Глава 1

— БЫСТРЕЕ, РИК! БЫСТРЕЕ! ОНИ УЖЕ БЛИЗКО!

— МОЛЧИ! — рявкнул я.

Кара бежала в пяти метрах впереди, и я слышал её рваное дыхание сквозь стук собственной крови в ушах.

Каменная крошка хрустела под ногами и разлеталась из-под подошв мелким серым веером. Ноги вязли в рыхлом грунте, правое колено простреливало на каждом толчке, и мешок за спиной бил по пояснице тупой четырнадцатикилограммовой кувалдой.

Любой нормальный человек давно бы его сбросил. Но внутри лежали собранные за четыре дня ресурсы, которые позволят нам с Карой жрать мясо месяц, а не давиться баландой. Мой внутренний хозяйственник орал, что лучше сдохнуть от одышки, чем выбросить такую прибыль в грязь.

Хитиновый нагрудник тёрся о рёбра, и от каждого вдоха грудную клетку стягивало так, будто кто-то накинул на неё петлю и тянул назад.

Потому что бежали мы очень долго, и даже наши тренированные тела уже не справлялись.

Назад я старался не оборачиваться, потому что и без того знал, что там.

Шесть тварей. Плотная атакующая формация — три в центре, по одной на флангах, одна замыкающая. Они держали ровный крейсерский темп метрах в двухстах от нас.

Гончие не спешили. Я сфокусировал взгляд на замыкающей твари.

Песчаная гончая.

Пульс: 110.

Частота дыхания: 28.

Мышечный тонус: Передний плечевой пояс: 88%. Длинные разгибатели спины: 82%. Квадрицепс задних лап: 65%. Средние лапы: 68%.

Пульс для бегущей твари был подозрительно низким. Дыхание ровное и без сбоев. С такими мышцами они не тратят силы на рывок. Их длинные сухожилия работают по принципу пружины, возвращая энергию при каждом шаге. Идеальные биомеханические машины для загонной охоты.

Теперь понятно, почему Кара хотела себе такую.

Опыт +15.

Система беззвучно отреагировала на мою догадку, начислив опыт за интеллектуальное проникновение — так уже было с Притворщиком.

Шесть лап давали этим тварям скорость вдвое выше нашей, и стая шла за нами, экономя силы и выжидая момент, когда добыча выдохнется и замедлится.

Час назад они появились на восточном гребне — шесть низких силуэтов на фоне рассветного неба. Стая увидела нас — две одинокие фигуры, которые уже четыре дня скитались по их территориям, не в силах вернуться домой.

Потому что на город Семи Хвостов сейчас шло самое масштабное нападение тварей Раскола. Прилив начался неожиданно и сейчас там, у стен, разворачивалась настоящая бойня. Путь был отрезан сотнями тварей из самых страшных кошмаров.

Полчаса назад я понял, что на ровной равнине стая шестилапых гончих нас всё-таки настигнет. Математика была простой и безжалостной: наша скорость проигрывала существам, рождённым для погони.

Разница накапливалась с каждой минутой.

Двадцать минут назад мы с Карой сменили курс на северную стену Зубов — те самые острые пики. Наш единственный шанс — вертикаль, на которую шестиногие твари залезть не смогут.

Я оглянулся — коротко, полсекунды.

Дистанция до вожака: сто восемьдесят метров. Сокращают, гады.

При текущей разнице скоростей стая закроет дистанцию за две минуты. До стены оставалось метров двести. Впритык — если не споткнёмся, не оступимся и не сбавим темп.

Кара бежала ровно и экономно, по рваной траектории, обходя крупные камни короткими шагами и не тратя ни одного движения на панику. Она не оглядывалась — знала, что я за ней. Где-то в её южном теле жила память на бег, которую Яма не выбила.

— ВАРК! — Сзади раздался короткий охотничий вой. Отрывистый и гортанный, он больше походил на обрубленный лай. За ним — второй, чуть правее и сразу третий, ещё правее.

Я покосился через плечо.

Вожак — крупная гончая с рваным левым ухом — коротким рыком скомандовал фланговый обхват. Две твари отделились от формации и длинными скачками уходили вправо, забирая дугу.

Местные называли это магией Раскола. Я называл это стайным рефлексом. Никакого телепатического суперорганизма — просто идеальная дрессура дикой природы, где вожак задает вектор, а остальные реагируют на положение его хвоста и ушей. Через минуту эта дуга отрежет нам путь к стене с восточной стороны.

Но всё равно... ЧЕРЕСЧУР умные твари.

Их координация работала, как часовой механизм.

Шесть мозгов, объединённых в один — хищный суперорганизм из Раскола, против которого два человека с мечами стоили меньше, чем два жука на тропинке.

До стены оставалось сто метров.

— Левый угол! — крикнула Кара, не оборачиваясь. — Трещина широкая, смотри!

Я увидел — длинная диагональная трещина шла от самого основания почти до верха серой скальной стены. По её краям выступали узкие карнизы и каменные зубцы, за которые можно было ухватиться. Ширина трещины — сантиметров сорок-пятьдесят, достаточно, чтобы протиснуться боком и подниматься, упираясь спиной в одну стенку и ногами в другую.

До стены оставалось пятьдесят метров.

Под рёбрами горело — сухой обжигающий жар, который я мгновенно узнал. В одну из ночных смен, тигр Амур вышиб решётку вольера и три минуты ходил по служебному коридору, а я стоял в тупике с ведром в руке и чувствовал, как тело горит изнутри, будто кто-то влил кипяток вместо крови. Тогда обошлось — Амур развернулся и ушёл обратно в вольер. Сейчас стая за спиной разворачиваться не собиралась.

Тридцать метров отделяли меня от камня.

Позади нарастал дробный топот — частый стук больше двух десятков лап по камню, от которого грунт мелко вибрировал под моими подошвами.

Двадцать метров — и ноги уже не чувствовали камней.

Кара добежала до стены и с разбегу вцепилась в первый выступ обеими руками. Быстро подтянулась рывком без раздумий — и полезла вверх по трещине, упираясь ногами в одну стенку и спиной в другую. Мешок волочился за ней и скрёб по камню.

Я добежал на полсекунды позже. Поставил ногу на первую опору — узкий каменный зубец у основания трещины — и потянулся вверх. Пальцы нашли выступ, рука напряглась, и тело пошло вверх, мешок дёрнул назад.

Позади, всего метрах в тридцати, раздался хриплый вой вожака, перешедший в захлёбывающийся рык. Дробный топот сменился тяжёлым мерным галопом — стая перешла на спринт.

Кара лезла первой, и я видел только её сапоги, которые мелькали над моей головой, находя опоры с такой точностью, от которой у меня сжималось горло. Её навыки оказались гораздо сильнее навыков сорокалетнего зоотехника.

Косая трещина давала точки опоры через каждые полметра — выступы, зубцы, узкие щели, в которые влезала носок сапога или три пальца.

Кара бросала команды вниз:

— Левее. Там шире.

— На тот выступ не лезь, он трухлявый.

— Ногу ставь в щель, не на край.

Я делал, как она говорила.

Молодое тело слушалось — руки хватали, ноги толкали, спина упиралась в одну стенку трещины, колени в другую. Я был два метра ростом, и сейчас это стало преимуществом.

Но мышц для скалолазания у этого тела не было — прежний Рик никогда не лазал по скалам, и мои руки искали опоры наугад, без той автоматической памяти, с которой Кара находила каждый зубец.

Мне приходилось закрывать пробелы чистым расчётом — куда поставить ногу, как распределить вес, какой рукой тянуться.

Внизу выли гончие.

Я покосился вниз — в пятнадцати метрах под моими ногами на серой площадке метались шесть силуэтов.

Мышечный тонус: Передний плечевой пояс: 88%. Длинные разгибатели спины: 82%. Квадрицепс задних лап: 65%. Средние лапы: 68%.

У них смещён центр тяжести. С шестью лапами он идеальный бегун по горизонтали, но показатели задних конечностей говорили сами за себя — для вертикального прыжка ему тупо не хватает рычага и мышечной массы, чтобы вытолкнуть такое тяжелое тело вверх.

Вожак с рваным ухом отошёл на пять шагов от стены, присел на задние лапы и прыгнул — шесть лап разом оттолкнулись, и расщеплённая пасть клацнула на высоте двух с половиной метров. Когти скрежетнули по камню, и зверь сорвался обратно на площадку, подняв облако серой пыли.

Снова разбег. И снова прыжок. На третьей попытке вожак зацепился передними когтями за нижний выступ и на мгновение повис — тяжёлое мускулистое тело раскачивалось в полутора метрах от земли, задние лапы скребли по камню, — а потом когти соскользнули, и гончая рухнула на площадку со злым разочарованным воем.

Анатомию не обманешь. Они нас не достанут — если мы продолжим подниматься.

Кара уже была на двадцати метрах. Она обернулась и посмотрела вниз — на отстающего брата. Ждала и не торопила вслух, но её тяжёлый взгляд говорил всё, что нужно.

Быстрее, Рик.

Я подтянулся на очередном зубце, переставил ногу в узкую щель и полез дальше. Предплечья уже закислились и горели, пальцы начинали неметь — каждый перехват требовал усилия, которое минуту назад давалось легко.

На тридцати метрах трещина упёрлась в карниз.

Я поднял голову и увидел проблему. Каменный козырёк шириной в полтора метра нависал над нами отрицательным уклоном — горизонтальная плита, которая выпирала из стены, как нижняя челюсть великана.

Чтобы продолжить подъём, нужно было перебраться через этот козырёк наверх.

Кара добралась до карниза, ухватилась за край, подтянулась и перекатилась через козырёк одним текучим движением — как ящерица.

Я добрался до козырька и остановился.

Внизу — пустота и серые камни площадки, на которой метались гончие. Опасно, мать его...

Вожак задрал плоскую голову и терпеливо смотрел на меня жёлтыми щелевидными глазами.

Я жду тебя, мясо. Жду. Начинай и сорвись. А я подхвачу.

Надо мной — каменная плита, по которой нужно перебраться, вися на руках, без опоры для ног. Всё нужно сделать на чистой силе предплечий.

Я прикинул свои шансы.

Перекатиться, как Кара, не могу — моя спина не обладает такой гибкостью, а навык так же перетекать препятствия отсутствует. Оставался единственный вариант — вцепиться в край козырька, повиснуть на руках и перебираться перехватами, пока ноги болтаются над тридцатиметровой пустотой.

В своём старом теле с убитой поясницей я бы даже пытаться не стал — просто спрыгнул бы вниз, чтобы закончить всё быстрее. Но это тело... Густая кровь южанина, аномальная плотность мышц и связки, которые ещё не знают, что такое артрит. Мозг просчитал нагрузку на плечевые суставы. Выдержу. Скорее всего.

Если мешок не перевесит.

Ну! С богом...

Ухватился за край козырька обеими руками, оторвал ноги от последней опоры и повис.

Тело качнулось. Мешок за спиной мёртвым грузом потянул вниз, и плечевые суставы чуть не хрустнули от рывка. Пальцы впились в шершавый камень, и каменная крошка посыпалась мне в лицо.

Первый перехват. Правая рука отпустила край, метнулась вперёд и нашла следующий выступ. Тело качнулось влево, мешок ударил по пояснице.

Второй перехват. Левая рука вперёд.

ТВОЮ МАТЬ!

Пальцы соскользнули, и сердце провалилось в желудок — но подушечки нашли щель в камне и впились в неё, как крючья.

На пятом перехвате предплечья загорелись так, что перед глазами поплыли белые пятна. Мышцы кричали на языке, который не нуждался в переводе: «Отпусти». «Хватит, ты не справишься». «Просто отпусти».

Шестой перехват. Пальцы тряслись. Камень под ладонями стал мокрым от пота, и хват слабел с каждой секундой.

Седьмой — и над краем козырька появилась рука Кары. Она лежала на животе, свесившись через край, и её пальцы железной хваткой сомкнулись на моём запястье. Она тянула, а я толкал свободной рукой, и через три секунды мой локоть перевалился через край, затем грудь и, наконец, колено.

Выполз на карниз и рухнул лицом в камень.

— Ух, мать моя... — выдохнул я.

Лежал и хрипло, рвано дышал — с присвистом, который означал, что лёгкие работали на пределе. Пальцы дрожали так, что я не мог сжать кулак. Предплечья пульсировали болью, и по ладоням текла кровь из содранной кожи — мелкие порезы от каменных зубцов, которые я не чувствовал во время подъёма.

Рядом тяжело дышала Кара. Она сидела на краю карниза, свесив ноги, и смотрела на гончих, которые кружили внизу крошечными серыми пятнами. Её ладонь легла мне на плечо и смахнула каменную крошку.

— Рик... В какую дрянь мы вляпались...

— Мы не за... уф... не закончили, Кара.

До вершины оставалось пять метров ровной стены с удобными выступами. Детская прогулка после того, через что мы прошли.

Я перевернулся на спину и посмотрел в бледно-голубое небо, бездонное — без единого облака.

Бам. Бам. Бам.

Колокола города Семи Хвостов отсюда звучали тихо — далёкий приглушённый гул, похожий на гудение пчелиного улья.

Прилив продолжался.

И Зов Кары горел, отсчитывая дни.

Я сел, отряхнул ладони от крошки и крови и полез дальше.

После карниза последние пять метров и вправду выглядели подарком — широкие и надёжные ступенчатые выступы через каждые полметра. Как лестница, которую кто-то нарочно вырубил в скале.

Кара уже была наверху — на два метра выше меня, на последнем выступе перед кромкой. Я видел её сапоги и край мешка, свисавшего с плеча.

Поставил правую ногу на широкую полку. Левая нашла следующую опору — узкий выступ шириной в две ладони, серый снаружи и рыжеватый в глубине трещины.

Рыжина означала пористую породу, выветренную изнутри.

Если бы я думал головой, а не ногами — то проверил бы камень прежде, чем переносить вес.

И я совершил эту ошибку.

Раздался тихий хруст — словно наступил на сухой лист. Я услышал его за долю секунды до того, как почувствовал, что выступ под левой ногой дрогнул, дал сдвиг и обломился.

Кусок камня размером с кирпич полетел вниз, кувыркаясь и стуча о стену. Удар о землю донёсся через три секунды.

Агрх!

Тело сработало раньше мозга.

Правая рука метнулась вверх и вцепилась в ближайший край. Левая хватанула воздух, провалилась, нашла узкую вертикальную трещину и вогнала в неё три пальца до вторых фаланг.

Левая нога болталась над пустотой. Правая стояла на обломке полки, на половине стопы — остаток выступа, который мог обломиться в любую секунду.

Я висел на стене, растянутый между двумя ненадёжными точками, и воздух тянул меня вниз вместе с мешком.

Сверху донёсся глухой удар тела о камень — Кара бросилась на живот и свесилась через край последнего выступа. Её правая рука вытянулась вниз, пальцы раскрылись.

— Рик!

Голос был рабочий, без паники.

Мою левую руку от её пальцев отделяли жалкие двадцать сантиметров. Но я не мог перекрыть и этого — рука торчала в трещине, и если бы я вытащил пальцы, то потерял бы единственную верхнюю опору. Правая рука держалась за гребень на четырёх пальцах, и эти пальцы дрожали от усилия, которое убывало с каждой секундой.

Голова работала с ледяной ясностью, какая бывает только на краю.

Вариант первый — держаться и ждать. Кара не дотянется — длины руки не хватит. Я провишу ещё секунд пятнадцать-двадцать, пока пальцы правой руки не разожмутся от усталости. Потом просто упаду вниз.

Второй — один прыжок. Оттолкнуться от остатка полки правой ногой, рвануть тело вверх и влево, к руке Кары. Для этого нужно одновременно отпустить трещину левой рукой и выпустить гребень правой — долю секунды лететь без опоры, вне камня и контроля, надеясь, что Кара поймает.

Молодая эндокринная система взорвалась выбросом адреналина. Тело орало от первобытного ужаса, требуя вжаться в скалу и замереть. Но сознание старого циника жёстко перекрыло этот вентиль. Паника убивает быстрее гравитации.

Мозг за мгновение пережевал оба варианта и выплюнул результат: первый — смерть наверняка, второй — риск огромный, но шансы выше нуля.

Посмотрел вверх. Глаза Кары расширились чуть ли не до блюдец. В её взгляде стояло единственное слово. Давай!

Я выдохнул, сбрасывая лишнее напряжение из грудной клетки.

Правая нога упёрлась в остаток полки. Левая рука выдернулась из трещины. Правая ладонь отпустила гребень.

РЫВОК!

Тело пошло вверх и влево — остатки сил, которые я вложил в толчок.

На мгновение — долю секунды, которая растянулась до бесконечности — я летел. Ничего не держало, пальцы хватали воздух, а мешок за спиной тянул вниз.

Никакого страха не было — только холодная фиксация факта, что четырнадцать килограмм ресурсов за спиной безжалостно ломали траекторию. Вектор тяги смещался вниз. До руки сестры не хватало буквально спичечного коробка.

Гравитация не оставляла времени на философию.

Выбор между капиталом и жизнью был очевиден.

Я прямо в воздухе резко дёрнул правым плечом, сбрасывая лямку. Гружёный мешок соскользнул по спине, освобождая тело от балласта. Меня тут же подкинуло на спасительные пару сантиметров вверх.

А потом ладонь Кары ударила по моему запястью и сомкнулась.

— Агрх! — выдохнула она сквозь зубы, принимая на себя вес двухметрового парня. Плечо хрустнуло, но она удержала. — ДЕРЖУ, Рик! Держу!

Внизу, в тридцати метрах под нами, раздался глухой удар и звук бьющегося хитина.

Я скосил глаза. Мой мешок рухнул прямо в центр стаи. Герметичные хитиновые контейнеры разлетелись вдребезги. Едкая щелочь и некротическая кислота из желез скорпикоров смешались в адский алхимический коктейль, окатив морды двух гончих.

Твари истошно завизжали, катаясь по камням и пытаясь стереть лапами дымящуюся шерсть. Вожак отскочил в сторону, рыча на едкое облако испарений.

Месяц сытой жизни, все реагенты, что мы собрали — всё это превратилось в дымящуюся лужу дерьма на серых камнях.

Я висел над пропастью, чувствуя, как внутри поднимается тяжелая, холодная ярость.

Уважаемые читатели, всем привет, на связи автор! Надеюсь, вы наслаждаетесь историей так же, как и я. Что хотелось бы сказать – рад, что вы с такой теплотой встретили этот цикл произведений. Впереди у нас как минимум шесть книг. Напоминаю, что действие происходит в мире Раскола, и укротитель – это второй цикл по этому миру. Первый называется Егерь. Системный Зверолов.

Я заметил, что не особо принято обсуждать сюжет, что ж, так давайте это исправим! Я буду с вами на связи, читаю все комментарии и с удовольствием отвечаю! Так же читатель могут общаться и друг с другом. Так что, если у вас появится желание высказаться – смело пишите в комментарии!

И ещё – буду очень рад, если вы наставите этой книге 5 звёзд! Спасибо! Прода, как обычно – три дня в неделю (пн, ср, пт).

Глава 2

Мой рывок прошил правое плечо от запястья до лопатки — горячая молния, от которой потемнело в глазах. Тело мотнулось маятником — на мгновение весь мой вес повис на тонком запястье сестры, которая держалась за расщелину наверху одной левой рукой.

Кара держала. Её лицо побагровело, стиснутые зубы обнажились, жилы на шее вздулись буграми — но пальцы сжимались с железной хваткой, которая отказывалась разжиматься.

Левая рука в трещине, правая нога на выступе — я перекинул вес и полез. Хват держал.

— Нормально, — просипел я.

Кара разжала пальцы. Подтянулся на обеих руках, перевалился через край и упал на горячий камень лицом вниз.

Рядом рухнула сестра — разом и всем телом, как подрубленная. Она перевернулась на спину и замерла. Мы лежали на узкой площадке на самой вершине северной стены Зубов — над нами висело синее утреннее небо без единого облака.

Внизу завыли гончие. Этот злой, разочарованный вой поднимался по стене, отражался от скал и уходил в небо. Добыча ушла.

Минуту мы лежали и хрипло дышали. Потом я сел, прислонился спиной к тёплому камню стены, и огляделся.

Площадка оказалась узкой — метров шесть в длину и два в ширину, с неровным каменным полом, который обрывался в пропасть с трёх сторон. За площадкой в скале темнел карман — расщелина, уходившая вглубь метра на четыре, с низким потолком в полтора метра. На дне лежала сухая мелкая щебёнка, и внутри сильно пахло пылью.

Кара села напротив меня, у противоположной стены. Она быстро убрала правую руку под левую подмышку и прижала к рёбрам — с автоматизмом, словно давно привыкла скрывать боль.

Но я увидел. Запястье распухло — над косточкой наливалась тёмная синева.

Молча открыл мешок Кары — тот самый, в который уложили медикаменты от Варга, потому что мой мешок был чересчур тяжёлый. Распределяли вес. Всё, что я купил, удалось сохранить — мазь Буко, бинты, три лечебных зелья от Тессы. Её рана была не настолько опасной, чтобы безрассудно тратить зелье — мы в тяжёлой ситуации. Поэтому достал бинт, баночку мази и положил рядом на камень. Потом потянулся к её руке.

Кара отдёрнула запястье.

— Сама справлюсь.

Голос был таким же жёстким, как хитиновая пластина. Она включала этот тон каждый раз, когда кто-то мог сделать нечто, что она посчитала бы своей слабостью.

Я не стал спорить. Сел на место, положил бинт и мазь на камень между нами и убрал руки.

Кара глянула на бинт и на меня. В её глазах сдвинулось что-то, что копилось давно — недели, может месяцы, с того момента, как я проснулся в этом теле и стал кем-то другим.

— Ты бы улетел вниз, малой, — тихо сказала она. — Я тебя удержала на одной руке. На одной! А ты недавно делал всё, чтобы я подумала… Что не нужна тебе. Что я — сраная бесполезность.

— Малой? — я поморщился.

— А как ещё называть того, кому спасла шкуру?

Я молчал.

— Когда мы шли к Зубам — ты со мной разговаривал как с младшей. То не делай, так не ходи, туда не смотри. Эти дни мы гоняли по грёбаной пустоши, стараясь выжить. Но ты кое-что забыл. Это всегдаты был со мной. Не наоборот! Это я тащила тебя всю жизнь. Я семнадцать лет тебя кормила одной порцией еды, и себе не оставляла, потому что даже тебе одному там было мало! Я ничего не забыла, малой. Я просто терпела.

Каждое слово падало тихо и с шипением. Кара говорила без крика или надрыва — именно от этой ровности становилось тяжелее.

— Я всё это помню, — спокойно ответил я.

Внутри кольнуло чужое, юношеское чувство вины, но я жестко задавил его. Грёбаный Рик. Оставил мне в наследство не только слабое тело, но и социальные долги. Кара была права в каждом слове. С точки зрения стайной иерархии, я резко вырвал у нее статус вожака, не имея на то исторического права. Для нее это выглядело как пугающая аномалия.

— Помнишь, — повторила она с горечью, которую держала внутри так долго, что та успела окаменеть. — И всё равно лез вперёд. Решал, считал, строил планы. А я смотрела на тебя и думала — мой брат стал кем-то странным, и я не знаю, кем. И мне было страшно. Из-за того, что я тебя теряю. Заметь, не мешок, который упал — да и чёрт с ним. Тебя!

Наступила тишина.

Ветер гнал по площадке мелкую серую пыль, и далеко внизу гончие перестали выть.

Я смотрел на каменное лицо Кары, на её распухшее запястье, и понимал, что она права. Да, так и есть. Всегда лез вперёд, потому что делал так всю свою жизнь.

— Ты не потеряешь меня, — сказал я и широко улыбнулся. — Сама же вытащила из пропасти.

Кара криво усмехнулась. Потом медленно вытащила правую руку из-под мышки и протянула ко мне ладонью вверх.

Я взял её запястье обеими ладонями. Каждое движение обозначал взглядом прежде, чем сделать — привычка, когда трогаешь чужую боль. Сначала покажи, чего собираешься коснуться, и лишь потом коснись. Со зверями это спасало руки. Здесь я бы назвал это доверием.

Прощупал пальцами кость — цела, смещения нет. Связки растянуты, отёк локализованный, без глубокого кровоподтёка. Пальцы двигались, хоть и с болью. Растяжение — день тугой фиксации, и рука вернётся в строй.

Нанёс мазь Буко тонким слоем — густая зеленоватая масса пахла горькой полынью и медью. Холод мази прошёл по распухшей коже, и Кара чуть выдохнула через нос — облегчение, которое она постаралась скрыть.

Потом плотно намотал бинт — в три слоя, фиксируя сустав в нейтральном положении. На последнем витке затянул узел, и у Кары чуть выгнулась верхняя губа от боли — единственное движение за всю перевязку, которое прорвалось сквозь контроль.

Я отпустил руку. Сестра медленно пошевелила пальцами, как будто проверяла инструмент. Согнула, разогнула и сжала в кулак. Не до конца, но сжала.

— Двигаются, — сказала она.

— Связки тянутся, — ответил я. — Не порваны. День-два — и сможешь работать.

Она кивнула и убрала перевязанную руку к себе на колени.

Над нами синело небо. Где-то за предгорьями продолжали бить колокола, напоминая о Приливе и о том, что дорога назад была отрезана. А Зов Кары всё горел.

Мы сидели на вершине скалы с её распухшим запястьем, полупустым мешком и стаей хищников у подножия. Мы потеряли ресурсы где-то на семь золотых. Да уж, план вылазки был на два дня, а мы застряли в пустошах уже на четыре — всё сразу покатилось к чертям.

В кармане расщелины оказалось прохладнее и тише — каменные стены глушили ветер. Вой гончих доносился сюда размытым приглушённым эхом.

Я сел у входа, лицом к площадке, прислонившись плечом к шершавому камню. Отсюда просматривался весь край обрыва и кусок равнины внизу — серая каменистая плоскость, на которой кружили песочные силуэты у подножия стены.

Потянулся к системе. Контуры подсветились на пределе дальности — тридцать метров вниз.

Пульс вожака: 68. Рваный, раздраженный, но в пределах нормы — зверь перешел в режим осады и злости. Рядом с ним еще три контура с пульсом от 52 до 60.

А вот дальше картина менялась. Пятый контур лежал чуть в стороне, пульс: 140. Частота дыхания: 65. Болевой шок.

Шестой контур едва мерцал у самого основания скалы. Пульс: 18… 12… ноль. Контур погас.

Значит, мой алхимический коктейль сработал как надо. Одна тварь сдохла от химических ожогов дыхательных путей, вторая выведена из строя. Ценнейшие реагенты замешались при падении и обменялись на две боевые единицы противника. Паршивый курс конвертации, но это лучше, чем сдохнуть самому.

Оставшаяся четверка никуда не уходила. Хищники чуяли нас наверху и терпеливо ждали — знают, что добыча рано или поздно спустится.

В дальнем углу кармана с потолка капала вода. Мерный тихий стук — капля за каплей, по тёмному потёку на камне. Я достал из мешка пустую миску для еды и подставил. Через час наберётся глоток, через сутки — полфляги. Не роскошь, но лучше, чем ничего.

Кара сидела у дальней стены, привалившись затылком к камню, и всё сжимала и разжимала пальцы.

— Сколько они продержатся, Рик? — спросила она, не открывая глаз.

Я прикинул. Стайные хищники при осаде работали по одной и той же модели — как у волков, так и у гиеновых собак или львиных прайдов.

Первые сутки-двое стая держится сплочённо — общая цель и запах добычи, вожак всё контролирует. На третий день начинается расслоение — молодые теряют терпение, голод пересиливает дисциплину, и самые нетерпеливые уходят искать другую добычу. К четвёртому дню внутренние конфликты за остатки иерархии разъедают строй. На пятый — стая распадается или переключается на более доступную цель.

— Три дня минимум, — сказал я. — Потом уже что-то можно будет думать. Но пока что мы застряли, Кара.

— Три дня, — повторила сестра. Она открыла глаза и посмотрела в потолок расщелины, где по тёмному камню ползла влажная дорожка от капли. — Знаешь, сколько дней у меня осталось? К утру будет восемь. Минус три дня — это пять. Минус полтора дня или два — обратно к месту охоты, если гончая вообще вернётся. И хрен знает, два ли дня, мы столько бежали, что я не уверена. Может понадобится больше дней. А значит, при лучших раскладах на поимку у меня останется день или два, Рик.

Она загибала пальцы здоровой левой руки, и с каждым её голос становился ровнее и тише — она не хотела считать.

— Если всё пойдёт идеально, без единой задержки, без второй стаи, без дождя, да и… Как ловить без приманки? Два дня? Это утопия, братец.

Я молчал, потому что арифметика была правильной.

— А если стая простоит пять дней? — продолжила Кара тем же ровным голосом. — Или если я по каким-то причинам не смогу обуздать свою тварь?

Она замолчала и долго смотрела в угол кармана, где капала вода. Капля падала в миску с тихим звоном — словно, отсчитывала её время.

— Придётся переждать, сестрёнка, — сказал я. — Стая уйдёт через несколько дней. Понимаю, сидеть на месте сложно, но надо. Не истери.

Кара медленно повернула голову в мою сторону. Взгляд был такой, что под рёбрами похолодело. Выстраданная, окончательная решимость — словно она уже всё обдумала.

— Я не стану Пустой, Рик, — тихо сказала она. — Ты будешь пытаться меня держать, но мне плевать. И вот что я тебе скажу — если я останусь в этой расщелине все эти дни — то спрыгну вниз. Лучше так, чем подсобником с мёртвыми руками до конца жизни. А будешь держать… Ну ты понял.

Это были тяжёлые и неподвижные слова, без единой щели для возражения. Она говорила это тем же тоном, которым недавно сказала: «Лучше сдохнуть за стеной, чем быть Пустой» — и тогда я ей поверил.

Поэтому поверил и сегодня, в очередной раз восторгаясь самоотверженностью девчонки, которую знал всего лишь месяц.

Я думал. Впервые за долгое время у меня остались только варианты, каждый из которых был хуже предыдущего. Если ждать — Кара действительно спрыгнет. Спускаться — так стая нас разорвёт. Искать другой путь вниз? Его просто нет.

Снаружи, далеко внизу, протяжно и тоскливо завыла гончая.

С наступлением ночи темнота в кармане расщелины стала плотной, как ткань, и пахла собственным потом.

Я сидел у входа с кремниевым ножом на колене.

Серебристый лунный свет заливал половину площадки за моей спиной, и длинные тени от скальных зубцов лежали на камне, как чёрные пальцы. Вторая половина тонула в темноте, и где-то там, в глубине кармана, на щебёнке спала Кара — до меня доносилось её ровное тихое дыхание.

Внизу двигались шестилапые твари. До меня доносилось негромкое ворчание и шорох тела о тело — стая устраивалась на ночлег у подножия стены. Каждый звук поднимался по отвесу, будто кто-то прижал ухо к трубе.

Я потянулся к системе.

Вожак лежал в центре полукруга — пульс 42, глубокий покой. Три гончие рядом с ним, от 44 до 48, лишь у той, с болевым шоком, зашкаливал. Последняя — молодая сука, самая мелкая в стае — отделилась от полукруга и ушла на запад. Её контур медленно двигался от подножия, удаляясь.

Я зафиксировал направление и стал ждать.

Через сорок минут она вернулась. Пульс поднялся до 78 — похоже на охотничий разогрев, короткая погоня. В зубах она тащила что-то тёмное, размером с крупную кошку — грызун или мелкая ящерица, добытая на равнине. Стая зашевелилась. Вожак поднял голову, и молодая сука положила добычу перед ним.

Стая начала делить мясо. Вожак, не торопясь, начал рвать крупные куски. За ним — две самки, старшие по иерархии. Потом молодые, последними. Охотница, которая принесла добычу, ела в самом конце и получила меньше всех.

Раньше я видел такое только в записях с африканских заповедников — дикие гиеновые собаки, с их железной иерархией. Там тоже вожак ел первым, охотники последними, и стая держалась вместе годами, пока смерть или болезнь не разрушала структуру. Эти пять голов работали по той же схеме, и от этого понимания мне стало не по себе.

Потому что стая не голодает. А если не голодает, то на третий день не распадётся. Она может сидеть в осаде хоть две недели — пока вожак считает, что добыча наверху стоит ожидания. Мой расчёт про пять дней строился на допущении, что голод разъест дисциплину. Теперь это допущение рассыпалось — равнина кормила стаю, и уходить им было незачем.

Я откинул голову к стене и закрыл глаза. От каменной стены и через подошвы от щебёнки тянуло холодом, который забирался под кожу и оседал в костях. Костра в кармане развести было нельзя — в замкнутом пространстве дым не отведёшь, задохнёмся за десять минут, да и не из чего было.

Молодое тело выдерживало — кровь южанина с упрямством гоняла тепло по жилам.

Время тянулось густой вязкой лентой. Я сидел и слушал ночь, думая о чём-то, чего уже и не вспомнить.

Через час за моей спиной зашуршала щебёнка. Кара повернулась во сне, её рука потянулась вперёд — пальцы коснулись моего плеча. Это было лёгкое, сонное прикосновение, от которого по лопатке прошло тепло. Секунда — и рука убралась обратно.

Я не двинулся. Сделал вид, что не заметил, и продолжал смотреть в лунный свет на площадке.

Через десять минут Кара отвернулась к стене. Её дыхание снова выровнялось. Впервые за все эти месяцы она спала так, будто рядом было безопасно. Это странно, но хорошо.

Она заслужила этот сон. И я собирался дать ей выспаться, пока мог.

Снаружи протяжно завыла одна из гончих. Тоскливый звук. Стая ответила короткими голосами, один за другим: вожак, потом старшая самка, потом молодые.

Перекличка перед сном. Стая проверяла, что все на месте.

Я думал о том, что Кара хотела именно этого зверя. Быстрого и координированного — такого, который умел жить в группе и подчиняться иерархии, но при этом в одиночку выходил на охоту и приносил добычу. Она выбрала правильно. Этот зверь был похож на неё.

Вот только сейчас он сидел у подножия скалы и ждал, когда мы спустимся, чтобы нас сожрать.

Луна ползла по небу. Колокола города Семи Хвостов давно стихли, но в памяти продолжал звучать их тяжёлый бронзовый гул — напоминание о Приливе, о том, что сейчас где-то там идут тяжёлые бои за существование человеческого вида.

Для обычного человека этот каменный уступ был тюрьмой и камерой смертников. Для меня — изолированный карантинный блок. Идеальное место, где ничто не отвлекает от работы.

Завтра жалость Кары к себе закончится. Если мы застряли здесь на несколько дней, я выжму из этого времени всё. Я заставлю её работать и заниматься.

Если придет время спускаться…

Мы будем готовы.

Глава 3

Рассвет пришёл медленно — серый свет сочился через вход в расщелину и полз по щебёнке.

Я не спал. Дремал короткими отрезками, по десять-пятнадцать минут, как когда-то дежурил у вольера Султана в первый месяц после того, как взял над ним шефство. Сейчас просыпался от каждого скрежета когтей по камню внизу.

Тело ныло — спина задубела от каменной стены, шея не поворачивалась влево. Плечи горели тупой свинцовой болью, которая обещала стать хуже к вечеру.

Кара села и растёрла плечи ладонями. Я взглянул на её запястье — отёк за ночь спал, синева побледнела до жёлто-зелёного. Она аккуратно покрутила кистью, проверяя амплитуду. Поморщилась на крайней точке разгибания, но кулак сжала почти полностью.

— Как рука? — спросил я.

— Да, жить будет, — Кара разжала кулак и согнула пальцы по одному, будто пересчитывала их.

— Выспалась?

— Странно, но первый раз за то время, что мы в пустошах — поспала нормально. Раньше просыпалась каждые два часа от того, что метки чешутся. А тут вырубилась и не помню ничего до рассвета.

— Знаю, — я улыбнулся. — Слышал, как ты просыпалась в каморке. Каждую ночь. Даже до Зова.

Кара бросила на меня короткий взгляд с тем выражением, будто узнала, что я могу больше, чем она думала. Потом отвела глаза и потянулась к мешку.

Мы молча поделили последнее вяленое мясо — три жёстких и солёных ломтя. По одному с небольшим каждому. Кара жевала медленно, разглядывая стену кармана, на которой утренний свет высвечивал тонкие прожилки кварца.

Я ел быстро.

Последний ломоть закончился, и я убрал пустую тряпку обратно в мешок. Еда кончилась. Оставались две фляги воды — одна полная, вторая на треть.

Взглянул на миску под капелью в дальнем углу кармана. За ночь набралось на четверть. Направление опять сместилось — вода текла теперь чуть правее, и часть капель падала мимо миски на щебёнку. Я снова переставил миску, но понимал — при таком темпе за день наберётся маловато, и на двоих по жаре этого хватит часов на шесть.

— Рик, — позвала Кара. Она смотрела на миску с тем же выражением, что и я. — Думаешь, сегодня будет жарко?

— Камень нагреется к полудню. В кармане будет терпимо, но на площадке можно жариться, как на сковородке.

— Тогда воду пьём по два глотка в час. Строго по расписанию, и ни каплей больше.

— Угу.

Старшая сестра привыкла распределять ресурсы, когда им обоим нечего было жрать. Я не стал спорить, потому что она была права, и потому что это означало важную вещь — Кара включилась.

Сон на скале сделал для неё больше, чем все мои слова.

С площадки донёсся протяжный звук — длинный тягучий зевок, от которого у меня свело скулы. Зевок в присутствии стаи означал расслабление — сигнал остальным, что непосредственной угрозы нет и можно снизить бдительность на ступень.

Взглянул вниз.

Молодая сука-охотница сидела чуть в стороне от остальных и вылизывала переднюю лапу. Ни одна из тварей не проявляла признаков беспокойства, голода или намерения уйти.

К полудню камень на площадке раскалился так, что я обжёг ладонь, когда выглянул ещё раз проверить стаю.

В кармане расщелины ещё держалась прохлада — каменный навес экранировал солнце, воздух внутри оставался терпимым, хоть и сухим до хруста в горле. Но снаружи равнина плавилась в мареве — горячий ветер нёс запах раскалённого камня и серы.

В третий раз за час потянулся к системе и мазнул Анализом вниз.

Стая переместилась к восточной стороне скалы — в тень, которую отбрасывал скальный выступ. Четыре гончие лежали на камне с опущенными мордами и замедленными пульсами — 38, 40, 42, 44.

Получено опыта +5.

Обожжённая тварь отошла от болевого шока. Все четверо были разморены жарой, высунули языки наружу и часто дышали.

А вот вожак остался стоять и смотрел вверх — на нашу площадку. Дежурит, падла.

Я не забыл того, что у меня оставалось четыре очка улучшений. Настал ли тот момент? Что ж, если до конца дня ничего не изменится, придётся тратить. Тратить вслепую, и это глупо. Но может стать шансом.

А пока займусь сестрой.

Кара ходила по карману туда-сюда.

Четыре шага в одну сторону, разворот, четыре обратно. Она двигалась, как зверь в тесной клетке. Плечи напряжены, кулаки сжаты, челюсть стиснута. Татуировки на предплечьях горели всё ярче — она прятала руки в рукава робы, потому что смотреть на собственный обратный отсчёт было невыносимо.

Но это время, которое она тратила без моего участия — так что повременим. Пока держится — это только на руку.

На третьем часу хождения Кара резко свернула к выходу из расщелины и остановилась на краю площадки.

Я увидел, как она неотрывно посмотрела вниз.

— Их пять, — сказала девушка вслух, считая гончих. — Три отдыхают, две на ногах. Вожак — слева, второй от валуна. Если я спущусь и успею связать вожака — он прогонит остальных. У меня появится зверь и шанс закончить Зов.

— Что? — я поднялся с щебёнки.

— Я свяжу вожака, Рик! — она обернулась. В её глазах загорелось пламя азарта. — Это лучше, чем сидеть без дела и считать дни, пока метки гаснут. Вожак — он сильный, быстрый, координированный. Нужно стать альфой и задавить. Я сделаю это!

Медленно пошёл к ней, обозначая каждый шаг, как ко зверю, который стоит на краю и может прыгнуть.

— Не подходи, — Кара выставила здоровую руку. — Я всё решила.

Я остановился в шаге от неё. Ближе было нельзя — одно резкое движение, и она могла шагнуть вперёд из упрямства.

Вожак внизу поднял плоскую голову и смотрел на нас.

— Кара, — сказал я спокойно. — Это не твой зверь.

— Откуда ты знаешь?!

— Ты бы почувствовала своего. Так Танис говорил, и Шип говорил то же самое. Тебя тянет к этому вожаку? По-настоящему тянет — изнутри, так, что не можешь объяснить?

— Меня тянет, — быстро ответила она.

— Точно? Или ты придумала это, потому что он ближайший, а ждать невыносимо?

Кара открыла рот — и осеклась. Золотистый блеск в глазах дрогнул. Она стояла на краю площадки со сжатыми кулаками и молчала.

Полминуты тишины. Ветер гнал по камню мелкую пыль. Вожак отвернулся и лёг обратно в тень.

— Не знаю, — наконец сказала Кара, и голос у неё сел. — Куда-то тянет, но… Может, ты и прав. Это новое чувство, Рик. Я раньше такого не ощущала и не могу отличить Зов от собственного страха.

— Если ты хоть на секунду усомнилась — значит, внизу не твой зверь, — сказал я. — Танис потерял гончую и живёт с мёртвыми руками. Когда будет твой — ты не усомнишься. А пока есть сомнение — ждём. Хорошо?

Кара стояла на краю и всё ещё смотрела вниз. Ветер трепал её робу, и красные линии на предплечьях пульсировали всё сильнее, ускоряясь с каждым часом.

Потом она сделала шаг назад.

Развернулась и молча ушла обратно в карман расщелины. Села у дальней стены, обхватила колени руками и уткнулась в них лбом.

Плечи мелко подрагивали от злости, бессилия и Зова, который жёг её изнутри и толкал к любому безрассудному действию, лишь бы не гаснуть.

Сел на щебёнку в полутора метрах от сестры.

Не близко — чтобы не вторгаться в пространство, которое она выстроила вокруг себя, как стену. Но в такой зоне, где моё присутствие ощущалось телом.

Смотрел ей в линию между бровями, чуть выше глаз. Так смотрят на дрейка, когда нужно удержать контакт и не спровоцировать атаку: прямой взгляд в зрачки читается хищником как вызов, а взгляд мимо — как слабость. Точка между бровями — нейтральная зона.

Я начал медленно дышать. Вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Тем ритмом, который за двадцать лет стал автоматическим, как моргание. В вольере с Султаном, когда тигр вставал на дыбы и ревел так, что тряслись стёкла, я дышал именно так — и через три минуты тигр ложился, потому что его нервная система считывала мой пульс через запах выдоха и подстраивалась.

Дыхание Кары шло рваными короткими толчками.

Я молчал и дышал. Вдох — четыре. Выдох — шесть. Вдох — четыре. Выдох — шесть.

Через минуту её плечи чуть опустились. Движение было неосознанным — тело само ответило на ритм, который заполнял тесное пространство расщелины. Кара не заметила момент, когда чужое тело начинает отзеркаливать твоё. Напряжение по капле уходило из мышц.

Да, это было странно, но работало. Человек — тот же зверь. Кто-то скажет, что это не так…

Ха. Продолжайте так думать.

Главное правило дрессировщика: не торопи. Одно резкое движение, слово или даже изменение ритма дыхания — и зверь прочитает это как новую угрозу и сорвётся обратно. Дай лишнюю минуту.

Кара медленно подняла голову и посмотрела на меня — в подбородок, будто тоже знала это правило. Её дыхание постепенно подтягивалось к моему ритму — вдохи стали длиннее, выдохи тяжелее, паузы между ними растянулись до секунды.

Зверь успокаивается, когда понимает, что рядом есть кто-то спокойнее, чем он. Кто-то, кому можно временно отдать управление. Это передышка, которую зверь берёт, чтобы потом спокойно встать на собственные лапы.

Минуты текли. В дальнем углу всё капала вода. Снаружи доносилось сонное ворчание гончих, разморённых жарой.

Через десять минут Кара разжала руки на коленях и выпрямила спину. Дрожь в пальцах ушла, дыхание пошло ровно, в моём ритме.

— Рик, — тихо позвала она. — Ты что делаешь?

— Ничего.

— Пытаешься контролировать? Я тебе не зверь, — сестра фыркнула.

— Знаю, — ответил я. — Ты не при чём. Твой Зов сейчас рвётся к выходу, и он сильнее тебя. Успокоиться — отличный выход.

— Хорошо, — просто ответила Кара.

Я продолжал дышать. Четыре — шесть. Четыре — шесть. И Кара дышала рядом, в том же ритме, и свет на её предплечьях горел ровно, как маяк, который ждёт корабль.

А потом я заговорил. Спокойно и жестко, не меняя ритма дыхания.

— Знаешь, почему ты чуть не прыгнула вниз?

Кара молчала, глядя на свои почерневшие от пыли руки.

— Думаешь, это Зов? — я хмыкнул. — Это биология, сестренка. Стресс. Твоя магия зверолова работает как адреналин, она требует выхода, а мы заперты в каменном мешке. Не поверишь, но дикие кошки от такого же стресса начинают грызть собственные лапы. Твой мозг сейчас ищет любой повод для драки, даже самоубийственный, лишь бы сбросить напряжение.

Кара подняла на меня глаза. В них уже не было фанатичного блеска, только усталость.

— И что мне делать, Рик? Просто сидеть и ждать, пока я сгорю?

— Нет. Мы переключим твой рефлекс.

Поднялся с щебенки и кивнул ей.

— Хватит жалеть себя. Иди к краю. Только не высовывайся.

— Зачем?

— Будем работать. Пока они сидят внизу, мы изучим их так, как никто до этого не изучал.

Кара недоверчиво подошла к краю расщелины. Я встал рядом.

— Смотри на них, — скомандовал я. — Не как на свою смерть и не как на мистический Зов. Смотри как мясник на тушу. Ищи изъяны. Ты охотница, Кара. Расскажи мне про вожака.

Она нахмурилась, вглядываясь в серые силуэты внизу.

— Он крупнее. Левое ухо порвано.

— Это всё не то. Ты — будущий зверолов со зверем духа. И ты будешь лучше, чем каждый из местных. Смотри на поведение, на тело и привычки, — оборвал я. — Как он ставит лапы?

Кара прищурилась. Минуту мы стояли в тишине.

— Средняя правая лапа, — наконец медленно произнесла она. — Он переносит вес чуть быстрее, чем на левую. Припадает.

— Верно. Это старая травма сустава. Что еще?

— Когда вон та гончая подошла слишком близко к валуну, вожак зарычал, но голову не повернул. Это нормально?

— Хорошо приметила. У него слепое пятно слева, — кивнул я. — Из-за рваного уха. Там, скорее всего, шрам на роговице. Запоминай это, Кара. Если нам придется спускаться и драться, мы будем бить в слепую зону и валить его на больную лапу.

Я видел, как меняется её лицо. Лихорадочная дрожь ушла — на её место пришел холодный фокус. Магия Зова никуда не делась, татуировки всё так же горели, но теперь эта энергия питала не панику, а анализ.

Через час у нас был детальный разбор стаи. Мы знали, кто из гончих спит чутко, кто хромает, и как они распределяют сектора обзора.

Кара сидела у стены и крутила в руках свой короткий меч.

— Ты специально это сделал, — тихо сказала она, не поднимая глаз от клинка. — Разложил их на куски мяса и привычек. Чтобы я перестала их бояться. И не видела в них своего зверя.

— Я сделал это, потому что мы в тяжёлой ситуации, Кара, — привалился затылком к камню. — Ждать три дня мы не будем. Завтра, когда солнце снова раскалит камни и стая станет вялой, мы сбросимся им на головы как сюрприз. Тебе лучше?

— Лучше. Рик… — она на секунду замялась. — А если ты прав, и там нет моего зверя? Допустим, мы выживем и убьём их, а на четырнадцатый день я ничего не почувствую.

— Тогда и будем это решать, сестрёнка. Не нагнетай понапрасну.

Кара повернулась ко мне. В её глазах стояла серьёзность, от которой мне стало не по себе.

— Раз мы решили спуститься… — медленно заговорила она. — Что ты будешь делать? Как выживешь?!

Я молчал. Знал, к чему ведёт.

— Я наблюдала за тобой всю дорогу до Зубов. Ты бесстрашен, да. Но ты ни разу за двое суток не вытащил меч из ножен. Ни разу. А потом и вовсе отдал мне его, чтобы мешок тащить удобнее. Носишь клинок на поясе как украшение?

— Не как украшение, — сказал я.

— А как тогда?

— Как инструмент, который может не понадобиться.

— А если понадобится — ты им человека зарежешь?

Чёрт… Чётко бьёт, прицельно. Но врать не буду. У меня отсутствуют необходимые навыки.

— Нет, — сказал я.

— Я так и думала, — Кара кивнула без удивления.

Этот разговор я откладывал с первого дня. Сначала думал — утрясётся, в городе как-нибудь найду способ. Потом всё понеслось таким галопом, что стоит признать — не утрясётся. Любой клановый зверолов положит меня за секунды.

Потому что они учились всему с рождения, а я здесь лишь месяц, и за плечами лишь занятия кикбоксингом.

— Кара. Я умею драться кулаками. Вполне сносные навыки. Со зверями работать тоже могу, и ты видела, насколько хорошо. А вот мечом… нет.

В её взгляде смешались изумление и та особенная нежность, которая может быть только у старшей сестры. Но Кара никогда бы не призналась в ней.

— Рик. Ты столько сделал за последние недели в Яме. Совсем другим стал. И ты мне сейчас говоришь, что меч в руке не удержишь?

— Удержу. Но толку с этого будет как со скребка в руках Варга. Махну — и уроню себе на ногу.

— Ха-ха-ха-ха, — Кара открыто засмеялась. В голос и запрокинув голову, — смех эхом зазвенел в тесной расщелине. Впервые на моей памяти она смеялась так, будто вспомнила, что умеет.

— Господи, Рик. Кто тебя вообще пустил в «Яму».

— Никто. Я за тобой всегда шёл.

— Вот-вот. И кто за тобой приглядывал, пока ты не нашёл свои яйца? — она усмехнулась и поднялась с щебёнки. — Так, ладно. Вставай. К стене. Бери свой меч.

Я вытащил клинок из ножен. Короткий одноручный меч с зазубринами на кромке и тёмными пятнами ближе к гарде. Тяжелее, чем кремниевый нож, и в руке ощущался иначе — центр тяжести смещался к острию, клинок тянул кисть вперёд и вниз.

— Хват, — скомандовала Кара. — Покажи, как держишь.

Я обхватил рукоять всей ладонью, как черенок лопаты. Кара посмотрела, закатила глаза и подошла вплотную.

— Мать моя. Ты его держишь, как будто дрова рубишь, — она перехватила мою кисть. — Четыре пальца плотно обхватывают рукоять, мизинец и безымянный сжимают сильнее всего — они держат меч при ударе, чтобы не вылетел. Указательный и средний — свободнее, они управляют направлением. Большой палец ложится на плоскость рукояти сбоку, прижимается — через него ты чувствуешь, куда идёт клинок. Если сожмёшь все пять одинаково — кисть задубеет, и после третьего удара ты не сможешь пошевелить пальцами.

Она поменяла мне хват. Разница ощущалась сразу — клинок перестал тянуть кисть вниз и лёг в ладонь, как продолжение предплечья.

— Теперь стойка. Ноги шире плеч. Ещё шире ставь! Колени согнуты, присядь, вдави себя в землю. Центр тяжести — между стопами, низко, чтобы тебя не опрокинули первым же толчком. Левую ногу вперёд, правую назад, стопы под углом — передняя смотрит на противника, задняя развёрнута для упора при ударе. Вот так!

— Дьявол, — я улыбнулся. — Да погоди ты, это всё так не запомнишь.

— А ты запоминай, — сурово парировала Кара.

Девушка будто забыла, где мы находимся и вошла в азарт. Тем лучше.

Я расставился, присел и выставил левую вперёд. Кара обошла меня по кругу, оценивая, и без предупреждения с усилием толкнула меня в правое плечо двумя руками. Я качнулся, но устоял.

— Годится. Теперь плечи. Левое вперёд, оно закрывает грудь. Правое отведи назад — рука с мечом стартует от бедра, клинок прижат к ноге остриём вниз. Противник не видит длину твоего оружия, пока ты не ударишь. Если выставишь меч перед собой — он прочитает дистанцию и подстроится. Держи у бедра — пусть гадает.

Я прижал клинок к правому бедру.

— Когда ты всего этого набралась? У кого?

— У очень известно человека, по имени «закрой свой рот и работай, раз попросил», — Кара усмехнулась.

— Понял-понял, — я хмыкнул.

Она кивнула, отошла на два шага и вытянула свой меч.

— Смотри. Два удара. Первый восходящий, снизу вверх, по диагонали. Самый простой и самый смертельный, потому что он идёт из мёртвой зоны — снизу, откуда противник не ждёт. Целишь под рёбра, в мягкое между бронёй и поясом.

Она медленно показала, по элементам. Корпус чуть качнулся влево, уходя с линии встречного удара. Правая нога коротко шагнула вперёд, вес перенёсся с задней ноги на переднюю. Правая рука пошла от бедра вверх по диагонали, и клинок прочертил в воздухе дугу от колена до плеча воображаемого противника. Всё движение заняло секунду — уклон, шаг, удар.

— Видел? Уклон разворачивает корпус, корпус толкает бедро, бедро гонит руку. Сила идёт от земли через ноги прямо в твой таз, из таза в плечо, а оттуда в клинок. Рука — это только проводник. Вот ты про клановцев говорил, а они настолько в себе уверены, что бездумно руками и машут. Но мы на это права не имеем, понял? Если будешь бить одной рукой — за три удара выдохнешься. А если бить телом — хватит и на тридцать. Давай, теперь ты.

Я попробовал. Уклон влево получился, корпус помнил, как уворачиваться. Шаг вперёд получился слишком широкий, вес ушёл на переднюю ногу, и я чуть не завалился вперёд.

Рукоять меча Кары больно впечаталась мне в левую ягодицу.

— Ай!

— Шаг короче, — отрезала она без тени сочувствия. — Тридцать сантиметров. Ты не прыгать на противника должен, а… подшагивать, понимаешь? Стопа ставится на всю подошву, пятка первой. Если встанешь на носок — потеряешь равновесие и упадёшь на клинок врага. Он тебе за это спасибо скажет.

Я повторил. Шаг сделал короче, пятку первой.

Удар!

Клинок пошёл от бедра, но на полпути запястье провернулось, и остриё ушло вправо, мимо воображаемой цели.

— Стой, — Кара перехватила мою кисть. — Запястье! Если оно гуляет — клинок пойдёт куда хочет, а не куда ты целишь. Представь, что от локтя у тебя растёт длинный коготь. Коготь не гнётся.

Повторил ровнее. Ещё раз. И ещё, и опять ровнее.

— Ладно, вот второй удар, — Кара встала в стойку. — Горизонтальный, сбоку. Обходишь противника левым плечом и бьёшь в открытый бок — в почку, между рёбрами и тазом. Когда он поднимает руку для своего удара — бок открывается, и ты работаешь туда. Смотри.

Она показала. Левое плечо пошло вперёд и вбок, как створка двери, которая распахивается — и корпус развернулся, открывая правую руку для горизонтального удара на уровне пояса. Клинок прошёл параллельно земле, и кисть довернулась в конце, вкручивая остриё в цель.

Я попробовал. Левое плечо — нормально. На разворот корпуса потерял равновесие — сделал слишком широко. В момент удара рука пошла правильно, но клинок ударил плашмя, а не кромкой.

— Да что ж ты… — выдохнул я, раздражаясь.

Рукоять меча снова впечаталась мне в зад — на этот раз в правую половину. Я дёрнулся вперёд от неожиданности.

— Кисть доверни! — рявкнула Кара. — Будешь бить плашмя — только синяк оставишь, а противник тебе голову отрубит. Рик, ты же огромный!

Агрх…

Ладно, довернул кисть. Кромка пошла первой. Кара кивнула — в её глазах промелькнуло удовлетворение.

Она чувствовала себя лучше. Я видел это по каждому жесту, голос набрал командную силу. Кара учила, и это вернуло ей контроль.

И мне это было нужно. Потому что девочке, которая три часа назад стояла на краю и говорила про прыжок вниз, сейчас требовалось одно — почувствовать, что она сильнее кого-то. Что умеет то, чего не умеет человек, который последние недели решал вместо неё. Пусть выдохнет и побудет мастером. Мне от этого синяка на заднице ни холодно, ни жарко.

Мы работали час.

Кара поправляла каждое движение — и очень любила делать это ударом рукояти по тому месту, которое она считала нужным отбить. Ягодицы получили своё. Бедро тоже — когда я слишком широко расставлялся, она коротко пинала меня по внутренней стороне бедра, и я ахал, стискивал зубы и ставил ногу правильно.

Один раз я замахнулся слишком широко, и Кара шагнула внутрь моего замаха, подсекла переднюю ногу, и я полетел на щебёнку лицом вниз, а она встала надо мной и ткнула остриём меча в спину.

— Мёртв, — констатировала она. — Широкий замах — это приглашение. «Заходи, роднуля, дай мне клинка в мою тупую тушку». Ты открываешь весь корпус на секунду. Замах должен быть короткий, от плеча до бедра, не дальше! Силу бери из корпуса и ног. Не из руки!

Я поднялся, отряхнул щебёнку с робы и встал обратно в стойку. Ни слова возражения. Каждый удар рукоятью по моей заднице вбивал в мышечную память правильную позицию надёжнее, чем любое объяснение.

Привык учиться — это то немногое, что всегда удавалось хорошо.

Поэтому стоял у стены в пыли и с синяками на заднице и повторял за девочкой, которая дралась с детства.

К концу часа сумел сделать восходящий удар по диагонали, не потеряв равновесие и не выронив меч. Кисть доворачивалась, кромка входила первой, и запястье оставалось жёстким. Горизонтальный сбоку ещё шёл кривовато — бёдра не доворачивались. Клинок терял скорость на последней четверти дуги, но направление было верным.

Сестра разглядывала меня с выражением плотника, который оценивает свою сырую заготовку.

— На сегодня хватит, — сказала она. — Мышцы запомнят за ночь. Завтра ещё час.

— Завтра?

— Ох… — её глаза вдруг расширились, и она оглянулась. — Точно… Мы ведь будем спускаться. Ладно, значит выживем! Убьём этих тварей, я поймаю гончую и научу тебя в городе, когда вернёмся.

— Вот это другое дело, — я довольно кивнул и отхлебнул воды.

Кара села на щебёнку и оценивающе взглянула на меня.

— Братец, скажу-ка я тебе одну вещь.

— Да? Ну скажи.

— Ты сильный и умный. Я это вижу — когда ты с гривошипом работал, когда монеты считаешь и как к работе относишься. Не знаю, где ты взял это упорство. Но если ты ещё и драться научишься — ты будешь страшным. Это редко бывает.

— Спасибо.

— Не благодари. Я тебя учу, чтобы ты живой был. Всё остальное мне неважно. Главное не оберни клинок против меня.

— Ты в своём уме? — я вскинул брови.

— Шутка, — она опять звонко рассмеялась.

К вечеру солнце повисло над западным горизонтом тяжёлым красным диском, и равнина окрасилась в цвета ржавчины и старой крови.

Я сидел у входа в расщелину. Внизу — знакомая картина. Вожак в центре, трое вокруг, охотница чуть в стороне. Пульсы от 40 до 50.

И вдруг — все пять контуров одновременно вспыхнули.

Пульсы скакнули разом: 40 стало 90, 44 стало 95, 48 стало 102. Пять сердец ударили в унисон, как будто кто-то щёлкнул невидимым рубильником.

Я подался вперёд и выглянул за край площадки.

Гончие вскочили, головы развернулись на запад. Уши прижались. Хвосты горизонтально опустились. Ни одна из пяти голов не смотрела наверх — они забыли про нас, потому что с запада что-то приближалось.

— РАУР! — Вожак коротко рыкнул.

Стая перестроилась за три секунды — из полукруга в клин, вожак на острие, фланговые по бокам, молодые сзади.

И они…

… ушли.

Сорвались с места и длинными скачками побежали прочь от Зубов. Пять песочных силуэтов растворились в серо-рыжем мареве равнины за полминуты.

— Кара!

Она вылетела из расщелины, как пробка из бутылки, и посмотрела вниз.

— Они ушли, — с придыханием заметила она. — Рик, они ушли!

— Кара… — выдохнул я.

Она повернулась.

С запада, из-за предгорий, поднималось облако пыли.

Живое, мать его, облако, которое росло, ширилось и наползало на равнину с медленной неотвратимостью надвигающейся грозы.

Сначала я видел только пыль, висящую над горизонтом плотной полосой, будто кто-то провёл по небу грязным пальцем.

Потом проступило движение.

Земля дрожала.

Я ощущал это подошвами даже через камень площадки.

Мерный тяжёлый гул, похожий на далёкий обвал — сотни лап ступало по каменистому грунту. Сотни тел в движении, и каждое добавляло свой удар к общему пульсу, который нарастал и нарастал, как сердцебиение зарытого в землю исполина, который просыпался.

Фронт растянулся на два километра.

Силуэты двигались волнами, перехлёстывая друг друга, как потоки грязной воды, сливающиеся в одну реку. Крупные тени катились по равнине и сминали кустарник, мелкие метались между ними стремительными росчерками, и над всей этой массой висел сильнейший рёв.

— ГРРААААААААР! — Он поднимался из сотен глоток одновременно, в котором отдельные голоса тонули без следа. Звук вибрировал в зубах, как гудение высоковольтной линии.

Я стол на вершине и смотрел на этот ошеломительный масштаб.

Живая река шла от горизонта к горизонту.

Прилив. Ещё один?! Нет, скорее этих тварей выбросило далеко от города, и теперь они объединились и шли в сторону города Семи Хвостов, который УЖЕ отбивался от нападения.

Закатное солнце освещало этих тварей сбоку, сотни теней перекрещивались и сливались в сплошной движущийся ковёр. Пыль над фронтом окрасилась в багровый цвет, и казалось, что горизонт горит.

Кара стояла рядом со мной и молча смотрела на запад. Ветер нёс звериный запах, в котором смешались мускус, аммиак и кровь.

Прилив шёл. И мы стояли на его пути.

— Нам не вернуться. Хана, Рик, — тихо сказала Кара.

Она была права. Дорога домой шла через предгорья, и скоро эта волна будет здесь, перекрывая путь домой, как это делала стая гончих. Выйти на равнину и пересечь фронт — самоубийство. Не успеем.

Переждать на вершине? Может быть, но мы не знали, будет ли это возможно.

Вибрация в камне под моими ногами стала сильнее. Прилив приближался к Зубам, и передовые тени уже мелькали у подножия южного пика.

Кара повернулась ко мне.

— И что делать, брат?

Глава 4

Передовые тени на горизонте двигались быстрее, чем я рассчитывал.

Тёмные точки росли и множились на фоне догорающего заката. Фронт Прилива шёл неровными волнами — передовые твари вырывались вперёд, отставшие подтягивались рывками, и вся масса пульсировала, как живое существо.

Я прикинул скорость по ориентирам вроде крупного валуна на равнине, который стоял к западу от Зубов. Передовые тени ещё не прошли его. При такой скорости первые твари окажутся у подножия через час, может чуть меньше.

Вот зараза, мы на этой площадке как два маяка — нет ни единого шанса, что твари не почуют человеческий запах. Любая может свернуть.

В голову пришла идея. А что, если?..

Придётся рискнуть!

Сейчас или никогда.

— Кара, — позвал я. — Слушай меня внимательно.

Она мгновенно собралась и посмотрела мне в глаза.

— Внизу лежит дохлая гончая и мой мешок. В мешке осталась наша верёвка. Она тебе понадобится.

Кара посмотрела вниз — на тридцатиметровую стену, которая уходила в темноту.

— Хочешь отправить меня туда?

— Я бы и сам полез, но лазаю гораздо хуже тебя. Только ты можешь успеть.

— Что ты задумал?

— Нам нужно спрятать запах. Тогда появится шанс выжить. Ты полезешь вниз, заберёшь мешок, верёвку и разделаешь тушу, — продолжил я. — Мне нужны определённые вещи с гончей. Садись, покажу.

Я сел на щебёнку, достал из мешка сестры обломок хитиновой пластины и уголёк. Быстро и коряво нарисовал контур гончей сбоку. Грубовато, кособоко, но с нужными пропорциями. Шесть лап, плоская голова, вытянутый корпус и хвост.

— Первое. Раздвигаешь кишки и ищешь желудок и печень. Под печенью будет плотный зеленоватый мешочек — желчный пузырь. Вырезай его вместе с куском печени, чтобы не проткнуть. И сам желудок тоже режь целиком.

— Поняла, — Кара слушала с сосредоточенным выражением лица. Руки у неё были боевые, не поспоришь, а вот разделочного опыта — ноль.

— Второе, и самое мерзкое, — я жестко посмотрел ей в глаза. — Поднимаешь хвост. По бокам от анального отверстия, прямо под кожей, есть два мешочка размером с крупный орех. Это параанальные железы. Не трать время на аккуратность — выкромсай их вместе с шерстью и мясом.

— Зачем нам это дерьмо? — Кара скривилась.

— Желчь и полупереваренная падаль из желудка — это едкая дрянь. Она собьет им нюх и покажет, что территория залита отходами, — ответил я.

— Ты говоришь какие-то непонятные вещи, — она с сомнением смотрела на рисунок хвоста. — Как это может работать?

— Железы под хвостом — это концентрат звериного ужаса. Когда гончая подыхала в агонии, она выбросила в них секрет паники. Для любого хищника это биологический стоп — здесь убивают. Большинство мелких и средних тварей обойдут нас по дуге.

Кара кивнула. В глазах мелькнуло уважение к знанию, которое она видела впервые.

— Третье, — я провёл линию по правой стороне шеи. — Тут ярёмная вена. Если в ней осталась кровь — слей во флягу. Размажем кровь у входа, усилит эффект. Просто перережь и слей.

— Ну и последнее, и самое важное, — обвёл правый бок. — Шкура. Мне нужен кусок с бока. Режь как получится, рви, тяни, главное — притащи хоть какой-то пласт, чтобы закрыть вход. Нож кремниевый, он быстро сядет, так что работай грубо.

Я протянул Каре свой клинок.

— Если будет надо — ломай, хрен с ним.

Кара взяла нож, вытянула лезвие на сантиметр, проверила кромку ногтем и убрала обратно.

— Если кровь не польётся — значит, свернулась, — добавил я. — Не теряй на неё время. Бери остальное.

— А мешок? — спросила Кара.

— Мешок бери, свалишь всё в него. Верёвкой обвяжешь вокруг себя.

— Я пошла?

— У тебя на всё сорок минут. Сорок пять — потолок. Я буду следить за фронтом. Если крикну — бросаешь всё и лезешь наверх. Всё, без исключений! Даже если ты на середине разреза.

Кара кивнула, не колеблясь ни секунду.

— А ты что будешь делать? — спросила она, затягивая ножны на поясе.

— Готовить вход. Тут будет нужна вся моя грубая сила.

Кара молча поднесла к лицу правое запястье и туго затянула зубами узел бинта, фиксируя сустав намертво.

— Рука выдержит? — спросил я, глядя на повязку.

— Времени достаточно прошло. И я не слабак, Рик, — мрачно ответила она. — Главное, не делать резких рывков правой. Основной вес буду держать на ногах и левой руке.

Кара подошла к краю площадки. Потом перекинула ногу через край и нашла первую опору на стене — тот самый зубец, с которого начинался подъём по диагональной трещине.

Без страховки. Один срыв — и всё.

Я смотрел, как ловко она уходит вниз, уверенно находя опоры в сгущающихся сумерках.

Первые десять метров прошла быстро, её тело двигалось неестественно. Кара берегла правую руку, используя её только для баланса, а весь вес при перехватах переносила на левую кисть и ноги. На том самом злополучном карнизе она задержалась на секунду, нащупала край левой рукой, перекатилась через козырёк и продолжила спуск.

Я выдохнул. Самый опасный участок пройден.

Дальше шла ровная стена с частыми выступами — там она справится без моего взгляда.

Развернулся к задней стене кармана. Нужен был тонкий слой породы над пустотой. Я подобрал с пола самый крупный камень — килограммов двадцать — взял обеими руками и ударил.

Послышался звон, но плита осталось целой. Аномально-сильное молодое тело вложило в удар всё, что имело, но этого не хватило.

Второй удар сделал с оттяжкой, вкладывая бёдра.

БАХ!

По камню зигзагом побежала трещина — из-под неё потянуло сухой пылью.

Третий удар — и плита проломилась. Передо мной раскрылся рваный овал — из него пахнуло спёртым воздухом, камнем и тысячелетней пылью.

Заглянул внутрь. В скале образовался естественный карман, забитый крупными обломками породы. Куски размером от кулака до головы.

Первый вытащил двумя руками. Отнёс к входу в расщелину и положил у левой стены. Вернулся, достал второй. Я работал на пределе скорости, стараясь максимально заложить проход.

Как там Кара?

Вышел на площадку.

Фронт приблизился. Сотни силуэтов различались невооружённым глазом.

Спуск занял у сестры минут восемь — я считал по собственным ходкам с камнями.

Сначала — мешок. Он лежал в пяти метрах от основания стены, засыпанный мелкой щебёнкой, и из него торчал край верёвки. Кара подбежала, проверила и забрала.

Потом рванула к трупу.

Гончая лежала на боку в пяти метрах. Дневная жара обсушила тушу — шкура на рёбрах натянулась — мясо ещё не начало гнить, но кровь, наверное, уже загустела. Плоская голова была запрокинута, расщеплённая пасть приоткрылась.

Кара присела у туши и с силой вогнала нож в брюшину. Лезвие скользнуло по жесткой шерсти, едва не полоснув её по пальцам.

Я поморщился — грубо, но что поделать.

Сестра тихо выругалась, перехватила рукоять крепче и начала пилить. Выходило криво и рвано. Запах вскрытого кишечника ударил ей в лицо, но Кара игнорировала — засунула руки по локоть в тёплую склизкую требуху.

Нащупала плотный скользкий мешок желудка. Попыталась аккуратно подрезать, но нож уже начал вязнуть. В панике, поглядывая на растущее облако пыли на западе, Кара просто уперлась ногой в ребра гончей и вырвала его вместе с кусками соединительной ткани. Закинула кровавый ком в мешок. Следом, не глядя, выкромсала кусок печени вместе с желчным пузырем, измазав руки в горькой зеленоватой слизи.

Железы под хвостом дались еще хуже. Запах оттуда ударил такой, что у Кары перехватило дыхание, но она подавила рвотный позыв и вырезала два куска плоти прямо с шерстью.

Время таяло.

— Двадцать пять минут прошло! — крикнул я сверху.

Кара приступила к шкуре. Сделала надрез вдоль хребта, ухватилась за край и рванула на себя. Шкура затрещала, но не поддалась — фасции держали намертво. Девушка начала остервенело рубить ножом между кожей и мясом.

Пласт отходил неровно, зигзагами. В одном месте она пропорола шкуру насквозь, в другом оставила шмат мяса толщиной в палец. Когда отрезала кусок, это был не ровный прямоугольник, а изодранный, кривой лоскут метр на метр, тяжелый от налипшего жира. Кара скомкала эту скользкую массу и кое-как запихала в мешок, прямо поверх окровавленной требухи.

Фронт надвигался. Передовые силуэты из точек выросли в фигуры — они катились по равнине слаженными волнами. До Зубов оставалось всего ничего. Гул в камне нарастал, и я уже различал отдельные голоса тварей в общем рёве.

Рванул обратно к пролому — к камням. Руки тряслись, но таскал, и таскал сразу по два — каждая ходка четыре метра, каждый камень не меньше пятнадцати кило.

— Тридцать минут! — крикнул сверху. — СВОРАЧИВАЙСЯ! ЖИВО!

— Иду! — донеслось снизу.

Посмотрел на запад. Передовые твари были уже совсем рядом с Зубами. Через пятнадцать-двадцать минут они будут у подножия нашей стены.

Кара привязала мешок к верёвке и закрепила другой конец на поясе. Забросила мешок за спину, и он повис на верёвке между лопатками — тяжёлый, набитый изуродованными частями туши песчаной гончей. Она подошла к стене, нашла первый зубец и полезла.

С каждым перехватом этот груз жил своей жизнью, смещая центр тяжести и оттягивая сестру от скалы.

Я, тем временем, уложил у входа в расщелину двадцать шесть булыжников — два ряда, один на другой, с щелями для обзора.

Ещё пять минут. Кара была где-то на середине стены — слышал скрежет по камню и тяжёлое дыхание, которое поднималось из темноты.

Прилив превратился в сплошное месиво устрашающего рёва.

Я лежал на животе у края площадки и смотрел вниз.

Общий груз с каждым перехватом тянул Кару вниз и вбок.

Отслеживал каждое её движение, пока она не миновала опасный козырёк на двадцати трёх метрах.

Здесь подъём замедлился. Кара компенсировала наклон левой рукой, вжимая ладонь в камень сильнее обычного. Мешок болтался и бил по ней при каждом рывке вверх. Она остановилась, прижалась спиной к стене и тяжело задышала.

— Рик… Рик, я успеваю? Скажи, что я успеваю, мать твою.

Через стену скалы в её спину шла вибрация. Её голова резко дёрнулась к западу. Передовые тени фронта уже различались невооружённым глазом.

Я прикинул расстояние и скорость. Нет у нас пятнадцати минут — фронт ускорялся. Максимум десять.

— Не отдыхай! — крикнул я вниз. — Лезь!

— Да лезу, лезу! — хрипло процедила она сквозь зубы и оторвалась от стены.

Я смотрел, как она преодолевает последний участок.

Тридцать метров — уже почти. Именно тут я сорвался при первом подъёме, когда рыжеватый выступ обломился под ногой.

Кара обошла тот обломанный зубец, нашла соседний и поставила ногу.

Последний рывок.

И тут груз в мешке сыграл с ней злую шутку.

При очередном широком перехвате скользкая шкура и куски мяса внутри мешка резко перевалились на левый бок. Этот внезапный рывок маятника совпал с моментом, когда Кара переносила вес.

Её правую ногу сорвало с выступа. Тело дёрнулось вниз. Правая рука инстинктивно вцепилась в каменный зубец, принимая на себя весь динамический удар падающего веса.

— Гх-х-а!.. — Травмированное запястье не выдержало.

Пальцы правой руки разжались сами собой, не в силах удержать массу на растянутых связках.

Кара зарычала. Она попыталась подтянуться, но анатомию не обманешь — сорванные ногти и болтающийся за спиной мешок не оставили ей шансов. Мышцы южанки вздулись, но тело предательски поползло вниз. Пальцы с кровавым скрежетом скользили по камню. Она не могла подтянуться. Могла только выиграть для меня две секунды, намертво заклинив предплечье в узкой трещине.

Я рванулся вперёд, сдирая кожу на груди о камни, свесился за край до хруста в позвоночнике и ударил рукой вниз.

Мои пальцы намертво сомкнулись на её левом предплечье за мгновение до того, как рука Кары окончательно выскользнула из щели. Хватать за правую было нельзя — с таким весом я бы просто оторвал ей травмированную кисть.

Сустав хрустнул. Я упёрся коленями в площадку и, рыча от натуги, потянул весь этот сдвоенный вес на себя. Кара перехватилась свободной рукой за край, и я втащил её на камни.

Она рухнула на камень рядом со мной. Мешок на верёвке стукнулся о щебёнку.

Я сразу взглянул на её руки. На левой ладони были сорваны два ногтя — безымянный и мизинец. Кровь сочилась из розовых лунок и текла по пальцам, смешиваясь с каменной пылью в бурую кашицу. Ногтевые пластины остались где-то на стене, вмятые в трещину, в которой Кара держала себя и мешок на одной руке.

— Ничего, — сказала она, глянув на ладонь. — Мелочи.

Внизу, у подножия южного пика Зубов, появились первые тени Прилива.

У нас почти не осталось времени.

Я схватил два камня из пролома и понёс к входу. Кара поднялась с площадки, вытерла кровь с левой ладони о робу и уставилась на запад:

— Рик… Это даже… Не знаю… Красиво.

Она своё дело сделала — мой черёд.

Вывалил из мешка принесенные Карой кровавые шматы.

Быстро прощупал скользкие куски мяса привыкшими пальцами. Нашёл желудок, желчный пузырь и два комка шерсти с параанальными железами внутри.

Вырезать ничего не стал — просто накрыл всё это тряпкой и с силой раздавил плоским камнем. Ткань мгновенно пропиталась бурой, зеленоватой жидкостью.

Запах ударил в нос так, что желудок мгновенно скрутило спазмом. Это была невыносимая, тошнотворная вонь тухлого мяса, едкой кислоты и концентрированного мускусного ужаса, который гончая выбросила в момент гибели. Химическая атака в чистом виде. Кисло, горько и резко.

Вышел за стену, присел у входа снаружи и начал натирать камни мокрой тряпкой. Мазал щедро. Каждый квадратный сантиметр камня у входа должен был кричать любому зверю проходить мимо.

Потом вернулся внутрь и протянул тряпку Каре.

— Руки, шея, волосы, — сказал я. — Везде, где кожа открыта.

Кара взяла тряпку, поднесла к лицу и отвернулась. Плечи дёрнулись — короткий рвотный спазм, который она подавила. Запах бил в нос и оседал на языке, и даже мне слегка поплохело.

— Рик, — выдавила она сквозь зубы. — Я воняю как мёртвая собака.

— В этом и смысл, — ответил, забирая тряпку и натирая собственное тело.

Через секунд тридцать от меня пахло так, будто я провалялся неделю в звериной норе. Желудок подкатил к горлу, но я проглотил кислый комок и продолжил мазать — за ушами и на запястьях. Каждый открытый участок кожи!

Затем выжал из тряпки остатки жидкости из раздавленных желёз и размазал по стене у входа — последний слой поверх всего остального.

Быстро развернул шкуру. Это был кошмар кожевника. Кара вырвала неровный, изорванный по краям лоскут, едва дотягивающий до метра в длину. На полу расстилать было нечего — материала хватало только на «занавеску», и то впритык. Посередине зияла дыра от сорвавшегося ножа.

— Прости, — хрипло выдохнула Кара. — Я… я не смогла аккуратнее.

— Ты справилась получше мужика. Не нужно себя винить, — ответил я. — Работаем с тем, что есть.

Мы повесили шкуру на вход. Из-за рваных краев она не закрывала проем полностью — в правом нижнем углу осталась дыра размером с голову, а прореху посередине мне пришлось затыкать собственной скомканной робой, густо вымазанной в крови.

Для любого хищника, который сунет нос к расщелине, здесь пахло мёртвой гончей, а не людьми.

Оставалось последнее.

Мы забрались внутрь. Я поправил кривые края шкуры и проверил, плотно ли сидит моя окровавленная роба в центральной прорехе. Из-за нехватки материала занавеска висела внатяг, но свою функцию выполняла. Изнутри расщелина превратилась в тёмную нору, пропахшую кровью и звериным страхом.

Кара села на пол, прижала перевязанное запястье к животу и привалилась к стене. Я устроился у входа, прижав глаз к щели между шкурой и камнем.

Гул земли уже шёл через всё тело — вибрация превратилась в ощутимую тряску.

Прилив подходил к Зубам.

Глава 5

Первых дрейков я увидел через щель, когда последний свет заката ещё тлел на горизонте.

Они бежали поодиночке — тяжёлые приземистые туши с задранными гребнями и бурыми потёками крови на ногах. Твари не оглядывались — бежали, как от пожара, слепо и прямо, и каждый был сам по себе. Я потянулся к системе, когда ближайший промелькнул в полосе обзора.

Дрейк.

Эволюционный индекс: G.

Пульс: 160.

Частота дыхания: 48.

Дрейки — падальщики, мелкие хищники нижнего яруса пищевой цепи. Прилив гнал их первыми, потому что они бежали от всего, что бежало за ними.

— Дрейки, — тихо сказал я сестре. — У них кровь на лапах — видимо, давили друг друга.

Кара лежала в темноте с закрытыми глазами. Она ничего не видела — только слышала мой голос и гул земли.

За дрейками бежала какая-то мелочь. Десятки низких и быстрых теней, которые мелькали в полосе обзора слишком быстро для Анализа.

Я успевал ухватить контур, но система не реагировала за те доли секунды, которые тень оставалась в поле зрения. Мелкие хитиновые звери Раскола, шестиногие и восьминогие, с плоскими панцирями и длинными сегментированными хвостами — кракелюры, или что-то похожее на кракелюров, только крупнее и быстрее. Они катились по равнине сплошным живым ковром, перехлёстывая друг друга. Хитин щёлкал о хитин, создавая сухой трескучий шум, похожий на звук горящего хвороста.

Потом появился промежуток. Пустая полоса равнины шириной в сотню метров, на которой ничего не двигалось. Тишина длилась секунд двадцать.

— Мантикоры, — выдохнул я, когда следующая волна появилась в полосе обзора.

Эти массивные твари шли по одной. Каждая мантикора занимала пространство, в которое влезли бы три дрейка, и двигалась размеренным тяжёлым шагом, не применяя крылья — словно копили силы перед атакой на город. Хвосты с ядовитыми шипами покачивались в такт шагам.

Анализ: ???

Недостаточный уровень Зверолова.

Зараза.

Между мантикорами выдерживалась дистанция в двадцать-тридцать метров, и ни одна не приближалась к другой. Одиночные хищники, которые шли в одном направлении.

— Их штук десять, — сказал я Каре.

— Нас не чуют? — спросила она из темноты.

— Вроде нет.

И снова промежуток. На этот раз длиннее — метров двести пустой равнины.

Потом из сумерек выкатилось то, чего я не видел ни в «Яме», ни в библиотеке.

Длинные извивающиеся тела, похожие на огромных многоножек — метра по четыре в длину, с десятками коротких суставчатых лап и панцирем из блестящих чёрных пластин, которые ходили ходуном при каждом движении. Головы плоские, безглазые, с широкими ротовыми щелями, из которых выплёскивались раздвоенные языки.

Они ползли по камню, как живые бронированные шланги.

Панцирный полоз.

Эволюционный индекс: G.

Панцирный полоз.

Эволюционный индекс: F.

Панцирный полоз.

Анализ: ???

Недостаточный уровень Зверолова.

Их изучение позволило мне понять кое-что о системе. Судя по всему, я видел лишь информацию о самых слабых рангах тварей — G и F. А вот все остальные были мне недоступны.

— Черви, — тихо сказал я. — Десятка полтора. Не шевелись.

— Не шевелюсь, — донеслось из темноты, и голос у Кары был таким тихим, что я едва расслышал.

Полозы волной протащились мимо Зубов — куча тел, которые двигались параллельно друг другу. Их безглазые головы поворачивались из стороны в сторону, считывая вибрацию земли.

В этот момент мой внутренний калькулятор невольно сошел с ума. Я смотрел на этот живой бронированный поток и видел не смертельную угрозу, а упущенную прибыль колоссальных масштабов.

Если железа скорпикора стоит два золотых, то сколько стоят эти глянцевые панцирные плиты? А яд мантикор, мирно шагающих чуть впереди? Мимо моей скалы прямо сейчас маршировали десятки тысяч золотых монет, целая экономика Южных Островов, перебирающая сотнями лап. И я ничего не мог с этим сделать, кроме как сидеть в вонючей норе и надеяться не сдохнуть.

Они прошли. За ними был ещё один промежуток, а потом появились василиски.

Я узнал их по силуэту — в библиотеке были именно такие рисунки. Тело твари походило на классического ползучего василиска. Вот только шея была длинная и змеиная, увенчанная головой с костяным гребнем.

Они бежали стаями по трое. Движения были рваными и дёрганными — резкие рывки, остановки, вращение головы и снова рывок. Нервные, опасные твари, которые атаковали всё, что двигалось.

Анализ даже смысла использовать нет — силёнок не хватит, но я и без него видел, что у них стрессовый разогрев.

Одна тройка василисков пробежала прямо под Зубами. По длинным шеям прокатывались волны мускульных сокращений, от которых чешуя вставала дыбом. Они пронеслись мимо за четыре секунды и исчезли на востоке.

Я следил и комментировал, Кара слушала — мы превратились в наблюдательный пост.

Потом в полосе обзора появилась тень.

Что-то очень большое остановилось у подножия Зубов, прямо под нашей площадкой. Было видно лишь часть — длинная шея, уходящая вверх и исчезающая за краем обзора. Тёмная шкура была покрыта чем-то блестящим — чешуёй или пластинами, которые отливали в лунном свете маслянистым глянцем.

Тень принюхивалась.

Потом шея поднялась. Голова повернулась и посмотрела вверх — на нашу стену, точно на карман расщелины.

Я перестал дышать и вжался лбом в холодный камень.

За моей спиной, в темноте, Кара тоже замерла. Она почувствовала моё напряжение через тишину, которая стала абсолютной.

Прошло десять секунд. Тело молодого мальчишки рефлекторно хотело затрястись, а сердце — сорваться в галоп, выдавая нас с головой.

Но тут я понял, что совершенно не чувствую страха. Скорее азарт охотника, который сейчас проверял — правильно ли он всё рассчитал.

Мозг хладнокровно отрезал панику. Пульс оставался ровным, как у спящего. Я просто перестал дышать.

Двадцать секунд. Тень внизу не двигалась и считывала. Разбирала запахи на слои: камень, пыль, кровь, едкая желчь, желудочный сок, секрет паники и шкура гончей.

Искала то, что не принадлежало зверю.

Мои глаза слезились от напряжения — я боялся моргнуть.

Наконец, тень опустила голову. Медленно, тяжело, как корабль, который разворачивается в порту. Ноздри закрылись. Лапы переступили по камню, и тёмная туша двинулась дальше — на восток, к городу, вслед за остальными.

Я выдохнул, контролируя каждый миллилитр воздуха.

— Сработало, — прошептала Кара.

— Да.

Мы замолчали. Прилив продолжал идти мимо Зубов — новые волны теней, новые силуэты, новые голоса в общем рёве, который заполнял равнину от горизонта до горизонта. Но ни одна тварь больше не останавливалась у нашего подножия.

Гул земли нарастал и стихал волнами, как прибой.

К полуночи основной фронт прошёл, и за ним потянулся хвост.

Отставшие и медлительные.

Раненый дрейк с рваной раной на боку, который ковылял, припадая на переднюю лапу. Скорпикор без правого жвала — обрубок торчал бурым обломком, и из него сочилась мутная гемолимфа. Гончая с перебитой задней лапой, которая тащилась на пяти оставшихся, и сломанная конечность волочилась за ней по камню, оставляя тёмный след.

Последствия давки — твари, которые столкнулись, подавили и порвали друг друга в тесноте стада, несущегося к стенам.

Кара подползла и легла рядом, прижавшись ко мне плечом — тоже хотела видеть.

Именно в этот момент появился тот самый дрейк.

Он шёл медленнее остальных — заметно медленнее, и не потому, что хромал или тащил раненую конечность. Все четыре лапы работали, но выглядело это так, будто зверь продирался через воду.

На левом боку чернели пятна — размером с ладонь каждое — почти чёрные, с чёткими белыми краями, которые выделялись на коже. Эта кожа вокруг пятен потеряла цвет — стала серой и сухой, будто из неё высосали влагу. Из правой задней лапы медленно сочилась тёмная жидкость — гуще крови, тягучая, похожая на дёготь, которая тянулась за зверем по камню вязкой ниткой.

Я потянулся к системе. На этот раз меня интересовал определённый параметр.

Дрейк.

Эволюционный индекс — G.

Температура тела: 39.2.

Выше нормы. Но и пульс для идущего зверя занижен. Этот замедленный ритм не означал спокойствие. Скорее, что сердце работало с перебоями.

Дрейк прошёл мимо Зубов в десяти метрах от подножия.

— Что с ним? — прошептала Кара.

— Болен, — ответил я так же тихо. — Но не от ран. Раненый зверь хромает, скулит, прижимает повреждённую конечность. Этот, видишь, как ровно идёт? Как будто тело отказывает изнутри. Болеет.

— Он заразный? — с надеждой спросила сестра. — Может заразить атакующих наш город?

— Не знаю.

— Рик… Такой атаки на Семь Хвостов никогда не было, — с придыханием сказала Кара.

— Может тогда хорошо, что твой Зов пробудился именно в тот момент, — шёпотом ответил я.

Дрейк свернул на восток. Он двигался без цели, шёл совсем не за фронтом. Просто шёл. Потому что тело ещё несло, и останавливаться оно разучилось. На камнях за ним оставались капли блестящей жидкости.

Через десять минут его силуэт растворился за восточным отрогом скалы.

Чёрные пятна с белыми краями — это изъязвления, которые разъедали кожу изнутри наружу.

Белые края означали активный процесс — живая ткань отмирала по кромке, когда центр уже умер.

Обесцвеченная кожа могла указывать на нарушение кровоснабжения, сосуды повреждены или забиты. Тёмная жидкость гуще крови — лимфа, смешанная с продуктами распада тканей, или что-то, чему я не знал названия.

Расширенные зрачки я заметил ещё на первых секундах, когда дрейк повернул голову в нашу сторону, но не сразу посчитал это важным. Но, суммируя всё увиденное, можно было подумать о поражении нервной системы или интоксикации.

Что-то в этом наборе симптомов казалось смутно знакомым. Паттерн, который я встречал в другой жизни, в каком-то учебнике или в протоколе вскрытия. Что-то щёлкало на краю сознания и не дотягивалось до ответа.

Я запомнил всё — просто впечатал в память, как фотографию.

Хвост Прилива тянулся ещё полчаса — редкие одиночные силуэты. Потом и они закончились, и равнина опустела.

Кара рядом со мной закрыла глаза и тяжело выдохнула.

— Всё? — спросила она.

— Да. Наконец-то.

На горизонте что-то горело. Багровый отблеск растекался по нижнему краю неба.

Город Семи Хвостов пылал — зарево окрашивало облака над ним в цвет густой крови.

— Кара, — позвал я тихо. — Ты видишь?

Колокола снова ожили. Они долбили ещё сильнее, чем раньше — сплошной перезвон без пауз. А ещё, чуть глубже и тише, слышался другой звук — общий гул тысяч голосов, звериных и человеческих, слившихся в одно целое.

— Они сражаются, — сказала Кара.

— Стены держат. Город стоит уже сотни лет, стены рассчитаны на Прилив. Но ты права, что-то внутри пылает.

— Такого никогда не было, — тихо сказала Кара. — Никогда.

Мы замолчали и слушали далёкий набат, пока колокола не превратились в простой фон, к которому привыкаешь.

— Завтра спускаемся, — сказал я. — равнина пустая. Гончая, которую мы искали, убежала от стаи и Прилива. Может вернуться на территорию, когда всё утихнет. Стайные звери после потрясения возвращаются к знакомым местам — это базовый инстинкт.

— А если не вернётся?

— Поищем следы.

— Ты видел, сколько тут следов? — с сомнением протянула сестра.

— Ну мы же не сдадимся, так? Тропа в город закрыта. А если он падёт… Что ж, значит мы найдём способ убраться с острова.

— Не впервой, — с грустью сказала Кара, кивнула и взглянула на свои руки.

— Так, — я перехватил сестру за плечо. Потянулся к её мешку и достал один из трёх стеклянных флаконов, купленных у Варга. — Пей.

Кара посмотрела на густую красноватую жидкость так, будто я предлагал ей яд.

— Ты сдурел? — прошипела она. — Это лечебное зелье. Одно стоит как половина нашей жизни! Рик, мы в пустошах. Оно для серьёзных ран. У меня просто связки потянуты и ногти сорваны. Само заживет.

— Не настолько оно и дорогое. Пол жизни — это если по два медяка зарабатывать. Так что давай-ка… Если завтра мы встретим отставшую от стаи тварь, ты не сможешь нормально держать меч, — жестко отрезал я, не убирая флакон. — Оставишь это на меня? Твои руки сейчас — наш единственный боевой ресурс. Пей.

Она упрямо сжала губы, глядя на бутылёк с жадностью нищего, которого заставляют выбросить золото.

— Кара. Это не трата. Это инвестиция в то, чтобы мы вернулись в город. У тебя охота впереди! Открывай рот, я сказал!

Она выдохнула через нос, размотала бинт, выхватила флакон левой рукой, зубами вырвала пробку и залпом влила в себя содержимое. Скривилась — зелье пахло так себе.

Я не сводил с её рук глаз, внимательно наблюдая, как работает местная магия на живой ткани.

Эффект пошёл через десять секунд. Никакого чуда из сказок, яркого света и феи-крёстной, мать их… Это была агрессивная, форсированная биология.

Метаболизм Кары скакнул вверх — кожа на лбу мгновенно покрылась испариной, грудная клетка тяжело заходила от участившегося дыхания. Зелье работало как мощнейший катализатор клеточного деления.

Опухоль на правом запястье начала спадать прямо на глазах — порванные микроволокна связок стягивались, синяк желтел и рассасывался, унося свернувшуюся кровь обратно в лимфоток. На левой руке, где были сорваны ногти, кровь закипела и мгновенно запеклась.

Саднящее мясо ногтевого ложа покрылось плотной полупрозрачной пленкой. Полноценные ногти не отросли, но открытая рана закрылась надежной мозолистой тканью. Больше не воспалится и не будет кровить при хвате.

Я кивнул своим мыслям. Значит, зелье базового уровня не творит чудеса из ниоткуда. Оно просто ускоряет естественную регенерацию в сотни раз, сжигая внутренние резервы организма на построение новых клеток.

Кара покачнулась. Её глаза остекленели. Ускоренный метаболизм сожрал последние крохи энергии.

— Меня… сейчас вырубит, — заплетающимся языком пробормотала она.

Сестра на четвереньках отползла вглубь кармана и рухнула на щебенку. Тело включило аварийный режим, намертво отключая сознание для завершения восстановительных процессов.

Я закрыл глаза и мысленно вернулся к больному дрейку.

Система выдала цифры, но диагноз всегда ставит врач. Начал крутить симптомы, соединяя их в физиологическую цепь — это не давало мне покоя.

Итак, некроз, ткань стремительно отмирает. Но почему пульс пятьдесят два при температуре под сорок? Это клинический нонсенс. Жар обязан разгонять сердце, заставляя его качать кровь быстрее для охлаждения. А тут мотор глох.

Потеря ориентации в пространстве… Токсин? Паразит?

Что-то давило на нервную систему зверя, блокируя проводимость импульсов к сердцу, и одновременно сжирало его заживо снаружи. Это походило на раздел из учебника по паразитологии, который я зубрил на третьем курсе. Страница с фотографией овцы, или козы, или… нет, не вспоминалось. Местная, магическая природа Раскола исказила симптомы до неузнаваемости. Образ мелькал и ускользал.

Когда-нибудь я вспомню, что это было. Или найду ответ в библиотеке, если библиотека выстоит после этой ночи.

Внимание! Проведён первичный анализ патогенеза.

Получено опыта: + 150.

Получен уровень: 8.

Навык «Ветеринар Юга» заблокирован. Требуется анализ.

Сон как рукой сняло. Я уставился на сообщения. Значит, Система поощряет не только дрессуру. Она в принципе платит за любое понимание мира, связанное с местной фауной.

Навык «Ветеринар Юга» вроде как требовал улучшенный анализ, хорошо, это понятно. Как понятно и то, что сейчас я свободные очки вбрасывать не буду. Вдруг эти же очки потребуются мне на навык «Ветеринара»?

Стоп. А что, если мне нужно что-то проанализировать, и навык откроется лишь в этом случае?

Анализ (G)(Очков вложено — 1). Прогрессия: 285/400.

Система не давала мне правильный ответ…

Я закрыл глаза и попытался уснуть.

Глава 6

Утро встретило нас ветром, который пах серой и падалью.

Спуск занял куда меньше времени, чем подъем, но вымотал остатки сил. Мы закрепили за скальный зубец спасенную Карой веревку и спускались перехватами, упираясь ногами в камень. Ладони горели, стертые о жёсткое плетение, а икры дрожали от перенапряжения.

Последние три метра я просто съехал на одних руках и тяжело спрыгнул на камни подножия.

Кара приземлилась рядом, глухо выдохнув.

Равнина выглядела так, будто по ней прошла война.

Туши тварей лежали группами и поодиночке — тёмные бугры на сером камне, застывшие в позах, в которых их настигла смерть. Два дрейка в десяти метрах от стены — один на боку, с задранной головой и раскрытой пастью, второй ничком, с подвёрнутыми лапами. Дальше — мелкие хитиновые твари, раздавленные в давке фронта, расплющенные в серо-бурые лепёшки, от которых торчали обломки панцирей и суставчатые лапы. Гончая с переломанным хребтом — та самая, с перебитой задней лапой, которую я видел в хвосте Прилива. Не дошла.

По тушам уже работали падальщики.

Мелкие хитиновые жуки облепили мёртвых зверей копошащимися бурыми коврами. От каждой туши доносился сухой непрерывный треск — сотни надкрыльев щёлкали, создавая звук, похожий на шипение жира на раскалённой сковороде.

В воздухе висел запах разложения.

Я подошёл к ближайшей туше дрейка — мысль сработала на автомате, раньше, чем додумал. Привычка из Ямы. Любая мёртвая тварь — это ресурсы.

Нагнулся и осмотрел. Брюшина вскрыта — кто-то уже выгрыз внутренности, и из рваной дыры в боку торчали обрывки кишечника, облепленные жуками. Железы вырезаны или сожраны. Когти на месте, но потрескались — падальщики добрались до суставов и подгрызли сухожилия.

Шкура изодрана в трёх местах, непригодна.

Перешёл ко второй туше. То же самое. К третьей…

— Мрази… — процедил я сквозь зубы и пнул труп.

Падальщики Прилива работали быстро и жадно, и ничего не оставили.

Я присел на корточки и раздавил одного жука рукоятью меча. Жёлтая гемолимфа брызнула на камень, издав резкий запах аммиака. Твари способны переваривать магические железы и хитин высших монстров.

Значит, их собственная кислота или панцири для алхимиков могут стоить не меньше, чем-то, что они сожрали. Я сделал в уме зарубку: если выживем и вернемся в город, нужно узнать цены на падальщиков. В Яме мусора нет, есть только неумение его продать.

— Пусто? — спросила Кара.

— Кое-что есть, но у нас дела поважнее. Через день-два от туш останутся только кости.

Мы прошли к тому месту, где лежала наша гончая — та, которую Кара разделывала перед подъёмом. Туша тоже была ободрана. От гончей осталось серое обглоданное тело, похожее на выброшенный мешок.

У нас совсем не было еды — лишь немного воды, которую удалось сэкономить.

Я закинул мешок на плечо и повернулся к западу, откуда пришёл Прилив.

— Идём, — сказал я.

Кара поправила меч на спине, подтянула лямку своего мешка и зашагала рядом.

На второй час пути я заметил, что сестра слабеет, что было неудивительно. Столько времени без еды, зелье, несколько спусков и подъёмов…

Кара никогда не жаловалась, это было вбито в неё глубже, чем умение держать меч. Но тело говорило за неё. Шаги стали короче. Дыхание участилось. Левая рука всё чаще касалась живота — бессознательно давила пустоту в желудке ладонью, как будто это поможет.

Оно и понятно — моих сил тоже не хватало.

— Сядь, — сказал я.

— Я в порядке.

— Кара, пожалуйста. Сядь.

Она зло посмотрела на меня и молча уселась на плоский камень у тропы.

В зарослях сухого колючего кустарника что-то шуршало и пищало. Я прислушался — мелкая возня, быстрый топоток лапок по камню, тихий писк. Грызуны или ящерицы, мелкая живность, которая пряталась от Прилива в норах и теперь выползала обратно. Что-то такое и поймала та молодая сука-гончая.

— В кустах мелкая дичь, — сказал я. — Сиди тут. Поймаю.

Кара открыла рот, но я уже забрал сеть из мешка и пошёл к кустам.

Идти нужно тихо. Ступня ставится на внешний край, потом перекатывается внутрь, и вес переносится плавно, без удара пяткой. Колени чуть согнуты, центр тяжести низко, дыхание через нос.

Новое тело охотно слушалось этого ритма.

Первый грызун выскочил из куста через пять минут — серое плотное тельце размером с крупную крысу. Местная разновидность, которую я не встречал — плевать, потому что важен только белок.

Я замер. Грызун принюхался к камню, на котором лежал край сети — его нос дёрнулся, усики затряслись. Два шага к сети, ещё один.

Рванул свой край — сеть захлопнулась, и грызун забился в складках, пища и царапая хитин когтями.

Быстро свернул шею — чисто, без мучения.

За следующие тридцать минут поймал ещё четырёх. Никакой магии, только чистая биология и знание. Мелкие грызуны инстинктивно избегают открытых пространств — они всегда бегут вдоль стен или камней, прижимаясь к ним усами, чтобы чувствовать габариты укрытия. Я просто находил естественные сужения между валунами на их тропах и клал сеть туда. Они сами влетали в ловушку, слепо доверяя своим инстинктам.

Через сорок минут на расстеленной тряпке у ног Кары лежали пять плотных, жирных тушек.

— Нужен костёр, — попросил я. — сложи сухие ветки из кустарника.

Кара собрала охапку, а я высек огонь кремнём из мешка о хитиновую пластину. Искра появилась с третьего удара, пошла тонкая струйка дыма и, наконец, — маленькое жадное пламя, которое вцепилось в сухое дерево и затрещало.

Насадил тушки на заточенные хитиновые обрезки и выставил над огнём. Запах горящей плоти ударил в нос. Желудок одновременно скрутило от тошноты и от голода. Что тут скажешь, голод победил с разгромным счётом.

Мы делили каждую тушку.

Кара ела первую так, как привыкла — будто боялась, что её отнимут. Она рвала зубами горячее мясо с костей, почти не жевала и глотала кусками, обжигая горло. Жир тёк по подбородку, и она вытирала его тыльной стороной ладони, не прерываясь.

Меня она не слушала.

Я ел медленнее — нужно давать желудку время на переваривание после голодовки. Маленькие куски, долгое пережёвывание, глоток воды между каждым третьим куском.

После второй тушки Кара замедлилась, а после третьей — выдохнула, откинулась спиной к камню и закрыла глаза. Руки перестали дрожать.

— Это можно есть вечно, Рик. Спасибо.

— Получше изысканного мяса Варга, а? — я подмигнул.

— Оставим две?

— Да, на вечер.

Я завернул две оставшиеся сырые тушки в кусок ткани и убрал в мешок.

— Идём?

Мы забросили мешки на плечи и двинулись дальше на восток, к территории, где до Прилива бродила молодая гончая-одиночка.

После еды Кара шла гораздо увереннее…

Но всё равно менялась.

На первом часе пути она дважды резко остановилась посреди шага — будто врезалась в невидимую стену. Закрывала глаза, поворачивала голову, как антенна, ищущая сигнал, а через несколько секунд открывала глаза и шла дальше.

На третьей остановке замерла дольше и повернулась к юго-востоку — к пологим холмам, которые поднимались над равниной мягкими серыми волнами.

Стояла так секунд двадцать.

— Рик!

— Что-то чувствуешь?

— Туда, — она подняла руку. — Тёплое что-то! Чётко чувствую.

— Далеко?

— Не… Не знаю, честно.

На таком расстоянии я не видел ничего, но раз Кара чувствовала… Зов силился.

— Идём.

Мы сменили курс.

На этот раз вела она — без маршрутов и ориентиров.

Я шёл за ней и молчал, потому что говорить тут было нечего — нужно доверять и не мешать.

Через сорок минут перед нами поднялся пологий холм, поросший редким сухим кустарником. Кара замедлилась у подножия, присела и жестом показала — тихо, ложись.

Мы поднялись по склону на животах, по-пластунски, раздвигая колючие ветки локтями.

Внизу лежала неглубокая лощина, метров тридцать, заросшая кустарником по краям, с открытой каменистой площадкой в центре.

На площадке лежала туша дрейка. Крупный самец, килограммов сто двадцать, с рваной раной в боку от когтей или зубов. Кровь вокруг ещё не до конца почернела. Сдох недавно, может несколько часов назад.

И рядом с тушей ела гончая.

Песочно-серая шкура переливалась на солнце.

Эта особь молодая — мельче взрослой, полтора года или два, с узкими плечами и тонкими лапами, на которых проступали суставы. Она прижимала часть туши двумя передними лапами и рвала мясо с боковины, дёргая головой короткими рывками. Ела жадно и торопливо — голодная тварь, которая нашла падаль и набирала потерянное.

Я посмотрел на гончую в упор.

Песчаная гончая.

Эволюционный индекс — G.

Пульс: 72.

Частота дыхания: 18.

Температура: 37.9.

— Истощена, — прошептал я Каре. — Несколько дней голодала. Если побежит сейчас — на первой сотне метров потеряет скорость, на второй упадёт.

— Это хорошо? — прошептала Кара, не отрывая глаз от гончей.

— Мы можем взять её, если правильно подойдём.

Кара очень долго смотрела на зверя. Тот и не подозревал, что с гребня холма на него смотрят два человека, от которых пахло кровью твари.

— Рик, — тихо сказала Кара, и в её голосе засквозило уверенностью. — Это она.

— Уверена?

— У меня в груди всё прямо горит. Это та самая, Рик!

Я кивнул.

Мы отползли от гребня в кусты и сели на корточки, спина к спине, чтобы видеть обе стороны холма.

— Сеть есть, — сказала Кара тихо. — А приманки нет.

— Знаю.

— Без приманки сеть бесполезна, — продолжила Кара. — Она увидит бросок, прыгнет в сторону — и мы не угадаем куда. Гончая на шести лапах делает боковой рывок быстрее, чем я замахнусь, ты сам говорил.

Я смотрел на пыльную землю между нами и думал.

— Тогда без приманки, — наконец предложил я. — Загон.

— Загон?

Подобрал с земли какой-то хитиновый обрезок и начал чертить в пыли контур лощины.

— Смотри. Гончая в центре, у туши. На севере пологий выход на равнину. Сюда она рванёт первой, если увидит угрозу.

Провёл вторую линию.

— На юге у нас крутой склон, камни и осыпь. Если она попробует, то лапы будут скользить, потеряет скорость и время.

Третья линия пошла на запад.

— Тут густые высокие кустарники. Сквозь них быстро не пройдёт — шесть лап будут цепляться за колючки, шкура запутается.

И последняя. Я ткнул обрезком в точку между двумя кружками.

— Узкий проход между двумя валунами. Единственный быстрый выход, кроме северного. Но вот в чём момент… Тут камень с обеих сторон, развернуться нельзя, прыгнуть вбок тоже. Гончая входит — и на полсекунды она в ловушке.

Кара подняла глаза на меня.

— Я зайду с севера, — продолжил я. — С открытой стороны, медленно, чтобы она меня увидела. Остаётся только восток, как раз это место. Других быстрых путей нет.

— И там я с сетью.

— Там ты с сетью. Прячешься за правым валуном, со стороны прохода тебя не видно. Она замедлится, на этой скорости ты кидаешь. Утяжелители у сети серьёзные. В узком проходе ей некуда деться.

— Сработает?

— Если она правда истощена — сработает.

— А если начнёт драться в сети?

— В сети это сложно. Хитиновое плетение ляжет на шесть лап — каждое движение будет затягивать ячейки плотнее. Чем сильнее дёргается — тем крепче вяжет. Ты же сама видела.

— Видела, — Кара кивнула. — Просто волнуюсь.

— Всё будет нормально.

Сестра посмотрела на схему в последний раз.

— Ладно, — сказала она.

— Действуем сейчас. Сытая тварь реагирует медленнее голодной — кровь ушла в желудок, а рефлексы тупеют.

Кара достала свёрнутую сеть. Расправила и проверила утяжелители — все на месте, ни один не отвязался. Перебросила через плечо и посмотрела на меня.

— Рик. А если она побежит не на восток?

— Жди, она не справится и всё равно придёт к тебе.

— А если на тебя?

— Если на меня — значит, хреново сделал свою работу. Но я зайду правильно.

Кара коротко фыркнула — почти смех — и двинулась к восточному краю лощины, огибая гребень холма по кустарнику.

Я остался на месте и ждал, пока она займёт позицию за валуном. Гончая продолжала есть — плоская голова поднималась и опускалась, расщеплённая пасть рвала мясо.

Минут через пять кусты у восточного валуна перестали шевелиться. Кара на месте.

Пора.

Я встал за гребнем в полный рост. Голодный хищник непредсказуем — от отчаяния он может броситься даже на того, кто крупнее. Поэтому я пошёл вниз по склону, раскинув руки чуть в стороны, визуально увеличивая свои габариты. Тяжёлым шагом, с ударом пяткой о камень — чтобы вибрация била по её сенсорам. Я смотрел ей прямо в глаза, не моргая, транслируя единственную установку: «Я больше, я сильнее, это моя падаль». Ей нужно было дать время на решение, чтобы инстинкт самосохранения пересилил голод.

До неё сорок метров. Гончая подняла голову от туши.

Ноздри раздулись. Пасть захлопнулась, и янтарные глаза мгновенно нашли.

— РРРРРРРР.

Шесть лап напряглись, под песочно-серой шкурой набухли мышцы — зверь готовился бежать.

Тридцать метров. Я шёл с предсказуемым, спокойным ритмом, без рывков, которые провоцируют атаку.

Двадцать пять метров. Гончая поджала передние лапы и присела — классическая стартовая стойка. Секунда до рывка.

И она сорвалась.

Рванула на юг — к крутому склону, к камням и осыпи. Первый прыжок был очень мощным и длинным — шесть лап оттолкнулись разом. Второй уже короче, склон пошёл вверх. На третьем задние лапы поехали по сухому щебню, когти заскрежетали по камню и не нашли сцепления. Зверь потерял равновесие, грудь ударилась о склон, и гончая заскользила обратно на полметра, прежде чем выровнялась.

Тварь развернулась. Глаза быстро метнулись по лощине. Юг — скользко, только что проверила. Север — я стоял на двадцати метрах и перекрывал пологий выход. Оставались запад и восток.

Зверь крутился на месте — паника захлёстывала, но инстинкт гнал к выходу, и глаза нашли то единственное, что можно считать спасением — узкий проход между двумя валунами на востоке.

Гончая побежала туда.

Зверь вошёл в узкое место и замедлился — лапы сбились с ритма, и на секунду гончая оказалась зажата между камнями.

Из-за правого валуна выскочила Кара.

Она встала — ноги шире плеч, корпус развёрнут для броска, сеть в обеих руках. Глаза горели тем же красным огнём, что и метки на предплечьях.

Настоящая валькирия, чтоб меня.

Кара бросила сеть вперёд и вверх. Утяжелители разлетелись в стороны, и хитиновое плетение раскрылось в воздухе широким кругом, который на мгновение повис над гончей, как тень, а потом упал.

Сеть накрыла зверя целиком. Утяжелители хлопнулись о камень по обе стороны тела и завернулись под него, стягивая ячейки.

Гончая пронзительно завизжала и рванулась вперёд, но каждый рывок только затягивал петли туже.

Зверь завалился на бок. Шесть лап молотили по воздуху, хвост бился о камень, расщеплённая пасть клацала зубами, пытаясь прогрызть ячейку.

Кара напрыгнула сверху. Левой рукой вдавила верхний край сети в камень, правой навалилась на нижний. Всем телом, прижимая извивающегося зверя к земле.

Я подбежал через двадцать секунд — обогнул валун с левой стороны и упал на колени рядом. Схватил второй край сети и прижал к камню. Гончая рычала, дёргалась, скребла когтями по плетению, но мы давили сверху, и рывки слабели с каждой секундой.

Глаза зверя расширились, наполнились ужасом и яростью.

— Держу, — выдохнула Кара.

— Я тоже.

Мы ждали, когда зверь выдохнется и перестанет рваться. Сеть под моими ладонями вибрировала от конвульсий — я чувствовал жар звериного тела.

Пульс: 170

Через минуту рывки стали реже. А через две рык перешёл в тяжёлое хриплое дыхание. На третьей минуте гончая замерла и лежала на боку, часто дыша.

Взгляд сестры изменился — она чувствовала.

Через десять минут гончая перестала рваться.

— Что теперь, Рик?

— А я знаю? Чей Зов?

— Мой…

Сестра выдохнула и медленно опустила левую руку к морде гончей — положила её рядом, на камень, ладонью вверх.

Зверь потянулся ноздрями к ладони. По носу прошла морщина — гончая разбирала запах, включая чужую кровь сородича с Зубов. Знакомый запах и чужой одновременно, и эта смесь сбивала зверя с толку — ноздри раздувались, сжимались и раздувались снова.

— Сирка, — тихо сказала Кара.

Гончая дёрнула правым ухом.

Кара медленно продвинула ладонь ближе к морде. Сантиметр, ещё сантиметр, ещё один. Гончая снова понюхала — на этот раз долго — и дыхание начало выравниваться. Рваные частые вдохи растягивались, пауза между ними росла. Пульс 88… 82… 76. Падал! Зверь успокаивался!

Ладонь Кары коснулась носа гончей.

Воздух между ладонью девушки и мордой зверя пошёл рябью.

Татуировки на предплечьях сестры вспыхнули. Красный лихорадочный свет, который жёг её изнутри неделю, сменился тёплым золотистым сиянием.

Пульсация замедлилась, стабилизировалась и замерла на ровной частоте, которая совпала с дыханием гончей — вдох, пауза, выдох. Пламя перестало плясать на сквозняке.

Зов прошёл.

Проведен анализ ментальной синхронизации.

Получено опыта: + 80.

Гончая один раз лизнула ладонь Кары шершавым горячим языком и окончательно перестала рваться.

Я не мог понять, как осознал, что связь состоялась. Просто в какой-то момент стало очевидно — Кара и гончая теперь связаны.

Девушка уверенно начала снимать сеть. Сначала с морды — осторожно, распутывая ячейки, освобождая расщеплённую пасть.

Я напрягся, но гончая лежала спокойно и смотрела на неё янтарными глазами, в которых ярость давно потухла. Каждую лапу Кара высвобождала отдельно, и зверь не дёргался — только глубоко дышал.

Через минуту тварь лежала у ног сестры. Полностью свободная.

Кара сидела на коленях на камне, и её руки дрожали. Она не вытирала свои слёзы, потому что и слезами это назвать нельзя. Скорее всё то напряжение, которое она держала в себе неделю, наконец, отпустило. Татуировки теперь горели ровным красным.

Она обернулась ко мне. Посмотрела секунду — и порывисто, всем телом, наклонилась и обняла меня за шею.

Я замер. Кара обнимала крепко — две секунды, не больше — и тут же отпрянула, отвернулась и прокашлялась в кулак.

— Ну. Это. Кхм.

— Кара. Я всё понимаю.

— Молчи, Рик. Просто молчи.

Кашлянула ещё раз, провела ладонью по лицу и выпрямилась.

Гончая смотрела на нас обоих с земли — словно наблюдала за своими. Сестра расправила плечи, подняла подбородок и сделала вид, что последних пяти секунд не существовало.

Я не выдержал.

— Сирка? Серьёзно?

— Да.

— Это что вообще значит?

Кара посмотрела на зверя и положила ладонь на его холку — между хитиновыми чешуйками, где шерсть была мягкой и короткой. Невероятно, но Сирка приняла это прикосновение, не дёрнувшись.

— «Сирая» — слышал слово? Ты забыл, как нас в семь лет на рынке шпыняли? «Сирые» называли? Это значит сирота.

— Точно, — я поджал губы.

Эмоции Рика на секунду проступили, и стало обидно, но потом эта обида эволюционировала в привязанность.

Мне почему-то стало жаль Кару, которая всю свою жизнь моталась по этому миру. И всю свою жизнь она не позволяла себе слабость — иначе бы их с Риком сожрали.

Я был рад, что в её жизни произошло что-то, что позволило улыбаться. Прав был Варг, когда сказал, что Кара станет красавицей. Теперь, когда моя сестра начала улыбаться — я понимал, почему делец был так в этом уверен.

— Вот эта гончая — сирая, — тихо сказала Кара. — Стая её бросила, или сама ушла, не знаю. Она сидела тут одна на чужой туше, без своих. И нашла еду. — девушка посмотрела на тварь, её пальцы медленно перебирали шерсть на холке. — Я тоже сирая, Рик. Сирота с детства. Ты тоже, но ты — мой брат, у тебя есть я. А по-настоящему — мы оба сирые, без рода, клана и места.

Она помолчала и подняла на меня глаза.

— Это не просто имя, Рик. Сирые узнают сирых. Она меня выбрала, потому что я такая же. Зов тянет к тому, кто на тебя похож. Так мне кажется.

Я молчал. В голове проносилось всё: серость, одиночество, зверь без стаи. Шакалы, о которых я думал — они тоже серые, деградировавший вид, тоже сирки по природе, хоть и стайные. Сирки — потому что больше никому не нужны.

Серый…

Это имя, которым можно было охарактеризовать мою прошлую жизнь. Кара была права — Зов выбирал по подобию, и мой зверь, если он будет…

Будет таким же, как я.

— Хорошее имя, — сказал я. — Сильное.

— А что ей давать — «Малышку» какую-нибудь? Тьфу, позорище клановое. — Кара фыркнула. — Она жрёт дрейков и убивает с одного укуса. Какая она малышка. Она — Сирка.

— Сирка, — повторил я.

Гончая подняла голову на звук. Янтарные глаза нашли Кару, задержались на ней и медленно закрылись. Плоская голова опустилась на колено девушки — зверь нашёл то место, где можно перестать бежать.

— А насчёт того, что мы без рода и клана… — добавил я. — Ты подожди, всё изменится.

— Теперь я тебе верю, Рик, — она серьёзно кивнула. — Можешь на меня положиться. Можно её покормить?

— Конечно.

Кара достала из мешка одну из двух оставшихся тушек грызуна и положила перед Сиркой на камень.

Гончая понюхала и не стала есть.

— Что такое? — Кара нахмурилась. — Не хочет?

— Ждёт, — ответил я. — Ты ей дала, но сама свою долю не взяла. Она думает, что добычу нужно делить, и не ест, пока хозяйка не съест первой.

Кара посмотрела на тушку. Медленно отломила от грызуна маленький кусок — символический, с ноготь — и положила в рот. Пожевала, проглотила.

Сирка тут же взяла остаток. Ела спокойно, без той жадности, с которой рвала мясо дрейка в лощине. Откусывала, жевала и глотала.

— Что это значит? — тихо спросила Кара, наблюдая.

— Ну… — я улыбнулся. — Похоже, она признала тебя хозяйкой. Стайные гончие живут по иерархии — вожак ест первым, остальные после. Это её способ сказать, что ты — главная.

Кара смотрела, как Сирка доедает грызуна. На её лице медленно проступало выражение, которого я никогда не видел в Яме — ошеломлённое счастье человека.

— Ну, — сказала она и расправила плечи. — Теперь я вожак. Дам ей вторую тушку, пусть наедается.

Кара потянулась к мешку, но я жестко перехватил её за запястье.

— Нет.

— Что? Не время думать о себе, она же голодная, Рик! У неё рёбра торчат!

— Именно поэтому, — я отпустил её руку. — Она голодала. И сожрала часть туши, а теперь и ты покормила. Её желудок сжался, нужных ферментов сейчас нет. Если ты забьешь её мясом до отвала, у неё случится заворот кишок или белковый удар. Сдохнет в муках к утру, и никакая магия не спасет.

Я присел на корточки в безопасной зоне — чуть сбоку, не нависая над зверем. Сунуть руки в пасть чужому хищнику, который только что пережил стресс поимки — верный способ остаться без пальцев.

— Кара, подними ей верхнюю губу сбоку, — скомандовал я. — Осторожно.

Сестра нахмурилась, но послушалась. Сирка тихонько заворчала, однако позволила своему новому вожаку прикоснуться к морде.

— Теперь слегка надави большим пальцем на десну и отпусти.

Кара нажала. Бледно-розовая ткань мгновенно побелела от давления.

— Считай, за сколько секунд пятно снова станет розовым, — сказал я, внимательно следя за процессом.

— Раз… два… три… почти четыре, — неуверенно произнесла Кара.

— Капиллярный ответ слишком долгий. Сильнейшее обезвоживание, — констатировал я.

Снял с пояса флягу. В ней плескалась вода, собранная по капле в нашей пещере — едва ли треть объема, наш неприкосновенный запас. Но инвестиция в боевого зверя сейчас была важнее. Я передал флягу.

— Налей немного в ладонь и дай ей слизать. Только не всё, нам еще до города идти. И больше никакого мяса. Сначала вода, по чуть-чуть. А кормить теперь будешь дробно, крошечными порциями каждые три часа. Поняла, вожак?

Кара сглотнула и кивнула. Она налила воду в ладонь, и Сирка тут же жадно, но послушно принялась лакать.

Я мысленно усмехнулся. Моя ветеринарная диктатура приносила свои плоды.

— А что насчёт тебя? — спросила Кара, возвращаясь к прерванному разговору.

— Если ты про Сирку, — протянул я. — То это твой зверь. Она принимает меня, как члена стаи, но в иерархии вряд ли посчитает выше себя. Это нормально.

— Хорошо. У тебя тоже будет зверь, Рик. Мы вместе найдём его.

К вечеру мы вышли из лощины и двинулись на восток.

Сирка шла у правой ноги Кары, чуть позади — ровно в той позиции, которую в стае занимает ближайший подчинённый при вожаке. Плоская голова держалась на уровне бедра хозяйки, и, если Кара ускоряла шаг — Сирка тоже ускорялась. Как тень.

Я шёл слева, в двух метрах дальше. Сирка изредка поворачивала ко мне голову — без агрессии, просто фиксировала присутствие. Знакомый, но чужой. Часть окружения, которую можно терпеть, но нельзя впустить.

— Воспринимает меня как соседнего хищника, — сказал я. — Знакомый запах, общая территория, угрозы нет. Это будет нормально работать, пока я не лезу к ней и не конкурирую за твоё внимание. Изменится, когда проработаешь зверя.

Кара кивнула, и её рука легла на холку Сирки.

Это было удивительно… Связь Зова настолько сильна, что тварь буквально сразу стала послушной. Послушной, но неопытной. Сестра не знала, как её развивать и тренировать.

На третьем часе пути я остановился.

Кара тоже встала. Сирка прижала лапы к камню и замерла — считывала вибрацию.

— Слышишь? — спросил я.

— Что?

— Вот именно! Ничего!

Кара прислушалась. Её лицо медленно изменилось — брови поднялись, рот приоткрылся.

Колокола замолчали.

Не знаю сколько прошло, неделя или чуть больше, но…

— Прилив прошёл, — сказал я.

— Значит, город… — Кара не закончила.

— Значит, скоро выясним.

На западе, в нескольких днях пути, стоял город Семи Хвостов.

Живой или мёртвый — мы не знали.

Колокола молчали, и это могло означать что угодно.

Глава 7

За последним холмом нам открылось поле, и Кара остановилась на гребне.

Я встал рядом. Сирка прижала уши, по её загривку прошла волна — шерсть поднялась от затылка к хвосту, как трава под ветром.

Перед нами, до самого горизонта, лежала равнина — и на ней не осталось ничего живого.

Туши тварей покрывали камень так плотно, что местами земли не было видно.

Дрейки, гончие, скорпикоры — целые и разорванные, лежавшие поодиночке и грудами, с задранными лапами и раскрытыми пастями, в которых чернела запёкшаяся кровь. Между крупными тушами валялись мелкие хитиновые твари, раздавленные в бурую кашу, из которой торчали обломки панцирей и суставчатые лапы.

Василиск с оторванной головой лежал на боку, длинная змеиная шея тянулась от тела метра на три, заканчиваясь рваным обрубком позвонков.

Рядом — мантикора с проломленным черепом, из которого вытекло что-то серое. Ядовитый хвостовой шип, обломанный у основания, воткнулся в землю в метре от туши, как копьё.

И среди тварей — люди.

Я остановился. В прошлой жизни мне доводилось видеть смерть. Приходилось усыплять безнадёжных животных, вытаскивать из вольеров разорванные туши, терять коллег…

Нотакого масштаба бойни я не видел никогда.

Желудок молодого тела предательски дёрнулся, когда ветер донёс густой, сладковато-медный запах вскрытых внутренностей и крови. Гормоны попытались ударить по мозгам, включить панику, заставить бежать — но наткнулись на глухую стену. Я хладнокровно перехватил управление, гася тошноту глубоким вдохом через рот.

Я ЗАСТАВИЛ себя смотреть.

Первое тело лежало в двадцати метрах от гребня. Мужчина в лёгкой хитиновой броне умер лицом вниз, с арбалетом, зажатым в мёртвых пальцах.

Болт торчал из туши дрейка в пяти шагах — попал, но не остановил. Спину стрелка распороли от лопатки до поясницы тремя параллельными бороздами — хищник зашёл сзади.

Дальше — ещё. Копейщик с переломанным древком и раздробленной грудной клеткой, вмятой внутрь ударом, от которого нагрудник сложился, как жестянка.

Зверолов в тяжёлой клановой броне с цепью на поясе лежал на спине. Его лицо выглядело спокойным, будто он уснул, но ниже пояса тело заканчивалось — ног не было, только бурое пятно на камне. Рядом с ним лежал, видимо, его зверь духа, крупный дрейк с седлом и клановой меткой на загривке. Мёртвый, с разодранным горлом.

На каждом втором теле в броне повторялась одна и та же эмблема — вихрь на нагрудной пластине, набитый чем-то жёлтым, полустёртый кровью и пылью.

— Клан Песка, — сказала Кара, проследив мой взгляд. — Они встречают Прилив первыми. Выходят за стены и принимают фронт на себя, чтобы основная масса тварей не дошла до города.

— Что за абсурд? — я нахмурился.

— Это их дела, — сестра пожала плечами. — Что-то они не поделили, и клан Песка обязан делать так уже несколько столетий.

Я молча кивнул, испытав только мрачное уважение. Эти парни сработали как идеальный волнолом. Они вышли в чистое поле против биологической лавины, приняли удар, сломались, но погасили инерцию орды. Профессионалы, которые до конца выполнили свою работу.

Но на стенах проще. Почему так? Что произошло между советом кланов и кланом Песка, чтобы заслужить подобное?

А затем мой взгляд снова скользнул по бескрайнему ковру из мертвых монстров, и профессиональная деформация взяла своё.

Тела тянулись далеко на восток — на сотни метров — линия отступала, ломалась и отступала снова, и каждый шаг назад стоил жизней.

Клан Песка потерял сотни бойцов. Может — больше. Невероятный масштаб.

По тушам работали падальщики — только здесь их были тысячи.

Бурые копошащиеся ковры покрывали мёртвых зверей и людей одинаково, без разбора. Воняло разложением, перемешанным с дымом, который тянуло от Города.

Сирка шла абсолютно спокойно и огибала туши. Для неё это был привычный пейзаж.

Кара прикрыла нос рукавом и шла молча, стиснув челюсть. Я дышал ровно — после характерных запахов гончей на коже, и двух суток в норе… Что ж, этот запах казался просто ещё одним слоем.

Я подошёл к ближайшей туше дрейка — мысль сработала на автомате. Брюхо вскрыто, железы выгрызены или вырезаны, когти обломаны. И везде тоже самое — кожа содрана лоскутами, рёбра торчат белыми дугами.

— Всё пусто, — сказал я. — Ресурсов нет.

— Тогда не задерживаемся, — ответила Кара.

Мы быстрым шагом двинулись через поле. Сирка бежала впереди, нюхая землю, и изредка останавливалась. Что-то слышала или чуяла вдалеке, но каждый раз продолжала путь.

На двадцатой минуте пути впереди выросла тёмная масса.

Сначала принял её за скальный выступ — она поднималась над полем на три метра, с неровными контурами и блеском, который мог быть мокрым камнем. Потом контуры сложились в форму, и я остановился.

Шесть массивных лап, толщиной с бревно, с когтями длиной в предплечье, впившимися в каменистый грунт. Тёмная шкура, покрытая пластинами, как черепица на крыше, каждая размером с обеденную тарелку.

Перед нами открылась длинная шея, уходившая от корпуса вверх и рухнувшая на камень вместе с головой. Эта голова лежала в пяти метрах от тела, и от неё до кончика хвоста тварь занимала метров пятнадцать.

Та самая тень из-под Зубов, что принюхивалась к нашему карману.

Теперь она лежала на боку, и я мог рассмотреть её целиком.

Узкая голова с костяными гребнями и торчащими наружу саблевидными клыками. По бокам морды — ноздри размером с кулак.

Бочкообразный бронированный корпус был вспорот. Рваная рана тянулась по левому боку от передней лапы до бедра, вываливая наружу серые петли кишечника. Кто-то вскрыл тварь на ходу, и она просто истекла кровью, рухнув на полпути к городу.

Я подошёл ближе. Кара встала рядом и молча смотрела.

Масштаб давил. Одна передняя лапа этой твари была длиннее моего тела. Коготь — длиннее меча Кары. Мантикора рядом с этим существом выглядела бы как кошка рядом с быком.

Клан Песка остановил эту тварь.

— Это она, — тихо сказала Кара. — Что это вообще такое, Рик?

Я не знал ответа. В библиотеке Города я прочитал всё, что нашёл. Ни в одном источнике не было описания такой твари.

— Не знаю, — ответил я, подходя вплотную к туше.

Рука сама потянулась к обломку копья клановых, застрявшему под пластиной брони. Я попытался использовать древко как рычаг, чтобы отковырять хотя бы одну чешуйку. Копье хрустнуло и сломалось. Броня сидела намертво, словно влитая в монолитный мышечный корсет. Чтобы разделать эту тварь, нужны были пилы с алмазным напылением и лебедки, а не огрызок обычного меча.

Я с сожалением посмотрел на саблевидные клыки, до которых было не добраться, и шагнул назад.

— Она мертва. А у нас нет времени. Идём.

Кара постояла ещё секунду, глядя на огромную голову, потом повернулась и зашагала дальше. Сирка обнюхала переднюю лапу твари, чихнула и побежала за Карой.

На середине поля из-за груды тел донёсся булькающий присвист на выдохе. Так звучит пробитое легкое.

Мы замерли. Сирка прижалась к ноге Кары.

В неглубокой воронке, выбитой стадом, лежала мантикора.

Матёрая.

Правое крыло сломано у основания, задние лапы тоже переломаны — из правой торчал белый осколок кости. Передними она скребла камень, пытаясь вытащить тушу из ямы, но лишь бессильно елозила брюхом. Заметив нас, тварь распахнула пасть с двойным рядом загнутых зубов. Хвост с костяным шипом нервно задергался.

Сирка рванула вперед, но Кара жестко перехватила её за загривок.

— Стой!

Я кинул взгляд через Анализ.

Пульс сто сорок два, температура под сорок. Мышечный тонус передних лап рабочий, но грудные тянут с трудом, а задние — вообще ниже десяти процентов. Паралич.

— Задние лапы мертвые, из воронки не выберется, — констатировал я. — Но передними достанет на два метра. Хвост рабочий.

Я смотрел на ядовитый шип. Уж Варг за такой отвалил бы монет. Противоядие, боевой паралитик, анестезия — всё что угодно. У нас впереди разрушенный город впереди и совсем нет денег. А тут — месяцы работы, запертые в куске кости с железой.

— Попробуем… обойти?

— Нет… — решил я. — Берем шип. Там железа.

Кара недоверчиво покосилась на меня, потом на тварь.

— Как?

Я прикинул геометрию воронки.

— У неё слепая зона сзади, — я указал на парализованные лапы. — Она физически не изогнет спину, чтобы достать хвостом собственный крестец. Ты заходишь спереди. Держишь дистанцию в семь метров. Твоя задача — просто быть там и привлекать внимание.

— А Сирка? — Кара с сомнением посмотрела на напряженную гончую. — Она же ещё не обучена и команд не знает. Вдруг кинется под зубы?

— Ей не нужны команды, у неё есть инстинкты стайного загонщика, — ответил я. — Ты для неё теперь Альфа. Если Альфа держит фронт, стая автоматически уходит на фланг и ждет момента. Просто не делай резких рывков вперед, иначе она воспримет это как сигнал к общей атаке. Стоишь на месте — она кружит рядом. Я захожу сзади, рублю сустав и забираю железу. Тридцать секунд на всё.

Сестра кивнула, вытянув меч. Сирка, почувствовав агрессию вожака, тут же припала к земле, глухо зарычав.

Они пошли по широкой дуге. Я двинулся сзади, ступая мягко, скрываясь в слепой зоне хищника.

Кара встала спереди, сжала рукоять меча и сделала агрессивный выпад корпусом.

Сирка отреагировала — Альфа угрожает, значит, пора.

Гончая ударила боевым лаем и инстинктивно метнулась вправо, заходя в слепую зону врага. Древний рефлекс мантикоры сработал безотказно: тварь раскрыла левое крыло, прикрывая уязвимый фланг, и полностью сфокусировалась на собаке и девушке.

Хвост лежал на камне. Я подошел вплотную, нашёл взглядом бугор между последним позвонком и шипом — мягкое утолщение, под которым прятался мешочек с ядом. По такому же принципу в кормовой разделывали дрейков одним ударом.

Шаг. Замах…

Хруст!

Лезвие вошло во влажный хрящ. Я навалился всем весом, проворачивая клинок, чтобы вырезать сустав целиком, не повредив железу. Меч лязгнул о камень.

Мантикора взвыла. Обрубок хвоста брызнул на ноги темной кровью. Тварь рванулась, пытаясь развернуться, но Сирка молнией влетела сбоку и рванула зубами кожистую перепонку крыла. Зверь визгнул, отвлекаясь на новую боль.

Этого хватило. Я подхватил шип с пульсирующим желтоватым мешочком и бросился назад.

— Отходим! — крикнул я.

Кара не стала тратить время на крики или команды, которых зверь всё равно не знал. Она просто развернулась и побежала прочь. Понятный сигнал — вожак выходит из боя.

Сирка мгновенно разжала челюсти и рванула следом за Карой, прикрывая её тыл. Мы быстро разорвали дистанцию.

Из воронки доносилось хриплое, слабеющее рычание. Я осторожно вырезал необходимое. Целая, тугая мембрана железы. Запах аммиака и горечи резанул по глазам. Идеально.

Взгляд скользнул по пасти мантикоры — там оставались нетронутые клыки. Выбить бы парочку… Но я одернул себя. Жадность — первый шаг к нарушению техники безопасности. Наш лимит удачи на сегодня исчерпан.

Плотно замотал трофей в тряпицу и убрал на дно мешка.

— Сама умрёт, — сказал, глядя на истекающую кровью тварь. — Пошли.

Мы взяли широкую дугу. Я улыбался успеху. Кто бы мог подумать, что всего через месяц отрублю хвост мантикоре!

Сирка ещё долго оставалась напряжённой. Шла у ноги Кары на полкорпуса ближе, чем обычно. Сестра положила ладонь ей на холку, и гончая чуть выдохнула, замедлила шаг и опустила загривок.

Один жест, и зверь успокоился. Кара интуитивно училась быстрее, чем я думал.

К полудню поле закончилось, и земля пошла вверх — подъём к гребню, за которым должен был открыться вид на Город.

С каждым шагом в гору запах гари усиливался. Дым тянулся четырьмя столбами разной густоты — один чёрный и жирный, как от горящей смолы, два серых и один почти прозрачный, который мог быть паром от залитого пожара. Ветер нёс сажу и мелкий пепел, оседающий на наших хитиновых нагрудниках.

Сирка остановилась и задрала голову.

Мы проследили за её взглядом.

На фоне дымного неба кружили крупные крылатые силуэты. Широкие крылья ловили восходящие потоки от пожаров, тёмные тела лениво плыли по спиралям, как щепки в водовороте. Размах крыльев у каждого — метров десять, может больше. Длинные хвосты покачивались при каждом вираже.

— Виверны, — сказала Кара.

— Десять минимум, — сказал я. — Может больше, за дымом плохо видно. Наши или дикие?

— Отсюда не разглядеть, — ответила Кара, щурясь на небо. — Будем надеяться, что Клан Крыла.

— Подойдём ближе — поймём, — я зашагал дальше вверх по склону.

— Дикие снижаются над кварталами, — заметила сестра.

Эти кружили высоко, на восходящих потоках, и пока не снижались. Хороший знак.

Сирка оторвала взгляд от неба и побежала за Карой.

На гребень мы поднялись к закату, и Город Семи Хвостов наконец-то открылся полностью — от северных стен до южного порта.

Первое, что бросилось в глаза — бреши.

Северная стена зияла двумя провалами.

Главный — метров двадцать шириной, в самом центре, — выглядел так, будто великан ударил кулаком в каменную кладку и продавил её внутрь.

Обломки стены рассыпались по обе стороны пролома грудами серого щебня, и в самой бреши торчали наспех вбитые брёвна, мешки с песком и перевёрнутые телеги — всё, чем защитники могли заткнуть дыру. Вторая брешь, поменьше, темнела ближе к северо-западной башне — оттуда тоже прорвались, но уже, теснее, и баррикада выглядела плотнее.

За этими двумя ранами в камне, город горел. Догорал, как угли.

Целые кварталы за северной стеной превратились в чёрные провалы, из которых торчали обугленные балки — рёбра скелета, оставшегося после того, как мясо сгорело. Дым поднимался тонкими серыми столбами, и ветер сносил его на восток, размазывая по небу грязной полосой.

Прилив ворвался через бреши и пошёл по кварталам — и кварталы пали.

Но город стоял.

На центральном холме, над крышами и дымом, стояла башня Совета Кланов — на ветру трепался флаг совета семи хвостов.

Восточные кварталы за внутренней стеной уцелели почти полностью — крыши на месте, стены стоят, на улицах между домами двигались мелкие точки людей. Придавленная жизнь продолжалась — прилив не дошёл до восточной части.

Верхушка северо-западной башни выглядела так, будто по ней прошлись гигантской тёркой.

Над всем этим кружили виверны.

Клан Крыла мобилизовал своих тварей на оборону, их крылатые стражи летали по кругу, высматривая тварей, которые могли остаться после фронта.

У подножия северной стены тянулись наспех вырытые траншеи. Между ними ходили сотни людей. Собирали тела и складывали в ряды.

Несколько повозок с раненными ползли от траншей вглубь Города.

Колокола молчали.

Мы долго не говорили — показалось, что минут десять. Просто смотрели на то, что осталось.

Кара тяжело выдохнула.

— Город выстоял. Нам не нужно искать новый.

— Такое ощущение, что Семь Хвостов одной ногой в могиле.

Мы начали спуск.

— Рик, мне не видно, что там с Ямой? Видишь что-то?

Я посмотрел поверх её головы на южную часть Города — ту, что просматривалась за крышами уцелевших кварталов. Дыма не было.

— Южный район целее всего. Яма должна быть на месте.

— Это хорошо. Совет жив, — сказала Кара, — раз мобилизация идёт. Сбор тел, починка стен, эвакуация раненых, проверка зверей — теперь всё это предстоит нам. Любой, кто вернулся в город попадает в наряд автоматически.

— А если спросят, где мы были больше недели?

— Никто не спросит. Там сейчас хаос. После Прилива люди неделями возвращаются. Мы просто двое из толпы.

Брешь открылась, когда дорога вывернула из-за последнего холма.

Сестра ошиблась — в том самом огромном проломе перед нами оказался наряд. Пятеро мужиков с копьями, двое из них — Мастера, один Зверолов. Значит клановые.

Четверо выглядели так, как должны выглядеть бойцы после Прилива — уставшие, в бурых пятнах на нагрудниках, с запавшими глазами и потрескавшимися губами.

Пятый — старший — выглядел иначе. Форма грязная, но грязь свежая, поверхностная — пыль и сажа. Руки чистые, ногти целые. И лицо, хоть и хмурое, было лицом человека, который недавно выспался.

Мы подошли на пятьдесят метров. Кара положила ладонь на холку Сирки — жест для стражников.

Старший шагнул вперёд и окинул нас взглядом.

— Ещё двое, — бросил он через плечо своим. — Из Ямы, похоже. По робам видно.

Один из четвёрки — здоровый мужик с перевязанным предплечьем — хрипло хохотнул.

— Гребаная Яма. Я всегда говорил, подсобники — трусливые крысы.

Старший ухмыльнулся и повернулся к нам.

— Ну что, герои? Где прятались, пока Город горел? В какой щели отсиживались?

Кара мгновенно потеряла контроль — челюсть стиснулась, кулак сжался. Я положил руку ей на плечо.

— На Зубах были, — ответил ровно. — Выходили за ресурсами, так Прилив застал, пришлось пересидеть на скале.

— На скале! — старший покачал головой с театральным сочувствием. — Тяжко было, наверное. Камушки острые, ветер холодный. А тут, значит, без вас справлялись. Северную стену ломали — а вы на камушках грелись.

Четвёрка за его спиной устало ухмылялась. Скорее по инерции, будто им нужна хоть какая-то мишень для злости, чтобы не сойти с ума.

— Форма у тебя интересная, — сказал я, кивая. — Грязь свежая, сверху. А под ней — чистая ткань. Руки без мозолей, ногти целые. Твои ребята в крови по уши, а ты будто недавно из кроватки вылез.

Ухмылки за спиной старшего погасли. Четвёрка переглянулась.

— Эти парни стену держали, это по ним видно, — я кивнул на уставшую четвёрку. — А ты меня в крысы записал… Интересно. Не потому ли, что по себе ровняешь и сам гонял крыс в подвале, пока сыпались перекрытия?

Старший побагровел. Ухмылка слезла с его лица, и в следующую секунду он сорвался.

Шагнул вперёд, вскидывая руки, чтобы схватить меня за грудки, рвануть вниз и впечатать свой лоб мне в лицо. Уличная классика.

Но он не учел двух вещей. Во-первых, во мне сейчас два метра роста и аномальная сила для южанина. Во-вторых, он не знал кикбоксинг.

Прочитал его движение еще до того, как глупец оторвал заднюю пятку от земли.

Я не стал отступать. Вместо этого сделал короткий, жесткий полушаг навстречу.

Моя рука вылетела навстречу. Встретил его жестким основанием ладони — ломать костяшки кулаком о чужую грудину в доспехе будет только идиот. Никакого замаха — глухой, прямой упор, в который я вложил всю массу своего тяжёлого тела, помноженную на его же кинетическую энергию.

Стражник налетел на мою руку, как на каменную колонну. Воздух с глухим хрипом выбило из его легких. От резкой остановки его голова мотнулась назад, позвоночник хрустнул, и он отлетел на шаг, судорожно хватая ртом пропавший воздух. Глаза выкатились, пытаясь осознать, почему этот подсобник ощущается как стена.

В ту же секунду раздался лязг вынимаемого из ножен меча, а следом — утробный, вибрирующий рык.

Сирка оказалась между мной и стражником. Гончая припала к земле, обнажив клыки в ладони от его коленей. Кара стояла на полшага впереди, наполовину вытянув клинок из ножен. В её глазах не было ни капли сомнения — одно лишнее движение стражника, и она снесет ему голову.

Четверка солдат позади напряглась.

— Я смотритель Гордея, — произнес спокойно, глядя сверху вниз на согнувшегося, кашляющего старшего. — Лично отвечаю за зверя барона Корфа. Со мной сестра, укротитель со Зверем Духа. Мы возвращаемся с вылазки. И мы идем в Яму. У вас есть вопросы к людям Гордея?

Имя барона Корфа сработало, как ведро ледяной воды. Стражник медленно выпрямился, держась одной рукой за ушибленную грудь и стараясь не делать резких движений из-за рычащей у его ног Сирки. Он сглотнул, бросил быстрый взгляд на светящиеся татуировки Кары и отступил.

— Ну и тварь, — прохрипел он, пытаясь сохранить остатки лица. — Гончая?

— Песчаная гончая, — холодно ответила Кара, убирая меч.

Старший посмотрел на гончую ещё секунду, потом коротко кивнул.

— Ладно. Проходите. Завтра до полудня — на учёт, оба. Всех, кто возвращается, записывают.

— Придём, — сказал я и двинулся к бреши.

— Эй, — окликнул старший, когда мы уже проходили мимо баррикады. — Подсобники.

Я обернулся. Его лицо изменилось — ухмылка и злость ушли, осталось что-то усталое и честное.

— Мы тут через ад прошли, сорвался, забыли. Не говорите Корфу. А в вашей Яме завал был. Камень обрушился, часть коридоров засыпало. — Он помолчал. — Есть погибшие.

Я на миг замер. Ветер нёс сажу и запах гари.

Гривошип!

Кара рядом вздрогнула.

Перед нами лежал выжженный квартал. Сирка фыркнула от запаха гари и прижалась к ноге вожака.

— Рик, — тихо позвала Кара.

— Пошли быстрее, — ответил я, невольно ускоряя шаг.

Глава 8

Выжженный квартал за брешью провонял мокрой сажей и горелым деревом.

Улица, которая неделю назад была торговой — Кара показала обгоревшую вывеску мясника, качавшуюся на одном гвозде — теперь выглядела так, будто по ней прошёлся гигантский плуг.

Мостовая вспорота: булыжники вывернуты, в провалах чернела земля, и из одного провала торчала обломанная ось тележки с намотанными на неё тряпками. По левой стороне стояли дома без крыш — стропила были обуглены, стены в копоти. По правой стороне уцелел один дом из четырёх, и на его двери кто-то нацарапал углём: «Живые — внутри. Стучать.»

Людей на улицах было больше, чем я ожидал.

Бригада из шести подсобников в серых робах растаскивала завал на перекрёстке.

Двое ломали обугленную балку, четверо перекидывали обломки в тележку, и старший — седой и беззубый старик, с багровым ожогом на левой щеке — командовал хриплым голосом, который срывался через каждые три слова.

Рядом с бригадой на корточках сидел мальчишка лет десяти с пустым ведром в руках и смотрел, как работают, — по его лицу было непонятно, ждёт он кого-то или забыл, зачем пришёл.

Женщина с перевязанной головой и пятном крови, проступившим сквозь бинт, кормила грудью ребёнка, сидя на опрокинутой бочке у стены. Ребёнок не плакал. Мать тоже — смотрела перед собой невидящими глазами и покачивалась.

На следующем перекрёстке мужик в фартуке кузнеца командовал тройкой подростков, которые тащили носилки. Тело было накрыто тряпкой, но из-под неё свешивалась рука с чёрными ногтями. Яд стихийных существ пропитывал ткани, и кожа чернела от конечностей к центру.

— Сюда, к общей, — махнул кузнец, и подростки свернули в переулок. За углом чернела яма, вырытая прямо в мостовой. Из ямы пахло известью и тем запахом, который невозможно спутать ни с чем. Рядом стояла повозка, нагруженная телами.

Кара шла, оглядываясь по сторонам. Сирка прижималась к её ноге и тоже водила мордой из стороны в сторону — столько новых запахов разом, что зверь не успевал разбирать.

Дальше по улице показался дрейк. Живой, на цепи, которую держали двое стражников Совета. Зверь хромал на переднюю правую, шкура на боку была содрана до мяса, а хвост волочился по мостовой, оставляя бурый мокрый след. Они тащили его куда-то на юг.

Через два дома, на обломках стены, сидели трое мужчин в клановой броне Жала. Двое перевязывали третьему руку, которая висела под неправильным углом. Раненый стискивал зубы и молчал. Рядом лежал арбалет с лопнувшей тетивой и пустой колчан.

На площади перед разбитым фонтаном стояло два шатра из грязной парусины. Лекарский пост: люди в очереди, кто-то на носилках, женщина в переднике с бурыми пятнами мыла руки в тазу и тут же поворачивалась к следующему. Из шатра доносился протяжный, высокий крик, от которого Сирка прижала уши.

— Настоящий хаос, — прошептала Кара, продираясь дальше.

На следующей улице, за границей выжженной зоны — здесь дома стояли целые — из подворотни выполз кракелюр.

Дикий.

Мелкий, с расколотым панцирем и волочащейся задней парой лап.

Сирка встала в стойку, но не успела.

Сверху упала тень.

Из-за крыши спикировала огромная виверна.

Чешуйчатое брюхо пронеслось в трёх метрах над головами, горячий вихрь швырнул в лицо горсть пепла.

Я невольно прикрыл лицо рукой. На спине виверны сидел всадник в хитиновая броня с эмблемой Клана Крыла — чёрное крыло на белом поле.

— УРАААА! — заорал какой-то мальчишка позади нас. — КЛАН КРЫЛА С НАМИ!

Виверна рухнула на тварь всеми четырьмя лапами.

Я машинально отметил чудовищную кинетическую энергию удара — панцирь кракелюра лопнул, как гнилой орех, брызнув во все стороны. Челюсти сомкнулись на шее дикой твари с влажным хрустом.

Всадник, вместо того чтобы контролировать периметр, откинулся в седле, расхохотался и вдруг махнул Каре рукой.

— Привет, красавица, как дела?

Зверь поднял добычу в зубах, оттолкнулся — булыжник под лапами хрустнул, чудом не задев шарахнувшихся прохожих — и взмыл, обдав нас волной горячего воздуха с запахом серы и немытой кожи.

— Эхей, не успели поговорить, красотка! Я тебя ещё найду-у-у-у! — донёсся сверху его смех.

Стряхнул пепел с плеча и проводил взглядом удаляющийся силуэт.

— Дешёвый позёр, — сухо констатировал я. — Сажать такую тварь с таким размахом крыльев в узком переулке ради кракелюра? Он чуть хвостом несущую стену не снёс.

— Рик, — Кара хмуро покосилась на меня. — Тише, это клановый! Просто промолчи, а? У нас и так проблем хватает.

Двое мужиков у стены, наблюдавших за всем этим, молча переглянулись и вернулись к своим делам — один ковырял обломки, второй сматывал верёвку.

Сирка провожала виверну взглядом, задрав плоскую голову.

Кара медленно убрала руку с её холки.

— Привыкай, Сирка, — тихо сказала она. — Тут тварей много.

Ближе к центру город менялся. Разрушения отступали, и на их место приходила измятая, грязная жизнь.

Лавки открыты, на перекрёстках жаровни с углями, над которыми крутились тушки чего-то мелкого на палочках. Торговец с бочкой на тележке продавал воду и кричал охрипшим голосом: «Чистая! С колодца!».

У колодца столпилась очередь из женщин с вёдрами, и одна громко ругалась с соседкой за место. Эта ругань звучала прекрасно, потому что означала одно — нормальная жизнь продолжается вопреки всему.

Когда мы проходили мимо этого торгаша, он вдруг подмигнул мне и сказал.

— Зайди к Варгу. Он ждёт.

Мы с сестрой переглянулись.

Измотанные стражники Совета сновали на каждом углу.

Мимо нас проехала повозка, запряжённая двумя дрейками. В повозке на соломе лежало трое, один без сознания, двое других смотрели в небо пустыми глазами.

Перед нами перебежал дорогу мальчишка лет двенадцати — он тащил за собой детёныша кракелюра на верёвке. Тот упирался, но парень тянул и ругался.

Уже на повороте к Яме навстречу вышли трое.

Двое сопровождающих и один впереди — широкоплечий, с прямой осанкой и перстнем на пальце. Знакомым перстнем.

Дарен.

Он остановился прямо посреди улицы. Его глаза прошлись по мне, по Каре, задержались на Сирке. Затем клановец скривил губы в презрительной усмешке.

— Дезертиры, — сказал он нарочито громко, для всей улицы. — Вернулись, значит. И воняете так же — как отбросы.

Чёртов ублюдок знал, что расклад сил изменился сразу после того, как мы нарушили все установленные сроки вылазки.

И сейчас пользовался этим.

Женщина с корзиной обернулась, посмотрела на нас и отвела глаза. Мужики у жаровни тоже. Слово сработало, как клеймо — люди отодвигались, не желая стоять рядом.

— Мы шли за ресурсами, — сказал я ровно.

Дарен перевёл взгляд на татуировки Кары и на Сирку.

— Ресурсами? А я вижу пройденный Зов!

— Сестра прошла. Так совпало.

— Совпало… А ты, значит, не прошёл? Младшенький.

— У меня не было.

Дарен криво улыбнулся и шагнул ближе. Голос стал тише — теперь слышали только мы.

— Ещё не было… У меня тоже ещё не было. Знаешь, о чём я думаю, подсобник? Заметь, не «Смотритель», а подсобник. Я думаю о том, что Зов приходит в своё время.

Он помолчал, глядя мне в глаза.

— Надеюсь, что у нас двоих он начнётся одновременно. Тогда я пойду за тем зверем, которого выберешь ты. Найду первым. Свяжу первым. И ты останешься Пустым навсегда.

Сирка тихо зарычала. Дарен посмотрел на гончую и не дрогнул.

— Заткни свою шавку. Так вот, Рик. Если понадобится — подниму Клан Жала. Мне достаточно одного слова, и со мной выйдет отряд, который изловит твоего зверя. Мы не будем тебя убивать, для тебя это слишком просто. А я всё жда-а-ал, когда же ты ошибёшься, — он хмыкнул. — И вот, ты сам нарушил сроки. Ты думал, что умный? Особенный, мать твою, «Смотритель»? Ты подсобник, который слишком далеко залез. И я тебя верну на место.

Прохожие обходили нас — клановый разговор с подсобником, обычное дело, не лезь.

— Ну тогда посмотрим, — сказал я.

Дарен ждал страха, злости, чего угодно, за что можно зацепиться.

Нет, не дождёшься. Если время придёт — ты сам станешь пустым.

— И ещё, — он отступил и заговорил громче. — Я уж постарался, Рик. Едва тебя не оказалось утром третьего дня — сразу записал в дезертиры вместе с сестрой. У Гордея бумаги. Тебя должны были повесить, как только ты вернулся, но радуйся, пришёл Прилив. Гордей отложит чрезвычайные меры на некоторое время…

— Ты врёшь, — злобно прошипела Кара. — Таких мер за это твоё «дезертирство» не бывает! Мы попали под Прилив, это очевидно! Гордей не мог…

— Гордей слишком любит клан Жала, — Дарен фыркнул. — Не веришь, так проверь, Кара. У тебя над головой бумага, подсобник. Через месяц-два, когда Совет вернётся к нормальной работе, она вступит в силу. А пока — ходи и оглядывайся.

Я смотрел на его самодовольное лицо и не чувствовал страха. Только холодный расчет.

Дарен думал, что загнал меня в угол бумажкой начальника. Он не знал, что у меня в голове лежат точные цифры украденного Гордеем корма.

Компромат, который перед приездом барона Корфа стоит очень-очень дорого. У меня был рычаг, чтобы сломать Гордея, а значит, и эту бумагу.

Просто ещё не время — эту карту нужно разыграть с максимальной выгодой.

— Ходить и оглядываться? — я спокойно встретил его взгляд. — Оставь эти советы для себя, Дарен. Город сейчас — одна большая мясорубка. В такой суматохе клановые ученики иногда спотыкаются в тёмных переулках. Или их звери вдруг перестают их слушаться. А то и вовсе… Считают запах хозяина — запахом врага.

Лицо Дарена дернулось. Он ждал паники, а получил угрозу, сказанную тоном могильщика.

— Ты смеешь угрожать мне, мусор?

— Констатирую факты, — я чуть склонил голову. — Увидимся в Яме.

Дарен вдруг резко развернулся и зашагал по улице.

Кара тронула меня за локоть.

— Идём, Рик. Разберёмся чуть позже, мы все очень устали.

Мы ускорили шаг.

Яма встретила нас рёвом десятков тварей из разных секторов.

Басовитый рык дрейков перекрывался визгом кракелюров, сквозь который пробивался тяжёлый гулкий стон — раненая мантикора в загоне ближнего сектора колотила хвостом по решётке с такой силой, что прутья гудели, как колокол.

Ворота стояли настежь — впервые за всё моё время тут.

Из них в обе стороны тянулся густой поток людей и зверей: подсобники с носилками наружу, укротители с факелами внутрь, мужик в кожаном фартуке тащил на верёвке молодого дрейка с обожжённым боком.

Двое подсобников волокли тележку с тушами мелких хитиновых тварей, наваленных грудой, — трупы, которые прорвались через ворота во время штурма и подохли в коридорах.

Мы вошли, и людской поток обтёк нас, как река камни.

Верхний ярус выглядел как после землетрясения.

Потолок северного коридора просел в двух местах, серые глыбы лежали от стены до стены, перекрывая главную артерию.

Цепочка подсобников молча передавала камни из рук в руки. На лицах застыла та выработанная пустота — словно руки делают работу третьи сутки подряд, а голова давно отключилась. Парень с рассечённой бровью, бросил обломок мимо тележки — камень раскололся у моих ног, обдав ноги мелкой крошкой. Он даже не посмотрел.

Мимо нас быстрым шагом прошёл воин в дорогой хитиновой броне с эмблемой Клана Камня. В руках он держал развёрнутый свиток со списком, и сверялся с ним на ходу, заглядывая в каждую клетку, мимо которой проходил.

Инспектор. Кланы пришли считать своих зверей.

В боковом проходе двое подсобников безуспешно тянули за цепи скорпикора. Зверь завалился на левый бок, хрипел, а из-под хитинового панциря у сочленения лапы торчал обломок копья.

— Добей его, он сейчас сдохнет от болевого шока! — орал один, выхватывая тесак. — Мясо испортим!

Я остановился. Система мгновенно выдала пульс — двести ударов. Запредельно.

— Убери железо, — бросил я, шагнув к бьющейся твари.

Рубщик опешил от тона подсобника, но я уже не смотрел на него. Я смотрел на рану. Копье вошло под углом, не задев органы, но уперлось в нервный узел, вызывая парализующий спазм левой стороны. Тварь не подыхала, её просто заклинило.

Подошел вплотную, игнорируя щелкающие жвалы. Уперся сапогом в панцирь, перехватил обломок древка и вместо того, чтобы тянуть, резко провернул его по часовой стрелке и дернул вверх.

Хруст.

Скорпикор истошно взвизгнул, но спазм мгновенно отпустил. Лапы выпрямились, зверь тяжело встал, подрагивая.

Я вытер окровавленные пальцы о штанину и бросил обломок копья под ноги онемевшим рубщикам.

— Укротителя передайте, рану залить щелочью, зверя в темный вольер на сутки без воды. Он рабочий, не убивать, — сухо констатировал я и пошел дальше.

Краем глаза заметил, как инспектор из Клана Камня, стоявший неподалеку со свитком, задумчиво проводил меня взглядом.

В дрейковом секторе кипела работа. Рубщики в фартуках тащили наружу тела.

Рядом на полу, прямо в коридоре, мужик с засученными рукавами потрошил труп — вспарывал брюхо и выгребал внутренности в ведро.

На площадке верхнего яруса, куда выходили ворота для крупных зверей, стояли три виверны. Огромные, с кожистыми крыльями, сложенными вдоль спин, и тяжёлыми чешуйчатыми хвостами, которые свешивались с края площадки.

Всадники Клана Крыла сидели рядом на камнях и торопливо ели — похоже кланы использовали Яму как хотели.

Виверны оценивающе смотрели на Сирку с высоты трёхметровых шей. Та прижала уши и шла, не поднимая головы.

Дальше шла кормовая. Дверь сорвана с петель, внутри всё перевёрнуто — бочки опрокинуты, каша размазана по полу, в ней копошились мелкие е жуки, которые пробрались из коридоров. Рубщик стоял у разделочного стола и резал что-то с такой скоростью, будто от этого зависела его жизнь — кормёжка зверей не прекращалась даже при обвале.

В нижнем секторе я нашёл Шипа.

Он сидел на перевёрнутом ведре, с травинкой в углу рта и закрытыми глазами. Вокруг него стояло четыре ведра с кашей, стопка нарезанной печени под тряпкой и миска с водой. Он кормил зверей.

Укротитель открыл глаза на звук моих шагов. Травинка замерла.

— Песчаная гончая… Живы, значит, — сказал он.

— Живы.

Шип вытащил травинку и покрутил в пальцах.

— Тем, Волох и Бурый, — заговорил он наконец. — Ты ходил с ними на заказ, помнишь? Они были в северном коридоре, когда потолок поехал. Тема завалило сразу — глыба на голову, даже не мучился. Бурый ещё жил три часа, его слышали из-под камней, кричал. Когда откопали — уже поздно было.

Кара рядом со мной втянула воздух сквозь зубы.

— А Волох? — уточнил я спустя несколько секунд.

— Волоха в кашу… Лот, Маза, Рена, Стид, Дос, — продолжил Шип, загибая пальцы на правой руке. — Рена — помнишь, маленькая такая, носила вёдра в скорпикорный? Её придавило стеной, когда прорвался дрейк. Не успела отойти. Стид и Дос были у клетки мантикоры, когда от вибрации решётка лопнула. Мантикора вышла. Их нашли в разных концах коридора.

Он говорил это без выражения, как читал бы список покупок.

— Подсобнику с переломанным носом тоже хана. Как и многим другим.

Я помнил того мужика.

— Сколько всего?

— Подсобников? Около пятнадцати. Зверей погибло больше — двенадцать в клетках от обвала, четырёх дикие порубили в коридорах. Клановых тоже полегло… Клан песка вообще уничтожен.

Кара смотрела на Шипа и молчала. Сирка рядом с ней сидела тихо — чуяла настроение хозяйки и не шевелилась.

— Шип… Гривошип — жив?

— Жив. Тот сектор не задело. Обвал прошёл по верхнему ярусу, клетки нижнего уровня целые. Зверь на месте.

Я выдохнул сквозь зубы.

— Но, — сказал Шип. — На третий день, когда ты не вернулся, Дарен пошёл к Гордею и забрал контроль над зверем. Как куратор заказа Жала. Ты больше не смотритель. Ты дезертир.

Тишина.

Эмоции попытались ударить в голову, но я жестко задавил их логикой.

Дарен у Гривошипа. Ублюдок, который ничего не смыслит в биомеханике и диете хищников. Он же собьет ему весь метаболизм. Вернёт старые триггеры агрессии. Вся моя ювелирная работа по восстановлению стихийной проводимости зверя полетит в пропасть за пару дней неправильного воспитания.

— Дарен лез к зверю? — мой голос прозвучал неестественно ровно, но Шип всё понял. — Он менял рацион?

— Работал, как умел. У нас с тобой был договор на два дня, парень, так что не следил. Я свою часть выполнил.

Я шагнул к коридору, который вёл к Гривошипу.

Шип поднялся с ведра и горой вырос на моём пути.

— Не сейчас.

— Мне нужно к зверю!

— Тебе нужно к Гордею! Без его допуска ты нарушитель. Дарен этого и ждёт. Пойдёшь к клетке — он доложит. Оденешь себе на шею сразу две петли.

Я стоял и молчал, ладони невольно сжались в кулаки.

— Завтра, — сказал Шип. — Доложишься Гордею, отработаешь мобилизацию. Через пару дней попросишь допуск обратно.

— Гордею выгоднее, чтобы зверь был в форме к моменту, когда приедет барон Корф. Дарен его в форму не приведёт!

— Мне плевать, — жёстко отрезал Шип. — Что насчёт руки?

Он посмотрел на левый карман, в котором под тканью мелко дрожали пальцы.

— Ты обещал.

— Если меня вздёрнут за дезертирство — никто руку не вылечит. Дай мне время закрепиться. Решить свои вопросы.

Укротитель жевал воздух, потом рывком кивнул.

— Но моё терпение на исходе, парень.

Сел обратно на ведро, сунул в рот новую травинку и закрыл глаза.

Спустя десять минут мы отмылись в общей бочке у кормовой, затем пошли в столовую и наелись каши так, что едва ли передвигались.

Каморка встретила нас так, будто мы не уходили.

Тот же тюфяк, та же ниша. На тюфяке Кары лежало одеяло из буйволовой шерсти. Сирка обнюхала углы и легла у двери, положив морду на передние лапы.

Мы сели на тюфяки. Навалилась усталость. Больше недели без нормального сна, пять без нормальной еды, и тело наконец получило горизонтальную поверхность.

— Что теперь? — деловито спросила Кара. — Рик, не хочу нагнетать, но…

— Завтра идём в наряд, — оборвал я. — Доложим Гордею и отработаем. Не светимся, ничего лишнего.

— Сирку с собой брать?

— Бери. Пусть привыкает к Яме. Мы потренируем её в городе, она же всё-таки ищейка.

— Но я не хочу привлекать внимание.

— Придётся. Ты зверолов со Зверем Духа. Статус неофициальный, но зверь при тебе. Признание нам нужно, Кара. Мы записаны в дезертиры. Может, выгорит через Гордея…

— Гордей. Что нам с ним делать?

— Пока у него эта — мы под прицелом. Я решу этот вопрос.

— Ты так и не отказался от своих замыслов, да? — тихо спросила сестра.

— Никогда.

Она легла и натянула одеяло. Сирка подняла голову, посмотрела на хозяйку и перебралась от двери к тюфяку — свернулась у ног Кары тугим клубком, в котором шесть лап и плоская голова уместились компактно, как в норе.

— Спокойной ночи, Рик.

— Спокойной.

Я заложил руки за голову, глядя в темный каменный потолок. Мозг отказывался спать, выстраивая цепочки задач на завтра.

Нужно легализоваться через Гордея. Вышвырнуть Дарена из клетки Гривошипа, пока он окончательно не угробил зверя. А потом — восстановить инструменты. Продать железу мантикоры — а значит идти к Варгу, тем более он сам звал.

— Если бы Дарен тогда не украл наши деньги из тайника, — тихо произнес я вслух, скорее рассуждая сам с собой, — мы были бы готовы раньше и успели бы сделать больше. Но мы потратили столько времени на железы, что просто не могли подготовиться. Теперь и вовсе придется начинать капитализацию с нуля.

Кара заворочалась. Сирка тихонько заскулила во сне.

— Рик… — внезапно позвала сестра в темноте.

— Чего? Спи давай, завтра тяжелый день.

— Ты должен кое-что знать, — её голос прозвучал глухо, словно каждое слово вырывалось с трудом. — Это не Дарен взял деньги.

Я медленно повернул голову к её силуэту. Сонливость как рукой сняло.

— С чего ты взяла?

— Потому что это была я.

Глава 9

Сирка не спала.

Я открыл глаза на рассвете и встретил неподвижный янтарный взгляд из темноты у ног Кары.

Гончая лежала в той же позе, что вечером: голова на передних лапах, уши к двери, а тело свернулось полукольцом вокруг ног хозяйки. Она продежурила всю ночь.

Я тихо встал. Сирка проводила меня зрачками, не поворачивая головы, и не зарычала — просто зафиксировала движение.

— Свой, — сказал негромко.

Она один раз моргнула. Приняла к сведению — но не подпустила. Между «допустимый» и «свой» у стайного хищника лежала дистанция, которую мог сократить только вожак.

Вожак как раз зашевелился на тюфяке. Кара потёрла лицо ладонью, села и посмотрела на меня. Я понял по её глазам, что и она не спала или спала плохо.

Ждала продолжения вчерашнего.

Вчера я молча отвернулся и лёг спать, потому что отвечать на это уставшим не хотелось — мог сказать то, что потом не заберёшь обратно. Ночь остудила, и голова работала яснее.

— Рик, — позвала Кара сиплым голосом. — Скажи уже хоть что-нибудь.

Я сел на свой тюфяк. Каморку освещал только серый рассветный свет из щели под дверью.

— Целый месяц я перебирал в голове каждого. Дарена, Шипа, Таниса. Подсобников из столовой. Ты всё это время была рядом и знала об этом. Каждый день.

Кара не отвела глаз. Костяшки левого кулака на колене побелели.

— А ты хорошая актриса, — я криво ухмыльнулся. — Когда я нашёл пустой тайник, врезала кулаком в стену и шипела, тварями называла. Я и поверил. Даже не рассматривал тебя как вариант.

Она стиснула челюсть — жилка на виске дёрнулась.

— Я была другая тогда, Рик. Ты изменился — а я ещё нет. Боялась, что ты нарвёшься, потеряешь всё, и деньги пропадут вместе с тобой. Забрала, потому что считала — так надёжнее. Что ты бросишь свои идеи.

— А потом?

— А потом ты начал работать. С гривошипом, с Варгом, со мной. И я поняла, что ошиблась. Деньги лежали у меня, и я не знала, как вернуть, потому что вернуть означало признаться. А признаться — значит показать, что я тебе не доверяла.

— Так и не доверяла.

— Не доверяла, — повторила она, и от этого повтора ей было тяжело. — А потом Варг сказал про реагенты для прикормки, и у нас не было денег. Я тогда сказала, что у меня есть, помнишь? Это были те самые монеты, Рик.

Я потёр переносицу. Привычка из прошлой жизни — всегда так делал, когда нужно было проглотить то, что застряло поперёк горла.

Значит, всё пошло на дело. А Дарен наши монеты не трогал.

Я смотрел на сестру, оценивая ущерб.

В прошлой жизни за крысятничество я увольнял без разговоров, и руководство шло мне навстречу. Более того — это самое поскудное, что может сделать человек.

Доверие — это ресурс, и сейчас баланс Кары рухнул в отрицательную зону.

Но мой взгляд упал на её сорванные ногти левой руки. Эта девчонка спустилась по отвесной скале за железами, поднялась обратно с грузом и удержала мой вес над пропастью, порвав связки.

— Слушай меня внимательно, Кара, — мой голос прозвучал ровно, без злости, но так, что Сирка навострила уши. — Ты спасла мне жизнь на Зубах. Твой долг за тот поступок закрыт. Но мы работаем вместе только при одном условии — больше никакой самодеятельности за моей спиной. Если ты ещё раз соврёшь мне или утаишь ресурсы, потому что решишь, что «так надёжнее» — мы разойдёмся. Я не работаю с теми, от кого жду удара в спину. Поняла? Вторых шансов не будет.

Она сглотнула, выдержала мой взгляд и твердо кивнула.

— Поняла, Рик. Больше никаких тайн.

— Отлично. Тогда закрыли тему. Вставай, кто-то обещал обучить меня. Где твой меч?

Она поднялась, и мы начали тренировку прямо в каморке, но вполсилы.

Те же два удара: восходящий по диагонали, боковой в корпус. Сестра ставила мне стойку, выбивала колено шире и поправляла хват. Я бил по воздуху, а она считала ошибки. На двенадцатой минуте мой боковой прошёл чисто — запястье прямое, кромка первой, бёдра довернулись. Кара кивнула и ничего не сказала, но по её лицу скользнуло одобрение, которое она не стала прятать.

После тренировки она села рядом с Сиркой и положила ладонь ей на холку. Гончая приоткрыла глаза и чуть прижала уши — привычное приветствие, которое за пару дней успело стать ритуалом.

— Рик, — Кара посмотрела на меня. — Что мне с ней делать? Я не знаю, с чего начать. Чем кормить? Сколько? Как заниматься? Она дикая, Рик. Я боюсь ошибиться. Нас же никто не учил…

— Не переживай, — я присел перед ней на корточки. — Не так всё и сложно. Что ты давала ей вчера?

— Как ты и учил, кормила дробными порциями, потом кашу, тоже немного.

— Кашу, — я кивнул. — Ладно. Слушай. Она хищник. Кашей её кормить — всё равно что дрейку собственного жира сварить. Ей нужно сырое мясо. С кровью, хрящами и губчатыми костями. Чистое мясо — это белковый удар, ей нужен кальций для восстановления скелета и стимуляция желудочного сока. Только запомни навсегда: кости давать строго сырые. Варёная или жареная кость расщепляется на острые иглы и просто вспорет ей кишечник.

— И где мне его взять?

— У рубщика. Каждое утро в забойной работают над тушами. Возьми, — я вытащил из тайника последние медяки, оставленные про запас. — Сунь ему монет, не откажется. Попросишь отходы — жилы, хрящи, куски с костью. Для них это мусор, никто не откажет. Мы теперь дезертиры — думаю, мой статус «Смотрителя» теперь ничего не значит. Корми Сирку два раза в день — утром побольше, вечером поменьше. Куска четыре размером с твой кулак за раз, для начала. Она худая, аж рёбра проступают, но перекармливать нельзя.

Кара сосредоточенно кивала, неосознанно поглаживая своего Зверя Духа по холке — Сирка блаженно прикрыла глаза, но всё равно следила за мной.

— Всё? — сказала девушка.

— Нет, — я покачал головой. — Дальше вода. Давай свежую! Тут за этим особо не следят, а ты будешь менять её три раза в день. Пить она будет немного — больше влаги получит из мяса. Но чистая вода должна стоять рядом всегда.

Я присел рядом с Сиркой. Та скосила на меня янтарный глаз, но не дёрнулась — Кара держала руку на холке.

Потянулся к Анализу.

Пульс: 66.

Частота дыхания: 16.

Температура: 37.9.

Мышечный тонус по группам: задние лапы — 55%. Средние — 58%. Передние — 62%. Длинные разгибатели спины — 60%. Косые брюшные — 48%.

Истощённый зверь. Температура ниже нормы на полградуса — тело экономило энергию.

— Она слабая, Кара, — сказал я. — По ней видно — задние лапы тонкие, рёбра торчат, шерсть тусклая. Если она сейчас побежит на полной скорости — лапы не выдержат. Мышцы после голодовки рвутся от резкой нагрузки, как старая верёвка.

— И что делать? — С волнением в голосе спросила сестра.

— Начни с прогулок. Пятнадцать минут по ровному коридору, шагом, рядом с тобой. Именно шагом. Через три дня добавишь короткие ускорения — метров десять-пятнадцать, рысцой. Через неделю, если мясо пойдёт и лапы окрепнут — можно уже бег. Тело само начнёт набирать, как только получит пищу и движение. Но первую неделю — никаких рывков.

Кара взглянула на Сирку, которая лежала с полуприкрытыми глазами и ровно дышала.

— А вот это… — она погладила гончую за ухом, и Сирка чуть повернула голову к её пальцам. — Это правильно?

— Вполне. Она же стайная — для неё прикосновение вожака означает безопасность. Холка — базовое место. За ушами и под челюстью — ещё лучше, там у неё скопление нервных окончаний, прикосновение снимает стресс. Видишь, как она голову повернула? Просит ещё. Это хороший знак — значит, принимает тебя. Главное, чтоб не укусила, — я улыбнулся.

— Не укусит. Она связана со мной. Ты потом поймёшь, Рик, когда своего поймаешь.

— Может быть, — я кивнул, — но, если дёрнешь за хвост или наступишь на лапу… Может проявиться рефлекс. В общем, просто будь внимательна к тому, что ей не нравится. Смотри на уши — если прижимает назад, значит что-то не то. Если стоят торчком — ей любопытно. Развернёт в стороны — расслаблена.

— Рик. Спасибо.

— Не за что. Корми, гуляй, разговаривай с ней. Зверь привязывается к тому, кто рядом и кто кормит. Через неделю она за тобой в огонь пойдёт.

— А за тобой нет?

— Нет. Я для неё знакомый чужак, которого терпят рядом. Это нормально, и менять не нужно. У неё один вожак — ты. Объяснял же.

— Помню. Просто странно это.

Мы вышли из каморки. Кара ушла к рубщику за мясом, и я слышал из коридора, как она без стеснения задает правильные вопросы. Рубщик буркнул что-то и загремел ведром.

Я, в свою очередь, пошёл в столовую.

Она гудела как улей, в который ткнули палкой.

Народу набилось вдвое больше обычного. После обвала и мобилизации все ели в одном месте, потому что половина «столовых» была завалена. Подсобники, рубщики, укротители, трое клановых в углу — все вперемешку, локоть к локтю, и разговоры лезли друг на друга, как волны в шторм.

Я взял миску каши и сел в углу, спиной к стене. На меня не смотрели — слово «дезертир» разлетелось по Яме быстрее тараканов. Но слушать никто не мешал.

За соседним столом мужик с ожогом на половину лица хлебал кашу и рассказывал троим, которые забыли жевать:

— …ну и вот, стою я у кузни, ночь, жду заказ. И тут — бах. Ну такой бах, что я думал, земля развалилась. Секунды три тишина. А потом из стены попёрло. Ну вот прямо попёрло, понимаешь? Лапы, хвосты, рога, всё в кучу, и горячее, жар от них идёт, дышать нечем. Я такого в жизни не видел. Улица — ну как река стала. Только живая.

— А стража чего?

— Стража! — мужик хлопнул ладонью. — Стража первая и побежала! Двое копья кинули прям на мостовой — и в подвал. А один, молодой, из новых, встал с арбалетом. Два раза стрельнул. На третий раз его снесло. Ну вот просто снесло, и всё.

— Я его утром видел, — вставил сосед с трясущимися руками. — У фонтана лежал. Ног нету.

Первый помолчал, поковырял кашу.

— Клан Песка за стену ушёл. Ровненько так выстроились, щиты, копья, дрейки на цепях. Командир орёт. Красиво, ну. А фронт ударил — и всё. Нет больше клана.

— Ну ты загнул, — буркнул кто-то с края стола.

— Загнул? Сходи за стену и посчитай трупы. Барон — убит. Замы — убиты. Там вроде только мальчонка какой-то остался. — Мужик показал куда-то в стену.

— Всё равно не понимаю… Что, прям все?

— А то. Говорят, что разбежались остатки живых, мол, на их земли ещё и твари пробрались. Прилив никого не щадит. Вся знать погибла.

За спиной, за другим столом, перебивали друг друга двое:

— …загорелось потом. Стихийные же жгут всё. Виверна приземлилась на крышу склада — ну и всё, крыша полыхнула. На соседний перекинулось, потом дальше. Через полчаса вся Портовая горела.

— Портовая! На Ткацкой дом рухнул! С людьми! Три семьи там жили. Балки прогорели — и вниз, всё вниз. Орали так, что через два квартала слышно было.

— Ты-то где сидел?

— На крыше! А чего делать, если я в этот момент на улице был. Есть у меня там одно место… Пронесло. Внизу твари бегут, вокруг горит, крыша греется. Если что загорится, даже прыгать некуда. А куда? Внизу полоз ползёт, чёрный, длинный.

— Панцирный! Я такого видел, у восточных! В него три скорпикора Жала влетели — а ему плевать!

— Да погоди ты с полозом. Ты про тварь-то слышал? Ту, что с кланом Песка билась?

Оба затихли. Потом первый подвинулся ближе:

— Какую тварь?

— Здоровенную. Метров пятнадцать, говорят. Шесть лап, башка вот такая, и панцирь блестит, чёрный. Через брешь зашла, пошла по Кузнечной. С ней Крыло билось. Дошла до площади, хвостом фонтан снесла — и повернула обратно, когда виверны напали.

— Куда обратно?

—Обратно за стену ушла. Просто развернулась и ушла. Как будто чего-то искала, не нашла — и пошла.

— Да брешешь.

— Лайку спроси, из ночной стражи. Он её в двадцати шагах видел. Говорит, зубы длиннее вот этого, — мужик показал предплечье. — Говорит, три дня потом руки ходуном ходили. А тварь, мол, Песок за стеной убил.

У дальнего стола Зык — тот самый подсобник, укравший мой план — размахивал ложкой:

— …ну и вот, стою, а на меня мантикора прёт, здоровая, хвост вот такенный! Я копьё поднял — раз! — ей в грудь! Она упала, а я ещё раз, контрольный, и…

Здоровый подсобник с перебинтованной головой протянул руку и отвесил Зыку звонкий подзатыльник. Ложка вылетела и звякнула о стол.

— Заткнись, Зык. Ты в кладовке с крысами двое суток просидел и от каждого шороха трясся. Вся Яма знает. Ещё раз про мантикору услышу — настоящей скормлю.

Рты не закрывались, а я сидел и мысленно переваривал информацию, переводя эмоции толпы в реалии этого обособленного города Семи Хвостов.

Клан Песка уничтожен. Значит, на рынке образуется гигантский дефицит и передел сфер влияния. Знать погибла — начнутся политические чистки. А та пятнадцатиметровая тварь, которую я видел на поле, так и осталась лежать неразделанной. Город ослаблен, Яма потеряла треть штата. В такие моменты кризиса всегда открываются социальные лифты для тех, кто не боится крови.

Я не боялся.

У стены двое рубщиков говорили тише:

— …из Твердыни пришлют. Совет запросил, корабль через неделю-две.

— Из Твердыни? Далеко же.

— Далеко. Но Яма на треть пустая. Гордей сам просил. Кланы, говорят, помогут. А ты говоришь, что Гордей чего-то там не может… Может, раз аж кланы скинулись. Привезут людей. Подсобников, укротителей.

— А из местных чего?

— Набирают вроде. У ворот объявление висит — два медных, кормёжка, крыша. Голодных полно, набегут.

— Набегут. Толку-то? Мы полгода учились.

— Ну, трупы таскать много ума не надо.

Я доел кашу, убрал миску и пошёл к Гордею.

Дверь кабинета смотрителя стояла приоткрытой, и из щели лезли голоса и все на повышенных тонах.

— …тридцать семь зверей, Гордей. Тридцать семь голов потеряно за одну ночь. Я уже молчу про первые дни Прилива. Ожоги, паника, переломы! У Камня два будущих зверя духа погибли — уже обученные, на каждого столько времени шло! У Крыла четверо! Хорошо, хоть Гривошип наш живой. Корф бы…

— Я в курсе, — глухой голос Гордея резко перебил. — Каждую тушу видел лично.

— Видел он. — Второй голос был резче, злее. — А почему северный коридор обвалился? Почему потолок не укрепляли? Бароны недовольны, Гордей. Очень недовольны. Кто ответит за эти тысячи золотых, которые ты отправил на тот свет?

— Ответят все, — третий голос, спокойнее, но с тем холодком, за которым стоит власть. — Но сейчас не время. Уйма людей погибла. Каждый на счету. А пока — каждого в наряд. Каждые руки, Гордей. Даже те, которые тебе не нравятся. Мы проследим.

— Ещё поговорим, — добавил первый голос. — Когда Совет соберётся.

До меня донёсся тяжёлый скрип стула. Я встал у стены.

Из кабинета вышли четверо — клановые инспекторы в потрёпанной броне. Камень, Жало, Крыло и четвёртый, чью эмблему я не разглядел. Прошли мимо меня, не удостоив взглядом — подсобника для них не существовало.

Я подождал, пока шаги стихнут, и вошёл.

Кабинет выглядел так, будто в нём провели обыск. Стол завален бумагами — свитки, списки, журналы, ведомости, три чернильницы, одна опрокинутая. На полу — карта Ямы с пометками красным, приколотая к доске и сброшенная.

За столом сидел сам смотритель — тяжёлый и грузный, с чёрными кругами под глазами и трёхдневной щетиной.

Он поднял голову, прищурился, потом откинулся в кресле.

— А. Ты…

— Я.

Гордей потёр лицо ладонями. Грубые толстые пальцы прошлись по щетине с сухим скрежетом.

— Закрой дверь.

Я закрыл и сел на табурет напротив стола без приглашения.

— Рик, — устало выдохнул он. — Я подписал бумагу о дезертирстве. Твоём и сестры. Ты в курсе?

— Дарен сказал.

— Хорошо. Экономим время. Бумага у меня, но я её не двинул в Совет — после Прилива нужны все руки, а Совет всё равно сейчас бумагами не занимается. Но как только разберутся… Я отдам им её.

Он говорил это без злости или удовольствия. Просто констатировал факт.

— И что я должен сделать, чтобы она не пошла?

Гордей посмотрел на меня и устало улыбнулся одними губами, без глаз.

— Хорошо спрашиваешь. Правильно спрашиваешь. Тогда по делу. Ничего ты делать не должен — потому что ничего не сделаешь. Я бумагу уже подписал, и назад не отыграешь. Но если ты хорошо сработаешь…

Он подался вперёд, и кресло жалобно скрипнуло под его весом.

— Барон Корф присылал человека. Пока тебя не было. Спрашивал о звере. Я показал, что мог. Человек Корфа, кхм… Скажем так, Гривошип ведёт себя не так, как вёл. Мне сказали, что Барон «недоволен», и тому виной ты, чёртов подсобник. Барон не «доволен», а всё потому что его человек спросил меня: «Гордей, а где твой Смотритель»? Ты понимаешь, что это значит?

И я понимал. Понимал, что клановые жмут смотрителя. Поэтому ему чрезвычайно важно выслужиться перед Корфом.

— Покажи ему зверя, которого он не ожидает, — сказал Гордей. — Сдай такого Гривошипа, чтобы Корф заплатил. Хорошо заплатил. А бумага пока полежит в столе.

— Тогда не нужно было отдавать зверя Дарену.

Гордей встал. Непривычно быстро для такого грузного тела.

Слишком быстро!

Он шагнул ко мне, и его кулак коротко вошёл мне под рёбра — точно в солнечное сплетение.

Воздух вышибло. Я согнулся на табурете, хватая ртом пустоту — тяжёлый, потный смотритель навис сверху.

— Не тебе решать, что мне делать, — сказал он негромко. — Не зарывайся, парень. Ты подсобник. Я — смотритель Ямы. Дарен пришёл ко мне, за ним стоит Клан Жала. Ты это понимаешь или объяснить подробнее?

Я разогнулся. Живот горел, во рту стоял кислый привкус, но голова мгновенно проанализировала ситуацию. Этот мужик не просто так занимает своё место — в его арсенале чудовищная скорость и сокрушительная сила удара.

Но важно другое — Дарен надавил на него клановым авторитетом, и Гордей уступил, прикрыв свою задницу бумагой о моем дезертирстве.

Но сейчас мы были один на один, и время держать козыри в рукаве прошло.

— Если Корф приедет и его устроит Гривошип, — сказал я, вытирая слюну с подбородка и глядя Гордею прямо в глаза. — Бумага исчезнет.

Он усмехнулся, но в глазах было холодно.

— Ты ставишь мне условия, мясо?

— Я предлагаю сделку, которая спасет твои деньги, — я выпрямился. — Так уж вышло, что с математикой у меня неплохо, Гордей. Я видел доску списаний, знаю про твои «мёртвых души» и лично таскаю ведра. Думаю, мне можно не продолжать.

Мышцы Гордея мгновенно напряглись. Он чуть подался вперед, и стало ясно — одно лишнее слово, и один из нас живым из кабинета не выйдет.

— Спокойно, — я поднял открытые ладони на уровень груди. — Мне плевать на всё это. Это твой питомник и твой бизнес. Я не собираюсь бежать к барону с доносами, я не идиот. Но из-за этой… «экономии» у зверей сбит метаболизм. Дарен не сможет подготовить Гривошипа. Если Корф увидит вялую тварь, он начнет задавать вопросы, ты сам знаешь, что именно нужно заказчику.

В кабинете повисла вязкая тишина. Гордей не двигался, буравя меня взглядом, в котором желание убить боролось с расчетом.

— И что ты предлагаешь? — тихо спросил он.

— Дай мне довести зверя, — жестко сказал я. — Я знаю, как выжать из него максимум. Корф увидит идеального монстра. Он заплатит тебе золотом, не задавая вопросов. Твоя схема работает дальше, Корф доволен. А в обмен бумага на меня и сестру сгорает.

В голове смотрителя закрутились шестеренки. Я только что показал ему, что я не тупой подсобник, а подельник, который знает правила игры и готов играть по ним ради своей выгоды.

— Корф заплатит Яме за результат, — голос Гордея стал глуше, без прежней спеси. Он расслабил плечи. — Если сумма меня устроит, и Корф не услышит лишнего… бумага сгорит. Но если ты попытаешься меня кинуть, Рик…

— Нам обоим это невыгодно, — я коротко кивнул.

— Хорошо, что ты это понимаешь. — Гордей взял со стола свиток и развернул список нарядов. — А пока — иди в северо-западный квартал. Там Селаний-кормач организует сбор тел.

Он поднял на меня глаза.

— И, Рик. Допуск к Гривошипу я тебе верну. Не сейчас — когда отработаешь наряд и покажешь, что вернулся работать. Дарен покормит зверя, но раз ты жив — дальше корыта не лезет. А Корф приедет через две-три недели, и зверь должен быть готов. Ты меня понимаешь?

— Понимаю.

— Тогда иди. У меня ещё четыре инспекции.

Я встал с табурета, коротко кивнул и вышел. В коридоре прислонился к стене — удар в живот отдавал тупой болью, которая расплывалась по рёбрам. Прижал ладонь к солнечному сплетению, выдохнул и разогнулся.

Силён смотритель, чрезвычайно силён. Скорость была внушительной.

Гордей мне не союзник, но он же и не злодей — просто играет в свою игру, и я в ней ключевая фигура, которая могла принести золото.

Теперь мы повязаны. Мой ход — и мы с Карой обречены, бумага пойдёт в ход. Ход Гордея — и я его сдам. Пока Гривошип не сдан Корфу — мы с сестрой в абсолютной безопасности.

Итак… Допуск к зверю через пару дней. Корф прибудет через две-три недели, как раз когда Совет вновь возьмётся за свои прямые обязанности. Бумага лежит в столе смотрителя. Три срока, и каждый тикал по-своему.

Отлепился от стены, но шаг не ускорил. Боль в ребрах пульсировала, работая как отличный отрезвитель.

Я только что сунул голову в пасть тигру и заставил его не смыкать челюсти. Но долго ли он продержит пасть открытой?

Мозг, привыкший просчитывать технику безопасности, начал методично раскладывать риски.

Риск первый — утилизация. Допустим, я сделаю из Гривошипа идеального бойца. Корф приедет, отвалит Гордею мешок золота. Бумагу о дезертирстве Гордей, может, и сожжет. А может и нет.

А если и сожжёт, то что помешает ему на следующую ночь тихо перерезать нам с Карой глотки? Компромат с кормом? Шантаж работает только до тех пор, пока шантажист жив. Как только результат достигнут, я превращаюсь из ценного актива в опасного свидетеля.

Риск второй — Дарен. Этот ублюдок из Клана Жала унижен и давно таит злобу. Он не умеет работать со зверем, но он отлично умеет портить чужую работу. Если он подсыплет Гривошипу отраву или просто забьет его палками за день до приезда Корфа — виноват буду я. Гордей с радостью повесит всех собак на «экспериментального стажёра».

Я шел по темному коридору Ямы, слушая рычание тварей за стенами.

Сбежать прямо сейчас? Глупо. Яма — это клондайк. Где еще я найду столько бесплатных тварей для изучения и столько «мусорных» ресурсов? На мгновение пронеслась мысль — послать всё к чёртовой матери и свалить из этого города. Но куда? Хороший вопрос.

Бросить все наработки, уступая этим ублюдкам? Возможно, кто-то бы так сделал. Но это не мой путь.

Вывод напрашивался сам собой — остаёмся внутри системы, но перестаём быть её кормом.

Чтобы выжить после приезда Корфа, нужно сделать так, чтобы барон смотрел не только на Гордея, но и на меня. Мне нужен статус. Не просто подсобника, и не просто «смотрителя на птичьих правах». Мне нужен официальный жетон Города, который сделает меня неприкосновенным для ножа в спину.

Гордей добровольно мне его не даст. Значит, когда придет время, мне придется загнать его в угол во второй раз. Но до этого дня нужно дожить. И первый шаг — это Гривошип и черный рынок. Мне нужны инструменты, деньги и союзники за стенами питомника.

Я сделал глубокий вдох, проверяя отбитые ребра, и пошел искать Кару. Нас ждал северо-западный квартал, завалы, трупы и сбор тел.

Глава 10

Северо-западный район выглядел хуже, чем тот, через который мы входили в город.

Два квартала лежали в развалинах — дома были обрушены до фундаментов. Мостовая вспучена и разворочена лапами крупных тварей. В воронке посреди улицы — бурая лужа. Запах стоял такой, что Сирка чихнула и затрясла головой.

У перекрёстка, где ещё уцелел угол кирпичной стены с обрывком вывески, работала бригада — они таскали туши тварей из развалин. Командовал мужик в засаленном фартуке поверх робы — коренастый, с широким плоским лицом и руками, которые были в крови по локоть.

Селаний-кормач — старший над рубщиками Ямы.

Он заметил нас и вытер руки о фартук.

— А, вы. Слышал, что придёте. Гордей предупредил.

— Куда нас? — спросил я.

Селаний окинул взглядом Кару. Задержался на гончей — прищурился, оценил и кивнул.

— Зов прошла? Да уж, Зверолов-подсобник, кому скажи, не поверит… Ладно, не сердись, Кара, — он улыбнулся. — Я не со зла. Итак, у меня тут шестеро тела таскают, а я сортирую. Целые — в кормовую. Рваные — на жилы и хитин, всё в дело. Гнильё — за город, в яму, пока чума не пошла. Вы двое будете рыть завалы. Под стенами часто остаются мелкие твари — забрались в щели при давке, застряли и сдохли. Мы их не видим, они гниют, и через три дня от вони не продохнёшь. Нужно найти и вытащить, пока не поздно. У тебя гончая, думаю, сподручно. Если людей найдёте, зовите.

— Понятно, — сказала Кара.

— И ещё, — Селаний посмотрел на меня. — Если найдёшь кого живого — добивай. Не жалейте. Ресурсов лечить дикую тварь, которая сама забилась в дыру, у нас нет. Там и покрупнее кракелюров попадаются. Оружие есть?

— Есть.

— Ну и отлично, — Селаний криво улыбнулся, сунул мне лом и вернулся к тушам.

Я повернулся к Каре.

— Пусть Сирка поработает. Потом приступим к завалам.

— Как?

— Веди её вдоль стен. Медленно, по периметру развалин. Она чувствует запах через камень — подушечки лап считывают вибрацию, а нос работает в десять раз лучше собачьего. Если под завалом лежит дохлая тварь — Сирка учует раньше, чем мы увидим щель.

— А команда нужна? — озадачено уточнила сестра.

— Никакой команды, тебе ещё рано ими заниматься. Просто веди. Нос сам включится. Когда найдёт — залает или остановится. Смотри на уши. Если будут торчком и вперёд, значит что-то нашла.

Кара сняла руку с холки Сирки и сделала шаг вперёд, вдоль обрушенной стены. Гончая пошла рядом, опустив плоскую морду к камням. Ноздри раздувались, расщеплённая пасть приоткрылась — Сирка тянула воздух над обломками.

Я наблюдал как работает зверь. Шесть лап переступали по щебню абсолютно беззвучно. Голова двигалась из стороны в сторону — медленные плавные повороты, как маятник.

У периметра первого разрушенного дома мы провели минут пять. Сирка прошла вдоль фундамента, задержалась у груды камней, понюхала и двинулась дальше. У второго дома — пусто. Кара шла рядом и поглядывала на меня через плечо. Я кивал: правильно, продолжай.

У третьего дома гончая резко остановилась всеми шестью лапами разом.

Голова развернулась к щели в фундаменте, уши встали торчком — из горла вырвался короткий отрывистый лай.

Кара опустилась на корточки и заглянула в щель.

— Что-то там есть. Воняет.

Я быстро подошёл с ломом и поддел балку. Железо скрежетнуло о камень, балка сдвинулась, и из-под неё потянуло запахом, от которого у меня перехватило дыхание. Концентрированная гниль.

Нам открылась нора — углубление в фундаменте, метр на полтора. Здесь лежали пять кракелюров. Все мёртвые. Панцири расплющены, лапы вывернуты.

Я пощупал ближайшую тушу и сжал панцирь пальцами.

— Целые. Панцирь не треснул, мясо внутри. На корм пойдут. — Посмотрел на Сирку, которая уже отвернулась от норы и нюхала следующую стену. — А она молодец.

Кара ничего не сказала. Но спина её чуть выпрямилась, и плечи расправились на сантиметр.

Затем мы разбирали завалы до полудня. Тяжёлая тупая работа — камни, балки, куски стен. Руками, ломом, иногда вдвоём на один обломок, который не поддавался в одиночку. Пыль забивала горло и оседала на лице серой коркой. Пот тёк по спине под робой и собирался в поясе.

Сирка работала.

И снова залаяла, обнаружив щель под обрушенной стеной.

Под стеной оказалось два трупа: мелкая хитиновая тварь, которую Кара назвала «рыскарь» — с расколотым панцирем и вытекшими внутренностями. И рядом — целый скорпикор, которого я оттащил к куче «корма».

Через час — третий лай. На этот раз Сирка аж присела на задние лапы, прижала уши и зарычала — по загривку побежала волна.

Я подошёл и присел рядом с Карой у щели. Запах оттуда шёл другой —гниль с примесью аммиака и мускуса. Это означало только одно.

— Стоп, — сказал я Каре. — Осторожнее, тут может быть что-то живое.

Сестра вытащила меч и встала сбоку от щели. Сирка рычала, не отрывая носа от камня.

Я взял лом…

— Готова?

… и поддел край балки.

Камень скрежетнул, балка сдвинулась на ладонь — и из щели метнулось тело.

Мелкий дрейк. Молодой совсем, но дикий — с обожжённым боком и сломанным хвостом. Рванулся из норы вслепую, ударился о стену, развернулся и побежал по улице, хромая и волоча хвост.

Сирка сорвалась за ним. Шесть лап мелькнули, и через три секунды гончая настигла дрейка, ударила грудью в бок и опрокинула. Дрейк взвизгнул, заскрёб лапами по камню, а Сирка стояла над ним, прижав переднюю пару лап ему на спину.

Кара подбежала с мечом. Один восходящий по диагонали удар, тот самый, и клинок вошёл за ухом и вышел из горла. Дрейк дёрнулся и затих.

Сирка отступила, облизнула морду и посмотрела на Кару.

— Хорошая девочка, — тихо сказала Кара.

Селаний подошёл и бесстрастно посмотрел на тушу.

— На корм. Свежак, ещё тёплый.

Мы нашли четырнадцать трупов мелких тварей, одного живого дрейка и гнездо хитиновых жуков-падальщиков, которое Селаний залил каким-то специальным кипятком из котла. Сирка ни разу не ошиблась — каждый лай означал находку.

Слух быстро расползался. Бригада Селания передала следующей, та — третьей, и к вечеру по мобилизационным нарядам ходила фраза, которую я услышал, проходя мимо группы подсобников у колодца:

— …у подсобницы из Ямы гончая чует тварей через камень. Три стены — и всё равно находит. Селаний говорит — за утро нашла больше, чем его бригада за двое суток.

Кара шла рядом со мной и делала вид, что не слышит. Но спина была прямая, и Сирка у её ноги шла ровным уверенным шагом зверя, который знал своё место в стае.

Глубоким вечером Селаний отправил нас на западную окраину — последний участок наряда. Дом был частично обрушен — левая стена рухнула внутрь, крыша просела и легла на балки второго этажа, но правая стена и дверной проём стояли. По словам соседки, которая ждала у развалин с пустыми глазами и сжатыми руками, внутри жил мелкий торговец с женой. Тел ещё не доставали.

Кара осталась снаружи с Сиркой. Гончая обнюхала фундамент и отступила — прижала уши и опустила голову.

Я протиснулся через дверной проём, пригнувшись под балкой, которая висела наискосок, как перечёркнутая строка. Внутри стоял сумрак. Слева —обломки стены, мебель, перевёрнутый стол с одной целой ножкой. Справа виднелся проход в дальнюю комнату, заваленный наполовину, но проходимый.

Зажёг факел. Огонь осветил закопчённые стены с трещинами, по которым ползла влага. Запах стал плотнее.

В дальней комнате, у обрушенной стены, лежало тело.

Женщина лет тридцати лежала на боку, лицом к стене, подогнув ноги. Волосы разметались по каменному полу и слиплись от пыли. На ней скомкалось простое домашнее платье без пятен крови — никаких ран от когтей, зубов или хвостовых шипов. Прилив её не тронул.

Факел осветил левый бок, и я присел ближе, игнорируя запах, и осмотрел открытые участки тела. Трупное окоченение уже полностью спало — мышцы были расслаблены, ткани начали размягчаться, а в углах глаз суетились мелкие местные насекомые. Не то, чтобы я был медиком, но представление имел.

На коже между рёбрами и тазом чернели пятна. Три штуки, размером с монету и крупнее. Тёмные, провалившиеся внутрь, с белыми краями, они чётко выделялись на обесцвеченной серой коже вокруг. Из ближайшего пятна сочилось что-то тёмное — вязкая бурая плёнка стянула кожу вокруг язвы.

Я мгновенно узнал их.

Сначала Дрейк на той равнине.

А теперь эта женщина в обрушенном доме. Те же пятна, те же белые края, та же серая кожа вокруг. Она точно умерла до Прилива! Тело пролежало минимум три дня, и начальное разложение не скрывало язвы, а подчёркивало их. Это была болезнь, которая существовала в городе до того, как стену проломили.

Это не просто совпадение — это патоген. И судя по тому, что он жрет и хищников, и людей — он неразборчив к межвидовым барьерам. Идеальный биологический убийца.

Где-то у этих случаев был общий источник — тварь, которая разносила заразу, или вода, или пища, или что-то, чего я пока не видел. Учебник мелькнул в памяти и снова ускользнул…

Но теперь я сомневался. Подвержены и звери и…

Люди?!

Я вышел наружу. Кара стояла у стены рядом с Сиркой, и к ним как раз подходил Селаний.

— Эй, тут женщина, — позвал я. — Мёртвая давно уже. Слушай, это похоже на болезнь. Когда мы шли обратно после Прилива, на равнине попался дрейк с такими же следами.

Селаний нахмурился. Лоб собрался в складки, и он потёр подбородок грязной ладонью.

— Болезнь? Какая болезнь?

— Не знаю. Раньше такого не встречал. Совету бы показать — может, они сталкивались.

— Совету сейчас не до того, — Селаний покачал головой. — Через пару недель, может, разгребутся.

— Так не пойдёт, — жестко оборвал я. — Подумай головой, Селаний. Мы каждый день по локоть в крови, дерьме и гнилом мясе. Яма — идеальный инкубатор. Если эта дрянь перекинется на питомник, у нас за неделю передохнут все звери, а следом и мы сами. И нас не будут лечить — клановые просто запрут ворота и сожгут нас вместе с клетками, чтобы зараза не пошла дальше.

Селаний почесал затылок. Перспектива сгореть заживо в карантине мгновенно пробила его толстокожесть. Это сработало лучше любых призывов к гуманизму.

— Так… Сможешь записать и передать мне информацию?

— Сделаю выжимку симптомов на пластине, — я кивнул.

— Только подробно — как выглядит, где нашёл и про дрейка особенно! Я сам отнесу в Совет, у меня там есть выход на интендантов.

Кара шагнула ближе, положив руку на эфес.

— Если эта зараза уже в городе, нам самим нужно быть осторожнее, Рик. Никаких контактов с падалью без защиты. Ты же ничего не трогал?

— Нет, конечно.

Селаний посмотрел на меня уже без своей кривой усмешки. Запахло реальной, осязаемой угрозой.

— Договорились. Давай свою пластину, как напишешь.

Мы закончили наряд и пошли обратно в Яму, решив не смотреть, как сжигают труп.

Кара молчала — видела моё лицо, когда я вышел из дома, и не стала спрашивать. Сирка трусила впереди, нюхая вечерний воздух, который пах гарью и морем.

Мы поужинали в столовой, а в каморке Кара покормила Сирку.

В этот момент раздался стук в дверь. Три коротких удара — знакомый ритм.

Я открыл. Шип стоял в коридоре, без травинки, с лицом, на котором усталость вытеснила всё остальное. Левая рука лежала в кармане, правая упиралась в дверной косяк. И правая нога — я только сейчас заметил — стояла неровно, вес сместился на левую. Шип щадил правую при каждом шаге.

Тогда, у дрейковых загонов, он вскочил с ведра и встал передо мной, не сделав ни шага. Просто поднялся и загородил проход.

Теперь понятно — он не мог шагнуть. Нога не держала.

— Тебе надо делать много и быстро, — сказал Шип без приветствия. — Совет должен видеть, что ты ценен. Что без тебя хуже, чем с тобой.

— Это совет про Совет? Вместо «привет»? — усмехнулся я.

Шип не улыбнулся, но скривился.

— Клоун. Послушай внимательно. Совет тебе сейчас не нужен — тебе нужен факт работы. Каждый день — результат! Занимайся зверем. Понял?

— Понял. Но не думай, что я не знаю, почему ты так печёшься обо мне.

Укротитель несколько секунд смотрел мне в глаза, потом хмыкнул.

— Завтра утром можешь идти к Гривошипу. Гордей попросил передать, что мобилизация отработана. Барон Корф важнее.

Всё внутри рывком качнулось! Завтра утром я увижу моего зверя! Увижу, что от него осталось после Дарена…

— Спасибо, Шип.

— Не благодари. Мне нужна рука, тут ты прав. Приведи тварь в форму и покажи Корфу — тогда займёшься моей рукой. Это всё.

Он оттолкнулся от косяка и пошёл по коридору. Я смотрел ему в спину — правая нога ступала коротко и осторожно, при каждом шаге корпус чуть кренился влево, компенсируя боль в правом колене или бедре. После Прилива Шип бегал по проломам и рубил диких тварей в коридорах Ямы —надорвал ногу, которая теперь отказывалась носить его тело.

Мёртвая левая рука. И больная правая нога.

Ещё год — и у него будут серьёзные проблемы. Не удивительно, что мужик переживает.

Я закрыл дверь и сел на тюфяк.

Достал из ниши хитиновую пластину и обгорелый уголёк. Ту самую пластину, на которой вёл записи с первых дней в Яме.

Развернул и просмотрел старые строки. Гривошип — пульс, дыхание, мышечный тонус по группам, по датам. Дрейки кормовой — параметры, особенности. Скорпикоры — длина жвал, скорость реакции, температурные пики при кормлении. Записи зоотехника, которые вёл из привычки и которые пока никому не показывал.

Добавил новую строку.

Песчаная гончая. Самка, 1.5-2 года. Пульс 66, дыхание 16, температура 37.9. Тонус: задние 55, средние 58, передние 62, спина 60, брюшные 48. Истощение. Режим восстановления.

Затем взял пустую табличку и вывел отдельно.

Дрейк (равнина). Чёрные язвы, белые края, 5 штук. Серая кожа. Зрачки расширены. Пульс 52 при температуре 39.2. Движение без цели.

Женщина (дом, Мельничная/Портовая). Чёрные язвы, белые края, 3 штуки. Серая кожа. Смерть до Прилива, минимум 3 дня.

Рядом с обеими записями я поставил крестик.

Что-то связывало их. Общий источник или общий путь передачи.

Я убрал пластину в нишу, накрыл хитиновым обломком и лёг.

Завтра утром — гривошип. Всё остальное подождёт.

Лампа догорала. За дверью капала вода. Сирка тихо дышала у ног Кары.

Глава 11

В карантинном секторе пахло сыростью и старым навозом. Лампы на стенах не горели — масло после прилива никто не наливал, и коридор тонул в полумраке.

Моментально подкатило дурное предчувствие.

Я дошёл до клетки гривошипа и остановился.

Зверь лежал на полу.

— Дарен, чёртов ты ублюдок… — процедил я сквозь зубы.

Гривошип завалился на бок, положив голову на камень — передние лапы подогнулись под грудь. Шипы на загривке плотно прижались к телу — аж до самого упора, как будто зверь пытался втянуть их внутрь. Бока ходили рывками, при каждом выдохе из горла вырывался тонкий присвист, похожий на скрип несмазанной петли.

Чуть больше недели назад он поднимался на лапы, когда слышал мои шаги за двадцать метров.

Я сдвинул засов и смело вошёл в клетку.

Гривошип забито поднял голову. Мутные жёлтые глаза без зрачков уставились на меня. Секунду он смотрел, и я ждал рыка, напряжения в лапах, движения шипов — чего угодно. Зверь опустил голову обратно на камень и закрыл глаза.

Он узнал. И ему было всё равно.

От осознания этого факта мои ладони невольно сжались в кулаки. Я не жалел зверя — это глупо, передо мной находилась машина для убийства, а не домашний котёнок. Всё можно было исправить.

Меня раздражало, что иерархия в Яме и этом чёртовом городе выстроена так, что я ничего не мог изменить.

Пока не мог.

Сел рядом на корточки, положив ладонь на холку — и руку будто прижали к доске. Под шкурой всё окаменели. Так бывает у зверей, которые сутками ждут удара и не могут расслабиться — тело заклинивает на полпути между бегством и покорностью, и мышцы стоят колом, пока не начнут отмирать.

Я не убирал руку. Просто держал ладонь на горячей шкуре, без нажима или движения. Как делал в первые дни, когда гривошип шарахался от любого прикосновения. Прошло несколько минут. Потом мышцы под пальцами чуть подались — отпустили на полградуса.

Потянулся к Анализу.

Пульс: 48.

Дыхание: 14.

Температура: 37.4.

Мышечный тонус по группам: спина — 58%. Широчайшие — правая 54%, левая 51%. Брюшные — 42%. Задние лапы — 66%. Передние — 60%.

Всё просело. Неделя чужих рук, и тело откатилось ниже стартовых цифр. Зверь экономил каждую калорию, как Сирка на равнине после голодовки.

Провёл пальцами по левому боку — и нащупал то, от чего рука чуть дрогнула.

Рубец. Вздувшийся и бурый, шириной в палец, он тянулся от загривка к рёбрам — зверя опять били. Раздвинул шерсть вокруг — под ней обнаружил корку запёкшейся крови и горячая на ощупь припухлость.

Но это ещё не всё — рядом был ещё один. Параллельно, в ладони от первого. И третий! Ещё ниже, к животу, самый глубокий!

Три удара.

Дарен кормил, да, но не только кормил. Зашёл в клетку, увидел зверя, который не подчиняется, и сделал то единственное, что умел. Выбил из гривошипа всё, что я вкладывал три недели.

Конечно, после плети зверь закрылся. Перестал вставать и реагировать, полностью перестал пропускать поток. Нервная система — покой, кормёжка, прикосновения, каша с печенью, прогулки по коридору — захлопнулась, как дверь, которую пнули ногой. Зверь забился внутрь и ждал следующего удара.

Я сидел на полу клетки и смотрел на рубцы. В голове крутилась злость — на Дарена, на Гордея, на себя, который ушёл за стену и оставил зверя без присмотра.

Проглотил это бесполезное чувство и стал думать.

Зверь жив, тело работает. Да, наш прогресс откатился назад, но Гривошип дышит, и его правое ухо повернулось на полсантиметра в мою сторону, когда я заговорил. Значит, слышит. Значит, не совсем ушёл. Доверие, которое я выстраивал, рухнуло, и заново его строить будет втрое тяжелее, потому что зверь теперь знает: человек может прийти с кормом, а может — с плетью. Тут небезопасно.

Но работать можно. Если хватит времени.

В коридоре загремели тяжёлые, уверенные шаги — и я узнал их до того, как увидел хозяина.

Дарен вышел из-за поворота. Клановая броня, перстень, и цепь на поясе — стандарт.

Он молча остановился у решётки.

— Зачем? — спросил я.

Дарен прислонился к стене, скрестив руки на груди.

— Твой метод длинный и бесполезный. Месяц возишься, гладишь, кашки варишь — а зверь как лежал, так и лежит. Ломка занимает меньше времени. Три дня — и тварь будет МЕНЯ слушаться, понял? То, что ты делаешь —ерунда. Корф приедет через пару недель. Зверь должен быть ровный.

— Ровный — это сломанный? — я даже не обернулся, продолжая сканировать взглядом дыхание Гривошипа.

— Ровный — это управляемый. Твой зверь неуправляемый — я честно пробовал, но он не реагировал. Ты с ним нянчишься, а он на укротителя не обращает внимания. Это на МЕНЯ-ТО?! Я зашёл, хлестнул раз — и он сразу лёг. Вот это реакция! Вот это результат!

Я медленно поднялся, вытирая руки о штаны.

— Знаешь, в чём твоя проблема, Дарен? Ты путаешь страх с контролем. Ты забил его. Из-за гематомы у зверя проблемы, и я не буду объяснять какие, потому что ты всё равно не поймёшь. Сейчас у него отнимаются задние лапы, а через пару дней начнутся проблемы похуже. Корф приедет и увидит не боевую тварь, а кусок гниющего мяса, который не сможет даже шагнуть.

Дарен дёрнул уголком рта, но в глазах мелькнула неуверенность.

— Корф всё равно купит этого зверя, — фыркнул он, но уже без прежнего напора. — Ему без разницы, цепью тварь воспитывали или кашкой. На то есть причина.

— Зато Гордей вернул мне допуск. Тебе к этой клетке доступ закрыт. Так что иди отсюда и не мешай мне чинить то, что ты сломал, — я шагнул к решётке, глядя клановому прямо в глаза.

Перстень на пальце Дарена крутанулся. Челюсть стиснулась.

— Знаешь, что меня бесит? — тихо процедил он. — Что безродный подсобник смеет открывать рот на клан Жала, на который работает. Тебе не кажется, что тут что-то не так?

— Мне кажется, что ты некомпетентен, — ровно ответил я. — А теперь отойди от клетки. Ты нервируешь меня.

Лицо Дарена пошло красными пятнами. Он хотел что-то сказать, рука дернулась к цепи, но он сдержался. Оттолкнулся от стены и пошёл по коридору, тяжело шагая по камню.

Я лишь недоумённо покачал головой и повернулся к Гривошипу. Глаза были полуоткрыты, но страха в них не было — страх выглядит иначе, прижатые уши и отведённый взгляд. Тут было нечто другое — скорее пустота зверя, который перестал ждать хорошего.

— Ладно. Начинаем заново. Ты и я.

Правое ухо Гривошипа чуть повернулось в мою сторону.

Мне нужно было понять, насколько всё плохо. Я положил правую руку на загривок, у основания шипов, и медленно повёл пальцами вниз по хребту. Привычная пальпация: обозначить прикосновение, надавить, отпустить.

Несмотря на то, что зверь был сломлен — ни на секунду не забывал, насколько он опасен. Передо мной всё ещё находилась огромная туша, способная разорвать даже медведя.

Поэтому действовал осторожно.

Зверь дрогнул. Мышцы под шкурой стянулись и замерли — тело ждало удара. Я убрал давление и просто держал ладонь на шкуре. Тепло моей руки против тепла его тела. На третьей минуте мышцы чуть подались — зверь привык к руке.

Я попробовал наросты более внимательно. Сначала правый — тот, который раньше отзывался пульсацией с первого касания. Положил ладонь и мягко надавил.

Мёртвая кость под пальцами. Ни толчка, ни тепла, ни той глубокой дрожи, которая шла изнутри, когда стихийный поток работал. Левый нарост ответил тем же молчанием.

Вернулся к рубцам. Провёл пальцами рядом с первым — в сантиметре от края, осторожно. Под кожей пальцы нащупали горячее твёрдое уплотнение размером с грецкий орех. Глубже рубца, под мышечным слоем. На втором — такое же. А вот на третьем вдоль позвоночника расходилась припухлость, будто внутри что-то натекло и застыло.

Анализ показывал цифры — всё просело, это я уже знал. Но цифры говорили «что», а мне нужно было «почему». Ответ сидел внутри, под мышцами и рубцами, там, куда пальцы доставали, а глаза — нет.

Нет, конечно, я имел приблизительное представление. Двадцать лет пальпации живых тел научили меня читать то, что скрыто под шкурой.

Уплотнения под рубцами — это гематомы. Внутреннее кровоизлияние от ударов плетью. Дарен бил вдоль хребта, по проекции позвоночника. Кровь натекла в мягкие ткани вокруг нервного столба, свернулась и давила на тот самый пучок нервов, от которого расходились сигналы к мышцам, органам и — если этот мир устроен так, как я думал — к стихийным каналам.

Гематома на нервном столбе блокировала проводимость. Механически. Как если наступить на шланг — вода перестаёт течь, и никакой кран на другом конце не поможет. Убери ногу — потечёт. Не уберёшь — хоть всю печень мира скорми зверю, наросты останутся мёртвыми.

Я это понимал руками. А глазами — нет. Вслепую давить на гематому — как деревенский коновал, который мнёт лошади живот и молится, чтобы попасть в нужное место. Может и попаду, а может сделаю только хуже или порву сосуд, который и так еле держится.

Две недели до Корфа. Я мог бы восстановить эти повреждения, но за такой срок просто не успею. Стандартные методы слишком долгие.

Я отсел от зверя, привалился спиной к стене клетки и закрыл глаза.

Четыре свободных очка лежали нетронутыми с того дня, когда система выдала их за уровни. Одно я вложил в Анализ раньше — система сожрала и промолчала. Ничего не изменилось, ни одной новой цифры — пустая трата. Я тогда решил, что пока не пойму, как это работает — больше не вложу.

Так и не понял. Но и выбора не осталось.

Если мыслить логически, то анализ — единственный путь, я уже размышлял об этом. Может, щёлкнет.

Гривошип дышал рывками.

Я потянулся к системе. Интерфейс отозвался привычной тяжестью в висках.

Анализ: 1+1=2.

Ничего.

Я вложил ещё очко.

А затем и третье ушло следом — плевать.

Ничего!!!

— Да мать твою… — прошептал себе под нос.

Анализ: 4+1 = 5.

Внимание!..

И тут меня ударила мигрень.

Коротко, как спица в висок, внутрь и наружу за одно сердцебиение — но в глазах разом потемнело. Я стиснул зубы и вцепился пальцами в каменный пол.

Контур Гривошипа перед глазами вспыхнул, погас, вспыхнул снова — и начал меняться.

Красные линии расплылись и собрались заново, на этот раз стали плотнее, чётче.

Перед глазами всплыла строка:

Навык улучшен.

Анализ (G) >>> F.Прогрессия: 350/400.

Параметр «Пульс» улучшен. Доступно:Гемодинамика.

Мигрень отпустила. В голове стояла звенящая пустота, как будто я только что без остановки орал минут пять.

Раньше над зверем висела сухая цифра пульса. Теперь метрика развернулась.

Пульс: 100.

Но рядом появились графики артериального давления и плотности кровотока. Я видел, как сердце твари гонит кровь, но на спине, под рубцами от плети Дарена, кровоток падал до нуля. Давление в сосудах перед рубцами зашкаливало — кровь билась в глухую стену из отекшего мяса.

Механический затор. Тварь не просто испытывала боль, у неё начинался локальный некроз тканей от нехватки кислорода.

И стоило мне в уме поставить этот диагноз, как Система выдала второе сообщение.

Синтез данных завершён. Доступ к локальной биологии открыт.

Разблокирован пассивный навык:Ветеринар Юга.

Контур Гривошипа вспыхнул — и у меня перехватило дыхание.

Теперь было видно то, что не видел никто, и это было как прекрасно, так и устрашающе одновременно.

Раньше я видел силуэт и цифры. Красная обводка тела, рядом — пульс, температура, тонус.

Теперь внутри контура зверя проступила настоящая, мать его, карта.

Полупрозрачная, наложенная на живого зверя, как калька на чертёж, она показывала мне тонкие красные нити.

Эти нити разветвлялись от сердца и шли к голове, к лапам, к хвосту, к каждому наросту — и пульсировали в такт ударам. Сосудистая сетка. Рядом с ней, чуть бледнее — жёлтые линии нервов, пучками расходящиеся от позвоночника. И третий слой — он был оранжевый и тусклый. Стихийные каналы. Они шли от позвоночника к основанию каждого костяного нароста, и в здоровых местах мерцали ровно, а в нездоровых…

В местах ударов плети сосудистая сетка полыхала багровым — три пятна под каждым рубцом. Гематомы оказались крупнее, чем на ощупь. Самая большая, у крестца, была размером с мой кулак — от неё вдоль позвоночника расходились багровые разводы, как трещины от удара молотком по стеклу.

И я видел главное. Оранжевые стихийные каналы проходили прямо через зону гематом. В здоровых местах они мерцали ровно, а в местах давления — сужались, бледнели и гасли. Стихийные узлы у основания наростов спазмировались от воспаления. Энергия доходила до гематомы и упиралась в стену из опухшего мяса.

Вот оно. Вся цепочка теперь лежала передо мной как на ладони.

Ветеринар Юга. Я хмыкнул про себя. Двадцать лет в подмосковном зоопарке, диплом ветеринарного техникума, заочка при сельхозинституте — и местная система присвоила мне квалификацию, которая звучала как кличка бродячего коновала. Ветеринар Юга. Спасибо, очень лестно.

Но навык заработал сразу, без инструкций и пояснений.

В голове, мгновенно отсекая лишние эмоции, щёлкнули земные ветеринарные протоколы. Сильный ушиб, застой крови, глубокая гематома. Ткань буквально задыхалась в собственной жидкости, и, если это не остановить, начнется некроз. Мне срочно требовался согревающий компресс и жёсткий местный раздражитель. На Земле я бы просто взял камфорное масло и влепил горчичник, чтобы расширить капилляры, вытянуть мертвую кровь к поверхности и заставить лимфосистему работать на выброс.

Но камфоры в Яме не водилось. Зато в двадцати метрах отсюда находилась кормовая.

Мозг, привыкший работать в условиях вечного дефицита препаратов, мгновенно перешел в режим инвентаризации. Я закрыл глаза, мысленно проходя мимо разделочных столов, ржавых крюков и бочек с требухой. Что я видел там каждый день? Что местные коновалы использовали не по назначению?

Дрейковый жир. Субстанция с тяжелым запахом прогорклого мяса и болотной тины. У него была феноменальная проникающая способность. Он плавился (это я как-то раз уже выяснил) и уходил глубоко в поры. Идеальная база для удержания температуры.

Оставалось найти замену горчичнику. Мне нужен был агрессивный сосудорасширитель.

Память выхватила связку сухих бурых палочек на верёвке у закопченного потолка. Жгучий корень. Рубщик бездумно крошил его в кашу, чтобы стимулировать пищеварение у вялых хищников. Я вспомнил, что как-то раз случайно растер крохотную щепку этого корня пальцами. Кожа на руке горела до самого вечера, налившись багровым цветом, а глаза слезились даже в метре от разделочного стола. Мощнейший удар по нервным окончаниям.

Я четко визуализировал химическую реакцию. Дрейковый жир плюс стертый в пыль жгучий корень. Жир сработает как проводник. Он протащит этот корень прямо к мышечной фасции, и тот обожжет ткани, заставляя капилляры раскрыться до предела. Локальная лихорадка вытянет застоявшуюся кровь из гематомы наружу. Болевой спазм отпустит, и забитые каналы откроются.

Безупречный удар, собранный из помойных остатков.

Два компонента лежали совсем рядом. Целый месяц я ходил мимо них, списывая в категорию кулинарного мусора и хозяйственных отходов. Местные маги калечили зверей, пытаясь подчинить их волю, а мне достаточно было просто знать анатомию и свойства растений. Я вытер руки о штаны и быстрым шагом направился в кормовую.

Сбросил Анализ — мутило настолько, что еле удержал рвотный позыв. Карта погасла, и передо мной снова лежал просто зверь на каменном полу.

Я встал и пошёл в кормовую.

Здесь никого не было — только мухи гудели над разделочным столом.

Дрейковый жир стоял на нижней полке в глиняной банке. Я зачерпнул полбанки в миску. Жгучий корень висел на верёвке у потолка — бурые сухие палочки. Отломил кусок с большой палец, растёр в ступке до волокнистой кашицы, вмешал в жир и помешивал черенком ложки, пока масса не стала однородной.

По дороге обратно забрал из ниши у кормовой хитиновую верёвку — отрезал три метра своим кремниевым ножом. Так же забрал из каморки кусок плотной кожи размером с ладонь и склянку со щёлочью.

Гривошип лежал в той же позе. Когда я вошёл с миской, его ноздри раздулись от запаха мази — шипы на загривке чуть приподнялись.

Я поставил миску у стены и начал готовиться.

Петлю из верёвки накинул на морду и плотно затянул, но так, чтобы зверь мог дышать. Гривошип мотнул головой и рыкнул сквозь стиснутые челюсти. Свободный конец обвязал вокруг нижнего прута решётки — теперь голова была зафиксирована на длину метра. Вертеть мог, а вот достать до меня зубами — нет.

Кусок кожи положил на загривок, накрыв основания шипов. Если при рывке они встанут веером — кожа примет первый удар.

Склянку со щёлочью поставил на расстоянии вытянутой руки. Это рубильник на крайний случай — плеснуть в нос, если всё пойдёт плохо.

Зачерпнул мазь пальцами. Она мгновенно обожгла кожу — жгучий корень впился в поры, и пальцы загорелись так, будто я сунул их в кипяток. Стиснул зубы и нанёс первый мазок на рубец.

Гривошип рванулся. Двести килограммов мышц и костей дёрнулись вбок, верёвка на решётке натянулась до скрипа. Рык прокатился по клетке и ударил по ушам. Шипы выстрелили вверх — кожаный лоскут на загривке сдвинулся, но удержал.

Я навалился коленом на шею зверя, вдавив его голову к полу. Да, это восемьдесят килограммов против двухсот, но я сидел сверху, и благодарил всех богов за столь крепкое тело. Зверь лежал на боку с привязанной мордой — рычаг и позиция работали на меня.

— Лежать, — стандартный ровный голос из живота. Тот же тон, который зверь слышал от меня сотни раз. Гривошип рвался ещё три секунды, а потом замер и тяжело задышал, раздувая ноздри.

Мазь начинала работать — кожа вокруг рубца краснела, кровь приливала к поверхности.

На втором рубце Гривошип хрипло взвыл — и в этом вое стояла такая боль, что руки захотели остановиться, а я невольно зарычал в ответ.

Нет, Валёк… Или Рик? Короче, НЕ СЕЙЧАС!

ПРОДОЛЖАЙ, МАТЬ ТВОЮ!

И руки продолжили. Хирург не убирает скальпель, потому что пациент кричит.

Третий. Мазь легла на горячую вздувшуюся кожу, и зверь крупно задрожал всем телом — шипы застучали о кожаный лоскут. Верёвка всё скрипела на решётке, а я держал колено на шее и не двигался.

Теперь…

Уж прости, дружище.

… давить.

Я вогнал большие пальцы глубоко в зону первой гематомы. Прямо через мазь и горящую кожу, через рубцовую ткань — до мышечного слоя. И начал продавливать круговыми движениями, с таким усилием, что у меня заныли запястья. Пальцы добирались до уплотнения — раздавливали и разминали свернувшуюся кровь.

Гривошип рычал. Лапы скребли по полу, хвост бил о камень, из пасти текла слюна.

Каждое движение моих пальцев отзывалось в его теле судорогой, и мышцы под шкурой пытались вытолкнуть мои руки, а тело выгибалось дугой под моим весом.

Я давил.

Круговое движение — вдавить — отпустить. Круговое — вдавить — отпустить. Круговое движение — ВДАВИТЬ, и ОТПУСТИТЬ!

Да, тебе жалко зверя, он ревёт и стонет, но делай как с Амуром, когда тигру забило мышцу на бедре! Вспомни — он ревел так, что в служебном корпусе звенели стёкла, а ты всё продолжал, потому что бросить на середине означало начинать заново! Только зверь уже не подпустит!

Только бы не оторвался тромб. Эта мысль билась на краю сознания холодной иглой. Если сгусток свернувшейся крови сейчас пойдет по вене и закупорит легочную артерию — зверь сдохнет от удушья за две минуты.

Я шел по лезвию ножа, молясь на ускоренный метаболизм местных тварей.

Давай, тварь. Растворяй!

Вторая гематома поддалась легче — уплотнение было мягче и податливее. Кровяной сгусток расходился под давлением, и под подушечками больших пальцев раздался тихий влажный звук. Фасции встали на место. Сгусток разошёлся!

Гривошип судорожно выдохнул — судорожно, всей грудной клеткой, как человек, которого вытащили из воды. Дрожь прошла по телу волной и стихла. Мышцы под пальцами обмякли.

Фух, ну и третья гематома — самая крупная, у крестца.

Ткань сопротивлялась сильнее, сгусток за столько дней уплотнился, и давить приходилось с усилием, от которого тряслись мои собственные предплечья. Гривошип хрипел и бился, но рубеж был пройден.

Потянулся к Анализу, не убирая рук.

Обновленный навык мгновенно выдал гемодинамику. Запертое давление пошло на спад. Кровоток в зоне крестца пробил затор, и багровое пятно гематомы на визуальной карте «Ветеринара» начало бледнеть, меняя цвет на здоровый розовый. Свернувшаяся кровь расходилась по сосудам.

По мере того, как спадал отек, оранжевые стихийные каналы рядом с ним начинали светлеть. Еле заметно. Физиологический спазм отпускал, и тонкий поток энергии просачивался через освободившиеся узлы.

Я давил ещё минуту. Потом убрал руки и сел на пол.

Тело колотило. Пальцы горели от мази, предплечья гудели. Вытер ладони о тряпку, но жгучий корень уже въелся в кожу.

Но я продолжал работать.

Гривошип лежал на боку. Впервые он дышал ровно, без рывков и присвиста. Рубцы покраснели от прилива крови — мазь гнала кровоток, отёк спадал окончательно.

Костяные пластины на загривке мелко завибрировали. Еле заметная дрожь, которую я скорее чувствовал через кожаный лоскут, чем видел. И на кончике второго справа шипа мелькнула оранжевая искра — крохотная, как светлячок. Мелькнула и погасла.

Проводимость пошла.

Я снял петлю с морды и убрал кожу с загривка, потом отвязал верёвку от решётки. Зверь смотрел на меня жёлтыми глазами. Уши стояли прямо, тело расслабилось.

Гривошипу стало легче.

Поднялся и отряхнул колени.

— Завтра начнём жрать, — сказал ему. — И гулять. И всё остальное.

Тварь моргнула.

После обеда за мной пришёл подсобник из верхнего яруса — ткнул в плечо у кормовой и буркнул шевелиться к Гордею.

В кабинете стало чуть чище — карту подняли с пола, чернильницы составили в ряд. Бумаг на столе меньше не стало, но теперь они лежали стопками, а не россыпью. Кто-то навёл порядок, или Гордей сам навёл — после моих-то заявлений.

Все журналы были убраны.

Смотритель сидел за столом и задумчиво жевал хлебную корку. Поднял глаза и проглотил.

— Дарен мне утром доложил. Говорит, ты начал заниматься зверем.

— Да, — сказал я.

— Дарен говорит, что всё это его заслуга. Режим кормления, выдержка, терпение. Так и рассказал. Говорит, ты только хуже делаешь, и всё, что будет у Гривошипа, всё что увидит Корф… Ну ты понял.

Гордей смотрел на меня и ждал. Нечего было говорить — Дарен приписал себе результат, и спорить с этим означало впустую сотрясать воздух. Мы оба знали правду.

Я сложил руки на груди и хмыкнул. Смотритель лишь криво улыбнулся одними губами.

— Ладно-ладно, я всё понимаю. — Он отломил кусок от корки, повертел в толстых пальцах и положил обратно на стол. — Дарен не дурак, Рик. Он понял, что испортил зверя. Ты только пришёл, а он утром мне красиво отчитался. Зверь выправится — и все довольны. Ты доволен, потому что зверь дышит. А я доволен, потому что Корфу есть что показать.

Он побарабанил пальцами по столу.

— Скажу тебе одну вещь. Ты считаешь, что ты впереди. И ты в чём-то прав — зверя вытащил, на мобилизации с гончей сестры отработал, тебе уже прозвище дали. Везучий. Слышал?

Не слышал.

— Ладно, прозвище — ерунда.

Гордей подался вперёд, и кресло скрипнуло.

— Значит, договариваемся. Дарен — клановец, и он неприкасаем. Ты же помнишь об этом?

— Помню, — сказал я.

Гордей видел меня насквозь. С удовольствием бы отделал Дарена до потери сознания, а то и чего похуже пришло бы на ум. Смотритель вовремя смекнул к чему идёт — не зря сидит на своём месте.

Оттолкнулся от стены и пошёл к выходу.

— Рик?

Я обернулся.

— Ты не спросил, если ты и я довольны, то чем же доволен Дарен?

— И чем же?

— Я не просто так вызвал тебя поболтать. Дело в том, что…

Он вдруг широко и ярко улыбнулся.

— … Гривошипа готовят как зверя Зова для самого Дарена. И ты ему его сделаешь.

В кабинете повисла тишина.

Гордей откинулся в кресле, наслаждаясь произведенным эффектом. Он ждал, что я взорвусь. Что начну возмущаться, кричать о несправедливости, отказываться готовить элитного зверя для ублюдка, который меня ни во что не ставит.

Но внутри меня не было ни капли злости.

Там, где молодой Рик увидел бы унижение, я увидел фатальную уязвимость в системе безопасности клана Жала.

Дарен получит Гривошипа. Зверя, чьи рефлексы, пищевые привычки и триггеры агрессии буду закладыватьЯ ! Зверя, который будет знать мой запах как запах вожака, а Дарена — как источник боли.

Гордей думает, что заставил меня прислуживать врагу, а на самом деле он только что дал мне ключи от личного танка Дарена.

Троянский конь с костяными шипами.

Я медленно растянул губы в улыбке, глядя на смотрителя.

— Сделаю, Гордей. В лучшем виде. Он получит ровно того зверя, которого заслуживает.

— Вот и… — смотритель кашлянул, — отлично.

Развернувшись, я вышел из кабинета. Впереди было много работы.

Глава 12

Вечер. Яма.

Зык крался по коридору и старался не дышать.

Получалось плохо — сердце колотилось, каждый вдох казался громким, как дыхание дрейка. В левой руке дрожала глиняная чашка с масляным фитилём, и огонёк прыгал по стенам рыжими пятнами. В правом кармане робы лежала пустая холщовая сумка, свёрнутая в комок.

Старый коридор нижнего яруса тонул в темноте. С потолка капало — крышу при Приливе пробило, и вода сочилась через трещины, собираясь в бурые лужицы на каменном полу. Пахло хитиновой пылью, плесенью и застарелой кровью, которую не отмыли после той ночи, когда по этим коридорам бегали дикие скорпикоры.

Зык остановился у поворота и прислушался. Ни шагов, ни голосов из темноты не доносилось. Рик и его сестра ушли — он проследил, как они с гончей выходили через главные ворота час назад. Их отправили в наряд.

Пустая каморка ждала.

Двадцать обещанных золотых стучали в голове при каждом шаге. Зык облизнул сухие губы и пошёл дальше. Подсобник получает два медных в день, а двадцать золотых перекрывали десятки лет работы в Яме. К чёрту этот навоз, вёдра, скребки и жратву из общего котла.

А тут столько денег за одну вылазку?!

Мужик в портовой таверне объяснил просто: зайди к Рику, забери всё, что похоже на записи. Хитиновые пластины, пергамент, рисунки — всё, на чём написано или нацарапано. Хитин с пометками тащи в первую очередь. Принесёшь — получишь двадцать золотых. А не принесёшь — забудь, что разговаривали.

Мужик точно был не из бедных. Чистые руки, хорошая ткань на плечах, перстень спрятан в карман, но трусливый подсобник заметил оттопыренную ткань. Клановый или при клановом — Зык в таких делах не разбирался и разбираться не хотел. Двадцать золотых закрывали все вопросы.

Каморка Рика стояла в тупике коридора, за поворотом. Простая дверь с щелями, классического замка на ней быть не могло — подсобникам запрещалось. Но Рик ушёл и запер её на свою самоделку. Снаружи не было ни ручек, ни щеколд, только гладкие доски.

Зык достал из-за пояса тонкий заточенный хитиновый обрезок с загнутым концом. Просунул в неприметную щель между дверью и косяком на уровне колена, нащупал в темноте внутренний деревянный крючок, и аккуратно поддел его снизу.

Работал тихо и плавно.

Крючок с тихим стуком вышел из паза. Зык всегда умел это делать. Пальцы помнили портовые склады, и такие деревенские хитрости давались ему лучше, чем махание лопатой.

Толкнул дверь и вошёл.

Маленькая каморка уместилась в четыре шага в длину и три в ширину. У стены находилось два топчана, в нише лежал инструмент. Подсобник увидел и мешок Рика, из которого торчали рукояти скребков. Под топчаном виднелся деревянный ящик с крышкой.

Зык поморщился. Воздух здесь был тяжелым, с резким химическим душком щёлочи, сушеных трав и чего-то железистого, похожего на старую кровь. Так в простых каморках не пахло.

Он поднял фитиль повыше. На полке над столом стояли три странных контейнера. В одном плавало что-то бурое и склизкое, во втором лежали вываренные кости неизвестной твари, а третья была плотно запечатана кожей.

Рядом лежали инструменты, которые Рик выточил сам. Зык сглотнул. Тонкие хитиновые спицы, крючки, какие-то зажимы и короткие лезвия, больше похожие на пыточные приспособления лекарей-коновалов, чем на инвентарь уборщика.

— Больной ублюдок, — прошептал подсобник. — Чем он тут вообще занимается?

Стараясь ни к чему не прикасаться, он перевел взгляд на стол, где лежало то, зачем он пришел.

Четыре крупных куска хитина покрывал мелкий кривой почерк. Рядом с ними лежали два свёрнутых пергамента. Зык открыл тетрадку из тонких хитиновых пластин, сшитых жилой, и увидел заметки, которых не понимал. Хотя они показались ему чем-то бесполезным — просто текст, и почерк походил на женский. Ему говорили искать рисунки, а значит — всё не то. Рядом стояла чернильница с обломком пера — на столе темнели чернильные кляксы.

Зык сгрёб всё в сумку. Хитин стукнул о хитин — он замер и прислушался. Из коридора не донеслось ни звука. Сунул пергаменты следом, тетрадку — поверх. Читать Зык всё равно толком не умел — лишь по слогам, не понимая и половины слов. Заказчик сам разберёт.

Подсобник вытащил из-под топчана ящик и откинул крышку. Внутри лежали тряпки, запасная роба, обмотки для ног и глиняная фляга. На дне ничего интересного не нашлось. Зык пошарил рукой и задвинул ящик обратно, затем выпрямился и обвёл каморку взглядом. Чернильница на столе сдвинулась, когда он сгребал пластины — подвинул её на полпальца обратно. Хитиновый обрезок у края стола тоже сдвинулся на угол — поправил. На полу у ниши в пыли остался его след — затёр подошвой.

Зык нахмурился и огляделся. На столе пусто — всё в сумке. Мешок у стены проверил — скребки, тряпки, ничего бумажного. Покопался ногой под лежанкой Рика — пыль и комки грязи.

Оставалась ниша над топчаном.

Зык заметил её не сразу — выемка в стене сливалась с тенью в полумраке каморки. Плоский хитиновый обломок прикрывал нишу, как крышка горшок. Он потянулся и снял его обеими руками.

За обломком в нише стояла коробка. Невзрачная, из склеенных хитиновых пластин, покрытая потёками засохшего дрейкового жира на стыках. Выглядела как мусор — кривая самоделка, в которой нормальный человек хранил бы тряпки или обрезки. Рядом с коробкой лежала хитиновая пластина, завёрнутая в тряпку.

Зык развернул эту тряпку.

Вот оно!

Мелкий кривой почерк покрывал пластину плотнее, чем записи на столе. Столбцы цифр шли рядом с какими-то словами, стрелками, и два крестика внизу были обведены кружком. Он повертел пластину, ничего не понял и сунул в сумку.

Потом взялся за коробку. Снял крышку — та поддалась с тихим чмоком, как пробка из бутылки. Внутри лежали хитиновые обрезки и стружка. Зык запустил пальцы, пошарил — обрезки, обрезки, ещё обрезки. Мусор. Перевернул коробку, вытряхнул содержимое на топчан. Кроме обрезков больше ничего не выпало.

Зык не сдался и заглянул внутрь. Дно как дно — гладкое и ровное. Постучал пальцем — глухо.

— Ну ладно, — шепнул он сам себе, пожал плечами и сгрёб обрезки обратно внутрь. Закрыл крышку — чмок — и поставил коробку в нишу. Мусор есть мусор, заказчик просил записи, а не хитиновый хлам.

Обломок поставил обратно. Широкой стороной к стене, узким краем наружу — или наоборот? Зык не помнил, как стоял. Воткнул как получилось и решил, что сойдёт.

У двери обернулся в последний раз. Каморка выглядела почти так же, как пять минут назад. Только записей на столе не было, но вор рассчитывал, что Рик не заметит сразу. Может, подумает, что сам убрал. Может, спишет на обвал и суету мобилизации — вообще разницы нет. Зык уже будет далеко.

Он выскользнул в коридор, задвинул брусок в скобы и быстрым мелким шагом пошёл обратно, прижимая сумку к животу. А фитиль в глиняной чашке всё прыгал, бросая на стены корявые тени.

Двадцать золотых грели душу. Тот мужик в портовой таверне заберёт сумку и отдаст деньги. Зык купит место на корабле до Твердыни, и к чертям эту Яму, и к чертям Гордея, и к чертям Рика с его тупой, хоть и красоткой сестрой, с которой Зык с удовольствием позабавился бы. Но пару лет назад она выбила ему два зуба, и он перестал уделять ей внимание.

На двадцать золотых будет где разгуляться — девки в Твердыне, говорят, сочные, мясистые — как он и любит. На другом архипелаге его ждала новая жизнь ждала, и никакие вёдра с навозом до неё не дотянутся.

Зык свернул за угол и пропал в темноте коридора. Он так и не понял, что вытряхнул мусор из фальшивого дна, под которым Рик оборудовал настоящий тайник. И хотя там гулял ветер — монет было маловато — сам факт оставался фактом: вор оказался слишком глуп, чтобы переиграть параноика.

Портовая таверна называлась «Якорь» — кривую вывеску над дверью рисовал кто-то, кто никогда не видел настоящего якоря. Внутри воняло прокисшим пивом, рыбой и потом. Народу хватало — после Прилива половина нижнего города пила каждый вечер, потому что больше делать было нечего, а деньги у мертвецов не спрашивают.

Зык сел в углу, спиной к стене, положил сумку на колени и заказал кружку разбавленного пива, ожидая заказчика.

Мужик появился через четверть часа. Высокий тёмный плащ с капюшоном скрывал всё, кроме гладко выбритого подбородка без шрамов. Он двигался уверенно, не оглядывался, сел напротив Зыка и положил на стол небольшой плоский кожаный кошель, перетянутый шнуром.

— Всё взял? — спросил он тихо, без выражения.

— Всё, — Зык подвинул сумку через стол. — Хитин, пергамент, тетрадка. И из тайника пластину достал, с пометками. Тайник хороший был, еле нашёл.

Мужик взял сумку, но прятать сразу не стал. Из-под плаща показались чистые руки с длинными пальцами, на ногте указательного виднелось въевшееся желтое пятно от алхимических реактивов. Он развязал горловину и достал первую попавшуюся хитиновую пластину.

Зык напрягся. Если этот хлыщ решит, что записи — туфта, плакали денежки.

Глаза незнакомца, блеснувшие в тени капюшона, пробежались по ровным столбцам цифр Рика. Зык приметил, как изменилось лицо заказчика. Легкая снисходительность сменилась холодной концентрацией. Палец скользнул по строке, где Рик описывал тварей Раскола. Незнакомец резко втянул воздух сквозь зубы.

— Это всё? — голос мужика стал глуше, словно он боялся спугнуть удачу. — Ты уверен, что он больше ничего не прятал?

— Всё выгреб, господин! — торопливо закивал Зык, гипнотизируя взглядом кошель. — До последней пластины!

Незнакомец ничего не ответил. Лишь бережно опустил пластину обратно в сумку, сунул её под плащ и поднялся. Развернувшись, он пошёл к двери, растворившись в толпе пьяных работяг так же незаметно, как и появился.

Зык сидел и смотрел на кошель.

Потом резко схватил его, развязал шнур и высыпал содержимое на ладонь. Тяжёлые круглые золотые монеты с чеканкой Совета горстью легли в руку и тускло заблестели в свете ламп. Зык пересчитал — одна, две, пять, десять, пятнадцать, двадцать. Всё совпало, как обещали. Он до последнего не верил — ждал, что мужик кинет пустой кошель или медяки, или вообще не придёт. Но монеты лежали на ладони!

А вдруг ненастоящие?!

Зык поднёс одну к зубам и мягко прикусил край — как учили на рынке. Золото поддалось, оставив на ребре еле заметную вмятину. Монета оказалась настоящей. Он облизнул её — привычка, от которой так и не отучился — и ощутил на языке горьковатый металлический привкус. Убрал обратно в кошель.

Пересчитал ещё раз, перебирая каждую монету пальцами — одну за другой, чувствуя вес и ребристый край. Пальцы покрылись тонким маслянистым налётом, и Зык машинально облизнул большой палец, перевязывая шнур на кошеле.

Горечь на языке усилилась. Зык не обратил внимания — дешёвое золото южной чеканки всегда горчило от меди в сплаве.

Убрал кошель во внутренний карман робы и хлопнул ладонью по столу.

— Эй! Ну-ка живо ещё кружку! Нормального пива, не разбавленного! И эль ваш даже не предлагать! У меня праздник!

Пиво принесли. Зык пил жадно, в три глотка, и заказал следующую, а за ней ещё одну. На третьей кружке его развезло — пустой желудок, неделя на каше и воде, и тело приняло хмель как удар.

За соседним столом сидели двое широколицых подсобника-конкурента — с «Рога», ещё одной укротительной в городе Семи Хвостов.

— Мужики, — Зык подсел к ним и расплылся в улыбке. — Я тут поднялся. Серьёзно поднялся. Кому нужна была Яма — мне больше не нужна. И ваш «Рог» не нужен! Срали на меня все — теперь я сам на всех могу.

Те переглянулись и хмыкнули.

— Ну поднялся и поднялся, Зык, — сказал один. — Чего орёшь на каждом углу?

— А чего не пошуметь! Я, может, через неделю на Твердыню уеду. На корабле поплыву, мужики! Начну заново!

— Угу, — второй отвернулся к своей кружке.

Зык не обиделся. Заказал ещё пива, выпил, рассказал про Твердыню ещё раз — на этот раз поподробнее, громче, с размахом рук. Подсобники слушали одним ухом и кивали. Трактирщик протирал стол и посматривал на Зыка с недоверием — очередной пьяница, у которого скоро кончатся деньги. Зато говорит слишком много.

Около полуночи Зык встал, покачнулся, схватился за стол и пошёл к двери. В голове гудело. Тяжёлый горячий кошель давил на рёбра.

Его каморка в Яме ничем не отличалась от других — тесная комната с топчаном, без окон, с дырявой дверью. Зык добрался, завалился на лежанку и засунул кошель под подушку.

Комната поплыла.

Потолок покачивался. Зык закрыл глаза, ожидая, что сейчас провалится в пьяный сон, но вместо этого горло вдруг стянуло жёстким, болезненным спазмом.

Он попытался сглотнуть — не вышло. Мышцы шеи превратились в камень. Хмель мгновенно выветрился, уступив место животному ужасу. Зык хотел сесть, но руки и ноги онемели, перестав подчиняться. Воздух со свистом выходил из лёгких, а новый вдох сделать не получалось. Горький металлический привкус на языке, который он принял за медь, внезапно обжёг нёбо кислотой.

Зык захрипел. Его тело выгнулось в короткой судороге, а глаза выкатились, уставившись в тёмный потолок.

Сон про золото так и не пришёл. Сердце остановилось.

Утром в каморку заглянул случайный работник «Ямы», который жил через стенку и каждое утро стучал Зыку в дверь, потому что тот вечно просыпал смену. Постучал несколько раз и толкнул дверь.

Зык лежал лицом вверх.

Глаза остекленели, рот приоткрылся. Синеватая кожа на лице отливала серым, будто подёрнутая изморозью. В уголке рта тонкой полоской от губы к щеке засохла белёсая пена.

Подсобник постоял на пороге, потом повернулся и пошёл за стражей.

Подушка лежала на полу, рядом с лежанкой. Кошеля под ней уже не было.

Укротители, в том числе Шип, пришли через час. Осмотрели тело, переговорили с соседями. У Зыка водились долги в нижнем городе — все про это знали. Мог разозлить кого угодно.

Травить бесклановых за долги в нижнем городе считалось делом обычным, и укротители решили: «подозрение на отравление неустановленным ядом»…

… и ушли. Шип так и доложил Гордею.

Расследовать никто не станет. Зык был бесклановым — ни семьи, ни защитника, ни имени, за которое стоило копать. Тело отправят в общую яму, благо трупов после Прилива было чересчур много.

А сумка с хитиновыми пластинами, на которых мелким кривым почерком были записаны пульсы, температуры и мышечные тонусы зверей Ямы — и два крестика внизу последней пластины, обведённые кружком — к утру лежала на столе в комнате, куда Зыка никогда бы не пустили при жизни.

Человек с любопытством изучал всё, что Рик знал о шакалах и монстрах Прилива…

Глава 13

Утро началось с инструмента. Мобилизация на завалах закончилась, и сегодня я вновь возвращался к Гривошипу — скоро всё, что я задумал, свершится. Я сидел на лежанке и точил кремниевый нож о камень, проверяя кромку ногтем после каждого прохода. Рядом лежал почищенный и обмотанный тряпкой скребок, а также две хитиновые пластины для записей — новые, взамен украденных.

Нас обокрали почти две недели назад — любопытно, что мой тайник грабитель не нашёл. Я обнаружил пустой стол, сдвинутую чернильницу и обломок в нише, поставленный не той стороной. Кто-то зашёл, забрал всё и ушёл. Замок на двери — пустая формальность, доска на одной петле, которую вскроет любой, кто умеет держать в руках плоский обрезок. Злость была, но короткая. Все записи можно восстановить — цифры сидели в голове, а бестиарий я помнил наизусть. Бесило другое: пропала динамика. Я потерял точные графики пульса Гривошипа.

Уже всё восстановил. Всё, что мог. Кто украл и зачем — вот в чём вопрос. Нужны мои данные о зверях? Или кто-то интересуется болезнью, которую я заметил?

Дверь хлопнула о косяк, и в каморку влетела Кара.

Дышала быстро, робу на груди потемнела от пота, и двигалась рывками — так она выглядела, когда внутри бурлило что-то, чего нельзя терпеть.

Сирка протиснулась следом, прижала уши и встала у ноги хозяйки. Гончая считывала адреналин Кары и напряглась от макушки до хвоста.

— Рик. Бросай нож! Слушай.

Я послушался. На её лице читалась чуть ли не катастрофа — что-то срочное.

— Прямо сейчас, у западных балок, стража оформляет партию беспризорников в работный дом. Я проходила мимо с Сиркой, увидела. Человек двадцать, мелочь с улицы, но не все. И один мальчишка, лет тринадцати. Он отдельно стоял и держался стойко, даже не скулил. А на руках, знаешь что? Знаки Зверолова!

Я выпрямился.

— Это как?

— А вот так! Песок, Рик. Это тот самый выживший пацан из Клана Песка!

Чёрт! Так, секунду. Когда-то стихийные каналы парня станут активны. Зов ещё не пришёл.

— Как его зовут?

— Нойс. Спросила у стражника. Нойс из Песка, прямой наследник — сын второго заместителя командира, который погиб там, снаружи. Пацана нашли одного, в развалинах казармы клана. Стража подобрала и кинула к беспризорникам.

— И никто не пришёл за ним? — с недоумением спросил я.

— А должны? — Кара села на свою лежанку и вытерла лоб рукавом. — Клана нет, Рик. Совсем нет! Все погибли. Те, кто выжил, разбежались или прибились к другим кланам — так бывает. Земли отданы Совету, звери мертвы или перераспределены, казну утащили. Клан Песка больше не существует.

— Да как так может быть? А права? Если он наследник…

— Рик! – воскликнула Кара. — Ты в каком мире живёшь? В городе Хвостов всё не так.

— Ладно, — я выдохнул. — А пацан что?

— А пацан — никто. На Юге несовершеннолетний наследник мёртвого клана прав не имеет. Имя без клана ничего не значит. Он такой же бесклановый, как мы с тобой. Через неделю его отправят в работный дом, и через полгода от него останется пустая шкура.

Кара посмотрела на меня. В её глазах стояла жёсткая деловая ясность.

— Я подкупила стражу — отдала серебряный. Нойса придержат в изоляторе на три дня. Залог за выкуп — пятьдесят золотых.

— Откуда серебряный?

— Из твоего тайника. Там оставалось немного.

— Опять? — я нахмурился.

— Послушай, там были и мои деньги! — жёстко отрезала Кара. — Потом спасибо скажешь!

Что ж, тут она права.

Но… Пятьдесят золотых? Я положил нож и потёр переносицу.

У нас было несколько монет и железа мантикоры, но до такой суммы — целая пропасть. Как будто живёшь в моей однушке и размышляешь как бы купить себе дом с участком.

Но Кара ведь прибежала не из жалости. Она увидела то же, что увидел бы я.

Тринадцатилетний пацан с татуировками. Ничей. Бесплатный, если не считать выкупа. В работном доме от него никакой пользы. В восемнадцать он просто станет «Пустым» — рабочая лошадь до конца жизни. Совет это знает и ему плевать. Всем плевать — пацан из мёртвого клана для них мусор. Никто не видит в нём ничего, кроме лишнего рта.

Я видел другое.

Активные каналы Зверолова с Юга — редкость. Мало людей рождается с ними. Все живут и умирают обычными людьми. Нойс — это ресурс. Да, мелкий, грязный и голодный, но ресурс, из которого при правильной работе через пять лет вырастет Зверолов. А зверолов, который обязан тебе всем — жизнью, обучением, едой, крышей — это не наёмник, которого можно перекупить. Это свой человек.

Навсегда.

В зоопарке так же было. Мне нужны были голодные ребята, которым некуда идти, которых я мог бы обучить с нуля — без чужих привычек и чужих ошибок, под себя. Двое из моих стажёров потом стали лучшими в области, и оба оставались со мной до конца, потому что помнили, кто дал им все знания.

Нойс — тот же стажёр. Только ставки выше, потому что он клановый наследник. Да, прав у него нет. Нопока нет.

Потому что мои планы шли на годы вперёд. Этот шанс нельзя упускать.

— Хорошая хватка, Кара, — сказал я. — Пацан нам нужен.

— Я знаю, что он нам нужен. Вопрос — где взять пятьдесят золотых за три дня.

— У нас есть железа мантикоры. Сколько Варг за неё даст?

— Откуда мне знать? Может золотых десять, если поторгуемся. Не зря придержали, ты как знал.

—Угу. Нужно не торговаться, а договариваться. К Варгу нельзя приходить с протянутой рукой — он не подаёт. Нужно прийти с предложением, от которого ему выгодно не отказываться.

— С каким?

— Я подумаю по дороге. Собирайся, идём смотреть на пацана. Потом к Варгу.

Кара встала и посвистела Сирке. Гончая поднялась и встала у её ноги — шерсть на загривке улеглась, адреналин хозяйки схлынул, и зверь переключился в рабочий режим.

Я припрятал нож, накинул робу и пошёл к двери.

Пятьдесят золотых, значит. Первый шаг к тому, чтобы заиметь в городе имя. В голове уже складывались варианты — какие карты выложить, какие придержать, и что предложить, чтобы Варг увидел в этой сделке выгоду для себя.

Нойс сидел в изоляторе — он пока не знал, что его жизнь изменится. А я пока не знал, хватит ли у нас на это денег.

Изолятор стоял за работным домом — длинный каменный барак с решётками на окнах и тяжёлой дверью, которую охранял стражник с копьём, которому на всё было плевать. Рядом сидел клерк в засаленной робе и что-то записывал.

Кара подошла к нему.

— Мы пришли насчёт парня. Нойс зовут, из вчерашней партии. Я залог оставляла.

Клерк поднял глаза. Сирка вызвала у него единственную живую реакцию за весь день — он отодвинулся на полшага вместе со скамьёй.

— Нойс, Нойс... — полистал тетрадь. — Нашёл. Бесклановый, но мы с вами понимаем, что он из Песка, да-да, сидит, тринадцать лет, опекуна не имеет. Залог принят на три дня. Смотреть можете, забирать только после полной оплаты. Пятьдесят золотых набрать нужно, или эквивалент в серебре. — Он произнёс сумму так, будто называл цену на мёртвую тушу скорпикора.

Стражник отпер боковую дверь и провёл нас в коридор с камерами. По обе стороны тянулись мелкие каменные клетки, в каждой сидело по три-четыре человека. Беспризорники, бродяги и должники лежали на тюфяках или сидели на полу, один мочился в ведро в углу. На нас смотрели пустыми глазами и тут же отворачивались — очередные посетители, которые пришли поглазеть и уйдут.

Последняя камера стояла справа. Стражник ткнул пальцем и отступил.

На каменном полу сидел худой грязный мальчишка в рваной робе, которая висела на нём как на вешалке. Он прижался спиной к стене, подтянул колени к груди и обхватил голени руками, чем тут же напомнил мне Кару. Смотрел в противоположную стену, и взгляд его застыл.

Ему было тринадцать лет, и от него остались одни кости. Такое часто бывает у подростков, но сложилось ощущение, что парнишкой не занимались даже в клане.

Под натянутой кожей проступали острые скулы, под глазами залегли тёмные круги. На худых предплечьях тянулся узор татуировок Зверолова — от запястий к локтям и выше, с тонкими завитками, которые повторяли рисунок татуировок Кары. Только у Кары узор горел золотом, а у этого пацана был тусклый и бледный, как выцветшая краска на старом заборе. Каналы спали, тело ждало стихии, которая молчала.

Я смотрел на него через решётку и прикидывал. Ростом Нойс тянул на метр пятьдесят пять, может чуть больше — в сидячей позе определить тяжело. Весил килограммов тридцать пять, и половину составляли кости. Мышечная масса просела почти до нуля — тонкие руки, узкие плечи, шея торчала из ворота робы как палка. Организм голодал минимум две недели и начал жрать собственные мышцы, потому что жира уже не осталось. Ещё месяц такого режима, и тело начнёт отключать органы.

Но почему у кланового такое состояние? Не мог же он исхудать так за такой срок? Или мог?

В зоопарке так выглядели звери после изъятия у контрабандистов. Молодые тигрята, которых держали в ящиках и кормили варёным рисом — ей богу, один в один.

Этого пацана ещё можно было вытянуть.

Нойс повернул голову и посмотрел на нас. Взгляд прошёлся по мне, по Каре и задержался на Сирке — и в мёртвых глазах мелькнула искра. Гончая стояла у ноги Кары и смотрела на мальчишку, оценивая незнакомца. Пальцы на коленях Нойса чуть разжались.

Он среагировал на зверя. Людей пропустил мимо, а на Сирку посмотрел.

Я присел у решётки на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Нойс.

Он медленно перевёл взгляд на меня, как будто голова весила больше, чем могла держать шея.

— Меня зовут Рик. Это Кара, моя сестра. Мы работаем в Яме — знаешь, что такое Яма?

Мальчишка еле заметно кивнул.

— В Яме есть звери. Много зверей — дрейки, скорпикоры, мантикоры. Работа, еда, есть место, где спать. Мне нужен помощник. Ты можешь пойти с нами, если захочешь.

Нойс молчал. В его глазах стояла только усталость ребёнка. Он сидел, ссутулив плечи, и его взгляд уже привык упираться в стену.

На секунду передо мной мелькнул другой мальчишка — двенадцатилетний я, после похорон родителей. Вот так же сидел у стены, так же обхватывал колени руками и ни на что не реагировал, пока передо мной не поставили тарелку каши и не сказали: «Ешь, дурак, или сдохнешь».

Я задавил воспоминание и поднялся с корточек.

Кара подошла к решётке, опустилась на одно колено и обратилась к Нойсу без жалости.

— Слушай сюда. Мы придём за тобой. Через три дня. Жди и ешь всё, что дадут, даже если это дрянь. Понял?

Взгляд Нойс впервые за весь разговор сфокусировался на лице Кары — на её татуировках, которые мерцали золотом в полумраке коридора.

— Понял, — сказал он тихо. Хриплый севший голос звучал слабо, но живо.

Мы вышли из изолятора. Стражник запер дверь за нами, клерк записал время визита в тетрадь. Сирка фыркнула на вонь и затрусила вперёд по улице.

— Он на зверя среагировал. На Сирку.

— Заметила, да? Растёшь.

— Этот парень может стать звероловом.

— Может. Если мы его вытащим. Пятьдесят золотых, Кара. У нас есть всего три дня.

— Тогда пошли к Варгу!

Мы зашагали к рынку. До дельца оставалось полчаса ходьбы, и за эти полчаса мне нужно было придумать, как убедить самого жадного торгаша Семи Хвостов вложить пятьдесят золотых в голодного мальчишку и двух подсобников без роду и клана.

Нас обходили стороной.

Гончая шла след в след за хозяйкой, сканируя улицу, и прохожие, завидев шестилапую гончую с расщеплённой пастью, жались к стенам или переходили на другую сторону улицы — как ни крути, простых жителей было гораздо больше, чем Звероловов. А если у Зверолова ещё и нет кланового знака — это совсем странно.

Торговка с лотком яблок втянула голову в плечи и отвернулась. Двое мальчишек, которые гоняли кошку палкой, всё бросили и юркнули в подворотню. Стражник на углу проводил нас взглядом и положил руку на копьё, но не остановил — зверь шёл при хозяйке, а метки на предплечьях горели ровно, что стража умела читать.

Город после Прилива выглядел как человек после тяжёлой болезни — исхудавший и бледный, но стоящий на ногах. Лавки работали, жаровни дымили, из порта тянуло солёным ветром и рыбой. На северной стене рабочие латали бреши, и стук молотков долетал даже сюда.

— Откуда возьмём деньги, Рик?

— Ниоткуда не возьмём. Мы предложим ему сделку. Железа мантикоры пойдёт как первый взнос. Остальное отработаем в долг.

— Чем отработаем?

— Тем, что умеем. Не знаю... Я попробую, а если получится — расскажу.

— И ты думаешь, он пойдёт навстречу ещё раз?

— Я думаю, что у нас нет другого варианта. Варг умеет считать. Если он увидит, что вложение вернётся втрое — заплатит. В конце концов, мы живы, а он очень хотел, чтобы мы вернулись.

Кара кивнула.

Торговый квартал начинался за площадью с разбитым фонтаном — тем самым, который, по слухам из столовой, снесла хвостом пятнадцатиметровая тварь. От фонтана остался каменный обрубок, и вокруг него выложили мешки с песком. За импровизированным блокпостом стражи шумел рынок — торговцы кричали, тележные колёса скрипели, и в воздухе мешались запахи специй, жареного мяса и навоза.

Улица перед входом в торговые ряды сузилась.

Мы шли по левой стороне, Сирка у ноги Кары, и я уже видел впереди знакомый поворот к тайной лавке Варга, когда навстречу вышел незнакомый зверолов со своим зверем духа.

Взрослый клановый дрейк шёл на толстой цепи — вдвое крупнее Сирки, с тяжёлой головой, гребнем вдоль хребта и клановой меткой на загривке. Зверолов в хитиновой броне Клана Камня тянул цепь одной рукой, а его тварь занимала половину узкой улицы.

Дрейк учуял Сирку.

Голова развернулась, ноздри раздулись, и гребень на хребте встал дыбом — хитиновые пластины поднялись и разошлись веером, увеличив силуэт зверя вдвое. Из горла покатился низкий рокочущий рык. Дрейк учуял чужого стайного хищника, который пах дикой охотой и кровью недавних схваток.

Сирка тут же среагировала. Выскочила из-за ноги Кары, встала в боевую стойку и резко, отрывисто залаяла, загораживая собой хозяйку.

— Сирка, стой! — Кара схватила гончую за загривок и потянула назад.

Ошибка.

Гончая почувствовала рывок хозяйки и прочитала его как отступление. Стайный инстинкт в этом случае сработал наоборот — если вожак тащит назад, значит угроза сильнее, значит надо компенсировать. Гончая рванулась вперёд ещё яростнее, вырвала загривок из пальцев Кары и бросилась на дрейка.

Дрейк мотнул тяжёлой головой и хлёстко ударил гребнем сбоку. Сирка увернулась от основного урона, но край гребня всё равно прошёлся по правому боку. Хитиновая пластина рассекла шкуру, и по песочно-серой шерсти побежала тёмная полоса крови.

Сирка взвизгнула и отскочила, но не отступила — крутанулась и вцепилась зубами в переднюю лапу дрейка. Дрейк взревел, зверолов заорал и рванул цепь, Кара бросилась к Сирке…

Я шагнул прямо между ними, жестко перекрывая линию атаки.

Молодое тело мгновенно обдало ледяным потом. Животный, первобытный страх ударил по нервам, скручивая кишки. То, что я наплел Каре про «выжженные ядом рецепторы» — было лишь удобной ложью, чтобы она не паниковала. Я боялся так же, как любой нормальный человек перед двухсоткилограммовой машиной для убийства.

Но там, где восемнадцатилетний пацан впал в ступор, включился мой опыт.

Перед глазами на секунду вспыхнул красный контур дрейка.

Пульс: 160. Мышечный тонус передних лап и шеи: 95%.

Тварь была взведена до предела и готова к броску.

Никаких резких движений. И самое главное — никакого прямого зрительного контакта. Смотрел исключительно на его массивную грудину, краем глаза контролируя смещение центра тяжести.

Расправил плечи, визуально увеличивая свои габариты, и замер как изваяние. Я заставил себя дышать глубоко и ровно, на счет «четыре», принудительно гася собственный пульс — техника, спасавшая мне жизнь в вольерах с тиграми.

Дрейк остановился. Его инстинкты дали сбой. Перед ним стояло существо, которое нагло вторглось в его зону, но при этом вело себя «неправильно». Я не пах агрессией, не рычал, не смотрел в глаза и не готовился к прыжку. Но и не бежал, как жертва.

Моё ровное дыхание ломало ему шаблон.

Для примитивного мозга зверя это был тупик. Я стал непонятным статическим объектом. Тяжёлая голова качнулась. Дрейк шумно втянул воздух, пытаясь классифицировать меня.

Я издал резкий, гортанный щелчок языком, одновременно с силой выдохнув воздух через нос. Универсальный сигнал: «Я тебя вижу, но не боюсь. Я — стена».

Дрейк отреагировал. Но рык оборвался, гребень медленно опустился, и зверь переступил лапами на месте, не решаясь двинуться вперёд. Сирка за моей спиной рычала и скребла лапами по булыжнику, но бросаться повторно не решалась.

Зверолов подтянул цепь, и дрейк отступил на шаг. Гребень окончательно лёг.

— Ты чего творишь? — рявкнул красный от злости зверолов. — Убери свою шавку с дороги!

— Уже убрал, — ответил я. — Иди, пока мой зверь не передумал.

Зверолов открыл рот, посмотрел на Сирку с окровавленной мордой и оскаленными зубами, и передумал спорить. Дёрнул цепь и потащил дрейка дальше по улице, бормоча ругательства.

Я медленно выдохнул и повернулся к Каре. Она стояла на коленях рядом с Сиркой, прижимая ладонь к ране на правом боку. Между пальцами сочилась кровь.

— Шкуру рассекло, — быстро сказала Кара, убирая руку. — Неглубоко, но промыть надо.

Присел рядом. Ровная линия, сосуды не задеты. Заживёт.

— Кара. Запомни раз и навсегда, — мой голос прозвучал сухо и жёстко. — Когда твой зверь встает в боевую стойку — никогда не тяни его назад. Никогда!

Она вскинула на меня злой взгляд:

— Я пыталась ее удержать!

— А она прочитала это как твою слабость! — отрезал я. — Натяжение поводка или рывок за холку назад для стайного хищника означает, что вожак отступает. Раз вожак отступает, значит, угроза критическая, и зверь обязан компенсировать твою слабость своей агрессией. Ты сама спровоцировала её на бросок.

Кара стиснула челюсти, но спорить не стала. Логика была железобетонной.

— Что делать в следующий раз? — глухо спросила она.

— Шагнуть к ней. Встать плечом к плечу и положить руку на холку сверху. Зафиксировать. Показать, что вожак никуда не бежит и контролирует ситуацию. Тогда она будет ждать твоей команды, а не принимать решения сама.

Кара посмотрела на гончую. Та тяжело дышала, кровь текла по боку, но глаза горели, а хвост подрагивал — боевой режим ещё не отпустил.

— Отведи её в Яму, — сказал я. — Промой и намажь тонким слоем. Тряпку сверху и перевяжи, чтобы не лизала. Я пойду к Варгу один.

— Почему один?

— С Сиркой по торговым рядам идти нельзя — после драки она на каждого зверя будет кидаться, адреналин ещё час не сядет. А к Варгу мне лучше зайти не так громко… И вообще…

— Да?

— У тебя зверь ранен. А ты думаешь о Варге? — Сказал я холодно.

— Поняла, — Кара выпрямилась и положила руку на холку Сирки — та прижала уши и чуть осела, признавая руку вожака.

— Вытащи из него эти деньги, Рик. Пацан нам нужен.

— Вытащу.

Кара развернулась и пошла обратно, придерживая Сирку за загривок. Гончая хромала на правую сторону, оберегая раненый бок, но не скулила.

В кармане лежала склянка с железой мантикоры, которая стоила десять-пятнадцать золотых, если Варг не пожадничает.

В голове выстроился план, который ещё нужно было продать человеку, для которого каждый медяк весил больше чужих обещаний.

Я нырнул в полумрак торговых рядов и пошёл к лавке Варга.

Всем привет, на связи автор! Ну как, соскучились по Варгу? Как вам историю? Буду раз отзывам!

Глава 14

Я постучал. Засов звякнул, в щель высунулась бритая голова какого-то помощника и тут же исчезла. Дверь открылась.

Внизу, в задней комнате, стоял густой тёплый дух — жареное мясо, эль, дорогое масло, которым натирали кресла, и поверх всего — тяжёлый запах сытого человека, который ел давно, много и с удовольствием. На полках всё так же теснились какие-то банки, склянки, свёртки ткани и мотки верёвки — товар, который никогда не попадал на прилавок.

Варг сидел за столом и работал челюстями.

Перед ним стояла глубокая миска с бараньей ногой, обложенной печёными луковицами, тарелка с хлебом, кувшин эля и блюдце с мёдом, в которое он макал куски мяса, прежде чем отправить в рот. Жевал медленно и вдумчиво — так работают жернова на мельнице, перемалывая зерно.

Тройной подбородок подрагивал при каждом движении челюсти. Маленькие острые глазки двигались быстрее, чем он жевал. И когда я вошёл, они за полсекунды обежали меня от обуви до макушки.

— Ри-и-ик! — Варг раскинул руки, и кусок баранины на вилке описал в воздухе приветственную дугу. — Вы выжили! Мой дорогой друг! Заходи, заходи. Знаешь, я тут сижу, ем, думаю о жизни, и тут мне рассказывают — слушай, Варг, там подсобница из Ямы бегает с шестиногой тварью, и эта тварь находит дохлятину через каменные стены. Через стены! Я говорю — врёте. Мне говорят — нет, Селаний сам видел. Селаний! Который в жизни ничего интереснее навозной лопаты не видел — и тот впечатлился. Это ведь Кара, да?

— Она, да, — я сел на табурет напротив и кивнул на стоящего в углу помощника. — Ты теперь не один?

— Не обращай внимания, Рик, просто кое-кто решил меня убить, но это так мелко, что не стоит внимания. А Кара… ох! Умница девка, — Варг отправил баранину в рот, пожевал с видом знатока и ткнул вилкой в мою сторону. — И ты умница, что её натаскал. Вот люблю я вас, молодых, которые приходят и делают настоящие вещи. Ну? Что принёс?

Он знал, что я пришёл не просто так. С Варгом всегда так было. Либо ты заходил с делом, либо не заходил вообще. Просто поболтать к нему приходили только те, кто хотел, чтобы Варг о них забыл.

Я поставил на стол склянку с железой мантикоры.

Варг отложил вилку и вытер пальцы о тряпку, которая лежала у него на колене.

— Ох ты ж, — сказал он тихо и взял склянку в руки. Покрутил, посмотрел на свет — мутная желтоватая жидкость качнулась за стеклом. — Вижу железу мантикоры, свежую, с хвостового шипа, если я правильно вижу оттенок. Где раздобыл?

— На равнине, когда возвращались после Прилива. Раненая мантикора лежала в воронке с парализованными задними лапами. Отрубили шип.

— Отрубили шип, — Варг покачал головой и цокнул языком. — Вот так просто взяли и отрубили. У живой мантикоры. С парализованными лапами, но вполне живым хвостом, который бьёт на пять метров и убивает с одного касания. Рик, ты или очень смелый, или очень глупый. — Он поставил склянку на стол. — На рынке сейчас за неё дадут двенадцать золотых, может тринадцать, если найти правильного человека. После Прилива у каждого в кармане по железе, цена просела, сам понимаешь. Всё поле боя выпотрошили. Ты пришёл продавать?

— Нет. Железа пойдёт как первый взнос.

Варг замер с куском хлеба на полпути ко рту. Маленькие глазки перестали бегать и зафиксировались на мне.

— Взнос, — повторил он медленно. — Мне нравится это слово, Рик. Взнос означает, что дальше будет сумма. И что эта сумма больше двенадцати золотых. Насколько больше?

— Мне нужны пятьдесят.

Варг положил хлеб обратно на тарелку и откинулся в кресле — оно жалобно скрипнуло под его весом. Сложил руки на том самом животе, который выпирал из-за стола, как нос корабля, и посмотрел на меня.

— Да-а-а-а, — протянул он. — Подсобник из Ямы просит у меня пятьдесят золотых. Рик. Я тебя уважаю, но ты сейчас просишь у меня столько, сколько стоит дом в нижнем городе. Объясни старому толстому Варгу — на что?

— Мне нужно выкупить человека из изолятора при работном доме. Мальчишку тринадцати лет. Стража подобрала его после Прилива. Через три дня будет уже поздно. Просто так не обращался бы.

— Мальчишку хочешь купить, — Варг поднял бровь, потянулся к кувшину, налил себе эля и сделал долгий глоток, не сводя с меня глаз поверх кружки. Вытер губы тыльной стороной ладони. — Рик, я могу выйти на улицу и за пять медных найти двадцать мальчишек. За серебряный — они мне ещё и сапоги почистят. Зачем тебе этот?

— Потому что этот умеет кое-что, чего не умеют двадцать с улицы.

— И что же он умеет?

— Пока — ничего. Но через пять лет из него вырастет зверолов.

Варг отставил кружку. Выражение на его лице изменилось — показная весёлость ушла, и из-под тройного подбородка выглянул тот Варг, с которым вели дела серьёзные люди.

— Постой-постой, — зачастил он. — Ты хочешь вырастить зверолова из тринадцатилетнего оборванца?

— Да.

— И к какому же клану он принадлежал?

Я помедлил всего секунду, но Варг заметил и чуть наклонил голову, как птица, которая услышала шорох под листвой.

— Сам скажу. Песок, да?

Врать смысла нет — стоит признать, что этот делец не зря ест от пуза.

— Клан Песка, — его голос стал другим. Так он говорил, когда дело переходило из категории «забавно» в категорию «интересно». — Последний наследник уничтоженного Клана Песка сидит в изоляторе за пятьдесят золотых, и ни один человек в этом городе не пришёл его забрать по понятным причинам. Кроме тебя.

Он замолчал и побарабанил пальцами по животу. Потом вдруг широко улыбнулся — будто ему показали карточный фокус, и он пытается понять, где спрятан туз.

— Знаешь, Рик, ты мне напоминаешь одного мужика. Это было давно, лет пятнадцать назад. Приходит ко мне обычный торгаш с рынка, руки в дёгте, рожа кирпичом. И говорит: «Варг, мне нужны сорок золотых. Я куплю трёхногую собаку». Я говорю — ты рехнулся? Зачем тебе трёхногая собака за сорок золотых, когда четвероногая стоит серебряный? Он говорит — а ты видел, чья это собака? Я говорю — нет. Он говорит — это сука Борова. Того самого Борова, который разводил охотничьих псов для Клана Камня. Лучших на Южном архипелаге. Сука хромая, старая, но щенки от неё пойдут такие, что за каждого Камень заплатит по двадцать золотых. Я дал ему деньги. Ты спросишь «зачем ему продавать такую собаку», но кто я такой, если буду раскрывать секреты клиентов, да? Знаешь, чем кончилось?

— И чем кончилось?

— Из неё вылезло шестеро. Он продал четырёх клану на другом архипелаге, потому что сам свалил отсюда после покупки. Почём? Неважно-неважно... Двух оставил себе, вырастил, и через три года его псарня стала второй на том архипелаге. Мне он вернул сто восемьдесят. Потому что он увидел то, чего не видел никто — ценность в хромой трёхногой суке, которую все списали в расход.

Варг наклонился ко мне и прищурился.

— Ты ведь за тем же пришёл, а? Увидел что-то в этом пацане, чего не видит Совет, не видят кланы, не видит никто в этом долбаном городе. И хочешь, чтобы я в это поверил на слово.

— Хочу, чтобы ты в это вложился, — ответил я. — Верить тебе необязательно. Считать ты умеешь лучше.

Варг хохотнул, запрокинув голову, и тройной подбородок заколыхался.

— Считать я умею, тут ты прав. Ладно, Рик. — Он подвинул к себе миску, оторвал от бараньей ноги длинный кусок мяса и отправил в рот. Жевал и думал. Думал и жевал. Глазки смотрели сквозь меня, как будто я стал прозрачным и за мной открылась таблица с цифрами, которую видел только Варг. — Пятьдесят золотых. Тринадцатилетний огрызок из мёртвого клана. — Он проглотил мясо и облизнул пальцы. — Рассказывай дальше. Условия, сроки, гарантии. И учти — я ещё не сказал «да». Я сказал «интересно». Между «интересно» и «да» лежит очень много чужих денег.

— Треть будущих доходов мальчика на десять лет вперёд. Когда Нойс начнёт работать как зверолов — треть с каждого заказа пойдёт тебе. Из моего кошелька, конечно. Пацана грабить не будем.

Варг повернулся к помощнику, который стоял у двери.

— Слышал, Крот? Треть. Человек пришёл с обещанием, что через пять лет грязный пацан начнёт зарабатывать — и предлагает мне треть. — Он повернулся обратно ко мне. — Рик, я тебе расскажу одну вещь про деньги. Деньги — они как зерно. Ты бросаешь зерно в землю, ждёшь полгода, поливаешь, выпалываешь сорняки, молишься, чтобы не было заморозков — и может быть, если повезёт, вырастет колос. А может жук сожрёт. Может и засуха. Может сосед корову пустит прямо на поле, а? И ты хочешь, чтобы я бросил в землю пятьдесят золотых зёрен и ждал, рискуя жуком, засухой и коровой — за треть урожая? Нет, дружище. Половину отдашь. На десять лет. С ежемесячным отчётом о состоянии моего зерна — то есть твоего пацана. Как кормишь, чему учишь, растёт ли, болеет ли. Всё хочу знать.

Я прикинул. Половина заработка — это много. Но заработок всё равно того стоил. Более того, Варг не знает об истинной причине. Даже Кара не знает.

Отдать половину Варгу и оставить половину нам — это всё равно в десять раз больше, чем вся Яма приносила за год. А через десять лет контракт истекал, и Нойс становился полностью свободным. Есть ли другой способ спасти парнишку от ужасной жизни? Нет.

— Согласен, — коротко сказал я. — И отчёты будут.

— Вот, — Варг поднял палец и расплылся в улыбке. — Вот это деловой разговор. Видишь, Крот? Парень умеет торговаться — знает, когда остановиться. Редкое качество.

Помощник у двери кивнул с выражением человека, который слышал это сорок раз в день.

Варг наклонился ко мне, и весёлость с его лица просто сгинула.

— А теперь скажи мне, Рик, вещь, которую ты не хочешь мне говорить. Зачем тебе именно Песок?

— Я уже сказал. Парнишка Зверолов. Звероловов мало.

—Если поискать — найдёшь другого, дешевле, без мёртвого клана за спиной. Но ты выбрал именно этого. Почему?

— Потому что этот уже сидит в изоляторе. Судьба парня…

— Рик, — Варг поднял ладонь и покачал головой. — Не надо. Я толстый, но не тупой. Ты пришёл за мальчишкой из Клана Песка. Из конкретного клана. И я тебе скажу, почему мне это интересно.

Он откинулся в кресле.

— Лет двадцать назад я вёл дела с одним клановым из Песка. Старик, злой как скорпикор, торговал дрейками. И у его дрейков была одна странность — они жили дольше, чем чужие. Чужой дрейк протягивал лет пятнадцать, если повезёт. Дрейки Песка доживали до двадцати пяти и в двадцать бегали, как молодые. Я спросил старика — чем кормишь? Он засмеялся и сказал: «Варг, если бы дело было в корме, я бы продавал корм, а не дрейков». Я спросил — тогда в чём дело? Он посмотрел на меня и ответил: «В знаниях, Варг». И больше ничего не сказал. Через год он умер, и я эту фразу запомнил, потому что я запоминаю всё, что стоит денег.

Варг посмотрел на меня в упор.

— «В знаниях». Понимаешь, Рик? Какой-то секрет селекции, который Песок передавал по наследству, и который сейчас умер вместе с кланом. Или не умер — если последний наследник сидит в изоляторе за пятьдесят золотых.

ПРОКЛЯТЬЕ! Он знает!

Я держал лицо. Руки лежали на коленях, но внутри испытывал совсем другое.

Потому что именно в этом и была причина.

Обрывки памяти Рика разом вспыхнули — разговоры в столовой, которые он слышал краем уха. «Звери Песка крупнее, живучее, послушнее — будто их из другого теста лепят». Старые подсобники шептались об этом годами. Секрет, который клан охранял, сидел в самих людях, и дело было не только в знаниях, но и в телах клановцев. Технология селекции, вшитая в генетику клановой линии. Если не врут. Да даже если не в генах — знания точно есть.

Вот зачем мне Нойс. Он не просто зверолов. Живой носитель утерянной технологии, которую ни один другой пацан с рабочими каналами нести не сможет. Пятьдесят золотых за ключ к секрету, который стоил тысячи. Возможно потому клан Песка и сгинул. Их подставил Совет?

Варг всё это нащупал. И ждал, что я подтвержу.

— О чём речь? Мне нужен зверолов, Варг, — сказал я тем же ровным голосом. —Всё остальное — байки старого торговца дрейками.

Варг хмыкнул и отвернулся к миске. Подцепил вилкой кусок печёного лука, отправил в рот и прожевал.

— Байки, — повторил он с набитым ртом. — Ладно, пусть байки. Мне без разницы, за чем ты на самом деле охотишься, Рик. Мне важно одно — что мои пятьдесят золотых вернутся с процентами. А с кого ты эти проценты выжмешь — из зверолова, из генетики или из лунного света — твоё дело.

Он ткнул в меня вилкой.

— Теперь поговорим про бюрократию. Ты сказал — три дня. Три дня — это залог, верно? Забавно. — Варг хохотнул. — Ты когда-нибудь имел дело с канцелярией работного дома?

— Нет.

— Тогда объясняю. Работный дом — это не лавка, где ты кладёшь деньги и забираешь товар. Это Совет. А Совет — это бумага. На выкуп нужно разрешение. Тот отдел заседает раз в неделю, по вторникам. На заседание нужна подача прошения, которое пишет клерк за три серебряных. Прошение рассматривают на следующем заседании — то есть ещё неделя. Потом ставят печать. Потом регистрация. Потом выписка пропуска на вывод парня из клетки. — Варг загибал пальцы. — Итого: две-три недели минимум. Три дня — это только залог. Деньги они возьмут сразу, а пацана ты увидишь через полмесяца, может больше. Только когда все бумажные черви в канцелярии нажрутся и подпишут тебе разрешение.

— Тогда нужно заплатить быстрее, чтобы его не списали за эти три дня. Но и мне, как подсобнику, заплатить…

— Правильно мыслишь! Деньги на стол — и пацана держат до оформления. Бумажные черви жрут медленно, но деньги нюхают быстро. — Варг отпил эля. — Поэтому сделку проведём через Хитча. Знаешь Хитча?

— Дай догадаюсь… Оформляет чужие сделки от своего имени?

— Хо-хо-хо, а ты неплох, Рик! Правильно думаешь, люблю умных. Хитч выкупит мальчишку как своего подмастерья. На бумагах — Хитч берёт сироту в обучение. Никаких вопросов, никаких следов к тебе. Совет видит: торговец забрал пацана, заплатил пятьдесят, все довольны. А потом Хитч тихо «отпустит» подмастерье к тебе в Яму. Учиться. Науку познавать. Чисто, красиво и законно. Хитч возьмёт пять процентов — два с половиной золотых.

— Устроит.

— И ещё одну вещь запомни, Рик.

Варг перестал есть и улыбаться. Маленькие глазки стали холодные, как камни на дне колодца.

— Железа остаётся у меня. И это не первый взнос, Рик. Это плата за то, что я вообще открыл свой кошель под твои пустые обещания. А что касается долга... Знавал я одного парня. Взял у меня тридцать золотых на верную сделку. Тоже обещал вернуть с процентами. Хороший был парень, улыбчивый. Оказалось, почки у него ни к чёрту. Пришлось лекарям из Твердыни его по частям распродавать, чтобы мои убытки покрыть. А это суета, лёд покупать, корабль оплачивать, бумажная волокита... Не люблю я лишнюю работу, Рик. Ты ведь здоровый парень? С почками проблем нет?

Посмотрел в его немигающие глаза — вот ты какой, настоящий Варг. Угроза была упакована в шутку, но от нее тянуло могильным холодом.

— Не жалуюсь, — ровно ответил я.

— Если мальчишка сдохнет — ты мне возвращаешь всё. Если сбежит — ты мне возвращаешь всё. Если через пять лет окажется, что каналы у него мёртвые и он стал «Пустым» да теперь годится только вёдра таскать — ты мне возвращаешь всё. Без рассрочки, без скидок, без историй про то, как тебе не повезло. Пятьдесят золотых и два с половиной сверху за Хитча. Ясно?

— Ясно.

— Тогда ударим по рукам.

Широкая мясистая ладонь легла на стол. Я крепко пожал её. Варг сжал мою руку и задержал на секунду дольше, чем нужно, глядя мне в глаза. Потом отпустил, подмигнул и вернулся к миске.

— Деньги Хитч получит завтра к полудню. Пусть оформляет. А ты пока корми занимайся своими делами. — Он подцепил вилкой кусок баранины и отправил в рот. — И Рик. Береги мой товар. Я не люблю, когда инвестиции худеют.

— Я отдам тебе деньги раньше. Это формальность. Не только за пацана, но и за те десять лет процентов, о которых договорились.

— Хорошо, если так, — Варг кивнул. — Настаивать не буду, парень. Вернёшь — и мы в расчёте.

— Слушай… — я задержался в дверях. — Почему ты так просто соглашаешься?

— А ты ещё не понял «почему», Рик? — тихо спросил Варг и махнул рукой.

Я молча кивнул и вышел.

Разговор оказался не из простых.

На улице пахло рыбой и морским ветром. Солнце уже садилось за крыши торгового квартала. В кармане было пусто — железа ушла в оплату будущей сделки. Зато теперь у меня долговой контракт на десять лет, долг в пятьдесят два с половиной золотых и мальчишка, в крови которого спал секрет, за который кланы когда-то платили гораздо больше.

Я пошёл обратно в Яму.

Кара сидела на тюфяке и правила кромку ножа о камень — мерные ровные движения, от которых по каморке разносился тихий шорох стали. Сирка дремала у её ног, свернувшись клубком, и перебирала лапами во сне — гонялась за кем-то, кого видела только она.

Я вошёл и закрыл за собой дверь.

Кара подняла глаза, посмотрела на моё лицо и убрала нож.

— Договорился?

— Да. Сделку проведут через Хитча, подставного торговца, чтобы Совет и Гордей не задавал вопросов. Но деньги заплатят завтра, так что из изолятора его не спишут.

— Какие условия поставил?

— Половина доходов Нойса на десять лет. Ежемесячные отчёты. Если пацан сдохнет, сбежит или окажется пустым — возвращаем всё.

Кара кивнула, прикинула что-то в голове и спросила:

— Куда его положим?

Она не сказали ни слова про то, что в каморке ужасно тесно. Кара сама предложила пойти на это.

— К двери, — сказал я. — Стелим тюфяк у порога. Подальше от твоей зоны и от Сирки.

— Зачем подальше? Из-за зверя?

— Да. Чужак в логове вожака вызовет у неё стресс, пока она не привыкнет к запаху. Если Нойс будет спать у двери — Сирка сможет обнюхивать его на расстоянии, привыкать постепенно. Вскоре она примет его как часть территории. Если сразу положить рядом — может укусить ночью, на рефлексе. Особенно если парнишка спит неспокойно.

Кара посмотрела на Сирку. Та спала, и её бок ровно вздымался.

— Ладно, пусть у двери ляжет. Тюфяк где возьмём?

— Ну уж с этим ты разберёшься?

— Ладно, сделаю, есть у меня пара должников. Но, Рик, а кормить чем? Он сейчас такой же худой, как Сирка, когда мы её нашли.

Вот тут я сел на свой тюфяк и заговорил другим тоном. Ветеринарным.

— Тут ты права. Когда Нойс к нам попадёт — будет в ужасном состоянии. Поэтому слушай внимательно, я не всегда буду рядом. Его желудок сжался, кишечник работает на минимуме, поджелудочная почти встала. Если сейчас давать ему обычную еду — мясо, кашу, хлеб — желудок не справится. Скрутит, и мы получим заворот кишок или ещё чего похуже, просто поверь.

— И что делать?

— Начинать с жидкого. Костная похлёбка — варишь кости с жилами на медленном огне полдня, пока не получится густой бульон. Ни мяса, ни каши, только бульон. Первые три дня — по кружке три раза в день, маленькими глотками. Желудок запустится, начнёт работать. Даже если он будет просить — не давай. На четвёртый день добавляешь разваренную кашу. Через неделю можно давать обычную порцию, но маленькую — половину нормы. Через две недели — полную. Если торопиться — убьём его собственным желудком. Это крайне важно, Кара.

Она слушала и запоминала. Не записывала — у неё память работала лучше любой хитиновой пластины, когда дело касалось конкретных инструкций.

— Воду давать?

— Только кипячёную давай. Сырая вода из колодца на пустой желудок противопоказана. Кипятишь, остужаешь, даёшь тёплую. В общем, еда и сон.

Кара кивнула и взяла нож обратно. Провела лезвием по камню — шорх, шорх — и сказала, не поднимая глаз:

— Мы справимся.

Сирка дёрнула лапой и тихо заворчала — горло задрожало, уши прижались. Кара, не глядя, положила ладонь ей на холку. Гончая выдохнула, расслабилась и затихла.

Я смотрел на сестру и думал о том, как сильно и как быстро она изменилась.

Что ж, наша стая росла.

Между тем — время вышло. Визит Барона был на носу.

И я кое-что приготовил.

Глава 15

Сегодня приезжал Корф.

Все две недели я провёл с Гривошипом — каждый день по четыре-пять часов, без перерывов и выходных.

Первые три дня ушли на тело: дрейковый жир с жгучим корнем на рубцы каждое утро, глубокий массаж гематом каждый вечер, пока багровые пятна на анатомической карте навыка «Ветеринар Юга» не побледнели и не рассосались.

Проводимость восстанавливалась медленно — как вода, которая просачивается сквозь забитую трубу. Сначала капли, потом тонкая струйка, и в конце — поток.

На четвёртый день шипы на загривке начали вибрировать при касании нароста. На седьмой — выдали первую полноценную искру, от которой по клетке пошёл запах горячего железа. На десятый шипы вновь выдали огонь. Опыта я практически не получал — система не особо поощряла меня за уже пройденный путь.

Класс:Укротитель.

Эволюционный индекс:G.

Уровень:7.

Опыт:30/150

Зверь Духа:отсутствует. Отголоски: 0.

Анализ (F)(Очков вложено —5). Прогрессия: 364/400. Параметры: пульс, частота дыхания, температура тела, мышечный тонус (детализация по группам), гемодинамика.

Ветеринар Юга —Доступ к локальной биологии открыт.

Очков улучшений:0

Любопытно, что навык «Ветеринар Юга» не имел эволюционного индекса и прогрессии. Да, наверное, глупо требовать с него больше того, что он уже давал, но почему система работает именно так?

Перебрав несколько вариантов, остановился на самом очевидном — «Анализ» даст мне доступ дальше, нужно просто развивать его и получать уровни. Но опыт так же не шёл, потому что я не мог тратить время на других зверей. Я бы просто не успел сделать всё, что планировал.

А планировал много.

Рацион Гривошипа перестроил в первый же день. Печень с кровью — утром, основная порция. Каша с толчёным жгучим корнем и дрейковым жиром — вечером.

Через неделю пульс зверя стабилизировался на сорока двух, температура вернулась к норме, и мышечный тонус по всем группам перевалил за семьдесят процентов. Гривошип вставал на лапы, когда слышал мои шаги, ел из рук и ложился по команде. Базовая программа — покой, корм, контакт — отработала.

Но базовая программа — это было не всё, что я делал эти две недели.

Я помнил о Дарене.

Его перчатку стащил на третий день. Проследил, как он после смены снимает броню в раздевалке нижнего сектора и бросает перчатки на скамью. Левая — новая, чистая. А вот правая…

Старая. Засаленная. Насквозь пропитанная его потом. Красота!

Я забрал её, пока Дарен мылся у бочки. Он даже не хватился — у кланового по три пары перчаток.

С четвёртого дня я начал работать с рефлексами.

Всё по классической дрессуре Павлова. Условный рефлекс, связка стимула с реакцией. Принцип простой, если знать: связать запах или звук с конкретной эмоцией, и повторять, пока связь не станет автоматической.

Я доставал перчатку Дарена и просто клал её на пол у решетки.

Мне даже не нужно было причинять зверю боль. Дарен сам сделал за меня всю грязную работу, когда избивал тварь цепью. У Гривошипа выработалось классическое ПТСР. Запах пота Дарена для него означал одно: сейчас будут рвать нервы.

Как только запах доходил до ноздрей, зверь дергался. Паника мгновенно переходила в агрессию загнанного в угол хищника. Шипы вставали веером, из горла рвался тот самый рык, от которого по стенам клетки шла мелкая дрожь.

Я ждал ровно три секунды, позволяя агрессии вспыхнуть, а затем подцеплял перчатку палкой и убирал её. Раздражитель исчезал.

Сразу после этого щелкал языком — гортанный звук — и клал перед мордой кусок отборной печени.

Связка работала безупречно: запах Дарена включал боевой режим. Мой щелчок означал, что угроза миновала, а мой запах становился маркером абсолютной безопасности.

Я не ломал зверя, я просто перенаправил чужую ошибку в нужное мне русло. Запах кланового ублюдка поднимал агрессию до уровня «рвать и убивать». Но атака — это следующий шаг.

Сейчас палец на спусковом крючке, но пистолет на предохранителе.

Поэтому нужна третья часть дрессировки — самая опасная.

Мне нужен этот курок! Сигнал, который переведёт гривошипа в режим «рву и убиваю». Без этого сигнала зверь оставался опасным, но неуправляемым — при достаточном стрессе мог сорваться сам, а мог и не сорваться. Мне нужен был контроль, а контроль означал команду.

На восьмой день я сделал чучело.

Набил грубый тканевый мешок соломой и обрезками шкуры, привязал к жерди — получился человеческий торс. На мешок натянул перчатку.

Схема работала так. Я вносил чучело в клетку и ставил у дальней стены. Гривошип учуивал запах и переходил в боевой режим. Тогда я издавал короткий резкий свист — два тона, низкий и высокий, через сжатые зубы. И одновременно толкал чучело к зверю.

Гривошип бросался.

Первый раз вышел совсем неуверенно, коротким рывком и зубами в мешок. Зверь отскочил и посмотрел на меня. Я свистнул ещё раз и снова толкнул чучело. На этот раз вышло сильнее, злее, он рванул мешок так, что из него полетела солома. Сразу после броска — щелчок языком.

Зверь привязывался к трём сигналам. Запах Дарена запускал боевой режим. Свист открывал атаку. Щелчок всё гасил.

К десятому дню гривошип без промедления бросался на чучело строго по свисту — рвал мешок зубами и лапами, пока от него не оставались клочья. К двенадцатому я мог поставить чучело в клетке, подождать, пока зверь войдёт в боевой режим от запаха, и дать свист через минут или даже пять. Гривошип не бросался, пока не слышал свист. Контроль порога работал идеально — боевой режим держался сколько угодно, атака включалась только по команде.

Сорваться зверь мог лишь в одном случае — если источник запаха коснётся его тела с агрессией. Прямой физический контакт ТОЛЬКО во время боевого режима пробивал порог и запускал атаку автоматически, без команды. Это я выяснил на одиннадцатый день, когда качнул чучело слишком сильно и оно с силой ткнулось гривошипу в бок. Зверь почувствовал больно и разнёс мешок за три секунды, а мне пришлось шить новый.

Но Дарен не идиот — он не полезет на агрессивную тварь.

Сегодня я закреплял именно боевой режим.

Гривошип стоял в клетке на всех четырёх лапах. Широкий, с блестящей шкурой и шипами, которые лежали вдоль загривка ровными хитиновыми пластинами, он был почти готов. От него шла та спокойная мощь, которую чувствуешь рядом с большим здоровым зверем.

Я достал перчатку из кармана.

Зверь повернул голову. Ноздри раздулись. И — мгновенно, как переключатель — тело изменилось. Шипы на загривке встали веером и задрожали. Мышцы вздулись буграми. Из горла пошёл рык. Жёлтые глаза сузились и зафиксировались на перчатке.

На кончиках шипов заплясал огонь. Оранжевое пламя с белой сердцевиной лизало гриву и бросало на стены клетки рыжие тени — куда ярче той крохотной искры, что мелькнула в первый раз. Жар дошёл до моего лица с расстояния в два метра.

Зверь рычал и горел. Готовый к атаке, готовый рвать — но не двигался с места. Ждал.

Я убрал перчатку в карман и щёлкнул языком.

Огонь моментально погас, шипы легли, а рык оборвался. Гривошип моргнул, расслабил мышцы и спокойно посмотрел на меня.

Я положил перед ним кусок печени. Зверь опустил голову и начал есть.

Перед глазами мелькнула строка системы:

Получено опыта: 110.

Отлично. Очередной результат в копилку. До уровня — всего ничего. Я убрал строку и посмотрел на гривошипа. Машина для убийства спокойно ела и ни о чём не думала.

Дарен пока не знал, что его зверь духа, которого он бил цепью, теперь рычал и загорался от одного его запаха. А ненависть к своему бывшему «дрессировщику» — это приговор Зверолова. Впрочем, как именно это сработает на системе «Зверя духа», я не знал.

Однако Корф увидит зверя, который слушается Рика и огрызается на Дарена. И сделает выводы.

Я вытер руки о тряпку и вышел из клетки.

— Ну что, — сказал через решётку. — Пора показать барону, за что он платит. И перевернуть мою жизнь. Ты сослужил хорошую службу, но ты всё ещё агрессивная тварь. Не моя тварь. Скучать ты не будешь, это точно.

Зверь доел печень и облизнулся.

Барон приехал к полудню — в доспехах с эмблемой Клана Жала, в сопровождении четырёх телохранителей в тяжёлой броне и клерка со свитком, который записывал каждое слово хозяина.

У ворот Ямы их встретил Гордей — в чистой форме, с прямой спиной и мне даже подумалось, что утром он репетировал перед зеркалом. Рядом с ним стоял Дарен — клановая броня начищена, перстень блестит, а на лице уверенная полуулыбка.

Меня там, конечно, не было. Я стоял в боковом коридоре нижнего сектора, у стены, за выступом, откуда просматривался вход в коридор. Подсобник в тени.

Именно так я и хотел.

Свита Корфа прошла по верхнему ярусу и спустилась в нижний сектор. Дарен шёл впереди и рассказывал что-то о кормлении, режиме и проводимости — я разбирал отдельные слова, и каждое из них было моим. Гордей и Дарен спелись — присвоили мой результат.

У меня не было никаких сомнений, что так и будет. Именно поэтому их планам не суждено сбыться.

Комиссия остановились у клетки гривошипа. Я подвинулся ближе и выглянул из-за выступа.

Барон Корф очень долго смотрел на гривошипа через решётку, и на его лице не дёрнулась ни одна мышца. Клерк рядом держал свиток наготове.

Я кормил зверя двадцать минут назад и закрепил сессию щелчком. Зверь находился в глубоком покое, и любой, кто смотрел на него сейчас, видел матёрое животное в идеальной форме.

— Прошу, — сказал Дарен и отодвинул засов.

Он вошёл в клетку.

А я активировал Анализ.

Контур вспыхнул перед моими глазами — анатомическая карта, сосуды, нервы, стихийные каналы.

Пульс: 44.

Частота дыхания: 12.

Тонус ровный по всем группам. Зверь спокоен.

Дарен сделал три шага к гривошипу. И запах его пота — тот самый — дошёл до ноздрей гривошипа.

Характеристики моментально изменились.

Пульс: 44 → 72. Дыхание: 12 → 19. Температура: 38.4 → 39.9.

Тонус задних лап: 70% → 90%. Передние: 72% → 85%. Челюстные: 60% → 94%.

Стихийные каналы к шипам налились оранжевым — поток разгонялся. Зверь перенёс вес на задние лапы, как перед прыжком.

Гривошип замер. Снаружи он выглядел покорным — шипы лежат, голова опущена. Но воздух вокруг решетки внезапно стал сухим и горячим. Запахло паленой шерстью — верный признак того, что стихийные потоки монстра работают на пределе, готовые выплеснуть огонь.

Тот, кто не умел читать зверей, видел послушное животное. Я видел взведенный капкан.

Дарен этого не замечал. Ублюдок самодовольно улыбался, уверенный, что сломал элитного монстра.

Ну давай, Дарен. Сделай еще шаг.

Пульс перевалил за восемьдесят. Мышцы под шкурой Гривошипа натянулись. Ещё секунда — и рука Дарена коснётся загривка. Для зверя в боевом трансе это прикосновение источника ненависти стало бы спусковым крючком. Челюсти с хрустом сомкнулись бы на ключице кланового наследника, отрывая руку вместе с плечом.

Я позволил Дарену подойти на расстояние удара. Позволил ему занести ладонь над шипами.

Нет, всё должно пройти хорошо. Мне нужно было удостовериться, что дрессировка сработала.

Пока что ты ничего не будешь знать.

Я щёлкнул языком.

Звук утонул в рёве дрейков за стеной, и голосах подсобников. Случайный щелчок, один из тысячи звуков питомника.

Гривошип опустил голову и подставил загривок.

Рука Дарена легла на холку зверя. Поскольку прозвучала команда «отбой» и зверь находился в состоянии покоя, Дарен повернулся к Корфу с той самой полуулыбкой и сказал:

— Полная управляемость, барон. Ест из рук, ложится по команде, подпускает к шипам. Проводимость восстановлена — могу показать стихийный выход, если желаете.

Корф кивнул, и клерк рядом записал что-то в свиток.

— Покажи.

Дарен положил ладонь на правый нарост гривошипа и надавил — он знал, как это делать.

Зверь напрягся и каналы вспыхнули. По клетке пошла волна жара.

Корф шагнул ближе к решётке. Впервые за всё время его лицо изменилось — серые глаза чуть расширились, и он подался вперёд.

— Стихийная проводимость, — сказал Дарен. — У зверя открыта стихия пламени! И это ДО Зова!

— Впечатляет, но не делай из меня дурака, — сказал Корф и повернулся к Гордею. — Ваш «Смотритель» сделал хорошую работу. Я сразу подумал, что выйдет толк. Ещё когда он заломал его.

Гордей кивнул и бросил короткий взгляд в мою сторону — точнее, в тень бокового коридора, где меня не было видно. Я не шевельнулся.

— Я готов обсудить условия продажи, — сказал Корф. — Пройдём в кабинет, Гордей. И парня приведите.

Свита двинулась к выходу. Дарен вышел из клетки и задвинул засов с выражением победителя, который только что продемонстрировал свою лучшую работу. Он пошёл в коридор, а я вышел ему навстречу.

Вот ты удивишься, когда никто не щёлкнет языком в твоём клановом дворце.

Я пошёл навстречу Дарену.

— Тебя вызывают, подсобник, — хмуро сказал он.

Через несколько секунд я стоял в кабинете Гордея, пока свита Корфа рассаживалась внутри. Смотритель Ямы что-то говорил о ведомостях содержания, клерк барона шуршал свитками, телохранители скрипели бронёй, устраиваясь у стен. Дарен тоже вошёл.

В сумке у меня лежали пять хитиновых пластин.

Одну я восстановил для Селания-кормача — сухой отчёт о двух случаях странной болезни. Вновь перечислил факты, расположение язв и цвет.

Остальные четыре пластины лежали в сумке под первой.

На них — то, что я фиксировал с тех пор, как попал в этот мир. Было тяжело, но большую часть записей восстановил. Все анатомические схемы. Мантикора: вид сбоку, вид сверху, скелет с обозначением суставов. Векторы атаки — линии, показывающие, куда тварь бьёт хвостом, куда достают передние лапы, где мёртвая зона за задними. Углы суставов задних лап с расчётом точки удара, который рвёт сухожилие и обездвиживает зверя. Проекция нервных узлов на поверхность тела — те точки, куда нужно бить, чтобы парализовать конечность. Рядом — столбцы цифр: температурные кривые, мышечный тонус по группам, пульсовые диапазоны для разных состояний.

Работа зоотехника, одним словом. Только вместо тигров на чертежах стояли мантикоры и дрейки.

Эти пластины Корфу видеть не полагалось. По крайней мере, так должен был думать Гордей.

Едва Гордей и барон начали обсуждать цифры, как в дверь постучали.

А я улыбался.

Селаний-кормач вошёл, вытирая руки о фартук. Остановился на пороге, увидел Корфа, слегка поклонился.

— Прощения прошу. Смотритель, интенданты Совета заинтересованы тем, что нашёл Рик, — он посмотрел на меня, — Барон Корф, вы в Совете. Наверняка вы слышали о моём упоминании странной болезни… Я пришёл забрать его.

— Ваш «Смотритель» нашёл те заражения?

— Да, — хмуро кивнул Гордей. — Но сейчас не время, Селаний, мы…

— Тот отчёт по болезни, который ты обещал — он готов? — встрял Корф.

— Готов, — сказал я и полез в сумку.

Селаний мог забрать отчёт давно, но в этом не было смысла — Совет был занят. А ещё не было смысла, потому что это не сходилось с моими планами.

Пластина давно лежала готовая, и он заходил за ней ещё позавчера. Я попросил подождать — сказал, что дописываю последние данные. Он пожал плечами и ушёл.

Сегодня утром я сам нашёл его в кормовой и сказал зайти к Гордею после полудня. Селаний даже ничего не спросил, почему именно к Гордею и почему именно после полудня. Ему было всё равно — главное, чтобы отчёт дошёл до Совета.

А вот мне было нужно, чтобы Селаний зашёл именно сейчас, именно в этот кабинет, именно когда за столом сидел барон Корф.

Я открыл сумку и достал стопку из пяти пластин. Отчёт лежал сверху, но я держал стопку так, чтобы вторая хитиновая табличка — с детальным анатомическим разрезом мантикоры — сдвинулась вбок, открывая рисунок.

Протянул верхнюю пластину подошедшему Селанию. Движение было плавным, но стопка в моей левой руке на секунду оказалась прямо под лучом света из окна, идеально в поле зрения барона.

Селаний забрал свой отчет, кивнул и вышел. Я начал спокойно убирать оставшиеся пластины обратно в сумку, пряча рисунок.

Ловушка захлопнулась. Было понятно, что взгляд опытного воина автоматически цепляется за нестандартные схемы оружия или уязвимостей.

Корф ухватил меня за руку и замер.

Серые глаза барона остановились на пластине. Его зрачки прошлись по рисунку, цепляясь за каждую линию.

Барон взял ту, что с мантикорой и повернул к свету. Потом посмотрел на меня — и впервые за весь визит в его глазах появился настоящий интерес.

— Это твоё? — спросил он.

— Моё, — сказал я и потянулся забрать. — Рабочие записи, ничего важного...

— Подожди. — Корф не отдал пластину. Провёл пальцем по линии хвостового удара, задержался на красных точках нервных узлов. — Здесь обозначена проводимость... Судя по рисунку, точечный удар по этой зоне, — он указал на крестик у основания хвоста, — обездвижит хвост?

— Вполне возможно, если попасть правильно. Вот этот угол, — я показал стрелку на третьей пластине. — Лезвие проходит между хитиновыми пластинами и перерезает сухожилие. Мантикора теряет опору и заваливается.

— Кто тебя учил? — спросил он.

— Никто. Я наблюдал за зверями и записывал.

Гордей побагровел. Боковым зрением я приметил, как кровь залила ему шею и поднялась к скулам, и как его пальцы стиснули край стола до белых костяшек.

Наглый подсобник позволил себе влезть в их с бароном диалог. Самоуправство, за которое полагалась взбучка — но не при Корфе. Сейчас Гордей мог только сидеть и смотреть, как его подсобник разговаривает с бароном на равных.

— Интересно, — сказал Корф и положил пластину обратно на стол. Повернулся к Гордею. — Ведь именно этот человек твой «Смотритель», работающий с гривошипом, так?

Гордей видимым усилием разжал челюсть.

— Верно, — процедил он.

— Смотритель, значит, — повторил Корф. — Как тебя зовут?

— Рик.

— Рик. — Корф кивнул клерку, и тот записал что-то в свиток. — Хорошо, Рик. Можешь забирать свои записи. Но подожди меня в коридоре.

Я собрал пластины со стола, сунул в сумку и вышел, не в силах сдержать ликования.

Теперь Корф знал моё имя и видел мои чертежи. Барон не идиот — семечко упало в нужную почву.

Я стоял в коридоре и ждал, пока уляжется пыль от собственной выходки. За закрытой дверью глухо бубнили голоса — Корф, Гордей, клерк и Дарен. Подписывали бумаги, считали деньги, обсуждали перевозку зверя.

Гривошип уходил к Корфу, и вместе с ним уходила часть моего труда — но Корф заплатил Гордею, а тот получил золото, которое закрывало вопрос о моей полезности. Арифметика работала в мою пользу.

Дверь открылась, и свита барона вышла в коридор. Телохранители первыми. За ними клерк со свитком, Дарен, и последним — Корф.

Барон шёл неторопливо, заложив руки за спину. Невысокий сухой силуэт в дорогих доспехах, которые стоили больше, чем все подсобники Ямы зарабатывали за месяц. Гордей вышел следом и встал у двери, провожая гостя. Лицо смотрителя ещё не остыло от багрянца, но он держался.

Свита и Дарен прошли мимо меня.

А вот Корф остановился.

Повернул голову и посмотрел на меня. Серые глаза задержались на моих татуировках Зверолова. Свита прошла вперёд на три шага и замерла, дожидаясь хозяина.

— Рик, — сказал Корф негромко. — Клану Жала всегда не хватает людей, которые видят зверей изнутри. Таких мало, ещё и Звероловов.

Я молчал. Барон продолжил ещё тише, так, чтобы слышали только мы двое и Гордей у двери кабинета:

— Твои метки скоро проснутся. Когда успешно пройдёшь Зов и получишь зверя — ты уж не перепутай ворота, Рик.

Он кивнул и пошёл дальше по коридору. Через десять секунд их шаги затихли на лестнице.

В коридоре остались только Гордей и я.

Повернулся к смотрителю, который, конечно, всё слышал.

Корф поступил так намеренно. Барон не просто похвалил подсобника. Он публично, в присутствии смотрителя Ямы, заявил на меня права. Поставил метку, как ставят клановую печать на звере, которого хотят забрать.

Гордей это понял.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором злость уже начала уступать место холодному пересчёту. Потом усмехнулся:

— Хорошо разыграл карту, парень, — развернулся, вошёл в кабинет и закрыл дверь.

Итак…

Бумага о дезертирстве всё ещё лежала в ящике Гордея. Час назад она весила хороших денег. Сейчас не весила ничего, потому что я стал интересен барону Корфу. Убрать меня, вздёрнуть, сдать в Совет — означало испортить отношения с человеком, который только что заплатил за гривошипа и может заплатить ещё. Гордей считал деньги лучше, чем Варг, и он уже пересчитывал.

Мои акции взлетели. План сработал.

Я шёл по коридору к каморке и чувствовал, как в груди разливается то холодное удовлетворение, которое приходит, когда сложная комбинация складывается. Как в зоопарке, когда полгода работы с проблемным тигром заканчивались тем, что зверь ложился на бок и подставлял живот. Результат, за которым стояли месяцы расчёта.

Но холод был не только от удовлетворения.

Я стал ценным. А ценное в этом мире воровали, ломали или покупали. Корф ещё и повесил на меня мишень.

Гордей, который до сегодняшнего дня мог спокойно сгноить меня через бумагу, теперь оказался в ловушке — рычаг ослаб, а новый рычаг ещё не нашёлся. Загнанный в угол администратор опаснее любого Дарена, потому что у Дарена теперь будут свои проблемы, как только он подойдёт к гривошипу.

Дошёл до каморки, толкнул дверь и вошёл.

— РИК! — вдруг резко воскликнула Кара. — Твои руки!

Когда я опустил глаза, всё тело пробило мурашками.

Предплечья обдало жаром.

Они загорелись.

Глава 16

Верхний город. Территория клана Жала.

Особняк Клана Жала стоял на одном из семи холмов города Семи Хвостов — каменная крепость с тремя башнями, обнесённая двойной стеной из тёсаного гранита.

У ворот дежурили четверо Мастеров в хитиновой броне с характерным клановым знаком. Каждый держал на цепи матёрого боевого дрейка. Они лежали у ног хозяев и лениво водили головами, провожая редких прохожих немигающим взглядом.

Над крышами особняка кружили две патрульные виверны. Их крылья ловили закатный свет, и тени скользили по стенам, как стрелки гигантских часов. Всадники в седлах даже не шевелились — привычная работа, ежевечерний облёт периметра.

В малой башне, на третьем этаже, горел свет.

Комната Дарена занимала половину этажа — скромно по клановым меркам. Голые каменные стены, на полу ковёр из шкуры мантикоры, письменный стол из тёмного дерева, кровать с жёстким тюфяком. На стене висела карта Семи Хвостов и окрестных земель, утыканная булавками с цветными головками — красные на позициях клана, чёрные на территориях конкурентов. У двери стояла стойка с клановой бронёй, начищенной до блеска, и плетью на крючке.

Дарен, наконец, покинул Яму, а сейчас сидел за своим столом уже несколько часов.

Перед ним лежали четыре хитиновые пластины, исписанные мелким кривым почерком, который он научился разбирать за минут тридцать. Рядом стоял почти нетронутый кувшин с подогретым вином — Дарен отпил один раз и отставил. Голова должна работать.

Он посмотрел на свои руки. На предплечьях, от запястий к локтям, тянулся красный узор — метки Зверолова, которые начали гореть совсем недавно.

Зов пришёл тихо, без грома и озарений — прямо сегодня, когда забрали гривошипа.

Барон Корф заплатил за зверя и приказал перевезти из Ямы в клановый виварий. Гривошип предназначался Дарену как зверь духа: статусный, мощный, со стихийной проводимостью, которую восстановил... Дарен стиснул челюсть.

Которую восстановил подсобник. Тот самый Рик, который за два месяца сделал то, чего Дарен не смог. Не потому что Дарен был слабее или глупее — а потому что Рик работал как-то иначе. Какой-то метод, который Дарен до этого не воспринимал всерьёз.

Клановец ещё не ходил к гривошипу. Он не мог заставить себя — каждый раз, когда он представлял, как открывает клетку и кладёт руку на холку, в голове вставала одна и та же картина. Та, где барон Корф сказал Рику «не перепутай ворота».

Не ему, наследнику клана, а тупому подсобнику.

Дарен сжал и разжал кулак несколько раз — перстень на пальце крутанулся.

Он помнил всё. Как этот безродный ублюдок из нижнего сектора впервые посмотрел на него без страха — у клетки, когда Дарен пришёл с цепью. Помнил, как Рик схватил его за грудки и вжал в стену. Этот спокойный и расчётливый взгляд без тени страха... Раньше этот человек боялся Дарена, но что-то изменилось. Теперь он его даже не уважал.

И хуже всего — реакция Корфа. Это переходило все мыслимые границы.

Дарен выдохнул и вернулся к пластинам.

Заметки обошлись дорого. Пятьдесят золотых посреднику, который нашёл Зыка и «заплатил» ему за кражу. Идиот выполнил работу, принёс записи и получил свои монеты — те самые, которые Дарен заранее пропитал настойкой бледной травы. Контактный яд, который впитывался через кожу при долгом касании. Зык пересчитывал золото, облизывал пальцы и не знал, что каждая монета несла дозу, которая остановит сердце. К утру мелкий воришка лежал мёртвый, а посредник забрал кошель и получил своё золото.

Дарен ничего не испытывал. Зык выполнил задание и должен был умереть. Тупица отработал как перчатка, которой вытерли кровь.

Итак…

Первая пластина содержала общие заметки о Зове — ничего нового. Любой клановый это знал.

Вторая пластина описывала работу с гривошипом в Яме. Дарен читал с нарастающим раздражением — подробные записи кормления, график прикосновений к наростам, замеры каких-то «пульсов» и «тонусов», которые Дарен не понимал. Откуда подсобник брал это всё? Укротитель отложил пластину и потёр переносицу. Рик знал что-то, чему не учили ни в одном клане. Это бесило больше всего.

Третья пластина заставила Дарена замереть.

«Пепельный шакал. Любопытный потенциал. Считается недооценённым. Ни один клан не работает с ним — непрестижный зверь, низкий боевой ранг по общепринятой классификации. Большая ошибка.»

Дарен выпрямился в кресле и приступил к изучению схемы пепельного шакала. Это откуда? Перерисовал из архива библиотеки Ямы? Такие знания… возможно из коллекции Клана Песка?

На схеме были обозначены три нервных корня вдоль позвоночника, у каждого собственный стихийный узел.

«Современные пепельные шакалы используют один корень — отсюда низкий боевой потенциал, который и привёл к текущему статусу зверя. Но два других корня сохранены в физиологии. Спящие?»

Дарен перечитал абзац несколько раз.

В голове всплыло воспоминание.

Ему было двенадцать, когда он читал «Охотничью хронику» Эльдара Морского — старую книгу, в которой описывались звери, давно вымершие или изменившиеся до неузнаваемости. Одна история сразу всплыла в памяти: зверолов с северных островов вырастил пепельного шакала, и в возрасте четырёх лет зверь внезапно удвоился в размерах и развил вторую голову. Хроника классифицировала его как тварь третьей ступени — уровень, на котором работали только элитные кланы. Все считали эту запись красивой сказкой для детей.

Дарен посмотрел на пластину и прочитал следующий абзац.

«Сильный стресс в молодом возрасте, ранение, угроза жизни. Спящие гены просыпаются при выживании. Это известный механизм у домашних собак — потомков волков, у которых в условиях возврата в дикую природу пробуждаются волчьи инстинкты и физиология.»

Дарен нахмурился. Что ещё за «домашние собаки»? Какие потомки волков? В бестиарии Юга не существовало таких тварей. Это походило на бред сумасшедшего или сложный шифр. Способ, которым Рик описывал зверей, ломал все клановые устои. Он препарировал их природу так холодно и механически, словно черпал знания из источника, неподвластного местным укротителям. Как будто подсобник смотрел на мир совершенно другими глазами. Это пугало и раздражало одновременно. Нет, Дарен, конечно, знал, что в Северных королевствах водятся волки и боевые псы. Но что такое «домашние собаки»?

Больше на пластине ничего не было. Записи обрывались, как будто Рик начал исследование и не закончил. Или — закончил, но записал выводы в другое место. Или решил не записывать самого главного — того, что и нужно было укротителю клана Жала.

Дарен откинулся в кресле и посмотрел в потолок.

Рик сделал акцент на пепельном шакале. Среди десятков зверей, которых можно выбрать при Зове, — дрейков, мантикор, виверн, скорпикоров, полозов, пещерных крабов и пауков-драконидов — этот подсобник выделил мусорного зверя, которого ни один уважающий себя клановый не взял бы даже бесплатно!

Вывод напрашивался сам. Рик собирался идти за пепельным шакалом.

Дарен встал и подошёл к окну.

Закат заливал крыши Семи Хвостов рыжим. Внизу, на клановом дворе, дозорные вели дрейков к вольерам. Виверна на крыше западной башни сложила крылья и легла, подтянув хвост к лапам. Обычный вечер. Клан работал предсказуемо, по правилам.

Дарен смотрел на клановый двор и думал.

Внизу находился гривошип. Клан ждал, всё готово — спустись, открой клетку, положи руку на холку и приручи. Этот путь казался простым и правильным. Путь, которого от Дарена ждали все!

Но простой путь означал, что он станет одним из десятков клановых с гривошипом. Хорошим бойцом и крепким наследником. Но обычным.

А Рик возьмёт шакала? А если он прав? Тогда через три-четыре года, когда спящие корни проснутся, этот шакал превратится во что-то, чего ни один клан не видел поколениями. И парень станет тем, кого нельзя купить и запугать — будет поздно.

Дарен не мог этого допустить.

Дело было даже не в звере. В том, что человек, который не имел права стоять рядом с клановыми, раз за разом оказывался на шаг впереди. Схватил за грудки — и остался жив. Сдал гривошипа — и получил похвалу барона. Подбросил чертежи — и барон запомнил его имя.

Нет, этот ублюдок получил обещание — Рик сделает его «Пустым». А Дарен никогда не бросался словами.

Он развернулся от окна и сел за стол. Взял пластину с записями о шакале и перечитал ещё раз.

Если всё это правда — пепельный шакал стоил любого риска, а гривошип всегда будет запасным планом.

Дарен возьмёт шакала первым! И перехватит инициативу.

Говорить никому нельзя. Отец будет против. Скажет: «У тебя готов гривошип.» Да никто не поймёт — все мыслят категориями старого клана, где каждый наследник брал проверенного зверя и шёл по проторённой дороге. Значит, отцу знать не нужно. Пока Дарен не вернётся с шакалом на цепи — клан останется в неведении.

Дарен открыл нижний ящик стола и достал кожаный мешочек с золотом. Денег хватит, чтобы нанять людей, которые не задают вопросов.

В нижнем городе обитали «Костяные» — тройка бывших клановцев из города Залитого Солнца, что на восточном архипелаге.

Они уже давно перебрались на Южный архипелаг и осели в Семи Хвостах, где продавали единственное, что умели: насилие, точность и молчание. Стоили дорого, а работали чисто. Дарен пользовался их услугами дважды — последний касался подсобника Зыка.

Дарен завязал мешочек и убрал в карман. Пластины Рика собрал в стопку и спрятал в тайник.

Потом подошёл к стойке с бронёй. Снял с крючка цепь и вспомнил, как бил гривошипа, и как тот ложился от каждого удара. Тогда Дарен считал это результатом. Ломка работала, тварь подчинялась.

А потом Рик что-то сделал…

Дарен повесил цепь, спустился по лестнице, пересёк двор и вышел через боковые ворота. Вечерний воздух пах морем. До таверны было двадцать минут ходьбы — Дарен шёл быстрым уверенным шагом, в полной уверенности, что всё делает правильно.

Костяные возьмут заказ. Ему не откажут.

Таверна «Жжёный якорь» стояла в портовом тупике, зажатая между складом солёной рыбы и борделем без вывески.

Внутри воняло. Половина столов была занята — место для моряков, портовых грузчиков, и стражников не при исполнении. Хозяин за стойкой протирал кружку тряпкой, которая была грязнее самой кружки.

Дарен сел в углу, прижался спиной к стене и развернулся лицом к двери. Накинул капюшон, спрятал перстень в карман и сменил клановую броню на простую кожаную куртку ещё до выхода из особняка. В этой таверне клановые метки на предплечьях означали одно — недоверие.

Первым вошёл Ольрик.

Худой жилистый мужик лет тридцати пяти с узким обветренным лицом и невыразительными глазами пересёк зал и сел напротив Дарена. Серая роба без опознавательных знаков сливалась с полумраком таверны. За ним шёл некрупный поджарый дрейк с короткой мордой тропильщика, натасканного на след. Зверь двигался, прижимая лапы к полу, а посетители таверны даже не обернулись — привыкли.

Ольрик не поздоровался — просто сел и посмотрел на Дарена.

Наследник клана Жала знал его историю. Лучший тропильщик одного из элитных кланов в городе «Залитого Солнца», пока не продал конкурентам маршруты клана. Когда дознаватель клана пришёл с вопросами — Ольрик перерезал ему горло и ушёл до рассвета. Свидетель нашёлся, но к тому времени любитель золота уже сидел на корабле до Южного архипелага.

Два отголоска делали его опаснее большинства клановых бойцов. Первый он получил от пещерного паука — видел в темноте так, как другие видели при свете, второй от горной виверны — мог оглушить коротким направленным криком, от которого у жертвы лопались сосуды в ушах. Не смертельно, но три-четыре секунды полной дезориентации хватало, чтобы закончить дело ножом. Дарен обещал ему три золотых в день и долгосрочный контракт после своего Зова — постоянная работа при клане, крыша и защита от розыска.

Вторым вошёл Тарм.

Его было слышно с порога — тяжёлые сапоги, скрип кожаной брони, хриплое дыхание крупного мужчины, который привык занимать много места. Широкий, коренастый, лет сорок, с обожжённой правой щекой и шрамом через губу, который превращал его рот в постоянную кривую усмешку. Сел рядом с Ольриком и грохнул кулаком по столу — хозяин знал буйный нрав банды «Костяные», поэтому тут же поставил перед ним кружку.

Тарм был наездником. Его виверна ждала за городом, привязанная в ущелье к северу от стен — в таверну такого зверя не приведёшь. Тварь плевалась кислотным огнём, который легко прожигал броню. Когда-то Тарм летал для мелкого клана на восточном архипелаге. Его отряд получил приказ захватить вражеский лагерь и взять зверей живыми. Тарм залил лагерь кислотой с воздуха — зверей, укротителей, шатры, запасы.

Без жертв не обошлось. Клан требовал компенсацию в двести золотых, а Тарм требовал крови. Он убил троих и сбежал.

Было и ещё кое-что. Наёмник дважды пытался добыть отголосок — оба раза провалился. В первый раз зверь ушёл, во второй — другой охотник оказался быстрее. Тарму было за сорок, и он чувствовал, как время утекает сквозь пальцы — этот страх делал его ещё злее. Дарен обещал пять золотых в день и доступ к клановым ресурсам для охоты на отголосок — тот рычаг, который Тарм не мог купить ни за какие деньги.

Третьим оказался Шка.

Дарен не слышал скрипа петель и не заметил, как открылась дверь. Просто в какой-то момент понял, что за столом сидит ещё один человек. У Шки была пугающая привычка двигаться в слепых зонах, инстинктивно сливаясь с тенями. Невысокий, худой, с пепельными волосами, он имел то самое лицо, которое забываешь через минуту после того, как отвернёшься.

Шка приплыл с Островов Тумана, с северного архипелага, где кланы резали друг друга за каждый клочок берега. Ходили слухи, что он работал палачом при клане Серого Пера — тем человеком, которого присылали, когда кто-то должен был без следа исчезнуть. Сколько людей Шка отправил на дно туманных бухт не знал никто, включая самого воина — он не считал. Его мантикора была старой, в шрамах, с травмированным левым крылом и бельмом на правом глазу — ждала в том же логове банды «Костяных», что и виверна Тарма.

Зверь и хозяин работали вместе так давно, что между ними не осталось слов. Этому Дарен платил больше всех — десять золотых в день, потому что он просил только деньги. Никаких клановых услуг.

Теперь эти трое смотрели на Дарена. Ольрик — молча. Тарм — с кривой усмешкой шрама. В глазах Шка вообще ничего не отражалось.

Дарен положил на стол карту, развернул её и придавил углы кружками.

— Мне нужен пепельный шакал, — сказал он. — Проблема в том, что я понятия не имею, где его искать.

Ольрик скептически посмотрел на карту.

— Кхм, мне потребуется несколько дней, чтобы узнать об этих тварях. За ними никто не охотился. Мы будем искать иголку в стоге сена.

— Шакалы? — Тарм хлебнул из кружки и вытер рот. — Мусорный зверь. Зачем тебе мусорный зверь, клановый?

— Это мой Зов, — холодно ответил Дарен. — И вам не придётся искать зверя, Ольрик. Вам нужно взять след человека. У него начался Зов, и он точно знает, куда идти. Наша задача — сесть ему на хвост, позволить найти шакала, а затем забрать зверя.

— По закону Зова убивать нельзя, — заметил Шка тем же сиплым голосом. — Но нас это не остановит. Платишь ты неплохо.

— Посмотрим, — ответил Дарен. — Есть нюансы.

Шка чуть наклонил голову — жест, который означал «слушаю».

— Этот бесклановый мне нужен живым. Я хочу сделать его Пустым.

Тарм хмыкнул.

— Мне всё равно нужно будет изучить тропы и кое-что о зверях. Прямо сейчас не выйдем, — отрезал Ольрик.

Дарен кивнул.

— Пустым, значит… — повторил Шка. — Чтобы он навсегда остался без зверя. Личная вендетта, да, клановый?

— Именно так, — кивнул Дарен.

Убить Рика было бы слишком легко. Труп закопают и забудут.

Но Пустой… Ха! Это живой человек, который каждое утро просыпается и знает, что его Зов прошёл впустую, что зверь достался другому, и что второго шанса не будет никогда. Приговор, который исполняется каждый день до конца жизни. Рик ходил бы по Яме и помнил, что когда-то мог стать звероловом. И не стал. Ох, как здорово будет наблюдать за этим. Его чёртова сестра, конечно, поймала зверя духа, но и это можно исправить.

Кроме того, мёртвый Рик создавал проблемы. Барон Корф запомнил его имя, Гордей теперь видит, каких зверей может делать подсобник. Если он погибнет при загадочных обстоятельствах — начнутся вопросы. Смотритель Ямы далеко не дурак.

А Пустой Рик — это просто неудачник, который не справился с Зовом. Никто не будет мстить за пустышку.

Но главное крылось в другом. Мёртвый Рик унесёт свои секреты в могилу. А сломленный, лишённый будущего и надежды «Пустой» — идеальный материал для допроса. Рано или поздно он окажется в подвалах Клана Жала, и тогда Дарен лично выпотрошит из него всё: каждую мысль о нервных узлах, стихийных корнях и этих загадочных «собаках». Знания подсобника станут знаниями клана. Это точно оценит Корф.

— Понял, — сказал Шка. — Живой и без зверя. Дороже обойдётся, чем мёртвый.

— Цена уже обговорена, — ответил Дарен.

— Цена обговорена за шакала. За работу с бесклановым — отдельный счёт. Пять золотых сверху за каждый день, чего бы ты там не придумал.

Дарен стиснул челюсть. Шка торговался так же, как убивал — без эмоций.

— Три сверху, — сказал Дарен.

— Четыре. И я больше не торгуюсь.

— Ладно.

Дарен достал кожаный мешочек и отсчитал банде монеты.

— Вот за первые дни. Остальное отдам, как вернёмся. Выходим послезавтра на рассвете, — сказал он. — Встречаемся у северных ворот. Ты же успеешь всё узнать? У того парня уже пробудились знаки, он уже покинул Семь Хвостов. Опаздывать нельзя.

— Сказал бы заранее, вышли бы сейчас. А так… Пару дней хватит, — Ольрик кивнул. Тарм допил и встал. Дарен отвернулся, чтобы убрать карту, а когда снова посмотрел в угол — Шки за столом уже не было. Только приоткрытая створка задней двери едва заметно покачивалась.

Укротитель хмыкнул и вышел из таверны.

Спустя два дня.

Северные ворота города открылись на рассвете. Стражники пропустили четверых без вопросов — Дарен показал клановый жетон, и ворота разошлись.

Рик ушёл за стены два дня назад. Один, с мечом и мешком за спиной.

За воротами Дарена ждал отряд.

Ольрик стоял на обочине дороги, и его дрейк-тропильщик уже водил мордой по земле, разбирая запахи утренней росы. Охотник и зверь выглядели как две тени, которые забыли исчезнуть с рассветом.

Тарм сидел в седле. Виверна стояла на задних лапах, расправив крылья на полный размах — метров двенадцать. От её пасти шёл горячий кислотный запах. Тарм ухмылялся шрамом и поглаживал шею твари.

Шка стоял чуть в стороне — его старая мантикора не шевелилась и выглядела мёртвой, пока бандит не щёлкнул пальцами: тогда зверь поднял голову, и из-под бельма блеснул жёлтый зрачок, от которого стражник на стене отступил на шаг.

Они вышли за стены и пошли на восток.

Где-то впереди, опережая на два дня пути, подсобник по имени Рик шёл к своему первому зверю. Он думал, что его главная проблема — найти пепельного шакала и пережить Зов.

Он ошибался.

Глава 17

Двумя днями ранее…

Тракт кончился к полудню первого дня.

Дальше дорога расползалась на десяток троп, которые разбегались по каменистой равнине и терялись в пыли. Я выбрал северо-восточную — самую узкую и заросшую, с отпечатками копыт и лап, которые вели в сторону предгорий.

С неба плоской раскалённой ладонью давила жара. Над камнями дрожал воздух, а горизонт плавился, как стекло в печи. Под ногами хрустела сухая каменистая почва, покрытая трещинами, из которых торчали жёсткие кусты с мелкими пыльными листьями.

Деревья, тень и вода кончились ещё час назад — выжженные пустоши тянулись от стен города до предгорий восточного хребта.

Я шёл размеренным шагом, экономя силы. В мешке за спиной лежали фляга с водой, вяленое мясо на пять дней, кремниевый нож, моток верёвки, сеть и тряпки для перевязки. Меч висел на поясе. Больше ничего — каждый лишний килограмм в этой жаре стоил часа ходьбы.

Татуировки на запястьях горели изнутри, как будто под кожу заложили тлеющие угли. Боли не причиняло, но тело настойчиво говорило о том, что Зов наступил.

Я поднял руку и посмотрел на предплечье — узор мерцал на солнце.

Татуировки не указывали направления. Никакой тяги, никакого магического «чувства правильного пути», о котором рассказывала Кара. Просто горели и пульсировали — фоновый сигнал, который подтверждал, что где-то в этом мире меня ждёт зверь.

Но сегодня первый день. Когда Кара шла за Сиркой, интуитивный компас включился на четвёртый или пятый день.

Мой первый день только начался. Зов молчал, и я не собирался ждать, пока он заговорит.

Слепо блуждать по пустошам в надежде на магическое озарение — верный способ сдохнуть от жажды. У меня был другой метод — знания. Я готовился!

Пепельные шакалы — стайные падальщики. Мелкие, от тридцати до сорока килограммов, с лёгким хрупким костяком, который ломался от одного удара крупного хищника. В открытой пустоши такой зверь не выживал — его рвали дрейки и жрали мантикоры. Шакалам нужны были укрытия. Места, куда крупная тварь не пролезет, а мелкая спрячется.

После Прилива, когда фронт прокатился через пустоши и разогнал всё живое, шакалы должны были уйти туда, где безопаснее всего — в предгорья восточного хребта. Скалистые овраги, которые начинались в двух днях пути от города. Там камень, щели и вода в расщелинах. Возвращаться в места привычного обитания им ещё рано.

Чутьё говорило мне: иди на северо-восток и ищи скалистые овраги с водой.

Вокруг стояла звенящая тишина. После Прилива пустоши замерли — крупные хищники откочевали или забились в логова зализывать раны. Идеальное время для охоты на зверя, которого никто не считал достойным.

Я шёл и думал о трёх нервных корнях вдоль позвоночника шакала. Один рабочий — тот, который давал зверю статус мусорного хищника первой ступени. И два спящих — те, с которыми умел работать только я. Если спящие корни можно было разбудить. Если хватит знаний и времени, чтобы это сделать.

Солнце ползло к зениту. Тени укоротились до огрызков под ногами. Отпил из фляги пару глотков, не больше, и пошёл дальше по тропе.

Кара не хотела меня отпускать.

Я вспомнил этот разговор.

— Я иду с тобой, — сказала она тогда. — Сирка чует через камень и стены, а я умею драться. Мы поможем тебе.

— Ты забыла, что я только что говорил тебе про Нойса? — спросил я спокойно.

Кара стиснула челюсть и посмотрела на свёрнутый тюфяк у двери — место для мальчишки, который должен появиться со дня на день.

— Я не знаю, сколько времени меня не будет, может все две недели? А он придёт сюда, Кара, в эту каморку. А нас нет. И что будет тогда, ты же понимаешь, да?

Кара знала, что я прав. По её лицу читалось, как она перебирает варианты и каждый отбрасывает. Оставить каморку пустой — потерять Нойса, а долговые обязательства перед Варгом останутся. Взять с собой? Пацан просто сдохнет.

— И ты пойдёшь один, — она тяжело выдохнула. —Без прикрытия?

— Да.

— Ты дурак?

— У меня есть план. Послушай, ты нужна нам здесь. За Нойсом нужно ухаживать, ты сама видела его состояние.

Она не стала спорить. Обняла Сирку за шею, уткнулась лицом в песочную шерсть и просидела так минуту. Потом подняла голову и сказала:

— Тогда возвращайся живым.

Я усмехнулся на ходу, вспоминая её лицо.

Снаряжения набралось негусто. Потёртый хитиновый нагрудник, наручи, меч. Всё то, что находилось в мешке, но самое главное — лечебное зелье. Последнее оставил Каре на крайний случай.

Минимум снаряжения компенсировался тем, что время после Прилива было самым безопасным в пустошах. Я мог рассчитывать на относительную спокойную вылазку.

Приманки на шакала у меня не было. В городе такую штуку не продавали, потому что на шакалов никто не охотился.

Но именно это и играло мне на руку.

Диких шакалов в этих краях так давно не ловили, что их бдительность просела до уровня дворовых котов. Они привыкли к тому, что крупные хищники представляют угрозу, а человек — нет. Обычный кусок сырого мяса, оставленный на камне у норы, сработает лучше любой алхимической приманки.

Мысли перескочили на Гордея.

Смотритель Ямы легко отпустил меня — подозрительно легко для человека, который держал бумагу о дезертирстве в ящике стола. Но Корф заплатил за гривошипа, и золото изменило расклад. Гордей получил деньги, получил благодарность барона и получил повод проявить великодушие. Отпустить подсобника на Зов стоило ему ровно ноль — а выглядело так, будто он дал мне второй шанс.

Но Гордей не упустил своего. Перед выходом я подписал бумагу — обязательство вернуться в Яму после Зова и взрастить... Притворщика.

Воспитать и подготовить и всё за то же самое жалованье подсобника. Гордей улыбался, когда я согласился, потому что выбор был без выбора. И в этой его улыбке лежала вся суть характера: он просто покупал дёшево то, что стоило дорого, и считал это справедливой сделкой. А если Притворщик меня сожрёт — что ж, мы с Карой понимали, что смотритель будет только рад.

Отработаю, на кону стоял мой Зов. А если к тому времени Нойс окрепнет, Сирка вырастет, и мой зверь духа покажет то, на что я рассчитывал — Гордей перестанет быть проблемой.

К вечеру первого дня жара спала, сменившись пробирающим до костей холодом — типичный перепад температур для каменистых пустошей. Я заночевал в неглубокой сухой балке.

Утром тело ныло от сна на камнях, но я заставил себя размять суставы и двинуться дальше. На горизонте уже проступили тёмные зубцы предгорий, поднимавшиеся над равниной, как спина спящего гиганта.

К середине второго дня они подступили вплотную. Солнце начало сползать к западу, тени вытянулись, давая долгожданную прохладу.

Равнина кончилась, и тропа нырнула в лабиринт каменистых гряд, которые поднимались по обе стороны серыми зубчатыми стенами. Здесь пахло чем-то застарелым и кислым, как будто в расщелинах гнило что-то, до чего никто не мог добраться.

Тропа сузилась. Каменные стены сошлись, образуя перешеек шириной метра в три — узкий проход, за которым открывался спуск в овраг. Единственный путь, если не лезть по скалам.

Остановился за десять метров до перешейка.

Что-то выглядело неправильно. Я не мог сразу понять, что именно — просто ощущение, которое научился не игнорировать. То чувство, когда входишь в вольер и понимаешь, что зверь затих, хотя должен рычать.

Присел на корточки и посмотрел на тропу перед перешейком.

Это ещё что?

На каменистой земле, в трёх метрах от входа в проход, лежал ровный круг нетронутой пыли. Диаметром метра полтора, и с чёткими краями — как будто кто-то поставил на землю огромную тарелку и аккуратно обсыпал её песком. Вокруг — обычная тропа, с отпечатками лап и трещинами. А вот внутри круга — стерильная тишина.

Ветра не было. Воздух между каменные стенами стоял неподвижно.

И в этом момент я уловил слабый запах аммиака. Так пахнет моча хищника, который сутками лежит на одном месте и метит территорию вокруг себя. Те же крокодилы могут лежать неподвижно целую неделю, но бросок занимает четверть секунды.

Я отступил на шаг и поднял с земли камень размером с кулак.

Бросил в центр круга.

Камень ударился о пыль — и земля взорвалась.

ХРЯСЬ!

Из-под поверхности вырвались два каменных сегмента, которые с оглушительным хрустом сомкнулись. Пыль взлетела, и на долю секунды из-под земли проступило две хитиновые пластины, каждая размером с дверь, выстрелили навстречу друг другу и схлопнулись, как створки гигантского капкана. Камень, который я бросил, исчез между ними — тварь стёрла его в крошку за одно мгновение.

Створки разошлись и медленно опустились обратно. Из-под земли выступил край сланцевого панциря, покрытый налётом пыли и мелких камешков, которые делали его неотличимым от окружающей породы. Тварь закопалась обратно, и через десять секунд на месте ловушки снова лежал ровный круг нетронутой пыли.

Я сидел на корточках и дышал через рот, потому что сердце заходило ходуном.

Сланцевый капканник.

Эволюционный индекс —F.

Я ничего не читал о них в библиотеке Ямы — так и не успел сходить туда ещё раз. Но мог догадаться, что передо мной засадный хищник, который зарывался в землю на тропах и ждал, пока жертва наступит на триггерную зону. Атаковать его бессмысленно, он не вылезет на поверхность.

Анализ тут не помогал — навык работал только на зверях, которых я видел глазами, а эта тварь сидела под слоем породы. Но мне и не нужен был навык. Мне нужна была физика.

Я подобрал второй камень. Бросил в тот же круг.

ХРЯСЬ!

Створки выстрелили снова — хруст, пыль, удар. Сомкнулись, раздавили камень и разошлись. Но на этот раз я считал.

От броска до срабатывания — меньше секунды. Хитиновые челюсти оставались сомкнутыми полторы-две секунды. Потом расходились и опускались обратно в течение четырёх-пяти секунд.

Итого шесть-семь секунд. Окно, в которое тварь беззащитна.

Биомеханика работала одинаково что на Земле, что здесь. Мощный рефлекторный удар требовал полного сокращения мышц. После сокращения мышцам нужно было время на расслабление и повторный набор тонуса — как у моллюска, который захлопывает раковину и потом секунды три не может открыть. У капканника челюсти были крупнее и тяжелее, а значит, и перезарядка длилась дольше.

Можно рвануть мимо и проскочить. Но если ошибусь на секунду — мне перекусит ногу, и я останусь лежать на тропе один, в двух днях пути от города, без шансов доползти обратно.

Отошёл от круга и огляделся. У основания скальной стены лежала россыпь камней — от мелких до крупных валунов, скатившихся с гряды. Один из них приглянулся — угловатый и тяжёлый, размером с голову дрейка. Присел и подхватил его обеими руками. Весил он килограммов пятнадцать, может двадцать — я выпрямился и понёс валун к кругу.

Встал на краю и прицелился.

Капканник ждал. Терпеливый гад, заточенный миллионами лет эволюции всего на одно, ломающее кости, движение. Рефлекс невозможно обмануть, но можно перегрузить. Если валун окажется достаточно тяжёлым и твёрдым — хитиновые лезвия треснут от собственного удара.

Я размахнулся и швырнул валун в центр круга.

Земля вздыбилась. Челюсти выстрелили из-под поверхности —рванулись навстречу друг другу и врезались в валун с обеих сторон.

КХРРРРРРРРРРРРР!

По ушам ударил хруст, а по перешейку прокатилась волна сухого горячего воздуха.

Валун раскололся надвое. Но и челюсти разорвало.

Когда пыль осела, из-под земли торчали треснувшие обломки хитиновых лезвий. Правая сломалась у основания и повисла. Левая покрылась сетью трещин и медленно, со скрежетом, ползла обратно в землю. Из-под грунта донеслось глухое шипение — тварь, которая впервые за годы охоты получила по зубам, уходила вглубь от болевого шока.

Капканник зарылся глубже. Скрежет стих, шипение оборвалось, и земля перестала вздрагивать. Тварь ушла в породу зализывать сломанный челюстной аппарат.

Перед глазами вспыхнула строка:

Получено опыта: +150.

Внимание!Получен уровень 8.

Внимание!Начисление опыта приостановлено.

Внимание!Прогрессия заблокирована. Поймайте Зверя Духа.

Я перечитал дважды.

Твою…

Система поставила стену. Что за чертовщина?

До сих пор поимка шакала оставалась вопросом стратегии — теперь шакал превратился в условие выживания. Стал «Пустым» — потерял развитие навыков. Чёрт.

Ощущение из-за блокировки системы было мерзким — словно меня лишили премии из-за отсутствия правильной бумажки. Холодная злость вытеснила усталость. Хорошо. Правила приняты.

Я подошел к краю воронки. Из развороченной земли торчал обломок правой хитиновой челюсти, оторванный у самого основания. В воздухе густо и резко завоняло аммиаком и тухлым мясом. Засадные хищники часто используют пахучие железы — метят территорию вокруг ловушки, чтобы отпугнуть конкурентов или привлечь падальщиков, маскируя свой собственный запах.

Оставлять такой ресурс было бы глупо. Спрыгнул в неглубокую яму, достал кремниевый нож и подцепил ошметки плоти у основания отломанного хитина. Так и есть. Тёмно-бурый мешочек размером с крупное яблоко, пульсирующий от остаточных мышечных спазмов. Железа. Концентрат звериной агрессии и территориального доминирования.

Аккуратно, стараясь не проткнуть оболочку, срезал её. Завернул в оторванный лоскут ткани, а затем плотно упаковал между двумя широкими листьями жёсткого кустарника, перетянув веревкой. Получился герметичный сверток. В хозяйстве пригодится — запах такой силы может свести с ума любого хищника с острым нюхом. Спрятав добычу в мешок, отряхнул руки.

Метки на запястьях вдруг резко обожгли кожу — впервые за два дня пути. Жар стал направленным и тянул вниз. Поправил лямки мешка и посмотрел вперед. За перешейком начинался спуск в темнеющий овраг.

К вечеру второго дня я оказался на дне этого оврага.

Между скальными стенами тянулось каменистое русло высохшей реки. В расщелинах темнели мелкие входы в норы и пещеры. Чуть позже обнаружил и крупные, в которые можно было пролезть. Пахло сырым камнем, мхом и звериным мускусом.

Татуировки тянули вглубь.

Я прошёл двести метров по руслу, прежде чем нашёл то, зачем пришёл.

Следы!

Десятки отпечатков мелких лап на влажной глине у стены — четырёхпалые, с длинными узкими пальцами и неглубокими вмятинами от когтей. Шакалы ходили мягко, почти не вдавливая грунт — у них лёгкие кости и малый вес. Рядом с отпечатками лежали кучки свежего помёта, не старше пары часов. Стая кормилась тут совсем недавно.

Присел у следов и начал читать.

След говорит больше, чем сам зверь. Направление, глубина, расстояние между отпечатками, угол разворота лапы — по этим данным можно восстановить поведение животного.

Следы шакалов рассказывали паршивую историю.

Отпечатки шли хаотично — вразнобой, перекрывая друг друга. Расстояние менялось рывками — шаг, короткая перебежка, прыжок. Лапы скользили по глине, оставляя глубокие борозды. Но главное — запах. Я принюхался, опустившись почти к самой земле. Резкий, кисловатый душок мускуса. При паническом бегстве псовые рефлекторно опорожняют параанальные железы. Стая бежала в слепом, животном ужасе, не разбирая дороги. Все следы уходили на юго-запад, прочь из безопасного оврага, на открытые пустоши, где их ждала верная смерть от крупных хищников.

Я выпрямился и посмотрел вглубь оврага. Что могло спугнуть целую стаю засадных падальщиков?

Ответа у меня не было. Но если я хочу найти шакалов — утром нужно идти следом. Сейчас, в темноте, преследовать бессмысленно — потеряю тропу на первом же каменистом участке.

Обратно по руслу нашёл место для ночлега — это был глубокий скальный козырёк, который нависал над дном оврага на высоте двух метров. Сухая площадка, закрытая камнем с трёх сторон. Сверху не видно, с боков тоже, да и скала рассеивала запах — ветер относил его вдоль стены, размазывая по камню.

Огонь разводить не стал. Сжевал полоску мяса, запил тремя глотками воды и лёг на плащ, подложив мешок под голову. Меч положил рядом, под правую руку.

Темнота быстро сгустилась. Над краем оврага проступили яркие звёзды. Тишина стояла такая густая, что в ней слышалось только моё дыхание и далёкий стрёкот ночных насекомых.

Я закрыл глаза и попытался понять, почему стая бежала. Крупный хищник? Возможно, но следов крупных лап я не нашёл. Территориальный конфликт с другой стаей? Вроде нет, помёт однотипный, стая была одна. Землетрясение, обвал? Так тоже нет следов. Что-то пришло сверху? С воздуха?

Я открыл глаза.

И в ту же секунду почувствовал вибрацию. Она расходилась по воздуху плотными волнами, как будто кто-то бил по огромному барабану далеко над головой.

Я вжался в камень и посмотрел вверх.

По звёздному небу ползла тень. Огромная, с размахом крыльев, который перекрывал полнеба от одной стены оврага до другой. Тварь двигалась по широкой дуге — это походило на поисковый вираж, какой закладывают хищные птицы, когда прочёсывают территорию.

В моём случае, это была не птица.

Тяжёлая боевая виверна прошла мимо на высоте тридцати метров. Я видел её силуэт — длинное тело, вытянутая шея, широкие перепончатые крылья, которые резали воздух. И на спине зверя, в седле — неподвижная фигура наездника.

Виверна издала пронзительный крик — стены оврага загудели, и по камню побежала мелкая каменная крошка. Зверь слушал эхо, прощупывая овраг звуком, как летучая мышь пещеру.

Я лежал и не дышал. Да, скала надо мной рассеивала запах, а темнота скрывала силуэт, но если виверна сделает второй заход ещё ниже…

Виверна ушла на север. Гул крыльев затих.

Я слушал, как стучит сердце.

Вот почему стая бежала. Шакалы учуяли крылатого хищника, от которого нельзя спрятаться в норе, сорвались и убежали подальше от поисковых виражей.

И это был не дикий зверь, вышедший на ночную охоту. Дикие виверны не утюжат ущелья квадратами. Это клановый патруль.

Ищут меня? Зачем это клановым? Сейчас Совет погряз в делах города, им уж точно не до охоты.

И мозг мгновенно выдал картинку: надменная ухмылка Дарена у ворот Ямы и его обещание. Значит, мажор из клана Жала всё-таки решил перейти от слов к делу.

Я лежал на холодном камне, слушая затихающий гул крыльев, и анализировал ситуацию. Убить меня? Слишком сложно и дорого гонять боевую виверну ради подсобника. Нет, здесь что-то другое. Дарен не знает пустошей. Он не знает повадок зверей. Но он знает, что Зов ведет меня к чему-то уникальному.

Мои губы сами собой растянулись в хищной усмешке.

Скосил глаза на свой мешок, где лежал герметичный сверток с железой Капканника.

— Хочешь поиграть в охотника, Дарен? — беззвучно прошептал я в темноту. — Ну давай.

Глава 18

Третий день начался с холода и расчётов.

Я шёл по дну оврага на юго-запад, вслед за следами сбежавшей стаи, и перебирал в голове то, что видел ночью. Та боевая виверна…

Итак, меня искали. Оставалось понять — как себя вести.

Дарен знал, что я ушёл за стены — скорее всего именно он украл мои записи и прочитал кое-что про шакалов. Он хочет сделать меня Пустым — он говорил это прямо в лицо. С той ненавистью, которая никогда не остывает.

Хорошо, что мне хватило ума не записывать самые важные знания. Клановец очень сильно удивится, но как именно разыграть эту секретную карту?

Виверна принадлежала не Дарену. Клановая? Я сразу отбросил эту мысль. Клан Жала не одобрил бы эту охоту. Корф заплатил за гривошипа и ждал, что Дарен возьмёт его как зверя духа. Он никогда не отправил бы клановых бойцов за младшим наследником родственной ветви клана Жала, который вдруг решил погнаться за мусорным шакалом вместо того, чтобы спуститься в подвал и привязать готового зверя.

Значит, Дарен действовал сам. Нанял отряд с виверной — достаточно профессиональный, чтобы прочёсывать пустоши ночью, и достаточно грязный, чтобы работать на кланового мальчишку втайне от семьи. Такие наёмники наверняка стоили дорого, и работали безжалостно, раз согласились выйти за стены.

Но что конкретно запланировал клановый укротитель?

Если бы Дарен хотел убить меня — я был бы уже мёртв. Но он этого не сделал. У меня не было сомнений, что опытный наездник «срисовал» меня. Да, были шансы, что я ошибаюсь, но глупо отыгрывать от этого.

Так в чём дело?

Ответ складывался по кусочкам. Дарен читал мои записи о шакале. Он хотел этого шакала себе — вот зачем он вышел за стены вместо того, чтобы взять гривошипа. Но Дарен не знал, где искать. Мои записи обрывались. Дарен понимал, что Я хочу себе пепельного шакала, но не знал, КАК его найти. И КАК приручить.

Зато я знал. И Дарен это понимал. Он захватит шакала, а потом попытается заставить меня рассказать всё. В этом сомнений не было.

Он использовал меня как компас. Шёл позади, на безопасном расстоянии, и ждал, пока я найду зверя.

Сердце рефлекторно ударило в ребра, вбрасывая в кровь порцию адреналина. Тело требовало бежать. Я сделал глубокий вдох, задержал дыхание на три секунды и медленно выдохнул, принудительно замедляя пульс.

Ещё раз. Анализируем.

Они не хотят меня убивать, и дело тут не в законе Зова. Так почему?

Потому что Дарен не только дилетант. Он злобный ублюдок, который хочет сделать меня «Пустым».

Что ж, хочешь использовать меня как поводыря? Отлично. Посмотрим, хватит ли у тебя бюджета оплатить эту экскурсию.

У меня будет время удивить тебя, и Пустым станешь именно ты.

— Ты ведь думаешь, что гривошип твой запасной план, — шепнул я себе под нос.

Мои татуировки ровно горели. Тяга к зверю никуда не делась, но направление размазывалось. Вектор плавал, словно стрелка сломанного компаса. Более того, чем дальше я шёл, тем сильнее становилось странное, зудящее чувство. Зов не тянул меня вперёд! Он шатал меня в стороны, а иногда и вовсе назад. Казалось, что цель находится не где-то за горизонтом, а прямо здесь, буквально дышит мне в затылок. Но каждый раз, когда я оборачивался, пустоши оставались пустыми.

К полудню следы сбежавшей стаи шакалов стали совсем свежими, но Зов игнорировал их. Он реагировал на что-то другое. На призрака, который двигался в моей слепой зоне.

Овраг расширился и перешёл в каменистое ущелье с низкими скальными козырьками по обе стороны. Я остановился, огляделся и решил проверить свой тыл. Если зверь кружит рядом и играет со мной в прятки, нужно ловить его на живца. Даже если ошибаюсь, может быть посмотрю на отряд Дарена из укрытия.

Проверну старый охотничий приём, которому меня научил егерь Михалыч в заповеднике: уходишь вперёд, резко сворачиваешь, делаешь дугу и возвращаешься к собственному следу сбоку, поднявшись на возвышенность. Ложишься и ждёшь. Если кто-то — или что-то — идёт по твоему следу, ты увидишь его сверху.

Я свернул вправо, поднялся по осыпи на скальный козырёк и залёг среди камней. Отсюда просматривался участок ущелья метров на пятьдесят — мой собственный след тянулся по глинистому дну.

Лежал и ждал уже минут десять. Солнце жарило затылок, камни впивались в рёбра через нагрудник, а по спине тёк пот. Тридцать минут.

На сороковой минуте по дну ущелья прошёл крохотный пепельный щенок.

Не старше полугода, размером с некрупную кошку — тусклая серая шерсть, тонкие лапки, острая мордочка. Щенок беззвучно ступал по глине, прижав уши и поджав хвост, замирая через каждые три-четыре шага и водя носом.

Это ещё что? Как он?..

Пепельный шакал. Эволюционный индекс —G.

Зверь шёл строго по моим следам! Каждая его лапка опускалась точно в отпечаток — внутрь следа, с точностью, которая не могла оказаться случайной.

Щенок прятался в шлейфе моего запаха!

Виверна патрулировала сверху и прочёсывала ущелье криком. Для мелкого падальщика крылатый хищник означал смерть. Стая это поняла и побежала. Но этот щенок нашёл другое решение.

Пот, железо, кожа — густой плотный шлейф, который тянулся по ущелью и забивал любой другой след. Для поискового зверя, который точно был у наземной группы Дарена, запах щенка тонул в моём следе, как шёпот в рёве толпы. Тварь чуяла человека и шла за человеком! А для виверны щенок оставался невидимым — маленький, да ещё и без собственного запаха.

Щенок осознанно использовал меня как щит, с таким расчётом, который у земных животных встречался только у высших приматов.

От восхищения у меня пересохло в горле. Или от жары?

Ну, Серый! Я уже давно придумал это имя, но представлял, что встреча будет другой — через загон, приманку и сеть. Не думал, что зверь сам пойдёт мне в спину.

Его мозг решал задачи, непосильные для зверя первой ступени. Может, его уникальные нервные корни уже просыпались? Как ни крути, знаний мне не хватало.

Я лежал на козырьке и думал. Щенок прошёл мимо и скрылся за поворотом ущелья, продолжая ступать в мои следы.

Минут через пятнадцать из-за того же поворота показалась группа.

Впереди шёл худой, жилистый следопыт. Рядом с ним, опустив морду к самой земле, тянул поводок поджарый дрейк-тропильщик. Зверь шёл чётко по моему запаху, полностью игнорируя лёгкий мускус щенка.

За следопытом тяжело ступала крупная, покрытая шрамами мантикора — её вёл на толстой цепи второй наёмник.

А замыкал шествие Дарен.

Укротитель выглядел напряжённым, но полным решимости.

Я посмотрел в небо, где чертила круги виверна, и усмехнулся. Наездник наверняка видел Серого. Но они ни за что не догадаются, что это тот самый зверь.

Дарен считал, что я ищу "уникального зверя ". В его тепличной картине мира такой зверь должен сидеть в глубокой пещере, светиться магией и ждать, пока герой придёт его покорять. Наезднику виверны даже в голову не приходило, что грязный кусок серой шерсти — это и есть тот самый Зверь Духа. Для них Серый был просто фоновой фауной, пустынной крысой, не стоящей внимания. Они ждали, когда я приведу их к "настоящему" сокровищу».

Поднялся с козырька, дождавшись, пока отряд скроется за поворотом, спустился по осыпи и пошёл дальше по ущелью.

Зверь найден. Оставалось решить, что делать с охотниками за спиной.

Я могу идти монотонным шагом от рассвета до заката, сжигая минимум энергии. А они тащат за собой зоопарк.

Нужно держать идеальную дистанцию. Если ускорятся, я уйду в каменистые осыпи, где их тяжелые твари сбавят темп. Сам буду диктовал скорость этой погони.

У Дарена имелись слабости, которых он не замечал.

Его наёмники стоили хороших денег. Каждый день охоты сжигал золото из кармана кланового наследника, и этот карман не может быть бездонным. План не сработает, если он оплатил им две недели, но…

Оплатил ли?

Что если я сыграю на истощение и начну их водить?

В этом плане были дополнительные плюсы.

Виверна жрала мясо — килограммов двадцать в день, и это мясо нужно было тащить или добывать на месте. Дрейк-тропильщик уставал после суток непрерывного выслеживания и терял чутьё. Наёмники сами ели, пили и спали — и каждый день в пустошах давил бы на них жарой, жаждой и скукой.

А я мог идти долго. Вода есть, еда в рамках нормы, но за мной ещё знания и зверь, который сам шёл за мной. Мне не нужно было бегать — лишь тянуть время, кружить, водить преследователей, пока их ресурсы не кончатся. Война на истощение.

Я поднялся с козырька, спустился по осыпи и пошёл дальше по ущелью.

Я водил их целых шесть дней.

Страх — это неэффективная трата энергии. Поэтому выключил эмоции и мыслил исключительно практичными категориями. Устроил им настоящий логистический ад.

На четвёртый день увёл на запад, к солончакам — тот тип почвы с очень высоким содержанием токсичных для большинства растений солей.

Белая растрескавшаяся равнина, на которой не росло вообще ничего. Соль хрустела под ногами и слепила глаза.

Воды на солончаках не существовало — ни ручьёв, ни луж, ни подземных корней, из которых можно выжать влагу. Я знал это заранее и набрал воду с утра, выдавив литр из толстых корней колючего кустарника, который рос на краю ущелья. Хватило на день — если пить по два глотка в час и не останавливаться.

У преследователей такой роскоши не было.

Что их ждало? Боевая виверна весила под триста килограммов и жрала мяса столько, сколько пятеро взрослых мужчин. Литров двадцать воды в день — минимум, чтобы зверь мог летать. Мантикора — поменьше, но калорий сжигала неслабо. Дрейк-тропильщик пил меньше, но нуждался в тени — после шести часов на открытом солнце зверь переставал различать следы.

Все они передвигались по солончаку без единого источника воды на двадцать километров.

Недавно прошел Прилив. Глобальная миграция монстров подчистую вымела пустоши, сожрав или распугав всё живое крупнее мыши. Охотиться здесь сейчас — всё равно что искать рыбу в пересохшем колодце. Они были обязаны тащить провиант на себе, а они этого не сделали.

На пятый день я свернул в каньоны — узкие извилистые расщелины, прорезавшие каменистое плато. Тут имелась тень и редкие лужицы конденсата на стенах, но пройти каньоном мог только человек или мелкий зверь. Виверна не могла тут летать — крылья не раскрывались. Мантикора застревала на поворотах. Наёмникам пришлось бы оставить зверей наверху и идти пешком, теряя главное преимущество — воздушный патруль и тяжёлый удар.

Серый всё ещё шёл за мной. Но он оставался призраком.

Щенок держал дистанцию метров в сто, оставаясь за пределами прямой видимости. На белом солончаке он использовал тепловое марево, чтобы слиться с горизонтом, и ступал строго в мои глубокие отпечатки. В каньонах переключился на другую тактику — двигался по слепым зонам, ступая по камням, и ориентировался исключительно по моему запаху.

Я не пытался его подзывать или приручать на ходу — это бы только спугнуло умную тварь, нарушив её инстинктивную дистанцию безопасности. Пока не поймал — только на руку. Дарен и его группа считали, что я лишь ищу зверя, не подозревая о его существовании прямо у них перед носом.

Но это не отменяло работу. Раз в день, уходя с привала, я оставлял на камне крошечный огрызок своего вяленого мяса. Просто чтобы проверить связь. И ни разу не видел, как он его забирал. Зверь выжидал, пока я уйду достаточно далеко, и только тогда подходил к еде.

Война на истощение требует контроля. Чтобы вымотать врага, я закладывал широкие, перекрывающие друг друга петли, намеренно пересекая свой же вчерашний маршрут. Это позволяло мне заходить преследователям в тыл и изучать стоянки, которые они бросили пару часов назад.

Наёмники не умели прятать следы — или от усталости уже не считали нужным. На шестой день, замкнув очередную петлю, я вышел на их утренний лагерь в боковом ущелье и изучил кострище, обглоданные кости и вмятины от тел на песке. Рядом с кострищем на камне темнели свежие пятна — зверь мочился густой тёмной мочой. Я присел и понюхал.

Моча оказалась концентрированной, с резким запахом ацетона. Зверь страдал от обезвоживания. Виверна или мантикора? Судя по объёму, скорее виверна — не получала достаточно воды, и почки начинали отказывать.

Я снял мешок и достал свёрток из плотной тряпки, который тащил с собой с третьего дня. Развернул. Внутри лежала железа, из которой капканник выделял аммиачный секрет для маркировки территории.

Обсыпал её едкой золой из костровища, а все последующие дни выкладывал ферментироваться в мешке под солнцем.

На седьмой день обнаружил второй лагерь. Тут нашёл выпотрошенную флягу из дрейковой кожи. Кто-то из наёмников допил последнюю воду и бросил её у стены вместо того, чтобы нести. Хорошие новости. Для меня.

Сам же я питался тем, что находил в скалах. Скальные сколопендры — длинные сегментированные твари с палец толщиной — прятались под камнями и выползали ночью. Я ловил их десятками, отрывал головы с ядовитыми жвалами, счищал жёсткий панцирь, чтобы желудок не тратил энергию на переваривание хитина, и ел сырую мякоть. На вкус — как резиновый шланг, пропитанный рыбьим жиром. Но каждая сколопендра давала заряд чистого животного белка, и мой организм принимал это как топливо.

Воду выжимал из корней колючек — рубил ножом, давил камнем и собирал мутную горькую жидкость в флягу. Литра в день хватало, чтобы идти.

Серый демонстрировал чудеса выживания. Этот мелкий паршивец был рождён в пустошах. Ему не нужны были вёдра воды. Я видел, как на рассвете он слизывал холодный конденсат с гладких камней. А когда я спал, он разрывал лапами песок и поедал влажные личинки жуков.

А вот отряду Дарена каждый день стоил немало сил, которые не восстанавливались. Я прикидывал, что на десятый день виверна и вовсе откажется подниматься.

Но главным было то, что Зов Дарена тоже тикал, и он имел жёсткий предел.

Тик-так, Дарен, тик-так. Я легко принял твою рисковую игру, таков уж мой характер. А как ты там? Нервничаешь?

На девятый день нашёл третий лагерь. Кострище было залито мочой — зверь метил от стресса. Они разбросали обглоданные кости по всей площадке — ели торопливо и рвали мясо руками. У стены ущелья, в камне, была выбита глубокая царапина — кто-то ударил мечом от злости.

Я присел у кострища и подсчитал. Девять дней прошло с начала моего Зова. Дарен вышел за мной на два дня позже, значит, для него прошло семь. Если его Зов длился стандартные две недели — у него оставалась неделя.

Но если по каким-то причинам Зов начался ещё раньше, то ситуация становилась критической.

Кто-то мог бы спросить: почему Дарен просто не нагонит меня? Ответ крылся в психологии охоты. Хозяин дрейка передавал отряду мой темп. Дарен видел, что я непрерывно двигаюсь, и думал, что я всё ещё иду по следу зверя. А напасть сейчас — значит спугнуть добычу и остаться без зверя. Может такие мысли начали появляться позже, но прошло слишком много времени, чтобы рисковать.

Так что он ждал, когда я остановлюсь и загоню шакала в угол.

А почему я сам не поймал щенка? Что ж, на седьмой день я попробовал. Но стоило мне сделать шаг в сторону Серого, как он растворился среди камней. Придётся потерпеть и продолжать прикармливать.

И на десятый день я решил, что враг дозрел.

Три лагеря рассказали достаточно.

Отряд Дарена держался на зубах — каждый новый день в каньонах отгрызал от них кусок. Виверна летала реже и ниже — я замечал это по теням на стенах ущелья, которые появлялись раз в сутки вместо двух. Мантикора, судя по глубине следов, тоже слабела — зверь переставал поднимать лапы и волочил их.

Пора было готовить сюрприз.

Я достал железу капканника, развернул тряпку и выложил массу на плоский камень. Потом достал нож и сделал неглубокий надрез на левом предплечье — на два пальца ниже локтя, вдоль вены. По коже потекла кровь. Подставил лоскут ткани и дал ему пропитаться, потом вмешал кровь в ферментированную массу. Мял пальцами, пока смесь не стала однородной — запах бил по носу так, что глаза рефлекторно закрывались.

Зачем кровь? Это вопрос биологии, которую я знал лучше любого укротителя на Южном архипелаге.

Хищники делили мир на три категории запахов: свои, нейтральные и враждебные. Свои успокаивали. Нейтральные игнорировались. А вот враждебные запускали два рефлекса — бегство или агрессию.

Территориальные феромоны чужого крупного хищника, смешанные со свежей кровью, посылали однозначный сигнал: «Здесь убили добычу, и убийца ещё рядом».

Сытый, отдохнувший зверь реагировал на такой сигнал крайне осторожно — оценивал и отступал. Но измотанный, обезвоженный зверь с расшатанной нервной системой реагировал иначе. Голод снижал порог агрессии. Обезвоживание повышало уровень кортизола. Стресс от недельного марша по каньонам доводил нервную систему до состояния, в котором любой враждебный стимул вызывал мгновенный взрыв агрессии. Как у собаки, которую держали на цепи без еды и воды — покажи ей кусок мяса рядом с чужой собакой, и она разорвёт.

Та старая мантикора сейчас находилась именно в таком состоянии.

Она бросится на источник угрозы, на ближайшее живое существо, хоть на хозяина или соседнего дрейка — на кого угодно, потому что мозг перестанет различать цели и включит режим «бей всё, что движется».

Я упаковал смесь обратно в тряпку, завернул в кусок хитиновой пластины, который служил герметичной крышкой, и затянул верёвкой. Получился свёрток размером с кулак, который внутри пах чистым адом. Хитин держал его до тех пор, пока не вскроешь.

Поднялся, подобрал мешок и пошёл дальше.

Осталось выбрать момент.

К вечеру одиннадцатого дня нашёл место.

Узкий каньон врезался в глубокий скальный массив. Метров тридцать от дна до верхнего края, и шириной в четыре шага. Отвесные гладкие стены поднимались без единого уступа и карниза.

Но главное — профиль расщелины. Каньон по форме напоминал кувшин. Дно было относительно широким, а кверху скалы сходились, образуя нависающие козырьки. Полоска неба петляла и перекрывалась камнем. Виверна не только не сможет сюда влететь — наездник сверху тупо не увидит дна. Нанести с воздуха прицельный удар кислотой невозможно.

Им придётся спешиться и зайти через единственный вход на моих условиях. Мантикора протиснется, но не развернётся — тварь сможет идти только вперёд или назад. Дрейк проходил свободнее, но в узком пространстве терял манёвренность и превращался из охотника в мишень.

Дно покрывал мелкий песок — по нему тянулся ручей, который сочился откуда-то из глубины скалы.

Я прошёл каньон туда-обратно, проверяя каждый метр. Что важно — он заканчивался узкой дренажной трещиной, промытой в скале за тысячи лет. Это и будет мой путь отхода.

Вернулся обратно, сел у входа и ещё раз посмотрел вверх. На всякий случай.

Каньон работал как горлышко бутылки. Место идеально подходило — отвесные стены выключали из игры их главное преимущество. Виверну.

Первым делом занялся следами. Несколько раз прошёлся по влажному песку на входе в каньон, чётко и глубоко вдавливая подошвы. Любой тропильщик за секунду прочитал бы эти отпечатки. Рядом со следами положил на песок освежёванную тушку крупной песчаной игуаны, которую поймал пару часов назад. Прижал её камнем.

Серый учуял запах ещё до того, как я убрал руку — я заметил тень щенка за крайним валуном у входа. Зверь уже почти привык ко мне и перестал осторожничать.

Потом взялся за костёр. Впервые за столько дней.

Искра упала на траву, и через минуту в каньоне плясал маленький рыжий огонь. Дым поднялся по каменным стенам и вытянулся над каньоном тонкой полоской. Виверна учуяла бы её и за три километра.

А я хотел, чтобы её учуяли.

Приглашение, от которого Дарен не сможет отказаться, ведь решит, что я достиг цели.

Подбросил веток в огонь и бросил на раскаленный плоский камень оторванный хвост игуаны. Мясо рептилии зашипело от жара и начало отдавать густой, тяжелый запах паленого белка, который потянулся по каньону к выходу.

Серому этот запах обещал ужин, а тропильщику подтверждал, что человек остался на месте и никуда не собирался.

Потом прислонился к каменной стене и положил меч на колени.

Дарен на грани. Его нервы натянуты как струна, а паникующий дилетант всегда совершает ошибки. Он понимал, что без меня зверя не найдёт, а значит, сегодня ночью придёт сюда и попытается закончить начатое.

Мне не нужно было нападать первым.

Из-за валуна у входа выглянул Серый, принюхался и исчез обратно в тень — ждал, пока я отойду от еды. Щенок голодал, но терпел.

Его гениальный мозг боролся с физиологией. На одиннадцатый день уровень глюкозы упал настолько, что инстинкт самосохранения отключился. Я был уверен, что сегодня ночью голод заставит шакала совершить ошибку.

Закрыл глаза и положил руку на рукоять меча.

Вскоре над краем каньона проступили звёзды. Ночь накрыла пустоши.

Я сидел у огня и мысленно перебирал фигуры на доске. За эти дни пустоши с их идеальной ночной акустикой рассказали мне всё, что нужно. Эхо разносило звуки лагерей на километры. Я знал имена наёмников, потому что Дарен довольно часто истерично орал.

Следопыта с дрейком звали Ольрик — именно его клановец постоянно гнал вперед. Наездник на виверне — Тарм. А того, кто держал на цепи мантикору, укротитель Жала называл коротким, как удар ножа, именем — Шка. Я не знал их лиц, но по тому, как скупо и тихо они отвечали визжащему клановцу, понимал главное — это не уличная шпана. Дарен купил профессиональных убийц.

Услышал их за три минуты до контакта. В ночной тишине каньона лязгнуло звено цепи. Затем хрустнул песок. Измотанные наемники пытались красться, но их выдавало обезвоженное дыхание.

Я продолжал смотреть на огонь, играя роль слепой, глухой жертвы. Мне нужно было, чтобы они подошли вплотную. Чтобы поверили в свою безнаказанность.

Костёр догорал.

А следом ночную тишину разорвал визг.

Я тут же вскочил на ноги.

Мать твою, какие же вы дилетанты!

Из темноты швырнули тяжелую ловчую болу! Снасть с массивными шарами на концах, рассчитанную на то, чтобы ломать ноги убегающим тварям. Бросать такое в мелкого падальщика — всё равно что глушить рыбу динамитом!

Серый скулил и бился на песке. Бола захлестнула его, а один из свинцовых шаров по инерции намертво впечатал переднюю лапу щенка в камень. Раздался хруст.

Я стиснул зубы. Зверю перемололо кость. Удар пришелся прямо на запястное сочленение — там, где оно тоньше всего. Под разодранной шкурой неправильно торчал край, и сустав тёмным бугром распух прямо на глазах.

Лапа висела под углом, которого не бывает у живой конечности. Сустав необратимо раздробило. Даже если я сниму нить и вправлю кость — в полевых условиях это срастётся криво. Щенок будет хромать до конца жизни.

Внутри меня поднялась холодная, профессиональная злость. Эти ублюдки только что испортили идеальный биологический механизм.

Придурок даже не имеет представления, как ловить зверя. Ты ведь хочешь забрать его себе! Калечишь СОБСТВЕННОГО зверя духа, Дарен?!

Из темноты послышались шаги — несколько пар тихих уверенных ног прошли по камню.

В рыжем свете догорающих углей из-за валунов вышли двое.

Первым шёл худой, жилистый мужик, двигавшийся абсолютно бесшумно. Дрейк-тропильщик скользил рядом с ним, прижимая морду к земле. За ним появился второй наёмник — невысокий, в капюшоне, с бесцветными глазами, которые блеснули в отсвете углей. Прожжённые профи.

Последним вышел Дарен.

Я едва его узнал. Две недели в пустошах превратили кланового наследника в оборванца. Щёки ввалились, скулы торчали. Клановая куртка висела на плечах, как на вешалке, воротник потемнел от пота и пыли.

Вдоль тела висели грязные руки с обломанными ногтями. Но глаза горели злым блеском.

Мой взгляд скользнул мимо ликующего мажора и сфокусировался на его свите. Внутренний сканер мгновенно провёл оценку угрозы, и результаты мне не понравились. Это были хищники высшего порядка.

Ольрик стоял расслабленно, но его вес был идеально распределен между ногами — зверолов был готов к рывку в любую долю секунды. Тарм загораживал выход своей широкой фигурой, источая тяжёлую уверенность таранного бойца. А Шка...

Этот просто сливался с тенями. В его глазах легко читалась профессиональная готовность убивать.

Я был зоотехником, а не ассасином. Если выхвачу меч и попытаюсь прорубиться сквозь эту тройку, то проживу ровно три секунды. Они разберут меня на куски на одних рефлексах. В прямом столкновении не было ни единого шанса.

Именно поэтому я не собирался с ними драться.

Дарен остановился в пяти шагах от меня, посмотрел на щенка в капкане, потом перевёл взгляд на меня. Его губы, потрескавшиеся до крови от жажды, растянулись в маниакальной улыбке.

— Вот и всё, Рик, — прохрипел он. Голос сорвался, превратившись в сухой шелест. Дарен тяжело сглотнул, словно в горле застрял песок, но фанатичное торжество в его глазах перекрывало усталость. — Две недели ты меня водил. Две недели по этому пеклу! Красиво, признаю. Но ты забыл одну вещь — я могу купить лучших, а мне нужен был только зверь.

Серый скулил и скрёб здоровыми лапами по песку.

— И всё-таки эта шавка? Удивительно… Что ж, ты отработал, подсобник. Спасибо, что довёл до места. Теперь можешь возвращаться в свою Яму и таскать вёдра до конца жизни. Зов кончится, метки погаснут — и ты навсегда останешься Пустым.

Следопыт стоял справа от Дарена, держа руку на рукояти ножа. Шка — слева, его бесцветные глаза смотрели на меня без выражения.

Тарм решил не заходить и остался вдалеке.

Я наблюдал, как отряд Дарена развалило на части.

Две недели в пустошах доломали то, что держалось на деньгах и дисциплине. Наёмники устали и пришли за конкретным результатом — помочь поймать зверя. Они поймали, и на этом их работа заканчивалась.

Профессионалы без идеологии — лучшие солдаты, пока платишь, и худшие союзники, когда дело идёт не по плану.

А из темноты за входом в каньон доносился звук, который Дарен не слышал. Влажное дыхание зверя, который задыхался от жажды.

Мантикора.

Аномальное существо.

Эволюционный индекс — ???

Тварь стояла снаружи, в двадцати метрах от входа в каньон. Я прикинул её состояние по тому, что знал — порог агрессии почти пройден, нервная система натянута до звона. Зверь реагировал на запах крови из раздробленной лапы щенка и на адреналин, который несло из каньона.

Шка должен был это чувствовать — мантикора оставалась его зверем духа, и между ними работала связь. Но его внимание ушло к деньгам и собственной раздражительности.

Все компоненты идеального шторма собрались в одном месте — голод, обезвоживание, запах крови и нервозность хозяина. Зверь за стенами каньона покачивался на грани срыва.

Я медленно поднял руки и раскрыл ладони, расставив пальцы.

Покорность, которую Дарен ждал.

Он увидел мою позу и расправил плечи. Челюсть расслабилась, глаза прищурились от удовольствия.

Он не видел того, что видел и слышал я. Не обращал внимания на гулкое, тяжёлое дыхание мантикоры и звон цепи, доносящиеся из темноты.

Серый всё страдал.

Что ж…

Всё или ничего.

Глава 19

Дарен шагнул к щенку.

Серый лежал на песке и скулил, опутанный верёвками.

Клановец присел на одно колено, засучил рукав, и на его предплечье вспыхнули яркие пульсирующие красные метки Зова. Он знал процедуру — его учили с детства. Но так работало с дрейками, вивернами, мантикорами и прочими тварями — с любым хищником, который понимал язык силы.

Дарен положил ладонь на загривок щенка.

Я не нервничал — стоял в пяти шагах с поднятыми руками и смотрел.

Перед моими глазами вспыхнул контур зверя — анатомическая карта в три слоя. Сосуды пульсировали рваным ритмом, нервные линии горели от перегрузки. И прямо в центре «карты», на месте раздробленного сустава, сиял ослепительный жёлтый клубок — тугой узел боли, от которого во все стороны расходились жёлтые нити воспалённых нервов.

Стихийные каналы щенка мерцали тусклым оранжевым светом. Три корня вдоль позвоночника — один рабочий, два спящих — еле теплились.

Дарен начал давить.

Удивительно, но я видел это через навык «Ветеринар Юга» — красные татуировки на его предплечье выбросили импульс стихийной энергии, который пошёл через ладонь в тело щенка. Но это было грубо — так кувалдой забивают гвоздь. Стандартная клановая техника доминирования —заставить тело принять чужую волю.

На пепельном шакале всё это не работало. Тот самый сюрприз, который я готовил.

Стихийные каналы Серого разом погасли, как задутые свечи. Оранжевое мерцание исчезло, и они превратились в серые мёртвые линии, по которым вообще ничего не шло.

Следом нервная система щенка начала отключаться по секторам. Сначала погасли нервы задних лап — линии стали бледными и растворились. Потом передние — кроме раздробленной, которая продолжала гореть болью. Мышечный тонус обвалился до нуля, и тело щенка обмякло на песок.

Зверь перестал скулить и дрожать. Перестал двигаться. Лежал на боку с открытыми стеклянными глазами, и грудь едва поднималась — два-три вдоха в минуту, на самом дне.

Серый впал в кататонию — включил биологический предохранитель, который я видел у десятков земных животных. Опоссумы, ужи, некоторые ящерицы использовали танатоз — притворялись мёртвыми, отключая всё, что можно отключить, и ждали, пока хищник потеряет интерес.

Пульс: 180... 110... 45... 20.

Частота дыхания: 3.

Только здесь отключалось не только тело. Погасла и стихийная проводимость. Каналы, через которые шла привязка зверя духа, намертво закрылись — как створки раковины, которую ткнули палкой. Дарен мог давить сколько угодно, его магическая суть зверолова упиралась в стену и уходила в песок.

Связь с «мёртвым» зверем установить физически невозможно. Нечего связывать.

Вот чего я не записал на пластинах. Вот тот секрет, который Дарен не нашёл в моих украденных заметках.

Пепельный шакал — стайный падальщик. Он выживал эти миллионы лет, потому что умел прятаться от сильнейших. Его ответ на доминирование мгновенно сводился к выключению — становился пустой оболочкой. Там, где дрейк ложился перед вожаком, шакал притворялся мёртвым.

Поколениями никто не ловил шакалов, и в клановых архивах не сохранилось ни одной записи о том, как с ними работать. Дарен применял единственный метод, которому его научили — и этот же самый метод разрушал то, что он пытался захватить!

Ублюдок этого не понимал.

Он давил всё сильнее. Татуировки пылали, по грязному лбу катился пот, жилы на шее вздулись от напряжения. Щенок не реагировал.

— Давай, тварь, — процедил наследник Жала сквозь стиснутые зубы. — Давай, открывайся.

Ничего не менялось. Чем сильнее он давил — тем глубже щенок уходил в кататонию, и тем плотнее закрывались створки биологического предохранителя.

Шакал шёл за доверием. Серый ходил в моих следах, ел мясо, которое я оставлял, привыкал к моему запаху, учился считать этого человека безопасным. Привязка этого зверя работала через добровольный выбор и медленное сближение, через тысячу маленьких шагов, которые строили мост между двумя существами.

Ольрик стоял у стены каньона и молча наблюдал. Шка смотрел на щенка и ковырял грязь из-под ногтей. Наёмникам было всё равно — им платили за доставку, а не за результат.

Дарен убрал руку и выпрямился. Лицо потемнело от злости.

— Что с ним случилось?! — бросил он в мою сторону. — Ты пытаешься обмануть меня да? Где твой НАСТОЯЩИЙ ЗВЕРЬ ДУХА?! ЭТО НЕ ШАКАЛ?!

Я опустил руки. Дарен не заметил — он смотрел на щенка, и торжество в его глазах начинало сменяться тем выражением, которое я хорошо знал по Яме.

— У него болевой шок, — сказал ровно. — Ты, придурок, раздробил сустав. Зверь отключился.

— Когда очнётся?

— Когда источник стресса исчезнет.

Дарен с недоумением смотрел на меня и молчал секунду, другую. Потом понял, что я имел в виду, и его лицо дёрнулось.

— Ты хочешь сказать, что я сам себе испортил Зов? Что тварь отключилась из-за меня?

Я промолчал. Ответ и так лежал перед ним на песке.

Дарен стиснул кулаки и посмотрел на свои руки.

Татуировки горели — но оставались тускло-красными. При удачной привязке метки наливались бы на несколько минут золотистым свечением. Узор бы горел. Дарен ждал этого.

Но связь не замкнулась.

Клановец опустил руки и уставился на щенка.

Три секунды он стоял молча. Потом его лицо исказилось, и из горла вырвался хриплый рваный звук, как будто внутри что-то лопнуло.

— Сдохни! — заорал он и ударил щенка ногой в бок.

Серый безвольно отлетел по песку на полметра. Я увидел, как в теле вспыхнула багровая гематома. Удар пришелся по касательной, но кости у шакалов хрупкие. Дарен занес ногу для второго удара, целясь прямо в живот — туда, где органы не защищены ребрами. Еще один такой пинок, и он превратит селезенку моего будущего зверя в кровавую кашу.

Ублюдок! Что ж… Пора.

Я не стал ждать, пока дилетант окончательно доломает зверя.

Дезорганизация врага достигла своего абсолютного пика. Наемники смотрели на Дарена, тот на Серого, а мантикора за стенами каньона сходила с ума от голода и запаха крови.

Моя правая рука молниеносно нырнула за пазуху.

Пальцы сжали хитиновый сверток. Я сделал резкий, выверенный выпад в сторону, уходя с линии возможной атаки Ольрика, и с силой швырнул свою биологическую бомбу в гранитный выступ ровно между Дареном и щенком. Туда, где каньон сужался сильнее всего.

Сверток ударился о стену.

БАХ!

Хитиновая оболочка лопнула.

Химическая бомба мгновенно разорвалась в замкнутом пространстве каньона. Моя кровь и феромоны капканника, выдержанные на жаре, удушливой волной хлынули по узкому коридору.

Запах ударил по ноздрям так, что перехватило дыхание.

Люди среагировали первыми — Ольрик отшатнулся, Дарен закашлялся. Но этот коктейль предназначался не им.

Для мантикоры Шки, стоявшей у входа, этот запах стал вопиющим сигнал угрозы, который за миллионы лет эволюции впечатался в каждый нейрон ее хищного мозга.

«Крупный конкурент только что убил добычу прямо на твоей территории. Кровь еще горячая. Убей, или умрешь сама!» .

ГРААААААААААААААРРРРРР!!!

Мантикора взревела так, что с гребней каньона посыпалась каменная крошка. Триста килограммов бешеного мяса ворвались в узкий проход, заполняя его от стены до стены. Шка, попытавшийся перехватить контроль над своим зверем, оказался первым на её пути. Он вскинул руки, но старая тварь с бельмом на глазу уже не видела хозяина.

Она ударила его боковым взмахом массивной головы. Шка оторвался от земли, пролетел три метра и с тошнотворным хрустом впечатался спиной в скалу. Наемник сполз на песок бесформенной кучей, и связь между ним и зверем временно оборвалась.

Дрейк Ольрика, натасканный на тонкие запахи, не выдержал чудовищного феромонного удара. Тропильщик с жалким визгом забился под ближайший валун, пытаясь вжаться в камень. Сам Ольрик профессионально отскочил к стене, пропуская обезумевшую тушу мимо себя.

— Что у вас там происходит, мать вашу? — Послышался голос Тарма.

— Какого?! — Дарен, так и не успевший нанести второй удар по щенку, обернулся на рев. Мантикора пронеслась мимо, вскользь зацепив его шипастым хвостом. Мажор отлетел в сторону и рухнул на колени, судорожно зажимая вывихнутое плечо.

Формация клановых перестала существовать за три секунды. Наука, помноженная на знание зоологии, сработала безотказнее любой магии.

Теперь поле боя выглядело идеально. Огромная туша мантикоры впечаталась в стену ровно там, где лопнул хитин, превратившись в живую, ревущую баррикаду. Её ярость намертво перекрыли узкое горлышко каньона, отрезав наемников от меня и Серого. Клановые оказались по ту сторону клыков и шипастого хвоста, прижатые к выходу, в то время как я получил окно.

Дарен тоже оказался заперт, но ближе ко мне. Мантикора бесновалась совсем недалеко от него. Клановец вжался спиной в скалу, побледнев как полотно. Он не то, что напасть — он дышать боялся, понимая, что любое резкое движение переключит внимание древнего хищника на него.

Я упал на колени рядом с Серым.

У меня не было времени на жалость. Нужно работать как полевой хирург в зоне обстрела — жёстко и без лишних эмоций.

Щенок лежал на боку. Грудь поднималась два раза в минуту. Тело решило умереть, чтобы не подчиниться.

Нет уж, Серый.

Первым делом — бола. Верёвка обвилась вокруг передних лап и груди щенка тремя витками. Я поддел её ножом, перерезал натянутый шнур и рывком стянул петли. Металлический шар, который впечатал лапу в камень, откатился по песку. Когда верёвка соскользнула с раздробленного сустава, Серый дёрнулся, но глаза остались стеклянными.

— Ольрик! Убейте его! — хрипло, стараясь не кричать, выдавил Дарен.

Следопыт, вжавшийся в скалу, даже не потянулся к ножнам. Он посмотрел на беснующуюся мантикору, затем перевел тяжёлый взгляд на заказчика.

— Чтобы убить его, мне нужно пройти сквозь полоумную кошку Шка. Мой контракт был на выслеживание зверя, — сухо отрезал наёмник. — Зверь найден, и ты попытался его приручить. Контракт закрыт. Ловить для тебя чужих Звероловов в мои обязанности не входит.

— Я плачу тебе! Я плачу вам всем! Вы говорили, что плачу нормально! — Дарен попытался встать, но снова осел на песок.

— Ты заплатил за пять дней, клановый, — раздался сиплый, булькающий голос Шки. Наемник с трудом оторвался от стены. Он быстро пришёл в себя, держался за сломанные ребра и сплевывал густую кровь. — А водил нас две недели. Твои метки стухнут, клановый. Ты банкрот. Через час запах выветрится, и моя девочка успокоится. И мы возьмём с тебя сполна, Дарен.

Тарм, стоявший у самого входа в каньон, коротко и зло хохотнул.

— Дарен, ты ублюдок, водил нас тут почти две недели, а тебя переиграл подсобник? Да я не его урою, а тебя. За то, что ты не предупредил о его навыках! Контракт закрыт.

Наездник даже не пытался зайти внутрь — его виверна нервно переступала лапами снаружи, отказываясь лезть в узкую щель к взбесившейся мантикоре.

Наемники прагматично отступили за периметр каньона.

Я не отвлекался. Лапа болталась — осколки костей резали мышцы изнутри. Просто замотать тряпкой нельзя, зверь умрет от болевого шока при первом же шаге. Выхватил из-за пояса кремниевый кинжал и приложил его плоские ножны к суставу как шину. Левой рукой жёстко потянул лапу щенка на себя — сделал тракцию, преодолевая мерзкий хруст трущихся осколков. Сустава больше не было — внутри образовалась костная каша. Я сделал всё для того, чтобы натянутые мышцы зажали обломки и не дали им перерезать артерию.

Серый дёрнулся, но я уже намертво стягивал ножны и лапу длинным лоскутом ткани.

— Шасси тебе помяли, парень, — прошептал я, оценивая ущерб. — Срастётся криво, хромота останется навсегда. Но конечность мы сохраним.

Теперь нужно было вывести мозг из кататонии. Потянулся к навыку. Контур Серого вспыхнул. Жёлтый клубок боли пылал, как маленькое солнце, от него во все стороны расходились воспалённые нервные нити. Стихийные каналы по-прежнему лежали серыми мёртвыми линиями.

Нужно снять болевой шок.

Положил левую руку на загривок, а правой нащупал точку на шее — там, где пучок блуждающего нерва выходил из-под черепа и шёл вдоль позвоночника. Вдавил два пальца в мышцу и сильно надавил, удерживая.

Я выполнял блокаду. На Земле этот приём применяли для снятия тахикардии и панических атак — давление гасило перевозбуждение. У зверей работало грубее, но принцип сохранялся: пережать нервный узел, перебить болевой сигнал и дать мозгу паузу.

Клубок боли мигнул и начал тускнеть. Нервные нити побледнели — сигнал слабел, как радиоволна, которую глушат помехами.

Пульс: 220... 140... 85.

Дыхание углубилось.

Глядя на изувеченного зверя, я испытывал лишь глубокое, холодное презрение к Дарену. Он был слеп в своем высокомерии, и эта слепота только что стоила ему всего.

Стеклянные глаза щенка моргнули.

Зрачки сфокусировались и нашли моё лицо. В его тёмных глазах проступало узнавание.

— Привет, приятель, — прошептал я.

Каналы разом, по всему телу, вспыхнули.

Три оранжевых корня налились светом и загорелись. Единственный рабочий из них ярко засиял — как раскалённая проволока. Стихия хлынула, и на кончиках ушей щенка проступило золотое свечение.

Мои татуировки обожгло — узор загорелся ровным золотом.

Связь замкнулась.

Перед глазами вспыхнули строки:

Прогрессия разблокирована.

Приручен Зверь Духа:Пепельный шакал.Эволюционный индекс — G.

Внимание!Страж Порога — заблокировано.

Внимание!Разблокирована прогрессия Зверолова. ИндексF.

ДоступенБестиарий Зверя Духа.

Не сейчас!

Я мотнул головой и посмотрел на Серого. Щенок лежал на боку и спокойно смотрел на меня. Золотое свечение на кончиках ушей медленно угасало, впитываясь в шерсть.

Мантикора за моей спиной продолжала крушить камень.

Я поднял Серого на руки — осторожно, придерживая перевязанную лапу — и встал, взглянув на Дарена.

Молодое тело требовало крови — адреналин кричал «добей эту мразь, пока на коленях, пока слабый!». Но мой мозг работал холоднее.

Наёмники не дадут убить Дарена. Да и сделай я это — за наследника Клан Жала перевернул бы каждый камень на архипелаге, и моя жизнь закончилась бы на верёвке или в подвале. Потому что эта банда с удовольствием продаст такую информацию, а покрошить опытных профессионалов у меня нет и шанса.

А вот живой Дарен с прогоревшим Зовом — я холодно хмыкнул — это сломанный человек, который каждое утро будет просыпаться и помнить эту ночь.

— С удовольствием посмотрю, как ты станешь Пустым, — сказал я.

Осознание полного краха сорвало у него предохранители. Забыв про страх перед мантикорой, он выхватил меч и бросился на меня. Ему некуда было отступать — впереди был только я.

Лицо истощённого Дарена исказилось от безумной, неконтролируемой ярости.

Выпад был быстрым. В честном поединке клановый мажор изрубил бы меня на куски, потому что я не был мечником. И я не стал играть в благородство.

В голове вспыхнул урок Кары. Я не пытался отбить его клинок — сделал короткий шаг по диагонали, пропуская лезвие Дарена в сантиметре от своей груди, и просто шагнул в его личное пространство.

Используя аномальную плотность и массу своего нового тела, я с размаху впечатал локоть ему в челюсть, одновременно подставив подножку под опорную ногу.

Дарен потерял равновесие от собственного замаха, и с хрустом рухнул спиной на камни, выронив меч. Я мгновенно наступил ему на горло, перекрывая кислород, а острие своего клинка упёр прямо под дергающийся кадык.

— Лежать, — тихо, но так, что он услышал это сквозь рёв мантикоры, процедил я. — Одно лишнее движение, и я проткну тебе шею.

Он захрипел, глотая пыль, и обмяк, глядя на лезвие у своего лица глазами, полными животного ужаса. Я убрал ногу и опустил меч, позволяя ему перевернуться на спину.

— Парня сделал подсобник из Ямы, — Тарм сплюнул под ноги.

Дарен побагровел. Он открывал и закрывал рот, но слова застревали в горле. Я смотрел, как рушится его мир. Он остался абсолютно один.

Затем поднял взгляд на выход из каньона. Там, за спиной беснующейся мантикоры, стояла целая банда, и все они смотрели на меня. Если я просто уйду, эти трое найдут меня в городе и вырежут вместе с сестрой.

С наемниками нужно говорить на их языке.

— Эй! — крикнул я так, чтобы мой голос пробился сквозь рев мантикоры. — Ничего личного! Я защищал своё.

Ольрик прищурился, не опуская руки от рукояти меча.

— Ты сломал мне рёбра, щенок, — прохрипел Шка из темноты.

— Рёбра тебе сломала твоя кошка, потому что ваш наниматель — идиот, — жёстко отрезал я, кивнув на хрипящего Дарена. — Он соврал вам про цель. Привел в мясорубку и даже не удосужился рассказать обо мне. Из-за его тупости вы потеряли время и здоровье.

Я выдержал паузу, давая им переварить факты.

— У меня к вам претензий нет, — продолжил абсолютно спокойным, деловым тоном. — Забираю своего зверя и ухожу. Этот кусок дерьма торчит вам золото, и я не буду его убивать, потому что мёртвые долги не платят. Предлагаю забыть друг о друге. Это выгоднее.

Повисла тяжелая тишина, нарушаемая только скрежетом когтей мантикоры по камню. Наемники переглянулись. В их головах закрутились мысли. Зачем бесплатно резать опасного ублюдка, который только что голыми руками и вонючей тряпкой развалил весь их отряд? Месть не приносит прибыли. А вот вытрясти из живого, но сломленного наследника клана Жала двойной тариф за моральный ущерб — это чистая прибыль.

Ольрик медленно убрал руку с эфеса и коротко кивнул.

— Ты играешь грязно, подсобник. Но по делу, — сухо произнес следопыт. — Я соглашусь, но доверять или нет — твоё дело. Но шансов у тебя будет больше, если Дарен будет жить. Мы любим деньги.

— Договорились, — кивнул я.

Эти парни выдоят Дарена досуха, что тоже было приятно.

Но и доверять так просто — глупо.

Зачерпнул горсть мокрого песка, густо перемешанного с золой от костра, и щедро натер свои руки, шею и шерсть щенка. Едкая щелочная грязь стянула кожу — этот слой собьет мой тепловой силуэт для виверны и перебьет запах для дрейка-тропильщика на ближайшие часы.

Теоретически, конечно.

Я бросил на Дарена последний взгляд.

Затем, не сказав ни слова, развернулся и ушёл в промытую водой расщелину. Темнота пустошей сомкнулась за моей спиной.

Шахматная партия была окончена.

Глава 20

Я вошёл в ворота Ямы.

Серый лежал у меня на руках. Правая передняя лапа торчала из свёртка под углом, и щенок прижимался мордой к моей груди, часто дыша. Дорога вымотала его — день по жаре, с раздробленным суставом и температурой, которая держалась на полградуса выше нормы. Я нёс его весь путь домой.

Двор Ямы встретил меня обычным утренним шумом. На секунду во дворе повисла тишина — никто не ожидал, что я выживу. А затем кормач, стоявший у телеги с требухой, прищурился.

— Эй, Рик! — крикнул он, тыча грязным пальцем в торчащую из тряпок острую морду. — Это что за мусор? Ты притащил с пустошей пепельного шакала?! Да еще и хромого?!

Двор взорвался гоготом. Подсобники ржали, хлопая друг друга по плечам. Кто-то свистнул: "Великий укротитель крыс!". Для этих идиотов, привыкших мерить силу размером клыков и ступенью зверя, шакал был синонимом ничтожества.

Пришлось идти сквозь этот смех, не сбавляя шага, и чувствовал лишь снисходительную брезгливость к этим дилетантам. Смейтесь. Вы не видите спящие стихийные узлы и интеллект, который переиграет любого зверя. Вы просто не умеете с этим работать.

Я не поднимал головы, но краем глаза увидел тёмный силуэт у Кабинета Гордея — смотритель вышел лично и смотрел, как я несу щенка через его территорию. Он молчал. После двойной суммы за гривошипа, нового контракта на год с кланом Жала, и после того, как барон Корф произнёс в коридоре те слова — Гордей не мог позволить себе скандал. Бумага о дезертирстве всё ещё лежала в ящике, но доставать её сейчас означало бы портить отношения с человеком, который только что получил Зверя Духа и на которого поставил барон Клана Жала. Гордей считал деньги лучше всех в Яме. Он пересчитал и продолжил молчать.

Прошёл мимо клеток нижнего сектора, мимо стола кормовой и лестницы, которая вела наверх. Серый напрягся — десятки чужих запахов разом ударили по его ноздрям. Через нить нашей ментальной связи прошла волна настороженности. Новая территория, незнакомые звери за решётками, рёв, скрежет и смех — для щенка, который жил в открытых пустошах, Яма просто-напросто давила.

Я положил ладонь ему на загривок и мягко надавил. Серый выдохнул, расслабил мышцы и прижался мордой к моей груди. Поверил. Наша связь работала. Странное ощущение. Через несколько часов после окончания Зова, я просто понял КАК надо, и ЧТО делать. И Серый с удовольствием отвечал.

Каморка встретила меня запахом кипячёной воды и мяса кракелюров.

Кара сидела на полу и точила незнакомый мне нож. В углу, скрестив ноги, сидел Нойс. Мальчишка больше не походил на обтянутый кожей скелет — еда и безопасность сделали своё дело. Впадины на щеках сгладились, а в руках он деловито перебирал хитиновые пластины, сортируя их по размеру. Услышав скрип петель, оба подняли головы.

Сестра замерла. Точильный камень выскользнул из её пальцев и глухо стукнул о доски. Она уставилась на свёрток, а затем её взгляд упал на мои запястья.

— Живой, — выдохнула она, резко поднимаясь. Девушка не заплакала, но я услышал судорожный вздох, выдавший напряжение двух недель. Она шагнула ко мне и с силой ударила кулаком в плечо. А потом прижалась лбом к этому же плечу, сжав пальцами мои руки. — Я уже начала прикидывать, как буду вырезать этого кланового ублюдка. Дарен покинул Семь Хвостов, все про это знают.

— Чтобы убить, пришлось бы встать в очередь, — хмыкнул я, свободной рукой похлопав её по спине. — Знакомьтесь. Это Серый.

Опустился на колени и развернул ткань. Щенок неуклюже выбрался на пол. Он попытался опереться на правую переднюю лапу, но та неестественно подвернулась. Серый тихо заскулил и поджал её, оставаясь стоять на трех.

Взгляд Кары мгновенно упал на увечье. Вся её радость от встречи сменилась холодной тревогой.

— Что случилось?

— Дарен случился, — ровно ответил я. — Раздробило запястный сустав. Я вправил кости и наложил шину, заблокировав нерв, но чуда не будет. Срастётся криво. Хромота останется навсегда.

Кара стиснула челюсти, глядя на искалеченного щенка.

Сирка, дремавшая у стены, мгновенно вскочила. Из пасти вырвался глухой территориальный рык. Чужак.

Серый отреагировал, но не как запуганная жертва. Он просчитал габариты гончей, оценил замкнутое пространство и принял единственно верное решение. Щенок неуклюже завалился на спину, подставляя беззащитное горло — идеальный инстинкт подчинения. Но при этом он хитро извернулся так, чтобы моя нога оказалась между ним и гончей Кары. Использовал меня как физический щит, а его глаза неотрывно и цепко следили за каждым движением Сирки.

— А он хитрый засранец, — усмехнулась Кара, заметив этот маневр. — Знает, за чьи штаны прятаться.

Я хотел ответить, но сестра опередила меня. Она издала короткий, цокающий звук языком и дважды щёлкнула пальцами прямо перед мордой Сирки, перекрывая ей обзор. Гончая тут же осела, и рык оборвался. Кара спокойно подошла, положила руку ей на холку и чуть надавила.

— Принимай, девочка. Свой, — ровно сказала девушка. Гончая обнюхала щенка и спокойно вернулась на подстилку.

Я удивленно поднял бровь. Чистейший зоотехнический блок внимания. Этому не учат в подворотнях.

— Отработано как по нотам, — заметил я. — Это ещё откуда? Я тебя не учил.

— Старик Танис, — Кара криво усмехнулась. — Знаешь, они с Шипом часто заходили и помогали, пока тебя не было. Похоже, Шип всё ждёт помощи с рукой. А Танис посмотрел, как я вожусь со зверем, и показал пару приёмов по переключению внимания. Рик, этот старик знает о зверях больше, чем все клановые. Даже не ожидала.

Я задумчиво кивнул, ставя в уме галочку. Так и знал, что старик — полезный контакт и много знает.

— И всё-таки, Рик, — Кара сокрушённо покачала головой. — Пепельный шакал? Ты уверен?

— Уверен, — холодно отрезал я. — Вот увидишь.

Тут Серый перевел взгляд на Нойса. Щенок осторожно потянул носом воздух. Мальчишка замер, не делая резких движений. Он медленно, очень плавно опустил хитиновую пластину на пол и протянул раскрытую ладонь, позволяя зверю самому сократить дистанцию.

Серый захромал к нему. Он тщательно обнюхал пальцы мальчишки, втянул воздух, анализируя его запах страха и слабости. И тут щенок сделал то, от чего я едва не рассмеялся вслух. Поняв, что этот человек в стайной иерархии находится на самом дне, Серый не стал его лизать. Он с легкой снисходительностью положил свою здоровую лапу Нойсу на колено и тяжело вздохнул, словно беря его под свою опеку.

Парень не произнес ни слова, но его плечи расслабились. Взгляд был намертво прикован к перебинтованной лапе щенка. В глазах блеснуло что-то живое.

— Мальчик совсем не говорит, — тихо пояснила Кара. — Но работу делает и ест исправно.

— Заговорит, когда поймет, что его слова здесь имеют вес, — ответил я, глядя на мальчишку. — Отличная работа, Кара. Вы оба молодцы. А теперь садитесь. Расскажу, как сделать кланового наследника Пустым.

Кара села на свой тюфяк, и я рассказал им всё.

Без лирики про красоту звезд и вкус сырых сколопендр. Только факты. Засада, марш на истощение, ошибка Дарена и мантикора наемников, которой я скормил химическую приманку.

Кара слушала молча, подавшись вперёд, и её глаза становились всё шире. Когда я дошёл до наёмников, она перебила:

— Следопыт с дрейком, наездник на кислотной виверне и мужик с мантикорой в шрамах? Это «Костяные».

— Знаешь их?

— О них знает весь порт. Берут дорого и работают очень грязно.

— Нам стоит ждать от них проблем?

Кара помотала головой.

— Нам они ничего не сделают. Костяные работают за деньги и репутацию. Судя по твоим словам, ты всё сделал правильно.

— Ладно, верю.

Сестра помолчала. Потом уточнила:

— Подожди. Ты сказал — Дарен хотел привязать шакала, но у него не вышло. Он что, не успел вернуться?

— Не успел. Он растратил всё время, пока гонялся за мной по каньонам. Наёмники бросили его в пустошах. У него вывихнуто плечо.

Кара уставилась на меня.

— Срок точно вышел?! Он и вправду Пустой?!

— Должен был стать. Но даже если успеет и добежит до гривошипа... Чуть позже расскажу. Есть у меня план, как подстраховаться и довести всё до конца.

Кара откинулась к стене и медленно выдохнула.

— Мать честная, Рик. Из-за тебя Дарен стал Пустым. Клановый наследник Жала! А ведь он обещал сделать это с тобой. — Она посмотрела на меня и покачала головой. — Ты его уничтожил.

— Он сам себя уничтожил. Я просто не мешал.

— Не мешал, — Кара хмыкнула. — Ты специально водил его кругами. Это называется «не мешал»?

Я пожал плечами. Она смотрела на меня со смешанным выражением, в котором смешались гордость, тревога и уважение, которое она обычно прятала за грубостью.

— Чёрт... — прошептала она одними губами. — Рик, ты понимаешь, что ты наделал?! Они же нас вырежут! Как только Дарен вернётся и расскажет...

— Выдыхай, Кара, и включай голову, — я оборвал её панику. — Никто нас не вырежет. Мы чисты.

— Чисты?! Ты лишил клан наследника!

— Я его пальцем не тронул, — сел напротив неё, глядя прямо в глаза. — Думай не как жертва. Что Дарен скажет? «Я тайно нанял головорезов, попёрся в пустоши за подсобником из Ямы, чтобы украсть его мусорного шакала, но подсобник кинул в нас что-то, и я обосрался»?

Она моргнула, её дыхание немного выровнялось.

— Дарен — гордый, избалованный ублюдок, — продолжил я чеканить слова. — Признаться в таком позоре страшнее смерти. Для него был готов зверь, а он решил рискнуть. Всё под контролем.

— Ты страшный человек, Рик, — тихо сказала Кара. — Радуюсь, что ты мой брат. Ты так изменился.

Нойс сидел на своём тюфяке и держал на коленях какой-то справочник о землях архипелага. Он смотрел на нас. На то, как Кара обнимала меня, и как слушала, как откидывалась к стене и переживала, как говорила обо мне с теплотой в голосе. Между нами работала та связь людей, которые без вопросов встанут друг за друга.

Мальчишка молчал, но я заметил, как на его худом лице быстро мелькнула что-то тёплое — тень выражения, которое парнишка из мёртвого клана давно разучился показывать.

Он видел семью.

Кара перехватила мой взгляд на Нойса и сказала тихо:

— Он просто ест, спит и читает. Пробовала заговорить — кивает и отворачивается.

— Не жалей его, — громко, так, чтобы он слышал, ответил я. — И не дави разговорами. Слова ему сейчас не нужны. Нужны рутина и безопасность. Когда его мозг убедится, что завтра будет таким же, как сегодня, и что никто не придёт забирать его — заговорит.

Кара кивнула, а я наклонился ближе и прошептал:

— Теперь слушай внимательно. Вот что ты должна сделать…

Я немного отдохнул и вывел Серого в пустой карантинный вольер нижнего сектора на его первую тренировку.

На Земле я тратил недели, чтобы вбить в голову базовые команды. Здесь всё работало иначе. Зов оказался двусторонним оптоволоконным кабелем, проложенным между нашими нервными системами. Эта нить ментальной связи ощущалась настолько крепкой, что порой мне казалось, будто она материальна.

— Ко мне, — сказал я, показывая кусок печени.

Серый моментально подошел и сел. Но я не просто видел это глазами! Через нити Зова ячувствовал его. Ощущал лёгкий укол его голода, чувствовал фоновую пульсацию боли в перевязанной лапе и, самое главное, кристально чистую готовность подчиняться. Когда он взял мясо, по моим венам разлилась волна животного удовлетворения. Это был чистый дофамин.

Затем ввёл команду «жди». Положил мясо на землю и поднял ладонь.

Серый замер. Я прикрыл глаза, сосредоточившись на связи. Это было невероятно. Я физически ощущал, как его инстинкт хищника рвётся к еде, как напрягаются мышцы, но моя воля, транслируемая через Зов, ложилась на его разум успокаивающей плитой. Я был Альфой, и диктовал условия его телу.

А что, если попробовать «проверь»?

Бросил тряпку с запахом Шипа в дальний угол вольера. Серый захромал к ней, обнюхал и вернулся, ткнувшись мне в ладонь. В момент касания в моей голове вспыхнул чужой запаховый образ — резкий аромат старого пота и лекарственных мазей. Зверь буквально передал мне пакет сенсорных данных!

Я потрепал его по загривку, испытывая глубокий профессиональный восторг.

Потянулся к Анализу. Контур Серого вспыхнул — всё те же три корня вдоль позвоночника, и лишь один яркий. Пульс 48, тонус ровный по всем группам, кроме правой передней — там показатели просели.

Лапа работала, но сустав срастался криво, и полной подвижности не будет никогда. Серому нужно было окрепнуть — набрать вес, залечить воспаление, дать костям сформировать компенсаторную мозоль. До серьёзных нагрузок оставались недели.

Когда за спиной скрипнула решётчатая дверь, я сидел на корточках перед своим Зверем Духа.

— Не помешаем? — раздался сухой голос.

В вольер вошёл Шип. Левая рука укротителя висела вдоль тела. За его плечом бесшумно скользнул Танис. Старый Пустой нёс корзинку с чистыми тряпками и какими-то склянками.

Я отметил, как Танис мгновенно оценил обстановку. Он не стал подходить ко мне по прямой. Старик заложил плавную дугу вдоль решётки, опустил плечи и чуть отвёл взгляд в сторону, демонстрируя Серому полное отсутствие агрессии. Щенок, готовый зарычать на чужаков, сбился с ритма, зевнул и потерял к Танису интерес. Идеальное чтение звериной психологии.

— Кара сказала, что ты помогал ей с гончей, — обратился я к Пустому, поднимаясь. — Спасибо.

Он слабо улыбнулся, чуть ли не извиняясь.

— Девочка умная, но горячая. Гончие не любят суеты. Я просто подсказал немного секретов. Все мы, подсобники, должны держаться рядом. — Голос у старика был тихим, шелестящим. Он перевел взгляд на Серого. — А вот тебя не понимаю. Ты взял падальщика. И хоть тебя все засмеют... Но я вижу, как он смотрит на тебя.

— Я пришёл за долгом, — с раздражением прервал нас Шип, тяжело опускаясь на деревянную скамью у стены вольера. — Либо делай, либо поговорим по-другому, Рик. Выполняй свою часть уговора!

Да, Шип долго ждал, а я крайне нуждался в союзниках, поэтому тянуть не стоит.

— Скидывай куртку, — кивнул я, подходя к нему.

От ключицы до середины бицепса тянулся старый, бугристый шрам — след от жала скорпикора. Кожа здесь истончилась, натянувшись на атрофированных мышцах, как пергамент на старом барабане.

— Яд скорпикора, — тихо констатировал Танис, вставая за спиной укротителя.

— Да уж понятно, — бросил я, кладя ладонь на предплечье Шипа.

Начал пальпацию — стал жёстко, с нажимом проминать ткани вокруг шрама большими пальцами.

— Больно? — спросил, надавив на край дельтовидной мышцы.

— Терпимо, — сухо ответил укротитель.

Сдвинул пальцы глубже, под ключицу, туда, где должно проходить плечевое сплетение. Вместо упругих мышц и эластичных связок обнаружился твёрдый, неподатливый комок. На ощупь — как кусок задубевшего дерева, вшитый прямо под кожу. Я надавил сильнее, и Шип рефлекторно дёрнулся, глухо зашипев.

— Ага. Вот оно, — я убрал руки и вытер их о штаны. — Есть что от боли?

— От боли? — Танис полез в свою коллекцию и достал склянку с густым тёмным отваром — Шипастая лоза. Должна подойти.

— Давай сюда, — ответил Шип.

Он выпил залпом. Кадык дёрнулся, но лицо осталось каменным. Я подождал пять минут, пока зрачки укротителя не начали слегка расширяться — состав пошёл в кровь, притупляя рецепторы.

— Яд скорпикора сжёг оболочку твоего нерва, Шип. Это факт, — заговорил я ровным тоном, вставая у него за спиной. — Но отнял руку не он. Твоё собственное тело запаниковало. Чтобы яд не пошёл дальше к сердцу, организм как бы «залил» очаг поражения.

Дальше я не продолжал, иначе будет слишком много вопросов. На самом деле у него образовался фиброз. Жёсткая спайка.

Я положил большие пальцы прямо на нащупанный деревянный комок под кожей.

— Вот в этом месте у тебя всё годами сжималось, высыхало и сдавливало. Твоя рука умирает от удушья.

— И что ты предлагаешь? — он напрягся.

— Будем разбивать этот камень вручную. И это будет чертовски больно.

— Делай.

Я навалился всем весом и начал вдавливать пальцы глубоко в плоть, нащупывая края спаек. Начал с силой перетирать их поперёк волокон. Движения были короткими и рвущими.

Под моими пальцами раздался мерзкий звук — глухой влажный хруст, похожий на треск рвущегося брезента. Так лопалась мёртвая рубцовая ткань, отделяясь от живых мышц.

Шип дёрнулся. Его здоровая рука вцепилась в край деревянной скамьи с такой силой, что дерево затрещало. Он зарычал сквозь сжатые зубы, втягивая воздух, но не отодвинулся ни на миллиметр. На его лбу мгновенно выступил холодный пот.

— Терпи, — бросил я, не сбавляя давления. — Сейчас будет ещё глубже.

Я работал вслепую, ориентируясь только на плотность тканей под пальцами. Ещё один жёсткий нажим с проворотом. Ещё один хруст рвущейся фасции. Узел не исчез, но он перестал быть монолитом. Треснул, перестав работать как тиски. Ткани под пальцами стали чуть мягче и податливее — в освободившиеся микропустоты устремилась кровь.

Резко убрал руки и отступил, тяжело дыша. Пальцы ныли от напряжения.

Шип сидел, опустив голову на грудь. По его виску катилась капля. В вольере запахло кислым потом человека, едва не потерявшего сознание от болевого шока.

— Пробуй, — сказал я.

Шип поднял голову, посмотрел на свою левую руку. Напряг плечо.

Ничего не произошло.

Танис за его спиной тихо вздохнул.

— Не пытайся поднять руку, — прагматично осадил я его. — Нерв истощён. Просто попробуй сжать кисть.

Шип закрыл глаза. На его скулах заходили желваки.

Через несколько секунд указательный и средний пальцы левой руки дрогнули. Затем судорожно, словно преодолевая сопротивление тугой резины, согнулись к ладони. За ними дёрнулся безымянный.

Это было жалкое, кривое движение. Хватка, которой не удержать даже пустую кружку. За последние месяцы ему стало гораздо хуже, но пальцы сжались!

Шип открыл глаза и с удивлением уставился на свою кисть. Разжал пальцы и снова сжал. Дрожь стала сильнее, рука ходила ходуном от напряжения, но она подчинялась.

Впрочем, рубец будет пытаться срастись заново.

— К сожалению, мы не вернули тебе руку, Шип, — произнес я, на корню развеивая пустые иллюзии. — Чудес не бывает. То, что мы сделали сейчас — это просто сняли сапог с горла. Завтра она опухнет так, что ты взвоешь. Будешь прикладывать холод и жевать свою травинку.

Шип продолжал сжимать и разжимать пальцы.

— И что дальше? — хрипло спросил он.

— Дальше — адская рутина. Будешь приходить ко мне раз в три дня. Я буду разрабатывать этот узел, пока они не перестанут формироваться. Попозже, когда разберусь с делами, сделаю тебе одну штуку, про которую мне сказал… — я сделал вид, что задумался. — Не помню. Но будем называть её эспандер, вроде так было. А дальше всё будет зависеть от того, насколько ты упрямый.

— Ты удивишься, какой я упрямый, — рыкнул он и встал.

— Любопытно, — протянул Танис.

В глазах Пустого читалось глубокое понимание — Рик опирается на нечто куда более фундаментальное, чем магия.

— Приду через три дня, — сказал Шип. Он поднялся со скамьи, бережно придерживая горящую огнём, но живую руку. — Если тебя здесь не будет… Ну я предупредил. Но всё же... спасибо, что сдержал слово. В нашем мире это настолько редко, что много значит.

— Рад был помочь, — ответил я, поворачиваясь к щенку.

Танис, уходя, остановился на секунду. Он посмотрел на меня своими внимательными глазами и коротко кивнул.

А мне пора было заняться Притворщиком. Потому отвёл Серого в каморку, где Нойс молча кивнул и искренне улыбнулся тому факту, что я доверяю ему щенка.

Зверя переместили.

Угловая клетка нижнего сектора стояла в самом тёмном закутке коридора, куда не доставал свет, и куда подсобники старались не заглядывать.

Подошёл со скребком и ведром. Когда-то давно я пытался считать зверя через систему и получил три знака вопроса.

Аномальное существо.

Эволюционный индекс — ???.

Недостаточный уровень Зверолова.

Стена, через которую я не мог пробиться.

Сейчас система разблокировала мою прогрессию Зверолова до эволюционного индекса F. Я изучил и бестиарий своего шакала, который открыл много интересных возможностей, но сейчас было не до него. Нужно закончить с Дареном и оценить нового зверя.

Притворщик сидел в той же позе, в которой я всегда видел его. Размером с крупную рысь, с кошачьим гибким хребтом и посадкой головы на короткой мускулистой шее. Тяжёлая бульдожья морда с мощной нижней челюстью выглядела шире и тупее, чем у любой кошки — челюсть, созданная хватать и не отпускать. Шкура почти чёрная, лапы нелепо крупные для тела, как у щенка-подростка, который вырастет втрое. Огромные треугольные уши торчали, как у степной лисы, только крупнее. Левое ловило мои шаги, правое слушало коридор за спиной.

Его глаза смотрели на меня и оценивали каждое движение.

В этот момент контур твари вспыхнул — и я едва не выронил скребок.

Притворщик.Эволюционный индекс — D.

D ранг! Который превосходил дрейков класса G по соседству и гривошипа класса F. Какого чёрта?! В подвале Ямы, среди мусорных кракелюров и скорпикоров, сидела тварь, которая превосходила всё в этом питомнике!

Но шокировал меня совсем не ранг. После разблокировки, я, наконец, смог изучить зверя.

Навык «Ветеринар Юга» развернул анатомическую карту внутри контура, и я увидел то, от чего у меня пересохло в горле.

Внутри грудной клетки бились два сердца — два отдельных мышечных насоса, расположенных по обе стороны грудины, которые работали в асинхронном ритме — левое билось с частотой 38, правое с частотой 42. Два независимых круга кровообращения, которые не пересекались и питали разные группы органов.

У млекопитающих так не бывало — ни на Земле, ни здесь. Два сердца встречались, может, у некоторых рептилий, да у насекомых. Но у теплокровного зверя такого быть не могло!

Пищевод выглядел ещё страннее. Я проследил линию от глотки вниз и увидел, что пищевод не шёл в желудок отдельным каналом. Он и трахея представляли собой единую широкую трубку, которая разделялась на дыхательный и пищеварительный тракты уже глубоко внутри грудной клетки. У млекопитающих так не бывает. Такая анатомия означала гарантированную смерть при первом же глотке воды или куске мяса. Еда просто падала бы в лёгкие.

Но тварь дышала и ела. Значит, внутри этой общей трубы работал какой-то искусственный шлюз.

Кто-то перестроил…

Появилось ли существо в результате эволюции? Или его скомпоновали из частей, как Франкенштейна из кусков? Но ведь может быть и так, что я ошибаюсь. Что такая тварь просто пришла из Раскола.

Я стоял перед клеткой и смотрел на зверя. Его левое ухо чуть дрогнуло — нет сомнений, он слышал, как стучало моё сердце.

Двадцать лет зоотехнического опыта и диплом ветеринарки теперь выглядели как детские игрушки перед взрослым инструментом.

Я поднял с пола ведро и скребок.

— Мы с тобой еще поработаем, — сказал тихо, глядя в ледяные глаза Притворщика. — Разберу тебя по винтикам.

В следующую секунду зверь сделал то, от чего у обычного человека пошёл бы мороз по коже. Притворщик медленно, почти пародийно скопировал мою позу. Он чуть наклонил тяжёлую голову — ровно под тем же углом, что и я — и плавно, с шумом выдохнул воздух через ноздри, в точности повторяя ритм моего дыхания.

Он продемонстрировал мне холодный, оценивающий интеллект существа, которое принимало вызов.

Едва я отошёл на несколько десятков метров и свернул за угол, как мне на руку легла чья-то рука.

Резко развернулся. Передо мной стоял клановец в форменной броне Жала.

— Рик? Тебе письмо от барона Корфа.

Глава 21

До замка клана Жала я шёл сорок минут.

Серый трусил у левой ноги, чуть прихрамывая на правую переднюю и водя носом по камням мостовой.

На улицах Нижнего города на нас оглядывались, улыбались, показывали пальцем и откровенно ржали. Серый игнорировал прохожих и держался моего шага.

Нижний город кончился на перекрёстке Портовой и Главной. Булыжная мостовая сменилась тёсаным камнем, одноэтажные бараки уступили место двухэтажным домам с коваными решётками на окнах. Верхний город начинался плавно — улицы становились шире, дома чище, а люди на тротуарах переставали носить робы.

В письме барона Корфа лежал и выписанный им пропуск в верхний город. Так просто сюда было не попасть.

Здесь пахло вкусным жареным мясом из открытых кухонь и цветущими кустами в горшках на балконах. Серый приподнял морду и втянул воздух — новые запахи обрушились на него, и я почувствовал короткую вспышку настороженности, которую щенок тут же задавил. Привыкал.

Двое клановых в начищенной хитиновой броне прошли мимо. Один из них тянул на коротком поводке молодого панцирного полоза. Тварь нервничала от обилия запахов, скребла когтями брусчатку и задыхалась в строгом ошейнике. Клановый дергал поводок, сбивая зверю дыхалку еще сильнее. Дилетанты. Зато на Серого они посмотрели с брезгливостью. Мелкий серый зверь — мусор, который подсобник зачем-то притащил на приличную улицу. Так и надо — пусть думают, что мусор.

Кара со мной не пошла — у неё была своя задача, от которой много чего зависело.

У меня в кармане лежало письмо Барона Корфа.

«Завтра в полдень явиться в клановый замок. Гордей предупреждён. К. Корф. »

Барон знал, что я вернулся с закрытым Зовом. Информация быстро дошла до него быстро — тут помог Варг. Мне нужно было, чтобы он позвал меня, и он позвал. Корф среагировал в тот же день.

У ворот стоял стражник в броне Жала. Он опустил взгляд на Серого. Щенок остановился и поднял голову — обнюхал воздух вокруг стражника, фыркнул и сел у моей ноги.

— К барону, — сказал я и показал пропуск. — Он ждёт.

Стражник помедлил — видимо, не каждый день к барону приходилитакие гости.

— Зверь останется здесь, — отрезал он.

— Зверь ведёт себя спокойнее тебя, — ответил я. — Или захожу с ним, или никак. Сам передашь барону, почему «Смотритель» Рик не прошёл за ворота?

Стражник хмыкнул и отошёл в сторону.

Двор был вымощен серым камнем. В центре, под навесом из плотной ткани, стоял длинный стол. На столе лежали хлеб, сыр, кувшин с вином и тарелка с печёным мясом. Поначалу я пошёл мимо, но тут же замер — Корф уже сидел за столом в простой серой тунике с золотым поясом, без брони.

Рядом сидел худой мальчик лет четырнадцати, с внимательными глазами и тростью у колена.

Корф увидел меня. Его серые глаза оценивающе задержались на щенке. Я заметил, как взгляд прошёлся по хромающей лапе и тусклой шерсти.

— Садись, — сказал Корф. — Это мой сын, Аэрин. Он отобедает с нами.

Я коротко поклонился и кивнул мальчику. Аэрин серьёзно кивнул в ответ.

Серый обнюхал ножку стола и лёг у моих ног. Положил морду на лапы и закрыл глаза — через связь чувствовалось его спокойствие. Хоть территория и чужая, а люди незнакомы, но вожак рядом и сидит, а значит — безопасно.

Корф налил мне вина.

— Ешь. Наш разговор затянется.

Разговор был странный, потому что первые пять минут мы молчали. Корф откусывал сыр, запивал вином, и его взгляд время от времени возвращался к Серому — барон изучал зверя. Аэрин ел и не вмешивался, но я видел, как мальчик тоже украдкой поглядывал на щенка.

Корф заговорил первым.

— Вот что интересно. Я видел тебя всего два раза, Рик, но всякий раз запоминал встречу. Первый — когда привозил гривошипа. Ты угомонил его за несколько секунд, да так, что даже Дарен не смог. И второй — когда увидел чертежи.

Он замолчал и посмотрел на меня.

— Подсобник, который делает такие пометки, да ещё и с успешным Зовом пусть и бесполезной твари... Но это не «Пустой», а значит зверолов, так? Ты молод и клана за тобой не стоит. Либо ты засланный шпион островов Тумана, либо ты просто уникальный человек, у которого работает голова. Я склоняюсь ко второму. Так откуда у тебя такие знания?

— Я… кхм, учился, — сказал я. — По книгам и работе в Яме. Ведь мы всю жизнь наблюдаем за тварями раскола.

Корф кивнул, решив не давить, и вновь опустил взгляд на Серого.

— И это твой Зверь Духа…

— Серым зовут.

— Пепельный шакал, — Корф поморщился. — Почему ты его взял?

Я промолчал. Барон смотрел на щенка ещё секунду, потом вернулся ко мне.

— У Гордея в ящике бумага одна лежит — за тобой числится дезертирство. Все это знают. Но бумага так и не ушла в совет. Конечно, он никогда не скажет мне «почему», но мне и не надо. Потому что ты что-то сделал.

Он словно раскладывал передо мной политическую карту. Я перевёл взгляд на его сына — тот даже не шевелился.

— Аэрин сегодня за столом, потому что наблюдает, как ведутся разговоры о делах, — заметил мой взгляд Корф. — Через три года будет сидеть на серьёзных переговорах. Пока наблюдает.

Я кивнул.

Барон откинулся в кресле и сменил позу — плечи расслабились, руки легли на подлокотники. Формат разговора изменился, и я это почувствовал.

— Расскажу тебе то, что обычно чужим не рассказываю. Чтобы ты понимал, с кем имеешь дело. Потому что ты должен понимать.

Серый приподнял голову — почувствовал, что моё внимание заострилось. Я положил ладонь ему на загривок.

— Моя жена умерла шесть лет назад. Мать Аэрина и моей младшей, Дэи. Дэи тогда исполнилось два, Аэрину — восемь. Через год случилось вот это.

Корф кивнул на трость сына.

— В малом загоне стояла молодая необученная мантикора. Я работал с ней сам, и был уверен в безопасности. Не учёл одного — беременность на ранней стадии. Аэрин подошёл к загону, и мантикора прыгнула. Я не успел.

Его сын ел, не поднимая головы. История давно перестала резать его.

— Сын лежал с раздробленной ногой. И, знаешь, что он сказал мне? «Она, конечно, виновата, но ошибся именно ты, отец. Не убивай её.» Ему было всего девять.

Я посмотрел на Аэрина. Мальчик поднял голову и встретил мой спокойный взгляд без тени обиды.

— Я не убил ее, — жёстко сказал Корф. — Клановый устав требовал пустить тварь на ингредиенты, раз она напала на кровного. Но я запретил. Она до сих пор жива, сидит в закрытом секторе и стабильно приносит приплод. Знаешь почему, Рик?

Я молчал, ожидая вывода.

— Потому что проанализировал ситуацию, — Корф постучал пальцем по столу. — Сын был прав. Тварь действовала по инстинкту. А вот мой лучший укротитель, который её готовил, ничего не заметил. Наши клановые методы — это грубая сила. Мы делаем зверей покорными снаружи, но внутри они остаются дикими. Мой сын стал жертвой вовсе не мантикоры. Он стал жертвой хреновой системы. Ужасного подхода.

Корф помолчал и отпил из чаши.

— Когда я увидел твои чертежи, а потом изучил гривошипа... Я понял, что ты нашел другой путь.

— Я…

— Это не всё. Есть и ещё кое-что, и я скажу это, чтобы ты понял, какой я человек, и что действительно важно. Когда моя младшая сестра была молода, её Зов закрылся на дрейке первой ступени. Не буду вдаваться в политические интриги, но она потеряла статус «клановца». Не смогла развить зверя. А потом муж погиб во время Прилива. Сейчас она живёт здесь, как безродная, но помогает с моей дочерью и работает с дрейками в виварии. Носит мужскую одежду, а клановые женщины так не одеваются. Весь клан её презирает. А я уважаю — она мне ближе, чем клановые братья. Но я лидер клана, и такова моя ноша.

В этот момент к нам подбежала маленькая девочка лет восьми. Босая, с растрёпанными каштановыми волосами, она шагнула к Корфу и зашептала что-то на ухо. Тот наклонился, выслушал, и на его каменном лице впервые мелькнула короткая мягкая улыбка.

— Иди, Дэя. Скажи тёте — позже.

Девочка хихикнула, развернулась и увидела Серого. Глаза распахнулись.

— Пап, а чей это зверёк?!

— Моего гостя, это Рик, — ответил Корф. — Не трогай. Иди.

Дая присела на корточки и с восторгом уставилась на шакала. Серый приоткрыл один глаз и вильнул хвостом.

— Он хромает? — спросила Дая.

— Да, — сказал я.

— Давай, Дэя, — Корф чуть повысил голос. — Не отвлекай.

Девочка встала, бросила на Серого последний жадный взгляд и убежала. Босые пяточки простучали по камню.

Корф проводил её глазами. Потом повернулся ко мне, и улыбка испарилась.

— Она ещё совсем маленькая. Но клан уже смотрит на неё с расчётом — через десять лет я должен выдать её замуж, исходя из интересов клана. Я этого не хочу. Хочу, чтобы у неё появился свой путь.

Он положил обе руки на стол.

— Я рассказываю это, чтобы ты понял: мне не нужен ещё один клановый зверолов. Кланы на Юге — это жестокость и никакой морали. Мне нужен человек, для которого зверь остаётся зверем. Человек вне это системы. Понимаешь?

— Не совсем, — ответил я тихо.

— Сейчас поймёшь. Я приготовил для тебя три варианта. Слушай и не торопись отвечать одному из тех, кого в Совете Семи сильнейших кланов города слушают больше остальных.

Он перечислил.

Первый — перейти под его личную протекцию. Зверолов Клана Жала, прямое покровительство барона. Двенадцать золотых в месяц. Бумага Гордея будет лежать мёртвым грузом. Отдельные комнаты для меня с Карой и обязательства учить Аэрина и Дэю. Полная защита.

Второй строился на партнёрстве без вассалитета. Конкретные заказы — взращивание зверей, консультации, та же помощь с детьми в будущем обучении. Шесть золотых в месяц. Бумага Гордея останется у него, но Корф гарантирует, что она не двинется. Я остаюсь в Яме, но с клановой крышей.

Третий вариант означал полный союз. Корф финансирует мой собственный питомник. Даже есть территория — развалины «Соляного», отдельно стоящий питомник на бывших землях Клана Песка. Пятьсот золотых стартового капитала на восстановление «Соляного». Деньги должен вернуть за пять лет. Сверху тридцать процентов. Питомник остаётся моим, а Корф становится первым клиентом. Не запрещалось выполнять заказы и других кланов. Про Аэрина и Дэю — ни слова.

Я размышлял.

Первый вариант привязывал намертво — золотая клетка. Второй оставлял свободу, но не давал фундамента.

Третий вариант заставил меня замереть. Пятьсот золотых? Сумма астрономическая. За такие деньги можно купить небольшую армию. Мой внутренний калькулятор мгновенно начал просчитывать риски.

Корф не благотворитель. Если он берет меня под прямое крыло (первые два варианта) — он привлекает внимание Совета. Другие кланы начнут задавать вопросы, почему барон Жала так вцепился в подсобника. А вот независимый питомник «Соляной» — это идеальная прокладка. Корф хочет создать теневую монополию на элитных зверей, обученных по моей методике. Я буду формально независим, приму на себя все риски и удары конкурентов, а Корф получит эксклюзивный доступ к лучшим боевым единицам на Юге. Гениальная бизнес-схема.

Его трогательная история про сына и мантикору — это красивая обертка. Корф действительно любит сына, тут он не врал. Но пятьсот золотых дают не за красивые глаза. Корф покупает технологическую революцию на старте.

— Барон, — сказал я, отложив кусок хлеба. — Благодарю, это очень ценно. Но за обедом решать не буду.

— И не надо. Даю тебе неделю.

— Могу задать вопросы?

— Давай.

— Почему предлагаете Соляной? Место должно подходить, и я хотел бы выбирать сам.

— Бери, что дают, многие бы убили за такой шанс, — Корф чуть качнул головой. — Соляной подходит: после падения Песка, никто не претендует. Сложно идти против меня.

— Процент огромный. Сильно давит.

— На бумаге пять лет и тридцать процентов. На практике — смотрим по ситуации. Если первый год пройдёт без дохода — дам отсрочку. А может закроешь раньше? Я умею вести переговоры, зверолов.

— Когда вы озвучивали третий вариант. Вы не сказали… А что будет с бумагой Гордея?

— Если согласишься — я навсегда закрою этот вопрос через Совет. Мне там задолжали пару услуг. Но только если возьмёшься за питомник.

Я кивнул и посмотрел на Корфа, потом перевёл взгляд на Аэрина и задал последний вопрос.

— Зачем вам всё это нужно, барон? У Клана Жала хватает звероловов, денег и тварей. Почему ставите на бескланового? Да ещё и с такой суммой?

Корф откинулся и долго молчал. Наконец махнул рукой.

— Когда мантикора прыгнула на Аэрина, рядом был не только я. Ещё стоял и клановый зверолов, я уже говорил. Отработал он, конечно, безупречно — вытащил сына, обездвижил зверя, вызвал лекаря. Через час он пришёл ко мне и просил уничтожить мантикору. Протокол моего же клана — зверь напал на члена семьи.

Корф посмотрел на сына. Мальчик поднял голову и встретил взгляд отца.

— Я спросил у него тогда, а если это моя ошибка?

Корф помолчал.

— Этот человек спас моего сына и тут же оказался готов убить беременного зверя. Клановый устав требовал убить тварь, да. Я тогда кое-что понял, зверолов. Все мы, клановые, устроены одинаково — когда нужно выбирать между зверем и правилом, мы выберем правило. Нас так вырастили, и другого способа думать у нас нет.

Он повернулся ко мне.

— А Аэрин выбрал зверя. Моя сестра, которую клан выбросил, выбрала зверя — живёт здесь и работает с ним каждый день. И ты, зверолов, работал с гривошипом и добился феноменальных результатов! Потому что тебе оказалось не всё равно, я уверен. Вот за чем будущее нашего мира, и я хочу стоять у его истоков.

Серый при этих словах поднял голову и посмотрел на Корфа.

— Я ставлю на тебя, потому что ты бесклановый и чуткий к зверью. Таких людей мало. Нет, не мало, таких здесь вообще нет.

Я молчал. Правду ли он говорит? Или всё это ловушка? Он и вправду кормил мантикору, покалечившую его сына…

Барон казался мне опасным союзником — люди с собственным кодексом и таким влиянием непредсказуемы.

— Мне нужна неделя, — сказал я.

— Хорошо, — кивнул Корф.

В этот момент до меня донёсся длинный вой гончей — голос Сирки, который я узнал бы из тысячи. Условный сигнал, который мы с Карой отработали перед моим уходом.

Дарен вошёл в город.

Корф повернул голову на звук и нахмурился. Для него это был обычный вой чужой собаки за стеной. Для меня — сообщение: Кара увидела ублюдка, и он бежит сюда.

Я встал, не подав вида. Серый поднялся следом.

— Барон, перед уходом хочу попросить — можно увидеть ваш виварий? Интересно, с какими зверями вы работаете.

Корф посмотрел на меня.

— Пойдём. Покажу.

Виварий занимал всю западную стену крепости — длинный каменный коридор с клетками по обе стороны, крытый хитиновыми пластинами от дождя, с широкими проходами для зверей и укротителей.

Корф шёл впереди, я на полшага сзади.

В первых клетках сидели дрейки — пятеро, все молодые, с гладкими чешуйками и короткими гребнями. Ухоженные, сытые, с ровным пульсом, который я на автомате считал через Анализ. Дальше сидела молодая виверна с короткими крыльями и длинной нервной шеей. Она вытянула морду к решётке и зашипела на Серого. Щенок прижал уши и обошёл клетку по широкой дуге.

— Эту взяли с яйца, — сказал Корф, не оборачиваясь. — Через полгода полетит.

Я кивал и автоматически проводил аудит помещения, запоминая всё на ходу. Это вам не Яма с её вечной вонью и антисанитарией. Здесь работал человек с мозгами. Грамотная система водоотведения — стоки уходили под уклоном за пределы вольеров, моча не застаивалась. Между клетками хищников стояли глухие хитиновые щиты, создавая «слепые зоны» — твари не видели друг друга постоянно, что радикально снижало фоновый стресс. Кто-то в клане Жала действительно умел организовывать пространство, а вот вентиляцию не продумали. Запах аммиака стоял намертво.

Даже в лучшем клане Семи Хвостов были проблемы.

В конце коридора стояла дальняя укреплённая клетка с двойной решёткой и хитиновыми пластинами на прутьях. Я узнал зверя раньше, чем подошёл.

Гривошип стоял на месте и ждал.

Тот самый.

Он выглядел так, как и должен выглядеть здоровый гривошип второй ступени: блестящая шкура, налитые мышцы, шипы на загривке ровно уложены.

Я подошёл к решётке, и гигантский зверь повернул голову.

Ноздри раздулись. Он втянул воздух и узнал. Жёлтые глаза нашли моё лицо, и напряжение ушло из его тела. Шипы остались лежать. Мышцы расслабились, а дыхание замедлилось.

Гривошип.Эволюционный индекс — F.

Пульс: 44.

Частота дыхания: 12.

Мышечный тонус: передний плечевой пояс — 91%. Разгибатели спины — 94%. Квадрицепс задних лап — 89%. Хитиновый гребень — 96%.

Серый подошёл к решётке и обнюхал прутья. Гривошип опустил голову к щенку, фыркнул и отвернулся — мелкий зверь его не интересовал. Щенок чихнул от чужого запаха и вернулся ко мне.

Корф стоял на два шага позади и наблюдал. Глаза барона переходили от гривошипа ко мне и обратно.

— Ни один мой укротитель такого не добился, — сказал Корф негромко. — А ты дал ему пламя.

— Он ко мне привык, — ответил я. — Я работал с ним каждый день. Ничего сложного тут не вижу — рутина и терпение делают своё.

Корф кивнул, но я видел, что он принял ответ, а не поверил в него до конца. Барон точно понимал, что «рутина и терпение» не объясняли реакцию гривошипа полностью. А я не собирался рассказывать правду.

— Вот только Дарен пропал. Его Зов должен был начаться в ближайшее время, — хмуро сказал барон.

— Что ж, думаю, он найдётся, — я пожал плечами и остался у клетки. Положил руку на прутья и посмотрел на гривошипа.

Зов Дарена заканчивался или уже закончился. Единственный зверь, на которого он ещё мог рассчитывать, стоял по ту сторону решётки передо мной.

Серый сел у моей левой ноги и повернул голову к выходу из вивария.

Где же ты, Дарен?

Ублюдок возвращался из пустошей униженным. Я знал, зачем он бежит сюда прямо сейчас. В его сломанном мозгу осталась только одна соломинка — забрать готового, идеально выдрессированного Гривошипа, чтобы хоть как-то остаться Звероловом.

Он шёл забиратьсвоего зверя.

Я убрал руку с решетки и усмехнулся. Капкан захлопнулся. Иди сюда, клановый.

Я ведь очень тебя жду.

Глава 22

Костяные ушли.

Дарен проснулся от холода и обнаружил, что лежит один.

— ААААААААААААААААААА! УБЛЮДКИ! ВЫ КИНУЛИ МЕНЯ! ХРЕН ВАМ, А НЕ ЗОЛОТО! — Он вскочил и заорал в пустоту ущелья. Эхо вернуло ему собственный сорванный хриплый голос.

Никто не ответил.

Когда Дарен отключился от боли, наемники испарились.

Ольрик увёл дрейка по северной тропе. Тарм улетел на виверне — Дарен нашёл следы когтей на краю скалы, где зверь оттолкнулся при взлёте.

Шка забрал всё, что было. Обобрал Дарена до нитки, оставив ни с чем.

— Ты заплатишь нам всем, Дарен, — так он сказал, когда укротитель вырубался.

Дарен стоял посреди ущелья.

Один.

С травмированным плечом, без воды и еды, в рваной куртке, которая воняла потом и мочой мантикоры. У него не осталось ничего, кроме татуировок на предплечьях, которые ещё горели.

Горели! Зов ещё держался!

Дарен посмотрел на свои руки. Есть шанс!

В голове билось одно слово — гривошип.

Зверь ждал его в виварии.

Дарен не пошёл к гривошипу перед выходом за стены, потому что боялся. Он считал, что Рик и вправду мог натравить на него тварь. Потому решил, что переиграет подсобника и заберёт зверя, о котором не знал ни один клан.

Переиграл… Мать твою.

Дарен стиснул зубы и побежал.

До города он доберётся дня за два, должен успеть. Через солончаки и каньоны, через те самые ущелья, по которым подсобник водил их отряд. Дарен знал дорогу — Ольрик протоптал её в обе стороны, и следы тропильщика ещё никуда не делись.

Бежал — шёл — бежал. Плечо стреляло при каждом шаге, боль отдавала в шею и челюсть. Рот пересох уже через два часа, и Дарен начал слизывать конденсат с камней, как это делали звери — опускался на колени, прижимался губами к холодному граниту и высасывал влагу из трещин. Если бы это только видел отец…

Дарен думал об этом и скрипел зубами.

Чёрт, у него же был простой путь! А он его отверг, потому что считал себя умнее всех. Потому что ненависть к подсобнику оказалась сильнее здравого смысла.

Он уязвил его гордость.

К вечеру первого дня Дарен прошёл солончаки. Ноги подкашивались, во рту стоял вкус соли и крови — прикусил щёку при падении на камнях, и ранка не закрывалась. Укротитель лёг на камни и проспал четыре часа — больше себе не позволил. Проснулся от холода, поднялся и пошёл дальше.

На закате второго дня он почувствовал — что-то не так.

Тепло из татуировок медленно уходило — как кровь из глубокой раны, которую не перевязали. Красный узор тускнел, пульсация замедлялась, и каналы, которые грелись два дня назад, остывали, как угли в брошенном костре. Зов гас.

Дарен остановился и посмотрел на свои руки. Времени мало.

Если посереет — хана...

— ААААА! Ублюдок, РИК! КАКОЙ ЖЕ ТЫ УБЛЮДОК!

Он побежал. По-настоящему побежал — полным спринтом, от которого горели лёгкие и темнело в глазах. Камни летели из-под ног, ушибленное плечо рвало болью, и Дарен бежал сквозь эту боль, как от пожара — не оглядываясь и не сбавляя темпа, не думая ни о чём, кроме одного.

Добраться до гривошипа, открыть клетку, положить руку на холку и замкнуть связь.

Ночь прошла в бреду. Дарен шёл в темноте, спотыкался и падал. Один раз он упал и не встал — лежал на камнях лицом вниз и дышал в пыль, а тепло всё так же неотвратимо утекало из татуировок — так же как утекала из Дарена вера в то, что он успеет.

Он едва поднялся.

На рассвете третьего дня укротитель увидел стены города.

Серый камень поднялся на горизонте, за ним трепетали флаги клана Жала.

Дарен издал лающий звук, отдалённо похожий на смех. Губы треснули, по подбородку потекла кровь, но он не обратил внимания. Вброс адреналина заставил онемевшие ноги двигаться быстрее. Он уже не мог бежать — он падал вперёд, перебирая ногами, чтобы не встретиться лицом с землёй.

Стражники расступились — узнали.

Один крикнул вслед:

— Эй, Дарен, что происходит?

Он и не думал отвечать — летел по улицам Верхнего города, мимо каменных домов и прохожих, которые шарахались от грязного задыхающегося зверолова с безумными глазами.

Тепло уходило. Времени всё меньше.

Перед глазами вырос замок. Ворота стояли открытыми. Стражник у входа отшатнулся.

— Пусти, мразь! — прохрипел Дарен. — Пусти!

Он бросился через двор к западной стене, к каменному коридору с клетками, к дальней укреплённой клетке.

Последние метры он преодолел на чистом адреналине, который выжигал тело изнутри, и на чистом страхе, который оказался сильнее боли, усталости и унижения.

Метки тускнели.

Дарен влетел в виварий, как камень из пращи.

Я услышал его гораздо раньше — сложно было не услышать. Его тень мелькнула на входе в коридор, и по каменному полу загрохотали шаги.

Грязный, мокрый от пота, Дарен бежал мимо клеток, и дрейки шарахались от решёток, а молодая виверна зашипела и вжалась в угол. Щёки ввалились, глаза запали, губы растрескались до крови.

— Дарен? Что ты?.. Стой! — Корф шагнул вперёд и поднял руку. — Где ты пропадал, и что с тобой случилось? Почему ты так выглядишь?

Дарен не услышал или не захотел слышать. Глаза прошли сквозь Корфа и даже меня — зафиксировались на дальней укреплённой клетке, где стоял гривошип.

Он добежал до клетки и рванул засов обеими руками. Металл лязгнул, дверца распахнулась, и укротитель влетел внутрь.

Ноздри зверя раздулись — и запах Дарена дошёл до него.

Пульс за секунду прыгнул до восьмидесяти. Мышечный тонус задних лап взлетел до девяноста пяти. Стихийные каналы налились оранжевым и загустели до белого.

Дрессировка сработала.

Молодое тело кричало — позволь разорвать его. Пусть Гривошип откусит ему голову за всё, что он сделал! Но я лишь хмыкнул.

Мертвый Дарен на территории Корфа — это политическая катастрофа. Если наследник семейной ветви Клана Жала будет разорван насмерть, то меня пустит на мясо сам барон, просто чтобы закрыть дело. А ещё — именно я дрессировал гривошипа, и Корф заберёт своё предложение обратно — просто-напросто решит, что мой способ пустышка.

Но есть и моя личная причина, пусть и не самая главная. Смерть сделает из него мученика. А я хочу другого.

Потому что не нужно было злить меня.

Он выживет и станет клановым мусором. Калекой без магии, которого будет презирать собственный отец. Смерть — это слишком щедрый подарок для дилетанта. Я хочу, чтобы он жил и каждый день помнил, что дышит только потому, что я ему разрешил.

Шипы Гривошипа встали веером. Хитиновые пластины развернулись и задрожали. Из горла покатился такой вибрирующий рык, что загудели прутья решётки. На кончиках шипов вспыхнул яркий оранжевый огонь с белой сердцевиной. Жар волной пошёл по виварию, и я почувствовал его на лице с расстояния в пять метров.

По анатомической карте зверя рванула ослепительно-оранжевая волна.

— Нет-нет-нет… — Дарен протянул трясущуюся руку к холке зверя. Татуировки на его предплечьях почти опустели. Он тянулся с отчаянием — хватался за обрыв и чувствовал, как пальцы соскальзывают.

Гривошип бросился.

Двести килограммов рванулись вперёд, челюсти раскрылись, шипы полыхнули огнём. Дарен отдёрнул руку и повалился на пол, закрывая голову — тело не успело среагировать, адреналин за три дня бега просто выгорел.

Я едва слышно щёлкнул языком — звук услышал лишь зверь — и гривошип замер в полуметре от Дарена. Рык оборвался. Зверь моргнул, расслабил мышцы и опустил голову.

Укротитель лежал с протянутой рукой. Пальцы висели в воздухе в десяти сантиметрах от загривка зверя.

Потом он посмотрел на предплечья и взвыл — татуировки посерели.

Зов закончился.

Дарен всё не мог оторвать взгляда от своих мёртвых рук. На его лице работали мышцы, которые не могли определиться между криком и молчанием.

Крик победил.

— МРАЗЬ! ТВАРЬ, Я СГНОЮ ТЕБЯ! Ты сделал это! — Дарен развернулся ко мне. Голос сорвался на хрип. — Ты натаскал зверя на меня! Ты научил его атаковать! Ты специально это устроил, чтобы я не смог пройти Зов! Чтобы он убил меня!

Я спокойно смотрел на него.

— Натаскал убивать? — я усмехнулся. — Ты врываешься в зону территориального хищника. От тебя несёт страхом, потом и, что самое главное, мочой мантикоры — естественного врага. Наверное, твой Зов просто закончился прежде, чем ты вошёл в клетку.

— Врёшь! — Дарен шагнул из клетки, и его качнуло от усталости. — Барон, он врёт! Это всё не так! Он дрессировал его на убийство! Он бросился, как только учуял мой запах!

Корф хмурился несколько секунд, потом заговорил, и каждое слово било, как молоток в темя.

— Посмотри на этого человека, Дарен, — он кивнул в мою сторону. — Ты говоришь мне, что он натаскал зверя тебя убивать? Каким образом? Это невозможно, и ты это знаешь. Никто такого не может сделать. Это ведь не его Зверь Духа.

Дарен открыл рот.

— А теперь посмотри на себя, — голос Корфа стал тише. — Позорище. Ты даже не способен контролировать даже собственные решения. Пустой… Твой отец будет в шоке.

Корф развернулся к Дарену всем корпусом.

— Куда ты пропал аж на две недели?

Дарен уставился в пол.

— Ходил за зверем. За пределы стен.

— За каким зверем ты ходил?! — вскрикнул барон. — У тебя в клетке стоял готовый гривошип. У тебя начался Зов! И ты не сказал клану?! Твой отец так ждал этого, попросил меня лично проконтролировать! И этот парень сделал тебе лучшего зверя! Тебе оставалось сделать один шаг — спуститься в виварий и положить руку на морду этой твари. А вместо этого ты исчез на две недели без единого слова мне или своему отцу?!

— Я хотел другого зверя, — прохрипел Дарен.

— Какого зверя ты искал?

— Шакала. Пепельного шакала.

Корф посмотрел на Серого у моей ноги и медленно перевёл взгляд обратно на Дарена — в глазах барона стояло выражение, от которого люди привыкли отворачиваться.

— Ты бросил гривошипа ради мусорного зверя, которого ни один клан в истории Семи Хвостов не брал? Бросил Зов и вернулся... К гривошипу? Который здесь был всё это время?

Корф обвёл Дарена рукой.

— Вернулся без зверя, с мёртвыми метками и обвиняешь бескланового подсобника в заговоре.

Моё молчание работало лучше любых слов.

Корф не остановился.

— А знаешь, что хуже всего, Дарен? Этот подсобник добился того, чего ты не смог. Вышел из Ямы один, без золота и клановой поддержки — и привязал зверя. Да, пусть бесполезный мусор, но его татуировки горят. Кстати, того самого мусорного шакала, за которым ты гонялся.

Дарен посмотрел на Серого. В его глазах прошла судорога — понимание, что он всё проиграл.

Корф выпрямился. Лицо барона закрылось.

— Зверолов, который бросает собственного зверя, бежит за чужим, теряет Зов и обвиняет в провале других — такой Клану Жала не нужен. Ты переводишься в канцелярию Совета по линии клана. Будешь работать учётчиком в архиве. Приказ оформлю сегодня.

Слово «учётчик» ударило по Дарену тяжелее, чем лапа мантикоры.

— Барон, позвольте...

— Иди в дом, — отрезал Корф. — Приведи себя в порядок. Завтра получишь направление.

Дарен стоял ещё три секунды. Потом его плечи опустились — он повернулся и пошёл к выходу из вивария. Его шаги звучали глухо и ровно, словно бывший зверолов знал, что идёт туда, откуда не возвращаются.

Он даже не обернулся.

Слухи расползлись по Яме всего за сутки.

Я услышал их на второй день после обеда у Корфа — у кормовой, где двое подсобников тащили мешки и разговаривали, не замечая меня за поворотом.

— Барон пристроил его при канцелярии, — сказал первый, перехватывая мешок поудобнее. — Будет учётчиком. Свитки таскать, печати ставить.

— Жалко парня, — ответил второй. — Клановый наследник, а загнали в архив.

— В том-то и дело. Клановец Жала и Зов провалить — это как надо постараться, а? В Яме его больше не будет.

Первый хмыкнул.

Они прошли мимо.

Вечером вывел Серого во двор — на разминку.

Щенок чуть окреп, но хромал — правая передняя лапа касалась земли очень осторожно, почти весь вес ложился на три здоровые лапы. Шакал обнюхивал камни у колодца, метил углы и возвращался ко мне через каждые десять шагов — проверял, что вожак на месте.

— Ну что, Серый, всё норма…

Я осёкся, потому что заметил Дарена у ворот Ямы.

Он стоял на другой стороне двора и держал в руке свиток с печатью канцелярии. На нём свободно висела серая рубаха клерка-учётчика. На запястьях серели мёртвые линии бывших меток.

Дарен смотрел на меня и не подходил — просто стоял. В его глазах не осталось ни ненависти, ни злости. Между нами осталась лишь фиксация факта — он Пустой, а я нет.

Серый повернулся к бывшему укротителю.

Это был первый раз, когда мой зверь духа показал мне мыслеобраз.

Через ментальную нить связи в моей голове вспыхнула картинка бойни в том ущелье:тот, кто ранил, помню запах.

Я положил ладонь Серому на загривок, глядя прямо на Дарена.

Потом он развернулся и пошёл прочь. Серая рубаха мелькнула в проёме и исчезла за воротами.

Я довёл Серого до каморки, закрыл дверь и сел на тюфяк.

Дарен стал Пустым, и угроза с его стороны полностью исчезла — Пустой клерк в архиве ничего не сделает. Друзей и золота нет, зверей нет — бесполезный мусор.

Но это был его выбор.

Глава 23

Через неделю после последних событий.

Кара.

Сирка бежала рядом — песочная шерсть блестела от пота, шесть лап мягко стучали по мостовой торгового квартала. Утро стояло тёплое, улицы заполнялись торговцами и покупателями, и Кара лавировала между тележками, придерживая Сирку за холку на поворотах.

Кара занималась тренировкой своего питомца, но у канцелярии Совета она замедлила шаг.

На ступеньках сидел и смотрел на свои руки человек.

Кара даже не узнала его сразу.

Без брони и того высокомерного разворота плеч, который она запомнила по Яме, Дарена было почти не узнать.

Сирка зарычала, и бывший укротитель поднял голову.

В его глазах даже не было раскаяния — только выгоревшая пустая усталость.

— Передай своему брату… — сказал он хрипло, глядя сквозь неё.

Кара молчала.

— Он забрал у меня всё. Но я понимаю, как он это сделал. — Дарен посмотрел на свои мёртвые запястья. — Я оказался Пустым ещё до того, как пошёл в пустоши. Просто кусок мяса с фамилией, который решил, что он умнее. Рик это понимал и доказал мне.

Он замолчал. Сирка перестала рычать.

— Скажи ему, — Дарен поднял глаза. — Пусть не сдохнет раньше, чем я найду способ отплатить.

Кара смотрела на него пять секунд. Потом развернулась и увела Сирку по улице, не сказав ни слова.

Слова Дарена звучали как угроза, но Кара слышала лишь севший голос.

Он не точил нож на Рика. Так хрипел сломанный мальчишка, который учился жить на дне и хватался за последний огрызок гордости, потому что без него оставалось только лечь и не вставать.

Кара решила не рассказывать Рику. Решила не сегодня, а может быть — никогда.

Он услышал бы слова и начал бы просчитывать угрозу. Составил бы план, заложил бы контрмеры и что там вообще ещё делает этот братец...

Рик умел это делать лучше всех, кого Кара знала. Да, клановец пытался сделать брата Пустым, но брат победил, и Дарен, тот наглый Дарен, просто сдох.

Кара вернулась в каморку, покормила Сирку и легла на тюфяк. Рик ушёл куда-то на рынок. Нойс находился на смене и чистил от навоза пустые клетки кракелюров.

Я стоял у мясных рядов Южных ворот, придирчиво осматривая тушу степного полоза. Для Серого сейчас требовался особый рацион — хрящи для восстановления сустава и чистый белок без лишнего жира, чтобы не перегружать печень после истощения. Благо, после прилива и таких тварей было в достатке.

Дороговато, но и мы зарабатывали.

Пока ощупывал срез мяса, проверяя его на отсутствие личинок паразитов, до меня долетел разговор двух торговцев у соседнего прилавка с хитиновой фурнитурой.

— Тшен платит вдвое против Варга, я тебе говорю, — сказал крупный бородатый мужик в кожаном фартуке, постукивая пальцем по прилавку.

— Может, и платит, — ответил второй, худой и вертлявый. — Но Тшен не любит лишних вопросов. Если товар чистый — иди к нему. Если прятать есть что — он тебя сдаст быстрее, чем ты успеешь моргнуть.

— Моя хитиновая руда чистая, с восточных отвалов. Мне прятать нечего.

— Вот поэтому Тшен и ставит вдвое. Берёт только чистое, строит репутацию. К нему уже три мастерских с Верхнего города перешли.

— Эй парень, ну ты долго? Брать будешь? — пробухтел торговец.

Я надавил пальцем на мякоть — ямка быстро выровнялась. Свежее.

— Беру этот кусок и вон те хрящи, — отсчитал монеты, завернул кусок в тряпку и пошёл к Яме.

Тшен, который платит вдвое больше Варга, значит? Запомню это имя на будущее.

Ближе к ночи я подождал, пока дыхание Кары и Нойса выровнялось, и достал тайник.

Вытащил мешочек и высыпал содержимое на колени.

Хотел посчитать.

Медяки — двадцать четыре штуки. По два медных в день капало за подсобничество. Мелочь, которая в этом мире покупала право дышать.

Серебряных — двенадцать.

Отдельно лежало золото — двадцать две монеты.

Десять золотых от Гордея. Расчёт за гривошипа. Смотритель расщедрился, но только после того, как узнал, что подсобник обедал в поместье Клана Жала. Он не стал спрашивать, о чём шёл разговор. Просто пересчитал расклад и решил, что подсобник, который ест с бароном за одним столом, заслуживал честной доли.

Остальные деньги мы заработали с поставок Варгу. Нойс молчаливо и упорно работал, помогая нам. Железы, когти, хитин — всё пошло в дело. Кара тоже постаралась.

Я разложил монеты на тюфяке и посмотрел на наш скромный «капитал».

Мало…

Я думал о Соляном. Свободная территория, за которую никто не платил налог и на которую никто не претендовал. Место, где можно построить загоны, поставить дом, прорыть колодец и начать работать с зверями по собственному методу.

Питомник! Не Яма с её гнилыми клетками, вонючими коридорами и Гордеем. Место, где зверь останется зверем.

Я взял хитиновый обломок из кучки крафтовых пластин, которые оставил от последней партии. Сгладил скол ножом — кусок стал ровным, размером с ладонь. Достал огарок угля и нацарапал:

«Соляной»

Положил обломок поверх золотых монет.

Мать твою… Надо дать ответ. Конечно, эта свобода шла с условиями, но оставалась свободой. Или отказаться и копить два года самому? Или пять лет? Медленнее, но без долгов и без обязательств перед бароном. Зато с огромными рисками. Пока что всё работало, но стоит оступиться — и Гордей нас вздёрнет. Того Кара и боялась.

Мысли ходили кругами, и ни одна не выстраивалась в прямую линию, когда в дверь постучали.

Стучали настойчиво.

Серый поднял голову и навострил уши. Сирка моментально проснулась и перебудила всех своим рычанием.

Я убрал монеты в мешочек, спрятал тайник и открыл дверь.

В коридоре стоял молодой стражник в броне Клана Жала. Лицо незнакомое — не тот, что стоял у ворот крепости.

— От Аэрина, — сказал незнакомец и протянул свиток. — Барон не присылал, это от сына. Он просил передать лично.

Я взял свиток.

— Спасибо.

Стражник кивнул, развернулся и ушёл по коридору. Шаги стихли за поворотом.

— Чего там? — прошептала Кара.

— Всё нормально, спите.

Я закрыл дверь, сел на тюфяк и развернул свиток.

«Зверолов Рик.

Отец видит в вас то, что вы пока не видите в себе. Он рискует вами больше, чем вы знаете, и никогда вам не скажет.

Бумага Гордея не единственная проблема. Она вообще ничего не значит, отец говорил правду. Но у смотрителя Ямы есть друзья в Совете. Эти люди стали его должниками за старые услуги. Если вы согласитесь и начнёте строить питомник, эти люди попытаются вам помешать. Действовать будут через бумаги, проверки и людей, которых вы ещё не знаете. Действовать по-разному.

Отец вам этого не сказал. Он не хочет, чтобы вы отказались. Я пишу, потому что вы должны знать, на что соглашаетесь.

У меня нет цели запугать вас. Это предупреждение от человека, которому не нравится, как клановые ведут дела. Решение за вами. В остальном отец не врал.

Аэрин из Жала.»

Я долго смотрел на свиток.

Мать твою… Неужели у смотрителя имелись в Совете такие связи? Тогда такая сеть могла перекрыть любой питомник раньше, чем он начнёт приносить доход. Корф знал об этом и промолчал, потому что боялся потерять единственного человека, который согласится.

Гордей не потерпит серьёзной конкуренции.

Если я выбирал третий вариант — то начинал войну. Война обещала стать тихой, бумажной и растянуться на годы. Но Аэрин чётко написал: «действовать по-разному». Значит Корф платит пятьсот золотых, а я плачу тем, что становлюсь мишенью для людей, которых пока даже в лицо не знаю.

Я сложил бумагу, залез в нишу и убрал письмо в свой тайник — под двойное дно. Мало ли, когда понадобится такой компромат.

Серый поднял голову и ткнулся мордой мне в ладонь.

Я погладил его.

Через час все спали глубоким сном.

Все, кроме меня.

Где-то в коридоре коротко кашлянул Шип. Левая рука уже сгибала пальцы, пусть медленно и с усилием. Он продолжал ходить ко мне, и я продавливал ему нервный узел, и каждый раз пальцы слушались чуть лучше, чем вчера. Но впереди у него был долгий путь по восстановлению, и я даже не уверен, что помогу до конца.

Мысли не давали спать. Их накопилось столько, что голова гудела.

Корф ждал ответа уже завтра, а теперь ещё и это письмо...

С другой стороны, отвергни я предложения барона — Гордей даст бумаге ход. А не даст, так будет вечно шантажировать. Как вышло с Притворщиком, например.

Варг тоже ждал дивидендов. Пока доходов не существовало — Нойс ел, спал и много читал. Но я не планировал оставлять мальчонку в рабстве, так что нужно рассчитаться заранее и побыстрее.

Нойс всё ещё не разговаривал… И как мне научить его работать с тварями? Как понять, что он всё понял?

Здесь я даже позавидовал Каре. У сестры хватало сил вообще на всех. Но она никогда не говорила о себе и своём будущем, о том, чего хотела именно она. Я не спрашивал, потому что боялся услышать ответ, который мне не понравится.

Может быть, Соляной станет ответом для нас обоих?

Серый вздохнул во сне, и через связь прошла волна покоя. Помимо всего прочего, нужно понять, как будить его спящие корни. В этом мире мне никто не поможет. Но если они проснутся, мой «козырь» сыграет.

Когда я вспомнил про странную болезнь в городе, мысли сразу понеслись в сторону Притворщика.

Я думал о нём каждый вечер, но мысли заходили в тупик.

Зверь показал мне, что существовали целые пласты знаний, о которых я не подозревал.

Если я уйду в Соляной — Притворщика заберу с собой. Гордей поартачится, но согласится. Достаточно будет поддержки барона и обещания вернуть зверя после подготовки.

Значит, всё-таки Соляной?

Если останусь в Яме, то навсегда останусь в чужой пищевой цепочке. А в Соляном выстрою свою. Да, это риск, конечно это риск, мать вашу! Бюрократия, подставы, клановые интриги и налоги. Но там я буду диктовать правила! Выстрою систему, где звери будут работать по моим законам, а не по прихоти идиотов с цепями.

Посмотрел на спящего Нойса. Пацан уже начал обрастать мясом. Идеальный, преданный с потрохами работник. И мы с сестрой.

Решение казалось правильным. Днём оно всегда выглядело как единственный путь. Но ночью, в тишине каморки, поднималось сомнение.

Достаточно ли я знаю этот мир, чтобы строить в нём своё?

Может быть.

Узнаю, когда начну.

Перевел взгляд на хитиновый обрезок с нацарапанным словом «Соляной» и сжал его в кулаке.

Сомнений больше не было.

Завтра я приду к барону и заберу эту территорию себе.

Друзья, второй том окончен. Поставьте, пожалуйста, пять звёзд, если вам понравилось!Приятная новость! Уже вышла первая глава третьего тома, по ссылке:https://www.litres.ru/book/nikolay-skiba-33694667/ukrotitel-zverolov-s-uga-kniga-3-74141547/