Реставратор 3
Гоблин MeXXanik, Николай Некрасов

Алексей принял решение не отпираться от визита в кафе, но и не признавать в присутствии жрецов ОКО, что украл демона из рамы. Он предложил Горину и его коренастому напарнику войти в дом, провести осмотр мастерской, уверенный, что у них нет ордера и они не посмеют превысить полномочия. Высокий жрец-дознаватель лениво перебирал инструменты на столе, а ищейка молча обнюхивал пространство, пока взгляд жреца не задержался на лестнице, где мгновение назад стояла призрачная графиня. Алексей улыбался, шутил, предлагал кофе, пока внутри него сердце колотилось так, что пришлось потом активировать плетение спокойствия, когда гости, наконец, ушли.

Он хочет казаться обычным реставратором, выпускником провинциальной семинарии, попавшим в столицу по счастливой случайности. За этой маской скрывается дар, который Синод приравнивает к ереси: он видит призраков, улавливает демонов, вплетает в вещи силу, не прибегая к жреческим ритуалам. Его мастерская — прикрытие, в доме укрыт призрак, чье существование он тщательно охраняет. Он неудобен всем: жрецам, потому что врёт им в лицо; начальству Синода, потому что его методы не вписываются в регламент; самому себе, потому что каждый новый секрет отягощает жизнь, которую он строит из лжи.

Алексей теряет покой и безопасность, которые так долго культивировал. Жрецы ОКО вернутся с ордером, ищейка почувствует графиню вновь, а дом подвергнут очистке — ритуальному уничтожению призрака, к которому он уже успел привязаться. Между тем новое дело жандармерии втягивает его в круговорот краденого оружия и убийств, где на каждом шагу возникают следы одержимых вещей. Кто-то из теней знает его тайну и готов использовать её против него.

====================

Глава 1 Опасные разговоры

Глава 1 Опасные разговоры
Я остановился, с удивлением взглянул на пришлых:
— Простите, с кем имею честь… — начал я, хотя уже прекрасно догадывался, кто передо мной стоит.
Высокий вежливо улыбнулся:
— Простите, где мои манеры, — миролюбиво сказал он. Неторопливо сунул руку в карман тонкого пальто, вынул удостоверение, раскрыл его и показал мне.
— Горин Петр Васильевич, — пробормотал я, читая текст. — Старший жрец-дознаватель ОКО.
Мужчина кивнул:
— Итак, я повторяю вопрос, — лениво произнес он, убирая удостоверение в карман. — Зачем вам понадобился демон из рамы в кафе «Кофе и пирожки»?
Секунду я смотрел на него, тщательно выдавая на лице выражение искреннего непонимания. Отпираться, что я был в том кафе, не имело смысла. Меня наверняка видела официантка. Она и дала сотрудникам самое подробное описание, как я выгляжу. Если начну отпираться, они вполне устроят очную ставку, и она меня опознает. Значит, придется действовать тоньше.
— Демон из рамы? — произнес я после паузы — Увы, господа, я не сотрудник ОКО, а простой реставратор. Как я мог почуять демона? И тем более взять его под контроль?
Гости переглянулись:
— Официантка из этого кафе вспомнила, как вы приходили к ним на обед, — ответил высокий терпеливым голосом, словно заранее знал, чем кончится разговор. И что я обязательно признаюсь, просто тяну время, чтобы отсрочить неизбежное. — Вы заходили в туалет, как раз там и висело зеркало в одержимой раме. А потом фрагмент, в котором был заточен демон, волшебным образом исчез.
Значит, я был прав. И официантку уже допросили. Поэтому я задумчиво потер подбородок, а затем произнес:
— Но никакого демона я не видел и тем более не забирал. Понятия не имею, о чем вы.
Высокий спокойно смотрел на меня:
— Понятия не имеете, — повторил он.
— Именно, — ответил я. — Повторю: я простой реставратор, который дает вторую жизнь старинным вещам. И по инструкции, если почувствую присутствие потустороннего или замечу странности и паранормальную активность, то должен вызвать жрецов ОКО. Правда, по счастью, такие предметы мне пока не попадались. Вы можете зайти в мой дом, чтобы убедиться, что никакого демона я там не прячу.
Перевел взгляд на коренастого, который стоял в нескольких шагах позади товарища и молчал, изучающе глядя на меня.
Высокий покосился в сторону дома.
— Если позволите, — ответил Горин после паузы.
— Прошу.
И зашагал к дому. Гости последовали за мной.
Я открыл калитку, пропуская пришлых на территорию. Прошел по дорожке, чувствуя, как между лопаток ползет неприятный холодок от сверлящих спину взглядов, поднялся по ступеням крыльца и открыл дверь. Вошел в пустую гостиную. Гости вошли следом, остановившись в дверях. Осмотрелись.
— Неплохое место, — произнёс высокий, рассматривая гостиную. — Уютное. Здание находится в ведении Синода?
— Все так, — согласился я.
— Выходит, вы приехали в столицу? — продолжил любопытствовать высокий, будто бы перед визитом он и его напарник не узнали про меня все, что только можно было найти.
Я кивнул:
— Окончил Брянскую Духовную Семинарию и попал сюда по распределению. Чудо, да и только. Кофе?
Кивнул в сторону кухни, боковым зрением заметив, как на лестнице показался силуэт графини. Видимо, Татьяне Петровне стало любопытно, с кем я разговариваю, и она решила выйти посмотреть. Очень невовремя.
И словно почуяв присутствие призрака, коренастый поежился, резко обернулся и взглянул в то место, где стояла графиня. Мне даже показалось, что на долю секунды их взгляды встретились. Татьяна Петровна удивленно подняла бровь и с интересом взглянула на гостя. А затем, прикинув, что происходит что-то странное и гости в этом доме не по моей воле, быстро исчезла на втором этаже.
— Кофе? — с улыбкой повторил я, глядя на мужчин.
Горин покачал головой:
— Спасибо, не нужно. Вы предлагали нам осмотреть мастерскую?
— Конечно, — согласился я. — Прошу за мной.
С этими словами направился вглубь дома к лестнице. Гости последовали за мной.
Я спустился в подвал, вошел в помещение, щелкнул выключателем на стене. Затем обернулся к стоявшим на лестнице гостям и произнес:
— Вот.
Горин вошёл первым. Осмотрел стол, на котором лежали инструменты, медленно прошел вдоль полок, где стояли материалы. Затем повернулся к коренастому, но тот покачал головой.
От этого жеста мне стало немного не по себе. Видимо, коренастый был ищейкой. Человеком, который более остро чувствовал призраков и демонов. Общаться, как я, он с ними не мог, но присутствие, улавливал безошибочно, как хорошая охотничья собака улавливает запах зверя. За что, собственно, эти жрецы и получили свое название. А значит, коренастый, скорее всего, почувствовал стоявшего на лестнице призрака. И это было плохо. Очень плохо. Радовало только то, что у демонов и призраков разный энергетический фон. Так что коренастый уловил явно не то, что они с напарником искали.
Горин прошёл ещё по мастерской вдоль дальней стены, и остановился у сейфа, где еще недавно хранилась проклятая пепельница:
— Что здесь храните? — уточнил он.
— Редкие и дорогие предметы, которые мне передают для реставрации, — ответил я. — Как и положено по правилам.
— А сейчас?
— Там пусто, — позволив себе легкую улыбку, просто ответил я. — Пока я не настолько знаменит, чтобы брать на реставрацию антиквариат. Если хотите, могу его открыть. Чтобы вы убедились.
Горин на секунду замешкался, а затем покачал головой:
— Не нужно. Я вам верю.
Он оглядел мастерскую еще раз, словно надеясь, что демон вдруг выскочит откуда-нибудь из стены. Но ничего подобного не произошло.
— А что на втором этаже?
— Там моя спальня, комната, которую я использую для вечернего чтения, и кабинет секретаря.
Тот покивал.
— Вас интересует каждая комната моего дома? — спросил я, стараясь ничем не выдать волнение. И мне это пока удавалось.
— У вас хранятся там какие-нибудь рабочие образцы?
— Нет. Наверху я отдыхаю. Работаю исключительно здесь.
— Тогда, пожалуй, у нас нет повода осматривать каждую комнату в доме, — с улыбкой заключил Горин.
Но что-то подсказывало, что они просто не хотят превышать полномочия. Разрешение на обыск они не получили, иначе уже бы в сопровождении спецотряда обыскали бы все без лишних любезностей. А если я, будучи выпускником семинарии и имея прекрасные рекомендации, в том числе декана церковных искусств, напишу, что на меня оказывают давление сотрудник ОКО, не имея на то веских причин, это может стать поводом для небольшого скандала.
— Так вы говорите, что не забирали демона из кафе? — полюбопытствовал Горин, и я улыбнулся:
— Я в принципе не представляю, как мог это сделать. Вряд ли он был в меню.
Горин едва заметно улыбнулся уголком губ. Видимо, это была его обычная усмешка, которую сейчас он выдал даже не вполсилы. И скорее всего, повеселила его не сама шутка, а то, что мне удается шутить и не показывать признаков волнения. Как человеку, которому нечего скрывать. Хотя он был уверен, что я вру.
— В меню его, конечно же, не было, — согласился он. — Демон прятался в части рамы. И вы, как просто реставратор, — он вернул мне мои же слова, — вполне могли заинтересоваться фрагментом рамы… из чисто эстетических соображений. Мы ни в чем вас не обвиняем, — произнес он, и я почти услышал сквозившее между строк «пока не обвиняем», — но нам нужно понять, куда пропал демон. Эти сущности не уходят с насиженных мест сами собой.
Я только с сожалением развел руки:
— Я бы с радостью помог вам разобраться, если бы хоть что-то в этом понимал. У нас, конечно, были вводные лекции по одержимым, но все поверхностное. Сами понимаете, не наш профиль. Главное, что каждый выпускник усвоил, что если попадается одержимый предмет, нужно первым делом звонить ОКО. Даже если есть любые подозрения.
— Совершенно верно. Даже если есть подозрения… — он посмотрел на меня тем самым сверлящим взглядом, от которого тогда на улице у меня мороз пошел по коже. Но я умел держать лицо. А учитывая, через что мне довелось пройти в последнее время, взгляд жреца ОКО был не саммы страшным. Мистический аукцион в заброшенном поместье, которое выглядело как новенькое, жуткий колдун, поселившийся в кармане реальности в арке Васильевского острова… Все это здорово меня закалило и помогло нарастить шкуру.
— Вы сказали, что вам не доводилось работать с проклятыми предметами? — спросил вдруг Горин, как бы невзначай.
— Совершенно верно, — ответил я.
— Странно, — протянул он, подойдя вновь к моему рабочему столу и проведя пальцами по краю, будто бы проверяя, есть на нем пыль или нет. — Но ведь вы помогаете жандармам по делу Одинцова.
— Помогал, — поправил его я. — И моя помощь по нему больше не нужна.
— Да, да… — протянул он опять. — Но разве в деле не фигурировали проклятые предметы. Одержимые предметы.
Я невозмутимо пожал плечами.
— Не сочтите меня толстокожим, но даже если мне попадалась одержимая вещь в ходе расследования, никакого паранормального воздействия на свою персону я не почувствовал. Но в любом случае — о возможной одержимости вещиц из коллекции, я доложил, действуя по протоколу.
— Вы все сделали правильно, — улыбнулся Горин, но в этой улыбке не было ничего, кроме хищного оскала и попытки замаскировать его вежливостью.
Он еще раз посмотрел на коллегу, тот кивнул, и Горин развернулся к выходу.
— Благодарю вас за помощь, — сухо изрек он. — Возможно, мы еще свяжемся с вами, чтобы уточнить несколько деталей.
— Пожалуйста, — с улыбкой ответил я. — Всегда готов прийти на помощь тем, кто защищает нас от темных сил.
— Приятно слышать, — произнес он, выходя из помещения.
Я выключил свет, и мы поднялись в гостиную, где я еще раз произнес:
— Может быть, все-таки кофе? Вы потратили время, чтобы приехать, потом еще ждали меня, наверняка устали.
Горин и коренастый переглянулись, и напарник высокого снова покачал головой.
— Нет, спасибо, — ответил старший жрец-дознаватель. — У нас еще много дел.
Я пожал плечами:
— Тогда не буду вас задерживать.
Проводил гостей к выходу, где вежливо попрощался, и закрыл за ними дверь. Выглянул в окно, наблюдая, как парочка не спеша идет к калитке. Они все еще осматривались, выискивали, подозрительно озирались, потому что были уверены, что возьмут меня на горячем. Но их ждало разочарование, поэтому они цеплялись за последнюю соломинку, разглядывая передний двор, пока шли к калитке. Естественно, увидеть там ничего подозрительного не могли. Что, уверен, их еще больше расстроило. И только когда они скрылись за забором, позволил себе прислониться к косяку и выдохнуть.
На меня тут же накатил мандраж. Сердце бешено забилось, готовое вот-вот выскочить из груди, а в ушах зашумело. Ладони и лоб покрылись испариной. Я почувствовал, как слегка задрожали колени. Пришлось активировать простенькое плетение спокойствия, чтобы сердце перестало так лихорадочно колотиться.
Я опять повернулся к окну. Уже за забором, коренастый вдруг повернулся в сторону дома. Я видел его через металлические прутья. Он бросил взгляд на меня, а затем что-то сказал Горину. Напарник кивнул, и они направились к машине.
— Ушли? — донеслось с лестницы.
— Пока да, — не оборачиваясь, ответил я. — Но я уверен, что они обязательно вернутся. И, возможно, не раз.
— И кто же были эти люди? — уточнила графиня. — Выглядели они очень интересно. Статные. Серьезные. С такими не хочется шутки шутить.
Я обернулся. Татьяна Петровна медленно спускалась по лестнице, держась ладонью за перила. Скорее всего, это была привычка.
— Сотрудники ОКО, — просто ответил я.
К чести графини, эта фраза ее не испугала. Татьяна Петровна удивленно приподняла бровь:
— Вот как? И что им было нужно?
— Они потеряли демона, который жил в раме одного кафе.
— И с чего они взяли, что он у вас?
— Потому что демон пропал из кафе аккурат после того, как я зашел туда пообедать, — ответил я. — И были свидетели, которые могли подтвердить, что я посещал кафе и вел себя несколько странно.
— Ох, — вырвалось у графини.
Отошёл от окна, прошёл в гостиную и опустился в кресло. Татьяна Петровна проследовала за мной и села на диван. Она выглядела задумчивой и немного обеспокоенной, но держала лицо.
У меня же мандраж постепенно отступал, сердце почти успокоилось. Но в душе все еще шевелилось то неприятное ощущение, как бывает, когда опасность миновала, но ты прекрасно понимаешь, что это ненадолго.
— А еще, один из них был ищейкой, — продолжил я. — И он наверняка вас почуял.
— Я это заметила, — кивнула графиня и чуть нахмурилась. — Удивительно, ведь я всегда умела оставаться незаметной.
Она произнесла эту фразу с легкой обидой. Словно не беспокоилась о своем существовании, а просто была раздражена тем фактом, что не смогла укрыться от коренастого.
— Впрочем, я сама в этом виновата, — со вздохом продолжила она. — Мной овладело жуткое любопытство, кто же пришел в гости. Поняла, что кто-то незнакомый. И я не смогла устоять.
— Это нормально. Никто не ожидал, что к нам заявятся жрецы ОКО.
— Как думаете, это его природный дар? Или он использует что-то, что помогло ему почувствовать мое присутствие.
— Без понятия, — честно признался я. — В любом случае вас нужно будет на время спрятать…
Я откинулся на спинку кресла и устало потёр переносицу.
— Зачем? — не поняла графиня.
— Потому что это был простой визит вежливости. Чтобы посмотреть, с кем имеют дело. И скоро они вернутся. И у них будет ордер на обыск и постановление на очистку дома. А пока они получают нужные бумаги, за домом будут следить. И за мной тоже, чтобы я не вынес демона, если он здесь. Или привел сотрудников к месту, где его прячу.
Графиня приоткрыла рот. Кажется, такой вариант развития событий ей в голову не приходил.
— Очистку, — повторила она тихо.
— Именно, — подтвердил я. — И они имеют на это полное право. По учению Синода, призраки представляют собой исключительно угрозу для живых. И им должна быть оказана помощь в переходе туда, куда они не дошли.
Татьяна Петровна медленно опустилась в кресло напротив. Я впервые видел ее движение, в котором не было обычной плавности. Скорее растерянность.
— Они хотят выгнать меня из собственного дома?
— Не выгнать, — поправил я Татьяну Петровну. — Отправить в обители Творца. Упокоить…
Последнее слово отчего-то далось мне труднее, чем я ожидал. Я привязался к этому призраку и очень не хотел, чтобы его уничтожили. Татьяна Петровна кивнула и посмотрела куда-то мимо меня. За окно, туда, где за стеклом клонился к концу очередной петербургский день.
— Но это мой дом, — твердо произнесла она после паузы.
— Знаю, — тихо ответил я.
— А значит, с этим… очищением нужно что-то делать, — продолжила графиня и перевела взгляд на меня.
— Кажется, у меня есть идея, — ответил я. — Но предупреждаю сразу: вам она может не понравиться.
Я взглянул на нее, и графиня произнесла:
— Слушаю вас, юноша.
* * *
Как я и предполагал, идея графине не понравилась. Она фыркнула с таким видом, будто я предложил открыть в ее доме проститутошную или кабере. И заявила, что никогда на такое не согласиться. Пришлось упирать на то, что других вариантов нет. И после недолгих споров, Татьяна Петровна, наконец, сдалась:
— Хорошо, — поджав губы, произнесла она. — Но я все равно считаю это верхом пошлости.
Я только улыбнулся и пожал плечами:
— Отчаянные времена требуют отчаянных мер.
Вынул из кармана телефон и нашел в списке контактов номер Насти. Нажал на вызов. Трубку не брали долго. И я уже хотел было сбросить звонок, как в динамике, наконец, послышалось:
— Слушаю.
— Ты еще занята делами Синода? — уточнил я.
— Уже освободилась и еду домой, — ответила девушка.
— Отлично, — хитро произнес я и попросил. — Тогда можешь по дороге заехать в магазин и кое-что купить?

----------

Глава 2 Семейные тайны

Глава 2 Семейные тайны
Я диктовал список покупок, боковым зрением наблюдая за графиней. Татьяна Петровна сидела в кресле с видом обиженного человека, который только что проглотил что-то неприятное и теперь всерьез обдумывает, не стоит ли выплюнуть это обратно. Поджатые тонкие губы и чуть нахмуренные брови говорили об этом куда красноречивее любых слов.
— Это… всё? — уточнила Настя, как только я закончил перечислять необходимое.
— Всё, — подтвердил я.
— Ну… ладно…
Судя по тону, девушке было очень интересно, зачем мне такой набор, но задавать вопросов она не стала. Просто завершила вызов.
Я убрал телефон в карман. Обернулся к графине. Татьяна Петровна смотрела на меня с выражением человека, которому приходится мириться с неизбежным и он намерен дать всем об этом знать.
— Итак, — произнес я, — еще раз объясняю план…
— Я уже его слышала, — сухо перебила меня она. — И он мне по-прежнему не нравится.
— Зато он работает, — ответил я и неуверенно добавил. — Должен сработать.
Графиня удивленно приподняла бровь:
— Должен? — протянула она. — То есть, вы не уверены?
Я пожал плечами:
— Другого варианта у нас все равно нет. Как и времени, чтобы придумать что-то получше. Потому что гости скоро вернутся.
Татьяна Петровна поднялась с кресла и медленно проплыла по комнате. Это выдавало в ней нервозность и явное недовольство. Но спорить графиня не стала. Просто глубоко вздохнула, словно пытаясь смириться с неизбежным.
Она остановилась у окна, за которым Петербург неторопливо погружался в оттенки золотого вечернего солнца, отражавшегося от стекол домов и каналов и рек, оплетавших город.
— Увы, мне придется довериться вам, юноша, — произнесла она не оборачиваясь.
Она обернулась, испытующе посмотрев на меня. И я вдруг понял, что ей тяжело довериться человеку, которого она знает так мало времени. Но, кроме меня, малознакомого молодого реставратора, который оказался в ее доме волей случая, у стоявшей передо мной призрачной женщины в этом мире не осталось никого. Совсем.
— Я вас не подведу, — тихо произнес я.
Татьяна Петровна коротко кивнула. В этом жесте было что-то очень человеческое, а не привычная ирония.
— Надеюсь на это, — тихо сказала она и снова вернулась к окну.
И в этот момент я почувствовал, как между нами впервые пролегла хрупкая нить доверия.
Решив не нарушать столь приятный момент, молча ретировался. Мне пора было заняться домашними делами, которые я так долго откладывал. Поэтому я вышел из особняка и направился через двор к небольшому гостевому домику, который так никто и не отремонтировал за долгие годы. Видимо, графиня не принимала гостей, и строение использовали как кладовку. Именно сюда и отнесли часть барахла, которое хранилось в комнате, ставшей Настиным кабинетом.
Я открыл дверь, и в нос ударили запах пыли, легкой сырости и стоячего непроветриваемого воздуха. Так пахнут все нежилые помещения, которые почти не посещают люди. Похлопал ладонью по стене в поисках выключателя. Наконец, нащупав плоский прямоугольник, нажал на него, и комната озарилась тусклым светом, в котором можно было рассмотреть помещение. Одинокая лампочка, сиротливо свисавшая с потолка на проводе, справлялась со своей задачей. И я решил, что потом обязательно прикуплю под нее хоть какой-нибудь плафон.
Комната, выполняющая роль кухни-гостиной, была довольно просторной, но сильно захламленной. У окна пристроилась жестяная раковина, рядом расположились небольшая плита и разделочный стол и пара ящиков на стене. Сбоку был сервант с посудой, где бросалась в глаза нехватка некоторых предметов. Видимо, Настя утащила что-то в дом нам в пользование.
«Молодец, хозяйственная», — мысленно похвалил я это решение.
У стены напротив стоял старый, но вполне жизнеспособный диван, заваленный коробками, которые нужно будет разобрать. Но и этот вопрос я со временем решу. Центральное отопление сюда не довели, но печка возле двери, была способна отопить все комнаты небольшого домика. Переступая через коробки и стулья, хаотично поставленные друг на друга, прошел через гостиную и заглянул во вторую комнату. Там была спальня, отделенная перегородкой от еще одной комнаты. Там, судя по торчавшему углу кровати, была вторая крохотная спаленка.
— Да здесь семью поселить можно, — усмехнувшись, пробормотал я. — Хоть сдавай!
Впрочем, я сразу же представил осуждающий взгляд графини, точно не оценит этот вполне прибыльный проект. И я ее понимал. Женщина любила уединение, и хоть сейчас призрак и проявлял любопытство к гостям, делал он это больше из скуки. Наблюдать за другими людьми ей всегда нравилось. Это я понял, найдя небольшой бинокль у окна в одной из комнат второго этажа. И в этом был ее плюс новой формы. Призрака никто не замечал. Ну, почти никто.
С этими мыслями, я вернулся в основную комнату. Отодвинул стулья в сторону, подобрался к большим коробкам. В одной были разные предметы, заботливо завернутые в газету. Механические часы с широким циферблатом в виде колесницы. Вероятно, при бое кони двигались, если я правильно понимал устройство механизма. Здесь же хранился набор пишущих принадлежностей: перьевая ручка, изящный бутылёк с чернилами. Два красивых бра с облупившейся кое-где позолотой, которые я твердо решил их отреставрировать и повесить в кабинете возле портрета графини. Думаю, ей будет приятно. Раз она их не выбросила, то наверняка будет рада, если приведу их в приличествующий вид. Я вынул их из коробки и отложил на диван. Больше в этой коробке внимание ничего не привлекло. Так что я отставил ее и взялся за следующую.
Там тоже была разная утварь, и я уже хотел было тоже отставить ее в сторону, но вдруг на дне под обрывком старой газеты что-то блеснуло. Я вынул предмет, снял газетную обертку, и в моих руках оказалась шкатулка с красивым узором под хохлому. Но вместо стандартных ягодок-цветочков на боках красовалась тройка лошадей, карета, в которой сидели мужчина в черном фраке и женщина в светлом платье. Свадебная роспись, вероятно, сделанная под заказ. Протер рукавом крышку, отщелкнул замок и с любопытством распахнул.
Внутри лежали выцветшие от старости фотографии, на части из которых я сразу узнал Татьяну Петровну. Она сидела на улице, за столиком, смеялась. Видимо, пила чай и читала книгу. На заднем фоне все было обвито плющом, который создавал приятный неоднородный фон. Я даже залюбовался живостью кадра. Фотограф сумел поймать, и красотой графини, и ее жизнерадостностью и задорным смехом, который, казалось, лился из фото.
На следующем она была изображена уже с каким-то мужчиной, скорее всего, мужем. Тоже сидела на стуле, он стоял позади нее. Она касалась его руки. Мужчина был заметно старше. Очень благородной внешности. Статный. Наверняка брак их был построен на целесообразности союза. То есть по расчету.
Впрочем, при просмотре следующей фотографии, мне стало стыдно за эту мысль. Если изначально я решил, что в отношениях графини был типичный для дворян расчет, то теперь мне открылась иная сторона их жизни. Они сидели вместе где-то возле залива. И хоть на фото были еще люди, выделялись только эти двое. Они улыбались и не сводили глаз друг с друга. Мне вдруг стало понятно, почему графиня стала затворницей. Когда мужа покинул этот мир, она уединилась с книгами и не хотела больше никого видеть. Ее сложно за это судить.
Я добрался до следующего фото, и под ноги мне выпал заклеенный конверт. Я поднял его, отметив, что он довольно тонкий. С любопытством повертел в руках. Ни адреса, ни какой-либо подписи. Нужно будет спросить у графини, что в нем. А фото обязательно забрать домой. Может быть, сейчас не время показывать их, все-таки проблем у нас хватает. Но они совершенно точно не должны были оставаться здесь.
Я наспех создал плетение, защищающее строение от основных потенциальных угроз. Но некоторые вещи все равно решил перенести в дом, когда найду им место.
Я продолжил разбирать снимки, погружаясь в историю графини. Следующие фото были семейными. Родители графини, графа, несколько романтических кадров, несколько бытовых. Какие-то с друзьями, в отпусках. У них не было детей, я уже знал это, но и фото это тоже подтверждали. Их с мужем семья, была маленькая, но крепкая.
Карточки не давали ответа, почему она осталась. Я теперь даже больше удивлен, что она не отправилась в новое состояние в обители Творца, к своему мужу. Что могло задержать ее от перехода? Ну да ладно, с этим мы еще разберемся. Главное, пока не дать жрецам изгнать ее раньше срока. Если что-то задержало ее, это была важная причина. Теперь я в этом уверен. Иначе бы она точно ушла.
Я поместил фото назад в шкатулку, сверху положил конверт. Окинул взглядом коробки и понял, что за раз здесь точно не справлюсь. Так что буду делать «набеги» и разбираться с ценными сердцу графини вещами. Подхватил бра, которые решил отреставрировать, выключил свет и направился к дому, сразу в мастерскую. Если сегодня не успею закончить с чисткой и позолотой, то хотя бы начну.
* * *
Настя появилась даже раньше, чем я ожидал. Она влетела в гостиную как ураган, усталая, но довольная:
— Купила все, что ты просил, — произнесла она, поставив на стол два небольших пакета. Затем лукаво взглянула на меня. — Скажешь зачем?
Я пожал плечами:
— Давно пора позаботиться о безопасности дома. Тот случай с Мещерским многому меня научил. Один человек просто нашел брешь в магических плетениях и пролез на территорию. Хорошо, что они не имели злого умысла. А если к нам проникнут бандиты?
Девушка нахмурилась и кивнула:
— Там есть инструкция, как все собрать и настроить, — ответила она.
Я взглянул на висевшие на стене часы:
— Рабочий день уже закончился, так что не буду тебя задерживать. У тебя наверняка есть дела кроме нашего офиса.
Девушка махнула рукой:
— До пятницы я совершенно свободна, — ответила она. — Просто я не успела доделать список для Синода. Только сперва чаю попью и сразу сяду…
— Можешь доделать список завтра, — мягко перебил ее я.
— Ладно, ладно, — подняла ладони девушка. — Если у тебя планы на сегодняшний вечер, можешь так прямо и сказать.
Я тяжело вздохнул:
— Хорошо, ты меня раскусила. У меня планы на сегодняшний вечер.
Настя посмотрела на меня, и я заметил, как дрогнули уголки ее губ:
— Ну… — тихо произнесла она. — Тогда не буду мешать. До завтра.
С этими словами она развернулась и быстрым шагом вышла из гостиной.
— Кажется, вы только что задели струны ее тонкой души, — послышался за спиной голос графини.
Я обернулся. Татьяна Петровна стояла в дверях, осуждающе глядя на меня.
— Она решила, что у вас свидание, — произнесла она.
— Зато сработало эффективно, — возразил я.
— Ах, эффективно. — Татьяна Петровна приподняла бровь. — Юноша, я прожила достаточно долго, чтобы знать: когда девушка так на вас смотрит и покидает дом в расстроенных чувствах, слово «эффективно» это последнее, что приходит на ум.
Я открыл было рот, чтобы возразить, но решил все-таки не комментировать ее речь. Просто произнес:
— Завтра попытаюсь ей все объяснить.
— Непременно, — согласилась графиня тоном, которая ясно давала понять: она в это не особенно верит.
— Идемте, — произнес я. — Пора доделать то, за чем все затевалось.
Графиня помолчала еще мгновение. Затем произнесла с видом человека, совершившего над собой усилие:
— Хорошо. Я… готова попробовать. Но если ваш план провалится, Алексей, — она строго посмотрела на меня, — скажу «я же говорила». Громко. И не один раз.
— Вы будете в своем праве, — согласился я. Взял пакеты со стола и пошел в мастерскую. Графиня последовала за мной.
* * *
Реализация задуманного заняла остаток вечера и часть ночи. Но результатом я оказался доволен. Отложил инструменты, взглянул на творение своих рук и произнес:
— Вроде все вышло как надо. Доброй ночи, Татьяна Петровна.
— Доброй, — был мне ответ.
Я встал из-за стола, подошел к выходу из мастерской и выключил свет. Затем поднялся к себе, быстро разделся и лег в кровать. Довольно улыбнулся: план сработал. Во всяком случае, ищейка теперь не сможет никого заметить. А отсутствие призрака можно будет списать на… Да на что угодно. В конце концов, видеть графиню мог только я, а ищейка лишь ощутил присутствие. Ни доказательств, ни ритуалов, ни измерений астрального фона не проводилось. Почувствовал, так почувствовал…
Я зевнул: мысли в голове текли лениво, прошедший день был богат на события и здорово меня измотал. Значит, на что списать отсутствие призрака, придумаю завтра.
С этими словами закрыл глаза и провалился в глубокий сон.
Проснулся я от запаха кофе. Не от будильника, не от уличного шума, который доносился из приоткрытого окна, а именно от кофе, который тянулся тонкой ниткой. Я открыл глаза, уставился в потолок. Полежал ещё минуту, затем с неохотой встал, быстро привел себя в порядок, оделся и спустился в гостиную.
В гостиной уже все собрались. Настя сидела на диване в своей привычной позе: поджав ноги, с ноутбуком на коленях и ручкой в зубах. Судя по ее нахмуренным бровям и сосредоточенному взгляду, она решала очередную очень важную задачу. Она никогда не поднималась в кабинет, если я еще спал.
— Доброе утро, — произнес я, спускаясь по лестнице.
— Доброе, — откликнулся Михаил.
Парень устроился у окна с чашкой, и сонным взглядом смотрел в никуда. Время от времени он делал небольшие глотки, задумчиво переводил взор на пейзаж за стеклом.
Настя оторвалась от экрана. Несколько мгновений изучающе смотрела на меня, а затем улыбнулась:
— Доброе. Кофе заварен и еще не успел остыть.
Голос был веселым. И я расценил это как хороший знак. Кивнул, добрел до кухни, налил горячий ароматный напиток, добавил сливок. Некоторое время просто стоял, держа теплую чашку в ладонях.
— Я доделала список и отправила его в Синод, — послышался от дверей голос секретаря. — Как только ответственный там утвердит список, нам нужно будет выехать на осмотр. Если в регистратуре не напутают с бумагами, ответ придёт к обеду. Максимум — к вечеру.
Я удивленно поднял бровь:
— Так быстро?
— Почти все работы были с пометкой «срочно», — ответила девушка. — Видимо, жрецы, как всегда, затянули с заявками до последнего. Ездить придется с Михаилом.
— Зачем? — не понял я.
— Потому что реставратор с ассистентом выглядит более профессионально, — терпеливо ответила девушка.
— А ассистент уже знает?
Настя кивнула.
— Я ввела его в курс дела, — пояснила она. — Правда, в общих чертах. Он сначала упирался, а затем принял неизбежное.
Я усмехнулся и покачал головой. Все-таки мне повезло с секретарем. У девушки был настоящий дар к переговорам. Открыл было рот и хотел похвалить Настю, но в этот момент зазвонил лежавший в кармане телефон. Вынул аппарат, взглянул на экран, на котором высвечивался номер Николая.
— Прости, это важно, — пробормотал я.
— Это жандарм тот? — усмехнулась догадавшись Настя.
Я кивнул. Отошёл к окну и принял звонок.
— Доброе утро.
— Доброе, — ответил он, но по его возбужденному голосу понял, что утро у него явно недоброе. — Есть срочный разговор.
— По поводу? — уточнил я.
— Новое дело нарисовалось, — ответил парень. — Только не по телефону. Встретиться надо.
— Заедешь в гости?
— Хотелось бы, но не в этот раз, — произнес приятель. — Давай ты заедешь к нам в участок. Заодно команда познакомится с внештатным консультантом. Что скажешь?
— Хорошо, с удовольствием, — ответил я. — Буду…
Взглянул на висевшие на стене часы и добавил:
— Через час.
— Идет, ждем-с… — ответил Николай и завершил вызов…

----------

Глава 3 Дядька, с которым не забалуешь

Глава 3 Дядька, с которым не забалуешь
Машина такси остановилась у нужного строения. Сидевший за рулем водитель обернулся и произнес:
— Прибыли.
— Спасибо, — ответил я, рассматривая здание.
Участок жандармерии оказался именно таким, каким я его и представлял. Он располагался в торце жилого дома, к двери вело старое крыльцо с выщербленными ступеньками. Там стояло несколько ребят в форме жандармерии. Два парня и стоявшая спиной ко мне девушка. Они о чем-то переговаривались, время от времени смеясь.
Неподалеку от двери с табличкой «ОВД жандармерии Владимирский», расположилась парковка, на которой стояло несколько машин с синими полосами на бортах.
Вынул бумажник, расплатился с водителем и покинул салон. Направился к нужной двери. И только подойдя к крыльцу, когда девушка вдруг обернулась, я узнал в ней Александру, с которой познакомился при обыске дома Рыбаковой. Старший лейтенант тоже вспомнила меня. Прищурилась, а затем улыбнулась:
— Наконец-то вы прибыли в нашу скромную юдоль, — произнесла она, и я услышал в ее голосе сарказм.
Я только пожал плечами и просто ответил:
— До этого как-то не было нужды.
Стоявшие на крыльце переглянулись, затем взглянули на Александру.
— Это наш внештатный консультант, — пояснила девушка. — Прошу любить и жаловать.
— Тот, что дело Одинцова на ОКО перекинул? — уточнил рыжий веснушчатый парень лет двадцати пяти, и в его голосе я услышал уважение.
— Он самый, — ответила Александра.
Парни переглянулись и кивнули:
— Красиво, — произнес веснушчатый и протянул мне ладонь. — Семен.
— Алексей, — ответил я, отвечая на рукопожатие.
Второго парня звали Федор. Он был и постарше, и пошире в плечах, чем его товарищ. Он даже попросил у меня визитку, поясняя, что ему от прабабушки досталась роскошная коллекция старинных книг, требующих руки профессионала. Где-то протерлись корешки, где-то были порваны страницы. И хоть таким видом работ я почти не занимался на практике, с радостью был готов помочь привести их в должный вид.
— Идем, провожу тебя, — мягко произнесла Александра, коснувшись моего предплечья, когда со светскими речами было покончено.
На этой фразе стоявшие на крыльце парни переглянулись:
— Ну дела, — произнес Федор и потер ладонью затылок.
Девушка в ответ только фыркнула и открыла дверь. Вошла в помещение. Я последовал за ней, чувствуя, как спину буравят любопытные взгляды двух людей.
— К Евгению Александровичу, — бросила Александра мужчине, который сидел за стеклом дежурной части. Тот кивнул и открыл турникет, пропуская нас в отдел.
В кармане зазвонил телефон. Я вынул аппарат, взглянул на экран, где высветился номер Николая. Принял вызов.
— Ну ты где? — послышался в динамике голос товарища.
— Уже у вас, — ответил я.
— Сейчас выйду встречу, — произнес Николай, но я поспешно сообщил:
— Не нужно. Меня уже встретили.
Голос в динамике мигом сменился на растерянный:
— Ну… ладно, жду тогда, — произнес он, и я завершил вызов.
Но одна из дверей все же открылась, и Николай вышел в коридор. Заметил нас и улыбнулся:
— Так вот, значит, кто твой провожатый, — произнес он и хлопнул меня по плечу. — Ну, добро пожаловать.
Александра тем временем открыла дверь, из которой мгновение назад вышел Николай, и скрылась в помещении.
— Предупреждаю сразу, — продолжил товарищ, и его тон мигом стал серьезным. — Дядька сегодня в настроении рабочем. Так что лишнего не болтай и, ради Творца, не шути. Понял?
Он посмотрел на меня, и я кивнул:
— Понял, отчего же не понять?
Некоторое время мы помолчали, а затем я уточнил:
— Как там дело Одинцова?
— Ушло в ОКО. Жрецы приняли его как родное, — ответил товарищ. — Они уже подозревали, что коллекция проклята. Или одержима. После того как про часы узнали. Теперь ищут остальные предметы.
От этой информации мне стало не по себе. Потому что один из таких предметов находился у моей соседки. И если жрецы придут к ней, она без задней мысли расскажет, кто недавно забирал на реставрацию пепельницу, от которой у нее на душе было неспокойно. А вернулась она уже сияющей. И без проклятия… И если сама Алевтина Никитична об этом не знает, могут узнать жрецы.
— Так что пусть ищут… — махнул рукой Николай. — И пытаются понять, почему предварительная проверка в кабинете Одинцова не дала результатов по астральному следу. Но это уже их головная боль. У них там, святая вода, кресты, ритуалы. А у нас тут дело… Новое. И опять странное. Ну, ты как, готов? — глядя на меня, уточнил Николай, и я кивнул. — Тогда пошли.
Он открыл дверь, пропуская меня в кабинет. И я шагнул в помещение.
Комната была просторной, но казалась тесной от количества вещей. Три заваленных папками стола, стоявшие буквой «П», карта города на стене с булавками разных цветов, доска с фотографиями и схемами, у окна коричневый исцарапанный облупившийся шкаф с документами. На боку белой краской был написан инвентарный номер.
Александра уже сидела за одним из столов, что-то быстро записывала, склонившись над лежавшими перед ней бумагами. В углу у окна стоял Валентин, с которым я тоже познакомился в доме у Рыбаковой. И когда я вошёл, он тут же повернулся и уставился на меня с нескрываемым интересом.
А за столом напротив входа сидел крупный, плечистый мужчина, с аккуратно подстриженными седыми усами.
— Валентина и Александру ты уже знаешь, — произнес Николай, тщательно скрывая нервозность, — Так что осталось представить тебя только начальнику. Евгений Александрович Озерский.
Евгений Александрович смерил меня долгим, изучающим взглядом. Пауза длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы собеседник начал немного нервничать.
— Орлов Алексей Петрович, значит, — произнес он, наконец, негромко. Твердым механическим движением открыл лежавшую перед ним папку. — Выпускник Брянской Духовной Семинарии. Практическая дисциплина, реставрация.
Закрыл лежавшую перед ним папку и взглянул на меня. По этому взгляду невозможно было ничего прочитать. Ненавидел он, восхищался или подозревал. Не глаза — а два поднятых бесстрастных щита.
— Он самый, — осторожно ответил я, боковым зрением заметив, как лукаво переглядываются Валентин и Александра. А Николай тщательно пытается скрыть улыбку.
Мужчина сделал приглашающий жест:
— Прошу, присаживайтесь.
Я подошел к столу, сел в свободное кресло. Николай устроился сбоку.
— Ловко вы это с коллекцией Долгоруких придумали, юноша, — продолжил Евгений Александрович. — Я даже сначала не понял.
Николай рассмеялся. Я тоже не удержался от довольной улыбки. Развел руки:
— Так получилось.
Мужчина с уважением кивнул:
— Хорошо получилось. Красиво.
Он протянул мне ладонь, и я ответил на рукопожатие, отметив, что оно вышло очень крепким. На секунду мне показалось, что кости ладони не выдержат такой хватки.
— Николай сказал, у вас какое-то новое дело? — живо уточнил я.
— Дел у нас всегда вдосталь, — ответил Евгений Александрович. — Но одно как раз по твоему профилю, реставратор. Три недели назад из особняка на Английской набережной пропала коллекция старинного оружия. Двадцать семь предметов. Восемнадцатый-девятнадцатый век. Коллекция принадлежит Борису Андреевичу Стрельцову, отставному военному, любителю холодного и огнестрельного оружия, нумизмату, да и просто уважаемому человеку. Он эту коллекцию всю свою жизнь собирал.
— Оружие коллекционное или рабочее? — тут же уточнил я.
Вопрос был непраздным.
— Рабочее, — произнес мужчина.
Я с трудом сдержал вздох. Оружие, которым убивали, часто могло стать одержимым или проклятым. Негативная энергия бесследно не исчезает.
— Раритеты. Прямо из императорских арсеналов, — подал голос Валентин.
Он хотел было что-то добавить, но Александра бросила на него взгляд — не строгий, но достаточный, чтобы тот умолк.
— Охранная система не сработала, — продолжил Евгений Александрович. — Замки не взломаны. Следов проникновения снаружи нет. Стрельцов обнаружил пропажу утром, когда пришел в кабинет.
— Как будто испарились, — снова не удержался молодой.
Евгений Александрович вынул из стопки папку, протянул ее мне. Я открыл ее. Пробежал беглым взглядом по протоколу осмотра. Дальше шли распечатанные черно-белые фотографии. Пустые крепления на стенах. Витрины с открытыми замками. Толстый слой пыли на полке. И совершенно чистые контуры там, где стояли подставки. Кто-то взял вещи очень аккуратно. Как будто ему никуда не надо было торопиться.
— А сегодня, в доходном доме на Лиговском проспекте был обнаружен труп. Мужчина, сорок два года, мелкий жулик. Состоял на учете в жандармерии. И орудие убийства — нож, который, судя по описи пропавших предметов, слишком уже похож на один экземпляр из коллекции Стрельцова.
В комнате стало немного тише. Я перевёл взгляд с папки на Евгения Александровича.
— Остальные предметы не найдены, — закончил Евгений Александрович.
— А я вам зачем? — удивился я.
— Определить подлинность орудия убийства, — подал голос Николай. — Если нож не подделка, дела свяжут в одно.
— А экспертиза?
Евгений Александрович поморщился:
— Экспертиза дело хорошее. У нее только один недостаток — ее результатов месяц ждать. Нет, нож-то мы, конечно, на экспертизу передадим, но… Хотелось бы сегодня-завтра уже начать строить жизнеспособные версии, отметая лишнее. И быстрее поймать преступников, а то, знаете ли, пресса… Давление… Да и дело Одинцова было слишком громким, нашему отделу досталось. Так что, сами понимаете, репутация…
Он недоговорил, но я и так все понял.
Следователь, наконец, медленно, без лишней суеты поднялся из-за стола.
— Мы едем на место убийства. Осмотр помещения, опрос соседей… — Он повернулся ко мне. — Составите нам компанию?
— Конечно, — сразу ответил я, и мужчина кивнул:
— Тогда в дорогу.
* * *
Доходный дом на Лиговском выглядел именно так, как и должен выглядеть старый дом. Облупившаяся краска на фасаде, обнажившая серую штукатурку и местами кирпич, темная арка с металлическими воротами, двор-колодец, в котором даже в полдень не было солнца. Влажный запах старого камня и чего-то неопределенного, чем пахнет только в таких дворах.
Машина жандармерии остановилась у арки, рядом с черным микроавтобусом жрецов-прозекторов. Николай заглушил двигатель и весело объявил:
— Прибыли.
Мы вышли из авто. Двери в арке были уже открыты, так что во двор мы попали без проблем. Первым шел Евгений Александрович. Неторопливо, так, что все остальные невольно подстраивались под его шаг. Валентин шел рядом со мной и явно готовый отвечать на любые вопросы от реставратора, который, конечно же, ничего не понимал в следственном деле. Николай держался чуть позади, у него было выражение человека, привыкшего к этому ритму. Рядом, погруженная в свои мысли, шагала Александра.
У крыльца стояло несколько мужчин из дежурной бригады. Двое жандармов и пара жрецов в черных рясах. Заметив Евгения Александровича, они вежливо поздоровались.
— Жулик наш…
— В машине уже отдыхает, — ответил один из жрецов. — Протоколы уже составлены, так что не думаю, что он вам так шибко нужен.
Старший группы покачал головой и обернулся ко мне:
— Алексей, сможешь в случае чего сделать астральную проекцию? Чтобы понять, как тело лежало, и… другое.
Я кивнул:
— Смогу.
— Вот и отлично, — мигом повеселел Николай. — Уже не зря взяли.
Нужная квартира была на втором этаже. Дверь ожидаемо была приоткрыта. Евгений Александрович ловко поддел ногой створку и открыл ее:
— Прошу.
Мы вошли в небольшую комнату, заставленную стеллажами, заваленными всяким добром. Через огромное окно с немытыми стёклами пробивались солнечные лучи, хоть как-то оживляя обстановку. Почему-то в этом помещении я почувствовал себя мухой в янтаре. Плотный воздух непроветриваемой квартиры давил со всех сторон и стягивал легкие. Здесь бы прибраться, вдохнуть жизни…
Высокий потолок с лепным карнизом по периметру, когда-то бывший белым, теперь стал серовато-желтым, с кое-где отвалившимися небольшими кусками и темными пятнами от дыма.
Тёмные обои с мелким геометрическим узором, когда-то, наверное, бордовые, а теперь выцветшие до цвета ржавчины, удручали не меньше всего остального в этой комнате. В нескольких местах они отошли от стены и висели лохмотьями, обнажая старую штукатурку с пятнами сырости. Наверняка где-то уже зародилась и плесень. Но убеждаться в этой теории желания не было.
Мебели в квартире почти не осталось. Только стеллажи, которые первыми бросались в глаза, и пара кресел у окна. На полу, на потертом местами до дыр линолеуме, красовалось темноватое пятно, уже обведённое мелом. Рядом, под биркой с номером, лежал тот самый нож с изогнутым клинком и рукояткой из полированного камня.
Я медленно прошёл к нему, не касаясь ничего руками. На первый взгляд, на полках был собран самый разнообразный хлам: несколько старых фарфоровых фигурок с лёгким тёплым фоном, старинная икона, медная шкатулка…
— Жулик наш промышлял скупкой краденого, — пояснил Евгений Александрович.
— И хранил все в своей квартире? — уточнил я.
— Да какой там. Квартира снята на подставное лицо. Думаю, у него таких еще десяток по Питеру будет.
Я остановился у одного из стеллажей. На самой верхней полке, куда без стремянки было не дотянуться, стояло несколько предметов, выбивавшихся из общей картины. Я прищурился. Три маленьких деревянных брусочка, почерневших от времени, с вырезанными на них символами. Свечной огарок, плавившийся в блюдце с треснутым краем. И маленькая иконка — темная, намоленная, в простом деревянном киоте. Икона фонила Светом — тихо, как фонят очень старые, намоленные годами вещи. А рядом с ней стояли пустые деревянные подставки. Пыль на полке была нетронута, но подставки были чистыми. Наклонился ближе, стараясь не касаться ни стеллажа, ни подставок. И почувствовал слабый, почти неуловимый след. Словно на месте был одержимый предмет, который забрали.
— Алексей, — послышался за спиной тихий голос Евгения Александровича.
Я выпрямился и обернулся. Следователь внимательно посмотрел на меня.
— Нож, — напомнил следователь.
— А, да, — пробормотал я. Вернулся к обведенному мелом пятну.
Александра достала из кармана блокнот, явно готовая записывать. Я же активировал плетение, и орудие убийства засветилось. Принялся внимательно его рассматривать, сверяя «метки» и «подписи», как тогда в доме Рыбаковой.
— Нож настоящий, — ответил я после паузы. — Ритуальный, но судя по клейму не демонический. Скорее из области старообрядческих практик.
— Как ты понял? — уточнил Евгений Александрович.
— По клейму мастера, — ответил я, указывая на энергетическую печать. Круг, разделенный на четыре части крестом. — Ефим Васильевич Померанцев был очень известным человеком. И в демоничестве замечен не был.
Я хотел было что-то добавить, но меня отвлек звук, донесшийся со двора. Шелест шин по асфальту, хлопок двери автомобиля. Послышались приглушенные голоса:
— Место преступления, — произнес, очевидно, один из дежуривших жандармов.
— Я знаю, — отчеканил в ответ холодный голос.
Я выглянул в окно. Во дворе-колодце остановился темный автомобиль без опознавательных знаков, возле которой стояло двое мужчин в темных пальто. Высокий и коренастый. Спинами ко мне, так что лиц не разглядел. Но при их виде внутри заворочалось знакомое чувство тревоги. Высокий сунул руку в карман, что-то вынул и продемонстрировал жандарму. И при виде предмета, лицо стража правопорядка мигом побледнело и вытянулось.
— ОКО, — едва слышно произнес стоявший за спиной Николай и вздохнул: — Прибыли печали, лучше б не встречали…
А двое тем временем неторопливо пересекли двор и вошли подъезд, где находилась квартира мертвого торговца краденым. Квартира, в которой находились мы.

----------

Глава 4 Совместная работа

Глава 4 Совместная работа
На лестнице послышалась тяжелая поступь. Шаги все равно гулким эхом отдавались на широкой лестничной клетке.
В душе зашевелилось щемящее чувство тревоги, словно по лестнице доходного дома поднимались не жрецы, а палачи. Ладони похолодели, а волосы на затылке приподнялись. Высокий и коренастый…
Горин уж наверняка знал, что я работаю консультантом в жандармерии. Так что для него мое нахождение в квартире не стало бы сюрпризом. Но встречаться с ним я не горел желанием. Да и с его ищейкой тоже.
Шаги тем временем приближались, и я инстинктивно осматривался в поисках укрытия. А через несколько мгновений в дверном проеме появились гости. Жрецы ОКО, с присущей только им формально-благочестивой манерой вселять в простых людей страх, уважение и желание спрятаться. От греха подальше. И от гнева служителей Отдела Контроля Одержимости. Исключительно праведного, само собой.
Примерно так же я чувствовал себя, входя в дорогой магазин в столице и курсируя между полок, если по пятам за мной по какой-то причине ходил охранник и бросал оценивающий взгляд. Не украл ли я чего? Достаточно ли я состоятелен, чтобы купить здесь что-либо? Может, только и жду, когда он отвернется, чтобы сразу обворовать весь магазин. И хоть подобных желаний у меня никогда не возникало, чувствовал я себя максимально неловко. Так и со жрецами из ОКО.
Высокий и коренастый вошли в комнату. И мне потребовалась пара секунд, чтобы понять, что это были не Горин с его ищейкой. Я даже несколько раз моргнул, чтобы убедиться, что этих двоих я видел в первый раз в жизни.
Высокий был мужчиной лет сорока, с аккуратно уложенными волосами, в которых серебрилась ранняя седина. Не та, что старит, а та, что придает лицу статусности и серьезности.
Взгляд его скользнул по комнате, словно фиксируя расположение предметов и вещей. Такой же цепкий, как у Горина, но чуть более легкий. Скорее, оценивающий, а не сканирующий на предмет наличия подвоха, как это было совсем недавно в моем доме.
«По шаблону вас там штампуют, что ли?» — задался я вопросом, чуть злясь на себя за то, что заранее поддался тревоге. Они были очень похожи, будто бы в ОКО их специально собирали напарников в типовые пары. Может, у них там свои критерии даже на внешность. Чтобы внушать трепет и уважение, один состав было легко подменить другим. Никто особенно и не заметит.
Но я прогнал эти мысли, поняв, что отличия все-таки были. Коренастый напарник остановился чуть позади от высокого, встал у стены, будто держась рядом, но сохраняя позицию ведомого. Он скрестил на груди руки и со скучающим видом уставился на нас.
— Антон Юрьевич Лисицын, — произнес высокий, не дожидаясь вопроса. — Старший жрец-дознаватель ОКО.
«И звания совпадают», — отметил я.
Жрец сунул руку в карман пальто, достал удостоверение и протянул Евгению Александровичу привычным жестом человека, который делает это настолько часто, что давно перестал придавать этому значение.
Евгений Александрович взглянул на раскрытое удостоверение:
— Евгений Александрович Озерский, — представился он в ответ. — Осмотр ещё не закончен.
— Я вижу, — сказал Лисицын и двинулся по комнате, с любопытством рассматривая стеллажи, будто это была не работа, а веселый отдых с загадками и ребусами. Ненадолго остановил цепкий взгляд на обведенном мелом пятне. Перевел взор на нож. На пустые подставки на верхней полке.
— Нож уже осмотрен? — спросил он не оборачиваясь.
— Наш внештатный сотрудник пока смог только установить подлинность, — ответил Евгений Александрович. — В остальном будем ждать результатов экспертизы.
Лисицын обернулся и бросил на меня короткий, оценивающий взгляд. Я отвёл глаза первым. Так, как его отводят, когда тебе просто неинтересно:
— Хорошо, — ответил жрец после паузы.
Стоявший у стены ищейка чуть прищурился, но не проронил ни слова.
— Вы прибыли, чтобы… — начал было старший нашей группы.
— Любое дело, связанное с антиквариатом, попадает в наше ведомство, — просто ответил Лисицын. — Или сразу, или после дополнительной проверки, как недавнее дело с коллекцией Долгоруких.
— Да, то самое дело, где вы провели проверку, ни в чем не разобрались и скинули его на нас? — уточнил Озерский.
— А, — он прищурился. — Точно. Его же вы вели, ваше отделение?
Он взглянул на Евгения Александровича, и старший кивнул:
— Мое, мое. Так что проводить дополнительную проверку пришлось нам, чтобы понять, что вы от дела открестились раньше времени, — слегка раздраженно произнес он, и мне стало понятно: Николай не зря предупреждал о том, что работа жрецов и жандармов редко бывает сплоченной.
Видимо, недопонимание, накопившиеся претензии между подразделениями и подливание прессой масла в огонь сделали свое дело.
— Что ж, так бывает, — развел руками Лисицын. — Теперь какое-то время нам придется поработать вместе. Нравится вам это, или нет.
— Ну, наверное, вы давайте тут, проведите свою предварительную проверку. Отдайте нам дело, а мы там уже разберемся. Не впервой.
Лисицын на провокацию не поддался, сделал еще несколько шагов по комнате, затем изучающее посмотрел на Евгения Александровича.
— Поработаем вместе, — заключил он. — Пока точно не убедимся, что в этот раз обошлось без проклятых вещей.
— Не ошибетесь, как в прошлый раз? — с нотками наигранного переживания спросил наш старший. — А то вдруг мы своим благочестивым составом весь дурной фон перекрываем.
— Ваше благочестие не знает границ, — кивнул Лисицын, профессионально подыгрывая, — но в этот раз будем более бдительными. Со мной лучший ищейка столицы. Так что если вы хотя бы чертыхались, он и это почувствует.
Я было насторожился, но видя, как брови коренастого поползли вверх, понял, что Лисицын с Озерским просто пикируются, стараясь обыграть противника, не брезгуя блефом.
— Так что тут у нас? Какие-то выводы уже сделали? — жрец переключился на дело. — Уверен, что ваша команда настолько же профессиональна, насколько благочестива.
Александра на этих словах поджала губы, пытаясь подавить рвущуюся улыбку. А Евгений Александрович даже бровью не повел.
— Выводы будем делать, когда улики соберем.
— Уважаемо, — жрец завел руки за спину и наклонился в сторону кинжала. Затем взмахнул ладонью, подзывая ищейку. Тот кивнул и принялся за работу.
— Если это простое убийство, мы с коллегой сразу ретируемся и не станем мешать, — заверил жрец. — Кстати, что-нибудь пропало?
— Опись еще не составляли, — ответил Евгений Александрович. — И сверку не производили. Мы прибыли ненамного раньше вас.
— Это будет сложно, — со вздохом протянул жрец.
— Почему? — вклинился Николай.
— Я уверен, что почти все вещи в этой комнате краденые. Либо ввезены в Империю в обход таможни. Убитый же промышлял скупкой краденого, так?
— Ну, факт не был установлен, — философски заметил Озерский.
— Но привлекался он именно за это? — продолжил любопытствовать жрец.
— Привлекался, — не стал спорить Евгений Александрович. — Но каждый может встать на путь исправления. Не знаю, как у вас принято, но мы не судим людей огульно, не имея на руках доказательств.
Лисицын это проигнорировал и скучающе обвел взглядом комнату:
— Ну да, — пробормотал он. — Ну да. Вещи ему наверняка просто от бабушки достались. В наследство.
В голосе жреца сквозила ирония, которую он даже не пытался скрывать.
— Все может быть, — пожал плечами Озерский. — Мы пришлем вам копии протоколов.
Лисицын растянул губы в некоем подобии улыбки:
— Мы были бы очень вам благодарны, Евгений Александрович, — ответил он. — Мы тоже сообщим вам, когда проведем проверки со своей стороны.
— Можете приступать, — с излишней любезностью произнес Озерский.
Я даже на мгновение подумал, может, у них что-то личное, но потом все-таки пришел к выводу, что это сказывался негативный опыт, накапливаемый годами. Вероятно, отдел жандармерии, который в народе имел гораздо меньше уважения, чем любой отдел жрецов, хапнул немало проблем в прошлом. Поэтому и Николай так резво схватился за возможность, привлечь меня в качестве консультанта. Это помогло и перед дядькой выслужиться, и избавить отдел от постоянного напряжения от присутствия жреца в команде.
Лисицын же взглянул на коллегу, который прикрыв глаза будто бы вслушивался в атмосферу, царившую в комнате, затем опять перевел взгляд на Евгения Александровича.
— Боюсь, для проверки нам потребуется больше времени и дополнительный инструментарий. Мы прибыли для первичной оценки. И как вы справедливо заметили, больше не хотим ошибиться, как это случилось на прошлом деле. Наши коллеги совершили оплошность, повторения которой мы не допустим.
Озерского это как будто слегка обескуражило. Он не выдал больше ни одной колкости и просто кивнул. А жрец ещё раз обвёл взглядом комнату, уже без видимой цели, будто фотографируя напоследок. Потом дождался, когда ищейка откроет глаза.
Между ними произошел какой-то только им понятный бессловесный диалог, после чего Лисицын кивнул и направился к выходу. Его напарник зашагал следом.
У дверей старший жрец-дознаватель на секунду остановился и обернулся:
— Господин реставратор, — произнес он негромко, обращаясь ко мне. — Чье, вы говорите, клеймо на ноже?
— Померанцева, — ответил я.
— Померанцева, — задумчиво повторил жрец и снова уточнил. — Вы хорошо знакомы с его работами?
— Не сказал бы. Скорее, в общих чертах. Но отличить клеймо могу.
— Конечно, — покивал Лисицын, как соглашаются с ответом, который ожидали услышать. — Приятно работать с грамотными людьми.
С этими словами он развернулся и вышел из комнаты. Молчаливый ищейка покинул помещение вслед за ним.
Повисла вязкая тишина, как бывает, когда сказать вроде бы нечего, но очень хочется, чтобы нарушить это гнетущее молчание. Однако на это пока никто не решался.
Валентин, который всё это время словно статуя стоял у окна, наконец, пошевелился и потёр переносицу.
— Интересные они люди, — пробормотал он себе под нос. — Зачем только приходили.
— Тот, что стоял у стены, а потом «медитировал» тут возле ножа, был ищейкой, — ответил Евгений Александрович. — Он должен был проверить комнату на присутствие духов или одержимых. Да и не ушли они никуда. Сейчас посидят в машине, потом вернутся, чтобы закончить все без нашего присутствия.
Он посмотрел на дверной проем, в котором несколько мгновений назад скрылся Лисицын. Александра уже снова склонилась над блокнотом, наверное, радуясь, что не рассмеялась тогда, и что старший не заметил, как тяжело ей это далось.
Николая все это не развеселило. Он был максимально сосредоточен. И во время разговора со жрецом, и сейчас. Стоял у стеллажа с хмурым видом, сведя брови, и смотрел на верхнюю полку. Туда, где на слое нетронутой пыли белели чистые контуры от унесённых подставок.
Я отошёл к окну. Автомобиль ОКО стоял там же, во дворе-колодце. Тонированные стекла были подняты, так что не было возможности разглядеть, сидят ли жрецы в салоне или отлучились по своим делам.
— Ладно, за работу, — нарушил паузу Евгений Александрович. — Не будем заставлять жрецов ждать.
* * *
Осмотр занял еще час с небольшим. Мы описали все предметы, которые находились в комнате. Я же определял, подлинные ли они и указывал клеймо мастера. Когда мы, наконец, закончили, Александра убрала протоколы, отряхнула руки, будто бы вручную перебирала каждый предмет, хотя на деле касалась только бумаг, и деловито улыбнулась.
Старший дал команду, и мы направились к выходу.
Двор встретил нас холодным влажным воздухом и запахом старого камня. Солнце уже ушло за крышу, и в колодце двора стало темно и прохладно. Черной машины жрецов-прозекторов уже не было. А вот авто жрецов ОКО по-прежнему стояло в центре двора.
Николай поравнялся со мной и тихо, почти не двигая губами, произнес:
— Не нравятся мне эти двое.
— Они здесь не для того, чтобы нравиться, — также тихо ответил я. — У них свои задачи в этом деле.
— Уверен, жрецы попытаются подмять под себя старшинство, — пробормотал приятель, глядя на машину. — Как пить дать, попытаются.
— Имеют полное право, — произнес Евгений Александрович, который услышал наш разговор. — Неприятно, конечно, но ничего не поделать. Оснований препятствовать у нас нет. Да и, честно говоря, не больно-то хочется. Мало ли что там с этим антиквариатом. Свяжемся с чем проклятым…
Он недоговорил, но все поняли, что имел в виду Озерский.
И хоть сам он совсем недавно пикировался в Лисицыным, теперь боевой дух растерял. Видимо, все это было лишь для того, чтобы показать, что на отдел жандармов давить не получится. А на деле бодаться за это расследование никто не станет. Если это юрисдикция жрецов — пусть работают. Но если дело жандармов — пусть не лезут. Самым неприятным будет третий вариант — если придется работать сообща. И хоть я слабо представлял бюрократические тонкости этих условий, понимал, что такой вариант не исключен.
Мы вышли из арки к тротуару, где стояла наша машина. Николай сел за руль, старший группы занял переднее пассажирское сиденье. Мы втроем расселись сзади.
Некоторое время Озерский молчал, глядя в лобовое стекло. Затем устало произнес:
— Александра, мне нужна будет вся информация по убитому. Судимости, связи, последние контакты. Ежу понятно, что все в комнате никакое не наследство, так что подними любые дела, где он фигурировал. Даже если был только свидетелем. В общем, прочеши все, что есть.
Девушка кивнула и уточнила:
— Когда нужно?
— Вчера, — ответил со вздохом Озерский.
— Сделаю вчера, — быстро ответила лейтенант.
— Контакты придется отработать, — продолжил Евгений Александрович. — И сделать это очень быстро. Подключи ребят, кто там у нас не посвободнее.
— Поняла, — кивнула девушка.
— Опять не спать сутками, — вздохнув едва слышно, пробормотал Николай.
— А зачем спать с утками? — тихо хохотнул Валентин. — Спи с цыпочками.
Александра толкнула его локтем, в надежде, что старший ничего не услышал. И тот либо не услышал, либо сделал вид. Ощущалось, что разговор со жрецом его слегка измотал. А мне стало понятно, что специфическое чувство юмора в отделе не только у Николая. Хотя, возможно, с их работой, иначе никак. Это я видел лишь потеки на полу, а они обычно имеют дело с полной картиной, которую мне бы созерцать не хотелось.
— Покой нам только снится, — произнес Озерский и хлопнул Николая по плечу. — Трогай.
Тот завел двигатель, и авто выехало на дорогу.
* * *
В участке я был без надобности, так что Николай высадил меня у калитки дома.
— Спасибо, — устало поблагодарил я и коснулся ручки двери.
Мы перекинулись еще парой слов. Конечно, не обошлось и без упоминания Насти. Затем попрощались, и я вышел из авто.
Направился к калитке, думая про пустые подставки на верхней полке. Тот, кто убил скупщика, забирал предметы не торопясь. Значит, знал, что времени достаточно. Знал, что убитый на Лиговском никуда не денется и никого не позовёт. Это было не разбойное нападение. Здесь не надо быть следователем, чтобы догадаться. Нападавшим, а я был уверен, что их было несколько, нужны были только конкретные предметы. И они знали, что делают.
Я открыл калитку и вошёл во двор. Пересек территорию, поднялся по ступеням, распахнул дверь и вошел в дом. В свою тихую гавань, которая теперь находилась под пристальным наблюдением специалистов Отдела Контроля Одержимости. И они были правы, я многое скрывал. Вот только ни в каких злодеяниях или еретических сообществах не состоял. Не прибегал к черной магии, не общался с демонами, и уж тем более не подчинял их ради выгоды. Я просто родился одаренным. И нес этот крест втайне ото всех. Ведь всегда найдется тот, кто не поймет. Тот, кто решит, что я лжец и предатель. Что я служу не Творцу, а тьме. И доказать свою невиновность порой бывает куда сложнее, чем просто не давать повода себя подозревать.
Но этот повод я уже дал.
Я прошел в гостиную, где было пусто и тихо. Настя, судя по всему, уже ушла, да и Михаил тоже. А графиня наверняка читала книгу в кабинете на втором этаже. И мне предстояло защитить эту призрачную женщину, которая осталась здесь не просто так. И хоть мне не было известно ничего о ее причинах, я намеревался Татьяне Петровне во всем разобраться. Неисполненное дело должно быть исполнено. Иначе бы она давно отправилась в обитель Творца прямиком в объятья любимого мужа.

----------

Глава 5 Маленький секретик

Глава 5 Маленький секретик
Я прошел на кухню, поставил чайник и сел в кресло, решив не мешать собственным мыслям, под звук закипающей воды в чайнике. За окном уже окончательно разгулялась ночь: темное стекло отражало слабый свет настенного бра кухни, а на улице редкие фонари выхватывали из темноты зеленые пышные ветви и кусок забора.
День выдался насыщенным. И на впечатления, и по информации. Мысли роились, то и дело возвращаясь к комнате, в которой убили торговца краденым. В особенности, меня занимал нож.
Померанцев работал в стиле и по традициям, которые Синод официально не запрещал, но и не особо жаловал. Старообрядческий подход, где сила не выплескивается наружу, не демонизируется и не демонстрируется каждому встречному, а вплетается в саму вещь. Такая работа не любит шума. Она терпеть не может лишнего. И именно поэтому в ней было что-то очень упрямое, очень древнее, почти непримиримое. Да и понятно. Плетение не нужно создавать, оно уже пропитывает вещицу изнутри.
Я вынул из внутреннего кармана блокнот, медленно провел пальцем по корешку. Открыл его. Секунду подумал и на чистой странице вывел короткую фразу: «Что не так с узором на каменной рукоятке?».
Посмотрел на нее, как будто ответ мог появиться сам собой, если дать бумаге достаточно времени. Минуты три я просто сидел и глядел на синие кривоватые буквы. Чайник давно вскипел, но пить чай мне уже не хотелось.
Вопрос казался простым только на первый взгляд. Линии и завитки в таких работах редко были случайными. Я наблюдал нечто похожее на ритуальных кинжалах. Но этот таковым не был. Нож был выполнен в узнаваемой технике Померанцева, но что-то в ней отличалось. Его нельзя было трогать, поэтому разглядеть лучше не вышло. А когда нож уже убрали в пластиковый пакет, я забыл попросить его посмотреть с других ракурсов. Но это можно будет устроить. уже после экспертизы.
А все эти жрецы. Сбили с мысли, сместили фокус внимания. С другой стороны…
А что мне даст сейчас ответ? Он подскажет, кто убил скупщика краденым? Нет. Необычный узор может навести на некоторые мысли, но вряд ли укажет, в какую сторону двигаться следствию. Нужно больше зацепок. Пропавшие предметы могут оказаться куда красноречивей, однако… Я реставратор, а не следователь, у меня могут быть и чисто свои профессиональные вопросы к орудию убийства.
Закрыл блокнот, поднялся с кресла и выключил свет на кухне. Дом погрузился в привычную ночную тишину, плотную и мягкую, как клетчатый плед на веранде. На лестнице доски едва слышно скрипнули под шагами, а в коридоре повеяло прохладой из приоткрытого окна.
Спать не хотелось, но тело уже требовало своего. Я вошел в спальню, не стал включать свет, на ощупь снял пиджак, повесил на спинку стула и лег, уставившись в темный потолок, разглядывая узоры от ветвей, освещаемых тусклым фонарем во дворе.
* * *
Ночь была спокойной. Проснулся же я уже от ласковых солнечных лучей. Взглянул на часы на тумбочке и понял, что проснулся раньше будильника.
Некоторое время просто нежился под мягким одеялом, не желая начинать новый день. В такие утренние минуты, когда голова ещё не включилась полностью, иногда приходила ясность, которую потом трудно поймать среди дневной суеты. Но сегодня ясность не пришла. Вместо неё оставалось только ощущение незавершённости. Как бывает, когда задача уже понятна, а первого шага ещё нет.
За окном неторопливо просыпался Петербург. Где-то далеко прогудел паром, послышался звонок трамвая. По стеклу медленно сползла дождевая капля, будто и ей было некуда спешить. В солнечную погоду дождь случался короткий и теплый. И я не думал, что замечу его последствия, если выйду на веранду с чашкой кофе.
Я вздохнул и нехотя встал с кровати. Умылся, наскоро оделся. Привычный порядок — тот самый, семинарский, выученный ещё в годы, когда подъём был ранним, а промедление каралось холодным завтраком или полным его отсутствием — в наказание за нерасторопность.
Некоторые привычки приживаются намертво. Даже когда их больше никто не требует, тело продолжает их помнить.
Пошел к лестнице, собираясь спуститься в гостиную. В доме стояла та особенная утренняя тишина, когда всё ещё кажется спящим, но уже готово зашевелиться от любого лишнего звука. Я остановился на секунду, прислушался и сразу услышал знакомое клацанье по клавишам ноутбука. Значит, Настя уже была в гостиной. Это не было удивительным, она почти всегда появилась в доме раньше, чем я успевал до конца проснуться, и при этом каждый раз выглядела так, словно уже пробежала марафон, приняла душ, накрасилась и была готова сворачивать горы.
И сейчас она сидела за столом с чашкой кофе и открытым на весь экран ежедневником. А когда я вошёл, подняла взгляд с видом человека, который ждал именно этого.
— Доброе утро, — радостно произнес я.
— Доброе, — отозвалась она и тут же добавила: — У нас сегодня очень много дел!
— Не пугай меня, женщина, я еще не проснулся, — попятился я.
— Кофе на кухне, — отчеканила она. — Жду, когда зло пробудится, выпьет кофе и будет готово слушать о планах.
Она хитро прищурилась и взглянула на меня, пытаясь понять, оценил ли я шутку.
— Зло не дремлет! — ответил я. — Но кофе хочет. Буду через пару минут.
Я направился на кухню. Налил в чашку кофе, наскоро собрал несколько бутербродов и вернулся в гостиную.
— Если гастрит обошел тебя стороной в семинарии, это не значит, что можно издеваться над ним дальше, — прокомментировала девушка, скептически посмотрев на меня.
— Это отлифный зафтлак, — возмутился я, не переставая жевать. — И фыр отменный. Хофешь? — протянул второй бутерброд.
Она подернула бровью, усмехнулась и сделала отметку в блокноте: «Купить набор разных каш».
— Да не ем я кашу! — возмутился было я. — И мне некогда ее готовить.
— Быстрорастворимую возьму, — не сдавалась девушка. — Ну правда, эти перекусы никуда не годятся.
— У нас много дел, — напомнил я.
— Ла-а-адно, — сдалась она. — Сегодня придется поездить по объектам вместе с Михаилом. Три церкви в разных района города. Настоятели или другие ответственные люди, введенные в курс дела, будут вас ждать и ответят на все вопросы. Нужна будет предварительная оценка состояния — что реально взять в работу в этом квартале, что отложить. Митрополия хочет завершить всё как можно скорее.
«Закончить ещё вчера», — подумал я. Подобная спешка была мне знакома. И митрополия, и жандармерия, да впрочем, любая структура, работают в этом ритме всегда.
Я подошёл к месту, где сидела Настя, взял протянутый девушкой листок с распечаткой графика и адресами. Пробежал по нему взглядом.
— Михаил в курсе?
— Я с ним сегодня созванивалась, — ответила Настя с интонацией человека, который успел всё предусмотреть и теперь слегка удивлён, что его вообще о чём-то спрашивают. — Он будет через полчаса. И просил передать, что хочет первым делом заехать на Большой Сампсониевский. Там, по его словам, реставрация нужна срочно. Цитирую: «Это безобразие нельзя откладывать!»
Я усмехнулся, разглядывая строчки на листе. Полюбопытствовал:
— И что именно там за безобразие?
Настя пожала плечами.
— Иконостас, кажется. Он так тараторил, не разобрать. Но на месте уже разберётесь предметно.
Она говорила спокойно, деловито, но я видел: день у неё уже выстроен по часам, и любая задержка наверняка будет воспринята как провал операции. На столе перед девушкой лежала ещё одна стопка бумаг, и я по опыту знал, что это не весь объем. У Насти всегда все было разложено по полочкам ещё до того, как остальные успевали понять, что вообще предстоит делать.
— Три церкви за день, — повторил я, возвращая листок. — Неплохой маршрут.
— Если нигде не застрянете, — сухо отозвалась она. — А если где-то начнут рассказывать историю прихода с основания города, то можно и до вечера не управиться. А еще некоторые кумушки любят нагрузить молодых специалистов личными историями. Или наоборот — расспросами, что и как там в этих семинариях. Плавали, знаем. Но хуже всего — если свои иконы или подсвечники притащат и будут консультацию устраивать. А у нас от Синода слишком много задач. Я бы и рада была новым заказам, но тут уж никак не уложишься. Еще и эти жандармы… — Настя фыркнула, а я еле сдержался, чтобы не рассмеяться.
В работе она ворчала и возмущалась так, будто мы не вдыхаем вторую жизнь в предметы, потрепанные временем, а решаем вопросы галактического масштаба.
— А тебе все жандармы не нравятся или какой-то конкретный? — коварно спросил я.
— Мне не только жандармы не нравятся, но и те, кто на них работает, — отбилась она, отвечая подколкой на подколку.
— Засчитано! — Я направил на нее указательный палец и вернулся к предыдущей теме: — Но если честно, я думал, работы будет больше. Три церкви за день — это разве «много дел»?
— Это я называю «очень много дел», — сухо ответила она. — А если ещё точнее — «нормальный рабочий день». У вас сегодня не только осмотр. Мне нужно потом собрать предварительные заметки, сверить по датам, отправить короткий отчёт и, если повезёт, добиться подтверждения хотя бы по первым двум объектам.
— Оптимистично.
— Реалистично, — поправила меня Настя и чуть прищурилась. — У нас не курорт, Алексей Петрович. У нас реставрационная мастерская под прямым кураторствомСинода!
В её голосе звучали гордость и деловитое напоминание, что мир не обязан подстраиваться под чужой удобный темп. Я кивнул, принимая правила игры, и снова посмотрел на листок.
Адреса были знакомые. Два из трех. Петербург, как всегда, умел удивлять тем, как легко за современными фасадами прячется что-то старое и пережившее не один век.
— Ладно, — сказал я, складывая бумагу пополам. — Тогда дождёмся Михаила и поедем.
Настя уже снова уткнулась в ноутбук, но на мою реплику всё же коротко кивнула.
Со двора донёсся звук хлопнувшей калитки, и мы оба бросили взгляд в окно.
— Похоже, Михаил приехал раньше, чем обещал. Может, вы даже успеете где-то вне дома позавтракать нормально, — прикинула она. — А то весь день на ногах. И вряд ли вас кто покормит в процессе. Хотя… — девушка окинула меня взглядом с ног до головы. — Кожа да кости. Бабушки будут в восторге. Такого внучка бы на откормку!
— Я собираться, и выдвигаемся, — уходя от темы, отчеканил я и вышел на веранду, где уже сидел Михаил.
— Ты завтракал? — спросил он вместо приветствия.
— Почти, — ответил я.
— Значит, как обычно… — Он поднялся и протянул мне бумажный сверток. — В лавке пирожков взял. С рыбой. Поедим по дороге.
— Да почему все вечно хотят меня откормить? — возмутился я.
Он лишь усмехнулся и не ответил.
* * *
Мы выехали, когда город, наконец, проснулся: улицы уже заполняли автомобили, которые выстраивались в привычные пробки у мостов. Лавки открывались одна за другой, выпуская наружу запах свежей выпечки и утреннего кофе. Такси попетляв по переулкам, остановилось неподалеку от первой точки.
Нас ждала церковь на Большом Сампсониевском.
Михаил шел впереди и у входа остановился. Некоторое время просто стоял, глядя на фасад, будто давая зданию шанс самому рассказать о своих проблемах. Я встал рядом.
Церковь была старой — восемнадцатого века, потемневший обитый кирпич проглядывал под облупившейся штукатуркой, словно торчащие в сторону сломанные ребра. Таких проплешин было немного, но они смотрелись как давние незажившие раны. Но храм выглядел красивым даже в запущенном состоянии. Он имел тот особенный вид, который бывает у вещей, проживших долгую жизнь и не потерявших от этого ни капли достоинства. Высокие узкие окна с размашистой лепниной, обрамлявшей их со всех сторон; фронтоны с едва различимыми рельефами святых; купола, которые все еще гордо венчали всё строение, и мозаичная икона над входом.
— Вот, — произнёс Михаил с интонацией человека, который давно ждал момента сказать «я же говорил». — Посмотри на мозаику. И на лепнину у входа слева. Безобразие.
Я посмотрел. Все действительно выглядело не ахти, но не критично.
— Но мы же здесь не поэтому? — спросил я.
— Верно, — ответил Михаил кивая. — Просто хотел, чтобы был понятен масштаб трагедии. — Я ещё года три назад говорил настоятелю, пока мозаика не начала отваливаться кусочками в нижней части полотна. Но здесь не так много нужно поправить, справятся без нас. Пойдем лучше внутрь.
В церкви было тихо, прохладно и темно. Небольшие оконца давали не слишком много света, я отстроенные вокруг церкви дома перекрывали солнце. Приятно пахло ладаном, намытым до блеска полом, и восковыми свечами, прогоревшими до дымка от погасшего фитиля.
Людей внутри почти не было, только два старушки: одна зажигала свечи у иконы Ксении Петербургской, вторая что-то рассматривала на кассе. На ней я задержал взор. Вокруг женщины словно витала грозовая туча, окутывая и пульсируя. Она тоже бросила на меня короткий взгляд, и мы почти сразу оба отвели глаза.
— Вон! — Михаил поднял руку в сторону иконостаса и потащил меня вперед. — Ты только глянь!
Но я осматривался по сторонам, мне было интересно, что за иконы в храме, какие фрески украшают стены. Место было полное Света, несмотря на то, что освещения здесь не хватало.
Когда Михаил подвел меня к амвону, и мы поднялись, женщина у свечей бросила на нас недобрый взгляд.
— Мы реставраторы, — пояснил Михаил. — Нас благословили.
Она недоверчиво пожала плечами, ничего не сказала, но я видел, но присматривать, чтобы мы ничего не натворили, продолжила.
Михаил достал из кармана блокнот и карандаш.
— Позолота облезла и кое-где поцарапана на нижних ярусах, — не оборачиваясь ко мне сообщил он, принимаясь делать отметки. — Возможно, чем-то задевали и не раз, но это еще не страшно, почти незаметно. А образ в среднем ряду видишь? Доску повело. Да причем так, что шпонку почти выбило, я смотрел уже. Криво ее поставили, наверное, или не в размер. Может, треснуло что от влажности, но дело в другом: если выбьет до конца и доску поведет дальше, образ мы уже не спасем. Либо с спасем большими утратами красочного слоя. Если не закрепить до зимы, к весне может быть очень печально.
Я подошёл, поднял голову и присмотрелся. Он был прав — дерево действительно деформировалось, трещины пошли с левой стороны и почти до центра иконы. И это уже не мелочь, которую можно отмахнуться, образ действительно можно потерять. Потребуется много кропотливой работы.
— Берём же, да? — спросил Михаил, продолжая делать заметки. — Справимся? Или другим реставраторам передадим.
— Берём, — ответил я твёрдо. — Работа сложная, за нее не каждый возьмется. Есть риски потерять часть образа, мало кто захочет брать ответственность на себя.
— Но мы не из трусливых? — с воодушевлением спросил Михаил.
— А то ж!
Он удовлетворённо кивнул и продолжил что-то чиркать в блокноте, а я отошёл чуть в сторону, окидывая взглядом весь иконостас целиком. Заметил еще несколько мест, требующих хоть и несрочного, но обязательного вмешательства. Работа предстояла большая, но выполнимая. Прикинул смету и понял, что это будет затратно и небыстро. Если Синод это не устроит, придется им искать других работников, кто сделает быстро, но вряд ли это будет качественно.
Пока Михаил составлял список, отошёл к ближайшей колонне, ещё раз окидывая все взглядом, и как раз в этот момент почувствовал, что в помещении что-то изменилось. Не в воздухе — в самом ощущении пространства. Будто тишина, и до того плотная, вдруг стала звенящей, настороженной.
Я медленно обернулся.
Та самая старушка, что стояла у кассы, уже не смотрела на иконки и свечи. Она уставилась на меня. Странно улыбалась и шла прямо в нашу сторону.
Сначала неуверенно, мелкими шагами, опираясь на тонкую трость. Обычная старческая походка. Обычная, если не считать того, как вокруг неё продолжало клубиться тёмное облако — густое, неровное, будто дым от погасшего костра, который не желает окончательно рассеиваться. Оно цеплялось за её плечи, ползло по спине, собиралось у висков и опускалось ниже, к груди, как развевающаяся на ветру ткань. Я принял его за порчу, но теперь сомневался.
Михаил, стоявший у иконостаса, ничего не замечал, а у меня внутри все сжалось. Женщина пошла быстрее, сжав трость в руке. Слишком быстро для того, кто только что едва шел, опираясь на палку. И слишком уверенно. Её пальцы, сухие и тонкие, сжались на рукояти до белизны. Лицо оставалось неподвижным, только глаза… глаза стали какими-то чересчур ясными и цепкими для старческого взгляда.
По спине пробежал холод. Не от страха а от узнавания.
Это было не просто дурное настроение и не старческое помутнение. Не человеческое раздражение и не вспышка злобы. Вокруг неё клубилась та самая чужая, рваная, голодная энергия, с которой я уже хорошо был знаком.
Одержимость.
Я успел только чуть сместиться, чтобы не оказаться у неё прямо на пути, как женщина остановилась в двух шагах от меня и резко вскинула подбородок. Михаил, наконец, поднял голову и настороженно посмотрел на нас обоих.
— Вам чем-то помочь? — осторожно спросил он.
Она даже не повернулась к нему. Только широко улыбнулась. И эта улыбка вышла кривой, неприятной, словно лицо на секунду попыталось изобразить доброжелательность и тут же отказалось от этой затеи.
— Помочь? — тихо переспросила она, и голос её оказался совсем не старческим. Ровным. Ясным. Явно не принадлежащим ей. — Нет, милый. Ты мне точно не поможешь.
Михаил нахмурился, а я напрягся, чувствуя, как по воздуху пошла едва заметная дрожь. Старушка развернулась ко мне. Но смотрела не на лицо — куда-то глубже, словно пыталась разглядеть не внешность, а самую суть.
— Вам, наверное, лучше присесть, — сказал я, стараясь не провоцировать.
Она медленно наклонила голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом снова посмотрела на меня — и в этот раз в её взгляде уже не было вопросов. Она что-то для себя поняла.
— Ты меня видишь, реставратор, — произнесла она почти ласково. — Но я тебя тоже.
Я почувствовал, как в груди неприятно сжалось и замерло сердце.
Женщина чуть подалась вперёд, и тень вокруг неё дрогнула, словно с ней вместе ожила сама комната.
— Вижу насквозь, — продолжила она тем же спокойным голосом. — И знаю твой маленький секретик, который ты так тщательно скрываешь.

----------

Глава 6 Услуга за услугу

Глава 6 Услуга за услугу
В храме повисла напряженная пауза. Женщина стояла в нескольких шагах от меня и, склонив голову, сверлила изучающим, полным любопытства взглядом.
— У всех есть секреты, — произнёс я спокойно. — Это нормально.
Она усмехнулась. Нехорошо, но и беззлобно. Скорее с каким-то особенным удовольствием, с хитрым прищуром и будто бы готовая рассказать что-то, что ведомо только ей, но сдерживается по каким-то своим, только ей известным причинам.
— Нормально, — повторила она задумчиво. — Хорошее слово. Удобное.
Михаил не понимал, что происходит, и настороженно наблюдал за нами. Я краем глаза заметил, как он медленно опустил блокнот. Не спрятал, просто перестал делать вид, что занят. Видел, что что-то идет не так, но не знал, что именно и почему.
Я сделал маленький, почти незаметный шаг в ее сторону, слегка наклонился и тихо произнес:
— Чего вы хотите? — я задал прямой вопрос шепотом, чтобы Михаил ничего не расслышал.
Она снова наклонила голову. Это движение было плавным и неестественным, будто бы ее череп держался не на позвонках, а на кукольных шарнирах. И именно этот жест выдавал в старушке одержимую, поэтому я очень надеялся, что Михаил этого не заметил.
— Хочу? — повторила она за мной, словно пробуя слово на вкус. — Хочу-у… М-м-м… Ничего.
Тёмное облако вокруг неё слегка рассеялось. Не исчезло, но стало менее плотным. Вероятно, то, что в ней сидело, на секунду отвлеклось от управления человеческим телом. И хоть мой опыт общения с такими людьми был невелик, позволял предположить, что женщина была одержима очень давно.
— Вам нужна помощь, — мягко произнес я.
Она долго смотрела на меня. Потом опустила взгляд на свои руки, рассматривая костяшки пальцев, сжимавших трость.
— Я знаю, — произнесла она тихо. Голос на секунду изменился — стал тоньше, выше, более похожий на настоящий. — Я знаю, милый.
— Михаил, — не оборачиваясь, произнёс я.
— Да, — отозвался тот.
— Попроси настоятеля выйти. Скажи, что нужна помощь.
Михаил помедлил секунду. Потом я услышал его быстрые, удаляющиеся шаги.
Женщина проводила его взглядом, затем посмотрела на меня. Тонкие, бескровные губы исказила хищная усмешка:
— Думаешь, местный настоятель сможет меня изгнать? — уточнила она, и ее голос прозвучал так, словно говорило несколько человек разом.
Я покачал головой и спокойно произнес:
— Не думаю, что настоятель будет изгонять.
Усмешка на лице одержимой изменилась. Стала менее уверенной. Совсем немного, но я это подметил. И будто бы более удивленной. Женщина шагнула ко мне. Медленно, без спешки, как двигаются, когда уверены, что собеседник никуда не убежит. Тёмное облако вокруг нее снова уплотнилось. Я чувствовал, как воздух стал более холодным, а виски начала сжимать головная боль.
— Ты как-то избавился от моего брата, — произнесла одержимая. — Не знаю, как тебе удалось. Да и неважно. Но ты избавился… За что тебе спасибо.
Женщина склонила передо мной голову, но выглядел этот жест скорее шутовским, чем уважительным.
— Он жил себе спокойно в раме зеркала, недавно переехал в кафе, где ожидалась большая текучка людей, что могло хорошо его подпитывать. А ты отправил его в астрал, — продолжила она, и я невольно принялся озираться, проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь наш разговор.
— Он пугал персонал, — сказал я. — И наверняка портил еду на кухне.
Женщина усмехнулась и махнула рукой:
— Это он так общался. У него всегда были проблемы с коммуникациями. Но людей он любил…
Она снова взглянула на меня и произнесла:
— Никогда его не любил. Так что спасибо тебе, реставратор.
Старушка немного помолчала, а затем с ухмылкой произнесла:
— Сам того не ведая, ты оказал мне очень большую услугу, реставратор.
— И поэтому ты хочешь раскрыть мой секрет окружающим? — усмехнулся я вопрошая. — Хороша благодарность.
— Мне это не нужно, — не меняя тона и даже не моргая, произнесла одержимая. — Но ты прав. Ты порадовал меня. А в нашем мире долг платежом красен.
Я приподнял бровь, не поддаваясь на хитрые речи демона.
— Не доверяешь, — хохотнула она. — Понимаю. Я бы тоже не доверяла. Но я тебе помогу. Очень уж порадовал ты меня, отправив братца подальше отсюда. Так что слушай… Те, кто стоят за предметами украденной коллекции, не вчера появились. Они существуют в городе, считай, с момента его основания.
— Кто «они»? — не понял я.
Она чуть помолчала, раздумывая, что еще стоит говорить, а что нет. Затем произнесла:
— Поищи информацию про Померанцева в архивах Синода.
— И что я там найду?
— Ты умный, так что сам все поймешь. Не стану же я всю работу за тебя делать, мальчишка, — хитро ответил демон, что сидел в старушке.
Дверь открылась, и в храме появился настоятель. За его спиной маячила фигура Михаила.
Женщина посмотрела на меня ещё секунду, открыла было рот, чтобы что-то добавить, но махнула рукой с видом «неважно, сам потом все поймешь», развернулась и направилась прочь. Прихрамывая и опираясь на трость, пересекла притвор, минуя настоятеля. И я заметил, что темное облако вновь осело, словно демон внутри женщины спрятался, стараясь стать незаметным. Уже в дверях бросила на моего помощника хищный, плутоватый взгляд, помотала головой и вышла.
Михаил что-то сказал настоятелю и сделал несколько неуверенных шагов ко мне, я кивнул, и он пошел увереннее. Заметил на лице товарища нескрываемое облегчение.
— Тебе она тоже показалась… странной? — спросил он, поравнявшись со мной. Я пожал плечами. Предположил:
— Может быть, возрастное. Отрыв от реальности. Маразм… Так сразу и не скажешь.
Говорить об одержимости не стал. Не хотел пугать его, да и поднимать лишний шум тоже.
— Я спросил у настоятеля как бы между делом, что в храме за странная женщина. Он сказал, что она заходит иногда вне службы, покупает свечи и еще разное. Но постоянной прихожанкой не является.
— Ну и ладно. Не наша забота. Мы здесь по делу, и нам не стоит надолго задерживаться. Другие храмы тоже ждут.
Помощник серьезно кивнул, и мы направились к настоятелю.
— Добрый день, — начал я. — Мы прибыли по вашей заявке на реставрацию. От Синода.
Священник — невысокий, плотный мужчина, с аккуратно подстриженной седой бородой окинул нас внимательным взглядом и покивал.
— Слава Творцу, — произнес он после паузы. — Меня зовут отец Серафим.
Мы познакомились, и он продолжил:
— Давно ждали, когда направят специалиста. Заявку подали несколько месяцев назад… Но сами понимаете, в Синоде дел много, храмов в столице тоже. Икон и фресок, требующих реставрации, так и того больше. Много старинных храмов, которые давно ждут обновления и ремонта, а мы так… Но как икону на иконостасе повело, так и засуетились. Михаил, — настоятель посмотрел на моего помощника, — иногда к нам заглядывает. Сильно меня отчитывал за промедление. Но у меня тоже, сами понимаете, паства, требы, воскресная школа…
— Конечно, — участливо и с пониманием произнес я. — За всем не уследишь. Хорошо, что есть бдительные люди, как Михаил.
Помощник едва заметно зарделся, но похвале был рад. Будто бы даже вырос, плечи расправил, засиял.
Я потер руки.
— Обсудим фронт работ?
Отец Серафим кивнул.
— Заявки пришли к нам несколько дней назад. Мы с помощницей пока составили лишь примерный план, но сегодня уточним детали и направим все на утверждение в Синод.
Настоятель кивнул:
— Да-да. Понимаю, — пройдем к иконостасу? Вы же начнете с самой проблемной части, правильно?
— Именно, — подтвердил я.
Он сделал приглашающий жест, и я шагнул в сторону амвона. Михаил последовал за мной.
— Простите старика, напомните ваше имя, запамятовал… Запишу себе сразу в контакты, — он начал набирать что-то в телефоне. — Служу здесь двадцать три года, но память смолоду такая была. Нужно сразу заметки делать, иначе имена из головы вылетают.
— Я Алексей, — вновь преставился я. — Мой номер телефона… — я начал диктовать цифры.
— А Михаил у вас практикант? — полюбопытствовал мужчина, записав номер и убрав телефон в карман.
— Да. Мне направили его на отработку назначенных дополнительно часов, но он так хорошо справлялся, что мы решили продлить сотрудничество.
Михаил в этот раз краснеть не стал, кивнул и с достоинством принял похвалу.
— А вы давно окончили семинарию?
— Этим летом. Но вы можете не беспокоиться, у меня достаточно опыта, чтобы взяться за самую проблемную икону в храме.
Настоятель сосредоточенно посмотрел на иконостас, пригладил бороду и опять покивал.
— Знаю, что за нее не каждый возьмется. Я уже обращался сам к специалистам, если честно, еще полгода назад. Но двое отказало сразу, ссылаясь, что такие старинные вещи не страхуются, а гарантий, что все получится, они дать не могут, — признался он. — А третий назначил такую цену, что уже я был вынужден отказаться. А по заявке от Синода вы первый, кто откликнулся.
Михаил все это сосредоточенно слушал и даже, как мне показалось, переживал. Было видно, что парень давно хотел поработать над этой иконой, но ему одному это бы никто никогда не доверил. И когда заявка попала к нам, он первым делом привел меня в этот храм.
При дневном свете, который скудно пробивался сквозь узкие окна, иконостас выглядел величественно, но с отпечатком какой-то великой усталости. Старый, довольно тёмный, «с налетом истории», как я обычно называл сколы, потертости и утраты краски.
— Трещина идет с левого края почти до центра, — начал настоятель, — и шпонка держится из последних сил. Красочный слой пошел трещинами, и я боюсь, что после реставрации, если она пройдет успешно, образ будет выбиваться из общего стиля. Свежая краска обычно ярче старой.
— За это можете не переживать, если мы не будем реставрировать и чистить весь иконостас, а обойдемся только локальными правками, я не стану перекрывать старый слой, лишь восстановлю целостность доски, укреплю ее новой шпонкой и чуть-чуть подлатаю сколы и трещинки. А в будущем, если вы решите вдохнуть вторую жизнь во все образы, свяжитесь со мной, и я проведу работы с учетом локальной реставрации.
— А что с мозаикой? — спросил отец Серафим. — Сперва думал, сами сделаем, попросил рабочих подлатать трещины, но они понятия не имели, как действовать и…
Я кивнул, понимая, что этой фразой он хотел сказать, что стало только хуже.
— Лучше было сразу обратиться за помощью, — мягко произнес Михаил.
— Теперь знаю, — вздохнул отец Серафим.
— Не волнуйтесь. Мы составим инструкцию, вы, действительно, сможете справиться сами. Просто выберите для дела тех работников, кто умеет следовать инструкции.
И пока Михаил с настоятелем обсуждали какие-то свои дела, косвенно связанные с реставрацией, я отошел к ближайшей колонне, чуть в сторону ото всех, и на секунду прикрыл глаза, чтобы почувствовать это место, которое оказалось на удивление светлым, по-настоящему намоленным.
Мысли перескочили на встречу с одержимой. Ее тьма давно растворилась в Свете, не оставив и легкого намека на недавнее присутствие. В памяти всплыли слова демона про тех, кто стоит за убийством продавца краденого. О том, что они существуют здесь с момента основания города. Выходит, жандармерии снова досталось непростое дело. С одержимыми? С проклятыми? Пока непонятно, но ясно одно: я опять впутался во что-то более зловещее и крупное, чем ожидалось.
— Алексей…
Голос товарища вырвал меня из раздумий. Я повернулся в его сторону.
— Иди сюда, посмотри на икону во втором ряду. Там давно трещина, я ее уже видел, но не уверен насчет сложности работ. Хочу услышать твое мнение. Может, ее тоже сразу возьмем.
Я направился к нему, и почти сразу увидел то, что имел в виду приятель. Трещина в правом углу доски оказалась довольно длинной. Издалека ее не было видно, но при ближайшем рассмотрении стало ясно, что мы получили еще одну срочную задачу в список.
Я потрогал раму, осторожно провел пальцами по красочному слою. Он будто бы взвыл, прося о помощи. Трещина змеилась вниз, надломив краску, рваные острые края уже начали топорщиться. Еще немного и икону поведет так же как и ту, ради которой мы приехали.
— Есть отслоение, — заключил я. — Пока незаметно, но если треснет дальше, слой может отпасть.
— Плохо? — с тревогой спросил настоятель.
— Терпимо, — ответил я. — Разберемся, но с ней бы я тоже не затягивал. Несколько дождливых дней, и дерево напитается влагой. Тогда ситуация может усугубиться. Но пока прогнозы хорошие, а мы уже почти готовы приступить к работе.
— Хвала Творцу! — поспешно произнес Отец Серафим и торопливо перекрестился. — Как же я рад, что вы приехали.
Мы обсудили еще несколько деталей по работе, план действий, сроки и риски, коих я пообещал избежать, но по регламенту обязан был предупредить.
Михаил все записывал в блокнот, периодически поднимая голову и щурясь, рассматривая детали. И стоит отметить, что справлялся не хуже Насти.
Работы было много. Даже чуточку больше, чем казалось вначале. Но всё выполнимо. Когда с нюансами было покончено, Михаил убрал блокнот в карман и повернулся к отцу Серафиму:
— Вроде бы все. Когда в Синоде согласуют, я вам отзвонюсь.
— Вдвоем делать будете? — уточнил настоятель.
Помощник кивнул:
— Я вам доверяю, — произнес отец Серафим, но в его голосе я услышал, скорее, не уверенность, а надежду.
Я опять осмотрелся по сторонам, чтобы не упустить ничего, и на месте внести в план все потенциальные реставрационные экспонаты. И почти сразу обратил внимание на небольшую икону в простом деревянном киоте. Тёмная, скромная, незаметная среди новых нарядных образов. Но что-то неуловимое притягивало к ней взгляд. И я направился в сторону иконы.
— Давно она здесь? — спросил у настоятеля.
Настоятель взглянул на икону:
— С момента основания храма, наверное, — неуверенно произнес он после паузы. — Точно и не скажу.
— Реставраторы с ней не работали, не знаете?
— При мне, никогда, — ответил он. — А я здесь больше двадцати лет, как вы помните. Она как-то сама по себе всегда у нас. И я не решаюсь ее кому-нибудь отдать для обновления. Мне кажется, что это тот редкий случай, когда возраст только на пользу.
— Согласен, — задумчиво произнес я.
И отметил про себя, что красочный слой действительно выглядел до удивления хорошо. Будто кто-то заботился о ней правильно и очень долго. А потом разглядел на ней плетение. Оно было спрятано под рамкой, и едва заметно пульсировало. Наложено было профессионально. И чем-то подпитывалось. Видимо, кто-то приходил и наполнял его энергией. Ни одно плетение не может существовать десятки лет само по себе. Всегда должен быть какой-то источник. Мне стало очень любопытно, кто и зачем это делает, но настоятель, очевидно, этого не знал и рассказать не мог.
— Ну что. Идем? — послышался за спиной голос Михаила. — У нас еще два храма на сегодня.
— Идем, — ответил я, с неохотой отходя от иконы. — Можете не переживать по поводу иконостаса. Самое сложное это трещины, но я умею с этим работать. Не зря ел семинарские харчи. Кое-чему научился, — улыбнулся я.
Настоятель поднял взгляд на нас, и я заметил в его глазах какую-то теплоту:
— Верю, — пробормотал отец Серафим. Помолчал, потом добавил негромко. — Спасибо вам.
— За что? — не понял я.
— За то, что взялись. И не сказали сразу, что всё очень плохо и надо срочно много денег.
Я улыбнулся:
— Работаем на репутацию. Во благо Синода!
* * *
Настоятель проводил нас до дверей. Попрощался, и мы вышли на крыльцо. Спустились по ступеням и вышли с территории. Я вынул из кармана телефон, чтобы вызвать такси.
— Хорошая церковь, — внезапно произнес Михаил. — Люблю бывать здесь.
Я только кивнул. Уточнил:
— Следующий объект далеко?
Михаил вынул из кармана сложенный вчетверо смятый лист, развернул его:
— Петроградская, — ответил он, сверяясь с записями. — Минут двадцать, если повезёт. Там, правда, работа под потолком. С фресками.
— Фрески — это хорошо, — пробормотал я и набрал номер службы такси. — Фрески это масштабно.

----------

Глава 7 Утренние визиты

Глава 7 Утренние визиты
Два оставшихся объекта получилось посетить быстро и без происшествий. Фрески на потолке храма, расположенного на Петроградке, требовали плотной работы художника или иконописца, о чем я честно и предупредил настоятеля. Мужчина пытался было уговорить меня хотя бы попробовать взяться за это дело, но я остался непреклонен. Я не имел ни опыта для такой работы, ни команды. Здесь требовалось участие опытной артели, да и работать пришлось бы не на один месяц. А мы с Михаилом на артель походили мало. Пришлось бы работать на строительных лесах под потолком по шестнадцать часов семь дней в неделю. Да и вряд ли бы конечный результат всех бы устроил.
Я объяснил все это настоятелю, и после непродолжительных уговоров, отец Тимофей все-таки вздохнул и сдался. И подписал краткое заключение нашего визита, которое составил Михаил. Эту бумагу мы должны были предоставить в Синод, чтобы обосновать, почему не можем взяться за работу.
Закончив на объекте, отправились по третьему адресу. Храм находился за городом, в небольшом, но уютном пригороде. Он оказался совсем не похожим на предыдущие. Я сразу догадался, что раньше это был обычный бревенчатый, но очень добротный дом. Небольшой, уютный, построенный много лет назад на хорошем месте и с тех пор бережно поддерживаемый в хорошем состоянии. К зданию достроили притвор и алтарь, расширяя пространство. Это было заметно по более свежим бревнам, хотя их покрыли и обработали так, чтобы разрыв в годах постройки не бросался в глаз. Водрузили купола и небольшую колокольню.
— Красота какая, лепота! — произнес Михаил, и я полностью разделял его восторг.
Мы оба оценили умиротворяющую атмосферу и особое спокойствие этого места. Здесь не было слышно ни суеты и разговоров, ни шума машин, ни вечного столичного напряжения, которое витает во всех районах города. Только редкие порывы ветра шевелили листву у ограды, да где-то в стороне негромко поскрипывали потревоженные им металлические флажки, украшавшие колодец, где наверняка на Крещение настоятель святил воду.
— Идем, — произнес я и потянул на себя створку двери.
Внутри храм был светлым и даже каким-то тёплым. Невысокие потолки были аккуратно выбелены, узкие окна пропускали довольно много солнца, несмотря на скромный размер. Иконы были старые, но ухоженные, в богатых киотах, на которых не было ни пыли, ни следов от рук. Всё выглядело так, будто здесь о каждой вещи заботились с любовью, а не по обязанности. Деревянный иконостас был небольшой, но искусный, с тёплым тоном потемневшего лака. А почти под самым куполом, на широких цепях, выходивших из орнаментов аккуратных росписей, висело роскошное паникадило.
Мы огляделись и поняли, что находимся здесь одни, других прихожан не было.
Но из-за прилавка показалась бойкая улыбающаяся старушка. Она тут же дружелюбно поздоровалась и подошла к нам. Настоятель был на требах, поэтому общаться пришлось с ней. Сухонькая, крепенькая, с мягкими морщинками у глаз, в павловопосадском платке и с внимательным, добрым взглядом.
— Вы только не пугайтесь сразу. У нас работенка одна есть, непростая. — Голос у неё был тихий, добродушный. — Но, может, вы и справитесь.
Мы с Михаилом переглянулись. И я заметил, что приятель уже насторожился, но виду не подал.
— Видите паникадило, — негромко спросила старушка.
— Конечно, — ответил я. — Сразу в глаза бросилось. Закреплено интересно, и росписи прекрасно вписались в композицию. Такое нельзя не приметить.
Женщина довольно кивнула.
— Вот с ним-то нам помощь и нужна. Его бы в порядок привести. Снять, почистить, позолоту обновить. Оно от нагара свечей все покрылось толстым слоем налета. Здание-то невысокое. Купол надстраивали, паникадило красиво вписалось. Но это же раньше обычный дом был.
— Серьезно? — удивился Михаил. — Не догадался бы. Такой храм красивый.
— Спасибо, милок. Он, правда, очень красивый. Много сил было в строительство вложено. Да и делали с душой. Но из-за того, что пришлось сильно поработать, чтобы из обычного дома такой храм сотворить, не все нормы могли быть соблюдены. И паникадило оказалось чуть крупнее нужного, и закрепили не его не как обычно, когда оно свисает, а на четыре стороны на крепких цепях.
— Это добавляет особенной красоты вашему храму, — похвалил я. — Прекрасная задумка и реализация.
— Да, — женщина похлопала меня по предплечью, радуясь, что я разделяю ее восторг. — И давно пора почистить его как следует, и обновить позолоту. Справитесь?
Мы с Михаилом переглянулись. Обоим было бы интересно поработать здесь, очень уж понравился нам и храм, и старушка, и само паникадило, но…
Но времени на эту работу у нас не было. Да и наша помощь здесь не требовалась.
— Скажу вам честно, — начал я. — Очень хотел бы сказать «да», но, увы. Несколько крепких рабочих снимут его быстрее и качественнее, чем мы с помощником. Да и отчистить его — работа кропотливая, но не требующая реставрации. А покрыть потертости сусальным золотом сможет и начинающий семинарист за тарелку супа.
Бабушка слушала с серьезным лицом, на котором отражалось понимание.
— Настоятель не поскупится по оплате. За еду у нас никто здесь не работает. «Трудящийся достоин пропитания», — она подняла указательный палец.
— Абсолютно с вами согласен! — кивнул я. — Но за работу взяться не сможем, уж поймите.
— Понимаю, соколики, понимаю. Не буду скрывать, что мне грустно это слышать, но вы, пожалуй, правы.
— Тогда подпишите нам документ.
Бабушка сперва запротестовала, доказывая, что не имеет полномочий, но мы заверили: подписи ответственного лица будет достаточно для Синода, и подпись самого настоятеля не потребуется.
Храм мы покинули с ноткой легкой светлой грусти, но с весьма радостным чувством выполненного долга.
— Ты домой? — уточнил я, когда вышли за ворота.
Михаил покачал головой:
— В мастерскую. Из-за этих разъездов не успеваю кое-что доделать.
— Можешь доделать завтра, — предложил я.
— Уж больно задача интересная.
Я только пожал плечами:
— Ладно, — ответил, вынимая из кармана телефон, чтобы вызвать такси. — Раз уж тебе так нравятся переработки…
— Мне нравится само ремесло, — с трепетом ответил товарищ.
— Вот как? — радостно спросил я, и парень кивнул. — А чего ж тогда занятия прогуливал, что на летнюю практику угодил?
— Да шалопай я, — признался он. — Ремесло нравится, но усидчивость хромает. Да и ребята некоторые… — он замялся. — Задираются иногда. Я же из простой семьи, хоть дар и имею. По крови аристократ, по финансам — акробат. Кручусь, верчусь, никак не раскручусь!
Словно в доказательство своих слов, он вывернул пустые карманы.
— Ну, это мы будем потихоньку исправлять. Премия у вас была первая, но не последняя. А репутация, талант и рвение обязательно сделают свое дело. Дай срок.
Он кивнул, и в легкой задумчивости продолжил.
— Есть предметы, которые словно бы просят о помощи, — начал он. — Чувствуешь, как материал устал, как краска держится из последних сил… И я очень хочу помочь таким вещам обрести вторую жизнь. Получить новый шанс. Хочу заниматься этим, сделать своей профессией.
— Похвально, — оценил я. — И у тебя интересный взгляд на процесс. Мне это нравится.
— Он у меня с детства. Дед был столяром. И умел починить всё что угодно: стулья, рамы, шкафы. Он всегда говорил, что любой предмет проживает свою жизнь. За годы получает свою историю. И эта история порой бывает интереснее и богаче, чем у многих людей.
Я невольно кивнул. Потому что сам считал точно так же.
— И если она сломалась, — продолжил парень. — Это не значит, что ее жизнь закончилась. Я тогда в это не очень верил. Думал, дедушка просто любит красиво говорить. А потом взял в руки первую икону… вот тогда и понял, что он прав.
— Хороший у тебя дед, — тихо сказал я.
— Хороший, — согласился Михаил.
Беседу прервала машина такси, которая остановилась у тротуара.
— Ладно, едем, — хитро улыбнулся я. — Посмотрим, что там за сложная задача.
* * *
— Ну? — не отрываясь от ноутбука, спросила Настя, едва только мы вошли в гостиную.
— Первый объект берём, — ответил я. — В остальном — не наш профиль.
Я положил на стол перед секретарем два отказа. Девушка взяла бумаги, пробежала взглядом по строкам и кивнула:
— Мне нужен еще отчет по первому объекту, — не отрываясь от своего занятия, произнесла она. — Примерные сроки, объем работ, материалы…
— Я уже составил, — ответил Михаил. — Правда, черновой вариант, но…
Настя подняла взгляд и посмотрела на него с легким удивлением. Парень же достал из кармана блокнот, открыл на нужной странице и положил перед секретарем.
— Очень черновой, — ответила девушка, взглянув на лист. — Но я доделаю, не переживай.
Она отложила бумаги и вернулась к ноутбуку:
— Послезавтра у вас еще несколько объектов, — деловито произнесла, окинув нас взглядом, и добавила: — Один очень срочный. Так в заявке помечено. Впрочем, так каждая вторая заявка промаркирована. Наверное, чтобы ехали быстрее.
Я тяжело вздохнул:
— Почему нельзя прилагать к таким заявкам фото? Чтобы хотя бы приблизительно знать, с чем нужно будет иметь дело?
Настя пожала плечами:
— Сие мне неведомо.
— Город?
Девушка покачала головой:
— Исторические пригороды. Но в этот раз мне удалось договориться, чтобы Синод выделил вам транспорт.
Я удивленно нахмурился:
— С чего это вдруг они согласились?
Девушка пожала плечами:
— Наверное, они не хотят оплачивать счета за такси, — просто ответила она. — Кофе готов.
— Спасибо.
Я прошёл на кухню, где на столе и правда стоял кофейник. Я налил в чашку напиток, сел за стол и сделал глоток. Из гостиной слышался приглушенный голос Насти. Секретарь уточняла у Михаила какие-то детали к срокам.
Я же откинулся на спинку кресла, думая о том, что услышал от одержимой. Завтра нужно будет поискать информацию про Померанцева. Хотя…
Сделал глоток горячего кофе, поставил кружку на стол. Демонам нельзя верить. Эти существа созданы для того, чтобы обманывать людей. С другой стороны, проверить информацию было несложно. Возможно, он подкинул реальную наводку, а не просто забавлялся и хотел запутать. Значит, завтра нужно будет посетить архивы и почитать про Померанцева.
Я взял кружку, встал из-за стола и вышел в гостиную. Некоторое время стоял, прислонившись к косяку и наблюдая, как Михаил и Настя пытаются работать сообща. Довольно отметил, что в их взаимоотношениях был внушительный прогресс. Во всяком случае, ссориться они стали гораздо меньше.
— Михаил, как освободишься, спускайся в мастерскую, — попросил я. — Покажу кое-что, пока есть время.
— Я его не держу, — ответила за помощника секретарь. — Сама как-нибудь разберусь в его каракулях.
Парень, к моему удивлению, даже не стал спорить. Просто улыбнулся, встал и произнес:
— Уже готов.
— Тогда идем.
С этими словами я направился в сторону мастерской. Михаил последовал за мной.
* * *
Мастерская встретила нас прохладой и привычным запахом масел, красок, старого дерева и чего-то еще. И я глубоко вздохнул: отчего-то, смесь этих запахов меня успокаивала.
Нащупал на стене выключатель, нажал до щелчка, и помещение залил яркий свет.
— Показывай этот свой сложный случай, — попросил я.
Михаил подошел к стеллажу, взял с него небольшой сверток, положил на стол. Развернул, показывая мне.
Передо мной лежала старенькая икона, потускневшая от времени. Левкас в двух уголках отошёл от основы, там виднелись заметные сколы.
Я достал инструменты: тонкий шпатель, кисть, небольшой шприц с укрепляющим составом, и разложил это на столе. Аккуратно поддел шпателем левкас по краю скола и чуть приподнял отслоившийся участок, чтобы не сорвать лишнего. Работа здесь требовала не силы, а терпения и мягкости. Сначала укрепить то, что ещё держится, потом уже наращивать то, что утрачено. Михаил стоял рядом, следил за каждым движением и, когда я взял шприц с укрепляющим раствором, даже чуть подался вперёд.
— Ух, всегда этой части работы побаивался, — тихо произнёс он. — Боюсь, что у меня руки-крючки. Треснет и все… Считай, навредил больше, чем помог.
— В этом и коварство таких работ, — ответил я, не отрываясь от иконы. — Но есть один фокус. Если боишься, можно создать плетение спокойствия. И тогда все пойдет проще.
— Я не умею, — признался он.
— А я научу, — улыбнулся я. — Только сперва закончу.
Медленно ввёл состав под левкас, дожидаясь, пока он распределится равномерно, и прижал участок через тонкий лист кальки, чтобы не оставить отметок от пальцев на красочном слое. Потом занялся вторым углом: там отслоение было меньше, но зато уходило глубже, и пришлось работать совсем осторожно, буквально по миллиметру. А затем исполнить плетение, которое загонит состав куда требуется. На этом этапе Михаил уже стал делать отметки, записывая все до мелочей.
Когда оба участка были закреплены, я откинулся назад и внимательно осмотрел икону. Кивнул сам себе, довольный результатом, и сказал Михаилу, что дальше можно работать без спешки и уже без моего контроля. Он сначала испугался, но затем самоотверженно кивнул, готовый восполнять утраченные части.
Взял шпатель:
— Слишком твердо держишь, — произнес я. — Расслабь пальцы.
Парень кивнул, перехватил инструмент иначе, более мягко. Попробовал снова.
— Вот, — произнёс я. — Вот так.
Движение вышло более легким. Он и сам это чувствовал — по тому, как чуть изменилось выражение лица.
— Посмотришь? — попросил меня Михаил. — Волнительно очень. Если начну делать что-то не так — хотелось бы, чтобы кто-то направил.
— Без проблем, — согласился я.
Это заняло еще около двадцати минут. Я поправлял и направлял. Научил плетению спокойствия и дал парочку дельных советов, которые в свое время дал мне мой преподаватель.
— Ладно, — глубоко выдохнув, произнес Михаил и отложил работу. — Завтра продолжим?
— Если только во второй половине дня, — ответил я, вспомнив про архив и Померанцева.
Парень кивнул:
— Меня устроит. Значит, до завтра.
Он встал, протянул мне ладонь, и я ответил на рукопожатие. Мы попрощались, и он ушёл. А следом мастерскую покинул и я.
В гостиной было пусто. Только на столе лежал распечатанный лист, на котором был приклеен стикер. Я подошел, взял бумагу. Это был список объектов, которые предстоит посетить.
«Павловск. Стрельна. Ломоносов…»
— Неудивительно, почему Синод предложил транспорт, — пробормотал я.
Остаток вечера провел в приятной домашней суете. Доделал свои задачи по заказам, приготовил ужин, прибрался на кухне. И даже успел посмотреть фильм перед сном и принять душ. А когда моя голова едва коснулась подушки, тут же провалился в глубокий сон.
Проснулся оттого, что за окном пронзительно и настойчиво пела какая-то птица. С неохотой открыл глаза, несколько секунд лежал, смотрел в потолок и прислушивался. Птица не унималась. И я тяжело вздохнул:
— И тебе доброе утро.
Встал с кровати, наскоро привел себя в порядок, оделся и спустился в гостиную, где меня уже ждала Настя. С чашкой кофе, стоящим на коленях открытым ноутбуком и лежавшим перед ней на столе ежедневником.
— Доброе утро, — произнес я.
— Доброе, — не отрываясь от своего занятия, отозвалась она. — Вы посмотрели адреса?
Я кивнул:
— Ага. Спасибо Синоду за транспорт. Надеюсь, это будут не велосипеды.
Настя оторвалась от экрана ноутбука. Посмотрела на меня, улыбнулась и хотела было что-то сказать, но в этот момент от ворот донесся шум двигателя машины. И едва только я его заслышал, как внутри зашевелилось знакомое чувство тревоги:
— Мы кого-то ждем? — уточнил я, хотя уже точно знал, кто приехал.
Девушка покачала головой. А через мгновение послышалась трель звонка.
Я подошел к двери, нажал на кнопку, открывая калитку и впуская гостей. Выглянул в окно и с трудом сдержался от усмешки. Потому что к дому шли уже знакомый мне Горин в компании своего ищейки и пары сотрудников ОКО.
— Похоже, сегодня у тебя будет выходной, — пробормотал, не глядя на Настю.
— Кто там? — послышался за спиной голос секретаря.
— Гости, которые, скорее всего, проведут у нас целый день, — ответил я и открыл входную дверь
Горин уже стоял на крыльце, готовый постучать. И заметив меня на пороге, он улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка вышла дружелюбной.
— Доброе утро, — произнес он.
— Доброе, — ответил я, рассматривая гостей.
Старший жрец-дознаватель достал из внутреннего кармана сложенный лист, развернул его и протянул мне:
— Это ордер на обыск вашего дома, — сухо произнес он.
Я взял бумагу. Бегло пробежал взглядом по строчкам, понимая, что даже если он с ошибками или вообще поддельный, оспорить его не смогу. Бумага была чистой формальностью. И к уважению Горина, он ее соблюдал.
— Хорошо, — ответил я, возвращая документ жрецу и отступая от двери. — Прошу, проходите.

----------

Глава 8 Обыск? Не нужно обыска!

Глава 8 Обыск? Не нужно обыска!
Горин первым шагнул в гостиную. ОКОвцы последовали за ним. Ищейка вошёл последним и сразу остановился у стены. Видимо, жрец терпеливо ждал, когда начнется обыск.
Заметив гостей, Настя удивленно подняла брови. Встала с дивана, рассматривая пришедших.
— Что-то случилось? — обеспокоенно уточнила она и поспешно добавила. — Мне кому-нибудь позвонить? Декану, может быть?
— Всё в порядке, — сказал я спокойно. — Ничего не нужно.
Она посмотрела на меня настороженно. Потом перевела взгляд на Горина и жрецов. Поджала губы, но промолчала.
— Можете приступать.
Эту фразу я адресовал «гостям». Горин кивнул:
— Спасибо за разрешение.
В его словах прозвучал сарказм, который он даже не пытался скрывать. Но я сделал вид, что ничего не заметил, сохраняя спокойствие и благостный образ человека, которому нечего скрывать и который готов сотрудничать, понимая важность работы жрецов ОКО.
Горин дал знак ищейке, и тот отлип от стены. Неторопливо направился на второй этаж, осматриваясь по сторонам. Я же повернулся к Насте:
— Идем, подождем на кухне.
Девушка кивнула и направилась в комнату. Я последовал за ней.
— Это… — начала она, как только я закрыл за собой дверь.
— ОКОвцы, — спокойно ответил я и подошел к шкафчику. Открыл дверцы, достал две чашки и вернулся к столу.
— Зачем они здесь? — не поняла секретарь, в голосе сквозило плохо скрываемое беспокойство. — Какой-то из предметов, отданных на реставрацию, оказался проклятым? Или одержимым?
Я покачал головой:
— Старший следователь с чего-то взял, что я украл демона из одного кафе на Невском, — ответил я, разливая горячий напиток по чашкам.
— Демона? — переспросила Настя. — Зачем он тебе? Это же просто бред какой-то!
В тоне начал прорываться бойкий характер девушки, но самообладание она сохраняла, понимая, что нельзя лезть на рожон и провоцировать жрецов. Просто сильно переживала и возмущалась грозным шепотом.
— С ума они там, что ли, посходили? Тут же все Светом дышит! У нас полный подвал освященных церковных реликвий, зачем нам здесь демоны?
Я пожал плечами:
— Сам не знаю, — честно произнес, протягивая ей кружку. — Я тут ни при чем. Поэтому спокойно сижу сейчас с тобой на кухне. Мне скрывать нечего. Так что не переживай.
— Да я не переживаю… — Настя покачала головой, принимая чашку. — Просто потом обязательно подам жалобу в Синод.
— Зачем? — удивился я.
Девушка сделала глоток и посмотрела в окно. А затем произнесла:
— А почему нет? Кто-то дал наводку. Кто-то ее обработал. Потом кто-то решил, что она может быть правильной. Кто-то направил сюда команду жрецов, которые и занимаются обыском. И значит, «кто-то» напортачил. Серьезно напортачил. Они тратят и свое время, и наше. То, что сейчас происходит в доме, явное превышение полномочий!
— Почему? Все бумаги в порядке. ОКОвцы в своем праве. Видимо, наводка была весомой. Так что жрецы все равно пришли бы. Должны же они провести проверку на предмет одержимых вещей, убедиться. У них, как у жандармов, нужно обрабатывать все потенциально опасные донесения.
Настя наморщила нос.
— Не зря мне жандармы не нравятся. Кстати, о них… Ты сообщил Николаю?
Я покачал головой:
— Жрецы повыше рангом. Так что мой товарищ из жандармерии здесь ничем не поможет. Походят, посмотрят, ничего не найдут и уйдут восвояси. Так зачем отвлекать человека от важных дел?
Секретарь секунду помедлила, затем кивнула:
— Наверное, ты прав. Но жалобу я все-таки напишу. Потом, когда уляжется.
— Уверен, жалобу они тоже будут обязаны рассмотреть.
— Ладно, идем в гостиную, наверное, — нехотя произнесла секретарь. — А то оставь таких без присмотра… А потом ложечки серебряные пропадают.
Я улыбнулся, показав, что оценил шутку, и вышел в гостиную.
Жандармы стояли у окна. Видимо, их целью было мое задержание и сопровождение в отдел в случае, если что-то вдруг найдется. К чести жрецов, вели они себя прилично. Вещи не трогали, документы не листали. Вели себя как гости, которые понимают, что их не звали, и которые все равно пришли.
— Может быть, кофе? — предложил я. — Пока ваш коллега ищет демона.
Жрецы переглянулись и покосились на Горина. И к моему удивлению, старший жрец согласился:
— Охотно, — ответил он.
Я сделал глоток и кивнул в сторону кухни.
— Тогда прошу за мной, — позвал желающих и пошел за напитком.
Горин последовал за мной и сел за стол без приглашения, когда я потянулся к шкафчику за кружками. Впрочем, я это проигнорировал. Разлил кофе, поставил конфетницу и произнес:
— Угощайтесь.
Старший жрец кивнул и взял напиток. Остальные последовали его примеру.
— Вы же прибыли к нам… — глядя в чашку, начал Горин.
— Из Брянска, — ответил я. — После семинарии.
Он задумчиво кивнул и пригубил кофе:
— Хорошее заведение, — произнёс он. — Строгое.
— Есть такое, — признался я.
Горин сделал еще глоток. Поставил чашку и взглянул на меня:
— Жандармерия отзывается о вас исключительно хорошо, — продолжил он. — Как о консультанте. Вы здорово помогли им с делом Одинцова.
— Жандармерия сработала на отлично, — поправил я. — Я только немного им помог.
Старший жрец усмехнулся:
— Скромничаете.
— Объективно оцениваю свои способности, — возразил я.
Горин посмотрел на меня. Потом снова взял чашку.
— Реставратор, — произнёс он задумчиво. — Интересная специальность для работы с жандармерией. Да и такое увлекательное первое дело… Как вы догадались, что предметы прокляты?
Я пожал плечами:
— Свидетель сознался. Тот самый, которого вы, должно быть, упустили.
Горин кивнул:
— Показания пациента сумасшедшего дома, — протянул он. — У вас очень хорошо развито чутье. Потому что в предмете, который нам удалось найти, действительно было проклятье. Причем, достаточно сложное.
Я открыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент, из-за приоткрытой двери послышались тяжелые шаги. Ищейка шел в сторону кухни. А еще мне почудился едва слышный механический шум. И я непроизвольно перевел взгляд на створку. Горин подметил это. Уточнил:
— Вас не беспокоит обыск?
Мне оставалось только усмехнуться и покачать головой:
— Мне скрывать нечего, и вы это сами видите. Просто любопытно, как все это происходит. Со мной подобное первый раз, знаете ли.
Горин чуть прищурился. Что-то в его лице изменилось — не сильно, почти незаметно. Как бывает, когда ответ оказывается именно таким, какого и ждали.
— Резонно, — заключил он.
Дверь открылась, и на пороге появился ищейка. Встретился взглядом с Гориным и покачал головой. Старший жрец сделал глоток и отставил чашку. Поднялся из-за стола.
— Благодарю за кофе, — произнёс он ровно.
— Всегда пожалуйста, — ответил я.
— Осталось проверить мастерскую, — добавил старший жрец. — Понимаю, в прошлый раз мы уже ее осмотрели, но…
— Охотно опять вас туда проведу, — согласился я. — Идемте.
Я подошел к выходу, и сразу же заметил у порога механического кота. И едва мы с Гориным вышли, как кот повернул голову. Стеклянные глаза блеснули в свете падающих из окна солнечных лучей.
— Это что? — слегка поморщившись, и будто бы немного брезгливо спросил Горин.
— Охранный механизм, — ответил я. — Решил завести после истории с Мещерским. Не так давно, в мой двор проник человек, который состоит на учете у мозгоправов. После этого я решил усилить безопасность.
Горин смотрел на кота секунду. Тот медленно моргнул и снова замер.
— Уже настроили? — уточнил старший жрец.
Я кивнул:
— Можете протестировать, если хотите.
Горин покосился на ищейку, но тот покачал головой. Кот же едва заметно вильнул хвостом и сел на ковер. Медленно наклонил голову, рассматривал гостей.
— Занятная вещица, — произнёс Горин, глядя на механоида. — А почему кот? Не воробей, к примеру? Слышал, что пташки пользуются большей популярностью. Тратят меньше энергии, более мобильны и просты.
— Просто люблю котиков, — ответил я. — К тому же на него была хорошая скидка. Видимо, как раз потому, что птички больше популярны.
— Понимаю. Выгодное предложение, от которого сложно отказаться. Да я и сам кошатник, — признался жрец. — Ладно, идемте.
Я провел гостей в мастерскую. Нащупал на стене выключатель, щелкнул им, и помещение залил яркий свет. Горин кивнул ищейке, и тот потер ладони. Склонился в молитвенном жесте, а затем вздрогнул. И я заметил, как его глаза затянула поволока. Теперь ищейка видел лишь силуэты материального мира без четких деталей. Зато мог чувствовать темные энергии.
Нам рассказывали в общих чертах, как работают подобного рода специалисты. Они способны размыть грань реальности, сместив фокус сознания за нее. Наш мир для них в эти моменты переставал существовать в привычном виде. Они будто бы наблюдали все в формате эскизов. Словно все кругом превращалось в наброски и чертежи. Люди выглядели набором штрихов: пересекающихся и плавающих в воздухе. Статичные предметы — набором линий.
Зато они видели и кое-что другое. Цветовые пятна — Свет, тьму, призраков, демонов. Ангелов. Нечетко, но безошибочно.
Ищейка прошёл вдоль стеллажей. Остановился у рабочего стола, взглянул на накрытую тканью икону. Горин тут же направился в ту сторону. Развернул ткань, посмотрел на работу.
— Учебный материал, — пояснил я.
— Очень светлая вещь, — пробормотал старший жрец. — Намоленная.
Он покосился в сторону ищейки, но тот снова покачал головой. Я заметил, как дернулся уголок губ старшего жреца. Но вслух он ничего не сказал. Просто произнес:
— Простите, что отвлекли вас.
В голосе прозвучало едва заметное разочарование. Я развел руки:
— Это ваша работа, которая направлена на защиту простых смертных, которым не доступны такие навыки.
— Так и есть, — согласился Горин.
Они направились к выходу. И когда старший жрец подошел к двери, я произнес:
— Не могли бы засчитать этот визит как проверку моей мастерской?
Горин остановился. Обернулся:
— Вашему ведомству все равно придется приходить с проверкой, — пояснил я. — А так не придется тревожить по пустякам.
Горин на мгновение задумался, потом кивнул:
— Это можно, — произнес он. — Я пришлю вам документы для подписи.
Мы поднялись в гостиную. Настя всё так же сидела в кресле — с прямой спиной и чашкой кофе, к которой она, судя по всему, так и не притронулась.
Горин и остальные потянулись к дверям.
— Еще раз приношу свои извинения, — произнес он.
— Не стоит, — ответил я. — Работа есть работа.
Он посмотрел на меня, кивнул и вышел из гостиной. А за ним вышли и жрецы. Дверь за гостями закрылась, и в доме вдруг стало тихо. Настя отставила кружку, о которую грела руки, и взглянула на меня:
— Видимо, демона они не нашли?
Я усмехнулся:
— Я простой реставратор. Не экзорцист и не демонолог. Откуда здесь возьмутся демоны?
Девушка несколько мгновений пристально смотрела, сверля взглядом, а затем кивнула. Развернулась к ноутбуку и наконец сделала первый глоток кофе. Я же произнес:
— Мне нужно будет попасть в архив Синода. Сможешь сделать мне пропуск?
— Смотря с какой целью, — не отрываясь от своего занятия, произнесла секретарь.
Меня впечатляла ее способность переключаться. Еще несколько минут она была напряжена и взволнована, а теперь погрузилась в работу как ни в чем не бывало.
— Нужно узнать кое-что про Померанцева, — пояснил я. — По делу, в котором сейчас помогаю твоему любимому Николаю.
Девушка одарила меня пронзительным взглядом.
— Шучу, шучу, — поднял руки в примирительном жесте. — Ты не любишь жандармов, я усвоил.
— То-то же! — снисходительно произнесла она. — Пропуск можно устроить, — с уверенностью заявила девушка и потянулась к лежавшему на столе телефону. — Без всяких проблем, если кое-кто больше не будет меня подкалывать.
Она набрала номер, некоторое время ждала ответа. А затем произнесла:
— Добрый день, вас беспокоит секретарь реставратора Орлова. Дело в том, что…
Она замялась, словно бы подбирая слова, а затем продолжила:
— На одном из объектов, который был назначен для проверки, обнаружился предмет… Его создал… Сейчас, секунду…
Девушка оторвала трубку от уха и принялась перебирать лежавшие на столе бумаги, словно пыталась что-то найти.
— Да где же он, — прошептала она так, чтобы на том конце было все слышно. — А, вот. Нашла. Автором был Померанцев. И для того, чтобы восстановить предмет, реставратору нужно больше узнать о мастере, изучить его стиль и особенности техник, в которых тот работал. Поэтому нужно попасть в архив и посмотреть другие образцы руки Померанцева.
Девушка замолчала, слушая собеседника, а затем вздохнула:
— Жаль. Если Алексей Орлов не попадет в архив и не узнает про другие работы, он вряд ли сможет восстановить предмет. Придется писать отказной.
Молчание.
— Да, совершенно верно. Вы правильно расслышали. Тот самый Орлов, который помогал в деле Одинцова. Если не сможет взяться он, может быть, кто-то другой справится с этой работой…
Она немного помолчала, а затем весело прощебетала:
— Да, пропуск на Орлова. Спасибо, вы очень меня выручили, — девушка подмигнула мне и произнесла: — Начальник будет очень рад.
Она завершила вызов, положила телефон на стол и развернулась в мою сторону всем корпусом:
— Пропуск выпишут сразу на месте, в архиве. Просто назовешь фамилию и имя, и все. Пусть свободен.
Я только усмехнулся и покачал головой:
— Интересный спектакль, ловко ты все разыграла.
— Синодники очень пытаются набить себе цену. Им нужно показать, что ты наименее заинтересован, — произнесла девушка. — А у тебя теперь еще и есть имя не только как у реставратора, но и в качестве помощника жандармам в крупном деле. Медийная личность! И если тебя не пустят, ты ничего не потеряешь, а жрецы могут. Там и репутационные риски, и риск лишиться толкового специалиста в реставрации особенно ценных предметов. А зачем оно им? Им оно не нужно.
Настя расплылась в улыбке.
— Ты и правда мастер переговоров, — восхитился я, но девушка лишь махнула рукой:
— Брось, я только учусь.
— Спасибо, — поблагодарил я секретаря и направился к себе, чтобы собраться для посещения архива.
* * *
Я поднялся в комнату и, прежде чем успел закрыть за собой дверь, заметил на широком подоконнике чёрную механическую кошку. Она дремала, свернувшись калачиком на оставленной мною домашней кофте, словно на лежанке. Она выглядела живой, настоящей: шерсть лоснилась на солнце, блестела мягким глянцем. Единственное, что выдавал в ней механизм — она не сопела и тело ее не вздымалось от дыхания. Но сам корпус был собран с такой тщательностью, что глаз невольно отказывался верить в её искусственную природу.
Я подошел ближе и машинально протянул руку, уже почти коснувшись гладкой спинки, но в ту же секунду кошка открыла жёлто-зелёные глаза. Взгляд вышел не сонным, а ясным и внимательным, словно она всё это время не дремала, а просто ждала, когда я подойду. Я невольно улыбнулся и сел в кресло рядом.
— Ну как? Всё хорошо? — спросил я. — Не испугались?
Графиня моргнула, кошачьи уши едва заметно дёрнулись, и она ответила своим привычным аристократичным тоном:
— Волнительно, но, кажется, я справилась.
— Еще как. Ни страха, ни неловких движений. Вы обвели жрецов вокруг пальца, и ни один мускул не дрогнул.
— Алексей, — она произнесла мое имя, будто бы я был ее несмышленым учеником. — Были бы у меня мускулы… Одни шестеренки же… И мех. Неплохой, стоит отметить.
— Значит, не дрогнула ни одна шестеренка, — не сдавался я. — Вы отлично отыграли роль охранника.
— Это вы отлично потрудились, — тон перешел из наставнического в благодарный. — Это была гениальная задумка. Этот ищейка ничего не заподозрил. И старший — тоже. Мы ловко их обдурили.
— Я очень старался, — признался я, откидываясь на спинку кресла.
— Это видно, — промурлыкала она. — Я восхищаюсь вашей смекалкой и мастерством. И хоть кошка — это слегка пошло, но мне нравится. В этих животных есть что-то величественное.
Я тихо хмыкнул. Птичка — слишком мелко для графини. А грозный хищник в мягкой упаковке — самое то.
— Сама работа была несложной, — признался я. — Нанес те же символы, что использовал кукольник, чтобы запирать духов в предметах и прятать их от астрального поиска. Продублировать их легко. А вот создать плетение, закрепить и подпитать — это уже было непривычно. Но самое трудоемкое в этой работе — связать духа с телом. Поместить душу, упаковав ее в новую форму, и «настроить» все так, чтобы лапки двигались как надо. Чтобы вам было комфортно в новом теле.
— И всё получилось идеально, — довольно заметила графиня.
Мы помолчали пару секунд. Кошка на подоконнике неподвижно смотрела на меня, и в её блестящих глазах было что-то одновременно завораживающее и слегка пугающее. И аристократичное, как будто она прекрасно понимала, какое впечатление производит.
— Кстати, — вспомнил я и подался вперёд. — Кое о чём забыл. У меня для же есть небольшой сюрприз.
Я открыл верхний ящик стола, достал шкатулку и поставил её перед графиней. Секунду она не понимала, что перед ней, а потом пришло узнавание.
Это была та самая коробочка с росписью под хохлому, в которой хранились семейные фотографии. Графиня вспомнила, что это, и дух ее пришел в трепет. И даже кошачья мордочка на мгновение изменилась — будто в стеклянных глазах вспыхнули воспоминания всей жизни.
— Это… — тихо произнесла она, предвкушая, что сейчас будет.
— Она самая, — ответил я. — Подумал, что вам будет приятно посмотреть на них хотя бы еще разочек.
И в этот момент кошачьи глаза окончательно просияли. В них вспыхнула жизнь.

----------

Глава 9 Страж архива

Глава 9 Страж архива
Механические лапки кошки с нежностью коснулись дерева. Я открыл крышку, достал фотографии и положил на подоконнике рядом с ней. Мельком взглянул на верхний снимок.
В кадре был дом, окруженный садом. На широкой, увитой диким виноградом веранде, стояли два человека. Стол был накрыт по-летнему небрежно: скатерть чуть сбилась, самовар расположился на краю, рядом была вазочка с вареньем, на сиденье плетёного кресла лежала открытая книга, будто хозяин только что встал.
Графиню я узнал сразу. Рядом с ней стоял высокий мужчина, который держал голову так, как будто вся его фигура была отлита из цельного куска. Ни малейшей сутулости или рассеянности в позе. Мужчина положил правую ладонь на спинку стула.
— Он не любил фотографироваться, — едва слышно сказала графиня. — Говорил, что это суета. Но в тот день согласился. Не знаю почему. Может, почувствовал что-то.
— А это где? — с интересом уточнил я, рассматривая снимок.
— Сестрорецк, — ответила Татьяна Петровна. — У нас там была дача.
— А мужчина? — продолжал любопытствовать я.
— Мой муж. Николай Александрович. Смотрите, как держит голову. Всю жизнь так ходил. Прямо, как будто аршин проглотил. Говорил, что осанка — это то, что никто не сможет отнять у дворянина.
— Строгий был человек? — уточнил я.
— Справедливый, — поправила она. — Строгость без справедливости — это тирания. А он был совершенно справедливым. Это разные вещи.
Она долго молчала, рассматривая снимок.
— Это последнее лето, — произнесла она наконец. — Перед тем как всё изменилось. Тогда мы еще не знали, что скоро все будет по-другому. Пили чай на веранде, ходили прогулки в Летний сад. И думали, что так будет всегда.
Она медленно, по-кошачьи моргнула и повернула голову:
— Простите меня. Что-то я разговорилась.
— Не за что извиняться, — мягко ответил я.
Она повернула ко мне голову. Посмотрела на меня не мигая, и произнесла:
— Вы торопитесь.
— Мне нужно в архив, — подтвердил я. — Но это не так срочно.
— Идите, — произнесла она с той спокойной твёрдостью, которая не терпит возражений. — Я никуда не денусь.
Она снова посмотрела на фотографии. Потом добавила, уже тише:
— Оставьте их здесь.
— Конечно.
Я открыл шкаф и принялся одеваться. Мысли как-то незаметно перетекли к Померанцеву. История с одержимой в храме зацепила меня слишком крепко, чтобы больше об этом не думать. Если демон не соврал и хотя бы часть сказанного им была правдой, значит, в архиве меня ждут ответы или хотя бы зацепки. Новое дело об ограблении уважаемого человека выглядело не таким загадочным, как смерть Одинцова, который скоропостижно скончался в запертом кабинете, но интуиция подсказывала, что здесь мы можем сковырнуть нечто не менее глубокое и опасное. Возможно, никаких тайных аукционов больше посещать не придется, но…
«О новом „но“ мы скоро узнаем», — подумал я и подхватил легкую куртку, вышел из комнаты, оставив графиню со снимками, и спустился в гостиную, где меня уже встретила Настя:
— Архив на Литейном, — сообщила она, протягивая мне листок с адресом. — Спросите Варвару Степановну. Она заведует отделом исторических документов.
— Спасибо, — ответил я, убирая листок в карман.
— И ещё, — добавила она. — Архив работает до шести. А как я поняла, Варвара Степановна — женщина старой закалки. С такой не забалуешь.
— Выгонит без пяти шесть? — уточнил я, но девушка покачала головой:
— Запросто может оставить тебя ночевать среди старых пыльных бумаг. Вряд ли тебе понравится такая компания.
Я улыбнулся. Ответил:
— Учту.
— Удачи, — произнесла она и вернулась к ноутбуку. Я же вышел из дома.
* * *
Времени до шести было достаточно, так что я решил прогуляться и добраться до метро пешком. Поэтому вышел за калитку и неспешно направился по тротуару в нужную сторону. Влажный асфальт темнел последствиями теплого короткого утреннего дождя, по канавкам у тротуара звонко журчала вода, а дома по обе стороны улицы, выглядели величественными, но будто бы слишком строгими. Но все резко изменилось в один момент, когда из-за тучек опять выглянуло солнце, и город внезапно преобразился, засияв в солнечных лучах.
Я неспешно дошел до метро, спустился в вестибюль, который встретил привычной прохладой, гулом и своим специфическим запахом креозота и раскаленного металла. Я вышел на платформу аккурат к прибывшему поезду и нырнул в подоспевший вагон. Почти всю дорогу я проехал стоя, держась за поручень и глядя, как в окнах мелькают станции и платформы. За стеклом в тоннеле иногда прорывались вспышки света, а потом снова наступал полумрак, будто незримый дух подземки на секунду приоткрывал один глаз, проверяя, всё ли на месте, и снова засыпал на какое-то время. Поезд ехал ровно, без рывков, и это настраивало на спокойные мысли о предстоящем деле, из которых меня вырвал голос из динамиков, сообщивший, что поезд прибыл на нужную мне станцию. Так что вагон пришлось покидать быстро, выслушивая возмущения пассажиров о рассеянной молодежи и тихо извиняясь.
На улицах уплотнилось движение, но пока без особой суеты, будто бы город уже проснулся, но еще не до конца. Автомобили лениво толпились на перекрестках, не создавая тяжелых заторов, но и не имея возможность гладко скользить единым потоком. По узким тротуарам сновали по своим делам люди, кто с портфелями, кто с рюкзаками, кто со стаканчиками кофе, стекаясь в живую, не слишком шумную неоднородную массу.
А я жаждал ответов. Поэтому шел бодро, просачиваясь и обгоняя пешеходов.
По пути я несколько раз ловил взглядом фасады: строгие, вытянутые, с высокими окнами и тяжёлыми дверьми, где история города не столько выставлялась напоказ, сколько просто жила, заточенная в камне.
Архив Синода располагался в старом доме с тёмно-серым фасадом. Высокие окна с тяжёлыми рамами, массивные двери с потертыми от времени и сотен тысяч прикосновений ручками. И небольшая табличка у входа, и та скромная, почти незаметная. Будто здание намеренно не хотело привлекать к себе внимание.
В холле было практически пусто. Только за стойкой у самого входа сидел немолодой мужчина в очках, который был посажен сюда для проверки документов у прибывших. Он склонился над раскрытым журналом, явно не обращая ни на что внимания.
Я подошел к нему, становился у стойки и произнес:
— Добрый день.
— Пропуск, — не отрываясь от своего занятия, потребовал мужчина.
— Я Алексей Орлов, реставратор.
— Реставратор — это хорошо, — пробормотал страж архива, проводя карандашом по строчкам. — Реставратор — это почетно. Но в списках вас нет.
— Я записывался к Варваре Степановне в архив документов, — начал сбивчиво объяснять я. — Ну, не я записывался, а мой секретарь.
Мужчина оторвал стикер, закрепленный под стойкой, и произнес:
— Да, есть такой. Паспорт, пожалуйста.
Я вынул из кармана документ и протянул его мужчине. Тот быстро открыл его, переписал данные в журнал, заполнил формуляр пропуска и вернул мне документ и лист.
— Проходите. Третья дверь справа, — произнес он, кивнув в нужную сторону.
— Спасибо, — вежливо поблагодарил я стража архива и направился к архиву.
Звуки собственных шагов, отражавшиеся от стен, заставляли меня идти мягче. Это не шло этому месту, и я обрадовался, когда проскользнул в нужную дверь и заметил устланный паркетом пол. Тишина здесь была словно какая-то особенная, архивная. Не пустая, а напитанная тысячами шепотков, хранимых под стеклом экспонатов. Возможно, это чувство возникало из-за запаха старой, пожелтевшей бумаги и тонкого налета пыли в некоторых уголках зала. Свет узкими полосами падал из высоких окон, ложился на пол и на стены, делая помещение почти церковно-строгим, только без молитв и свечей.
Наконец, найдя нужную дверь с табличкой «отдел исторических документов», постучал в створку и дождавшись приглушенного «войдите», шагнул в помещение.
Комната была небольшой. Вдоль стен, от пола до потолка, располагались стеллажи, до самого верха, плотно заставленные папками и коробками. Все было подписано, рассортировано и расставлено так аккуратно, что даже страшно было прикасаться, чтобы не нарушить порядок вещей. А за столом напротив входа сидела пожилая женщина в темном жакете. Губы дамы были накрашены ярко-красной помадой, а веки, казалось, с трудом сохраняли свое положение из-за зелёных теней, нанесенный в несколько слоев. Седые волосы были завиты так, что казалось, женщину ударило током. На вешалке у входа висели пальто и красная шляпа. Едва я вошел, дама взглянула на меня и уточнила:
— Орлов?
Голос хранительницы исторических документов оказался неожиданно грубым и явно не соответствовал ее внешности.
— Он самый, — озадаченно ответил я.
— Ваша помощница звонила. Вам нужен Померанцев.
— Да. Всё, что есть.
Она поправила руки на столе и посмотрела на меня, с тем профессиональным прищуром, какой бывает у людей, которые провели в архивах достаточно лет, чтобы с первого взгляда понять, кто пришёл за документами и зачем. Затем указала в сторону нужного мне стеллажа:
— Туда.
— Благодарю, — ответил я и поспешно отправился к стеллажу с табличкой «Померанцев». Бросил взгляд на одну из ранних работ, выставленную на полке. В стеклянном кубе лежал нож с коротким лезвием. Но даже он на любом черном рынке будет стоить приличных денег. Прошелся вдоль стеллажей, чтобы понять, за что может зацепиться взгляд. Заметил кинжал, похожий на тот, что нашил на месте преступления.
Табличка с описанием гласила, что работа была выполнена для частной коллекции. Нож был забракован, имел неровности возле ручки. Подарен Померанцевым своему другу как безделушка на память. После смерти приятеля был передан в музей. Интуиция подсказала, что следует копать в сторону этого самого индивидуального заказа.
Я развернулся к документам и застыл. Их было много. Папки, коробки, распечатки в пленках. Пара книг. И это только те документы, которые относятся к интервалу творчества Померанцева конкретно за этот период. Я коснулся корешка одной из папок. Вынул. Посмотрел надпись и отметки на лицевой стороне. Полистал, пытаясь понять, о чем речь. В папке было полно разных выписок, заметок, какие-то сканы договоров на работу. Без какой-либо систематизации. Видимо, я зря перехвалил архив и его структуру.
— Вам подсказать? — раздался за спиной знакомый голос.
Я затравленно обернулся. Варвара Степановна стояла в паре шагов, с интересом наблюдая, как я растерянно осматриваю стеллаж.
— Да-а-а… — лишь развел руками я. — Мне бы узнать побольше об этом кинжале.
Женщина строго поправила очки, еще раз просверлила взглядом, будто бы говоря «всему вас, молодежь, учить надо».
Взяла у меня папку из рук и острым аккуратным ногтем постучала по цифрам, отпечатанным в левом верхнем углу.
— Вот это номер документа в базе, — терпеливо, словно несмышленому, начала пояснять она. — А чтобы понять, что именно нужно, придется воспользоваться нашим каталогом.
— А где он? — полюбопытствовал я.
— В компьютере, — поучительно изрекла она и поставила папку на место.
— В каком? — не понял я, осматривая помещение и не находя искомого.
Женщина закатила глаза:
— В обычном, юноша, — произнесла она. — В котором молодежь вроде вас всякие видео срамные смотрит. Идемте за мной.
Она направилась к столу. Я молча последовал за ней, не став уточнять, откуда Варвара Степановна, которая, судя по ее виду, помнила еще начало века, знает о «срамных видео» тем более что их смотрит молодежь. Хранительница зала села на заскрипевший стул, открыла верхний ящик стола и вынула оттуда доисторического вида ноутбук.
— Вот, — произнесла она, поднимая крышку. — Здесь у нас электронный каталог. Часто архива уже оцифрована. Но я бы советовала воспользоваться бумажными носителями, когда поймете, под каким номером хранятся необходимые документы.
Она повернула ноутбук монитором ко мне.
— Спасибо, — искренне поблагодарил я и принялся ждать, пока загрузится операционная система.
Мне показалось, что прошла вечность, пока кружочек наконец не перестал крутиться, экран мигнул, и появился рабочий стол. Я довольно вздохнул и быстро ввел в поисковой строке запрос и принялся изучать материалы. И к концу первой страницы обнаружил нужную мне информацию. Папка с файлами по интересующему меня кинжалу находилась под четырехзначным номером с буквенной маркировкой через дробь.
— Можно мне ручку, — робко произнес я, обращаясь к сидевшей напротив Варваре Степановне.
Та снова закатила глаза, но, к моему удовольствию, комментировать просьбу не стала. Просто кивнула на прикрепленную к краю стола подставку, на которой была закреплена ручка с практически пустым стержнем. Колпачок был пристегнут тонкой цепочкой.
Бумагу просить я не стал, чтобы ненароком не нарваться на едкий комментарий. Взял ручку, чтобы переписать номер, и принялся ей по ладони, пытаясь расписать шарик. Выходило у меня это паршиво, потому что канцелярский предмет упорно отказывался работать. Варвара Степановна, склонив голову, с интересом наблюдала за мной, и я заметил, как на ее тонких губах проступила едкая улыбка. Этот жест словно разблокировал треклятую ручку. И я, наконец, смог вывести на ладони каракули нужного мне номера.
— Спасибо, — вежливо поблагодарил я, воткнул ручку на место и вернулся в зал к бумажным носителям. И быстро отыскав нужную мне папку, проследовал к столу, за которым, как в библиотеке можно было все изучить. Кроме нее взял еще пару книг. Сел за стол и открыл одну из них, решив начать именно с нее. Потому что о Померанцеве я знал только в общих чертах и только в рамках курса семинарии.
Книга оказалась биографическим справочником, в котором перечислялись даты, места, сведения о семье, учениках, мастерских, именитых заказчиках. Я бегло пролистал ее и отложил в сторону. Взял вторую, которая была толще и полезнее. Здесь были описания работ, с примечаниями о техниках, материалах и особенностях плетения. Ее бы я с удовольствием изучил на досуге в рамках повышения квалификации. Здесь же были сводные заметки по предметам, проходившим через руки Померанцева в разные годы. Из них я, к своему удивлению, узнал, что Померанцев не только создавал оружие, но еще и чинил его, дорабатывал, а также выступал консультантом в школах и частных заведениях. Но никакой интересной информации, на которую намекала одержимая, я здесь тоже не нашел. Поэтому отложил ее и открыл папку, в которой оказался целый альбом с фотографиями и чертежами работ, выставленных на стеллажах. Это было то, что нужно: не просто имена и даты, а характеристики стилей, описания приёмов и авторские решения, по которым можно понять, как мыслил и действовал мастер.
Здесь я, наконец, нашел тот самый кинжал, прочитал описания. Там было все о работе, но ничего о заказчике. Однако кое-что полезное мне все-таки удалось узнать. Форма кинжала действительно отсылала к религиозно-обрядовой, хоть по сути таковой и не являлась. Я с интересом пролистал каталог и быстро нашел кинжал, как две капли воды похожий на тот, что нашли на месте преступления. Правда, орудие убийства выглядело в разы улучшенной копией: линии были плавне, а ширина и изгибы приятней глазу, будто бы в них соблюдены пропорции, от которых мозг смотрящего на него человека приходит в восторг. Это задевает какие-то первобытные инстинкты хищника, отправляющегося на охоту. Будто бы ты видишь не кинжал, а клык дикого животного.
В этих работах мастер руководствовался не только своими знаниями об эргономичности холодного оружия, но и явно изучал орудия разных племен. О плетении, которое могло быть вшито в экспонат, не было сказано ни слова.
Откинулся на спинку стула и помассировал пальцами виски, пытаясь привести в порядок перегруженную информацией голову. Померанцев не был рядовым мастером, его фигура обрастала легендами, слухами и тайнами чаще, чем он успевал выходить в свет. О нём писали как о мастере, который предпочитал скрытую работу, не выставляя свои методы и секреты. Я принялся читать уже внимательнее, понимая, что этот визит вполне может стать началом чего-то куда более интересного, чем просто очередной рабочий поиск.
В этой же папке я довольно быстро нашел нужный бракованный кинжал и информацию о заказчике коллекции. И самое прекрасное во всем этом было то, что такие выписки имелись лишь на те предметы, которые содержались в архиве. Начни я искать информацию по ножу с места преступления, ничего не нашел бы. Но зацепившись за сходство кинжалов, потянул нужную ниточку. И она привела меня к заказчику.
Увы, ни имени, ни контактов. Лишь скупая запись в графе. Закрытое историческое общество «Рассвет». И пусть пока это мне ни о чем не говорило, уверен, Николай поможет разобраться…

----------

Глава 10 «Рассвет»

Глава 10 «Рассвет»
— Молодой человек…
Я поднял голову от очередной папки и взглянул на Варвару Степановну, которая стояла за своим столом, сурово глядя на меня.
— Время, — торжественно объявила она тоном не терпящим возражений.
— Что «время»? — не совершенно искренне спросил, потому что не понял, чего от меня хотят.
Вместо ответа женщина указала на висевшие на стене часы. И взглянув на них, я удивленно поднял бровь. Стрелки подбирались к шести вечера. Оказалось, я просидел в архиве почти до самого закрытия, пытаясь найти хоть какие-то сведения про этот таинственный «Рассвет». Мной овладел азарт и я забылся в этих поисках, но, увы, больше никаких материалов про организацию в архивах найти не удалось.
— Уже?.. — удивился я, потирая виски пальцами и стараясь разогнать кровь.
— Уже, — холодно подтвердила она. — Могу оставить вас здесь, а утром выпущу. Но учтите! — Она наставительно подняла указательный палец и продолжила: — Тут водятся призраки…
И хоть она явно преувеличивала, проверять это мне совсем не хотелось. Особенно если призраки были прежними сотрудниками и были похожи на нынешнюю смотрительницу архива.
Поэтому я торопливо разложил папки, возвращая все к первоначальному виду. Варвара Степановна наблюдала за мной, не двигаясь с места и никак не комментируя происходящее. Под ее пристальным взором я чувствовал себя школьником или провинившимся семинаристом. Будто бы в прошлое вернулся.
— Спасибо за помощь, — пробормотал я и торопливо направился к выходу. Женщина только кивнула, потеряв ко мне всякий интерес.
— В следующий раз я обязательно принесу с собой ручку, — пробормотал я и услышал, как Варвара Степановна хмыкнула, наверняка мне не поверив. Мне подумалось, что наверняка люди заходят в архив нечасто, так что я, как мне кажется, слегка разбавил монотонные будни строгой женщины.
Когда вышел из кабинета и двери за мной с глухим стуком захлопнулись, невольно усмехнулся. Настя была права: Варвара Степановна вполне могла оставить меня в архиве до утра. И непонятно: в качестве милости или наказания. А может быть, просто закрыла бы дверь и даже не заметила, что я остался среди стеллажей и пыльных бумаг. Ведь расписание и правила превыше всего.
В холле по-прежнему было пусто. Я подошел к стойке и вернул пропуск охраннику. Тот, не поднимая головы, кивнул, сделал отметку в журнале и взял со стола раскрытую книгу, которую, видимо, читал до моего появления. Я же подошел к выходу, толкнул дверь и вышел на крыльцо.
На улице было уже по-вечернему прохладно. Порыв холодного ветра заставил меня поежиться. Идти до метро мне разом расхотелось. И я вынул из кармана телефон, чтобы вызвать такси. Дождавшись сообщения, что машина прибудет через пять минут, погрузился в мысли.
Я прочитал все про Померанцева, пусть и тезисно. И если все правильно понял относительно намека одержимой, то копать нужно именно в сторону «Рассвета». Помочь же с этим мне, скорее всего, может только Николай. Вероятно, в сети всплывет только сухая информация по организации. Интуиция подсказывала, что вряд ли удастся найти что-то значимое в общем доступе. Вся подноготная, скорее всего, будет скрыта. Были ли у ее членов какие-то проблемы с законом? Подозревался кто-нибудь в чем-либо или проходил свидетелем. Все это может помочь разобраться, но вряд ли всплывет в открытом инфополе.
Поежившись от очередного порыва ветра и бросив взгляд на дорогу, уже было вынул из кармана телефон, чтобы позвонить приятелю, но в этот момент, к тротуару подъехала машина. Поэтому я спустился с крыльца и направился к авто. Сел на заднее сиденье, назвал адрес и откинулся на спинку.
Водитель молча кивнул, и машина выехала на проезжую часть. Я же наконец нашел в списке контактов знакомый номер и набрал Николая.
Трубку взяли не сразу. И я уже хотел завершить вызов, как в динамике послышался обеспокоенный голос:
— Случилось чего?..
Вот так вот. Ни «здравствуйте», ни «доброго вечера», а сразу заподозрил неладное.
— Нет, все нормально, — прояснил я. — Просто решил сегодня съездить в архив.
— Зачем? — не понял товарищ.
— Ну, после того разговора с ОКОвцем, захотелось узнать побольше про этого Померанцева, — ответил, умолчав про встречу с одержимой.
— И у кого был? Не у Степановны ли?
— У нее, — растерянно ответил я. — А откуда…
— Доводилось заходить к ней в гости, — перебил меня приятель. — Однажды пришлось задержался до семи. Так я думал, она меня съест, косточки обглодает и выбросит под ближайший куст.
— Хорошо, что ночевать не оставила, — произнес я.
— Уверен, что оставила бы, кабы не мое удостоверение жандарма, — ответил приятель, и я услышал, как он рассмеялся. — Ладно, ты же не просто так звонишь. Что удалось найти?
Я чуть понизил голос, хотя водитель явно не слушал. Мужчина смотрел на дорогу и что-то тихо напевал себе под нос.
— Нож с места преступления из партии, которую Померанцев делал под заказ. Может быть, конечно, заказов было несколько, но стилистика и техника исполнения совпадают. И первые такие кинжалы он точно дела для одной организации. Слышал что-нибудь про закрытое историческое общество «Рассвет»? Можешь их пробить?
В динамике воцарилась пауза. Было слышно, как Николай что-то записывает.
— «Рассвет», — медленно повторил он. — Не знаю таких. Но завтра с утра и займусь. Сейчас других проблем хватает.
— Понимаю, — ответил я. — Когда узнаешь, дай знать. Возможно, это зацепка. А если даже нет, то какой-никакой след. И стоит проверить.
В динамике повисло молчание, а затем Николай произнес:
— До меня дошли слухи, что сегодня к тебе приходили ОКОвцы. С обыском. Напортачил чего?
В голосе товарища слышалось волнение, и я поспешил его успокоить:
— Нет, просто ошибка вышла, — отозвался я самым будничным тоном. — Они ведут какое-то дело, вот и спутали меня с подозреваемым.
Николай рассмеялся:
— Решили, что реставратор одержимый? Нет, ты, конечно, с чудинкой, но вы, творческие, все такие.
— Одержимый — слишком банально. Бери выше, — ответил с гордостью я. — Демонолог, который украл демона!
— А ты полон скрытых талантов, братец, — произнес Николай. — Днем реставрируешь антиквариат, жандармам помогаешь, а по вечерам…
В динамике послышался какой-то шум, и Николай поспешно произнес:
— Ладно, я бы с тобой потрепался еще, да дел невпроворот. Расскажешь все при встрече. До завтра.
— До завтра, — попрощался я, и приятель завершил вызов. Я неспешно убрал телефон в карман и посмотрел в окно.
Машина выехала на Фонтанку. Справа тянулся канал с черной, почти неподвижной водой, на которой слабо дрожали отражения фонарей. Белые ночи уже были не властны над столицей, особенно вечерами, когда небо затягивали тучи. По другую сторону канала тянулись старые дома, плотно стоящие друг к другу. Окна в некоторых светились за тяжелыми шторами теплым, неярким светом.
Машина притормозила на светофоре у моста. Впереди медленно полз трамвай, внутри угадывались очертания силуэтов пассажиров, которые ехали по своим делам или домой. Водитель стоявшего справа автомобиля, уткнулся в экран телефона. И я увидел на его лице едва заметную улыбку.
Загорелся зеленый, и мы тронулись. Авто пересекло мост и свернуло с набережной. Фонтанка осталась позади. Потянулись тихие, почти безлюдные переулки. А вскоре, в полумраке показался силуэт знакомого дома. Водитель притормозил у калитки, обернулся ко мне и произнес:
— Приехали.
Я кивнул. Вынул бумажник, отсчитал нужную сумму и вышел из салона. В окнах гостиной горел свет, и я вздохнул: скорее всего, Настя все еще доделывала какие-то дела. Мне же хотелось побыть в одиночестве. Я открыл калитку и вошел на передний двор. Пересек территорию, поднялся по ступенькам крыльца и распахнул дверь. Но в гостиной оказалась не Настя.
За столом, наклонившись над своим блокнотом, сидел Михаил и что-то методично перечёркивал карандашом. Рядом стоял кружка с чаем и лежал смятый листок с какими-то расчётами.
Едва я вошел, он поднял голову, посмотрел на меня и улыбнулся:
— Настя сказала, что ты поехал в архив.
— Так и есть, — ответил я и подошел к столу. — А ты чего здесь?
— Зашёл забрать кое-что из мастерской, — объяснил он. — Чай ещё тёплый. Будешь?
— Давай, — согласился я и тяжело опустился в кресло. — Надо бы еще поужинать, но это позже.
Михаил взял стоявший на столе заварочный чайник и налил настоявшегося напитка в кружку. Протянул ее мне:
— Держи. Тебе бы кухарку. Или экономку, которая будет следить за твоим рационом.
— Я же не беспомощный младенец! — возмутился, но емкость взял. Сделал глоток.
Михаил пожал плечами.
— Может, и не младенец, но за питанием не следишь. Уже щеки впали.
— Да почему меня вечно хотят все накормить.
Помощник опять демонстративно пожал плечами.
Я фыркнул, отставил кружку и поплелся на кухню к холодильнику. Вынул упаковку йогурта, повертел, вернул на место. Достал готовые блинчики с творогом.
— Будешь блинчики с начинкой? — крикнул с кухни, предлагая Михаилу разделить трапезу.
— Ага, конечно, — возмутился он, — чтобы Настя мне голову оторвала за то, что объедаю тебя? Ни за что!
— Да тут много, — начал я, но он опять перебил.
— Я не голодный. Серьезно.
— Это она тебя подговорила? Признавайся.
Он не ответил, наверное, опять пожал плечами.
Я сунул блинчики в микроволновку.
— Ладно, заговорщики, — сдался я, пробурчав себе под нос. — Придумаю что-нибудь, чтобы вы не волновались о моем рационе…
— Давно пора, — донесся довольный голос помощника.
Микроволновка издала радостный дзыньк. Я вынул тарелку, дотянулся до сгущенки и обильно полил будущий ужин. Вернулся к столу, пытаясь раздразнить Михаила ароматными блинчиками, но тот стоически и бровью не повел.
— Завтра за работу? — уточнил он, и я кивнул:
— Сегодня получился очень суетный день.
— Понимаю, — кивнул он. — Настя рассказала, что у вас здесь утром произошло.
— Про ОКОвцев? — уточнил я осторожно.
— Про них. И как ты их кофе поил, пока ищейка обыскивал дом. И ничего не нашел.
— Нечего было находить, — теперь настал мой черед беззаботно пожимать плечами.
Беседу прервала механическая кошка, которая спустилась с лестницы и остановилась в гостиной, рассматривая нас немигающими стеклянными глазами.
— Хороший у тебя страж, — произнес приятель, глядя на гостью. — Как настоящая. Я впервые когда увидел, даже подумал, что забрала откуда-то от соседей.
Кошка между тем неторопливо прошла через комнату, запрыгнула на подоконник и устроилась там, повернув голову в сторону улицы. Механизм внутри нее тихо щёлкнул, а страж моргнул и замер.
— Слушай, — задумчиво произнес товарищ, рассматривая кошку. — А она что, сама по себе ходит? Или ты ей управляешь?
— Сама, — ответил я. — Ориентируется по настроенным маячкам.
— А тебе не страшно?
Я сделал глоток и удивленно поднял бровь. Уточнил:
— А с чего мне должно быть страшно?
Михаил еще раз посмотрел на механического стража с интересом, с каким рассматривают незнакомый предмет, пытаясь понять, как он устроен. Кошка, словно почувствовав прикованное к ней внимание, медленно повернула голову и уставилась на него стеклянными глазами. И помощник, беспокойно поежившись, чуть отодвинулся.
— Всё-таки немного жутковато, — признался он. — Есть в этом всем что-то… настораживающее. И хоть мне такие вещицы очень нравятся, все равно вызывают мороз по коже.
— Привыкнешь, — сказал я.
Он с сомнением хмыкнул и снова взял чашку.
— Я тут чего задержался, — произнёс Михаил, перелистнув страницу блокнота. — Хотел кое-что уточнить по учебной иконе. Мне кажется, под верхним красочным слоем есть более ранняя живопись. Хочу попробовать расчистить небольшой участок, и посмотреть, что там. Только одному как-то…
— Хорошо, — сказал я. — Завтра вместе посмотрим.
— Договорились. — Михаил закрыл блокнот и убрал его в карман. Допил остатки чая, поставил кружку на стол. — Я тут конспект веду, по проделанной работе и заметки делаю по технической части процесса. Хочу что-то вроде методички себе набросать.
— Хитро, — похвалил я. — Дело полезное.
Михаил довольно кивнул.
— Ладно. Пойду тогда. Поздно уже, — произнес он, поднимаясь с места.
— До завтра, — ответил я и пожал протянутую мне ладонь.
Помощник подхватил куртку, начал одеваться на ходу и уже у самой двери остановился. Некоторое время смотрел на меня, подбирая слова. А затем произнес:
— Ты это… отдохнул бы сегодня. Ты в последнее время совсем какой-то… перегруженный.
— Так сильно заметно? — усмехнулся я.
— Не особенно, — ответил он. — Но я уже достаточно неплохо тебя знаю.
Я усмехнулся:
— Хорошо. Постараюсь.
— Это уже я сам от себя. Не по Настиному наставлению.
— Понял, приятно. Спасибо.
Михаил кивнул и вышел из дома, оставив меня одного. Я доел блинчики и некоторое время молча сидел, держа в руках уже остывшую кружку с чаем. А затем произнес:
— Добрый вечер, Татьяна Петровна.
Кошка повернулась в мою сторону, едва заметно качнула хвостом. Я же сделал глоток чая и уточнил:
— Как прошел день?
— Новое тело все еще непривычно, — ответила она. — Хотя, признаться, теперь могу гулять по дому более уверенно. Уже почти не запинаюсь, легко запрыгиваю на поверхности и… И радует, что больше не опасаюсь, что могу наткнуться на этих неприятных жрецов. Под их пристальными взглядами я нервничала больше обычного. Очень надеюсь, что они не вернутся.
— Вернутся, — ответил я. — И не раз. Горин напал на след. И теперь будет преследовать как гончая. Такая уж у него работа.
— Я понимаю, — ответила Татьяна Петровна.
Стеклянные глаза поймали свет фар проезжавшей по улице машины и на секунду вспыхнули теплым янтарным блеском.
— Но что мы все обо мне, — произнесла графиня, явно пытаясь сменить тему. — У вас как день прошел? Нашли что-нибудь в архиве?
— Только упоминания про какое-то историческое общество «Рассвет», — ответил я. Они заказывали у Померанцева несколько предметов. Теперь придется ждать…
— Ждать чего? — не поняла Татьяна Петровна.
— Пока мой товарищ найдет информацию по этому странному закрытому обществу, — пояснил я. — Вряд ли они сильно распространяются о своей деятельности, раз изначально отмечено, что оно закрытое.
— Закрытое историческое общество… — задумчиво пробормотала графиня. — Не думала, что они еще в моде. В мое время было много разных обществ. Что-то вроде кружка по интересам. Часть из них собиралась открыто, часть старалась соблюдать анонимность. Знаете, наподобие неких элитных клубов, вход в которые был только по приглашениям. Но именно про «Рассвет» я ничего не слышала.
— Но вы знаете о других подобных? — с надеждой уточнил я.
— Само собой, — с гордостью произнесла Татьяна Петровна. — Мне доводилось бывать и в открытых обществах, и в тех, куда нужны были приглашения.
— Расскажете поподробнее? — полюбопытствовал я.
Она повернула голову. И если бы у механических кошек была возможность фыркнуть чуть-чуть с достоинством, она бы именно так и сделала.
— Идите спать, Алексей, — произнесла она. — День у вас, и правда, был суматошный. Вам нужно отдохнуть. Все эти закрытые общества могут подождать до завтра.
В этом я был полностью согласен с графиней. Поэтому не стал настаивать на том, чтобы разговор состоялся именно сейчас. Вместо этого встал из-за стола, собрал посуду, отнес к раковине и сполоснул. Вернулся в гостиную, выключил лампу.
— Спокойной ночи, — сказал я.
— Спокойной, — ответила она.
Я поднялся на второй этаж. Вошел в свою комнату, закрыл за собой дверь. Добрался до кровати и без сил рухнул под одеяло. И едва мои веки сомкнулись, как я провалился в глубокий сон без сновидений.

----------

Глава 11 Второй слой

Глава 11 Второй слой
Я проснулся с редким для утра чувством довольства. Почти детским, тёплым и неожиданно всеобъемлющим. Немного полежал, нежась под одеялом и не желая вставать, просто смотрел в потолок. Затем нащупал лежавший на прикроватном столике телефон, взглянул на него. Цифры на экране показывали без пятнадцати восемь.
Со стороны окна послышалось шуршание, и я повернул голову к источнику звука. На подоконнике сидела Татьяна Петровна, которая снова рассматривала фото. Видимо, ей пришлось среди ночи проникнуть ко мне в комнату, ведь она не могла забрать с собой шкатулку. Потому, что у нее лапки.
Я встал с кровати, наскоро оделся и подошел к подоконнику. Осторожно взглянул за плечо графини. Перед ней лежал один снимок, на котором была запечатлена крупная бабочка с темными в светлых прожилках крыльями. Она неподвижно сидела на перилах лестницы, и, видимо, не подозревала, что ее фотографируют.
— Вы очень любите этот снимок, — не то спрашивая, не то утверждая произнес я.
— Так и есть… — промурлыкала она.
— Расскажете его историю? — едва слышно попросил я.
— Мой муж всегда говорил, что наше знакомство было чудом, — произнесла после паузы Татьяна Петровна. — Мы познакомились на выставке работ местных художников. Это было в одной небольшой галерее на Васильевском. Я пришла туда просто так, от скуки. И сразу заметила его. Но не решалась завязать с ним разговор. И мне пришлось прибегнуть к хитрости.
Она немного помолчала, затем продолжила:
— Он трижды подходил к одной картине. Просто стоял, смотрел, уходил к другим полотнам и возвращался. И в четвертый такой подход я «случайно» оказалась на пути к той картине. Мы встали рядом. Он сказал что-то о цвете фонаря, который был нарисован на той картине. А я рассмеялась. Не потому, что это было смешно, а потому, что он сказал это с таким видом, как будто открыл суть мироздания. Потом я едва заметно, словно случайно коснулась его предплечья и сказала, что у него отменный вкус. Такая вот история.
Я улыбнулся.
— А что за картина? Та самая, к которой он вернулся…
— Мы потом ее выкупили, — произнесла графиня. — Она висела у нас в кабинете. Обычный пейзаж, в углу которого была нарисована бабочка. Я сразу заметила ее тогда, еще в первый же день. А потом, несколько лет спустя, заметила такую же на перилах веранды. И решила сфотографировать. И этот снимок стал для нас чем-то вроде якоря. К тому дню, к той галерее и такому странному первому разговору о цвете нарисованного фонаря.
В комнате повисла тишина. Я смотрел на снимок, на котором была обычная бабочка на перилах веранды. Бабочка, за которой скрывалась целая романтическая история, полная жизни.
— Спасибо, что рассказали, — поблагодарил я.
— Спасибо, что слушаете, — просто ответила она. — Мне приятно делиться с вами этими воспоминаниями. Воспоминания в принципе забавная штука. Они словно бы тускнеют, если ими не делиться. Как давно не чищенное столовое серебро. Но стоит рассказать что-нибудь из прошлого, и оно словно бы снова оживает и обретает краски.
— Может быть, вы остались, потому что хотели увековечить какие-то из этих воспоминаний в чем-либо? Заказать картину? Отлить статуэтку…
— Не знаю, юноша… Не знаю. И не сочтите меня неблагодарной, я рада, что получила такой опыт. Осталась здесь до того, как душа моя перейдет в иное состояние или измерение. Но…
— Что? — осторожно спросил я, когда пауза затянулась.
— Я помню свою жизнь очень смутно. Я знаю, кто я. Какая… Но пока вы не нашли эти фото, я будто бы забыла и о супруге, и о том, чем вообще занималась. Словно привыкла к тому, что стала призраком, что брожу по дому и… даже почти не ощущаю, что у меня была настоящая жизнь до всего этого. Так что очень вам благодарна, что вы нашли эту шкатулку с воспоминаниями.
— Рад стараться, — ответил я, и рука невольно потянулась погладить кошку, но я тут же ее одернул, подавив порыв. Такая фамильярность могла прийтись не по душе графине. Да и момент мог быть не совсем уместным.
Татьяна Петровна этого не заметила, повела ушами, точь-в-точь как живая кошка, а затем произнесла:
— Кажется, к вам уже пришли. Судя по легким шагам, это ваш секретарь. Она всегда пытается ступать осторожно, чтобы не разбудить вас.
— Так рано? — удивился я, и Татьяна Петровна лукаво улыбнулась:
— Идите, юноша. Если вы не против, я побуду в вашей комнате еще какое-то время.
Я только кивнул:
— Конечно. Это ваш дом, Татьяна Петровна.
Кошка подняла голову, несколько мгновений смотрела на меня не мигая. А затем произнесла:
— Спасибо…
Она вернулась к просмотру фотокарточек, а я вышел из комнаты и спустился на первый этаж, где в гостиной меня уже ждала Настя. Она уже сидела за столом, скинув туфли и поджав под себя ноги. Открытый ноутбук стоял на ее коленях.
— Доброе утро, — произнес я, спускаясь с лестницы. — Ты сегодня рано.
— Много работы, — не отрываясь от своего занятия, произнесла она.
Я кивнул, подошел к столу:
— Ты завтракала?
Секретарь покачала головой:
— Слишком торопилась. Мне нужно доделать заявки для Синода, и составить новый путевой лист.
Это заставило меня усмехнуться.
— Тогда идем перекусим.
Девушка некоторое время смотрела на меня, но я строго произнес:
— Дела никуда не убегут за те полчаса, которые мы потратим на завтрак.
И секретарь сдалась. Кивнула, поставила ноутбук на стол, встала с кресла и направилась следом за мной на кухню. Я подошел к холодильнику, открыл дверцу, рассматривая лежавшие на полках продукты. Затем повернулся к стоявшей в дверях Насте и уточнил:
— Яичница подойдёт? — спросил я. — Или ты не употребляешь на завтрак жирную пищу.
— Подойдет, — ответила она, прошла в комнату и села за стол. Огляделась, увидела хлеб на доске и потянулась за ним.
Я достал яйца, масло, нашёл на полке небольшой кусочек твёрдого сыра. Зажег плиту, вынул из духовки сковороду и поставил ее нагреваться.
Настя тем временем аккуратно нарезала хлеб. Сложила кусочки в плетеную корзинку, смахнула со стола крошки.
— Сыр тереть? — спросила она.
— Если не затруднит, — ответил я и бросил на сковороду кусочек масла. Оно зашипело, растекаясь по поверхности.
Девушка встала с места, открыла висевший на стене шкаф и вынула оттуда терку. Взяла сыр и принялась натирать его в тарелку.
— Прекрасная осведомленность о том, где она лежала, — не удержался я от реплики.
— Я знаю, где в этом доме лежит всё, — не отрываясь от своего занятия, горделиво ответила она.
Я покачал головой. Разбил яйца на сковороду. Они зашипели, края сразу начал белеть. Накрыл их крышкой и убавил огонь.
— Синод прислал дополнительный список объектов, — произнесла Настя.
— Много?
— Пять. И почти все хотят, чтобы к ним прибыли до конца месяца. Так что путевые листы придется менять. Поэтому я и приехала рано.
Она закончила с сыром, поставила горку на край тарелки. Щелкнула кнопкой стоявшего на столе чайника. Я впервые наблюдал за ней в быту и с удивлением заметил, что на кухне она двигается примерно так же, как в офисе. Девушка же взглянула на меня и уточнила:
— Тебе чай или кофе?
— Кофе.
— Я так и думала, — произнесла она. — Заряд бодрости тебе не повредит.
— Выгляжу помятым?
Она бросила оценивающий взгляд.
— Нет. Просто это в твоем духе. Ничего не имею против, — улыбнулась она. — У меня дед тоже заядлый кофеман.
Яичница была почти готова. Я снял крышку, посыпал сыром, подождал ещё минуту, пока тот немного расплавится. Вынул из холодильника остатки зелени, нарезал ее и украсил выложенную на тарелки яичницу. Мы сели напротив друг друга. Я поставил порцию перед девушкой, а та уже успела засыпать кофе по чашкам, залить его кипятком и добавить немного сливок.
— Готово. Приятного аппетита, Настя.
— Спасибо, и тебе, — поблагодарила секретарь и принялась за еду. Она склонилась над тарелкой и пряди волос скрыли ее лицо.
— Ты часто приезжаешь, не успев позавтракать? — уточнил я.
— Почти всегда, — не стала отпираться девушка. — Кстати, яичница очень вкусная.
— Это неправильно, — покачал я головой. — Я про то, что ты не успеваешь поесть.
— Я знаю, — согласилась она. — Но работы много.
Она взглянула на меня и поспешно, словно извиняясь, добавила:
— Но я успеваю перекусить здесь. Бутерброды там, кофе.
— Работы всегда много, — сказал я. — Это не повод пропускать утренний прием пищи. А от перекусов будет только хуже.
Она посмотрела на меня с тем чуть прищуренным хитрым взглядом, словно услышала что-то, с чем была согласна, но не собирается этого показывать.
— Хорошо, — произнесла она после паузы. — Мне кажется, ты используешь мое же оружие против меня. Тебе Михаил наябедничал?
— Почему же наябедничал? Он на меня работает, не забывай, поэтому информирует, — усмехнулся я.
— Хорошо. Занесу пожелание в список рекомендаций.
— Какие рекомендации? — не понял я.
— Тех, которые ты мне даёшь, — с улыбкой ответила она. — У меня уже собрался довольно длинный список. Завтракать, не работать после десяти, делать перерывы… Не хамить этому твоему жандарму… — она наигранно фыркнула.
— Это разумные рекомендации, — возразил я.
— Абсолютно, — согласилась девушка и убрала пустую тарелку в раковину. — Именно поэтому я их записываю. Чтобы не забыть. Когда-нибудь обязательно начну выполнять! — торжественным голосом заявила она.
Сделала глоток кофе и взглянула на меня. Я заметил, как на губах заиграла едва хитрая победоносная улыбка.
— А когда-нибудь — это когда? — не сдавался я.
— Например, когда станет меньше работы, — ответила Настя с совершенно невозмутимым видом.
Я понял, что этот разговор может продолжаться бесконечно, вздохнул и взял чашку с настоявшимся кофе.
Некоторое время мы сидели молча, глядя в окно на сад. А затем секретарь произнесла:
— Ты отлично готовишь.
— Готовить яичницу много ума не надо, — отмахнулся я.
Девушка усмехнулась и сделала глоток:
— Ты не поверишь, но многие не умеют даже этого, — взгляд ее стал совершенно искренним, даже будто бы каким-то детским. — Признаться честно, вчера вечером я и подумать не могла, что сегодня буду завтракать с начальником.
— Прозвучало двусмысленно, — улыбнулся я.
Девушка тряхнула головой, отбрасывая с лица непослушные пряди и будто не заметив моего комментария.
— Семинария… — произнес со вздохом.
Настя взглянула на меня. Уточнила:
— Что семинария?
— Научился готовить в семинарии, — пояснил я. — Там были дежурства по кухне. Мы по очереди подряжались содействовать поварам. И картошку чистили, и посуду мыли. У меня неплохо получалось помогать и с готовкой, так что мне часто доверяли участвовать в процессе приготовления семинарских завтраков, обедов и ужинов.
Настя задумчиво кивнула, словно получила ответ на давно интересующий вопрос.
— Полезные навыки. Житейские, — заключила она.
Мы еще какое-то время молчали, а потом девушка произнесла:
— Михаил должен прийти к десяти. Хотел приехать пораньше, но с утра у него появились какие-то срочные дела. Но голос у него возбужденный. Видимо, ты наобещал ему с три короба всякого интересного.
Я пожал плечами:
— Просто хотели снять слой краски с иконы. Михаил уверен, что там что-то есть.
Настя покачала головой:
— Как мало вам нужно для того, чтобы быть счастливыми, — произнесла она и поставила чашку к раковине. — Спасибо. Я позже все приберу.
— Хорошо, — согласился я.
Она вернулась в гостиную, а я посидел в кресле еще немного времени, допивая кофе, а затем вымыл кружки, вернул их в шкаф и тоже покинул кухню.
* * *
В гостиной Настя сидела с ноутбуком — туфли снова сброшены, ноги поджаты под себя. Ее пальцы быстро бегали по клавишам.
Я устроился на кресле напротив. Произнес:
— Покажи мне заявки, чтобы я хотя бы в общих чертах знал, что предстоит.
Девушка кивнула, и работа началась. Настя успела составить новый путевой лист, в который попали как город, так и пригороды. Я же прочитал краткое описание вызовов, определив, какие объекты нужно будет посетить в первую очередь, чтобы внимательно осмотреть заявленные на реставрацию вещи.
Помощник прибыл ровно в десять:
— Приношу глубочайшие извинения за то, что опоздал, — торопливо начал он, врываясь в гостиную как ураган. — Просто…
— Ничего, — успокоил его я. — Настя уже предупредила, что ты приедешь позже. Идем.
Я встал с кресла и направился в сторону мастерской. Помощник последовал за мной.
В помещении было тихо и прохладно. Я дважды хлопнул в ладоши, включая настроенную на этот звук лампу. Подошел к стеллажу, взял с полки завернутую в ткань икону, и положил на стол, рядом с которым уже стоял Михаил. Заметил, как его глаза горят нескрываемым любопытством. Как будто парень давно ждал этого момента и буквально не находил себе места.
— Готов? — спросил я.
Помощник кивнул, и я развернул ткань. Михаил наклонился, прищурился.
— Вот здесь, — сказал он, указывая пальцем. — Видишь, как меняется тон? Под верхним слоем заметно что-то темнее.
— Вижу, — подтвердил я и сел в кресло на колесиках. Михаил пристроился рядом, чуть сбоку. Так, чтобы наблюдать, но не мешать.
Я взял увеличительное стекло, рассматривая рисунок. Верхний слой был нанесён уверенно, без огрехов. Однако под ним и правда просматривалось темное пятно. И я попытался было рассмотреть, что именно скрывается под слоем краски, но ничего разобрать не получалось.
— Вроде бы очертания чего-то, — произнес я всматриваясь. — Если это так, то ты прав. И возможно, мы увидим под верхним слоем что-то более старинное. Возможно, даже руку какого-то именитого мастера.
Потом активировал простое бытовое плетение из тех, что изучали на первом курсе под контролем преподавателя. Почувствовал, как сила мягко потянулась к иконе. Нужный мне участок окутал теплый свет, и слой краски начал едва заметно меняться.
— Этого я и боялся, — пробормотал Михаил, с интересом наблюдая за мной. — Не рассчитать силу, и просто содрать слой со всей иконы.
— Тут все просто, — не отрываясь от своего занятия, ответил я. — Необходимо вложить в плетение примерный размер участка и сила сама рассчитается как нужно. Но тут есть другая проблема.
— Какая? — с интересом уточнил парень.
— Расчет может быть неверным, и плетение будет работать долго, — пояснил я. — Как сейчас, например. Видишь, краска с трудом поддается?
Парень взглянул на доску. Краска начала покрываться пузырьками, как будто поверхность воды перед закипанием. Потом пузыри лопнули, и верхний слой начал медленно отслаиваться.
— А почему так?
— Работа достаточно старая, и краска успела сильно сцепиться с деревом, — пояснил я. — Можно чуть усилить плетение, но тогда есть риск перестараться и уничтожить и нижний слой. Или повредить основание. Тогда придется восстанавливать еще и его. Так что лучше просто немного подождать.
Ждать, пока плетение сработает как надо, пришлось минут десять. Наконец, перед нами остались только разноцветные чешуйки. Я взял мягкую кисточку и осторожно смёл частички отслоившейся краски, которые осыпались в небольшую горку как осенние листья. Взглянул на доску и удивленно поднял бровь:
— Признаться, не ожидал такого.
Под снятым слоем открылось другое изображение. Ладонь с тонкими длинными пальцами и часть одеяния, тёмно-синего, почти чёрного, с едва различимой золотой каймой у края. Краска потемнела от времени, но не выцвела. Она просто стала глубже, насыщеннее, как веками что-то копила в себе.
В мастерской стало совсем тихо.
— Это как будто шутка какая-то, — произнес я растерянно. — Другая манера, другой стиль… Совсем другая икона. Иной образ. И эта фактура… Посмотри на линии одеяния. Видишь, как они идут? Этот стиль иконописи был распространен примерно в шестнадцатом веке в одной из иконописных школ.
— Почему тогда его перекрыли? — не понял помощник.
Я поднял взгляд от иконы и пробормотал:
— Хороший вопрос. И я теперь хочу узнать на него ответ.

----------

Глава 12 Чужие тайны

Глава 12 Чужие тайны
Я ещё немного смотрел на доску, на которой обнаружился образ шестнадцатого века, перекрытый кем-то, кто явно не разбирался в подобных вещах. Возможно, владельцы иконы, не понимали, какая ценность досталась им, когда попросили другого иконописца перекрыть старый образ и нанести новый. Они не хотели терять ценность семейной реликвии, которая передавалась из поколения в поколение, и не верили, что изначальную работу можно спасти.
Так порой бывает. Например, когда родные решили написать поверх старого образа новый, изображая на нем покровителя нового члена семьи, и отдали икону мастеру, который не стал разбираться. Заказ есть заказ, особенно когда за него заплатили деньги. Но прошли десятки лет, а то и больше, и икона опять подверглась влиянию времени. И теперь один реставратор и его помощник пытаются разгадать, почему древняя работа оказалась заточена под слоями новой краски.
Михаил стоял, нахмурившись и рассматривая икону. Я тоже еще какое-то время разглядывал образец, потом выпрямился и произнес:
— У меня появилась идея. Нам нужен холст, особый состав для покрытия и пара замысловатых плетений.
Михаил взглянул на меня, и в его глазах начало разгораться любопытство:
— Что ты задумал?
— Скоро узнаешь, — лукаво улыбнулся я. — Найди, пожалуйста, мой сверток с набором реставрационных инструментов для особенно сложных случаев. Я хочу попробовать один экспериментальный метод.
— Ух… — Михаил потер руки и принялся искать по ящикам набор. — А ты такое уже делал?
— Никогда в жизни, — признался я. — И вживую этот метод тоже не видел. Но в семинарии я смотрел видео, как один высококлассный специалист работает в этой технике. Мне всегда хотелось попробовать, но не подворачивалось подходящего образца. Нам повезло, что заказчик, который принес икону сейчас, ничего не смыслит и задачу поставил в стиле «сделайте, что сможете. А не получится, значит, так тому и быть».
— Но мы не оставим?
Я покачал головой:
— Нет. Мы сделаем куда интереснее.
Помощник кивнул и отправился на поиски инструментов. Я же принялся осматриваться в поисках баночки с нужным составом.
— Бинго! — довольно произнес Михаил, доставая сверток, перетянутый резинкой. — Вот! Держи.
Я забрал и развернул его на столе. Внутри оказались шпатель, кисточка, скребок, скальпель и ряд других полезных приборов красовались каждый в своем кармашке. Одна из девушек на курс старше меня, подарила мне этот набор. Я помогал ей с реставрацией старого медальона, и она увидела, что я таскаю кисти и другие вещицы в потрепанном пенале. И вручила мне этот набор, как она выразилась, «на долгую память».
— И что мы будем с этим делать? — в нетерпении спросил Михаил.
— Увидишь, когда я найду нужную банку и холст, — пробормотал я. — А вот и она!
Я вытащил искомый состав в пухлой баночке, на которой от руки на простом листе бумаги, приклеенной обычным скотчем, было написано «на экстренный случай».
— Осталось найти холст? — уточнил Михаил. — Размером с икону?
— Именно.
Помощник отправился к стеллажу вдоль стены — деловито, уверенно. Начал просматривать полки. Я тем временем обошел стол, заглянул в нижний ящик тумбочки, на там показалось пусто. Открыл соседний и недовольно поморщился: внутри лежали инструменты, кисти, стаканчики с растворителями, но все это было не то, что нужно.
— Не вижу ни одного, хотя помню, что несколько штук точно было, — произнес Михаил через минуту. В голосе было легкое раздражение. — Уверен, что покупал, но…
— Я, кажется, попросил перенести часть вещей в гостевой домик, — припомнил, осматривая комнату беглым взглядом. — Там больше места. Да и холсты не так часто нужны. Схожу, посмотрю.
— Хорошо, — кивнул Михаил. — Я пока подготовлю рабочую поверхность. Уберу лишнее со стола, а то все разбросал, когда над чисткой серебра трудился. Пора бы навести красоту.
— Давай. Скоро вернусь, — с этими словами вышел из комнаты, бегло поднялся по лестнице и быстрым шагом направился к гостевому домику, в котором нашел шкатулку с фото. Все-таки использовать его для хранения не самая лучшая идея, нужно поставить задачу все разобрать.
* * *
Гостевой домик встретил меня тем же нежилым запахом: старым деревом, осевшей пылью и чем-то смолистым. Я вошел в помещение, включил свет и прошёл к полкам у стены, где стояли несколько коробок с вещами, что не поместились в мастерской. И на мою беду все они были одинаковыми, без подписей. Я остановился напротив и недовольно поморщился: сколько раз я корил себя, что не подписываю и не сортирую все правильно. И по итогу всегда наступал на одни и те же грабли. Поэтому недолго погоревав о своей недальновидности, принялся вытаскивать коробки одну за другой.
В первой оказались несколько банок, свернутый рулон кальки, коробка с запасными чуть износившимися инструментами, которые вроде еще вполне «дееспособны», но уже изрядно потрепаны. И выкинуть жалко, и отдать некому. Немного подумав, я выложил это на стол, решив подарить Михаилу. Пусть раздаст на учебе, вдруг кому-то пригодятся.
В следующей коробке нашел банку с растворителем, которую недавно искал — зелёную, с выцветшей красной этикеткой. Вынул ее, проверил крышку, которая, к моему удивлению, не присохла и легко открывалась. На практике нас учили делать все без использования дара и плетений, чтобы прочувствовать суть работы. Погрузиться в истоки, понять, как живут старинные вещи, как дышит дерево, как стекленеет краска, как темнеют покрытия. Если вникнуть в суть, то потом с плетением работать куда проще. Его проще «настроить», задать нужную силу, глубину и интенсивность. И все выходит гладко.
«Необходимо постигнуть суть вещи, чтобы ее починить», — говорил наш преподаватель. И он был абсолютно прав.
Так что я собирался провести еще пару-тройку уроков с Михаилом, чтобы он тоже проникся базовыми методами, и только потом уже овладел нужными плетениями.
Искомое оказалось в следующей коробке.
— Бинго! — процитировал я Михаила и сгреб инструменты, убрал в карман и нашел нужного размера холст. Вернул коробку на место и уже собирался покинуть помещение и приступить к работе, когда взгляд зацепился за угол полки. Среди предметов я заметил край еще одной шкатулки, и в душе мигом проснулось любопытство. Интересно, что в ней может хранится? Еще фото? Потянулся, чтобы достать ее, но кончили пальцев скользнули в паре сантиметров от края.
Я огляделся. Взял небольшой деревянный табурет, осторожно встал на него, потянул шкатулку на себя. И мигом понял, что это решение было очень необдуманным. Потому что с полки в воздух взвился слой пыли. Глаза тут же заслезились, нос защекотало. Не в силах сдержаться, чихнул и выронил шкатулку. Предмет с глухим стуком ударился об пол, крышка открылась, содержимое рассыпалось по комнате.
Я чихнул еще несколько раз, прежде чем пришел в себя. Протер глаза, поморгал. Спрыгнул с табурета и склонившись, принялся собирать бумаги, рассматривая находки. Но в этот раз мне не попалось ничего интересного. Какие-то выписки, вырезки из газет. Записи от руки. Что-то личное, но не такое приятное, как снимки.
Шкатулка тоже оказалась самой простой, без росписей и узоров. Так что я наскоро собрал бумаги, погрузил в шкатулку и потянулся за последним выпавшим листком. И тут меня ждал сюрприз. В деревянном полу имелась едва заметная потайная ручка. Поддел пальцем металлический стержень, потянул на себя, и ручка расправилась. Я сдвинул несколько коробок с хламом и взглянул на очертания небольшой дверцы, которая была слишком маленькой для входа в подвал. Тогда что это? Тайник?
С любопытством потянул ручку на себя. Деревянный прямоугольник со скрипом поднялся. В воздух взвился новый столб пыли, обнажая темноту подпола, в котором что-то блеснуло. Подался вперед, подхватил предмет двумя руками и вытащил на поверхность. Это оказалась небольшая металлическая коробка, запертая на замок. Я повертел ее в руках, чувствуя разгорающийся азарт. Не знаю, что прятала графиня или ее муж, но меня было уже не остановить.
Вытащил из кармана инструмент с тонким наконечником, вставил в замок. Ко мне не раз приносили на реставрацию шкатулки, от которых потеряли ключи, так что опыт открывания оных у меня имелся. Да и сам порой терял ключи от замков. Впрочем, я относился к этому философски. Кто не терял маленькие ключи, пусть первым бросит в меня камень. Попытался повернуть отмычку. Но замок поддался только с третьей попытки.
«Творец любит троицу», — прошептал я и поднял крышку. Удивленно застыл, рассматривая содержимое.
Коробка была забита пухлыми свертками старых купюр. Их можно было обменять в банке на новые, но в таком виде они стоили еще дороже в три-четыре раза. И это только навскидку, нужно смотреть сами банкноты, возможно, там есть особенно редкие экземпляры.
Купюры были уложены очень аккуратно, из чего я сделал вывод, что упаковывала их женщина. К тому же ленты заканчивались не простыми узелками, а бантиками. Это был еще один плюс в пользу моей догадки.
Выходит, азарт накатил не случайно. Я действительно нашел клад.
Настоящее сокровище, которое было запрятано в старом гостевом доме. И кто знает, какие еще секреты хранила графиня.
— Что вы скрываете, Татьяна Петровна? — задумчиво пробормотал я, глядя на клад и не понимая, зачем здесь спрятали такую большую сумму.
Заначка на чёрный день? Но почему именно в гостевом домике? Почему не в сейфе или на банковском счету? И почему графиня не внесла их в наследство, которое оформила на Александра Анатольевича? Это значит, что деньги предназначались не ему? Но кому тогда? Родственников у Татьяны Петровны не осталось.
Я закрыл крышку. Поставил коробку обратно в тайник. Опустил люк.
Нужно как-то аккуратно поговорить с Татьяной Петровной. И подойти к этой беседе следует издалека. Вдруг она об этом даже не помнит. Графиня не раз говорила, что воспоминания о жизни будто бы спрятаны под мутным стеклом. Да и в целом она может не захотеть объяснит, и это ее право. Но я хотел бы знать. И даже, возможно, помочь, если задача, ради которой спрятали деньги, еще актуальна.
В растрепанных мыслях я подхватил холст и покинул домик. Нужно было продолжить работу над иконой, но я понимал, что фокус внимания будет смещен, и есть большой риск все испортить.
Размышления прервал зазвонивший в кармане телефон, когда я подходил к дому. Я вынул аппарат, взглянул на экран, где высвечивался номер Николая. Я нажал кнопку, принимая вызов, но не успел ничего сказать, как из динамика послышался веселый голос:
— Собирайся, реставратор! Нас ждут великие дела!
— И тебе доброго дня. Куда едем на этот раз?
— Я договорился о встрече с ограбленным Стрельцовым, — отозвался приятель. — Он согласен побеседовать с жандармами и их консультантом, то бишь — с тобой. Сегодня через час. Ты как?
— Участвую, — ответил я без колебаний. — Вы достаточно хорошо мне платите. Да и самому любопытно, что скрывать. Человек, собравший такую коллекцию, наверняка живет среди антиквариата. А мне такое по душе.
— Отлично, — довольно заключил Николай. — Знал, что ты оценишь. Заеду через полчаса. Только оденься… поприличней. Стрельцов Человек уважаемый, не хочется ударить в грязь лицом.
— Я что, плохо выгляжу? — возмутился я. — Вы что, сговорились.
Приятель хмыкнул.
— С вами, творческими, всегда, как с детьми. Нужно напоминать даже самое незначительное.
— Сам ты… — буркнул я.
— А я о чем, — рассмеялся товарищ. — Маме пожалуешься?
«Призраку, который живет в моем доме. А она тебя съест», — хотел было ответить я, но сдержался. Нельзя рассказывать о моей тайной астральной подруге и покровительнице. Да и шутка уже затянулась.
— Дядьке твоему пожалуюсь, — выпалил я, сам того не ожидая, и попал в цель.
— Полегче, реставратор, — поспешно произнес Николай, и я услышал в его голосе настороженность. — Я все понял. Выезжаю. Можешь хоть в халате ехать, главное, будь готов.
— Хорошо, — рассмеялся я. — Буду готов.
Товарищ завершил вызов, и я убрал телефон. Вошел в дом, спустился в мастерскую и вручил Михаилу холст. Положил на стол старые инструменты. По моему виду помощник все понял.
— Работу над иконой отложим? — спросил он с легкой ноткой грусти.
— Придется, — подтвердил я. — Мне нужно ехать по второй моей работе. Но мы обязательно продолжим чуть позже, ты не против?
— Конечно. Главное, у нас есть план. А я пока продолжу с чисткой серебра. Там еще три заказа, плюс полировка сколов, и еще по мелочи.
— Спасибо. Вернусь, как только смогу.
* * *
Я поднялся в свою комнату и быстро переоделся. Надел рубашку, брюки и даже накинул пиджак. Взглянул на себя в зеркало и довольно отметил, что выгляжу я очень прилично. Хотел еще перед выходом побеседовать с графиней, но ее нигде не было. В новом обличье она начала обследовать территорию, в том числе чердак и крышу. Так что вполне могла залезть на самый верх и наблюдать оттуда за кипящей жизнью города.
Я спустился в гостиную, где нашел Настю. Она что-то с неистовостью печатала на ноутбуке, что я поначалу не решился ее тревожить. Но девушка дописала и подняла взгляд.
— Отлично выглядишь, — без тени улыбки произнесла она. — Очень по-деловому. Тебе идет.
— Спасибо. Николай заедет минут через десять. Едем к ограбленному коллекционеру.
— Расскажешь потом? — полюбопытствовала она, и в глазах загорелись знакомые искорки.
Девушка любила истории о работе жандармерии, хотя самих стражей правопорядка не очень жаловала.
Я развел руки, словно извиняясь:
— Все, что смогу. Остальное — только после раскрытия дела.
— Как всегда, — улыбнулась она, и я откланялся. Как раз в тот момент, когда у калитки остановилась знакомая машина.
Я вышел с территории. Подошел к авто, сел на пассажирское сиденье и уточнил:
— Машине ты тоже приказал выглядеть поприличнее?
— Пристегивайся уже, остряк, — с легкой усмешкой ответил сидевший за рулем Николай и нехотя добавил: — Да, заехал на мойку. Все же к серьезному человеку едем. Стрельцов, может, и на пенсии, но связи имеет о-го-го. Дядька с меня три шкуры спустит, если хоть в чем-то проштрафимся.
Машина тронулась, увозя нас в сторону особняка. Некоторое время, в салоне царила тишина. А затем Николай произнес:
— «Рассвет» я проверил.
— И что там? — с интересом уточнил я, и приятель скривился:
— Та еще шарашка…
Он нахмурился, поджал губы, затем фыркнул.
— Не нравятся они мне.
— А что с ними не так?
— Да в том то и дело, что все так, — не отрывая взгляда от дороги, произнес товарищ. — Считай, образцово-показательная организация. Буквально идеальная. Реставрация исторических зданий, поддержка музеев. Публикуют серьезные работы с историческими исследованиями, сотрудничают с университетами. Спонсируют несколько институтов, в том числе Академию художеств. Никаких скандалов в прессе или темных пятен в реестре. Члены — уважаемые люди, живущие замкнутой непубличной жизнью. Выходят в свет исключительно с благими намерениями.
— Значит, чтобы тебе понравиться, нужно иметь запятнанную репутацию, — произнес я, но приятель на шутку не отреагировал.
— Да не бывает так. Если все чисто, значит, темные пятна замыли, грязь подмели и спрятали. Нет идеальных систем и святых людей, и ты сам это прекрасно знаешь. Везде найдется расшатанный винтик. Что у нас, что у вас…
Он покосился на меня и уточнил:
— Понимаешь же, о чем говорю?
Я понимал. Даже в семинарии случались скандалы. И даже в семинарских стенах попались проклятые предметы. Это было неплохо, и нехорошо. Просто данность. Так что подозрения Николая я разделял. Историческое общество «Рассвет» могло быть идеальным только на бумаге. И хотелось бы узнать, что именно они за собой подчистили.
Оставшуюся часть пути ехали почти молча. Каждый думал о своем. Я погрузился в размышления о секретах графини, об истинных мотивах исторического общества и о словах одержимой. Казалось, что меня наматывало на веретено, нитью которого были чужие тайны. Это было волнительно, немного страшно, но безумно интересно.
Наконец, авто остановилось у нужного нам здания. И я взглянул в окно, рассматривая старое, трёхэтажное здание, с тёмно-серым фасадом. Вдоль забора бегало несколько доберманов, которым наше появление явно доставило массу впечатлений. Псы совали длинные морды сквозь прутья забора, скалились и лаяли, не находя себе места. Высокий мужчина в темной одежде взмахнул рукой, произнес какую-то команду, и собаки послушно сели в ряд, все еще немного выдавая нервное напряжение резкими поворотами голов и попытками подавить рвущийся оскал.
Мы вышли из салона и направились в сторону дома. Мужчина нацепил на псов поводки, закрепил их у забора и прошел к массивным воротам, чтобы нас встретить.
— Добро пожаловать, — поприветствовал он нас.
— Добрый, — ответил приятель и достал из кармана удостоверение. — Мы хотели бы поговорить с господином Стрельцовым.
— Мужчина кивнул:
— Прошу за мной, — произнес он, развернулся и направился вглубь сада. Мы последовали за ним. Поднялись по ступенькам крыльца, и провожатый любезно открыл перед нами дверь:
— Добро пожаловать в фамильную усадьбу Стрельцовых, — произнес он.
Мы переглянулись. И если Николай не понимал решительно ничего, то я смутно припоминал, что это старые правила этикета, практически забытые в наши дни.
— Эм, спасибо, — растерянно произнес Николай и шагнул в гостиную. Я последовал за ним. С интересом осмотрелся по сторонам. Комната оказалась именно такой, какой я ожидал ее увидеть. Высокие потолки с немного устаревшей, но целой лепниной. Массивный камин с мраморной облицовкой, в котором потрескивали дрова. На стенах висели портреты в темных рамах, несколько пейзажей, одна большая карта. Без единой потертости мебель старого темного дерева, обивку на которой, по всей видимости, перетянули пару лет назад.
У камина в кресле с бокалом в руках сидел пожилой седоволосый мужчина. По видимости это и был хозяин дома.
Лет шестидесяти пяти, крупный, той особенной выправкой, которую нарабатывают годами. Седые виски, тяжёлые руки. Взгляд спокойный, но стальной. По которому понятно, что человек привык добиваться своего. Любой ценой.
— Приехали гости, о которых предупреждал господин Озерский, — произнес сопровождавший нас мужчина.
Хозяин кивнул.
— Здравствуйте, господа. Присаживайтесь.
Он указал на свободные кресла. Мы прошли к камину и сели.
Стрельцов сделал глоток и отставил бокал в сторону. Нам предлагать не стал. Либо понимал, что мы на работе, либо потому, что сразу хотел обозначить, что мы не в гостях, а приехали по делу.
— Прошу простить, сейчас спустится моя дочь. И после мы начнем, если вы не против, — произнес хозяин дома, и это был не вопрос, а было железное утверждение, при котором была неважно, против мы или нет.
И в этот момент, в комнату впорхнула симпатичная, изящная девушка в легком платье в цветочек. Ей было слегка за двадцать. И едва я ее увидел, как в душе поселилось чувство, что она мне уже знакома.
— А вот и она, — произнес он, и на его лице появился улыбка.
— Привет, папуль, — произнесла девушка и подошла к креслу, в котором сидел Стрельцов. Порывисто обняла его сзади и поцеловала в затылок. Затем так же легко упала в соседнее кресло, закинув ногу на ногу и обнажая колени. — Я закончила с картиной. Ой…
Она замялась, глядя на нас, словно увидев только что заметив, что в гостиной помимо отца есть еще люди.
— Простите мою рассеянность, я совершенно не заметила вас… — произнесла она, и у меня мурашки побежали по коже. — А кто это у нас?
— Гости, о которых я предупреждал, — произнес мужчина.
— А-а-а, — она одарила нас игривым взглядом. — Поняла. Я Варвара. Рада знакомству.
Николай опять представил нас, но уже не хозяину дома, а его дочери. А я сидел, как громом пораженный.
«Совершенно не заметила вас…» — фраза, которую я уже слышал. Ее произносил этот же женский голосок. И я даже вспомнил, где именно и при каких обстоятельствах.
Мы уже были знакомы с юной прелестницей. Но в день знакомства наши лица скрывали маски. Мое — лисья. Ее — ажурная, с перышками. И платье на ней тогда было не в цветочек, а подходящее для закрытого светского мероприятия. Для тайного аукциона, с которого ее чуть не выгнали за почти потерянную маску…

----------

Глава 13 Девушка в маске

Глава 13 Девушка в маске
Стрельцов откинулся в кресле со спокойствием и уверенностью человека, который привык, что в его доме решения принимает он. И что все в его пространстве устроено так, как хочется хозяину дома. Возможно, сказывались годы руководства, военное звание или просто тот непоколебимый авторитет, который хозяин дома зарабатывал долгое время. Да и само семейство Стрельцовых никогда не было простым. Из того, что я бегло прочитал о нем в сети, знал: он не родился с золотой ложкой в зубах, но предки его были знатными и очень уважаемыми. Однако тот высокий уровень авторитета, который сейчас был у его семьи, обеспечивался исключительно личной репутацией сидевшего перед нами человека.
Руки мужчина держал свободно, без напряжения, но в этой легкости чувствовались сталь характера и привычка контролировать каждую деталь. Наверное, именно поэтому кража коллекции его так зацепила. Это был удар по репутации, к которому Борис Андреевич оказался не готов. В противном случае он не стал бы пить днем. На лбу так сильно не пульсировала бы венка, морщины на лбу не пролегали красными линиями заломов, что выдавало напряжение и, возможно даже, разрывавший гнев.
Он хмурился не от усталости. Гримаса гнева оставляет на лице человека характерные следы. И я успел их подметить, пока искусственно призванное спокойствие и жажда казаться непоколебимым не стерли их остатки.
Николай сидел на диване напротив хозяина дома, чуть подавшись вперёд, и смотрел на него с вежливой, но совершенно рабочей внимательностью. Разделяло их каких-то полтора — два метра и небольшой журнальный столик. Я сидел рядом с Николаем и пристально все изучал. Нужно было отрабатывать зарплату нанятого консультанта.
— Итак, господин Стрельцов, — начал приятель ровно. — Расскажите, пожалуйста, что происходило в момент кражи коллекции.
Хозяин дома чуть повёл плечом. Хотел потянуться за бокалом, в котором еще плескались остатки янтарной жидкости, но не стал.
— Что именно вы хотите услышать? — спросил он. — Я согласился ответить на ваши вопросы, но рассчитывал, что они будут новыми. А не теми же, на которые уже отвечал.
Николая это не смутило. С ледяным спокойствием и мягкостью профессионала он пояснил:
— Да, и нам жаль, что приходится снова вас опрашивать, но это необходимо в рамках следствия. Вы прекрасно знаете, что иногда крайне важные детали всплывают в прочесе спустя некоторое время. Эмоции успевают улечься, отдельные факты складываются в общую картину, и свидетель может рассказать что-то такое, на что поначалу сам не обратил внимание или упустил при рассказе.
— Я ничего не видел. Когда в мой дом проникли эти мерзкие… воры, мы с супругой спали. Было тихо. Никаких подозрительных шорохов, стуков или разговоров. Ноль поводов почувствовать чье-то присутствие. Сигнализация отключена, замки не взломаны.
Варвара, устроившаяся в соседнем кресле с подчеркнуто лёгкой, почти ленивой грацией, улыбнулась уголком губ. Она выглядела куда менее расслабленной, чем отец, но от этого не менее внимательной. Скорее наоборот — слушала с нескрываемым любопытством, будто разговор её развлекал.
— Меня дома не было, — беззаботно сообщила она, покачав носком туфельки. — Я ночевала у подруги. Я делаю так раз или два в месяц. Если бы знала, что у нас здесь такое приключится, вернулась бы пораньше.
Стрельцов посмотрел на дочь, явно не одобряя ее энтузиазм, но даже это ее не смутило. Мне показалось, что в семье она была тем чертенком, которому прощают все. И она это знает. Но некоторую грань приличий девушка все же держала.
Николай кивнул.
— Никто в доме не просыпался? Не вставал попить? Проверить собак? Посмотреть в окно на луну?
— Нет, — ответил Стрельцов. — Я сплю крепко. У меня режим. Военная привычка. Жена у меня чуть более спонтанная, но в последнее время ей нездоровится, она принимает снотворное и спит тоже крепко.
— Об этом знает кто-нибудь посторонний? — живо заинтересовался приятель. — И вашем графике, о снотворном. О том, что дочь регулярно ночует у подруги.
— Персонал, разве что, — Стрельцов пожал плечами и все-таки опять потянулся к бокалу.
— Ну-у-у… — протянула девушка, и мы все к ней обернулись.
Поймав на себе три пары заинтересованных глаз, она слегка смутилась. Девушка перестала махать ногой, села поудобнее, поставив обе стопы на пол и приняв более уверенную позу.
— Социальные сети… — коротко ответила она и бросила виноватый взгляд на отца.
Тот закатил глаза и вздохнул.
— Пап, ну у меня подписчики в основном только друзья, — словно извиняясь, поспешно добавила девушка. — Там я делилась, что мы с Машей идем на концерт, а потом останемся у нее.
Взгляд Стрельцова был говорящим, и девушка продолжила оправдываться.
— Но про маму я ничего не писала, честное слово.
— Вы сказали «в основном друзья», — уточнил приятель. — Среди них есть кто-то посторонний?
— Нет, — смутилась она. — Профиль у меня закрытый, но есть несколько поклонников, которые мне пишут, и которых я никогда не видела в реальности, но добавила…
Ситуация была ожидаемой. Девушка была очень симпатичной, да и репутация у семьи была высокой, поклонники у такой могут появляться как грибы после дождя. И тех, кто ее заинтересовал, она вполне может принимать в друзья с целью расширить круг общения. Ну и пофлиртовать. Веселый характер прорывался наружу, кокетничать ей нравилось даже сейчас. Во время опроса и сбора показаний.
— Дадите ссылку на свой аккаунт. Нам нужно будет все проверить. — Она кивнула, и Николай продолжил: — А что насчет персонала?
— Он у нас минимальный. Кроме Ивана Петровича, нашего камердинера, который встречал вас у ворот, никого той ночью больше не было. Он спал в своей комнате и тоже ничего не слышал. Другие сотрудники все приходящие.
Николай Петрович сохранял почтительную бесстрастность, который отреагировать не приказ хозяина, но совершенно не вмешиваясь в процесс и транслируя холодную непричастность ко всем, что его не касается.
Стрельцов заметил взгляд Николая на своего сотрудника и добавил:
— Иван Петрович служит у нас уже почти двадцать лет. Мы полностью ему доверяем. Это скорее член семьи, нежели сотрудник.
— Понимаю, — произнёс Николай. — А сигнализация, сторожевые плетения, записи с камер?
— Ничего, я уже говорил об этом, — сухо ответил хозяин. — Камеры кто-то отключил, запись не шла. Сигнализация не сработала, плетения не отреагировали. Преступник действовал аккуратно. И я не понимаю, как такое в принципе могло случиться. Это почти невозможно.
Это действительно было странно. Я мало что смыслил в технике, но когда в общих чертах обсуждал это дело с Настей, понял, что взломать камеры в принципе можно, но дано такое не каждому. Технарь с даром деструктора — архитектора вполне мог провернуть подобное. Но этих людей единицы. И преимущественно все они работают на высокооплачиваемых должностях Имперской государевой службы. Так что это сделал либо человек с доступом, вхожий в семью, либо очень хитрый и изворотливый мертвец.
Самое сложное в этом всем, что даже жрецы с их арсеналом ритуалов и артефактов не помогут. Они могут уловить астральный след от проклятья, призрака или демона, да и то не всегда. Кошка-графиня в моем доме — прямое тому доказательство. А уж вмешательство одаренного и хитрые манипуляции с плетениями отследить почти нет шансов. Если он постарался замести следы, как наш хитрец-вор.
Варвара чуть подалась вперёд, опершись локтем о подлокотник.
— Папа очень не любит, когда в доме что-то происходит без его ведома, — с укором произнесла она. — А это плохо сказывается на сердце.
— Если я отпущу контроль, подобное может повториться. И пострадает не только моя коллекция оружия, но и твои дорогущие безделушки.
— Какие?.. — уточнил Николай.
— Коллекция украшений, — отозвалась девушка. — Люблю редкие красивые побрякушки.
Она продемонстрировала ладонь, на которой было сразу два впечатляющих кольца: огромные камни с изящными узорами не то платины, не то белого золота. С расстояния было невозможно сказать.
Одно из них, — она указала на перстень на указательном пальце, — принадлежало султанше, которая оставила яркий след в истории османской Империи.
Николай покивал, оценивая редкость и прикидывая дороговизну. Такое не купишь в обычном магазине. И теперь понятно, почему я встретил барышню на закрытом аукционе.
Затем девушка коснулась цепочки на шее, где красовался кулон с крупным зеленым камнем в тон перстню.
— А это когда-то принадлежало Марии Федоровне, супруге Павла Первого.
— И если ты не хочешь лишиться своих радостей, то не расстраивай отца, — Стрельцов взглянул на дочь с тем выражением, каким взрослые люди иногда смотрят на слишком разыгравшихся детей.
— Ну прости, папочка, — насупилась Варвара. — Просто я за тебя переживаю.
Девушка потянулась в сторону отца, и кончиками пальцев погладила его по предплечью. Стрельцов тут же потеплел и коснулся ладони дочери. Мягко похлопал и выдал подобие улыбки — тот максимум, на который этот сухой до теплых эмоций человек был способен.
Николай сделал несколько отметок в блокноте и спросил:
— Новых сотрудников в ближайший год не нанимали? Из приходящего персонала.
— Нет, — Стрельцов помотал головой. — У нас сбитый коллектив сотрудников. Все приходящие кроме Ивана Петровича, но каждого я знаю много лет.
Дочь кивнула, подтверждая его слова. Мне понравилось, как аккуратно Николай опять перевел беседу в рабочее русло. Варвара, присутствие которой поначалу показалось сомнительным, как ни странно, не то что не мешала, а напротив, стала прекрасным живым дополнением к тому, что говорил ее отец.
Пока приятель выяснял, кто именно работает на Стрельцова, и не мог ли кто-то из них затаить обиду или иметь иные мотивы, я осторожно поглядывал на сидевшую в комнате наследницу и гадал, узнала ли она меня.
— Возможно, кто-то имеет проблемы с финансами? — уточнил Николай. — Или больного родственника, которому требуется дорогостоящее лечение?
— Ничего такого, — помотал головой хозяин особняка.
Девушка лишь кивала на слова отца, следя за беседой и время от времени, скользя взглядом то по мне, то по Николаю. И когда разговор на мгновение затих, вдруг оживилась:
— Может быть, подать вам чаю? — предложила она. — Раз уж вы к нам по делу, и не на две минуты. Горячий напиток не повредит, согласны?
— Не стоит беспокоиться, — вежливо ответил Николай.
— Да мы не хотели… — начал я, но Варвара с лёгкой улыбкой меня перебила.
— Ну что вы! Гости в доме — это святое. Отказы не принимаются.
Стрельцов чуть приподнял бровь, но спорить не стал. Ему приваживать нас не хотелось, он мечтал быстрее закончить, но дочери отказать не мог, особенно видя, как это все ее забавляет.
— Раз предлагают, соглашайтесь, — он развел руками. — Иван Петрович… — позвал он слугу, и тот кивнул.
Николай слегка усмехнулся и посмотрел на меня. Ему не нужен был никакой, чай, но товарищ был рад, что теперь быстро свернуть беседу не получится, а дочь готова отвечать на вопросы до самой ночи. И хотя Стрельцов сам был заинтересован в поиске пропавшей коллекции, кражу имущества, видимо, счел личным позором, поэтому тяжело переносил очередной разбор деталей произошедшего.
Через несколько минут слуга внес в гостиную поднос, на котором был изящный заварочный чайник и несколько чашек с золотыми лебедями, блюдца же украшали распустившиеся лотосы. Это делало композицию сбалансированной и гармоничной. Слуга поставил поднос на стол и разлил чай по чашкам.
К чаю подали тонкие ломтики лимона, сахар и вазу с ароматными миниатюрными круассанами. В комнате сразу стало уютнее, теплее, хотя сам разговор от этого не потерял своей деловитости. Варвара взяла чашку и с любопытством посмотрела на нас поверх него.
— А вы давно служите? — спросила девушка, переводя взгляд с Николая на меня.
— Не очень, но уверяю, что у меня достаточно опыта для расследования этого дела, — ответил Николай.
Варвара заулыбалась и тут же пояснила:
— Ни в коем случае не хотела, чтобы вырешили, что мы можем усомниться в вашей компетенции. Это просто любопытство. — Она перевела взгляд на отца. — Папочка, может быть и мне пойти работать в жандармерию.
Стрельцов рассмеялся впервые за время нашего разговора. Видеть на его лице улыбку было не то что странно, а будто бы даже противоестественно.
— Боюсь, милая, ты и работа в принципе вещи несовместимые.
— Ну почему же? — заупрямилась она. — У меня прекрасно получается разгадывать, кто убийца, когда я смотрю сериалы. У меня, может быть, врожденное чутье.
— Тогда попробуй применить его к нашему делу, — мягко произнес отец.
— Поэтому я и настояла, что буду присутствовать, когда у нас придут эти замечательные сотрудники жандармерии.
— Милая, они поднимаются ни свет ни заря, — произнес Стрельцов, ища поддержки у Николая.
— Это так, — подтвердил приятель. — И часто задерживаемся допоздна.
— Ладно, ладно, — девушка спряталась за кружкой, словно за щитом, — убедили. Не пойду к вам работать. А ваш коллега всегда такой молчаливый? — вдруг переключилась она, сверля меня взглядом.
— Алексей не жандарм, — пояснил приятель. — Он консультант по антиквариату.
— Антиквариату? — повторила Варвара заинтересованно и уже совсем без стеснения принялась меня разглядывать и с интересом уточнила. — Надо же. А мы раньше нигде не встречались?
Я выдержал её взгляд и спокойно ответил:
— Мир тесен. Всё может быть.
Она чуть прищурилась, пытаясь понять, отвечаю ли я на ее кокетство или действительно могу допускать, что мы где-то пересекались.
— Но вообще у меня очень обычная внешность, — добавил я. — Вы легко могли с кем-нибудь спутать.
Девушка нахмурилась, явно не удовлетворившись объяснением.
— Не думаю, — через пару секунд произнесла она, растягивая слова. — У меня очень хорошая память на лица. И голоса тоже. Ваш как будто недавно где-то слышала, но где?..
В её вопросе не было подозрительности, так что она вряд ли связала мой образ с аукционом, но ее интерес немного насторожил. Девушка на секунду отвела взгляд в сторону окна, потом снова посмотрела на меня, будто пытаясь поймать ускользающее воспоминание.
Стрельцов тем временем неторопливо допил чай и поставил чашку на столик рядом с бокалом.
— Коллекция оружия находилась в отдельной комнате в цокольном этаже, — сказал он. — Хранилась там всегда под надежной, как я считал, защитой.
— В тот день вы туда не заходили? — уточнил Николай.
— Проходил мимо. Еще вечером все было на месте. А утром… Иван заметил, что стойки пусты.
— Никто не проявлял интерес к коллекции? Не делал предложений на отдельные экспонаты?
— Нет. Я сразу перебрал в голове все упоминания экспонатов. Полгода назад только один музей просил метательные ножи для выставки. И я предоставил. Все прошло гладко. Они вернулись ко мне в том виде, в котором были до передачи музею. Никаких звонков или вопросов больше не поступало. Только несколько упоминаний в новостях, но в рамках общей отчетности и касательно всей выставки, а не отдельных ее частей.
Варвара тем временем снова отпила чай и, не сводя с меня глаз, мягко заметила:
— Всё же я уверена, что мы с вами где-то виделись. Это очень странное чувство. Не люблю, когда память так подводит. Вы не посещаете клубы или выставки? Может быть, были в прошлом году на ярмарке?
— Нет, — ответил я с лёгкой улыбкой. — Я в столице не так давно. Прошлом году еще заканчивал Брянскую Духовную Семинарию.
— Значит, вы мне кого-то напомнили. И я ошиблась.
Она перевела взгляд на Николая, потеряв ко мне интерес.
— Если вы закончили с чаем, — произнес Стрельцов буднично, — предлагаю посмотреть место преступления. Мы там ничего не трогали. Да и трогать, собственно, нечего. Может, это вам тоже поможет.
— Как раз собирался попросить об этом, — ответил Николай. — Будет очень кстати.
Мы поставили чашки на столик. Стрельцов поднялся первым. Его движение было неторопливым, уверенным, без единого лишнего жеста, но очень целеустремленным и задающим тон. Так что мы тоже тут же поднялись. Варвара встала последней, взяла отца под локоть, намекая, что и на осмотре тоже хочет поприсутствовать.
— Посмотрите, как всё было устроено. Может, озвучите хотя бы несколько версий навскидку, — с надеждой пробормотал Стрельцов. — Ума не приложу, кто мог такое провернуть.
Ему все-таки не удалось скрыть досаду. Он почти виновато посмотрел на нас и добавил:
— Столько лет считал свой дом неприступной крепостью, а тут… Посреди ночи, да так, что мы ничего не заметили. Никто из нас. Ни шороха, ни скрипа. Что за люди…
Мне почему-то захотелось как-то поддержать этого влиятельного человека, который впервые в жизни понял, что не способен контролировать некоторые вещи, поэтому произнес:
— Криминалитет города…- и тут же осекся, понимая, что эту же фразу говорил на аукционе Варваре, когда наши лица скрывали маски.
Она перевела на меня полный растерянности взгляд и произнесла ровно ту фразу, что озвучивала в прошлый раз:
— Самые выдающиеся его представители…
Наши глаза встретились, и я понял, что она обо всем догадалась…

----------

Глава 14 Сокровищница

Глава 14 Сокровищница
В комнате повисло молчание. Я не отвёл взгляда. Она тоже. Только на ее щеках появился легкий румянец, а в глазах на мгновение мелькнула растерянность. Затем девушка закусила губу, будто хотела еще что-то сказать, но испугалась. Во взгляде мелькнул страх. Видимо, отец не знал про ее «маленькие увлечения» антиквариатом, который продается не в магазинах, на тайных вечеринках, где на торги выставляется не только краденное, но и проклятое.
Стрельцов прокашлялся.
— Вы уже знакомы? — произнес он, глядя на нас, и страх в глазах девушки стал еще более заметным. Но Варвара быстро нашлась, стирая его остатки с лица и мило улыбнувшись.
Врать не было смысла, слишком уж очевидной стала наша реакция друг на друга.
— Кажется, встречались на одном мероприятии, — произнес я с легкой показной задумчивостью и обратился к девушке: — Простите, совсем вас не признал поначалу. И только теперь вижу, что вы были правы, когда спросили, не виделись ли мы где-то.
— Ничего, — улыбнулась она в ответ. Видимо, поняла, что у меня нет цели разоблачать ее маленькие шалости перед отцом. — Там было много народа. Я ведь тоже сообразила только сейчас.
Боковым зрением заметил, что Николай перевел полный интереса взгляд с меня на хозяйку дома. Пока его врожденное любопытство сдерживал только стоявший в гостиной Стрельцов. Но я был уверен, что в машине он засыпет меня вопросами.
— И где же вы познакомились?
Стрельцов, судя по всему, решил развить тему и все прояснить. По его взгляду было понятно, что его обуревают любопытство и легкое беспокойство. О дочери он явно заботился и хотел понимать, где может проводить время будущая наследница и в каких местах знакомится с реставраторами, помогающими жандармерии. И хоть я считал свое положение и статус вполне достойными, отец семейства наверняка хотел, чтобы дочку окружали исключительно наследники престола или около того.
— Папочка… Я тебе рассказывала… — начала Варвара, судорожно подбирая слова.
— На выставке, — вклинился я. — На открытии картинной галереи подающего надежды молодого художника.
— Вот как? — Стрельцов улыбнулся, обхватив дочь за плечи. — Ты не говорила, что интересуешься еще и современным искусством.
— Как можно не интересоваться? — она положила голову на плечо отцу. — Ты же финансируешь молодых и талантливых. Вот и я начала разделять твои интересы.
Сам того не ведая, я попал в точку и успокоил сразу двоих: и отца, и дочь. Отца, что дочь с ним на одной волне, дочь — что не раскрою ее секрет.
— Идемте, осмотрим комнату, — предложил Николай, чтобы сменить тему и заняться опять делом. Это было очень кстати, потому что дополнительные вопросы могли разнести, выстроенную мной ложь, в пух и прах.
Стрельцов дома рассеянно кивнул:
— Ах да. Комнату. Пройдемте… — пробормотал он и указал рукой в сторону выхода из гостиной.
Камердинер распахнул перед нами двери, но мы, сохраняя учтивость, решили проследовать за хозяевами и не ломиться вперед.
— А я, пожалуй, останусь, — заявила вдруг Варвара, хотя до этого, вроде как, собиралась идти с нами.
— Хорошо, милая, — отозвался Стрельцов. — Иван, тоже можешь остаться.
Камердинер сухо кивнул, не произнося ни слова.
Мы последовали за хозяином особняка, оставив Варвару в гостиной. Он шел в нескольких шагах впереди, и Николай, воспользовавшись случаем, легко ткнул меня локтем в бок:
— А что за мероприятие было? — едва слышно уточнил он.
— Позже расскажу, — отмахнулся я.
Парень кивнул, но по виду стало понятно, что его буквально распирает от любопытства.
Дальше шли, не проронив ни слова. Николай разглядывая и подмечая детали, прикидывая, откуда можно было попасть в том, не наделав шуму, а я — просто наслаждаясь красотой особняка и восхищаясь вкусом людей, которые занимались и его проектировкой, и убранством.
Когда спустились по лестнице и дошли до массивной металлической, Стрельцов достал ключ, провернул несколько раз, и мы услышали характерный звук проворачивающегося механизма. Хозяин дома толкнул тяжелые металлические створки и вошел в помещение. Мы последовали за ним.
— Прошу, — произнес он.
Под потолком ярко горело несколько ламп, хорошо освещая помещение. Видимо, была подключена автоматика при вводе кода.
Николай прошел вторым, а я остановился на пороге осматриваясь.
Комната, которую хозяин особняка приспособил под хранилище, оказалась просторнее, чем я ожидал. Без окон, с высоким потолком, в стене виднелась вытяжка вентиляции, скорее всего, для проветривания. Пол был устлан ковром с плотным коротким ворсом. Такие покрытия хорошо поглощают звук, а с учетом, что комната находилась в подвале, имела высокий потолок, а ширина стен, судя по дверному проему, здесь была внушительной, то неудивительно, что никто ничего не слышал. А если грабитель еще и технично отработал, подключая плетения, то шансов его услышать не было изначально.
— Я приспособил эту комнату под склад-архив, — произнес Стрельцов. — Гостей сюда практически никогда не вожу. Интересные образцы выставляю в гостиной и в игровой, где мы иногда собираемся со старыми приятелями для игры в покер. Как только глаз устает от определенной тематики, я ее меняю. Так сказать, домашние выставки для узкого круга лиц.
Вдоль стен шли высокие, от пола до потолка, добротные залакированные деревянные стеллажи, на которых стояли предметы разных коллекций. И их было так много, что собранному здесь богатству позавидовало бы даже, наверное, хранилище императорского музея. И я быстро заметил, что все они тщательно рассортированы, имеют подставки и описательные таблички. Да и расположены не хаотично, а в определенном порядке, ведомом одному лишь хозяину. На это указывает нумерация, секрет к которой с ходу мне не удалось разгадать.
Только в одном месте была зияющая пустота на несколько блоков, которая сразу бросалась в глаза.
Я ступил вперед, на мягкий ковер и не услышал звука собственных шагов. Будто бы парил в пустоте.
— Похищена была только коллекция оружия? — уточнил я. Когда о деталях рассказывал Николай, основное внимание было уделено этому, а «остальные мелочи» мы не обсуждали.
Стрельцов покачал головой:
— Нет, еще церемониальные маски из разных стран. Только вот что интересно…
Он замялся, а затем продолжил:
— Маски были неоригинальными. Хорошо сделанные копии, которые могут ввести в заблуждение только далеких от антиквариата людей. Оригиналы в это время висели в гостиной. У меня был назначен прием, на котором я хотел впечатлить гостей. И пока оригиналы украшали комнату, я попросил Ивана расставить копии, приобретенные мною ранее, еще до того как удалось обзавестись полной коллекцией оригиналов.
— И что же странного? — удивленно уточнил Николай.
— Эти мерзкие воры явно знали толк в ценностях, раз забрали именно эту коллекцию. Я был единственным обладателем полной серии работ руки знаменитого мастера. Василий Ильич не смог повторить то, что сам же когда-то и создал. Хотя пытался. В полном наборе эта коллекция будет стоить целое состояние. Есть, конечно, еще некоторые музейные образцы, но там в основном все изделия с той или иной долей «брака». Экспонаты, которые можно назвать учебными, создавая их мастер оттачивал навык. Но все то, что приятно считать «золотым стандартом качества», было собрано у меня. Они украли все до последнего образца, но при этом прихватили и явные подделки. Пусть даже очень хорошего качества. Как такое возможно?
— Может быть, их кто-то спугнул, и пришлось торопиться? Похватали, не разбираясь, подлинники это или копии, — предположил приятель задумчиво. — Или просто не предполагали, что тут будут храниться дубликаты, а не оригиналы.
— Возможно, — не стал спорить хозяин дома. — Кто знает…
— Все украденное оружие было работы рук Померанцева? — спросил я.
Стрельцов взглянул на меня с явным любопытством.
— Интересуетесь его творениями? — живо уточнил он.
— Так, в общих чертах, — быстро ответил я, чтобы избежать множества вопросов. — В рамках реставрационного курса.
Хозяин особняка открыл было рот, чтобы что-то сказать, но его опередил Николай:
— Всё оружие боевое? — уточнил он.
— Большая часть. Лишь несколько экспонатов являлись парадными образцами. Например, церемониальная сабля адмирала Вахрушева и несколько кинжалов. Но в целом все недекоративное. Василий Ильич любил копировать стиль ритуальных ножей у разных народов мира. И при желании ими можно было хоть курицу разделать, хоть кровь жертвенному козлу пустить. Делать это вряд ли кто стал бы, но…
Стрельцов замолчал, глядя на зияющие пустотой ячейки стеллажей. Мне показалось, что ему почти физически больно от утраты. Не столько жалко денег, сколько трудов все это с любовью собрать. И есть немалый шанс, что назад это богатство к нему не вернется. Его могли уже выслать за границы Империи и продать на тайных аукционах других уголков планеты, где работы мастера имели не меньшую ценность. А может даже, и большую.
Я медленно прошёл вдоль стены, внимательно осматривая пустые крепления. Не отрываясь от своего занятия, уточнил:
— Замок был взломан? — спросил я, останавливаясь у двери.
— Жандармы следов взлома не обнаружили, — ответил Борис Андреевич. — Во всяком случае, так было указано в протоколе, который я подписывал. Я сам не могу определить, что конкретно произошло. Но физических повреждений точно нет. Все работает, как работало.
Я подошел к двери, осмотрел замочную скважину. Ни царапин, ни свежих потёртостей.
— Значит, они раздобыли ключ, — словно прочитав мои мысли, предположил Николай, но Стрельцов покачал головой:
— Это исключено. Ключи от этой комнаты есть только у меня, у жены и у Ивана Петровича. Жандармы уже опрашивали всех.
— Запасных дубликатов не делали? — уточнил приятель. — Ну, на случай если один из ключей потеряется?
— Нет, — ответил хозяин дома. — Этот набор был выдан нам мастером, который устанавливал дверь. Я не люблю, когда в мой дом приходят посторонние люди. И тем более, когда такие посторонние люди работают с хранилищем, в котором лежат дорогие моему сердцу вещи.
Я невольно отметил, что Стрельцов сделал акцент на том, что вещи ему дороги как память, а не на цену коллекции.
Николай обошёл комнату, внимательно заглянул в каждый угол, словно надеясь найти там пропавшее оружие. Затем вышел в центр, осматривая все помещение.
— Здесь была система охранных плетений? — спросил я.
— Конечно, — подтвердил Стрельцов, и в его голосе послышалось раздражение. — Я отдал за нее целое состояние. Но она отчего-то не сработала. Мои юристы уже предложили подать иск на компанию, которая устанавливала маячки и создавала защиту.
— Справедливо, — согласился Николай и закрыл блокнот. — Думаю, на сегодня достаточно. Алексей, у тебя есть еще вопросы? Что-нибудь нужно осмотреть?
— Буквально минуту, — отозвался я. — Хочу составить общую картину и закрепить образы в памяти.
На деле же все это было не нужно. Я и так составил уде впечатления, но хотелось рассмотреть один предмет, который слабо фонил. Я прошел в дальний угол, пока Стрельцов с Николаем общались на тему протоколов и возможных сроков поиска пропавших вещей. Коллекционер собирал не только холодное оружие, имелось еще и несколько огнестрельных.
Старый потертый револьвер покоился на подставке с табличкой, на которой почти не было текста, но я разглядел отметку с датой: начало девятнадцатого века. Предмет не был одержим или проклят, но имел толстый слой негативной энергии. И хоть на нем не было крови фактически, она присутствовала вокруг него незримым грузом и шлейфом былого использования по прямому назначению.
Когда-то давно это было вовсе не коллекционное оружие, а самое настоящее боевое. И оно забрало немало жизней. Я попробовал считать что-нибудь с револьвера, так как он был самым кричащим в комнате. Но про кражу он ничего поведать не мог. Слишком плотным был слой негативной энергии, ничего нового не наслоилось.
Мне кажется, я впервые видел вещь в переходном состоянии. Когда проклятья на ней еще нет, но еще одно-два ярких мрачных события, и она перейдет в новый статус.
— Ну что там? — Николай вырвал меня из размышлений.
— Ничего, к сожалению. Я готов идти.
— Если появятся дополнительные вопросы, мы свяжемся, — произнес коллега, обращаясь уже не ко мне.
— Разумеется, — ответил Стрельцов.
Мы вышли из помещения, и за нами с тяжелым металлическим звуком лязгнули створки. Провернулся ключ. Стрельцов убрал его в карман и пригласил следовать за ним.
Когда вернулись в гостиную, Варвара все еще сидела в кресле. И едва вошли, она взглянула на меня и растянула губы в некоем подобии вежливой улыбки:
— Уже закончили? — склонив голову, поинтересовалась девушка, и Николай кивнул:
— Остальное узнаем из протоколов, которые составили коллеги. Не будем вас больше задерживать, Борис Андреевич.
Владелец дома кивнул и опустился в кресло. Мы попрощались, развернулись и направились к выходу.
— Я пойду провожу гостей, папочка, — раздался за спиной голос Варвары, и едва услышав эту фразу, Николай покосился на меня. Я заметил на его губах лукавую улыбку.
Девушка догнала нас, и мы вышли из дома все вместе. На крыльце она остановилась и произнесла, обращаясь к Николаю:
— Вы не могли бы оставить нас с вашим коллегой наедине? Буквально на несколько минут. Надолго не задержу.
Приятель посмотрел на меня. Я едва заметно кивнул:
— Конечно, — произнес он с деловым видом, который означал: понятно, не буду мешать. Повернулся ко мне и хлопнул по плечу.
— Буду ждать в машине, — довольно улыбнувшись, произнес он и направился к авто, оставив нас вдвоем.
Некоторое время мы молчали. Я не хотел перехватывать инициативу. Мне было интересно, что Варвара скажет в итоге. Еще немного промешкавшись, нервно покрутив колечко на пальце, она, наконец, произнесла:
— Не думала, что консультанты жандармерии посещают закрытые аукционы.
Я приподнял бровь и ничего не ответил. Ждал, что еще скажет. Попросит ли о чем-то? Поблагодарит, что не рассказал.
— Не подумала бы, что сотрудникам правопорядка можно ходить на такие мероприятия, — произнесла девушка.
— Может быть, я был на задании, — рассмеялся я.
Ее взгляд стал настороженным.
— Я не сотрудник правопорядка, — попытался успокоить я. — Я лишь консультант. И еще и реставратор. Так что интересуюсь антиквариатом.
— Я не реставратор, но тоже им интересуюсь. Это… — она вытянула руку, показывая кольца, — лишь фасад моих увлечений. Мне интересны истории, которые стоят за экспонатами. Некоторые из них еще и просто красивые, тогда я их покупаю, — она опять взглянула на кольца на своих пальцах. — Да и отцу есть что показать. Когда любимая дочь интересуется украшениями, это не вызывает лишних вопросов. Но мне любопытно другое — то, что происходило с вещами раньше. А это уже может вызывать беспокойство, потому что не всегда это хорошие истории…
— Понимаю и разделяю ваше любопытство и интерес.
Девушка едва заметно улыбнулась.
— Спасибо… — мягко произнесла она. — Что не рассказали отцу. Он бы сильно заволновался. И я могла бы лишиться возможности посещать закрытые мероприятия, вроде того, где встретила вас.
Мы еще какое-то время помолчали. Я не прощался, чувствовал, что Варвара хочет еще что-то сказать, но не решается.
— Иногда маски не спасают, — все-таки произнесла она. — Я узнала вас почти сразу. У вас очень характерная манера держаться. И запоминающийся голос. Глубокий…
Она немного помолчала, затем добавила:
— Еще раз спасибо, что не сказали отцу. Я бы хотела, чтобы он никогда не узнал, где я была. Это можно скрыть и от вашего напарника?
Я бросил взгляд в сторону машины.
— Не уверен. Возможно, мне придется прояснить этот момент. На одном из таких мероприятий вы могли обронить пару фраз о коллекции отца. И кому-то это могло показаться интересным.
— Нет-нет, — протестовала она. — Я никогда!.. Все анонимно, и я не болтаю лишнего на таких мероприятиях.
— Уверены?
— Абсолютно!
Она помолчала. Потом сказала:
— Я хожу не болтать, а искать. На том аукционе было выставлено несколько предметов, которые меня заинтересовали. Не украшения. Отец хочет, чтобы я раздела его интересы. И я разделяю. Но не к современному искусству, а к оружию. А это… Неженское дело.
Она помолчала. Потом вздохнула и добавила:
— На одном аукционе было оружие. Старое, ритуальное. Немного похожее на коллекцию Померанцева, но… У него оно более эстетичное. Мастер создавал свое оружие с любовью, не пренебрегая изяществом. А там… Там оно было… грубое. Настоящее, если можно так сказать.
— Вас интересует ритуальное оружие?
— Я интересуюсь традиционными предметами, — ответила она. — Но не афиширую. Исследую. Изучаю, как вещи переносились от владельца к владельцу, что с ними связано. И на том аукционе я была не единственной, кого заинтересовал ритуальный кинжал. За него торговалось несколько человек. Я тоже сделала ставку, но ее быстро перебили. И через несколько мгновений торги вышли далеко за те бюджеты, которыми я в тот момент располагала. И в финале ставку перебил мужчина, не оставивший никому шансов. Он предложил в полтора раза больше той суммы, на которой, я думала, аукцион остановится.
— Почему вы это мне рассказываете? — прямо спросил я.
— Он был слишком осведомлен о ритуальных кинжалах. И знал о коллекции Померанцева, которой владеет мой отец. Я подслушала это случайно, проходя мимо уже после торгов.
— Думаете, он мог иметь какое-то отношение к тем, украл оружие у вашего отца?
— Да, — твердо ответила она. — Но кто он, я не знаю…
— Анонимность, — произнес я.
— Она самая… Но была одна деталь…

----------

Глава 15 Разговоры по душам

Глава 15 Разговоры по душам
Я бросил короткий взгляд в сторону машины. Николай ждал у ворот, уткнувшись в экран телефона. Стоявшая рядом девушка нервно покручивала кольцо и стояла потупившись, и подбирая слова. Затем подняла взгляд, пристально всмотрелась мне в глаза и произнесла:
— Обещайте не рассказывать о том, где мы познакомились, и тогда я помогу вам. Раскрою одну деталь.
— Вы же понимаете, что я могу рассказать все Николаю, и вам придется дать показания. Сокрытие улик — это тоже преступление.
Я произнес это с мягкой улыбкой не для того, чтобы запугать, а просто расставляя все по местам. Мой тон тоже был скорее хитрым, с долей заигрывания, нежели с угрозой.
Взгляд девушки измерялся сначала на испуганный, затем на кокетливый, когда она поняла, что это не запугивание и не предостережение. Она сделала шаг вперед, не разрывая зрительного контакта.
— Вы хотите заставить меня подчиняться? — с вызовом произнесла она, и я невольно улыбнулся.
Это сняло напряжение и тот налет беспокойства, с которым она вспоминала об аукционе.
— Вам не придется, господин консультант-реставратор, — лукаво улыбнулась она. — Так и быть, все расскажу без всяких ультиматумов. Но все-таки попрошу…
— Ваш отец не узнает, если не будет крайней необходимости. Сделаю все, что смогу, — заверил я.
Варвара кивнула.
— Хорошо. На аукционе произошел инцидент. Одна дама развернулась, чтобы выйти в другую комнату, и задела поднос официанта, на котором стояли напитки. Один из бокалов залил рукав того мужчины, что выкупил ритуальный кинжал. И ему пришлось закатать рукав, протереть его полотенцем, поданным кем-то из сотрудников, промокнуть ткань рубашки…
— Интересно, — пробормотал я. — Но как это поможет опознать его?
— На его запястье была татуировка. Думаю, он не хотел ее показывать, потому что это может нарушить анонимность. Так что быстро расправил рукав, выругался и ушел в уборную. Но я стояла достаточно близко и заметила.
— Что же это было за тату? — с любопытством поинтересовался я, стараясь не выдать волнения и предвкушения, что сейчас мы получим единственную значимую зацепку за весь разговор с семейством Стрельцовых.
— Солнце, заходившее за горизонт, — неуверенно произнесла девушка. — Или наоборот встающее… Точно не разобрать, потому что всё произошло слишком быстро. Но я хорошо помню нечто круглое, с лучами. Над слегка изогнутой линией.
Я приоткрыл от удивления рот. Солнце, встающее над горизонтом. Рассвет. Неужели мне повезло, и это был член закрытого общества, которое заказывало кинжал у Померанцева?
— Оно было на запястье, над кистью сантиметрах в пяти, — продолжила Варвара. — То есть так просто под рукавом не увидишь, даже если он слегка задерется.
— Любопытно… — изрек я.
— Это что-то дает? — спросила она, но я почему-то пропустил вопрос мимо ушей. Мне заворожил ее взгляд: искренний, с долей надежды. И в больших зеленых глазах впервые проскользнуло нечто настоящее. Не игра, не лукавство, не хитрость и не кокетство. Что-то без масок. Без фальши.
— Я что-то не так сказала? — спросила она, и я вышел из ступора.
— Нет, просто обдумывал ваши слова. Возможно, это зацепка, но… — мне не хотелось слишком обнадеживать Варвару, но и умалять ее вклад в расследование тоже было бы нечестно.
— Хорошо. Рада, если это поможет. Ну ладно, — она взглянула на Николая, топтавшегося у ворот, а затем опять посмотрела мне в глаза и завела руки за спину, выпрямляясь. — Обещала надолго вас не задерживать. Так что, наверное, настала пора прощаться. Была рада видеть вас. И тогда, господин лис, и сейчас, господин реставратор…
Она мило улыбнулась и поправила волосы.
— Да, я тоже был рад вас видеть. И тогда, и сейчас. Я свяжусь с вами, если возникнут вопросы.
— Буду рада помочь, — произнесла девушка и открыла массивную дверь. Вышло у нее это с явным трудом.
Я проводил ее взглядом, пока она не скрылась в особняке, а затем развернулся и проследовал к воротам.
Николай отмечал что-то в блокноте, но завидев меня, убрал его и расплылся в хитрой ухмылке.
— Наконец-то. Думал, вы там до вечера шептаться будете. Ну что? Есть что рассказать?
— И да, и нет, — ответил я, и мы направились к машине. И только когда заняли свои места, я продолжил: — Думаю, наша основная зацепка — это все еще историческое общество под названием «Рассвет». Нужно копать в том направлении.
Николай кивнул:
— Это понятно. Если девушка не назвала тебе имена подозреваемых, то по сути ничего не изменилось. Не сказать, что бесполезно съездили, но у меня кое-какие моменты прояснились. Но это уже детали, не забивай голову.
Машина мягко тронулась. Мы свернули к выезду на шоссе, и уже через несколько минут влились в поток машин. Все-таки удачное Стрельцов выбрал место для резиденции. Здесь было много зелени и воздуха, даже над шоссе деревья, казалось, нависали плотным сводом. Солнечные лучи пробивались сквозь листву золотистыми пятнами, и почти не мешали следить за дорогой.
Николай бросил на меня косой взгляд, не отрываясь от руля.
— Ну? Что там от тебя хотела Варвара Стрельцова? Чем ты барышню зацепил?
Я пожал плечами, глядя в окно.
— Я? Ничем. Мы оба интересуемся искусством. Просто поговорили о том, где пересекались. Удивительно, как тесен мир и невелики сообщества, в которых люди интересуются одной темой.
— Искусством, значит, — протянул приятель с усмешкой. — А она ничего такая, симпатичная. Живая. Не чета тем высокомерным куклам со светских раутов.
— И много ты таких знаешь?
Приятель пожал плечами:
— По долгу службы приходилось общаться. В основном они все как Стрельцов — держится отстраненно. С высоты своего положения. Но ему оно положено, он, правда, большой человек. А вот эти все наследницы обычно ничего собой не представляют. В Варваре же есть какая-то искра.
— Понравилась? — уточнил я с легкой улыбкой.
— Да какой там, — отмахнулся приятель. — Заметил просто, что к тебе у нее повышенный интерес. А ты у нас благородный, образованный, творческой профессии. Все шансы. Даже если нет такого состояния как у Стрельцовых, мог бы стать достойным кавалером.
— Ты лучше за дорогой следи, — отмахнулся я.
— Хотя… — не унимался приятель, — у тебя дома такая нимфа обитает… зачем тебе еще?
— А кто красивее? — не удержался я. — Настя или Варвара?
Николай фыркнул, не задумываясь.
— Настя, конечно. У нее не то что огонь в глазах, там целый пожар. Мне такие по нраву. Важна же не только милая мордашка, но и характер. Хотя Варвара тоже очень даже.
Стрельцова показалась мне девушкой с характером. Посещать тайные нелегальные аукционы — это не просто дорогущее побрякушки коллекционировать, но говорить об этом я Николаю не стал. Уселся поудобнее, поправил ремень безопасности и просто тему сменил.
— А что думаешь о Стрельцове? И о той комнате?
Николай посерьёзнел, крепче сжал руль.
— Стрельцов держится, как будто потеря дорогостоящей коллекции — это досадная неурядица, а не громкое дело. Он прекрасно понимает, что так провернуть все — надо постараться. Скорее всего, в этом замешан опытный одаренный, иначе я не могу объяснить полное отсутствие следов взлома. Либо второй вариант, который для него еще хуже… Крыса завелась в его доме, и он абсолютно точно будет отрицать этот факт до последнего. Это не только удар по репутации, но и нож в спину. Такие, как он, на сослуживцев или нанятый персонал, смотрят как на членов семьи. Как на костяк. Лишних людей в круг не вводят, а тем, кого допускают до семейных тайн, полностью доверяют.
— Думаешь, кто-то из прислуги мог пустить постороннего?
— Думаю, кто-то из прислуги мог ошибиться, — поправил меня приятель. — Нанять разового работника для каких-то целей, не проверить полностью резюме. Ну знаешь, персонал того типа, когда своими силами не обойдешься. Телефонию починить, интернет провести… Или еще что. Приходится так, или иначе пускать в дом посторонних. И вот этим сам Стрельцов лично заниматься не будет. А кто-то из персонала мог упустить что-то. Не у всех, я уверен, военное прошлое за плечами. Не каждый видит людей насквозь.
Я покивал. Звучало разумно.
— Но если это кто-то из одаренных… — продолжил рассуждать Николай. — Тогда это дело будет еще более громким, чем с Одинцовым. Здесь нет загадки запертой комнаты, но рядовой одаренный подобное не провернет. Даже если соберет сплоченную команду. Использовать дар несложно, но скрыть это… Такому в университетах не учат. А там, где такое и преподают, рядовому одаренному не оказаться… Вот и думай.
Я покивал. Возможно, судьба опять подкинула мне возможность принять участие в разгадке нетривиальной задачи.
— А Стрельцов… — Николай уже рассуждал вслух, погруженный в мысли, и не ожидая от меня какой-то реакции или комментариев. — По глазам видно, что коллекционирование для него не просто хобби. И утрата оружия с клеймом Померанцева… Ух. Не зря он с бокалом среди бела дня сидел. Но держался хорошо, даже не показывая вида, что расстроен. А что касается комнаты… Запись не прерывалась. Наши технари проверят, подделка ли видео или просто воришки стали для нее невидимками при помощи плетений. Это тоже многое прояснит. Но пока ждем отчетов.
— А маски? Зачем забрали воры копии? Если знали про коллекцию Померанцева, то должны были соображать, что оригиналы не там.
— Отвлекающий манёвр, — ответил Николай без доли сомнения. — Уверен, что им было все равно, оригиналы они или нет. Забрали что-то неподалеку, что легко унести. Скорее все, еще что-то взяли бы, чтобы скрыть интерес к оружию. Там же много всего было. Если брали клинки руки Померанцева, значит, именно на него и был запрос. И маски — лишь для отвлечения. Если бы они были целью, подделку бы сразу распознали.
— Время поджимало или кто-то спугнул, раз не прихватили для отвода глаз что-то еще?
— Скорее всего. И мне это всё больше не нравится этот «Рассвет». Чистый, как слеза младенца, по бумагам. Не бывает так. Хоть убей. Даже если они ни при чем, я бы к ним присмотрелся.
Машина свернула на широкий проспект в черте города, где движение стало еще оживлённее. Мы оба замолчали, переваривая информацию. Я смотрел на проплывающие мимо дома и думал о татуировке, о солнце и той ниточке, которая вела к тайному аукциону и личностям, его посещающим.
Петербург в это время казался почти сонным: трафик был плотным, но неторопливым и несуетливым, в отличие от утра, когда все куда-то спешат.
Мы еще поболтали о всякой ерунде, и минут через двадцать Николай высадил меня у дома.
— Приехали, реставратор, — произнес Николай.
Я кивнул:
— Спасибо.
— Насте привет, — с улыбкой добавил парень. — И пусть позвонит мне. Чтобы рассказать, как там поживает цветок. Уж очень я за него переживаю.
Обязательно, — ответил я и вышел из салона.
* * *
Дома меня ждало много дел. Насти на месте не оказалось, она оставила записку, что поехала забирать какой-то новый экспонат на реставрацию, а Михаил увлеченно занимался работой, и я решил не мешать ему. Сложную икону тоже решено было оставить на потом, потому что работа требовалась кропотливая и чистая, а мастерская после распила доски для восстановления части рымы, была покрыта тонким слоем стружки и деревянной пыли. Там требовалась уборка, а это тоже заняло бы какое-то время.
Так что я поднялся на второй этаж и вошел в свою комнату.
Татьяна Петровна сидела на подоконнике. Настя притащила ей бархатную подушку вместо лежака, хоть и понимала, что кошка «ненастоящая», но все равно проявила заботу. В кабинете было свежо, через открытую форточку шел приятный аромат цветущего жасмина, высаженного вдоль стены дома. Графиня смотрела в окно на птичек, свивших гнездо на дереве неподалеку от особняка. Ушки были навострены, кончик хвоста едва заметно подергивался.
— На охоту собрались? — начал я с вопроса вместо приветствия.
— Ой, это вы юноша?.. — будто не ожидая меня увидеть, спросил она. — Да какая охота? Просто наблюдаю. Интересно же. Там птенцы вылупились. Я бы и на дерево залезла, посмотреть поближе, я уже и с этим справляюсь, полностью научилась управлять новым телом, — горделиво похвасталась она, — но не стану беспокоить их. Испугаются же. Я все-таки снаружи кошка.
— А в душе тигрица, — улыбнулся я, и Татьяна Петровна приняла это как комплимент. Посмотрела одобрительно и кивнула.
— В некотором смысле так и есть. Я, знаете ли, и по китайскому гороскопу тигр. Хоть это все и ерунда, но лестно быть хищником. Мне это близко по духу.
— Я заметил, — произнес и кивнул, указывая, что она выпустила из лапок когти, погружая их в мягкую бархатную ткань подушки.
Мы немного помолчали, наблюдая, как птичка-мать кормит птенцов, и я начал разговор, который мог оказаться сложным.
— Татьяна Петровна… — неуверенно начал я. — Кое-что нашлось в вашем гостевом домике.
Она развернулась ко мне, ожидая продолжения. Стеклянные, блестящие на солнце глаза не выражали эмоций.
— Деньги… Очень крупную сумму.
— Деньги? — удивилась она. — В моем гостевом домике?
— Да. В подполе. Там есть тайник.
— Не сказала бы, что это именно тайник, но потайное место для хранения имеется.
— Вы не знаете, откуда они там.
Она помолчала, раздумывая.
— Нет, — наконец, ответила графиня. — Мне сложно даже предположить.
— Значит, они не ваши?
— Ах, юноша… — она села ровнее и пристальнее всмотрелась мне в глаза. — Вы же знаете о моем призрачном недуге. Я далеко не все о себе помню.
— Понимаю, — мягко произнес я. — Но это очень важный момент. Такую крупную сумму не прячут просто так. Если это были ваши сбережения, то почему о них не сказано в наследстве? Почему они не лежали не в банке, а были спрятаны?
— К сожалению, у меня нет ответа…
Мне показалось, я уловил в ее голосе грусть. Но не мог просто так закрыть тему.
— Если это не ваши деньги, тогда чьи они? Декана? Он получил особняк в наследство. Вряд ли кто-то из посторонних спрятал на чужой территории целое состояние. Так что рабочих, которые приходили помогать мне, можно вычеркивать. Мои помощники… Тоже не могут. Ни Михаил, ни Настя такими деньгами не располагают. Да и зачем бы им было прятать их здесь? Чьи же они тогда? Марии, которая показывала мне этот дом? Она была какое-то время смотрителем, пока никто здесь не жил. Но зачем? И кто еще имел сюда доступ?
— Все это звучит сомнительно, — произнесла графиня задумчиво. — Но я, к сожалению, не пролью свет на эту тайну.
— Жаль… Я надеялся, что этот вопрос раскроется куда проще.
— Увы, я далеко не все помню, — графиня со вздохом опять посмотрела в окно. — В памяти отчетливо всплыл период жизни, изображенный на фото, но не более. Даже не помню имен своих родителей. И не помню, как… умерла… — закончила она.
— Может, мне позвонить декану? — с сомнением спросил я.
— Если он сдал вам дом, спрятав такое количество купюр, он вряд ли хотел бы, чтобы их кто-то нашел, и уж тем более о них расспрашивал.
— И как же тогда быть? Чьи же это деньги?
— Думаю, раз вы их нашли в вашем доме, то они ваши, — промурлыкала графиня.
— Это было бы прекрасно, но есть одно большое но: это не мой дом, я лишь арендую его с возможностью последующего выкупа. Так что деньги либо ваши, либо декана.
— Даже если так, оставьте их пока нетронутыми.
— Тратить их я не планировал, но забрать из гостевого дома и переложить в сейф, думаю, имеет смысл.
— Согласна, — графиня кивнула и дернула ушком, затем лизнула лапку и умылась. — Ах, простите, — встрепенулась она. — Не знаю как, но с этим механическим телом я получила вполне настоящие кошачьи повадки. Веду себя как животное.
— Это необходимо для конспирации, — ободрил ее я…

----------

Глава 16 Призраки столицы

Глава 16 Призраки столицы
Графиня довольно моргнула и вернулась к наблюдению за птичками. Я же вышел из комнаты, решив, что пока хватит расспросов. Ей нелегко обживаться в новом теле, да еще и воспоминания о прошлой жизни подводят. Мне очень не хотелось ее расстраивать, так пусть она находит радости в простых вещах. А потом мы разберемся и с деньгами, и отсутствием некоторых воспоминаний. Все-таки до пробуждения ее душа больше тридцати лет была заточена в портрете в состоянии дремы. Не каждый сможет сохранить такое самообладание и остаться аристократкой от корней волос до кончиков пальцев.
Насколько я знал, духи, пребывающие на земле после смерти, могут озлобиться, растерять все человеческое. Но графине это не грозило. Она была эфемерной, но будто бы сделана из стали. И нельзя было не уважать ее за это.
Так что я спустился в подвал, чтобы поработать по своей основной специальности.
В мастерской Михаил, что-то напевая себе под нос, аккуратно протирал стол мягкой тканью, раскладывал инструменты по местам и, только когда я подошел вплотную, заметил меня.
— Какая красота, — похвалил я, осматривая стол и результаты работы помощника.
Он поднял голову и довольно улыбнулся. Было видно, что ему явно пришлась по душе моя похвала.
— Стараемся. Я бы еще хотел полы тут протереть, но не успеваю уже…
Он замялся, словно подбирая слова, а затем робко продолжил:
— Можно мне отпроситься сегодня? Друг позвонил, зовет встретиться с сокурсниками. А как раз хотел рассказать, где прохожу практику.
— Похвастаться? — усмехнулся я.
— Ага, — признался он. — Просто мне до этого нечем было. Хочется, чтобы меня тоже начали уважать. И я же тружусь, не просто так это все…
— Конечно, иди, — кивнул я. — Отдыхай. Завтра начнём с иконы.
— Спасибо! — просиял он, убрал инструменты. — До завтра?
— До завтра, — с улыбкой ответил я, и парень вышел из мастерской, оставив меня одного.
Я оглядел пустую рабочую поверхность стола и решил заняться серебряными карманными часами — заказом, который ждал своей очереди уже пару дней. Часы были в хорошем состоянии, но покрыты слоем налёта от времени. Да и общий тон серебра был темнее положенного. Возможно, от соприкосновения с примесями, находившимися в воде. У меня такое случалось с серебряными вставками бусин на браслете. И я знал, что привести их в порядок не составит труда.
Так что подошел к шкафу, раскрыл сейф, в котором хранились все дорогие заказы. Вынул часы и положил их на стол. Покрутил перед собой, изучая детали. Завел. Поднес к уху, вслушиваясь. Механизм работал ровно, никаких лишних шумов и прищелкиваний. Сделаны они были на века, но внешний вид требовал заботливой руки, которая вернет часам былой лоск.
В семинарии мы изучали, как отполировать часы простыми средствами и благодаря специальным составам. Но после нас научили делать это при помощи плетений. Михаила я часто просил выполнять простую работу без способностей, чтобы он прочувствовал процесс. Тогда потом легче становится использовать дар. Понимаешь суть технологии и меньше ошибаешься. Сам же я уже имел внушительный опыт, поэтому ни соды, ни зубной пасты, ни чистящего порошка брать не стал.
Положил часы перед собой, прикрыл глаза. Дар включился сразу, рисуя тонкий контур предмета, едва заметными штрихами намечая внутреннюю часть механизма. Она была мне не нужна, ведь чинить было нечего, и я тут же отмел этот слой, оставляя перед внутренним взором только корпус изделия.
Провел рукой над вещицей, пытаясь настроить связь между ней и своей энергией. Тонкие ниточки дара вырвались из ладони, оплетая часы. Я чувствовал каждый изгиб корпуса, все щелочки, неровности и шероховатости. Все пылинки, налет, забившуюся грязь и отсутствующие камешки, выпавшие с лицевой части и зиявшие теперь пустыми глазницами, которые я скоро обязательно заполню.
Чистка шла быстро и легко, и я сам не заметил, как перешел к полировке изделия. Серебро постепенно оживало, наливаясь блеском, и я невольно улыбнулся — такие вещи всегда радовали и дарили ощущение возрождения.
Когда закончил, раскрыл глаза, чтобы оценить эффект. Можно было сразу работать и наблюдать, но мне нравилось делать именно так. Не смотреть, а потом радоваться, видя итог. В такие моменты я чувствовал себя ребенком, раскрывшим подарок под елкой.
И хоть работа с плетениями отнимала силы, было приятно отточить мастерство на небольшом предмете. Теперь предстояло заполнить опустевшие гнезда. Вернуть «птенцов», как я это называл.
Заказчик не выразил пожеланий относительно камней, так что я действовал на свое усмотрение. Бюджет, в который мог уложиться, позволял взять три небольших бриллианта и девять сапфиров. Все они крохотные, но такие красивые.
Я потянулся к коробочке с камешками, взял пинцет и принялся раскладывать их словно пазл. Пока руки работали, мысли крутились вокруг денег из тайника. Меня терзало любопытство: графине они принадлежат или нет? Если да, то зачем прятать такую сумму именно там? Где никто не должен найти. Да и, в принципе, мало кто решит поискать что-то подобное. Декан упоминал, что наследство было оформлено чисто, без подводных камней. И насколько я помнил, в наследство перешел не только дом, но и какие-то финансы. Тогда почему эти купюры нигде не фигурировали? Если бы она спрятала их, потому что боялась воров, то в завещании была бы отметка, что есть тайник. Иначе как бы о них узнали?
Домик могли снести, похоронив огромную сумму под слоем бетона, дерева и прочего строительного мусора. Одна хрупкая женщина, но сколько же вокруг нее тайн. Я поддел очередной камешек и припомнил, что в шкатулке с фотографиями был ещё конверт. Запечатанный, без опознавательных знаков, просто плотный и уже пожелтевший от времени. И я куда-то его положил. Но куда? В стол? Или в шкаф?
Его обязательно нужно найти. Показать графине. Татьяне Петровне пригодятся любые памятные вещи, чтобы воспоминания вернулись и взбодрили ее дух. Так ей будет проще вернуть себе частички памяти.
Камешки легли ровно, как и задумывалось. Я оценил результат, отмечая, что в сочетании с серебром они смотрятся великолепною. Перешел к закреплению.
Помимо стандартных методов, решил воспользоваться плетениями. И пусть за них мне не доплачивали, но одаренный я, в конце концов, или нет? Будем работать на репутацию и лояльность клиентов.
Пара взмахов рукой, несколько потоков энергии, направленных на удержание и закрепление камешков, и вуаля — все готово!
Довольный, поместил часы в коробку, вложил визитку. Дизайн для нее заботливо разработала Настя. Там был незамысловатый, но очень изящный логотип и контактные данные.
Все это я упаковал в бумажный пакет из приятной на ощупь бумаги. Достал наклейку с пожеланием хорошего дня и благодарностью, что выбрали нашу мастерскую, и заклеил край пакета, чтобы из него ничего не выпало. Придумала такое оформление тоже Настя. И хоть поначалу девушка проявила себя слишком бойкой, теперь мы с Михаилом оба убедились в том, что ее энергия, энтузиазм и страсть шли на пользу общему делу.
С пакетом в руках я поднялся в гостиную, где Настя сидела со стопкой бумаг. С удивлением обнаружил, что на подоконнике в вазе стояли свежие пионы — розовые и белые, и их аромат мягко смешивался с запахом заваренного чая с бергамотом.
— Чаю? — спросила Настя, доливая из заварника себе в кружку.
— Нет, спасибо, — ответил я и уточнил: — А откуда цветы?
Девушка пожала плечами:
— На пороге оставили. Записки нет. Думаю, у вас появилась воздыхательница.
— Смешно, — улыбнулся я. — Видимо, у моего секретаря появился воздыхатель.
— Не знаю, меня цветы интересуют исключительно в качестве домашней живности. То есть, когда они растут себе в горшках.
— Поэтому ты даешь им имена?
— Растения же живые. Даже у твоего жан…
«Жандарма имя есть» хотела сказать она, но осеклась.
— Часы готовы, — я поднял пакет, демонстрируя его Насте. — Отвезу, пожалуй, пока время есть. Хочу прогуляться, да и затягивать с этим заказом не стоит.
Девушка подняла взгляд, чуть нахмурилась.
— Можно завтра курьером отправить. Или я сама завезу. Там какой адрес, напомни…
Я покачал головой.
— Свежий воздух не помешает. Да и ты иди домой, отдыхай.
Настя улыбнулась, и в глазах на мгновение мелькнула усталость.
— Ладно, как скажешь, начальник. Спасибо.
Она поднялась, потянулась и принялась складывать бумаги. А я заказал такси, которое подъехало почти сразу, как вышел за ворота. В пути меня слегка разморило, не то от накопленной усталости, не то от гладкой монотонной езды. Я расплатился и вошел в дом заказчика. Темная прохладная парадная встретила запахом сырости, который разбавляли тонкие ароматы выпечки, доносившиеся откуда-то с верхних этажей. Лифта в доме не было, так что я быстро, перешагивая через две ступени, пробежался до нужного этажа. Заодно и взбодрился.
Заказчик распахнул дверь сразу после звонка, будто бы ждал гостей. Пожилой мужчина в уютном потертом халате выглядел дружелюбным и добрым. В одной руке у него был мундштук, в другой — газета.
— Проходите, юноша, — пригласил он меня. — Кофе? Чаю?
Я отказался, сославшись на занятость. На самом деле просто не хотел утруждать хозяина дома. Так что вручил ему пакет с часами.
— Людочка! — позвал заказчик. — Принеси мой кошель, нужно за часы расплатиться.
Людочка появилась мгновением позже. Румяная, довольная, в фартуке. На щеке виднелось пятнышко от муки.
— Держите, — произнесла она, вручая мужчине кожаный бумажник.
Он взял его, отсчитал оговоренную сумму и передал остатки оплаты мне.
— Проверьте часы, пожалуйста, — настоял я. — Вдруг что-то не так, тогда я с радостью переделаю. Мне очень понравилось работать с этой вещицей.
Мужчина отложил мундштук на старинное трюмо из темного дерева. Оно дышало историей и уютом. Массивные витые ножки были обновлены, это я сразу заметил опытным взглядом, но работа была хорошая, так с виду и не скажешь. Выдавало легкую инородность только отличие оттенка и то, что порода дерева была иная. Но оно и неудивительно, так часто бывает, когда нужно отреставрировать мебель, но необходимых материалов нет рядом.
— Прелесть! — восхитился заказчик. — Как новенькие, даже лучше. Большое вам спасибо, юноша. Может, все-таки чаю? Мы с Людочкой будем рады гостям.
— Нет, спасибо. Мне уже пора, — начал откланиваться я, двигаясь в сторону двери.
— Тогда возьмите с собой пирожков с картофелем и грибами. Людочка… — позвал опять мужчина.
— Нет, что вы…
Но отпираться было поздно. Сам не заметил, как Людочка всучила мне сверток с горячими ароматными пирожками и выдала к ним пакет.
— Спасибо, — поблагодарил я, и мы наконец распрощались.
Петербург уже погрузился в легкие летние сумерки. Небо окрасилось в теплые оранжево-красные цвета с розово-фиолетовыми прожилками облаков. Ветерок с Невы не мог раздуть тянущиеся с севера тучи, но вполне легко справлялся с тем, чтобы гонять пакет, за которым носилась ворона. В нем не было еды, но он, видимо, ею пах. Судя по узору, это был пакет из одной сети ресторанов, которая оплетала город.
Я отломил кусок от пирожка и кинул вороне. Та пристально на меня посмотрела, будто оценивая, можно ли принимать от меня еду или нет. Затем в два движения проглотила кусок, довольно каркнула и полетела через канал. Не то звать друзей, не то искать себе новые развлечения.
Мне развлечения были не нужны, прогулка по Невскому и так являлась удовольствием. Прохожих на удивление оказалось немного, что меня безмерно порадовало. Решившись пройтись до метро пешком, нисколько не прогадал. Я брел к набережной, где вода тихо плескалась о гранит. Мимо старых фонарей, отбрасывающих дрожащие блики, и роскошных фасадов. Впереди был Аничков мост — одно из излюбленных мест туристов.
Мысли о деньгах, графине и конверте кружились где-то на фоне, но вечер был слишком хорош, чтобы торопиться домой. Миновав мост, вышел к зданию банка и на мгновение замер.
Людей почти не было, но я отчетливо услышал шаги за спиной. Обернулся. Но позади было пусто.
На другой стороне улицы рассмеялась девушка, подхватывая своего кавалера под руку. А у меня по коже пробежал легкий холодок. Даже все еще горячие ароматные пирожки не спасали ситуацию.
«Это ты?..» — услышал вопрос где-то на границе сознания.
Голос был не моим. Он принадлежал женщине, но рядом со мной никого не было.
Я пошел дальше, отмахиваясь от неприятного чувства слежки.
Шаги послышались снова. Резко оборачиваться не стал. Знал, что духи иногда очень капризны. Они не всегда хотят показываться людям. А порой и вовсе не желают быть заметными, но все-таки пытаются влиять на любое живое существо, попавшееся им на глаза.
Медленно остановившись под табличкой «шестьдесят восемь», замер. Попробовал краем глаза поймать силуэт, который задал вопрос. Пакет с пирожками при этом почему-то прижал к груди, будто бы они могли защитить меня от всего на свете.
Мимо мена прошла женщина. Вполне живая и настоящая. За ней прошел мужчина, что-то рассматривавший в телефоне.
И тут заметил ее.
Высокую призрачную женщину в темном платье и вуали, бродившую на Невском проспекте. Глаза у нее были заплаканные, одежда из прошлого века, а то и раньше. Я не очень хорошо разбирался в моде былых времен, но понял, что она сильно старше графини в своих призрачных годах.
Женщина метнулась за мужчиной, схватила его за руку, но тот шел как шел, даже не вздрогнул. Ладони призрачной женщины прошли сквозь него, никак не побеспокоив. Она же сама поторопилась за ним, заглядывая в лицо.
«Ты?..» — с надеждой спросила она, но по гримасе разочарования стало понятно, что он те тот, кого она ищет.
Заметив, что я наблюдаю, в одно мгновение пересекла расстояние между нами. Остановилась напротив, вглядываясь в черты лица, изучая.
«Ты?..»
Я не знал, кого она ищет, но от ее пристального взгляда мороз пошел по коже. Она не была темной, не могла причинить вреда, но была «раненой». Утопала в горечи. Если Татьяну Петровну могло держать здесь неоконченное дело, то эту женщину оставляла в этом мире тоска и неистовое желание отыскать кого-то.
— Кого ты ищешь? — шепотом спросил я, чтобы не привлекать внимания редких прохожих.
— Его… — с отчаяньем произнесла она. — Он женился на моей дочери. А я хотела, чтобы он был со мной… Только со мной.
И я понял, что ее держало одно из самых сильных, но тяжелых чувств — запретная любовь.
Женщина бросила взгляд на другого проходившего мимо мужчину, дернулась вперед, но остановилась. Что-то подметила в нем, что дало ей понять, что это не он.
— Ты?.. — опять спросила незнакомка и сама же ответила: — Не он…
Затем подняла взгляд наверх. Я проследил за ним и понял, что призрак смотрит в окна на последнем этаже.
— Упала… — произнесла женщина отрешенно и погладила висок, поправила вуаль.
«Выпрыгнула из окна», — понял я.
Такое часто случается с неупокоенными душами. Они бродят, ища ответы или что-то потерянное, но не находят.
— Его давно нет, — мягко произнес я, стараясь хоть как-то отрезвить духа. — Ты можешь идти.
И тут в глазах женщины вспыхнула ярость. Возмущение, которым была наполнена вся ее заплутавшая между миров душа, захлестнуло ее до краев.
— Я хочу лишь помочь, — сказал я еще мягче.
— Не сможешь, — заключила она, и в ее глазах я впервые прочитал что-то осмысленное.
И она исчезла. Так же внезапно, как появилась. Вряд ли дух ее упокоился, но я был уверен, что сегодня эта несчастная женщина больше не появится и не будет хватать мужчин за руки, чтобы заглянуть им в лицо.
— Ты чего застыл? — раздался голос другой женщины, вполне живой.
Полноватая дама невысокого роста несла тяжелый пакет с продуктами и выглядела очень уставшей.
— Не поможешь женщине, чем просто столбом стоять, а? — не то спросила, не то заявила она и покачала головой.
— Помогу, — растерявшись ответил я, прижимая в груди пирожки. — Куда вам нужно?
— Да покажу, недалеко тут, уж не на другой конец города, юноша, — ворчливо ответила она…

----------

Глава 17 Под слоем тайн

Глава 17 Под слоем тайн
Я проводил женщину до дома, который действительно был недалеко. Пакеты с продуктами оказались тяжелыми, даже не знаю, как она вообще несла их сама все это время. И стало понятно, почему была такой ворчливой и недружелюбной. Зато когда мы добрались до квартиры, и я передал ей покупки, тут же оттаяла. Стала предлагать деньги, конфеты, но на все получила отказ. Пакет с пирожками был моей защитой от любых благодарностей. Так что я быстро распрощался с дамой
Вечер выдался теплым, почти безветренным, раскрасившим город в мягкие тона. И хоть настроение было приподнятое, гулять по улицам после встречи с призрачной женщиной не хотелось. Поэтому я направился сразу домой.
До особняка я добрался быстро. Открыл дверь, осмотрел пустую гостиную и направился на кухню. Поставил чайник, достал из пакета и разложил на блюдце пирожки. Дождался, пока чайник закипел, залил кимяток в заварник и с ним и блюдцем вышел на веранду, боковым зрением заметив, что механическая кошка тоже выбралась следом за мной. Татьяна Петровна запрыгнула в плетеное кресло, положила лапку на стол возле кружки и принюхалась.
— Понимаю, что пирожки ароматные, но запахов не чувствую, — посетовала она. — А так хотелось бы не только созерцать, но и ощущать запахи.
— Думаю, это можно устроить, — с оптимизмом произнес я, наливая в чашку настоявшийся отвар. — В такие механические тела иногда запечатывают тяжелобольных питомцев, чтобы продлить их существование. Это относится к серой зоне переселений душ. Формально такое запрещено. Ни один одаренный, обладающий способностями архитектора, не возьмется сделать подобное официально. Ведь чтобы переселить душу, животное нужно умертвить, поймать момент выхода души и поместить в подготовленное тело. А это уже…
— Запретные техники, — продолжила за меня графиня, и я кивнул:
— Да. Никто не должен обладать такими техниками, потому что иначе это пойдет дальше.
— Люди захотят переселять души в другие тела, — догадалась собеседница.
— Именно. Что идет против воли Творца. Он дает нам жизнь, которую мы должны прожить достойно, и покинуть этот мир, когда будет Его воля.
— Но люди все равно подселяют духов в вещи, чтобы подчинить их и добиться каких-то благ. Как это было с тем мертвым антикваром.
— Вы совершенно правы, — подтвердил я. — Да и такой дар вряд ли доступен многим людям. Тот, кто сделал это, сам не был человеком. Он легко справлялся с тем, что проходит по грани.
— Но ведь Одинцов не единственный, кто пытался обмануть смерть. Даже в мое время поговаривали о том, что люди подселяют духов в животных, деля сознание питомца надвое, если повезет. Но у этого был один побочный эффект.
— Потустороннее существо полностью могло вытеснить владельца из тела, — кивнул я и сделал глоток. — И это бесчеловечно. Но такое делают. Я видел монстра, заточенного в теле маленькой собачки. Не знаю, где и кто провернул такое с животным, и не ведаю, выжило ли оно. Бывает, что подселяют в тело уже опустевшее. Но я не знаю деталей, все это сложное, запретное и темное. Однако есть и полулегальные манипуляции. Поэтому оно входит в серую зону.
— И что же разрешено?
— Смотрите, — я наскоро отпил чаю и откусил горячий пирожок. — При Императорском Медицинском Институте есть кафедра, где проводят исследования, которые одобрены Синодом.
— Вкусно? — вдруг перебила меня графиня.
— М? — сначала не понял я, а потом заметил ее взгляд, обращенный к пирожкам. — Очень, — ответил я. — С картошкой. Давно таких не ел. — И тут же добавил. — Мы попробуем сделать так, чтобы у вас появилось больше чувств, чем базовые. Обещаю.
— Спасибо, юноша, — поблагодарила она. — Так что там с Императорским Медицинским Институтом?
— Там проводят исследования, чтобы облегчить жизнь людям, которые получили травмы. И вот тогда возможны подключения нервов к протезам. Если пару лет назад прорыв был только по части утраченных конечностей, например, когда человек лишился пальца. Ему вживляли протез, силой дара проводили плетения, которые не просто возвращали подопытному возможность двигать им, но и подобие чувствительности. Я слышал о том, что в последнее время были и такие опыты, когда возвращали зрение и обоняние. Крайне сложная работа, но это реально. Если вы решите остаться на подольше, я разузнаю и попробую что-то сделать.
— Не стоит, юноша! Тогда вы рассекретите себя, меня и свой талант.
— Не обязательно обращаться в Институт. Как я уже говорил, есть редкие умельцы, которые и не такие вещи делают.
— Нет, — отрезала она. — Заниматься нелегальными процедурами через людей, которых могут предать анафеме, я вам не позволю.
Графиня выпрямилась. Ее нахмуренные брови и торчащие в стороны длинные усищи выдавали боевой настрой. Уши тоже были навострены. Ну настоящая бестия!
— Хорошо. Вы забываете только об одном. У меня тоже есть дар, за который меня предадут анафеме, если узнают. А я не собираюсь творить ничего ужасного. Просто хочу помочь другу.
— Я помню про ваш дар, юноша, — прозвучал строгий голос, но графиня потеплела.
Возможно потому, что назвал ее другом, или потому что выразил готовность помочь. Но уши из боевой «стойки» вернулись в нормальное положение, брови больше не выглядели нахмуренными, а взор потеплел.
— Творец дал мне дар видеть духов. И у меня нет желания направлять его в запретное русло. Никто не собирается вершить судьбы людей, манипулировать душами или подчинять своей воле демонов, — как можно мягче произнес я. — Просто хочу, чтобы вы смогли опять ощутить запах чая, пирожков и, если повезет, могли попить молока, ощущая хотя бы подобие его вкуса. И я обязательно попробую разобраться в этом, как только у меня появится чуть больше свободного времени.
Не стал говорить об этом графине, но раз уж у меня получилось отвязать душу того кукольника от тела, то, может быть, и поработать с чувствами графини получится.
— Хорошо. Спасибо. Но с темными личностями не связывайтесь, — наставительно произнесла она.
— Не буду, — ответил я и сделал глоток отвара. — Однако слышал, что даже в Императорском Институте иногда проводят эксперименты, о которых Синод либо не знает, либо предпочитает не смотреть.
— О чем это вы? — мигом насторожилась графиня.
— О том, что у жены Императора была любимая канарейка. И вот когда той не стало, ему подарили механическую пташку. И уж очень ее поведение и песни похожи на те, что были подмечены при жизни пташки.
— Вот как? — удивилась Татьяна Петровна.
— Утверждать не могу. Но вы же понимаете, что такие сплетни среди персонала распространяются быстро. А выходят за пределы ближнего круга еще быстрее. И тут не угадать, правдивы они или нет.
Мы какое-то время молчали, пока я методично расправлялся сначала с надкушенным пирожком, а потом и с его собратом по тарелке. Горячий чай же не только помогал легче разделаться с угощением, которое отдала мне Людочка, но и согревал. И хоть на улице было довольно тепло, сумерки и поднявшийся легкий ветерок с залива делали свое дело.
Остатки вечера мы провели в приятных разговорах о книгах. Графиня поведала о литературных открытиях и о том, что иногда спускается в гостиную посмотреть телевизор в ночи, чтобы быть в курсе новостей. Поначалу возиться с пультом было непросто, у нее все-таки лапки, но потом она быстро приноровилась, и теперь с легкостью переключала каналы и регулировала громкость.
Спать отправился, когда глаза начали слипаться, так что заснул быстро и без сновидений. И проснулся легко, но позже обычного. Видимо, организм добрал недоспанные ранее часы, чтобы восстановить силы.
Спустился, когда Настя с Михаилом уже бодро обсуждали новости. По радио шел репортаж о похищенной коллекции оружия Стрельцова. Ребята спорили и строили догадки, а я занялся тем, чтобы позавтракать и направился в столовую, где на столе уже стояла тарелка с овсянкой, которую украшали ягоды и нарезанные фрукты.
— А кто это у нас такой рукодельник? — просил я из столовой.
— Не поверишь! — бодро отозвалась Настя. — Михаил приготовил. Даже меня накормил. И ведь вкусно вышло!
— Кто б знал, какие вы у меня талантливые, — пробормотал я, садясь за стол.
— Эй! — возмутилась Настя. — Разве не за способности нас наняли? Мы же о-го-го!
— Бесспорно! — согласился. — Просто вы оказались еще более о-го-го, чем я рассчитывал.
Удовлетворенные ответом помощники опять переключились на построение теорий, а я принялся неспешно завтракать. К еще теплой овсянке прилагались нарезанный свежий хлеб, твердый сыр, ветчина и тарелка с фруктами. Бананы и яблоки стояли на видном месте, а за ними вазочка с пастилой, которую я тут же пододвинул ближе. Видимо, меня пытались приучить питаться чуть правильнее, чем я привык. Но мне пока не хотелось радикально менять уклад. Так что я налил кофе и принялся за овсянку. Собранные наспех бутерброды и пастила скрасили удовольствие от завтрака, а вот бананам и яблокам был вынесен приговор — ждать обеда. Ну или перекуса, если я не дотерплю.
Покончив с трапезой, позвал Михаила заняться иконой. Он был полон энтузиазма и готов жадно впитывать информацию. Мы спустились в подвал, и помощник сразу направился к стеллажу, где лежала икона. Аккуратно достал ее, будто брал в руки хрупкое фамильное сокровище. Осторожно положил на стол под яркий свет лампы. Доска в целом выглядела обыденно — потемневшая от времени краска, неровные края, — но мы оба знали, что под верхним слоем скрывается настоящее чудо былых столетий.
— Готов? — спросил я и достал холст, принесенный из гостевого домика.
Михаил кивнул, но в глазах читались страх неопытности и любопытство новичка, которому предстоит увидеть фокус и узнать тайну его воспроизведения.
Я сосредоточился, разглаживая уже натянутый на раму холст. Ткань была плотной, слегка бугристой, но это нормально. Текстура должна ощущаться. При помощи плетений все равно все сгладится. Я разместил холст рядом с иконой и начал подготовку.
Провёл ладонью над тканью, активируя дар: тонкие нити энергии, похожие на едва заметные полупрозрачные паутинки серебристого цвета, потянулись от пальцев, проникая в волокна холста. Это было простое плетение восприимчивости материала к дальнейшим манипуляциям с ним. В семинарии такое называли «матрицей переноса».
Оно создавало невидимую сеть, где каждый узелок фиксировал будущий слой краски, словно пустые клетки в сотах. Холст едва ощутимо нагрелся под ладонью, волокна стали эластичнее, пропитываясь энергией. Я добавил вторую фазу — стабилизатор: кольцевые импульсы, бегущие по краям рамы, чтобы предотвратить растрескивание при переносе и выход образа за края. Всё это заняло не больше минуты, но требовало огромной концентрации и сил. Михаил сосредоточенно следил за каждым движением, затаив дыхание. Что-то отмечал в блокноте.
У меня с непривычки выступил пот. Я никогда этого не делал. Только тренировался на крошечных простых образцах во время учебы. Там все выглядело и воспроизводилось в разы проще. Краска была на картоне, поверх был нанесен лак, на который был наложен еще слой. Все прекрасно отходило и прикладывалось на новые заготовки. А учитывая размеры, пять на пять сантиметров, сложности создать такое плетение не возникало никакой.
— Я понял, что ты делаешь… — с восхищением глядя на мою работу, произнес помощник. — Хочешь разделить образы, верно?
— Все так, — улыбнулся я.
— Это же нереально сложно! — со сбившимся дыханием произнес он, приникая ближе к холсту.
— Вот и потренируемся.
— Ух… Если все получится, то ты оставишь древний на доске, а верхний перенесешь сюда. Так обе иконы сохранятся. Да? — уточнил он, не веря, что я затеял такую сложную авантюру.
— Ты все правильно говоришь, — похвалил я. — Молодец. За догадку пять.
— Но почему не перенести сразу на доску? — спросил он.
— Ох, Михаил… Если бы у меня было побольше опыта, я бы, без сомнения, так и сделал, но…
— И так сложно. Понял, — осекся приятель.
— С тканью проще работать. Она мягче примет краску, без риска повредить хрупкость слоя. Получившийся новый образ потом можно будет перенести на любую доску, если заказчик захочет, но пока оставим как есть. Будем работать с наименьшим сопротивлением.
— Круто! — вырвалось у помощника. — Две иконы в любом случае лучше, чем одна. И не так важно, на чем они. Даже если оставить на холсте, это уже очень здорово!
Михаил сиял. Я ожидал от помощника чего-то подобного, но его реакция превзошла все ожидания. И в какой-то степени его энтузиазм заряжал и меня. Плетение пошло легче, сил добавилось, концентрация улучшилась.
Михаил понял, что сейчас начнется самое интересное, и казалось даже дыхание затаил. Я же перешёл к главному плетению — «отслоению». Перенес ладонь на образ, сантиметрах в пяти от поверхности. В этом пространстве вспыхнул полупрозрачный купол света, разделённый на два уровня: верхний слой энергии мягко окутал современный образ, как тончайшая плёнка. Нижний же ушел вглубь, пропитывая древний образ, закрепляя его и защищая от отслоения.
Я действовал наугад, мне было не видно, где именно пролегает краска, но я в какой-то мере ее чувствовал. Если бы у меня имелись приборы, позволяющие увидеть слои, было бы куда легче. Но у меня простая мастерская, а не научный центр, в котором за такую работу не возьмутся. У них есть дела поважнее. Так что опыт, энтузиазм и вера в лучшее — стали нашими основными инструментами.
Я медленно провёл ладонью слева направо, а затем наоборот. И повторил, мягко покачивая рукой, будто бы расшатывая слой. Все выглядело неподвижным, но я уже чувствовал, что верхний образ поддается.
Для Михаила ничего не происходило, а у меня шла борьба. Энергия дара медленно подтачивала связи относительно новой краски со старой иконой. И в какой-то момент она начала отделяться — не откалываясь, а словно тая, но сохраняя текстуру.
— Ого-о-о… — вырвалось у Михаила, когда он заметил эти колебания слоя.
Тем временем в воздух потихоньку начал подниматься наружный слой плетения, образуя связку потока моего дара и взвеси сплетенных между собой пигментов.
Еще одно медленное методичное движение, и образ «оторвался» целиком и поплыл в сторону холста. Ни я, ни Михаил не дышали.
Каждый цветовой штрих, тень и блик света расписного образа перетекали единым полотном по невидимым каналам на холст. Еще несколько секунд напряженной работы, и на ткани с филигранной точностью осел весь образ целиком без потери и миллиметра краски. Процесс длился недолго, но мы с помощником испытали напряжение, будто бы только что посадили спутник на Луну, не используя никакие данные, кроме собственной интуиции.
После того как образ лег ровно в границы рамы, мы оба выдохнули.
— Я будто бы только что наблюдал за операцией на открытом сердце, — произнес Михаил, вытирая лоб. И я заметил, что у него тоже выступила испарина. — И хоть я ничего не делал, чувствую себя все равно вовлеченным ассистентом.
— Ты перенимал опыт, это тоже трудозатратно.
Помощник кивнул.
— Теперь закрепим, — продолжил я, чувствуя, что готов к следующему этапу. — Нужно сделать так, чтобы краска не опала, а схватилась, хотя бы на время, пока не решим, что делать дальше.
Нужно было «склеить» основу с краской, так что я сплел еще один купол, проведя круговое движение над холстом. И когда закончил, внимание переключилось на тот образ, ради которого все затевалось.
На доске открылся образец древней школы: ладони с тонкими пальцами, чуть более монументальная вытянутая фигура, лицо без лишних линий — строгий взгляд, полный глубины. Такие лики рождались у опытных мастеров былых веков. Ничего постороннего, лишь простота дающая обьем.
— Восхитительно, — тихо произнес Михаил. — Завораживает…
— Верно, — согласился я. — Но утрат много: сколы по краям, трещины в левкасе, выцветшие контуры. Очистим и закрепим что есть.
Я создал лёгкое плетение защиты: энергия просочилась в дерево, укрепляя и обволакивая.
— Обсудим с заказчиком, что делать дальше, — сказал я, убирая оба образа в шкаф-хранилище. — Восстановление древней иконы — это совсем другой уровень. А значит, и оплата должна быть выше. Нужно согласовывать.
Михаил кивнул, аккуратно закрыв дверцу. Замок тихо щёлкнул, запечатывая ценность. Мы оба выдохнули — работа удалась на славу.
Мне после этого требовался небольшой отдых, а помощник сел над записной книжкой, чтобы законспектировать увиденное. Я поднялся в кабинет, опустился в кресло и вытянул ноги. Голова была ватная, тело слегка потряхивало. Слишком большой сосредоточенности требовало разделение образов.
Хотелось немного перезагрузиться, поэтому решил почитать книгу. Сместить фокус внимания с работы на развлечение ума. Потянулся к книжной полке, выхватывая томик наугад, и заметил, как на пол свалился конверт.
— Ах, вот ты где?..
Это был тот самый прямоугольник бумаги без опознавательных знаков, что я нашел в шкатулке с фотографиями. Видимо, я сунул его впопыхах на книги, когда был чем-то увлечен, и совсем позабыл об этом.
— Тебя-то я и искал.
Лучше было бы вскрыть его при графине, но Татьяна Петровна гуляла сама по себе. Так что я подхватил со стола нож для бумаг. Вскрыл. Вытащил пожелтевший листок с отпечатанными на нем буквами. Печать, даты, сухой бюрократический текст.
Перечитала раза три, не понимая, что это и почему графиня хранила его. Затем вспыхнуло осознание. Оно поражало своей простотой, но при этом воспринималось как нечто невозможное.
— Татьяна Петровна… — прошептал я. — Неужели…
Свернул листок. Убрал в конверт. Меня ждал непростой разговор с хозяйкой дома. Но зато теперь я точно знал, почему она осталась…

----------

Глава 18 Дверь, которую не открывали ни для кого

Глава 18 Дверь, которую не открывали ни для кого
Я снова достал листок из конверта и развернул его.
Передо мной было старое свидетельство о рождении. Бланк с плотной желтоватой от времени бумагой. По краям она была совсем истрепавшейся, а печать выцвела, но ещё держалась, словно упрямо сопротивлялась времени. Чернила рукописного текста местами посерели и выгорели, но буквы все еще читались.
Провёл пальцем по строчке с именем.
Девочка. Ирина Апостолова. На месте отца осталось свободное место. Необычно. Не то не успели вписать, не то не были уверены, кого вписывать.
Я перечитал текст ещё несколько раз. И только потом позволил себе посмотреть на дату рождения.
Если она была верна, то девочка могла быть младшей сестрой графини. Очень поздним ребёнком в семье Апостоловых. Такое случалось, особенно в старых дворянских родах, где о некоторых вещах предпочитали не говорить вслух, а просто записывали их в бумагах так, как было удобно семье. А может…
— Нет, — тихо сказал я пустому кабинету и провел ладонью по лицу. — Так не бывает.
Никто не возразил мне. Только часы на стене негромко щёлкнули, отмерив ещё одну секунду.
Осмотрелся по сторонам, в поисках кошки и жалея, что так мало знаю о своей призрачной соседке. Графиня была из тех людей, которые могли три часа рассказывать о правильной расстановке фарфора в гостиной, но умолчать о событии, способном перевернуть всю жизнь. Особенно если оно касалось её самой.
Как назло, Татьяны Петровны в комнате не было. Получив тело, она с любопытством ребенка регулярно отправлялась изучать окружающий мир.
Я осторожно сложил бумагу пополам, спрятал в конверт и убрал его в карман. Вышел из комнаты и спустился в гостиную, где встретил Настю. Девушка сидела в кресле и что-то читала с экрана, стоявшего перед ней ноутбука. Как всегда в трудах и заботах. И неизменной чашкой кофе на расстоянии вытянутой руки.
— Занята? — осторожно уточнил я.
— Я всегда занята, — не отрывая взгляда от экрана, ответила она. — Вопрос только в том, насколько срочное у тебя поручение.
— Да не очень, — замялся я. — Хотя…
Девушка оторвала взгляд от экрана ноутбука и посмотрела на меня:
— Итак, слушаю тебя, — произнесла она.
— Мы продолжаем расследование по делу о краже, — начал я. — Коллекция Померанцева…
— Помню, — перебила меня Настя. — Можно чуть ближе к делу? Мне еще нужно дочитать новое постановление Синодальной комиссии по льготам для церковных служащих. А оно длинное, сложное, и трудно для понимания.
— В общем, я нашел, что Померанцев работал с неким «Рассветом», — произнес я, утаив, что подсказку на тайное общество дал мне одержимый. — Закрытое историческое общество. Сам я ничего толком не нашел, вот и…
Плечи Насти сразу распрямились, а в глазах загорелся знакомый огонек любопытства. Она удобнее развернула ноутбук и принялась быстро стучать пальцами по клавишам.
— Признаться, ты смог меня заинтересовать, — не отрываясь от своего занятия, пробормотала она.
— Мне нужно узнать о них всё, что есть в открытом доступе, — продолжил я. — Кто входит, чем занимаются, где собираются, как к ним приблизиться. И главное: можно ли как-то вступить в общество или хотя бы познакомиться с кем-нибудь из его членов.
Настя оторвалась от экрана, посмотрела на меня с таким выражением, будто я предложил ей узнать, как вступить в тайный совет при Императоре, но без приглашения и связей.
— Алексей Петрович, — она всегда переходила на «вы», когда хотела подчеркнуть важность сказанного, — вы сейчас серьёзно?
— Вполне.
— То есть вы хотите попасть в закрытое общество, о котором все слышали, но никто толком ничего не знает? — уточнила девушка с таким видом, будто разговаривала с ребенком, не понимающим очевидных вещей.
Я кивнул:
— Именно.
— И считаете, что это можно сделать через открытые источники?
— Я надеялся, что ты найдёшь что-то полезное. Мало ли…
— Лесть засчитана, — сказала Настя и опять развернулась к ноутбуку. — Но если я найду что-то интересное и пропаду без вести, виноват в этом будешь ты.
— Я даже будут себя за это страшно корить, — заверил я девушку. — Но недолго.
— Какой же заботливый у меня работодатель.
— Стараюсь.
Она фыркнула, но пальцы уже снова быстро застучали по клавишам.
Я опустился на стул рядом и некоторое время молча наблюдал, как Настя одну за другой открывает ссылки со старыми заметками, газетными вырезками, какие-то списки благотворительных балов и отчёты о пожертвованиях. На экране мелькали гербы, фамилии, сухие формулировки, фотографии людей в дорогих костюмах и длинных платьях, заметки о культурных вечерах, поддержке сиротских домов, реставрации храмов, финансировании медицинских исследований.
— Так, — пробормотала Настя минут через десять, пока я отдыхал и лениво пролистывал какой-то принесенный ею журнал об искусстве. — Информации про представителей «Рассвета» в сети почти нет. Только князь Вяземский, баронесса Рейн и господин Ладомиров, известный промышленник. Ещё пара фамилий, но там скорее попечители, чем полноценные члены. Всё остальное данные с благотворительных анонимных мероприятий, где половина гостей подписана «почётный участник вечера».
Я кивнул.
— А еще я нашла устав, — продолжила девушка, открыв очередную ссылку. — Ну, не сам устав, а выдержки из него. Вступление возможно только по рекомендации трёх действующих членов общества. После этого кандидат проходит закрытое собеседование, проверку благонадёжности, имущественного положения, репутации и… — она прищурилась, — духовной устойчивости.
Я удивленно поднял бровь:
— Духовной устойчивости? То есть, организация религиозная?
— Без понятия. Но тут так написано, — ответила секретарь и указала на экран ноутбука. — И ещё отмечено, что окончательное решение принимает внутренний совет. Состав совета не раскрывается.
Я вздохнул. Не то, чтобы рассчитывал, что в закрытое общество можно попасть с улицы, но настолько сложный прием… о таком даже не подозревал. Девушка же повернулась ко мне и уточнила:
— У вас есть три знакомых члена «Рассвета»?
Я вздохнул:
— Конечно, нет.
— А хотя бы один?
— Тоже нет.
— Хотя бы человек, который видел человека, который знаком с человеком? — продолжала любопытствовать девушка и в этот раз, я уловил в ее словах сарказм.
Задумчиво потер ладонью подбородок и протянул:
— Возможно, Мясоедов что-то знает.
— Может и знает, — не стала спорить секретарь. — Вот только будет ли делиться с тобой этой информацией? Вопросики…
— Справедливо, — вынужден был признать я, и Настя вернулась к своему расследованию. С каждым новым открытым окном лицо её становилось всё более недовольным. Наконец она откинулась на спинку кресла и развела руками:
— Больше ничего полезного, — разочарованно произнесла она. — «Рассвет» существует давно, почти с основания города. Занимается благотворительностью, реставрацией исторических зданий, поддержкой молодых одарённых, медицинскими исследованиями, сиротскими приютами, архивами, культурным наследием и прочими делами, от которых у чиновников должны в умилении дрожать подбородки. При этом реальных сведений о структуре нет. Состав закрыт. Вступление по рекомендациям. Внутренние мероприятия закрытые. Публичных представителей мало, и все настолько высоко сидят, что к ним без приглашения даже на порог не пустят.
— То есть по-соседски познакомиться не получится, — вздохнул я, и секретарь покачала головой:
— Через обычные каналы точно нет.
Разговор прервал лёгкий металлический стук, который послышался от двери. И я обернулся на звук. Татьяна Петровна пыталась прокрасться к лестнице, ведущей на второй этаж. И я поспешно встал с кресла:
— Спасибо, Насть, — поблагодарил секретаря, но та только махнула рукой, вернувшись к ноутбуку. Видимо, продолжила читать постановление Синодальной комиссии.
Я же вслед за кошкой вернулся в комнату. Дождался, пока Татьяна Петровна запрыгнет на подоконник, и только потом подошел к ней. Достал из кармана конверт и положил перед графиней.
Графиня посмотрела на конверт. И я заметил, как её механические уши чуть дрогнули, а хвост, до этого спокойно лежавший вдоль подоконника, медленно обвился вокруг лап.
— Что это? — спросила она.
Голос прозвучал почти ровно.
— Документ, который был спрятан в шкатулке с фотографиями, — ответил я.
— В какой именно шкатулке? — тут же уточнила призрак.
— В той, где хранились старые семейные снимки. Конверт был без подписи, — пояснил я, осторожно достал листок, развернул и положил рядом с конвертом. Графиня склонила голову и принялась изучать.
Механическое тело не могло побледнеть, судорожно вдохнуть, прижать лапку к груди или закатить глаза. Но иногда отсутствие человеческих реакций делало происходящее ещё тяжелее. Она просто сидела на подоконнике, маленькая, аккуратная, с блестящими усами из плотной лески, и смотрела на пожелтевший лист так, будто перед ней лежала не бумага, а вся её жизнь, сжатая до нескольких строк.
— Где… — начала она и осеклась.
— В шкатулке, — повторил я мягко. — Я нашёл его случайно.
— Я помню эту бумагу, — глухо произнесла Татьяна Петровна. — Теперь помню…
В комнате повисла тишина, которую нарушало лишь тиканье висевших на стене часов.
— Ирина Сергеевна Апостолова, — тихо добавила она после паузы. — Значит, всё-таки сохранилось.
Она подняла на меня взгляд, в котором, даже сквозь стеклянную искусственность кошачьих глаз проглядывалось столько грусти и боли, что я невольно сжал пальцы.
— Это моя дочь, Алексей Петрович.
В этой фразе не было ни театральности, ни привычной насмешки, ни показного отчаянного тона. Лишь глубокие усталость и тоска.
— Простите, — сказал я.
— За что же? — спросила графиня.
— За то, что узнал это раньше, чем вы сами решили рассказать.
Она невесело усмехнулась.
— Я могла об этом вообще не вспомнить. Вы же знаете. Моя память в новом состоянии никуда не годится. Я цепляюсь за обрывки былой жизни и только тогда припоминаю все в мелочах. А это…
Она замолчала, а я не решался что-либо говорить.
— Странно, что это стерлось. А если б и не стерлось, не знаю, решилась бы я рассказать. Возможно, что нет. Это больно и постыдно.
Она опустила взгляд к свидетельству.
— Мне было пятнадцать, — сказала она после долгой паузы. — Почти шестнадцать. Возраст, в котором девицы из хороших семей должны вышивать, читать приличные романы, слушаться родителей и думать о будущем браке. А я решила, что умнее всех. Казалось, что это любовь, судьба, вечность и прочие глупости, которыми питаются юные барышни, если им вовремя не дать хорошего воспитания.
— А вам его дали?
— Слишком хорошее, — сказала графиня. — Такое, при котором девочка знает, как держать спину за обедом, но не знает, как защитить себя от собственной доверчивости.
В комнате снова повисло молчание. Графиня просто смотрела на лежавший перед ней лист, я же не приставал к ней с расспросами, понимая, что если она захочет, то расскажет все сама. В таких разговорах нельзя подталкивать. Можно только сидеть рядом, пытаясь поддержать своим присутствием.
— Я была глупа, напугана и уверена, что мир устроен куда добрее, чем оказался на самом деле. Родители всё решили за меня. Скандала не допустили. В нашем кругу вообще умели не допускать скандалов. Исчезало всё, что могло бросить тень на фамилию. Все неудобное тут же тщательно подчищали. Меня увезли за город якобы поправить здоровье. Там я и родила. Ребёнка забрали почти сразу. Она была маленькая и очень сердитая. Кричала так, будто уже заранее знала, что мир с ней поступил несправедливо. Я тогда испугалась. Не её. Себя. Того, что почувствовала. Потому что до этого мне говорили, что всё забудется. Что я молода. Что будет новая жизнь, подходящий брак, правильная семья. Что ребёнку будет лучше без меня. Что это будет лучше и для моего будущего.
Она вздохнула:
— Какая удобная фраза: «для моего будущего». Ею можно прикрыть почти любую жестокость.
— И вы поверили?
— Пятнадцатилетние девочки верят взрослым, когда у них нет сил сопротивляться, — устало произнесла графиня.
— Куда её отдали? — негромко спросил я.
— В приют при доме святой Евфросинии, который на Васильевском острове. Тогда им занимались дамы из попечительского совета. Очень благочестивые, очень аккуратные, очень умевшие молчать за нужные пожертвования.
В голосе графини впервые прозвучала прежняя ядовитость. Но продержалась она недолго. Рассыпалась, уступив место усталости.
— Мне сказали, что ребёнок будет под присмотром, а потом попадёт в хорошую семью.
— Вы пытались её найти? Потом…
Графиня издала короткий звук, похожий на смешок. Только вышел он совсем уж невеселым:
— Пыталась. Сначала тайком, потом, когда стала старше, уже через людей. Платила деньги, просила старых знакомых. Но все записи были закрыты. Мне говорили, что ребёнка передали новым родителям, что фамилия изменена, что сведения не разглашаются.
— И вы никому про это не рассказывали?
— Никому.
— Даже мужу?
Она посмотрела в сторону окна.
— Особенно мужу, — тихо ответила она. — Я прожила жизнь, Алексей Петрович в которой было много людей из высокого общества. Много приёмов, обязанностей, красивых вещей и правильных слов. Но была одна дверь, которую я не открывала ни для кого.
Я посмотрел на лежавшее на подоконнике свидетельство. И указанное в нем имя вдруг стало живым. Не строчкой в старом документе, а маленьким человеком, которого когда-то вынесли из комнаты, пока пятнадцатилетняя девочка лежала без сил и слушала, как где-то за дверью плачет её ребёнок.
— Деньги, которые были спрятаны, — сказал я. — Они связаны с ней?
Татьяна Петровна медленно кивнула.
— Я копила. Смешно звучит, правда? Графиня копила деньги, будто мещанская вдова. Но действительно, часть средств откладывала отдельно. Украшения, наличные, бумаги, кое-какие фамильные вещи, которые могла продать без лишних вопросов. Хотела разыскать её. Или её детей. Внуков. Потомков. Хотела оставить им хоть что-то.
— Почему так поздно?
— Потому что трусила, — ответила она просто. — Сначала боялась родителей. Потом мужа. Потом общества. Потом собственных воспоминаний. Потом стало поздно. И вот, когда осталась почти одна, когда дом опустел, когда все, кому я должна была что-то доказывать, умерли, я вдруг поняла, что всю жизнь берегла честь других людей. А свою дочь не сберегла.
В комнате снова стало тихо. Графиня отвернулась к окну.
— Я собиралась начать поиски всерьёз. Писала письма. Нашла это свидетельство. Договорилась о встрече с одним человеком из архивного ведомства. И заболела. А потом… — она чуть повела ушами, будто хотела изобразить пожатие плеч. — Потом вы знаете.
— Портрет.
— Да. Портрет. Долгая тишина. Стены. Годы, в которых остаётся только чувство, что ты что-то не закончила. Что-то важное. Но что именно — не помнишь. Или не позволяешь себе вспомнить.
Я потёр переносицу.
Теперь всё действительно складывалось. Не до конца. Но направление стало ясным. Не деньги держали её в доме. И точно не привычка командовать живыми. А незавершённое материнство, замурованное под слоями воспитания, страха и старой дворянской чести.
— Мы найдём их, — сказал я.
Графиня резко повернула ко мне голову.
— Кого?
— Ваших потомков.
— Алексей Петрович…
— Мы попробуем, — поправился я. — Обещать результат глупо. Прошло много времени. Записи могли исчезнуть, фамилия изменилась, ветка могла оборваться. Но если есть приют, дата рождения, имя и фамилия, значит, есть с чего начинать.
— Вы не обязаны…
— Знаю.
— У вас хватает своих дел. Одержимые вещи, грабёж, «Рассвет», мастерская, помощники, Синод, который рано или поздно сунет сюда нос.
Я кивнул:
— Всё так.
— И вы всё равно хотите заняться старой семейной трагедией мёртвой женщины? — устало уточнила графиня, но за этой усталостью я уловил едва заметные нотки надежды.
— Не мёртвой, — поправил я. — Вы сейчас сидите на моём подоконнике и спорите со мной, — сказал я. — Значит, мёртвой вас можно считать только по документам. А документы, как показывает практика, часто врут.
Татьяна Петровна долго смотрела на меня. Потом тихо произнесла:
— Вы невозможный юноша.
— Вы это уже говорили.
— И, боюсь, были правы.
— Вероятно.
Она опустила взгляд на свидетельство.
— Дом святой Евфросинии, — повторила она. — Если там ещё что-то сохранилось, начинать нужно с него.
— Вы были там?
— Однажды. Меня привезли якобы на благотворительный визит. Мать решила, что так будет правильно. Чтобы я увидела, что учреждения подобного рода существуют пристойно. Наверное, она хотела успокоить мою совесть. Или свою.
— И вы видели Ирину?
— Нет. К тому времени её уже передали.
— Тогда я съезжу туда, — решительно произнес я.
— Сейчас? — удивилась Татьяна Петровна и я кивнул:
— Чем раньше начнём, тем лучше.
— Я с вами, — решительно заявила призрак, но я покачал головой:
— Исключено.
Графиня выпрямилась.
— Простите?
— Вы слишком взволнованы. И если я не найду там никакой информации, будет только хуже, — пояснил я и подошел к шкафу.
Татьяна Петровна фыркнула:
— Алексей Петрович, не вам решать, насколько я взволнована.
— Мне решать, кого я беру с собой в учреждение, где придётся разговаривать с живыми людьми, — парировал я, начав переодеваться в выходную одежду.
— Я могу сидеть в сумке, — робко предложила она.
— Нет.
— В корзине.
— Тем более нет.
— Это дискриминация по телесному признаку! — возмутилась призрак.
— Это здравый смысл, — возразил я, надевая пиджак.
— Юноша, — ледяным тоном произнесла графиня, — я прожила больше, чем вы можете себе представить.
— Именно поэтому вы останетесь дома и дождётесь новостей, — ответил я, развернулся и вышел из комнаты.

----------

Глава 19 Под взором ангела

Глава 19 Под взором ангела
Когда я спустился в гостиную, Настя по-прежнему сидела за ноутбуком, постукивая по корпусу ручкой. Рядом с ней лежал раскрытый блокнот, в котором были вписаны пометки быстрым угловатым почерком.
Едва я вошел в комнату, она оторвалась от своего занятия и взглянула на меня:
— Очередная просьба? — с легкой улыбкой спросила она, и я кивнул:
— Как догадалась?
— Лицо у тебя очень задумчивое. Уже научилась различать, когда что-то нужно, а когда просто витаешь в своих мыслях. Так что ты хотел?
— Найди, пожалуйста, адрес одного старого приюта. Дома святой Евфросинии.
Девушка не стала задавать дополнительных вопросов. Пальцы быстро застучали по клавишам.
— Нашла, — сказала она через несколько секунд. — Сейчас это Попечительский дом святой Евфросинии. Адрес старого корпуса… ага, вот.
Она потянулась к блокноту, вырвала чистый листок и аккуратно записала адрес. Потом, подумав, добавила рядом телефон и часы работы.
— Вот, — произнесла она и протянула мне листок.
Я взял его, пробежал взглядом и сложил вдвое.
— Спасибо, ты лучший секретарь! — произнес, убирая лист в карман.
Девушка смущенно улыбнулась и отвела взгляд, возвращаясь к своему прежнему занятию.
Я же направился к выходу. На крыльце на мгновение замер, ослепленный ярким солнечным светом. Воздух пах прогретым камнем, растревоженной ветром листвой и какой-то выпечкой из соседнего дома. За оградой неторопливо проехал автомобиль, где-то хлопнула калитка, вдалеке глухо прогудел паром.
Жизнь кипела. А меня ждало очередное историческое здание столицы. Так что я вызвал по телефону такси, бегло пустился по ступеням и подошел к калитке, но открывать не стал. Остановился и обернулся.
Посмотрел в окна старого дома и невольно подумал, что Татьяна Петровна сейчас, наверное, сидит на втором этаже слишком гордая, чтобы выглядывать, и слишком взволнованная, чтобы не волноваться из-за того, что я могу в итоге найти.
— Ну что ж, — тихо сказал я сам себе. — Начнём.
И вышел за ворота.
* * *
Дом святой Евфросинии стоял на Васильевском острове в стороне от шумных улиц, где Петербург становился тише. Здесь ещё сохранялись особняки с высокими окнами, чугунные ограды, массивные двери с ручками, отполированными ладонями многих поколений, и дворы, куда свет попадал очень неохотно.
Водитель остановился у нужного дома, заглушил двигатель и обернулся ко мне:
— Прибыли, — произнес он.
— Спасибо, — ответил я, рассматривая в окно приют.
Здание было длинным, четырехэтажным, со светло-жёлтым фасадом и белыми наличниками. На крыше блестел на солнце небольшой крест, где, судя по всему, мог располагаться домовый храм приюта. У ворот висела табличка с выбитым названием и датой основания. Буквы, некогда прокрашенные золотой краской, уже потемнели.
Я вынул из кармана бумажник, расплатился с водителем, открыл дверь и вышел из машины. Подошел к калитке, взглянул на звонок, спрятанный под небольшим резным козырьком. Его явно поменяли, причем совсем недавно. Следы монтажа в виде содранной краски и довольно свежих царапин позволяли определить примерное время, когда его установили.
Я стоял, рассматривая здание, и не решался позвонить.
Не потому, что сомневался. Или боялся, что не найду следов. Или, наоборот, найду что-то, что может огорчить графиню.
Провёл ладонью по холодному металлу калитки, ощутил под пальцами шероховатость старой краски, покрытой уже не счесть во сколько слоев, и только после этого нажал на звонок.
Ждать пришлось недолго. Буквально спустя несколько мгновений на тропинке появилась невысокая женщина средних лет в черной рясе. Кожа очень светлая, глаза ясные, голубые. Волосы покрыты, обувь простая, на носу очки в тонкой металлической оправе.
Она подошла к калитке, остановилась и с доброжелательной улыбкой посмотрела на меня. Взгляд у неё оказался внимательным и немного усталым. Таким обычно смотрят люди, которые за день успевают выслушать слишком много просьб, жалоб и объяснений.
— Добрый день, — произнесла она. — Вы к кому?
— Добрый день, — ответил я. — Я консультант жандармерии, хотел бы поговорить с кем-нибудь из администрации.
В этой фразе не было лжи, но первая и вторая честь ее никак не были связаны между собой. Мне не хотелось врать, поэтому я не стал придумывать какой-то особый повод. Поэтому просто озвучил свой статус, чтобы придать веса, хоть и понимал, что могу тем самым ввести монахиню в некоторое заблуждение, которое сыграет мне на руку.
Женщина прищурилась, оценивающе посмотрела и приоткрыла калитку.
— Вы по записи?
Я покачал головой, стараясь вложить в этот жест как можно больше сожаления:
— Увы, но нет. Дело возникло срочно.
— У нас все посещения по предварительной заявке, — начала было женщина.
— Понимаю, — кивнул я. — Но, возможно, у меня получится поговорить с матерью-настоятельницей?
Монахиня устало вздохнула, но все же распахнула калитку и отступила, пропуская меня.
— Проходите. Меня зовут сестра Ольга. Я буду вас сопровождать.
— Благодарю, — ответил я. — Алексей Орлов.
Она кивнула, и я шагнул внутрь. Двор приюта оказался неожиданно тихим. Город словно остался за оградой вместе с машинами, паромами, гулом улиц и посторонними разговорами. По правую сторону тянулся небольшой сад с подстриженными кустами и старыми липами, под которыми вдоль дорожек стояли деревянные лавочки.
— Идемте за мной, — попросила женщина и направилась к зданию. Я последовал за ней.
— Вам, вероятно, к Марии Станиславовне, — не оборачиваясь, начала женщина. — А по какому поводу, позвольте поинтересоваться, жандармам потребовался наш приют? Неужто опять наши озорники чего-то набезобразничали? Они у нас порой те еще сорванцы, но дети хорошие.
Я покачал головой:
— Нет, ничего такого. Просто потребовалась информация по одному старому делу.
Провожатая тяжело вздохнула:
— Ох уж эти старые дела. В молодости все совершают ошибки. Зачем же судить людей за них?
— Судить никто никого не собирается, — поспешно ответил я. — Мне просто нужна информация.
Женщина промолчала. Поднялась по ступеням и потянула на себя створку тяжелой двери.
Вестибюль встретил нас прохладой. Под потолком висела массивная люстра. На стенах было несколько фотографий разных лет: на одной, самой старой, были запечатлены в чёрно-белой гамме воспитанницы в одинаковых платьях, которые стояли на крыльце какого-то госпиталя. Очевидно, это были выпускницы приюта, которые стали сестрами милосердия. Дальше шли более поздние фотографии, уже цветные, но изрядно выцветшие. На них были и детские праздники, и выпускные, и какие-то благотворительные визиты.
Я задержал взгляд на портрете в тёмной раме. Женщина со строгим лицом, в старомодном платье сидела вполоборота, держа на коленях книгу. От портрета тянуло слабым, но чистым теплом.
— Это наша основательница, — сказала сестра Ольга, заметив мое любопытство. — Евфросиния Павловна Ланская. Портрет недавно перенесли сюда из ее бывшего кабинета.
— Интересная копия, — произнёс я осторожно.
— Копия? Как вы догадались? — в глазах женщины скользнул неподдельный интерес.
— Дело в том, что я не только консультант жандармерии, но и реставратор.
— Вот как? — она широко улыбнулась. — Здорово. Учились в Петербурге?
— Нет. В Брянской Духовной Семинарии.
— Далековато от нас. Никогда не была в тех краях. А как вы поняли, что это копия?
— Если честно, отчасти это была догадка. Я не был уверен. Мне кажется, что написан он современными красками. Они чуть отличаются от тех, что использовали в восемнадцатом веке.
— Да, — мягко рассмеялась она. — Совсем чуть-чуть.
— Самую малость… — Я тоже улыбнулся. — Конечно, можно и ими сделать копию, которая будет не просто копией, а не первый взгляд практически неотличимой подделкой, но здесь такой цели не стояло. Мне кажется, тот, кто писал портрет, хотел сохранить стилистику, но придать образу свежести.
Женщина молча кивала, переводя взгляд с меня на портрет и обратно.
— Оригинал висит в кабинете настоятельницы. Это копия, которую мы демонстрируем гостям. Ее заказали лет десять назад или около того. Евфросиния Павловна, глядя на нас с портрета, будто бы на самом деле приглядывает за всеми нами и молится Творцу о том, чтобы берег и наставлял нас.
— Наверняка так и есть, — кивнул я.
Женщина направилась к широкой мраморной лестнице, ведущей на второй этаж. Звук от наших шагов разлетался в стороны и отражался от стен мягко, но довольно громко. Казалось, что в этом зале можно было даже собирать концерты духовной музыки. Но в помещении не было ни души. Как я понял, жилые корпуса, где жили те самые озорники, были вдали от центрального входа.
Кабинет заведующей находился на втором этаже в конце коридора. Дверь едва заметно приоткрыта. Просматриваемый силуэт в черной рясе то ли что-то писал, сидя за столом, то ли читал. Но в руках определенны были видны бумаги.
Моя провожатая остановилась напротив входа, постучала в створку костяшками пальцев.
— Матушка-настоятельница, к вам посетитель, — осторожно произнесла она. — Реставратор из жандармерии.
Я уловил в этой фразе долю иронии, а сестра Ольга с любопытством посмотрела на меня, ожидая реакции. Мне показалось, что у этой женщины прекрасное чувство юмора, но она прячет его, потому что монастырский приют — не то место, где можно разгуляться. Но в то же время понимал, что работая с детьми-сиротами, нельзя чувства юмора не иметь. Иначе просто сойдешь с ума. Вот она и использовала любую возможность, чтобы аккуратно его проявить.
— Пусть войдёт, — послышался глубокий утомленный женский голос.
Сестра Ольга открыла дверь, приглашая меня войти. И я шагнул в кабинет. Сама она за мной не пошла, лишь прикрыла дверь и тихо удалилась. Настолько тихо, что шагов я почти не услышал.
Кабинет оказался просторным. У стен возвышались книжные шкафы, за стеклянными дверцами которых теснились толстые папки. На одной из полок стояла небольшая икона в потемневшем окладе, а перед ней — почти догоревшая лампадка, от которой веяло спокойствием и теплом.
Матушка Мария сидела за стоявшим в центре комнаты широким столом из темного потертого дерева. Она склонилась над бумагами, затем перевела взгляд на монитор, щурясь и что-то нашептывая, будто бы данные не сходились. За ее спиной висел тот самый портрет основательницы приюта, о котором говорила сестра Ольга. А на краю стола стояла фарфоровая фигурка ангела. От него исходила едва уловимая вибрация, природу которой нельзя было так сразу определить. Так что я даже замер, рассматривая статуэтку. Мне показалось, что фарфоровые губы ангела тронула улыбка.
Ангел был красивым. Он стоял, склонив голову и сложив в молитвенном жесте ладони. А крылья с золотой каймой были сложены за спиной. Правда, время не пощадило фигурку: напыление в некоторых местах уже начало осыпаться, а на эмали были видны трещины.
Мать-настоятельница оторвалась от своего занятия и взглянула на меня.
— Здравствуйте, матушка Мария. Меня зовут Алексей Орлов. Как сказала сестра Ольга, я реставратор и консультант жандармерии. Помогаю в расследованиях, где требуется экспертное мнение по части реликвий и всего, что много лет покрывается пылью.
— У нас тут половина корпуса пылью покрывается. Рук не хватает. Если вы по этой части, — она улыбнулась, — то тряпку со шваброй мы вам запросто выдадим.
— Рад бы помочь, но слишком много дел, — улыбнулся я и понял, что чувство юмора было присуще не только сестре Ольге.
— Присаживайтесь… — матушка указала рукой на кресло напротив ее стола. — Так чем же мы заслужили внимание жандармерии?
И вот теперь заявленный мной статус «консультанта жандармерии» вынуждал меня соврать или покаяться. Мозг и совесть метались пару бесконечно долгих секунд, но затем ответ вырвался сам собой.
— Никаких проблем у ваших «озорников» не намечается, не переживайте, — ловко ушел от ответа, меняя тему. — Так что не волнуйтесь. Речь пойдет об одном старом деле. К сожалению, я сам понимаю, что вы, возможно, ничем не поможете, но я обязал проверить все зацепки.
Она откинулась на спинку кресла, обдумывая мои слова, а я невольно бросил взгляд на портрет у нее за спиной. Матушка Евфросиния была точь-в-точь такой же, как на той копии, но более живой. Не потому, что человек, писавший копию, был лишен таланта или неумело передал черты лица, позу, взгляд или светотень. Просто этот портрет сиял Светом. Его писали с явной любовью к человеку, изображенному на нем. И сам человек тоже был полон Света, это нельзя было не почувствовать.
— С радостью помогу вам, чем смогу, Алексей, — произнесла она твердо.
В голосе чувствовались годы управления крупным заведением и сила характера, которым для этого необходимо было обладать. — Что же вас интересует?
— Я хотел бы уточнить сведения по старой записи вашего учреждения.
Женщина кивнула и взяла лежавший на краю стола журнал:
— Какого рода записи? — тут же поинтересовалась она, открывая его.
— О ребёнке, поступившем сюда примерно восемьдесят пять лет назад, — осторожно произнес я.
Матушка-настоятельница растерянно посмотрела на меня поверх очков, словно пытаясь понять, не шучу ли я.
— Восемьдесят пять? — уточнила она, и я кивнул:
— Примерно.
— Молодой человек, вы… серьёзно?
— Вполне.
Матушка Мария закрыла журнал:
— У нас есть исторический архив, но не настолько же давний, — строго отчеканила она. — За это время у нас были переезды бумаг из одного помещения в другое, два капитальных ремонта, затопление подвала, изъятия документов в городские фонды, пожар в соседнем флигеле. И это только на моей памяти. И без учета, что часть бумаг все-таки передали в Синодальный архив.
— «Какой любопытный мальчик…» — послышался в голове лукавый шепоток. Но я сделал вид, что не услышал.
Настоятельница же слегка прищурилась и посмотрела на меня уже без прежней доброжелательности, словно становясь стальной. Мне на мгновение показалось, что она уверена, будто бы я ее разыгрываю.
— У вас есть документы, подтверждающие ваши полномочия, чтобы требовать доступ к архивным записям приюта?
Я развел руки:
— Я простой консультант. Лишь хотел побеседовать с вами в частном порядке, без ордера…
— Тогда я ничем не смогу помочь, — оборвала меня женщина. — К нам часто приходят люди, которые по их словам, «восстанавливают семейные истории» разных дворянских семей. Иногда они, правда, хотят составить герб семьи. Иногда ищут родственников. Но чаще всего, они пытаются найти скандал, который можно продать газетам. А мы оберегаем всех, кто находится или когда-либо находился в приюте. Я не хочу думать про вас плохо. Но, увы, есть некоторый опыт, с которым не поспоришь. Так что простите, но в доступе к архиву я вам откажу. Можете подать официальный запрос в Синод. Если у вас будут соответствующие документы, то мы можем побеседовать снова.
— Я вас понимаю. Вы защищаете тех, кто вам дорог. И за кого вы несете ответственность.
— Да, именно так. И если у вас на этом все, прошу меня простить. У меня очень много дел.
Она снова уставилась в монитор, потеряв ко мне интерес. Я едва заметно повернул голову в сторону ангела, который словно бы наблюдал за нашей беседой.
— Очень интересная работа, — кивнул я в сторону фигурки. — Ручная роспись.
Мать-настоятельница удивлённо моргнула.
— Да, — растерянно произнесла она. — Это подарок матери-основательнице от жреца Симеона. На долгую память.
— Можно посмотреть? — уточнил я и, не дожидаясь ответа, протянул руку и коснулся фигурки.
— Пожалуйста… — кивнула женщина. — Только осторожно.
Фарфор оказался прохладным. По коже тут же прошла тонкая тёмная дрожь:
— Жаль, время ее не пощадило, — продолжил я, задумчиво вертя фигурку в руках. — Позолота местами уже облупилась. Да и трещины на эмали… Основание уже начало трескаться…
Я перевел взгляд на Марию Станиславовну и продолжил:
— Если хотите, я могу ее осмотреть более детально.
— Вы же из жандармерии, — сухо произнесла она.
— До. Но по основному профилю я все-таки реставратор, — напомнил я.
— Мы оформляем реставрационные работы официально, — сказала она.
— Я не собираюсь его реставрировать. Просто предлагаю осмотр. Если потребуется вмешательство, составим заключение и оформим всё как положено. Просто будет жаль, если такой прекрасный образчик не сохранится.
Мария Станиславовна поджала губы.
— Хорошо, — произнесла она и после паузы и добавила: — Только очень аккуратно, прошу вас. Это не просто какое-то украшение.
— Понимаю, — заверил я.
Фарфоровый ангел смотрел на меня снизу вверх с кротким выражением лица.
— У вас есть лупа? — спросил я у Марии Станиславовны.
Мать-настоятельница молча выдвинула ящик стола, достала небольшую лупу в латунной оправе и протянула мне.
— Благодарю.
Я поставил фигурку на край стола, ближе к свету, и склонился над ней, рассматривая детали.

----------

Глава 20 Дорога домой

Глава 20 Дорога домой
«Любопытный мальчик. И очень настойчивый…» — шепнул голос внутри моей головы.
Я не изменился в лице. По крайней мере, очень надеялся на это.
— Работа очень хорошая, — сказал вслух. — Сразу видна рука мастера. Фарфор тонкий, роспись ручная. И хоть позолота местами осыпалась, было заметно, что наносили ее мастерски.
Холодный на ощупь Ангел был и легким и тяжелым одновременно. Физический вес в данном случае в расчет почти не шел. Я понимал, что держу небольшую фигурку, она не может весить много, несмотря на то, что фарфор сам по себе материал не из легких. Вес был другим. Эфемерным.
В моих руках лежало что-то настолько масштабное, что мне было сложно оценить. От ангела шла едва заметная вибрация, от которой пальцы начало едва заметно покалывать.
— Все в порядке? — уточнила матушка-настоятельница, настороженно глядя на меня.
Видимо, по моему лицу стало заметно, что я слишком сосредоточен и даже напряжен.
— Все в порядке. — устало улыбнулся я.
— Вид у вас такой, будто бы реставрация обойдется монастырю в целое состояние.
Я поспешно замотал головой:
— Ни в коем случае. Возможно, ее даже можно будет отреставрировать за счет Синода.
— Серьезно? — удивилась матушка Мария. — Это как?
— Дело в том, что после выпуска из Брянской Духовной Семинарии я получил распределение в столицу. Мне выделили жилье и мастерскую. И я беру заказы, которые назначает мне Синод. Они покрывают все расходы на материалы по смете, но саму работу не оплачивают. И при этом я могу брать заказы с других людей уже за деньги. На это развивать мастерскую. И ваш случай можно отнести к условно бесплатному, где материалы оплатит Синод.
Матушка удивленно подняла бровь:
— Очень интересно, — протянула она. — Но разве на статуэтку потребуется много материалов? Наверное, придется заполнить тонну бумаг.
— Скорее всего. Но все же я могу отреставрировать ее совершенно бесплатно. Считайте это моим вкладом в ваше доброе дело.
Она сложила руки на столе.
— А вы хитрец, — женщина смотрела на меня суровым, но уважительным взглядом. — Но не в плохом смысле. Все-таки хотите попасть в архив, я угадала?
— Ни в коем разе не стал бы так торговаться, — улыбнулся я.
— Молодой человек… — начала она покровительственно. — За годы своего служения я выпустила из стен нашего монастырского приюта очень много воспитанников. Повидала много разных характеров и типажей. И знаю, когда люди торгуются. Так вот. Вы действительно не торгуетесь. Вы делаете себя значимым, чтобы всем стало понятно, кто тут на самом деле в кому нуждается. И делаете это мастерски. Некоторые наши выпускники тоже обретали этот талант. Так уж получается, когда человеку приходиться опираться только на свой опыт, знаний, таланты и способности. Дети, у которых нет родителей, быстро понимают, что могут рассчитывать только на себя в этом огромном мире. И на помощь Творца. Но как говорится, на Творца надейся, а сам не плошай. Вот они и учатся.
Она устало вздохнула и продолжила:
— И у вас этот талант есть. Возможно, потому что вы впервые оказались предоставлены себе в огромней столице, где нет родственников и друзей. В вас проснулись качества, которые необходимы для выживания в огромном чужом городе. Либо вы всегда умели так делать, просто потому что это часть вашего характера. Точно не скажу, ведь почти ничего о вас не знаю, но я оценила вашу игру. И ваша ставка сыграла.
— Ох, — только и выдал я, чувствуя, что краснею.
— Видимо, вы напомнили мне некоторых наших подопечных. Я их всех бесконечно люблю, но некоторые, сами понимаете, могут особенно западать в сердце и врезаться в память. Мне не всегда известно, как складывается судьба этих детей, когда они покидают стены приюта, но всегда хочу верить в лучшее. И теперь хочу помочь вам.
Сам того не желая, каким-то чудом я растопил сердце строгой настоятельницы, и от этого почему-то испытал смущение. Но потом по кончикам пальцев разлилась очередная волна приятной вибрации, и пришло осознание: это было не только моя заслуга. Статуэтка ангела, которую я держал в руках, будто бы беззвучно пела. Появилось чувство, словно я вошел в просторную комнату, где включили большую колонку. И нее лились самые приятные мелодии, но органы слуха отказали. Я не мог расслышать ни слова, не мог насладиться ни одним перебором нот, но все мое тело впитывало эти вибрации.
И матушка-настоятельница тоже это чувствовала, но не осознавала. По улыбке на ее лице, стало понятно, что она погрузилась в воспоминания. Взгляд был обращен куда-то вдаль. Не вглубь комнаты, а в прошлое. В какие-то важные и приятные для нее моменты.
И все потому, что ангел хотел, чтобы я его отреставрировал. И помог мне договориться. И тогда я понял, что вот он тот самый вес. Фарфор жил сам по себе. Десятилетиями впитывая в себя все, что происходило вокруг. Чужие радостные и горькие моменты, чужие молитвы и чаянья. И при этом он сам был наполнен молитвами и воспоминаниями. Своими собственными.
Пока матушка-настоятельница пребывала в задумчивости, я вернулся к дальнейшему изучению статуэтки. Поднёс ее ближе к свету и медленно повёл лупой по краю основания. Позолота у кромки особенно облупилась, эмаль, покрывавшая крылышки, придавая им объема и живости, кое-где на кончиках перьев скололась.Часть корпуса покрывали тонкие трещины. И тут дело было не только в старости. На внутренней стороне подставки, почти у самого шва, виднелась едва различимая линия, слишком ровная для случайной трещины и слишком аккуратная для обычного скола.
— Интересно, — едва слышно произнёс я.
Матушка Мария едва заметно тряхнула головой, словно отгоняя воспоминания, и снова посмотрела на меня.
— Что именно?
Я не ответил сразу. Повернул ангела боком, потом другим, изучая разлом с разных сторон. Фигурка была полой. И внутри что-то имелось. Я не видел что, но точно знал, что она не «пустая».
Легонько потряс ангела. Матушка Мария удивленно приподняла бровь, но ничего не сказала.
Это что-то легкое, что-то, что не болтается из стороны в сторону.
— Это не просто статуэтка, — сказал я наконец. — Внутри есть полость. А в полости что-то спрятано.
Настоятельница подалась вперед, не вставая с кресла.
— Что спрятано? С чего вы это взяли?
— Сложно объяснить. Давайте спишем это на мой опыт работы с антикварными вещицами.
Матушка пожала плечами, но продолжила с любопытством наблюдать за тем, как верчу фигурку в руках.
— Кто ее подарил основательнице? — уточнил я, понимая, что из памяти эта информация выпала.
— Жрец Симеон, — настороженно ответила она. — Это было очень давно, но у нас имелись записи об этой реликвии. Есть заметка в журнале и дневнике самой настоятельницы. Они оба хранятся в нашем музее.
Я аккуратно поставил фигурку на стол и провёл по корпусу слабым плетением. Не вскрывающим — лишь чувствующим. Завел его внутрь через края трещины. Пальцы отозвались знакомой упругой отдачей, что подтверждало догадку, что под фарфором действительно имелось нечто постороннее.
— Там что-то скрыто, — сказал я. — И, судя по всему, очень давно.
На лице настоятельницы мелькнула волнение. Ровно на мгновение, а затем женщина вернула выражению лица былое спокойствие.
— Это сделали после того как ангел раскололся? — уточнила она. — Или оно было там изначально?
— Не могу сказать, оба варианта возможны. Мне потребуется время и… спокойная обстановка. Не хочу отвлекать вас, да и… Сложно работать не с своей мастерской.
— Я понимаю, — улыбнулась она.
— И это не игра, — заверил я. — Я не прошу доступ к архиву, мне искренне хочется помочь. И отреставрировать ангела, и узнать его тайну.
Матушка-настоятельница откинулась на спинку кресла.
— Хорошо, молодой человек. Я вызову сестру Ольгу, она оформит реставрационный лист. Но нам потребуются ваши документы. Сами понимаете, я не могу отдать реликвию нашего монастырского приюта первому встречном, доверяя лишь его слову.
— Конечно. Документы у меня с собой.
Я кивнул. Вынул из кармана паспорт и положил его на стол.
— Можно сделать звонок Александру Анатольевичу, декану факультета церковных исскуств. Он подтвердит, кто я такой.
Женщина улыбнулась:
— Не стоит. Я вам верю. К тому же, этот ангел не имеет никакой ценности кроме памяти о матери-основательнице.
С этими словами, она сняла трубку со стоявшего на столе телефона и принялась крутить диск, набирая номер.
— Ольга Петровна, зайдите в мой кабинет, — попросила она. — Нужно оформить заказ на реставрацию. Жду.
Она положила трубку на рычаги и с улыбкой взглянула на меня:
— Сейчас все оформим. Я только кивнул. Женщина же взяла лежавший перед ней паспорт и принялась листать страницы.
Дверь открылась, и в кабинет вошла невысокая женщина, та самая, что встречала меня у ворот. Она остановилась у двери и уточнила:
— Звали, матушка?
— Нужно оформить реставрационный лист, — ответила хозяйка кабинета. — Наш гость взялся его отреставрировать.
Сестра Ольга посмотрела сначала на меня, потом на фигурку, потом снова на меня.
— Паспорт, документы подтверждающие квалификацию? — спросила она.
— Только паспорт, — ответил я. — Но Александр Анатольевич может подтвердить мою квалификацию.
Сестра Ольга забрала паспорт, присела за небольшой приставной столик и принялась заполнять бланк. Матушка тем временем аккуратно взяла ангела и поставила его на плотную салфетку.
Пока документы оформлялись, я снова посмотрел на стоявшего передо мной ангела. Одержимый молчал, словно потерял ко мне всякий интерес. Что ж, постараемся разговорить его дома.
— Вот, — Ольга положила передо мной заполненный от руки бланк. — Расписка, что вы взяли в работу.
Взял лист, пробежал взглядом по ровным строчкам текста, написанного аккуратным убористым почерком. Взял из подставки ручку и поставил подпись.
— Держите.
Ольга взяла лист и кивнула:
— Скажите, в какие сроки вам удастся восстановить его? — уточнила настоятельница. — Хотя бы примерные.
— Постараюсь составить заключение через три дня, — ответил я. — И свяжусь с вами.
Взял со стола ангела и убрал его в карман.
— Постараюсь вернуть его в целости, — с улыбкой произнес я, обращаясь к настоятельнице. И та улыбнулась, давая понять, что оценила мою шутку.
— Спасибо, Алексей. Пусть Творец даст вам терпения.
Попрощался с женщинами и вышел из кабинета.
Где-то за на первом этаже детские голоса хором повторяли молитву. С кухни тянуло молочной кашей и свежим хлебом.
Спустился на первый этаж и вышел из здания, на мгновение остановившись на крыльце и прищурив глаза от слишком яркого солнца. Мимо ворот проехал микроавтобус с эмблемой службы доставки, на другой стороне улицы дворник лениво сметал осыпавшиеся лепестки отцветшего шиповника к бордюру, а две девочки в одинаковых серых платьях о чем-то оживленно спорили у калитки.
Улыбнулся, вынул из кармана телефон и вызвал такси. Пора домой. Коснулся пальцами кармана, в котором прятался ангел. Никакой вибрации или голосов.
— Ну что, — тихо сказал я коробке. — Надеюсь, ты не начнёшь петь в машине.
Ответа не последовало. И почему-то это показалось мне обидным.
* * *
Такси приехало быстро. Машина мягко подкатила к тротуару, мигнула фарами. Я встал с лавочки и направился в сторону авто. Открыл дверцу и сел на переднее сиденье. В салоне пахло старой кожей, одеколоном и ароматизатором. На панели была закреплена маленькая иконка Николая Чудотворца.
— Куда едем? — уточнил водитель, когда я сел на переднее сиденье.
Откинулся на спинку и назвал адрес. Водитель кивнул и машина тронулась. За окном проплывали фасады домов Васильевского острова, старые вывески, мостовые, редкие деревья, чугунные ограды. Петербург жил своей обычной жизнью: кто-то спешил по делам, кто-то стоял у витрины булочной, кто-то спорил на остановке, размахивая сложенным зонтом. На мостовой поблёскивали лужицы хотя дождя не было. Город вообще умел выглядеть так, словно только что пережил нечто важное, даже если на самом деле просто наступил обычный день.
Я же думал о прошедшем визите.
С одной стороны, поездка не принесла того, за чем ехал. Записей о дочери графини мне не дали. С другой стороны, я вёз домой одержимого фарфорового ангела.
И, как ни странно, для это казалось самым настоящим успехом.
— Бывает же, — рассеяно пробормотал я.
— Что? — уточнил водитель.
— Да так, — поспешно отмахнулся, понимая, что задумался и едва не сболтнул лишнего. — Просто день странный.
— Так бывает, — философски заметил водитель, выворачивая руль и перестраиваясь в соседний ряд.
Я осторожно коснулся пальцами кармана, где лежала фигурка. Через ткань пиджака не чувствовалось почти ничего. Ни холода, ни вибрации, ни той странной внутренней музыки, которую ангел излучал в кабинете настоятельницы. Сейчас он молчал. Затаился. Притворился обычной старой вещицей, которую везут на реставрацию. Очень разумное поведение для того, кто не хочет отвечать на вопросы.
Что мог видеть этот ангел? Если он действительно стоял в доме святой Евфросинии с самого основания, то через его молчаливое присутствие прошли сотни судеб. Сироты, настоятельницы, благотворители, лекари, попечители, жрецы, воспитанницы, чиновники, проверяющие комиссии, девочки, которых приводили за руку и оставляли навсегда.
И одна из этих девочек могла быть дочерью Татьяны Петровны.
Вспомнил графиню. Её насмешливую строгость, гордую осанку даже в кошачьем облике, привычку говорить так, будто мир всё ещё обязан соблюдать правила хорошего тона. И я попытался представить её совсем юной. Не строгой хозяйкой дома, пережившей смерть, одиночество и три десятка лет в тесной раме. А совсем молодой девочкой. Испуганной, упрямой, слишком гордой, чтобы просить помощи, и слишком юной, чтобы понимать, как долго потом будет болеть то, что взрослые называют «необходимым решением».
Представил комнату с тяжёлыми шторами, запах духов, сдержанные голоса, холодные руки матери. Представил младенческий плач, который старались заглушить словами о чести рода, благоразумии, будущем и приличиях. Это называли благоразумием, заботой о будущем, спасением репутации. Красивые слова вообще часто служат обёрткой для поступков, от которых потом всю жизнь пахнет пеплом и душа болит так, что ничем не заглушишь.
Вздохнул и невольно поежился.
— От окна сквозит? — участливо спросил водитель.
— Нет. Всё в порядке, — пробормотал сухо и снова взглянул в окно. Мужчина покосился на меня, но промолчал. И я не придал этому значения.
Авто проехало мимо исторического здания с красивым фасадом. На одном из красивых балконов с лепниной женщина развешивала бельё. У парадной паренёк пытался удержать за поводок лохматую собаку, которая явно считала себя главным существом на улице. На углу старик в шляпе покупал у мальчишки-разносчика газету и долго пересчитывал монеты, пока тот терпеливо ждал. Я же думал о том, что ангелом нужно будет заняться сразу после возвращения домой. Осмотреть, найти нужные нити, и потом попытаться поговорить. Если заточенный в фигурке дух действительно был в приюте с момента основания, он знал больше любой архивной книги. Вопрос лишь в том, захочет ли рассказать.
Такси остановилось у ворот особняка. Я поблагодарил водителя, вынул бумажник, расплатился и вышел. Солнце уже склонилось ниже, тени от ограды легли на дорожку длинными полосами.
Особняк встретил меня привычным спокойствием: старые окна поблескивали, двор утопал в зелени, крыльцо было залито тёплым светом, где-то в саду недовольно каркнула ворона. И этот звук заставил меня оглянуться в поисках источника.
Птица нашлась на одном из деревьев. Она сидела на ветке, склонив голову, и внимательно и чуть насмешливо смотрела на меня черным глазом-бусиной.
— И тебе доброго дня, — сказал я, стараясь сделать жест приветствия как можно вежливее. — Не сильно вас тут графиня гоняет?
Ворона каркнула, словно отвечая мне. Я лишь покачал головой, не зная, положительным был тот ответ или отрицательным. Открыл калитку, прошёл к дому и поднялся на крыльцо.

----------

Глава 21 Святыня

Глава 21 Святыня
Я вошёл в гостиную и на мгновение замер на пороге, почувствовав аромат свежей выпечки и крепкого чая с нотками лимона. У стола на диване сидели Михаил с Настей. А перед ними стояли сразу несколько квадратных картонных коробок, из которых выглядывали румяные пироги с щедрой начинкой. Такие аппетитные, что от одного вида захотелось бросить все дела и срочно садиться к столу.
— Обедаете? — весело спросил я, и помощники закивали.
Оба уплетали пироги за обе щеки и поэтому не проронили ни слова, только утвердительно и нечленораздельно промычали. Я прошел к столу, снял пиджак и повесил его на спинку ближайшего кресла. Осторожно опустился рядом, чувствуя, как после поездки, разговора с настоятельницей и всех размышлений тело вдруг вспомнило, что я не ел весь день.
— А вы, я смотрю, без меня не пропали, — заметил я, рассматривая коробки.
Настя наконец справилась с куском пирога, запила его чаем и произнесла:
— Мы поддержали работоспособность коллектива.
— Очень важная задача, — согласился я.
Михаил кивнул:
— Там с мясом, с капустой, с рыбой и вот этот, кажется, с творогом, — начал перечислять он, указывая на коробки. — Хотел дождаться тебя, но Настя сказала, что пироги долго не живут.
— Я сказала, что горячие пироги нужно есть горячими, — поправила его девушка. — А пока начальство приедет со своих срочных дел, они остынут.
— Вполне разумно, — признал я.
— Мне даже показалось, что мы все слопаем к твоему приезду. До того были голодные.
— Вы, конечно, сильны, но не настолько, чтобы осилить этот объем зараз, — скептически отметил я, рассматривая объемы коробок.
— Ты нас недооцениваешь, — отмахнулась секретарь.
— А по какому поводу праздник? — уточнил я.
— Это один из благодарных заказчиков прислал. Сказал, что очень уж работа понравилась. Вот и заказал нам на обед всякого.
— Приятно, — произнес я и потянулся к коробке с мясным пирогом.
— Очень, — подтвердил Михаил, дожевывая кусок пирога с рыбой.
Настя встала с кресла и отправилась на кухню. Судя по всему, за кружкой. Она двигалась привычно и легко, с той заботливой сноровкой, которая появляется не по обязанности, а потому что человеку действительно хочется сделать другому удобно. Я же откусил кусочек и едва глаза не закатил от удовольствия: пирог оказался горячим, с тонким тестом и сочной мясной начинкой, пахнущей перцем, луком.
— Ну как? — с интересом спросил Михаил.
Я просто кивнул, потому что говорить с набитым ртом было достаточно сложно.
— Значит, поставщику можно доверять, — деловито заключила вернувшаяся с кухни Настя. — Я записала адрес. У них ещё кулебяки есть и какие-то пирожки с вишней. Кто-то же должен заниматься хозяйственной аналитикой, — пояснила она, заметив мой удивленный взгляд.
— Секретарь широкого профиля, — пробормотал я с набитым ртом, и девушка кивнула:
— Именно. Вот чай. Есть всухомятку вредно.
Она поставила передо мной чашку и налила в нее отвара из заварочного чайника. Я благодарно кивнул, взял посуду и сделал глоток, запивая пирог. И довольно откинулся на спинку кресла: после приютского кабинета гостиная казалась особенно уютной. Солнечный свет ложился на пол широкими полосами, в которых кружилась едва заметная пыль. Тихо тикали на каминной полке часы.
— А ты куда пропал? — полюбопытствовал Михаил. — Расследование?
— Не совсем, — ушел я от ответа, разглядывая темно-янтарный напиток в пузатом стеклянном чайнике.
— С бергамотом, — кивнул Михаил, проследив мой взгляд.
Я сделал еще глоток и прикрыл глаза от удовольствия. Как же было приятно и уютно дома. Ребята стали не просто помощниками, а настоящей семьей. У меня не было родных братьев или сестер, только двоюродные. Но даже они были мне более дальними родственниками, чем эти двое.
— Смотрю, Боре здесь нравится, — произнес я, глядя на растущий в вазоне фикус.
— Кому? — не понял Михаил, а потом добавил: — А… Да, этот жирдяй здесь скоро все заполонит. В настоящую пальму вымахает.
— Да ну какой он жирдяй, — возмутилась Настя. — Просто малыш освоился.
Фикус Боря, который когда-то был совсем небольшим, действительно за это время заметно вытянулся и теперь уверенно раскинул листья, словно и правда решил бросить тень на все, что есть в гостиной.
— Обязательно попробуй с рыбой, — посоветовал Михаил, придвигая ко мне крайнюю коробку. — Это лучшее, что я ел за последнее время.
Он говорил с искренним удовольствием и гордостью, будто сам все это испек и теперь жаждал увидеть мою реакцию.
Настя улыбнулась и, откусывая от своего кусочка, добавила:
— Михаил абсолютно прав. У моей бабушки пироги такие же вкусные, я думала, покупных таких не бывает. Тоже хочу со временем научиться так печь, чтобы тесто было пышное, а начинки с много. В таких сразу чувствуется, что они сделаны с душой.
Я взял пирог, попробовал и одобрительно кивнул.
— Я, кстати, общался с заказчиком по нашей «двойной» иконе, — начал Михаил. — Он очень рад, что мы нашли второй образ, говорит, всегда знал, что икона непростая. Что на ней видно меньше, чем есть на самом деле. И сказал, что ему важно сохранить и обновить только верхний образ. А старинный, если захотим, можем оставить себе. Так-то.
Я на миг поднял взгляд.
— Это… прекрасно…
Михаил зарделся, будто бы проявил чудеса в переговорном деле и выиграл спор, при котором нам доставалась «вторая икона».
Но это и правда было чудесно. Я думал, что заказчик захочет забрать оба или только старинный слой. Но нам повезло. А может, Михаил и правда подвел заказчика в такому решению, где нам доставался образец древнего искусства, который потом можно будет изучить детальнее. Я сделал глоток чая и произнес:
— Тогда древний образ оставим на той самой старинной доске. Мы её ещё обработаем, укрепим и пока поставим на полку, здесь, у нас в гостиной. А новый образ перенесём на свежую заготовку, восполним утраты, покроем лаком и вернём заказчику в наилучшем виде. Совсем как новенькую.
Михаил широко улыбнулся и подхватил кусок пирога с брусникой.
— А как у тебя день прошёл? — спросила Настя, тоже потянувшись за следующим куском. — Расследование продвинулось?
Я на секунду задержал кружку в руке и пожал плечами.
— Пока нет. И я в любом случае пока не могу с вами делиться подробностями. Всё-таки это расследование…
Настя понимающе кивнула, но добавила:
— Говоришь совсем как жандарм.
— Но-но, — я помотал пальцем, — вообще-то, я лишь консультант.
И тоже потянулся за пирогом, доверившись совету помощника.
Мы еще какое-то время поболтали обо всем и ни о чем. Я попробовал пирог каждого вида и на третьем куске уже начал себя корить, понимая, что легкость движений на какое-то время меня покинет.
Когда чайник и кружки уже опустели, пироги все еще не думали заканчиваться. Настя, похлопав себя по животу, поднялась и принялась прибираться, смахивая салфетками крошки со стола и прибирая посуду.
Следом поднялся Михаил. Он допил чай, протер салфеткой губы и с заметной неохотой потянулся, поглядывая в сторону мастерской.
— Ладно, я пойду поработаю, — неуверенно произнес он. — У меня там ещё дела не закончены.
Настя кивнула и принялась складывать коробки одну на другую.
— А я, значит, прибираться и мыть всё это богатство, — вздохнула она, осматривая столик. — Кто-то же должен поддерживать в доме иллюзию порядка.
— Иллюзию могу, — кивнул я, — и даже плетение могу. Но сейчас совсем без сил.
— Потому возьмусь я, — с улыбкой ответила девушка, подхватила тарелки и направилась на кухню.
Я проводил их взглядом, ещё раз посмотрел на уютную гостиную с цветами, выросшим фикусом Борей, скромно-цветущей фиалкой Васей и окрепшим цветком, который подарил Насте Николай.
В гостиной воцарилась ленивая послеобеденная тишина, в которой слышался только тихий звон посуды, шум воды из крана и легкая мелодия, которую напевала Настя.
Я посидел еще какое время и потом поднялся на второй этаж. Вошёл в кабинет, закрыл за собой дверь и на мгновение задержался у стола, прежде чем достать из кармана статуэтку. Теперь пришло время поговорить с ангелом. И было как нельзя кстати, что графиня отправилась на очередную прогулку, исследовать ближайшие окрестности.
Развернул платок и осторожно поставил фарфоровую фигурку на письменный стол. Включил лампу и принялся рассматривать принесенного ангела внимательнее.
Он выглядел безобидно, даже трогательно. Маленькое склонённое лицо, сложенные ладони, тонко выписанные ресницы, потёртая золотая кайма на крыльях. Таких рисуют на рождественских открытках, которые шлют дальним родственникам. И от этого чувство одержимости казалось особенно неестественно.
— Ну что, — тихо произнёс я, закатывая рукава рубашки. — Давайте знакомиться.
Фигурка, разумеется, не ответила.
Я взял лупу и направил свет лампы так, чтобы он падал сбоку, выявляя неровности эмали. Под ярким лучом ангел перестал быть просто милым украшением. На поверхности проявились тонкие, почти незаметные глазу трещинки. А управой ладони был крошечный, почти незаметный скол.
Работа действительно была хорошей. С ручной росписью и аккуратной проработкой мельчайших деталей. Явно дорогая вещь, которую делали на заказ.
Я осторожно коснулся фигурки кончиками пальцев и прикрыл глаза, пытаясь поймать слои памяти тех, кто держал ее в руках.
Верхний слой был памятью мастера, который делал ангела: обжиг, чужие руки, и вместе с этим чувство любви и заботы. Здесь не было ничего интересного. А следующим слоем шел, скорее всего, уже приют. Здесь было много детских голосов. Шорох платьев, шаги по коридорам, запах сургуча, молока и дешёвого мыла.
— Не густо, — не открывая глаз, пробормотал я.
Ответом мне стал тихий смешок.
«А ты любопытнее, чем следует».
Голос был тонкий, женский, в нем сквозила легкая насмешка.
Я открыл глаза и взглянул на стоявшую передо мной фигурку:
— Мне часто это говорят, — признался я. — Но обычно уже после того, как я успеваю узнать что-нибудь полезное.
«Самоуверенный мальчик».
— Молодой специалист, — поправил я. — Разница существенная.
В кабинете стало чуть холоднее. По стеклу книжного шкафа прошла едва заметная дымка.
— Кто ты? — уточнил я. — И зачем осталась?
— Осталась, — повторил голос, и в нём впервые проступило что-то помимо насмешки. — Какое странное слово. Люди всегда думают, будто души остаются по собственной прихоти. Или из желания подслушивать чужие разговоры и пугать молодых специалистов.
Фарфоровый ангел не шевелился, но мне всё больше казалось, что его расписные глаза смотрят уже не вниз, а прямо на меня. Конечно, это было невозможно. Положение головы не изменилось, свет лампы падал под тем же углом, тени лежали так же. И всё же ощущение чужого внимания стало плотнее.
— Ты не демон, — продолжил размышлять вслух я. — И не желаешь зла матери-настоятельнице или приютским детям. Но ты и не обычный дух, привязанный к предмету случайно.
Ответом мне снова стал смешок. Тихий, сухой, но уже не такой холодный.
— Тогда позвольте представиться. Я Ефросинья, основательница приюта.
Я медленно выдохнул. Это объясняло то, почему она стояла в кабинете так долго, не вызывая тревоги у людей, которые должны были хоть иногда замечать странности. Передо мной была фактически святыня, мощный артефакт, за который ОКО бы дало что угодно.
— Выходит, мать-настоятельница и сестры все правильно чувствуют, — пробормотал я. — И основательница приюта до сих пор охраняет детей.
— Так и есть, — подтвердила Ефросинья
Насмешливость в её голосе была незлой. Скорее привычной. Так говорят старые учительницы, которые уже видели сотни учеников и прекрасно знают, что все они считают себя первыми в мире умниками.
— А остались вы потому, что привыкли к детям и посвятили всю свою жизнь работе с ними, — догадался я.
— Наверное, — подтвердил ангел.
Исходящая от фигурки аура стала мягче. Или мне так показалось, в ней проступило что-то другое: запах старой бумаги, воска, влажной шерсти, детского белья, выстиранного дешёвым щелочным мылом. А ещё усталость, какая бывает у человека, который сделал сложное дело и теперь очень гордится результатом.
— Детей нельзя оставлять без присмотра, — продолжила основательница приюта. — Люди очень быстро начинают забывать, ради чего создавались учреждения. Сначала дом строят для детей. Потом появляются попечители. Потом чьи-то интересы и чьи-то тайны. И однажды оказывается, что ребёнок снова стал самым маленьким и самым неудобным существом во всей этой стройной системе. Симеон подарил мне эту фигурку за год до смерти. Сказал, что этот ангел будет хранить приют. Так и вышло.
Я внимательно посмотрел на неё. Свет лампы ложился на фарфор ровным золотистым кругом. За окном уже сгущались сумерки, и кабинет постепенно отступал в тень. А свет лампы ярко освещал только ангела и мои ладони.
— Ты искал ребенка, — продолжила Ефросинья. — Маленькую девочку.
Я кивнул:
— Это дочь одной моей знакомой. Очень хотелось бы узнать, как сложилась ее судьба.
— Дочь, — повторила Ефросинья. В голосе её не было удивления. Только лёгкая усталость, будто она уже давно знала, к чему всё идёт, и ждала, когда я сам дойду до нужного слова.
На некоторое время в кабинете повисла тишина. За окном потемнело и стекло стало почти чёрным. Оно отражало комнату: письменный стол, лампу, мои руки, фарфорового ангела в круге света. И меня самого, чуть уставшего после дороги и разговора в приюте, но желающего упрямо докопаться до истины. Я сначала подумал, что на город резко спустилась ночь, и я просто потерял счет времени или провалился во временной карман. Но это была всего лишь грозовая туча. Огромная, темная, но вполне обычная для летней грозы.
— Ирина Апостолова, — произнес я.
— Помню ее, — произнесла Ефросинья, и от этого у меня внутри что-то сжалось.
— Её принесли ночью, — продолжила основательница приюта. — И в нашем заведении она пробыла совсем недолго. Она была высокорожденной по праву крови, так что ее быстро забрали в хорошую семью.
Я молча кивнул. Значит, оба родителя девочки были аристократами. А девочка хоть и являлась бастардом, но была куда сильнее, чем ребенок от аристо и простого человека без силы. Таких детей часто усыновляли знатные семьи, которые не могли завести своих детей.
— Кто?..
— Люди из дома Кавериных.
Я поднял голову. Фамилия была незнакомой. Значит, семья была достаточно старой, богатой и осторожной. Умеющей держаться в стороне от скандалов. Ну, или скандалы не доходили до печати.
— Каверины, — повторил я.
— Александр Илларионович Каверин распорядился принять девочку в семью. Официально она, кажется, прошла как дальняя родственница из обедневшей ветви. Точно уже не скажу.
Я молча записал имя в блокнот. Александр Илларионович Каверин. Рука почему-то дрогнула, и последняя буква вышла кривой.
— Значит, ветку можно проследить, — пробормотал я скорее себе, чем ей. — Если она была оформлена в семье Кавериных, должны быть записи.
— Каверины из тех, кто не любит, когда кто-то сует нос в их дела, — протянула Ефросинья. — Так что, руководствуясь благими намерениями, вы можете нарваться на очень сильные последствия. Мало кто любит, когда выкапывают скелеты почти столетней давности.
— Этого не любит почти никто, — пробормотал я. — Семьи, тайные общества, отдельные люди… взять хотя бы «Рассвет»…
— Сильное общество, — подтвердила Ефросинья, и я поднял на нее удивленный взгляд. Уточнил:
— Он входил в совет ваших попечителей?
— Не совсем, — ответила призрак, заточенный в фарфоровом ангеле. — Я была достаточно хорошо знакома с основателем этого общества.
— Откуда? — растерянно пробормотал я.
— Мы учились вместе, — отозвалась она, и от этих слов в кабинете отчего-то стало чуть прохладнее. По стеклу шкафа пробежала тонкая дымка, будто кто-то невидимый провёл по нему влажной ладонью.

----------

Глава 22 Приоткрывая завесу тайн

Глава 22 Приоткрывая завесу тайн
— Учились вместе? — переспросил я.
Слова прозвучали глупо, потому что другого смысла в моем вопросе не было. Но иногда человек переспрашивает не для уточнения, а чтобы дать себе несколько лишних секунд. Например, когда призрак матери-основательницы приюта, святой, словно между делом сообщает, что лично знала основателя одного из самых закрытых обществ столицы.
— Именно, — подтвердила Ефросинья. — Только тогда он ещё не был основателем. Да и общества никакого не было. Только студенческое братство, которое было создано, скорее, для развлечения молодежи.
Свет лампы лежал на фарфоре ровно и спокойно, но в комнате снова ощутимо похолодало.
— И что случилось потом? — уточнил я.
— Потом он попал в очень тяжелую ситуацию, — ответила призрак. — Такую, в которой люди обычно по-настоящему начинают верить в Творца.
— Он заболел? — спросил я.
— Нет. Его прокляли.
Я медленно откинулся на спинку кресла. Вот теперь всё становилось куда интереснее. И, как это часто бывает, куда хуже.
— Только совместным усилием жрецов и ОКО проклятье удалось снять. Но это событие убедило парня, что только служение Творцу есть истинно правильная цель.
Голос Ефросиньи звучал уже без насмешки. В нём проступила старая усталость.
— Установили, кто стоял за проклятием?
— Это было никому не нужно, — просто ответила Ефросинья. — Он был даже благодарен за это, потому что проклятье, по его мнению, привело его на правильный путь. А само проклятье он заслужил тем, что вел неправедную жизнь и гонялся за удовольствиями. Начал жертвовать деньги приютам, больницам, богадельням. Просил прощения у тех, кого раньше мог даже не заметить.
— И братство стало «Рассветом»? — спросил я.
— Не сразу. Сначала оттуда ушли все те, кто гнался за гедонизмом. А потом он собрал вокруг себя тех, кто пережил что-то подобное. Потери, болезни, одержимость, родовые проклятия, тяжёлые духовные кризисы. Молодых людей из хороших семей, которым было стыдно говорить о своих слабостях публично, но хотелось верить, что их страдания не были напрасны. Он говорил им, что ночь дана человеку не для гибели, а для перехода к рассвету.
— Красиво.
— Очень. Красивые слова — лучший лак, чтобы скрыть сомнительные вещи.
Я невольно улыбнулся.
— Вы сейчас говорите прямо как реставратор.
— Я слишком долго стою в кабинете, где каждый новый заведующий пытается закрасить старые проблемы, — просто ответил призрак.
— Сочувствую.
— Не стоит. Иногда это даже забавно.
Она замолчала, а я потянулся к блокноту и записал несколько слов.
— А почему общество стало закрытым?
— Сначала они занимались помощью. Строили приюты, оплачивали лечение, давали образование сиротам, вытаскивали из долгов обедневшие семьи, находили наставников молодым одарённым.
— А потом?
— Дальше… — Ефросинья помолчала. — Дальше я знаю мало.
— Почему? Если вы знали его лично…
— Знала, — согласилась она. — Но знала юношу, который спорил с преподавателями, тратил отцовские деньги на глупости и считал, что мир создан исключительно для того, чтобы радовать его. Потом я увидела человека, который едва не умер, вернулся и решил посвятить жизнь служению. А дальше… дальше он стал замкнутым. И отгородился ото всех. Даже для тех, кого когда-то называл друзьями.
Голос Ефросиньи звучал негромко, но в нём было то самое сожаление, с каким вспоминают не врага и не чужого человека, а того, кто однажды сам отошёл в сторону и закрыл за собой дверь.
— Знакомый тип.
— В высоком обществе он встречается чаще, чем хотелось бы, — сухо заметила Ефросинья. — Особенно среди тех, кто слишком много думает о собственной духовной исключительности.
— И вы не пытались узнать, что происходит внутри братства?
— Пыталась. Но мне быстро дали понять, что это не моё дело.
— Кто?
— Один из его новых товарищей. Он сказал, что общество занимается делами внутреннего совершенствования и помощи ближним, а женскому любопытству там места нет.
— Прелестно, — скривился я.
— Тогда такие слова считались почти вежливостью, юноша, — ответил призрак. — Времена были совсем другими.
— От этого они не становятся менее неприятными.
— Не становятся, — согласилась она.
Я провёл ладонью по лицу. История снова ускользала. Стоило ухватиться за нитку, как она уходила куда-то в темноту прошлого.
— Получается, после проклятия он превратил братство во что-то вроде закрытого благотворительного ордена?
— Возможно.
— С религиозным уклоном?
— Почти наверняка.
— И с какими-то внутренними правилами, о которых никто открыто не говорил?..
— Скорее всего.
— А потом эта структура дожила до наших дней и стала тем самым «Рассветом».
— Полагаю, именно так, — согласилась призрак.
Я задумчиво посмотрел на свои записи. А затем произнес:
— Я идиот…
— Не стану спорить с хозяином кабинета, — ехидно ответила Ефросинья. — Но хотелось бы понимать причину столь внезапного признания.
— Я всё это время спрашиваю про общество, но так и не спросил главного. Как его звали?
В кабинете повисла пауза. Но затем Ефросинья ответила:
— Всеволод Аркадьевич Ланской.
— Ланской, — произнёс я вслух, записывая имя в блокнот. — Это уже что-то.
В кабинете снова повисла пауза. Я смотрел на записанное в блокноте имя, а ангел молчал, думая, скорее всего, о чем-то своем.
— Спасибо.
— За что?
— За имя. И за историю.
— Отблагодарите, если это поможет живым, — ответила Ефросинья. — А мёртвые в благодарностях не нуждаются.
Я не стал спорить. Просто более внимательно взглянул на стоявшего на столе ангела.
От основания к складкам фарфорового одеяния тонкими серыми нитями шли трещины. В нескольких местах позолота на крыльях осыпалась до матовой белизны. На одном пальце молитвенно сложенной руки был маленький, почти незаметный скол, от которого могла пойти новая трещина.
— Я обещал осмотр, — сказал я поднимаясь. — Но будет нечестно ограничиться одним взглядом. Позволите?
— Вы о реставрации? — уточнил призрак, и я услышал в ее голосе легкую тревогу. И я ее понимал: если я разрушу статуэтку, призрак может исчезнуть, потеряв точку привязки.
— О лёгкой стабилизации, — поспешно поправил я. — Немного укреплю основание, закреплю эмаль, подчищу грязь из трещин. Чтобы вы не рассыпались в самый неподходящий момент. Так что? Позволите?
— Ладно, — милостиво разрешила призрак. — Только аккуратно.
— Не извольте беспокоиться.
С этими словами я вынул из верхнего ящика стола мягкую ткань, тонкие кисти, флакон очищающего раствора и маленькую коробку с реставрационными составами. И мысли о «Рассвете» сразу отошли на второй план.
Это было одним из лучших свойств моего ремесла: стоит разложить инструменты, выбрать свет, подложить ткань, и мир становится чуть понятнее.
— Сразу предупреждаю, — строго сказала Ефросинья. — Я не люблю, когда со мной обращаются как с безделушкой.
— Можете не беспокоиться по этому поводу, — ответил я и осторожно взял фигурку обеими руками, перенося ближе к лампе. Фарфор холодил пальцы, но уже не кусался. Скорее предупреждал о том, чтобы я не торопился. Впрочем, я и не собирался. Взял сухую, мягкую кисть и осторожно прошелся ею, выметая из углублений мелкую, въевшуюся пыль, которая всегда скапливается на вещах, если те десятилетиями стоят на одном месте: все их видят, все берегут, но никто толком не чистит, потому что боятся повредить.
Затем сменил кисть на более тонкую. Капнул немного раствора на ватную палочку и начал снимать с основания старый налёт. Под слоем потемневшей грязи проступил почти незаметный орнамент: крошечные лучи, расходящиеся от центра.
Потом перешёл к трещинам. Собирался было их залатать, как вспомнил, что приметил внутри фигурки какой-то небольшой листок бумаги. Создал плетение, руки приятно обдало теплотой, и с пальцев вперед пустились сияющие тонкие нити. Они коснулись трещины и затем проникли внутрь статуэтки.
— Щекотно, — смущенно произнесла Ефросинья.
— Я быстро, — так же смущенно произнес я и нахмурился, сосредотачиваясь на бумаге.
Плетение обвило листок, провернуло его, и я потянул его на себя. На выходе листок сначала застрял, затем начал мяться, но я развернул его так, чтобы уголок не застревал в фарфоре.
Через мгновение он уже был у меня в руке. Я с предвкушением развернул его.
«На добрую память о самом светлом ангеле, которого я знал».
И подпись — одна лишь бука «С».
— Жрец Симеон, — прошептал я.
— Что? — не поняла Ефросинья.
— Здесь тайное послание, от человека, которому вы, судя по всему, были очень дороги.
Женщина не ответила. Зачитывать послание тоже не просило. Наверное, она и так знала, что там написано.
И я не стал затягивать и вдаваться в расспросы. Создал самое тонкое плетение укрепления, и серебристые нити легли на фарфор, осторожно входя в микротрещины, не склеивая, а скорее удерживая края, чтобы те перестали расходиться. Делать это приходилось очень осторожно. Такая тонкая работа требовала терпения. Фарфор, тем более такой старый, не любил спешки.
— Не туда ведете, юноша, — вдруг произнесла Ефросинья.
Я остановился. Удивленно поднял бровь и уточнил:
— Простите?
— Возьмите чуть левее. Там трещина уходит под складку. Вы её не видите.
Я прищурился, поворачивая фигурку под другим углом. И действительно: тени рельефа пряталась тонкая, едва заметная линия.
— Благодарю за подсказку, — пробормотал я и призрак усмехнулся:
— Я слишком долго живу в этой вещи, чтобы знать каждую трещину. Даже едва заметную. Все, не отвлекайтесь.
— Да, матушка основательница, — склонив голову, ответил я.
— Не язвите, — строго произнесла призрак.
Я улыбнулся и осторожно подвёл плетение к скрытой трещине, закрепил край, потом прошёлся по основанию. А через несколько минут холод вокруг фигурки стал ровнее. Не исчез, но перестал расползаться по столешнице. То же самое проделал с другими трещинами и сколами. Позолота на крыльях чуть потеплела под светом лампы. Белый фарфор очистился, проявив мягкий молочный оттенок, а лицо ангела стало тоньше и спокойнее, будто с него сняли усталую пелену времени.
— Вот так, — довольно сказал я. — Уже лучше.
— Вы неплохо работаете, Алексей Петрович, — ответила призрак, и в ее голосе мне послышалось удивление.
— Это похвала? — уточнил я.
— Не вынуждайте меня повторять, — строго произнесла женщина, и я поспешно замотал головой:
— Ни в коем случае.
Закрепил последний участок эмали и осторожно отпустил плетение. На всякий случай несколько секунд держал ладони рядом, наблюдая, как остатки энергии впитываются в материал. Затем выдохнул, откинулся на спинку кресла, только теперь почувствовав, что за время тонкой работы плечи успели затечь. Осмотрел работу и довольно кивнул:
— Так намного лучше. Полной реставрацией это назвать нельзя, но разрушение остановлено. В ближайшее время вы точно не рассыплетесь.
— Обнадёживает, — хмыкнула Ефросинья.
— Стараюсь сообщать хорошие новости, когда они есть.
— А плохие? — с интересом уточнила призрак, и я вздохнул:
— Их обычно сообщают без меня.
Ефросинья тихо рассмеялась. И от этого по комнате будто прошла едва заметная волна тепла.
Я посмотрел на фигурку и впервые подумал, что ангел действительно стал выглядеть иначе.
— Теперь мне нужно вернуть вас в приют, — пробормотал я. Аккуратно завернул фигурку в мягкую ткань и убрал в коробку, чтобы не повредить по дороге. Взглянул на открытый блокнот, где было записано имя основателя «Рассвета». Что ж, теперь у меня была хотя бы тонкая зацепка. И все это благодаря ангелу, который лежал сейчас в коробке.
Я встал с кресла, накинул куртку, взял коробку и вышел из комнаты.
* * *
В гостиной было пусто. Из кухни доносился голос Михаила, что-то увлечённо доказывающего Насте. По интонации я понял, что спорили они о том, кто должен мыть чашки. Я улыбнулся и пошел на звук голосов.
Настя сидела у стола с кружкой кофе и просматривала бумаги, а Михаил стоял у раковины, и вид у помощника был очень уж измученным.
— Я ненадолго уеду, — сообщил я.
— Куда? — даже не подняв головы, тут же спросила Настя.
— Вернуть одну вещь законному владельцу, — уклончиво ответил я.
Из коробки донёсся тихий, но вполне отчётливый холодок. Но я сделал вид, что ничего не почувствовал.
Настя всё-таки подняла взгляд.
Михаил осторожно поставил вымытую чашку на полотенце, взглянул на меня и робко уточнил:
— Можно с тобой?
— Куда собрался? — тут же живо уточнила девушка. — А посуду кто мыть будет? Ты, между прочим, сам проиграл.
Парень вздохнул и почти умоляюще взглянул на меня. Но я покачал головой:
— В другой раз.
Настя фыркнула, но улыбнулась. Михаил же вздохнул так, будто я лишил его не поездки и вернулся к раковине. Я же вышел с кухни, пересек гостиную и вышел на крыльцо.
Солнце уже начало клониться к крышам. Петербург к вечеру становился мягче: острые линии домов сглаживались, стекла в окнах ловили золотистый свет.
Я вызвал такси дождавшись авто, вышел за калитку и сел на переднее сиденье.
— Куда едем? — повернувшись ко мне, деловито уточнил водитель.
Я назвал адрес, водитель кивнул, и авто выехало на дорогу.
Водитель попался разговорчивый. Он увлеченно рассказывал о больших пробках, которые сегодня по всему городу, потом поделился мнением о новых правилах парковки у Синода. Затем перешёл к рассуждениям о том, что раньше город был спокойнее, люди вежливее, а магические фонари горели ярче.
Я вежливо кивал и думал о своем, глядя в окно на проплывающие мимо дома. За окном проплывал вечерний Петербург. Город медленно остывал после тёплого дня. В стеклах домов отражалось низкое солнце, мостовые поблескивали, будто их недавно протёрли влажной тряпкой, а над Невой уже собиралась лёгкая дымка. В такие часы столица умела казаться очень красивой.
Погрузившись в свои размышления, я даже не заметил, как мы добрались до нужного адреса.
— Прибыли.
Голос водителя вырвал меня из раздумий. Я вздрогнул, замотал головой, отгоняя морок, и взглянул в окно.
Сейчас светло-жёлтый фасад приюта казался теплее, чем днём. А крест на крыше ловил свет заходящего солнца. Выглядело это так, будто над домом на мгновение зависла тонкая золотая нить.
— Спасибо, — пробормотал я. Вынул бумажник, отсчитал нужную сумму и передал водителю. А затем открыл дверь и вышел из салона.
Такси развернулось у обочины и укатило прочь, оставив меня перед воротами приюта в наступающих сумерках.
В окнах здания уже горел свет. Где-то за окном второго этажа мелькнула детская фигурка. Из приоткрытых окон доносились приглушенные тонкие детские голоса. Кто-то смеялся, кто-то возмущённо требовал вернуть карандаш, кто-то, судя по всему, громко доказывал, что он вообще ничего не трогал.
Я усмехнулся. Взглянул на коробку, в которой был упакован ангел. И едва слышно произнес:
— Прощайте, Ефросинья. Очень надеюсь, что вы будете оберегать этот приют еще долгие годы. И мне было очень приятно познакомиться с вами. Все-таки первый раз я общался со святой.
— Прощайте, юноша, — послышался в голове голос женщины.
Она немного помолчала, а затем добавила:
— Признаться, вы смогли меня удивить. И как профессионал, и как человек.
— Это хорошо или плохо? — с тихим интересом спросил я.
По тротуару мимо меня прошла пожилая пара. Мужчина в котелке покосился на меня, но тут же сделал вид, что рассматривает фасад соседнего дома. И я усмехнулся, прекрасно понимая, как странно это выглядит со стороны: молодой человек с коробкой в руках беседует словно сам с собой перед старым приютом. Но Петербург умел быть вежливым к чужим странностям.
— Пока не решила, — ответила Ефросинья. — Но склоняюсь к хорошему.
— Благодарю за оптимизм.
— Не обольщайтесь, — строго одернула меня Ефросинья. — Я всё ещё считаю вас слишком любопытным. А любопытство есть грех, молодой человек.
— Мне часто это говорят — усмехнулся я и нажал на кнопку звонка.

----------

Глава 23 Город контрастов

Глава 23 Город контрастов
В здании раздалась короткая приглушенная трель, а через несколько мгновений щелкнул замок, и калитку открыла уже знакомая послушница. Она удивленно взглянула на меня, затем перевела взор на коробку, которую я держал в руках:
— Вы снова к Марии Станиславовне? — уточнила она, и я кивнул:
— Нужно вернуть одну вещь.
Женщина мягко улыбнулась и поспешно посторонилась, пропуская меня:
— Уже? Прошу, проходите.
Я шагнул на территорию и направился вслед за провожатым. Под ногами похрустывал мелкий гравий. У крыльца пахло влажной землёй, выпечкой и чем-то аптечным — может, травяным отваром. И как только я поднялся по ступенькам, от коробки потянуло холодком. Видимо, спрятавшаяся в ангеле Ефросинья тоже почувствовала родные стены.
Послушница тоже, судя по всему, ощутила этот холодок. Поэтому ускорила шаг, потянула на себя тяжелую створку и шагнула в холл.
Внутри приют уже готовился ко сну. По коридору прошла воспитательница с высокой стопкой сложенного белья. Из правого крыла доносились приглушенные детские крики:
— Я первый занял!
— Неправда!
— Правда!
— Тихо, — устало, но без злости сказала какая-то женщина. — Кто сейчас будет спорить, тот завтра будет первым мыть кисточки.
Фраза мигом прервала спор, и дети замолчали. Я невольно улыбнулся. В этом было что-то удивительно живое и упрямое.
Вслед за послушницей я дошел до кабинета матери-настоятельницы. Послушница постучала в створку и, дождавшись приглушенного «войдите», открыла передо мной дверь, приглашая внутрь.
Мария Станиславовна стояла у шкафа, расставляя папки на верхней полке. Едва я вошел, женщина обернулась и удивленно взглянула на меня:
— Не ожидала, что вы вернётесь так скоро.
— Я обещал сделать все как можно быстрее, — ответил я и поставил коробку с ангелом на стол. — Тем более работы оказалось не так много.
— Это редкое качество, — пробормотала настоятельница. — Возвращать взятое раньше срока.
Она взглянула на стоявшую на столе коробку и уточнила:
— Как она?
— Трещины залиты, эмаль закреплена, — отчитался я. — Полную реставрацию я не проводил, но разрушение остановил.
Женщина открыла коробку и заглянула внутрь. Фарфоровый ангел спокойно лежал, сложив ладони. В свете настольной лампы белый фарфор казался почти молочным, крылья были словно чуть теплее, чем раньше, а лицо казалось не таким усталым.
Мария Станиславовна осторожно взяла фигурку за корпус и поднесла к свету. Некоторое время молча рассматривала ее, а затем едва слышно произнесла:
— Она изменилась.
— Просто стала прежней, — возразил я. — Как ее задумывал мастер.
Мария Станиславовна ничего не ответила. Просто поставила ангела на прежнее место, возле края стола. На мгновение лампадка у иконы дрогнула, хотя сквозняка в комнате не было. Слабый огонёк вытянулся вверх тонкой золотой ниткой и снова успокоился.
— Дома всё-таки лучше, — послышался в голове тихий шепоток Ефросиньи.
— Сколько я вам должна?
Голос Марии Станиславовны вырвал меня из раздумий, и я покачал головой:
— Нисколько.
— Алексей Петрович…
— Я же говорил: осмотр будет бесплатным, — мягко перебил ее я.
— Это уже не осмотр.
— Работа не заняла у меня много времени. И была очень интересной. Так что считайте это благотворительной акцией.
Это подействовало. Женщина тепло взглянула на меня и покачала головой:
— Реставратор-благотворитель, — пробормотала она. — Так вы денег не заработаете.
Я пожал плечами:
— Мы служим в одной организации. И нам нужно помогать друг другу.
Настоятельница снова посмотрела на ангела. Провела пальцем рядом с основанием, но не коснулась, словно боялась нарушить какое-то хрупкое равновесие.
— Странно, — тихо произнесла она.
— Что именно? — удивился я.
— Она всегда стояла здесь. И я привыкла видеть ее на этом столе каждый день. При прежней заведующей, при предыдущей. Её перекладывали с места на место, убирали во время ремонта, снова возвращали на прежнее место. И вроде бы вещь как вещь. Старая, красивая. А сейчас смотрю на нее и понимаю, что всё это время она ветшала у меня на глазах, а я этого даже не замечала.
— С вещами часто так бывает, — сказал я. — Пока они на месте, кажется, что с ними всё в порядке. Мы замечаем беду, только когда она начинает идти трещинами, или откалывается эмаль.
За дверью послышались быстрые шаги, потом тихий детский смех, который тут же оборвался после строгого женского «куда?», и сменился на быстрый топот резвых ног.
— У вас тут тепло, — сказал я, сам не ожидая от себя этих слов.
Мария Станиславовна посмотрела на меня чуть мягче.
— Стараемся. Дети не виноваты, что жизнь у них началась сложно. И мы очень стараемся сделать так, чтобы они чувствовали себя здесь… как дома.
— У вас получается, — оценил я и женщина вздохнула:
— Не всегда. Но мы очень стараемся. Хотите чаю? — неожиданно спросила она. — У нас сейчас как раз вечернее чаепитие после отбоя. Старая традиция. Ничего особенного, конечно, чай да сухари…
Предложение было сделано не из светской вежливости, а простым, человеческим. И отказаться от него оказалось сложнее, чем я ожидал.
Но дома меня ждала Татьяна Петровна. И вопрос, который висел между нами с того самого момента, как я нашёл свидетельство о рождении.
— Спасибо, не в этот раз. Мне ещё нужно успеть по одному делу.
— Жандармскому? — уточнила Мария Станиславовна.
— Скорее личному.
Она не стала расспрашивать. Просто произнесла:
— Тогда не смею вас задерживать.
— Если с фигуркой снова что-то случится, позвоните. Я всегда готов помочь.
— Непременно, — сказала она. — Хотя, надеюсь, повода не будет.
— Я тоже.
Мария Станиславовна вышла из-за стола и проводила меня до двери. На пороге остановилась, оглянулась на ангела и неожиданно осенила себя защитным знаком Творца. Движение было быстрым, почти незаметным, но очень искренним.
Из фигурки потянуло тихим, ровным холодком. Я улыбнулся, потому что почувствовал: так Ефросинья со мной прощалась. И вышел в коридор.
Послушница проводила меня до выхода. И за время, пока мы шли, я заметил, что дети уже почти угомонились. Из одной комнаты доносилось тихое чтение. Женский голос ровно чеканил фразы какой-то знакомой сказки.
У окна возле выхода я задержался. Вечер стал ощутимо гуще. Во дворе уже горел фонарь, и его свет ложился на гравий мягкими жёлтыми пятнами. Старые стены приюта казались не мрачными, а скорее усталыми.
— Всего доброго, — сказала послушница.
— И вам, — ответил я и вышел на крыльцо. Спустился по ступеням, прошёл по дорожке к калитке и, уже взявшись за ручку, невольно оглянулся.
В одном из окон второго этажа мелькнула детская фигурка. Потом рядом появилась вторая. Кто-то прижался лбом к стеклу и помахал мне ручкой. Я улыбнулся и поднял ладонь в ответ. И крохотные силуэты тут же исчезли, будто их и не было вовсе.
— Ну что ж, — пробормотал я. — Ангел на месте.
Вышел за ворота приюта, аккуратно прикрыв за собой калитку. Замок негромко щелкнул за спиной. Коснулся кармана пиджака, и ладонь нащупала еще один предмет, который давно следовало вернуть. Взглянул на часы и поморщился: вряд ли меня пустят. Но и откладывать на завтра мне не хотелось.
Я достал из кармана телефон, нашёл в списке контактов знакомый номер и нажал вызов. Трубку взяли почти сразу:
— Слушаю, реставратор, — послышался в динамике голос приятеля. — Что-то случилось?
Я отошёл от калитки на пару шагов и остановился у чугунной ограды. Вечерний воздух уже веял прохладой после теплого дня, фонари зажигались один за другим, и Петербург постепенно переходил из дневной суеты в своё любимое состояние: загадочное, сырое и немного театральное.
— Ничего, — ответил я. — Просто…
Замялся, подбирая слова, а затем произнес:
— Ты можешь устроить мне встречу с Мещерским?
В динамике стало тихо:
— Сейчас? — уточнил Николай после паузы.
— Сейчас, — устало ответил я.
В трубке что-то зашуршало, словно Николай прикрыл микрофон ладонью и кому-то коротко ответил. Потом снова вернулся ко мне.
— Ты время видел?
— Видел, — ответил я. — Но мне срочно надо.
— Зачем?
Я посмотрел на закрытую калитку, за которой уже почти полностью растворилось в мягком жёлтом свете фонаря старое здание.
— Считай это моим капризом, — ответил я. — Или наитием. Но чувствую, что лучше это сделать сейчас.
— Могу попробовать, — нехотя ответил приятель. — Но сразу говорю, что ничего не обещаю. Жди.
Он завершил вызов, я же сел на лавочку, ожидая ответа. Ещё раз оглянулся на приют.
Свет в окнах постепенно гас, и дом словно засыпал. Только окна кабинета Марии Станиславовны, еще горели ровными, тёплыми квадратами. И мне почему-то стало спокойнее от мысли, что фарфоровый ангел снова стоит на своём месте.
Телефон завибрировал минут через пять. Я взглянул на экран, на котором высвечивался знакомый номер. Нажал на кнопку приема вызова.
— Слушаю.
— Это было сложно, но у меня получилось, — послышался в динамике голос Николая. — Но с одним условием: при встрече ты обязательно мне расскажешь, зачем тебе потребовался Мещерский, да еще и на ночь глядя:
— Обязательно, — улыбнулся я. — Спасибо.
— Обращайся, — буркнул Николай и завершил вызов. Я вызвал такси и, пока ждал машину, прошёлся вдоль ограды. Где-то далеко, за домами, звякнул трамвай. Подумал о том, как отнесется Мещерский к моему визиту? Все-таки именно благодаря мне он попал под наблюдение. С другой стороны, я ехал, чтобы отдать ему вещь, которую он так искал. Можно сказать, делал первый шаг к примирению.
Подъехавшая к тротуару машина вырвала меня из раздумий.
Я сел на заднее сиденье, продиктовал адрес и устроился поудобнее. Авто мягко тронулось с места, выезжая на дорогу. Мы проехали по тихим улицам Васильевского острова. В окнах домов горел свет, в квартирах за занавесками мелькали силуэты людей: кто-то накрывал на стол, кто-то пришел с работы и собирался сесть с семьей за стол, кто-то читал газету или смотрел телевизор, кто-то, ругал ребёнка за несделанные уроки. В этом всем было что-то теплое, почти домашнее.
Я откинулся на спинку сиденья и взглянул в боковое зеркало на приют, который медленно скрывался за фасадами других домов и словно прощался гаснущими окнами. В кабинете настоятельницы тоже воцарилась темнота, но она была неплотной, ведь там стояла фигурка ангела. Обновленная и на своем законном месте.
* * *
Авто попетляло по улочкам и остановилось у нужного мне адреса. Водитель заглушил двигатель и повернулся ко мне:
— Работаете здесь? — уточнил он, скорее из интереса.
Хотел было пошутить, что нахожусь под наблюдением, но решил не пугать человека и просто кивнул. Достал из кармана бумажник, отсчитал нужную сумму и протянул ему.
— Вот, держите. Спасибо.
Открыл дверь и вышел из салона. На некоторое время задержался у высокой каменной ограды, которая тянулась вдоль улицы, скрывая внутренний двор. За ней виднелся длинный корпус из красного кирпича с белыми вставками по углам и узкими высокими окнами. На фасаде над центральным входом тускло светилась вывеска: «Императорская лечебница душевного покоя имени святого Луки».
И вдруг почувствовал, что вечер здесь казался другим. Странно приглушённым. Даже машины проезжали реже, и звук их моторов быстро растворялся между кирпичных стен.
Я подошёл к металлической калитке, выкрашенной в тёмно-зелёный цвет. Краска местами облупилась, но в целом было заметно, что за ней следили. На створке висела аккуратная табличка с надписью: «Вход для посетителей». Ниже под прозрачным колпачком была закреплена кнопка звонка. И я нажал на нее.
Взглянул сквозь прутья калитки, осматривая двор.
Некоторое время за забором было тихо. Потом в будке охраны поднялась тень. В окошке появилось лицо мужчины лет пятидесяти. Он взглянул на меня, затем вышел из будки и подошел к калитке. Строго уточнил:
— К кому?
— К Мещерскому, — ответил я. — Меня зовут Алексей Петрович Орлов. Меня должны ожидать.
Он посмотрел на меня внимательнее. Строго уточнил:
— Документы есть?
Я кивнул, вынул из кармана паспорт и протянул его через узкую щель. Охранник взял его двумя пальцами, внимательно изучил.
— Жандармерия, значит, — произнёс он, наконец, рассматривая документ.
— Что? — не понял я.
— За вас договаривался кто-то из жандармерии, — продолжил страж. — Сказал, что срочный допрос.
— Я консультант… — начал было я, и охранник усмехнулся:
— У нас тут все консультанты. Один вчера консультировал санитаров, как правильно разговаривать с Наполеоном. Второй позавчера объяснял, что никакой он не пациент, а проверяющий из Синода, только без бумаг, потому что бумаги у него украли бесы.
— Надеюсь, моё удостоверение выглядит убедительнее, — пробормотал я.
— Пока да.
Он вернул документ и открыл калитку.
— Проходите, мастер-консультант, — произнес мужчина и начал передавать что-то по рации.
— Спасибо, — поблагодарил я и шагнул на территорию.
Невольно взглянул на здание клиники. В нескольких окнах второго этажа все еще горел свет. На третьем этаже кто-то стоял неподвижно, почти вплотную к стеклу, словно пристально рассматривая меня. Еще один силуэт виднелся в окне другого крыла. Он мелко подергивался, голова была склонена на один бок. Лица я не видел, только силуэты. Такие разные, но оба по-особенному тревожные. И мне стало очень неуютно. Будто я вторгался на территорию, где мне были не рады. Где никому были не рады.
Я поежился и замотал головой, отгоняя навязчивые мысли. И зашагал по дорожке к дверям клиники. Я очень хотел наконец завершить дело, которое нужно было доделать намного раньше. А я затянул. Но лучше поздно, чем никогда.
Надеюсь, Мещерский простит меня, за то, что оказался здесь по моей вине и обрадуется, что получит то, ради чего тогда разыскал меня.
С этими мыслями я поднялся по ступенькам и потянул на себя тяжелую дверь.
Внутри меня встретила женщина в светло-бежевой форме: рубашке с рукавом и брюках. Волосы были аккуратно собраны, на голове красовалась шапочка, какие обычно носит медперсонал.
— Пройдемте, — хмуро произнесла она, даже не поздоровавшись, и я вдвойне ощутил, насколько это место негостеприимно.
Молча кивнул и проследовал за женщиной. Что написано на бейджике рассмотреть не успел, да оно и не требовалось. Общаться со мной она не планировала, а я не настаивал. Шел по коридору в полуметре от нее и разглядывал таблички на дверях.
Возле двери с надписью «комната для гостей» она остановилась.
— Пациент ожидает. У вас десять минут. После ему нужно будет принимать лекарства и ложиться спать.
Я улыбнулся:
— Спасибо. Мы уложимся в это время.
Она ничего не ответила, села на скамью, стоявшую вдоль стены, вынула книгу карманного формата, раскрыла на странице, у которой был подогнут уголок, и принялась читать.
Я вошел в просторную комнату, где по разным углам стояло несколько столов со стульями. За одним из них ссутулившись сидел Мещерский. Он разглядывал ногти на руках и что-то бормотал.
Не было понятно, он бредит или что-то напевает.
Когда зверь позади меня закрылась, он повернул взгляд в мою сторону. Я сразу понял — узнал.
Взгляд стал цепким, острым. Лицо изменилось. Будто бы он испытал легкий шок. Тут же поднялся. Сделал неуверенный шаг ко мне.
Я же просто застыл, не зная, что делать.
— Вы… — произнес он и поднял руку, указывая на меня. — Вы…
Бросится? Нападет? И что с этим делать?
Я торопливо начал искать в кармане медальон, чтобы пресечь вспышку агрессии, если до этого дойдет. Мещерский заметил мою суетливость, тут же замотал головой и ускорился приближаясь.
— Вы! — сказал он, расплываясь в улыбке, и мне стало еще страшнее, чем было. — Алексей Орлов!
Он и имя мое помнил. Вот уж сюрприз.
Через мгновение он уже был возле меня, а я все никак не мог вытащить крохотную вещицу из кармана, потому что цепочка за что-то зацепилась и не хотела поддаваться.
— Павел Аркадьевич, — начал я, но крепкие руки уже коснулись моих плеч. Он обхватил меня и встряхнул, как мальчишку.
— Алексей Орлов! Благодетель вы мой! Как же я рад вас видеть! — произнес он без доли иронии и крепко обнял меня.
Такого поворота событий я никак не ожидал.

----------

Глава 24 Без лишних голосов

Глава 24 Без лишних голосов
Я всё ещё не до конца верил в происходящее, когда Мещерский выпустил меня из объятий. Парень же отступил на шаг и, кажется, только теперь заметил, что чуть не сломал мне предплечья своим ярким энтузиазмом. Он смущённо кашлянул, провёл ладонью по волосам и, будто спохватившись, сделал ещё один шаг назад, чтобы не нависать надо мной.
Он был довольно крупным мужчиной, и даже, кажется, окреп и набрал вес, что даже на щеках появился некоторый румянец.
— Простите, — виновато произнес он. — Давайте присядем?
Он указал на кресла у стола и я кивнул, осматриваясь. Комната для гостей была просторной, но слишком уж безликой для места, где людям разрешали встречаться с родными и знакомыми. Даже растения и книги на полках не добавляли жизни. Окно с тяжёлыми решётками и мышиного цвета шторами тоже не добавляли уюта. Однако при всей этой пустоте и безжизненности Мещерский выглядел ярким живым пятном, придававшим помещению хоть какой-то светлой энергии.
Он сел на стул, на котором ожидал меня, положил руки на стол, не касаясь локтями столешницы, и пристально уставился на меня с легкой улыбкой.
Мне все еще было не по себе. И из-за тех причин, которые мучили меня раньше, и из-за того, что я шел к человеку, который должен был меня, мягко говоря, недолюбливать, а на деле — кинулся обниматься.
— Рад вас видеть, Павел Аркадьевич, — начал я.
— Ой, как же я рад! — перебил меня он и расплылся в улыбке.
Я нахмурился: передо мной будто сидел совсем другой человек. Тот взъерошенный, беспокойный и почти сломанный человек канул в лету.
Держался он не просто спокойнее, не просто собраннее, с него словно сняли всю ту внутреннюю дрожь, с которой он пришел в нашу первую встречу. В тот раз он был каким-то дерганным и суетливым. Теперь же Павел Мещерский был полон спокойствия, даже какой-то уверенности и внутренней гармонии. Плечи выпрямились, взгляд стал яснее, а движения точнее и мягче. И на лице отразилась тихая твердая собранность, какая бывает у человека, который наконец пришел в себя после очень долгой и тяжелой болезни.
— Вы и правда пришли, — сказал он уже гораздо тише, взяв наконец эмоции под контроль.
— Скорее всего, вы не ожидали видеть меня так скоро, — ответил я, понемногу приходя в себя и наконец перестав крутить каменный браслет с крестиком, который часто помогал мне сосредоточиться в стрессовых ситуациях.
Мещерский опять улыбнулся, и улыбка оказалась удивительно открытой и доброй. Не той, что пытается понравиться, а настоящей. Растерянной и благодарной.
— Если честно, не ожидал уже и вообще увидеть кого-то из знакомых, — ответил он. — Но вы… вы спасли мне жизнь, Алексей Петрович. И, кажется, не только в том смысле, в каком обычно говорят подобные вещи.
Я нахмурился, не совсем понимая, к чему он клонит.
— О чем вы?..
Он подался вперед, нависая над столом. Я скопировал его движение, пытаясь тем самым проявить то же дружелюбие, которое получил от него.
— После того дела, — начал он, понижая голос, хотя в комнате и без того было тихо, — после всего шума, скандала в газетах, проверок и вашей… скажем так, рекомендации и характеристики в отношении меня, — он произнес это заговорщически, — ко мне стали приезжать лучшие лекари. Не те, которых обычно зовут в такие заведения для формальности, а настоящие специалисты.
С этими словами, Павел поднял к потолку указательный палец. И продолжил:
— Сначала из столицы, потом ещё двое из соседних государств. И, что удивительно, каждый считал своим долгом мне помочь. Не без личной выгоды, само собой. Скорее всего, для создания репутации и попадания в газеты, но все равно. Я безмерно благодарен и им, и вам.
Он на секунду опустил глаза на свои руки, будто запал иссяк, и ему требуется время подышать и набраться сил для дальнейшей беседы.
— Они пересмотрели всё: лекарства, режим, обстановку, и даже то, как со мной общаются окружающие, как идут дела со вступлением в наследство. Я ведь единственный продолжатель рода. И, знаете… после их вмешательства мне стало легче. Значительно легче. Голова прояснилась. Будто бы открылось второе дыхание. И жажда жизни.
Я внимательно слушал. И как только Павел закончил, осторожно уточнил:
— Голоса тоже ушли?
Мещерский кивнул, и в его движении не было ни порывистости, ни тревожного дерганья.
— Ушли, — сказал он просто. — Не сразу, конечно. Сперва стали заметно тише, будто через вату, потом и вовсе… — он замолчал на секунду, подбирая слова, — потом как будто кто-то выключил рубильник. А потом исчез и фоновый шум. Тот самый скверный, бесконечный шум, не дающий высыпаться или трезво подумать.
Я молча смотрел на него, чувствуя, как внутри у меня медленно расправляется что-то сжатое. Тяжёлое, скомканное, замешанное на чувстве вины. Оно расправилось и преобразилось в неожиданное и очень приятное облегчение.
— Мысли пришли в порядок, — продолжил он увереннее. — И знаете, что самое странное? Я впервые за долгое время могу спокойно спать. И размышлять обо всем. О семье, о маме, о тетках. Не обо всех сразу, а как нормальный человек. Без той мешанины и каши, которой была наполнена моя голова. Многое проясняется, и словно само собой раскладывается по полочкам.
Он коротко усмехнулся, но в этой усмешке уже не было прежнего надрыва.
— Почти не осталось проблем с ментальным здоровьем, как выразился один из лекарей. Сказал, что психика ещё расшатана, но это уже катастрофично для личности. Нервная система, конечно, еще долго будет приходить в себя. Таблетки придётся пить постоянно. И, честно говоря, меня это совсем не пугает. Это мелочи, если сравнивать с тем, что было. Лекарства будут мне по карману, приемы у хороших лекарей — тоже. Вступлю в наследство уже без опекунов, потому что прошел почти все проверки. Осталось несколько формальностей и готово.
Я чуть подался вперёд.
— Я так рад, что вам стало лучше. Вы можете мне не верить, но я переживал. Мне было стыдно, что вызвал жандармов. Но иначе поступить я не мог.
Павел кивнул:
— Понимаю. И ни в коем случае ни в чем вас не виню. Я был не совсем вменяем, — подтвердил он, и в его голосе я услышал понимание. — Вы все правильно сделали. И все вышло исключительно мне на пользу.
Я снова взглянул на Мещерского. Он был спокоен. Его пальцы лежали на столе спокойно, не перебирая край манжеты или теребя пуговицу. В общем, не выдавая нервного напряжения. И я заметил, что он изменился не только внутренне, но и внешне. Черты лица прорезались, являя благородно очерченный подбородок. Скулы и щеки подтянулись, тон лица выровнялся. Да и глаза были совсем другими. Не по форме — по содержанию. В них проступали глубина и понимание. Осознание произошедшего.
Я не сразу нашёлся, что сказать, погруженный в эти открытия.
— Это… очень хорошо, Павел Аркадьевич, — произнёс я наконец. — Правда хорошо. Творец благословил вас. Провел сложным путем, но все-таки вывел к Свету.
Он посмотрел на меня с таким выражением, словно ждал чего угодно, но не этой простой, спокойной радости и откровенности.
— Он благословил и вас, — наконец произнес он. — Кстати, я хотел написать вам раньше, — признался он. — Но мне сказали, что у вас много дел и не стоит вас тревожить. Да и сам я… знаете, стеснялся, что ли. А теперь думаю, что зря. Стоило написать благодарственное письмо.
— Вы не должны благодарить меня за то, что к вам начали нормально относиться. Вы давно этого заслуживали, просто не везло. А моей заслуги в этом нет. Так совпало, и я рад, что стал частью этой истории.
— Должен, — спокойно возразил он. — Потому что именно вы первый отнеслись ко мне как к человеку, выслушали. Хоть потом и вызвали жандармов. Вы как будто запустили эту цепь. Не знаю, как объяснить, но я это чувствую. Я ведь тоже одаренный. Хоть и не умею владеть своим даром. Не мог совладать с ним из-за ментальных проблем, но теперь они в прошлом. И мой дар говорить, что вы стали спусковым крючком.
В комнате снова повисла тишина. Не тяжёлая, а спокойная, даже благоговейная. Из коридора доносились редкие шаги, за стеной кто-то тихо разговаривал, и где-то далеко, вероятно в конце коридора, хлопнула дверь. Клиника жила своей тихой ночной жизнью. Но здесь, в этой комнате, время будто ненадолго остановилось.
Я смотрел на Мещерского и улыбался, не скрывая этого. И радость у меня вышла почти мальчишеской, неожиданно искренней.
— Есть кое-что, за что вы правда можете сказать мне спасибо. Оно вас точно обрадует, — я наконец вспомнил, зачем пришел.
Он склонил голову набок, на секунду нахмурился, сверял меня взглядом.
— Сейчас… — я начал нащупывать в кармане нужную вещицу. — Сберег и доставил. Хотя должен было сделать это раньше. Уж простите, что затянул. У меня было очень много дел.
С этими словами, я достал медальон, протянул к нему руку и раскрыл ладонь. В освещение от лампы дневного света знакомый медальон блеснул камешками и отполированными гранями металла.
Мещерский сразу изменился в лице. Не резко, не испуганно — скорее сосредоточенно и очень серьёзно, как человек, который увидел вещь, слишком долго жившую в его памяти, но уже отчаявшийся ее найти.
— Это… — начал он и замолчал.
— Помню, что вы очень хотели его найти, — продолжил я. — Что эта вещица очень дорога вам.
Павел Аркадьевич медленно протянул руку, будто боялся спугнуть момент или что все это окажется наваждением. Пальцы его едва заметно коснулись металла с почтительной осторожностью. Он опустил взгляд, и я увидел, как в его взгляде на секунду мелькнуло что-то очень далёкое — не безумие и не тревога. Скорее вереница воспоминаний и смешанных чувств.
— Я думал, что больше его не увижу, — тихо признался он. — Я долго его искал. И уже почти не верил…
Он не стал сразу открывать медальон. Просто держал его в ладонях какое-то время, сжав так бережно, словно он был невероятно хрупким.
— Надеюсь, я не расстроил вас… — произнес я осторожно.
Он выздоравливал, но психика была еще слишком подвижной и неокрепшей. Сильные впечатления могли сломать хрупкие мостики, которые были выстроены к его ментальному здоровью. Я на мгновение засомневался в своем решении прийти сегодня к нему. Возможное, это стоило сделать позже, когда его уже выпишут.
Мещерский поднял на меня взгляд. Отчасти тяжелый, отчасти глубокий, но точно полный благодарности.
— Ни в коем случае, — уверенно произнес он. — Это то, что укрепит мою веру в замысел Творца. Этот медальон сейчас станет мне опорой. Не даст мне забыть о всем хорошем, что было в моей непростой жизни.
Он на секунду умолк, словно решая, стоит ли продолжать откровенничать. И всё же заговорил:
— Я много лет был не в себе. Почти всю сознательную жизнь. Мне было то лучше, то хуже… Вы это и сами понимаете. Такие люди нестабильны. Но в чем я всегда был уверен, так это в том, что если найду эту вещь, то всё встанет на свои места. И голоса прекратятся. И шум. И… всё остальное, что тревожит. Так вышло, что я обрел себя раньше, чем этот медальон. Но именно он сейчас поможет мне окрепнуть.
Я слушал молча, не перебивая. Он сжал медальон сильнее и добавил, уже тише:
— Сейчас, когда голоса ушли, я понимаю, насколько был безрассуден, явившись к вам. Насколько было опасно бродить по городу и общаться с сомнительными людьми.
— Но это не просто медальон, — произнёс Мещерский. — В нем единственное сохранившееся фото моей мамы.
Он поднял глаза на меня, затем раскрыл вещицу.
— И вам удалось найти его и вернуть мне, — продолжил он. — Когда я вступлю в наследство, то обязательно отблагодарю вас.
— Это излишне, — поспешно заверил его я. — Просто можете ко мне обратиться, если что-то из доставшихся вам вещей потребует реставрации. Мне не нужны вознаграждения, но я с радостью возьмусь за работу, чтобы развивать мастерскую. Может быть, даже найму персонал, который смогу обучать. Сейчас у меня в штате только один подмастерье, да и то почти без оплаты. А я был бы не против найти еще сотрудников.
— Знаете, Алексей Петрович… Вы все-таки удивительный человек, — произнес Мещерский, закрывая медальон и вешая его на шею. — И мы с вами обязательно еще встретимся.
Я уже собирался ответить, что тоже так думаю, но в этот момент в дверь коротко постучали. Негромко, но достаточно твёрдо, чтобы вырвать нас из уютной беседы в реальность этого достаточно холодного и мрачного заведения.
Через мгновение дверь открылась и в проёме появилась та самая женщина, которая провожала меня сюда по коридору. Лицо у неё было всё таким же строгим с нотками усталой, почти привычной отрешенности, к которой привыкаешь, работая с тяжело больными людьми.
— Простите, что прерываю, — сухо произнесла она, глянув сперва на меня, потом на Мещерского. — Павел Аркадьевич, время почти вышло. Вам скоро нужно принимать лекарства и отдыхать.
Мещерский кивнул с пониманием и легкой грустью, зная, что это естественная часть его новой выверенной до мелочей жизни.
— Да, конечно, — ответил он. Потом посмотрел на меня и чуть улыбнулся. — Видите? Теперь лекарства и самодисциплина стали частью меня.
— И это правильно, — заметил я. — По вам видно, что все это пошло вам исключительно во благо.
Мещерский кивнул, а потом вдруг встал и протянул мне руку. Я пожал её, почувствовав крепкое, рукопожатие. В его движениях не было тревоги, дрожи или отчаянного усилия держать внимание и фокус на собеседнике. Теперь чувствовались лишь сила и сдержанность. И симпатия, основанная на благодарности.
Но на секунду он все же замялся и едва заметно дернул рукой, будто не зная, куда ее деть. Потом неловко спросил:
— Можно мне… Можно я?..
Я поначалу не понял, и лишь через пару секунд сообразил, что он имеет в виду, и кивнул:
— Конечно.
И Павел Аркадьевич обнял меня ещё раз. Но уже без суматошности и того порывистого напора, что был в начале. В этот раз это вышло коротко, осторожно, по-мужски неловко, но очень тепло. Так обнимают не просто знакомого, а дальнего родственника, которому действительно рад и которого не хочется отпускать слишком быстро.
— Спасибо вам, Алексей Петрович, — тихо сказал он мне почти в плечо. — За всё.
— Берегите себя, Павел Аркадьевич, — так же негромко ответил я.
Он отступил на шаг, и на его лице снова появилась спокойная, ясная улыбка, которая делала его совсем другим человеком.
Я кивнул ему, затем женщине у двери, и вышел в коридор.
* * *
Дверь клиники за моей спиной мягко закрылась, и я оказался в ночной темноте. Двор почти не освещался фонарями, лишь будка сторожа на входе тускло поблескивала благодаря горевшей в окне небольшой лампе, рядом с которой был виден силуэт читавшего газету охранника.
Я зябко поежился. Ночной воздух оказался прохладнее, чем я ожидал. После душных коридоров и стерильного запаха клиники он ощущался почти ледяным. Я направился к выходу. На секунду остановился у ворот, глубоко вздохнул и направился на редкий свет фонарей к остановке, на которой можно было дождаться такси.
Клиника осталась за моей спиной. Здесь, в отдалении от суеты центра города, было куда тише. Влажный асфальт поблёскивал в свете фонарей, ветер шевелил листву, мимо проехала машина, и звук её мотора быстро утонул между домами. Я вынул из кармана телефон, собираясь вызвать такси, когда экран ожил от нового сообщения.
Оно было от Николая. Я открыл эсэмэс почти сразу.
«Завтра в 11 встречаемся в центре. Адрес скину. Есть новости по Рассвету».
Я замер на секунду, потом медленно выдохнул.
Вот и нашлась ещё одна ниточка. Новая зацепка, которая поможет докопаться до истины.
Я убрал телефон в карман, поднял взгляд на тёмный фасад лечебницы и радостно подумал, что завтра будет насыщенный и интересный день.

----------

Глава 25 Обещание

Глава 25 Обещание
В ожидании заказанного к лечебнице авто я прошёлся по дорожке, стараясь не наступать в лужи, в которых отражались бледные пятна от света фонарей. Вдалеке проехала машина, и звук её двигателя быстро утонул между жилыми домами.
На дороге показался свет фар, а через несколько мгновений из-за поворота вынырнула машина, которая медленно приблизилась и притормозила у ворот. Это был обычный тёмный седан, немного потрёпанный от пережитого. Лобовое стекло было в мелких каплях дождя, и дворники лениво смахивали влагу в стороны.
Я сверил номер в эсэмэс, убедившись, что прибыли именно за мной, открыл заднюю дверь и сел в салон.
Внутри пахло кофе, к которому примешивался едва заметный запах табака. На зеркале болтались деревянные чётки с маленьким металлическим крестиком и веревочной кисточкой. На приборной панели лежала пачка мятных леденцов.
Сидевший за рулем посмотрел на меня в зеркало заднего вида и приветливо улыбнулся:
— Доброй ночи.
Мужчина выглядел лет на пятьдесят. Крепкий, с густыми усами на усталом, но добродушном лице. На голове у него красовалась вязаная шапка, хотя в салоне было довольно тепло.
— Доброй, — ответил я и назвал адрес.
— Знаю этот район, — кивнул он. — Быстро доедем. Если мосты не вздумают пошалить.
— Они часто шалят? — полюбопытствовал я.
— В Петербурге, молодой человек, всё время от времени пошаливает. Одержимость она не только людей затрагивает.
Машина мягко тронулась с места. Фары выхватили из темноты мокрую дорогу, кромку тротуара, железную ограду клиники, а потом мы выехали на более широкую улицу.
Я невольно улыбнулся, представив себе отряд ОКО, который изгоняет демона не из куклы, зеркала или старинной картины, а из огромного моста.
— И часто демоны завладевают подобными механизмами?
— Бывало и такое, — ответил водитель. — Хотя я только пару раз такое припомню. ОКО и СКДН видимо на мосты особые защитные плетения накладывают. Да и присматривают за ними усиленно. Мало ли, вдруг автобус с туристами сорвется? Или, не дай Творец, Император поедет по своим делам, а демон в мост вселится, и створки разъедутся? Без Императора нам край. Без Императора в стране будет хаос и разруха.
— И то верно, — согласился я. Откинулся на спинку диванчика, и взглянул в окно, рассматривая проплывающий за стеклами Петербург. И на некоторое время, в салоне повисло молчание. Город жил своей обычной вечерней жизнью. Люди спешили домой, витрины магазинов отражались в мокром после недавнего дождя асфальте, а редкие прохожие прятались от прохладного ветра за поднятыми воротниками курток.
Водитель снова покосился на меня в зеркало.
— Навещали кого-то?
Я немного помедлил с ответом. В вопросе собеседника не было праздного любопытства. Скорее, обычное человеческое участие.
— Знакомого, — стараясь не вдаваться в подробности, ответил я.
— Дело хорошее, — одобрил водитель. — Больным без гостей тяжело. У меня жена, царствие ей небесное, когда лежала, всегда говорила: лекарства лекарствами, а живой человек рядом иногда сильнее помогает.
— Полностью с вами согласен, — ответил я.
— А ваш знакомый как? Идет на поправку? Что лекари говорят?
Я посмотрел в боковое окно, за которым проплывали редкие фонари, мокрые деревья и тёмные витрины.
— Надеюсь, — произнес я после паузы. — Во всяком случае, ему стало намного лучше.
— Значит, поправится, — уверенно заключил водитель. — Если человеку лучше стало, дальше главное — не мешать. И чтобы рядом были те, кто его за человека считает. А то у нас как бывает? Заболел и всё, сразу списали. Особенно когда родич в такие вот места попадает. У многих в семьях болели, кто головой, кто душой. Только про это меньше говорят. Потому что стыдятся. Вроде как клеймо на семью на всю жизнь. А зря. Всякое с человеком может произойти. Нервный срыв от потери близких, или еще чего. Как по мне, так одержимости надо бояться куда сильнее.
— Это еще почему? — не понял я.
— Это значит, что человек малодушный, — просто ответил водитель. — Вот погань к нему всякая и пристала.
Я не ответил. Водитель тоже некоторое время молчал. Машина катилась по пустым улицам, шины мягко шуршали по влажному асфальту. Впереди мигнул светофор, сменив цвет с красного на зелёный, и водитель прибавил газ, чтобы мы проехали перекресток без остановки.
— Вы, небось, из духовных? — вдруг спросил он.
— С чего вы взяли? — удивился я.
— Да крест у вас на браслете, — просто ответил водитель. — И адрес… там же синодальное место какое-то, нет? Навигатор так отмечает.
— Мастерская, — поправил я. — Я реставратор.
От этих слов, сидевший за рулем даже оживился:
— Иконы в божеский вид приводите? — уточнил он и покосился на меня в зеркало заднего вида.
— Иконы, мебель, табакерки и другие старинные предметы, которые дороги хозяевам как память.
— Дело благое, — одобрил собеседник кивнув. — У матери дома старинный образ есть, Богородица с младенцем. Потемнел весь, ничего на нем уже почти не разобрать. Он ей еще от бабки достался. Я бы его отреставрировал с удовольствием, да мать говорит, мол, трогать нельзя, грех большой переделывать. А я думаю, что может, грех — это как раз святыню держать в таком виде.
— Все зависит от состояния, — ответил я. — Иногда, и правда, лучше не трогать. А прой обязательно нужно вмешаться. Осторожно укрепить и почистить. Главное — не доверять вещь первому попавшемуся умельцу, который обещает за день сделать ее «как новую».
Водитель фыркнул.
— Это да, — ответил он. — У нас сосед так самовар «обновил». Была старинная вещь, с клеймом. А после работы стал выглядеть как чайник из дешёвой столовой.
— Так тоже бывает, — согласился я.
— Тогда, можно я к вам как-нибудь обращусь с тем образом? — осторожно спросил он. — Не бесплатно, понятное дело.
— Обращайтесь, — сказал я. — Тем более, адрес вы теперь знаете.
Водитель кивнул, остановился на обочине:
— Алексей Петрович, значит? — уточнил он, вынимая из бардачка потрепанный блокнот.
— Да.
— А меня Сергей Ильич зовут, — ответил водитель, переписывая адрес на клеточный лист. — Отзывы о вашей мастерской хорошие. Если я вам образ привезу, вы уж посмотрите по-честному. Если нельзя трогать, так и скажите.
— Обязательно скажу, — пообещал я.
— Вот за это уважаю мастеров. Настоящий специалист не тот, кто всё подряд в работу берет, а тот, кто знает, когда лучше не лезть.
Я усмехнулся.
— Интересная формулировка.
— Так жизнь научила, — важно ответил Сергей Ильич. — Я раньше тоже за всё подряд хватался. А потом понял: чужое дело лучше доверить тому, у кого руки под это самое дело заточены. Иначе выйдет как с самоваром.
Мы негромко рассмеялись. И напряжение, которое держалось во мне после посещения лекарни, понемногу отступило. Разговор с водителем выдался неожиданно тёплым, без лишних вопросов или попыток залезть в душу. Сейчас были просто ночная дорога через мокрый город и человек, который за годы за рулём, похоже, научился понимать пассажиров лучше многих лекарей-душеправов.
Я откинулся на спинку сиденья, вспомнив Мещерского. Признаться, до визита в клинику ожидал увидеть кого угодно, но не того человека, с которым только что разговаривал. От прежнего Павла Аркадьевича почти ничего не осталось. Исчезли нервозность, тревога, постоянное внутреннее напряжение. Даже голос стал другим.
И это очень радовало. Потому что всё это время где-то глубоко внутри меня сидело неприятное чувство вины. Я понимал, что поступил правильно, вызвав жандармов. Но от этого легче не становилось. Может быть, ему тоже нужны были именно такие простые разговоры. Без настороженных взглядов и ожидания очередного срыва. Беседы в которых его будут слушать как обычного человека, а не как проблему.
— О знакомом задумались? — заметив мое состояние, уточнил Сергей Ильич.
— И о нём тоже, — не стал лукавить я.
— Бывает. К вечеру мысли сами в голову лезут. Днём их шумом забивает, а ночью — пожалуйста, слушай весь концерт.
— Очень точное описание, — согласился я.
— Говорю же: слишком я давно на свете живу. Да и в извозе не первый год. Тут хочешь не хочешь, а философом станешь. Особенно когда пассажиры молчат.
Машина свернула на знакомую улицу. И Петербург словно стал менее чужим. А через несколько минут показался забор родного дома.
— Здесь остановите, пожалуйста, — попросил я и Сергей Ильич послушно притормозил у калитки. Обернулся ко мне и произнес:
— Приехали.
Я улыбнулся:
— Спасибо.
Достал из кармана бумажник, расплатился, добавив немного сверху.
— Вот, — протянул купюры водителю, и тот покачал головой:
— Многовато дали, барин.
— Это за философию, — успокоил я Сергея Ильича.
— Тогда принимается, — улыбнулся он и поспешно убрал купюры в карман. — А с образом я вам как-нибудь позвоню.
— Звоните, — ответил я, открыл дверь и вышел из машины.
Ночной воздух снова коснулся лица прохладой, но теперь она уже не казалась такой резкой. Такси мигнуло фарами, развернулось и покатилось прочь. Я же открыл калитку и вошёл во двор.
На мгновение остановился, взглянул на дом, в одном из окон второго этажа едва заметно теплился свет. Невольно улыбнулся, и направился к крыльцу.
* * *
Дом встретил меня тишиной. Где-то едва слышно тикали часы, в коридоре пахло деревом, старой полировкой и чуть-чуть — травяным чаем, который Настя, видимо, заваривала вечером и оставила для меня.
Я прошел в гостиную. В комнате царил полумрак, но включать свет мне отчего-то не хотелось. Усмехнулся: на столе, за которым обычно сидела секретарь, и правда лежала записка.
«Ушла, так тебя и не дождавшись. На кухне заваренный чай, надеюсь, он дождется тебя теплым».
— Вернулись? — раздалось за спиной.
Знакомый голос заставил меня обернуться. Татьяна Петровна сидела на лестнице, чинно поджав лапы. И в свете уличного фонаря ее стеклянные глаза казались почти живыми. Очень внимательными.
— Так и знал, что вы не спите, — произнес я.
Кошка подняла взгляд к потолку и мне показалось, что она вот-вот тяжело вздохнет.:
— Алексей Петрович, я мертвая женщина в теле заводной кошки. Сон в прежнем понимании этого слова для меня теперь, скорее, эстетическая прихоть, чем необходимость.
Она вдруг замялась, а затем взглянула на меня:
— Простите, не сразу поняла вашу шутку. Как прошла встреча?
Я прошёл к креслу, сел и устало вытянул ноги, понимая насколько я вымотался. День тянулся слишком долго. Приют, документы, разговоры, Мещерский, его благодарность, медальон, а теперь ещё и сообщение Николая.
— Хорошо, — сказал я после короткой паузы. — Даже лучше, чем мог надеяться.
Я вкратце пересказал ей визит в приют, и тот след, что удалось найти. Татьяна Петровна слушала не перебивая. Только хвост механической кошки время от времени едва заметно двигался по ступеньке. Лишь когда я закончил, она медленно опустила голову и тихо произнесла:
— Значит, она не была плодом моей фантазии.
— Нет.
— Я иногда очень боялась… — тихо сказала она. — Что сама её придумала. Или перепутала. Или что память, оставшаяся после смерти, сыграла со мной дурную шутку. Знаете, три десятка лет в спячке, заточенной в картине могут поменять очень многое. Например, подменить воспоминания. За такое время сложно отличить, где правда, а где морок, который тебе привиделся, пока я была в стазисе.
Я покачал головой:
— Не сыграла. Иначе вы бы не остались. Если бы в этой истории не осталось ничего, кроме вашей вины, вы бы давно нашли путь дальше. Но вы здесь. Значит, есть незавершенное дело.
Татьяна Петровна посмотрела на меня очень внимательно.
— А если правда окажется хуже, чем незнание? — едва слышно уточнила она после паузы.
Я вздохнул.
— Тогда мы хотя бы будем знать, с чем имеем дело.
— Мы? — удивленно глядя на меня уточнила она, и я кивнул:
— Да.
— Алексей Петрович… — начала было графиня, но я ее перебил:
— Я помогу вам найти дочь, — твердо сказал я. — Или хотя бы узнать, что с ней случилось. Обещаю.
Она долго не отвечала.
За окном проехала машина. Свет фар скользнул по комнате, на секунду высветил стену, кресло, край стола, механическую кошку на подоконнике. И тут же исчез.
— Не разбрасывайтесь обещаниями, юноша, — наконец произнесла графиня. — Очень часто они имеют дурное свойство требовать исполнения.
— Знаю.
— И всё равно обещаете?
— Да.
Она отвернулась к окну, словно пытаясь скрыть слезы.
— Тогда… благодарю вас.
Голос прозвучал так тихо, что я едва его расслышал. И я кивнул:
— Пока не за что, Татьяна Петровна.
Мы поговорили еще несколько минут. Я рассказал ей о визите к Мещерскому.
— Бедный мальчик, — вздохнула графиня, когда я закончил рассказ.— Хорошо, что ему стало лучше.
В её голосе было столько простой человеческой теплоты, что на секунду я даже забыл, что разговариваю с спрятанным в механическом теле призраком.
— Я рад, что вернул ему медальон, — признался я. — Думал, что зря тянул. А оказалось… наверное, как раз вовремя.
— Иногда вещи возвращаются к людям именно тогда, когда те могут их принять, — задумчиво сказала Татьяна Петровна. — Раньше я сочла бы это сентиментальной чепухой. Теперь уже не так уверена.
Я усмехнулся.
— Вы становитесь мягче.
— Не злоупотребляйте этим наблюдением, — тут же ответила кошка, и я улыбнулся:
— Даже не думал. А теперь, пожалуй, я пойду спать. Отчего-то мне кажется, что завтрашний день будет ничуть не легче сегодняшнего.
— Доброй ночи, — произнесла Татьяна Петровна.
— Доброй, — ответил я, поднялся на второй этаж и вошел в комнату. Верхний свет включать не стал, только щёлкнул настольной лампой. И свет, выхватил из темноты стопку книг, блокнот и небольшую коробочку с инструментами, которую я зачем-то поднял сюда из мастерской ещё на прошлой неделе и так и не вернул на место.
На подоконнике лежало несколько фотографий Татьяны Петровны. Видимо, призрачная графиня снова рассматривала их и не стала убирать. Всё-таки лапы у механической кошки были хороши для величественного хождения по дому, но плохо подходили для аккуратной сортировки старых снимков.
Я подошёл ближе и осторожно взял верхнюю карточку, на которой молодая Татьяна Петровна стояла у веранды, придерживая одной рукой шляпку. Рядом с ней стоял её муж, который смотрел не в объектив, а на неё. И в этом взгляде было столько спокойной нежности, что я невольно почувствовал себя лишним свидетелем чужого счастья.
— Найти дочь, — тихо повторил я и аккуратно вернул снимок на подоконник.
Снял пиджак, повесил его на спинку стула, расстегнул ворот рубашки и наконец позволил себе выдохнуть.
Прошел в ванную, где быстро привел себя в порядок, и взглянул на отражение в зеркале. Из стекла на меня глядел молодой человек с усталыми глазами, помятой рубашкой и выражением лица человека, который очень хотел бы заниматься исключительно реставрацией, но почему-то раз за разом оказывался втянут в разное непонятное.
— Я простой реставратор, — напомнил я отражению, которое выглядело так, будто не поверило ни единому слову.
— Предатель, — пробормотал я и выключил воду.
Вернулся в комнату, лег в кровать и проверил телефон. Сообщений ни от кого не было. Я положил аппарат на тумбочку и погасил лампу.
За окном едва слышно шуршали мокрые ветви. Где-то далеко проехала машина, затем всё снова стихло. Я же некоторое время лежал на спине и смотрел в темноту, чувствуя, как тяжелой волной накатывает усталость. Звуки дома постепенно начали отдаляться. И последнее, о чём подумал перед сном, было вовсе не о «Рассвете» или растворившейся в большом городе родственнице Татьяны Петровны. Мысль была о том, что завтра надо обязательно поблагодарить Настю за чай.

----------

Глава 26 Дело закрыто

Глава 26 Дело закрыто
Проснулся я от запаха кофе. Насыщенного, тёплого, с лёгкой горчинкой, который тонкой струйкой тянулся с первого этажа и, кажется, был способен поднять даже мертвого. Я открыл глаза, несколько секунд смотрел в потолок и не желая вставать. Затем сел на кровати, потянулся. Встал, дошел до ванной, где быстро привел себя в порядок. Холодная вода бодрила, легко смывала остатки сна и настраивала на продуктивный день. Довольный собой, я подмигнул отражению в зеркале и вышел из комнаты.
Спустился в гостиную, где уже сидели Настя и Михаил.
Секретарь расположилась за столом в любимой позе: подобрав под себя ноги, в обнимку с ноутбуком, чашкой кофе и стопкой бумаг. Михаил же сидел на диване и смотрел в окно. На коленях лежал блокнот с зарисовками и заметками. Привычку что-то отмечать и сразу записывать он перенял у меня.
— Доброе утро, — начал я.
— Доброе, — не отрываясь от экрана, отозвалась Настя. — На кухне омлет, бутерброды и каша.
— Вы уже позавтракали? — уточнил я.
Девушка покачала головой:
— Решили дождаться тебя.
Я улыбнулся.
— Тогда идемте.
Михаил встал с места и потянул за собой Настю, которая неотрывно смотрела в экран.
— Идем. Остынет все, пока ты со своей железякой обнимаешься.
Секретарь с трудом оторвалась от ноутбука и с удивлением взглянула на помощника:
— Что? — не поняла она.
— Завтрак, — напомнил Михаил.
— А, да…
Девушка поставила технику на стол и встала с кресла. Сделала она это с явной неохотой. Покосилась на лежащие рядом бумаги, но кивнула. Я улыбнулся и направился в сторону кухни.
На столе действительно стояли тарелка с омлетом, несколько бутербродов, кофейник и небольшие миски с кашей, украшенной ягодами голубики. Настя быстро разложила омлет по тарелкам и расставила их перед нами.
— Спасибо.
Я налил в чашку кофе, сделал глоток и принялся за еду.
— Кстати, спасибо за чай, — произнес я, вспомнив последнюю мысль перед сном.
Сидевшая напротив Настя на секунду замерла, потом довольно улыбнулась.
— Дождался тебя тёплым?
— Почти, — уклончиво отозвался я, и девушка кивнула, принимая такой ответ.
Я улыбнулся и сделал еще глоток кофе, чувствуя, как утро становиться похожим на утро. Двор за окном блестел после ночного дождя, ветки кустов тяжело клонились к дорожке, на каменных плитах темнели лужи.
— Какие планы на сегодня? — спросил я, разрезая омлет.
Настя тут же потянулась к блокноту, который принесла с собой. Открыла его и принялась листать страницы:
— Нужно закончить предварительное описание по храму на Большом Сампсониевском, — начала она, сверяясь с записями. — Михаил вчера внёс черновые заметки, но их нужно привести в человеческий вид. От Синода пришло подтверждение по двум новым объектам. Один можно перенести на следующую неделю, а второй лучше осмотреть сегодня или завтра. Там что-то с окладом старинной иконы. Скорее всего, результат неумелой чистки.
— Я считаю, что людей, которые натирают старое серебро содой и жесткой щёткой, нужно отправлять на исправительные работы.
Настя взглянула на него и неожиданно улыбнулась.
— Сурово, но справедливо, — согласилась она.
Я посмотрел на них и отметил, что Михаил и Настя стали общаться без прежнего желания немедленно вцепиться друг другу в глотку из-за любого слова. Не то чтобы дружба восторжествовала окончательно, но перемирие уже выглядело устойчивым и совсем не вымученным.
Раздумья прервал зазвонивший телефон. Звук оказался таким резким и неуместным среди нашего почти семейного завтрака, что все трое одновременно посмотрели на аппарат, лежавший у края стола. Я оторвался от еды, взглянул на экран, на котором высвечивался номер Николая. Настя тоже заметила имя, и я уловил, как секретарь недовольно поджала губы:
— А как же хорошо начинался завтрак, — пробормотала она.
— Судьба храбрецов не любит покоя, — философски произнес я и принял вызов. — Доброе утро.
— Доброе, — послышался в динамике ответ Николая. Голос у товарища был бодрый, но с той особой натянутостью, за которой обычно скрывается неприятная новость. — Ты уже на ногах?
— Да вот сижу, ем. С помощниками общаюсь.
— Тогда отвлекись на минуту. Есть новости.
В душе зашевелилось знакомое холодное чувство тревоги. Я отложил вилку и осторожно произнес:
— Слушаю.
— Ночью произошло ещё одно ограбление.
— Где? — спросил я.
— В особняке купца Шелехова. Он владелец крупной коллекции антиквариата.
— Дай угадаю, — протянул я. — Среди похищенного была вещь, которую делал знакомый нам Померанцев?
— В точку. Ритуальная маска. Шелехов утверждает, что она висела в отдельной витрине.
— Когда тебя ждать? — деловито уточнил я.
— Могу заехать через час, — ответил Николай.
— М-м-м… — неразборчиво промычал я.
— Дядька сказал, что тебе нужно поприсутствовать на допросе, — произнес товарищ.
— Каком допросе? — не понял я.
— Преступников поймали, — произнес он твердо, но как будто без особой радости. — Почти по горячим следам. При обыске у них была найдена маска и часть коллекции ножей, которые украли у….
— Рассказывай. Кто такие? Чем отличились?
— Двое домушников. Мелочь, но не совсем глупая. Проникли в дом ночью, без особого шума, но слегка наследили. И почти сразу попались в ближайшем ломбарде, куда принесли сбывать добычу. Хозяин уже опознал предметы, так что кражу явно совершили они.
— А маска?
— При них ее не было.
— Но они признались? — неуверенно уточнил я.
В динамике послышался тяжелый вздох:
— Вот тут начинается цирк. Они говорят, что тащили всё подряд, что плохо лежало. И готовы подписать всё, что им дадут.
— Очень удобно.
— Ещё как, — мрачно согласился Николай. — Начальство довольно. Преступники задержаны, часть похищенного найдена, дело можно быстро закрывать. И есть что сказать прессе, чтобы восстановить репутацию, после того ущерба, который нанесло дело Одинцова в самом начале.
— А ты?.. — уточнил я. — Недоволен в отличие от начальства?..
— А я хочу понять, почему у нас здесь всё слишком красиво сходится, — ответил Николай. — Особенно учитывая, что маски при них нет. При обыске нашли часть коллекции ножей и другие вещи. Эти придурки утверждают, что успели сбыть её отдельно.
— Кому?
— Вот в этом и веселье. Каким-то людям. Но описать их толком не могут. Зато в остальном все стелят как по написанному. Словно оба очень стараются убедить нас, что вещь была у них, и они её продали.
Я откинулся на спинку стула и потер переносицу.
Сидевшая напротив Настя смотрела на меня уже без всякого недовольства. Теперь в её взгляде читался профессиональный интерес. Михаил же застыл с куском омлета на вилке.
— В общем, Озерский сразу сказал звонить тебе.
— Значит, у него тоже появились сомнения.
— У дядьки сомнения появились ещё раньше, чем кофе остыл, — хмыкнул Николай. — Просто он человек опытный и не любит, когда ему подсовывают готовое решение. Бери да в суд дело отправляй.
— Понимаю.
— Ладно, до встречи.
Он завершил вызов. Я же еще несколько секунд держал телефон в руке, затем медленно положил его на стол и посмотрел на тарелку. Омлет успел немного остыть. А завтрак, который ещё пару минут назад казался почти домашним чудом, неожиданно потерял часть очарования.
— Ну? — первой не выдержала Настя.
— Ночью ограбили коллекционера, — ответил я. — Украли несколько предметов, в том числе ритуальную маску работы Померанцева. Преступников поймали, часть похищенного нашли, но маски при них нет.
Михаил наконец опустил вилку.
— И они говорят, что уже успели её продать, — продолжил я.
— Но не помнят кому? — спросила Настя.
Я взглянул на секретаря и уточнил:
— Ты, случаем, не провидица?
Девушка медленно откинулась на спинку стула и довольно улыбнулась:
— Смотрю много сериалов про жандармерию, — ответила она.
— Странно тогда, что с Николаем не подружились. Он бы тебе столько баек из практики рассказал, — улыбнулся я, но Настя мои слова проигнорировала.
— Похоже, кто-то хочет, чтобы дело закрыли быстро, — протянула она, накручивая прядь волос на палец и задумчиво глядя куда-то вдаль.
— Или чтобы следствие перестало искать маску, — предположил я.
Михаил нахмурился:
— Но если они украли и ножи, и остальные вещи… Может, они действительно просто продали самое странное первым делом? Ну, мало ли. Испугались, что ритуальную вещь сложнее сбыть?
— Могли, — согласился я. — Но тогда они должны помнить, кому продали. Хотя бы примерно. А описать их они не могут. Маска, скорее всего, у них. И вскоре ее найдут…
Я поднялся из-за стола и взял чашку с остывающим кофе.
— Допью и пойду собираться.
— Допьёшь и доешь, — строго поправила Настя.
— Через час приедет Николай… — начал было я, но секретарь безапелляционно меня перебила:
— Значит, у тебя достаточно времени, чтобы справиться с завтраком. Ты все успеешь.
Я открыл было рот, чтобы поспорить, но только махнул рукой. Вернулся за стол, быстро доел омлет и впихнул в себя остатки каши. Демонстративно поднял тарелки, показывая, что они пусты. Настя усмехнулась и одобрительно кивнула.
— Мы с Михаилом все помоем, иди собирайся, — дружелюбно произнесла она.
Я же, довольный собой, гордо вскинул голову, отнес посуду в раковину и вышел в гостиную. На лестнице уже сидела Татьяна Петровна.
Механическая кошка чинно устроилась на верхней ступени, обвив хвостом лапы. Стеклянные глаза внимательно смотрели на меня.
— Судя по голосам, утро перестало быть томным, — произнесла она.
— Оно не начинало им быть, — едва слышно ответил я, поднимаясь по ступеням.
— Что-то случилось?
Я остановился у двери в свою комнату, коснулся ладонью ручки:
— Ночью ограбили коллекционера. Украли ритуальную маску работы Померанцева.
Кошка чуть наклонила голову.
— Что-то в этой краже вызывает у вас беспокойство? — спросила она и юркнула в комнату.
Я проследовал за ней, остановился у шкафа, открыл дверцы, выбирая, в чем отправляться на допрос:
— Преступников поймали слишком быстро. При них нашли часть украденного, но маски среди этого добра не было. Они утверждают, что продали её неизвестным людям, которых не могут толком описать.
Татьяна Петровна некоторое время молчала. Я снял с вешалки тёмный пиджак, приложил к себе, взглянул на отражение и решил, что для допроса сойдёт. Допрос это, конечно, не похороны, не приём у митрополита и не встреча с заказчиком, но всё же лучше выглядеть прилично и более-менее статусно. Особенно если рядом будет Озерский, с которым не забалуешь.
— Неизвестным людям, которых не могут описать, — наконец повторила призрак. — Очень удобная формулировка.
Я принялся стягивать футболку. Графиня тут же запрыгнула на подоконник и, чтобы не смущать меня, уставилась в окно.
— Вот и Николай так думает, — ответил я, наскоро переодеваясь.
— А вы что думаете? — с трудно скрываемым любопытством спросила она.
— Что странно все выходит. Дом обчистили, часть добра нашли, но самый ценный предмет исчез, и никто ничего толком не помнит.
— Значит, либо они лгут, либо их заставили забыть, — заключила призрак.
Я застыл, держа в руках галстук.
— Я прожила довольно долгую жизнь. Имя Ибрагим вам что-нибудь говорит?
— Нет… — растерянно произнес я.
— Тогда поясню… Я завершила земное существование достаточно необычным способом, чтобы понять, что память — вещь куда менее надёжная, чем принято считать. Иногда человек сам рад обмануться. А иногда ему аккуратно помогают забыть всё лишнее.
— Помощь такого рода всегда оставляет следы, — пробормотал я, но вышло это достаточно неуверенно. Настолько, что я сам засомневался в собственных словах.
— Да, если сделана грубо, — согласилась призрак. — Следы будут, последствия будут…
Я посмотрел на неё внимательнее.
— Вы что-то знаете про такие воздействия?
— Не настолько хорошо, как вам бы хотелось, юноша, — ответила Татьяна Петровна и повернулась в мою сторону. — Я не специалист по ментальным воздействиям и не ведьма из бульварного романа. Но в моё время существовали люди, способные внушить человеку мысль так мягко, что тот потом считал её собственной. Ибрагим был одним из таких.
— Прекрасно. Теперь у нас ещё и светские менталисты.
— Не передёргивайте мои слова, — строго поправила меня графиня. — Я говорю лишь о том, что не стоит слишком доверять показаниям, если они выглядят непривычно гладкими.
— Они как раз выглядят криво… Или даже… инородно, — наконец нашел нужное слово.
— Но в нужную для бандитов сторону, — заметила графиня. — Так вот. Ибрагим не был одаренным в привычном нам смысле слова. Он не обладал даром, которым обладаете вы. Или ваша матушка. Или прадедушка… Любой одаренный аристократ имеет дар, относящийся к одной из трех категорий. Вы, допустим, творец. Кто-то деструктор. Ну не суть… — она мотнула механической головой и на мгновение замолчала. А я не посмел сбивать ее с мысли и что-либо говорить.
— Ибрагим не был аристократом, — продолжила она. — Но он умел влиять на ход мысли. Он владел логикой, обаянием и… как будто пониманием того, как мысль рождается. Как формируется, развивается и закрепляется. Он выглядел фокусником, способным не то что запутать человека, но заставить его усомниться в том, что тот видел собственными глазами. Это тоже своего рода дар. Просто слегка иной.
— Думаете, нечто подобное могли провернуть с нашими грабителями?
— Не знаю. Но не могу исключать и такой версии.
Я невольно улыбнулся. Графиня никогда еще не выглядела настолько сильной и мудрой. Завязал галстук, взглянул на себя в отражение и снял его.
— Согласна с вами, не стоит, — кивнула она.
Видимо, мы оба мысленно сошлись в том, что излишняя официальность могла выглядеть глупо. Ограничился рубашкой, жилетом и пиджаком. Убрал в карманы все необходимое и направился к выходу. Кошка последовала за мной. И я заметил, что на лестнице она двигалась уже куда увереннее, чем в первые дни после переселения в механическое тело. Лапы мягко касались ступеней, хвост удерживал равновесие, а вся фигура выглядела почти живой. Если не знать, кто внутри, можно было бы принять её за дорогого механического стража, настроенного на хозяина дома.
В гостиной Настя уже вернулась к своим делам, а Михаил стоял у стола, держа в руках блокнот и карандаш.
Я взглянул на часы. До приезда Николая еще оставалось немного времени. Прошёл на кухню, допил остатки кофе, который уже успел окончательно остыть, и поморщился. Поставил чашку в раковину и вернулся в гостиную:
— Мне пора, — произнес я, обращаясь к остальным.
— Надеюсь, ты освободишься не слишком поздно, — не отрываясь от своего занятия, ответила секретарь. — У мастерской тоже есть свои дела, которые нужно решать. У нас много клиентов, а Михаил может взять далеко не все задачи.
— Да-да… — Я кивнул, давая понять, что учел пожелания, и спешно вышел на крыльцо, понимая, что Николай уже прибыл.
Двор блестел после ночного дождя. По дорожке тянулись тонкие ручейки воды, в кустах громко и недовольно чирикала какая-то птица. У калитки уже стояла знакомая машина. Приятель сидел за рулём, опустив стекло, и постукивал пальцами по ободу руля. Заметив меня, он улыбнулся. Я же кивнул ему, и спустился по ступеням, направляясь к калитке.
— Доброе утро, реставратор, — начал он, когда я уже приоткрыл калитку. — Ты как? Плотно позавтракал?
Я застыл и окинул его пытливым взглядом.
— Вы все сговорились, да?
Николай довольно хохотнул:
— Все-все. Садись давай, сытый человек. По дороге расскажу подробности.
Я сел на пассажирское сиденье и захлопнул дверь.
— Поехали уже, — произнес пристёгиваясь. — Расскажешь, что там у вас за преступники. И откуда у них такие проблемы с памятью.
— А вот сейчас, братец, будет самое интересное, — хитро произнес приятель. Завел двигатель, и авто плавно тронулось, выезжая на дорогу.

----------

Глава 27 Показания, которые не сходятся

Глава 27 Показания, которые не сходятся
Некоторое время мы ехали молча.
Николай сосредоточенно смотрел на дорогу, я же наблюдал за проплывающими по ту сторону окна домами.
— Ну? — Я не выдержал первым. — Что еще успел узнать? Не томи…
— Да не так и много, — ответил Николай. — Но кое-что любопытное есть…
Я с интересом взглянул на сидевшего за рулем товарища:
— Например? Или мне придется вытягивать из тебя информацию клещами? Навел интригу и как воды в рот набрал, — вспылил я.
Парень немного помолчал, а затем покачал головой:
— Да я просто даже не знаю, как описать. Они… слишком спокойные, что ли.
— В каком смысле «слишком спокойные»? — не понял я.
— Они первоходы, — пояснил парень и добавил: — Ну, их впервые привлекают, то есть. Такие обычно всегда суетятся, когда понимают, что попали и им грозит реальный каторжный срок. Начинают утверждать, что их подставили, требуют адвоката, вспоминают про больную мать, бабушку и голодных детей. А эти сидят абсолютно спокойно. Не просят защиты, не хотят никому звонить. Будто готовы к любым последствиям. Один из них даже спросил следователя, когда их переведут в камеру.
Авто проехало перекрёсток. Николай немного помолчал, потом добавил:
— Да и маска эта…
— Что с ней? — уточни я.
— Вся коллекция была в одном месте, — пояснил товарищ. — А эта маска хранилась отдельно. В комнате на втором этаже. Мы ее осмотрели. И там, правда, стол, пара кресел, да след от маски на стене. И самое забавное: чтобы добраться до неё, нужно было знать, где искать.
— То есть обычные домушники не нашли бы ее случайно?
— Могли бы, — неохотно признал Николай. — Если бы бродили по дому достаточно долго. Но времени у них почти не было. В такой спешке они должны были хватать то, что попалось под руку. В принципе, так оно и было. Среди похищенного много случайного добра. Часы, ложки, безделушки, несколько недорогих, но качественных ножей. Но маска в этот набор не вписывается.
— Если только они не пришли именно за ней.
— Вот, — Николай ткнул пальцем в мою сторону, не отрывая взгляда от дороги. — А теперь представь, как это звучит в протоколе. Двое мелких воров, без опыта серьёзных дел, залезли в особняк, вынесли кучу хлама для прикрытия, забрали конкретную ритуальную маску работы редкого мастера, потом попались на сбыте остального, а маску успели передать неизвестным людям.
Я невольно усмехнулся, но веселья в этом было мало.
— А Шелехов что говорит про саму маску?
— Что она досталась ему от деда. И перед смертью, родич взял с семьи клятву, что те не перенесут её из той комнаты.
— И они сдержали слово…
— Именно. Те, кто клялись, уже давно отправились следом за тем дедом. Но вот уже два поколения продолжают по привычке хранить маску на старом месте.
— Семейная традиция? — уточнил я, и парень кивнул.
— Может, еще и просто привыкли, что она молчаливо висит там и осматривает дом. Охраняет…
Я покачал головой и уточнил:
— Может быть, маска была одержима?
— Я тоже так подумал, — согласился Николай. — Поэтому сразу обратился в ОКО, чтобы те прислали консультанта. И жрец не нашел никаких следов одержимости. Даже остаточных.
Меня это не удивило, слишком уж очевидной выглядела такая версия, а в этом деле до сих пор не встречалось очевидных вещей. Всё слишком туманное, притянутое и сомнительное. Так что я в задумчивости кивнул и взглянул в окно, за которым проплывали фасады домов, вывески лавок, остановки, где под крышами столпились люди, прячась от моросящего дождя.
— Что по самим задержанным? Кто такие? Чем примечательны? — спросил я.
— Панкратов и Лысенко. Оба из неблагополучных семей. Судимостей нет, но приводы были. Да и те несерьезные. Мелкие кражи да драки. Постоянной работы не имели. Денег нет. Связей серьёзных тоже.
— Думаешь, их наняли для этого дела?
Николай пожал плечами:
— Сильно в этом сомневаюсь. У дома три контура защиты. Общий, который опоясывает особняк, линия на кабинет, и отдельной линией идет охрана той комнаты, где маска висела. Плюс, у Шелехова было два домашних механических стража, которые патрулировали периметр. Плюс охрана. Я не знаю, как им должно было повезти, чтобы люди, не имеющие весомого опыта и квалификации, смогли вскрыть все три контура, параллельно отведя глаза охранным механизмам.
— Как их взяли?
— Они принесли часть украденного в местный ломбард, хозяин которого оказался умнее, чем выглядел. Увидел ножи, понял, что вещи слишком дорогие для таких клиентов, и нажал тревожную кнопку. И через минуту, горе-грабителей скрутил патруль.
— А до этого они успели избавиться от маски.
— По их словам — да.
— Сколько времени прошло между ограблением и задержанием?
Николай нахмурился, будто вспоминая:
— Пару часов, не больше.
Я снова взглянул в окно. За это время можно было сделать многое. Уйти с места преступления, спрятать добычу, передать нужный предмет посреднику, а потом сунуться в ломбард с остальным, пока оно не попало в сводки.
— Все похоже на то, что кто-то хочет обрубить концы, — пробормотал я.
— Очень на то похоже, — согласился Николай. — Поэтому Озерский не торопится сажать их в общую камеру. Есть ощущение, что там их быстро порешат, на том дело и закроется.
Машина свернула на широкую улицу, затем нырнула в более узкий проезд и притормозила у старого здания отделения жандармерии. Николай припарковался у служебного входа и заглушил двигатель.
— Приехали, мастер-реставратор, — повернувшись ко мне, с улыбкой произнес он. — Нужно отреставрировать показания этих горемык, чтобы докопаться до истины. Ну или опытным взглядом подметить еще изъяны, которые могли пропустить раньше.
Я улыбнулся, давая понять, что оценил шутку, и мы вышли из машины. Поправил пиджак, коснулся браслета на руке. Холод камешков и металл крестика всегда помогали сосредоточиться и обратить мысли к Творцу с просьбой о помощи в делах. А нам благословение сейчас очень бы пригодилось.
Не знаю, были ли у Николая такие привычки и ритуалы, но я своими не пренебрегал. Приятель всегда выглядел спокойным, непоколебимым и целеустремленным, и никогда не раскрывал секрета, как это ему так удается. Я направился за ним к крыльцу и поймал себя на мысли, что даже в походке было что-то такое, что делало его похожим на бронепоезд. Даже не зная, как прищучить подозреваемых, чтобы они рассказали правду, он излучал уверенность, что все получится.
У служебного входа курили несколько жандармов, среди которых я заметил Александру. Она стояла чуть в стороне, в тёмной форме, с собранными волосами и неизменным деловым выражением лица. При виде нас девушка подняла взгляд, узнала меня и улыбнулась.
Николай покосился на меня:
— Смотрю, тебя тут уже встречают как родного, — с улыбкой произнес он, заметив ее взгляд.
— Завидуешь? — лукаво уточнил я, и приятель вздохнул:
— Очень. Меня так не встречают. Только жалобы, протоколы и рутина. Никакой романтики службы.
— Служба вообще редко про романтику, — заметила девушка, которая услышала его слова. — Служба она про работу и долг.
Кто-то из жандармов негромко кашлянул, скрывая смешок, но Николай сделал вид, что не услышал. Открыл дверь и вошел в здание. Я последовал за ним.
В дежурной части сидел плотный мужчина с красноватым лицом. Мужчина что-то записывал в журнал, но при виде Николая поднял голову.
— Доброе утро, — поприветствовал его приятель.
Мужчина кивнул и нажал кнопку. Щелкнул замок, и дверь открылась, пропуская нас в отдел.
— Спасибо, — поблагодарил я дежурного, но тот уже снова склонился над журналом, потеряв ко мне всяческий интерес. Я же свернул за Николаем в правый длинный коридор с потёртым деревянным полом и стенами, выкрашенными в серо-зелёный цвет. На стенах висели портрет Императора, доска «Работники месяца», рядом с которой пристроилась такая же, но уже с заголовком «Они позорят жандармерию». Обе доски пестрели фотографиями, но как я не искал, не смог найти Николая ни на первой, ни на второй. Чуть дальше висела схема эвакуации, настолько старая, что на рисунке было уже почти ничего не разобрать.
— Что-то ты пока нигде не отличился, — посетовал я, подзуживая товарища.
— Тише едешь, дальше будешь. Мог бы стать работником месяца, выгореть, а потом вместо повышения в больничку к лекарям, соседом к твоему Мещерскому. Нет уж, я лучше методично и качественно.
— Да я, скорее, про вторую доску, — я все-таки не удержался от еще одного колкого комментария.
Николай одарил меня суровым взглядом.
— А это хорошо, да, — усмехнулся он, демонстрируя непробиваемую уверенность в себе. — Смешно.
У окна в конце коридора, заложив руки за спину, стоял Озерский. Он смотрел во двор, но едва мы подошли, жандарм обернулся и коротко кивнул:
— Наконец-то.
— Мы приехали быстро, — заметил Николай. — Торопились как могли.
— Быстро приезжают пожарные, — парировал Озерский, и я улыбнулся:
— Доброе утро, Евгений Александрович, — сказал я.
— Доброе, — ответил мужчина. — Идемте, нас уже ждут.
Озерский бросил взгляд на дверь рядом.
— И что там? — полюбопытствовал я.
— Сказочники, — коротко ответил жандарм.
Словно в подтверждении его слов, из-за створки послышалось приглушенное:
— Да продали мы её! Говорю же!
Озерский вздохнул, покачал головой и открыл дверь. Шагнул внутрь, мы последовали за ним.
Кабинет был небольшим, но светлым. В центре стоял массивный, заваленный бумагами стол. На краю лежали пакеты с вещдоками: серебряные ложки, часы, несколько украшений, нож в тёмных ножнах и пара мелких безделушек, которые на первый взгляд могли показаться обычным хламом, но явно стоили больше, чем выглядели.
За столом сидел следователь лет сорока с аккуратными усами и цепким взглядом. А напротив один из задержанных: худой, жилистый, с острым лицом, впалыми щеками. Волосы растрёпаны, губа разбита. Задержанный держал руки на коленях, и я невольно заметил, что он сжимал кулаки так, что побелели костяшки.
— Кому? — устало уточнил у него следователь.
— Людям, — ответил парень.
— Каким?
— Ну…
Он замялся и опустил взгляд. А затем произнес:
— Обычным.
Вдруг задержанный заметил нас и резко поднял голову. Уставился беспомощным опасливым взглядом. На мгновение в глазах мелькнуло что-то вроде недоумения. Будто он пытался понять, должен ли меня знать.
— Продолжайте, — сказал Озерский.
Следователь кивнул и снова повернулся к задержанным.
— Панкратов, ещё раз. Кому вы продали маску?
Задержанный устало вздохнул.
— Мужикам каким-то.
— Сколько их было?
— Двое.
— Где именно?
— На улице.
— На какой улице?
— Не помню.
Следователь положил ручку на стол и тяжело вздохнул.
— Вы не помните улицу, на которой продали предмет, украденный меньше шести часов назад?
— Темно было, — ответил парень.
— А фонари в городе у нас для красоты висят? — не удержался следователь.
Панкратов пожал плечами.
— Я не смотрел.
— Почему?
— Торопились.
— Куда?
— В ломбард.
— То есть сначала вы продали самый необычный предмет неизвестным людям на неизвестной улице, а потом пошли в ломбард с остальным? — уточнил следователь. — Я правильно понимаю?
— Да.
— Почему не отнесли в ломбард и маску?
— Ну… — протянул он после паузы. — Она странная была.
— И поэтому вы продали её первым встречным?
— Они сами предложили купить.
— Кто?
— Мужики, говорю же.
Следователь прикрыл глаза.
Озерский стоял рядом со мной, не вмешиваясь в диалог. Но по тому, как напряжённо он сжал челюсти, было ясно: этот спектакль ему изрядно надоел ещё до нашего прихода.
Я же смотрел на Панкратова и пытался понять, что именно меня в нем тревожит. Он явно лгал. Словно повторял заученный набор слов. «Маска». «Продали». «Мужики». «Не помню». И последнее, судя по всему, было самым любимым.
— Можно? — негромко спросил я у следователя. — У меня есть пара вопросов.
Тот посмотрел на меня, потом на задержанного. И боковым зрением я примерил, как стоявший сбоку Озерский едва заметно кивнул:
— Давайте, — разрешил следователь, и я подошел к столу. Взглянул на Панкратова:
— Когда вы держали маску в руках, она была тяжёлая?
Парень уставился на меня, и впервые я заметил в его взгляде растерянность:
— Что? — не понял он.
— Маска, — спокойно повторил я. — Была тяжёлая?
Он нахмурился, словно пытаясь вспомнить. Поднял руку и потер ладонью подбородок. И в этот момент я заметил на его запястье пятно. Сначала подумал, что он что-то нарисовал чернилами на руке, и они со временем стерлись о ткань рукава, но потом пригляделся и понял, что это не чернила. И даже не грязь или синяки. Это была плохо сведенная татуировка.
Заметив мой интерес, Панкратов поспешно опустил руку и попытался закрыть запястье манжетой. Я же отметил, как растерянность в его взгляде быстро сменилась самым настоящим страхом.
— Не помню, — ответил парень.
— Холодная? — хитро прищурившись, уточнил я.
— Не помню, — холодно отрезал он.
— Пахла чем-нибудь? Ну, старым деревом, например. Пылью? Сыростью? Может быть, свежей краской?
Панкратов открыл рот. И я заметил, что его лицо на секунду изменилось. Туповатая неподвижность треснула, и в глазах мелькнул настоящий испуг.
— Не помню, — ответил он.
Я кивнул и отошел от стола. Кивнул Николаю, мол, есть разговор. И направился к двери.
* * *
— Странный допрос, братец, — покачал головой Николай, едва мы вышли в коридор.
Я усмехнулся:
— Но определенную пользу он принес.
Парень вопросительно взглянул на меня, сцепил руки на груди и подался в мою сторону, готовый слушать.
— Это какую? То, что он на всё талдычит «не помню», «не знаю». Это мы уже слышали. Он врет, но ничего полезного так и не сказал.
— Не сказал, — согласился я. — Зато показал.
— Что? — Николай нахмурился, не понимая, к чему я клоню.
— Его запястье. Вы задавали ему вопросы, которых он ждал. Он отвечал вам заученное или просто отбивался стандартным «не знаю». Но когда я спросил, какой была маска, он не ожидал этого. Он на мгновенье растерялся.
— И? — нетерпеливо уточнил Николай, но я решил тоже не выкладывать все ответы сразу, как он сделал, когда вез меня на допрос.
— И открылся… — заговорщически ответил я. — Подозреваемый задумался.
— Да было б там чем думать, — усмехнулся Николай.
— Ему не дали указаний, что отвечать про маску. Мне кажется, он вообще ее не видел. Когда я спросил про запах дерева, про краску, тот стал судорожно прокручивать в голове все свои знания о маске, которых не так много. Возможно, он не то что в глаза ее не видел, а даже примерно в теории не представляет, как она может выглядеть. Деревянная она, фарфоровая, тканевая… Парень боялся ляпнуть не то, задумался, и тело выдало базовую реакцию — он почесал подбородок, пытаясь припомнить хоть что-то.
— И-и-и? — Николаю не терпелось услышать, что же я такого подметил.
— На запястье есть след от плохо сведенной татуировки. Ее можно принять за грязь или даже синяк, если не всматриваться. Но я человек искусства, я подмечаю даже слабо нанесенные линии. И линии на его руке складывались в рисунок, напоминающий восходящее солнце.
— Да ладно?.. — Николай расцепил руки и отступил на полшага. — Серьезно? Он тоже из «Рассвета»? Ты точно разглядел тот символ?
— Да. Эти линии я узнаю издалека. Он свел тату, возможно, не так давно. Но как будто наскоро и не в нормальной мастерской.
Николай нахмурился.
— Уверен?
Я кивнул, и приятель едва слышно выругался. Обернулся и задумчиво посмотрел на дверь допросной.
— И еще, — продолжил я. — Когда он попытался вспомнить маску, испугался по-настоящему. Понял, что если потеряется в показаниях, проблем не оберется.
— Значит, все-таки «Рассвет», — задумчиво пробормотал Николай. — Что ж, это объясняет их поведение…

----------

Глава 28 Что скрывается под маской

Глава 28 Что скрывается под маской
— Не торопись с выводами, — негромко сказал я. — Пока это всего лишь татуировка. Может быть, обычный подражатель. Хотя очень уж странное совпадение.
Николай несколько секунд молчал, затем кивнул.
— Это можно проверить. Пошли.
Мы вернулись в кабинет. За то время, что нас не было, ничего не изменилось. Следователь что-то листал в материалах дела, Панкратов сидел, опустив голову, и рассеянно рассматривал царапины на столешнице.
Когда мы вошли, он поднял взгляд. И я сразу заметил, как на долю секунды напряглись его плечи.
Озерский закрыл за нами дверь и спокойно произнес:
— Продолжим.
— Есть несколько уточнений, — произнес Николай. Он отозвал дядю в сторону и принялся торопливо шептать что-то на ухо. Озерский сначала нахмурился, но чем больше приятель говорил, тем сильнее менялось лицо начальника. Глаза округлялись, брови ползли вверх, а пальцы продолжали подкручивать ус с одной стороны. Когда Николай закончил нашептывать, тот пригладил усы, почесал подбородок и вернулся на место.
— Панкратов, покажите руки, — мягко попросил он.
— Зачем? — нахмурился задержанный.
— Считайте, это просто вежливая просьба, — лукаво ответил Озерский. — Хотим проверить вас на употребление всякого запрещенного.
Парень перевел взгляд на следователя, словно надеялся получить поддержку, но тот лишь молча пожал плечами.
— Покажите руки, — повторил Озерский. И в этот раз, мягкости в его голосе было уже куда меньше.
Панкратов медленно положил ладони на стол.
— Закатайте рукава, — попросил Николай.
Я внимательно наблюдал за лицом задержанного.
Стоило приятелю податься ближе, как спокойствие Панкратова начало стремительно исчезать. Он нервно сглотнул, на лбу выступила испарина, пальцы едва заметно дрогнули.
— Зачем? — голос дрожал, от этого задержанный занервничал еще больше, понимая, что не справляется с ситуацией, и все выходит из-под контроля. И, судя по всему, для него это чревато чем-то более серьезным, чем тюремный срок.
— Закатайте рукава. Пожалуйста, — настаивал приятель.
— Я… не понимаю. — Панкратов судорожно усмехнулся, глаза забегали. — А требую адвоката.
В кабинете повисла тишина.
Следователь откинулся на спинку стула. Озерский даже не изменился в лице.
— Адвоката? — переспросил Николай.
— Да. Имею, между прочим, полное право.
— Конечно, — согласился приятель. — Но почему вспомнили об этом только сейчас?
Панкратов хотел как-то оправдаться, но вместо этого лишь промямлил что-то неразборчивое.
— Будет вам адвокат, — успокоил его Николай. — Только сначала вы исполните законное требование сотрудника жандармерии. И обещаю, сразу после этого мы пригласим вам защитника.
Задержанный медлил, то и дело косясь в сторону дознавателя.
— Закатайте рукав, — грозно произнес Озерский и ударил ладонью по столу.
— Не буду.
Евгений Александрович тяжело вздохнул.
— Панкратов, не усложняйте себе жизнь.
— Я ничего не обязан…
Фразу он закончить не успел.
Озерский поднялся, обошел стол, ухватил задержанного за предплечье и уверенным движением задрал рукав выше локтя.
— Эй! Вы что себе позволяете⁈ — возмутился задержанный.
— Ну видите, ничего сложного, — произнес Озерский, внимательно разглядывая руку.
Я сделал шаг вперед, чтобы получше рассмотреть то, что подметил лишь вскользь.
На внутренней стороне запястья отчетливо виднелась плохо сведенная татуировка. Кожа на этом месте была неровной, покрытой мелкими белесыми рубцами. Часть линий исчезла и расплылась, но символ «Рассвета» все еще угадывался без особого труда.
— Интересно, — негромко произнес Озерский, рассматривая шрамы.
Панкратов дернулся, закатывая рукав и пытаясь прикрыть то, что все уже увидели.
— Это баловство. Еще в школе сделал, в старших классах, — попытался оправдаться задержанный. — Это… Это солнце. Символ… э… процветания.
— Ага, — с улыбкой протянул Озерский. — Процветания, да. И, может, наполненных светом дней.
— Да! — подхватил мысль Панкратов.
— И рассвета, — продолжил Озерский.
— Нет… — задержанный заметался. — Нет, в смысле, да, наверное…
Он пытался отвести мысли присутствующих от нужного слова, но только еще больше себя закапывал.
— Но почему же нет? — удивился Озерский. — Рассвет, яркое солнце, процветание, может быть, даже возрождение. Вас что-то смущает в этом порядке слов?
— Я просто свести ее решил. Когда услышал от кого-то, что символ уже используется.
— Где? — Озерский явно получал удовольствие от разговора.
— Не знаю, какая-то компания. Или древний род. Просто оно занято, вот я и свел.
— Потому что не имеет отношения к этой организации? — хитро прищурившись, уточнил Евгений Александрович.
— Совершенно верно! — ухватился парень за подкинутое оправдание.
— А кто вам ее сделал? — как бы между прочим спросил Николай.
Задержанный нахмурился, делая вид, что вспоминает.
— Не помню, — ответил он после паузы. — Давно было.
Я едва заметно усмехнулся.
— Очень удобное объяснение.
Панкратов бросил на меня полный злобы взгляд.
— Я правда не помню.
— А кто вам ее свел? — спросил Николай.
Парень резко поднял голову.
— Тоже не запамятовал…
Приятель покачал головой.
— Замечательная память. Маску не помните, покупателей не помните. Теперь еще и собственную татуировку не помните. Такими темпами, вы скоро и имя свое забудете.
Панкратов опустил голову и сквозь зубы прорычал.
— Адвоката…
— Вам бы витаминки попить, — продолжил Николай. — Для памяти. Совсем ничего не помните. А защитника мы вам обеспечим. Или у вас свой?
В кабинете снова повисла тишина. Панкратов стиснул зубы так сильно, что заходили желваки. Вероятно, понимал, что обратиться к «Рассвету» за адвокатом будет равносильно подписать себе приговор и признаться в том, что завалил возложенную на него обязанность — взять все на себя. Да и адвокат ему был не нужен. Он просто не хотел, чтобы мы видели татуировку, а сейчас было уже поздно. И что теперь делать, он придумать не мог.
— Что вы знаете об историческом обществе «Рассвет»? — внезапно спросил Озерский.
— Ничего… — буркнул задержанный. — Впервые про такое слышу.
— Совсем ничего не слышали? — спокойно уточнил Николай.
— Все так, — подтвердил парень. — Ничегошеньки.
— А зачем тогда татуировку свели?
— Потому что она… — начал было задержанный, но Николай его перебил:
— Принадлежит другой «компании»… «Рассвету». О котором вы впервые слышите.
— Адвоката… — дрогнувшим голосом повторил Панкратов.
— Будет, будет… — заверил его Озерский. — Хотя все это неважно. Уже не важно. Ни «Рассвет», ни тату меня больше не беспокоят. Есть другая причина для беспокойства… Более весомая.
Задержанный настороженно посмотрел на него.
Николай переглянулся со мной, после чего совершенно будничным голосом произнес всего одну фразу:
— ОКО.
От этого короткого слова, задержанный побледнел так, что стал похож по цвету на рясу синодника. Озерский сразу уловил перемену в лице Панкратова и опять включился в «игру».
— Николай Андреевич прав, — спокойно произнес он. — Если татуировка или маска связаны с оккультными практиками, дело автоматически выходит за рамки обычного ограбления.
Панкратов молчал.
— А значит, — продолжил Николай, — сюда приедет специалист из ОКО.
— Не надо… — неожиданно вырвалось у задержанного.
— Почему? — тихо спросил я.
Парень закусил губу.
— Не надо никого звать. Если ОКО выйдет на…
Он моментально замолчал, понимая, что едва не сболтнул лишнего.
— Не надо, пожалуйста…
— Почему?
— Потому что…
Он замолчал. Я сделал шаг вперед, оперся руками о стол.
— Панкратов, если вы сейчас продолжите пытаться водить нас за нос, ОКО заберет вас уже сегодня. А там никто не станет спрашивать про украденные ложки и ножи. Их будет интересовать совсем другое.
Парень тяжело задышал.
— Я… я ничего такого не делал, — произнес он после паузы.
— Тогда вам бояться нечего.
— Есть чего… — пробормотал Панкратов.
Николай спокойно сел напротив него.
— Рассказывайте. И мы защитим вас от тех, кто поручил вам сдаться, и кого вы так сильно боитесь.
Панкратов долго молчал. Потом неожиданно ссутулился, будто из него выпустили весь воздух.
— Я… не из них, — пробормотал он.
— Из кого? — не понял приятель.
— Не из «Рассвета», — пояснил задержанный.
В кабинете стало настолько тихо, что было слышно, как тяжело он дышит.
— Продолжайте, — негромко сказал Озерский.
— Я… просто помогал иногда, — забормотал Панкратов.
— Что значит «помогал»?
— Есть люди… которые выполняют поручения. Передать что-нибудь. Купить. Проследить. Забрать. Иногда найти человека.
— За деньги?
Панкратов покачал головой.
— Не всегда.
— Тогда за что?
— Они поддерживают тех, кто им помогает, — пояснил Панкратов.
— Чем помогают? — уточнил Озерский
— Работу найти… проблемы утрясти… кого-нибудь вытащить… Иногда лечат… Документы делают…
Он говорил все тише.
— То есть вы были человеком на побегушках, — подвел итог Николай.
Панкратов кивнул.
— Но в саму организацию вас не принимали?
Задержанный покачал головой:
— Нет.
— Почему?
— Сказали… надо заслужить. А эту татуировку я сделал сам. Хотел быть причастным. Никому не показывал, но сам для себя считал, что я часть их общества. Что еще чуть-чуть и можно будет с гордостью носить ее.
Мы с Николаем переглянулись.
Тот едва заметно кивнул, предлагая продолжать.
— Кто предложил вам взять на себя кражу? — спросил я.
— Один человек.
— Имя.
Парень покачал головой:
— Не знаю.
— «Не знаю», «не помню»… — протянул я. — Хватит.
Панкратов резко замотал головой.
— Правда, не в курсе! Мы никогда имен не спрашивали. Зачем они нам? Меньше знаешь — крепче спишь.
— Тогда что он сказал? Как вы связывались? Номер телефона… адрес?..
Парень глубоко вдохнул.
— Нет. Они находили подручных, вроде меня, когда им было нужно. Давали знак. Прийти в нужное место, и там нужно было забрать поручение. Это всегда были разные люди, лица скрыты маской, голос искажен.
— Как вы понимали, что люди не одни и те же? — спросил Николай.
— Рост, комплекция… — пожал он плечами.
— А какой знак? — уточнил я.
— Обычно письменное послание, которое потом уничтожается. Записка, которая сгорает у тебя в руках.
Мы с Николаем опять переглянулись. Эти методы уже были нам знакомы. Люди, организовывавшие аукцион, рассылали приглашения подобным образом. И понимание, что организация с таким светлым названием, как «Рассвет», замешана в темных делах, лишь укрепилось.
— А что за маски? — спросил я, памятуя об аукционе. Вдруг всплывет что-то знакомое.
— Обычная, белая, с прорезями для глаз, без черт лица. Просто… — он провел перед лицом, — плоская… Ничего интересного.
— Ясно, — кивнул я. Предположение не оправдалось, но ощущение, что мы подобрались очень близко, все равно бодрило.
— Со мной встретился человек. Просто на улице, в одном из дворов-колодцев. Сказал, что нужно взять на себя кражу, и тогда моя семья ни в чем не будет нуждаться. Я сначала растерялся, но потом подумал и решил, что меня это устроит.
— Именно взять на себя? — уточнил Озерский. — Не совершить?
— Не совершить, — подтвердил тот. — Просто взять на себя.
— А если все пройдет хорошо, по истечении приговора вас должны были взять в организацию.
Парень опять кивнул. Хотя и мне, и Николаю было понятно, что, скорее всего, из тюрьмы бы он уже не вышел. Несчастный случай, драка, попытка побега… Списать можно на что угодно. Закралось подозрение, что он не первый раз подставляет своих заказчиков, поэтому им просто решили пожертвовать. Хотя семья, возможно, действительно бы ни в чем не нуждалась.
— А тату, — я кивнул в сторону руки, которую парень все еще прикрывал другой ладонью. — Они знали о ней?
— Нет. Я поэтому и попытался ее быстро свести. Но вышло не очень…
Николай вздохнул. Вероятно, он подумал о том же, о чем и я. Что парня в тюрьме ждет незавидная участь.
— А что с маской?
— Ничего, — он помотал головой. — В глаза ее не видел. Нам скинули вещи, которые нужно сдать в ломбард. И все…
Мы опять переглянулись.
— Нам потребуется подробное описание человека, который давал вам инструкции и отдал вам краденое.
— Хорошо. Это был один и тот же мужчина, — затараторил парень. — Но вы же меня защитите? Правда?
Озерский кивнул.
— Но вам придется рассказать все. Ничего не утаивая. До мельчайших деталей.
— Я согласен, — покивал парень. — Я напортачил. Они захотят избавиться от меня.
— И так бы это сделали, — вырвалось у Николая, и в глазах задержанного отразилось осознание, которое он в первые секунды попытался отринуть.
— Не думали об этом, да? — усмехнулся Николай и покачал головой. — А стоило бы…
— Но… Я ведь… — Панкратов опять потер рукав. — Я же…
— Теперь у нас будет официальный повод наведаться в организацию, — произнес Озерский, потирая руки. — И задать много неудобных вопросов.
— Именно, — радостно подытожил Николай. — Ну что, пойдем реставратор, дальше без нас справятся.
— Да, хорошо, — кивнул я, но потом замер. — Но у меня еще один вопрос. Этот мужчина ничего не говорил о том, зачем ему маска. Может, упоминал что-то ритуальное? Или как-то звучала фамилия Померанцева?
— Нет. Ничего такого… Хотя…
— Что? — Я словно кожей ощутил, что в воздухе пронеслось предвестие чего-то важного. Звенящее предчувствие окатило меня с ног до головы, что я не сел на свободный стул и придвинулся ближе к парню. — Любая мелочь.
Задержанный замешкался, опять потер руку, затем почесал кончик носа.
— Хочу гарантий, — выдал вдруг он. — Обещаний мало, напишите документ, что вы в ответе за мою жизнь и спрячете меня от них. А у них — руки везде. Боюсь, что могут быть даже в жандармерии…
— Ну это уж вряд ли, — отрезал Озерский. — Сказки-то не придумывай, я своих людей знаю.
— Но другой персонал? А? Уборщицы, секретари? Я доставщика видел…
— Уборщицы у нас тоже все с проверенной биографией, как и секретари. А доставщик — из императорской курьерской службы, туда кого попало не берут. Они важные документы возят. У всех спецподготовка на случай нападения. Так что не сочиняй, рассказывай.
— Нет, — парень уперся рогом. — Хочу гарантий.
— Да будут! — вспылил Озерский и тут же собрался. Сбавил тон: — Сейчас документы подготовим, из подозреваемого переквалифицируем в свидетеля. С особым уровнем безопасности.
Он кивнул Николаю, тот приоткрыл дверь, высунулся в проем и крикнул:
— Ниночка, документ на защиту свидетеля оформи, пожалуйста.
Вернулся на место, и после этого Панкратов вздохнул и продолжил говорить.
— Видел я вашу маску. Мельком. Не знаю уж какие там цвета и материал, но примерно одним глазом на нее глянул.
— Тебе ее все-таки показали? — уточнил следователь.
— Не совсем. Мы с напарником забрали вещи, которые нужно было продать в ломбард, и нам сказали, что наши семьи ни в чем не будет нуждаться. И что нас после того, как мы возьмем вину на себя, вызволят.
— Это как?
— Побег. Нам помогут сбежать и потом примут в «Рассвет». Но они не сказали когда. И не упомянули, сможем ли мы поддерживать связь с семьей или они примут нас очищенными…
— Очищенным?
— Да. Один из кураторов на прошлом задании сказал, что иногда новых членов не принимают «очищенными». Тебе делают чистые документы, и ты навсегда рвешь связи с родственниками. И я решил догнать, уточнить, как именно все буде, ведь никаких деталей он не сообщил.
— Я смотрю, вы взялись за работу, почти ничего не зная и не понимая, какая награда вас ждет.
Парень замялся.
— Они всегда платили щедро. Даже за мелкие поручения. Один раз меня просто попросили проехаться до одного поместья, разбить окна и перепачкать грязью белье, которое будет сушиться во дворе. Я так и сделала. Все проще простого. И получил такое вознаграждение, которое даже за полгода на обычной работе бы не получил, — он говорил воодушевленно, но к концу голос его стих, и парень будто ушел в себя.
— Все хорошо? — уточнил я, видя, как его взгляд начал стекленеть.
— Да… — нехотя отозвался он. — Правда, потом я заметил в новостях, что женщину, живущую в этом доме, зарезала соседка.
— За что? — не понял Николай.
— Там так вышло… Я разбил окна, перепачкал одежду, а хозяйка решила, что это соседка сделала. И отравила ее собаку. А потом та взяла… И пришла мстить.
Николай присвистнул, а парень вдруг выпрямился как струна.
— Но это не я виноват. Я лишь разбил окно. Только и всего… Я не…
— Не будем отвлекаться от темы. Что там с маской? — вклинился в обсуждение следователь.
— В общем, я пошел за мужчиной в белой маске, чтобы прояснить детали. Почти догнал. Но не успел окликнуть, увидел, как тот садится в машину на заднее сидение. И внутри уже сидит человек. Как раз в вашей маске.
— Как она выглядела? — уточнил я.
— Да как-как?.. Маска как маска… — он провел рукой перед лицом, рисуя вытянутый силуэт.
— С хоботом, что ли? — уточнил Николай.
— Нет, как клюв. Птичий. Но будто бы не из головы растет, а сам и есть голова. С круглыми такими глазами.
При этих словах меня охватило волнение. Николай же, наоборот, махнул рукой.
— Это не та маска. А я-то уж думал…
— Подожди, — остановил я его, давая понять, что отчаиваться рано. — Это, случаем, не маска чумного доктора?
— Кого? — не понял Панкратов.
Я попросил у следователя лист бумаги и наскоро набросал эскиз.
— Такая?
— Да! — бодро отозвался задержанный. — Она самая. А говорите не то.
Николай непонимающе на меня посмотрел.
— Вы еще что-то можете рассказать об этом мужчине?
Панкратов пожал плечами.
— Нет. Все. Они уехали, номера я не разглядел. Да, думаю, и не смог бы. Скорее всего, там было морочащее разум плетение. Так что и стараться нет смысла.
— Все у вас так… — посетовал Озерский. — А старался бы, был бы человеком при профессии, а не жуликом, которого используют.
— Мне не использовали! Это тоже работа, — возмутился задержанный, но дядька, с которым не забалуешь, лишь махнул рукой.
— Уводи его, — обратился он к следователю. — Так? — взглянул на нас с Николаем.
Мы оба кивнули. И когда в помещении нас осталось трое, Озерский обратился ко мне.
— Ну рассказывай, реставратор, что там с этой маской.
— На мужчине была не маска птицы.
— В кого?
— Чумного доктора.
— И? — не понял Евгений Александрович.
— На том подпольном аукционе я общался с мужниной в маске чумного доктора. Он произвел на меня смешанное впечатление. С одной стороны, был очень вежлив. С другой — пугал до мурашек. Было в нем что-то жуткое и отталкивающе при всем том лоске, который он на себя напустил.
— Но ты, конечно же, не знаешь, как его звали.
— Нет, — я помотал головой. — Полная анонимность…
— Ну и что это нам даешь? — расстроено спросил Николай и сам ответил: — Ничего.
— Не знаю… — я задумался. — Можно попробовать поискать, не знает ли кто, у кого может быть брошь в виде совы.
— Какой совы? — без особого интереса спросил Озерский.
— Он хвастался, что скупает вещи с темной историей. И показал брошь в виде совы. Сказал, что раньше она принадлежала какой-то одержимой.
Николай и дядька оба насторожились.
— Какой одержимой? Фамилию не помнишь? — спросил приятель.
— Да ну какой-то там. Нет, конечно. Но можно в сети поискать. Она сколько-то человек убила. Не то семнадцать, не то восемнадцать. И с брошью этой не расставалась. А потом безделушка исчезла и всплыла на аукционе. Он ее и купил.
Озерский гулко выдохнул и потер лицо руками.
— Что? — не понял Николай. — Плохо? Душно?
— Еще как плохо. Но не от духоты…
Мы уставились на Евгения Александровича с особым интересом.
— Даже в сети искать не надо. Я помню это дело. Одержимая вырезала всю семью и гостей. Мы это дело изучали, когда я еще таким же сопливым мальчишкой был, как ты, — он кивнул в сторону Николая, отчего приятель насупился.
— Ну вот, уже что-то, а прояснилось, — обрадовался я, но Озерский моего восторга не разделил. Вздохнул и произнес:
— И я знаю, кто выкупил эту брошь. Он хвастался ей перед дамами на приеме в императорском летнем дворце. А я случайно услышал, когда проходил мимо. Дело уж очень жуткое было. Еще тогда подумал, что за человек такую вещицу покупать захочет.
— И? Кто ее приобрел? — голос Николая выражал нетерпение.
— Граф Любенский. Владелец богаделен и сети аптек по всему Петербургу.
— Любенский? Это тот, с которым ты…
— Именно. Его семью я знаю с детства. Не скажу, что дружен, но…
Повисла неловкая тишина, от которой всем стало неуютно.
— И его ведь на допрос просто так не вызовешь, — растерянно произнес Николай.
— Не вызовешь. Столь уважаемого человека без явных оснований приглашать на разговор в жандармерию мы не сможем. Да и что мы ему предъявим? У нас одни только догадки… Никаких прямых улик.
— Но ведь можно позвать его не как подозреваемого? — предложил я.
— А как кого? Свидетеля? — не понял Николай.
— Как коллекционера редких проклятых вещей… И не в жандармерию, а, например, в мастерскую.
— И что это нам даст?
— А это нам предстоит серьезно обдумать…

----------

Глава 29 Великолепный план

Глава 29 Великолепный план
Мы вышли на крыльцо, и дверь отдела за нами захлопнулась:
— Что думаешь? — уточнил я, повернувшись к стоявшему рядом Николаю.
— Что чаю попить надо, — ответил приятель. — Как раз и заведение одно есть неподалеку. Идем.
Он спустился по ступеням и направился к выходу с парковки. Я последовал за ним, думая об услышанном.
Любенский имел прекрасную репутацию, был щедрым меценатом и, как оказалось, состоял в историческом обществе «Рассвет», сфера деятельности которого оставалась весьма туманной.
Птица довольно высокого полета, и Озерский после допроса ясно дал понять, что на пустых догадках, подозрениях и зацепках, мол «кто-то где-то» видел брошку, которая, возможно, была «куплена на тайном аукционе», и что по «подслушанной информации» она может принадлежать Любенскому, который, в свою очередь, скорее всего, входит в «Рассвет», который мы подозреваем… Дальше он даже продолжать не стал. Впрочем, посыл и так был понятен. Никто не позволит вызвать такого уважаемого члена общества на допрос. Выходит, на наши с Николаем плечи легла задача придумать, что делать. Особенно после того, как я предложил действовать хитрее. Не допрашивать, а приманить.
Погрузившись в свои мысли, я не заметил, как мы дошли до нужного заведения. Николай прошел на открытую террасу и занял свободный стол. Я разместился в кресле напротив. Осмотрелся по сторонам:
За соседним столиком двое студентов горячо о чем-то спорили, пожилой господин в паре столов от нас неторопливо читал газету, время от времени отпивая чай из тонкого фарфоровой чашки, а молодая пара, делила на двоих кусок яблочного пирога, не обращая никакого внимания на окружающих. И при их виде я невольно улыбнулся. Казалось, весь мир для них не существовал. Были только парень, девушка и кусочек пирога, который они, смеясь, делили. Через столик от нас тихо переговаривалась пожилая пара. Женщина гладила мужчину по руке, а то что-то увлеченно рассказывал. Они выглядели так, будто у них первое свидание, хотя, судя по всему, были давно в браке. Старомодные парные кольца красовались на безымянных пальцах, отражая моду нескольких прошедших десятилетий.
За ними сидела девушка с книгой и, казалось, совершенно не замечала окружающий мир, погрузившись в увлекательную историю. Свет от декоративных светильников в виде цветов ложился на стены витыми золотистыми узорами, добавляя загадочности и девушке, и тому уютному уголку, в котором она расположилась.
Незнакомка перевернула страницу, изменив положение книги, и я рассмотрел название. «Бедовый». Не знаю, о чем она была, но, переехав в столицу, я тоже отчасти чувствовал себя таким. На меня как из рога изобилия сыпались проклятые предметы, а еще каким-то образом удалось наследить, что ко мне направили жрецов из ОКО. С другой стороны, пока мне везло, ведь преступления расследовать получалось, тайна графини была разгадана, да и саму ее мне удалось уберечь от пристального взгляда проверяющих из Синода.
— Что будешь? — уточнил приятель.
— На твое усмотрение, — ответил я. — Я здесь не был, а ты, как я понимаю, уже сюда захаживал.
Николай кивнул и жестом подозвал официанта. Сделал заказ и откинулся на спинку кресла, глядя на улицу.
Из распахнутых дверей соседней булочной доносился аромат свежего хлеба, а чуть дальше цветочница раскладывала на прилавке букеты, оживлённо торгуясь с молодой дамой в светлом платье. Через дорогу газетчик, потрясая зажатым в руке свежим выпуском, громко выкрикивал последние новости. А возле стоявшего на углу уличного музыканта уже собралась небольшая толпа слушателей.
Николай несколько секунд молча наблюдал за улицей, словно собираясь с мыслями. Затем перевёл взгляд на меня и едва заметно усмехнулся:
— Вот за это я люблю такие места. Тихо, спокойно, А потом вспоминаешь, что после чая на работу надо возвращаться, и настроение сразу портится.
Официант вернулся с подносом, на котором стоял заварник, пара чашек и тарелка с горячими, ароматными маковыми булочками. Пахли они так, что Николай тут же перестал хмуриться, потер ладони и расположился напротив меня в мягком зеленом кресле. К булочкам подали маленькие вазочки с вареньем: вишнёвым, малиновым и абрикосовым.
— Поедим, потом все обсудим? — глядя на меня, уточнил приятель.
— Да в процессе обсудим, — предложил я, сделал глоток и поморщился: чай был настолько горячим, что чуть язык не обжег.
— Не обожгись, только закипел, видимо.
Николай потянулся за ломтиками нарезанного лимона. Закинул их в чашку, добавив к ним пару кубиков сахара.
— Ну что, — пробормотал он, обхватывая свою чашку двумя ладонями, — тогда рассказывай, как ты предлагаешь все это провернуть. Потому что просто так к Любенскому не подобраться. А если этот жук действительно тот мужик с аукциона, то он тертый калач. Заподозрит неладное, и мы потеряем возможность как-то к нему подобраться, пока не найдем весомый повод. А найти его не подобравшись, будет крайне сложно.
— Понимаю, — покивал я и потянулся за булочкой. Отломил кусочек, и в месте разлома пошел пар. Обмакнул часть выпечки в вишневое варенье и отправил его в рот. И почти сразу поймал себя на мысли, что ничего вкуснее давно не ел.
Николай последовал моему примеру, но выбрал абрикосовое варенье. И прикрыл от удовольствия глаза.
— М-м-м. Теперь сюда обедать буду приходить.
— То есть, ты тоже здесь впервые? — уточнил я, и приятель кивнул:
— Мне его Александра порекомендовала.
Рекомендация старшего лейтенанта оказалась поистине стоящей. Николай откусил еще кусочек булочки и уточнил:
— Так что думаешь?
— Есть у меня одна идейка, — сказал я после небольшой паузы. — Но нужно решить, чем именно Любенского можно подцепить…
— И у тебя наверняка уже есть идея? — догадался приятель.
— Склоняюсь к любопытству и азарту коллекционирования. Если я правильно считал его тогда на аукционе, он эстет, любит быть на коне, хвастаться и питает жуткую страсть к темным историям и вещам. Нам нужно собрать все, и тогда он точно попадется на крючок.
Николай чуть прищурился, а потом хмыкнул:
— Неплохо. Продолжай.
Я отставил чашку и немного подался вперед, опершись на стол локтями.
— Если все так, то надо не обвинять, а заинтересовать. А потом разговорить. Заставить рассказать о «Рассвете», вызнать, зачем им кинжал, маска… Что они задумали.
Николай молча кивнул, понимать ход мысли, но при этом и нахмурился.
— Меня устраивает первая часть плана. Но со второй, как мне кажется, есть проблема, — пояснил он свои сомнения. — С чего ему что-то нам рассказывать. Или тебе. Даже если ты реставратор, который может восстановить все на свете, не факт, что ему понадобятся твои услуги по этим предметам. А просто так рассказывать о них он не станет, он же не идиот. «Рассвет» долгие годы умудрялся оставаться в тени. И если нам повезло разговорить одного из дурачков, которого они, имея неосторожность, умудрились нанять, то не факт, что нам повезет еще раз.
— Да, это непросто… — согласился я. — Но я не планирую предлагать ему услуги. Я заманю его на какую-нибудь вещицу, которая ему нужна, и буду отказываться ее продавать.
— Это уже ближе к делу. В ходе торгов можно попытаться выяснить, зачем оно ему, почему так горит желанием приобрести, но опять же… Не факт, что расскажет.
— Эту часть плана я доработаю, не переживай. Я умею уговаривать и забалтывать. Иначе не сдал бы на пятерки все предметы в семинарии. А там, знаешь ли, тоже иногда профессора с характером попадаются.
— Ладно, — Николай подался назад, подняв ладони вверх, будто был готов довериться мне в этой части дискуссии, — ты что-нибудь придумаешь, я тебе доверяю. Твоя чуйка и навыки уже не раз выводили нас к нужной зацепке. Как мы это организуем?
— Первый этап — вбросить информацию о том, что у меня есть ценный предмет с темной тайной. Второй этап — назначить встречу у меня. Третий — провести встречу и торги за предмет, пока вы прячетесь, фиксируете каждое слово и готовитесь сопроводить графа Любенского в жандармерию для допроса.
Николай хмыкнул, отпил чая и с улыбкой произнес:
— Мне нравится твой оптимизм. Но мне кажется, в лучшем случае мы просто получим направление, в котором дальше будем копать. В то, что он проговорится, я не очень верю. Нам так повезти не может.
— Я удачливый, — улыбнулся я и занес руку над булочками, выбирая себе новую «жертву».
— Не поспоришь, — согласился Николай. — Ладно, организуем все так, чтобы сразу забрать графа, если он все-таки сболтнет лишнего.
Решив попробовать обделенное вниманием малиновое варенье, обмакнул в него кусок булочки и не пожалел.
— Осталось придумать предмет, который будет связан с какой-нибудь кровавой темной историей, и при этом будет достаточно ценен, чтобы вызвать интерес. Любарский наверняка не устоит, если услышит, что такая вещица где-то всплыла. Особенно когда её можно будет не просто увидеть, а оценить, потрогать, изучить. И не ждать тайного закрытого аукциона.
— А если он пришлёт кого-то вместо себя? — неуверенно произнес Николай и задумчиво покрутил чашку в руках.
— Сомневаюсь. Он очень азартен и по-настоящему любит диковинки. Вряд ли такой человек упустит возможность лично посмотреть вещицу, и не позволит себе доверить торги за нее кому-то постороннему.
— Хорошо, — кивнул Николай. — Согласен. В его портрет это вписывается.
— Тогда мне нужна твоя помощь. Припомни какое-нибудь резонансное дело, где был замешан ценный предмет, который затерялся или был украден.
— Слушай, тебе понравится. Был один предмет, который поначалу никто не считал ценным, пока не началась какая-то неведомая чертовщина.
— Уже звучит интригующе, — отметил я.
— Небольшая шкатулка из тёмного дерева. Без драгоценностей, без инкрустации. Внешне — обычная вещь, почти безобидная. Но внутри лежали крошечные фрагменты высушенных цветов, какие-то нитки, кость мелкого грызуна и записка, написанная очень старым почерком. Шкатулка хранилась у одной семьи как память о прабабке. Пока однажды её не украли вместе с другими фамильными безделушками.
Николай понизил голос, будто не хотел привлекать лишнего внимания к нашему разговору.
— Сразу после кражи в доме начали происходить странности. Пропали дети, а когда их спустя трое суток нашли, они не узнавали родных. Потом у бабушки начались видения, она утверждала, что по дому ходит кто-то в чужой коже. Родственники думали, что это старческое, и она выдумывает. Соседи говорили, что ночами из окон доносится плач. Шкатулку потом нашли у торговца редкостями, а тот клялся, что просто купил её за недорого у очень вежливого господина, лица которого не запомнил.
— И что, после возвращения шкатулки странности закончились?
— Почти, — сказал Николай. — Они прекратились, но не сразу. Пришлось вызывать жреца, делать очистку дома и разбирать архивы семьи до третьего колена. В итоге выяснилось, что шкатулка была не ценностью в обычном смысле, а контейнером для чего-то, что лучше было бы не тревожить. И этому существу очень не понравилось, когда шкатулка покинула дом. Оно начало «шкодить». Но со временем утихомирилось.
Приятель усмехнулся.
— Мне кажется, история в твоем стиле. Не украшение, не оружие, а маленькая тёмная вещица, которая выглядит неопасно, но вокруг неё начинают происходить странности.
Я откинулся на спинку стула и медленно покрутил в пальцах чайную ложку.
— Да, это можно использовать. А что с детьми? Память к ним вернулась? Родителей они в итоге узнали.
Николай кивнул.
— Через неделю начали что-то вспоминать, а через несколько месяцев память восстановилась целиком.
— Интересная история. Меня смущает только один момент. Мне кажется, она недостаточно темная для нашего любителя мрачных диковинок. Он показывал мне ту сову и с таким азартом рассказывал о барышне, которой она принадлежала. Мне кажется, его привлекло именно то, что она была убийцей. И что на ее счету была не одна, не две жертвы, а почти два десятка.
— Да, — Николай поджал губы и кивнул. — Наверное, нужно что-то более зловещее. О! — Он поднял указательный палец. — Есть еще кое-что, что может сработать.
— Рассказывай…
— Сразу предупреждаю, дело мрачноватое, — предупредил Николай. — Не так давно задержали бабушку. С виду одуванчик, и мухи не обидит. А по факту за ней числится около десятка жертв. Не все подтверждены, потому что в ходе экспертизы выяснили, что у нее поврежден рассудок, и она могла просто придумывать остальные убийства. Но Любенский не мог не слышать эту историю, ее растиражировали, и не обсуждал ее в столице только ленивый. Оно и понятно, бабушка-потрошительница встречается не каждый день, слава Творцу. Так вот, взяли ее, когда та избавилась от подруги, которая пригласила ее к себе пожить.
— Вот и делай добрые дела, — вздохнул я.
— Да и не говори… Так что этот одуванчик, как лиса в сказке, поселилась в домике и решила, что хочет жить там одна. Вот только подругу она не выгнала, а отравила и…
— Избавилась…
— Да. Соседи думали, что она мусор выносит, а она…
Я кивнул и порадовался, что с пышными булочками мы уже закончили. В один глоток допил чай и спросил:
— А другие жертвы?
— Она писала в своих дневниках, что до подруги расправилась и с мужем, и с последующим сожителем. И квартиранту от нее досталось… Но подтверждения ко всем ее рассказам никаких.
— Но дело громкое, запоминающееся…
— Это точно. Однако какого-то конкретного предмета по делу нет. Когда ее задержали, были изъяты три основных предмета: бутылочка с ядом, нож и пила. Выбирай… Вбросить легенду, что один из них проклят и всплыл на черном рынке, несложно. Но сочинять не по моей части, так что сказку придумай сам.
— Пила и нож — будто бы слишком банально. И грязно… А вот бутылочка с ядом… Наверняка у Любенского таких нет. К тому же можно насочинять, что в ней и сидел демон, который свел женщину с ума. И теперь бутылочка у меня. И я ее реставрирую.
— А что там восстанавливать? — не понял Николай.
— Ой, да много что. У матушки была бутылочка с настоем валерианы, которая стояла на ночном столике. После напряженного или нервного дня она иногда прибегала к тому, чтобы накапать несколько капель в стакан с водой перед сном. Бутылочка была стеклянной, но обшита металлическим футляром. Знаешь, как подстаканник для стакана, только из него легко можно вынуть стакан, а из такого футляра флакончик так просто не достанешь. Он, как сейчас помню, был украшен камнями. А крышечка закручивалась и была соединена с корпусом цепочкой. Так что ее не потеряешь.
— Хм, — Николай нахмурился, представляя себе описанное мной. — Красиво, должно быть. На такую вещицу Любенский точно купится. А ты хорош, реставратор.
— Поэтому меня наняли консультантом жандармерии и прилично за это платят, — улыбнулся я
— Так и есть, — согласился он. — Но где достать такую бутылочку? Когда наш чумной доктор придет к тебе торговаться, ему придется что-то продемонстрировать.
— Есть у меня одна идея. Соседка через дорогу, милейшая женщина, тоже коллекционирует диковинки и любит красивые вещи. В прошлый визит я приметил коллекцию таких бутылочек. Думаю, она одолжит одну и них мне ради полезного дела.
— Отлично! — Николай сомкнул ладони, в радостном хлопке. — Тогда останется только забросить наживку. Можно было бы попросить дядьку, но, боюсь, Любенский слишком осторожен, чтобы доверять жандарму.
— Настя… — улыбнулся я. — Вот кто может выступить нашим рупором. Она не вызовет подозрений и вполне сможет распустить по городу слух. Уж я-то в этом уверен.
— А ведь точно, — обрадовался Николай, и я заметил, как в его глазах загорелся интерес. — Тогда я заскочу обсудить с ней детали, — произнес он деловито и прокашлялся, прочищая горло и заметно воодушевившись.
— Заскакивай. Обсудите, утвердите формулировки, проговорите детали, — я широко улыбнулся, понимая, что целью визита, будет не только работа.
— Ну, по рукам тогда, — кивнул он, сохраняя невозмутимость.
— По рукам, коллега, — ответил я и поднял руку. — Счет, пожалуйста.

----------

Глава 30 Засада

Глава 30 Засада
Официант принёс счёт. Николай потянулся было за бумажником, но я остановил его:
— Сегодня я угощаю.
Приятель удивленно поднял бровь:
— С чего это? Дела мастерской в гору пошли?
— Можно сказать и так, — усмехнулся я. Расплатился, оставил официанту несколько мелких купюр чаевых, поднялся из кресла.
Мы вышли с веранды. Уличный музыкант у перекрёстка сменил мелодию на что-то медленное и задумчивое. Толпа возле него стала меньше, зато рядом остановилась молодая женщина с ребёнком. Мальчишка держал мать за руку и заворожённо смотрел на механическую птицу, которая сидела на плече у музыканта и время от времени подхватывала мотив короткой металлической трелью.
Мы дошли до парковки. Николай открыл машину, но садиться не спешил.
— Так что делаем дальше? — уточнил он.
— Я еду домой и разговариваю с Настей. Ты возвращаешься в отдел и пытаешься выяснить, что именно было изъято у нашей бабушки, где хранится и какие подробности дела не попали в газеты.
Николай удивленно посмотрел на меня:
— Ты же не собираешься брать настоящую бутылочку?
Я покачал головой:
— Нет, конечно. Но легенда должна выдержать хотя бы несколько вопросов. Если Любенский знает дело чуть лучше уровня статей в газетах, он сразу заметит ошибку.
Николай задумчиво постучал пальцами по крыше автомобиля.
— Логично. Ладно, я подниму опись имущества, отчёт экспертов и протокол задержания. Только дядьке придётся объяснить, зачем.
— Скажи, что работаешь над ловушкой.
Приятель покачал головой:
— Не, так не пойдет. Он спросит, над какой и придется рассказывать обо всем.
Николай открыл водительскую дверь. Я занял пассажирское сиденье. Приятель завел двигатель, и авто выехало с парковки. Я же откинулся на спинку кресла, мысленно продумывая детали будущей легенды.
Нужны подробности, которые создадут ощущение подлинности. И обязательно нужно было продумать причину, по которой предмет оказался у меня.
Последнее было проще всего. Я реставратор, и по работе, ко мне постоянно приносили вещи. Достаточно сказать, что бутылочку передали через посредника для восстановления металлического футляра, а после очистки я заметил странные символы.
Но слух должен попасть к Любенскому естественным путем. Значит, сначала о находке должны заговорить среди мелких антикваров и коллекционеров. Желательно, чтобы каждый следующий человек добавлял к истории что-нибудь своё. Именно в этом деле помощь Насти была незаменима.
— Задумался? — не отрывая взгляда от дороги спросил Николай.
Голос приятеля вырвал меня из раздумий.
— Есть немного, — признался я.
Николай повернулся ко мне:
— Уже придумал всю легенду?
— Только основу. Нужно убедить покупателя, что вещь редкая, и может достаться кому-то другому.
— То есть давить на азарт? — догадался приятель, и я кивнул.
Машина свернула на мою улицу. Здесь уже было совсем спокойно. Возле булочной оставалось несколько покупателей. Из открытой двери тянуло запахом горячего хлеба. Дворник сгребал к обочине мокрые листья, а у дома напротив пожилая женщина кормила птиц, бросая крошки прямо на тротуар.
Авто остановилось у знакомого дома. в окнах которого горел свет. Невольно улыбнулся: после долгого дня, вид знакомого дома действовал лучше любого успокоительного.
Некоторое время мы оба сидели молча. Потом Николай повернулся ко мне.
— Дай знать, как будешь готов.
Я кивнул:
— Хорошо. На связи.
Открыл дверь и вышел из салона. Перед тем как закрыть дверь, наклонился к открытому окну:
— Подними документы по делу старухи. Особенно фотографии вещей и описание бутылочки.
— Сделаю.
— И выясни, не было ли в её доме каких-нибудь символов, странных записей или следов ритуала.
— Такое уже в ОКО уже должно было попасть, — с сомнением произнес Николай. — Если только копии…
— Если их не будет, так даже лучше, — ответил я.
— С чего вдруг?
Я лукаво улыбнулся:
— Значит, мы придумаем свою легенду. Красивую и очень правдоподобную.
— Хорошо, — ответил Николай.
Я захлопнул дверь и отступил к тротуару. Машина тронулась, медленно проехала вдоль ограды и остановилась у перекрёстка. Николай высунул руку из окна, коротко махнул и свернул за угол. Я же остался возле калитки.
Вечерний воздух пах сыростью. Где-то в соседнем дворе лаяла собака. Я же задумчиво посмотрел на освещённые окна мастерской.
Теперь оставалось самое важное: убедить Настю помочь нам распространить слух о проклятой бутылочке, принадлежавшей столичной убийце.
Я открыл калитку и направился к крыльцу. И едва поднялся по ступеням и собирался открыть дверь, как створка отворилась, и на пороге появилась Настя.
Девушка внимательно осмотрела меня и отступила, пропуская меня внутрь.
Я прошёл в гостиную. Настя же скрылась на кухне и через несколько минут вернулась с подносом, на котором стоял заварочный чайник и пара чашек.
— Спасибо…
Я сел за стол, обхватил ладонями горячую чашку и сделал первый глоток. Настя расположилась напротив, с интересом глядя на меня и явно ожидая подробностей допроса. Мне удалось коротко, но емко пересказать разговор с задержанным.
— Любенский? — уточнила девушка, как только закончил рассказ.
— Похоже на то.
Секретарь задумчиво мотнула головой:
— Знакомая фамилия. Щедрый меценат. Покровитель нескольких музеев и исторических обществ. Репутация почти безупречная.
— Именно поэтому просто вызвать его на допрос не получится, — сказал я. — У нас недостаточно оснований.
— И вы решили создать основания самостоятельно, — догадалась Настя.
— Не совсем. Мы решили дать ему возможность рассказать всё самому.
Она с интересом посмотрела на меня поверх чашки.
— Каким образом?
Я немного подался вперёд.
— Мы распустим слух, что у меня появилась бутылочка, принадлежавшая женщине, которая убила несколько человек.
— Та самая жуткая старуха из газет? — догадалась девушка.
Я кивнул:
— Именно. И ты мне в этом поможешь.
* * *
Настя не подвела. Эта бойкая девчонка пригласила Николая, чтобы обсудить план, все законспектировала и тут же предложила несколько вариантов. Просидев еще около часа в гостиной, они все-таки пришли к единому мнению, пока мы с Михаилом занимались реставрацией. Заказы не ждали, а план от Синода должен был выполняться. Так что к моменту, когда Николай ушел, наша работа была еще в самом разгаре.
Насте же приступила к плану по заманиванию Любенского. Для этого, девушка составила объявления, создала профили на разных форумах и оставила там сообщения, которые они согласовали с Николаем. После же она отправилась распускать слухи в музей, который находился под «покровительством» графа. Из источников Николая было известно, что там же Любенский мог собирать информацию о разных диковинках и первым выкупать что-то, что вообще не должно было попадать в частные руки.
На третий день после подачи объявлений и общении на форумах, я услышал крик из кабинета второго этажа. Мы с Михаилом, которые в этот момент сидели за столом в столовой, сначала даже испугались, что с девушкой что-то случилось. Но мгновение спустя на лестнице раздался топот, и в комнату влетела запыхавшаяся и разрывающаяся от новостей секретарь.
— Клюнул! — радостно пританцовывая, выкрикнула она. Щеки у неё раскраснелись после бега по лестнице, волосы растрепались, а в глазах мерцали хитрые огоньки.
Михаил отставил чашку и отложил надкушенное печенье, которое взял в качестве перекуса.
— Через два часа приедет! — продолжила она, светясь от радости и самодовольства. девушка наставительно подняла к потолку указательный палец и продолжила: — Лично! Кто молодец?
Девушка радостно уставилась на меня.
— Ты, — похвалил я.
— Мы! — опять подняла палец, а затем поочередно указала на меня, на Михаила, на себя и куда-то в сторону. — и даже этот ваш жандарм! Мы все молодцы!
— Не поспоришь, — согласился.
— Факт, — кивнул Михаил, возвращаясь к перекусу, будто приезд подозреваемого в недавних преступлениях графа был для него чем-то обыденным. Хотя потом он всё же покосился на Настю, слегка поежился и произнес:
— Ты большая молодец. Правда, — честно признался он. — Не сказать, что я рад, меня заставляют нервничать, эти тайные аукционы и темные дела представителей тайных сообществ. Но все-таки очень здорово, что вы с Алексеем помогаете жандармам.
— Ты тоже помогаешь, — возразил я и похлопал парня по плечу. — Если бы ты не помогал мне в мастерской, ничего бы не получилось. У меня просто не хватило бы времени всем этим заниматься.
— Тоже верно, — кивнул он, меланхолично пожал плечами, принимая похвалу, и подхватил еще одно печенье из вазочки.
Взволнованная Настя наконец налила себе чай и села за стол. Взяла из раскрытой коробки конфету, закинула её в рот и проглотила почти не жуя. Настолько она торопилась поделиться новостями. Я машинально пододвинул к ней сладости, но она только отмахнулась, уже готовая говорить.
— Значит так, — начала она, не дожидаясь вопросов. — Сейчас расскажу, как сработал наш гениальный план. При содействии Николая я подняла старые записи по той мрачной истории с отравлением. Ну и бабушка-потрошительница, скажу я вам… — девушка поежилась, — жуткая женщина. Да и вся история мрак… Но не суть…
— Раскольникова бы к ней… — буркнул Михаил, но тут же устыдился своих слов и вновь замолчал, но Настя подхватила:
— Да-да, точно! Но как вышло, так вышло, — девушка пожала плечами обхватила двумя руками чашку и сделала глоток. — И на самых оживленных форумах я начала писать с анонимного аккаунта, мол, а не всплывала ли где-нибудь бутылочка, которая может быть связана с делом. Просто так, будто меня из праздного любопытства. И между делом отметила, что коллекционеры на такое отреагируют моментально и, скорее всего, предложат большие деньги.
Мы слушали с интересом. Экспрессия девушки завораживала. Настя была так поглощена делом, что я начал понимать — должности секретаря ей определенно мало.
— Сначала — осторожные вопросы, — продолжила рассказ Наста, загибая пальцы, — потом один ответ через другой аккаунт, будто от случайного участника, потом другой — уже как от человека, который знает больше. Я написала, что вроде как «бутылочка действительно всплыла, и даже не просто всплыла, а была выставлена на частном аукционе». Ну, не совсем выставлена, а, скажем так, упомянута как редкость с плохой репутацией, которую если и продадут, то за большие деньги на серьезных торгах. А потом я ещё и объявление оформила, будто «планируется аукцион, оставляйте заявки, мы с вами свяжемся». И там как раз фото бутылочки будто бы на фоне. Красота неописуема получилась!
— Покажешь потом? — уже серьезно вовлекаясь в рассказ уточнил Михаил.
— Обязательно! — с достоинством ответила Настя. — И какая же все-таки Алевтина Никитична молодец. Не просто милейшая женщина, а, между прочим, ответственный коллекционер. У неё все вещички в таком прекрасном состоянии хранятся, что любой музей позавидует.
Я усмехнулся.
— Вот как полезно иметь хорошие отношения с хорошими соседями.
Настя кивнула:
— Я всегда это говорила. А еще в музее покрутилась. Поболтала со всеми, будто я студентка, статью пишу про мрачные истории Петербурга. Еще про некоторые экспонаты поспрашивала, ну и обмолвилась, что про аукцион слышала, но меня туда, конечно же, никто не пустит. Пока я там шаталась, ко мне подошло еще несколько человек, уже сами. И двое стали осторожно выспрашивать, что к чему, что за аукцион. А сегодня уже позвонил он!
Она сделала паузу, явно наслаждаясь эффектом.
— Кто? — спросил я, хотя мы все знали ответ. Просто не хотел портить ей эффектный финал рассказа.
— Сам Любенский, собственной персоной! — она, довольно улыбнулась и закинула в рот еще одну конфету. — Ну, не буквально сам, конечно. Сначала через своего секретаря. И когда я сказала, что все верно, такая вещица у нас есть, но аукцион состоится не скоро, мне перезвонил уже сам граф. И знаете что он сказал?
Я покачал головой.
— Что жаждет увидеть все лично, — торжественно произнесла Настя. — И что готов торговаться, если вещь подлинная. И что аукцион, вероятно, не состоится, потому что он «щедрый обеспеченный человек».
В столовой на секунду повисла тишина. Даже Михаил перестал жевать и поднял на девушку взгляд.
— Просто превосходно, — радостно произнес я.
— Ещё бы, — кивнула Настя. — Я ему, конечно, ничего не обещала. Только подтвердила, что ты готов пообщаться.
Она чуть прищурилась и, уже совсем довольная собой допила чай.
— Самое смешное, что он даже не пытался выглядеть равнодушным, — добавила она, — Сразу пошёл в азарт, прямо как Одинцов, который был одержим коллекцией Долгоруких. Видимо, мрачная история бабушки-потрошительницы попала в сферу его маниакального интереса.
Я переглянулся с Михаилом.
— Значит, — сказал я, медленно выдыхая, — скоро нам предстоит встреча с графом.
— Да, сегодня через несколько часов. Так что, господа, готовимся к визиту, — Настя хлопнула в ладоши.
— Можно я посижу в мастерской и не буду выходить? — спросил настороженный Михаил.
— Поезжай домой, если хочешь, — предложил я и в глазах помощника блеснули надежда и облегчение.
— А можно?
— Конечно. Сегодня поработать в мастерской уже все равно вряд ли получится. Кстати, — я обернулся к секретарю, — Николай уже знает?
девушка мотнула головой:
— Нет. Я подумала, что будет уместнее, если ты сам сообщишь и договоришься с ним о подготовке к визиту графа.
— Согласен, — кивнул я. — Тогда некогда рассиживаться. Нас ждут великие дела! — Я посмотрел на Михаила и добавил: — А кого-то отдых, что тоже неплохо.
Мы проводили Михаила до двери и взялись за подготовку к визиту. Я позвонил Николаю, и он ответил почти сразу: сказал, что через час будет у нас. Мы договорились, распределили роли в предстоящем спектакле. Всё было выстроено просто и точно, чтобы не спугнуть «гостя» и не создавать лишних рисков.
Через час во дворе послышались шаги и тихие разговоры; в ворота вошли Николай, старший лейтенант Александра и стажёр Валентин. Жандармы выглядели собранно и серьёзно: никто не улыбался, а во взглядах читалась готовность к делу. Они вошли в гостиную, Настя предложила всем чаю, но они отказались, желая сразу перейти к делу.
Решили так. Встреча с графом пройдёт в гостиной. Это нейтральное, удобное и неформальное пространство, где можно показать предмет без лишних подозрений. Николай и Александра спрячутся в мастерской, оба с наушниками; оттуда они смогут слушать и при необходимости вмешаться. Валентин останется снаружи, в гостевом домике на всякий случай, чтобы пресечь попытку бегства, если такое случится. Компанию ему составит Настя, которая будет держать связь и контролировать калитку, если вдруг кто-то решит зайти в гости или стать клиентом мастерской. Обсудили кодовые фразы и условные сигналы на случай, если что-то пойдет не так.
Николай разместил средства слежения в разных частях гостиной: один возле фикуса, другой в резной полке с книгами, третий ближе к столовой за статуэткой, стоявшей на одной из навесных полок. Все было подготовлено так, чтобы ни одно важное слово не ускользнуло от слуха и записи, которая будет вестись во время встречи. При необходимости запись можно будет предъявить как доказательство или прослушать повторно для анализа интонаций и пауз, если наш подозреваемый не расколется.
Но я был уверен, что все пройдет гладко, ведь у нас было «секретное оружие», в силу которого я верил безоговорочно.
— Выглядит убедительно, — Николай хлопнул в ладони, осматриваясь.
— Мы с Настей постарались, — кивнул я.
— Красивая вещица, — задумчиво произнесла старший лейтенант, осторожно подняв пальчиками флакон в металлическом корпусе. Повертела его перед глазами. Камешки заблестели, пуская ей на лицо солнечных зайчиков.
Я подошел к девушке, любуясь тем, как она любуется бутылочкой, в которой никогда не хранили я.
— Она ведь не настоящая? — смущенно спросила Александра.
— Нет. Я позаимствовал ее у соседки. Сам флакон от яда никогда не попадал к коллекционерам. Он был утерян в ходе следствия. Фотографий тоже не сохранилось. Это развязывает нам руки. Любенский не узнает ничего дельного даже если наведет справки.
— Любопытно, — улыбнулась девушка и осторожно поставила предмет на место. — А это что?
— А это сертификаты подлинности, которые подделала Настя, — продолжил я, указывая на бумаги. — Те самые, которые были утеряны. Николай дал ей образцы документов с других дел, так что получилось весьма достоверно. Без экспертизы он не поймет, что это подделка. Так что у нас есть шанс разговорить его здесь и сейчас, чтобы закрыть это дело.
— Здорово, — она мягко, по-дружески похлопала меня по плечу. — Давайте, господин реставратор, проявите себя в роли дознавателя. Может быть, перестанете быть консультантом и подадитесь в жандармы. Станем коллегами в полном смысле этого слова.
И опять улыбнулась. В ее словах не было издевки или желания поддеть, наоборот, тон был такой, что я даже воспрял. И даже грустно было признаваться, что жандармом я не хотел быть никогда.
Я покачал головой:
— Боюсь, это пока не входит в мои планы.
Она пожала плечами, как бы говоря «как знать, как жизнь повернется». И только сейчас я заметил, что Настя с Николаем стоя, сцепив руки на груди и с любопытством наблюдают за нашей беседой. Валентин же напротив интереса не проявлял. Помощник стоял и разглядывал корешки книг, которые, казалось, занимали его куда больше.
Чтобы переключить всеобщее внимание, я тоже хлопнул в ладоши и торжественно произнес:
— Ну что, по местам? Гость прибудет примерно через час, но чтобы не быть застигнутыми врасплох, предлагаю сразу занять позиции.
Николай усмехнулся, кивнул Александре, и мы разошлись. Я остался рассматривать подделки документов, репетируя рассказ о том, как бутылочка была изъята из вещдоков и продана коллекционеру, который теперь распродает некоторые образцы из своего тайного частного музея.
И увлекся так, что когда раздался звонок, даже не сразу понял, что именно происходит. Он прозвучал негромко, но в тишине дома показался слишком отчётливым, даже заставив меня вздрогнуть.
Я отложил бумаги в сторону, расправил плечи и пошел открывать гостю. Отпер калитку, нажав на кнопку, и выглянул в окно.

----------

Глава 31 Тайные планы

Глава 31 Тайные планы
Любенский прошел во двор, остановился осматривая мои угодья и будто прицениваясь и мысленно выставляя рейтинг всем, что попадалось ему на глаза. Он приехал один, но, вероятно, в авто его ждал водитель. Вряд ли высокорожденный вел машину сам. Может быть, там был и кто-то из охраны. Но брать его с собой Любенский не пожелал. Да и к чему лишние свидетели, когда речь идет о полулегальной сделке на покупку вещицы, за которую другие коллекционеры тоже готовы выложить кругленькую сумму. А ведя торги не стоит привлекать конкурентов. Дешевле обойдется.
Гость производил впечатление человека, привыкшего к тому, что все в мире принадлежит ему. Я узнал его манеру двигаться и прицениваться. Это был тот самый «Чумной доктор», который произвел на меня сильное впечатление на аукционе. Да, сейчас он был без маски и одет официально, не так броско, как тогда. Но это без сомнения был он.
От этой мысли я застыл на месте. Интересно, догадается ли пришлый, кто перед ним? Вспомнит какую-то деталь, которая бросилась ему в глаза или, может, узнает меня по голосу или по манерам. Вряд ли. Но даже если так, это не страшно. Наоборот, такое узнавание добавит убедительности моей роли. Я реставратор, коллекционер, люблю диковинки и хочу заработать, перепродавая вещицу, хозяин которой желает остаться анонимным.
Я вышел на крыльцо встретить гостя. Он тут же растянул губы в сдержанной дежурной улыбке, имитируя радость. Взгляд же при этом оставался холодными. Ледяными, я бы сказал. И у меня мелькнула мысль, что он даже не чумной доктор. Сейчас Любенский больше походил на рептилию.
Дорогой невычурный костюм сидел на нем безупречно: тёмная ткань, тонкая фактура, идеальные манжеты и воротник, дорогущие старомодные запонки. В руках гость держал трость с аккуратной рукоятью, украшенная драгоценными камнями, в которой он не нуждался, но, скорее всего, всегда брал с собой, чтобы подчеркнуть статусность. Все это смотрелось как вторая кожа, которую он может сбросить и принять настоящий облик, если потребуется.
Гость держался невероятно уверенно, двигался легко и грациозно, словно тигр перед прыжком, который уже выследил жертву и улучил момент, когда на нее лучше напасть.
— Добрый день, — произнёс я, когда Любенский поднялся на крыльцо.
— Добрый, — ответил он с лёгкой, почти безупречной учтивостью. — Алексей Петрович, если не ошибаюсь?
— Всё верно. Граф Любенский, полагаю?
— Все так, — сказал гость, и на лице мелькнула тень хитрой, но располагающей улыбки.
Мы пожали друг другу руки, и я пригласил графа в дом. Любенский шагнул без малейшей заминки, окинул взглядом прихожую, кивнул, словно отметил про себя, что помещение его устраивает, и ему будет приятно здесь находиться.
Гость снял перчатки, неторопливо сложил их вместе и внимательно оглядел гостиную. Мне даже показалось, что он слегка задержал взгляд на коллекции стоявших в шкафу книг и вазах, расставленных по полкам.
— У вас очень приятный дом, — заметил он. — Обставлен со вкусом.
— Благодарю. Проходите в гостиную.
— Разумеется.
— Может быть, кофе или чаю? У меня есть чудесные булочки из ближайшей пекарни.
— Спасибо, я воздержусь. Только что обедал с приятелем, а в моем возрасте не стоит перебарщивать с угощениями. Каждый лишний взгляд на выпечку и уже плюс килограмм, — пошутил он, похлопав себя по подтянутому животу.
Я улыбнулся в ответ, показывая, что оценил шутку, но понял, что граф красуется. Он был в прекрасной форме и не выглядел на свой возраст. И теперь, видя его лицо без маски, я отметил про себя, что морщины если и коснулись его глаз, то совсем чуть-чуть. Вероятно, он прибегал и к косметическим процедурам, и к особым плетениям, которые распространены в салонах среди целителей. И не удивлюсь, если в погоне за хорошей внешностью он не пренебрегал и запрещенными приемами.
— Тогда сразу к делу, — произнес я буднично, ведя гостя к дивану и журнальному столику, где располагались флакон и документы.
Он заметил вещицу, и на мгновение в его лице что-то изменилось. Едва заметно, но я уловил как его глаза вспыхнули оживленным интересом. Я будто даже почувствовал, как его окутывает какая-то иная энергия. Он не был одержимым в прямом смысле слова, но его дух поменялся, внутри все запульсировало. Наверное, Одинцов так же страстно желал заполучить коллекцию Долгоруких, что не мог контролировать порывы азарта и страсти, которая захватывала его при виде очередного лакомого экспоната. Это впоследствии и погубило антиквара. И с графом Любенским подобное притяжение к темным запретным вещицам тоже может сыграть дурную шутку.
— Это то, что я думаю? — с замиранием сердца произнес он, поднимая флакон и рассматривая его, как часом ранее это делала Александра.
— Да, — мягко ответил я. — Нравится?
— Очень, — не сумев сдержать порыв, признался он. — Сколько вы за нее хотите?
— Не так быстро, — охладил его я. — Я не владелец, я простой реставратор. Да, меня уполномочили привести предмет к товарному виду, оценить его и помочь с продажей. Но…
— Давайте отбросим формальности, — несдержанно произнес граф, отмахиваясь от моих заявлений как от надоедливой мухи. — Сколько вы хотите за сей экземпляр?
— Вас же ввели в курс дела, — начал я. — Мы с владельцем собираемся продавать ее на аукционе…
— Сколько? — неожиданно грубо переспросил он, потом тут же вернул контроль и уже мягче добавил: — Эта вещь прекрасна, я готов купить ее за ту цену, что вы назовете. Безо всяких аукционов. Просто назовите сумму или позвоните владельцу, я подожду. Можем провести торги через вас.
— Это можно обсудить, но… Мой клиент не торопится. И хочет выбрать лучшую цену.
На лице Любенского отразились разочарование и колоссальные усилия сдержать гнев и недовольство, которые словно разъедали его изнутри из-за невозможности приобрести вещицу сию же секунду. Потом он смягчился и произнес:
— Никто кроме меня не даст лучшую цену. Если вы хоть немного обо мне наслышаны, то знаете, что я собираю подобные вещи, всегда щедро плачу и никогда никому не проигрываю и не уступаю.
Ледяные глаза гостя недобро сверкнули. Но в этом не было угрозы мне или владельцу вещицы. В этом было только самолюбование и упоение собственно властью и ресурсами Любенский, судя по всему, обладал.
— Мы можем это обсудить. Для начала давайте вы еще раз осмотрите бутылочку, изучите документы и…
— Я видел достаточно, но вы правы, от нее не оторваться.
Он опять поднял ее на уровень глаз и застыл как завороженный. И пока рассматривал дорогой металлический футляр, присматривался к камням, а по его пиджаку заплясали солнечные зайчики, в комнате показалось мое тайное оружие.
Графиня вошла в гостиную вальяжно, по-хозяйски. И я понял, что в одной комнате встретились два хищника. Любенский, который привык получать все, что хотел, и Апостолова Татьяна Петровна, которая привыкла общаться с людьми только на своих условиях.
Она подошла ближе, обнюхала край его брюк, фыркнула. И только тогда он ее заметил. И мигом отстранился от кошки.
— У меня аллергия… — заявил он с брезгливостью.
— Она ненастоящая, — пояснил без тени смущения. — Это мой страж. Гипоаллергенный образец, не волнуйтесь.
Гость лишь пожал плечами и продолжил рассматривать вещицу. А Татьяна Петровна начала изучать его, сканируя не только внешние признаки, но и, казалось, саму его душу.
Я подал графу папку с бумагами:
— Здесь всё, что продавец собрал по вещи. История, краткая справка, сведения о происхождении, копии протоколов, фото с места… событий, — наконец подобрал слово.
— Благодарю, — ответил он и взял документы. Сел на диван перед журнальным столиком, но не стал сразу листать. Сначала провёл пальцами по краю папки, и повел носом, будто принюхивался. На деле же, скорее, просто сосредоточился и прислушался к интуиции. Затем медленно открыл и начал читать.
Я видел, как его взгляд движется по строчкам ровно и быстро.
— Все в порядке, — произнёс он после изучения первых двух страниц. — Очень аккуратно составлено. Вы действительно подготовились.
— Не привык работать абы как.
Гость тихо хмыкнул, но взгляд его уже снова вернулся к бумагам. Я дождался, пока граф перейдет к копиям сфабрикованных протоколов, которые помог составить Николай, и только потом осторожно начал:
— Признаться, я нечасто вижу людей, которые столь уверенно интересуются предметами с дурной репутацией.
Любенский на секунду замер, потом поднял на меня глаза.
— Вы имеете в виду коллекционеров?
— Да, — простодушно улыбнулся я. — Которым интересны особые экспонаты.
Он чуть откинулся на диване, держа папку сдокументами в руке.
— Коллекционеры, дорогой Алексей Петрович, бывают куда азартнее игроков, — начал он. — Разница лишь в том, что игрок ставит деньги, а коллекционер — собственную репутацию, покой и, иногда, весьма ценные фамильные реликвии, если продажа не предполагает покупку, а основывается на обмене.
Эта фраза прозвучала слишком легко, почти шутливо, но я уловил в ней ту самую возможность, благодаря которой можно повернуть разговор в нужное мне русло.
— То есть, когда речь идёт о редкой вещи, борьба за неё бывает нешуточной?
— Разумеется, — спокойно ответил он. — Если предмет действительно ценен, за него соперничают сразу несколько семей.
Я сделал вид, что слушаю с интересом.
— И вы всех их знаете? И уверены, что вашу ставку никому не перебить?
— Да, — ответил он неохотно, видимо, опасаясь, что я начну расспрашивать.
И я начал.
— Это все ваши друзья? Вы общаетесь в одних кругах?
Он замолчал, но потом губы дрогнули и произнес: — Да. Мы, можно сказать, челны одного клуба.
Я заметил, как графиня едва заметно улыбнулась. Кошачьи усы дернулись, она начала переминаться с лапки на лапку, пытаясь скрыть радость и азарт. Она давила на него своей призрачной волей, и хоть я запрещал ей пользоваться этим навыком на знакомых, видимо, она в нем все-таки поднаторела, пока гуляла по округе.
— Расскажите больше о любителях коллекционировать темные предметы.
Любенский едва заметно приподнял бровь.
— Темных? — с усмешкой уточнил он. — Я бы не сказал, что они темные. Это просто особенные вещи. Да, с дурной историей, но… — он осекся, потер лоб, но затем продолжил изучать бумаги.
Графиня подошла ближе, запрыгнула на диван и свернулась клубочком рядом. Усилила давление.
— Вы сказали, что предметы с дурной историей интересуют не только вас, — заметил я. — А кого ещё? Ведь в таких кругах, думаю, люди хорошо друг друга знают.
Любенский моргнул, словно пытаясь сбросить с себя морок. Пальца потянулись к медальону на шее. И только теперь я заметил, что тот мягко пульсирует.
«Броня», — с досадой понял я.
Конечно, такой человек не мог не защититься от ментальных влияний. И да, как только его пальцы коснулись камня, взгляд прояснился и снова стал ледяным.
— Что-то мы с вами разболтались, — холодно резюмировал он. — Давайте ближе к делу. Документы не вызывают у меня подозрений, но перед сделкой я еще попрошу своего человека посмотреть их.
— Разумно, — согласился я, понимая, что пташка вот-вот упорхнет. — Мне самому очень интересны такие вещицы, — как можно искреннее попытался произнести я. — Так что простите мою бестактность, просто я бы и сам занялся коллекционированием таких диковинок, но пока мое состояние не столь велико. Хотя в какой-то момент я получу наследство. А вы упомянули, что иногда можно не платить деньгами, а, например, обмениваться, вот я и полез расспрашивать, — как можно циничней произнес я.
— Да, когда я получил наследство, это многое упростило, — прагматично произнес он, и я понял, что выбрал верную тактику. Смерть близких не то, что способно задеть такого человека. Скорее наоборот, это может открыть новые двери.
— Орлов, значит? Вы не местный, правильно? — я понял, что подозрительность сменилась любопытством и выдохнул. Любенский увидел во мне кого-то близкого по духу.
— Совершенно верно. Я из Брянска.
Он на мгновение задумался, что-то прикидывая.
— А! Ну конечно! Петр Орлов, в пошлом владелец мебельной фабрики. Потом продал компанию, потому что она начала терпеть убытки. Знаете, у вашего отца прекрасная интуиция. Жаль, что он предпочел тихую размеренную жизнь в пригороде и не продолжил заниматься бизнесом дальше.
— Увы, — я развел руками. — Но нашей фамильной коллекции сохранилось немало ценных вещей.
— Это прекрасно. Но вещиц с темной историей у вас нет?
— И снова, увы. Но мне было бы интересно увидеть что-то из вашей. Есть особенно любопытные экспонаты?
— Конечно, — начал он, и я заметил, что графиня, которую ослаблял медальон, решила влезть Любенскому на колени.
Тот машинально отложил папку и принялся увлеченно рассказывать.
— Я люблю все свои игрушки, но есть и особенно интересные. Например, небольшая музыкальная шкатулка из чернёного дерева. Очень скромная внешне, почти ничем не примечательная. Но она принадлежала семье, где один за другим начали умирать наследники. Не сразу, не одинаково, но всякий раз — после того, как шкатулку открывали. Мелодия, что играет, способна свести с ума каждого, кто решится ее дослушать.
— Вы не решались? — осторожно уточнил я.
— Конечно нет. Она наверняка проклята. И узнай об этом какой-нибудь жрец, из Синода тут же пришлют бригаду, которая ее конфискует и запрет в своих секретных архивах под Петропавловкой. Будто бы никто не знает, что в подвалах они держат все подобные экспонаты под специальным освященным стеклом.
Он чуть усмехнулся, даже фыркнул. Графиня тем временам удобно устроилась у него на коленях и аккуратно поддела медальон лапкой. Я сначала не понял, что она делает, но она притворилась, что просто играет. Граф коснулся медальона, отодвигая его от кошки и продолжил рассказывать.
— Есть ещё брошь в виде совы. Её носила женщина, о которой писали в газетах как о безумной убийце.
Эту историю я уже слышал от него на аукционе, поэтому не придал значения, продолжив с любопытством наблюдать за графиней. Та, воспользовавшись тем, что Любенский с упоением рассказывает о броши, собрала волю в кулак и ментально надавила на медальон. Кольцо, на котором он висел, наконец поддалось и она опять ударила лапкой.
Защитный амулет сорвался с груди графа, но тот даже этого не заметил, аидимо, увлекшись беседой.
— Еще у меня есть серебряный нож для писем. На вид пустяк, ничего ценного, но он принадлежал человеку, которого в итоге Синод заключил под стражу за колдовство. Бывший хозяин гниет в тюрьме вот уже тридцать лет, и никогда оттуда не выйдет. Нож ритуальный, очень красивый.
«Вот оно!» — подумал я и пошел в атаку.
— Недавно пропал ритуальный нож у очень уважаемого человека. Все газеты об этом писали. А потом еще маска из другого дома.
— Ха! — отмахнулся Любенский, входя в раж, в который его погрузила Татьяна Петровна. — Я не просто знаю. Эти вещи сейчас ждут своего часа в нашем, так сказать, тайном клубе.
— Часом не «Рассвет»? Слышал, что это очень закрытое общество, где вы, вроде как, состоите.
Я даже не стал ходить вокруг да около, решил сразу бить в цель. Это было рискованно, но пока графиня раззадорила нашего подозреваемого, были все шансы получить прямые ответы на подобные вопросы.
— Состою? — возмутился он. — Молодой человек, моя семья стояла у истоков. В первой пятерке состоял мой пра-пра-какой-то-дед. А вы говорите, состою. Я часть «Рассвета». Я один из его наследников.
В глазах начал проявляться безумный блеск. И я понимал, что это не потому, что графиня сводила его с ума. Нисколько. Она лишь вытащила наружу его безумие.
— Я буду тем, кому Померанцев пожмет руку, когда… — тут он на мгновение замер, в глаза отразился ужас. Гость попытался нащупать защитный медальон, но его не было. Зато была кошка, которая ткнулась головой ему в руку и он замер со стеклянным взглядом, смотря куда-то в пустоту.
Графиня мурлыкнула и потерлась, и он вдруг расслабился. Начал гладить ее по шерстке.
Я не знал что сказать. Как не спугнуть тот морок, в который графиня погрузила Любенского. И он продолжил сам. Будто ничего не случилось.
— Он пожмет мне руку, когда мы проведем ритуал.
— Какой ритуал? — осторожно спросил я. — Померанцев же давно умер.
— Пф, — усмехнулся граф. — А зачем вы думаете нам ритуальная маска, ритуальны кинжал? А еще ритуальный камень, кровь его потомка и старинная книга старого колдуна, который гниет в тюрьме?
— У вас еще и книга?
— Не у меня. Не в моей личной коллекции. Она принадлежит «Рассвету». И я стану наследником этой организации. Когда другие его члены умрут.
— Совей смертью? — как-то автоматически уточнил я.
— Конечно же нет! — рассмеялся «чумной доктор». — Да, не сразу, небыстро. Кого-то я пощажу. Тех, кто не рискнет мне перечить. Недаром мне принадлежит фармацевтическая сеть.
Взгляд его стал совсем безумным.
— Увы, пока до воплощения этого плана еще далеко. Сначала нужно воскресить Померанцева, который станет нашим секретным оружием. Он не просто мастер — он заклинатель. Человек, умевший вписывать плетения в предметы практически не оставляя следов. Никто пока не смог его превзойти. Никто не достиг таких высот. И нужно узнать, в чем был его секрет. Или просто сделать его частью «Рассвета», чтобы он продолжал творить по нашей воле. По моей воле…
Закончив, он посмотрел на меня пустыми глазами, и я ужаснулся. Любенский не был одержим демоном, но в его разуме все затмевала гордыня. И этот вид одержимости показался мне наиболее беспросветным. Изгонять здесь нечего. Лечить — бесполезно. И от этого мурашки побежали по телу.
— Вы может стать частью моего плана, — предложил он так буднично, будто приглашал меня в книжный клуб.
— Это… — я замешкался, думая, что ответить, но не успел.
Раздался звонок в дверь. Не у калитки, у самого дома. Любенский вышел из оцепенения и с ужасом взглянул на кошку.
— Что за?.. — не успел договорит он. Скинул кошку с колен. Та нервно мявкнула и зашипела, отпрыгнув в сторону.
— Вы что тут устроили? — возмутился он, приходя в себя.
И в этот момент, в комнату, игнорируя Любенского и любые приличия, ворвалась Настя.
— Они пришли! — выпалила девушка.
— Кто? — не понял я.
Ответ не потребовался, когда входная дверь распахнулась, и я увидел два темных силуэта, входящих в дом.

----------

Глава 32 Предложение, от которого невозможно отказаться

Глава 32 Предложение, от которого невозможно отказаться
В комнату вошли двое. Они были уже хорошо мне знакомы, но я совсем не ожидал, что эти ребята могут заявиться в разгар «операции». На мгновение даже подумалось, что они нарочно выбрали этот момент.
Бегло осмотрелся по сторонам, высматривая Татьяну Петровну. Но кошка, судя по всему, тоже почуяла гостей и поспешила убраться. Оставалось только молиться, что они не засекли никакого астрального следа от графини. Если у них появились в арсенале новые техники или озаренные Светом реликвии, им не составило бы труда отследить столь явную призрачную активность. И хоть корпус механического стража был защищен специальными плетениями, графиня очень явно проявила себя, ментально давя на графа Любенского, чтобы тот выложил все свои безумные планы как на духу.
— Доброго дня, Алексей Петрович, — поздоровался Горин. Он вошел первым, прошел вглубь гостиной и окинул взглядом всех присутствующих. В его манере держаться читалось, что все у него под контролем, и он только рад, что застал нас врасплох. — Надеюсь, не помешали, — без доли искренности произнес он.
Это слегка разозлило меня, но я понимал, что таковы методы работы. Я и сам делал нечто похожее, когда общался со свидетелями. Если удается вывести человека на эмоции эмоции, ему становится сложнее притворяться. Но в эту игру можно играть вдвоем.
— Немного помешали, — ответил я. — У меня клиент.
Любенский, согнав остатки наведенного влиянием графини морока, потряс головой и полностью пришел в себя. Поначалу он просто застыл, разглядывая жрецов, но заметив у Горина перстень с «глазом», чуть было не потерял равновесие, отпрянув назад.
Второй держал руки за спиной, но я был уверен, что у него на руке точно такой же перстень. Их выдавали всем представителям Отдела Контроля Одержимости не только как отличительный знак, но и как артефакт, наполненный Светом. О том, в чем именно он помогал, оставалось загадкой, но я отчетливо видел исходящее от кольца легкое пульсирующее свечение.
Любенский свечения не видел, но все равно был в ужасе. Взгляд его метнулся с Горина на помощника, затем на меня, на бумаги на столе, на бутылочку.
— Что это значит?.. — выдохнул он, и голос у него на миг сорвался. — Меня подставили! Вы… Вы все в сговоре⁈
Никто ничего не сказал, только Настя, застывшая у дверного проема позади жрецов, растерянно приложила ладони к лицу, не зная, что делать дальше. Она, понимала, что жандармы следят и готовы вмешаться, если операция пойдет не так, но пока, видимо, они заняли выжидающую позицию.
Понимая, что пояснений не будет, графа бросил взгляд на дверь, на Настю, и снова на Горина. Все это заняло мгновение, но он уже наверняка просчитывал варианты. А затем вскочил и бросился в прихожую, скорее всего намереваясь покинуть дом. И в этом коротком движении было всё: отчаянье, внезапное осознание, что все кончено, и дерзкая решительная попытка переломить всю безысходность своего положения, даже если шансов почти нет.
Настя отпрянула, а Горин лишь закатил глаза, но вмешиваться не спешил. И только когда Любенский уже схватился за дверную ручку, чтобы выбежать на улицу, он лениво вскинул руку и описал ладонью в воздухе небольшой полукруг.
Кольцо с глазом налилось Светом, тонкие нити сети плетения вырвались с кончиков пальцев жреца и в одну секунду настигли графа как удар молнии, которая достигла своей цели.
Граф неестественно замер выгнув спину и вскинув руки. Его будто пронзило током и одновременно оплело тончайшей паутиной, в которой он увяз, как в янтаре. Он даже не успел вскрикнуть, застыл с раскрытым ртом, не в силах пошевелиться.
Горин устало вздохнул:
— Ну что же вы, голубчик, такой резвый? — мягко спросил он. — С вами, судя по всему, здесь еще не закончили. Верно?
Он взглянул на меня и я кивнул. И гость из ОКО продолжил:
— Ну вот, значит, нечего суетиться. Вернуть его в комнату или…
В этот момент ведущая дверь, ведущая в подвал где была мастерская, распахнулась, и в комнату ввалился Николай:
— Дальше я сам, — вклинился — Спасибо за содействие.
Горин удивленно поднял бровь:
— А вы, собственно, кто? — уточнил он.
Товарищ достал из кармана удостоверение, раскрыл его и показал жрецу. За Николаем показалась и Александра, которая тоже показала документ, но повела себя как помощник Горина — молчала и наблюдала.
В гостиной на некоторое время повисла тишина, которую нарушила Настя:
— Что с ним теперь будет? — тихо спросила она, глядя на скованного плетением графа.
Мне показалось, что она хотела, чтобы его поскорее забрали. После рассказа графа, она боязливо поглядывала на него, понимая, что человек оторван от реальности и живет в своих безумных мечтах. Одно дело попытаться воскресить Померанцева, другое — методично избавиться от своих коллег, чтобы не делить власть и влияние.
— Мне тоже интересно, — с легкой улыбкой произнес Горин, в его глазах горело любопытство, и стало понятно, что они прибыли не ради графа, а по какой-то иной причине, которую не собирались озвучивать раньше времени. — Мы помешали чему-то важному?
Он перевёл взгляд с меня на Николая.
— Мы уже закончили, — невозмутимо произнес товарищ, который тоже явно не желал вдаваться в подробности.
Горин повёл плечом, понимая, что подробностей не будет.
— Рад был помочь, — вежливо произнес он и кивнул. Махнул рукой, и сдерживающие графа нити ослабли В этот момент входную дверь распахнул Валентин, появившийся на пороге. Любенский, почувствовав, что плетение ослабло, а дверь к свободе уже распахнулась, тут же снова рванул вперед. Уже не так резво, как первый раз, но все еще с напористо и надеждой на успех.
Валентин замер, и не успел бы среагировать, если бы граф рванул мимо него во двор, но Николай проявил чудеса реакции и нечеловеческой прыти. Он перехватил графа на крыльце, ловко скрутил и техничным отработанным движением защелкнул на нем наручники и втолкнул обратно в дом. И боковым зрением я заметил, как Горин удивленно поднял бровь. Впрочем, я его понимал. Потому что сработал Николай очень профессионально.
Валентин прошел внутрь, закрыл дверь, чтобы больше не провоцировать беглеца, и неуверенно посмотрел на Александру. Та тихонько вздохнула и кивнула, хотя явно была не очень довольна работой стажера.
— Граф Любенский, — чётко произнёс Николай деловым поставленным голосом, — вы задержаны на основании изложенного вами при свидетелях. Имеете право не свидетельствовать против себя, имеете право на защитника, имеете право сообщить о задержании своим близким по установленной процедуре. Любое ваше заявление может быть использовано при дальнейшем разбирательстве.
Любенский дёрнулся, но Николай твёрдо удержал его и продолжил информировать графа, что ждет его дальше.
Настя, стоявшая неподалеку, заворожено смотрела на происходящее, и мне показалось, что время шуток про бесполезность жандармов закончилось, очень уж ярко блестели ее глаза.
— Это морок! — выплюнул граф, тяжело дыша. — Вы не понимаете! На меня повлияли! Это всё обман! Он что-то сделал! Гад!
Трясущейся рукой Любенский указал на меня, и я сложил руки на груди:
— Увы, но я не владею такими способностями, граф, — вздохнув, произнес я.
— Доволен? — глядя на меня выпалил Любенский, и я заметил, как в его взгляде разгорается ненависть. — Кровопийца! Господа жрецы, прошу учесть, что этот человек колдун!
Он бы ткнул в меня пальцем, если бы наручники, защелкнутые за спиной, не помешали это сделать.
— Лжесвидетельство карается законом, — спокойно произнес Николай. — Не стоит увеличивать количество статей, по которым вам будут предъявлены обвинения.
— Вы-ы-ы… — взревел граф, — вы-ы-ы-ы все-е-е-е-е поплатитесь-ь-ь…
Его голос сорвался на хрип. Но я прекрасно понимал, что это была агония.
— Конечно, — сухо ответил Горин, не меняя выражения лица. — Мы примем к сведению ваше заявление.
После этих слов неуютно уже стало мне. Я бы, наверное, даже улыбнулся, давая понять, что оценил шутку, если бы ситуация не была настолько неприятной. Горин перевёл взгляд на меня, и в уголках его губ появилось что-то похожее на тень улыбки.
— Вот! — тут же оживился Любенский. — Его нужно немедленно проверить. Он колдун! Он заставил меня говорить!
— Вы только что добровольно и достаточно подробно рассказывали о своих делах, — заметила Александра.
— Каким образом? — спросил второй жрец.
Любенский открыл было рот, но поспешно замолчал, словно боясь сболтнуть лишнего:.
— Откуда мне знать, как именно работают подобные мерзости⁈ — выкрикнул он после паузы.
Он снова дёрнулся в мою сторону, и Николай резко перехватил его поудобнее. И на этот раз движение получилось чуть жёстче, чем требовалось.
Граф болезненно скривился.
— Осторожнее!
— Не стоит так делать, — сухо произнёс Николай. — Это может быть расценено как попытка сопротивления при аресте.
Горин развел руки:
— Увы, но мы обязаны проверить слова человека, — произнес он, и в голосе жреца мелькнуло напускное сожаление. — Особенно если речь идёт о возможном несанкционированном магическом воздействии.
— Он просто пытается уйти от ответственности, — начал было Николай.
— Вполне возможно, — согласился жрец ОКО. — Но проверить слова высокорожденного по обвинению в волшбе мы обязаны.
Я почувствовал, как от этих слов внутри неприятно холодеет. Настя, до этого молчавшая, перевела взгляд с Николая на меня и неожиданно перестала улыбаться. Похоже, до секретаря тоже дошло, что ситуация не совсем забавная.
Любенский, напротив, почувствовал слабое место и воспрянул духом.
— Видите⁈ — заорал он. — Они все заодно! Проверьте их всех. А еще у него кошка такая… как настоящая. У моих ног вечно крутилась.
Любенский задергался сильнее, пытаясь одновременно и вырваться, и сохранить остатки достоинства, но получалось плохо. Всё его холодное, выверенное превосходство, которое он транслировал, когда пришел, рассыпалось за последние две минуты на мелкие осколки.
Горин же, словно потеряв к нему всякий интерес, повернулся к Николаю.
— Но даже если показания были получены при ментальном воздействии, признание есть признание. Особенно, когда оно было дано при свидетелях, — спокойно произнес он. — Не будем мешать жандармерии работать. Мы с помощником подождём здесь, пока вы всё завершите.
Александра уже успела сделать фото с места допрос, составила протокол, и теперь собирала все улики и паковала их в пакеты.
Я опять посмотрел на Настю, которая всё ещё не до конца понимала, что сейчас произошло и что делать дальше.
— Проводи, пожалуйста, наших гостей на кухню, — мягко попросил я. — Напои чаем или кофе. Предложи угощения, ладно?
Она моргнула и наконец посмотрела на меня.
— А?.. Да. Да, конечно, — неуверенно кивнула. — Сейчас все сделаю.
Настя увела Горина с помощником на кухню, и едва они скрылись за дверью, Николай тихо выдохнул.
— Вот только их нам сейчас не хватало, — пробормотал он, и я кивнул.
Александра тем временем закончила упаковывать последнюю улику. Бутылочку с остатками содержимого она осторожно убрала в отдельный защитный пакет, запечатала и поставила номер. Туда же отправились бумаги со стола и подписанные графом записи.
Любенский всё это время стоял возле двери, тяжело дыша и провожая каждое её движение таким взглядом, словно девушка прямо сейчас разрушала его жизнь. Впрочем, в каком-то смысле так и было.
— Это всё незаконно, — процедил граф. — Я ничего не подписывал.
— Отметим в протоколе, — не поднимая головы невозмутимо ответила Александра.
— Меня заставили! — продолжил граф. — На меня воздействовали!
Старший лейтенант взглянул на него, но ничего не ответила.
Любенский открыл было рот, но к моему удивлению, промолчал. Похоже, постепенно начинал понимать, что криками ситуацию уже не исправить.
Николай тем временем вынул из кармана телефон и отошел в сторону, чтобы с кем-то поговорить. Вернулся он спустя минуту. И судя по его довольному лицу, все прошло как надо:
— Все в порядке, — произнес он. — Машина уже готова. Поехали, нас уже с нетерпением ждут в отделе.
Девушка кивнула. Взяла лежавшую на столе папку и пакет с уликами. Николай же ухватил графа за локоть.
— Идёмте, — произнес он. — Пора переезжать.
— Я требую адвоката, — взвизгнул Любенский.
— Получите, — ответил товарищ. — Обязательно получите. Перед допросом. Идемте.
Я не удержался от усмешки и Любенский мгновенно повернул голову ко мне.
— Смейтесь, Орлов. Смейтесь, — буркнул он. — Но когда жрецы поймут, что вы такое, я посмотрю, как вы будете улыбаться.
— Идем, — повторил Николай и дернул графа в сторону двери. Я направился за ними.
Во дворе уже стояла машина жандармов, возле которой ждали двое сотрудников.
Любенского, который к этому времени перестал сопротивляться, подвели к авто и усадили на заднее сиденье. Но перед тем как скрыться в салоне, граф обернулся и смерил меня тяжелым взглядом:
— Вы ещё пожалеете, Орлов, — процедил он, и я улыбнулся:
— В очередь, граф.
Любенский что-то процедил сквозь зубы, но Николай уже усадил его внутрь и захлопнул дверь. Александра устроилась с другой стороны. Николай переговорил с жандармами, которые сели в машину и авто выехало с территории. Товарищ же вернулся ко мне:
— Ладно, мне тоже пора, — произнес он, протягивая руку. — Если что — звони.
С этими словами он кивнул в сторону дома, в котором был Горин. И я кивнул, поняв намек:
— Обязательно.
Николай сел в авто и машина выехала с территории. Я остался на крыльце и смотрел, как он медленно выезжает со двора. А затем вздохнул и вернулся в гостиную.
Горин сидел за столом. Его помощник устроился у окна и молча пил чай. И едва я вошел, оба перевели на меня взгляды.
— Ваш подопечный уехал в отдел? — спросил Горин, и я кивнул. Уточнил:
— Как чай? Понравился?
— Отличный напиток, — оценил гость.
Он произнёс это таким тоном, что я сразу понял: чаепитие закончено.
Настя, похоже, тоже почувствовала перемену.
— Я тогда… посуду посмотрю, — произнесла она и направилась на кухню. Горин проследил за ней взглядом и когда дверь за Настей закрылась, поставил чашку на блюдце.
— У вас хороший секретарь, — отметил он. — И хорошие друзья. Особенно жандарм.
Я кивнул:
— Повезло мне с ними.
Горин откинулся на спинку стула и взглянул на сопровождающего:
— Оставь нас, — мягко попросил он. Второй жрец отставил чашку и вышел из гостиной, давая нам возможность поговорить с глазу на глаз. И теперь мне стало совсем неуютно.
Если до этого разговор ещё можно было воспринимать как обычную служебную процедуру, то теперь всё выглядело слишком намеренно.
Горин несколько секунд молчал, словно наблюдая, как я отреагирую. Но я всеми силами старался держаться невозмутимо.
— На Любенского воздействовала сущность неустановленного характера, — наконец начал жрец и провёл пальцем по краю блюдца. — Очень старая и достаточно опытная, чтобы спрятаться от ищейки.
— С чего вы взяли? — полюбопытствовал я.
— Все просто, — спокойно ответил Горин. — В прошлый раз, ищейка почувствовал в вашем доме сущность. Призрака, или демона. Подозреваю, что призрака. При повторном визите, он куда-то пропал. Скорее всего, именно вы и смогли его перепрятать.
— Каким образом?
— Сие мне неизвестно, — задумчиво произнес мужчина. — Но это несложно установить. Если вы, конечно, хотите.
Я поспешно покачал головой:
— И чего вы хотите? — спросил я, рисуя в голове не самые радужные картины своего возможного будущего.
— Предложить вам работу, — просто ответил жрец.
Я несколько секунд смотрел на него молча. Затем, не веря услышанному, переспросил:
— Простите?..
— Работу, — спокойно повторил Горин. — Оперативником в нашей организации.
— Любопытный способ найма, — усмехнулся я, когда от сердца отлегло. — Обычно людям рассказывают о зарплате и условиях.
— Расскажу и про это, — согласился жрец. — А потом дам вам возможность принять решение.
Я поднялся и подошёл к окну. Во дворе было спокойно. За воротами прошёл какой-то мужчина, который выгуливал собаку.
— Я простой реставратор…
— Это я уже слышал, — теперь усмехнулся он. — Но вы умеете каким-то образом взаимодействовать с потусторонними сущностями. И не нужно это отрицать, нам все известно. Вы сняли проклятье с пепельницы, которая принадлежала вашей соседке и выкрали демона из рамы в кафе на Невском. И делали вы это без какого-либо обучения и не демонстрируете признаков разрушения личности. Вы одаренный человек. И смею предположить, этот дар вы получили от Творца, хотя это будет сложно доказать, если против вас заведут дело. Но…
Он замялся, а затем продолжил:
— Алексей Петрович, поймите правильно. Для ОКО вы сейчас представляете серьёзную проблему. Я хочу предложить вам работать там, где вашу способность можно использовать законно.
— Я хотел бы просто продолжить заниматься реставрацией. Оперативник в ОКО… Я? Сложно представить… Как же моя нынешняя работа, я же только что выпустился, открыл мастерскую.
— Творец с вами, я и не отговариваю вас от вашей специальности. Но… рано или поздно вы столкнётесь с тем, с чем не справитесь. Вы уже работаете с проклятыми предметами, только без должной подготовки. Я предлагаю это изменить.
— А моя мастерская?
— Останется. Никто не требует бросать вашу работу. Более того, ОКО сможет привлекать вас как специалиста. Подумайте, Алексей Петрович. У вас есть время до завтра.
С этими словами, он достал из кармана пальто визитную карточку и положил ее на стол. Поднялся с кресла и направился прочь из гостиной. Я смотрел ему вслед. Гость остановился у двери, обернулся:
— До завтра, Алексей Петрович, — произнес он и вышел из гостиной, оставив меня одного.
В комнату вошла растерянная Настя и села напротив.
— Ну как? Что он сказал?
Я понял, что она не подслушивала, потому что взгляд был искренне обеспокоенным.
— Насколько все страшно.
— Страшно, — сказал я и улыбнулся. — Страшно интересно…
На этом все, любите страну:)
Цикл завершен, но приключения Алексея на этом не заканчиваются. Скоро мы с соавтором начнем новую историю, где вы встретите уже знакомых и, надеемся, полюбившихся вам персонажей.
Чтобы не пропустить выход нового цикла, подпишитесь хотя бы на одного из нас. Так вы не пропустите уведомление о выходе новой книге.
Будем рады вашим комментариям и сердечкам на книге. Это очень вдохновляет. И с пасибо, что остаетесь с нами!

----------

Nota bene

Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@ — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Реставратор 3

----------