Розовые чернила Авина Сент-Грейвс Рейна решила, что розовая кровь в её фильме — отличная идея, и теперь лежит на кафельном полу в квартире однокурсника, пока партнёр по кадру режет ей горло бутафорским ножом. Тринадцать часов съёмок, аллергия на глиттер в реквизите, спина, готовая сломаться от оборудования — и всё ради семиминутного проекта, который она собирается сдать профессору, ненавидящему её работу. Когда она наконец произносит заветное «снято», в комнате раздаётся коллективный вздох облегчения, а она уже думает о том, как вырезать на монтаже все дубли, где её напарник выглядит придурком. Она привыкла быть странной — девчонкой с мёртвыми родителями, переведённой через всю страну в элитный университет, чтобы снимать фильмы ужасов и искать правду об отце, который держал семью на расстоянии вытянутой руки. Рейна видит искусство там, где другие видят только криминалистические снимки: расставленные руки, символичная одежда, отсылки к великим полотнам. Она убеждена, что по Нью-Йорку ходит серийный убийца, которого полиция упорно игнорирует, и тратит ночи на то, чтобы воссоздавать его сцены для учебных проектов. Её мама учила её не ждать одобрения, а брать его самой — жечь всё на пути. Но мама умерла, оставив лишь загадочное «Найди Шепарда», и теперь Рейна топчется в чужом городе, где единственный, кто понимает её одержимость, — это полицейский, который приносит ей фотографии и миндаль в шоколаде, несмотря на её аллергию. Мэддокс Шоу появляется в её жизни дважды: сначала в галерее, где она не узнаёт всемирно известного художника и говорит ему в лицо, что его картине не хватает искренности, а потом — в аудитории, где он становится её преподавателем. Он ведёт себя как человек, привыкший получать всё желаемое, и ненавидит её за то, что она не падает наземь. Но за его заносчивостью скрывается кое-что похуже: мужчина, который убивает ради искусства, запутался в сетях тайного общества, от которого не может оторваться. Рейна чувствует себя по-настоящему живой рядом с ним — и это чувство может стоить ей гораздо дороже, чем стипендия или диплом. ==================== «Розовые чернила» «Розовые чернила» ㅤㅤㅤㅤ Автор Авина Ст. Грейвс ПереводLIBRISBOOKS АННОТАЦИЯ ㅤㅤㅤㅤ В городе орудует серийный убийца, и никто этого не замечает… Никто, кроме меня. Я вижу связи между его преступлениями: артистичные отсылки, тщательно выверенные композиции, маккабрические мотивы, превращающие насилие в яркие произведения искусства. Когда я воссоздаю одно из его убийств для своего кинопроекта в Университете Крессвелл, я, сама того не зная, представляю его человеку, который и совершил это преступление. Профессору Мэддоксу Шоу. Всемирно известному художнику, который отчаянно пытается вернуть свою музу. Серийному убийце, запутавшемуся в сетях опасного тайного общества. Мужчине, рядом с которым я чувствую себя по-настоящему живой. Спать со своим профессором — уже само по себе безумие Спать с серийным убийцей — значит навлекать на себя беду. И когда беда настигает меня, угроза исходит не от Мэддокса, а от влиятельных людей, дергающих его за ниточки. Нет такой черты, которую они не переступят, чтобы сохранить свои секреты. И нет такой черты, которую не переступит Мэддокс, чтобы удержать меня. В конце концов, убивать людей у него получается чертовски хорошо. ---------- О СОДЕРЖАНИИ О СОДЕРЖАНИИ ㅤㅤㅤ Прежде чем вы погрузитесь в эту историю, пожалуйста, ознакомьтесь со списком триггеров.Эта книга содержит тяжелые и провокационные темы, которые могут быть приемлемы не для всех. ● Аллергия на орехи (в романтическом ключе) ● Нецелевое использование кисти для рисования ● Нарушение университетской этики ● Травма-арт (искусство через призму травмы) ● Практики воздействия ● БДСМ-практики ● Игры с дыханием ● Эксгибиционизм ● Ролевые игры ● Длительное проникновение без активных фрикций ● Секс без презерватива ● Детальные описания увечий и крови ● Членовредительство ● Телесные увечья ● Серийные убийцы ● Пытки ● Святотатство ● Шрамирование ● Принудительный брак ● Измена (не между главными героями) ● Упоминание сексуализированного насилия и насилия над детьми за пределами сюжета ● Использование запрещенных веществ (в рамках фильма) ● Упоминание самоповреждения ● Смерть родителей от рака и в автокатастрофе (за пределами сюжета) ● Упоминание жестокого обращения с детьми ● Нападение на главного героя Пожалуйста, будьте аккуратны при чтении. Ваше ментальное спокойствие важнее любого сюжета. ---------- ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О ПРАВАХ И ОТКАЗ ОТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О ПРАВАХ И ОТКАЗ ОТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ㅤㅤㅤㅤ Внимание! Настоящий текстовый материал представляет собойнеофициальный любительский переводоригинального художественного произведения и предназначен исключительно для ознакомления широкого круга русскоязычных читателей. Все исключительные права на оригинальный текст, сюжетные линии, вселенную и персонажей принадлежат исключительно автору произведения и официальным издательствам, представляющим его интересы. Настоящий перевод ни в коей мере не оспаривает и не претендует на оригинальное авторство. Перевод выполнен силами энтузиастов на безвозмездной основе. Данный материалне предназначен для продажи, монетизации или любого иного коммерческого использования. Никакая материальная или финансовая выгода от распространения этого текста не извлекается. Текст публикуется исключительно для личного, домашнего и ознакомительного чтения.Пожалуйста, после ознакомления с материалом поддержите автора, приобретя официальное издание книги или ее электронную версию на легальных площадках. Если вы являетесь законным правообладателем данного произведения или его официальным представителем и возражаете против существования этого фанатского перевода, пожалуйста, свяжитесь с нами. Материал будет незамедлительно удален из открытого доступа по первому вашему требованию. Просим уважать чужой труд и не распространять данный перевод на платных ресурсах. ---------- ОТ ПЕРЕВОДЧИКА ОТ ПЕРЕВОДЧИКА ㅤㅤㅤㅤ Прежде чем вы погрузитесь в эту темную и захватывающую историю, мы хотим вас предупредить, что: ●Книга содержит иллюстрации и фото оформление. (пожалуйста, используйте приложения для чтения, поддерживающие это: FBreader, Moon+ Reader и др.) При любых проблемах с файлом не бойтесь обращаться к нам. Поможем, исправим, направим. ● Это литературное произведение и все происходящее внутри —ВЫМЫСЕЛ . Пожалуйста,не повторяйте ничего из описанного там. ㅤㅤㅤㅤ Мы вложили очень много сил в книгу, чтобы вы прочли ее и вдохновились так же, как и мы. От вас требуется малость — оценить работу и написать отзыв! Приятного чтения! ---------- ПЛЕЙЛИСТ ПЛЕЙЛИСТ “Forbidden Fruit” by Cray, специально для книги «Розовые чернила» Авина Ст. Грейвс “Running Up That Hill” by Kate Bush “Never Felt So Alone” by Labrinth “Sick Thoughts” by Lou Bliss “Psycho Killer” by Talking Heads “Good Looking” by Suki Waterhouse “my strange addiction” by Billie Eilish “White Lie” by Lenii “Money Power Glory” by Lana Del Rey “Tainted Love” by Soft Cell “Knee Socks” by Arctic Monkeys “older” by Isabel LaRosa “Art Deco” by Lana Del Rey “Talk” by Hozier “Teacher’s Pet” by Melanie Martinez “Rhinestone Eyes” by Gorillaz “Serial Killer” by Moncrieff, Judge “Happiness Is a Butterfly” by Lana Del Rey “All I Wanted” by Paramore “Drowning” by Banks “get him back!” by Olivia Rodrigo “Flawless” by the Neighbourhood “Verbatim” by Mother Mother “One More Hour” by Tame Impala ㅤㅤㅤㅤ Нажимайте и слушайте: ---------- ИЕРАРХИЯ ИЕРАРХИЯ Прежде чем вы погрузитесь в чтение и перевернете первую страницу, важно понять одно правило: этот мир живет по своим жестким, беспощадным законам. Здесь правит бал жестокость, скрытая за маской абсолютной преданности, а власть распределена между теми, чьи руки уже давно по локоть в крови. В этой книге существует своя строгая иерархия, в которой каждому отведена своя роль — от тех, кто отдает приказы на самом верху, до тех, кто беспрекословно исполняет их в тени. Давайте познакомимся с устройством этого мира поближе, чтобы вы не заблудились в его мрачных коридорах: ㅤㅤㅤ Верховный Магистр Единоличный и неоспоримый лидер Ордена. ㅤㅤㅤ Высший Святой Второй по значимости ранг, доступный аколиту. Каждые пять лет избираются шесть человек, которые становятся высшими святыми своих домов. Каждый из них представляет интересы своего дома и командует верными ему аколитами. На данный момент существуют следующие дома: Шоу, Дорнмонт, Хопкинс, Сазерленд, Эллис и Ортис. ㅤㅤㅤㅤ Медикус Престижный статус, который даруется родственникам высших святых, а также наиболее влиятельным аколитам. Медикус наделен властью над низшими чинами; зачастую его влияние распространяется далеко за пределы Ордена, охватывая финансовые и политические структуры. ㅤㅤㅤㅤ Паладин Предпоследняя ступень в иерархии Ордена, предполагающая, тем не менее, серьезную ответственность. Паладины выполняют ключевые поручения, лелея амбиции со временем возвыситься до ранга медикуса. ㅤㅤㅤㅤ Неофит Низший ранг, зарезервированный для новобранцев и студентов Крессвелла. Именно они составляют подавляющее большинство членов Ордена. Неофиты выполняют самую грязную и неблагодарную работу, постигая законы общества через беспрекословное служение и послушание. ㅤㅤㅤ Аколит (послушник) Общее определение для каждого, кто принадлежит к Ордену, вне зависимости от занимаемого положения. ㅤㅤㅤ И помните: в этой системе нет места сомнениям. Стоит оступиться, проявить милосердие или заколебаться хотя бы на полсекунды — и Орден сотрет вас в порошок. Знайте свое место... или вас быстро на него поставят. ---------- Глава 1 Глава 1 Рейна Меня всегда завораживала смерть. Я думала, что, пока буду лежать и умирать, перед моими глазами промелькнет вся жизнь. Я увижу, как мама ведет меня на уроки рисования. Увижу день, когда отец подарил мне первый фотоаппарат, прямо перед тем, как снова исчезнуть до конца года. Думала, что проживу каждый миг заново, будто это было вчера. Я ошибалась. Каждый раз, когда меня убивают, мной овладевает некое умиротворение; оно смывает груз прожитого дня, и на одну мирную секунду я становлюсь свободна. В этом всем у меня своя роль, из-за которой сладкий зов смерти ощущается скорее как принятие, а не страх, ведь умереть — значит познать, что это такое — жить. Теплая жидкость сочится из единственного вертикального пореза над моим все еще бьющимся сердцем. Он проводит тыльной стороной пальцев в латексной перчатке по моей щеке, размазывая влагу с нежностью любовника. Щурясь от тусклого желтого света, я смотрю на него снизу вверх, встречаясь с его темно-карими глазами. Его взгляд пронзает меня насквозь, словно мы обрели любовь за мгновение до того, как нас заберет могила. Я потеряла счет времени, пока сидела в этом кресле, сосредоточившись на оружии в его руке и тепле, исходящем от его прикосновения. Я перестала биться в веревках, связывающих мои запястья, покоряясь неизбежному. Смерть есть смерть, как бы она ни пришла. Кончик кухонного ножа скользит по моему горлу, как художник, набрасывающий фигуру карандашом, прежде чем навсегда запечатлеть ее в чернилах. Он берет меня за щеку, стоя позади, чтобы мы вместе встретили тьму. Резким движением лезвие полосует мое горло, и я задыхаюсь. Он развязывает веревку на одном из моих запястий, а затем опускает мое связанное тело на холодный кафельный пол. Легкие горят от прерывистых вдохов, но я не плачу и не молюсь. Так и должно быть. — Замри. Густая розовая жидкость с бульканьем изливается из моей шеи, растекаясь лужей вокруг моего содрогающегося тела. Она пропитывает волосы и липнет к коже. Я лежу неподвижно, не моргая, пока вокруг раздаются шаги. Перед моим затуманенным взором появляется круглый черный объектив. В тишине раздается щелчок затвора, запечатлевая момент моей встречи с мрачным жнецом. Он опускается на колени у моей головы и перекладывает мою руку так, чтобы я указывала пальцем прямо в объектив, словно тянусь к Богу, как на картине «Сотворение Адама». Затем он поднимается на ноги и оставляет меня на полу. Пять. Четыре. Три. Два. Один. — Снято! — командует Николь. Я бессильно опускаюсь на кафель и уставляюсь в потолок. Я даю себе всего две секунды перед тем, как развязать запястья. Я истощена до мозга костей. Все в комнате начинают переговариваться, а кто-то на периферии моего зрения хлопает по спине этого придурка, моего партнера по кадру, будто это ему пришлось притворяться мертвым. Для этого вообще-то нужен недюжинный талант, а я здесь не на актерском учусь. Мое место — за камерой. — Погодите-ка. Я замираю.Пожалуйста, ради всего святого, только не это. Мы снимаем уже тринадцать часов, и эту сцену приходится переделывать в пятый раз. У меня болит спина, я заработала ожог от веревки, и, кажется, у меня начинается аллергия на какое-то из средств, что использовал гример по спецэффектам. В довершение всего, мне даже не досталось ни кусочка пиццы. Если придется высидеть еще один раунд поправки прически и грима для пересъемки, я просто впаду в истерику. Мне нужны еда, уединение и сон. Немедленно. — А, нет, отбой. Все отлично, — говорит Николь, пересматривая запись, хотя это должна быть моя работа, ведь задание-то мое. Мы подменяем друг друга по ту сторону камеры каждый раз, когда у кого-то подходит срок сдачи проекта по этому предмету. Сдерживая зевок, я пытаюсь развязать узлы, мысленно проклиная Чеда и гримершу, с которой он флиртует. Он что, бойскаутом в детстве был? Мы же тут не пытаемся по-настоящему взять меня в заложники. Этот недоумок мог бы хотя бы помочь мне. Ладно, я все понимаю. День выдался долгий, и наш съемочный график соблюдался далеко не до конца. Но чем скорее я произнесу заветное слово на букву «С», тем скорее мы окажемся дома, и я смогу вымыть этот чертов глиттер из волос. И зачем я только позволила Кими насыпать блесток в бутафорскую розовую кровь, чтобы сделать снимки для ее портфолио? Они теперь везде. Мой личный просчет: весь день я сияю при определенном освещении, что могло испортить дубли. Если хоть что-то из этого вылезет на кадрах, придется заявить, что это была отсылка к Эдварду Каллену. Когда устану чуть меньше, я придумаю метафору, которая заставит профессора Брэдфорда вскинуть одну густую бровь, хмыкнуть и продолжить делать вид, что меня не существует. Ну, или я могу провести безумное количество часов, вырезая это на постпродакшене. Прямо сейчас первый вариант кажется мне куда заманчивее. Кими подбегает ко мне с полотенцем в руках и легко распутывает веревку. — Они там собираются куда-то пойти после съемок, но единственное, что я планирую принять, — это «Диазепам», — шепчет моя соседка по комнате, сердито косясь на Чеда, все еще флиртующего с гримершей, терять которую мне бы очень не хотелось. Я фыркаю, вытирая волосы полотенцем, чтобы впитать как можно больше розовой крови. — Везет же некоторым. А у меня свидание с многочасовым отсмотренным материалом. И с эссе, написание которого я откладывала слишком долго. Плюс еще один онлайн-тест и свадебное видео, которое мне все еще нужно сдать . Николь зябко зевает, слегка покачиваясь, пока пересматривает основной материал. Если бы тринадцать часов назад мне сказали, что она останется до самого конца, я бы назвала вас лжецом. И тем не менее она здесь, потратила весь свой день на помощь в проекте, за который не получит ни балла. Все честно. Три недели назад она загнала меня по пояс в озеро, когда я помогала ей с заданием, которое профессор Брэдфорд в итоге назвал шедевром, доказав, что он способен ставить отличные оценки. Просто не мне. Весь сегодняшний день был результатом совместных усилий, которые теоретически приносят выгоду всем. Чед может использовать видео для прослушиваний, Линдси — для своих соцсетей, а снимки, сделанные Кими, пойдут в ее портфолио, пусть даже ее диплом художника — лишь предлог учиться в университете, чтобы вырваться из-под контроля матери. Три короткометражки позади. Осталось еще четыре. Обидно, что тринадцать часов съемок выльются всего в семиминутный фильм. Как бы мне хотелось выговориться маме обо всем этом. Кими помогает мне подняться, и я подбираю с пола испачканный розовой жижей нож, чтобы никто не поранился, а затем вместе с Николь изучаю последнюю сцену. Я ставлю запись на паузу в момент, когда камера плавно ведет вдоль моего распростертого на полу тела, достаю телефон с фотографиями с места преступления, стараясь держать его так, чтобы Николь ничего не увидела, и трижды проверяю, совпадает ли поза. Никому здесь не нужно знать, что они помогают мне воссоздавать реальные сцены убийств — побочный эффект моей нездоровой одержимости тру-крайм подкастами и мечты снимать фильмы ужасов. Все, чем мы занимаемся, — побочный продукт дружбы с приятелем, который любит делиться пикантными подробностями убийств, проходящих через его участок. Как вот это дело. Я хмурюсь, дотошно изучая композицию трупа. По словам моего человека с полиции, покойный был успешным лоббистом, который погорел на том, чего делать не следовало. Лоуренс никогда не раскрывает мне деталей расследования или имен жертв, так что обычно я их выдумываю, вот только покойный мистер Хогарт был во всех новостях из-за растраты. Ради искусства я импровизировала и предположила, что он был одиноким человеком, у которого не осталось ничего, кроме работы и пустого дома. Именно это мы сегодня и снимали, разве что захудалая квартирка Чеда послужила мне неудачной заменой шикарных апартаментов с видом на Манхэттенский мост. Лоуренс рассказывает мне обо всех убийствах, которые, по его мнению, мог совершить «мой парень». Он и весь его участок не верят, что по городу разгуливает расчетливый серийный убийца, но я уверена в обратном. Все мои проекты для этого курса основаны на убийствах, совершенных Тенью Бёклина, или коротко Тенью — так я окрестила серийного убийцу, упорно игнорируемого полицией до сих пор. Здесь нет очевидного почерка или коллекции трофеев, которые я могла бы определить, есть только художественные штрихи в каждой сцене. Иногда это не так очевидно: стратегически правильно расположенная рука; странная символичная одежда; вещи, сделанные настолько искусно, что это слишком идеально для случайности. Но потом появился мистер Хогарт. Отсылка к самой известной картине в мире настолько очевидна, что просто уму непостижимо и почти постыдно, как ни один детектив этого не заметил. Убийца насмехается над лучшими силами полиции Нью-Йорка, сделав мистера Хогарта главной звездой шоу. Он указывал пальцем на крест, совсем как на картине «Сотворение Адама». Тот факт, что он полуголый и лежит на зеленом полотенце, служит буквальной подсказкой, что Тень воссоздавал полотно Микеланджело. Это мрачно, порочно и по-своему гениально. Даже не смотря на неудачные ракурсы и плоское освещение криминалистов, я могла бы часами разглядывать фотографии с места преступления, разбирая каждую деталь и гадая, добавил ли Тень определенные предметы в кадр ради заполнения пространства или ради символического смысла. За свою жизнь я видела тысячи произведений искусства благодаря маме и годам работы в музее. Ни одно из них не сравнится по художественной силе с его убийствами. Именно он вдохновил меня на каждый фильм, созданный мной в этом году. В данном проекте вместо Бога камера, на которую я указываю, выступает в роли Большого Брата — всевидящего и вездесущего. Но профессор Брэдфорд, возможно, слишком глуп, чтобы уловить эту связь. Надеюсь, кадр получился. Даже если нет, ни у кого из нас нет ни времени, ни сил переснимать сцену. Тем более что срок сдачи на следующей неделе. К черту все. — Ладно, всем спасибо, съемки окончены! — выкрикиваю я заветные слова. Коллективный вздох облегчения заставляет меня чувствовать себя немного виноватой за то, что заставила всех задержаться дольше планируемого. — Слава гребаному Христу, — пыхтит Чед. Все. Я больше никогда не позову его на съемки. В работе он тоже не был подарком. Ублюдок. Его эго, бездарная игра и паршивое отношение к делу — вот причина, по которой наш восьмичасовой день превратился в тринадцать. Я отомщу ему, выбрав при монтаже те дубли, где он выглядит полным придурком, каков он и есть. Увы, кому-то нужно вести себя как взрослому. — Спасибо всем за вашу тяжелую работу. Вы все справились потрясающе, —не ты, Чед, — и без вас я бы не справилась. —Последняя часть к тебе тоже не относилась, Чед. — Я вышлю финальный вариант на следующей неделе, но, пожалуйста, нигде ничего не постите до конца семестра. Все, кроме Чеда, улыбаются и включаются в процесс уборки. Николь помогает мне собирать стойки и прочее съемочное оборудование, пока Кими и Линдси убирают остальное, отрывая тейп и вытирая розовую жижу с пола и реквизита. К тому времени, как мы со всеми прощаемся, наступает почти полночь, и я буквально слышу, как кровать выкрикивает мое имя. — Кажется, я сорвала спину, когда отбивалась от Чеда, — жалуюсь я Кими, обнимая стойки для света, пока мы тащимся по улицам Нью-Йорка, выглядя как пара сумасшедших из-за розового кукурузного сиропа, которым я все еще испачкана. — Жаль, что ты не врезала ему по-настоящему. Я усмехаюсь и поправляю ремень, впивающийся в плечо. Кажется, моя спина сейчас сломается от тяжести оборудования. Пожалуй, стоило согласиться на предложение Кими вызвать такси. Но за прошлый год, что я провела здесь, я и так слишком часто отвечала «да». Этот город — не самое лучшее место для жизни с ограниченными средствами. Наши мамы вместе учились в школе в Индонезии и отдалились друг от друга, когда моя мама переехала в Штаты еще до моего рождения. Они восстановили связь только тогда, когда два года назад у мамы диагностировали рак, вскоре после смерти папы. К тому моменту их образ жизни кардинально отличался. Моя мама была одна и работала каждый день, в то время как мама Кими вышла замуж за своего босса и ей больше никогда не приходилось палец о палец ударить. Кими выросла как ребенок из богатой семьи с бесконечным банковским счетом, нулевой ответственностью и живыми родителями. Мое наследство уходит на аренду, стипендия покрывает большую часть за обучение, а подработок видеографом мне хватает как раз на то, чтобы покрывать самый минимум расходов. Деньги, оставшиеся от отца, для кого-то могли показаться внушительными, но если я хотела, чтобы их хватило надолго, мне явно не следовало переезжать в один из самых дорогих городов мира. — Меня только что осенила самая депрессивная мысль. — Иссиня-черная коса Кими бьет ее по щеке, когда она резко поворачивает голову ко мне. — У меня занятия через девять часов. Может, прогулять? Оу. Отлично. Значит, этоее проблема. Вообще-то... — Черт. У меня завтра утром тест. Она ругается: — А у меня завтра контрольная. Придется отказаться от похода на ту выставку. Мама заставляет меня встретиться с ней и ее подругой, у которой, по чистому совпадению, есть сын моего возраста. Пожав плечами, я говорю: — Ничего страшного. Вообще-то это важно, но справляться придется самой. Мне просто нужно перестать жалеть себя: мне ведь не требуется поводырь, чтобы ходить туда, где мы раньше бывали с мамой. У меня было бы больше друзей и круг поддержки, если бы я не переехала на другой конец страны и не перевелась в Университет Крессвелл, входящий в Лигу плюща, на последний курс обучения, после того как мама умерла в прошлом году. Но это был мой единственный выбор. Мне нужно узнать больше о жизни отца до его смерти. Почему его никогда не было рядом. Как моя мама могла любить человека, который всегда держал нас на расстоянии вытянутой руки. Приблизилась ли я к разгадке того, почему видела его всего раз в год? Нет. Кажется ли переезд сюда пустой тратой времени и денег? Отчасти. После месяцев поисков я все еще понятия не имею, из чего состояла его жизнь, помимо дежурного: «Моя работа отнимает много времени, Рейна. Просто слушайся маму и делай, что она говорит». Действительно мудрый совет, пап. Спасибо. Очень ценю. Так рада, что у нас были ежегодные моменты единения перед тем, как ты откинул коньки. Телефон вибрирует, и мне приходится извернуться, чтобы выудить его из внутреннего кармана. На экране высвечивается имя Лоуренса, и уголки моих губ ползут вверх при виде сообщения. ---------- Глава 2 Глава 2 Рейна В человеческой креативности есть нечто завораживающее. Дайте человеку лист бумаги — и он его сложит, разрисует или превратит в пепел. Это одна из причин, почему меня затянуло в киноиндустрию: дайте камеру троим людям — и ни один не снимет абсолютно одинаковый кадр. Мама любила искусство именно за это. Мои шаги гулко разлетались по пустынному залу выставки. Старые деревянные полы отзывались стоном под ногами, а высокие потолки и стеклянная крыша, сквозь которую проглядывало грифельно-серое небо, превращали каждый звук в пустое, предвещающее беду эхо. Где-то вдалеке прогремел гром, обещая долгий и унылый день. Непогода в сочетании с мерцанием одинокого бра словно отбрасывала это пространство на столетия назад — в те времена, когда цифровые камеры были еще за гранью реальности. Галерея университета Крессвелл представляла собой идеальное воплощение меланхолии, созданное специально для тех, чей ум склонен к болезненному любопытству. Я учусь здесь уже год, но до этого дня ни разу не добиралась до южного крыла, чтобы взглянуть на экспонаты. Всё твердила себе: вот подружусь с кем-нибудь с факультета изящных искусств — тогда и схожу. К сожалению, сама часть с «подружиться» оказалась задачей непосильной. Я принялась нетерпеливо постукивать пальцами по бедру, тщетно пытаясь сосредоточиться на искусстве. Мобильный проверялся уже десятый раз за последние десять минут. Лоуренс так и не ответил, скоро ли будет. Он не собирался рассматривать картины вместе со мной, но его присутствие позволило бы почувствовать себя чуть менее одинокой. Будто находиться здесь без мамы — не такое уж преступление. Она таскала меня на каждое арт-событие и выставку в нашем городе, а иногда и сама выставляла там свои работы. Уверена, сейчас её дух стоит рядом и нещадно критикует каждое полотно на кобальтовых стенах. Наверное, она счастлива как никогда, наконец-то воссоединившись со своей родственной душой. Но я эгоистка и отдала бы всё, чтобы она осталась со мной. Глубоко вздохнув, я сунула телефон в передний карман сарафана и отошла от странной световой инсталляции обратно к живописи. Ни у меня, ни у мамы никогда не было тяги к концептуальному или современному искусству, но это не мешало нам делать вид, что мы в нем что-то смыслим. Проходя мимо каждой работы, я невольно представляла, какие беспощадные колкости она прошептала бы мне на ухо, убедившись, что никто не слышит. Мама была художницей-сюрреалисткой с индонезийским колоритом. Её картины до сих пор висят в музеях по всему миру, даже в президентском дворце Мердека. Та часть авторских отчислений, которую она не направила на благотворительность в Индонезию, теперь копится в трастовом фонде, к которому я не смогу прикоснуться до двадцати пяти лет. Она могла не смыслить в управлении камерой, но именно она обучила меня искусству кино и отправляла на любые курсы, чтобы я стала лучшей в своем деле. Или хотя бы попыталась. Судя по оценкам, в этом направлении я терплю сокрушительное фиаско. До маминой смерти мой средний балл был безупречным. Сейчас же — хвастаться особо нечем. Я замерла перед картиной, на которой пастух вел стаю волков через лабиринт, и в животе неприятно засосало от воспоминания о последних маминых словах. «Найди Шепарда». Мне так и не довелось спросить, имела ли она в виду кого-то конкретного. Честно говоря, я, скорее всего, просто слишком глубоко копаю. Мама никогда не была особо набожной, но когда конец стал близок, она искала утешения во всем подряд, даже если для меня это не имело смысла. Что бы ни творилось у неё в голове, ответов мне уже не получить. Я остановилась перед изображением мертвого ангела, подвешенного вверх ногами. Сцепив руки за спиной и слегка склонив голову на бок, я принялась изучать полотно. Оно было, как минимум, интригующим. Работы Мэддокса Шоу обычно такими и были. Пару лет назад мама водила меня на его выставку в Чикаго; она следила за его карьерой с тех самых пор, как он еще подростком впервые попал в новости. У этого человека определенно есть талант, но он уже далеко не так хорош, как раньше. Видимо, за каждым взлетом следует неизбежное падение. Ангел на картине пытался удержать свое изувеченное тело сломанными пальцами. Фарфоровую кожу пятнали полночные тени и капли багрянца. Вокруг него теснились лужи алого и королевского синего бархата, вазы, драгоценности и золотая филигрань. Чем дольше я всматривалась, тем очевиднее становилось, что на картине изображена женщина, а не мужчина. Пришлось подойти ближе, чтобы разглядеть детали. Её глаза были пусты. Тьма запеклась в трещинах на коже, и лишь из самой глубины пробивался тусклый свет. Хрупкие руки и обрывки золотых нитей едва удерживали осколки её существа. Кожа у линии роста волос свисала клочьями, будто с неё сняли скальп, но, присмотревшись, я поняла, что на ней парик. Самым жутким открытием стало даже не то, что она пыталась собрать себя воедино. Она прикрывала округлившийся живот, где тени внутри были на пять тонов светлее. На фоне неоклассического здания факультета искусств и угрюмых красок разгневанного неба картина Шоу выглядела прекрасно-грозно. Уровень детализации и глубина мысли в этой работе граничили с гениальностью. Через сто лет критики будут воспевать её как шедевр, а любой студент-искусствовед с восторгом расшифровывал бы её смыслы часами. Вот только чего-то фундаментального здесь не хватало. Мне хотелось узнать больше об этой женщине, но картина не сбивала меня с ног. Я не пойду спать с той глубокой душевной болью, которой пытался достичь автор. Проще говоря, работе не хватало искренности. — Довольно сильная картина. Я резко обернулась на голос и едва не подпрыгнула от неожиданности. Как долго он здесь стоит? Глаза непроизвольно расширились, но я сразу заставила себя отвернуться к картине, попутно запечатлевая в памяти его профиль. Темные волосы, волевой подбородок, очки, высокий рост, британский акцент. В его позе чувствовалась расслабленная, манящая уверенность, от которой — видит бог — по ногам пробежала легкая дрожь. Его смело можно было заносить в список экспонатов этого здания. Если я позволю себе еще один взгляд, то рискую просто уставиться на него в упор, а меня воспитывали иначе. Краем зрения я видела, как он изучает полотно, точно так же, как я последние десять минут. Но всё мое внимание теперь было приковано к этому великолепному шестифутовому экземпляру по соседству. И я понятия не имела, как вести себя в такой ситуации. Что было бы нормальным? Кивнуть? Промычать что-то в знак согласия? Сказать какую-нибудь банальность про паршивую погоду? — Сразу видно, что писал мужчина. Черт. Слишком прямолинейно. Он мгновенно перевел взгляд на меня. — Это должно меня оскорбить? Отступаем. Срочно отступаем. Проклятье, надо было говорить о погоде. Я нехотя заставила себя посмотреть ему прямо в глаза и это стало роковой ошибкой. Такого потрясающего оттенка зеленого я не видела никогда: глубокие изумрудные кольца и реки шалфея. Они казались почти неестественными. Пальцы непроизвольно дернулись от желания схватить камеру и запечатлеть каждую деталь его лица. Ямочку под нижней губой, темный изгиб ресниц. Даже то, как идеально уложенные пряди падали ему на лоб — аккуратно, но с той долей небрежности, будто он только что встал с постели и просто провел по волосам рукой. На нем был безупречный наряд в стиле английского поместья: вязаный жилет, рубашка, ботинки челси и твидовый пиджак, перекинутый через локоть. Легкая щетина стала финальным штрихом в этом образе. Честно говоря, никакая линза не смогла бы передать эту утонченную красоту. Если бы Афродита увидела его на улице, она бы поразила его молнией из чистой ревности. Наверное, мне вообще не стоило открывать рот. Дыхание сбилось, пока я судорожно пыталась вспомнить, что он спросил. Прочистив горло, я наконец выдавила: — Это лишь проницательное наблюдение человека, привыкшего замечать детали. Мне стоило огромных усилий не уставиться на то, как перекатываются сухожилия на его предплечьях, когда он убирал руки в карманы. Я не купилась на этот напускной вид безразличия. Если бы я не изучала каждый миллиметр его облика, то пропустила бы момент, когда его густые брови едва заметно дрогнули. — И что же привело вас к такому выводу? Этот британский акцент можно было слушать вечно. Глубокий, элегантный, он звучал так, будто мужчина намеренно напускал на себя томности. Он выпрямился, бросая мне немой вызов, ожидая, что я спасую. И, видит бог, это меня задело. Он выглядел как человек, привыкший всегда получать желаемое. К несчастью для него, я была измотана недосыпом, по горло завалена стрессом, перекачана кофеином — и мне было что сказать. Он мог сколько угодно сверлить меня своими красивыми зелеными глазами, но ничто не отменяло того факта, что сейчас я была готова на что угодно ради хорошей встряски. Мне не хотелось думать о запоротых кадрах, ждущих меня дома. Или об эссе, к которому я еще не притрагивалась. Или о дурацком тесте по факультативу, который я выбрала только из-за удобного расписания. Поджав губы, я снова повернулась к картине. Если этот человек хочет спорить о вещах, в которых я права — что ж, я в деле. — В этой работе заложен глубокий смысл, очевидно. Здесь есть гармония, феноменальная детализация, безупречная композиция и сочетание цветов, — я бросила на него взгляд через плечо. — Но в ней нет близости. В последнее время все работы Шоу страдали этим недугом. Он издал смешок, будто я действительно сошла с ума. — Вряд-ли это произведение задумывалось как ода любви. Я с досадой закатила глаза от его типичной мужской логики. Он, небось, в галерею-то первый раз зашел. Если честно, я даже не была на сто процентов уверена, что автор — Шоу. Я не читала табличку, просто стиль был слишком узнаваемым. Мама всегда говорила, что не стоит читать описание, пока не соберешься уходить: если тебе нужно что-то прочесть, чтобы понять картину, значит, художник плохо справился со своей задачей. Живописец ясно дал понять, что между ним и женщиной на холсте есть какая-то связь. Но я не чувствовала её природы. В этом и заключалась часть проблемы. Второй же проблемой было поведение этого человека. — Быть понятым значит познать близость, как говорится. Художник знает свою модель, но за всеми этими символами и красивым фоном обычные люди её не видят. Это односторонние отношения между творцом и объектом. Сейчас был бы самый подходящий момент, чтобы замолчать. Наши взгляды столкнулись. От него исходили волны раздражения, и я буквально чувствовала, как он прожигает дыру в моей голове. Тем не менее, я продолжила: — Возьмите, к примеру, натюрморты Марии ван Остервейк. Это всего лишь букет цветов, но вы чувствуете связь в каждом изгибе лепестка. Она боготворит цветы, обожает их каждой клеточкой своего существа и заставляет вас делать то же самое. Только женщина может так любить что-то неодушевленное. А это? Я прищурилась, вчитываясь в имя на табличке. Предсказуемо, ведь я оказалась права. — Похоже,Шоу больше заботило то, как бы покрасоваться своей мелкой моторикой, чем создать настоящую связь. Эта женщина для него предмет исследования, а не муза. Не всегда можно с ходу определить пол автора, но иногда, если добавить немного критического анализа, всё становится ясно как день. — Это жестокая картина, — я рискнула еще раз взглянуть на него. Он стоял такой неподвижный, словно высеченный из камня. — Здесь и не должно бытьблизости , — процедил он сквозь зубы. — «Когда дело касается искусства, важно не прятать свое безумие». Пожалуй, он заслуживал большего уважения, раз цитирует Аттикуса. — Верно. Но что еще? Тут есть кровь, увечья и… — Вы художница? — резко перебил он. Я нахмурилась от такой беспардонности. — Нет. Он вскинул бровь. — Скульптор? — Нет, но… — Иллюстратор? Дизайнер? Фотограф? — перечислял он. — Может, у вас есть степень по искусствоведению? Я покачала головой, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — Формально нет, однако… — Тогда по какому праву вы делаете подобные замечания? Вы уж точно не входите в число уважаемых критиков. Вот же засранец. Не стоило заводить разговор о чертовой картине, если он не способен вынести чужого мнения. Я шумно выдохнула. — Может, мне стоит повторить ваш вопрос:вы оскорблены? Его взгляд ожесточился. — Нет. Я просто не вижу смысла выслушивать беспочвенные рассуждения человека, у которого нет ни навыков, ни опыта, ни экспертизы в этой области. Ясно. Он просто в себе не уверен. Понятно. — Выставлять свое искусство — значит обнажать сердце. Так мама сказала мне, когда я впервые представила свою короткометражку на школьном фестивале и разрыдалась, когда жюри разнесло мою работу в пух и прах. Она усадила меня рядом, взяла за руку и сказала:«Ты из рода Синага, Рейна. А нага — это дракон. Ты не ждешь одобрения. Ты берешь его сама, и если нужно сжигаешь всё на своем пути». — Возможно, вам не стоит ходить по галереям, если вы так болезненно реагируете на критику чужих работ, — бросила я. — А вам, возможно, не стоит комментировать вещи, в которых вы ничего не смыслите. Сердце предательски екнуло, когда он резко сократил дистанцию. Его массивная фигура оказалась так близко, что я почти физически ощутила, как чьи-то невидимые пальцы сжимаются на моем горле, медленно выкачивая кислород из легких. Но я скорее умру, чем позволю ему себя запугать. — Если я не ошибаюсь, Мэддокс Шоу не женщина. Так что мои наблюдения не являются ни беспочвенными, ни ошибочными. — О боже, — фыркнул он. — Ваше умение читать таблички дает вам столько же квалификации, сколько есть у школьника. Ладно. Если он хочет играть грязно, я тоже могу. — Посмотрите на «Перед зеркалом» Эдуарда Мане, а затем на «Женщину за туалетом» Берты Моризо. Поставьте их рядом и спросите себя, чувствуется ли рука женщины. В одном случае это объективация модели, в другом — её романтизация. Картина — это история, сжатая до одного кадра. Единственное, что воспевает Шоу — собственное умение владеть кистью. На его лбу вздулась вена, будто он с трудом удерживался от взрыва. — Знание названий известных картин не делает вас критиком. Это делает вас никем с избытком свободного времени и полным отсутствием собственного таланта. Ого . Удар ниже пояса. Не представляю, почему он так лично воспринимает критику в адрес постороннего человека. — Ваша неспособность сформулировать достойный ответ на мое наблюдение очень красноречиво говорит о вашей собственной квалификации, раз единственное, на что вы способны — это жалкие нападки на мою личность. Это напоминает мне детсадовские перепалки. По правде говоря, последний раз я сталкивалась с такой тактикой в средней школе. Он сверлит меня взглядом, пытаясь в уме разорвать на куски. Я затаила дыхание, считая секунды и ожидая следующей попытки меня унизить. А затем я просто стояла в оцепенении, глядя, как он стремительно вылетает с выставки. Он что… просто сбежал? Я недоуменно моргнула. Что это вообще было? Определенно, это событие отправится в мою воображаемую копилку самых странных встреч. Да и плевать. У него явно какие-то проблемы, в которых ему стоит разбираться не со мной. Тряхнув головой, я проверила телефон: Лоуренсу еще ехать минут двадцать. Жаль, что я не взяла ноутбук — могла бы провести время с пользой. Я и так проторчала здесь дольше, чем планировала. По крайней мере, хоть с кем-то об искусстве поговорила. К тому времени как он приехал, дождь уже вовсю барабанил по стеклянному потолку. Я успела осмотреть все инсталляции и напоследок еще раз сердито взглянуть на «Падшего ангела» Шоу. Вид его сияющего лица вызвал у меня почти физический дискомфорт, настолько моя реакция была далека от его искренней радости. У Лоуренса было из тех знакомых лиц, что встречаешь сотни раз: стандартная привлекательность обычного парня лет двадцати пяти. Он точно в чьем-то вкусе, просто не в моем. — Я тут кое-что принес, — капли дождя разлетелись с его выбеленных волос, когда он скидывал рюкзак. Внутри всё затрепетало от предвкушения. Когда он вытащил папку, я едва сдержалась, чтобы не вырвать её у него из рук. Неделями ждала, когда он раздобудет сведения о новой жертве Тени Беклина. Будь мой отец жив, он бы пришел в ярость, узнав, что я спелась с копом ради того, чтобы стать подражательницей, которая на самом деле никого не убивает. Даже мама бы пришла в ужас от того, что я, вероятно, единственный член фан-клуба Тени. Не то чтобы его жертвы… не заслуживали этого, как бы ужасно это ни звучало. У каждого, кого мне удалось опознать, были причины иметь врагов и прошлое, за которое стоило бы мучительно умереть. Конечно, никто не заслуживает смерти. Но я понимаю, почему убийца решил иначе. Я выхватила папку у Лоуренса еще до того, как он успел полностью протянуть руку, и распахнула первую страницу. Да. Наконец-то я получу вдохновение для… — И, э-э, я принес еще кое-что. О нет. Я медленно перевела взгляд с фото мертвого парня на Лоуренса. На его лице застыло то самое застенчивое выражение, которое в другой жизни я бы назвала милым. Затем я посмотрела на его протянутую руку. Внутри меня что-то умерло, пока я пыталась сохранить лицо. Опять миндаль в шоколаде. Единственная вещь в мире, на которую у меня аллергия. Как романтично. Мы познакомились в прошлом году, когда я вызвала полицию после того, как в нашу с Кими квартиру кто-то вломился. На том бы всё и закончилось, если бы через пару вечеров я не столкнулась с ним в фэнтези-баре, куда меня затащила Кими. Он дал мне свой номер, и по какой-то неведомой причине я его взяла. Виной тому были три коктейля «Лунное спаривание» и первое за долгое время приятное общение с незнакомцем после смерти мамы. Год спустя я твердо стою на позиции платонической дружбы, в то время как он постоянно балансирует на грани «почему бы не попробовать большее?». Для меня это было твердое «нет» с самого первого дня. Если бы весь мой проект не держался на его помощи, я бы разорвала связи в ту же секунду, как он начал строить мне глазки пару месяцев назад. Но мне было приятно, что рядом есть кто-то, кто понимает мою боль. Он тоже недавно потерял мать. И он знал, что помочь может только одно — отвлечение. Он давал мне фото с мест преступлений и пытался разузнать об отце, а я в благодарность так часто носила ему обеды, что он всерьез поверил, будто мы на пути к чему-то большему. Я выдавила самую теплую улыбку, на которую была способна. — Лоуренс, не стоило. — Мне хотелось, —он явно не догадывался, что если бы он хотел моей смерти, то мог бы просто сказать об этом . — Ты была рядом, когда мне это было нужно на прошлой неделе, так что это меньшее, что я могу сделать. Во рту появился кислый привкус вины, пока я продолжала вынужденно улыбаться. Сколько раз он дарил мне одно и то же? И сколько раз я говорила ему про аллергию? У меня нет ни малейшего намерения переводить наши отношения в иное русло, и я давала это понять бесчисленное количество раз. Буквально говорила это слово в слово: «Лоуренс, я думаю, нам стоит остаться друзьями». «Лоуренс, я не ищу отношений». «Лоуренс, спасибо за подарок, который я не могу съесть, но между нами всё равно ничего не будет». Наверное, я плохой человек, раз не нахожу в себе сил просто обрубить концы и избавить его от разбитого сердца. Может, это моя вина, что он получает смешанные сигналы. Мы сблизились на почве общего горя и травм, решив, что можем поддерживать друг друга. Но на этом наша совместимость заканчивается, если не считать общего интереса к… ну, к мертвецам. — Спасибо, — я неловко спрятала сладость в сумку и снова сосредоточилась на снимках. — Почему ты думаешь, что это дело моего парня? Лоуренс прочистил горло и пожал плечами. — Атмосфера похожая. Атмосфера . Он мне ни капли не верит. Просто рад потакать моим странностям. Я пролистала фотографии. Зрелище было жутким, спору нет. Но сцена не выглядела постановочной. Восемь ножевых ранений, синяки, несколько переломов. Типичное убийство в порыве страсти. Черт. — Это не он. — Ты уверена? — Слишком неаккуратно. Видишь? — я ткнула пальцем в снимок лица жертвы, которое превратилось в сплошное черно-сине-красное месиво. — Он бы никогда так не поступил, если только не хотел сделать какое-то заявление, связанное с лицом. Скорее уж выколоть глаза или вырвать зубы — вполне в его стиле. Он обязательно придал бы действию символизм. А здесь — обычное избиение. Лоуренс хмуро посмотрел на меня. — В этом нет ничего простого. Человека зверски убили, Рейна. Я осеклась. Точно. Совсем забыла, что уже перестала воспринимать смерть как трагедию. По идее, я должна быть в ужасе от увиденного. — Прости, да. Это ужасно. Но… обычно ведь людей убивают с какой-то целью, верно? — Ну, да. Наверное, — согласился он, хотя его губы недовольно скривились. Прочистив горло, я решила, что пора менять тему Выудив телефон, открыла нужное фото. — Хотела спросить тебя кое о чем, раз уж ты прожил здесь всю жизнь. — Я замялась, подбирая слова. — Тебе знакомо это здание? У меня всего пять фотографий отца, сделанных в разное время, но эта всегда выделялась. Здесь ему, судя по всему, едва за двадцать. Трудно сказать наверняка, ведь он запечатлен в профиль. Я бы и не узнала его, если бы мама не сохранила этот снимок. Я нашла его под маминой кроватью уже после её смерти. Это единственная зацепка, которая у меня есть. Лоуренс прищурился, глядя на экран, пока я увеличивала изображение высокого потолка. Всё, что удалось выяснить самой — это какая-то сводчатая зала. Мраморный потолок украшал узор, напоминающий соты, где в каждой шестиугольной ячейке были вписаны разные символы. Качество снимка не позволяло разобрать детали рисунка. На двери за его спиной тоже виднелась филигрань, ускользающая от понимания. Внутри всё похолодело, когда Лоуренс внезапно побледнел. Сделав широкий шаг назад, он нервно откашлялся и качнул головой. — Нет. Никогда такого не видел. Я нахмурилась и шагнула к нему. — Лоуренс… — Но даже если бы знал, где это, то держался бы от такого места как можно дальше. По спине пробежала волна тревоги от осознания того, что онзнает это место , в то время как я месяцами безуспешно пыталась найти хоть какую-то зацепку среди людей и в глубинах интернета. Оба родителя ушли, не дав мне шанса попрощаться. Разузнать об отце — мой единственный способ вернуть хотя бы часть его самого. Если я пойму, кем он был, то, возможно, смогу полюбить его так же сильно, как любила мама. Пойму, почему она столько слез пролила из-за него. Он был моим родителем по крови, но так и не стал настоящим отцом. Свою работу он любил больше всего на свете, и я заслуживаю знать правду, а не ту паршивую ложь о бизнесмене, которой он меня кормил. В детстве я представляла, что он работает на ЦРУ, и поэтому бывает дома всего день-другой в году. Кто знает, может, те детские подозрения были недалеки от истины? В этом деле скрыто нечто большее. Я чувствую это каждой клеткой тела. Мама и папа что-то скрывали. Они умоляли меня никогда не поступать в Крессвелл, а на все вопросы отвечали коротким: «Просто доверься нам». Когда я потеряла семью, которая у меня была, я начала искать ту, что была мне предначертана. Я подошла еще ближе. — Лоуренс, пожалуйста. Если ты хоть что-то знаешь, хоть малейшую деталь, скажи мне. Ты можешь мне доверять. — Нет, Рейна. Я серьезно, — отрезал он. — Погони за серийным убийцей и так перебор. Оставь эту тему в покое и больше никогда меня об этом не спрашивай. Я помогу тебе с Тенью, но на этом всё. Я никогда не видела Лоуренса таким серьезным. Месяцами он шел ради меня на должностные преступления, и вот здесь он решил провести черту? Из-за какой-то фотографии? Что, черт возьми, может быть такого страшного в обычном здании? Я не собиралась нагло врать и давать обещания, которые не сдержу. Но всё же кивнула, чтобы сохранить подобие мира. Это еще не конец. Мои родители ушли, унеся свои тайны в могилу, но я буду копать, пока не упрусь в кость. Я не из тех, кто верит, что мертвых всегда стоит оставлять в покое. ---------- Глава 3 Глава 3 Рейна «Розовые чернила» . Боже, и почему я решила, что идея этого проекта была удачной? Воссоздавать сцены убийств с розовой кровью? Да это же сущий кошмар для монтажа — замучаешься выставлять нужный тон. Я уже не говорю о том, какая это морока, когда яркость смеси из кукурузного сиропа меняется от партии к партии. Я пялилась в монитор так долго, что в глазах начало двоиться. Идея пришла мне в голову, когда в восемь лет меня поймали за просмотром «Кэрри». Я тогда сказала маме, что было бы совсем не страшно, будь кровь розовой. Она покачала головой, ответив, что я смогу заняться этим, когда вырасту, а потом всыпала мне по первое число за то, что я вылезла из постели. Брэдфорд только посмеялся над моей концепцией. Если он сделает это еще раз, Николь придется меня держать, иначе я приклею все ящики его стола суперклеем. Прозвенел будильник, и я слишком агрессивно ткнула в экран. Проворчав что-то под нос, я собрала вещи и поплелась вон из библиотеки. Не хочется признавать, что работа, которую я сдаю сегодня, — полнейший мусор. Но я уверена, что моя мама обязательно сравнила бы её с работой какого-нибудь однокурсника и пассивно-агрессивно указала бы на всё, что у него получилось лучше. С кадрированием там точно беда. Заслуживает ли это оценки «удовлетворительно»? Никогда в жизни. Поставит ли мне Брэдфорд «удовлетворительно»? Сто процентов. Даже не знаю, сколько еще таких троек я могу себе позволить, прежде чем вылечу со стипендии. По остальным предметам у меня приличные баллы, но этот человек в одиночку уничтожает мой средний балл. Даже факультатив по психологии, на котором я так страдаю, дается куда успешнее. Черт, может, мама с папой не хотели, чтобы я поступала в Крессвелл, именно из-за конфликта с профессором Брэдфордом, а мне просто забыли об этом сообщить? Я вышла из библиотеки и спустилась по парадной лестнице к огромному фонтану, из пастей морских чудищ которого извергалась вода. Стоило миновать готические ворота, как шум транспорта исчез, будто университет существовал в ином измерении. Шпили неоготической библиотеки отбрасывали едва заметную тень на мостовую внутреннего двора, прорезая туман там, где должны были выситься небоскребы. Кампус походил на гигантский пазл из зданий разных эпох. Слева, за рыжеватым четырехэтажным домом викторианской эпохи, где обитали гуманитарии, виднелась галерея искусств Крессвелла. Я видела её край прямо за стеклянным уродством, похожим на терку для сыра, которое торчало здесь как гнилой фрукт. Я называю это место своим персональным филиалом ада, все остальные — юридическим факультетом Крессвелла. Оно заменило собой неоклассическое здание из бурого камня, сгоревшее около десяти лет назад. Мимо сновали люди: кто-то кутался поплотнее в пальто, кто-то жонглировал книгами или балансировал с холстами в руках. Кое-кто пристроился на краю фонтана, чтобы перекусить или просто поболтать. Я опустила голову, избегая зрительного контакта. Место огромное, студентов еще больше. Здесь не принято знать всех в лицо. Но те, кто знает меня, понимают, что мне здесь не место. Из-за обстоятельств меня считают…странной . Девчонка с мертвыми родителями, которая перевелась через всю страну посреди выпускного года, чтобы снимать поехавшие видосы — как выразился один парень из киноклуба. Масла в огонь подливало и то, что я не записывалась ни в какие сообщества или кружки. Всех, кого я знаю в Крессвелле, я знаю через Кими. Я просто её вечная спутница. Лоуренс не видел меня такой, и мне это слишком сильно нравилось. Музыка в наушниках гремела так, что едва не шла кровь из ушей. Помогало это плохо, ведь я буквально засыпала на ходу. В довершение всех бед я запыхалась и теперь пыталась отлепить шарф от вспотевшей кожи — пришлось бежать через весь кампус на самый край восточной стороны, к викторианскому зданию, где находилось большинство лекционных залов. Мне нужно попасть в аудиторию пораньше, чтобы заставить Брэдфорда объяснить, почему моя последняя работа заслужила лишь жалкую тройку. Обычно после лекций он не в духе, так что остается надеяться на его благосклонность, если я перехвачу его сейчас. Музыка оборвалась, стоило мне спустить наушники на шею. В прошлый раз, когда я заявилась в них на лекцию Брэдфорда, он пригрозил конфисковать их как в какой-нибудь средней школе, только здесь стены украшала живопись, а массивные столы из красного дерева каким-то чудом пережили набеги целых поколений студентов. Желваки на челюсти непроизвольно заходили ходуном, готовясь к общению с этим человеческим воплощением вирусной инфекции. Вот только Брэдфорд не развалился в своем кресле, поглаживая пивное брюхо. И его застоявшееся амбре не ударило в ноздри сразу у порога. Нет, в воздухе витало нечто… мужское. Запах бергамота. В аудитории не было никого, кроме человека, прислонившегося к кедровому столу. Рукава его рубашки были закатаны до локтей, а очки плотно сдвинуты на переносицу. Его внушительная фигура выглядела расслабленной, непринужденной, но утонченной; он был полностью поглощен книгой. Я невольно скользнула взглядом от его начищенных туфель к черным брюкам, выше к шерстяному жилету и клетчатой рубашке с галстуком. Затем к легкой щетине, полным губам и, наконец, к его глазам цвета ядовитого плюща. О, нет. — Это вы. Его взгляд мгновенно метнулся к моему лицу, и температура в комнате будто упала на десять градусов. —Вы , — процедил он, и британский акцент придал этому единственному слогу отчетливое пренебрежение. Пристрелите меня. — Где профессор Брэдфорд? Я завертела головой по сторонам в надежде, что он просто прячется где-нибудь в углу. Уж лучше Гринч, укравший Рождество, чем этот Повелитель Тьмы. — Недоступен. — Он что, умер? — В моем голосе, пожалуй, прозвучало слишком много надежды. Пересмотрела ужастиков, не иначе. — Нет. — Он вскинул бровь, будто мой ответ его слегка позабавил. Не дождавшись объяснений, я проследила за его взглядом. На доске позади него красовались два слова, выведенные каллиграфическим почерком:Мэддокс Шоу. Шоу. Тот самый художник, которого я в пух и прах разнесла на прошлой неделе. Шоу — человек, которому я глядя в глаза заявила, что его картине чего-то не хватает. Единственное, что он воспевает — собственное умение владеть кистью. О да, я официально влипла. Прощай, стипендия. — Можете смело забирать документы с этого курса, — произнес Шоу, вырывая меня из экзистенциального кризиса. У меня отвисла челюсть. — Сейчас середина семестра! Наверное, даже если бы огромная птица каждый день выклевывала мне печень, было бы не так больно, как этот диалог. Я знала, что Шоу преподает в Крессвелле, но никак не ожидала, что он будет выглядеть как… как чертова мечта. — Не мои проблемы, — он пожал плечами и снова уткнулся в книгу, будто я была лишь досадной пылинкой. Иэто тот самый великий Мэддокс Шоу? Сказать, что я была в ярости — ничего не сказать. Я не могла пошевелить ни мускулом. Стояла, ошеломленная и закипающая от злости. Это он вытянул из меня те замечания о картине.Он завел разговор. А теперь он обиделся и решил угробитьмою карьеру? Хрен там плавал. Я зашла слишком далеко, чтобы всё это перечеркнул самовлюбленный, гиперчувствительный и заносчивый тип. Мшисто-зеленые глаза блеснули над черной оправой очков. — Разве мать не учила вас, что пялиться неприлично? Впрочем, уверен, она забыла научить вас многому, что касается элементарного уважения. При упоминании матери кровь закипела до смертельной отметки. Если он понял, что это моя уязвимая зона, каковы шансы, что он будет использовать это против меня весь семестр? Черта с два я буду стоять и слушать, как этот заносчивый козел поливает грязью мою маму только потому, что его эго не выносит критики. Шоу умеет нападать, но совершенно не умеет держать удар. — Да, точно так же, как попытка научить вас вкладывать эмоции в холст была бы заведомо проигрышным делом. Не знаю, стресс это был или хронический недосып, но в тот момент мне было глубоко плевать, к каким бедам приведет мой длинный язык. Логика и здравый смысл просто отключились. Его ноздри едва заметно раздулись. Движение было почти неуловимым, но я следила за ним так, словно от этого зависела моя жизнь. Шоу захлопнул книгу, отложил её на стол и неспешно направился к подсобке в передней части аудитории. Под его рукой старая, рассохшаяся дверь издала стон, достойный глубин ада. Он придержал её, ожидая, пока я войду. Это заставило меня помедлить. Но все сомнения испарились, когда он демонстративно посмотрел на часы, показывая, как сильно я его утомляю. Я решительно зашагала вперед. Ощущение, что иду на бойню. Это была плохая затея. Бывают вещи похуже смерти: провалить этот курс и вылететь из Крессвелла — одна из них. Но повернуть назад значило признать слабость. Шоу казался мне тем типом людей, которому никто никогда не бросал вызов. Что ж, с удовольствием предоставлю ему такую возможность, хотя единственное, что мне следовало бы сейчас сделать — заткнуться. Крохотное замкнутое пространство окружило нас, давя так сильно, будто душа вот-вот покинет тело. На полках громоздились старые кассеты, документы и ещё какой-то хлам. Но всё свободное место занимал именно он. Раньше я не понимала, что такое клаустрофобия, до этой самой секунды. Между нами в воздухе плавали пылинки, оставаясь единственной преградой. Сквозь запах сырости и старых книг проступал его дурманящий и удушающий аромат. От него легкие сжимались, потому что если я продолжу вдыхать его запах, нейроны в моем мозгу просто перестанут работать. — Имя? — спросил он. Я сильнее заморгала, пытаясь прийти в себя и сориентироваться. — Зачем? Неужели попробуете угадать, мужчиной или женщиной срежиссированы работы? Уверяю вас, это может быть до боли очевидным. Сопротивляться не было смысла. У него есть доступ ко всем студенческим записям, и выяснить мое имя для него дело двух минут. Шоу начал медленно сокращать дистанцию, наступая на меня, как хищник, загоняющий добычу в угол. Выдерживать его взгляд было всё равно что бросать вызов льву, а я порой бываю редкостной упрямой идиоткой. Под тяжестью его пристального внимания по спине пробежала дрожь. Я вздернула подбородок, заставляя свои расшатанные нервы продержаться хотя бы следующие два часа, чтобы покинуть эту аудиторию с остатками рассудка. И с целой стипендией в придачу. Его голос превратился в глухой рокот, который могли слышать только я и Бог. — Послушайте меня внимательно: у вас нет квалификации и опыта. Вы — никто. Ваше мнение не имеет никакого значения. Я осеклась.Вот же козел. Плевать, как выглядит мое резюме, никто не заслуживает такого унижения. Шоу воплощал в себе всё худшее, что есть в этой индустрии: раздутое эго, заносчивость и привычку топтать тех, кого он считает ниже себя потому, что сам воздвиг себе позолоченный пьедестал. Я явно задела его за живое, и он это ненавидел. Если ему нужно, чтобы кто-то целовал его перстень, в этой группе полно желающих даже стирать ему белье. Но если он искал того, кем можно помыкать, то явно обратился не по адресу. Сцепив руки за спиной, я спросила: — А какая квалификация есть у вас, чтобы вести этот курс? Он прищурился. Воздух между нами буквально заискрился от напряжения, прошивая током каждую клетку крови. Пришлось задержать дыхание, чтобы перестать вдыхать его дурманящий аромат. Он был так близко, что я могла бы коснуться кончиками пальцев его скулы. Всего три шага — и я бы прижалась к нему, чувствуя его силу всем телом. Красавцы вроде Шоу — ходячие красные флаги, пока не доказано обратное. Такие мужчины заставляют тебя глупеть. То, что я до сих пор считаю его самым привлекательным мужчиной из всех, кого видела, пока он смотрит на меня как на досадную помеху, — лучшее тому доказательство. — Мэддокс Шоу. Поищите в сети это имя. — Зачем? В вашей биографии на Википедии подтверждается, что вы с трудом передаете эмоции? Может, стоит попробовать восковые мелки, вдруг поможет. Мало того что неспособность вовремя заткнуться скоро вышвырнет меня из университета, так это еще и была наглая ложь. Проблема была не вчувствах . Просто возник диссонанс между тем,чего он пытался достичь, и тем,как это было исполнено. Судя по выражению его лица, он поверил, что я действительно так думаю. Я уже готова была взять свои слова назад. Мама никогда не сказала бы ничего подобного, не подкрепив критику советами по улучшению. Но Шоу опередил меня. — Вон отсюда. Я подавила желание съежиться. — Только после вас. Учитывая, как сильно мне нужен этот предмет для получения диплома, даже армия мертвецов не выставила бы меня из этой комнаты. — Я ваш профессор. — Вывременный преподаватель, — поправила я его. — У вас нет полномочий выгонять меня с занятия, за которое я заплатила, тем более что ваше имя не значится в учебном плане и вы не являетесь куратором курса. Вы здесь на подмене. Ваше требование не имеет никакой силы. Шоу сверлил меня взглядом долгую, напряженную секунду, а затем в его голове будто щелкнул выключатель. Он выпрямился и любой намек на бушующие эмоции, еще мгновение назад вспыхнувшие в его глазах, исчез без следа. — Что ж, договорились. С нетерпением жду вашу работу сегодня вечером. В животе неприятно засосало. Я совсем об этом забыла. Стоило бы извиниться. Возможно, дать клятвенное обещание вести себя прилично. Черт, мне нужно было предложить перемирие. Но вместо этого я резко развернулась на каблуках, вышла из подсобки и заняла свое место позади Николь, уже уткнувшейся в экран ноутбука. Пока мы с Мэддоксом выясняли отношения, аудитория успела быстро заполниться. Большинство вошедших студентов буквально пускали слюни на нашего нового преподавателя. И если бы не мое личное знакомство с ним, я бы тоже была жертвой его обаяния. Мэддокс Шоу был легендой Крессвелла, известной на весь мир своими пугающе прекрасными работами. Наследник огромного состояния, он сделал себе имя еще в шестнадцать. В двадцать два он стал лауреатом престижной премии Генри Локета в номинации «Художник года», став самым молодым её обладателем в истории. Две его картины висели в Лувре, еще одна — в Букингемском дворце, и даже одна — в Пентагоне. А я только что его оскорбила. Снова . Мне не нужно было искать информацию о нем, я и так знала все его регалии. Я просто не знала, как он выглядит. Шоу не просто взошел на олимп славы — он ворвался на него. Я не помнила точного названия той работы, но отчетливо видела её фотографии еще в детстве. Даже мама была под впечатлением. Она тогда подмигнула мне и сказала, что однажды я стану фигурой покрупнее, чем он. Это был её способ признать, что работа её покорила. В шестнадцать лет он создал масштабное полотно в смешанной технике, буквально вылепив женщину на холсте. Она была облачена в замысловатую белую ткань с кружевным узором, а за её спиной черными лоскутами свисали разорванные сухожилия крыльев, пока она сносила голову королю. Части лица мужчины были содраны, обнажая под ними настоящий свиной череп. Я запомнила эту картину только потому, что она нанесла тяжелую травму моему девятилетнему мозгу. Помню, как спрашивала маму, не демон ли это сотворил. Тогда это привело в ярость защитников прав животных. Когда Шоу спросили об этом, он лишь улыбнулся и ответил, что это часть искусства: люди всегда делают выводы о вещах, которых не понимают, основываясь лишь на мимолетном взгляде. Позже он предоставил доказательства того, что использовал череп больного животного, умершего задолго до того, как попало к нему в руки. Тот парень превратился в легенду, что стоит сейчас передо мной. Боже, какая же я идиотка. Мне нужно было взять себя в руки и попытаться втереться к нему в доверие. Подарить корзину с фруктами, что ли. Наставничество Шоу было бы бесценным: он мог бы раздвинуть границы моих способностей и превратить меня в человека, о котором снимают документальные фильмы. И все же я понимаю, что не возьму свои слова назад. Пытаться купить его прощение — затея бессмысленная. Шоу привык создавать шедевры, но то, что я видела на выставке, шедевром не было. Прошло много лет с тех пор, как я в последний раз интересовалась отзывами критиков о нем, и сомневаюсь, что они были восторженными. Долгое восседание на высоком троне внушило ему мысль, что люди удовлетворятся его посредственностью. Трудно поверить, что падение с небес привело его сюда, на место зама Брэдфорда. Впрочем, выбор понятен: Шоу вел много теоретических курсов и написал несколько работ об истории и модернизации искусства через кино, фотографию и 3D-печать. Мама говорила, что три года назад он устроил фотовыставку с трупами и скелетами всех видов, шокировавмногих критиков. Полагаю, это дает ему право вести курс, даже если его основные инструменты это краски и глина. Шоу откашлялся и представился аудитории. Уверена, большинство студентов и понятия не имеют, кто он такой, не считая того факта, что ему место на обложке Vogue. Любой искусствовед знает его имя. Но киношники? Боже, конечно нет. — Профессор Брэдфорд неудачно упал и сейчас не в состоянии преподавать. Спешу заверить что он жив, но чувствует себя, мягко говоря, неважно, — Шоу посмотрел на меня, и я из последних сил постаралась не сверлить его ответным взглядом. — В обозримом будущем этот курс буду вести я. Девушка рядом со мной победно вскинула кулак. Я еще не встречала никого, кому бы нравился Брэдфорд — ни как человек, ни как учитель. И хотя обстоятельства его отсутствия прискорбны, я была бы на седьмом небе от счастья, если бы его подменял буквально кто угодно, кроме Шоу. Он не стал распространяться о своих заслугах. Он доказал, что идеально подходит для этой работы, в первые же пять минут. Шоу медленно мерил шагами пространство перед аудиторией, перелистывая слайды до скриншота из фильма, который я не узнала. Половина лица героя была погружена в тень, более мягкую под глазами. Атмосферная сцена. Драматичная. Ракурс снизу вверх, чтобы показать, что мы ничтожнее персонажа. Киноязык власти. — О чем говорит этот кадр? — Когда никто не ответил сразу, он продолжил: — Обратите внимание на контраст, на то, как падает свет, на угол обзора. Это больше чем просто настроение. Каждый кадр о чем-то сообщает. Он рассказывает историю. В чем здесь подтекст? Николь впереди меня подняла руку. Шоу кивнул ей. — В том, что персонаж неоднозначен. — Верно, — он одобрительно склонил голову, отчего у меня в животе неприятно екнуло. — Вы видите лишь половину его лица. В одном кадре зашифровано, что он наполовину миф, наполовину человек. Легендарный и непостижимый. Это мир, где мораль размыта. Проклятье, я не считала и половины того, что он только что разложил по полочкам. Теперь, когда эти смыслы озвучены, они кажутся донельзя очевидными, и это бесит больше всего, ведь его чертовская компетентность делает его идеальным кандидатом для этого курса. — Кто-нибудь может сказать, что олицетворяет сочетание мягкого света и нижнего ракурса? Я взглянула на парня слева. Мы никогда не общались, но Остин всегда был рад вставить свои пять копеек, как и сейчас. — Кадр слегка смещен относительно центра, — неужели? Шоу окончательно выбивал меня из колеи. — По сути освещение ностальгическое, так что это воспоминание. — Да. Кадр сдвинут с той точки, где его ожидает увидеть глаз, потому что мы не в настоящем. Свет, низкий угол и смещение объекта говорят нам еще об одном: это меланхоличная власть, и она угасает. Он замолчал, обводя аудиторию взглядом и демонстративно проигнорировав меня. Я никогда не видела столько сосредоточенных лиц ни на одной из своих лекций. Здесь было человек семьдесят, и ни одного телефона в поле зрения. Даже парень, обычно играющий в «Sims» на парах, слушал во все уши, а у девушки по другую сторону от меня зрачки, кажется, превратились в сердечки. — Свет и ракурс существуют не для красоты. Это и есть сама история. Это не просто акт записи. Ракурс может стать тематическим приемом. Свет — это язык, и вам нужно научиться на нем говорить. В зале стояла такая тишина, что было слышно, как летит пылинка. Чем дольше он говорил, тем сильнее я напрягалась. О да, он хорош. Слишком хорош. Для Брэдфорда камера — это просто камера. Для Шоу — продолжение искусства. Страсть отчетливо проступала сквозь каждое изящно выверенное понятие, при этом обилие деталей подчеркивало глубину мысли, ничуть не затуманивая её истинную суть. Пусть он и козел высшей пробы, преподает он так, что ты впитываешь каждое слово, потому что он искренне хочет для нас лучшего. Или, по крайней мере, для всех, кроме меня. За все два часа он ни разу не посмотрел в мою сторону. Мне конец, если он вышвырнет меня с курса. Придется пересдавать в следующем семестре, если к тому времени вернется Брэдфорд. Если нет, я не смогу выпуститься. Нет, нужно собраться, не высовываться и не смотреть дареному коню в зубы. Мэддокс Шоу может стать причиной, по которой этот университет внесет меня в список своих легендарных выпускников. Пусть разносит мою работу в пух и прах. На самом деле, я даже надеюсь, что он ненавидит меня достаточно сильно, чтобы не стесняться в выражениях. Пусть вывалит все причины, по которым мой проект ужасен, — тогда я смогу научиться и заставить его в итоге мучительно искать хоть какой-то повод для придирки. Мама сказала, что однажды я стану великой. Она была права, потому что так и будет. И Шоу поможет мне этого добиться. Что ж, поиграем, профессор Мэддокс. ---------- Глава 4 Глава 4 Мэддокс Грохот в моей студии прервал тишину, а следом раздалось раздражающее, скрипучее: — У тебя есть пожрать? Я голоден. Зажмурившись и глубоко вздохнув, я указал кистью в сторону своего недоеденного ланча. У меня не было ни терпения, ни лишних нейронов, чтобы разгребать словесный понос, который мой брат мог вывалить на меня сегодня. — Будь как дома, — процедил я, не отрывая взгляда от холста. — И пожалуйста, добей эту столетнюю дверь. — Сорри, — пробормотал Спенсер, напевая под нос нудную гнусавую мелодию. Еще пара секунд и я прикончу его этой самой кистью. Моё терпение и в лучшие дни не безгранично, а в последнее время от него не осталось и следа. Он не подошел, чтобы взглянуть на картину и без того зная, что я не позволю. — Слышь, помнишь ту цыпочку, которую я подцепил в баре на прошлой неделе? Началось. — Какую именно? Я обернулся, потому что больше не мог заставлять себя пялиться на холст, который злил меня всё сильнее. — Неважно, — отмахнулся он. С тех пор как ему стукнуло двадцать один, он полнедели пьет, а вторую половину флиртует со всеми женщинами Нью-Йорка. — Короче, оказалось, она тут преподает. О, черт бы тебя побрал. Прижав ладонь к лицу, я мысленно пообещал себе придушить этого паршивца, если из-за его выходок меня выставят за дверь. Глубоко выдохнув, я заставил себя вспомнить, что всё-таки люблю брата и у него наверняка имеется масса достоинств, которые в нынешнем состоянии духа просто стерлись из памяти. Впрочем, это благородное осознание ничуть не мешало моему жгучему желанию прикончить его в восьмидесяти семи процентах случаев нашего общения. — И кто же это, позволь спросить? Чтобы я знал, ждать ли мне письма из отдела кадров. Брат-идиот пожал плечами. — Да не помню. Блондинка, рост примерно такой, локти странно костлявые. — Ты сейчас описал четверть преподавательского состава, — я смерил его убийственным взглядом. — Ты можешь хоть раз не распускать руки целых двадцать четыре часа? Я многого прошу? — Скорее всего, — хмыкнул Спенсер. — Ничего не могу с собой поделать. Я молод, весел и совершенно неотразим. — Ты рассуждаешь как сорокалетний. — Ну тебе-то виднее, старик. — Тридцать два это не старость, — огрызнулся я. Хотя мои чертовы колени явно придерживались иного мнения, а о спине и вовсе не стоило заикаться, ведь на прошлой неделе я едва не сорвал её в попытке переломить кое-кому позвоночник. — Видишь это? — Спенсер указал на свое лицо. — Ни единой морщинки. Тебе бы SPF попробовать, чувак. Мне одна первокурсница посоветовала, и слушай, это просто разрыв. Я сияю как младенец. Милфы в восторге. — Если бы ты проявлял такое же рвение в любой другой сфере жизни, тебе бы цены не было. Но это страсть в никуда. Признаться, он был слишком сильно вовлечен в семейный бизнес, как по мне. Пожалуй, это единственное, что его по-настоящему заботило. Со скептическим видом он закатил глаза. — Я наслаждаюсь молодостью,пап . Фраза прозвучала как шутка, однако за ней скрывалась правда, которая для нас обоих давно перестала быть забавной. Хотя я не унаследовал ни единой черты нашего донора спермы, именно мне, а не ему, пришлось на деле исполнять роль отца. В то время как на женщину, подарившую нам жизнь, надеяться не приходилось, я в одиночку взвалил на себя заботу о Спенсере, следя за тем, чтобы он был накормлен и чист, заставляя его делать уроки и оплачивая счета за его футбольные тренировки. — Не будь кретином, — нахмурился я. — Твои бесконечные интрижки однажды выйдут боком. Господи, я и впрямь звучу как занудный папаша. — Мы живём один раз, — выдал он.Матерь божья . — Это проблема будущего меня. К тому же, все в курсе, что это просто взаимовыгодный расклад. Ничьи сердца не страдают. Он ухмыльнулся, сгреб еду с моего заваленного вещами стола, плюхнулся на кожаный диван и, закинув ноги, использовал собственную грудь вместо тарелки. — Дай мне десять минут. Нужно пройти онлайн-тест. — Они вообще-то рассчитаны на час, — я нахмурился. — Ага, — он подмигнул. Стоило ему надеть наушники, как просторная студия должна была погрузиться в долгожданную, почти блаженную тишину, однако идиллию безжалостно разрушало громкое чавканье этого переростка. Глядя на него, я чувствовал, как седею, и лишь статус круглого отличника спасал Спенсера от моих подозрений в полном игнорировании учебы, ведь он заявлялся сюда при каждом удобном случае — то ли почесать языком, то ли просто убить время между парами. С тяжелым вздохом я размял шею и вернул внимание холсту, но резкое послеполуденное солнце подчеркнуло все его изъяны, заставляя работу выглядеть еще хуже, чем в моих утренних кошмарах. Всё. Я её выброшу. Здесь нечего спасать. Жаль, нет никакого катарсического способа уничтожить холст, не прибегая к ножу или швырянию красок, как капризный ребенок. А то ведь какой-нибудь критик обязательно выпрыгнет из вентиляции, чтобы препарировать мой смысл и посыл. Они скажут, что я творческий гений с глазом-алмазом. Заявят, что я возрождаю искусство своими экспериментами со стилями. И в ту же секунду добавят, что я оторван от реальности, что все мои работы — из одной и той же тревожной жилы, и что мой золотой век прошел. Что мне не хватает видения. Но самое оскорбительное утверждение это то, что я потерял музу и что «эпоха Шоу подошла к концу». Какая чушь. Моя муза — каждый мужчина, умирающий от моих рук. Они покидают этот мир, подчиняясь моей воле. Это единственный момент, когда они становятся хоть каплей похожи на нечто прекрасное. Искусство порождает искусство. И всё же оно ускользает от меня с каждым днем, пока я превращаюсь в цепного пса своего отца. Раньше творчество помогало распутать узлы, державшие меня в узде. Теперь я не знаю, что осталось под этими путами. Я сверлил тяжелым взглядом полотно, где человеческий скелет причудливо сливался с коровьим, воплощая саму суть задуманной мной метафоры. В этой работе я зашел за грань дозволенного, дополнив текстуру холста газетными вырезками с репортажами о совершенных мной убийствах. «Не хватает видения». Гребаные ублюдки. Картина «Падший ангел» в галерее Крессвелла должна была доказать, что Мэддокс Шоу всё еще здесь. На неё меня вдохновил один богатей с Уолл-стрит, который столкнул свою беременную жену с лестницы, убив и её, и ребенка. Татьяна погибла, а полиция и пальцем не пошевелила. Теперь он мертв, а его перетертые виниры вкраплены в золотую филигрань и украшения на картине. Я свершил правосудие, а в ответ какая-то студентка читаетмне нотации о живописи? Мало того что меня заставили вести курс у киношников, так еще и Лувр не хочет продлевать аренду двух моих картин. Орден заставил меня потратить дни на поиски замены Брэдфорду, пока тот огребает за то, что разозлил тайное общество. В итоге Шепард решил, что я — подходящая и свободная кандидатура, учитывая мою недавнюю работу о симбиозе кино и изящных искусств. А когда Шепард говорит «прыгай», ты прыгаешь, иначе он переломает тебе ноги. Подтирать за Брэдфордом не было бы проблемой, если бы не мои собственные занятия и предстоящая выставка, для которой нет ни одной готовой работы. После всей этой канители я зашел в галерею проверить картину и наткнулся на девчонку, застывшую перед моим холстом минут на пять — не меньше. В тот момент меня осенило, что идеальное отвлечение может явиться в образе длинных волос, соблазнительных бедер и ног, которые до безумия красиво смотрелись бы у меня на плечах. Но стоило ей открыть рот, как она повторила извечные придирки критиков, разве что сделала это куда более прямолинейно и методично. Я вернулся туда после того, как в ярости вылетел вон, готовый по пунктам расписать, почему субъективность важнее любых претензий на близость, — но она заставила меня осечься. Она всё еще была там и, не отрываясь, смотрела на «Падшего ангела», как завороженная. Наблюдая за ней, я видел, как глубоко она погружена в свои мысли, словно на моих глазах пыталась препарировать и впитать саму суть полотна. В её взгляде не было ни капли ненависти или того надменного презрения, с которым обычно смотрят на работу, признанную второсортной. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как кто-то смотрел на мои работы с подобным трепетом, — но именно это я сейчас читал в её глазах. Её появление в аудитории заставило меня всерьез поверить, что судьба наконец нашла способ покарать меня за все совершенные преступления. Эта лекция далась мне тяжелее любой другой, и вовсе не из-за сложности материала, который я при желании прочел бы и с закрытыми глазами, — а из-за непреодолимого искушения разглядывать загадку, уже дважды лишившую меня дара речи. Она казалась мне одновременно магнетической и невыносимо раздражающей, поэтому мое разочарование в конце пары, когда она ушла в полном молчании, было почти осязаемым. Уму непостижимо, как сильно меня задело её исчезновение после звонка, ведь я до последнего надеялся на очередную перепалку. В глубине души я отчаянно ждал, что она поднимет руку для спора, подарив мне хотя бы малейший повод вновь услышать этот хрипловатый голос и попытаться поставить её на место. Неужели я докатился до того, что ловлю кайф от студентки, презирающей меня? С тихим ругательством я швырнул в воду кисть, сделанную из волос моей жертвы, и устало откинулся в кресле, сдвинув очки на лоб и принявшись массировать переносицу. Из угла на меня издевательски взирали распечатки натюрмортов Марии ван Остервейк и других художниц той эпохи, подтверждая правоту Рейны. Я навел справки сразу после лекции и теперь понимал, что мне стоило попридержать язык, ведь я и представить не мог её связи с Морали Синагой. Руку этой женщины я когда-то жал, а её работами искренне восхищался, и теперь мне было предельно ясно, что за подобный тон в общении с дочерью её мать с огромным удовольствием кастрировала бы меня живьем. Мои пальцы сжались до белизны в костяшках, пока я с нескрываемой яростью сверлил взглядом холст, над которым безуспешно бился с того самого дня, как Рейна велела мне стараться лучше. Это был очередной крах, и теперь я отчетливо видел то самое понимание, о котором она говорила, чувствуя жгучий стыд за то, что годами не замечал подобных нюансов. Понадобилась всего одна студентка кинофакультета с её хлестким замечанием о том, что я пишу как типичный мужчина, чтобы я наконец разглядел изъяны во всём, что когда-либо создал. Горькая правда заключалась в том, что все, кто годами превозносил мои работы как шедевры, — глубоко ошибались. Мои безрадостные раздумья прервал стон Спенсера, и я нехотя вскинул бровь, наблюдая за тем, как брат с мученическим выражением лица срывает с себя наушники. — Это мать. Господи, дай мне сил. У наших родителей явно развито какое-то извращенное шестое чувство: они всегда безошибочно выбирают момент, когда мы максимально раздавлены, чтобы нанести удар побольнее. Вчера я позволил себе роскошь проигнорировать восемь звонков родительницы, сегодня утром добавил к ним еще пять, но в глубине души понимал, что это лишь вопрос времени. Рано или поздно она должна была сменить тактику и найти способ пробиться сквозь мою оборону. Спенсер скептически посмотрел на меня, положил телефон на кофейный столик и нажал на проклятую зеленую кнопку принятия вызова. — Ты с братом, — констатировала она. — Передай ему трубку. В трубке не прозвучало ни привычного приветствия, ни дежурного вопроса о делах её второго сына. Аннабель Шоу всегда оставалась женщиной немногословной, свято веря в принципы минимального воспитания, и на моей коже до сих пор отчетливо видны свидетельства этой её приверженности. — Мать, — протянул я, оттягивая ворот водолазки от горла, пока боль простреливала спину. — Ты меня игнорируешь. — Неужели? А я и не заметил. — Ты также игнорируешь свою жену. Оба действия намеренные. — Она мне не жена. В какой-то иной, призрачной вселенной, где я действительно получаю всё, что хочу, никакой невесты не существовало бы. Эбигейл Дорнмонт едва способна выносить мое присутствие в одной комнате, и это чувство абсолютно взаимно, поэтому мы даже не утруждаем себя попытками изобразить подобие близости. Наши редкие встречи ограничиваются дежурными фразами о погоде или бесконечными рассказами о том, как она проводит каждое второе лето на Багамах, превращая наше общение в скучную и предсказуемую формальность. Не имея привычки строить пустые догадки, я всё же полагаю, что моё специфическое увлечение убийствами оставляет в её душе крайне неприятный осадок. Вероятно, именно поэтому она так откровенно опасается сокращать дистанцию или всерьез переживает, что наше случайное знакомство с её очередным кавалером закончится для последнего в морге. Подозреваю, что Эбигейл посвящена в мои дела только потому, что родители сочли нужным предостеречь её, ведь мои «внеклассные занятия» остаются строжайшей тайной для всех, кроме Верховного святого и Великого магистра. Все прочие посвященные уже давно мертвы, и этот секрет я продолжаю хранить в глубочайшей тайне даже от собственного брата, оберегая его от тьмы, в которой живу. Разумеется, у меня нет ни малейшего намерения её убивать, в чем я со всей серьезностью заверил её еще четыре года назад. Сделав это дважды, я более не вижу ни малейшего смысла возвращаться к этой теме и повторяться. — Тебя видели без кольца, — сказала мать. Обрученные мужчины нашего тайного общества обязаны носить кольцо, ведь Орден до безумия помешан на символизме, а моя помолвка в нынешних реалиях не более, чем выверенный политический ход. — Я его потерял. Иными словами, я просто отдал кольцо первой встречной бездомной женщине, предоставив ей полную свободу заложить его в ближайший ломбард. — В третий раз? — В четвертый. — Одно я сжег, другое закопал, когда лепил скульптуру, третье выкинул в реку, четвертое случайно выронил на улице. — Было бы прискорбно испачкать краской предмет, имеющий такое глубокое значение. Я почти физически ощущал, как она скрежещет зубами на том конце провода, и был уверен, что её пластическому хирургу подобные проявления эмоций придутся не по вкусу. Чем больше средств этой женщине приходится тратить на восстановление своих бессмысленных побрякушек, тем лучше для моего душевного равновесия. Пусть это и не способно в полной мере компенсировать её былое безразличие, но возможность доставлять ей неудобства стала для меня одним из немногих доступных удовольствий в эти серые дни. Приложив определенные усилия, я всё же могу воскресить в памяти крупицы детства, где мать проявляла хоть какое-то подобие инстинктов. Первое время в крахе нашей семьи я винил Роланда, пока мать просто пыталась выжить, изредка вспоминая о необходимости кормить ребенка трижды в день. В одном из таких туманных воспоминаний она даже улыбается мне, но с каждым разом её безжизненные глаза становились всё холоднее, пока отец методично вырывал из неё кусок за куском. С появлением Спенсера она окончательно перестала быть жертвой, сама превратившись в часть того яда, что отравлял нашу фамилию. В тот момент я осознал, что кто-то обязан уберечь брата от подобной участи, ведь в сомнительном статусе выжившего на самом деле нет абсолютно ничего почетного. — Вы должны узнавать друг друга и налаживать связи, чтобы укрепить наши дома, — мать повторяла заезженную пластинку, которую я выучил наизусть. Это не её слова, а отцовские. Аннабель Шоу не имела собственного мнения с того дня, как вышла замуж. — Если не начнешь прилагать усилия, никто в Ордене не поверит в ваш брак. Я закатил глаза, а Спенсер захихикал над моими страданиями. Засранец не понимает, что я согласился жениться на подруге его семьи только ради него. — Повторяю: любой, у кого есть хотя бы пара извилин, понимает, что мы друг другу безразличны. Каждому члену Ордена известно, что мой отец занимает почетное место среди шести Верховных святых нью-йоркской фракции. Роланд перевез нашу семью в Штаты ради призрачного шанса подняться выше по иерархической лестнице, ведь он всегда был одержим жаждой власти. Этот переезд стал для него единственной возможностью занять свое место за столом совета, без которого он остался бы всего лишь медикусом — как и я сейчас. Это положение находится далеко не на самой вершине, но всё же достаточно высоко, чтобы под тобой и над тобой оставалось ровно по две ступени. К глубочайшей досаде Спенсера, в иерархии Ордена он, по сути, остается пустым местом. Хотя его и приняли автоматически на правах сына Верховного святого, статус студента неизбежно ограничивает его положением неофита, находящегося в самом низу этой беспощадной пищевой цепочки. Дом Шоу вошел в совет пятнадцать лет назад, и, как и остальные пять святых, Роланд метит в кресло Великого магистра, чтобы безраздельно править Орденом. Именно в этом кроется причина, по которой мой отец и отец Эбигейл сочли гениальной идеей связать нас узами брака. В их представлении союз детей двух Верховных святых — расклад поистине идеальный, гарантирующий укрепление власти и нерушимость позиций обеих семей в иерархии Ордена. Верховные святые и Магистр не остановятся ни перед чем, чтобы убедить остальных аколитов в незыблемой силе своего дома и праве на решающий голос в следующем пятилетнем цикле. В их понимании Шоу и Дорнмонты, выступившие единым фронтом, гарантируют себе не просто место за столом совета, но и безраздельное право и дальше править этим миром так, как им вздумается. Вот почему любой человек, ребенок или даже собака были бы счастливы сидеть в неофитах, доедая крошки, которые сбрасывают сверху. Быть аколитом — значит прикоснуться к власти и оставить след в истории, к лучшему или к худшему. В этой вселенной не существует разделения властей. Есть четыре ветви: законодательная, исполнительная, судебная и Орден Священного Улья. И только одна из них имеет реальный вес. Такие люди, как мой отец, никогда не согласятся на роль второго плана, признавая лишь блеск короны и абсолютную власть. Ради достижения этой цели он без малейших колебаний использует обоих сыновей в качестве разменной монеты на грядущих перевыборах, не считаясь ни с нашими жизнями, ни с нашими желаниями. Меня не перестает поражать, что тайное общество с четырехсотлетней историей, промышляющее махинациями на выборах, играет в демократию. Впрочем, коррумпирована она до мозга костей. Спенсер с вызывающе самодовольным видом откинулся на спинку дивана, и я поймал себя на мысли, что окончательно перестал просить его проявлять хоть каплю уважения к моей мебели. — Мне нужно напоминать тебе об условиях нашего уговора, Мэддокс? — в голосе матери просквозило торжество. Я почувствовал, как всё мое тело мгновенно отозвалось нарастающим напряжением, а мышцы каменели в предчувствии неизбежного столкновения. — Не нужно. В этом Богом забытом мире абсолютно всё завязано на контрактах, превращая жизнь в бесконечную череду обязательств, где единственным местом для подлинного самовыражения всегда оставался холст. По крайней мере, так было раньше, до того как я начал сомневаться в каждом нанесенном мазке. Всё, что прежде дарило мне хотя бы призрачную иллюзию контроля, теперь неумолимо утекает сквозь пальцы, и я совершенно не представляю, как вернуть себе эту утраченную почву под ногами. — Что за договоренность? — одними губами переспрашивает Спенсер. По моему собственному замыслу познания младшего брата об устройстве реальности, в которой он живет, ничтожны. Я бы отрекся от фамилии Шоу в ту же секунду, как закончил школу, если бы не человек, пачкающий сейчас мой диван. Черт возьми, я бы вернулся в Англию или уехал в любое место, где нет моего отца — хоть в чистилище, раз уж Роланду гарантировано место в аду. Но Спенсер хочет учиться здесь, чтобы со временем возглавить семейную аудиторскую фирму нашего донора спермы. Я оберегал брата так усердно, что в свои двадцать один он всё еще видит в Роланде бога. Что ж, мой план провалился с ошеломительным успехом. — Тогда я поручу Джессике организовать ваш ужин в яхт-клубе в пятницу вечером, — в голосе матери звучит привычное высокомерие, приправленное торжеством от мнимой победы надо мной. В этом городе всё — часть схемы. Ужин в рассаднике Ордена в самый оживленный вечер недели пустит нужную волну по сарафанному радио. Мы с Эби годами разыгрываем этот фарс: редкие выходы в свет, притворная вежливость, а затем возвращение к своим жизням. Спенсера же вся эта ситуация забавляет. Он видит в нашем тщательно выстроенном фарсе забавную игру, не замечая тех теней, что сгущаются за кулисами каждого нашего публичного выхода. Несколько лет назад я поселил Эбигейл в одном из своих особняков исключительно для того, чтобы утихомирить стервятников из Ордена, жаждущих доказательств нашей близости. Я действительно регулярно наведываюсь в этот дом, но вовсе не ради её компании. Каждому из нас необходимо уединенное место, где можно без лишних свидетелей заниматься чисткой, отбеливанием и перемалыванием фрагментов человеческих тел — процедурами, для которых университетская студия подходит меньше всего. Звонки Эбигейл я также оставлял без внимания, не видя ни малейшего смысла в пустых разговорах. Она едва ли способна помочь мне преодолеть затянувшийся творческий кризис, так зачем тратить драгоценное время на человека, с которым меня роднит яростное нежелание когда-либо оказаться с ней у алтаря? — Хорошо, — сдаюсь я. — Полагаю, мне стоит с нетерпением ждать вечера зубодробительной скуки в эту пятницу. Как захватывающе. — У нас с твоим отцом есть опасения, что ты не проявляешь должного энтузиазма. Если у тебя возникли сомнения, Роланд рассмотрит альтернативные варианты. Пальцы с силой впиваются в подлокотник кресла, пока я в очередной раз прокручиваю в голове старую истину. Этот ублюдок привык манипулировать будущим Спенсера с той самой секунды, как тот появился на свет, выстраивая простую и убийственно эффективную тактику. Ультиматум звучит предельно ясно: я обязан оставаться в строю, иначе мой брат станет следующим звеном в этой цепи. И меня пугает вовсе не перспектива их брака с Эбигейл, ведь они и так давно дружат, а та беспросветная гниль и изнанка дел Ордена, в которую его неминуемо затянут. Именно для того, чтобы уберечь его от этой грязи, я когда-то принес себя в жертву, взяв на себя роль, которую он никогда не должен был играть. — Разве колокольчики, которые я планирую надеть, звучат недостаточно громко? Или мне нанять оркестр мариачи на десерт, чтобы провозгласить свою любовь? — Найди кольцо, Мэддокс, — предупреждает мать, и трубка взрывается короткими гудками. Спенсер ловко подхватывает телефон со стола и, не переставая ухмыляться, принимается что-то сосредоточенно и быстро печатать. — Что ты там творишь? Он показывает экран, где переименовал мать в «Саурона». — Она хочет кольцо. — Черт возьми, — я усмехаюсь, качая головой. — Пожалуйста, не показывай ей это. — Она бы, наверное, меня отравила. Тут я не стану спорить. Резкий звук уведомления заставил мой телефон ожить, и на экране высветился лаконичный символ — одинокий эмодзи в виде булавки с геопозицией. Это именно то, в чем я сейчас нуждался больше всего. Кого-то предстоит убить, и осознание этого факта подействовало на меня отрезвляюще: похоже, утраченная муза решила сама явиться ко мне в руки, ведомая запахом крови. ---------- Глава 5 Глава 5 Мэддокс — Кто это? — негромко бросаю я, замирая у края стойки, где Шепард успел по-хозяйски обосноваться. Мой взгляд направлен строго вперед, чтобы со стороны наша связь не казалась очевидной, однако я прекрасно вижу мужчин и женщин из второго ранга Ордена, рассредоточенных по кофейне в качестве охраны. Оглянувшись, я смерил Шепарда тяжелым взглядом, замечая блик света на его лысине в тот момент, когда он сделал глоток своего кофе. Проклятые американцы с их одержимостью этим напитком. Здесь кофейни на каждом углу, но за все девятнадцать лет в этой захолустной стране я так и не выпил ни одной чашки приличного чая. Боковым зрением я слежу за баристой, готовящим мой заказ. Стоит мне отойти на квартал, и стакан окажется в мусорном баке. Настойчивое желание этого придурка встречаться именно в кафе всегда было способом поиздеваться надо мной — приторно-любезным напоминанием о том, что контроль находится не в моих руках. Шепард взял меня под крыло и обучил исполнять волю Ордена вскоре после того, как моя семья примкнула к местному сообществу. Мои убийства позволяют им и дальше удерживать власть над городом, вмешиваясь в политику, экономику и всё, что находится между ними. Шепард намеренно медлит, смакуя напиток, после чего произносит: — Мэтью Коллинз. Я намеренно выдерживаю паузу, позволяя секундам медленно течь в воцарившейся тишине. Сначала одной, затем второй, пока тиканье невидимых часов не превращается в осязаемое напряжение между нами. — Это «сильно» сужает круг поиска. Я кожей чувствую исходящее от него раздражение, но мне плевать. Побыв его мальчиком на побегушках —прошу прощения, протеже — с четырнадцати лет, я перестал находить работу на него вдохновляющей. Я лучший ученик Шепарда. И если он вызвал именно меня, значит, этот некий Мэтью умудрился разозлить Орден по-настоящему. Любой аколит лишит человека жизни, если приказ поступит от кого-то столь высокопоставленного, как Шепард. Но, как говорится, если платишь арахисом, работать на тебя будут только обезьяны. Хотите кровавый бардак — пошлите неофита. Хотите просто выполнить задачу — зовите паладина, за идеальным результатом обращайтесь к медикусу. Но если ваша цель — отправить послание, тогда присылайтеменя . О моем ремесле осведомлены только избранные, но я в совершенстве овладел искусством расставлять в своей работе такие акценты, которые невозможно игнорировать. Именно это редкое умение превращать финал чужой жизни в недвусмысленное послание позволило мне столь стремительно подняться по ступеням иерархии Ордена. Совсем немногим известно имя истинного «бугимена» Ордена. Для всех остальных я просто сын Роланда, который балуется красками и глиной. Внутри сообщества ходят слухи, что я проходил обучение у Шепарда, но доказательств тому нет. У Шепарда достаточно исполнителей для грязной работы, однако моя болезненная тяга ко всему макабрическому сделала меня прирожденным охотником. Эту черту Шепард разглядел во мне раньше остальных. Он познакомил меня со смертью, а я уже самостоятельно осознал, что её можно превратить в искусство, в форму самовыражения, созданную исключительно ради моего удовольствия. Выбираю ли я жертв сам, потому что их глаза напоминают мне глаза отца — жестоких людей, не ведающих добра, — или иду по следу, указанному Шепардом, я вижу в смерти возможность. Шанс освободиться от осуждения и экспериментировать так, как мне того захочется. Черная флешка с тихим стуком падает к моим ногам. Мгновение спустя раздается скрежет стула о деревянный пол, и колокольчик над дверью возвещает об уходе гостя. Оставив оплаченный заказ нетронутым, я прячу накопитель в карман и выхожу на улицу, чувствуя, как по венам разливается знакомое, лихорадочное возбуждение. Тот факт, что мне открыли доступ к их прегрешениям, означает лишь одно: ограничения сняты, и теперь я наконец волен творить без оглядки на чужую волю. Не хватает видения?Глубины понимания? Если бы они только знали. — В человеческой кисти двадцать семь костей. Ты хоть представляешь, сколько времени мне понадобилось, чтобы научиться ломать каждую из них? Слезы, пятнающие щеки Мэтью, не вызывают у меня сочувствия. Разве он остановился, когда его жена кричала и молила о пощаде? Разве он сжалился, когда она молила Бога о спасении? Нет, он не прекратил, пока её челюсть не хрустнула под его кулаками. Мой отец считал кулачный бой уделом плебеев и варваров, оберегая свою кожу от любого прямого столкновения. Когда наступал мой черед усваивать уроки, в ход шли инструменты, избавлявшие его от необходимости пачкать руки, в то время как матери хватало и хлёсткой пощечины, на которую он великодушно не жалел сил. Досье Шепарда красочно описывало, насколько Мэтью заслуживает страданий. Его смерть станет отличной арт-инсталляцией для полиции. Если бы только на его месте был Роланд. — Пожалуйста, — крупные сгустки соплей стекают по его носу, портя мне весь творческий процесс. — Мне жаль. Они всегда так говорят.«Жаль» . Не припомню, чтобы это слово хоть раз слетало с губ моего отца. Сомневаюсь, что он опустится до этого, даже когда смерть постучит в его дверь. Обычно я понятия не имею, о чем именно они сожалеют. Какие бы обиды ни держал на них Орден, это всегда остается за рамками досье, если только Шепард не велит мне проявить фантазию с теми, чьи тяжкие грехи требуют искупления — с теми субъектами, которых я бы выбрал сам. С мужчинами, что охотятся на собственную семью. Любое убийство, санкционированное Шепардом, означает мою полную безнаказанность. Если только я не выбрал жертву сам, единственный вопрос, который меня обычно занимает — стоит ли маскировать всё под несчастный случай. Орден никогда бы не стал интересоваться домашними дрязгами обычных граждан. Раз этот Мэтью не из наших рядов, значит, содеянное им было достаточно скверным, чтобы удостоитьсямоего внимания. Тот первый раз, когда Шепард подтолкнул меня к цели, вложил досье в руку и произнес: «Выпусти всё наружу», — стал монументальной вехой в моем отрочестве. Я наконец вкусил настоящую, ничем не ограниченную свободу. Любого девятнадцатилетнего парня это бы изменило. Как правило, моиличные проекты , если их можно так назвать, требуют недель тщательного планирования: раскадровки, идеальный музыкальный фон, анализ цвета, освещение и любые последующие картины или скульптуры, вдохновленные их смертью. На Мэтью у меня было всего сорок восемь часов и молитва богам искусства, но это приносит плоды. Лучшие сыщики Нью-Йорка оценят красоту этой работы. Говорят, каждый шедевр требует немного страданий. Я воспринимаю это буквально. Пропитанная кровью киянка дробит дистальную фалангу его левого указательного пальца. Он кричит и бьется в путах, как и при каждой сломанной кости до этого. Атмосфера — важная часть процесса, но непрекращающийся визг раздражает сильнее всего остального. — Ты считал? Возможно, и считал. Я особо не слушал. Я всё еще не уверен, какое имя дать этой работе и что из нее сотворить. — Пожалуйста. Я не... я не знаю, кто ты. Забирай деньги! Всё забирай. Он заходится плачем, когда разлетается проксимальная фаланга. — Нет, спасибо. У меня и своих достаточно. Я осторожно поправляю его тело, чтобы кровь оставалась в определенных границах. Если она пропитает ковер, я буду крайне расстроен. Возможно, мне даже придется начать всё заново. — У меня... у меня жена и дети. — Ах, да. Линда. Я навещал её на работе. Прелестная леди. Совсем не похожа на мою мать. — Мои дети... — Ночуют у друзей, я в курсе. — Ты не можешь... — Делать это? Думаю, фраза, которую ты ищешь:«тебе не следовало бы этого делать» . — Я прицеливаюсь для следующего удара. — Позволь мне упростить задачу, составив предложение. «Я, Мэтью Коллинз,не должен был избивать свою жену.» — Нет! Я примерный семьянин! — умоляет он. Роланд выдает ту же тираду во время своих предвыборных кампаний на пост святого покровителя. — Мы ходим в церковь каждую неделю. Я... я бы никогда не тронул... — На каком мы остановились? — Под киянкой хрустит еще одна кость. — Тринадцать, — отвечаю я за него. Он отчаянно извивается, пытаясь обрести свободу, но я плотнее прижимаю его к полу. Стоит мне надавить на месиво, в которое превратился его локоть, как тишина комнаты окончательно разрывается от его нечеловеческого воя, становящегося единственным ритмом этого вечера. Окидывая взглядом плоды своих трудов, я наблюдаю, как кровь из раздробленных суставов стекается в густые лужи на дереве. Кости его кистей сломаны окончательно, лишая их былой формы, и только свадебный символ на кривом пальце кажется почти нетронутым, если не считать крошечной капли крови, застывшей на нём подобно рубину.Это для тебя, мама. Мэтью предстает передо мной обнаженным, как в день своего появления на свет. В этой вынужденной первозданной наготе он кажется готовым к тому очищению, которое принесет ему моя божественная расправа. — Тринадцать, — повторяю я. — Всего три слога, но число тринадцать таит в себе множество смыслов. Знаешь, каких? Он качает головой, захлебываясь слезами. — Это... это число дьявола. Ну, в общем-то, да. — Некоторые древние культуры верили, что оно символизирует женственность из-за количества менструальных и лунных циклов в году, — объясняю я. — В иудаизме оно знаменует возраст, в котором мальчик взрослеет и... — Я хороший человек. Я... Сухой, отчетливый хруст возвещает о том, что последняя целая кость в его кисти наконец сдалась. —Четырнадцать . Прерывать собеседника грубо. Он скулит и плотно сжимает губы, заглушая свои жалкие крики. — В нордической мифологии Локи был тринадцатым, кто прибыл на пир в Вальхаллу. Число тринадцать несет в себе и добро, и зло. В твоем случае именно оно привело меня сюда. — Вряд-ли он в том положении, чтобы уличить меня во лжи. — Тринадцать. Ровно столько раз ты отправлял Линду в больницу за последние четыре года. Моей матери никогда не давали возможности обратиться за профессиональной помощью — если только это не был «несчастный случай на дороге». Я неспешно веду инструментом по костным бороздкам, кончиками пальцев нащупываю среднюю кость и вновь обрушиваю киянку вниз. — Черт возьми, — рычу я. У меня, видимо, не только воображение отсутствует, но и координация подводит. Я умудрился задеть еще и четвертую кость. — Пошел ты! — завывает Мэтью, пытаясь ударить меня левой рукой. Забавное зрелище, учитывая, что поварской нож в его запястье фактически пригвоздил кисть к полу. — Какие мерзкие слова, мистер Коллинз. В человеческом запястье восемь костей, они так плотно прилегают друг к другу, что их почти невозможно сломать по отдельности. Я бью трижды для верности. Три — идеальное число. Три фаланги в каждом пальце. Триада. Троица. Тело, душа и дух. Прошлое, настоящее и будущее. Начало, середина и конец. Искусство, наука и религия. Небо, ад и чистилище. Рождение, жизнь и смерть. Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не скажу. Руки, голова, сердце. К несчастью, люди созданы всего лишь с двумя руками. Будь их три, этот процесс был бы столь же совершенен, как и само число. Неважно. Жертвы неизбежны. Переключив внимание на левую кисть Мэтью, я методично прощупываю каждую фалангу и замираю на пальце с золотым кольцом. Зрелище предстает поистине отталкивающее из-за сплошного багрового месива гематом и безнадежно изуродованной кожи, утратившей всякое подобие человеческой формы. Сойдет. Я негромко напеваю себе под нос, пока мои пальцы перебирают содержимое кожаного чехла в поисках подходящего долота. Именно в такие мгновения ко мне возвращается пьянящее ощущение власти, ведь сейчас я нахожусь в своей истинной стихии. В этой комнате не существует ничего, кроме меня, моих верных инструментов и живого холста, который безропотно примет любой образ, рожденный моим воображением. Ни один хлопковый холст уже много лет не вызывал во мне таких чувств, как живая плоть. Убийство стало единственным искусством, доказывающим, что я не полный неудачник. Здесь нет критиков. Нет правил. Я прижимаю острую кромку долота к узкому зазору, где фаланга соединяется с суставом у самого основания перепонки. Единственный выверенный удар заставляет сталь мгновенно рассечь кожу и пройти сквозь сплетение связок, нервов и мышц, чтобы безупречно чисто отделить палец от кисти. Я нахожу нечто необъяснимо притягательное в том, как вырываются наружу алые брызги, напоминая процесс смешивания свежих красок на палитре. Кровь тяжелой лужицей растекается по ковру, постепенно пропитывая каждую шерстяную нить и просачиваясь глубоко в древесину половиц. — Ты гребаный психопат! — Уверяю тебя, я чувствую предостаточно. Ярость, истощение, раздражение, скуку. Изредка любопытство. Я слегка поджимаю губы и поднимаю отделенный палец, завороженно изучая толщину фаланг. Эти три маленькие косточки таят в себе безграничные возможности для творчества. Я мог бы стереть их в мелкий порошок или же вырезать на костной ткани изящный узор, превратив фрагмент чужого тела в уникальное украшение. Что же мне выбрать? Бережно опустив палец на лоскут ткани, я аккуратно сворачиваю его для надежной сохранности. Сразу после этого мои руки тянутся за следующим проверенным инструментом, роль которого сегодня исполнит нож. Художнику не нужны инструменты, чтобы творить, но правильно заточенное лезвие может в корне изменить дело. Холодная сталь ловит блик лампы, заставляя глаза Мэтью расшириться от первобытного ужаса. Он начинает отчаянно биться в попытках вырвать нож из половиц, при этом заходясь воем и захлебываясь в собственных соплях. Это жалкое зрелище заставляет меня раздраженно закатить глаза. Он волен потратить на эту борьбу хоть целую вечность, однако ему никогда не покинуть пределы собственной физической оболочки, ставшей для него тесной клеткой. Острый кончик лезвия плавно погружается в податливую кожу жертвы. —Кайся . Это твой последний шанс. Теплая слюна пачкает мою щеку, заставляя на мгновение замереть. Я медленно стираю влагу и впиваюсь в него тяжелым взглядом, в котором не осталось ничего человеческого. — Спасибо, что решил за меня. Язык придется убрать. Я отчетливо фиксирую тот миг, когда смысл моих слов наконец проникает в его примитивное сознание. Однако любые действия с его стороны уже лишены смысла. Я силой размыкаю его челюсти, не давая ему ни единого шанса попрощаться с этим органом. Он кричит. Ну, пытается кричать. Впрочем, они все пытаются это сделать, и на мой взгляд подобное упорство выглядит весьма забавно. Финал всегда предсказуем, ведь в итоге каждый из них начинает захлебываться либо собственной кровью, либо отрезанным языком. Это довольно грязная работа, но я считаю ее оправданным и необходимым злом. Я отрываю липкую полоску скотча и плотно наклеиваю ее поверх его губ, окончательно запечатывая и сам рот, и то кровавое месиво, которое от него осталось. Наконец-то тишина. Или она была бы такой, если бы Мэтью всё не испортил. Его сотрясает кашель, а конвульсии становятся всё более неистовыми. Ему удается вскинуть руки и щедро забрызгать алыми пятнами идеально белый ворс ковра.Ублюдок . В этом ведь и заключался весь замысел — устроить кровавую резню на фоне девственно чистой и живописной сцены. Настоящее сопоставление. Торжество дуализма человеческой природы и наглядная демонстрация того, насколько обманчивым может быть всё, что видит глаз. Неужели я теперь неспособен создать шедевр? Это должно было стать моим безупречным Святым Граалем, а теперь... Я делаю глубокий вдох, пытаясь унять раздражение и вернуть контроль над ситуацией. Время еще не упущено окончательно, и в моих силах спасти этот ускользающий замысел. В искусстве не существует совершенства. Всегда найдется мазок, который мог быть лучше, или точка, замеченная слишком поздно. Кончик ножа плавно скользит по дергающемуся горлу в сторону яремной вены, где сталь уверенно пронзает кожу и тянется вниз по грудной клетке к точке над пупком. За первым глубоким надрезом следуют второй и третий, образуя на груди четкие диагональные линии, которые эффектно пересекаются прямо над сердцем. Недостаточно ровно. Его тело сотрясается слишком сильно, из-за чего разрез получается неровным и рваным. Я в ярости осознаю, что всё испорчено. Нет, я могу это обыграть. Несовершенная линия на нечистой душе станет отличной метафорой. Нужно просто доверять процессу и позволить искусству вести меня дальше. Черт. Черт! Я медленно выпрямляюсь во весь рост и с нескрываемым отвращением принимаюсь изучать поистине жалкий результат своих трудов. Перед моими глазами предстает не величественный монумент страдания, а какое-то нелепое и бессмысленное нагромождение плоти. Я ощущаю жгучее нежелание того, чтобы полиция когда-либо обнаружила это позорище. На сегодняшний день это определенно мой самый неудачный и безвкусный опыт лишения жизни. В моем профессиональном наборе аккуратными рядами лежат блестящие оцинкованные гвозди, однако я чувствую, что у меня попросту нет физических сил прибивать его веки в открытом положении. Тщательно подготовленная бетонная смесь, которую я планировал методично залить в его ушную раковину, теперь тоже кажется бессмысленной тратой ресурсов и пойдет прахом вместе с остатками моего первоначального замысла. Какой смысл продолжать? Гнев, тяжелый и обжигающий, закипает во мне с каждой секундой, пока я продолжаю сверлить взглядом это жалкое зрелище, которое я посмел назвать «искусством». Потерял хватку. Чертовски потерял хватку. Я резко хватаю тяжелую лампу, стоявшую под рукой, и с силой швыряю её в другой конец комнаты. Снаряд с грохотом врезается в стену, и пространство мгновенно погружается в непроницаемую, милосердную тьму. Теперь густой мрак надежно скрывает от меня это убожество, избавляя от необходимости лицезреть вопиющие свидетельства собственного провала и бессилия. Я собирался назвать этот шедевр «Правилом трех», но работа слишком бездарна и позорна, чтобы носить даже самое скромное имя. Я чувствую себя жалким подобием творца, никчемным ремесленником, чьи руки не сумели воплотить грандиозность замысла. Мои пальцы мертвой хваткой вцепляются в любые подвернувшиеся предметы: пустые пивные бутылки, тяжелые столы, стулья — ничто не может избежать моей разрушительной хватки, пока Мэтью судорожно ловит свой последний, хриплый вздох. Мебель и элементы декора разлетаются по углам комнаты, превращаясь в хаотичное месиво из щепок и осколков. Я не прекращаю этот безумный погром, пока ярость, бурлящая в моих жилах раскаленным свинцом, не начинает подкашивать мне ноги. Только когда силы окончательно покидают меня, я отступаю на шаг, чтобы тяжело дыша окинуть взглядом масштаб сотворенного мной хаоса. Теперь я знаю, как должна называться эта ночь. В хаосе, где первоначальный план был принесен в жертву случайности и моей собственной ярости, родилось новое, куда более честное определение того, что здесь произошло. «Конец эпохи.» ---------- Глава 6 Глава 6 Рейна День выдался беспросветно мрачным, из тех, что не сулят ничего, кроме нарастающей к вечеру тоски. Пальто казалось не плотнее бумажного листа — промозглый холод без труда преодолевал преграду ткани, вгрызаясь в кости, а отчаянная попытка согреться быстрым шагом по пути к метро приносила обратный эффект и ледяной воздух обжигал легкие еще сильнее. В вагоне стало немного легче. Оцепенение в кончиках пальцев не проходило, мешая уверенно сжать ручку, чтобы запечатлеть обрывки мыслей в блокноте перед следующей лекцией. Мои записи выглядели как неровные каракули, но суть их была предельно ясна. Я знала наверняка, что это дело рук Тени. Каждая метка на коже несчастного выглядела пугающе осмысленной. Продольные надрезы, рассекающие тело, напоминали работу искусного мастера, который с фанатичной точностью вымерял каждый миллиметр, стремясь к безупречной симметрии. А этот отсутствующий безымянный палец? Тонкий намек на супружескую неверность или нечто более зловещее? К чему были эти затупленные ножи, вогнанные в запястья? Возможно, чтобы не просто убить, а растоптать остатки воли, превращая последние минуты жертвы в чистый, концентрированный ужас. Тень Беклина всегда был одержим деталями своих инсталляций, но при всей сложности декораций центром его извращенного миравсегда оставался Человек. Он не прощал небрежности: ни в хаотичном на первый взгляд расположении подушек, ни в том, под каким углом был сложен забытый на кресле плед. Даже объем воды, застывшей в стакане на прикроватной тумбе, имел свое значение в этой симфонии смерти. На первый взгляд сцена преступления могла показаться результатом стихийногопорыва страсти , но за этим хаосом я видела нечто иное. Что-то пошло не так, какой-то случайный звук или тень заставили его нарушить ритуал. Скорее всего, он просто разочаровался в результате и, в попытке уничтожить неудавшееся полотно, превратил всё вруины . Я вскидываю голову на резкий звук, когда кто-то поблизости роняет телефон, и дребезжащий удар о грязный пол вагона разрезает тишину. Наши взгляды пересекаются всего на мгновение, короткую вспышку узнавания, и он поспешно наклоняется. Темные непослушные пряди рассыпаются по его лбу, закрывая лицо. Кажется, он ходит на одну из моих лекций. Эндрю? Алекс? Имя вертится на кончике языка, но никак не желает обретать четкую форму. По-хорошему мне стоило бы его запомнить, ведь его лицо мелькает в толпе кампуса постоянно. В голове даже проносится шальная мысль: может, попытаться заговорить? Стать кем-то большим, чем просто случайными прохожими в этом огромном городе, где количество моих друзей можно пересчитать по пальцам одной руки. Я невольно замираю, внутренне готовясь к дежурной улыбке или пустому светскому вопросу, который неизбежно разрушил бы хрупкий поток моего вдохновения. Но ожидания не оправдываются. Он выпрямляется и тут же отводит глаза, демонстративно уставившись в окно, будто меня здесь нет. Его безразличие ощущается почти физически, обрывая едва зародившееся любопытство и оставляя меня наедине с холодным равнодушием уносящегося в тоннель поезда. Я бессильно сползаю по сиденью и прикрываю лицо ладонью. Плевать. Сейчас важнее всего заставить себя сосредоточиться на гребаном задании. Последнюю неделю я почти не спала, истязая себя мыслями о той моральной порке, которую устроит Шоу, когда придет время выставлять оценки. Он кажется именно тем типом профессоров, которые получают искреннее удовольствие, заваливая студентов из чистой вредности. Хотя, если быть честной, это наглая ложь. Его академическая репутация безупречна, и любой балл, который он поставит, будет иметь под собой железобетонное обоснование. С другой стороны, его человеческие качества вызывают массу вопросов. Мама однажды дала ему очень точную характеристику, назвав его, цитирую, «колючим мстительным придурком». Единственный плюс во всей этой ситуации заключается в том, что сейчас в моей крови гораздо меньше кофеина, чем во время нашей прошлой стычки. Я больше не взвинчена до предела и чувствую себя почти спокойной. Это дает слабую надежду, что сегодня на лекции я смогу держать язык за зубами, не стану комментировать его сомнительные художественные способности и вообще не пророню ни слова. К тому моменту, когда я наконец выбираюсь из душного чрева метро, небо окончательно затягивает беспросветное серое марево. В воздухе, подобно тяжелому липкому туману, повис густой запах петрикора. Это верный признак того, что скоро разразится настоящая буря. Небо постепенно окрашивается в глубокие оттенки древесного угля, пока я пересекаю границу кампуса через тяжелые кованые ворота. Одинокая холодная капля разбивается о мою щеку, и окружающие, судя по их резким движениям, чувствуют то же самое. Студенты вокруг мгновенно ускоряют шаг, судорожно прижимая к себе сумки и пытаясь накрыть учебники куртками. Я проношусь мимо безмолвных фонтанов и взлетаю по крутым мраморным ступеням библиотеки в тот самый миг, когда небеса окончательно разверзаются, обрушивая на землю сплошные потоки воды. Глухой рокот ливня превращается в ровный белый шум, тонущий в величественном безмолвии готического зала. В этой тишине каждый звук обретает пугающую четкость: случайный кашель, мягкое скольжение ручек по бумаге, дробный стук пальцев по клавишам и едва уловимый шелест переворачиваемых страниц. Звуки свободно гуляют по огромному пространству, взмывая на три этажа вверх к сводчатому потолку. Тусклый дневной свет с трудом пробивается сквозь яркие витражи, рассыпая причудливые цветные блики по бесконечным рядам столов из тяжелого красного дерева. Мое рваное дыхание отчетливым эхом отскакивает от высоких арочных стен, пока я преодолеваю ступени по пути на второй этаж. Я потратила уже немыслимое количество времени, методично прочесывая библиотечные фонды в надежде отыскать хоть какую-то зацепку. Мне нужно было понять, где именно был сделан старый снимок отца, или найти хотя бы краткое упоминание о его пребывании в этих стенах. Прошел год, а у меня до сих пор ничего нет. Не было до сегодняшнего дня . По крайней мере, я на это надеюсь. — Привет, Сью, — я улыбаюсь, подходя к стойке, где библиотекарь одним пальцем что-то печатает. Она щурится на меня поверх очков, и вокруг её глаз собираются морщинки. — О! Как быстро. Щеки моментально обдает жаром. Всего час назад я получила от нее долгожданное письмо с известием о том, что она наконец нашла ту самую книгу выпускников. Я потратила два месяца на бесплодные поиски, и теперь сердце начинает биться чаще от осознания, что разгадка может быть совсем близко. — Думала, ты придешь не раньше завтрашнего дня. Знаешь, я ведь даже не её искала. Забавно, как это работает, правда? Разбирала архивы и надо же, вот она. Ты не поверишь, где я её нашла, — тараторит она с резким южным акцентом, хлопая ящиками. — Она была спрятана под стопкой совершенно посторонних книг. Придется серьезно поговорить с Тимом, потому что лежала она вообще не в том отделе. Они же даже тематически не пересекаются... А, вот она. Она кряхтит и медленно наклоняется. С натужным оханьем и сухим неприятным хрустом в суставах она выуживает массивный пыльный том с самой нижней полки. После этого едва ли не с хрипом выталкивает тяжелую книгу в мою сторону. — Выносить из библиотеки нельзя, — она плюхается обратно в кресло. — Но можешь сидеть с ней сколько угодно. Вцепившись в книгу влажными ладонями, я тихо благодарю её и поспешно направляюсь к столу у дальней стены. Мне необходимо оказаться как можно дальше от случайных прохожих и любопытных глаз, чтобы в этой уединенной тишине остаться один на один со своей находкой. Тяжелый кожаный переплет с глухим стуком ударяется о поверхность стола. В этом реестре в строгом алфавитном порядке выстроены имена всех студентов, покинувших стены Крессвелла в тот год. На пожелтевших страницах зафиксированы их специальности, точные сроки обучения и даже будущие места работы. Сью всегда подчеркивает, что такие подробные записи велись исключительно ради сухой статистики и внутренней отчетности университета. Отец изучал бизнес, но я понятия не имею, куда он отправился потом. Еле уловимый аромат старой бумаги поднимается от пожелтевших страниц, пока я методично перелистываю их одну за другой. Я внимательно проверяю каждую строчку, боясь пропустить фамилию Талбот, если она вдруг по ошибке затесалась не в тот раздел. Внезапно волоски на затылке встают дыбом. Я замираю на месте, затаив дыхание и мучительно ожидая, когда это липкое чувство пройдет. Ощущение чужого пристального взгляда кажется почти физическим, оно буквально въедается в кожу, заставляя меня резко обернуться. Краем глаза я успеваю уловить мимолетное движение, но оно растворяется в тенях прежде, чем я успеваю рассмотреть хоть что-то конкретное. Пустое пространство за спиной кажется насмешкой. Или угрозой. У меня паранойя. Странное покалывание в затылке не проходит, когда я медленно возвращаюсь к изучению книги. Тревога только нарастает и становится почти невыносимой в тот момент, когда я добираюсь до самого конца списка. Я закрываю последний разворот, так и не встретив среди выпускников никого по имени Ричард Талбот. Я дважды перепроверяю каждую страницу, а затем листаю в самое начало, чтобы посмотреть в третий раз. Только тогда я замечаю символ, едва заметно вытисненный в нижнем углу. Тиснение настолько тонкое, что в приглушенном свете библиотеки оно кажется случайной неровностью бумаги. Сначала это кажется полнейшей бессмыслицей. Всего лишь соты, отпечатанные на форзаце. Какое-то смутное, уловимое узнавание мелькает на периферии сознания. Однако чем дольше я вглядываюсь в узор, тем сильнее неприятный холодный ком сжимает желудок. Это чувство невозможно игнорировать, оно прорастает внутри, превращая простое любопытство в липкую тревогу. Я ведь просто накручиваю себя, да? Я лихорадочно отыскиваю в сумке телефон и открываю ту самую фотографию отца в комнате с шестигранным потолком. Взгляд мечется между экраном и раскрытой книгой. Снова и снова. Я сверяю каждую линию, каждый изгиб, пока внутри не остается ни тени сомнения, что этот реестр каким-то образом неразрывно связан с моим отцом. Это не может быть просто совпадением, потому что слишком много случайных деталей складываются в одну пугающе четкую картину. Я глубоко ошибалась насчет того фото. Это не просто причудливый дизайн потолка. Это пчелиный улей, запечатленный с пугающей точностью. Я медленно обвожу пальцем пчелу, застывшую в центре сот. Официальный логотип университета представляет собой скучный старый гребень, лишенный всякого изящества. Это изображение не имеет с ним ничего общего. Есть ли такой штамп в других книгах выпускников? Я поднимаюсь на ватных ногах и затравленно оглядываюсь по сторонам. Ощущение, что за мной следят, не просто не исчезает — оно становится почти осязаемым, словно чье-то тяжелое дыхание касается моего затылка. Судорожно проглотив вставший в горле комок, я хватаю первую попавшуюся под руку книгу выпускников. Символа нет. Одну за другой я проверяю книги за пятьдесят лет. Ничего . Этого просто не может быть. Я физически не могла успеть проверить уже пятьдесят штук. Нахмурившись, я возвращаюсь к полке, чтобы методично пересчитать их все. Некоторых годов не хватает. Как я не заметила этого раньше? В пропусках нет ни капли логики, ни четкого числового порядка. Достав блокнот, я быстро выписываю все недостающие годы вплоть до начала 1800-х, где записи окончательно обрываются. Те, что старше, вероятно, спрятаны где-то в архиве артефактов под замком. Я пытаюсь убедить себя, что их просто переставили или забыли вернуть на место, как и ту книгу, которую с таким трудом нашла Сью. Но чем длиннее становится список пропущенных томов в моем блокноте, тем меньше я верю в простую человеческую халатность. Это больше похоже на систематическую зачистку, словно кто-то планомерно вырывал куски из истории этого места. Был ли в тех пропавших книгах штамп? Внезапная мысль озаряет меня, заставляя действовать почти машинально. Я включаю ноутбук и нетерпеливо жду, пока загрузится система. Пальцы быстро находят нужный файл — мой личный список имен жертв Тени, который я собирала по крупицам, проводя бесчисленные часы на просторах сети. Я быстро выделяю шесть имен — шесть человек, которые когда-то учились в Крессвелле, — и открываю папки с собранной по крупицам информацией об их жизнях. Затем я начинаю сверять годы их выпуска с теми реестрами, что стоят передо мной на полке. Пяти из шести лет нет на месте. Внутри всё холодеет. Отсутствие одного или двух реестров еще можно было бы списать на случайность или обычный беспорядок. Но пять? Это уже не совпадение, а закономерность, от которой становится не по себе. Если бы знала имена других жертв и выяснила, где они учились, обнаружила бы я, что и их книг нет на полках? Связь с Тенью обязана быть просто случайным совпадением. Ведь многие из его жертв никогда не переступали порог Крессвелла. Но в то же время многие учились именно здесь. От этой мысли по коже пробегает мороз. Возможно, сам убийца каким-то образом связан с этим университетом. Сидит в тех же аудиториях, ходит по тем же коридорам или даже преподает за этими древними стенами. Если он часть Крессвелла, то доступ к архивам и возможность подчистить за собой следы объясняют, почему именно эти реестры исчезли с полок. Куча вопросов, и ни одного ответа об отце. Я в ярости вскидываю голову к потолку. Хотя бы раз мне дали увидеть финишную прямую, позволили нащупать хоть одну действительно стоящую зацепку. Вместо этого я глубже проваливаюсь в вязкое болото тайн, где каждый шаг в сторону правды только умножает вопросы. В такие моменты я испытываю особенную, жгучую злость на отца за то, что его нет рядом. Это чувство беспомощности накрывает с головой, заставляя задыхаться в тишине огромного зала. Кажется, если бы я нашла в себе силы задать правильные вопросы вовремя, мне не пришлось бы бросать привычную жизнь и переезжать через всю страну. Теперь я пытаюсь нагнать упущенное и сделать то, чего не успела, пока он был жив, но тяжесть этого долга перед прошлым порой кажется почти невыносимой. Я смотрю на свои руки и вижу в них отражение его собственных тайн, которые он унес с собой, оставив меня разбираться с этим хаосом в одиночку. Каждое мое действие сейчас ощущается как запоздалая попытка исправить фатальную ошибку, совершенную много лет назад в тени нашего общего дома. Мне не хватает его голоса или хотя бы малейшей подсказки, которая подтвердила бы, что я на верном пути, а не просто гоняюсь за призраками. Покачав головой, я медленно собираю вещи в сумку. Внутри растет горькое осознание того, что, возможно, все эти усилия были потрачены впустую. Я уже представляю, как буду ворочаться в постели, вновь и вновь прокручивая в голове сегодняшние находки и мучительно пытаясь связать их воедино. Я спускаюсь вниз, чтобы найти Сью и показать ей тиснение. — Вы знаете, что это? Она поправляет очки и придвигается ближе. Наклоняет голову, и цепочки на дужках позвякивают о жемчужные сережки. — Не могу сказать, милая. — Вы уверены? Сью смотрит еще мгновение. Я рассказала ей свою историю, и она была более чем отзывчива в моих поисках. — Давай я поспрашиваю, может, кто и знает? — Буду вам бесконечно благодарна. А еще я заметила, что довольно многих книг выпускников не хватает. Она раздражённо закатывает глаза. — Наверное, Тим чудит. От этого мальчишки одни беды с первого дня. Книги пропадают, будто так и надо. Я натянуто улыбаюсь. Понятия не имею, кто такой Тим, но знаю, что Сью возненавидела его с тех пор, как застукала его тайком выбрасывающим её выпечку. Я машу ей на прощание и, так как судьба сегодня явно ко мне благосклонна, срываюсь на бег, едва оказавшись за порогом. С неба сплошной стеной сыплется град, и кажется, будто на город обрушилась одна из семи казней египетских. Ледяные горошины больно бьют по плечам, а резкий ветер так и норовит вырвать сумку из рук, пока я пытаюсь найти хоть какое-то укрытие. Обожаю тот факт, что я забыла зонт. Просто охренительно. К тому времени как я добираюсь до аудитории и забиваюсь на самое дальнее от лектора место, мой вид оставляет желать лучшего. Я выгляжу как настоящая мокрая крыса, продрогшая и совершенно лишенная былого самообладания. К моим высоким сапогам толстым слоем прилипла уличная грязь вперемешку с мелкой каменной крошкой, а колготки насквозь пропитались влагой и теперь неприятно блестят в холодном свете ламп. О моем шарфе с пальто и говорить не стоит. С них на пол стекают целые ручьи, образуя вокруг стула расширяющуюся лужу. Кажется, любого уборщика в этом университете хватил бы удар при одном взгляде на этот беспорядок. Заметил ли Шоу, как я ввалилась, притащив за собой кусок улицы — остается загадкой. Я бросаю на него скрытый недовольный взгляд, пока раздеваюсь, и —господи! — как же бесит, что он так чертовски хорош собой. Не мог бы он быть ужасающе изуродован? Или хотя бы иметь плохие зубы? Этот человек — само воплощение лоска, и мне безумно хочется столкнуть его в бассейн, просто чтобы он потерял самообладание. Но я ставлю на то, что он выйдет оттуда весь мокрый, выглядя еще более божественно, чем сам Посейдон. Мало того, что он выиграл в генетическую лотерею, так он еще и идеально вписался в образ горячего профессора. Никогда не думала, что меня будет привлекать мужчина в вязаном жилете, но Мэддокс Шоу делает со мной то, чего делать не должен. Жизнь несправедлива. Почему естественный отбор так жесток? Пока подтягиваются остальные студенты, я делаю вид, что не замечаю Шоу, и отсутствующим взглядом смотрю в графики по психологии. Николь заболела, так что мне придется противостоять Сатане в одиночку. Внезапно лицо обдает сильным жаром. В отличие от того липкого холода, что преследовал меня в библиотеке, это ощущение похоже на настоящий термический ожог. Оно напоминает то невыносимое давление, которое испытываешь, когда оказываешься в центре прицела, и невидимая метка на лбу начинает буквально пылать. Темная, глупая часть моей души велит мне поднять подбородок и посмотреть Шоу прямо в глаза. Практичная же часть — та, где обитают изредка дремлющие инстинкты выживания — советует его игнорировать. Это выбор взрослого человека. Но я все равно не могу отвести от него взгляда, ведь он чертовски хорош собой. Каждая женщина в этой аудитории тает в его присутствии. Это заметно по трепету их ресниц и тому преувеличенно восторженному тону, с которым они произносят приветствие, называя его профессором Шоу. Меня приводит в ужас сама мысль о том, что я тоже принадлежу к числу тех, кто начинает пылать при одном только воспоминании о нем в этом его дурацком жилете. От этого я ненавижу его только сильнее. Привлекательный, умный и заносчивый. Это черты мужчины, не стоящего моего времени. К великому сожалению, обучение у него считается великой честью и привилегией, так что единственнымверным решением остается молча игнорировать его существование. Занятие начинается, и мы ловим каждое его слово. Наблюдать за тем, как он преподает, по-настоящему захватывающее зрелище. То, чего ему недостает в практических навыках кинопроизводства, он с лихвой компенсирует знанием теории, и в этом вопросе он действительно мастер своего дела. К моменту окончания лекции мой мозг кажется перегруженным избытком информации. За последние две недели я узнала больше, чем за весь тот год, что нас учил профессор Брэдфорд. Я неспешно собираю вещи, ведь на этот раз у меня всего пара заданий и одно видео, которое нужно загрузить и отправить клиенту. Никаких горящих дедлайнов, если не считать формулы по статистике для курса психологии, в которой я до сих пор ничего не смыслю. По моим меркам это можно назвать умеренно спокойным вечером. Возможно, я даже побалую себя повторным просмотром «Солнцестояния», пока буду изучать символику, найденную в библиотеке. — Мисс Синага, задержитесь на минуту. Голос Шоу заставляет все внутри меня заледенеть. Это не предвещает ничего хорошего. Сделав глубокий вдох, я закидываю сумку на плечо и стараюсь скрыть неохоту, с которой мне приходится завершать этот день очередной порцией словесных нападок. Возможно, запаса бодрости и кофеина мне хватит, чтобы вынести его бредни, но человеческому терпению есть предел. Если он хоть словом обмолвится о моей матери, я забуду о всякой осторожности. Я вцеплюсь ему в глотку и напишу разгромную жалобу декану. Черт возьми, стоит мне выпить пару лишних коктейлей, и я сама примкну к тем критикам, что отравляют ему жизнь. Да, я действительно потратила слишком много времени на поиски информации о нем в сети прошлым вечером. На мгновение я чувствую неловкость из-за своего внешнего вида, ведь в его облике нет ни единой детали, которая была бы не на своем месте. Но затем я осознаю, что мне совершенно плевать. Он обладает недоступной мне роскошью, а его приоритеты находятся в совершенно иной налоговой категории и реальности. Если у него есть претензии к моему внешнему виду, он может ими подавиться. Я появилась на свет не для того, чтобы радовать чей-то взор своей красотой, и уж точно не его. Я замираю возле его стола, с едва скрываемым нетерпением наблюдая за тем, как он раскладывает книги и папки, к которым обращался во время лекции. Внутри все на мгновение замирает, когда его взгляд на краткое мгновение скользит по моим ногам. Я почти убеждена, что мне это просто почудилось. Внимание Шоу сосредотачивается на мне, и какая-то малая часть моего существа одновременно умирает и возрождается к жизни. Вблизи он кажется еще более притягательным и величественным. Естественный свет, пробивающийся сквозь окна, ложится густыми тенями под его челюстью, что придает ему пугающую и в то же время манящую ауру. Это похоже на то, как моряк осознает неизбежность крушения своего корабля, пока течение неумолимо несет его навстречу сирене. Выдерживать этот зрительный контакт невыносимо тяжело. Кажется, что он намерен препарировать меня, чтобы понять, как устроены мои мысли. И все же это странное чувство вызывает необъяснимый восторг. Он открывает рот, и я готовлюсь к тому, что сейчас начнется очередное унижение. — Мне жаль слышать о вашей матери. Что? Я ослышалась? Его плечи расслаблены, а морщинки в уголках глаз смягчились. Голос звучит подобно теплому меду, в нем нет и следа прежней осиной колкости. — Она была прекрасной женщиной и пользовалась большим уважением в обществе. Я судорожно вдыхаю воздух. — Вы были знакомы? Кажется, что я сплю и мне нужно ущипнуть себя. — Мы встречались однажды, — Мэддокс кивает, — на званом ужине по случаю вручения наград. Мора тогда наставляла всех присмотреться к вам, ведь ее дочь — многообещающий режиссер. В глазах предательски закипают слезы, и я спешно моргаю, стараясь прогнать дымку. Это так похоже на маму. — Оу. С тех самых пор, как я стала достаточно взрослой, чтобы держать в руках камеру, она твердила каждому встречному, что я окажусь в Голливуде раньше, чем они успеют это осознать. Я с трудом сглатываю вставший в горле комок и опускаю взгляд в пол.Мне так безумно ее не хватает. Думаю, она была бы разочарована моим решением приехать сюда. Она и отец желали мне великих свершений, которые никак не были связаны с Крессвеллом или Нью-Йорком, пускай этот город и вырастил самых легендарных режиссеров. — Спасибо, — голос мой прерывается, и я вынуждена прочистить горло. — Она была своеобразной, но ее все очень любили. Мэддокс издает звук, который можно принять за короткий смешок. — Я помню. Она умела быть весьма пугающей, когда того желала. Я едва заметно улыбаюсь своим мыслям. — Тут уж не поспоришь. Между нами воцаряется странное, почти уютное молчание. Прошло много времени с тех пор, как я могла поговорить о маме с кем-то новым. Приятно находиться рядом с тем, кто знал ее лично. Как бы я ни была благодарна за этот момент, интуиция подсказывает, что это не единственная причина, по которой он решил меня задержать. — Вы хотели обсудить что-то еще? Взгляд Шоу задерживается на мне на три удара сердца дольше положенного. Пульс гулким эхом отдается под кожей, пока длится эта пауза. Становится только хуже, когда он наконец прекращает мои мучения и кивает на раскрытый на столе ноутбук. — Ваше задание. — Вы уже проверили его? Профессор Брэдфорд обычно тратил месяц или два на оценку любой работы. — Официально еще нет. Но есть моменты, которые я хотел бы разобрать вместе с вами. Я осматриваю пустую аудиторию в поисках очереди из студентов, которым он мог предложить то же самое. Шоу не кажется человеком, склонным тратить личное время за пределами расписания. Он талантливый преподаватель, но за ним никогда не замечали излишней щедрости. Видимо, сегодня он решил полностью сменить амплуа ради меня. Он выдвигает для меня стул, а затем опускается на свое место и выжидающе смотрит на меня. Я осознаю, что это своего рода оливковая ветвь и попытка начать все с чистого листа. Мама, ты чудачка, я в долгу перед тобой за этот подарок судьбы. С неохотой я присаживаюсь рядом. Мое бедное сердце наверняка будет разбито вдребезги, ведь слышать о несовершенстве своей работы всегда больно. И все же яхочу этого . Любая критическая оценка бесценна в индустрии с такой безумной конкуренцией. Если я не обрету стойкость сегодня, то к моменту оглашения оценок она мне точно понадобится, так как я чувствую, что заветную пятерку он мне так просто не отдаст. Я делаю глубокий вдох и мгновенно жалею об этом. К списку его преступлений стоит добавить и аромат. Мэддокс пахнет как стопроцентный мужчина и на тысячу процентов божественно. В его запахе появилась новая нота, которую я не замечала раньше и за которую теперь готова себя проклясть, ведь он становится только притягательнее. Бергамот икраска — моя новая слабость. Прочистив горло, я заставляю себя сосредоточенно смотреть на экран. Если я не могупо-настоящему сконцентрироваться, то имитация внимания кажется лучшим выходом. Шоу указывает на сцену, где персонаж, то естья сама, медленно теряет рассудок в стенах офиса. — Почему для этого эпизода вы выбрали статичный общий план? — Широкий угол должен был подчеркнуть изоляцию и внутреннюю пустоту героини, — отвечаю я. — Справедливо, — он кивает, погружаясь в раздумья. — Это выверенный ракурс, но он не соответствует тому, что вы стремитесь изобразить. Пустота строится на диссонансе и пространстве. Этого можно было достичь при помощи ручной камеры, чтобы разрушить границы кадра и дать зрителю прочувствовать тревогу героини. Быть рядом при каждом дрожании рук. Видеть каждую слезу. Ощущать ее паранойю всякий раз, когда она всматривается в окно, думая, что он где-то там, снаружи. Меня бесит то, насколько я с ним согласна. Мы разбираем сцену за сценой, и он указывает на каждый момент, где движение оказывается слишком стремительным, цвета перенасыщенными или освещение кажется невыразительным. — Эту часть вы исполнили достойно. Где-то вдалеке будто заскрипела заезженная пластинка. Неужели он только что... Это был комплимент? Сам Мэддокс Шоу — тот самый Мэддокс Шоу, которого я оскорбила — считает, что я сделала что-тохорошо . Наверное, в аду наступили холода. Щеки вспыхивают от его похвалы, а внутри крошечная копия меня пускается в радостный пляс. Он продолжает разбор прежде, чем я успеваю засыпать его вопросами или заставить повторить сказанное. По тому, как опустились уголки его губ, мне кажется, он уже жалеет о решении озвучить свое одобрение, но я могу думать только о том, что не все мои труды оказались безнадежными. Шоу замирает на кадре, где объект подсвечен сзади. — Вы продублировали этот мотив в самом начале, даже рискуя показаться однообразной. Именно это меня и беспокоило. — Вышло неудачно? Я действительно долго сомневалась. — Напротив. Это было оправданное повторение со своей структурой и ритмом. Вы вторите теме изоляции, чтобы подчеркнуть, что героиня является единственным центром внимания убийцы. Я стараюсь не улыбаться, но сдержаться не получается. — На этот раз все иначе. Она скорее напоминает силуэт, и в кадре стало меньше лишних деталей. Он и это заметил? — Персонаж теряет свою индивидуальность, превращаясь в объект навязчивой идеи преследователя. Будь мама еще жива, я бы со всех ног помчалась домой, сияя от восторга, чтобы рассказать ей, что кто-тонаконец понимает мое искусство. После почти двух семестров вечного недовольства Брэдфорда я начала верить, что любые зачатки таланта были плодом моего воображения. Ноон видит это. Конечно, работа не идеальна, но ошибки можно исправить. Он хочет, чтобы я добилась успеха. Прошло много времени с тех пор, как кто-то искренне болел за меня. Мэддокс продолжает просмотр и нажимает на пробел, когда мы доходим до сцены, снятой в кухне Чеда. До нашего грандиозного финала. Нервная дрожь пробегает по телу, пока я пристально изучаю профиль Мэддокса. Из всего, что мне когда-либо доводилось снимать, именно этой частью я гордилась больше всего. Даже моя актерская игра здесь казалась вполне достойной. — Мизансцена выглядит слишком стерильной и жесткой для тех персонажей, которых вы пытаетесь изобразить. Что? — Кофейная чашка наполнена до краев, хотя ваша якобы измученная и зависимая от кофеина героиня не была дома весь день, — поясняет Шоу. — К тому же на столе стоит тарелка с недоеденным сэндвичем. Вы понимаете, в чем здесь ошибка? Я невольно приоткрываю рот. Еще никто и никогда не делал мне замечаний по поводу оформления декораций. — Ваша бедная и помешанная на чистоте протагонистка вдруг оставляет сэндвич, пролежавший там со вчерашнего дня. Это могло бы сработать, если бы вы лучше продумали окружение. На столе нет никакого другого значимого беспорядка, раскрывающего ее личность. Вы могли бы добавить пепельницу, двухнедельную газету, пустую пластиковую бутылку или хотя бы обертку от жевательной резинки. Ваша сцена выглядит искусственной. — Возможно, это было сделано намеренно, так как убийца стремился к определенному порядку, — я понимаю, что спорить бессмысленно, ведь он прав. Я просто пытаюсь оправдаться. Мэддокс издает короткий смешок, и я едва сдерживаюсь, чтобы не уставиться на него в изумлении. — Перерезание горла является грязным убийством. Сделайте это достаточно быстро, и брызги крови разлетятся повсюду. Медленно — и начнется настоящая кровавая баня, так как жертва будет биться в агонии. Лучшим способом было бы... Он внезапно замолкает, выглядя слегка потрясенным собственными словами, а затем мгновенно возвращает лицу беспристрастное выражение. Нет, мне отчаянно хочется, чтобы он закончил свою мысль. — Если вашей целью было показать его расчетливым и чистоплотным, то продемонстрируйте мне расстеленный брезент и синтетическую веревку, не впитывающую грязь в ту же секунду, как на нее попадает кровь. У Тени было именно такое убийство. Я отрицательно качаю головой. — Убийца явно подготовился, судя по тому, как он заманил ее в ловушку, —и по тому, как я его прописала, — но ему не хватает практичности. Посмотрите сами. Я указываю на часы на заднем плане, показывающие восемь вечера. Очевидно, что я позволила себе некоторые вольности с деталями реального преступления Тени. — Кто угодно мог услышать шум и ворваться внутрь. Но она хранила полное молчание и сопротивлялась гораздо меньше, чем могла бы, что указывает на определенную долю доверия между ними. Честно говоря, я удивлена, что он не высказал претензий к моему выбору розовой крови. Для собственного спокойствия я решаю, что он просто согласен с моим творческим видением. — Вы изобразили интимную близость между персонажами, а затем перечеркнули все, позволив ему убить ее со спины, — заявляет он. Я приоткрываю рот, чтобы возразить, выразив сомнение в том, что Тень убил того адвоката, глядя ему в лицо, но вовремя прикусываю язык. Пожалуй, признаваться в том, что я выслеживаю серийного убийцу, было бы не самой удачной идеей. — До этого самого мгновения все строилось на том, что мы смотрели на нее его глазами. Видели романтизацию каждого ее жеста и то, как сильно он по ней тоскует. — Шоу останавливает запись в ту секунду, когда лезвие касается моего горла, прямо перед моей воображаемой кончиной. — Здесь же, в высшей точке их соприкосновения, когда они наконец воссоединились, вы сместили акцент на сам акт убийства, совершенно забыв о ее смерти. Проклятье . И в этом он тоже прав. Вся романтика испаряется в ту же секунду, как Чед встает у меня за спиной. Если бы в это мгновение мы смотрели друг другу в глаза, наш взгляд стал бы моментом, разделенным на двоих. Шоу пристально смотрит на меня, ожидая возражений, и я готова поклясться, что у него происходит короткое замыкание, когда я произношу слова согласия. Он хранит молчание, и его взор задерживается на мне еще на несколько мгновений, а затем снова переключается на экран. Сцена прокручивается до конца, пока я не оказываюсь на полу, указывая пальцем на камеру. — Большой Брат следит за тобой? Линия со сталкером была достаточно любопытной, но концепция очень прямолинейна и избита. Я растерянно моргаю. — Вы читали письменную часть? — Мисс Синага, вы сдали работу шесть дней назад. И если вы намекаете, что мне необходимо прочесть эссе, чтобы постичь вашу так называемую гениальность, то советую вам остановиться, пока не стало поздно. Профессор-Мерзавец вернулся во всей красе. Я слишком ошеломлена, чтобы обижаться на этот выпад. Хуже того, я чувствую, как мои губы предательски пытаются дрогнуть в улыбке, потому что в глубине души я полностью согласна с его утверждением. — На мне надето белье телесного цвета, в волосах голубая заколка, а ногти выкрашены в зеленый, — осторожно произношу я. Он смотрит на меня с абсолютным непониманием. — С кинематографической точки зрения в этом мало смысла, и я сомневаюсь, что издание Vogue в ближайшее время заинтересуется вашим стилистическим выбором. — Нагота, небесная лазурь, зелень земли, жест в сторону всеведущего существа... — мой голос затихает, и я начинаю сомневаться в каждом решении, принятом в ходе работы над этим проектом. Похоже, я рано воодушевилась. Моя работа на самом деле никуда не годится, разон даже не может разглядеть мой замысел. Шоу вскидывает брови, безмолвно призывая меня наконец перейти к сути дела. — Это «Сотворение Адама», — слова звучат более робко, чем мне того хотелось бы. Он хранит молчание, и в течение десяти бесконечных секунд, кажущихся мне самыми долгими в жизни, его взгляд прикован к экрану. Внезапно температура в аудитории будто падает на добрую двадцатку градусов, и я кожей чувствую приближение опасности. Шоу резко переводит взгляд на меня, и под этим пристальным вниманием я всерьез опасаюсь, что мое сердце просто перестанет биться. Я не в силах разгадать значение того, как приоткрылись его губы и расширились зрачки. Это больше походит на замешательство, нежели на ярость. В одно мгновение это выражение исчезает, оставляя меня в полном смятении и заставляя гадать, не привиделось ли мне все. Его лицо снова превращается в беспристрастную маску, когда он полностью сосредотачивается на мне. — Что вдохновило вас на убийство персонажа таким специфическим образом? Какой пугающий вопрос. И все же он чертовски хорош. Я отчаянно пытаюсь подобрать дипломатичный ответ, который не выдал бы тот факт, что я воссоздаю реальное преступление. — Я... —ну же, Рейна, соберись . — Недавно я видела одну инсталляцию, представляющую собой переосмысление «Сотворения Адама». Он подается вперед всего на дюйм, но этого достаточно, чтобы я почувствовала себя загнанной в угол. В его глазах вспыхивает хищный блеск, пригвождающий меня к месту. Зелень его радужек темнеет от пробудившегося интереса, и мне кажется, что я привлекла внимание волка. — Неужели? И кто же автор? Я бледнею. Сейчас было бы самое подходящее время для того, чтобы кто-нибудь ворвался в кабинет или чтобы я просто растворилась в воздухе. Я неловко ерзаю на стуле, и взгляд Шоу опускается ниже, фиксируя каждое мое мимолетное движение и изучая каждый дюйм моей фигуры, словно я являюсь музейным экспонатом. — Его... эм... Тень Беклина. Я не хотела, чтобы мой голос звучал так неуверенно, но слова предательски дрожат. — И где же, позвольте полюбопытствовать, вы обнаружили этоготворца? Не припомню, чтобы я когда-либо слышал о нем. Проклятье, проклятье, проклятье . — Вы и не могли. Он работает в очень узкой нише. Начинающий талант. Он ведет довольно скрытный образ жизни. Я наткнулась на него совершенно случайно. Вам он точно не понравится. Это совсем не в вашем вкусе. Вы... Заткнись, Рейна, просто замолчи. Исключено, что он догадается о том, что я краду идеи у серийного убийцы Я прочищаю горло и замечаю, как его внимание переключается на мои судорожно сплетенные пальцы. Я поспешно прячу ладони под бедра и выдавливаю из себя улыбку, которая, как я надеюсь, не делает меня похожей на сумасшедшую. — Любопытно, — задумчиво произносит он. — Пожалуй, мне стоит поискать информацию о нем. — Нет... —Это совсем не интересно. Умоляю, проявите поменьше любопытства . Я с трудом сглатываю комок в горле. — То есть, да, разумеется. Ищите. Но у него нет страниц в социальных сетях или чего-то подобного, так что это будет непросто. Впрочем, я уверена, что вы мастерски владеете навыками поиска, поэтому оставляю это на ваше усмотрение. В сети о нем почти ничего нет, если вообще хоть что-то найдется. Но его работы классные, так что я... да. Усыпите меня кто-нибудь. Пожалуйста.Умоляю . Теперь он совершенно точно начал что-то подозревать. Мэддокс склоняет голову на бок. Я почти уверена, что видела, как гиены делают то же самое, прежде чем сожрать свою добычу. — С вами все в порядке, мисс Синага? Нет. Совсем не в порядке. — Замечательно. — Я прочищаю горло, хватаю сумку и поспешно вскакиваю со своего места. — Мне... мне правда пора бежать. Но спасибо за уделенное время, мистер Шоу. Я это очень ценю. Полностью согласна со всем, что вы сказали, и обязательно учту советы в следующей работе. Это были действительно ценные замечания, не знаю, как и благодарить вас. Я пропала. Медленная, едва заметная ухмылка расплывается на его губах. — С нетерпением жду возможности увидеть больше вашего серийного убийцы. ---------- Глава 7 Глава 7 Мэддокс У меня есть преследовательница. Моя студентка выслеживает меня. За тридцать два года жизни я и представить не мог, что подобные мысли когда-либо посетят мою голову. В период своей славы мне доводилось встречать немало восторженных фанаток. Была пара папарацци, преследовавших меня то тут, то там, когда несколько лет назад в социальных сетях распространились мои откровенные видео. Помню еще некую Трейси из восьмого класса, которая ходила за мной по пятам около недели. Но чтобы это была моя собственная студентка? В то мгновение, когда она объяснила финал своего фильма, я всепонял . Это был неоспоримый факт, который я ощутил глубиной своей души. Я не мог больше убеждать себя в том, что ее задания — всего лишь череда совпадений, ведь стало совершенно ясно, что вдохновение она черпает из той самой плоти, которую я облек в форму согласно своему видению. Тем не менее я чувствовал непреодолимое желание убедиться в этом окончательно. Мне нужно было проверить теорию, чтобы не осталось места для сомнений. Доказать ей, что моему искусству — да и мне самому — нужна вовсе неблизость . Холодный воздух обжигает открытую кожу лица, и я поправляю капюшон, стараясь сохранить остатки тепла. Длинное пальто плохо справляется с вечерним ветром. Одежда служит мне единственным покровом невидимости, пока я стою на виду у любого, кто может забрести в этот переулок. Окна кухни выбранной мною квартиры выходят на пожарную лестницу, что обеспечивает мне прекрасный обзор. Теперь, когда прошло достаточно дней и полиция больше не вернется, я могу наблюдать, как Рейна изучает место моего преступления. Смерть Мэтью обернулась полным провалом, поэтому я решил снова примерить на себя роль Бога и лишить жизни еще одного человека. Мне нужно было знать без тени сомнения, что моя студентка действительно вдохновляется моими убийствами. Натан Бартон уже давно значился в моем личном списке. Ради дела и ради нее я решил, что пришло его время уйти. Самым забавным в этой ситуации остается то, что она даже не подозревает, перед кем именно преклоняется. Возможно, она еще не переступила порог фанатизма, но я бы сказал, что она уже опасно балансирует на этой грани. Люди часто воруют мои идеи и копируют мой стиль в искусстве. Обычно это вызывает у меня раздражение, но когда речь заходит о моих убийствах… Это, признаться, даже льстит. И должен отдать ей должное, я впечатлен. С моего ограниченного ракурса кажется, что она не оставляет без внимания ни единой детали. Она фотографирует каждый предмет, который я передвинул или установил для создания нужной мизансцены. Впрочем, я не могу понять, заметила ли она разбитое церковное украшение, покоящееся в емкости с водой на подоконнике. Три недели назад Рейна назвала меня Тенью Беклина. Если она разбирается в живописи, то может уловить отсылку к работе Арнольда Бёклина «Капелла». Назовите это любопытством или откровенной глупостью, но я хочу увидеть, сможет ли она связать все ниточки и выйти на меня. Сделает ли она это через известное произведение искусства или через ярко-розовую гелевую ручку, которую я оставил для нее на обеденном столе. Если она все поймет и побежит в полицию, я без колебаний явлюсь на допрос. Нет ничего, что она могла бы сказать или сделать, чтобы обвинение устояло. Статус моего отца как высокого святого и моя роль штатного истребителя вредителей обеспечивают мне надежный иммунитет. Орден держит полицию в своем заднем кармане, а политиков — в переднем. Губернатор занимает свое кресло лишь потому, что великий магистрат позволил ей это. В городе ничего не происходит без участия Ордена. Рейна внезапно замирает, и ее тело напрягается. Она резко переводит взгляд на входную дверь. Я опускаю руку в карман и нащупываю нож. Натан не был связан с Орденом, но это не будет иметь значения, если она начнет совать свой нос туда, куда не следует. Шепард приказал убить Бенджамина Хогарта — того самого человека, ставшего моделью для моей реконструкции картины Микеланджело, которую изучала Рейна. Она могла начать копаться и в бесчисленном множестве других убийств, санкционированных Орденом. Орден никогда не медлил с устранением гражданских лиц, которых считал досадной помехой, и вряд-ли они сделают исключение сейчас. Если Рейна видела слишком много, они могут решить, что ее пора убрать. Она превращается в стремительный росчерк движения, приседая за обеденный стол и не сводя глаз с двери. Пульс гулко бьется в горле, когда я выступаю из теней и крепче сжимаю рукоять лезвия. Я подаюсь вперед, пытаясь разглядеть источник ее тревоги, но вижу всего лишь гостиную. Видимо, угроза миновала, потому что она поднимается во весь рост, выдыхает и возвращается к своему расследованию. Я с облегчением прислоняюсь к стене. Игра, в которую мы играем, становится слишком опасной. На кону стоит не только ее жизнь, но и свобода Спенсера. И все же я продолжаю стоять и смотреть, завороженный каждым ее жестом. Боги испытывают меня, и я с треском проваливаю этот тест. Оставаться на месте — все равно что бороться с зовом сирены. Не в силах совладать с собой, я достаю телефон и фотографирую ее через окно. Исключительно для страховки, разумеется, а не для того, чтобы любоваться снимком позже. По большому счету, она должна быть мне благодарна за это убийство. Место было выбрано специально для прекрасного обзора дома, низкой вероятности помех и безопасности района. Мне бы не хотелось, чтобы ее смерть была на моей совести. Уголки моих губ невольно ползут вверх, когда она задевает стол и поспешно подхватывает вещи, чтобы те не упали. Готов поспорить, она бросит мой курс в ту же секунду, как осознает, кто я и что собой представляю. Это было бы крайне прискорбно, ведь я начал находить наше общение довольно занимательным. Не говоря уже о том, насколько жалко выглядит количество просмотров, которые я накрутил ее короткометражке, сданной три недели назад. У нее настоящий талант. Я никогда не жаждал признания или наличия поклонников у своих убийств. Даже если некоторые из них были заказаны Шепардом, способ их исполнения принадлежал исключительно мне и моему искусству. Если пресса пронюхает о моих шедеврах — прекрасно. Если нет — мне совершенно плевать. Но наблюдать за тем, как кто-то, а именно она, восхищается моими работами? Снимает видео и переосмысливает их для экрана? В юности мне нравилось изучать выражения лиц людей, когда они смотрели на мои картины. Я пытался разгадать их мысли или просто нежился в лучах своего раздутого эго. Прошли годы с тех пор, как я чувствовал нечто подобное. Раньше никто не смотрел на мои убийства под таким углом. Никто не понимал, что это искусство. Но она поняла. Маленькая мисс Рейна. Я хочу знать, что означает каждая складка, появляющаяся между ее бровей, и что она чувствует, когда склоняет голову на бок. Любопытство это или замешательство? Если она постукивает пальцами по камере, значит ли это, что у нее есть замечания? Какие эмоции вызывают у нее брызги крови на стене? Чувствует ли она отвращение или же заинтригована? В какой именно момент к ней приходит вдохновение? Могла бы она остаться в таком положении навсегда? Прикусив нижнюю губу и едва заметно сощурившись, пока осматривает комнату. Могла бы она замереть вот так, чтобы я мог перенести этот образ на бумагу? Увековечить ее в графите, чтобы унять зуд и желание прикоснуться. Мои пальцы тоскуют по карандашу. Я не уверен, смогу ли запечатлеть ее любопытство и поймать тот момент, когда бронзовые нити в ее радужках вспыхивают подобно искрам костра. Или то, как золотистые пряди ее волос контрастируют с темными, обрамляя идеально симметричное лицо. Как вообще можно создать шедевр из другого шедевра? Сердце замирает, когда она фотографирует церковное украшение на подоконнике. Заметила. У судьбы поистине извращенное чувство юмора, ведь человек, разнесший в пух и прах мое мастерство и проявивший неуважение прямо в моей аудитории, является единственной причиной, по которой я сейчас не чувствую себя неудачником в мире искусства. Она смотрела мне прямо в глаза и открыто заявляла о моих промахах. Обычно люди делают либо одно, либо другое, но никогда все сразу. Однако она проделала это уже несколько раз, впиваясь в меня своими карими глазами и шевеля полными губами, словно тот самый суккуб, о котором история всегда предупреждала мужчин. Мучительно осознавать, что один человек может обладать такой властью. По правде говоря, я очарован. Прошло много времени с тех пор, как меня что-то по-настоящему увлекало, и я бы предпочел, чтобы этим объектом не была моя студентка. Рейна движется с какой-то неосознанной элегантностью. Ее шаги уверены, но в то же время полны сомнения, так же как она высоко держала подбородок, пряча дрожащие руки за спиной во время нашей стычки. Это достойно восхищения. Она была бы еще милее, если бы не тот факт, что большая часть нашего общения сводится к словесным дуэлям. Наблюдать за ней почти гипнотическое удовольствие. Сознание того, что она здесь ради меня, превращает происходящее в по-настоящему пьянящий опыт. И под пьянящим я подразумеваю развивающуюся мигрень от смеси противоречивых чувств. Я и без того не самый добропорядочный человек, а эта короткая коричневая юбка, что надета на ней, подвергает мою выдержку суровому испытанию. Она дополнила образ колготками, белыми носками и майкой поверх водолазки. А еще эта проклятая кожаная портупея, не несущая никакой практической пользы, — разве что служит мне опорой, за которую я мог бы ухватиться и взять ее прямо здесь, на том самом месте, где я убил человека ради правды. Контуры татуировки, которую я не могу разобрать, проглядывают сквозь тонкую ткань чулок всякий раз, когда она наклоняется. Я ненавижу это неведение. До сегодняшнего дня я замечал лишь пронзенное священное сердце на ее предплечье, и это просто сводит меня с ума. Я хочу увидеть, какие еще произведения искусства она скрывает от меня. Я не имею никакого права представлять свою студентку обнаженной. Мысли о том, как ее татуированные бедра сжимали бы мою голову, пока она кричит, выходят далеко за рамки дозволенного. Иронично, что я регулярно совершаю убийства, но провожу черту на близости со студенткой. Я не могу позволить себе потерять работу, если хочу уберечь Спенсера от неприятностей и продолжать заниматься искусством в свое удовольствие. Держаться подальше от мисс Синаги — единственное верное решение. Я проверил свою теорию, пришло время двигаться дальше. И все же я остаюсь и смотрю. К тому времени как Рейна выходит из дома и садится в такси, мое тело окончательно немеет от холода. Я фотографирую уезжающий автомобиль и убираю телефон в задний карман. Если по какой-то причине местонахождение Рейны завтра окажется неизвестным, у меня есть номер машины и новая кровавая идея, которую я с радостью воплощу в жизнь. Как только машина скрывается из виду, я скольжу по улице и проникаю в квартиру, чтобы оценить состояние своей работы. Натан Бартон был амбициозным примерным семьянином, проявлявшим излишний интерес к чужим семьям. Онслишком сильно любил детей. Когда я только пришел сюда, по всему дому были разбросаны детские игрушки. Количество групповых фотографий его детей во время школьных поездок и летних лагерей заставляло мой желудок сжиматься. На этот раз у меня не было четкого плана. Я полагал, что вдохновение придет само, когда возникнет необходимость. Так и случилось. Стоило мне увидеть шесть фотографий его дочери с подругами на занятиях балетом, как решение было принято. Связанные руки, сломанные стопы и застывшее плие, которое заставило бы Эдгара Дега перевернуться в гробу. Я взял на себя смелость убрать все детские игрушки подальше от глаз и мыслей Натана, а затем перевернул фотографии, чтобы он не мог их видеть. Все осталось почти в том же виде, в каком я это оставил, хотя трудно разобрать, что изменилось из-за работы криминалистов, а что — по вине Рейны. Но в моей сцене появилось одно новшество. Кобальтово-синяя металлическая ручка, забытая на столе, который задела моя студентка. Ее здесь не было раньше, и ее не мог оставить профессионал. Школа Норт-Вью — гласит надпись на ней. Школа моей преследовательницы. Она ходячая катастрофа. Я до сих пор не могу решить, хорошо это или плохо, что мисс Синага все еще жива. Хорошо, потому что водителю такси суждено прожить еще один день. Плохо, потому что я, кажется, окончательно теряю рассудок. Она повсюду, куда бы я ни бросил взгляд, даже если на самом деле ее нет рядом. За те три дня, что мы не виделись, мой разум ни на мгновение не переставал прокручивать сцену того, как она завороженно смотрела на мою картину «Падший ангел», и то, с каким видом она по-хозяйски осматривала место моего преступления. Я до сих пор отчетливо вижу ту едва заметную морщинку у нее на лбу и изгиб ее бровей. Даже то, как сосредоточенно она слушает мою речь на занятиях, — будто я не бесталанный ремесленник, — поглощает все мои мысли без остатка. Не говоря уже о еечертовых ногах. Я с силой потираю лицо, отбрасываю шарф и перчатки на диван и тяжело опускаюсь в офисное кресло. В ушах до сих пор стоит звон от бесконечных криков на футбольном матче Спенсера. У меня не было ни времени, ни терпения, ни сил на подобные представления, но он просил меня прийти, и я не смог отказать. В затылке зарождается глухая пульсация, когда я вхожу в университетский портал. Мне совсем не хочется возиться с проверкой работ — это еще одна обязанность по курсу, который достался мне в наследство против воли. Курсор замирает над именем в самом начале списка, выстроенного по алфавиту. Имя Рейны находится почти в конце, и, скорее всего, я добрался бы до нее не раньше, чем через неделю. Это означало бы семь мучительных дней в догадках, создала ли она видео по мотивам приготовленного мною убийства или выбрала чье-то другое. К черту всё. Я нажимаю на ее имя. Один раз. Второй. Третий раз нетерпеливо щелкаю дважды. Пальцы выстукивают дробь по столу, пока я сверлю взглядом вращающийся круг в центре экрана. Неужели мой компьютер всегда был таким медленным? Реконструкции Рейны не являются точными копиями моих деяний, скорее она вплетает в них основополагающие темы, создавая мостик, пока они не становятся полностью ее собственными творениями. Критерий этого задания исключает любое использование диалогов или музыки, и я ни капли не сомневаюсь, что она блестяще справится с этой задачей. Среди всех моих студентов именно она подает самые большие надежды. Фильм открывается тремя гулкими ударами в полной темноте. Затем дверь распахивается, являя взгляду молодого человека, безмолвно слушающего что-то в телефонной трубке. Героя принимают в неопрятной гостиной, залитой желтым светом. Я наблюдаю с изрядной долей скепсиса за тем, как камера следует за хозяином на кухню, перемещая фокус с его рук на лицо, пока он готовит две чашки кофе. Когда он насыпает порошок в одну из кружек, из-под длинного рукава рубашки протагониста выглядывает татуировка в виде анатомического сердца. Стоило герою сделать пару глотков предложенного напитка, как он медленно заваливается на бок с полуприкрытыми глазами. Возможно, все это было случайным совпадением. Вполне вероятно, что она расследует и воссоздает любое убийство, которое сочтет вдохновляющим. Я никогда не использовал наркотики подобным образом, не говоря уже о том, чтобы находиться в положении, когда жертвы доверяют мне настолько, чтобы пить приготовленное мною. Отсутствие связи с моими делами становится еще более очевидным, когда главный герой бросает тело в багажник машины и едет через город, минуя шумные улицы, заваленные мусором тротуары и ухоженные дома из бурого камня, направляясь к подвалу, залитому кроваво-красным светом. Все звуки затихают, остается только эхо шагов в бетонном помещении. Только однажды я перевозил объект в другое место, и то по особому распоряжению Шепарда. Никаких подвалов в моей практике тоже не было. Ничто из этого не соответствует моему почерку. Глоток воды не помогает избавиться от горького привкуса во рту при мысли о том, что Рейна могла черпнуть вдохновение у другого убийцы. Она стала первой, кто распознал систему в моих преступлениях, но я заблуждался, полагая, что она находит мои работы особенными или уникальными. Впрочем, это не имеет значения. Я все равно обязан выставить ей оценку. Похититель усаживает мужчину, находящегося в полубессознательном состоянии, на стул, даже не утруждая себя тем, чтобы связать его. Это режиссерское решение кажется намеренным, хотя я пока не до конца понимаю его смысл. Рейна снова выбирает крупный план рук похитителя, замерших в нерешительности между молотком, поварским ножом и плоскогубцами. И снова татуировка сердца показывается на мгновение, когда он тянется к ножу, а затем кадр сменяется крупным планом его лица. В глубине моего сознания начинает формироваться догадка, которую я пока не могу четко сформулировать. Я видел ее предыдущие работы. Выбор точек фокусировки слишком преднамеренный, чтобы быть случайным. Сцена сменяется кадром из-за плеча похитителя, где от жертвы виден только силуэт. Поигрывая ручкой на столе, я наблюдаю, как лезвие окрашивается в янтарный цвет под пламенем паяльной лампы. Яркая вспышка желтого в красной комнате. Протагонист движется вперед, при этом его голова остается за рамками кадра. Не слышно ни звука, когда он прижимает раскаленный металл к нижней части лица жертвы. Видна только рука убийцы и пар, поднимающийся в воздух, когда кожа начинает плавиться. Мои челюсти сжимаются. Этого я тоже никогда не делал. Это не мое убийство. Рейна не следит за моей деятельностью. Меня раздражает невозможность видеть или слышать то, что происходит с жертвой. Наконец камера плавно движется, следуя за убийцей из подвала, теперь залитого синим светом, и мои губы невольно приоткрываются при виде открывшейся картины. На трех разных стульях покорно сидят три тела. У одного расплавлена кожа у рта. У другого из ушей стекают струйки засохшей розовой крови. Последняя фигура — женщина с вишнево-розовой повязкой на глазах. Убийца закрывает за собой дверь, погружая комнату во тьму. Экран чернеет, и следом раздаются три стука. Я перестаю дышать. Не говори зла. Не слушай зла. Не видь зла. Голова. Рука. Сердце. Желтый. Красный. Синий.Основные цвета. Замусоренные улицы. Безупречные особняки из камня. Логово убийцы. Идеальный баланс посреди резни. Курсор мечется по экрану, открывая ее пояснительное эссе, и время будто замирает. В самой верхней части документа красуется название фильма. «Правило трех». Рейна знала, что это был я. Мое неудавшееся убийство. То самое, что должно было стать «Концом эпохи». Восторженная улыбка расплывается на моих губах, но тут же сменяется гневной гримасой. Она понимает меня, и это, пожалуй, хуже всего на свете. ---------- Глава 8 Глава 8 Мэддокс У меня начались галлюцинации. Полночь уже близко, я изнурен бессонницей, и это мой первый выход из студии за последние двое суток. До открытия выставки осталось два с половиной месяца. Она должна стать моей последней попыткой триумфально вернуться в мир искусства, а у меня до сих пор не готово ни единой работы. Меньше всего на свете я сейчас нуждаюсь в том, чтобы на что-то отвлекаться. И все же подсознание услужливо рисует образ женщины, ставшей единственной виновницей моего нынешнего плачевного состояния. Потому что она действительно здесь. Словно призрак, она скользит по внутреннему двору, окруженному башнями, что выдержали испытание веками. Она преследует меня. Я не нахожу в себе сил остановиться. Как тень, я крадусь вслед за ней, прижимаясь к каменной кладке стен. Рейна пересекает двор, каждые несколько секунд озираясь по сторонам, но по счастливой случайности не замечает меня, скрытого глубоким сумраком. Судьба, ты коварная сука. Мне следовало бы держаться от нее как можно дальше, но вселенная настойчиво продолжает истязать меня, бросая ее прямо мне на пути в тот самый миг, когда нить самообладания истончилась до предела. Время давно перевалило за полночь, и моя студентка не придумала ничего лучше, как в одиночестве прогуливаться по безлюдному кампусу. Какому человеку придет в голову подобное? Ах да, тому самому, что заявляется на места убийств, обладая инстинктом самосохранения новорожденного щенка. Рейна когда-нибудь доведет меня до сердечного приступа. К счастью, наше общение сойдет на нет сразу по окончании семестра. После этого я наконец сброшу оковы, в которые она меня заключила, и перестану лишаться сна из-за нее. Больше никакого планирования убийств, предназначенных специально для ее глаз. Никаких ее образов перед моим взором, когда я стою у холста. Все это останется в прошлом. Я сделаю так, будто ее никогда не существовало. А пока я могу утолить свое любопытство, попытаться понять ход ее мыслей и... Нет, мне нужно свернуть налево и отправиться к себе домой, чтобы забыться в тяжелом хмельном сне. Мне необходимо выспаться и взять себя в руки для подготовки к выставке. Рейна Синага не является моей заботой и никогда ею не станет. Она взрослая женщина, способная самостоятельно принимать решения касательно собственной безопасности. Если она предпочитает восторгаться моими жертвами и в одиночку бродить во тьме, это ее полное право. Она никто. Пустое место. Всего лишь дерзкая студентка с дурным характером, которая по чистой случайности оказалась весьма привлекательной. Раздражитель. Пустяк. Досадная помеха. Она не имеет для меня никакого значения. Нам совершенно не о чем с ней разговаривать. Я сбегаю вниз по ступеням и сворачиваю направо. Возможно, мне стоит всерьез подумать о том, чтобы добиться отчисления мисс Синаги с моего курса и тем самым избавиться от чар, которыми она меня опутала. Колдовство представляется единственным разумным объяснением происходящему. Я не желаю иметь с ней ничего общего. Любой человек, позволяющий себе подобные речи и посещающий места преступлений ради забавы, несет в себе угрозу, а лишние проблемы мне сейчас нужны меньше всего. Это скверная затея, я прекрасно осознаю. О том же ведают боги и мой покойный дядя, (чей уход из жизни из-за удара ножом в спину был поистине ужасен, так пусть же он покоится с миром). И все же я не могу объяснить, почему продолжаю красться вслед за ней, подобно последнему идиоту. Я веду себя как законченный глупец, который придирается к ней на занятиях только для того, чтобы услышать ее голос. Она никогда не поднимает руку по доброй воле, а с Николь шепчется так тихо, что я не могу уловить ни слова. Я чувствую себя обделенным звуками ее речи, если только не вызываю ее прямо посреди лекции. В первый раз она была в замешательстве, во второй — раздражена, а теперь просто одаривает меня гневным взглядом. При этом мне ни разу не пришлось исправлять ее ответы. Рейна — лучшая студентка в группе, и Брэдфорд был дураком, раз не сумел этого разглядеть. То же самое жгучее желание накрывает меня, когда я приближаюсь к ней. Необходимость услышать ее голос. Странное чувство, пугающе похожее на детскую влюбленность, вибрирует в моих венах. Оно меняет ритм моего дыхания и заставляет сердце биться иначе. Я не испытывал ничего подобного с начальной школы, со времен той девочки, что сидела за соседней партой. Черт возьми, настоящаявлюбленность . Это очень,очень плохая идея. Пора положить этому конец, прямоздесь и сейчас . Подошвы моих туфель скрежещут по песчанику, когда я решаю развернуться и уйти. Мне вообще не следовало приближаться к ней ни здесь, ни тогда в картинной галерее. Все кончено. С этого мгновения наше взаимодействие с Рейной должно быть полностью прекращено. — Мистер Шоу? Проклятье . Непрошеное чувство в глубине живота становится обжигающим, и я ощущаю, как все мое тело охватывает жар. Она называет менятак уже в третий раз. Я и без того едва удерживаю остатки самообладания. Если она еще хоть раз позовет меня своим хриплым голосом, я клянусь, что убью первого встречного без лишних вопросов. Я взрослый мужчина, теряющий голову от одного лишь звука голоса своей лучшей ученицы. Кто-то однажды советовал мне обратиться к психотерапевту, и, пожалуй, пришло время всерьез рассмотреть этот вариант. Желвак на моей челюсти дергается, когда я оборачиваюсь к девушке, что сама того не ведая выслеживает меня. Весь воздух в одночасье покидает мои легкие. Рейна Синага до безумия прекрасна. Впрочем, даже это слово кажется слишком слабым и незначительным. Я мог бы потратить целую вечность на изучение каждого существующего словаря и все равно не нашел бы определения, способного передать ее настоящую суть. Слова застревают у меня в горле, пока я осматриваю ее. Она представляет собой вихрь из острых граней и мягких изгибов. У нее волевая челюсть, аккуратный нос пуговкой, изгиб губ настолько четкий, что о него можно порезаться, и выразительные миндалевидные глаза. Я всегда осознавал ее ошеломляющую красоту. Это была первая мысль, вспыхнувшая в моем сознании, когда она посмотрела на меня в той картинной галерее. Я не раз ловил себя на том, что подолгу засматриваюсь на нее во время занятий или когда она в одиночестве пересекает территорию кампуса. Даже когда я скрывался в своей студии и замирал перед чистым холстом, ее образ немедленно выходил на передний план. Наше дыхание превращается в прозрачные облачка пара, заполняющие пространство между нами в ночном воздухе, и я чувствую непреодолимый порыв подойти ближе, чтобы ощутить ее тепло кожей. Ничто не мешает мне развернуться и сделать вид, что наши взгляды никогда не встречались, что она не притягивает меня к себе. Однако я не в силах шевельнуться. Тот факт, что она в одиночку посещает места преступлений, вызывает во мне тревогу. Вид ее фигуры, блуждающей в ночи, пробуждает самые темные уголки моей души. Единственная причина моего беспокойства кроется в том, что она является моей самой многообещающей студенткой. Да, именно так. Если с ней что-то случится, за этим последует бесконечная череда бумажной волокиты и расследований, в которых я не желаю участвовать. Если нас увидят здесь вместе, разлетятся слухи. Невозможно предугадать последствия, если весть об этой полуночной встрече дойдет до моих родителей или руководства факультета. Мненужно уйти. Вопреки здравому смыслу я остаюсь на месте, прижимая руки к бокам, чтобы не совершить какую-нибудь глупость вроде попытки коснуться ее. Тишина между нами затягивается, и она наполняется горечью, пока я внимательно изучаю ее. У Рейны напрочь отсутствует инстинкт самосохранения, если она считает хорошей идеей носить такую тонкую куртку в пронзительный холод. У нее плохо получается скрывать дрожь, сотрясающую ее тело. Моим первым порывом было предложить ей свое пальто и отвести в кабинет, но следом пришла мысль, что меня совершенно не должно касаться то, как она поступает. Я одновременно испытываю и удовлетворение, и досаду от того, что сегодня на ней юбка длиной ниже колена, а не та дерзкая мини, что лишает меня рассудка. Она сводит меня с ума. — Вам не следует прогуливаться в одиночестве после наступления темноты, мисс Синага. Никогда не знаешь, в какой момент поблизости может оказаться убийца. — Я не подхожу под его описание. Ее глаза расширяются от осознания того, что она случайно выдала свою тайну. Я поспешно стираю усмешку со своего лица. Боже, она просто невыносима. Она прочищает горло, резким движением дергает сумку вперед и лихорадочно расстегивает передние карманы, чтобы выудить баллончик со слезоточивым газом и выкидной нож. В процессе этой суеты на землю с глухим стуком падают батончик «KitKat», пачка чипсов «Cheetos» и шприц-тюбик с эпинефрином. Она спешно принимается запихивать их обратно. Мои брови неохотно сходятся у переносицы. Какого черта у нее при себе ЭпиПен? Рейна выставляет свое нехитрое оружие перед собой и вызывающе вскидывает подбородок. — У меня есть защита. Как мило. Она пытается исправить допущенную оплошность. Однако это не делает ее меньшей угрозой как для меня, так и для нее самой. — Эти предметы запрещены на территории кампуса, да и в штате тоже. По правде говоря, она, кажется, нарушает не меньше законов, чем я, пусть и в друггом масштабе. Но порой количество важнее качества, а в сухой статистике я разбираюсь прекрасно. — Ни одна из этих вещей не обеспечит тебе ровным счетом никакой защиты, если только противник не согласится дать фору в пять секунд, чтобы ты успела извлечь их из сумки. Я делаю шаг навстречу, и ее полные губы невольно приоткрываются. Искушение коснуться их и узнать, каковы они будут на вкус под моими зубами, становится почти невыносимым. Она разгуливает по ночам. В одиночестве. В слишком легкой одежде. Посещает места убийств и одному богу известно что еще, не имея при этом никакой реальной возможности обороняться. Это не мое дело. Совершенно. Не. Мое. Дело. — Искренне надеюсь, что вы… — я сделал паузу, насмешливо выделив местоимение, словно надевая на неё воображаемый поводок, — …не планируете использовать это для чего-то иного, кроме ваших прогулок. Я просто не могу остановиться. Беседа с ней доставляет мне слишком большое удовольствие. Рейна бледнеет в тусклом свете фонарей, и я почти физически вижу, как в ее голове пульсирует одна-единственная мысль о том, что мне известно о местах преступлений. О, дорогая, я знаю. — Нет. — Она быстро качает головой. — Вовсе нет. Только ради безопасности. Ночью. Талантливая, ослепительная, порой весьма остроумная и ставшая моей новой головной болью. Мне еще не доводилось встречать такую никудышную лгунью, и в этом есть своеобразное очарование. Я делаю еще шаг, и она напряженно вскидывает плечи, готовая в любой момент броситься наутек. — Вот как? Мой голос опускается на несколько тонов, сокращая пространство между нами, пока нас не разделяют жалкие пять футов, и я начинаю кожей чувствовать ее прерывистое дыхание. Вблизи Рейна кажется еще более прекрасной. Ее густые ресницы не настолько длинные, чтобы касаться щек, но они обрамляют глаза таким образом, что бронзовые искорки в ее зрачках становятся отчетливее. Тени играют на ее лице, подчеркивая каждый изгиб и делая черты еще более выразительными. Она принимается неистово кивать, подтверждая свои слова. — Да. Вы же понимаете. Прогулки, поездки в метро, выходы в свет. Все это разумные и обычные вещи. Тусклое сияние уличных фонарей придает ей ту мрачную элегантность, что подошла бы женщине, замершей на краю балкона с гаснущей свечой в руках. Студия буквально тянет меня к себе, пока этот образ обретает четкие очертания в моем сознании. Картина проступает яснее, чем что-либо иное за последние месяцы или даже годы. Мне хочется немедленно достать телефон, чтобы запечатлеть ее для будущей работы. Ее фильмы и тот единственный снимок с места преступления, что у меня есть, не способны утолить голод творческих демонов, требующих пищи. Я делаю еще шаг. — Вы лжете мне, мисс Синага? Ее губы то приоткрываются, то снова смыкаются, и я почти уверен, что она перестала дышать. Значит, она готова спорить со мной и ни на миг не задумываясь выказывать неуважение к моим трудам, но ложь — ее ахиллесова пята. Поразительно. Абсолютно все в ней кажется мне чертовски увлекательным. Мне следовало уйти домой. — Вы посещаете места, в которых вам не следует быть? Ее горло судорожно вздрагивает. — Нет? — Это вопрос? — Нет, — произносит она еще тише, нервно перебирая предметы в руках. Я вынужден подавить улыбку. Приятно находиться рядом с кем-то настолько непосредственным, даже если она лжет мне прямо в лицо. Тот факт, что она делает это так неумело, заставляет меня ценить момент немного сильнее. — Где же вы черпаете вдохновение? — Что? — почти вскрикивает она. — Нигде. То есть я уже говорила вам о... — Вы посещаете места совершения убийств? Ее глаза расширяются еще сильнее. — С чего вы это взяли? Конечно же нет. Это противозаконно и неправильно. Я бы никогда так не поступила. Боже, нет. Это слишком далеко за гранью. И опасно. И... — Мисс Синага. Ее рот мгновенно закрывается. Я слегка склоняю голову на бок. — Как насчет того, чтобы попробовать еще раз? Мой взгляд опускается к изгибу ее ярко-красной нижней губы. Она принимается покусывать мягкую кожу, на мгновение отвлекая меня от мыслей. — Вы построили весь свой проект вокруг жутких расправ, которые, по вашим словам, были вдохновлены неким художником, скрывающимся под именем Тень Беклина, хотя о нем нет ни единого упоминания в прессе. Мне становится почти неловко от того, каким пораженным выглядит ее лицо. К несчастью для нее, я не намерен уходить, пока не услышу правду из ее уст. Она прочищает горло и переступает с ноги на ногу, так и не решаясь встретиться со мной взглядом. — Убийства? Я не понимаю, о чем вы говорите. — Я задам этот вопрос в последний раз, и пусть следующие ваши слова будут правдой. Наблюдение за ее метаниями могло бы доставить мне удовольствие, если бы мое терпение по отношению к ее безрассудному пренебрежению собственной безопасностью не истончилось до предела. — Вы посещаете места убийств? Рейна медлит, перед тем как задать встречный вопрос: — У меня будут неприятности, если я отвечу утвердительно? — Неужели все ваши работы основаны на преступлениях одного и того же убийцы? Ее горло судорожно вздрагивает. Давай же, любовь моя. Скажи мне то, что я так желаю услышать. Она едва заметно кивает, и, видит бог, это признание лишает меня остатков рассудка. Я и раньше осознавал, чем она занимается, но подтверждение того, что ее сердце отдано только моим деяниям, подобно прыжку с обрыва в надежде, что в полете вырастут крылья. Ни один из сотрудников полиции не сумел связать эти убийства в единую цепь, в то время как девятнадцатилетняя студентка факультета киноискусства с легкостью разгадала шифр. Я бы рассмеялся, если бы не чувствовал, как мое здравомыслие тает с каждой секундой пребывания рядом с этой женщиной. — Почему вы называете его Тенью Беклина? Я мог бы и сам догадаться о причинах, но мне необходимо продолжать слушать ее голос. Рейна нервно перебирает в руках свое импровизированное оружие. — Он, кажется, искренне очарован темой смертности и тем, как она переплетается с реальностью. Подобно картине «Автопортрет со Смертью, играющей на скрипке», он совершает свои деяния не ради признания или славы. Он творит, потому что он художник, а смерть — это выбранный им инструмент. Он подобен человеку, работающему бок о бок с самой Смертью. Она выдавливает из себя короткий смешок. — К тому же это была моя личная шутка о том, что убийца играет со своими жертвами, как на скрипке. Заметив мое молчание, Рейна прочищает горло и старается стоять ровнее. — Простите, это совсем не смешно. Я пристально смотрю на нее один миг, затем другой и, наконец, третий. Я изучаю ее с головы до пят, мечтая на долгие часы погрузиться в ее разум и изучить его до мельчайших деталей. Ни одна живая душа не понимала моих мотивов так глубоко, как она. Она чертовски гениальна. Совершенно, абсолютно, невероятно поразительна, и все же Рейна Синага — моя студентка. В ней нет ничего примечательного. Это дурной знак. Очень, очень скверный поворот событий. Почему она не могла просто сказать, что нашла это имя случайно в сети? Как мне теперь изгнать ее из своих мыслей, если она говорит обо мне так, словно я божество? Все это должно прекратиться немедленно. — Никогда больше не смейте изучать его преступления и ни под каким предлогом не посещайте места убийств. Рейна испуганно отстраняется. — Что? Это слишком рискованно. Во всех отношениях. Рейне достаточно однажды случайно наткнуться на место исполнения заказа Улья, и она тут же окажется под прицелом. Как бы сильно я ни ценил ее восхищение моими работами, оно не стоит того, чтобы она пострадала или лишилась жизни. Не говоря уже о том, что мне необходимо сократить наше общение до минимума. Разговоры с ней на открытом пространстве сами по себе несут огромный риск, но если она продолжит терзать мой слух этим хриплым голосом и демонстрировать всю феноменальность своего разума, я боюсь, что моего призрачного самообладания не хватит, чтобы удержать меня у края бездны. Рейне следует держаться подальше ради блага нас обоих. Если единственным местом нашего пересечения останется учебная аудитория, у нее не будет причин оказываться в моем поле зрения, и я смогу полностью сосредоточиться на возрождении своей карьеры. — На этом все закончится. Это опасно для вас. — Нет. —Да . Она сжимает свое оружие с таким видом, будто готова пустить его в ход против меня. — Я дошла до этого момента самостоятельно и успешно. Мне известны все риски и возможные последствия. Однако это решение я должна принять сама. Ради всего святого, у меня нет времени, чтобы присматривать за ней и следить, не переходит ли она черту. Орден придет за ней, если они еще не установили за ней слежку. Единственное, что я могу сделать, если только не найду способ растянуть сутки, — это убедить ее сойти с пути. Орден удерживает власть так долго потому, что никогда не колебался, когда нужно было кого-то устранить. Такие люди, как мой отец и другие высокие святые, не просто мнят себя богами, они иесть боги. Технологические миллиардеры, магнаты недвижимости, губернаторы и даже сам вице-президент являются членами Ордена и занимают свои посты благодаря его покровительству. Любой из них может явиться к великому магистрату за разрешением на убийство Рейны, и ни одна душа даже глазом не моргнет. Она не представляет, с чем имеет дело. Я хватаю ее за руку. Ее губы приоткрываются от внезапного контакта, и я ненавижу то, как это зрелище лишает меня воли. Вновь моей первой мыслью становится то, как сильно я желаю, чтобы на ней не было всех этих слоев одежды. Вторая мысль настигает меня подобно отрезвляющей пощечине, напоминая, что она моячертова студентка. — А что, если кто-то убьет тебя? — резко бросаю я, и всякая надежда сохранить невозмутимость окончательно исчезает. Я отпускаю ее руку и делаю широкий шаг назад. Рядом с ней я теряю способность здраво мыслить. Абсолютно все в ней сбивает меня с толку. Меня учили совсем другому, наставляя никогда не позволять эмоциям брать верх, ведь проявление любого чувства, кроме ярости, считается слабостью. И все же сейчас я раскрываю перед ней все свои карты. Она одаряет меня гневным взглядом и пожимает плечами. — Все мы рано или поздно умрем. Это было худшее, что она могла произнести в ответ. Было бы куда лучше, если бы она просто промолчала. — Смерть может стать проклятым благословением в сравнении с тем, что способно произойти на самом деле. Я прошел стадию простого раздражения и давно перешагнул границы гнева. Ее готовность расстаться с жизнью ради какого-то учебного проекта отзывается в моем позвоночнике вспышкой жгучей ярости. —Ты никуда не пойдешь. Это ее увлечение кажется мне запредельно глупым. В глазах девушки вспыхивает праведный огонь, и она упрямо скрещивает руки на груди. — Как я уже говорила, не вам принимать это решение. Вы мне не отец и не муж. Вы всего лишь мой профессор. Слова о супружестве заставляют мой разум на мгновение помутнеть от всплеска собственнических чувств, которые мне совсем не по душе. — Совершенно верно.Я ваш преподаватель. И как вашнаставник , я приказываю вам прекратить посещение тех мест преступления и перестать совать свой нос туда, куда не следует. — Будто вы сами никогда не совершали безрассудства ради своего искусства. Укол достигает цели. — Между нами есть существенная разница. Меня до сих пор не поймали. — Пока что. Маленькая негодяйка. — Ты понятия не имеешь, с чем связалась. Мои пальцы непроизвольно дергаются к карману пальто, где лежит ручка из ее школы, как неоспоримое доказательство того, что обнаружение ее промахов окружающими это вопрос времени. — У каждого из нас есть свои пороки, и я намерена придерживаться своих, пока имею такую возможность, — произносит она ровным и пугающе спокойным тоном. — Позвольте мне внести ясность.Я все равно продолжу свои вылазки. — Не вздумайте пререкаться со мной по этому поводу, мисс Синага, — предостерегаю я. — Вы можете кричать на меня, взывать к голосу разума или осыпать упреками, но я все равно буду следовать туда, куда влечет меня страсть. — Каждое ее слово звучит взвешенно, с еле уловимым оттенком враждебности. — Возможно, другие и готовы потакать каждой вашей прихоти, но я не собираюсь отказываться от того, что приносит мне удовольствие, по вашему приказу. Если вам нужен верный питомец, который будет послушно сидеть на месте, советую завести собаку. А теперь прошу меня извинить, мне нужно заняться заданием. Доброй ночи, мистер Шоу. Она слегка склоняет голову, резко разворачивается на каблуках и уходит прочь, растворяясь в ночи с тем величественным изяществом, данное немногим. — Рейна! — зову я ее, но эта девчонка находит в себе дерзость проигнорировать мой призыв, даже когда я повторяю его в третий раз. Я хмуро смотрю ей в спину, наблюдая, как ее силуэт исчезает из виду. Решение последовать за ней дается мне легко, ведь кто-то должен убедиться, что она доберется до дома в целости и сохранности. В моей голове мелькает мысль догнать ее и завершить разговор, однако я лучше других знаю, что словесные выговоры бессильны перед одержимостью творца. Когда на кону стоит искусство, здравый смысл и логика первыми покидают здание. Проси прощения, а не разрешения. По правде говоря, попытка остановить ее в том, в чем она так талантлива, кажется мне преступлением более тяжелым, чем само убийство. Она творец со своим видением, и если эта искра однажды погаснет, она вряд-ли вспыхнет вновь. И все же я не допущу, чтобы она погибла по моей вине. ---------- Глава 9 Глава 9 Рейна Не кусай руку, которая тебя учит, или как там звучит эта поговорка. Моя вчерашняя перепалка с Шоу выглядит такой же нелепой, как и решение подняться на четвертый этаж к его кабинету пешком по лестнице, вместо того чтобы воспользоваться лифтом. Я оттягиваю неизбежное. Тот факт, что я осознаю необходимость признать свои ошибки, не означает, что мне этого хочется. И все же я обязана попытаться спасти то, что осталось от наших профессиональных или не совсем профессиональных отношений. Прошлой ночью он напугал меня до чертиков, когда я услышала его шаги у себя за спиной. Облегчение от того, что это былон , а не какой-то грабитель, быстро сменилось досадным восхищением тем, как чертовски хорошо ему идет этот образ элегантной небрежности. А затем я мгновенно забыла о благодарности, когда на меня обрушился поток его нравоучений. Спасибо за заботу, мистер Шоу, но не соизволите ли вы пойти к черту. Ах да, и пусть это никак не отразится на моих оценках, очень вас прошу. Телефон в кармане настойчиво вибрирует. Я замираю посреди мраморных ступеней, чтобы запихнуть массивный учебник по сценарному мастерству в сумку, отчего плечо тут же отзывается резкой болью. Мой тяжелый вздох, кажется, способен пошатнуть фундамент старого здания. Я всем сердцем желаю разорвать все связи с Лоуренсом, но не могу себе этого позволить. Он владеет информацией о моем отце и остается единственным источником сведений об убийствах. Эти расправы не освещают в новостях, так что я вынуждена терпеть его общество. За продуктами. Технически это даже не ложь. Я прячу телефон обратно и игнорирую следующее пришедшее сообщение. Я одариваю проходящих мимо студентов и преподавателей дежурными улыбками, стараясь подавить жгучую зависть к тому, что им не нужно открывать ящик Пандоры. Теоретически я могла бы отложить этот визит на завтрашний день после занятий, но тогда тревога окончательно лишит меня сна. Я предпочла бы прямо сейчас вырвать это гнетущее чувство из своей груди, ведь оно совсем не идет на пользу душе. Перед тем как преодолеть последние ступени, я вытираю вспотевшие ладони о платье. Разумеется, ему достался самый роскошный этаж в здании. Величественный коридор — под стать всему Крессвеллу — встречает меня высокими потолками и арками, обрамляющими массивные двери из красного дерева. Картины различных выпускников украшают стены, а по всему потолку раскинулась фреска в стиле Ренессанса. Она словно оживает в мягком золотистом свете, льющемся из позолоченных настенных бра. В конце коридора, вдали от суеты и посторонних глаз, виднеется одна-единственная дверь. Весьма подходящее место для вестника смерти. Глубоко вздохнув, я стучу костяшками пальцев по старому дереву и предусмотрительно отступаю назад на случай, если он решит резко распахнуть её и ненароком сбить меня с ног. Секунды мучительно растягиваются, пока я стою в ожидании. И жду. И снова жду. Я повторяю стук. Возможно, его нет на месте. Кажется, сегодня днем у него нет лекций, да и время приема студентов давно истекло. В конце концов, я сама решила дотянуть до пяти вечера, прежде чем заговорить с ним, так что вполне вероятно, что он уже отправился домой. Дверь резко распахивается, и передо мной предстает Шоу с таким хмурым видом, будто сам Зевс явился, чтобы окончательно испортить ему день. Его волосы причудливо растрепаны и касаются лица — этот беспорядок выглядит невероятно притягательно, вызывая непреодолимое желание запустить в них пальцы. Кожа на его руке покрыта пятнышками темно-синей краски, а на строгих брюках виднеется белый мазок. Верхние пуговицы рубашки расстегнуты, рукава закатаны до предплечий, а привычное сочетание галстука и жилета бесследно исчезло. Он представляет собой самый пленительный образец небрежности, который мне когда-либо доводилось видеть, и,боже , я никак не могу надышаться его ароматом. Мне хочется коснуться его до безумия красивого лица, ощутить на себе его руки и слушать, как он осыпает меня упреками со своим смертельно притягательным британским акцентом — такие вот простые радости жизни. Погодите, неужели на нем вчерашняя одежда? Его ядовито-зеленые глаза расширяются, а затем брови снова сходятся у переносицы в тяжелой гримасе. — Что-то случилось? Голос Мэддокса, вернееШоу , звучит с неподдельной тревогой. Этот вопрос заставляет мою землю уйти из-под ног, а в груди снова зарождается то самое странное чувство, что преследовало меня прошлой ночью. Я ожидала едкого замечания о том, что сейчас не часы приема или что мне следовало записаться заранее, ведь в университете поговаривают, что он крайне щепетилен в вопросах своего покоя. — Мы можем поговорить? — я судорожно сцепляю пальцы, чтобы перестать теребить рукав кардигана. — По поводу вчерашнего. В глубине глаз Шоу проскальзывает нечто темное. Он медлит мгновение, после чего отступает в сторону, пропуская меня внутрь, но перед этим выглядывает в коридор, проверяя, не заметил ли кто-нибудь его постыдную маленькую тайну. Мое намерение расспросить его о странном поведении мгновенно угасает — как и любое желание сейчас нарушить эту звенящую тишину. Его студия выглядит простопотрясающе . Не дожидаясь приглашения, я прохожу в его личное пространство. Комната занимает угловую часть здания и плавно уходит в противоположное крыло, образуя очертания латинской буквы L. Послеполуденное солнце заливает своим светом холсты, заполонившие всё пространство студии. Они висят на темно-зеленых стенах, теснятся стопками прямо на полу или же гордо возвышаются на мольбертах, приковывая к себе внимание. Повсюду расставлены глиняные скульптуры — причем одни из них требуют последних штрихов, в то время как другие кажутся бесконечно далекими от завершения. Здесь есть абсолютно всё, что может ему понадобиться. У одной из стен приютилась небольшая кухонная зона с холодильником, переносной плиткой и микроволновой печью. На кожаном диване небрежно брошено скомканное одеяло, а подушка опасно накренилась, едва не соскальзывая на персидский ковер. Мне не доводилось слышать ни об одном другом профессоре, которому была бы дарована подобная роскошь. Я почти уверена, что остальным преподавателям искусства полагаются крошечные унылые кабинеты и общие мастерские, которые нужно бронировать заранее. И всё же он устроился здесь, как настоящий монарх. Полагаю, такое огромное пространство необходимо ему для того, чтобы в нем уместилось его непомерное эго. Шоу не делает ни единой попытки остановить меня, когда я прохожу вглубь комнаты, — и я расцениваю это как безмолвное приглашение. Мои губы невольно приоткрываются, пока я жадно впитываю взглядом каждое незавершенное произведение. Мне приходится спрятать руки в карманы, чтобы подавить искушение перебрать стопки оставленных холстов и сдернуть ткань с его скульптур. Мольберт в центре мастерской манит меня к себе, пока я не оказываюсь всего в паре футов от текущей работы Шоу. В моем сознании пульсирует мысль:он вернулся. Безликая женщина замерла на краю обрыва, устремив взгляд в пустоту, пока горящая свеча медленно тает, заливая воском её ладонь. Шесть пернатых серафимских крыльев широко и гордо расправлены за её спиной, однако во всей позе читается запредельное изнурение. Кажется, она вот-вот пошатнется — если бы картина не заставила её застыть в этом бесконечном представлении. Мы смотрим на неё снизу — как преданные последователи, склонившиеся в молитве у её алтаря. Я теряю счет времени, не в силах оторваться от полотна. Краски легли на холст повсюду, кроме лица героини: автор еще не решил, как именно она должна выглядеть. Один только взгляд на неё заставляет моё сердце сжиматься от тоски. Эта работа почти неузнаваема в сравнении с тем, что я видела у него раньше. Женщина написана через призму любящего человека. В каждом мазке чувствуется пугающая близость. — Весьма недурная работа, — произносит Мэддокс точь-в-точь так же, как в нашу самую первую встречу. — Это прекрасно, — вырывается у меня на выдохе, и я вкладываю в эти слова всю свою душу. — Ваши слова ровным счетом ничего не значат. Два шага вперед и один назад. Меня захлестывает волна раздражения. Я оборачиваюсь и успеваю заметить тень горького веселья, скользнувшую по его лицу. — Замечательно. Тогда я повторю это снова через год, когда у меня на руках будет диплом бакалавра. Или же мне потребуется степень доктора наук, чтобы заслужить право голоса по вашим меркам? Шоу качает головой, с явным недовольством рассматривая плод своих трудов. — Я ответил бы точно так же, даже если бы сам Рембрандт стоял передо мной. Работа не завершена и лишена жизни, она бесконечно далека от звания шедевра. — Порой нужно просто довериться творческому процессу. — Я не доверяю ничему. — Должно быть, это ужасно изнуряет. Он издает короткий смешок, в котором нет ни капли веселья. — Грешникам неведом покой. Я позволю себе отдых только после смерти. Я невольно закатываю глаза, поражаясь такому драматизму. — Или же вы могли бы отдохнуть прямо сейчас. Устройте себе полную перезагрузку, пока не оказались в могиле раньше срока, хотя для вас это наверняка звучит как заманчивый отпуск, раз уж вы так тяготеете ко всему мучительному. Груз его внимания внезапно обрушивается на меня, пригвождая к месту. Неистовая сила в его взгляде говорит о том, что я слегка коснулась истины. Как бы чудовищно это ни звучало, подобное осознание приводит меня в восторг. — А как же вы? — Мэддокс вопросительно вскидывает бровь. — Выслеживаете серийного убийцу, поэтизируете расправы ради эффектного зрелища. У вас определенно есть тяга к мрачному. — Я нахожу умиротворение во тьме и во всем макабрическом. — Это звучит пугающе гротескно, мисс Синага. Медленная полуулыбка касается его губ, и я невольно отвечаю ему тем же. Мой пульс учащается, а в животе словно начинает трепетать целый рой бескрылых бабочек. Щеки обдает жаром, но я не нахожу в себе сил отвести взгляд. Мне еще никогда не доводилось видеть его искреннюю улыбку. В этот миг я жалею, что при мне нет камеры, чтобы запечатлеть момент и увековечить его единственным доступным мне способом. В какой-то другой жизни мы могли бы стать друзьями — но в этой нас разделяет глубокая пропасть. К тому же он остается самовлюбленным мерзавцем. Мой взгляд падает на изображения, прикрепленные к стене за его спиной, и в горле встает ком. Там висят не менее шести распечаток картин Марии ван Остервейк с подробными пометками, а также множество других работ художниц той же эпохи. Он прислушался к моему мнению — сделал это, даже когда считал, что я ошибаюсь. — И? — спрашивает Мэддокс. Заметив мой вопросительный взгляд, он жестом указывает на свою картину. — Поделитесь своими мыслями. Я судорожно вдыхаю воздух, ощущая странную тяжесть во всем теле. Тепло, разливающееся внутри, мешает сосредоточиться. Мэддокс Шоу просит меня высказаться. Он действительнохочет знать мое мнение, несмотря на все сказанное ранее. Мое горло сжимается от волнения. Я могла бы произнести тысячу разных слов. Назови я его выдающимся, он мне не поверит. Скажи я, что работа посредственна, это будет ложью. — Почему у нее нет лица? Желвак на его челюсти раздраженно дергается. Он долго хранит молчание, и я начинаю терзаться мыслью, что выбрала совсем не те слова. — Я пытаюсь понять, довелось ли мне уже встретить ее. Я вглядываюсь в полотно с легким недоумением. На месте этой женщины мог быть кто угодно, ведь образ в моем воображении никогда не совпадет в точности с его видением. — «Король королей», — произношу я, напоминая о той самой дерзкой работе в смешанной технике, которая прославила его еще в шестнадцать лет. — Вам стоит вдохнуть в нее жизнь именно таким способом. — Это предложение или критика? — он вопросительно вскидывает бровь. Возможно, мне не стоит так наслаждаться этой словесной дуэлью. Когда он забывает о своем высокомерии, его общество кажется весьма приятным. К тому же вид человека, доведенного до предела творческими муками, делает его более понятным. Почти человечным. Я неопределенно пожимаю плечом. — В любом случае результат будет бесценным. Если же вы хотите знать мое мнение, то я считаю ваш талант уникальным даром, который рождается раз в поколение. А это? — я вновь перевожу взгляд на картину. — Как только вы подберете ей верное лицо, эта работа превзойдет все, что вы когда-либо создавали. Я бы сказала, что вы превзошли самого себя, мистер Шоу. Когда я перевожу взгляд на Мэддокса, оказывается, что все его внимание сосредоточено на мне, а не на рождающемся шедевре. Он смотрит так, словно не уверен, лишилась ли я рассудка или же — смею ли я так подумать — само искусство заключено вомне . От этого взгляда по коже пробегает жар. Мне необходимо отвернуться, чтобы вырваться из этой западни, ведь ничего хорошего из происходящего выйти не может. Однако мое тело подчиняется иным законам. Я невольно подаюсь ближе, желая прикоснуться к его порочному миру. Я бы отдала все, чтобы хоть один день смотреть на мир его глазами. Мне хочется узнать, что заставляет его брать в руки кисть, и есть ли цвета, которые он боится использовать из-за их несовместимости с привычной ему палитрой вселенной. Но это невозможно, и так будет всегда. Он — мой профессор и легенда в мире искусства, а я всего лишь его студентка. Мэддокс разрушает это наваждение прежде, чем я успеваю осознать причину, по которой его взгляд темнел с каждой секундой. Яростное напряжение исчезает, и на смену ему приходит холодное безразличие, которое он носит как броню. — Так по какому делу вы хотели меня видеть? — Ох, ну... — я поспешно прочищаю горло. Точно, настоящая причина моего визита. Эта незапланированная экскурсия по его мастерской окончательно сбила меня с толку, и теперь мне совсем не хочется возвращаться к нашему ночному разговору. Я делаю глубокий вдох, стараясь унять волнение. — Прошу прощения за мое вчерашнее поведение. Вы проявляли заботу обо мне, а я восприняла это в штыки. Прошло слишком много времени с тех пор, как рядом со мной был кто-то, способный присмотреть за мной или указать, как поступать, так что это стало своего рода потрясением для моей системы. — Кими скорее втянет меня в неприятности, чем поможет их избежать. — Тем не менее я искренне ценю ваше беспокойство, поскольку вы правы и то, чем я занимаюсь, действительно опасно. — Занимались, — поправляет он меня. — То, чем вызанимались раньше. Я недовольно сужаю глаза. — Кажется, я выразилась иначе. Беру свои слова обратно. Я больше не желаю иметь ничего общего с его великолепным творческим разумом. — Именно так, — произносит он тоном, не терпящим возражений. — По этой причине я и поправил вас, ведь отныне вы больше не посетите ни одного места преступления. Подобно капризному подростку, я упрямо скрещиваю руки на груди, становлюсь прямо перед ним и чеканю каждое слово, чтобы он расслышал меня предельно ясно. — Я продолжу делать то, что считаю нужным, и у вас нет права голоса в этом вопросе,профессор Шоу. Он не отводит взгляда, пытаясь подавить меня своим авторитетом. — Руководству факультета было бы весьма любопытно узнать об этом. Мое сердце на мгновение замирает. Я не понимаю, почему он проявляет такую настойчивость. Мне следовало бы замолчать, притворно согласиться и продолжить свои вылазки втайне, однако ложь никогда не была моей сильной стороной. Порой его дерзость просто не знает границ. Что ж, я принимаю этот вызов. — Удачи в попытках убедить их. Шоу сверлит меня взглядом, хотя в его глазах вспыхивают искры веселья. — Полиция проявила бы не меньший интерес. — Мне уже стоит нанять адвоката? Уголки его губ едва заметно дергаются, будто он сдерживает улыбку. — Я обвиню вас в плагиате. — Где же ваши доказательства? Такое обвинение будет легко обжаловать. Я гордо вскидываю подбородок. Сейчас я чувствую себя ребенком, спорящим из-за игрушек, а не человеком, чей поступок может нанести серьезный вред мне самой и лишить меня стипендии. — Если вы закончили со своими угрозами, мы можем сойтись на том, что наши мнения не совпадают и мои свидания с Тенью продолжатся. Все его существо каменеет, будто я произнесла нечто глубоко оскорбительное, но лицо при этом остается совершенно бесстрастным. — Если бы вы относились к своему образованию серьезно, вы бы не ходили на свидания ни с кем. У меня буквально отвисает челюсть. Боже мой, я готова его убить. — Если бы я относилась к своему образо... Я плотно смыкаю губы и делаю глубокий вдох. — Вам не о чем беспокоиться, я отношусь к своей учебе со всей серьезностью. Я громко хлопаю в ладоши, раз уж не могу влепить ему пощечину, а затем добавляю: — Если мы закончили ходить кругами, то можем на этом распрощаться и каждый пойдет своей дорогой. И если ваша добрая воля также подразумевает посещение мест преступлений, то желаю вам успехов. Он небрежно разнимает скрещенные на груди руки и убирает их в карманы, расслабляя плечи и принимая тот обманчиво спокойный вид, дающийся ему с поразительной легкостью. — Хорошо. Если вы желаете действовать безрассудно, пусть будет так. Я недоуменно моргаю. Ох. Это оказалось неожиданно просто. Я настраивалась на куда более затяжное противостояние. — Вот и славно. — Отныне я буду сопровождать вас. Погодите. Назад. — Кончайте с этим. Его взгляд мгновенно вспыхивает жарким пламенем. — Вам не стоит говорить мне подобных слов, мисс Синага. Что это вообще должно означать... Ох . Дрожь пробегает по моему позвоночнике, и мне кажется, что сердце на миг перестает биться. Он кривится, а затем отмахивается от собственных слов так, словно и не было этого двусмысленного намека. — Каждый раз, когда вы соберетесь посетить место преступления, вы будете сообщать мне об этом, и мы отправимся туда вместе. Что? — Нет. — Да. — Категорическое «нет». Ни за что на свете. — Прошу прощения, если вы приняли мое утверждение за предложение. Идете вы — иду и я. Я ошеломленно смотрю на него. — Я забираю свои извинения обратно. Мне ни капельки не жаль. Перестаньте вести себя так деспотично. — Вы хотите, чтобы я стал более покладистым, а я хочу, чтобы вы перестали подвергать себя опасности, но не каждый может получить желаемое. — Мне не нужен чертов телохранитель. — Значит, мы договорились. Вы ведете себя как ребенок. Я делаю глубокий вдох, устремляю взгляд к потолку и медленно считаю до трех. Поверить не могу, что мы ведем этот разговор. — Ясно, — произношу я, направляясь к выходу. — Благодарю за уделенное время, мистер Шоу. Он делает шаг в сторону, преграждая мне путь своей внушительной фигурой и тщетно пытаясь сохранить видимое спокойствие. — Я вас не отпускал. — Тогда очень хорошо, что я и не спрашивала вашего разрешения, чтобы уйти. И после этого он еще смеет называтьменя ребенком. Шоу может сколько угодно демонстрировать мне свое отстраненное величие, но я отчетливо слышала мрачный рокот в его голосе. Этот человек находится в паре секунд от взрыва. — Мы еще не закончили. — Мы и не начинали. — Почему вы так упрямы? — Почему вы так настойчивы? Он хмурится и делает шаг навстречу, подавляя мою волю своим дурманящим присутствием. — Потому что вы слишком упорно доказываете, что ваша безопасность не имеет никакого значения. Кто-то должен проследить, чтобы вы не дали себя убить. От его недавнего напускного равнодушия не осталось и следа. Раздражение исходит от него почти ощутимыми волнами, и я нахожу в этом странное упоение. Он сражается со мной радимоего же блага. Моему профессору действительно не все равно. — И этим кем-то будете вы? — в моих словах больше нет той решимости, которой я щеголяла последние несколько минут. — Да. — Он делает еще один шаг вперед, вынуждая меня отступить. Мои руки охватывает мелкая дрожь, а глупое трепетное чувство в животе окончательно выходит из-под контроля. — Этим кем-то будуя , ваш чертовпрофессор . Последние слова он произносит с горечью, будто ненавидит этот статус. От его тона кровь превращается в расплавленный свинец, а пульс взлетает до небес. — Не вздумайте пререкаться, мисс Синага. Мое терпение и без того на исходе, а покорность я ценю слишком высоко, чтобы мириться с ее отсутствием. Вы даже не представляете, кого пытаетесь изводить своими выходками. Я лишаюсь дара речи и не могу пошевелить ни единым мускулом. В глубине его глаз бушует много чувств одновременно. Там смешались разочарование и гнев, жажда ижар . Все то, чего он не должен испытывать. По коже пробегают мурашки. Тяжелое дыхание Мэддокса касается моего лица, оно проскальзывает сквозь пряди волос и замирает на теплой коже подобно нежнейшей ласке. Острое желание затапливает мое сознание, превращая чувства в оголенный провод под напряжением. Каждое ощущение кажется глубоко порочным. Находясь так близко, я могла бы приподняться на цыпочки и коснуться его губ своими. Я могла бы запустить пальцы в его волосы и ощутить перекат его мышц под своей ладонью. Мне не следовало позволять себе подобные мысли. Ради всего святого, он мой преподаватель, и я приехала на другой конец страны не для того, чтобы заводить интрижку со своим учителем. Блеск в его глазах пугает меня и в то же время манит, как запретный плод. Зелень в его зрачках становится ярче, напоминая окрас самых смертоносных растений в природе. В этом взгляде читается нечто дикое и хищное, — та форма безумия, способная убить в мгновение ока и поглотить без остатка. Я навсегда запечатлеваю этот образ в памяти, пока наше прерывистое дыхание заполняет раскаленное пространство между нами. Я разрываю это наваждение прежде, чем попаду в ловушку навсегда. С трудом сглотнув, я продолжаю удерживать его взгляд, медленно отступая к двери. — Доброго вечера, мистер Шоу, — шепчу я себе под нос. Хотя бы у одного из нас он должен быть добрым, потому что для меня эта роскошь теперь недоступна. ---------- Глава 10 Глава 10 Мэддокс Ей нравится мое искусство. Эта единственная мысль непрестанно крутится в моей голове на протяжении последних трех дней. Ей нравится мое искусство. Когда мне было восемнадцать, один из членов британской королевской семьи заказал у меня картину. В двадцать четыре года моим творениям посвятили целый разворот на четыре страницы в журнале Vogue. Ни одно из этих событий — будь то по отдельности или все вместе — не сравнится с тем пьянящим восторгом, который я испытал от мимолетной похвалы Рейны. Она считает меняталантливым . Мой разум пребывает в полнейшем хаосе из-за какой-то студентки и её греховных губ. Подобные мысли можно назвать самыми опасными, когда находишься в окружении членов Ордена. Здесь я чувствую себя беззащитной добычей в яме, доверху наполненной гадюками. Если и существовало на свете место, где мне следовало быть готовым к смертельной схватке — как в переносном, так и в буквальном смысле, — то это было именно здесь. Мой взгляд опускается к изящному деревянному полу, и я всерьез подумываю заняться подсчетом древесных волокон. Верховный святой дома Дорнмонт величественно замер в центре зала, окруженный рядами скамей, на которых восседают люди в длинных черных плащах. От центральной точки радиально расходятся шесть секторов — каждый из которых закреплен за определенным домом. Дом Шоу — мой собственный, к великому сожалению. Дом Дорнмонт — обитель моей невесты, к несчастью. Дом Хопкинс — я глубоко презираю этих ублюдков, ведь сейчас их пристанище превратилось в подобие прославленного студенческого братства. Дом Сазерленд — именно им я собираюсь отдать свой голос. Дом Эллис — невыносимо скучные, но невероятно эффективные деятели, обладающие чертами вполне приемлемых лидеров. Дом Ортис — весьма уважаемые и совершенно бесконфликтные люди, хотя как по мне они излишне пресны. Зал устроен таким образом, что послушники занимают места позади тех домов, с которыми они себя связывают. Им не обязательно отдавать свои голоса за верховного святого своего дома. По окончании каждого избирательного цикла — когда определяются верховные святые на последующие годы — они вольны перейти под покровительство другого дома, при наличии такого желания. Верховный магистрат занял место на возвышении у края зала, что символизирует его абсолютное превосходство ивсевидящую власть. Вне зависимости от того, какому дому присягает аколит, все мы без исключения служим ему. Фредерик Дорнмонт так яростно размахивает руками, словно мы присутствуем на воскресной мессе. Пламя сотен свечей испускает неровные блики на стены, застывая у края каждой скамьи и озаряя помост, в центре которого возвышается одинокий канделябр. Клубы дыма устремляются к потолку, напоминающему по своей форме пчелиный улей, — уходя ввысь к Богу. В действительности же правда заключается в том, что основатели Ордена проявляли религиозность исключительно ради показухи. Единственными богами, в которых они искренне верили, были они сами. Орден Священного Улья проводит свои тайные собрания в шестиугольном зале под крышей, сплошь украшенной множеством других шестиугольников. Как по мне, выглядит излишне прямолинейно. Роланд стоит возле Фредерика Дорнмонта, время от времени одобрительно кивая головой. Две красные ленты, скрещенные на их груди и знаменующие высокий статус, при каждом движении трутся о черную ткань облачений. Эта принудительная форма одежды выглядит излишне напыщенно — являясь очередной попыткой отделить нас от простых смертных, недостойных примкнуть к нашей организации. Дорнмонт монотонно бубнит на латыни о «важности» Ордена и о том, как общество «полагается» на нас и наши решения, — как будто мы не являемся сборищем эгоистичных ублюдков. Мои познания в латыни оставляют желать лучшего даже в редкие минуты просветления, поэтому я улавливаю лишь каждое второе слово из его речи. При этом добрая половина присутствующих в зале несчастных глупцов понимает еще меньше меня. По какой причине Орден так настойчиво требует знания этого языка для пожизненного членства — остается для меня загадкой. На нем изъясняются исключительно эти старые маразматики, когда им хочется проявить особый элитизм во время наших ежемесячных сходок. Я уверен, что смог бы прочесть скуку на лицах каждого из присутствующих, если бы все мы не прятали лица под угольно-черными масками, скрытыми глубоко под капюшонами плащей. Фредерик и Роланд еще удивляются, почему они занимают такие плачевные позиции в предвыборных опросах. Попытки сохранить традиции предков не имеют ровным счетом никакого значения, если ради этого приходится часами просиживать за изучением древних языков. Заметив краем глаза шевеление, я немедленно вонзаю локоть в ребра Спенсера, отчего его телефон едва не вылетает из пальцев. Мы обмениваемся заметными гневными взглядами. Его постоянная суета сама по себе невыносима, но этот кретин уже второй раз за вечер считает уместным строчить сообщения в разгар общего собрания. — Остынь, — цедит он сквозь зубы. Ему чертовски повезло, что вокруг находится слишком много свидетелей, иначе я бы с удовольствием отвесил ему подзатыльник. Присутствие на этих встречах не является строго обязательным для всех аколитов, но отсутствие членов семьи верховного святого сочли бы за богохульство.Переписка во время заседания — да еще и на переднем ряду — выглядит как откровенное искушение божьего гнева. Мы не просто дети верховных святых, мы являемся живым воплощением власти и очередными фигурами на доске, которыми Орден вертит по своему усмотрению. Будь ты рядовым солдатом или пешкой — разницы нет никакой. Это многовековое тайное общество существовало здесь еще в те годы, когда закладывался фундамент Крессвелла. Если говорить точнее, то сам университет возводился для нужд Ордена. Ведь академический институт представляет собой идеальную колыбель для взращивания лучших умов будущего. Именно таким образом вербуется подавляющее большинство неофитов в этом зале. За каждым домом закреплен специальный человек, чья единственная обязанность заключается в поиске потенциальных аколитов для организации. Как только они доказывают свою преданность и проходят обряд посвящения, им дозволяется занять места в рядах своего дома. Мать, сидящая возле моей невесты, пронзает меня строгим взглядом. От этого тяжелого взора юная мисс Эбигейл Дорнмонт испуганно выпрямляет спину. Как я могу связать свою жизнь с женщиной, трепещущей как осиновый лист каждый раз, когда мы оказываемся под одной крышей? Один только взгляд на нее навевает невыносимую тоску. Кажется, я предельно ясно дал понять, что мне абсолютно плевать на ее занятия, пока это ограждает меня от нападок родителей. Более того, пока девушка безукоризненно играет свою роль, она находится под моей защитой. Если только ее тайный ухажер не начнет доставлять проблемы — мы не станем вмешиваться в дела друг друга. Она вполне миловидна. У нее карие глаза и длинные каштановые волосы. В какой-то другой жизни я мог бы ею увлечься, но сейчас она не вызывает во мне совершенно никаких чувств. Как и все остальные. Кроменее . Моей чертовой студентки. У судьбы определенно потрясающее чувство юмора — ничего не скажешь. Аколиты внезапно взрываются аплодисментами, пока Роланд и Дорнмонт величественно спускаются по ступеням помоста. Я умудрился полностью пропустить их заключительную речь. Какая досада. Роланд занимает свое место возле матери, бросая в мою сторону предостерегающий взгляд, пока мы поправляем свои маски. Полагаю, он заметил непослушание Спенсера. Я непременно отправлю этого бездельника чистить уборные, как только завершится его смена в качестве прислуги. Видит бог — ему не повредит капля смирения. Сдержанные хлопки перерастают в восторженный рев, когда Дэниел Флорес пробирается сквозь ряды вдоль скамей сектора дома Сазерленд. И это действительно прекрасный звук — звук чужого триумфа. Я буквально кожейощущаю , как загораются глаза людей под масками. Этот культовый элемент одежды призван сохранять анонимность аколитов, чтобы уберечь низших по рангу от соблазна назвать конкретные имена. Но в одном вопросе мы все проявляем поразительное единодушие. Дэниел чертовски харизматичный малый. Отец предпочитает называть его либеральным социалистическим придурком. Роланд буквально закипает от ярости на своем сиденье — и ничто не способно порадовать меня сильнее этого зрелища. Пять лет назад Дэниел был неприметным паладином, хранившим верность дому Сазерленд с самых первых дней. Сегодня же он превратился в главную угрозу для моего отца и будущего тестя. Он является единственным соперником, способным сместить один из правящих домов. Дэниел заставил аколитов буквально есть с его руки — чего моему отцу так и не удалось добиться. Дэниел воплощает в себе все то, чего лишен мой родитель. Он молод — ему под сорок, — он полон энергии, обладает пышной шевелюрой и располагает к себе. Кто-то в толпе издает одобрительный свист, и это просто великолепно: мне совсем не нужно прятать свою ухмылку за маской. — Благодарю вас, мои братья и сестры. Пожалуйста, я не заслужил такой теплый прием, — Дэниел лучезарно улыбается, прижимая ладонь к сердцу. — Смирение во всей его красе, — тихонько фыркает Спенсер у меня под ухом. Популярности Дэниела способствует и то, что он отказывается носить две красные ленты, полагающиеся верховным святым. На нем надет точно такой же плащ, как и на всех остальных. — Многие из нас не знают друг друга лично, но каждый месяц мы собираемся под этой крышей ради единой цели. На протяжении многих поколений мы обладали властью делать этот мир лучше, — произносит он, хотя на самом деле стоило бы использовать слова «порочный», «опасный» и «аморальный». — Мы писали примечания к истории в то время, как другие забирали себе все заголовки газет. Мы изо дня в день несем на себе бремя невидимых деяний. И делаем это ради нас самих, ради наших детей и потомков наших детей. Убейте меня прямо сейчас. Нужно признать, этот парень мастерски умеет вести за собой толпу, и я в чем-то согласен с его словами. Просто мне совершенно не хочется быть свидетелем этого балагана. У меня скопился внушительный список дел, напрямую влияющих на мою жизнь, и ни одно из них не связано с нуждами Ордена. — Вот только мы больше не делаем этого ради наших детей. Ну вот, началось. Самое время для Роланда закатить глаза от возмущения. — Несмотря на все то огромное влияние, которым мы обладаем в этом мире, на всю кровь, пот и слезы, пролитые ради наших домов, что мы получили взамен? Куда уходят все богатства? Они служат лишь горстке избранных в тщетной надежде, что мы когда-нибудь займем их место, — он окидывает взглядом собравшуюся толпу. Дэниел делает ставку на неофитов и паладинов — представителей низших рангов, которых Роланд и Дорнмонт начали стремительно терять. Старики позабыли о тех, кто проливает кровь ради их обогащения. Дэниел же помнит об этом всегда. — Я стою здесь не для того, чтобы властвовать над вами. Я пришел, чтобы стать вашим соратником. Человеком, которому вы можете доверить защитусвоих интересов, интересов ваших детей и будущих поколений. Ладно, пора бы уже закругляться. — Поэтому, когда вы пойдете голосовать в этом цикле, я прошу вас задуматься только об одном. Что для вас действительно дорого? — он начинает медленно обходить помост по кругу. — Наша власть куплена ценой коррупции, но значение имеет только то, как вы намерены ею распорядиться. Желаете ли вы оставаться послушными марионетками или же станете теми, кто удерживает воду, пока весь мир наверху охвачен огнем? Помните, мы трудимся сообща в тени, чтобы иметь возможность жить при свете. К черту все. Пожалуй, я отдам свой голос ему, а не дому Сазерленд. Зал буквально взрывается громом рукоплесканий, когда Дэниел возвращается на свое место. Я же поступаю так, как обязан поступить любой любящий сын для поддержки отцовской кампании: соединяю ладони и начинаю хлопать громче любого другого человека в нашем ряду. Дэниел застывает на платформе, улыбаясь с видом триумфатора, заранее знающего о своей победе. Вопрос заключается лишь в том, чье именно кресло он займет — моего отца, Дорнмонтов или Хопкинсов. Правая рука верховного магистрата медленно приближается к центральному канделябру, чтобы погасить пламя специальным колпачком. На этом церемониальная часть сегодняшнего собрания объявляется закрытой. Присутствующие почти мгновенно вскакивают со своих мест. Большинство аколитов покинут это здание прямо в плащах и масках — переодеваясь перед самым возвращением в общество. Не считаю себя завистливым человеком, но сейчас я искренне завидую каждому, кто имеет возможность уйти. Моя досада усиливается, когда Роланд направляется прямиком ко мне, стоит мне подняться на ноги. Эби и Спенсер — эти везучие мерзавцы — умудряются мгновенно испариться. Мой многоуважаемый донор спермы срывает с лица маску и властным жестом приказывает мне сделать то же самое. Разумеется, я игнорирую это требование. Я сдерживаю ярость, когда он бесцеремонно притягивает меня к себе за плечо, демонстрируя окружающим иллюзию здоровых и крепких отношений между отцом и сыном. Это — неотъемлемая часть его публичного образа примерного семьянина. Он увлекает меня за собой, заставляя пристроиться к хвосту уходящей толпы. Он понижает голос, сохраняя при этом абсолютно невозмутимое выражение лица. — Я не знаю, в какие глупые игры ты вздумал играть, но ты находишься здесь ради определенной цели. В тот самый момент, когда ты перестанешь приносить пользу, я без колебаний найду тебе замену. Маска надежно скрывает мою яростную гримасу. Как только мы покидаем общий зал, его рука соскальзывает с моего плеча. Как дрессированный пес на коротком поводке, я покорно следую за ним в его личный кабинет, расположенный дальше по коридору. Вспыхнувшая люстра озаряет пространство, напоминающее логово мафиозного босса из голливудских лент шестидесятых годов. Интерьер представляет собой безвкусную смесь красных оттенков и махагони с редкими вкраплениями черного цвета. Я небрежно сбрасываю маску и плащ, отправляя их в шкаф. Похоже, Спенсер уже успел забежать сюда ранее, чтобы оставить свои вещи. Роланд протягивает мне свое облачение, и, поскольку я все еще остаюсь его слугой, я принимаю и его одежду — мысленно надеясь, что она как следует помнется в шкафу. — Слушай меня сюда, — начинает он. Мне приходится приложить титанические усилия, чтобы просто не развернуться и не выйти вон. Я медленно поворачиваюсь к нему лицом, стараясь сохранить непринужденную позу и абсолютное хладнокровие, пока он смотрит на меня свысока. — Ты обязан доказать свою полезность и сделать все, что в твоих силах, чтобы мысохранили свое место и избавились от Дэниела. Я издаю короткий смешок. Меня сложно назвать любителем доносов, но порой обстоятельства требуют гибкости. — Непременно. Я направлю соответствующий запрос верховному магистрату. Мы ведь не можем безрассудно истреблять друг друга без надлежащего контроля. Убийство допустимо до тех пор, пока оно не направлено против другого аколита — если только на то нет прямого дозволения нашего лидера. Статус аколита дарует абсолютную защиту. А покушение на одного из нас без одобрения сверху повлечет за собой суровые последствия. И я бы с удовольствием посмотрел, как Роланд столкнется с ними лицом к лицу — более того, я бы лично вызвался освободить его грешную душу от тела. Он заметно напрягается, и эта реакция приносит мне настоящее удовлетворение. — Он представляет прямую угрозу для всего Ордена. — Я обязательно упомяну об этом в своем запросе. Уголок его губ едва заметно дергается. Перстень на его мизинце ярко поблескивает в золотистом свете ламп. На моей коленке до сих пор красуется след от этого украшения, оставшийся с тех пор, как он жестоко избил меня за то, что я случайно споткнулся о его туфли. — Я не для того растил тебя, чтобы ты проявлял неуважение к старшим по званию, — резко бросает он. — Вы меня не растили. Впрочем, вы регулярно избивали меня до такой степени, что я долгое время не смел даже поднять на вас взгляд или вымолвить слово . Это происходило в те мрачные годы, когда в моей жизни еще не появился Шепард. Только с приходом Спенсера я сумел обрести внутренний стержень, превратив свое молчание в праведный гнев, впоследствии переросший в искусство. — Вот как? И кто же, по-твоему, оплачивал все твои счета, позволившие тебе оказаться там, где ты сейчас находишься? — спрашивает он с выраженным английским акцентом, наливая себе порцию виски. — Мне казалось, что для успешного бизнесмена разница между воспитанием и финансированием должна быть очевидной. Единственным признаком нарастающей ярости Роланда становится легкая дрожь в руке перед тем, как он делает глоток янтарной жидкости. В этом плане они весьма схожи с Шепардом, но мой многоуважаемый родитель всегда был более скуп на похвалу. — Довольно дерзостей. Ты возомнил себя неуязвимым только потому, что научился обращаться с ножом. Должен ли я напомнить тебе о твоих прямых обязанностях, которыми ты так позорно пренебрегаешь? Пожалуй, мне стоит всерьез задуматься о том, чтобы полностью приобщить твоего брата к делам Ордена. Убийство . Орден вербует студентов Крессвелла, подвергая их верность различным испытаниям. Большинство из них промышляют торговлей секретами или оказанием мелких услуг. Но только единицы получают свое место ценой пролитой крови. До сих пор мне удавалось оберегать Спенсера от этой участи. — Вам придется выражаться конкретнее, ведь я обладаю многими талантами, — произношу я, пытаясь сохранить непринужденный вид, пока мои челюсти сжимаются от ярости. — Что ж, я растолкую тебе по буквам. Окружающие начали замечать твое постоянное отсутствие дома и возле твоей будущей супруги. Люди начинают осознавать, что наш союз с Дорнмонтами является чистой воды фикцией. Твое отсутствие энтузиазма наносит сокрушительный удар по моей предвыборной кампании. Именно из-за твоего поведения мы теряем доверие избирателей, — яростно выплевывает он. Слова о том, что я намерен расторгнуть помолвку и желаю ему всяческих успехов в его безнадежной кампании, почти срываются с моего языка. Но благоразумие берет верх. — Если я проиграю эти выборы по причине того, что ты отказался выполнять свою роль, то сделаю, чтобы все дорогое твоему сердцу сгнило без остатка. Я заставлю тебя приползти ко мне на коленях и умолять меня покончить с твоим жалким существованием. Я предельно ясно выражаюсь? — Более чем, — цежу я сквозь плотно сжатые зубы. Он бросает на меня последний презрительный взгляд, после чего отпускает своими прощальными словами: — Знай свое место или тебя на него поставят. ---------- Глава 11 Глава 11 Мэддокс Я не люблю общаться с людьми и в лучшие-то дни. В худшие же — приятнее было бы проглотить таблетку с цианидом. Поэтому я, как обычно, завожу таймер на час для светской беседы, которая следует за каждым ежемесячным собранием Ордена. Меньше — и у меня будут неприятности. Больше — и кто-нибудь в итоге умрет. В зале гудят медикусы, высшие святые и любые рядовые члены Ордена, считающиеся элитой в большом мире: технологические магнаты, генеральные директора, судьи, политики, мультимиллиардеры. С кем бы я ни заговаривал, они тоже не выглядят в восторге от беседы со мной. Они не знают меня как человека, которому звонит Шепард, если хочет убрать кого-то с дороги. Все, что они видят, — это опустившийся сын высшего святого. Бездарный писака. Еще четыре года назад эти люди умоляли меня продать им хоть какую-нибудь работу, чтобы повесить у себя в кабинете. Теперь они не взяли бы ее, даже если бы я отдавал ее даром. Я как раз беру напиток у барной стойки, когда мое внимание привлекает отчетливый голос Спенсера. Какая-то девушка уходит от него, хихикая, пока мой друг буравит моего брата тяжелым взглядом — моего брата, который должен ходить вокруг и разносить еду и напитки, а не злить наследника одного из самых безжалостных мафиозных кланов в стране. Я пересекаю зал на случай, если мне придется помогать Спенсеру собирать его органы с пола. — Дыхни в сторону моей сестры, Спенсер, и узнаешь, как твои коленные чашечки выглядят на блюде, — рычит Анджело на Спенсера, ухмыляющегося как чертов идиот. Анджело Заккарди мог бы переломить моему брату хребет мизинцем, попивая бурбон. Я бы не удивился, если бы он уже проворачивал такое раньше. Его семья добилась своего нынешнего положения явно не благодаря доброте. Он и Тео Сазерленд — единственные аколиты, чья компания мне приятна с тех пор, как мы подружились почти девятнадцать лет назад. Они одни из очень немногих людей, знающих о моей роли в Ордене. Как оказалось, нам всем нравится делиться друг с другом идеями, проверяя, насколько творчески мы можем подойти к убийству. — Держи его в штанах хотя бы два часа, ладно? — отчитываю я Спенсера. Сегодня все действуют мне на нервы. Мой брат ухмыляется. — Младший и так заперт уже семь дней. — Мне необязательно было это знать, — бормочу я, и в ту же секунду Анджело произносит с недоверием: — Ты назвал егоМладшим? — Неудивительно, — бормочет Тео. Как Сазерленда умудрились избрать высшим святым, притом что он и в лучшие-то дни остается озлобленным ублюдком, для меня всегда было загадкой. Семья Тео удерживает свои позиции внутри Ордена почти два столетия. Переизбрание дома Сазерленд — дело предрешенное. — Ага, — Спенсер пожимает плечами. — Я все еще выбираю между этим и «Лорд Хардвик». Я качаю головой. Поразительно, как мы вообще выросли под одной крышей. — Вы же знаете, что после всего этого меня заставят оттирать свечной воск, — жалуется Спенсер непонятно кому. — И мыть туалеты. Он хмурится. — Меня поставили только на уборку после вечеринки и на полы в залах. — Тогда советую перепроверить расписание. — Чувак, ты же надо мной издеваешься, — он недоверчиво смотрит на меня. — У меня завтра утром тренировка. С таким темпом я закончу ни свет ни заря, а у меня вообще-то были планы после этого. — Надо было думать об этом прежде, чем договариваться о перепихоне во время собрания. Спенсер смотрит на меня так, будто я пнул щенка. Но что-то за моей спиной заставляет его сменить пластинку. — Забудь, — Спенсер хлопает меня по спине. — У тебя тут рыбка покрупнее. Маленький ублюдок исчезает, утаскивая за собой Анджело до того, как я успеваю потребовать объяснений. Пронзительный голос моей матери становится исчерпывающим ответом. Пытка продолжается. — А вот и он, — напевает она так приторно-сладко, что у меня во рту становится кисло. Она лавирует сквозь толпу на своих шпильках, блондинистые волосы собраны сзади в низкий пучок, на ней атласное платье с баской, достойное герцогини Кембриджской. Половина зала знает, какая она ядовитая змея. Другая половина считает ее воплощением богини. А я? Пятидюймовый шрам на моей спине знает Аннабель Шоу такой, какая она есть на самом деле, — женщиной, которая помогла превратить меня в серийного убийцу. Я до сих пор помню взгляд, полный презрения, которым она наградила меня в первый и единственный раз, когда я приполз к ней, окровавленный и в синяках, с разорванной спиной после того, как Роланд решил провести своиуроки . Она не вытерла мои раны и не нашла слов поддержки, так нужных ребенку от матери. Женщина, родившая меня, швырнула мне полотенце и велела вытереть за собой кровавый след, испачкавший ее пол. Возможно, я не виню ее до конца в том, что она стала ужасной матерью после всего, что ей пришлось пережить из-за Роланда, но я виню ее за то, что она превратила свою боль в оружие против других. Она плывет ко мне, ведя за собой мою невесту. Я опрокидываю в себя виски, даже не почувствовав вкуса. Надо проверить, есть ли у бармена абсент. Если нет, сойдет и отбеливатель. — Мэдс, — приветствует меня Эби с фальшивой нежностью. Меня слегка подташнивает каждый раз, когда она меня так называет. Она держит взгляд где-то в моем направлении и никогда не смотрит прямо на меня, словно боится, что я всажу ей заточку, когда она меньше всего будет этого ожидать. Она натянуто подходит ко мне и берет под руку, едва коснувшись. У меня бывали переломы, которые болели меньше, чем та боль, что я испытываю от необходимости стоять смирно. Она запечатлевает робкий поцелуй на моей щеке, и мне стоит еще больших усилий не отшатнуться. Мать бросает взгляд по сторонам, проверяя, увидел ли кто-нибудь это самое неубедительное проявление нежности в истории. Ее глаза опускаются на мою левую руку, и отсутствие реакции — достаточное свидетельство того, что она одобряет мое кольцо. Я купил его в дешевом магазине и планирую в обозримом будущем заставить кого-нибудь им подавиться. — Мэддокс! — гремит Эрик Хопкинс, наследник дома Хопкинсов и переросший придурок из закрытой школы, хлопая меня по плечу, будто мы старые друзья. Я бы сказал, что наша дружба сродни тому, насколько близок был Икар к солнцу. Иными словами, поджечь его — один из пунктов в моем списке желаний. — Ну и приятное же вы зрелище, — говорит он достаточно громко, чтобы услышал весь зал. — Когда свадьба? Мать вмешивается прежде, чем я успеваю сказать«никогда» : — Сейчас мы утверждаем дату. Но можете ожидать приглашения в ближайшее время — на начало следующего года. Простите, что? Когда, блять, мне собирались об этом сказать? Меня заставили поверить, что это произойдет где-то между 80 месяцами и никогда. Черт. Черт . Быть привязанным к этой женщине целую вечность звучит как смертный приговор. Но я бы привязал себя не просто к Эби; я бы укрепил свое положение внутри Ордена. Роль наемного убийцы позволяет мне оставаться в тени, в стороне от политического центра внимания. С Эби же я породнюсь с Орденом через брак. Шансов на побег не останется. Какая альтернатива? Что если наш донор спермы заставит Шепарда взять Спенсера под свое крыло? Мой брат никогда не переживет те тренировки. Я сам едва выжил. Меня избивали за то, что я слишком медленно блокировал удар. Морили голодом за дерзость. Унижали за малейшее проявление слабости. Перед своим первым убийством я замялся на полсекунды. Одно мгновение сомнения перед тем, как перерезать человеку горло. Мне было шестнадцать. Сорок восемь часов в кромешной тьме, без кровати, еды и воды — вот какое было наказание. Шепард, возможно, и не пытал меня лично, но именно он отдал приказ. Это была сплошная психологическая игра. Лишить их брони, а затем дать ровно столько, чтобы они снова в тебе нуждались. Он причинял мне невообразимую боль, а затем держал меня за руку, когда вел в художественный музей и рассказывал историю каждого экспоната. Это он купил мой первый кусок глины. Перед глазами проносятся картины того, как мой брат теряет блеск в глазах, забирая свою первую жизнь. Убийства подходят не всем, и Спенсер скорее заберет муху домой в качестве питомца и научит ее трюкам, чем лишит ее жизни. Мне нужно найти способ выбраться из этой нелепой женитьбы, не разрушив при этом его жизнь. Эби выглядит прискорбно неудивленной новостью о нашей свадьбе. Я прищуриваюсь, глядя на нее, и она замирает. Ой, избавь меня от этой драмы. — Великий магистрат подтвердил свое присутствие, — хвастается мать. Я стискиваю зубы, ненавидя фантомные боли, вспыхивающие в шрамах на моей спине каждый раз, когда я нахожусь поблизости от кого-либо из двух породивших меня людей. Эрик переводит внимание на меня. — Где будет проходить церемония? Он прощупывает почву, и у него даже не хватает приличия делать это скрытно. Мать разливается со своим ответом, пока я сдерживаю зевоту. За последние сорок восемь часов я спал всего шесть. Шепард, преподавательский состав и моя последняя картина заставили меня работать на пределе возможностей, так что времени сесть и посмотреть последнее задание Рейны еще просто не было. Видео лежит на моем ноутбуке, дожидаясь, пока я нажму кнопку воспроизведения. Это все, о чем я мог думать. Как бы трудно это ни было, я сумел удержаться от просмотра, решив, что должен сначала достаточно продвинуться с картиной утеса, чтобы заслужить это.Наконец-то этот вечер настал. На моем телефоне беззвучно срабатывает таймер. Я хлопаю в ладоши, пугая свою невесту. — Что ж, хотелось бы сказать, что эта встреча была прекрасной. Но мы все знаем, что такого не бывает. Я пошел. — Уходишь так рано? — спрашивает мать, и в ее тоне звучит скрытая угроза оставаться на месте. — Недостаточно рано. Если я послушаюсь ее предупреждения, то превращу Эрика в героя следующей короткометражки Рейны. В тот самый момент, когда я собираюсь уйти, Эби впивается ногтями в мою руку. Но тут же, словно испуганный олень в свете фар, бледнеет и отпускает меня. Ах да. Большинство людей прощаются со своими будущими супругами. Я смотрю на нее. Затем на мать. Затем снова на обнадеженное лицо Эби. Мой взгляд опускается к ее губам, и мне стоит усилий не скривиться в презрительной усмешке, потому что на ум приходит совсем другие губы. Губы Рейны. Эби, должно быть, видит мою внутреннюю борьбу, потому что идет на жертвы ради общего дела и наклоняется, чтобы коснуться губами моей щеки едва ощутимо. Я отстраняюсь и вылетаю из зала так, словно черти за пятки кусают. Я игнорирую звонки Роланда. У меня нет ни душевных сил, ни энергии разговаривать с ним. Видео Рейны дожидается меня на ноутбуке. И ни один бог — или дьявол — не помешает мне его посмотреть. Мои туфли цокают по мраморному полу, пока я покидаю зал и выбираюсь в залитый светом люстр коридор. Чтобы избежать дальнейших контактов, я иду подземным переходом. Меня обдает холодным воздухом — приятная передышка. Я закрываю за собой вход, включаю фонарик на телефоне и иду по подземным туннелям, которыми большинство аколитов брезгует пользоваться, потому что, цитирую: «здесь холод собачий» и их «пробирает до костей». Почему их охватывает такой ужас в окружении тысяч человеческих останков — мне не понять. Они уже мертвы и давно прошли стадию разложения. Поднимать из-за этого такой шум — по-детски. Лично я нахожу сложенные рядами бедренные кости и черепа довольно артистичными. Холод пробирается сквозь пальто, пока я прохожу через катакомбы к складским помещениям. За ними — винтовая каменная лестница. Я осторожно приоткрываю потайную дверь, убеждаясь, что никого нет, а затем задвигаю книжный шкаф на место. В это время суток кампус почти пуст. Пока быстрым шагом направляюсь к корпусу искусств, я то и дело с надеждой оглядываюсь: вдруг замечу в темноте одну конкретную студентку. Покачав головой, я почти бегом взлетаю по лестнице в свою студию. С того дня, как я увидел Рейну, копошащуюся на месте моего преступления, ее видео стоят у меня на повторе. Все короткометражки, что она выложила в сеть, ее прошлые работы и студенческие фильмы, в которых она снималась. Я изголодался по новому материалу. Я наливаю себе стакан скотча, устраиваюсь за рабочим столом и включаю ноутбук. Слишком много времени прошло с нашей последней встречи, и тело уже жаждет следующей «дозы». Фильм начинается с вида рассвета на тропинке у реки. Клянусь Богом, если окажется, что Рейна имеет привычку околачиваться под мостами на рассвете, яприкую ее к себе цепями. Ее хриплый голос вибрирует в динамиках, пробегая мурашками по моей спине и смывая раздражение. По мере развития сюжета я забываю обо всех ее сомнительных мерах безопасности. Кадры безупречны. Она прислушалась ко всем моим советам. Как и в других ее проектах, я пока не уверен, какое именно из моих убийств она переосмысляет. И только когда камера переводится на нее, стоящую перед архитектурной достопримечательностью, до меня доходит. Винсент Хорвен. Архитектор, которого я убил больше года назад. Я вырезал его кости, промыл их, а затем собрал его заново. Из того, что мне рассказал Шепард, он был связан с Орденом. На основе собственного расследования я выяснил, что из-за его склонности к насилию он был лишен права видеться с детьми. Я также разузнал и изучил все, что только можно было найти о перемещениях Рейны, ее медицинской истории и университетских отчетах. Я точно знаю, что она еще не переехала в Нью-Йорк, когда я совершил это убийство. Собирала ли она информацию о моих жертвах по кусочкам на протяжении нескольких лет или начала, только когда переехала сюда? Еще одно осознание поражает меня, и мои пальцы до побеления сжимают хрустальный стакан. Это нечто настолько очевидное, но раньше оно никогда не приходило мне в голову. Рейна изучила каждый надрез, каждое тщательное расположение конечностей и капли крови. Она видела смерть и разрушение, которые я принес, и не пришла в ужас. Более того, она вдохновилась. Она не сбежала без оглядки и не вызвала полицию, когда обнаружила все это. Нет, эта девочка знает, каким монстром я могу быть, и все равно исследует места моих преступлений. Она даже сделала фотографии и сняла несколько короткометражек, на которые мог наткнуться кто угодно. Я разрываюсь между восторгом от этого осознания и откровенной яростью. Что, если бы серийный убийца, за которым она ходит по пятам, оказался не мной? Что, если она наткнется на убийство, совершенное кем-то другим из Ордена? Я едва удерживаюсь от искушения поставить на нее трекер, чтобы она никуда не могла пойти без моего ведома, раз уж безопасность вообще не входит в список ее приоритетов. Я ставлю видео на паузу, когда сцена меняется и в кадре появляется Рейна. Она сидит за своим столом, уставившись в пустоту, пока золотистый свет маленькой лампы касается ее бронзовой кожи. Это единственный источник света в кадре, и, если бы не нажал на паузу, я бы упустил рисунок черепа на свече рядом с лампой. Улыбка кривит мои губы, и я издаю короткий смешок. Она воссоздает картину Жоржа де Ла Тура «Кающаяся Магдалина». Браво, мисс Синага. Отличная работа. Сцена переносится в ванную комнату, где ванна наполнена дымящейся водой. Мое дыхание полностью перехватывает, когда Рейна входит в кадр в одной лишь тонкой кремовой майке. Она повернута спиной к камере. Все, что я вижу, — это ее тело выше талии, но, черт возьми, вид этих крошечных, хрупких бретелек сводит меня с ума. Мой член дергается от мысли о ней, обнаженной, пока вода стекает между ее грудей. Она бы откинулась назад и раздвинула ноги, чтобы... Я прокашливаюсь и поправляю брюки, чтобы ослабить давление. Она моя студентка. На одиннадцать лет моложе меня. Невинная гражданская, не имеющая отношения к Ордену. Я скоро женюсь. Все это — очевидные знаки того, что мне следовало бы иметь нулевой интерес к ней и держаться на расстоянии. И все же я бы пожертвовал чем угодно, чтобы она повернулась и я смог увидеть, как она выглядит сквозь эту тонкую ткань. Почти вся ее спина покрыта черно-серыми татуировками. Мне хочется раздеть ее, чтобы изучить искусство, которое она сочла достойным навсегда запечатлеть на своем теле. Я хочу быть единственным человеком, перед кем она обнажается. Я хочу быть единственным, кто видит татуировки, которые она скрывает от мира. Я готов совершить убийство при одной мысли о том, что кто-то еще увидит ее в этой чертовой майке. Мое дыхание становится поверхностным по мере развития сцены, и мне хочется спросить ее, кто держал камеру, чтобы я мог освободить их душу от тела. Камера фокусируется на изгибах ее ребер, изящной линии позвонков и движении лопаток, прежде чем она ступает в ванну. Постепенно детали складываются воедино. Она омывает свою кожу и кости, точно так же, как я поступил со своей жертвой для той арт-инсталляции. Рейна превращает себя в мою хорошенькую маленькую музу. Мой член давит на ширинку брюк так сильно, что это причиняет боль. Я понимаю, что она изображает ритуальный акт очищения. Предзнаменование связи между жертвой и убийцей, поджидающим по ту сторону двери. Но я проиграл эту войну своему подсознанию. Животные инстинкты заставляют меня расстегнуть ремень, спустить брюки с бельем и обхватить член рукой. Я чертыхаюсь, откидывая голову на спинку кресла и представляя, как меня сжимают ее мягкие ладони. Наслаждение прошивает мой позвоночник, когда я веду рукой вверх, усиливая давление у кончика. Я уже слышу это. Вижу, какая она будет подо мной. Она бы стонала мое имя и содрогалась, проводя языком, чтобы попробовать меня на вкус. Эта женщина изводит меня каждый божий день, даже не подозревая об этом. Я подсел на нее, хотя она и пальцем не пошевелила. Предэякулят выступает, когда на экране появляется ее голая спина. Мыльная пена и вода стекают по коже, пока она моется обычным белым куском мыла. Половина ее тела скрыта под пузырями, но это не мешает пульсу бешено колотиться в груди. Мой кулак ускоряет темп. Вот что я бы видел, если бы трахал ее у стены. Рука Рейны упирается рядом с моей, она кричит, пока я толчками вхожу в нее, доводя до состояния, когда она не сможет удерживать собственный вес. Напряжение у основания члена нарастает. Даже ее голая спина сводит меня с ума. Одной мысли о том, что я не знаю, как выглядит ее лицо во время оргазма, достаточно, чтобы я окончательно потерял рассудок. Блять, мне нужно услышать, как она произносит мое имя. Если она это сделает, я пропал окончательно и бесповоротно. Этот ее хриплый голос. Изгиб ее задницы. Ее гребаные ноги, созданные душить меня, пока мой нос трется о ее клитор, когда я пробую на вкус ее киску. Наслаждение уносит меня за край. Белые струи спермы покрывают мою руку, пока перед глазами вспыхивает свет. Этого и близко недостаточно. Ничто по сравнению с тем, что я бы почувствовал, окажись внутри нее. Когда я снова поднимаю взгляд, электрический ток пробегает по телу, но это уже другая потребность. Я хочу нарисовать ее. Мне это необходимо. Это глубинное желание, идущее от самой души, такое же нужное, как еда и вода. Я ставлю фильм на паузу, чтобы проследить за темными линиями, навсегда впечатанными в ее спину. Это дракон.Нага . И в одно мгновение меня будто прошибает током, все барьеры рушатся. Я знаю, какой будет моя главная картина. ---------- Глава 12 Глава 12 Мэддокс У меня лежит стопка заданий, ожидающих проверки. Выставка, к которой нужно готовиться. Черновик исследовательской работы, который нужно набросать. Человек, которого нужно убить. Брат, нуждающийся в защите, и женщина, брак с которой — единственный способ его спасти. И все же, пока я иду по тускло освещенной библиотеке, якобы для того, чтобы разгрести этот бесконечный список, что-то глубинное в моей душе, как компас, указывающий на север, заставляет меня повернуть голову вправо и заглянуть за стеллажи. Рейна . Орган в моей груди делает непривычную заминку, когда я останавливаюсь. То, что три ночи назад я кончил от мыслей о ней, только усугубило мое влечение. На студентку, засевшую в моих мыслях, времени у меня точно нет. Каждая клеточка мозга кричит мне оставить ее в покое. Но этот компас все еще указывает направление, а мои душа и тело находятся во власти его прихоти. — Мисс Синага. Она меня не слышит, слегка покачивая головой в такт музыке в наушниках и сосредоточенно глядя в экран. Холодное свечение библиотечного компьютера ложится на ее смуглую кожу, создавая резкий контраст с зеленым светом, льющимся от настольных ламп. Темно-карие глаза устремляются в мою сторону, и она вздрагивает, резко сдергивая наушники. — Мистер Шоу, — ахает она, оглядывая наше безлюдное окружение. Она прекрасна. Я думаю об этом каждый раз, когда вижу ее. Вокруг нет никого, кто мог бы стать свидетелем нашего общения. Это место обычно превращается в город-призрак после времени ужина. Эта мысль не должна приводить меня в трепет, но приводит. Если она попытается сбежать, я буду единственным, кто сможет ее поймать. Мне почти хочется, чтобы она так и сделала, дав мне повод погнаться за ней. Уверен, руководству факультета бы очень понравилось, поступи я именно так. Рейна слишком шокирована — и так же сбита с толку моей глупостью, заставившей меня подойти к ней, — чтобы заметить эти мрачные мысли. — Снова засиделась допоздна? И вот я сам начинаю полноценный разговор. Неудивительно, что Роланд считает меня дураком. Рейна косится на свой экран. — Сейчас семь. — Как я и сказал, уже поздно. Не самое безопасное время. — Я хмурюсь, глядя на ярко-желтый предмет, лежащий в паре дюймов от ее сумки. — Почему на столе лежит ЭпиПен? Я вижу его у нее уже во второй раз. Румянец окрашивает ее щеки. — Просто на всякий случай. Пару часов назад мне показалось, что в моей еде на вынос были орехи. Я выпила антигистаминные для профилактики, но... да. Извините. Думаю, угроза миновала. Рейна нервно смеется и запихивает его в свою коричневую кожаную сумку. У нее аллергия на орехи? Почему это не было подчеркнуто красным в ее студенческой анкете? Это чистой воды халатность со стороны университета. Я поговорю с руководителем администрации, чтобы подобное больше не повторялось. — На что конкретно у тебя аллергия? Игнорируя ее протесты, я достаю ЭпиПен из ее сумки. — Вы не можете просто так хватать вещи из моей... — Она тянется к моей руке, и я задерживаю дыхание в надежде, что она сократит расстояние. Мой пульс бешено колотится, когда она опускает руку обратно на колени, так и не коснувшись меня. Я кручу шприц-ручку в руке, пока не нахожу маленькую черную надпись. Срок годности истекает через два месяца. — Он у тебя один? Она кивает. — Мне нужен только один. Неверно. У нее всегда должен быть один в сумке и еще один в кармане. А также по одному в каждом помещении, куда она заходит, и на каждой паре, которую она посещает. Еще одно упущение со стороны университета. — Какие именно орехи тебе нельзя есть? — Эм, только древесные. Я готов признать собственные недостатки. Незнание видов орехов — один из них. Факт, который изменится до конца сегодняшнего дня. Ее горло вздрагивает, и предательская, мучительная, извращенная часть моей психики рисует картину: она лежит на спине, запрокинув голову за край, пока я смотрю, как она задыхается от каждого дюйма моего члена, который я в нее ввожу. Не совсем то, о чем стоит думать, когда обсуждаешь анафилаксию. — Что вы здесь делаете? Мой взгляд переключается на ее глаза. Блять. Если я простою так еще хоть секунду, когда ее рот находится на уровне моего паха, она увидит, что со мной делает. Снова вторгаясь в ее личное пространство, я опускаюсь на стул рядом с ней и принимаюсь читать сценарий, который она мне так и не предложила показать. — О-оно не очень хорошее. Это еще черновик. Так что не судите его — или вообще не читайте. Я просто набрасываю скелет, — выпаливает она, но, кажется, не решается подвинуться ближе; ее взгляд мечется между мной и двумя дюймами пространства между нашими коленями. Ее чертово горло снова вздрагивает. Буквально ничто не мешает мне свалить обратно в свой кабинет, потому что, бог свидетель, у меня полно дел. Ни одно из которых не включает в себя мысли о том, как я буду трахать ее в горло. Вместо этого, совершая поступок, который можно назвать только сознательным самосаботажем, я киваю на документ на экране. — Кто-нибудь умирает в нем? Она моргает, открывая и закрывая рот, пока не понимает, о чем я. — Нет, но кто-то отрезает себе ногу, — говорит она скептически. — Как? —Не «почему». Она тоже это замечает, судя по тому, как сузились ее глаза. — Топор. Я хмыкаю. — Что? — Рейна скрещивает руки на груди, и я проклинаю всех существующих богов, когда от этого движения ее грудь приподнимается над вырезом шоколадно-коричневого платья, а —черт побери — юбка задирается на бедрах. — Вы думаете, это ненормально и отвратительно? Я хмурюсь. Лично мне очень не нравится намек на то, что кто-то мог сказать ей такое. — Нет, я хотел сказать, что это клише. Почему не обычная пила по дереву? Ее губы складываются буквой «о», и мягкий румянец, коснувшийся ее щек ранее, вспыхивает розовым. Как будто в ее глазах загорается свеча, потому что она оживляется, а линии вокруг ее фигуры смягчаются. Она качает головой. — Слишком долго. Верно. И грязно. — Бензопила быстрее. — Но недостаточно лично. — Тесак, — предлагаю я. Мягкая ямочка образуется между ее бровями. Такое же выражение появляется у нее всякий раз, когда она о чем-то напряженно думает на занятиях. — Нож для хлеба был бы чем-то комичным — или нож для сыра. Едва заметная ухмылка кривит ее губы, когда она говорит, и мне стоит огромных усилий сдержать свою. — Столько же времени, сколько и пила. Ее длинные волосы скользят по плечам, когда она наклоняет голову в сторону. — Мне даже любопытно узнать, что из этого было бы быстрее. Не предлагай выяснить это для нее , говорю я себе. Но мысленно делаю пометку узнать ответ. Для себя, разумеется. Профессиональное любопытство. Ирония ситуации от меня не укрывается. Она изучает композицию, я совершенствую разложение. Я пожимаю плечами. — Ставлю на нож для хлеба. Хват хуже, но лезвие прочнее. — Хм. Хорошая мысль. — Она поджимает губы, и их уголки приподнимаются вверх. — Вообще-то, может сработать. По сюжету он каждое утро делает себе тосты, это часть его монотонной рутины. Она практически с ложечки скармливает идеи для моей работы. Кажется, у меня в черном списке как раз завалялся повар. — В этой работе кровь тоже будет розовой? Ее брови взлетают вверх. Мне не нравится, что я не понимаю причины ее шока от такого простого вопроса. — Приберегу ее для ваших занятий. Брэдфорд ее возненавидел. — Она закатывает глаза. Я усмехаюсь, рискуя откинуться на спинку стула теперь, когда больше не рискую ткнуть ей членом прямо в глаз. — Брэдфорд не способен разглядеть талант. — А вы способны? — Да. Мое творчество, может, и покатилось к чертям, но глаза у меня все еще есть. Забираю свои слова обратно. Мой член все равно может потребовать ее внимания, если она продолжит вот так невинно покусывать губу. Как я стал таким податливым? — Кого вы считаете самым перспективным студентом в нашей группе? Брэдфорд думал, что у Николь прирожденный талант, — говорит она на пару тонов тише. Рейна напрашивается на комплимент, но я не стану тем, кто скажет ей то, что она хочет услышать. Это перевело бы все на другой уровень, к которому нам не стоит и приближаться. Хотя моим ответом была бы она. Среди всех моих групп именно она демонстрирует самый большой потенциал для чего-то великого. — С моей стороны непрофессионально выбирать любимчиков, не говоря уже о том, чтобы обсуждать их с вами, мисс Синага. Я сохраняю отчитывающий тон, и это действует на нее как зажженный фитиль. Приятно знать, что она заводится так же легко, как и я. — А обсуждать способы расчленения профессионально? — возражает она. Мне почти больше нравится, когда она ведет себя так, будто ненавидит меня, потому что тогда я могу обмануть себя и поверить в ответную неприязнь. По крайней мере, на пару секунд, пока порочный восторг от ее внимания ко мне снова не подтолкнет меня к краю полной потери контроля. Каждый дюйм ее тела был высечен божественным созданием, а каждое предложение, слетающее с ее пухлых, так и просящих укуса губ, словно связано воедино, чтобы удерживать меня в ее паутине. — Все можно превратить в форму искусства. Точно так же, как ты сделала кровь розовой. Мне любопытно узнать, каков был ход мыслей, стоящий за этим. В твоих прошлых работах это так и не было объяснено. Мне любопытно абсолютно все, что связано с ней. — А какова ваша версия? — Она произносит это как вызов, будто думает, что я никогда не догадаюсь, — и, черт меня дери, она держит меня именно там, где хочет. Ячувствую , как выпрямляюсь. Чувствую, как в моей голове крутятся шестеренки, как бьется сердце. Это похоже на сдачу теста, когда ты на девяносто процентов уверен, что знаешь материал как свои пять пальцев, но все же остаются еще десять. — В твоем случае это никогда не бывает просто эстетическим выбором. Едва заметный намек на улыбку мелькает на ее губах. Это знающая улыбка, словно я признал тайну, тяготившую ее. Это отвлекает. И бьет мне прямо в голову. Боюсь, эта библиотека маловата для того, как легко она тешит мое эго. Я прокашливаюсь. — Во-первых, в киноиндустрии существует значительный гендерный дисбаланс. Среди топовых фильмов менее десяти процентов режиссеров были женщинами, и около шестнадцати процентов от всех режиссеров, продюсеров, сценаристов, монтажеров и так далее составляли женщины. Из чего вытекает во-вторых: ты упоминала, что способна определить, мужчиной или женщиной был создан фильм. Ни один мужчина не выбрал бы такой цвет. Широко распахнутые карие глаза Рейны заставляют меня чувствовать себя каким-то идиотом, которому хочется выпятить грудь, как подростку, пытающемуся покорить школьную любовь базовыми знаниями. — В-третьих, и это, полагаю, может быть просто удачным совпадением, — смягчение насилия за счет использования цвета, подверженного предрассудкам, что делает убийство сюрреалистичным, похожим на сон или даже невинным. — Она все еще смотрит на меня. Я прокашливаюсь во второй раз, чувствуя, как кожа теплеет под ее взглядом. — И это лишь малое из того, что можно назвать. Ее рот приоткрыт от изумления, а я все еще могу думать только о том, как выглядели бы эти губы, обхватившие мой член. Я закидываю ногу на ногу, положив щиколотку на колено, и откидываюсь на спинку стула. — Мисс Синага, я мог бы набросать целую диссертацию, теоретизируя о ваших замыслах, но предпочел бы услышать их из первоисточника. — Все так, как вы сказали. Плюс есть еще две составляющие. Она выпрямляется. Ее тон ровный и уверенный, окрашенный искрой упреждающего гнева и капелькой оборонительной позиции. Работа Брэдфорда, как я понимаю. — С одной стороны, здесь есть сентиментальность. С другой стороны, как вы и сказали, общество приписало определенным цветам понятия женственности и мужественности. Использование розового цвета для крови — это феминизация насилия, обычно совершаемого мужчинами. Это иронично, противоречиво и вызывает эмоциональный диссонанс. Это шокирует и заставляет мужчин чувствовать себя неловко. Слово«девчачий» вертится у них на языке, но они никогда его не произносят, потому что уровень жестокости преступления был подпитан тестостероном и мужским эго. Цвет — это просто цвет. Независимо от того, течет ли из колотой раны зеленая, синяя или даже фиолетовая жидкость. В моей жизни есть много вещей, случившихся впервые, которых я никогда не вспомню. Мои первые шаги. Первая картина, которую я написал. Моя самая первая покупка. Но теперь я всегда буду помнить тот раз, когда у меня полностью встал, пока я слушал, как студентка рассуждает о взаимосвязи социального конструктивизма, искусства и смерти. Мой член пульсирует. Интеллектуальная дискуссия с Рейной заставляет мой членпульсировать . И если я не пошевелюсь, она увидит выпуклость на моих брюках, и мне обеспечена встреча с деканом первым же делом с утра. Рейна, должно быть, понимает, что что-то не так, потому что она хмурится, когда я наклоняюсь вперед, чтобы упереться локтями в колени и сцепить руки в замок. — Какая вторая часть? Что в этом сентиментального? Черт возьми, у меня только что сорвался голос? Ее взгляд опускается в пол. — Мама любила «делать все красивым». Когда я росла, она обожала наряжать меня в розовое, и ее жутко веселило, когда я устраивала из-за этого истерики. — Она грустно улыбается сама себе, снова переводя взгляд на меня. — Но я былапацанкой . — Она показывает воздушные кавычки. — Мне нравились ужастики, фантастика и все те вещи, которыми маленькие девочки интересоваться не должны. Рейна откидывается на спинку стула, выглядя более расслабленной, чем когда-либо прежде, словно мы старые друзья, делящиеся историями. Еще одна вещь, от которой я получаю слишком много удовольствия. Эрекция никуда не денется, но мне нравится слушать о ее жизни гораздо больше, чем профессору следовало бы слушать о своей студентке. Это та часть ее, которую она не переносила на бумагу, и она отдает мне этот кусочек себя только для того, чтобы я его хранил и изучал, и мне хочется гораздо большего. — Мама была старой закалки, с традиционными взглядами на некоторые вещи. Ну, знаете, вроде того, что девочки должны играть в куклы, всегда сидеть со скрещенными ногами, носить милые платья и всегда выглядеть опрятно. Выйти замуж и завести семью, даже если сама она не... Она умолкает. Мне хочется расспросить подробнее, но я не имею права лезть в это. — В общем, однажды ночью мама поймала меня за просмотром фильма, который мне нельзя было смотреть. Она сказала, что он не для девочек, потому что слишком страшный. Я спросила ее, что сделало бы его менее страшным, и она ответила: «Если бы он был розовым». Думаю, я вспомнила тот разговор, когда определялась со своим проектом. — Вот почему всегда лучше услышать это напрямую из первоисточника. — Я стискиваю зубы, чтобы сдержать улыбку. — А чернила? Ты назвала свой проект «Розовые чернила», но ни разу не использовала их ни в одном из своих фильмов. — Никто раньше меня об этом не спрашивал. Рейна с тем же успехом могла бы ударить меня под дых, потому что это возымело бы тот же эффект, что и улыбка, расплывающаяся на ее лице. Она сияет так, будто от нее исходит вся сила небес. Теперь я понимаю, почему люди говорят, что улыбка может сбить с ног. Я никогда толком не видел красоты в движении мышц, кроме того, как создаваемый контраст придает объем и наделяет объект эмоциями. Но под резким светом от экрана монитора на фоне теплого сияния окружающих ламп я вижу это, и это действительно прекрасно. Я мог бы смотреть часами и бесконечно чувствовать, как свет проникает в темноту моей души, и пока наблюдаю за движением ее губ, я начинаю понимать, что такое зависимость — когда ты приползаешь обратно за дозой кайфа, способный тебя погубить. — Чернила оставляют пятно, и если потереть его достаточно сильно, оно исчезнет для невооруженного глаза, но его следы всегда будут оставаться, пока ты знаешь, где искать. Это отсылка к скорби и вечному отпечатку смерти. Моя грудь тяжелеет, пока я слушаю ее слова, потому что знаю, что мне крышка. Я никогда не оправлюсь после Рейны. Никогда не излечусь. Никогда не смогу жить дальше. Мне нужно бежать как можно дальше и проложить между нами океан, чтобы у меня появился хоть какой-то шанс вытравить эту болезнь из своего тела. Она приподнимает плечо. — И что касается вашего второго замечания: с чернилами чертовски трудно работать, и у них не такая консистенция, как у крови. Я усмехаюсь. Моей первой догадкой было то, что она намеревалась использовать чернила, но быстро пошла на попятную. — Твоя мать поддерживала твою тягу к мрачному, когда ты стала старше? — Я не могу остановиться в желании узнать больше. Это сияние тускнеет, и я жалею, что спросил. — Когда я росла, она была счастлива, пока была счастлива я, но я знала, что она никогда не понимала моих интересов... или того, как я к ним пришла. — Как же ты пришла к тому, что тебе нравится смотреть на убийства и воссоздавать их? Карие глаза приковывают мой взгляд, и без тени смущения или сожаления она отвечает: — Думаю, во мне с самого рождения было что-то не так. И это, пожалуй, моя самая любимая черта в ней. — Некоторые люди просто были созданы такими. — Это может быть еще хуже, потому что значит, что есть кого винить. Я хмурюсь от дискомфорта, нарастающего в груди. Это становится слишком близким и личным для меня. Я нахожусь рядом с ней слишком долго, и с моей стороны было безрассудным решением подойти к ней у всех на виду. Я встаю, натягивая пальто, чтобы уйти, как и должен был сделать десять минут назад. — Давай я провожу тебя до метро. Рейна качает головой, как обычно сопротивляясь мне на каждом шагу. — Я побуду здесь еще пару часов. Хочу закончить работу сегодня вечером, если получится. — Мисс Синага, вы не можете ходить... — Спасибо за заботу, мистер Шоу, — обрывает она меня. Какая поразительная дерзость. — Мы уже обсуждали это раньше. Для тебя это небезопасно. Я могу либо вызвать тебе такси, либо проводить до станции. — Нет, спасибо. Я раздраженно вздыхаю. — Мисс Синага, неужели мы так и будем ходить по кругу? — Похоже, что так. — Она забирает со стола наушники. — Хорошего остатка вечера, мистер Шоу. — Затем она разворачивается, включает музыку и притворяется, что я не стою здесь, уставившись на нее как какой-то сумасшедший. Добавляю еще один пункт в свой список дел: проводить Рейну до дома так, чтобы она этого не заметила. ---------- Глава 13 Глава 13 Рейна — Угадай, во сколько они мне обошлись. — Кими постукивает своими акриловыми когтями по столу в полудюйме от моей тарелки. Я могла бы угадать, но в любом случае платила за них не она сама из своего кошелька. Стоит ее отцу урезать ей лимит по банковскому счету, как на помощь тут же приходят случайные мужчины — волосы, ногти, ресницы, ботокс, еженедельные процедуры для лица, массажи... Все то, о чем я при своем уровне дохода не могу дажемечтать . — Ты же можешь кому-нибудь глаз выколоть этими штуками. — Я отправляю в рот ложку разочаровывающего, европеизированного наси-горенга. Она поднимает руку, любуясь цветочным дизайном. — Вот именно. Знаешь, кому звонить, если они понадобятся тебе для какой-нибудь из твоих сцен. Главное, чтобы там не было слишком много жести, и я в деле. И снова эти слова.Жесть, дичь. Я не обращаю на них внимания, потому что знаю: она говорит это не в обиду. Она поддерживает то, чем я занимаюсь и что мне нравится, просто она не видит мир так, как вижу его я. — Не забегай наперёд. Чтобы это случилось, мне сначала нужно придумать новую концепцию. Для своего следующего проекта я могла бы выбрать любое из множества убийств, совершенных Тенью, но ни одно из них меня не зацепило. Недавнее убийство в стиле балерины вдохновляло, вот только среди моих знакомых нет никого, кто занимался бы балетом. А с моей неуклюжестью я уж точно не смогу сыграть в нем жертву. Разумеется, я могла бы сама придумать идею для убийства. Честно говоря, мне очень этого хочется. Но странное дело: мне кажется, будто этим я предам Тень. Так что, пока у него не появится новая жертва, я застряла на идее с балериной. Но... — Ты ведь занималась танцами, когда была младше? Кими кривится. — Я ходила на хип-хоп где-то месяцев шесть, а потом меня вышвырнули за то, что я повздорила с одной из девчонок. — Повздорила? — Я швырнула в нее своим кроссовком, — уточняет она. — Ну, почти то же самое. — Просто удивительно, как она еще ни разу не провела ночь в тюрьме. — Обожаю тебя за то, что ты поддерживаешь женские грешки. — Кими ухмыляется. Я закатываю глаза. — Это не всеобщее правило. Многие женщины творят ужасные вещи. — И нам это нравится. Когда женщина творит дичь, она просто ведет себя так, как сходит с рук мужчинам... Ой, погоди. — Кими дважды тапает по экрану телефона, чтобы проверить время. — Черт. Я так опаздываю. — Она вскакивает на ноги и неестественно изгибает пальцы, чтобы удержать айс-кофе, телефон, кошелек, ключи и книги в одной руке. Нахмурившись, я проверяю свои часы. — Наша следующая пара начнется только через два часа. Мы обе выбрали психологию в качестве факультатива. Оказалось, мы полные нули в статистике, так что на этих занятиях мы прямо как «Тупой и еще тупее». Кими подмигивает мне. — У меня горячее свидание. — С новым вкусом или со старым? — С богатым. СОуэном . — Она на распев произносит его имя. — А что случилось с Джейком? — С Джеком, — поправляет она. — Джейк был до него. Я увидела, как он бежит вверх по лестнице, и меня сразу от него отвернуло. У него был неплохой характер, пока все это длилось... а длился он очень недолго. Я усмехаюсь двусмысленности ее слов. Понятия не имею, как этой девчонке удается ходить на свидания каждую неделю. Причем в более чем восьмидесяти процентах случаев это какой-то новый парень. — Тебе реально нужно держаться подальше от парней, чье имя начинается на букву«Д» . — Детка, ты считай и не жила, если тебя не травмировал хотя бы один чувак с именем на«Д» . Обычно это всякие Джоши, — бросает она, удаляясь бедрами от стола. — Предохраняйся! — кричу я чуть громче, чем следовало. И я имею в виду не только презервативы. А что-то, чем можно вырубить мужика на время, достаточное для побега. Я ни за что в жизни не усну ночью, не зная, что она способна постоять за себя. — Ладно, мамуля! — бросает она через плечо, выбегая из столовой... если это место вообще можно так назвать. По сути, это ресторанный дворик премиум-класса. Давным-давно в этом викторианском здании располагались университетские общежития... или приют. Точно не помню. Столовую оставили действующей с открытия Крессвелла: над нашими головами высятся открытые деревянные балки, а в антикварных рамах выставлены оригинальные чертежи университета. Вся эта атмосфера открытого спального корпуса «под старину» странно контрастирует с фуд-кортами с неоновыми вывесками, которых явно не существовало, когда строили это здание. В столовой представлена любая кухня, какую только можно вообразить, и все это сильно выходит за рамки моего бюджета. Но время от времени я соглашаюсь встретиться здесь с Кими и заказываю самое дешевое блюдо в меню. Ощущается ли этот жареный рис на свои двадцать пять долларов? Абсолютно точно нет. Похож ли он хотя бы отдаленно на то, как готовила мама? Черта с два. Они даже близко не стояли. В Индонезии я могла бы купить то же самое в придорожной палатке за два бакса, и это было бы в тысячу раз вкуснее. Я неохотно съедаю ложку за ложкой, пока на тарелке не остается ни единой рисинки. Я не собираюсь спускать свое наследство на дорогую и невкусную еду, оставляя ее недоеденной. Меня нанимают видеографом далеко не так часто, чтобы я могла спокойно оплачивать счета. Я держу в руке сносный кофе и бездумно листаю ленту в телефоне. У меня есть сотня других дел, которыми мне следовало бы заняться прямо сейчас: например, планировать следующий кинопроект, работать над остальными заданиями или пытаться вникнуть в статистический анализ поведения цыплят. Вместо этого я провела более сорока часов в поисках хоть какого-то намека на то, чем может быть символ в виде пчелиных сот. В сети нет ничего полезного, да и в библиотеке я тоже ничего не нашла. Поиски этого символа и потолка с отцовской фотографии одновременно с работой, учебой и съемками довели меня до жизненного похмелья. В своих расследованиях я зашла в тупик. Мой творческий колодец пересыхает. Я получила плохую оценку — четверку — за сценарий, который, как мне казалось, я написала действительно хорошо. Я проснулась в четыре утра, чтобы помочь Николь отснять ее задание. Я на грани потери стипендии. И я только что выложила почти косарь за новое съемочное оборудование, потому что моя камера приказала долго жить. Честно говоря, я устала. Я хочу к маме. Хочу узнать отца, которого у меня толком никогда и не было. И хочу быть той звездой, которой, как они всегда верили, я могу стать. Я терплю крах по всем фронтам. Хотя было приятно, что Шоу признал мое искусство и мои мрачные увлечения. От этого я чувствую себя на капельку меньше законченной неудачницей. Вздохнув, я собираю свои пожитки. Если уж и киснуть, то с тем же успехом можно делать это перед компьютером. Так, если я найду в себе силы выдать хотя бы пять минут работы, это все равно будут пять минут, которые я списала со счетов. Ремень сумки врезается в напряженное плечо, и я тихо матерюсь сквозь зубы. Мне, кажется, нужен массаж всего тела вдобавок к двухнедельному сну. Я разворачиваюсь и ахаю, врезавшись в твердую стену мышц. Наполовину пустой стаканчик с кофе выпадает из моих рук, и я отшатываюсь назад, хватаясь за стул позади себя, чтобы не поскользнуться. Крепкие руки обхватывают меня за талию, удерживая на ногах. Бергамот и краска бьют по рецепторам, и мой взгляд сталкивается с глазами цвета ядовитого плюща и язвительной гримасой.Мэддокс . Боже правый, я чувствую себя персонажем из «Wattpad» в реальной жизни. Я прослеживаю за взглядом Шоу. На мужчину, который все еще касается меня. Теплые ладони сжимают мою талию, и я напрягаюсь под прикосновением незнакомца. — Ты в порядке? Прости, я должен был смотреть, куда иду. Проходит мгновение, и в столовой снова возобновляется гул. — Я, эм… Если бы взгляды могли убивать, мы с этим парнем под прицелом Шоу умерли бы уже раз десять. В его глазах скапливается тьма, и в выражении лица есть что-то такое, чего я не могу до конца понять. Это эмоция, которую я никогда у него не видела, и от нее по спине пробегает холодок. Помимо бури, бушующей в его глазах, он выглядит так, словно прошел сквозь ад и вернулся обратно, и у него есть все тому доказательства. Это выбивает меня из колеи до такой степени, что мне почти хочется начать расспрашивать его о самочувствии. Дело в его искусстве? В работе? В семье? Он кого-то потерял? У меня нет никакого права знать все это, но любопытства от этого не меньше. Должна же быть причина у его поведения в стиле Джекила и Хайда. Кажется, он носит свое высокомерие как рыцарские доспехи, но всем известно, что броня тянет человека вниз и из-за нее легче утонуть. Как и в прошлый раз, когда я видела его потрепанным, я не могу не чувствовать с ним душевного родства. Он потерял свое искусство, а прямо сейчас я теряю свое. Я кашляю, прочищая горло, и отступаю в сторону, выходя из зоны досягаемости незнакомца. Эти двое мужчин рядом друг с другом — как день и ночь. Мэддокс с его сдвинутыми темными бровями, трехдневной щетиной, тяжелыми мешками под глазами, источающий убийственную энергию. И второй мужчина с ярко-голубыми глазами, беззаботной улыбкой и той самой непринужденностью, в наличии которой Шоу так отчаянно хочет убедить окружающих. — Я просто обязан купить тебе еще один. Я смотрю на мужчину, стоящего рядом с Шоу. На вид он мой ровесник. Из-за щетины сказать наверняка трудно. — Еще один что? Он кивает на кофе, разлившееся по полу. — Это моя вина. Правда, я должен тебе еще один кофе. Было бы грубо с моей стороны этого не сделать. — Его глаза искрятся под стать ослепительной улыбке. Будь здесь Кими, она бы уже заглотила наживку со всеми потрохами. — Оу, все в порядке. Я неловко кошусь на Мэддокса, мечущего громы и молнии, глядя на пространство между мной и этим парнем. Мой взгляд перемещается на руку, которую Красавчик переложил на мой локоть. Его хватка настолько мягкая, что я едва ее замечаю, но намек более чем очевиден. — Тогда как насчет ужина? Я знаю отличный стейк-хаус с видом на реку. Считай это моим извинением. — Он робко улыбается. — Кстати, меня зовут Спенсер. Ужин? На одну ошеломительную секунду мой безумный мозг желает, чтобы на свидание меня звал Мэддокс. В последний раз кто-то предлагал мне пойти на свидание через тридцать секунд после знакомства на домашней вечеринке на первом курсе. Тот парень был в стельку пьян и еле ворочал языком. С тех пор единственным парнем, проявившим ко мне хоть каплю интереса, был Лоуренс, и с этим, очевидно, все складывается просто «потрясающе». — Она занята. Наше внимание переключается на Мэддокса. От всего сердца: какого черта? — У нее скоро сдача задания. Спенсер в замешательстве смотрит на Шоу, а мои брови ползут вверх. Кем возомнил себя этот профессор Наглость? Я собиралась отказаться, но теперь, когда Шоу это сказал, я передумала. Теперь мне очень даже интересно сходить на ужин с совершенно незнакомым мужчиной. Почему бы и нет? Я творю вещи и похуже. — Вообще-то, время у меня есть. Я почти закончила свой следующий фильм. Абсолютная ложь. В моей голове сейчас нет ни одной связной мысли. Мне нужно все время, какое только можно получить, чтобы состряпать фейковое убийство. В любом случае, задание Шоу нужно сдать только через несколько недель. Так на что он, черт возьми, пытается намекнуть? Что мне нужна дополнительная помощь или вроде того? А ведь я еще думала, что после нашего общения в библиотеке мы начали продвигаться вперед. Я имею в виду, что прошлым вечером я действительно побывала на месте преступления без Мэддокса, и я все еще колеблюсь, был ли это Тень. Артистизм там присутствовал, но там также лежали пачка «Cheetos» и упаковка «KitKat» — два моих любимых лакомства, — что странно. И то и другое было аккуратно положено рядом с телом, осовременивая сцену так, что это никак не вязалось с его привычным стилем. В отчете о вскрытии, который прислал мне Лоуренс, говорилось, что жертва перед смертью потребила аномальное количество миндаля. Я уверена, что это дело рук убийцы, просто не могу понять почему. Мой предвзятый мозг упорно указывает на мою аллергию, но это не могло иметь никакого отношения к делу, поскольку объект умер не от анафилактического шока. Тем не менее, я сделала фотографии и осмотрелась на случай, если вдохновлюсь этим убийством, которое может быть как его, так и чужим. Все это время мое сердце бешено колотилось, потому что я думала, что Мэддокс вот-вот заявится через парадную дверь и разнесет меня в пух и прах за посещение очередного места преступления. — Она твоя... студентка? — медленно спрашивает Спенсер. Шоу говорит «да» одновременно с тем, как я говорю «не совсем». Похоже, единственный язык, на котором мы умеем общаться друг с другом, — это язык вражды. Спенсер прищуривается, глядя на моего профессора: — Дай определение «не совсем». — Это значит, что она занята, — отвечает за меня Мэддокс с маской безразличия на лице. Я мысленно ругаю бабочек, устроивших безумную пляску в моем животе. Мне полагается быть в ярости от его замашек, а не собираться накручивать прядь волос на палец и глупо хихикать. Я бросаю в его сторону испепеляющий взгляд и невинно отвечаю: — Это значит, что онвременно заменяет моего настоящего профессора, который должен вернуться к работе со дня на день. Есть миллион других вещей, которыми я предпочла бы заняться вместо свидания с этим местным Казановой, но я пойду, если это поможет насолить Мэддоксу. Сначала он диктовал, что мне можно делать, а что нельзя. Теперь он пытается решать, с кем мне можно видеться, а с кем нет. Черта с два. Мы ладили, в какой-то степени. У меня нет причин раскачивать лодку. Но в свое оправдание скажу: он сам это начал. Спенсер на долю секунды бросает на него свирепый взгляд, но в то же мгновение в его голове загорается лампочка. На его губах расползается ухмылка. Я слишком раздражена из-за Шоу, чтобы понять, нравится мне это выражение лица или нет. — Раз уж ты, похоже, свободна, — начинает Спенсер, придвигаясь излишне близко и бросая на Мэддокса неприязненный косой взгляд. — Как насчет завтрашнего вечера? В пять часов. Я заеду за тобой. Мне требуется мгновение, чтобы понять, что он делает, и, боже, как же меня это радует. Нашего достопочтенного профессора злит кто-то еще, кроме меня. Я дарю Спенсеру настолько приторную улыбку, что меня саму тошнит. Я не из тех, кто флиртует, но стану такой, если это выведет Мэддокса из себя. Бог знает, какая муха его укусила. Он хмурится так, словно предпочел бы проплыть пару кругов по Стиксу, чем допустить подобное. — На это время у нас запланирована встреча, мисс Синага. Линия плеч Мэддокса напряжена так, что вот-вот лопнет. И все же он сохраняет бесстрастное выражение лица. Если, когда я впервые увидела его сегодня, он выглядел так, будто постарел на десять лет, то теперь он словно заново родился. Злоба вернула Повелителю Тьмы его юношеский блеск. — Я слышу об этом впервые. Нам придется ее перенести. Хорошо. Голос звучит непринужденно. Совсемне похоже на то, что у меня просыпается постыдная школьная влюбленность. Я скрещиваю руки на груди, чувствуя, как внимание Спенсера перескакивает с одного из нас на другого. Уверена, будь у него под рукой попкорн, он бы потирал ладони от радости, наслаждаясь этой мини-дуэлью. — После того как я подстроил под нее свое расписание? Это некрасиво с вашей стороны. — Вена на лбу Мэддокса пульсирует. — Уверена, вы просто забыли отправить мне приглашение на встречу. Обычная ошибка. К сожалению, похоже, что на это время я теперь занята. Он переводит свой убийственный взгляд на Спенсера. — Ты даже не знаешь, как ее зовут. — Рейна. — Я протягиваю Спенсеру руку. — Какое красивое имя, — чуть ли не мурлычет он. Мерзость . — Спасибо. Я с ним родилась, — не удерживаюсь я от сарказма. Спенсер кладет руку мне на спину, и не успеваю я моргнуть, как Мэддокс оказывается в шаге от него. — Я советую тебе убрать руку от моей студентки, — заявляет Мэддокс обманчиво спокойным голосом. Внутри, внизу живота, снова проносится рой греховных мыслей, от которых подкашиваются колени. Опять это чувство, будто обо мне заботятся,и черт меня дери , если безумный взгляд его глаз не делает со мной что-то порочное. То, как он это говорит, звучит почти так, будто он... ревнует. От этой мысли внутри все сжимается. Нет. Плохая девочка, Рейна. Моя кожа горит от нелепого румянца, который, кажется, всегда появляется у меня рядом с ним. Не существует такой вселенной, где Мэддокс, мать его, Шоу ревновал бы хотького-то , не говоря уже о каком-то случайном качке из братства, который ко мне подкатывает. К такой, какя. Ни за что. Это невозможно. Мне все это кажется. Спенсер отвечает ухмылкой и поднимает руки в знак капитуляции. — Конечно. Он поворачивается, чтобы уйти, бросает на Мэддокса ответный взгляд, и там, на его футбольной джерси, белыми буквами выведено имя:ШОУ . Погодите. Они братья? Мэддокс сверлит меня взглядом. — Завтра в пять часов. В моем кабинете. Не опаздывай. Затем он топает вслед за своим братом, оставляя меня приходить в себя от этого шока. Что, черт возьми, сейчас произошло? ---------- Глава 14 Глава 14 Рейна — На колени, мисс Синага. Голодные зеленые глаза смотрят на меня сверху вниз. У меня перехватывает дыхание, когда я опускаюсь на мягкий ковер, глядя на обнаженное тело Мэддокса. Горячая волна разливается внизу живота, посылая импульсы желания в каждый уголок моего существа. Запах секса и пота въелся в мою кожу за те часы, что мы провели в его кабинете, давая волю каждому намеку на напряжение, зревшее между нами. Мои соски твердеют от прохлады в комнате, и я выгибаю спину в поисках трения. — Он не сможет коснуться тебя так, как я, — его большой палец скользит по моей нижней губе. — Скажи мне, что хочешь, чтобы я нагнул тебя через... Резкий звук будильника разносится по комнате, вырывая меня из затуманенного похотью оцепенения. Я хлопаю рукой вокруг себя, чтобы прекратить этот шум. Одеяло закручивается вокруг моего тела, пока я тяжело дышу, пытаясь прогнать остатки яркого сна. Одеяло было зажато между бедер, и каждое движение бедер прижимало его к набухшему клитору. Желание бурлит в животе, и я крепко сжимаю губы, чтобы сдержать стон. Я обхватываю ногами плотную бордовую ткань, чтобы усилить давление, и зажмуриваюсь, наслаждаясь этим ощущением. Сонная дымка все еще туманит рассудок, пока я двигаю бедрами в такт движениям одеяла. Оно словно шепчет те же соблазнительные слова, что говорил мне Мэддокс из сна. Вот так. Ты справишься. Мои пальцы скользят вниз по талии под спортивные штаны. Бедра выгибаются при первом же ласковом прикосновении к клитору. Какая отзывчивая, мисс Синага. Подушечки пальцев прижимаются к ноющему клитору. Искры удовольствия проносятся по позвоночнику, и я содрогаюсь, представляя, что это Мэддокс погружает свой... Я резко сажусь в постели, выдергивая руку из штанов. Нет.Неправильно. Неправильно. Неправильно. Видеть эротические сны о собственном профессоре — уже само по себе плохо. Но я не собираюсь кончать из-за него. Это переходит все границы. Господи Иисусе. Нет. Он придурок — не говоря уже о том, что он мойпреподаватель . К тому же я опаздываю. И Мэддокс не заслужил моего оргазма. Как и моих грязных снов. Я тру заднюю часть шеи, свирепо глядя в потолок и проклиная шум машин за окном спальни, а также Кими, болтающую по телефону на кухне, пока на заднем плане что-то шкворчит. С тяжелым вздохом я перебираюсь на край кровати, намеренно избегая взгляда на кучу белья, которую свалила на компьютерное кресло. В моей комнате нет бардака, но и гостей с распростертыми объятиями я принимать не готова. Пара книг из секонд-хенда валяется в ожидании, пока я освобожу для них место на полке. Съемочное оборудование я бросила в углу после того, как вчера помогла Николь с ее проектом. Еще в моем списке дел значится покупка двухстороннего скотча, чтобы подклеить уголок одного из кинопостеров, отошедший от «акцентной» стены с открытой кирпичной кладкой, — подозреваю, это было решение для экономии денег. Классический ремонт от арендодателя. Так много дел. Так мало энергии. Я заставляю себя вытащить свое тело из уютной постели и избавиться от всего, что связано с теми предосудительными вещами, которые мой профессор вытворял со мной в сегодняшнем сне. — Доброе утро, солнышко! — Кими оборачивается от плиты, едва я распахиваю дверь. Она оглядывает меня с ног до головы так, будто знает, что мне снилось, и от мысли, что она могла меня застукать, в животе зарождается еще более тревожное волнение. Чертовщина какая-то. Мне нужен ледяной душ. Я пришла пораньше на кинопрактикум, проходящий раз в две недели, высоко подняв подбородок и с твердым намерением жить дальше, притворяясь, что всей той странной херни, творившейся вчера, никогда не было. Проворочавшись с боку на бок весь вечер, я списала реакцию Мэддокса на стресс и истощение. То, что я сочла ревностью, вероятно, было раздражением из-за того, что его брат потенциально вредит его карьере. Я не уверена, насколько далеко простираются рамки запрета на близкие отношения, но это наверняка распространяется на членов семьи, встречающихся с твоей студенткой, верно? Общественному мнению не нужен официальный контракт, чтобы считать подобные вещи неправильными или табуированными. Что усугубляло ситуацию в разы, так это грязные слова, которые Мэддокс из сна нашептывал мне своим чувственным акцентом, — они без конца крутились у меня в голове, и я едва могла сосредоточиться. Честно говоря, не думаю, что смогу когда-либо снова посмотреть ему в глаза. Я ожидала, что Мэддокс одарит меня свирепым взглядом, когда я приду. Может, он поиздевается, нахмурится или отпустит какой-нибудь язвительный комментарий о моих способностях, но ничего. Ноль эмоций. Проходя мимо, я уважительно произнесла: «Здравствуйте, мистер Шоу», а он меня даже не заметил. Его ручка на мгновение замерла, но он так и не поднял глаз от своего блокнота и даже не кивнул. Не теряя решимости оставаться нормальным человеком, которому не снились эротические сны о собственном профессоре, я направилась прямиком к пустому стулу в центре аудитории, включила компьютер и стала ждать, пока подтянутся остальные, но он так и не взглянул в мою сторону. Он просто устроился в углу кабинета, делая наброски в блокноте. Только половина из примерно семидесяти человек, записавшихся на курс, посещает именно это время практикума. Остальные ходят на утренний. И Мэддокс отвечает «Добрый день» каждому из этих тридцати с лишним человек, которые с ним здороваются. Полтора часа спустя, когда мы все получили сегодняшнее задание, Шоу не оставалось ничего другого, кроме как откинуться на спинку своего коричневого кожаного кресла с ушами и отвечать на вопросы, если их кто-то задавал. Но по-прежнемуничего . Он даже ни единого вопроса не адресовал мне. Ну, точнее, он ответил, когда я подняла руку, чтобы уточнить одну концепцию, — причем точно таким же тоном, каким ответил бы любому другому студенту. Этот диалог оставил ощущение, будто я разговаривала с абсолютно чужим человеком. Мне это не понравилось. Мэддокс Шоу, к которому я уже успела привыкнуть, — это неистовый козел, заставляющий меня отвечать на занятиях, имеет жесткое мнение о моей внеучебной деятельности и, возможно, потенциально, скорее всего, не ревновал меня к своему брату. Мистер «Это хороший вопрос. Мы можем вернуться к нему на лекции на следующей неделе и разобрать подробнее» — этоне мой Мэддокс Шоу. Не то чтобы какая-то из его версий была моей. Когда чувствую на себе чей-то горячий взгляд, я смотрю в его сторону, но он уже уткнулся носом в свой блокнот. Ладно. Если он не хочет смотреть на меня, я буду бесстыдно разглядывать его. Он сидит под светом единственной настольной лампы на фоне зеленой меловой доски, исписанной его элегантным почерком. Наблюдать за его концентрацией упоительно. Даже несмотря на мешки под глазами, я впервые вижу его настолько расслабленным. Время от времени он наклоняет голову на бок или хмурится, глядя на то, что рисует, словно совершил какое-то преступление. Сухожилия и вены на его предплечьях перекатываются при каждом малейшем движении. Вспыхнувшие в памяти воспоминания о том, как эти пальцы извивались внутри меня, заставляют все тело внизу живота сжаться. Зря я нерешила эту проблему перед уходом на занятия сегодня утром. Теперь мне придется весь день мучиться от женского эквивалента неудовлетворенности. Даже просто представляя, как его руки стягивают мой бюстгальтер и губы опускаются на мою... Нет . Яне пускаю слюни по Мэддоксу Гребаному Шоу. Клянусь, во время овуляции меня нужно связывать, как проклятого оборотня в полнолуние. Я сама себя не узнаю. Хотя нет, беру свои слова обратно. Меня не связывать надо, а пристрелить. Разглядывание Мэддокса делает мое изголодавшееся либидо еще более порочным. В том сне он велел мне опереться руками о расписанный холст, пока трахал меня сзади. Поскольку моим самым творческим достижением до сих пор было просто встать на четвереньки в постели, этот сон намертво въелся в мой мозг. Я могла бы сидеть здесь часами, наблюдая за тем, как двигаются его руки, когда он находится в своей стихии. У меня возникает искушение подобраться поближе, чтобы краем глаза взглянуть на его рисунок, но он устроился так идеально, что никто не может увидеть блокнот у него на коленях. Если я буду настойчиво привлекать его внимание, то, возможно, добьюсь от него хоть какой-то реакции. Что, вероятно, не лучшая идея, учитывая, что мне, судя по всему, скоро предстоит встреча с ним один на один. Если честно, мне конец, если Брэдфорд вернется. Шоу поставил мне четыре с минусом за прошлую работу — результат не идеальный, но он подтягивает мой средний балл ровно настолько, чтобы я чувствовала себя чутьувереннее и не боялась потерять стипендию из-за плохих оценок. — Что бы я только ни отдала за... пять минут наедине с ним, — мечтательно произносит девушка рядом со мной. Я отрываюсь от монтажа сцены убийства из предыдущего задания, поскольку нового материала у меня пока нет. Я узнаю в ней одну из девчонок из киноклуба Крессвелла. Если мне не изменяет память, она — лучшая подружка президента клуба, которая заявила мне, что у меня недостаточно «заслуг» и «опыта», чтобы к ним присоединиться. На самом же деле, судя по тому, что я услышала из ее разговора с этой самой девчонкой, она считает мои работы слишком «ненормальными» и «неприемлемыми», чтобы представлять такое престижное заведение. Я бросаю взгляд на Николь, чтобы проверить, слушала ли она, а затем снова перевожу внимание на девчонку, глазеющую на Шоу. Похоть в ее глазах заставляет меня задуматься, есть ли во мне то, что нужно, чтобы стать убийцей. — Он занятой человек, — говорю я сквозь сжатые губы. — У занятого человека тоже есть потребности, — ухмыляется она. Если не считать дежурных улыбок при встрече, я никогда раньше не общалась с этой девушкой. Я даже имени ее не знаю. И теперь она заявляет мне, что хочет трахнуть нашего преподавателя? Серьезно, Николь вообще это слышит? Я не знаю, от чего меня передергивает сильнее: от такого непрофессионализма или от того факта, что переспи она буквально с любым другим преподавателем, я бы и глазом не моргнула. Но сним? Взгляд девчонки перемещается на мой экран, и я в режиме реального времени наблюдаю, как она вспоминает, почему никогда со мной не общается. Ее лицо меняется, губы кривятся в презрительной гримасе, нос брезгливо морщится, и я буквально слышу ее мысли без единого слова: она думает, что со мной что-то не так. В груди все сжимается, пока я тупо смотрю на экран. У меня едва не возникает желание закрыть видео, чтобы заняться эссе для другого предмета, но это лишь мимолетное проявление слабости. К черту ее и ее предсказуемые, неоригинальные фильмы. Люди косятся в мою сторону, когда мои пальцы начинают стучать по клавиатуре слишком громко. Николь вынимает наушники и наклоняется ко мне. — Ты в порядке? — Просто супер. — Уверена? Я мычу в знак согласия. Знаете что? Пусть спят друг с другом. Это не мое дело. Они оба взрослые люди и могут делать все, что хотят. Если они после этого будут вместе, что ж, совет да любовь. Я обязательно прослежу за их дурацкими свадебными фотками и раздражающе красивыми детьми, которых они могли бы нарожать. — Что это такое? Голос Мэддокса заставляет меня оторваться от компьютера. Половина группы таращится на нашего профессора, награждающего уничтожающим взглядом студента, сидящего через пару мест от меня. Парень — кажется, его зовут Коррин — замер с поднятой рукой, собираясь положить что-то в рот. Он оглядывается назад, проверяя, действительно ли именно он стал мишенью для гнева Мэддокса. — Э-э... кешью? Я мысленно проверяю, взяла ли я с собой шприц-тюбик с адреналином. Все в порядке, пока я их не ем. Было бы мучительно неловко, если бы у меня начался анафилактический шок посреди занятия. — Вон отсюда. Мои глаза округляются. Аудитория затихает, и все смотрят на Мэддокса так, будто у него выросла вторая голова. — Что? — заикается Коррин, оглядывая аудиторию и молча умоляя кого-нибудь прийти ему на выручку. — На моих занятиях орехи запрещены. — С каких пор? Вот именно. С каких пор, Мэддокс? Парень рядом со мной на прошлой неделе щелкал фисташки, и никто глазом не моргнул. Вообще, не думаю, что в этом университете есть хоть одна группа с запретом на орехи. Шоу медленно откладывает карандаш. — Ты ставишь мои слова под сомнение? — Э-э... Да... То есть нет.Нет . Я, гм... —Вон . Его тон не оставляет места для дискуссий. Коррин спешно сгребает свои вещи, пока все остальные коллективно пытаются избежать зрительного контакта как с ним, так и с Мэддоксом. Когда за Коррином щелкает дверь, напряжение в аудитории становится осязаемым в гробовой тишине. Глаза Шоу сталкиваются с моими на одну долгую секунду, а затем он опять утыкается в свой блокнот. Это не похоже на ярость, к которой я привыкла, или на ревность, что вчера имела глупость себе вообразить. Нет, в этот раз у меня кружится голова, а мозг проделывает целый комплекс ментальной гимнастики, чтобы оправдать собственничество, промелькнувшее в глубине его плющево-зеленых глаз. Смысл происходящего бьет меня под дых. Он сделал это для меня. Мне плевать, насколько ошибочно мое предположение и насколько я безумна, раз позволяю подобной мысли задерживаться в голове, — бабочки в моем животе просто взлетают до небес. Румянец заливает мои щеки, и я заставляю себя сосредоточиться на экране компьютера. Я не настолько особенная, чтобы из-за меня вводили всеобщие правила. И не настолько важна, чтобы из-за меня вышвыривали человека с занятия. Это не жалость к себе, а голый факт. Мне далеко до по-настоящему хороших людей, да и до совершенства тоже. Я позволю себе этот миг, а потом вернусь домой и буду кричать в подушку из-за того, что так сильно витаю в облаках, полагая, что человеку вроде Мэддокса Шоу может быть не плевать. От одной мысли о том, что после всего этого мне придется остаться с ним в кабинете один на один, мои пальцы начинают дрожать на компьютерной мыши. Насколько мне известно, он никогда не предлагал другим студентам встретиться после занятий. Возьми себя в руки, Рейна. Мне нужно перестать искать во всем скрытый смысл. Вероятно, это из уважения к моей маме — то есть опять же не имеет ко мне никакого отношения. Чаще всего именно так все и бывает. Мои вещи оказываются в сумке, а компьютер выключен еще до того, как Шоу дает добро собираться и уходить. Я не смею посмотреть в его сторону и сразу мчусь в ближайший туалет. Плеснув водой на лицо и шею, я крепко зажмуриваюсь. Мне нужно прийти в себя, подышать свежим воздухом или вроде того после всех тех мыслей о Мэддоксе, что лезут мне в голову. Следующий час я провожу в библиотеке, пытаясь проанализировать последнее убийство, информацию о котором мне скинул Лоуренс. Но мой предательский разум то и дело возвращается к Мэддоксу. К тому, как он на меня смотрел. К теплу его тела. К словам, которые он шептал мне на ухо в моем сне. Будь хорошей девочкой, раздвинь для меня ножки. Выдохнув, я устраиваюсь поудобнее на стуле и оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не смотрит. В паре столов от меня сидит один-единственный студент, а еще одна девушка прохаживается неподалеку, разглядывая книги в кожаных переплетах на полках. Темные деревянные половицы издают едва заметный скрип при ее шагах. Их звук кажется почти таким же громким, как стук по клавиатуре парня, сидящего ближе всех ко мне. Третий этаж — самая безлюдная часть библиотеки, расположенная далеко от любых книг, имеющих отношение к учебной программе. А еще сюда поставили самые неудобные стулья. Но это мое любимое место. Скрытое от людей. Тихое. Никаких отвлекающих факторов. Никто не видит мой экран, когда я сижу спиной к стене, и у меня отличный обзор на каждого, кто заходит в эту зону или выходит из нее. Я прищуриваюсь, глядя на снимок с места преступления, и пытаюсь игнорировать то, как сжимается живот, пока воспоминания о Мэддоксе из сна, трахающем меня у холста, горят перед глазами. Похоть медленно отступает настолько, чтобы я смогла изучить отметины на теле жертвы, а затем любые мысли о нем испаряются. По коже пробегают мурашки, когда я обвожу взглядом шестиугольные формы, вырезанные на спине мужчины. Это похоже на эмблему в виде пчелиных сот в книгах с утерянными данными выпускников за те годы, когда университет оканчивали жертвы Тени. Они обязаны быть связаны. Другого пути просто нет. Что бы ни скрывалось за этими сотами, там найдутся ответы. Я не уверена, как это связано с моим отцом, но не сомневаюсь, что связь есть. Упоминал ли он когда-нибудь пчел или что-то в этом роде? Кажется, когда я была ребенком и он однажды приехал на пару дней, то рассказывал кучу всего об иерархии этих насекомых, но больше я ничего не припомню. Кажется, мама упоминала, что он состоял в студенческом братстве. Как же оно называлось? Я даже не помню, где он работал во время учебы. Он как-то говорил мне, но это было многолет назад. Мог ли мой убийца иметь какое-то отношение к папе? Пожалуй, это притянуто за уши. Хотя у них точно было кое-что общее. Насколько я могу судить, многие жертвы Тени учились в Крессвелле. Как и папа. Возможно, он даже знал кого-то из погибших. Потирая шею, я переключаюсь между фотографиями, чтобы получше рассмотреть отметины. Лоуренс сказал, что отдел по борьбе с организованной преступностью взял это дело под свой контроль из-за показательного стиля убийства и пыток, происходивших незадолго до смерти. Символы, вырезанные на коже жертвы, — единственная причина, по которой Лоуренс подумал, что это может быть «мой человек». Даже с одного взгляда я уверена, что это не он. Рваные линии, покрывающие грудь мужчины, далеки от идеальных. Я имею в виду, что он мог вырываться и сопротивляться нападавшему. Но Тень всегда работает с определенным изяществом и художественным замыслом. Он ни за что не сделал бы такие неровные отметины, не говоря уже о том, чтобы выстрелить кому-то в голову и не попасть точно по центру. Я бы не назвала это подражателем, но... возможно, я уже видела другую жертву, искромсанную подобным образом. Или им это выжигали как клеймо? Я помню, что в каком-то убийстве несколько месяцев назад присутствовало что-то шестиугольное. Это было одно из первых дел, которые показал мне Лоуренс, еще до того, как он начал регулярно снабжать меня материалами. Возможно, где-то орудует другой серийный убийца, и это его почерк. Но как все связано с Крессвеллом? Не раздуваю ли я муху из слона? Грохот разносится по всему залу. Я вздрагиваю, закрываю картинку и резко перевожу взгляд на источник шума. Я поднимаю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как девушка в немом извинении поднимает руку, подбирая упавшую книгу. Я снова откидываюсь на спинку стула. Может, я и правда драматизирую. Но... почему бы не проверить похожие убийства, верно? Вентилятор моего ноутбука начинает работать на пределе возможностей, когда я открываю интернет-браузер и ищу в местных новостях информацию о недавних смертях в надежде найти имя погибшего. Когда полчаса проверки извещений о смерти за эту неделю и новостных статей об убийствах не приносят никаких результатов, я меняю тактику и ищу любых жертв убийств с похожим символом на теле, но не нахожу ни одной. Даже в университетской базе данных уголовных дел юридического факультета. Нет ни намека на что-то хотя бы отдаленно похожее на эту форму. Я провожу ладонью по лицу. Ничего не находится, хотя я готова поклясться, что видела жертву, у которой этот символ был выжжен на груди. Моя нога отстукивает ритм по полу. Где-то есть связь. Этот университет замешан в происходящем — я бы поставила на это деньги. Я захлопываю ноутбук, вскакиваю на ноги и направляюсь к стеллажам в поисках книг, посвященных истории Крессвелла. Более старые экземпляры хранятся в зале артефактов, но Крессвелл обожает беречь свое прошлое. Так что где-то здесь должно быть более новое издание или его электронная версия. Мои пальцы скользят по корешкам, пока я не нахожу тот, что может помочь. «История Университета Крессвелл». Я хватаю эту книгу и еще парочку других, чтобы отнести к своему столу. Я просматриваю указатель в поисках ключевых слов, которые могли бы подойти, перебирая книгу за книгой, пока не добираюсь до самого низа стопки. «Рождение знания и власти». Если бы на обложке не было изображения герба университета, я бы подумала, что это какая-то случайная книга по философии. Спустя всего несколько секунд изучения указателя я нахожу слово, которое заставляет меня насторожиться:пчеловодство . Я перелистываю на страницу и нахожу нужный фрагмент. Мои глаза мечутся по строчкам, а мозг лихорадочно выстраивает взаимосвязи, достойные заядлого сторонника заговоров. Здесь есть снимок группы мужчин в костюмах, собравшихся вокруг одиночного улья перед фонтаном во внутреннем дворике. Согласно тексту, когда Крессвелл только открылся три века назад, группа студентов, преподавателей и местных чиновников объединилась, чтобы создать общество пчеловодов, а собранный мед они бесплатно отдавали местным жителям. Они встречались каждую неделю, и с годами, по мере того как росло число студентов, основатели клуба начали привлекать к участию новых учащихся. Приглашение в эту группу считалось огромной честью. Якобы даже мэры, губернаторы и случайные владельцы бизнеса вступали в общество пчеловодов исключительно по приглашениям. Мужчинам, получившим доступ, выдавали значки в форме пчелиных сот. Я вывожу на экран изображение жертвы, перевожу взгляд на оттиск в книге выпускников и всматриваюсь в значок, приколотый к лацкану мужчины на фотографии. Они совпадают. Тот же рисунок, те же четыре шестиугольника. Расположение пчелы. Не думаю, что смогла бы хоть когда-то представить своего папу занимающимся пчеловодством. Кажется, я схожу с ума, потому что ну не может в Нью-Йорке — из всех возможных мест — существовать смертельно опасная группировка пчеловодов. Теперь я запуталась еще сильнее, чем час назад. Господи, у меня, кажется, начинается мигрень. Мой взгляд падает на напольные часы у одного из стеллажей. Без пятнадцати пять. Пятнадцать минут до моей предполагаемой встречи с Мэддоксом. Небеса, помогите мне. Я отбрасываю всякую осторожность и по пути к его кабинету покупаю еще один стакан кофе. К тому моменту, как я подхожу к его корпусу, стакан уже пуст, а мои нервы натянуты до предела. О чем он вообще хочет поговорить? Об инциденте с его братом? О том, что он хочет приобщить меня к пчеловодству? Он еще не выставил оценки за последнее задание. Что если он собирается сообщить, насколько ужасно я с ним справилась? Что если именно сегодня я узнаю, что теряю стипендию? Оплатить обучение я не смогу, так что мне придется попрощаться со своей привычной жизнью, и я никогда не узнаю, чем занимался мой отец. Может, он все-таки решил завалить меня. Я буду выполнять дополнительные задания, убирать его студию, проверять работы, стирать его вещи, буквальновсе , что он захочет, и я это сделаю. Лишь бы не потерять стипендию. Черт, я готова даже встать на колени, чтобы вымолить возможность пересдачи. Нет, плохая Рейна. Я смотрю на часы. Ровно пять. Сейчас или никогда. ---------- Глава 15 Глава 15 Рейна Я беру себя в руки и стучу костяшками пальцев по внушительной двери. Она открывается мгновенно, словно Мэддокс ждал прямо за ней. Никто из нас ничего не говорит. Мы бесстыдно смотрим друг на друга. Это кажется неправильным, будто я поощряю его за то, что несколько часов назад он делал вид, что меня не существует. Сейчас он даже не пытается скрывать, что разглядывает меня, — от сапог до колена и кружевных колготок до шелкового бордового платья, задерживая взгляд на тонкой черной ленточке вокруг моей шеи. Когда он облизывает нижнюю губу, моя кожа вспыхивает густым румянцем. Это уже было во сне. Он выглядит так же, как и на занятиях, за исключением того, что его волосы уложены аккуратнее, галстук поправлен ровнее, а одеколон пахнет чуть сильнее. На нем нет следов краски или графита, размазанного по руке. За последнее время это самый опрятный и собранный его образ, что я видела. Мэддокс отступает настолько, чтобы я могла протиснуться мимо него в кабинет, задев его твердые, рельефные мышцы. Его запах повсюду. На одежде, в воздухе. Это настолько затуманивает мне мозг, что я выпаливаю: — Вы не спите. Он приподнимает одну бровь, закрывая за собой дверь и запирая ее на замок. — А вы действительно проницательны. Назад пути нет. Я киваю на сложенный на диване плед, сдерживая желание указать вместо этого на мешки под его глазами. — Почему? С вами все в порядке? Он заминается, застигнутый врасплох. — Осторожнее, мисс Синага. Задавая подобные вопросы, вы ступаете на опасную территорию. — У меня есть такая привычка. Его ноздри раздуваются. — Я прекрасно осведомлен о ваших ночных рандеву. Так, стоп, назад. Возможно, это вообще не связано с моими оценками, а нужно толькодля того, чтобы в очередной раз перемыть кости теме, которую мы обсуждали уже до тошноты. Если мне не изменяет память,я вообще-то нанего злюсь. — Вы пригласили меня в свой кабинет, чтобы обсудить, чем я занимаюсь в свободное время, мистер Шоу? Если проявление моей свободы воли — это единственная причина нашей встречи, то я хочу, чтобы вы знали: я вас услышала и понимаю ваше беспокойство. Я отказываюсь повторять наш прошлый разговор. Проще направить нас к теме его брата. Сцепив пальцы замком, он неторопливо подходит к своему компьютерному креслу и садится. Он закидывает ногу на ногу, опирается локтями о подлокотники и пристально смотрит на меня, нацепив свою раздражающую маску равнодушия. Он вторгается в мое личное пространство, даже находясь на другом конце комнаты. Я чувствую себя голой, стоя здесь, выставленной ему на обозрение. Но я не двигаюсь. Я позволяю ему снова скользить по мне взглядом — и на самом деле наслаждаюсь этим. — Вот как? Зеленые глаза перемещаются на диван рядом с ним. Молчаливый приказ сесть. Я выдыхаю и после секундного колебания следую ему. Опустившись на кожаный диван, я оставляю сумку и чехол для камеры на полу, кладу на колени подушку и плотно сжимаю ноги. Именно здесь разворачивался мой постыдный сон. Его взгляд опускается к моим бедрам и он точно знает, о чем именно я думаю. Мой кадык дергается, и я лихорадочно пытаюсь связать хоть пару слов, чтобы перестать представлять, как сокращался его пресс, когда он толкался внутри меня. Я смачиваю губы и произношу: — Для вашего брата было бы неправильно встречаться с одной из ваших студенток, поскольку это поставило бы вас в компрометирующее положение. С нашей стороны было бы проявлением неуважения, если бы мы с вашим братом попытались построить какие-либо отношения, и у меня нет намерения усложнять вам жизнь в этом плане. Он хмурится и молчит четыре секунды. Я знаю это точно, потому что считаю про себя. — Хорошо. Спасибо. Поскольку я полная дура, которая никогда не может оставить все как есть, и мне хочется проверить, действительно ли он ревновал, я продолжаю: — По крайней мере, до конца семестра. В груди все сжимается, когда в его глазах оживают намеки на того зверя, которого он прячет под своим безупречным внешним видом. — Вы меня неправильно поняли. Считайте мое беспокойствобессрочным . Куда бы я ни посмотрел, вы везде, и вы — единственное, что я вижу. Еще немного, и я окончательно сойду с ума. Так что нет, мисс Синага, я не в порядке, и боюсь, уже никогда не буду, пока не выжгу вас из своих мыслей. Что? Атмосфера меняется. Воздух обрастает острыми зубами и колючей проволокой, стягивающей мои легкие. Мэддокс наклоняется вперед в своем кресле, упершись локтями в колени. Он нависает надо мной, даже не вставая. Учитывая, как он близко, мне едва ли хватит места, чтобы броситься наутек. В одну минуту он ведет себя так, будто презирает меня, а в следующую смотрит на меня как одержимый. — Позвольте мне прояснить это для вас раз и навсегда, любовь моя: я не хочу причинять вред своему брату, так что не вынуждайте меня. Любовь моя. Он... Онревновал . Что вообще происходит? Шестеренки в моей голове крутятся с бешеной скоростью, пока я до побеления костяшек вцепляюсь в подушку. Затем все замирает. На короткое мгновение его взгляд падает на мои губы. Время останавливается. Каждая клеточка моего тела напрягается от осознания происходящего. — Я не понимаю, о чем вы говорите. — Мои слова звучат громче шепота. — Если вам нужен кто-то, кто лучше подбирает слова, найдите поэта. Он открывает блокнот на столе и вырывает листок, чтобы что-то на нем написать. Протянув мне бумагу, он награждает меня выразительным взглядом, граничащим с чистой яростью. — Раз уж мы заговорили о моембеспокойстве , — произносит он сквозь стиснутые зубы, — если вы хотя быподумаете о том, чтобы завалиться на очередное место преступления… Вы. Звоните. Мне. Серьезно, опять? Почему он просто не оставит тему в покое? — Я так не думаю. — Тема не подлежит обсуждению, мисс Синага. И это не открытая дискуссия. Мне плевать, позвоните вы мне, напишете смс, отправите письмо на электронную почту или пошлете гребаного почтового голубя, но вы мне сообщите. — По мере того как он говорит, в его груди рокочет рычание, пронзая каждое слово и придавая ему остроту. — Я ясно выражаюсь,мисс Синага? Возможно, мне следовало бы испугаться. Наверное, стоило бы разозлиться из-за того, что он все еще пытается диктовать, как мне жить. Но вместо этого на задворках моего сознания зарождается тихий, тоскливый стон — просто от того, насколько отчаянно он стремится уберечь меня от опасности. Это неправильно, что моя кровь закипает. Неправильно, что мой живот сжимается под его смертоносным взглядом. Неправильно, что мне хочется вцепиться в его рубашку и прижаться своими губами к его губам, дать ему почувствовать то, на что он смотрел секунды назад. Я один раз киваю, хотя и знаю, что лгу ему. Я никогда ему не скажу. И не уверена, то ли дело в моем желании поиграть у него на нервах, то ли в том, что я и так обременяла слишком многих людей в своей жизни, и с моей стороны эгоистично втягивать в это кого-то еще. Он одобрительно хмыкает, указывает на свой компьютер и меняет тему настолько быстро, что у меня голова идет кругом. — Ваше задание. Прежняя маска снова на месте. Землю выбили у меня из-под ног, и я сижу на пятой точке, как ошарашенная дура. Мой мозг дает сбой, мечась из стороны в сторону в попытках осмыслить последние несколько минут. Я прочищаю горло и поворачиваюсь боком, чтобы видеть экран компьютера у стены. — Да, конечно. Пульс бешено колотится, пока я тереблю подушку, прокручивая в голове все им сказанное. Чем больше я об этом думаю, тем безумнее себя чувствую. У него просто не может быть ко мне чувств. — Ваш уровень вырос, — бросает он как бы невзначай. Что? — Спасибо, — произношу я на автомате. Я слишком потрясена, чтобы вообще сообразить, о чем он говорит. — Окружение само по себе рассказывает историю персонажа, не отвлекая внимания от главных деталей кадра. — Мэддокс указывает на обилие чистящих средств среди беспорядка на экране. Точно. Мое задание. Я прислушалась к его совету, но, возможно, зашла слишком далеко. — Цветовая гамма больше подходит для вашей концепции «Розовых чернил» и делает яркие цветовые акценты менее резкими. Контраст теплых и холодных тонов в кадре показывает эмоциональную полярность между яростью и отстраненностью. Мои ногти впиваются в ткань. Сейчас прозвучит это самое «но ». Он вот-вот развернется на сто восемьдесят градусов и скажет мне, насколько ужасен свет или как плохо выстроена композиция в некоторых сценах. Этого не происходит. Как и в прошлый раз, мы вместе смотрим короткометражку, и он объясняет мне, как превратить мою работу из просто хорошей в отличную. Небольшие нюансы, которые я бы и не заметила, вроде другого выбора реквизита или необходимости задержаться на пару секунд дольше в определенной сцене, чтобы усилить интригу. Мэддокс ставит на паузу момент, где убийца кромсает жертву лезвием, вырезая на теле скелет. — Вы убиваете его со слишком уж нежным изяществом. — Это все равно что сказать, что в смерти нет красоты. Я застываю как завороженная, когда его губы кривятся в полуулыбке. Это настолько редкое зрелище, что я мысленно фотографирую его и прячу в надежное место. Затем он наклоняется вперед и перебирает прядь моих волос. Меня словно парализует. Его палец ни разу не касается моей кожи, пока он медленно заправляет прядь мне за ухо. После этого он резко отдергивает руку, будто не смог совладать с собой, и возвращается к воспроизведению видео. Румянец, вспыхнувший на моем лице, вновь разжигает забытую ноющую боль внизу живота. После этого я не могу сосредоточиться ни на одном его слове и не способна заставить себя думать о композиции, раскадровке или чертовом освещении. Именно так все и начиналось в моем сне. Мэддокс пригласил меня в свой кабинет, устроился поудобнее рядом со мной на диване, чтобы посмотреть мое задание, а затем одно повлекло за собой другое, и мы поцеловались. Потом полетела одежда, а в голове вспыхнули искры, когда он вошел в меня. Мое внимание цепляется за оранжевый наконечник шприц-тюбика с адреналином, высовывающийся из его сумки. Я слишком взвинчена, чтобы мыслить логически, потому что с какой стати у Мэддокса тоже с собой ЭпиПен? — У вас есть аллергия? — выпаливаю я, прерывая его тираду. Его лоб прорезают морщины. — Если только не считать мою аллергию на идиотов, то нет. Я не сошла с ума. Он выставил того студентаиз-за меня. Он ввел запрет на орехииз-за меня. Я хмурюсь, вспоминая последнее место преступления, которое посетила, — то, где жертве в горло запихали миндаль. Это кажется в корне неправильным. Но до боли знакомым. В голове звенит тревожный звоночек. Я едва не фыркаю от абсурдной мысли, что Мэддокс Шоу может быть моим убийцей. В Нью-Йорке живет более восьми миллионов человек. Я не настолько самовлюбленная, чтобы считать сладости на месте преступления и миндаль отсылкой ко мне. О моей аллергии знают только Мэддокс и Кими, и да, я всегда ношу с собой маленький пакетик «Cheetos» и «KitKat», но Мэддокс вряд ли об этом знает. Было бы глупо даже допускать такую мысль. Да и как вообще выглядел бы этот разговор? Мэддокс, я знаю, кто ты. Скажи это вслух. Скажи. Серийный убийца. Ага, вряд ли. — А как насчет пчел? Вы ими увлекаетесь? В смысле, пчеловодством. Внутренне я сжимаюсь от стыда. Наверное, он еще не совсем в том возрасте, чтобы заниматься пчеловодством. Он смотрит на меня так, словно у меня выросли две головы. — Я похож на человека, который стал бы увлекатьсяпчеловодством? Это был глупый вопрос. — Просто, эм, это распространенная аллергия. — Я пытаюсь перевести все в шутку. — У вас есть аллергия на пчел? — Насколько мне известно, нет. Он скептически хмурится. — Хорошо. — Покачав головой, Мэддокс продолжает: — Как я уже говорил, здесь та же проблема, что и в прошлый раз. Само убийство не вяжется с преступлением. Я киваю в такт его словам, потому что не доверяю себе и боюсь ляпнуть какую-нибудь глупость. Мне нужно убраться с этого дивана, если я хочу думать о чем-то, кроме Мэддокса из сна, трахающего меня на нем. — Большая часть фильма то и дело транслирует темы чистоты и непорочности, однако убийство сопряжено с огромным количеством неоправданного кровопролития. Он смотрит на меня, ожидая ответа. — Он ведь душит его, — заикаюсь я. Я звучу так глупо. Это едва ли можно назвать полноценным предложением. Убийца на самом деле не душит его. Это скорее паршивый захват головы, который не привел ни к чему, кроме физического сопротивления жертвы. — Вы называете это удушением? — тихо произносит Мэддокс. Его взгляд прикован к моим губам. Нет, к шее. Температура поднимается слишком быстро, она обжигает мою кожу, и я снова оказываюсь там, под ним в своих снах, наблюдая за его толчками. Настоящий Мэддокс сидит прямо передо мной, и он тоже смотрит на меня так, словно любая мысль в его голове порочнее предыдущей, и он решает, стоит ли воплотить в жизнь каждую из них до единой. В груди все сжимается, когда его глаза темнеют, будто внутренний зверь выиграл битву и заметил свою добычу. — Откиньтесь назад. Требование застает меня врасплох. Рационально я понимаю, что я независимая женщина и должна дать отпор мужчине, думающему, что он может мной командовать. Иррационально же я хочу знать, почему он расстегивает пуговицы на манжетах своих рукавов. Послушание никогда не было моей сильной стороной. С подчинением авторитетам дела обстоят еще хуже. И все же я смачиваю нижнюю губу и нерешительно откладываю в сторону блокнот и подушку. Мой взгляд прикован к нему, я ловлю каждое его движение. Он делает то же самое. Каждое подергивание сухожилия. Скольжение шелкового платья по моей коже. Падение волос на плечо. Он видит абсолютно все. Поднявшись с кресла, он крадущейся походкой приближается и останавливается прямо надо мной. — Вы знаете, каково это — когда вас душат, мисс Синага? От напряжения, нарастающего внутри, становится трудно дышать. Я один раз качаю головой. Он тихонько хмыкает, о чем-то размышляя. Затем медленно, неторопливо, убеждаясь, что я смотрю, закатывает рукава до локтей. Каждое движение точное. Намеренное. Складка за складкой, он продолжает, пока я не начинаю видеть, как при каждом движении перекатываются мышцы на его предплечьях. Желание разгорается внизу живота, требуя близости. Сквозь шелковое платье я чувствую, как затвердели соски под лифчиком, не способным скрыть, насколько сильно этот мужчина на меня влияет. Мэддокс это видит. Я знаю, что видит, потому что он перестает закатывать рукав, уставившись на то, как вздымается и опускается моя грудь. Его ноздри раздуваются. О, это плохо. Но я не хочу его останавливать. Томным движением он продвигает колено между моих ног, перенося вес на край дивана. Он подается выше, пока не оказывается в считанных дюймах от самого сокровенного места между моих бедер, заставляя меня раздвинуть ноги еще шире. Я вцепляюсь в подлокотник, чтобы удержать себя и не сократить дистанцию. Если он пододвинется еще ближе, то почувствует, насколько я промокла. Осторожно, давая мне шанс сбежать куда подальше, Мэддокс кладет одну руку на подголовник позади меня, а другую опускает на мою шею. Один за другим его пальцы обхватывают мое горло, запрокидывая голову назад, так что у меня не остается другого выбора, кроме как тонуть в его облике. Я вздрагиваю под ним и хватаюсь за руку, удерживающую меня. Моя хватка длится всего секунду, после чего рука безвольно опускается в бок. Я всем сердцем верю: если бы сказала ему остановиться, он бы остановился. Поэтому, когда он сжимает пальцы, я остаюсь на месте. Его зеленые глаза вспыхивают, темнея до глубокого изумрудного оттенка, а затем зрачки полностью расширяются, когда мои губы приоткрываются. — В этом деле есть свое искусство. Если надавить на переднюю часть шеи слишком сильно, я просто перекрою вам трахею. — Его голос звучит глухо. Почти хрип. Он переносит ладонь, чтобы равномерно распределить давление вокруг моего горла. — Если прижму по бокам, вы все еще сможете дышать. — Он наклоняет голову, и его горячее дыхание обжигает мою теплую кожу. — Каждым своим вдохом вы обязанымне . Если я захочу, чтобы вы перестали дышать, — он сжимает пальцы сильнее, — вы перестанете. Я пытаюсь вдохнуть, но его пальцы сжимаются, и весь мир сужается до ощущения его кожи на моем горле. Тьма, которую я чуяла в глубине его души, выбирается наружу, чтобы поиграть с моей, и они слишком хорошо ладят друг с другом. Колено Мэддокса между моих ног пододвигается опасно близко, и в момент абсолютной слабости я подаюсь бедрами вперед, навстречу ему. Остатки моего воздуха выходят со свистом вместе с сильной дрожью в то самое мгновение, когда мы соприкасаемся. Я не могу думать ни о чем другом, когда прижиматься к нему своей ноющей киской ощущается настолько правильно. Ни о том, что он мой профессор, а я его студентка. Ни о том, что он душит меня на своем диване прямо в университете. Существует тысяча причин, почему этого не должно происходить. И еще миллион причин, почему это окончательно столкнет меня в пропасть, после чего я уже никогда не оправлюсь эмоционально. Каждая клеточка моего тела поет. Чувства обострены, превращая мой серый мир в самые разные оттенки цветов, которых я никогда раньше не видела. Я никогда не чувствовала себя такой живой. Никто и никогда не заставлял меня чувствовать себя так, и это сводит с ума, ведь он едва коснулся меня. Мне хочется вцепиться за это дурманящее чувство и никогда не отпускать. После всего, через что я прошла за последние несколько лет, я жажду получить хотя бы крупицу свободы. Освобождения. Шанса отпустить себя, потому что я упаду в лучшее место. Это больше, чем просто отвлечение внимания или средство достижения цели. Хотя бы сегодня я хочу сбросить с себя груз своего прошлого и будущего. Жить настоящим, и... мне любопытно, как далеко все зайдет. Если он переживает за свою работу, то может отпустить меня, и мы притворимся, что ничего этого не было. Но пока этого не случилось, даже конец света не заставил бы меня перестать покачивать бедрами в такт движениям его колена. Из-за трения я прикусываю губу, чтобы сдержать рвущийся наружу звук. Мои веки тяжелеют, когда в глубине его горла зарождается тихий рык. — То, что я хочу сделать с тобой, любовь моя... — Его голос звучит хрипло. Сдавлено. Одержимо. Мэддокс смещает колено, сильнее надавливая на чувствительный клитор. По позвоночнику пробегает вспышка наслаждения. Я скулю от ноющей боли, пульсирующей внизу живота в бешеном ритме. Его запах действует на меня как самый настоящий афродизиак. Я пьяна от его близости. Я вцепляюсь ногтями в его руки — безмолвная просьба сделать это снова. Он тихо матерится сквозь зубы и отпускает мое горло, упираясь обеими ладонями по обе стороны от моей головы, запрещая себе прикасаться ко мне. — Останови меня, пока я не совершил ошибку. Эти семь слов отрезвляют. Я не хочу быть чьей-то ошибкой, и меньше всего —его . Я пытаюсь отползти от его ноги, чтобы вырваться из зоны его притяжения, но замираю, когда он удерживает меня на месте, наклоняя свое лицо к моему. Его щетина едва касается моей кожи, а губы достаточно мягкие, чтобы оставить еле заметный след. Когда он заговаривает, я не узнаю его голос. Он стал темнее, будто верх взяла другая его сторона. — Я не говорил, что вы можете вставать. Противоречивые сигналы.Опять . Взгляд Мэддокса опускается к моим губам; он медленно облизывает свои, желая почувствовать их вкус. — Вы свободны тогда, когда я скажу, что вы свободны, мисс Синага. Я вздрагиваю от его глубокого тенора, а внутри все сжимается от вожделения. Если я не уйду отсюда, то стану той самой ошибкой, которой он меня считает. — Это плохая затея. — Мои слова звучат так тихо, что он почти не может их расслышать. — В этом-то мы и похожи. Нам обоим нравятся плохие затеи. Он застывает так на мгновение. Смотрит на меня. Изучает. В последний раз прижимается ногой к моей киске, чтобы посмотреть, как я заерзаю. Затем он отстраняется, подкатывает к себе кресло и садится прямо передо мной, настолько близко, что из-за его ног я не могу свести свои. — Если хотите уйти, то, полагаю, вы прекрасно знаете, где дверь. Мне стоит это сделать. В следующие пять секунд мне нужно убрать свою пятую точку с этого дивана и сбежать из кабинета, потому что ничего хорошего из этого не выйдет. Мэддокс — мойпрофессор . Если я оговорюсь или сделаю глупость, моей стипендии конец. Мое будущее окажется под ударом. Моя надежда узнать свою семью будет уничтожена. Но я все равно не бегу. Бог знает почему я остаюсь там, где сижу, глядя на мужчину, зажигающего фейерверки у меня в животе. Мэддокс может пустить все под откос, и все же я прикусываю нижнюю губу, представляя, как он целуется. Будет ли он щедрым любовником? Продолжит ли он смотреть на меня так одержимо? Если я соглашусь на то, что между нами назревает, это окончательно разрушит мою психику. Я никогда не была сторонницей связей на одну ночь. Я уже потеряла родителей, и у меня нет никакого желания терять кого-то еще, кто мне дорог. Секс с ним привяжет меня к нему еще сильнее, хотя я и так не должна этого допускать. Но мне хочется чувствовать себя желанной. Окруженной заботой. В его глазах я единственная в этой комнате и единственная, кто имеет значение, — и прямо сейчас он смотрит на меня с готовностью все это дать. Пусть даже всего на несколько минут. Пусть даже все это не по-настоящему. Я все равно этого хочу. Он принимает мое молчание за ответ. — Дай мне свою ногу, — приказывает он, откидываясь на спинку кресла. Как он умудряется оставаться настолько спокойным? Мне кажется, я вот-вот взорвусь. Резко вдохнув, я сжимаю ноги, задевая при этом его колено. — Вам…тебе больше нельзя ко мне прикасаться. Если он сделает это, я сорвусь слишком глубоко и слишком быстро. — Не буду, — обещает он. Нам нужны границы. Я сглатываю, пристально глядя на него в попытке убедиться, что он не собирается снова резко сменить тактику. Выдерживая тяжелую паузу, я выполняю его просьбу: осторожно приподнимаю ногу в сапоге до колена, подставляя ее в его выжидающую руку. Он опускает мою пятку себе на колено, и его ладонь скользит вверх по моей икре к голенищу сапога. Прямо сейчас я жалею, что мы вообще установили это правило. Я бы душу продала, чтобы почувствовать прикосновение его кожи к моей. Зеленые глаза остаются прикованы к моим, пока он неторопливо ведет бегунок молнии вниз, крепко удерживая одну ладонь под моим коленом. До мучительного близко к тому, чтобы коснуться меня. Болезненно рядом с той невидимой чертой на песке, которая должна удержать меня от потери контроля. Мы ничего не сделали, а я уже тяжело дышу. Он не коснулся меня, а я уже знаю, что никогда не стану прежней. Он ставит сапог возле дивана, а затем переходит ко второму. Мышцы живота сжимаются все сильнее с каждым дюймом расстегивающейся молнии, и мое тело буквально плавится, когда он аккуратно опускает мою ногу на подлокотник. Тот же ритуал повторяется со вторым сапогом, и когда он сдвигает мою ногу в сторону, подол платья съезжает к бедрам, открывая ему четкий вид на мои черные хлопковые трусики. Они просвечивают сквозь колготки. Сливаясь с кружевом, они создают красивую картину специально для него — и картина эта, должно быть, действительно прекрасна, потому что при виде нее его взгляд становится хищным. Время останавливается. Он не делает ничего, только смотрит на меня. Его взор мечется от моей киски к груди, затем к лицу и обратно, будто он не может решить, какую именно часть меня поглотит первой. Это совсем не похоже на весь мой предыдущий сексуальный опыт. В нем не было и капли того жара, что пылает между нами и в моих венах. Я даже не подозревала, что можно чувствовать себя подобным образом. — Снимите колготки. Мое горло пересыхает. Подчиниться кажется самым естественным делом, хотя все наши отношения строились на сопротивлении. Я приподнимаю бедра, чтобы стянуть тонкую ткань, но он останавливает меня прежде, чем я успеваю опустить ее ниже бедер. — Медленно. В ушах шумит кровь. Я делаю глубокий вдох. Нерешительно зацепив большими пальцами резинку, я плавно веду ткань вниз по ногам, чтобы он не упустил ни единого дюйма кожи, которую я ему преподношу. Мэддокс проводит рукой по губам, запускает пальцы в волосы, опускает ладонь по лицу, а затем сжимает пальцы в кулак и снова прижимает его к губам. Он тоже жалеет об этом правиле. Я не недотрога, просто у меня маловато опыта. Конечно, у меня были парни, с которыми я занималась разным. Классические вялые сексуальные интрижки в темноте и полной тишине. Из тех, после которых я шла домой, чтобы довести дело до конца, потому что, пока они получали разрядку, я мысленно составляла список покупок. Что-то подсказывает мне, с Мэддоксом такого не будет. Наше рваное дыхание смешивается в воздухе. Холод мягкой кожаной обивки дивана целует мою кожу. Еще одно ощущение, от которого внутри меня так и сыплются искры. Он забирает колготки, оставляя меня в одном платье и насквозь промокших трусиках. Секунды тянутся одна за другой. Он просто смотрит. Сосредоточенно изучает каждую деталь моего тела. В груди все сжимается, пока Мэддокс рассматривает мои татуировки. Он прослеживает взглядом линии рисунков. На одном бедре — змея, обвивающая косу, и полумесяц, на другом — гигантская хризантема, а также кинжал, пронзающий череп. На голени, поднимаясь к боковой стороне колена, красуются розовые пионы с жирными черными контурами. Остальные скрыты под платьем. В животе все пустеет, когда я прослеживаю за его взглядом, устремленным на шрамы на моих бедрах. Чувство унижения отзывается кислотой в горле. Как я могла забыть о них? В подростковом возрасте мне было трудно смириться с тем, почему отец меня бросил. Мама уверяла меня, что все из-за его работы, но я не верила. Единственный логический вывод, к которому тогда пришла, — я была недостаточно хороша. Может, если бы я получала оценки получше, он бы остался. Может, если бы я снимала фильмы получше, он бы приезжал чаще, чем раз в год. Может, если бы я была идеальной дочерью, наша семья не разрушилась бы. Мама была бы счастливее с любовью всей своей жизни. Это была моя вина. Так я себе говорила. А потом я твердила себе, что если все будет достаточно плохо — еслимне будет достаточно плохо, — он вернется домой. Он меня исцелит. Ничего из этого не произошло. И тогда на смену пришла злость. Я делала это ради внимания, да. Но еще и потому, что хотела контролировать обстоятельства, которые контролировать была не в силах. На секунду — на одну мучительную секунду — я пугаюсь, что Мэддокс тоже сочтет меня недостаточно хорошей. В его глазах вспыхивает ярость, пока он продолжает смотреть. Я никогда не стыдилась своих шрамов и не чувствовала необходимости что-то объяснять. И все же Мэддокс смотрит на меня, готовый вот-вот обрушить целую тираду припасенных крепких выражений. Я уже собираюсь опустить ноги и прикрыться платьем, чтобы накричать на него первой, когда он начнет разносить меня в пух и прах. — Эти чертовы ноги, — бормочет он себе под нос так тихо, что я едва слышу. — Идеальные. У меня с языка уже готова сорваться просьба повторить, потому что я точно не могла расслышать это правильно. На моей коже отпечаталось мое прошлое, весь мой тяжелый багаж, а он смотрит на меня так, будто я само совершенство. — Живо. Сними. Трусики. Я смотрю на него, сомневаясь, серьезно ли он это. Сомнения испаряются, когда мой взгляд опускается к внушительному бугру в его брюках и я вижу болезненное выражение его лица.Я причина его страданий. Каким бы опустошенным ни было мое собственное состояние, для него это самая суровая пытка. И это дает мне власть. Внутри все трепещет от вожделения. На этот раз я действую медленно, хотя мне никто не приказывал. Мое внимание приковано к нему, пока я томно стягиваю черную ткань по бедрам. На ней маленький черный бантик и кружевная отделка, подчеркивающая изгиб бедер. Невинно и в то же время страстно. Идеальное сопоставление с тем, что я чувствую в эту секунду. Я высвобождаю одну ногу, позволяя белью повиснуть на другой, покоившейся на подлокотнике его кресла, и, клянусь, он перестает дышать. С гораздо большей уверенностью, чем следовало бы, я подтягиваю пятку ближе к бедру, выставляя напоказ каждый свой уязвимый сантиметр, чтобы он все видел. Сердце замирает в ожидании его реакции. Он смотрит. И смотрит. И смотрит. Губы Мэддокса приоткрываются. Потерянный. Завороженный. Застывший. — Искусство, — слышу я его шепот. Я сижу на диване своего профессора, голая ниже пояса, закинув ноги на его кресло. Он смотрит на меня с внезапным благоговением. Он качает головой, подается к краю сиденья и ведет жестокую борьбу с собой, чтобы не прикоснуться ко мне. — Чертовски красива, — хрипит он, вцепляясь в кресло. Сила бурлит в моих венах. Я практически вибрирую от нее. Я ставлю его на колени без единого слова. — Посмотри, как ты промокла для меня, любовь моя, — произносит он с благоговением. Любовь моя . Он называет меня так уже в третий раз. Я могла бы к этому привыкнуть. Трепет пробегает по моему телу, когда я веду пальцами по внутренней стороне бедер. Ритм его дыхания меняется, становясь коротким и резким, и сбивается еще сильнее, когда я добираюсь до киски. Электрический разряд прошивает все тело, стоит мне коснуться пальцами сверхчувствительного клитора. Перед глазами вспыхивают белые полосы, я заставляю себя зажмуриться и подавляю рвущийся стон. — Нет. Глаза на меня. — Его голос звучит хрипло, будто он только что проснулся. Мой взгляд сталкивается с его взглядом. Не в силах сдержаться, я снова провожу пальцами по клитору, и от этого прикосновения мои бедра выгибаются. Это завораживает — видеть, как его расширенные зрачки фокусируются на каждом движении. Я никогда не считала себя садисткой. Да и мазохисткой, если на то пошло, тоже особо не была. Но вид того, как он мучается из-за необходимости держать руки при себе, пробуждает во мне какую-то зловещую часть. Это подстегивает меня, наполняя смелостью, нужной для того, чтобы надавить сильнее и ласкать себя так, как я люблю делать это глухой ночью. Моя голова откидывается на спинку дивана, когда наслаждение усиливается. У меня никогда раньше не было зрителей, и я ловлю себя на мысли, что мне нравится порочность происходящего. До тех пор, пока на меня смотрит Мэддокс. Его взгляд прослеживает за каплями влаги, стекающими по моему бедру. — Ты изрядно испачкала мой диван. На следующем движении пальцев я прерываю стон судорожным вздохом. Кружевные оборки лифа виднеются над изгибом выреза, и он хмурится, воспринимая их как личное оскорбление. Подавшись вперед, он развязывает завязку, скрепляющую верхнюю половину моего платья. Шелковая ткань соскальзывает, открывая ему беспрепятственный вид на мой черный лиф. Прядь каштановых волос падает ему на лоб из того растрепанного беспорядка, который устроили его собственные руки. Сухожилия на его предплечьях натягиваются от того, с какой силой он вцепляется в подлокотник, и из меня вырывается первый сдавленный стон. Этот звук ломает его. Только так можно описать то, как он наклоняется вперед, упираясь локтями в колени, — он лишь в последний момент удерживает себя от того, чтобы разрушить установленный нами барьер. — Ты сводишь меня с ума, Рейна. Рейна . Нефрит в его глазах сменяется чернотой вместе с гортанным рыком. Кажется, он не может решить, то ли ему убить меня, то ли затрахать прямо на этом диване. От этого безумного взгляда мои мышцы сокращаются и вытягиваются, и я не могу удержаться от того, чтобы скользнуть двумя пальцами внутрь себя. По мне проходит дрожь. Еще . Мне нужно еще. Я отбрасываю последние крупицы самообладания и добавляю еще один палец, представляя, что они принадлежат ему. — Мистер Шоу, — скулю я. — Вот так, любовь моя, — его голос звучит хрипло. — Скажи это еще раз. Я изгибаю пальцы, и мои бедра дергаются. — Мэддокс. —Черт . Стоны сами собой срываются с моих губ, пока я продолжаю двигать пальцами внутри себя. Это ощущается лучше, чем в любой другой раз, когда я ласкала себя сама. Кто-то мог бы услышать меня, но мне абсолютно плевать. Я зависима от его полного муки взгляда. Я питаюсь его отчаянием. — Если бы ты знала, в каких только позах я тебя не представлял, ты бы постоянно текла от одной только мысли обо мне. — Слова прорываются сквозь сцепленные зубы. — В каких, например? — тяжело дышу я, пока влага капает на диван. Все звуки, срывающиеся с моих губ, бесстыдны, и от этого нужда разгорается еще сильнее. Я прикусываю нижнюю губу и раздвигаю ноги шире, чтобы ввести пальцы глубже. От обострившихся ощущений мои глаза закатываются, и я смутно осознаю, что из его рта сыплется череда ругательств. Он смотрит на меня как человек, запертый в тюрьме собственного производства и весь последний век пытающийся расшатать прутья решетки. Желваки на его челюсти ходят ходуном, грудь вздымается с каждым тяжелым вздохом. — Я представлял, как раздеваю тебя, пока на тебе не останется ничего, кроме этой чертовой крошечной юбки. А потом я бы затрахал тебя прямо у окна, чтобы каждый мог видеть. — Мое дыхание перехватывает, пока он продолжает. — Я бы поставил тебя в сотню разных поз, чтобы все они знали, что я способен с тобой сделать. Я не знаю, что шокирует больше: тот факт, что он говорит такие вещи, или то, что он вообще думает обо мне. Голос в глубине моей головы пытается нашептать, что он произносит это лишь из-за ситуации, в которую мы себя загнали, но я заглушаю его. — Я думал о том, как завяжу тебе глаза, позволю бродить по моей мастерской и трахну тебя у первого попавшегося холста, к которому ты прикоснешься руками. — Он качает головой. — Реальность с тобой лучше любого сна, что я мог бы наколдовать. Твоя киска — настоящий шедевр. Внутри все сводит спазмом, и я ускоряю темп. Мои бедра выгибаются, пульс бьется как сумасшедший. Если он прикоснется ко мне — хотя бы просто проведет рукой — мне конец. Он стонет: — Тебе не следовало оставаться со мной наедине. Я уничтожу тебя. Буду трахать до тех пор, пока ты не сможешь ходить. Я лишу тебя способности говорить, так громко ты будешь кричать. И знаешь что? Я едва могу держать глаза открытыми, не говоря уже о том, чтобы связать пару слов. — Я задал тебе вопрос, мисс Синага. — Это звучит почти как рык. — Что? — срываясь, выдыхаю я. Я уже на самом краю. — Ты будешь хорошей девочкой, будешь смотреть на меня, пока кончаешь на диване своего профессора, и тебе это, черт возьми, понравится. Это становится последней каплей. Молния взрывается в каждой клеточке моего тела. Белая вспышка жара ослепляет меня. Я падаю. Кричу, и нет никакой спасательной шлюпки, чтобы меня подхватить. Это продолжается и продолжается, пока у меня не иссякают силы. Зеленые глаза сменяются черными, карими и золотыми, пока мир вокруг вращается. Это не те слова, под которые мне хотелось бы кончить, но переключатель щелкнул. Мэддокс вернул себе бразды правления и проник мне под кожу. Я в его власти настолько же, насколько он в моей. В какой бы омут мы ни падали, мы делаем это вместе. Падаем на один и тот же меч. Хотя чувство единения — это совсем не то, что я испытываю. Это взаимная связь, и она куда опаснее. Такая сильная, что от нее можно заболеть. Дрожь прошивает меня насквозь, когда я вынимаю пальцы и осторожно опускаю дрожащие ноги на пол. Я не успеваю даже пошевелиться, чтобы привести себя в порядок и убрать весь наш беспорядок — он хватает меня за руку и обхватывает губами те самые пальцы, которыми я только что довела себя до оргазма. Язык Мэддокса проходится по ним, слизывая остатки моего желания. Он продолжает пристально смотреть на меня. Тихий звук рокочет в глубине его горла, заставляя меня ахнуть. — Тебя подослали, чтобы меня уничтожить, — шепчет он, когда наконец отпускает меня. Стук в дверь заставляет меня подскочить на ноги, и я без раздумий бросаюсь прочь от него, сжимая в руках сапоги и колготки. Румянец полыхает на моих щеках. О боже. Что, если кто-то меня слышал? Единственное, что хуже мужчины, спящего со своей студенткой, — это женщина, спящая со своим профессором. Мэддокс бормочет проклятия, которых я не разбираю; я слишком занята тем, что панически натягиваю на себя одежду, чтобы выглядеть так, будто я не ласкала себя только что пальцами на глазах у своего профессора. Я даже не успеваю вернуться за трусиками, оставшимися на диване — Мэддокс распахивает дверь и рычит: —Что? Мне нет дела до их разговора. Посмотреть на Мэддокса я тоже не решаюсь. Я закидываю сумку на плечо, хватаю пальто и мельком бросаю взгляд на студента у двери. Я узнаю его по одному из моих занятий. Его зовут Алекс или Эндрю, или как-то так. Каким-то образом я собираю всю волю в кулак и, притворившись, что все в порядке, бросаю Мэддоксу «спасибо» и «увидимся», после чего на всех парах уношу оттуда ноги. Мои бедра липкие, я тяжело дышу и все еще чувствую тепло его губ вокруг своих пальцев. Боже правый. Я только что трахала себя пальцами на глазах у своего профессора. ---------- Глава 16 Глава 16 Мэддокс Я не должен быть здесь. В своей жизни я натворил немало глупостей, но эта — без сомнения, самая безрассудная из всех. И я совершаю ее уже в третий раз. Все это может закончиться грандиозным провалом. Мой взгляд отрывается от ее спящей фигуры на мгновение, необходимое для того, чтобы коснуться карандашом бумаги и нанести перекрестную штриховку на тени под ее челюстью. У Рейны милая маленькая комната. Акцентная стена с открытой кирпичной кладкой, украшенная старыми кинопостерами и арт-принтами, повсюду съемочное оборудование, фотографии матери и друзей, пара пачек печенья «Hello Panda» и чипсов «Kusuka», книжная полка с четырьмя разными изданиями «Франкенштейна» Мэри Шелли и шестью специальными изданиями произведений Говарда Лавкрафта. Именно такой я ее комнату себе и представлял. Деталь, доставляющая мне бесконечное удовольствие, — это выкидной нож на ее прикроватной тумбочке. Похоже, инстинкт самосохранения у нее все-таки есть. Правда, никудышный, раз она так и не почувствовала моего присутствия. Как и в прошлые два раза, я дождался, пока она уснет, прежде чем проникнуть в ее квартиру. У меня искушение просто закинуть ее на плечо и унести к себе домой, поскольку я, кажется, не могу обрести ни минуты покоя, когда ее нет рядом. Впрочем, когда она рядом, я его тоже не нахожу. Но сидя здесь, в темноте, или там, на занятиях, с блокнотом в руках, я ловлю себя на том, что снова получаю удовольствие от процесса творчества. На мне лежит груз ответственности — ведь я должен отдать должное ее красоте, но эти идеально несовершенные наброски стали той редкой вещью, что приносит мне утешение. Я уже и забыл, каково это — рисовать для себя, не боясь чужого осуждения. Признаться, я немного разочарован тем, что она спит в штанах, пушистых носках и футболке. Я бы предпочел, чтобы она спала обнаженной, хотя сомневаюсь, что мой разум, и без того помутившийся из-за Рейны, смог бы выдержать подобное зрелище. Сегодня днем, когда на ней еще были колготки, я вел себя не как человек, а скорее как дикий зверь. А уж когда они были сняты, я был уверен, что цепи, удерживающие мое самообладание, вот-вот лопнут. Она была в моем кабинете несколько часов назад, а я до сих пор не могу выкинуть из головы образ ее тела на моем диване. Звуки, которые она издавала. То, как дрожали ее ноги. Очертания сосков сквозь лифчик. Ее вкус. Звук моего имени на ее губах. Оно звучало как мелодия — мучительно соблазнительная мелодия. Ей повезло, что она удерживала одну ногу на моем стуле, удерживая меня на расстоянии. Иначе я бы упал на колени и уткнулся лицом между ее божественных бедер. Мой рот ласкал бы каждый дюйм ее тела — ее шрамы, татуировки, ее восхитительную загорелую кожу. Если бы это не было надувательством, я бы попросил ее остаться точно в таком положении, чтобы я мог ее нарисовать. Но,конечно же, этот придурок аколит должен был все испортить. Чертов Шепард не мог просто написать мне смс, как нормальный человек, верно? Нет, ему обязательно нужно было явиться и испортить мой день. Седеющий ублюдок прислал свою новую ищейку-стажера, чтобы передать мое следующее задание, и то, как любопытно Алекс посмотрел на Рейну, пришлось мне не по душе. Еще один член Ордена попал под прицел. Проблема, с которой я смогу разобраться завтра. А пока я могу сидеть здесь и просто быть рядом с ней. К лучшему, что она ушла раньше. Подобное не должно повториться. Здесь просто слишком много рисков, которые я не могу себе позволить. Убийство — это не только форма искусства, это метод контроля. Из-за нее у меня нет никакого контроля. Это одновременно освобождает и раздражает. Хуже того — вызывает зависимость. Точно так же, как погружение в картину притягивает к себе, а лишение жизни пьянит. Я знаю, какое определение даютодержимости . Я понимаю ее значение. Но чувствовать это — нечто совершенно иное. Ей никогда не следовало пересекаться с кем-то вроде меня. Это последняя ночь, когда я позволяю себе смотреть, как она спит. В следующий раз, когда я останусь с ней наедине, я могу попытаться трахнуть ее. Если это случится, она никогда от меня не сбежит, потому что я никогда ее не отпущу. Я бы сделал Рейну Синагу своей. Но это стоило бы мне всего. Она меня избегает. Я все время рассчитываю встретить Рейну на территории кампуса, но этого так и не происходит. Ни разу я не заметил, как ее золотистые пряди мелькают вдали, убегая от меня. А это означает лишь одно — и мне это чертовски не нравится. Вчера, когда она пропустила занятия, я не на шутку разволновался. Собственно, я сразу предположил самое худшее. Подумал, что Орден до нее добрался, и отец пустил ей пулю в лоб, чтобы гарантировать, что я скреплю союз с Домом Дорнмонт. Подумал, что она отправилась искать следы моих убийств и закончила свои дни в какой-нибудь канаве. Впрочем, дураком в итоге остался я — ведь вместо этого обнаружил ее пьющей бабл-ти в компании подруги, Кими. Мысль о том, что она жалеет о случившемся между нами, оставляет противный осадок в желудке. Я-то, блять, уж точно об этом не жалею. На самом деле вся та встреча без конца прокручивается у меня в голове. Последнюю неделю я постоянно хожу с полустояком. Мне бы радоваться, что она увеличивает дистанцию, раз уж сам я, очевидно, на это не способен. Вместо этого я вне себя от ярости. Я не чувствую ни малейшего удовлетворения, если только она не находится где-то в поле моего зрения, а когда я все-таки ее вижу, то почему-то злюсь еще сильнее. Сегодня утром я караулил ее у кабинета киномонтажа как какой-то гребаный сталкер, просто чтобы убедиться, что она жива. А еще я заглянул к ее профессору по сценарному мастерству, чтобы поднять ее оценку с четверки до четверки с плюсом. Но с тех пор прошло уже несколько часов. Ради Ордена я убивал людей за существенно меньшее время. Не знаю точно, какое у нее расписание на вторую половину дня, но меня учили охотиться. Я ее найду. Все станет гораздо проще, как только я повешу на нее трекер. В кармане жужжит телефон. Я достаю его, чтобы прочитать сообщение. Фантастика. Еще больше работы. Как раз то, о чем я мечтал. Мне не то чтобы доставляет удовольствие играть роль убийцы на побегушках у тиранической системы, когда это не приносит никакой выгоды. Взбегая по ступеням к своему кабинету, я сухо киваю проходящим мимо студентам. Время обеденное — самый пик активности в университете, так что вежливое выражение лица мгновенно слетает со своего места после того, как я задеваю плечом слишком много людей. По крайней мере, в кабинете меня ждет хоть что-то хорошее. Я смогу проверить соцсети Николь и Кими — вдруг они выложили что-то с Рейной, чтобы еще раз удостовериться, что с ней все в порядке. В противном случае я заскочу в библиотеку, чтобы увидеть ее лично. Как только этот повод для беспокойства останется позади, я смогу сосредоточиться на живописи. Я закончил картину с ангелом на краю обрыва и начал две новые работы, над которыми трудился, пока Рейна меня игнорировала. Одна из них заставила меня переступить через такие внутренние барьеры, о которых я и подумать не мог, но все те ночи, что я провел… — Мэдс. Я замираю, так и не опустив ногу на ступеньку. — Мэдс, — повторяет она на этот раз тише. Если я развернусь, то очень надеюсь не увидеть там ту, о ком сейчас подумал. Проведя языком по зубам, я делаю глубокий вдох и медленно поворачиваюсь к женщине, ждущей меня у подножия лестницы. Гребаная Эбигейл Дорнмонт. Отлично. Теперь мое настроение испорчено окончательно. Ее губы растягиваются в нервной улыбке, а сама она так сильно сжимает бумажный пакет, что тот дрожит. Сдерживая вздох, я спускаюсь к ней, и она, оглядевшись на снующих туда-сюда студентов, тянется за поцелуем, от которого я уклоняюсь. — Что тебе нужно? — вздыхаю я. — Я принесла тебе обед, — пищит она и протягивает мне пакет. Я тупо на него уставлюсь. Контроля над моей личной жизнью им было мало, теперь мои родители решили поганить еще и мое рабочее место? — Уверен, за этот визит мне стоит благодарить матушку, — хмурюсь я, но тут же стираю все эмоции с лица, когда она вздрагивает. Будь на ее месте Рейна, и посмотри я на нее вот так, она бы только приняла вызов и заставила меня попотеть. Я почти уверен, что она ловит кайф, когда бесит меня. Если не считать моего брата, не было ни одного человека, способного выносить мою прямоту. До нее. Эби опускает глаза, утыкаясь взглядом куда-то мне в грудь. — Она сказала, что нам нужно больше работать на публику. Вздохнув, я зажмуриваюсь, после чего осторожно забираю пакет из ее рук — словно это бомба — и выдавливаю слова благодарности. Я не могу злиться на нее, когда она пришла сюда по приказу. И тем не менее: — Больше не приходи ко мне на работу. Она колеблется. — Но мне сказали, что нам нужно чаще появляться вместе. Не только на наших ужинах. Мама говорит, люди шепчутся, что вся эта женитьба — чисто ради выборов. — Значит, не все аколиты идиоты, — усмехаюсь я. — Неважно, что тебе там говорят. Моя работа — запретная зона. Если хочешь что-то организовать, напиши мне. Мне не нравятся сюрпризы, застающие врасплох. Мой голос звучит довольно мягко, но она сглатывает и уставляется на свои туфли, чувствуя себя пристыженной на глазах у всего университета. — Хорошо. — Вот и отлично, — я пытаюсь изобразить дружелюбную улыбку. Ключевое слово здесь «пытаюсь ». — Прекрасно поговорили. Спасибо за обед. Я разворачиваюсь, чтобы оставить ее заниматься тем, чем она там занимается целыми днями… Шопингом, скорее всего. Хобби моей невесты-светской львицы — тратить папочкины деньги. А вскоре и мои, если я не найду способ этого избежать. Я взбегаю обратно по ступеням, направляясь к своему кабинету, и выбрасываю еду в ближайшую мусорную корзину. Я бы не удивился, если бы матушка отравила ее или спрятала туда лезвия бритвы, просто чтобы держать меня в тонусе. Мое настроение летит в еще более крутое пике, когда я прохожу мимо Алекса — пацана, который нарисовался у моей двери через секунду после моего религиозного опыта с Рейной на прошлой неделе. Он ничего не говорит, только косится на меня и продолжает спуск по лестнице. Что это вообще такое? Мне что, суждено сегодня встретить каждого члена Ордена? Мне нужно либо нажраться до беспамятства, либо превратить кого-нибудь в арт-объект, чтобы выпустить пар. Браться за кисть в таком состоянии ни к чему хорошему не приведет. Моя выставка приближается, и я не могу позволить себе все просрать. Я почти не спал с тех пор, как в последний раз пробрался в спальню Рейны. Если я и дальше буду функционировать на пределе возможностей, то могу решить, что это отличная идея — пойти и прижать к стене маленькуюнагу 1 , потребовав ответа, почему она меня избегает. Когда я поднимаюсь на свой этаж, мой взгляд сталкивается с парой кофейно-карих глаз, в точности как у нее. Чертовщина какая-то. У меня уже галлюцинации. Нет. Не галлюцинации. Это она. Ждет у моей двери. Нервно перебрав пальцами, он прячет руки в карманы. Я быстро поправляю галстук, приглаживаю волосы и направляюсь к ней. Я и сам не знаю, чего хочу сильнее. Трахнуть ее прямо у стены в наказание за то, что превратила меня в одержимого подростка? Ласкать пальцами до тех пор, пока она не выложит каждую грязную подробность своих мыслей за эту неделю? Или посадить ее себе на лицо, пока мы оба не начнем задыхаться? Она как будто специально пытает меня этой своей короткой бордовой юбкой в шотландскую клетку, смотревшуюся бы куда лучше, будь она задрана у нее на талии. Или брошена на пол. Я не привередлив. Мой взгляд падает на ее обтянутые кружевом бедра, и мой полустояк превращается в полноценную эрекцию. Просто супер. К утру меня точно ждет разбирательство в отделе кадров. Моим единственным спасением остается то, что водолазка полностью закрывает ее грудь. Хотя это все равно слабо уменьшает соблазн сорвать зубами ее бюстгальтер и взять ее соски в рот. — Мистер Шоу. — Эти два слова вырываются у нее на одном дыхании. Я не могу понять, что это — нервы, страх или раздражение. Мне не нравится ни один из трех вариантов, поэтому я выбираю неожиданный четвертый и окончательный ответ — похоть. Расширенные зрачки. Покрасневшая кожа. Едва заметное тяжелое дыхание. Мои губы растягиваются в ухмылке. Что ж, надо же. Похоже, наши мысли полностью совпадают. Возможно, повторение прошлой недели все-таки стоит на повестке дня. Она прочищает горло. — Я забыла камеру в вашем кабинете. Моя ухмылка мгновенно исчезает. Чудесно. Теперь я снова в ярости. Вчера я намеренно не взял ее с собой на занятия, чтобы у нее был повод зайти ко мне в кабинет. Но она, конечно же, весьма удобно для себя просто не явилась. Обнаружив сумку с ее камерой у себя на прошлой неделе, я глупо предположил, что она первым же поездом примчится обратно в кампус и будет стучать в мою дверь. И снова она доказала, что я ошибался. Без лишних слов я отпираю дверь, с силой толкаю ее и отключаю сигнализацию. А поскольку я просто не могу сдержаться, я произношу: — Тебя не было вчера на занятиях. — Да, не было. Краем глаза я наблюдаю за тем, как она заходит в комнату. Очевидно, я ее недооцениваю. Я ожидал, что она солжет и скажет, будто заболела, или начнет сыпать теми или иными отговорками. Но нет — просто безапелляционный, очевидный ответ. Я шагаю к своему столу и достаю ее камеру из верхнего ящика. На мгновение я задерживаю руку, чтобы перебрать пальцами ее черные трусики, которые припрятал там. Я бы мог так много ей сказать. И самый первый, главный вопрос — какого черта в галерее ее камеры делает снимок, имеющий отношение к Ордену? Конечно, я не могу спросить ее об этом, ведь уверен, что она устроит мне грандиозный скандал, если я признаюсь, что копался в ее фотографиях. К тому же она не является аколитом, и если она узнает об Ордене и начнет копать там, где не следует, Орден подпишет ей смертный приговор. И как бы выглядел этот разговор?Рейна, ты сфотографировала символ Ордена Священного Улья — да, улей в смысле пчелиный, а не сыпь на коже. В общем, где ты его нашла? Ты знаешь, что он означает? Ты готова умереть с этим знанием? Не могла бы ты снова раздвинуть ноги, пожалуйста? А то у меня, кажется, начинается ломка. Пожалуй, нет. Если не считать этого, я был разочарован, не обнаружив в галерее ни одной ее фотографии. Я надеялся найти хотя бы один или два автопортрета, желательно без одежды. Ничего. Я разворачиваюсь, чтобы передать Рейне сумку, но ее нигде не видно. Как и во все прошлые разы, едва переступив порог, она просто не может удержаться от того, чтобы чувствовать себя как дома, и оглядывается без спроса. Я не знал, что она придет, поэтому не успел прикрыть холсты, над которыми сейчас тружусь, — именно перед ними она сейчас и стоит. Мои нервы словно обретают собственный пульс, бьющийся все сильнее с каждым моим шагом к ней. Она стала моим единственным лучиком солнечного света, а мне до смерти надоело жить во тьме. Ради брата мне нужно держаться от нее подальше и умыть руки, забыв обо всем, что связано с этой девушкой. Но один взгляд на нее, и я уже сомневаюсь, стоит ли потеря ее или моего рассудка того. Граница между правильным и неправильным размывается, как только дело касается ее. Когда в последний раз я принимал важное решение только ради себя? С самого детства всё, за что бы я ни брался, было продиктовано словом «должен». Счастье моего брата всегда стояло выше моего собственного. Сначала этот договор меня устраивал. Если не считать желания вырваться из хватки Ордена, в жизни у меня было не так уж много стремлений. Всего, что я хотел заявить своим, я добился. Я создал себе имя в арт-сообществе и зарекомендовал себя как крайне уважаемый ученый в своей области. У меня было мое искусство и мои убийства в перерывах между ролью пешки в чужих играх. Но, кажется, теперь я нашел то, чего хочу лично для себя. Кусочек рая, который я хочу удержать, даже рискуя обесценить все свои прошлые страдания. Мне хочется сказать ей, что именно за мной она следила, ведь тогда я буду знать, стоит ли мне вступать в войну для того, чтобы проиграть в финале. Более того, я хочу, чтобы она увидела меня настоящего. Ту сторону, о которой никто больше не знает — даже мой брат, — чтобы я мог наконец понять, какова на вкус настоящая человеческая связь. Я не хочу никаких стен. Не хочу никаких угроз. Я хочу получить все и сразу. Пока Рейна стоит в моем самом священном месте и разглядывает незавершенную работу, будто я расписал Сикстинскую капеллу, внутри меня оседает что-то взрывоопасное. Ее губы приоткрыты, а в глазах застыл стеклянный блеск. Каждый раз, когда нахожусь рядом с ней, я беспомощен. Беспомощен перед ее капризами. Беспомощен перед лавиной вдохновения, которую пробуждает во мне само ее существование. Достав телефон из кармана блейзера, я делаю снимок, чтобы позже сохранить его в свой зашифрованный альбом. Если я не могу стоять здесь и рисовать ее, фотография станет лучшей альтернативой. Моя коллекция ее снимков растет, и я не хочу ни с кем ею делиться. Я ни с кем не хочу делитьее . Наблюдать за тем, как Рейна смотрит на мое искусство, — одновременно упоительно и пугающе. Мне плевать на чье-либо еще мнение. Я хочу слышать только ее. Она — причина, по которой я перестал волноваться о том, что критики подумают о моей выставке. Все, что меня заботит, — это отдать должное моим работам, показать их так, как они того заслуживают, а такого отношения к творчеству у меня не было уже очень давно. Каждая клетка моего тела велит мне сократить дистанцию, подойти к ней сзади, провести носом по ее шее и почувствовать ее нежную кожу. Я хочу снова уложить ее на свой диван и увидеть, как она будет выглядеть, когда кончит от моего языка у себя между ног. Из-за нее я хочу слишком многого из того, чего иметь не могу. Внимание Рейны переключается с картины с женщиной, сжимающей меч, на скульптуру на верстаке. Она еще далеко не закончена, но невозможно не узнать в ней женщину. Крылья все еще требуют доработки — так же, как водная рябь, ее хвост и лицо. Я наблюдаю за тем, как взгляд Рейны скользит по спящему силуэту полутораметровой гипсовой скульптуры. В данный момент ее ягодицы прикрыты тканью, а руки скрещены на груди, пряча соски. Часть ее тела обрезана, создавая иллюзию, будто она находится под водой. Я планирую сделать ее центральным экспонатом. Когда Рейна наклоняет голову на бок, золотистые пряди ее темно-каштановых волос спадают с плеча на спину, открывая взору красные пионы на вырезе ее топа. Полуденное солнце заливает комнату через окно, отбрасывая тени на ее лицо, пока кожа понемногу теплеет, превращаясь в жидкое золото. Влажный блеск ее губ переливается, и меня накрывает непреодолимое желание поцеловать ее так, будто я способен впитать в себя все мысли в ее голове. Создать связь, позволяющую мне спать и притворяться, что она в безопасности рядом со мной. — Маленький дракон, — я резко втягиваю воздух, когда ее глаза сталкиваются с моими. Назвать ее глаза просто карими было бы оскорблением. Под полуденным солнцем они отливают насыщенной корицей с нитями карамели и бархатцев. Я мог бы всю жизнь смотреть в них и мне бы не надоело. — Что? —Нага , — хриплю я, пытаясь взять себя в руки. Я выпрямляюсь, и мне удается произнести следующие слова ровным тоном: — По-индонезийски это означает «дракон». Морщинки вокруг ее глаз разглаживаются, и по ней пробегает едва заметная дрожь, которую я бы не уловил, если бы не жаждал поглотить ее разум, тело и душу. Она кивает, хотя это и не было вопросом. — Как татуировка дракона у тебя на спине. Ее губы приоткрываются, и мне требуется огромная сила воли, чтобы не прижаться к ним своими. Всего один раз. Но одного раза мне точно будет мало. Я буду хотеть снова и снова, пока это не станет единственным, что я вообще знаю в жизни. — Да, — шепчет она, и ее взгляд на долгую, ощутимую секунду опускается к моему рту. Она меня просто убивает. — Пенни за ваши мысли, мисс Синага, — я киваю на произведение искусства. Глубоко вздохнув, она переводит взгляд на незавершенную картину. — Думаю, пока рано говорить. Если в чем-то и можно положиться на Рейну, так это в том, что она всегда честно скажет мне, что думает, когда дело касается моего искусства. И мало того — она дает реальную конструктивную критику. Это так ново. Ее глаза расширяются от шока, когда она замечает мою улыбку. У меня возникает непреодолимое желание подойти ближе, когда ее взгляд задерживается на моих губах так долго, что ее дыхание становится заметно глубже. Румянец окрашивает ее щеки, и она резко переводит внимание обратно на картину — словно не хотела, чтобы ее поймали за разглядыванием меня. Она прочищает горло. — Хотя, думаю, было бы уместно добавить гранаты в пустом пространстве вот здесь — раз уж змея удерживает ее в заложницах на стуле. — Она указывает на пустое место позади женщины, где я уже наметил контуры пьедестала и черепа. — Что-нибудь еще? — Я не добавляю, что именно это и входило в мои планы. Она прищуривается, глядя на мою картину, пока я разглядываю ее саму. — Свеча. — Она прикусывает изнутри щеку. — Это могла бы быть одна-единственная свеча, вот-вот догорающая в знак того, что ее время на исходе. У нее вырывается тихий вздох, когда я делаю шаг вперед как раз в тот момент, когда она поворачивается, так что наши грудные клетки соприкасаются. Даже сквозь слои одежды она кажется воплощением мечты. Нежная. Податливая. Будто шелк. Я готов бросить абсолютно все, чтобы прикоснуться к ней. Переступить через любые границы, нарушить каждое правило. Только бы мне позволили обнимать ее. Чувствовать ее вкус. Мне ничего больше не понадобилось бы в этом мире, если бы я мог прямо сейчас наклониться и поцеловать ее. Я ее не заслуживаю, но, блять, я убью любого, кто попытается встать между нами. — Я бы хотел отвезти тебя в одно место. Ее брови взлетают вверх. — Куда? — Ты мне доверяешь? Я задерживаю дыхание в ожидании ответа. Ей следовало бы сказать «нет». Это та черта на песке, способная удержать меня от того, чтобы вцепиться в нее зубами. Я бы никогда не сделал ничего, что могло бы причинить ей боль, но ее «да» может стать концом для нее. И для меня. — Я доверяю тебе, — колеблется она. Мои губы кривятся в дьявольской ухмылке. Что ж, теперь она сама это сделала. Я говорил, что ей не стоит оставаться со мной наедине. Это была моя попытка спасти ее от своих когтей. И это был последний раз, когда я пытался. ---------- Глава 17 Глава 17 Рейна С тех пор как мы сели в такси, никто из нас не проронил ни слова. Я продолжаю думать, что кто-то вот-вот выскочит из ниоткуда и начнет кричать, что мы замышляем недоброе. В том, что студенты проводят время со своими профессорами, нет ничего необычного. Я пила кофе и обедала со своими преподавателями и кураторами. Прежде это всегда было связано с моими занятиями. Теперь же всё кажется другим. То, что происходит между нами, далеко не невинно. Мне следовало отказаться. Верю ли я, что он не причинит мне вреда? Да. Доверю ли я ему свою жизнь? Эм, я тоже склоняюсь к «да». Верю ли я, что он не втянет меня в неприятности? Он художник и плохой парень в костюме. Тот, кто выдумал правило, что никогда нельзя выходить за рамки, нес полную чушь, и он это знает. Я больше нервничаю из-за того, что нас поймают вместе, чем из-за того места, куда он меня везет. Но это в каком-то смысле...волнующе . Это то же самое головокружительное чувство, которое я испытываю перед тем, как отправиться на место преступления. Такое ощущение, словно я лечу сквозь облака, а по моим венам бежит электричество. Захватывающе и пугающе одновременно. Я продолжаю украдкой поглядывать на него, пока мы медленно пробираемся сквозь поток машин. Мэддокс отрастил щетину, что каким-то образом сделало его образ плохого парня еще более выразительным. Водитель напевает в такт песне по радио, не подозревая о моей внутренней суматохе и нарастающем напряжении —сексуальном напряжении. Время от времени я ловлю взгляд Мэддокса на своих бедрах, и у меня возникает отчетливое ощущение, что все, чего он хочет, — это схватить их и зарыться в меня... последнюю часть я, наверное, сама выдумываю. И вот я думала, что не смогу завестись еще сильнее от воспоминаний о прошлой неделе, но от одного взгляда — или от множества взглядов в данном случае — мое нижнее белье безнадежно испорчено, и мне остается только ерзать. Слава богу, я сегодня надела нормальный бюстгальтер, иначе мои соски здоровались бы с ним и со всеми остальными людьми в этом городе. Каков секс с Мэддоксом Шоу на вкус? Он не кажется мне бескорыстным любовником. Держу пари, он не оставил бы меня томиться в желании. Он делал бы то, что приносит удовольствие ему, и так уж вышло бы, что от этого хорошо и мне. Посмотрев в окно, я нарушаю молчание, стараясь звучать гораздо спокойнее, чем чувствую себя на самом деле: — Ты собираешься сказать мне, куда мы едем? — Это зависит от того, собираешься ли ты научиться слушать инструкции. — Кажется, я помню, что на прошлой неделе следовала им в точности, мистер Шоу. — Мне требуется секунда, чтобы осознать, что я беззастенчиво произнесла это вслух. Я флиртую с ним. Его глаза округляются. Мэддокс тоже не может в это поверить. — И думаю, что это ты ведешь меня туда, куда не следовало бы, — добавляю я, ссылаясь на его замечание с прошлой недели, когда больше не могу выносить тишину. Он усмехается. Вся моя былая уверенность испаряется, когда он кладет руку на спинку моего сиденья, фактически прикасаясь ко мне, не притрагиваясь при этом пальцем. Стоит машине слегка дернуться, и он нарушит наше правило. В этом нет ничего сексуального, но от степени интимности этого машинального жеста бабочки в моем животе просто сходят с ума. — Мне любопытно узнать, куда, по твоему мнению, я тебя везу. Я не могу ответить. Не тогда, когда он перебирает мои волосы. Сомневаюсь, что он вообще это осознает. Движение непринужденное, так что это скорее подсознательный жест. Он заставляет все выглядеть так, будто проявлять ко мне нежность — для него в порядке вещей. — Рейна? Рейна . Я попала. Мне слишком нравится то, как из ее уст звучит мое имя. — Надеюсь, ты не везешь меня к себе домой, мистер Шоу, — шепчу я, чтобы не услышал водитель. — Я уважаемый человек, мисс Синага. Я бы никогда не осмелился сделать что-то настолько... — Пальцы, играющие с моими волосами, подбираются ближе к корням, заставляя меня замереть, когда он слегка тянет за них. —Порочное . Это такси мало для нас двоих. Не нарушая нашего правила «не прикасаться», его пальцы едва задевают мою шею сзади. Желание прокатывается по моим венам. Если он не уберет руку в ближайшее время, я пошлю все правила к черту. — Я жду от тебя гораздо худшего, — отвечаю я севшим голосом. Ухмылка расплывается на его губах, и он наклоняется ближе, оказываясь в считанных дюймах от моего уха. — Ты и половины не знаешь, любовь моя. Я никогда еще не была так благодарна за то, что такси остановилось. Я выскакиваю из машины и оказываюсь на тротуаре прежде, чем осмеливаюсь сделать очередной вдох. Наверное, мне не следовало оставлять Мэддокса оплачивать такси, но провались я, если проведу там хоть секунду, вдыхая его запах. Мэддокс выходит из такси, застегивая кашемировое пальто. Не успеваю я опомниться, как моя сумка слетает с моего плеча и оказывается на его. Он пропускает мои протесты мимо ушей, бросая на меня забавный, угрюмый взгляд искоса, от которого я впадаю в ступор. Дальше становится только хуже, когда он кладет руку мне на поясницу, чтобы увести от дороги и направить за угол. Если бы не плащ, я, возможно, почувствовала бы исходящий от него жар, и, честно говоря, я никогда еще так не ненавидела одежду. Ненавижу то, насколько сильно я разочаровываюсь, когда его рука исчезает, стоит нам пойти по улице, которую я не узнаю. Возможно, навстречу моей верной смерти. Мы все еще в городе, хотя и в более тихом районе. Мой перцовый баллончик сейчас у него, так что защищаться мне особо нечем. По случайному совпадению, свой фотоаппарат я забыла у него в кабинете. Почему-то мне кажется, что этот засранец заставил меня забыть его намеренно. Мы держим дистанцию — именно такую, на какой, по моим ожиданиям, должны идти обычный профессор и студентка. От этой мысли в груди что-то болезненно колет. — Если у тебя в планах мое убийство, ты не против перенести его на следующую неделю? У меня есть купон на пиццу, который мне очень хочется использовать до этого, — говорю я, чтобы отвлечься. — Никому не нужно превращать тебя в искусство. — Он усмехается, намекая на жертв Тени. Я закатываю глаза, чувствуя прилив раздражения. — Почему? Потому что я недостойна? — Потому что ты уже им являешься. Новое правило: никакого флирта. Вообще. Мои яичники этого не выдержат. Пожалуй, ему стоит снова начать вести себя со мной ужасно. Так он будет просто мудаком с красивым лицом. — Даже детская мазня — это все равно искусство. Я морщусь от мысли о том, как мой убийца мог бы преподнести подобный посыл. Уверена, это вывело бы расчленение на новый уровень. — Это было поистине трогательно, мисс Синага. Очень вдохновляюще. — Он шутливо хлопает в ладоши. Мой сердитый взгляд угасает, когда я различаю вывеску здания перед нами. — Ты привел меня в художественный музей? —Охренеть . — Что меня выдало? Вывеска или искусство? — Он указывает на скульптуры за окнами. Мне нечего ответить. Это самое настоящее свидание. Ну, он-то, скорее всего, так не думает. Вероятно, в его намерения это тоже не входило. Да и вообще вряд ли возможно, чтобы он занимался подобными вещами со своей студенткой. Но чертовски похоже на классическое свидание. В горле перехватывает дыхание. Он не знает, как много это для меня значит. — Зачем? — Я захожу внутрь, когда он придерживает для меня дверь. Изумрудно-зеленые стены контрастируют с вишневым деревянным полом. На акцентной стене красуется масштабная современная работа, а на противоположном конце фойе расположены стеклянные двери, зажатые между скульптурами Афины и Гефеста. Музей Халенбек совсем небольшой, всего два этажа. Честно говоря, я и не подозревала о его существовании еще три секунды назад. — У тебя здесь выставлены картины? — спрашиваю я, до кого как он отвечает на мой первый вопрос. Мэддокс кивает женщине за стойкой и проходит через автоматические двери, не дожидаясь, когда я пойду за ним. Мои ботинки скрипят по деревянному полу, пока я спешу его догнать. — Разве тебе не нужно сначала заплатить? Я спотыкаюсь, оглядываясь на администратора. Капитализм падет раньше, чем миллионер сделает свой частный музей бесплатным. — Моя картина, выставлявшаяся здесь, недавно уехала обратно в Монтану, так что уже нет. И на твой третий вопрос — нет, я знаю владельца, — отвечает он еще до того, как я успеваю с ним поравняться. Тихий ропот доносится из коридора, становясь громче по мере того, как мы приближаемся к развилке в самом конце. — А насчет «зачем»? Можешь считать это университетской экскурсией. Я закатываю глаза. — Клянусь, лучше тебе не разыгрывать карту «любая ситуация — это возможность для учебы ». С меня учебы хватит на всю оставшуюся жизнь. Мой мозг заполнен до отказа. — Разве это чем-то отличается от твоего обычного состояния? Я резко поворачиваю голову в его сторону, готовая скормить этому человеку его собственные яйца. Но шальная ухмылка, которую он мне адресует, заставляет меня вместо этого в шутку стукнуть его по руке. — Чтобы ты знал, в третьем классе я выиграла конкурс по орфографии. — Не уверен, считается ли это, если участников было всего двое, — поддразнивает он, хотя сам этого знать не может. — Но я горжусь тобой, любовь моя. Я уже собираюсь выдать колкий ответ, но когда мы доходим до конца коридора, он обнимает меня за талию и уводит влево. По моей коже разлетаются искры. Ощущение кажется бесконечным, хотя он вряд ли держал меня дольше трех ударов сердца. — Тебе нельзя меня трогать, — выдыхаю я. Мэддокс заставляет нас обоих остановиться и поворачивается, вторгаясь в мое личное пространство. — Похоже, у нас разные взгляды на определение слова «трогать». — Его рука опускается на мое бедро, сжимая кожу сквозь слои одежды. Он проводит тыльной стороной пальцев по моей челюсти. — Это ничто по сравнению с тем, что я хочу с тобой сделать. — Нельзя. — Слова едва вырываются, чуть громче шепота. — Скажи мне, тебе именно нельзя меня трогать или ты сама этого не хочешь? —Нельзя , — повторяю я, как заезженная пластинка. Аромат его парфюма окутывает меня, мешая дышать. Мэддокс отстраняется, забирая свое тепло с собой. Если я не возьму себя в руки, то опозорюсь и сделаю все еще хуже, чем есть. Я прохожу в зал, разглядывая картины вместе с ним и пытаясь заглушить желание, вспыхнувшее в моих венах. — Я мог бы написать портрет лучше этого, когда мне было четыре, — шепчет он, нарушая наше молчание. — Я бы и сейчас мог сделать это в темноте, и вышло бы симпатичнее. — Я видела дошкольников с бóльшим талантом, — соглашаюсь я. Мэддокс кивает на следующую картину. — Мисс Синага, сфотографируй и распечатай это. — Зачем? — Чтобы никогда не забывать, как выглядят несогласованные тона. Это ошибка новичка. Я прыскаю от смеха и резко закрываю рот ладонью, когда люди оборачиваются в мою сторону. — Ты такой вредный. Он пожимает плечами, и мы переходим к следующей картине, на которой изображен старик с золотой чашей. — Меня называли и хуже. Слишком легко быть здесь. С ним. Как давно я не могла вот так проводить время с кем-то? Я люблю Кими, конечно, но Мэддокс понимает меня, и это самое спокойное состояние, в котором я пребывала за весь год. Честно говоря, это, пожалуй, еще и самое веселое времяпрепровождение. Отец погиб в нелепой автомобильной аварии за год до того, как рак унес маму, и она сильно не мучилась перед смертью. Тем не менее это были самые тяжелые шесть месяцев в моей жизни. Я только и делала, что умоляла бога, в которого не верила, и загадывала сотни так и несбывшихся желаний. Искусство и творчество были для меня потеряны. Если подумать, я обязана Лоуренсу. Если бы не места преступлений, которые он мне показывал, я бы никогда снова не влюбилась в творчество. Теперь рядом со мной есть тот, кто в меня верит. Всё это кажется слишком прекрасным, чтобы быть правдой. Я не уверена, что ранит сильнее: тепло, разворачивающееся в моем сердце, или осознание того, что у него есть срок годности. Движение рядом заставляет меня застыть на месте. Я перевожу взгляд на Мэддокса, как раз убирающего телефон в карман. — Ты сейчас меня сфотографировал? — ахаю я. — Возможно. Его самодовольный вид говорит о том, что он совершенно точно это сделал. Еще неделю назад он отказывался даже смотреть в мою сторону на занятиях, а теперь не особо скрываясь делает мои снимки. Мне нравится то, что между нами происходит. Будь моя воля, я бы пошла до самого конца Скрестив руки на груди, я вздергиваю подбородок. — Я не разрешала. — А я и не спрашивал. — Удали, — требую я. — Студентка не указывает своему профессору, что делать. У меня отвисает челюсть. — Ты серьезно разыгрываешь эту карту прямо сейчас? — Именно. — Он кивает. — Всякий раз, когда мне это удобно. Я закатываю глаза и продолжаю смотреть на картину. Точнее, пытаюсь. Из-за жара, прожигающего мне щеку, становится невозможно замечать хоть что-то, кроме стоящего рядом мужчины. Я жду пять секунд. Потом десять. Ощущение не проходит. Оно усиливает неловкость до предела. — Что ты делаешь? — Смотрю на тебя. — Мэддокс говорит так, будто речь идет о самой очевидной вещи в мире. Я моргаю. От этого у меня внутри все переворачивается, а ведь я не должна испытывать подобного к своему профессору. Особенно на людях, где любой может увидеть нас и упрекнуть во всех нарушенных границах. — Мы в художественном музее, мистер Шоу. Полагаю, вы смотрите не туда. — Я доволен тем, что смотрю на вас, мисс Синага. Ты здесь единственное, что удерживает мой интерес. Все, что мне остается, — просто смотреть на него. Как он умудряется говорить такие вещи и оставаться невозмутимым? В то время как я в секунде от того, чтобы расплыться лужицей по полу. Если мы в ближайшее время не сменим тему, я скажу то, о чем потом пожалею. — Расскажи, о чем ты думаешь. Ну уж нет. Это последнее, что я собираюсь делать. Нам нужно поговорить буквально о чем угодно, чтобы флирт прекратился. — Я не знаю, о чем будет мой следующий кинопроект, и это меня бесит. — Разве тот серийный убийца лишил жизни еще недостаточно людей для тебя? — размышляет Мэддокс. — Недостатка в людях, которым пора отправиться на тот свет, нет, — бормочу я себе под нос, а затем осекаюсь. Пожалуй, мне не стоит открыто оправдывать убийства перед человеком, который знает, что я, по сути, подражательница. За вычетом самих убийств. Прокашлявшись, я объясняю: — Ничто меня не цепляет. Он разворачивается всем корпусом, даря мне свое полное, безраздельное внимание. — Чего именно ты ищешь? Пройдись по его прошлым убийствам, о которых тебе известно, и посмотри на них под другим углом — в данном случае через другой объектив. — Это было ужасно, — фыркаю я. — У меня есть один концепт — о том, что идеи могут быть смертоносными. Я всегда хотела снять на его основе короткометражку, но все, что приходило в голову, было блеклым и неоригинальным... — Я не согласен. Нет. Я проигнорирую это замечание. — Я жду того самого момента озарения, когда от восхищения просто пропадет дар речи. Он смотрит на меня с интересом. — Объясни. Я вздыхаю, качая головой. — Наверное, мне очень хочется снять фильм, взяв за основу идиому и обыграв её как фигурально, так и буквально. Это единственная идея для следующего проекта, и у меня по всем фронтам пусто — особенно учитывая, что я хочу и дальше основывать их на убийствах Тени. Многозначительная пауза наполняет меня надеждой, но та мгновенно угасает. У меня по-прежнему ничего нет, а до сдачи проекта осталось не так много времени. — Тебе нужны решения или ты хочешь выговориться? Я безрадостно усмехаюсь. — Если только ты не можешь велеть Тени отправиться в творческий загул с убийствами, ты ничего не сделаешь. — Это можно устроить. — Его слова звучат как обещание. Интенсивность его взгляда взлетает до такой степени, что становится не по себе. — Ладно. — Я переступаю с ноги на ногу и выдавливаю смешок, снова переводя взгляд на картину, чтобы не встречаться с ним глазами. Прокашлявшись, я добавляю: — И раз уж на то пошло, вели ему оставить мне пачку «Cheetos» и палочки для еды, чтобы я могла перекусить, не пачкая руки сырным порошком, пока осматриваюсь. — Принято. Ни тени улыбки, ни закатывания глаз. — Напиток тоже? — спрашивает он. Напряжение спадает с моих плеч. Это не звучит как шутка, но очевидно, что это она и есть. — Лимонный холодный чай, пожалуйста. Так я получу дозу кофеина вместе с порцией сахара. Он все еще смотрит на меня так, словно составляет список покупок, способный изменить жизнь. Пора завязывать. Я не справляюсь с этим напряжением. Я демонстративно проверяю телефон. — Уже поздно. Не совсем ложь. Почти четыре часа. К тому времени как я вернусь к нему в кабинет, чтобы забрать камеру для свадьбы, за съемку которой мне завтра заплатят, а потом доберусь на метро до дома, будет уже около шести, а я уже сейчас хочу есть. — У тебя есть планы, о которых я не знаю? — Его глаза сужаются. — Да, твой брат... — Советую тебе не заканчивать это предложение. Моя ухмылка становится шире, и я пожимаю плечами. — Тогда предоставлю Спенсеру самому тебе все рассказать. Я не разговаривала с ним с нашей первой встречи. Видеть, как Мэддокс оставляет свои странности и становится весь таким мрачным и сердитым, — приятная подпитка для эго. Я не уверена, что с ним происходит. С нами. Со всем. Всё это кажется опасным. Мне следовало бы бежать в противоположную сторону, а не потакать происходящему. Но мне слишком нравится происходящее, чтобы скрываться, как я делала всю прошлую неделю. Всё, о чем я грезила и чего страстно желала — повторить тот день и узнать, как далеко мы сможем зайти. Он идет следом за мной, угрюмый и источающий столько злобной энергии, что можно погубить все растения вокруг. Я практически слышу его кровожадные мысли, и, признаться, от этого чувствуешь себя особенной. И сбитой с толку. Очень, очень сбитой с толку. ---------- Глава 18 Глава 18 Рейна Мэддокс ускоряет шаг, обгоняя меня, чтобы придержать дверь, и перехватывает мою сумку, когда я пытаюсь забрать ее обратно. За этим чисто джентльменским жестом следует сердитый взгляд, когда я не даю ему возможности помочь мне сесть в такси. Пока мы стоим в часе пик, наш разговор перетекает от искусства и кино к историям о моей маме: он вспоминает всякие забавные вещи, которые она говорила на выставках, а я — все остальное. — Ты ничего не говорила о своем отце, — замечает Мэддокс. — Да особо нечего говорить. Он вопросительно приподнимает бровь. Откинув голову назад, я смотрю в лобовое стекло. — Мне полагался всего один день в году, чтобы увидеться с ним, и половину этого дня он тратил на то, чтобы нагнать упущенное в разговорах с мамой. Обычно он даже не оставался на ночь. Бывали редкие случаи, когда он задерживался дня на два или три, но сколько раз такое случалось, можно пересчитать по пальцам одной руки. То есть он изредка звонил пару раз, но был не из разговорчивых. Это привлекает его внимание. — Полагался? Я коротко киваю, устраиваясь поудобнее на кожаном сиденье. — Автомобильная авария. Двигатель взорвался. Он смотрит скептически. — Почему только раз в году? Вздохнув, я поворачиваюсь к нему. — Работа для него была важнее семьи. Я смеюсь, когда его губы кривятся так, словно это откровение задело его лично. — Почему? Какого черта он такого делал, что у него был всего один выходной за каждые триста шестьдесят четыре дня? — ЦРУ. Его глаза слегка округляются. — Серьезно? — Да черта с два. — Я фыркаю, пока водитель такси кричит на пешехода. — В детстве я выбирала между этим вариантом, наемным убийцей, Бэтменом или кем-то из списка самых разыскиваемых ФБР. Пятилетней мне казалось, что ЦРУ — самый надежный вариант. Каждый раз, когда я спрашивала, он выдавал мне какую-то чушь вроде «бизнесмен» или торговля. А потом мне влетело от обоих родителей в день «приведи папу в школу», когда я встала и заявила, что мой папа не смог прийти, потому что он убегает от полиции... но все в порядке, ведь он навещает меня раз в году. Свою речь я закончила тем, что взяла со всех обещание не говорить копам. И — о чудо! — школа именно это и сделала. Это был мой первый опыт предательства. — Боже. — Зато он присылал мне деньги. За это ему титул «отец года». Мэддокс усмехается. — Это, конечно, все искупает. — О, абсолютно. От этого буквально прошли все ментальные проблемы, ведь сумма по чистой случайности оказалась как раз такой, какая требовалась на оплату психотерапевта. Улыбка исчезает с его лица, когда его взгляд опускается на мои бедра. Обычно такое внимание вызывает у меня неловкость, потому что это как ждать, пока рванет бомба осуждения, но сейчас он выглядит взбешенным. — Только скажи слово, и я убью его для тебя еще раз. Я давлюсь смехом. — Я почти уверена, что людям, потерявшим родителя, такого говорить нельзя. Он приподнимает плечо и опускает руку на сиденье, опасно близко к моим бедрам. — Предложение остается в силе. А говорят, рыцари вымерли. — А что насчет твоего отца? Там есть какая-нибудь травма, или у тебя в основном проблемы с мамочкой? Это грубое предположение, но я бы поставила на него приличные деньги. Никто не создает такое искусство, как он, и не смотрит на мир с такой ненавистью, не имея проблем в семье. Он награждает меня недобрым взглядом. — Значит, и то и другое, — делаю я вывод, ухмыляясь. Его бесстрастный взгляд служит достаточным подтверждением. — Дай угадаю: один из твоих родителей или оба не в восторге от твоего искусства. Они считают, что тебе следовало стать юристом, врачом, бухгалтером или кем-то еще с зубодробительной корпоративной работой с девяти до девяти. Насколько я близка к правде? Он просто смотрит на меня, а я улыбаюсь, откровенно оценивая взглядом его излишне утонченную одежду. Никто не одевается так, не имея денег, и ни один подросток не смог бы продвинуть то искусство, которое создавал он, если бы у его родителей не было тугих кошельков. — Думаю, твоя мама состоит в родительском комитете и является любимой клиенткой Hermes, а твой папа — какой-нибудь бизнесмен, который... — Он президент «Wilson Shaw». Я тупо смотрю на него, ожидая пояснений, но его раздражение медленно перерастает в холодное ироничное умиление. — Бухгалтерская компания, — объясняет Мэддокс. — Вау. Это... круто. — Ты понятия не имеешь, кто это, верно? — Вообще никакого. — Вот и отлично. Э-э . — А должна?.. — Это компания из списка «Fortune 500». Оу . — Это объясняет, почему ты такой напыщенный козел. Мэддокс взрывается смехом. Этот звук зарождается у него в груди и рокотом разносится по машине, настолько неожиданно, что на моем лице расплывается улыбка, ведь единственный раз, когда я слышала его смех, был со мной. Во всех интервью, что я видела, он никогда не позволял себе ничего больше дежурной улыбки. На занятиях он только забавно выгибает бровь, когда кто-то шутит. — Мисс Синага, советую вам обзавестись фильтром. — Это я еще с фильтром. — В таком случае тебе стоит избавиться от него. Говори все, что приходит в голову. — Один неверный шаг, и ты можешь поставить мне двойку. Пожалуй, откажусь, мистер Шоу. Свои самые колоритные оскорбления я пока оставлю при себе. Его губы сжимаются в тонкую линию, и он понижает голос настолько, чтобы я могла расслышать его за шумом радио и какофонией сигналящих машин и криков: — Я говорил тебе, что ты знаешь, где дверь. Скажу еще один раз, и больше повторять не намерен. Я не стану удерживать тебя, если ты захочешь уйти прямо сейчас. Но если ты решишь остаться, то как только мы переступим эту черту, пути назад уже не будет. И не думай ни секунды, что все это имеет хоть какое-то отношение к твоим оценкам или твоему посещению моих занятий. Мои глаза округляются. Все, на что меня хватает, — это один короткий кивок. Когда такси наконец подъезжает к университету, Мэддокс выскакивает из машины и открывает мою дверь еще до полной остановки. На этот раз, когда я тянусь за своей сумкой, он не держит ее в заложниках. Он все время держится от меня на безопасном, приличном расстоянии, идет на три шага впереди и ведет себя так, словно едва меня знает. Когда тебя недостаточно, о тебе легко забыть, и эта дистанция заставляет меня чувствовать себя забытой. Это ранит, хотя я знаю, что не должно. Я не имею права чувствовать себя так, когда все наши отношения существуют только за закрытыми дверями. Те секунды прикосновений — украденные мгновения, которыми следовало наслаждаться. Ведь тому, что возникло между нами, не суждено было выжить. Резкий свет позднего дня окрашивает кампус в зловещие тона. Студенты бродят вокруг: кто-то, вероятно, идет со своего последнего занятия или только направляется на него, а кто-то собирается домой. Несколько человек здороваются с Мэддоксом, пока мы проходим мимо. Здания вокруг кажутся величественнее, шпили библиотеки — исполинскими, а мы — две крошечные точки на карте. И все же кажется, будто мы заперты в стеклянном кубе: все видят нас, но мы не видим никого. Их взгляды кажутся слишком всезнающими, словно они подозревают, что именно мы натворили, и с минуты на минуту кто-то нас отчитает. Такое чувство, будто я грешу, хотя технически я всего лишь иду к нему в кабинет, чтобы забрать свою камеру. Стоит нам зайти в здание и подняться на его этаж, как воздух между нами становится наэлектризованным. Вокруг так тихо, что слышно, как падает иголка. Мое дыхание становится все тяжелее по мере приближения к его кабинету, а от предвкушения пульс бьется в безумном, неритмичном темпе. Я просто забираю свою сумку. Ничего больше , напоминаю я себе, пока он отпирает дверь, отключает сигнализацию и пропускает меня вперед. Не знаю, почему меня удивляет, что его студия выглядит точно так же, как и до нашего ухода. Почему-то мне казалось, что проведенное вместе время должно было все изменить, и привычный мир преобразится вслед за стремительно размножающимися бабочками в моем животе. Дверь за его спиной со щелчком закрывается. Этот звук посылает разряд энергии по моему позвоночнику. Он вибрирует в комнате и цепляется за ткань моей одежды. Я мысленно вздрагиваю, когда деревянный пол скрипит под моими ботинками. Мэддокс не отходит далеко от входа, молча наблюдая за тем, как я забираю сумку с камерой с его стола. Под его тяжелым, суровым взглядом я чувствую себя загнанной в угол добычей. Вот только у меня нет ни инстинкта борьбы, ни инстинкта бегства, чтобы решить, как именно я хочу закончить этот вечер. Повесив сумку на плечо, я направляюсь обратно к выходу, вздергивая подбородок, чтобы встретиться с ним глазами. Он снимает очки и кладет их на ближайшую кушетку. Я поймана в его орбиту. Странно не понимать, то ли он собирается сказать что-то бесящее, то ли что-то заводящее. — Ну... — Я прокашливаюсь и останавливаюсь перед ним. — Спасибо за сегодняшний день. Он издает неопределенный звук и придвигается ближе, заставляя меня попятиться, пока я не оказываюсь прижатой к двери, а он вплотную ко мне. Его взгляд темнеет, и на меня обрушиваются воспоминания о диване. Он выглядит таким же измученным, как и в тот день, когда я потеряла контроль из-за него. Между ног начинает пульсировать. Каждая клеточка остро реагирует на то, где он находится: рука на стене над моей головой, пальцы, скользящие под пальто и медленно поднимающиеся по моим изгибам, его мучительно медленное движение от тазовой кости вверх к талии. Под его прикосновением сквозь ткань по коже разливается жар, а от запаха бергамота и красок меня бросает в дрожь. Ему нельзя меня трогать , — твержу я себе. Но слова не сходят с губ. Это слишком приятно.Правильно . — Ты даже не представляешь, как сильно мне это было нужно, — продолжаю говорить я, хотя меня никто не просит продолжать. Глаза цвета ядовитого плюща опускаются к моим губам, наблюдая, как рождается каждое слово. И все же он молчит, заставляя меня ерзать, пока его рука опускается обратно по моему телу и едва уловимым, дразнящим движением проводит по ягодице. Жест совсем мимолетный, но у меня от него двоится в глазах. Мне приходится сжать руки в кулаки, чтобы удержать себя и не начать касаться его так же свободно, как я мечтала. Он наклоняет голову, его нос почти касается моего, а губы находятся в волоске от того, чтобы скрепить все это чем-то смертоносным.Все еще без прикосновения. — Я давно хотела получше узнать город, но не желала делать это в одиночку. Я и понятия не имела о существовании того места, так что рада возможности добавить его в свой список желаний и тут же вычеркнуть. Мне было очень весело, — тихо шепчу я, надеясь, что эта пытка запретным прикосновением прекратится. Я сама не знаю, чего хочу больше: чтобы он сократил дистанцию или отступил. Мышцы его бедра твердо ощущаются между моими ногами, и мне было бы так легко податься бедрами вперед, чтобы получить трение, в котором я так отчаянно нуждаюсь. Когда он открывает рот, его голос звучит хрипло, словно говорить — это последнее, о чем он думает. — Продолжайте говорить, мисс Синага. — Мистер Шоу? Его лицо искажается от напряжения. — Назови мое имя. Я колеблюсь, перед тем как прошептать: — Мэддокс. — К черту все. Его пальцы переплетаются с моими волосами, и он накрывает мои губы поцелуем, выбивающим почву у меня из-под ног. Мир замирает, пока моя душа полнится мягким, легким светом, словно это я зажгла солнце на небе, а он наконец-то смог его увидеть. Хватка Мэддокса усиливается, он поворачивает мою голову, чтобы поцеловать еще глубже, будто боится потерять связь с реальностью, если не сделает этого. Мои губы отвечают с той же нежной требовательностью, что и его, но я колеблюсь. Поцелуй затягивается, безмолвно передавая то, о чем он молчит. Он дает мне шанс найти дверь или напомнить ему, что нам нельзя прикасаться друг к другу. Я отстраняюсь и смотрю на него снизу вверх. Это было —и остается — плохой идеей. Я падаю, а он уйдет в ту самую секунду, когда я приземлюсь, и его не окажется рядом, чтобы помочь мне подняться. Я всего лишь вспышка на его радаре. Нечто такое, что появилось и исчезнет к концу года, после чего я останусь собирать свои осколки, а он продолжит жить как прежде. Я егостудентка , ради всего святого. В подобных отношениях нет ничего постоянного. Как только он получит свое, то уйдет. И что тогда? Мне будет больно, ну и что с того? Я выживу. Смогу прийти в себя. Зато я буду помнить, каково это — когда тебя целует Мэддокс Шоу. Несмотря на мою внутреннюю бурю, он смотрит на меня так, будто я единственная, кого он когда-либо желал и пожелает. Каждый взгляд — это риск. Каждое прикосновение — еще один гвоздь в крышку гроба. Но я хочу этого. Пусть даже ненадолго. Я не раздумываю и не даю себе возможности снова засомневаться. Как он сам так красноречиво выразился:к черту все . Я резко прижимаюсь своими губами к его губам, и на этот раз в этом нет ни любви, ни нежности — только отчаяние. Мэддокс отвечает на поцелуй так, вроде я — первая капля воды, а он умирает от жажды. Наши губы движутся с порывистой слаженностью людей, которые делали это уже тысячу раз. Мягкость его губ поразительно контрастирует с жесткой щетиной на его челюсти. Когда в этот раз он углубляет поцелуй, наши языки переплетаются. Я позволяю своим запретам рухнуть: трусь о его ногу, вцепляюсь в его рубашку и с моих губ срываются прерывистые стоны. Все мое существо вспыхивает под его прикосновениями, и любые прошлые грехи растворяются в этом чувстве. Возможно, позже я заплачу за это преступление. Сейчас мне важно взять от момента все, пока я могу. Он сдергивает с себя пальто и пиджак, отбрасывая их куда-то назад. Я зарываюсь пальцами в его волосы, когда он подхватывает меня под бедра, заставляя обвить ногами его талию, и из меня вышибает воздух, когда моя спина врезается в дверь, отчего та содрогается на петлях. Желание концентрируется внизу живота. Я выгибаю спину, прижимаясь самым центром к жесткой пряжке его брюк, и у меня вырывается тихий стон.Мне нужно больше. Сильные руки сжимают мои ягодицы и вжимают меня в его возбуждение. Глаза закатываются, когда он зажимает мою нижнюю губу своими зубами, а затем спускается ненасытными поцелуями по шее. Мэддокс резко дергает вниз вырез моей кофты, с треском разрывая швы, чтобы впиться ртом в чувствительную кожу. Шелковистые темные пряди его волос падают ему на лицо и касаются моего подбородка. Его ремень трется о мой клитор, посылая разряды молний по всему телу, и, видит Бог, мне кажется, я могла бы кончить только от одного этого трения. Его губы творят магию на моей шее, пока я бесстыдно подаюсь бедрами вперед, приближая себя к грани. Я ругаюсь от этих гипнотических ощущений и сжимаю его затылок руками, заставляя продолжать. Если бы он сдвинул пальцы всего на пару дюймов ближе к моей киске, то обнаружил бы, какой мокрой меня сделал. Он продолжает целовать мою шею и проводить зубами по коже, как чертов вампир, но у меня нет сил беспокоиться о следах, которые он оставляет. Я продолжаю двигать бедрами, становясь все более ненасытной с каждой секундой, пока остаюсь пустой внутри. — Пожалуйста, — умоляю я. Мне нужно нечто большее, чем просто поцелуи. Единственное слово вырывается вместе со всхлипом, и я сама не уверена, о чем именно прошу. Я едва способна связать полноценное предложение. Я так близка к взрыву и одновременно бесконечно далека от него. Мэддокс не дает себе ни секунды, чтобы перевести дыхание, как его губы снова оказываются на моих. Он крепко держит меня за ноги и несет нас в сторону... Не знаю куда. Кажется, на данный момент мне все равно. Он мог бы понести нас дальше по коридору, но я бы все равно не прервала поцелуй. Мне это нужно. Мне нуженон. Что-то холодное прижимается к моей спине. Это вырывает меня из транса ровно настолько, чтобы я недовольно нахмурилась, когда он усаживает меня на край подоконника и отстраняется, из-за чего мои пальцы больше не переплетены с его волосами. На такой неудобной высоте только кончики моих пальцев ног касаются деревянного пола. И если сексуальной фрустрации было недостаточно, чтобы меня разозлить, то отсутствие физического контакта точно добивает. Тонкая ткань моих колготок рвется под его руками прежде, чем я успеваю возразить против своего нового положения, и поток воздуха обдает внутреннюю сторону моих бедер. Этот неандерталец только чтопорвал мои колготки. Я ошарашенно смотрю на него. — Ты не мог снять их как нормальный человек? Они дорогие. — Скинь мне ссылку. Я куплю тебе другие. Он рывком ослабляет галстук и расстегивает верхнюю пуговицу воротника. Он запинается, его взгляд затуманивается, когда опускается на кружевное белье, которое я сегодня надела. Утром, когда его выбирала, я чувствовала себя такой дерзкой. Я смутно надеялась, что что-то может произойти, и хотела произвести на него впечатление. — Три пары. Прошлые были испорчены, когда я в спешке уходила. Дополнительная пара — на следующий раз. Просто на случай, если этот следующий раз будет. — Договорились. Он останавливает меня, не давая спрыгнуть, и я замираю. Я сижу на чертовомподоконнике . С видом на кампус. Днем. В будний день. Когда внизу ходят люди. — Ты боишься высоты? — спрашивает Мэддокс. Я качаю головой, тяжело дыша. Мне нужно спуститься, пока нас кто-нибудь не заметил. Здание всего лишь пятиэтажное. Не то чтобы люди могли разглядеть что-то большее, чем просто мою спину, прижатую к стеклу, но все равно это вызвало бы вопросы. Его губы растягиваются в ухмылке, и он закатывает рукава — так делают мужчины перед трапезой. — В любом случае не смотри вниз. — Ты сумасшедший? — шиплю я. Он опускается передо мной на колени и разводит мои бедра обеими руками. — Да. — Нас может кто-нибудь увидеть. Я пытаюсь сжать ноги, но против него это бесполезно. Моя попытка оттолкнуть его назад оказывается столь же тщетной. — В этом-то и весь смысл, любовь моя. Он ухмыляется, глядя на меня снизу вверх, снимает с меня обувь и колготки, после чего сдвигает трусики в сторону. Низкий, довольный стон вырывается из глубины его горла, когда его взгляд опускается на ту влажную картину, которой он сам помог случиться. — У нас могут быть неприятности! — шепотом кричу я на случай, если кто-то за дверью может услышать. Не то чтобы они не услышали, как я стонала, пока Мэддокс оставлял следы на моей шее. — Тогда тебе лучше не двигаться, чтобы никто не узнал. Его губы прижимаются к моей киске. Еще никогда меня не заставляли замолчать так эффективно. Все, что я могу, — это сдерживать крик. Одна моя рука зарывается в его волосы, а другая упирается в подоконник для равновесия. Фейерверки взрываются перед моими глазами, когда его мягкие губы обхватывают мой клитор, посасывая скопление нервных окончаний. Я давлюсь невнятным стоном и выдаю цепочку неразборчивых, прошипевших слов. Я и не знала, что чужой язык способен так сильно затуманить рассудок. — У тебя отлично получается, — хвалит Мэддокс. Когда он расправляет язык, чтобы жадно провести им от моего входа к клитору, я окончательно теряю голову. Ладонь с хлопком упирается в окно за спиной. Я притягиваю его ближе и зажимаю себе рот рукой, чтобы сдержать стон, готовый разбудить все здание. Любому человеку внизу достаточно было бы просто поднять глаза, чтобы увидеть, что я занимаюсь тем, чего не должна делать со своимпреподавателем , но прямо сейчас мне плевать, пусть даже они подадут на меня в суд. В этом мире нет ничего, что заставило бы меня помешать моему профессору ласкать меня так, словно в этом заключается единственный смысл его жизни. Моей попытки сохранить самообладание хватает примерно на десять секунд, до того как я снова полностью теряю связь с реальностью. Я не прекращаю свои попытки свести ноги — в основном потому, что это одновременно слишком сильно и все еще мало. Будь я хоть немного сильнее, я бы раздавила его череп своими бедрами. И если уж на то пошло, мои неубедительные попытки освободиться только сильнее его подстегивают, потому что он ласкает мою киску так, как будто я лучше любого ресторана со звездами Мишлен, в котором он когда-либо бывал. Его имя срывается с моих губ вместе с прерывистым стоном — имя, фамилия, все вместе, обращение — мой мозг больше не функционирует.«Прекрати», «продолжай», «прямо там» — я сама не знаю, чего хочу. Мэддокс чертыхается и припадает губами еще сильнее, он сам получает от этого умопомрачительное удовольствие. И, черт возьми, это доводит мою кровь до точки кипения. Мое дыхание перехватывает, оно становится коротким и поверхностным по мере того, как растет мое наслаждение. Жар от солнца, бьющего в спину, становится почти невыносимым, но я не могу пошевелиться, не рискуя тем, что все увидят меня в одном бюстгальтере. — Ты видишь там внизу кого-нибудь из своих друзей? — Низкий рокот его голоса посылает вибрацию по моим костям, и мои ноги инстинктивно обхватывают его плечи. Я качаю головой, подаваясь бедрами вперед, чтобы заставить его меньше говорить и больше делать. — Я не продолжу. Он не возвращается к своему занятию, и я издаю звук, нечто среднее между всхлипом и рычанием. —Мэддокс . —Посмотри . Вместо языка он использует кончик среднего пальца, мучительно медленно описывая круги там, где мне это нужнее всего. Я превратилась в совершенно первобытное существо, которое скулит, умоляет и недовольно хмурится от фрустрации — вот же ублюдок. — Тебя кто-нибудь видит? Я честно собираюсь воспротивиться его приказу. Правда собираюсь. Посмотреть — значит дать людям возможность увидеть мое лицо. Посмотреть — значит позволить всем узнать, что ята самая девчонка, трахающаяся со своим преподавателем. И все же я смотрю. Я поворачиваюсь, потому что обезумела от нужды, чтобы думать о чем-то еще, кроме выполнения его приказа. Внизу, во дворе, идет по меньшей мере десяток студентов. Большинство увлечены своими телефонами или разговаривают с друзьями, но достаточно одному человеку поднять глаза, и наш секрет будет раскрыт. — Да, — я давлюсь единственным слогом, и в качестве награды он толкает в меня два пальца. — Умница, — напевает он. — С твоей стороны некрасиво не поздороваться с друзьями. Не успеваю я сказать, что один из парней внизу учится со мной в одной группе, как Мэддокс сгибает пальцы внутри и жадно припадает ртом к чувствительной коже. Я превращаюсь в марионетку в его руках: вскрикиваю и сгибаюсь пополам, опираясь на его голову от одного этого движения. — Потише, мисс Синага, — отчитывает Мэддокс прямо перед тем, как прикусить внутреннюю сторону моего бедра. Я пищу и пытаюсь вырваться, но, конечно же, этот садист и козел меня не отпускает. Он начинает двигать пальцами, оставляя на моей коже сине-фиолетовые засосы, кажущиеся самим воплощением смертного греха. Одно ругательство за другим тихо слетает с моих губ. Все, что я получаю в ответ, — его довольный смешок, пока он сгибает пальцы внутри меня. Напряжение внизу живота нарастает, подталкивая меня к краю разрядки — так близко, но все еще недосягаемо. Из-за его дразнящего темпа на подоконник капает влага. Я впиваюсь ногтями в каждый дюйм его тела, до которого могу дотянуться, умоляя его двигаться быстрее и избавить меня от этих мук. Мэддокс нежно разминает и ласкает покрытую шрамами кожу на моих бедрах. Наши взгляды сталкиваются, вышибая воздух из моих легких. Обезоруженная абсолютным обожанием в его глазах, я забываю сдержать стон. — Любовь моя, советую тебе вести себя потише. Мне бы очень не хотелось потерять работу из-за того, что я вкушаю лучшее блюдо в своей жизни. Тепло разливается по самым тайным уголкам моего сердца — то самое, что согревает в самые суровые дни. Своеобразный костыль, на который можно опереться, когда все вокруг становится слишком тяжелым. Я настолько далека от идеала, что ни в одной вселенной не заслуживаю того, что он ко мне испытывает. Это не по-настоящему.Временно . Он довольно скоро остынет. Но даже если нет, будет лучше, если он поймет, насколько это неправильно — смотреть на меня так же, как он смотрел на картину Артемизии Джентилески в музее. Я полна изъянов. Безнадежно сломана. Покрыта трещинами и сколами, собранная заново на хлипком клею, а он относится ко мне так, словно я — фундамент, без которого он рухнет. Я разрываюсь между желанием продлить этот момент и необходимостью поставить точку. Я падаю всё глубже, понимая: если не остановиться, мои надежды и дух будут окончательно растоптаны. Я обещала себе, что этот день настанет, ведь ничто не должно длиться вечно. Пропуская мягкие темные пряди сквозь пальцы, я позволяю глазам закрыться, чтобы насладиться последними каплями тепла и тем, как взлетает мое наслаждение каждый раз, когда он делает малейшее движение. — Я хочу, чтобы ты сняла обо мне документальный фильм. Мне требуется секунда, чтобы осознать,что он вообще что-то сказал. И затем еще добрых две, чтобы до конца понять смысл его слов. — Нам обязательно говорить об этом прямо сейчас? — У меня глаза лезут на лоб. Время явно неподходящее. — Сними обо мне документальный фильм. — Мэддокс подгибает пальцы и прижимает большой палец к клитору. — Тебе хорошо? Я стоном выражаю согласие, меняя положение, чтобы сильнее ощущать его. — Отлично. Я составлю список тем, которые рекомендую осветить. Мои глаза распахиваются. — Подожди. Это вовсе не... — Сейчас время тишины, мисс Синага. Я отчаянно пытаюсь ухватиться за последние крупицы рассудка. — Я не соглашалась... Он делает пальцами кое-что такое, отчего я окончательно теряю связь с реальностью. Словно он нашел переключатель, который разом заставил меня умолкнуть, и мой оргазм обрушивается на меня на полной скорости. Все мои мышцы сокращаются и каменеют. Яркая вспышка света вспыхивает передо мной, будто открылись врата рая. Эйфория омывает мою кожу и затапливает вены самым пьянящим экстазом. Мои ноги дрожат на его плечах, пока длится пик наслаждения. Смертельная хватка, которой я вцепилась в его волосы, — последнее, о чем я думаю, потому что этот садист не останавливается. Он продолжает двигать пальцами так, что в моей голове гаснет весь свет. Кажется, я без конца повторяю его имя. Или, может, тихо стону, произнося «пожалуйста» и «спасибо» тысячу раз. Я не уверена. В одну секунду мои глаза закатываются, а в следующую он уже баюкает меня на руках и несет через всю комнату. Одна его рука поддерживает мой затылок, другая — под ягодицами, удерживая мой вес. В полнейшем противоречии с тем жестоким образом, которым он ласкал меня пальцами, он аккуратно опускает меня на диван и шепчет: — Чертовски прекрасна. Я тяжело дышу и дрожу, но, когда он целует меня, восторг затапливает мои вены, и падение с вершины блаженства снова сменяется взлетом. Короткая пауза длиной в удар сердца — единственное, что дает мне понять: он этого не ожидал. Но он не останавливается. Мэддокс продолжает целовать меня, через поцелуй выплескивая собственное удовольствие. — Тебе не следовало давать мне попробовать тебя на вкус, — хрипит он у моих губ. Мне много чего не следовало делать, когда дело касается его. ---------- Глава 19 Глава 19 Мэддокс У меня появилось новое правило. Отныне я ни при каких обстоятельствах не стану участвовать в конкурсах по «знакомству». Если мне придется встать и назвать свое имя, профессию и увлечения, я скажу, что мое хобби номер один — лизать сладкую киску Рейны. Теперь это мое самое любимое времяпрепровождение. К моему глубочайшему сожалению, мне выпала такая удача лишь однажды, и я боюсь, что никогда больше не обрету покой, пока не испытаю это снова. Мой член так и не опал до конца за те шесть мучительно долгих дней, что прошли с тех пор, как я был благословлен ее божественной киской. Наблюдать за ней издалека — или из кресла в ее спальне, пока она спит, — просто недостаточно, чтобы я мог нормально функционировать. Четыре ночи назад я понял, что никогда не удовлетворюсь общением с ней только на занятиях. Самым рациональным решением, пришедшим мне в голову, было установить трекер на ее телефон, пока она спала. Я думал, что возможность наблюдать за перемещением маленькой точки на экране утолит мою потребность постоянно держать ее в поле зрения, Но, судя по моему непрекращающемуся беспокойству, я, блять, явно ошибся. Я натягиваю пальто, заматываю шарф вокруг шеи и сбегаю по ступеням во внутренний двор, попутно проверяя местоположение Рейны в телефоне. Она все еще в кампусе, движется в сторону станции метро, ведущей не к ее дому. Если судить по тому, чем я занимался три ночи назад, я точно знаю, куда она направляется этим холодным солнечным утром. У нас обоих есть несколько свободных часов до того, как я начну вести ее пару, и как лучше провести это время, если не в компании друг друга? Она, скорее всего, не согласится, но, к счастью, я не собираюсь спрашивать ее мнения по этому поводу. Я нагоняю ее, когда она проходит через ворота кампуса. Из благородства я даю ей время передумать и не делать того, чего ей делать не следует. Рейна продолжает идти к метро, которое доставит ее к месту преступления, устроенному мной для нее. Ее сапоги до колен виднеются из-под длинного коричневого твидового пальто, пока она шагает по тротуару, блаженно не ведая, что я сокращаю расстояние между нами. — Мисс Синага, — произношу я, оказавшись всего в паре футов от нее. Она резко оборачивается, ее губы приоткрываются в судорожном вздохе. — Мэддокс. Черт . Ей нельзя вот так запросто произносить мое имя на публике, если только она не хочет, чтобы весь студенческий совет узнал, как выглядит ее лицо во время оргазма. Это было бы крайне прискорбно, ведь тогда им всем пришлось бы лишиться глаз. Она выглядит невероятно красиво в такую погоду. Ее смуглая кожа стала на пару тонов бледнее, а кончик носа, губы и яблочки щек тронуты вишнево-розовым румянцем. Рейна застывает с видом человека, который занимается тем, за что его точно ждут неприятности. — Куда направляешься? — Э-э, домой, — отвечает она чересчур напористо. Я сжимаю челюсти, чтобы не ухмыльнуться. — В тебе много талантов, но вот лгать ты совсем не умеешь. Давай я попробую угадать? — Звучит как ужасный план. — Она смотрит на свои невидимые часы. — Ой, надо же, сколько времени. Пожалуй, мне пора. — Я с тобой. Забавно наблюдать, как она застывает, напоминая испуганного оленя в свете фар. — Обойдусь. — Я не спрашивал. — А я и не предлагала. У тебя нет дел поважнее? Я сжимаю кулаки и задействую все остатки силы воли, чтобы не коснуться ее. Или, что еще хуже, не поцеловать прямо у всех на виду. — Ничего более важного. Итак, куда мы направляемся? И даже не пытайся врать. Мы оба знаем, что тебе не отвертеться. — Почему с тобой так тяжело? Люди попроще сжались бы под ее тяжелым взглядом. Меня же это только умиляет. — Это часть моего шарма. Я наблюдаю, как ее упрямство тает вместе с обреченным вздохом. — На место преступления. Если бы я был азартным человеком, я бы выписал себе сто долларов за то, что снова оказался прав. — Так любезно с твоей стороны пригласить меня. Прошу, веди. — Я киваю в сторону станции в конце квартала, расположенной перед уродливым современным зданием юридического факультета, похожим на архитектурное чудовище. Естественно, поскольку Рейна упорно цепляется за последние крупицы своего упрямства, она не двигается с места. — Я едва сдерживаюсь, чтобы не нагнуть тебя на ближайшей скамейке и снова не попробовать на вкус твою сладкую киску. Так что советую начать движение, пока я не решил, что мне жизненно необходимо залить твою кожу своей спермой. Она вспыхивает ярко-розовым румянцем, ее глаза испуганно бегают по сторонам, пока она подается вперед, чтобы прошептать: — Тебе нельзя такое говорить. — Какую именно часть? Что я хочу снова увидеть, как твоя киска течет для меня, или что я хочу нагнуть тебя, чтобы ты кончала на моем члене? —Обе , — шипит она, и ее грудь начинает вздыматься все быстрее. Я прищуриваюсь, когда она увеличивает расстояние между нами еще на три фута. — Я уже говорил тебе, как предотвратить и то, и другое. Какой адрес? Ее свирепый взгляд буквально прожигает меня, словно она пытается заставить меня исчезнуть силой мысли. После короткой дуэли взглядов она оставляет попытки творить чудеса, называет адрес, который я и так знаю, и, резко развернувшись на каблуках, шагает прочь по улице. Я усмехаюсь и иду следом. Мое веселье быстро угасает, когда мы увеличиваем дистанцию до приличного расстояния, и мне остается буравить взглядом тротуар и каждого человека поблизости. Мне нужно прикоснуться к ней. Это не прихоть и не простое желание. Это физическая необходимость, о которой кричит каждая клетка моего тела. Дистанция меня не устраивает. Я не знаю, как долго смогу это выдерживать и что произойдет дальше. Она не знает, кто я, и не в курсе насчет обручального кольца, лежащего на самом дне ящика в моем кабинете. До тех пор правда всегда будет стоять между нами. Именно в этом и заключается цель сегодняшнего дня. Я должен знать, сожмется ли ее сердце от ужаса, когда она узнает правду. Мне нужно знать, что она видит менянастоящего . Потребность прикоснуться к ней не исчезает ни когда мы спускаемся по ступеням, ни когда я завожу ее в пустую часть вагона метро в самом конце, где сиденья сзади и впереди нас пустуют, а на противоположном ряду никого нет. Один-единственный человек сидит на другом конце вагона — слишком далеко, чтобы услышать нас, и полностью поглощен своим телефоном, чтобы обращать на нас внимание. В своем углу мы вольны делить каждый запретный вдох, пока небо не рухнуло на землю. Когда Рейна садится, часть ее пальто распахивается, открывая взору портупею, застегнутую на талии прямо над кружевной бордовой мини-юбкой, и мое воображение подхватывает образ, где на ней нет ничего, кроме этой кожи. В ту же секунду, как закрываются двери, моя рука скользит под ее пальто и вверх по бедрам. Я чертовски сильно скучал по ее ногам. Рейна чисто рефлекторно сжимает колени, сдавливая мою ладонь. Прежний румянец ползет по ее шее и окрашивает щеки, совсем как в тот день, когда она ласкала себя пальцами на моем диване, и,Господи , от этого мой член твердеет еще сильнее. — Мэддокс? — Мое имя звучит хрипло; она хватает меня за предплечье и многозначительно кивает в сторону незнакомца в другом конце вагона. Я наклоняюсь, пока мои губы не оказываются в считанных дюймах от ее уха. — Вокруг никого нет, мисс Синага, — медленно шепчу я, продвигая руку выше по внутренней стороне бедра под юбку. Она ерзает на пальто, защищающем ее от сиденья, и ее дыхание становится прерывистым, когда она замечает бугор в моих брюках... — Мэддокс, — шепчет она. В этих двух слогах я отчетливо чувствую ее острое желание. — Видишь, что ты со мной делаешь, любовь моя? — хриплю я. Предэякулят выступает на моем члене под ее взглядом. Кончик моего пальца прижимается к ее киске, и она судорожно вздыхает, снова уставившись на меня своими широко распахнутыми карими глазами. Я уже вижу ее, прижатую моим весом, как она смотрит на меня снизу вверх с приоткрытыми в безмолвном вздохе губами, пока ее кожа розовеет от возбуждения. Я растираю ее клитор медленными круговыми движениями. Тепло Рейны просачивается сквозь ткань колготок и белья, и я понимаю, что можно ревновать даже к ткани просто потому, что она касается ее кожи. — Сюда может кто-нибудь войти и увидеть нас. Она косится на дверь позади нас, ведущую в соседний вагон. Ее паника усиливается, когда поезд метро замедляет ход и останавливается на следующей станции, но никто не заходит и не выходит. —Мистер Шоу. — В ее голосе и нытье, и тревога. Вот только ее бедра не разделяют этого беспокойства: она едва заметно подается вперед мне навстречу, прижимая мои костяшки к киске. — Мне нравится, когда ты меня так называешь, — бормочу я, усиливая давление. У нее перехватывает дыхание, ресницы подрагивают. Двери закрываются, и колеса визжат по рельсам поезд снова набирает ход. — Скажи мне, что твоя киска промокла и жаждет меня. — Ты невыносим. Трудно уловить хоть каплю тревоги, когда эти слова вырываются со стоном. — Если я правильно помню, ты умоляла меня не прекращать то, что я делал языком. Тебе очень даже нравится, когда я невыносим. — Я ухмыляюсь, проводя пальцами по ее киске, заставляя вздрогнуть. Свет мигает, пока мы несемся по туннелям. Она раздраженно — от переполняющего ее напряжения — выдыхает, когда я останавливаюсь и убираю руку обратно к ее бедру. — Люди сочли бы это неприемлемым, мистер Шоу. — Ее раздражение перерастает в еле сдерживаемую похоть, когда я возвращаюсь к ласкам ее клитора. Она плавится в моих объятиях. — Да? — задумчиво произношу я, вынимая руку из-под ее юбки, чтобы подцепить пальцами портупею и притянуть ее ближе к себе. — Неприемлемо — это то, что ты заявляешься в таком виде на пару, совершенно не думая о том, что у меня весь день будет стоять, пока я представляю, как вцепляюсь в эту кожу и трахаю тебя у стены. Я раздвигаю ее бедра и прижимаю основание ладони к ее киске. Ее тело вздрагивает, и я готов поклясться, что чувствую запах возбуждения, когда перехватываю ее за колено, удерживая ноги разведенными. Из нее вырывается тихий, прерывистый стон, и у меня самого глаза чуть не закатываются, когда ее бедра сжимают мою руку. Тонкая ткань колготок поддается под моими пальцами и рвется прямо над входом в ее киску. — Мэддокс! Она ошарашенно уставляется на меня, ерзая и мечась взглядом между мной и мужчиной в другом конце вагона. Но тут же забывает о нем, когда моя костяшка снова упирается в ее клитор, надавливая так, как нужно, чтобы подвести ее к самому краю, но не дать кончить. Когда я останавливаюсь, ее взгляд становится свирепым. Я даже не пытаюсь скрыть ухмылку. — Ты скажешь мне то, что я хочу услышать, или мне придется выяснять самому? — Я чувствую ее влагу сквозь ткань, но хочу, чтобы она произнесла это вслух. Не дождавшись ответа, я убираю руку. Если бы взгляды могли убивать, она бы уже сделала из меня арт-объект. — Ну так что? Сквозь стиснутые зубы Рейна требовательно процеживает: — Да. Одним движением ее трусики сдвигаются в сторону, и мои пальцы находят свой дом. Ее горячая киска сжимается вокруг них, и я едва не кончаю как гребаный подросток. Влага заливает мою ладонь. Кажется противозаконным то, что я не могу насадить ее на свой член прямо в эту секунду. Я сгибаю пальцы и торжествующе ухмыляюсь, когда она зажимает рот ладонью, чтобы сдержать писк. Ее дурманящий запах наполняет мои легкие, пока я утыкаюсь носом в ее волосы и шепчу на ухо: — Я просто проверяю, не врешь ли ты мне снова. Дрожь прошивает все ее тело, она смотрит на меня затуманенными карими глазами. Чувствую себя гребаным королем. Я вынимаю пальцы, чтобы добавить еще один, и двигаю ими внутри нее до тех пор, пока она не начинает с трудом удерживаться на сиденье. Рейна издает звук, полный чувства предательства, когда я вытаскиваю пальцы и возвращаю ее промокшее белье на место, потирая ее поверх ткани. Я сдерживаю ухмылку и притворяюсь, что не замечаю ее полного неверия во взгляде, пока поправляю на ней одежду, следя за тем, чтобы юбка была опущена, а пальто прикрывало ноги для тепла. Рейна слишком увлечена моим мысленным убийством, чтобы заметить, что мы только что сделали еще одну остановку и к нам в вагон зашел еще один человек. — Надень наушники, смотри в окно и притворись, что меня здесь нет, — говорю я ей, как только двери закрываются и поезд продолжает тащиться по рельсам. Она не делает ничего из этого, продолжая метать в меня гром и молнии, пока я отвечаю на электронные письма в телефоне, водя рукой вверх и вниз по ее внутренней стороне бедра, опасно близко к киске для того, чтобы лишить ее желаемого. Если мой член пульсирует, то будет справедливо, если она тоже помучается. Взаимная пытка длится несколько долгих, мучительных минут, пока мы наконец не доезжаем до нашей станции. Она практически сталкивает меня с сиденья и вылетает из метро, оставляя меня позади. Из-за этой паршивки мне приходится пробежаться, чтобы догнать ее и перехватить за локоть для того, чтобы она остановилась. — Что? — рявкает она, резко поворачиваясь ко мне лицом. Что-то подсказывает: моя самодовольная ухмылка ей не понравится, поэтому я с трудом ее сдерживаю. Без лишних слов я снимаю шарф со своей шеи, укутываю ее и ухожу вперед, так что теперь уже наступает ее очередь пыхтеть от злости и идти быстрее, чтобы догнать меня. До дома всего двадцать минут ходьбы, но из-за весьма прискорбной проблемы с ее гардеробом я ловлю такси и задействую силу воли, которой не обладает даже Бог, стараясь удержать себя от того, чтобы согреть ее киску. Молчание, должно быть, идет нам на пользу, потому что к тому времени, как нас высаживают в квартале от места назначения и мы обходим дом сзади, Рейна больше не выглядит так, словно хочет инсценировать мое убийство. Да, она вся так и вибрирует, но это блеск в глазах художника, готового начать новый проект. У меня был точно такой же вид три ночи назад, когда я поднимался по ступеням заднего крыльца. Джереми Уоррен жил в пригороде, идеально подходившем для недавно разведенного шеф-повара со звездами Мишлен. Этот человек угрожал убить свою бывшую жену и ребенка и оставил их ни с чем, пока сам наслаждался задним двором и белым штакетником. Будто мы уже исполняли этот танец раньше, мы осматриваем окна дома Джереми и все вокруг в поисках признаков жизни и поворачиваемся друг к другу. — Помни: ты сам об этом просил. Если я попадусь, ты пойдешь на дно вместе со мной, — вот и все предупреждение, которое я получаю. После этого Рейна начинает рыться в своей сумке, натягивает латексные перчатки, достает черный пластиковый контейнер, оглядывается по сторонам и направляется прямиком к задней двери. Я приподнимаю бровь, когда она опускается на корточки, оказываясь как раз на уровне моего члена, который тут же реагирует, приняв это на свой счет. Я окончательно завожусь, когда она открывает контейнер и принимается взламывать замок. Совершение уголовного преступления вместе со своей студенткой — не совсем та экскурсия, которой я ожидал. Кто-то мог бы даже назвать это свиданием. Я удивлен и совершенно обезумел от возбуждения, когда меньше чем через три минуты дверь с щелчком открывается. Не думаю, что в своей жизни я хоть раз так заводился от чего-то такого обыденного. Рейна поднимается и, нахмурив брови, бросает на меня нерешительный взгляд. Ее опасение заставляет меня напрячься. Возможно, я неверно ее понял, и она видит в создателе этого искусства злодея, питая отвращение к греху и оценивая нюансы исключительно через объектив. — Ты действительно не против? — осторожно спрашивает она. — Это... это противозаконно. Господи, ну разве она не прелесть? Я киваю. — Конечно. — Кто-то... — Она обрывает себя на полуслове, словно хочет тщательно подобрать слова. — Там внутри кое-кто умер. Зрелище будет не из приятных. Можешь подождать на улице, если тебе так спокойнее. Уверяю тебя, я был внутри, когда его убивали, и чувствовал себя чрезвычайно спокойно. Я замечаю, что она не назвала это отвратительным или мерзким. — Я ценю твою заботу, но открывай уже чертову дверь, пока ты не простудилась. Посмотрим, с чем мы имеем дело. Она пристально всматривается в меня. Не знаю, что именно она находит, но увиденное приносит ей облегчение. Осмелюсь сказать, она выглядит почти в экстазе. Полагаю, совершать преступления, карающиеся тюремным сроком, куда веселее, когда рядом есть кто-то, с кем можно разделить эту участь. Рейна протягивает мне пару перчаток и бахилы из своей сумки. Мы оба выглядим нелепо с этими белыми шуршащими облаками на ногах, но я ничего не могу поделать со рвущейся наружу улыбкой. Эта женщина — просто мечта. Романтика не входит в учебную программу, но убийство — тоже. Похоже, сегодня я расширяю свой учебный план. Я придерживаю для нее дверь, пока она достает камеру, и иду позади, держась поблизости, чтобы следить за ее реакцией. Она судорожно вдыхает, когда ее рука задевает мою, и я стараюсь не ухмыляться, пока она пытается скрыть от меня свою реакцию. Я бы рискнул предположить, что маленькая мисс Синага томится от желаний. Держась позади, она пропускает меня в гостиную первым. Рейна нервно потирает руки в ожидании моей реакции. Наверное, думает, что я попячусь назад, упаду в обморок или сделаю то, что обычно делают люди при виде крови, покрывающей некогда белые стены и унылую серую мебель. До того как я приложил к этому дому свою художественную руку, он больше походил на холостяцкую берлогу, где все было сплошь белым и стеклянным. А сейчас? Рейна и бровью не ведет, и ее нисколько не смущает это жуткое зрелище. Единственное, что мне удается изобразить для нее, — это приподнятые брови, пока я осматриваю пространство так, будто не я сам все это устроил. План заключался в том, чтобы сделать сцену как можно более ужасающей. Судя по пятнам крови на потолке и хрустальной люстре, я своего добился. — Думаешь, это дело рук твоего убийцы? — задаюсь я вопросом вслух, когда у нее появляется достаточно времени, чтобы осмотреться. — Да, — без колебаний отвечает Рейна. Ее щеки розовеют. Неужели моя студентка смущается от того, что она так чертовски умна? Так не пойдет. Уголки моих губ подергиваются, и я, наконец, решаю, что настала моя очередь изучать ее реакцию. Она наблюдает за мной с не меньшим скептицизмом. Неужели думает, что я сомневаюсь в ней? Если бы это был экзамен, она бы получила высший балл. — Что делает тебя такой уверенной? — Посмотри на это место. — Она указывает на стены и столы, словно все и так очевидно. Я жду продолжения. Она вздыхает. — Ты можешь обучать меня мизансцене, но здесь я могу учиться у мастера. Как бы она отнеслась к тому, чтобы я вылизал ее на диване в двух футах от места, где расчленил человека? Потому что, если она повторит сказанное, я буду настаивать на том, чтобы мы осквернили место преступления. — Тебя это впечатляет? — Я не выше того, чтобы напрашиваться на комплименты. — Всегда. Моя грудь расширяется от гордости. Эго, вероятно, тоже. Сомневаюсь, что я теперь вообще пролезу в дверь. — Объясни, почему ты так уверена, что это сделал твой убийца. Это жуткое, хаотичное зрелище. — Мой голос звучит слишком воодушевленно для уравновешенного человека, созерцающего последствия кровавой бани. Но ни один из нас не нормален. Нет смысла притворяться теми, кем мы не являемся. Рейна опускает камеру, оставляя ее висеть на ремне на шее, чтобы показать мне фотографию в телефоне. Джереми выглядит там неважно. Похоже, трупное окоченение наступило еще до того, как его нашла уборщица. Она указывает на угол экрана. — В трех футах от тела лежит монета. Плата перевозчику, а у Цербера три головы. Вообще-то я положил пенни ему на лоб. Должно быть, кто-то его смахнул. Что касается монеты, она права — это была плата перевозчику, вот только заплатить такую сумму было скорее оскорблением. Поставлю ей семь баллов из десяти. — И все это ты поняла по одному пенни? Пенни за твои мысли, мисс Синага. — Да. — Она качает головой и обходит комнату, снова взяв в руки камеру, чтобы задокументировать место преступления. — Харон не переправит его за такую сумму. Я меняю свое решение. Это высший балл. — Ты мне не веришь. Мне не нравится ее оборонительный тон. — Напротив. Я верю тебе всем сердцем. Хочу увидеть это произведение твоими глазами. Рейна сегодня то и дело краснеет. Но на этот раз она отворачивается, пытаясь скрыть, что кусает губы. Она останавливается возле углового столика в конце дивана и указывает на изящный черный предмет под лампой. — Песочные часы символизируют загробную жизнь, но в них нет песка. Дело не в том, что время объекта истекло; просто для него ничего не существует за чертой смерти. Ее бахилы шуршат по окровавленному ковру, когда она пригибается и заглядывает под абажур. — Лампочки нет. — Она кивает сама себе, будто подтверждая то, что уже знала. — Берега реки Стикс, где души, которым нечем заплатить, обречены на скитания, часто описываются как темные. Отсюда и отсутствие лампочки. Восемь из десяти. Она получит оставшиеся два балла, если сможет угадать другую отсылку. У входа, возле полки для обуви, лежит камень из сада. Лампочка под искусственным деревом в столовой тоже отсутствует. В его спальне я оставил для него белое худи на кровати, а черное — в его машине. Моя личная интерпретация «Острова мертвых» Арнольда Бёклина. Мой фаворит — пятая версия, однако, полагаю, это слишком специфическая деталь, чтобы ожидать, что Рейна до нее догадается. Она также не заметила, что далеко не все на стене — кровь. Восторг переполняет меня, когда я бросаю взгляд на капли розовых чернил, которые я разбрызгал по комнате. Они блекнут на фоне красного, но я-то знаю, что они там. Свидетельство нашего родства и риск потерять все, если она увидит меня в искусстве, которое я создал для нас. — Что это? — произношу я, указывая на изменившее цвет пятно на ковре, потому что я полный дурак, когда дело касается ее. Я хочу, чтобы она меня увидела. Рейна приседает, чтобы всмотреться повнимательнее. Она прищуривается, и я правда изо всех сил стараюсь не ухмыляться, когда она говорит: — Не знаю, но выглядит слегка... розовым? — Она издает задумчивый звук. — Возможно, здесь были какие-то химикаты, из-за которых кровь окислилась или как там это называется. Я не ученый. Три из десяти. Но поскольку она так и не прикоснулась к нему, показала ход своих мыслей, да и вообще с ней так приятно находиться рядом, я поставлю ей восемь. Я пролистываю до следующей фотографии в ее телефоне и нахожу общий план места преступления, где у Джереми отсутствуют кисти рук и уши. Срезы далеко не чистые, скорее похоже на то, что его растерзал зверь. Джереми вел себя тихо и покорно, пока я ставил свой эксперимент. Я взял пример с Рейны и нашел препарат, который его парализовал. — Как думаешь, какое оружие он использовал? — Она отходит от ближайшей полки и встает рядом со мной прямо перед тем местом, где было найдено тело. Пятна крови здесь самые жуткие. — В заключении судмедэксперта говорится, что убийца использовал три разных оружия. — Меня не интересует мнение врача. Я хочу знать, что думаешь ты. — У меня нет квалификации, чтобы отвечать на такое. Отмазка . У нее есть свое мнение. — Сделай одолжение. Я накину дополнительные баллы. Карие искорки в ее глазах вспыхивают ярче. — Ну, в заключении сказано, что использовалось лезвие с серрейторной заточкой. Я имею в виду, вот здесь... — Она подходит ближе, чтобы пролистать фотографии, пока не находит снимки его головы. — Похоже, его ухо просто оторвали. Выглядит неаккуратно. — Не впечатлена? К ее сведению, отрезать части тела хлебным ножом было довольно трудно. Но она права. Это было довольно комично. — Дело не в этом. Мне трудно уловить скрытый в этом смысл. Что он услышал то, чего не следовало? Поверил слухам, может быть? У Грегуара Герара есть картина, основанная на сюжете, где Петр отсекает ухо мужчине, но, если мне не изменяет память, суть той истории сводилась к ошибочным действиям в защиту другого. Близко, но не совсем. Смотря с кем говорить, но в древнем библейском сюжете Петр отсек ухо слуге, чтобы оскорбить первосвященника. В данном же случае я просто оскорбляю Джереми, потому что он гребаный ублюдок. Он как Роланд, только если бы Роланд умел готовить. К тому же, она может назвать меня поклонником своего творчества, ведь эта деталь была навеяна ее видением принципа «Не слышать зла» и «Правило Трех». Честно говоря, Рейна куда более творческий убийца, чем я. — А руки? — Я пролистываю назад к предыдущей фотографии. Для справедливости и симметрии я счел разумным отсечь одну и ту же конечность под одинаковым углом, в одном и том же месте чуть ниже запястья, но используя другой инструмент. — Думаю, он пытается сказать, что при жизни объект творил своими руками зло — возможно, из-за услышанного — и, продолжая тему загробной жизни, это сделано для того, чтобы он не мог причинять этот вред и там. Не думаю, что у меня когда-нибудь повернется язык сказать ей, что я просто хотел отпилить одну его сторону лобзиком, а другую — хлебным ножом из-за нашего спора в библиотеке. Последний оказался гораздо эффективнее для расчленения. Но оба инструмента одинаково скверно подходили для задачи. Это был чисто эксперимент для нашей общей пользы. В любом случае, мне приятно, что она поет мне дифирамбы. Я все же остановлюсь на восьми баллах из десяти. И напоследок я спрашиваю: — Когда ты решила, что его убила Тень? — Вчера. Вчера? То есть до того, как она прибыла на место преступления? Чисто пофотографиям? Она небрежно пожимает плечами, ни капли не важничая. — Жертву зовут Джереми. Ему принадлежат пятьдесят процентов акций ресторана под названием «Загробный мир». На фотографиях в сети он всегда запечатлен с перстнем-печаткой, и, судя по тому, что мне удалось найти, на нем был выгравирован феникс. Это существо часто символизирует жизнь или возрождение. Пенни, отсутствующие руки и отсылки к загробной жизни — или ее отсутствию — сделаны не просто ради оскорбления, убийца посылал сигнал. Будущее в чужих руках. Я потрясенно смотрю на нее, ловя каждое слово. Никто — и я имею в видуабсолютно никто — никогда не провел бы такую связь, кроме нее. Я целиком и полностью заворожен Рейной Синагой. Она видит меня, знает, кто я такой, понимает ход моих мыслей, видит ту же картину, что и я, пусть даже еще не соединила все точки воедино. Она создана для меня. И это не мнение, не чувство и не какое-то ошибочное представление сквозь розовые очки. Это факт. Рейна Синага идеальна для меня. ---------- Глава 20 Глава 20 Рейна Девяносто три минуты. Столько времени я провела, задаваясь вопросом, нормально ли будет позволить профессору трахнуть меня прямо перед всем классом. Я не усвоила ни капли информации и не смогла понять ни единого слова из того, что говорил Мэддокс, не говоря уже о целом предложении. Я была на взводе после того, как он до умопомрачения раздразнил меня в метро. Поскольку я, очевидно, сломана и совершенно нечувствительна к убийствам, мое либидо решило, что место преступления — самое подходящее время для гребаной течки, и все из-за того, что мой чертов профессор разделил мое увлечение серийным убийцей, в существование которого больше никто не верит. Не задумываясь, я натягиваю шарф Мэддокса выше, поднося его ближе к носу. Моя киска сжимается, когда его запах наполняет легкие. Даже бюстгальтер кажется слишком грубым для сосков. Каждое движение напоминает мне о дыре, которую он проделал в моих колготках, и о том, насколько все еще промокло мое белье. Мой взгляд падает на пустой документ Word, а затем снова возвращается к Мэддоксу. Он просто... невыносим. Он сведет меня с ума, и, думаю, я действительно сумасшедшая раз считаю, что мы можем подходить друг другу. Пусть он на одиннадцать лет старше и приходится мне профессором, но как только я выпущусь, ни то ни другое не будет иметь значения. У нас останутся все те же надломленные грани, которые каким-то образом идеально сочетаются. А что касается всего остального в нем? «Привлекательный» — слишком слабое слово. Черный свитер, наброшенный поверх белой рубашки на пуговицах, обтягивает его грудь и плечи, сужаясь к талии и спускаясь к ремню, цена которого, я знаю, заставила бы меня плакать. Его темно-серые брюки натягиваются и облегают бедра всякий раз, когда он шагает по аудитории. И это только мне кажется, или ткань в районе ширинки обтягивает его бугорок сильнее, чем обычно? В блейзере Мэддокс выглядел как бог от науки. Без него — чистая опасность. Типаж Кларка Кента, решившегося на преступление. Подумать только, та самая рука, которой он сейчас жестикулирует, пару часов назад была у меня между бедер. Я ерзаю на стуле, веки тяжелеют, пока мое внимание снова приковывается к выпуклости в его брюках. Он ведь чувствует это, верно? Притяжение между нами. — Мисс Синага? Я моргаю. Кровь приливает к моему лицу. Половина группы смотрит на меня. Я прокашливаюсь и выпрямляюсь. — Простите, что? Николь смотрит на меня с жалостью, пока я пытаюсь перестать представлять, как мой профессор делает со мной непристойные вещи. На его губах расплывается медленная, понимающая улыбка, и я свирепо смотрю на него.Придурок . — Я спрашивал, какая цель стояла за тональным контрастом. — Эм… — Моему мозгу требуется слишком много времени, чтобы переключиться на учебу. Кто-то позади меня фыркает от смеха, и я теряюсь, роняя ручку на пол. Кожа горит еще сильнее, пока я лихорадочно пытаюсь ее поднять. Я резко вдыхаю, чтобы восстановить дыхание, но оно снова сбивается, когда я поднимаю глаза и вижу, как Мэддокс испепеляет взглядом того, кого позабавили мои мучения. Под таким взглядом даже я бы съежилась. Я выдыхаю и пытаюсь сосредоточиться на проекторе. На экране скриншот из «Реинкарнации» — фильма ужасов, который превозносят критики и ненавидят зрители. Его снял тот же человек, срежиссировавший «Солнцестояние», один из моих любимых фильмов, — факт, которым я как раз поделилась с Мэддоксом в такси, прямо перед тем, как он доставил мне удовольствие. На экране женщина в исполнении Тони Коллетт сидит одна в тепло освещенной мастерской, залитой золотистыми оттенками, в то время как остальная часть дома позади нее тонет в тенях. Местный всезнайка рядом со мной шевелится на своем стуле. — Психологическая... — Это показывает психологическую фрагментацию, — говорю я чуть громче, чем нужно, до того как Остин успевает ответить за меня. — Астер использует тепло, чтобы обмануть зрителя и заставить думать, что она все контролирует, тогда как остальная часть дома погружается в более холодные, дробные тона. Это визуальный способ отразить эмоциональный диссонанс. — Доброжелательности в моем голосе ничуть не прибавляется. — Совершенно верно, мисс Синага, — хвалит Мэддокс. Я прищуриваюсь, глядя на него. Этот паршивый ублюдок прекрасно знал, что я отвлеклась из-за него. Злая, сексуально неудовлетворенная и окончательно взвинченная, в ту же секунду, как занятие заканчивается, я вскакиваю на ноги и заталкиваю все вещи в сумку. — Кто-то очень торопится, — смеется Николь, не спеша собираясь. — У меня встреча. —С моим вибратором . — Увидимся завтра. — Я забрасываю ремень на плечо и направляюсь прямиком к выходу. Это наша последняя пара на сегодня, и обычно мы вместе идем к метро, но я не собираюсь ждать. Чем скорее я доберусь до дома, тем лучше будет для общества. Голос Мэддокса заставляет меня остановиться. — Мисс Синага, задержитесь на минуту. Я убью его. Мэддокс — единственная причина, почему я так себя веду, и будь он проклят за то, что выглядит так чертовски хорошо, сидя на краю стола, скрестив ноги в лодыжках и перелистывая учебник. — Удачи, — шепчет Николь, похлопывая меня по спине, когда проходит мимо. Я свирепо смотрю на него и крепче сжимаю ремень сумки, направляясь к его столу, пока студенты толпой выходят из аудитории. Двое ребят подходят к нему раньше меня, и мне остается только закипать от злости, проклиная его и весь его род, пока они задают свои миллион вопросов. Проходит добрых пять минут, а они все еще разговаривают. Все остальные уже ушли. Что им вообще нужно знать такого, чего нельзя просто посмотреть в сети? Даже ребенок понял бы критерии нашего следующего задания. Я постукиваю пальцами по предплечью в ожидании.Наконец они благодарят его и убираются восвояси. Но, очевидно, Мэддокс плевать хотел на меня, мое время или мое либидо, потому что в ту же секунду, как они уходят, он отворачивается и начинает собираться, будто меня здесь нет. Деревянная дверь с грохотом закрывается, и я принимаю это как сигнал тоже уйти, но он снова останавливает меня прежде, чем я успеваю сделать шаг. — Заприте дверь, мисс Синага. Мое раздражение испаряется, а температура внутри взлетает до предела, когда он косится на меня, вызывающе приподняв бровь. Он выпрямляется во весь рост и поправляет ремень, приковывая мое внимание к выпуклости в его брюках, которая увеличилась вдвое. Я с трудом сглатываю ком в горле. Он никуда не девается. — После того, что ты устроил в метро и как опозорил меня перед всей группой, ты, должно быть, бредишь, если думаешь, что можешь мной командовать. Я горжусь тем, что мне удается говорить размеренно, хотя внутри все сжимается от отчаянной борьбы с собой, чтобы не пялиться на его эрекцию. Мэддокс хищно подается вперед, уменьшая расстояние между нами. Он протягивает руку, обхватывает мой подбородок большим и указательным пальцами и наклоняет мою голову на бок, чтобы опуститься и прошептать мне прямо на ухо: — Если ты не хочешь, чтобы кто-нибудь вошел и увидел твои хорошенькие губы вокруг моего члена, советую запереть дверь для индивидуального занятия. Жгучее желание затапливает меня изнутри. Мэддокс выпрямляется, его взгляд падает на мой рот, приоткрывшийся в беззвучном вздохе.Здесь? Это жеучебная аудитория . В моей голове звенят все тревожные колокола, и каждый из них твердит, какой дурой я буду, если послушаюсь его. И все же от предвкушения опасности, исходящей от совершения запретного, по телу разливается сладостное напряжение. В груди не хватает воздуха, когда я оглядываюсь на дверь. Если я сделаю то, что он говорит, это столкнет нас еще глубже к точке невозврата, откуда будет гораздо труднее выбраться назад и попытаться жить дальше, узнав, какова жизнь с Мэддоксом Шоу. Мне придется вернуться к тому, чтобы быть невидимкой и жить со своим разумом, который никто не понимает. Ведь... всё не может быть навсегда, верно? Сможем ли мы действительно со всем справиться? Сохранить то, что между нами, в тайне, пока не станет безопасно? Видит ли он нас в будущем? Глядя в его глаза, я, кажется, знаю ответ. Это нечто большее, чем вожделение или чистое желание. Это отчаянная, внутренняя потребность, превосходящая простое физическое прикосновение. Я писала об этом раньше и мечтала о том, чтобы суметь воплотить подобное на экране. Сердце колотится в груди, и подступающее тепло колет глаза, потому что я без тени сомнения знаю: я хочу, чтобы у нас все получилось. Я позволяю ремню соскользнуть с плеча и опускаю сумку вместе с верхней одеждой. Затем — не давая себе времени передумать — я разворачиваюсь. — Рейна, если ты запрешь эту дверь, пути назад не будет. Я замираю, чтобы посмотреть на него через плечо. В голове проносится одно слово:хорошо . Сомнения никуда не делись. Никто никогда не оставался со мной и не выбирал меня первой — не так, чтобы это действительно имело значение. Для него это всегда может оказаться игрой. Просто небольшим развлечением со своей студенткой, чтобы скоротать время. Но я не могу позволить страху управлять мной. Я продолжаю идти, пока мои пальцы не оказываются над замком, и с гулким эхом, раскатившимся по аудитории подобно грому, он с щелчком встает на место. — На колени. Три секунды — столько времени я даю себе, чтобы смириться с судьбой. Я медленно разворачиваюсь, боясь, что все это исчезнет, если я двинусь слишком быстро. Он наблюдает за мной с непоколебимой уверенностью человека, решившего, что этот момент настанет, задолго до меня. Воздух наполнен напряжением и невысказанными словами. Комната заряжена чем-то взрывоопасным, готовым поразить любого из нас при малейшем неверном шаге. Если я сосредоточусь достаточно сильно, то смогу услышать, как его пульс бьется так же часто, как и мой. Я иду дальше, пока между нами не остается фута гнетущего пространства. Мы пристально смотрим друг на друга. Изучаем каждое мимолетное движение. Мэддокс тянется ко мне, ведя пальцами по моей челюсти, после чего заправляет прядь волос за уши. Это прикосновение кажется запретным волшебством, и я нахожусь во власти его чар. —На колени, Рейна, — повторяет он, и его голос звучит как мягкое требование. Еще три секунды. Каждую из них я трачу на то, чтобы наполнить легкие воздухом, а затем делаю то, что предначертано судьбой. Ноги дрожат, пока я смотрю на него снизу вверх, медленно опускаясь, пока деревянный пол не врезается в кожу. Чернота пожирает все следы зелени в его радужках, и я могу проследить за каждым вдохом и выдохом его груди. Освещенный сзади лучами послеполуденного солнца, проникающими через окна, он в своей темной одежде, с потемневшими глазами и источающий доминирование выглядит так, словно мог бы быть божеством смерти и искусства. И все же отсюда, стоя перед ним на коленях, я чувствую себя сильной. В безопасности есть сила — в том, чтобы быть увиденной и неприкосновенной, быть центром композиции и каждой точкой фокуса. Мое сердце замирает, когда он обходит меня и останавливается за спиной. Я чувствую, как он опускается на корточки. Кожа покрывается мурашками, когда он заходит руками вперед, чтобы расстегнуть пряжки портупеи и обнажить для него мою грудь. Наэлектризованный воздух покалывает открытую, чувствительную грудь. Нервы и желание скручивают живот. Его рука задевает мои соски, когда он стягивает портупею с моих плеч и закрепляет ее на месте. Кожа ощущается как шелк и наждачная бумага одновременно. Дыхание сбивается, когда его пальцы скользят по тыльной стороне моей руки, убирая волосы в сторону, чтобы коснуться губами плеча и подняться вверх по шее, вдыхая мой запах и оставляя за собой след из нежных поцелуев. Его горячее дыхание ласкает кожу, а пальцы едва ощутимо проводят под грудью, после чего ложатся на нее. — Прошу прощения, что поставил тебя в неловкое положение, — бормочет Мэддокс там, где челюсть сходится с ухом. Дрожь прошивает меня насквозь. — Я хотел услышать твой голос, любовь моя. — Не люблю выступать на публике. — Слова выходят прерывистыми от его прикосновений. — Позволь мне помочь тебе привыкнуть к этому, пока у тебя не появилась более широкая аудитория. Я киваю. Это единственное, что я заставляю себя сделать, пока поворачиваюсь и наблюдаю, как он возвращается и встает передо мной, из-за чего его выпуклость оказывается прямо на уровне моих глаз. Он снимает свитер и кладет его перед моими коленями. Жар разливается по моей киске — наполовину от возбуждения, наполовину от... тревоги. — Раздвинь ноги. Я часто моргаю, чтобы прогнать мысли. Какая-то врожденная часть меня хочет угодить ему —впечатлить его . Он открывает рот, чтобы повторить, и я поспешно выполняю приказ. Колготки цепляются за пол, пока мои колени не находят спасение на кашемировой ткани, все еще хранящей остатки его тепла. Он наклоняет голову, проходясь по мне забавным, изучающим взглядом. — Шире. Я сглатываю колкий ответ, колеблясь мгновение перед тем, как подчиниться. Он тихо смеется, обнимая ладонью затылок, и опускает руку под мою юбку, ведя пальцами по киске, касаясь и дразня, потирая там, где я так хочу его. Я начинаю тяжело дышать и подаваться бедрами навстречу, чтобы получить от него то, в чем нуждаюсь. Только тогда он сдвигает в сторону белье и вводит палец внутрь. В глазах взрываются звезды. Я прогибаюсь вперед, удерживаемая в вертикальном положении лишь его пальцами, запутавшимися в моих волосах. Он вынимает палец, чтобы добавить второй. Мои мышцы сжимаются вокруг них, и сильная дрожь прошивает меня, когда он принимается тереть мой клитор большим пальцем. Его смешок звучит почти издевательски. — Терпеть не можешь, когда тобой командуют, но твоя киска от этого чертовски течет, правда? Я проклинаю его взглядом, потому что, черт его дери, он прав. Когда я не отвечаю, он оставляет меня ни с чем и сжимает сверхчувствительный клитор. Я вскрикиваю, вонзая ногти в его прикрытые тканью предплечья. — Правда ведь, мисс Синага? — от строгого голоса Мэддокса я закипаю. — Да, сэр, — сквозь зубы бросаю я, и этот садистский козел крепче сжимает мои волосы и заносит руку над киской. Он будто намеренно пытается вызвать во мне строптивость. Он приподнимает брови. — Сэр? Я веду плечом. — Легко запомнить. Очевидно, это не тот ответ, потому что он мгновенно свирепеет, и я на собственном опыте убеждаюсь, почему люди называют его мстительным. — Если уж у тебя такой строптивый рот, тебе лучше уметь им пользоваться. — Он выпрямляется во весь рост; в нем не остается ни капли нежности, пока он наматывает мои волосы на кулак и запрокидывает мою голову. — Высунь язык. То ли сработал инстинкт самосохранения, то ли желание получить разрядку оказалось достаточно сильным, чтобы заставить меня подчиниться, но я приоткрываю губы, показывая ему горло, и тянусь к ремню. Мои глаза округляются, когда его влажные пальцы толкаются мне в рот, покрывая язык свидетельством моего же возбуждения. Срабатывает рвотный рефлекс, я с трудом сглатываю, но он не отступает, лаская мое горло так, словно приучает меня принять его целиком. Слезы закипают в глазах, готовые пролиться каждый раз, когда он снова продвигается вглубь. Влага стекает по моим бедрам, насквозь пропитывая белье. Я цепляюсь одной рукой за его ремень, чувствуя, как член трется о мою ладонь при каждом движении. — Чувствуешь собственный вкус на моих пальцах? Он вынимает руку, и я жадно глотаю воздух. Ноги дрожат, живот сводит от невыносимой пустоты. Я уже подумываю сама запустить руку себе между ног, если он так настойчиво собирается растягивать мои мучения. — Нет ответа? На мгновение я бросаю на него острый взгляд, но тут же превращаюсь в лужицу, потому что он вновь безжалостно вонзает те же пальцы в мою киску, двигая ими до тех пор, пока я не превращаюсь в тяжело дышащую, дрожащую массу, цепляющуюся за его плечи и чувствующую приближение пика. И тут все прекращается. Я не успеваю даже мысленно убить его за то, что он прервал меня, как уже снова давлюсь его пальцами, чувствуя, как из уголка глаза катится слеза. Он удерживает мою голову, не давая сбежать — не то чтобы я этого хотела. — Давай попробуем еще раз. Чувствуете собственный вкус на моих пальцах, мисс Синага? Мэддокс не вынимает пальцев, чтобы я могла ответить. Я издаю звук, отдаленно напоминающий слова «Да, ты, садистский козел», потому что, если он опять подведет меня к краю только для того, чтобы отступить, я могу и в драку полезть. Он отпускает меня, размазывая влагу по моим губам и подбородку. — Хорошая девочка. Ну и что в этом было сложного? — Он так и сияет, видя ответный свирепый взгляд, и красноречиво косится на мою руку, все еще лежащую на его ремне. — Вы собираетесь что-то с этим делать, мисс Синага, или намерены просто сидеть здесь и украшать собой комнату? В своем отчаянии я, должно быть, обрела божественную силу, потому что мне удается притянуть его ближе и расстегнуть пряжку, ведомой яростью, замешанной на чистом вожделении. Он тихо смеется.Мать твою . Я стискиваю зубы, лихорадочно расстегивая его брюки, в надежде, что этот дьявол окажется так любезен и, боже, я не знаю... как насчет того, чтобы дать мне, блять, кончить? Когда он отталкивает мои руки, я издаю дикое рычание. Мэддокс приспускает брюки ровно настолько, чтобы достать свой член. У меня отвисает челюсть. Здесь столько всего, что я не могу решить, на чем сосредоточиться: на каплях смазки, выступающих на головке, на пульсирующей вене или на его внушительном размере. Я смачиваю нижнюю губу, завороженно глядя на прозрачную каплю, стекающую из головки вниз по стволу. — Пялиться неприлично, мисс Синага, — его голос превращается в едва различимый, хриплый шепот. Мои веки тяжелеют, пока я продолжаю любоваться им, а на головке его члена выступает еще одна капля смазки, и в моей голове вспыхивает лампочка. Это мой шанс. Я подаюсь чуть вперед, тяжело дыша ртом, так что горячий воздух ласкает его кожу. Он вздрагивает, и из глубины его горла вырывается натужный звук. Если уж мне не суждено кончить, то и ему тоже. Я томно моргаю, встречаясь с ним взглядом, когда снова открываю глаза. Затем, очень медленно, я провожу кончиком языка по головке, слизывая смазку. Мой стон заставляет его выругаться, а кубики пресса под застегнутой рубашкой напрягаются. И я делаю это снова, наслаждаясь тем, как его пальцы крепче сжимают мои волосы. Я ласкаю его только кончиком языка, и от моих благоговейных поцелуев его костяшки пальцев белеют от напряжения. Каждый его тяжелый вдох возносит меня все выше, пока я продолжаю отказывать ему. Желание скапливается у меня между ног, и мышцы сжимаются от пустоты. Черствая ухмылка расплывается на моих губах, когда его бедра начинают дрожать. Наконец я сжимаю губы вокруг него со стоном и заглатываю так глубоко, как только могу. Его сдавленный стон заполняет аудиторию, и он мстит мне за эту пытку, удерживая мою голову, из-за чего горло плотно обхватывает его член. Он отпускает меня, и мы одновременно жадно хватаем ртом воздух. Вот только я не трачу время на то, чтобы повторить весь процесс и снова дразнить его робкими прикосновениями. Он рычит, а я делаю это снова и снова, тая от восторга, когда он смотрит на меня сверху вниз с улыбкой, читая меня как раскрытую книгу. Челюсть ноет, когда я раскрываюсь шире, чтобы принять его, и задыхаюсь, когда он упирается мне в горло. Он перехватывает контроль, крепко удерживая мою голову, так что я давлюсь им. Он отстраняется на дюйм для того, чтобы вновь проталкиваться в мое горло, пока слезы не начинают течь по моим щекам, и я вся не покрываюсь влагой. — Я, блять, знал, что твои губы меня погубят, — хрипит он. Мое тело каменеет, когда кто-то пытается открыть дверь, дергая за ручку. Мэддокс продолжает брать свое как ни в чем не бывало. Я слишком далека от реальности, чтобы предупредить его, что у кого-то может быть ключ. Он отпускает меня настолько, чтобы я могла набрать воздуха в легкие, а затем толкается так глубоко, как я только способна принять, — а это не очень глубоко. Я могу справиться только с половиной, после чего начинаю задыхаться. — Расслабь челюсть. — Голос резкий, как камень. Я моргаю, сквозь слезы пытаясь разглядеть его очертания. Морщины прорезают его лоб, пока вторая рука вплетается в мои волосы. Я делаю глубокий вдох и заставляю свое тело расслабиться. — Давай же. Прими меня...о боже , — кряхтит он. — Да. Черт. Умница моя. Я стону, и это только заставляет его двигаться резче. Мои ногти впиваются в его подтянутые бедра, и я поддаюсь искушению. Глаза закатываются, как только давление доносится до моей киски. Мышцы на шее вибрируют от стона. Мэддокс теряет контроль. В его движениях нет сдержанности, он подается вперед, дергаясь и толкаясь бедрами. Его взгляд затуманен, глаза то полуприкрыты, то закрыты вовсе. Брови хмурятся, он матерится, шепчет мое имя и тихо рычит. Слюна, слезы и остатки его смазки покрывают мои щеки и опухшие губы. Мы оба слишком беспомощны, чтобы остановиться, пока я преследую свое наслаждение с ним во рту. То же безумное чувство власти пронзает меня при виде того, как он потерял голову, трахая мое горло так, словно им движут одни первобытные инстинкты, потому что этоя довела его до такого состояния. Мэддокс внезапно полностью вырывается, рывком поднимает меня на ноги и впивается в мои губы, лаская меня с той же утраченной долей контроля. Одна его рука перемещается к основанию моего черепа. Другая обхватывает шею, подчиняя меня своей воле. Он углубляет поцелуй, толкая меня назад, или в сторону, или... я больше ничего не соображаю. Существует только он, его губы и понимание того, что это единственное, что имеет значение. Это единственное, что когда-либо казалось правильным. Я едва могу дышать от того, как он сжимает мою шею и как его язык врывается в мой рот, целуя меня, как утопающий, жадно хватающий воздух. Его твердый член прижат к моему животу, и все мое существо кричит от потребности почувствовать его внутри себя. Письменный стол упирается мне в заднюю часть бедер, и он усаживает меня на него, не обращая внимания на последовавший за этим грохот. Ему плевать на окно рядом или на людей, которые могут находиться по ту сторону двери. Ни один из нас не прерывает голодный поцелуй, пока я не начинаю тянуть его за рубашку. Мэддокс отстраняется. Мы тяжело дышим, глядя друг на друга, только он смотрит на меня с животным ликованием, переводя взгляд с моих раздвинутых ног и задравшейся юбки на обнаженную грудь, а затем на искусанные губы, которые он очерчивает большим пальцем, улыбаясь так, будто выиграл в лотерею. — Посмотри на себя, вся такая раскрасневшаяся для меня. — Время замедляется, когда рука Мэддокса опускается к моей груди, чтобы сжать чувствительные соски пальцами, и он завороженно наблюдает за этим. — Такая красивая. Воздух между нами становится тяжелым. Я не могу позволить ему быть со мной медленным и нежным. Будет больно, когда все закончится, если я узнаю, каково это — когда он относится ко мне с нежностью. Я притягиваю его ближе за рубашку, снова впиваюсь в его губы, и он возвращается к тому, чтобы ласкать мое тело. Мы раздеваем друг друга одновременно: я расстегиваю пуговицы на его рубашке, он отбрасывает в сторону мои сапоги, срывает чулки и белье, оставляя на мне только юбку и портупею. Как только он остается доволен своей работой, мой сосок оказывается у него во рту, и он сжимает другую мою грудь с той же безумной потребностью, что пульсирует во мне. Этого не было в моих планах на год. Или на всю жизнь. Я никогда не думала, что буду сидеть полуголой на столе своего профессора со вкусом его смазки во рту. И уж точно я не думала, что буду делать это в будний день, когда на улице еще светло, а за стеной, без сомнения, ходят люди — факт, который слишком долго не приходил мне в голову. Эта мысль бьет по тормозам в моей голове. Вот оно, настоящее пересечение черты. Не запирание двери и не слияние наших губ. Это следующий шаг, порог, через который нельзя переступить обратно. Я не могу мыслить ясно или сформулировать то, что действительно хочу спросить, но мне нужно знать, что мы действительно делаем этот шаг вместе. Вопрос вырывается сам собой: — Мы переспим? Он замирает, приподняв бровь. — Я не собираюсь спать с тобой, Рейна. Я собираюсь тебя трахнуть. Результат будет тот же. А вот твоя способность ходить — нет. Мой взгляд падает на его вздрагивающий член, источающий еще больше смазки. Киска пульсирует от пустоты, и прямо сейчас для меня это достаточный ответ. Когда я встречаюсь с ним взглядом, он уже смотрит на меня — без осуждения или высокомерного прищура, которого я могла бы ожидать. Скорее так, словно я проект, в котором он пытается разобраться. Я хмурюсь, когда он мешает мне снять с него расстегнутую рубашку. Он раскатывает доставленный неизвестно откуда презерватив и пристраивается у моего входа, до того как я успеваю обдумать происходящее. Он прижимает что-то длинное и тонкое к моим губам. — Зажми в зубах. Мои губы приоткрываются сами собой. Я кошусь вниз на кисточку для рисования. Он же это не серьезно, правда? Я колеблюсь мгновение, но подчиняюсь его приказу и крепко зажимаю кисть зубами. Дерево поддается под моим натиском, и он опускает губы к моему уху. — Помни, любовь моя, ни звука. Мне бы очень не хотелось, чтобы нас кто-то услышал. Это единственное предупреждение, которое я получаю. Он хватается рукой за мою портупею и заполняет меня одним-единственным толчком. Наслаждение взрывается внутри. Я запрокидываю голову, стискивая зубами кисть, чтобы приглушить звук. Из-за растяжения слегка покалывает, но это почти незаметно на фоне чистого блаженства от того, что он внутри меня. Моя рука отлетает назад. Бумаги и книги взмывают в воздух, с глухим стуком падая на пол. Я ахаю, но он не прекращает двигать бедрами, полностью отдавшись процессу. Мне требуется несколько попыток, чтобы извернуться и посмотреть на вещи, высыпавшиеся из его сумки. Я замираю. Это... Лед сковывает мои вены при виде его серьезного выражения лица. Я не могу произнести ни слова, не вынимая кисти изо рта, а он не предлагает никаких объяснений, почему по всему полу разбросаны наброски со мной. Каждый из них сделан с разных ракурсов и в разных позах: профиль, я грызу ручку, смотрю через плечо, сижу на стуле, лежу. Есть один с татуировкой дракона у меня на спине. Некоторые эскизы были выполнены розовыми чернилами и мелом различных оттенков этого же цвета. Другие — графитом. Это действительно не просто развлечение. Для него это не игра и не внеучебная привычка якшаться со студентами. Пульс грохочет в ушах, пока мы смотрим друг на друга. Я не моргаю. Мэддокс тоже. Он ласкает мою киску так, словно я уже принадлежу ему, и толкается в меня, будто сообщает что-то с каждым движением. И я принимаю все, что бы он ни предлагал. Кожа бьется о кожу. Я содрогаюсь от каждого неумолимого толчка его бедер. Если бы не кисточка между зубами, что бы я могла сказать? Мэддокс сжимает мой клитор, и мысли мгновенно испаряются, стоит мне требовательно податься бедрами навстречу. Тело начинает жить собственной жизнью, пока мои руки принимаются блуждать по его телу. Мне нужно больше. Весь он. Напряжение достигает пика, и я изо всех сил пытаюсь удержаться от звука. Я кусаю кисть до тех пор, пока дерево не трещит. Он вынимает руку из моего рта, продолжая трахать отчаянными толчками и глядя так, как будто вся вселенная вращается вокруг меня. Затем заставляет тереть клитор. Большая ошибка. Я забываюсь и не успеваю сдержать рвущийся наружу стон. — Тебе снова нужен мой член во рту, чтобы ты вела себя тихо? Я киваю, затем качаю головой, затем снова киваю, повторяя один и тот же цикл по мере того, как разрядка подступает все ближе. Он втягивает губами мягкую кожу на моей шее, и я знаю, что на этот раз у меня нет ни единого шанса скрыть след, который он оставит. Мои пальцы забираются под его рубашку, проходясь по ключицам и мускулам, все еще скрытым тканью. Он перехватывает мои запястья прежде, чем я успеваю переключиться на его спину, грубо целует каждую костяшку пальцев, после чего хватает меня за плечо и портупею, используя их как опору, чтобы с силой насадить меня на свой член. Я со свистом выдыхаю его имя, и его губы опускаются на мои, поглощая следующий стон. Толчки становятся все более прерывистыми. А затем меня накрывает с силой, превосходящей все, что я когда-либо испытывала прежде. Каждая клетка моего тела вспыхивает взрывом, вознося меня на вершину мира. Ослепляет меня от тревоги именно последующее падение, потому что я достигаю пика, надеясь, молясь и страшась: хоть бы я не ошиблась. Мэддокс стал одним из немногих постоянных людей в моей жизни и единственным, кто видит то же, что и я. Я уже потеряла слишком многих и не могу потерять еще кого-то. Я заставляю себя не закрывать глаза, когда он врезается в меня с яростью дикого зверя, рыча мое имя сквозь ругательства и продолжая трахать до тех пор, пока не утыкается лбом в мой. Его прерывистое дыхание обжигает горящую кожу. Тяжесть содеянного окутывает нас. После этого я выйду за дверь и снова стану чужой до тех пор, пока мы не окажемся наедине в следующий раз. И я ненавижу это. Мне не нравится быть его грязным секретом. Его член вздрагивает внутри меня, а в его глазах появляется опасное выражение, заставляющее меня сжаться от страха. Скрытная ухмылка кривит его лицо, и у меня возникает ощущение, будто я только что на что-то согласилась. Мэддокс внезапно впивается в мои губы жадным поцелуем. — Тебе следовало уйти, пока еще была возможность, Рейна. — Он кивает на стену между окнами, в глубь аудитории. — А теперь будь хорошей девочкой и прижми руки к стене, ладно? У меня округляются глаза. Он что, не устал? — Не заставляйте меня повторять дважды, мисс Синага. Или вы предпочитаете, чтобы я сосчитал до трех, а вы столкнулись с последствиями за невыполнение приказов? Я свирепо смотрю на него. — Только попробуй. Его губы кривятся в дьявольской ухмылке. Одним движением он выдергивает ремень из брюк и складывает его в руках. — А ты проверь. Я издаю совершенно незнакомый мне самой звук. Мэддокс был неправ. Это он меня погубит. ---------- Глава 21 Глава 21 Мэддокс Романтика еще жива. Хотя ее определение становится спорным, когда замешан серийный убийца. После того как я трахал Рейну до беспамятства, пока она не потеряла способность ходить, меня буквально переполняют идеи. Я придумал несколько концепций для своей выставки и додумался до кое-чего весьма гениального, что решит творческий кризис у нас обоих. Я аккуратно укладываю лампочку между флаконом с чернилами и безвкусными искусственными пионами, после чего закрываю сумку. Я надеялся заглянуть к местному флористу и купить живые цветы. Сказать, что я был разочарован, узнав, что они еще не цветут, — значит ничего не сказать. Вот почему я не люблю цветы. В них нет постоянства. По крайней мере, искусственные розовые пионы, которые мне удалось найти, того же оттенка, что и татуировка у Рейны. Так что посыл остается прежним. Заперев машину, я закидываю спортивную сумку на плечо и натягиваю кепку ниже, чтобы дождь не заливал глаза. Идеальная погода для совершения идеального преступления. Мало кто смотрит в окно в такой поздний час. А если бы и посмотрели, то не обратили бы внимания на мужчину, бегущего под дождем. Я буду совершенно неприметным. А капли воды, барабанящие по крыше, заглушат крики. В общем и целом, отличная ночь для романтического жеста. Риски, связанные с выполнением этого плана, бесконечны. Честно говоря, с точки зрения обычного, здравомыслящего человека, я собираюсь совершить необдуманный и, возможно, преждевременный прыжок в неизвестность. Поэтому я выжидал. Я лег спать, отбросив эту мысль, и был полон решимости развивать наши новообретенные отношения день за днем — постепенно сходя с ума от того, что она не знает правды. Вот только на следующий день я увидел, как она натягивает свой шерстяной джемпер, чтобы скрыть следы, оставленные мной на ее теле. Позже той же ночью, когда она думала, что находится в безопасности в своей постели, я прокрался к ней, потому что не могу себя контролировать, и увидел россыпь сине-розовых пятен на ее шее. В тот момент я уже держался на волоске. Затем, пару дней спустя, я снова пригласил ее к себе в кабинет, и она пришла в той же самой чертовой кожаной портупее. Было просто невероятно хвататься за нее, пока я трахал ее на своем столе и покрывал тело еще большим количеством отметин. После этого все мои благие намерения полетели к чертям. Я решил, что наши судьбы предопределены. С тех пор мы не общались, но моя студентка не знает, что я видел её абсолютно каждую ночь. Она круто оплошала. Рейна Синага круто оплошала. Ей вообще не следовало впускать меня, не следовало позволять мне прикасаться к ней. Она совершила ошибку, и теперь уже слишком поздно бежать от меня. Скоро все изменится. Это способ доказать то, что всегда было предначертано судьбой. Она знает меня. Видит меня.Понимает меня. Никто другой не понимал меня так, как она. Она выводит меня на чистую воду, закрывает глаза на весь мой беспорядок и все равно считает это ценным. Если она сопоставит детали сегодняшней ночи, не останется никаких сомнений в том, что по воле Божьей или по чистой случайности судьбы, нам с Рейной суждено быть вместе. Я замедляю шаг и останавливаюсь, когда подхожу к дому Пэдди Хаттона. Как я и подозревал, сквозь щели в шторах гостиной мелькает свет. Он был в моем списке большую часть года. Его жизнь отлажена как часы: проснуться, пойти на работу, заглянуть в казино во время обеденного перерыва, вернуться к своей унылой работе в страховой компании, прийти домой, поколотить жену перед ужином, а затем тупеть на диване, делая ставки с телефона. Очевидно, по выходным он вносит разнообразие. Например, может пойти в подпольное казино с Ноланом вместо Барри или остаться там от рассвета до заката, дав жене небольшую передышку. Это держит меня в тонусе. Что еще важнее, у него нет никаких связей с Орденом. Я перепроверил трижды. Это мое новое правило: творить искусство только из тех людей, о которых Шепард не знает. Поскольку Рейна следит за моим творчеством, теперь обеспечивать ей безопасную среду для обучения — это буквально моя обязанность. Вода хлюпает под ногами, когда я перелезаю через забор на их крошечный задний двор. Из соседних домов пробивается лишь слабое свечение. В сочетании с грозовой ночью разглядеть что-то, кроме очертаний, трудно. Надев перчатки, я крадусь по крыльцу и опускаюсь на колени перед дверью. Взлом замков — своего рода искусство. Скучное, но тем не менее искусство. Здесь требуются твердые руки и капля терпения. Кажется, мне это нравится только тогда, когда я наблюдаю за Рейной. Но поскольку миссис Хаттон нет дома, старина Пэдди, скорее всего, слишком пьян, чтобы вспомнить про засов. Как обычно. А это значит, что как только замок поддается, благодаря WD-40, которой я смазал петли несколько месяцев назад, дверь открывается без единого скрипа. Мой пульс бьется — это волнение от начала нового проекта. То самое покалывание, когда тебя переполняет творческое видение. Это мое самое любимое чувство в мире. Второе после ощущения киски Рейны на моем лице. Я достаю из сумки тряпку, брызгаю на ткань свое домашнее средство, а затем беспрепятственно прохожу внутрь. Как и во все прошлые разы, в ту секунду, когда переступаю порог, я становлюсь другим человеком. Я больше не мужчина, а просто художник. Мои чувства обостряются, и все вокруг становится ярче. Я вижу глубину цвета в каждом волокне кедровой мебели, словно зажгли дальний свет. Обои с цветочным узором выделяются в темноте — мутно-лиловые на фоне слоновой кости и одинокая точка киновари. Сине-белые вспышки от телевизора отражаются в стеклах сервантов. Аккуратная стопка обуви выстроилась вдоль стены у входной двери, а из вазы в центре прихожей я улавливаю нотки свежего букета цветов. Совсем скоро они завянут и умрут. Это способ извинения жалкого мужчины — забрасывать подарками и деньгами без малейшего намерения меняться. После всех тех ничтожных убийств, что я совершил в последнее время, это станет моим искуплением. Мой разум наполняется вариантами того, как выстроить мизансцену. Возможно, это будет моя лучшая работа, и все благодаря идее Рейны. Как все повернулось. Надеюсь, идиот-коп, пускающий слюни по Рейне, сможет задействовать свои две извилины и подкинет ей сегодняшнее убийство. Бредовый придурок всерьез думает, что у него есть шанс с ней. Довольно печально. Он не в ее вкусе. А вот я в ее. Вычислить, кто сливал информацию Рейне, было несложно, ведь мне нужно было всего лишь проследить, как она заходит прямиком в полицейский участок, а затем выходит оттуда с недовольным видом, пока какой-то мужчина провожает ее на обед. Лоуренс Маккейб. Двадцать пять лет. Шесть футов роста. Выглядит так, будто читает, водя пальцем по строчкам. Паладин и человек, который все еще приносит пользу и может оставаться в живых — то есть на данный момент. Я никогда не был из тех, кто мелочится из-за конкуренции. Я всегда знал свое место в пищевой цепочке, Орден не оставляет места для сомнений. Стоит ему только оступиться, и его смерть будет выглядеть как несчастный случай. Пока что ему нужно передать дело Патрика «Пэдди» Хаттона Рейне. А что потом? Кто знает. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я маскировал чью-то смерть под несчастный случай. Каким бы я был человеком, если бы время от времени не освежал свои навыки? Я крадусь вглубь дома, осторожно закрывая за собой дверь, чтобы сквозняк не успел предупредить Пэдди о моем присутствии. Это место навевает атмосферу былых времен в пригороде. Можно подумать, что здесь живет семья с двумя детьми, а каждое воскресенье на задней веранде разжигают барбекю. Часть из этого правда. У Пэдди действительно есть барбекю. Выведенное из эксплуатации. Единственный звук — ревущий телевизор и скрип дивана каждый раз, когда Пэдди шевелится. Мои губы кривятся, когда деревянный пол скрипит под моим сапогом. Я замираю в ожидании реакции, но её не следует. Медленно я проскальзываю на кухню, мимо открытой пустой коробки из-под пиццы и пивных бутылок, затем через столовую в гостиную, где занятой Пэдди хмурится в свой телефон, не замечая меня. Остальное идет как по маслу. Зайдя со спины, я прижимаю тряпку к его носу и рту, удерживая ее на месте. Он немного дергается, я напрягаюсь, а затем он отключается. Всегда одна и та же песня. Я вздыхаю, разминая спину. Я действительно не большой любитель драться. Так все выходит чище. А дикая мигрень, которую он получит от моей смеси, — приятный бонус. Двадцать минут спустя малый уже отлично выглядит в своем лучшем воскресном костюме, привязанный к стулу посреди коридора между входной и задней дверями — поэтическая трагедия, которую Рейна оценила бы, будь она знакома с фэншуем. Когда обе двери расположены строго друг напротив друга, деньги приходят и тут же вылетают наружу. И в центре всего этого — Пэдди. Я раскладываю свои инструменты на полу, и к тому времени, как я подготавливаю кухню и гостиную, обрываю лепестки искусственных пионов и разбрасываю их вокруг будущего трупа, мой объект пробуждается ото сна, хмурясь и бормоча неразборчивые слова. Я его не виню. Трудно говорить, когда у тебя во рту лампочка. Его глаза округляются, когда к нему возвращается сознание, и шестеренки в его гладком мозгу начинают ворочаться, подсказывая, что он, возможно — чистогипотетически , — попал в переделку. Из него вырывается невнятная, сумбурная каша звуков, пока он бьется в синтетических веревках. Он пытается вытолкнуть лампочку изо рта, но его челюсть намертво зажата вокруг нее. Наблюдая за тем, как он мычит, я мысленно делаю пометки для будущих убийств. И почему я не начал вставлять кляпы своим объектам раньше? Никакого непрекращающегося нытья или мольбы. Никаких пронзительных криков и лжи о том, какие они невинные. Мне не нужно признание Пэдди. Мне нужно только, чтобы он сидел смирно и украшал собой место, пока я делаю свою работу. Вообще, это странно. Обычно я вижу в мужчинах Роланда и представляю, как бы он отреагировал в подобной ситуации. Но сейчас мне глубоко плевать, что сделал бы этот ублюдок. Я просто мужчина и его муза, у меня нет личных счетов, зато есть дама, за которой нужно ухаживать. Не хватает интимности. Посмотрим, скажет ли это Рейна, когда я закончу с работой. — Пэдди, давай ближе к делу, ладно? — начинаю я. — Ты ужасный человек, но я еще хуже — разумеется, по другим причинам. Я, к примеру, не обвинялся в изнасиловании собственной жены. Он может дергаться сколько угодно; я зафиксировал стул, привязав его к перилам лестницы и к антикварной полке. Он ни за что не перевернется. Скрестив руки на груди, я прислоняюсь к стене и смотрю на него сверху вниз. Полагаю, это немного смахивает на «монолог злодея», но я стараюсь по возможности вовлекать своих объектов в процесс. Это придает проекту более глубокий смысл. — Впрочем, я отвлекся. — Я поднимаю удлинитель. — Он ведет к этой лампочке. — К моему удивлению, он полностью затихает. — Сейчас я ее включу, и желательно, чтобы ты раздавил ее зубами как можно скорее — я хочу пойти домой и выспаться. — Его глаза округляются, полные паники, и мечутся между мной и шнуром. — Считаю нужным напомнить, что она станет довольно горячей. Слезы текут по его лицу, смешиваясь с потом, струящимся по виску. Он лихорадочно мотает головой и говорит что-то, очень похожее на «пожалуйста». Я щелкаю выключателем, и его лицо озаряется как... ну, как лампочка. Он дергает веревки на руках и ногах, мотает головой из стороны в сторону и орет во всю глотку. Я цыкаю: — И не вздумай вынашивать светлые мысли о побеге — без лишних намеков. Пэдди меня игнорирует. Вздохнув, я прислоняюсь к стене и сверяюсь с часами. Когда к трехминутной отметке он так и не сжимает челюсти, я принимаюсь раскладывать лепестки и букет пионов так, чтобы композиция и расположение были идеальными. За звуком бьющегося стекла следует хриплый крик. О, отлично, мы ускоряем процесс. Отойдя от только что включенного торшера, я осторожно пробираюсь обратно, вставая перед ним, чтобы не наступить на лепестки. Я морщусь, увидев его. — Хоть это и выглядит болезненно, хочу, чтобы ты знал: ты отлично справляешься. Думаю, моя студентка по достоинству оценит эту работу. Алая кровь сбегает по его подбородку на безупречно белую рубашку ровной струйкой, капая на усеявшие пол осколки.Черт побери . Ради искусства я бы не трогал упавшее стекло. Теперь придется его убирать, потому что я буду в ярости, если Рейна порежется. Пэдди издает поистине жалкий звук при попытке заговорить.Кто бы сомневался . Я подбираю с пола армированный скотч, фиксирую его голову и наклеиваю полосы поверх носа и рта, чтобы перекрыть дыхательные пути. Влага на его коже заставляет скотч тут же отклеиться. Ворча, я прижимаю края ладонью, пытаясь закрепить их вопреки крови, поту и слезам на его лице, но эта бесполезная лента продолжает отходить в районе носа. Я зажимаю ему нос одной рукой, пока его попытки вырваться становятся все более яростными. Это не совсем то, что я планировал, но: импровизируй, адаптируйся, преодолевай. Прямо сейчас — если судить по тому, как он задыхается, — какие-то осколки застряли у него в горле. Относительно простая смерть. Иногда меньше значит больше. Его попытки отбиться становятся все более отчаянными, чем сильнее краснеет его кожа. Но они быстро сходят на нет, по мере того как фиолетовый оттенок на его лице проступает все отчетливее. Я смотрю на часы, затем оглядываю свою сцену в ожидании, пока он умрет. Меня всегда немного раздражало, как много времени занимает убийство путем удушения. Конечно, его пищевод весь изрезан, и, вероятно, уже началось повреждение мозга, но мне нужно, чтобы его сердце перестало биться, и только потом я смогу все свернуть. Рейна искала то самое озарение, момент вспышки лампочки, от которого пропадают слова. Не могу сказать наверняка, лишится ли она дара речи от того, что я сделал, но старина Пэдди определенно лишился. Скоро она увидит, что я сделал ради нее, и поймет, насколько мы идеальны друг для друга. А пока мне нужно подождать еще примерно четыре минуты, пока Пэдди не умрет окончательно. На что только не пойдешь, чтобы произвести впечатление на свою девочку. ---------- Глава 22 Глава 22 Рейна Уверена, меня бы внесли в какой-нибудь список потенциальных преступников за радость от того, что серийный убийца лишил кого-то жизни. Вот только привычного азарта на этот раз нет. Я не испытывала такого сильного ужаса с тех пор, как мама лежала в больнице, и каждый день превращался в мучительное ожидание того, когда же погаснет свет. Пренеприятный комок в животе увеличился втрое, и меня подташнивает всякий раз, когда я думаю об этом убийстве. Спать стало невозможно с тех пор, как Лоуренс два дня назад передал мне свежее дело. Я бы сразу отправилась на место преступления, если бы не свадьба, которую мне пришлось снимать вчера. Мои ноги словно приросли к полу по другую сторону двери, а разум изобретает миллион причин моего сильного волнения. Проникать на места убийств опасно. Убийца может следить за мной прямо сейчас. Если меня арестуют, я лишусь стипендии. Я цепляюсь за каждую из этих мыслей, потому что не могу избавиться от подозрения, что за всем стоитон . Совпадение. Вот и все. Сделав судорожный вдох, я беру себя в руки и направляюсь в безупречно чистую кухню, сжимая в дрожащей руке камеру. Вокруг нет ни пылинки, каждый сантиметр вымыт до блеска. Остается только предполагать, что это дело рук вовсе не жертвы. Мое сердце замирает, когда я замечаю на столешнице пачку «Cheetos» и чашку чая. Я сглатываю.Нет . Это должно быть чистой случайностью.Должно быть . Со мной такого просто не могло случиться. Это одна из самых популярных закусок в стране, да и чай — всеми любимый напиток. Это... Я откашливаюсь. Этого знака недостаточно. Как недостаточно и шоколадок «KitKat» с миндалем на одном из прошлых мест преступлений. Один раз — случайность. Два раза — совпадение. Три раза — закономерность. Это неон . Я бросаю взгляд на лампочку, и то самое пугающее чувство вновь пронзает меня насквозь.Это еще не закономерность . Тень оставил включенным весь свет в доме. Лампы, люстры, свечи. Уже по этой причине я поняла, что это почерк моего убийцы, еще до того, как увидела фотографии тела. Все становится только хуже, когда я прохожу в гостиную, где все обставлено до безумия идеально: подушки взбиты, журнальный столик пуст, а плед аккуратно сложен на спинке дивана. И лишь безделушки на полке служат единственным напоминанием о том, что здесь кто-то живет. Мое внимание привлекают три рамки с картинами на приставном столике. На одной изображена скрипка в сюрреалистичном стиле. На другой — череп, выполненный в иной художественной манере, а на последней — гранат. Ни одна из них не вписывается в интерьер дома, и расставлены они кое-как — вразнобой со всем остальным безупречным жилищем. Они выбивались из общей картины из-за полиции или потому, что Тень так и задумывал? Еще один элемент головоломки. Я поднимаюсь на верхний этаж, и мой взгляд застывает на стеклянном флаконе, стоящем на подоконнике в одной из спален. Он маленький, высотой и шириной с мой большой палец. Подхожу ближе, прислушиваясь к каждому звуку — меньше всего хочется попасться за незаконное проникновение на место преступления. Я достаю из кармана телефон, чтобы подсветить экраном этикетку, и у меня все падает внутри. Там курсивом выведены два слова, от которых нехорошее предчувствие в животе усиливается:«Черные чернила». Нет.Нет . Это совпадение. В конце концов, чернила же не розовые. Да, именно так. Все в порядке. Если не считать этой детали, все остальные комнаты безупречны. Я никак не могу уловить логику. Пытается ли он сказать, что жертва была чистой снаружи, но гнилой внутри? Может, жертва наливала себе выпить, пока Тень пробирался через окно, а затем утащил его, брыкающегося и кричащего, прежде чем накачать наркотиками? Или, возможно, он был в душе или в уютной постели. Он мог находиться в частичном сознании, когда лампочку заталкивали ему в рот. Жертва, вероятно, умоляла о пощаде, пока стекло, по всей видимости, разрывало ему горло. Наблюдал ли объект за тем, как убийца готовит сцену, раскладывает лепестки и убирает помещение? Достав из сумки фотографии судмедэксперта, я встаю перед тем самым местом в коридоре, где произошло волшебство —жестокое убийство. Я пытаюсь представить жертву, привязанную к стулу, и ход мыслей убийцы, когда он выстраивал каждую деталь мизансцены. Теории наводняют разум, но я не могу избавиться от навязчивой мысли на задворках сознания. Это чувство я не могу облечь в слова. Знакомое ощущение, которое не получается точно определить — отказываюсь определять. Опустив вещи на пол, я пытаюсь вернуться в нужное состояние и сосредоточиться на мизансцене. Я кладу электрошокер на ступеньки, а камеру поверх своей сумки и направляю ее на середину коридора. Стараясь не потревожить лежащие на полу розоватые лепестки, я на цыпочках подхожу к стулу и замираю у его края. Сделав глубокий вдох, я закрываю глаза, чтобы настроиться на нужный лад, в надежде, что что-то вдохновит меня на следующий проект. Прямо сейчас я не Рейна и не студентка кинофакультета; я тот парень на стуле с лампочкой во рту. Снова открыв глаза, я оцениваю ситуацию под другим углом. Я сижу между передним и задним входами, окруженная какими-то розовыми лепестками. Расположение стула кажется намеренным. Я пока не знаю почему. Мои руки связаны синтетическими веревками, и единственное, что находится в поле моего зрения, — это картина с пионами у входной двери и антикварная полка, содержимого которой я не вижу. Весь свет включен, в доме чисто, вокруг моей головы обмотана гирлянда, а в гостиной висят странные картины. Почему я здесь? Знаю ли я убийцу? Что я сделала, раз он так меня мучает? Если он незнакомец, почему выбрал меня? Какой символизм, связанный со мной, могут нести в себе эти предметы? Раздавленная лампочка во рту объекта. Провода, обмотанные вокруг его головы. Свет во всем доме. Чистые комнаты. Закуски на столешнице. Чай. Розовые лепестки. Черные чернила. Я повторяю эти факты про себя, переворачиваю их так и эдак, чтобы взглянуть на все с другой стороны, пока не разгадываю его послание. Достаточно одной светлой мысли, и все остальное исчезает. Воздух с глухим стуком врывается в мои легкие, заставляя судорожно ахнуть. В самых темных глубинах моей души, от нахлынувших эмоций, с улыбкой поднимает свою уродливую голову самая скверная моя часть. Предательство, шок, унижение и хуже всего — восторг и леденящее душу удовлетворение. Я была права. Это он. Он и есть Тень Бёклина. Это, блять, закономерность. Тогда в музее, стоя рядом с ним, я смотрела снизу вверх в его зеленые глаза с бешено колотящимся сердцем, а мое тело покалывало от вожделения. И я сказала ему, что жду того самого озарения, вспышки лампочки, от которой пропадут слова. Искаженные чувства усиливаются, когда мой ошеломленный взгляд падает на картину с пионами у главного входа.Гостеприимная дверь. Мэддокс сделал это для меня. Он знал, что я всё это увижу, и хотел, чтобы я знала: он тоже меня видит. Он видел татуировки с пионами у меня на плече и на голени. Розовые цветы в сочетании с черными чернилами. Розовые чернила. Мои любимые закуски, появляющиеся на местах убийств. Миндаль. Синтетическая веревка. Монетка. Мэддокс знает, что я боготворила серийного ублюдка ради своего кинопроекта — знает, что я боготворилаего . Я романтизировала его искусство, выводила на экран для критики и потребления. Я превратила убийство в наш грязный маленький секрет. Мы вместе ходили на место его преступления. О боже . Я переспала с серийным убийцей. Из моей груди вырывается безумный смех. Я несколько раз переспала с серийным убийцей, и мне это безумнопонравилось . Прошло чуть больше недели с тех пор, как я впервые переспала с Мэддоксом, и мы оба держались на расстоянии, словно нас уже поймали, и мы притворялись незнакомцами, чтобы уменьшить ущерб. Но всю эту неделю он планировал убить кого-то ради меня. То, что Мэддокс — мой профессор, теперь самая меньшая из проблем. Смех так и рвется из моей груди. Я не могу в это поверить. Мэддокс Шоу — серийный убийца. Из-за паранойи мне мерещатся несуществующие звуки в доме, но я никак не могу перестать смеяться. Все знаки были на виду: то, как он говорил об убийствах, способ казни и его обещание передать послание убийце. Мэддокспредупреждал меня, чтобы я перестала ходить на места преступлений. Он пообещал ходить туда вместе со мной, и он это сделал. Я думала, это потому, что он заботился о моей безопасности, но, возможно, это был страх быть пойманным и капля любопытства. Как я могла быть такой слепой? Весь этот проект посвящен поиску скрытых посланий, а я не заметила огромную, блять, неоновую вывеску. Я понятия не имею, что делать со всей этой информацией. Я перевернула всю свою жизнь в погоне за памятью об отце и в итоге влюбилась в серийного убийцу, оставлявшего мне хлебные крошки, чтобы я по ним шла. Какой у него план? Заставить меня играть в его игры? Посмотреть на мою реакцию? Мы могли бы прожить остаток дней так, что я бы ни о чем не догадалась, и тем не менее он оставилподсказки , чтобы я их нашла. Испуганный крик срывается с губ, когда меня резко дергают в сторону. Боль взрывается в челюсти и щеке, когда я ударяюсь лицом о перила, отчего все переворачивается с ног на голову, заглушая голос в голове, умоляющий меня бежать. Белые круги плывут перед затуманенным взором, пока я пытаюсь подняться на ноги и сориентироваться в пространстве. Земля уходит из-под ног из-за того, что кто-то вцепился мне в волосы. Желудок сводит судорогой от угрозы выплеснуть содержимое прямо на пол. Размытый силуэт мужчины возникает перед глазами, и еще один хриплый крик вырывается из меня, когда моя спина врезается в стену. Мэддокс знает, что я в курсе, и он вернулся, чтобы... убить меня? В этом нет смысла. Зрение проясняется, и я вижу мужчину, которого не узнаю. Пальцы обхватывают мое горло, перекрывая кислород, а вместе с ним и мой крик. Паника пронзает меня, дикая и горячая, готовая взорваться. Мои ноги болтаются в воздухе, пока я пинаюсь и брыкаюсь, отчаянно пытаясь нащупать опору. Ногти цепляются за швы его джинсовой куртки и царапают щетину на челюсти, пока я пытаюсь вцепиться ему в голову. Чем сильнее я борюсь, тем крепче становится его хватка, пока я уже почти не перестаю слышать его из-за звона в ушах. — Где наши деньги? — выплевывает он слова, встряхивая меня своей грубой хваткой. — Думала, смерть Пэдди спишет то, что он нам должен? Пэдди? Тьма застилает мне взор, пока я пытаюсь поймать каплю воздуха. Силы бороться угасают с каждым ударом сердца. Нож и электрошокер, которые я взяла с собой, слишком далеко. — Куда он дел наши сраные деньги? — кричит он, ослабляя хватку ровно настолько, чтобы я могла закашляться. — Не тот человек. Мне удается оторвать два его пальца от своей шеи. Это ослабляет его захват ровно настолько, чтобы мои пальцы ног коснулись пола, и пока он не успел произнести хоть слово, я с силой бью коленом ему в пах. В следующую секунду мое тело падает на деревянный пол. В груди разрывается кашель от резкого притока кислорода, пока мужчина рядом со мной воет от боли. В поле зрения появляется еще один силуэт, и каждая клетка во мне переходит в режим максимальной готовности. То, что мне удалось вырваться из хватки первого парня, было чистой удачей. Если их двое, мне конец. В безрассудную долю секунды я бросаюсь за электрошокером к лестнице, после чего, спотыкаясь, поднимаюсь на ноги и несусь к входной двери. Комната вращается, в голове стучит, а затем раздается удар. Точнее,звук того, как кого-то бьют. Я резко разворачиваюсь с поднятым электрошокером, держась одной рукой за ручку и привалившись всем весом к двери, чтобы удержаться на ногах. Уже во второй раз я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Все, что я могу, — это ошеломленно смотреть, как Мэддокс обрушивает свои кулаки на моего обидчика. Снова. И снова. И снова. Мир вращается, пока я пытаюсь разобрать происходящую передо мной сцену, зрение то фокусируется, то снова плывет. Свежая кровь брызжет по стене при каждом ударе моего профессора. Мужчина пытается отбиться, но Мэддокс заходит со спины, зажимая его шею в удушающем захвате. Давление в черепе мешает стоять на месте. Горячая жидкость струится из пульсирующей раны на щеке, но я не смею к ней прикоснуться. Я слишком занята тем, что наблюдаю, как мужчина отчаянно цепляется за руку серийного убийцы, моля о пощаде. Они, должно быть, примерно одного возраста. И похожей комплекции. Прицел моего электрошокера смещается с него на Мэддокса, а затем обратно на мужчину, чьи веки уже отяжелели и закрываются. Это мой единственный шанс уйти, пока Мэддокс отвлечен. Мне нужно бежать. Убираться отсюда к чертовой матери и уехать как можно дальше. Начать все сначала. Забыть об отце. Прожить остаток дней, жалея обо всем, что я сделала с момента переезда сюда. Все это между Мэддоксом и мной может оказаться какой-то больной уловкой. Игрой, чтобы скоротать время, пока я не стану его следующей жертвой. Я должна бы испытывать к нему отвращение, быть потрясенной его работой, до глубины души напуганной тем, что могу стать его следующей мишенью. И все же я чувствую только упоение. Я должна бы нажать на спуск. Сдать его. Позвать на помощь. Должна. Должна. Должна. Я много чего должна сделать, но остаюсь на месте и смотрю, как Мэддокс вырубает человека на месте убийства, которое он устроил для меня. Мое тяжелое дыхание прерывается судорожными вздохами, пока я надеюсь и молю любого слышащего меня бога дать мне мудрости принять правильное решение. Потому что чем дольше я здесь стою, тем сильнее вместе с паникой расцветает мое любопытство. Капля холодного пота стекает по позвоночнику, когда я медленно опускаю электрошокер. Наблюдение за движениями Мэддокса гипнотизирует. То, как его глаза поблескивают от безудержного безумия, и как напрягаются жилы на его шее при каждом ударе. Иногда они сопровождаются коротким кряхтением, точь-в-точь похожим на звуки, которые он издает, когда толкается в меня. Покрасневшая кожа моего обидчика с каждым ударом синеет. Теперь все те разы, когда меня называли чокнутой, обретают смысл, потому что я не могу избавиться от больного чувства справедливости из-за того, что он страдает от той же участи, которую минуту назад пытался уготовить мне. Мэддокс не отступает до тех пор, пока мой обидчик не перестает дергаться, а его лицо не превращается в месиво. Наблюдать за тем, как из него вытекает багровая кровь, приносит очищение, но я скорее умру, чем признаюсь в этом вслух. Стоит глазам Мэддокса встретиться с моими, как его губы кривятся в психопатической ухмылке, от которой моя тревога резко возрастает. Я поднимаю электрошокер выше и сжимаю его крепче, чтобы скрыть дрожь в руке. Черт, он ведь и правда может меня убить. Он склоняет голову на бок с притворным весельем. — Оружие? Ты со мной флиртуешь? — Нет. — Я сглатываю. — Что ж, в любом случае это работает. Он ведь не серьезно пытаетсясейчас шутить? Между нами истекает кровью человек, а он ведет себя так, будто это обычное дело. Я сильнее прижимаюсь к стене, когда он делает шаг вперед. Мне следовало бежать, пока была возможность. Его глаза сужаются, когда он смотрит на мою щеку. — Я спрошу тебя об этом один раз, и только один. Этот след его рук дело? О чем он говорит? Я хмурюсь, прослеживая за его взглядом, и слабая пульсирующая боль возвращается, напоминая о нанесенном обидчиком ущербе. Рассеченная кожа — меньшая из моих проблем. Например, ну, я не знаю, как насчет того факта, чтоя стою перед серийным убийцей, который только что... Мое внимание мечется между ним и телом на полу. Он только что... Мэддокс... Его челюсть сжимается. — Рейна. Я непроизвольно вздрагиваю. Это злит его еще сильнее. Я открываю и закрываю рот, не в силах вымолвить ни слова. —Рейна , — повторяет он, демонстративно расслабляя плечи. — Это был он или кто-то другой? Я настороженно киваю, готовясь к обратной реакции. Без лишних слов Мэддокс тянется к заднему карману и достает нож, протягивая его мне. Мои губы приоткрываются, пока взгляд мечется между лезвием и потерявшим сознание человеком, истекающим кровью на месте убийства. Он же не серьезно... — Я не убиваю людей, — лепечу я, и комната качается, когда я киваю головой. Он что, сумасшедший? Пытается сделать меня соучастницей в качестве страховки? Он пожимает плечами. — Что ж, хорошо, это делаю я. — Мэддокс бьет мужчину по щекам до тех пор, пока тот не приходит в себя с хриплым стоном. — Никто не смеет оставлять на ней следы, кроме меня. Одним стремительным движением Мэддокс вцепляется в волосы моего обидчика, и кожа на его шее расходится. Алые брызги летят на стену, но этот безумец не останавливается. Каждый порез и тычок кажутся неумелыми. В том, как Мэддокс калечит тело, нет ни искусства, ни изящества. Лишь короткие, резкие вспышки движений, а в его мохово-зеленых глазах поблескивает смерть. Я перестаю считать после десятой колотой раны. Это преступление на почве страсти. И это... завораживает. Воссоздание убийств и созерцание пыток по телевизору — детский лепет по сравнению с тем, как это разворачивается прямо предо мной. «Лучше он, чем я» , — произносит тихий голос в моей голове. Рационально я осознаю, что Мэддокс мог бы сделать то же самое и со мной. Иррационально — я верю, что он этого не сделает. Он никогда не причинял мне вреда. Верит в меня так, как никто давно не верил. Заботится обо мне, когда всем остальным наплевать. Боже правый, он жестоко убивает человека вместо того, чтобы отпустить его домой с сотрясением мозга, только из-за того, что тот порезал мне щеку. Металлический привкус железа в воздухе становится гуще с каждой новой раной, которую он наносит. Мэддокс выпрямляется, вытирает лезвие о рукав своего свитера и прячет оружие обратно в карман. — Как я уже говорил, перерезание горла может оказаться весьма грязным делом. Надеюсь, вы делаете заметки, мисс Синага, — произносит Мэддокс со своей притворно-непринужденной миной. Мой взгляд приковывается к крови, вытекающей из зияющих ран трупа; багрянец пропитывает искусственные лепестки цветов. Это прекрасно в своем уродстве. Настоящая картина сама по себе. — Этоты , — шепчу я очевидное. — Ты и есть Тень Бёклина. Его лицо расплывается в улыбке, от которой у меня внутри все леденеет. — Что меня выдало? — Это риторический вопрос? — мой голос едва разносится из-за хрипоты. — Я ведь предупреждал тебя, чтобы ты перестала ходить на места преступлений. Ты не говорил, что это твои, блять, места преступлений. — Ты убьешь меня? — хриплю я, чувствуя, как с каждым ударом сердца все сильнее кружится голова. — Не оскорбляйте меня, мисс Синага. Если тебе приходится задаваться этим вопросом, значит, я явно плохо справляюсь с тем, чтобы показать свои намерения. Сглотнув, я киваю. Я верю ему. У него была масса возможностей причинить мне вред, ведь он уже какое-то время знал, что я выслеживаю серийного убийцу. Но это не объясняет, почему он позволял мне все это время уходить безнаказанной. — Я сейчас упаду в обморок, — хриплю я, а мои колени подкашиваются от пронзительной боли в голове. — Пожалуйста, не надо. Это было бы довольно неловко для тебя. И не в твоем характере, осмелюсь добавить. Перед глазами плывут белые круги. — Моя голова, — невнятно бормочу я, чувствуя, как мое тело заваливается на бок. — Эй, эй, посмотри на меня. — Мэддокс в мгновение ока сокращает расстояние между нами, прижимая меня к себе и обхватывая мою щеку окровавленной ладонью. Теплая жидкость размазывается по моей коже, и медный запах бьет в нос. Я нерешительно подношу дрожащие руки к лицу, а затем отстраняю их, глядя на тонкий слой красного на кончиках пальцев. — Ты испачкал меня его кровью. — Мой голос звучит сипло, надрывно, будто я рыдала несколько часов подряд. — Только скажи, и я могу достать еще — из-за своей густоты эта жидкость отлично подходит для рисования. Хотя со временем она портится. — В его глазах нет ни капли веселья, пока он говорит, только леденящая душу тревога. Мрачный юмор немного притупляет шок, уступая место подступающей панике. В моей голове все громче воют сигналы тревоги. Он серийный убийца, а я главный свидетель. Я вырываюсь из его хватки и, спотыкаясь, пячусь к лестнице, чтобы увеличивать дистанцию между мной, Мэддоксом и его последней жертвой. — Ты убийца, — шиплю я, направляя на него электрошокер на случай, если финальной целью окажусья. Я в это не верю, но того требует самосохранение. Он выгибает бровь, судя по всему, довольный тем, что обморок мне больше не грозит. — Говорит моя преследовательница. — Я не преследовала тебя, — заикаюсь я, напрочь забыв о мертвеце на полу. В голове стучит так, словно по ней бьют кувалдой. Все болит. — Не преследовала. Я... я следила за твоим творчеством и изучала его. Это другое. — Находишься ли ты на местах моих преступлений? — Он приподнимает бровь. — Позволю себе добавить, что ты проявляла явные признаки одержимости мной. Признаю, я весьма польщен. — Ну, я же не знала, что убийца — это ты, — пытаюсь я воззвать к логике.По крайней мере, не знала наверняка. — Что делает тебяужасной преследовательницей. Расследовательская работа — не вас конек, мисс Синага. В шкафу есть еще одна пачка «Cheetos», а в холодильнике холодный чай, если вдруг ты пропустила. Он невероятен. Охренеть как невероятен. Нормальный человек не должен так реагировать — хотя, признаться, он не совсем нормальный. Как и я. Что наводит на вопрос: а что бы сделал в такой ситуации нормальный человек? Стал бы умолять? Побежал? Закричал? Ринулся прямиком к копам? Ничего из этого я не делаю, и сколько бы я ни твердила себе, что должна, в глубине души знаю, что не стану. И от этого только хуже. Во мне есть какой-то изъян. Он это знает. Я это знаю. Я просто ищу оправдания, чтобы с этим бороться. — Ты ждал моего прихода? — Нет, я ходил за тобой по пятам. — Он смотрит на меня безучастно, будто это очевидно. Я уставляюсь на него, разинув рот. — И чем это лучше? — Я же говорил тебе, что ты больше не будешь ходить на места преступлений в одиночку. По крайней мере, у него хватает такта не напоминать мне об уликах, доказывающих, насколько опасны мои внеучебные занятия. — Ты оставлял мне подсказки. Зачем тебе это? — Чтобы привести тебя ко мне, — просто отвечает он. — К тому же я знал, что ты не сможешь удержаться и придешь посмотреть на убийство. В конце концов, это ведь ты его придумала. И это открывает шлюзы. — Нет.Нет . — Я машу электрошокером в сторону стула и трупа. — Не смей вешать это на меня. Я не просила тебя никого убивать, и уж тем более воттак! — Любовь моя, это была такая светлая мысль. Как я мог устоять? И он еще каламбурит? — С меня хватит. — Я качаю головой, повышая голос. От моих движений волна усталости. — С меняхватит . Это бессмысленно. — Я проталкиваюсь мимо него, чтобы забрать свои вещи. Конечно , безумные твари у меня в животе тут же трепещут крылышками. Это больной, извращенный романтический жест. И я... я не то чтобы совсем это ненавижу. Рука ложится мне на плечо, и я оборачиваюсь, сама того не желая. И тут же об этом жалею, потому что все начинает кружиться. Морщинки вокруг его глаз обезоруживают меня и берут в плен. Он всегда был самым красивым мужчиной из всех, кого я видела. А теперь, когда его кожу украшают красные капли, он выглядит просто потрясающе. — Нет. — Мэддокс кажется воплощением силы — той безумной, темной силы, которую я так пыталась запечатлеть на камеру. В его глазах вспыхивает энергия, которую он еще не растратил до конца. — Не надо. Мой кадык дергается. Я не позволю указывать мне, что делать. Я уже попадалась на крючок этих зеленых глаз и буду полной дурой, если это случится снова, когда на стол выложены карты только одного из нас. — Я не стану стоять здесь и разговаривать с тобой, если ты не воспринимаешь меня всерьез. — Тогда мы поговорим в другом месте. — Он придвигается ближе. — Ты мне веришь? Да . Я резко втягиваю воздух. — Ты серийный убийца. Тот самый, который должен был бы убить меня ради защиты своей личности, но не сделал этого. — Позволь мне перефразировать. Ты веришь, что я не причиню тебе вреда? Его взгляд встречается с моим, на лбу пролегли морщинки от беспокойства заменя , а не из-за тайн, которыми я владею. Кажется, мои легкие готовы разорваться под тяжестью молчания, пока я прокручиваю в голове каждую нашу встречу и события последних нескольких минут. Я знаю без тени сомнения, что до того самого дня, когда я неизбежно умру, он никогда и пальцем меня не тронет. — Верю. Я верю ему, и это, возможно, самая большая ошибка в моей жизни. ---------- Глава 23 Глава 23 Рейна То место на моем бедре, которое Мэддокс поглаживал всю дорогу, теперь, когда мы приехали, кажется опустевшим и холодным. Все вокруг такое холодное. Холод просочился в мои кости и сковал меня. Я не хочу шевелиться. Не уверена, что смогла бы, даже если бы попыталась. Голова болит слишком сильно. Мэддокс включил печку на полную мощность, но ничего из сказанного им за время поездки не проникло дальше моих ушей. Я настолько оцепенела, что не чувствую боли во всем теле. Сомневаюсь, что заметила бы, если бы земля перестала вращаться. Все как в тумане. В моем мозгу крутятся мысли, не поддающиеся осознанию, и я никак не могу избавиться от давления в голове. Мэддокс открывает мою дверь. Я остаюсь неподвижной, пока он расстегивает ремень и прижимает мое тело к своей груди, неся вверх по лестнице из гаража в здание. Я почти готова сопротивляться и настаивать, что пойду сама, но у меня нет сил. На самом деле тепло его рук — единственное, что не дает моему рассудку рассыпаться. Я чувствовала себя нормально, пока мы не сели в машину. Как только на меня обрушилась тишина, адреналин иссяк, и сон стал выкрикивать мое имя. — Куда ты меня несешь? — хриплю я, пока мы идем сквозь темноту.Пожалуйста, только не в подвал. — Мы приведем тебя в порядок. — Его руки сжимаются вокруг меня крепче, чтобы я не двигалась. — Я позабочусь о тебе. Включается свет и бьет мне прямо по сетчатке. В ушах раздается слабый звон. Я вцепляюсь в худи Мэддокса и утыкаюсь лицом в его плечо, тихо стону от боли, разливающейся по голове. Каким-то чудом я сдерживаю жалобный хныкающий звук, когда он осторожно усаживает меня на край кухонной столешницы и отстраняется, унося свое тепло и говоря что-то, что я пропускаю мимо ушей. Я моргаю затуманенными глазами при тусклом свете, осматривая обстановку. Кухня Мэддокса выглядит в точности в том стиле, которого он придерживается. Чисто, элегантно — так жил бы человек, владеющий английским загородным поместьем на холме с конным ранчо по соседству. В белых мраморных столешницах, полированных шкафчиках цвета шалфея и латунных ручках чувствуется деревенский колорит. Из того, что мне видно из кухни и столовой, дом кажется нежилым. На стенах и полках висят картины, на столе стоит какая-то случайная декоративная безделушка. Но никаких фотографий или личных вещей, кроме стопки книг. Это фасад. Меньшего я от него и не ожидала. Фарфор звякает о мраморную столешницу, когда он придвигает ко мне чашку чая. — Пей. Как по-британски с его стороны. Я делаю глоток, не чувствуя вкуса. Горячая жидкость стекает по горлу и почти не разгоняет холод в костях. Она не рассеивает туман, застилающий мой разум, и не приближает меня к реальности. Только когда теплой тканью касаются моего лица, я вздрагиваю, осознавая, что обстановка вокруг изменилась с тех пор, как меня впервые усадили на столешницу. Теперь рядом со мной стоит миска с водой, а на противоположной стороне кухонного островка разложена аптечка. Я отстраняюсь, когда теплая ткань касается содранной кожи на моей щеке. — Прости. Мэддокс перехватывает ткань удобнее, чтобы промокнуть ушибленное место с той деликатной нежностью, которой владеет только художник. Его брови сдвинуты в болезненном напряжении, словно ему от этого больнее, чем мне. — Тебе не обязательно это делать, — шепотом говорю я. В конце концов, это моя вина. Мне следовало быть осторожнее. С другой стороны, ему не стоило меня туда заманивать. Полагаю, мы оба виноваты. Напряжение в моих мышцах исчезает, пока он медленно очищает рану. Его прикосновения нежные — интимные до невозможного. На несколько секунд я позволяю себе притвориться, что мы два самых обычных человека. Я не его студентка. Он не серийный убийца. Наши отношения не были обречены с самого начала. Снова открыв глаза, я фокусируюсь на нем, запечатлевая этот момент в памяти. В уголках его глаз собираются морщинки, совсем как тогда, когда он касается графитом бумаги, — он сосредоточен как живописец, работающий над своим полотном. Если бы я занималась портретной живописью, его лицо стало бы моим самым первым эскизом. Точеная челюсть, полные губы и едва заметная складка между бровей от многолетней привычки хмуриться. Должно быть, в какой-то момент поездки он стер брызги крови со своей щеки, потому что сейчас он выглядит таким же безупречным, как и в день нашего знакомства. Трудно поверить, что эти же самые руки убивали, калечили и терзали. Они были пропитаны кровью и покрыты краской. Ломали кости и сдирали кожу. Но еще труднее поверить в то, что я их не боюсь. Я не боюсьего . Зрение затуманивается от внезапного стука в голове и накатившей следом волны тошноты. Моя рука резко дергается вперед, чтобы ухватиться за Мэддокса, до того как я успею упасть. Он прячет мою голову у себя под подбородком так, словно мы делали это уже тысячу раз, — и это так же естественно, как возвращение домой. И, будто этого мало для жестокости, он начинает гладить меня по затылку. Мне хочется разрыдаться, потому что все, что он делает, приносит сильное облегчение. Он усложняет то, что и без того невыносимо. — Похоже, у тебя сотрясение, — мягко произносит он. Я упираюсь руками в его грудь, хотя и не пытаюсь обмануть себя мыслью, что мне под силу сдвинуть эту скалу, а не мужчину. — Я в порядке. Мэддокс играет желваками, но ничего не говорит. Он заканчивает обрабатывать мое лицо, после чего наклеивает пластырь на щеку. — Либо я везу тебя в больницу прямо сейчас, либо веду наверх, чтобы ты отдохнула. В любом случае, я о тебе позабочусь. — Он бросает ткань в раковину. — Мы сможем все обсудить завтра. Завтра? Нет, я не могу ждать до завтра. Я заслуживаю ответов — они нужны мне больше, чем воздух. Я поднимаю руку, чтобы остановить его. — Я не хочу спать под твоей крышей, пока мы не поговорим. Он вкладывает чашку чая мне в руки и отступает назад. — Спрашивай. Я как открытая книга. При этом он выглядит так, будто меньше всего на свете хочет, чтобы я его расспрашивала. У меня складывается ощущение, что все это идет совершенно не по его плану. Я шумно выдыхаю. В голове туман, и я выпаливаю первое, что приходит на ум: — Ну почему ты обязан быть стереотипным, привлекательным серийным убийцей? Неужели Тень Бёклина не мог быть уродом? Мое замечание застает нас обоих врасплох, так что из его груди вырывается смех. Он сносит напрочь всю напряженную атмосферу, а разливающаяся по его лицу улыбка застает меня настолько врасплох и я чувствую, как мои губы тоже тянутся вверх, пока их не останавливает боль в щеке. — Прости, что разочаровал, — мягко усмехается он. — В десять лет у меня была монобровь, если это поможет. Впрочем, я открыт для критики и готов выслушать, как мне стать ближе к твоему идеалу. — Отрасти монобровь обратно, — хриплю я, борясь с желанием лечь. — Боюсь, если я это сделаю, моя сексуальная привлекательность взлетит до небес. Тогда ты точно будешь бессильна мне отказать. Я фыркаю от смеха, снова поднося чашку к губам. Положись на британца, если нужно заварить хороший чай. На окровавленного британца, между прочим. Мне следовало бы отказывать ему или как минимум допрашивать, но когда наш ненормальный разговор течет так легко, трудно просто не поддаться. И все же это слишком важно. От этого может зависеть моя жизнь. Закусив изнутри щеку, я просеиваю кашу в своем мозгу в поисках самого важного вопроса. Сколько человек ты убил? Как тебе удавалось так долго скрываться от властей? У тебя есть любимое место преступления? Когда ты совершил первое убийство? Ты хранишь трофеи? Почему ты такой, какой есть? — Ты знал, что он будет там? — вместо этого выпаливаю я. Мэддокс качает головой, каменея от злости. — У Пэдди были проблемы с азартными играми. Я не знал, что он задолжал преступникам. Должно быть, он ждал внутри дома, потому что я не видел, как он входил. Оу . Значит, это действительно моя вина во всех смыслах этого слова. — Спасибо, — когда он бросает на меня вопросительный взгляд, я поясняю: — За то, что вошел и спас меня. Если бы ты пришел на минуту позже, он мог бы... — Этого, блять, мало. Мне следовало предугадать все. Он причинил тебе боль, и будь он еще жив, я бы превратил его селезенку в арт-объект. Теплое, приятное чувство разливается по моему телу. Спишу это на возможное сотрясение мозга. В какой-то степени я его понимаю. Логично, что человек, столь безупречный во всем, может устраивать такую резню. Ему нужна разрядка. Выход. Из того, что мне известно, те люди это заслужили. — Почему? — Тебе придется уточнить, любовь моя. — Почему ты делаешь то, что делаешь? — я морщусь, пытаясь помассировать затылок. Возможно, если я узнаю почему, то... что? Смогу сопереживать? Посочувствовать? Понять его лучше? В глубине души я знаю, почему выбрала именно этот вопрос. Я хочу, чтобы он доверился мне. Мэддокс долго ничего не говорит. С каждой секундой моя надежда угасает. Он смотрит на меня сквозь пустую, отрешенную маску, предназначенную для всех остальных. Меньше всего мне хочется, чтобы он относился ко мне как к первому встречному. Как к еще одному человеку, которого он держит на расстоянии вытянутой руки, чтобы никто не увидел его настоящего — ни художника, ни убийцу —егосамого . Я не понимаю, зачем он позволил мне все узнать, если никогда не собирался ничего объяснять. — Это не было моим осознанным выбором. Я проклят быть таким. — Полный муки, его взгляд опускается на пустое место на столешнице. Мне хочется протянуть руку и забрать его боль. Разобрать его по частям, чтобы увидеть каждую надломленную деталь. Его взгляд снова резко устремляется на меня. — Ты хоть понимаешь, насколько сильно нужно быть сломленным, чтобы стать таким жестоким? — Его слова звучат как вопрос, но в воздухе они повисают признанием. — Твой отец. — Это догадка, но я бы поставила на нее приличные деньги, учитывая то немногое, чем он делился о своих родителях. — Отчасти. — Мать? — Говорят, чтобы вырастить ребенка, нужна целая деревня. Каждый человек оставляет след в его жизни, обходя врожденную природу, чтобы вылепить из него того, кем он является. Это определяет то, как он выражает себя, как взаимодействует с другими и какие у него могут быть увлечения. Некоторые люди рождаются с жестокостью в крови. Меня же заставили ею стать. Я поджимаю губы, думая о самом главном вопросе, который жег мне душу с тех пор, как он раскрыл себя. — Тогда почему ты не убиваешь меня? — Его бровь взлетает. — Я просто хочу понять. Тебе было бы проще дать тому парню закончить работу. Понятно, что убирать меня — не в твоем стиле, но твой секрет раскрыт. Я знаю, какие убийства совершены тобой, и могу пойти в полицию. Прекрати подкидывать ему причины прикончить тебя. — Я могла бы разрушить твою карьеру и упрятать тебя в тюрьму. Заткнись, Рейна. — Тебе, вероятно, дали бы пожизненное. Идиотка . Он приближается, фиксируя меня на месте ладонью на бедре прежде, чем я успеваю сбежать. Отрешенная маска тает, обнажая решимость в его глазах. За ними полыхает голод. Это читается в том, как горячо и собственнически опускается его взгляд. Нет, не то слово.Одержимость . Меня затапливает тоска. Он смотрел на меня так же в наш прошлый раз наедине, словно я его муза. И, как выяснилось, он — моя. Он ведет пальцами по краю моей челюсти вниз к подбородку, приподнимая мое лицо к своему. — Я нашел в тебе родственную душу, и весь мир сгорит прежде, чем я тебя отпущу. Дыхание перехватывает, когда его губы едва касаются моих. Мне так отчаянно хочется в это верить. Но часть меня требует доказательств и времени. И трезвой головы, чтобы все обдумать. Мэддокс уже доказывал, что умеет быть мудаком, но жестокость — последнее, что он проявлял по отношению ко мне. А ведь я всегда этого хотела: быть той, кого выбирают. Исключением из правил. Не потому, что это удобно. Не потому, что нет другого выхода. Я хотела, чтобы выбирали меня просто за то, что я — это я. Каким бы приятным ни было это осознание, он уходит от прямых ответов на мои вопросы. Он показывает мне лишь крупицы своего мира — мимолетные взгляды сквозь трещины в стене, которую он воздвиг вокруг себя. Осколков человека мне недостаточно. — Возможно, я выразился неясно, любовь моя. Ты — тот риск, на который я готов пойти. — Он целует место за моим ухом. — Я вкусил твою порочность и хочу ею упиться. — Он втягивает губами нежную кожу на моей шее, и я сдерживаю стон удовольствия, пробегающего по позвоночнику. — Ты упоительна, Рейна. Я не могу думать ни о чем другом, кроме тебя. Мои ногти впиваются в его руки, хоть мне и больно шевелиться. Его слова и прикосновение губ превращают мои мысли в кашу. Я упираюсь ладонью ему в грудь, заставляя остановиться. Он отстраняется совсем немного, так что между нашими лицами остается расстояние в один короткий выдох. — Что будет, если я попробую уйти? — шепчу я. Его глаза темнеют. — Я найду тебя. Я же говорил, что никуда не денусь, стоит нам переступить ту черту. Попробуй сбежать — и убедишься, насколько редко я лгу. — Ты не сможешь заставить меня остаться. — Я дам тебе время. Даже дам тебе свободу. Но у этой истории один финал, и мы в нем не порознь. Я пойду на все, что потребуется. Еще неделю назад я лишалась сна из-за мимолетности наших отношений. Теперь он говорит о вечности и о готовности пойти на все, чтобы удержать нас вместе. — Что ты со мной сделаешь? — То же, что делал до сих пор: увековечу тебя. Я качаю головой. Вряд ли это можно назвать прямым ответом, да и звучит он пугающе — будто мое имя вот-вот появится в разделе некрологов. — Ты не можешь заставить меня что-либо делать, Мэддокс. — Его имя кажется опасным на моих губах. — Я не твоя вещь, чтобы ломать и лепить из меня то, что тебе хочется. — Знаю. Ты сделала все это сама. — Он проводит большим пальцем по моим губам. — Не обманывай себя. Я не принесу тебе добра. Возможно, я вообще худшее, что когда-либо с тобой случалось. Но обещаю, что ты никогда ни в чем не будешь нуждаться. Он не может мне этого обещать. И я не знаю,хочу ли, чтобы он мне это обещал. Мэддокс Шоу все еще остается для меня загадкой. — Я... Черт . Кажется, меня сейчас вырвет. — Тише, эй. — Мэддокс удерживает мой вес. — Я держу тебя, любовь моя. Все внутри пульсирует. Я стону, цепляясь за мягкую ткань его одежды. Голова раскалывается к чертям, а чай подступает к горлу. Не дав мне возразить, он снова подхватывает меня на руки и несет через дом. — Мы еще не договорили, — бормочу я, зажмуривая глаза. От резкого света кажется, что мои глазные яблоки выскребают прямо из головы. — Завтра, — хрипит он. Я приоткрываю глаза настолько, чтобы заметить беспокойство на его лице. Матрас прогибается под моим весом и скрипит, когда он стаскивает вещи с моего тела. — Что ты делаешь? — спрашиваю я, когда он расстегивает мою юбку. — Ты бы предпочла спать в этой одежде или в моей? Мои губы приоткрываются, когда я замечаю его пальто на стоящем рядом стуле. Этоего комната. — Спать?Здесь? Ты... — Любой убийца, стоящий хоть чего-то, не станет убивать тебя в своей одежде. Это был бы кошмар для судмедэкспертов. Что за херня? — Это меня ни капли не успокаивает. Он пожимает плечами. — Поступайте с этим знанием как знаете, мисс Синага. Я толкаю его из последних сил. — Я убью тебя, если ты меня убьешь. — Это был бы мой самый предпочтительный способ умереть. — Я вижу его усмешку сквозь темноту. Он стягивает юбку с моих ног, а следом и колготки. Голова и желудок идут кругом, пока я жду возвращения Мэддокса. Без лишних слов он натягивает на меня спортивные штаны и аккуратно надевает футболку через голову. — Я солгала, — тяжело дышу я, когда он укладывает меня на кровать, подкладывая под спину стопку подушек, — вероятно, чтобы я не захлебнулась собственной рвотой. Он замирает. — В чем же? — Я не в порядке, кажется, у меня сотрясение. Тихо посмеиваясь, он натягивает одеяло до самого моего подбородка. — Всегда быть правым — настоящее проклятие. ---------- Глава 24 Глава 24 Рейна Не хочется драматизировать, но мне действительно нужно к врачу. Желательно прямо сегодня. Посмотрю, вдруг само пройдет. Зачем лишний раз выкладывать круглую сумму за обычный прием? Не думаю, что это нормально, когда голова раскалывается до такой степени. Мэддокс задолжал мне «Адвил», «Тайленол», «Ксанакс» и антигистаминные (так, на всякий случай) за то дерьмо, через которое мне пришлось пройти за последние сутки. Застонав, я медленно поворачиваюсь на бок. Кажется, у меня сломаны или отбиты ребра, ну или я просто неудобно спала. В любом случае, на ближайшее время я выпала из жизни. Приоткрыв глаза, я щурюсь от полоски света, проникающей из-под двери. Она вонзается в глубину моих глазных яблок, как чертов ледоруб. Когда я пытаюсь встать, по телу пробегает резкая боль. Требуется три попытки, чтобы наконец подняться на подкашивающиеся ноги. Я прикрываю веки, прячась от света. Наощупь я пробираюсь к двери, полагаясь лишь на память и милость богов, чтобы не врезаться во что-нибудь. Пока я пробираюсь к комнате напротив, надеясь найти там Мэддокса или ванную, тяжелые ноги и слабые колени едва не привели к тому, что я дважды чуть не рухнула. Я замираю на пороге, когда дверь открывается, — и потому, что свет слепит глаза, и потому, что мне, кажется, не следовало сюда заходить. Передо мной — художественная студия. Шагнуть внутрь кажется вторжением в частную жизнь, но скульптура в центре комнаты манит меня всё ближе. Я не могу заставить себя уйти, и вдруг свет становится почти выносимым, а пульсация в голове угасает, превращаясь в далекое воспоминание. Его талант всегда восхищал меня — именно его критики обсуждали с самого появления Мэддокса в мире искусства. Он никогда не ограничивался одним направлением. Переходил от глины к масляным краскам, от мрамора к фотографии и к акварели. Он прирожденный мастер во всем, что связано с искусством. Полагаю, включая убийства. Я приковываю взгляд к мраморной скульптуре, стоящей на столе посреди комнаты. Она наполовину накрыта белой простыней, которую мне так и не терпится сдернуть. Из того, что я вижу, двуглавый змей обвивает посох, пристегнутый к спине женщины. Ядовитый плющ обвивает ее руку, указывающую в небеса. Ее тело покрывает нечто среднее между доспехами и какой-то шелковой тканью, оставляя открытой лишь рану в груди. Когда я делаю шаг вперед, чтобы поближе рассмотреть наполовину закрашенный холст на мольберте позади скульптуры, накатывает новая волна тошноты. Я резко выбрасываю руки к плавающим полкам в поисках опоры, поскольку суставы едва не подкашиваются вместо того, чтобы удерживать мой вес. Проходит целая минута, пока равновесие не восстанавливается. Я отстраняюсь от полки и, хоть и уверена, что в любой момент могу рухнуть, хватаюсь за перила и осторожно спускаюсь по лестнице. Сосредоточившись на том, чтобы переставлять ноги одну за другой. Внизу я окончательно уверяюсь в том, что моя голова сейчас взорвется. Мне нужно лечь. Срочно. Поспать. Поплакать. Снова поспать. Вода тоже не помешала бы. Преодоление самой последней ступеньки отнимает все мое внимание. Настолько, что я не слышу голосов, пока не вваливаюсь на кухню, где обнаруживаю трех человек, уставившихся на меня. Сглотнув, я прислоняюсь к дверному косяку, иначе мне придется познакомиться с полом. Уверена, что выгляжу ужасно. Судя по тому, как на меня пялится женщина, я могу предположить, насколько бы плохо я ни думала о своем виде, реальность хуже раз в восемь. Спенсер поворачивается к разозленному Мэддоксу. Он обиженно выпячивает нижнюю губу. — У тебя была ночевка, а меня ты не пригласил? — Игнорируя смертоносный взгляд старшего брата, он поворачивается ко мне. — Что ж, похоже, пора познакомиться... — Отвали. — У Мэддокса практически пар идет из ушей, когда он пересекает комнату, направляясь к нему. Спенсер посмеивается, огибая столешницу кухонного островка между ними. Он указывает на женщину. — Не думаю, что вы знакомы с Эби... — Я серьезно, — рычит Мэддокс, впадая в панику. — А ну пошел нахер прямо... — Невеста Мэддокса, — договаривает Спенсер. — Ах ты, конченый ублюдок. Его... Она не может ею быть. Я медленно поворачиваю голову и бледнею, когда мои глаза встречаются с глазами женщины —Эби . Ее щеки розовеют, и она натянуто мне улыбается. — Это я. Нет. Нет, нет, нет, нет, нет, нет. Мои пальцы белеют, сильнее сжимая дверной косяк. Этого не может быть. В любую секунду они скажут «шутка». Признаются, что все это один большой прикол и что мой профессор — серийный убийца и по совместительству тот, с кем я сплю, — не окажется к тому же изменщиком и козлом. Но никто этого не отрицает. Никто даже не пытается намекнуть, что все это ошибка. Слезы жгут глаза. Я все еще расплачиваюсь за события прошлой ночи. И это потрясение окончательно выбивает почву у меня из-под ног. Удар о стену был не таким болезненным. — Присядь. — Мэддокс осторожно приближается ко мне. — Все не так… Хлесткий звук пощечины разносится в воздухе, и его голова отлетает в сторону. — Ты гребаный кусок дерьма! — Оу, черт, — бормочет Спенсер. Я могу вытерпеть тяжкие телесные повреждения. Черт, я могу пережить даже серийные убийства.Измена? Вот где я провожу черту. Слезы катятся по щекам, мне хочется придушить за это Мэддокса. После всего, что он сделал, после всего, чтосказал — оказывается, онженится? Как его семейное положение могло не быть достоянием общественности? Как я могла не знать? Какой, к черту, был смысл во вчерашних требованиях, если онпомолвлен? Меньше суток назад он сотней разных способов заявлял о своих чувствах ко мне. Я всерьез подумывала быть с ним, зная, что в качестве хобби он убивает людей. И теперь вотэто? Уже неважно, верила ли я хоть одному его слову, потому что факт остается фактом: он меня использовал. Я бы никогда не согласилась на то, что у нас было, если бы знала, что он любит другую женщину. Я думала, мы не можем быть вместе из-за нашего положения, но оказалось, все дело в разнице семейных статусов. Он не выбирал меня. Емуплевать на меня. Я — другая женщина. Второй вариант. Та, кого оставляют позади. — Рей... В этот раз он скручивает меня в объятиях прежде, чем я успеваю врезать ему коленом между ног. —Невеста? Ты, блять, издеваешься? Я верила тебе, — шиплю я, высвобождая одну руку из его хватки. Зачем он пытается меня трогать, когда она стоитпрямо здесь? — Лживый, двуличный кусок дерьма. Ты... — Дай мне объяснить... Я не даю ему шанса и бью в кадык. Он откидывается назад, закашливаясь. Я выиграла себе от силы секунд тридцать, учитывая, что в моих руках совсем не было сил. Я не жду, пока он придет в себя, и бросаюсь к своей сумке на столешнице. Я чертова трусиха, потому что сгораю от стыда и не могу посмотреть той женщине в глаза, считая, что прошептать: «Мне так жаль», — это все, что можно ей сказать после причиненного мной ущерба. Но я снова оказываюсь в руках Мэддокса прежде, чем успеваю добраться до двери. — Вон. Оба, живо, — рычит Мэддокс на своего брата и его невесту, без труда прижимая мои руки к бокам. Они поспешно ретируются, оставляя меня наедине с Мэддоксом. Желчь подступает к горлу, а голова раскалывается от того, как отчаянно я пытаюсь от него отбиться. — Рейна, успокойся. Успокойся? Вот же сукин сын. —Отпусти меня , — шиплю я. Перед глазами плывут круги. — Господи Иисусе, женщина. Постой смирно две минуты, чтобы я мог все объя… — Нет, — рычу я, слабо ударяя его локтем в живот. — Не тебе здесь командовать, козел. Тебе нечего сказать, потому что я не собираюсь слушать ни единого слова из твоего лживого, блять, рта! Я ненавижу... — Только посмей закончить эту фразу, иначе... —Иначе что? — Я резко втягиваю воздух и отстраняюсь. — Ладно, забудь, не отвечай. — Проклятье. — Он разворачивает меня, и я чуть не теряю сознание от того, как в голове перекатываются мозги. Крепкие ладони сжимают мой затылок, заставляя смотреть на него. — Я скажу только один раз: я готов причинить боль каждому вокруг тебя, но тебе я никогда не наврежу. — Аей? — Мой голос звучит так отвратительно горько, что я сама себя не узнаю. Знает лиона о том, чем он занимается? Черт, разве она не должна была сейчас быть здесь и орать во всю глотку на меня — или на него — за то, что мы натворили? — Это брак по расчету, — выпаливает он. Это меня останавливает. Но лишь на секунду. —Чушь собачья , — киплю я. — Это правда. Она ничего для меня не значит. Я хмурюсь, упиваясь болью в щеке. Мэддокс не кажется мне человеком, способным бегать по бабам за чужой спиной. И уж тем более он не похож на того, кто бросает слова на ветер. Возможно, он говорит правду. Ей, похоже, было плевать, что я спустилась по лестнице в его футболке. И она ушла, не сказав мне ни слова. Но это все равно не меняет того факта, что он солгал. Я снова начинаю вырываться из его хватки. — Мне плевать, даже если она твоя подставная невеста. Я не собираюсь быть ничьей любовницей. И меньше всего —твоей . — Она никогда меня не волновала — ни в прошлом, ни теперь, и уж точно не станет в будущем. — Да мне насрать! Ты солгал. Заставил меня поверить, что я единственная, а сам... Он впивается губами в мои губы. Это заставляет мое предательское тело прекратить атаку. Тепло разливается до самых кончиков пальцев ног, потому что поцелуй наполнен куда большей нежностью, чем все наши прошлые поцелуи. Мэддокс отстраняется прежде, чем я успеваю прийти в себя. Его хриплое дыхание обжигает мои губы, когда он прижимается своим лбом к моему. — Раньше у меня не было выбора, но мне до смерти надоело мириться с паршивым раскладом. Это ты. Я выбираютебя . Ложь. Ложь. Ложь. — Хватит врать, — хриплю я. — Только ты. Как бы мне хотелось, чтобы это было правдой. — Всегда, — шепчет он мне в губы. Слезы жгут глаза. — Я тебе не верю. Как все может быть правдой, если он скрывал от меня подобное? Я могу понять сокрытие того, что он серийный убийца, но утаить от меняневесту? Он сжимает мой затылок, убеждаясь, что все мое внимание приковано к нему. — Я вижу тебя в каждой комнате, даже если тебя там нет. Все, что я тебе говорил, — правда. Я убивал ради тебя, Рейна. Я совершал ради тебя поступки, на которые не пошел бы ни один порядочный человек. Для меня существуешьтолько ты. Крылья бабочек трепещут, окутывая меня волнами тепла. События прошлой ночи и годы неуверенности в себе мешают поверить в его слова. Я бы сама себя не выбрала, так почему это делает он? — Пожалуйста, перестань, — я задыхаюсь от слез. — Не лги мне. — Даю тебе слово, Рейна. Я разорву эту помолвку. Ему следовало рассказать мне о своей помолвке до того, как раскрывать свою личность. Что, если бы я решила, что одна только его помолвка непростительна? Что это предательство перевешивает всю жестокость, которую он сеет? Я устала от всех этих тайн. Похоже, это единственное, что мне достается. Мэддокс удерживает меня крепче, когда я пытаюсь отстраниться. — Почему ты не сказал мне раньше? — требую я ответа. — Собирался вчера вечером, но ты выглядела так, словно вот-вот упадешь в обморок, и я не хотел нагружать тебя еще сильнее, чтобы не усугубить твои травмы. Мои руки дрожат. — Так вот почему она была здесь сегодня утром? Ты собирался во всем признаться? — Да, но мой вечно мутящий воду братец увязался за ней, чтобы влезть в мои дела в отместку за опеку. — Он хмурится. — Она впервые переступила порог моего дома. Я качаю головой, вытирая слезы. Во всем этом нет никакого смысла. — И что с того? Ты бросаешь ее? Свою невесту — как там ее зовут. — Эбигейл, — подсказывает он, нахмурившись и массируя мой затылок. Но лучше бы он этого не делал. Мне хотелось, чтобы он вообще стоял на другом конце комнаты. — Технически я никогда не был с ней. Мы едва выносим присутствие друг друга в одной комнате. И так продолжается с тех пор, как наши родители устроили эту помолвку четыре года назад для выгоды своего бизнеса. Мне нахер не сдалась эта чертова помолвка. — Это что вообще такое? Четырнадцатый век? Кто устраивает брак ради коммерческой сделки? — Конечно нет. Приданого ведь не было, — с каменным лицом произносит он. Обычно мне нравится эта его сторона — сердитый юмор. Часть его личности, казавшаяся предназначенной только для меня. Но прямо сейчас я чувствую себя так, будто с меня заживо содрали кожу. — Серьезно, Рейна. Я с этим покончу, — обещает Мэддокс. На сей раз, когда он произносит эти слова, какая-то часть меня ему верит. Самая надломленная часть меня, жаждущая ему доверять. Но ведь в этом есть смысл, верно? Он не стал бы рисковать тюрьмой или рушить свою карьеру, если бы его намерением было сделать меня любовницей. Я имею в виду... не стал бы, правда? — Тогда почему ты согласился на помолвку? Убеди меня, что все это не продуманная уловка. Он каменеет, и на секунду кажется, что он уйдет от ответа. — Стоял вопрос о том, на кого ляжет это бремя: на меня или на моего брата. Тогда ответом всегда был я. Это благородно. Наверное. Если уж выбирать между мной и его братом... Я сглатываю. — А сейчас? — Сейчас я ставлю себя на первое место. Потягивая подол футболки, я поджимаю губы. — Раз все было устроено родителями, разве не будет... последствий из-за разрыва помолвки? Твои родители не разозлятся? Разве... А как же бизнес? Мэддокс усмехается. Маска, которую он так умело носит, проступает на лице, готовая снова застыть. — К черту их. Я был их верным мальчиком на побегушках столько, сколько себя помню. Им придется смириться с любым моим решением. Я не прошу разрешения и не нуждаюсь в их прощении. Ты моя, и я скорее лягу в сырую землю, чем свяжу себя с кем-то, кроме тебя. Я двигаю челюстью, раздумывая, стоит ли требовать объяснений по поводу всего, что он упомянул. Например, что за коммерческая сделка может включать в себя брак? Что еще родители заставляли его делать? Что они могли с ним сотворить, раз он стал таким? — А она знает о... ну, ты понимаешь. — Я машу рукой в неопределенном направлении, где, как я уверена, произошло какое-то убийство. — Обо всей этой теме с убийствами. — Теме с убийствами? Рейна, любовь моя, повтори за мной: ясерийный убийца. — Его губы кривятся в слабой усмешке. — Впрочем, вариант скровавым художником меня тоже устроит. Как он умудряется шутить в такой ситуации, выше моего понимания. В глубине души я знаю, что он пытается удержать меня от паники, но я больше не могу, блять, это выносить. Все вокруг рушится, и виновник этого разрушения — он. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Он заправляет прядь моих волос за ухо. — Нет, она не знает, что именно я совершил. — А твои родители? Я хмурюсь, замечая точный миг, когда он отдаляется. Что-то меняется в его взгляде, словно промелькнула какая-то мысль или воспоминание. И я снова задаюсь вопросом, сколько тайн он от меня скрывает. Я больше не хочу жить в неведении. — Просто дай мне время придумать, как все прекратить без лишнего взрыва. Я не могу рисковать тобой. — Он берет меня за щеку, меняя тему. — Позволь мне быть твоим чудовищем, любовь моя. Вокруг моей души всегда царил мрак, а ты заставила меня жаждать большего. Я сглатываю, пытаясь скрыть разочарование. — Мне нужно время подумать. — Столько, сколько тебе нужно. Я буду ждать тебя здесь, чего бы мне это ни стоило. ---------- Глава 25 Глава 25 Рейна Возможно, мне следовало уступить настойчивым уговорам Мэддокса и остаться вчера вечером у него, после того как мы съездили в больницу. Мне нужно было пространство, чтобы подумать, но у медсестры Кими на этот счет, видимо, свои планы лечения. — Вот твой суп, бабуль. — Она марширует в комнату с подносом для завтрака, о существовании которого я даже не подозревала, и ставит его на свободное место на кровати. — У меня сотрясение мозга, а не грипп. — Одно и то же. Горячая жидкость едва не выплескивается повсюду, когда она плюхается на постель, а затем переворачивается на живот и утыкается в телефон. Покачивая головой, я осторожно подношу ложку ко рту. Чувствую себя в разы лучше, чем вчера, но мои мозг и тело все еще не ладят друг с другом. — Сама приготовила? Она одаряет меня универсальным взглядом в духе «ты издеваешься?» — Рейна, умоляю. Думай, прежде чем задавать глупые вопросы. — Прости, давай перефразирую: где ты его купила? — Так-то лучше. — Она усмехается. — Заказала через доставку из «Золотого дракона». Мне до безумия захотелось их мапо тофу. — Спасибо, что вспомнила обо мне, потакая своим прихотям. Не отрываясь от телефона, она коротко кивает. Я осиливаю около восьми ложек, пока не понимаю, что меня сейчас вырвет. У любого пропал бы аппетит после новости о том, что парень, с которым ты спишь, — обрученный серийный убийца, твой профессор и, возможно, знает что-то о твоем покойном отце. Сотрясение мозга тоже не добавляет аппетита. После смерти родителей жизнь казалась пустой. У меня были только работа, учеба и погоня за призраками. Мэддокс все изменил. Может, это делает меня дурой, а может, отчаявшейся, но я не хочу возвращаться к состоянию, когда не понимаешь, каково это — чувствовать себя живой. — Ты уверена, что все в порядке? — Голос Кими вырывает меня из размышлений. — М? —О да, знаешь, я тут сплю с серийным убийцей, за которым следила, и угадай что?! Он мой профессор, и оказалось, что он планирует — или, может, планировал — жениться в следующем году. Ах да, я упоминала, что единственная зацепка касательно жизни моего отца тоже как-то связана с упомянутым серийным убийцей? — Да, все в порядке. — Ты чертовски сильно ударилась при падении, но, типа... — она тычет пальцем в сторону моего покрытого синяками лица, — у тебя какой-то безжизненный взгляд, и меня это пугает. — Господи Иисусе. — Я издаю смешок, от которого заболели ребра. — То, что ты видишь, я называю стрессом, а врачи — сотрясением. — Полуправда легко слетает с языка. Я паршивая подруга. — Может, тебе стоит попросить Профессора Психа хорошенько тебя трахнуть, чтобы снять напряжение? Мои щеки вспыхивают пунцовым цветом, и я швыряю в нее ближайшую подушку. — Это было всегоодин раз. Ну, точнее, несколько раз за один заход. — Да, и тебе стоит повторить, потому что после того, как тебя хорошенько оттрахали, ты стала куда приятнее как человек. Твоя кожа сияла так, как не поможет ни один корейский уход. Я не планировала рассказывать ей о своей легкой влюбленности в профессора, и уж тем более собиралась держать наше свидание в секрете. Но, судя по всему, я буквально летала от счастья, хоть и передвигалась с трудом. Когда Кими чует сплетни, она вцепляется в них как собака в кость, особенно если это касается моей обычно отсутствующей личной жизни — или, как выражается Кими, моегорегенерировавшего девственного напластования. Так что, к лучшему или к худшему, я сдалась. Теперь она каждый день будет напоминать о том, как профессор подарил мне религиозный опыт. Как будто я и так не прокручиваю его в голове каждую ночь перед сном, пытаясь пережить тот момент заново с помощью вибратора. — Если не мистер Высокий, Мрачный и Травмированный, то я уверена, что Лоуренс примчится по первому зову, только свистни. Я бледнею. — В таком случае моя невинность останется со мной навечно. Кими понимающе кивает. — Он не похож на парня, знающего, где находится клитор. Недавнее нападение напоминает о себе самым грубым образом, когда все мое тело пронзает боль, пока я пытаюсь сдержать смех. — Прекрати. Пожалуйста. Мне больно дышать. Он хороший человек. — От хорошего характера не кончают. — На ее лице расплывается ухмылка. — Вот почему мы все знали, что руки Шоу способны творить чудеса. Я накрываю лицо подушкой и стону: —Хва-а-атит . Я не могу думать о его пальцах, пока пытаюсь разобраться, есть ли у нас вообще совместное будущее. Мне хочется поговорить с кем-то —с кем угодно — о масштабе моих проблем. Но рассказывать Кими о внеучебной деятельности Мэддокса чревато большими проблемами с законом, да и я сомневаюсь, что она хоть на секунду поймет, почему его хобби не вызывает у меня ужаса. Узнай она о помолвке, уже вовсю гуглила бы, какие химикаты нужны, чтобы от его тела не осталось и следа. — Ладно, ладно. — Она примирительно поднимает руки, хвастаясь рубиновым кольцом, которое Оуэн купил ей на днях. — Просто знай: любой мужчина, делающий мне подобные подарки, достоин награды. — Она указывает на картину, которую я обнаружила в своей комнате сегодня утром вместе с официальным письмом, подтверждающим, что мне продлили сроки сдачи заданий по всем предметам. Резко выдохнув, я уставляюсь на свой портрет в темно-бордовом платье под лунным светом в окружении листвы. Когда я проснулась сегодня утром, картина, упакованная в обертку, стояла у двери моего шкафа. В тот же миг до меня дошли две вещи. Первое: он пробрался в мою комнату так, что я даже не заметила. Второе: я увязла слишком глубоко, потому что первым делом почувствовала восторг, а следом — стыд за то, что не убралась в комнате. Мне и в голову не пришло побеспокоиться о собственной безопасности или хотя бы немного встревожиться из-за того, что Мэддокс проникает вмою спальню . Наверное, поэтому мы и подходим друг другу. В глубине души я безнадежный романтик, и он тоже. До пугающей степени. Но я боюсь, что ничего не выйдет, мы влипнем в неприятности, а я окажусь полной дурой, раз остаюсь с парнем, у которого кольцо на пальце. Мне просто... страшно. Нет ничего хуже понимания, что ты снова одна. Экран телефона Кими загорается, и между ее бровей пролегает глубокая складка, пока она читает сообщение. Она утыкается головой в одеяло и тяжело, от всего сердца стонет: — Я бы умерла счастливой женщиной, если бы мне больше никогда не пришлось делать групповые задания. Я фыркаю. — Что случилось? — Мужчины случились, — рычит она, бормоча проклятия и поднимаясь на ноги. — Они, блять, бесполезны. У него была одна задача.Одна . Написать заключение. Но угадай что? — Он пропал с радаров или заболел. —И то и другое. Я ему сейчас устрою веселую жизнь, — кричит она через плечо, выходя из комнаты и хлопая дверью своей спальни. Я усмехаюсь, ставлю поднос на пол и сворачиваюсь калачиком на боку. Тишина затягивается, а затем выпускает когти, затмевая собой солнце. Я смотрю на другую картину на стене, висящую под плакатом «Молчание ягнят», который купила на барахолке. Разобрать трудно, но на ней должен быть изображен мой отец, держащий меня на руках, когда я была младенцем. Мама написала ее к моему дню рождения за год до смерти папы. Она расстроилась, что не получила того теплого, восторженного приема, на который рассчитывала. А я была обижена и зла на то, что собственного отца никогда не было рядом, и он даже не поздравил меня с днем рождения. И я злилась, что она продолжала заставлять меня любить его за «все, что он для меня сделал», словно он был тем, кто зажег звезды на небе. Она утверждала, что он любил меня. В детстве я в это верила. Но чем старше я становилась, тем труднее было это делать. Мама говорила, что он был любовью всей ее жизни. А потом ее взгляд превращался в стеклышко, когда она добавляла, что любовью его жизни была работа, даже если её он тоже любил. Вот в это я верила. Я не проронила ни слезинки на его похоронах. Но в глухой ночной темноте, без свидетелей и лишних мыслей, я плакала по человеку, которого так и не узнала, и по выжженной годами его отсутствия пустоте. Сделав глубокий вдох, я снова бросаю взгляд на портрет работы Мэддокса. Я оттолкнула отца до того, как успела его узнать, и жалею об этом каждый день. И я боюсь, что буду жалеть, если так и не узнаю Мэддокса и не увижу, куда могут привести наши отношения. Что, если мне суждено повторить судьбу матери: влюбиться в мужчину, никогда не ставящего меня на первое место? Я не хочу жизни, в которой буду постоянно ждать возвращения своего суженого домой, оставаясь на обочине и наблюдая, как он живет без меня. Если он хочет, чтобы у нас всё получилось, пусть докажет серьёзность своих намерений на деле, а не на словах. И что прочность наших отношений не будет зависеть от того, смотрит ли кто-то со стороны. Мой взгляд падает на ноутбук, лежащий на краю прикроватной тумбочки. Мне нужно смонтировать видеоролики для рекламы канцелярии, да и материалов для чтения вместе с заданиями накопилось немало — все то, чем медсестра Кими запретила мне заниматься. Она не сможет разозлиться, если ничего не узнает. Я взбиваю подушки за спиной и кладу ноутбук на одеяло, зажмурившись, когда на меня уставляется экран загрузки. Мне очень не хочется тратиться на новый. Он наконец включается, и я возвращаюсь к базе юридических дел, которую медленно изучаю последние несколько недель. Поиск связи между эмблемой, Мэддоксом и Крессвеллом — последнее, чем мне сейчас стоит заниматься, особенно когда я должна отдыхать или хотя бы учиться. Но вместо программы для монтажа я открываю свои недавние поисковые запросы в Westlaw со всеми настроенными фильтрами и перехожу на одиннадцатую страницу результатов. Я рассудила, что раз Крессвелл кажется общим знаменателем во всех моих расследованиях, то это неплохое место для старта. Так было до тех пор, пока не высветились тысячи и тысячи дел. Моя блестящая идея заключалась в том, чтобы сузить поиск только до уголовных дел за последние десять лет. Их все еще несколько сотен, но это куда более подъемно, чем первоначальная цифра. Я кликаю по делу, которое пыталась читать вчера перед сном, чтобы продолжить с того места, где остановилась. Я бегло просматриваю юридическую муть, надеясь зацепиться за детали, которые могли бы куда-то меня привести. Как и предыдущие десять страниц, это оказалась пустая трата времени. В следующем деле Крессвелл упоминался лишь потому, что эксперт-свидетель учился там. В деле за ним описывалась драка, вспыхнувшая в кампусе. В еще одном подсудимый отправился в спортзал Крессвелла — я даже не знала, что он у нас есть — сразу после убийства человека. Одно за другим, погоня за призраками продолжается. Я делаю перерыв на перекус, а потом открываю следующее дело. Не понимаю, как юристы выдерживают такую работу. Это просто убивает. Мне скучно до безумия. Я устраиваюсь поудобнее, зарываясь в одеяла, пока практически не оказываюсь на спине. Мои брови взлетают вверх, когда я понимаю, что читаю дело о серийном убийце девятилетней давности. Оно заставляет меня снова сесть прямо. Семь жертв. Все истерзаны, расчленены и найдены в разных частях города. ДНК Корбина Митчелла Льюиса обнаружили на клочке ткани, оставшемся на одной из жертв, а в день исчезновения другой жертвы его видели неподалеку от того же места. Но, по данным полиции, у погибших, похоже, не было ничего общего, кроме способа членовредительства. Он не признал себя виновным и в качестве защиты ссылался на невменяемость. Когда полиция впервые взяла Льюиса под стражу, он упорно утверждал, что его подставили люди-пчелы. Я хмурю лоб, перечитывая эту строчку. В кавычках приводится цитата: «Подсудимый утверждал, что убийства совершили те, кого он на тот момент назвал "людьми-пчелами". Позже он заявил, что его подставили "люди, которые держат пчел". Льюис проявил агрессию по отношению к полицейским, когда те отвергли его заявление». Пчеловоды . Я прокручиваю дело вниз, пока не нахожу упоминание о Крессвелле. «Давая показания на суде, Льюис повторил мысли, высказанные полиции в ходе расследования. Он отказался отвечать на заданные вопросы и заявил, что упомянутые ранее "люди-пчелы" подставили его, чтобы мэра смогли избрать на должность. Когда я спросил, кто они такие, он заявил, что это тайная группа людей, живущих под Крессвеллом». Я перечитываю этот абзац несколько раз, пока за глазом не возникает колющая боль. В судебном решении так и не уточняется, кто или что такое Крессвелл, но, возможно, у меня сотрясение или я драматизирую, но он определенно имеет в виду университет. Все части тел нашли в Нью-Йорке. И это дело слушалось в Нью-Йорке. В самом престижном университете Нью-Йорка когда-то существовало общество пчеловодов, в которое вступали даже политики. На счету серийного убийцы Мэддокса Шоу, профессора и выпускника Университета Крессвелл, серия убийств, где все жертвы так или иначе связаны с этим учебным заведением. Каждый элемент пазла складывается в одну и ту же картину. Неужели я серьезно готова поверить, что эмблема в виде пчелиных сот связана с тайным обществом, основываясь на заявлениях человека, которого врачи настоятельно рекомендовали упечь в психушку? Это во мне говорит сотрясение мозга? С другой стороны, все слишком масштабно для гигантского совпадения. Мой отец как-то с этим связан; я просто пока не понимаю, как именно все сходится. Может... Может, он был членом этого пчелиного общества? Или как-то в это впутался. Но как сюда вписывается Мэддокс? Он выслеживает людей из этого общества? Работает на них? Или у него к ним какие-то личные счеты? Я раздумываю, не позвонить ли ему и не спросить напрямую, но если это общество из тех, где убить человека — обычное дело, я не уверена, что хочу обсуждать подобное по телефону. Сначала мне нужно узнать больше об этом деле. Я просматриваю судебное решение от корки до корки, а затем делаю это еще раз на случай, если что-то упустила. О заявлениях Льюиса больше ничего нет, кроме подробного разбора судьей многочисленных отчетов о психическом здоровье и экспертных заключений. Тревога сжимает желудок, пока я ищу в интернете информацию о людях, которых он якобы убил. Это было так давно, что большинство из них почти не оставили следа в сети, а если он и был, то теперь исчез. Результатов по запросу с его именем выпадает слишком много. Мне приходится продираться сквозь страницы, и только на шестой я натыкаюсь на него — да и то нахожу всего одну статью случайного независимого печатного издания, о котором никогда не слышала. ㅤㅤㅤㅤㅤ «Корбин Митчелл Льюис скончался через шесть дней после того, как присяжные единогласно признали его виновным» ㅤㅤㅤㅤㅤ Мурашки пробегают по коже. Льюис мертв? Холодный пот струится по спине. Я сверяю дату судебного решения со статьей. Они совпадают. Судебный документ опубликовали позже, но в нем нигде не упоминается, что Льюис умер или что больше нет необходимости назначать дату вынесения приговора. Обвинение строилось на весьма шатких доводах, и было очевидно, что он психически нездоров. Вероятно, он даже не был в состоянии предстать перед судом. Здесь... не могло быть злого умысла. Вот только Льюис утверждал, что его подставили, обвинив в убийствах, которых он не совершал. Его признали вменяемым, и присяжные вынесли обвинительный приговор, не смотря на показания судмедэкспертов и доказательства целого букета его проблем со здоровьем. Неделю спустя он умер... И чтобы в прессе это вообще никак не освещалось, кроме одной этой статьи? Если бы серийного убийцу, который якобы расчленил семь человек и разбросал их останки по городу, признали виновным, а затем он скончался — скорее всего, находясь под стражей, — я бы ожидала, что местная газета точно об этом напишет. Чутье подсказывает, что его убили. В этом есть смысл. Свалить вину на человека, способного себя защитить, а затем избавиться от него в камере, потому что он слишком много болтал и выдавал лишние секреты. И Лоуренс, он... он ведь знал, что означает этот шестиугольный потолок. Он должен был знать, что здесь замешано какое-то общество или организация. Вот почему он велел мне держаться от этого как можно дальше. Все указывает на две вещи: Крессвелл и гребаные пчелы. Буду звучать как сторонница теорий заговора, но я верю Льюису. Думаю, я копаю под тайное общество, и если эта теория верна, без должной осторожности я окажусь в смертельной опасности.. И возможно, эта опасность добралась до моего отца. ---------- Глава 26 Глава 26 Мэддокс Я нетерпеливо постукиваю ручкой по столу, наблюдая за тем, как на экране появляются три точки. Возможно, я в некоторой степени перфекционист. В свое оправдание скажу: чем больше она ест, тем быстрее поправится и тем скорее мы покончим с этой нелепицей, чтобы она снова оказалась в моей постели. Контролировать? Нет. Одержим? Может быть. Отчаянно нуждаюсь в ее внимании? Возможно. Вычеркните это. Да. Твердое, стопроцентное «да». Кто бы мог подумать, что ей нужно было подвергнуться нападению, чтобы мы перешли к следующему утомительному этапу наших отношений: переписке. Я куда больше предпочитаю личное общение, но, полагаю, в ее потребности в пространстве есть смысл. Впрочем, на мой взгляд, обдумывать ей совершенно нечего. Я хочу ее. Она хочет меня. Дело закрыто. Надо признать, вся эта история в духе «Сюрприз, я обручен с другой женщиной» изрядно вставила палки в колеса. Так что я закрою глаза на эту дистанцию. Поменяйся мы ролями, жених Рейны уже навсегда пополнил бы список пропавших без вести. Следующим сообщением приходит фотография ее ног, устроенных на диване, на фоне идущего фильма и стола, заставленного закусками. До того как я успеваю потребовать большего, в дверь моей мастерской раздается гулкий стук. Слишком громкий и властный, чтобы принадлежать Спенсеру. Хмурясь, я кладу телефон на стол и поднимаюсь со стула. Почему люди постоянно меня донимают? Что во мне такого, из-за чего я кажусь теплым и радушным? Я резко распахиваю дверь, недовольно глядя на того, кто решил побеспокоить меня во внерабочее время. — Мэддокс. От вида призрака, стоящего у моей двери, в желудке переворачивается от нехорошего предчувствия. Визиты дьявола никогда не приносят ничего хорошего. Я борюсь с холодком, ползущим по шее, пытаясь казаться абсолютно невозмутимым. Если Шепард заметит хоть каплю дискомфорта, он вцепится за нее и заставит меня харкать кровью за эту слабость. Не отвечая на приветствие, я отступаю назад, впуская его в свою мастерскую. За все годы работы на него я ни разу не слышал, чтобы Шепард наносил визиты на дом. Я прихожу к нему. Но не наоборот. Единственный случай, когда он без предупреждения примеряет на себя роль гостя, — это когда ночь заканчивается тем, что кровь хозяина дома сочится из-под двери. Он хочет, чтобы я занервничал. Потерял равновесие. Он вторгается сюда как напоминание: я могу сколько угодно расхаживать и жить своей жизнью, но он всегда рядом, прямо за углом. Одним расчетливым шагом в сторону и контролируемым взглядом я замечаю, как он оценивает каждый дюйм моей комнаты. На моей текущей картине он задерживается на мгновение дольше, чем на всем остальном, и по коже бегут мурашки от этого вторжения. Я никому не позволяю смотреть на свои незавершенные работы. Кажется, это насилие в высшей степени — особенно над данным полотном. Когда его глаза останавливаются на мне, что-то в воздухе содрогается. Под маской дипломатии на его лице скрывается жестокий подтекст. Я учился у него. Сражался за него. Убивал, потому что он так сказал. Был бит и выпорот под его командованием, пока он пытался разорвать мою психику на части, чтобы сделать из меня лучшего солдата. Но ни разу он не смотрел на менятак . Обычно в его маске есть тончайший, практически неуловимый знак. Какое-нибудь едва заметное движение губ, минутное расширение ноздрей, малейший сдвиг одной из морщин на лбу. В этот раз лицо абсолютно непроницаемо. Пустое. — И чему я обязан этим визитом? — спрашиваю я, вальяжно откидываясь на диване. Он продолжает стоять. Разница в росте раздражает меня до невозможности. Мое отсутствие гостеприимства не останется им незамеченным. И все же я не могу заставить себя это исправить. С меня хватит: сыт по горло тем, что меня используют и что я должен потакать любой прихоти Ордена. — Полагаю, ты недавно разговаривал со своим отцом. — К несчастью. — Ничего нового мы друг другу не сказали. — Значит, ты понимаешь важность твоего союза с Дорнмонтами. Ох, ради всего святого. Только не снова. — Я прекрасно осведомлен. От всего сердца: Роланд и его избирательная кампания могут идти нахер. Дэниел может забирать место моей семьи в Ордене, мне плевать. — И тем не менее, — Шепард расстегивает пиджак и устраивается в моем офисном кресле, — ты ведешь себя так, будто ничего не понимаешь. С чего вдруг его заинтересовала моя женитьба? Последние четыре года ему было глубоко плевать. Собственно, его волновало только то, не помешает ли это моей способности выполнять работу, которую он требовал. — Если я правильно помню, четыре дня назад я присутствовал на завтраке со своей невестой. Спенсер притащил вышеупомянутую невесту ко мне в квартиру, протиснувшись прямо мимо меня, несмотря на мой отказ впускать их. Эби выглядела так, словно через секунду упадет в обморок, пока я раз за разом слал Спенсера куда подальше. А потом спустилась Рейна, и все полетело к чертям. Шепард изучает меня три томительные секунды. — Напомни-ка, это было до или после того, как тебя видели заботящимся о молодой женщине? Внутри все обрывается. За мной следят, а я даже не знал. Слежку мог заказать кто угодно. Роланд, Дорнмонты, Шепард, даже Дэниел, чтобы получить преимущество на выборах. Я сдерживаюсь, чтобы не провести ладонью по губам. — До. — О студентке. Только попробуй, блять, пригрозить ей. Мое дыхание становится неровным. Это был не вопрос, но я все равно отвечаю: — О той, что досталась мне после того, как вы попросили меня вести занятия Брэдфорда. — О той, с кем тебя видели уже много раз. Я не отвечаю. Не могу. Я не смогу солгать. Никакое объяснение не развеет его подозрений, поскольку я понятия не имею, как долго он за мной наблюдает. Он прекрасно знает, что я держусь от всего подальше. Уверен, ему известно, что я никогда не был из тех, кто водит женщин в постель. Тем более студенток. Он никак не мог увидеть видеозаписи со мной и Рейной из музея Халенбек. Матиас Халенбек занимает один из самых высоких постов в своей тайной организации, и если бы Орден взломал или удалил его записи, это сочли бы враждебным актом. Что касается кабинетов на этаже, то единственные камеры здесь принадлежат и управляются мной. Единственная возможность для Шепарда собрать информацию — если за мной кто-то наблюдает. У моей ярости появляется собственное сердцебиение. В ушах стоит оглушительный гул, из-за которого мне хочется сровнять весь этот гребаный Орден с землей. — После ухода Брэдфорда она обратилась ко мне и попросила о дополнительной помощи, чтобы подтянуть оценки и улучшить навыки съемки, так как Брэдфорд, по ее мнению, не справлялся как преподаватель. Полагаю, обучение входит в мои должностные обязанности. — Я вовремя останавливаю себя, чтобы не сболтнуть лишнего. Шепард пристально смотрит на меня. Без сомнения, чтобы заставить меня занервничать. Я знаю его тактику, потому что он сам меня ей обучил. — Я начинаю сомневаться в твоей преданности Ордену. Я пытаюсь скопировать его безжалостное выражение лица. Мне приказывали говорить точно такую же фразу людям прямо перед тем, как я их убивал. — Было бы куда правильнее, если бы занятия вел кто-то из твоих коллег, — заявляет Шепард. Мысль о том, что кто-то другой будет учить Рейну — видеть ее видеоролики, — наполняет меня слепой яростью. Я в полушаге от того, чтобы велеть ему засунуть предложение в свою чертову задницу, вот только мое отчаяние лишь докажет его правоту. Потому что именно таков я и есть. Отчаявшийся . — Очень хорошо. Я сообщу группе, что Брэдфорд возвращается. Когда он выходит? Возвращение Брэдфорда к «преподаванию» стало бы медвежьей услугой для студентов, не говоря уже о том, что вести занятия ему пришлось бы по видеосвязи, учитывая, что Орден держит его под домашним арестом. Ну, или так мне сказали. — Он по-прежнему недоступен. Занятия должен взять на себя другой человек с вашего факультета. — Но изначальная проблема никуда не делась. Квалифицированных людей крайне мало, а те немногие, кто есть, заняты. — Я несколько дней возился, пытаясь найти замену бесполезному придурку, и именно Шепард решил, что я единственный, кто может с этим справиться. — Кажется, есть одна более-менее компетентная студентка, подрабатывающая репетиторством. Однако мне нужно будет поговорить с деканом, чтобы получить разрешение на то, чтобы она вела курс самостоятельно. Крючок. Леска. Грузило. Я единственный вариант. И Шепард знает, что я не лгу. Он поручал одному из своих людей заняться поиском подходящих кандидатур. Было странно видеть его настолько вовлеченным, но я уже очень давно перестал копаться в вещах, к которым Шепард проявляет интерес. Первый проблеск реакции проступает на его лице. Едва заметное движение бровей. — Пока мы не найдем подходящую замену, твое внимание должно быть направлено только на одну женщину. И эта женщина — не твоя студентка. Ярость пронзает позвоночник. Меня буквально трясет от нее. Онзапрещает мне видеться с ней? Черта с два я позволю им встать на пути к единственному, чего я, блять, хочу. Я отдал им все, но им всегда мало. — И кроме того, полагаю, пришло время для поздравлений. Замечание Шепарда заставляет меня нахмуриться против воли, пробивая первую трещину в моем самообладании. Мышцы напрягаются, когда он достает телефон из переднего кармана пиджака, разблокирует его и протягивает мне, демонстрируя прямую трансляцию из спальни моего спящего брата. Они спрятали камеру в комнате Спенсера. Кровь отливает от моего лица. — Ему еще учиться и учиться, но он станет достойным пополнением, — заявляет Шепард. Я вскакиваю на ноги и сокращаю дистанцию, нависая над ним. — Только попробуй, блять, хоть пальцем тронуть моего брата. Кулаки дрожат от желания разукрасить его лицо. Если бы только я сам не оказался в могиле в ту же секунду, как подниму на него руку. Когда это началось? Если Шепард следит за ним ипоздравляет меня, это может означать одно: он уже завербовал Спенсера, а мой собственный брат мне, блять, ничего не сказал. Что они заставили его делать? Драться? Убивать? Пытать людей? Одно дело, если Роланд или великий магистрат потребуют, чтобы он забрал чью-то жизнь для доказательства своей верности Ордену. И совсем другая история, если Шепард берет его под свое крыло, чтобы тот до конца дней играл роль наемного убийцы, ведь это значит, что он пройдет через то же, через что прошел я. У него будут те же шрамы — та же изуродованная кожа и сломленная психика. Шепард без тени эмоций смотрит на меня снизу вверх и убирает телефон обратно в карман. Видео со Спенсером, ворочающимся в постели, крутится у меня в голове. Если я узнаю, что они хоть на шаг приблизились к Рейне, любые правила перестанут существовать. Я утащу брата и Рейну на другой конец света, если придется. Мы все свалим отсюда к чертовой матери. По крайней мере, в теории это звучит отлично, но я знаю, что Спенсер не пойдет. Он в курсе лишь малой части того, что на самом деле происходит в Ордене. Каждому аколиту известно, что их служба заканчивается только со смертью — будь то по естественным причинам или от рук одного из солдат Шепарда. Большинство членов думают, что такие, как я, — единственные, кто убивает. Они не понимают, что это может быть частью посвящения в Орден. Если люди знают, как выглядит мрачный жнец, они знают, от кого прятаться. Поэтому мой брат живет в блаженном неведении, считая, что на курок ради Ордена нажимают только те, кто сам этого хочет. Он узнает правду, когда достигнет моего ранга медикуса. А пока пусть спит со студентками, пьет, тусуется, играет в футбол — делает все, что позволяет ему чувствовать себя нормальным человеком, до того как все это исчезнет. Устранение Шепарда ничего не изменит. Его преемник может оказаться еще более жестоким. В любом случае, он слишком хорошо защищен Орденом, чтобы его можно было убрать, особенно кому-то вроде меня. Теперь у меня не одна, а две слабости, и, судя по всему, все об этом знают. Шепард бесстрастно смотрит на меня. — Прими мое предложение, и твой брат не пойдет дальше базовой подготовки. Каждый мужчина должен уметь нанести приличный удар. Блять. Блять . Я был готов бросить Эбигейл и рискнуть Спенсером ради того, чтобы быть с Рейной, но теперь, когда реальность встала передо мной лицом к лицу, я не знаю, смогу ли гарантировать ей выживание. Потому что, если я не буду держаться на расстоянии, Рейна станет следующей, кого прикажут убрать. Если с ней что-то случится... Мольбы сыграют на руку Шепарду, и он будет ежедневно попрекать меня этим, напоминая, что он ничего не предлагает просто так. Каждый приказ — это угроза. Делай или пожалеешь. — Мне прикажете отворачиваться от любого студента, ищущего помощи? — Да. Если выяснится, что ты продолжаешь общаться с Рейной Синагой, будут приняты более радикальные меры. Мое дыхание становится тяжелым, пока я сверлю его взглядом. Звук ее имени, сорвавшийся с его губ, застилает мне глаза багровой пеленой. — Например? — процеживаю я сквозь зубы. — Тебе ведь нужны руки, чтобы писать картины, не так ли? — Он наклоняет голову на бок, глядя на меня снизу вверх, не смотря на то что я стою над ним. — Впрочем, если ты будешь мертв, картины тебе не понадобятся. Орден неприкосновенен. Но все, что случится со мной или Спенсером, сильно ударит по моему отцу. — Весьма удачный исход для того, кто не желает видеть Роланда в чине высшего святого, — говорю я. Великий магистрат питает к Роланду некую слабость по непонятным мне причинам. Он очень добродетелен, чтобы дергать за ниточки для победы моего отца на выборах, и мне трудно поверить, что Шепард предпримет какие-то шаги, чтобы поставить под удар кампанию Роланда. Я отступаю на шаг, когда он медленно поднимается на ноги и застегивает пиджак. — Возможно, — бросает Шепард, направляясь к выходу. Предмет, который он швыряет в мою сторону, с грохотом падает на пол. — Советую начать носить кольцо. ---------- Глава 27 Глава 27 Рейна Четырех дней восстановления вполне достаточно, чтобы скатиться в пучину отчаяния. Я ненавижу оставаться наедине со своими мыслями. Но еще больше я ненавижу, когда меня игнорируют. Я не слышала вестей от Мэддокса с тех пор, как вчера утром ходила за продуктами. Пока я была в магазине, мне «посчастливилось» столкнуться с парнем из моей группы — Алексом — и пришлось притворяться, что я в порядке, когда он начал расспрашивать, почему я выгляжу так, будто меня трижды переехал автобус. Это испортило мне всё настроение. А потом еще и молчание со стороны Мэддокса, особенно после его просьбы прислать фотографии в качестве «доказательства жизни»? По мне, так это почти непростительно. Если кто и имеет право игнорировать другого человека, то это я. Я всерьез подумываю нанять личного хиропрактика, потому что от этого мужчины у меня уже шея болит — так часто он заставляет меня вертеть головой от удивления. Я всё это время кипела от злости и перебирала всевозможные теории о том, может ли на самом деле существовать тайное общество. В смысле, эта идея не такая уж и надуманная. Мир и так уже погряз в коррупции — или, может, я просто пересмотрела фильмов про секты. — Серьезно, если тебе понадобится, чтобы кто-то тебя подхватил на руки, потому что ты думаешь, что умираешь, дай знать. Пусть у Лоуренса будет свой момент рыцаря в сияющих доспехах, — Кими подмигивает, поднимаясь вместе со мной по ступеням кампуса. Я одариваю её убийственным взглядом. Я бы ответила как следует, если бы не старалась беречь силы. Физически я в порядке, кажется. Но тревога переросла в симптомы, похожие на грипп. А это значит, что мне нужно поговорить с Повелителем Тьмы, чтобы понять, есть ли у нас реальное будущее. Она проверяет телефон, прежде чем бросить его в сумочку. — Ладно, дорогая, я тебя поцеловала и побежала. Оуэн сказал, что везет меня на ужин в Чикаго. Я резко останавливаюсь как вкопанная. — Подожди, что? С каких пор вы перешли на уровень совместных путешествий? Кими невинно пожимает плечами, хотя вид у неё чертовски довольный. — С тех пор, как я ему нравлюсь, а он мне. — Он или его кошелек? Её лицо помрачнело, словно сама мысль о том, что он «просто очередной парень», задевает её. — Он и его характер. Кошелек — приятный бонус. К тому же мы полетим на его джете, так что я смогу захватить в сумочку перцовый баллончик. Я фыркаю. — Только не делай глупостей, хорошо? И используй защиту. Её глаза загораются. — Забавно, что ты это сказала; я как раз собиралась написать Шоу и сказать ему то же самое. Я легонько толкаю её в плечо, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не слышал. — Не говори так громко. Заливаясь смехом, она идет назад, покачивая бедрами. — Было бы довольно мило, если бы мы родили детей в одно и то же время. Я в этом участвовать не буду . — Ни одна из нас не собирается беременеть, Кими. — Ты — нет, а вот я при правильном финансовом стимуле — вполне. Как говорится, надо делать деньги, а я просто не создана для работы с девяти до пяти. Боже упаси. Эта женщина доведет меня до аневризмы. Её преданность образу жизни «сахарной детки» вызывает восхищение, если не сказать, что утомляет. Я была бы совершенно другим человеком, если бы во мне была хоть капля её экстравертной энергии. — Конечно. Если день пройдет идеально, Мэддокс развеет мои тревоги по поводу нас, и я чудесным образом получу всё необходимое, чтобы раскрыть вторую жизнь отца. И узнать, имеет ли к этому хоть какое-то отношение это общество. — Удачи. Если Дженнифер будет доставать тебя, я подожгу её машину. — С этими словами Кими уходит. Я чувствую себя виноватой из-за лжи о том, с кем собираюсь встретиться. Признаться ей, что я иду прижать Мэддокса к стенке, — плохая идея, особенно учитывая, что она считает, что у нас было на один раз, а я всего лишь девчонка, сохнущая по профессору после того, как с ним переспала. Когда-нибудь я всё расскажу. Ей не нужны мои драмы, учитывая, что она нянчилась со мной после смерти мамы. Путь до кабинета Мэддокса кажется бесконечным. У меня возникает искушение отложить этот разговор на другой день, но нет смысла тянуть неизбежное. Он ясно дал понять, каковы его намерения; он должен доказать, что готов сделать всё возможное, будучи со мной предельно честным. Может, еще слишком рано в наших отношениях требовать отказа от тайн, но я не собираюсь идти на компромисс. Никаких загадочных ответов. Никаких отговорок или переносов разговоров. Ему нужно выложить всё как есть. Мне нужно видеть полную картину того, во что я ввязываюсь, если собираюсь согласиться. Я замираю, так и не сделав следующий шаг, когда кто-то окликает меня по имени. Я резко оборачиваюсь и не сразу узнаю приближающуюся женщину. Эби . У меня пересыхает во рту, и я оглядываюсь в поисках Кими. Тысячи вопросов проносятся в голове. Почему она здесь? Что ей нужно? Она пришла к Мэддоксу? Я выдавливаю из себя напряженную улыбку. — Привет. — Привет. — Её шаги на мгновение замедляются, но она все же решает сократить дистанцию. — Мы, гм… — Кадык Эби вздрагивает, а я переминаюсь с ноги на ногу, не зная, куда деть взгляд. — Мы так и не поговорили на днях, потому что… ну, ты понимаешь. Моя кожа вспыхивает от смущения, и я начинаю нервно теребить руки. Никогда в жизни не могла себе представить подобного общения. — Да. Прости за это. На этот раз она дарит мне искреннюю улыбку — молчаливое перемирие — и пожимает плечами. — Я всё понимаю. Когда ты не знаешь наш мир, это тяжело принять. Имеет в виду мир высшего общества? Это… общество? — Да. — Между нами повисает неловкая тишина, и никто из нас не решается посмотреть на другую. Я прочищаю горло. — Ты идешь к Мэддоксу? Глаза Эби округляются, словно я обвинила её в убийстве. — Нет, нет. Господи, нет. Я приходила к нему однажды, и это был самый мучительный опыт в моей жизни. Стараюсь избегать его любой ценой. — Оу. Не могу сказать, что это похоже на счастливый брак. Мэддокс упоминал что-то в том же духе. Их неприязнь друг к другу — как бальзам на мою ноющую рану. Покачав головой, она продолжает и кивает на здание позади себя: — Мой парень здесь учится. — Её лицо светлеет при упоминании о нём. — Броди и Спенсер в одной футбольной команде, и мы общались, пока они не ушли на занятия. — Оу. Давай, Рейна. Сформулируй нормальное предложение. От того, что у неё есть парень, узел у меня в животе развязывается. Должна признаться, я меньше испытываю отвращение к обстоятельствам, в которых оказалась из-за Мэддокса. — И ты не хочешь быть с Мэддоксом? — осторожно спрашиваю я. Ответ очевиден, но мне нужно услышать его от неё. — Я бы не хотела выйти за него, даже если бы мы были последними людьми на земле. Я постукиваю пальцем по бедру, вдыхая холодный воздух. — Значит, вы оба намерены это прекратить? Она восторженно кивает. — Он пригласил меня на днях, чтобы заверить: мы с ним хотим одного и того же. Когда он сказал, что хочет расторгнуть нашу помолвку, я чуть в обморок не упала от облегчения. — Её идеально уложенные волосы соскальзывают с плеча, когда она пожимает им. — Должно быть, ты его зацепила. Это буквально первый раз, когда он сам подошел ко мне ради чего-то… вообще-то, кажется, первый раз, когда он добровольно заговорил со мной. Моя решимость крепнет, наполняя восторгом. Мэддокс говорил правду. Он выбирает меня.Нас . Мои плечи расслабляются, и я выдыхаю: — Спасибо, что рассказала. Я очень это ценю. Ты даже не представляешь, как важно было услышать это от тебя. — Конечно. — Она кивает. — Чем скорее ты избавишь меня от него и от Ордена, тем лучше. Я чувствую вину за то, что втягиваю в это Броди. А? «Орден»? Яркие карие глаза Эби округляются, расширяясь, когда она бросает взгляд на что-то позади меня. Я оборачиваюсь, пытаясь понять, что она увидела, но вокруг лишь незнакомые студенты. — Э-э, ты не… он никогда не говорил… — Она обрывает себя на полуслове. — Да. Да. Прости. Я на секунду запуталась. Это название компании моего отца, эм… как её… дочерней компании, или как там? Вроде Ордена из них? Ты понимаешь, о чем я. — Она нервно хихикает. Я хмурюсь. Она качает головой и отступает на шаг назад. — В любом случае, просто… будь с ним осторожна. У меня перехватывает дыхание. — Почему? — Он… эм, я не знаю, как сказать, и ты этого от меня не слышала… но я слышала, что он бывает… — Её кадык вздрагивает. — Опасным.По-настоящему опасным. Сердце колотится, пока я смотрю, как она медленно пятится. Она имеет в виду историю с серийными убийствами? Потому что, как выяснилось, я готова это принять. Или она говорит о тайном обществе, в которое я пытаюсь вникнуть? — Да, спасибо за предупреждение. Она натянуто улыбается, разворачивается и бросает через плечо: — Еще увидимся. Так . Что это сейчас было? В конце она вела себя странно. Как она это назвала? Орден? Значит, теперь женщина, на которой Мэддокс должен был — илибыл должен — жениться по деловым соображениям, упоминает «свой мир» и какой-то «орден»? Покачав головой, я откладываю её слова в сторону и продолжаю путь к его кабинету. Этот разговор выбил меня из колеи, но в то же время придал уверенности — и в отношении Мэддокса, и в моих теориях. Он прояснил свои намерения не только со мной. Это именно то доказательство, которое я хотела получить. Хороший первый шаг. Вытерев потные ладони о пальто, я стучу в дверь, стараясь не звучать робко. Мяч на моей стороне , напоминаю я себе. Я та, кто здесь принимает решения. Если мне нужно больше времени или я решу уйти, это полностью мое дело. Худшее, что может случиться, — это… Дверь распахивается. Зеленые глаза сталкиваются с моими — резко и властно. Ноздри Мэддокса раздуваются, когда он понимает, что это я. — Мисс Синага. — Он хмурится. Мой пульс учащается. Это не тот теплый прием, на который я рассчитывала. Кивнув на руку, которой он крепко держится за дверь, я спрашиваю: — Можно войти? — Ты записывалась на прием? — сухо спрашивает он. Мои волоски встает дыбом. — Что? — Я несколько раз моргаю. — Нет? — Тогда боюсь, что я занят. — В его тоне нет и намека на шутку. Мои брови взлетают на лоб. Так.Нет . Какие бы игры он ни затеял, с этим покончено. Это не мило. И совсем не смешно. Я врываюсь внутрь, отпихивая его руку, когда он пытается меня остановить. — Что ты здесь делаешь? Он сейчас серьезно? — Я хотела с тобой поговорить. Он проходит мимо меня к своему столу, даже не взглянув в мою сторону. — Нам не о чем разговаривать. Я бледнею. — Прости, что? Нет, я, должно быть, ослышалась. — Как и у тебя, у меня было пара дней на размышления, и я пришел к выводу, что ты всего лишь студентка. Мы никак не можем иметь общих тем для разговора. — Его голос звучит рассеянно. Отстраненно. Скучающе. Мое сердце раскалывается пополам. Должно быть, я что-то упускаю. Наверное, я его неправильно поняла. Должно же быть какое-то разумное объяснение его реакции. Должно быть, шутка. Этообязана быть шутка. Я не… У меня перехватывает дыхание. Я больше не позволю ставить себя на последнее место. Откашлявшись, я вскидываю подбородок. — Я не поним… Мэддокс вздыхает, словно всё это — пустая трата времени, и его терпение на исходе. — Возможно, мне стоит выразиться яснее: между нами никогда ничего не будет, потому что ты — этоты , а я — этоя. У меня всё внутри обрывается. Такое чувство, будто с меня заживо сдирают кожу. Он… Нет, он не это имел в виду. Онне может так думать. Я быстро моргаю, сдерживая подступающие к глазам слезы. — Какого черта это значит? Мэддокс не смотрит на меня, когда говорит: — То, что хорошего понемножку. Ох. Все повторяется. Я была права. Для него это была просто игра. Развлечение, чтобы убить время. Я никогда не была той, кого он выберет. На минуту я поверила, что достойна того, чтобы меня поставили на первое место. Ему действительно удалось меня одурачить. Он… Я запускаю пальцы в волосы. Я не… Еще пару дней назад он говорил… Этогоне может быть. Боль пронзает насквозь. Он… Он играл со мной. Ониспользовал меня. А я поверила всем этим глупым словам. Я купилась. Влюбилась внего . Не могу поверить, что была такой слепой.Такой дурой . — Ты гребаный кусок дерьма, — шиплю я. Мое тело трясет. Почему это постоянно со мной происходит? Эби тоже была в сговоре? Поэтому она подошла ко мне? Он — худший человек из всех, кого я когда-либо встречала. Такой же ужасный, как и любой другой монстр. Я ошибалась раньше. Онмог причинить мне боль. Только ему не нужно касаться меня, чтобы сделать это. Он смотрит на меня безразличным взглядом, будто это самый пустяковый разговор в его жизни. Будто он не вырвал мое чертово сердце. — Ты никогда не отличалась изобретательностью в своих оскорблениях. Полагаю, именно поэтому тебе всегда приходилось опираться на чужие идеи. Я отшатываюсь, словно меня ударили по лицу. — Нет. Нет! Ты не имеешь права морочить мне голову, а потом выбрасывать, словно я ничего не значу. Не после того, как ты залез мне в душу. Заставил думать, что я тебе небезразлична, что я особенная и что я единственная девушка в мире, которая тебе нужна. К чему было дарить мне картину? Или раскрывать свою личность? Ничего из этого не имеет смысла. Он пожимает плечами, разбирая бумаги на столе, вроде меня здесь нет. — Посмотри на меня,придурок , — киплю я от ярости, ударяя дрожащей рукой по столу, когда он этого не делает. —Просто посмотри на меня. Почему ты, черт возьми, не можешь посмотреть? К черту тебя и твою чушь про Джекила и Хайда. Он только что сказал Эби, что хочет быть со мной, черт возьми. Наконец,наконец-то он смотрит на меня. Но от этого становится только больнее, потому что он бросает на меня мимолетный взгляд. — Осторожнее, мисс Синага. Я не потерплю оскорблений от своих студентов. Он бросает эти слова так, как будто ему совершенно безразлично, говорит он или нет. Будто я не стою его времени или сил. Будто меня легко забыть. Мама тоже забывала о моем присутствии, будучи слишком занятой мыслями об отце. А отец даже не помнил, что у него есть дочь. — После всего, через что мы прошли. Всего, что ты мне сказал. Секретов, которыми поделился… ты хочешь… Ты уходишь? — заикаюсь я. Почему все постоянно меня бросают? Я не могу пережить это снова. Я не могу продолжать привязываться к людям только для того, чтобы они были вырваны из моей жизни. Каждая часть меня порочна.Недостаточна . Жалка. Я никогда не стану режиссером, как хотела. Отец никогда не будет меня любить. Мама никогда не выберет меня вместо своей второй половинки. Я никогда не стану ни для кого ничем большим, чем мимолетное увлечение — запасной вариант. Я — пустое место. Чистая стена между картинами в музее. Челюсть Мэддокса сжимается, пока он перелистывает страницы книги. — Полагаю, я дал это понять достаточно ясно. В его тоне нет ни малейшей интонации. Ничего, что могло бы намекнуть на его чувства. Его стены воздвигнуты, а маска, которую он носит как вторую кожу, надета плотно. Наш прогресс был ложью.Всё было ложью. В глазах краснеет от ярости. Я не могу на него смотреть. Он такой собранный, пока я разваливаюсь на части. Мне хочется швыряться вещами, кричать, спрашивать, как он может быть таким мерзким человеком. — Я рисковала ради тебя своей репутацией. Карьерой. Безопасностью.Достоинством . Я собиралась закрыть глаза на твой статус. Хотела поговорить с тобой и понять, как двигаться дальше. Какнам двигаться дальше. Я не понимаю. Почему ты так поступаешь? Я думала… я думала, мы… Я осекаюсь. Не стану больше открывать сердце, если ему наплевать. Он не заслуживает ни капли меня. Я высказалась, пока он листал свою книгу. —Господи , я ведь верила тебе.Доверяла . Как я могла быть такой дурой? Скольких еще людей ты так кинул? А? Это твой способ развлечься, когда убийств уже недостаточно? — рычу я, борясь с горячими, злыми слезами.Я просто хочу знать: почему? Он пожимает плечами. — Ты закончила? Я сглатываю судорожный вздох. Возьми себя в руки. Сделав глубокий вдох, я выпрямляю спину и смотрю ему прямо в глаза. — Да. Да, закончила. Хорошо. Пусть так. К черту его. К черту его искусство. И к черту всё, что связано с Мэддоксом чертовым Шоу. Я поворачиваюсь настолько спокойно, насколько могу, и ухожу. Зрение застилает пеленой, чем дальше я от него отхожу. Здание, кажется, содрогается, когда я с грохотом захлопываю за собой дверь. Забиваю последний гвоздь в крышку гроба. Грохот падающей мебели эхом разносится по коридору — звук доносится из его кабинета. А следом — громкое, гортанное:«Черт !» Да. Согласна. К черту Мэддокса Шоу. ---------- Глава 28 Глава 28 Мэддокс — Мисс Синага, пожалуйста, убедитесь, что пришлете мне свое эссе по электронной почте до полуночи завтрашнего дня. Ей не нужно напоминать. Она организована до педантичности. Я всё равно говорю это, ведь такая форма общения — единственное, что мне доступно. В ответ она коротко кивает. Меня убивает, что она отказывается смотреть мне в глаза, потому что слишком занята тем, что пялится на кольцо у меня на пальце. Я хочу переплавить его в пулю и пустить ее Роланду между глаз за то, что он разрушил мои отношения с ней. В своей жизни я проходил через пытки не раз. Меня подвергали пытке водой, током, избивали, морили голодом, избивали снова, пороли, жгли и совершали другие довольно жуткие вещи, о которых я предпочел бы не вспоминать. Из всего, что я вынес, это — худшая пытка. Видеть, как Рейна живет своей жизнью без меня. Смотреть, как она одаривает меня жгучей ненавистью. Ведет себя так, будто меня не существует, когда я нахожусь поблизости. Она даже изменила концепцию своего финального кинопроекта. Это больнее, чем я готов признать. Я потерял осторожность, впервые в жизни воодушевившись чем-то, и ослеп по отношению к окружающему миру. Прошло две недели с тех пор, как я увидел, как ее сердце разбивается у меня на глазах, и эта картина всплывает всякий раз, стоит мне сомкнуть веки. Я хотел бы забрать свои слова назад. Кабинет стал жертвой моей ярости. Я рвал холсты, разбивал скульптуры, ломал мебель — всё, до чего мог дотянуться, чтобы выпустить ярость, пылающую в моих венах. Я хотел выбежать за дверь и извиниться сотни раз. Объяснить, что это ради ее безопасности. Что я жертвую своим счастьем, чтобы она моглажить . Обнять ее и сказать, что я имел в виду каждое слово, сказанное до того дня; ни одно из них не было ложью, потому что она стала для менявсем . Я выхожу из аудитории следом за ней, не дожидаясь, пока остальные студенты разойдутся, и сворачиваю на тропинку, ведущую к моему кабинету. Рейна в любом случае останется в библиотеке до глубокой ночи. Оказавшись в стенах своей студии, я валюсь в кресло, бросаю очки на стол и тру глаза. Какой же бардак. Я не могу спать. Не могу есть. Не могу думать. Мое искусство превратилось в прославленный хлам. Кажется, я нуждаюсь в ней больше, чем в воздухе, чтобы дышать. Моя выставка через две с половиной недели, а я не смог даже притронуться к кисти, потому что потерял свою музу. За те несколько месяцев, что я ее знаю, она стала единственным источником моего вдохновения. Мне нужно, чтобы она вернулась ко мне. Нужно, чтобы посмотрела на меня. Чтобы засмеялась. Чтобы вывела меня на чистую воду. Чтобы она заставила меня почувствовать хоть что-то, кроме этого тяжёлого, давящего на грудь воздуха. Угрозы всем профессорам университета с требованием ставить ей хорошие оценки не искупают того, что я наговорил. Как и предложение «анонимного» стипендиального гранта. Я запускаю руку под воротник рубашки, чтобы размять затекшие плечи. Пальцы касаются изувеченной кожи, и я морщусь, отдергивая руку при воспоминании о том, как раскаленная пряжка ремня Роланда разрывала мягкие ткани. Неважно, как далеко я сбегу, шрамы, оставленные Орденом, никогда не исчезнут. Как по заказу, телефон издает сигнал входящего сообщения. Я сжимаю челюсти, радуясь, что следующее убийство будет обставлено как несчастный случай, потому что я не в том состоянии, чтобы проявлять творческий подход. Мое раздражение усиливается, когда приходит еще одно сообщение. Минуту спустя приходит сообщение от одного из немногих людей в Ордене, которые мне симпатичны — по крайней мере, обычно. Сейчас он действует мне на нервы, напоминая о картине, которую я обещал пожертвовать на его благотворительный вечер. Я выключаю телефон. У меня нет ни терпения, ни желания иметь дело с кем-либо из них сегодня. Если придет еще хоть одно сообщение, я запросто могу послать их всех к черту. Вздохнув, я снова надеваю очки. Не помню, когда в последний раз спал больше нескольких часов, потому что слишком занят тревогами о том, что с Рейной может что-то случиться. По крайней мере, она в безопасности в библиотеке, так что я могу проверить несколько работ. Я открываю шпионское приложение, которое тайно установил на телефон Рейны. — Какого черта? — шепчу я, наблюдая, как маленькая точка движется через город в направлении,не ведущем к ее квартире. Я вскакиваю на ноги и вылетаю за дверь за три секунды. У нее нет никаких дел на вечер, так куда, черт возьми, она направляется? К тому моменту, как трекер перестает двигаться, я уже стою на тротуаре, ловя такси. Я приближаю карту прилегающей территории и узнаю одну улицу, расположенную в двух кварталах от нее. Ту самую, на которой живет Лоуренс. Дикая, обжигающая ревность поднимается в груди. Я не имею на нее права, раз не могу быть с ней. Она заслуживает свободы и счастья, вдали от Ордена и опасности, в которую я ее втянул. Рейна хороша для меня. Я никогда не чувствовал потребности присвоить кого-то или быть настолько поглощенным человеком, чтобы при одной мысли о том, что к ней прикоснется другой мужчина, в голове возникали самые смертоносные идеи. Рейна Синагаслишком хороша для меня, и я хочу, чтобы она принадлежала только мне. Лоуренс околачивался рядом с Рейной задолго до того, как Орден положил на нее глаз. Если и есть аколит, с которым она будет в безопасности, так это он. Пусть он и паладин, но, насколько я успел понять, он держит дистанцию и не особо вовлечен в дела. Вместо того чтобы рисковать нашими жизнями, мне следовало бы проверять работы и готовиться к заказу, который поручил Шепард. Мне следовало бы беречь брата и держать Рейну как можно дальше от себя. Но я хочу получить желаемое. А я желаюее . Мне нужно осознавать, что я стою большего, чем то, что создаю своими руками, и только она способна вернуть мне ощущение человечности. Никто не узнает. Я убью Лоуренса, если придется. На всякий случай я дважды меняю такси по дороге, приказывая водителям делать лишние круги, а затем спускаюсь в метро, только чтобы сразу же из него выйти. Уходит гораздо больше времени, чем хотелось бы, чтобы добраться до ресторана, где остановился ее трекер, что дает мне еще больше времени, чтобы кипеть от ярости и обдумывать тысячу и один способ превратить Лоуренса в предмет интерьера. Я подарю ей его голову на гребаном пике. Две недели. Две недели. Ровно столько ей понадобилось, чтобы двигаться дальше.Две . Рейна ведет себя так, будто между нами ничего не было, и это бесит меня до чертиков. Словно ей плевать на меня. Словно я просто какой-то парень, с которым она переспала. Словно это — я — ничего для нее не значило. А я тем временем схожу с ума. Такси останавливается перед рестораном, я бросаю на сиденье стодолларовую купюру и срываюсь с места, летя по тротуару. В голове всплывают картины всего, что я могу там застать. Если она на свидании — они трупы. Мне плевать, будет ли Рейна кричать на меня или бить; я ее украду. Ей не позволено забыть обо мне. Больше никому не достанется ее внимание.Я — ее гребаный мужчина, даже если нам никогда не быть вместе. Это со мной она разговаривает. Это я должен водить ее на ужин. Только я могу угощать ее вином, ужинать с ней и видеть, как она выглядит без платья. А не гребаныйЛоуренс . И не всякие случайные мужчины или женщины, не заслуживающие ее. Не способные беречь ее так, как я. Отчаянный . Вот кто я такой. Я одержим Рейной. И она не имеет права забыть меня за две недели. Я вхожу в ресторан. Испуганная хостес суетливо вытягивается, пытаясь произнести свою приветственную речь, пока я проношусь мимо. Это почти религиозное откровение — мгновенно выхватить взглядом затылок Рейны, когда весь ресторан заполнен до отказа. Она достойна лучшего, чем это захолустное место. Я свожу её в каждый чертов мишленовский ресторан города, чтобы доказать: только я умею обращаться с ней как подобает. К черту Орден и их правила. Сердце бьется неровно, пока я сокращаю дистанцию. Я чуть ли не спотыкаюсь, когда вижу её спутника. Вы издеваетесь? Она решила двигаться дальше с каким-то тощим пацаном в футболке с Бэтменом? В жизни Лоуренс выглядит еще хуже. Не может быть, чтобы он ей нравился. Я отказываюсь в это верить. Из ушей едва не идет пар, когда я хватаю стул от соседнего столика — мне плевать, что кто-то им пользовался — и с грохотом ставлю его перед воркующей парочкой. Я плюхаюсь на сиденье, надеясь, что у этого Бэтмена случится аневризма от того взгляда, которым я его прожигаю. Мне хочется схватить её и затащить к себе на колени — то ли чтобы выпороть, то ли чтобы просто усадить, сам не знаю. Что она нашла в этом придурке? Боже, у этого копа что, брекеты? Его глупый рот приоткрыт, он хватает воздух как рыба, переводя взгляд с меня на Рейну — не передать, как сильно меня злит то, что он на неё смотрит. Еще больше бесит, что я сравниваю себя с парнем в штанах-карго. Неужели это её типаж? Кто-то, кто во всем является моей полной противоположностью? Да пошло оно всё. Даже если он в её вкусе, она не может с ним встречаться. Он ей не ровня. Он не может дать ей то, что нужно. Не может позаботиться о ней, защитить или разжечь её творческое начало. Он не сможет удовлетворить её так, как я. На самом деле, я делаю это ради неё, а не ради себя. — Ты что здесь делаешь? — шипит Рейна, озираясь по сторонам, будто кто-то может подойти и накричать на неё из-за моего вторжения. Затем её глаза встречаются с моими, и одного взгляда достаточно, чтобы часть напряжения в груди отступила. Она наконец смотрит на меня. — Проходил мимо и решил заглянуть. — В моем голосе проскальзывает рычание, заставляющее её вздрогнуть, но тут же он снова становится твердым, как сталь. Рейна дарит этому ничтожеству успокаивающую улыбку, а затем снова переводит на меня гневный взгляд. Она должна улыбаться мне, а не этому придурку. — Как мило, — процедила она сквозь зубы. — К сожалению… — Какая-то проблема? Лоуренсу, должно быть, жить надоело, раз он решил, что может перебивать Рейну. Идиоту понадобилось пятнадцать секунд, чтобы оценить обстановку. Может, стоит добиться, чтобы у него отобрали жетон, а потом отрезать ему язык, до того как я его прикончу. — Нет, — произносит Рейна одновременно с моим «Да». Он моргает, выпячивая грудь, как будто я могу испугаться того, кто носит смарт-часы. Что еще забавнее, он не понял, кто я такой — иначе этот низший паладин не разговаривал бы со мной в таком тоне. Хорошо. Все идет по моему плану. Он не побежит жаловаться Роланду или Шепарду на мое поведение. — Проблема в тебе. Уходи, — Лоуренс смотрит на меня как на сумасшедшего. — Я не знаю, за кого ты себя принимаешь… — Мистер Шоу, было очень приятно видеть вас сегодня вечером, — перебивает его Рейна, включая самый фальшивый и до тошноты приторный голос, какой я когда-либо слышал. — Если вы не против, я пришлю вам вопросы по заданию на электронную почту. —Я против. Очень даже против . — Нет нужды обсуждать учебу вне приемных часов. — Задание? — подает голос Лоуренс. Я игнорирую его. — В этом нет нужды. Я здесь. Прогуляемся и поговорим. Если бы взгляды могли убивать, я бы уже пал к ее ногам, прожженный насквозь. — Как видишь, я занята, — она кивает на сухой, похожий на кирпич чизкейк, который они делят на двоих. Делят . Мои пальцы сжимаются в кулак. — Я не спрашивал твоего мнения на этот счет. В этой вселенной не существует варианта, при котором я позволил бы ей ужинать с кем-то, кроме меня. А тем более с Лоуренсом. Он встает во весь рост. — Послушай, если она не… — Тебе никто не давал разрешения открывать рот, — отрезаю я. Его челюсть отвисает, и я полностью переключаю внимание на Рейну. — Кажется, тебе пора спать. О, это уже перебор. Если раньше она была просто зла, то теперь она вярости . — Как ты смеешь? В чем твоя проб… Лоуренс поднимает руку. — Тебе пора убираться отсюда, дружище. Стул с визгом отлетает в сторону, когда я делаю шаг к нему, сокращая расстояние между нами до тридцати сантиметров. — Перебей ее еще раз, парень. Смелее. А теперь окажи нам всем услугу и проваливай вместе со своим зловонным дыханием. Рядом с Рейной я перестаю себя узнавать. Я никогда не вел себя настолько бесцеремонно на людях. И уж точно не с офицером полиции. Который, ко всему прочему, является аколитом, преданным дому моей невесты. — Осторожнее, мистер Шоу, — шепчет Рейна у меня за спиной, достаточно громко, чтобы услышал только я. — Я не терплю оскорблений от своих преподавателей. Я слышу, как фигура щелкает по доске, когда она заканчивает фразу.Шах и мат . Она наклоняется ближе, в ее глазах пылает огонь, и в груди отдается тот же укол сожаления. Ее следующие слова звучат тихо, как колючая проволока: — Пошел к черту, кусок дерьма. Все кончено. Забыв о Бэтмене, я поворачиваюсь к ней, позволяя ее аромату окутать меня, и делаю то, о чем, возможно, пожалею. Нереально снова быть к ней так близко, что можно коснуться. Удовлетворение разливается внутри, когда она вздрагивает, едва я касаюсь губами ее ушной раковины. — Мы с тобой, любовь моя? Между нами ничего не кончено. — Я отстраняюсь, борясь с желанием провести пальцами по ее приоткрытым губам. — С нетерпением жду твоего письма. До тех пор я буду часто тебя видеть. Кто-то должен убедиться, что ты добралась до дома в безопасности. ---------- Глава 29 Глава 29 Рейна Мэддокс, может, и серийный убийца, но я в двух секундах от того, чтобы прикончить этого ублюдка. Как говорится: лев, колдунья и абсолютнаянаглость этой гребаной суки. Между нами ничего не кончено. Поцелуй. Меня. В задницу. Он расстался сомной . А потом вдруг заявляется на мой ужин с Лоуренсом, желая поговорить и побыть со мной наедине… и теперь это? Ну конечно . Он опоздал на две недели. Я с грохотом бросаю книги на стол, как только последний студент выходит из аудитории. — Какого черта тебе надо? — рычу я, сверля взглядом Мэддокса, черт возьми, Шоу, стоящего по другую сторону стола, такого аккуратного и правильного. К черту его и его дурацкий галстук. И к черту его вязаный свитер, его начищенные до блеска ботинки и этот до раздражения милый шарф, в котором он заявился на занятие. Он снова пришел на практику, которую должен был вести другой преподаватель. Я думала, что буду свободна от него и у меня будет хотя бы пара дней, чтобы переварить случившееся и придумать причину, по которой он появился на ужине. Его ревность — не вариант. Его глаза светлеют, когда он смотрит на меня. Мэддокс не может всерьез радоваться встрече со мной. — Что ты имеешь в виду? О. Он правда хочет разыграть эту карту? — Не строй из себя дурака, — шиплю я, указывая пальцем на его идиотскую физиономию. — Какого черта ты испортил мое... —меня чуть не тошнит — ...свидание? Я не была уверена, согласилась ли я пойти на ужин с Лоуренсом из жалости, как способ отвлечься и забыть о Мэддоксе, или чтобы попробовать выведать хоть что-то об обществе. Но когда он ясно дал понять, что никакой информации, связанной с обществом, не будет — а так как я не собираюсь и дальше совать нос в места преступлений Мэддокса, — я решила, что с меня хватит развлекать его, и свернула наш вечер. Факт, который он воспринял не лучшим образом. Мэддокс насмешливо приподнимает безупречную бровь и фыркает: — Зловонное дыхание и сухой кекс испортили его задолго до моего появления. — Я тебя не понимаю, — говорю я, выведенная из себя. — Ты сказал мне, что чувствуешь на самом деле, и я прислушалась. Я держалась, черт возьми, подальше, а ты так чертовски упорно стараешься показать, что именноты не можешь оставить всё как есть. С тех пор как мы расстались, меня не покидает ощущение, что за мной следят, и я так от этого устала. Хуже того, я не могу перестать думать, что этоон ходит за мной по пятам. Ну серьезно, как он мог случайно оказаться в районе моего свидания? Он живет на другом конце города. Неужели он не понимает, что мне больно? Я не могу пережить то, чего у нас, по всей видимости, никогда не было, если он продолжает появляться, напоминая мне обо всех моих неуместных чувствах. Я благодарна столу, что разделяет нас. Мне хочется его убить, поцеловать, и изуродовать до раздражения идеальное лицо, а потом взобраться на него, чтобы он взял меня прямо у стены. Я ненавижу его. Ненавижу. Ненавижу. — Чего ты хочешь, Мэддокс? — перехожу я на яростный шепот, разводя руками, потому что энергия вибрирует в моих венах, и я больше не могу этого выносить: этой лжи, тайн и эмоциональных качелей. — Если тебе нужно, чтобы кто-то был под рукой для секса, предлагаю попытать счастья в ближайшем баре. Или, может, у своей невесты. — Меня тошнит от этих слов. От одной мысли, что Мэддокс может быть с кем-то, кроме меня, я закипаю. Мы могли бы статьотличной парой. Наши жизни могли бы быть наполнены безумными проявлениями любви и искусством в крови. Я была готова к риску. Я бы смирилась с мыслью, что мы навсегда останемся изгоями, если бы это означало, что мы будем друг у друга. Все, что от него требовалось — показать, что он готов к серьезным отношениям. Но я сама себя одурачила, и он это знает. Мэддокс играет желваками, глядя на меня так, будто у него на языке вертится тысяча слов. Но отвечает он лишь: — Он тебе не пара. Почему он все так усложняет?Чего он хочет? Я горько смеюсь. — Ты не имеешь права рассуждать о том, что для меня хорошо или правильно. Ты потерял право на какое-либо значимое мнение о моей личной жизни. Ты мойвременный преподаватель. Не больше. Клянусь, он вздрагивает. Я продолжаю, пока он не успел вставить слово, потому что здесья главная. Нет ничего, что он мог бы сказать, чтобы что-то изменить. Я провожу четкую черту, и пересекать ее больше нельзя. Ему пора перестать морочить мне голову и внушать ложную надежду. — У меня сильные чувства к Лоуренсу. —Негативные чувства . — И я буду признательна, если ты не станешь вмешиваться в мои отношения с ним — или с кем бы то ни было еще. Глаза Мэддокса темнеют, температура в комнате падает, его маска трескается, выпуская наружу зверя. — У меня есть список, — начинает он, произнося слова медленно, чтобы я не пропустила ни единого звука. — Список имен всех мужчин в этом городе, которых я хотел бы превратить в предметы декора. — Он невинно склоняет голову на бок, и на его лице промелькивает безумное выражение. — Было бы крайне прискорбно, если бы Лоуренс оказался в этом списке. Как и любой другой мужчина, которого я сочту… недостойным. У меня перехватывает горло. Эта мысль вызывает во мне тошнотворное ликование и стыд от того, как легко он крутит мной. — Ты бы не посмел. Его взгляд на короткое мгновение опускается на мои губы. — Ты понятия не имеешь, на что я готов пойти, когда дело касается тебя. Я отступаю, ошеломленная резкой переменой в его тоне. Мне кажется, я не могу вдохнуть достаточно воздуха. — Лоуренс — офицер полиции. — Все мужчины истекают кровью одинаково. — Ты безумен. — Я качаю головой, глядя на него с неприязнью. — Мне казалось, мы уже обсуждали это, мисс Синага. — Голос Мэддокса становится тише, а костяшки его пальцев белеют. — Ты сводишь меня с ума. У меня на глазах выступают слезы. — Перестань, — хриплю я сквозь стиснутые зубы. — Не надо. Стоит кому-то другому заинтересоваться его выброшеннойигрушкой , как ему это перестает нравиться. Он не хотел меня.Он разрушил меня, как и обещал. Он превратил меня в дуру и продолжает возвращаться, чтобы сделать это снова. Мэддокс начинает обходить стол. — Рейна, я говорил искренне. Не было ни единого момента, когда ты не занимала бы все мои мысли, и… — Нет. Замолчи. Я не хочу этого слышать. Я… — Я давлюсь слезами. Я так чертовскиустала . Я просто хотела снимать фильмы и узнать своего отца. Я не могу так продолжать. С ним. С Лоуренсом. Ни с кем. — Если тебе хоть немного не плевать на меня, ты ответишь на мой вопрос. — Я открываю на телефоне фотографию значка с сотами. — Твои убийства. Какая связь между твоими жертвами, Крессвеллом и сотами? Я знаю, что многие из них учились здесь, и символ… это общество как-то связано с ним. Кровь отливает от его лица. — Никакой связи нет, и тебе стоит прекратить ее искать. Он лжет — он чертовскилжет . — На этом всё. Никогда больше со мной не разговаривай. Я хватаю книги со стола и вылетаю к выходу, используя каждую каплю силы воли, чтобы сдержать рыдания. —Рейна! — зовет Мэддокс. Я ускоряю шаг, игнорируя его призывы, с силой распахиваю дверь и вываливаюсь наружу, едва не сталкиваясь с другим студентом. — Эй, ты в порядке? — Нормально! Я встречаюсь взглядом с Алексом и едва не спотыкаюсь в спешке, желая оказаться подальше от него. Я разворачиваюсь и бросаюсь вниз по лестнице, подальше от обоих мужчин, потому что это напоминает мне о том дне, когда Мэддокс заставил меня поверить, что я интересна ему чем-то, кроме секса. Он указал мне на дверь и дал возможность остановиться до того, как всё началось. Я жалею, что не воспользовалась ею. ---------- Глава 30 Глава 30 Рейна Я заворачиваю за угол к библиотеке и отскакиваю назад, едва избежав очередного столкновения. Чьи-то руки хватают меня за плечи, чтобы удержать от падения, и дыхание перехватывает. — О боже… — я тут же захлопываю рот. Губы непроизвольно кривятся в гримасе. — Лоуренс. Я не видела этого придурка с того жалкого свидания неделю назад. Была бы счастлива, если бы больше никогда его не встретила. Поскольку мы не вращаемся в одних кругах, я полагала, что это вполне реально. Я оглядываюсь на пустые здания кампуса, окутанные темнотой. — Что ты здесь делаешь? — Рейна, — бурчит Лоуренс, хмуро глядя на меня сверху вниз. Я сужаю глаза, заметив, как его руки напрягаются, и тут же он меня отпускает. Во рту пересыхает, когда я замечаю золотые запонки, выглядывающие из-под рукавов его пиджака. Пчелы. Крошечные, безошибочно узнаваемые пчелы. У меня перехватывает дыхание, я осторожно отступаю, оглядывая его с ног до головы. Он не в форме, а в дешевом костюме и пальто из полиэстера. Нет никаких причин для того, чтобы он был в кампусе в такое позднее время. Университет не проводит мероприятия после ужина. Я заставляю свое лицо расслабиться и принять сочувственное выражение. — Эй, слушай. Я собиралась связаться с тобой насчет того вечера. —Нет, не собиралась . — Я… —Давай, просто скажи это. — Извини за то, как все прошло. — Слова горчат, как кислота. Самодовольный рот Лоуренса сжимается. Я все равно натягиваю улыбку и протягиваю руку. — Давай забудем о старых обидах? Он задумывается на мгновение. — Конечно. — Он пожимает мою руку, и мой взгляд снова приковывается к его запястьям. Определенно пчелы. Я опускаю руку, увеличивая дистанцию между нами. — Была рада тебя видеть. —Нет, не была . — Извини, но мне действительно пора. Его неприятное лицо искажается от недовольства и замешательства. — Э-э, конечно. Я мило улыбаюсь ему и продолжаю идти в прежнем направлении, прислушиваясь к его шагам. Как только он оказывается достаточно далеко, я разворачиваюсь и бросаюсь к краю здания, чтобы выглянуть из-за угла и проводить взглядом его удаляющуюся фигуру. Он что-то скрывает. Мэддокс что-то скрывает. Мои родители что-то скрывали. Я выясню, что именно. Впиваясь ногтями в ладонь, я выбираюсь из тени и, стараясь держаться ближе к стенам, следую за Лоуренсом через кампус — подальше от библиотеки. Сердце колотится в груди, пока кирпичные и штукатурные стены наблюдают за тем, как я крадусь сквозь ночную мглу. Морозный воздух обжигает легкие с каждым вдохом, но заставляет меня чувствовать, что я оживаю. Холод пробирает до костей, когда он оборачивается. На секунду мне кажется, что он заметил, как я иду по его следам. Но он разворачивается и продолжает идти, доставая телефон, совершенно не подозревая о моем присутствии. Я с облегчением выдыхаю и увеличиваю дистанцию. Мы направляемся в ту часть кампуса, где я никогда не была. Тревога покалывает затылок, когда он ныряет в боковую дверь на краю университета. Если память не изменяет, это административное здание, где находятся кабинеты высшего руководства. Одно из старых зданий, за которым не очень хорошо следят, поэтому здесь гораздо меньше людей. Беспокойство усиливается, когда я подбегаю к двери и обнаруживаю, что она не заперта. В смысле, Лоуренс не кажется мне особенно компетентным человеком, так что я не удивлюсь, вдруг он просто забыл ее закрыть. Если только он не оставил ее открытой, чтобы впустить других. Нет, этому может быть разумное объяснение. Лоуренс — полицейский. Он может вести расследование. Так поздно ночью. В дерьмовом костюме. Без подкрепления. В общем, мне стоит пойти за ним, просто чтобы убедиться. К тому же мне не привыкать к передрягам. Опасно? Да. Но мне уже глубоко плевать. Я зашла в такое количество тупиков, что не счесть. Двое мужчин, у которых есть хоть какая-то информация об отце, удобно скрывают ее от меня, и я так устала от того, что все держат меня в неведении. Если все закончится наручниками на моих запястьях или смертью в канаве, то пусть это станет последним разочарованием моего отца. Его жизнь навсегда останется тайной, потому что, если из этого ничего не выйдет, я сдаюсь. Я приехала сюда, чтобы узнать правду о нем, а не сохнуть по своему профессору-серийному убийце. Глубоко вздохнув, я включаю фонарик на телефоне и проскальзываю в здание, пытаясь повторить путь Лоуренса… что оказывается удивительно легко, так как все двери закрыты, кроме тех, в которые, как я могу предположить, он зашел. Я продолжаю сворачивать в разные коридоры, ступая на цыпочках на случай, если кто-то окажется достаточно близко, чтобы услышать меня. Находиться там, где мне быть не положено, — захватывающе. Словно окунуться на темную сторону, не зная, потянет ли тебя что-то на дно. Я замираю на пороге одного из кабинетов. Это что… Что за дешевое детективное шоу? Почему за книжным шкафом скрытый вход? Я подхожу ближе, и затхлый воздух наполняет легкие. Я поднимаю телефон, чтобы посветить на проход, ведущий к извилистой, неровной лестнице, уходящей под землю. Стены сложены из камня и раствора. Должно быть, их построили сотни лет назад. Чувствую себя героиней второсортного романа о Нэнси Дрю. Лоуренс точно издевается надо мной. Он же должен знать, что я иду следом, правда? И почему в тайной смертоносной организации состоит такой человек, как он? Лоуренс — парень, подсунувший мне фотографии с мест преступлений, связанных, возможно, с тем самым опасным обществом? Если вопрос в том, достаточно ли я глупа, чтобы рискнуть своей безопасностью и пойти внутрь, то ответ — да. Я, по сути, достаточно тупа, чтобы следовать за продажным копом в загадочный, тайный, древний туннель, который может вести в секс-подземелье, а может и нет. Я словно слышу, как мама переворачивается в гробу, пока делаю глубокий вдох и шагаю навстречу потенциальному БДСМ-клубу. Ступени из песчаника хрустят под моими ботинками, и этот звук эхом разносится по туннелю, наводя на меня ужас. Сделав глубокий вдох, я спускаюсь по лестнице, вздрагивая от резкого падения температуры. Чем ниже я спускаюсь, тем холоднее становится. Полагаю, единственный плюс в том, что я могу умереть от гипотермии прежде, чем меня убьют. Когда я достигаю нижнего уровня, то попадаю в свой собственный фильм ужасов. Паутина и разбитые бра украшают сводчатые каменные стены. Любопытство берет верх, и я осматриваю ящики, расставленные вдоль туннеля. Приподнимаю крышку одного из них настолько, чтобы заглянуть внутрь. Там полно книг и других вещей: таблички, вазы, медали и всякая всячина. Я не могу рассмотреть их как следует, не наделав шума и не выдав себя всем, кто находится поблизости. Колени хрустят, когда я опускаюсь на пол, чтобы открыть большой деревянный сундук. Хватаюсь за висячий замок, мысленно скрестив пальцы, чтобы он открылся от легкого нажатия. Не тут-то было. Я уже собираюсь уходить, как вдруг мое внимание привлекает эмблема на замке. Соты . Сердце колотится в два раза быстрее. Оттуда, откуда я пришла, по туннелю доносится отдаленный звук тяжелых шагов. Паника сжимает грудь тисками. Я гашу фонарик на телефоне, падаю на грязный пол и втискиваюсь под кушетку со сломанной ножкой, подтягивая конечности к телу, чтобы стать как можно меньше. — Нет, — произносит низкий голос. От этого единственного слога каждая клеточка моего тела начинает сходить с ума. Я заставляю зрение адаптироваться к темноте, отчаянно ища место получше, чтобы спрятаться, и замечаю белую ткань, лежащую на кушетке рядом со мной. Шаги становятся громче, мужчина продолжает говорить приглушенным тоном. Я дергаю ткань на себя, закрывая часть мебели и все свое тело. Сворачиваюсь в клубок как можно плотнее, вжимаясь в пыльную материю. Никогда еще я не чувствовала себя настолько уязвимой. Пульс оглушительно стучит в ушах. Что, если я была права и тайное общество действительно существует? Уверена, что жертвы Мэддокса были убиты именно из-за него. Что, если следующей убьют меня, потому что я узнала правду? Или они будут пытать? Что, если они убили моего отца? Адреналин заставляет мои руки мелко дрожать, пока я лихорадочно ищу в сумке электрошокер. Он выскальзывает и падает на камень, и этот звук эхом разносится по туннелю. Я перестаю дышать. Шаги прекращаются. Тишина. Я замираю. Рука дрожит в воздухе. Они прямо за углом. Я слышу их. Они поймали меня, и теперь убьют. Только когда голос звучит снова, я решаюсь схватить шокер с пола и прижать его к груди. — Возможно, я недостаточно ясно выразился. Слияние состоится. Я сказал, оно состоится, и ты сделаешь все необходимое, чтобы оно прошло по плану… Я задерживаю дыхание, зажимая рукой рот и нос, чтобы оставаться абсолютно бесшумной. Свет пробивается сквозь ткань, скрывающую меня. Он становится ярче с каждым шагом. Он прямо здесь, передо мной. Он молчит. Почему? Кровь шумит в ушах, крича о моей неминуемой гибели. Слезы жгут глаза, и одна острая, как лезвие, капля скатывается по щеке. Я ввязалась в дело, которое мне не по зубам. Вот почему Лоуренс предостерегал меня держаться подальше. Вот почему Мэддокс просил меня перестать копаться в делах его жертв. Внезапное осознание вызывает тошноту. Что, если они знают, что я вышла на их след, и это был не Мэддокс, чье присутствие я ощущала последние несколько недель? Шаги разносятся по туннелю, становясь тише, когда он проходит мимо меня. — Конгрессмен Уоллес проголосует «за», а если нет — ты позаботишься о том, чтобы он передумал, не так ли? Я делаю первый вдох, не смея пошевелиться на случай, если он обернется. Шокер продолжает дрожать у меня в руке. — Хорошо. Не хочу слышать тебя, пока все не будет… Он слишком далеко, чтобы я могла разобрать остальное. Становится все тише и тише, пока единственным звуком не остается мой бешеный пульс. Но я остаюсь на месте еще долго после того, как последнее эхо растворяется в холодном пространстве. Только когда все мышцы сводит судорогой, я набираюсь смелости, чтобы выползти из-под ткани. Телефон с трудом реагирует на нажатия моих онемевших пальцев, и уходит много драгоценных секунд, чтобы снова включить фонарик. Медленно, бесшумно, как мышь, за которой охотится зверь, я покидаю свое укрытие. Я начинаю было торопиться в обратном направлении, но останавливаюсь, когда свет фонарика выхватывает еще один сундук с эмблемой в виде сот. В голове начинается настоящая война. Если слежка за серийным убийцей не закончилась моей смертью, то это точно закончится — а есть судьбы куда страшнее смерти. В книге о Крессвелле говорилось, что элита состояла в клубе пчеловодов, и все указывает на то, что традиция жива до сих пор. Слияния? Шантаж конгрессменов? Коррупция? Я в этой игре меньше чем муравей. Но я пришла сюда не просто так. Я потратила все свое свободное время на поиски, расследования и обдумывание тупиковых версий. Возможно, это мой единственный шанс узнать больше. Я должна это сделать. Одной рукой я обхватываю себя, чтобы сохранить тепло, а другой вожу из стороны в сторону, освещая путь, пока разворачиваюсь и продолжаю идти по туннелю в том же направлении, куда ушел мужчина. Воображение играет со мной злую шутку: мне кажется, что длинная тень от мебели — это человек. Через каждые несколько шагов я замечаю очередной предмет с эмблемой улья. Ящики, знамена, книги, вазы; чем дальше я прохожу, тем чаще они попадаются, пока не исчезают совсем. Я сворачиваю за поворот и замираю на месте. Во рту пересыхает, пока я медленно вращаюсь на месте. Это не просто туннель. Это катакомбы. Ряды черепов и бедренных костей, сложенных у стены в виде арочного узора. Мои пальцы дрожат, сжимая телефон, когда я подхожу ближе. Они выглядят настоящими и очень, очень старыми. Я отступаю, резко разворачиваясь в ту сторону, откуда пришла. Еще не поздно сбежать и забыть все, что я видела. И все же я иду вперед в поисках ответов, которые уже не вернут ни одного из моих родителей. Несмотря на постоянный страх, пульсирующий в затылке, я открываю рот от изумления, рассматривая стену. Если отбросить кошмарность обстоятельств, это поистине поразительно. Очень скоро катакомбы заканчиваются, упираясь в единственную дверь. Я зашла слишком далеко, чтобы отступать сейчас — по крайней мере, так я говорю себе. Я выключаю фонарик, ставлю телефон на запись, крепче сжимаю электрошокер, считаю до десяти и приоткрываю дверь. Именно здесь встречаются эти «пчеловоды». Я знаю это так же хорошо, как свое собственное имя. Осторожно расширяю щель, чтобы заглянуть внутрь — и мое сердце пропускает удар. Словно я прокралась в портал в иную вселенную и шагнула прямо в Версаль. Высокие расписные потолки, огромные мраморные колонны и хрустальные люстры, витиеватая золотая лепнина и панели. Резкий контраст с туннелем, по которому я только что прошла. Какэто может находиться под Крессвеллом? Вдохнув, я приоткрываю дверь шире, прислушиваясь, не выдаст ли какой-нибудь звук, что кто-то заметил мое вторжение. Ничего. Осмелев, я высовываю голову в помещение, похожее на кабинет — пустой кабинет. Я проскальзываю внутрь и закрываю за собой дверь. Вдали раздаются аплодисменты, сердце подпрыгивает к горлу. Звук обрывается. Оглядывая комнату, я изучаю каждый ее дюйм, останавливаясь на картине на угловой стене. Щурясь в тусклом свете, я различаю мужчину в изысканной одежде эпохи Регентства, с короной на голове и пастушьим посохом в руке; он стоит на поле в окружении овец. Три волка, скрывающиеся под овечьими шкурами, подкрадываются к центру, где стоит царь-пастух. Предсмертные слова мамы о поиске пастуха шепчут где-то на задворках сознания, заглушаемые мыслью, что картина выполнена в стиле Мэддокса. Это подтверждает то, что я уже знала: Мэддокс замешан в этом. Вероятно, он совершает убийства для общества. Безумный заказной арт. Может быть, Спенсер занимается чем-то похожим, вроде кровавого семейного бизнеса. Я спешу к двери напротив той, в которую вошла, и также осторожно приоткрываю ее. — …Мэр Томин выразил глубокую благодарность Дому Дорнмонт за усилия по блокировке законопроекта о Зоне Двадцать Три. Дом Дорнмонт? КакЭбигейл Дорнмонт. Что она там проболтала? Орден? Так они называются? Женский голос звучит приглушенно, доносясь из-за стены. — После изнурительных семи месяцев, благодаря вашей помощи, мы можем начать Проект «Красный», который будет возглавляться Домом Шоу совместно с нашим Заккарди… Я замираю.Дом Шоу? Игнорируя тревожные звоночки в голове, я продолжаю вслушиваться, пробираясь в коридор и подкрадываясь к голосу. Не знаю, на что я надеюсь. Возможно, на кабинет, в котором случайно окажется реестр всех людей, контактировавших с этим обществом? Может быть, список всех, кого они убили… потому что, возможно, смерть отца не была несчастным случаем. Та же роскошная обстановка, что и в кабинете, отражается повсюду, куда бы я ни повернула. В конце коридора — развилка в обе стороны. Я колеблюсь, но всё же иду на голос. Вокруг ни души, но аплодисменты, взрывающиеся в глубине зала, говорят о том, что там собралась целая толпа. Звук звяканья бокалов и столовых приборов доносится издалека, заставляя мою тревогу достичь новых высот. Кто угодно может выйти и застать меня за шпионажем. В стене выдолблены ниши, занятые статуями, гигантскими вазами и доспехами. Над каждой аркой висит тяжелая бархатная штора, подвязанная по бокам для создания иллюзии окон. Я перебегаю от ниши к нише, каждый раз замирая на случай, если кто-то решит выйти в коридор. Некоторые шторы задернуты, скрывая различные артефакты по непонятным мне причинам. Я использую укрытие, чтобы перевести дух, а затем бросаюсь к следующему, как только слышу, что открывается дверь. В коридоре раздаются шаги, направляющиеся в мою сторону. Паника сжимает мышцы сильнее, из-за чего становится труднее слышать что-либо сквозь пульсацию в ушах. Я не позволяю себе раздумывать. Опускаюсь на четвереньки, чтобы стать как можно меньше, сжимая в руках электрошокер и молясь, чтобы меня не заметили за мраморной плитой. Шаги уверенные и неспешные — даже медленные. Это пытка. Холодный пот приклеивает одежду к липкой коже. Я задерживаю дыхание, когда человек проходит мимо, молясь любому существующему божеству о том, чтобы выбраться отсюда невредимой. Я пережила катакомбы и все места преступлений, на которых когда-либо была. Моя удача рано или поздно должна закончиться. Но, видимо, не сейчас. Человек проходит мимо без запинки. Дверь открывается, закрывается, и шаги стихают. Мои плечи опускаются, но эта удача ничуть не успокаивает мои наэлектризованные нервы. Я вскакиваю на ноги и заглядываю в коридор, чтобы убедиться, что там никого нет. Убедившись, что путь свободен, я бросаюсь к последней нише напротив комнаты, из которой доносятся звуки, и проскальзываю за штору. Тяжелая ткань едва колышется, пока я приоткрываю ее, чтобы заглянуть сквозь стеклянные двери. Кровь отливает от лица, стоит мне наклониться для лучшего обзора. Внутри сидят ряды людей — сотни человек — в черных масках и плащах, скрывающих их с головы до пят. Скамьи расставлены блоками, сужающимися к центру, где на возвышении стоит женщина в таком же одеянии, только с двумя красными лентами, перекрещенными на груди, и с открытым лицом. Похоже на какой-то ритуал: повсюду зажженные свечи — вдоль стен, по краям скамей и вокруг помоста. Мой взгляд устремляется вверх, к потолку, и кровь стынет в жилах. Он здесь. Потолок в форме сот. Мои руки дрожат, пока я лихорадочно достаю телефон и открываю снимок отца — я изучила его уже до мельчайших деталей. Глаза мечутся от экрана к лепнине на потолке по ту сторону дверей и обратно. Свою единственную фотографию отец сделал здесь. Прямо под золотой филигранью. Комната идет кругом. Я едва могу дышать. Что это за место? Почему мой отец был здесь? Как Мэддокс и мой отец связаны с этим? Это была ужасная идея. Мне нужно убираться отсюда. Чья-то рука зажимает мне рот. — Ну-ну-ну. Кто это тут у нас? ---------- Глава 31 Глава 31 Рейна Сердце подпрыгивает к горлу. Я сглатываю крик. Мой локоть с силой вонзается ему в ребра. Он шипит и сжимает меня крепче, прижимая спиной к своей груди прямо за шторой. — Помнишь, как хорошо у тебя получается следовать указаниям? — шепчет Мэддокс мне на ухо. — Как насчет того, чтобы повторить, а, милая? Предательство накрывает меня горячей и болезненной волной. Сначала я узнала, что он помолвлен. Теперь у меня есть неопровержимое подтверждение того, что он связан с моим покойным отцом, а я была слишком занята тем, что вела себя как влюбленная дурочка, чтобы увидеть это. Ему повезло, что я не применила электрошокер. Я брыкаюсь, стараясь при этом издавать как можно меньше шума. Мои ногти впиваются в его руки, и первобытное удовлетворение разливается внутри от звука его сдавленного стона. Рука Мэддокса затянута в такой же черный плащ, как у людей внутри, и этот факт ощущается как еще одна пощечина. Он притягивает меня сильнее, и мое предательское тело заставляет подавить дрожь. Он по-прежнему божественно пахнет, и это чертовски больно. Я не могу высказать ему все, что думаю, пока его ладонь зажимает мне рот. Поэтому, не раздумывая, я впиваюсь зубами в его палец. Мне нужно, чтобы ему тоже было больно. На сей раз его стон лишен страсти, но то, как его вторая рука сжимает мою одежду, заставляет мое сердце посылать противоречивые сигналы моему испуганному, полному ярости разуму. Под этим углом я могу заглянуть в щель между шторами и увидеть собравшихся в зале с потолком в форме сот. Звуки негромкого ропота и лязг приборов становятся громче. — Рейна, успокойся. Я отпущу тебя. В твоих же интересахне кричать о помощи, потому что никто здесь не станет тебя спасать, — говорит Мэддокс низким голосом. Я бледнею. Что сделают со мной эти люди, если поймают здесь? — Кивни один раз, если поняла. Дрожь пробегает по позвоночнику от того, как низкий тембр его голоса касается моей щеки. Я хочу обернуться и посмотреть на него, но боюсь встретиться с ним взглядом. Это напомнит мне обо всем, что он сказал. Я киваю, сжимая электрошокер так сильно, что костяшки пальцев белеют, и позволяю его твердой форме вернуть мне чувство реальности. Мэддокс медленно убирает руку с моего рта, продолжая крепко обнимать меня другой рукой. Я ненавижу то, насколько приятно чувствовать его объятия, и то, как мне хочется закрыть глаза и уткнуться лицом в его грудь, чтобы вдыхать его аромат. — Тебе нужно уйти. Здесь небезопасно. Мой гнев вспыхивает. Я разворачиваюсь к нему так, что мы стоим грудь к груди. Он хватает меня за подбородок, не давая ничего сказать, но я отбиваю его руку, игнорируя то, как его взгляд становится жестче. — Если ты думаешь, что я в опасности, то там целая комната людей, которые убьют тебя, не задумываясь. Сердце уходит в пятки. Люди —организации — не хранят тысячи человеческих костей в катакомбах, если они невинны. Мэддокс склоняет голову. — Кому ты доверяешь? Черту, которого знаешь, или черту, которого не знаешь? У меня два варианта: бежать или идти до конца. После того, как далеко я зашла, есть только один верный ответ. — Я не уйду, пока ты не расскажешь, что происходит. — Я сжимаю кулаки, чтобы он не увидел, как они дрожат. — У тебя есть информация о ком-то, кто мне дорог, и ты мне ее расскажешь. Он колеблется, услышав мое признание. Не самое подходящее место и время, но если я отпущу Мэддокса, кто даст гарантию, что он вообще когда-нибудь хоть что-то мне расскажет? Покачав головой, он решительно произносит: — Нет. Тебе нужно уйти. — Сначала расскажи мне, — повторяю я. Его губы кривятся. — Это не игра, Рейна. Эти люди опасны. Для них я совершаю убийства. Уходи.Сейчас же. На одну ужасающую секунду я задумываюсь: а не причастен ли Мэддокс к смерти отца? — Расскажи. Мне, — требую я. Он отстраняется. — Я выйду первым, чтобы тебя никто не увидел. Я хватаюсь за его плащ, чтобы он понял, насколько я серьезна, но чуть не теряю нить разговора, когда моя рука касается его груди. — Начинай говорить, иначе я буду кричать. Я нагло вру. Если он не хочет моей смерти, ему придется дать мне то, что я хочу. Наши взгляды одновременно становятся жесткими, и мы смотрим друг на друга, ни один из нас не желает отступать. У него есть нужные мне ответы. Я не имею на них права и не заслуживаю их, но я узнаю их — так или иначе. Должно быть, Мэддокс видит решимость на моем лице, потому что он прерывает тишину первым, как раз в тот момент, когда из соседней комнаты доносятся очередные аплодисменты. — Мы выведем тебя отсюда. А потом я отвечу на некоторые твои вопросы. Этого недостаточно. — Мы идем вместе, и ты рассказываешь мневсе , что я хочу знать, или я никуда не пойду. — Этому не бывать, — говорит он с высокомерием, уже не удивляющим меня. — Если я постараюсь, уверена, что смогу пробраться сюда снова. Это произойдет, если я не смогу узнать то, что хочу, от него. Мы замираем, когда открывается дверь. Кто-то спотыкается, выходя наружу и отхаркиваясь от кашля. Мэддокс обхватывает меня рукой, прижимает к себе и разворачивается, заслоняя от проходящего мимо человека. Я вцепляюсь липкими от пота руками в плотную ткань его плаща, пока он поглаживает мою спину, но это почти не успокаивает — меня не покидает страх, что нас обнаружат. Но если задуматься, я держусь за него не поэтому. Просто не уверена, появились ли слезы на моих ресницах от страха, истощения или от горечи потери — его я тоже теряю. Мэддокс поддевает пальцем мой подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть на него. Его тяжелое дыхание смешивается с моим, пока я смотрю на него, окутанного тенями. Темнота залегает под линией его челюсти и очерчивает губы, подчеркивая их мягкость. С такого расстояния невозможно не заметить запавшие глаза, рассказывающие историю недель бессонных ночей. Назойливые бабочки в моем животе поддались ошибочному убеждению, что он мучается, потому что скучает по мне, и от этого мне становится только грустнее. Мы застряли в этом лимбе: он говорит, что я ему не нужна, но смотрит так, словно я — единственное, что для него важно. Мне никогда не исцелить свое разбитое сердце, если он будет продолжать возвращаться, чтобы разбивать его снова, и, глядя на него, я вспоминаю ту фантазию, в которую обманом заставила себя поверить как в реальность. — Хорошо, — неохотно говорит он, когда человек входит в одну из других комнат, разрушая наваждение. Я с шумом выдыхаю и киваю, отворачиваясь, чтобы он не увидел упавшую слезу. Мы не обмениваемся больше ни словом, пока он берет меня за руку и ведет обратно через кабинет и катакомбы, а затем наружу. Мне следовало бы вырвать руку, но она остается там, где была. В его руке, где так тепло. Прямо под моими ногами существует другая вселенная — та, частью которой был мой отец. Держать Мэддокса за руку кажется незначительным на фоне глобальных событий. Поэтому я позволяю себе этот украденный момент. Подъезжает машина, и он открывает передо мной дверь. Я не знаю, откуда она взялась и когда Мэддокс мог ее вызвать. То ли по слепой вере, то ли по чистой глупости, я сажусь в салон, чувствуя, что мне начинает не хватать его прикосновения, как только он меня отпускает. — Куда мы едем? — мой голос звучит хрипло. Я чувствую, как тело постепенно отказывает. — На мою конспиративную квартиру. Я хмурюсь. — Почему? То, как Мэддокс напряженно оглядывает окна, заставляет меня насторожиться. — Если кто-то тебя видел, ты предпочла бы привести их к себе домой? Дрожь пробегает по моим рукам. То, что мне удалось выбраться, еще не гарантирует, что я доживу до завтрашнего дня. Я украдкой наблюдаю за Мэддоксом. Он запускает пальцы в волосы, глядя в окно. Я еще не решила, жалею ли о своем решении спуститься туда, ведь теперь я втянула Мэддокса в свои неприятности, и именно он — из всех людей — проявляет обеспокоенность. Есть утешение в осознании того, что, несмотря на все произошедшее между нами, я знаю: он не позволит причинить мне вред. Я искренне верю, что он говорил серьезно, когда обещал дать мне ответы. Пульс учащается при мысли о том, что я наконец-то смогу поставить точку после года постоянного ощущения собственной несостоятельности, ведь я все еще не приблизилась к пониманию того, каким человеком был мой отец, любимый моей матерью. Я бы солгала, если бы сказала, что мне не страшно узнать, во что он был втянут. Думаю, ничего хорошего. Я действую на автопилоте, позволяя Мэддоксу переводить меня из машины в метро, потом в такси, затем снова в метро, пока мы не добираемся до ничем не примечательного жилого комплекса. В последнюю секунду я удерживаю себя от того, чтобы принять предложенную Мэддоксом руку, и обхватываю себя за плечи, чтобы избежать соблазна прикоснуться к нему. Дыхание перехватывает, когда он кладет ладонь мне на поясницу, словно сам нуждается в этом контакте больше, чем я. Я делаю шаг в сторону, подальше от него. Мой гнев вспыхивает при виде его обиженного выражения лица. Он не имеет права расстраиваться. Это я хотела, чтобы у нас все получилось, а он — тот, кто решил все разрушить. Сам заварил кашу, пусть сам ее и расхлебывает. Если Мэддокс расскажет мне то, что я хочу знать, мы сможем вернуться к тому, чтобы быть чужими людьми. Ему не нужно усложнять ситуацию больше, чем это необходимо. Тихо ступая следом за ним к квартире, я вижу, как он вводит код от входной двери: 26474. Кажется важным, что он позволяет мне его увидеть. Надежда — самое коварное из чувств — расцветает в моей груди. Помотав головой, я сосредотачиваюсь на том, чтобы просто переставлять ноги. Я и представить не могла, что Мэддокс владеет жильем в этом здании. Половицы здесь неровные, в каждом углу паутина, а на перилах то и дело не хватает планок. Самое поразительное, что Мэддокс купил недвижимость в доме, где стены выкрашены в разномастные теплые и холодные тона. Предательский голосок в моей голове все еще поет свою песню, и живот сжимается от неуместного ликования.Он показывает мне больше себя . Я бормочу слова благодарности, когда он отступает, пропуская меня в квартиру первой. Когда загорается свет, в груди поселяется странное чувство. Здесь так… обычно. — Я прихожу сюда после убийства, — объясняет Мэддокс, читая мои мысли. — Или чтобы скрыться от всех. Это мое любимое место в городе. Не знаю, что удивляет меня больше: то, что у него не одна конспиративная квартира, или то, что он добровольно делится информацией, о которой его не просили. Ничего не говоря, я оставляю обувь у двери и продолжаю изучать его жилье, пока он хлопочет на кухне. Это стандартная студия открытой планировки с диваном, письменным столом, кухней и всем остальным, что я и ожидала увидеть. На сушилке посуда, на журнальном столике — стакан воды, посреди столешницы — пачка крекеров, а рядом с телевизором даже стоит растение. Кровать за открытыми французскими дверями не застелена. В корзине для белья куча вещей, а на одеяле лежат джинсы. В конспиративной квартире больше следов жизни, чем в его настоящем доме. Хотя это может быть еще одной его тщательно продуманной фасадом. Я кладу пальто и сумку на скамью, колеблясь перед тем, как выложить электрошокер. Не заметила, как все это время сжимала его в руке. Мэддокс жестом приглашает меня сесть на диван, пока сам заканчивает разливать чай по двум чашкам. Вид его за кухонным островом ранит сильнее, чем следовало бы. Это лишь мельком увиденная жизнь, которой у нас никогда не будет — где он заваривает нам чай перед сном и где мы вместе завтракаем утром, до того как разбежаться по делам. Видение того, что могло бы быть. Проглотив ком в горле, я подчиняюсь. Я сижу на самом краю дивана, выпрямившись как струна. Я пришла сюда, чтобы узнать, во что был втянут мой отец, а потом уйду. Нет нужды располагаться с комфортом и бередить себе душу еще больше. Когда он ставит передо мной кружку и пачку печенья, я настолько ошеломлена, что могу только сделать глоток теплого напитка и уставиться на газету недельной давности, лежащую на журнальном столике. Он расслабленно откидывается на спинку дивана на другом конце. — Что ты там делала? — начинает Мэддокс, понимая, что мне трудно подобрать слова. — Вопросы здесь буду задавать я. Он пожимает плечом. — Око за око. — Мы договаривались о другом. — Я отвечу на твои вопросы, но хочу кое-что получить взамен. — Ты настоящий козел, знаешь об этом? — Я качаю головой. Было глупо думать, что он сдержит слово. — Полагаю, ты уже высказывала это мнение ранее. — Он ведет себя непринужденнее, чем я видела его в последнее время, и выглядит заметно спокойнее, чем в машине. — А теперь, почему ты была там? Как ты нашла это место? Я стискиваю зубы. Он не имеет права ни на какую информацию, как и не имеет права выглядеть настолько впечатленным. Но какой у меня выбор? Не стоит же очередь из желающих поделиться конфиденциальной информацией. Если дам ему то, что он хочет, я сэкономлю время и силы. Сжимая кружку, я сверлю его взглядом. — На запонках Лоуренса был знак в виде сот. — Брови Мэддокса поползли вверх к линии волос. — Поэтому я проследовала за ним через катакомбы. — Конечно, это был Лоуренс. Мозгоедной бактерии нечем было бы поживиться в его черепе, — бормочет он, качая головой. — Возможно, ты сносный сталкер. Господи, помоги мне. — Расскажи мне об этом знаке, — требую я. Его лоб морщится, хотя он, кажется, не удивлен моей настойчивостью. — Зачем ты ищешь информацию о нем? Я ставлю напиток на стол и сажусь на диване боком, чтобы не пропустить ни одной его реакции. — Теперь моя очередь задавать вопросы. Что означает этот знак? — Тайное общество. Кислород покидает мои легкие. Я читала об этом и видела все своими глазами, но его слова делают происходящее неоспоримо реальным. — Надеюсь, ты сейчас не издеваешься надо мной. Он делает глоток чая. — Это похоже на родительское собрание? Как бы ни раздражал его сарказм, он творит чудеса, распутывая узлы в моем мозгу и развеивая достаточно тревоги, чтобы я могла ясно мыслить. — Как оно называется? — Орден Священного Улья. Я хмурюсь. Не совсем то, чего я ожидала, но лучше, чем если бы их называли Орденом Пчеловодов. — И какова цель Ордена? — Слова звучат странно в моих устах. — Это как в кино, где они по сути управляют городом из тени или что-то в этом роде? Я слышала, как кто-то говорил о слияниях и блокировке законопроекта. Он кивает. — Теперь моя очередь. Откуда ты знаешь об этом знаке? Кто-то показал его тебе? — Я нашла его кое-где. Зеленые глаза сужаются, глядя на меня. — Если ты хочешь отвечать загадками, то и я буду. Я скрежещу зубами.Это путь наименьшего сопротивления , напоминаю я себе. — Я искала информацию об одном человеке и наткнулась на эмблему. — Продолжай. — Это всё, — упрямо отвечаю я. — Полный ответ, мисс Синага. Я вскидываю руки. — Ладно. Я видела фотографию этого человека в той комнате с потолком в форме сот, потом в книге выпускников с эмблемой, да и еще в куче других мест. Поэтому я сложила два и два и предположила, что они связаны. — Сказать ему, что я ищу информацию об отце, — это уровень честности, к которому я не готова, учитывая, сколько всего он от меня скрывал. — Потом я нашла дело, где кто-то из Крессвелла попал в психиатрическую больницу, и в его дневнике упоминалось тайное общество. А сегодня вечером выбор одежды Лоуренса привел меня туда. Я полагаю, это ваша… база? Он не подтверждает, но взгляд его глаз говорит мне всё, что нужно знать. Я одариваю его обвиняющим взглядом. — А теперь, как и почему ты связан с ними? — Мой отец — один из лидеров, и я часто убиваю для них, — отвечает он без колебаний. Если говоришь девушке, что ты наемный убийца, казалось бы, нужно потратить хотя бы пару секунд на раздумья, стоит ли вообще отвечать. — Те убийства, которые я расследовала — они были совершены дляних? Я не знаю, как называть тайное общество, промышляющее масштабной политической коррупцией и убийствами. — Не думаю, что тебе нужен мой ответ на этот вопрос. Ты уже знаешь его. По затылку пробегают мурашки, когда я вспоминаю фотографию отца на фоне комнаты с сотами и слезы на глазах мамы, когда гроб с отцом опускали в землю. — Где ты был 23 июля 2022 года? Это день, когда умер мой отец. Мэддокс замирает на долю секунды, но тут же берет себя в руки. — Не возражаешь, если я загляну в телефон? Я киваю, чувствуя шум крови в ушах, и не свожу глаз с его экрана. Что, если Мэддокс — причина, по которой отец сделал свой последний вздох? Что бы я тогда сделала? Я сглатываю, мысленно умоляя его поторопиться, когда он открывает календарь и прокручивает его на несколько лет назад. — В Австралии, на мероприятии. Он показывает мне запись: он уехал за неделю до смерти моего отца, а затем улетел в Англию на выставку. Мой вздох облегчения длится недолго. — Я не единственный их убийца, — добавляет он. — О ком именно ты спрашиваешь? Думаю, мне нужно что-то покрепче. Как только я расскажу ему, он узнает обо мне всё. Все мои тайны станут достоянием гласности, в то время как он оставит при себе неизвестно сколько своих. Но если это единственный способ узнать правду, я готова пойти на жертву. — Мой… мой отец. — Я жду реакции, которой он не дает. — Он учился в университете Крессвелл. Он — причина, по которой я здесь. Думаю, он состоял в Ордене или был как-то с ним связан. — Как его зовут? — В его любопытстве сквозит нескрываемая нотка беспокойства. — Ричард Талбот. Мэддокс опускает взгляд в пол, раздумывая. Ему требуется мгновение, чтобы ответить. — Как он выглядит? — Светло-каштановые волосы, голубые глаза, высокий, широкие плечи. — Очень конкретно. Это действительно сужает круг поисков. — Его голос звучит монотонно, но уголки губ едва заметно приподнимаются. Я борюсь с желанием закатить глаза. Неужели это неправильно — скучать по нашим перепалкам? Чувствовать себя особенной от того, что он достаточно доверяет мне, чтобы привезти сюда, приоткрыть завесу тайного мира и позволить увидеть свою игривую сторону? Нет смысла показывать ему фото, которое я нашла под маминой кроватью. Оно слишком размытое и засвеченное, чтобы разобрать лицо. Мои плечи опускаются. Я не уверена, куда это меня приведет. Я морщу лоб, обдумывая информацию об Ордене. — Ты… — начинаю я, не зная, как задать вопрос. — Полагаю, не все твои убийства творческие, некоторые были своего рода казнями. — Я вспоминаю жертву с пулей в голове и вырезанными на груди сотами. Возможно, это сделал не Мэддокс, но почерк общества очевиден. Его осторожный кивок подтверждает это. — Некоторые должны были выглядеть как несчастный случай? Снова он сдержанно склоняет голову. — Иногда мне дают четкие указания, как должна выглядеть сцена: несчастный случай, казнь или человек, исчезающий с лица земли. — Ты знаешь, как сделать так, чтобы машина взорвалась во время движения? Полиция сказала нам, что была утечка и поврежден предохранитель. — Транспорт не по моей части, так что не могу сказать, что разбираюсь в этом хоть немного. Мне проще использовать обычный яд или подстроить нелепый несчастный случай. Я знаю, что в наших рядах есть несколько механиков и инженеров. Но не уверен, убивают ли они для Ордена. Нас держат раздельно в целях безопасности. Я поджимаю губы. — Ты не знаешь, на какие признаки стоит обратить внимание? Если бы я знала, то могла бы попытаться раздобыть фотографии с места преступления моего отца, чтобы проверить, не было ли там чего-то подозрительного, что упустила полиция. С печалью в голосе он отвечает: — Нет. Может ли это действительно быть простым автомобильным несчастным случаем? Есть ли что-то, чего я не замечаю? — Сколько там наемников или убийц — или как вы их называете — всего? Мэддокс запускает руку в волосы. — Больше, чем я знаю. Люди, не являющиеся профессиональными убийцами, могут быть вынуждены убивать. Тех, кто не состоит в Ордене, можно запугать и шантажировать, заставив делать то, чего они никогда бы не сделали по своей воле. Даже если бы получила список имен, что бы я с ними сделала? Я пошла бы против тайного общества, убивающего направо и налево, не считаясь ни с чем. Я всего лишь следовала за серийным убийцей, а не пыталась охотиться на него. Я не из тех, кто стремится к мести. Если моего отца убили, я хотела бы знать причину, чтобы понять его жизнь. А что дальше? Я не могу вернуть его, но, возможно, если бы знала, кто его убил, то могла бы предать этого человека правосудию. Не уверена, чего хотела бы мама. Правда для меня важнее. В голову приходит тошнотворная мысль: — Мог ли он быть одним изваших… наемных убийц? Может, поэтому его никогда не было рядом. Он был слишком занят тем, что уходил и делал то, что любил — убивал людей, — вместо того чтобы проводить время с семьей. Или, может, находиться рядом с нами было небезопасно, и он правда хотел быть ближе, но не мог. Можно ли это простить? Позволить маме умереть с разбитым сердцем, потому что он предпочел продолжать нажимать на спусковой крючок, вместо того чтобы сделать всё необходимое для нашей семьи. Мэддокс выглядит почти виноватым. — Это возможно. Орден прячет свое оружие. Я мог бы пройти мимо одного из них на улице и не знать, кто они такие. Смерть не положено знать в лицо, пока она не придет за тобой. Тошнота подступает к горлу. Я чувствую такую безнадежность. — Кто решает, кому жить, а кому умирать? Пугает, насколько этот мир коррумпирован. Я больше не знаю, что реально. — Кто угодно из шести высших святых или верховный магистрат, — отвечает Мэддокс. — Есть ли способ узнать, убил ли моего отца кто-то из Ордена? — Мой голос звучит более уязвимо, чем хотелось бы, и уголки его глаз смягчаются. — Если такой способ и есть, мне о нем неизвестно. — Его тяжелый взгляд фиксируется на мне, словно он хочет убедиться, что я внимательно слушаю. — Но я мог бы проверить записи Ордена и университета на наличие имени твоего отца. Это предложение застает меня врасплох. — Ты бы сделал это? — Конечно. — Я… — я прочищаю горло. — Была бы признательна. Я соглашаюсь только потому, что хочу испробовать все варианты. Не потому, что это повод снова увидеть его, и не потому, что я жажду его внимания. Может, я так и не узнаю, был ли замешан мой отец, но понимание того, на что я наткнулась, — это уже начало. Стерев с лица любые признаки эмоций, я смотрю Мэддоксу прямо в глаза. — Расскажи мне всё остальное. И он рассказывает — после некоторого ворчания и обмена свирепыми взглядами с обеих сторон. Он говорит мне об их ежемесячных собраниях, иерархической структуре, обо всем, что делает для Ордена, и о том, что у него есть еще много жертв, которых даже я не смогла бы связать с ним. Он говорит мне о том, что мир — это гигантская шахматная партия, где ходы диктует Орден. О том, почему он был вынужден согласиться на помолвку с Эби и почему их родители настаивают на этом для переизбрания. Но главное, он объясняет, что боль, которую он мне причинил, была нужна для того, чтобы удержать Спенсера от темного пути, который постепенно убивает Мэддокса, и потому, что он боится того, что Орден или его отец могут сделать со мной. С каждой новой порцией информации рассеивается облако, и пробивается свет. Мне должно было бы стать тяжелее от груза правды, но она странным образом приносит освобождение. Именно этого я всегда хотела: быть посвященной и пользоваться доверием. На мгновение кажется, что я переворачиваю страницу. Кто-то видит мою ценность как личности. Я знаю, что он рассказывает мне это не от чистого сердца. Мэддокс, вероятно, думает, что я буду продолжать копать, пока что-нибудь не найду, и, может быть, я небезразлична ему настолько, что он не хочет моей смерти в процессе. Проще внушить себе, что мы никогда не смогли бы быть вместе из-за этих шахматных фигур. Так боль притупляется. Этот проблеск надежды нужно погасить навсегда. Никакие молитвы и скрещенные пальцы не изменят того факта, что благополучие его брата зависит от нас. Я все понимаю. Нам с Мэддоксом не суждено было быть вместе. Это не вопрос судьбы, а факт. В мире восемь миллиардов человек, и единственный, кто мог бы заполнить пустоту, — это тот, кого я не могу иметь. В любом случае, ему это не нужно. Он сам так сказал. Может, я переболею, состарюсь и буду вспоминать то время, когда думала, что могу чувствовать себя целостной благодаря Мэддоксу. Или, может, стану как мама — бледной тенью себя, потому что ее второй половинки не было рядом, чтобы сделать ее полноценной. Я снова чувствую себя ребенком, выпрашивающим внимания родителей, и ненавижу это. Мне нужно двигаться дальше, забыть Мэддокса и смириться с тем, что некоторые люди не созданы для любви. Если он найдет информацию об отце, то может написать мне на электронную почту или еще как-то. В остальном я не могу продолжать сидеть здесь, истязая себя, слушая, как он говорит, что у нас все в порядке. Мне нужно решить, что делать дальше в отношении отца и стоит ли ради этого рисковать жизнью. И мне нужно убраться от Мэддокса подальше, пока он окончательно меня не сломал. Глубоко вздохнув, я держу взгляд отведенным в сторону и концентрируюсь на том, чтобы сдержать слезы. — Ну… спасибо за то, что… — я взмахиваю рукой и поднимаюсь на ноги.За то, что вытащил меня оттуда. Рассказал всё, хотя не обязан был делиться стольким. Даже если я тебе не нужна. Даже если ты считаешь, что я тебя не достойна . — Я поеду домой. Уверена, что за мной никто не следил. Мэддокс хватает меня за руку и тянет обратно на диван, поближе к себе. — Останься. Я измотана и опустошена, а его игры уже порядком надоели. Он только что перечислил кучу причин, почему мы не можем быть вместе, а теперь хочет устроить ночевку? — Серьезно? — Я выдергиваю руку и вскакиваю. — Я больше так не могу! Не могу оставаться под одной крышей с тем, кто водил меня за нос ради минутного развлечения! — С каждым словом мой голос становится всё громче. —Останься . Почему он смотрит на меня так, будто я еще никогда не была так неправа? Неужели он настолько поглощен собой, что не понимает, как это мучительно? — Я не хочу находиться рядом с тем, кто не чувствует ко мне того же, что и я. — Рейна… —Нет . — Я мотаю головой. Глаза горят от слез, ведь всё, что он говорил о своих чувствах ко мне — ложь. —Я — это я. — Девушка, которую даже собственные родители не выбрали. —А ты — это ты . — Ожившая легенда. Повторять слова, которые он мне говорил, всё равно что пробовать кислоту на вкус. — Рей… — Я никто, — давлюсь я словами. — Какая-то выскочка с камерой, затевающая недоброе. Неспособная придумать даже собственные идеи. Чертовамошенница . Неудачница, которая никогда не будет достаточно хороша ни для чего. — Прекрати… Слезы текут по моему лицу, и я не могу их остановить. — Мой отец никогда меня не хотел. А мама даже не задержалась, чтобы увидеть, насколько жалкой стала её дочь. Я была хорошей девочкой. Получала хорошие оценки. Ела овощи. Занималась волонтерством. Делала работу по дому и уроки без напоминаний. Я просто хотела, чтобы папа пришел домой и увидел во мне личность, а не обузу. Но в моей голове всегда была такая каша. Я пустое место.Никто . Та, кто никогда не станет ничем большим, чем надгробный камень на кладбище. Я бы не посмела осквернить твое место своим присутс… Он берет моё лицо в ладони, прерывая мой поток сознания. — Я одержим тобой, и думаю, что это меня убьёт. Я судорожно вдыхаю, пытаясь найти в его глазах ложь. — Не надо. — Я целиком, полностью и безумно поглощен тобой, и это может меня убить. Жизнь и смерть потеряли смысл. Единственным, что заставляло меня чувствовать себя человеком, было искусство, но и оно исчезло. Пока не появилась ты. Ты преследуешь меня, когда я бодрствую и когда я сплю. Я не могу дышать из-за тебя. — Мэддокс, не надо. Не продолжай лгать. Не води меня за нос. Не заставляй влюбляться в тебя, чтобы потом всё это забрать. — Ямогу исделаю это. Я давлюсь рыданием, когда он прижимает наши лбы друг к другу. Слишком много. Я пытаюсь оттолкнуть его. — Нет, — я мотаю головой, прижавшись к нему. Ложь, ложь. Сплошная, чертова ложь. — Тогда почему ты оттолкнул меня? — кричу я. — Почему ты говорил те вещи и подтвердил каждую ужасную мысль в моей голове? Он утверждает, что хочет меня, но при этом отбросил в сторону, не заботясь о последствиях. Теперь я знаю, что ему пришлось оттолкнуть меня, но не нужно было делать это именнотак . — Я знаю. Мне жаль. Мне так чертовски жаль. — Голос Мэддокса дрожит, и он притягивает меня ближе. — Я не хотел, но думал, что это единственный способ тебя обезопасить. До того дня, как кто-то закопает меня в землю, я буду принадлежать только тебе. Мое единственное сожаление в этой жизни в том, что я заставил тебя думать, что ты для меня — ничто, и я никогда не прощу себя за это. Ты — всё, чего я когда-либо хотел, и всё, чего у меня не должно быть. Я не могу подобрать слова, чтобы описать, что сейчас чувствую; знаю только, что мне очень больно. Кожа горит. Я хочу вспомнить, каково это — просыпаться и не жалеть о том, что проснулась. — Пожалуйста, — хриплю я. Пожалуйста, не лги мне. Пожалуйста, не разбивай мне сердце снова. Пожалуйста, не оставляй меня. — Если я недостаточно ясно выразился: единственный, кто недостаточно хорош, — этоя. Я недостоин даже крохи того, что ты можешь мне предложить, но я эгоистичный человек, который не хочет делить тебя ни с кем другим. Потому что я — это я, а ты — это ты, и я никогда не буду достоин. Я даже не знал, что кто-то может увидеть настоящего меня и всё равно захотеть быть со мной. Я крепко зажмуриваюсь. Нет такой реальности, в которой не хватало бы именно меня. Я всей душой хочу, чтобы то, что он говорит, было правдой, потому что ни в одной из предначертанных мне жизней никто больше не скажет подобных слов. — Так что останься, Рейна, — умоляет Мэддокс. — Мне нужно, чтобы ты осталась, потому что с тех пор, как ты ушла, всё вокруг кажется неправильным. Слезы выжигают дорожки на моих щеках и капают на его руки. Я не должна быть с ним в одной комнате, но это единственное место на земле, где я чувствую себя на своем месте. Здесь, с ним, вселенная может сгореть дотла, а он будет держать меня в объятиях, пока всё вокруг рушится. Острые края моего горя тупеют, когда он рядом. Оно всё еще здесь, ждет, чтобы порезать меня, если я подойду слишком близко. Но жизнь — не избавление от этого чувства. Это попытка сгладить острые углы настолько, чтобы научиться с ними жить. Я всегда это знала, но только с появлением Мэддокса поверила, что такое счастье возможно и для меня. — Ты меняубиваешь , Рейна. А я ради тебя убивал. Я буду тьмой, буду чертовыми тенями для твоего света, любовь моя. Наши разбитые части подходят друг другу, — его голос звучит хриплым шепотом прямо у моих губ. — Так что не уходи. Я обещаю тебе вечность. Я качаю головой. Я хочу чего-то настоящего, а не просто мимолетного мгновения. —Пожалуйста , — шепчет он, притягивая меня ближе. Глаза цвета мха встречаются с моими. Они видят сквозь трещины и рваные осколки моей души, проникая в волокна, из которых я соткана.Он видит меня настоящую. Наши губы соприкасаются, когда я сглатываю. — Но твой брат. Мэддокс убирает влажные от слез волосы за мои уши. Нахмурившись, он на мгновение отводит взгляд в сторону и тут же снова переводит его на меня. — Он может принимать решения сам. Пришло время мне принять свое. — Но… видео? — Орден следит за Спенсером. Мы не можем игнорировать все риски. — Они его сломают. Я не могу позволить тебе сделать это ради меня. Мы все жертвы обстоятельств, и я не стою тех последствий. — Я не прошу твоего разрешения. Я больше не могу мучить себя, если это та жизнь, которой он хочет. Спенсер не мог повзрослеть, потому что я постоянно вмешивался. Ему никогда не давали выбора, как и мне. Я разорву помолвку на неделе, — он целует мою влажную из-за слез щеку. — Если уж мне и суждено жить по чьей-то прихоти, я предпочту, чтобы это была твоя. — И что случится, когда завтра мы выйдем за эту дверь? — я указываю на вход. Я отказываюсь снова переживать то, через что он заставил меня пройти. — Мы сделаем так, чтобы у нас получилось. — Его тон уверенный. Качая головой, я высвобождаюсь из его объятий, чувствуя, как нарастает гнев. Это те самые слова, которые я хотела услышать три недели назад, когда постучала в его дверь. Вместо этого он решил разорвать меня на куски. — Почему ты не мог сказать мне всё сразу, вместо того чтобы заставлять думать, что проблема во мне? На его лице отражается боль. — Я думал, тебе будет проще возненавидеть меня и держаться подальше, чем нам обоим бороться с притяжением. Я бы в мгновение ока взял свои слова назад, если бы мог. Я чувствую его вину в пространстве между нами, где мы не касаемся друг друга. Но одной вины недостаточно. Мне слишком часто причиняли боль и он, и другие близкие мне люди. — Я не могу быть уверена, что ты снова не выкинешь то же самое. Вена на его лбу вздувается, взгляд становится жестким, словно он хочет, чтобы я знала: всё, что он скажет дальше — правда. — Тогда у меня есть целая жизнь, чтобы доказать тебе это. Если спрошу себя, буду ли я жалеть, если прямо сейчас выйду за эту дверь, ответ будет «да». Не уверена, заслуживает ли он второго шанса, но я хочу получить свой шанс на счастье. Или хотя бы его подобие. Я качаю головой, не зная, что делать. Он принимает это за отказ. — Этого ты хочешь? Видеть меня на коленях,умоляющим? — Мэддокс опускается на пол, вставая на колени между моих разведенных ног. — Потому что я проползу по стеклу, если хочешь. Я буду вставать на колени каждое утро и вечер, если это значит, что ты снова на меня посмотришь. Он кладет ладони на мои бедра и проводит руками по каждому изгибу тела, с такой мукой, словно только я могу прекратить его терзания, и он не выживет, если я его отпущу. В горле застревает рыдание. — Я не могу полагаться на твои слова, Мэддокс. Раньше они мне уже лгали. — Я сделаю всё что угодно. Только скажи, и это будет твоим. Я вырву свое сердце прямо из груди, если ты этого хочешь. Убью собственного отца, если это поможет тебе спать спокойнее. Что угодно, абсолютно всё. — Он опускается ниже, глядя на меня с полным отчаянием. — Пожалуйста, Рейна. Дай мне еще один шанс. Я отвожу взгляд и вытираю слезы рукавом. — Я не хочу снова выглядеть дурой. — Не будешь. Обещаю. Я делаю судорожный вдох и сцепляю руки в замок. Стоит ли шанс с Мэддоксом риска всего, о чем он рассказал? Сама мысль о потенциальных опасностях заставляет меня гореть, хотя не должна. А жизнь его брата? А жизнь Мэддокса? Мы будем играть с огнем. Сказать ему «да» — это не клятва о том, что мы будем связаны вечно. Это может быть «посмотрим, что будет». Испытательный срок. Если риски станут серьезными, я смогу уйти. Если он сделает что угодно — и я имею в виду абсолютно что угодно, — что заставит меня усомниться, я уйду. Взглянув на него снова, я шепчу: — Больше никаких секретов. — Никаких, — обещает он. — Больше никакой лжи. — Никогда. Глубоко вздохнув, я хрипло произношу: — Пожалуйста, не разбивай мне сердце снова. — Я скорее умру, чем сделаю это. — Хорошо, — шепчу я. — Пока я остаюсь. Но я не могу… я больше не могу слепо тебе верить. Это временно, пока я не решу, что всё навсегда — пока не смогу поверить, что ты действительно имеешь в виду то, что говоришь, и что я для тебя не просто очередная игрушка. Он кивает и, обхватив мою шею рукой, притягивает к себе, встречая мои губы на полпути. — Клянусь, ты не пожалеешь. Когда он прижимается губами к моим, я позволяю ему, потому что хочу этого так же сильно, как и он. Я больше не хочу быть одна, и если поцелуй с ним — мой единственный шанс почувствовать, что всё в порядке, я им воспользуюсь. Наши губы двигаются в такт, впитывая каждую каплю отчаяния там, где соприкасаются тела. Я таю в его объятиях, безмолвно моля о большем. Поглоти меня целиком, чтобы я забыла собственное имя и боль, длившуюся всю жизнь . Он сжимает мои ноги, разминая кожу сквозь одежду, будто это помогает ему удерживаться в реальности. Но он не понимает намека. Мои пальцы обвиваются вокруг его запястья, чтобы поднять его руку под мою юбку. Он отстраняется, переводя взгляд с одного моего глаза на другой. — Ты уверена? — Пожалуйста, — я подаюсь бедрами вперед, навстречу его руке. Между его бровей залегает складка. Я слишком уязвима, чтобы вынести сейчас хоть какой-то отказ. — Мэддокс, — мой голос дрожит. — Подари мне удовольствие. Его хмурый взгляд смягчается. — Всегда, — обещает он. Он перехватывает меня в поцелуе, и мы двигаемся вместе, словно были созданы для этого. Я приподнимаю бедра, чтобы он мог легко стянуть с моих ног шерстяные чулки. Вслед за ними летит юбка. Его губы не покидают моих, пока он не стаскивает через голову мой свитер и блузку. Я запускаю пальцы в его волосы и углубляю поцелуй, смакуя его вкус. Никто и никогда не заставлял меня чувствовать себя настолько хорошо или настолько свободной. Больно признавать, как сильно я скучала по нему все эти недели. Даже обычный разговор с ним делает мир менее тусклым. Но в последнее время всё снова окрасилось в разные оттенки серого. Так жить нельзя. Мэддокс хватает меня за бедра, притягивая к краю дивана. Я качаю головой, когда он начинает опускаться к вершине моих бедер. — Нет, — выдыхаю я, придерживая его голову на месте. — Я просто… — я давлюсь словами, — мне нужно чувствовать тебя. Он ругается себе под нос. Одним быстрым движением он берет меня на руки и несет к кровати. Наши взгляды встречаются, и от интенсивности его глаз у меня наворачиваются слезы. Они полны сотни разных клятв, нарушение которых меня убьет. Кровать скрипит, когда он медленно опускает меня вниз. Одеяло поглощает меня в свои прохладные объятия. Не отводя от меня взгляда, он медленно проводит кругами по клитору, заставляя меня беззвучно стонать и тянуться за его пальцами. Разряд удовольствия пронзает позвоночник, когда он погружает их в меня, заставляя видеть звезды. Его имя слетает с моих губ, и я завороженно наблюдаю, как он вздрагивает, услышав эти два слога. Влага покрывает внутреннюю сторону моих бедер, пока он входит в меня пальцами, превращая в стонущий комок нервов. Мурашки бегут по коже от животного наслаждения. Я выгибаюсь дугой, отрываясь от кровати, и впиваюсь ногтями в его руки, умоляя продолжать. Мэддокс едва оставляет между нами место, чтобы я могла его раздеть, но, как и в другие разы, когда мы исполняли этот танец, он не снимает рубашку. Вопросы вертятся на кончике языка, но я отбрасываю их, чтобы сохранить момент без лишней боли в сердце. Я обвиваю ногами его талию, побуждая двигаться быстрее. — Рейна, — бормочет он, пытаясь разжать мои ноги, чтобы продолжить ласкать меня пальцами. Я качаю головой, подстраиваясь бедрами, чтобы оказаться ближе к его члену. — Ты мне нужен, — шепчу я. С натужным стоном он выходит из меня и опускается на локоть рядом, одной рукой поддерживая мою голову, а другой обнимая за талию. Он прижимает свой член к моей киске, и я издаю разочарованный стон, в ответ на который он тихо посмеивается, осыпая поцелуями мою ключицу и шею, не прекращая дразнить меня. Вскрик вырывается из меня, когда он целует мои губы и одновременно входит внутрь. Мышцы сжимаются вокруг него. Это заставляет его тело дрожать под моими прикосновениями. Я обхватываю его ногами и приподнимаю бедра, чтобы принять его глубже, в то время как его пальцы находят мою самую чувствительную точку. Мэддокс трахает меня медленно. С той мягкостью, не оставляющей следов на стенах и не заставляющей кровать ходить ходуном. Его губы не перестают осыпать мою кожу нежными поцелуями. Мое сердце переполнено, и я боюсь, что оно перельется через край и закончится слезами. — Я тебя не заслуживаю, — шепчет он, усиливая давление пальцами. Я крепко зажмуриваюсь, сдерживая рыдание. Он не может говорить такие вещи, если хочет сохранить меня целой. Я прикусываю его губу, чтобы отвлечься. В ответ получаю мощный толчок. Его грудь вибрирует от удовольствия, когда я снова стону его имя на пике экстаза. Напряжение внизу нарастает, заставляя меня скулить от потребности. Ритм становится быстрее, каждый толчок доставляет меня всю целиком. Череда стонов срывается с моих губ, а ногти впиваются в ткань его рубашки. Глаза закатываются, и всё, что следует дальше, становится неразборчивым. Я превращаюсь в бессвязный комок всхлипываний и безудержного желания. Чистое, раскаленное электричество пронзает каждый уголок моего тела, освещая его изнутри, пока удовольствие не становится ослепляющим. Мэддокс ловит мои крики и отвечает сдавленным стоном. Его член пульсирует внутри, изливаясь во мне, пока не кажется, что я переполнена им. Он переворачивается, укладывая меня сверху. Аккуратно поправляет одеяла, не выходя из меня. Мэддокс касается губами моей макушки. — Я никогда тебя не отпущу. Мои глаза закрываются, и я прижимаюсь к его груди. Надеюсь, это правда. ---------- Глава 32 Глава 32 Рейна Ну и балаган. Я плещу в лицо холодной водой и зажмуриваюсь. Абсурдно ожидать, что я пойду на занятия, будто ничего не произошло, после того, что узнала прошлой ночью. Сегодня утром мы с Мэддоксом покинули убежище вместе. Я заехала домой переодеться, а потом всю дорогу от метро до лекционного зала оглядывалась, гадая, не находится ли комната с потолком сот прямо у меня под ногами. Я могла думать только о том, что они наблюдают. Если я считала, что у меня паранойя раньше, то это ничто по сравнению с тем, что я чувствую сейчас. Я роняю голову на руки и стону. Вечер будет долгим. Выхожу из уборной, хватаю кофе со столешницы и залпом выпиваю чуть теплый напиток, прежде чем проверить, как далеко мое такси. — Черт, — бормочу я, подхватываю съемочное оборудование и бегу вниз, сваливаю всё в багажник, а затем обессиленно падаю на заднее сиденье. Я опаздываю всего на пару минут, но одна мысль о предстоящей работе вызывает у меня мигрень от стресса. От Мэддокса пришло сообщение, прочесть которое не хватает сил. Наверное, пишет, что не нашел никакой информации об отце. Он обещал встретиться со мной сегодня вечером у меня, но после известий о видео, снятом в спальне Спенсера, моя квартира не кажется безопасной. Я боюсь проситься обратно к нему, потому что знаю, что этот дом служит для других целей, а мои комплексы в их число не входят. Я сама встала на пути Ордена. Мэддокс не подтвердил и не опроверг это, но я слышала его отчаянные разговоры по телефону, когда он думал, что я сплю. В какой-то момент меня сняли на видео, когда я пробиралась через их логово, и было видно, как он мне помогает. Не знаю, что это значит для нас обоих. Убьют ли его за неподчинение или заставят меня продать им душу, чтобы я сгинула чуть позже, а не раньше. А пока жизнь продолжается. Капитализм требует жертв. Я не могу пропустить сегодняшний заказ. Мне платят гораздо больше, чем я того стою, за съемку рекламы для какого-то важного финансового воротилы. Это не та работа, которой я хочу заниматься в долгосрочной перспективе, но она покрывает счета. Когда машина останавливается, я быстро благодарю водителя, забираю вещи и ставлю их на землю у стены здания. Нахмурившись, я осматриваю улицу. Тревога пробегает по спине. Это место пустынно. Отхожу от фонарного столба и, порывшись в сумке, достаю телефон, чтобы уведомить клиента о своем приходе. Я смотрю по сторонам, и покалывание от невидимых взглядов пробегает по затылку. Комок в горле становится больше. Проверяю, на месте ли складной нож-бабочка в кармане юбки, а затем сверяю адрес по электронной почте. Адрес верный. Я прищуриваюсь, вглядываясь в темноту, чтобы разобрать вывеску над дверью. Здание тоже правильное. Я качаю головой. События прошлой ночи делают меня излишне подозрительной. Отбросив нервозность, я делаю глубокий вдох, надеваю деловую маску и пробую повернуть ручку. Дверь легко поддается. Меня встречает тишина, но, может, остальные тоже опаздывают? Иногда люди приезжают группами, чтобы не беспокоиться о парковке. Хотя, если студия не заперта, вероятно, кто-то уже здесь. Бросив последний взгляд на улицу, я медленно поднимаюсь по лестнице. Мои шаги гулко отдаются на старых деревянных ступенях, оповещая о моем появлении всех в здании. — Алло? — зову я, но в ответ тишина. — Здесь есть кто-нибудь? Похоже на начало плохого фильма ужасов. Я окликаю снова, как только поднимаюсь на третий этаж, где будет проходить запись рекламы. Никакого ответа. Это студия с открытой планировкой: не самая большая из тех, где я бывала, но и далеко не самая маленькая. У одной стены стоит синий фон, перед ним — деревянный стул, а в углу — растения и офисный реквизит. Ни окон, ни лунного света, только яркий блеск студийных ламп. Если бы кто-то спросил моего совета, я бы сказала, что лучше снимать в настоящем офисном здании. При естественном освещении этот парень выглядел бы более располагающе, но мне не платят за мнение. Креативный директор решил, что съемка будет проходить в студии, значит, так тому и быть. Но в свое портфолио эти кадры я вряд ли добавлю. Я оставляю снаряжение у задней стены и кричу громче. Может, тот, кто открыл дверь, вышел и забыл как следует ее закрыть. С досадой опускаюсь на ближайший стул и отправляю письмо организатору, а после неохотно берусь за подготовку. Дольше задерживаются — дольше мне здесь торчать. Если бы не приближался срок оплаты аренды, я бы всё отменила, даже рискуя подпортить репутацию, потому что сейчас я не могу справиться со всем этим. Спустя двадцать минут я подумываю о том, чтобы всё бросить. Мы должны были начать полчаса назад. Готова поставить последний доллар, что «талант» — это избалованный богатый ребенок, которому всё сходит с рук, даже если он заставляет всех ждать. Директор мог бы хотя бы проявить вежливость и отправить сообщение. Я бросаю телефон на сумку, поднимаюсь и иду осматривать другие комнаты. На втором этаже пара офисов и студийных помещений, еще одно — на третьем. Все пустые. А электронного письма всё нет. Это место меня пугает. Ладно, я ухожу. Потребуют залог назад — что ж, перетерплю финансовые потери. Я не собираюсь ждать здесь всю ночь. Куда лучше быть в объятиях Мэддокса, в постели, прячась от остального мира. Проведя рукой по лицу, я вздыхаю и направляюсь к выходу. Чья-то рука намертво вцепляется мне в предплечье. Мир идет кругом, а воздух с силой вышибает из легких, когда я со стуком ударяюсь спиной о пол. Кровь отливает от лица, как только взгляд фокусируется на нависшем надо мной человеке — в черном, в балаклаве, с охотничьим ножом в руке. Пронзительный крик вырывается из моего горла. Я судорожно пытаюсь отползти назад. В следующую секунду он уже сверху, оседлав меня. Животный ужас пронзает меня, я пытаюсь закричать снова, но мертвой хваткой в горло впиваются пальцы, и череп тут же пронзает огненная боль. Я вкладываю все силы, чтобы сбросить его. Бесполезно. Он слишком силен, а перед глазами начинают прыгать черные точки. Я шарю в кармане в поисках ножа, тщетно пытаясь ухватиться поудобнее. — Заткнись, мать твою, — рычит он, ведя лезвием по моей щеке. — Ты… Мой разум отключается. Паника заставляет конечности двигаться, инстинкт берет верх. Маленькое лезвие прорезает кожу и сухожилия, пока не уходит по самую рукоять ему под мышку. Нечленораздельный вопль вырывается из его горла. Или, может быть, из моего. Кровь фонтаном бьет из раны в верхней части его предплечья. Теплая жидкость льется мне на грудь, брызги алого разлетаются по шее и лицу, просачиваясь сквозь щель между губ, и я чувствую вкус меди. Мои глаза расширяются от ужаса. Кровь стынет в жилах, из горла вырывается крик. Я вскидываю руки, чтобы оттолкнуть его. Он едва покачнулся, вырывая нож прямо из своей кожи. Затем он обрушивается на меня, придавливая своим весом к полу. Он всё еще пытается подавить мое сопротивление, удерживая меня руками за плечо и грудь. Весь в крови, льющейся на меня. Что-то блестит в углу глаза, и я выбрасываю руку, чтобы схватить нож. Но он оказывается быстрее. Я пытаюсь сбросить его, хлопая ладонями по полу вокруг себя в поисках ножа. Я не чувствую ничего, кроме бумажного фона под своими скользкими от крови пальцами. Горло дерет от крика, но я не перестаю, надеясь и молясь, что смогу схватить хоть что-то, что можно использовать как импровизированное оружие. — Нет! — умоляю я, сражаясь с ним из последних сил. Моя нога цепляется за стоящий рядом реквизитный столик, и всё, что на нем было, с грохотом валится на пол. Он поднимает руку, сжимая в ней оружие. Раздается глухой хлопок. Брызги красного пятнают синий фон, пока я смотрю, как человек падает на меня. Время замедляется. Я пялюсь в усеянный точками потолок, раздавленная его весом. Капля за каплей густая кровь стекает по моей коже. Кто-то только что… Он только что… Я хлопаю глазами. На мне мертвец. Тошнота скручивает желудок. Движение у двери вырывает меня из транса. В комнате есть кто-то еще. Страх впивается в меня когтями, как в тиски. Я пытаюсь сбросить с себя вес нападавшего, затем бросаюсь к сумке, чтобы схватить баллончик с газом. Держу его перед собой, направив вперед, дрожа и готовая применить против замаскированного незнакомца, прокравшегося сюда незамеченным. На мне был мертвец. Его кровь всё еще на мне. Незваный гость ведет себя так, будто меня здесь даже нет: он приседает рядом с моим нападавшим и снимает с него маску. Я хватаю телефон, набираю номер Мэддокса и запихиваю его в карман, чтобы сосредоточиться на мужчине. Возьми трубку. Возьми. Возьми… Мое внимание приковывает зияющая дыра в боку головы нападавшего. Вокруг него растекается красное пятно, похожее на демонический нимб. Посреди этого моря багрянца лежит нож, которым он собирался меня убить. Я должна была умереть. Он пытался меня убить. Он… он… я не могу вдохнуть достаточно воздуха. Трудно расслышать что-либо, кроме собственного бешеного пульса. — Он один из людей твоего парня. Я резко перевожу взгляд на того, кто это сказал. Вскрикиваю и отступаю, поднимая баллончик выше. Алекс . С моих занятий. — Ты была огромной занозой в заднице. Оружие дрожит в моей руке.Какого черта это значит? — Т-ты в Ордене? — голос предательски дрожит. Я… он собирается закончить начатое? — Мы думали, ты могла догадаться сама или Мэддокс всё тебе объяснил, — Алекс изучает меня взглядом. Волоски на загривке встают дыбом, когда я замечаю пистолет у него на поясе. — Мне любопытно, что еще ты знаешь? Он делает шаг вперед. Паника пронзает меня, и я вжимаюсь спиной в стену. — Не подходи! — рычу я, размахивая баллончиком. — Иначе я пущу его в ход. Алекс насмешливо приподнимает брови.Я пришла с газовым баллончиком на перестрелку. — Мы вытаскиваем тебя отсюда, — заявляет он. — Только прикоснись ко мне, и я выпотрошу тебя, — в моем голосе звучит такая уверенность, что даже сама почти верю в свою победу. Скорее всего, я и двух секунд не продержусь. Он прячет пистолет за пояс брюк и поднимает обе руки вверх. — Ты можешь либо пойти со мной добровольно… — Полиция уже в пути, Алекс. — Я показываю ему телефон ровно настолько, чтобы он увидел, что я на линии — по крайней мере, надеюсь, что на линии. — Либо стреляй, и я вылью на тебя весь баллончик, либо уходи. Я никуда с тобой не поеду. Если он раскусит блеф, мне конец. Он сжимает челюсти, мечась взглядом между моим телефоном, баллончиком и трупом. — Черт, — стонет он, проводя рукой по лицу и волосам. Моя хватка усиливается, пока он расхаживает взад-вперед, бормоча слова, которые я не могу разобрать. Он делает шаг ко мне, затем разворачивается, только чтобы повернуться обратно, терзаясь нерешительностью. — Черт, черт, черт,мать твою . Я кошусь на складной нож, лежащий на полу между нами. Может, я успею рвануть к выходу, если он достаточно отвлечется. Не успеваю я придумать следующий шаг, как Алекс вылетает за дверь, словно у него на хвосте гончие. Я смотрю на место, которое он занимал секунду назад. В глазах белые пятна. Звук захлопнувшейся двери заставляет меня прийти в движение. Он… Сработало. Он правда… Мне нужно убираться отсюда. Я хватаю нож с пола и бегу в коридор, к началу лестницы. Убедившись, что в здании я одна, проверяю телефон, ответил ли Мэддокс, и прижимаю его к уху. — М-Мэддокс, — заикаюсь я. — Ты в порядке… — Т-тут был парень. Он напал на меня. И я-я ударила его ножом. Но он его вытащил. — Я продолжаю лепетать, несмотря на его ругательства. Не замечаю, что по щекам текут слезы, пока соленый вкус не смешивается на языке с привкусом меди. — А потом… потом пришелАлекс . И кровь брызнула повсюду, потому что он застрелил его. И сказал, что он твой человек, и думал, что я всё знаю. А потом он ушел, и я-я не знаю, что делать. Тут труп. Он всё еще там. Он мертв, и…. и я не могу сесть в тюрьму…. и…. и… и… —Дыши ,Рейна, — его голос напряжен. — Не клади трубку. Буду через десять минут. Нет, нет, нет. Это слишком долго. — Я не могу оставаться здесь. О-он может вернуться. — Буду через пять. Я убираю телефон в карман и вбегаю обратно в студию. Меня посадят в тюрьму. Моей карьере конец. Мои отпечатки повсюду. Есть история поездок в такси и электронные письма, прямо указывающие на место преступления. Я вся в крови. Они точно меня убьют, ведь что Алекс имел в виду, когда сказал, что нападавший — один из людей Мэддокса? Орден приставил Алекса следить за мной? Он мог уже вызвать подкрепление, и вопрос лишь в том, когда он поймет, что полиция не приедет. Я не могу ждать, пока придет Мэддокс. Бросаюсь к своим сумкам, торопливо собирая всё подряд. Я не могу оставить никаких улик. Но мои отпечатки и… Входная дверь с грохотом распахивается, едва не сотрясая здание. —Рейна! Я пошатываюсь от облегчения. — Третий этаж! На лестнице раздается топот ног, пока я заканчиваю упаковывать снаряжение. Безумный взгляд Мэддокса сталкивается с моим и в мгновение ока становится смертоносным. Мышцы напрягаются, готовясь к нотациям о безопасности, когда он врывается ко мне. Его губы сталкиваются с моими, целуя с неистовой интенсивностью. — Ты в крови, — голос Мэддокса звучит агрессивно прямо у моих губ. — Она не моя, — уверяю я, указывая на труп, истекающий кровью на полу. И тут меня осеняет.Меня подставили. Здесь никого нет, но бумага раскатана поверх водонепроницаемого полотна, а на стуле — клейкая лента. Он подготовил всё необходимое, чтобы убить меня, убраться, а затем избавиться от тела, будто меня здесь никогда и не было. Грудь тяжело вздымается, пока я прокручиваю факты. Заказ был сделан месяц назад. Неужели Орден планировал убийство так давно? — Он один из людей моего отца, — хищный взгляд мгновение назад превращается в откровенно убийственный. Я судорожно вдыхаю, когда еще одна догадка заставляет сердце пропустить удар. Они хотят убить меня из-за Мэддокса. Они будут продолжать попытки, потому что я причина, по которой Мэддокс не следует их правилам. Он тянет меня за руку. — Нам нужно уйти отсюда. Я киваю. В Нью-Йорке больше не безопасно. — Мне нужно уехать. Сегодня же. И я больше никогда не увижу Мэддокса. ---------- Глава 33 Глава 33 Мэддокс Телефон со всей силы летит на кухонную столешницу, и экран покрывается трещинами. Я убью своего отца, клянусь. Я боялся, что этот день настанет. Просто не думал, что именно Роланд подпишет Рейне смертный приговор. Если я его устраню, на мою голову объявят охоту, но выбор у меня невелик. — Черт! — рычу я, швыряя хрустальный стакан через всю комнату. Шепард уже знает, что произошло, ведь Алекс — его любимчик. Какого черта он там вообще делал? Попытки организовать команду для зачистки, чтобы избавиться от тела и стереть все следы пребывания Рейны на месте преступления, оказались невозможными. У всех, кого я мог отправить, есть связи с Дорнмонтами или Роландом. Придется убирать всё самому. Шум воды в душе наверху стихает. Нам следовало ехать прямиком в убежище, но ее била дрожь, и она отчаянно пыталась оттереть с кожи его кровь. Я не мог больше ни минуты смотреть, как она страдает из-за того, что целиком и полностью моя вина. Ничего бы этого не случилось, будь я менее эгоистичен. Поездка в мой таунхаус была единственным вариантом. Я тяжело дышу, переносица ноет под пальцами. Я не могу ее потерять. Черт возьми,не могу. Любой план, который я сейчас придумаю, потребует жертвы кем-то, кто мне дорог. У меня не было возможности поговорить со Спенсером о своих намерениях или рассказать правду обо всём, от чего я оберегал его с самого рождения. Когда я оставил Рейну с Лоуренсом неделю назад, то понял, что ставить брата на первое место для меня больше недостаточно. Я лгал самому себе, надеясь, что моя преданность их когда-нибудь удовлетворит. Они в любом случае собирались рано или поздно затянуть Спенсера в свои сети. Так какой смысл был отказываться от единственного шанса на счастье, просто чтобы купить брату еще пару лет свободы? Свободы, за которую Спенсер продолжает бороться, ведь он упорно рвется в Орден. Прошлой ночью я был убежден, что найду способ удержать Рейну рядом, несмотря ни на что. Теперь совершенно ясно: единственная возможность — исчезнуть. Но спрятаться означает поставить крест на ее карьере. Она будет вечно бежать, оставаясь в тени. Ее талант будет похоронен, ведь Роланд не успокоится, пока она не окажется в могиле, а я не вернусь к состоянию пса на поводке. Разве что я женюсь на Эби. Да пошло оно к черту. Мне не нужна Эби; мне нужна Рейна. Я всегда хотел только ее. Но если я женюсь на Эби, Роланд уберет мишень с головы Рейны. Спенсер будет в безопасности еще пару лет. Моя карьера превратится в ничто, потому что у меня больше никогда не будет музы. Я вернусь туда, откуда начал. Списанный со счетов художник, борющийся за то, чтобы хоть что-то считать своим. Может, я больше и не готов рушить свою жизнь ради Спенсера, но готов ли я вечность быть несчастным, если это означает, что Рейна сможет осуществить свои мечты? Да . Я пожертвую собственным счастьем ради ее жизни, даже если это убьет меня. Я сказал ей, что иду ва-банк. Обещал, что никогда больше так не поступлю, но, черт возьми, что мне делать? Как бы я ни старался, у меня нет сил защитить ее от Ордена, если мы уйдем в подполье. Единственный способ сохранить ей жизнь — это отдать себя им и беспрекословно выполнять всё, что они скажут. Я просил об одном.Одного я хотел. И, черт возьми, не могу ее получить. Вцепившись в край кухонной столешницы, я опускаю голову, мрачно глядя на мраморную поверхность. Я мог бы омыть руки святой водой, искупаться в чистейшей воде, но всё равно должен был бояться прикоснуться к ней, ведь нельзя прикасаться к искусству. Но впервые в жизни я позволил себе нарушить это правило. Запачкать искусство своими окровавленными руками. Теперь ее имя написано и запечатано красным. Это всё моя вина. И все же отпустить ее — это путь, который ведет лишь к отчаянию. Я не могу этого сделать. Я не поступлю так с ней. Я не готов прощаться. Рядом раздается щелчок. Я медленно поворачиваю голову и оказываюсь лицом к лицу со стволом пистолета. — Я же говорил тебе держаться подальше, и посмотри, что вышло. — Голос Шепарда звучит низко и размеренно, не выдавая его эмоций. Он наблюдает за мной из дверного проема, в своем дизайнерском костюме, созерцая мое падение. Я выпрямляюсь во весь рост, не в силах скрыть чувства из-за тяжело вздымающейся груди.Я не могу ее потерять. Мне нужно больше времени. — У тебя былаодна простая задача: сосредоточиться на помолвке. Но ты не смог. Мои губы дергаются. Я не вынесу мысли о том, что буду связан с Эбигейл Дорнмонт до конца своих дней. Мое кольцо должна носить Рейна. Не она. — Я собираюсь это сделать, — лгу я. — Ущерб уже нанесен. Есть только один путь вперед. — Шепард вздыхает, и в этом звуке слышится тяжелое разочарование. Борьба с ним гарантирует смерть мне, Рейне и моему брату. В любом случае, расстояние между нами означает, что он застрелит меня прежде, чем я успею и пальцем его тронуть. Если Шепард отдает приказ об устранении, он будет исполнен так или иначе. Никому не позволено отдыхать, пока сердце цели не остановится, ведь чего хочет великий магистр, то великий магистр получает. — Убей меня, и ты погубишь Дом Шоу. Избирательная кампания Роланда, а возможно, и Дорнмонтов, серьезно пострадает, если я умру — разве что Шепард обставит всё как несчастный случай, а он мастер делать так, чтобы всё выглядело именно так. Фальшивый сердечный приступ. Утечка газа. Неисправность двигателя. Отказ органов. Аллергическая реакция. Нарушение прямого приказа и хранение секретов — два способа встретиться с перевозчиком душ. — Ты всё сделал сам, сынок. Что касается Роланда, он понесет последствия своего решения. — В его голосе звучит оттенок скорби, которого, как думал, я никогда не услышу от верховного лидера Ордена. — Жаль, что до этого дошло. Я считал тебя одним из своих. — Еще пара дней. — Те годы, что я посвятил Ордену, должны выкупить для меня эту последнюю отсрочку. — Мне нужно убрать последствия убийства, совершенного Алексом, и убедиться, что она в безопасности и о ней позаботятся до конца ее дней. Меня тошнит от того, что я раскрываю карты и показываю ему весь спектр своей слабости, но я не могу это скрыть. Рейна на первом месте. Всегда. На его лбу появляется крошечная складка. — Она тебе дорога? Сделав резкий вдох, я отвечаю: — Я люблю ее. Я никогда не считал себя способным на подобное, и всё же только это слово объясняет, на что я готов пойти ради нее, и ту эмоцию, что сжимает грудь всякий раз, когда я о ней думаю. Мне нужно сказать ей.Черт , я бы хотел провести с ней целую жизнь, доказывая это. — И всё же ты втянул ее в эту жизнь? Зная, что может случиться, если она подойдет слишком близко. — Уголки губ Шепарда опускаются. — Ты убил Рейну в ту самую секунду, когда решил влюбиться в нее. Мне нечего на это ответить. Я знал о риске с того самого момента, как почувствовал, что меня тянет к ней. И все же я решился. Я хочу жить, чтобы продолжать защищать ее, но я никогда не смогу сбежать из Ордена, сохранив при этом жизнь ей и Спенсеру. Грудь болит, тяжелый груз между ребрами мешает сердцу биться. Я бы не пережил, если бы она полюбила другого. По правде говоря, не уверен, что не убил бы его. Почему я, черт возьми, не могу получить это? Я откажусь от своего искусства, от убийств, от всего. Рейна должна быть моей. Я уже принадлежу ей. — Мне нужно больше времени, — требую я, ударяя по столешнице.Больше времени, чтобы смотреть на нее. Больше времени, чтобы держать ее в объятиях.Больше времени, чтобы сказать ей, что она значит для меня всё . Больше времени, чтобы решить, рискнем ли мы и сбежим. Я всё равно буду чертовски мертв без нее. — Нет. Черт . Я запускаю пальцы в волосы. Прижимаю кулак ко рту, чтобы сдержать ярость, отравляющую мои внутренности, как яд. Горло сдавливает. Всё, черт возьми, болит. Хотел бы я убить его. Хотел бы я убить их всех. — Дай мне сначала попрощаться. Я не могу уйти, не попрощавшись. —Пожалуйста . Я никогда раньше не говорил ему этого слова. Думал, его выплевывают виновные люди. Но когда я услышал, как это сказала Рейна, я понял, что ошибался. Один ее слог — и я бы разрушил мир. Глядя на человека, выковавшего из меня нынешнего себя, я вижу в его взгляде то же, что и всегда во время чужих мольб о пощаде. Для него это слово — просто звук. — Нет. Для нее будет лучше, если ты исчезнешь навсегда. — На мгновение мне кажется, что в его глазах мелькает вина. — Пора, Мэддокс. Прими последствия своих решений. Это единственное хорошее, что ты можешь сделать для… Я резко поворачиваю голову на движение в поле зрения и вижу, что Рейна смотрит на Шепарда так, будто увидела призрака. Его лицо выражает чистую, необъяснимую панику. Я перевожу взгляд с одного на другого. И впервые вижу сходство: глубокий оттенок глаз, идентичный изгиб бровей, очертания подбородков и даже маленькая ложбинка на носу. —Папа? —Рейна , — выдыхает Шепард. ---------- Глава 35 Глава 35 Рейна Отец убирает пистолет под пиджак. — Тебе не следовало здесь появляться. Я моргаю, пытаясь осознать его слова.Он настоящий. —Мне не следовало здесь появляться? Ты вообще-то должен бытьмертв . —Он твой донор спермы? — вставляет Мэддокс, такой же ошарашенный. Пистолет снова оказывается в руке и направлен прямо на Мэддокса, пока тот не успел сделать шаг ко мне. — Твой отец пытался убить мою дочь. Око за око, — говорит ему мой отец. Я не могу заставить себя спросить, почему у отца пистолет или почему он вообще здесь стоит. Он жив. Онне должен быть жив. Он погиб два года назад в автокатастрофе. Мэддокс поднимает руки вверх. — Не уверен, заметил ли ты, но твоя дочь не мертва. —Почему ты не умер? — мой голос звучит более разочарованно, чем следовало бы человеку, который только что узнал, что его отец жив. — Мама умерла. Его взгляд смягчается, и я почти вижу ту же боль, которую мама чувствовала за него, когда он «умер». — Я знаю. Прости меня. Прости? Ярость, жгучая и стремительная, разрывает мои вены. Мама мертва, а он — нет. Она, черт возьми,мертва , и она не вернется. А он стоит прямо передо мной, в костюме, чисто выбритый, словно ее кончина ничего для него не значила. Словно смерть моего единственного по-настоящему родного человека не значила, черт возьми,ничего . Она пыталась списать свои перепады настроения на химиотерапию, но я знала, что всё дело в том, что любовь всей ее жизни мертва, и я ничего не могла сделать, чтобы заполнить пустоту, которую он оставил в ее сердце. Мои кулаки дрожат. Я не могу смотреть на него — дышать с ним одним чертовым воздухом после всего, что он сделал. — Моя мать умерла с разбитым сердцем, а тебя, черт возьми, не было рядом, — выплевываю я. Я потеряла не того родителя. Его кадык дергается. — Я не мог… — Мне пришлось сидеть в больничной палате в полном одиночестве и смотреть, как умирает моя мать. А тебя не было рядом, — повторяю я. — Мне пришлосьхоронить ее так же, как я хоронилатебя . Только в тот раз я была одна. А тебя. Не было.Рядом . — Я сглатываю полные ярости слезы. — Я потеряла всё, и где ты был? А? Где ты,черт возьми , был?! — кричу я. Тишина затягивается, пока я жду ответа. Температура в комнате растет, окутывая тело удушливым ощущением, от которого становится трудно дышать. — Это было ради твоей безопасности. Я смотрю на него, едва веря своим ушам. — Безопасности? Ты думаешь, мне было какое-то дело добезопасности , когда я потеряла всё, что мне было дорого? Последними словами мамы были просьбы не плакать по ней, потому что она наконец воссоединится стобой , — я усмехаюсь. — С тобой без твоей работы. Без секретов. Без всего, что вставало между вами. Мама умерла с мыслью, что ты будешь первым, кого она увидит, оказавшись на том свете,атебя там нет . Соленые слезы стекают в рот, сколько бы я ни пыталась их остановить. Я оплакиваю вырастившую меня женщину, так и не получившую своего счастливого финала. Если и было что-то, что заботило ее больше всего на свете, так это он. Она хотела «жили они долго и счастливо» с семьей, домом и любящим мужем даже больше, чем хотела меня. Я знаю это, потому что сама слышала, как она умоляла. Слышала, как она говорила ему по телефону, что я скоро уеду в колледж, и она сможет переехать поближе к нему, чтобы они виделись чаще. Мама проводила каждый день своей жизни, мечтая быть с ним. Он был для нее всем. Именно мне приходилось помогать ей справляться с депрессией, когда он уезжал. Я была тем ребенком, который отвлекал маму всякий раз, когда она по нему скучала. Видела, как ей было больно, когда я говорила, что ненавижу его, поэтому я держала это в себе и бесилась за закрытыми дверями. Мне приходилось выслушивать все эти нотации о том, почему он самый замечательный человек на свете, и именно мне приходилось сталкиваться с ее разочарованием, когда ей не удавалось меня убедить, и она говорила: «Ты просто не понимаешь». И всё же его не было рядом. —Где. Ты. Был? — кричу я. Я готова взорваться. Разворачиваясь к нему, я толкаю его снова и снова, повторяя одни и те же три слова, пока горло не начинает саднить. Мне плевать, что он держит пистолет, направленный на Мэддокса. Я настолько взвинчена, что, не раздумывая, ударила бы собственного отца ножом, чтобы избавиться от напряжения, сжимающего мое сердце так сильно, что я боюсь, оно перестанет биться. — Что? Нет ответа? Конечно, у тебя нет ответа. Ты трус.Чертов трус! — я снова бью его в грудь, надеясь хоть немного уменьшить ту боль, которую мама, должно быть, чувствовала перед смертью, осознав, что он лгал и ей тоже. — Я должен был, — кряхтит он, когда я толкаю его так сильно, что он пошатывается. — Ты ничего не должен был! Ты не должен был уезжать. Не должен был заводить ребенка. Не должен был продолжать причинять нам боль своим возвращением. Не должен был инсценировать свою смерть только для того, чтобы сбежать от ответственности. — Я почти не вижу его из-за слез, когда он убирает пистолет. — Скажи хоть что-нибудь! — Он был здесь, — отвечает Мэддокс, когда человек, который помог меня создать, молчит. Я смотрю на отца, ожидая, что он подтвердит или опровергнет сказанное. — Почему? — хриплю я, отступая от отца и делая шаг к Мэддоксу. Тот отвечает снова: — Потому что он — великий магистр. Верховный лидер Ордена. У меня всё внутри обрывается. Он… Безумный смех пузырится во мне. Он продолжает вырываться, становясь всё более истеричным, пока я не оказываюсь на грани гипервентиляции. Моя мать умерла в одиночестве, потому что он выбрал власть, а не нас. Мойотец скорее будет управлять гребаным тайным обществом, чем появится перед своей семьей чаще, чем раз в год. — Может, я и не присутствовал физически, но всегда держал руку на пульсе. Если бы кто-то узнал о тебе или твоей матери, они бы вас убили, — говорит отец, спокойно и ровно, словно это может остановить мой окончательный срыв. — Тогда зачем ты завел ребенка? — кричу я. Я и так знаю ответ.Потому что мама хотела. Она хотела свою идеальную семью. Я просто никогда не могла понять, хотела ли она стать матерью или просто желала оставить у себя частичку его. Она любила меня. Любила. Но ее любви ко мне ей всегда было недостаточно. — И что теперь? — я вскидываю руки. — Ты попросил отца Мэддокса о моей смерти? Хотел избавиться от любой возможности давления на тебя через меня? Лицо отца искажается от сдержанной ярости. — Роланд заплатит за то, что он сделал. — Тогда что, Ричард… это вообще твое имя? Ричард Талбот? Ты знал, что я искала тебя? Его взгляд метнулся в сторону. Это всё, что мне нужно знать. — Джеймс Ричард Шепард. Моя голова дергается в сторону, будто мне только что влепили пощечину. «Найди пастуха 2 ». Вот что сказала мама, умирая. Это был не бред умирающей женщины. Она открывала правду о фамилии моего отца. Всё это время он знал, что я его ищу, и никогда не планировал объявляться. То, что я вижу его сейчас — случайность. Если бы всё зависело от него, он был бы счастлив, чтобы я дожила остаток своей жизни сиротой. — Талбот — девичья фамилия твоей бабушки, — сообщаетДжеймс . — Мама знала? — мой вопрос звучит хриплым шепотом. Не уверена, хочу ли я знать ответ. Он кивает. — Почти обо всём. Вот почему они с мамой не хотели, чтобы я переезжала в Нью-Йорк. Они боялись, что я наткнусь на человека, которого называла папой. Я крепко зажмуриваюсь. Вся моя жизнь была построена на секретах, и теперь всё рушится, как карточный домик. — Два года назад я похоронила человека по имени Ричард Талбот, — мой голос дрожит, и я заставляю себя посмотреть ему в глаза. — Мне сказали, что он мой отец. Оказалось, у меня никогда его не было. Теперь настала его очередь выглядеть так, словно его ударили. — Я никогда не хотел, чтобы всё вышло именно так. Поверь мне хотя бы в этом. Еще одна слеза срывается с ресниц. Я никогда не чувствовала себя такой уязвимой. — Я тебя не знаю. Как человек, утверждающий, что любит меня, мог так поступить со своей дочерью? — Ты меня знаешь, — настаивает он, протягивая руку, чтобы коснуться меня. — Я твой отец. Я отступаю. — Был им один день в году. Да и тогда ты был отцом только на бумаге, благодаря маминой преданности тебе. В детстве я так сильно хотела, чтобы он был рядом. Теперь мне кажется, что я искала скорее образ отца, чем реального человека. Казалось, идя по его следам, я обрету то, чего была лишена. — Я всегда присматривал за тобой и матерью. Мне хотелось бы сделать больше, но всё, что я делал, я делал ради вашей безопасности. Мора это понимала, — продолжает он всё тот же заезженный монолог. —Безопасность — это не всё. Для меня ее было мало, как и для мамы. — В доме, где я выросла, всегда чего-то не хватало. По правде говоря, думаю, это была та часть мамы, которую отец забрал с собой. — «Ради безопасности» — это оправдание, чтобы чувствовать себя лучше по ночам, когда лежишь без сна и думаешь о том, как бросил свою семью. — Рейна… — Нет, я еще не закончила. — Я быстро стираю слезы с лица. — Ты знаешь, сколько раз я умоляла маму попросить тебя приехать еще раз? Сколько раз я плакала, гадая, не потому ли это, что у тебя другая семья, или ты стыдишься меня? Или что ты умер, а мы не знали? Или что ты меня ненавидишь? Я держала маму за руку, смотрела в ее угасающие глаза иобещала , что всё будет хорошо, потому что ты ждешь ее. Я никогда не хотела быть лгуньей, но ты заставил меня ею стать. Я судорожно вдыхаю, замечая, что глаза отца заблестели от слез. Мэддокс подкрадывается ближе, давая знать о своем присутствии: он касается пальцами моего предплечья, а затем опускает руку. — Позволь мне всё исправить. — В его взгляде проскальзывает едва уловимая нотка отчаяния, не соответствующая ровному голосу. — Ты умер. Два года назад. — Рейна. — Его самообладание трещит, обнажая что-то болезненное. Я скрещиваю руки на груди, обнимая себя. — Мертвец ничем не может мне помочь. —Рейна,пожалуйста . —Нет . — Я всегда был рядом, Рейна. Даже если ты никогда меня не видела, я был с тобой на каждом шагу. — Кажется, его сердце разбивается прямо передо мной, и, может быть, я монстр, раз чувствую удовлетворение от того, что он способен страдать так же, как я. — Я сидел на заднем ряду актового зала, когда ты играла дерево во втором классе. Ты тогда так сильно расчихалась, что разозлила Джастина, в которого была влюблена, во время его сольного выступления. Я был там, когда ты получила грант на съемки фильма имени Челси Кеннеди, и позже, когда заняла третье место на кинофестивале Эйвери. — Что? — шепчу я. — Я оплачивал все твои курсы киноискусства. Делал пожертвования школе, чтобы они могли расширить художественный факультет. Я добился, чтобы миссис Нортон уволилась досрочно после того, как она заставила тебя плакать на уроке. Я позаботился о том, чтобы для тебя открылась вакансия в музее рядом с твоим старым домом. Проверял каждого из твоих парней перед твоими первыми свиданиями с ними. Уволил двух твоих психотерапевтов, чтобы ты могла наблюдаться у кого-то получше. Просил маму водить тебя в художественные галереи, потому что сам не мог. Он… Слезы свободно текут по моему лицу. Всё это время я думала, что существую для него лишь несколько дней в году и что эти часы были для него обузой. Но он был рядом, любя меня издалека. — Согласен, этого было недостаточно, — он делает шаг ближе. — Позволь мне загладить вину перед тобой и твоей матерью. Это то, чего она хотела бы. Мы в долгу перед ней. Я обещаю, что с этого момента ты под моей защитой. Роланд к тебе даже не приблизится. Мои ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы, пока я пытаюсь взять свои эмоции под контроль. Я не могу переварить годы равнодушия прямо сейчас. То, что он всё это делал, не отменяет факта, что он мог хотя бы изредка написать или позвонить, чтобы узнать, как прошел мой день. Или не инсценировать свою чертову смерть. На секунду мне хочется подбежать к отцу и расплакаться у него на плечах, как я никогда не могла сделать в детстве. Всё, чего я хотела — это чтобы он был рядом. Узнать, что он всё время был где-то в тени? Понять, что, может быть, он любил меня по-своему? Это разбивает вдребезги всё, что, как мне казалось, я знала. — Почему ты не сказал? Почему позволил мне думать, что я тебе безразлична? — спрашиваю я сквозь слезы. Его кадык дергается. — Мы думали, так будет лучше. Я слишком поздно понял, насколько мы ошибались. Мы . Мама тоже не хотела, чтобы я знала? Я прижимаю ладонь ко рту, чтобы сдержать рыдания. Слишком много произошло за последние два дня — да и за последние нескольколет . Мэддокс, Джеймс и даже мама водили меня за нос. Сегодня всё изменится. Дорога к прощению длинна. Если он действительно имеет это в виду — если всё, что он говорит, правда, то пусть докажет. — Если ты или кто-то из Ордена хоть волос тронет с головы Мэддокса или его брата, ты для меня умрешь. Вторых шансов не будет. — Моя безопасность ничего не значит, если я выживу одна. — И не думай, что я не узнаю. Он кивает. — Понял. — Это значит, что не будет никаких последствий, если Мэддокс разорвет помолвку, — уточняю я. Его выражение лица трудно прочитать, но очевидно, что он не согласен. — Роланд и Дорн… — Никаких «но». Без исключений, — я горжусь тем, что мой голос не дрожит. — Мама, возможно, закрывала глаза и прощала тебя каждый раз, когда ты причинял ей боль, но я — не моя мать. — Нет, ты моя дочь. — Только по крови. — Со временем это изменится, — в его голосе звучит вызов, который не ускользает от меня. — Что-то еще? Я сужаю глаза, лихорадочно пытаясь придумать что-нибудь еще. — Тот… — я сглатываю. — Тот мужчина, которого я пырнула ножом. — Место было зачищено еще до того, как Мэддокс сделал свой первый звонок, — он звучит увереннее, чем когда-либо за этот вечер. О, слава богу . Я не сяду в тюрьму. Я вскидываю подбородок, принимая его вызов. — Я хочу извинений. — Есть много вещей, о которых я жалею. Больше всего — о том, что оставил вас с матерью. Я прошу прощения… — Не у меня. Я хочу, чтобы ты извинился перед мамой. — Я делал это каждый день с тех пор, как ушел. Из всего, что он сказал, это — единственное, чему я верю безоговорочно, потому что где-то глубоко внутри я знаю: он тоже ее любил. Мэддокс делает шаг вперед, прижимаясь ко мне. — Раз уж мы перешли к требованиям: мы с твоей дочерью вместе, и ты ничего не будешь с этим делать. Джеймс превращается в комок нервов и снова тянется к пистолету. — Ты не в том положении, чтобы предъявлять… — Никакого вмешательства, — подчеркиваю я. — Ни в каком виде, иначе твой шанс на искупление аннулируется. — Мне решать, временные наши отношения или постоянные. С обоими. Джеймс, не колеблясь, переводит взгляд на Мэддокса. Его лицо бесстрастно, но яд, сочащийся из его слов, не спутать ни с чем. — Только обидь ее, и я всажу тебе в череп пулю. Мэддокс откидывается на кухонную столешницу, до того как я успеваю огрызнуться, и выглядит таким расслабленным, будто мы ведем дружескую беседу. — С таким успехом, я полагаю, она доберется до тебя первой, если я только подумаю о том, чтобы причинить ей боль. Их гляделки действуют мне на нервы, потому что я знаю, насколько фальшиво небрежное поведение Мэддокса. У меня возникает соблазн встать между ними, чтобы разрубить напряжение пополам. Джеймс, должно быть, понимает это, потому что принимает такую же расслабленную позу, как у Мэддокса, и делает шаг назад. — Завтрак в среду, — приказывает Джеймс тем же тоном, каким говорил со мной, когда мама жаловалась, что я отлыниваю от домашних дел. — Я бы хотел, чтобы мы пообщались. Я качаю головой. — Я к этому не готова. Отец Мэддокса пытался убить меня, а я только что узнала, что мой собственный отец инсценировал свою смерть. Мне потребуется время, чтобы всё это переварить. Может, стоит обсудить это с психотерапевтом или до беспамятства напиться с Кими и Николь. — Готовность — это не состояние души. Это выбор. Я едва не закатываю глаза. Они с мамой всегда обожали его афоризмы. — Значит, можешь подождать, пока я сделаю этот выбор. Не знаю, с какого момента разговора он решил, что может начать командовать мной, но он просчитался. Если судить по напряженному выражению его лица, он не привык к тому, что кто-то другой берет инициативу на себя. Он протягивает руку. — Перемирие? Я колеблюсь, прежде чем пожать ее. — Пока что.Ради мамы. — В среду в восемь я буду в закусочной «Harper’s Diner», если передумаешь. — Кивнув, я забираю его визитку. — Звони, если что-то понадобится. Я имею в виду абсолютно всё. Не буду. — Ладно. Мои костяшки белеют от того, как сильно я сжимаю визитку, глядя, как он выходит за входную дверь. Тишина, воцарившаяся после того, как дверь закрылась, сводит с ума. — Ты и правда дочь своего отца. Я резко поворачиваюсь к Мэддоксу, он всё еще прислоняется к стойке и ухмыляется, заставляя меня забыть о нарастающей тревоге. — Яничем не похожа на своего отца, — цежу я сквозь зубы. — Как скажешь. ---------- Глава 36 Глава 36 Мэддокс К тому времени, как я заканчиваю проверять задания, смываю краску с рук, заезжаю на один из своих объектов и навещаю Рейну, я уже опаздываю на встречу с Роландом. Этот факт подтверждается его сообщением, пришедшим ровно в 7:31, в котором он указывает, что меня там нет. Моя естественная реакция — начать ехать медленнее допустимой скорости. Два человека, давшие мне жизнь, решили собрать экстренное семейное совещание. Полагаю, это результат вчерашних откровений между Рейной и тренировавшим меня человеком. Хотя в этот вечер я предпочел бы быть рядом с Рейной, пластырь нужно сорвать, и я планирую сделать это, пока рана еще не затянулась. Двадцать пять минут спустя парковщик забирает ключи, стоит мне подъехать к многоквартирному дому, когда-то «посчастливившемуся» стать моим пристанищем на несколько лет. Эту улицу занимают сказочно богатые жители Нью-Йорка: от технологических магнатов до королей недвижимости, а теперь еще и бизнесмен, рискующий потерять свое место в Ордене. Лифт поднимается на верхний этаж, где находится семейная столовая. Мария, домработница с проживанием и бывшая няня Спенсера, встречает меня, как только открываются двери. Ровно 8:04. — Мэддокс, — она сияет. — Должна предупредить: он в ярости из-за твоего опоздания. Я пожимаю плечами. — Переживет. — Идем, идем, — торопит она, провожая меня в столовую, пока я вкладываю ей в руку стодолларовую купюру. Она качает головой, хотя ее глаза светятся благодарностью. Это место выглядит именно так, как можно ожидать от дома пожилого человека, занятого в финансах и политике, лишенного какой-либо индивидуальности и ведущего сомнительную налоговую отчетность. Скульптура здесь, военная картина там, кремовые обои с панелями, хрустальные люстры и антикварная мебель из красного дерева в тон деревянным полам. Шрамы на моей спине ноют от фантомной боли, пока Мария первой заходит в столовую. — Сэр, мистер Мэддокс пришел. Очень расстроенный донор спермы сидит во главе стола, по бокам от него — Спенсер и женщина, которая нас родила. Она хмурится, глядя на меня, в то время как Спенсер бросает мне кивок и продолжает есть, словно температура в комнате не упала до минусовых значений. Неважно, врата ада скоро откроются и живо нагреют это место. — Ты опоздал, — говорит Роланд, разрезая свой стейк. — Это потому, что я не хотел здесь быть. Мария бросает на меня предостерегающий взгляд, пока Роланд хранит молчание. Она отодвигает для меня стул в противоположном конце стола — наш привычный спектакль перед святейшим высокочтимым гостем. — Если я прошу тебя быть к семи тридцати, значит, будь добр явиться к семи тридцати. Если бы не сидел так далеко, я бы заволновался из-за того, с какой силой он вцепился в нож, до побелевших костяшек. Мария наполняет мой бокал газированной водой — мой донор спермы знает, что я ненавижу ее так же сильно, как кофе. Она предлагает наложить мне еды, но я качаю головой. — Не нужно. Я не планирую оставаться. Я беру бокал и смотрю ему прямо в глаза, попивая отвратительную жидкость. Мария, должно быть, чувствует атмосферу, потому что поспешно исчезает. Я бросаю взгляд на молчаливую мать, уставившуюся в свою тарелку. Она почти никогда не говорит при Роланде за обеденным столом, если только не для того, чтобы принять его сторону. — Я вызвал… Он замолкает, когда из меня вырывается смешок. Я прочищаю горло, подняв руку. — Прошу прощения. Продолжай, пожалуйста, рассказывать о том, как ты меня вызвал. Роланд сжимает столовые приборы еще крепче, в его глазах мелькает высокомерный блеск. — Мы решили перенести дату твоей свадьбы на месяц раньше. — Неужели? — я приподнимаю бровь. — Да. Аннабель позаботится о том, чтобы детали были отправлены тебе, — говорит он, накалывая спаржу, даже не взглянув на мать. Я покручиваю бокал, наблюдая, как пузырится эта противная прозрачная жидкость. — К чему такая спешка? — Дэниел набирает всё больше поддержки среди аколитов. Дорнмонты и я считаем, что в интересах Ордена сделать всё возможное, чтобы его не избрали. Его взгляд ни разу не встречается с моим. — Ясно. — Я слегка постукиваю бокалом по столу. — Значит, это никак не связано с твоей последней попыткой убийства? Я вижу тот самый момент, когда эти два слова включают тревогу у него в голове:он знает. О да, Отец.Я в курсе. Единственный признак его волнения — малейшая заминка в движениях, когда он разрезает стейк. Столовые приборы Спенсера со стуком падают на тарелку. — Убийства? Какого убийства? — он переводит взгляд с одного на другого. — Зайди ко мне в офис завтра. Нам нужно поговорить, — говорю я ему. Это не тот разговор, который стоит вести в присутствии кого-либо из наших родителей. Спенсер сужает глаза. Мы никогда прежде не затрагивали подобные темы при нем. — Убийства случаются постоянно, — небрежно бросает Роланд. — Ты думаешь, я должен знать каждого, кто умирает? Мы смотрим друг на друга, ожидая, кто первым не выдержит. Бросить такое обвинение — риск. Не то чтобы мы с Шепардом закадычные друзья по переписке, но я решил: если он хотя бы немного тот человек, за которого я его принимаю, то захочет исправить вчерашний инцидент как можно скорее — чтобы обезопасить свою дочь и поставить своего высокочтимого святого на место. В конце концов, не каждый день один аколит убивает другого. — Полагаю, нет, — я пожимаю плечами и делаю еще глоток. — Увы, я счел, что лучше тебе услышать это от меня: я поговорил с Эби, и мы расторгаем помолвку. На самом деле я говорил с ней как раз перед тем, как прийти сюда. Мать ахает, а Роланд с грохотом опускает руку на стол. Довольно приятно видеть, как пульсирует вена у него на лбу. Старость, надо сказать, ему не к лицу. — Не знаю, какой краски ты нанюхался, сынок, но через месяц ты женишься на этой девушке. Если вздумаешь передумать, нашейсделке конец. — Сухожилия на его шее вздуваются. — Кто-нибудь может объяснить, что происходит? — настаивает Спенсер, переводя взгляд с одного на другого. — Завтра, — обещаю я, перед тем как ответить Роланду. — Тогда считай это пересмотром наших договоренностей. Свадьбы не будет, и мною больше никто не будет помыкать. Кроме того, Спенсер сам выберет, насколько глубоко он хочет быть вовлечен в дела твои и Ордена. Роланд указывает на меня ножом для стейка. — Ты глубоко заблуждаешься, если на секунду решил, что имеешь хоть какую-то власть над тем, что происходит в моем доме. — Я никогда не претендовал на власть. Однако будет крайне досадно, если аколиты узнают, что эта помолвка с самого начала была фарсом, срежиссированным их высокочтимым святым. Черт, как же трудно не улыбнуться. — Ты мне угрожаешь? Я улыбаюсь, потому что, черт возьми, до чего же это приятно. — Тебе не нужно делать ничего, что тебе не по душе, — говорю я Спенсеру. — Роланд уважает твое решение. — Он мой сын и будет делать то, что я скажу, — голос Роланда звучит тихо и смертельно опасно. Может, я бы и испугался, если бы не был единственным убийцей в нашей семье. — У меня есть достоверная информация, что было предпринято две попытки покушения на женщину, находящуюся под защитой великого магистра. — Я убил первого, кто причинил вред Рейне. С сегодняшнего дня я убью любого другого, кто попытается снова. — Думаю, Шепард говорил с тобой только о вчерашнем случае. Было бы позором, если бы он узнал, что один из клиентов Уилсона Шоу предпринял еще одну попытку покушения на её жизнь. — Второго заказа не было, — бросает он, сверля меня взглядом. Я наклоняю голову на бок. — Не было? Я сам видел, как это произошло. Человек, напавший на Рейну в доме Пэдди, был не более чем головорезом, выполняющим грязную работу своего босса. Чистая случайность, что я выяснил: этот самый босс — клиент Уилсона Шоу. — На твоем месте я бы не стал надеяться, что великий магистр легко проигнорирует такое нарушение. Один раз — это плохо. Дважды? — я качаю головой, присвистывая. — Он никогда не поверит твоему голословному заявлению. — Вена у него на лбу, кажется, вот-вот лопнет. Будем надеяться, что так и случится. — Кому он поверит? Своему любимому солдату —и будущему зятю — или человеку, которого уже однажды поймали? Лицо Роланда вытягивается. Шах и мат, сука. Деревянный стул скрежещет по ковру, когда я встаю, жестом предлагая Спенсеру сделать то же самое. — Сядь, — приказывает Роланд. Спенсер переводит взгляд с Отца на меня, в его глазах читается нерешительность. Я больше не буду делать выбор за него. Если он хочет остаться, я не стану его винить. Со временем он узнает правду, и, может, тогда решит, что хочет отдалиться от фамилии Шоу. Я подношу свой отвратительный напиток к губам и выпиваю остатки. — Наслаждайся остатком трапезы,Отец . — Сядь. На место, — чеканит он. Я разворачиваюсь и вальсирую к выходу, слыша, как он поднимается со своего места. Спенсер остается там, где сидел. — Я с тобой разговариваю. — Передавай привет Дорнмонтам. О, и передай Дэниелу, что мой голос — за него, — бросаю я через плечо. Моя фамилия по-прежнему Шоу, но я больше не часть этого дома. ---------- Глава 37 Глава 37 Мэддокс — Веди себя естественно и притворись, что меня здесь нет, — ворчит Рейна. — У меня никогда раньше не получалось игнорировать твое присутствие. И сейчас не получится, любовь моя. — Я одариваю ее строгим взглядом, так как она всё утро уклоняется от моих вопросов. — Ну и как прошел завтрак с лидером тайного общества? Жизнь изменилась? Впечатлило? Вдохновило? В среду она проигнорировала Шепарда, но, к моему удивлению, согласилась встретиться с ним парой дней позже, как только он подтвердил, что моя помолвка расторгнута без каких-либо последствий. На этой неделе мы с Рейной почти не виделись — что полная чушь, учитывая, что единственная угроза, с которой мы теперь сталкиваемся, — это жалоба в отдел кадров и маловероятная потеря стипендии, которую Шепард учредил специально для нее год назад. До открытия выставки осталась всего неделя, и я схожу с ума, пытаясь всё закончить, включая картину для благотворительного гала-вечера Тео. Помогает только то, что я наконец-то вошел в нужное состояние, чтобы четко видеть, в каком направлении двигаться с каждой работой. В последнее время наше общение с Рейной сводится к тому, что она учится в моей студии, пока я работаю. Разговариваем мы только во время перерывов на еду, и для меня этого катастрофически мало. Особенно учитывая, что наши беседы превратились в возможность для нее допросить меня обо всем, что касается Шепарда и Ордена. Что и приводит нас к сегодняшнему дню. Я пригласил ее к себе под предлогом съемки закулисных кадров для моей выставки. Она даже не догадывается, что я не собираюсь отпускать ее до завтрашнего утра. — Ну так что? — настаиваю я. Она опускает руку с камерой. — Я струсила. Доволен? Можно мы не будем об этом говорить? Я отворачиваюсь от полузаконченного холста. — Нет. Мы будем об этом говорить. — Мне нечего сказать. — Рейна снова поднимает камеру, чтобы сфокусироваться на мне, что бесполезно, ведь весь смысл этой затеи — отснять закулисье для выставки. Это довольно сложно, учитывая, что половина инсталляций — сюрприз. Ворча, она выключает камеру, кладет ее на стол, а затем опирается на него, глядя на меня с неприязнью. Мой член возбужденно дергается, когда я перевожу взгляд на ее бедра, пока она скрещивает ноги в щиколотках. Боже, как же мне не хватало их рядом. — Говори, — приказываю я. Она сверлит меня гневным взглядом. Мы оба знаем, что я не отступлю. Как бы мне ни было выгодно быть будущим зятем Шепарда, и как бы эгоистично с моей стороны ни было желать их примирения, чтобы я мог и дальше жить припеваючи, Рейна должна поддерживать отношения с отцом. Даже если он полный мудак. — Он лгал, — говорит она. — Продолжай. Я киваю, поудобнее устраиваясь, чтобы скрыть эрекцию, возникшую посреди нашего серьезного разговора. — Он инсценировал свою смерть. Она расцепляет ноги и скрещивает руки на груди. Поскольку я всего лишь простой мужчина, мой взгляд опускается на округлости ее груди. Я прочищаю горло и заставляю себя думать об умирающих котятах и случайно сломанном новеньком графитовом карандаше. — Оба факта ужасны. Пожалуйста, продолжай. — Егоникогда не было рядом. И он причинил маме боль. Мы что, забыли, что он пытал тебя? — Мы оба согласны, что он никогда не получит награду «отец года». Но он также причина, по которой твоя мама имела доступ к лучшим врачам страны, почему тебя приняли в Крессвелл в середине года, и почему он обеспечил тебе хорошую квартиру с надежной охраной… — В которую ты вламывался несколько раз. — Я не в счет, — отмечаю я, делая вид, что не замечаю, как вздымается ее грудь от тяжелого дыхания. — И он, вероятно, причина, по которой мой отец не попытался убить тебя раньше, и почему ты теперь одна из самых защищенных людей в этом городе. Она сужает глаза. — Откуда ты всё это знаешь? — Потому что я встречался с ним. У нее отвисает челюсть. —Что? Когда? — Сегодня утром, в восемь, в закусочной. Я пришел на случай, если тебе понадобится моральная поддержка — или помощь в том, чтобы его придушить. Каково же было мое удивление, когда тебя там не оказалось. — Он… — Рейна отводит взгляд в пол. — Говорил правду? — Я сам навел справки после встречи. Да. Стул скрипит, когда я поднимаюсь на ноги и притягиваю ее в свои объятия — что было огромной ошибкой, черт возьми, потому что теперь ее тело вплотную прижато ко мне, и мой член слишком остро осознает, что я мог бы войти в нее за пять секунд. — Я не прошу тебя прощать его или давать ему шанс. — Я сам не заслужил ни того, ни другого с ее стороны. — У человека с его постом много врагов, и второго шанса может просто не быть, если с ним что-то случится. Она кладет голову мне на плечо, и мое сердце делает кульбит. — Мама всегда настаивала, чтобы я дала ему шанс. Я издаю одобрительный звук, когда она стонет и прислоняется лбом к моей груди. — Это так глупо. — Она отстраняется, и я приподнимаю бровь. — Я ведь переехала в Нью-Йорк только для того, чтобы узнать всё об этом придурке. — Хочешь верь, хочешь нет, но теперь ты можешь получать информацию из первых рук. Она закатывает глаза. — Знаю, но я на него злюсь. — Вот и злись дальше. Одно другому не мешает. Держи его на расстоянии вытянутой руки, чтобы всегда можно было дотянуться. — Я пожимаю плечами. — К тому же, ты могла бы выжать из этой ситуации максимум пользы. Она игриво бьет меня по руке. — Мне не нужны его деньги. — Я могу позволить себе возить нас в Париж каждый месяц, но было бы гораздо приятнее знать, что это за счет Шепарда. Я не получил ни цента за всё то дерьмо, что делал для него. Хотя меня бесит, как мало он оставил в качестве наследства для Рейны. Признаю, львиная доля средств ушла на лечение её мамы, но он мог бы тайно пополнить счет, не нанеси это удара его финансам. — Если бы Роланд был достойным человеком, я бы, возможно, рискнул своими драгоценными нервными клетками, чтобы проводить время в его компании. Она поджимает губы. — Ты бы хотел узнать Джеймса поближе, если бы он был твоим отцом? Черт возьми, нет. Я сам подставился. Шепард завербовал меня, когда мне было четырнадцать. У этого человека явно проблемы с моралью, хотя я и сам не подарок. Дипломатичный ответ — лучший выход. — Он доказал, что готов заботиться о тебе, даже если ты всю жизнь будешь делать вид, что он умер. А теперь скажите, мисс Синага, пожалели бы вы, если бы развернулись и ушли, а он умер на следующей неделе? — Я напишу ему завтра, — неохотно шепчет она, невинно прижимаясь грудью ко мне так соблазнительно и возбуждающе, что я удивляюсь, как она до сих пор не заметила, что у меня в штанах словно заряженный пистолет. Её судьба решается, когда она одаривает меня тем самым ядовитым взглядом. Я подсел на него с самого начала. — Почему ты не мог высказать дельную мысль, не будучи при этом придурком? Рейна вскрикивает, когда я разворачиваю её и сгибаю пополам над столом, запустив пальцы в её волосы. — Что ты делаешь? — выдыхает она, опираясь руками на поверхность. — Веду себя как придурок. Я задираю юбку до талии и срываю с неё чулки, пока её задница торчит в воздухе. — Мэддокс! — Визжит она, виляя бедрами. Каждое её движение заставляет мой член невыносимо ныть. — Извиняйся. Я издаю глухой звук. — За что? — спрашивает она тем самым хриплым голосом, от которого я без ума с первого дня. Одним движением я вытягиваю ремень из брюк и связываю ей запястья. Пьянящий аромат наполняет комнату, пока я затягиваю кожу потуже, не давая её пальцам бродить там, где не следует. — За то, что назвала меня придурком. — Нет. За это единственное слово она получает резкий шлепок. Она вскрикивает от удара, и на её мягкой загорелой коже расцветает розовый отпечаток ладони. Собственнический зверь внутри меня довольно урчит, когда она сжимает ноги, а на её трусиках в центре начинает проступать темное пятно. Ей это нравится. Мои пальцы скользят по шрамам на её бедрах, пока я массирую след, оставшийся на ягодице. Поразительно, что она не напрягается и не ежится, когда к ним прикасаются. Хочется спросить, стеснялась ли она их когда-нибудь или просто научилась с этим жить. — Красивая, — бормочу я, потому что влюбился бы в неё в любом виде. Я растираю красное пятно от своей руки, любуясь контрастом цветов и формой отметины рядом с её татуировкой. — Скажите «прости», мисс Синага. Где ваши манеры? Оглянувшись через плечо, Рейна вызывающе вскидывает голову, её зрачки расширены. — Заставь меня. Черт, я люблю её. — Не хотелось бы наказывать тебя за такое поведение. Моя рука опускается на её упругую задницу, и она всхлипывает. Если и есть слово, описывающее меня, то это «садист», и оно идеально подходит к тому, как я дважды шлепаю её по другой половинке, чтобы выровнять розовые, как вишни, следы на её красивой маленькой попке. Я наматываю её длинные волосы на кулак. Другая рука мучительно медленно скользит от задней стороны её икр, изгибаясь в ложбинке между бедрами, вверх к самой вершине, где хлопковая ткань темнеет с каждой секундой, пока я оставляю её в томительном ожидании. Она судорожно выдыхает, когда я заставляю её смотреть вперед, чтобы она воспринимала мои движения только на слух и на ощупь. Я провожу по её бедрам, едва касаясь кожи под коленями. Тихий всхлип заставляет меня усмехнуться, и я повторяю движение, проводя пальцем по её киске и снова опуская его вниз по задней стороне ноги. Когда она начинает извиваться и двигать бедрами, я опускаю руку на её нежную кожу, оставляя еще один розовый след. Рейна запрокидывает голову, вскрикивая и сжимая ноги. Чтобы наверняка, я повторяю это еще три раза. — Извиняйся, — требую я. — Нет. Это её выбор. Мои движения медленные: я спускаюсь обратно по изгибам её ног к икрам, запечатлевая в памяти каждый дюйм её восхитительного тела, пока мой член уже предвкушающе пульсирует от смазки. Каждый её выдох прерывист и напряжен, и я считаю это идеальным моментом для смены тактики, каждый раз проводя по её пульсирующему клитору, когда возвращаюсь вверх. Я трижды прохожусь костяшками пальцев по клитору, а затем снова опускаюсь к икрам. Когда она —и я вместе с ней — доходим до предела отчаяния, я провожу пальцем вдоль линии её трусиков, жестоко дразня, проскальзывая под пропитанную влагой ткань. Если я не войду в неё прямо сейчас, то сойду с ума. Её трусики насквозь мокрые. Она всхлипывает и подается бёдрами навстречу моим пальцам каждый раз, когда я приближаюсь к её киске. Рейна могла бы избавить нас обоих от этих мучений, произнеся одно жалкое слово. Но мы здесь, и оба платим цену за её упрямство. Следующий шлепок сильнее других. Она вскрикивает, тяжело дыша через нос. Я сдвигаю её трусики в сторону, чтобы наконец увидеть, что там происходит. Я цокаю языком, проводя кончиком пальца по её набухшему клитору, и она вздрагивает. О, бедняжка, она чертовски течет. Она стонет, когда я разминаю её ягодицы, чтобы унять боль, но тут же возвращаю её обратно, чертовски завороженный влагой, сочащейся из киски и стекающей по внутренней стороне бёдер. Моя рука обрушивается на её кожу ещё четыре раза, чередуя ягодицы, до того как она наконец произносит простое слово, которое я так хочу услышать. — Прости, — плачет она, дрожа, как лист. Я наклоняюсь и откидываю её голову назад, чтобы увидеть её нежное лицо. — Хорошая девочка, — хвалю я, и меня накрывает новой волной желания, когда её губы приоткрываются в беззвучном стоне. — А теперь скажи:«Прости, мистер Шоу. Я больше не буду». Её глаза распахиваются, она пытается вывернуться, чтобы посмотреть на меня. Захватывающее зрелище — видеть, как её гнев испаряется в ту же секунду, как я ввожу палец внутрь. Она получает всего три движения, до того как я отстраняюсь, и ярость возвращается к ней с десятикратной силой. Рейна скрежещет зубами и тщетно пытается сбросить меня. Я повторяю снова. Её гнев смывает, а затем он возвращается с новой силой. Снова и снова я подвожу её к краю, только чтобы оставить её дрожать от ярости. — Пошел ты, — рычит она, когда я снова вынимаю пальцы. — Скажи это. —Мэддокс . Она так сладко умоляет. —Скажи это. Я тру её клитор сквозь трусики, она бьётся в моей руке, запутавшейся в её волосах. — Простите, мистер Шоу. Я больше не буду называть вас придурком. — Она четко выговаривает каждое слово. Я улыбаюсь, глядя на неё сверху вниз. Моя девочка. Я отпускаю Рейну и делаю несколько шагов назад. Она хмурится, замирая на мгновение с всё ещё связанными перед собой руками, а затем резко поворачивает голову в мою сторону, но остаётся там, где я её оставил. — Какого черта? Я усмехаюсь и киваю на предмет в углу стола. — Включи камеру, любимая. Её лоб прорезает складка от недоумения, но она не двигается с места. — Извини, что? — Не заставляй меня повторять. Я разворачиваюсь и снимаю со стойки один из своих самых больших холстов, не дожидаясь, чтобы увидеть, выполнит ли она указания. Я слышу её колебания, за секунду до того, как она издает драматичный вздох и топает выполнять то, что я сказал, бормоча себе под нос: «Придурок», пока у неё получается развязать ремень без моей помощи. Сексуально фрустрированная Рейна — это мило. Может, накажу её еще раз за такое отношение. Я устанавливаю холст на стене напротив стола. Я подготовил его еще несколько недель назад, держа сегодняшний день в уме. — Поставь штатив вон там и убедись, что он попадает в кадр. Она упирает руки в бока. — Ты серьёзно собираешься рисовать прямо сейчас? — Мисс Синага, — предостерегаю я. — Вам нужен еще один урок хороших манер? Она сужает глаза, но делает то, что велено. Она готовит свой инструмент, а я свой — использую мастихин, чтобы нанести на холст алый, шалфейно-зелёный, шоколадно-коричневый и вишнёво-розовый цвета, которые замешал прошлой ночью. Как только все краски оказываются на холсте пятнами, я поворачиваюсь и вижу, что она ждёт у камеры. — Снимай одежду. Рейна облизывает губы, после чего медленно, дразня, стягивает трусики вниз по ногам. Как раз когда я подумал, что твёрже уже быть не могу, её платье и бюстгальтер падают на пол, и она остаётся стоять, не имея на себе ни нитки, чтобы спрятаться от меня. Я улыбаюсь про себя, заметив все ярко-розовые отпечатки ладоней, покрывающие её ягодицы. Мне стоит начать оставлять их там почаще. — Иди сюда. Убедись, что запись идёт. В глазах Рейны мелькает паника. — Но я же голая. —Иди .Сюда . Она кусает губу в нерешительности, но подходит к середине комнаты. Мягко положив руку ей на плечо, я разворачиваю её так, чтобы камера запечатлела каждый дюйм её божественного тела. Если кто-то наткнётся на эту запись, я вырву ему глаза и заставлю их сожрать. Никто, кроме меня, никогда не увидит её такой. Резкий вдох — единственная реакция, которой я добиваюсь, когда убираю её волосы с плеч и собираю в тугой пучок резинкой, украденной из её комнаты глубокой ночью. Я опускаю губы на гладкую кожу, целуя дорожку от места за ухом до кончика плеча. Она чертовски опьяняет. Звук, больше похожий на звериный рык, вырывается у меня из груди, когда я обхватываю её талию ладонью, чтобы покрыть пальцы её влагой. — Пожалуйста, Мэддокс, — жалобно стонет она, двигаясь так, чтобы прижаться своим задом к моему члену. Мои пальцы сжимаются на её горле, заставляя откинуть голову назад, и я шепчу ей в ухо: — Я позвал тебя сюда, чтобы запечатлеть процесс создания искусства. Положи руки на холст, чтобы я мог творить. Я отпускаю её, делая шаг назад, чтобы она могла действовать сама. Рейна скептически поглядывает на холст. — Мне обязательно касаться масляных красок? — морщится она. — Этоакрил . — Слово звучит для меня как ругательство. — Специально для тебя. Глубоко вздохнув, она прижимает ладони к холсту. Её киска дрожит в предвкушении, пока я отхожу в сторону, чтобы расстегнуть рубашку и снять брюки вместе с бельём. Мой член высвобождается, возбужденный и сочащийся от всех этих терзаний. Придвинувшись ближе, я провожу головкой вдоль её киски. Это чертова пытка. Мне требуется весь мой тающий самоконтроль, чтобы удержаться и не войти в неё немедленно. — Слушай, что будет дальше. Я буду трахать тебя. Ты будешь кричать. И ты будешь очень,очень хорошей девочкой для меня — назовешь моё имя, когда кончишь. — Мой голос звучит как надрывный хрип. — А теперь скажи:«Да, мистер Шоу». Она вздрагивает, когда я шлепаю её еще раз, размазывая краску. — Да, мистер Шоу, — стонет она. Нить, сдерживающая меня, рвётся, и я вхожу в неё до самого основания — нагло, черт возьми, без разрешений. Она принимает меня полностью, и я едва не теряю сознание. Чертовски божественно. Она опирается на предплечье, а другая рука скользит по краске, оставляя широкие дуги и резкие, четкие мазки, пока принимает меня целиком. Я вхожу в неё мягко и мучительно медленно, целуя каждый позвонок, потому что она заслуживает нежности. Чтобы с ней обращались как с бесценным артефактом. Как с сокровищем, которому нужно поклоняться. Ей нужно знать, что я демон в обличье человека, но я никогда не причиню ей вреда. Если её не будет рядом, я перестану существовать. Я бы искал её в каждой жизни, потому что без неё ничто не имеет смысла. Нет. Я не могу так. Мне нужно видеть её. Рейна вскрикивает, когда я выхожу из неё и разворачиваю к себе. Мои губы впиваются в её, заглушая выдох; я прижимаю её спиной к холсту, заставляя обхватить меня ногами. Я вхожу в неё, не давая прийти в себя, трахая так, словно сама судьба выбрала эту женщину стать моей погибелью. Мои руки блуждают по её телу: от талии к груди, к изгибу шеи, затем к испачканным краской волосам. Рейна вцепляется в мою расстегнутую рубашку, неспособная отпустить. — Мэддокс, я… — она царапает меня, ударяя по холсту позади, и тут же снова вцепляется в меня, размазывая краску по нам обоим. Её зубы вонзаются в мои губы до крови. — Ты знаешь, как трудно было каждый день не затаскивать тебя в свой кабинет и не трахать на диване до тех пор, пока ты не разучишься говорить? Её ответ — спутанный набор бессвязных слов, сдавленных прерывистыми стонами прямо мне в губы. Её карие глаза туманятся: она видит меня, но взгляд совершенно расфокусирован. Она потеряна, и кажется, что единственное, что она знает, — это каково быть поглощенной мной. Я хочу обладать каждой её частицей. Даже теми, что она пока не готова отдать или думает, что мне не нужны. Моя жизнь состоит из неё, и только из неё. Смерть для меня ничего не значит, пока я буду гореть в аду, чувствуя ее вкус на своём языке. Мои толчки становятся неистовыми. Её сжимающаяся киска заставляет пятна плыть перед моими глазами. Она сдавливает член так сильно, что кажется, он может сломаться. Ничто не сравнится с тем, как завораживающе она сдается. Она дрожит и содрогается, выкрикивая моё имя, словно я — единственное, что существует в её сознании. Я чувствую её оргазм своей проклятой душой. И всё записывает плёнка. Холст скрипит, когда я продолжаю, не давая ей ни секунды, чтобы прийти в себя. Она не просто искусство; она богиня, возведенная на алтарь, чтобы я мог принести себя в жертву во имя поклонения. — Моя преданность тебе сделала меня смертельно опасным, — шепчу я, хотя она слишком потеряна, чтобы услышать меня. Мои губы встречаются с её, чтобы она могла почувствовать вкус того ущерба, который нанесла мне. Я хочу быть неотъемлемой частью неё. Хочу, чтобы у неё всегда была частичка меня, и чтобы она знала: нет ни секунды, когда бы она не была в центре моих мыслей. Слово«любовь» недостаточно сильно для того, что я чувствую. Это безумнейшая одержимость, сводящая мужчину с ума. Рука Рейны скользит под мою рубашку, размазывая сырую краску по моей талии, когда она тянется к спине. Я перехватываю её запястье и удерживаю над головой, не давая испортить этот момент.Не стоило развязывать ей руки. — Сними рубашку, — стонет она, глядя на меня глубокими карими глазами, всплывающими в памяти перед сном. Я качаю головой. Я сделаю всё, что она захочет, но только не это. Я не позволю ничему разрушить то, что между нами. — Пожалуйста. — Она тянет за воротник. Никогда бы не подумал, что кто-то может иметь надо мной такую власть. Как только одежда исчезнет, она увидит правду о том, что Орден сделал со мной. Все эти мерзкие, порочные шрамы, нанесенные людьми, которые должны были заботиться обо мне. Что я не замученный художник, а ходячая трагедия. Я роняю голову в изгиб её шеи и обнимаю её. Я не сниму рубашку, но не могу помешать ей узнать правду. Когда она узнает, я не хочу видеть жалость на её лице. Поэтому, когда её руки движутся под рубашкой по моей спине, я забираю мягкую кожу её шеи в рот, притворяясь, что мы в мире, где она не знает, что я — лоскутное одеяло из шрамов. Покрытый ожогами и порезами с тех времен, когда быть самим собой было несбыточной мечтой глупца. Я ненавижу эти чертовы отметины всей душой. Каждый день я просыпаюсь и засыпаю, нося на себе постоянное напоминание о том, что меня вывели для жизни под чьим-то каблуком. Не хочу, чтобы Рейна видела во мне слабость. Она напрягается, и я прижимаю её крепче: если я потеряю из-за этого хотя бы часть её, то хочу хотя бы знать, каково это — быть полностью целым хоть недолго. Рейна продолжает водить пальцами по моей спине, несмотря на то, как яростно я вхожу в неё, надеясь, что смогу заставить её забыть об их существовании. Я никогда не буду так совершенен, как она. Однажды она поймет, что я никогда до конца не сбегу из прошлого. И тогда она перестанет смотреть на меня так, словно я — тот, кто повесил солнце в небе. В груди образуется пустота, когда она отталкивает меня. Жаль, что я попросил её поставить камеру, чтобы запечатлеть момент, когда всё рушится. Она берет моё лицо в свои ладони и смотрит мне в глаза. А затем целует меня. Она целует меня, и я едва не ломаюсь, потому что она не должна целовать меня так, как целует сейчас. Так, будто это просто шрамы и ей плевать на то, какой груз они несут. Я запутываю пальцы в её волосах, чтобы углубить поцелуй, но она отстраняется и хрипло шепчет: — Пожалуйста, не останавливайся. Это меня добивает. Я хватаю её за бёдра и вхожу в неё, как человек, окончательно потерявший человечность. Она запрокидывает голову, вскрикивая и впиваясь ногтями мне в спину. Ей без разницы, что я навсегда останусь носить на коже следы своего гнилого детства. Я не заслуживаю её, но как же сладко быть эгоистом. Стоны Рейны становятся всё неистовее, она мечется, сжимая мой член своей киской. Она не сводит с меня глаз, хотя веки у неё подрагивают, а голова мотается из стороны в сторону, напряжение стало невыносимым. Когда она кончает, я срываюсь в бездну вместе с ней. Я смотрю, как она переживает свой оргазм, зажмурившись в полном блаженстве и выкрикивая моё имя. Раскаленный экстаз плывет по моим венам, когда я изливаюсь в неё, наполняя до краёв, пока во мне не остается сил, чтобы дать что-то ещё. Я никогда не смогу забыть этот вид. Краска на всём её теле делает её только прекраснее. Я отказываюсь выходить, довольный тем, что могу держать Рейну, пока всё ещё похоронен внутри неё. Только когда её затуманенные глаза находят мои, я осторожно отлепляю её от холста, чтобы отнести в ванную. Моя грудь расширяется, когда она обвивает руками мою шею и прижимается щекой к плечу. Включив горячую воду, я снимаю рубашку и шагаю внутрь, когда в комнату вырывается пар. Краска стекает со спины Рейны, течёт по её волосам, делает воду мутной и спиралью уходит в слив. Еще больше смывается под моими пальцами, когда я вожу ими кругами по её коже, попутно обводя татуировку дракона, извивающуюся вдоль позвоночника. — Ты можешь стоять, любовь моя? — тихо спрашиваю я, когда смываю всё, до чего могу дотянуться. Она кивает, медленно отстраняясь. Меня убивает необходимость отпустить её, но это не стоит риска случайной травмы. Осторожно выходя из неё, я опускаю её ноги на пол и придерживаю, на случай если она потеряет равновесие. Теплая ладонь обхватывает мою руку, когда я тянусь за мылом, чтобы продолжить мыть её. Её губы приоткрываются при виде множества женских средств, которые я для неё купил. Она не задаёт вопросов, потянувшись за мылом у меня за спиной. Я с тревогой и изумлением наблюдаю за тем, как она подставляет меня под горячие струи воды и выдавливает порцию средства себе на руку, чтобы вымыть меня так же, как я мыл её. В горле застревает ком, стоит ей коснуться меня с такой нежностью, подобающей человеку, такому же ценному, как она сама. Всё, что я хочу сказать, замирает на языке. Мышцы напрягаются, когда она жестом просит меня развернуться. Каждая клетка тела кричит: откажи ей, потому что видеть повреждения — это одно, а чувствовать их — совсем другое. Её мягкий взгляд встречается с моим, и одним этим взглядом она заставляет умолкнуть все голоса в голове. Я раздуваю ноздри и поворачиваюсь, обнажая спину, чтобы она увидела раны, оставленные моим отцом и Орденом. Я пытаюсь уловить хоть какие-то изменения в её дыхании. Но когда её рука ложится на моё изувеченное тело, она очищает спину с той же деликатностью, с какой прикасалась ко всему остальному. Мои мышцы расслабляются, глаза сами собой закрываются. Быть понятым — значит познать близость . Вот что она сказала мне при первой встрече. Теперь я это понимаю. Я разворачиваюсь и прижимаюсь лбом к её лбу. Не знаю, как я жил без неё раньше. — Что случилось? — спрашивает она, обводя контуры моего лица. Я целую её запястье изнутри. — Меня не просто сделали убийцей. Меня вбили в это состояние побоями. Рейна, должно быть, видит то, что я отчаянно пытался от неё скрыть, потому что её следующие слова меня опустошают: — Тебе нечего стыдиться. Из груди вырывается невеселый смешок, и я откидываюсь на стену душа. — Уверяю тебя, я чувствую совсем не стыд. А вот они, блять, омерзительны. — Это твоя история. — Да, и это чертовски омерзительная история. — Я качаю головой, увеличивая расстояние между нами. Терпеть не могу, что она видит меня таким. — Я словно монстр. —Монстр на поводке. Она обвивает руками мою талию, не давая отойти. — Ты защитник. Иногда монстры и защитники — это одно и то же. Я смотрю на неё, снова потеряв дар речи. Я знаю её так же хорошо, как она знает меня. К черту всё. Мои губы впиваются в её, и я заключаю её в объятия. Неужели она думает, что может сказать такое и не разрушить маску, которую мне приходилось носить? Только Рейна когда-либо увидит эту мою сторону. Если я демон, то создам ад специально для нас двоих. — За что это? — выдыхает Рейна, когда я наконец отрываюсь от неё, чтобы глотнуть воздуха. — Я решил, что снова буду вести себя как придурок. Хочу видеть вас на кровати, стоящей на четвереньках, в течение следующих десяти секунд, мисс Синага. Иначе ваша задница будет настолько красной, что твыы не сможете сидеть на экзамене. Лукавая усмешка кривит её губы. — Слушаюсь, мистер Шоу. ---------- Глава 38 Глава 38 Рейна — Спасибо. — Я выдавливаю улыбку, отдавая пальто гардеробщику, и дрожу — то ли от холода, то ли от волнения. Я провожу влажными ладонями по черному платью, стараясь сделать вид, что просто расправляю складки. Я уже сбилась со счета, сколько раз была на открытии художественных выставок, но впервые меня тошнит от нервов. Выставлять свои работы легче не становится. А сейчас даже хуже, ведь я начала записывать Мэддокса в процессе творчества, когда все картины были уже почти закончены. Несмотря на его заверения, что я зря паникую, меня не покидает страх, мол люди решат, что я халтурила. Вокруг ходят люди в костюмах и платьях, стоящие, вероятно, больше, чем я зарабатываю за месяц. Я узнаю некоторых — это критики или художники, которые посещали показы мамы. Странно осознавать, что кто угодно из присутствующих может быть связан с Орденом. И кто угодно здесь может по пьяни сказать мне, насколько ужасны эти видео. С самого прихода я намеренно избегала смотреть на экраны, расставленные в фойе. Мой взгляд соскальзывает всего на миг, и я вижу нечто такое, от чего паника взлетает на новую высоту. Люди обходят меня стороной, разбирая напитки и канапе у официантов, пока прогуливаются по выставке, но я не могу пошевелиться, видя, как он пробирается ко мне. — Рейна, рад тебя видеть, — здоровается папа —Джеймс . Я до сих пор не решила, как к нему обращаться. Последнюю неделю я использую то одно, то другое. Я последовала совету Мэддокса и согласилась встретиться с отцом. Всё прошло… на удивление хорошо. Мы всё время рассказывали истории о маме, и пусть это не восстановило мостик между нами, приятно поговорить с тем, кто знает её так же хорошо, как я. Общие темы — безопасная почва для начала. Между нами возникает неловкий холодок, когда он кладет руку мне на плечо — как я могу предположить, в знак привязанности. Я прочищаю горло и переминаюсь с ноги на ногу, когда он убирает руку. — Что ты здесь делаешь? Художественная выставка — последнее место, где я ожидала его увидеть. По словам Мэддокса, никто из его родителей сегодня не придет. Если раньше я считала его высокомерным придурком, то это ничто по сравнению с тем, насколько он заносчив сейчас, когда его отец оказался в черном списке из-за моего. Я бормочу быстрое «спасибо», когда официант предлагает мне бокал шампанского. Отец смотрит на меня с беспокойством, когда я запрокидываю голову и залпом выпиваю напиток. Жидкая храбрость — единственное, что поможет мне пережить этот вечер. — Я не пропустил ни одной выставки Мэддокса с тех пор, как он был мальчишкой, — отвечает он. — Оу. Я не должна расстраиваться из-за того, что Джеймс был рядом с Мэддоксом, ну, в каком-то смысле. И всё же от этой мысли у меня сводит желудок. — Это мило, — добавляю я, потому что не знаю, что ещё сказать. — Мисс Синага. Я поворачиваюсь на глубокий голос и едва не проваливаюсь сквозь землю. Мэддокс в смокинге — это, пожалуй, моя погибель. Ткань сидит идеально, облегая его фигуру так, что мне хочется обхватить его ногами. С одной рукой, небрежно засунутой в карман, он излучает сексуальность. Его глаза темнеют, когда он переводит взгляд на меня. Медленное изучение заставляет мою температуру подняться на десять градусов, становясь еще выше, когда его взор останавливается на ложбинке груди, выглядывающей из-под выреза сердечком. Щеки заливает румянец. Мой профессор беззастенчиво разглядывает меня на публике. Я вздрагиваю, когда папа откашливается. — Мэддокс, нам нужно поговорить о работах, которые ты сделал с моей доч... — Я забираю вашу дочь, спасибо, — прерывает его Мэддокс, кладя теплую руку на оголенную кожу моей спины, чтобы увести меня. — У нас завтра ужин, верно? — окликает меня отец. Оглянувшись через плечо, я нерешительно киваю. Общие темы — безопасная почва для начала. Я иду рядом с ним, слегка пошатываясь — то ли от алкоголя, ударившего в голову, то ли от туфель Кими, которые я зря решила надеть. Платье на мне вовсе не роскошное. Мэддокс настаивал, чтобы я взяла его кредитку и купила что-нибудь на вечер, но это платье три года пылилось в шкафу в ожидании особого случая. Мама купила его для меня до того, как папа инсценировал свою смерть, а после её ухода я думала, что никогда не надену его — казалось, в моей жизни уже не случится ничего хорошего. И вот сегодня днём я надела это платье, уложила волосы, позволила Кими сделать макияж и обула туфли, выходящие за рамки моей зоны комфорта, потому что это новая глава. Рост никогда не бывает комфортным или лёгким. Если бы это было так, каждый стал бы лучшей версией себя. Кончики пальцев Мэддокса чуть заметно ныряют под ткань моего платья в тайном проявлении близости. В глубине его горла раздается одобрительный звук. — Без колготок? — И без трусиков. Зеленые глаза вспыхивают восторгом, он подмигивает и берет со стойки регистрации буклет, чтобы отдать его мне. Месяцами Мэддокс держал название коллекции в секрете. Вид крупных букв на обложке вызывает странное волнение в груди. «Бессмертие» . Мы останавливаемся, не дойдя до порога выставочного зала. — Частная экскурсия? Ты меня балуешь, — улыбаюсь я, чувствуя, как шампанское начинает действовать. Мягкая улыбка трогает его губы. — Помнишь, что я тебе говорил? Я хмурюсь. — О чём именно? — Обо всём. — Ого, ну конечно. Я прекрасно знаю, что ты имеешь в виду. Разумеется. — Я закатываю глаза, но в животе поселяется тревога. Беспокойная складка на его лбу заставляет меня призадуматься. Могу себе представить, под каким давлением он находится после того, как критики годами высмеивали его работы. Сколько я его знаю, он всегда держал при себе любые опасения по поводу подобных событий. — С тобой всё в порядке? — спрашиваю я. Вздохнув, он слегка кивает и протягивает руку, приглашая меня войти первой. Его таинственность по отношению к деталям выставки заставляет моё сердце замирать от волнения. Я глубоко вдыхаю, крепче сжимаю ножку бокала с шампанским и переступаю через открытые двери. Плавные звуки скрипки и фортепиано из угла зала смешиваются с гомоном людей, собравшихся вокруг каждой инсталляции. Фотографы и видеооператоры снуют по залу, фиксируя вечер, снимая разговоры и выражения лиц — надеюсь, это будет восторг. Картины Мэддокса и другие смешанные техники развешены на стенах и перегородках зала, а его скульптуры расставлены так, чтобы люди могли свободно перемещаться от одной работы к другой. Мой взгляд падает на скульптуру под прожектором в центре зала. Я вспоминаю, как видела её в мастерской Мэддокса в тот день, когда мы ездили в музей Халенбек. Тогда она была ещё далека от завершения, но видеть её сейчас, выставленную на всеобщее обозрение… это нереально. Женщина спит в воде, окруженная ложем из…пионов . Она лежит на боку, используя руку и кувшинку как подушку. Даже без какой-либо краски на гипсовой скульптуре её лицо выглядит безмятежным, словно она за много миль от всех опасностей мира. Моё сердце сжимается. Я чувствую её покой. Это не похоже ни на что из того, что Мэддокс создавал раньше. Он известен темными темами, которые вплетает во всё, что делает. Он всегда старался вызвать печаль, отвращение или ярость, но никогда — умиротворение. Медленно я обхожу скульптуру, чтобы посмотреть, что у неё на спине. Крылья . Большие, жилистые крылья лежат на воде, а роговидные выступы тянутся от верхушки позвоночника вниз к хвосту, обвивающему ногу. Мой пульс учащается, пока я осторожно приближаюсь к табличке. Каким-то образом я заранее знаю, как будет называться эта скульптура, даже не глядя на неё. Слёзы подступают к глазам, когда я читаю выгравированные слова:«Маленький дракон» . Я резко оборачиваюсь в поисках Мэддокса, но его нигде нет. Вместо этого моё внимание привлекает стоящая рядом скульптура — та самая, которую я видела в его студии, когда очнулась после сотрясения. Зелёный двухголовый змей обвивает косу, пристегнутую к спине женщины, плачущей розовыми слезами. Ядовитый плющ обвивает её руку, указывающую в небеса. Смесь доспехов и шелка покрывает её тело, оставляя открытой зияющую дыру в груди. «Стойкость и Смерть». У стены висит картина: ангел, стоящий на краю обрыва с серафимоподобными крыльями. Когда я видела её раньше, лицо было не прописано, но теперь она… Картина — это я. Я — этот ангел.Я — та, кого изобразили глазами влюбленного. Под полотном — два слова:«Моя муза» . Слеза срывается с ресниц. Он написал меня как обещание и подписал как признание. Я перехожу к следующей картине и замираю: мужчина вонзает копье в улей, ступая по мертвым пчелам, устилающим землю. На губах играет легкая улыбка, когда я читаю название:«Освобождение» . Каждая работа на выставке — дань уважения мне: женщина, истекающая кровью на хризантемы того же вида, что вытатуированы у меня на бедре; девушка, вонзающая кинжал в гору черепов; даже леди с такими же волосами, как у меня. Я хожу по залу, замечая отсылки к вещам, которые, как мне казалось, он и не должен был заметить. Я — его экспонат. Мои руки дрожат, когда я возвращаюсь к скульптуре «Маленький дракон» и открываю буклет. На обложке название коллекции на фоне темной чешуи. Перевернув страницу, я приоткрываю рот, читая единственное, что написано на развороте: ㅤㅤㅤㅤ Моей музе, Быть любимой художником — значит стать бессмертной. Это для тебя. Твой навсегда, Мэддокс Шоу ㅤㅤㅤㅤㅤ — О чём задумалась? Я разворачиваюсь и вижу позади Мэддокса; он выглядит застенчивым, словно боится, что я не сочту эту коллекцию шедевром. — Я люблю тебя, — выпаливаю я первое, что приходит в голову. Терпеть не могу, что лишена возможности его обнять. Ненавижу, что не могу поцеловать его, чтобы он понял, как много это для меня значит. Ненавижу, что наши отношения должны оставаться в тени, пока я не получу дорогую бумажку, подтверждающую, что я достаточно квалифицирована, чтобы заниматься любимым делом. Его глаза загораются, будто груз всего мира упал с моих плеч, и на лицо возвращается его самоуверенная ухмылка. — Ещё бы. Я отрывисто смеюсь, чувствуя, что даже если бы сейчас упал метеорит, это не имело бы никакого значения. — Не собираешься сказать то же в ответ? — Я не могу сдержать улыбку, расползающуюся по губам. Он переносит вес тела, сокращая расстояние между нами — всё ещё слишком большое, как по мне. — Полагаю, я показал это раз пятнадцать, — говорит он, имея в виду количество работ на выставке. Я тоже делаю шаг вперед, практически напрашиваясь на скандал. — Всё равно скажи. Я не самый проницательный наблюдатель. Когда его улыбка сравнивается по силе с моей, я клянусь, небеса разверзлись. — Ради тебя я убил множество людей. Ради тебя травил добрую половину преподавательского состава. Создал и посвятил тебе целую коллекцию, потому что ты поглощаешь каждую мою мысль. Только ты вдохнула в меня жизнь. Поэтому позволь мне сказать просто: я тоже люблю тебя, Рейна. — Он делает паузу, и его улыбка становится порочной. — А теперь, если будешь так любезна пройти со мной в подсобку, мне нужно увидеть, как твоё платье смотрится на полу. — Мэддокс, — шиплю я. — Это же твой вернисаж! — Мне казалось, я ясно дал понять, что ты для меня на первом месте, — шепчет он. — Как я и сказал: после вас, мисс Синага. Не бывает неудачного времени для частных уроков. ---------- Эпилог Эпилог Рейна Десять лет спустя — Дыши глубже и... — Перестань говорить мне успокоиться, — огрызаюсь я на Мэддокса. — Яспокойна . Меня сейчас стошнит. — Да, ты выглядишь как само олицетворение спокойствия. Он перехватывает мою руку, когда я подношу её к губам, чтобы взяться за свои бедные ногти. Эта привычка появилась у меня три года назад, когда я начала работу над проектом. «Прикосновение смерти» поглощало каждую секунду моей жизни в последнее время. Мне становится дурно от мысли обо всех, кто будет смотреть фильм, и о тех отзывах, которые они оставят потом. Сразу после моего выпуска Мэддокс надел мне кольцо на палец, и мы переехали в Калифорнию, когда я устроилась ассистентом на телешоу. Затем, спустя много-много других помощнических должностей, мне удалось получить работу сценариста для студийного фильма ужасов. Перенесемся в сегодняшний день: мое имя указано в качестве режиссера «Прикосновения смерти» на IMDb. Может, это и не главный релиз года, но моё имя там, в сияющих огнях. Я не ожидала, что буду режиссировать что-то хоть отдаленно романтическое, и всё же я здесь, собираюсь на премьеру фильма о серийном убийце, влюбившимся в свою жертву. Настоящее чудо, откуда я черпала вдохновение. Откинувшись на подголовник лимузина, я тереблю браслет, который раньше носила мама. Я хотела, чтобы она была здесь на моем официальном дебюте. — Всем он понравится, — повторяет Мэддокс уже, наверное, в миллионный раз. — Я люблю тебя, и твоё мнение значит для меня всё. Но ты предвзят. Ничто из того, что ты говоришь, не считается. Он усмехается, расстёгивает мой ремень безопасности и пересаживает меня к себе на колени. Я лихорадочно перевожу взгляд в переднюю часть лимузина, чтобы убедиться, что перегородка всё ещё поднята. — Если кто-то скажет что-то негативное, я всегда могу их убить, — предлагает он. Я бью его в грудь. — Ты не можешь ходить и убивать людей только за то, что у них есть свое мнение. Пожав плечами, он целует меня в плечо. — Я бы сделал это ради тебя. Я сжимаю его руку, потому что, если не сделаю этого, то сдеру кожу вокруг ногтей. Мне нужно выпить. Срочно. Я решаю отвлечься, поглаживая седые волосы, начавшие появляться на висках у Мэддокса. Не стоит удивляться, что мой старый профессор так хорошо сохранился. Через несколько минут мы подъезжаем к театру, где проходит премьера. Фотографы уже наготове перед входом, снимают актёров и различных знаменитостей категории «А» и «Б», которые почему-то решили прийти. Мэддокс выходит первым и протягивает мне руку. Папарацци приходят в бешенство, когда понимают, кто прибыл. На мгновение я уверена, что они начнут выкрикивать имя Мэддокса, ведь он не сходит с заголовков газет и стремительно взлетел в мире искусства, став не менее известным, чем Баския. Никого никогда особо не волновало мое существование на премьерах. Меня это вполне устраивает, потому что я предпочитаю быть за камерой и позволить кому-то другому насладиться минутой славы. Но в этот раз никто не зовет Мэддокса. Все выкрикивают мое имя. Даже актеры и съемочная группа машут мне. Это кружит голову. И вызывает нешуточную тошноту. Мэддокс ободряюще сжимает мою руку, и я натягиваю на лицо улыбку, от которой болят щеки. Я никогда не привыкну позировать перед камерами или вести светские беседы с незнакомцами. Под слоем тревоги и паники восторг вышибает у меня дыхание. Это происходит на самом деле. Я знаю, что мама здесь, со мной, в духе — околачивается там же, где и папа, и рассказывает всем своим призрачным друзьям, что её дочь — знаменитый режиссер. Я дышу чуть свободнее, когда камеры остаются позади и суматоха стихает. До тех пор, пока воздух не выбивает из легких, а меня не впечатывает в Мэддокса. Последовавший за этим пронзительный визг бьет по перепонкам и сотрясает мозг в черепной коробке. Меня дергают назад, чтобы тут же получить удар в живот — аккурат в беременный живот. Люди оглядываются на нас, когда Кими начинает кричать: — Это моя лучшая подруга! Мои щеки горят от того, как она сияет. Оуэн оттаскивает её, прежде чем она успевает нанести еще больший ущерб или разорвать мое до неприличия дорогое платье. — Ты справилась, стерва! — Визжит она. — Если бы не это, — она указывает на свой внушительный живот, — мы бы сегодня напились до беспамятства. — Я мечтаю о кровати, — ворчу я, не переставая улыбаться. Не успевает Кими сказать что-то еще, как меня стискивают в объятиях, от которых позвонки встают на место с щелчком. Папа так же быстро отпускает меня, отступая назад и возвращая на лицо свою маску. Он откашливается. — Твоя мама очень гордилась бы тобой. Я горжусь тобой. О боже, кажется, я сейчас расплачусь. Кими бросается вперед, махая перед глазами. — Мы не можем испортить твой макияж. Я смеюсь, глядя на всех, кто поддерживал меня на каждом шагу и стал моей семьей, когда умерла мама. Кто-то еще зовет меня по имени, и Мэддокс идет следом, пока я разговариваю. Он навсегда останется моим телохранителем. Чем больше льется алкоголь, тем шумнее становится в зале. У меня уже болит лицо от постоянных улыбок и смеха в компании людей, с которыми мы вместе трудились, воплощая мою мечту в реальность. Большая часть актерского состава остается в фойе, пока мы направляемся в зал смотреть фильм. Мы с Мэддоксом видели его уже сотню раз. Кими, Оуэн и папа садятся на задних рядах среди незнакомых мне людей, а Мэддокс остается рядом, время от времени нежно поглаживая мою руку, безмолвно напоминая, что он всегда готов меня поддержать. Когда начинается фильм, мне кажется, что я умру. Не уверена, что смогу пережить, если кто-нибудь выйдет из зала. Мэддокс наклоняется ко мне за секунду до того, как серийный убийца расправляется со своей первой жертвой. — Я забыл спросить, указала ли ты меня в титрах. Я бросаю на него испепеляющий взгляд, закусывая губу, чтобы сдержать расползающуюся по лицу улыбку. Все, кто видел эту сцену, хвалили ее постановку, ведь именно её я контролировала больше всего. Я хотела, чтобы каждая мельчайшая деталь была доведена до совершенства и соответствовала картинке в моей голове, и Мэддокс не подвел. Несколько человек расстались с жизнью ради моих творческих поисков. Всякий раз, когда на меня обрушивается вдохновение, Мэддокс выслеживает одну из присмотренных им жертв и совершает убийство в точности по моей задумке. Затем он привозит меня полюбоваться последствиями нашего искусства. Подумаешь, немного любви, страсти и легкой расчлененки? Мы идеальная пара из ночных кошмаров. Мы с Мэддоксом отлично работаем вместе. Я его муза, а он моя. Меня всегда завораживала смерть. Как хорошо, что я вышла замуж за серийного убийцу. ㅤㅤㅤㅤㅤ КОНЕЦ ----------