Предел доверия
Лисавета  Челищева

Демир Османоглу потерял способность чувствовать. Он перебирает женщин по контрактам — тридцать три дня, потом выброс, — и каждая оказывается пустышкой. Ни одна не будит в нём то, что он ищет: искру, голод, способность хотеть по-настоящему. В норвежском коттедже он разрывает очередной договор, смотрит, как Ингрид плачет, и чувствует только отвращение к собственному циклу. Он коллекционирует чужой талант, но сам превращается в механизм подбора, оценки, утилизации. Россия — последняя остановка, Петербург — последняя попытка найти ту, которая не сломается и не подведёт.

Карина Евсеева рисует в забытой комнате, которую подруга разрешила превратить в мастерскую. Она продаёт картины за гроши, мечтает о признании и прячет наброски — тела, власть, подчинение — в стол, потому что стыдится собственного воображения. У неё был молодой человек, семь лет, он так и не сделал предложения, а когда она ушла, угрожал самоубийством. Теперь она боится быть использованной и боится ещё больше — что никогда не решится на то, что на самом деле хочет. В галерее она видит картину с женщиной, похожей на неё саму, и внутри что-то щёлкает: кто-то увидел её тайное лицо, кто-то нарисовал то, о чём она молчит.

Демир предлагает ей месяц — контракт на творчество, на прикосновения, на грань между искусством и телом. Карина соглашается, потому что чувствует: после его рук она уже не сможет вернуться к прежней жизни, к прежнему себе. Но в ванне, когда пар искажает отражения в зеркале, она видит его глаза чёрными, без белков, и чувствует, что за красивыми словами о доверии скрывается нечто древнее и голодное. Она не знает, кем он был до того, как стал коллекционером, и не понимает, почему золотой крестик на её шее обжигает его ладонь до красноты, которая исчезает за секунды. Демир тоже не понимает, почему эта девушка с русской тоской во взгляде заставляет его медлить, нарушать собственные правила, рисковать.

====================

Пролог

Пролог
Пролог
ДЕМИР
— Войди, — выдохнула она и свела брови. Ингрид приподнялась на локтях, обхватила мою шею руками и сразу вжалась губами в мой рот. Почти сразу отстранилась, заглянула в лицо, ожидая чего-то, потом опустила ладонь вниз, обхватила пальцами мой член и без промедления приставила головку к мокрой щели между ног.
— Демир, давай, я хочу тебя ощутить, — сказала она, почти не разжимая губ.
Я навалился всем весом, сжал ее бедра, вминая ее тельце в матрас, и вошел одним сильным рывком до самого конца. Она сразу издала протяжный горловой звук. Я смотрел в ее лицо, просто смотрел, не испытывая ничего. Рот девушки раскрылся, губы натянулись, показав ровный ряд зубов, она замерла в беззвучном крике.
Я начал двигаться. Толкался тазом грубо, с тяжелыми шлепками, вгоняя член снова и снова. Она не успевала за моим ритмом, только хлопала глазами: то зажмуривалась, то широко распахивала их, и на дне зрачков плескалась беспомощность и голод.
Я взял ее за волосы на затылке и намотал светлые пряди на кулак, чтобы зафиксировать голову. Затем вышел, перевернул ее на живот, задрал бедра вверх и шлепнул ладонью по ягодице — сильно, с оттяжкой, оставив красный след.
Не та. Не моя женщина. Настоящая муза не стонет в этой тональности, не выгибает спину этим заученным движением.
Я дернул ее бедра на себя, развел ноги коленом и снова толкнулся внутрь. Ингрид заскулила и подалась назад, навстречу. Она заплакала, вжимаясь лицом в скомканные простыни, но продолжала двигаться задом.
Почему я это понимаю только к концу каждого контракта? Муза — не та.
Девушка вдруг уперлась ладонью мне в грудь — так, что на секунду показалось, будто она решила остановиться. Но нет, она просто искала опору и продолжала двигаться мне навстречу, цепляясь ноготками за плечи.
Мышцы ее живота напряглись, она была уже на грани. Я накрыл ее рот ладонью, заглушая стоны, и резко перевернул ее на живот. Свободной рукой вжал голову в подушку. Сам встал на колени позади. Взял член у основания, раздвинул ее промежность пальцами и толкнулся резко, до упора. Ингрид закричала что-то сквозь слезы, звуки утонули в подушке, и ее тело забилось в оргазме. Я крепко держал ее за волосы, заставляя стоять на коленях ровно.
Это была последняя ночь по контракту. Тридцать три дня истекали. Моя муза по вызову почти закончила свою задачу.
Ее пальцы безвольно расползлись по простыне. Мне было плевать, что она выдохлась. Я вышел из ее киски и сразу, без подготовки, толкнулся в задний проход. Она сдавленно взвыла, все тело напряглось, сжалось вокруг меня. Я двигался грубо, с каждым толчком все сильнее ощущая отвращение к ее коже, запаху, влажным звукам. Как хорошо, что больше я ее не увижу.
Ингрид издала долгий хрип, похожий на сдавленный зевок. Я вышел, хлопнул ее со всей дури ладонью по заднице, отчего она вскрикнула и завалилась на бок. Сам пошел в ванную.
Вернулся с полотенцем на бедрах, посмотрел на тяжело дышащую девушку на краю кровати. Обычная женщина. Лицо мокрое, волосы спутаны. Искра погасла. Все.
Я прошел к кофе-машине.
— Кофе? Ты серьезно? — Ингрид устало усмехнулась, не поднимая головы.
Я поставил чашку на блюдце.
— Что-то не так?
— Ты же потом не уснешь.
— Это лучший турецкий кофе, не то пойло из супермаркетов.
— И в чем разница? Любой кофе бодрит.
— Настоящий кофе не бодрит, а прочищает мозги, — я обернулся к ней с чашкой. — Хочешь?
Она мотнула головой. Я подошел к панорамному окну. Снаружи темнела вода, у причала горел одинокий фонарь. За моей спиной звякнула зажигалка.
Я обернулся. Ингрид уже сидела на кровати, закутанная в простыню, курила и стряхивала пепел прямо на дубовый пол.
Меня передернуло. Я подошел к ней, выхватил сигарету, затушил о деревянную спинку кровати и выбросил окурок в сторону.
— Ты знаешь, что я это ненавижу, — я схватил ее за лицо, сжал щеки пальцами. Пухлые губы сжались. Она выглядела как щекастая рыба. Смешно.
— Извини…
— Дома будешь себя травить.
Я разжал пальцы и отступил. Потом достал из портфеля лист гербовой бумаги с черным тиснением «33» в углу и протянул ей. Она взяла контракт, еще не понимая, ее взгляд плавал в остатках удовольствия.
— Контракт аннулирован. Эта ночь была последней. Ты свободна.
Смысл доходил до нее медленно. Углы рта поползли вниз.
— Как? Это шутка, Демир? — она нервно усмехнулась. — Ты же не серьезно?
— Серьезно.
— Но нам же так хорошо вместе!
— Все хорошее заканчивается.
— Нет, ты шутишь, да?
Я покачал головой и начал собираться: запонки, часы, бумажник в дорожную сумку.
— Демир! — голос взвился. Она схватила контракт и кинулась ко мне. — Продли его! Хотя бы на неделю! У меня не готова серия с маяком, ты сам сказал, что она отличная.
— Серия отличная, — я застегивал манжеты рубашки. — Но время вышло.
— Нет!
— Ты получила славу, связи, признание — все по договору. Теперь твори где и с кем хочешь. Я тебе больше не нужен.
Ингрид швырнула бумагу на кровать. Простыня упала к ее ногам. Она стояла голая, с горящими глазами, разъяренная. На секунду она мне даже снова понравилась. Такая. Дикая. Естественная.
— Зачем тебе все это?! Зачем ты собираешь девушек, трахаешь их, смотришь, как они рисуют, а потом выкидываешь? Чего тебе не хватает?? Что… Что во мне не так?
Я усмехнулся, поправляя воротник пальто. Не люблю верхнюю одежду. Но в Норвегии сейчас жуткие ветра.
— В тебе все есть. Но это все… Не мое.
— Не твое? Тогда зачем ты меня драл целый месяц?
Я сжал губы.
— Успокойся. Был контракт на творчество. Никто не тащил тебя в мою постель. Ты сама залезла. Или забыла, как пришла ко мне в номер голая?
Она села на кровать, зло сверкая глазами.
— А-а, я поняла. Поняла. Ты наслаждаешься этим. Да? Поднимаешь свою самооценку. Влюбляешь в себя, а потом швыряешь. А я очередная дура. Влюбилась.
— Сожалею. Но удовольствия от этого ноль. Я не наслаждаюсь твоей болью. От того, что я опять ошибся, мне паршивее, чем тебе.
— Какая тебе боль? Ты пользовался мной! Не я тобой.
— Объяснять моих мотивов не стану. Сочтешь меня психом. Давай расстанемся нормально. Ты была отличной музой. Не порти впечатление этой истерикой. Спасибо за творчество.
Она швырнула в меня подушкой, я поймал ее и положил на комод.
— Псих? Нет, Демир, ты эмоциональный упырь! Ходячий упырь, который питается чужим талантом!
Я не обернулся. Спустился по лестнице, взял ключи от машины, вышел на воздух. Дышать здесь было легче. Темный «Бентли» стоял на гравийной дорожке.
Я сел за руль и вырулил на пустое шоссе. В салоне было тихо, а в голове до сих пор стоял ее визгливый голос.
Нажав кнопку на руле, я набрал Луку. Гудки шли долго. Ассистент явно спал, хотя обязан был оставаться на связи круглые сутки.
— Да, господин Османоглу, — голос явно сонный. Я решил не отчитывать. Секс оставил хорошее послевкусие.
— Лука, эта художница не подошла. Очередная пустышка.
Он вздохнул, я услышал скрип кровати и щелчок светильника.
— Понял, эфенди. Куда бы Вы хотели отправиться теперь? Мы объездили почти всю Европу и Азию. Турция, Италия, Китай, Франция... Скандинавию Вы, очевидно, тоже закрыли.
Я молчал, глядя, как белая разметка улетает под капот. Тишина затянулась. Лука рискнул:
— Эфенди, может, Исландия? Или Швеция?
Я поморщился. От скандинавов меня уже тошнило: их дизайнерский минимализм, их сдержанная депрессия, вечные разговоры об экологии и гендерном равенстве. Ингрид была квинтэссенцией всего этого, и я пресытился ее культурой до краев.
— Подожди, — перебил я. — А Россия? У нас же там открывается новая галерея?
В трубке повисла пауза. Я представил, как мой ассистент судорожно перебирает в памяти все предстоящие события.
— Вы правы, — ответил он наконец. — В Петербурге. Галерея современного эротического искусства. Выкупили три года назад после того скандала с видео-артом. Лично Вы там ни разу не были, эфенди.
— Тогда какого черта ты сразу не предложил поехать туда?
— Извините. Я полагал, что после... инцидента с эстонской художницей Вы избегаете постсоветского пространства.
— Эстонка была клинической истеричкой, Лука. При чем тут география?
Я чуть прибавил скорость. Идея начинала мне нравиться. Искусство, замешанное на русской тоске, морозе и великой литературе. Я никогда не работал с таким материалом. И он казался мне запредельно сладким.
— Лука, какой темперамент у русских девушек? Норвежские — холодные снаружи, внутри сжатая пружина. Агрессивные, но предсказуемые. Датские — мягкие, но слишком быстро привязываются и начинают мнить себя хозяйками. А вот русские? Какие они? — я сделал паузу, ухмыляясь. — Загадка. Все о них говорят, но никто толком не знает.
Лука помедлил.
— Я думаю, это гремучая смесь, Демир-бей. Могут быть нежными и покорными, а через секунду разбить о вашу голову бутылку. Читали Достоевского? Это как раз про них. Широта души и постоянные крайности.
Я хмыкнул.
— Русское искусство вообще удивительно, — я говорил больше для себя, чем для Луки. — Оно пропитано страданием, но при этом невероятно телесное. У них иконы и авангард парадоксальным образом связаны. Какая интересная история будет…
— Эфенди, всегда хотел спросить. А как Вы узнаете свою очередную музу? — осторожно спросил Лука.
Я прикрыл глаза, воображая будущую встречу.
— Сначала по походке. Женщина, в которой горит искра, никогда не идет прямо. Она движется так, будто плавно обходит невидимые препятствия. Затем по манере говорить. Иногда она вообще молчит, но ты чувствуешь — это молчание громче слов. Понимаешь, что у нее загадка внутри. Потом по запаху. Не духи. Уникальный собственный шлейф. Ты понимаешь, что это — твое. А потом по глазам. По глазам сразу всё видно. В них стоит голод, который нельзя утолить ни деньгами, ни славой, ни сексом. Жажда оставить свой след в искусстве. Когда я вижу такой взгляд, я уже не могу отступить.
Я встряхнул головой. Ингрид осталась там, в деревянном коттедже у холодного моря. Архив пополнился. Муза не та. Дело закрыто.
— Готовь самолет, Лука. Завтра мы летим в Петербург. Посмотрим на русскую душу вблизи.

----------

1

1
1
КАРИНА
Билет на вечернее открытие я сжимала в руке очень бережно. Пять тысяч — почти недельный бюджет на краски и холсты, но я решила, что оно того стоит. Галерея Демира Османоглу открывалась в Петербурге, в старом особняке на Литейном, и мне просто повезло попасть в число тех, кто успел купить билет до того, как их раскупили.
Из дома я выходила с ощущением, что иду на что-то по-настоящему важное. Будто на выпускной или день рождение. Собрала волосы в красивый пучок, подвела глаза, накрасила губы блеском, надела чёрное платье из шелка, которое доставала только по особым случаям. Такси уже ждало у подъезда, белая машина подкатила минута в минуту.
— Куда? — устало спросил водитель.
— Новая галерея на Литейном.
Он глянул в зеркало и одобрительно хмыкнул. Я невольно улыбнулась.
Город будто ждал этого вечера. Все, кто хоть немного интересовался искусством, знали: открытие галереи Османоглу — большое событие.
Доехали за двадцать минут без пробок. У особняка я на секунду замешкалась. Старое здание с пилястрами и массивными дверями. В основной корпус была встроена стеклянная пристройка с подсветкой. Современно и красиво.
Мокрый после дождя асфальт отражал желтые огни пристройки. Мне тут же захотелось это зарисовать. Я расплатилась с водителем, поправила выбившуюся прядь и вошла.
Внутри самой галереи всё было выстроено просто и дорого: белые стены, высокие потолки, свет направлен так, что каждая картина выделялась. Я сразу заметила несколько полотен из серии «Плоть и дух» — те самые, о которых до хрипоты спорили в арт-тусовке в прошлом сезоне. Пейзажей здесь не было, только люди — обнажённые, переплетённые, пойманные в моменты, которые обычно прячут за закрытыми дверями.
Я медленно переходила от одной работы к другой, стараясь не выглядеть жадной до впечатлений, хотя внутри всё трепетало и смущалось от такого откровенного искусства.
Вокруг стояли люди с бокалами, в дорогих костюмах, смеялись светским смехом, вели приглушённые беседы. Я чувствовала себя здесь немного чужой, но оторваться от холстов не могла — в них было что-то настоящее. Страсть. Или любовь. Порой… похоть.
В центре зала висела огромная картина — «Предел доверия». Я знала её по репродукциям, но вживую она поражала ещё больше.
На полотне мужчина сидел, широко расставив ноги, и держал женщину за шею. Она сидела у него на коленях, спиной к его груди, ноги в чулках разведены, на шее ошейник. Он проводил языком по её щеке, а второй рукой — у неё между ног. Лицо женщины выражало боль и наслаждение сразу. Вокруг валялись цепи, плётка, на заднем плане стояла металлическая кровать. Я подошла ближе и всмотрелась в её черты.
У меня перехватило дыхание: тёмные волосы, светлые глаза, губы — женщина на картине была на удивление похожа на меня. Я даже отступила на полшага назад и снова вгляделась.
Сходство действительно бросалось в глаза.
От картины невозможно было оторваться. От нее веяло откровенностью. Мне даже показалось, что я чувствую жар, исходящий от нее.
Я стояла и понимала, что не могу отвести взгляд. Мало того — я представила себя на месте этой женщины. Не просто представила, а захотела оказаться там, с тем мужчиной. Внизу живота заворочалось горячее, тёмное желание, и я сжала бёдра, надеясь, что никто не заметит моего состояния.
— «Предел доверия», — раздался за спиной низкий мужской голос.
Я вздрогнула, будто меня коснулись, и обернулась.
Он стоял в трёх шагах. Высокий, выше меня на голову даже с учётом моих каблуков. Чёрные густые волосы небрежно зачёсаны назад, тёмные глаза смотрели прямо на меня. Смуглая кожа, полные губы. От него пахло терпко и пряно, древесными нотами — Dior Sauvage, я узнала.
— Простите?
— Картина, — незнакомец кивнул на полотно. — Вы смотрели так, будто хотели войти в неё.
У меня загорелись щёки. Неужели мои эмоции так легко считать?
Я прижала пальцы к шее, пытаясь справиться с неловкостью.
— Я просто… — запнулась, — просто эта девушка на картине…
— Похожа на вас, — закончил он.
— Вы тоже заметили?
— Это трудно не заметить. Сходство сильное. Наверное, художник так увидел женскую красоту. Вы подходите под его видение.
Он шагнул ближе. Я инстинктивно качнулась назад и упёрлась спиной в стену. Но незнакомец больше не вторгался в моё пространство — просто встал рядом, разглядывая холст вблизи.
— Вы художница? — спросил он, не поворачивая головы.
— Да.
— Это видно.
— По чему?
— По тому, как вы смотрите. Не как покупатель. Не как любитель. Как человек, который сам хочет создавать такое. Я прав?
Я кивнула. Он оказался прав, и ещё он был до невозможности хорош собой — словно актёр из восточного сериала, где любовь всегда ранит. В его лице всё было правильное, но в глазах пряталась какая-то тёмная история. Но это нисколько не портило его, наоборот — тянуло разглядывать.
— Вы тоже художник?
— Да.
— Я так и подумала. У вас взгляд коллекционера.
— Коллекционера? — он повернулся ко мне, и я встретилась с его прямым взглядом. — Почему вы так решили?
— Потому что вы не просто смотрите. Вы оцениваете. Отбираете. Я права?
Он коротко кивнул и усмехнулся. От этого простого движения у меня по спине побежали мурашки. Что-то в его усмешке было будоражащим.
— Можно узнать ваше имя? — спросила я, сама удивляясь своей смелости. Обычно с мужчинами знакомиться мне было сложно. Если только они сами не проявляли активную инициативу.
— Демир. Демир Османоглу.
Мои ноги стали ватными. Я оперлась о стену плечом, надеясь, что он не заметит моего потрясения.
Османоглу — тот самый?… Владелец галерей, богатейший коллекционер из Турции, художник, чьи работы продают за миллионы. Человек, который создал «Предел доверия». Человек, который сейчас стоит рядом со мной и смотрит на свою же картину. Я сплю?
— Это ваша работа, — сказала я тихо. Он не ответил, наверное, посчитал вопрос слишком очевидным.
— Вы местная? — спросил он, скользнув по мне взглядом с лёгкой насмешкой.
— Да. Родилась и выросла в Петербурге.
— А по национальности вы кто?
— Это важно?
— Мне стало любопытно. У вас необычная внешность. Я бы сказал… Экзотичная. Волосы тёмные, глаза светлые.
— Мама говорит, у меня есть нерусские корни по далекой папиной линии, но, честно говоря, я не знаю, — я улыбнулась. — Настолько глубоко я не знаю своих предков.
Мужчина сдержанно улыбнулся и поправил ворот рубашки.
— А вы? — спросила я. — Говорите по-русски без акцента, но…
— Но?
— Выглядите так, будто вам больше подошёл бы Стамбул, а не Петербург.
— Вы правы. Я из Турции, из Стамбула. Русский выучил в детстве, отец часто ездил сюда по делам и брал меня с собой. Поэтому акцента нет. Я давно знаю язык.
— Поэтому открыли галерею здесь?
— Поэтому. И ещё здесь особая атмосфера — загадочная, древняя. Но Стамбул вам тоже стоит увидеть, если любите искусство.
Мы помолчали. Картина перед нами вдруг стала не так важна.
— А как вас зовут? — спросил он, скользя по моим плечам изучающим взглядом.
— Карина.
— …Карина. Скажите мне, — его голос стал ниже, мягче, — что для вас такое «предел доверия»? Не на этом холсте. Вообще.
Я замялась. Обычно я не рассуждаю о таком с незнакомцами. Но рядом с ним молчать не получалось — хотелось говорить, слышать его голос, ловить каждое движение.
— Предел доверия — это когда когда у тебя внутри срабатывает счетчик «всё, с меня хватит», — начала я, подбирая слова. — Это твоя личная красная черта. Ты можешь долго закрывать глаза на косяки, давать вторые шансы. Но в какой-то момент человек делает еще одну глупость, и ты понимаешь, что обратного пути нет. Кредит доверия исчерпан.
— Интересно, что вы стали говорить про отношения.
— Мне показалось мы говорим о теме, тесно связанной с искусством. Отношения между людьми — одна из главных его основ, почему мы хотим творить прекрасные вещи.
Я замолчала, чувствуя, как горят щёки от откровенного разговора. Демир смотрел на меня с лёгкой улыбкой.
— Почему вы так смотрите? Я сказала что-то не то?
— Мёд, — произнёс он тихо. — Ваши слова — чистый мёд для моих ушей.
Я нервно засмеялась. Что это значило? Ему правда понравилось? Или он так подшучивает? Мне, конечно, хотелось произвести впечатление на такого влиятельного человека.
— Но вас не смущает ирония? — он кивнул на картину. — То, что вы описываете, не имеет ничего общего с тем, что изображено здесь.
Я снова посмотрела на холст, на женщину с моим лицом.
— А что для вас «предел доверия», господин Османоглу? — задала я вопрос, сама не веря в свою дерзость.
Демир приблизился. Теперь он стоял ко мне всем корпусом, но смотрел на картину.
— Предел доверия в моем понимании — это абсолютная уязвимость и сознательная капитуляция. Это способность женщины полностью отпустить контроль и передать его мужчине. Даже когда ей становится по-настоящему страшно или больно, она не закрывается, потому что её вера в него сильнее инстинктов самосохранения. Она знает, что находится в полной безопасности. Это доверие, доведенное до своего абсолютного пика.
— …Ясно, — выдохнула я. — Красиво сказано.
— Скажите, вы когда-нибудь пробовали такое? — он показал на картину. — Эротическое искусство?
— Нет.
— А хотели бы стать натурщицей?
Я мотнула головой.
— Мм… — он тихо промычал, и от этого звука по моему телу прошла горячая волна. — Тогда вы не знаете, что такое настоящий предел доверия.
Я прикусила губу. Если бы он только знал, как часто по ночам я фантазировала о вещах, которые не решалась позволить себе днём. Именно эти фантазии и были моим вдохновением. Через них я нашла свою музу. Но выпускать её в свет никогда не решалась. Все мои рисунки и наброски шли в стол.
— Но разве доверие обязательно должно быть связано с болью и страхом? — вдруг возразила я. — Разве нельзя доверять без всего этого?
Демир повернулся ко мне, теперь его взгляд был направлен прямо на меня. И взгляд этот был колючим.
— Можно. Но это другое доверие. Обычное. А я говорю о том пределе, где ты перестаёшь контролировать ситуацию. Где от тебя уже ничего не зависит. Только тогда ты по-настоящему открываешься другому.
— Но это же пугает.
— Именно. И если женщина в этот момент не убегает, а остаётся и позволяет довести себя до самой грани, зная, что ей не причинят непоправимого вреда, — вот это и есть доверие. То, что я изобразил здесь.
Я замолчала, переваривая его ответ. Он говорил убедительно. В его логике было что-то дикое, но крыть такое мне было нечем.
— Но у вас интересный ход мыслей, Карина. Вы умеете красиво рассуждать, — добавил он неожиданно мягко. — Мне это нравится.
Мои мысли тем временем становились всё откровеннее при каждом его взгляде, и между ног становилось уж слишком горячо для такого места. Демир словно раздевал меня взглядом, не прикасаясь.
— Карина, я хочу, чтобы вы нарисовали мне свой «предел доверия», — неожиданно сказал он и отступил на шаг. Я наконец выдохнула — с облегчением и лёгким сожалением. — Не то, что вы описали словами. А то, о чём вы думаете сейчас, глядя на эту картину. И на меня.
— Но… — я хотела возразить, но он перебил.
— Пожалуйста, не отказывайтесь. Я вижу, как вы смотрите. Такое дорогого стоит, и я готов заплатить. Куплю вашу работу. Назовите любую цену после того, как закончите.
Он протянул мне визитку — простую, белую, только имя и номер.
— До скорого свидания, я надеюсь, — попрощался он. — Не сдерживайте себя. Не пытайтесь мне угодить. Рисуйте честно. Свободно. Для себя.
Я смотрела, как он разворачивается и уходит в толпу. Широкие плечи, уверенная походка — всё в нём было элитарным, дорогим. Недосягаемым для меня.
Демир Османоглу.
Я прислонилась к стене и прошептала:
— Господи, что это было?
Внизу живота всё ещё тянуло, щёки горели. Я оглядела зал, ища его глазами, но он уже исчез. Осталась только визитка и задание, от которого у меня кружилась голова.
Рисовать? Что хочу? За любую сумму? Мечта!
Я ещё не знала, чем обернётся это предложение.

----------

2

2
2
Я всё ещё не верила своей удаче. Демир Османоглу. Тот самый. Человек, чьё имя знает вся арт-тусовка, чьи галереи открываются в самых дорогих отелях Европы, чьи картины продают за миллионы. И он разговаривал со мной! Смотрел так, будто я не просто очередная художница, а что-то большее. Что-то особенное.
Дома меня накрыло новой волной эйфории. Я разулась, бросила сумку на тумбочку и прошла на кухню. Инна, моя лучшая подруга и сожительница, сидела за столом, пила чай с зефирками и листала ленту в телефоне.
— Ты чего такая взмыленная? — она подняла бровь. — В галерее резко нахлынуло вдохновение?
— Ты не поверишь, кого я там встретила! Демира Османоглу. Лично. Он со мной разговаривал!
— Понятия не имею, кто это. Но Серкан лучше. — она откусила зефирку. Я закатила глаза.
— Демир Османоглу, Ин. Владелец галерей, коллекционер, художник.
— Угу, филантроп и миллиардер.
— Помнишь, я читала про его творчество? Его работа «Предел доверия» висит в центре новой галереи, и он…
— Ладно, ладно, — перебила она. — И что он тебе сказал? Уже предложил быть восьмой женой в гареме?
— Инна!
— Что, пошутить уже нельзя? Всё, молчу. — она отложила зефир и уставилась на меня. — Рассказывай.
Я начала издалека, но быстро выпалила всё: про картину, про разговор, про задание. Про то, как он стоял рядом и от его голоса у меня подкашивались колени. Про обещание купить мою работу, если я нарисую свой «предел доверия».
— И ты согласилась? — подруга нахмурилась. — Карин, ты его вообще не знаешь. Богатые мужики — они такие. Сначала задания, потом предложения, от которых трудно отказаться. А потом сидишь и ешь торт со вкусом слёз. Как с твоим бывшим, которого ты кинула. Хотя могла и окольцевать мужика уже. Почему бы и нет?
— Ин, мы были вместе с университета. Семь лет. Он за всё это время ни разу не сделал предложения. А когда я сказала, что пора расходиться, вдруг захотел. До этого молчал, а тут сразу и кольцо, и угрозы, что он покончит с собой, если я уйду. Рискнула. Ушла. Ничего вон, до сих пор ходит живой, счастливо продолжает жить с мамой.
— Он не сказал когда именно планирует повеситься? Может, не сразу, а через годик? — усмехнулась Инна. — Ладно, шучу. Ты уже просто год в клубе веселых и одиноких. Вот я и подумала…
— Я просто не встретила ещё того самого.
— Ну да, а тут такой турок, красавчик-миллиардер подкатил, — она подмигнула. — Может, это судьба?
— Такие, как он, не встречаются с девушками. Такие меняют их как перчатки. И даже если он предложит переспать за связи, я откажусь. Быть использованной я больше не хочу.
— Ну-ну. Тогда работай, — вздохнула Инна. — А я спать. Пойду смотреть сладкие сны про Серкана.
Я тоже вышла из кухни и пошла в свою комнату — ту самую, которую Инна разрешила превратить в мастерскую. Здесь пахло масляными красками, скипидаром и моими благовониями, лавандой и розами. Запах дома.
Я включила настольную лампу, поставила визитку Демира на видное место. Потом выбрала холст, натянула на подрамник, разложила кисти, смешала краски. Замерла перед белым полотном.
С чего начать? Я закрыла глаза и снова увидела его. Его слова о власти и подчинении. Как он смотрел на меня, будто уже знал, что я хочу вызова, хочу, чтобы меня заставили забыть о стыде.
Пальцы сжали кисть.
Я думала о том, каково это — быть с таким мужчиной. Не просто секс. Не белые простыни и нежные взгляды. А то, что он описывал: отдать себя полностью, позволить делать всё, что угодно, и доверять настолько, что страх превращается в наслаждение. Это перепрошивка психики. Я не знала, выдержала бы я такое, но тело сразу отозвалось. Внизу живота потеплело от одного только воображения. Я представила его руки на своей шее, как на той картине. Его пальцы, сжимающие мои бёдра. Его голос, шепчущий приказы.
Я начала работать. Магия творчества захватила меня целиком. Я не замечала времени, не слышала, как Инна ходит в туалет, как за окном затихает город, как наступает рассвет. Краски ложились одна за другой — тёплые, телесные. Я писала без лиц, только тела, сплетённые в действии: мужчина держал женщину за запястья, прижимая к стене, её голова запрокинута, шея открыта для поцелуев. Это была я. Моя тайная фантазия, которую я никогда никому не показывала.
Когда солнце заглянуло в окно, я отступила на шаг. Картина была готова. На ней двое: она подчиняется, он властвует, но в изгибе её спины нет страха — только доверие. Только желание отдаться до конца. Я посмотрела на холст и почувствовала одновременно гордость и сомнение. Это было смелее всего, что я когда-либо писала. Но достаточно ли смело для Демира? Не покажется ли ему это наивным? Как у всех?
«Надеюсь, это именно то», — прошептала я.
На следующий день, выспавшись, я решила действовать. На визитке был только email, и я написала короткое письмо: работа готова, можно ли встретиться. Оставила свой номер. И стала ждать.
Он перезвонил через три часа. Я как раз пила кофе на балконе, смотрела на панельки, и когда телефон зазвонил с незнакомого номера, чуть не выронила кружку. Сердце ёкнуло.
— Карина, — его голос прозвучал в трубке, и я сразу представила его губы. Полные, мягкие.
— Демир, здравствуйте. Как поживаете?
Молчание затянулось. Я зря решила, что светская беседа сгладит неловкость.
— Я ждал вашего письма. Вы уже закончили?
— Да.
— Так быстро?
— На меня нахлынуло вдохновение.
— Прекрасно. Я думал о вас всю ночь. Мне не терпится увидеть, что вы создали за такой короткий срок.
Он думал обо мне? Всю ночь?
— Когда мы сможем встретиться? — спросила я.
— У меня два варианта. Я сейчас в Москве на частном мероприятии, оно состоится завтра вечером. Вы можете подождать моего возвращения в Петербург в понедельник. Или я отправлю вас завтра утром в Москву, и вы присоединитесь ко мне здесь.
Я прижала телефон к уху сильнее. Он предлагает оплатить мне поездку. В Москву. К нему.
— Вы хотите, чтобы я всё бросила и приехала?
— Я очень хочу увидеть ваше искусство, — уклончиво ответил он. — И ваш потенциал. Чем раньше, тем лучше. Решение за вами.
Я представила, как вхожу в его пространство, как он смотрит на мою работу, на меня. Как мы остаёмся наедине.
— Я приеду.
— Отлично, — в его голосе послышалась улыбка. — Моя помощница свяжется с вами и организует билет. Встретимся завтра. Мягкой посадки.
— До завтра.
— До завтра, Карина.
Я положила трубку и запищала от восторга. Инна, которая вышла из душа с полотенцем на голове, уставилась на меня как на сумасшедшую.
— Ты чего скулишь?
— Я лечу в Москву! Он меня пригласил!
— Тот миллиардер, который не Серкан?
— Да! — я схватила её за руки. — Инна, это сказка! Я покажу ему свою картину.
Она скептически поджала губы.
— Кариш, он явно не только картину твою хочет посмотреть. Ты хоть понимаешь, куда едешь?
— Конечно, понимаю. Но я справлюсь.
— Тогда включи геолокацию и пиши мне каждый час, — она обняла меня. — Ладно? А то знаем мы ваши восточные сказки.
***
Утром я села на «Сапсан» до Москвы. Билет был в бизнес-класс, и я всю дорогу сжимала в руках свёрнутое полотно, боясь помять. За окном мелькали поля, деревни с покосившимися заборами, я думала о том, что через четыре часа снова увижу Демира Османоглу.
Перед прибытием я зашла в туалет, переоделась в чёрный свитер и белую мини-юбку. Посмотрела на свои ноги. Хотелось показать ему их. Хотелось понравиться. Но я решила держать дистанцию — таким мужчинам, наверное, нравятся неприступные.
В Москве меня встретил водитель с табличкой «Карина Евсеева». Чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами довёз меня до отеля в центре — из тех, мимо которых я всегда проходила с чувством, что мне туда никогда не попасть.
В лобби пахло дорогим парфюмом и цветами, тихо играла музыка. Я чувствовала себя Золушкой, которая вот-вот встретит принца.
Я огляделась и увидела его. Демир сидел в кресле у окна, подпирая подбородок кулаком, читал какие-то бумаги. Но как только я вошла, он отложил их и стал смотреть прямо на меня. На нём был чёрный костюм, верхние пуговицы рубашки расстёгнуты, открывая смуглую шею.
Я остановилась перед ним. Он медленно оглядел меня, задержав взгляд на ногах. Потом поднялся и пошёл ко мне — неторопливо, с лёгкой улыбкой. Каждый его шаг приковывал моё внимание.
— Карина, — ласково произнёс он. — Добрый вечер.
— Добрый. Рада снова увидеться.
— Взаимно. Ты прекрасно выглядишь.
— Спасибо.
— Это та самая картина? — он кивнул на свёрнутое полотно, которое держал водитель у стены.
— Да.
— Прекрасно. — его карие глаза скользнули по моему лицу, задержались на губах. — Не хочешь подняться в мой номер? Развернём и обсудим твою работу.
Подняться в его номер. Звучало сомнительно. Но мы же взрослые люди. Я хорошенькая, он чертовски сексуальный. Почему бы и нет? Посмотрю, что будет.
— Хорошо, — ответила я, и он улыбнулся.
— Лука, — обратился он к водителю, — подними вещи Карины-ханым в её номер. А за картиной я присмотрю сам.
Лука кивнул и ушёл с моей сумкой. Демир взял свёрнутый холст и протянул мне свободную руку.
— Идём.
Я вложила ладонь в его пальцы, и по коже сразу пробежал короткий электрический разряд. Демир лукаво улыбнулся, заметив мою реакцию.
— Ты всегда так реагируешь на простые прикосновения?
— Только когда они не такие уж простые.
— Интересно. — он чуть сжал мою ладонь и повёл к лифту.
В зеркальном лифте я видела нас обоих: он стоял чуть сзади, высокий, крепкий, и смотрел на мой затылок. Я кожей чувствовала этот взгляд.
— Волнуешься? — спросил он негромко.
— Немного. Надеюсь, вам понравится моя работа.
— Расскажи о своей технике. Ты предпочитаешь масло или акрил?
— Масло. Оно живое, с ним можно долго работать, менять слои. Акрил слишком быстрый, не даёт времени подумать.
— А как ты добиваешься телесной глубины? Лессировками?
— Да, множеством тонких слоёв. Но ещё важно подмалёвок сделать тёплым, тогда кожа начинает будто светиться изнутри.
Демир кивнул, не сводя с меня глаз в отражении.
— Не терпится уже посмотреть на твою работу. Ты действительно знаешь свое дело. Не просто рисуешь, а понимаешь, что делаешь. Это редкость.
— Спасибо.
— Я не льщу. Я говорю как есть. — он помолчал. — А как ты считаешь, эротическое искусство должно быть красивым или честным?
— Честным. Красота — это уже потом. Если честно, то красиво само по себе.
— …Согласен. Поэтому мне и интересна твоя работа.
Двери лифта открылись. Демир пропустил меня вперёд. Его номер был на последнем этаже, с панорамными окнами, но я не смотрела на город. Я смотрела, как он аккуратно развернул мою картину, положил на огромную кровать с белоснежным покрывалом и встал, скрестив руки на груди, изучая её.
Я замерла у двери, вцепившись в ремешок сумочки. Тишина длилась минуту, вторую. На спине уже выступил пот.
— Карина, — наконец произнёс он. — Подойди сюда.
Я сделала несколько шагов и остановилась рядом. Наши плечи почти касались. Демир чуть отстранился, и я напряглась.
— Это не любовь, — сказал он с новым оттенком в голосе. Удовольствие. — Ты услышала меня. Ты поняла.
— Я хотела быть честной.
— Честной. — он повернулся ко мне, и я оказалась зажатой между ним и кроватью.
— Да.
— И что же это? — он смотрел мне в глаза. — Твоя честная фантазия?
Я не могла лгать.
— Да.
— О ком?
Я промолчала.
— О нас?
Он приблизился и положил руку мне на талию, потом очень нежно коснулся моей щеки. Я смотрела на него, не в силах пошевелиться.
— …Да.
— Мне очень нравится твоя честность. — он наклонился к моему лицу, и я замерла.
Он точно замечал, как я смущаюсь, но ничего не говорил.
— Ты хочешь, чтобы я купил эту картину? — неожиданно спросил он и отстранился. Я вздохнула, не понимая, облегчение это или разочарование. Скорее второе. Он дал мне полное ощущение, что сейчас поцелует. Передумал?
— Да. Ты же обещал.
— Я куплю её. Назови любую сумму.
— По себестоимости она будет стоить двадцать тысяч рублей, — сказала я.
Демир усмехнулся. Он достал телефон, быстро что-то напечатал и показал мне экран. Там светилась сумма с шестью нулями.
— Ровно столько я заплачу, если ты нарисуешь мне вторую картину.
Я уставилась на цифры. Внутри всё бушевало.
— Ты серьезно?
— Абсолютно. — он убрал телефон и прошёлся по комнате, снял пиджак, бросил на кресло. Под рубашкой перекатывались мышцы спины. Он повернулся ко мне, расстегнул запонки и закатал рукава до локтей, обнажая сильные руки с тёмными волосками.
— Я хочу, чтобы ты нарисовала мне ещё одну картину для моей частной коллекции. На этот раз не фантазию. С натуры.
— С натуры? Я буду кого-то рисовать вживую?
— По памяти. Я отведу тебя в особое место, где ты сможешь вдохновиться, а потом по памяти изобразишь то, что там произойдёт. Без прикрас.
— Ты предлагаешь… — я не могла закончить фразу.
— Я предлагаю тебе провести со мной ещё несколько дней. И тебе, и мне это будет интересным опытом.
Его пальцы снова коснулись моего лица, спустились по шее, по ключице. Я сама отстранилась. Он дёрнул бровью, но убрал руку.
— Я знаю, что вы хотите от меня, — сказала я.
— Я хочу, чтобы ты перестала себе врать. Ты хочешь этого. Я видел, как ты смотрела на меня в галерее. Я чувствовал твоё желание. Получить этот опыт.
— Это слишком быстро.
— Быстро? Ты летела в Москву, зная, что будет. Нарисовала эту картину за одну ночь, представляя мои руки на своём теле. Это было не быстро? Между нами мощная химия. Предлагаю использовать её во имя искусства.
Он прав. Я хотела этого. Все эти дни я представляла его прикосновения, его голос, его власть. Но я не собиралась становиться очередной его девочкой на час.
— Я хочу обучаться у вас, — начала я, — но у меня есть одно условие.
— Какое?
— Я не буду с вами спать.
Демир удивленно склонил голову, рассматривая меня.
— И что же повлияло на твоё решение? Предложения ведь ещё не было.
— Я не хочу быть очередной использованной девушкой. Мне интересна работа и искусство. Беспорядочные связи убивают во мне творческую искру.
Он медленно обошёл меня, изучая, и остановился.
— Хорошо. Я обещаю, что не буду с тобой спать и не буду предлагать переспать. Мы проведём несколько дней вместе, посетим мероприятия. Но у меня тоже есть к тебе одно условие.
— Какое?
— Касаться тебя я смогу.
— Как касаться?
Демир протянул руку. Я нехотя подала свою. Он сжал мои пальцы и посмотрел мне в глаза — без улыбки, почему-то очень серьёзно.
— Вот так. Можно?
Я выдержала его взгляд несколько секунд.
— Так можно.
Он отпустил мою руку.
— Отлично. И каким будет твой ответ?
— Я согласна.

----------

3

3
3
Я стояла у зеркала. Оставалось несколько часов до вечернего мероприятия. Чёрное шёлковое платье плотно облегало фигуру. Плечи закрыты, зато глубокий вырез и разрез до бедра. Я смотрела на себя и думала, что для него этой ткани, скорее всего, нет — он и так видел меня всю. Я провела пальцами по ключице, спустилась к ложбинке на груди. Воображение тут же нарисовало его руки на моих бёдрах, его пальцы, сжимающие шёлк. Щёки горели. Из зеркала смотрела женщина, которая уже почти перешагнула свои границы.
Я собрала волосы в хвост, оставила пару прядей у лица и нанесла на губы тёмно-вишнёвую помаду.
В дверь постучали — два раза, спокойно. Демир стоял на пороге в тёмном костюме. Волосы ещё влажные после душа. Он оглядел меня сверху вниз, не торопясь, и мне стало физически жарко.
— Ты выглядишь великолепно, Карина.
— Спасибо. Ты тоже.
Он взял меня за руку и коротко сжал пальцы. Я поняла, что вечер пройдёт под его контролем.
Машина остановилась в тихом переулке у старого особняка. За строгим фасадом скрывалось то, к чему я оказалась не готова.
Мы вошли в большой зал с хрустальными люстрами. Гости в дорогих вечерних нарядах — я узнала нескольких коллекционеров. Но обслуживающий персонал меня шокировал. Девушки передвигались в чёрном кружевном белье, кожа блестела от масла. Мужчины в узких шёлковых шортах, голые татуированные торсы. У всех на шее плотные кожаные ошейники. Некоторых официантов гости держали на поводках и при этом непринуждённо беседовали. У нескольких парней и девушек во рту были кляпы, они молча разносили напитки, и на их лицах застыла пугающая покорность.
Я покраснела и прижалась к плечу Демира. Он сразу наклонился к моему уху.
— Карина, — позвал он тихо и заставил посмотреть ему в глаза. — Тебе не по себе? Мы можем уехать.
— Нет, — я покачала головой и выпрямилась. — Просто это… слишком откровенно для закрытого приёма.
— Это мир, в котором я нахожу вдохновение, — ответил он, и его взгляд стал жёстким. — Свобода формы раскрывается через подчинение. Ты ведь помнишь наш разговор в галерее?
Я обвела взглядом зал: гости трогали обнажённых официантов без тени смущения. Это была живая выставка.
— Какие ещё способы ты используешь для вдохновения? — спросила я, заглядывая ему в глаза с сомнением.
Демир коротко усмехнулся, шагнул ко мне, заставляя отступить, и навис надо мной, перекрыв обзор на зал.
— Acele etme, güzelim, — произнёс он по-турецки с лукавым прищуром. — Всему своё время. Я покажу тебе всё, когда ты перестанешь бояться природы моего мира. Хорошо?
От его шёпота по спине побежали мурашки.
— Хорошо, — выдохнула я, уже не желая сопротивляться этому любопытству.
Свет в зале начал гаснуть, пока всё не погрузилось в интимный полумрак. Луч прожектора выхватил сцену, на которую вышли мужчина и женщина из персонала. Заиграла музыка с низкими басами, от которых вибрировал воздух. Мы сели за столик, и Демир сразу положил руку мне на бедро — прямо на голую кожу в разрезе платья.
— У нас же был уговор, — напомнила я, сгорая от его прикосновения.
— Тебе напомнить, что моим условии было то, что я могу касаться тебя.
— Я думала совсем о другом!
— А я только об этом, — отозвался Демир, не сводя мягкого взгляда со сцены. — Если станет слишком тяжело, скажи.
Я не слушала, всё ещё в шоке от его действий и слов, что сопровождали их.
Я смотрела на сцену. Женщина в кожаных ремнях и ошейнике двигалась медленно, подчиняясь ритму. Мужчина стоял неподвижно. Она опустилась на колени, выгнув спину, и он плавно потянул за цепь, заставляя её запрокинуть голову и открыть шею. Меня затянуло это зрелище.
Пальцы Демира переместились по внутренней стороне моего бедра — медленно, дразня. Это касание ломало меня и вгоняло в краску сильнее, чем сцена. Я хотела сжать ноги, но почему-то не могла.
— Хотела бы оказаться на её месте? — неожиданно громко спросил Демир. Соседи любопытно повернули головы в нашу сторону.
Я покачала головой, хотя тело говорило об обратном.
— А если я буду держать цепь?
Я повернулась к нему. В темноте его глаза были зловеще черными.
— Я не знаю, — честно ответила я.
— Узнаешь, если решишь поработать со мной.
— Поработать как?
— По контракту. На один месяц. Взаимовыгодное сотрудничество. Что скажешь?
Я исступленно моргнула и перестала смотреть на сцену. Его пальцы поднимались выше, к краю моих трусиков. Я не отодвигалась, наоборот, немного подалась навстречу. Внутри всё сжалось.
На сцене мужчина развернул девушку спиной к себе, прижал, его руки легли ей на грудь. Она застонала. Мне стало невыносимо жарко. Моя рука сама оказалась на его колене, я сжала ткань брюк. Демир глубоко вздохнул, его пальцы скользнули под мое кружево и коснулись меня там, где было уже влажно.
— Карина, — голос его стал тише. Он смотрел на меня в упор. — Хочешь, я уберу руку?
— Нет, — выдохнула я, закрыв глаза от наслаждения, когда его пальцы начали поверхностно двигаться.
— Смотри на сцену, — приказал он, слегка надавливая. — Смотри и думай о том, что это мои руки на твоём теле, что подчиняешься ты мне.
Я тихо застонала. Он поймал мой стон губами, едва коснувшись. Но опять так и не дотронувшись до моих губ.
Его пальцы продолжали двигаться ритмично, безжалостно, доводя меня до предела прямо в полумраке при всех. Но на нас никто не смотрел — видимо, связываться с Османоглу никто не желал. От этого всё происходящее казалось ещё более нереальным.
— Ты какая-то молчаливая. Нравится такое искусство? — насмешливо улыбнулся он, когда я начала тяжело дышать от подступающей разрядки.
— Я… я хочу это нарисовать, — прошептала я сквозь дымку возбуждения.
Он резко убрал руку. Пустота показалась мне жестоким наказанием. Я посмотрела на него с упрёком, но он спокойно поправил манжету.
— Всему своё время, джаным. Теперь у твоего воображения достаточно материала.
Я закусила губу от обиды и неутолённого желания. Теперь я чувствовала болезненную зависимость от его воли. Он стал моей ломкой — и единственным, кто мог её снять.
Зажёгся свет, гости стали расходиться. Демир подал мне руку. Я встала на слабых ногах, и он это заметил. В машине мы молчали. Он держал мою руку и гладил большим пальцем запястье, отчего кровь продолжала разгоняться. Я смотрела на ночную Москву и понимала, что за несколько часов он перевернул все мои представления о себе и об искусстве.
Демир проводил меня до номера, открыл дверь и вошёл следом. В комнате был полумрак.
— Сегодня ты увидела лишь малую часть того, что я могу тебе показать, — сказал он, остановившись в шаге от меня. — Но мне нужно твоё полное согласие на это. Если скажешь «да», пути назад не будет. Ты примешь мои условия, мой контроль и это искусство.
— А если я откажусь? — спросила я, глядя на его жёсткие губы.
— То завтра утром тебя отвезут в аэропорт, и мы больше никогда не увидимся, — ответил он спокойно, без капли угрозы.
Я понимала, что после того особняка уже не смогу вернуться к прежней жизни. Моё искусство требовало теперь этой глубины. Познав такие эмоции, я уже не смогу вдохновляться чем-то меньшим. Чем-то безобидным и поверхностным.
— Я согласна.
Он удовлетворённо растянулся в улыбке и кивнул.
— Теперь иди в душ и думай о том, что ждёт тебя завтра. Завтра я заберу тебя.
Он повернулся и вышел, оставив меня одну.
Я разделась, бросила платье на кресло и включила горячую воду. Встала под душ и прислонилась лбом к плитке, обдумывая этот вечер.
Сумасшествие. Чистое и тёмное. Меня переполняло вдохновение.
Завернувшись в халат, я подошла к зеркалу. Глаза блестели от лихорадочного ожидания завтра. Я коснулась пальцами своего отражения.
Оставалось пережить одну ночь — долгую и невыносимую.

----------

4

4
4
Я потянулась. Между бёдер всё ещё держалось тяжёлое горячее чувство. Стоило закрыть глаза, как кожа вспоминала его пальцы. Села и рывком подтянула одеяло к подбородку. Номер был пуст: кожаная сумка на кресле, чёрный шёлк платья на полу у стула. Это был не сон. Я улыбнулась и потянулась к сумке.
Коврик для йоги лёг на паркет. Двадцатый этаж, за окном Москва — чужая, забитая машинами и серыми крышами. Вдох, руки вверх, переход в глубокий выпад, и бёдра обожгло болью. Отлично, значит, вчерашнее мне точно не приснилось. К концу часа пот тёк по спине, а голова наконец очистилась от навязчивых мыслей.
Ванная оказалась огромной, в белом мраморе. Я набрала воду, залезла по подбородок, взяла мочалку и намылила кожу, пока та не покраснела. Хотелось смыть напряжение. Не вышло. Закрыла глаза — и вернулся его силуэт: широкие плечи, жёсткие мышцы. Моя рука сама опустилась под воду. Складки были горячими, я медленно провела пальцем по чувствительному узелку. В голове всплыло, как Демир смотрел на меня вчера после мероприятия — с готовностью взять, не спрашивая. Мои бёдра начали двигаться в такт пальцам.
— Не останавливайся, — раздался над ухом низкий голос.
Я дёрнулась, выплеснув воду на мраморный пол. Демир стоял у раковины с фарфоровой тарелкой, на которой лежала тарталетка. Вошёл бесшумно. Карие глаза смотрели в упор, без тени смущения.
— Я сказал, продолжай.
Я попыталась притянуть мыльную пену на грудь, нашаривая на дне мочалку.
— Дверь была заперта! Как ты вошёл?
Он потянулся к ремню, металлическая пряжка звонко щёлкнула. Я нервно сглотнула, уставившись на него во все глаза.
— Это отель моего друга. У меня есть ключи от всех дверей. Продолжай.
Он выдернул кожаный ремень из петель, бросил на пуфик и сел на край ванны. Его большая ладонь жёстко перехватила моё лицо: пальцы легли под челюсть, фиксируя голову, большой палец вдавился в кость за ухом.
— Скажи, что не думала обо мне, когда трогала себя, — выдохнул он. От него пахло крепким кофе.
Я молчала. Горло пересохло. Его вторая рука ушла под воду, уверенно сжала мою грудь. Я вскрикнула от резкого нажима.
— Делай, что сказано.
Рука окаменела от напряжения. Я снова опустила её между ног. Про себя понимала, что могу просто сказать ему в лицо — мне это не нравится. Но не сказала. Пальцы скользнули между бёдер, и я прикрыла глаза.
— Умница. Вот так. Быстрее.
Я начала тереть клитор, вода плескалась о его мокрый рукав. Он сжал сосок и потянул вверх, острая боль прошила спину.
— Введи пальцы. Откройся.
Я толкнула один палец внутрь, потом второй. Быстро, грязно, тело не слушалось разума. Он вдруг убрал мою руку, и его пальцы вошли в меня одним движением. Мои бёдра рванулись вверх.
— Боже…
Свободной ладонью он зажал мне рот, протолкнул два пальца между губ и сильно надавил на язык.
— Давай, покажи, как примешь меня.
Я никогда такого не делала. Моя прежняя жизнь была слишком стерильной. Даже с моим бывшим, мы провели столько лет вместе, но я ни разу не соглашалась на оральные ласки. С ним этого не хотелось.
Демир толкнул пальцы в моем рту глубже, почти до рвотного рефлекса. Вторая его рука между моих бедер двигалась жёстко, упираясь глубоко. Ноги задрожали.
— Кончай для меня. Сейчас.
Я вцепилась пальцами в борта ванны, оргазм ударил в затылок, в глазах потемнело, внутренние мышцы судорожно зажали его руку. Он выдернул ладонь, подхватил меня под мышки и одним рывком вытащил из воды. Потоки воды хлынули на пол.
Демир перенёс меня в душевую кабину, включил верхний распылитель. Вода ударила по плечам. Он не уходил, просто протянул руку и убрал мокрую прядь с моего лица.
— Ты была прекрасна, — тихо произнёс он, разглядывая меня.
— Ты не должен был входить, — выдохнула я, но не отодвинулась.
— Я же вчера не дал тебе того, что ты так хотела. Я не изверг. Теперь ты это знаешь.
Он наклонился, но поцелуя снова не случилось. Он словно избегал его, оттягивал. Вместо этого прижался губами к моему плечу. Его руки легли на талию, мокрая рубашка прилипла к телу, обнажая контуры пресса.
— Я не спал всю ночь, — проговорил он мне в ухо. — Вспоминал прошлый вечер, как ты стонала.
Я молчала, лицо горело.
— И что теперь? — спросила я.
— Теперь я пришёл взять своё.
— С чего ты решил, что это твоё?
Его ладони поднялись к моим рёбрам, едва задевая соски. Они мгновенно затвердели.
— Какая реакция, — восхитился он. — И ты ещё спрашиваешь, с чего я решил.
Он стоял близко, но между нами всё ещё оставался этот зазор. Я видела, как он смотрит на мой рот, чувствовала тепло его дыхания, но он не торопился. Я положила ладонь ему на грудь, ощутила частое биение сердца под мокрой тканью.
— Почему ты медлишь? — спросила я, глядя ему в глаза.
Он чуть склонил голову набок.
— Хочу, чтобы ты сама захотела этого достаточно сильно.
— Я здесь, с тобой, мокрая и голая. Куда уж сильнее.
Демир улыбнулся уголком рта, провёл большим пальцем по моей нижней губе, слегка надавил. Я приоткрыла рот, коснулась его пальца языком. Он шумно выдохнул и подался вперёд. Его губы накрыли мои, но мягко, пробуя. Никакой грубости, только медленное скольжение, лёгкое касание горячего языка. Я почувствовала вкус кофе. Его ладонь легла на мой затылок, фиксируя голову, но не давя. Он целовал так, будто изучал, — провёл языком по моим губам, проник внутрь, отступил и снова вернулся. Я подалась навстречу, углубляя нежный поцелуй, и он ответил с большим напором, но всё ещё контролируя силу. Вода стекала по нашим лицам, когда он наконец оторвался.
— Вот так, — прохрипел он тихо.
Его ладони спустились ниже и сжали мои ягодицы, прижимая к своему бедру. Я почувствовала, насколько он твёрдый там, внизу. Опустила руку, провела по его члену через мокрую ткань брюк — он дёрнулся, перехватил мои запястья и прижал их к кафельной стене над головой. Я заёрзала, пытаясь прильнуть к нему.
— Не спеши, джаным, — прошептал он. — Время есть.
Его рот ушёл к шее, он прикусывал кожу, а я выгибалась, беспомощная. Свободной ладонью он провёл по животу, остановился у лобка. Пальцы едва касались, дразнили.
— Скажи, чего ты хочешь.
— Тебя. Всего.
Он коротко улыбнулся и снова толкнул пальцы мне между ног, работая тяжёлыми кругами. Вторая рука держала талию у стены.
Я скосила глаза в сторону. Напротив висело огромное зеркало, покрытое плотным паром. В мутной серой массе наши силуэты размывались. Я глянула на его лицо в отражении — и замерла.
Его глаза были чёрными. Полностью. Ни белков, ни зрачков, две сплошные тёмные воронки.
Я начала задыхаться, тело сковал мгновенный спазм. Сердце заколотилось от необъяснимого страха.
Резко повернула голову, чтобы посмотреть на него вживую. Нормальные глаза: тёмно-карие, с чёткими белками.
— Что случилось? — он остановил руку, заметив мою напряженную реакцию.
— Ничего, — я попыталась вдохнуть. — Просто голова закружилась. Пар. Наверное, ещё не проснулась.
Демир долго всматривался в моё лицо, потом кивнул и снова уткнулся в шею. Но всё исчезло. Внутри был остаток паники — обман зрения был слишком чётким.
Он вздохнул и взял меня за плечи, отстраняя от себя.
— Ты мне доверяешь?
— Нет, — ответила я, не соврав.
Он широко улыбнулся.
— Правильно.
Его рука метнулась к смесителю и резко повернула рычаг в сторону синего. Ледяная вода обрушилась на нас. Я вскрикнула, дёрнулась в сторону, но Демир прижал меня к стене всем телом.
Его губы впились в мой рот, язык протолкнулся глубоко, настойчиво. Я упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но он держал меня крепко, кусал мои губы, не давая вырваться. Холодная вода заливала лицо, стекала по спинам, а от его тела шёл жар.
Я перестала бороться и подалась вперёд, инстинктивно прижимаясь к единственному источнику тепла. Он прошипел сквозь поцелуй:
— Тянешься ко мне. Скоро научишься и доверять.
Он целовал меня до потери дыхания, а я уже сама вцеплялась в его плечи. Через пару минут он выключил воду. Мы стояли, тяжело дыша. Такого я ещё не испытывала.
— Выходи, — он протянул мне полотенце. — Простудишься.
Я замоталась в теплое полотенце. Он накинул второе на мои плечи и встал позади у раковины. Я вытерла зеркало ладонью: лицо румяное, губы искусаны. На груди перекрутился маленький золотой крестик, мамин подарок. Замок сполз вперёд и заклинил. Я попыталась расстегнуть, но мокрые пальцы скользили по металлу.
— Давай помогу, — предложил Демир сзади.
Я опустила руки. Его длинные пальцы легли на мою шею. Я вздрогнула. Они были горячими.
Он действовал аккуратно, но стоило его коже коснуться золотого распятия, как он резко, со свистом втянул воздух сквозь зубы. Цепочка лопнула, металл упал на мраморный пол.
— Чёрт, — выругался он, отступая на шаг.
Я обернулась. Демир стоял у стены, судорожно сжимая правую ладонь. Его лицо перекосило от боли, он шипел сквозь зубы грубые турецкие слова.
— Демир? Что такое?
Он не смотрел на меня, уставившись на свою руку. Я опустила взгляд: прямо посреди ладони наливался воспалённый след, кожа вздулась белыми волдырями, в точности повторявшими форму моего крестика. Будто он схватил кусок раскалённого железа.
— Господи, ты обжёгся?? — я потянулась к его запястью. — Как это вообще случилось?
— Не трогай меня, — огрызнулся он, но его лицо тут же разгладилось. Он взял себя в руки. — Это моя ошибка. Зацепил замок слишком сильно. Извини, что порвал. Я куплю тебе новую цепочку.
Это было бредом: как он мог так обжечься? Какой-то уникальный вид аллергии на золото?
— Дай посмотрю, — я всё же взяла его за руку. Кожа была неестественно горячей, будто под ней горел уголь.
Я уставилась на его раскрытую ладонь. Ожога больше не было — лишь лёгкое покраснение, и оно проходило прямо на глазах.
— А где ожог? Я же видела своими глазами…
Он посмотрел на меня в упор, затем поднял левую руку и медленно провёл большим пальцем по моей скуле.
— Прости.
— За что?
Он отпустил моё лицо и шагнул к двери.
— Мне пора. Через час у меня встреча. Собирайся пока. Лука будет внизу ровно в двенадцать.
— Демир…
— Я опаздываю, — отрезал он уже абсолютно деловым, холодным тоном.
Дверь ванной захлопнулась, через пару секунд послышался щелчок входной двери. Номер затих. Я осталась одна.
На кафеле у стока блестел мой золотой крестик. Я наклонилась, подняла. Пальцы легко справились с замком, но цепочка была разорвана, сломана.Я сжала её в кулаке. Или я схожу с ума, или…

----------

5

5
5
Лука постучал ровно в двенадцать. Я стояла перед зеркалом и пыталась застегнуть мелкие пуговицы на манжетах. Платье привезли утром курьером от помощницы Демира — изумрудный шёлк, голая спина до поясницы. Демир Османоглу явно любил раздевать женщин не только взглядом. Ну и пусть, когда ещё доведётся походить в таких нарядах.
— Карина, — голос Луки из-за двери, — Демир-бей просил передать, что встретит вас на месте. Он задерживается на переговорах, но вас уже ждут.
Я бросила в крошечную вечернюю сумку помаду, зеркальце, телефон и вышла в коридор.
Особняк прятался в тихих переулках за Патриаршими. Тяжёлая готика, острые шпили, кованые ворота в шипах. Плющ намертво врос в каменную кладку, и идти по дорожке на каблуках было неудобно. Дворецкий с прямой спиной встретил меня у порога, уточнил имя и открыл дубовую створку.
Внутри оказалось просторно и сумрачно. Готические своды давили высотой, свет проходил сквозь цветные витражи и оставлял на каменном полу багровые и синие пятна. На необработанных стенах висели холсты без рам — Климт, Дали, пара современных концептуалистов. Под люстрой-короной тянулся длинный стол под чёрной скатертью. Гостей собралось около сорока: мужчины в смокингах, женщины в шёлке. Я сразу узнала известного скульптора, чьи бронзовые торсы видела в каталогах, и главного критика ведущего арт-журнала. Мой внутренний художник машинально фиксировал пропорции, позы, лица.
Ко мне подошла Лидия, куратор московских проектов Демира. Её красное платье с глубоким вырезом выглядело агрессивно на фоне серых стен.
— Карина, здравствуйте. Демир столько о вас рассказывал. Я Лидия. Рада, что вы доехали.
Я кивнула, и она взяла меня под локоть, увлекая в толпу, сыпля именами, представляя галеристам и коллекционерам. Постепенно скованность ушла, сменившись профессиональным азартом. Седобородый мужчина из Лондона заговорил со мной о выставке, которая прошла онлайн накануне.
— Ваш «Предел доверия» — чистая пластика тела, — похвалил он, пригубив бокал. — Слышал, Османоглу забрал его в личную коллекцию?
— Да, мы закрыли сделку вчера, — я взяла с подноса проходящего официанта бокал. Холодное вино обожгло горло, напряжение отступило. Я рассматривала этих людей, их жесты, дорогие ткани, ловила обрывки фраз об объёмах, свете и аукционных торгах. Это был мир, куда я стремилась, и дверь сюда открыл один конкретный человек.
Я достала телефон. Экран был пуст — ни сообщений, ни пропущенных. Набрала номер Демира. Длинные гудки перешли в автоответчик на турецком, из которого я не поняла ни слова. Сбросила, повторила — снова ничего.
— Он задерживается, — Лидия коснулась моего плеча, заметив взгляд на экране. — Демир-бей обожает эффектные появления, он строит на этом драматургию своих выставок. Не переживайте.
— Я и не переживаю.
Раздражение всё-таки кольнуло. Он обещал быть рядом, вести меня за руку через этот серпентарий. И где он?
Спустя час свет в зале начал гаснуть. Люстры тускнели одна за другой, углы тонули в полумраке. Луч прожектора выхватил дальнюю стену, где висело полотно под чёрным бархатом. Зал затих. Из тени вышел Демир в сером свободном костюме, волосы зачёсаны назад, чёткая линия подбородка. Он быстро поймал мой взгляд в толпе и едва заметно улыбнулся.
— Добрый вечер, дамы и господа, — его голос заполнил пространство под сводами. — Спасибо, что разделили со мной этот вечер. Сегодня я покажу то, что заставило меня переосмыслить современную эротическую живопись. В Петербурге я встретил работу, поразившую честностью — не формой, а смелостью обнажить внутренний хаос. Истинная страсть не имеет права оставаться анонимной. Сегодня вы увидите эту картину в завершённом виде.
Он повернулся к работникам зала и коротко кивнул. На другой стороне висело завешенное полотно. Работники дёрнули за шнур, бархат рухнул вниз. Я чуть не подавилась вином: на трёхметровом холсте висел мой «Предел доверия», только увеличенный. Композиция и свет прежние, но вместо размытых, слепых лиц теперь отчётливо проступали мы. Мой профиль с запрокинутой головой, напряжённая шея, рельеф ключиц — и его ладонь, сжимающая моё горло. Его пальцы, его губы у моей щеки. Наша страсть, зафиксированная маслом на холсте на обозрение незнакомцам.
Я прижала ладонь к губам. Зал ответил дружным вздохом, мгновенно перешедшим в шквал аплодисментов.
— Я попрошу автора подняться ко мне, — Демир смотрел прямо на меня, его глаза блестели в луче прожектора.
Лидия мягко подтолкнула меня в спину. Ноги отказывались идти, но я двинулась вперёд сквозь ряды повернувшихся лиц. Демир протянул руку у края сцены, поймал мои пальцы и крепко сжал.
— Карина Евсеева, — объявил он в зал, помогая мне подняться. — Художник, который не боится откровенного искусства. Прошу любить.
Толпа взорвалась овацией. Он приобнял меня за талию, прижимая к боку. Я чувствовала его жёсткое бедро и запах парфюма с нотами табака.
— Сцена — определённо твоё, — прошептал он мне в волосы, почти касаясь губами уха.
— Мог бы предупредить, — выдохнула я, удерживая вежливую улыбку.
— Сюрпризы раскрывают истинную пластику чувств. Ты ведь в восторге, или я не прав?
Он был прав. Страх испарился, осталось только радостное возбуждение.
Ужин накрыли в соседней галерее, столы стояли буквой «П». Возле каждого прибора лежала миниатюрная копия моей картины, свёрнутая в свиток и перевязанная чёрной лентой, — сувенир гостям. Демир сел рядом, отслеживал мою реакцию. Официанты разносили утку с брусничным соусом и трюфельное пюре, но еда меня не интересовала. К нам подходили, поздравляли, владелица миланской галереи предложила обсудить даты персональной выставки. Я отвечала на автомате, пока не почувствовала его ладонь на своём колене.
Вспышка горячих мурашек прошла по телу. То, что он делал со мной в ванне сразу всплыло перед глазами. Его пальцы уверенно сжались, будто прочитав мои постыдные мысли.
Демир продолжал спокойно беседовать с соседом слева, лицо непроницаемое, но рука двинулась вверх по моему бедру, задирая подол платья. Я инстинктивно сжала колени, пытаясь остановить этот манёвр, но лишь сильнее зажала его ладонь между ног. Уголок его губ чуть дернулся. Ему определенно нравилась эта пытка.
— Карина, вам нехорошо? Вы внезапно покраснели, — спросила женщина напротив.
— Всё в порядке, просто здесь немного душно, — выдавила я, хватаясь пальцами за край стола.
Его пальцы скользнули выше, надавливая на кружево белья. Внутри всё отозвалось мгновенным влажным толчком. Он нажал сильнее, массируя чувствительное место сквозь ткань, дыхание перехватило. Я прикусила губу, чтобы не застонать при всех. Под столом царил полумрак, свечи давали слабый свет, скрывая это от чужих глаз. Его пальцы попытались сдвинуть кружево, не вышло, я сместилась назад. Это было невыносимо.
Я резко поднялась, отодвинув стул с громким визгом ножек о паркет.
— Прошу прощения, мне нужно освежиться, — я почти побежала к выходу, спиной чувствуя его тяжёлый, торжествующий взгляд.
В туалетной комнате я оперлась руками о раковину и закрыла глаза. Тело крупно дрожало, бельё промокло насквозь. Я достала из сумочки вишнёвый тюбик, точными мазками вернула контур губам, поправила волосы. Наваждение уступало место трезвому осознанию: мою работу увидели те, чьё мнение решает судьбы в мире искусства. Миланская галерея, контракты, признание! Всё, к чему я шла годами через безвестность и дешёвые мастерские, сейчас лежало передо мной. Благодаря его воле и его деньгам. Он стал моим волшебником. Джинном.
Я улыбнулась отражению и вышла в коридор. В банкетный зал не вернулась — ноги понесли дальше по анфиладе особняка. Хотелось разглядеть каждую деталь и комнату этого загадочного места.
Готические полуарки, тяжёлые портьеры, приглушённый свет бра. Я разглядывала кладку, фактуру гобеленов, теряя счёт поворотам. Заблудилась. В конце тёмного коридора оказалась приоткрытая дубовая дверь, я толкнула её и вошла.
Библиотека занимала два этажа. Стеллажи уходили вверх, к балкам потолка, забитые тысячами корешков. Пахло старым пергаментом, деревом и почему-то ладаном. В центре стояли мольберты со странной живописью: на одном чернокрылый ангел на коленях перед обнажённой женщиной, на другом демон сжимал человеческое тело в экстатическом объятии. Дикая, библейская анатомия страсти. В мазках чувствовалась древняя сила.
Я вытянула с полки тяжёлый фолиант в потрескавшейся коже — книга об эзотерике и символизме. Перелистывая пожелтевшие страницы, наткнулась на старинную гравюру: существо со звериным телом и человеческим лицом, глаза вырезаны на бумаге чёрными точками.
Телефон в сумочке ожил, я подскочила.
«Возвращайся к столу. Обещаю держать руки на столовых приборах» — сообщение от Демира.
Я сфотографировала гравюру и отправила ответ: «Не могу. Я в библиотеке. Заблудилась».
Статус сменился на «прочитано» мгновенно, но ответа не последовало.
Я вернула книгу на место и подошла к огромному стрельчатому окну с витражом. Внезапный порыв ветра толкнул створку, тяжёлая штора взметнулась, с карниза сорвалась ворона с жутким карканьем. Я вздрогнула, быстро захлопнула окно, отсекая ночной гул.
Взять очередную книгу не успела. Чья-то рука намотала мои волосы на кулак и дёрнула голову назад. Спина упёрлась в твёрдую широкую грудь. Знакомый одеколон ударил в нос.
— Демир, — взволнованно выдохнула я, теряя опору.
Он не ответил. Его губы впились в мою шею, зубы прикусили кожу у основания плеча, я застонала, выгибаясь в его хватке. Одним движением он развернул меня лицом к себе и смял губы тяжёлым поцелуем. Язык ворвался в рот, исследуя нёбо, я вцепилась в лацканы его пиджака, улыбаясь сквозь поцелуй.
Я знала его неделю. Но каждый раз, когда он касался меня, по телу проходил разряд — тысяча мурашек от затылка до поясницы. Это не поддавалось логике. Я не верила в судьбу, но он снился мне раньше, до встречи. Я просыпалась среди ночи с ощущением чьего-то тёплого, давящего присутствия и сгорала от страсти к тому, кого ещё не знала. Без лица — только голос, только тень, только чувство, что он рядом. А теперь у этой тени были глаза Демира, руки Демира, губы, которые только что прикусили мою кожу.
Демир оторвался от меня, прошёл к стрельчатому окну и толкнул створку. В комнату ворвался холодный ночной воздух, заставляя меня поежиться.
Он повернулся, взял меня за талию и легко, одним движением, поднял и усадил на широкий каменный подоконник. Моя спина оказалась обращена к открытому проёму, за которым чернел сад. Я инстинктивно схватилась за деревянную раму, пальцы впились в старую краску.
— Ты с ума сошёл? Там же высоко, я упаду.
— Не упадешь.
— Демир, я не хочу тут сидеть.
Он шагнул вплотную, его бёдра раздвинули мои колени, а ладони легли на ягодицы и жестко сжали их, подтягивая меня ближе к себе.
Я отклонилась назад, в раскрытое окно, и холодный воздух лизнул голую спину. Демир наклонился и прикусил мой сосок прямо через шёлк платья — резко, до короткой вспышки боли.
— Пожалуйста, не надо!
— Ты же согласилась провести со мной несколько дней, обучаясь, — томно произнёс он, не отрывая губ от ткани.
— И чему ты обучаешь меня сейчас?
— Тому же, что и вчера. Пределу доверия. Расслабься и попытайся не думать о высоте. Смотри на меня.
Его руки скользнули под подол, стянули с меня бельё и отбросили в сторону. Я вцепилась в его плечи мёртвой хваткой. За моей спиной был провал в три этажа, а внизу угадывался сад и кованая ограда с острыми пиками.
Он опустился передо мной на колени, его плечи раздвинули мои бёдра шире. Горячее дыхание коснулось обнажённой плоти, и почти сразу твердый язык прижался к самому центру. Я вскрикнула, зажимая рот ладонью. Он вылизывал жёстко, ритмично, концентрируясь на набухшем узелке, и одновременно его рука сжала мою грудь, нащупав сосок сквозь шёлк.
Я подалась тазом вперёд, но потеряла равновесие и инстинктивно упёрлась коленом в его затвердевший колом пах, пытаясь зафиксироваться. Демир зарычал в ответ и толкнул меня ладонями в бёдра — ближе к окну. Теперь я сидела наполовину в открытом проёме, ветер обдувал лопатки, а в затылок дышала пустота. Если сорвусь, то полечу на чугунные острия. Эта мысль до одури пугала.
— Демир… — голос сорвался в шёпот, но это не было просьбой остановиться. Скорее наоборот.
Он ввёл два пальца внутрь, растягивая меня, и резко ускорил темп языка. Мой страх смешался с наслаждением в такой гремучий коктейль, что оргазм накрыл почти мгновенно. Тело выгнулось дугой, пальцы соскользнули с рамы, и в какой-то момент я действительно ощутила, что лечу — но его рука тут же перехватила меня за талию, вжимая в каменный подоконник. Я задыхалась, путаясь пальцами в его густых волосах, пока последние спазмы не отпустили. Мышцы судорожно сжимались вокруг его пальцев, а снизу, из сада, доносился только шум ветра и пение птиц.
Демир поднимался медленно, его губы блестели в полумраке. Я смотрела и запоминала — чтобы потом нарисовать. Он небрежно провёл тыльной стороной ладони по подбородку, стирая мою влагу, затем взял меня за талию и снял с подоконника. Ноги сразу подкосились, он придержал меня, прижимая к себе.
— Вот теперь ты понимаешь, что такое не думать об опасности и выбирать наслаждение, — сказал он тихо. — Идём.
— Я не могу, — выдавила я. — Растрёпанная, выгляжу ужасно.
Я опустила взгляд на свои бёдра, потом оглянулась на пол библиотеки — трусиков нигде не было. Только теперь до меня дошло, что он стянул их и куда-то дел.
— И нижнего белья нет, — добавила я тише, проводя ладонями по платью, будто это могло что-то исправить. — Ты куда их дел?
Демир стоял, прислонившись плечом к книжному стеллажу, и просто наблюдал за моими поисками с лёгкой улыбкой. Потом медленно запустил руку в карман пиджака и вытащил оттуда скомканное кружево.
— Их ищешь? — спросил он.
Я шагнула к нему, протянула руку, но он поднял трусики выше, не давая дотянуться.
— Отдай.
— Они останутся у меня, — сказал он спокойно, глядя мне в глаза.
Потом поднёс ткань к лицу, шумно вдохнул, не разрывая зрительного контакта, и снова убрал в карман. Я развернулась и пошла к выходу из библиотеки, злая, взбешённая его самодовольством. У самой двери его ладонь с громким шлепком опустилась на мою ягодицу. Я содрогнулась от бешенства. Обернулась, готовая высказать всё, что думаю, но он тут же притянул меня к себе, ловя за локоть.
— Ты чертовски сексуальна, когда злишься, — произнёс он мне в ухо.
Я дёрнулась, но он уже отпустил, будто ничего не было.
Демир достал из кармана белоснежный накрахмаленный платок, аккуратно стёр остатки помады с моих губ, поправил сбившиеся локоны. Взял за подбородок и оглядел с довольным прищуром.
— Теперь идеально. Идём?
Я посмотрела в его тёмные глаза. В этот момент я отчётливо понимала, что готова подписать любой контракт и пойти с этим мужчиной куда угодно. Он дал мне то, чего не мог дать никто другой: чувство, что я наконец живу по-настоящему. Ярко. Остро. Задыхаясь от наслаждения.
После дневного триумфа и безумия в библиотеке возвращение в отель казалось передышкой. Демир уехал на закрытую встречу, оставив короткое распоряжение шофёру и коробку с очередным платьем на завтра. Какое мероприятие — он не сказал. Я просто знала, что это будет наш последний день вместе. На большее мы не договаривались. Очередной сюрприз. Я уже начинала к ним привыкать.

----------

6

6
6
ДЕМИР
Я не позволял себе думать о том, как пересплю с ней. Эта фантазия становилась невыносимой, затопляла сознание жаром. Поэтому я разрешал себе только руки. Только касаться. Изучал её нежную кожу кончиками пальцев, как древний манускрипт, боясь повредить. Проводил по внутренней стороне бедра, чувствуя, как проступает гусиная кожа, как вздрагивают мышцы под моей ладонью. Смотрел, как она приоткрывает рот и сладко стонет. Этот звук до сих пор стоял в ушах, заглушая шум дождя по стеклу машины. Вспоминал, как она выгибалась, запрокидывая голову, и на шее проступала голубая нить вены. Хотелось прижаться к ней губами и почувствовать пульс языком. Но я держался из последних сил. Ждал.
Лука кашлянул с переднего сиденья, возвращая меня в реальность. Я перевёл взгляд на его затылок, на аккуратную стрижку и слишком туго застёгнутый воротничок рубашки. Мой ассистент нервничал: барабанил пальцами по рулю в такт дворникам и косился в зеркало заднего вида.
— Эфенди, Ингрид прилетела утренним рейсом, ждёт вас в отеле. — Он помолчал. — Выглядит, скажем так, не лучшим образом.
Я хмыкнул. Ингрид. Тридцать шестая муза с пепельными волосами и повадками дикой нордической кошки. Я разорвал контракт чуть больше недели назад в деревянном коттедже у фьорда, оставив её среди смятых простыней. Она должна была понять. Все они в конце концов понимали, что больше не нужны.
Лука снова заговорил, осторожнее:
— Она устроила скандал в лобби отеля. Охрана пыталась выпроводить, но она кричала, что не уйдёт, пока не увидит вас. Я решил, что проще организовать короткую встречу, чем вызывать полицию.
— Ты правильно сделал, Лука.
Мысли о Карине отступили, уступая место холодному, ленивому раздражению. Я не любил повторных визитов своих бывших муз. Контракт был составлен так, чтобы исключить неясности: тридцать три дня, никаких продлений, никаких контактов после. Ингрид стала самой востребованной молодой художницей Норвегии за три месяца, её работы покупали коллекционеры от Осло до Нью-Йорка. Чего ещё не хватало?
— С Кариной что-то изменилось? — Лука умел чувствовать, когда меня лучше отвлечь.
— Ничего. Продолжай наблюдение. Мне нужна информация о каждом её шаге, о каждом человеке, с которым она говорит. Выясни, что она любит, что слушает. Сколько… — я осекся, сжав зубы. — Сколько мужчин ее касались до меня.
— Разумеется.
Машина свернула на набережную, сквозь дождь проступил фасад отеля, подсвеченный золотыми огнями. Швейцар бросился с зонтом, я ступил на мокрый асфальт и вдохнул влажный воздух. Мне здесь определенно не нравилось. Сырость, пасмурность. Не мое. Но моя муза была здесь. И я был обязан вытерпеть эту скверную погоду ради неё.
Мы поднялись в мой пентхаус. Номер с высокими потолками и панорамными видами, тяжёлые бархатные портьеры, в искусственном камине тлели угли. Ингрид стояла у стола, сжимая бокал с прозрачным — водкой или водой. Зная её, скорее, первое.
Она обернулась, и я внутренне поморщился. Осунувшееся лицо, сероватая кожа, тёмные круги под глазами, проступающие даже сквозь небрежный тональный крем. Волосы, когда-то пепельные и блестящие, висели сальными прядями, собранными в кривой пучок. Одежда мятая, несвежая. От той холодной скандинавской валькирии не осталось и следа — передо мной стояла женщина на грани истерики, с лихорадочным блеском в зрачках и подрагивающими губами.
— Демир, — выдохнула она и бросилась ко мне, её кулаки заколотили по моей груди с отчаянной силой. — Ты! Ты отнял у меня всё!
Я перехватил оба запястья одной рукой, грубо сжал, а второй толкнул её в плечо. Не сильно, но достаточно, чтобы она отлетела спиной на кровать. Ингрид попыталась вскочить, я надавил ладонью на её ключицу, прижимая обратно.
— Ты ошибаешься, — произнёс я ровно. — Я дал тебе то, чего ты хотела. Ты самая успешная художница в своей стране, у тебя выставки, контракты, пресса. Ты получила всё по договору.
Она замотала головой, разбрызгивая слёзы по щекам.
— Моё имя — пустой звук! Ты отнял у меня вдохновение! Я сажусь перед холстом и вижу серую пустоту. Я больше ничего не могу придумать сама, только копирую старые работы. Ты высосал меня, выпил всё, что было внутри, и выбросил оболочку!
Я смотрел на неё сверху и чувствовал только усталость. Сколько раз я слышал эти слова на разных языках, в разных декорациях. Музы всегда верили, что можно получить дар, ничего не отдавая взамен. Они не понимали простой истины: сделка есть сделка.
— Это не мои проблемы. Ты сама подписала контракт, ты читала каждый пункт. Тридцать три дня. Никто не тащил тебя силой.
Она замерла, тяжело дыша, потом улыбнулась — криво и жутко.
— Ты думаешь, это конец? На следующей неделе я даю интервью. Большое, центральная пресса. Расскажу им всё: про твои контракты, про то, как ты трахаешь каждую новую музу, про твои фетиши, про то, что ты заставляешь нас рисовать! Думаешь, хоть одна женщина после этого захочет приблизиться к тебе?
Она говорила быстро, почти захлёбываясь слюной, и в глубине её глаз стояла искренняя вера в то, что эта угроза может меня напугать.
Я молча наклонился, запустил руку в карман её куртки и извлёк телефон. Экран светился красной точкой записи. Ингрид дёрнулась, но я размахнулся и швырнул телефон в стену, целясь в угол, где каменная кладка выступала из-под обоев. Корпус раскололся с треском, пластик и стекло брызнули на пол, красная точка погасла.
— Нет!!!
— Думала, я не пойму, зачем ты пришла? — мой голос прозвучал почти ласково. — Это так наивно с твой стороны.
Она побледнела так, что на скулах проступили пятна румянца. Я наклонился ближе.
— В контракте есть пункт седьмой, подраздел «б». Ты обязалась молчать о сделке до конца своих дней. Если заговоришь, конец твоих дней наступит раньше. Винить будешь только себя.
Она рассмеялась — истерично, высоко, похоже на всхлипы зверя.
— Ты убьёшь меня, Демир?? Прямо здесь? Своими руками?
Я выпрямился и посмотрел на свои ладони, потом снова на неё.
— Не своими. И не сейчас. Может пройти неделя, месяц, полгода. Ты выйдешь на улицу, и тебя собьёт машина. Или подавишься ужином. Или просто не проснёшься. Несчастный случай. Я буду за тысячу километров. Полиция закроет дело, пресса поплачет о молодом таланте, мир забудет тебя через пару газетных полос. Подумай, стоит ли оно того.
Я поднял с ковра осколок телефона с сим-картой и спрятал в карман. Ингрид смотрела расширенными зрачками, в которых плескался сырой ужас — тот самый, что живёт в людях с тех пор, как они ютились в хижинах и боялись темноты. Я знал этот взгляд. Видел его бессчётное количество раз на лицах богатых и нищих, святых и грешников.
Ингрид медленно сползла с кровати, ноги подогнулись, она рухнула коленями на пол и вцепилась пальцами в мои брюки.
— Прости меня, — заскулила она тонким голоском. — Я не хотела тебе угрожать, я просто схожу с ума. У меня внутри пустота, огромная чёрная дыра, она засасывает все мысли. Демир, пожалуйста, я всё сделаю, уеду, буду молчать. Только не отнимай последнее.
Она хваталась за ткань моего пиджака, пальцы дрожали в лихорадке. Я смотрел на эту женщину, которая неделю назад казалась воплощением северной гордости, и чувствовал скуку. Сколько раз я наблюдал эту сцену в разных странах, в разных локациях. Они молят о пощаде, когда им страшно, а не когда они раскаялись.
Я высвободил ногу и направился к двери. У порога обернулся: Ингрид стояла на коленях, сгорбленная, жалкая, по щекам текли чёрные дорожки туши.
— Уезжай в свою страну, сиди тихо и наслаждайся материальными благами. Духовные к тебе больше не придут: ты обменяла их на славу. Таковы правила. — Я взялся за ручку и добавил, не оборачиваясь: — А прощения проси у Бога. Может, услышит. Хотя, откровенно говоря, сомневаюсь.
Я вышел в коридор и плотно прикрыл дверь, отсекая звук её рыданий. Лука ждал у лифта с безучастным видом.
— Завтра она должна покинуть страну, — сказал я, нажимая кнопку вызова. — Если задержится, сообщи.
— Будет сделано.
Лифт загудел, унося нас вниз. Ингрид была эпизодом. Очередной пустышкой. С Кариной всё обстояло иначе. Я пока не знал, в чём именно заключается эта инаковость, но ощущал её костями, кровью, каждой клеткой тела. Возможно, поэтому я медлил. Не предлагал контракт. Просто наблюдал, как она ходит по галерее, как разговаривает с посетителями, как поправляет волосы, не замечая моего взгляда из тени.
Всему своё время. Я умел ждать. За много лет это ремесло оттачивается до совершенства.

----------

7

7
7
СОН КАРИНЫ
Мне снился Рим. Моё сознание, выдрессированное на лекциях по классической живописи и законах светотени, мгновенно узнало этот безупречный холст, залитый блёклым лунным светом. Ещё недавно я перебирала старые эскизы и размышляла об отпуске в Италии, мечтая побывать в охристых тонах старой архитектуры. Но подсознание выдало мне не открыточную страну с суетливыми туристами у фонтана Треви. Оно швырнуло меня в нечто древнее и пугающее. Монументальное.
Это был город времён зарождения христианства — суровый, высеченный из серого травертина, с узкими улочками, по которым маслянистыми змеями стекала дождевая вода. И самое странное: я смотрела на этот мир не своими глазами. Я была в нём. В мужском теле.
Я ощущала чужую тяжёлую плоть. Плечи, которые казались неподъёмными. Ладони, широкие и огрубевшие от работы, покрытые старыми мозолями. На мне висела жёсткая туника, пропахшая костром, а на груди при каждом вдохе покачивался простой деревянный крест. Мужчина, в чью оболочку я попала, был служителем культа, целителем. Одним из тех, кого толпа называла «божьими людьми». Моё прикосновение обладало физической текстурой тепла: оно снимало лихорадочный бред, затягивало раны и успокаивало безумие.
Днём я жил в чистом, пастельном мире человеческой благодарности. Ко мне шли сотни, я клал ладони на горячие лбы, и сквозь пальцы струился свет — прекрасный, золотисто-белый, как лучи солнца. Я любил этот мир, каждую морщину на лицах матерей, каждую ссадину на коленях чумазых мальчишек.
Но с темнотой всё менялось. Ночью я становился обычным мужчиной.
Я возвращался в дом на окраине, где пахло хлебом и сухой лавандой. Там меня ждала жена. Её волосы отливали диким мёдом, а глаза всегда излучало добро. Я сбрасывал тунику, и святость осыпалась с меня, как шелуха. Ложился рядом с женой, принимал ласку её рук — они скользили по моей груди, животу, спускались ниже, туда, где уже собирался голод по её теплу.
В ту ночь мы любили друг друга с отчаянной жадностью. Я помню, как её тело прогибалось под моими пальцами — горячее, податливое. Она глушила стоны подушкой, чтобы не разбудить детей за перегородкой, и эти сдавленные звуки действовали на меня сильнее крепкого вина. Я вошёл в неё медленно, до самого конца, чувствуя, как мышцы внутри судорожно сжимаются вокруг меня, а ногти оставляют борозды на лопатках. Она шептала «ещё, умоляю», запрокидывая голову, и я терял контроль, ускорялся, превращая движения в глухую яростную пульсацию. Оргазм накрыл нас одновременно, я кончил, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, и всё тело содрогалось от финальных спазмов.
А потом в дверь постучали.
— Господин, проснитесь, это срочно, — взволнованный голос помощника за деревом.
Я сел, рывком натянул тунику. Жена прижала простыню к груди, испугавшись ночного визита. В коридоре ждали трое братьев из монастыря, бледные до синевы.
— Господин, там, в главном зале, сам Сатана, — выдохнул один, крестясь трясущимися пальцами.
— Не неси ереси, — оборвал я, затягивая пояс, хотя уже почувствовал неладное. Чтобы все трое пришли. Такого ещё не было.
Перед выходом я заглянул к детям. Они спали на одной постели, свернувшись калачиком, — старшая сжимала игрушечную лошадку, младший сосал палец. Я перекрестил их и запомнил эту картину.
На улице бушевала буря, ледяной дождь хлестал по лицу, дорога превратилась в месиво. Мы поднимались к монастырю на холме, его почерневшие стены казались зловещим силуэтом на фоне неба. У входа толпились монахи, их молитвенный шёпот сливался с ветром.
— Мы не смогли войти, стены вибрируют от его ярости, — старый настоятель схватил меня за рукав.
Из-под дверей главного храма пробивался не мягкий свет лампад, а агрессивный багрово-алый. Я взял Библию, тяжёлое золотое распятие и флягу со святой водой, приказал открыть створки.
Когда двери распахнулись, в лицо ударила волна жара. Я переступил порог. Зал храма выглядел как гротеск: древние фрески словно плакали, лики святых исказились, из уголков нарисованных ртов стекала чёрная желчь. В центре, перед осквернённым алтарём, стояла фигура.
Он был скован по рукам и ногам массивными чёрными цепями, вбитыми в каменные плиты пола. При каждом движении железо издавало звон. Он стоял полностью обнажённый. Длинные угольно-чёрные волосы закрывали лицо.
Я медленно обошёл его по кругу.
— Я знаю, что ты слышишь меня, — сказал я, поднимая распятие.
— А я знаю, что ты сегодня умрёшь, — прорычал он.
Он повернул голову, волосы рассыпались по плечам, и я увидел лицо. Острые скулы, черные губы в издевательской усмешке.
— Ты ведь целитель? Забираешь чужую боль своим фальшивым светом. Но ты хоть раз думал, откуда она берётся?
— Источник любой боли — ты, — отрезал я, продолжая держать распятие перед ним.
— Она из их собственных грязных душ. Я лишь зеркало, святоша. Я не создаю похоть, я убираю рамки. Чего хочешь ты, целитель, когда сжимаешь крест в кулаке?
Я молчал. Под его взглядом мои щиты рушились.
— Ты хочешь, чтобы твоя жена кричала громче, когда ты берёшь её на потной постели. Чтобы каждая прихожанка смотрела на тебя с животным вожделением. Ты жаждешь власти, — его шёпот завораживал.
— Замолчи. Я не поддамся твоему коварству.
Он запрокинул голову, и я увидел его глаза. Чёрные без белков, и вместо зрачков — вертикальные щели. Я вскинул крест, заглушая его слова латынью, и из пальцев вырвался золотой свет, вступая в контраст с багровым маревом.
— EXORCIZAMUS te, omnis immundus spiritus! (Заклинаем тебя, всякий нечистый дух!) — мой крик ударил под своды.
Демон забился в оковах, его бронзовая кожа начала трескаться, изнутри пробивалось пламя. Я наступал, выкрикивая строки обряда, и свет выжигал на нём кровавые борозды.
— Omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii! (Всякая сатанинская сила, всякое нападение адского врага!)
Он закричал — этот звук расколол деревянные створки и лавки. Воздух наполнился сладковатым запахом серы.
— Ergo, draco maledicte, adjuratus te, cessa decipere humanas creaturas… (Итак, проклятый дракон, заклинаю тебя, перестань обманывать человеческие создания…)
Я подошёл к нему вплотную, жар от его тела опалял лицо.
— Я не вернусь во тьму! — его громогласный рёв отдаленно напомнил мне обреченный плач человека.
— Vade, satana, inventor et magister omnis fallaciae! Humiliare sub potenti manu Dei! (Изыди, сатана, изобретатель и наставник всякой лжи! Смирись под могучей рукой Бога!)
Его плоть осыпалась серым пеплом, но лицо оставалось нетронутым — гордым и прекрасным. В чёрных глазах горела неукротимая искра.
— Назови своё имя, тварь, — потребовал я, занося руку. — Чтобы я запечатал тебя в бездне.
— Не скажу, — прохрипел он, захлёбываясь чёрным дымом. — Только медная душа знает, как меня зовут.
Я замер. Медная душа. Это был не первый демон, которого я изгнал. В прошлый раз мне удалось вытянуть целое признание из уст высшей инфернальной сущности. Слова демона всплыли из глубины сознания:
«Оккультист иного мира связал нас, чтобы призывать, когда вздумается. Третий царь оазиса — это он собрал медные души и привязал к ним таких, как я. Им делают больно, мы чувствуем, мы приходим. Я здесь только потому, что моей медной душе было больно. Я нашёл её и убил, чтобы освободить от боли. И только она знает моё настоящее имя».
Я вспоминал, перебирая в уме обрывки знаний. Демона можно изгнать, только зная его имя, а имя этого демона знала лишь та, кого он уже убил. Они находят свои медные души из поколения в поколение. Эта связь дает им силы оставаться в этом мире. Но что будет, если попытаться эту связь нарушить?
— Не скажешь свое имя — я найду другой способ, — ответил я и перестал колебаться.
Я сжал распятие в кулаке, острый край впился в ладонь, и кровь побежала по пальцам. Затем я сорвал с пояса флягу со святой водой, смешал её со своей кровью прямо в горсти и резким движением плеснул эту смесь в лицо демона. Капли попали на его скулы, на веки, на губы. Он зарычал, кожа зашипела, но я уже выкрикивал:
— Отныне ты не найдёшь свою медную душу! Не почувствуешь её, не узнаешь, даже если она будет стоять перед тобой! Ты будешь смотреть на неё и не поймёшь, что это источник твоей силы! А она будет перерождаться, и ты пройдёшь мимо!
Кровь из ладони продолжала течь, но я не останавливался. Я втирал эту смесь в его лицо, несмотря на жар, обжигающий пальцы.
— Ты не убьёшь её снова, не станешь сильнее, не освободишься!
Он взревел так, что каменные плиты под ногами треснули. Его тело дёрнулось, цепи зазвенели оглушительно, и в этой вспышке ярости он выбросил вперёд руку. Его коготь вошёл мне точно в грудь, туда, где билось сердце.
Боли не было. Только внезапная пустота. Я упал на колени и увидел, как туника стремительно пропитывается тёмной кровью.
— Я найду твой род, — донёсся его шёпот, пока меня затягивало в темноту. — Из века в век. В любой точке земли. В любом теле. Я найду вас и уничтожу всех до последнего за то, что вы со мной сделали.
Вспышка белого пламени поглотила остатки его оболочки, оставив на полу лишь тёмный прах. А я лежал на холодном травертине и смотрел, как перед глазами проплывают образы — медовые волосы жены, деревянная лошадка в крошечной ладони дочери.
— Простите меня, — выдохнул я в пустоту. — Пусть бог хранит вас.

----------

8

8
8
КАРИНА
Я проснулась от собственного крика. Кто-то только что сжимал моё горло! Я чувствовала это.
Села рывком, хватая ртом воздух, и первое, что почувствовала, была боль. Не та, что остаётся после кошмара и рассеивается через минуту, а настоящая, физическая: горело в груди, чуть левее грудины, и одновременно саднило шею, как будто кожу натёрли грубой верёвкой.
Я поднесла пальцы к тому месту, где ещё вчера висел мамин крестик, и нащупала только голую разгорячённую кожу. Цепочка была порвана ещё там, в ванной, после душа с Демиром. Крестик лежал на тумбочке у кровати — я сама положила его туда перед сном.
Здорово. Сначала крестики рвутся, а теперь ещё и какая-то чертовщина снится.
В номере стояла глубокая тишина, только кондиционер тихо гудел где-то под потолком. Я спустила ноги на пол, нащупала выключатель ночника, но рука совсем не слушалась. Когда лампа наконец зажглась, я стянула с плеча лямку пижамы и посмотрела вниз. На коже, прямо над сердцем, расплывалось красное пятно — не чёткий след, а смазанное, будто под кожей лопнули сосуды. Я зажмурилась, потёрла глаза, снова посмотрела. Пятно побледнело, превращаясь в едва заметную тень, а через несколько секунд исчезло совсем.
Как???
Либо я ещё в сонном бреду, либо вокруг действительно происходит что-то ужасное. Но я не верю. Не верю в суеверия. Ни в вещие сны, ни в какую-либо бесовщину и мистику.
Я встала и пошла в ванную. Открыла холодную воду, плеснула на лицо, потом ещё раз. Закрыла глаза и попыталась сложить факты.
Ночной кошмар, в котором я была мужчиной в древнем Риме, умершим от удара когтя демона в сердце. И эти следы на груди, которые исчезли. Или померещились мне.
Я стояла, опираясь ладонями о столешницу, и уговаривала себя, что это просто последствия стресса, нервное истощение, реакция тела на череду безумных событий. Но в глубине сознания уже копошилась другая мысль — о глазах Демира в зеркале, о его ладони, которую обжёг мой крестик, о том, как быстро заживают его раны.
Я запретила себе об этом думать, вытерла лицо полотенцем и вернулась в комнату.
В дверь неожиданно постучали. Я посмотрела на часы. 13:30. Лука за дверью сообщил, что Демир-бей ожидает меня в панорамном ресторане на верхнем этаже, и я ответила, что мне нужно десять минут.
Приняла ледяной душ, чтобы окончательно прийти в себя, и долго стояла перед зеркалом, разглядывая грудь. Про то, что крестик порван и остался на тумбочке, я старалась не думать.
Выбрала белое льняное платье с открытыми плечами, волосы оставила распущенными и нанесла легкий макияж. Хотелось казаться спокойной и независимой, хотя это было хлипким самовнушением.
Ресторан на крыше небоскрёба напоминал стеклянную клетку. Огромные панорамные окна стирали границу между интерьером и туманным мегаполисом, который с этой высоты выглядел как сложный набросок. Демир сидел за угловым столиком в белой рубашке с закатанными рукавами.
Когда я подошла, он поднял голову и коротко улыбнулся, но ничего не сказал, просто отодвинул для меня стул.
— Выглядишь уставшей, — заметил он, когда я села, и пододвинул ко мне чашку с кофе. — Как спалось?
— Плохо, — ответила я, обхватывая чашку ладонями. — Снилась какая-то ерунда. Даже не хочу вспоминать.
— Хочешь, закажу тебе чего-нибудь покрепче кофе? Здесь хороший коньяк.
— Нет, спасибо.
— Тогда прошу к столу.
Я оглядела стол и опешила. Ризотто с белыми грибами, салат с рукколой и вялеными томатами, тартар из лосося, бокал совиньон блан — всё, что я мечтала попробовать, когда будет много денег. Даже лимонный сорбет стоял сбоку. Мой любимый.
Я подцепила вилкой салат, попробовала — он был приготовлен именно так, как я люблю: с крупной морской солью и минимумом масла.
— Ты так настороженно смотришь на этот бедный салат, — заметил он, намазывая масло на хлеб. — Если тебе что-то не нравится, скажи. Сразу уберут и принесут другое.
— Нравится. Очень. Это и настораживает. Здесь всё, что я люблю. Даже музыка. — Я кивнула в сторону колонок, откуда лился джаз с саксофоном. — Столько совпадений.
Демир оторвал взгляд от хлеба, откинулся в кресле и усмехнулся.
— Музыка не моя заслуга. Совпадение.
Я продолжала есть, но мысли уже крутились не вокруг еды. Слишком идеально. Слишком много совпадений. Утром — кошмар и следы на груди. Теперь — стол, накрытый будто по моему личному списку желаний.
Я посмотрела на Демира, но его лицо оставалось для меня загадкой. Он что-то рассказывал о стамбульских галереях и архитектуре, и я поддерживала разговор, чтобы не молчать. Когда его пальцы случайно касались моих, передавая соль или салфетку, по коже пробегал короткий разряд, но я делала вид, что не замечаю. Он тоже не акцентировал, хотя я ловила его взгляд на своей шее и плечах — быстрый, скользящий.
Через полчаса у него зазвонил телефон. Демир взглянул на экран, извинился и отошёл к панорамному окну. Я слышала обрывки фраз — он говорил то ли по-турецки, то ли на смеси языков. Я сидела одна, ковыряя сорбет, и думала, что пора бы написать Инне. Хотя бы скинуть фотографию вида и пару слов о том, что я ещё жива.
Я уже потянулась к сумке за телефоном, когда за спиной раздался знакомый голос:
— Карина?
Я замерла с рукой в сумке и медленно обернулась.
Артём. Мой бывший. Высокий блондин. Хоккеист, мажор, маменькин сынок. Он стоял в трёх шагах от моего столика и смотрел с искренним изумлением, будто увидел привидение.
— Привет, — хмыкнул он и сделал ещё шаг. — Не ожидал тебя здесь встретить. Ты… отлично выглядишь.
— Артём, — я выпрямилась в кресле и сложила руки перед собой. — Что ты тут делаешь? Ты что, следишь за мной?
— Чего? Нет, конечно! У меня здесь встреча по бизнесу. Серьёзная. — Он провёл ладонью по волосам, приглаживая их назад, и улыбнулся. — Я вообще в Москве проездом. А тут — ты. Судьба, наверное.
— По какому ещё бизнесу? Клюшки продаёшь? — я не сдержалась, но тут же пожалела. Он заслуживал этого, но не здесь, не сейчас.
Артём сжал челюсти, его улыбка стала натянутой.
— Смешно, — процедил он. — Я хотел просто поговорить, Карин. Мы же не чужие люди. Семь лет вместе были, а ты меня просто вычеркнула. Даже не отвечаешь на звонки. Я переживаю, как ты живёшь.
— Нормально живу. Лучше, чем с тобой. — Я развернулась к столу, давая понять, что разговор окончен.
— Да ладно тебе, не злись. — Артём обошёл стол и встал так, чтобы смотреть мне в лицо. — Я правда скучал. Давай просто посидим, выпьем кофе. Без обид.
— Я занята, Артём. У меня встреча.
— С кем? — он огляделся и увидел два прибора, бокалы. Его лицо помрачнело. — А, так ты здесь не одна. С мужиком сидишь, что ли?
— Это не твоё дело.
— Интересно. — Он скрестил руки на груди. — Уже нашла себе кого-то? Богатого? Небось какой-нибудь престарелый папик, раз ты можешь позволить себе обедать в таком месте.
— Замолчи, — я повысила голос, но Артём только усмехнулся. Он взял меня за запястье и потянул вверх, пытаясь заставить встать.
— Пойдём, выйдем. Поговорим нормально, без посторонних. Твой престарелый папик подождет.
— Отпусти, — я дёрнула руку, но он держал крепко. Я упёрлась свободной ладонью в стол и попыталась вырваться ещё раз, но он только сжал пальцы сильнее.
В этот момент рядом возник Демир. Я не слышала его шагов, просто в какой-то миг его ладонь легла на мою талию, и он одним движением передвинул меня к себе, заслоняя от Артёма.
— Почему же престарелый? — произнёс он ровно, пренебрежительно глядя на Артёма сверху. — Мне всего тридцать семь. Ещё вполне ничего.
Его пальцы сжались на моей талии, прижимая меня к его бедру, и он наклонился и поцеловал меня в висок — коротко и совершенно буднично, будто делал это тысячу раз. Я замерла, чувствуя шок, приправленный яростью, но не успела ничего сказать, потому что Артём открыл рот и шагнул вперёд.
— Слышь, ты кто вообще такой? — начал он, но осёкся, когда Демир чуть повернул голову и посмотрел ему прямо в глаза.
— Я тот самый инвестор, с которым у тебя встреча. Это я пригласил тебя сюда. Специально. Чтобы ты исполнил свою роль, и убрался обратно.
Лицо Артёма побелело. Он попытался что-то сказать, но не смог. Его ноги подогнулись, глаза расширились, и он начал пятиться назад. Он бормотал что-то нечленораздельное, потом резко развернулся и побежал к выходу, вполголоса матерясь.
Я вырвалась из рук Демира и отступила на шаг, тяжело дыша.
— Зачем ты позвал его сюда?! Специально? Еда, музыка, потом это! Ты что, проверял меня?
— Да, — ответил Демир, не отводя взгляда. — И еда, и музыка. Всё, что ты любишь. Мне надо было убедиться, что этот парнишка не входит в список твоих любимых вещей.
— Ты!… Ты ненормальный! Ты понимаешь, что это уже за гранью? Какое ты имеешь право копаться в моей жизни? Я ухожу! — Я схватила сумочку со стула и развернулась к выходу, но Демир поймал меня за локоть.
— Мы можем спокойно поговорить?
— Нам не о чем разговаривать! Ты манипулируешь мной с первой минуты нашего знакомства, ты устраиваешь спектакли, ты… ты даже моего бывшего сюда притащил из другого города! Что дальше? Мою маму вызовешь?
— Нет, маму не буду. — Он чуть смягчил хватку, но не отпустил. — Потом меня со всеми познакомишь. Ты, кстати, закончила вторую картину, как я просил?
Я смотрела на него во все глаза и не верила, что он только что перевёл тему.
— Ничего я не заканчивала! С такими темпами и твоими манипуляциями я вообще рисовать не буду. Ты садист, Демир. Ты получаешь удовольствие от того, что выводишь людей из равновесия.
Он смотрел на меня и молчал, и в этом молчании было что-то зловещее. Его пальцы, всё ещё державшие мой локоть, разжались и скользнули ниже, сминая ткань платья на талии.
— Выслушай моё предложение, — попросил он негромко.
— Не хочу.
Демир наклонился к моему уху, сжимая пальцы на моей талии.
— Тогда я возьму тебя прямо здесь, — прошептал он. — На глазах у официантов и посетителей. Они будут только рады. За такое обычно платят, а тут бесплатно будет.
Я дёрнулась, попыталась оттолкнуть его, но его руки сжали меня крепче, прижимая к себе.
— Ладно, — выдохнул он, чуть отстраняясь, — я пошутил. Прости. Плохая шутка.
— Я уже не верю твоим шуткам! Ты жестокий, ты садист, ты… — я запнулась, потому что он поднял руку и нежно провёл ладонью по моим волосам.
— Выйдем на террасу, — предложил он. — Освежимся. Там тихо, никого нет. Просто поговорим, без фокусов.
Я смотрела на него с недоверием.
— У тебя недосып, я же вижу, — добавил он. — Я тоже не спал. Давай просто постоим на воздухе. Освежимся.
Я всё ещё кипела, но что-то в его голосе заставило меня замедлиться.
— А чего ты не спал? Тебе… тоже плохо?
— Если я скажу «да», ты меня пожалеешь? — спросил он с едва заметной усмешкой.
— Не дождёшься.
Я резко выдохнула и пошла к террасе, не дожидаясь его. Демир двинулся следом.
Терраса была пустой — длинная открытая площадка с прозрачными панелями вместо перил. Ветер трепал волосы и платье, и я поёжилась, обхватив плечи руками. Внизу расползалась огнями столица, но я смотрела на неё без всякого восторга — слишком много внутри было всего намешано.
Демир встал рядом, опёрся локтями о перила и молчал почти минуту, глядя вдаль. Потом заговорил, не поворачивая головы.
— Я признаю, что перегнул. С твоим бывшим — это было уже лишнее. С едой и музыкой — не считаю. Я хотел понять тебя быстрее, чем ты сама готова открываться, и выбрал для этого такой способ. Но я не извиняюсь, Карина. Я просто говорю, как есть: больше такого не будет. Всё, что мне нужно, я уже узнал.
— И что же ты узнал? — спросила я, скептически поднимая брови.
— Что ты не сдаёшься, даже когда тебя прижимают к стенке. Что ты гордая. Что твоя работа для тебя важнее денег. И что ты не любишь своего бывшего, — он усмехнулся. — Хотя это я мог бы спросить сразу.
Я молчала. Ветер холодил плечи, и я растирала ладони, пытаясь согреться. На мои плечи неожиданно опустился его пиджак. Я не стала благодарить. Пусть это будет в порядке вещей.
— Я предлагаю начать заново, — продолжил Демир. — Контракт. Чистый, без игр и проверок. Ты будешь рисовать, учиться в моей галерее, участвовать в выставках. Никаких закрытых клубов, никаких бывших парней и никаких манипуляций. Только творчество.
— Сугубо творчество? — переспросила я, поворачивая голову.
— Да. Ты и холст. Я и галерея.
Я долго смотрела на него, пытаясь высмотреть подвох. Ветер трепал его волосы, лицо было серьёзным, руки спокойно лежали на перилах.
— Хорошо, — сказала я наконец. — Допустим, я согласна. Но только на этих условиях.
— Отлично! — Он выпрямился и посмотрел на меня с явным облегчением. — Тогда контракт заключим сразу, как приедем на место. Лука отвезёт тебя в аэропорт, ты слетаешь в Петербург, соберёшь чемодан.
— Чемодан? — я нахмурилась. — Куда?
— В Стамбул, конечно. Моя основная галерея находится там. Ты переедешь ко мне на время контракта. В Турцию. Там, в моём офисе, ознакомишься со всеми документами и решишь, подписывать или нет.
Я уставилась на него, пытаясь переварить услышанное. Стамбул? Переезд? Контракт, который он предлагает подписать на своей территории, в своём городе, в своём офисе?
Он ждал ответа, прислонившись к перилам. В его расслабленной позе не было напряжения. Он будто знал, что я соглашусь раньше меня.

----------

9

9
9
ДВА ДНЯ СПУСТЯ
Я сидела на заднем сиденье такси. За окном мелькали воды каналов, гранитные набережные, размытые дождём контуры собора. Питер. Мой любимый город, где я знала каждый переулок.
Я прилетела сегодня. Оригинала контракта у меня на руках не было — мы договорились с Демиром, что подпишем всё, когда я приеду в Стамбул.
Я открыла сумочку и коснулась пальцами конверта с копией договора, который он мне оставил для ознакомления. Тридцать три дня в его резиденции. Я перечитала одну и ту же строчку трижды: «Без обязательств сексуального характера». Формулировка была настолько точной, что от неё веяло издёвкой. Он знал, что эта недосказанность будет мучить меня. Он играл со мной, заставляя саму желать того, чего я якобы хотела избежать.
Я вошла в квартиру и сразу услышала стук клавиш. Инна сидела на кухне в окружении чашек с остывшим чаем и вороха распечатанных договоров. Увидев меня, она захлопнула ноутбук и вскочила.
— Ну наконец-то! Карина, ты пропала на несколько дней, я уже не знала, что думать. Ты говорила — на день, а сама пропала. Что случилось? Ты в порядке?
— В порядке, Ин, не кипиши. Просто всё закрутилось быстрее, чем я планировала. Москва, открытие галереи, закрытый приём. И Демир сделал мне предложение.
Инна уставилась на меня с открытым ртом, потом схватила за плечи и усадила за стол.
— Он тебе что, замуж позвал? Карина, не молчи!
— Господи, нет, не замуж. Работать. Он предлагает контракт на месяц. Я буду жить в его резиденции в Стамбуле, рисовать, учиться в его галерее. Официальный документ, интенсивное кураторство.
Инна помолчала, переваривая, потом медленно опустилась на стул напротив.
— Месяц в его резиденции? В Стамбуле? Карина, ты вообще понимаешь, что о нём говорят? Я тут такого про него начиталась. Каждая его муза после такого месяца становится знаменитой, это да. Но ты знаешь, что они рассказывают потом? Ходят слухи, что все они проходят через его постель.
— Я читала, да, — ответила я спокойно. — Но в контракте прописано: без обязательств сексуального характера. Я еду работать. Всё остальное меня не касается.
Инна фыркнула и скрестила руки на груди.
— Без обязательств сексуального характера — это просто бумажка, Карин. Ты сама-то веришь в то, что он будет её соблюдать?
— Я еду не за этим, — отрезала я. — Это мой шанс. Ты сама говорила, что я годами сижу в безвестности. Он может дать мне выставки, имя, контракты. Если я откажусь, то потом буду жалеть всю жизнь.
Инна долго смотрела на меня, потом вздохнула и покачала головой.
— Ладно, я тебя понимаю, конечно. Такой шанс выпадает раз в жизни. Но будь осторожна, ладно? Если что-то пойдёт не так, ты сразу звонишь мне. И когда будешь подписывать контракт, тоже мне звони.
— Договорились, — я слабо улыбнулась.
Инна хлопнула ладонью по столу и поднялась.
— Тогда решено. Такое событие надо отметить! Я сбегаю за хорошим вином, а ты пока переоденься. Посидим, поболтаем по-человечески.
Я кивнула и, пока она возилась в прихожей, незаметно выскользнула из кухни. Прошла в свою мастерскую, закрыла за собой дверь и остановилась посреди комнаты. Мой привычный безопасный мир.
Я подошла к мольберту, закрепила чистый лист плотной бумаги, взяла брусок чёрного угля и замерла. Пальцы сами сжали уголь, и я начала рисовать, почти не глядя, будто рука жила отдельно от сознания.
Уголь зашуршал по бумаге, оставляя жирные чёрные следы. Сначала проступили плечи — широкие, мужские, с рельефными мышцами, затем торс, напряжённые бёдра. Вокруг фигуры я растёрла угольную пыль ладонью, создавая эффект пульсирующего тёмного пламени. Потом пошли цепи — рваные штрихи, впивающиеся в кожу, сковывающие грудь и запястья. Я рисовала быстро, яростно, и в какой-то момент поняла, что изображаю его. Демира. Волевой подбородок, жёсткая линия губ в издевательской усмешке, высокие скулы. Длинные тёмные волосы падали на лоб, почти скрывая верхнюю часть лица.
Когда я поднесла уголь к глазам, рука дрогнула. Я попыталась прорисовать зрачки, но не смогла. Стоило представить эти чёрные щели демона из кошмара, как внутри просыпался парализующий страх.
Я оставила глазницы пустыми — тёмными провалами, из которых на меня смотрела сама пустота. Отступила на шаг. С рисунка на меня глядел прекрасный пугающий демон в цепях. От него веяло животной силой. Мне стало не по себе.
— Кто ты такой на самом деле, Демир Османоглу? — прошептала я.
Рисунок молчал. Я свернула лист пополам и спрятала в самый дальний ящик стола, завалив старыми эскизами.
— Карина! Я вернулась, открываю вино! Иди сюда! — голос Инны из коридора выдернул меня из оцепенения.
Я застала Инну в коридоре — она уже держала в одной руке связку ключей, а в другой — бокал с вином. От неё пахло цитрусовыми духами и той деловой суетой, которая обычно предшествовала её крупным сделкам.
— Подруга, я сделаю всё, чтобы ты была готова, — заявила она, оглядывая мои испачканные графитом джинсы. — Надевай обувь, через пять минут выходим.
Я нахмурилась, пытаясь переключиться с угольных пропорций на реальность.
— Куда? Мы же собирались просто посидеть.
— В салон. Тебе нужно полное преображение. Волосы, ногти, брови — всё. И я плачу, так что даже не думай включать свою гордость.
— За твой счёт? — уголок моих губ пополз вверх.
— Считай это инвестицией в твоё будущее. Если ты выстрелишь и разбогатеешь, я стану твоим личным агентом с приличным процентом.
Я тихо рассмеялась, натягивая куртку.
Через полчаса мы уже были на месте. Инна уверенно назвала администратору салона красоты свою фамилию, и меня препроводили в кожаное кресло. Следующие три часа превратились в монотонную процедуру: фольга на голове, лампы, мастер колдовала над моими волосами, смешивая пигменты в пластиковой чаше. Затем были брови, ногти покрыли прозрачным нюдовым лаком, на лицо нанесли холодную маску с золотыми частицами.
Когда меня повернули к зеркалу, я не сразу узнала своё отражение. Волосы, которые я обычно скручивала в узел с помощью карандаша, теперь падали на плечи тяжёлыми глянцевыми волнами тёплого каштанового оттенка. Лицо светилось. Я выглядела ухоженно и свежо.
— Новая Карина Евсеева, — произнесла Инна за моей спиной, кладя руки мне на плечи. — За новые начинания.
Инна расплатилась, и мы вышли на улицу под мелкую морось. Послезавтра Стамбул, офис Османоглу, подписание бумаг.
— А теперь обещанный сюрприз, — Инна загадочно прищурилась, когда мы снова сели в машину.
— Надеюсь, не курсы этикета.
— Хуже.
Мы проехали пару кварталов и остановились у здания из тёмного старого кирпича. Над дубовой дверью горела неоновая трубка: Ink Soul. Из подвала доносился бас.
— Тату-салон? — я выгнула бровь.
— Именно. Я иду делать свою лису, а ты — за компанию себе сделаешь что-нибудь. На память.
— Инна, мне через день лететь.
— Никаких отговорок. Ты твердила об этом два года. Новый этап — новая отметина. Хватит быть правильной девочкой.
За стойкой сидел высокий парень с лицом, покрытым чёрными узорами, и титановым стержнем в брови.
— Инка, привет. А это твоя подруга? — он кивнул мне.
— Да. Карина, знакомься, это Макс, мой мужчина.
Я моргнула. Инна умудрилась скрыть от меня целый новый роман.
— Приятно, — выдавила я, разглядывая его зататуированные руки.
Макс провёл нас в кабинет. Инна сразу показала ему эскиз лисы на лопатку, он кивнул и начал переводить трансфер.
— А ты, Карина? Выбрала что-нибудь? — спросил он, натягивая перчатки.
Я замялась. В голове пронеслись образы из потаённых набросков, которые я прятала на дне ящиков. Никогда не решалась этого сделать.
— Дай планшет, — я взяла устройство и начала листать его эскизы. — Вот эти. Змея, тонкая, графичная, по предплечью от локтя вверх. А на правое бедро — бабочку «Мертвая голова».
Макс кивнул.
— Хороший выбор. Кожа на бедре чувствительная, но за один сеанс успеем. Уверена?
— Абсолютно.
Инна подошла и сжала моё плечо, в её глазах был восторг.
— Вот это я понимаю! Во все тяжкие.
Пока Макс готовил иглы, Инна увлекла меня в угол.
— Слушай, я тут подумала. Этот твой Османоглу, он же восточный мужчина. О его закрытых вечеринках такие слухи ходят. Вдруг у него там тайный гарем из художниц?
Я прыснула.
— Инна, ты пересмотрела турецких сериалов.
— А я серьёзно. Мужчины с такими деньгами не подчиняются общим законам. Но я о другом. Подумай. Если у тебя будут татуировки, никакой консерватор тебя в гарем не заберёт. Это против их правил. Считай, охранная грамота. Думаю, мы правильно делаем.
Я усмехнулась. Вышла в коридор, достала телефон и забила в поиск: «татуировки, отношение в исламе, традиции». Экран выдал текст о том, что нанесение татуировок считается харамом, изменением творения. Женщины в закрытых резиденциях воспитывались в строгой чистоте тела.
Я выключила экран. Сердце забилось быстрее. Какое-то извращённое упрямство затопило грудь. Мне захотелось оставить эти метки именно перед встречей с ним. Заявить права. Это моё тело, и я буду раскрашивать его сама. Как захочу.
Я вернулась в кабинет и легла на кушетку, подставив Максу левую руку.
— Начинай со змеи.
Первый укол иглы заставил сжать зубы. Боль была острой и горячей. Жужжание машинки гипнотизировало. Я смотрела, как чернила въедаются под кожу, превращаясь в чешуйки, обвивающие предплечье. Инна сидела рядом, держа меня за свободную ладонь.
— Дыши, Каринка. Ещё немного.
Через час рука горела так, будто её обварили кипятком.
— Переворачивайся, — скомандовал Макс. — Сейчас бедро. Будет весело.
Кожа на бедре отозвалась на иглу ещё большей болью, которая отдавала в низ живота. Я уткнулась лицом в пелёнку, вдыхая запах антисептика, и думала о Демире. Как он посмотрит на меня, когда увидит эту графику? Разозлится? Его холёная натура коллекционера сочтёт это вандализмом? Или вызов только распалит его интерес?
Когда Макс закончил, я с трудом поднялась с кушетки. Ноги дрожали, кожа под плёнкой саднила.
Инна откуда-то извлекла бутылку вина и три пластиковых стаканчика. Мы пили прямо там, среди банок с краской. Вино быстро ударило в голову на фоне физического шока.
— Думаешь, твой турецкий шейх не расторгнет контракт из-за этого? — Инна кивнула на мою замотанную ногу.
— Это не его дело. Если он ценит искусство, он должен понимать язык тела.
— Ну-ну. Главное, чтобы он не решил содрать с тебя эти холсты вместе с кожей.
— Сама меня подговорила, а теперь пугаешь. Хороша подруга!
— А то! Поэтому ты со мной и дружишь. Нет?
Домой мы вернулись за полночь. Я добралась до кровати, чувствуя, как горит и ноет всё тело. Инна помогла обновить мазь и ушла к себе. Я закрыла глаза и мгновенно провалилась в сон.

----------

10

10
10
СОН КАРИНЫ
Мне снова снилась не моя жизнь.
Аромат цветущих магнолий и южного лета. Это была Флоренция. Я узнала эту панораму с холмов: черепичные крыши, купол Брунеллески, застывший в серебряном лунном свете, и узкие улочки, уходящие в темноту. Эпоха Возрождения.
Я посмотрела на свои руки — тонкие пальцы в тяжёлых перстнях, кружевные манжеты дорогого платья. Я была дочерью старинного рода Эванджелисти, и мой отец каждый день приводил в палаццо новых мужчин. Графы, торговцы шёлком, молодые патриции — все они смотрели на меня как на дорогую деталь интерьера, которую нужно выгодно пристроить. Я отказывала каждому и запиралась в библиотеке, где среди томов Данте и Боккаччо прятала рукописные переводы немецких легенд о Фаусте. Человек, заключивший сделку с дьяволом ради одного мгновения абсолютной полноты бытия, — эта мысль завораживала меня гораздо больше, чем любые ухаживания.
В ту ночь в спальне было невыносимо душно. Я открыла окно, сбросила платье, оставшись обнажённой на шёлковых простынях, и раскрыла книгу. Лунный свет падал на страницы, я читала о Гретхен, о её падении. Пальцы сами скользнули вниз, к животу, потом ниже. Я ласкала себя медленно, с нарастающим давлением, запрокидывая голову и шепча имя, которое вычитала в запретных книгах. Чужое, пугающее имя.
Шорох на балконе заставил меня замереть.
— Кто здесь?
Я не успела прикрыться. В окне стоял мужчина в венецианской маске Баута — белой, с выступом для подбородка. Его торс был обнажён, смуглая кожа покрыта вязью татуировок, похожих на османские клейма. Широкие плечи перекрывали проём. Я открыла рот, но он уже оказался рядом и накрыл мои губы тяжёлой ладонью. Тот, кто приходил ко мне каждую ночь во сне, пришёл снова. Но на Яву.
— Sus pus, — выдохнул он мне в ухо.
Я потянулась к нему, пока он удерживал меня за плечо. Мои пальцы нащупали завязки его шаровар, развязали их и скользнули внутрь. Я достала его член, мягкий и горячий, и провела им по своей щеке, прижимаясь лицом к коже. Я не верила, что это происходит по-настоящему. Раньше мне это только снилось.
Он смотрел сверху и молча улыбался под маской. Я чувствовала. Я начала лизать головку, потом провела языком по всей длине, поцеловала, как целуют губы. Во рту пересохло после выпитого за ужином вина, слюны не хватало, но я взяла его целиком и толкнула глубже, целясь в горло. Меня тут же сдавил рвотный спазм, но это помогло — потекло больше слюны. Он застонал и запустил пальцы в мои волосы, перебирая пряди, но не направляя. Я сосала и двигала рукой в одном ритме. Он гладил меня по голове. Воздуха не хватало, я подняла помутневший взгляд, приподнимаясь. В такой близости я заметила рога на его голове — они были небольшими, тёмными. Я испугалась.
Он резко перехватил мои запястья одной рукой и зафиксировал их над головой, уложив меня на спину. Колено раздвинуло мои бёдра грубо и уверенно. Я почувствовала жёсткую ткань его шаровар и невероятный жар, исходящий от его тела. Губы прижались к моей шее, зубы прихватили кожу, и я застонала в его ладонь, теряя остатки воли.
Это было насилие, чистое насилие, но тело тянулось ему навстречу, как всегда. Его свободная рука ушла вниз, пальцы погрузились внутрь меня без подготовки — жёстко, ловко, словно он разминал податливую глину на гончарном круге. Он брал меня именно так, как нужно было моему телу, подчиняя своему темпу. Удовольствие накрыло мгновенно — болезненной ослепляющей вспышкой. Я выгнулась на простынях, кусая его ладонь.
Теперь я смотрела на всё это со стороны, и оставалась собой — Кариной, застрявшей в чужом сне. Утренний свет заливал флорентийскую спальню, и в этом ярком освещении тело девушки на постели выглядело как сломанная кукла. Её глаза были открыты, но в них не было жизни. На шее багровели следы от пальцев, простыня сбилась, обнажая красивую грудь и бёдра. В её позе не осталось ни капли той страсти, что наполняла комнату этой ночью.
Я смотрела на неё будто из-за зеркала. Немой наблюдатель трагичной сцены.
Дверь распахнулась с грохотом. Первым вбежал отец, за ним трое слуг. Старик замер на полпути к кровати, его лицо побагровело, рот открылся. Он смотрел на дочь и не двигался. Один из слуг перекрестился и попятился, другой бросился к окну и распахнул ставни.
Отец наконец издал звук — надсадный стон, и рухнул на колени у постели, схватив мёртвую руку дочери.
— Кто? Кто это сделал? — взмолился он, но никто не ответил.
Служанка, старая женщина, которая вырастила эту девушку с пелёнок, протиснулась мимо слуг и склонилась над телом. Она откинула простыню, осмотрела бёдра, прикоснулась к внутренней стороне, и её лицо исказилось.
— Господин, — с ужасом произнесла она, выпрямляясь, — её лишили девственности.
Отец поднял голову, его глаза наполнились слезами и яростью. Он что-то закричал, но я не разбирала слов, потому что моё внимание перетянул на себя слуга, вышедший на балкон. Он замер там, глядя вниз во внутренний двор, и вдруг позвал остальных. Все бросились к балкону. Я увидела, как они перегнулись через перила, и услышала новый вскрик.
На каменном полу балкона, прислонённый к стене, стоял холст. На нём была изображена эта самая комната, эта самая постель, и на ней — девушка с запрокинутой головой, с открытым ртом и закатившимися глазами, а над ней нависал мужчина в маске. Его рука сжимала её горло. Композиция была откровенной до неприличия, каждая деталь прописана. Девушка нарисовала собственную смерть перед смертью.
Отец, увидев картину, отшатнулся и схватился за грудь. Его лицо перекосилось от ужаса и отвращения. Слуги стояли в оцепенении, пока служанка не перекрестилась и не зашептала молитву.
Затем мой ракурс сменился, как это бывает только во сне. Я больше не стояла на балконе — я оказалась во тьме.

----------

11

11
11
КАРИНА
Я сползла с кровати и на негнущихся ногах поплелась в ванную. Голова ещё оставалась там, во сне, — в душной флорентийской спальне. Включила свет над раковиной, и стянула через голову влажную от пота рубашку. Повернулась к зеркалу, чтобы осмотреть пластыри на предплечье и бедре, и замерла с открытым ртом.
На коже, прямо над сердцем, горел воспалённый рисунок. Перевёрнутая пентаграмма, окружённая мелкими знаками. Кожа вокруг вздулась, от неё шёл настоящий жар. Я закричала, не сдерживаясь, и через несколько секунд дверь распахнулась. Испуганная Инна влетела в ванную в пижаме, и схватила меня за плечи.
— Карина! Что случилось?! Что такое? — она трясла меня, вглядываясь в глаза, потом быстро обшарила взглядом комнату, но ничего не увидела.
Я снова посмотрела в зеркало и не поверила себе. Никаких знаков. Чистая кожа, только красные пятна от подушки на щеке. Я тяжело дышала и указывала пальцем на зеркало, но сказать ничего не могла. Инна перевела взгляд на мое отражение, потом на меня, и нахмурилась.
— Карин, ты чего?
— Я не знаю, — выдавила я наконец. — Кошмар. Очень реалистичный.
Инна приложила ладонь к моему лбу и тут же отдёрнула.
— Да ты горячая, как печка! Температура подскочила, это всё нервы и татуировки. Организм не справляется с нагрузкой. Пошли обратно в кровать, я принесу чай и жаропонижающее.
Я послушно кивнула, натянула сухую майку и легла. Инна укутала меня одеялом, принесла кружку с ромашкой и таблетку и села рядом, пока я пила. Через некоторое время дрожь отпустила. Инна молча убрала прядь с моего лба и спросила, что приснилось. Я отказалась рассказывать, пообещала перед вылетом, и она не стала давить, только выключила свет и прикрыла дверь.
Я лежала и думала, что либо мой рассудок перегружен эйфорией и болью, либо я шаг за шагом вхожу в чужую ловушку, где мой рассудок расколется пополам.
***
На следующий день в терминале аэропорта Инна стиснула меня так, что затрещали рёбра, а потом резко отстранила и держала за плечи. Её глаза блестели, но она пыталась улыбаться.
— Береги себя. Обещай, что будешь на связи. Если твой турецкий коллекционер позволит себе лишнее — плевать на контракт, бери билет назад. Деньги на неустойку я найду, займу, перехвачу.
— Всё будет нормально, Ин. Это просто работа.
Объявили посадку. Я подхватила тубус с набросками, кивнула подруге и пошла к гейту, не оборачиваясь. Телефон показал сообщение с незнакомого номера: «В аэропорту встретит машина. До встречи». Коротко, в стиле Демира. Эмоции были смешанные. Но увидеть его мне очень хотелось.
В салоне самолёта я села у иллюминатора и смотрела на бетон взлётной полосы под пеленой измороси. В голове был шестой пункт договора — тот самый, про тридцать три ночи в резиденции заказчика, без обязательств сексуального характера, но с полной доступностью для него в часы бодрствования. Я понимала, на какой риск иду, но желание доказать всем, что моя графика чего-то стоит, перевешивало. Ведь самой пробиться в мир искусства у меня не вышло.
Стамбул встретил меня приятным зноем. В толпе встречающих стоял высокий плечистый турок с усами в костюме с табличкой «Карина Евсеева». Он молча забрал мой чемодан и тубус и жестом пригласил за собой. На русский или английский он не реагировал. Я улыбнулась и сказала «Türkçe?», он кивнул, ответил что-то и открыл передо мной дверь чёрного «Мерседеса» с тонировкой.
За окном машины город взбирался на крутые холмы, мелькали терракотовые крыши и острые шпили минаретов. Древние византийские стены стояли рядом с футуристическими высотками, и я жадно ловила взглядом силуэты всех мостов и сверкающую гладь Босфора, пока автомобиль не затормозил у зеркального небоскрёба в районе Левент. Главный офис Osmangoglu Holding.
В холле было прохладно и тихо, как в музее. За стойкой сидела девушка с каре и бейджем «Дилара». Я подошла и представилась, сказала, что у меня назначена встреча с господином Османоглу. Она скользнула по мне оценивающим взглядом — моя простая белая футболка и джинсы явно не вызвали у неё энтузиазма. Но стоило ей вбить мое имя в базу на ноутбуке, как выражение её лица переменилось на натянутую учтивость.
— Рада приветствовать вас, Карина-ханым. Эфенди уже ждёт. Пройдёмте.
Она проводила меня к отдельной кабине лифта, приложила карту, и мы взлетели на верхний этаж. Там открылся коридор с белыми стенами, на которых висели подлинники. Я остановилась у первой картины — это был «Предел доверия». Тяжёлые мазки мастихином, бордовые и угольные тона, настоящая эротическая экспрессия.
В конце коридора за столом из тёмного ореха сидела личная помощница Демира. Секретарша. Перед ней стоял маленький стаканчик-армуду с дымящимся чаем. Увидев нас, девушка поднялась, поклонилась и постучала в массивную дверь.
— Эфенди, госпожа Евсеева приехала.
— Пусть войдёт, — донёсся изнутри его низкий голос, и по моему телу пробежала волна предвкушения.
Я переступила порог. Кабинет напоминал частную галерею с панорамными окнами на пролив, залитый слепящим светом. Кондиционер работал на полную мощность, ледяной воздух моментально заставил меня поежиться, и соски отчётливо проступили через тонкую футболку. Я мысленно выругалась — в самолёте сняла лифчик, чтобы поспать, а теперь это выглядело вульгарно. Я переложила распущенные волосы на грудь, прикрываясь ими, и пошла к столу.
Демир сидел в кресле. На нём была чёрная футболка, обтягивавшая тренированные руки, и тёмно-серые брюки. Часы на запястье, вальяжная поза. Он смотрел на меня взглядом оценщика, который фиксирует каждую деталь.
— Карина, — он поднялся с места, улыбнувшись. — Добро пожаловать в Стамбул.
Он подошёл к встроенному шкафу и достал огромную охапку багровых роз. Букет был перевязан широкой белой лентой.
— Тридцать три штуки, по одной за каждую ночь, которую ты проведёшь здесь. Они ждали тебя.
Я взяла цветы и прижала к себе. Они были прохладными и пахли так сильно, что на мгновение закружилась голова.
— Они прекрасны, Демир. Спасибо.
Демир шагнул ближе. От него веяло уверенностью и дорогим парфюмом. Он поддел прядь моих волос и провёл по ней пальцами, затем его большой палец скользнул по моей груди, задев сосок сквозь ткань. Он всё заметил, но ничего не сказал, только чуть улыбнулся.
— Ты могла бы просто сказать, что очень рада меня видеть.
Я отступила и выпрямилась.
— Я рада.
От этого мимолётного контакта татуировка на руке снова заныла.
— Как прошел полёт? Надеюсь, в бизнес-классе тебе было комфортно.
— Всё была на высшем уровне, да.
— Отлично. Ты теперь под моим крылом, а я забочусь о том, что представляет для меня особую ценность.
Он указал на глубокое кожаное кресло напротив, и я села, положив букет на соседний стул. Демир вернулся за стол, но его сканирующий взгляд оставался на мне.
— Сейчас принесут настоящий турецкий кофе. Мы подпишем контракт. А как только ты немного адаптируешься, я покажу тебе другой Стамбул — не тот, что в гидах. Старые кварталы, где краска на стенах помнит османских мастеров. Тебе как художнику это будет очень интересно.
— Звучит заманчиво. Я уже вижу несколько сюжетов для графики.
Я скрестила ноги, и ткань платья натянулась на правом бедре, где под плёнкой зудела бабочка. Демир открыл ящик и достал кожаную папку, толкнул её в мою сторону вместе с тяжёлой ручкой.
— Окончательный вариант договора. Если ты доверяешь мне, можем подписать прямо сейчас, без лишних свидетелей.
Я посмотрела на папку и на него. Внутренний предохранитель сработал сразу.
— Я бы хотела показать копию своему юристу.
Лицо Демира мгновенно изменилось. Расслабленность исчезла, брови сошлись у переносицы.
— Этот контракт содержит пункт о строгой конфиденциальности. Документы не могут покинуть кабинет до подписания. Что именно вызывает у тебя вопросы? Я разъясню любую строчку.
— Мой юрист в Петербурге, и я обещала ей, что ничего не подпишу без совместного анализа. Это вопрос моей личной безопасности.
Демир смотрел на меня из-под бровей, просчитывал мотивы, потом жёсткая линия его губ смягчилась.
— Хорошо. Твой юрист может подключиться по видеосвязи прямо сейчас. Мой адвокат уже здесь. Пусть они обсудят все спорные моменты. Мне важно, чтобы у тебя не осталось сомнений.
Я кивнула, быстро достала телефон и написала Инне: «Срочно, подключайся по видео, контракт передо мной».
Ответ пришёл сразу: «Готова. Набирай».
Демир тоже нажал кнопку селектора и вызвал мужчину по имени Харун.
Пока я пыталась подключить к видео звонку свою подругу, я чувствовала на себе его взгляд. По ощущениям он был насмешливым, снисходительным.
Через минуту вошёл солидный мужчина в костюме-тройке, с сединой на висках и цепким взглядом. Демир представил нас, я установила телефон на подставку, и на экране появилась Инна — собранная, строгая.
Харун вежливо поклонился камере и спросил, какую юридическую компанию она представляет. Инна ответила, что защищает частные интересы мисс Евсеевой, и предложила сразу перейти к делу. Мы переместились в соседнюю переговорную. Мужчины сели напротив экрана, я устроилась рядом с Демиром, и он снова оказался слишком близко.
Харун открыл контракт и начал бегло зачитывать основные пункты. Инна прервала его на четвёртом пункте, подпункте «б».
— «Использование нестандартных методов для поиска творческого вдохновения». Слишком размыто. Моя клиентка не будет подписывать соглашение с двойным дном.
Харун снисходительно улыбнулся, покрутил ручку в пальцах.
— Мисс, мы работаем с эротическим искусством. Под нестандартными методами подразумевается изучение специфических визуальных материалов, посещение закрытых перформансов, сенсорные триггеры. Всё исключительно в рамках эстетики.
— Какие именно триггеры? — Инна не сдавалась. — Я требую конкретики.
Демир подался вперёд, опёрся локтями о стол, и его взгляд скрестился с камерой.
— Все процедуры абсолютно добровольны, — заговорил он тише. — Карина в любой момент может отказаться от того, что сочтёт неприемлемым. Но эротика требует выхода за привычные рамки. Карина, ты же понимаешь, о чём речь?
Он повернулся ко мне, и в его глазах стоял прямой вызов.
Я посмотрела на Инну — она сердито хмурилась на экране, затем перевела взгляд на Демира.
— Всё в порядке, Инна. Я понимаю условия. Меня всё устраивает.
Инна вздохнула, осознавая, что спорить дальше бесполезно.
— Хорошо. Под твою ответственность, Карина.
Харун протянул мне документы. Я взяла ручку и поставила подпись на каждой странице. Юрист заверил подписи, Инна зафиксировала процесс и отключилась.
Когда Харун вышел, в переговорной повисла тишина. Демир медленно поднялся и подошёл ко мне сзади, положил руки на подлокотники моего кресла, наклоняясь ближе.
— Ты приняла правильное решение, джаным. Теперь ты в моей мастерской и под моим руководством.
Его большой палец скользнул по моему левому плечу и наткнулся на край пластыря, который до этого скрывали волосы. Демир остановился, пальцы зафиксировали мою руку.
— Что это? — голос стал холодным, в глазах мелькнуло раздражение.
— Обожглась о свечу, когда рисовала ночью.
— Я посмотрю?
— Нет.
Он процедил что-то на турецком, похожее на «eyvah», и отстранился.
— Любишь ты играть с огнём.
Он подошел к окну и достал телефон из кармана, проверяя что-то.
— Мурат отвезёт тебя на виллу. Отдохни с дороги. У меня ещё остались дела, я приеду ближе к вечеру. Нам предстоит первый урок — покажу тебе мою закрытую коллекцию.
— Какая вилла? Я уже сняла себе отель в городе.
— Это не обсуждается. Муза всегда должна быть рядом с художником.
— Я не буду с тобой жить в одном доме!
Демир уже шёл к выходу и усмехнулся, не оборачиваясь.
— Там тридцать семь комнат, джаным. Если ты так сильно боишься меня, можем вообще не пересекаться вне работы. Но я сомневаюсь, что ты этого захочешь.

----------

12

12
12
Я смотрела на солнечный город за окном и пыталась осознать масштаб ловушки, в которую добровольно шагнула. Подпись на контракте ещё не высохла, а я уже сидела в машине, которая везла меня в резиденцию Демира Османоглу. Тридцать три ночи в его доме. Тридцать три. Я повторяла эту цифру про себя, и с каждым разом она казалась мне всё более зловещей.
В художественной тусовке о нём ходили пугающие легенды. Он находил молодых, голодных до признания девушек с искрой таланта, забирал их к себе на месяц, а потом их имена взрывали европейские аукционы. Но какова цена? Я не верила в платоническое меценатство миллиардеров. Коллекционер эротического искусства не может быть святым. Наверняка он брал с этих муз плату телом, выпивал их до дна, оставляя себе лишь холсты, а самих девушек выбрасывал из жизни. И вот я здесь — следующий холст в его закрытой галерее. Наверное, я сошла с ума. Но желание доказать бывшим профессорам из Академии художеств, что мои работы имеют право на жизнь, перевешивало любые страхи.
Машина свернула с оживлённого проспекта на узкую улицу, которая петляла вверх. По обеим сторонам стояли кипарисы, их тени ложились на асфальт тёмными полосами, размывая пейзаж. Впереди вырос высокий забор из белого камня, и тяжёлые кованые ворота бесшумно разошлись.
Вилла стояла у самой кромки воды. Белый фасад, широкие террасы, открытые галереи с колоннами, заросшие плющом. В тенистых нишах журчали мраморные фонтаны. И розы. Боже, розы. Огромные кусты, усыпанные бутонами всех оттенков — от нежно-розового до багрового! Густой сладкий запах цветов смешивался с солёным ветром Босфора, и этот шлейф сразу кружил голову.
Мурат затормозил у парадного входа. Дверь открылась, и на пороге появился подтянутый пожилой мужчина в отглаженной белой рубашке. Седина на висках, добрый живой взгляд.
— Добро пожаловать, мисс Евсеева, — сказал он на русском почти без акцента, только слегка растягивая гласные. — Меня зовут Омер, я управляющий этой виллы. Эфенди Османоглу распорядился сделать ваше пребывание максимально комфортным.
— Спасибо, Омер. Рада слышать родную речь.
Мурат уже выставил мой чемодан и тубус на гранитные плиты, и управляющий сделал приглашающий жест.
Внутри дом поразил меня своим масштабом. Потолки уходили на высоту двух этажей, завершаясь старинной мозаикой, а по центру свисала массивная блестящая люстра. Но главное — стены. Я поразилась, узнавая руку мастеров. Справа висела небольшая графика Дали, чуть дальше — кубистический набросок Пикассо, а рядом с ними — современные турецкие авторы с пастозной техникой. Живые, дышащие холсты. И так много!
— Эфенди упоминал, что вы тонко чувствуете искусство, — Омер остановился рядом, заметив мой застывший взгляд. — Думаю, этот дом станет для вас хорошим источником вдохновения.
— Здесь потрясающая коллекция, — я с трудом оторвалась от полотна, где женская фигура растворялась в фактурных мазках морской пены.
— Приятно это слышать. Пойдемте, я покажу вам дом. Эфенди разрешил осматривать любые помещения, кроме его частной студии на мансардном этаже. Туда вход строго воспрещён. Всем. Без исключения.
Я кивнула, но внутри мгновенно вспыхнуло любопытство. Запретная зона? То место, где он творит или прячет то, что не предназначено для чужих глаз. Но именно туда он обещал отвести меня вечером. Он же так сказал?
Первый этаж точно был предназначался для демонстрации статуса. Просторная гостиная с камином, в топке которого мог поместиться взрослый человек. Библиотека, где пахло табаком, и стеллажи были забиты редкими фолиантами и каталогами выставок. Столовая на два десятка персон и терраса с видом на воду.
— Здесь часто бывают гости? — спросила я, разглядывая серебряные приборы.
— Раз в месяц господин Османоглу устраивает закрытые приёмы с ужином. Коллекционеры, галеристы, критики. Здесь бывает шумно, да. Ближайший такой ужин, кстати, уже через две недели. Вы тоже приглашены.
Мышцы живота непроизвольно сжались. Я представила себя в эпицентре этого светского серпентария в роли новой музы Демира, на которую будут смотреть как на очередную игрушку миллиардера.
На кухне вовсю кипела работа. Огромные стальные поверхности, повара в белых кителях, быстрый стук ножей. Пахло запечённым мясом с травами и свежей выпечкой, желудок отозвался голодным спазмом — в самолёте я почти ничего не ела.
— Ужин подадут в восемь, — Омер сверился с часами. — Если погода не испортится, стол накроют на открытой террасе у воды. Господин Демир любит ужинать под крик чаек.
Мы поднялись на второй этаж, в жилое крыло. Длинный коридор освещался мягкими настенными бра, на стенах висели чёрно-белые фотографии Стамбула начала прошлого века. Старые деревянные дома, лица дервишей, лодки у причалов. От яркой экспрессии первого этажа здесь всё переходило в строгую архивную тишину.
— Здесь находится гостевая зона, десять комнат, — Омер открывал двери, демонстрируя интерьеры.
Каждая комната имела свой характер. Первая — тяжёлый османский стиль: низкие подиумы, парча, медные чеканные светильники. Вторая — холодный минимализм с панорамным остеклением. Третья — строгие линии модерна. Демир создавал пространства под разное настроение. Или… под разных женщин?
— Ваши апартаменты находятся дальше, в конце галереи.
Мы остановились перед массивной дверью из тёмного дерева. Омер толкнул створку, и я переступила порог. Это были не просто комнаты — огромная территория, оформленная с пугающим пониманием моих скрытых желаний. Гостиная с глубокими диванами серо-голубой ткани, стеклянный журнальный столик на основании из коряги, выброшенной морем, и графика на стенах, которую я раньше видела только в закрытых каталогах.
Я прошла в спальню. Огромная кровать под балдахином из белого шёлка — ткань спадала складками, как на скульптурах Бернини. На прикроватной тумбе в хрустальной вазе стояли тёмно-красные розы, а на покрывале лежал мягкий халат цвета пудры.
Ванная оказалась размером в одну спальню. Огромная чаша джакузи, подиум с зеркалом у окна, а само стекло — зеркальное со стороны улицы — открывало вид на Босфор. Можно лежать в горячей воде и смотреть на проплывающие корабли, оставаясь невидимой для внешнего мира. Что-то за гранью.
— Если возникнут вопросы или пожелания, воспользуйтесь консолью у кровати, — Омер указал на едва заметную панель. — Горничная придёт незамедлительно. Отдыхайте, мисс Карина.
Он поклонился и исчез, бесшумно прикрыв дверь.
Оставшись одна, я медленно прошлась по комнатам. Ноги утопали в густом ворсе ковра, всё здесь было выверено до миллиметра — пропорции, свет, текстуры.
Я раздвинула зеркальные панели гардеробной и замерла. Вешалки с платьями — шёлк, хлопок, кашемир. Повседневные и вечерние платья. Нижняя полка с обувью, от кожаных сандалий до шпилек. В выдвижных ящиках тонкими слоями лежало кружевное бельё — чёрное, телесное, красное. Я вытянула одно платье, простое чёрное, посмотрела на бирку. Мой размер. Обувь — тридцать восьмой, в точку.
— Чёртов манипулятор, — сорвалось с губ.
Я вспомнила момент в офисе, когда при заполнении анкет Демир между делом спросил мои размеры. Я тогда отмахнулась, решила, что это формальность для какой-то формы в галерее. А он уже создавал этот гардероб. Знал, что я подпишу контракт. Просчитал меня от и до.
Достав телефон, я включила видео и медленно обвела камерой гостиную, спальню, ванную.
— Ин, смотри, — я вышла на балкон и развернула камеру к воде. — Он забил гардероб вещами моего размера. Всё продумано. Я на вилле прямо на берегу. Красиво очень, но ощущение, что меня заперли в очень дорогом вольере. Ладно, пойду разбирать вещи.
Отправив сообщение, я бросила телефон на кровать и оперлась на кованые перила балкона. Солнце медленно катилось к закату, окрашивая Босфор в оттенки кадмия и жжёной сиены. На том берегу зажигались огни. Я закрыла глаза, подставила лицо теплому ветру, и тут же из темноты всплыли картины из тех лихорадочных снов. Древний Рим, залитый зноем двор, мужчина с абсолютно чёрными глазами и смерть священника. Флоренция, лунный свет, девушка и мужчина в карнавальной маске с теми же глазами. Два сна — две смерти.
— Просто переутомление, слишком много работала перед дипломом, — прошептала я, но подсознание отказывалось верить в совпадения.
Я вернулась в спальню, упала на кровать и снова взяла телефон. Набрала в поиске: «Стамбул, места для вдохновения». Экран выдал десятки ссылок. Гранд-базар — лабиринт из тысяч лавок, где цвета смешиваются в безумный вихрь, отличная точка для экспрессивной графики. Мечеть Сулеймание — строгая архитектура, свет сквозь витражи, падающий на мрамор цветными пятнами. Цистерна Базилика — подземное водохранилище, где из темноты проступают плачущие колонны и перевёрнутые головы Медузы, там точно нужно рисовать углём. Дворец Топкапы — бывшее гнездо султанов, гарем, где женщины веками жили в золотых клетках, сублимируя тоску в орнаменты на шёлке.
Я сохраняла вкладки, но мысли возвращались к хозяину дома. К его закрытой коллекции. И к той самой лестнице на мансарду, куда мне нельзя. Что он там прячет? Свои неудачи? Или картины девушек, которые исчезли? В памяти снова возник образ флорентийской девушки из сна.
В коридоре раздались шаги — тяжёлые, уверенные, мужские. Вернулся.
Я мгновенно села, поправила волосы. Шаги затихли у моей двери. Три коротких удара.
— Карина, — низкий голос Демира. — Ты готова к ужину?
— Да, переодеваюсь.
— Хорошо. Я буду ждать внизу.
Я спустилась на первый этаж. Дом уже погружался в синие вечерние тени. Надела льняное платье цвета слоновой кости, волосы оставила распущенными, из косметики — только тушь и прозрачный бальзам на губах. Мне хотелось выглядеть так, будто я не старалась, хотя у зеркала я провела слишком много времени.
Омер ждал у подножия лестницы, молча кивнул и проводил через стеклянные галереи на открытую террасу. Босфор потемнел, огни на азиатском берегу мигали и вытягивались в воде золотыми иглами.
На террасе стоял стол на восемь персон — белая скатерть, хрусталь, свечи в канделябрах. Несколько человек уже сидели там, негромко переговариваясь: пожилой мужчина, полная женщина с гладко зачёсанными тёмными волосами, молодая девушка и крепкий парень с серебряным кольцом в ухе.
Демир стоял у перил спиной к гостям, и говорил по телефону. Услышав мои шаги, он обернулся, бросил в трубку пару слов и убрал телефон в карман.
— Карина, — он взял мою ладонь, и потянул к столу. — Позволь познакомить тебя с моей семьёй.
— Семьёй? — я удивленно приподняла бровь.
— Не по крови. По духу. Эти люди вырастили меня и остаются на вилле столько, сколько я себя помню.
Он представил каждого. Сабри-эмми — садовник, который учил его подрезать бутоны в пять лет и до сих пор отчитывает, если он наступает на клумбы. Фатма-ханым — шеф-повар, кормившая его с младенчества и готовящая лучше всех мишленовских ресторанов. Зейнеп — её племянница, приехавшая из анатолийской деревни год назад. Мерт — сын Омера, водитель и охрана. И сам Омер, управляющий, на котором держится весь особняк.
Все они смотрели на меня с нескрываемым любопытством. Я ощутила себя неловко. Хотелось всем понравиться.
— Очень приятно, — я постаралась улыбнуться, посмотрев на каждого. — Меня зовут Карина, я художница. Проведу у вас ближайший месяц.
— Мы знаем, — негромко отозвалась Фатма, и в её интонации мне почудился странный подтекст. — Эфенди много говорил о вас перед вашим приездом.
Демир отодвинул для меня стул, и я села, зажатая между ним и притихшей Зейнеп. Напротив устроились Мерт и Сабри, а Омер и Фатма заняли торцы стола.
Ужин оказался великолепным — нежное мясо ягненка в медовом соусе, рассыпчатый рис, запечённые перцы, домашние сыры, маслянистые оливки, пахлава, тающая на языке. Но расслабиться я не могла.
Левое бедро Демира плотно прижималось к моему весь ужин. Он не отодвигался, и это молчаливое специальное касание заставляло меня постоянно думать о нём.
В какой-то момент он достал из-под стула чёрную кожаную папку, извлёк лист бумаги и остро заточенный графитовый карандаш. Откинулся на спинку и принялся чертить быстрые резкие линии. Я замерла с бокалом в руке, наблюдая за его пальцами.
Он не смотрел на меня в упор, но я ощущала, как его внимание постоянно обращается ко мне.
— Что ты делаешь? — спросила я тихо.
— Рисую, — он не поднял головы. — По условиям контракта я имею полное право фиксировать твои состояния в любой момент. И я не намерен терять этот вечер.
Кровь прилила к щекам. За столом на секунду воцарилась тишина, слышался только звон приборов и шум волн о гранитный цоколь виллы.
— У нас сегодня был тяжёлый день в саду, — нарушил молчание Сабри, обращаясь к Фатме. — Но я всё-таки высадил те белые розы у фонтана.
— Спасибо, брат, — кивнула она, переводя взгляд с Демира на меня. — Белый цвет успокаивает.
Я пыталась слушать их разговор, но краем глаза продолжала следить за карандашом в его руке. Он работал уверенно, размашисто, время от времени его взгляд отрывался от листа и замирал на моих губах или линии шеи, а потом возвращался к бумаге. Каждый раз, когда наши глаза пересекались, у меня кружилась голова. Я убеждала себя, что это усталость после перелёта и акклиматизация, но обмануть себя не получалось. Это было из-за него.
Остальные продолжали есть и обсуждать погоду, однако периодически, когда Демир опускал голову, я перехватывала их быстрые взгляды. Будто все они знали обо мне что-то интересное.
Я повернулась к Зейнеп и спросила, давно ли она живёт в Стамбуле. Девушка робко улыбнулась и рассказала, что тётя забрала её из деревни под Карсом год назад. Мерт, глядя на меня поверх бокала, поинтересовался, какой жанр живописи я предпочитаю.
— Я пишу людей, их тела, текстуру кожи, эмоции, которые они пытаются скрыть, — ответила я, выпрямляя спину.
— Эротику, — прямо сформулировал он. Фатма подавилась, ткнув мужчину локтем в бок.
— Да. Эротику.
Демир перестал рисовать, остриё графита застыло над бумагой. Он медленно поднял голову, его глаза задумчиво скользнули по моему лицу, задержались на нижней губе, после чего он молча вернулся к работе.
Я решила сменить тему и спросила его напрямую про закрытую дверь на мансарде, про которую упомянул Омер.
— Это правда, — Демир не оторвался от листа, только уголок его губ дёрнулся вверх. — Никаких тайн, обычные границы. Там моя рабочая студия, туда запрещено входить всем без исключения. Даже обслуге.
— Но ты обещал показать мне закрытую коллекцию. Помнишь?
— Конечно. И покажу. Завтра. Но коллекция находится в выставочном крыле на первом этаже, а не в моей мастерской.
Я всматривалась в его профиль, пытаясь понять, что он прячет за запертыми дверями мансарды.
— Правил в этом доме немного, Карина, но те, что есть, обязательны к исполнению. Я настоятельно рекомендую тебе их соблюдать, — он отложил карандаш и посмотрел мне прямо в глаза, акцентируя на этом внимание.
— Разумеется, — я отвела взгляд и сделала глоток вина.
Ужин подошёл к концу, Фатма принесла чай в стеклянных армудах, и мы пили его мелкими глотками, слушая шум кипарисов. Демир захлопнул папку и поднялся.
— Могу я взглянуть на набросок? — я потянулась к папке, но он уверенно перехватил мою ладонь, и медленно опустил мою руку обратно на стол.
— Набросок не завершён. Я покажу его, когда форма обретёт окончательный смысл.
Я хотела возразить, но он уже повернулся к Омеру и отдал короткие распоряжения на турецком.
Демир согласился проводить меня до моей комнаты. Мы шли по коридору второго этажа. Его ладонь легла на мою поясницу, почти не касаясь кожи через вырез платья. Я могла поклясться, что участок этой кожи буквально всколыхнул жаром.
— Завтра у тебя свободный день, можешь отдохнуть, погулять по городу, сделать наброски. Мурат отвезёт тебя куда скажешь. Послезавтра приступим к работе. Я открою галерею и подробно объясню, какого результата жду от тебя.
— Хорошо, — я шла, глядя перед собой.
Мы остановились у двери моих апартаментов. Я ухватилась за ручку, но не смогла уйти, не задав вопрос, который мучил меня с момента подписания.
— Демир... у тебя ведь были другие девушки до меня? Те, с кем ты подписывал такие же соглашения?
Он молчал так долго, что я уже решила, что он проигнорирует. Я повернулась к нему лицом.
— Были, — ответил он наконец с мрачным напряжением. — Но то совершенно иная история.
— В чём разница?
— Те женщины были исключительно натурщицами. Музы, на которых я тренировал глаз.
— Не только же глаз. Да?
— С некоторыми я спал, да. Если ты об этом. Но только когда они сами умоляли меня. С тобой будет иначе. Я уверен.
— Верно. Я не буду умолять тебя переспать со мной. Если ты об этом.
Он хмыкнул, закусив губу. Долго смотрел на меня, словно решая, открывать ли карты, потом его пальцы коснулись моей щеки, скользнули по скуле вниз и остановились на нижней губе, слегка потянув её.
— Я умею просчитывать бизнес-планы и контролировать финансовые потоки. Но влечение между мужчиной и женщиной — единственная вещь, которую я не могу до сих пор объяснить. И я не привык отказывать себе в удовольствии изучать то, что сильнее меня.
— Не отказывай.
Он сдержал улыбку, наклонился и прижался губами к моему лбу — мягко, платонически. Такой жест меня удивил.
— Спокойной ночи, джаным.
Демир развернулся и пошёл прочь, не оборачиваясь. Я смотрела на его широкую спину, пока силуэт не растаял в темноте лестничного пролёта.
Демир Османоглу… Ты полон загадок.
Я прошла в спальню, сбросила платье, оставшись в одних кружевных трусиках, и повернулась к ростовому зеркалу. Мои татуировки. Змея на предплечье, бабочка на бедре. Защитная плёнка на свежих контурах уже подсыхала и топорщилась по краям.
Я подцепила край и медленно стянула её — кожа под ней была слегка воспалённой, но рисунки выглядели безупречно.
Я провела пальцами по коже предплечья и подумала о том, как отреагирует Демир, когда увидит всё это. Для консервативного турецкого мужчины такое количество чернил на женском теле может стать шоком.
«Харам», — прошептала я, и от этой мысли стало не страшно, а весело. Я нарушала его внутренние правила, даже не успев их узнать, и в этом было какое-то свое извращённое удовольствие.
Я натянула шёлковую пижаму, устроилась в кресле у окна с альбомом и карандашом. За стеклом расстилался чёрный Босфор, прошитый огнями кораблей и яхт. Рука сама начала чертить линии.
Из хаоса штрихов проступали очертания: изгибы женского тела, пряди волос на лице, массивные цепи на запястьях и лодыжках, языки пламени, лижущие обнажённое тело.
Мужчина. Тот самый, что преследовал меня во снах. Римский демон с чёрными глазами, флорентийский убийца в маске.
Карандаш двигался быстро, черные крошки сыпались на колени, а я рисовала, теряя счёт времени, пока глаза не начали слипаться. Карандаш выскользнул из пальцев, покатился по паркету. Я откинулась в кресле, и сознание провалилось во тьму.

----------

13

13
13
СОН КАРИНЫ
Я чувствовала каждую кость своего тела, потому что была очень старой. В пояснице сидела тупая ноющая боль, а кожу на лице покрывали глубокие сухие морщины. Свои руки я видела прямо перед собой — старческие пальцы с выступающими синими венами и пигментными пятнами, которые когда-то могли часами держать кисть, а теперь едва справлялись с пуговицами.
Я сидела в купе старого поезда. Деревянные лакированные сиденья скрипели при каждом толчке, плотные занавески на окнах покачивались от сквозняка и задевали моё плечо. За окном темнело, мелькали серые перелески и голые поля.
Напротив меня устроилась девушка лет семнадцати, совсем юная, с чистой кожей и испуганными тёмными глазами. Моя внучка. Она сидела, подавшись вперёд, и судорожно теребила подол простого дорожного платья.
— Бабушка, — она заговорила дрожащим голосом, — зачем мы бежим в эту глушь, в Россию? Там холодно, чужие люди, чужой язык. Я ничего не понимаю, мне страшно.
— Надо, дитя моё, — ответила я с трудом. — Это единственный способ выжить. Наш род проклят. Мы должны исчезнуть, раствориться среди чужаков, иначе он найдёт тебя.
— Какое проклятие? Кто найдет? — она смотрела на меня с непониманием и ужасом. — Ты никогда не рассказывала. Пожалуйста, не молчи сейчас.
Я прикрыла глаза и откинулась на жёсткую спинку сиденья. Воспоминания нахлынули душными волнами — старые семейные хроники, которые хранились за семью печатями. Я заговорила тихо и вдумчиво:
— Всё началось ещё в шестнадцатом веке, в Италии. Каждое второе поколение женщин нашей крови погибает молодыми. Их сердца просто останавливаются на пике красоты. Но самое страшное не это. Рядом с телом каждой находят картину. Безупречный холст, на котором запечатлён их последний предсмертный вздох.
— О, господи… — внучка побледнела так, что на лбу проступили тонкие синие жилки. — Кто это делал с ними? Кто этот убийца?
— Никто не знает. Наша семья нанимала лучших сыщиков Европы, обращалась к инквизиторам, к чернокнижникам, к святым отцам. Никто не смог выйти на след этого живописца. Он словно призрак.
— И теперь пришла моя очередь?
Я кивнула. В моём поколении проклятие обошло нас стороной, я дожила до седых волос и думала, что кошмар закончился. Но когда её мать умерла сразу после родов, я поняла — рок вернулся. Внучка была следующей.
— Поэтому мы бежим в Россию, — добавила я, — думаем, что этот палач — кто-то из ближнего круга, из аристократов, которые веками крутятся вокруг нашей семьи в Европе. Если мы сменим имена, откажемся от титулов и затеряемся в русских снегах, у нас будет шанс обмануть его.
— А как же мои братья? Почему они остались в поместье?
— Проклятие выбирает только женщин. Мужской крови нашего рода ничего не угрожает.
Поезд начал замедлять ход, колёса застучали на стыках путей. За окном показались желтые фонари маленькой станции. Проводник прокричал остановку.
Я с трудом поднялась, опираясь на руку внучки, и мы вышли на деревянный перрон, где нас уже ждал закрытый экипаж. Угрюмый кучер с огромными усами молча подхватил наши скромные чемоданы и погрузил их внутрь кареты. Я помогла девушке забраться на сиденье и села рядом.
— Мы остановимся на ближайшем постоялом дворе, — сказала я, когда карета тронулась и нас начало трясти на разбитой грунтовой дороге. — Переночуем, а на рассвете двинемся дальше, вглубь губернии.
Внучка неотрывно смотрела в окно, за которым стеной стоял чёрный лес. Я заметила, как её тонкие пальцы сжимают маленький золотой крестик на шее — точно такой же висел и на моей груди. Она тёрла его подушечками пальцев, и этот монотонный жест выдавал её страх.
Постоялый двор оказался мрачным двухэтажным зданием со сгнившим крыльцом и облупившейся краской. Карета остановилась у входа. Я выбралась первой, подставив лицо холодному ветру, и обернулась к внучке.
— Посиди пока внутри. Я договорюсь с хозяином, оплачу комнаты и вернусь за тобой.
Она кивнула и вжалась в кожаное сиденье. Я, придерживаясь за поручень, спустилась на землю и заковыляла к двери. Внутри было темно. За стойкой дремал плотный мужчина в засаленном кафтане.
Я подошла, достала из кошеля несколько серебряных монет и положила на прилавок.
— Мне нужны две смежные комнаты на ночь.
Хозяин встрепенулся, заспанно закивал, потянулся за амбарной книгой и чиркнул спичкой, чтобы зажечь свечу.
И в этот самый момент пламя погасло.
Все свечи в помещении потухли разом, будто кто-то невидимый задул их одним ледяным выдохом.
Зал погрузился в абсолютную тьму. За окнами тоже не было ни луны, ни звёзд — только чёрная стена ливня, который внезапно обрушился на землю.
Поднялся шквалистый ветер, ставни бешено застучали по стенам. Где-то на окраине двора истошно завыли собаки, им вторили вороны, сорвавшиеся с деревьев.
— Господи Иисусе, — пробормотал трактирщик, судорожно крестясь в темноте. — Что за напасть...
Моё сердце сжалось. Внучка. Она одна в карете.
Я бросилась к выходу, на ходу толкнув тяжёлую дубовую дверь, и вывалилась наружу под проливной дождь.
Ледяная вода мгновенно промочила мою одежду до нитки, но я не чувствовала холода. Только ужас, который сковал тело и гнал меня вперёд через лужи и грязь. Я спотыкалась, туфли вязли в раскисшей земле, юбка путалась в ногах.
У самой коновязи стоял высокий мужчина в длинном чёрном плаще и широкополой шляпе, которая полностью скрывала лицо. В руке он сжимал трость из тёмного дерева с массивным набалдашником. Он стоял неподвижно, и дождь, казалось, обтекал его, не задевая.
— Стой! Не смей! — закричала я, срывая голос.
Он даже не шелохнулся. Я из последних сил добежала до кареты.
Дверца была распахнута настежь. На полу, наполовину вывалившись наружу, лежала моя внучка. Длинные тёмные волосы смешались с дорожной грязью. Глаза были широко открыты и смотрели в грозовое небо — пустые, остекленевшие. Левая рука свешивалась со ступеньки, и в намертво зажатом кулаке она держала золотой крестик.
Он был покрыт свежей густой кровью, а кожа на ладони оказалась сожжена до мяса, покрыта волдырями, будто она сжимала кусок раскалённого металла.
Я с воплем упала на колени в грязную лужу, схватила её остывающую руку и прижала к своей щеке. Слёзы смешались с дождевой водой на лице.
— Нет, только не ты. Господи, за что? Только не так.
Я резко вскинула голову и посмотрела на дорогу. Мужчина в чёрном плаще всё ещё стоял там. Поля шляпы скрывали черты лица, но я кожей почувствовала его улыбку — хищную, торжествующую.
— Зачем ты это делаешь с нами?! Кто ты?? — закричала я, задыхаясь от слёз и дождя.
Он не ответил. Медленно развернулся и шагнул назад, растворяясь в стене ливня, словно его и не было. А я осталась стоять на коленях в грязи перед открытой каретой, сжимая изуродованную руку мёртвой внучки, и понимала: проклятие не обмануть. Оно идёт по следу. Из века в век. От матери к дочери. От бабушки к внучке.

----------

14

14
14
КАРИНА
Я резко села в кресле, хватая ртом воздух. Тело колотила крупная дрожь, футболка на спине прилипла к коже — вся мокрая от пота. Сердце заходилось, в ушах звенело, и я несколько секунд просто сидела, пытаясь понять, где нахожусь. Альбом для набросков валялся на полу у ног, страницы помялись, а угольный карандаш закатился под кровать.
Я провела ладонью по лицу и нащупала мокрые дорожки от слез. Я плакала во сне?
В комнате было темно, только свет уличных фонарей с набережной пробивался сквозь щель между шторами.
Я встала на ватных ногах и прошла в ванную, включила холодную воду и плеснула в лицо. Потом выпрямилась и посмотрела в зеркало.
Там отражалась обычная уставшая девушка после кошмара. Я попыталась уговорить себя, что дело в переутомлении, в перелете, в нервном контракте и в Демире, который выбил меня из колеи. Психика просто не справлялась с нагрузкой. Но внутри сидел холодный страх, который не унимался.
Я слишком хорошо помнила лицо старухи из сна — это было мое лицо в старости. И та мертвая девочка в карете сжимала крестик точно так же, как я когда-то сжимала свой, а потом он порвался от пальцев Демира.
Я даже потерла ладонь, словно ожидала увидеть волдыри, но кожа была чистой. Только на секунду в ванной пахнуло ржавым железом, запахом свежей крови.
Нет, нет, нет.
Я крепко зажмурилась и глубоко вдохнула.
Выключила воду, вернулась в спальню и забралась под шелковое одеяло с твердым намерением уснуть.
В темноте перед глазами снова всплыли образы: мертвая внучка, черный лес и высокая фигура в плаще с той самой хищной улыбкой, которую я уже видела раньше в другом сне. И глаза — бездонные, черные, как у Демира Османоглу.
Я проснулась под легкий ветерок с открытого балкона и пение птиц. Вокруг меня была красота, а внутри…
Кошмар ночи совсем не отпускал. Я до сих пор физически ощущала отчаяние той старухи, которая держала изуродованную руку своей внучки. Это чувство потери было таким острым, что передалось мое как подлинное.
Я спустила ноги с кровати, подняла свой альбом с пола и, не думая, перенесла на бумагу образы из сна — лицо девочки и глаза незнакомца в черной шляпе. Быстро, жесткими штрихами. Потом захлопнула скетчбук и пошла в душ.
На кухне Фатма-ханым поставила передо мной тарелку со слоеным пирогом и стакан чая. Она коротко сообщила, что Омер уехал в город, а эфенди в офисе на утренней встрече. Лука будет ждать меня в машине после завтрака.
Я села на заднее сиденье, и автомобиль плавно выехал за ворота поместья Османоглу.
Достала телефон и набрала Инну. Гудки шли долго, пока в трубке не раздался дорогой мне, заспанный голос.
— Карин? Ты вообще на часы смотрела?
— У меня почти десять утра.
— И что? А у меня в Питере только светает, — она громко зевнула. — Ладно, прощаю. Рассказывай, как там твой дворец? Тебя уже нарядили в шелка и отправили в гарем ублажать султана?
Я усмехнулась и откинулась на сиденье, глядя на проплывающие мимо стамбульские фасады.
— Если бы всё было так просто, Ин. Тут всё слишком идеально. Огромный дом, на стенах подлинники импрессионистов, а прислуга постоянно бегает за мной, не давая и свободного шага ступить.
— А сам хозяин дома? Твой Османоглу? Тоже бегает за тобой? На фотках в сети он просто отвал башки. Вживую такой же властный альфа?
— Намного хуже, Ин. Он занимает собой всё пространство. Очень жесткий мужчина.
— О-о-о, — сладко протянула подруга. — Турецкий папик с замашками диктатора. Спорим, у него в подвале оборудована красная комната? С его-то деньгами. Небось уже присматривает для тебя кожаные наручники. Или кляп, чтобы ты не отвлекала его во время процесса.
— Инна, прекрати. У нас сугубо деловой контракт. Я просто наемный художник.
— Ага, рассказывай. Деловой контракт с миллиардером, который селит молодую симпатичную девчонку у себя на вилле. Слушай, а он... ну, как бы это сказать. По габаритам там всё соответствует размеру банковского счета? У таких типов обычно либо микро-прибор, который они компенсируют дорогими тачками, либо такой ствол, что порвет на британский флаг.
— Инна! Я не заглядывала ему в штаны! — возмутилась я, невольно покосившись на затылок водителя, который запросто мог знать и русский.
— А зря! — заржала она. — Ладно-ладно, какие планы на день? Будешь рисовать акварельные цветочки в саду?
— Нет. Сегодня я еду в главный офис. У нас что-то вроде отборочного соревнования среди новичков.
— Ого. Голодные игры с кисточками? И какой приз?
— Место для картины в его главной галерее в Стамбуле.
— Звучит круто, но скучновато для такого мужика.
— И личный ужин с ним. Один на один.
Инна громко присвистнула.
— Мать, да это джекпот. Он точно хочет подать тебя на десерт. Представь: свечи, дорогое вино, он стягивает с тебя трусики прямо за столом...
— Всё, Ин, мы подъехали к офису, мне пора, — поспешно перебила я, обрывая поток ее фантазий.
— Порви их там всех! — напоследок крикнула подруга. — И ради бога, надень вечером кружевное белье. Желательно с доступом!
Я сбросила вызов и убрала телефон в сумку, чувствуя, как уголки губ дергаются в нервной улыбке. Шутить Инна всегда умела. За это я её и обожала.
В переговорной уже сидели пятеро. Мы едва успели обменяться именами. Эльвин — эффектная турчанка с ярким макияжем, Себастьян — долговязый парень в очках, похожий на университетского зубрилу, Ариф — молчаливый мужчина с пятнами краски на пальцах, и Лейла — блондинка с отстраненным взглядом.
Вошла Элиф в обтягивающем вишневом платье и начала заученным тоном объяснять, что мы здесь, чтобы создавать эротическое искусство — откровенное, но не пошлое.
Дверь распахнулась, и появился Демир. Темно-синий костюм, расстегнутый ворот рубашки. Он остановился у стола, и каждый в комнате проследил за ним. Элиф тут же подалась к нему, мурлыча что-то про тонкую грань между откровенностью и искусством, и пожирала его глазами. Демир вежливо слушал, но я заметила, как его взгляд скользнул по столу и на секунду остановился на мне. Этого хватило, чтобы внутри уколола ревность.
Он объявил, что у нас есть шанс выставить первую работу в его галерее, и повел всех в просторную студию. Там стояли пять мольбертов, а в центре возвышался подиум, застеленный белым шелком и усыпанный лепестками роз.
Демир встал в центре и объяснил правила: сейчас войдут живые модели, наша задача — написать их. Победитель получит место на выставке и ужин с ним. Элиф добавила, что каждый работает в своем стиле: Эльвин — абстракция, Себастьян — фэнтези, Ариф — классика, Лейла — фовизм, я — Ренессанс.
Демир коротко кивнул и вышел, Элиф скользнула за ним. Через минуту в студию вошли мужчина и женщина. Они скинули белые халаты и остались полностью обнаженными. Женщина легла на простыни, мужчина навис над ней, раздвинул ее бедра и начал целовать шею. Она выгнулась и издала тихий протяжный стон.
Эльвин выдохнула что-то непечатное. Себастьян поправил очки и пробормотал про экспрессивность. Лейла отвернулась к окну, сказав, что не может на это смотреть. Ариф просто выдавил краску на палитру и бросил: «Просто работай».
Я смотрела на переплетение их тел, на свет, который ложился на женскую поясницу, но видела не их. Я видела Демира. Его вес надо мной, его руки на моих бедрах.
Я начала писать в состоянии транса, используя сфумато, смягчая контуры. Женщина на холсте отдавала себя полностью, ее лицо светилось подчинением, а мужчина оставался в полутени — доминирующий властный силуэт. Три часа пролетели незаметно.
Когда Элиф объявила, что время вышло, мы послушно отошли от холстов. Вошел Демир и начал осматривать работы молча. Он проигнорировал яркие пятна Лейлы, задержался у Арифа, а потом подошел к моему мольберту. Он стоял долго, изучая изгибы, тени, свет. Я видела, как его взгляд скользит по холсту, задерживаясь на лице женщины.
— Ренессанс? — спросил он наконец, не оборачиваясь.
— Да.
— Сфумато. Леонардо. Но здесь есть кое-что еще. Что-то очень личное.
— …Предел доверия, — ответила я, глядя на его широкую спину. — В эпоху Ренессанса святые так смотрели на Бога. Здесь женщина смотрит так на мужчину.
Демир медленно повернулся, и наши взгляды встретились. Он несколько секунд смотрел на меня, потом произнес:
— Ты выиграла. Это лучшая работа.
Лицо Элиф окаменело. А Демир сделал шаг ко мне и добавил чуть тише:
— Я жду тебя сегодня. В восемь. Лука приедет за тобой.
Он развернулся и вышел из студии. Я осталась стоять перед своим холстом, понимая, что нарисовала не натурщиков, а собственную капитуляцию перед ним.

----------

15

15
15
Студия быстро опустела. Шаги в коридоре стихли, дверь закрылась, и я осталась одна. Гудела вентиляция, в воздухе стоял запах масляной краски — он давно был мне родным. Я вымыла кисти, окуная ворс в банку с растворителем и вытирая о ветошь. В голове не укладывалось, что я выиграла там, где совсем не ожидала, и пальцы уже сами тянулись обратно к мольберту.
Свет за окном померк, Стамбул зажигал вечерние огни, и Босфор превратился в черное полотно с золотыми мазками. Моя картина в полумраке казалась единственным живым пятном в студии.
«Лучшая работа», — сказал он.
Я подошла ближе и долго рассматривала свой холст. Женщина на простынях, мужчина, чье лицо укрыто тенью. Все выглядело прекрасно. Правильно… Слишком правильно.
Я не помню, как в руке оказалась кисть. Палитра с остатками краски, игла для тонких линий — все это возникло будто само собой. Я не планировала ничего менять в своей завершенной картине, но тело знало лучше.
Сначала я убрала лишний блик на плече, потом рука поехала дальше, переписывая лицо женщины. Уголки губ поползли вниз, брови сдвинулись к переносице в жестком болезненном изломе. Это было уже не доверие — это было подчинение, переходящее в агонию.
Затем я взяла иглу и процарапала тени на лице мужчины. Скулы стали острее, губы изогнулись в хищной усмешке, а глаза превратились в бездонные провалы с вертикальным зрачком. Его пальцы, сжимавшие бедро женщины, теперь давили на её горло. Она выгибалась не от страсти, а от ужаса, рот открыт в беззвучном крике.
Демон. Я рисовала демона.
— Что я творю, — прошептала я, но кисть не остановилась.
Мастерская погрузилась в темноту, только лампа выхватывала из мрака оскал, который я выписывала с пугающей одержимостью.
Время исчезло. Реальность померкла.
Звонок телефона ударил по нервам, я дернулась, кисть упала на паркет, оставив красный мазок.
Звонила Инна.
Я схватила телефон и ответила, но голос прозвучал надрывно, будто я только что вынырнула из ледяной воды.
— Карина? Ты чего? Голос какой-то… Ты там жива?
Я перевела взгляд на холст и замерла. С полотна на меня смотрел не человек, а монстр из моих снов.
— Я… Ин, позже. Перезвоню.
Я сбросила вызов, не слушая возражений. По спине тек холодный пот. Трясущимися руками сорвала простыню, набросила на холст и выбежала из мастерской, не оглядываясь. Охранник на входе даже не поднял глаз — и хорошо.
В такси я прижимала свернутый холст к себе и думала только об одном: что это было и кто это нарисовал.
Дома я забила картину на верхнюю полку шкафа, завалила платьями и пиджаками, чтобы не видеть и чтобы никто не увидел. В дверь постучали, и я вздрогнула. Это оказалась Зейнеп, она протянула мне черную коробку, перевязанную лентой. Я взяла ее, заранее зная, что внутри.
Платье. Фиолетовый шелк, тонкие бретели, вырез до пупка, голая спина.
Я примерила его перед зеркалом. И увидела татуировку — змея на предплечье. Для него — харам, осквернение.
Я стянула платье через голову и повесила обратно в шкаф. Вместо него надела светлое летнее платье до колена и белый пиджак.
Внизу, в прихожей, меня перехватила Фатма. Она выскочила из тени коридора всклокоченная, с лихорадочно блестевшими глазами, и вцепилась в мое запястье холодными пальцами.
— Уезжай, — прошептала она на ломаном русском. — Опасно. Слышишь? Опасно.
— Фатма, отпустите, в чем дело?
— Нельзя, нельзя… — она сунула мне в ладонь что-то твердое и отступила, едва в коридоре показался Лука.
Он возник бесшумно, взял Фатму за плечо и спокойно произнес:
— Фатма-ханым, рабочее время вышло. Идите домой.
Она скрылась, больше не взглянув на меня. Я разжала кулак и увидела старый поцарапанный глаз Фатимы — амулет от сглаза. Я спрятала его в карман пиджака и вышла за Лукой.
Я думала, что ужин будет в ресторане, но когда мы выехали за пределы района, Лука повернулся ко мне с водительского сиденья и протянул черную шелковую маску.
— Что это? Зачем? — я отодвинулась, не принимая повязку.
— Пожалуйста, наденьте. Эфенди просил. Если вы откажетесь, он очень расстроится и накажет меня.
Я смотрела на маску, потом перевела взгляд на Луку. Он не шутил, его лицо оставалось серьезным.
Я взяла маску, завязала на затылке, и стало темно. Лука помог мне выйти из машины и повел куда-то, поддерживая за локоть. Под ногами сначала был асфальт, потом деревянный настил, который слегка качнулся. Я споткнулась и чуть не упала, но чьи-то руки уже лежали на моей талии — теплые, крепкие, узнаваемые.
— Осторожно, — голос Демира прозвучал над моим ухом, и я почувствовала, как он прижимает меня к себе.
Он не стал срывать маску сразу. Его пальцы скользнули по моей щеке, заправили прядь за ухо, затем он взял мое лицо в ладони и поцеловал — мягко, сначала в уголок губ, потом в другой. Я не видела его, только чувствовала запах морской соли от его кожи и слышала плеск воды где-то совсем близко.
Демир подхватил меня на руки и понес, я обхватила его шею, уткнувшись лицом в плечо. Он усадил меня на что-то холодное и твердое — перила, поняла я по ощущению, — и только тогда снял маску.
Я открыла глаза и охнула.
Мы были на яхте.
Палуба мягко покачивалась, вокруг расстилался Босфор, усыпанный огнями, а берег виднелся далеко позади. Демир стоял передо мной в белой рубашке с закатанными рукавами, волосы влажные, причесанные назад.
— Почему ты не надела платье, которое я прислал? — спросил он, отступая на шаг и мрачно оглядывая мой скромный наряд.
— Оно слишком открытое.
Его лицо дернулось, на скулах заиграли желваки, но он сдержался и выдохнул. Потом взял мою руку, поднес к губам и поцеловал запястье — долго, с нажимом, глядя мне в глаза.
— С любой другой музой я бы поступил иначе, — произнес он, выпрямляясь. — А с тобой… Я просто разочарован.
— А как бы ты поступил с другой?
Он наклонился к моему уху и прошептал, касаясь губами кожи:
— Я бы выпорол ее до посинения и вставил кое-что в одно место, чтобы слушалась в следующий раз.
Я отшатнулась и прижала ладонь к губам.
— Боже, зачем я спросила.
— Тебе интересно, — он усмехнулся и подал мне руку, помогая спуститься с перил. — И это похвально.
Мы прошли на корму, где был накрыт стол. Свечи, белая скатерть, два прибора. Демир отодвинул для меня стул, наполнил бокалы и поднял свой.
— За твой дебют. Ты ведь знаешь, что это только начало? Картину я заберу завтра, мастерская подготовит ее к выставке.
Я взяла бокал, но не смогла пригубить. Поставила обратно и выпалила:
— Демир, я немного переписала ее. После твоего ухода.
Он медленно опустил свой бокал на стол и посмотрел на меня в упор.
— Переписала? Как именно?
— …Изменила детали.
— Ты можешь сделать копию, — отрезал он. — У тебя талант, ты способна творить гениальные вещи, если будешь слушать правильных людей. Я ведь не зря тебя выбрал.
— Я ценю это. Спасибо.
— Ценность определяется действием. Я ищу не просто исполнителя, а партнера. Того, кто станет моим продолжением в искусстве.
Он смотрел прямо в глаза, и я чувствовала, как этот взгляд проникает под кожу, обнажая то, что я пыталась спрятать.
Неожиданно Демир поднялся, достал откуда-то из-за стола небольшую бархатную коробочку и протянул мне. Я аккуратно открыла ее и замерла.
На серебряной цепочке лежал крест из бриллиантов — холодный, ослепительный, переливающийся в свете свечей.
— Можно я надену его на тебя? — спросил он.
Я кивнула и подняла волосы. Демир обошел меня, застегнул цепочку на шее, и крест лег точно в ямку между ключицами.
— А твоя религия не сочтет это за харам? — тихо спросила я, не оборачиваясь.
Он усмехнулся и провел пальцами по моим плечам.
— Спасибо, что подумала обо мне. Но не беспокойся. Моя религия — это искусство. Если тебе важен этот символ, я уважаю его.
Он поцеловал меня в макушку и задержался губами у виска, а его ладонь скользнула по моему плечу и остановилась там, где под пиджаком скрывался пластырь.
— Как твой ожог?
— Нормально, уже заживает, — я быстро отвела его руку и взяла бокал, чтобы сменить тему. Меньше всего сейчас я хотела, чтобы он узнал про татуировки. Я не представляла, как он отреагирует, и проверять не собиралась.
Мы ели баранину, пили вино и разговаривали о вещах, которые имели значение в искусстве. О предстоящей выставке, о технике старых мастеров. Но под словами, в паузах между глотками, шло другое общение. Он прощупывал мои границы, а я пыталась их удержать.
— Почему у такого мужчины нет постоянной спутницы? — спросила я, отодвигая тарелку. — Неужели не нашлось ни одной, кто зацепила бы тебя?
Демир откинулся на спинку стула и изучал меня с минуту, прежде чем ответить.
— Я искал музу. Но оказалось, что искать надо не предмет поклонения, а того, кто может быть зеркалом. Того, кто поймет, что искусство — это не созидание, а владение.
Он замолчал. Мысль о том, что он говорит обо мне, обожгла.
На обратном пути мы сидели в машине в тишине. Лука обернулся и что-то негромко сказал Демиру по-турецки, тот нахмурился и повернулся ко мне.
— К тебе Фатма приставала?
— Нет. Мы просто поговорили.
— О чем?
— О еде. Спрашивала, что я хочу на завтрак.
Он недоверчиво кивнул.
Когда мы подъехали к вилле, Демир помог мне выйти и не убрал ладонь с моей поясницы.
— Сегодня вторая ночь контракта. Попозируй мне у бассейна.
— Сейчас? — я удивилась и остановилась.
— Я не привык ждать.
— Хорошо…
Я поднялась к себе, накинула халат поверх платья и спустилась во внутренний двор.
Бассейн светился голубым, вода подсвечивалась изнутри, и блики плясали на стенах. Демир сидел на шезлонге, уже без пиджака, расслабленный и задумчивый. Он проводил взглядом мою фигуру и чуть заметно улыбнулся.
— На тебе слишком много всего.
— Условия контракта не обязывают меня к стриптизу.
Он усмехнулся, не сводя с меня своих черных глаз.
Я стояла на краю бассейна и смотрела на воду. Внутри боролись страх и протест. Если я сниму халат, он увидит татуировки, увидит все. Для него это нарушение правил, харам, осквернение. Но он смотрел на меня и ждал, не сомневаясь, что я ослушаюсь.
— Ты хочешь, чтобы я сняла халат? — спросила я, не поворачиваясь.
— Я хочу видеть все, джаным. Без укрытий.
Я медленно развязала пояс.

----------

16

16
16
Вода в бассейне мерцала голубым, пламя факелов металось от ветра, и тени скакали по каменным плитам.
— Ты чего ждешь? — спросил Демир с плохо скрытым нетерпением.
Я не знала, чего жду. Может, ждала, что он отвернется. Или что я наконец наберусь смелости. Татуировки горели под халатом, я чувствовала их кожей. Он увидит их сразу, как только халат упадет, и тогда начнется то, к чему я не была готова. Он будет зол или разочарован, я не знала, но риск оставался слишком большим.
Я вдохнула и сказала ровно:
— Нет.
Он приподнял бровь.
— Что?
— Я не сниму халат. Но предлагаю другой вариант.
Демир сложил руки на груди и откинулся на спинку, выжидая.
Я развязала пояс халата и вытянула длинную ленту из петель. Халат распахнулся, но я придержала его рукой, не давая ткани соскользнуть с плеч.
— Я завяжу тебе глаза, а ты нарисуешь меня по памяти и по воображению. Ты же сам говорил, что искусство — это не то, что мы видим, а то, что чувствуем. Вот и почувствуй меня без глаз.
Он смотрел на меня несколько секунд, и я видела, как в его взгляде борются раздражение и любопытство. Потом уголки его губ сложились в одобрении.
— Ты хочешь, чтобы я рисовал вслепую.
— Я хочу, чтобы ты доверился своему чутью.
Он коротко усмехнулся и кивнул.
— Хорошо. Иди сюда.
Я подошла. Он сидел, а я стояла над ним, чувствуя, как его дыхание касается моих бедер сквозь тонкую ткань. Мои пальцы подрагивали, когда я поднесла пояс к его лицу. Он закрыл глаза, и я плотно, но не слишком туго завязала ленту на его затылке. Его лицо сразу расслабилось, стало мягче, и я не удержалась — наклонилась и легко поцеловала его в щеку.
Демир замер.
— Что это было? — спросил он холодно.
— Чтобы твое воображение лучше работало.
Я опустилась перед ним и положила ладони на его колени. Он замолчал. Мои губы коснулись его груди там, где рубашка была расстегнута, и кожа была горячей и гладкой, пахла сандалом и солью. Я поцеловала его ключицу, потом центр груди.
— А это? — выдохнул он, пытаясь понять, где я нахожусь сейчас.
— Чтобы воображение работало дольше.
Я продолжила целовать его грудь, спускаясь ниже, к животу. Сильные мышцы напрягались под моими губами.
— Карина, — прорычал он.
Я подняла голову. Его лицо было напряжено, челюсть сжата, ноздри раздувались.
— Да? Что-то не так?
Он не выдержал. Его рука метнулась вперед, схватила меня за талию, и я оказалась у него на коленях. Пальцы сжались на моих бедрах, он рванул халат вниз, срывая его с меня. Ткань упала на пол, и я осталась в одном черном кружевном белье.
— Ты решила поиграть со мной, — прорычал он. — Думаешь, это уместно во время работы?
— Ты обещал рисовать, но не делаешь этого сам.
— Потом нарисую.
Его руки скользнули по моей спине, сжали ягодицы, притягивая меня ближе. Губы нашли мою грудь сквозь кружево, он втянул сосок в рот, прикусывая, и я застонала, подаваясь бедрами вперед. Я почувствовала его возбуждение.
— Ateş gibi, — прошептал он. — Как огонь.
Он держал меня за бедра, не давая двигаться. Я качалась на нем, чувствуя, как он борется с собой. А потом я резко отстранилась, встала и отступила на шаг.
— Что происходит? — рык. — Карина?
— Время рисовать. Ты обещал.
Я подобрала халат, накинула на плечи, не завязывая, взяла со столика чистый холст и карандаш и вложила в его руки.
— Рисуй с закрытыми глазами.
Он сжал карандаш так, что тот едва не треснул.
— Ты жестока.
— Ты хотел меня рисовать. Вот я. Рисуй.
Я отошла к противоположному шезлонгу, села и скрестила ноги. Халат распахнулся, открывая бедра и татуировку, но он не видел их.
Демир шумно выдохнул и начал рисовать.
Сначала движения были резкими и злыми, карандаш царапал бумагу. Потом его плечи опустились, дыхание выровнялось, и рука задвигалась увереннее. Он занялся любимым делом.
Демир вдруг выставил левую ладонь в воздух и повел ею, будто гладил что-то невидимое.
— Что ты делаешь? — спросила я, не понимая таких действий.
— Чувствую тебя.
— Как?
— Как охотник чувствует добычу. Ты не поймешь.
— Куда уж глупой добыче.
— Ты не глупая. Глупые добычи не проворачивают такие трюки.
Я провела языком по своей ладони и медленно засунула указательный палец в рот.
— А так ты чувствуешь?
Он нахмурился и резко повернул голову в мою сторону.
— Что ты делаешь?
— Ничего. Совсем ничего. Молчу.
— Когда молчат, держат рот на замке, а не суют туда что попало.
Я ошарашенно убрала руку от лица. Откуда он знал???
Я подняла руки и сложила ладони в сердечко, направив на него.
— Что я сейчас делаю?
Он устало вздохнул.
— Тебе скучно. Такое показывают десятилетние девочки на концертах. Может, снимешь халат, это было бы куда интереснее.
Я насупилась.
— Откуда ты знаешь, что я показываю?
Он не ответил, только усмехнулся и продолжил рисовать.
Через некоторое время Демир снова поднял ладонь, сканируя пространство, и тогда я медленно распахнула халат полностью — грудь, живот, бедра, все татуировки.
Он замер. Рука зависла в воздухе. Он нахмурился, повернул голову в мою сторону, а потом резко сорвал повязку с глаз.
Я вскочила, не успев запахнуть халат. Демир тоже вскочил. Холст упал на пол, карандаш откатился в сторону.
Он смотрел на меня, на мое тело, на татуировки. Его глаза расширились.
Сделал шаг, потом еще один, схватил меня за локоть и повернул руку, разглядывая змею.
— Что это?
— Тату.
— Их раньше не было. Откуда?
— Я сделала их в Петербурге перед отъездом.
Он смотрел на рисунки, и я видела, как разгорается пожар в его глазах.
— Ты испортила свое тело. Оно было чистым, а теперь забито чужими чернилами.
— Это мое тело, Демир. Я имею право делать с ним что хочу.
— Ты подписала мой контракт, — он жестко оскалился. — Твое тело — часть сделки. Я должен рисовать его, а теперь оно испорчено.
— В контракте такого нет!
— Это есть в моем восприятии. Ты не понимаешь, что сделала.
Он схватил меня за плечо и потащил к дому. Я едва успевала переставлять ноги, халат болтался на плечах.

----------

17

17
17
— Демир! Что ты делаешь? Пусти, мне больно.
— Терпи.
Он втащил меня в дом, по коридору, вверх по лестнице, в просторную ванную. Включил горячую воду, сдернул с меня халат, схватил мочалку, намылил и начал тереть мое предплечье.
— Ай! Горячо! Ты с ума сошел?!
— Стой смирно.
Я дергалась, пыталась вырваться, но он крепко держал меня за плечо.
— Прекрати! Это не смывается! Это татуировка! Идиот!
Он сжал мои скулы пальцами, заставляя замолчать.
— Еще раз так меня назовешь…
— Мне больно! Это не смоется!
— Всё смывается, если тереть достаточно долго.
Я всхлипнула от жжения на коже.
— Ты сошел с ума. Это мое тело, я имею право…
Демир развернул меня к себе, накрыл мое лицо ладонью, оставляя только глаза.
— Твое тело принадлежит тебе, когда ты одна. Когда ты рядом со мной, оно мое, потому что я рисую его, вижу его, храню в памяти. А ты взяла и осквернила его.
— Я ничего не оскверняла! Я украсила его.
— Украсила? — он поднес мою руку к своему лицу с отвращением. — Чужие чернила, чужая боль, чужая энергия. Игла оставляет след. Ты впустила в тело то, что не имела права впускать.
Я смотрела в его бешеные глаза и вдруг поняла: он говорил не о тату. Он говорил о контроле, о границах, о том, что я посмела изменить то, что он считал своим.
— Демир, отпусти меня, пожалуйста.
— Нет.
— Отпусти, или я сделаю тебе больно.
Он усмехнулся.
— Чем? Своими ноготками?
Он взял мою руку, еще раз посмотрел на змею и покачал головой.
— Иди в душ. Тебе нужен прохладный душ, кожа горит.
Я злилась, но послушно шагнула в душевую прямо в нижнем белье и включила прохладную воду. Он остался стоять у входа, глядя на меня сквозь стекло. Я стояла под струями, вода стекала по плечам и бедрам, но не остужала ни злость, ни возбуждение.
Я была очень зла на него.
— Я хочу к тебе присоединиться, — раздался его грудной голос.
— Нет.
— Да.
— Делай что хочешь!
— Я зайду голым.
Я нервно сглотнула.
— …Мне все равно.
Какое глупое вранье.
Демир медленно стянул рубашку через голову и отбросил в сторону. Я смотрела на его грудь, на рельеф мышц, на темные волосы, сбегающие вниз. Я не могла отвести глаз.
Он взялся за ремень брюк, но остановился, поймав мой взгляд.
— Прежде чем я сниму штаны, ты должна знать: я здоровый мужчина, ты меня очень взбесила, и ты сейчас в одном белье, так что… — он пожал плечами и дерзко ухмыльнулся.
Сердце застряло на кульбите. Я отвернулась к кранам и переключила воду на прохладную. От одной мысли о том, что он сейчас войдет в одну кабинку со мной, внутри все вспыхнуло. Я мылила живот уже слишком долго, просто чтобы занять руки.
Демир вошел в кабину и встал под соседний душ. Вода потекла по его плечам, по спине, по ягодицам. Я не собиралась смотреть, но повернула голову и замерла.
Он стоял вполоборота, упираясь руками в стену. Я видела его член — твердый, толстый, почти касающийся живота. Идеальный.
Я с трудом сглотнула и снова уставилась в стену, пытаясь дышать ровно.
— Ты думаешь, я не чувствую твоего взгляда? — спросил он, не открывая глаз. — Что-то конкретное хочешь предложить?
Я молчала. В голове вспыхнула картина: я стою за ним, беру его член в руку, медленно сжимаю пальцы, он стонет, я прижимаюсь к нему, веду рукой вдоль всей длины.
— Прекрати, джаным. Твой взгляд слишком тактильный.
Я тряхнула головой, прогоняя видение. Демир уже не стоял под водой, а шел ко мне. Три шага, и он оказался напротив, его возбужденный член коснулся моего живота.
Я попятилась, он двинулся за мной. Я прижалась спиной в стенку, и он практически вжался в меня.
— О чем ты думала, глядя на него? Хочешь коснуться? Пока он касается тебя.
Я не могла выдавить ни слова. Он терся об меня, прижимаясь все сильнее, и его движения становились ритмичными.
Демир застонал и опустил лоб на стену за моей спиной.
— Я сделаю это с твоей помощью или без нее.
Я сдалась. Схватилась руками за его ягодицы, впилась ногтями. Он тихо застонал. Я резко развернулась и толкнула его к противоположной стене, меняя нас местами. Теперь он стоял, прижатый спиной к плитке, тяжело дыша, а я держала ладони на его груди, готовая оттолкнуться.
А потом почувствовала жжение на руке. Там, где была татуировка змеи, кожа загорелась.
Я опустила взгляд и увидела, как рисунок шевелится. Чешуя переливалась, тело змеи извивалось, она стремительно ползла вниз по моему предплечью, через запястье, на пальцы. Боль была острой, будто по коже провели раскаленной иглой.
Змея перетекла с моих пальцев на тело Демира и вонзила зубы в его плечо. Он зарычал и отшатнулся, прижимая ладонь к месту укуса. Змея тут же скользнула обратно по моей руке и замерла на прежнем месте, как будто ничего не было.
Что это было?!
Я замерла с открытым ртом. Кожа по всей дорожке, где она проползла, горела так, что у меня потемнело в глазах.
— Карина?! — голос Демира донесся издалека.
Я попыталась ответить, но воздух вышибло из легких. Тело стало мягким, ноги подкосились. Я начала оседать на пол, чувствуя, как его руки подхватывают меня, не давая упасть, а потом все исчезло в черной воде.

----------

18

18
18
Я открыла глаза.
Шторы были задёрнуты, но по ощущениям был день. Я была у себя в гостевой спальне. Царила тишина, голова немного кружилась.
Я провела ладонью по лицу — лоб был слегка горячий. Слабость разлилась по телу, как после болезни.
Что случилось?
Последнее, что я помнила: бассейн, повязка на его глазах, поцелуи, а потом он сорвал повязку, увидел мои татуировки и разозлился.
Дальше — провал.
Я зажмурилась и попыталась вытащить воспоминания из темноты. Ванная, горячая вода, мочалка, которая тёрла мою кожу так, будто он хотел содрать её вместе с чернилами. Мои крики. Его рычание. А потом… змея.
Я резко откинула одеяло. На мне была пижама — шёлковые шорты и топ на тонких бретельках. Кто-то переодел меня, и уложил в постель.
Я поднесла руку к свету. Змея была на месте, обвивала предплечье, чешуя переливалась чёрным. Я провела пальцем по рисунку.
— Мне показалось, — прошептала я. — …Как это возможно?
Я тряхнула головой, отгоняя наваждение, нашла тапочки и вышла из комнаты.
В большой столовой за длинным столом сидели работники виллы. Сабри-эмми склонился над чашкой кофе, его усы свисали почти до краёв. Фатмы-ханым не было, и я сразу это заметила. Омер разливал кофе по тонким стаканам, Мерт ковырял вилкой пахлаву.
И Демир.
Он сидел во главе стола в белой рубашке, перед ним стоял стакан с тёмным кофе и пустая тарелка. Он читал что-то в телефоне.
Я застыла на пороге. Тишина. Все головы повернулись ко мне. Сабри вежливо кивнул, Мерт уставился в тарелку. Демир поднял голову, и наши взгляды встретились.
Я ожидала увидеть гнев, раздражение — что угодно, но он смотрел спокойно, будто ничего не случилось прошлой ночью.
— Карина, садись, завтрак стынет, — сказал он ровно и отодвинул стул рядом с собой.
Я не двинулась с места.
— Что произошло вчера? Почему ты себя так повёл, Демир?
Работники переглянулись. Сабри покачал головой, глядя в чашку. Демир отложил телефон и сложил руки на столе.
— Ты упала в обморок в душе от переутомления. Я отнёс тебя в комнату, ты спала всю ночь.
— Я не про это. Ты хотел стереть мои тату, ты чуть кожу мне не содрал.
Он не моргнул. Работники удивленно посмотрели на него.
— Ты перегрелась у бассейна, джаным. Тебе померещилось.
— Нет, мне не померещилось, — я повысила голос, и Мерт напрягся. Я обвела взглядом стол. — А где, кстати, Фатма-ханым?
Омер поставил кувшин с кофе и выпрямился. Демир смотрел на меня не моргая.
— Она уехала к себе в деревню. Её сын вернулся.
— Её сын? — я шагнула ближе к столу. — Тот, которого посадили в тюрьму? Она говорила, что он ещё долго не выйдет.
— У неё несколько сыновей, — Демир произнёс это медленно, будто сочиняя на ходу. — Один вернулся. Она уехала его встречать. Это всё.
— Почему я не верю ни одному твоему слову? — я упёрлась ладонями в край стола. — Вчера ты расспрашивал меня о нашем разговоре с ней. А теперь её нет за столом. Ты хочешь, чтобы я поверила в такое совпадение?
— Твоя вера здесь не обязательна, — процедил он. — Фатма — пожилая женщина с больным воображением. Она могла сказать тебе что угодно. Садись. Ешь.
Я не села.
— Есть не хочешь? Хорошо. Как ты себя чувствуешь? — спросил Демир, его тон стал нарочито заботливым.
— А ты? — ответила я. — Как твоя рука? Не чувствуешь ничего странного? Ни жжения, ни боли?
— Карина, ты перегрелась. О чем ты говоришь? Выпей воды, приди в себя.
— Тебя вчера укусила моя змея. Я видела это сама.
— Какая прелестная фантазия, — он откинулся на спинку стула, мрачно усмехнувшись. — Но я не собираюсь обсуждать твои галлюцинации за завтраком.
— Это не галлюцинации, — прошептала я. — Ты что-то скрываешь. Ты всё время что-то скрываешь.
— Я скрываю только то, что тебе знать не нужно, — он взял стакан с кофе и сделал глоток, не сводя с меня глаз. — Это мои дела. А тебе нужно поесть и прийти в себя перед работой. Освобождать тебя от неё я не собираюсь. Время у нас ограничено.
Я смотрела на него и понимала, что сейчас либо наброшусь на него с кулаками, либо уйду. Победило второе.
— Спасибо. Я не голодна, — сказала я, разворачиваясь.
— Куда ты? — его голос стал резче.
— У меня нет времени кофе распивать. Сам сказал. Мне надо работать.
Я уже взялась за перила лестницы, когда он произнёс с лёгкой насмешкой:
— Когда нравится то, что делаешь, это не работа.
Я замерла, обернулась. Он сидел, подперев подбородок рукой, и смотрел на меня с вызовом.
— Не смотри так, джаным, — он пожал плечами. — Я не твой враг. Хотел вот взять тебя с собой на открытие новой галереи в Афинах, но ты захворала. Придётся одному ехать. Надеюсь, ты не будешь тут скучать без меня?
Я промолчала, развернулась и побежала вверх по лестнице.
На лестничном пролёте между вторым и третьим этажом я остановилась отдышаться и подняла голову.
Там, выше, была та самая запретная дверь из тёмного дерева. Она была приоткрыта. Я вглядывалась в узкую полоску темноты, и меня непреодолимо тянуло туда, будто кто-то звал по имени.
Я сделала шаг вверх, потом ещё один, но внутренний голос закричал: «Карина, не смей!».
Я развернулась и побежала вниз, к себе. Вчерашнего наказания от Демира мне хватило сполна. Что он сделает со мной, если узнает, что я была в запретной зоне, я не хотела.
В спальне я распахнула окна. Солёный ветер с Босфора ворвался внутрь, зашевелил шторы, принёс запах моря и цветущих акаций. Внизу Сабри поливал розы, напевая старую турецкую песню.
Я взяла альбом, села в кресло у окна и начала рисовать. Карандаш двигался легко — сначала сад, потом Босфор, потом дом, а потом его лицо. Демир на рисунке сидел за столом, пил кофе, а в его глазах была черная дыра, в которую я боялась заглянуть, потому что затянет с концами.
Я отложила альбом, закатала рукав пижамы и провела пальцем по змее — от хвоста к голове.
Никакого жжения, никакого движения.
— Спасибо, — прошептала я, не зная, за что благодарю. За то, что защитила? За то, что укусила его? Или за то, что напомнила — во мне есть сила, о которой я не подозревала.
Мне показалось, что змея чуть сжалась на руке. Я моргнула — и снова неподвижность.
В дверь неожиданно постучали. Зейнеп внесла поднос с кофе, молоком, рахат-лукумом и пахлавой, сказала, что эфенди наказал принести мне это сюда.
Её взгляд упал на мою руку, и она зашептала «харам, харам, харам», пятясь к двери. Я спросила, куда делась Фатма и почему она вчера сунула мне амулет, но Зейнеп выпалила «не знаю, меня там не было» и выбежала в коридор. Я закатила глаза, сделала глоток кофе и вернулась к альбому.
Я рисовала долго. Солнце поднялось выше, чайки кричали за окном, муэдзин призывал к молитве. Я отвлеклась, выпила ещё кофе, съела пахлаву и в какой-то момент задремала.
— …Güzel, — раздался голос совсем рядом.

----------

19

19
19
Я повела плечом, лямка майки съехала. Сквозь сон я не сразу поняла, что происходит. Открыла глаза, когда услышала, как кто-то опустился в соседнее кресло.
Демир. Пришел ко мне.
Он смотрел на кусочек выглядывающего бюстгальтера, потом вытянул руку и спустил лямку моего топа ещё ниже. Майка соскользнула по плечу и открыла грудь. Он сидел и смотрел на неё, а я не мешала. Меня очень тянуло в сон.
— Я думала, ты уже уехал, — прошептала я, не открывая глаз. — В Афины, нет?
— Не смог оставить тебя неудовлетворённой, — он отодвинулся, сел боком и просунул большой палец между кружевной лямкой и моей кожей. От прикосновения меня пробила дрожь. Сон как рукой сняло.
— Ты не против? — спросил он, опуская палец ниже и подсовывая другие под кружево.
— Почему я не могу сказать тебе нет, — ответила я с полузакрытыми глазами. — Каждый раз, когда ты рядом, я будто перестаю думать. Будто ты отключаешь мне мозг одним своим присутствием.
— Это не я, джаным. Это ты сама себе разрешаешь не думать рядом со мной. Очень зря.
Его рука опускалась к моей груди, и я видела, как в его глазах загорается желание. Он сжал сосок и покрутил его в пальцах, а свободной рукой взял меня за шею — будто знал, что я хочу именно так. Наклонился и прикусил сосок через кружево. Я тихо всхлипнула.
— Потому что это моё, — прошептал он, отрываясь. — Каждый сантиметр твоей кожи.
От этого хриплого тона у меня вырвался тихий стон. Демир стянул майку с моих плеч, и она упала на талию. Отодвинул бюстгальтер, припал губами к обнажённому соску. Всё внутри пульсировало. Я представила, как он срывает с меня брюки и берёт сзади, цепляясь за кружево трусиков.
Я запустила руку ему в волосы и прижала к себе.
— Пожалуйста, укуси сильнее, — прошептала я.
Он тут же сорвал с меня лифчик и жадно впился зубами в грудь, посасывая и покусывая. Волна желания накрыла меня с головой, я подняла его голову за волосы и позволила губам найти мои, потом легонько оттянула назад, чтобы посмотреть в глаза. Его зрачки расширились, вид был вражески-одержимым.
— Мысль о том, что сейчас происходит у тебя между ног, сводит меня с ума, джаным, — прорычал он, и его дыхание обожгло мои губы.
Я бросила взгляд на его брюки, на эрекцию, которая была мне уже знакома. Я прекрасно помнила, как выглядит его член.
Я нервно сглотнула.
— Малышка, ты даже не представляешь, сколько всего я хотел бы сейчас с тобой сделать, — он заметил мой взгляд и усмехнулся.
— Скажи, — потребовала я, ослабляя хватку на его волосах, чтобы приласкать его шею.
— Я хотел бы войти в тебя глубоко и грубо, и чувствовать, как твоя мокрая киска сжимается вокруг меня, — каждое слово он выговаривал тихо, смакуя. — Я хотел бы трахать тебя до тех пор, пока ты не забудешь своё имя.
Каждое слово било по моему воспаленному воображению, и я почти физически ощутила то, что он описал. Я закрыла глаза, пытаясь успокоить сердцебиение.
Демир поднял меня на руки и понёс в спальню, усадил на кровать. Он сказал, что хочет кое о чём спросить, и достал из шкафа ту самую картину, которую я переписала в мастерской. Поставил её так, чтобы я видела: демон, душащий девушку, моя работа, спрятанная под грудой одежды.
Я вскочила, спрашивая, как он её нашёл, но он ответил, что слуги наткнулись, когда разбирали мой гардероб. Демир смотрел на холст спокойно, без гнева, потом повернул его лицом к стене и прислонил к плинтусу.
— Почему ты не злишься? — я подошла к нему вплотную. — Я испортила картину, которую ты хотел выставить на продажу. Ты должен орать на меня, угрожать неустойкой, выбросить эту картину.
— Должен ли? — он повернулся ко мне со странной усмешкой. — Ты хочешь, чтобы я на тебя орал, джаным?
— Я хочу понять, что у тебя в голове. Ты ведёшь себя не так, как должен. Я никогда не могу предугадать твоей реакции.
— А как я должен себя вести? Как типичный турецкий тиран из твоих стереотипов? Накричать, ударить, запереть в комнате?
— Не знаю, — прошептала я. — Просто... ты же видел, что я нарисовала. Это ведь... это ужасно. Харам.
— Какие слова ты знаешь. Похвально. Знаешь, а мне нравится эта картина. Не меньше старой. Это честное искусство, — он взял меня за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — Ты нарисовала то, что чувствуешь. Страх. Желание. Подчинение. И демона. Не бойся своих демонов, джаным. Они — часть тебя.
Я смотрела на него, не понимая такого доброго Демира. Солнечный свет падал на его лицо, высвечивая скулы и линию челюсти. Его глаза горели золотыми искрами, губы были чуть приоткрыты. Он был ослепителен, и я ненавидела его за это — такой мужчина не может принадлежать одной женщине. А мне так хотелось…
— Что ты видишь, когда смотришь на меня? — спросил он вдруг. — Почему я не могу оторваться от твоих глаз?
— …Я вижу властного, своенравного, сильного мужчину, — начала я, подбирая слова. — А иногда вижу что-то странное. Словно за твоим лицом прячется кто-то другой. Кто-то непредсказуемый. И очень опасный.
Он улыбнулся.
— Хорошо. Значит, ты видишь правду.
Он убрал руку и сделал шаг назад, но продолжал смотреть так, будто сейчас решал что-то важное.
— Можно тебя поцеловать? — неожиданно спросил он.
Я уставилась на его губы, потом снова в глаза.
— Ты никогда не спрашиваешь. Ты просто берёшь, когда хочешь.
— Сегодня спросил.
— Зачем? Зачем тебе моё разрешение, если ты всё равно сделаешь по-своему?
Он шагнул ближе.
— Затем, что сейчас я сломаю твои шаблоны обо мне. Ты думаешь, я только беру. Но я могу и просить. Когда захочу.
— И часто ты хочешь просить?
— Никогда, — он усмехнулся. — Ты первая, у кого я спрашиваю разрешения. Цени момент.
Я смотрела в его тёмные глаза и чувствовала, как тело тянется к нему. Но что-то упрямое внутри не позволило сказать «да».
— Нет, — выпалила я.
Он уставился на меня. Растерянность, лёгкое напряжение в челюсти. Я видела, как он пытается понять, что произошло.
— Что, не ожидал? — спросила я с легкой насмешкой. — Привык, что все девушки падают к твоим ногам по первому требованию, а тут — отказ?
— Ты играешь со мной.
— А ты играешь со мной с первой минуты нашего знакомства. И что? Теперь моя очередь. Теперь твои шаблоны рухнули. Непривычно, правда?
Его глаза сузились, растерянность исчезла, осталась только горячая злость.
Он шагнул ко мне, и я вскинула голову, готовая спорить.
Но он стал наклоняться к моему лицу.
— Я не разрешала себя целовать, — пробормотала я, выставляя ладонь между нами.
— Ты не разрешала. Я и не целую.
Он резко подхватил меня на руки и понёс из комнаты.
— Демир! Куда ты меня несёшь?
— Я больше не стану держать себя в руках, — прорычал он, толкая дверь плечом. — Ты добилась своего.

----------

20

20
20
Он внёс меня в свою спальню и поставил на пол.
— Садись, — скомандовал он.
Я без заминки опустилась в кресло, понимая, что назло не получится. Демир ушёл в ванную, а через несколько минут вышел абсолютно голый, вытирая волосы полотенцем.
Я громко сглотнула, ошеломлённая видом.
Рядом с ним стояла огромная кровать на массивных ножках, я крепко вцепилась в подлокотники, когда он начал приближаться, и не могла оторвать глаз от его члена, висевшего на уровне моих глаз. Он остановился, когда его ноги упёрлись в мои согнутые колени, набросил полотенце на плечи и схватился за концы. Его холодный взгляд встретился с моим, и я начала молиться — страстно просить Бога и свою мораль не мешать сейчас тому, что я вижу и чувствую.
Демир не спеша взял член правой рукой и стал медленно водить по нему от основания к головке. Его мышцы живота напрягались, член твердел и увеличивался прямо у меня на глазах.
— Ты мне поможешь? — спросил он, не переставая ласкать себя. — Я ничего не сделаю против твоей воли, помни.
— Ты уже делаешь, — прошептала я. — Просто стоя здесь.
— Это не против твоей воли. Ты хочешь смотреть. Я вижу.
Ему ничего не нужно было делать, чтобы возбудить меня, но последние остатки разума напомнили: если я поддамся, игра закончится, и он использует меня, а через месяц выбросит.
Возбуждение схлынуло, сменившись злостью и ненавистью.
— Ты тащишь меня в свою постель после того, как вчера чуть не содрал с меня кожу? — я выпрямилась в кресле, сжимая подлокотники. — После того, как ты врёшь мне о том, куда делась Фатма? Ты думаешь, я сейчас растаю и забуду всё, что ты делаешь?
— Ты хочешь этого, и мы оба знаем, — он перестал ласкать себя и опустил руку, его лицо стало злым. — Тебе надо лишь сказать мне об этом.
— Я не хочу, — отрезала я. — Я не хочу быть очередной девушкой, которую ты трахнешь и выбросишь, как всех предыдущих.
— Ты не очередная.
— Да неужели? — я рассмеялась. — Сколько их было до меня, Демир? Сколько муз прошло через твою постель? Ты им тоже говорил, что они особенные?
— Нет, — ответил он сухо. — Только тебе.
— Почему я должна тебе верить?
— Потому что я сейчас стою перед тобой голый и прошу разрешения на близость с тобой, — он развёл руками. — Я никогда этого не делал. Ни с одной женщиной. Ни-ко-гда. Ты можешь в это поверить?
Я попыталась встать, но он схватил меня за шею и прижал обратно к спинке кресла, наклонился и спросил с наглой усмешкой:
— Ты уверена в том, что делаешь, джаным?
— Пусти меня, чёрт возьми, — прошипела я.
Он отпустил и отошёл к кровати. Я встала и бросилась к двери, но ручка не поддалась — заперто.
— Иди сюда, — приказал он.
— Выпусти меня, я хочу выйти! — я дёргала ручку, колотила ладонью по дереву.
— Иди сюда, в последний раз говорю, — повторил он, и на этот раз его голос был не злым, а усталым.
Я стояла у двери, не двигаясь. Из его горла вырвался рык, и он направился ко мне. Я зажмурилась от страха, почувствовала, как тело взлетает и падает на кровать, а он что-то бормочет по-турецки.
Когда я открыла глаза, Демир нависал надо мной.
— Пожалуйста, — прошептала я.
— Ты просишь, чтобы я уже начал?
Я смогла только отрицательно простонать. Он подвинулся выше, его нижняя губа коснулась моего носа, губ, щёк.
— Джаным, я никогда никого так не хотел за всю свою долгую жизнь, — прошептал он. — Больше всего я боюсь, что проснусь завтра, и мне скажут, что тебя не существует. Что я тебя выдумал от безысходности.
Я прижалась к нему и почувствовала, что он голый, мокрый и тёплый. Его руки двигались по моему телу, пока не легли на ягодицы. Он поднял меня, целуя, и перенёс на подушки, положил и мгновение смотрел, а я вцепилась в простыни, переходя от отрицания к мысли, что хочу этого больше всего.
— Ты знаешь, что если в этот раз мы начнём, я не смогу остановиться? — спросил он серьёзно. — Если мы перейдём границу, я возьму тебя, хочешь ты того или нет. Слова «нет» больше не будет.
— Так сделай это, — сдалась я, зажмурившись.
Он пробормотал что-то по-турецки сквозь сжатые зубы и встал в нескольких сантиметрах от меня. Я схватила его за ягодицы, прижала к себе и взялась за его член — прекрасный, толстый, твёрдый. Я водила по нему пальцами, смущаясь.
— Помедленнее, — прошипел он, но я проигнорировала.
Я жадно облизывалась, а он нависал надо мной и тяжело дышал. Потом схватил меня за плечи, и перевернул на живот, прижав к матрасу всем телом.
— Ты хочешь сделать мне приятное? Тогда расслабься, джаным. Ты одним своим видом уже сводишь меня с ума, — он облизал два пальца и засунул их в меня. Из горла вырвался громкий стон, и этого хватило, чтобы привести меня в исступление.
— Мне кажется, ты готова.
Он приставил головку и жестко толкнулся внутрь. Я вскрикнула, когда он начал медленно входить и выходить. Я чувствовала каждый сантиметр его толстого достоинства. Его рука вдавливала мои лопатки так сильно, что было почти больно, но я терпела, мыча в подушку.
Когда Демир вошёл до упора, он замер, потом вышел и снова вошёл, ещё глубже. Я стонала, смешивая боль с наслаждением. Его бёдра задвигались быстрее, дыхание участилось, а потом он замедлился и засунул руку мне под живот, поднял бёдра выше, раздвигая коленом сжатые ноги.
— Покажи мне свою красивую попку, — он погладил чувствительное место. Я испугалась и прошептала его имя, оглядываясь.
Он схватил меня за волосы и вжал лицом в подушку.
— Спокойно, ашкым. До этого мы тоже дойдём, но не сегодня. Сегодня я хочу, чтобы ты просто чувствовала меня.
Он медленно и ритмично напирал, нажимая на мою спину.
— О да, — шептал он, хватая меня за бёдра.
Я обожала, когда партнёр сзади, но власть, которую Демир имел надо мной в этой позе, сильно пугала и возбуждала одновременно.
Он наклонился, просунул под меня руку и положил палец на клитор. Я раздвинула ноги шире, чтобы он мог ласкать меня.
— Открой ротик, — попросил он, вкладывая пальцы мне в рот, а затем снова вернулся к промежности.
Он точно знал, где должны быть руки, чтобы свести меня с ума. Я уже не могла сдерживаться, вцепилась в подушку, стонала и извивалась, шепча что-то невнятное.
— Ещё нет, джаным, — он развернул меня на спину. — Я хочу знать, когда ты будешь кончать. Я хочу видеть твоё лицо в этот момент.
Он запустил обе руки под меня и крепко прижался, его член входил всё быстрее, пока я не почувствовала, как внутри всё сжимается. Я запрокинула голову и позволила оргазму захватить тело.
— Сильнее, — зашептала я.
Демир нажимал с удвоенной силой, я чувствовала, что его ждать недолго, но не могла больше сдерживаться. Я кричала, переживая оргазм, а его бёдра продолжали двигаться быстрее. Ещё одно движение, и ещё — я кончила второй раз с громким вскриком, и моё вспотевшее тело бессильно упало на матрас.
Демир замедлился, потом схватил меня за запястья и завис надо мной. Он стоял на коленях, смотрел на мою вздымающуюся грудь и был доволен собой, праздновал победу.
Через мгновение я почувствовала, как на мой живот выливается что-то теплое. Когда он кончил, он упал на меня, потный и горячий.
— Ты не слезешь с меня? — спросила я, переводя дыхание.
— К сожалению, это будет невозможно ещё какое-то время, ашкым, мне сложно отодвинуться от тебя, — он покусывал мою грудь, оставляя поцелуи на ребрах. — Когда я впервые увидел твоё лицо, я был в шоке. Ты так похожа на меня — такое же упрямство, такой же огонь внутри.
Он приподнялся на миг и нежно поцеловал мои губы. Я обожала, когда он был таким искренним, и ценила эти редкие моменты.
Его бёдра снова начали лёгкие движения, и я почувствовала, как он снова твердеет внутри меня. Демир целовал моё лицо и продолжал:
— В первую ночь в этом доме я смотрел на тебя до рассвета. Думал, что ты мне привиделась. Но я чувствовал твой запах, тепло твоего тела. Ты была жива, существовала и лежала под моей крышей. Я всю ночь не мог отойти от тебя, боялся, что, когда вернусь, ты исчезнешь под утро. Как сон.
Его голос стал грустным и извиняющимся, будто он хотел, чтобы я знала: контракт, которым он держит меня здесь, его самого не радует.
Его бёдра снова двигались резче, он сжимал меня, тело становилось горячим от усилия. Я не хотела слушать, потому что его слова напоминали, что всё происходящее — не результат моего изначального желания. Это было результатом желания в процессе.
Я думала о том, каким он может быть жёстким, жестоким, и злость снова закипала во мне. Его тело возбуждало и раздражало одновременно. Но слова… слова были нежными.
Демир оторвался от моей щеки и замер, увидев моё выражение.
— Ты злишься на меня, джаным?
— Ты говоришь мне красивые слова, но при этом держишь меня здесь силой, — я упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть. — Ты врёшь о людях, которые здесь живут, вытираешь ноги о всех вокруг, а теперь пытаешься сделать вид, что я для тебя что-то особенное. Но я видела, как ты смотришь на других женщин, как обращаешься с персоналом, как ты врёшь. И слезь уже с меня!
Я дёрнулась, пытаясь встать, но он не шелохнулся, его глаза стали холодными.
— Ты прав. Я тоже хочу быть ближе к тебе, — процедила я, стиснув зубы и хватая его за ягодицы. — Но не так, Демир. Не под тобой.
Он внимательно смотрел на меня. Потом крепко сжал мою талию и, не выходя из меня, перевернулся на спину.
Лёг и поднял руки, будто всем видом показывая, что теперь беззащитен.
— Я весь твой, — прошептал он, закрывая глаза. — Не знаю, что тебя разозлило, но если тебе нужен контроль надо мной, чтобы увидеть мои искренние чувства к тебе, — пожалуйста. Делай что хочешь со мной.
Я медленно поднялась и села на его твёрдый член, схватила правой рукой его щёку и крепко сжала. Он не открыл глаз, только начал ритмично сжимать челюсти.
Я медленно поднималась и опускалась, садясь всё глубже, желая наказать его, заставить страдать. Я встала с него, он распахнул глаза. Я бросила предостерегающий взгляд и пошла за поясом от халата, валявшимся у двери.
— Сядь, — приказала я, садясь на него верхом.
Демир спокойно сел и завёл руки за спину, будто знал, что я собираюсь сделать.
Я проигнорировала его напускную капитуляцию и завязала его руки так сильно, что он зашипел в какой-то момент. Потом я толкнула его на кровать, чтобы он лёг, и села сверху, полностью контролируя глубину и ритм.
Я двигалась медленно, жестоко, то ускоряясь, то замирая, не давая ему достичь желанного пика. Его тело напрягалось подо мной, мышцы живота сжимались, дыхание становилось рваным, но он не просил пощады — только смотрел на меня чёрными от желания глазами и позволял брать всё, что мне нужно, чтобы выплеснуть свой гнев на него.
Когда я наконец позволила себе кончить, он напрягся подо мной сильнее, и я почувствовала, как его тело содрогается следом.
Потом мы лежали молча, его руки всё ещё были связаны за спиной. Я развязала пояс, бросила на пол и упала рядом. Демир повернулся, навис надо мной и долго смотрел. Потом наклонился и мягко поцеловал в лоб, будто извиняясь. Выпрямился и собрался встать, но я схватила его за руку.
— Полежи со мной. Пожалуйста.
Он нахмурился.
— Зачем?
— Немного. Совсем чуть-чуть, — добавила я, сжимая пальцы.
Он тяжело вздохнул и лёг рядом, на спину, глядя в потолок. Я придвинулась к нему спиной и потянула его руку, перекидывая через свою талию.
— Обними меня.
Он не ответил, но его рука сжалась на моём животе — крепко, уверенно. Я услышала, как он прошептал что-то короткое по-турецки, с ноткой раздражения, но придвинулся ближе. Его грудь прижалась к моей спине, дыхание касалось волос, он зарылся носом в мой затылок и вдохнул.
Я закрыла глаза. Тело было вымотано до предела, но внутри была легкость.
Мы лежали вплотную, спина к груди, его рука на моём животе. Сердце постепенно успокаивалось, тепло его тела разливалось по мне. Он снова прошептал что-то — уже тише, ласково, и я провалилась в сон, чувствуя, как он обнимает меня крепче, как его пальцы гладят мою кожу.

----------

21

21
21
Я проснулась от того, что его рука исчезла с моего живота. Простыня рядом была холодной.
Я открыла глаза и увидела его у окна. Демир стоял ко мне спиной, уже одетый в домашние брюки, и держал в руке бокал с водой. Лунный свет из окна очертил его профиль — острые скулы, линия подбородка, прядь волос, упавшая на лоб. Он смотрел на ночной Босфор и о чём-то думал.
Я завернулась в простыню, встала и босиком подошла к нему. Остановилась в шаге, разглядывая его напряжённые плечи.
— Почему ты не спишь? — спросила я тихо.
Он не обернулся.
— Не могу спать, когда рядом со мной та самая муза, — сказал он, пригубив из бокала. — Хочется постоянно смотреть на неё.
— Ты говоришь так, будто это проклятие, которое мешает тебе спокойно спать, — я сделала ещё шаг и обняла его со спины, прижимаясь щекой к его голым лопаткам. Моя ладонь скользнула по его груди, и я почувствовала что-то под пальцами. Сначала мне показалось, что это просто рельеф мышц, но потом я нащупала две маленькие припухшие точки.
Я замерла. Отпустила его и обошла. Встала напротив, вглядываясь в его грудь. Там, на смуглой коже, проступал красный след — две крошечные отметины. Расстояние между ними было ровно таким, как у клыков змеи.
— Это… — я не могла поверить. — Не может быть.
Демир посмотрел вниз, потом перевёл взгляд на меня. Его лицо не дрогнуло.
— Что это, Демир? Что у тебя на груди?
— Это царапина, — он пожал плечами и отвёл взгляд к окну. — Я задел ветку в саду вчера. Ничего серьёзного.
— Ветку? — я повысила голос. — Ты хочешь, чтобы я поверила, что ветка оставила два прокола на твоей коже? Демир, посмотри на меня.
Он не смотрел. Смотрел в окно, на огни Стамбула, мерцающие за стеклом.
— Джаным, что ты хочешь от меня?
— Чтобы ты признался! Ты не веришь мне, — негодовала я. — Или делаешь вид, что не веришь. Но я видела, как змея ожила. Как она выползла из моей руки. Как она укусила тебя.
— Карина, — он наконец повернулся. — Я верю в то, что вижу. А я вижу девушку, которая почти не спала последние дни, перелетела из Петербурга в Стамбул, пережила тепловой удар и теперь страдает от галлюцинаций.
— Галлюцинаций? — я отшатнулась от него. — Ты называешь это галлюцинациями?
— А как ещё назвать ожившую татуировку с твоих слов? — он скрестил руки на груди, закрывая укус. — Змея, которая выползла из твоей руки и укусила меня. Прости, но это звучит как бред. Как сценарий плохого фильма ужасов.
— Это правда! — я сжала кулаки. — Ты сам видел! Ты дёрнулся, когда она укусила тебя!
— Я дёрнулся, потому что ты меня толкнула, — ответил он. — И обожглась о горячую воду. У тебя началась истерика. Ты кричала, что змея живая. Я испугался за твоё здоровье.
— Обожглась? — я рассмеялась — нервно, сбито. — Ты сам включил горячую воду, когда хотел стереть мои тату. Ты сам тёр мою кожу мочалкой. Ты называешь это заботой о моём здоровье?
— Я пытался привести тебя в чувство. Ты была в истерике. Ты не контролировала себя.
— Ты просто всё отрицаешь, — я покачала головой. — Всё, что не укладывается в твою картину мира, ты называешь бредом. Но я видела это. Я чувствовала это.
— Ничего не было, — отрезал он. — Всё это твоё бурное воображение. Ты слишком много работаешь, слишком мало спишь, слишком много переживаешь. Тебе нужен отдых, а не поиски демонов в каждой тени.
Он говорил так убедительно, что я на секунду усомнилась в себе. А вдруг и правда показалось? Вдруг это был тепловой удар?
Но нет — я помнила, как змея двигалась. Помнила, как её чешуя переливалась. Помнила, как она впилась в его плечо.
— Нет, — я тихо замотала головой. — Ты всё видел, но просто не признаешь этого. Демир, ты хочешь, чтобы я сошла с ума?
Он смотрел на меня с жалостью.
— Ты хочешь знать, желаю ли я тебе зла? — спросил он тихо.
— Да. Скажи мне правду.
Он усмехнулся — горько, с какой-то обречённостью.
— Судя по твоим татуировкам и по тому, как ты себя ведёшь, только ты сама себе желаешь зла, Карина. Ты врёшь себе о своих чувствах. Ты бежишь от себя. Ты — своё собственное проклятие.
Я отшатнулась, будто он ударил меня.
— Как ты смеешь?
— Ты спросила — я ответил, — он развернулся, взял со столика свой телефон и направился к двери. — Спокойной ночи.
— Это всё, что ты можешь сказать? — крикнула я ему в спину. — «Спокойной ночи»?
Он остановился у порога, но не обернулся.
— Иногда этого достаточно, — сказал он, и дверь за ним закрылась.

----------

22

22
22
За окном кричали чайки, солнце уже стояло высоко, и когда я взглянула на часы, оказалось, что стрелки перевалили за десять. Я проспала почти до обеда, и это было непривычно — тело ещё помнило ночную близость, но просыпаться одной оказалось горько.
Я встала, натянула джинсы и простую белую футболку, собрала волосы в хвост и ограничилась тушью. Сегодня предстояло работать в общей студии, и мне не хотелось выглядеть так, будто я стараюсь произвести впечатление.
На кухне было пусто, только тихо гудел холодильник. Зейнеп оставила завтрак под крышкой: слоёный бёрек, белый сыр, маслины и высокий стакан свежевыжатого апельсинового сока.
Я быстро всё съела, стоя у стойки, запила соком и выбежала на улицу, где меня уже ждал Лука.
Всю дорогу до офиса я молча смотрела в окно. Стамбул жил насыщенной жизнью: торговцы выкрикивали цены на фрукты, мальчишки бегали между машинами, женщины в платках несли сумки с овощами, и над всем этим плыл запах жареных каштанов и морской соли.
Я вдруг остро почувствовала, что я здесь чужая, и это ощущение одновременно пугало и заводило. Смогла бы я прижиться в этом месте?
Студия Османоглу гудела во всю, когда я вошла. Все уже работали, общались и пили кофе. Эльвин колдовала над своей абстракцией — яркие пятна красного и чёрного сталкивались на холсте, создавая хаос, который каким-то образом выглядел гармоничным. Себастьян в своём неизменном розовом пиджаке рисовал что-то фантазийное: драконы, крылья, замки в облаках. Ариф, молчаливый и сосредоточенный, работал над классическим портретом молодого парня с восточными чертами лица. Лейла возилась с фовизмом — её холст выделялся жёлтым и зелёным, и я не могла понять, что именно она рисует, но это выглядело интересно.
— Карина, иди сюда, я заняла тебе место рядом, — Эльвин помахала мне рукой.
Я подошла и благодарно кивнула. Мой мольберт стоял у окна, свет падал мягко и рассеянно, создавая глубину. На столике лежали чистые холсты, краски, кисти, уголь. Я спросила, какая сегодня тема, и Эльвин, не отрываясь от своего буйства красок, ответила:
— Свободная. Демир-бей сказал рисовать что угодно, лишь бы с душой. Без цензуры.
— А он сам придёт? — равнодушно спросила я, но, кажется, не слишком преуспела в этом притворстве.
— Придёт, — Эльвин улыбнулась с понимающей усмешкой. — Обычно заглядывает ближе к обеду проверить, как мы работаем. А может, и не только проверить. Он любит смотреть, как мы мучаемся над холстами. Говорит, это вдохновляет его. Своего рода вампир, согласись.
Я хмыкнула и взяла уголь. Руки заработали, не дожидаясь команды мозга. Сначала появился изгиб спины, поворот головы, пальцы, сжимающие простыню, потом тени, свет, детали.
Через час на холсте лежала женщина — расслабленная, счастливая, с лёгкой улыбкой на губах. Я рисовала себя такой, какой была вчера, когда засыпала в его объятиях, и от этого становилось одновременно хорошо и больно. Повторится ли это ещё раз?… Я не знала.
— Красиво, — раздался голос за спиной.
Я обернулась и увидела парня, которого раньше не замечала. Высокий, поджарый, с тёмными вьющимися волосами, падающими на глаза. Одет в простую чёрную футболку и джинсы, на ногах кеды. Лицо открытое, с лёгкой небритостью и весёлыми морщинками вокруг глаз. Он улыбался и смотрел на мой холст с искренним интересом.
— Ты новенькая? Я Эмре, — сказал он, перехватив мой взгляд. — Работаю здесь второй месяц. Недавно брал выходные, вот вернулся. Художники здесь текут как вода, так что я уже почти старожил. А ты та самая Карина, которая выиграла ужин с самим Демир-беем? Мы тут все это обсуждали утром.
— Это был конкурс, я просто хорошо нарисовала, — ответила я, почему-то оправдывая свою победу.
— Просто хорошо? — он хмыкнул и скрестил руки на груди. — Скажи это тем барышням, кто остался без ужина с самим боссом. Элиф до сих пор рвёт и мечет.
— Элиф много чего рвёт и мечет, — буркнула я.
Эмре рассмеялся, но не успел ничего ответить, потому что дверь студии открылась, и вошёл Демир.
Я незаметно выпрямилась, делая вид, что работаю.
Он был спокоен и сосредоточен, его взгляд скользнул по комнате, оценивая обстановку. Я наблюдала, как он проходит мимо Арифа, задерживается у холста Себастьяна, кивает Лейле.
Когда его глаза встретились с моими, я отвела взгляд — не от страха, а потому что знала: если посмотрю слишком долго, он поймёт, как я скучала и как хотела, чтобы он подошёл.
Но он не подошёл.
Демир направился прямиком к Элиф, которая сидела за столом в углу, делая вид, что работает над эскизом, хотя я готова была поклясться, что она только что смотрела на его зад.
Я краем глаза наблюдала за ними. Элиф говорила тихо, улыбалась, её рука коснулась его локтя и задержалась там. Она наклонилась, открывая глубокое декольте, и её красные губы зашевелились, произнося что-то, от чего Демир приподнял бровь.
Я не слышала слов, но по выражению её лица было ясно: она напрашивалась на комплимент или на что-то большее. Демир ответил ей что-то короткое, не отстранился, не убрал её руку. Просто стоял и слушал, а она смотрела на него так, будто он был единственным человеком в комнате.
Внутри у меня всё закипело, пальцы сжали уголь, и он чуть не развалился.
Эмре наклонился ко мне и спросил, всё ли в порядке, я выдавила «да» и продолжила смотреть на Демира из-под бровей.
Когда он развернулся, чтобы уйти, его ладонь легко шлёпнула Элиф по заднице — будто это было обычным делом. Она усмехнулась и покачала головой, а в её глазах мелькнуло удовлетворение. Демир вышел, даже не взглянув на меня.
Я стояла, сжимая обломки угля, и чувствовала, как в висках пульсирует нарастающая мигрень. Глаза защипало от злости и обиды — мы не были парой, у нас был контракт, но всё равно это было больно. Особенно после того, что он сделал со мной прошлой ночью!
— Карина? Ты побледнела, — Эмре снова позвал меня. Я нервно бросила взгляд. Светлые, почти прозрачные глаза парня смотрели на меня с искренним беспокойством. — Может, выйдем? Воздуха глотнём? Здесь слишком душно.
Я посмотрела на него. У него были тёмные волосы и черты лица, отдалённо напоминающие Демира, но взгляд теплый, добрый, совсем не такой, как у него. Тот давил одним лишь присутствием, а от Эмре веяло дружелюбием и лёгкостью.
— Да, пойдём, — согласилась я.
Мы вышли из студии, спустились на первый этаж и оказались на улице. Солнце быстро нагрело лицо, я зажмурилась и вдохнула полной грудью. Эмре спросил, давно ли я здесь, и я ответила, что почти уже неделю, но видела только дорогу от виллы до офиса.
— Это же преступление, — сказал он, доставая телефон и открывая карту. — Стамбул нельзя не смотреть, он сам себя должен показать. Давай я помогу с этим? У нас есть пара часов до того, как снова начнут хлопать по попам своих секретарш. У тебя будет шанс избежать своей очереди.
Я невесело усмехнулась.
— Ты видел?
— Все видели, — он пожал плечами. — Элиф вешается на каждого, кто в костюме. А Демир-бей… ну, он мужчина видный. Он не отказывается. Но это не значит, что он серьёзно к ней относится.
— Он вообще ни к кому серьёзно не относится, — бросила я. — Он… козёл.
Эмре рассмеялся без осуждения.
— Об этом мы все молчим. Но ты, я смотрю, не привыкла молчать.
— Я русская. Это наша национальная черта — называть вещи своими именами и говорить правду в лицо. Не у всех, конечно, но у меня — да.
Он улыбнулся, остановился и предложил посмотреть мечети, базары или вид на Босфор. Я попросила показать всё, на что хватит времени, и он, схватив меня за руку, потащил вперёд.
Мы начали с Гранд-базара. Эмре вёл меня через лабиринт крытых улиц, где пахло специями, кожей от сумок и ремней, и сладкой пахлавой. Торговцы выкрикивали цены, пересчитывали лиры, хлопали друг друга по плечам. Я жадно вертела головой, пытаясь запомнить каждую деталь: пёстрые ковры, свисающие с потолка, медные кувшины, ювелирные украшения, мерцающие в полумраке навесов.
— Здесь можно потеряться навсегда, — восхитилась я, когда мы свернули в очередной переулок, где продавали только специи.
— Это часть магии Стамбула, — ответил Эмре. — Говорят, если найти здесь путь домой, то все дороги в жизни будут лёгкими.
— Суеверие?
— А ты не веришь в суеверия?
Я подумала о глазе Фатимы, который до сих пор лежал в кармане моих джинсов. О змее, которая ожила на моей руке. О снах, в которых я умирала в телах незнакомых мне людей.
— Не знаю, — ответила я честно. — Раньше точно не верила. Теперь уже ни в чём не уверена.
Эмре купил мне тонкий серебряный браслет с подвеской-полумесяцем, сказав, что это на удачу, потому что в Стамбуле без удачи никуда. Я попыталась отказаться, но он просто застегнул его на моём запястье и сказал:
— Это подарок. Не отказывайся от подарков в Турции, это плохая примета.
Я надела браслет, и он засверкал на солнце. Потом мы пошли к мечети Сулеймание, поднимались по узкой улочке в гору, и я запыхалась от вечернего зноя. Эмре шёл впереди, иногда оглядываясь, его футболка промокла на спине, и я поймала себя на мысли, что он красивый — не как Демир, чья красота была опасной и запретной, а иначе: тёплой, надёжной, лёгкой.
Мы вышли на широкий двор мечети, где в центре бил фонтан для омовений, а люди сидели в тени. Эмре подвёл меня к краю площадки, откуда открывался вид на Золотой Рог. Босфор блестел бирюзой внизу, корабли ползли по воде, чайки кружили над крышами.
— Это мой любимый вид, — с гордостью заявил Эмре, вставая рядом со мной. — Когда устаю от всего, прихожу сюда и просто смотрю. На воду, на чаек, на людей, которые живут своей жизнью. И становится легче. Попробуй.
Я посмотрела на него. Ветер трепал его волосы, и он улыбался — грустно, задумчиво.
— У тебя есть кто-то? — спросила я, недолго думая. — Девушка?
— …Была, — он пожал плечами. — Ушла. Сказала, что художники слишком нестабильны. Финансово. И… вообще. Сказала, что я живу в мире фантазий и не умею зарабатывать.
— Она ведь в чем-то была права, — я усмехнулась, но без злобы. — У художников такая проблема есть.
— Наверное, — он повернулся ко мне. — А у тебя? Почему ты смотрела на Демир-бея как на врага народа?
Я замялась.
— Сложно объяснить.
— Попробуй.
— …У меня контракт с Демиром, — призналась я, глядя на воду. — Я позирую ему. Он продвигает моё искусство. И иногда… иногда между нами происходит то, что не должно происходить. Но это не отношения.
— А что?
— Не знаю, — я вздохнула. — Я запуталась. Он говорит, что я особенная, а потом шлёпает свою секретаршу по заднице. Как это понимать?
Эмре не стал допытываться. Положил руку мне на плечо — коротко, ободряюще, и убрал.
— Может, он просто не знает, чего хочет. Или знает, но боится.
— Он? Демир Османоглу ничего не боится.
— Все чего-то боятся, — возразил Эмре. — Особенно те, кто выглядит бесстрашными.
Мы спустились к Босфору, сели на паром и переплыли на азиатскую сторону. Там было тише, меньше туристов, больше старых деревянных домов и кошек, греющихся на солнце.
Мы гуляли вдоль воды, ели кукурузу от уличного торговца и смеялись над его шутками о турецких тёщах. Эмре рассказывал о своей деревне на побережье Эгейского моря, об отце-рыбаке и матери, которая пекла хлеб в печи. В маленьком кафе мы пили чай из тонких стаканов и ели симит с кунжутом. Напряжение уходило, злость на Демира таяла, и я начинала дышать полной грудью.
В этот момент зазвонил телефон. Экран показал имя Демира. Я не взяла трубку, просто напряженно смотрела на мигающие буквы. Через секунду звонок повторился.
— Возьми, — сказал Эмре, — а то он меня убьёт. И тебя тоже.
Я усмехнулась и нажала «ответ».
— Карина, почему ты не брала трубку? — голос Демира был жёстким, требовательным.
— Я на экскурсии, не слышала. А что, я должна отчитываться о каждом шаге?
— Какой экскурсии? Где ты? — он пропустил мою шпильку мимо ушей.
— В городе. Гуляю. Смотрю мечети и базары, как нормальный турист. Ты же сам говорил, что Стамбул нужно увидеть.
Молчание. Я слышала, как он дышит — тяжело, сдерживаясь.
— Я сейчас приеду, проведу тебе экскурсию как надо.
— Не надо. Мне есть с кем гулять.
— …Ты там не одна?
— А что, я не могу быть не одна? У меня появились коллеги, друзья, знакомые. Или по контракту мне запрещено общаться с людьми?
— Карина, не играй со мной.
— Я не играю. Я просто гуляю. И знаешь что? — я сделала паузу, глядя на Эмре. — Не зря про турецких мужчин байки ходят о сверхконтроле. Но если и есть кому по зубам ваши турецкие замашки, так это русским женщинам. Пока!
Я сбросила вызов.
Эмре присвистнул и спросил, не самоубийца ли я. Я ответила, что, возможно, но мне было приятно поставить Демира на место. Мы допили чай и пошли дальше.
Я флиртовала с Эмре — не потому, что он мне нравился, а потому что хотела почувствовать себя свободной, забыть о руке Демира на попе Элиф. Это было мерзко, но флирт с моим новым знакомым снимал это послевкусие.
В маленькой лавке я купила две керамические чашки с традиционным узором ислими, а Эмре помогал выбирать и смеялся, когда я не могла решить, какого цвета взять. Мы вышли из лавки, он рассказывал о фестивале в следующем месяце и предлагал пойти туда вместе. Я уже открыла рот, чтобы согласиться, когда чёрный джип резко затормозил прямо перед нами.
Шины взвизгнули, запахло горелой резиной. Я отшатнулась, Эмре схватил меня за локоть, прикрывая собой.
Дверь машины открылась, и из нее показался Демир. Его лицо было перекошено от злости, глаза горели.
— Карина, садись в машину, — процедил он, открывая заднюю дверь.
— Я гуляю с коллегой, — я вскинула подбородок.
— Уже нет. Он уволен, — Демир перевёл взгляд на Эмре.
Парень сглотнул, но не отступил.
— За что? Я просто показывал коллеге город. Это не нарушение трудового договора.
— Твоё творчество вдруг перестало меня вдохновлять, — Демир холодно усмехнулся. — Я владелец галереи и могу уволить любого художника, чьи работы мне не интересны.
Я истерично рассмеялась.
— Это абсурд! Нельзя уволить человека только за то, что он гуляет со мной!
— Можно, — Демир открыл дверь шире. — Садись. Я не повторяю.
— Ты не имеешь права так с ним поступать, — я повернулась к Эмре. — Я разберусь с этим. Не переживай, тебя не могут уволить просто так.
— Мне и не нужна работа у такого психа, — тихо ответил Эмре. — Я сам уйду. Но ты, Карина… если тебе что-то понадобится, звони.
Он быстро нацарапал свой номер на чеке и сунул мне его в карман. Я кивнула.
— Спасибо тебе за всё. Это была прекрасная экскурсия.
Демир что-то зло прошипел по-турецки, отвернувшись к машине. Я забрала у Эмре пакет с чашками и забралась в джип. Демир сел рядом и хлопнул дверью. Лука тронулся с места, даже не спросив, куда ехать.

----------

23

23
23
Я смотрела в окно, за которым проплывали ночные улицы: приземистые лавки, вывески на турецком, люди, спешащие по своим делам. Я чувствовала его взгляд на своём затылке — тяжёлый, неотступный.
— Объяснись, — потребовал Демир наконец.
— В чём? — я продолжала смотреть в окно, не поворачивая головы.
— В том, что ты шляешься по городу с каким-то малознакомым мужчиной, пока я решаю дела. Ты исчезла из студии, даже не предупредив.
— Я была с коллегой, — поправила я спокойно. — Мы просто гуляли. Разве это преступление — осмотреть город, в котором я временно проживаю?
— …Ты не ответила на мой звонок. Я звонил дважды.
— Я была занята.
— Чем именно? — его голос стал резче, и я услышала, как он подался вперёд на сиденье.
Я наконец повернулась к нему:
— Жизнью, Демир. Тем, чем люди занимаются, когда не сидят взаперти на вилле и не рисуют голых девушек в студии. Мой рабочий день закончился. Я пошла гулять, дышала воздухом, пила чай. Вспомни, ты сам говорил, что Стамбул нужно увидеть.
Он схватил меня за плечо и развернул к себе — не грубо, но настойчиво, не давая отвести взгляд.
— Не смей говорить со мной в таком тоне.
— А в каком тоне мне с тобой говорить? — я вырвала плечо из его хватки. — В том, в котором ты разговариваешь с Элиф? Когда вы мило воркуете, а потом ты шлёпаешь её по заднице?
Я не поняла, что сказала, пока слова не вылетели. Они просто сорвались с языка, и в салоне повисла тишина.
Демир мрачно смотрел на меня, но его лицо медленно менялось — от гнева к озарению.
— Ах, — произнёс он тихо. — Вот оно в чём дело.
— Ни в чём, — я отвернулась к окну. — Мне всё равно.
— Тебе не всё равно, — его голос смягчился, напряжение ушло из него, и он откинулся на спинку сиденья. — Ты ревнуешь.
— Не ревную.
— Ревнуешь, джаным, — он усмехнулся. — И это так мило. Ты сейчас пылаешь от злости. Ревность тебе к лицу, у тебя щёки краснеют.
— Отстань, — буркнула я.
— Не отстану, — он придвинулся ближе, и я почувствовала его дыхание на своей щеке. — Ты ревнуешь. Это значит, что я тебе небезразличен. А значит, мои планы работают.
— Какие ещё планы?
Он не ответил. Рука легла на мою талию и притянула меня. Я упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но он был сильнее.
— Пусти.
— Нет.
— Я сказала пусти!
— А я сказал нет.
Мы смотрели друг на друга, и между нами искрило — не просто влечение, а что-то дикое и необузданное. Желание, переплетенное с ненавистью. Злость, приправленная возбуждением.
— Ты ведёшь себя как ребёнок, — прошипела я, всё ещё упираясь в его грудь.
— А ты как ревнивая жена, — парировал он.
— Я тебе не жена.
— Пока нет.
Я опешила. Его слова повисли в воздухе, и я не знала, шутит он или нет.
— …Что?
Он не ответил. Только смотрел на меня — пристально, ожидая чего-то.
— Демир, отпусти. Пожалуйста.
— Нет. Я же сказал, что не отпущу.
И тут его руки скользнули под мои бёдра, и он перетянул меня к себе на колени. Я оказалась лицом к лицу с ним, мои ноги обхватили его бёдра, и я сразу почувствовала его твердое возбуждение.
— Что ты делаешь?
— То, что хотел сделать с утра, — ответил он. — Но ты сбежала.
— Мне показалось, что то же самое ты хотел сделать и с Элиф. Нет?
Его пальцы скользнули в мои волосы, снимая резинку с хвоста, и они рассыпались по моим плечам. Он смотрел на меня — на мои губы, на глаза, на то, как я замерла перед ним.
— Нет, — закончил он. — Такое только с тобой.
Очередная ложь, подумала я. Очередная восточная сказка. Но я любила сказки, они помогали мне творить.
— Ты говоришь это так убедительно, — хмыкнула я, всё ещё сидя у него на коленях. — Но как мне тебе верить? После того, что я видела? Ты спишь со мной ночью, а днём лапаешь другую женщину за задницу. Это нормально по-твоему?
— Это ничего не значило.
— Для тебя — может быть. А для меня — значит. Вот представь, что я бы так же схватила за член Эмре, но это ничего бы не значило. Это было бы нормально?
Его лицо мгновенно окаменело, глаза убийственно вспыхнули.
— Нет. Только попробуй — я его убью.
— Ну вот, — я развела руками. — А мне тогда придётся убить Элиф. И мы оба сядем пожизненно. Отличный финал для наших бурных, но коротких отношений, правда?
Я сказала это в сердцах, громко и зло, но Демир вдруг замолчал, уставился на меня — и неожиданно рассмеялся. Смех был коротким, искренним, он запрокинул голову и смеялся, и я чувствовала, как его широкая грудь сотрясается под моими ладонями.
— Что смешного?
Он взял мою руку, поднёс к своим губам и поцеловал ладонь, глядя мне в глаза.
— Я сделал это только чтобы проверить, будешь ли ты ревновать, джаным. Элиф — просто сотрудница, она ничего для меня не значит. Но благодаря ей я понял, что небезразличен тебе. Ты только что призналась в этом.
— Я ни в чём не признавалась!
— Призналась, — он погладил меня по щеке большим пальцем. — Своими словами. Ты уже представила нас вместе. И я хочу, чтобы так и было. Если я хоть раз ещё непристойно коснусь другого женского тела, ты можешь отрезать мне руки. Лука свидетель моей клятвы.
Шофер нервно сжал руль, тяжело моргнув.
— Я не стану этого делать, — прошептала я.
— Тогда я сам это сделаю. Не волнуйся.
Он говорил серьёзно, без тени улыбки, и от этого мне стало не по себе.
— Карина, посмотри на меня, — Демир взял моё лицо в ладони, заглядывая в глаза. — Я хочу, чтобы ты стала моей официальной девушкой. Не музой, не моделью, не пунктом в контракте. Моей женщиной.
Я ошарашенно смотрела на его губы, что произнесли это немыслимое признание. В голове пронеслось всё: предупреждения Инны, странные сны, змея на руке, его чёрные глаза. Но сейчас я видела перед собой просто мужчину, который жадно ждал моего ответа.
Я медленно протянула руки и начала расстёгивать пуговицы на его рубашке — одну за другой, не отрывая взгляда от его губ. Его пальцы скользнули по моей шее, спускаясь ниже.
— Ты не ответила на мой вопрос, — прошептал он, перехватывая мои руки.
— Я показываю тебе свой ответ, — я прижалась губами к его щеке, поцеловала так нежно, как только могла.
— Я обожаю твой запах, — выдохнул он, покусывая меня за подбородок. — Значит, ты согласна?
Я поцеловала его в губы и кивнула. Демир обнял меня, приподнимая мою футболку на спине, и в этот момент машина остановилась у ворот виллы.
Мы вышли, он держал меня за руку и вёл к дому, когда неожиданно остановился и повернулся ко мне. Его лицо стало напряжённым.
— Я хочу тебя спросить кое о чём, — в его голосе появилась незнакомая мне осторожность. — Ты хочешь, чтобы я отпустил тебя на пару дней в Петербург?
— Что?
— …Я сейчас очень рискую, но я не могу радоваться тому, что ты рядом, зная, что делаю тебя несчастной. Поэтому, если ты хочешь поехать, ты уже сегодня можешь оказаться в Петербурге. Лука отвезёт тебя в аэропорт, ближайший самолёт в час дня.
Я смотрела на него с недоверием. Мои губы медленно расползлись в широкой улыбке — я не могла её контролировать. Он действительно готов был меня отпустить на время, дать свободу, и от этого я вдруг почувствовала, что нужна ему по-настоящему.
Но когда Демир увидел мою улыбку, он замер. Его взгляд стал ледяным, и он процедил сквозь зубы:
— Хорошо. Я скажу Луке отвезти тебя в аэропорт. Собирайся.
Он развернулся и пошёл к дому, а я осталась стоять на дорожке, всё ещё улыбаясь. Я посмотрела на Босфор, на чаек, на закатное небо и прошептала:
— Я ещё вернусь сюда.
На глаза навернулись слёзы, и я почувствовала, как сердце заболело. Я прижала ладонь к груди и поняла: я влюбилась в него.
По-настоящему.
И это чувство было страшнее любого контракта.

----------

24

24
24
Я бросила телефон на кровать и достала сумку. Вещей было немного: джинсы, пара футболок, бельё, косметичка. Я складывала их, не глядя, мысли крутились вокруг одного — он действительно отпускает меня. Дал обратный билет. Я могу улететь через несколько часов домой! Но почему от этой мысли мне грустно?
Телефон завибрировал. Эмре.
«Карина, как ты? Всё в порядке? Этот псих ничего тебе не сделал?»
Я села на кровать и набрала его.
— Карина, слава богу, — он ответил сразу, голос звучал взволнованно. — Я уже думал, ты трубку не возьмёшь. Как ты? Где ты?
— Дома, — сказала я. — То есть на вилле. Собираю вещи.
— Собираешь вещи? Он что, выгоняет тебя?
— Нет, — я усмехнулась. — Он меня отпускает на несколько дней. Дал билет до Петербурга. Сказал, что я могу уехать.
В трубке повисла пауза.
— Отпускает? — переспросил Эмре. — Просто так? Демир Османоглу никогда никого не отпускает просто так. Ты уверена, что это не ловушка?
— Он дал мне выбор, — я сложила свитер и сунула его в сумку. — Сказал, что если я хочу навестить дом, он не будет держать.
Эмре хмыкнул.
— Слушай, я не верю ни одному его слову. Но раз уж так вышло... У меня есть предложение. Я через неделю уезжаю в Италию. У меня там родственники, и работу уже нашли — небольшая галерея во Флоренции, нужен реставратор. Поехали со мной.
Я замерла со сложенной футболкой в руках.
— В Италию?
— Да. Уедешь из этого проклятого дома, разорвёшь контракт. Я знаю, он будет в бешенстве, но хоть одна его муза сбежит до того, как он высосет из неё все соки.
— Что ты имеешь в виду? — я села на кровать.
Эмре замялся.
— Я навёл справки, Карин. Про всех, кто был до тебя. Последняя его муза была из Норвегии, Ингрид. Она покончила с собой через месяц после того, как он её выбросил. Наглоталась таблеток в своей мастерской. Я специально узнавал у её знакомых в Осло, они подтвердили.
Я в ужасе уставилась в пол.
— …Что?
— Но никто не винит Демира, — продолжал Эмре. — У неё якобы была депрессия, творческий кризис, всё такое. Но я думаю, это он довёл её. Как и всех остальных.
Я молчала, пытаясь переварить услышанное.
— У тебя есть неделя подумать, — сказал Эмре мягче. — Я улетаю в следующий понедельник. Если решишься, напиши. А пока просто поезжай домой, отдохни, приди в себя. Ты измотана, это видно.
— Спасибо, Эмре, — прошептала я. — Я подумаю.
— Береги себя, Карин. И не доверяй ему.
Я сбросила вызов и ещё несколько минут сидела, глядя в стену. Ингрид. Самоубийство. Перед глазами всплывали сны: мёртвая девушка во флорентийской спальне, старуха в поезде, цепочка, которая обожгла его руку…
Я тряхнула головой и застегнула сумку. Потом спустилась вниз.
На кухне уже суетились. Зейнеп резала овощи на доске, а у плиты стояла Сафие-ханым — пожилая женщина с седыми волосами, собранными под платок, которая помешивала что-то в огромной кастрюле.
Увидев меня, они обе замерли и переглянулись.
— Карина, — виновато начала Зейнеп. — Не желаете поесть перед отъездом? Сафие-ханым приготовила суп.
— Я не голодна. Спасибо.
Я налила себе воды и пила её, стоя у стойки, а сама смотрела на них поверх стакана. Они снова переглянулись — быстрый, тревожный взгляд, который они, наверное, считали незаметным.
— Зейнеп, — сказала я, ставя стакан на стол. — Ты ведь давно здесь работаешь?
— Год, — ответила девушка, не поднимая глаз от лука.
— А вы, Сафие-ханым?
Повариха замерла с половником в руке.
— Долго. Очень долго.
— И вы видели других девушек, которые приезжали сюда? — спросила я прямо. — Таких, как я? Которые подписывали контракт с Демиром?
Тишина. Зейнеп опустила нож, Сафие-ханым поставила кастрюлю на плиту и медленно повернулась ко мне.
— Не надо об этом, кызым.
— Надо, — упрямо ответила я. — Я хочу знать. Они уезжали? Или исчезали?
— Уезжали, — быстро сказала Зейнеп. — Все уезжали. Через месяц, через два. Садились в машину и уезжали.
— А их вещи? — я шагнула к ним. — Их картины? Что оставалось после них?
— Ничего, — ответила Сафие-ханым с горечью. — Эфенди всё убирал. В свою мастерскую. Наверх.
— Там их картины? — оживилась я. — Те, что они нарисовали по контракту?
Сафие-ханым молчала. Зейнеп смотрела в пол.
— Сафие-ханым, — я подошла к ней почти вплотную. — Вы знаете, что здесь происходит. Скажите мне правду. Пожалуйста.
Повариха подняла на меня глаза.
— Там не только картины, — прошептала она. — Там портреты. Их портреты.
— Демир рисовал их?
Она мотнула головой, и отвернулась к плите.
— Не ходи туда, кызым, не надо, — запричитала она, помешивая суп. — Не ходи. И уезжай, пока можешь.
Я смотрела на её сгорбленную спину, и внутри меня всё вставало на свои места.
Я вспомнила свои сны. Они приходили ко мне не просто так.
— Спасибо, — сказала я тихо. — Я поняла.
Я вышла из кухни, поднялась к себе и приняла холодный душ. Оделась в джинсы и простую белую рубашку, собрала волосы в хвост и не стала краситься.
Контракт лежал в ящике тумбочки. Я взяла его, пролистала страницы с его подписью и моей — тридцать три ночи, доступность, право рисовать меня круглые сутки. Прижала папку к груди и пошла в его кабинет.
Демир сидел за столом, перед ноутбуком. Увидев меня, он не удивился — только откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди.
— Пришла попрощаться?
Я подошла к столу и положила перед ним контракт.
— Я хочу разорвать его. Навсегда.
Он перевёл взгляд на бумагу, потом на меня.
— Какие причины?
— Потому что я хочу домой. Навсегда, а не на несколько дней. Я хочу вернуться в Петербург и забыть всё это.
Он хмуро усмехнулся.
— Ты врёшь. Ты не хочешь забыть. Ты просто боишься. Ты узнала что-то, что напугало тебя. Я хочу знать что?
— Я имею право разорвать контракт. Там нет пункта о том, что я обязана сказать почему.
— Есть пункт о последствиях. Ты его читала?
— Читала. Штраф. Я готова его заплатить. У меня есть деньги, я продала картину.
— Дело не в деньгах, — он взял контракт, пролистал до последней страницы и развернул ко мне. — Пункт четырнадцать. Читай вслух.
Я пробежала глазами по бумаге и почувствовала, как холодеют пальцы.
— «В случае досрочного расторжения по инициативе Художника, Художник теряет право создавать и выставлять любые произведения искусства, включая, но не ограничиваясь, живопись, графику, скульптуру и цифровое искусство, на территории всех стран, где работает Заказчик. А также лишается возможности когда-либо в будущем взять в руки кисть или иной инструмент для рисования».
Я дочитала и замолчала, вытаращив глаза. Смысл написанного доходил до меня медленно, тяжело. И больно.
— Что значит «лишается возможности»? — переспросила я, поднимая глаза. — Как ты собираешься это обеспечить? Будешь следить за мной до конца моей жизни?
Демир откинулся на спинку кресла, покачав головой.
— Тебе лучше не знать, как я это обеспечу. Но поверь: ты больше никогда не сможешь рисовать. Кисть выпадет из твоих рук, краски потеряют цвет, холст станет пустым. Вдохновение, которое ты чувствуешь, когда смотришь на закат или на лица людей, исчезнет навсегда. Ты перестанешь быть художницей в ту же секунду, как я подпишу расторжение.
Я надрывно рассмеялась.
— Ты не бог, Демир. Ты не можешь отнять у человека талант. Это не кошелёк, который можно конфисковать. Это здесь, — я прижала ладонь к груди. — Внутри. И никакой контракт этого не изменит.
— Могу, — он смотрел мне прямо в глаза, не мигая. — И ты это знаешь. Ты уже поняла, кто я. Ты видела, на что я способен. Ты знаешь правду, Карина, просто боишься признать её. Но правда не исчезает оттого, что ты отводишь взгляд.
Я молчала, сжимая край стола.
— Ты блефуешь, — сказала я наконец.
— Проверь, — он печально улыбнулся. — Разорви контракт и проверь.
Я стояла перед ним, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Зачем ты тогда разрешил мне поехать домой? Зачем дал билет, если всё равно не отпускаешь?
— Я разрешил тебе короткие выходные, — он говорил спокойно. — Если ты ещё не видела билеты, там есть обратный. Через два дня ты бы прилетела ко мне в Афины, и мы бы продолжили работу. Я дал тебе передышку, а не свободу.
Во мне проснулась ярость — на него, на контракт, на саму себя за то, что влюбилась в человека, который играет мной, как пешкой.
— Какой ты изверг, — прошептала я. — Ты всё продумал. Ты дал мне выбор, зная, что выбора у меня нет.
— Выбор есть всегда. Просто последствия различаются. Ты можешь уйти, но заплатишь за это. И я не про деньги.
— Я приняла решение, — я выпрямилась и посмотрела ему в глаза. — Я хочу расторгнуть контракт. Я готова рискнуть.
В комнате наступила тишина.
— …Ты готова пойти на такие риски? — повторил он, смотря на контракт. — Ты готова потерять всё, что умеешь, ради того, чтобы убежать от меня?
Я молчала.
А он ждал.

----------

25

25
25
Демир молчал, ожидая продолжения.
— Если ты действительно можешь лишить меня возможности заниматься живописью в России, — я подбирала слова осторожно, — теоретически я могла бы переехать в страну, где у тебя нет связей. Начать заново где-нибудь в Южной Америке или Азии. Но я не представляю свою жизнь вне родины. Там всё: мои корни, друзья, родители, язык, на котором я думаю. Всё, что меня сформировало. Это и есть моя жизнь.
Он слушал, не перебивая.
— А если ты не ограничишься географией? — продолжила я. — Если ты вообще решишь… проклясть меня? Лишить дара творить? — я усмехнулась, потому что в другом контексте это звучало бы безумно. — Я лучше потеряю жизнь с искрой творца в душе, чем проживу ещё сто лет, будучи лишённой вдохновения. Без способности рисовать я не я. Это не существование, а просто функционирование тела.
— …Серьезное заявление.
Я подняла на него глаза.
— Мне надо подумать, Демир.
— Сколько времени тебе нужно? — спросил он без эмоций.
— Неделя.
Он кивнул и потянулся к телефону.
— Тогда я скажу Луке, что в аэропорт ехать не надо. Пока наш договор в силе, я хочу продолжить сотрудничество. Будь готова этим вечером, я пришлю за тобой машину.
— Где ты будешь меня рисовать? В студии?
Он усмехнулся и покачал головой.
— А с чего ты решила, что рисовать буду снова я? Настала твоя очередь быть художником. Ты же так этого хочешь.
— Моя? — я приподняла брови. — Что ты задумал?
— Увидишь.
— Куда мы поедем?
— Нервничаешь? Не стоит. Ты скоро всё сама увидишь, — он явно наслаждался моей паникой.
— Зачем такая скрытность?
— Никакой скрытности, — он чуть наклонил голову. — Я покажу тебе то, что ты действительно хочешь нарисовать. Локация не имеет значения, важен объект.
Я ничего не ответила, развернулась и вышла из кабинета.
Весь оставшийся день я провела в своей комнате. Пыталась читать, но строчки расплывались перед глазами. Пыталась рисовать в альбоме, но карандаш замирал, не оставляя следа. В голове были обрывки разговора: контракт, проклятие, «ты перестанешь быть художницей». Я смотрела на свои руки и боялась. Боялась, что однажды они действительно забудут, как держать кисть.
Ближе к вечеру в дверь постучали. Лука стоял на пороге и коротко сообщил, что машина подана. Я накинула лёгкое пальто поверх платья, взяла сумку и вышла.
Мы ехали по вечернему городу. Огни витрин и фар расплывались за стеклом. Я молчала, Лука тоже. Через полчаса мы остановились у высокого стеклянного небоскрёба в деловом центре. Лука провёл меня через холл, мимо охраны, к отдельному лифту, который поднял нас на последний этаж. Двери открылись в огромный лофт с панорамными окнами во всю стену. Я вышла и остановилась.
Передо мной расстилался Стамбул — море огней, уходящее за горизонт, минареты, подсвеченные прожекторами, Босфор, отражающий закатное небо.
Лука показал мне столик у окна, где уже были разложены холсты, карандаши, уголь, краски. Вручил мне чистый лист и сказал, что эфенди скоро придёт, после чего удалился, оставив меня одну.
Я подошла к окну и достала телефон, чтобы сфотографировать вид. Город лежал передо мной как на ладони — живой, большой, прекрасный. Я сделала несколько кадров и убрала телефон в карман.
— Карина.
Я обернулась и застыла.
Демир спускался по лестнице из верхней части лофта. На нём были только чёрные брюки, низко сидящие на бёдрах. Влажные после душа волосы зачёсаны назад, капли воды стекали по смуглой шее, по ключицам, по груди. Широкие плечи, рельефные мышцы, гладкая кожа кофейного оттенка. Пресс — шесть чётких кубиков, и те самые линии, уходящие от бёдер вниз, которые называют «поясом Аполлона».
Я смотрела, не в силах отвести взгляд. Мои губы приоткрылись, пальцы сами сжались на подоле платья.
Он спускался медленно, глядя прямо на меня, и уголки его губ чуть приподнялись. Он знал, что со мной происходит сейчас. Знал, как я реагирую на его тело.
— Начнём? — спросил он, останавливаясь в нескольких шагах от меня. — Сейчас приступишь к работе.
Он взял меня за руку и повёл по длинному коридору, вдоль которого тянулись двери. Я шла за ним, всё ещё пытаясь унять бешеное сердцебиение.
— Помнишь, что ты мне сказала в тот вечер, когда выступали эротические артисты? — спросил он, не оборачиваясь.
Я вспомнила сразу. Москва, салон, сцена, его рука на моём бедре, и мой шёпот: «Я хочу это нарисовать».
— Помню.
Он остановился у двух дверей в конце коридора, и повернулся ко мне, взяв мои руки в свои.
— Сегодня я предоставляю тебе эту привилегию как первой из начинающих художников, завоевавших место в моей галерее. Но прежде чем мы войдём, мне нужно твоё согласие. Подтверди, что ты готова и желаешь стать свидетелем того, что я собираюсь тебе показать.
Я смотрела в его тёмные глаза и понимала, что стою на пороге чего-то, что изменит меня.
— Я согласна.
Он кивнул, отпустил мои руки и открыл обе двери.
— После вас.
Я шагнула внутрь. Комната была выдержана в тёмно-красных, винных тонах. Стены обиты кожей, на них висели цепи, кожаные ремни, плётки, какие-то приспособления. В центре возвышалась огромная кровать с чёрными железными прутьями, застеленная алым и бордовым шёлком. Воздух был ледяным от кондиционера, кожа моментально покрылась мурашками.
Из боковой двери вышла Элиф. Полностью обнажённая, только сетчатые чулки от бедер до пят и сапоги на высоких каблуках. Волосы туго стянуты в хвост, на лице тёмный драматичный макияж. Она двигалась плавно, как натренированная танцовщица, и смотрела на Демира с готовностью.
Я почувствовала его руки на своих плечах и вздрогнула. Захотелось все бросить и бежать отсюда. Сдержалась.
— Сегодня ты будешь рисовать с натуры, — прошептал он мне в ухо. — И всё, что ты увидишь, ты не имеешь права прерывать. Они будут позировать именно ради тебя.
Он усадил меня на диван в углу, с которого открывался идеальный вид на кровать. Я села, чувствуя, как мягкая кожа прогибается подо мной. Захотелось провалиться сквозь неё.
Элиф взяла с кровати пульт и включила музыку — томную, с низкими басами.
Началось, подумала я.
Демир сел на край кровати, откинулся на предплечья, широко расставив ноги, и посмотрел прямо на меня. Только на меня. Элиф опустилась перед ним на колени, её руки легли на его бёдра, пальцы скользнули по ткани брюк, сминая её.
Она наклонилась, и её губы коснулись его паха. Я перестала дышать. Она облизывала его через ткань, медленно, чувственно, с закрытыми глазами. Демир смотрел на меня, и его лицо оставалось спокойным, но в глазах горел огонь.
Я сжала бёдра, чувствуя, как внутри всё откликается на эту картину. Соски затвердели, и я мысленно поблагодарила лифчик за то, что он скрывает это. Но он видел всё — моё дыхание, мои расширенные зрачки, мои пальцы, вцепившиеся в мольберт.
Элиф расстегнула его брюки, и приспустила их. Я увидела его член — твёрдый, уже наготове. Она обхватила его губами, и я тихо вздохнула. Демир услышал, его глаза хищно блеснули в полумраке. Она двигалась ритмично, с влажными звуками, и я представляла себя на её месте. Мои губы, мой рот, мой язык. Он откинул голову, его кадык дернулся, руки сжали простыни. Я не могла больше сидеть на месте, встала и сделала шаг вперёд.
— Карина, сядь и работай, — жестко приказал он, не глядя на меня.
Я подчинилась, опускаясь обратно на диван.
Я поняла. Это была моя пытка. Наказание за то, что хотела разорвать контракт и бросить его. Я сказала, что хочу всё забыть и уехать. Это задело его. Теперь время расплаты.
Демир взял Элиф за волосы, направляя её движения, я смотрела, как она охотно подчиняется. Мои бёдра стали влажными, пульсация сделалась невыносимой. Демир смотрел на меня с торжеством.
— Достаточно, — рыкнул он и оттолкнул Элиф. Она отстранилась, вытирая губы, и отошла в сторону, ничего не сказав.
Он встал и медленно пошёл ко мне. Каждый шаг отдавался между моих ног. Остановился передо мной, нависая, огромный и опасный.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, сминая нижнюю губу большим пальцем.
— Мерзко.
— Я рад, что сделал тебе больно. Теперь мы квиты.
— Квиты? — я подняла на него яростные глаза. — С чего это?
— То, как ты умоляла меня расторгнуть контракт и хотела забыть о моём существовании, ранило в самое сердце. Я такое не прощаю.
Я была права. Это была его месть.
— Помню ты говорил, что я могу отрезать тебе руки, если они прикоснутся к чужому женскому телу.
— А я разве касался?
Чёрт. И тут он придумал обходной ход.
Он протянул руку и поднял меня с дивана. Я встала, и он повёл меня к кровати. Я шла, зная, что после этой ночи всё изменится, и всё равно хотела этого больше всего на свете.

----------

26

26
26
Демир остановился у кровати, развернул меня к себе и впился в губы. Поцелуй был жёстким, агрессивным, его язык проник глубоко, исследуя каждый уголок моего рта.
Часть меня ненавидела его за эту власть, но я не могла сопротивляться. Он всасывал мою нижнюю губу, будто жаждал этого целую вечность, его рука скользнула к молнии моего платья на спине.
— Ты и каждая частичка тебя теперь принадлежишь мне, — прорычал он, отстранившись.
— Даже не мечтай, — выдохнула я, жадно хватая воздух.
Он усмехнулся и снова припал губами к моей шее, ключице, декольте. Я ахнула, когда он сильно укусил ключицу и рывком расстегнул молнию платья.
— Я ненавижу тебя, — прошептала я. — Ты заставил меня хотеть себя. Ты подстроил всё. Хватит, Демир.
— Тогда сопротивляйся мне, — он сжал моё лицо в ладонях. — Скажи, что ты этого не хочешь, и я обещаю, что не прикоснусь к тебе больше.
Я молчала. Моё тело предавало меня, и он это знал.
— Ты моя, — прошептал он. — Ты лишаешь меня рассудка. Твоё присутствие влияет на меня как яд. Ты делаешь меня тем, кем я не являюсь.
— Ты просто одержимый похотью, — сглотнула я.
— Ты права. Я одержим каждым сантиметром тебя, — ответил он холодно. — И ты даже не представляешь, насколько опасна моя одержимость для тебя.
Он снова поцеловал меня, глубоко и властно, и я сдалась. Моё тело жаждало его, несмотря ни на что. Его рука скользнула вверх по внутренней стороне моего бедра, он стянул платье и отбросил его в сторону.
— Не надо, — заикнулась я, провожая затуманенным взглядом удаляющуюся Элиф. Выглядела она поникшей.
— Расслабься, джаным, от меня ничего не скрыто, — усмехнулся он и продолжил покрывать поцелуями мою кожу.
Он сжал мою грудь, ущипнул сосок, провёл по нему языком. Его пальцы скользнули между моих ног и начали кружить вокруг клитора.
— Видишь, как сильно я тебя возбудил, — прошептал он.
Я не могла говорить, только стонать, пока он сосал и покусывал мою грудь. Потом он отстранился и прижался лбом к моему лбу.
— Сними с меня брюки.
Я расстегнула оставшиеся пуговицы и брюки упали вниз.
— Хорошая девочка. Теперь соблазни меня.
— Ч-что? — я замерла.
— Я не повторяю своих слов.
— Я не буду этого делать.
— Такая упрямая, — он усмехнулся и снова провёл пальцами по клитору, мои ноги задрожали. Демир опустился на колени и припал губами между моих бёдер, вылизывая языком и посасывая. Я вцепилась в его волосы, стоны становились все громче.
— Готова принять мои пальцы внутри себя, джаным? — спросил он, не поднимая головы.
Я только сжала его плечи в ответ. Он ввёл два пальца сразу, и начал двигать ими ритмично, задевая точку G. Я закричала.
— Скажи, что ненавидишь меня.
— Я ненавижу тебя, — простонала я.
— Ещё раз, — он ввёл три пальца, и я вскрикнула от болезненных ощущений.
— Я ненавижу тебя!
— Ещё раз, — он продолжал двигать пальцами глубоко внутри, глядя мне в глаза.
— Я не могу, — я безвольно уронила голову ему на плечо, пытаясь отдышаться. — Не могу… ненавидеть тебя.
— Вот так, — прошептал он. — Всё, что мне нужно было услышать от тебя, джаным. А теперь будь хорошей девочкой и кончи на мои пальцы, — приказал он, целуя меня в губы.
Я закрыла глаза и позволила оргазму накрыть меня. Тело содрогнулось, мышцы сжались вокруг его пальцев, и я вскрикнула, цепляясь за него из последних сил.
— Хорошая девочка, — усмехнулся он, глядя на меня.
Я чувствовала себя опустошённой, но он не дал мне передышки. Демир уложил меня на кровать, навис сверху и снова поцеловал, жёстко, требовательно. Я не сопротивлялась. Моё тело больше не слушалось разума.
Он вошёл в меня одним резким толчком. Я застонала, выгибаясь под ним. Он двигался быстро, глубоко, заполняя меня целиком. Его руки держали мои бёдра, пальцы впивались в кожу. Я цеплялась за его плечи, шептала его имя, просила не останавливаться. Он наклонялся к моему уху и шептал что-то ласковое по-турецки.
В какой-то момент мне показалось, что его глаза изменились — стали абсолютно чёрными, с вертикальным зрачком, как у того монстра из моих снов.
Я зажмурилась, чтобы не видеть этого.
Оргазм накрыл меня резко, почти до потери сознания. Я почувствовала, как он кончает следом, как его тело содрогается надо мной, а потом он рухнул рядом, прижимая меня к себе.
Окончательно лишившись всех сил, я провалилась в сон.
Проснулась от ощущения тяжёлой руки на своей талии. Солнце уже пробивалось сквозь шторы. Прошла целая ночь. Я лежала на его груди, наши ноги переплелись.
Воспоминания о прошлой ночи нахлынули сразу: красная комната, Элиф, его пытка. И мой собственный голос, шепчущий «я ненавижу тебя».
Я зажмурилась. Я могла просто уехать. Могла быть сейчас в самолёте. Но я осталась, чтобы разорвать этот чёртов контракт навсегда. Почему?
— Проснулась, — прошептал Демир, не открывая глаз.
Я вздрогнула.
— Ты не спишь?
— Как я могу спать, когда ты так близко? — его руки скользнули по моей обнажённой спине.
Слёзы потекли сами собой. Я не сдерживалась.
— Почему ты это делаешь со мной? Почему я чувствую себя такой разбитой?
— Перестань плакать, — сказал он холодно и сел, увлекая меня за собой. Я обхватила его ногами, чтобы не упасть, он поднял меня и понёс в ванную.
— Ты никогда не отпустишь меня? Даже после окончания контракта?
Он усадил меня на тумбу в ванной и посмотрел прямо в глаза.
— Ты права, — сказал он, и мои последние надежды разбились.
— Ты монстр.
— Вне всякого сомнения, — он чуть наклонил голову. — Но я дал тебе то, что ты хотела. Славу. Признание. Разве не этого ты так добивалась? Пришло время платить по счетам. Или ты думала, что это всё было бесплатно? У всего есть своя цена.
— И теперь ты высосешь из меня всю душу за это?
Он замолчал, а потом рассмеялся — искренне и мрачно.
— Тебе лучше не провоцировать меня такими словами, джаным, — я услышала предупреждение в его голосе. — Не хотелось бы показывать тебе мою худшую сторону.
Я смотрела в его тёмные глаза и разглядела в них глубокую обиду, как будто внутри него было что-то сломано кем-то, что он никому не показывал.
Демир закрыл глаза, вздохнул и отпустил меня.
— Приведи себя в порядок, — приказал он и вышел, оставив меня одну.
Я разрыдалась, прижавшись спиной к зеркалу. Ненавидела себя за беспомощность, за то, что позволяю ему использовать меня. Я никогда не чувствовала себя такой слабой.
— Боже, пожалуйста… Мне больше не нужна эта слава. Я просто хочу вернуть свою старую жизнь, — прошептала я в пустоту.
Через какое-то время я умылась, оделась и спустилась вниз. Лофт был пуст. Демира уже не было. Лука ждал у машины, открыл мне дверь и сказал, что хозяин просил отвезти меня на виллу.
Всю дорогу я молчала, глядя в окно на просыпающийся Стамбул. У меня будто украли что-то важное, но я не могла понять, что именно. Внутри была пустота. Такая глубокая, что я не чувствовала даже боли. Только её. Пустоту.

----------

27

27
27
Прошло два дня.
Я пыталась рисовать. Упрямо, даже со злостью, раскладывала на столе угольные карандаши, мелки, пастель — всё, что обычно помогало мне уйти в работу с головой и отвлечься. Рука двигалась по бумаге, выводила линии, но они были пустыми. Я знала анатомию, знала пропорции, могла с закрытыми глазами построить фигуру человека по всем академическим канонам. И я строила. Чётко, правильно, без единой ошибки. Но когда отступала на шаг и смотрела на готовый набросок, меня ничего не трогало. Линии были мёртвыми. Они существовали на бумаге, но не жили. Раньше я чувствовала каждую свою работу — она отзывалась в сердце, вызывала гордость, радость или хотя бы интерес.
Теперь я смотрела на холст и видела просто краску. Просто уголь. Просто бумагу.
Я попыталась смешивать разные оттенки на палитре, но поняла, что не различаю тонких переходов. Тёплый серый и холодный серый выглядели одинаково. Охра и кадмий жёлтый сливались в одно мутное пятно. Я тёрла глаза, щурилась, подносила палитру к самому окну, но всё оставалось плоским, блёклым.
Мир за окном тоже изменился: красные черепичные крыши стали просто коричневыми, зелень кипарисов — тёмной массой без глубины, небо — выцветшей тряпкой. Цвета уходили, и я не могла их удержать.
Достала свои старые альбомы, которые привезла из Петербурга. Пролистала страницы: вот портрет Инны, которую я рисовала прошлой весной, вот наброски питерских каналов, вот эскизы к «Пределу доверия». Раньше я могла разглядывать их часами, вспоминать, как ложился свет, как держала руку, когда выводила особенно удачную линию. Теперь я смотрела на них и не чувствовала ничего. Просто картинки. Чужие, не мои.
Я закрыла альбом и отложила в сторону. Со мной происходило что-то ужасное.
То, что было смыслом моей жизни, перестало иметь значение. Я не хотела брать в руки кисть. Не хотела смотреть на краски. Не хотела даже думать об искусстве. Мне было всё равно. И это равнодушие пугало меня сильнее, чем любые кошмары.
Я поняла, что больше не могу здесь оставаться. Решение пришло быстро, без раздумий.
Я открыла шкаф, достала сумку и начала складывать вещи. Только самое необходимое: джинсы, пара футболок, бельё, документы. Всё остальное — его подарки, платья, туфли — пусть остаётся здесь. Я не хотела брать с собой ничего, что напоминало бы о нём.
Заказала такси через приложение, накинула куртку и вышла из комнаты. На кухне горел свет, но я не стала заглядывать. Прошла через темный холл, толкнула входную дверь и вышла на дорожку. У ворот уже стояла жёлтая машина с включённым счётчиком.
Я села на заднее сиденье, назвала адрес аэропорта и откинулась на спинку.
Машина тронулась. Проехала по гравию, мимо фонтана, мимо розовых кустов. Мы подъехали к воротам. Они были закрыты.
— Странно, ворота были открыты, когда я заезжал. — озадаченно сообщил мне водитель на английском.
Он высунулся в окно и посигналил. Ворота стояли неподвижно.
Я почувствовала, как внутри всё холодеет. Открыла дверцу, вышла из машины и увидела его.
Демир стоял у входа на виллу, скрестив руки на груди. Он был одет в домашние брюки и свободную рубашку, волосы слегка растрёпаны, будто он только что проснулся. Он знал, что я пытаюсь сбежать, и спокойно ждал моего позорного возвращения.
— Открой ворота, — крикнула я.
Он не шевельнулся.
— Ты не можешь держать здесь меня силой, Демир!
— Ты никуда не поедешь.
— Я имею право уехать! Открой ворота, или я вызову полицию! — я шагнула к нему, сжимая кулаки.
Он молча спустился ко мне, взял за локоть и повёл обратно в дом. Я попыталась вырваться, но его пальцы держали слишком крепко. Он втащил меня в холл, захлопнул дверь и отпустил только тогда, когда мы оказались в гостиной.
Я отскочила от него, тяжело дыша, и достала из кармана смятые листы контракта.
— Ты украл мой талант! — закричала я, размахивая бумагами у него перед лицом. — Ты довёл меня до этого! Я не могу больше рисовать, Демир! Я смотрю на краски и не вижу цвета! Я беру кисть и чувствую только пустоту! Это ты сделал со мной! Своими манипуляциями, своими играми, своей жестокостью! Зачем тебе всё это?
Я разорвала контракт пополам, потом ещё раз и ещё. Клочки бумаги полетели на пол, рассыпались по мрамору, а я стояла и задыхалась от ярости и слёз.
Демир посмотрел на обрывки, потом перевёл взгляд на меня.
— Зря ты это сделала, — сказал он тихо.
— Да плевать мне! Мне нечего терять! Ты уже отнял у меня всё!
Он покачал головой и сделал шаг ко мне.
— Ты не понимаешь. Контракт был пустышкой. Предлогом, чтобы оставить тебя рядом на время. Мне нужно было получить от тебя кое-что гораздо более важное, чем живопись и вдохновение. А теперь, когда ты разорвала эти ненужные бумаги, между нами больше нет никаких формальностей. Я могу делать с тобой всё, что захочу. Лишь бы ты не сбежала больше никогда.
Я отступила на шаг, но упёрлась спиной в стену. Он стоял слишком близко, и я чувствовала запах его агрессивного одеколона, от которого все мысли путались.
— Ты просто чудовище, — выдохнула я. — То, как ты со мной обращался, — это садизм. Ты меня мучил, ты заставлял меня смотреть, ты давил на меня, пока я не сломалась. Ты украл у меня способность творить! Зачем? Я же ничего тебе не сделала!
Я толкнула его в грудь обеими руками, но он даже не пошатнулся. Только перехватил мои запястья и удержал их.
— Я знаю, — в его голосе не было прежней стали. — Я знаю, что перегнул. Я не должен был так с тобой поступать, джаным. Но рядом с тобой я становлюсь неуправляемым. Ты будишь во мне то, с чем я не могу справиться. — Демир отпустил мои руки и провёл ладонью по моей щеке. — Но ты можешь меня изменить. Только ты. Если захочешь.
Я всматривалась в его лицо, пытаясь понять, где ложь, а где игра. Правды в этом не было. Монстры не меняются, это мы подстраиваемся под их обещания, придумывая оправдания.
— Покажи мне комнату, — еле выговорила я. — Ту, наверху. Где ты хранишь их картины. Я хочу видеть, что стало с другими девушками.
Он сурово молчал, поджав губы, потом кивнул.
— Хорошо.
Демир взял меня за руку и повёл вверх по лестнице.
Мы поднялись на запретный этаж, и он остановился перед той самой дверью — тёмное дерево, железные петли. Достал ключ, отпер замок и толкнул створку.
Я шагнула внутрь. Огляделась. Комната была пуста. Совершенно.
Вдоль стен стояли подрамники, но все холсты были чистыми — ни одного мазка, ни одной линии. Только белая грунтовка и пыль по углам.
Я прошла вдоль стены, провела пальцами по пустым полотнам, обернулась к нему.
— Ты всё спрятал. Все улики, все работы прошлых художниц. Где они?
— Я ничего не прятал, — Демир стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. — Эти работы были мне не нужны. Я их уничтожил. Они не представляли для меня больше никакой ценности.
— Я знаю, что ты рисовал их перед тем, как контракты заканчивались, — я шагнула к нему. — А потом они исчезали. Ты им угрожал исчезнуть? Тоже держал взаперти перед этим?
— Ты серьезно такого обо мне мнения? Я никого никогда не держал силой. Кроме тебя, конечно, — его голос оставался ровным. — Я давал им столько денег, что им больше никогда не нужно было работать. Они уезжали. Каждая — в свою страну, в новую жизнь.
— Но Ингрид... — заикнулась я, вспоминая слова Эмре.
— Ингрид? Ты знаешь о ней? Интересно, какая птичка тебе шепнула.
— Не важно. Что с ней? Она мертва?
— …Да. Она покончила с собой через месяц после окончания нашего контракта. Это правда. Но я не трогал её. Я даже не знал, пока мне не сообщили. У неё были свои причины сделать это.
Я хотела возразить, хотела сказать, что не верю ему, но он вдруг приблизился и прижал палец к моим губам. А потом поцеловал — мягко, без напора. Я опешила. Поцелуй был коротким, но он оставил меня без слов.
Демир отстранился и взял меня за руку.
— Пойдём, джаным. Тебе нужно выпить успокоительного. Ты вся трясешься.
Он повёл меня обратно в гостиную, усадил на диван, налил в стакан воды из графина и протянул мне. Я выпила, чувствуя, как холодная жидкость гасит пожар в горле и груди. Демир сел рядом, но не прикасался ко мне, просто смотрел на меня, ожидая, пока я приду в себя.
— Ты хотела убежать, ничего не сказав, — произнес он наконец. — Ты попыталась. И за это я тебя накажу.
Я ужаснулась его заявлению и уже хотела встать, но его ладонь легла на моё бедро, прижимая обратно к дивану.
Демир наклонился к моему уху и прошептал:
— Обещаю, ты будешь жалеть об этой ночи до конца своих дней.

----------

28

28
28
ДЕМИР
Я пообещал ей, что она будет жалеть об этой ночи до конца своих дней, и сразу впился в её губы. Не целовал — жрал, как голодный зверь, который слишком долго сидел на цепи. Я никогда не был бабником и терпеть не мог, когда ко мне прикасались без моего разрешения, а уж тем более не позволял ни одной музе думать, что она может иметь надо мной хоть какую-то власть. Но эта девчонка сводила меня с ума, тянула к себе, как зависимость, от которой невозможно избавиться.
Пьяный запах её разгорячённого тела ударил в голову и требовал одного — взять её, трахнуть так, чтобы она забыла собственное имя.
Я сжимал её талию одной рукой, а второй уже скользнул между бёдер, туда, где было горячо и влажно. Она задрожала и попыталась отстраниться, но я прижал её к себе ещё крепче, не давая шевельнуться. На мгновение она замерла и перестала сопротивляться, только смотрела на меня блестящими от слёз глазами, и от этого взгляда возбуждение накрыло меня с головой ещё больше.
Карина была первой, кого я подпустил к себе так близко, первой, кому позволил жить в этом доме. Другие музы жили в арендованных апартаментах, ей я позволил жить в своем доме, откуда она так яростно желала убежать. Любая другая уже поплатилась бы за такую дерзость, но с ней всё вышло иначе, и я сам не понимал до конца, почему.
Я сосал и кусал её губы, пока они не распухли, потом сжал её щёки пальцами, заставляя приоткрыть рот, и протолкнул язык внутрь — вылизывал, пробовал на вкус, изучал. Она цеплялась за мои волосы, пыталась отвечать, но я контролировал каждое движение, не отдавая ей инициативу.
Когда она забарабанила ладонями по моим плечам, показывая, что задыхается, я просто подхватил её под ягодицы, заставил обхватить меня ногами и понёс в ванную, не отрываясь от её рта.
Включил душ и прижал её спиной к плитке. Вода полилась на нас сверху, стекала по спутанным волосам, по обнажённой коже, и я отпустил её губы только когда почувствовал, что она вот-вот потеряет сознание. Карина судорожно вдохнула, её лицо раскраснелось, нижняя губа была прокушена, и на ней проступила капля крови. Я провёл по этой капле большим пальцем, размазывая по коже, и сказал то, что она должна была услышать:
— Я уже говорил, что накажу тебя. Не смотри на меня так. Я не собираюсь заниматься с тобой любовью. Я трахну тебя. Трахну так жёстко, что твоя душа содрогнётся и будет умолять меня остановиться.
— Нет, Демир, пожалуйста, не надо так.
Но вместо того чтобы оттолкнуть меня, она вдруг подняла ладонь и осторожно коснулась моей щеки. Её пальцы были холодными и мокрыми, и это простое, робкое прикосновение с её стороны заставило меня замереть. Карина гладила мою скулу так, будто пыталась успокоить дикого пса, который сорвался с поводка и уже готов был вцепиться ей в горло.
— Ты можешь быть другим, — прошептала она. — Я знаю, что можешь. Я видела это. Там, на террасе, когда ты спрашивал разрешения поцеловать меня. Когда ты лежал рядом и обнимал меня, пока я засыпала. Ты не обязан быть таким жестоким. Я могу научить тебя нежности, если ты позволишь.
Её слова задели что-то. Какой-то нерв.
Я закрыл глаза и прижался лбом к её лбу. Вода стекала по нашим лицам, и я чувствовал её дыхание на своих губах — частое, неровное, но она не отстранялась. Она ждала.
— Ты не понимаешь, — прошипел я. — Если бы я мог выбрать другой путь, я бы выбрал. Если бы существовал иной способ разбудить тебя без боли, я бы им воспользовался. Но его нет. Ты должна пройти через это.
— Через что? О чём ты говоришь?… Я не понимаю тебя.
— Через боль, — ответил я, поднимая голову и глядя ей прямо в глаза. — Через неё ты станешь собой. Той, кем была до всего. Той, кого я ищу уже очень долго. Ты сильнее, чем думаешь, но твоя сила спит, и разбудить её можно только одним способом… Сделав тебе очень больно.
— Мне страшно, — прошептала она, и по её щекам снова потекли слёзы, смешиваясь с водой. — Я не понимаю.
— Прости меня, джаным, — я взял её лицо в ладони и провёл большими пальцами по мокрым щекам. — Прости за то, что я сейчас с тобой сделаю. Когда всё закончится, я расскажу тебе всё. Или ты сама мне расскажешь, потому что вспомнишь. Но сейчас у меня нет другого выхода.
— Что ты такое говоришь? — она вцепилась в мои запястья, пытаясь удержать мои руки у своего лица, будто боялась, что я отпущу её и сделаю то, чего она боится.
— Ты будешь ненавидеть меня, — продолжал я, не сводя с неё глаз. — Больше всего на свете. За эту ночь, за каждое прикосновение, за каждую секунду боли, которую я тебе причиню. И у тебя будет на это полное право. Я мог бы пытать тебя иначе — холодно, расчётливо, вытягивая из тебя правду криком. Но я не способен так издеваться над тобой. Не над тобой. Поэтому я могу лишь жестоко любить тебя. Это единственное, что мне осталось.
— Зачем? — она почти кричала. — Зачем причинять боль, если можно просто любить? Зачем тебе нужно, чтобы я страдала?
— Ты видишь странные сны, — сказал я тихо, и она замерла. — Я знаю, что видишь. Другие тела, другие эпохи. Ты просыпаешься среди ночи от собственного крика, а на твоей шее остаются следы от пальцев, которых никто не оставлял. На груди проступает знак, которого утром уже нет. Ты не понимаешь, что с тобой происходит, и думаешь, что сходишь с ума. Я прав?
Она молчала, только слёзы текли быстрее, а губы задрожали. Я видел, как в её глазах борются противоречивые чувства.
— Скажи мне, — потребовал я. — Скажи, что это правда.
Она молча кивнула. Этого было достаточно.
— Это не сны, Карина. Это воспоминания. Ты видишь жизни своих предков, их смерти, их страх, их боль. Всё это передаётся по женской линии из поколения в поколение, и ты — последняя. Ключ ко всему.
— Нет, — прошептала она, мотая головой. — Этого не может быть. Ты врёшь. Ты просто хочешь сделать мне больно и придумываешь оправдания.
Я прижал её к себе и поцеловал в лоб — долгим, нежным поцелуем, который никак не вязался с тем, что я собирался сделать.
— Скоро ты поверишь, что это правда. Скоро ты вспомнишь всё сама. А пока просто знай: всё, что я делаю, я делаю не потому, что хочу тебя мучить. Я делаю это потому, что другого пути нет. Прости.
Она подняла на меня заплаканные глаза, и я увидел в них не только страх. Она не верила мне до конца, но она уже не отрицала.
Я сжимал её талию одной рукой, а второй уже скользнул между её бёдер. Она задрожала и попыталась отстраниться, но я не дал — прижал к себе ещё крепче.
Я разорвал её бюстгальтер прямо посередине и впился ртом в грудь. Она вцепилась ногтями в мои плечи, но мне было плевать. Я сосал её сосок, доводя до стонов, а потом укусил — резко, до боли. Она вскрикнула, попросила перестать, но я хотел слышать другое.
— Как меня зовут? — прорычал я, поднимая голову.
— Демир, — прошептала она дрожащими губами.
Я цокнул языком. Не то имя. Я склонился к её уху и выдохнул:
— Ты же догадываешься, что не это имя я хочу услышать. Какое моё настоящее имя?
— Я… не знаю. Что ты хочешь услышать?
Её взгляд был абсолютно потерянным, и я понял: она ещё не вспомнила. Они ещё не сказали ей. Бесполезно пытать её сейчас.
— Я заставлю тебя кричать его, пока горло не онемеет, — пробормотал я и одним движением сорвал с неё трусики.
Я укусил её за живот, провёл языком по коже и добрался до киски. Обвёл клитор пальцем, поднял голову и усмехнулся.
— Посмотри, какая ты мокрая.
Она застонала, когда я сжал клитор после того, как обвёл его. Я продолжал дразнить её, водя пальцами по складкам, доводя до грани.
— Только моё имя должно быть на твоих губах.
— Демир, пожалуйста, — прошептала она, и я шлёпнул её по киске. Не сильно, но достаточно, чтобы она закусила губу и взмолилась.
— Назови моё настоящее имя, джаным.
— Пожалуйста, не надо…
— Что «пожалуйста»? — я наклонил голову, глядя на её беспомощное лицо.
— Пожалуйста, сделай это!
Я вошёл в неё одним резким толчком. Она закричала, впиваясь ногтями в мои плечи, её ноги задрожали. Я двигался глубоко и быстро, не давая ей привыкнуть, не давая передышки.
— Демир, — стонала она, и я снова жёстко вбивался в неё, превращая удовольствие в боль.
— Кричи моё настоящее имя!
Я не собирался доставлять ей наслаждение. Я хотел вытрахать из неё душу, заставить пожалеть о том, что она влюбилась в мое тело, в эту человеческую личину, под которой скрывался я. Но мне нужно было, чтобы она вспомнила. Только тогда я смогу обрести себя. Она кричала и стонала моё имя в исступлении, но это было не то имя.
Прошло несколько часов. Карина потеряла сознание и обмякла на моей груди. Я бережно омыл её тело, поднял на руки и вынес из ванной.
Она была лёгкой, нести её было одно удовольствие, и во сне её лицо разгладилось, стало совсем юным.
Мой драгоценный сосуд. Прекраснейшее женское тело.
Теперь, после всего, что я с ней сделал, они должны ей открыться. Она должна вспомнить.
Я опустил её на кровать, укрыл простынёй и лёг рядом. Тело вдруг налилось тяжестью, и я почувствовал то, что не испытывал уже много лет: усталость. Не физическую — другую, глубокую, человеческую.
Веки сомкнулись сами собой. Неужели я засну? Впервые за столько лет? Нет. Этого точно не случится.
Но на всякий случай я остался рядом и положил руку на её живот, чтобы чувствовать её дыхание. Чтобы знать: она здесь, живая, и никуда от меня не денется.

----------

29

29
29
СОН КАРИНЫ
Я снова оказалась в храме. Он был огромным, готическим, с высокими сводами, которые терялись в темноте. Свет проникал только сквозь узкие витражи, раскрашивая каменный пол красными и синими пятнами. Вдоль стен стояли мои предки — женщины в платьях из разных эпох. Многие были похожи на меня. Они смотрели на меня и молчали.
В центре храма стоял алтарь, а на нём лежала небольшая чёрная шкатулка. Одна из женщин молча указала на неё рукой, и я поняла, что должна открыть её.
Я подошла босиком по холодному камню, взяла шкатулку в ладони и подняла крышку. Изнутри хлынула чёрная смола — густая, тёплая, липкая. Она потекла по моим пальцам, по запястьям.
Я попыталась закрыть крышку обратно, но смолы было слишком много, она вырывалась наружу, заливала мои руки, капала на пол. Я выронила шкатулку, и та упала набок, продолжая извергать чёрный поток.
Смола уже покрыла мои ступни и поднималась выше, заливая каменные плиты и приближаясь к женщинам у стен.
— Помогите! — закричала я, протягивая к ним испачканные руки. — Как это остановить?
Но они только качали головами, медленно и печально, будто я спрашивала о том, что уже невозможно никак исправить.
И тут из тени вышла моя бабушка — я узнала её по старому шерстяному платку и морщинистому лицу. Она подошла ко мне вплотную, наклонилась к уху и прошептала:
— Его имя… Шем-ха…
Я не успела дослушать. Смола добралась до женщин, и они начали исчезать одна за другой — не крича, не сопротивляясь, просто растворяясь в чёрной гуще.
Мои ноги увязли по колени, потом по пояс, и я почувствовала, как липкая жижа поднимается к горлу.
Последнее, что я услышала, был крик из глубины храма: «Не дай им погубить тебя!» — а потом смола облепила мои глаза, и я проснулась.
В комнате было темно и холодно. Я распахнула глаза и резко перевернулась на бок, кашляя, пытаясь восстановить дыхание. Перед глазами всё ещё стояли образы: чёрная шкатулка, лица предков, бабушкин шёпот.
Я попыталась приподняться на локтях, но острая боль пронзила всё тело, особенно низ живота и бёдра, и я рухнула обратно на подушку, зашипев сквозь зубы.
Я сжала живот обеими руками и лежала так несколько минут, пока боль не утихла до тупого ноющего фона. Потом осторожно откинула одеяло и посмотрела на себя. На мне не было ничего, а кожа от шеи до колен была покрыта синюшными следами укусов и засосами. Я провела по ним пальцами и зажмурилась от стыда и ужаса — воспоминания прошлой ночи возвращались обрывками, но их хватало, чтобы понять, что я позволила ему сделать со мной всё.
Я повернула голову.
Он был здесь.
Демир спал рядом, на спине, положив одну руку на подушку, где ещё недавно лежала моя голова. Его лицо было спокойным, мирным. Человек, которому я продала свой талант и который теперь выпивал меня до дна.
Я зажала рот ладонями, чтобы не зарыдать вслух.
Бежать. Немедленно.
Я кое-как сползла с кровати, и когда ступни коснулись пола, между ног прострелило так, что я едва не упала обратно. Пришлось посидеть на краю, пережидая боль, и только потом встать, держась за тумбочку.
Моё платье лежало на полу разорванным в клочья. Я огляделась в поисках хоть какой-то одежды и заметила на диване его белую рубашку. Натянула её через голову, не застёгивая пуговиц, схватила с пола свои джинсы и нацепила их, не попадая в штанины дрожащими ногами. Рубашка пахла им — сандалом и табаком, — и от этого запаха меня затошнило.
Я выскользнула из спальни, стараясь не шуметь, спустилась по лестнице и вышла через боковую дверь в сад. Утренний воздух был влажным и прохладным, розы пахли одуряюще сладко, но я не замечала ничего вокруг. Вышла через заднюю калитку, миновала заросли кипариса.
Бежать. Скорее. Бежать любым способом.
Выйдя на дорогу, достала телефон и набрала Эмре. Гудки шли долго, прежде чем он ответил сонным голосом.
— Карина? Что случилось?
— Мне нужно уехать из Стамбула. Прямо сейчас. Ты можешь мне помочь? — я говорила быстро, сбивчиво.
— Что он с тобой сделал? — в его тоне появилась тревога.
— Не по телефону. Я всё расскажу при встрече. Ты говорил про Италию — это ещё в силе?
— Да, конечно. Где ты сейчас?
— Приезжай к причалу у мечети. Я буду там через полчаса.
Я сбросила вызов и, прихрамывая, пошла вдоль дороги, пока не поймала такси.
Эмре уже ждал меня на причале. Он сидел на деревянном ящике и смотрел на воду, но как только увидел меня, сразу встал и пошёл навстречу. Я остановилась в паре шагов, и он, кажется, сразу всё понял по моему лицу — по синякам на шее, по тому, как я куталась в большую рубашку. Он ничего не спросил, просто протянул руки и прижал меня к себе. Я уткнулась лицом в его плечо и разрыдалась.
Эмре гладил меня по голове и молчал, давая мне выплакаться. Когда я немного успокоилась, мы сели на край причала, и я рассказала ему всё — про контракт, про красную комнату, про Демира, про его одержимость и жестокость. Эмре слушал, не перебивая, только его пальцы иногда сжимались в кулак.
— Ты можешь ещё спасти себя, — сказал он, когда я закончила. — Если вернёшься к Богу. Если покаешься и отречёшься от него.
Я подняла на него глаза и не поняла.
— К чему ты это говоришь?
Он снова погладил меня по голове, наклонился к моему уху и прошептал:
— Пожалуйста, скажи, как его зовут. Назови его имя.

----------

30

30
30
Я отстранилась и посмотрела на него. Карман моих джинсов вдруг стал горячим, я сунула туда руку и вытащила то, что там лежало.
Глаз Фатимы.
Синий стеклянный амулет с белым зрачком. Он нагревался прямо в моей ладони, и пока я смотрела на него, по поверхности пробежала трещина, потом ещё одна, и он раскололся надвое.
Я перевела взгляд на Эмре и вдруг увидела его по-новому. Его светлые глаза, которые раньше казались мне дружелюбными, теперь заострились. Его поза изменилась — он больше не был тем растерянным парнем, с которым я гуляла по базару.
— Что тебе от меня нужно? — спросила я, отодвигаясь. — Что за вопросы?
Он помолчал, а потом выдохнул и опустил плечи.
— Прости, Карина. Но у меня нет другого выхода.
Из стоявшего у причала парома вышли люди — человек пять или шесть, все в чёрном. Среди них я узнала Мерта, сына управляющего, того самого, который возил меня в офис, когда Лука отдыхал. Он смотрел на меня без выражения, как робот, движущийся по команде.
— Эмре? Что здесь происходит?
— Мы слишком долго ждали, — сказал он, поднимаясь с ящика. — Я надеялся, что ты доверишься мне и скажешь сама. Но не получилось. Придётся искать другой способ вытянуть из тебя его имя.
— Какое имя? — я вскочила на ноги, но Мерт уже стоял у меня за спиной и перекрыл дорогу к отступлению. — Вы о чём вообще?
Эмре кивнул кому-то за моей спиной, и чьи-то руки схватили меня за локти. Я дёрнулась, но меня держали крепко.
— Имя твоего защитника, — сказал Эмре. — Его истинное имя. То, которое он скрывает от всех.

----------

31

31
31
ДЕМИР
Я вдруг понял, что сплю. Не просто лежу с закрытыми глазами, а действительно сплю — впервые за столько лет! Это было настолько невероятно, что я сначала не поверил себе. Я, который никогда не спал рядом с женщиной, который не доверял никому настолько, чтобы отключиться в чьём-то присутствии, вырубился, как простой мальчишка, и не слышал ничего.
Это пугало.
И это давало надежду.
Я встал и накинул брюки, собираясь сходить за водой, но когда обернулся к кровати, она была пуста. Смятая простыня, примятая подушка — и никого.
Я замер на месте, и первой реакцией было неверие. Она не могла уйти. Она должна была лежать здесь, отдыхать после всего, что я с ней сделал.
Но её не было.
Я прикрыл глаза и потёр переносицу двумя пальцами — жест, который появлялся только тогда, когда гнев выходил из-под контроля и грозил разнести всё вокруг. В висках застучало.
— Yanlış bir hamle, çok yanlış bir hamle, — проговорил я по-турецки. — Неверный ход, очень неверный ход. Тебе не следовало убегать.
Я ударил ногой по кофейному столику, опрокинув его вместе со всем, что на нём стояло, и рявкнул в телефон:
— Лука! Быстро сюда.
Через минуту мой ассистент уже стоял в дверях, запыхавшийся.
— Найди её, — приказал я. — Немедленно. Она ушла.
— Да, эфенди.
Он развернулся, чтобы уйти, но я остановил его.
— …Лука, — мой голос стал ниже. — Найди её раньше них. Они не должны добраться до неё первыми. Если они узнают раньше нас, мы потеряем всё.

----------

32

32
32
НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ СПУСТЯ
Я смотрел на экран. Зеленая точка на карте двигалась слишком быстро для машины, слишком плавно для суши. Я увеличил изображение — она пересекала пролив, уходила в открытое море.
— Она на пароме, — сказал я, не оборачиваясь.
Лука уже стоял в куртке у двери.
— Я вызову вертолет.
— Нет. Вертолет они услышат за километр. — Я убрал телефон и направился к выходу. — Яхта. Живо.
Мы спустились к причалу. Белая моторная яхта покачивалась на темной воде. Я перепрыгнул на борт, не дожидаясь трапа, и запустил двигатели. Лука запрыгнул следом.
— Полный газ, — скомандовал я, вставая за штурвал.
Яхта рванула с места, нос задрался, за кормой вскипела вода. Я смотрел на радар — зеленая точка неумолимо смещалась на юг. Я выжал рычаги до упора, двигатели завыли на пределе. Лука что-то сказал, но я не разобрал слов.
Через сорок минут впереди показался черный силуэт. Паром стоял неподвижно, без единого огня. Ни навигационных, ни иллюминаторов — только темный корпус, растворенный в ночи.
Я сбросил скорость, подходя к корме. Выключил двигатели. В тишине слышалось только, как вода бьется о борт.
— Я иду один, — сказал я, перекидывая ногу через фальшборт.
— Эфенди, это ловушка, — Лука шагнул ко мне. — Я с вами.
Я обернулся. В темноте он видел мое лицо, я знал.
— Ты сослужил мне долгую и верную службу. Я не хочу рисковать тобой. — Я положил руку ему на плечо. — Если я не вернусь, забери ее. Отвези в место, где они не найдут.
— Куда?
— Я оставил карту в сейфе. Там все, что нужно.
Он кивнул, и я перепрыгнул на металлический трап парома. Мои ботинки глухо стукнули по палубе.
Я двигался к надстройке, держась теней. В коридорах было пусто, двери кают открыты настежь. На верхней палубе я услышал голоса — короткие команды на латыни.
Я вышел из укрытия.
Они стояли полукругом, человек семь в черных рясах. Эмре был в центре, у леера, за его спиной двое держали Карину. На ней было длинное черное платье с золотой вышивкой, руки связаны за спиной, на глазах повязка, кляп во рту.
— Демир Османоглу, — произнес Эмре с легкой улыбкой. — Или как тебя называть теперь?
— Отпусти ее, — процедил я.
— У меня есть к тебе предложение, — Эмре сделал шаг вперед. — Сдайся добровольно. Позволь нам завершить ритуал, и мы отпустим женщину. Она невиновна в том, что ты сделал с ней.
— Вы убьете ее, как только я окажусь в цепях.
— Может быть. Но по крайней мере она умрет быстро. Без боли, без того, что ты с ней делал.
Я рванул вперед. Первый инквизитор выскочил из-за рубки с ножом. Я перехватил его руку, сломал запястье, отбросил. Второй кинулся со спины, я развернулся и ударил его головой о стальную переборку. Третий выстрелил — пуля вошла в плечо, я даже не остановился. Схватил его за горло и сжал.
— Орден Святого Духа не прощает убийств своих служителей, — раздался голос Эмре из темноты. — Нас найдут. И тебя, и ее. Вы не спрячетесь.
— Мне плевать на ваш орден, — прорычал я, швырнув тело в сторону.
Но они не отступали. Начали читать. Громко, нараспев, на латыни.
— Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, — затянули они хором.
Слова ударяли в уши, проникали под кожу, выкручивали суставы. Я попытался шагнуть вперед, но ноги стали тяжелыми, будто приросли к палубе.
— Omnis satanica potestas, — продолжали они, и я чувствовал, как силы покидают меня.
— Демир! — донесся приглушенный крик Карины сквозь кляп.
Они накинули цепи. Серебряные, холодные, они обвили мои запястья, лодыжки, стянули плечи. Я дернулся, но цепи держали крепко.
Я упал на колени, и в тот же миг один из них подошел сзади и вонзил кинжал мне в спину, между лопаток.
Боль была острой, и я зарычал, не в силах сдержаться.
— Adiuro te, — читали они, и я чувствовал, как ритуал сковывает меня, выжигает волю изнутри.
Карина дернулась у леера, пытаясь освободиться. Через кляп прорывались приглушенные звуки, и я понял, что она кричит мое имя.
— Демир! Демир, не дай им!
Я попытался встать, но цепи держали, и я снова рухнул на колени. Эмре подошел к Карине, наклонился к ее уху.
— Мы не знаем его имени, чтобы уничтожить суть, — прошептал он так, чтобы я слышал. — Но мы можем вытащить его из этого тела. Без имени, но с ритуалом изгнания. Ты станешь свидетелем того, как твой защитник исчезнет.
Карина дернулась еще раз, и я увидел, как ее пальцы нашаривают руку инквизитора, державшего ее за плечо. Татуировка змеи на ее предплечье зашевелилась — ожила, скользнула по коже и вонзилась в запястье мужчины. Он заорал, выпустил ее, отшатнулся. Карина рванула повязку с глаз, и я увидел ее лицо, мокрое от слез.
— Демир! — закричала она, и ее голос сорвался.
Она бросилась ко мне, расталкивая инквизиторов. Эмре попытался перехватить ее, но она вырвалась, упала на колени рядом со мной, обхватила мою голову руками, прижалась лбом к моему лбу.
— Слушай меня, — прошептала она, и я почувствовал ее дыхание на своих губах. — Ты должен услышать.
— Карина, — прохрипел я. — Беги. Оставь меня.
— Нет! — она придвинулась ближе, ее губы коснулись моего уха. — Твое имя… Шем…ха… Мейсах.
В тот же миг все изменилось. Слова ударили в грудь, в голову, в каждую клетку тела — не болью, а силой. Цепи на моих запястьях начали нагреваться, я почувствовал, как они трещат, как металл плавится под моей кожей.
Я встал на колени, потом на ноги, и цепи упали на пол.
Инквизиторы отшатнулись. Тот, что стоял ближе всех, попытался выставить вперед крест, но я схватил его за горло и швырнул в рубку.
— Она сказала ему имя! — закричал Эмре. — Она знает его имя!
Остальные бросились на меня, но я сбивал их одного за другим — разворачивался, бил, ломал. Кровь текла по моим рукам, но я не чувствовал боли, только силу, распирающую изнутри.
Я был свободен.
Внизу, на палубе, был начерчен круг. Серебряная пыль, древние символы, граница, которую никто из моего рода не мог пересечь. Я шагнул к нему, и он вспыхнул, пытаясь удержать меня, но я стер его ногой, как грязь, и вышел наружу.
— Бегите! — кричал Эмре своим людям. — Мы ничего не сможем сделать! Он знает свое имя!
Он бросился к моторной лодке, двое его людей последовали за ним. Я сделал шаг, чтобы догнать, уничтожить их всех до последнего, но в этот момент услышал её крик.
Один из ордена толкнул Карину, когда убегал. Она поскользнулась на мокрой палубе, потеряла равновесие, споткнулась о низкий леер и перевалилась через борт.
— КАРИНА!
Я рванул к перилам, расталкивая тела, и прыгнул в воду следом.
Вода обожгла холодом. Подо мной было черно, хоть глаз выколи. Я рванул вниз, расталкивая воду руками, и наткнулся на ткань ее платья. Она медленно погружалась, ее тело было безвольным, руки раскинуты в стороны.
Я схватил ее за талию, прижал к себе и рванул вверх. Легкие горели, но я не отпускал.
Голова вынырнула из воды, я вдохнул, кашлянул и потащил ее к парому. На палубе никого уже не было — только вдалеке уходила моторная лодка. Эмре сбежал.
Я перевалил Карину через борт, вылез сам и рухнул рядом на колени. Она не дышала. Я сорвал повязку с ее глаз, вытащил кляп, запрокинул голову и начал делать искусственное дыхание. Вдувал воздух, сжимал грудную клетку. Ее губы были холодными.
— Очнись, — прорычал я. — Очнись, джаным. Ты не можешь умереть. Ты только что назвала мое имя, слышишь? Ты не имеешь права умирать.

----------

33

33
33
Она не дышала. Я вытащил кляп из ее рта, запрокинул голову и начал делать искусственное дыхание. Вдувал воздух в ее холодные губы, сжимал грудную клетку.
— Дыши. Дыши, Карина.
Она лежала неподвижно. Мраморное лицо, платье прилипло к телу, золотые нити тускло мерцали в лунном свете.
Я снова вдохнул в нее воздух, надавил на грудь. Ничего. Грудь не поднималась.
— …Я так много раз терял тебя, — прошептал я. — Так много раз. Помнишь? Рим. Четвертый век. Ты была женой целителя. Я приходил к тебе ночью, когда ты спала. Не мог удержаться, чтобы не стоять у твоей постели и не смотреть, как ты дышишь. Я хотел тебя так сильно, что сходил с ума. Но я боялся. Я знал, что орден ищет меня, и если я прикоснусь к тебе, они найдут тебя. Я ждал. Слишком долго ждал. А когда решился прийти — меня поймали.
Я снова вдохнул в нее воздух. Ее губы были неподвижны. Стал надавливать на грудь, толчок за толчком.
— Помнишь Флоренцию? Шестнадцатый век. Я нашел тебя в палаццо, ты была дочерью аристократа. Ты ждала меня. Ты знала, что я приду, хотя не видела моего лица. Мы провели ночь вместе. Ты не боялась меня, хотя чувствовала, кто я. Ты уснула в моих руках… Я так хотел нарисовать тебя спящей. Я ушел за красками. Вернулся через час. Ты лежала на кровати с открытыми глазами. Твоя шея была в синяках. Орден нашел тебя. Они задушили тебя, пока меня не было. Я сел на пол рядом с твоей кроватью и рисовал тебя до рассвета. Я рисовал твое лицо, твои руки, твой рот. Я не мог остановиться, потому что если я переставал рисовать, я начинал ненавидеть себя. Потому что не смог защитить тебя.
Я снова надавил на ее грудь. Ничего. Я вдохнул воздух в ее рот. Ее губы были холодными.
— Потом была Россия. Девятнадцатый век. Ты везла свою внучку в поезде. Я нашел вас. Я шел за тобой по следу, я чувствовал тебя через всю Европу. Я нагнал вас в маленькой деревне, но опоздал. Твоя внучка уже была мертва. Я лишь поднял ее золотой крестик и вложил его в её руку. Я хотел подойти к тебе, утешить, сказать, что я здесь, что я искал тебя. Но ты посмотрела на меня, и в твоих глазах был ужас. Ты узнала меня. Ты не знала моего имени, но ты знала, кто я. Я сделал шаг к тебе, и ты закричала. Ты умерла в ту же ночь от разрыва сердца. Я не мог прикоснуться к тебе. Я снова опоздал.
Я продолжал рассказывать ей все наши встречи в её прошлых жизнях, пытаясь вернуть её к жизни в этой.
— И сейчас. Сейчас ты лежишь передо мной, и ты снова умираешь. Но в этот раз все иначе. В этот раз ты назвала мое имя. Ты знаешь, кто я. Ты произнесла его вслух, и я услышал его от тебя. Впервые за все эти века я слышу свое имя. Ты вернула его мне.
Я припал губами к ее рту, вдыхая в нее воздух.
— …Шем-ха-Мейсах, — прошептал я, наклоняясь к ее лицу. — Меня зовут Шем-ха-Мейсах. И я не дам тебе умереть.
Я снова надавил на ее грудь. Снова вдохнул. Снова надавил.
— Ты слышишь меня, Карина? Ты назвала мое имя. Ты знаешь, кто я. Я искал тебя столько жизней, я терял тебя столько раз. Но не сейчас. Не в этот раз. Ты слышишь меня? Не сейчас!
Я отчаянно вдохнул в нее воздух, и на этот раз что-то изменилось. Ее грудь дернулась, она закашлялась, вода полилась изо рта. Она повернула голову набок, и я услышал, как она дышит. Слабо, прерывисто, но дышит.
Я опустил голову на ее грудь и почувствовал, как поднимается и опускается ее грудная клетка.
Она дышала.
— …Ты жива.
Я поднял голову, посмотрел на нее. Ее глаза были закрыты, но она дышала.
Я хотел прижать ее к себе, но когда мои пальцы коснулись ее плеч, ладони пронзила боль, будто я схватился за раскаленный металл.
Я зашипел и отдернул руки. Кожа на ладонях была красной, покрытой волдырями. Золото на ее платье обжигало меня. Инквизиторы пропитали ткань золотом, оружием против моего рода.
— Проклятие, — прошипел я сквозь зубы.
Я стиснул челюсти, и сгреб ее в охапку, игнорируя боль.
Кожа на ладонях трескалась, кровь смешивалась с водой, стекала по запястьям, но я держал ее крепко. Я донес ее до каюты, положил на сиденье, накрыл одеялом.
— Ты будешь жить. Я не дам тебе умереть. Ты слышишь меня? Я не дам.
Я повернулся к штурвалу. Пальцы отказывались слушаться, но я развернул паром и направил его к берегу.
У причала я снова подхватил ее на руки. Каждый шаг отдавался огнем в ладонях, но я шел. Голова раскалывалась, в глазах плыли красные искры, рога начали прорастать из висков — от боли, от напряжения, от силы, которая переполняла меня. Я не мог их спрятать.
Я перешел на свою яхту, спустился в каюту и опустил Карину на кровать. Опустился на колени перед кроватью. Протянул руку, чтобы коснуться ее лица, и остановился. Ладони были обожжены до мяса, из них сочилась кровь.
— Проснись, — приказал я, глядя на ее закрытые глаза. — Я искал тебя везде. Во всех жизнях. Я находил тебя и терял. И каждый раз я думал, что больше не выдержу. Что больше не смогу искать снова. Но я искал. Потому что ты нужна мне. Всегда была нужна мне.
Я не смогу потерять её снова…

----------

34

34
34
КАРИНА
Я открыла глаза и долго смотрела в белый потолок, пытаясь понять, где я нахожусь. Где-то рядом пикал монитор, за окном были сумерки, запах был специфический, лекарственный. Тело не слушалось, я попыталась приподняться и зашипела от боли — всё ныло, руки были в синяках, бок перетянут бинтами.
— Карина! Проснулась!
Я распахнула глаза. Это был голос моей подруги.
Инна сидела рядом, заплаканная, взволнованная. Она наклонилась надо мной, взволнованно осматривая мое лицо.
— Где я? Ин…
— В больнице, моя девочка. Ты была без сознания три дня. Тебя привезли ночью, переохлаждение, ранение, синяки. Мне позвонили, я сразу сорвалась в аэропорт… Господи, Карин, что он с тобой сделал?
— …Где Демир? — я попыталась сесть, но тело не слушалось. Слова подруги лились сквозь туман. Я слышали лишь свои мысли.
— Его арестовали. Увезли прямо из больницы. Он больше не причинит тебе вреда, — Инна сжала мою руку. — Ты в безопасности.
Я смотрела на неё и не понимала о чём она говорит. Последнее, что я помнила — холодная вода, темнота, его руки, которые тащили меня наверх, и голос: «Ты не должна умереть».
— Нет, — я замотала головой. — Демир меня спас. Меня похитили, он пришёл за мной. Я упала в воду, он прыгнул следом.
Инна посмотрела на меня с жалостью, закусив губу. Я заметила, как ей трудно подбирать слова.
— Карин, боже, посмотри на себя. У тебя синяки на запястьях, на шее, на бёдрах. У тебя рана от ножа. Господи… Ты хочешь сказать, что это сделал не он?
— …Да. Это сделали другие. Люди Ватикана. Они заманили меня в ловушку, хотели убить его, а я оказалась между ними.
Инна молчала в недоумении, потом медленно выдохнула и сжала мои пальцы. Она мне не верила.
— Люди Ватикана? Ты слышишь себя? Ты была у него в плену месяц. Демир держал тебя в доме, заставлял рисовать, угрожал. Я читала твой контракт — он лишал тебя права рисовать, если ты уйдёшь. Ты хотела уйти, мы же говорили об этом. Он не отпустил тебя.
Я закрыла глаза. В голове была мутная каша, и я пыталась ухватиться за что-то реальное. Я помнила его руки, его голос, его губы. Помнила боль, но помнила и то, как он шептал: «Прости меня, джаным. У меня нет другого выхода».
— Нет… Не так всё было, — прошептала я. — Он давал мне выбор. Я сама осталась.
— Карин, — Инна погладила меня по голове, — ты ещё в бреду после всего пережитого. Только не оправдывай его. Он изверг, садист. Через несколько дней суд, тебя вызовут как главную потерпевшую. Ты должна сказать правду.
Я молчала. Пересилила боль и повернула голову к окну. За стеклом был пасмурный стамбульский день, чайки кружили над крышами. Я думала о том, что если Инна права, то всё, что я помню — сны, мистические знаки, ритуалы — просто плод моего больного воображения.
И если она все-таки права… То я полюбила насильника.
***
На следующий день ко мне в палату зашла женщина. Очки, мягкий голос, блокнот. Она представилась психологом больницы, села напротив, положила руки на колени.
— Карина, я знаю, что вы пережили тяжёлый стресс. Я хочу помочь вам разобраться в том, что произошло. Ваша подруга рассказала мне о странных снах, о каких-то ритуалах. Расскажите мне. Так мы сможем поговорить с вами об этом и разобраться во всём.
Я не хотела рассказывать. Смотрела в стену, крутила край одеяла.
— Простите, но я не расположена к разговору сейчас. Мне плохо. Но я знаю, что Демир не виноват. Я согласилась на контракт сама, он не заставлял. И ранение мне нанёс не он.
Психолог слушала, кивала, что-то записывала. Потом отложила блокнот и посмотрела на меня поверх очков.
— Карина, простите, но я просто обязана вам это сказать. То, что мне рассказала ваша подруга о всей этой мистики вокруг вас… Это очень тревожно. Вы же понимаете, что ваше сознание само создало эту историю? Вы дали Демиру роль страдальца и спасителя. Вы придумали, что он причиняет вам боль во имя высшей истины. А что, если открыть глаза на реальность?
Я молчала.
— Ваша подруга рассказала мне о ваших снах. О ваших фантазиях. Про демона и какой-то орден… Послушайте. Демир — просто человек. Жестокий, властный мужчина. Он принудил вас к контракту, угрожал, что лишит вас способности рисовать. Он использовал вас, избивал, мучил, медленно сводил с ума. И ваш мозг не смог принять эту правду, потому что она была слишком ужасной. Ваш мозг создал альтернативную реальность — миф о демоне. Это защитный механизм. Так психика спасает себя от осознания того, что вы любили своего насильника.
Я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Хотела возразить. Не смогла. Это было бы бесполезно. Она только этого и ждала.
Психолог подождала. Кивнула, встала, и поправила халат.
— Подумайте об этом, Карина. Почему ваш мозг решил скрыть от вас эту ужасную реальность? Завтра я зайду к вам снова. Отдохните.
Она ушла. Я наконец-то осталась одна.
Смотрела на свои руки. На татуировку змеи. Провела пальцем по рисунку. Ничего не произошло. Просто чернила под кожей. Обычные чернила…
«Я искал тебя во всех жизнях», — отдаленный шепот в моей голове.
Это был просто мужчина, который говорил мне красивые слова, чтобы я не сбежала.
Или нет?
Я не знала. Я ничего сейчас не знала.
***
Ночью мне приснился кошмар. Я снова была на пароме, падала в воду, и Демир вытаскивал меня. Но на этот раз он не делал мне искусственное дыхание. Он держал меня за плечи и говорил:
— Я искал тебя везде. Во всех жизнях. Я находил тебя и терял. Каждый раз я думал, что больше не выдержу. Но я искал. Потому что ты нужна мне. Ты всегда была нужна мне…
Я проснулась в холодном поту. Сердце колотилось, дыхание сбилось. Я смотрела в темноту, на лунный свет, пробивающийся сквозь жалюзи, и вдруг вспомнила его слова, которые не слышала, когда тонула, но которые сейчас всплыли откуда-то из глубины замутненного сознания:
«Я не давал тебе выбора раньше. Я не знал, как иначе. Но сейчас я даю тебе выбор».
Я села на кровати. По щекам текли слёзы. Я не знала, что правда, а что ложь. Нажала кнопку вызова медсестры, попросила позвать психолога.
Мне надо было рассказать всё кому-то. Сейчас. Иначе я просто сойду с ума.
Она пришла через полчаса, уже в халате, будто её разбудили. Села напротив, и я начала говорить — быстро, сбиваясь. Про сон, про его слова. Она слушала, не перебивала, а потом я сказала:
— Я не знаю, что правда. Но я чувствую, что он не хотел мне зла. Он хотел как-то по-своему спасти меня. Я верю ему.
Психолог молчала. Потом покачала головой и спросила небрежно, так, между прочим:
— Карина, я понимаю, что вам тяжело. Но скажите мне... То имя, которое так сильно хотел узнать Демир Османоглу в вашей фантазии… Вы помните это имя?

----------

35

35
35
Я не поверила своим ушам.
Я более внимательно пригляделась к женщине, которая называла себя психологом. На её руку, которая лежала на коленях. В сумке, чуть приоткрытой, лежали чётки. Тёмные, деревянные. Я перевела взгляд на её запястье — из-под рукава халата виднелся край татуировки. Латынь. Короткая фраза.
Я сразу же узнала этот шрифт. Я уже видела такие татуировки…
Где?
На пароме, на руках тех, кто держал меня за плечи.
Сердце вздрогнуло.
Я медленно подняла глаза и посмотрела ей в лицо. Женщина смотрела на меня с лёгкой улыбкой.
— Ну же, Карина, — сказала она тихо. — Вы же помните. Какое его имя?
Я вскочила с кровати. Ноги подкосились, я привалилась к стене.
— Кто вы? — мой голос надломился. — Вы не психолог. Вы одна из них.
— Я психолог. И я хочу помочь вам. Но для этого вы должны быть честны со мной и с собой. Карина, вы понимаете, что ваше состояние — это результат длительного психологического давления? Вы находились в изоляции, вас лишали свободы воли, вас заставляли делать то, что вы не хотели. Это называется депривацией и манипуляцией.
— Нет, — я замотала головой. — Вы не понимаете. Он не заставлял меня. Я сама соглашалась. Он давал мне выбор.
— Какой выбор, Карина? — она сделала шаг ко мне, и я вжалась в стену. — Он подписал с вами контракт, где было прописано, что вы теряете право рисовать, если уйдёте. Это шантаж. Это угроза. Демир сказал вам, что лишит вас способности творить — того, что составляет смысл вашей жизни. И вы остались. Это не выбор. Это принуждение под угрозой.
— Но я осталась не из-за контракта! — выкрикнула я. — Я осталась, потому что хотела быть с ним. Потому что чувствовала, что он нужен мне. И он тоже нуждался во мне.
Психолог покачала головой.
— Он нуждался в вас, потому что вы были его очередной жертвой. Он коллекционирует художниц. Вы же знали. Вы не первая и не последняя. Он использует женщин, высасывает из них их талант, их энергию, а потом выбрасывает. Вы просто не хотите видеть правду, потому что она слишком болезненна.
Я молчала. Хотелось кричать и плакать от бессилия.
— …Какое имя, Карина? — повторила она жёстче. — Он сказал вам, как его зовут на самом деле? Это нужно, чтобы привлечь его к закону. Чтобы он был наказан за всё. Ну же.
Я закрыла глаза. Имя было у меня на языке — Шем-ха-Мейсах… Я помнила его отчётливо, я произнесла его, когда он лежал на коленях передо мной, когда цепи держали его, когда он умирал.
Но я не стану говорить его никому.
Я открыла глаза и уверенно посмотрела на неё.
— Нет. Он не говорил мне никакого имени.
Она смотрела на меня долго, пристально. Я почувствовала, как она пытается пробить мою защиту взглядом. На её губах снова появилась та же кривая улыбка.
Она спокойно поднялась, поправила халат.
— Что ж. Я просто хочу, чтобы вы приняли правильное решение в суде. Скажите правду. Что он насиловал вас, мучил, угрожал. Что он… чудовище.
Я молчала, прижавшись к стене. Психолог подошла к двери, обернулась:
— Завтра мы встретимся с вами в зале суда. Сделайте правильный выбор. Ради своей же безопасности.
Она повернулась и вышла, закрыв за собой дверь.
Я не сходила с ума. Всё было… правдой.

----------

36

36
36
Утро было серым и холодным. Инна пришла за мной в палату, помогла переодеться в чистую одежду — простую белую блузку и тёмные брюки, которые привезла из дома. Она держала меня за руку, пока мы шли по коридору здания суда.
— Ты готова? — спросила она, когда мы остановились у дверей зала заседания.
— Нет, — честно ответила я. — Но выбора у меня нет.
— Ты должна сказать правду, Карин. Он мучил тебя. Он садист. Ты видела свои синяки? Ты видела рану? Он заслуживает того, чтобы сесть.
— Ин, — я повернулась к ней, — ты не была там. Ты не видела, что происходило.
— Карина! — Инна сжала мои плечи, — твоя голова всё ещё не в порядке. Ты была в больнице три дня, у тебя была гипоксия, ты чуть не утонула. Ты могла напутать, могла что-то себе придумать. Ты сама сказала психологу, что у тебя были галлюцинации.
— Пожалуйста, хватит…
Инна посмотрела на меня с болью в глазах, потом обняла и прошептала в ухо:
— Прости. Хорошо. Я буду рядом.
Мы вошли в зал. Он был небольшим — деревянные скамьи, несколько человек в форме, прокурор за столом, судья в чёрной мантии. За спиной сидели зрители — пара журналистов, несколько незнакомых лиц. Я увидела психолога. Она сидела в третьем ряду, в гражданской одежде, сложив руки на коленях. Её лицо было спокойным, но в глазах я заметила холодное ожидание.
На скамье подсудимых сидел Демир. Голова была опущена, глаза закрыты. Он был в наручниках, осунувшийся, с небритой щетиной на скулах. Вместо дорогих костюмов — серая футболка.
Как только я прошла в зал, его плечи напряглись. Он вскинул голову, сразу найдя меня взглядом в толпе. Смотрел на меня не отрываясь. Взгляд был слишком усталый.
Я заставила себя отвести глаза.
Я села на свидетельское место. Инна осталась рядом, сжала мою руку под столом. Судья открыла заседание, прокурор поднялся, поправил галстук.
— Ваша честь, — начал прокурор, — мы заслушаем показания потерпевшей, Карины Евсеевой. Госпожа Евсеева, вы готовы дать показания?
— Да, — ответила я, приготовившись к худшему.
— Пожалуйста, расскажите суду, что произошло во время вашего пребывания в резиденции подсудимого Османоглу.
Я глубоко вдохнула.
— …Я подписала контракт с господином Османоглу на один месяц. Согласно контракту, я должна была жить в его резиденции, работать над картинами, участвовать в выставках.
— Контракт, — перебил прокурор, — содержал пункт, согласно которому вы теряли право заниматься живописью в случае досрочного расторжения? Это так?
— Да.
— И вы согласились на это?
— …Да. Я хотела получить возможность выставляться в его галереях. Мне нужен был этот пиар.
— И что произошло дальше? — прокурор подошёл ближе. — Господин Османоглу оказывал на вас давление? Принуждал к действиям, на которые вы не соглашались?
Я замолчала. Вспомнила его грубые руки, властный голос, его острый взгляд. Вспомнила, как он стоял надо мной в душе, как он заставлял меня смотреть, как он брал меня жёстко.
Но ещё я вспомнила, как, задыхаясь, шептала ему в шею: «Ещё».
— Он был жестоким, — сказала я медленно. — Иногда он причинял мне боль. Но… я хотела этого. Сама тянулась к нему.
— Вы хотели, чтобы вас били? — прокурор поднял бровь. — Вы хотели, чтобы вас насиловали?
— Это не было насилием! — я повысила голос. — Это был... грубый секс. Это было искусством. Пределом доверия.
— Вас избивали, Карина, — прокурор развернул фотографии, и я увидела свои синяки. Наверное, их сделали, пока я была без сознания. — У вас были гематомы по всему телу. Вы знаете, что это называется побоями?
— Это было по обоюдному согласию.
— По обоюдному согласию? — прокурор усмехнулся. — Вы говорите это сейчас, но мы знаем, что жертвы насилия часто защищают своих мучителей. Это синдром Стокгольма. Вы находились в изоляции, вас лишали свободы, вас запугивали. Это называется манипуляцией.
— Я не жертва, — сказала я твёрже. — Я знаю, что вы хотите услышать. Но я не могу сказать то, чего не было.
Прокурор развернулся к судье.
— Ваша честь, у потерпевшей явные признаки психологической травмы. Она не может адекватно оценивать происходящее. Я прошу приобщить к делу заключение психиатра, которое подтверждает, что Карина Евсеева страдает от посттравматического стрессового расстройства и её показания не могут быть признаны достоверными.
Адвокат Демира поднялся. Это был пожилой мужчина с сединой на висках и цепким взглядом.
— Ваша честь, мы возражаем. Потерпевшая — совершеннолетняя дееспособная женщина. Она даёт показания добровольно. Если суд сочтёт нужным, мы готовы предоставить медицинское заключение о её состоянии, но на данный момент её слова должны быть услышаны.
Судья кивнула и посмотрела на меня.
— Карина Евсеева, вы подтверждаете, что ваши показания даны добровольно и без принуждения?
— Да, ваша честь. — Я посмотрела на Демира. — И я прошу суд учесть, что всё, что происходило между мной и господином Османоглу, было добровольным.
В зале повисла тишина. Психолог в третьем ряду смотрела на меня с ледяным, пристальным вниманием. Её пальцы сжимали чётки в сумке.
Судья что-то записала в блокнот.
— Суд примет ваши показания к сведению. Следующее заседание состоится через неделю, когда будут готовы результаты психиатрической экспертизы. Заседание объявляется закрытым.
Все начали подниматься. Демир медленно поднялся со скамьи. Наши глаза нашли друг друга. Я смотрела на него, и знала, что он почувствовал.
Я сделала свой выбор.
Инна взяла меня за руку.
— Ты сумасшедшая, — прошептала она. — Ты знаешь, что он сидел бы в тюрьме, если бы ты сказала правду. Зачем оправдываешь его?
— Я сказала правду.
Мы вышли из зала, и я почувствовала на себе взгляд. Я обернулась.
Психолог стояла у двери и смотрела на меня с ненавистью.
— Это ещё не конец, Карина. Ты совершила огромную ошибку, выбрав не ту сторону.
Я отвела взгляд и пошла дальше.

----------

37

37
37
Прошло время. Я не знаю, сколько. Дни, недели, возможно, месяц. Я перестала считать.
Я все время думаю о том, как это началось. Всё гораздо раньше, чем я встретила Демира Османоглу. Раньше, чем я взяла в руки кисть. Раньше, чем я вообще что-либо поняла о мире, в котором живу.
Моё детство было очень религиозным. Отец был пастором, и мама тоже служила в церкви. Каждое воскресенье я сидела в первом ряду, смотрела на витражи и слушала, как он говорит о грехе. О дьяволе, который бродит по земле в поисках чистых душ. О том, как важно бояться, быть осторожным, не поддаваться соблазнам. Иногда он брал меня за руку и говорил: «Карина, ты должна быть чистой. Светлой. Не позволяй тьме коснуться тебя».
Я была слишком маленькой, чтобы понимать, что такое тьма. Для меня тьма — это когда выключали свет в подвале церкви, куда мне запрещали ходить. Или когда ночью под кроватью мне чудились чудовища, а я зажмуривалась и шептала «Отче наш».
Я всегда боялась того, что не видела, и отец только подливал масла в огонь. Он показывал мне картины с изображением ада, с истерзанными телами, с демонами, которые тянут к себе руки, и я вскрикивала, а он гладил меня по голове и говорил: «Бойся, дочка. Бойся, и с тобой ничего не случится».
Я боялась. Но ещё я фантазировала. Я придумывала миры, где тьма была не ужасной, а красивой, где демоны были не чудовищами, а героями, которые ждут, чтобы их полюбили, чтобы их спасли. В моем мире не было зла. Было добро, с которым плохо поступили.
И я рисовала свой мир — сначала в тетрадках, потом на холстах. Я рисовала тьму, которая обнимает свет, которая ласкает его, которая шепчет ему на ухо, что бояться нечего. Я не знала тогда, что это называется искусством. Я просто рисовала то, что чувствовала.
Потом я выросла. Поступила в академию искусств, и мои рисунки стали откровеннее. Я показывала их родителям, когда приезжала домой на праздники. Я хотела, чтобы они гордились мной, чтобы они увидели, что я стала настоящим художником.
В тот день я пришла к ним с папкой, полной эскизов. Я была счастлива и взволнована, я не сомневалась, что они поймут меня.
Отец открыл первую страницу, посмотрел и долго молчал. Потом он закрыл папку и положил её на стол.
— Что это?
— Это мои работы, пап. Я занимаюсь эротическим искусством.
— Эротическим? — он переглянулся с матерью. — Ты хочешь сказать, что рисуешь порнографию?
— Нет. Это про любовь. Про страсть. Про то, что люди чувствуют друг к другу.
— Про страсть?… Ты рисуешь обнажённые тела. Ты рисуешь то, что должно быть скрыто от чужих глаз. Ты рисуешь… грех.
Я пыталась объяснить. Говорила о красоте человеческого тела, о выражении эмоций через линии и цвет. Но он не слушал.
— Ты больше не моя дочь. Я не растил тебя для этого.
Отец отвернулся от меня тогда и больше никогда не говорил со мной. Мама пыталась звонить, но разговоры были короткими и неловкими. Они не хотели знать, чем я живу, что я создаю, кто я. Для них я была той маленькой девочкой, которая должна была бояться тьмы. А я нашла в этой тьме красоту.
Может быть, поэтому, когда я встретила Демира, я не испугалась. Может быть, я искала его всю свою жизнь. Того, кто будет похож на мои рисунки, на мои фантазии, на тот мир, где тьма не зло, а иная сила. Я дала ему роль страдальца, спасителя, демона и жертвы одновременно. Я придумала, что он ищет меня во всех жизнях. И я поверила в это так сильно, что стёрла реальность.
А может быть, Инна права. Может быть, я просто больна. Может быть, я так отчаянно хотела, чтобы Демир был кем-то большим, чем просто жестоким мужчиной, что моё сознание создало эту сказку. И теперь я не знаю, где правда, а где ложь.
Я встаю из-за стола и иду на кухню. Тело двигается само, не требуя участия разума. Чайник уже остыл, я заливаю новую воду, ставлю на плиту. Слышно, как газ шипит, как пузырьки начинают подниматься со дна. Достаю банку с кофе, откручиваю крышку. Запах знакомый, немного горький. Я отсыпаю ложку в кружку.
И в этот момент я слышу шаги. Сзади.
Я застываю с ложкой в руке. Не оборачиваюсь.
Сейчас я должна быть дома одна.
Я медленно опускаю ложку на стол. Приоткрываю ящик рядом с плитой и нащупываю рукоятку ножа.
Время защищать себя до последнего вздоха.

----------

38

38
38
ДЕМИР
Я услышал, как в квартире звякнула кружка, и замер у двери. Пахло кофе — свежим, терпким. Я сделал шаг внутрь и увидел её — спиной ко мне, склонившуюся над плитой.
Лунный свет падал на её хрупкие плечи, на распущенные волосы. Она не слышала меня, потому что чайник закипал и шум воды заглушал звук моих шагов.
Я не стал подходить близко. Остановился в трёх метрах, опёрся плечом о дверной косяк, сложил руки на груди. Она почувствовала мое присутствие. Не обернулась, но я видел, как она открыла ящик, взяла нож и сжала рукоятку. Лезвие блеснуло в полумраке.
— Какая же ты быстрая, — усмехнулся я, не двигаясь с места.
— А ты — бесшумный, — холодно отозвалась она. Карина сделала шаг к островку, держа нож на уровне груди, и медленно обошла его, держа дистанцию. — Я не знала, что ты придёшь.
— Поэтому встречаешь меня ножом? — я поднял бровь. — Не слишком дружелюбно.
— А ты заслужил мое дружелюбие? — она склонила голову набок. — После того, как оставил меня одну на целую неделю.
— Я не мог вернуться раньше. Ты же знаешь. Надо было договориться о нашей безопасности со святошами. Это были очень сложные переговоры, ашкым. Мы еле пришли к консенсусу.
— Знаю, — она кивнула, но нож не опустила. — Но это не значит, что ты легко отделаешься передо мной.
Карина резко развернулась и побежала в гостиную. Я усмехнулся, давая ей фору — несколько секунд, чтобы она скрылась за дверью. Потом двинулся следом, не торопясь, но уверенно.
В гостиной она уже стояла у противоположной стены, подняв нож перед собой. Её дыхание участилось — это был не страх, нет. Чистейший азарт. Она ждала, пока я войду, и я вошёл — медленно, позволив ей видеть каждое моё передвижение.
— Думаешь, ты сможешь достать меня этим? — я кивнул на нож.
— У меня есть ещё кое-что, — она протянула руку в сторону, и я только сейчас заметил, что она уже сняла со стены старую саблю — ту, что висела там как декорация. Лезвие было тупым, но выглядело внушительно. Она держала его обеими руками, гордо вскинув голову.
Если это не самая прекрасная воительница на земле…
Я сделал ещё шаг, она отступила, упёрлась спиной в стену. Я подошёл почти вплотную и остановился, когда остриё сабли упёрлось мне в грудь, прямо в центр грудной клетки.
— Сделай это, — смело прошептал я.
Карина смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Её руки перехватили рукоять сабли, острие чуть царапнуло мою рубашку.
— Ты думаешь, я не смогу? — испуганно спросила она.
— Я думаю, ты можешь всё. Но вопрос в том, хочешь ли.
Напряжение в её плечах медленно спало. Она опустила саблю и сладко улыбнулась.
— Если я сделаю это, кто будет готовить мне самый вкусный турецкий кофе?
— А тебя только это беспокоит, если меня не станет? — я поднял бровь.
— И кто будет смотреть на меня так, будто я — самая красивая женщина в мире? — добавляет она.
— Уже лучше. Быстро исправляешься, джаным.
Она отбросила саблю в сторону, и та с лязгом упала на паркет. Я шагнул к ней, прижал мою женщину к стене всем телом. Её ладони легли на мои плечи, пальцы жадно сжались на ткани рубашки.
— К какому консенсусу вы пришли? — её вздох породил волну мурашек в районе моего паха. — Что сказал Ватикан?
— Потом, ашкым… Потом.
Я наклонился и поцеловал её — жадно, глубоко, разрывая все барьеры, которые были между нами. Карина рьяно ответила, прижалась ко мне, блуждая руками по моей груди.
Единственное, что мне было нужно всё это время. Моя душа. Моя женщина.
— Я соскучился, — признался я, отрываясь от её губ.
— Я знаю, — она нежно провела пальцами по моей щетине. — Я больше скучала.
Я подхватил её на руки и понёс в спальню. Карина смеялась, обхватив мою шею. Не хотелось отпускать её. Никогда. Если бы можно было вечно носить её так…

----------

39

39
39
КАРИНА
Он полностью навис надо мной, его глаза были прикованы к моим, и всё, что я могла видеть в них, — это страсть и одержимость. Я медленно кивнула в ответ на его вопрос, и на его лице появилась усмешка. Прежде чем я успела понять причину этой усмешки, он схватил меня за шею и впился своими губами в мои, заставив мои глаза широко распахнуться.
Демир всасывал и покусывал мои губы, будто они были его любимым блюдом. Я крепко зажмурилась и схватила его за волосы из-за той страсти и интенсивности, которые чувствовала на своих губах. Я не отвечала на поцелуй, но и не останавливала его; я просто стояла неподвижно.
Я открыла глаза в тот момент, когда он проник языком мне в рот и начал лизать и всасывать каждый его уголок. Я чувствовала, что он не просто целовал, а пожирал мои губы своей страстью. Его действия были отчаянными и нетерпеливыми, словно я была его бесконечной зависимостью.
Мы не виделись всего неделю. Я боялась представить, что было бы с нами за год разлуки.
Мои глаза были прикованы к его, пока он продолжал всасывать и кусать мои губы. Я похлопала его по левому плечу, как только поняла, что задыхаюсь.
Демир сразу освободил мои губы, укусив мою нижнюю губу, и прижался лбом к моему лбу. Я изо всех сил пыталась перевести дыхание.
Что это за человек? Я имею в виду, он вообще реален? Я не стану отрицать, что не могу ему сопротивляться. Причина? Она очень проста.
Я его люблю.
Тем временем я беспокойно переводила взгляд туда-сюда, пытаясь нормализовать дыхание. Честно говоря, я не хотела смотреть на него, в то время как его темный взгляд, как всегда, был прикован ко мне. В такие минуты он становился диким.
— Смотри на меня, джаным, — прошептал он низким рычанием, усиливая хватку вокруг моей талии.
Нехотя я повернула голову к нему.
Я уже собиралась что-то сказать, как вдруг снова посмотрела на его грудь и содрогнулась. Ну, разве он не чувствует боли?
— Демир! У тебя порез. Ты позволишь мне обработать твою рану? — забеспокоилась я.
— Пусть кровоточит. Каждая рана, нанесённая тобой, для меня драгоценна... Я хочу чувствовать эту боль глубже. — Услышав его слова, мои губы приоткрылись, и я посмотрела на него с выражением «Ты вконец сошёл с ума?».
— Демир, снимай рубашку. Я посмотрю царапину.
— Потом.
— Когда «потом»?
— После того как ты ответишь мне на один вопрос.
— Какой ещё вопрос, Демир?
— Я хочу, чтобы ты была рядом со мной, сейчас и навсегда. Карина… Ты станешь моей женой? — спокойно произнёс он, глядя мне прямо в глаза.
Моё сердце дрогнуло от его слов. Я смотрела на него и не могла поверить, что он действительно это сказал. Внутри всё перевернулось, дыхание сбилось, и я почувствовала, как к лицу прилила кровь. Но что-то внутри меня, какая-то упрямая искра, заставила меня не броситься ему на шею сразу же. Пусть помучается. Ему полезно.
Я отвела взгляд, сделала шаг назад и посмотрела на него с лёгкой усмешкой.
— Я дам тебе ответ, джаным. Но при одном условии.
Он приподнял бровь, явно не ожидая такого поворота.
— Условие?
— Да. Ты покажешь мне свою новую работу. Ту, над которой ты работал всё время, пока я перевозила к тебе свои вещи из Петербурга. Я хочу увидеть её.
Демир довольно усмехнулся.
— Ты ставишь условия моему предложению? Шантажируешь меня?
— Не шантажирую. Просто хочу понять, что ты создаёшь, когда меня нет рядом. Хочу увидеть часть тебя, которую ты прячешь.
Он посмотрел на меня более внимательно, покачав головой.
— Ты точно хочешь этого?
— Да.
Он протянул мне руку, и я вложила свою ладонь в его.
— Идём.
Он повёл меня через дом, вверх по лестнице — туда, куда раньше мне вход был запрещён. Мансардный этаж. Я шла за ним, предвкушая то, что увижу. Я никогда не была здесь, и мне всегда казалось, что именно здесь хранятся его настоящие тайны.
Студия была просторной, с высокими потолками и большими окнами, выходящими на Босфор. В центре стоял мольберт, а на нём — огромный холст, закрытый чёрной тканью.
Демир подошёл к нему, взялся за край ткани и посмотрел на меня.
— Готова?
Я кивнула.
Он сорвал ткань, и я увидела картину.
Мужчина стоял в центре полотна, широко расставив ноги. Он держал на руках женщину — она льнула к нему, её тело было расслабленным и доверчивым. Её глаза были закрыты, губы приоткрыты, а на лице застыло выражение блаженства и покоя. От мужчины исходило странное свечение — тёмное, мерцающее, словно он светился изнутри ночным светом. Он смотрел на женщину так, будто она была его единственным спасением.
Я подошла к полотну ближе, рассматривая каждую деталь. Техника была безупречной — мазки, тени, свет. Но главное было в ощущении, которое создавала картина.
Она дышала. Она жила.
Я обернулась к Демиру. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и наблюдал за мной.
— Что скажешь?
— Это… — я запнулась, подбирая слова. — Это нечто невероятное. Я никогда не видела ничего подобного.
— Спасибо.
Я снова посмотрела на картину, и моё внимание привлёк мужчина. Его лицо, его поза, его глаза — они казались мне странно знакомыми. И в какой-то момент я поняла, что он похож на Демира. Не внешне — в нём было что-то другое. Та же сила, та же властность.
— Демир, — я повернулась к нему. — Ответь мне, пожалуйста. Этот мужчина на картине…
— Я тебя слушаю, — ответил он с лёгкой усмешкой.
— Он… человек?
Я знала, что то, что я услышу, будет неоднозначным ответом. Но другого способа узнать правду я бы и не хотела. Мы будем разговаривать о нас через искусство. Это будет так, как нужно. Спасибо, Демир.
— Человек ли он? — задумчиво протянул он. — Нет. Он не человек. Он — один из семидесяти двух.
— Семидесяти двух? — я приподняла бровь.
— Тех, кого царь Соломон заточил в медные кувшины и заставил служить роду человеческому. Его имя в Гоэтии записано как демон, но он не тот рогатый зверь, которого боится род человеческий. Он — суть, частота, закон. А его внешний вид мужчины — лишь одежда, которую он носит, чтобы не пугать людей наготой своей сути.
Я смотрела на него, пытаясь переварить услышанное. Демир говорил это так спокойно, без эмоционального акцента. Но я знала, что это не просто история. И рассказ давался ему не легко.
— Скажи хоть что-то, джаным, — он перевёл на меня выжидающий взгляд. — А то я решу, что ты потеряла дар речи.
— …Ты сказал, что его заточили в медный кувшин, — проговорила я, вспоминая. — Но как с ним связана эта девушка на полотне? Почему он с ней?
Демир подошёл ближе, остановился рядом со мной и посмотрел на картину.
— Соломон не был глупцом. Он запечатал этого демона и остальных из его рода не в мёртвую медь, а в живые души. Их назвали медными сосудами для этих демонов. Особенные души. Древние. Души, которые перерождаются из века в век. Только они способны контролировать этих демонов, только им они подчиняются.
Я слушала его, затаив дыхание.
— Род этой девушки на картине, все её предки — они носили частичку этого демона в себе, — продолжил он. — Она — это сосуд для его силы. И у неё есть особенность. Она и её прошлые перерождения горячо любили искусство. Тысячу лет этот демон искал её среди женщин-покровительниц искусств. И наконец-то нашёл на этом полотне.
Я перевела взгляд на девушку на картине. На её расслабленную позу, на её закрытые глаза, на её безмятежное лицо.
— И он ей подчинится? — спросила я.
— Да. Когда она узнает его истинное имя, которое может знать лишь его медная душа. Его хозяйка. Имя способное воскресить его. Или уничтожить. Ей решать.
— …И эта девушка на картине уже знает его имя?
— Знает. Но ты, наверное, думаешь: вот демон, он явился, он соблазнил эту девушку, — продолжил Демир, его голос стал мягче. — Нет, джаным. Явился узник, который наконец нашёл свою родную темницу. Он будет рядом с ней всегда. Потому что иного способа существовать у него нет. Только с ней.
Я подошла к нему ближе и взяла его за руку. Демир смотрел на меня, не отрываясь.
— Ты так и не ответила, — напомнил он тихо. — На мой вопрос. Ты обещала дать ответ.
— …Да. Я думаю, эта девушка будет любить своего преданного демона, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Не потому что у неё нет иного выбора. А потому что он — её выбор.
Я видела, как уходит напряжение в его глазах, как оно уступает место чему-то тёплому и живому.
— Это твой ответ?
Я медленно кивнула.
— Да. Это мой ответ. Я стану твоей женой, Демир Османоглу.

----------

40

40
40
Свадьба была в саду. Я стояла под старым платаном, и ветер шевелил мою фату, путал её с ветками, которые свешивались низко, почти касаясь моих плеч. Платье было простым — шёлк, никаких кружев, только гладкая ткань, которая струилась до самой земли. Я смотрела на людей, которые пришли.
Инна стояла в первом ряду, держала за руку своего парня с татуировками на руках. Она страшно волновалась, но улыбалась, и я видела, как она моргает, чтобы слёзы не потекли по щекам. Она приняла мою правду со временем. Не стала больше переубеждать меня в обратном, просто решила, что моя бурная фантазия — это мое дело.
Рядом с ней — Омер, Фатма-ханым, Зейнеп, Лука. Все, кто стал мне близким за это время. Работники студии, с которыми я крепко сдружилась. Эльвин, Ариф, даже Лейла пришла, хотя мы редко общались. Они стояли полукругом, и я видела их лица — радостные, взволнованные, немного удивлённые тем, что всё это происходит на самом деле.
Демир стоял напротив меня. На нём был чёрный костюм, белая рубашка, никакого галстука. Он смотрел только на меня. Я была единственным человеком в этом саду для него. Он был спокоен. Сосредоточен. Мне захотелось запечатлеть его таким в своей памяти. Побежать домой и нарисовать каждую деталь.
Фатма-ханым подошла ко мне, заботливо поправила фату. Она практически стала мне второй мамой за эти полгода.
Она что-то прошептала по-турецки, и я удивилась, что разобрала смысл — она желала мне счастья. Я кивнула, сжала её руку и повернулась к Демиру.
Он взял мои руки в свои. Смотрел на меня и молчал. Я тоже молчала. Мы стояли так несколько минут. Мне показалось, что весь мир замер, что ветер перестал дуть, а листья на платане застыли в воздухе.
— Я не буду говорить долго, — начал он, скользнув взглядом по моим губам. — Я искал тебя тысячу лет. Находил тебя и терял. Я не знал, как удержать. Не знал, как сказать тебе, что ты — моя жизнь. Но сегодня попытаюсь. Я обещаю, что буду рядом. Всегда. В этой жизни и в каждой следующей.
Я взяла его руки в свои, провела пальцами по его костяшкам, улыбнувшись.
— Я помню, что всегда искала тебя. В каждом сне, в каждой картине… Однажды ты спросил меня, что важнее. Красота или честность в искусстве. Мы согласились на честность. И я обещаю тебе, что всегда буду рисовать честно и откровенно. Как есть. Все. Я не испугаюсь тьмы, потому что она — часть света. И я обещаю, что никогда не оставлю тебя. Даже если весь мир будет против нас. Я всегда буду на твоей стороне.
Демир не моргал всю мою долгую речь. Наверное, из-за этого его глаза чуть покраснели, а взгляд стал стеклянным. Он поднял мою руку, и надел кольцо на безымянный палец. Простое серебряное кольцо, без камней, с гравировкой внутри. Я надела кольцо ему на палец — такое же простое, такое же значимое.
Где-то за моей спиной всхлипнула Инна, и я услышала, как Фатма-ханым что-то тихо сказала по-турецки.
Но я не смотрела на них.
Я смотрела лишь на него. На своего мужа.
Он подошёл ближе, взял моё лицо в ладони и поцеловал.

----------

Эпилог

Эпилог
Эпилог
Прошло пять лет. Я стояла на сцене собственной галереи в Петербурге. Зал был полон. Я видела лица — критики, коллекционеры, друзья, случайные посетители, которые купили билеты, потому что имя Карины Османоглу уже что-то значило в мире искусства.
Я была в простом чёрном платье, с открытой спиной. Волосы собраны в хвост, на губах лёгкая помада, которую я нанесла за пять минут до выхода. Я не любила готовиться. Я любила говорить о том, что чувствую.
— Мои картины — это не фантазии, — начала я, осмотревшись. — Это видения. Я вижу их во сне. Каждую ночь я проживаю их. Иногда это Италия, шестнадцатый век. Иногда Россия, девятнадцатый. Иногда места, которых уже нет на картах. Я просыпаюсь и сразу начинаю рисовать. Не потому что хочу. А потому что если я не нарисую, эти сны найдут другой способ заставить меня прожить их.
Я сделала паузу, оглядывая зал. Люди слушали, затаив дыхание. Я видела, как их глаза скользят по моим картинам на стенах — обнажённые тела, переплетённые в тайных позах, тёмные фигуры, свечение, которое исходило от них, и лица, которые казались знакомыми.
— Моё искусство — это эротика и мистика, — продолжила я. — Но это не просто эротика. Это истории о том, как тьма находит свет. Как демоны становятся спасителями. Как женщины выбирают быть честными со своими желаниями. Я не знаю, почему мне снятся эти сны. Но я знаю одно: я не могу перестать рисовать.
Я повернулась, и свет упал на мою спину. Я услышала, как в зале пробежал шёпот, как кто-то ахнул. На моей спине, от шеи до поясницы, была татуировка. Она была детальной, искусной. Это был символ из Гоэтии. Символ, который я видела в своих снах, который преследовал меня всю жизнь. Символ того, кто теперь был заточен в моей коже. Его сущность была скрыта во мне, переливалась, когда я двигалась, защищала от чужих глаз.
Я улыбнулась и повернулась обратно к залу.
— Моя новая выставка именно об этом. Эротическая мистика. Честность и верность своим желанием сквозь века.
Зал взорвался аплодисментами. Я стояла на сцене, чувствуя, как ветер из открытого окна касается моей спины, и мне показалось, что я слышу его голос. Его шёпот.
Телефон в моей сумочке завибрировал. Я подняла трубку, не глядя на экран.
— Да, любимый?
Я всегда чувствовала его. Мне не надо было смотреть. Я знала.
— Смотрю сейчас на тебя. Любуюсь своей женой. Ты была прекрасна на сцене.
Я улыбнулась и перевела взгляд в дальний угол зала. В толпе зрителей, среди людей в дорогих костюмах и вечерних платьях, я сразу нашла его.
Демир стоял у колонны, прислонившись плечом к мрамору, и смотрел на меня.
Я поднесла телефон к уху, не отрывая от него взгляда.
— Нашла тебя. Смотри как быстро. И тысячелетия не прошло. Учись.
Он рассмеялся в трубку.
— Обожаю твой юмор, — я слышала в его голосе улыбку, хотя не видела его лица полностью.
Мне не нужно было смотреть на него, чтобы представить, как уголки его губ приподнимаются, как его глаза становятся теплее. Я знала каждую морщинку вокруг его глаз, каждую линию на его лице. Я могла нарисовать его с закрытыми глазами, и это было бы точно.
— Ты скучал по мне?
— Каждую минуту.
Я спустилась со сцены, и люди расступились, давая мне пройти. Я не смотрела на них — я смотрела на него.
Он уже шёл мне навстречу через толпу.
Через века.
Через Рим, через Флоренцию, через ту ночь, когда вода смывала всё, кроме нас.
Я остановилась. Он остановился в шаге.
— Ты пришёл. Говорил же, что много дел в студии.
— Я обещал всегда быть рядом. Иначе никак.
Я улыбнулась, взяла его за руку, и мы пошли к выходу, оставляя за спиной шум и свет.
Это был конец открытия моей выставки. Но не конец нашей истории. Далеко не конец.
****

----------