РЕЙД. ОАЗИСЫ. Книга 6. Метемпсихоз Борис Конофальский Андрею Николаевичу Горохову предъявили требование, от которого невозможно отвертеться: отдать свои гены. Бывший оперуполномоченный привык к тому, что люди обращаются к нему с просьбами, а не с приказами, но степь давно перестала считаться с привычками. Его заманили в бетонный блок, отрезали руку лучом, оставили истекать кровью в раскалённом зале, где воздух был сер от пороха и взрывчатки. Он выбрался оттуда живым, хоть и не целым, прихватив с собой то, за чем охотятся все: шесть пробирок первой жизни. Теперь за ним гонятся бывшие коллеги из Трибунала, бандиты по найму и сектанты, которым он только что прострелил колено. А ещё у него в кабине сидит проводник, который молча злится и прячет в дверном кармане свечной ключ. Горохов едет через степь, где человек — либо добыча, либо стрелок. Дарги выводят на берегах новые породы, шершни колят жалом мотыльков прямо на лобовом стекле, а в развалинах древних городов притаились снайперы. Он не доверяет солдатам на блокпостах, не верит капитанам речных судов, не спит рядом с проводником, который служит «будущему» и знает, как похищать людей шилом с пустотелым жалом. Бывший оперуполномоченный пересчитывает патроны, прячет глаза, терпит боль в обрубке и помнит: у него осталась одна рука, револьвер и привычка стрелять первым. Горохов теряет при проигрыше не только жизнь. У него в кармане лежит шанс на новое тело, обещанный ещё в Трибунале «подростком» с прозрачной кожей, но дорога к этому укрытию ведёт через земли, где каждый встречный знает цену пробирки. Он уже не может водить машину сам, уже не может зарядить револьвер быстро, уже чувствует, как грибок в лёгких и радиация в костях медленно отнимают то, что осталось от здоровья. Проводник ждёт, когда он закроет глаза. Горохов ждёт, когда проводник ошибётся. Между ними — только револьвер на диване и невысказанное обоюдное понимание, что до Берёзовки, если она вообще существует, ещё очень далеко. ==================== Глава 1 Глава 1 Пумм, и… звон в ушах… Очень близко. Он почувствовал, как взрывная волна рванула полу его пыльника, хотя он был за укрытием. А ещё оглушила его… Но не настолько, чтобы он не слышал, как щёлкают стальные шарики, начинка гранаты, когда рикошетят от бетона. И ещё его накрывало ощущение обжигающей жары. Он, перед тем как сработала граната, упал на бетон… Успел до того, как она хлопнула под ногами не понимающих, что происходит, существ. Упал рядом с бортиком, который и закрыл его от ударной волны и от осколков. Вот только падал он на бетон с привычной уверенностью, что его правая рука при нём… А её уже не было. Он просто шмякнулся кулем, чуть ударившись головой о бортик… едва не повредив превосходные свои очки. А теперь лежал и… осознавал в себе новую боль… которую ещё не испытывал до этого времени. Скорее даже, то была не боль, а какое-то саднящее ощущение оголённых тканей… тканей, потерявших кожу… Он чувствовал жару, иссушающий зной… Нагнетатель респиратора, облегчая дыхание, загонял ему в лёгкие воздух, наполненный взвесью сожжённой взрывчатки из гранаты, фильтры очищали его по мере сил, но они были рассчитаны на степную пыль и болотную пыльцу… В общем… Горло першило… Ему было по-настоящему плохо… Но не в первый раз, не в первый раз… Все эти ощущения, все эмоции, вся жалость к себе, желание прижать остаток руки к груди, выпить воды и отдышаться, и даже пищащий дозиметр… Всё это… всю эту чепуху… перекрывали, затмевали полностью две вещи: непреодолимое желание выжить в любой ситуации и давно выработанный и закреплённый мышечной, моторной памятью рефлекс. Рефлекс, обеспечивавший его выживание все годы жизни, давно уже ставший частью его «я». И сводившийся к самой простой формуле: «Стрелять всегда нужно первым». Первым. И особенно после разрыва гранаты. Когда противник ошарашен, оглушён, контужен, ранен или ослеплён… Нужно пересилить себя, даже если ты в таком же положении, как и он… Надо! Начинать! Стрелять! А пищащий дозиметр, жажда и першение в горле… Это всё после. После. У тебя есть всего… одна… две… три секунды, чтобы открыть огонь. Всё просто: не нужно ни о чём думать, не нужно прислушиваться к своей боли, к своим недомоганиям… Всё это потом… Просто нужно помнить об этих секундах… «Ну же, вставай!». Одна секунда после хлопка гранаты… Едва в ушах зазвенело, а он уже, оттолкнувшись коленом и локтем, переваливается на левый бок. Две секунды… Левой рукой достаёт револьвер из кобуры, которая находится на правом бедре… Попробуй ещё достань. Только на это уходят ещё секунды… Четвертая секунда… Остатками правой руки, локтем взвести курок… Пятая секунда… «Да как же медленно всё…». Он приподнимается… И видит над бортиком бассейна того чёрта с блестящей трубкой. Тот сидит на бетоне, держит в вытянутой лапе своё страшное орудие… Но, слава Богу, смотрит куда-то в сторону чёрных труб-деревьев… «Старательные слуги, значит…». Горохов ни о чём не думает, ничего не подсчитывает, не прикидывает и даже не целится, он поднимает револьвер… Дистанция меньше шести метров. Пусть рука ещё не тверда, положение у него неудобное, воздух сер от дыма взрывчатки, и чувствует себя он плохо, но человек, который стреляет с детства, не может промахнуться с шести метров. Пахх… И от твари, что срезала ему руку, вместе с чёрными брызгами отлетает серый кусок. Кусок какой-то угловатый, но небольшой… Рука существа сразу безвольно падает, да и само оно заваливается на спину. А Горохов уже встаёт на колено… Пахх… И у ещё одного существа, что положило руку на бортик бассейна и думало вставать, разлетается голова. От неё отлетает пара кусков с тёмными брызгами. «Из чего они, интересно?». На самом деле — нет, неинтересно. Андрей Николаевич приподнимается и видит ещё двоих, но эти только копошатся на полу, их как следует посекло осколками гранаты, ещё он видит оторванную ногу одного из этих… уродов. А один, находясь к нему спиной, пытается оторваться от бетона… Пахх… Дальше он вглядывается… Кажется, кто-то возле бортика ещё шевелился… Но там была свалена взрывной волной сразу пара тел… Именно в том месте разорвалась граната. Он не мог сказать наверняка, но почему-то ему казалось, что он видит лапу-ногу этого наглого болтуна, Четвёртого модуля-организатора. Он не был уверен в этом, скорее ему так хотелось… Но зафиксировать ногу ему хватило и доли секунды, дальше его внимание… Его отвлекли… Белая, идеально-прямая тонкая нить мелькнула… вспыхнула и пропала. Ему даже показалось, что нить исчезала, а вокруг того места, где она сверкнула, струился и дрожал воздух, как он струится и дрожит над раскалёнными барханами в полдень. Ни секунды не раздумывая, он разворачивается и… Андрей Николаевич не увидел, не понял сразу, что в огромном помещении, в этом зале, больше похожем на раскалённую духовку, есть ещё один вход… И вот из него-то и вышли два других длинноголовых… Один шёл к нему, направив в его сторону блестящий стержень, шел во весь рост и не торопясь, а второй… Он просто двигался рядом с первым, у него даже стержня в лапах не было. «Прогуливается… Пошёл за компанию? Ну… Не такие уж вы и умные!». Он почти не целится. Пахх… Пахх… У того, что был со стержнем в руках, отлетел кусок головы. Второй получает здоровенную револьверную пулю в грудь. И складывается на ходу пополам… Они не замирают на бетоне… Эти уроды, как выясняется, весьма живучи, человек, у которого отлетело полголовы, вряд ли стал бы ощупывать её и шевелить ногами… Но, кажется, пока и этим хватило… Горохов оглядывается. Вот теперь… Вода! От порохового дыма и дыма взрывчатки, повисших в этом зное серым облаком, дышать всё тяжелее. Ему нужно отдышаться и выпить воды. «Фляга!». Она у входа, и он, вставая, откидывает барабан револьвера, высыпая стрелянные гильзы на бетон, подбирает обрез, вешает его на шею и направляется к выходу, ко фляге. Проходит мимо тел длинноголовых… Они побиты осколками гранаты… Эти существа вообще не походили на людей, от них после поражения отлетали небольшие куски, эти куски показались ему каким-то поролоном, пропитанным старым машинным маслом. Оно же сочилось из их тел. Ни одежды на них, ни каких-то аксессуаров… Только у того, что держал блестящий стержень, он увидел на торсе коробочку, прикреплённую к телу каким-то шнурком. Надо было нагнуться… поднять этот стержень… Но Горохов торопится… Находиться в этом зале просто невыносимо, можно и сознание потерять… Перезарядить револьвер одной рукой — ещё то упражнение. Бывший оперуполномоченный, прижимая оружие обрубком руки, сам старался не смотреть на то, что от неё осталось… Кровь не шла, это уже хорошо, на грязном рукаве — на удивление ровный срез. Но он старается не заглядывать под ткань, не хочет видеть, что там… А под срезом нарастает саднящая боль, но это не та боль, которую нельзя вытерпеть… Сейчас ему нужно выпить воды… Хотя бы немного, пусть даже горячей. Но до фляги он не добирается… В большом проёме появляется… бегун. Андрей Николаевич с первого знакомства удивлялся этим подвижным тварям. Длинные ноги, как у саранчи, в сочетании с поджарым корпусом делали его неимоверно быстрым, проворным… Большие глаза, крупная голова говорили о том, что он сообразительный… В руках у него было оружие… Тварь влетела в горячий зал, притом что бежала она не по прямой, а зигзагом, мощные лапы легко кидали её небольшой корпус вправо и влево… Она качалась из стороны в сторону при каждом шаге… Пахх… Поэтому тварь и избежала первой пули… Та улетела в большой проём за её спиной. Промах не обескураживает его, не заставляет дёргаться и стрелять ещё раз… Наоборот, он собирается и сразу присаживается на колено, а бегуну, чтобы выстрелить в ответ, нужно было бы остановиться хоть на мгновение, чтобы вскинуть оружие… Он так и делает. Но выстрелить не успевает… Пахх… Первая пуля попадает в правую верхнюю часть его впалой груди… Она пробивает корпус твари навылет и на мгновение ошеломляет её, но не валит с ног. Пахх… На этом всё, попадание чуть выше грудины, под горло — бегун заваливается навзничь, неудобно выворачивая задние лапы… Но он ещё даже не замер, а в темном проёме выхода из зала уже появилась новая фигура… Огромная, массивная… Даже на фоне входа в два человеческих роста. Мощный торс, мощные короткие ноги и крошечная лысая голова… Ушей на ней нет, только чёрный провод гарнитуры от уха до антенны на затылке. Трёхсоткилограммовая туша мышц без намёка на одежду. Солдат. Едва вылетел из полумрака на свет, видно, и глаза ещё не привыкли… Едва понял, где цель и, ни о чём не раздумывая… Бумм… — звук выстрела картечницы очень низкий, насыщенный… И через мгновение ещё раз… Бумм… Но у этого страшного оружия слишком короткие стволы. Разлёт картечи огромный. Первая порция — даже не рядом, заряд с рёвом улетает куда-то в сторону, второй уже лучше, но тоже не очень, только пара шариков ударилась рядом с Гороховым о бетон. Нет, так стрелять нельзя. Но промахи не обескураживают гиганта, и перезаряжать своё оружие он не собирается, а просто кидается на Горохова; туша рывком набирает ускорение, а увесистая картечница у него теперь вместо дубины… Удобная вещь, конечно… Появление солдата не напугало Горохова, он видал их и до этого. А сейчас Андрей Николаевич не сразу сообразил, что с ним делать… Убить из револьвера существо, которое выдерживает два десятка попаданий из винтовки… Попробуй ещё… Но специально для таких случаев у него в левом рукаве пыльника был пистолет с пулями с зелёными головками… Вот только времени у него не было. И рука у него теперь была одна… Андрей Николаевич поднимает револьвер вверх, чтобы пистолет выскользнул из своего «кармана» и оказался просто в рукаве. Но солдат летит к нему с неслыханным ускорением… Туша за секунду преодолела едва ли не треть пути… Нет уже времени доставать пистолет, и Горохов стреляет… Голова у урода маленькая, сплошная кость, малюсенький мозг и два глаза. Даже винтовочная пуля не раскалывает твари её череп, два сердца защищены мощной грудиной, как броневой плитой, все остальные органы хоть размочаль, туша всё ещё будет боеспособна… Это были лучшие его выстрелы в этом бою. Цель быстро двигалась, к тому же она весьма невелика, но бывший оперуполномоченный укладывает обе последние пули с удивительной точностью… В правое колено солдата… Пахх… И ещё раз… Пахх… Горохов даже подумал, что туша рухнет на замусоренный взрывом и ошмётками длинноголовых бетон, но тварь сильно покачнулась, колено, видно, не до конца было разбито. Солдат устоял, хотя теперь он уже не нёсся к Андрею Николаевичу: шёл, припадая на ногу, но шёл, уже замахиваясь своей тяжеленной картечницей… Перезаряжать револьвер было некогда, поэтому он просто бросает опустошенное оружие и хватает обрез, вскидывает его, там ещё один патрон… Картечь. У неё не такой звук, как у жакана. Она вырывается из ствола звенящим, коротким хлопком… Баммм… На шести-семи метрах картечь не успевает разлететься… Вся пачка со звучным шлепком бьёт тварь прямо в рыло. — Аоуууу… — картечь останавливает тушу. Солдат откидывает голову и валится на колени, роняя своё оружие… Но и это не всё, на фоне чёрного проёма появляется ещё одна такая же голая и мощная фигура. «Хватит ли на всех патронов?». Но это вопрос риторический… Андрей Николаевич — человек опытный, он всегда берет с собой побольше. Эта запасливость не раз выручала его. Патроны у него были… А вот одной руки теперь не было. Револьвер уже на бетоне, и разряженный обрез летит за ним следом… Но в руке Горохова теперь пистолет, как раз с теми самыми патронами, что и нужны в этом случае… Пам… Не в голову и не в грудь… Разбивать драгоценные пули с токсином, колоть их о непробиваемые кости — бессмысленно, он стреляет бегущему к нему солдату в брюхо. Там чуть ниже грудины — целое сплетение сосудов, как раз то, что нужно. Токсину в одной пуле нужна минута! Целая минута, чтобы кровь великана, загрязнённая ядом, свернулась, и мощные сгустки закупорили вены, остановив кровообращение солдата, выключив оба его мозга, и головной-вспомогательный и основной-наджелудочный, что крепится непосредственно к позвоночному стволу. Поэтому Горохов делает ещё выстрелы, один в область левой паховой артерии… Пах… И ещё один, когда до гиганта было уже меньше десяти метров, в горло… Пах… Он уже хотел убегать, всё равно нужно было время, чтобы яд начал действовать, но солдат вдруг остановился, схватив себя лапищей за нижнюю челюсть… Крепко схватил… И так замер. Но первый, тот, которому пули разбили колено и картечь выбила глаза, кажется, стал приходить в себя… Начал шарить рукой по бетону и нашёл свою картечницу… Он явно намеревался встать… И то, что вместо лица у него кровавое месиво, это ровным счётом ничего не значит… Нет-нет… Так не пойдёт… Горохов делает шаг к нему и стреляет ему в мощную, как у столетнего варана, шею… Пах… ---------- Глава 2 Глава 2 Шикарный всё-таки токсин. Очень эффективный. Два существа по триста килограммов валялись перед ним горами на грязном бетоне… Они ещё шевелились, но в принципе было ясно, что они уже не поднимутся. Стало наконец тихо, если не считать хрипов и каких-то бульканий… А Горохов берёт и отключает счётчик радиации — надоел он ему своим бесконечным треском… Бывшему оперуполномоченному и так уже всё ясно с местной радиацией. Дым висел и не оседал в этом раскалённом воздухе. Ему необходимо выйти из этого облака, но пришлось только оттянуть респиратор и откашляться, прежде чем он поднял револьвер с бетона и стал его заряжать, положив пистолет в левый карман пыльника… А ему так хотелось побыстрее кинуться к выходу и ко фляге. Но нет, нельзя было подходить к тёмному пространству коридора, ведущего к залу, не зарядив всё своё оружие. И это было бы правильно… если бы у него не начинало всё плыть перед глазами, в затылке не появилась тяжесть и его не накрыла первая волна подкатывающей к горлу тошноты… «Хреновый признак… Это что? Тепловой удар?». Раньше десять-пятнадцать минут, может даже и двадцать, в такой жаре Андрей Николаевичи перенёс бы уверенно… Но тогда он не был поражён грибком, не был так ослаблен им… «Если упаду… то… Бог его знает, кем я проснусь…». Надо было держаться. Добраться до таблеток. А для этого дойти до коридора и пройти его. А перед этим… Конечно же, выпить воды. Он снарядил всё своё оружие, даже пистолет, хотя в том было ещё, кажется, три патрона, всё равно он вставил полный магазин. Быстрее… Нужно быстрее выбираться отсюда. И он направляется к выходу. Там, у выхода, Андрей Николаевич останавливается и заглядывает в полумрак коридора, откуда ему подмигивали индикаторы на разнообразных биобаках. Больше он ничего разглядеть не может. Там его могут ждать, но ему придётся шагнуть в темноту. Он поднимает свою флягу… Для этого пришлось взять револьвер под мышку. Вода в сосуде почти горячая, но она как будто прочищает ему горло. Становится легче дышать… Но… этого мало… Он действительно чувствует себя нехорошо… Ему кажется, что у него начинает гореть кожа на лице… «Хрен вам, а не дегидратация!». Бывший оперуполномоченный пьёт ещё, пьёт про запас, выпивает почти всю воду… Да, это как-то помогает ему… немного… Пора… Берёт револьвер и делает быстрый шаг с яркого света в темноту. Ещё шаг, нужно уйти из светлого проёма, чтобы не быть прекрасной целью. Потом боком шаг к стене и ещё пару шагов к одному из баков, там он присаживается… Глазам нужно привыкнуть… Не хватало ещё налететь на что-нибудь… О, как его выручал нагнетатель в респираторе… После воды ему и вправду стало дышать полегче… Присесть у стены и отдышаться… Это было правильное решение… Горохов замечает, как что-то чёрное и небольшое перекрыло собой одну цепочку разноцветных огоньков на огромном баке в паре десятков метров от него… Кто-то бродит там… Он не раздумывает, у него тут друзей нет, гражданские здесь тоже вряд ли водятся… Андрей Николаевич поднимает оружие. Пахх… Кто-то булькнул и упал… Снова стали видны индикаторы на баке. А глаза тем временем попривыкли немного к темноте, и он поднимается… И едва не падает, ему пришлось опереться обрубком руки на бак… Голова стала кружиться… Сильно. Очень нехороший симптом. Но он знает, что уже идёт обратно к машине, в которой есть медикаменты, вода и, главное, кондиционер… Вот только дорога назад всё время ведёт вверх… И Горохов отрывается от бака, поднимается и начинает подъём. Он проходит десять метров, не больше, и останавливается… Оглядывается назад, теперь ему видно лучше, там светлое пятно прохода в зал… Андрей Николаевич никого не видит: чёрные, будто обугленные, трубы, и баки, баки, баки вдоль стен с индикаторами-огоньками. И снова делает шаг вперед. Он знает, что сейчас уязвим, что там, в темноте, ниже, чем освещённый зал, в переплетении обугленных труб есть другие коридоры и ещё существа… Если не солдаты, то уж длинноголовые точно. А у них их блестящие палки. С тонкими лучами-нитками… А ему нужны медикаменты. Он чувствует себя всё хуже с каждым шагом… И теперь необходимо снова передохнуть… Андрей Николаевич останавливается и оборачивается назад. Там, ниже, на фоне множества индикаторов снова мелькает тень… Горохов поднимает свой револьвер… Пахх… Чуть ждёт и стреляет ещё раз… Пахх… Но тень была далеко… И он слышит металлические звуки. Пули бьются во что-то твёрдое… «Не попал». Горохов поворачивается и идёт дальше, вдруг понимая, что пот не стекает у него по вискам из-под фуражки. Нет, ему не становится легче, мало того, его опять начинает мутить… И пройдя ещё шагов пятнадцать, он снова останавливается… Оборачивается и опять думает стрелять… Уже поднимает оружие… Ему кажется, что за ним всё-таки кто-то идёт, прячась за баки. И тут вдруг Андрей Николаевич слышит голос… Голос явно не человеческий, и, кажется, он доносится откуда-то сверху… — Прекрати свои деструктивные действия, — Горохов вертит головой, пытаясь найти источники звука… Но звук доносится со всех сторон сразу и ещё откликается эхом снизу, от зала… — Мы согласны тебя отпустить. Можешь уходить… «А… Вот, значит, как⁈ Они меня видят. Видят и не трогают, — а ещё его радуют эти слова, оперуполномоченному они даже льстят. — Согласны меня отпустить, значит… поняли, уроды, с кем связались! Лишь бы только всё это было правдой. А то порежут этой своей белой ниткой, когда успокоюсь и пойду дальше». Впрочем, у них уже был шанс полоснуть его лучом откуда-нибудь из темноты, но… Они пока не полоснули. И он поворачивается и снова глядит вниз. Всё равно ничего там больше не видит среди чёрных труб. И потом продолжает подниматься к выходу. А до выхода не так уж и далеко… Вот только после каждого шага ему становилось всё тяжелее делать следующий. И дело было не в том, что его рука начинала болеть, и не в том, что кожа, особенно на лбу и шее, горела… А в том, что у него просто заканчивались силы. Он прошёл шагов двадцать, и ему снова пришлось остановиться… Остановиться с мыслью, что его сейчас точно убьют… ну или… срежут лучом ноги… Дадут полежать и, уже ни о чем не переживая, отправят на переработку… Нет, стоять было нельзя… И он снова двигается к выходу. Теперь глаза окончательно привыкли к полумраку этого бесконечного подъёма. Мимо тянулись баки с индикаторами, но бывший оперуполномоченный уже почти ничего не различает… У него всё плывёт перед глазами… И его тошнит… Он уже в который раз замирает, чтобы перевести дух… А там, наверху, в самом конце подъёма, вдруг расплывается белое пятно света… Это выход, кто-то открыл ворота блока… «Кто там?». Горохов вдруг думает, что это идёт подмога к длинноголовым, что его там уже ждут… Солдаты с картечницами… Уроды с их страшными белыми лучами… Дарги с винтовками… И, в принципе, до белого квадрата, до солнца, осталось не так уж и много… Можно было бы попытаться добраться до выхода… И убить там всех. Всех… Вот только у него… не оставалось на это сил… «Кажется, на этот раз… не выйдет!». * * * Опять рефлекс… Горохов об этом не думал, он вообще был где-то на границе сознания, но когда кто-то попытался вытащить револьвер из его руки, Андрей Николаевич сразу нажал на спусковой крючок… Пахх… — А-а… — заорал кто-то почти над его ухом… И тогда бывший оперуполномоченный открыл глаза. Он ещё не понял, кто перед ним, но это был человек… Халип Адыль Аяз Оглы… — Не стреляй, не стреляй, пожалуйста… Ты чуть не прострелил меня… Оглы. И этот голос радует Горохова: «Не длинноголовые… Это он открыл дверь в блок». И Горохов пытается ответить ему: — Не трогай моё оружие… — вот только из этого ничего не выходит, лишь какое-то бормотание, заглушенное респиратором… — Что? — переспрашивает Аяз. Он даже наклоняется к оперуполномоченному. — Я не понял… Что? И тут Горохов собирается с силами и вполне себе отчётливо произносит: — Встать помоги. И Аяз берёт его под правую руку… — А… О… — он видит лишь её обрубок… Оглы ошарашенно смотрит на остатки руки… Его прикосновения причиняют Андрею Николаевичу ощутимую боль… Но он сдерживается, чтобы не заорать на дурака, и лишь цедит сквозь зубы: — Давай уже… Поднимай меня… И тогда Оглы поднимает его. У Горохова, после того, как он полежал, кажется, сил чуть прибавилось… но ему всё-таки нужно немного поддержки. Но прежде чем двинуться, оперуполномоченный предупреждает Оглы: — Если мне что-то покажется… — Горохов показывает проводнику револьвер, — прострелю брюхо… Всё. Помогай. Пошли, — говорит он, и они двинулись к выходу на свет… И Аяз хотел было перехватить его и встать слева, но в левой руке у Андрея Николаевича оружие. И он командует: — Справа иди. Оглы послушно берёт его под мышку, выше обрубка, это неприятно, но бывший оперуполномоченный не доверяет своему спутнику. Он боится, что тот может вырвать у него револьвер. И у него есть куча оснований для этого недоверия, а проводник усугубляет это недоверие своим вопросом: — Ты достал первожизнь? — Нет, — врёт ему Горохов. — Э-э, как это плохо… Получается, зря ездили, — расстраивается Оглы. — А с рукой у тебя что? — Знакомые твои забрали… — кое-как отвечает ему Андрей Николаевич. — Забрали? О-о… Наконец они выходят на свет. Очки сразу прибавляют затемнения. Уже вечереет, и тут, на улице, намного прохладнее, чем в здании. Горохову кажется, что ему становится лучше. Их грузовик… Конечно же, он никуда не делся, он так и стоит под навесом. Оглы ведёт Горохова к машине и всё пытается что-то вызнать у него насчёт его похода к резервуару, но Андрей Николаевич чувствует себя не так хорошо, чтобы болтать… Оглы подводит его к пассажирской двери, открывает её… Горохов находит в себе силы влезть на сидение… А Аяз дверь не закрывает, стоит и ждёт… Бывший оперуполномоченный тут вспоминает и говорит: — Они в правом кармане. Проводник лезет к нему в карман, копошится и одну за другой достаёт оттуда свечи зажигания, только после этого захлопывает дверь кабины. Андрей Николаевич не сомневается ни секунды: Оглы убьёт его при первой возможности. Он не поверил ему насчёт реликта. Сказал только «Эх, как плохо», и всё… Он даже не задал ни одного вопроса на этот счёт. А вещество ему нужно. Очень нужно. Будь у него рука, он просто оставил бы тут этого урода, но в том-то и дело, что руки у него не было… Так что проводник был ему необходим. И поэтому он вспоминает про препараты. Надо было ещё там, в коридоре, их выпить, но тогда это было сложно сделать, нужно было остановиться, спрятать оружие, открыть баклажку, найти в карманах стимуляторы, а это всё время, время… Там ему просто хотелось скорее убраться из полумрака, разогретого радиацией. Теперь же у него было и время, и возможности: Оглы, открыв капот, вкручивал свечи в цилиндры, а бывший оперуполномоченный спокойно положил оружие рядом с собой и, закинув в рот нужную капсулу, как следует запил её водой. Часть воды вылил на себя, хоть на секунду остудив горящую на лбу кожу. А через пару минут Аяз захлопнул капот машины и залез в кабину, забыв положить свечной ключ обратно в ящик для инструментов, и тут же, даже не вытерев грязных рук тряпкой, завёл двигатель… Это всё не понравилось Андрею Николаевичу. Он не любил неряшливости, и ему было не по нутру, что ключ Оглы бросил в дверной карман. Там ему не место, ключ торчит из кармана, от качки упадёт на дно кабины, а когда откроют дверь, может выпасть в песок. И всё: ты в степи без нужного инструмента. Но сейчас он решил ничего ему не говорить… Сразу заработал кондиционер, несколько секунд он загонял в кабину горячий воздух, а потом струя наконец начала охлаждать пространство. И, ни слова не говоря, Оглы включил первую передачу, и машина выкатилась из-под навеса. Горохов оборачивается и глядит в окно назад. Огромная дверь уже закрыта. «Вот так просто? Неужели мне дадут уехать! — к нему благодаря мощному препарату стала возвращаться сообразительность, его трезвый взгляд. — Может, потому, что у них в этом бетонном здании кончились бойцы…?». Опасность отступила? Он выбрался живым, хоть и без руки, но со своими, а не переделанными мозгами? Всё это было странно… А главное, после того как он побеседовал возле бассейна с реликтом с Четвёртым модулем-организатором, у него была целая куча вопросов к этому его проводнику. Тут он бросает взгляд на Оглы, и тот тоже смотрит на него, но ничего не говорит. Отворачивается. Впрочем, тут слов и не нужно. «Он уже что-то придумывает. А может, уже придумал. Так что лучше мне при нём не засыпать». В общем, обратная дорога обещала… обещала быть напряжённой, тем более что пока он не знал, куда ему ехать. Возвращаться к Аязу домой? Нет, этот вариант он даже не рассматривал. Там осталась мерзкая Гупа. Не факт, что Шубу-Ухай её смог «успокоить». А остаться в таком состоянии против Аяза и Гупы — это смерть, смерть верная. Ну а тогда куда? И тут Горохов принимает непростое решение; впрочем, в его положении других быть и не могло. ---------- Глава 3 Глава 3 Нужно было потерпеть. Он хотел отъехать от блока подальше. Бывший оперуполномоченный специально не принимал болеутоляющие, хотя рука и кожа причиняли ему, может, не сильную, но уже вполне ощутимую боль. Обезболивающие притупляли внимание и понижали концентрацию, такой препарат ослабил бы его сейчас. Поэтому он терпел, подставляя мрачное лицо под струю из кондиционера. А ещё поглядывал в зеркало заднего вида и по сторонам. Нет ли кого. И увидел… Два дарга сидели на каких-то обломках бетона. У одного из них была винтовка… Горохов поудобнее берёт револьвер и вспоминает, что забыл своё оружие, винтовку, у входа в блок. «Ну, со мной всё ясно, а что же этот… проводник о нём не вспомнил?». Андрей Николаевич снова бросает взгляд на Оглы, тот безусловно видит дикарей, но, кажется, его они мало заботят. А тот, что был без оружия, встал, когда машина приблизилась к ним; они оба не отрывали глаз от неё. Но это был праздный интерес. Бывший оперуполномоченный поглядывает в зеркало заднего вида на удаляющихся даргов: «Хорошо, что у них нет раций…». В течении получаса, что грузовик двигался по степи, они встретили ещё одну группу даргов, это была крупная семейная группа с самками и детёнышами… Солнце уже садилось, и они собирали саранчу на длинных барханах. Но и эта группа не сильно заинтересовалась грузовиком Горохова. А когда стали сгущаться сумерки, за полчаса до заряда, Андрей Николаевич, посчитав, что они ушли от здания на приличное расстояние, наконец прервал молчание: — Останови. Боль не давала ему покоя, да и с рукой нужно было что-то делать. Сепсис и гангрена ему были совсем не нужны сейчас. Оглы останавливает машину, но мотора не глушит и молча смотрит на него: что? — В моём рюкзаке аптечка, там биогель, нужно обработать руку. Нужно залить им открытые ткани. Знаешь, как это делается? Проводник не знал, и Андрею Николаевичу пришлось объяснять ему. Оглы распечатал упаковку, пока Горохов снимал пыльник… Андрей Николаевич, кривясь от боли в мышцах, поднял обрубок руки и, показав его Оглы, не выдержал и спросил: — Что там? — Обгорело всё. Запеклось. До чёрного… «Сосуды и нервы луч прижёг… Поэтому и кровь не шла, и боль была терпимой». — Заливай всё это гелем. Выдавливай прямо на рану. Оглы старается, он тщательно распределяет гель по ране, но Горохов ему говорит: — Не экономь, этот тюбик уже открыт, он после вскрытия не хранится. Заливай там всё. Гель должен был дезинфицировать рану, а главное, послужить основой для новых восстанавливающихся тканей. Например, кожа с гелем восстанавливалась в десять раз быстрее, чем без него. Это реально больно; пока нервы были в покое, пока их окончания были обожжены, боль можно было терпеть спокойно… Но теперь, когда к оголённым тканям прикасались, ему приходилось держать себя в руках. В машине была комфортная температура, но капли пота одна за другой стекали у него по вискам. Оглы поглядывал на него и старался сделать всё побыстрее. Он выдавил на рану из тюбика весь гель и грязным пальцем равномерно размазал его по поверхности. — Теперь найди в аптечке свёрток… Он маленький, похож на пластик, — говорит Горохов, он, кажется, в первый раз разглядывает срез своей руки. А Аяз находит то, что нужно, показывает ему: — Это? — Да, разверни и оборачивай рану. Там ещё должна быть резиновая сетка. Она тоже в свёртке. Специальным сухим листом проводник оборачивает обрубок руки и поверх стягивает его сеткой. Всё, с этим проводник справился. — Там в аптечке ещё четыре жёлтых шприца… Дай их мне. Оглы не сразу, но находит и их и передаёт шприцы Горохову, и тот тут же вкалывает себе в бедро вещество, что содержат шприцы. Это мощный антибиотик. Остальные он кладёт себе в карман галифе. Андрей Николаевич собирается использовать их все. То есть полный курс. Всё, теперь он чувствовал себя спокойнее, вот только все эти манипуляции разбередили рану, а ещё гель начинал действовать; в общем, боль никуда не делась. Нужно было всё-таки пить обезболивающее. И он выпил одну красную капсулу. Запил её большим количеством воды. Потом закидывает в рот сразу три капсулы антирада (средство, ослабляющее последствия повышенной радиации). Их он тоже запивает. А Оглы тем временем сел за руль и повёл машину на север… И первые пять минут она так и шла, но как раз в это время пришёл с севера заряд… Как только порывы ветра стали поднимать пыль, Андрей Николаевич и говорит своему проводнику: — Бери на восток. — Чего? — не понимает тот сразу. — На восток! — Горохов даже указывает ему направление. — Туда, туда езжай. — Зачем? — Оглы не просто удивляется, он ещё и раздражается. — Затем, — сухо отвечает Андрей Николаевич. — Давай, — и после этого он поднимает револьвер и направляет его в бедро Аязу. — На восток, я сказал. Тут уже Оглы соглашается и поворачивает куда нужно, а Горохов ему и говорит: — Прибавляй, прибавляй. Он специально соглашался с тем, что проводник едет на север, до того момента, как начался заряд. Если кто-то и думал пойти по их следу, он так и должен был идти на север после того, как песок заметет их следы. — Зачем нам на восток? — Оглы ехал теперь туда, куда было нужно, но всё ещё не соглашался с этим. — Утром будем у меня, а там вода хорошая, можно и в Кирс доехать, там большая застава, там люди, там у них доктор есть… — Езжай, — только повторяет Андрей Николаевич и револьвера не убирает. — Обойдусь пока без доктора. — Куда? — спрашивает проводник. Он кивает на лобовое стекло.– Погляди, я не вижу куда ехать. А ветер превратился в бурю, он кидает целые кучи песка на стекло, рвёт тент, даже качает грузовик. Но Горохова сильными зарядами не испугать, он знает, что даже такой сильный ветер закончится через полчаса, так что останавливаться нельзя, он хочет уйти от точки их стоянки подальше и поэтому твёрдо говорит проводнику: — На второй передаче езжай, не спеша… Просто держись между барханами. И тот вздыхает, подавляя в себе раздражение; он выдает себя, это видно по тому, как он приглаживает свои чёрные волосы. Злится, но ведет грузовик сквозь бурю, как и сказано, на второй передаче. Он не отваживается перечить, хотя ему, конечно, хочется спорить и дальше. Видно, дневной урок не прошёл даром. Буря была сильной и долгой, но Горохов был рад; главное, что машина уходила от того места, где их могли найти. Он даже не подгонял проводника, хотя ему казалось, что тот мог ехать и побыстрее. В общем, за то время, что бушевал ветер с песком, они прошли не меньше десяти километров. И когда заряд затих и на небе появились первые звёзды и месяц, Андрей Николаевич говорит Аязу: — Фары выключай и останавливайся. — Зачем это? — спрашивает Оглы, но машину останавливает и фары гасит. — Фильтры выбей и песок из кузова выгреби, там его куча, трата топлива и подвеске лишняя нагрузка, — поясняет бывший оперуполномоченный. — Знаешь, как фильтры вычистить? — Знаю, — отвечает проводник и вылезает из кабины. Он открывает капот, а Горохов откидывает голову… Боль отступает, и кожа на лбу и шее уже не так горит, обезболивающее работает, и к нему приходит голод. Андрей Николаевич кладёт револьвер на сидение рядом с собой. Даже это действие приносит ему некоторое удовольствие — рука уже устала держать тяжёлое оружие. Горохов подтягивает к себе рюкзак и находит там двухсотграммовый питательный брикет. Солдатский паёк. Крахмал с небольшим добавлением протеина из саранчи. Он разворачивает его и начинает есть, запивая водой. Крахмал чуть подсолен, легко крошится под зубами, в общем, вполне себе съедобен. Горохов ест быстро, ведь у него всего одна рука, и когда Аяз вернётся в кабину, в этой руке должно быть оружие, а не еда. А проводник тем временем достаёт оба фильтра и выбивает их о бампер машины, в свете габаритов из фильтров вылетают серые тучи пыли. После проводник ставит фильтры на место и закрывает капот. Он собирается лезть в кузов, идёт вдоль машины… Горохов уже доел, и вдруг вспоминает, что в кузове куча оружия… Ему не хочется получить пулю через заднюю стенку кабины… Он открывает дверь. — Аяз! Стой! — Чего? — проводник останавливается. — Иди-ка встань перед фарами, — говорит Андрей Николаевич и включает их. — Что? Зачем это? — Прекрати переспрашивать, это меня раздражает, — говорит ему Горохов. — Иди и встань на свет, — и так как проводник не спешит это делать, он добавляет: — Слушай, Оглы, я сейчас закрою дверь и просто уеду. Я смогу уехать и без руки. Или ты хочешь проверить? Только тогда проводник выходит вперёд и становится в свет фар среди мелькающей в воздухе саранчи. — Подними рубашку! — кричит ему Горохов. И тот послушно поднимает рубаху. И Андрей Николаевич тут же замечает: — Что у тебя на поясе? Да, это! Нож? Выброси его, — Аяз вытаскивает из ножен небольшой нож, но не спешит выкидывать. И Горохов настаивает: — Выброси! — только после этого проводник выкидывает нож в песок. — Повернись спиной! — кричит Горохов. — Теперь лицом, покажи карманы. Выворачивай их, — Оглы делает, что от него требуют. — Теперь подними штанины, — больше никакого оружия у проводника не нашлось. — Всё, иди сюда, — распоряжается Горохов и закрывает пассажирскую дверь кабины. Когда Оглы возвращается на водительское место, Андрей Николаевич кладёт револьвер справа от себя и левой рукой проверяет ещё и рукава рубахи Аяза, а потом, взяв оружие в руку, произносит уже удовлетворённо: — Теперь и тебе, и мне будет спокойнее; всё, поехали. Аяз молча включает передачу, и машина трогается с места. — Фары выключи, — сразу напоминает ему Аким. И тот выключает свет. Месяц ещё не поднялся, но разглядеть чёрные махины барханов уже можно без затруднений. Проводник включает вторую передачу и не спеша едет. Горохов отодвигается от Оглы в самый конец дивана, практически облокачивается на дверь, опускает оружие на диван, стволом в сторону водителя. Если что… ему нужно будет просто поднять ствол… Проводник бросает на него взгляд и всё понимает, а потом спрашивает: — Так куда едем? — Я же сказал: на восток, — отвечает бывший оперуполномоченный — и тут же задаёт свой вопрос: — Эти черти называли тебя привратником. Что это значит? — Какие черти? — не понимает Аяз. Он не отрывает взгляда от дороги. — Те, в здании… Чёрные, длинноголовые… — поясняет Андрей Николаевич. И так как проводник после этого ничего не отвечает, он повторяет: — Что значит «привратник»? — Не знаю; откуда я знаю, как они там кого называют, — отвечает Оглы. — Ты не знаешь, а вот они тебя знают, — и опять проводник молчит. И тогда Горохов снова спрашивает: — Ты ведь служишь этим тварям из здания? И тут вдруг проводник говорит ему: — Я служу будущему. «Ах вот оно что? Это звучит как пароль». — Ты из Обители, что ли? — догадывается бывший оперуполномоченный. Но он думает, что Оглы ему врёт. — Да, я последователь нашего пророка. Всеблагого, — говорит Аяз. Вот только кое-что не сходится в этом заявлении с тем, что говорил о нём Шубу-Ухай. — Странно, ты служишь Обители, а тебя ищут люди из этой самой Обители. Ищут и готовы всю степь перерыть, чтобы тебя найти. — Кто это меня ищет из Обители? — теперь Аяз даже оторвал взгляд от дороги. — Иван, — отвечает ему Горохов. Проводник снова бросает на него взгляд. ---------- Глава 4 Глава 4 — Что? — продолжает Андрей Николаевич. — Ты не знал, что ли, что тебя ищет Иван? — но вопрос этот был скорее для продолжения допроса, уже по взгляду проводника было ясно: он знал, что его ищет какой-то Иван, мало того, Оглы прекрасно знал, кто такой этот Иван. И Аяз наконец произносит: — Я знал, что он меня ищет. — Ну тогда мне непонятно… — продолжает бывший уполномоченный. — Иван из Обители, ты тоже служишь в той же организации… Чего это ему тебя искать? Зачем? А этот урод… снова молчит. Таращится на дорогу и просто крутит баранку. Словно никакого вопроса и не было. Отвратительная тактика. Это начинает раздражать Андрея Николаевича. «Оглы всё ещё не понимает, с кем имеет дело…». И тогда Горохов придвигается к водителю чуть ближе, он уже думает ударить этого упрямого, как варан, человека, стволом револьвера по голове… Но ствол калёный, оружие тяжёлое, с углами, оно непременно рассечёт дураку башку, а это кровь в кабине, она перепачкает руль, рычаг передачи, диван… И поэтому Горохов бьёт Аяза под правую руку, но выше печени, бьёт с размаха, довольно сильно… — Аа-а-а!.. — орёт тот и нажимает на тормоз, потом кряхтит, хватаясь за бок… — Аа-а!.. О-о-о!.. Андрей Николаевич ждёт несколько секунд, даёт ему отдышаться и потом говорит спокойно: — Я так понял, ты тупой, как саранча, поэтому я хочу, чтобы ты понял: мы не друзья, и ты мне тут нужен постольку-поскольку, я и без тебя смогу вести машину. И я с тобой не шучу; если я задаю тебе вопрос, ты должен отвечать, иначе… — он показывает Аязу револьвер… — Это весьма тяжёлый кусок железа. — Ты мне ребро сломал, — загнусавил Оглы, он не убирает руку, так и держится за бок. Он сидит и едва заметно раскачивается на своём месте и продолжает кряхтеть с противным выдохом. — Аа-ах… Аа-а-ах… — Ах, простите, — отвечает Андрей Николаевич, — я был так неловок. Я не хотел вам причинять… неудобств. Я просто привык, что люди на мои вопросы отвечают, а не делают вид, что меня в машине нет. А ты, между прочим, раздражал меня ещё на пути туда. — А-а, — всё стонет Оглы, но Горохов от него не отстаёт: — Так ты помнишь мой вопрос? Или тебе напомнить? — Напомни, — выдыхает проводник и включает передачу. — Если ты и Иван в одной организации, почему он тебя ищет? Вы ведь все служите будущему, а тут вдруг… — Иван — человек Отшельника, — нехотя сообщает Оглы. — А этот Отшельник — он же Пробуждённый? — сразу уточняет Андрей Николаевич. — Да, его так тоже называют. — Ну а ты чей человек? — Мы люди пророка. Всеблагого. «Того подростка без кожи… Ну а дальше…». — Мы — это кто? — снова интересуется бывший уполномоченный. — Я и Церен… — он снова вздыхает… — Ох… И Шубу-Ухай. И ещё другие… Многие… — А Отшельник… Почему он тебя ищет? — Отшельник… Он дал нам веру в будущее… — отвечает Аяз и снова морщится и придерживает свой бок, когда машина наехала на очередную кочку. Горохов не сводит с него взгляда, он помнит, насколько сильные у Оглы руки… «Если он не притворяется и вправду у него сломаны рёбра… Так это хорошо. Это уменьшает шансы, что он кинется на меня». И Андрей Николаевич снова спрашивает: — Значит, Отшельник дал вам надежду на будущее… Ну а что он просит у вас взамен? — Ему нужна первожизнь, — отвечает Аяз. — А-а… Всё то же, всем нужен этот реликт, — понимает Горохов и развивает свою догадку: — И что же, ты задолжал этому Отшельнику вещество, и он послал Ивана искать тебя? — Да, всем нужен, — соглашается проводник. — Но я Отшельнику ничего не должен, я никогда ему ничего не обещал, я никогда не видел его, меня напутствовал и благословлял мой пророк, я его последователь… Он сотворил меня заново… — Это пророк напутствовал тебя быть тут у бункерных чертей привратником? — уточняет между тем Андрей Николаевич. — Так надо для будущего, — отвечает Аяз, и в его голосе слышится этакая убеждённость… Непоколебимая убеждённость… — А Миша говорил, что Иван — это человек Церен. Что это она его к нему присылала, — Горохов пожалел, что тут нет Шубу-Ухая. Он бы хотел… устроить между ними очную ставку, что ли… — Миша — глупый, ему знать про всё не нужно, — отвечает Аяз. — А Иван умный, он мог сказать Мише, что пришёл от Церен. А сам он был от Отшельника. — Иван искал тебя, — говорит Горохов. — Да искал, в том-то и дело… Но если он от Церен, зачем ему искать меня? Церен и так знает, где я, ей Шубу-Ухай мог точно сказать место, да и не нужно ей было это, это она меня сюда направила, — отвечает ему проводник. — А ты сказал, что пророк. — Пророк благословил, а всё устроила Церен. — Она при вашем пророке занимает важное место, — замечает Горохов. — Пророк — душа, Церен — мозг и руки… Андрей Николаевич некоторое время молчит, следит то за тем, как Оглы управляет машиной, то за дорогой. У него в голове не укладывается всё, что он только что услышал. «Люсичка-Церен… Неужели всё это — её задумка? Скорее всего! В общем-то, она на такое способна. Видок у неё был в тот раз, мягко говоря, так себе… Ей, судя по всему, самой для нового перерождения реликт нужен. Вот сколопендра… Сидела, со мной разговаривала, детей каких-то показывала, а сама уже прикидывала, как за меня ей черти из блока выдадут пузырёк вещества! Какая же хладнокровная тварь! Взяла и послала меня на убой… А Шубу-Ухай — он знал обо всём этом? Наверное… А он передо мной „дурочку ломал“, грустил, что его не взяли за веществом. Собирался Гуту убивать и к Церен бежать. А ведь это он украл у меня секстант, чтобы я точное место блока не мог установить. Ну да ничего… Я его и так, если надо будет, теперь найду». Всё это было ему очень неприятно. В который уже раз Люсичка обманывала его. Его, человека, которого обмануть было непросто. Звёзд на небе всё больше, и месяц поднимается всё выше. В общем, теперь ехать без фар можно было уверенно. Саранча влетала в лобовое стекло всё чаще, а значит, её тут было много, и шелест крыльев скрывал, чуть заглушал работу мотора, в общем… — Прибавь немного, — говорит Андрей Николаевич, и Аяз послушно прибавляет скорости. И тут же спрашивает: — Куда мы едем? Но бывший оперуполномоченный не собирался удовлетворять его любопытство и спросил в свою очередь: — Так зачем Церен и Шубу-Ухай уговорили меня сюда прийти? И это был как раз тот вопрос, на который Оглы снова не хотел отвечать. «Боится, сволочь!». — Ты лучше не молчи, — настаивает Горохов. — Или ещё сейчас получишь по рёбрам. Ну… Это самое «ну» было сказано так, что дальше отмалчиваться проводник не решается. — Пришлые просят новые гены, — наконец отвечает он. — Новые гены… — повторяет Андрей Николаевич. — Тут, в степи, десятки тысяч людей, могли бы, как делают другие, хватать и сдавать несчастных этим чертям в бункере, но вы-то тащили меня… Уговаривали ещё… Шубу-Ухай бубнил мне про это дни и ночи, пока через Камень шли… Оглы, прежде чем ответить, вздыхает с болезненным придыханием: — Аа-ах… — а потом и говорит: — Пришлые простых не берут, не нужны им они… Это обычные храмы скупают всё, там производство, там всякая биомасса нужна. А этот храм особый, он селекцией занимается. Ему нужны сильные только… Чтобы жары не боялись… Чтобы выносливые были… Только таких ищут. Они в том храме новые породы даргов выводят… Им редкие гены нужны… В простых таких генов нет… — Ты сказал «просят»; значит, ты общаешься с ними? И снова Аяз боится. Но Горохов не собирается его отпускать и повторяет с угрозой: — Общаешься? — Когда Церен присылает человека, я даю им знать… — А дальше? — Я везу им человека. Если у меня есть его ДНК, я передаю сразу, а если нет, жду… День… — И потом получаешь награду? — догадывается Андрей Николаевич. — Получаю… — нехотя признаётся Оглы. — Вещество⁈ — Вещество. — Сколько? — Они дают одну пробирку. «Одну пробирку!». И только тут Андрей Николаевич понял, насколько ценная у него коробочка во внутреннем кармане пыльника. Там у него было этих пробирок аж шесть штук. — Один человек — одна пробирка? — переспрашивает он. — Они не за каждого давали, — отвечает Аяз. — Не за каждого? А как вообще всё это происходило? — Нет, не за каждого, иной раз человек уходил, и всё, можно было прождать хоть день, хоть два… А когда всё их устраивало, от них выходил младший работник и выносил одну пробирку, — рассказывает Аяз. — То есть они тебя знали. — Знали. Да… — Интересно, скольких ты туда приводил? — интересуется Горохов, но тут же закрывает этот вопрос. — Впрочем, это к делу не относится, это уже лирика; ты лучше скажи, как вы всех умудрялись обмануть? Свою-то историю он, конечно, знал, но хотел бы узнать, как туда заманивали других с хорошими генами. — Понятия не имею, это меня не касалось… — отвечает Аяз, — я только провожал их туда, открывал ворота и забирал первожизнь у пришлых, а всё остальное устраивала Церен… Уж она то умеет уговаривать. Вот тебя как она уговорила? Горохову это слышать неприятно, в голосе Оглы ему почудилась насмешка: мол, тебе лучше знать, как она из вас дураков делает. — М-м… — многозначительно мычит Андрей Николаевич, — а со мной, значит, не вышло у вас с Церен. — Ты первый, кто выкрутил свечи из мотора, — признается проводник. — Другие — ну, некоторые — начинали бояться, что-то тоже подозревали, хотели назад идти или хотели, чтобы я с ними пошёл… С этими я знал, что делать… Но свечи, — он качает головой, — потом как там тебя найти, как карманы обшарить? Они меня в нижние этажи не пускают, предупреждали уже, а если они предупредят, то лучше им поверить, они никогда не обманывают; если сказали, что отправят в ванну, то отправят… Я за тобой пошёл — считай на риск. — Да, я понял, ты спас меня… — догадывается Андрей Николаевич. Аяз только смотрит на него нехорошим взглядом, и тогда бывший оперуполномоченный говорит ему: — Ты на дорогу смотри… Спаситель. А саранчи в воздухе всё больше, она всё чаще шлёпает в лобовое стекло, а ещё с неё летят мотыльки-трупоеды, их здесь тоже немало. Они тут большие и красивые… Оглы время от времени дворниками смахивает их вместе с пылью со стекла, и теперь насекомые чёрной массой лежат между стеклом и капотом. Некоторое время они едут молча, но у Андрея Николаевича ещё есть вопросы, и он опять спрашивает: — Так зачем человек Отшельника тебя искал? Аяз, опять же не сразу, а после паузы, отвечает ему: — Наш пророк уже давно… он сам уже стал открывать тайны… — Что это значит? Объясни… — Отшельник научил нас многому, но пророки… Они стали сами выбирать пути в постижении истины. — Что это значит на человеческом? — не понимает Горохов. — Ну, наш Всеблагой… Он ушёл дальше всех в познании, он больше других произвёл опытов, причём ставил их на себе… «Ну, это я заметил». Горохов отлично помнил вид «подростка» с прозрачной кожей. И он продолжает свой допрос: — А причём тут опыты на себе и Иван, который тебя разыскивает? — Для опытов нужна первожизнь, — отвечает Аяз. И вот теперь будто бы всё становится на свои места. И бывший оперуполномоченный начинает понимать: — Так Отшельнику тоже нужно вещество? А этот ваш Всеблагой его зажимает. На себя всё тратит. — Да, Отшельнику нужна первожизнь, но добывать её могла только Церен… И я. «Да уж, Люсичка помоталась по степи в поисках вещества; целеустремлённости и храбрости ей точно не занимать». А проводник и завершает: — А Церен предана только нашему Всеблагому. Она всю первожизнь отдавала ему. — Ну а ваш Всеблагой не делился ею с Отшельником. — Наверное; я про это мало что знаю. Как там всё у них, у Пробуждённого и его пророков, устроено, я не знаю, — отвечает проводник. — Моё дело — добыть пробирку и отдать её курьеру. Я только про это знаю… «Отдать пробирку… А у меня их шесть… Они искали выдающихся по силе и выносливости людей — а их попробуй ещё найди, — уговаривали их отправиться в бункер, чтобы получить всего одну пробирку… Интересно даже, что все эти Пробуждённые и Всеблагие могут мне обещать за это сокровище?». — И получается, что Иван, человек Отшельника, искал тебя, чтобы ты добыл для него вещества? — уточняет Горохов. — Ну а зачем я ему ещё нужен? «Обитель. Получается, контора немножко… разделилась. Раньше был Пробуждённый, он собрал учеников, они обучились, разошлись от него по степи и стали вербовать последователей благодаря знаниям и технологиям, что дал им учитель, а потом ученики окрепли, обзавелись паствою и обозвали себя пророками, завели себе базы, лаборатории. Стали самостоятельными и даже начали добывать вещество, пошли в научных изысканиях дальше и вдруг поняли, что Пробуждённый им уже и не очень-то нужен. Тем более если тот просил или требовал от них драгоценную первожизнь. Ну а тому она тоже была нужна, и он стал посылать своих людей, чтобы они нашли источник реликта и взяли его под контроль. В общем, обычное дело!». ---------- Глава 5 Глава 5 Усталость и, главное, обезболивающее. Он стал замечать, что его клонит в сон. Боль была почти купирована веществом. Почти. Но голова от этого препарата стала мутной. Явно притуплялись реакции. И он опять садится в самый конец дивана и почти опирается на дверь спиной. У него больше не было вопросов, и потому их разговор сам собой затих. А с ним улеглись и эмоции, что не давали бывшему оперуполномоченному расслабиться. Стимулятор в синей оболочке обычно действовал на него эффективно около шести часов, а тут два часа езды, и всё: сонливость стала накрывать его. А засыпать рядом с этим упырём, который сейчас вёл машину, было, мягко говоря, опасно! Но таблетки нужно было экономить. «Потерплю немного, часик, и потом выпью ещё». И часик ему пришлось и вправду терпеть. Чтобы не начать засыпать. Всё, что он делал, так это поглядывал на звёзды через запылённые стекла кабины. И весь этот час Аяз молчал. Пыхтел, охал, но никаких разговоров сам не заводил. Вцепился в баранку и таращился в стекло, смотрел вперед. Вот он-то засыпать и не думал. Сидел напряжённый. А через час такой езды после того, как они замолчали, Андрей Николаевич наконец произнёс: — Теперь бери левее. — На север? — спрашивает проводник. — На северо-восток. — Слушай… — начинает Оглы. — Тут, дальше, уже опасно… — Что за опасность? — интересуется Андрей Николаевич. — Как и везде в степи… Дарги, — отвечает ему проводник. — Их тут много. Нам лучше поехать на север, там солдаты, поселения… — Ты же говорил, что дарги нас не тронут, — напоминает ему бывший оперуполномоченный. — Те, что у храма… Они и не трогали, а тут уже новые, они свободные, для них правил нет… Они голодные здесь. Саранчи им мало, — поясняет Аяз. «Эти твари везде голодные». Но эта новость была на самом деле неприятной. Конечно, они ехали, не включая фар, и в воздухе стоял звон от крыльев насекомых, но машину всё равно на каком-то расстоянии было слышно. Но Андрей Николаевич не меняет решения, для него ещё неизвестно, что опаснее, — случайная встреча в степи с человекообразными дикарями или встреча с людьми. Он даже солдатам не очень-то доверял. А вдруг они знают, какую ценность представляет то, что лежит у него во внутреннем кармане пыльника? И он говорит шоферу: — Пока держи на северо-восток. Тот опять вздыхает и замолкает, но Горохову нужно либо принять новую капсулу со стимулятором, либо поговорить, и он решает, что продержится ещё немного на разговоре. — Ты видел много вещества? — Видел, но у меня оно долго не задерживалось. Его забирали, — отвечает проводник. — Кто? — Люди Церен. Их зовут Салех и Сара. Они обычно ездят как торговцы, скупают паштет и вяленую дрофу. Иногда от Церен приезжает ещё солдат Евгений. Он тут на грузовике работает, развозит всё по блокпостам. Но он наш. — Из Обители? — Да. Посвящённый, — Аяз тоже подустал, и теперь сил отмалчиваться у него нет. Он хоть и нехотя, хоть и с задержкой, но отвечает на вопросы. И тут он говорит: — Поесть бы надо. — Да, надо, — соглашается Горохов; ему тоже нужна пища, у него идёт процесс рубцевания, его организму нужны питательные вещества, чтобы залатать рану на том, что осталось от руки, но он хочет побольше пройти до рассвета. И он отвечает водителю: — Утром поедим, — и продолжает: — Один раз у меня было вещество. Но я не знал ему цены. Не знал, что это, и оно испортилось, так мне потом сказала Церен. — Ты его держал в темноте… — сразу отвечает Аяз. — Ему нужно давать еду — солнце. Оно может хоть год пролежать на солнце, лишь бы пробирку не заметало песком. Я его на крыше дома держал, там у меня песок не собирается, первожизнь прекрасно выживала, один раз Салех попал в больницу, и Сара была с ним, их не было почти три месяца, я уже не знал, что делать… Уже писал Церен и пророку, чтобы прислали ещё кого-нибудь… Но курьеры всё-таки приехали, и Сара посмотрела её, сказала, что первожизнь жива и в прекрасном состоянии. «Поэтому коробочка для пробирок открытая. Чтобы пробирки можно было выставлять на солнце». Они снова замолкают и какое-то время опять едут молча; и тут, как раз когда грузовик взобрался на «хвост» длинного бархана, объезжая его, Горохов замечает вдали огни. Их в ночи над барханами было неплохо видно. — Что это там? — сразу спрашивает бывший уполномоченный. — Не знаю, — отвечает Оглы, тоже взглянув в ту сторону. — Может, блокпост какой. «Слишком много огней для блокпоста». Горохов думает, что Оглы ему врёт. Живя здесь, на самом отшибе, на краю цивилизации, он не может не знать всех блокпостов и населённых пунктов в округе. Он зажимает револьвер меж колен и подтягивает к себе рюкзак, достаёт оттуда карту, маленький фонарик… И уже через пару минут Андрей Николаевич мог с высокой долей вероятности сказать, что севернее их маршрута находится посёлок… Сива. Раньше это было хорошее место, много чистой воды прямо под землёй, много кактусов, много акации, а значит, и дрофы, ну и термитников вокруг сотни. Две беды: дарги и шершни. От даргов помогала стена с пулемётами и коптеры-разведчики, а от насекомых — рейды и уничтожение гнёзд. Но это было… лет тридцать тому назад. «Тогда там и медпункт хороший имелся, на всю округу известный, и воды отличной — хоть обпейся…». Но сейчас Горохов не хочет встречаться с людьми. Аяз врёт, что не знает этого места… И это неспроста. Так что… Андрей Николаевич только вглядывается в карту и говорит водителю: — Так и держи пока. Конечно же, проводнику это не понравилось. Но он ничего не говорит против. Ведёт машину в указанном направлении. Так они и проехали Сиву. Тут уже бывшему оперуполномоченному пришлось выпить ещё одну капсулу со стимулятором. И их дорога продолжилась. После ещё одной порции препарата он почувствовал себя бодрым, а вот Оглы, тот уже начинал сдавать, стал терять концентрацию, да и месяц повис у них за спиной, видимость ухудшилась, и водитель пару раз въезжал в барханы, один раз так, что Горохов едва не соскользнул с дивана, и чтобы выбраться, пришлось включать заднюю передачу и сдавать назад. — Ничего… Не спеши, теперь скорость держи двадцать, — подбадривал своего водителя Горохов. А к трём часам, прикинув ещё раз количество пройдённых от Сивы километров, он всё-таки решает поменять курс, теперь уже было можно: — Всё, теперь давай на север. — Топлива мало, может остановимся — дольём? — предлагает Оглы. — До рассвета должно хватить, — Горохов не хотел останавливаться, — сейчас самое время для пауков, запустишь ещё в кабину… Так что едем, пока едется. И до рассвета им и вправду хватило. Только когда в глаза стали бить первые прорывающиеся из-за барханов лучи солнца, Горохов соглашается остановиться. Всё, саранча стала прятаться в чуть остывший за ночь песок, пауки, охотившиеся на неё и на гекконов, тоже должны уже были спрятаться, только мотылёк ещё никак не успокаивался. Его в воздухе было много. И тогда Горохов говорит: — Вот… Тут ставь, между барханов… Место хорошее… Они вылезли из кабины, разминая мышцы, потом проводник полез в кузов за шлангом и вставил его в бак и начал переливать топливо, а Андрей Николаевич стоял тут же с неизменным револьвером в руке и внимательно следил за тем, чтобы тот не взял в руки оружие. В кузове было его достаточно. Оглы… Что он там себе думал при этом, Горохов, конечно, не знал, но пока бак не был залит до крышки, Оглы пару раз бросал на бывшего уполномоченного быстрые и нехорошие взгляды. Потом они осмотрели машину, почистили решётку и стекло от насекомых и вернулись в кабину. Всё это Горохов и Оглы проделали почти молча, но тут, за едой, проводник не выдержал и задал вопрос, который, очевидно, мучал его всю ночь: — А куда мы едем? И Горохов понял, что это ещё не самый главный из вопросов, что Аяз думает или хочет ему задать. И ожидая продолжения расспросов, он отвечает: — До Берёзовки. Знаешь, где это? — Далеко, — отвечает Аяз. — За день не доедем. — Не доедем, — соглашается Андрей Николаевич, — тем более что поедем вдоль реки, — сам он пока не ел, ждал, когда Оглы возьмётся за руль. — На реке дорог нет, дарги, — проводник явно не понимал этого маршрута, — зачем ехать по реке? Может, на Кудымкар лучше поехать? Быстрее будет, — он при этом брал из пакета и засовывал себе в рот большие дольки нежнейшей вяленой дрофы, быстро и некрасиво жевал, причмокивая. Но Андрей Николаевич ничего ему на этот счёт не говорил, старался вообще не обращать на его манеры внимания, и отвечал ему: — Вдоль реки мне будет спокойнее. И Оглы продолжил поедать деликатес, пока не опустошил трёхсотграммовую пачку полностью. Потом долго пил воду, а уже после этого, взявшись за баранку, снова спросил, и вот это был главный его вопрос: — А я как? — Что «ты как?», — Горохов делает вид, что не понимает его. — А что со мной будет? — уточняет Аяз. И тогда Андрей Николаевич говорит ему: — Довезёшь меня до Берёзовки… и уйдёшь… — Аяз снова бросает на него взгляд; конечно, он ему не верит, и тогда бывший уполномоченный говорит ему: — Ты мне не нужен, доставишь меня и мою машину в Березовку, отпущу — обещаю. — Ну ладно, а когда поспим хоть чуть-чуть? — интересуется проводник. — Как до реки доедем, так и отдохнём. Оглы после этого вздыхает и включает передачу; они тронулись наконец, а Горохов снова зажимает револьвер меж колен и лезет в рюкзак. Теперь его очередь есть. * * * Уже к семи часам утра запахло рекой. Едкий запах, приносимый восточным ветром, проникал в кабину даже через фильтры кондиционера. А ещё, как подтверждение близости реки, появились шершни. Один полумёртвый мотылёк-трупоед, каким-то чудом державшийся на лобовом стекле несмотря ни на что, был безжалостно исколот жалом крупного и яркого насекомого, а потом оторван от стекла и унесён куда-то. Шершни — верный признак левого берега Камы. И, к сожалению, эти насекомые были не главной опасностью на этом берегу. Горохов увидел цепь следов на пологом бархане возле одной кустовой лужайки, увидел и сразу сказал Аязу: — Останови. Вышел их смотреть. Следы были ночные, и что хуже всего, это был «охотничий» след. То есть даргов было двое, и второй шёл чётко по следу первого. Хитрые твари это умеют. Тут и сомневаться не нужно, у этих двух при себе есть винтовка. Одно дело стая с выводком, с самками и детёнышами, и совсем другое — вот такая парочка. Боевая. Дарги пошли на восток, к реке… Как раз туда, куда собрался двигаться Андрей Николаевич, но теперь его направление, естественно, менялось; он вернулся в кабину, закурил и сказал водителю: — На север держи. И прибавь… — Угу… — отвечал ему Аяз и, естественно, поехал быстрее, он понимал, что лучше им поторопиться и убраться отсюда. А шершней становилось всё больше. Чем ближе они подъезжали к реке, тем сильнее, как казалось Горохову, у них менялась расцветка, от ярко-жёлтой к оранжевой. То и дело они прилетали и бились в стекло кабины. А бывший оперуполномоченный, стараясь не думать о нарастающей боли в руке, внимательно глядел на пустыню через запылённые стёкла кабины. Нет ли следов даргов. А ещё старался определить, к какому месту реки они выйдут. И всё было бы ничего, но через обезболивающее средство его начинала донимать боль в глазах. Может, оттого, что не спал давно. В общем, он старался не обращать на это внимания. Горохов вспоминал карту. И был удовлетворён: ему казалось, что шли они в нужном направлении. Слава Богу, больше следов дикарей он не видел. Следы дроф в изобилии, следы сколопендр, и даже характерный след небольшого варана. Но это всё для них было не опасно. Вот только рука… То, что от неё осталось, не давало ему расслабиться и ехать спокойно. А обезболивающее он пить не хотел. Во-первых, его осталось немного, а во-вторых, оно, как ему казалось, перебивало стимулятор, а ему сейчас ну никак нельзя было терять концентрацию. Оглы уже устал и однажды робко, без особой надежды, попросил сделать привал, дать ему поспать, но Андрей Николаевич сразу нашёл, что ему сказать: — Скорее всего дарги из того племени, чьи следы мы видели, уже нашли отпечатки нашего протектора; готов поспорить, они обязательно решат посмотреть, кто это катается по их охотничьему ареалу… Хочешь дать им возможность нагнать нас? — Аяз смотрит на него и молчит, и чтобы усилить эффект, Горохов добавляет: — Они, конечно, животные, но не совсем безмозглые; имей в виду, если они нас нагонят, в первую очередь будут стрелять в водительское стекло. И тут проводник ничего ему не сказал, а насупился ещё больше, вцепился в руль крепче и продолжал глядеть на дорогу. ---------- Глава 6 Глава 6 Уже к девяти часам утра они увидали впереди бетонные коробки над барханами. Ломаные зубья стен, пустые окна в три этажа… Он не был уверен в этом до конца, но, возможно, это были развалины Ильинского. А если так, то это уже был берег реки… Но возвышенности — излюбленные места даргов. Твари вечно забирались повыше, чтобы контролировать округу. — Бери в степь, — сразу говорит Андрей Николаевич, — на запад, это всё лучше объехать. Объехать, и причём по большой дуге, так как из тех окон дикари запросто могут начать стрелять. А пока они объезжали руины древних, он занялся своим здоровьем: выпил таблетку от грибка и сделал себе ещё одну инъекцию антибиотика. А потом достал из рюкзака рацию: тут, у реки, уже можно было найти людей. Ему пришлось отвлечься от дороги и положить револьвер рядом, чтобы хоть как-то справиться с рацией. Андрей Николаевич нашёл только радиомаяк Полазны. Больше никого в эфире не было. Он оставил рацию на приёме и снова стал смотреть по сторонам. — К реке не пойдём — опасно, — размышляет он, оглядывая барханы. — Теперь держи ровно на север. Оглы молча выполнил распоряжение. И всё было бы ничего, если бы бывший оперуполномоченный не почувствовал себя хуже. Боль в руке… ну, это понятно, она не прекращалась, и кожа на лице снова горела, но помимо этого на него стало наваливаться общее недомогание… И главное, пришло оно больно быстро, в течение одного часа. Сначала показалось, что его начал пробивать пот, несмотря на исправный кондиционер, а ещё через некоторое время вместе с подступающей тошнотой начала появляться и слабость. Как бы он ни садился на диване, как ни вытягивал ноги — ему было неудобно. Горохову почему-то казалось, что кожа на его лице должна быть красной, а когда он, не выпуская револьвера, решил прикоснуться ко лбу, то сам удивился, насколько лоб и волосы были мокрыми. Впрочем, он мог бы потерпеть это состояние, если бы проводник не начал бросать на него взгляды. Оглы видел, не мог не видеть, что с ним что-то происходит. А когда в очередной раз Горохов зашёлся своим тяжёлым кашлем и уже отхаркивался, он случайно поднял глаза на проводника, а тот внимательно глядел как раз на него, а не на дорогу. Слишком внимательно… И Андрею Николаевичу вспомнилась их потасовка из-за свечей. Горохов прекрасно помнил, насколько сильные у Аяза руки. В общем, слабость-не слабость, а нужно было держать себя в руках. Или принимать препараты… Но бывший оперуполномоченный считает, что он ещё в силах себя контролировать… И пока будет экономить и обезболивающее, и стимуляторы. Вообще-то путь у него неблизкий. Так что Горохов решает терпеть. «После обеда выпью стимулятор». А боль и недомогание… ну… придётся ехать с ними. Он настроил рацию на ту волну, на которой обычно общаются капитаны лодок, что снуют по реке. Андрей Николаевич звук не включил, а мигающий индикатор на рации заметил не сразу, а когда заметил и взял рацию в руку, то успел перехватить лишь последние слова диалога, донёсшиеся из динамика. «… двух дикарей… Как раз там, на возвышенности были». «… ну тогда держусь правого берега, принято. Спасибо, Серёжа. Давай! Конец связи». Капитаны лодок предупреждали друг друга о даргах на берегу. Горохов смотрит на Аяза, тот тоже всё слышал, но, кажется, ждёт от бывшего уполномоченного распоряжений, и тогда тот говорит ему: — Уходим от берега, бери на северо-запад. Проводник сразу сворачивает с прежнего направления и прибавляет газа. Он тоже понимает, что эти неспокойные районы нужно проехать быстрее. Там, километров через восемьдесят на север, ближе к Майкору (большой армейской заставе), будет поспокойнее. Но эти восемьдесят километров по карте на грунте выльются во все сто пятьдесят… То есть по барханам часов пять хода. Пять часов по землям даргов. И Оглы всё это понимает; конечно, он устал не менее Андрея Николаевича, но страх сам по себе неплохой стимулятор. Проводник, чуть склонившись к рулю, внимательно смотрит вперёд, и Горохову кажется, что в ближайшее время тот не начнёт дурковать. Пока. Вот только он не мог решить, сколько будет длиться это «пока». Всё дело было в том, что ему становилось ещё хуже. Ко всем прочим своим недомоганиям, которые и так ему досаждали в немалой степени, он вдруг стал чувствовать, что у него начинают болеть ещё и глаза. Сначала они начали слезиться, и Андрей Николаевич подумал, что это от недосыпа и яркого дневного солнца, от нестерпимо светлых барханов. Но он понимал, что на барханы ему трудно смотреть несмотря на то, что стёкла кабины были затонированы. Это был нехороший знак. Бывший оперуполномоченный снова лезет в аптечку, там должен быть маленький пластиковый тюбик с каплями для глаз. В каждой аптечке есть такой, хотя до сего дня Горохов никогда подобными каплями не пользовался. Они принесли облегчение. Но тревожности не убавили. «Глаза… Что с ними? Могут ли они начать болеть из-за радиации, что я схватил в бункере?». В общем, из всего букета его недомоганий это было, наверное, самым неприятным. Он снова бросает взгляд на проводника. Тот уже осунулся, лицо усталое, но он ведёт машину. И даже замечает следы ног вперёд Горохова: — Дарги прошли. Вон следы… — Останови, — сразу командует Андрей Николаевич и, надев очки, вылезает из машины. Так и есть. По подножию длинного бархана прошла стая даргов, два молодых воина, самка, кажется, с детёнышем. Обычное дело, так разделяются большие стаи этих существ. Два молодых самца, достигших полового созревания, но не получивших от стаи самку, воруют оружие и одну женскую особь и уходят на новые территории. Эти прошли здесь часа два назад, шли на восток к реке. «Там, конечно, больше саранчи, но там и шершней больше». В общем, было ясно, что даргов в этих местах много. Он возвращается и говорит Аязу: — Соберись и будь внимателен, до вечера останавливаться не будем… Нельзя. Аяз ничего ему не ответил, включил передачу и поехал дальше. А Горохов стал думать о том, какой препарат ему принять — стимулятор или обезболивающее. За час езды дважды оживала рация, он слышал переговоры капитанов на реке. Это немного успокаивало его: хоть какие-то люди рядом. Аяз тоже слушал. А после, ещё через полчаса езды, Горохов почувствовал, что пора принимать стимулирующее вещество, потому что он стал… нет, не засыпать, а проваливаться в тяжёлое забытьё. Пару раз он каким-то чудом выдёргивал себя из него, возвращаясь в реальность и стараясь после этого себя как-то взбодрить… И, конечно же, Оглы всё это замечал. В общем, больше тянуть было нельзя, и он закидывает в рот синюю капсулу, запивая её водой. Через пять минут бодрость к нему возвращается, и снова он прислушивается к разговорам, что доносятся из рации. Да, теперь Андрей Николаевич чувствовал себя поувереннее, но… глаза у него начали гореть и слезиться. Он снова закапал их. А потом откинул голову на диван и закрыл веки. Жжение не проходило. А ещё появился привкус железа во рту… Или привкус крови. Он думает, что это из-за грибка, и, зажав револьвер между колен, сплёвывает себе в ладонь. Некоторое время разглядывает свою слюну, но следов крови в ней не находит и вытирает руку о полу пыльника. Его слюна опасна для окружающих, для Оглы в данном случае; она может носить в себе споры грибка, обосновавшегося в бронхах Горохова, но Андрею Николаевичу на это плевать. А глаза продолжает жечь, и теперь ему кажется, что жжёт их изнутри, из черепа. Он в который уже раз закидывает голову и некоторое время едет так. Бывший уполномоченный всегда полагался на свою внимательность. И не напрасно, она его никогда не подводила. Вот и теперь он, едва открыв глаза, сразу заметил: что-то изменилось в кабине грузовика. У него была тяжёлая голова и глаза горели, но ему потребовалась всего пара секунд, чтобы понять, что именно. Оглы был всё такой же, и кабина не изменилась, а вот свечной ключ из дверного кармана… не торчал. Сам по себе это был небольшой кусок железа, двадцать сантиметров в длину. И не такой уж и тяжёлый. Но в сильной руке… В общем, Горохову стало ясно, что Оглы не успокоился и что договориться с ним не получится; и что теперь ему лучше глаз не закрывать. Горохов ничего насчёт ключа Аязу не говорит, а просто едет дальше, всматриваясь через пыльное стекло двери в окружающие их барханы, в грунтовые проплешины с кактусами. А мотор машины чуть напрягается, началась возвышенность, и грузовик ползёт в горку. И, как пальцы из песка, один за другим стали возникать термитники. И он узнал это место. Да, он здесь бывал пару раз. Горохов сразу принимает решение: — Бери на восток. — К реке? — кажется, Аяз удивлён. — Да. — Зачем? — не понимает проводник. — Ты же говорил, нам на север. — Мне нужно отдохнуть, — отвечает Андрей Николаевич. И добавляет: — Тебе, кстати, тоже. — Днём будем отдыхать, сейчас, что ли? — всё ещё сомневается Оглы. — Да, сейчас, я устал, мне нужно поесть и поспать. — А дарги? — Я бывал здесь… Берег –сплошные гнёзда шершней, тут не должно быть даргов, — обещает ему Горохов. Хотя сам он в этом не уверен, но шершней тут действительно всегда было в изобилии. Но и дарги могут присутствовать. Но теперь, если выбирать между небольшой вероятностью нарваться на дикарей или, едва закрыв глаза, получить опасный удар… Горохов выбирает даргов. Они ещё некоторое время, примерно полчаса, поднимаются на возвышенность, а потом Андрей Николаевич говорит ему, указывая стволом револьвера: — Вон камни, езжай к ним, там спуск к реке… Прямо вдоль гряды… Там удобно. Да. Это место он помнил, именно так всё и было. И уже через некоторое время один за другим в лобовое стекло машины врезались два шершня. Судя по всему, когда-то это был рукав какой-то реки, впадавшей в Каму, а теперь он превращался в реку только в сезон дождей. В сухое же время это был вполне удобный каменистый спуск с сильными потоками воздуха, тянущими от воды, поэтому почти без песка и пыли. Тут и температура была на пару градусов ниже, чем на возвышенности или в барханах. Это бывший оперуполномоченный сразу отметил. — Так и езжай, — говорит он проводнику, и тот ведёт машину вниз по руслу, как по туннелю. И вскоре они уже видят первые признаки воды — кусты акации примостились прямо на краю русла. И, конечно же, шершни… Они тут тоже есть. А ещё метров через сто пошли пучки рогоза — вода. — Приехали, — говорит Андрей Николаевич. — Глуши. Аяз глушит мотор и ставит грузовик на ручник. Аккумуляторы в машине отличные, кондиционер даже не заметил выключенного двигателя. Они сидят некоторое время и прислушиваются к тишине. Слышно, как пощёлкивает раскалённое железо в амортизаторах. Но долго так сидеть Горохов не может, у него болят глаза, и бывший оперуполномоченный говорит своему спутнику: — Надо осмотреться. — Что? — не понимает Оглы. Или скорее делает вид, что не понимает. Андрей Николаевич настаивает и произносит, чётко выговаривая слова: — Вылезь из машины, заберись на верх, аккуратненько, и оглядись, нет ли следов даргов поблизости. — Да какие тут дарги⁈ Тут осы повсюду… — продолжает упрямиться Оглы. Лицо у него лоснится от пота, глаза злые, проводнику явно не хочется выбираться в зной из прохладной кабины. У Горохова болят глаза, болит обрубок руки, ему хреново, и этот дурак постоянными своими пререканиями просто выводит его из себя. И тогда бывший оперуполномоченный просто наводит на него ствол револьвера и говорит с подчёркнутым спокойствием: — Во-первых, ты выйдешь и осмотришься… Причём сделаешь это аккуратно. А во-вторых, ты будешь спать в кузове, там есть инсектицид… Спокойствие, холодные глаза и «зрачок» револьверного ствола делают своё дело. Аяз, бросив на своего неприятного спутника нехороший взгляд, тянет ручку на себя и открывает дверь. А потом и выпрыгивает из кабины… Дверь он захлопнуть не успевает… так как бывший уполномоченный поднимает своё оружие… Пахх… Горохов быстро двигается по дивану, садится на водительское место и закрывает дверь кабины. Струя из кондиционера разгоняет пороховой дым, и он относительно спокойно вздыхает, кладёт револьвер рядом с собой и с удовольствием разминает уставшую руку. И только после этого откидывает голову и закрывает глаза. Ему нужно несколько минут, чтобы отдышаться, прокашляться и просто посидеть с закрытыми глазами. ---------- Глава 7 Глава 7 Спокойствие. Некоторые счастливцы не понимают значимости этого ощущения. Не понимают, как может быть хорошо и спокойно от осознания того, что нет рядом с тобой никого, кто собирается тебя убивать. Теперь можно было выпить и капсулу с препаратом, что снимет или во всяком случае заметно притупит боль. Он так и делает. Но перед этим по привычке вытряхивает стреляную гильзу из барабана револьвера и на её место вставляет новый патрон. Снаряжение оружия всегда в первую очередь. Это тоже часть спокойствия. Пять минут после обезболивающего Андрей Николаевич сидит, прислушиваясь к своим ощущениям. Да, ему становится лучше. И как только он смог закапать в очередной раз глаза и проморгаться, сразу запустил руку себе во внутренний карман пыльника, расстегнул пуговицу и достал оттуда блок с пробирками… Вещество. Первожизнь. Реликт. Там, возле резервуара, ему не дали его рассмотреть. Теперь же у Горохова есть для этого минутка. Вещества не было видно в пробирках, оно на удивление прозрачное, поэтому он и не смог сразу разглядеть его в бассейне; только по уровню, по верхней кромке можно было определить, что пробирки чем-то заполнены. Да, оно похоже на то, что у него уже было. И теперь Горохову эту удивительно ценную субстанцию нужно было доставить в то место… в то место, где его вылечат. «Подросток» с прозрачной кожей обещал ему новый «корпус»… И теперь вещество у него было… Куча драгоценного вещества. Вот только ему нужно было ещё как-то добраться до укрытия пророка. И сделать это так, чтобы не попасться на глаза своим бывшим коллегам из Трибунала и бандитам, нанятым его бывшим начальством. Впрочем, у него были мысли на этот счёт. Главное, ему нужно было не раскиснуть и не разболеться вконец. В общем, рассиживаться у него времени не было. И он прячет драгоценность обратно. Безопасность. Это задача первоочередная. Он открывает дверь, выпрыгивает на жару и, не обращая внимания на труп проводника, идёт к кузову грузовика… И тут понимает, что путешествие будет нелёгким, так как даже в кузов залезть с одной рукой, и то оказывается непросто. Но в кузов ему попасть было необходимо, так как, едва открыв дверь кабины, Андрей Николаевич сразу услышал отдалённый звон… Низкие вибрации, доносимые ветром… Шершни. Ему пришлось попотеть в темноте и духоте кузова, прежде чем он нашёл инсектицид. Потом, опять же не без труда, скрутил тугую крышку с флакона и облил себя всего, не экономя вещество. Плечи, фуражку, рукава, полы и даже ноги… От клещей и пауков этот инсектицид вроде тоже должен был защищать. Закрыв флакон, спрятал остатки в карман. И лишь после этого уже без опаски выпрыгнул из кузова. Теперь труп. Он присел возле него и стал обыскивать. Андрей Николаевич знал, что проводник показал ему не все карманы. Задние карманы Аяз не выворачивал. Первое, что нашлось в глубоких карманах брюк Аяза — это свечной ключ. Ну, это было понятно. Дальше — рукава рубахи. Там в потайном кармане обнаружилась стальная монета. Была она величиной с медную пятирублёвку. На одной стороне был изображён самый мерзкий и опасный из всех обитателей степи — паук. На другой слова: «Лишь о будущем». Он уже был знаком с монетами сектантов, но паук на одной из сторон… «Наверное, Оглы был каким-то важным типом. Особенным». В общем, теперь у него было две монеты сектантов. Затем Горохов находит пластиковую коробочку с какими-то таблетками. Надписей нет. Таблетки в качественной оболочке, видно, что непростые. Он их не выбрасывает. И потом в задних карманах брюк находит две вещи, видно Аяз их умудрился спрятать при обыске, которые убеждают его в том, что его решение насчёт проводника было верным. Одна вещица — это маленькая ампула с плотной крышкой, величиной с мизинец, с коричневой маслянистой жидкостью. А вторая вещь — шило с плоским жалом в семь сантиметров. И то жало было непростое. В нем была проточена сквозная полость, как будто в него собирались вдевать нитку. Но Горохов уже видел такие шила раньше. И такие пробирочки тоже. Эта полость в жале шила была нужна не для нитки, а как раз для того вещества, что было в пробирке. Сначала жало обмакивали в жидкость, в парализующий яд, а потом достаточно было воткнуть его в человека, в мягкие ткани, чтобы через пять минут он даже и разговаривать уже не мог. Таким образом похищали людей… Ну, например, для того, чтобы передать их тем же сектантам краснолицего пророка. На переработку. «Вот что имел в виду Оглы, когда говорил, что знает, что делать в том случае, если кто-то в последний момент отказывался идти в бункер. Сразу нанести удар шилом он побаивался, знал, что я успею выстрелить прежде, чем меня расслабит яд. Поэтому думал ударить ключом пару раз, как только я засну… Это для начала, а пока я приходил бы в себя после этого — воткнуть шило. Дальше мог просто выскочить из машины и подождать некоторое время… А потом отвез бы меня к бункеру с чертями, чтобы получить свою пробирку. Он же не знал, что я перебил их там неплохо… Хотя он обыскал бы меня и нашёл бы мои пробирки. Для этой твари шесть пробирок — шикарный улов. В общем, рабочий был у него план. Хорошо, что я пристрелил этого урода». Он, не взглянув в лицо мертвеца, прячет шило и пробирку себе в карман. И тут же сначала слышит, а потом и видит, как к нему подлетает здоровенный шершень. Роскошный, оранжево-чёрный, блестящий. Насекомое явно привлечено запахом крови. Но не подлетает, зависло и висит в воздухе… Ему не нравится резкий запах инсектицида. И тогда Горохов не спеша, чтобы не разозлить насекомое, встаёт. — Ладно — ухожу уже, жрите его… Он возвращается в кабину и принимается за рации, проверяет их зарядку. Одна у него уже настроена на нужную волну, вторую он настраивает на неё же, но ещё включает опцию «ретранслятор» и, забрав рацию, снова выбирается из машины. Теперь ему нужно забраться на холм, в котором притаился его грузовик. И он не без труда вылезает наверх. Сразу оглядывается. Главное, конечно, дарги… Но нигде не видно их следов. Это надо сказать спасибо шершням. Как раз ещё одно насекомое подлетает к нему… познакомиться. Горохов старается не делать резких движений. Злить их не нужно. Пусть шершень «принюхается» и улетит. Так и происходит… А Андрей Николаевич идёт вверх по склону, заросшему отличным кактусом. Прекрасные побеги, крупные, тяжёлые от воды, синеватый отлив говорит об их спелости. Эти отличные плоды — верный признак того, что даргов тут не бывает. Это его немного успокаивает. С холма, на который он взобрался, отлично видно реку, до неё метров пятьдесят, не больше, она катит свои бурые воды на север и скрывается за изгибом русла. Берега, и пологий правый, и крутой левый, заросли проклятым рогозом… На том берегу снова тянется степь… Там она другая… Там больше камня… Больше термитников. И нет даргов… Ему нужно туда. И он берёт рацию, ещё раз проверяет её и устанавливает на самом высоком месте, которое нашёл, примотав по возможности крепко к стволу одного из кактусов, чтобы её не скинуло в реку вечерним зарядом. Потом, ещё раз оглядев округу, спускается к машине. Возле трупа Оглы уже порхает мотылёк-трупоед, и пара шершней ползает по разбитой пулей голове, собирает самое вкусное, ценное — питательные жидкости. Он проходит аккуратно, чтобы не разозлить их; теперь, когда пища рядом, насекомые становятся особенно опасны. Горохов подходит к кабине со стороны пассажира и влезает внутрь через дверь. В кабине ему становится легче. Несмотря на медикаменты, всё-таки он болен и ослаблен. И только что Андрей Николаевич в этом убедился, когда взбирался на возвышенность. Отдышавшись и вытерев пот с лица, он первым делом проверяет рацию. Теперь, когда на вершине холма у него есть вторая рация-ретранслятор, он в состоянии слышать переговоры капитанов в радиусе десяти-двенадцати километров. Но пока в эфире никого. Тогда бывший оперуполномоченный сам выходит в эфир. Несколько раз запрашивает, в надежде, что хоть кто-то ему ответит, но рация молчит. На реке и в степи никого нет. Тихо. И тогда Горохов решает пообедать. * * * Первые три лодки, проходившие мимо, отказались взять его на борт. Капитаны говорили, что левый берег мелководный, что они не знают его. Врали. Люди просто боялись. И он их не осуждал. Это были нехорошие места. Андрей Николаевич откидывался на диван и снова ждал. Пил воду, ел, курил, колол антибиотики и терпел боль и недомогание… Экономил и препараты. Он уже собрал рюкзак, самое необходимое для перехода по степи, и ждал… Ждал, пока повезёт и кто-то из капитанов согласится подойти к берегу и забрать его. На это он уже выделил десять рублей. Хорошие деньги, даже для капитана. Время от времени он проваливался в забытьё, заменившее ему сон, но сразу просыпался, едва из рации слышался даже самый лёгкий шорох. Он уже думал, что ему придётся лезть в кузов за топливом, так как даже на самых малых оборотах мотор всё-таки его сжигал. Но под утро, перед самым рассветом, бывший оперуполномоченный услышал переговоры двух капитанов и смог наконец разжалобить одного из них, или соблазнить деньгами, в общем, уговорить подойти к берегу и забрать его. — Ладно, давай, — произнёс тот, — говори, где ты есть. Это были слова, возможно, самые долгожданные им за этот год. Он выключил двигатель, ещё раз окинул кабину взглядом, облил себя парой капель инсектицида и при первых лучах восходящего за рекой солнца вылез из машины через пассажирскую дверь. Он пошёл к кромке воды и только один раз обернулся, чтобы взглянуть на машину… запомнить её. Конечно же, бывший оперуполномоченный не удержался и бросил взгляд на труп проводника. Но его даже разглядеть было нельзя; сейчас, на рассвете, это была просто чёрная масса, сплошное шевелящееся покрывало из мотыльков, хищных ос и клещей. Через трое суток от мертвеца останется лишь костяк и одежда. А через месяц не останется ничего, кроме ботинок из крепкого пластика и резины, мотылёк-трупоед растворит и съест даже кости с тряпками. Капитана звали Бородин. Костистый, ещё крепкий старик без доброй половины зубов и с неяркими ещё признаками проказы. Он сразу так проникся пониманием к Андрею Николаевичу, что даже не хотел брать от него деньги. — Да погоди ты… — говорил он, не глядя на новенькие медные рубли, что протягивал ему Горохов, уже расположившийся у него на мостике. — Ты расскажи, что с тобой приключилось. Матрос к тому времени уже убрал сходень, и лодка, дав сначала задний ход, потом развернулась и пошла на юг. — Да что тут может приключиться, — отвечал Горохов, всё ещё держа деньги в руке, — дарги… Вот что приключилось. — Руку… они тебе? — любопытствовал один из двух матросов, пришедший на мостик, тоже уже немолодой человек, которого все на лодке звали Семёныч. — Прострелили, — рассказывает Андрей Николаевич. — Разбили её так, что не собрать было, пришлось резать. — Сам резал? — ахнул Семёныч. — Да нет… Напарник. — А где же он сам? — интересуется третий человек на судёнышке, имени которого Горохов ещё не знал. — Нет его больше… Ему пуля в голову попала. — Вот паскуды! — восклицает Бородин с негодованием. — Вот напасть, зараза, никакого сладу с ними нет! — А что же вы, не знали, что ли? Весь же левый берег, он в даргах; они до самого Майкора доходят, — не понимает Семёныч. — Сбились с пути во время заряда, — отвечает Горохов. — Мы как раз на Майкор и шли, я спал, а напарник устал, что ли… А как поняли, где… — Андрей Николаевич делает паузу, — потом нужно было возвращаться обратно от берега в степь, а уже не хотелось время, топливо терять… Думали, что проскочим напрямки. — У-у… Вот и проскочили, — соболезнует Бородин. — Слушай, мы до Полазны идём, там есть врачи хорошие; если есть деньги, они тебе руку-то восстановят… — Да, — соглашается бывший оперуполномоченный. — Наверное, восстановят. И снова, привстав, предлагает деньги капитану. — Да не нужно… — отмахивается тот. — Угомонись ты с деньгами. Сядь, вон водички попей, или поешь, может? — Поем и попью, — соглашается Горохов. — Но деньги возьми, капитан, мы с тобой как по рации договорились — так и должно быть. Бери, это честные деньги. — Нет, говорю же — не возьму, что же мы, не люди, что ли? — отрезает Бородин. — Понимаем, что человек в беде, как с него деньги брать? — А машину ты где бросил? — интересуется матрос, имени которого Горохов не знал. — В пяти километрах от берега, — отвечает Андрей Николаевич и трёт глаза, они болят и снова слезятся. Он достаёт капли. — С товаром, наверное? — не отстаёт матрос. — С товаром, с товаром, — вздыхает Горохов и закапывает глаза. А потом спрашивает: — Капитан, а стимуляторы, обезболивающее у вас тут есть? — Кофеин и анальгин… найдём, наверное, — отвечает Бородин и уточняет: — Семёныч, анальгин-то у тебя остался? — Есть, есть, — заверяет тот. — Я куплю всё, что у вас есть, — говорит бывший оперуполномоченный и смотрит на команду лодки. ---------- Глава 8 Глава 8 Капитан вроде ничего Горохову не говорил, но косился на него… ну, как минимум с непониманием: зачем он выпил две таблетки кофеина? Этому пассажиру прилечь в кубрике под кондиционер и поспать, а он, вон, наелся, потом таблеток принял и на мостике сидит, курит и на реку таращится. А чего там смотреть? Бурая вода, по краям рогоз, как и везде. Степь с одной стороны плоская, с другой с камнями, вот и весь пейзаж, а этот безрукий таращится туда. У самого глаза больные, красные, и капель он на них не жалеет, он и очки надел дорогие, а с мостика спать не уходит, хотя ему два раза предлагали. И так продолжалось четыре часа, пока гружёная лодка Бородина тащилась против течения. Четыре часа пассажир молчал, уже Семёныч встал у руля, а капитан сел у него за спиной, и тут раненый заговорил вдруг: — А что-нибудь слышно про казаков? Кто там кочует сейчас на правом берегу? Семёныч и капитан переглянулись: зачем ему это? Потом Бородин и отвечает: — Да кочуют вроде, куда же они денутся? — А кто сейчас в этих местах? — продолжал интересоваться Андрей Николаевич. — Ходи-Нога ещё кочует? — Да Бог их знает, их же там, на берегу, много всяких толчётся, — отвечает Бородин. — Мы их и не знаем всех; может, Ходи-Нога сегодня главный на старых колодцах, а может, ватага Карпа Беспалого. Нам главное, чтобы они на реке не озорничали, а кто там из них по берегу бродит, нам всё едино. — Ну а про кого слышали в последний раз? — не отстаёт от речных людей странный пассажир. — Кочует ещё тут Ходи-Нога, месяц назад в Полазне разговор про него был, — вспоминал Семёныч, — Я там в рюмочной слыхал краем уха… Кажись, про него говорили. Он вроде как воду чистую в Полазну возит. «Месяц назад… Для атамана казаков немалый срок, он уже тридцать раз в песок мог улечься за это время». Но ничего другого капитан и его матрос про казаков правого берега ему рассказать не могли. А тут как раз показалось то, чего он ждал. Горохов крепко зажмуривается, у него странное чувство: анальгин вроде и ослабил боль в глазах, но появилось ощущение рези, словно в оба глаза попал песок. И теперь ему нужно было несколько раз сильно зажмуриться, прежде чем это чувство проходило. И как оно отступило в этот раз, Андрей Николаевич и говорит: — Капитан, вон скала над берегом… — Ну? — Бородин смотрит то на него, то по курсу своего судёнышка. — Я под нею сойду, — продолжает Горохов. — Чего? — теперь и Бородин, и Семёныч, оба смотрят на него с удивлением. — В каком смысле сойдёшь? — В прямом, — уверенно отвечает бывший оперуполномоченный. — Да ты в бреду, что ли? — не верит капитан. — Там же степь, дичь… — Ничего, я к степи привычный, — заверяет его Горохов. — Полазна утром будет, там врачи… — напоминает пассажиру Семёныч, — там подлечишься, отлежишься… — Хорошо бы, — врёт Андрей Николаевич. — Да некогда. И вправду… Как было бы хорошо лечь в больницу, подлечиться, восстановить руку, выяснить, что с глазами. Но это было исключено; скорее всего, если он сойдёт на пирс в Полазне, так Поживанов об этом будет знать уже через пятнадцать минут. Нет, варианта с медсанчастью Полазны Горохов даже не рассматривал, потому он настоял: — Я сойду здесь. Только воды выпью у вас ещё. Он у вас хорошая. — Да пей сколько влезет, — отвечал ему капитан с некоторым сожалением. Мужики попытались его отговорить ещё раз после того, как он напился, но поняли, что это невозможно, тем более он сказал им, что места эти и берег знает. Ну не силком же его на лодке оставлять, тем более что человек вроде в разуме; они и согласились. Подошли аккуратненько, чуть ткнулись в берег, Семёныч положил ему сходень до самой суши, так, чтобы пассажир даже ног не замочил. А тот, перед тем как спуститься, засунул ему в карман две пятирублёвки со словами: — Это вам, мужики. И пока старый матрос доставал из кармана деньги, пока рассматривал их, бывший оперуполномоченный уже был на берегу. Ему не жалко было этих десяти рублей, он не изменял своему простому принципу: «Плохих убивать, хорошим помогать». Лодка отвалила от берега, и он помахал речным людям рукой. Но потом повернулся и стал взбираться вверх по склону. Андрей Николаевич торопился, у него было не так уж много таблеток, он не знал, на сколько их хватит, а без стимуляторов… Горохов не был уверен, что без препаратов у него хватит сил осуществить задуманное. Лодка ещё не скрылась из виду, а он уже искал нужный камень для своей идеи. И нашёл что-то подходящее невдалеке от берега. Это был камень метра три высотой, с почти плоским верхом, и на этот камень можно было взобраться. Бывший оперуполномоченный подошёл к нему, сбросил рюкзак и обошёл камень кругом. Осмотрел со всех сторон. Да. Он подходил ему. Раньше он забрался бы на такой камень за секунду… Но раньше у него было две руки, и те руки были полны сил, а теперь ему пришлось попотеть, прежде чем он влез на этот каменный зуб. Он остановился на нём и осмотрелся, ну, насколько это позволяли ему сделать снова заслезившиеся глаза. Это хорошо, что он взял с собой дорогие очки, теперь они реально выручали его, снижая ярость полуденного солнца. Никого вокруг не было. Ни в степи, ни на реке. Ни одной живой души. Он не нашёл даже намёка на человеческое существование. В общем, хорошее место. Тогда он достал из кармана блок-контейнер с пробирками. Он был особенный. Из крепкого пластика, с хорошими креплениями для пробирок, тем не менее одна сторона в нём отсутствовала. Теперь бывший оперуполномоченный знал, почему у контейнера нет одной стороны. Горохов вытащил из него пробирку и спрятал её в карман. А сам блок поставил на камень таким образом, чтобы оставшиеся пробирки были развёрнуты на юг, к солнцу. «Оглы говорил, что одна пробирка пролежала у него на крыше около трёх месяцев, и вещество сохранилось в отличном состоянии…». Он надеялся, что этого времени ему хватит, чтобы вернуться за оставшимися пробирками. А без него… «Хрен кто получит это сокровище!». Песком тут, на камне, их не могло замести, но вот любой заряд снёс бы блок с ценнейшим веществом с камня. Нужно было как-то укрепить контейнер. И для этого ему пришлось снова тратить свои силы. Пришлось спускаться со скалы к рюкзаку, а ещё найти четыре камня. Камня немаленьких. Потом затащить их наверх, на скалу, и при помощи этих булыжников и куска бечёвки укрепить контейнер так, чтобы его не сдуло зарядом. Простое, казалось бы, дело — спрятать контейнер так, чтобы вещество не погибло. Но на это у него ушло почти два часа. Два часа и куча сил. Спустился он со скалы уже почти в изнеможении. Хотя сегодня было не так уж и жарко, градусник не показывал даже и сорока восьми, и по небу бодрый ветер нёс и нёс на запад облака, всё равно ему было тяжело. И, посидев в тени скалы, он всё-таки закинул в рот ещё одну из таблеток кофеина, которые купил у капитана лодки. Потом ввел себе последнюю порцию антибиотика, выпил ещё одну капсулу лекарства против грибка и уже в который раз за день закапал глаза. Хорошо, что выпил три литра воды на лодке. Напиться впрок надолго невозможно, но эти три литра позволили ему четыре часа провести на солнце, не прикасаясь к своей воде. То есть воду, которую Андрей Николаевич взял с собой, за всё время, что провёл на берегу, он так и не тронул. После, посидев-покурив ещё немного в тени скалы, он всё-таки собрался, встал, взял рюкзак и закинул его на плечи. Его секстанта при нём не было, но компас был, а эти места бывший оперуполномоченный худо-бедно помнил, так что он знал, что ему нужно идти от берега на восток. Туда, где он когда-то бурил землю, чтобы найти воду… * * * Теперь его волновали не силы, Андрей Николаевич был уверен в себе, он знал, что даже в таком состоянии, в каком находился сейчас, он сможет пройти до ночи десять километров. Но вот глаза… Теперь просто проморгаться не получалось, нужно было остановиться и постоять немного зажмурившись, чтобы острота зрения восстановилась. А иначе всё начинала застилать пелена. И то, что солнце теперь светило ему в спину, уже не спасало, даже через его отличный «Спектор» барханы начинали казаться белыми. Нестерпимо белыми. Закапать глаза было можно. И после капель их немного щипало, зрение как будто возвращалось к нему, но вся беда была в том, что… капли кончались. Их в пластиковом тюбике осталось уже меньше половины. Их нужно было экономить. Поэтому он шёл и останавливался, пытался промыть глаза водой, надеясь смыть пелену, или стоял, зажмурившись, четверть или половину минуты. И как только появлялась возможность, снова шёл дальше. Ровно на восток от реки. Подниматься даже на «концы» барханов Горохов не хотел, в песке тратилось слишком много сил, он обходил холмы и поэтому часто заходил в заросли кактусов и белой, похожей на прочный пластик колючки. Клещи, песчаные клопы и пауки. Ну, пауки всё-таки будут ждать ночи, а вот клопам и особенно клещам испепеляющее солнце нипочём. Ему пришлось остановиться, снять рюкзак и достать оттуда единственную бутылочку с инсектицидом. Андрей Николаевич обрызгал себе брюки и обувь. Хотя знал, что инсектицид больше помогает от опасных пауков и шершней, почему-то он подумал, что те и другие насекомые… благородные. Они, конечно, страшные, но нападают не таясь и рискуя быть прихлопнутыми одним движением, а вот эти мерзкие твари, что могут тянуть свои передние лапы с любого куста… Эти совсем не такие… Нет, эти зацепившись за штанину, будут втихаря ползти до живых тканей или прогрызать материю, пока не доберутся до кожи, а потом уже, безболезненно и абсолютно незаметно, проникнут и под неё, так же безболезненно углубятся внутрь организма, и вот как раз тут и начнут уже доставлять носителю неприятности. Настоящие неприятности. Эту тварь, даже заметив на одежде, не прихлопнешь, и к инсектициду клещи относительно устойчивы. Запахи их отпугивают слабо. Только если сам яд вещества попадёт на них. И вот теперь Горохов останавливается, сжимает перчатки и ими начинает бить по одежде, стряхивая с себя этих тварей. Вот только когда у него было всё в порядке с глазами, он мог бы ещё и осматривать себя, а теперь всё мелкое перед ним расплывалось, даже если снять очки с тёмными в это время суток стёклами. И он стучал по одежде не осмысленно, а скорее по заложенным в его мозгу алгоритмам. Надо признаться, он всерьёз опасался этих мелких тварей… Сейчас для полного счастья только клеща ему не хватало. К четырём часам дня он делает первый привал. Идти дальше сил уже не было. Боясь клещей, он снимает рюкзак и присаживается прямо на песок, причём с той стороны бархана, которая ещё недавно была под солнцем. Но именно тут, на раскалённом песке, никаких насекомых быть не может. Сил уже мало. И снова начинает донимать боль. Теперь уже не рука достаёт его больше всего. Теперь это глаза. Они не только отказываются как следует работать, но и болят глубоко в черепе. И он снова пьёт таблетки, одну кофеина и сразу две анальгина, хотя понимает, что обезболивающее, конечно, притупит боль, а вот кофеин с каждой новой принятой порцией действует всё слабее и слабее… У него, конечно, есть две капсулы с настоящим стимулятором. И две капсулы с настоящим обезболивающим… Но эти средства он держит как резерв, это на самый последний случай. Горохов запивает таблетки водой. Выпивает целый литр. Но сил встать у него пока нет. Хотя валяться на раскалённом песке — это не очень хорошая затея. И тогда он достаёт из рюкзака упаковку вяленой дрофы, зачем-то вспомнив при этом недавно убитого им проводника. Только после этого бывший уполномоченный поднимается с песка и закидывает свой рюкзак себе на спину, при этом чуть не рухнув обратно на бархан от потери равновесия. А ещё… Надевая ремень рюкзака на обрубок руки, он случайно задевает самый его конец… Резкая, что называется, острая боль пронзает его… От руки в голову, а оттуда вместе с мурашками до копчика… Горохов стискивает зубы и несколько секунд шумно дышит через них, пережидая острую фазу боли. Смотрит, не проявится ли на предохраняющей ткани кровь. И только после того как боль стихает, а кровь не проявляется, он поправляет лямку и отправляется в путь. Всё дальше от реки на восток. Идёт Андрей Николаевич медленно, не так, как ходил всегда, и мясо ест медленно, машинально, почти не замечая его вкуса. Всё так же старается обходить песок и при этом не залезать в растительность. И так до того, как тень его заметно удлинилась, то есть за три следующих часа, он смог пройти… ну, наверное, километра три. Всего. То есть, по его расчётам, за всё то время, что он сегодня шёл, ему удалось преодолеть где-то одну пятую расстояния до казацких стойбищ. Этого мало. Очень… А ещё после бесконечных таблеток у него что-то с головой. Мало того, что глаза половины не видят, так ещё и муть в башке. Иной раз плывёт всё, как у пьяного. Его собственные движения становятся какими-то тягучими, медленными. Это плохо… Не приведи Господь — сколопендра. Он не успеет среагировать. А если и успеет, в обрезе два патрона, ну, на сколопендру, допустим, хватит, а если варан? А револьвер у него висит на правом бедре. Кобура так устроена, что её на левое не повесить… «Ладно… Как-нибудь управлюсь. Сейчас главное — идти… Идти, пока есть хоть какие-то силы». А для сил нужна была еда, вот он и ел на ходу, не чувствуя вкуса. ---------- Глава 9 Глава 9 Заряд застал его прямо на барханах. Он в сумерках приметил себе неплохие камни, где собирался переждать ветер, но не рассчитал время. Порывы ветра начались чуть раньше, чем он думал, в пяти сотнях метров от приметных камней. Сначала ветер принёс пыль, и Горохов, и без того видевший не очень хорошо, сразу ослеп в этой серой, рвущей полы одежды пелене. Ну а потом, как водится, ветер стал крепчать. И вместе с пылью полетел песок. В этот раз заряд был силён. Поток воздуха вперемешку с песком и пылью налетал на него с необыкновенной яростью. Горохов понял, что у него нет сил бороться с ветром, он был дезориентирован и просто устал. Бывший оперуполномоченный решил переждать заряд и плюхнулся на песок там, где был. Пока ему не нужно было опасаться насекомых, им сейчас было не до него, вот так и лежал он, привалившись к одной из сторон бархана, засыпаемый песком и пылью. Ему хотелось скинуть рюкзак, плечи устали от ремней, но он так и не решился на это. Снимать, потом надевать — слишком много усилий. В общем, лежал с рюкзаком, только придерживал респиратор и очки — не дай Бог, сорвёт ветром. Так и пролежал, пока заряд не начал затихать. Впрочем, он отдыхал все эти пятнадцать или двадцать минут. Воздух сразу посвежел. Он выпил воды. Дальше лежать на барханах нельзя. После заряда степь оживает, мелкая и опасная живность выползает из песка. Горохов не без труда встаёт. Встал и покачнулся. То ли от усталости, то ли от резкого приступа головной боли. Несколько секунд он приходит в себя, а после отряхивается, высыпает песок из карманов и рукавов. Эта передышка на бархане… Она, конечно, пошла ему на пользу, Андрей Николаевич всё-таки сильно устал, но после этого незапланированного отдыха у него начала гореть кожа, а ещё разболелась не только голова, но и глаза. А во рту опять раздражающий привкус железа. Он сплёвывает несколько раз, пока избавляется от него. Горохов достаёт последние капсулы. Он едва различает их в лучах заходящего солнца. Всего у него их четыре. По две каждого вида. Бывший оперуполномоченный закидывает в рот один стимулятор и одну капсулу с обезболивающим. Выпивает ещё воды. И идёт дальше. Ему много нужно пройти. * * * И вот уже ночью, в темноте, пока не взошла луна, снова пригодились глазные капли. Глаза слезились, отказывались что-либо видеть в темноте, и жмурься-не жмурься, кроме тёмно-серой каши ничего разглядеть он не мог, всё расплывалось. Только закапывание как-то помогало ему фокусировать взгляд. Теперь, когда от тюбика осталась только треть, он особенно тщательно вводил в глаза лекарство, чтобы ни капли не пролилось мимо. А кругом бушевала степная жизнь. Полетели козодои, тонко попискивая на лету, им отвечали гортанными криками дрофы, и всё это на фоне шуршащих крыльев насекомых. Когда поднялась луна, он немного приспособился. Зрение до его обычной полноты уже не возвращалось даже после очередного закапывания глаз, но Андрей Николаевич намечал себе камень или высокий термитник, которые, как правило, темнели на фоне песка, и шёл к цели по прямой, пока не добирался до неё и не находил новую приметную точку среди барханов. «Главное — не останавливаться. Ночью, пока прохладно, нужно идти и идти! — он боялся остановиться, думал, что если остановится — тут же сядет на песок. — Нет, ни в коем случае». Даже и со здоровыми глазами разглядеть ночью паука — ещё та задачка. Андрей Николаевич пьёт воду, потом достаёт из кармана рюкзака сладкие энергетические галеты из кукурузы, ест их на ходу. И идёт, идёт, идёт на восток, всё дальше уходя от реки. Он уже не смотрел ни на часы, ни на компас, уже просто не различал, что они там показывали, просто шёл, запрещая себе даже думать об остановке. И всё чаще подумывал о том, чтобы выпить последнюю капсулу стимулятора… Но тут ему показалось, что чернота на востоке потеплела, изменила цвет. И его посетила догадка. Горохов остановился и обернулся… Да, так и было, месяц уже почти уплыл за горизонт. До рассвета оставалось не более получаса. Это придало ему сил. Значит, скоро взойдёт солнце и можно будет отдохнуть. Может даже, скинуть рюкзак. Да, да… Обязательно снять рюкзак… И ещё разуться. Но пока он идёт дальше. Глаза у него работают плохо, но вот слух всё так же остёр, как и прежде. Он и помог ему в этот раз. Саранча за ночь утомилась и ближе к утру утратила свою активность, стало тише, и бывший оперуполномоченный услыхал треск… Потрескивание и шипение. Оно исходило из-за бархана… А до того где-то в этом месте кричала дрофа. И едва услыхав потрескивание и шипение, он сразу сворачивает со своего курса, уходит от него. От сколопендр лучше быть подальше, тем более что в темноте ты не можешь её даже разглядеть. Горохов даже нашёл в себе силы, чтобы ускориться и перейти через ближайший бархан, а не обходить его. А дрофы ещё не наелись, продолжали кричать то тут, то там. Эти птицы — верный признак местности, изобилующей насекомыми. А значит, и сколопендр тут должно хватать. Андрей Николаевич снимает очки и закапывает глаза, дальше идёт, держа руку на обрезе. Тут нужно быть готовым в любую секунду. А солнце тем временем показалось из-за чёрной линии горизонта во всей красе, в красном ореоле своих лучей. Наступало утро. Он рассчитывал, что пока не начало припекать, но уже стало светлее, ему удастся пройти ещё какое-то расстояние на остатках стимулятора… Нет, не получилось. Усталость снова стала брать своё. Да ещё и солнце… Теперь, всплывая из-за горизонта, оно всё больше светило прямо ему в глаза. «Спектор» стал затемнять стёкла, что только ухудшало видимость. Очки не были рассчитаны на плохое зрение. И тогда он их снял. Это помогло, но ненадолго, от света глаза стали слезиться. Пришлось снова расходовать капли. В довершение ко всему в его отличном респираторе с нагнетателем села батарея. Микрокомпрессоры, нагнетающие и прогоняющие воздух через фильтры, остановились. И ему, конечно же, стало тяжелее дышать. У него был простой респиратор, но чтобы им воспользоваться, нужно было остановиться и снять рюкзак. Это было исключено, Горохов не был уверен, что если склонится к рюкзаку, снова сможет встать. Поэтому шёл дальше, хоть дышать приходилось с усилием. Ещё через некоторое время он заметил, что останавливается примерно через каждые сто шагов, останавливается и стоит, и что пытается при этом поправить ремни рюкзака. Просто у него уже не было сил, чтобы продолжать движение без остановок. Ему они были необходимы. На самом же деле он даже посматривал на песок. Кажется, первый раз в жизни он испытывал настолько сильное желание лечь и полежать. Но он знал, что заснёт, а значит, может уже и не проснуться. Андрей Николаевич достал из кармана коробочку с последней синей капсулой. Даже открыл её… Но всё-таки не решился использовать. Спрятал коробочку в карман и пошёл дальше. И, случайно бросив взгляд на север, заметил что-то не совсем обычное. Кругом стояла утренняя тишина. Солнце понималось всё выше. Но разглядеть, что там, ему не позволяли глаза… Что-то темнело над барханами. Нет, не камни и не термитники… Нужно было понять, что это… Ему пришлось тратить лекарство для глаз, кажется, уже последние капли… Только после этого Андрей Николаевич смог… нет, не рассмотреть, адогадаться, что привлекло его внимание. Эта догадка сразу придала ему сил, и он изменил свой маршрут. Раньше Горохов шёл почти точно на всплывающее из-за горизонта солнце, а теперь стал забирать севернее, пошёл именно туда, где увидел то, что его остановило. Бывший оперуполномоченный очень надеялся, что там именно то, что он хотел увидеть. Да, Горохов не ошибся и, подходя ближе, уже не сомневался в правильности своего предположения. Над барханами, вдоль них тянулись сети… И вскоре он добрался до ближайшей. Тратя последние свои силы, бывший оперуполномоченный, утопая чуть не по колено в песке, вскарабкался на бархан в два метра высотой и подошёл к сети. Он плохо видел, и ему пришлось снять перчатку, чтобы на ощупь удостовериться, что саранча в петлях ещё живая… Её было много, много живой саранчи… А значит, она свежая, попала в сеть в эту ночь. Мёртвых или старых насекомых, высушенных на солнце, в ловушке не было. То есть… сети проверялись ежедневно. И зная, что казаки делают отличный паштет, он понимал, что ловушки должны быть проверены до полудня, до солнцепёка. И только поняв всё это, Горохов стал снимать с себя рюкзак. Он сбросил его на песок и, не удержавшись, сам упал на колени. И, упираясь рукой, так, на четвереньках, простоял несколько секунд, ощущая одновременно и отупляющую усталость, желание лечь и заснуть, и лёгкость в плечах. Но мозг его ещё работал, и прежде чем так поступить, он достал бутылку с инсектицидом и вылил всё, что осталось в ней, на себя… На ноги, на плечи, на руки, шею… Затем загнал себе в бедро последнюю инъекцию антибиотика. А потом ещё выпил воды, несколько глотков. И лишь после этого привалился к своему рюкзаку. * * * Он, конечно, помнил этот голос. Нет, не человека, а сам голос. Его характерный, чуть хрипловатый тембр и выразительный говор с пришепётыванием: — Вот, робятки, видите, какого варана к нам на угодья занесло… Эй, эй… Жив ты хоть?- кто-то треплет бывшего оперуполномоченного, качает ему голову из стороны в сторону. — Давай, давай, просыпайся, инженер, просыпайся, а то окочуришься на песке. У него пересохло горло, и несмотря на эту сухость, он отчётливо ощущает всё тот же железистый привкус. И, что намного хуже… у него ломит глаза. Видно, из-за них и голова раскалывается. Горохов, как ему кажется, открывает глаза… Открывает — и ничего, серая пелена… Он не успевает даже испугаться, моргает несколько раз, но пелена не спадает… — Жив! — констатирует молодой голос, и Андрей Николаевич чувствует в этом слове радость. — Тихо, тихо, инженер, — шепелявый освобождается от его руки. — Ишь, как вцепился, вроде и при смерти, а хватает крепко… И потом он слышит совсем рядом слова, от которых ему становится не по себе… И он, может даже от страха, крепко хватает руку, что прикасается к нему. — Ой, да у него глаза сгорели! — третий голос совсем молодой, или даже детский. — Как есть сгорели, — шепелявит взрослый. — Солнечная слепота? — спрашивает молодой голос. — Ну а что ещё? — говорит голос детский. — Видишь, яблоко всё красное в кровь, а роговица вон белая. — Как же у него могли глаза сгореть, если у него такие очки? — не верит в такой вариант молодой голос. — Чтобы так глаза сжечь, нужно неделю по степи без очков гулять. — Это, робята, такой человек… — произносит тут шепелявый, — что с ним всё что угодно приключиться может… — Я помню его, он к нам на стойбище конфеты привозил, — вспоминает ребёнок. — Да, бывал он у нас, — соглашается с ним шепелявый. — Инженер, — он наклоняется ниже. — Ты слышишь меня? — Слышу… — хочет ответить Андрей Николаевич, но ничего, кроме сипения, выдавить из себя не может. — Метёлка, дай ему воды… — командует шепелявый, и Андрей Николаевич чувствует, как ему с лица отодвигают респиратор и что-то прикасается к губам… Вода… Он делает несколько глотков. — И руки у него нет, не иначе как варан напрыгнул, — глядя на то, как он пьёт, гадает молодой. — Ну, дык, может статься, — соглашается с ним шепелявый. — Он из отчаянных, не стеснялся по ночам на мотоцикле своём ездить… А может, и нет, может, и не варан, уж больно ровно ему кто-то рукав обгрыз… В общем, Володька, кати сюда мотор, положим его и повезёшь в стойбище… К бабке Кристине его вези, а если атаман спросит: «кто?», скажи, что это старинный друг Лёвы. И мой тоже. — А вы? — спрашивает молодой голос. — А мы с Метёлкой саранчу будем вынимать, да я пройдусь по его следу пару вёрст, может, что найду или что выясню; как свезёшь его, так возвращайся за нами. — Ясно. — Не ходи, — сипит бывший оперуполномоченный. — Не ходи, ничего не найдёшь, всё моё со мной. Но через мощный респиратор, в котором села батарея, его, конечно, никто не слышит. И повторять у Горохова нет сил. Вскоре до него доносится тарахтящий звук дешёвого двухтактного мотора. И его начинают приподнимать с песка: — А ну, робятки, взяли его… — командует шепелявый. — Так… Так… Андрей Николаевич не хочет быть просто мешком, он, как может, помогает своим спасителям. Даже делает несколько шагов с бархана вниз, а там уже валится в железный кузов квадроцикла. — Рюкзак его давай, — командует Володька. — Ты аккуратно его вези, — настаивает шепелявый. — Да знаю, — откликается молодой. И мотор с треском набирает обороты, а Горохов, лежа в кузове и колыхаясь в такт движению, думает: «Кажется, и в этот раз… выкрутился!». ---------- Глава 10 Глава 10 Выкрутился, да. Вот только пока ехали, он так ничего и не смог рассмотреть вокруг себя. А ещё боль во всём теле… Болело, кажется, всё: плечи, ноги, спина, голова, как после ожога горела кожа на лице и шее… Не болела разве что правая рука, вернее, то, что от неё осталось. Видно, рана затягивалась… Ну и главное… он почти ничего не видел. Кто его везёт? Куда? Помнил только разговоры добрых людей и надеялся, что всё так и будет, как решил шепелявый. Но оглядеться ему хотелось. Пытался по карманам нащупать тюбик с каплями для глаз, но не мог. «Неужели выпал из кармана? Или капли закончились, и я его выбросил? — он вообще плохо помнил этот свой переход. Как он шёл почти шестнадцать часов? — Как шёл? Да как во сне… Это всё от препаратов!». От огромного количества разной химии, которую бывший оперуполномоченный принимал за последние пару дней. Да и сейчас голова его была тяжела. И каждое движение квадроцикла по неровной почве отдавалось ему приступом боли. Бывшему уполномоченному даже казалось, что пока они ехали, он пару раз… засыпал, что ли. И приходил в себя, когда его снова встряхивало на ухабах. А потом всё стихло… Мотор был заглушен, и Горохов понял — по тому, как потемнело перед глазами, — что они остановились где-то в тени. Пришли люди, судя по голосам, молодые и взрослые, в основном то были женщины и дети. Они разговаривали… И наконец к нему прикоснулись. — Инженер! — это говорил мужичина. — Давай-ка мы тебя вытаскивать будем. Ты держись. — Да, — снова сипит Андрей Николаевич, и его и правда вытаскивают из кузова квадроцикла… Он пытается сам сделать несколько шагов, но они отдаются болью в мышцах ног, особенно в икрах и коленях… Боль вполне себе ощутимая, бывший оперуполномоченный даже припадает на каждом шаге и не понимает, как он шёл всю ночь, не ощущая этой боли. Потом его укладывают на мягкий пол и раздевают, какая-то женщина руководит этим процессом. — Всё это забирай, постирай… — Клещей нет? — спрашивает другой женский голос. — Вроде нет. Неси воду — потом ещё раз осмотрим. И когда Андрей Николаевич остаётся совсем без одежды, его начинает бить озноб. Странное чувство. Кондиционер, конечно, работает. Но всё равно, так быть не должно. А тут его ещё начали обтирать мокрой тряпкой. — Трясёт его… Он горит. — За бабкой Кристиной послали? — Да. А пока принеси ему настой жёлтой травы. И мазь в глаза положим. — Настой заварю сейчас. Он чувствует, как его накрывают какой-то лёгкой материей, и после проваливается в сон… Или в забытьё. * * * — М-м-м-м-м… — кто-то размеренно мычит прямо рядом с ним. — М-м-м-м-м-м… К его лицу прикасаются, по щеке, заросшей щетиной, проводят не очень-то мягкой рукой: — Слышишь меня? — это голос немолодой женщины. И теперь рука прикасается к его лбу. Возможно, это и есть бабка Кристина, о которой он уже пару раз слышал. Но в палатке есть ещё кто-то, может даже не один. А ещё он чувствует запах дыма. Так пахнут цветы колючки перед тем, как превращаются в пух. И этот дым… Он совсем рядом, кажется, над его лицом. — Да… — вместо слов сипение. Горохову приходится откашляться, прежде чем он может произнести уже членораздельно. — Да. — У тебя грибок, да? Ты кашлял кровью, — говорит женщина. — А ран на теле я не нашла. — Да. Грибок… — отвечает Андрей Николаевич. — Там у меня в одежде была баночка с таблетками… Мне нужно выпить одну. — Хорошо, сейчас… Река, дай-ка вон… Она не отходит, но он слышит, как кто-то берёт баночку и потряхивает её — таблетки гремят, а старая женщина спрашивает: — А что у тебя с глазами? — Я ничего не вижу, — отвечает бывший оперуполномоченный. Он и вправду видит перед собой что-то серое, с едва различимыми оттенками и контурами. — А что там с ними? Женщина склоняется над ним, и он слышит, как позвякивает её монисто. — Как будто солнцем выжжены, — говорит женщина. — Знаешь, что такое солнечная слепота? — Это у детей бывает, — вспоминает Горохов. — Да. Только у тебя в десять раз сильнее. Я принесла мазь, попробую, вдруг поможет, хоть немного… — она молчит несколько секунд, — только думаю, что ты уже не будешь видеть как прежде, у тебя зрачки стали мутные. «Зрачки стали мутные!». Что он может ей на это ответить? Горохов молчит. — Так что случилось с твоими глазами? — не отстаёт она. — Не знаю, — в общем-то, Андрей Николаевич и не врёт. Он действительно не знает, что с ними произошло. — М-м… Не знаешь? — он чувствует, как к его губам что-то прикасается. — Твоя таблетка, бери… — потом она подносит к его рту чашку. — Это надо выпить всё. Жёлтая трава. Отвратное пойло. Мать поила его этой дрянью в детстве. Тогда он мог выпить едва ли три глотка, а теперь смиренно выпивает всё до самой последней капли. — Молодец, — говорит женщина. — Ты сейчас заснёшь. До утра спать будешь, боль уйдёт. Может, утром тебе лучше и не станет, но будем молиться, чтобы хуже не было. Ты весь изъеден… — Изъеден? — не понимает он. — Клопами? — Нет… — отвечает женщина. — Бедами своими. «Бедами… Ну, тут с нею не поспоришь!». — А беды и горести иной раз едят человека похуже клеща, — продолжает она. — Тебе надо забыть о них. Моё питьё тебе поможет. Ты будешь спать спокойно. И тогда Горохов находит её оставшейся рукой… Прикасается к её руке. — Тебя зовут Кристина? — Да, меня зовут Кристина, — отвечает женщина. И потом произносит: — Айна, заложи ему мазь в глаза. К нему снова прикасаются женские руки. Мазь тоже не очень хорошо пахнет, но ему всё равно. Он спокойно переносит манипуляции со своими глазами. И когда всё закончено, вспоминает: — Кристина! — Чего тебе? Болит что? — она курит, от неё пахнет табаком. А у него всё болит, но сейчас это не главное: — Там, среди моих вещей… Пробирка. — Что? — не понимает старуха. — Колбочка прозрачная, с крышкой, стекляшка… — поясняет Горохов. — Там прозрачная… масло такое бесцветное. — Вот… Это? — говорит одна из молодых женщин, и что-то продолговатое и гладкое касается его пальцев. — Да, это она. — Андрей Николаевич сначала забирает пробирку, а потом отдаёт её и произносит: — Эту вещь… она очень ценная… её нужно держать на солнце, но так… чтобы она не пропала. Чтобы никто не взял. — На солнце? Положу её на крышу палатки, я там вялю дрофу. Не бойся, эта баночка не пропадёт. Будь покоен, — обещает ему Кристина и заканчивает: — Всё, спи… — её рука ложится ему на горящую кожу лба… — М-м-м-м-м-м-м-м… — снова начинает мычать женщина. И под этот звук он успокаивается. И кажется, как будто жжение на коже от прикосновения её грубой руки утихает… * * * Он протирает и протирает глаза. Они слиплись… Чувствует под пальцами мазь, но от этого картина не улучшается. Размытые тёмно-серые пятна на сером фоне. Бывший оперуполномоченный может только догадываться, кто с ним рядом. Скорее всего, это женщина. А за пределами палатки мужской голос. Судя по всему, из-за него он и проснулся. Или, может, оттого, что болит голова… Горохов шевелит рукой. — Проснулся, — да, рядом с ним женщина. — Кристина сказала дать тебе еды. А потом отвар выпить… Ещё раз. Слышишь? — Да, — хрипит со сна Андрей Николаевич. Он пытается встать; кажется, под ним мокро. Пахнет мочой, болят все мышцы, а во рту неизменный привкус железа. — Куда ты⁈ — восклицает женщина. Она говорит с ним довольно властно. Казачки так и с детьми разговаривают. — Не вставай! Лежи! Кристина не велела тебе подниматься! — Мне нужно по нужде! По малой… — и тут же от простого движения, от попытки приподняться, сильная боль словно прострелила голову… — Ы-ы… — он стиснул зубы. — Зараза! «Тут манометр нужен, измерить давление. Только лопнувшего сосуда в башке мне не хватало до полного комплекта… Хотя откуда манометр у этих степняков? Тут бабка Кристина лечит прикладыванием руки к голове. Впрочем, после переутомления высокое давление маловероятно». Но эти размышления боли в голове не унимали. — Лежи, говорю тебе. Я сейчас всё принесу, — всё так же твёрдо повторяет она. — Лежи! Когда женщина выходит, у палатки снова слышится мужской голос, слов Горохов разобрать не может, но у него нет сомнения, что мужчина интересуется им. Бывший оперуполномоченный уверен, что казак пришёл поговорить с ним. Бульон из дрофы, в степи его называют варевом. Мясо птицы, немного яиц термитов, острый чеснок, рубленые побеги кактуса: варево получается жирным, солёным и клейким. Это вкусно. Хотя блюдо очень непростое, его приходится варить больше часа. В степи же всё стараются делать на бесплатном солнце: жарят и пекут на скалах, сварить яйца или чай можно на песке в полдень. Огонь разводят в редких случаях, для него, видно, развели. Женщина сидит рядом с ним, он чувствует её запах, а она его кормит, она умеет кормить. Горохов выпил целую миску, не вставая, и, кажется, ни одна капля не упала на него, а потом она, вытирая ему губы, спрашивает у него: — У тебя хватит сил поговорить с атаманом? — Да, — отвечает Андрей Николаевич; он надеялся, что это будет его знакомец Лёва Ходи-Нога, но это был не он. В палатку пришли двое неизвестных и, судя по голосам, молодых человека. Один из них сказал: — Я Миша-Пистолет. Со мной атаман Дима Когтев, а тебя мы знаем, ты инженер, что копал тут землю. — А что… с Лёвой? — спрашивает Горохов, он после бульона почувствовал себя получше, но голова у него раскалывалась. И ему неудобно из-за запаха мочи. Они ведь тоже его заметили. Не могли не заметить. — Лёве пуля попала в живот… — произносит тот человек, что до этого молчал, это и есть атаман Дима Когтев. «Значит, в лодке матросик что-то напутал про Лёву. Интересно, а сколько лет этому атаману? Если судить по голосу, нет и тридцати. Может быть, даже двадцать пять!». — … перебила позвоночник. Мы отвезли его к врачам, в Губаху. Врачи сказали, что восстановят его, он будет ходить, но это будет через много дней… Уже к самой жаре. Он в ванной лежит. — Врачи… Врачи много возьмут за это, — не спеша произносит Андрей Николаевич. — Очень много, — добавляет атаман. Они помолчали, и он продолжил: — Тебя искали серьёзные люди. — Когда? — сразу спросил бывший уполномоченный. Это его интересовало в первую очередь. И атаман Дима успокоил его: — Шесть дней назад они тут были. «Шесть дней… И казаки, естественно, ничего им обо мне сказать не могли». Это успокоило его… Но теперь ему нужно было знать подробности. — Что обо мне говорили? — Говорили… что ты опасный человек, — отвечал атаман. — Но это мы и так знали. — А что говорили о себе? — Что из Трибунала, — отвечает Дима. — Сказали, что ищут тебя за убийства. — Обещали чего-нибудь? — уточняет Андрей Николаевич. — Технику, патроны, деньги, — это сообщает Миша-Пистолет. — А ещё сказали, что будут с нами дружить. — Дружить? — переспрашивает бывший уполномоченный. «Это что-то новенькое». — Да, сказали, что хороший атаман должен иметь друзей в Трибунале, с друзьями ему будет лучше, — отвечает Пистолет. — Ты не волнуйся, — тут снова заговорил атаман. — Ты друг Лёвы Василька. Друг Еремея. Ты забрал сыновей Самары. Ты друг нашего куреня, ты степной, а они — городские. Они никто. Впрочем, в том, что эти люди его не отдадут, он был уверен. Ведь он для них почти родственник. Спасибо Самаре. И Андрей Николаевич, вздохнув, так как его сейчас стало подташнивать, сообщает им: — Ниже по течению… километров сорок-сорок пять… на том берегу есть русло высохшей реки. — Знаем, — коротко констатирует Миша. — Там, метрах в ста от берега, я оставил грузовик, — продолжает бывший уполномоченный. — Хороший грузовик. Почти новый. Заберите его себе. — На той стороне реки… — произносит атаман, как бы размышляя. — На той стороне реки много даргов, — напоминает Миша-Пистолет. — Нет… — уверяет его Горохов. — Там всё в норах шершней… Я ехал… почти спокойно. Видел следы людоедов… всего пару раз… — Грузовик пустой? — уточняет атаман. — Полный… — рассказывает Андрей Николаевич. — Снаряжение, оружие, патроны, топливо, провиант, аккумуляторы… Там всё самое лучшее, я себе подбирал… Забирайте машину. — Машину нам отдаёшь? — уточняет атаман Дима. — Машину… и всё, что в ней… вам отдаю. — Завтра съезжу туда, — кажется, Миша-Пистолет заинтригован его предложением. — Погляжу, что там. — А что себе взамен хочешь? — спрашивает атаман. — Как отлежусь… — он несколько секунд думает, — отвезёте меня туда, куда скажу. — Договорились, — заканчивает разговор атаман. Горохов не сомневается, что они уже завтра будут на той стороне реки. Казаки уходят, и снова в палатке появляются женщины. Они перекладывают Горохова на другое место и меняют войлок на полу, женщины говорят меж собой тихо, делают всё быстро. А потом та, что кормила его, и говорит: — Сейчас заложим тебе мазь в глаза, потом тебе нужно ещё поесть, а после выпьешь отвар, — он и не собирался ей возражать, но она убеждает его: — Так Кристина сказала. «Кристина так сказала… Как бы ещё всё это съесть, выпить, а потом удержать в себе с такой тошнотой». Ему остаётся только крепиться. ---------- Глава 11 Глава 11 Этот отвар из жёлтой травы… Она что-то в него добавляет. Андрей Николаевич не помнит, чтобы в детстве такой отвар, что варила ему мать, так отключал его. И отключал надолго. Когда бывший оперуполномоченный очнулся, он почувствовал запах дыма. И запах еды. В степи, если нужно что-то варить или жарить, это делают с утра. Бывший оперуполномоченный откашливается, и прежде чем он заканчивает кашлять, в руку ему вкладывают тряпку, чтобы он мог сплюнуть кровь со слюной. — Река, это ты? — спрашивает он потом. — Да, это я… — Спасибо тебе. Но она не отвечает. За такую помощь благодарить у них не принято, как, например, за воду или бензин в степи. Вот она и не ответила ему. Дескать: за что спасибо-то? И женщина продолжает: — Болит что у тебя? Баба Кристина наказала спросить, что болит. Он прислушивается к себе… Кажется, боли утихают… Кроме боли в глазах. Его сейчас даже не тошнит. Почти… — Мне нужно… — он не стал договаривать, она и так всё поняла: — Сейчас принесу. А принеся ему посудину для нужды, сказала: — Сначала тебя помою, потом будем есть, варево уже сварилось. Или ты ещё что-нибудь хочешь. Паштет? Или, может, тебе яиц термита с лепёшкой сделать? — Потом помоешь… пока… давай варево, — оно ему понравилось. И Андрей Николаевич был рад, что у него появились предпочтения, а значит, хоть какой-то аппетит. Когда она принесла посуду с едой, он сразу почувствовал это… И сказал, протягивая руку: — Дай мне чашку… Я сам поем. Река подаёт ему посуду: — Вот… Вот. Бери! Но он не удерживает полную чашку и едва не расплескивает содержимое. У него, как у инвалида или старика, рука ходит ходуном… Женщина молча забирает у него похлёбку и дальше кормит его как в прошлый раз, умело, аккуратно. Все её движения спокойны, она как будто знает, когда поднести чашку, а когда убрать её и вытереть лицо, а он чувствует, как у него в мышцах потихоньку утихает боль, она уже не такая резкая, как была день или два назад. Даже голова почти не болела… если, конечно, лежать и не шевелиться. В общем, исключив кашель с кровью и боль в глазах, можно было сказать, что ему становилось лучше. Когда с приёмом пищи было закончено, Река принесла таз с тряпкой и стала его тщательно вымывать — и вдруг остановилась… А потом спросила: — Ты забрал сыновей Самары, где они теперь? — Они с моей женой, — чуть подумав, ответил бывший оперуполномоченный. — Жена твоя… одна осталась в городе? — не то чтобы она говорила это с упрёком, но что-то вроде сомнения или беспокойства в её тоне, конечно, было. Но волновалась она не за его жену. — Одна, она беременна. Парни ей помогут, пока меня не будет, — объясняет ей Горохов. — Одной без куреня и без мужа плохо… — для степняков это было равносильно смерти. — Есть у неё кто ещё? Братья, сёстры? — Нет, — коротко отвечает Андрей Николаевич. — Э-э-э… — с сожалением тянет Река. — А если ты… — она снова принялась его мыть, — если ты не вернёшься к ним? Кто её возьмёт с тремя детьми? В городе вдовы с детьми, говорят, никому не нужны. — Она красивая. Найдёт кого-нибудь… — отвечает ей Андрей Николаевич. — А ещё я ей оставил много денег. Ей не нужно будет работать до старости. А парни — они толковые… Вырастут — не пропадут. Больше ни о чём она его не спрашивала, доделала своё дело и после дала целую чашку противного отвара жёлтой травы. Горохов выпил его не без усилия. А потом быстро уснул. * * * — Инженер⁈ Спишь-не спишь? — это был шепелявый. Он заглянул в палатку, но не вошёл, присел у входа. Сидит курит. Запах дыма дешёвого табака сразу напомнил Андрею Николаевичу, что он не курил уже очень давно. — Не сплю, — отвечает бывший оперуполномоченный, а сам прислушивается к своим ощущениям. И ему кажется, если не делать резких движений, то и сильной боли уже нет. Даже глаза уже ломит не так, как день назад. — Бабка Кристина сказала, что ты уже получше. «Получше?». Он открывает глаза и едва различает контуры человека, с которым разговаривает. По сути, глаз у него больше нет. И руки… А так — да, кажется, ему стало полегче. Но скулить перед казаком он не собирается. — Мне уже лучше. А как тебя звать? Я помню твой голос, а имени не помню, — говорит Горохов и проводит рукой по заросшему щетиной лицу. Мышцы в руке сразу отдают болью. Ещё и дельта над ключицей побаливает. — Так, конечно, ты меня помнить должен, Еремей я, — отвечает ему казак, выпуская дым. — Еремей, — повторяет Горохов. И теперь понимает, почему его собеседник шепелявит. Он давно не молод. Скорее всего, у старика губы зарастают желваками проказы. — Ага… Хорошо тогда, — продолжает шепелявый. — Я пришёл сказать, что Пистолет с молодыми ездил смотреть твой грузовик. Привёз кучу всего хорошего. Да… Много привезли вещей. И сказали, что грузовик тоже хороший. — Он и грузовик перевёз? — Э-э… На чём? — отвечает гость. — Нет, они взяли то, что на наших лодках можно было перевезти. А вот атаман, так он поехал в Полазну говорить с капитанами… Найдёт большую лодку, сразу заберём грузовик. Пистолет говорит, там место удобное. Горохов поднимается, с него падает тонкое полотно… боль в мышцах, особенно в грудных и в голенях, вполне себе ощутимая. — О-о! — тянет Еремей вдруг. — Вон как тебя прижало… — Чего? — не понимает Андрей Николаевич. — У тебя плечи чёрные, — продолжает казак. — Это от рюкзака небось. «Чёрные». Андрей Николаевич трогает рукой свои мышцы вокруг ключиц. Под препаратами он ничего не ощущал, зато теперь прикосновения болезненны. — Сколько же ты шёл? — интересуется казак. — Ты же шёл от реки? — Да, от реки, — Горохов не хочет говорить, где именно он высадился с лодки на берег. Конечно, его следы давно замело, но всё равно… — Значится, до первых наших снастей, где мы тебя сыскали… — тут Андрей Николаевич слышит, как чиркает зажигалка, Еремей закуривает новую сигаретку и подсчитывает: — Километров сорок ты прошагал. Ага, сорок это по прямкам… А по барханам ещё набавим верст десять… Пятьдесят вёрст. Никак не меньше. И сколько же ты шёл, где спал? — Нигде не спал, — отвечает бывший уполномоченный, продолжая ощупывать свои мышцы. — Так и шёл, не останавливаясь? — уточняет Еремей. — Думал, что если лягу и засну — уже не встану, — говорит Андрей Николаевич. — Силён… Силён ты, инженер, — продолжает курить Еремей. — Я это ещё в тот, в первый раз про тебя понял. — Повезло просто, — размышляет Горохов. — М-м, — понимает казак, — ну да, ну да… Там тебе Река хорошей еды приготовила… Ты, это, кушай, кушай, поправляйся… Атаман вернётся, мы с тобой обо всём поговорим ещё. — Хорошо. — Слушай… — Еремей, кажется, докурил. — Ну? — Горохов почему-то подумал, что знает, о чём сейчас спросит его старый казак. Подумал — и не ошибся. — Пистолет сказал, что там, возле грузовика, чьи-то кости… Свежие ещё, мотылёк их не до конца обглодал. Может, ты знаешь, чьи это? — Может, и знаю, — отвечает Андрей Николаевич, и сколько казак ни сидит рядом, ожидая продолжения, так больше ничего и не произносит. — Угу, — наконец заканчивает Еремей, но прежде чем уйти, вдруг вспоминает: — Да, ты это, если что… Река, она не замужем… — тут он, видно, взглянул на глаза Андрея Николаевича и, поняв что-то, стал описывать казачку: — Она женщина красивая. Да… Ладная вся… Не старая ещё, лицо без проказы… почти… Так что… если что… она не против будет. — Мне пока…- Горохов делает паузу, — пока не до этого. «Видно, старый дурень не знает, что у меня, ко всему прочему, ещё и грибок. Иначе такую хорошую Реку мне бы не подсовывал, пожалел бы бабу». — А, ну да, ну да… Понимаю… Но это я тебе так, на всякий случай. Вдруг там что… Она ведь тут, с тобой, спит… А рядом спать всегда приятнее… — Я понял. Буду иметь в виду, — отвечает бывший оперуполномоченный. Пришла Река и говорила с какой-то ещё женщиной у входа в палатку, и тогда Еремей ушёл. А женщина вошла вскоре и сказала: — Сейчас помою тебя опять и будем есть. А потом придёт Кристина, говорить с тобой хочет. Она протягивает ему, как и в прошлый раз, посудину, заменявшую медицинскую «утку», но Андрей Николаевич говорит ей: — Не нужно… Я хочу встать… Выйти хочу. — Встать? — женщина сомневается. — Да, — настаивает он. — Помоги мне. Она соглашается. Да, мышцы почти не болели, если не шевелиться; теперь же заболели и спина, и поясница, и ноги: колени и мышцы вдоль голеней. Но он всё равно встал. Река помогала ему, а когда он уже поднялся, повязала ему лёгкое покрывало вокруг талии. И Андрей Николаевич сделал первые шаги, которые, естественно, только усилили боль в ногах. Он покачнулся, и если бы не женщина, возможно, упал бы. Но Река удержала его и повела к выходу. Он не просто хотел справить нужду на улице. Бывший уполномоченный собирался выяснить границы своей дееспособности. Честно говоря, в глубине души Горохов надеялся, что это только в полутёмной палатке он так плохо видит, а на свету его зрение улучшится. Это было глупо. Конечно, нелепые надежды не оправдывались. Может, солнце и прибавило ему немного зрения, но незначительно. Бывший уполномоченный несколько секунд стоял, поддерживаемый под руку Рекой, стараясь фокусировать взгляд, переводя его со света на тёмные объекты. И, к своему разочарованию, понял, что почти ничего не может разобрать, кроме контуров и теней. Да и то только тех, что были рядом. «Если кто встанет метрах в десяти от меня, между мной и солнцем… Ну, тогда… возможно… я попаду в него…». У него от солнца начинают гореть плечи. А потом и спина… И это странно: судя по всему, солнце ещё не высоко. А он не из тех людей, кто быстро сгорал под солнечными лучами. Но сейчас его не это беспокоит, его волнуют глаза. Вокруг них стали собираться люди, и не только дети; он слышал, как переговаривались женщины невдалеке. Андрей Николаевич бросал взгляд своих почти не видящих глаз в сторону этих женщин, прикидывал расстояние и думал, попадёт ли в подобные цели из револьвера… Если цель стояла на фоне чего-то тёмного… он не мог разобрать её контуры. «Всё… Глазам конец». — Ну что, пойдём мыться? — спросила у него Река через некоторое время. — Да, — невесело отвечал ей бывший оперуполномоченный. — Пошли. Боль в мышцах, проблемы с бывшими коллегами, потеря всего его прошлого мира и даже грибок так не опустошали его, как ощущение пришедшей слепоты. Слепоты, а значит, полной недееспособности. В его детстве, в молодости такие, как он, то есть люди, становившиеся обузой для своей общины, уходили в степь без воды. Сами. Немощных стариков и неполноценных детей тихонько убивали «хозяйки смерти», старухи, что сами ещё могли приносить людям хоть какую-то пользу. Обычно они давали немощному «полезный» настой на корнях лимонника. И несчастный почти без мучений умирал. Но это было… тридцать, двадцать лет назад, с тех пор многое изменилось. И бывший оперуполномоченный готов был ещё немного побороться: «С настоем лимонника я пока повременю!». ---------- Глава 12 Глава 12 Пришла баба Кристина, она ещё ничего не сказала, только села рядом, а он сразу узнал её по запаху табака. Старуха стала трогать его… Её шершавые пальцы прикасались к больным местам, к плечам, к лицу… Она, кажется, не осматривала его, а ощупывала… И даже надавливала. Эти её прикосновения причиняли ему боль, но Андрей Николаевич не издавал ни звука. И тогда Кристина спросила: — Узнал меня по рукам? — По запаху… — отвечает ей Андрей Николаевич, — ещё до того, как ты прикоснулась. Табак твой… хорошо пахнет. — Да, а ещё он забивает запах стариков. Я, когда была молодой, я не любила, как пахнет старость, даже в палатки к тем, кто пережил пятьдесят вёсен, не заходила, — она продолжает к нему прикасаться, словно поглаживает. — Думала, что там воняет смертью… Горохов вспомнил, что люди степи после пятидесяти, как правило, все уже поражены проказой, а у проказы свой, кисло-сладкий, запах, похожий на запах разложения. Но сейчас его больше интересует он сам, а не какие-то больные старики. В общем-то, ему было и так всё ясно, но нужно было мнение человека, который хоть что-то понимает в болезнях, и он задаёт главный вопрос: — Что с моими глазами? — М-м… — Кристина отвечает не сразу. Она ещё и вздыхает по-старчески. И уже от этой её неторопливости его представление о своём зрении лишь укрепляется. И Кристина наконец произносит: — Сгорели твои глаза… Кожа, она облезла и вырастает снова, а вот глаза… они… они у тебя белые… «Белые… Она имеет в виду радужку, разумеется». Андрей Николаевич не думал, что всё так плохо, ведь свет он пока ещё отличал от темноты… — Ну ладно… Ты скажи, как ты себя чувствуешь? Не болит ли нутро? Может, что беспокоит? «Нутро…». Его в самом деле донимала сейчас не столько боль, сколько… — Тошнота не отпускает. — Тошнота, — повторяет старуха, — М-м-м… У меня есть одно снадобье, я даю его беременным, когда она совсем их изводит, снадобье иной раз им помогает. Реке скажу, будет тебе давать помаленьку. — Было бы неплохо, — и тут он вспоминает: — А что там у меня с кожей? — Так ты, что, не чувствуешь? Она же у тебя с лица слезла… — отвечает ему старуха. — Уже новая растёт… Красная… Андрей Николаевич удивляется и проводит рукой по лицу, начинает ощупывать лоб, щёки, но щёки заросли щетиной, а вот лоб… Он действительно весь в отмирающей коже, в мёртвом эпидермисе, под которым сразу нащупывается свежая, гладкая дерма. Даже на ушах он чувствует шелуху, которая легко отслаивается от тканей. Но всё дело в том, что всё это проходило для него… почти безболезненно. «Это же последствия ожогов! Ну а чего ещё? Но раз так, почему я не чувствовал боли? Неужели… из-за обезболивающих?». Нет, он не знал ответа на эти вопросы. — А ты, что, не чуял, что с тебя кожа слазит? — спрашивает тут его бабка Кристина. — Нет, — коротко отвечает он. — И что, везде так? По всему телу? — Везде, по всему телу, — продолжает знахарка. И Горохов снова чувствует её прикосновения, она проводит по его руке, по левому боку, по животу, — а я тебя трогаю, трогаю, ты должен боль чуять, а ты не чуешь, я уже думала, что ты такой крепкий, что вида не подаёшь… Я уже у Реки спрашивала: моет она тебя? А она говорит: мою. Я спрашиваю: шкура с него слазит? Она говорит: слазит. Я спрашиваю: а он терпит? И она говорит, что звука не издал. Вот я пришла поглядеть… Андрей Николаевич ничего на это не отвечает, но старуха продолжает: — Скажи мне, что с тобой было, где с тобой это приключилось. То не бабье любопытство, ты поверь мне, старой, просто думаю, как тебе помочь… А как я могу помочь, если не знаю, что с тобой? — Я сам не знаю, — после долгой паузы отвечает он ей. — Ну, не знаешь, так не знаешь… — Горохову кажется, что она немного разочарована, а старуха щёлкает зажигалкой, и в палатке становится так тихо, что он слышит, как потрескивает табак в раскуриваемой трубке. — У тебя есть деньги? — наконец произносит она. — Сколько тебе надо? — интересуется бывший оперуполномоченный. — Мне? — старуха подумала немного. — Если хочешь дать мне, то дай… десять рублей, я куплю лекарств для нашего коша, но я спросила про другие деньги, про деньги для тебя. Сейчас можно найти врачей, которые отрастят тебе новую руку и сделают новые глаза. Андрей Николаевич только и сказал ей: — Может, найду… — Найдёшь, — уверенно произносит она, — раз ты отдаёшь нам целый грузовик со всякими дорогими вещами, значит, у тебя есть ещё больше. Ты ведь мог его нам не отдавать, Пистолет говорит, что ты грузовик хорошо спрятал, его никто бы не нашёл до самых дождей. Но ты отдал… — К чему ты клонишь? — не понимал Андрей Николаевич. — К тому, — она делает несколько затяжек, и он чувствует, что их обоих окутывает облако табачного дыма, — чтобы ты не грустил, ты хороший человек, честный, хотя и опасный, мы тебя не бросим. Он знал об этом, он на это надеялся ещё там, у блока пришлых, когда только приходил в себя после того, как Оглы помог ему сесть в грузовик. — А глаза ты себе сделаешь новые, — продолжает Кристина и потом заканчивает: — Я позову Реку и сниму повязку с твоей культи, а то Река говорит, что она у тебя уже воняет, боюсь, как бы не загнила, как бы жар не начался… — его лба снова касается грубая рука старухи, — а жар нам сейчас совсем не нужен. Насчёт повязки решение старухи было правильным: биогель, конечно, схватил и запечатал сосуды и всю рану в общем, но контролировать восстановление тканей он не мог. Новая кожа нарастала неравномерно, мышцы, связки и кость всё ещё торчали из руки. После того как Река покормила его, пришёл один молодой парень и ещё одна женщина. Ему сделали укол в плечо над обрубком, а когда всё плечо перестало что-то чувствовать, начали спиливать лишнюю кость, потом натянули кожу на культю, зашили её. При этом он не спал и не терял сознания, он слышал их разговоры и чувствовал прикосновения, но боли бывший оперуполномоченный не испытывал. После операции ему сделали ещё один укол и снова принесли целую чашку отвара жёлтой травы. * * * Река его омыла, сделала укол — старуха прописала ему антибиотики — и прежде чем выйти из палатки за едой, сказала: — Атаман спрашивал меня, когда можно с тобой поговорить, я сказала, что после еды… Будешь говорить с ним? — Да, — честно говоря, Андрей Николаевич уже и сам подумывал об этом. Разлёживаться тут дальше он не хотел, а после обработки культи он стал вставать и даже выходить по нужде, выход из палатки он мог ещё различать. В принципе, чувствовал он себя уже получше, даже глаза у него почти не болели, видно, болеть там уже было нечему, ну а головная боль и не проходившие приступы тошноты — так к этому он уже стал привыкать. — Позови его, только дай мне одеться… Хотя бы штаны. — Они тут, — женщина вернулась и положила перед ним стопку его одежды, — вот… Помочь тебе? — Нет, — он нащупал своё галифе и не без усилий надел его. Этого хватило; рубаху надевать не стал — последнее время грудь, живот и спина у него чесались, и он боялся, что ткань будет вызывать лишнее раздражение. Атаман Когтев пришёл не один, с ним были Миша-Пистолет и шепелявый Еремей. — Ну, как ты? — сразу поинтересовался атаман. — Спасибо вашим женщинам, — отвечал Горохов. — Уже могу ходить. — Да, у нас хорошие женщины, — соглашаются казаки. А Пистолет продолжает: — Такой, как наша Кристина, ни в одном другом коше нет. Она настоящий врач, как в городе. — Да, да, — соглашаются с ним другие казаки. — Нет такой ни у кого. А потом атаман сообщает ему: — Мы переправили грузовик на этот берег. Жулики-лодочники с нас содрали немалую деньгу… — Такие барыги, уроды… — добавляет Миша-Пистолет. — Работы у них было на три часа… А взяли с нас двадцатку… — Э-э… машина того стоила… — шепелявит Еремей. — Машина стоила, стоила… — соглашаются с ним товарищи, — хорошая машина, нашему грузовику уже пятнадцать лет, весь варенный-переваренный, а этот почти новый… И весь этот разговор был обычной, беззаботной болтовнёй благодарности, которая потихонечку перерастает в выпивку… так как женщины уже позвякивали посудой, расставляя еду перед мужчинами… И тут вся благостность этого общения для Андрея Николаевича заканчивается, едва он слышит от атамана Димы: — Лева Ходи-Нога желает тебе удачи. — Что? — у Горохова холодеет спина, и это не из-за кондиционера. — Ты же говорил, он в ванной лежит. — Всё, его достали оттуда, — радостно сообщает Пистолет. — Так он же… вы говорили, в Губахе? — вспоминает бывший оперуполномоченный. — Из вас кто-то в Губахе был? И тут атаман сообщает ему: — Да нет… Это я когда в Полазне был, когда лодку для грузовика искал, я звонил в Губаху, узнать о его здоровье, ну вот… А он уже, оказывается, может говорить, ну я и сказал ему, что ты у нас… — А как ты меня ему назвал? — этот вопрос Горохов уже задаёт едва ли не с замиранием сердца. — Ну, как… — чуть замявшись, начал Дима-атаман. Видно, тон бывшего оперуполномоченного был таков, что насторожил его собеседников. — Я сказал ему… ну, это… что его дружок инженер, тот, что воду искал, у нас сейчас гостит. — По телефону? — мрачно уточняет Горохов. — Угу, — соглашается атаман, уже понимая, что сделал что-то не так. «Молодой… Поэтому и тупой. Сам же мне сказал, что к нему приезжали, меня искали, и тут же сам болтает об этом по телефону… По платному, общественному, при персонале, который, скорее всего, насчёт меня проинструктирован». — Когда был этот разговор? — только и оставалось ему узнать. — Вчера, — вспоминает Дима Когтев. Теперь картина прояснилась полностью, дальше здесь оставаться было нельзя, ему нужно было уходить, уходить немедленно. И тогда он интересуется: — Грузовик… Вы его не повредили при перевозке? — Да нет, всё с ним в порядке, — отвечает ему Миша-Пистолет. — Я на нём сюда приехал. — Хорошо, мне нужно ехать. — Когда? — на всякий случай спросил Еремей. И сам догадался: — Сейчас, что ли? — Сейчас, — произносит Горохов со всей серьёзностью. — Мне нужно два опытных человека за руль, чтобы могли подменять друг друга. Чтобы не стоять, не отдыхать… — И куда ты поедешь? — немного расстроенно спрашивает у него молодой атаман — видно, он уже сам всё понял. Андрей Николаевич думает несколько секунд, не больше, а потом и отвечает: — Если спросят, скажите, что топлива в машине, когда я уезжал, было до Губахи, и поехал я на север. Куда именно — не сказал. — Ладно, — соглашается атаман. — А ты думаешь, что спросят? — Думаю. И тогда Еремей говорит: — Ну ладно… Значит, уезжаешь, давай тогда хоть выпьем… Но Андрею Николаевичу вообще расхотелось пить, тем более с этим дураком Когтевым… «Тоже мне, нашли себе атамана!». И он произносит: — Нет, некогда, надо уходить. Найдите мне двух человек. Он отодвигается от казаков и начинает шарить рукой по войлоку у стены палатки… — Одежду тебе? — догадывается Еремей. Кажется, он тут самый умный из всех. — Да, — отвечает бывший оперуполномоченный. Миша-Пистолет встаёт и помогает ему, среди одежды Горохов находит и своё оружие. — Ладно, — соглашается атаман после вздоха, — я сейчас поговорю с казаками. Что сказать людям — когда они домой вернутся? Эта информация из той же серии, что и «куда поедешь?». Но сказать людям, на сколько они покидают свой дом, необходимо. — Через недельку, — прикидывает Андрей Николаевич. — И ещё… — он уже надел рубаху и начал продевать в брюки ремень, но одной рукой это было сделать сложно, и ему на помощь пришла женщина, скорее всего Река, а он добавляет: — Скажи тем, кто поедет, я им заплачу, хорошо заплачу. — Ладно, скажу, — обещает молодой атаман. И казаки один за другим покидают палатку, а Горохов говорит: — Река, дай мне сигареты. Она находит ему сигарету, подаёт и подносит огонь, Андрей Николаевич раскуривает её… После многодневного воздержания первые затяжки — это настоящее удовольствие, вот только прерывается оно кашлем… Сигарету приходится вернуть Реке и попросить у неё тряпку, чтобы отхаркаться… ---------- Глава 13 Глава 13 Один из казаков был человек уже опытный, степенный, немногословный, звали его Вячеслав Кутьков. А второй, напротив, молодой и расторопный Анатолий, которого другие называли Толик Ватуй. Фамилия у него такая или прозвище, Горохов не выяснял. Вот они и взялись его доставить… ну, туда, куда ему нужно. Теперь они сидели возле него в палатке, пили чай и обсуждали поездку. Кутьков сразу понравился Андрею Николаевичу: пришёл и речь завёл не о награде и не о пункте назначения, он стал говорить о грузовике. Спрашивал об исправности коробки, о расходе топлива и масла. Говорил, что фильтры и на двигателе, и в кондиционере хорошие, новые — значит, уже проверил их, — что аккумулятор держит плотность. В общем, всё по делу, а вот Ватуй… тот интересовался другим, одним из первых вопросов, что он задал, был: — А через города поедем? То ли не был он в городах ещё, то ли любил там бывать, Бог его знает, и Горохов тогда ответил ему: — На обратном пути поедете как захотите. В общем, поговорили, обсудили дорогу и решили, что им нужно взять с собой. Потом Толик сказал, что идёт заправлять машину и собирать вещи, а бывший оперуполномоченный просил его не тянуть с этим. Сам же начал одеваться, Река ему помогала. Она собрала отдельный мешок с таблетками и снадобьями, что приготовила ему бабка Кристина. Объяснила, где что, дала ему попробовать на ощупь. — Таблетки от грибка — ты сам баночку помнишь, а вот твои таблетки… они в этой коробочке, одна синяя, одна красная… я не знаю, что от чего, — это были обезболивающее и стимулятор, только как он теперь мог их распознать? И Горохов лишь произнёс в ответ: — Угу. Дальше она помогает ему одеться и обуться, а сама при этом рассказывает о снадобьях Кристины: как они упакованы и как их принимать. И уже тогда в палатку заглянул Миша-Пистолет: — Инженер, машина готова, казаки тоже. Горохов проверяет своё оружие — оно при нём и заряжено, — карманы, флягу, кошелёк. И главное — монету с пауком и девизом, которую он забрал у Аяза. Эта монета ему очень нужна. Она — часть его будущего плана. Андрей Николаевич находит её в кармане, достаёт и спрашивает у Реки: — Тут нарисован паук? Она приглядывается и соглашается: — Паук. Он прячет монету и вдруг расстёгивает ремень на брюках и говорит удивлённой женщине: — Разрежь тут, — и указывает ей на конец своего дешёвого пластикового ремня. И так как женщина не торопится или не понимает его, он торопит её: — Ну давай, разрезай. Река наконец взяла нож, но не сразу смогла разрезать жёсткий кончик ремня, а когда разрезала, то замерла… — Видишь? Вытаскивай её, — настаивает тогда бывший оперуполномоченный. — Достала? — Да, — отвечает женщина. Она держала в пальцах золотую пятидесятирублёвую монету. — Это тебе на серёжки, — произнёс Андрей Николаевич, застёгивая ремень. — О, — говорит Пистолет не без удивления. — Это щедро, — он смеётся. — Такие подарки казаки дарят женщинам, которые им очень сильно понравились. — Спасибо, подарок редкий… — соглашается с ним Река. — Мне даже мужья таких не дарили. Доброго тебе пути, инженер, — и по её голосу он слышит, что она ему по-настоящему благодарна. — Где мой рюкзак? — спрашивает Горохов. — У меня, — откликается Миша. — Пошли. — Мне нужно заглянуть к Кристине, — говорит ему Горохов, когда они выходят из палатки. Он понимает, что вышел на солнце; тут, на свету, он в состоянии ещё что-то различать. Но ему кажется, что различить он может уже меньше, чем, например, вчера. Впрочем, за последнее время — ну, когда он был в сознании — Андрей Николаевич готовил себя к тому, что вскоре он… он ничего видеть не будет вообще. Да… ничего. — Пошли, — Миша берёт его под руку. Горохов слышит, что Река идёт за ними. А ещё он буквально чувствует, как на него глазеют десятки людей. Ну, по-другому и быть не может, он тут был событием недели. Это в основном женщины и дети, они тихо разговаривают о нём. И так Миша с Рекой ведут его до самого края куреня, где и жила старуха. А та вышла его встречать, она не стесняется и приподнимает его очки. — М-м… — женщина явно не очень довольна. — Что? — спрашивает Андрей Николаевич. — Глаза совсем плохи? — Глаза… С глазами всё сразу было ясно, — говорит баба Кристина. — Кожа, та, что была под шелухой… новая… Она тоже начинает шелушиться. — Понятно. И тут она дёргает его за волосы на виске, несильно… А потом и говорит: — У тебя выпадают волосы. — Третий день уже, — замечает Река, стоящая за его спиной, — уже три дня как начали выпадать. На груди их совсем мало осталось… — Понятно, — повторяет Горохов и вздыхает. — Где то, что я тебе дал? — Вот, — она вкладывает ему в руку пробирку, та ещё горяча, а старуха продолжает: — Держала её, как ты и велел, на крыше своей палатки, среди мяса, гоняла гекконов, боялась всё, что скинут её в пыль, а я потом не найду, думала, что потом ему скажу… Слава Господу, сохранила. — Спасибо, — Горохов прячет пробирку, — я должен тебе денег… — он лезет в карман. — Десять рублей, как договаривались… Но достать деньги не успевает: — Нет, ничего ты мне не должен, — отвечает старуха. — Тебе потребуются ещё деньги… На городских врачей. А они очень много берут, очень много… — Мы договаривались, — настаивает бывший оперуполномоченный. И тут в разговор вмешивается Миша-Пистолет: — Атаман запретил брать с тебя деньги, ты и так много дал нашему куреню, и воду ещё, мы до сих пор после тебя пьём хорошую воду из тех дыр, что ты насверлил… Так что денег с тебя наказано не брать, казаки тоже повезут тебя бесплатно. — Ну хорошо… — говорит тогда Андрей Николаевич. — Спасибо тебе, Кристина, ты помогла мне, поставила на ноги. У машин их ждали уже мужчины: низкие тона голосов, запах табака — казаки пришли проводить его. И атаман был среди них. Мужчины тоже благодарили его и за воду, и за оружие и снаряжение, которое они нашли в грузовике, а под конец атаман отвёл его в сторону и негромко сказал: — Ты, инженер, извини, что так получилось… Это я не подумавши… — Бывает, — ответил ему Горохов. — Все ошибаются, ты, главное, учись на своих ошибках, иначе… — Знаю, — соглашается с ним молодой атаман, — кто не учится, тот в степи не выживает. На этом всё и закончилось. Мотор грузовика уже работал. — Я поеду у окна, — произнёс он, когда его подвели к машине. — Ага, — согласился Толик Ватуй. И тут его кто-то взял за локоть: — Подожди, — это была Река. Она вложила ему в руку какой-то лёгкий свёрток. — Вот, я нарвала тебе тряпок. Если будешь кашлять — вытирайся потом. А вот это было кстати, он сам об этом не подумал. Одно дело откашливаться при Оглы, которого он в общем-то и так не собирался отпускать живым, и совсем другое дело — раскидывать слюну и мокроту с грибками, когда с тобой в кабине хорошие люди. — Спасибо тебе, Река. Ты хорошая женщина. Еремей говорил, что ещё и красивая; жаль, что не увидел тебя, — говорит ей бывший оперуполномоченный. — А ты меня видал, ещё тогда, когда первый раз тут был, но тогда я замужем ещё была… А за тобой тогда Самара бегала. Так что… ладно… прощай, инженер. * * * Машина шла уже минут пятнадцать, казачье стойбище осталось позади, Горохов шарит рукой по панели и находит дефлектор кондиционера и направляет его на себя. Снова пришла тошнота, ему нужно хоть чуть больше прохлады, и он просит: — Прибавьте чуть воздуха. Кто-то из его спутников выполняет просьбу. Но даже усиленная струя не прогоняет тошноту. «Река говорила, что Кристина дала мне порошок от тошноты, нужно будет сказать Анатолию, чтобы нашёл… Ладно… чуть позже попрошу». Ему не хотелось сразу начинать поездку с нытья и просьб. И вместо лекарства он говорит о другом: — Если поедем на север, там должна быть Гремячинская застава. — Да, — соглашается с ним Анатолий. — Так и будет. — Сколько до неё? — Часа три, — прикидывает молодой казак. — Это на квадроцикле, — не соглашается с ним Вячеслав. — А на грузовике все четыре. — А сколько сейчас времени? — интересуется тогда Горохов. — Так скоро два уже. И Андрей Николаевич вспоминает карту этой местности. У него в голове сразу складывается нужная картина, и он, чуть подумав, решает: — Два часа… — Вячеслав ведёт машину вполне уверенно и с хорошей скоростью, это Андрею Николаевичу понятно по звуку работы двигателя и по колебаниям кабины, то есть за два часа они пройдут не менее семидесяти километров, — два часа так и держи, а через два часа напомни мне. — Угу, — откликается Кутьков. — А что, мы на Гремячинскую не заскочим? — уточняет Толик Ватуй. — Посмотрим, — отвечает ему Андрей Николаевич. Но он врёт казаку. Горохов не собирается заезжать на заставу. Он вообще не собирается посещать места, где живут люди… Вплоть до самого пункта назначения. — А что, ты хочешь заехать в Гремячинское? — У него там зазноба живёт, — отвечает за Толика казак Вячеслав. — Вот он и мылится туда по делу и без дела. — Посмотрим, — снова врёт Горохов. — Как пойдёт. И всё-таки нужно что-то решить с тошнотой; дело в том, что он утром почти не поел, хотя Река ему еду-то приносила отличную. И не поел он именно из-за тошноты. А силы ему были сейчас очень нужны, очень. Андрей Николаевич прекрасно понимал, что его организм подвергся тяжелейшему испытанию: шелушащаяся кожа и выпадающие волосы, тошнота и белые глаза… всё это неспроста. Он буквально чувствовал, что всем его поражённым тканям нужны питательные вещества для строения новых клеток. Ему нужно было много есть, чтобы… хотя бы доехать до пункта назначения в своем уме. Тем более что перед ним ещё стояли очень и очень непростые задачи и сложные переговоры в том случае, если ему удастся добраться туда, где, как он надеялся, ему помогут. — Толик, — говорит бывший оперуполномоченный, — там Река мне собрала лекарства… — В рюкзаке они у тебя? — сразу откликается молодой казак. — Да, достань их, открой. Я скажу, какое снадобье мне нужно. ---------- Глава 14 Глава 14 Он нашёл нужное — ну, как ему казалось, — снадобье, а потом принялся за еду. Казаки люди запасливые, взяли её немало. В основном это, конечно, был паштет и солёные лепёшки из степного, плохо размолотого проса, которое в сезоны дождей заполняет степные просторы не хуже колючки. Кукурузную муку они считали роскошью, а про пшеничную и вовсе не все знали. Вот он и ел это незамысловатое блюдо, несмотря на то что тошнота так и не отпустила его. Ел одной рукой, понимая, что роняет крошки, но не обращал на это внимания. Запивал съеденное большим количеством воды. Казаки в это время почти не разговаривали. И бывшему уполномоченному казалось, что в машине даже повисает атмосфера непонятной ему неловкости. А как наелся, странное дело, тошнота почти унялась. И теперь он просто сидел и «смотрел» вперёд, едва различая свет солнца и тень кабины машины. Ждал… Вообще у него были неплохо развиты «внутренние часы». Горохов не только мог, лишь взглянув на солнце или на луну со звёздами, с точностью до десяти минут назвать время. Он мог и в помещении отслеживать время, хотя уже и не так точно. И когда ему показалось, что пора, Андрей Николаевич и говорит своим спутникам: — Два часа прошло, кажется? Те ответили не сразу, лишь секунд через пять Вячеслав произнёс: — Почти, ещё пятнадцать минут. — Не будем ждать эти минуты, — рассуждает бывший оперуполномоченный. — Бери на восток прямо сейчас. — До большой дороги час езды остался, — напоминает ему Ватуй, — как раз на восток и поедем по ней. — Нет, по дороге не поедем, — настаивает Андрей Николаевич, — лучше степью. Так мне спокойнее. Тут, конечно, камней много; если сильно мешать будут, берите на юго-восток, обратно к барханам. — Ладно, — только и говорит ему Кутьков. И Горохов чувствует, как машина меняет направление, как солнце, падавшее слева, уходит из кабины совсем. Теперь оно светит им в кузов. «Правильно. Так и поедем». Да, он знал, что его довезут до нужного места. Но вот в самом месте бывший оперуполномоченный уверен не был. Горохов всё ещё до конца не решил, что ему делать. Но точно знал, что если эти два казака попадут в руки его бывших сослуживцев из Трибунала, сослуживцы обязательно у них узнают, куда они отвозили «дезертира и предателя». «С ними придётся расстаться ещё до места назначения». Это ему было ясно. Существовал, конечно, ещё один вариант навсегда заставить их молчать. Но… К этим людям этот стопроцентный вариант он применить просто не смог бы. Оставалось… думать, время на раздумье у него ещё было. Было… Часов двенадцать. А потом наступит минута принятия решения. Он просил Ватуя описывать местность. И тот говорил ему, что камней стало больше, и что камни не песчаные, а чёрные, и что тянутся они на сотни метров, возвышаясь над барханами. — Зато барханы тут меньше наших, — продолжал Толик описывать местные пейзажи. Значит, ехали они правильно, черные скалы — это отроги Урала. Значит и сам Урал-Камень был близко. И должен быть слева от них, на севере. Андрей Николаевич, хотя и не успел проголодаться, решил ещё раз поесть, прежде чем на грузовик налетел заряд. На этот раз был он не очень сильный, не очень продолжительный. Кутьков не стал останавливать машину, а через пятнадцать минут ветер утих, и вот тогда они и остановились. Пока Толик выбивал фильтры и чистил машину от песка, Горохов и Вячеслав курили тут же. И бывший оперуполномоченный спрашивал: — Пыль осела? — Да, вроде, — отвечал казак. — Видно что? — у самого Горохова перед глазами стеной стояла полная, абсолютная чернота. — Чудок видать. Ты скажи, что смотреть нужно, — уточняет Вячеслав. — Мы вроде вниз катились… Скал стало меньше? — Ну так поменьше, — отвечает Кутьков. «Значит, идём пока правильно». — Ты скажи, инженер, куда ехать, — продолжает казак. — Так и поедем на восток, — говорит Горохов. — М-м, — понимающе мычит Вячеслав. И в этом его мычании Андрей Николаевич улавливает нотки… сомнения, что ли… И тогда он спрашивает у казака: — А что? В чём дело? Бывший оперуполномоченный выбрасывает окурок. — Если отсюда на северо-запад пойти, то через два часа и Верхотурье будет… — начинает казак. Верхотурье. Горохов знает об этой заставе, только, по его прикидкам, к ней отсюда нужно будет идти не на северо-запад, как говорит казак, а на север. Но это мелочи. А Кутьков продолжает: — Если отсюда пойти на восток, так как раз в степь уйдём, в дикую, а там дарги, ночь — их время… — и он заканчивает: — Не хотелось бы тут таскаться по темноте. — А ты эти места знаешь? — спрашивает Горохов. Сам он бывал тут всего пару раз. — Ну а то как же? Кочевал тут по детству, по молодости, как раз вдоль старых русел ходил, от русла Кумы до русла Тагила. Там было много хороших колодцев, места были сытные. Тогда там ещё поселения были… Так пришлось оттуда уйти на Каму, тут от даргов совсем житья не стало. Да, дальше на восток начиналось настоящее безлюдье, и казак был прав, тут должны были кочевать людоеды. Не могло их тут не быть. На левой стороне Камы им с Аязом удалось проскочить через кочевья даргов, так это было скорее везение, но на везение вечно полагаться нельзя… Он вздыхает и думает, но место для раздумий тут не очень хорошее, тем более что Толик уже всё закончил и подгоняет его: — Инженер, у меня всё! Ехать можно. И тогда они все забираются в машину, и уже в кабине Горохов принимает решение: — Вячеслав, ты знаешь, где Новая Ляля? — Ну, она известно где, на севере. Горохов считает, что на северо-востоке, но не спорит с человеком, который тут кочевал и, главное, у которого есть глаза. И поэтому он говорит: — Поехали туда. И мотор сразу заводится; казаки безусловно рады тому, что им не придётся ночью тащиться в самую глубь дикой степи и что поедут они в сторону людей. От того места, где они пересекли южные отроги Камня, до Новой Ляли было, по прикидкам бывшего оперуполномоченного, километров восемьдесят. По прямой. Значит, по земле все сто двадцать, то есть четыре-пять часов хода. Так оно и вышло, ему удалось поспать, поесть, принять целую кучу лекарств, прежде чем молодой казак сообщил ему: — Инженер, огни какие-то впереди. Никак она и есть, Ляля. — Далеко? — интересуется Горохов. — Далеко, еле их видно. Ровно на север от нас. В голосе Толика слышалось удовлетворение. То ли от того, что им удалось преодолеть большой участок опасной местности без всяких приключений, то ли он просто был рад населённому пункту. Вот только бывший оперуполномоченный собирался огорчить молодого казака: он знал, что на юг от поселения вынесен передовой блокпост местного ополчения, и там могли тормознуть их грузовик и заглянуть в кабину. Андрею Николаевичу это вообще было ни к чему. И поэтому он говорит: — Вячеслав, бери-ка на северо-запад, к большой дороге, в Лялю заходить не будем. — Угу, — откликается Кутьков и делает так, как было сказано; и грузовик продолжает путь по барханам, только поехал медленнее, видно, местность тут была каменистая. Но уже примерно через час Горохов оживился, он стал различать в бесконечной черноте белые движущиеся пятна. Дорога, а белые пятна — фары машин, шедших по ней. Он радуется, что ещё хоть что-то может рассмотреть. И ещё через некоторое время Кутьков у него поинтересовался: — Инженер, подъезжаем, вон трасса уже, куда поедем дальше, на восток или на запад? — Вы — домой, — чуть подумав, ответил Горохов и повернулся назад, нащупывая на задней панели кабины свой рюкзак. — А ты куда? — удивился Толик. Да и старый казак Кутьков тоже был озадачен: — А как же ты? Без глаз-то, да без руки… — Как-нибудь управлюсь, — отвечает им бывший оперуполномоченный, он уже притянул к себе рюкзак и сейчас проверял своё оружие и флягу. — Да и люди помогут. — Да зачем тебе люди-то? — не унимался Вячеслав, он уже, видно, подъехал к дороге вплотную и остановил грузовик. — Мы, что ли, не люди? Мы тебя отвезём, ты скажи, куда надо. Но Горохов уже принял решение: — Нет, вы высаживаете меня у дороги и едете к себе, — он говорит это так твёрдо, что казаки спорить с ним уже не решаются, а казак молодой говорит при этом: — Ходи-Нога из больницы вернется, головы нам поотрывает за то, что не довезли тебя. — Это точно, — невесело соглашается с ним Кутьков. Но сам при этом глушит мотор: приехали. — Ничего, скажите, что я настоял, атаман поймёт, — произносит Андрей Николаевич. — Ну всё, казаки, спасибо вам… Давайте домой, дальше я сам… — Вот сумасшедший! — только и остаётся удивляться казакам. Они ещё что-то говорят ему, но бывший оперуполномоченный их уже не слушает; он открывает дверь и покидает кабину. Это ему казалось, что он готов и всё продумал, но едва Андрей Николаевич вылез из машины, ещё даже не закрыл дверь, как запнулся о небольшой придорожный камень и едва не свалился под тяжестью рюкзака. — Куда ты без глаз-то⁈ — едва не с жалостью в голосе кричит ему старый казак. — Давай отвезём тебя куда надо! Но бывший оперуполномоченный, удержавшись на ногах, отвечает ему: — Всё, езжайте домой, спасибо вам, — и захлопывает дверь кабины. Но мотор грузовика не заводится. И тогда он бьёт кулаком по двери. — Езжайте, я сказал! Только после этого Кутьков запускает стартер. * * * До рассвета ещё, наверное, час, респиратор работает вполне напряжённо, над дорогой, как всегда, туча пыли. Машины идут одна за другой с интервалом в две-три минуты. Горохов стоит и ждёт, он надеется, что казаки отъедут подальше. А если нет? Если они проехали полсотни метров и остановились? Без глаз… он не может знать это наверняка. Рядом прошла на хорошей скорости большая машина. Он видел светлые пятна её фар, слышал мотор, и его обдало пыльным вихрем после неё. Горохов нащупал тот камень, о который споткнулся, когда вылезал из машины казаков. Так возле него и стоял. На всякий случай он снял с бедра кобуру револьвера. Оружие спрятал за пояс, кобуру убрал в рюкзак. Обрезы ружей тут у каждого второго, а дорогой револьвер — вещь очень приметная. Не многие такие носят. Потом он поменял свой роскошный респиратор на простой и дешёвый, за ним снял и очки. Теперь бывший оперуполномоченный был готов. И стал ждать. Простоял так минут десять, пропустил мимо себя четыре транспортных средства. Чего он ждал? Сам не знал, но вот когда услышал натужный рёв мотора, приближающийся к нему, и разглядел в своей темноте два белых пятна, решил, что пора. Он поднял руку. Андрей Николаевич почему-то был уверен, что машина остановится. Дорога оживлённая, места относительно безопасные, большой населённый пункт рядом, причин для опасений у водителей было немного. И машина заскрипела рессорами и, обдав его густым облаком горячей пыли, остановилась возле него. Окно в двери открылось, и уверенный голос поинтересовался: — Что случилось? — Ничего не случилось! До Новой Ляли не подбросите? — А ты… без руки, что ли? — голос был удивлённый; кажется, его разглядывали. — Ты откуда такой? — Из степи. На охоте был. — Ну садись, — соглашается человек, о чём-то перекинувшись словом со своим напарником. Андрей Николаевич подходит к машине, но вот ручку на двери находит не сразу, шарит рукой по горячему металлу, чем удивляет говорившего с ним: — Да ты, что, не видишь? Вот же ручка, — но Горохов всё ещё не может найти её, и тогда человек сам открывает ему дверь. — Давай залезай уже. Тут бывший оперуполномоченный как-то смог разобраться и, скинув рюкзак, взобрался на ступеньку машины, а потом и в кабину. Уселся на сидение, поставив свою ношу в ноги. Грузовик натужно заревел двигателем и тяжело тронулся дальше. Видно, машина была загружена под завязку. И тут же последовали вопросы, которые он ожидал услышать: — А ты сам откуда вышел-то? — С юга пришёл, с товарищем охотились, да варан на меня напал. Руку отгрыз, нам военные помогли, мы к дороге поехали, да заплутали немного, и его сколопендра сожгла. Помер он, я один целый день шёл, пока дорогу не услыхал. Вот вышел. Спасибо, что подобрали. Тут он видит белый свет: это кто-то светит ему в глаза: — Так ты, что, слепой что ли? — в этом вопросе слышится неподдельное удивление. Андрей Николаевич закрывается от света рукой и продолжает врать попутчикам: — Это от солнца, очки у меня разбились, вот и пожгло глаза, но кое-что ещё вижу. — Вот тебе повезло! — говорит тот, что за рулём. — Как ты только к дороге выйти полуслепой смог? — Ну, фары то в ночи я вижу, да и слышно моторы ещё издалека. — Так, может, нам тебя до дома довезти? — предлагает тот, что сидит рядом. — Тебе же в Лялю? Ты скажи, мы свернём, довезём, куда надо. — Не нужно сворачивать. Вы меня там рядом, на въезде, высадите, а я уж разберусь. — Так ты из Ляли? — Ну да, оттуда. — Ну как скажешь, — соглашаются мужички. — Может, воды или еды тебе дать? — Огонька лучше, — отвечает Андрей Николаевич и достаёт сигарету. Шофёры явно удивлены, но, кажется, верят ему. Ну а что, бывают случаи, что человек чудом, но из степи живым вышел. Всякий такие случаи знает. ---------- Глава 15 Глава 15 Дорога была хорошей, и даже перегруженная машина шла весьма бодро; и уже минут через пятнадцать тот человек, что был рядом с ним, сказал: — Ляля твоя. Мы тебя прямо за блокпостом высадим. Идёт? Там вон тридцать метров до ближайшего домишки. — Да, спасибо, как раз мне меньше идти, — отвечает Горохов. — Может, всё-таки тебя до дома довезти? — ещё раз спросили на прощание мужики, но он в очередной раз отказался. В общем, всё складывалось так, как ему было нужно, и, выбравшись из машины, он постоял немного на обочине, сняв головной убор и очки и прислушиваясь к удаляющемуся звуку перегруженного двигателя… Андрей Николаевич кое-что видел, например, свет, а ещё он ощущал кожей на виске и на лбу, как справа от него вставало уже горячее солнце. «Солнце на востоке — значит, идти нужно на юг, друг сказал, что до ближайшего дома тридцать метров. Ну что ж. Стоять столбом тут нельзя, лишнее внимание мне ни к чему, нужно идти». Так и пошёл он, не надевая ни шапки, ни очков, делая длинные медленные шаги, стараясь при этом ноги поднимать невысоко. Мимо него проехал квадроцикл, даже не притормозив: это хорошо, значит, ещё не совсем рассвело. Его попросту не рассмотрели. И он продолжил свой неспешный ход, ориентируясь на поднимающееся солнце и ровную поверхность дороги. Вскоре что-то закрыло солнце. Дом? Он немного вытянул руку и сделал пару шагов. Пластиковый штакетник: это был забор. Ну что ж, он шёл правильно. Это заняло у него всего пару минут. Теперь ему нужно было найти себе поводыря. Желательно мужчину или ребёнка, женщины стали бы болтать, и о его появлении к полудню уже будет знать весь посёлок. Впрочем… Он надеялся уже через час или, может, через два покинуть это место. А тут ко всему у него во рту появился осточертевший уже железистый привкус. Верный признак надвигающейся тошноты. «Да как же это всё задолбало уже!». В общем, ему нужно было торопиться. И, прикасаясь пальцами к забору, он, всё-таки не спеша, чтобы не упасть или не удариться, прошёлся вдоль штакетника и нащупал стену дома. Ему даже показалось, что он чувствует в рассветном, ещё почти без пыли, воздухе запах табачного дыма. Бывший оперуполномоченный находит в стене дверь. Горохов не знал, что будет дальше, не знал, кто ему эту дверь откроет, но выбора-то у него особо и не было. Он уже собрался постучать… но совсем рядом кто-то вдруг произнёс: — Э, товарищ, а тебе чего? Голос мужской, не очень молодой, и раздаётся совсем близко, видно, человек тут стоял всё время, стоял и наблюдал за ним. Андрей Николаевич оборачивается на этот голос… Он так и не надел ни шапки, ни очков и, чувствуя подкатывающий к горлу неприятный ком, говорит человеку: — Слушай, друг… Мне бы найти женщину одну, она тут живёт. — Тут много женщин живёт, — отвечает человек, и Горохов снова чувствует запах табачного дыма… А потом тянется пауза и за нею следуют слова удивления: — Да у тебя же глаза… А я стою и думаю: пьяный или полынью прибитый какой тут бродит… А ты же… слепой… — Да, сжёг глаза немножко, — соглашается Андрей Николаевич. — Очки в степи потерял, когда варан напал, но до людей дошёл, они меня сюда привезли. — Немножко сжёг! — повторяет за ним человек. — Ну, хрен его знает, как немножко. А какую тебе бабу-то надо? — Библиотекаря, она в библиотеке живёт, — отвечает бывший оперуполномоченный. — А, Верку, что ли? — догадывается человек. В его голосе слышится чуточку ехидное понимание. — Ты с нею, значит, знаком? — Да, познакомились как-то. Думаю у неё отлежаться недельку, пока в себя не приду, — рассказывает собеседнику Горохов. — Дороговато будет у неё недельку лежать, — всё с той же ехидцей сообщает ему человек. — Ну, мы с нею старые знакомые, может, договорюсь… — размышляет Андрей Николаевич, — ты мне, друг, только помоги до её библиотеки добраться. — Ладно, сейчас организуем, — обещает тот, — но я потом к ней загляну, водочки принесу, а ты мне расскажешь, как тебя варан поймал. — Договорились, — соглашается Горохов. Человек открывает дверь и скрывается в доме. Горохов целую минуту ждёт, торчать тут ему не очень охота. За это время мимо проехал мотоцикл, квадроцикл и большая машина, в общем, место оживлённое; он надевает шапку и очки, но вот дверь открывается и появляется паренёк, судя по голосу, лет двенадцати: — Дядя, это вас в библиотеку отвести? — Меня. А со скольки она у вас работает? — Дядь, с четырёх до шестнадцати. А что? — Угу, — понимает Горохов. — Значит, уже работает. Знаешь что? Ты только меня подведи со стороны склада, где дверь железная, — Андрей Николаевич не хотел заходить в помещение библиотеки. Ему не нужны были лишние глаза, что его увидят. — А Веронику вызовешь ко мне. Тогда получишь десять копеек. — Ладно, — ответил паренёк. Он был согласен на такую сделку. * * * — Андрей Николаевич? — Вероника оказалась молодцом. Не стала охать, причитать или удивляться. А он просто снял очки, чтобы женщина увидела его глаза, и сказал ей: — Мне нужно к пророку. И быстрее. Вероника, выдавая своё волнение только тоном, лишь произнесла: — Я поняла. Я всё устрою, — и, отойдя от него и уже обращаясь к посетителям библиотеки, сказала громко: — Товарищи, я должна закрыть библиотеку на часик или два, приходите позже. Когда Горохов остался в помещении один, казалось бы, ему можно было уже и расслабиться, но теперь-то он и начал волноваться. Горохов понимал, что пока он ехал в грузовике по трассе или с казаками по степи, его никто не мог вычислить, а теперь… Теперь Бог его знает. У Оперативного отела Трибунала везде были осведомители. Огромный штат следящих за всем людей, следящих и сообщающих. И тот мужик, которого он встретил первым… запросто уже мог дать телеграмму в Центр: так, мол, и так, человек, похожий на разыскиваемого, у нас в Новой Ляле, у местной библиотекарши. И даже если это простой человек, он уже рассказывает своим товарищам, своим коллегам, жене, что в посёлок приехал человек без руки, слепой к тому же, но попросил при этом отвести его в библиотеку. В общем, в том, что слухи по посёлку уже распространяются, бывший оперуполномоченный не сомневался. А посему, сев в угол, он достал из-за пояса свой револьвер и затих. — Андрей Николаевич, — это была Вероника. «Быстро вернулась». С нею пришло два человека, два мужчины. Их шаги заметно тяжелее женских. И он узнал голос одного из них. — Андрей Николаевич, — мужчины останавливаются рядом с ним. Говорящий понимает, что Горохов его не видит, и добавляет. — Я глава здешней общины, мы с вами уже встречались, я отец Сергей. Рад вас видеть живым. — А уж как я был бы рад себя видеть, — произносит бывший оперуполномоченный и лезет к себе во внутренний карман. Он достаёт оттуда пробирку с первожизнью и показывает её пришедшим; кажется, один из них хотел её у него забрать из руки, но Горохов прячет пробирку в карман и заканчивает. — Мне нужно к пророку. Срочно. — Нам нужно будет связаться с тьютором Всеблагого, на это уйдёт всего один или два дня; потом, если Всеблагой благословит, вас доставят к нему. «Один или два дня?». Нет, бывший оперуполномоченный не был на это согласен: — Вы, надеюсь, не забыли, что меня ищут? Ищут до сих пор, ищут, не покладая рук, — произносит он довольно холодно, его накрывал приступ тошноты, так что ему было не до политесов. — Меня могут найти не то что через пару дней, меня могут отыскать и через пару часов. Меня многие видели здесь у вас. А учитывая, что вещество я вам не отдам, то оно может вообще к вам не попасть, его заберут те, кто меня найдёт. Второй человек, мужчина, что до сих пор молчал, кажется, сделал какой-то жест, и Горохов подумал, что им ничего не стоит, вот сейчас взять… и выстрелить ему в голову, а после спокойно забрать у него пробирку с драгоценным реликтом. И поэтому он добавляет: — У меня важная информация для Церен и пророка, — и чтобы подтвердить свои слова, Андрей Николаевич достаёт монету, ту самую, что забрал у проводника Аяза, и протягивает её отцу Сергею: вот, посмотри. Тот берёт монету, и в помещении повисает странная тишина. Все молчат, разглядывая эту небольшую вещицу, и эта пауза лучше всего говорит Горохову об их удивлении или о недоумении. «Да, друзья мои, да. Удивлены? Вы, видно, не ожидали такого?». И глава местной общины наконец произносит: — У вас не должно быть… не может быть этого символа. Вам не могли его выдать. Откуда он у вас? «Он ошарашен! Это хорошо!». — Я забрал его у привратника, когда тот умер, — отвечает Горохов и протягивает руку: верни-ка мне монетку, друг! Но Сергей не торопится возвращать эту ценную вещицу. — А от чего умер обладатель этого знака? — Ну, возможно, от десятимиллиметровой винтовочной пули, которая попала ему в затылок, — предполагает Андрей Николаевич с некоторой едкостью. — И кто же в него стрелял? — В степи куча всяких типов, способных сделать неплохой выстрел, но в тот раз это были степные людоеды, — отвечает Горохов всё в том же тоне. — Их ещё называют даргами. Их послали за нами в погоню, когда мы с ним добыли вещество. Вы, кстати, знали его? — Нет, не знал, — отвечает глава общины. — Но я понимаю, что такой знак положен только приближённым ко Всеблагому. «Да, видно, то, что делал привратник Оглы, для этой шайки сектантов было очень важным. Как бы пророк с Церен меня за него не прикончили. Нужно с ними быть аккуратным». — Верните-ка мне монету, — настаивает Горохов и снова протягивает руку. И тут в первый раз заговорил тот пришедший, что молчал до сих пор: — Его дарги убили, а почему не убили вас? Бывший оперуполномоченный вспомнил и этот голос; кажется, это был голос одного из кареглазых… «Лёва, что ли, его звали…». — Ну, потому что я убил их, — отвечает Андрей Николаевич. — С такими-то глазами? — сомневается кареглазый. — Такими мои глаза стали позже. — А что с ними? — на этот раз спрашивает уже священник. Но монетку так и не возвращает ему. — Я пока не могу вам ничего сказать на этот счёт, — произносит Горохов, — но напоминаю, мне нужно к Церен или пророку. У меня для них информация, срочная и важная. А ещё я вам напоминаю, что меня ищут и мне нужно отсюда уйти как можно быстрее. Срочная и важная. Кажется, именно эти слова возымели на пришедших какое-то действие. — Минутку подождите, — просит его отец Сергей, и все слуги Светлой Обители отходят от Горохова на некоторое расстояние и о чем-то начинают переговариваться. Переговариваются они вовсе не минутку, а много больше, и лишь через пять минут они возвращаются к нему, и священник сам берёт его руку и вкладывает в ладонь монету; и заканчивает: — Вас отвезут ко Всеблагому. Грубая баба. Вот её-то он отлично помнил. В прошлый раз она нагоняла пафоса, пытаясь объяснить ему его ничтожность и величие пророка, который его приглашал к себе. Теперь она снова была тут и давала ценные указания, Андрей Николаевич слышал, как она бубнит: — Оружие у него нужно отобрать, может, он и не слепой никакой. Может, ещё видит. Перебьёт вас, когда подъедете. И узнает, где лаборатория. — Да никого он не перебьёт, — заверил её пастырь общины. Здесь, в сарае, никто так и не решается предложить ему сдать оружие, все понимают, что злая баба просто дуркует. А ему с оружием спокойнее… Он понимает, что практически слеп, но с оружием ему всё равно лучше, чем без него. Они пригнали тот самый грузовичок с пластиковым верхом, что был ему уже знаком. Диваны, кондиционер. Это было кстати. Горохов собирался поспать. Глаза немного болели, ну, хоть тошнота поутихла. Он надеялся лечь и вытянуть ноги. Может даже, снять верхнюю одежду. — Андрей Николаевич, — бывший оперуполномоченный сразу узнаёт голос Вероники. — Ваш мотоцикл всё ещё у меня. На обратном пути можете забрать его. «На обратном пути… А будут ли у меня глаза, чтобы пользоваться мотоциклом, будет ли у меня вообще этот обратный путь?». Честно говоря, он не знает. Грубая баба угомонилась, теперь она уже не просит забрать у него обрез и револьвер. И он слышит, как открываются не очень-то прочные и не очень-то герметичные двери фургона. — Пора, не хочу ночью ехать, там Юра три дня назад видел следы даргов, лучше успеть до темноты, — произносит, кажется, Лёва. А Горохова кто-то берёт под локоть: — Андрей Николаевич, сюда, — это, конечно же, Вероника. Женщина подводит его к машине и помогает залезть в фургон. И потом она говорит: — Я вам так завидую, вы опять будете говорить со Всеблагим. Он не успевает ей ответить, как двери фургона закрываются. И бывший оперуполномоченный слышит, как заводится двигатель. Он находит на ощупь диван и присаживается на него. Оружие с ним… Горохов трогает карманы: пробирка тоже с ним. В общем, всё пока идёт по плану, а грузовичок, покачиваясь, выезжает из сарая. Набирает ход. Бывший оперуполномоченный собирается немного посидеть, а потом уже раздеться и лечь. Так хорошо здесь, прохладно, возможно, он ещё рано успокоился… Возможно… Но он думает тут поспать. Ему кажется, что он чувствует какой-то необычный запах… И кажется, что он исходит… из кондиционера… Это странно… Не то чтобы это был нехороший запах… Может отключить это охлаждающее устройство? Он пытается разобраться и понять, что этот запах ему напоминает… ---------- Глава 16 Глава 16 Его разбудил приступ кашля. Он лежал на спине, и поэтому его кашель был особенно некрасивым, даже отвратительным. Он задыхался, стараясь выплюнуть из себя забившую дыхательные пути мокроту. И каждое его усилие сопровождалось резким приступом головной боли. Но несмотря на это, Горохов продолжал откашливаться и судорожно дёргался, искал карман с тряпкой, чтобы выплюнуть страшную мокроту с почти чёрной кровью… Вот только… никакого кармана у него не было. А его единственная рука была… была накрепко привязана, вернее, пристёгнута ремнём к прохладной металлической трубе. Ноги! Ноги пристёгнуты тоже. Закреплены хорошо в районе щиколоток. Он даже не смог бы их согнуть в коленях. Делать ему было нечего, и Андрей Николаевич, задыхаясь от кашля, приподнимает голову, которая, к счастью, не закреплена, и просто выплёвывает всё, что было у него во рту… хрен с ними… куда попало. — Вот ублюдок! Свинья! — кто-то рядом с ним ругается. Это ещё не старый мужчина. И тут же раздаётся команда: — Стоять! — потом доносится щелчок, так обычно щёлкает рация, и слышится всё тот же голос: — Дезинфектора к приёмнику, срочно, второй пролёт, полы. Угроза высокая. Какой-то неприятный тип был явно им недоволен. Но Андрею Николаевичу на это, кажется, плевать, ему стало легче дышать, и сейчас для него это было главное. — Что за угроза? — с шипением доносится из рации. На этот раз голос женский. — Лёгочный грибок из носителя, — отвечает ей мужчина. — Я накрыл загрязнение марлей. Найдёте его сами. Покидаю локацию, — заканчивает разговор мужчина и командует: — Вперёд. И тут он почувствовал, что… поехал. Андрей Николаевич понимает, что его везут на каталке. Да, перед ним стали проплывать светлые пятна. «Мужичок злится, что я харкнул на пол… Сначала забрал у меня тряпки, привязал, а потом ещё и обзывается». Горохов тут понимает, что у него, помимо тряпок… забрали всё, включая нижнее бельё. — Направо! — руководит неприятный. И его каталка поворачивает. Тут уже к бывшему оперуполномоченному через головную боль начинает возвращаться его обычное состояние. Он начинает прислушиваться, и первое, что слышит, — глубокое, какое-то долгое сопение над своими ногами. Его везёт бот! Он идёт почти бесшумно, а вот мужик, тот чуть топочет резиновой подошвой по полу. Чуть шлёпает по гладкой поверхности задниками. «Пол лакированный, что ли… Ещё и прохладно. Я в лаборатории у пророка! Уже… Но как я сюда попал? Ничего, вообще ничего не помню… Из кондиционера в грузовике сектантов чем-то несло. И всё, и вот я уже тут, без оружия и одежды. Без пробирки…». Нет, отчаиваться было ещё рано. Андрей Николаевич был уверен, что без разговора его на переработку не отправят. Он ведь привёз с собой монету привратника Аяза. А она всяко должна будет заинтересовать Церен и самого Всеблагого. «Так что хотя бы один раз они со мной поговорят. А уж как пойдёт разговор… это будет зависеть от меня. Скорее всего, они уже знают, что Аяз мёртв. А значит, и доступ к первожизни под вопросом». Первожизнь, вещество, реликт… Те пять припрятанных на камне, на берегу реки, пробирок были теперь его главным козырем. Он слышит шипение компрессоров и чавкающий звук вакуумной защиты, потом колёсики каталки преодолевают какую-то маленькую преграду, и его глаза различают свет, его тут больше. — Марина, я его привёз, — слышит он голос неприятного мужика. И тот тут же добавляет: — У него грибок второй степени. Он харкает мокротой. Имей в виду… — Я поняла, — теперь говорит Марина и подходит к Андрею Николаевичу. Смотрит некоторое время, а потом он чувствует прикосновение руки, руки в резиновой перчатке. И вопрос: — Вы меня слышите? — Да, — хрипит бывший оперуполномоченный. Теперь она прикасается к его глазам, видно, раскрывает веки, рассматривает что-то и произносит: — Вы в лаборатории, я должна взять у вас анализы. — Хорошо, — отвечает он. Вот только… Хорошо ли? Возможно, его будут лечить, а возможно, это стандартная процедура перед тем, как отправить тело на переработку. Не зря же у них каталки с закрепителями конечностей. — Некоторые из анализов будут болезненны. Кроме забора крови и мочи, я проведу вам люмбальную пункцию, также мне нужно будет ввести вам контраст перед томографией… И ещё некоторые неприятные операции. Он не знал, что значит эта «люмбальная пункция», но спрашивать не стал. А лишь ответил: — Делайте что нужно, я потреплю. И она начала. Иглы. Его прокалывали иглами, сначала просто кровь из вены, а потом ему загнали иглу в печень. Потом длинной гибкой палочкой брали что-то откуда-то из горла, залезали очень глубоко, но перед этим Марина предупредила его: — У вас из горла пойдёт кровь, вы не пугайтесь, её будет совсем немного, — и добавила: — Вам нужно будет сесть. После этого его единственную руку отстегнули, и противный мужик тут же приказывает: — Держи его! И едва Горохов уселся на каталке, как ему сжали руки, и сжали словно тисками, теперь бот сопел ему в затылок, да и Бог бы с ним, но он так сжал культю, что Горохов оскалился от боли: — У-у… — Легче, легче! — потребовала Марина. — Возьми его чуть выше. Бот повиновался. Разжал свои «тиски» и сжал их почти у ключицы. Боль стала утихать, но Андрею Николаевичу показалось, что бинты и изоткани, закрывающие рану на срезе руки, пропитываются, наливаются кровью. Но то ли Марина не видела этого, то ли ему почудилась эта кровь, в общем, медик как ни в чём не бывало продолжила свою работу. Введение контраста и пункция ему не показались какими-то ужасными процедурами, а когда его уложили на стол, чтобы сделать МРТ-исследование, бот крепко держал его за лодыжки. А он, мучаясь от сильной головной боли, думал: «Ну что за бред? К чему это? Куда я денусь, без глаз, даже без одежды! Что я сделаю без оружия? — и ничего другого ему в голову не приходило, кроме простой мысли: — Боятся меня даже в таком состоянии, а ещё хотят показать, что полностью контролируют ситуацию! Смешные люди…». Всё обследование продолжалось довольно долго. Ещё в то время, когда он был на столе томографа, в лаборатории появился ещё один человек, мужчина. Кажется, пожилой. Он разговаривал с Мариной, но говорили они очень тихо, бывший оперуполномоченный не мог понять смысла, хотя ему удавалось расслышать отдельные слова: лейкоциты… спинной мозг… бронхи… и белок завышен в разы… После услышанного даже его познаний в медицине было достаточно, чтобы понять, что дела у него… не очень. Потом неприятный мужик и бот притащили его к каталке, уложили и пристегнули. Он не сопротивлялся и не возражал. У него болела голова, и его всё ещё не отпускало ощущение усталости, которое он почувствовал, находясь в пластиковом кузовке грузовичка. Но теперь кто-то — возможно, если судить по звуку шагов, это была Марина — накрыл его лёгкой простынёй. И так он пролежал ещё около получаса, точнее он сказать бы не мог. И вот тогда-то к нему и подошёл пришедший последним мужчина и спросил, чуть наклонясь: — Вы спите? — Нет. — Я посмотрю ваши глаза, можно? — Можно, — отвечает Горохов и человек прикасается к его векам, как до этого делала Марина. И при этом он снова спрашивает: — Как вы себя сейчас чувствуете? — Голова раскалывается. — Угу, понятно… Но сейчас это, скорее всего, после усыпляющего газа… «Ах вот, значит, отчего я так устал… В первый раз меня везли сюда без всяких газов». — … а как вы до этого себя чувствовали? — Тошнота донимала, — отвечает Андрей Николаевич. — Да, так и должно быть, — продолжает человек. — У вас очень высокий белок в моче, с кровью всё плохо, а ещё налицо дегенерация костного мозга, пока не критичная, но тем не менее… Думаю, что и со спинным у вас не всё в порядке, но с этим всё прояснится после окончания исследования… Рискну предположить, что вы провели большое количество времени в бункере пришлых. — Откуда вы это знаете? — спрашивает Андрей Николаевич и думает, что этот врач понимает, о чём говорит. — У вас все симптомы облучения, — продолжает человек. — Сколько времени вы провели в зоне поражения? — Не знаю, — отвечает бывший оперуполномоченный. — Я там терял сознание. Отключался. Час, два, три… Не могу сказать точно… — он даже сейчас не может вспомнить, как и во сколько он вышел из бетонного куба пришлых. Всё то время в его воспоминаниях смешано в какую-то кашу. — Очень жаль, очень жаль, — задумчиво или рассеянно произносит умный. — Да… Нам помогли бы ваши знания на сей счёт. Андрей Николаевич уже понял, что человек, говорящий с ним, скорее всего компетентный, и он решается на вопрос: — А можете сказать, что с моими глазами? — С вашими глазами? — переспрашивает умный, и уже по его тону понятно, что ничего он Горохову про глаза не скажет; тем не менее он снова склоняется над бывшим оперуполномоченным и прикасается к его векам. — Несомненно, это не инфекционное, а органическое поражение, возможно, последствия интенсивного теплового или солнечного воздействия. Вы хоть что-то ещё видите? — Пятна света, — отвечает Горохов. — Думаю, что это ненадолго. Скорее всего, вы ослепнете окончательно, — невозмутимо продолжает собеседник. — У вас сразу было нарушено зрение? — Нет, в течение нескольких дней после того, как я вышел из бункера пришлых, — вспоминает Андрей Николаевич. — М-м… Вот как… Ну что ж, это интересно, я бы хотел с вами поговорить на этот счёт, хотел бы услышать про блок как можно больше, но сейчас с вами будут разговаривать другие люди. Другие люди. Горохов очень на это надеялся. Он ещё некоторое время просто лежал на своей каталке. И даже рискнул попросить воды у своего сопровождающего, и тот передал просьбу умным, но те ответили отказом. — Пока вам не нужно пить, — сообщила Марина и продолжила: — Сейчас мы поглядим, что с вашей раной. Женщина, конечно, имела в виду обрубок его руки. Они вместе с умным подходят к нему и, не сильно церемонясь, начинают снимать с культи повязки и резинки. А Горохов меж тем немного… Нет, не испуган, скорее озадачен: «Пока мне не нужно пить… Что это значит? Может, ещё какие-то анализы хотят взять? Или… — тут он вспоминает слова, сказанные ему в блоке пришлых длинноголовым модулем-организатором. — Процесс начинается с дегидратации… Значит, меня уже к чему-то готовят?». Это были очень неприятные мысли. А тем временем повязки с обрубка его руки были сняты, и умный произнёс: — Ну, в принципе, нормально. — А эти некрозы? — сомневалась Марина. — Ничего страшного, — уверенно продолжал умный, — допустимый процент. Ни на что не повлияет. — Ну хорошо, — соглашается женщина и начинает чем-то смазывать его рану, а потом закрывает её лёгкой эластичной повязкой. Больше никаких манипуляций с его организмом врачи не предпринимали, и вскоре «повелитель» его каталки приказал боту коротко: — Поехали. А тот вытолкал каталку в коридор, и Горохов опять «видел» проплывающие над ним светлые пятна ламп. ---------- Глава 17 Глава 17 Люсичка. Людмила Васильевна. Церен. Белокурая красавица. Она, конечно, в его рассказ не поверит, вот только перепроверить его не сможет. Да не так уже и важно, как погиб привратник, важно, кто теперь для пророка может добывать реликт. А Андрей Николаевич мог. Вернее, вещество у него было. А это был неоспоримый козырь. И пока его везли, он думал, как все свои доводы лучше увязать. А в том, что его везли на важный разговор, он не сомневался. — Стоп, — командует противный тип, и каталка останавливается. Противный отходит от неё и говорит, видимо, в переговорное устройство: — Пациент доставлен… Да, Марина взяла у него всё, что нужно… Угу… Ну тогда я пошёл… И уходит. А бывший оперуполномоченный остаётся один, ну, если не считать сопящего рядом бота. Так продолжается несколько неприятных минут, во время которых Андрея Николаевича начинают терзать неприятные мысли: «А если никаких разговоров-бесед не будет? Откроются сейчас двери, ему сделают какой-нибудь обездвиживающий укол, отстегнут и… отправят в чан на переработку… — и опять в его голове всплыло неприятное слово „дегидратация“. Но… Это была простая тревога, которую нужно было от себя гнать. — Да нет… Чушь! Это исключено, они как минимум захотят узнать, что случилось с привратником Аязом. Уж это им нужно выяснить, чтобы понять, что делать дальше, как дальше добывать реликт…». И вскоре он услышал, как заработали электромоторы и чавкнула герметика на большой двери, и женщина произнесла, громко и чётко: — Бот! Каталку сюда! И он почувствовал, как его везут дальше, завозят через порожек в небольшое помещение, после чего снова урчат моторы, снова шлёпает герметичная дверь и открывается другая. У него пропадает ощущение большого пространства, тут потолки явно ниже и температура другая. Здесь заметно прохладнее. А его везли дальше, пока он не почувствовал знакомый запах… Дым… Да, это был дым с приятным запахом. Он помнил его. Теперь у него не было сомнений, что важный разговор состоится, а иначе зачем бы его привезли в приёмную пророка? А ещё тут были люди, несколько человек, они шептались, а кто-то подошёл к нему и стал расстёгивать ремни на его ногах. «Наконец-то!». И после того как ему освободили и руку, кто-то спрашивает у него: — Вы сможете сами встать? Голос вежливый и доброжелательный — ну, этого человека Горохов помнит: это тьютор пророка Андрей. — Да, — Андрей Николаевич поднимается с каталки и опускает ноги на прохладный лакированный бетон, единственной рукой тянет на себя простыню. Ему кто-то помогает закрепить материю на поясе, а потом его за руку берёт какая-то женщина, и он слышит: — Пойдёмте. Он помнит и этот голос. Снова работают двери, и становится совсем темно, ни единого кванта света, а под ногами он чувствует мягкую поверхность ковра, а ещё тут прохладно. — Садитесь, — говорит женщина. Она находится справа от него, а вот кто сидит перед ним? Бывший оперуполномоченный не знает. Он просто опускается на пол, на подушки, и теперь уже не сомневается: он в покоях Всеблагого. И едва Горохов это понимает, как женщина произносит: — У вас оказался важный знак-символ. Как он к вам попал? — про реликт она не спросила, начала с монеты. Кажется, для последователей Светлой Обители это был первостепенный вопрос. — Это вы про монету с пауком? — уточняет Андрей Николаевич. — Да. Про неё. И тут Горохов интересуется: — Вы Эльвира? После этого кто-то опять начинает что-то шептать. И через пару секунд она соглашается: — Да. Так откуда у вас этот знак? — Я нашёл монету в рубахе Аяза. Она была зашита в рукав. — Нашли в его рубахе? — переспросила женщина как будто для того, чтобы потянуть время. — Да, в рукаве, — повторяет Горохов. — А что с ним произошло? Почему вы стали обыскивать его рубаху? — К тому времени он был мёртв. И вот тут следует новая пауза… Кто-то опять начинает переговариваться. Он едва различает их голоса. И секунд через тридцать Эльвира продолжает: — При каких обстоятельствах он погиб? — Ему попала пуля в голову, когда он вылез из машины. Это было уже у реки. — И кто в него стрелял? — Это было на левом берегу реки, стреляли дарги, — отвечает Андрей Николаевич. Снова некоторое время люди перешёптываются, и Эльвира задаёт следующий вопрос: — А почему же дарги не убили вас? — Потому что я их убил, это были молодые самцы, ещё неопытные, — уверенно отвечает Андрей Николаевич. — Вы убили их? — не верит женщина. — Как? — Выбрался из машины, затаился, потом нашёл их следы, выследил их самих, подкрался и застрелил из револьвера, — рассказывает бывший оперуполномоченный. — Всё это с вашими глазами? — Ах вот вы о чём? — судя по всему, они хотели поймать его на вранье, но эти люди не очень хорошо знали раздел «психология и ведение допроса». — Я тогда ещё нормально видел, хотя глаза у меня уже болели и я стал плохо видеть в темноте. Но днём всё ещё было нормально. Зрение стало падать у меня, когда я перебрался на правый берег. А на левом берегу я ещё хорошо видел, у меня ещё там стала падать возможность фокусировать взгляд, но мне помогали капли. Глазные капали из стандартной аптечки. — Отчего у вас стали болеть глаза? — Не знаю, но это началось почти сразу, как я выбрался из блока пришлых. Где-то примерно через час после того, как Аяз нашёл меня там, на подъёме, без сознания, мне пришлось выпить болеутоляющее из аптечки. И опять наступает время для консультаций. А Андрей Николаевич вдруг начинает… замерзать. В помещении, в общем-то, не жарко, а он до пояса обнажён. Это очень редкое для него ощущение, непривычное. Горохов передёргивает плечами. «Тут градусов двадцать пять наверное, не больше». И после совещания Эльвира наконец произносит: — То есть вы хотите сказать, что человек, у которого вы забрали знак, пошёл за вами в лабораторию пришлых? «Удивлены, да? Ваш Оглы никогда так не делал? Он ведь, отправив человека на переработку, просто оставался ждать награду под навесом! — тут Андрей Николаевич даже чувствует некоторое удовлетворение: — Что, уроды, не вышел у вас со мной ваш обычный фокус?». Но отвечает он, конечно, без намёка на злорадство в голосе: — Да, он пошёл за мной и вывел меня оттуда. Я перед тем, как пойти за реликтом, выкрутил свечи зажигания из двигателя и взял их с собой. Он бы без меня никуда не смог уехать. Так что — ему пришлось за мной зайти. — А почему вы выкрутили свечи? — это был ласковый человек, тьютор пророка, Андрей. — Этот Аяз был мутный тип, я ему не доверял. Я думал, что при любой опасности он просто бросит меня и уедет, — отвечает тьютору бывший оперуполномоченный. Делает Андрей Николаевич это спокойно, даже холодно. — А у вас были основания ему не доверять? — на этот раз интересуется Эльвира. — Разумеется, были; кто-то из этих двух, или Аяз, или Шубу-Ухай, копался в моих вещах и украл у меня секстант, нашёл его, хотя он был в тайнике. Шубу-Ухаю инструмент вряд ли пригодился бы, он скорее всего и не знал, что это такое, какая-то блестящая хреновина, и поэтому я предположил, что это дело рук Аяза, так как он очень не хотел, чтобы я точно установил местонахождение блока пришлых. Он сразу стал секретничать, — объясняет своё недоверие к проводнику Горохов. Это было неплохое, вполне себе правдоподобное объяснение, после которого снова начинается перешёптывание. «Интересно, а Люсичка здесь? Или уже в ванне? Лучше бы её тут не было, — Андрей Николаевич думал, что её присутствие будет осложнять его позицию. — Эта тварь хитрая и недоверчивая, она будет ко всему цепляться». Но пока всё шло по его плану, вернее, не шло… а он сам вёл собравшихся здесь людей по тому маршруту, который наметил ещё задолго до этой встречи. — Он стал секретничать, — повторил тьютор. — Но вы всё равно теперь знаете, где находится та лаборатория пришлых? — Теперь знаю, теперь я её, конечно, найду, если вам будет нужно, — это заявление было… рискованным. «Если вам будет нужно!». Горохов мог только предполагать, как это его «знание» сыграет в дальнейшем. Возможно, это будет его козырем, так как со смертью проводника больше никто о местонахождении блока не знает. А если люди Всеблагого знают, где находится блок, то могут решить, что бывший оперуполномоченный с этим знанием — лишний. Но у него были козыри и на этот случай, и пока он их не собирался выкладывать. Всё-таки он не просто знает, где блок находится, Горохов в нём побывал и вышел оттуда с пробиркой реликта. В общем, у него были неплохие шансы добиться от сектантов того, зачем он сюда пришёл. — А как вы получили реликт? — снова заговорила Эльвира. — Ну, как… Как сказал мне Аяз: заходишь в здание, идёшь по прямой вниз, там одна дорога, увидишь освещённый большой зал, а в нём прямо под стеклянным потолком резервуар. В нём первожизнь, набираешь пробирки и выходишь обратно. Всё. — Но оказалось, что всё не так? — догадывается женщина. — Конечно не так, — продолжает рассказ бывший оперуполномоченный, — я только одну пробирку успел набрать, как появились черти с длинными головами. Стали со мной разговаривать насчёт сотрудничества и прочей ерунды, и ладно бы они разговаривали, ладно бы запретили брать их реликт, это можно было бы понять, поторговаться там или ещё что, но один попытался подойти сзади… Получается, одни стояли передо мной, зубы мне заговаривали. А этот сзади крался. — И что же было дальше? — Он подошёл слишком близко и хотел прикоснуться к моей шее какой-то непонятной штуковиной, — говорит Горохов весьма убедительно и заканчивает свою фразу очень просто: — Мне показалось, что он ведёт себя некультурно, и пришлось его убить. — Вы, что, убили служителя лаборатории? — с удивлением переспрашивает у него тьютор Всеблагого. — А что мне с ним нужно было делать? — вопросом на вопрос отвечает ему бывший оперуполномоченный. — Ждать, пока он загонит эту свою штуковину мне под кожу? ---------- Глава 18 Глава 18 Повисла тишина, он даже не слышал, как собравшиеся перешёптываются. Кажется, его рассказ произвёл на адептов Светлой Обители большое впечатление. Ну а Андрей Николаевич просто ждал. Куда ему было спешить? Если бы не головная боль и прохлада, он вообще себя здесь чувствовал бы неплохо. Только спустя полминуты, наверное, тьютор пророка отважился на следующий вопрос: — Вы сказали, что там были ещё служители лаборатории, они разговаривали с вами; и что они предприняли после того, как вы убили их коллегу? — Они срезали мне руку с обрезом. У них есть такие блестящие стержни, и эти стержни испускают очень тонкий, как нитка, луч, и вот им-то… — и, не дожидаясь очередного вопроса, он продолжил: — А я кинул в них гранату. — Гранату? — тихо переспросил тьютор Андрей. — Да, гранату, потом стал добивать их из револьвера и обреза. — И скольких вы… убили? — Этих серых, в зале… по-моему, шестерых, потом одного бегуна и двух солдат, и в коридоре стрелял ещё в одного серого. Но гарантировать, что убил его — не могу. Там было темно, — спокойно рассказывает бывший оперуполномоченный. Опять повисает тишина. Да, у него всё получалось, они были шокированы, а значит… верили ему. И вот тут-то Андрей Николаевич услышал его самого. Голос мальчика-подростка. Речь его была негромкой, но в помещении стояла такая тишина, что Горохов всё прекрасно расслышал: — Вы сказали, что они вам говорили что-то перед тем, как вы кинули в них гранату; что именно они говорили вам? — Предлагали создать мне новое тело, с кучей способностей, с возможностью размножаться без конца, переносить жару, ну и ещё там всякое… Но я отказался. — Отказались? Но почему? — спрашивал пророк. — Потому что Церен мне тоже обещала новый корпус, уже без грибка, — произносит Горохов и добавляет: — И вы, Всеблагой, тоже. А эти черти просто сотворили бы из меня какого-нибудь переделанного. Так что я подумал, что лучше быть с вами, ведь Церен убеждала меня, что с вами я обрету нового себя. Церен, если ты тут, подтверди. Нет, Церен не откликнулась. И никто ему не ответил. Кажется, в помещении даже никого не было, так тут стало тихо. «В шоке сектанты. Аяз поставлял им реликт из лаборатории пришлых, поставлял систематически, теперь у них нет Аяза, и Бог его знает, что там теперь с пришлыми, будет ли вообще работать тот блок, вот пророк со своей братией от этого и впали в прострацию. И то им урок, перед тем как в следующий раз сотрудников Трибунала на переделку отправлять — пусть подумают как следует!». С одной стороны, было приятно позлорадствовать над этим умным дурачьём, но сейчас Андрей Николаевич хотел получить не только моральное удовлетворение, но и новое тело, с глазами, рукой и без проклятого грибка. И поэтому он продолжал: — Если бы ваш Аяз мне всё толком объяснил, я бы вынес из блока не одну пробирку вещества, а две канистры… Впрочем, я готов ещё раз туда сходить. Только нужен костюм противорадиационной защиты. У нас в Трибунале были такие. Хорошая вещь. А реликта там в кубе целый бассейн… — Бассейн? — заинтересовался тьютор. — А можете прикинуть, сколько в нём кубов? — Бортик примерно сантиметров тридцать пять высотой, сам бассейн метров пятнадцать-семнадцать в диаметре, вещества в нём… чуть меньше половины, вот и считайте сами сколько. — В помещение с реликтом тяжело попасть? — спрашивает какой-то мужчина, что до сих пор молчал. — Нет; дорога вниз, по тёмному пространству, по большому коридору с ванными и чёрными трубами. Метров двести, наверное, всё по прямой, а в конце… Там были ещё проходы, они шли вниз, но справа было освещённое пространство. Двери в зал, по-моему, не было. Оттуда свет и падал. Огромный зал, потолок из стекла, там светло. Там бассейн и находится. Ошибиться невозможно, — рассказывает бывший оперуполномоченный. — А охрана? — продолжает задавать вопросы всё тот же голос. — Внутри бегун и два солдата, в общем-то, ерунда для опытной и подготовленной группы, но снаружи… — Горохов вспоминает. — Я видел семерых даргов. Они на нас с Аязом не реагировали… Ни когда мы приехали, ни когда уезжали. Но, если решитесь, лучше их сразу брать в расчёт. Самое тяжёлое — это жара, там под восемьдесят было; ясное дело, уже в зале с бассейном у меня всё плыло перед глазами. Ну и радиометр не унимался. Но я не могу сказать точные цифры и даже характер частиц, прибор у меня простенький. — Значит, дарги вас на выходе не тронули? — Нет. Мы спокойно уехали. — Уехали. Вы же были на грузовике? — напоминает ему Эльвира. — Где он сейчас? — Мне пришлось его бросить у реки. Машину вёл Аяз, а когда дарги на нас напали, мне пришлось бросить грузовик. — Вы не могли его вести без руки? — Мог кое-как, даже попытался, но я начинал слепнуть и ночью почти ничего не видел. Я не хотел ночевать в степи у грузовика, это было опасно, левый берег кишит даргами. И мне пришлось, пока солнце не село, идти к реке. Идти быстро, — Горохов был уверен, что если люди пророка решат проверить его слова, казаки вряд ли им расскажут про его подарки и грузовик. Да и не решатся они искать в степи кош Лёвы Василька по прозвищу Ходи-Нога. — А у реки, что, даргов нет, что ли? — Там шершни, и их очень много, вдоль всего берега гнезда; там идёшь к реке, и они повсюду, даже по гудению можно понять, сколько там насекомых. Это единственное, чего людоеды в степи боятся. — А вы шершней не боитесь? — Я был подготовлен, у меня был инсектицид. Шок у адептов Светлой Обители, кажется, проходил. Теперь они начали засыпать его вопросами о том, как он добирался до Новой Ляли. Но тут ему уже не нужно было лгать, и он говорил уверенно. Перевезли его добрые люди на правый берег, там он, теряя силы, добрался до стойбища казаков, они выходили его и довезли до большой трассы; бывший оперуполномоченный рассказал, как, уже будучи совсем слепым, поймал попутку, потом нашёл мальчишку, который довёл его до библиотекаря Вероники. — Вот, в общем-то, и всё. Вы просили меня найти реликт, я вам его нашёл и привёз, — закончил Горохов свой рассказ. — Теперь дело за вами. Но на этом разговор не закончился. И, как и положено в серьёзных организациях, допрос начался сначала. * * * И примерно через полчаса, неожиданно, едва не на полуслове, беседа вдруг закончилась, как будто кто-то дал отмашку. И он мог предположить, кто это был. — Ложитесь, — приказали ему. А когда он лёг, его снова пристегнули к каталке, накрыли простынёй и вывезли из помещения. Оставили рядом бота и ушли. Кто-то проходил мимо туда и сюда, но к нему никто не подходил… Час, или даже больше. Горохов уже был благодарен тому, что его положили под лампой, здесь он хотя бы мог различить белое пятно прямо над собой. Только вот боль в голове всё не проходила. «Ну хоть согрелся после норы пророка». А ещё ему хотелось есть и особенно пить. Но бывший оперуполномоченный ни на что сейчас не рассчитывал. Он не волновался, хотя понимал, что всё это время, что он сейчас лежит под какой-то лампой, там, у Всеблагого, решается его судьба. А не волновался он потому, что был почти уверен, что деваться этим людям некуда. Им нужен реликт, а Аяза они потеряли. Церен. Вот она-то и волновала его больше всех остальных. Если эта женщина и была там, у пророка, то у неё хватило ума ни разу себя не проявить. «Молчала? Или отсутствовала? Будем надеяться, что Люсичка уже в ванне, формирует новое тело, уж больно плохо она выглядела в прошлый раз со всеми этими масками и трубками». И вот тогда-то он услышал женские шаги рядом собой и знакомый голос: — Андрей Николаевич, вас ждут процедуры, — это была та самая Марина, что брала у него анализы. — Процедуры? — переспросил бывший оперуполномоченный. — Наверное, опять не очень приятные. — Даже очень неприятные, — заверила она его. — Вам придётся выпить отвратительное пойло. Она кладёт на каталку где-то у его ног что-то похожее на банку. Холодное, круглое, гладкое. — И для чего же? — Нужно будет очистить кишечник, — отвечает медик и командует: — Вези за мной. «Кишечник?». Горохов хотел знать, что его ждёт и куда его везут. Тут он уже не выдерживает: — Так что решил Всеблагой насчёт меня? — Всеблагой счёл вас полезным для будущего, — отвечает женщина, и говорит это она, как ему кажется, с удовольствием. И вот в этом её тоне он и находит нужные нотки. Если бы женщина врала ему, то тон у неё был бы явно другим. «Полезным для будущего…». Как бы он ни был спокоен до сих пор, но после этих слов он не выдерживает и делает глубокий вздох. Это был вздох облегчения. И пусть, что ему нужно будет какой-то дрянью очищать кишечник. Ничего, он выдержит. И тут он слышит, как работают двери герметического шлюза. Но это оказался лифт. Они спускаются какое-то время вниз. Горохов считает секунды. И насчитывает их восемь. А вот после лифта они оказываются в большой зале. И единственное, что ему не понравилось, так это то, что Марина приказывает боту: — Останься тут, — и она начинает отстёгивать его от каталки. — Вы можете сами ходить? — Да, — он встаёт. Женщина берёт его под руку и подводит к стулу, бывший оперуполномоченный и не думает о том, что простыня, последняя его «одежда», осталась на его «транспорте», и сейчас он абсолютно нагой. А ещё Горохов чувствует, что находится где-то в большом, светлом техническом пространстве. Это понятно по звукам. Тут гудит множество разных приборов, что-то попискивает, работают компрессоры. — Садитесь, — командует Марина. И потом кому-то говорит: — Как обычно. И тут же за спиной Андрея Николаевича включается машинка для стрижки. Кто-то умело и быстро бреет его налысо. А сама Марина берёт его руку и вкладывает в неё стакан: — Это на редкость мерзкая жидкость, но её нужно выпить… Выпить целый литр. Пробуйте. Она не соврала ему, питьё это приторно-сладкое и солёное одновременно, жижа, которую залпом выпить не получается. С первого раза, с наскока Андрей Николаевич смог осилить всего полстакана, а потом, с третьего, наверное, раза, проглотив остатки жижи, спросил: — Может, воды дадите? — Нет, — отвечала Марина твёрдо. — Никакой воды, пейте так. Каждый литр воды в организме — это плюс пять-десять дней в ванне; вообще в идеале вам нужно было провести без еды и воды двое суток и пройти комплекс упражнений, так называемую «сушку», но по вам принято решение начать метемпсихоз немедленно: «Метемпсихоз». С его причёской к этому времени покончено, кто-то заботливый смахивает с него стриженые волосы тряпкой. Странное слово, которого он до сих пор не слыхал, но не это его интересует сейчас: — А почему мне не нужно проходить подготовку? — Из-за вашей болезни… — отвечает Марина. — Из-за болезни? «Из-за одной, что ли?». И он решает уточнить: — И какая у меня болезнь? — У вас демиелинизирующее поражение спинного мозга, компьютер предполагает, что оно, возможно, прогрессирующее… — Что это значит? — Андрей Николаевич и этого слова никогда не слыхал. — Клетки вашего спинного мозга, некоторая часть, разрушены, и компьютер решил, что это реакция текущая, а не статичная, нервы тоже разрушаются довольно быстро, так как их миелиновые оболочки повреждены, — объясняет ему женщина-медик, — на их восстановление в процессе метемпсихоза уйдёт лишнее время и лишние биоресурсы, поэтому мы хотим уложить вас в ванну как можно быстрее. Хотим сэкономить белковые основания, они у нас сейчас в дефиците, — и она заканчивает: — Давайте… допивайте препарат, я вам ещё сейчас налью. Но он не спешит: — Вот это всё с моим спинным мозгом… это последствия облучения? — Да, скорее всего; или вы были поражены каким-то серьёзным токсином, но в небольших количествах, — она наполняет его стакан до полного. — Пейте уже. Он делает большой глоток, и его едва не выворачивает: хорошо, что сейчас не донимает тошнота, иначе пришлось бы наблевать им тут. — Хорошо, давайте ещё, ну один глоточек, — она не отстаёт от него. А к ним подходит мужчина, судя по голосу, молодой, и докладывает: — Марина, шестнадцатая ёмкость готова, я включил прогрев плазмы, кислород тоже подвёл, если брат готов, то можно начинать. — Он ещё не очистил кишечник. — Понял, — отвечает молодой мужчина и продолжает. — Но я ещё не получил конструкта. — Конструкта не будет, — говорит Марина. — Всеблагой подберёт ему структуры по индивидуальному проекту. — О! — уважительно произносит мужчина. И это «о» нравится Горохову, и он делает ещё один большой глоток гадости из стакана. — Ты его уложишь и доведёшь его старую плазму до интерфазы… — продолжает меж тем Марина. — Не спеша доведёшь, недельки за две; следи, чтобы репликация ДНК не началась раньше протокола. К тому времени Всеблагой подготовит ему «стволы» с новыми контурами. — Я понял, но я буду ждать алгоритма от тебя, — говорит мужчина. — Завтра будет, — обещает Марина. — С утра сделаю, как только от Всеблагого придёт общий план. Горохов снова делает большой глоток жидкости, но ему кажется, что в стакане препарата не сильно-то уменьшилось. Вот вроде и всё. Всё, что нужно было сделать перед тем, как лечь в ванну, он сделал. Последнее действие — быстрый душ. Горохов провёл рукой по голове, с детства его так коротко не стригли. — Пойдёмте, — наконец произносит Марина. И его под руку берёт ещё одна женщина. Он шлёпает голыми ногами по бетону, женщины стучат резиновой обувью. Они ведут его через большое светлое пространство, через гудение разнообразной аппаратуры. Конечно, он волнуется. А кто бы не волновался? И это при том, что его приятель Валерий дважды проводил с ним подобные операции. Хотя нет, в те разы всё было по-другому, кустарно, что ли, а тут… Тут всё по науке. — Ванна перед вами, — та женщина, что вела его, берёт руку бывшего уполномоченного и кладёт её на бортик большой ёмкости. — Сами сможете в неё забраться? Горохов может забраться сам. — Ложитесь на спину, — это уже говорит мужчина. — Руки и ноги мы пристегнём. Также мы сейчас введём вам катетеры в вены и трубку в дыхательные пути, не волнуйтесь, кислород по ней уже подаётся, когда запустится процесс метемпсихоза, мы извлечём трубку. Организм будет снабжать себя кислородом сам. Андрей Николаевич укладывается в ванну и готовится к тому, что ему сейчас запихнут в горло трубку какого-то дыхательного прибора, но пока ему крепят металлические прищепки на пальцы руки и ног, прокалывают вены иглами. А вот трубку в горло он так и не дожидается, потому что Марина говорит ему: — Я начала вводить вам препарат, считайте до десяти… Бывший оперуполномоченный не успевает произнести про себя даже цифру «один». ---------- Глава 19 Глава 19 Голоса, он слышит приглушённые голоса, которые говорят, кажется, где-то вдалеке. А ещё он чувствует, что к нему прикасаются. Он не может понять чем. Прикосновения эти можно считать приятными. Но они не перекрывают боль… А болело у него всё… все мышцы и все суставы. Правда, не очень сильно. А-а… Теперь он понимает, что к нему «прикасалось». Бывший оперуполномоченный слышит журчание воды. Его обмывают. И кроме звука льющейся воды, он начинает разбирать слова. Они становятся всё ближе… Да, кто-то обращается к нему, это женщина: — Андрей Николаевич… Андрей Николаевич… Вы слышите меня? Он слышит, слышит… Но то ли не может ей ответить… то ли… не знает как… У него состояние полусна. Такое иногда бывает, когда сон ещё не унёс сознание полностью, но уже отключил некоторые функции организма; в такой момент нужно пошевелиться, хоть немного, хотя это и кажется невозможным. И Горохов сжимает пальцы в… Нет. Сжать их в кулак не получилось. Но движение было. И оно словно пробуждает его… — Андрей Николаевич! — не отстаёт от него женщина. — Вы слышите меня? Просыпайтесь, просыпайтесь… Вода больше на него не льётся, теперь к его лицу прикасается женская рука. — Вы слышите меня? — Да, — собравшись с силами, отвечает он. Или думает, что отвечает, потому что звука, судя по всему, Горохов не издает, а лишь шевелит губами. Но и этого шевеления достаточно. Женщина замечает его. — Проснулись, прекрасно, — говорит она. — Я должна вам сказать, что у вас всё хорошо. Вы прошли стадию преломления. Вы меня слышите? — Да, — снова одними губами отвечает бывший оперуполномоченный. — Прекрасно. Значит, главное — не засыпаем. Нам нужно запустить естественные процессы в организме. Первое — давайте попробуем глубоко вздохнуть. И он, слушаясь её, делает глубокий вдох. Горохов буквально чувствует, как воздух проникает в его лёгкие. — Так, хорошо, хорошо, а теперь ещё разок, и вдыхаем как можно глубже. Ну… Он делает ещё один вдох, после чего женщина произносит удовлетворённо: — Всё, дышим теперь сами — я убираю кислород, — оказывается, на его лице была кислородная маска. А потом он чувствует боль на сгибе локтя, несильную, но острую, — катетер тоже убираю. Вы сильный и красивый мужчина, пора начинать жить самостоятельно. Ну вот, всё идёт хорошо. Вы дышите. Теперь нам нужно запустить работу ЖКТ. Он у вас новенький, нерабочий, теперь мы должны его включить. Сначала я дам вам двести граммов воды. Вы полежите немного — две, три или пять минут — и после выпьете двести граммов питательной смеси. И сегодня я вас уже трогать не буду. Она говорит, говорит, и, кажется, от её слов в нём потихонечку начинает пробуждаться сознание. Самые первые его ощущения после прихода в себя напоминали какие-то обрывки… Теперь же мысли его начинают увязываться друг с другом: «Сейчас она даст мне воды». И женщина даёт ему воду. Он пьёт. Сколько он выпил воды за свою жизнь? Но теперь от этого, казалось бы, простого процесса он испытывает странные ощущения… Андрей Николаевич чувствует, как при глотании сокращаются и расслабляются мышцы. Но в принципе всё проходит безболезненно. — Всё! Прекрасно, — комментирует она. — Вода прошла. Вы не испытывали затруднений при глотании? — Нет, — пытается сказать он. И на этот раз у него получается звук. Это хрип. И тогда женщина настаивает: — Нужно произнести пару слов членораздельно. Попытайтесь. — Нет, — снова хрипит бывший оперуполномоченный. Потом начинает откашливаться. И снова пробует: — Нет, — и лишь на третий раз у него выходят слова: — Нет, затруднений не чувствую. — Отлично — речевой аппарат начинает работать. А он тем временем, всё больше приходя в себя, вдруг вспоминает: «Речевой аппарат… А зрение?». Сейчас перед ним полнейшая темнота, и он пытается поднять руку, чтобы потрогать глаза. Но сил у него ещё нет, а попытка двигать рукой заканчивается болью в ней. И тогда он решает спросить: — Что с моими глазами? — Надеюсь, что всё хорошо. Они сформировались правильно, глазные нервы у вас были в угнетённом состоянии, теперь они отличные… Думаю, вас удивят новые возможности вашего зрения, Всеблагой подобные глаза ставил до вас всего один раз, это сложная и дорогая модель. «Сложная и дорогая». Конечно, после этого он ещё больше хочет взглянуть на мир новыми глазами. Но волнуется. Ведь она не сказала, что с глазами всё хорошо, она произнесла слово «надеюсь». Горохов боится. Боится, что с его зрением может быть что-то не так. Он был слепым, он знает, что это такое. И поэтому снова пытается поднять руку… — Тихо, тихо, тихо… — она перехватывает её, — глаза будем открывать только в полумраке, тут слишком светло. Он не спорит с нею. А женщина продолжает: — Вода прошла нормально, теперь давайте попытаемся выпить питательный коктейль. Коктейль имел сладковатый вкус, а ещё он был жирный. Пил его Андрей Николаевич долго. И допил до конца. Тошноты при этом не испытывал, но вот покалывание в желудке и животе было. Он рассказал об этом женщине, и она сказала, что так и должно быть, и добавила: — Сейчас проверим рефлексы, возможно, это вам покажется неожиданным, возможно, неприятным, это не моя прихоть, это последний пункт протокола пробуждения, и мы его должны пройти, так что держитесь… И он чувствует прикосновение её тёплой руки, женщина прикасается… к его члену, к его мошонке. Он совсем недавно пришёл в себя, но эти прикосновения… они имеют на него заметное воздействие. Бывший оперуполномоченный чувствует волнение… А она не прекращает своих действий, продолжает, вызывая в нём уже не просто волнение, а и возбуждение… И длится это секунд пятнадцать, наверное, пока женщина не сообщает: — Идеальная реакция, как мы и предполагали. Ваш пульс с пятидесяти пяти вырос до шестидесяти восьми за четверть минуты, здоровые сосуды, кровь ещё не очень хорошая, маловато лейкоцитов, и моча тоже. Но так и должно быть, зато никаких шумов в сердце, и нервная система работает как часы. Пока что у вас всё хорошо. Я не нашла ни одной патологии, — она проводит по его руке. — Вижу, и кожу вам поставили самую передовую. У неё ещё даже нет названия, условно мы называем её «полевой». Она немного снижает перегрев, полностью исключает меланомы, устойчива к воспалениям после укусов насекомых. Отличный материал, — женщина начала снимать с него какие-то датчики. — Назначу вам капельницу с витаминами и плазмой. Да, плазма вам нужна. Больше ничего пока не нужно, мы вам уже сделали все необходимые прививки, но всё равно глобулины для вас сейчас очень важны, — женщина произвела ещё какие-то действия, а потом добавила: — На сегодня всё. Завтра будем открывать глаза и пробовать ходить. И после он почувствовал, как засыпает; то ли в воде, то ли в питательном коктейле было какое-то снотворное. * * * Перед ним был… другой человек. Андрей Николаевич Горохов не мог привыкнуть к своему новому лицу. Да и вообще к своему новому виду. В его понимании новые светлые волосы и светло-серые глаза плохо сочетались со смуглой кожей. Кожа. Она, как сказала та женщина, исключает меланомы, но у него за всю жизнь была всего одна. Уменьшает шанс перегрева — ну, вот это, конечно, важно. Не воспаляется… Это тоже неплохо. Тем не менее… Не то чтобы она была тёмной, как у Шубу-Ухая. Но уж точно заметно темнее его предыдущей. А ещё, если присматриваться… на внешней стороне рук и на шее, сразу под ушами, можно было различить размытые пигментные пятна… Нет, конечно, сравнивать его кожу с пятнистой шкурой степного людоеда никто бы не решился, но что-то общее, при желании, какой-нибудь недоброжелатель найти бы смог. «Хорошо, что на лице и на горле нет этих разводов, а то подумают, что полукровка. Смесь с даргом каким-нибудь». А ещё у него была правая рука… От худобы она казалась неестественно длинной. На ней не было волос, никаких, зато через кожу отчётливо проступали синие вены. Рука. Бывший оперуполномоченный поглядел на неё и… не удивился. Нет, он помнил, что руку потерял. Помнил даже где. А вот теперь она была на своём месте. Как будто и не отрезал её белый луч в зале с бассейном первожизни. Казалось, ему нужно было радоваться, что у него снова есть рука, но почему-то никакой особой радости Андрей Николаевич не испытывал. Рука и рука. А ещё он делал глубокие вздохи, задерживал дыхание и… ничего с ним не происходило. У него не начинало першить в горле, он не заходился кашлем, после которого нужно было ещё и отхаркиваться некоторое время. Грибок либо сильно откатился к исходному состоянию… либо покинул его новые бронхи. Проклятие ушло, осталось где-то в прошлой жизни, в прошлом теле. Странно, но и это он воспринимал без ликования, как должное. Его сейчас больше волновала его необычная пигментация…Он стоял перед зеркалом и внимательно разглядывал себя. На груди разводов не было тоже. Как, впрочем, и волос. Голая кожа. Это было как-то… некрасиво. Грудь впалая, как у подростка или больного. «Интересно, отрастут ли волосы? Нужно будет спросить». На голове волосы росли, как и щетина на лице, так что… Но всё равно, эти пятна на руках и шее лучше скрывать… Конечно, то было не уродство какое-то: не желваки проказы и не застарелые меланомы, но и красоты, мягко говоря, эти пятна ему никак не добавляли. — Сколько времени я провёл в ванной? — спросил он её, когда она ждала от него баночку с мочой для очередного анализа. — Семьдесят один день, — ответила Жанна из-за ширмы. «Семьдесят один и ещё четыре дня после пробуждения». Горохов смотрит на свою худую руку. Да, его удивляла собственная худоба, при его немалом росте он выглядел неприятно, может быть, даже болезненно. Высокий и худой — костяк и сухожилия, почти без мускулов. Его куратор обещала, правда, что мышцы вернутся, никуда не денутся. Если он решит нарастить их — сам нарастит, а она даст ему препараты для ускорения роста белка. И после поясняла: в ванной отращивать чистейшее мясо просто глупо, это затратно и долго. Там в первую очередь реконструируют новую нервную систему и мозг, во вторую — системы жизнеобеспечения: кровеносные сосуды, лёгкие, сердце. Потом ЖКТ. — Половая система вам досталась как бонус. Это относительно новая конструкция… «Вообще-то… я и на старую ещё не жаловался». — … данных по ней у нас ещё мало, — сказала тогда Жанна и предупредила его: — Потом, когда опробуете её несколько раз, мы попросим у вас отчёта насчёт её работы. «Таких рапортов я ещё не писал». Но самое главное, его удивили его глаза. Удивили, если не сказать обескуражили… Они были серые. Достаточно светлые, чтобы уже привлекать внимание людей. Но в дополнение к необычному цвету… у них был не совсем круглый зрачок. Если приглядеться, его, при желании, можно было назвать вертикальным эллипсом. И ещё… Глаза его плохо переносили прямой свет. Если лампа, пусть даже не очень яркая, светила ему в глаза, Горохов тут же начинал жмуриться, сокращать количество попадающего на сетчатку света. Зато в полумраке он чувствовал себя прекрасно. Мало того, они с Жанной проводили опыт: она просила его найти в тёмной комнате площадью три на четыре метра вещи на время. И он их находил. Лучшим его результатом была зажигалка, Андрей Николаевич нашёл эту маленькую вещь на столе всего за двенадцать секунд. — Неплохо, — сообщила ему куратор, делая пометку в своём планшете. — Очень неплохо. — Неплохо, — как-то невесело соглашался с нею бывший оперуполномоченный. — Если сидеть в подвале. А как я с такими глазами буду чувствовать себя в степи в полдень? — Нормально будете чувствовать, — уверенно отвечала она ему, — во-первых, ваши глаза будут перенастраиваться, просто это будет занимать некоторое время, а во-вторых, очки вам в помощь, — при этом она что-то опять отмечала в планшете. — Это не часть какого-то биоконструкта. Эти глаза разработал лично Всеблагой, причём совсем недавно; они собраны из глаз варана, оттуда пророк взял сетчатку и сосудистую оболочку, роговица и зрачок — почти человеческие, а мышцы и хрусталик — дарга. У вас уникальный биооптический прибор; кроме вас, только у одного человека есть такой, да и то первый вариант. «Экспериментирует на мне, что ли?». — … можете гордиться и быть спокойны. Всеблагой давно уже не ошибается, создавая новые органы. Тут Андрей Николаевич вспомнил прозрачную кожу мальчика-пророка, его общее, на вид весьма болезненное, состояние, и почему-то… немного загрустил. Но она была настроена весьма оптимистично: — У вас всё будет хорошо, процесс внедрения новых белков в вашу среду прошёл отлично. Даже лучше, чем мы планировали. Поэтому вы пробыли в ванне недолго. У вас очень качественный и гибкий материал. Скорее всего, вы до метаморфозы имели высокую степень приспосабливаемости. Всеблагой очень рад вашим успехам. Он передаёт нам с вами свои наилучшие пожелания. «Нам с вами?». Жанна. Бывший оперуполномоченный никак не мог определить её возраст. От тридцати пяти до сорока пяти. Чуть пухловата. Косметикой не пользуется, голову моет нечасто,привлекательности… средней. Но она была очень к нему расположена, очень заинтересована во всём, что было с ним связано. «Скорее всего, это важное поручение для неё и возможность как-то себя проявить». В общем, пока для него это был самый близкий тут человек. Он не чувствовал к ней особого расположения, но понимал, что она ему в данный момент нужна. ---------- Глава 20 Глава 20 В первый же день, когда Горохов только встал со своей больничной койки, он прошёл метров сто. Не больше. Эти метры давались ему большим трудом, а ещё и болью во всех работающих при ходьбе мышцах. Его куратор Жанна сообщила, что боль — это нормально, что некоторые из-за боли не могут сделать и десятка шагов. Некоторые. Он не хотел быть как «некоторые». Следующим утром, ещё до того как в коридоре включили дневное освещение и до того как пришла Жанна, он прошёл больше тысячи метров по коридору, бродя туда-сюда. Горохов начал потеть, у него сбивалось дыхание, но с каждым шагом бывший оперуполномоченный чувствовал, как боль в мышцах сходит на нет… Даже включённый автоматом свет не прогнал его в палату, он продолжал «расхаживаться». Куратор так и застала его в коридоре и, конечно же, была взволнована и стала ругать: нельзя наваливать на организм, вышедший из состояния длительного покоя, такие нагрузки вот так сразу. Она отвела его на кровать, стала мерить давление, и потом, подводя итог, произнесла уже спокойно: — Ну, раз вы у нас такой молодец, — видимо, давление и пульс были в норме, — то пора вас переводить на нормальную пищу. На завтрак можем пойти в столовую. Андрей Николаевич не возражал. Густые коктейли, что она приносила, были калорийными и сладкими, ему они поднадоели. Хотелось нормальной пищи. Да, он уже начал чувствовать предпочтения. Первый завтрак. Да ещё и в присутствии людей. Одежду в его малюсенькую палату она принесла ему ещё за день до этого, то были широкие рубаха без пуговиц и штаны на завязках, всё из нежно-голубого пластика, к этому очаровательному костюму шло дешёвое бельё и уже не новые резиновые шлёпанцы. А ещё она принесла ему солнцезащитные очки. Хорошие, не то что одежда с обувью. И вот в таком виде он, с нею под руку, явился в столовую, где моментально стал центром внимания. В зале для приёма пищи поначалу было человек двадцать, мужчины и женщины всех возрастов, и вот все они стали с ним здороваться. Человеку, который почти всю сознательную жизнь избегал внимания и скрывал свою личность, обращённые к нему, пусть и доброжелательные, взгляды и слова множества людей были не очень нужны. А они все, в форме поздравления, говорили ему: «С новым Преодолением тебя, брат». Или: «Я рад за тебя, благословенный Всеблагим». При этом они или молитвенно складывали руки на груди, или вообще кланялись ему. Это казалось ему странным. «Благословенный Всеблагим». А ещё Горохову казалось, что многие хотели бы сейчас быть на его месте, может даже, завидовали ему. Он отвечал им вежливо. Но все эти их взгляды… Люди не стесняясь разглядывали его. А бывший оперуполномоченный чувствовал себя не в своей тарелке, тем более что рубаха без ворота и рукавов не прятала от любопытных взглядов его не совсем обычную кожу, его тонкую шею и костлявые кисти рук. Мало того, он сидел в столь хорошо освещённом месте в солнцезащитных очках. Естественно, он был один такой. «Как дебил!». Жанна тем временам принесла поднос с едой и сказала ему: — Видите, как все рады за вас, — а потом добавила: — Я вчера вечером докладывала Всеблагому о вашем состоянии, — Горохов без труда уловил в её голосе гордость. Видимо, она лично докладывала и до сих пор переживала по этому поводу. — Я сказала, что у вас всё хорошо, Всеблагой очень интересуется вами и тем, как всё получилось. — Мне очень лестно внимание пророка, — отвечал ей Горохов, но, наверное, более сухо, чем это было уместно в данной ситуации. Правда, куратор не обратила внимание на его тон и рассказывала дальше: — Пророк хочет знать все подробности и затребовал у меня ваш журнал со всеми данными, и это понятно, ведь он сам конструировал ваш биоконтур. Горохов ответил на приветствие и поздравление новоприбывшего человека, мужчины лет за сорок, а потом обратился к ей: — Если ещё раз пророк пригласит вас, передайте ему мою благодарность. — Обязательно, но я думаю, вам самому ещё представится такой случай, — и тут Жанна наконец вспомнила: — Ах да, ну вы ешьте, — и придвинула к нему поднос. — Я пойду возьму себе. А есть он хотел. Тем более что на подносе перед ним был омлет, настоящий пшеничный хлеб и какой-то джем. А ещё целая чашечка яиц термитов и гороховая каша. Чай, кажется, неплохо сваренный. И начал бывший оперуполномоченный с омлета. Он оказался вкусный, хотя это был яичный порошок, запечённый с водой, а не настоящие яйца. Впрочем, ему нравилось всё. Жанна, севшая напротив со своим подносом, предложила ему: — Будете мой омлет? И он, недолго думая, сказал: — Да. И лишь когда она передавала ему свою порцию, Андрей Николаевич заметил, что на её подносе нет ни белого хлеба, ни яиц термитов. После этого он посмотрел на подносы других завтракающих и пришёл к выводу: «Видно, у меня улучшенное питание». Он съел всё, что было, включая омлет своего куратора. Не оставил на тарелках ничего, и всё равно подумал о том, что смог бы съесть ещё что-нибудь. — Отличный аппетит, — заметила Жанна. — У нас сейчас тесты и анализы, это займёт пару часов, чем хотите заняться после? — Я видел у вас в одном из кабинетов стенд для ходьбы, — вспоминает Андрей Николаевич. — Да, это для записи кардиограммы под нагрузкой, у меня как раз в плане проверить вас на нём. Но я собиралась это сделать через неделю. — Давайте проверим сейчас. — Хорошо, — соглашается куратор. — Но сначала попробуйте сходить в туалет. Дело было в том, что у него до сих пор ещё не начал работать ЖКТ. Это, видно, оттого, что в его рационе отсутствовала твёрдая пища, и Жанна волновалась на этот счёт. И пару раз в день спрашивала: — Как вы себя чувствуете? Не болит ли живот? — Нет, — отвечал ей Андрей Николаевич одно и то же. — Чувствую покалывания. Не очень болезненные. Она вздыхала и что-то отмечала у себя в планшете. И сегодня Андрей Николаевич, судя по всему, радовать её не собирался. В этот день он прошёл на дорожке одиннадцать километров! Менее чем за три часа, правда, без какой-либо нагрузки, и это при том, что Жанна раз десять просила его остановиться. Но всякий раз бывший оперуполномоченный уверял её: — Я не устал! И продолжал тренировку, сосредоточенный, строгий, почти злой, хотя это ему было ой как нелегко. После чего куратор смотрела его кардиограмму, пульс и давление и нехотя соглашалась с его решением. Позже он пришёл в столовую и снова съел всё, что ему было положено, а заодно и то, что ему предложила куратор со своего подноса. Эта, в общем-то небольшая для него, нагрузка, как ни странно, запустила в нём один процесс, который до сих пор, как оказалось, словно дремал в нём. Может, всё дело было в кровообращении, а может, в новом рационе, но к нему стала возвращаться его привычная манера фиксировать всё вокруг себя, оценивать и анализировать. Теперь, принимая отличную пищу, он стал думать: «Это еда с севера! Да и медикаментов дорогих они используют кучи. Откуда всё это тут, на краю вселенной? — Горохов оглядывает присутствующих, очки позволяют ему делать это незаметно. — На обеде их в два раза больше, чем на завтраке, почти все столы заняты, их человек восемьдесят прошло, пока я тут. Кормят их не так, как меня, но тоже неплохо. Компоты и джемы достаются всем. А значит, деньги у обители есть на то, чтобы таскать сюда, в глухую степь, дорогие продукты целыми грузовиками». А потом он сказал: — Жанна, вы говорили, что можете назначить мне препараты для роста мускулов. Думаю, что они мне нужны. — Хорошо, я спрошу разрешения у Всеблагого, — отвечала женщина. — Если он благословит, то завтра начнём принимать препарат. «Тут, кажется, придётся у Всеблагого выпрашивать всё». А ещё его немножко удивило её выражение «начнём». То ли она собиралась принимать препарат вместе с Андреем Николаевичем, то ли уже полностью отождествляла себя с ним. * * * На следующий день он был настроен весьма решительно, так как пророк согласился ввести в его рацион значительное количество сухого белка и десяток таблеток, катализатор для его быстрейшего усвоения. И в этот день, правда, в два захода, он прошёл по дорожке двадцать километров за четыре часа. Для этого ему даже пришлось укрепить шлёпанцы на ногах скотчем, чтобы не мешали. Прошёл бы больше, но Жанна отключила дорожку. — Хватит, вы слишком усердствуете. — Но давление и пульс в норме, и сердечные ритмы нормальные, — взглянув на приборы, произнёс он. — Да, но я побаиваюсь, — честно призналась она, — что с вами что-то произойдёт… «Побаивается? Интересно, чего? Тут вообще есть какие-нибудь наказания?». В этот день он не стал настаивать, не хотел с нею спорить. Но сказал при этом: — Хорошо, но завтра я пройду два раза по двадцать, а пока займусь руками, плечами и прессом. Она не стала возражать, а лишь сказала: — Если Всеблагой вызовет меня, я спрошу у него, можно ли вам так нагружать себя; вы первый в моей практике, кто сразу после выхода берёт такие нагрузки. Обычно людям надо десять дней только для того, чтобы прийти в тонус и довести системы жизнеобеспечения до минимума нормы. — Вы же сами сказали, что пророк дал мне уникальный корпус, который он сам разработал для меня, чего же вы удивляетесь? — возразил ей Горохов. И куратору нечего было ему на это ответить. А на следующий день он уже шёл с отягощением, с удобной заплечной торбой, в которой лежало семь пластиковых бутылок по два литра. И с этим весом от завтрака до обеда, то есть за пять часов, бывший оперуполномоченный смог пройти тридцать один километр. После двадцати трёх километров у него начали болеть икры, но это скорее от дурацкой обуви, чем от нагрузки. А вот поясница уже болела от пройденного. Но он не останавливался, даже когда Жанна сообщила ему где-то на двадцать седьмом километре: — Пульс — сто, — и спросила потом: — Может, хватит на сегодня? Но Андрей Николаевич продолжил испытание. — Я хорошо себя чувствую, — отвечал он, переводя дух, и спрашивал у неё: — Что с кардиограммой? — С вашим сердцем всё в порядке, клапаны работают нормально, ритм сокращений чёткий, ровный, как по часам. Никаких аномалий. — Тогда иду до обеда, — ответил он и продолжил тренировку, несмотря на то, что его рубаха на спине, на груди и под мышками давно потемнела от пота. Была еще одна причина, по которой он не хотел останавливаться. Ему казалось, что после каждого часа ходьбы у него открывались новые пласты памяти. Тяжелая работа и сосредоточенность позволяли ему вспоминать то из прошлой жизни, что до сих пор было ему недоступно. Когда он сказал об этом своём наблюдении Жанне, та сделала вывод: — Ваш мозг получает хорошее питание и большое количество кислорода. Он начинает активно работать. ---------- Глава 21 Глава 21 Жанна сказала ему в самом начале, когда он ещё едва мог пройти сто метров и каждое движение вызывало у него в мышцах боль, что в свою нормальную физическую форму он вернется через пятьдесят-шестьдесят дней. «Два месяца? Нет у меня двух месяцев». Вообще-то времени у него было совсем немного, и поэтому на следующий день он всё с той же сумкой шёл уже от завтрака и до самого ужина, с перерывом на обед. Сорок километров за тринадцать часов. Икры к ужину болели уже вполне ощутимо, ныла и спина, и даже мышцы груди. Но Андрей Николаевич был собой доволен. Сорок четыре километра за день — это был результат, которого он не постеснялся бы до метаморфозы. Мало того, он прошёл бы больше за то же время, если бы у него была нормальная, севшая по ноге обувь, а не шлёпанцы со скотчем. Жанна, просидевшая с ним весь день, кстати, не просила его прекратить нагрузки. И уже ближе к ужину он у неё спросил: — Пророк благословил мои нагрузки? — Да, — отвечала она. — Всеблагой сам заинтересовался возможностями вашего нового корпуса. Но больше всего его интересуют работа ваших оптических органов. — Оптических? — переспросил Горохов, вытирая пот с лица куском простой тряпки. — Да, он будет ждать вашей оценки их работы. — Мы не должны заставлять Всеблагого ждать, — говорит тогда ей Горохов, — можем сегодня после заряда выйти из вашего дома. Женщина смотрит на него с удивлением или даже с испугом и сообщает: — На это нужно получить благословение… хотя бы тьютора Всеблагого. — Ну так получайте, мне самому хочется узнать, на что способны мои новые глаза. Андрей Николаевич, в отличие от всех остальных в столовой, получал больше пищи, и она была калорийнее; кроме того, он в этот день получил почти полный стакан белого порошка, как утверждала Жанна, чистого белка, который Горохов развёл водой и выпил в течение дня, но в итоге дневной тренировки он не набрал за день и полкилограмма веса. Зато в конце дня порадовал своего куратора тем, что у него заработал, как и положено, его ЖКТ. Она радовалась так, как радуется мать первенца, который делает первый шаг. Но это почему-то только разозлило Андрея Николаевича, и, чуть подумав, он спросил у неё: — Послушайте, я стал быстро раздражаться и почти ничему не радуюсь… Раньше я любил пошутить, а теперь ловлю себя на мысли, что меня всё бесит. — О, это нормально, — сразу успокоила его Жанна, — вам нужно от одного до трёх месяцев, чтобы ваша лимбическая система пришла в равновесие с вашей эндокринной системой, у вас гипоталамус и гипофиз ещё не в тонусе, вам нужно больше общаться, больше занимать, напрягать мозг. «От месяца до трёх… Ладно, посмотрим». — Сейчас мы каждый день усиливаем кровообращение, мозг получает всё больше питательных веществ, в нём запускаются новые процессы, образуются новые связи… Ваш мозг находится в стадии развития, вы не волнуйтесь, у вас всё будет хорошо. Ему хотелось верить в её слова. Но он всё-таки немного сомневался. — Значит, нужно продолжать упражнения? — только сегодня утром, впрочем, как и каждое предыдущее утро, он разглядывал себя в маленькое зеркало, в которое влезало только лицо. И никаких изменений особых не видел. Лицо его было всё такое же скуластое, костистое, а глаза на нём, с почти белыми радужками и почти эллипсоидными зрачками — страшными. — Обязательно, — уверяла Жанна. — Но всё-таки их нужно как-то разнообразить. Кардионагрузки вы и так выдерживаете огромные. Надо делать что-то ещё. «Разнообразить? Ну хорошо». На следующий день она заглянула к нему, когда он ещё не встал с кровати. Зашла и, поздоровавшись, стала крутить головой и морщиться: — У вас что, сломался кондиционер? — Не знаю, нет… — ответил Горохов. — Он у вас не работает. — Я просто его не включал, — говорит он и садится на кровати. У неё округляются глаза, когда она подходит к термометру на стене: — Тридцать четыре градуса, — женщина глядит на него. — Почему вы не включили на ночь кондиционер? Вы боитесь простудиться? — Нет, не боюсь, — сказал бывший оперуполномоченный. — Но в степи нет кондиционеров. Вот я и подумал: как мой новый корпус поведёт себя в степи ночью? Там мне приходилось спать и при более высоких температурах — И как вы сегодня спали? — интересуется она. — Слишком хорошо, — ответил Горохов и, предвкушая её реакцию, заранее усмехнулся. И он не ошибся, Жанна смотрела на него во все глаза: — А что значит — слишком хорошо спать? — Это значит излишне спокойно, без пробуждений, а если ты спишь на песке в степи, лучше просыпаться раз в час, вставать, осматривать одежду и стряхивать с себя пауков и клопов, — объясняет ей Андрей Николаевич. — Я никогда не спала на песке, — говорит она и начинает по привычке что-то набивать у себя в планшете. — Ну что же… Благодарите за то своего Всеблагого, — произносит он и встаёт с кровати. — Да, да, — соглашается женщина. В этот день он решил дать ногам отдохнуть, провел на кардиодорожке всего два часа. Но вот плечам, рукам и мышцам груди пора было начинать тоже восстанавливаться. Отжимания и подтягивания, уголок. — Вы знаете много разных упражнений, — кажется, его куратор была удивлена этому. Судя по её телу, она понятия о физических нагрузках не имела. А вот в Соликамске женщины… ну, те, которые могли себе это позволить… почти ежедневно посещали спортивные залы или, во всяком случае, бассейны. Там среди городской элиты царил культ здорового, сильного тела. И женщины в стремлении к совершенству зачастую превосходили мужчин. Андрей Николаевич, прекратив очередную серию отжиманий, бросил взгляд на Жанну. И невольно сравнил её со своей женой. Красавицей женой. Наталья. Впервые за долгое время её образ появился в его мыслях. Появился и… и ничего у него не вызвал. Просто образ холёной городской женщины… которая должна скоро родить ребёнка. Но даже эта мысль не пробудила в нём никаких эмоций или воспоминаний. И Горохов, осознав это, — замер, застыл. Он не почувствовал желания её найти, встретиться с нею. — Что с вами? — сразу насторожилась Жанна. — Вы плохо себя почувствовали? Она очень внимательна к нему всё время, по сути, не отводила от него глаз, это раньше вызывало у него некоторое недовольство, а в данный момент и вовсе раздражало. Но он сдерживает своё раздражение и старается отвечать спокойно: — Нет, чувствую я себя… — он, чтобы успокоить её, вместо своего обычного слова «нормально», заканчивает: — Хорошо. Ему не хочется обсуждать с нею это своё неожиданное открытие насчёт жены. И он, так и не двигаясь, начинает перебирать в голове своих знакомых. Вспомнил Валеру генетика… и вдруг понял, что никогда, в общем-то, не испытывал к нему расположения. Валера… заика с дегенеративной внешностью… Бывший оперуполномоченный всегда относился к нему со снисходительностью… чтобы не чувствовать к нему пренебрежения… или… брезгливости? — Андрей Николаевич! — окликает его Жанна и этим отвлекает от странных и не очень приятных мыслей. — Что с вами? — Со мной? — переспрашивает он медленно. — Со мной всё в порядке, — и потом, уже возвращаясь из своих воспоминаний в окружающий мир бетона и электрического света, он произносит: — Может быть, сегодня на закате, после заряда, мы с вами выйдем на поверхность? — Я запрошу разрешения у Андрея, — ответила ему куратор. И он снова стал отжиматься. После ужина куратор сообщила ему, что тьютор Андрей не взял на себя смелость разрешить им покинуть убежище. Что завтра это решит Всеблагой с Масей. А вечером перед сном Жанна, как всегда, его взвешивала. За этот день он набрал более полутора килограммов. Утром же, после утреннего моциона и процедур, у него осталось чистыми триста граммов. Мало. До того как лечь в ванну, его нормальный вес был восемьдесят пять килограммов при росте сто восемьдесят четыре. Сейчас же он вырос на три сантиметра, а его вес едва дотягивал до семидесяти. Да, у Горохова почти не было жира, и тем не менее его это не устраивало. Выносливость — это прекрасно, но не всегда можно было полагаться только на оружие. Жанна была права. Нужно было менять нагрузки. Ему нужна была физическая сила. Нужна была мышечная масса. Ну хотя бы для того, чтобы его в степи принимали без пренебрежения, как больного или измождённого. «Триста граммов в день прирост… Даже до восьмидесяти кило мне придётся набирать вес месяц…». Это было неприемлемо, у него не было столько времени. На следующий день после изнурительной утренней тренировки они решили пройтись по убежищу, и Горохов старался понять, видел ли он раньше эти длинные полутёмные коридоры, эти залы с высокими потолками и герметичными дверями, или нет. И никак не мог для себя это решить. «Я же это помню… Я тут был, но когда? Или… я тут не был?». Он ведь был у пророка до этого, и по идее сравнительно недавно… Но, убей Бог, не мог вспомнить, когда именно, при каких обстоятельствах это происходило. Разговор их помнил, помнил кожу пророка и человека по имени Скорпион… Но все мелочи, все подробности, даже помещения… всё было размыто, туманно. Это начинало ему досаждать. А как иначе: человека, который гордился своей памятью на лица, того, кто мог запомнить однообразную местность лишь по камням или термитникам, торчащим из песка, неясные, нечёткие обрывки каких-то воспоминаний могли только раздражать. Жанна шла рядом с ним и в своей манере косилась на него. Следила за каждым движением Горохова и эмоциями, что отражались на его лице. И тогда он сказал ей: — У меня стало как-то плохо… с памятью. Я не могу точно понять, помню я что-то или мне кажется, как дежавю. — Так это же нормально, вас должны были предупредить, что часть ваших нейронных связей будет разрушена, часть эмоций и бывших привязанностей уйдёт. Ваш мозг на семь или восемь процентов обновлён, причём обновляется в первую очередь кора, в том числе и сохранённые зрительные образы, да и общее оптическое восприятие людей у вас сформируется по новой. Я все первые дни ждала, что вы мне про это что-нибудь скажете, например, про цвета или размеры пространств и предметов. Но вы ничего не говорили, я даже удивлялась. В общем, вам нужно привыкнуть к тому, что мир будет немного отличаться от того, который помните. Ведь у вас поменялись и эмоции тоже, вы, наверное, это уже заметили, и всё это не только из-за обновления лимбической системы. У вас в организме увеличилось количество гормонов. И к этому нужно привыкать, нужно помнить, что ваш организм обновлён, вы же скинули как минимум десять лет. Это нужно учитывать. Вообще вам в ближайший год или даже два предстоит выстроить новые нейронные цепи, завести привычки, обрести навыки. К этому нужно просто привыкнуть и ждать. Новость? Вот и поди реши. Кажется, его предупреждали об этом, предупреждали. Но сейчас эту речь своего куратора он слушал, как в первый раз. «Зрительные образы… Новое оптическое восприятие? Что это вообще значит? Мой организм обновлён на десять лет? Отлично, отлично… Но смогу ли я теперь вспоминать лица людей? Жену я вспомнил… Валеру… Ну, его кривую физиономию трудно забыть… Тех двух парней, что жили с нами… Да, сыновья Самары… Их лица и характер я хорошо помню — И тут бывший оперуполномоченный понимает, что не может вспомнить их имён… — Зараза. Имя матери помню, а вот их имена… — но вот её лицо… — У неё смуглая кожа. Черные волосы… — он даже помнит её сильное тело, но лицо… Нет. И это не даёт ему поначалу покоя, но Горохов успокаивает себя: — Да и Бог с нею, зачем поминать мёртвых». — Андрей Николаевич? — напоминает о себе Жанна. Она опять на него глазеет, даже не стесняется этого. — С вами всё хорошо? «Сказать ей, что ли, чтобы не таращилась так беспардонно?». Он думает, что когда-нибудь не выдержит этого её взгляда и всё ей выскажет, но… не сейчас. Здесь, в длинном полутёмном коридоре, где кроме них и бота, что толкает перегруженную грязным постельным бельём тележку, никого нет, бывший оперуполномоченный говорит ей, стараясь не показывать своё недовольство: — Я просто задумался. Мне нужно многое понять. — Главное, чтобы вы не волновались, — продолжает женщина. — Эту фазу переживают прошедшие первое преломление. Эта фаза у эмоциональных людей схожа с состоянием человека, недавно потерявшего кого-то близкого. Нет… Эта бестолочь точно хотела вывести его из себя! Для него, человека достаточно хладнокровного, сравнение с какими-то эмоциональными людьми было… оскорбительным. И ему снова приходится себя сдерживать, когда он ей отвечает: — Я не испытываю чувств утраты. Вообще ничего подобного. — Нет? — спрашивает Жанна. — Нет, меня теперь волнует то, как я буду ориентироваться в степи, смогу ли я вспомнить моих знакомых… Я сейчас прикидываю, как мне добраться, ну, например, отсюда до реки… И я, вынужден признаться, не уверен, что даже такой простой маршрут мне сейчас по силам. — Это мужские навыки, — уверяет его куратор, — местность, стороны света, ориентация по солнцу и звёздам, — они у вас врождённые, они никуда не денутся, а приметы какой-то местности, лица и имена людей… это уже как получится; но не волнуйтесь, всё образуется, в том числе и это восстановится. Отношения со старыми знакомыми… вы их всех вспомните, по некоторым чертам, по особенностям, по манерам, хотя и не сразу. Он выслушал всё это и напомнил ей: — Я хотел выйти наружу, вы сказали, что сообщите об этом пророку. — Всеблагой был занят и меня не принял, я ещё раз переговорила с Андреем, он обещал посоветоваться с Масей, — отвечала ему женщина. — Просите его о том ещё раз, мне необходимо выйти, необходимо знать, как я буду чувствовать себя в степи, — голос его был твёрдый, холодный. Горохов больше не просил её, теперь он от неё требовал. — Я хочу выйти на закате, чтобы проверить свои глаза, этого, кажется, хотел и сам пророк, напомните тьютору об этом. — Хорошо, я скажу, — сразу согласилась она. И они продолжили свою прогулку. — Напомните сегодня же. — Хорошо, — обещает женщина. Эти нелёгкие мысли его не покидали, но и навыки, выработанные за годы, никуда от него не делись. «Ну хоть это осталось!». Он шёл и замечал всё, что могло быть интересным, всё, что носило скрытую информацию о месте его нынешнего пребывания. Уже по одному длинному коридору, по которому они шли, можно было получить представление о размере всего комплекса, по высоте залов — о его заглублении. Он стал думать о том, что площадь этого убежища будет как минимум больше пары гектар. И в землю он уходит метров на пятнадцать, никак не меньше. Он подмечал замки на дверях. На всех герметичных дверях были замки. Толщина дверного листа превышала пятьдесят миллиметров. Бывший оперуполномоченный уже понял, что это сооружение было создано либо предками, во время апокалипсиса, либо пришлыми. Такое могли создать северяне, но зачем им такое убежище тут, на краю вселенной. Он запоминал всё, что видел… Запоминал? Вот только зачем? Теперь ему не нужно было писать подробные рапорты руководству Трибуналом. Теперь от Трибунала ему нужно было держаться подальше, отныне он был сам по себе, но после того как он переродился, старая привычка оперуполномоченного от него никуда не делась. Вот он и запоминал. Обращал внимание на мелочи. Например на то, что дети тут, в прибежище пророка, встречались, а старики нет. Нет, даже не старики, а люди старше пятидесяти. Ни одного человека преклонного возраста Горохов здесь не встречал. «Меня укладывали в ванну номер шестнадцать. Значит, шестнадцать — это минимум. Конечно, у них нет стариков, все, кто стареет, идут на омоложение, — он задумывается. И ему кажется, что, в общем-то, это неплохое место. — Кажется, Люсичка отодвигала свою старость не один и не два раза». Сейчас он не мог вспомнить нюансы и поэтому спросил: — А где сейчас Церен? Жанна опять глядела на него… Но на этот раз ему показалось, что в её взгляде промелькнул испуг. «Интересно, что это с нею?». Она так ему и не сказала, где сейчас находится Церен. И вскоре они вернулись в медицинский блок. ---------- Глава 22 Глава 22 Пророк разрешил ему выйти из убежища на закате для проверки зрения. Жанна была возбуждена, когда появилась на завтраке. — Всеблагой благословил наш выход, — она и сама, судя по выражению её лица, была этому рада, — правда, Мася оговорила, что с нами будет охрана. «Охрана? Ну, пусть будет». Андрею Николаевичу нечего было скрывать, он и вправду хотел проверить своё зрение и свои ощущения на открытом пространстве. Он просто кивнул ей: хорошо. Горохов уже освоился и привыкал к своим солнцезащитным очкам. И теперь ел не торопясь, получая удовольствие от хорошей еды. И заодно разглядывал посетителей столовой. А люди, приходившие завтракать, теперь его больше не поздравляли, но неизменно с ним здоровались, если проходили мимо: «С новым днём, брат» или «Будь благословен сегодня». И бывший оперуполномоченный отвечал им так же. И он снова замечал, что тут нет стариков. А ещё — что питание у всех разное, не всем давали то, что давали ему или ещё некоторым людям. Впрочем, как и одежда с обувью. — Почему у людей разный рацион? — спросил наконец он и своего куратора. — У нас всё зависит от ценности человека; учёные, что работают с геномом, генные инженеры, их всего у нас пятеро, — это первый круг, руки и глаза Всеблагого, их называют соратники, к ним ещё относятся два старших технолога, один из них вёл ваш переход — ваш метемпсихоз был сложный, в вашей программе было много улучшений и инноваций, если перерождение идёт не по одному из стандартных конструктов, то нужно всё время отслеживать и корректировать процесс, особенно на стадии цитокинеза, пророк говорит, что это сродни искусству, — в общем, они тоже учёные, всего соратников у Всеблагого семеро. Потом идут технологи, медики, инженеры и охрана, это братья и сёстры основы, второй круг пророка. И потом уже все остальные… — Вы относитесь к остальным? — догадывается Горохов; он давно это понял по тем блюдам, что бывали на её подносе. — Да, младший медперсонал относится к третьей категории обеспечения. «Понятно, потому она и волнуется всё время; ей поручили моё восстановление, задание на контроле у самого пророка, видно, это для неё большая работа и возможность показать себя перед Всеблагим». — А вы можете перейти на другую, высшую ступень, хотя бы во второй круг? — интересуется он у женщины. — Конечно, — сразу отвечает она, — любой может, для этого нужно просто учиться и сдать экзамен. Стать инженером или генетиком. Тут, правда, Андрей Николаевич немного усомнился в её словах: «Можно, конечно, чему-то выучиться, сдать экзамен и стать инженером или техником, а куда деться тому, кто это место занимал до тебя?». Они закончили с завтраком, он выпил разведённый порошок и несколько препаратов, что Жанна ему рекомендовала, а после пошли в кабинет, где он снова стал себя нагружать и ходьбой, и другими упражнениями. С нагрузками в этот день он не слишком усердствовал, ждал вечера. И дождался, после ужина Жанна сказала ему: — Нам разрешено зайти на склад, получить вашу одежду… — А вещи? — конечно же, в первую очередь он имел в виду своё оружие. — Да-да, конечно, и вещи тоже… — отвечала куратор, но на сей раз в её голосе он не услышал уверенности. * * * Девочка лет шестнадцати, читавшая в планшете что-то умное, что содержало большое количество химических формул, сразу выдала ему большой пластиковый ящик и открыла на нём замок. Да, это были его вещи, они были постираны. Но правые рукава к рубахе и пыльнику, конечно, никто не пришил. И тут его поджидала ещё одна неожиданность… Если увеличение роста на два сантиметра на одежде почти не сказалось, то с обувью всё пошло не так гладко. Теперь она была ему чуть меньше, чем нужно. Обувшись, он уселся на трубу, что шла вдоль ящиков склада, и смотрел на свою обувку. Нет, пойти пройтись было можно, и из убежища выйти тоже, но если в такой обуви рискнуть пройти по степи километров двадцать… Нет, лучше даже не рисковать… — Андрей Николаевич, что случилось? — сразу поинтересовалась Жанна. Она как раз была готова к выходу наружу. Пыльник, комбинезон, сапоги, косынка, перчатки, очки и респиратор. А поверх пыльника ещё и пластиковый пояс с пистолетной кобурой. И теперь женщина, вернее, даже не насторожилась, а заволновалась… «Глупая баба, она всё время находится в стадии испуга, в режиме: 'Господи, как бы чего не вышло!». — У меня выросла нога, — отвечает ей он. — А, ну это нормально, — у куратора отлегло от сердца. — Возможно, — продолжал он, — но мне будет нужна новая обувь и новая одежда, — он показал ей голую почти по локоть правую руку. В степь в таком виде, конечно, соваться нельзя, руку придётся чем-то заматывать, клещам и клопам только дай незащищённой кожи. Это уже не говоря про солнце. — Мы подберём вам обувь, и одежду тоже, — с лёгкостью обещает она. Ну хоть с его оружием было всё в прядке. Пистолет, револьвер, обрез девочка-кладовщик выдала ему без всяких разговоров. Они были в отдельном ящике. «То ли она не получила инструкций на этот счёт, то ли мне тут уже доверяют». До выхода из убежища они прошли три шлюза-двери, он запоминал дорогу, а ещё видел одну дверь, у которой стоял бот. И дверь эта была выше всех остальных дверей в убежище. «Четыре метра в высоту, не меньше. Возможно, там генераторный зал. Сам генератор должен быть крупный, убежищу требуется уйма электричества, одних ламп по коридорам и залам вон сколько!». Видимо, цифрового замка для этой двери было мало. На ней была надпись «пролёт 4». Бывший оперуполномоченный не мог сказать это наверняка, конечно, но это, кажется, не были покои Всеблагого. Туда он дорогу, как он полагал, помнил. — Что здесь? — спросил он у куратора. — Это биокомплекс, — отвечает ему она как-то слишком быстро. — А, там ванны? — понял Андрей Николаевич. — Ну… да. Ёмкости для биопроцессов, — Горохову кажется, что она рассказывает ему об этом без особого желания. «Ёмкости для биопроцессов, но не ванна…». Ему становится интересно, и он продолжает: — Моё преодоление происходило здесь? — Э-э… — и опять она отвечает не сразу. — Нет, вы были в другом месте. Куратор точно не хочет продолжать эту беседу, и он решает больше не настаивать. У выхода их, оказывается, ждали. Мася — маленькая женщина с недовольным лицом, — один человек и крупный бот. Человек — молодой мужчина с винтовкой, у бота кое-что посерьёзнее. Картечница, такая же, как у переделанных. Они поздоровались, и Мася сказала: — Вам пятнадцать минут хватит? — Хватит, хватит, — заверила её Жанна. Горохов же не сказал ничего. И тогда начальница охраны сама нажала кнопку и запустила их в шлюз-тамбур. Пыль. В воздухе стояла серая пелена, она не улеглась ещё после заряда. Солнце уже наполовину провалилось за западный горизонт. Батарею в его респираторе зарядили, и нагнетатель в нём работал. И вот тут Горохов вздохнул полной грудью, набрал воздуха полные лёгкие и постоял, прислушиваясь к себе: не заскребёт ли горло, не сдавит ли его спазмом, предвещающим кашель; и не почувствовав ничего подобного, сказал сам себе: «Всё-таки бетон — это не моё». Первый раз за всё то время, что он был новым, Андрей Николаевич почувствовал себя спокойно. Глаза. Там, в убежище, он не мог даже представить, как работают его оптические органы. Он отошёл подальше от входа, глядя на заходящее солнце, и снял очки. Сначала красный полудиск ослепил его и на глаза накатили слёзы, но уже через десяток секунд он понял, что в принципе, если сощуриться, может смотреть на заходящее солнце. А ещё понял… что видит всё, что вокруг. Контраст красного цвета заката и теней был так чёток, что он смог разглядеть небольшой одинокий кактус, даже его побег, на расстоянии трёх десятков метров. Горохов застыл, опешил от той чёткости, от той картинки, что подавали ему в мозг его глаза. Он стоял так, наверное, минуты три или четыре. Как будто был не в состоянии насмотреться, наглядеться этими новыми глазами, которые до сего момента ему не очень-то нравились. — Андрей Николаевич, — Жанна подошла к нему сзади и поинтересовалась: — С вами всё в порядке? — Да, — ответил он, — я просто смотрю. — И какие у вас впечатления? — не отходила она от него и держала наготове свой планшет. — Пока хорошие, эти глаза лучше видят в сумерках, чем мои прошлые. Жанна тут же стала записывать у себя что-то, но при этом снова поинтересовалась: — Можете ли сказать, как ваше зрение в сумерках улучшилось в процентах? На десять, на двадцать? Вопрос, конечно, идиотский… Для того чтобы дать какие-то цифры для сравнения, ему было бы неплохо взглянуть на степь в закате солнца своими старыми глазами. Но бывший оперуполномоченный понимает, что ей эти цифры нужны для отчёта, а отчёт, скорее всего, попадёт к самому пророку, и подумав немного, прикинув, он сообщает ей: — Думаю, что чёткость и восприятие при плохом освещении лучше человеческих глаз процентов на пятьдесят. — На пятьдесят! — она, кажется, рада столь высокому результату. — Это условная цифра, — напоминает ей Горохов. — Да-да, я поняла, — отвечает она. Андрей Николаевич идёт дальше от убежища пророка. В степь. Жанна, человек с винтовкой и бот идут вслед за ним. ---------- Глава 23 Глава 23 Солнце садится, тени растворяются, исчезают в наступающей темноте, но он видит всё так же хорошо. Когда Жанна проводила с ним опыты в тёмной комнате, Горохов уже тогда понимал, что его новые глаза «ночные», и он неплохо видит в темноте. Но ему нужно было убедиться, что это зрение не ограничивается тремя метрами. Здесь, на открытом пространстве, он убедился в том, что в сумерках видит отлично на сотню метров. Теперь бывший оперуполномоченный ждал, когда солнце скроется за горизонтом полностью. Правда, человек с винтовкой ждать не хотел, он подошёл ближе к нему и напомнил: — Вы получили благословение покинуть обитель на пятнадцать минут. Время истекло, пора возвращаться. Судя по голосу из-под респиратора, молодой ещё, и говорил он едва ли не командным тоном, хотел показать, что он тут главный. Наглый дурачок. Горохов бросил на него взгляд, но решил не спорить, а убедить его: — Пророк создал мои глаза впервые, он хотел знать, насколько они эффективны на открытом пространстве ночью. Жанна готовит для него отчёт, и пятнадцати минут нам не хватило, мы ждём, пока стемнеет окончательно. Нужно подождать ещё. Я хочу понять, как я буду видеть, когда настанет ночь. После этого мы вернёмся в убежище, — и он добавляет: — Мы служим будущему, парень. — Тогда не уходите дальше, ждите тут. И Андрей Николаевич кивнул ему, не подумав о том, сможет ли тот разглядеть это его действие. Время пошло, от солнца на западе осталась лишь оранжевая корона, а на небе стали появляться звёзды. Но… приходящая темнота почти не влияла на его визуальное восприятие пустыни. Горохов сделал несколько шагов в сторону полянки, заросшей колючкой, и присел там… Он сразу увидел клеща… Тот сидел на побеге колючки, вытянув вперёд две свои верхние, самые длинные лапы… Бывший оперуполномоченный был поражён тем, что он сейчас, в ночной темноте, мог разглядеть тонкие, сегментированные былинки лап этого отвратительного членистоногого. Горохов оборачивается назад: — Жанна. — Да, Андрей Николаевич, — женщина подошла к нему и остановилась рядом. Он видел, что подходила она неуверенно, для её глаз было уже темно, тем не менее он спросил у женщины, указывая на клеща: — Видите его? Жанна присела рядом, стала всматриваться в куст, но после произнесла: — Это куст колючки. Да, куст колючки — это всё, что она смогла разглядеть. И тогда Горохов достал зажигалку, поднёс под клеща и чиркнул колёсиком. Огонёк тут же вспыхнул… — Ах, клещ… — воскликнула женщина, прежде чем членистоногое с обгоревшими лапами упало на грунт. — Вы рассмотрели его в темноте? — она тут же, не дождавшись его ответа, начинает что-то набивать у себя в планшете. — Да, Жанна, я рассмотрел его в темноте, — ответил Горохов, поднимаясь и оглядываясь по сторонам. — Пророк создал неплохой оптический орган. Андрей Николаевич стал всматриваться вдаль и удивился тому, как хорошо, как чётко он продолжает видеть… Тот самый одинокой кактус, он видел его не сильно хуже, чем на закате, даже побеги его мог рассмотреть. «Глаза варана… Воистину!». Бывший оперуполномоченный делает несколько шагов и забирается на небольшой барханчик, только что наметённый зарядом. Он оглядывает степь, которая уже начинает стрекотать крыльями саранчи. Видит чёрный, приземистый прямоугольник убежища — без единого огонька, с его неестественно ровными сторонами и правильными углами, — видит близлежащие барханы, два трёхметровых «пальца» термитников метрах в пятидесяти. «И ведь это даже луна ещё только поднимается». Признаться, он удивлён своими новыми возможностями. И тут в голову ему приходит одна мысль. Горохов достаёт из кобуры свой револьвер, цель уже выбрана… Тот самый одинокий кактус с его длинным вертикальным побегом. Он отлично его видит. Пахх… И парень с винтовкой едва не бегом кидается к нему, а за ним вразвалочку спешит и бот. Но Андрей Николаевич не обращает на них внимания… Бывший оперуполномоченный, признаться, удивлён… Он не попал в побег, который хорошо видел. Не попал с двадцати пяти метров. Ладно, бывает: стрелял, по сути, навскидку. И вот теперь он целится… Пахх… И вот тут у него похолодело сердце. Побег кактуса, который должен разлететься с брызгами, спокойно продолжает себе расти дальше. Это был второй его промах. Он не мог себе даже представить, что из своего, почти родного и давно пристрелянного оружия он с двадцати пяти метров не попадёт в неподвижную цель. Парень с винтовкой уже подбежал к нему: — Не нужно больше здесь стрелять. Но бывший оперуполномоченный его не слушает, а возможно, действует и назло: Пахх… И ещё раз: пахх… Пахх… Но побег кактуса… так и растёт себе дальше. Пять! Пять мощных, с отличной баллистикой и очень дорогих патронов расстреляно, а пули унеслись куда-то в барханы, даже… даже не задев проклятый кактус, который был ему хорошо виден. Короткое слово «шок» не до конца описывало состояние Горохова. А тут ещё этот сопляк командует: — Всё, прогулка закончена, мы возвращаемся. Охранник именно командует, так как в его голосе нет и намёка на возможность договориться с ним. Андрей Николаевич смотрит на него… Дурак. Бывшему оперуполномоченному даже не потребуется перезаряжать оружие, чтобы угомонить наглого сопляка, одного размашистого удара револьвером в челюсть хватит, чтобы лишить наглеца сознания. Дурень явно не понимает, кем командует, да и на его бота у Горохова управа найдётся: и обрез, и пистолет с токсичными пулями при нём… Но, конечно же, он ничего подобного затевать тут не собирается… Это была секунда злости… И, скорее всего, не на этого сопляка, а на самого себя за пять подряд промахов по неподвижной мишени. Да и Жанна уже рядом, она снова волнуется, её волнение Горохов уже научился распознавать по голосу: — Да, Андрей Николаевич, пойдёмте… Нам и вправду пора, а то Мася устроит мне нагоняй, — болтает куратор заискивающе и быстро, словно боясь, что он откажется, а она не успеет его уговорить, — Пойдёмте. «Нагоняй? У этого балбеса, что к нам приставлен, на плече рация. В случае чего он может связаться с убежищем. Чего панику из-за ерунды поднимать?». Тем не менее он молча соглашается и идёт к черному, без единого огонька, коробу убежища, перезаряжая револьвер на ходу, Жанна семенит рядом, молодой наглец и бот идут следом. Андрей Николаевич недоволен своей стрельбой и пока не может понять её причин. «Скорее всего… это глаза, что-то с ними не так». У него в голове не укладывается, что он мог разучиться стрелять. Ведь стреляет он с детства. Из всех видов оружия. Ему нужно было сделать всего пять-шесть выстрелов, чтобы приспособиться к неизвестному стволу. А чтобы овладеть им как следует — ну, может, сотенку, не больше. А тут из любимого револьвера… Пять! Пять промахов подряд! Ну и что это может быть, если не новые глаза? Горохов, мрачно размышляя на эту тему, машинально запускает руку в карман галифе… Сигареты. Господи, как он, оказывается, соскучился по табаку. Пачка немного раздавлена, сигареты в ней стали плоскими, Андрей Николаевич достаёт одну, разминает её и закуривает, умело прикрывая огонёк зажигалки ладонью. Ах, какое это было наслаждение, никотин молниеносно разносится по сосудам… — Андрей Николаевич! — Жанна буквально закричала. Но Горохов не обратил на неё внимания, он даже забыл про свои злополучные промахи на какое-то время. У него был настоящий никотиновый приход, от которого бежали мурашки по рукам и спине и что-то приятно шевелилось под кожей на голове. — Андрей Николаевич, прошу вас! Это нельзя ни в кем случае… — куратор не переставала лепетать и даже робко пыталась дёргать его за рукав. Было видно, что она возбуждена не на шутку, и бывшему оперуполномоченному пришлось обратить на неё внимание. — Что вам? Что случилось? –он даже повернул к ней голову. А после делает ещё одну глубокую затяжку, чтобы продлить свои приятные ощущения. — Это нельзя… — щебечет женщина, — нельзя курить. — Нельзя? — не понимает Андрей Николаевич; он оглядывается, осматривается, ещё раз убеждаясь в качестве своих глаз. Тут глухие места, а он курит как положено, пряча красную искру сигареты в кулак, её никто не разглядит в темноте без ПНВ, а с прибором их и без сигареты увидят. — Курить — это большой грех, — поясняет ему Жанна. — Это неуважение к пророку, к людям первого круга, всем тем, кто помогал вам совершить преодоление, помогал переродиться… Он уже начинает понимать, но поспешно делает ещё затяжку. — … а также тем жертвователям, что отдали свои тела, свои биоматериалы, по сути, самих себя, чтобы вы могли совершить свой метемпсихоз. — Я понял, — произносит Горохов и, сделав последнюю затяжку, бросает недокуренную сигарету и давит её подошвой. — Я не знал. — Я понимаю, — успокаивается Жанна. Но бывший оперуполномоченный видит, как она быстро оборачивается назад, чтобы взглянуть на молодого человека с винтовкой. Тот идёт невдалеке, он, конечно же, всё видел и слышал их разговор. И тогда Андрей Николаевич уточняет: — Получается, что алкоголь тоже грех? — Иногда в праздники можно принимать небольшие дозы, — поясняет ему женщина, — это скорее как ритуал, Всеблагой иногда благословляет. Но курение… — она качает головой. — Нет, категорически, как и полынь и все её производные, как и химические препараты… Это всё большой грех, пренебрежение к труду и к дарам жертвователей. — А кто такие эти жертвователи? — спрашивает у неё Горохов. И она тут замолкает, идёт рядом и молчит… «Поняла, что ляпнула лишнего, и притихла». Больше на этот счёт Горохов с нею не заговаривает, тем более что они пришли. Их впускают в убежище, а после обработки в тамбуре, едва отрывается вторая дверь шлюза, на пороге они видят Масю. Маленькая злая женщина сразу начинает с крика, голос у неё неприятный, высокий, но твёрдый, она буквально орёт: — Жанна-а, я отпускала тебя на пятнадцать минут! Вас не было больше тридцати, ты, что, хотела, чтобы я за вами выслала поисковую партию⁈ Со стороны это смотрится некрасиво. Куратор Горохова таращит на эту женщину метр пятьдесят пять ростом испуганные глаза, думает, что ей ответить… «Жанна, конечно, дура. Всё время кого-то боится». Но Горохов уже привык к этой глупой и трусливой женщине; как ни крути, а его куратор — самый близкий здесь для него человек, и ему не нравится, что какая-то мелочь нападает на неё. И тогда он подходит к Масе и произносит: — Вас, кажется, зовут Мария? Мася оборачивается к нему и собирается с мыслями, чтобы что-то ответить, но собирается слишком долго. Андрей Николаевич спокойно продолжает: — Теперь я буду выходить в степь каждый вечер. Ну, тут уже Мася приходит в себя: — Никто никуда без благословения Всеблагого выходить не будет, — бабёнка пытается говорить с ним строго, тон у неё безапелляционный, она думает показать ему, кто тут главный. Но на бывшего оперуполномоченного её тон не имеет никакого воздействия, и он сообщает ей всё так же спокойно: — Я в результате перерождения утратил важную функцию, мне нужно её восстановить, для этого мне потребуется оружие, пистолет и винтовка, большое количество патронов к ним, а ещё, — он похлопал по своему обрезу, — будут нужны «двенадцатые» патроны для ружья, жакан и картечь. — Я ещё раз вам повторяю, — начинает Мася, — без благословения Всеблагого… Но Андрей Николаевич уже взял свою Жанну под руку и повёл её от входного шлюза по коридору. Жанна косится на него, видно, он её опять удивил. На следующее утро Жанна появилась в его каморке ещё до завтрака. Женщина была в явно приподнятом настроении и не обращала внимания на то, что Андрей Николаевич без одежды. Впрочем, он и сам уже не очень смущался своей наготы перед нею. Ведь она была рядом, когда его извлекали из ванны. И пока Горохов брился после душа, она, усевшись на край его узкой кровати, стала ему рассказывать: — Я только что от Всеблагого! «А, вот почему она такая радостная! Удостоилась чести, значит». — Он одобрил вашу просьбу насчёт оружия и разрешил нам три дня покидать убежище на час. Тут бывший оперуполномоченный перестал скоблить себе щёку бритвой и повернулся к ней: — И вправду хорошая новость. — Угу, — она кивает довольно. — Мася ему прислала рапорт о нас, о нашем нарушении, но я ему всё рассказала, всё объяснила… Я сказала, что вы были в восторге от новых глаз, но как выяснилось, с ними ночью вы перестали попадать в цель из своего оружия и очень от этого расстроились. Вы сказали, что вам нужно восстановить свой навык, и Всеблагой согласился с этим. Он очень заинтересован в вашем мнении о новом оптическом органе и хочет от нас с вами экспертную оценку, и насчёт стрельбы тоже. Поэтому он нас благословил. Андрей Николаевич смыл мыло с лица и посмотрел на себя в зеркало. Он завесил в комнате единственную лампу своей рубахой, и поэтому для нормальных человеческих глаз здесь было темновато. Но для «глаз варана»… Он, если хотел, мог разглядеть у себя на лице каждую щетинку. Мог читать древнюю бумажную книгу, даже поставив её в паре метров от себя. И поэтому он сказал своему куратору: — Не знаю, как они будут вести себя впоследствии, но пока они меня… удивляют. — В хорошем смысле? — уточнила Жанна. — В хорошем смысле, — ответил он, надел ещё не совсем высохшее бельё и начал одеваться. — Пойдёмте, я хочу есть. ---------- Глава 24 Глава 24 Взяв подносы с едой, Горохов со своим куратором уселись за отельный столик. Они всегда так делали. И его поначалу удивляло то, что здороваются с ними все, кто оказывается рядом, но к ним за стол никто не отваживается присесть. «Ну и ладно…». Это было для него даже лучше. Никаких лишних разговоров и вопросов. А он, закрывшись от всех солнцезащитными очками, мог во время еды беззастенчиво изучать обитателей убежища. Но в этот завтрак ему было не до изучений, так как Жанна начала, как ему показалось, немного странно: — Я подала Всеблагому все последние данные о вас, у вас прекрасные анализы и замеры, у вас тело здорового тридцатилетнего мужчины, все органы находятся либо в хорошем, либо в идеальном состоянии, осталось только две не проверенные до конца системы. — Одна непроверенная система — это глаза, — догадался Андрей Николаевич, — а вторая? — Половая, — сказала куратор и чуть смущённо, очень по-женски, поджала губы. — А-а… — понял бывший оперуполномоченный. Да, половую систему он ещё не проверял, если не считать тех прикосновений какой-то женщины сразу после того, как его извлекли из ванны. Впрочем, ему казалось, что с ним всё в порядке и что его органы по утрам ведут себя не хуже, чем должны вести себя у шестнадцатилетнего юноши. Вечером же… у Горохова и так было о чём подумать, на мысли о женщинах времени и сил у него не было, тем более после тех нагрузок, которые он на себя наваливал. Андрей Николаевич очень уставал и засыпал почти мгновенно, едва укладывал голову на свою губчатую, пахнувшую резиной, подушку. В общем, к этой затее Всеблагого он отнёсся с интересом. И сказал Жанне: — Хорошо. — Угу, — она, сразу забыв про завтрак, лезет в свой планшет и сообщает ему: — Угу, я тогда подберу вам возможные варианты. «Подбирай». Он не против, но у него есть вопрос, который его интересует чуть больше, чем проверка работы его половой системы: — А с оружием что? — Я найду Масю, — заверяет его куратор, — и спрошу у неё разрешение посетить наш арсенал. — Отлично, тогда откройте мне кардиокабинет, я пройду пару километров, а вы мне пока устройте допуск в арсенал, — соглашается бывший оперуполномоченный и приступает ко второй положенной ему порции вкусной, с жиром и сахаром, кукурузной каши с каким-то красным джемом. * * * Мася его недолюбливала, это было ему ясно. Скорее всего из-за того, что он был не очень высокого мнения о ней как о специалисте по безопасности, и маленькая женщина безусловно чувствовала мужское, ну, если не пренебрежение, то уж точно высокомерное снисхождение. «Пророк неглупый, но он утвердил эту смешную бабёнку со смешным именем на важную должность. С какой стати? Не было никого получше, что ли? Это вряд ли… Скорее всего, только за личную преданность». Иных причин разглядеть в Масе, идя за ней и поглядывая ей в спину, бывший оперуполномоченный не мог. С ними шёл ещё один человек: короткая стрижка, молодость. Горохов без труда узнал в нём по голосу того бестолкового молодца, который командовал, когда они выходили из укрытия. «Ну хоть бота с собой не потянули». Также с ними шла и Жанна, куда без неё и её вечного волнения вперемешку с испугом? Свернули в коридор, в котором Андрей Николаевич никогда не был. Там, у стальной двери, находился бот. Больше никого. У Маси магнитный ключ, им она дверь и отпирает, заходит первая и включает свет. Оружием, собранным здесь, можно было легко вооружить роту. Вооружить по-хорошему. Тут были миномёты, коптеры, крупнокалиберные пулемёты и станковый гранатомёт. Тут уже Мася смогла проявить себя как знатный начальник арсенала. Оружие всё в коробах, аккуратно разложено по стеллажам или укрыто чехлами, все боеприпасы, включая несколько ящиков миномётных мин с ипритом, за решёткой под замком. И ещё одна небольшая комнатушка, тоже с решёткой и навесным замком. Он надеялся выбрать оружие сам, но Мася была тут главной и решила иначе: она просто подошла к одному из ящиков, на одной стороне которого было написано иероглифами, и достала оттуда винтовку: «Ляо Вин. Тип-62» Горохов знал этот десятизарядный полуавтомат под стандартный патрон не очень хорошо, в Трибунале его не жаловали из-за невысокой надёжности и средней кучности. Тем более у этой винтовки было потёрто цевьё — значит, она ещё и не новая. Андрей Николаевич берёт оружие в руки: ну так и есть, оно изрядно потаскано по степи. — Может, получше что есть? — интересуется бывший оперуполномоченный без особой надежды. — К этому патронов навалом, — сообщает ему начальник безопасности убежища в безапелляционной форме. — Стреляйте сколько хотите, — она идёт, открывает клетку и достаёт из ящика целлофановую упаковку с иероглифами. Шестьдесят штук. Ну, в принципе, ему на одну тренировку должно хватить. — Мне ещё пистолет нужен, — продолжает он, вытаскивая из винтовки затвор, поднимая очки на лоб и заглядывая оружию в ствол. Пистолет был не лучше выданной ему винтовки, это была так называемая «девятка». Древнее, ещё девятимиллиметровое оружие с коротким стволом и не очень хорошей кучностью. — К этому тоже патронов навалом? — едко поинтересовался Андрей Николаевич. — Тоже, — буркнула Мася и выложила перед ним две целлофановые упаковки по двадцать патронов. А потом ещё расщедрилась на пару десятков зарядов двенадцатого калибра. Двенадцать жаканов и двенадцать картечи. И, выдав чехол для винтовки, добавила: — Не нужно вам разгуливать по обители с оружием. Ну, не надо так не надо, Горохов прячет винтовку в чехол, а все патроны и пистолет — в мешок. Пока Андрей Николаевич собирал патроны, случайно взглянул на ту небольшую комнату, что была заперта, и удивился… Там не была включена лампа, но с новыми глазами свет ему был не нужен, он и без света увидел в полумраке пару деревянных ящиков. «Ого, дерево… Там его рублей на двадцать! Интересно, а что эта мелюзга хранит в такой таре?». Горохов бросает взгляд на начальницу безопасности убежища и интересуется: — А там у вас что? — и кивает на комнатушку. — Это вас не касается, — довольно грубо отвечает она. Но бывший оперуполномоченный решает попробовать: — Бросьте вы это, Мария, мы теперь с вами на одной стороне, я работаю на Всеблагого. Ничего я без вашего ведома не возьму, но мне нужно знать, чем вы располагаете. Вдруг мне это пригодится. Мася замирает, она смотрит на него и наконец звенит ключом и идёт к решётке. Отпирает замок и включает свет: заходи. Да, там действительно было кое-что ценное: мощная оптика, рации, ПНВ, пульты управления коптерами, серьёзные аккумуляторы, радары, патроны, упаковки которых были помечены зелёной полоской (пули с токсинами) и прочие сокровища. Но на это всё Андрей Николаевич внимания не обращает, он сразу направляется к деревянным ящикам; там, судя по их размерам, должно было быть оружие. И он не ошибается: открыв один из них, он находит в нём… нечто. Нечто удивительное, несомненно произведённое в древности. Это небольшая винтовка с откидным, лёгким прикладом… А к ней, тут же в ящике, припасены какие-то странные детали, кроме оптического прицела. А на крышке ящика всего несколько букв и цифр: «АС „Вал“». «Таких вещиц я не видел даже в арсенале Трибунала». Он достаёт из ящика оружие, рассматривает его и оборачивается к Масе: — Что это? — Автомат Специальный, — отвечает начальник безопасности. И, кажется, ей льстит его удивление. Как будто она сама создала это оружие. — Он бесшумный и с пламегасителем. — Бесшумный, — понимает Горохов; у них тоже были приборы бесшумной стрельбы, но они прилагались лишь к пистолетам. И были съёмными. Андрей Николаевич начинает собирать оружие из узлов, что лежат в ящике; он не знает устройства этого автомата, но для человека, что всю жизнь был близок к оружию, в этом устройстве нет ничего сложного. Автомат собирается на интуиции. Последней Горохов накручивает толстую трубу глушителя на ствол. Дергает затвор… И потом, взглянув на начальницу безопасности убежища, интересуется: — А патроны? — Забудьте, — конечно же, Мася ждала этого, и она произносит, как кажется Горохову, заранее приготовленную фразу: — Они драгоценные. Драгоценные, скорее всего потому, что в отличие от современных патронов, у старинных металлические гильзы и омеднённые пули. А ещё очень качественный порох и капсюли. «Да, старые патроны по сравнению с нынешними — это дорого». Андрей Николаевич не собирается с нею спорить или убеждать её, он просто начинает разбирать автомат и укладывать запчасти обратно в ящик. Но эта удивительная вещица его заинтриговала. С тех пор как он получил новый корпус и новый мозг, кроме сигарет, пока что больше ничего у него такого интереса не вызывало. Он хотел пострелять из этого оружия. «Местным олухам такое ни к чему. Они вон пусть на „Тип-62“ патроны расходуют». Перед тем как закрыть арсенал и попрощаться с ним, Мася спросила: — Когда вы собираетесь выходить из обители? — Так же, как и вчера, сразу после заряда, — отвечает Горохов. — Опять мне не спать, — бурчит маленькая женщина. Но сон Маси Горохова волнует мало, он хотел бы уже отправиться на воздух и начать восстанавливать свои стрелковые навыки, но ему нужно проверить себя именно ночью. Тут он снова подумал, что к нему потихоньку возвращается вкус к жизни. Ему в самом деле хотелось пострелять. Побыть немного в ночной степи… Даже покурить. Так что он ждал вечера, а сейчас отнёс полученное оружие и патроны к себе в каморку и отправился набирать мышечную массу, пока Жанна занималась своими делами. ---------- Глава 25 Глава 25 Он старался увеличивать нагрузки и всё время до обеда интенсивно занимался. Жанна же предоставила его самому себе, и до того как пришёл в столовую, Андрей Николаевич своего куратора не видел. А там она подсела к нему со своим подносом и с заговорщицким видом. И пока Горохов ел крахмальную похлёбку с жаренным в жиру хлебом, она стала ему говорить: — Я дала объявление о том, что нам с вами для закрытия отчёта нужна партнёрша для соития… Горохов перестал есть и положил ложку. Он поглядел на Жанну поверх очков: — Что значит «дали объявление»? — Да вы не волнуйтесь, был хороший отклик, откликнулась тридцать одна женщина, — успокоила его Жанна. — У вас будет огромный выбор и по комплекции, и по возрасту. Он помолчал и произнёс потом: — Тридцать одна женщина… У вас так много незамужних? — А у нас нет института брака, — сообщает ему куратор, — это там, в мире, наши братья и сёстры вынуждены заключать браки, — поясняет она. — У нас партнёрские отношения между мужчинами и женщинами не оформляются; если они решили жить вместе, они просто съезжаются в одну комнату, ведь у нас нет собственности, и дети, если людей на это благословит Всеблагой, будут детьми общины. — М-м… — мычит бывший оперуполномоченный. — То есть… Тридцать одна женщина — это те, у кого нет партнёров. — Почему нет? — не понимает Жанна. — У большинства есть. — И те женщины, у кого есть партнёр… всё равно… изъявили, так сказать, готовность? — он всё ещё не может разобраться. — Ну а почему нет? — отвечает Жанна и добавляет фразочку, к которой Горохов начинает уже привыкать: — Все наши помыслы лишь о будущем. — А, ну да… — против этой фразы у него отсутствуют доводы. И вопросы после неё кажутся уже неуместными. Он снова принимается есть свой не очень вкусный, но калорийный суп. Ведь калории ему сейчас нужны. А женщина подсовывает ему планшет, а там уже открыта фотография первой, так сказать, соискательницы… И это девочка, которую он знает, это кладовщица, что читала умную книгу и выдавала ему одежду и оружие. Милое юное лицо с небольшим количеством косметики, хотя тут ни на ком из женщин он косметики не видел. — Там два фото, — многозначительно поясняет Жанна. — Стрелочку нажмите. Он послушно нажимает стрелку на клавиатуре, и появляется второе фото этой девушки. Там она в полный рост, на ней только нижнее бельё. Ну, неплохая фигурка… будет у неё лет через десять. Там её данные: имя, рост, возраст. Слишком молода, ему давно уже нравятся женщины с более выраженными формами. Горохов пролистывает дальше, и там уже женщина, которой около сорока. У неё не очень хорошая фигура… Неинтересная… «Решила рискнуть, типа чем чёрт не шутит… Ну понятно». Он пролистывает дальше… Тут Андрей Николаевич ловит себя на мысли, что это незатейливое дело его увлекло… Следующая женщина… Ну, приятная, как минимум. Не худая, как большинство здешних дам. Тугой толстый хвост из тёмных волос. Второе фото в белье: отличная фигура, тяжёлая грудь… Катерина, тридцати девяти лет… Ну, это привлекательная женщина, несомненно. Но Горохов смотрит дальше, вдруг есть ещё лучше. И Жанна тоже заглядывает в планшет через стол, ей тоже, судя по всему, интересно… Следующая женщина молода, но слишком худая на его вкус… Он замечает, что вместе с интересом к нему пришло и волнение… Он усмехается сам себе: «Кажется, я и вправду помолодел… Красота! Утром всё как в молодости, картинки раздетых женщин волнуют не на шутку!». Горохов улыбается сам себе, случайно отрывает глаза от планшета… И видит, как на него из-за соседнего стола смотрят две женщины… Кажется, они понимают, что они с Жанной разглядывают в её планшете. «А я ещё улыбаюсь, как дебил малолетний». Его накрывает чувство неловкости, он отодвигает от себя планшет, берёт ложку. — Вы уже выбрали? — куратор удивлена его поведением. — Потом, — бурчит он и начинает есть. — Может, лучше сейчас определитесь? Я бы предупредила вашу избранницу; некоторые женщины работают в ночь и во вторую смену — чтобы они смогли отпроситься, если вы их выберете. Но он не хочет здесь выбирать и лишь повторяет: — Потом. Она вздыхает и разочаровано забирает планшет. Тогда он спрашивает у неё: — И всё-таки я не пойму, почему так много женщин заинтересовались этим предложением? — Ну, мужчин у нас столько же, сколько и женщин, в принципе… — начинает Жанна, — но женщины… не все, но некоторые… они ищут разнообразия… ну, праздника что ли… У нас, когда приходит караван из большого мира, там водители, охрана… У нас наступает праздник… Можно немного выпить, потанцевать… Познакомиться с кем-нибудь… Люди снаружи, мужчины, тоже ценят нас, местных женщин… — Нет, ну это понятно, — говорит ей Андрей Николаевич, — у местных женщин кожа без шрамов от меланом, на лицах проказы и следа не видно, они ухоженны, здоровы, у них не стёртые песком зубы. — Да, да… — поддакивает ему куратор, — тем более, что Всеблагой эти праздники благословляет. «И это понятно». Он кивает: — Иначе, сидя под бетоном годами, люди начнут с ума здесь сходить потихоньку… На этот раз Жанна ничего не говорит ему, она молчит. Но это её молчание кажется ему весьма многозначительным. Судя по всему, он был недалёк от истины. После обеда Андрей Николаевич не стал себя сильно нагружать, прошёл десять километров и пошёл к себе, немного отдохнуть. * * * На этот раз молодой наглец был один, без бота. Как выяснилось позже, звали молодого Марк. «И то хорошо. Видно, Мася меня уже не считает совсем чужим». Так что из убежища в этот вечер они вышли втроём. И Горохов снова мог снять очки и насладиться видами просыпающейся на закате степи. Они отошли от бетонного прямоугольника где-то на километр, и когда солнце уже совсем село, бывший оперуполномоченной нашёл небольшой барханчик, с которого было видно две полянки кактусов. Одна поляна с ещё молодыми и невысокими растениями метрах в тридцати от бархана, другая с высокими и уже мощными кактусами метрах в шестидесяти. «То, что надо». Сначала винтовка. Он снарядил оружие. Ложиться не стал, первые выстрелы делал с колена. Четыре выстрела в дальние кактусы. Четыре! И все мимо, все! Верхушка самого мощного растения даже не была задета. «Что за хрень⁈». Бывший оперуполномоченный делал всё правильно, всё как обычно, руки у него не дрожали, он специально сегодня не сильно их нагружал. И явного искривления ствола у винтовки он не заметил, а осматривал её дважды. А тут Жанна решила присесть рядом с ним на песок: — Андрей Николаевич, луна ещё не взошла, темно, вы и вправду видите, куда стреляете? «Бестолочь!». Зачем ему стрелять в темноту просто так? Горохов даже не удостоил её взглядом и лишь произнёс в ответ: — Жанна, поднимитесь с песка, тут клопы везде. Он тоже поднимается и, спустившись с бархана, идёт к тем кактусам, по которым только что стрелял, при этом считает шаги. У него появляется мысль, и он решает её проверить. И его мысль оказывается верной… До них вовсе не шестьдесят метров… Он насчитывает семьдесят своих шагов, то есть… То есть приблизительно шестьдесят семь метров. И тут он начинает понимать… Его глаза… Они воспринимают пространство по-новому, а его мозг всё ещё рассчитывает по старым шаблонам. Андрей Николаевич отсчитывает двадцать шагов и поднимает винтовку… Он прекрасно видит растение, руки у него не дрожат, дыхание задержано… Памп… И от кактуса отлетает самый краешек справа, хотя он целился в центр ствола. «Ну вот… Хоть что-то». Памп… И снова пуля отрывает с брызгами часть растения. Он отходит на десять шагов ещё и опять поднимает оружие. И снова попадает. Так он возвращается до своего бархана, где его ждут Жанна и Марк. К этому времени магазин винтовки пуст, и бывший оперуполномоченный снова снаряжает её. И начинает стрелять. Горохов давно так не радовался тому, что нашёл решение. Теперь только каждая четвертая пуля уносилась в тёмную степь, не задев растений. «Ну, это уже поправимо». Главное — найдена причина и алгоритм решения, теперь ему нужны только тренировки, и навыки стрельбы он как-нибудь восстановит. В этом Андрей Николаевич не сомневался. А вот винтовочка «Ляо Вин», как он и предполагал, себя проявила неважно: после сорока выстрелов, после того как оружие «прогрелось», пошли перекосы. Их было два. А на последнем магазине так и вовсе случилась двойная подача, и затвор заклинило. Ему пришлось приложить усилия, прежде чем он освободил затвор. А если добавить ещё и две осечки… Оружие весьма средненькое, да и патроны к нему тоже. А вот от пистолета он многого и не ожидал, с тридцати метров в небольшие кактусы из десяти выстрелов цели достигали два или три. Но когда он подошёл на десять метров, тут бывший оперуполномоченный уже почти не промахивался. А сам пистолет оказался на высоте, ни одного сбоя за сорок выстрелов, и лишь один патрон дал осечку. К тому времени появилась луна, она была почти законченно круглой. Бывшему оперуполномоченному показалось, что стало светло, как днём. И тут он взялся за свой обрез. Начал стрелять, и с пятнадцати метров почти не промахивался — ни жаканом, ни тем более картечью. Хоть он и убеждал себя в том, что слишком светло, всё отлично видно, и оружие его, давно проверенное, и патроны хорошие, но удовольствие от успешной стрельбы его не покидало. В общем, он потихонечку возвращался к себе прежнему. Если бы не Жанна и не Марк, что торчали всё это время у него за спиной, он с удовольствием закурил бы. Но так как курение было грехом, направленным против Всеблагого и жертвовавших, он решил вместо этого поговорить с сопровождавшими его людьми и сказал им, что восстановление его навыков идёт нормально, но теперь эти вечерние стрельбища должны стать ежедневными, и чтобы завтра Жанна сама, без него, нашла начальницу безопасности обители и взяла у неё патронов. Для убедительности он добавил, что это позволит ему лучше раскрыть возможности своих оптических органов, после чего ещё раз похвалил свои новые глаза. Женщина сразу согласилась, Марк ничего ему на это не сказал, видно, уже всё понял. А когда они были в убежище, прошли обдув в первом тамбуре и оказались в тёмном коридоре, где из десяти ламп теперь горела всего одна, Жанна напомнила ему: — Андрей Николаевич, вам нужно сделать выбор, вы не забыли? — Выбор? — вообще-то время было уже позднее, давно перевалило за одиннадцать ночи, и он устал и хотел спать. — Вы про женщин, что ли? — Да. Про последнюю проверку ваших физиологических функций. — Так спят все уже, ночь, — ответил Андрей Николаевич. — Может, лучше завтра? — Ничего, я схожу и разбужу, если ваша избранница спит… — уверила его куратор. И добавила: — Она будет рада. — К чему такая спешка? — не понимал он. Тут женщина поглядела на него немного удивлённо и с явным желанием убедить его: — Ну как же⁈ Всеблагой просил выяснить это! Он интересуется вами как своим творением. Значит, ему важно это знать. Вам ведь достался не стандартный конструкт, как подавляющему большинству… Вы уникальный! Я не знаю точно, возможно, и ваша половая система тоже уникальна, как и глаза или как ваша кожа… Хотя точно про это сказать не могу. Но это для пророка важно. Мы должны всё проверить и доложить ему как можно быстрее, — она помолчала и добавила очень убедительно: — Если Всеблагой просит, нужно торопиться. Он просто так просить не будет. — Ну хорошо, — отвечает ей Андрей Николаевич. — Раз это пожелание пророка… Тогда я уже выбрал. — Это Катерина, да? — Жанна понимающе и с намёком улыбается, как в подобных случаях улыбаются женщины. — Катерина? Какая Катерина? — не понимает Горохов. — Темноволосая, с роскошными волосами, она у нас тут в праздники нарасхват, вы на неё больше других смотрели, — вспоминает его куратор. — Я схожу за нею, думаю, что это будет недолго. Он тоже вспоминает темноволосую женщину лет тридцати с лишним. И вдруг удивляет Жанну. — Нет, не нужно за нею ходить, это не она, — честно говоря, Екатерина — безусловно интересная женщина, но пока куратор будет за нею ходить, он скорее всего уснет. — А кто же? — она недоумевает. — Я выбрал вас, — отвечает ей Андрей Николаевич. Она смотрит на него, косится, чуть поджав губы и немного вытаращив глаза; женщина удивлена, или… Честно говоря, он ещё там, в столовой, полагал, что Жанна не внесла свою кандидатуру в тот список только… из стеснения. И сейчас ему кажется, что эта его догадка была верна. ---------- Глава 26 Глава 26 Но у куратора нашлось возражение. И она произнесла: — Нет, я, наверное, так не смогу. Это не совсем этично. — Не этично? Что это значит? — не понял бывший оперуполномоченный. — Ну, я должна организовать процесс и зафиксировать результаты, а не принимать в нём непосредственное участие… Да и другие женщины будут потом говорить всякое… — начала объяснять ему Жанна. — Да бросьте вы, женщины всегда об этом болтают, — они дошли до того места, где их дороги могли разойтись, его каморка была не там, где находился жилой сектор убежища; он остановился, и женщина тоже встала. И Андрей Николаевич почувствовал в её отказе какие-то скрытые причины. — Говорите уже, почему вы отказываетесь? — Ну… — она немного мялась и не решалась начать. — Ну же! — настоял он. И она решилась, правда, говорить женщина стала тише: — Просто возможность вступить с вами в связь — это возможность забеременеть. — Местные женщины ищут для беременностей мужчин со стороны? — догадался Горохов. «Видно, и праздники пророк для этого устраивает». — Это для разнообразия генофонда? — Не совсем, — стала шептать ему Жанна; видно, то, что она рассказывала, было важным, так как женщина огляделась по сторонам и убедилась, что в этот поздний час вокруг никого нет. Только после этого куратор продолжила: — Просто разрешение на беременность нужно заслужить, ресурсы обители ограниченны, мы сейчас почти полностью используем энергию генераторов, у нас нет резервов, и лишние дети для нашей общины — непозволительная роскошь. А ребёнок от вас будет благословлён Всеблагим однозначно, вы — уникальная особь, и Всеблагой, конечно, хотел бы знать, какие из ваших особенностей передадутся по наследству. — А-а… вот оно как, значит… — догадался бывший оперуполномоченный. Но и это ещё было не всё, так как Жанна стала рассказывать дальше: — К тому же, беременность от вас — это верный способ попасть в поле зрения Всеблагого. А это очень, очень многого стоит. Так что большинство женщин нашей общины хотели бы с вами вступить в связь, очень хотели бы, а если это сделаю я, то все будут говорить, что я воспользовалась своим служебным положением. Понимаете? Многие думают, что я и так получила это задание не по праву, а по случайности… — Вам завидуют? — Конечно; и знаете, женщины особенно завистливы, они и так все кости мне перемыли. — Вот как тут у вас всё устроено, — усмехается Андрей Николаевич. — А я-то думал, что это я такой привлекательный. — Нет-нет, — стала убеждать его женщина. — Вы очень интересный мужчина, все только о вас и спрашивают… — Послушайте… — он перебивает её, так как у него появился один вопрос, — а что… это для карьеры так важно — попасть в поле зрения Всеблагого? И тут Жанна делает паузу, она молчит, смотрит на него и ничего ему не говорит. И это её несколько странное поведение ещё больше разжигает в нём любопытство. Горохов, конечно, обновил свой мозг, но многое из тех навыков, что он получил на курсах в Трибунале, у него в памяти сохранилось. Он понимал, как вести допрос, и не забыл уместный в этом случае навык работы со свидетелями; и он как можно более дружелюбно просит её: — Жанна, дорогая моя, мы с вами уже не чужие люди, вы пока для меня самый близкий на этом свете человек — новых я не знаю, а старых своих родных и знакомых почти не помню. Для меня очень важны наши с вами отношения, прошу вас, расскажите мне всё, что можете, так я быстрее пойму, как мне вжиться в вашу общину. Как стать своим в ней, — она вздохнула и в очередной раз огляделась по сторонам — кажется, уже была готова, и тогда он добавил: — Я прошу вас… И она решилась: — Я даже не знаю, можно ли это говорить вам… Ну ладно. Вы, наверное, заметили, что среди нас нет стариков? — Заметил, заметил, это бросается в глаза, — подталкивает её к дальнейшему рассказу Андрей Николаевич. — В общем, когда человек достигает определённого порога… Понимаете, мы тут всё время — ну, каждые три месяца — ходим к нашему генетику и сдаём свои ткани на клеточный анализ. И вот, когда подходит время, генетик говорит нам, что мы достигли своего порога, нам нужно совершать переход, вот только Всеблагой далеко не всех благословляет на получение нового корпуса, новый корпус нужно заслужить, надо быть полезным, чтобы получить право переродиться. И чем больше у тебя заслуг, чем больше о тебе знает Всеблагой, тем выше у тебя шансы получить новый корпус. В нашей обители едва ли один из десяти добивается права на переход. А связь с вами, ребёнок от новой модели, такой, как вы, — это хороший шанс быть замеченным Всеблагим. Даже стопроцентный шанс. Поэтому женщины и стараются попасть к вам… Если она забеременеет и родит от вас здорового ребёнка, это не только шанс стать матерью, но и значительное увеличение шансов получить возможность продолжать свою жизнь после пятидесяти. Это многое объясняло: «Два приза сразу: и ребёнок, и продление жизни. Конечно, в этом случае среди женщин появится конкуренция и неприязнь к той, которая эту борьбу выиграет не по правилам. Вот Жанночка и сторонится моих объятий. Боится других баб!». Но тут у него появляется новый вопрос: — А когда наступает этот самый определённый порог? — Это где-то примерно от сорока восьми до пятидесяти трёх… — отвечает Жанна, — у всех по-разному. У тех, кто проводил свою жизнь на жаре или много ел, у тех быстрее, у тех, кто жил, как мы, в обителях и контролировал свой рацион, у тех попозже. Некоторым людям генетик не выдавал своего вердикта до пятидесяти пяти. — А что происходит с людьми после того, как они получают свой вердикт от вашего генетика? — продолжает интересоваться бывший оперуполномоченный. — Большинств из тех, кому около пятидесяти лет, становятся жертвователями, — отвечает женщина, и эти слова в её устах получают немного трагичный, если не сказать мрачный, окрас. — Просто после пятидесяти резко начинает падать качественный материал в тканях человека. Дальше продолжать своё существование — это уже эгоизм, худшее из человеческих чувств. Если ты живёшь ради будущего, нужно отдать свои биоматериалы, а не старить их до нижайших, малоценных белков. «Ах вот оно что. Курение — это неуважение к пророку и жертвователям, что отдали свои тела на биоматериалы». — Жертвователи… — повторяет он. — Значит это всё члены нашей, — «нашей», он специально для неё так теперь говорил, — общины. — Ну, не только, — ответила ему она, — у нас ведь много жертвователей из внешнего мира. «Ах да, я про этих несчастных и забыл!». — То есть вы, мы доживаем до пятидесяти и, если Всеблагой не даст нам нового корпуса, мы будем вынуждены стать жертвователями… — уточняет бывший оперуполномоченный. — Нас никто не вынуждает, — с жаром заверила его Жанна, — это наш, наш собственный выбор, ну, если, конечно, мы верим в будущее. — И никто никогда не отказывался стать жертвователем? — Ну, вообще-то бывало такое, — нехотя добавляет ему куратор. — После вердикта генетика вы подаёте прошение Всеблагому на разрешение метемпсихоза. И если он его не благословляет, вам представляется месяц. Вы уже не работаете, только отдыхаете, молитесь и готовитесь к жертве… «Это вроде пенсии в древности». — … вам ежедневно дают пить вино и пищу из первого рациона. Такую, как вы сейчас получаете. А потом… ну, если вы отказываетесь жертвовать свою материю, если вы боитесь… — она тут замолчала. — И что тогда? — Вас просят уйти из обители… — произносит женщина. «Вот так вот просто?». — … за вами приходит машина и отвозит вас куда-то далеко; всё, вы эгоист, вы больше не наш брат, ну, или сестра… «А машинка та — фургончик, а в фургончике баллон с усыпляющим газом. И никуда этот фургончик вас не отвозит, а без сознания на каталочке везут такого эгоиста обратно, везут ночью, накрытого простынёй, чтобы никто не видел. И даже не убивают его где-то в степи, а именно довозят до первого биобака, где и перерабатывают тихонечко вместе со всеми другими, — в этом Андрей Николаевич не сомневался. — Никуда такого эгоиста не выпустят. Во-первых, чтобы не расходовать понапрасну ещё ценный материал, а во- вторых, просто из безопасности, чтобы потом такой вот изгнанный эгоист не начал болтать про убежище пророка». А ведь и вправду, он, будучи в Трибунале, самой осведомлённой организации по эту сторону Великих болот, никогда до последних времён не слыхал про всех этих сектантов с их пророками и отшельниками, с их огромными, технологически совершенными комплексами в необитаемой пустыне. «Нет-нет… Никто никуда никаких эгоистов отсюда не выпускает! Отсюда только два пути: либо в ванну перерождения, либо в биобак на переработку». И тут он неожиданно вспоминает: — Жанна, а вы знаете Церен? — Конечно, она из ближайшего круга Всеблагого, она такая же древняя, как и он, — тут женщина заговорила с благоговейным придыханием, — её когда-то удостоил аудиенции сам Пробуждённый. — О-о, — в тон ей произнёс Горохов. — Сам отшельник? — Да, — подтвердила его куратор. — А где она сейчас? — Она совершает новый переход, — сообщает ему Жанна. — Говорят, это уже её шестой метемпсихоз. И каждый раз она перерождается в лучшую форму, чем была предыдущая. Говорят, у неё уникальный набор хромосом. «Я, конечно, не специалист, но за шесть перерождений от её уникального набора уже ничего не должно остаться». — Интересно, — говорит тут бывший оперуполномоченный, — а можно мне на неё взглянуть? — Я спрошу благословения у Всеблагого при случае, — отвечает Жанна. — Если он даст его, я свожу вас в санктум, к её ванне, — и тут же она напомнила: — Но лучше будет, если ко Всеблагому я приду с результатами нашего исследования. — Исследованиями о работе моего аппарата воспроизводства? — уточнил он. — Да. Этот день был очень долгим, да ещё и разговор с куратором в пустынном и тёмном коридоре затянулся до глубокой ночи, Горохов уже хотел спать, поэтому он говорит ей: — Я устал. Если только исследовать мою половую систему будете вы и сейчас, сразу. Иначе я просто засну, пока вы будете за кем-то ходить. — Ну, в принципе, ёмкость у меня с собой… — она немного стеснялась. — В принципе, я могу всё сделать сама… Но мануально… — Рукой? — переспросил Андрей Николаевич. — Да, я думаю, что это будет нормально, исследование мы проведём, нормы этичности при этом нарушены не будут, я не получу преимущества перед сестрами нашей обители, — нашла выход из ситуации Жанна. — Мануально, значит? — Горохов, по большому счёту, был не против и, несмотря на усталость, снова почувствовал приятное волнение. Теперь он глядел на своего куратора как на женщину и соглашался с её решением. — Ну ладно, мануально так мануально. ---------- Глава 27 Глава 27 В это утро он проснулся с мыслью о том, что был бы вовсе не против того, чтобы его старательный куратор прямо сейчас была тут и очень ответственно, как и вчера, провела бы повторное исследование… мануально. А ещё он думал о том, что этот день будет у него интересный, что сегодня у него будет интенсивная тренировка, хорошая еда, вечерняя, если не сказать ночная, стрельба, а за обедом можно будет сообщить Жанне, что он не против того, чтобы познакомиться с Екатериной. Пусть она узнает, заинтересована ли та во встрече. Бывший оперуполномоченный, когда брился, заметил, что разводы на теле его уже не очень огорчают. Он прикасается к своей коже, к улучшенной коже. Та была плотной на ощупь… крепкой, что ли. Может, она и не гладкая, как у молодых женщин, тем не менее ему нравился его новый эпидермис. Да и глаза уже не казались отталкивающими: в принципе, не такие уж и страшные. А пугающая костлявость потихонечку сходит на нет, так как у него начинает появляться мускулатура. И пустота первых и, как ему тогда казалось, мрачных дней отступает. Волосы. Они уже были заметны, и Андрей Николаевич не удержался и подёргал за них — сидят крепко. Хорошо, что он не видел того, как баба Кристина выдёргивала их из его головы пучками, а он даже не чувствовал этого. В общем, это было очевидно, у него стал появляться вкус к жизни, и он не стал бы отрицать, что это ощущение интереса пришло нему в тот момент, когда он разглядывал женщин в нижнем белье в планшете своего куратора. А уже вечером его по-настоящему захватил азарт, когда он стрелял из плохого оружия по кактусам, когда стал радоваться первым своим попаданиям. «Раздетые женщины и оружие — примитивненько, однако, — он только усмехнулся этой своей мысли, и тут же подумал: — Но, если Жанна не врёт, мне сейчас физиологически лет тридцать. А значит, и гормоны тридцатилетнего. Ну, для этого возраста вполне себе нормальные интересы». Живи он сейчас с этим телом во внешнем мире, к этим двум интересам прибавились бы ещё и деньги, но здесь, в убежище, они не нужны. Деньги, оружие, женщины и уважение коллег, вот что интересовало его в тридцать. Он тогда даже о карьере не очень-то думал. «В общем, всё нормально». В это утро Горохов как будто проснулся после болезни или тяжёлого сна. Вот только… одна мысль смазывала всю радужную картину его предвкушений и приятных планов. У него оставалось мало времени. Задерживаться в этом уютном местечке Андрей Николаевич не мог, и уже сегодня он собирался поговорить с Жанной об этом. А та пришла к нему как раз тогда, когда он закончил утренний туалет. Она была явно в приподнятом настроении. — Я была у Всеблагого, он проявляет интерес ко всему, что касается вас, Андрей Николаевич. Мы говорили с ним о вас больше двадцати минут. Я сообщила ему, что ваша половая система работает хорошо, хорошая реакция, хорошая эрекция, обильная эякуляция… — она добавляет: — Всеблагой просил провести ещё пару исследований для общей картины. — Когда вы только всё успели? — Горохов взглянул на часы. Ещё не было и пяти утра, столовая ещё не работала. — Меня вызвали к нему в половине третьего, я полтора часа ждала аудиенции, — отвечала куратор. — Да, кстати, у вас хорошее семя. Высокая подвижность сперматозоидов. Всё выше среднего. — Вы уже сделали анализ? — он снова удивляется. — Да, я отнесла его в лабораторию сразу, как только ушла от вас, пошла разбудила лаборантку, я думала, что утром меня вызовут ко Всеблагому, и видите — угадала, я пришла к нему с готовыми данными. Хорошо, что мы всё успели сделать вчера, — она улыбалась. — Да, хорошо; кстати, мне тоже понравилось, — говорит ей Горохов. Женщина ему снова улыбается и сообщает: — Кстати, я передала вашу просьбу Всеблагому, и он дал своё благословение. — Мою просьбу? — бывший оперуполномоченный не может вспомнить, о чём он просил пророка. — Ну, вы же хотели посетить санктум, увидеть Церен, — напоминает ему она. — А… ну да, — вспоминает он. — Можем сходить, — предлагает ему куратор. — Обязательно сходим, — как-то не совсем по-доброму произносит Горохов. Они взяли подносы, повар выдал им разные. Горохову — больше и вкуснее. Сели за стол, и тут он спросил у неё: — Значит, Всеблагой не спал этой ночью? И она ответила: — Говорят, он вообще последнее время не спит, уже больше двух месяцев, у него много дел… «Как раз тогда я привёз ему реликт! Неужели он может не спать по два с лишним месяца? Или всё это миф, что раздувается среди паствы?». — … а ещё говорят, что он не может спать из-за болей; чтобы заснуть, ему нужно принимать обезболивающие, а они ему чем-то мешают. Кажется, думать или ещё что-то там… — всё это женщина рассказывала Андрею Николаевичу проникновенно и искренне. Она сама безусловно верила во всё, что рассказывала. — В общем, он может вызвать любого в любое время суток. Он как будто куда-то торопится. Поэтому я и стараюсь выполнять все его поручения как можно быстрее. Горохов собирался сказать ей про Екатерину, но после этого её рассказа он задумался о том подростке с прозрачной кожей и красными глазами и забыл про своё намерение. * * * Тянуть они не стали и сразу после завтрака пошли по коридорам до того места, где происходило великое таинство перерождения. Санктум. Когда его привезли сюда, он был слеп; когда увозили, он не мог открыть глаза из-за яркого света. Да, света тут хватало. И гудения тоже. И теперь он вспоминает этот насыщенный звук. Света тут так много, что даже в солнцезащитных очках Андрею Николаевичу приходится первое время немного щуриться. Баки, трубы, электрошкафы, приборы, приборы у стен. Они, кажется, и гудят больше всего. Везде чистота. Даже пыли нет ни на лакированном полу, ни на поверхностях оборудования. Воздух тоже чистый, свежий, заметно, что работает вытяжка. Они идут мимо ряда ванн, их тут, наверное, три десятка. Он замечает одну с номером «шестнадцать». «Это моя». Некоторые из ванн пусты. Но в большинстве можно различить тела. Кроме них, в большом зале с высокими потолками и яркими лампами всего два человека, двое мужчин в светлых одеждах и масках. — Наши техники, — произносит Жанна с большим уважением. Мужчины открыли шкаф возле ванны номер «три», что-то делают с приводами и трубками. Жанна подходит к ним и что-то говорит, один из техников только кивает в ответ и указывает в конец зала: идите туда. Там на возвышениях две ванны. Над ними нет ламп. И эти ванны особенные, они больше остальных, возле них больше оборудования. Горохов со своим куратором подходит к одной из этих емкостей. Тут он всё видит отлично. Вот только разглядеть тело, а тем более лицо практически невозможно. В ванной проходит процесс медленного бурления, тысячи мелких пузырьков поднимаются к поверхности, вокруг тела серая пелена, словно муть. Да, он может разглядеть конечности, корпус и голову, но всё размыто… Даже рост толком не определить. «Около метра семидесяти». — А это точно она? — произносит бывший оперуполномоченный. — Угу, — только и отвечает его куратор. — А почему у неё ванна больше? Возле неё вон сколько всякой техники, там, у простых ванн, такого нет. — Церен — древний человек, ей нужно глубокое обновление. Слишком много клеток придётся поменять на новые. Тут всё сложно… Говорят, что она в прошлый раз переродилась в молодую женщину, которая не могла вспомнить даже, как писать и читать. Ей потребовалось полгода, чтобы вернуться к себе. «Вернуться к себе… Правильное выражение». Он «вернулся к себе» за полторы недели. Горохов всё смотрит и смотрит на размытый контур человека в ванне. Тёмное тело в медленных пузырьках и серой мути… Он не испытывает к этому телу ненависти, но ему кажется, что когда женщина встанет из этой большой ванны… он убьёт её при первой возможности. «Злобная, опасная тварь… Опасная, как белый паук ночью. Ещё и древняя к тому же… Явно зажившаяся на этом свете — и ради этой своей жизни пустившая в бак для переработки десятки, а может, и сотни других людей». — Андрей Николаевич, — обращается к нему Жанна. — Да, — откликается он, отрываясь от своих размышлений. — Что с вами? — А что такое? — Вы были… у вас было хорошее настроение, а тут вдруг стали таким мрачным… как мне кажется. — Да… стал. Вспомнил кое-что, — отвечает Горохов всё ещё холодно. Он так и не отрывает взгляда от тела Церен. Жанна, несколько секунд подождав, вкрадчиво сообщает: — У вас с Церен есть общие дети. Всеблагой сказал, что если вы хотите их увидеть, он благословляет встречу. Хотя и считает, что для них это будет болезненным событием. «Дети. Ну да, кажется, у меня с этой сколопендрой были какие-то дети, во всяком случае она так говорила». Он даже не может вспомнить их лиц, их возраста. И тогда он спрашивает: — А они знают, что я здесь? — Думаю, что нет, Всеблагой давно разделил детский мир и наш, они растут в обучении и работе. Мы со своими детьми встречаемся только по выходным, — отвечает Жанна. — Тогда и не нужно мне с ними встречаться, — произносит бывший оперуполномоченный. — Тем более что я скоро уйду. — Уйдёте? — женщина широко раскрывает глаза. — Как уйдёте? — У меня дела, — сухо сообщает ей Горохов. Но потом думает, что слишком холоден с нею, и она этого не заслужила, и повторяет: — Мне правда нужно уходить. — Но без Всеблагого… — начала было куратор. И тут он перевал её: — Значит, мне нужно с ним встретиться. Он меня отпустит. — Андрей Николаевич, вам ещё месяц нужно наблюдаться, вам будут ещё подсаживать стволовые клетки, для улучшения роста мышц, я просила о том Всеблагого, и он сказал, что это правильное решение, что вам они не помешают. — Значит, через месяц я вернусь, и вы всё мне подсадите, — отвечает ей Андрей Николаевич. Он наконец отворачивается от тёмного тела опасной женщины. — Пойдёмте, мне пора поговорить с пророком. Они пошли к выходу из санктума, и он ей напоминал: — А ещё возьмите у Маси патронов, возьмите побольше, я должен восстановить свои навыки. — Хорошо, — кивала Жанна; видно было, что она расстроена этим его решением. — Не грустите, Жанна, — Горохов хотел поддержать её хоть немного. — Я же вернусь через месяц. Мне нужны эти ваши стволовые клетки. Я хочу быть сильным. — А я когда смотрела на вас, во время ваших тренировок, всё думала, что вы куда-то торопитесь, — говорит она, — вот, значит, не ошиблась. — Да, не ошиблись, я думал о своих делах с того момента, как очнулся. — Но имейте в виду, что Всеблагой может вас не отпустить, — предупредила Жанна. Говорила она это с печалью. Кажется, настроение женщины от его подбадриваний не улучшилось. «Ничего, отпустит, у меня есть для него веские доводы». — Зачем гадать — посмотрим, — рассуждает он. — Вы, главное, сходите к нему и скажите, что я срочно хочу встретиться. Она кивает: ладно, схожу. «Придётся сегодня мне обойтись без красотки Екатерины». Он обнимает её за плечи: — Не волнуйтесь, Жанна, я к вам вернусь за клетками, а когда вернусь, то настою, чтобы моим куратором были вы, — она бросает на него взгляд и старается улыбнуться. А Андрей Николаевич продолжает: — Тем более что нам нужно с вами закончить исследования… мануальные, — на этот раз её улыбка уже не столь вымученная. — Как насчёт того, чтобы продолжить исследования уже сегодня, после стрельб? Тут она улыбнулась уже радостнее и ответила, чуть смущаясь: — С удовольствием. * * * Охрана. Чем ближе они подходили к обиталищу пророка, тем больше у дверей встречалось боевых ботов с оружием. А у последней двери, у вакуумного шлюза, с оружием было два человека. Там их встретил тьютор Андрей. — Вам придётся подождать, Всеблагой пока занят. Но он вас непременно примет. «Значит, Жанна смогла донести до пророка важность их встречи». Тут, в приёмной, были на полу ковры. Бывший оперуполномоченный не мог вспомнить, в прошлый раз они тут лежали или нет. Да и стены оббили звукоизоляцией. Горохов и его куратор уселись у стены на мягкие, очень неплохие кресла. Здесь также находился ещё один человек в белом халате, с планшетом и в очках. Судя по всему, этот человек в обители был важной персоной. Они с ним поздоровались. ---------- Глава 28 Глава 28 Важный человек остался сидеть в мягком кресле, потому что через полчаса их ожидания тьютор Андрей вышел из покоев пророка и сказал, глядя на Горохова: — Всеблагой ждёт вас. Жанна тоже было встала, но тьютор остановил её жестом: ты сиди. И бывшему оперуполномоченному в покои пришлось идти одному. Снова приятный запах какого-то дыма, снова прохлада… Он вспомнил свои ощущения, когда он посещал приёмную пророка в первый раз; в тот раз ему казалось, что здесь темно… Но теперь, теперь Андрей Николаевич снимает очки. Он видит… всё! В помещении, кроме пророка, ещё трое. Все сидят на полу. Мягкие подушки, толстый ковёр, Всеблагой посреди комнаты. Он накрыт полупрозрачной материей, его лица и даже всей головы вообще не видно. Одна его рука в перчатке, а вот вторая… Она всё такая же насыщенно-красная, кисть вся в переплетении ярких сосудов, они выделяются даже на фоне других красных тканей и розовых костей; бывший оперуполномоченный видит, как самые крупные сосуды чуть заметно пульсируют. Пророк делает жест рукой в перчатке: подходите, садитесь. Он указывает на подушки перед собой. Горохов садится перед ним и успевает как следует рассмотреть всех остальных… Одного, того, кто сидел сразу за спиной Всеблагого, Андрей Николаевич уже видел, это был Скорпион. С двумя своими жгутами, заканчивающимися острыми коричневыми иглами. Сильное существо. Непонятное. В прошлый раз Горохов его толком не мог рассмотреть. Те его, прошлые, глаза не позволяли этого сделать. А справа от пророка сидел странный старик. Лицо монголоидного вида, короткий ёжик седых волос, такого же цвета жидкая борода. Удивление вызывали его руки. Кисти длинные, пальцы очень длинные, и этих пальцев на каждой руке всего по четыре. Больших пальцев на руках не было вовсе, как будто они там, на кистях, и не предполагались. Старик внимательно глядел на Горохова серыми глазами и улыбался чуть заметно. И последний человек удивил Андрея Николаевича больше всех остальных в помещении, так как это была… Люсичка. Людмила Васильевна собственной персоной. Всё те же светлые, натуральные волосы, всё те же яркие, чуть раскосые зелёные глаза. Настоящая красавица, только без макияжа. Она была одета в серый эластичный комбинезон в обтяжку, который выдавал в ней молодую девушку, ещё не набравшую женственности. Бёдра, грудь, плечи… Всё это подчёркивало в ней девушку, ещё не достигшую двадцати лет. «Дочь её? Да нет… Уж слишком похожа, скорее всего конструкт с Люсичкой у них один». В общем, в покоях Всеблагого ему было чему удивиться. А тем временем пророк тихо заговорил: — Андрей Николаевич, как вы себя чувствуете? — Прекрасно, — отвечает Горохов. — Набираю вес. Увеличиваю нагрузки. — Это хорошо, — продолжает «мальчик под покрывалом» так же негромко, — но меня интересует больше ваше психическое состояние. Ваши интеллектуальные возможности. — Психическое… — бывший оперуполномоченный задумывается на секунду. — Первое время, несколько дней, состояние было однозначно угнетённое, мне всё не нравилось… Включая новую кожу… — А что с нею? — сразу насторожился старик, обладатель странных рук. Его серые глаза очень внимательны и, кажется, не очень доброжелательны к посетителю. — Что вам в ней не понравилось? — Эти пигментные разводы, пятна… И тут четырёхпалая лапа седого тянется к Горохову, и эти пальцы… трудно даже сказать, сколько в них фаланг, они неестественно гибкие… эти пальцы манят Андрея Николаевича: приблизьтесь, приблизьтесь к нам… Горохов привстаёт на колено и чуть приближается к старику, а лапа того с неуловимой скоростью вдруг дотягивается до него, четыре длиннющих пальца овивают кисть Андрея Николаевича и ещё больше подтягивают его к старику. Пальцы тонкие, чуть влажные и холодные… Но необыкновенно сильные. Они четырьмя железными обручами вцепились в его руку… Замерли… — Хорошая кожа, — произносит седой человек. Пальцы один за другим приподнимаются, как щупальца, и волной продвигаются выше по его предплечью. И седой продолжает: — У неё улучшенная система теплообмена. Она, из-за плотности, не позволяет теплу просачиваться внутрь организма. Уменьшает вероятность перегрева. Мы частично скопировали её у даргов. Плотная, здоровая ткань. Кроме пигмента вас ещё что-то беспокоит? — Честно говоря, меня уже и пигмент не сильно беспокоит, — отвечает Горохов. Он не сопротивляется этим странным пальцам: пусть щупают. — Я же говорю, это была неприязнь к себе новому, она прошла уже. — Эта неприязнь после перехода естественна, — снова заговорил пророк, а седой старик наконец выпустил его руку из своих «щупальцев», — ваш мозг, ваша эндокринная система ещё не были запущены до конца. Зачастую пробудившимся поначалу просто не хватает серотонина… Обычно люди приходят в себя после пробуждения месяц или даже два. А когда сердце и кровеносная система включаются на полную, когда в организме появляются нужные микроэлементы и питательные вещества, тогда эндокринные механизмы и запускаются. Значит, вы теперь себя чувствуете лучше? — Я чувствую себя хорошо, уверенно. И хотел бы поблагодарить вас, Всеблагой, что вы вылечили меня от грибка. Насколько я знаю, даже на севере от него ещё не лечат. Пророк снова чуть заметно кивает головой: спасибо. — Вам потребовалось очень мало времени, чтобы вернуться в своё нормальное состояние, — произносит тут старик. Тут Горохов вспоминает Жанну, он думает, что было бы неплохо и её немного похвалить: — Мне в немалой степени помог мой куратор. Она у вас толковая. Тактичная и деликатная… В первые дни, дни нескончаемого раздражения… мне всего пару раз хотелось её убить. Его шутка повисла в воздухе вместе с тишиной. Шутку, кажется, не оценили. И после небольшой паузы Всеблагой продолжает: — Ваши анализы подтверждают ваши слова, но про глаза никакие анализы ничего сказать не могут. Тут нам придётся полагаться на ваше мнение, я жду вашего экспертного заключения насчёт них. — Они лучше, чем мои предыдущие, — отвечает бывший оперуполномоченный. — В прошлый раз тут у вас я и половины не мог разглядеть. Ночью, в сумерках, я вижу просто отлично. Я не знаю, как долго у меня будет такое зрение, но пока… — он качает головой. — Я могу вас только поздравить. Это великолепный оптический орган для работы ночью, — если Горохов и льстит этому подростку с прозрачной кожей, то несильно. Он и вправду был доволен своим новым зрением, и во время последних стрельб даже получал некоторое удовольствие, когда видел чёткие контуры барханов в ста метрах от себя, и очертания растений, и даже насекомых у себя под ногами, которых до новых глаз он и при свете дня не рассмотрел бы. Пророк едва заметно кивает головой, принимая похвалу. И спрашивает: — А днём? — Днём в очках — неплохо. Главное — не таращиться на солнце. Вообще лучше заходить от него. Чтобы оно светило в спину. — А иначе? — продолжает интересоваться Всеблагой. — От прямого света даже через очки… плывут белые пятна. — Избегайте прямых лучей, у вас очень чувствительная сетчатка, очень восприимчивая, она, если можно так сказать, «тонкая», — говорит пророк. — Большие массивы света её перегружают и даже могут наносить повреждения. — Я теперь ночной человек, — соглашается Горохов, — я уже понял это. И тогда юноша с прозрачной кожей тихо произносит: — Спасибо вам, Ван. При следующей встрече наш друг, — конечно, он имел в виду Горохова, — после, так сказать, полевых испытаний расскажет нам что-нибудь о своей новой коже. Седой старик со странными ладонями без всякого усилия, как молодой, тут же поднимается с ковра и кланяется пророку: — Во имя будущего, Всеблагой. — Только во имя его, — отзывается пророк. Седой кивает Горохову и бесшумно, по мягким коврам, покидает помещение, уходя куда-то за занавеску, за спину юноши с прозрачной кожей, мимо Скорпиона. И когда он исчезает, Всеблагой снова начинает говорить: — Вы хотели видеть Церен, вы её увидели? Это непростой вопрос, и бывший оперуполномоченный решает говорить всё как есть: — Даже и не знаю. Мне показали какое-то тело; была ли это она… — он качает головой. — Я не смог понять. — Да-а… — медленно произносит пророк. — Да-а… Всё дело в том, что вы очень близки к истине… Я благословил её на самое глубокое перерождение, что было в моей практике. Это была рискованная процедура… Но иного выхода у нас не было. Церен уже прожила несколько человеческих жизней, ей необходимы самые глубинные изменения… Она… ей придётся заменить, обновить почти половину всех её клеток… Почти половину. Пока всё идёт хорошо. В том числе и благодаря привезённой вами первожизни. Но сколько в новой Церен останется от старой… сколько процентов её души очнётся в новом теле, сколько воспоминаний останется в её обновлённом мозге, я даже не берусь предсказать. Двадцать процентов, тридцать… А может даже… десять. Боюсь, что той Церен, что мы с вами знали, мы уже никогда не увидим. Я понимаю, она вам не совсем чужая, у вас с нею есть общие дети. Но вы, как мне передали, не стали с ними встречаться. «Не чужая? Ну, хрен её знает, она вообще-то отправила меня на переработку в блок пришлых. А общие дети… Так это только с её слов, слов лживой и, в прямом смысле, гнилой твари, что прожила кучу жизней за счёт… жертвователей». К тому же Андрей Николаевич ни секунды не сомневался, что сам Всеблагой был в курсе того, что Люсичка-Церен была готова за склянку с реликтом отправить папашку своих детишек в биобак пришлых. Так что и ему он не очень-то верил, но сейчас бывший оперуполномоченный играл с пророком в его игры: — Я… хотел бы, чтобы Церен вернулась… Она… она как связующее звено между мною и детьми… А без неё я даже не знаю, о чём с ними говорить… Мне нужно к ним привыкнуть… — У вас нет к ним отцовских чувств? — догадался Всеблагой. — Вы не должны себя в этом винить. Вы видели этих детей один раз, это естественно. — У меня к ним… — тут уже Горохов не врал, — странные чувства, я не могу их объяснить. — И вот тут он тоже не врал. — В общем, я очень хочу увидеть Церен. Пророк вздыхает: — Это произойдёт не очень скоро; думаю, что она переродится не раньше, чем через год, и, как я уже сказал, мы не знаем, насколько новая Церен будет той Церен, что мы с вами знали. — Пусть будет какая будет, — искренне произносит Андрей Николаевич, — я согласен на любую. А пророк продолжает разговор, на сей раз он поворачивается к девушке, что сидела всё это время слева от него и молчала. — Вы же сразу поняли, Андрей Николаевич, что это не Церен. — Да, но… Я был поражён сходством этой девочки с нею, — отвечает бывший оперуполномоченный. Тут Всеблагой поднимает свою багровую руку, и девушка воспринимает его движение как команду. Она встаёт на четвереньки рядом с ним и склоняет свою голову к нему поближе, а пророк протягивает руку, отводит от её лица прядь волос и прикасается к её щеке, потом к её шее: — Это первый из конструктов, который получился у меня, который вышел удачным, — но продолжает прикасаться к коже девушки своей страшной рукой, он ласкает её, — у неё прекрасная кожа, вы же чувствовали её, Андрей Николаевич? Помните её? — Как ни странно — помню, — врёт Горохов. Хрен он там помнит, как он прикасался к Люсичке. Секс, конечно, у него с нею был какой-то… Но вот все эти мелочи… Честно говоря, ему сейчас больше всего помнится Жанна с её «мануальными исследованиями». Это он помнит ярко и хочет новых «исследований». А красотка Люсичка… Это из какой-то иной, давней его жизни. — Андрей Николаевич, — продолжает пророк, он убирает руку от девушки, и та снова садится на подушки. — Вы же собираетесь покинуть нашу обитель? — Да, но на время, — отвечает Горохов. — Жанна сказала, что я не закончил процесс восстановления, что через месяц мне нужно будет вернуться, чтобы пройти процедуру со стволовыми клетками. — Да, эта процедура необходима, иначе вы серьёзно затормозите своё развитие или даже остановите его. А вам ещё предстоит пройти немалый путь до истинного преломления, — соглашается пророк. — Ну а как вы собираетесь строить отношения с нашей обителью? Горохов почти не раздумывал после этого вопроса: — Мне, собственно, особо и некуда идти. Я думаю строить свою жизнь с вами, я надеюсь быть вам полезным, Всеблагой. Во имя будущего. Пророк помолчал, а потом сказал: — Александра, иди к себе. «Молодая Люсичка» без слов встаёт и уходит из покоев, как и седой старик Ван, за занавеску за спиной мальчика под покрывалом. А тот несколько секунд молчит и лишь после произносит: — Она красива. Как вы считаете? Горохов предпочитал женщин с более выраженной сексуальностью, но эта юная Александра и вправду была красива. — Безусловно. А «юноша» и продолжает: — При переходе в этот мой корпус я убрал из протокола генезиса тканей всю половую систему. Я экономил время, экономил ценные белки и, главное, не хотел, чтобы меня что-то отвлекало от созидания. Теперь же… — он помолчал немного, — глядя на некоторые свои творения, я иногда сожалею об этом своём решении. ---------- Глава 29 Глава 29 Он кажется простым и человечным, может быть, даже вызывает сочувствие. «У своей паствы — сто процентов вызывает, ну а как иначе? Не спит — работает, испытывает постоянную боль, экспериментирует на себе, для экономии не поставил себе половую систему… лишил себя большой радости в жизни. И всё это ради дела. И всё это во имя будущего. Он в глазах людей уже не просто пророк, он для них уже святой. Истинная икона жертвенности. Никак не меньше. Он здесь настоящее духовное совершенство. Пример для подражания. Ну а то, что этот святой со своей подручной Церен физически выдающихся людей отправляет к пришлым на опыты ради склянки вещества, скупает в пустыне людей и даже своих последователей обращает в жертвователей, пуская их всех в биобаки, где тех перерабатывают на белки — так это опять же: всё во имя будущего!». Здесь, в убежище, царит культ пророка-святого, образца для подражания, а главное — существа, решающего, кому жить дальше, а кому стать жертвователем, то есть кому жить, кому умереть. Так что бывшему оперуполномоченному было понятно то благоговение, с которым Жанна, да и все остальные жители убежища относились к своему пастырю. Но… Андрей Николаевич уже не мог иметь нейтральное мнение о Всеблагом: во-первых, он избавил его от неизлечимой болезни, во-вторых, дал новое молодое тело, и, в дополнение ко всему, ещё… казался ему умным. И самое главное… с новым телом он получил новую внешность, что сразу избавляло его от нависающей угрозы. Угрозы нешуточной. Теперь никто не заподозрит в нём того бывшего оперуполномоченного Трибунала, которого разыскивают коллеги. В общем, новое тело — новая жизнь. И всё это благодаря этому маленькому и щуплому человеку с прозрачной кожей, что сидит перед ним, накрыв голову и плечи, спрятав лицо под лёгкой тканью. — Значит, вы собираетесь строить свою жизнь рядом с нами, — повторил наконец пророк. Судя по его тону, это было не совсем то, что ему нравилось. И Горохов насторожился: «Я сказал что-то не то?». И тогда пророк пояснил: — Мои соратники говорят, что вы нам можете быть полезны, и я с ними согласен, особенно теперь, когда наша Церен переходит к своему новому уровню. Но я не очень доверяю свободным охотникам или вольным наёмникам. Они не раз нас обманывали, подводили… — Ну, я не совсем уж вольный или свободный; насколько я понимаю, мой новый корпус не очень долговечный, Церен мне говорила, что новый корпус рассчитан на десять-пятнадцать лет, а потом наступает быстрое увядание тканей и конец… Так что я теперь привязан к вам. А ещё… — он делает паузу. — Я давно так спокойно не спал, как здесь у вас. — Я вас обрадую, — говорит тут Всеблагой, — десять-двенадцать лет до начала необратимой реакции работалистарые корпуса, сейчас мы делаем ботов с таким сроком эксплуатации. Ваш корпус вообще экспериментальный, он должен служить пятнадцать лет минимум до начала увядания, это при высоком эксплуатационном напряжении, в котором вы прожили всю свою жизнь, а вообще я закладывал в него двадцать лет, так что у вас есть время. — Я вам очень благодарен за это, Всеблагой, — Горохов тут даже склонил голову в ритуале почтения. — Я вам тоже, — вдруг говорит маленький человек, укрытый тканью, — вы выполнили своё обещание, принесли нам первожизнь и, судя по тому корпусу, в котором вы к нам вернулись, это далось вам нелегко… «Нелегко! Это слишком мягко сказано». — … а первожизнь нам очень, очень нужна, вы нас выручили, и Церен, и меня в том числе. — Пророк, объясните мне, что это за вещество. Я понимаю его ценность, но не могу понять сути, — просит бывший оперуполномоченный. — Это живой белок, первая клетка, предвестник стволовых клеток, из него можно вырастить любую живую ткань, кроме растений, разумеется. Но помимо этого, первожизнь на молекулярном уровне обладает связывающей внутренней структурой, которая позволяет реликту самоорганизовываться. — Самоорганизовываться? — переспрашивает Горохов. — А что это значит? — В определённых условиях, при достаточном количестве питательных веществ, первожизнь может самоструктурироваться в живой организм. Причём в каждом случае это будет организм, приспособленный к своей среде. Мы думаем, что из него и образовалась жизнь на нашей планете. — То есть это вещество и есть жизнь, — понимает Андрей Николаевич. — Значит, оно может жить, при нужном количестве питательных веществ, долго? — Оно может жить вечно, — поправляет его пророк. — Колонии этих клеток могут жить и развиваться вечно, у этих клеток нет ограничения количества делений. — Аяз говорил мне, что пробирку нужно держать на солнце, тогда реликт не погибнет три месяца, — вспомнил Горохов. — Реликту нужен азот; его нужно держать на солнце, а лучше в среде с повышенной радиацией, и при доступе к азоту. Тогда реликт будет медленно, но расти. Чем выше уровень солнечной радиации и больше азота, тем быстрее будет происходить процесс митоза, деления, — поясняет Всеблагой. — В закрытой ампуле вещество даже на солнце проживёт полгода, год в лучшем случае. Не думаю, что больше. Тут бывший оперуполномоченный понял, что правильно делал, когда решил поторопиться и покинуть убежище. С оставшимся у него реликтом нужно было что-то решать. Если, конечно, с ним ничего не случилось. — Значит, реликт важен для вас? — уточнил он на всякий случай. — Чрезвычайно, — отвечал ему хрупкий юноша. — Все остальные нужные для перерождений вещества мы научились синтезировать, и для обычных, стандартных конструктов реликт необходим в микроскопических количествах. Но для разработки новых органов, новых корпусов нам нужно много вещества, для глубоких перерождений нам тоже нужно много вещества. Например, ваш новый корпус обошёлся нам в два процента от того, что вы нам доставили, на корпус Церен мы потратили почти пять процентов той первожизни. На мой новый переход уйдёт ещё около пяти. Того реликта, что вы нам привезли, хватит на год, или чуть больше. — А если я добуду вам ещё? — Горохов хотел знать, что пророк предложит ему за ещё одну пробирку. И тот сделал ему очень щедрое предложение: — Если вы добудете мне ещё две ёмкости, то я обещаю вам следующий корпус, после того как этот ваш вступит в процесс увядания, — и так как Андрей Николаевич ничего не сказал после этого, а лишь кивнул в ответ, юноша с прозрачной кожей продолжил: — У вас есть какие-то мысли на этот счёт? — Есть… есть… я подумал, что можно ещё раз наведаться в тот блок, к которому водил меня Аяз. — А вы найдёте его? — интересуется пророк. — Найду, — думая о чём-то, машинально отвечает бывший оперуполномоченный. И тут же отвлекается от своих мыслей. — Да, я запомнил, где это, я неплохо знаю те места. — Но это опасно, — пророк понимает это. — В пределах разумного риска, так что — можно попробовать, — размышляет Андрей Николаевич. — Там повышенная радиация, — напоминает ему мальчик под покрывалом. — Это я испытал на собственной шкуре; я даже не понял, какой вид радиации там был, я провёл там много времени из-за того, что потерял сознание, — замечает ему бывший оперуполномоченный, — в следующий раз, если я пойду туда, то уж наверняка подготовленным. — Андрей Николаевич, — продолжает пророк. — Я бы не хотел, чтобы вы погибли. Я хочу вам напомнить, что ваши глаза, ваша кожа, да и весь ваш геном в целом — это экспериментальная модель. Усовершенствованная, разработанная для тяжёлых условий. У нас к вам много вопросов, мы надеемся, что всё последующее время, отведённое этой модели, будем получать анализы и замеры, а также ваши личные наблюдения. Особенно насчёт ваших глаз. Мы считаем эту оптическую модель очень перспективной, хотя и немного хрупкой. И поэтому нам важно, чтобы вы не пропали без вести где-нибудь в пустыне в первый год эксплуатации корпуса. — Уверяю вас, что я тоже хотел бы этого избежать, — заявляет Горохов и думает, что новое его тело — явное подтверждение того, что ему удалось убедить руководство убежища в своей ценности. Иначе ему бы не выдали такой корпус. И словно в подтверждение этой его мысли, он видит, как к нему тянется один из жгутов Скорпиона, что так и сидел за пророком во время всего их разговора и не шевелился; а на конце его жгута перед страшной иглой белел кусочек металла, это был знак. Горохов сразу понял, что это монета с пауком. Андрей Николаевич подставляет ладонь, и монета падает ему в руку. «Пророк ничего не говорил своему Скорпиону. Или тот сам принимает решения, или они общаются как-то… без слов». — Раз Аяза больше нет — знак ваш, — говорит ему Всеблагой. — Теперь вы представляете меня. Андрей Николаевич снова склоняет голову в почтении, а заодно читает на обратной стороне монеты: «Лишь о будущем». — Значит, вы хотите вернутся через месяц? — продолжает пророк. — Да, думаю, что я управлюсь со своими делами. — Вы можете мне сказать, что это за дела? — интересуется юноша с прозрачной кожей. — У меня в городе осталась жена, — тут он спохватился и добавил то, что, как он полагал, должно было понравиться пророку: — В общем-то, можно сказать, что уже бывшая жена. Но она была беременна, и я хочу устроить её жизнь… чтобы она могла жить без меня. Я припрятал кое-что, что помогло бы ей. — А почему вы сказали, что жена бывшая? — спрашивает пророк. — Честно говоря… — Андрей Николаевич делает паузу. — Мне кажется, что после метемпсихоза я перестал чувствовать привязанность к ней. Она мне больше не близка. — Так бывает, — говорит Всеблагой. — Так бывает. И тем не менее вы хотите ей помочь? — Я должен. Я чувствую ответственность за неё и за будущего ребёнка, — отвечает бывший оперуполномоченный. — Ответственность — великое чувство. Одно из главных, что делает человека — человеком, — произносит пророк и продолжает: — Мы будем вас ждать. Вам не только будет нужно пройти процедуры восстановления, у меня к вам будет ещё и просьба. — Просьба? Я готов приложить усилия, Всеблагой, чтобы выполнить любые ваши пожелания, — говорит Горохов тоном спокойной, прохладной убеждённости. — Тогда я озвучу свою просьбу по вашему возвращению, — отвечает юноша с прозрачной кожей. Но Андрей Николаевич почувствовал в его словах некоторую неуверенность и решил немного поднажать: — Если ваше пожелание касается внешнего мира, то я уже начал бы работать над его воплощением, чтобы, когда я вернусь сюда, не начинать всё сначала. — М-м… — кажется, пророк соглашается с его доводом. — Вы запомнили Александру, которая недавно ушла отсюда? — Разумеется, она же вылитая Церен, только молодая. — Да, да… — продолжает пророк. — Её нужно будет переправить на север. — Без визы? Через болота? — уточняет Горохов. — Без визы, через болота, — подтверждает хрупкий юноша. — Шубу-Ухай рассказывал мне, что раньше зарабатывал этим, –вспоминает Горохов. — Да, он этим зарабатывал. Но дело в том, что сейчас мы не можем найти его, — с сомнением произносит Всеблагой. — Шубу-Ухай пропал, как и Аяз. — Я думаю, что знаю, где он, — прикидывает Андрей Николаевич. — Ну а если не найду, то я сам проведу Александру на север. — Я знал, что вы мне не откажете в просьбе, — кажется, пророк заканчивает беседу. — Что ж, в таком случае я благословлю ваш отъезд, завтра вы сможете покинуть нашу обитель. — Я не посмел бы отказать вам, Всеблагой, — говорит бывший оперуполномоченный, — хорошо, я рад, что вы мне доверились и сказали о своём пожелании уже сегодня, я приступлю к делу, как только покину обитель. — Только прошу вас хранить в тайне наши планы и место нашей обители, слишком много у нас недоброжелателей и алчных, завидующих нашим успехам. — Вам не о чем беспокоиться; если бы я был болтлив или неосторожен, я бы давно уже умер где-нибудь в степи. Всеблагой, теперь ваша обитель — мой дом, а ваши устремления — мои устремления. — Я очень надеялся услышать это от вас. Пусть так и будет во имя будущего. — Во имя будущего, — повторил Андрей Николаевич и тут же вспомнил: — Всеблагой, у меня осталась одна просьба. — Что вам нужно? — спрашивает хрупкий юноша. Андрею Николаевичу стало казаться, что их долгий разговор утомил пророка, так как его голос стал ещё тише. А слова он начал произносить медленнее. — У вас в арсенале я нашёл одно интересное оружие, оно древнее, но в отличном состоянии. Это оружие не для простых солдат или охранников, — Горохов не был уверен, что пророк согласится ему отдать тот автомат и поэтому добавил: — Оружие идеально подходит к спецоперациям, к ночному бою и, разумеется, к моим новым глазам. Если вы благословите, оно мне очень поможет сходить за реликтом и переправить Александру на север. Пророк помолчал немного, видно обдумывая что-то, и потом согласился: — Не вижу причин для отказа, я передам своё благословение начальнице охраны. — Благодарю вас, Всеблагой, уверен, вы во мне не разочаруетесь, — заверяет его Андрей Николаевич. ---------- Глава 30 Глава 30 Тьютор Всеблагого Андрей вышел в приёмную и сообщил людям, ждавшим приёма, что сегодня пророк уже никого принять не сможет. «Видно, наговорился Всеблагой». А вот Жанна готова была пообщаться, она дождалась Андрея Николаевича и сразу начала: — Вас не было почти два часа, вы всё это время говорили с ним? «… говорили с НИМ?». Её слова полны религиозного трепета. — Да, говорил. — О чём? — В основном про мой новый корпус и мои ощущения. Про глаза, про кожу. Про вас. — Про меня? — женщина заволновалась ещё больше. Она семенит рядом с ним, на ходу сжимая и разжимая свои маленькие кулачки. — И что вы сказали ему про меня? — Что вы очень старательная и исполнительная, при этом чуткая и тактичная, — рассказывал Горохов. — Это очень приятно, — она расцвела. — Да, думаю, пророк это отметил, — продолжает бывший оперуполномоченный. — Кстати, Жанна, вы не забыли — сегодня вечером, после стрельб, у нас с вами исследования… мануальные. — Ой, — куратор улыбается и, кажется, чуточку краснеет, — я помню, помню… Горохову даже показалось, что она, идя рядом с ним, попыталась взять его под руку, но одумалась вовремя. — А пока пойдёмте к Масе, я хочу набрать у неё побольше патронов и взять ещё кое-что. — А о чём вы ещё говорили со Всеблагим? — интересовалась женщина. — О всяком, — отвечает ей Андрей Николаевич, он не хотел больше от неё это скрывать и сообщил ей: — Пророк благословил мой отъезд. — Благословил? — Жанна знала, о чём Горохов будет говорить с пророком, но всё равно было заметно, как она расстроилась. — И когда вы уезжаете? — Завтра, — отвечал он ей. — Но как я вам и говорил, я вернусь через месяц, мне же ещё нужно закончить процедуры. Его куратор покивала головой: да, я понимаю. И тогда он быстро обнял её за плечи: не грустите, Жанна. В этот день он не сильно усердствовал на тренажёрах. А вот на закате, после заряда, пострелял вволю. Вернуть навыки в стрельбе можно только упражняясь. Вот он и стрелял. Пока, как и в прошлые разы, Горохов упражнялся в стрельбе из посредственной винтовки и пистолета, сопровождавший их всё тот же охранник большого интереса не проявлял, но когда бывший уполномоченный достал из чехла новое оружие, снарядил его и сделал два первых выстрела, он заинтересовался. Уж очень необычен был звук последних выстрелов. Было уже достаточно темно, и чтобы рассмотреть, охранник подошёл к Андрею Николаевичу на пять метров. И, кажется, первый раз заговорил с ним, не повышая тона: — Интересный звук. — Согласен, — отвечает бывший оперуполномоченный. И снова нажимает на спуск: Тффф… Тффф… — Больше слышно, как механизм работает, чем сам выхлоп. Так и было. Мася дала Горохову всего один ящик патронов к «Валу». В ящике было всего шестьсот шестьдесят штук. Патроны были дорогие, «9×39», в отличие от самого оружия сделанные сейчас где-то на севере. Но уже по лаку и обработке, по отличной прозрачной гильзе можно было судить об их цене. Так что начальницу безопасности убежища можно было понять. И поэтому Горохов патроны берёг. Ещё он забрал из арсенала пять пустых магазинов, каждый под двадцать патронов. Но с собой Андрей Николаевич снарядил всего два. Сначала Горохов стрелял по кактусу, что рос от него всего в двадцати пяти метрах. Он сделал шесть выстрелов, каждым отрывая от растения небольшой кусок. «Отлично!». Потом перевёл взгляд чуть дальше. В эту ночь луна поднималась позже, чем в предыдущую, да ещё и облака налетели… В общем, ему пришлось даже немного приглядываться к растению, что росло метрах в сорока пяти от него. И лишь «настроив» глаза, он стал целиться в самый высокий побег, в самый его краешек. Целился долго, секунд десять, и потом, замерев, плавно нажал на спуск. Тффф… Звук короткий, металлический, чуть похожий на звук плевка. Было темно, но даже в этой тьме Горохов разобрал, как от того самого побега, в который он целился, отлетел кусочек. — Вы попали? — поинтересовался охранник, который так и стоял теперь рядом с ним. И его вопрос не удивил Андрея Николаевича: с точки зрения обычного человека, Горохов стрелял куда-то в темноту, в чёрную степь. — Попал, — отвечает охраннику бывший оперуполномоченный, а потом говорит и ему, и Жанне: — Отойдите от меня на пятьдесят шагов. — Отойти на пятьдесят шагов? — переспрашивает женщина. Она не понимает, что он задумал, но делает то, о чём её просят. Молодой охранник тоже отходит. Тогда он снова берёт на прицел всё тот же кактус, снова целится, но уже не так долго… Тффф… Он снова попадает — ну, это понятно, цель уже пристреляна. Но сейчас его интересует другое, он оборачивается и кричит: — Кто слышал выстрел⁈ — Ну, я… немножко! — кричит в ответ Жанна. — Но это скорее потому, что я его ждала! А так… если бы не знала этого звука… — Звук слабо различим, — чётко рапортует охранник. — Саранча почти полностью его забивает. В общем, Горохов на это и рассчитывал. Ближе к полуночи саранчи станет ещё больше. И пусть у даргов слух лучше человеческого, как утверждают некоторые, раза в два, но в полночь, если стрелять метров с шестидесяти-семидесяти, за шумом ночной степи звук будет почти не различим, и даже если кто-то особенно «ушастый» и уловит необычные вибрации воздуха, то угадать место источника за стрёкотом тысяч крыльев он точно не сможет. «Ни звука, ни пламени… Смерть из пустоты. Да, хорошее оружие, что уж тут говорить, хорошее…». Андрей Николаевич ещё пару раз просил своих спутников послушать звук выстрела на других дистанциях. Они отходили и слушали, подтверждая правильность выводов бывшего оперуполномоченного. Вот только патронов к «Валу» было мало. Ему ящика три бы, и пару свободных дней, вот тогда он смог бы по-настоящему им овладеть. Но, как говорится: научись радоваться тому, что есть. И в эту ночь Андрей Николаевич расстрелял всё, что взял с собой. Когда они вернулись, Горохов чувствовал усталость, но он был доволен и стрельбами, да и прошедшим днём в целом. Он пошёл в свою малюсенькую комнатушку, а Жанна присела на стул и вежливо отводила от купающегося мужчины глаза. Андрей Николаевич чувствовал, что она немного расстроена. Скорее всего тем, что он завтра уезжает. Нет, он отдавал себе отчёт, что её настроение может быть таким, потому что завтра ей дадут другую, не такую важную работу. Он кое-как вытерся и прошёл к своей узкой кровати, уселся поудобнее под едва ощутимую струю кондиционера и сказал: — К исследованию готов. Женщина, чуть улыбнувшись, подсела к нему, придвинулась поближе и стала сначала гладить его по бедру и по животу, кажется, теперь женщина не очень торопилась начинать, в прошлый раз она была и смелее, и веселее, и энергичнее. И тогда он спросил: — Жанна, а кем вы были, пока вам не поручили работать со мной? — Я была лаборантом, — рассказывает ему его куратор. — Я занималась разделением белков, — её рука тем временем приближалась к нужному месту всё ближе. Но сама женщина была всё так же невесела, может быть, даже грустна. — Интересная работа? — Нет, не очень, — отвечает она, наконец принимаясь за дело. — Кропотливая, немного нудная. — Жанна, — Горохов решает немного… взбодрить женщину. — Что? — она глядит на него, а её рука тем временем добралась до нужного места и приступила к «исследованию». — Снимай-ка свой комбинезон. Куратор подняла на него немного удивлённые глаза, рукой по инерции продолжая «исследование»: — Ну, это не этично, я же вам объясняла… Но он уже всё решил для себя: — Плевать мне на этику, я тебя хочу, снимай одежду, — и так как она сидит в явной нерешительности, он спихивает её с кровати и говорит весьма настойчиво: — Ну, давай… Мы никому об этом не расскажем, это будет нашей с тобой тайной. Давай… Вставай, вставай, снимай с себя всё. Она стоит у кровати, скидывает обувь и начинает расстёгивать пуговицы — и всё стесняется, что ли: — Мне тогда помыться надо, — она наконец снимает комбинезон. — Не надо, поздно уже, раньше нужно было мыться, а теперь уже некогда, иди сюда ко мне. * * * Утром она была поживее, ходила с ним ещё раз к Масе, пытались выпросить ещё патронов. Но к «Валу» начальница безопасности ему патронов не дала. — У меня всего два ящика осталось, — сказала Мася как отрезала. А потом поинтересовалась: — Ты, что, собираешься винтовку мою и пистолет забрать? — Да, — отвечает Андрей Николаевич и показывает ей на свой рюкзак. — А это я хочу оставить у вас. Там, в рюкзаке, его револьвер с кобурой, очки «Спектор», отличный респиратор с встроенным компрессором, в котором можно бегать, и ещё всякие дорогие и хорошие вещи, в том числе компас, аккумуляторы, часы, рации, прицел, удобная и лёгкая фляга и даже его обрез… Всё это, включая хороший рюкзак, он решает оставить здесь. У этого нового Горохова, с новой кожей и новыми глазами, не должно быть ничего, что могло как-то увязать его с тем старым Гороховым, который когда-то служил в Трибунале. И он говорит: — Ещё мне не помешала бы другая одежда и обувь, не новая и самая простая. У вас есть что-нибудь? У начальника безопасности, конечно, всё это есть. И он выбирает себе выгоревшую, уже почти белую штормовку до колен, с большим количеством карманов; старый, но ещё очень крепкий пояс из брезента; длинный нож; немного стоптанные ботинки на толстой подошве и, на казацкий манер, обмотки к ним, в просторечии «собиратели клещей»; простые и прочные брюки, рубаху из тонкой ткани и кепку с козырьком и затылочным платком. Самые простые очки и самый простой респиратор. К этому костюму отлично подходила винтовка «Ляо Вин. Тип-62» и кобура с небольшим пистолетом «девятка» на поясе. Вот так и выглядел обычный небогатый степняк или казак из кочевых. Простой холщовый мешок за плечами, простая фляга. В общем, Горохову понравился его новый вид. Даже то, что рукава штормовки были ему чуть коротковаты, не портило общего впечатления. «Так даже лучше». — Подпиши здесь, — произнесла Мася в конце и протянула ему планшет со стилусом. Горохов поставил свою закорючку, подтверждающую, что все вещи, включая оружие и патроны, он получил. Оказался немалый такой список. А потом начальница безопасности убежища произнесла, забирая у него планшет: — Жанна, веди его в канцелярию ко мне, выпишем ему хоть какую-нибудь бумажку. Я дверь закрою сейчас и приду, пусть его пока фотографируют. Это была неплохая мысль. Они прошли по коридорам туда, где Андрей Николаевич ещё не бывал. Там их ждал молодой паренёк лет пятнадцати, он сказал, что уже получил от Маси распоряжение и готов приступить к делу. Горохова он для начала сфотографировал. Потом нашёл потёртый и засаленный бланк удостоверения личности. Первое удостоверение в своей жизни бывший оперуполномоченный получил именно на таком бланке. Где-то в самых далёких дебрях такие бланки ещё ходили. — Какую фамилию писать будем? — поинтересовался паренёк, глядя на Андрея Николаевича. А тот в свою очередь взглянул на своего куратора; вчера ночью, во время незапланированных совместных «исследований», он был с нею на ты, но сегодня она начала обращаться к нему на «вы», и он тоже стал с нею «вежлив». — Жанна, а какая у вас фамилия? — У меня? — удивилась женщина. — Толстых. — Ну вот, так и записывайте. Толстых. — А имя? — парень стал аккуратно выводить буквы на бланке. — Михаил, — назвал бывший оперуполномоченный первое пришедшее ему в голову мужское имя. — А откуда вы? — продолжает спрашивать писарь, не отрываясь от дела. — Место проживания. Горохов подумал немного и нашёл местечко, которое вот так сразу никто не сможет проверить: — Пишите «Лысьва». — Лысьва, — записывает молодой человек. — А какого вы года? — Жанна, как, по-вашему, сколько мне лет? — Андрей Николаевич снова взглянул на своего куратора. И та ответила сразу и весьма уверенно: — Тридцать. Горохов усмехнулся и поправил её: — Мне тридцать четыре. ---------- Глава 31 Глава 31 Два грузовика шли на Серов, там должны были грузиться; чем грузиться, бывшему оперуполномоченному не сказали. Да он и не особо интересовался. Начальник конвоя, серьёзный человек лет сорока по имени Саша, спросил у него: — Как тебя величать, брат? — Михаил, — назвался Горохов. Нужно было привыкать к новому имени. — Зови меня Саша. Брат Михаил, у нас в кабине нет места, нас там трое, во второй машине то же самое, — поясняет начальник конвоя, — но у меня в кузов выходит воздуходув из кондиционера. — Меня это устроит, — говорит ему Андрей Николаевич. — Там несколько мешков, можешь устроиться с удобствами, тем более в кузове безопаснее, — усмехается Саша. — Ты же знаешь, что первые пули всегда летят в кабину. — Тут, у обители, место тихое, — понимает Андрей Николаевич. — Тут людоеды должны появляться систематически. — Они и появляются. Но у Маси есть наёмная бригада из бывших военных, они из внешних (Горохов уже понимал, что так жители убежища зовут людей из внешнего мира), ребята очищают от них окрестности и, главное, — наш путь до большого тракта, но ты же понимаешь, что за всеми всё равно не уследить. В общем, некоторый риск есть… «Тут всё сложнее, чем я думал: и конвои нужно проводить в убежище, и окрестности контролировать. На самом деле обитель пророка — это серьёзная организация и, судя по всему, процветающая». Они вместе с Сашей залазят в кузов грузовика, и тот показывает: — Вот, это один из выводов кондиционера, мешки сложишь сюда, под него, и будешь ехать с комфортом. — А что это за ящики? — указывает Горохов на два небольших ящика. На них нет никаких надписей, но они из прочнейшего пластика и надёжно заперты. — Эти? — начальник конвоя, кажется, не хочет говорить. — Они тебе не помешают. — Конечно, не помешают, — соглашается бывший оперуполномоченный. Но оперативник всё-таки берёт в нём своё. — А куда вы идёте? Конечная точка? — Есть там, севернее Серова, одно местечко, — отвечает Саша. «Севернее Серова одно местечко? Севернее Серова начинается болото. Видно, ящички пойдут ещё дальше. На севера. Интересно, что в них такого, что может заинтересовать северян?». Но, конечно, произносит он другое: — О нет, мне туда не нужно, я тогда выйду где-нибудь на большом тракте. — На тракт мы выйдем у Новой Ляли. — Вот и отлично, там я и сойду. На том и порешили, и уже через полчаса два грузовика покинули обитель. Горохов из нескольких мешков устроил себе удобное место под кондиционером, но когда машина покатилась по степи, он всё-таки перелез поближе к ящикам. Да, прочный пластик, надёжные замки, всё как он и думал. Только вот ящики оказались достаточно лёгкими. Едва ли не пустыми. «Интересно… Груз лёгкий, но объёмный и, судя по всему, ценный. Везётся на самый, самый край к болотам. Конечно же, к северянам. Куда ещё? А сама обитель — место очень и очень богатое, позволяющее себе большое количество людей и даже найм бывших военных для контроля окрестностей, в обители куча еды и оборудования, в общем, всего, что производится на севере. Откуда у пророка столько денег? Ну, внешняя паства добывает ему деньги. Допустим… А что сама обитель может продавать на север? Что производит обитель? Обитель — это большой исследовательский комплекс, а ещё комплекс по переработке биоматериалов… Где-то в этом и ответ». А бывший Андрей Горохов, ныне же Михаил Толстых, на этом свои расследования и закончил. Он снял и вывернул наизнанку свою штормовку, уселся на мешки, достал из мешка иголку с ниткой и нож и стал пришивать к левому рукаву потайной карман для своего оружия, для пистолета. И тут, под тентом кузова, в полумраке, он всё отлично видел и легко управлялся с иголкой. «Всё-таки хорошие глаза мне сделал пророк». До Новой Ляли они добрались ночью. Вернее, машины вышли на тракт на полкилометра севернее её. Но это его не пугало. Так даже лучше. Когда Горохов попрощался с мужичками, один из водителей-охранников произнёс: — Во имя будущего, брат. — Именем его, — откликнутся Горохов, и странное дело, теперь это не казалось ему нелепостью, какой-то забавой или пустым ритуалом. Он, проведя, по существу, не так уж много времени в обители, понял, что люди в это верят, что живут этим. И что люди там в принципе неплохие. Так что теперь он отвечал им без фиги в кармане и без ехидной внутренней ухмылочки. Огни городка были справа от дороги. А по дороге катили грузовики, поднимая пыль. Он выспался и был полон сил. * * * Из-под жалюзи одного из окошек библиотеки, из жилой комнаты, пробивался свет. «Время скоро двенадцать… Чего это мы не спим?». Он проходит ещё раз возле окна, прислушивается. Но в ночи скорее можно услышать рёв моторов с далёкого тракта, чем разговоры за окном с хорошими уплотнителями. В общем, делать нечего, и он тихонечко стучит в окно. Там сразу мелькнула тень: значит, и вправду не спят, услышали. Тень подходит к окну, поднимаются жалюзи, за стеклом женщина, а Горохов специально не прячется, пусть она его увидит. Он кивает ей в сторону двери: открой. И сам идёт туда. Она стоит за дверью, но не открывает, видно, боится, и тогда Андрей Николаевич говорит негромко: — Во имя будущего. Слова магические. Тут же дверь раскрывается. Свет падает из её спальни в прихожую, Вероника в одной тонкой рубахе, ему хорошо видно её фигуру на просвет. — Я не одна, — сразу произносит женщина. — У меня клиент. Вам нужен ночлег? Бывший оперуполномоченный стягивает респиратор, но очки не снимает. Он принюхивается: пахнет табаком, а от неё водкой: — Нет, ночлег мне не нужен. — отвечает он. — Один человек сказал мне, что я могу забрать у вас мотоцикл. Она замирает и молчит, кажется, пытается его разглядеть в темноте. И тогда Горохов молча идёт в её спальню, чтобы ей было его видно. А там за столом мужчина в одних брюках, на столе нехитрая еда и полупустая бутылка хорошей водки. Мужчина держит в руке обрез. И тогда Горохов поднимает руку: — Друг, не волнуйся, я здесь просто забрать у Вероники одну вещь, заберу и уйду. — Ну хорошо, раз так, — мужик на всякий случай всё равно оружие не опускает. Ну и ладно, он с половины бутылки не должен быть слишком пьяный, чтобы начать палить. Вероника тоже тут, на ней, кроме рубахи, и вправду ничего нет. Она ещё в первую их встречу показалась ему привлекательной… Теперь же женщина стала для него еще интереснее. И она разумно хочет избежать конфликта и произносит: — Пойдёмте, поговорим в другом месте. Вероника, как есть, выводит его в сарай, мотоцикл по-прежнему там накрыт тряпками, женщина даже не включила свет, а Горохов сразу начинает снимать тряпки со своего транспортного средства. — А вы кто? — наконец она включает свет, чтобы видеть, что он там делает в темноте. — Андрей Николаевич Горохов сказал мне, что я могу забрать мотоцикл у очаровательного библиотекаря Вероники в Новой Ляле, — отвечает бывший оперуполномоченный. — Но он мне ничего о том не говорил, — отвечает ему женщина. Она внимательно разглядывает его и, кажется, её удивляет то, что он не снимает солнцезащитных очков. — Не волнуйтесь, — Горохов снимает перчатки, проверяет кран бензонасоса и берётся за ручку газа, — если Горохов вдруг спросит, скажете, что его мотоцикл забрал Михаил Толстых. Он всё сразу вспомнит, — после этих слов Андрей Николаевич усмехается. Он отводит ножку кикстартера, пару раз её нажимает, чтобы бензин попал в стартер и, чуть поддав газа, с одного нажатия заводит мотор. Конечно, это же был его мотоцикл. — И всё-таки, знаете… — Вероника подходит ближе. Видимо, она всё ещё не очень хочет отдавать ему его же мотоцикл. Что она там думает, что Горохов вернётся, что ли? Или, может, у неё на этот мотоцикл уже есть свои планы? Горохов бросает акселератор, и мотоцикл сразу переходит на самые низкие обороты, он едва урчит, а бывший уполномоченный лезет в карман и достаёт оттуда монету, показывает ей одну сторону: вот, смотрите. Женщина подходит ближе. Он не стал ей показывать паука, чтобы не удивлять её, а показал сторону с девизом, но и этого ей хватило. Она поняла, что мотоцикл он у неё всё-таки заберёт. — А где же хозяин мотоцикла? — Вероника стоит рядом с ним, через тонкую ткань рубахи видны соски на её вполне себе заметной груди. — Не знаю, — Горохов прячет монету, — у него какие-то дела со Всеблагим. Кстати, ваш клиент там не остынет без вас? — он начинает укладывать свой мешок и винтовку на багажник мотоцикла. — Не остынет, — женщина идёт к двери, отпирает запоры, открывает дверь и остаётся стоять у неё. — Во имя будущего, — произносит Горохов, садясь на мотоцикл. — Во имя будущего, — откликается она. Он выезжает на улицу, едет на малых оборотах и понимает, что может снять очки. Снять очки и выключить фару. Да, ему хватает света, чтобы на небольшой скорости ехать, не пользуясь фарою. Это в ночной степи большой плюс. «Всё-таки хорошие глаза мне достались». Правда, фару и габариты на трассе пришлось включить, а очки надеть, так как от большегрузов летел песок с пылью и даже камни, и он понял, что ему нужен его «Спектор» или надо купить для ночной езды ещё и очки с незатемнёнными стёклами. И тут, на дороге, ему первый раз пришла в голову одна мысль… Это всё из-за мотоцикла. Транспорт всегда давал ощущение свободы. Вот и в этот раз. Там в убежище, эта мысль почти не посещала его, а здесь, на пыльном тракте, она не могла не прийти. «А должен ли я что-то пророку и всем людям из убежища? Спасибо, конечно, за то, что руку вырастили и новые глаза, за то, что от грибка излечили, но ведь и я им привёз кое-что ценное. Они меня вообще хотели на пробирку с веществом обменять! Что я им после этого ещё должен? У меня новая внешность, может быть, Наталья деньги ещё из тайника не достала. А если даже и достала. Что я, денег себе не заработаю? Заработаю и уйду на север, есть персики. А уж как это будет — всё равно. Получится — так официально, с визой. Нет, так по Камню или по болоту. Если туповатый Шубу-Ухай людей не один раз на север проводил, то я уж как-нибудь тоже смогу в райские места перебраться». Да, эта мысль была, конечно, интересной, вот только… Что ему делать через пятнадцать лет? Ехать в убежище к пророку: давай, продлевай мне жизнь. А зачем ему это? Нужно будет снова искать реликт в степи. Снова идти в блок, к бассейну? А будет ли он там через пятнадцать лет? Сможет ли он вообще войти в здание? Или плюнуть на всё и прожить радостно оставшийся срок, да и помереть спокойно. Но Андрей Николаевич понимал, что это сейчас он может так спокойно об этом рассуждать, а вот когда будет подходить срок… хрен его знает, будет ли он спокоен. А ещё ему нужно было через месяц пройти процедуры со стволовыми клетками… В общем, мысль про то, что он ничего пророку не должен, пока откладывалась. На месяц как минимум. * * * До рассвета он миновал Тёплую гору, хотя и подумывал туда заехать, выяснить что там и как. Но не теперь, сейчас он торопился. А к семи часам утра, когда уже через столбы пылищи угадывалась Гремячинская застава, он свернул в степь с тракта, что вёл на север, и поехал почти ровно на запад, к реке, чуть севернее тех мест, где кочевал кош Ходи-Ноги. И уже к шести часам вечера он был почти у берега реки. Места эти были абсолютно безлюдные; пока ехал к реке, Андрей Николаевич не нашёл ни одного напоминания о людях; только приблизившись к воде, он поймал переговоры капитанов лодок. Бывший оперуполномоченный близко к реке подъезжать не стал, чтобы его никто не увидал с воды. Ещё час ему пришлось ехать вдоль берега, прежде чем он нашёл то место, где его высадил капитан Бородин. Нашёл он и нужные ему камни. Ради этого он сюда и ехал от самого убежища, ради этого и торопился. Он, остановив мотоцикл, спрятал его под камнями, попил воды, потом походил немного по округе. Залезая на барханы, глядел по сторонам, но ничего, кроме утренних следов сколопендры, опасного не приметил. И только убедившись, что вокруг никого, полез на камень. В прошлый раз, когда он был без руки, ему пришлось тут помучаться. Но теперь он залез без труда. Слава Богу! Его сокровище было на месте; да и куда оно могло деться, в этой пустыне? Андрей Николаевич берёт контейнер с пробирками и спускается с камня. Все пробирки на месте, он достаёт их из контейнера, стирает с них пыль и разглядывает. На вид всё в порядке… у четырёх, кроме одной. «Вот зараза!». Он на всякий случай протёр эту пробирку ещё раз, но ему всё-таки кажется, что вещество в ней чуть-чуть помутнело. Бывший оперуполномоченный даже поднимает её и смотрит через вещество на солнце. Но так и не может разобраться. Только взяв ещё одну и опять поглядев на солнце через две одновременно, он находит различия. «Да, кажется, одна едва заметно, но потеряла прозрачность. Видимо, это была та пробирка, что была в углу контейнера, и ей солнца попадало меньше, чем остальным». На всякий случай после этого он просмотрел все остальные пробирки с реликтом, но четыре из пяти были в порядке. Он снимает с пробирок крышки, так как прекрасно помнит слова пророка: первожизни нужен азот. «Пусть она хоть чуть вздохнёт». Ставит пробирки в блок, блок разворачивает к заходящему солнцу; первожизнь «дышит» азотом, Михаил Толстых, бывший Андрей Горохов, просто глядит на закат. Скоро он снова закроет эти маленькие ёмкости. День сегодня был не очень жаркий, но заряд всё равно придёт. До него реликт может постоять открытым. Это где-то минут сорок-пятьдесят. Когда пришло время, он закрыл пробирки, упаковал их обратно в контейнер, спрятал его под штормовку, подвязал кепку и стал ждать заряда. Андрей Николаевич решил не слезать с камня, когда начала опускаться ночь. Пауки не очень любят камни, да и клещи тоже. А места, чтобы выспаться, тут было предостаточно. У камня была один минус, твердовато спать, но лучше спать на твёрдом и горячем камне, чем на мягком песке с пауками. Он поужинал, положил себе под руку обрез и заснул, привалившись на рюкзак… Быстро и крепко. Тем не менее, спал он очень чутко и сразу почувствовал лёгкие прикосновения к себе. Приоткрыл глаза: пусть это будет саранча, она может укусить, но не так уж и сильно. Но это оказался крупный и упитанный геккон сантиметров двадцать пять длиной. Он быстро прополз по обмоткам бывшего оперуполномоченного почти до колена и… липким языком молниеносно ухватил большого клопа. Жареные гекконы — вкусные. Но на этот раз Горохов, конечно, не будет его трогать. Бывший оперуполномоченный поглядел по сторонам, затем на небо, усыпанное звёздами. Стояла безветренная ночь. Месяц сиял в небе. А в воздухе висел шум от крыльев десятков тысяч насекомых. Горохов ещё раз удивляется тому, как хорошо он сейчас всё видит. Андрей Николаевич не шевелится, и геккон не уходит с его ноги, замер и как будто ждёт следующего клопа, в лунном свете поблёскивает его красивая кожа. «А у меня глаза твоих больших родственников, дружок». Горохов смотрит со своего камня: он всё отлично видит на десятки метров вокруг: объевшегося козодоя, усевшегося на старый куст колючки невдалеке, а ещё саранчу, шуршащую в воздухе, редкого мотылька, ищущего падаль, видит ещё одного геккона, выглядывающего из щели рядом с его рюкзаком. Андрей Николаевич не мог вспомнить такой ночи, когда чувствовал себя в степи так спокойно. Он был так безмятежен, как будто лежал в своей постели у себя дома, и наслаждался видом. Горохов не был до конца уверен, но полагал, что он стал видеть ещё лучше, чем в прошлые ночи во время стрельб. Может, сейчас было светлее, но… ему казалось, что всё-таки у него стало выше восприятие ночной картинки. Он снова глядит на геккона, что с одной его ноги перелезает на другую. Бывший оперуполномоченный даже может разглядеть его чёрные коготки. Некоторое время он любовался всем, что его окружает, а потом заснул и спал, просыпаясь несколько раз от того, что гекконы снова ползали по нему, собирая клопов или ловя саранчу. Бывший уполномоченный был вовсе не против такого симбиоза. На рассвете он забрал из контейнера одну пробирку, помутневшую. Осталось в блок-контейнере четыре. Сам контейнер он прикрепил к камню ещё лучше, чем в прошлый раз — теперь-то у него было две руки — и проконтролировал его положение. Он хотел, чтобы солнце попадало на все пробирки в контейнере, чтобы исключить возможность помутнения. После этого он позавтракал, выпил литр воды, спустился с камня, оглядел свою одежду на предмет клещей и завёл мотоцикл. Теперь он ехал на север, в Березняки, но, странное дело, бывший оперуполномоченный не мог сказать, что едет домой. Потому что не знал, где теперь его дом. Да, не знал. ---------- Глава 32 Глава 32 Вечером он уже был в Железнодорожном. Тут Михаил Толстых из Лысьвы снял самый дешёвый номер, что смог найти. Деньги у него были, но небогатый степняк не мог снимать хороший номер просто из бережливости. Вот только мылся постоялец, не жалея воды, после чего хорошо выспался. А вот утром, когда ещё не было и четырёх, степняк позавтракал в пустом кафе при гостинице, опять не сильно экономя. Взял себе целый бок печёной дрофы с хлебом и чаем. Дорого, но вкусно и калорийно. После ночи, проведённой в кровати, Андрей Николаевич чувствовал себя полным сил. Давно уже с ним такого не было. Кажется, ему и вправду было не больше тридцати пяти. Может быть даже, как решила Жанна, лет тридцать. Перед тем как поехать дальше, он зашёл в аптеку, купил самую маленькую склянку с витаминами от проказы и новые, с почти простыми стёклами, очки для езды ночью. Витамины, там их было немного, бывший оперуполномоченный закинул в рот сразу все, в общем-то он купил их из-за небольшой стеклянной ёмкости. Она и была ему нужна. Через час он уже миновал Березняки и был на восточной окраине Соликамска. Тихие места, где проживали люди среднего достатка. Тут Михаил Толстых по объявлению нашёл себе приют у одной немолодой женщины по имени Анна Сергеевна, сдававшей «комнату и стол» в своём доме. Старушка была на удивление здорова. Проказы и морщин на её лице не было. Да и одежда была у неё хорошая. Сразу видно, женщина с достатком. Её домишко был удобным: во-первых, выезд из города — триста метров, а дальше степь; а во-вторых, мотоцикл можно было парковать во дворе дома, с улицы не видно. А ещё Михаил, охотник из Лысьвы, договорился с хозяйкой, что будет приехать и уезжать из дома, когда ему будет нужно. Хоть днём, хоть ночью. Анна Сергеевна была не против и звала постояльца знакомиться за чаем. Он ополоснулся с дороги, спрятал свой мешок в шкаф и вышел к хозяйке, которая уже накрыла стол. — Михаил, так, значит, вы с Лысьвы? — интересовалась женщина. — Оттуда, — отвечал он. — А я что-то не знаю, где это, — не могла вспомнить она, наливая ему чая в чашку. А сама при этом исподволь рассматривает постояльца. — Это на восток от Перми, — поясняет он. — Чуть на юго-восток. — Ох, как далеко. — Ну что же, неблизко, — соглашается Михаил. — Там, наверное, и даргов много? — Хватает, заразы этой, — постоялец берёт у неё чашку. А женщина даже выделяет ему небольшой кусочек сахара. — Михаил, а что же вы очки не снимаете? — Знаете, в пустыне последний раз был, так мне зарядом очки сорвало, а запасных не было, — выдумывает постоялец. — Обжёг глаза мальца. Доктор дал капли и сказал походить пока в очках. — О Господи, какая же у вас нелёгкая жизнь, — вздыхает хозяйка. — Да уж, простой не назвать, — не спорит с ней Михаил. — А в наши края по какому поводу? — По торговому; у нас мужички паштета напекли, да эти подлецы скупщики раз в месяц к нам приезжают, обдирают нас, даже половины цены не дают, я вот и приехал узнать, кто тут может пару тонн паштета купить, а ещё пару центнеров вяленой дрофы, — охотно отвечает охотник из Лысьвы, но мысли его сейчас заняты совсем другим. Он пьёт чай с кусочком сахара, а сам думает, что ему делать. И решает, что первым делом нужно ему выяснить, что с деньгами. С теми деньгами, что он оставил своей жене. «Есть они или нет. Нужно определиться, а оттуда уже и будем танцевать». Но проверять, остались ли в тайнике спрятанные деньги, он решил ночью, а до ночи была ещё куча времени. И Горохов, поблагодарив хозяйку, поехал в город. Поехал без определённой цели, скорее осмотреться. Сначала проехал мимо своего дома; он не рассчитывал увидеть жену, но вот их машину у дома… надеялся. Но там её не было. Тогда он поехал к спортивному комплексу. Ну а где ей ещё быть, она очень любила бассейн, и он всегда оплачивал ей дорогой абонемент. Около модного спортзала было много машин, но среди них он свою не отыскал. «Вот и где она может быть? Может, у кого-то из подруг?». Но Наталья была не очень общительна. С кем-то она работала когда-то, с кем-то выпивала иногда… Но никого из тех женщин Андрей Николаевич практически не знал. Позвонить домой? Нет, нет… Этот вариант он исключал полностью. Подумав немного, он решил доехать до школы, где учились сыновья Самары. Там на улице была группа подростков с пёстрыми рюкзаками и полными масками, раскрашенными невообразимыми рисунками. «Новая мода какая-то у них!». Попробуй ещё узнай среди подростков своих. Они курили, задирали младших и явно не торопились на уроки. В общем, вели себя, как и положено гарвардским подросткам. Он выкурил сигарету, разглядывая их, но так и не узнал среди них ни одного из своих. Ну что же, осталось ещё одно место, которое Андрей Николаевич хотел посетить. Туда он и отправился. Второй дом. Неприметное серое здание Трибунала. Когда бывший оперуполномоченный приезжал мимо, как раз открылись ворота и из них выехала неплохая машина. Но Андрей Николаевич, конечно же, не смог разглядеть, кто там внутри, за затемненными стёклами. А номер машины был запылён до неопределимости. Следовать за нею он не решился и уехал от Трибунала. Он ехал мимо причалов, там было много лодок и много грузовиков. Машины везде, машины, машины… От них тучи пыли, не хуже, чем от заряда. Он уже и забыл, каким город бывал пыльным. В общем, везде бурлила нормальная суета мегаполиса. Бывший оперуполномоченный Андрей Николаевич Горохов исчез, а Большой Город даже не заметил этого, теперь даже найти тех, кто его знал, и то было непросто. И тогда он заехал в одну из тихих рюмочных, где собирался самый простой люд. Люди Обители почти не пили и совсем не курили, так как считали подобные действия предательством пророка и жертвователей, но Горохов решил всё-таки немного всех предать, он заказал себе сразу три рюмки хорошей водки и закурил. Там же он и поел. Немного, и не очень вкусно, хотя Анна Сергеевна обещала ему бесплатный обед. И лишь потом поехал к своему месту проживания. * * * Бывший оперуполномоченный выспался и поужинал. Учитывая, что он не явился на обед, хозяйка еды для него не пожалела. Так что он хорошо поел. — Михаил, и куда же вы сейчас? — интересовалась хозяйка, когда постоялец стал собираться из дому. — Уж заряд скоро. — А, заряд, что заряд, нам ли его бояться… Ничего, поеду в степь, погляжу, может, дрофу найду какую, — отвечал Горохов. — Не пропадать же ночи зря. — Ой, да ничего вы тут не найдёте, — заверила его женщина, — тут знаете сколько желающих, в каждом доме такой есть, у каждого ружьё, у нас кто дрофу добывает, тот на восток к Камню ездит, а это сто вёрст по предгорьям, день езды в одну сторону, там — да, там птицу добыть можно. Там и козодоя берут, и варана. Но туда одному лучше не ездить. Там и дарги иной раз таскаются. Но постоялец не соглашается: — И всё-таки поеду проедусь, погляжу, как тут у вас в предгорьях, всё одно выспался уже. Сейчас буду только без толку глаза в потолок таращить до рассвета. Он взял собой всё своё оружие, включая «Вал» и снаряжённые к нему три магазина, но этот ствол он убрал в мешок: хоть приближался вечер, всё равно кто-то мог его увидеть. И ещё до заряда выехал со двора Анны Сергеевны. До своего дома, вернее уже сказать, дома своей жены, он добрался в первых сумерках. И снова не обнаружил знакомой машины. Тут как раз и заряд налетел с запада, с реки. Прилетел, поначалу ещё слабый, принося с собой только пыль. Но, как считалось в агломерации, западный — самый плохой вид заряда, так как он приносил от реки поганую бурую пыльцу. Но Горохову прилетевший ветер с песком, грибком и пылью был на руку. Никто бы не стал удивляться, что этот степняк на мотоцикле притаился у угла здания. Теперь всем было понятно, что человек не просто тут торчит, а пережидает заряд. И он дождался своего. В конце, когда ветер стал уже затихать и пришла ночь, в одном из нужных ему окон загорелся свет. «Ну… во всяком случае, кто-то там живёт». Небогатый степняк из Лысьвы Михаил Толстых собирался выяснить кто именно, вот только не сегодня. ---------- Глава 33 Глава 33 Оттуда он поехал в район под названием Чертёж. И выехав из агломерации, продолжил путь по заметённой песком дороге на север. Сначала ехал, не включая фару. Её свет был ему не нужен. И если честно, Андрей Николаевич даже получал некоторое удовольствие от езды без света. Но навстречу ему попался сначала квадроцикл, а потом и грузовик, и люди во встречном транспорте были явно удивлены неожиданно появлявшимся из темноты мотоциклом без света. Чтобы не травмировать народ и чтобы не привлекать к себе внимания, Горохов всё-таки включает ближний свет и габариты. Вскоре на востоке появились огни. Он не сомневался, что это Кокорино. Бывший оперуполномоченный понял, что прибыл. Камни. Думал, что с новыми глазами найдёт их сразу, но пришлось немного побродить по барханам, так как нужные ему камни здорово занесло песком. Когда взбирался на них, его немного напугал сумасшедший геккон, выпрыгнувший из щели. — Вот дурак, — сказал Горохов со смехом то ли геккону, то ли себе, стряхивая ящерицу с руки. Он взобрался на камни, осмотрелся, убедился, что никого нет вокруг, стал копать. Нашёл одну расщелину между ними. Песок он убрал за три-четыре удара штыком лопаты, а дальше пошла твёрдая, спекшаяся глина. С нею он чуть-чуть помаялся. Но и её Андрей Николаевич преодолел. Он ещё не добрался до нужного уровня, ещё колол сухую глину, но уже знал, что они там, на месте. Наталья их не забрала. «Видно, не понадобились ещё. А может, забыла, где они. Она тогда была немного раздражена, беременна…». В общем, он добрался до своего клада меньше чем за половину часа. Олово и золото он забирать не стал, оставил и часть монет. А часть забрал с собой. Даже не стал считать сколько, разделил приблизительно поровну. Деньги сложил в мешок, который взял с собой на камни. На тайник сгрёб колотой глины, нагрёб обратно песка, вряд ли кто полезет сюда на камни. Перед тем как спуститься к мотоциклу, решил ещё раз оглядеться… И увидел молодую сколопендру в пятидесяти метрах от своего мотоцикла. Дроф тут не было, во всяком случае бывший оперуполномоченный не видел ни одной цепочки следов этой птицы, пока ехал сюда, и поэтому сколопендра обшаривала камни, искала гекконов. Недолго раздумывая, он поднимает свой мешок и достаёт оттуда «Вал». Конечно, было безумием тратить драгоценные патроны, которые пойди ещё потом поищи, на сколопендру. Но уж больно ему хотелось себя, свой глазомер проверить на небольшой и юркой цели. Он откидывает приклад, снимает оружие с предохранителя, дёргает затвор и поднимает ствол, упирая приклад себе в плечо. Андрей Николаевич подавил в себе желание выстрелить сразу, подождал немного, не сводя со сколопендры прицела, вёл её. А она словно обнюхивала один из камней, висела на отвесной плоскости боком к грунту, болтая головой из стороны в сторону и заглядывая в щели. И он ждал, а потом тварь всего на секунду замерла… И вот тут Горохов и нажал спуск. Тффф… Пуля пробила животное почти пополам, и обе половины упали с камня на песок. «Живите, ящерицы». Правильно, что не стал стрелять сразу. Не стал тратить патроны. Именно так он и хотел её убить. С одного выстрела, с одной пули. Горохов нагибается и поднимает гильзу. Она необычная, тут, в песках, найдёт кто, не дай Бог! После прячет «Вал» в мешок и спускается к своему мотоциклу. Хозяйка не спит. — Михаил, это вы? — спрашивает она из своей комнаты. — Я, Анна Сергеевна, — откликается Горохов, проходя к себе в комнату. — Вы только клещей мне не занесите, — у неё, кажется, бессонница. Женщине охота поболтать. — Не волнуйтесь, я себя осмотрел, — он ставит винтовку к стене, начинает раздеваться. — Ни клещей, ни клопов на мне нет. — Ну что, вы добыли дрофу? — Даже следов птицы не нашёл, но убил сколопендру, — он закрывает дверь в свою комнату. — А я же вам говорила, — не унимается старушка даже через дверь, — откуда тут у нас дрофы? Это надо в предгорья ехать. Он не отвечает ей, но она продолжает: — А вы что свет не включаете? — Мне он не нужен. — А кондиционер? — Тоже; у нас на юге намного жарче, чем тут, я привык, обойдусь без него, — он решает закончить этот разговор. — А вот в душ я схожу, — и, зайдя в кабинку, включает воду. Она что-то ещё говорит, но он уже не может разобрать её слов и думает о том, что и вправду кондиционер ему не нужен. Если температура не перевалит за тридцать пять градусов, он будет чувствовать себя вполне комфортно. Ван с пальцами-щупальцами не соврал про кожу. Старуха поставила ограничитель на воду. Десять литров ему хватило только сполоснуться, после пришлось дважды бросать монеты в приёмник, и купание обошлось ему в десять копеек. Он бы ещё потратил денег и поплескался с удовольствием, но долгие водные процедуры степняку из Лысьвы были не по карману. Так что он вернулся к делам. Анна Сергеевна что-то там ещё бухтела из-за двери, но Горохов её не слушал. Он достал из мешка деньги и стал их пересчитывать, считал аккуратно, так, чтобы они не сильно звенели. Тысяча двести семьдесят пять рублей, пяти и десятирублёвками. Хорошие деньги. Новая, ещё не потёртая медь. Потом он наконец улёгся. Лёг как был, без одежды. И, наверное, поэтому… стал думать о Жанне. Честно говоря, в его организме после метемпсихоза и вправду что-то произошло. Он стал чаще думать о женщинах. Стоило только оказаться в относительной безопасности, вот как теперь, и сразу приходили вспоминания. Вот теперь он вспомнил своего старательного и ответственного куратора… Он бы сейчас вообще не отказался от очередного мануального исследования в её исполнении. Он даже подумал о том, чтобы встать, одеться и поехать куда-нибудь — слава Богу, тут, в Большой Агломерации, мужчина без особого труда мог найти себе утешение как по сходной цене, так и по премиальной. Но всё-таки набрался в себе сил успокоиться, сейчас ему было попросту уже лень одеваться и куда-то ехать. Вместо этого он тщательнейшим образом моет ту склянку, в которой были витамины. И, достав пробирки с веществом, находит ту, в которой первожизнь казалась ему немного помутневшей. Бывший оперуполномоченный открывает её и отливает несколько капель реликта в склянку. Потом тщательно закупоривает все сосуды. Вот теперь всё, можно и спать лечь. Едва улёгся, стал думать о делах, что нужно было сделать завтра, и дела те были непростые. Так что подумать у него было о чём. А как только перестал вспоминать о женщинах, так сразу и заснул. * * * Андрей Николаевич приехал к школе задолго до начала уроков. И зря, так как тот, кого он ждал, появился только ко второму уроку. Тимоха. Горохов узнал его по походке, он ходил, едва заметно подпрыгивая на каждом шаге, такой походки у потомственного казака быть не должно, они всю жизнь по песку ходят. Почему Тимофей стал так ходить — непонятно. Раньше все дети ходили в очках и респираторах, таких же, как и у взрослых, только раскрашенных. Теперь же большинство детей, что проходили перед ним, идя в школу, носили раскрашенные маски. Но даже в маске он узнал младшего сына Самары. Тот шёл с каким-то парнем и девочкой его возраста, видно, они вместе прогуляли первый урок. — Тимоха! — окликнул мальчишку Андрей Николаевич, не слезая с мотоцикла. Да, это был он; трое ребят остановились, все уставились на него, и Тимка спросил: — Чего? — Поди сюда, разговор есть. Но Тимофей сразу не пошёл, а поинтересовался без особого любопытства: — А ты кто? — Михась меня звать. Я приехал в город по делам, Ходи-Нога просил меня к вам заскочить, вас проведать, — отзывается Андрей Николаевич. Кажется, друзей Тимофея прозвище Ходи-Нога повеселило — они переглянулись, — но не его самого; мальчишка, повесив голову, пошёл к незнакомцу, а подойдя, спросил не очень-то вежливо: — Ну, чего? — В степи родственники интересуются, как вы тут. — Да нормально мы, — бурчит Тимофей. И понимая, что этой отговоркой он не отделается, добавляет: — Да хорошо всё у нас, вот, — он кивает на школу. — учусь. — Со второго урока? — уточняет Горохов. И тут же произносит: — Ладно, то не моё дело. Брат твой, Митяй, как он? — Да нормально. — У тебя, как я погляжу, всё нормально… А по-человечески сказать можешь? Что он делает? Учится или работать пошёл? — Работу ищет, мотоцикл купить хочет и в охотники уйти. — А инженер что? — Да в командировке где-то… — нехотя продолжает парень. Видно, он не хочет какому-то чужаку говорить, что инженер уже давно не появлялся дома. Он делает всё правильно. — А баба его, она вас хоть кормит? — Кормит, кормит, — уверяет Тимофей. — Да всё нормально у нас. — Ладно, атаман инженеру передал кое-что, деньги на вас. Где она сейчас, дома? Я ей отдать их хочу. Горохов достаёт сигареты, предлагает Тимохе: у казаков в его возрасте мальчишки уже курят. Тот, конечно же, берёт из пачки одну. Андрей Николаевич достаёт зажигалку, и они закуривают, Тима чуть сдвигает свою маску. Курит привычно, уже по-взрослому, и говорит спокойно: — Да мне давай, я ей передам. — Тебе? Ага, сейчас, — не верит ему Горохов. — Атаман сказал отдать инженеру или бабе его. Так где она? Дома или нет? — Она в больнице, — отвечает Тимофей. — Рожает или, может, родила уже. — А ты, дурень, даже и не знаешь? Что, не мог узнать? Трудно было сходить? Когда был у неё последний раз? — Ну… неделю назад, — признается Тимоха. «Неделю назад⁈». — И давно она в больнице? — Андрей Николаевич теперь не раздражается, уже злится. — Да уж месяц, — отзывается парень. «Месяц! Родила или нет, даже не поинтересовались. Наталья в больнице уже месяц, а они у неё были неделю назад. Олухи бестолковые!». Горохов тут уже не сдерживается и, не долго раздумывая, лепит Тимохе хорошую оплеуху, так врезал, что у парня чуть маска в сторону не улетела… У казаков с этим делом всегда всё просто, так что Тимоха, в отличие от своих товарищей, которые замерли, увидав такое, не очень-то удивляется. — Ты чего? — произносит он, но без особой злости. Зато у Андрея Николаевича злости хоть отбавляй. — Паскудники! Инженер пропал где-то, а он вас к себе взял после того, как мать ваша погибла. Он пропал, баба его на сносях, волнуется про мужа, волнуется про роды… Может, родила, может, померла, а вы и не знаете! Вам, даргам безмозглым, к ней и зайти некогда? Только кош свой позорите, зады вы вараньи, атамана своего позорите! Парень молчит, даже курить перестал, у казаков оговариваться со старшими не принято, а то ведь и ещё можно схлопотать. Горохов переводит дух, успокаивается немного. — Как бабу инженерову зовут, в какой она больнице? — Наталья Базарова, а лежит она на Матросова, так клинка такая большая, красивая, сразу узнаешь, — отвечает Тимоха. Горохов лезет в карман и достаёт оттуда две пятирублёвки. — Еды купи, себе и брату; жаль, что ты мне попался, а не он, я бы ему как старшему получше, чем тебе, всё разъяснил бы. — Спасибо, — бурчит Тимофей и сразу забирает деньги. Видно, что они ему и брату не помешают. — Богу спасибо скажи, — поучает его Андрей Николаевич. И заводит мотоцикл. — Бывай, дуралей. — До свидания, — мальчишка уже хотел уйти, но злость в Горохове всё ещё не утихла до конца, и он окликает его не по-доброму: — Тимоха! — Ну? — останавливается тот. — Кош свой не позорь! — Ладно, — бурчит парень. — Ладно, — передразнивает его Андрей Николаевич и уезжает, всё ещё злой немного. ---------- Глава 34 Глава 34 Зайти в клинику, чтобы узнать, что там с женой, он не мог. Торчать два дня у школы, и то было опасно. А уж интересоваться Натальей Базаровой — стопроцентный вариант попасть в поле зрения Трибунала. Приставить людей для слежки за женщиной на три месяца никакой бюджет не позволил бы, но подготовку медперсонала к появлению людей, интересующихся Базаровой, конечно же, провели. Нет, в клинику он не пошёл, но проехал мимо. И увидел на платной стоянке перед медучреждением запылённую почти до неузнаваемости машину. Свою машину. Да, Наталья всё ещё лежала в клинике. «Судя по пыли на машине, месяц она там точно!». Паскудники, мало он Тимохе навесил, нужно было врезать пару раз. Горохов снова злится. И уезжает от клиники. Едет и пытается вспомнить лицо своей жены. Нет, только образ спокойной и красивой женщины рисует сознание. «Ничего, увижу — вспомню». Теперь ему нужно подумать о другом. И он направляется на улицу Рябиновую, в богатый район, в кварталы красивых зданий. Там размещалось консульство Северной Конфедерации, комплекс зданий с единым входом. Вся улица перед фасадом консульства забита машинами, тут и мотоцикл негде приткнуть. Рестораны вокруг один дороже другого, бассейны, спортзалы, массажные салоны. Тут таким, как Миша Толстых, делать нечего, тем не менее он остановился недалеко от входа. Мотор заглушил, но с мотоцикла не слез. А охрана у входа уже его заметила, поглядывают: чего этому степному тут нужно. Но Андрей Николаевич пока не сильно переживал по поводу охраны, он выискивал глазами человека. Нет, Горохов не знал, кого именно ищет, просто выискивал кого-нибудь из сотрудников консульства. Эти люди несильно отличались от богатых жителей Агломерации — если только женщины, северянок всегда можно было узнать по росту и стати. Их как будто отбирали в консульство, все они были высокими, стройными, привлекательными. Можно было, конечно, пойти к проходной и попытаться связаться с кем-нибудь из северян официально, то есть оформиться, получить пропуск, заполнить кучу анкет, но на это могли уйти дни. Так что Андрей Николаевич, в поле зрения охраны, сидел на мотоцикле, курил и выглядывал людей, пытаясь угадать за очками и респираторами сотрудника консульства. Тут из консульства вышли два человека и сразу сели в автомобиль с консульским номерами. Но он решил к ним не обращаться: во-первых, их было двое, а ему было желательно общаться с одним, а во-вторых, они, судя по всему, куда-то торопились. В общем, не лучший вариант для серьёзного и деликатного разговора. «Подожду ещё». Он докуривает сигарету и под взглядами охраны у входа закуривает следующую. И не успевает сделать и пары затяжек, как в проходной появляется ещё одна пара людей. Мужчина щёголь, может, и местный, а вот женщина с севера, это несомненно. На ней вызывающе обтягивающий синий комбинезон, подчёркивающий весьма притягательные формы, сапоги до колен, на лице замысловатая маска, у неё шикарные волосы цвета тёмный шатен, они ничем не накрыты. Бывший оперуполномоченный и их бы пропустил, но мужчина и женщина прощаются и расходятся в разные стороны, он идёт к своей машине, а она направляется в сторону Горохова. Но проходит мимо, кажется, даже не бросив взгляда на него, доходит до красивой жёлтой машинки и садится в неё… Андрей Николаевич как раз подумывает о том, что, возможно, эта женщина подходит для его задумки, а та тем временем закрывает дверь и снимает маску… Он даже через затемнённое лобовое стекло видит её и вспоминает это красивое лицо. Элла. Лучше и придумать было невозможно. Да, это она, и тогда Андрей Николаевич, не дожидаясь, пока молодая женщина пристегнёт ремни, заводит свой мотоцикл. И отъезжает от стоянки первый. * * * Горохов пропустил её вперёд, а потом на одной из тихих улиц догнал, и когда она притормозила на перекрёстке, поравнялся с нею и постучал в стекло водительской двери. Оно было сильно затемнено, и он не видел, что происходит в салоне, но стекло не опустилось, и тогда он постучал ещё раз, и на этот раз склянкой с веществом. А потом показал саму склянку, будучи уверенным, что на сей раз привлёк её внимание. И вот только тогда стекло опустилось на пару сантиметров, и женщина сказала в образовавшуюся щель: — Я ничего не покупаю. — Элла, я ничего не продаю. Это вообще не тебе, это твоему начальству. Она уже могла поехать дальше, но не поехала. Стекло опустилось ещё на несколько сантиметров, и на сей раз он увидел её глаза. Большие и выразительные. Они глядели на него пристально, словно пытались под его светозащитными очками и респиратором угадать его лицо. И через пару секунд она спросила: — А что это? — То, что вы давно ищете по всей степи, — отвечает Горохов. — Езжай в Институт Генетики и Общей Биологии, они дадут тебе заключение насчёт этого вещества. Потом можешь поехать к своему начальнику и сказать, что знаешь, где взять его целую пробирку, — он протягивает скляночку с первожизнью к приоткрытому окну. И тогда стекло опускается ещё ниже, и её тонкие пальцы в дорогих перчатках берут склянку. Теперь он уже видит её лицо. Да, Элла прежнему хороша собой. А ещё она умная девочка, схватывающая всё на лету. Элла уже приходит в себя, начинает соображать: — Хорошо, я съезжу в Институт. А как мне потом найти вас? Или вы найдёте меня сами? — Дай свой телефон, я вечером позвоню тебе. — Записать его вам? Раньше, до перерождения, он бы попросил просто назвать номер, с уверенностью, что воспроизведёт его в точности, но теперь он с трудом вспоминал цифры и поэтому согласился: — Да, запиши. Сзади них уже две машины; красотка и степняк, общаясь, мешают проезду, но пока она пишет ему номер телефона, Горохов, обернувшись к сигналящим сзади, показывает: сейчас-сейчас, и получив наконец бумажку, крутит ручку акселератора и срывается с места. Обернувшись, он видит, как и её жёлтая машинка трогается вслед за ним и не спеша катит куда-то на запад. Возможно, к Институту, тот как раз в том направлении. * * * Он пообедал у Анны Сергеевны простой и сытной кукурузной кашей с жареным свиным салом, потом ополоснулся, но спать не стал, взял обе пробирки с веществом и вышел на двор. Делал вид, что занялся мотоциклом, но на самом деле выложил пробирки, сняв предварительно с них крышки, на солнце, а сам присел в тени. И думал о том, что старушка берёт с него лишнего. Слишком простая еда и маленькая комната, да ещё с нормированной водой, не стоят тридцати копеек в сутки. Но снять номер в гостинице за такие деньги в Агломерации было почти невозможно, а Горохов был без всяких натяжек настоящим богачом, так что он не собирался что-то менять. Посидел часик, пока пробирка лежала, дышала и питалась солнцем. А потом забрал вещество и пошёл к себе, отдохнуть немного. Он дождался, пока пройдёт заряд, и с первыми сумерками поехал на юг, к порту, где в изобилии имелись разные небольшие кабачки и рюмочные для работяг и охотников. Там места были неспокойные, весёлые, но и затеряться там, в узких улочках и нежилых кварталах, было совсем нетрудно. Горохов зашёл в одну из таких рюмочных без названия, но с яркими лампами над входом, и спросил у буфетчика, можно ли позвонить. — Пятак, — тот кивал на телефон у стены. Расплатившись, Андрей Николаевич подошёл к телефону и набрал номер. Трубку взяли почти сразу, и приятный женский голос прозвенел в динамике: — Это вы? — Это я, — а что он мог ещё ответить. — Как вас зовут? Как мне к вам обращаться? — интересуется Элла. — Да… неважно… — отвечает бывший оперуполномоченный. — Хорошо. Неважно так неважно. Я живу на Родниках, — говорит молодая женщина. Самое фешенебельное место в Агломерации, от рюмочной с телефоном километров пятнадцать до него. И потом уточняет: — Вы знаете, где это? — Да не очень, тут в вашем городе от домов и этих улиц голова может лопнуть, — врёт бывший оперуполномоченный, — ну да ладно, я найду как-нибудь. — Ну отлично, тогда я вас жду, — продолжает Элла. — А может, лучше на Рябиновой встретиться? — Горохов хочет прояснить обстановку. — Где Рябиновая, я знаю. — Нет, — уверенно говорит молодая женщина. — Не нужно встречаться на Рябиновой, нам там могут помешать. «Нам? Нам с тобой? Интересно… Кто же это нам может помешать в консульстве? Интересно, что она придумала?». — Ну добро, я еду… — он делает паузу, и тут же как будто спохватывается: — Но ты, это, не думай там всякое, ты имей в виду, вещества со мной не будет. Я только поговорить к тебе еду. Так что… — Я так и думала, — тут же отзывается она. — Приезжайте, нам есть что обсудить. — Слушай… — он всё ещё не кладёт трубку, — а ты там одна, что ли, будешь? — Да, я буду одна, — уверяет Элла. Она думала, что так успокоит незнакомца. — Только я и вы. Это моя квартира. Тут больше никого не может быть. Вы увидите двухэтажный дом номер тридцать два, он напротив ресторана «Звёздный», его вывеску вы никак не пропустите. Правая дверь от дороги. Там красивый звонок, в общем, найдёте, не ошибётесь. — Ну а как… — тянет Андрей Николаевич, — твоё начальство, оно, что, про это не знает? Ну, про то, что мы с тобой встретиться должны. — А зачем вам моё начальство? — не понимает молодая женщина. — Ну, у меня к вам разговор важный, я кое-что… мне кое-что нужно от вас, — продолжает он «сомневаться». Но Элле уже не терпится с ним встретиться, это чувствуется по её тону, она уже буквально уговаривает его приехать: — Приезжайте, я жду вас, мы сядем, выпьем немного и всё обговорим, у нас будет время, чтобы обсудить все ваши условия. Уверяю вас. «Значит, экспертизу вещества она провела. Но почему хочет встретиться не в консульстве, не при руководстве?». — Ладно, еду. — Я жду вас. «Ждёт меня, ну что ж, пусть подождёт». Горохов сразу покидает рюмочную и быстренько уезжает с той улицы. Заезжает в тёмный переулок, глушит мотор и некоторое время ждёт: не поедет ли кто за ним. Никого нет. Если телефон, с которого он только что звонил, и вычислили, то никого к нему прислать не успели. Андрей Николаевич не сразу направляется в центр Агломерации. «Я не местный, ищу эти Родники, так что пусть подождёт». Он находит себе ещё одно тихое местечко, где заказывает рюмку водки, садится за столик и закуривает. «Почему она не захотела встречаться в консульстве?». Он находил лишь один ответ: «Судя по всему, хочет провести это дело мимо своего руководства. Возможно, она даже не поставила его в известность насчёт вещества. Хочет купить у меня его втихаря и продать потом по достойной цене там у себя на северах? Ну, тогда её ждёт разочарование, — Горохов не собирался продавать вещество ни за какие деньги. — А может, собирается всё провернуть сама, то есть добыть вещество одна, чтобы не делить лавры с начальством. Да, тоже вариант рабочий». В общем, гадать не было смысла; он выпивает водку, докуривает сигарету и выходит из кабачка. И вправду мимо вывески не проехать. Ресторан «Звёздный» он знал неплохо. Приличная кухня, но из-за расположения цену в нём заламывали, совести не зная. Тут, на Родниках, все заведения так ломили. Дом напротив: хороший домик, сразу видно. Со всех сторон утыкан кондиционерами и… камерами. Камеры тут на каждом доме, а в конце улицы — машина с муниципалами. Южная сторона дома выкрашена серебрянкой. Скоро двенадцать, а машин на улице — не проехать. Большой Город гуляет. Горохов не останавливается у дома, а проезжает ещё немного и находит место под парковку для мотоцикла. Обратно идёт пешком и, зная, что камера сейчас как раз направлена на него, подходит к двери и нажимает кнопку звонка. Он успевает нажать ещё один раз, прежде чем замок в двери щёлкает, и та открывается. В общем-то, он ожидал, что Элла встретит его во всеоружии. Женском всеоружии. Молодая женщина была в белой, тончайшей, полупрозрачной рубахе на голое тело, застёгнутой снизу всего на пару пуговиц, и в маленьких шортиках. Её ключицы, ложбинка между грудей были, что называется, напоказ. Тёмно-коричневые, с медным отливом волосы до лопаток находятся в состоянии показного, тщательно продуманного беспорядка. Она могла гордиться своими волосами, далеко не каждая смуглая казачка в степи потягалась бы с нею в качестве и густоте волос. А вот косметикой молодая женщина не стала злоупотреблять. Не в клуб и не на приём всё-таки собиралась. — А я вас жду, жду, думаю, уж не забыли ли вы мой адрес, — её голос не высокий и не низкий, чуть бархатистый. Она рассказывает с такой интонацией, как будто они старые знакомые. При этом женщина весьма приветливо улыбается ему. — Да я заплутал малость, говорю же, мне тут у вас, среди домов, трудно ориентироваться: углы, повороты, углы… Перекрёстки ещё, у нас там такого нет, — он проходит, а она закрывает за ни дверь и говорит ему: — Понимаю вас, — она улыбается. — Снимайте ваш пыльник. Он соглашается, а Элла помогает ему снять штормовку и кепку, а потом продолжает: — А очки…? Может снимете? — Нет, — он боится, что она увидит, вернее, разглядит зрачки его глаз, а это примета, от которой не избавиться, как от шрама на лице. — Пока не буду. Горохов ещё раз прикидывает её возраст: девятнадцать? Двадцать? Хотя он помнит, что в прошлые их встречи она говорила, что ей уже скоро тридцать. «Да, она взрослая девочка». В этом большой минус обмоток: когда нужно разуваться, их приходиться сматывать. Но молодую женщину не смущает его одежда и обувь. Она стоит рядом, ждёт и рассказывает ему о том, как лучше добираться до её улицы. Она непосредственна и общаться с нею будет нетрудно. А когда он снимал второй ботинок, бывший оперуполномоченный обратил внимания на её голени. Длинные, достаточно мускулистые икры. А под ними тонкие щиколотки и красивые ступни с педикюром. Да, она очень хорошо выглядит. Кожа, никогда не знавшая меланом, идеальные черты лица без намёка на морщины. «Ей скоро тридцать, а на вид не больше двадцати. Никогда не поймёшь, сколько лет этим северянкам. Уж больно они наловчились улучшать себя… А может, они тоже проходят модернизацию?». — Хорошо, — она продолжает ему мило улыбаться и понимающе кивает. Молодая женщина не настаивает: дурачок степной желает поиграть в загадочность и тайну — ладно, она согласна подыгрывать ему. — Пойдёмте уже в гостиную, я так не люблю выпивать одна, а вы всё не ехали, я уже устала ждать. Он идёт за нею и смотрит на её зад. Маленькие шорты врезаются между безупречных ягодиц. Её попа и бёдра очень сексуальны, а ноги по-настоящему длинны. Горохов не может до конца вспомнить Люсичку в первые их встречи. Она всегда была для него эталоном красоты, но теперь то ли её образ подстёрся в его памяти, то ли Элла просто затмила тот великолепный корпус Церен. ---------- Глава 35 Глава 35 Вино. По эту строну болот вермут — настоящая роскошь. Она сначала включает какую-то музыку, приятную и негромкую, потом берётся за бутылку и разливает вино в красивые тяжёлые стаканы, бросает туда лёд. Один стакан даёт Горохову. — Давайте уже знакомиться. Как вас зовут? — Михаил, — отвечает Андрей Николаевич. Он уселся в мягкое низкое кресло под кондиционер, перед ним, на уровне его колен, небольшой столик. Элла, отдав ему напиток, не отходит, стоит тут же и сама делает два больших глотка вермута из своего стакана. «Ей нужно вещество, это понятно, судя по шортам и рубахе, очень нужно, так что травить меня у неё нет никакого смысла». Бывший оперуполномоченный тоже делает глоток. А молодая женщина с интересом смотрит на него сверху вниз: — Ну, как вам напиток? Вы ещё не пробовали? Андрей Николаевич Горохов много раз пробовал дорогие вина. Но Мише Толстых это должно быть в новинку, он отпивает немного вина, делает вид, что думает о нём: странный вкус, а потом ставит стакан на стол перед собой и сообщает: — Сладковато. Вообще-то ему трудно сосредоточиться. В полушаге от него, только протяни руку, гладкая кожа мускулистого, великолепного бедра очень красивой женщины. Да, теперь он уже не сомневается, что в первую их встречу недооценил её. — Сладко? — улыбается она, берёт его стакан и снова протягивает ему. — Подождите. Через несколько минуток лёд растает, и будет вкусно. Или вам лучше налить водки? — и она добавляет: — Я могу и водку пить. Он берёт стакан: — Нет, не надо водки, — он боится пить. — Я сюда для дела пришёл. — Хорошо, — соглашается она, отходит и садится в кресло напротив. — Давайте тогда будем разговаривать. Расскажите, откуда у вас вещество, Миша. Откуда вы вообще узнали, что это такое? Откуда узнали, что его нужно привезти нам? Можете рассказать? Это был вполне нормальный вопрос. Ему нужно было что-то сказать северянам. — Откуда вещество? Из обгорелых труб, что растут прямо из земли. Это называется выход. Молодая женщина кивнула: понятно. Она не переспросила, не удивилась, даже не стала узнавать, кто так назвал это явление и сколько раз он такое видел; видимо, знала что-то про эти чёрные деревья. Элла приготовилась слушать и устроилась в кресле поудобнее. Села, не сводя ног. И теперь северянка сидела прямо напротив него, и ему были видны не только соски её грудей под тонкой материей рубахи, но и шорты, плотно обтягивающее её тело в районе лобка. Горохов сразу поймал себя на мысли, что смотрит именно туда. — Спрашивать, где эти обгорелые трубы, наверное, бессмысленно. Вы ведь не скажете?– понимает она и отпивает из стакана. Она, кажется, ждала его ответа, но бывший оперуполномоченный промолчал, и молодая женщина продолжила: — Тогда спрошу, откуда вы, Михаил, узнали, что из этих труб нужно собирать вещество и везти его к нам? — Товарищ научил, — отвечает Горохов. — А где сам этот товарищ? Почему он не приехал с вами? — в её голосе слышится интерес и какой-то подтекст. — Или он где-то в городе? — Его больше нет, — сухо произносит Горохов. Он опять не удержался и взглянул на её шорты. — Он погиб? — она стала серьёзна. — У него была болезнь… грибок, с грибком в пустыне не выжить, — поясняет Андрей Николаевич. — Нам испортили машину, пробили мотор пулей… Дальше нужно было шагать по степи ногами… А с грибком много не нашагаешь… — Грибок, — повторяет Элла. Ему показалось, что она сейчас скажет: да, я знаю, кто это был. Но северянка добавляет: — Очень жаль. А что он сказал вам про меня? — Он сказал найти молодую женщину с коричневыми волосами, высокую и стройную. Сказал, что её будут звать Элла. И вот тут он заметил, что она на секунду задумалась, в её взгляде отчётливо проступила настороженность. — Высокая и стройная женщина с коричневыми волосами, — повторила она серьёзно. Полминуты назад это была девочка, едва распрощавшаяся с возрастом подростка. А тут вдруг искушённая женщина, намного старше её озвученных тридцати, внимательная и не очень-то добрая. — У нас в консульстве работает пять или шесть подходящих под это описание. Ко скольким вы до меня обратились? — Ни к кому я до тебя не обращался. Ты была первой, — не соврал ей Горохов. — Ткнул наудачу — и сразу в цель. — То есть вот так вот попали с первого раза? — она не очень верит его словам. Сомневается в них. — С первого раза, — он отхлебнул вермута из стакана. Бывший оперуполномоченный не очень хорошо понимал, почему этот вопрос для неё так важен. В общем северянка приняла его ответ: — Ну ладно… Михаил, а этот ваш друг, он моё имя назвал… а не сказал, откуда меня знает? — Он был не очень разговорчивый, — ответил Андрей Николаевич. Элла поднимает свой стакан: она уже всё выпила, в стакане остался один лёд, а Михаил Толстых глядит, как под её рубашкой двигаются соски. Молодая женщина встаёт и наливает себе ещё, говоря при этом: — Возможно, я его знала; я вообще обожаю неразговорчивых мужчин. Он ведь, как и вы, был из степняков? — Да, был он из степных, — соглашается Горохов. Шорты совсем не скрывают обводов фигуры женщины, и он, не стесняясь, разглядывает её. А сам думает, что эта рафинированная горожанка, проводящая значительную часть своей жизни в спортивных комплексах с бассейнами, врёт. Вряд ли северная женщина могла иметь отношения с настоящим степняком. Такой, как Миша Толстых, не принеси он ей образец реликта, мог оказаться в этой квартирке, только подкараулив у двери хозяйку и применив к ней силу. Но его мысли сбивались, путались… Горохов не мог смотреть на неё спокойно. Элла, этой своей раскованной позой и почти ничего не скрывающей одеждой, буквально отравляла его мозг, не давала ему сосредоточиться на деле. «Жанна говорила, что метемпсихоз откатил мой возраст на десять лет назад… Жанна ошибалась… — Горохов чувствовал волнение перед предстоящим возбуждением. Он не мог спокойно смотреть на её бёдра, на тёмные пятна под рубахой, когда она возвращалась и садилась в своё кресло. — Возраст откатил лет на двадцать, точно». Бывший оперуполномоченный Андрей Горохов пытался успокоить себя, отвлекая серьёзными мыслями о том, что квартира этой северянки сто процентов напичкана микрофонами, да и на его кресло, скорее всего, направлена пара камер, но степной человек Миша Толстых тут же терял нить мысли, едва женщина садилась перед ним в кресло, чуть съезжая вниз от спинки и не удосуживаясь при этом сдвинуть ноги. — И сколько у вас всего вещества? — продолжает она. Тут он показывает пальцами: — Вот такая вот склянка… Сантиметров десять-одиннадцать… А в ширину — ну, два точно… «Она спросит у меня, где я его храню?». Нет, конечно, северянка не так глупа. Она вдруг вспоминает: — Ой, какая же я бестолковая! Я же приготовила закуски! — молодая женщина встаёт, уходит и тут же возвращается с подносом, накрытым крышкой, подходит к столу с той стороны, где сидит Горохов, ставит поднос перед ним и поднимает крышку. А там и длинные дольки нежнейшей дрофы, и кусочки жареного козодоя на шпажках, и маринованные побеги кактуса, и маленькие бутербродики с паштетом и яйцами термитов, а также блюдо с нарезанными фруктами, на котором он видит большие зелёные виноградины. Это как раз то, что Михаилу Толстых в его жизни, скорее всего, ещё не доводилось даже видеть. Она улыбается ему: — Вкуснятина! — а потом, отложив крышку, наклоняется к подносу и замирает, выбирая. — Ну что, взять яйца… Но он даже не глядит на поднос. Её нога касается его колена, а он косится на её зад. Шорты так глубоко врезаются между её ягодиц… От этой впадинки невозможно отвести глаз. Горохов, а вернее Миша Толстых, чувствует, как его волнение перерастает в устойчивое, неподконтрольное влечение, и он, почти не контролируя себя, поднимает руку и проводит пальцем по этой притягательной ложбинке… Он едва прикасается к ткани её шортов, но она это замечает. Элла тут же забывает про выбор блюда, она распрямляется и из-за своих роскошных волос бросает на него взгляд. В нём нет и намёка на осуждение, скорее в нём есть что-то похожее на спокойное удовлетворение, как будто она ждала этого его прикосновения, как будто была уверена, что он прикоснётся к ней в том месте. А потом северянка запускает большие пальцы рук за резинку своих шорт и начинает тянуть её вниз, вниз, пока они просто не сваливаются с её ног на ковёр, а потом она говорит, чуть улыбаясь ему: — Они мешают, — и снова склоняется к подносу. Её зад теперь прикрыт рубашкой, но всё её поведение только провоцирует Андрея Николаевича. Он снова тянется к её попе, проникает рукой под рубашку и ещё дальше… Нет, Элла не реагирует на это, она так же стоит над подносом и своими длинными пальцами берёт с него маленький бутербродик с яйцами термитов. А вот его пальцы… Эта молодая северянка не выбривает промежность. Он забирается ещё ниже и чувствует пальцами коротенькие волоски вокруг её нежнейших тканей. А Элла, она не откусывает от бутерброда, а кладёт его на поднос обратно, потом, откинув волосы, бросает новый взгляд на Горохова: ну и что ты будешь делать дальше? И как бы подталкивая его к действиям, ставит руки на стол, упирается в него, давая понять, что она вовсе не против его прикосновений… Это какое-то помешательство. Он уже и забыл, что когда-то испытал подобные чувства. Бывший уполномоченный продолжает прикасаться к телу молодой женщины, он ощущает влагу женщину на своих пальцах и немного разворачивает её к себе. Она послушно становится так, как ему нужно, наклоняется ниже к столу и даже расставляет ноги пошире: я к твоим услугам, степняк Миша. Но теперь ему мешает рубашка, он задирает её, чтобы не только чувствовать её, но и видеть всю её сокровенную красоту. А сам свободной рукой начинает расстёгивать ремень на брюках. Но Элла вдруг встаёт во весь рост, и у него в этот момент мелькает страшная, огорошившая его на секунду мысль: «Вот теперь она начнёт „ломаться“». Но нет… Этого не происходит, даже наоборот: молодая женщина втискивается к нему между колен, а потом, по-деловому раздвинув их, садится перед ним на колени и начинает сама, откинув пряди своих удивительно красивых волос, расстёгивать ему брюки. Сама… А Горохов уже готов, но, всё ещё сохраняя остатки здравомыслия, он говорит ей: — Подожди… Я мылся недавно, но… Может, мне сходить помыться… — Не надо, — быстро отвечает Элла. Она была на удивление серьёзна. — Теперь меня уже понесло… — в ней не было и намёка на какую-то застенчивость, северянка взглянула ему в глаза, и в этот раз он увидел там настоящее вожделение. Страсть и желание молодой, полной сил женщины. — Тогда рубашку сними, — просит бывший оперуполномоченный. И Элла второпях окончательно избавляется от последней своей одежды, а потом её пальцы с красивым маникюром находят то, что ей нужно, но уже в его одежде. Она в который раз откидывает тяжёлую прядь волос, ей явно не терпится начать. ---------- Глава 36 Глава 36 Они съели всё, что было на тарелке. Ну, как «съели», скорее «съел», так как молодая женщина взяла с подноса всего один бутерброд и несколько кусочков фруктов, а потом налила им ещё вермута, потому что за едой они выпили всё, что было у них в стаканах. И после, усевшись в кресло, она уже обращалась к нему на «ты», пояснив ему: — Теперь глупо «выкать», теперь ты мне уже не совсем чужой. Андрея Николаевича Горохова эта фраза никогда бы не тронула. Но вот на Мишу Толстых она произвела впечатление. Как ни крути, а её произнесла самая роскошная девушка, которую он когда-либо только видел. К тому же, говоря это, Элла пила вермут из красивого стакана и сидела в самой открытой для женщины позе, положив одну ногу на мягкий подлокотник кресла. И при этом абсолютно без одежды. Эта её обнажённая откровенность спровоцировала его встать, подойти к её креслу и забрать у неё стакан. — Что? — она отдала ему выпивку, а когда он потянул её за руку, по его желанию поднялась и повернулась к нему спиной, покорно встала коленями на кресло и руками оперлась на его спинку. Судя по всему, она была удивлена. — Уже снова готов? А ты быстрый! Да, как оказалось, он быстро восстанавливался. Кажется, его куратор была права, пророк «установил» ему «качественную» половую систему. На Жанне он до конца проверить её не смог, а вот на этой красотке он всерьёз собирался выяснить предел своих возможностей. Причём это была настоящая проверка, так как мозг бывшего оперуполномоченного буквально плавал в коктейле из гормонов, то ли оттого, что это был новый, свежий организм, то ли оттого, что Элла была необыкновенно притягательна. * * * — Слушай, а ты очки снимешь когда-нибудь? — спросила она во время паузы, когда они вдвоём сидели в одном кресле и пили вермут из одного стакана. — Почему ты их не снимаешь? Вопрос, конечно же, простой, вполне себе женский, но Горохов знал, что это не так. Она будет скорее всего писать отчёт, и в отчёте — его приметы, ориентировку на него. И в этой ориентировке обязательно укажет, что «клиент» не снял солнцезащитных очков даже в помещении ночью, а это само по себе особая примета, на которой будет фокусироваться внимание. Но и показывать свои глаза он не хотел, и одной из причин этого нежелания было опасение, что его странные глаза оттолкнут эту необыкновенно привлекательную молодую женщину. И тогда он отвечает: — Да подгорели у меня глаза, когда тащился по степи, побаливают мальца. Свет — режет. — А можно я взгляну на них? — Элла отдаёт ему стакан, а сама тянется к очкам. Ну что тут будешь делать, он молча соглашается, но у него есть в запасе трюк. Андрей Николаевич поворачивает голову так, чтобы глаза сразу были обращены к одной из ламп. А у хозяйки их тут горело несколько. Видно, интимный полумрак был ей не по душе, или она специально сделала так, чтобы гость мог разглядеть все её прелести как можно лучше. И когда она стянула очки с его лица, Горохов широко раскрыл глаза на самую яркую лампу. Естественно, это привело к тому, что зрачки его сузились. Он стал моргать от навернувшихся слез. — Какой у тебя интересный цвет глаз! — она буквально заглядывала в них. — Я такого никогда не видела. Обалдеть. Это уникальный цвет. Хорошо, что он смотрел на лампу, слезы так и лились у него, и северянка всё-таки не смогла разглядеть его зрачков. — Ладно, — она стала надевать очки обратно. — Не буду тебя мучать. А Горохов сделал большой глоток из стакана, поставил его на стол, и не спеша стал поднимать свою руку по бедру к промежности молодой женщины: — Подожди, подожди, — Элла остановила его руку, а потом и вовсе встала, оставив его в кресле одного. С глазами женщина разобралась, теперь решила перейти к сути. — Мы классно отдыхаем, даже лучше, чем я думала, но надо и про дела поговорить. — Ну давай, — чуть разочаровано соглашается Горохов. — Так, значит, у тебя есть целая пробирка вещества? — начала она, разливая остатки вермута по стаканам. — Целая, — отвечает он. — Мне завтра… уже сегодня… отчёт писать, мне нужно знать, что ты за неё хочешь, — она бросает маленькие, почти уже растаявшие кусочки льда в стаканы. И один из стаканов подаёт Андрею Николаевичу. Он берёт стакан, а сам не сводит глаз с её бёдер и лобка. Оторваться не может. Но собравшись и сделав глоток, всё-таки отвечает: — Десять тысяч рублей. И сразу понимает, что ошибся с ценой, так как женщина тут же кивает: — Это приемлемая цена, — она садится на подлокотник его кресла. — Но мне почему-то кажется, это ещё не всё… — Не всё, — признаётся Андрей Николаевич. Он начинает гладить её по спине, по попе и интересуется: — А как ты догадалась, что это не всё? — Просто если бы тебе были нужны только деньги, тебя бы твой друг отправил не искать какую-то Эллу в каком-то консульстве, а сразу в Институт. Там бы тебе сразу заплатили, — отвечает Элла; она тоже пила из стакана. «Она не глупая. Вообще не глупая». И тут он соглашается с нею: — Ещё… мне нужны визы. — Я так и думала, — спокойно произносит она и запускает свой маникюр ему в волосы, начинает своими коготками аккуратненько скрести ему кожу на голове, отчего у Горохова мурашки по всей спине. Тем более что её идеальная, почти девичья, грудь касается его плеча. А молодая женщина тем временем и продолжает: — И сколько нужно виз? — Четыре, — произносит он. — Тебе и твоей семье? — уточняет Элла. — Нет. Одной там… женщине и трём её детям, — отвечает бывший оперуполномоченный. — Женщине и трём детям? — переспрашивает она. И подводит итог: — Так: значит, десять тысяч рублей тебе и четыре визы какой-то женщине и её детям. — Нет, деньги не мне, деньги тоже ей. — Угу, — говорит северянка. — Значит, всё ей. И кто же она? — Не знаю, кто она, но живёт она здесь, в Соликамске. Зовут её Наталья Базарова, — говорит ей Андрей Николаевич. — У неё один ребёнок свой и два приёмных. — Так, я что-то не пойму, деньги ей, визы ей, но ты её не знаешь? — Даже не видел никогда. — Ничего не понимаю, а почему всё ей? — интересуется Элла. — Ну, такой был у меня уговор с её мужем. Она смотрит на него, кажется, с непониманием: — А тебе тогда что? — Да… — произносит он весьма беспечно, — о том я не беспокоюсь. Я себе что-нибудь как-нибудь заработаю. — То есть ты всё отдашь этой женщине и детям, которых ты даже никогда не видал? И всё потому, что ты с каким-то человеком, который уже умер, договорился? — не понимает она. — Ну да. В степи так заведено: раз договорился, так уговор держи. А я ему перед смертью обещал, что всё для них сделаю, — поясняет бывший оперуполномоченный. — М-м… — понимает она. И спрашивает: — Слушай, Миша, а ты ещё сможешь достать вещество? — Ну… попробую, — чуть задумчиво отвечает он. — Далеко то место, там много даргов. Но сходить можно. И тут она, залпом выпив всё, что у неё было в стакане, ставит пустую посуду на стол, а потом говорит: — Если ещё хочешь меня, пошли в кровать, хочу лечь на спину и закрыть глаза; давай, а то мне скоро вставать уже, а я ещё поспать хотела. Завтра, я чувствую, у меня будет непростой день, много писанины и разговоров. Ну, хочешь ещё? — она встаёт и берёт его за руку. Конечно, он хочет её, он сейчас, когда рядом с ним сидит полностью обнажённая красавица, ни на чём и сосредоточиться больше не может. Всё мысли о ней, все его взгляды только на её лобок. Он встаёт, а она ведёт его в спальню. А уже после всего, провожая его к двери, Элла напутствует его: — Никому не говори про вещество. — Ладно. — Я завтра всё выясню, а ты приходи ко мне так же, как и сегодня. Мы с тобой всё решим. Твои пожелания вполне реальны. С деньгами точно проблем не будет, да и с визами быть не должно, если, конечно, эта Базарова не в чёрных списках. — А почему она может быть в чёрных списках? — настораживается Андрей Николаевич. — Не знаю, это вовсе не обязательно, я просто тебе объясняю причину возможного отказа в визе, — она довела его до двери. — Всё, давай, Мишенька, до завтра. Я буду ждать твоего прихода, не задерживайся. Она говорит это так проникновенно, так честно, что у Миши Толстых снова забилось сердце; хорошо ещё, что Андрей Николаевич Горохов помнил, как холодна и безразлична стала эта молодая женщина, когда выяснилось, что он ей не нужен. Да, он всё ещё помнил последний их телефонный разговор. Странное дело, многое забыл, а то, как в прошлой жизни эта красотка его отшила, — помнил. И все эти неприятные воспоминания были перечёркнуты настоящим поцелуем молодой женщины, стоящей голой у приоткрытой двери, причём поцелуй был инициирован ею самой, он был страстный и многообещающий, а в довершении ещё и фраза сладким голосом: — Мишенька, я тебя жду вечером. Едва дверь за ним закрылась… Михаил Толстых сразу захотел вернуться. После её поцелуя он снова почувствовал волнение. Ему пришлось сдерживать себя, чтобы тут же не позвонить в звонок, он даже руку поднял, но вовремя спохватился: «Ну хватит уже, сказано же: вечером! А вечер даже уже не завтра, а сегодня». Этот звонок выглядел бы идиотизмом и признанием своей полной зависимости от этой женщины. Горохов даже разозлился на себя за мальчишескую реакцию, за эту секундную несдержанность. Сначала на себя, а потом и на… Всеблагого. Да, конечно, спасибо ему за те ощущения, что он пережил с Эллой за этот вечер, но, кажется, пророк слегка переборщил с омоложением корпуса. Он чувствовал себя… наверное, лет на шестнадцать, когда у него завелась первая женщина. Оксана. Ей было двадцать восемь. У неё было трое детей, которых Горохову пришлось кормить полгода. К ней его отправила мать, когда у Оксаны муж не вернулся из степи. — Андрей, ты сходи к ней, помоги. Одной ей тяжело с тремя-то. Так он и пошёл к Оксане и остался у неё жить, а она оказалась очень приятной женщиной, и первое время он, как и полагается подростку, не мог ею насытиться. Донимал её и день, и ночь. Вот те же самые ощущения он переживал и теперь. Горохов не хотел уходить от женщины, хотел взять её перед тем, как заснуть, и взять её ещё раз, едва проснувшись. Хорошо хоть, что значительная часть его мозга после метемпсихоза пыталась сохранять какое-то здравомыслие. Он нашёл свой мотоцикл, завёл его, сел и потихонечку покатил по хорошо освещенным улицам центра Большого Города. «Нельзя так себя вести хотя бы потому, что это опасно. Дело я затеял сложное, а она меня просто отравила, выключила мне мозги». Когда бывший оперуполномоченный шёл к ней, он собирался прояснить некоторые вопросы, те вопросы, на которые не получишь прямых ответов, но едва увидел, как северянка с лёгкостью сняла с себя шорты, так сразу про все свои намерения позабыл. «Если бы она сама не завела разговор про дела, так и не вспомнил бы про них». Было неприятно осознавать, но все вопросы, что он собирался ей задать, так и остались вопросами, а вот всё, что хотела знать эта ловкая женщина, она в принципе узнала. И глаза его посмотрела, и про добычу вещества выяснила, и про его запросы. Теперь аналитики из консульства сформулируют для неё новые вопросы. А может быть, ничего формулировать не станут. А попытаются у него просто вещество отнять. Вот чтобы такого не вышло, Андрей Николаевич и рассказал ей, что в принципе он может достать ещё вещества. Тем не менее он думал о ней. «А Эллочка — ушлая бабёнка. Одной породы с Церен. С нею надо быть начеку». Но почему-то особой злости на неё он не держал. Мало того, он ехал и вспоминал тактильные ощущения на своих пальцах, которые он переживал в тот момент, когда почувствовал волосики в её промежности. От одних этих воспоминаний он начинал возбуждаться. «Точно как в молодости». ---------- Глава 37 Глава 37 В доме было тихо, едва слышно работал кондиционер у старушки в комнате; кажется, Анна Сергеевна спала. Горохов запер дверь, разулся, прошёл к себе и закрыл за собой дверь. Стул! Его кровать была узкая, и он якобы, для удобства, чтобы класть на него ногу, придвинул стул вплотную к кровати. Теперь он стоял не так, как раньше. Старуха убиралась в его комнате? Ему и свет включать было не обязательно чтобы понять: нет, не убиралась. А вот его мешок, он как раз лежал под кроватью таким образом, что вытащить его из-под кровати, не отодвинув стула, было невозможно. «Копалась в мешке!». Он вытащил мешок и положил его на кровать. Мешок тяжёлый, понятное дело: полмешка — это разнообразные патроны, а ещё «Вал», деньги… Тут ему пришлось включить свет. И свет рассеял последние сомнения: всё было сложено не совсем так, как складывал он — поганая старушенция копалась в его вещах. Главное… он находит свою нестиранную смену белья… слава Богу, пробирка была на месте. Он поглядел её на свет, с веществом всё было, судя по всему, в порядке. «Поганая старушенция, наверное, взяла себе денег. Нужно всё пересчитать… Ну, допустим, взяла, и что с нею делать дальше? Пойти и придушить её подушкой?» Впрочем, если и взяла, то немного. Пару-тройку монет. Так, чтобы заметно не было. Горохов вздыхает. Ведь он специально искал постой в частном секторе, пусть тут жильё и подороже, лишь бы избежать подобных случаев. В дешёвых гостиницах это не такая уж и редкость. Нужно было что-то решать. Но решать сейчас у него не было желания, он жутко устал, молодая женщина высосала из него кучу сил, и теперь бывший оперуполномоченный по-настоящему хотел спать… «Ну, зато про Эллу забыл сразу. Как ледяной водой окатили». Деньги нужно было, конечно, пересчитать, чтобы точно знать, сколько украла старуха, если она, конечно, что-то украла. Но сейчас ему было лень. Главное… Главное: на месте было вещество. «Нужно будет его завтра „покормить“ солнцем и снять с пробирки крышку хоть на часик». Он запер дверь и подпёр её стулом, а потом, достав пистолет, который получил у Маси, положил его рядом и лёг на кровать; он так устал, что засунул через пару секунд, даже не включив кондиционер. * * * Он проснулся и услышал голоса. Кто-то разговаривал за дверью. Низкие частоты выдали в говорившем мужчину. «И кто это может быть? Зря сразу ночью не ушёл…». Андрей Николаевич чувствует, что на сердце у него стало нехорошо, он встаёт, подходит к двери, прислушивается. Слов он разобрать не может, но то, что один из говорящих — мужчина, сомнений быть не могло. «Уже почти шесть. Нужно уходить отсюда, и быстрее». Он идёт в туалетный закуток, там в душе приводит себя в порядок. Все делает быстро. Потом одевается, сразу надевает и штормовку, и кепку… Сапоги в прихожей… А нужно было их вчера сюда принести, сейчас бы обулся. Он проверяет своё оружие: пистолет в левом рукаве, пистолет-«девятка» на поясе под штормовкой. Всё в порядке, всё снаряжено. Винтовку и мешок сразу за плечи. Проверил патроны в обрезе, сразу взвёл курки. И лишь тогда подошёл к двери и приоткрыл её, не вышел, а лишь выглянул, и стал осматривать столовую. В столовой пахнет яичницей: «Расщедрилась сегодня старушка». — А, Мишенька! — Анна Сергеевна сразу увидела его, удивляется. — А чего ты там встал и уже оделся? Ты, что, завтракать не будешь? Но Андрей Николаевич на неё даже взгляда не бросил… Первое: за накрытым столом вместе с Анной Сергеевной сидит мужичина. Плотный, мордатый, чернявый… Улыбается. Дружески. Из столовой две двери ведут в другие комнаты, одна в спальню хозяйки, другая в ещё одну комнату для постояльцев. Второе: обе сейчас закрыты. Старуха даже когда спать ложилась, дверь в свою комнатушку не закрывала, чтобы всё слышать, что в доме происходит. — Миша, ну что ты стал в дверях? Иди покушай! Я тебе чай сварила, как ты любишь, — ласково говорит хозяйка дома. И продолжает, указывая на завтракающего мужика: — А это твой сосед, мой новый постоялец, его зовут Анзор, — и потом говорит этому Анзору: — Он из далёкой степи откуда-то, может, не привык к новым людям? И тут заговорил мужчина: — Друг, да ты не стесняйся. Иди познакомимся. Он призывно поднимает руку и указывает на бутылку водки: ну иди сюда, чего ты там за дверью прячешься? И при этом улыбается самой располагающей, самой дружеской улыбкой. Вот только за свою работу в Трибунале бывший оперуполномоченный Андрей Николаевич Горохов видел десятка два подобных улыбок. Он уже давно научился вычислять подобные гримасы добродушия, давно стал находить в этих добрых улыбочках что-то омерзительно-кислотное, что-то от жвал сколопендры. И вот этот наработанный годами опыт оперуполномоченного никуда не делся после обновления. «Бандит, — Горохов ещё раз оглядывает столовую, а руку с опущенным вниз обрезом держит за дверью. — Скорее всего, он не один. Ну… может, и вправду постоялец. Если ошибаюсь — то ничего, потом просто извинюсь». — Друг, да не стой ты там, — Анзор такой расслабленный, вальяжный, на вид простой и безопасный человек. — Давай к нам, матушка вон яиц пожарила. И вот после этого, уже всё взвесив, Андрей Николаевич поднимает обрез, наводит его на улыбающегося, у которого улыбка тут же с лица сползает, а Горохов меж тем протискивается боком из своей комнаты, цепляясь винтовкой за косяк, и просит вежливо: — Друг, яйца — это прекрасно, но ты знаешь что… Держи-ка руки так, чтобы я их видел. — Э, друг! Ты чего? — говорит Анзор… Но, во-первых, он не пугается, как испугался бы нормальный человек, наведённых на себя стволов, а во-вторых, он сразу бросил взгляд на обрез Горохова, чтобы убедиться, взведены ли на оружии курки. Но вилочку на всякий случай положил. И ручки немножко приподнял, левую вытянул на столе, а правую положил на кухонное полотенце: на, мол, смотри, вот они, мои руки, как ты и просил. И всё это делал он спокойно. «Даже если и не бандит, то человечек-то, безусловно, бывалый. Тёртый калач». — Мишенька? Ты что? Ты что? — хозяйка встаёт со стула. Она недоумевает вполне искренне. И Горохов думает, что, возможно, ему придётся извиниться. — Зачем это ты так? Зачем? Убери оружие! — Успокойся, друг! — Анзор снова начинает улыбаться. А Андрей Николаевич, стараясь не упускать из вида закрытых дверей, отвечает ему: — Ты тоже не волнуйся, друг. Я спокоен. Без причины палить не буду. Только ты мне скажи, друг, а ты чем промышляешь? — Я? — «друг» не ожидал такого вопроса. Но он быстро соображает. Уже через пару секунд Анзор сообщает: — Шофёр я. — М-м… шофёр? А машина твоя где? Ты на какой машине ходишь? — бывший оперуполномоченный не сводит с «соседа» стволов. — Миша-а… ну ты что⁈ — не унимается старушка. — Ну это же постоялец мой, такой же, как и ты. Зачем ты это всё… Ещё и допрос тут устраиваешь? Так некультурно, Миша. «Некультурно. Михаил Толстых из Лысьвы и слов таких не знает!». Но бабулька, она молодец… Если бабка и играет роль, то очень и очень убедительно, вот только Горохов очень не верит в странные совпадения. Ещё вчера эта культурная копалась в его вещах и не могла не найти кучу денег, а сегодня с самого утра вдруг уже и постоялец у неё, да ещё и такой неприятный. Впрочем, если всё это его домыслы… то ничего страшного, он всё спишет на свою осторожность. Но пока он продолжает расспрос: — Анзор, так на какой машине ходишь? — На «десятке», — отвечает тот. На десятитонном, трёхмостовом, самом распространённом в степи из всех грузовиков. — По городу или в рейсы? — не отстаёт Андрей Николаевич. Он пытается найти в его словах хоть какое-то противоречие. — По-всякому, — обтекаемо отвечает тот. — По-всякому? — переспрашивает бывший оперуполномоченный и тут же задаёт следующий вопрос: — А ты не помнишь, передний кронштейн крепления двигателя, он под три болта или под четыре? — Не помню я, — не может припомнить Анзор, но спокойствие его уже начинает заканчиваться, он больше не улыбается и тщательно вытирает левую руку о полотенце. — А, ну да, ты же не слесарь, ты же шофёр… «А слесаря всегда можно в пустыне найти, если что…». — … И где сейчас твоя машина?– если бы она стояла за забором у дома, то в дальнейших вопросах нужда бы, возможно, и отпала. Но за забором машины не было: — На стоянке, — говорит постоялец Анны Сергеевны. И каждый следующий ответ его звучит всё мрачнее и мрачнее. Ему явно не нравится этот утренний допрос. «Ну конечно же». — Миша… Миша, дорогой, ты прекрати это, — бубнит старушка, — это недопустимо… — Друг, — продолжает Горохов, не слушая Анну Сергеевну, даже не бросая взгляда в её сторону, и делает шаг к столу. — А ну-ка встань, пожалуйста! — Что? — теперь Анзор уже не особо и не скрывает своей враждебности. — Встань, я тебе сказал! — холодно и твёрдо повторяет Горохов. — Мишенька! Да что же это такое⁈ Ты что у меня в доме творишь? — уже возмущённо, буквально кричит тихая старушка, да ладно бы кричала, она просто идёт на Андрея Николаевича, причём таким образом, что перекрывает собой линию огня. — Как тебе не стыдно, поганый ты степняк, невоспитанный навоз!.. А Анзор, пока его закрывает хозяйка дома, как раз и встаёт из-за стола… Горохов, не долго думая, довольно сильно толкает старуху, и та, почти невесомая, летит к столу, валится на свой стул и вместе с ним с грохотом опрокидывается на пол. И хоть главное внимание бывшего оперуполномоченного было сосредоточено на Анзоре, боковым зрением он видит, как открывается ближняя к нему дверь, ведущая в спальню хозяйки. Бахх… Картечь разносит пластик двери и цепляет косяк на уровень живота взрослого мужчины. Но пара картечин попадает именно… в живот человеку с пистолетом, что прятался в комнате старухи до сих пор. В отличии от Анзора, он сухой, высокий и лысый. — А-а… — тот роняет оружие, сгибается и скрывается за косяком. И на какие-то мгновения он больше не интересует Андрея Николаевича. Анзор. Вот кто будет важен в следующую секунду. Горохов наводит на него второй обрез ствола… А тот зачем-то поднимает со стола кухонное полотенце, но смотрит при этом на бывшего оперуполномоченного, и взгляд его всё так же холоден… Только вот бывший оперуполномоченный его взгляда не боится, и ждать он не собирается. Бахх… Не зря он тратил патроны Маси, расстреливая кактусы в степи вокруг обители пророка. Его умение стрелять, даже вот так, навскидку, к нему возвратилось. Жакан сносит Анзору правую верхнюю половину головы вместе с глазом, забрызгивая опрятные крашеные стены дома милой старушки каплями и ошмётками тканей. После того как Анзор свалился под стол, в доме стало тихо. Всего на мгновение. Струя из кондиционера завихряла серый пороховой дым, в соседней комнате кряхтел человек, а Андрей Николаевич, отойдя и прижавшись к стене своим мешком, привычно быстро и не опуская к оружию глаз перезаряжал обрез. И уже ждал, что из-за закрытой двери может появиться ещё кто-нибудь… Но вместо этого услыхал всхлипы старушки, которая барахталась возле опрокинутого стула: — Да Господи… Господи, Анзорик… О Господи… Анзорик… Ах… — она наконец справилась и медленно встала… уставилась на бывшего оперуполномоченного взглядом, полным боли и недоумения: — Ты… Ты же убил его… Ты убил его…– да, старуха была этим сильно удивлена. Ошарашена. Видно, она к такому повороту не была готова. — Убил… Тварь! Ну какая же ты тварь! Какая же ты мразь… Ты просто степная, бесполезная мразь… Но Горохов на неё не обращал внимания, он подошёл поближе к открытой двери. Раненого нельзя было оставлять… Неизвестно, как потом всё сложится. Подошёл, быстро заглянул в комнату и тут же отпрянул за дверной косяк; по кровавым полосам понял, что высокий пополз к кровати… Тем не менее, нужно было соблюдать осторожность. — Навоз вонючий, дегенерат степной! — зашипела старуха и кинулась на него… Андрей Николаевич взглянул на неё… У старой твари был перекошен рот от ненависти, глаза злобные… — Погань степная! Ы-ы… — она тянулась к нему… Стрелять бывший оперуполномоченный не стал, но рукой с обрезом отвёл от себя костлявые, страшные, скрюченные старушечьи кулачки с какой-то штукой в одном из них, а левой своей ладонью поймал её маленькое личико. И держа её за физиономию пятернёй, с размаху толкнул в стену. Затылком. Дальше только сухой стук старого черепа об бетон стены, и старуха кулём тряпья валится на пол, разинув чёрную дыру рта и закатив глаза, что-то выпадает из её руки и отлетает к столу. А Андрей Николаевич снова заглядывает в спальню хозяйки. Раненый всё ещё кряхтит там, так что Горохову нужно быть осторожным. На входе валяется старый, уже потерявший чернение пистолет. Он откидывает его ботинком в сторону, ещё пару секунд стоит у двери, стараясь рассмотреть, где там высокий, и понимает, что тот заполз за спинку кровати. Андрей Николаевич видит его нижнюю половину тела. Тот лежит на спине, поджав колени. А руки, перепачканные кровью, держит на животе. Горохов достаёт пистолет, обрез уж больно громко «бахает». Пахх… Пахх… Два выстрела тощему в подмышку чуть выше левой руки. В бок, в рёбра. Вот теперь, кажется, всё. Он постоял ещё несколько секунд, послушал. Пошёл к столу и задел ногой что-то на полу… То было шило с плоским и дырявым жалом для яда. Точно такое же, какое он нашёл у Аяза. Именно с ним на него кидалась старуха. «Встречается всё чаще. Распространённая вещица, однако». Сомнений в том, что это был сплочённый бандитский коллектив, у него почти не осталось. Но вот почему Анзор не выстрелил в него? Горохов подходит к столу, перешагивая через труп с растерзанной головой, он старается не смотреть на труп, но в нём просыпается старый его цинизм: «Вот так вот, Анзорик, и получается, когда выдаёшь себя за шофера, а кронштейнов крепления двигателя не знаешь. Матчасть нужно учить… друг!». Бывший оперуполномоченный оглядывается, но оружия нигде не находит. На столе лежит кухонное полотенце, всё в пятнах попавшей на него крови, как, впрочем, и весь стол. Андрей Николаевич берёт его за один кончик и тянет на себя… Тяжёлое. Тогда он поднимает его, и из него со стуком вываливается «девятка», такой же пистолет, как и у самого Горохова. «Всё они продумали, обо всём договорились, уже, наверное, и деньги мои поделили. Думали, что прикончат дикого степняка с кучей меди, а труп… да вон… отсюда всего километр до первых барханов. Видно, давно так работали. Скорее всего, травили и душили, чтобы интерьер каждый раз не портить кровищей. Потому и бабулька Анна Сергеевна, в её-то годы, так хорошо морду свою содержала. Деньги у неё на это несомненно были. Одно слово — паучиха старая. Вот только не ждали, что степняк окажется… непростой, которого просто так не провести, который первым и стрелять не постесняется. Сколопендры поганые, в песке окопались, очередную дрофу караулили, ну или человечка незадачливого, а может, какого уставшего, да только пожаловал к тварям хозяин степей — варан». В принципе теперь ему всё ясно: бандит просто спрятал оружие в полотенце, чтобы оно спокойно лежало на столе, и сразу не нашёл спусковой крючок, а там Горохов уже оттолкнул старуху. Ему тут больше делать нечего. Андрей Николаевич идёт в прихожую, берёт сапоги и начинает обуваться. ---------- Глава 38 Глава 38 Вышел во двор… а его мотоцикла там и нет. «Ублюдки… Были уверены, что дело уже сделано. Или специально выкатили его с двора: вдруг „клиент“ сразу сознание не потеряет и вздумает бежать. Нет, никуда бедолага деться не должен». Он не слышал, как заводили мотор, возможно, его мотоцикл вывели со двора. Но это ничего не меняло: Андрей Николаевич остался без транспорта, а уходить отсюда нужно было как можно быстрее. Дом у старухи был хороший, везде, на дверях и на окнах, хорошие уплотнители, и выстрелы, скорее всего, никто не слышал, тем не менее оставаться на месте бойни было нельзя. И он вышел со двора, прикрыв за собою калитку. У соседнего дома мужчина и женщина грузили на квадроцикл стойки и сети для сбора саранчи. Они бросали на него взгляды, но то были взгляды скорее мимолётные, без особого интереса. Хорошо… Значит, выстрелов они точно не слышали. Вот только, когда сюда приедут муниципалы, они непременно вспомнят, что видели в то утро степняка, выходившего со двора. Нужно было менять вид, менять одежду. Тут, в Большом городе, сделать это было несложно. И он набросал для себя план действий на сегодняшний день: одежда, транспорт, безопасная лёжка, надёжный тайник для вещей, встреча с Эллой. Да. Это был его сегодняшний минимум. Бывший оперуполномоченный быстро шёл по улице города на юг, к центру. Конечно, Трибунал вряд ли заинтересуется какой-то стрельбой на окраине города. Тем не менее попадать даже к муниципалам и объясняться с ними у него никакого желания не было. Нет, этот вариант нужно было исключить. Во-первых, он должен был встретиться сегодня с Эллой. А во-вторых, объяснять городскому следователю, откуда у степняка столько денег и что там у него в вещах за пробирка, он не хотел. Тем более, попадись следователь дотошный, он ведь и запрос в Контору мог организовать насчёт Михаила Толстых. Нет, нет, нужно было уходить и меняться. Ситуация была непростая, снова, что в общем-то было для него привычно, над ним нависала опасность, неопределённость. И именно сейчас, в эти минуты, как-то сама собой включилась его колючая насторожённость, его выработанные за годы опасной работы холодное внимание и осторожность. Он машинально стал проверять, не следит ли кто за ним. Засекать и заранее менять маршрут, если на пути ему попадались камеры. У него включился его рабочий режим. И находясь именно в этом своём рабочем состоянии и здесь, на пыльных улицах большого города, бывший оперуполномоченный почувствовал, что наконец-то закончился его окончательный переход из старого корпуса в новый. Закончился его метемпсихоз. Его обновлённое сознание приняло его новый корпус. Именно теперь Андрей Николаевич Горохов обрёл свой законченный вид и стал Михаилом Толстых. Теперь он был в себе, стал собою, и это придало ему сил. Бывший оперуполномоченный готов был начать сначала, с нового, как говорится, листа. Внешность. Первым делом он зашёл в магазин и купил новые очки… И выбрал, конечно же, «Спектор». Только новый. Улучшенный. Он был высокого мнения и о старом, а уж теперь… Дорого, конечно, но обоснованно. Стёкла-«фотохромы», меняющие затемнение в зависимости от освещения, удобные дужки, шнур, позволяющий закрепить очки на голове, чтобы никакой заряд сорвать их не мог. Купил ещё новый респиратор. Взял дорогой, с нагнетателем. Старый реально его выручал, когда из-за грибка у него были проблемы с дыханием. Купил фуражку. Да, Михаилу Толстых из Лысьвы нравились фуражки, а не кепки или шляпы. А ещё… тут он вызвал некоторое недоумение у продавца… Горохов приобрёл хороший чехол для не очень-то хорошей винтовки. Конечно, со стороны выглядело глупым покупать чехол стоимостью в три рубля для оружия стоимостью в пять. Но, как говорится, хозяин барин. Может, этот внезапно разбогатевший степняк любит свою дрянную винтовку, может, она ему чем-то дорога. Теперь Андрей Николаевич немного преобразился, спрятал винтовку в чехол, а обрез под штурмовку и пошёл к следующему магазину. Там он переоделся в короткий пыльник, сменил ботинки с обмотками на качественные сапоги с толстой подошвой, а простой мешок поменял на приличный рюкзак, лёгкий и удобный. «Вал» бывший оперуполномоченный, зайдя в примерочную, от чужих глаз подальше, уложил в чехол. Для этого ствола он чехол и приобретал, а уж никак для «Ляо Вин. Тип-62». «Вал» лёг туда хорошо, а в свободное пространство влезло ещё и три снаряжённых магазина. «Совсем другое дело!». Горохов вышел на улицу, там, найдя безлюдный проулок между домами, переложил всё нужное в рюкзак, а всё старьё в мешок. Винтовку он положил к стене дома, сапогом нагрёб на неё пыли. Тут же оставил и патроны к ней. Не нужны, только лишний вес. Мешок со старой одеждой донёс до мусорного бака, что одиноко стоял на заднем дворе одного ресторанчика. В общем, пройдя весь проулок до конца, бывший оперуполномоченный вышел на оживлённую улицу. И на этой улице он был уже не степняком из самой глухомани, а преуспевающим горожанином, что находит пропитание в степи. Вообще-то Андрей Николаевич готов был позавтракать, яичницу старухи утром он так и попробовал, ему было не до неё. Но сначала ему нужно было позаботиться о своей мобильности. Транспорт. Если не считать официальных продавцов, предлагавших новые и чуть подержанные машины, в Агломерации существовало три рынка машин. На одном торговали разнообразным транспортом, от лёгких мотоциклов до небольших грузовичков, предназначенным скорее для города, чем для степи. Ещё на одном — серьёзным транспортом, мощными грузовиками и специальными машинами. Ему же был нужен рынок «Порт». Туда свозили всё остальное. Туда он и отправился. Добрался на попутке, на частнике, «поймав» его у дороги. А иначе пришлось бы идти почти час. Когда Горохов оказался на рынке, он ещё не решил, что будет покупать, мотоцикл или квадроцикл. Мотоцикл меньше «жрёт», он намного проворнее и в городе, и на песках. Но квадроцикл удобнее, комфортнее. Можно пристроить к нему крышу от солнца, а можно и крышу со стеклами и уплотнителями, поставить внутрь малюсенький кондиционер — вот тебе и комфорт. Ни респиратор, ни очки не нужны, опять же «спинка» есть, можно настроить руль и ехать, откинувшись на неё. Можно в нём спать, не боясь ни клещей, ни пауков. Даже пусть это всё будет в три раза дороже, чем мотоцикл. Сейчас деньги его волновали мало. У него их была целая куча. Другое дело, что слишком дорогой транспорт ему был не нужен — во-первых, бросить будет жалко в случае чего, а во-вторых, не хотелось ему привлекать к себе излишнего внимания. В общем, Андрей Николаевич пошёл по рядам, ища себе квадроцикл среднего класса с кабиной, возможно даже и «самодел», но качественный. Но взгляд его неожиданно привлёк «Термит». Малюсенький двухосный грузовичок, рассчитанный на семьсот килограммов груза. В них хорошие двухлитровые двигатели на четыре цилиндра. Без излишеств, но с неплохим ресурсом и весьма неплохим расходом. Эту же машинку нельзя было назвать грузовиком, это был фургончик с задней дверью, причём из кабины, откинув пассажирское кресло, можно было запросто пролезть в закрытый кузов, то есть у кабины и фургона было общее пространство. Горохов остановился, стал его разглядывать — Интересует? — обратился к нему человек, что был рядом с «Термитом». — Вы продавец? — уточнил бывший оперуполномоченный. — Я владелец, — ответил тот. — Смотрите, — он открывает капот. — Машина отличная, для себя делал… Сам. Всё на ходу, всё работает, можете проверить. — Значит, дёшево не отдадите? — догадывается Андрей Николаевич. — Даром точно не отдам. Первым делом Горохов отрывает водительскую дверь, заглядывает на панельную доску. Пробег сорок тысяч километров… «Скорее всего, скрутил двадцаточку, а может, тридцаточку». В принципе, это не страшно, такие машинки славились своей неприхотливостью и надёжностью, для неё семьдесят тысяч — далеко не предел. Он начинает прощупывать уплотнители в дверях. Ну, нормальная резина, не иссушенная, видно, хозяин обрабатывал её постоянно. Потом заглядывает в фургон. Там тоже уплотнители неплохие, коробочка вместе с кабиной, судя по всему, почти герметичны. Горохов закрывает задние двери. Они закрываются плотно, крепко. — Нормально? — интересуется продавец. — Пока да, — отвечает ему покупатель. Теперь он идёт к поднятому капоту. А там откручивает крышку карбюратора. И, оглядев всё, начинает перечислять: — Аккумулятор — дрянь. Фильтры — дрянь. Баллона сжатого воздуха, для экстренного пуска двигателя, — нет… — Да на кой он нужен? Это же лишний вес, — вставляет хозяин. — Покрышки — латаные-перелатаные, протектор наварен недавно, но всё это зачернили, и получилось как новое, — продолжает Горохов. — Генератор и зажигание, судя по всему, тоже несвежие… Всё под замену. Пока я ходовую не поглядел, может быть, назовёте цену. — Четыреста пятьдесят, — хозяин был не очень доволен, кажется, но надежды продать своего «Термита» ещё не потерял. — Это много, — говорит ему тогда Андрей Николаевич и продолжает осмотр. Потом они договариваются немного прокатиться, и Горохов возит продавца на его же грузовичке почти полчаса. И потом выносит вердикт: — Четыреста. В итоге они сходятся на четыреста двадцати. И бывший оперуполномоченный отсчитывает продавцу деньги, стараясь отдать все «пятёрки». После они желают друг другу удачи и расходятся. «Ну вот и второй пункт». Хотя он понимает, что в машину, прежде чем он будет ею удовлетворён, придётся ещё неплохо вложиться. Но в данный момент ему нужно было решить третий вопрос его списка, вопрос с веществом и другим имуществом. ---------- Глава 39 Глава 39 Он залил теперь уже своему «Термиту» бак до полного. Ему нужно было уже позавтракать, поэтому он заехал в одну забегаловку для рабочих, где кормили весьма неплохо. Купил себе на вынос большой бутерброд из кукурузной булки и приличной порции паштета с луком, там же приобрёл пластиковую баклажку с чаем. И после этого отправился к восточному выезду из Агломерации, посмотреть-послушать машину в степи. Как выехал в пески, сразу нашёл ещё пару мелочей, требующих исправления. Отъехать от города пришлось аж на двадцать километров, так как ближе к жилищам и большим дорогам было много людей. Все ездили куда-то по разным своим делам. И только тут он не нашёл ни одного следа от протекторов на песке. Здесь не было хороших барханов, а значит, и саранчи, и до первых камней предгорий ещё было далеко, охотникам тоже нечего делать. Тихое место. Колючка да самые несъедобные, не нужные людям кактусы. Как раз утро подходило к концу, и солнце, поднимаясь всё выше, брало своё. Он нашёл хорошие камни, не очень высокие и не очень приметные издалека. Там и остановился, поставив машину в тень, насколько это было возможно. Достал пробирку с реликтом. Открыл её и, положив на капот несколько небольших камней, разместил пробирку прямо на них. Теперь реликт получал свою еду. Горохов решил и сам наконец позавтракать и с большим удовольствием принялся за булку с паштетом, запивая еду неплохим, в общем-то, чаем. А когда всё съел, он занялся делом. Достал нитки с иголкой и нож. Стал мастерить в левом рукаве своей новой куртки потайной карман для пистолета. А время уже перевалило за полдень, градусник показывает внешнюю температуру — сорок семь. Он оглядывает степь. Через затемнённые стекла «Спектора» он отлично видит эту пустыню. Вокруг никого, ничего живого, даже теплостойких гекконов не видно на камнях, попрятались. И тут, в этой пустоте, Андрей Горохов чувствует себя на удивление спокойно. Даже в убежище пророка он так хорошо себя не чувствовал. А солнце ползёт всё выше и выше. «Жарко будет сегодня». Андрей Николаевич не чувствовал большого дискомфорта, в кабине, в общем-то, было нормально, но тем не менее он решил прибавить мощности кондиционеру. Но тот, как выяснилось, работал уже почти на полную. «Слабый. Нужно поставить помощнее, всё равно генератор хотел менять». И тут бывший оперуполномоченный вспоминает кое-что, несколько секунд думает об этом и потом… просто отключает кондиционер вообще. А затем глушит двигатель. В почти герметичном фургоне вскоре станет невыносимо душно, и он опускает стекло. Глядит на часы, засекая время: «Вот и возможность всё проверить». Кабина и сам фургон грузовика когда-то были выкрашены «серебром». Но краска, как и сама машинка, была не очень дорогой, она давно в значительной мере облупилась, оставив после себя лишь белую, стойкую грунтовку. А солнышко припекало всё немилосерднее. И через десять минут, когда он взглянул на термометр на панели, тот показывал сорок градусов. И Андрей Николаевич закидывает голову и закрывает глаза. Сидит так десять минут. А когда открывает их и глядит на термометр — на нём уже сорок три! Через лобовое стекло он бросает взгляд на небо — ни облачка. «К трём часам будет пятьдесят пять». Но пока Горохов чувствует себя нормально. После чая он ещё даже не пил воду. «Ладно, продолжаем наблюдение». Бывший уполномоченный устраивается в водительском кресле поудобнее и снова закрывает глаза. Теперь он начинает чувствовать зной. Даже при вдыхании воздуха через нос жар пустыни ощущается ноздрями. Но пока жара ещё не достигла того уровня, чтобы доставлять ему дискомфорт. Горохов продолжает сидеть с закрытыми глазами. А вокруг необыкновенно тихо. Даже ветра нет. Вообще-то он переживал и семьдесят градусов, но те ощущения даже вспоминать ему не хотелось. Теперь же Андрей Николаевич чувствует себя не комфортно, конечно, но уж как минимум нормально. Он открывает глаза: температура в кабине и вне её почти сравнялась. Сорок девять на сорок семь. Горохов бросает взгляд на флягу, но не берёт её. Он не испытывает ни жажды, ни необходимости охлаждать себя. «Ван „пальцы-щупальца“ говорил, что моя новая кожа приостанавливает проникновение высокой температуры в глубь организма. Судя по всему… он знал, о чём говорил». Бывший оперуполномоченный, бросив взгляд на пробирку с первожизнью, которая полулежала на самом солнцепёке, на раскалённом солнцем капоте, снова прикрывает глаза, и его даже немного удивляет его собственное состояние. «Интересно, а смог бы я заснуть в подобных условиях?». Но ему страшновато пробовать. Он не знает, что с ним сейчас происходит, возможно, перегрев проходит бессимптомно. И, вот так заснув, можно проснуться уже с тяжёлым тепловым ударом. Пятьдесят пять градусов в неохлаждаемом, почти замкнутом пространстве, в кабине машины — это не шутка. В общем, он не хочет рисковать и решает просто посидеть с закрытыми глазами. И сидит так двадцать четыре минуты. Двадцать четыре минуты. В кабине уже пятьдесят! Горохов снова смотрит на флягу и опять не берёт её. В воде пока нет необходимости. И вот теперь Андрей Николаевич начинает… не то чтобы верить, он начинает понимать, что кожа ему досталась уникальная, как, впрочем, и весь его нынешний организм. Осталось только выяснить её потенциал, её возможности. Судя по всему, ему придётся многое о себе рассказать, когда он вернётся в обитель за следующими процедурами. А пока бывший уполномоченный выходит из машины и забирает с капота первожизнь; он надеется, что вещество напиталось и солнцем, и азотом. Закрыв пробирку, он прячет её и заводит двигатель. Горохов едет в город, причём едет, так и не включив кондиционера и не прикасаясь ко фляге с водой. И доезжает до города, хотя в раскалённой кабине ему уже не очень комфортно. Впрочем, это и понятно. Температура на улице ко второму часу дня перевалила уже за пятьдесят три. * * * Бывший оперуполномоченный считал, что пока вопрос с транспортом ещё не закрыт и находится в стадии решения. Поэтому он поехал к одному специалисту, которому полностью доверял. Ехал с осторожностью, проверяя на всякий случай, нет ли слежки. А специалистом был владелец автомастерской Александр Тарасов. Серьёзный и степенный человек, настоящий мастер и знаток всех машин, хоть с ДВС, хоть электрических. И коллектив у него был подобран под стать ему. Тарасов знал себе цену, клиенты к нему шли, машины нужно было ставить в очередь. Но у Андрея Николаевича с ним были хорошие личные отношения. Мастер догадывался, что Горохов — человек не совсем простой, но никогда ни о чём не спрашивал. А сам оперуполномоченный проявлял в общении с Тарасовым такт и уважение к нему. И у них было кое-что, что их объединяло. Это была любовь… не столько к машинам как таковым, а скорее к технике вообще; и один, и другой в ней разбирались, один как специалист по ремонту, другой как специалист по эксплуатации с большим опытом. Горохов приезжал к нему со своим личным транспортом, но иной раз, когда мастерская Трибунала была перегружена работой, он привозил к Александру технику Конторы и просил устроить ему дополнительный бак, или тайник для винтовки, или установить под панель, скрыв её от лишних глаз, мощную рацию, и мастер сразу понимал, что машина перед ним, как и заказчик, явно не простая. На этот раз Горохову даже не открывали дверь в мастерскую, пока он не сказал, что знает мастера лично. А когда тот вышел, Андрей Николаевич сказал ему: — Один человек в степи говорил мне, что вы лучший мастер в Агломерации. Я бы хотел, чтобы вы занялись моей машиной. Тарасов оглядел его внимательно: — Я не знаю, кто вам там в степи что говорил, но у меня запись на пять дней вперед, так что, если хотите, могу вас записать в очередь. Горохов был готов к подобному ответу и поэтому заранее приготовил ему десять новеньких, больших и толстых монет по десять рублей каждая. — Мне машина нужна будет утром, — он показал мастеру эту кучу денег. — А привезу я вам её лишь после заряда, — а потом и добавляет: — Это только за работу, детали и материалы я оплачу отдельно. — Вы приехали на том «Термите», что у ворот стоит? — уточняет мастер с некоторым сомнением. Он не очень-то верит в такой щедрый заказ. — Да, у меня «Термит», и мне нужно немного его переделать. Думаю, все детали у вас должны быть в наличии, — спокойно отвечает Андрей Николаевич. И всё ещё держит перед мастером деньги. И добавляет: — Я очень на вас рассчитываю. — Давайте зайдём в мастерскую, — наконец произносит Тарасов, — а то сегодня у нас настоящее пекло, — он открывает дверь. — Да, — соглашается с ним бывший оперуполномоченный, — думаю, уже пятьдесят пять в тени. Они заходят в мастерскую, где работают люди, там комфортные градусов тридцать. Проходят в маленькую конторку с замызганным столом и стульями, там Андрей Николаевич объясняет мастеру, что нужно сделать с машиной. Он не забывает ничего, ни про баллон со сжатым газом, ни про новые покрышки, ни про свечи с аккумулятором, ни про сигнализацию в брелоке, на случай вскрытия дверей кабины или задних дверей. Мастер всё записывает, и список получается немаленький, с учётом проверки коробки и подвески. — Уложитесь до утра? — интересуется Горохов. Он предложил очень хорошие деньги, вряд ли сам Тарасов зарабатывает столько за месяц, не говоря о его работниках, поэтому Андрей Николаевич думает, что мастер возьмётся за эту работу. — В принципе, всё по силам, — отвечает Тарасов. — Может до рассвета и нет, а вот часам к десяти точно справимся, — Горохов кивает ему: меня это устраивает, и тогда мастер интересуется: — А зачем вам в этого клопа вкладывать такие деньги? Есть машины помощнее, покрепче… — На хорошие машины у меня нет денег, — врёт ему бывший уполномоченный. — А ездить мне приходится много. — М-м… — Тарасов, кажется, ему не очень-то верит. — Понятно. А красить нужно? У вас половина краски облупилась. — Нет, не надо, — отвечает Андрей Николаевич. — Я бесплатно покрашу. В подарок. Тут уже ему деваться некуда: бесплатно же. Но всё дело в том, что Горохов хочет, чтобы его неказистая машинка продолжала казаться такой же неказистой. И он всё-таки отказывается: — Не нужно. Я приеду к вам после заряда. На этом они и разошлись. И Горохов поехал в спортивный зал. Но не в свой, который был недалеко от его бывшей квартиры. А в тот самый модный во всём Большом Городе зал, куда ходила его жена и её так называемые «подруги». Пафосно, дорого, комфортно. Тут и стоянка под навесом. И, человек пропускающий машины у шлагбаума, бросив взгляд на его «Термита», сообщил ему на всякий случай: — У нас вообще-то платная парковка. — Да, и сколько стоит припарковаться? — интересуется бывший оперуполномоченный. — Если у вас нет абонемента — два гривенника. — Ого! — Андрей Николаевич качает головой. Но лезет в карман. — Ладно, делать нечего, придётся платить. Дальше его снова ждали расходы: одно посещение оплатить было нельзя, пришлось покупать абонемент на неделю. Минус ещё два рубля сорок копеек. Но и на это он был готов пойти, и тому была одна веская причина. Этот спортивный комплекс являлся одним из самых охраняемых мест Агломерации. Камеры тут были повсюду, включая раздевалки и туалеты. И все они функционировали, это Горохов знал точно: сотрудники Трибунала, конечно же с разрешения администрации комплекса, здесь пару раз «работали» по своим «клиентам». В этом здании можно было не сомневаться в сохранности вещей, не нужно было волноваться, что кто-то может вскрыть твою кабинку. А он очень не хотел потерять две своих главных ценности. Своё новое оружие, которое для такого человека, как он, было сродни любимой игрушке у мальчишки, и главное своё сокровище — пробирку с реликтом. Кроме безопасности, тут был ещё и отличный ресторан, который любила его жена, массажные и другие сервисы, включая баню, парикмахерскую и прачечную. Ему пришлось опять тратиться. Ну не мог же он выйти в тренировочные залы в исподнем. Купил себе костюм и обувь для спорта и всё нужное для бассейна. В общем, он собирался тут провести весь остаток дня. Хотя это было не самое удачное время. Именно в полдень сюда приезжали состоятельные люди, чтобы пережить жару. Почти все снаряды были заняты. И тогда Андрей Николаевич начал с того, что было доступно: с кардионагрузки. Он выложился неплохо, пройдя за час десять километров, это для общего тонуса, потом пошёл в силовой зал. И провёл там ещё один час. И, после выпив воды и помывшись, заглянул в бассейн. Бассейн был большой, но и народу там плавало много. Поначалу он сомневался: ну, глаза-то он спрячет под очками для плавания, а вот разводы на коже… они же будут заметны. Но, постояв немного, он понял, что здешней публике на это будет плевать. Люди тут заняты собой; вот только если… женщины. Эти экзальтированные спортсменки в дорогих купальниках и с неизменными коктейлями в руках, что, сбившись в сплочённые группки, расположились в шезлонгах вдоль бассейна, обсуждают всех плавающих мужчин. Вот они могут на него поглядеть. Но к ним он подплывать не собирался. Так что Андрей Николаевич решился. Тем более что воду он любил. ---------- Глава 40 Глава 40 Бывший оперуполномоченный много и с удовольствием плавал, когда не был в командировках. Он хорошо двигался, как на воде, так и под водой. Но то был Андрей Николаевич Горохов. Михаил Толстых плавал… так себе. Если раньше ему не нужно было прилагать больших усилий, чтобы держаться на воде, то теперь для этого работать руками и ногами нужно было интенсивно. «Что за хрень такая?». Он не понимал и замечал на себе взгляды других пловцов. Они были снисходительные: давай-давай, старайся, дружок, а то придётся тебя со дна бассейна палкой доставать. «Короче, мне теперь лучше в реку с лодок не прыгать». В общем, его упражнения в бассейне вылились в полное разочарование, которое было подтверждено пьющими коктейли женщинами на бортике, так как они, судя по всему, сразу вынесли ему окончательный вердикт: какой-то степняк приблудный, быстро разбогатевший, — не интересен. А когда он выбирался из воды, он увидел ещё двух дам, пришедших в бассейн только что, это были хорошие знакомые его жены Натальи. Рафинированные городские красотки чуть старше тридцати пяти лет, с соблазнительными формами. Мечты любого местного чиновника или предпринимателя. «А ведь Наталья была одной из них… не так уж и давно». После тренировок и бассейна, естественно, он захотел есть. И пошёл в ресторан. И тут уже не собирался ограничиться хлебом и паштетом, а первым делом заказал себе стейк из спины варана граммов на четыреста, к нему отборные, свежайшие побеги кактуса, а ещё яйца термитов со льдом и лимоном. И всё это с привозным холодным пивом. Этот ужин вместе с чаевыми обошёлся ему больше чем в два рубля. И пока он ел, те самые дамы и мужчины из бассейна стали потихонечку перебираться в ресторан. «Они в комплексе проводят целые дни». Но он себе этого позволить не мог: близился вечер, и у него была куча важных дел. Много дел. Во-первых, он поехал в степь, к тем самым камням, у которых сегодня уже был. Место было тихое, безлюдное, и дорог к нему не было — как раз то, что ему нужно. Там он и оставил свои вещи, из оружия взяв с собой лишь пистолет-«девятку», нож, гранату и обрез. Рюкзак со всем остальным он закопал у камней. Там его деньги и вещество будут в безопасности. Горохов отъехал от камней ещё до того, как начался вечерний заряд. День был жаркий, и заряд вышел мощный, долгий. Теперь даже случайный человек по следам его протекторов эти камни и его схрон не найдёт. Второе дело. Он въехал в город и поехал к автомеханику. Тот его уже ждал: — Я почти всё нашёл, — сообщил ему Тарасов. — Почти? А что не удалось найти? — поинтересовался Андрей Николаевич. — Стартер. У «Термита» он простенький, агрегат заурядный, но, как назло, ни у кого сегодня его не было, — объясняет автомеханик. — Склады обещают завтра-послезавтра. Я послал одного человека к моему товарищу, может, ещё найдут… — Завтра-послезавтра? — Горохов качает головой. — Хочу уехать утром, — и после просит мастера: — Если не найдут — придумайте что-нибудь. На этом они и закончили, и бывший оперуполномоченный отправился на стоянку такси. Теперь у него осталось последнее на сегодня дело: Элла. Честно говоря, он так и не смог не думать о ней. Весь день, едва он отдышался от утренней «яичницы» в доме милой старушки Анны Сергеевны, едва поменял свою одежду и весь свой вид, он сразу стал вспоминать молодую женщину. Вспоминал и не мог избавиться от её образа в своей голове. Её образ не оставлял его ни тогда, когда он сидел с закрытыми глазами в раскалённой кабине машины в безлюдной степи, ни тогда, когда видел в бассейне женщин с красивыми бёдрами. В общем, Элла не покидала его весь день, возвращаясь, возвращаясь и снова возвращаясь к нему при всяком удобном случае. И он уже знал, что с ним происходит. С ним такое бывало… Давным-давно, он уже точно и вспомнить не мог, когда… «Это влюблённость. Безмозглая юношеская влюблённость. Что-то типа психического расстройства, обусловленного нестабильно работающими нервной и эндокринной системами. Жанна говорила, что мне нужно ещё стабилизироваться. Привести мозги и гормоны в порядок. Ужиться со своим новым организмом. Что ещё где-то месяц мне лучше не покидать убежище. Она, конечно же, была права, — слава Богу, что Андрей Горохов понимал, что происходит с Михаилом Толстых. — Главное — не терять самообладания. Не позволять ей вить из себя верёвки. Обязательно помнить простую вещь: ей, роскошной жительнице севера, степняк из захолустья сам по себе даром не нужен. Нужно чётко это понимать: у нас с нею не роман, она со мною не занимается любовью, она со мной… работает! Находясь с нею рядом, нужно просто держать себя в руках и думать над каждым словом и каждым жестом!». Он вышел за пару кварталов до её дома, решил пройтись и посмотреть: нет ли у дома Эллы кого-нибудь, кто мог бы ему не понравиться. А пока шёл, оглядывая шумную и светлую улицу, всё думал и думал о том, как ему нужно себя вести с нею. Обдумал и принял несколько решений, что помогут ему сдерживать себя и не терять головы. Как ни крути, а дело, что он с нею начал, было очень серьёзным. Но все те решения было легко принимать только в мыслях. Наяву же, едва Элла открыла ему дверь, он снова «поплыл». Она была просто обворожительна в своём полупрозрачном белом топе, подчёркивающем небольшую грудь, и малюсеньких синих трусиках. Её шикарные волосы были собраны на голове. Тёмные соски под тканью, голые плечи и ключицы, длинные пальцы с маникюром, шикарные спортивные бёдра женщины, накрашенные яркой помадой улыбающиеся губы, тихий томный голос: — Привет, я тебя жду уже давно, думала, ты раньше придёшь. Горохов буквально почувствовал, как его заливают какие-то гормоны, как мурашки бегут у него по спине и затылку, едва он бросил один единственный взгляд на это чудо. А уж когда она быстро поцеловала его в губы… Он уже ни о чём не думал, а обхватил женщину руками, проник под её синие трусики и крепко сжал её ягодицы в пальцах, и растянул их так, что Элла даже слегка пискнула… А потом взяла его за руку и повела в комнату, к тем самым креслам, на которых у них всё случилось в первый раз, а там, на столе между кресел, уже всё было готово для вечера. Только вермут женщина сменила на какое-то другое вино. Она налила ему и бросила в стакан льда, и сразу начала: — Слушай, я посмотрела, где на карте находится твоя Лысьва… — северянка наливает себе, раскладывает на большой тарелке закуски и придвигает её ближе к Андрею Николаевичу. В общем, изображает из себя радушную хозяйку. — Это ужас. Это же совсем недалеко от Перми. — Ну, так и есть, — соглашается Горохов, а сам не отводит глаз от её фигуры, от попы и ног. Но той частью мозга, что ещё сохранила возможность думать, он формулирует вопрос для себя: «К чему она завела этот разговор? Хочет узнать, где я нашёл вещество?». — Наверное, из Перми к вам забегают какие-нибудь чудовища? — она наконец усаживается в кресло напротив и одну ногу ставит на край столика. Пальцы на её ноге тоже накрашены. И странное дело, раньше он не обращал на ступни женщин внимания: ступни, пальцы, щиколотки, что там такого может быть интересного, а сейчас вот взглянул на ножку молодой женщины и подумал, что ступня у неё красивая. И поймал себя на мысли, что к ней даже хочется прикоснуться. Но потом он собирается с мыслями и отвечает: — Постоянно; и гады разные постоянно вокруг посёлка бродят, но особенно дарги докучают, хорошо, что у нас стеной всё обнесено. — А чем вы занимаетесь там в свободное время? — продолжает Элла, попивая из своего стакана. — Да там свободного времени особо и нет ни у кого, нужно еду заготавливать: саранча, дрофа; рыбу добывать на бензин, даргов выслеживать и отстреливать… Там некогда особо расслабляться. Ну, фильмы старые смотрим, у нас есть просмотровые устройства, — не спеша рассказывает бывший оперуполномоченный. А сам снова думает: «А может, получила приказ узнать, точно ли я из Лысьвы». Но будучи человеком в дальних степных районах вовсе не чужим, он легко мог описать быт такого посёлка, как Лысьва. — А книги? — неожиданно продолжает Элла. — Книги вы там читаете? — Да откуда, там у нас их нет, у нас читают только в школе, — отвечает Горохов, — у нас всё больше слушают. — М-м… — и тут северянка решает перейти к делу и встаёт. — Слушай, по нашим делам… Ты должен подписать кое-какие бумаги. — Это насчёт виз для Базаровой и её детей? — уточняет Горохов. — Насчёт виз и насчёт денег, — Элла отходит и достаёт из шкафчика у стены несколько белых красивых листов бумаги и ещё авторучку. Подходит к нему и, отодвинув блюдо с закусками, кладёт листы перед ним. И начинает своим пальчиком с отличным маникюром показывать: — Вот тут нужно подписать и вот тут, — потом поворачивает лист. — И здесь. Она протягивает ему ручку: бери, подписывай. Горохов ручку у неё берёт, но и листы берёт тоже и, не снимая своих солнцезащитных очков, начинает читать, что она там ему подсунула. А Элла тут и удивляется: — Ты, что, собираешься всё это читать? «Вот почему она спрашивала про чтение книг в далёком оазисе под названием Лысьва!». — Тот человек, с которым я добыл вещество, сказал, чтобы я читал всё, что вы заставите меня подписать, — отвечает Андрей Николаевич. И, конечно, Элла тут же пускает своё оружие в ход: она садится на подлокотник его кресла и ставит свою красивую ступню с педикюром ему на колено. Её лобок от него — только руку протяни, он видит её стриженые чёрные волоски внизу живота, прямо над низкой резинкой малюсеньких трусиков. И женщина ему говорит: — И охота тебе это читать…? — она кладёт руку ему на шею. — Подписал бы, да начали целоваться, — её прикосновения будоражат, отвлекают его. Но всё дело в том, что ему уже интересно. По-настоящему. Теперь-то как раз его уже волосками над резинкой трусов и лакомыми прикосновениями не смутить, он чувствует, что прочитать это всё нужно, и говорит ей: — Я быстро. Горохов и вправду читает быстро, и с некоторым злорадством вдруг понимает, что взялся читать эти листки не зря. Ему вдруг открывается кое-что неожиданное. Андрей Николаевич буквально глотает слова и фразы, так ему интересно. «Вон оно как, оказывается! Прекрасная Элла завербовала Михаила Толстых ещё… полгода назад! И теперь мой позывной, как выясняется: „Пермяк“. Ну ладно… Неплохо придумала. Ах… вот оно что⁉ Судя по ведомости, приложенной к договору, я согласился сотрудничать с нею за денежки, конечно. С моей стороны… я обещал собирать для неё информацию. Докладывать обо всём, что происходит в степи. Особенно всём, что касается пришлых и… — и вот тут Андрей Николаевич, признаться, удивляется ещё больше. — … пророков секты служения Будущему. Прейскурант сведений расписан чётко. Молодцы… Видно, у них там серьёзный учёт насчёт расходов. И все эти полгода северяночка систематически встречалась со мной. Однажды, судя по всему, я сообщил ей о возможности найти „выход“ пришлых. И вот она ставит мне эту задачу. И… субсидирует поиски суммой в сто двадцать рублей. Умница, честное слово. И я, Михаил Толстых из Лысьвы, конечно, взялся за это дело, ну а как ещё, деньги-то вон какие предложили!». Всё это было описано в бумагах лишь косвенно, большую часть ему пришлось додумывать, и бумаги эти были необходимы лишь для того, чтобы подвести баланс затрат. Оказывается, на каждую встречу со своим агентом, и за каждое новое задание он получал от неё солидные выплаты. Элла для своего агента «Пермяка» денег не жалела. И в этих бумагах все суммы и задания были подробно прописаны, а расписаться в бумагах он должен был именно под словами «получил наличными». «Умница девочка!». Он додумал всё, чего не было в бумагах, а потом взглянул на неё. И… не узнал ласковую Эллу. Она смотрела ему в глаза, и её взгляд был сосредоточенным, холодным. Молодая женщина, кажется, ждала от него неприятных вопросов. Но всё дело было в том, что у Андрея Николаевича не было к ней никаких вопросов. Он и так всё понял: эта очаровательная северянка хотела немного подзаработать, и это он одобрял. «Пусть бабёнка себя порадует денежкой». Но помимо этого, он из прочтённого понял, что Эллочка — человек достаточно амбициозный. И что эту операцию с добычей ценнейшего вещества она хочет немножечко «пустить мимо начальства». То есть все лавры и заслуги от добычи реликта она собиралась приписать себе лично. Для этого ей и нужны были эти бумаги. Они подтверждали, что реликт добыт именно её усилиями. «Я согласен!». Это было ему на руку. Теперь это будет их общая, небольшая и такая милая тайна. Горохову это нравилось. «Ну что же, это даёт мне возможность поиграть с тобой, милочка». Он не просит у неё никаких пояснений и, не произнеся ни слова, кладёт бумаги на столик и начинает подписывать их там, где нужно. Пишет умышлено коряво. Миша Толстых не очень большой мастер писать. Мало того, подписав пару бумаг, он просит у неё другую ручку. Она всё понимает, у неё есть ещё ручки, и сразу оживает, её лицо добреет, и едва он ставит последнюю подпись, как молодая женщина чуть не из-под пера выдёргивает у него бумаги. Элла довольна, она вскакивает и уносит бумаги куда-то в другую комнату. А потом возвращается и берёт свой стакан в руку, садится в кресло напротив и сообщает ему: — Руководство одобрило все твои запросы: и деньги, и визы для Базаровой и её детей. Всё будет ей выдано, как только я получу вещество. И тут он немного осаживает её: — Малость не так всё. Это сначала она и дети получат визы и чек, хороший, честный, а уже потом я отдам тебе вещество. — Слушай… — она пристально смотрит на него. — Мы ведь можем всё ей предоставить, а ты… не отдашь мне вещество. Я сильно рискую. У меня могут быть большие неприятности. — Ничем ты не рискуешь, — отвечает ей спокойно Андрей Николаевич. — Это я рискую. Вы ведь в любой момент можете и визы аннулировать, и чек отменить. — Аннулировать, — зачем-то повторяет она, с интересом глядя на него. И бывший оперуполномоченный понимает, что зря употребил этот термин, Миша Толстых и слов таких не знает. И тогда он добавляет: — Об этом мне сказал человек, что добывал со мной вещество, он сказал, чтобы я вам его не отдавал, пока вы всё не сделаете. ---------- Глава 41 Глава 41 Тут она уже не возражала, его логика её убедила, было понятно, что этот вариант уже обсуждался ею с начальством. Вообще настроение у неё сразу вернулось на отметку «отлично». Элла улыбалась; конечно же, она была довольна тем, что бывший оперуполномоченный подписал все платёжные документы, которые она ему подсунула. — Миша… А что бы ты хотел для себя? — вдруг спрашивает его Элла. И так как он не сразу ответил, то пояснила: — Ну, какой подарок? А то ты для других всё стараешься, а тебе самому что нужно? И тут он глядит на неё серьёзно и отвечает: — Чтобы ты разделась. — Да, это… — она встаёт и легко снимает трусики, бросает их на кресло, — сколько угодно, это не в счёт, я этого и сама хочу, — женщина подходит в одном топе и садится к нему на подлокотник кресла. — Чего бы ты хотел помимо меня? Чего-нибудь ценного… Горохов прикидывает: а что бы попросил у северянки такого ценного человек из Лысьвы: оружия? Патронов хороших? Мин для миномётов? Тепловизоров? Тут он вспоминает, что всегда в тех краях в дефиците, всегда дорого стоит и не помешает ему самому… И говорит ей: — Дрон нам в Лысьве хороший не помешает, с хорошими камерами ночными и сменными аккумуляторами. — Дрон для Лысьвы, значит? — переспрашивает она, и в её голосе, как ему кажется, звучит какой-то подтекст. — Ну хорошо, будет тебе дрон. А пока, — она берёт его руку и зажимает её у себя между ног, — поцелуй меня. * * * Уже в постели он лежал, закрыв глаза, в приятном полузабытьи и восстанавливал дыхание, а она тем временем вышла из душевой кабинки и спросила у него: — Принести сигареты с пепельницей? — Да. Эта женщина — как, он и сам понять ещё не мог, — но предугадывала почти все его желания. И не только, как выяснилось, в постели. Андрей Николаевич только подумал о табаке, а она уже спрашивает: не принести ли? Пока он над этим размышлял, она вернулась с дорогими сигаретами и пепельницей, сама прикурила длинную тонкую сигаретку и отдала ему: кури. И села возле, стала рукой гладить ему живот: — Какой он у тебя… — Какой? — Твёрдый, как и все твои мышцы, — поясняет она. — Мышцы у тебя кажутся не очень развитыми… на первый взгляд, но когда прикасаешься к тебе, понимаешь, насколько ты сильный. Он с нею согласен. Тело у Андрея Горохова было покрасивее, чем у Михаила Толстых, Миша — он худощавый, жилистый. Но теперь ему уже казалось, что в силе Толстых Горохову не уступит, а уж в выносливости, может, даже и превзойдёт. Скорее всего превзойдёт. И он говорит ей: — В степи сало и мясо — оно только лишний груз, сухим, таким как я, легче, там у нас температуры под пятьдесят каждый день, а ходить приходится много. У нас там все жилистые. — он не врёт ей; и добавляет: — Таких женщин, как ты… ну вот так, чтобы зад такой красивый, как у тебя, такие ляжки — у нас такого всего не найти… А ещё все в меланомах и в проказе, сколько от неё ни лечись… Это здесь такие, как ты, красивые водятся. — Прекрасно, — Элла улыбается и продолжает: — Пользуйся сколько хочешь моим салом и мясом, — и вдруг говорит ему: — А вот у тебя меланом и проказы я не заметила. А говорят, там, на юге, у всех поражения кожи. — У многих. А вот у моего отца тоже меланом не было, — вспоминает Горохов; и не врёт ей, мать говорила, что он взял свою генетику от отца, а тот был очень здоровый и сильный человек. — А от проказы я таблетки пью всё время. — А кожу? — она проводит пальцем у него по шее, как раз в том месте, где белая часть его эпидермиса стыковалась с более тёмной. — Эту… разную кожу ты тоже от отца унаследовал? Естественно, она не могла не заметить его странной кожи, раз он с нею в постели. «Сейчас попросит ещё раз снять очки». И ему будет неловко ей отказывать, поэтому он думает сосредоточить её внимание на коже. — Да, от отца. А он от бабки. У неё тоже такие разводы были. Ещё ярче, чем у меня. В общем, кожа мне от них досталась хорошая, — «это тебе Ван „пальцы-щупальцы“ из обители Всеблагого засвидетельствует». — Хорошая… Она такая… — северянка продолжает водить рукой по его телу, — такая плотная, и волос на ней мало, — и вдруг женщина вспоминает: — Слушай, а мы ведь навели справки об этой Базаровой. Ты знаешь, а я знала её мужа. Тут главное было себя не выдать, он полежал несколько секунд после этих её слов, сделал очередную затяжку и произнёс: — И что? Толковый был мужик? — Обаятельный, — отвечает ему молодая женщина и улыбается. — Ты и ему давала, что ли? — довольно грубо интересуется Горохов. — А ты, что, ревнуешь? — она словно дразнит его. — Ну, давала или нет? — настаивает он. — Успокойся — нет, — Элла смеётся. — Хотя он был интересный. Я ему предлагала встретиться, но он отказался, кажется, он был влюблён в свою Базарову. Этот разговор, эта тема ему не нужны, и он пытается отвести от неё северянку: — Интересно, а у тебя есть постоянный мужик? — Нет, — молодая женщина качает головой. — Постоянного нет, но без мужского внимания я не остаюсь. — Да уж понятно, — мрачно говорит Андрей Николаевич и тушит сигарету в пепельнице. Но женщина не хочет уходить от темы мужа Натальи Базаровой. И она продолжает чуть вкрадчиво: — Миша, а ты знаешь… Ведь именно муж Базаровой уже доставлял нам вещество. — И что? — спрашивает Горохов. — Ты ведь знал его? Да? — она не спускает своих прекрасных глаз с бывшего уполномоченного. — С чего бы? — он специально ведет себя немного глупо. — С того, что он уже приносил нам вещество, и ты принёс, а ещё ты печёшься о его жене и семье, как о своей, — отвечает ему Элла. Конечно, она умная. А её руководство ещё умнее. И все их разговоры «пишутся». И потом тщательно этим руководством разбираются. Ему нельзя сейчас прокалываться, нельзя фальшивить. Консульство всегда работало и теперь работает с Трибуналом очень плотно. Вряд ли, конечно, северяне сдадут его, им такие, как он, специалисты, знатоки степи и юга позарез нужны. Тем более доставляющие им вещество. Но тем не менее информация всё равно может просочиться в Трибунал. «Может? Да они следят за Натальей, в этом и сомневаться не смей, в Трибунале уже знают, уже размышляют над тем, что вокруг Базаровой северяне что-то затевают, раз они запрашивали про неё информацию. У северян уже полное моё досье, с отпечатками пальцев и образцами моей генетики. Тут нужно быть очень осторожным. Главное — не злить их и пользоваться тем, что им нужно вещество. Всем, всем нужен реликт, на этом придётся и играть». А Элла всё так же водит пальчиками по его животу, по бедру и даже слегка прикасается ноготками к члену, как будто дразнит его, но сейчас Горохову не до сладких игр, сейчас у него все мысли о другом; она ждёт ответа, и он ей отвечает: — У того человека, о котором ты спрашиваешь… У него был грибок и кончились таблетки, он последние километры еле шёл, он дышать толком не мог. Нет его больше. — Ладно, ладно, — она продолжала его поглаживать и говорила это уже примирительно: нет его так нет. — А ты… ты сам сможешь найти или указать нам на карте, где вы нашли выход? — Да я в картах не очень, я всё больше глазами дорогу запоминаю. А почему ты спрашиваешь? — Нет, ты не подумай, что я хочу узнать место и отправить туда людей без тебя, — говорит северянка с необыкновенной искренностью. — Я в том смысле, чтобы ещё раз сходить за веществом. Ты сможешь без того человека найти место? — Вам ещё нужно? — уточняет Горохов. — Нужно, и много, как можно больше, — отвечает женщина. И теперь она уже не просто прикасается к его члену. Она возбуждает его специально. И сделать это ей было совсем не трудно. — И ты за это получишь всё, что захочешь. Всё. «Не могу понять… Это я такой лёгкий на подъём, или она такая сладкая да умелая?». И тогда он прикасается к её груди и говорит ей: — Много вещества там не собрать. Нужно хватать, сколько успеешь. — Почему? — она укладывается с ним рядом, но руки своей с его тела не убирает. — Потому что убьют, — резко произносит ей Горохов. Потом она молчит, обдумывает услышанное. А дальше им уже стало не до разговоров. * * * — Ты меня просто растерзал за эту ночь, — она лежит на кровати с закрытыми глазами. Ну, он, когда проснулся в четыре часа, в который уже раз взял её. А потом сходил в душ, вышел из него и снова овладел этой молодой и прекрасной женщиной. — У меня такого за всю жизнь не было. У меня всё болит уже. — Слабенькие вы, бабёнки городские, — отвечает её Андрей Николаевич с некоторым удовлетворением. — Не то что наши. Честно говоря, он и сам удивился своим нескончаемым силам. Да, неплохую половую систему ему «установил» пророк. Такие ночные марафоны он мог устраивать только в юности. — Это потому, что вашим женщинам негде спрятаться от вас в степи, — говорит она, укладываясь на бок, — а мужчинам и заняться больше нечем. Вот вы их там и мучаете. — Угу, — он демонстрирует сарказм, — ночью ты не особо жаловалась. — Ночью я пьяная была, — отвечает Элла, потихонечку приходит в себя и вспоминает про дела: — Сегодня наши люди пойдут к Базаровой. Мы вчера выяснили, что она в больнице после родов. «После родов!». Горохов едва удержался, чтобы не спросить, кого родила его жена Наталья. Едва удержался и спрашивает про другое: — В больнице? Она, что, больная? — Нет, с нею всё в порядке, врачи сказали — здорова, восстанавливается после родов, уже выпишут на днях, — отвечала северянка, с трудом вставая с кровати и постанывая немножко. — Ой, Господи, всё болит… — женщина проходит в уборную, но даже в таком виде, с растрёпанными волосами и чуть припухшими глазами, она всё равно необыкновенно соблазнительна. Элла дверь за собой не закрывает и продолжает, уже сидя: — Наши люди спросят её, хочет ли она перебраться на побережье. Сообщат, что за неё похлопотали и она может взять с собой трёх людей. А что будет, если она откажется от переезда? «Наталья откажется от переезда к океану? — нет, он даже мысли такой не допускал. — Да она мечтала об этом всю сознательную жизнь. Она раньше искала себе мужа из консульства или богатея какого только для того, чтобы перебраться за болото. А теперь, когда у неё на руках ребёнок, два пасынка, и муж где-то сгинул в песках, зачем же ей отказываться от хорошего климата, фруктов на берегу океана и огромной кучи денег?». — Ну, откажется, — говорит Андрей Николаевич так, как будто это его мало волнует, — значит откажется. Это её дело. Вы тогда деньги ей отдайте, и всё. — Деньги отдадим, — говорит Элла. Она встаёт и подходит к зеркалу. Смотрит на себя, пытается поправить свои волосы и спрашивает сама себя: — Господи-и… Кто это? Что за сколопендра? Молодая женщина кокетничает, напрашивается на комплимент. Она по одному взгляду Андрею Николаевича понимает, что прекрасна, даже в этот утренний час. — Хорошо, — вздыхает северянка, продолжая разглядывать себя в зеркало. — А как мы проведём дело, когда ты мне отдашь вещество? Тут Миша Толстых берёт верх над Андреем Гороховым и подходит к ней сзади вплотную, обнимает и кладёт руки ей на груди. — Ты утром сегодня приведёшь её в консульство, к двенадцати выпустишь… Я буду там. Когда увижу, что она вышла… отдам тебе вещество. Элла через зеркало внимательно смотрит на него и вдруг говорит: — Слушай, Миша, сними очки ещё раз. — Зачем? — тут, в санузле, светло, он не хочет, чтобы она рассмотрела его глаза. Во-первых, ему не нужно, чтобы она рассматривала их и запоминала, а во-вторых… его молодая сущность стесняется, как ему кажется, своего изъяна. Уж слишком они у него… необычные. — Я хочу посмотреть в глаза, — объясняет Элла. — А то знаешь ли… Как-то это немного странно, заниматься любовью с человеком, который никогда не снимает солнцезащитных очков. У меня такого ещё ни разу не было, — она смеётся и тянет руку к его лицу. Но он всё-таки уклоняется от пальцев молодой женщины и… отказывается: — В следующий раз. — Ну тогда ручки убираем… — она убирает его ладони со своей груди. Он кладет ей их на талию, но и оттуда Элла их изгоняет. — Всё, всё, всё… На выход, Мишенька. Я в душ. Дверь молодая женщина не закрыла, и пока она мылась, а он одевался, они разговаривали, уточняли условия сегодняшней встречи у консульства. — Слушай, а вдруг Базарова не захочет идти к нам в консульство? — в самом конце, уже выключив воду, спросила Элла. — Уговори её, ты сумеешь, ты вон какая проныра. — Проныра, — северянке понравилась это слово. Она вытирается и смеётся. — Где вы, степные люди, только берёте такие словечки? — и потом заканчивает: — Ладно, уговорю. Скажу, что за неё хлопочет очень хороший человек. — Хороший? — переспрашивает Андрей Николаевич. — Ну а какой ещё? Какой человек будет хлопотать за жену и детей погибшего товарища? — тут она выглянула из кабинки. — Отдавая непонятно кому, человеку, которого в жизни не видел, целое состояние, — Элла смотрит на него внимательно, ожидая его реакции на эти её слова, но бывший оперуполномоченный предпочитает в этом случает отмолчаться. Когда она выходит из душевой, всё ещё вытирая волосы, голая и посвежевшая, он не выдерживает и хватает её за руку, но, всё поняв, Элла начинает вырываться: — Нет, Миша, нет… Всё, ну всё… Дай мне хоть немного прийти в себя, потерпи до вечера… Она серьёзна, он не решается настаивать и выпускает её. ---------- Глава 42 Глава 42 Он сначала завтракает в небольшом и чистом ресторанчике прямо неподалёку от её дома, потом час идёт пешком, выявляя слежку. И только убедившись на сто процентов, что за ним никого, находит такси и едет к автослесарю. Его «Термит» уже готов, машинку выкатили из цеха и поставили в тень здания. Выдавать заказ Тарасов вышел к Горохову сам. У него был список в руках, вот по списку он и начал отчитываться: — Покрышки поменяли, аккумулятор, свечи — новые, зажигание выставили… Нового генератора не нашли, мы старый перемотали, с ним всё в порядке, работает нормально, а если вдруг что, так вот баллон и нагнетатель установили для пуска двигателя… — всё это он показывал Андрею Николаевичу по каждому пункту списка и под конец сказал. — Ну, вы сказали, что те сто рублей — это аванс за работу, а за детали заплатите отдельно. — Так и есть, сколько я вам ещё должен? — Тут немало вышло, новый полукиловаттный кондиционер, он дорогой, и один баллон с нагнетателем… — Цифру назовите. — Покрышки отличные… — мастер стеснялся, но наконец выдал сумму: — Тридцать семь рублей… В общем. Горохов лезет в карман; да, эта маленькая машинка обошлась ему недёшево, но неприметный транспорт ему действительно нужен. Он рассчитывается с мастером. — Спасибо вам. — Это вам спасибо, — отвечает тот, принимая деньги. А когда бывший оперуполномоченный уже садился в свою машину, автомеханик всё-таки спросил у него: — Послушайте, а что за человек вам меня рекомендовал? — Хороший человек, — ответил Горохов и закрыл дверь. Он поехал к своему тайнику, достал оттуда вещи и вернулся в город. Потом, забрав с собой вещество, оставил свою машину напротив муниципального отделения безопасности, а сам добрался до стоянки такси, выбрал машину получше и, усевшись на пассажирское место, стал договариваться с таксистом: — Нужно в центр, а там придётся подождать одного человека. Может, часик, может и больше. — Ждать — это дорого, — заявил ему таксист. Горохов протянул ему рубль, это был веский аргумент, и таксист сразу согласился ждать сколько будет нужно. И они поехали на улицу Рябиновую. А там нашли свободное парковочное место почти напротив центрального входа в консульство. — Вот тут и будем ждать, — сказал пассажир водителю. — Музыку включить? — поинтересовался водитель. Андрей Николаевич немного подумал и, вспомнив, какую музыку обычно можно услышать в такси, отказался. Он чуть приоткрыл окно и закурил. Сидеть ему тут нужно было почти полтора часа. * * * Он бы никогда не узнал свою жену, если бы у неё не было на руках ребёнка и её не привезла на машине с консульским флажком стройная длинноногая женщина с копной каштановых волос. Наталья была не похожа на саму себя, словно её одели в чужую одежду. Вместо изысканных пыльников, косынок и узких брюк с яркими сапожками — самый обычный комбинезон обычной городской женщины средних лет и весьма среднего достатка. Мало того, она заметно прибавила в весе, ему одного взгляда было достаточно, чтобы это понять. Если бы длинноногая Элла не помогла женщине с ребёнком вылезти из машины, он бы никогда даже и не подумал, что это его жена, ещё недавно утончённая и элегантная женщина мегаполиса. Им овладело странное чувство, ему стало её жалко, захотелось встретиться с нею, как-то поддержать, хотя бы сказать пару слов. И, может быть, взглянуть на ребёнка. Но этого делать было нельзя… Категорически. И он просто закурил очередную сигарету. И снова потянулось время. И это было не простое ожидание, Андрей Николаевич ещё всё время поглядывал по сторонам. Он полагал, что за женой мог притащится следом кто-то, кого он видеть вообще не хотел. То, что Наталью забрали из больницы, в Трибунале уже знали, не могли не знать. И что её увезли на консульской машине — тоже. В общем, нужно было быть начеку. А машин и людей у консульства хватало. Непрекращающийся поток, люди поодиночке и целыми семьями приходили и уходили, приезжали и уезжали. Некоторые машины искали место для парковки. Круговерть. На всякий случай бывший оперуполномоченный раскрыл кобуру с пистолетом, а потом попросил водителя увеличить мощность кондиционера, чтобы тому было не слышно, как он загоняет патрон в патронник. Без семи минут двенадцать к главному входу консульства подъехало такси, и ещё через пару минут из дверей вышли всё те же женщины. Одна с ребёнком, другая в обтягивающем комбинезоне и с ничем не прикрытыми шикарными волосами. Женщина с ребёнком, кажется, благодарила стройную и длинноногую, потом уселась в такси, а длинноногая передала ей пластиковую папку и закрыла за нею дверь. Всё. Такси уехало, а длинноногая осталась стоять у дороги, она вертела своей модной, как у подростков, маской по сторонам, видно, искала его, и тогда Горохов говорит водителю: — Посигнальте. Тот сигналит пару раз, и Элла, поглядев по сторонам, замечает его такси, пропускает машины и переходит дорогу, подходит ближе, и тогда Андрей Николаевич приоткрывает окошко. И она видит это, подходит, а он протягивает ей пробирку, завёрнутую в тряпицу. Северянка, даже не взглянув, кто там в салоне, сразу берет её и разворачивает тряпку. И глядит на пробирку. Конечно, он не мог видеть её лица за красочной маской, состоящей из красивых очков и лёгкого, замысловатого респиратора, но по тому, как быстро она спрятала пробирку под курточку, куда-то в область бюстгальтера, и прижала её сверху рукой, ему было понятно, что она как минимум… как минимум рада, а может быть, и счастлива, что реликт наконец у неё. Но прежде чем женщина успела повернуться к машине и что-то произнести, он закрыл окно и сказал водителю: — В порт. * * * Теперь нужно было срочно уходить, уходить из Города вообще. Обо всех перемещениях Базаровой уже было известно в Конторе, в этом он не сомневался. Конечно, ни Эллу, ни Наталью люди Поживанова трогать бы не стали. Хотя Наталью могли и допросить насчёт визы на север. Но она и знать не знает, кто её благодетель. А Элла и особенно её начальство Поживанова пошлют куда подальше. Им поставщик реликта важнее, чем мелкие дрязги южан. Но всё равно, уходить было нужно. Мужики у Поживанова толковые, им только зацепочку дай, а дальше они начнут мотать — не остановишь, так и выйдут на Михаила Толстых из Лысьвы. Поэтому, доехав до порта, он ещё дважды ловил такси и целый час колесил по городу, прежде чем вышел из машины и пошёл к своему «Термиту», ещё пару раз проверяя, нет ли за ним хвоста. А когда добрался до машины, он поехал на юг, в район Березняков. Там пообедал как следует и покинул Агломерацию. Ещё до темноты Андрей Николаевич добрался до Железнодорожного. Заправил машину, дождался сумерек и нашёл место, откуда можно было безопасно позвонить. Элла сразу всё поняла: — Почему ты звонишь? Ты, что, не придёшь? — Не получается, — отвечает Горохов. И женщина после этих его слов замолкает — и молчит секунд десять, наверное. Ему даже приходится проверять. — Ты ещё здесь? — Да, здесь, но почему ты не придёшь? — спрашивает она. — Что случилось? — Да так, ничего. Просто пора уже заняться делом, я ведь обещал тебе достать ещё этого… — Да, мне очень нужно то, что ты мне раздобыл, но я думала, что мы сегодня отпразднуем нашу удачную сделку, — у неё чистый, молодой голос, он до сих пор не обращал на него внимания, а тут вдруг… — Тебя похвалили на работе? — Похвалили, — она, кажется, усмехается. — Руководство возжелало с тобой познакомиться. — Передай руководству, что я ни с кем из них знакомиться не хочу, я буду работать только с тобой, — произносит бывший оперуполномоченный и добавляет: — Только с тобой. — Ну, я так приблизительно им и сказала, — говорит она и продолжает: — А я дрон для тебя заказала. Мне сказали, что хороший. «Дрон. Эх, как он был бы кстати». И тут он придумывает: — Отправь его в Лысьву, на имя нашего старосты. Я потом у него заберу коптер. — Миша… — произносит она и замолкает. — Что? Ну, говори, — настаивает он. — Я делала запрос в Лысьву, там уже пять лет староста — женщина. А ещё там сказали, что у них уже одиннадцать лет нет ни одного Михаила. Был один Михаил Можейко, так он одиннадцать лет назад ушёл в Пермь с бригадой старателей и не вернулся, — сказав это всё, она замолкает. Но Андрея Николаевича вовсе не смущает услышанное, он лишь констатирует: — Да, давненько я не был в Лысьве, — и потом он понимает, что этот разговор несёт в себе слишком много информации, но Элла как будто услышала его мысли: — Не волнуйся, я отключила прослушивающее устройство. — Да? Тогда отлично, — произносит он, но, честно говоря, не доверяет ей полностью. Возможно, она и может вести игру самостоятельно, но только в том случае, если это ей позволит начальство. И тут она снова произносит проникновенно: — Миша? — Ну? — он заинтригован. — Ты извини… В общем, вчера я отвезла твои биоматериалы в Институт. Мне просто было очень интересно, что с твоими глазами… «Ах ты пронырливая дрянь!». — Ну и что тебе там сказали? — Горохов делает вид, что его это мало заботит, но его как раз это заметно напрягло. В Институте народец грамотный, уж анализ белка они сделают. И раз она об этом речь завела, значит, вызнала что-то интересное. А раз узнала она… — Я пока ничего своему начальнику не сказала об этом. Пообщаемся, когда придёшь, — говорит Элла; кажется, она хотела его немного успокоить. И после продолжает: — Если хочешь… приезжай сейчас и поговорим обо всём. И о твоей бабке поговорим, и о твоих глазах. Андрей Горохов в нём при этих словах ещё больше насторожился. «Ну и хитрая же зараза». А вот Михаил Толстых… уже готов был плюнуть на всё и поехать на север, к освещённому витринами ресторанов и клубов центру Агломерации. Наверное, это было самое его сильное желание за всю его жизнь после перерождения. Каким-то неимоверным усилием Горохов берёт верх над Михаилом. — Нет, я уже далеко. Приеду, когда найду то, что тебе нужно. Ты деньги готовь. — Жаль. Ну как знаешь, — даже по голосу он понимает, что северянка хоть немного, но расстроена. Хотя она может и притворяться. Это рождает у него очередной порыв плюнуть на всё и поехать к ней, но и этот порыв разбивается о сознание и опыт бывшего оперуполномоченного. А она тем временем спрашивает его: — А что ты сейчас собираешься делать? — Найти толкового человека, а лучше парочку, одному туда трудно будет дойти, — говорит он. — У меня есть толковые люди, они настоящие степняки, — сразу сообщает она. — Нет… — конечно, никакие люди ему не нужны, а уж её-то люди ему не нужны сто процентов. Ведь никуда идти за реликтом он не собирается. — Я сам найду. Мне нужны хорошие старатели, что ходили в Пермь и дальше. Опытные люди нужны. — В Пермь? — северянка сразу цепляется за его, якобы случайную, проговорку. Но он не собирается продолжать этот разговор, он и так вышел очень длинный; если его ищут, а её телефон прослушивают, то нужно уже давно было его прекратить. — Всё, красотка, месяц меня не будет точно, а как всё найду — я тебе позвоню. — Миша… — начинает женщина, она явно хочет продолжить разговор, но Горохов Андрей Николаевич решает, что на сегодня хватит душещипательных бесед, и кладёт трубку. ---------- Глава 43 Глава 43 Что теперь? Одно дело, он, кажется, закончил; проверять, получила ли жена визу и деньги, в общем-то, не имело смысла, северянам по большому счёту верить было можно, так что теперь он был свободен. У него, разумеется, было тут ещё одно дельце, но сейчас оставаться в Большом Городе было небезопасно. Контакты его жены с консульством не могли не вызвать у людей Поживанова интерес, а люди эти неглупые, так что нужно было уходить. Исчезнуть. Он садится в свою новую-не новую машинку и заводит двигатель. На юг, на Губаху. По оживлённой ночной дороге, вместе с десятками больших и малых караванов. Но тонны пыли и бесконечная вереница встречных фар в глаза ему не приглянулись, и уже километров через десять он сворачивает в степь, там ему лучше, бандитов он не боится, даргов до самой Губахи быть не может. А в степи спокойно, тихо, только ревут где-то вдалеке тяжело гружёные машины, сверкают цепочками огней. А тут он выключил фары, моторчик у него работает тихо, издали его никто не увидит и не услышит. Ехать можно… Вот только при покупке «Термита» он как-то не подумал о том, что небольшой автомобиль не очень хорош на барханах, и те «хвосты» больших песчаных дюн, которые большой грузовик в три моста пересекал играючи, ему на «Термите» приходилось объезжать. А это немного удлиняло путь. Ну да ладно, зато кондиционер ему мастер поставил отличный, и в кабине было весьма комфортно. Вот только стали в дороге к нему приходить мысли… Мысли не очень лёгкие. Он почему-то сейчас думал не о длинноногой северянке, а о своей располневшей жене. «Как ей сейчас? Она одна, с ребёнком и двумя противными пацанами, которые её ни в грош не ставили даже при мне, потому что она не женщина степей, а городская цаца. Что она думает по поводу всего случившегося? Наверное, с ума сходит от догадок… Или, может, радуется деньгам и переезду на север? Ну, должна же радоваться, она ведь всегда о том мечтала, — ему почему-то очень захотелось, чтобы Наталья была рада тому, что он для неё сделал. — Интересно, как на её сообщение о переезде отреагировали мальчишки?». Он вздыхал, глядя своими удивительными глазами в черную даль, заваленную песком. Он всё прекрасно видел, даже несмотря на то, что месяц прятался за облачками. А ещё он думал о том, что Наталью ждут неприятные разговоры с ребятами Поживанова, но он надеялся, что задержать Наталью или применить к ней меры воздействия при допросе они не посмеют. Тем более что они знают: за неё хлопотали люди из консульства. А это весомый факт, от которого даже Трибунал просто так не отмахнётся. Въехав на небольшой холм, заросший кактусами, он взглянул в зеркало заднего вида и увидел где-то совсем вдалеке последние огоньки Железнодорожного, южного пригорода Большого Города. Он с трудом отогнал от себя мысли о жене, о том, что будет с нею. Там, в городе, остался Поживанов, по сути, виновник всех его нынешних мытарств и волнений. Убийца его наставника. Продажный и хитрый урод. Но с ним он собирается решать вопрос чуть погодя; пока пусть всё уляжется, пусть Наталья с детьми уедет… Теперь же у него появилось время подумать о просьбе Всеблагого, о том, как переправить новую, молодую Люсичку через болото, и в этом ему мог бы помочь нынешний его тёзка Миша-Шубу-Ухай. Теперь нужно было выяснить, дошёл ли он до людей, не прикончила ли его Гупа, когда Аяз не вернулся, добрался ли он до Галины. И у неё ли он ещё. Конечно, всё это было маловероятно, но лучше было проверить, чем гадать. В общем, Андрей Николаевич отправился в Тёплую Гору и поехал на юго-восток, то есть напрямки через степь и предгорья, так, чтобы не заезжать в Губаху и другие большие населённые пункты. * * * Бывший оперуполномоченный не остановил свой грузовик рядом с домом Галины, проехал дальше. Ехал, разглядывал всё. С тех пор как он тут не был, кажется, в городке прибавилось людей, да и транспорта. Андрей Николаевич оставил своего «Термита» в тени одного небольшого домика и пошёл, оглядывая всё вокруг, к дому знакомой ему женщины. Дом почти не изменился. Горохов даже в огород заглянул… Тыквы были убраны, а в конце огорода теперь располагался небольшой загончик. Тут и гадать не нужно было, даже через хороший респиратор просачивался запах свиньи. «Значит, мечту свою она осуществила». Он ещё раз огляделся и позвонил в дверь. Через несколько секунд дверь приоткрылась, и Горохов увидал… Петю. Петра. Тот смотрит на него с настороженностью: ну и чего тебе? — Добрый день, — вежливо произносит Горохов. — Здорово, — нейтрально отвечает тот. Но видно, что подозрительность Петю не покидает. — Мне бы Галину, — продолжает Андрей Николаевич. — На работе, а чего тебе от неё…? — Разговор есть. — М-м… — Петра это явно не радует. — А какой у тебя к ней разговор? Горохову не нравится торчать тут перед дверью у всех на виду, и он тогда говорит ему: — Петя, ты, может, разрешишь мне войти? Пётр поначалу таращит на него глаза, а потом наконец пропускает бывшего оперуполномоченного в дом, а закрыв дверь, сразу интересуется: — Так ты от Анатолия? — Ну да, — отвечает Андрей Николаевич и разувается. — А где Мурат? — Муратка? Так он в рейсе. Взял заказ до Североуральска. Но должен уже вернуться завтра, — сразу объясняет Петя. — В рейсе? Так он водит сам? — Горохов вспоминает, что Мурат был не очень хорошим водителем. — Водит, а что ему…? Поначалу не очень, а теперь наловчился… — Петя жестом приглашает гостя за стол и сам садится. — А ты к Галине зачем? — он достаёт сначала чашки для чая, но, подумав, вытаскивает из тумбы у плиты и рюмки. — Да узнать у неё кое-что, — отвечает Андрей Николаевич. Он сам оглядывается и сразу много понимает. Тут же на кухне кровать-раскладушка. В прихожей верхняя мужская и детская одежда. — А ты, значит, тут живёшь? — Ну, тут, — соглашается Пётр. — При Галине, значит, прижился? — продолжает Горохов. Вот здесь Петя напрягся снова: — Ну, так живём вроде. — Да ты не волнуйся, живите, раз живётся, — успокаивает его бывший оперуполномоченный. — Ты только её не обижай, ни её, ни детей… — Да ну-у… — машет рукой Пётр. — Не-не, не обижаю, у неё ребята хорошие, толковые, — и тут он снова немного насторожился: — Слушай, а ты не за грузовиком пришёл? — Нет, Анатолий сказал, что грузовик ваш, но если что, должны будете мне помочь, довезти куда скажу. У Пети от сердца отлегло, он достаёт бутылку с водкой, водка так себе, да и закуской он что-то гостя не балует, хотя тот и поел бы, а «хозяин» разливает водку и интересуется: — Довезём, если нужно, оно, конечно… А тебя как звать-то? — Артёмом, — отвечает Горохов и берёт рюмку. — Ну, за знакомство, Артём, — они выпивают, а потом Петя и спрашивает: — А чего ты от Галины хотел узнать? — От Галины? — переспрашивает Горохов. — Да мне, в общем-то, всё равно, я и у тебя могу спросить. — Ну? Чего? — От Анатолия сюда один человечек должен был прийти… И тут Петя оживает, глаза у него вспыхивают, и он догадывается: — Татарин Миша? — Ну да, охотник он, — «Татарин Миша». — Ну так пришёл, весь посёлок переполошил, — почти радостно сообщает Пётр. — Переполошил посёлок? — не понимает Андрей Николаевич. Тихий алкоголик Шубу-Ухай не похож на того, чьё появление могло всполошить весь посёлок. — Так этот Миша сюда, в Тёплую Гору, дарга приволок, — сообщает ему «хозяин» и снова разливает водку по стаканам. «Дарга? Какого ещё дарга?». Андрей Николаевич не понимает, а Пётр с радостью ему сообщает: — Девку даргов привёл с собой, представляешь? У неё половины башки нет… «Гупа!». — … по-нашему лопотать научилась кое-как, да только местные её убить хотели, и Татарина тоже. Галина заступилась за них, так местные и нас хотели порешить… Насилу уговорили их никого не убивать, и Татарин с девкой этой ушёл. «Почему Шубу-Ухай её не убил? Я же ему сказал убить её! Но он был жив, это уже неплохо. Наверное, вернулся к себе на север, в Серов. Хотя с даргом его и там встретят нерадушно. М-м… Болван. Теперь ищи его по предгорьям!». Он уже стал подумывать о том, что ему придётся искать других проводников, что переправят его и новую Люсичку через болото. Но Петя его вдруг радует: — Они ушли в горы, на север, там и живут. — Вдвоём, что ли? — с опаской уточняет Андрей Николаевич. — Ну, уходили вдвоём, а как сейчас у них, я не знаю, Татарин нам мясо добывает, а мы его продаём… — разъясняет Пётр. — И где вы с ним встречаетесь? — Он каждую неделю спускается к Качканару, вернее, не к самому посёлку, а к охотничьему лагерю, это… — Петя думает, как объяснить гостю, где это место. — Я знаю, где Качканар,- говорит ему Горохов. — Говори, что за место. — Там чуть на запад, за озёрами, уже на подъёме в горы, есть одно местечко, — объясняет Пётр. — Там заброшенная деревня, — вспоминает Андрей Николаевич. — Ну, не совсем, там живёт несколько семей, — продолжает «хозяин», — да и охотники там стоят частенько. Вот туда он и приходит, дрофу приносит. А я или Мурат за нею ездим, продаём, а ему привозим порох, капсюли, дробь, витамины, горох, хлеб, сигареты, ещё что, если просит… — Водку, — догадывается Андрей Николаевич. — Ну, не без этого, — соглашается Пётр. — Там есть одна шалавёнка Настя, она сама гонит. Татарин говорит, что у неё дороговато выходит, вот он нашу и просит. Ну, мы, как его мясо распродаём, ему всё собираем, что ему нужно, а также деньги ему даём, вот он там и живёт в горах. Уж не знаю, с даргом этим или один, но вниз с гор он сходит без неё… «А неплохо Петя тут с Муратом устроились, грузы возят, вяленым мясом приторговывают, опять же у них Галина, женщина с хорошей кожей, без проказы, дом со свинкой. Нормально мужички прижились». — И когда же у вас с ним следующая встреча? — интересуется бывший оперуполномоченный, разглядывая Петра и замечая, что тот даже и отъелся тут на харчах Галины. — «Водочку пьёт, видно, с полынью завязал, раз щёки вширь пошли. Ну дай-то Бог». — Через… четыре дня вроде, — вспоминает Петя. — Да, точно, мы у него мясо три дня назад брали, ещё до отъезда Мурата. «Четыре дня?». Сидеть в Тёплой горе четыре дня Андрей Николаевич не хотел: чего тут высиживать? И поэтому он опять спрашивает: — А там в предгорьях, в том посёлке, значит, у Насти есть какое-то место, где она торгует водкой? — Ну да, там же охотники всё время трутся, вот она и промышляет. — Ещё раз объясни, где посёлок, — просит Горохов. — Ну вот, смотри, Качканар… И на запад от города озёра, там рыбари местные, к озёрам, конечно, чужих никого не подпускают, но оно нам и не нужно. Нам мимо них проехать по дороге к горам. — Знаю ту дорогу. — Тем более… Озёра кончаются, и сразу дорожка вверх, в горы… Там не промахнёшься, она одна, справа от дороги потянется каменная гряда, вот мимо неё всё и ехать, и через пять километров он и будет: Охотничий посёлок. — Ладно, друг, — Андрей Николаевич встаёт. — А ты сейчас к Татарину поедешь? — интересуется Петя; он тоже встаёт с гостем. — Такой задачи мне не ставили, — отвечает Горохов. Он, как всегда, осторожничает и поэтому придумывает: — Меня просили только его найти. А вот ты, товарищ дорогой, когда поедешь к нему за мясом, то обязательно передай, что я приезжал от Анатолия и что он скоро ему понадобится. Пусть будет готов. — Я понял, всё передам ему, — Горохов тем временем обулся, надел куртку и готов был уже выйти, а Пётр его и спрашивает: — А что Галине передать? — Галине? Да ничего не передавай. Вообще ей ничего не говори, а вот что Мише сказать нужно, так ты это помни, — отвечает Андрей Николаевич. — Ладно, всё, бывай, мне ещё до ночи до Горнозаводска нужно добраться. — Не забуду, всё ему передам, бывай, товарищ! Когда Горохов вышел из дома Галины и прошёл несколько шагов, он обернулся и увидал, как из окна, приподняв жалюзи, Петя смотрит ему вслед. Андрей Николаевич помахал ему рукой, и Пётр, махнув в ответ, жалюзи опустил. «Смотрел, на чём я приехал? Или просто интересовался?». Гадать смысла не было, и бывший оперуполномоченный подумал, что правильно сделал, когда оставил машину вдали от дома Галины. Он и вправду был голоден, а ещё грязен и устал. Поэтому Горохов нашёл удобный трактирчик. Тот был на выезде, почти у дороги, еда дрянная, при помывке пришлось платить за каждые десять литров, и кондиционер в комнатушке оказался еле живым, но зато там было много проезжавших мимо шофёров, и с тем, чтобы затеряться среди них, у него не было никаких проблем. А ещё до зари он выехал и поехал по большой дороге на север. На Качканар. ---------- Глава 44 Глава 44 На рассвете, не доезжая до Качканара десяти километров, Горохов свернул с большого тракта и поехал на северо-запад, так, чтобы сразу выехать к западной оконечности Качканарских озёр. И тут, на разбросанных среди песка и грунта камнях, маленькие колёса и низкий клиренс его машинки снова показали себя не с лучшей стороны. И он стал подумывать о другой машине. О трёх мостах и пониженных передачах. Но у его «Термита» было одно немаловажное преимущество. Его невозможно было опознать, отличить от сотен и сотен других таких машинок, что шныряли по дорогам вокруг Камня. Тем более, когда его машина покрыта полусантиметровым слоем пыли. Тем не менее, он добрался до воды и, стараясь объехать рогоз, окружающий озеро по большой дуге, — слава Богу, учёный уже, — повернул на запад, как раз в горы. Петя говорил про заметную дорогу вдоль каменистой гряды, так вот гряду он нашёл, а дороги там не было; тем не менее Андрей Николаевич ехал вверх и вверх, несмотря на то, что моторчик «Термита» потихонечку начинал греться. Так и поднимался в гору, пока не догнал двух людей, которые просили его притормозить. По виду то были охотники. Двустволки, патронташи, у одного ещё и армейская винтовка. Это для варана, скорее всего, тут они водились в избытке. Это бывший оперуполномоченный знал. — Друг, ты в посёлок? — спросил один из них, когда Андрей Николаевич притормозил. — Да, вас подкинуть? — Давай, а то в горку топать ещё километра полтора, сам понимаешь — неохота, — продолжил разговор охотник. Они расселись, перезнакомились, дружно все втроём закурили, и второй тут и спросил: — А ты, я вижу, скупщик? — Торгую помаленьку, — отвечал Горохов. Он и сам думал выдать себя в посёлке за скупщика, легенда была неплохой. Многие скупщики мяса, паштета и всего прочего как раз мотаются по посёлкам на «Термитах». И тогда первый из охотников сообщает: — Думается мне, ты зря туда едешь. — Это почему? — интересуется Андрей Николаевич и тут же догадывается: — Там уже свои скупщики есть? — Точно, — говорит первый. — И люди они неприятные. — Нам-то всё одно, кому продавать, — замечает второй охотник, — может даже, тебе и выгоднее будет, но Дима с Хасаном на тебя наехать могут. — Могут! — усмехается первый. — Не могут — а по любому наедут! Не первый раз такое будет. — Угу, — соглашается с ним второй. — Им конкуренты не нужны, ещё вдруг ты и цены будешь им ломать. — Да не буду я никому цены ломать, — заверяет их Горохов. — Мне у одного человека только нужно мясо забрать, и всё. — У кого? — сразу интересуется охотники. Горохов не долго думает и произносит: — У Миши Татарина. Тут оба охотника на него уставились, глядят с неподдельным интересом, и через несколько секунд первый спрашивает: — А ты его знаешь, что ли? В этом вопросе было даже некоторое удивление. И тут Андрею Николаевичу приходится уже быстро соображать: — Да откуда⁈ Нет, а… с ним что-то не так? — Да ничего вроде… — как-то странно отвечает первый. Хотя Горохов думал, что он тут же вспомнит дарга Гупу, у которой нет четверти головы. Но охотники про неё не вспоминают даже. И тогда бывший оперуполномоченный «догадывается»: — Пьёт он, что ли? — Да, поддаёт, — соглашается первый. — Не без этого. — А с чего это ты у него мясо хочешь забрать, раз ты его не знаешь? — тут же интересуется второй. — Так я в Тёплой Горе одному водиле сто шестьдесят литров топлива продал, а он со мной до конца не расплатился, говорит, у него дружок здесь, этот Миша, он, мол, дрофы вяленой мне двадцать кило выдаст, и мы в расчёте. Двадцать кило дрофы мне точно не помешали бы. А я как раз в Качканар ехал, считай по пути, вот я и согласился, — рассказывает Горохов. — А-а… А что там за водила-то был? — спрашивает первый. — Петя, рыжеватый такой, у него ещё напарник Мурат… — А, ну да, знаем таких, они как раз к Татарину и ездили всё время, — вспоминают охотники. — Только уж не знаю, — снова говорит первый и, видимо, сомневается, — есть ли у него мясо. — Думаете, надул меня Петя? — сразу печалится Горохов. — Да мы-то точно ничего не знаем, только вот слыхали мы, что Татарин весь в долгах. — За выпивку, что ли? — уточняет Андрей Николаевич. — Да там… за всё, — отвечает второй. И, кажется, дальше на эту тему разговаривать они не хотят. А тут уже на небольшом покатом склоне появляются домишки, их совсем немного, десяток, не больше. И один дом, напоминающий большой сарай. — Всё, вот и доехали, — говорит второй, когда они поравнялись с большим зданием. — Высаживай нас тут. Да и сам вылезай, вон там у нас люди собираются, кушают, выпивают, там тебе точно скажут, как Татарина найти. «Они и словом не обмолвились о девке-дарге, что была с Шубу-Ухаем. То ли он уже избавился от неё, то ли мужички не захотели о ней говорить». Хорошей тени для машины он не нашёл, поставил в сторонку так, чтобы не стояла на проезде. А сам направился в то место, которое ему показали охотники, то есть к большому зданию, похожему на склад. На крыше старенькие солнечные панели, видно, их не хватает: Горохов слышит, как где-то за углом здания тихонечко тарахтит генератор небольшой мощности. «Значит, кондиционер есть, скорее всего и рация, до Качканара любая рация достанет, а дорога туда одна, так что лучше уехать отсюда без эксцессов». В общем, нужно было найти Шубу-Ухая и сразу забрать его отсюда. Не зря же Андрей Николаевич сюда тащился по камням. В помещении… прохлада, полутьма и тихая музыка, половина столов свободны. Но все присутствующие как один поглядели на вошедшего, взгляды удивлённые: а это ещё кто? За прилавком румяная женщина. Не худая, лицо чистое, губы накрашены. В общем-то привлекательная, хотя молодой её не назвать. Она улыбается ему: ну, иди сюда, дорогой. И бывший оперуполномоченный идёт к ней, провожаемый десятком пар глаз. — Добрый день, — произносит он, снимая респиратор и головной убор, но оставляя очки. В общем-то, тут свет только у столиков и у прилавка, но на столах свет тусклый — электричество экономят. И очки можно было бы снять. Его глаза здесь вряд ли кто-нибудь рассмотрит. Но снимать их ему что-то не хочется… — Здравствуй, дорогой, — женщина ласкова с ним. Судя по всему, это и есть та самая «шалавёнка Настя», о которой говорил ему Пётр. — И как такого красавчика к нам сюда на гору занесло? — Да я тут проездом, забрать кое-что просили, — поясняет Андрей Николаевич. А сам ещё раз оглядывает собравшихся тут мужчин. — Что ты хочешь? Чай, водочку, жареный бок дрофы, может, отбивную из варана? — и она придвигает ему пепельницу: кури, если желаешь. — Отбивная из варана? Ну, то, что надо, — он кивает и закуривает. — Да и рюмочку можно. — Лёша! — кричит женщина куда-то себе за спину. — Одну отбивную! — а сама уже наливает ему в стограммовую рюмку водки. Водка, сразу видно, так себе. Простая белая, без намёка на кактус, чистая кукуруза. Она придвигает эту большую рюмку. — Как говорят наши охотнички — на разгон, так, без закуси. Андрей Николаевич берёт рюмку, поднимает её — и вдруг останавливается: — А сколько водочка тут у вас стоит? — А ты, что, в поставщики мылишься? — ехидно интересуется женщина. — Да нет… Просто хочу знать, сколько мне платить за всё придётся, — поясняет Горохов, — а то размахнулся и на отбивную, и на водку, а цены даже не спросил. — Да не волнуйся, — успокаивает его буфетчица. — Отбивные у нас почти даром, за полкило сырой — всего гривенник, тут этого добра навалом, а вот водочка у нас, ты уж извини, дорогая, — она кивает на его рюмку. — Тоже будет гривенничек стоить. Цена на мясо его устроила, отличная цена, что, впрочем, и неудивительно, тут, среди охотников, что его добывают, оно и не должно было стоить больше. Но водка… Кактусовая стоила полрубля за литр, и это там, в Городе. Но гривенник за сто граммов простой!! — А водочка-то кусается, — замечает он. На что женщина только смеётся: — Так другой тут нет, красавчик, вся водка тут моя! Монополия, милый. «Умная, слова вон какие знает!» У неё и зубы неплохие, и он это замечает. Андрей Николаевич Горохов, ценитель женской красоты, на такую весёлую бабёнку и внимания не обратил бы, рыхловата она была для него. Но вот Миша Толстых был далеко не так разборчив. Ему было достаточно того, что у женщины на лице нет проказы, а если прибавить к тому красную помаду на губах, то и вовсе ему она казалась красоткой. И тогда он выпивает, произнося перед этим: — Ну, раз так, то ваше, как говорится, здоровье. — Настя меня зовут, — представляется буфетчица. — А меня Артём, — он ставит рюмку, а она с улыбочкой уже собирается налить ему ещё, но он накрывает посуду ладонью. — Вы, Настасья, погодите малость. А то у меня денег с собой не много. — Денег не много? — она, судя по всему, удивлена. — А ты разве не перекупщик? Ты не мясо сюда приехал скупать? — Да не скупать, а забрать… Мне мясо нужно забрать у одного человека. — Забрать. А это у кого же? — всё ещё с улыбочкой интересуется Настя. — У Миши Татарина. И тут её улыбка заканчивается сама собой, женщина в сомнении поджимает губы: — Ну тогда ты, милый, зря сюда ехал. — Что, Миша ушёл отсюда? — Да не ушёл, просто нет у него ничего, — подводит черту она. — Как нет? Мне сказали забрать у него двадцать кило вяленой дрофы, я за неё уже бензин отдал, — удивляется Горохов. — Миша твой мне полтора рубля уже задолжал, и другим людям тоже, — отвечает ему буфетчица. — Ему неделю дрофу добывать и мясо вялить, прежде чем он со мною рассчитается. Он, правда, может варана добыть, уже добывал, тогда, конечно, все долги отдаст, может, и тебе что перепадёт, но это как повезёт… — А кому он ещё должен? — интересуется Андрей Николаевич. — Да есть тут люди, — многозначительно сообщает ему она, но кто именно — не говорит. Впрочем, и по её многозначительности было ясно, что люди те — серьёзные. И тут же с кухни подают его мясо. — Заказ твой. Хлеба дать? — Да, — он берёт хлеб и тарелку с большой отбивной, но не уходит. — А где дом этого Миши? — Дом? О-о-о… — она снова посмеивается, — дом его где — не знаю, наши мужики говорят, что лачуга его где-то в пяти километрах отсюда, всё вверх. Он сюда только за выпивкой приходит, за мукой да за патронами, а так всё там и живёт со своей сволочью. — С какой сволочью? — Андрей Николаевич так и стоит с тарелкой, не отходя от прилавка. — Девка у него, страшила-полбашки, она из даргов, — сообщает ему Настя с радостью. — Что значит из даргов? — «не понимает» бывший оперуполномоченный. Он изображает ещё и удивление. — Да то и значит, — женщине нравится его недоумение. — Что она дарг, и так страшна, как им и положено, так у неё ещё и половины головы нет. Мужики наши говорят — пулей отшибло. Он больше ничего у неё не спрашивает, отходит к свободному столу. Садится и принимается за отбивную. Мясо наисвежайшее, просто шикарное. И цена неслыханная. В общем, хоть какая-то компенсация дорогой водке. А ещё, кроме мяса, он рад тому, что Миша и вправду оказался тут. Теперь Горохов не сомневается, что найдёт его. ---------- Глава 45 Глава 45 А пока он ел, в помещение зашёл человек, по одной обуви видно, что не охотник, уж больно лёгкие были у него ботинки: удобная парусина, тонкая подошва. Удобные они, конечно, только вот на камнях такие долго не проживут. Он сразу снял перчатки и очки, а потом долго глядел на бывшего оперуполномоченного. А потом сразу обратился к буфетчице. Андрей Николаевич был уверен, что разговор их касается его. Ну что ж, пусть поговорят. Сам он собирался уже порасспросить местных, как найти жилище Шубу-Ухая и его дарга, да и пойти к нему. Но пришедший, поговорив с Настей… конечно же, направился к нему. — Твой «Термит» там? — пришедший кивает на дверь. Глаза у него карие, холодные. Довольно невежливо, но бывший оперуполномоченный на это не реагирует. Ему нужно забрать отсюда Шубу-Ухая, и всё, так что этот… пусть грубит, сколько хочет. Главное, что брелок не попискивает, а значит, в машину никто ещё не лезет. — Мой, — отвечает Андрей Николаевич. И интересуется вежливо. — Мешает вам? — А чего ты сюда забрался в горы? — продолжает мужик всё в той же недружественной манере. — По делам, — обтекаемо отвечает бывший оперуполномоченный. — По каким делам? — не отстаёт от него неприятный мужик. — Меня просили кое-что тут забрать, — продолжает Горохов. — А почему вы спрашиваете? — Ты имей в виду, тут скупать ничего не надо, — продолжает человек тоном весьма повелительным. — Тут и без тебя есть кому мясо скупать. Понял? — Уже понял, мне уже всё тут объяснили, — Андрей Николаевич. — Вы, судя по всему, местный скупщик Хасан? — Ну а раз понял, раз тебе всё объяснили, — человек не собирается отвечать на его вопросы, — то кушай спокойно, а потом давай… садись на своего «Термита» и уезжай. — Послушайте, я сюда приехал забрать вяленое мясо у одного человека, — Андрей Николаевич внешне всё так же спокоен, хотя ему непросто держать в узде Михаила Толстых. Тот уже собирался на глазах у кареглазого недвусмысленно взвести курки на обрезе. — У какого человека? — не отстаёт мужик. — Ну, есть тут Михаил один. — Он тебе ничего не даст, — уверенно заявляет наглый. — Он тут всем должен, и пока не расплатится перед местными, ничего другим отдавать не будет. — Ну хорошо, — быстро соглашается Андрей Николаевич. — Давайте сделаем так: я его дождусь, поговорю с ним, и если он скажет, что не может мне отдать двадцать кило дрофы, то я сразу уеду отсюда. Тут мужик чуть наклоняется к нему: — А моих слов тебе мало, что ли? «Наглый барыга. Не то чтобы опасный, скорее пугает, раздувается, как геккон перед другим гекконом во время брачных игр, но скорее всего дальше запугиваний дело не пойдёт!». — Уважаемый, — начинает Горохов вежливо. — Я Мишу этого и то ни разу не видал, но я о нём хоть что-то слышал, а про вас я даже толком ничего и не слыхал, вы мне даже имени своего не назвали, хотя разговариваете со мной и всё требуете от меня чего-то, и при этом почему-то считаете, что я должен вам верить на слово. Вам, а не Михаилу, к которому меня сюда послали за мясом. Ещё раз повторяю, я встречусь с ним, и если он скажет, что не сможет мне ничего отдать, то я сяду в свой «Термит» и уеду. И больше вы меня здесь не увидите. — Сиди здесь, — холодно говорит мужик, — жди, Татарин скоро придёт, — и он трясёт пальцем перед лицом Горохова, — и не вздумай тут нам цены перебивать… Имей в виду, ты вниз даже съехать не успеешь, как тебя там будут уже ждать мои люди. Машинёнку твою отберут, и всё, что есть, тоже. «Мои люди… машинёнку отберут… Надо бы узнать, сколько тут в посёлке раций. У Насти наверняка есть, может, и у этого… дельца… имеется». Тем не менее он обещает этому наглому: — Хорошо, сижу здесь, жду Мишу Татарина. Ни у кого мясо не покупаю, цен вам не сбиваю. Мужик бросает на него презрительный взгляд и выходит из заведения. «Ну что ж… Никогда не бывает просто. Ладно…». Горохов собирается ждать, а пока встаёт и подходит к прилавку. — Дорогая, сделайте чайку, — и уточняет: — Если он у вас тут, конечно, не десять копеек за стакан. — Да не десять, не бойся. Чай по цене воды. Одну копеечку с тебя, — сообщает буфетчица и поворачивается к канистре с краном. И наливает ему чай, а сама и спрашивает: — А чего это тебе там Хасан наговорил? Чай чёрный, сильно переваренный. Но Андрею Николаевичу уже всё равно: — Просил подождать, я так понял, что за Мишей кого-то послать надумал. — Это нескоро, у Татарина хибара на горе, — заверяет его Настасья-буфетчица и наваливается на прилавок своей немалой грудью, а потом и говорит ему негромко: — Слышь, красавчик, ждать придётся долго, а пока есть время, отдохнуть не желаешь? Она ещё и подмигивает ему. — Отдохнуть? — он ставит стакан рядом. И тоже говорит негромко: — И сколько же стоит отдых? — Полтинничек, — сообщает Настя. — Ишь ты! — удивляется такой цене Горохов. — А что, я таких денег не стою? — Стоите, стоите, кто же спорит, — соглашается бывший оперуполномоченный; он хочет пообщаться с нею, узнать насчёт раций, сколько их тут и у кого они, а ещё узнать что-нибудь про Шубу-Ухая и его дарга; и сблизиться с буфетчицей за пятьдесят копеек — это хороший способ разузнать обо всём. А вот Мишу Толстых и без всяких разговоров и выяснений просто тянуло к этой ещё не старой женщине. А то, что у неё лишний вес… ну и что; как ему казалось, это Настёну совсем не портило. И тогда Горохов произносит: — Дорого, конечно, но уж больно вы соблазнительны, Настасья, — он лезет в узелок и достаёт оттуда железный полтинник. Протягивает ей. — А у вас там помыться можно будет? — Можно, можно, — расцветает Настасья. И кричит: — Лёшка, подмени меня, я отойду! — При этом она прихватывает с собой полбутылки с водкой. — Настенька, — Андрей Николаевич предостерегает её, — на вашу водку у меня денег нет. — Ой, да не волнуйся ты, Артёмка, — она вся цветёт от предвкушения. — Это за счёт заведения. * * * Ему удалось как следует помыться, вода была отличная — оказывается, тут в горах имелся небольшой ручей с чистейшей водой, вот потому здесь и появился посёлок. Настя, выпив водки, усталая лежала на кровати, закатив глаза, вся в складках и с большим животом; тем не менее он отважился на два «подхода к снаряду». И надо признаться, ему было всё равно, как велик у неё живот и что бельё постельное давно бабёнка не меняла, оно всё было в подозрительных пятнах. В общем, ничего не могло его остановить, раз деньги уплачены. А ещё гормоны бушевали в нём, как в подростке. А женщина есть женщина, пусть даже это и не Элла или его жена Наталья. А мимоходом, в перерывах между приступами страсти, он умудрился выяснить у Настасьи, что рация тут, в посёлке, только одна. Горохов даже взглянул на неё, аппарат находился в соседней со спальней буфетчицы комнате, мигал зелёным индикатором, работая на приём. «Ну и славно, — решил для себя он. — Полтинник отдал не зря». Он присел рядом с нею на кровать после помывки, стал одеваться. — Артёмушка, — она с ним теперь ласкова. Её пухлая рука гладит его по боку. — Что же ты даже очки не снял ни разу? «Очки». Тут Горохов снова подумал о том, что эти очки — и теперь, кажется, навсегда — станут его «особой приметой». В ориентировках на подозрительного высокого и худощавого мужчину тридцати-тридцати пяти лет так и будут писать: «Не снимает очки даже в помещениях со слабым освещением». С этим нужно было что-то решать. Нужно было как-то приучать себя находиться в помещениях без очков. — Хотела хоть раз в твои глаза заглянуть. «Что-то она расчувствовалась, женщины, что берут деньги за близость, про глаза разговоры не заводят». — Да ты и свои-то не открывала, — отвечает он и тут же «включает» привычную легенду: — Я глаза немного в степи обжёг. Вот пока и не снимаю. — Да ты бы сказал свет выключить… На это он ничего ей не объясняет. А она продолжает: — Давай хоть выпьем напоследок, — и в голосе толстухи слышится неподдельная женская печаль. Вот только Андрей Николаевич уже выпил двести граммов за последние пару часов, а как всё закончится тут, он не знает, так что ему уже хватит. И он отказывается: — Не буду, ехать скоро. А Настасья вдруг всхлипывает. «Рыдать, что ли, собралась?». Но, слава Богу, его избавляет от необходимости успокаивать женщину стук в дверь, а потом и крик: — Настя! Приезжий у тебя? Пусть выходит, ему Татарина привезли! «Ну вот и всё». Он встаёт: — Мне пора, моя дорогая. Наверное, от этих слов она снова всхлипывает, а Горохов берёт свою куртку, проверяет, на месте ли оружие и деньги, надевает её и выходит из спальни буфетчицы. * * * Шубу-Ухай. Худой, у него на лице плохо растёт щетина, как-то пучками, его одежда и обувь, его очки и респиратор — всё старое, всё утратившее приличный вид. Даже ружьё у него и то не очень, хотя для охотника инструмент — первое дело. В патронташе на поясе всего шесть патронов. Два жакана — это варана встречать, остальное мелкая дробь на птицу. «Негусто. Бродяга какой-то, а не охотник». Тут же был Хасан и, как понял Горохов, с ним ещё три человека. Все они пришли, видимо, выяснять отношения с приезжим. И вообще, пока он забавлялся с толстухой, народ в заведении занял все свободные столы. Кажется, пришли посмотреть, что тут будет происходить. Видно, слухи разлетелись, а других событий тут не бывает. А может, и просто так было тут заведено, что охотники спускаются и обсуждают день за дорогой водкой и плохим чаем. В общем, бывший оперуполномоченный тянуть не собирался, он без понуканий подошёл к Шубу-Ухаю, смотрящему на него как-то невесело, и спросил: — Вы Миша Татарин? — Ну так я… — отвечает Шубу-Ухай и зачем-то оглядывается назад, на стоящего за спиной Хасана. — Пётр из Тёплой Горы сказал, что я могу у вас забрать двадцать кило вяленой дрофы, — продолжает Андрей Николаевич. — Вы же знаете Петра и Мурата, у них грузовик. — Так знаю, — охотник вздыхает. — Так это, у меня пока нет мяса, друг, потом приезжай, — он снова оборачивается назад, как будто интересуется у Хасана: я всё правильно говорю? Всё это представление Горохову абсолютно не нужно, и он берёт Мишу под руку и ведёт его к прилавку, а там просит Настю: — Дорогая, а не нальёте ли нашему другу одну рюмочку. — Ко-онечно, — отвечает та немного странно. И потом начинает наливать водку в стограммовую рюмку и проливает напиток на прилавок, ругается грязно, начинает пролитое протирать — она пьяна. Но Андрей Николаевич берёт рюмку и подвигает её к Шубу-Ухаю. А тот только этого и ждал, он тянет руку к посуде, но неожиданно бывший оперуполномоченный накрывает водку ладонью и, наклонившись к охотнику, произносит тихо: — Я от Церен. Шубу-Ухай, ты ей нужен. ---------- Глава 46 Глава 46 Миша ещё тянет руку к стакану, но тут замирает, а потом отвечает так же тихо: — А я что-то так и подумал. Горохов так и не убирает руку с выпивки, он продолжает: — Я этих барыг сейчас пошлю ко всем чертям, садимся в машину и уезжаем, а если местные вздумают дурить — успокою. Тут, как я понял, всего одна рация? — Одна, одна, — кивает Шубу-Ухай. — У Насти, на случай вызвать врача или ещё зачем. Он при этом опять кидает взгляд на Хасана, и тот как будто всё понимает сразу: — Э, ты чего там с ним шепчешься? Он тебе уже всё сказал, чего ещё тебе нужно? Барыга пытается его напугать, но Андрей Николаевич оборачивается к нему и просит вежливо: — Уважаемый, можно всё-таки мы поговорим с Михаилом без ваших окриков? Сам он уже прикидывает, что будет делать, если мирный разговор не сложится. Открывать пальбу тут, в переполненном людьми помещении, ему не очень хочется. Но теперь у него есть одно неоспоримое преимущество. Это его глаза… И всего одна на всё заведение яркая лампа, которая висит прямо над прилавком. Здесь экономят электричество, все остальные лампы — это «светлячки» у столов. В общем, план у него уже созревает. А у Миши глаза навыкат, он уже не пытается взять водку, а ждёт, что будет дальше. И тогда Андрей Николаевич ему и говорит: — В общем, собирайся, мы уезжаем. Но Шубу-Ухай вдруг прикасается к его руке и просит, именно просит его: — Погодь, друг, погодь… Нельзя мне уезжать, пока я с Хасаном не рассчитаюсь. Никак нельзя. — Я с ним за тебя рассчитаюсь… — говорит ему бывший оперуполномоченный. — Не волнуйся, всё будет нормально. И тут Миша вцепляется ему в рукав, да ещё и крепко, он напуган: — Друг, нет… — Что? — не понимает Андрей Николаевич. — Хасан Гупу забрал у меня, держит её где-то, а где — не знаю; если бы не она, я бы давно, ещё неделю назад, к себе ушёл… — объясняет Шубу-Ухай. — Кого, Гупу? Эту ту бабу даргов, что при Оглы жила? — не понимает его Горохов. — На кой хрен она тебе? Оставь её этому Хасану, пусть её в Институт отвезёт, на опыты. — Нет, друг, нет… — он так и не выпускает рукава Андрея Николаевича. — Нельзя так. — Нельзя как? — бывший оперуполномоченный начинает уже раздражаться — ну а как тут не раздражаться, если на них смотрят все, кто собрался в заведении, а они, как на сцене, стоят и шепчутся о чём-то. Настоящее представление для полуодичавших в горах охотников и местных барыг. — Надо забрать её у Хасана, — настаивает Шубу-Ухай, и в голосе его Горохов слышит твёрдость, хотя Миша сам по себе человек-то мягкий. Продолжать эти перешёптывания тут, у всех на глазах, ему не хочется, и он оборачивается к скупщику: — Хасан, ты у Миши дарга забрал? Надо её вернуть. Тон, каким это было произнесено, удивил не только охотников, но и самого Хасана. И он лишь произносит в ответ: — А кто мне четыре сорок вернёт? Он мне четыре сорок задолжал. — Откуда такие цифры? — не очень-то верит Андрей Николаевич. А сам смотрит на Шубу-Ухая. А тот лишь отводит глаза и бормочет: — Патроны брал, еду брал… Ещё всякое… «Ещё всякое — это водка». А Хасан к тому же и добавляет: — У меня всё по честному, у меня записи есть. Ну, тут уже делать было нечего, и бывший оперуполномоченный лезет в карман и достаёт узелок. — Хасан, веди дарга сюда, я заплачу за Татарина. — А мне? — неожиданно говорит один из людей, что пришёл с Хасаном и стоял с ним рядом. — Кто это? — интересуется Горохов. — Это Дима, — невесело отвечает охотник. — Рубль сорок с тебя, Татарин, — напоминает ему Дима. — Рубль двадцать, — пытается поправить его Шубу-Ухай. — Ты был должен рубль двадцать, а патроны брал на пьяные глаза позавчера! — возмущается Дима-скупщик. — Забыл уже? Миша молчит, но вместо него говорит Настя — пьяная-пьяная, а про дела не забывает: — А мне рубль пятьдесят. — Я всё заплачу, — говорит Горохов. Он хочет побыстрее закончить этот «концерт» и уехать отсюда. Поэтому, выложив деньги на стойку, снова обращается к Хасану: — Хасан, где Мишин дарг? Скупщик подходит, забирает деньги и оборачивается к своему человеку: — Приведи им страшилу. Человек уходит, а Андрей Николаевич рассчитывается и с Димой, и с толстой Настей. И за охотника, и за себя. А Настасья спьяну разыгралась, она, ласково улыбаясь, попыталась ухватить Горохова за руку, но тот не дал себя поймать. И лишь сказал Шубу-Ухаю: — Пошли отсюда. Миша на прощание хотел всё-таки выпить ту водку, что уже была налита в стакан, но бывший оперуполномоченный перехватил его руку и поволок к выходу, а когда они вышли на улицу, спросил у него, чуть раздражённо: — На кой хрен тебе этот дарг? Могли бы уйти, не заплатив ни копейки. И Миша вдруг выдаёт ему: — Так без меня погибнет она. «Погибнет?». Горохов смотрит на него через свои очки и не понимает. Он сам убил даргов не один десяток, первых своих даргов он застрелил, ещё будучи подростком, когда весь посёлок вышел охотится на этих животных. Тогда на их барханы пришла большая семья из полутора десятков взрослых особей. Самцов перебили мужчины ещё в первый день, а самки и детёныши разбежались по барханам, их нужно было искать и убивать, и тогда Андрюха Горохов с ещё двумя ребятами помладше нашли трёх даргских баб с детёнышами первыми и расстреляли всех. И вот теперь Андрей Николаевич Горохов с непониманием смотрит на своего знакомого охотника и проводника. И взгляд его, даже через очки, смущает Шубу-Ухая, и тот начинает пояснять: — Гупа… она безобидная. Она не может вернуться в степь, её племя всё побито, в другое её не возьмут — съедят, и люди её везде убить хотят, везде в неё стреляют. А она полезная на охоте, и расходов на неё никаких. Она саранчу кушает, мясо сырое, воду почти не пьёт, все следы в горах и степи знает. Нос у неё хороший… Свежий кал варана за сто метров чувствует. «Идиот». Больше никаких слов в голову Горохова не приходит. Но делать нечего, всё равно деньги барыгам уже заплачены. Они доходят до машины, и возле неё бывший оперуполномоченный закуривает, и Мише даёт сигарету. Они курят и ждут. Докурили, сели в машину, Горохов завёл мотор. Зашуршал кондиционер, кабина начинает охлаждаться, а человека Хасана с даргом всё нет. И это начинает злить бывшего оперуполномоченного. А охотник будто чувствует его настроение. — Ты только не горячись, Хасан человек не злой, просто жадный. Он Гупу не убьёт. Горохов думает, что если даже и убьёт, это его сильно не расстроит, а вот четыре рубля он тогда вернёт. А из заведения начинают выходить люди. Андрей Николаевич ещё больше напрягается. Тут, в кабине машины, они с Мишей отличные мишени. Хотя охотники выходят без оружия, возможно, покурить и поглазеть… Но всё равно ему тут не нравится, он хочет побыстрее отсюда убраться. И вот из-за угла дальнего, самого близкого к уходящей выше в гору тропе дома появляется человек Хасана, а с ним… да, молодая самка дарга, или женщина-дарг, он уже и не знает, как её называть. Тут же появляется и сам Хасан. На дарге одни короткие штаны, чуть ниже колена, у неё небольшая грудь, она ничем не прикрыта, волосы густые кривой шапкой на голове. Она босая, но Горохов знает, насколько ужасно смотрятся стопы даргов, они в старой, потрескавшейся, серой коросте, как в галошах. Эта короста способна выдерживать самый раскалённый песок. Горохов и Миша сразу вылазят из машины, а Гупа, увидав Шубу-Ухая, кидается к нему и, подбежав, начинает что-то убеждённо лопотать. Андрей Николаевич разбирает только отдельные слова, но связать их в какой-то смысл он поначалу не может. «Не светит солнце… Сидеть и сидеть… Я говорить-говорить… Только бить… Ругать…». Дарг возбуждена. И тут Горохов понимает: она жалуется Шубу-Ухаю на Хасана. Подвывает при этом гортанно. Охотники переглядываются, о чём-то переговариваются. Ясное дело, дарг в посёлке им нравиться не может. Как они её до этого ещё не пристрелили? «Нужно побыстрее убираться отсюда!». Теперь он разглядел её получше; если не приглядываться, то издали под волосами и незаметно, что у неё нет половины головы, она стоит и бормочет, и бормочет что-то жалобно… Неприятное зрелище… А ещё у неё по плечу ползёт вошь. Вошь настолько крупная, что он разглядел бы её и со старыми своими глазами. «Ну и в довершение ко всему…». А тут к ним подходит Хасан и заявляет, скорее для Горохова, чем для Шубу-Ухая: — Вообще-то я её кормил неделю, — видно, он хотел получить ещё деньжат, раз их так легко тут раздавали. Но Андрей Николаевич уже не был расположен к погашению чужих долгов, и он говорит ему: — Все долги Татарина я погасил, больше денег не будет, — и добавляет уже Михаилу: — Сажай её быстрее и поехали. Только не в кабину, — ещё в кабине ему вшей не хватало, — назад, в фургон сажай. Миша повёл её к задним дверям, а вот Дима, подошедший к его «Термиту», поинтересовался: — Слушай, друг, а зачем тебе Татарин и его дарг? — Вы знаете, уважаемый, — вежливо отвечает ему Андрей Николаевич, а сам уже садится на место водителя, — один мой знакомый сколотил неплохое состояние, занимаясь исключительно своими делами. И при этом он сохранил и жизнь, и здоровье. Едва Гупа и Миша с нею оказались в фургоне, едва Шубу-Ухай захлопнул двери, как Горохов мягко тронулся и покатил мимо охотничьих домиков с горы вниз. Он был внимателен и смотрел на оставшихся людей в зеркала заднего вида. Кажется, никто из них не собирался ничего предпринимать. И как только поселок оказался за краем горы, бывший оперуполномоченный сосредоточился на непростой дороге. Хорошо, что обошлось без стрельбы; всё-таки там, в посёлке, в основном люди были нормальные. Простые. Даже Хасана он не хотел бы убивать. «Ну вот. Всеблагой хотел переправить Александру-Люсичку через болота, я к заданию, считай, приступил. Известный мне проводник Миша уже у меня». В общем, всё обошлось несколькими рублями. Но Горохов был уверен, что Всеблагой так или иначе покроет его расходы, всё-таки Обитель — организация небедная. Шубу-Ухай сначала так и сидел с Гупой внутри коробки фургона, разговаривал с нею. Горохов бросает на них быстрый взгляд… Миша гладит её по плечу. «Она же вшивая! Хотя… Дарг жила с ним в одной лачуге. Шубу-Ухай тоже вшивый. Их нужно обрабатывать!». Андрей Николаевич начал было снова раздражаться, но тут же вспомнил, что ему удалось найти нужного ему человека, важного человека и быстро, и почти без затрат. Ну а очиститься от педикулёза — дело пары часов, его мать чистила своих детей и весь дом… раз, наверное, десять. В степи негде мыться, но вещи можно прокалить на песке, для этого охотнику или старателю необходимо иметь время и желательно второй комплект одежды. В общем, люди нашли хорошие способы борьбы со вшами. И Горохов уже думал, где будет своих пассажиров избавлять от паразитов. А дарг вроде начала успокаиваться. Миша усадил Гупу поудобнее, а та схватила его руку, и он так и сидит возле неё. А Андрей Николаевич тем временем ведёт свой грузовичок с горы в долину. Бывший оперуполномоченный торопится. До заката не так уж много времени, и он хочет до вечернего заряда спуститься вниз и, не доезжая до озёр, свернуть в предгорья. Горохов, честно говоря, побаивается, что… да тот же Хасан возьмёт и свяжется с кем-нибудь, с какими-нибудь «своими людьми» в Качканаре. Нет, бандитов он как раз не очень опасался. Не больно они с Мишей были лакомые куски для грабителей. А вот кто-нибудь… Он даже не знал, кто может представлять для их, мягко говоря, необычного трио опасность, но выяснять это он и не собирался. А исходя из принципа, что бережёного Бог бережёт, предпочёл не доезжать до Качканара, а при первой возможности свернуть с горной дороги на юг, в сторону первых барханов среди разбросанных камней предгорья. ---------- Глава 47 Глава 47 Потом самка дарга заснула. Она положила свою голову, голову вшивую, на колени проводнику (так же и ребёнок мог положить голову на колени отца) и спала крепко. Машину Андрея Николаевича, вообще-то не очень приспособленную к каменистым предгорьям, трясло изрядно, но Миша придерживал голову Гупы, не давая ей свалиться с колен. Бывший оперуполномоченный глядел на них через зеркало заднего вида… И не понимал… «Что с ним такое?». Но долго разглядывать их ему было некогда. Камни вперемешку с песком… В общем, дорога тяжёлая. Так они и ехали, пока не пришёл вечер, и вот тогда, сразу как в воздухе повисла тишина сумерек перед зарядом, он остановил своего «Термита». Горохов вышел осмотреть колёса, заглянуть под машину и заправить бак, да и Шубу-Ухай вылез из кузова за ним следом. Андрей Николаевич молча протянул ему сигарету и пошёл вокруг грузовичка, глядя на резину колёс. Резина была новая, отличная, колёса накачаны правильно, давления не потеряли, но оба правых колеса подраны о камни. Он вздыхает — жалко резину. А проводник идёт рядом, и когда Горохов присел у кабины на колено, чтобы взглянуть на подвеску, Миша ожидаемо заговорил с ним: — Это… Спасибо, что забрал нас оттуда. Хасан на меня кричал, требовал деньги отдать, а я отдавал, как мог, я ему больше отдал, чем брал, я всем им больше отдал… А они ещё и ещё просили, говорили: долг, долг… ты ещё должен… Бумаги мне показывали. Записи. А что мне бумаги, я плохо в них понимаю… Я помнил, сколько у кого патронов брал… Я уже думал с Гупой уйти от них, думал, пойду к себе, уже готовил запасы для перехода, а Хасан пришёл со своим помощником и забрали Гупу, спрятали её от меня. Хасан сказал, что пока не отдам семьдесят кило дрофы или не добуду ему варана в сто кило, он её не отпустит. А я ему одних козодоев в прошлый раз одиннадцать штук принёс… А он сказал, что считать их не будет, что они за проценты пойдут. Козодой — это деликатес, в городе потрошёную, солёную или вяленую тушку рестораны скупают три штуки за рубль. Это скупка, а как продают… так это уже совсем другие цены. Конечно, Хасан выжимал из охотника деньгу, как только мог. Барыга есть барыга. Горохов, оглядев подвеску, поднимается: — Я не для себя тебя искал, поблагодаришь потом пророка и Церен. — Угу, угу, — Миша кивает. — Да, скажу ей, если увижу, — пророка он даже не упоминает. — А она сама тебя просила? — Нет, она сама сейчас не может… Она сейчас занята, — отвечает бывший оперуполномоченный. — О… Занята? А освободится скоро? — Через год… наверное… Не знаю когда. — Через год? — переспрашивает охотник. И потом добавляет: — Значит, опять новая придёт. Молодая… Красивая… Андрей Николаевич не собирается с ним обсуждать всё это, он докуривает сигарету, тем временем с гор слетают первые порывы ветра, а Горохов «стреляет» окурком, и такой вот порыв подхватывает его окурок и, выбив из него о камень красную искру, уносит куда-то. Но прежде чем бывший оперуполномоченный успевает открыть водительскую дверь кабины, Шубу-Ухай произносит: — Это хорошо, что ты не стал никого убивать. Андрей Николаевич уже поставил ногу на ступеньку, но остановился в полудвижении. В этой, казалось бы, простой на первый взгляд фразе, Горохов почувствовал какой-то скрытый подтекст. И он хочет прояснить, показалось ли ему или не показалось: — Что? — Говорю: хорошо, что не стал никого убивать, хорошо, что деньгами откупились… — Миша с удовольствием докуривает сигарету «до пальцев». — Деньги мы найдём… — он выбрасывает окурок. — Вернём деньги, пару варанов добудем и в Серове продадим… Сколько ты на меня потратил, всё быстро вернём. Но Горохова сейчас не интересуют деньги. — А почему ты подумал, что я мог их убить? — Да оно же видно, — спокойно отвечает ему Шубу-Ухай. — По тебе всё сразу видно. Кто понимает, сразу поймёт — кто ты и кто они. Хасан и Дима перед тобой как дети были. — А ты, значит, понимаешь? — ветер всё крепчает, но Андрей Николаевич так и не забирается в кабину. Уж больно интересный разговор у них пошёл. — Ну… — отвечает Миша, кажется, его немного смущает тон, которым Горохов задаёт ему вопросы. — Я такого, как ты, видал один разок. — Какого такого? — Ну, такого, — продолжает объяснять Шубу-Ухай. — Такого, как ты, хитрого и злого, который говорит со всеми спокойно, на «вы» всех называет, а сам уже придумал… как всех убивать будет. Ветер уже начинает гнать пыль с песком, и первая колючая порция накрывает их с ног до головы. — Садись в машину, знаток, — почти холодно говорит Горохов и сам лезет в кабину. Мотор тихо урчит, хороший кондиционер с отличными фильтрами выдаёт в салон комфортную прохладу. А за стеклом настоящая жуть, совсем черно, рассмотреть можно только бушующие песчаные вихри да горсти песка, что обрушиваются на гороховский «Термит». Тут, возле гор, заряды бывают нешуточные, это из-за разницы температур в горах и долинах. Фургончик заметно качают особо сильные порывы, но Горохов и Шубу-Ухай — люди опытные, их зарядом не испугать, даже сильным. — Дай ещё сигаретку… — говорит охотник. — Хасан всё забрал у меня, сигарет не было, давно не курил. Горохов даёт ему сигарету и берёт себе одну, они закуриваю: — Уплотнители какие хорошие у тебя, заряд ревёт, а тут его почти не слышно, — зачем-то произносит Шубу-Ухай, с удовольствием затянувшись. А бывший оперуполномоченный не может понять, к чему он клонит, — или ни к чему не клонит. Так… болтает просто. А охотник и говорит дальше: — Машина на вид плохая — уплотнители хорошие. — Это ты к чему? — интересуется бывший оперуполномоченный. — Ни к чему, просто, — отвечает Миша и смотрит на собеседника. — Говорю, чтобы говорить. Горохов так и не может понять, сколько ему лет. Волосы почти до плеч, кожа тёмная, лишь от маски и очков светлые следы на лице, монголоидные глаза. И бывшему оперуполномоченному надоедает играть в эти гляделки, и он спрашивает: — Чего смотришь? Видел меня, что ли, раньше? — Э-э… — охотник машет рукой. — Сейчас так уже и не знаешь, кого ты видел, а кого не видел. Смотришь… думаешь — он, а он не он, а на него — не он, а он — он… Сейчас перемешалось всё… Э-э… — Что ты несёшь? — холодно интересуется Горохов. Он надеялся на нормальный ответ: либо «да», либо «нет». — Говори по-человечески. — Похож ты на одного человека, — наконец говорит Миша. — Тоже такой же… Хитрый, злой, а ещё ты зажигалку, когда прикуриваешь, держишь, как он, боком, и руль крутишь, как он… Опять же выпить мне не дал, тот тоже не давал, не любил, когда я пью, но у него оружие было другое, у него хорошее было оружие, да-а… И в темноте он очки не носил, а ты вон сидишь в очках, как будто мы на солнце; он был сильный, а ты худой какой-то… Зажигалка — конечно же, так и есть, Андрей Николаевич зажигал и держал её под наклоном, когда прикуривал, а ещё хват руля… Да… Миша — он молодец, умеет подмечать мелочи, поэтому из него и охотник неплохой, на охоте важно мелочи замечать; но зажигалки и руля Горохову мало: — А ещё что? — он ждёт продолжения. — Ну… говори… Порывы ветра швыряют горсти песка в борта фургончика, перед лобовым стеклом кружится черная пелена из пыли. А внутри машинки уютно, воздух чистый. — Тот человек был холодный, твёрдый, он ничего не боялся, и ты тоже не пугливый, — продолжает Миша не спеша. — Хасан и Дима пришли, стали рядом, испугать тебя думали… Хе-хе… — он усмехается. — Дураки. Ты только огляделся — и уже придумал, как их убить, если вдруг что… А потом больше на них внимания не обращал, со мной говорил… Тут я сразу по тебе понял, что ты… как и тот… тоже человек холодный… — а Андрей Николаевич молчит и не отводит от лица охотника взгляда. И тогда тот добавляет: — А ещё…Ты меня Шубу-Ухаем назвал, а это моё имя только Церен и тот человек знали. А потом ты сказал, что Церен нескоро будет. Значит, она опять перерождается… Тогда откуда ты имя узнал?.. — Может, она мне твоё имя до того, как перерождаться стала, и назвала. И, между прочим… пророк из Обители тоже твоё имя знает, — отвечает бывший оперуполномоченный. — Ну, может и она до того, а может, ещё и пророк знал… Ага… Вот сиди теперь и гадай-разгадывай, от кого ты приехал, — соглашается охотник и тушит окурок в пепельнице под приборной доской. — Говорю же, сейчас сразу и не угадать кто он, а кто не он. Люди стали менять тела, как им захочется, нынче ничего не понять… «И это Миша, который меня едва знал. А Наталья? Интересно, она узнала бы меня? А ещё кто смог бы узнать? Из наших кто-нибудь, из моего отдела? Там тоже наблюдательных людей хватало». Эта мысль была для него неожиданной и неприятной, и он поглядел на свою недорогую зажигалку, тут же решив, что будет теперь прикуривать не так, как привык, а как-нибудь по-другому. Порывы начинают затихать, и Горохов решает пока закончить этот разговор, ему нужно всё осмыслить, и поэтому он спрашивает у охотника: — А где ты этого дарга взял? — он хотел спросить «Зачем он тебе?», но эта форма была удобнее. Пусть Шубу-Ухай продолжает гадать, он это или не он. Миша оборачивается и глядит в темноту фургона, а потом и отвечает: — А это… Прибилась как-то. Вот теперь и со мной. Ей некуда пойти. Вот и таскаю её с собой. Прячу, где людей поменьше. Вот, думал, в горах её не тронут. Хотя местные тоже её застрелить хотели… Даргов не любят, её уже стреляли два раза… Раньше… Андрей Николаевич уточняет: — Она тебе на охоте помогает? — Помогает, она сколопендру чует за тридцать шагов. Идёт вдруг, встанет и сразу говорит: воняет кислым. Всё, значит, где-то плохая затаилась. Ищи её. Паука чует. А кушает она саранчу, один раз покушает, и день еды не нужно, из дрофы убитой высасывает жижу вместе с кровью, мясо варана тоже высасывает всё… А так она хорошая и стреляет неплохо… — Стреляет? — Ага, — с гордостью, как за себя, сообщает Шубу-Ухай. — На бегущую дрофу два патрона тратит. Ни разу не отпустила. Иной раз приболею я утром, на охоту не иду, так она сама уходит, четыре патрона возьмёт, к полудню две дрофы принесёт. Вот так… — А болеешь ты, видно, от водки? — догадывается бывший оперуполномоченный. Но этот его вопрос охотник пропускает мимо ушей. Зачем на глупые вопросы отвечать? Ветер за окном уже почти утих, пыль ещё кружит, но на небе уже видно светлое пятно луны. — Дай ещё сигаретку, — снова просит проводник. — Здоров ты курить, — замечает бывший оперуполномоченный, но в карман лезет, достаёт Мише сигарету. Даёт и огонька. А потом и спрашивает. — Ты ведь её и имеешь ещё? Миша с удовольствием набирает в лёгкие табачный дым и потом отвечает: — Ну а что же… Раз есть, можно и попользоваться. Ага… Она сама мне предложила. И у неё там всё, как у женщин… Никакой разницы, — и он продолжает, вроде как оправдываясь: — Она хорошая. Ласковая. Трёх клещей из меня вырезала… А вот её клещи не берут! В кожу вопьются, а дальше не лезут. Не пролезают. Торчат… Их сразу видно. Хорошая у неё кожа. Солнца совсем не боится. — И воду, значит, не пьёт? — Если дать — выпьет, но если нет, даже и не ищет, — отвечает Миша. — У меня в горах там домик… Ну, построил как мог, так баба настоящая там бы и недели не выжила — померла бы или сбежала, а эта так только радовалась… Хорошо ей там было. — Чему радовалась? — А что вокруг никого. Её все шпыняют, гонят… убить норовят, а там, в горах, ей со мной спокойно было. Народу нет никого, еды вдоволь, а больше ей ничего и не нужно, — объясняет охотник. — Она жуть как перепугалась, когда её Хасан к себе в склад запер, она три дня орала, всех злила, а он ей поэтому еды не давал… Ветер стих, Горохов включает «дворники», и они смахивают кучу пыли с лобового стекла. Потом он снимает очки и вылезает из кабины, открывает капот, достаёт фильтры карбюратора, выбивает их, заодно очищает и фильтры кондиционера. В общем, машина готова продолжить путь. Андрей Николаевич поглядывает по сторонам: саранчи тут, в предгорьях, поменьше, чем в степях, на небе неполная луна, облаков почти нет. Ему всё отлично видно. Он садится обратно. — Ну, поехали. — А куда поедем? — сразу интересуется Шубу-Ухай. Вопрос был хороший; вообще-то Горохов и сам не очень представлял, что дальше делать. Он думал просто встретиться с охотником и предупредить того, что вскоре его услуги понадобятся Обители или Церен. Кто ж знал, что в обычном посёлке охотников такие страсти будут бушевать? И будь Миша один, это тоже не было бы для него проблемой, отвёз бы его на время в Тёплую Гору к Галине под присмотр. А куда деть Мишиного дарга? Петя говорил, что из-за неё Мише и пришлось убраться оттуда. А теперь Шубу-Ухай ждёт ответа, и тогда бывший оперуполномоченный спрашивает у него: — А может, дарга своего тут оставишь? Она обуза. Тебя ждёт задание от Церен, она будет мешать. Я тебя понимаю, Шубу-Ухай, но дело есть дело, и помех у него быть не должно, — и он добавляет многозначительно: — Если нужно, я сам всё с ней решу. Проводник от такого предложения замирает. Горохов видит страх в его глазах. Это предложение бывшего оперуполномоченного обескуражило охотника, он, видно, и слов нужных найти не может. Тогда Горохов включает первую передачу, трогается и заканчивает этот разговор: — Ладно, придумаем что-нибудь… с нею… Хотя что можно придумать с людоедом, который попал в окружение людей? А вот Миша уже не испуган, он смотрит на Андрея Николаевича уже не со страхом, а с надеждою. Как ребёнок на взрослого. А потом, поглядев вперед, через лобовое стекло, вдруг спрашивает: — А ты, что, без фар всё видишь? ---------- Глава 48 Глава 48 Ничего он так и не придумал, а просто, объехав Качканар с его озёрами с севера, поехал на северо-восток, к Новой Ляле. Ехал вдоль большого тракта, постепенно приближаясь к нему. Ехал медленно, всё-таки «Термит» мало приспособлен к каменистой почве предгорий. А за час до рассвета, во время очередного крена на бархане, он заметил в зеркало заднего вида, что висело на лобовом стекле, как там, сзади него, в фургоне, подняла свою страшную голову самка дарга. Гупа проснулась. И сразу стала перебираться поближе к кабине. «Ну вот, вшей Шубу-Ухая мне было мало, теперь добавим ещё сюда и её вшей». — Сидеть… Сыро… Туда-оттуда… Ночь, ночь, ночь… Нет, нет тебя… Я его говорить… Он бить… — бормочет дарг. И Миша её понимает — ну, или просто кивает, как будто понимает и поддерживает её. — Еда-не еда… Сыро, глаза плохо… Смотреть не надо… Надо встать… Скажи тому… Горохов угадывает, что речь идёт о нём, но останавливаться не торопится. — Друг, — Миша за всю ночь так и не удосужился спросить у Андрея Николаевича его имя, такой вот человек, — Нужно остановиться, ей нужно… — В туалет? — догадывается Горохов. — Нет, поесть, пока саранча ещё летает, — поясняет Шубу-Ухай. — У меня мясо есть, горох с тыквой, или пусть брикет крахмала съест, он хороший, пусть тут ест; там в рюкзаке, если хочешь, достану, — бывший оперуполномоченный не собирается останавливаться, — нам лучше до рассвета в Новую Лялю поспеть. — Не ест она крахмал, крахмал я съем, и мясо сухое она не ест, ей влажная еда нужна… Не каша, конечно, а такая… сырая — саранча или мясо с соком; иногда ест только запечённое, а от сухой еды начинает сразу болеть, — поясняет охотник. И тут уже просит: — Остановись, друг, она три дня ничего не ела. «Да, у меня в фургоне — реальная головная боль. Вопрос с нею надо будет решать. В Обитель если её привести, так ведь не пустят. Решать… Только как?». «Бросить её где-нибудь? Так Миша примется искать!». Это бывшему оперуполномоченному было понятно. И он приходит к выводу, что её придётся убрать. Лучше будет, когда Шубу-Ухай увидит её мёртвой, чтобы осознал, что этой самки дарга с тремя четвертями головы больше нет. Может, тогда он успокоится. А пока бывший оперуполномоченный останавливает машину. Миша выпускает Гупу, а сам снова просит у Горохова закурить. Сигарет в пачке у того осталось мало, четыре штуки, но он всё равно даёт охотнику ещё одну. Гупа и от грузовичка не отошла, а стала ловить саранчу. Сразу поймала, тут же открутила голову, задние ноги, крылья, всё буквально за секунду, и сразу отправила её в рот. «Проворная она, конечно». И ещё не проглотив насекомое, она ловит следующую саранчу. Ловит легко, одном движением руки. И секунду на чистку, и снова насекомое у неё во рту. Ещё темно, а луна уже почти скрылась, и с каждым пойманным насекомым Гупа отходит от машины всё дальше, она уже взлетела на небольшой бархан. — Ест? — интересуется Миша. Он не может разглядеть своего дарга, вот и спрашивает. В этом его вопросе неподдельный интерес, даже переживание. — Ест, — отвечает Андрей Николаевич. — Хорошие у тебя глаза, — замечает охотник. Горохов не отвечает ему; он тянет к себе из-за кресла свой рюкзак, а потом достаёт из него еду для людей. Две упаковки крахмала с вкусовыми приправами, упаковку вяленой дрофы, пачку кукурузных галет. Миша явно голоден, он сразу набрасывается на крахмал, развернул брикет, сидит крошит его зубами и запивает водой. Всё это делает с удовольствием. Оно и понятно. Всё время здесь он ел то, что добывал. Андрей Николаевич первым делом разрывает пакет с птицей. Крахмал — это только набить желудок. Поели, попили, а Гупа всё ещё ловит саранчу. — Видишь её? — интересуется проводник. — Вижу, — Горохов вставляет передачу. Он с удовольствием оставил бы Гупу тут и уехал сейчас, но идиот Шубу-Ухай скорее сам выпрыгнет из машины, чем уедет без неё. «Термит» катит потихоньку к даргу, а когда подъезжает, Андрей Николаевич говорит: — Скажи ей, что пора. — Гупа! — кричит Миша в открытое окно. — Пора ехать! — Гупа сейчас… Быстро один, один саранча… И ехать, — откликается дарг с бархана. И тут же ловит очередное насекомое. — Проголодалась, — объясняет Шубу-Ухай, — Хасан человек злой, не кормил её. Подождём немного… Давай, а? Почему-то это всё раздражает Горохова. Он соглашается подождать и закуривает, но Мише сигарету не предлагает, а тот просить уже, видно, стесняется. * * * Они подъехали к Новой Ляле уже утром, бывший оперуполномоченный по привычке остановился недалеко от библиотеки. — Не выходите из машины, — произнёс он и, не заглушив двигателя, сам пошёл поговорить с библиотекаршей. Нашёл он её в зале между мониторами и стеллажами книг. Там, кроме неё, никого не было. Вероника тут же узнала его. Встала сразу, как будто он был начальником, и поздоровалась. А Горохов спросил у женщины, она как раз пила чай: — Чай у вас ещё остался? — Остался, — тут же отвечала Вероника. Хозяйка сразу нашла ему чистую посуду, стала наливать чай, положила на блюдце кусочек хорошего, хоть и консервированного, пшеничного хлеба и небольшой кусочек сахара. А Горохов тем временем рассматривал её, как будто видел в первый раз, и думал о том, что она, конечно, в возрасте, но ещё довольно привлекательна. Живая, подвижная, с хорошими формами и чистой кожей. Он не может вспомнить, называла ли она ему свой ценник; возможно, и называла, но это в той, в прошлой его жизни. А сейчас, разглядывая её, он пытается угадать: «Интересно, сколько она берёт за встречу и сколько вообще зарабатывает? Судя по всему, немало, раз пророк даровал ей новый корпус. Он не стал бы вкладываться в нерентабельный ресурс». Когда чай и угощения были готовы, Андрей Николаевич говорит ей: — Я еду в Обитель… — Ой, — сразу отвечает она и замирает, — братья уехали, будут только послезавтра. «Скорее всего, это она о кареглазых, которые меня возили в Обитель и в последний раз травили сонным газом». — Мне не нужны братья, я знаю, где находится Обитель, сам могу доехать, но со мной один человек и дарг, — продолжает Андрей Николаевич. Он бросает в чай кусочек сахара. — Дарг? — глаза Вероники округляются. — Живой? — Живой, — спокойно отвечает он. — Я не хочу их тащить к пророку, но они нам нужны. Я думаю оставить их тут. Вы найдёте им место? Женщина всё ещё находится под впечатлением. — Ой, я даже не знаю, — она качает головой. — Это мне нужно поговорить с отцом Сергеем. — Хорошо, поговори, — отвечает бывший оперуполномоченный; сам он встаёт и с полки берёт древнюю книгу. Буквы на обложке почти стёрты. «Ремарк». Он садится на своё место и открывает её. А потом продолжает: — Сходи к нему, я подожду. Он и вправду не хотел везти Мишу к Обители: проводник ориентировался в степи не хуже его самого, он мог легко запомнить местоположение тайного приюта верующих. Поэтому Горохов думал оставить Мишу и Гупу на попечение местной общины. Вероника убежала за священником, а он стал пить чай и читать. Книга не захватывала его, уж больно в ней было много для него непонятного. Но читать ему долго не пришлось, вскоре библиотекарша привела своего пастыря, они поздоровались, а священник сразу перешёл к делу: — Вы привезли сюда живого дарга? — Да, — ответил бывший оперуполномоченный. — Он…? — священник изобразил большое удивление. — Где он? — Он у меня в машине; вообще-то это она, это самка, — пояснил Горохов и допил остатки чая. — А Обитель… это благословила? — продолжал отец Сергей. — Там его ждут? Его, может быть, заказывали? — Нет, в Обители его не ждут, поэтому я и хочу, чтобы и человека, и дарга вы подержали у себя, пока я их не заберу, — продолжает Андрей Николаевич. — О-о… — произносит священник, это самое «о-о», судя по всему, обозначает его расстройство. — Что? — не понимает Горохов. — С этим проблема? — С человеком вообще никаких проблем, — отвечает отец Сергей. — Но вот с даргом… Мы долгое время добивались того, чтобы здесь, в городе, нас не воспринимали как секту опасных сумасшедших, понимаете; и местные стали доверять нам… Ну, относительно недавно, — он показывает на Веронику, — вот Вера не даст соврать. Вероника работает в библиотеке для города бесплатно, и некоторых людей лечим тоже бесплатно… Мы сотрудничаем с властями… И вроде всё неплохо… У нас в приюте часто останавливаются разные люди, идущие к пророку, местные к этому уже, кажется, привыкли… «Жертвователи через вас проходят, их немало, и местных это напрягало. С этим понятно». — … но вот дарг… Если кто-то вдруг узнает, что мы тут дарга приютили… Вы же понимаете. Горохов понимает, ему и самому хочется избавиться от Гупы, и побыстрее. И тогда он говорит: — Хорошо, сообщите в Обитель, что со мною нужный пророку проводник и самка дарга, увязавшаяся за ним. Спросите, могу ли я приехать с ними в Обитель. — Понял, а… а от кого должно… от кого передать это сообщение? — уточняет священник. — Как вас назвать? Как назвать? Андрей Николаевич на секунду задумывается… «Как назвать, как назвать?». Бывший оперуполномоченный не находит ничего лучшего: — Ну, скажите, что от человека со знаком паука, — он лезет в тайный карманчик и достаёт оттуда монету. Показывает её отцу Сергею. Этого оказывается достаточно, тот кивает и быстро уходит. А Андрей Николаевич остаётся с Вероникой, и она спрашивает, убирая за ним грязную посуду: — Может, ещё чая? Или поесть хотите? Я сейчас же закажу еду из столовой, там неплохая еда, у них всегда хорошая каша из кукурузы с тыквой. Но он уже перебил аппетит чаем с хлебом, и теперь интересуется: — Курить у вас можно? Да, он знал, что адепты будущего не курят, так как это неуважение к жертвователям и творениям пророка, но ему сейчас всё равно. И она на удивление легко соглашается с его желанием: — Конечно, я только дверь закрою, — женщина уходит и возвращается из своей комнаты с пепельницей. Конечно, сама она не курит, но её посетители… — Твои клиенты в основном не местные? — спрашивает он, закурив и глядя на неё, а женщина тем временем усаживается напротив него. — Да, это шофёры, торговцы и удачливые охотники, что ходят за вараном, — отвечает она и соглашается с ним: — Скорее не местные. — А местным ты не по карману? — догадывается Горохов. — Ну, местные тоже есть мужички зажиточные, но они заскакивают нечасто, тайком, — она усмехается, и в её усмешке чувствуется уверенность в своих женских чарах, — жён боятся. Седина её вовсе не портит, он помнит, как она выглядит без одежды. И первый раз он посчитал её привлекательной, но тогда он был напряжён, слишком всё было непросто. Теперь всё по-другому. А женщина словно чувствует это. Или она всегда так себя ведёт с мужчинами? В общем-то быть привлекательной, подавать себя — это часть её профессии. «Сколько ей лет… она говорила… Кажется, пятьдесят восемь, — но его к ней тянет. В этом нет никаких сомнений. — Пятьдесят восемь — отлично, значит, опытная». Горохов тушит сигарету в пепельнице и встаёт, подходит к ней… Она ждёт, смотрит на него, улыбается, а он берёт её за грудь. Вероника не носит лифчика, он ей не нужен… «Пятьдесят восемь, а грудь по ощущениям как у Эллы». Женщина подаётся к нему, она не против, чтобы он прикасался к ней. А Андрей Николаевич и говорит: — Дойду до машины, сейчас вернусь. — Хорошо, — сразу откликается Вероника. Он доходит до своего «Термита». Шубу-Ухай и Гупа рады его появлению. Видно, им тут, в большом посёлке, среди множества людей, даже в закрытой машине не по себе. — Ну что, тут остаёмся или едем куда? — сразу спрашивает охотник. — Нет, пока никуда не едем, нужно подождать. — отвечает бывший оперуполномоченный. — Сидите тихо. Убедившись, что всё в порядке, он возвращается в библиотеку, а Вероника встречает его почти раздетая, на столе пара рюмок, половина бутылки водки, она даже успела помыть пепельницу. Андрей Николаевич, идя за нею, не удерживается и берёт женщину за ягодицу, уж больно зад у Вероники красивый… Но и в этот раз у них ничего не получилось: едва они отошли от дверей, только она взялась за бутылку, как в дверь снова постучали. Женщина, как была, без одежды, в одних трусах и босиком, подошла к двери и почти сразу её открыла. Это пришёл отец Сергей. Он не обратил внимания на голую Веронику — очевидно, такой её вид и для священника был не в диковинку, — и сообщил бывшему оперуполномоченному: — Из Обители ответили сразу: приказано человека, которого вы привезли, приютить нам, а вам и пленному даргу ехать в Обитель. — Понятно, — ответил Андрей Николаевич и сел в кресло. — Ну, значит, отвезу туда дарга. А отец Сергей взглянул на Веронику и, повернувшись к Андрею Николаевичу, сказал: — Тьютор Всеблагого просил, чтобы я максимально содействовал вам, а также ускорил ваше прибытие в Обитель. ---------- Глава 49 Глава 49 Ну что тут будешь делать? Ладно. Андрей Николаевич взглянул на Веронику и сказал: — Человек, которого нужно здесь оставить… У него вши. Библиотекарша уже надевала свой комбинезон. — Ничего, не первый раз у нас такое, — и она оборачивается к священнику. — Тогда разместим его в наших кельях? Отец Сергей продолжил её мысль: — У нас есть за чертой селения несколько построек, там обычно живут наши паломники, там есть средства для обеззараживания. «Паломники? Скажи уж, жертвователи, вам их привозят сюда со всей пустыни, а у вас тут отстойник, где вы их моете и от паразитов избавляете, прежде чем пустить их в баки для переработки, — и тут в голову ему приходит ещё одна неприятная мысль: — Как бы они Шубу-Ухая не пустили на белкѝ, Бог их знает, что они там придумали». И поэтому он говорит священнику: — Этот человек мне будет нужен, с ним ничего не должно случиться. — Не волнуйтесь, не волнуйтесь, — заверил его руководитель общины. — Мы всё понимаем, мы знаем, что он нужен пророку для важного дела. — Именно, — подтверждает Горохов и добавляет: — Подлечите, откормите… Нам с ним предстоит сложное дело. Только пить ему не давайте. Он заранее знал, как поведёт себя проводник, когда узнает, что самку дарга решено везти в Обитель. Миша буквально повис на рукаве Горохова: — Друг, нельзя Гупу туда. Гупа хорошая, она не зверь, понимаешь, нельзя её… — он не договаривает, но всем и так всё понятно. Тем более всё это происходит прямо на глазах у поселян, посреди бела дня. А Гупа, это чудище, перелезла из фургона на сиденье пассажира, и смотрит на говорящих людей, лапу положила на стекло, будто прощается с Мишей, она как будто всё понимает, хотя за такими уплотнителями их разговора слышать не может. Тем не менее в её глазах ужас. Андрей Николаевич поглядывает то на её перекошенное от страха лицо, которое могут видеть и прохожие, то на грязную руку охотника, что сжимает его рукав, — как бы вши не переползли. Нужно со всем этим балаганом заканчивать. А потом он вздыхает и говорит спокойно, пытаясь убедить Шубу-Ухая. — Миша, это не я так решил, и даже не они, — Горохов кивает на священника и библиотекаршу, — это воля пророка, а значит, и Церен, понимаешь? Считай, что так пожелала сама Церен. Гупа нужна Церен. Это был единственный довод, который осадил пыл Шубу-Ухая. Охотник тут же выпускает рукав бывшего уполномоченного. — Друг, сделай так, чтобы её не убили, — теперь охотник не требует, он просит. — Я сделаю всё, что в моих силах. — Она хорошая, она больше не зверь… — Я понял, Миша, понял… — бывший оперуполномоченный решает закончить разговор, ему нужно ехать. — Всё, друг, пора, — он поворачивается и идёт к водительской двери. — Она хорошая! — успевает крикнуть ему Миша ещё раз. «Дебил, говорил же я тебе: убей её сразу, если я не вернусь! Убил бы — и не было бы ничего этого». Но Миша снова кричит ему: — Если бы не она, я бы сам от жилища Аяза до людей не дошёл бы, это она вывела меня! Она… Она не зверь уже!.. Андрей Николаевич ничего ему не отвечает, он садится в кабину, и прежде чем Гупа успела что-то произнести, сразу включает передачу и трогается с места. Он зол на дурака-охотника: «Устроил из-за этой самки дарга целое представление. Сопли до песка распустил. Недоумок!». Сам же смотрит в левое водительское зеркало назад и видит, как Вероника ведёт старого охотника куда-то, держа того за руку, как ребёнка. И тут снова в голову бывшего уполномоченного приходит одна мысль: «Интересно, а сколько Шубу-Ухаю лет? Он ведь как-то говорил, что помнил Церен молодой… А Церен прожила пару или даже тройку человеческих жизней!». Мысль интересная, но он понимает, что тут должна крыться какая-то ошибка или ложь. Но раздумывать над этой загадкой ему не даёт Гупа, тут она спрашивает его: — Гупа ехать? — дарг всхлипывает, и ему кажется, что ныть она будет всю оставшуюся дорогу. — Ехать, — бурчит ей в ответ Горохов. — Миша? — снова всхлипывает она, а после ещё и подвывает. — У-у… — Миша не ехать! — отвечает Андрей Николаевич и видит, как из её удивительной шевелюры, из-за уха, на шею выползает вошь. Бывший оперуполномоченный отлично видит паразита. «Машину нужно будет дезинфицировать». А самка дарга после его «Миша не ехать» затихает, смотрит в окно и почти всю поездку до самой Обители молчит. «Понимает и приспосабливается к новым реалиям. Они вообще отлично приспосабливаются». * * * Он не сразу вышел на пристанище пророка. Промахнулся и проехал лишних десять километров. Степь есть степь, она за ошибки учит сразу. Пришлось выходить из машины, влезать на камень и присматриваться к окрестностям. В общем, нашёл нужное направление, но при этом потерял и час времени, и литра три топлива. Это было неприятно. Тем более что каждый час в обществе вшивой дикарки — ещё то удовольствие. Раньше Горохов таких ошибок почти не совершал. В общем, когда большие ворота Обители стали приподниматься, чтобы запустить его «Термита», он был рад. Его встречала целая делегация. Мася со своими людьми, пять человек бойцов и бот, все при оружии, одно это его могло насторожить, а с ними ещё пара людей в медицинской одежде — те хоть и без оружия, зато с хорошо знакомой ему каталкой с ремнями. Но, слава Богу, все они явились не по его душу. Они пришли за Гупой. А вот дарг… Она была в тихом ужасе. Гупа, наверное, никогда в своей жизни не видала столько бетона, железа, ламп и светящихся трубок, тянущихся вдоль стен под потолком. Она глядела, разинув от ужаса рот, на людей, ждавших её, на бетонные потолки, и потом оборачивалась на Горохова. Искала утешения, что ли, но он не походил на доброго охотника. И дарг снова смотрела на приближающихся к машине людей. Людоедка уже хотела кинуться за спинку кресла, в кузов машины, и там затаиться в темноте фургона от страшных людей, но Горохов, снимая перчатки и бросая их приборную доску, сказал ей: — Гупа, не бойся. И тогда она замерла и дождалась, пока люди снаружи открыли пассажирскую дверь, схватили её за руки, и один из них сразу воткнул ей в плечо иглу шприца. Она даже не вскрикнула и покорно уселась на каталку, к которой подтащили её медики и один охранник. Уселась, покорно глядя в стену стеклянными, видно от препарата, глазами. Как-то всё это было не так. Ещё недавно он сам бы застрелил её без всяких раздумий, но теперь… Наверно, это потому, что глупый и добренький Шубу-Ухай так переживал за свою людоедку, а он вроде как что-то там обещал насчёт неё. И вот из-за этого Горохову стало немного неприятно на всё это смотреть и, подойдя к медикам, которые уже пристёгивали к каталке страшные ноги дикарки, он и спросил: — А что вы с нею собираетесь делать? — Не знаю, — честно признался тот, — это доктора решат. И опять он говорит то, чего сам от себя не ожидал: — Скажите докторам, чтобы не убивали её, она мне понадобится для важного дела, а если для опытов нужен живой дарг, я вам его добуду… Тем более что это старая модель, есть уже модели поновее. — Хорошо, — обещает один из медиков, — я всё передам руководству. — Да, у неё вши, — добавляет Андрей Николаевич. — Мы уже видим. — А ещё её нужно кормить саранчой, живой, или свежим мясом, нашу еду она ест плохо. Это были все наставления, медики и один охранник уже уложили Гупу на каталку и увезли. А он, обходя «Термита», интересовался у оставшейся с ним начальницы безопасности: — Где мне можно помыть машину? Фильтры почистить? — Об этом не беспокойтесь, — не очень-то дружелюбно отвечала она ему. — У нас хорошие техники, они всё сделают. Сейчас идите к себе и отдыхайте. Когда руководство решит, вас вызовут. «… идите к себе». К себе. Эти слова ему понравились; он, в отличие от большинства жителей Обители, тех, кто не проживал семьей, имел собственную комнатушку. То есть был на особом положении. И тут он говорит Масе, и это даже не просьба: — Прошу вас прислать мне моего куратора. Её не устраивает форма его просьбы, и маленькая женщина ничего ему не отвечает на это. Но у начальницы безопасности находится пара слов для него: — Оружие сдать не забудьте, — она и её подчинённые показательно ждут. Ну хорошо. Горохов не собирается спорить. * * * Дом? Теперь это был его новый дом? Странное дело, но он шёл по знакомым коридорам, где ради экономии электричества не включают верхний свет, а светятся только трубки под потолком, и чувствовал себя… в безопасности. С ним здоровались малознакомые люди. Все. Некоторых он, конечно, видал и раньше. Но не всех. И даже те, кого бывший оперуполномоченный не мог вспомнить… даже они не были для него совсем чужими. Люди улыбались ему. Он им не улыбался, но был вежлив и всем отвечал. А в его комнатушке был идеальный порядок, постель заправлена, а его одежда, полученная после перерождения, постирана и сложена на стуле. Да, ему и вправду здесь неплохо. Он раздевается, небрежно бросая грязную одежду на пол у двери, и идёт в душ. Воды хоть залейся, а потом и обед скоро. А тут ещё за звуком льющейся воды он слышит, как кто-то стучится в его дверь. Он уже по манере стучать понимает, кто за дверью. Это его Жанна, и она сияет: — А я только на смену заступила, мне ещё попался такой плохой микроскоп, вернее с плохим манипулятором, думала, что придётся мучиться все шесть часов, уже думала, что на перерывы ходить не буду, чтобы норму сделать, а тут подходит техник и говорит, что от Маси человек пришёл, — она улыбается и немного смущается, ведь Горохов стоит перед нею без одежды, вытирается маленьким полотенцем. «Чего ей смущаться?». И тут он ей говорит: — Жанна, разденься, пожалуйста. — Что? Раздеться? — она растерялась. — Да, ты знаешь, наш Всеблагой что-то перемудрил с моей половой системой, — объясняет бывший оперуполномоченный, — кажется, она у меня как у шестнадцатилетнего, я всё время, всё время думаю о женщинах… Они у меня из головы не идут. Тут Жанна сразу изменяется в лице; ей внимание Горохова безусловно интересно, но она всё ещё побаивается общественного мнения или ещё чего-то, ведь она вечно чего-то боится, и женщина пытается робко отказать ему: — Может быть, вечером, перед сном? — Перед сном ты приведёшь мне другую женщину, — тут Горохов ей подмигивает. — У тебя список желающих ещё сохранился? — Сохранился, — отвечает она. — Прекрасно. А до обеда у нас ещё есть время, так что раздевайся, моя дорогая, я столько думал о тебе, пока ехал сюда, — произносит Андрей Николаевич со всей лаской, какую мог только выдать. ---------- Глава 50 Глава 50 Вот только его планам на вечер не суждено было сбыться, так как ещё за ужином к ним с Жанной, во время её рассказа о процедурах со стволовыми клетками, которые ему уже в ближайшее время предстояло начать проходить, к ним подошёл ассистент тьютора Всеблагого и сообщил ему: — Вас после ужина вызовут, будьте у себя. «Вызовут?». Горохов ожидал, что Всеблагой захочет с ним поговорить, и не удивился тому, что это случится уже так скоро. В общем, они с Жанной пошли к нему в комнату и стали ждать. Он улёгся на кровать, она села у него в ногах, продолжая что-то ему рассказывать. А Андрей Николаевич и не заметил, как заснул под её рассказ. А проснулся, когда на часах было уже почти два часа утра. Жанна его будила: — Нам пора, нас вызывают. Он едва умылся, и они вышли из его комнаты и пошли за тем человеком, что подходил к ним на ужине; и вёл он их в покои пророка. А в приёмной ему ещё пришлось прождать примерно час, пока там не появился сам тьютор Андрей и не сказал ему: — Прошу вас, заходите. Ничего не изменилось в «кабинете» Всеблагого: всё те же приятные запахи, прохлада, полутьма и мягкие ковры с подушками. Вот только… самого пророка здесь не было. Скорпион с его хвостами-жгутами сидел у стены, тьютор Андрей сидел рядом с тем местом, где обычно находился пророк. Был тут и ещё один человек. Сухой мужчина неопределённого возраста с седыми висками и в одежде медработника, только в очень хорошей, свежей, отглаженной и абсолютно белой. Будь у бывшего оперуполномоченного его предыдущее зрение, он бы в полутьме не смог разглядеть его глаз, но теперь он хорошо их видел. И взгляд незнакомца не показался ему излишне дружелюбным. Горохов вежливо кивнул им всем одновременно, почти поклонился и уселся напротив этих господ. Он молчал и ждал, кто же из них начнёт. И начал незнакомец с седыми висками: — Предпочитаете, чтобы вас называли «паук»? — Паук? — не понял поначалу Андрей Николаевич. И тут же вспомнил: — Это отец Сергей спросил, как подписать запрос, что я отсылал в Обитель, я и вспомнил знак, который мне утвердил Всеблагой. Своим именем я не хотел подписываться, вот и вспомнил про паука. — Мы поняли, — ответил доктор с седыми висками. — Думаем, что теперь будет правильно, если ваш позывной будет именно таким. Это стильно. «Паук? Мой позывной? Стильно? — Горохов вздыхает. — Стильно! Господи, какие же они все пафосные. Неужели нельзя было придумать что-нибудь более реальное и приземлённое. Обязательно нужно нагнать таинственности и жути. Впрочем, может, так и нужно? Может, это самое то для их паствы?». Он не стал возражать и лишь произнёс коротко: — Хорошо. После этого повисла пауза. Долгая пауза, наверное, на полминуты. Трое молчали, а он не знал, что им сказать. Просто сидел и ждал. Наконец сидевший у стены Скорпион издал звук, он что-то прошептал, или даже прошипел… Разобрать что-либо в этом звуке было невозможно… для Горохова невозможно, а вот тьютор взглянул на того и затем кивнул головой и сказал: — Вы привезли на нашу точку контроля какого-то проводника и прирученного драга. С какой целью? Ну, на это у Горохова был ответ: — В последний раз, в последнюю встречу со Всеблагим, мы обсуждали с ним одну его просьбу, — тут он замолчал, так как не знал, можно ли говорить о пожеланиях пророка со всеми присутствующими. И поэтому он закончил так: — Этот человек и дарг мне потребуются, чтобы исполнить волю пророка, которую мы с ним оговаривали в последнюю встречу. Медик и тьютор при том его разговоре с пророком не присутствовали, а вот Скорпион там был, и он снова что-то шепчет-шипит, а тьютор в который раз к нему прислушивается. И потом произносит: — Очевидно, вы имеете в виду желание Всеблагого переправить нашего человека на ту сторону болота. — Именно, — соглашается бывший оперуполномоченный. — А тот человек, которого вы оставили у отца Сергея, как мы поняли… он должен вам помочь в этой миссии? — продолжает тьютор Андрей. — Он зарабатывает этим на жизнь. Он очень опытный охотник и проводник, — заверяет его Горохов. — Лучше него я никого не знаю. — Значит, он может переправить на тот берег болота нашего человека, — как бы размышляет вслух медик. — А как вы считаете, он вообще надёжный? — Он предан Церен, она его хорошо знает, он сделает для нас всё, если мы скажем, что это пожелание Церен. Всеблагой его знает, я с ним говорил о проводнике. Тогда тьютор и медик переглянулись, а Скорпион снова что-то прошептал. И тогда медик с седыми висками говорит Горохову: — Это хорошо, что вы к нам его доставили, с вашей стороны это была правильная инициатива, теперь он займется этим пожеланием Всеблагого. «Он? А я чем займусь?». И тут медик ему и сообщает: — Для вас у Всеблагого есть другое задание. — Более сложное, — продолжает за него тьютор. — И значительно более важное. — Да? И что же это за задание? — тут Андрей Николаевич почувствовал себя не очень комфортно. — Решение одного вопроса обеспечит существование нашей с вами Обители на десятки лет вперёд, — важно произносит тьютор. — А может быть, и на сотни лет. А вам, если вы выполните эту задачу, будет представлен статус «приор», то есть вы будете получать преференции в перерождении над всеми, — и он многозначительно повторил: — Приоритет над всеми. В первую очередь. Такой статус у нас имеет только Церен. И вот тут бывшему оперуполномоченному Трибунала Андрею Николаевичу Горохову стало всё ясно, и он спросил: — Нужно кого-то убить? Вопрос был прямой, а вот прямого ответа дать ему никто не торопился, медик с седыми висками молчал, тьютор тоже, даже Скорпион у них за спинами, и тот не шипел. «Неужели они решили избавиться от своего пророка?» Эта мысль была первой и самой похожей на правду, но убить пророка мог кто угодно, на вид он и так был еле жив. Уж Скорпион мог бы в любую секунду с ним покончить одним движением своего хвоста. — Может, они хотят, чтобы это сделал чужак? Да. Я как раз подхожу для этой роли, на меня всё удобно будет свалить, когда они начнут рассказывать всё пастве'. Но он ошибался. Эти его раздумья прервало шипение Скорпиона. И тьютор, словно переводчик, сразу после этого заговорил: — Для начала вам нужно будет сблизиться с Отшельником. — С Отшельником? — Горохов начал вспоминать. — Это который… Просветлённый или Пробуждённый…? — Да, это который Пробуждённый, — отвечает ему тьютор. — Он пришлый, — добавляет Андрей Николаевич. — Он сам себя так не называет, он говорит, что родился на Земле, — продолжил за тьютора медик. — И вам нужно с ним встретиться. Мы знаем, что он ищет сейчас опытных людей для какого-то важного дела где-то на юге; возможно, он вас попросит ему помочь. — И я должен выполнить какую-то миссию, а может, и не одну, чтобы втереться к нему в доверие? — догадывается Горохов. И тут снова что-то прошептал Скорпион, а тьютор за ним перевёл: — Иначе вам к нему не подступиться. Это единственный путь. «Единственный и убийственный! Лучше бы мне заняться переправой Александры через болото. По сравнению с этим дельцем, там бы я чувствовал себя в полной безопасности». — Где находится Пробуждённый? — Одна из его главных баз расположена рядом с Нижним Тагилом, — объясняет тьютор. — Южнее… Вы бывали южнее Тагила? — Бывал, лет пятнадцать назад, там было жарко… — невесело отвечает Горохов. — Поэтому нет смысла дожидаться лета, — рассуждает медик. — Нужно отправиться туда сейчас, пока температуры ещё приемлемые. — В течение текущего месяца, — соглашается тьютор. — Интересно, а как вы себе это представляете: я приеду к Отшельнику, и что ему скажу? — Андрею Николаевичу не нравится их затея. Он ко всему этому относится довольно скептически: по сути, эти люди предлагают ему провести сложнейшую операцию, хотя сами в подобных делах дилетанты. Эти деятели, скорее всего, даже не понимают, о чём его просят. Даже не хотят называть затею своим имением. — Скажу: здрасте, я приехал к вам дружить? — Нет, — отвечает тьютор, а над Скорпионом поднимается хвост, он плавно скользит к тьютору Андрею и возле него замирает, а тот протягивает руку, и из хвоста что-то падает ему на ладонь. Тьютор поднимается, приближается к Горохову и протягивает тому вещицу. Это маленькая пробирка, совсем маленькая, раз в десять меньше, чем та, которую бывший оперуполномоченный привёз пророку. — Это вещество? — догадывается Горохов, беря пробирку. — Да, это наша десятина, наша добровольная дань Пробуждённому, мы отдаём ему часть добытой первожизни. Когда вы найдёте обиталище Отшельника, отдадите тому, кто вам откроет проход в убежище, и скажете ему, что это десятина, воздаяние от Первого Ученика. От Юрия, — продолжал тьютор. — А дальше… Дальше уже сами… Горохов вертит в руке маленькую пробирку… Нет, нет, всё это ему очень не нравится, вот только Андрей Николаевич прекрасно понимает, что лучше ему не отказываться от этого задания… Во всяком случае, пока. Пока он не покинет Обитель. Тем не менее, он хочет понять, что тут вообще происходит, кто уполномочил их давать ему подобные задания; и чтобы хоть как-то прояснить картину, он произносит: — А откуда мне знать, что это ваше дело благословил сам Всеблагой; может, это чисто ваша затея, и пророк о ней ни слухом, ни духом? Давайте сделаем так: пусть Всеблагой лично благословит меня на это задание. И тогда я возьмусь за него. — Сейчас Всеблагой не сможет этого сделать, — отвечает ему тьютор. — А ждать, сами понимаете, мы не можем. «Интересно, почему Всеблагой не может встретиться со мной?». И едва тьютор замолчал, тут же за него продолжил медик с седыми висками: — Вы здесь человек новый, поэтому ещё не всё понимаете, и я вынужден вам объяснить наше уложение: наш многоуважаемый Андрей — это тьютор, но название его полной должности звучит так: Хранитель дел и Голос Всеблагого. Он ведёт все дела пророка, а когда тот не может, он говорит за него, — это всё медик говорил с пафосом, и даже повторил, чтобы Горохов понял: — Он Голос Всеблагого. Его слова — это слова пророка, когда тот сам не может говорить. Андрей Николаевич вздохнул. — Я понял, — он помолчал и добавил: — Дарг, которого я привёз, будет мне нужен. И ещё… чтобы добраться до Тагила, мне нужно будет много всего… Оружие, транспорт, снаряжение, продовольствие… Возможно, наличные. — Вы получите всё, что вам потребуется, включая деньги; подготовьте список, — заверил его Хранитель дел Всеблагого и его Голос. — И своего дарга, если он вам нужен, конечно, забирайте. Ещё мы вам дадим всю нужную информацию по всем известным нам убежищам Отшельника, весь возможный расклад по персоналиям его приближённых и их описание. Всех, кого знаем, чтобы и вы знали, с кем при случае будете иметь дело. — Да, это бы точно не помешало, — нехотя соглашается бывший оперуполномоченный. Он прекрасно всё понимает: «Тагил… Эта дыра будет поопаснее Перми. Интересно, туда ещё ватаги ходят за добычей? А убежище это ещё южнее, там уже военных застав нет, добраться туда живым — ещё та задачка!» Горохов подбросил пробирочку у себя в ладони и закончил: — Ну и недельку на подготовку. И тут с ним были, кажется, все согласны. ---------- Nota bene Nota bene Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги. Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free. Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: РЕЙД. ОАЗИСЫ. Книга 6. Метемпсихоз ----------