаем. Твоя мать была нестабильна.

Та женщина ушла задолго до той ночи. И Квилл знала это.

Она тихо плакала у моей груди, и я был благодарен, что она даёт выход всему этому.

Как долго она носила это в себе?

Слишком долго.

Что-то холодное коснулось моего носа, затем ещё, но я держал глаза закрытыми.

Снегопад усиливался, но я не позволю ему добраться до неё, притянул её ещё ближе, желая, чтобы ткань между нами исчезла, желая, чтобы она лежала обнажённой на мне, под одеялом, свернувшись калачиком в моих руках.

Сегодня ночью я буду заниматься с ней любовью, покажу ей как можно нежнее, что её любят. Что у неё есть дом. Что она никогда больше не будет одна.

Декабрь 1996 года

Ледяное жжение на лице стало сильнее, чем я помнил, поэтому я открыл глаза и уставился в чёрное небо, с которого на меня падали густые белые хлопья, готовые похоронить меня здесь.

Мне не нужно было смотреть в сторону, чтобы знать, что я лежу один в толстом слое снега. Что я — единственная душа на этом кладбище, всё ещё запертая в постепенно умирающем теле.

Сколько бы воспоминаний о ней я ни переживал заново, сколько бы болезненных моментов с ней ни перебирал, чтобы хоть на миг пробудить свои эмоции от их всё углубляющегося сна.

Её не было.

И она не вернётся.

Никогда.

Всё, что освещало кладбище, — это фонарь.

Осторожно я повернул голову к её могиле, посмотрел на белые лилии, которые я покрасил в синий цвет для неё и положил на землю перед её надгробием. В центре стояла самодельная синяя свеча с тёмно-синим чернильным кроликом и красными словами «С Рождеством» под ним, которую Лара дала мне для неё.

Маленькое пламя свечи трепетало на ветру, к моему удивлению, всё ещё борясь за жизнь после всего времени, что я уже пролежал здесь.

Слёзы, слишком горячие, прокладывали путь по моему лицу, скапливаясь у носа, пока я не повернул голову обратно к небу, и они не потекли по щекам к ушам.

Я никогда не хотел ступать в этот город снова. Но я не мог оставить её одну. Не в Рождество.

Я обещал ей.

Снежинки грозились похоронить мои чернильные цветы, смешиваясь с моими слезами. Недостаточно холодно… Недостаточно холодно, чтобы пересилить внутренний холод, который с каждым днём без неё грыз мою суть, готовый пожирать любую эмоцию, забредшую в моё сознание.

Я продолжал смотреть в бездонное чёрное ночное небо.

Пока не потерял чувство времени.

Пока не слился с холодом.

Пока не осталось только одно.

Воспоминание.

О двух призраках. Двух чернильных призраках на мосту.