Скажена сжала секатор и резанула. Косма заорала от возмущения, а тяжёлая золотая змея рухнула на пол, заизвивалась и обвилась вокруг лодыжки, устраиваясь привычным грузом. Девушка перекинула ноги через подоконник, зажмурилась и полезла вниз по собственным волосам, выслушивая ворчание удавки. Наверху блеснуло зеркало, голос Мораны раскатился над лесом, и Скажена разжала руки, доверившись обещанию косы смягчить падение. Земля встретила жёстко, но Косма сдержала слово, и девушка поднялась на ноги, крикнув вверх своё настоящее имя, а не кличку, которой её нарекли.
Восемнадцать лет Скажена была батарейкой для женщины с тёплой улыбкой и пустыми глазами, которая тянула из неё силу через вплетённые в волосы чары. Она выросла в башне без дверей, между розами для ворон и зеркалом, куда ей вход был воспрещён. Единственная, кто заговорила с ней первой, когда она ревела в углу, — собственная коса, накопившая в себе то, что ведьма не смогла украсть. Скажена хочет быть не вещью и не кличкой. Она хочет города, работы, крыши над головою — и свободу от рук, которые перебирают её волосы, забирая жизнь по капле.
Морана оформила её как имущество по нерушимому договору опеки, и единственная лазейка — брак, который должен признать настоящим инквизитор, чующий ложь. Скажена находит профессионала, который умеет поворачивать правду нужным боком, и заключает сделку, где оба врут друг другу и себе. Но Морана не отпускает: мёртвые глаза смотрят через дохлого дрозда, и в письмах с кляксой вырисовывается тот же почерк, что и на конвенционных гербовых листах. Косма проглотила висельников, чтобы прорваться сквозь сеть, а Скажена сидит в чужой комнате, учась разжимать кулак, который никогда не слушался — потому что прореха в ней глушит чужую магию не тогда, когда её гонят, а когда отпускают.
Глава 1
— Давай, режь уже, — велела коса, потянувшись на моем плече. — Или я начну орать. А ты знаешь, как я умею орать.
— Знаю, — прошипела я, стискивая в руке садовый секатор. — Поэтому и медлю.
— Скажена, мы это обсуждали восемь лет.
— Семь.
— Восемь. Я считаю каждую зиму, мне тут больше заняться нечем.
Я закатила глаза. Этот секатор Морана притащила прошлой весной, чтобы обрезать розы, которые она выращивала под башней неизвестно для кого. Цвести в этой глуши было просто не для кого. Разве что для ворон. Но оно им надо?
В итоге я сидела на холодном подоконнике, занеся над собственным затылком дурацкий садовый инструмент, и ладони у меня потели так, будто я собиралась отрезать не волосы, а руку.
Знаете, обычно в сказках девиц с башни спускает прекрасный принц. Карабкается по золотым локонам, шепчет красивости и увозит на белом коне. Мне же предстояло спуститься по собственным волосам самой. При этом выслушивая их ворчание.
— Если ты сейчас передумаешь, — продолжила коса, — клянусь, задушу тебя во сне. Лицо останется красивым. Об эстетике позабочусь.
— Это так ми-и-ило.
— Я стараюсь.
Мою косу звали Косма. Имя она выбрала себе сама, когда заговорила в первый раз. Тогда мне было десять, и я ревела в углу после того, как Морана в очередной раз вытягивала мою силу, практически иссушивая донельзя.
Именно в этот момент у меня прямо над ухом низкий и до отвращения самодовольный голос произнес:
— Перестань рюмсать.
С тех пор мы и жили вместе. Я, башня и моя говорящая золотая коса, которая считала себя главной достопримечательностью этого тела.
Я набрала воздуха:
— Ну, с богом!
— С каким? У нас тут ни одного приличного на весь горизонт.
Что правда, то правда. Я сжала секатор и резанула.
Коса заорала.
Точно знаю, что не от боли, ведь у волос нет нервов. Я проверяла, втыкая в Косму булавки, пока та спала, если, конечно, нежить вообще спит. Насколько Косма нежить, конечно, вопрос, но… Волосы-то структура мертвая. По крайней мере те, что на голове, а не внутри нее. Да и сама себя она тоже величала нежитью, поэтому все по форме.
В общем, вопила Косма от возмущения. Прямо как примадонна, которой посреди арии уронили занавес на голову. Стальные лезвия со скрежетом прошли сквозь то, что любой нормальный человек принял бы за обычные волосы, и тяжелая золотая змея с глухим стуком рухнула на пол. Заизвивалась, вскинула обрезанный конец, будто принюхиваясь, и замерла.
— Ты. Меня. Отрезала, — произнесла Косма с расстановкой.
— Мы. Это. Обсуждали.
— Я думала, ты струсишь!
— Я тоже так думала, — честно призналась я и потерла внезапно легкий и непривычно голый затылок. Как свежо-то. Лет с пяти на мне висело столько волос, что они постоянно тянули назад. А теперь — ничего.
Косма потянулась к моей ноге, по-хозяйски обвилась вокруг лодыжки и поползла вверх, устраиваясь привычным грузом на плече.
— Раз уж ты совершила это варварство, — проворчала она, — изволь хотя бы спускаться по мне аккуратно. Я живая, вдруг ты забыла. И вообще, золото царапается.
— Ты — нежить.
— А кто будет выпендриваться, тот останется в башне.
— Ладно-ладно, но ты не золото. Что за тебя купишь?
— Просто надо уметь торговаться.
Я хмыкнула. У Космы было потрясающее умение одной фразой оскорбить себя, меня и весь мир, ухитрившись при этом остаться совершенно довольной.
Подойдя к окну, я шумно выдохнула. Далеко-далеко внизу, под седым утренним туманом, темнел лес. Башня стояла на скале, и нормальной двери тут не имелось. Морана входила и выходила через зеркало, а мне зеркала были заказаны. Восемнадцать лет один и тот же вид: лес, скала, вороны и розы.
И, конечно, Морана с пустыми глазами и теплой улыбкой, которая никогда не доходила до этих глаз. Она садилась напротив, брала меня за руки, перебирала мои волосы и тянула… силу.
Я не знала названия этому, пока подслушанный разговор не сложился в картинку. Знаю только, что я для нее как батарейка, которой любящая мамочка подзаряжала себя каждую неделю. Была ли она моей настоящей матерью? Нет, конечно. Но, по ее словам, родители умерли, а она забрала к себе несчастное дитя.
Самое смешное… я ведь долго думала, что это любовь. Что женщина, запершая ребенка в башне без двери, делает это от большой и страшной нежности.
— Мир такой злой, золотце, — говорила она. — Сожрет сразу, только я тебя и берегу.
А потом приходила и брала свое.
Зато кое-что интересное я заметила позже. Однажды, когда Морана тянула особенно жадно, у нее на пальце треснул и осыпался прахом старый перстень с камнем. Дорогой, наговоренный, с защитой от всякой пакости. Рассыпался от одного моего прикосновения, как сухой лист.
Тогда-то Косма и объяснила мне, что во мне… ну, нет волшебства. А как бы наоборот — дыра. Чары рядом со мной гаснут и рвутся. Морана научилась забирать мою силу себе на пользу. А раз она до этого додумалась, то явно были бы и другие желающие. Потому и держала меня в глуши.
— А я бы посмотрела на тебя, окажись ты поближе к людям, — сказала тогда Косма. — Ты бы погасила половину королевства. Представляешь? Чужие амулеты осыпаются, заклятья дохнут, ведьмы рыдают. Красота! Жаль, не увижу.
— Увидишь, — пообещала я. — Мы идем к людям.
— Долго любоваться будешь? — Косма ткнула меня обрезанным концом в щеку, вырывая из воспоминаний. — Эта крыса вернется через зеркало к закату. Если хочешь устроить трогательное прощание, я могу пустить слезу. Я не могу рыдать, но ради такого случая что-нибудь придумаю.
— Прощаться не будем.
— Вот это по-нашему!
Я обмотала отрезанную косу вокруг крюка для ставней. Крюк не сломался в ураганы, поэтому и меня выдержит.
— Только не жалуйся, что тяжело, — предупредила я.
— Я нежить, мне не тяжело. Мне противно. Это разные…
— …вещи, я поняла.
Я перекинула ноги через подоконник. Внизу разверзлась пропасть, и захотелось неблагородно заорать. Я зажмурилась.
— Скаже-е-ена!
— Ась?
— Открой глазоньки. С закрытыми ты шлепнешься костей не соберешь.
Спасибо. Очень поддержала.
Решившись, я полезла вниз. Руки горели, ладони скользили по золотым прядям, а ветер увлеченно пытался отодрать меня от стены. В общем, все шло по плану.
Косма комментировала каждое движение:
— Левее, не туда, ты сейчас наступила мне на самое дорогое, давай еще!
Почему-то именно этот гундеж и держал меня в тонусе. На середине спуска наверху что-то блеснуло. Зеркало? Точно, оно!
— Косма!
— Вижу, — резко сказала она, и в голосе впервые не было ни намека на издевку. — Нарисовалась раньше, зараза. Скажена, прыгай! До земли недалеко.
— Это сколько?!
— Прыгай, я смягчу!
Я разжала руки.
Земля встретила жестко, но Косма и правда успела — рванулась и обвила меня, как живой канат. Удар вышел вполовину слабее, чем должен был. Я перекатилась по мокрой траве, хватая ртом воздух. Наверху в черном проеме окна возникла фигура.
— Рапунцель! — раскатился над лесом голос Мораны. — Куда же ты, золотце? Кто тебя без меня покормит? Кто о тебе позаботится?
Я поднялась на ноги. Колени тряслись, фух. Главное, что эти колени у меня есть.
— Меня зовут Скажена! — крикнула я вверх. — Скажена, слышишь?! Не Рапунцель! Не салат, в честь которого ты меня назвала!Ска-же-на !
— Глупышка, — почти нежно отозвалась она. — Я же найду тебя. Я всегда тебя нахожу.
После чего будто растворилась, исчезнув из окна.
— Ну все, — деловито сказала Косма, устраиваясь у меня на плече и стряхивая с себя травинки. — Драматичный монолог имени салата произнесен, теперь можно и бежать. Лес видишь? Валим. И, Скажена…
— Что?
— Хорошее имя. Гораздо лучше, чем салат! Правда…
— Что?
— Слышала, что в одном из соседних королевств переводится вроде как бешеная.
— Ой, все!
За спиной осталась башня и прошлое, о котором я больше не хочу вспоминать.
— Слушай, — окликнула Косма через сотню шагов. — А что мы будем делать дальше?
— Надо найти город, работу и крышу над головой. И как-то освободиться от Мораны.
— О-о-о, — протянула коса с искренним удовольствием. — А вот это будет весело. У тебя ведь даже плана нет, да?
— Ни малейшего.
— Прекрасно. Обожаю импровизацию.
«Или ненавижу», — мрачно подумала я.
Но вслух ничего не сказала.
Глава 2
До города мы добрались нескоро. Ноги отчаянно гудели, а Косма в сотый раз потребовала, чтобы ее расчесали.
— У меня узлы, Скажена. Я выгляжу как пакля, которой затыкают щели в сарае. Невыносимо.
— Ты выглядишь как коса, которую трое суток волокли через лес, — заметила я. — Это уже чудо, учитывая, что ты живешь отдельно от головы.
— Не напоминай. — Косма обиженно дернулась у меня на плече. — И вообще, прежде чем войти в приличное общество, ты обязана меня спрятать. Я ослепительна. Меня украдут.
В этом, как ни странно, был резон. Поэтому за версту до ворот я остановилась, кое-как смотала Косму в тугой жгут, обернула вокруг шеи и плеч под старой шалью и затянула концы.
— Ды… шать… Не могу… — просипела коса.
— Ты не дышишь!
— Не мешай мне страдать!
— Тогда страдай молча.
Город был… обычным. После башни здесь все казалось почти оглушительным. Каменные дома лепились друг к другу, как грибы на пне. Узкие улочки пахли дымом, навозом и горячим хлебом. Люди сновали туда-сюда, переругивались, торговались, тащили корзины и… никто, абсолютно никто не смотрел на меня!
Знаете, я думала, что буду бояться. А сейчас чувствовала чистый восторг! Восемнадцать лет тебя берегут в стерильной банке — и вот ты наконец грязь среди грязи. Свобода, оказывается, пахнет конским навозом. Кто бы знал.
— Народу-то, о-о-о! — благоговейно прошептала Косма из-под шали. — Скажена, тут столько чужой магии, что у меня слюнки текут.
Хорошо, что это фигура речи. Коса в слюнях — не самое гигиеничное, что может случиться.
— Тихо.
— Я облизываюсь душой.
Не успели мы пройти и десяти шагов, как из-за цветастого лотка вынырнул сухонький старичок с бегающими глазками и ножницами на поясе. Из-под моей шали предательски выбился золотой завиток, и старичок уставился на него во все глаза.
— Девушка! Девушка, постойте! — запищал он, семеня следом. — Я вижу у вас волос! Дайте взглянуть, золотко, я хорошо плачу за хороший волос, мне для париков благородным дамам… Ну, не спешите так, дайте же посмотреть.
— Не продается, — отрезала я, ускоряя шаг.
— Да я ж по-божески! Прядочку! Одну прядочку, золотко!
— Я сейчас укушу его за палец, — мечтательно сообщила Косма из-под шали. — Можно? Скажена, ну можно? Он покушается на мою честь.
— Нет, не смей!
— Он назвал меня в единственном числе! Волос!
— Цыц.
Старичок отстал только у поворота, что-то бормоча в адрес жадных нищенок. Косма дулась еще квартал, и мне пришлось пообещать, что вечером я расчешу ее гребнем, а не пятерней, как дикарка.
Мы вышли на площадь, и я осмотрелась.
У лотка с амулетами стояла целая толпа. Тетка в пестром платке торговала оберегами от сглаза, порчи и нежеланного жениха. Судя по очереди, последнее пользовалось особым спросом.
Я прошла мимо. Честное слово, простопрошла.
Первым лопнул амулет вечной любви. Еще и зазвенел, паразит. За ним осыпался прахом оберег от тещи. Потом разом погасли три наговоренных свечки, треснуло гадальное зеркальце, и хрустальный шар торговки пошел трещинами, будто в него запустили камнем.
— Воровка! — взвизгнула тетка, тыча в меня пальцем. — Сглазила товар! Держи ее!
— Я ничего не делала! — оторопела я.
— Ручками, конечно, нет, — услужливо подтвердила Косма мне в ухо. — Ты прошла мимо и… разорила бедную женщину. Я тобой так горжусь.
— Косма!
Я нырнула в переулок, и толпа недовольно загудела за спиной. Кажется, меня хотели поймать. Нет-нет, мне такого не надо!
Внезапно чья-то рука цепко ухватила меня за локоть и втянула в темный проем двери.
— Тихо, — шепнул женский голос. — Сюда. Быстро!
Я ничего ответить не успела, только услышала хлопок закрывшейся двери.
Осмотревшись, поняла, что оказалась в крохотной лавке, увешанной пучками трав от пола до потолка. Почувствовала запах мяты, полыни и чего-то остренького.
Передо мной стояла востроносая молодая женщина с лукавыми глазами и руками, перемазанными в чем-то зеленом. Логика подсказывала, что это от растений.
— Меня звать Ведой, — представилась она, глянув в щелку между ставнями. — А ты, подруга, ходячая катастрофа. Я тебя за квартал почуяла. Ты вообще знаешь, кто ты?
— Человек? — осторожно уточнила я.
— Гасильщик! — Веда обернулась, разглядывая меня с откровенным восхищением. — Живая прореха, понимаешь? Я думала, вас всех еще в колыбели прибирают к рукам. Дорогая ты девочка, на тебя половина Конвенции облизывается.
— Конвенция магов? — насторожилась я.
О ней я слышала от Мораны, которую это слово явно пугало.
Вместо ответа Веда сунула мне в руки кружку с чем-то горячим, усадила на табурет и велела:
— Иди сюда и чуть отклонись, глянь, что там на доске.
В окно лавки был хорошо виден городской столб объявлений. И на нем, поверх потертых указов и предложений вроде «Куплю-продам козу », белел свежий лист с гербовой печатью. Веда прочла его вслух, и с каждым словом мне становилось все холоднее.
Конвенция магов извещала, что почтенная Морана, опекунша по договору с номером таким-то, разыскивает сбежавшую подопечную. Договор опеки заверен по всем правилам и нерушим. Подопечная объявлена недееспособной, а имуществом под опекой — то есть, по сути, мной не владела даже я сама. И что всякий, кто укроет беглянку, отвечает перед законом, а всякий, кто выдаст, получит награду.
— Имущество… — выдохнула я. — Она оформила меня как имущество…
— Угу, — невозмутимо подтвердила Веда. — Опекунский договор Конвенции — штука нерушимая. Его нельзя оспорить, нельзя расторгнуть и даже сжечь. Морана будет тянуть из тебя жилы законно до конца твоих дней, и никто пальцем не шевельнет.
— Прекрасно, — пробормотала я. — Просто прекрасно. Я сбежала из башни, чтобы стать вещью с доставкой на дом.
— Я же говорила, что план у тебя запушня, — раздалось из-под шали.
— Ты где таких слов понабралась? — поразилась я.
— На заборе прочитала! — довольно сообщила Косма.
Веда подскочила на месте:
— Это что у тебя там разговаривает?!
— Шаль, не обращай внимания.
— Шаль обиделась! — фыркнула Косма.
Веда несколько секунд смотрела на мою шею, потом махнула рукой, мол, в этом городе и не такое видали.
— Так вот про договор… Нерушимый он почти во всем, но есть одна лазейка. Дурацкая и еще с тех времен, когда дочерей считали приданым на ножках, — понизила она голос. — Опека над девицей прекращается, если девица выходит замуж. Тогда все права на нее переходят к мужу. Опекун отваливает.
Я уставилась на Веду во все глаза:
— То есть мне надо просто… выйти замуж?
— Просто? — хмыкнула она и отпила из своей кружки. — В Конвенции не дураки. Они знают про эту дырку и заткнули ее еще сто лет назад. Чтобы брак расторг опеку, его должен признать настоящим инквизитор Конвенции. А инквизитор у них чует ложь, как ты чуешь чужую магию, хоть, судя по тому, что было, вообще не умеешь управлять своим даром. Если брак фиктивный, его объявляют недействительным. И тогда…
— И тогда меня вернут Моране, — мрачно подытожила я.
— А заодно посадят твоего мужа за подлог, — покивала Веда. — Так что да. Тебе нужен любящий муж, готовый смотреть инквизитору в глаза и не моргнуть. Где ты такого возьмешь, понятия не имею. Времени у тебя мало.
Я молчала, глядя в кружку. Настоящего любящего мужа у меня не было. И времени влюбиться — тоже. Зато было полное отсутствие совести и кое-что куда более ценное в этом городе, раз я ходячее состояние, на которое облизывается половина Конвенции. А значит, кому-то я могла быть очень-очень выгодна.
— Веда… — медленно произнесла я. — А есть в этом городе люди, которые… ну… женятся не по любви?
Веда поиграла бровями:
— За деньги — да?
— За них, — кивнула я.
После этого она уже посмотрела на меня с уважением:
— Ох, подруга, есть один. Профессионал. Только тебе он не понравится.
— Мне не нравится Морана, — отрезала я. — А с ним я хотя бы не связана договором.
— Это пока! — встряла Косма.
— Не умничай тут.
— Бу-бу-бу.
Глава 3
— Сразу предупреждаю, — сказала Веда, пока мы петляли переулками, — Милан тебе наврет. Не со зла. Просто он иначе не умеет.
— Я и не собиралась верить, — буркнула я.
— Все не собираются. А потом верят.
— А почему ты мне помогаешь?
— Старые счеты с Мораной.
Запомним.
Вышеупомянутого профессионала мы нашли у кабака с гордым названием «Сытый упырь». Войти не успели, так как дверь распахнулась сама, и из нее вылетел мужчина спиной вперед. Ноги в воздухе и самое безмятежное лицо, какое только может быть, когда тебе дали пинка.
Он приземлился в грязь у моих туфелек, перекатился и вскочил так ловко, будто это был запланированный маневр.
— Господа, — сказал он, обращаясь к темному проему, — это было невежливо.
Из кабака тут же пообещали оторвать ему кое-что ценное.
— Милан, — мрачно констатировала Веда.
— Веда! — расплылся он в улыбке. Улыбка была хорошая. Правда, после такой лучше бы смотреть в оба. Внешность, кстати, очень ничего. Черные кудри, зеленые глаза, нос с горбинкой. Смуглый. И озорства столько, что аж перехлестывает за край. — А это кто с тобой? Какое… — Он скользнул по мне взглядом. — Небогатое, но честное лицо.
— Я тебе сейчас честно дам в глаз, — пообещала я.
— Боги, она еще и с характером! — Милан восторженно прижал руку к сердцу. — Веда, где ты ее прячешь? Я влюблен.
— Ты влюблен в каждую, у кого есть кошелек, — заметила Веда.
— Но у этой нет кошелька, — справедливо заметил Милан.
— Значит, ты влюблен бескорыстно. Растешь.
Под шалью что-то завозилось. Я почувствовала, как Косма по-змеиному напряглась у меня на плечах.
— Скажена, — прошелестела она еле слышно. — Мне он не нравится.
— Тебе никто не нравится.
— Да. Но он мне не нравится по-особенному!
Милан тем временем отряхнул колени, оглядел меня уже внимательнее и кивнул в сторону подворотни, где было однозначно потише.
— Веда не водит ко мне кого попало. Значит, у тебя проблема, которую решают незаконно. Я слушаю.
Рассказала я все коротко: башня, ведьма, договор и лазейка через брак. Про Косму и про то, что я гасильщик, пока ни слова. Незачем.
Милан слушал, привалившись к стене и сложив руки на груди.
На лице кроме скуки ничего не было. Ровно до того места, где я сказала, что инквизитор должен признать брак настоящим. Милан тут же оживился.
— О-о-о… вот как… Это уже интересно. Обмануть того, кто чует ложь, — высшая лига. Я беру дорого.
— У меня нет денег.
— Тогда у нас короткий разговор.
— Зато, — продолжила я, — у меня будет имя, дом и муж, у которого вдруг появляется законная жена с правом на половину всего, что он наживет. Тебе не нужны деньги вперед. Тебе нужна доля.
Врала я отчаянно и вдохновенно, так как доли не существовало. Наживать я ничего не собиралась.
Милан долго смотрел на меня. Потом улыбнулся одними уголками губ.
— А ты быстро учишься.
— Особенно плохому. Потому что было у кого.
Он помолчал, постукивая пальцем по красивым губам.
— Знаешь, что бывает с теми, кого инквизитор ловит на липовом браке? Жену отправляют обратно к опекуну, а мужа уже в подвал Конвенции, где из него год вытягивают, где и у кого он научился врать богам. Я видел тех, кто оттуда выходит. Лучше бы не выходили.
— Тогда не попадайся, — пожала я плечами.
— О, я никогда не попадаюсь, — усмехнулся Милан. — Но на той стороне стола еще ни разу не сидел тот, кто чует ложь так же ловко, как я ее говорю. Будет занятно.
— Так ты согласен? — осторожно уточнила я.
— Пока думаю.
Он думал ровно столько, сколько нужно, чтобы я успела испугаться отказа. А потом кивнул, мерзавец.
— Слушай мои условия, — деловито сказал Милан. — Никаких чувств. Никаких ожиданий. Это работа. Я играю влюбленного мужа ровно столько, сколько нужно инквизитору, получаю свою долю и исчезаю. Ты не плачешь мне вслед. Я не пишу тебе писем. Договорились?
— Идеально! — восхитилась я.
— Тогда последнее. — Он снял с шеи шнурок с потертым серебряным колечком. — Это мой амулет на удачу, который никогда не подводил. Дай-ка проверю, чем от тебя несет, прежде чем лезть в петлю…
Милан не договорил, потому что колечко в его пальцах потемнело, тихо хрустнуло и осыпалось серой трухой прямо в грязь.
Знаете, есть такая тишина, в которую можно положить кирпич, и он не упадет? Вот сейчас воцарилась именно такая.
Милан медленно перевел взгляд своих невероятных зеленых глаз с трухи на меня. И вот тут что-то в его лице переменилось. Быстро-быстро, будто мелькнула тень птицы. Скука сошла, словно и никогда не было. Зато можно было прямо увидеть, как мысленно он что-то считает. И результат выходит очень… очень большой.
— Гасильщик… — тихо сказал он. — Да ты живая прореха, девочка.
— Это что-то меняет? — спросила я как можно ровнее.
— Нет, — быстро ответил Милан и улыбнулся… слишком тепло. — Совершенно ничего.
— Скажена, — зашипела Косма мне в ухо. — Слышишь, как он соврал? Я нежить, а у меня и то мурашки. Давай я его задушу прямо сейчас. Тоже аккуратно, все-таки я эстет.
— Тихо, — шепнула я.
— Я даже лицо ему оставлю красивым!
Милан склонил голову набок и невинно заметил:
— У тебя шаль разговаривает.
— Просто ты ее довел до цугундера.
— Поня-я-ятно, — протянул он. — Что ж, госпожа живая прореха… У тебя только что появился муж.
— Еще нет, — фыркнула я.
— Это легко исправить.
Надо отметить, тут Милан не соврал.
Венчал нас в соседней подворотне расстрига по имени Бранко — человек, которого лишили сана за что-то, о чем он отказывался говорить, а потому, надо полагать, за все сразу. Моей свидетельницей была Веда. Свидетельницей со стороны жениха — пустая бочка из-под капусты. Косма в качестве гостьи.
Бранко послюнил палец, перелистнул страницу и забубнил над замусоленной книжицей:
— Берешь ли ты эту женщину в законные жены?
На улице накрапывал дождь, и где-то рядом ругались коты. Романтика.
— Беру, — сказал Милан с такой искренностью, что мне на секунду стало не по себе.
Профессионал. Мое уважение.
— А ты, — повернулся он ко мне, — берешь ли этого…
— Возражаю! — взвыла Косма из-под шали.
Бранко уронил книжицу.
— Это… это нормально, — поспешно сказала я, поднимая ее с брусчатки. — Беру я его, беру. Продолжайте.
— Я официально возражаю! — не унималась Косма. — Я требую внести мое возражение в протокол! Где протокол?!
— Нет никакого протокола.
— Тогда я возражаю без протокола!
Бранко обвел нас задумчивым взглядом, решил, что за те деньги, которые мы ему всучили, вникать не обязан.
— Объявляю мужем и женой. Целоваться будете?
— Нет, — сказали мы с Миланом одновременно.
— И слава богам, — пробормотал Бранко, забирая монету, после чего удалился, даже не оглядываясь.
Милан повернулся ко мне с профессиональной и поэтому ничего не значащей улыбкой. Черные пряди намокли и липли к его лбу и шее. Все же совершенно неотразимая физиономия. Даже так. Будь он повыше происхождением, от купцовых дочек да мелких дворянок отбою бы не было.
— Поздравляю, дорогая, теперь мы женаты.
— Не называй меня дорогой.
— Привыкай. Как только появится официальная запись про наш брак в нужном месте, к нам приедет человек, который чует ложь, и придется убедить его, что мы без ума друг от друга. — Он подал мне локоть с издевательской галантностью. — А пока, жена, нам бы научиться хотя бы стоять рядом без желания поубивать друг друга.
— За себя говори, — проворчала Косма.
И, честное слово, в кои-то веки я была с ней полностью согласна.
В общем… жить мне предстояло у Милана. Иначе ничего у нас не получится. Живущие порознь супруги вызовут тьму вопросов.
У Милана оказалась весьма приличная комната. Но одна. Кровать тоже приличная, но… угу, догадайтесь.
— Я сплю на ней, — сообщила я.
— Разумеется, — хмыкнул он. — А я?
— А ты на полу. Или на своей доле спи, ты ее так любишь.
— Жестокая женщина. — Милан возвел очи горе и кинул мне подушку. — Запоминай легенду, Скажена. Мы познакомились прошлой весной на ярмарке. Ты уронила платок, а я поднял. Романтично.
— Но я не ношу платков, — возразила я.
— Теперь носишь. Нас будут проверять, понимаешь? Если на вопрос о том, где мы встретились, начнешь чесать в затылке, нам обоим конец.
Тут он, конечно, прав.
Когда я легла лицом к стене, Косма свернулась рядом теплым тяжелым кольцом и тихонько шепнула:
— Я буду спать вполглаза. Один шаг к тебе ночью — и он не проснется.
— Если он шагнет, значит, уже проснулся.
— Не нуди.
И на этом всем, под ровное дыхание чужого человека, который за один дождливый вечер стал моим мужем, закончился первый день моей свободы.
Свобода, как выяснилось, спала на полу и храпела.
Глава 4
Первое утро замужней жизни началось с того, что меня разбудил собственный скороспелый муж. Он стоял над кроватью, разглядывая меня с глубокой задумчивостью.
— Что? — хрипло спросила я, натянув одеяло к подбородку.
— Ты во сне скрипишь зубами. Громко. Я думал, что в доме кто-то пилит дрова.
— А ты во сне разговариваешь с какой-то Бояной, матерью двоих дочерей.
Милан изогнул бровь:
— Ты про мачеху Елизары?
— Какой еще Елизары? — не поняла я.
— Ну как же… племянницы королевы Герганы.
Да откуда мне знать и… Я вовремя прикусила язык. Восемнадцать лет в башне не слишком способствуют знанию того, что происходит вокруг. Но очередной раз вспоминать об этом не очень-то хотелось.
Короче… жить с чужим человеком, оказывается, противно. Он раскладывает вещи не там. Насвистывает. Пьет мою воду из моей кружки и делает вид, что кружка общая, потому что мы, видите ли, женаты. А еще он просто везде! Восемнадцать лет я была только с Космой и собственными мыслями, а теперь рядом дышал, ходил и насвистывал песню о блудливой птичке посторонний мужчина.
— Ты заняла весь подоконник своими… — Милан брезгливо ткнул в мои сушеные пучки от Веды. — …Вениками.
— Это травы от сглаза, от злого навета и… от тебя.
— Травы от меня не помогут, — заметил он.
— Просто раньше никто так не пробовал?
Милан хмыкнул, оценив ответ. Кое-как мы нашли общий язык, а вот Косма… Косма страдала громче всех.
Первую ночь она провела, обследуя его карманы. Я узнала об этом утром, когда она зашипела мне прямо в ухо:
— Скажена, там две колоды карт, и обе крапленые. Три разных перстня, и на каждом чужой герб. Долговая расписка, по которой он кому-то должен столько, что проще умереть. И запечатанное письмо. Я не смогла открыть, у меня нет пальцев, поэтому смотрела на него и очень страдала.
— Ты рылась в чужих вещах, фу.
— Я охраняла тебя. Это…
— …разные вещи, я помню.
Где-то в полдень явилась Веда с корзиной, в которой что-то подозрительно булькало. А еще у травницы было такое лицо, будто пришла спасать безнадежных.
— Так, молодожены! — Она брякнула корзину на стол. — Я навела справки и узнала, что инквизитора, которого пришлет Конвенция, зовут Здравка. И у меня для вас две новости.
— Начинай с плохой, — быстро сказал Милан.
— Обе плохие. Итак, первая: Здравка не из тех, кого можно споить или подкупить. Вторая… она чует не только прямую ложь. А вот еще, когда между двумя людьми… как бы это сказать, пусто. Влюбленные знают друг друга в мелочах. Вы не знаете друг о друге ни черта.
— Мы знаем, — возразил Милан. — Ее зовут… Э-э-э…
— Скажена, — подсказала я.
— Я помнил! Я проверял тебя.
— Синие вештицы, — закатила глаза Веда, воззвав к каким-то неведомым мне существам. — Да вы покойники.
И начался ад, который Милан гордо назвал репетицией.
Он гонял меня вопросами, как самый настоящий инквизитор. Где познакомились? На ярмарке, там я уронила платок. Как зовут его покойную мать? Ягода. Есть ли у него шрам? А где? Есть, на левом боку от ножа. Хочешь покажу? Нет!
И так далее. Я путалась, Милан раздражался, Косма комментировала каждый мой провал с нескрываемым наслаждением:
— Опять забыла про ярмарку. Запушня, а не жена. Эй, носатый, я бы влюбилась в тебя убедительнее, и то лишь от безысходности.
— Тебя никто не спрашивал, — фыркнул Милан.
Надо отдать ему должное: к говорящей косе, которая жила отдельно от моей головы, отнесся совершенно философски.
— А зря! Меня инквизитор тоже услышит, между прочим. Что я ему скажу? Я — коса вашей подозреваемой, и муж ей не нравится? Прекрасная защита.
Мы с Миланом на секунду замолчали. Косма была права. Ее точно придется прятать.
Веда не растерялась и порылась в корзине, выудив склянку с чем-то оливково-зеленым и вязким по консистенции.
— Вот, смотрите, есть сонная смола. Мажешь по всей длине, и твоя говорливая подруга на сутки превращается в обычную дохлую косу. Ни звука, ни шевеления. Красота.
— Я возражаю! — взвилась Косма. — Меня усыпляют, как блохастого пса!
— Тебя спасают, — отрезала Веда. — Учует инквизитор нежить на шее подозреваемой, и уже никакой брак вас не вытащит. Свернем в прическу, замажем, будешь молчаливым украшением.
— Раз украшением… — чуть смягчилась Косма. — Ну хотя бы честно. Я и есть украшение.
— Главное украшение, — поддакнула я, оценив, как на эту паразитку действует лесть.
— Скажена, не подлизывайся, но… продолжай.
— Еще раз! — скомандовал Милан. — Я инквизитор и задаю вопросы. Где вы встретились?
— На ярмарке. Я уронила платок.
— Какой платок?
— …в смысле?
— Синий? Красный? С каймой? Бабушкин? Инквизитор спросит цвет, а ты будешь молча пыхтеть.
— Зеленый, — выпалила я.
— Желтый, — сказал он одновременно.
Веда уронила лицо в ладони.
Мы начали заново. А потом еще раз. К десятому кругу я ненавидела вымышленный платок всей душой. А вот на пятнадцатом… случилось странное.
— Чего ты боишься? — спросил Милан.
— Остаться чьей-то вещью, — даже не задумавшись, ответила я.
Он не съязвил и не улыбнулся шире. Замолчал. И секунду мы просто смотрели друг на друга, два жулика, которым нечем крыть.
— Вот, — тихо сказал он. — Такому поверит и инквизитор. Потому что это правда, которую повернули в нужную сторону.
К вечеру я знала про своего фиктивного мужа больше, чем про кого-либо на свете, и это было унизительно. Оказывается, он не ест лук. Его мать действительно умерла. А еще, когда он врет по-крупному, то улыбается шире, а когда говорит правду — наоборот, замолкает.
Последнее я подметила сама. И почему-то не сказала, что подметила. В какой-то момент Милан устал гонять меня и просто сел напротив.
— Слушай, Скажена, — тихо сказал он. — Скоро приедет человек, который смотрит сквозь людей. Хочешь выжить — не ври ему. Бери правду и поворачивай нужным боком. Правда тоже умеет лгать. Получше всего остального, между прочим. Меня… этому учили долго. И тех методов я никогда не забуду.
— Кто учил? — нахмурилась я.
Его улыбка вернулась мгновенно, так ослепив, что захотелось зажмуриться.
— Неважно. Учи легенду, дорогая!
В тот момент я поняла, что хлыщ из подворотни — маска. А что под ней… не знаю. И, кажется, не хочу знать.
Ночью, когда Милан уснул на полу, в дверь поскреблись. Я приоткрыла, и мальчишка-посыльный сунул мне сложенный вчетверо листок. После чего растворился в темноте, не взяв и монеты. Это пугало больше всего. Бесплатный посыльный — это чужой посыльный.
Я развернула бумагу и скользнула взглядом по строкам:
«Подтверждаю интерес к товару. Цену обсудим, когда удостоверюсь, что она — то, о чем ты пишешь. Жди».
И только клякса вместо подписи.
Я перечитала трижды.Товар . В этом городе я знала только один товар, который стоил отдельного письма с кляксой.
— Скажена? — Косма проснулась и напряглась, свившись кольцом у меня на плечах. — Это же письмо ему, точно. Я узнаю почерк того, кому он должен.
— Откуда ты…
— Я же говорила, что рылась в карманах.
Я посмотрела на спящего мужа. Безмятежное лицо человека, который улыбается шире, когда врет. И… спрятала письмо у себя в сумке. Очень надеюсь, что в отличие от Космы Милан нигде не лазит.
— Ты ему ничего не скажешь? — удивилась Косма.
— Скажу. Потом. Когда буду уверена, что он понадобится мне меньше, чем я ему.
— О-о-о, — протянула коса с уважением. — Башня тебя ничему не научила, а один день в браке — научил. Прогресс!
Через несколько дней в дверь снова постучали. На этот раз твердо и размеренно, точно не посыльный.
Я подошла к двери, чувствуя, как все амулеты квартала где-то на улице тихо умирают от моего приближения к порогу. На самом деле нет, но для драмы было бы красиво.
За дверью стояла женщина в сером дорожном плаще. У нее были внимательные серые глаза, светлые волосы и знак Конвенции на груди — серебряное око без века.
— Доброе утро, — ровно сказала она. — Меня зовут Здравка. Я приехала убедиться, что ваш брак действительно настоящий.
Милан за моей спиной с безупречной нежностью произнес:
— Дорогая, что же ты держишь гостью на пороге?
Началось.
Глава 5
Чуть вернусь назад и скажу, что Косму мы усыпили еще на рассвете. Это оказалось сложнее, чем повязать на голову живую гадюку.
— Не подходи ко мне с этой дрянью! — шипела коса, уворачиваясь от Вединой кисти и хлеща меня по щекам. — Я благородная нежить, а не сапог, чтоб меня мазали дегтем!
— Косма, это всего на один день, — увещевала я.
— Так всегда и начинается! Сегодня смола, завтра меня заплетут в бублик и забудут на полке!
— Держи ее, — процедила Веда сквозь зубы.
Коса извивалась, ругалась словами, которые опять прочитала на заборе (книжку ей, что ли, купить поприличнее?), и грозила удавить нас обеих во сне. Однако Веда методично мазала прядь за прядью, и ярость понемногу стихала.
— …запушни вы обе… я все запомню… я проснусь… и приду с местью… — пробормотала Косма заплетающимся голосом, после чего умолкла.
На все про все ушло добрых полчаса под аккомпанемент таких выражений, что покраснел бы портовый грузчик. Теперь моя коса лежала на голове тяжелой золотой короной. Молчаливая и мертвая на вид.
Впервые за…э, восемь лет я осталась одна в собственной голове. И, честно говоря, мне было страшно. И пусто.
Но вернемся в настоящий момент. Я сделала шаг назад, давая Здравке войти в дом.
Она, кстати, оказалась совсем не такой, как я представляла. Никаких черных балахонов и раскаленных щипцов. Обычная женщина лет сорока со спокойным лицом человека, которому некуда спешить, потому что все равно молодые люди никуда не денутся. Цепляли только глаза. Казалось, будто они записывали в книжечку все, что тебя касается, страница за страницей. И серебряное око на груди никогда не знало, что такое моргать.
— Благодарю, — ровно сказала она и села возле стола, не дожидаясь приглашения и сложив руки. — Я не отниму у вас много времени. Несколько вопросов и, если все в порядке, к обеду меня здесь не будет.
— А если не в порядке? — невпопад спросила я.
— Тогда я задержусь, — улыбнулась Здравка.
И вот уже от этой улыбки в комнате стало ощутимо прохладнее.
Через несколько секунд она положила на стол плоский серый камешек, похожий на речную гальку.
— Правдомер, — пояснила буднично. — Гудит, когда при нем лгут. Не обращайте внимания.
От камешка шел мягкий серебристый свет. И правда легко… сказать. А вот последовать этому совету, кажется, не получится.
— Где вы познакомились? — спросила Здравка.
— На ярмарке, это было прошлой весной. — Рука Милана легла поверх моей. Такая теплая и уверенная, будто лежала там всегда. — Эта прелестная особа уронила платок. Желтый.
— Зеленый, — нежно поправила я и впилась ногтями ему в ладонь.
— Желтый с зеленой каймой, — не моргнув, исправился он. — Мы до сих пор спорим. Семейная шутка.
Камешек светил ровно. Фух.
Все же Милан хорош. Поворачивал правду нужным боком, как и учил. И не только правду.
Я украдкой покосилась на профиль своего фиктивного мужа. Ох уж эта возмутительно уверенная полуулыбка. Дамы бы точно дрались за него на ярмарках, а не роняли платки.
Совершенно неуместная мысль, Скажена. Кошмар.
— А вы? — спросила Здравка, переведя на меня серые глаза. — Что вы почувствовали, когда впервые его увидели?
Что надо быть настороже. Ой!
— Что с таким лицом честные дела не делают, — невинно ответила я. — И не ошиблась.
Здравка чуть наклонила голову. Камешек у ее локтя дрогнул, заморгал и вдруг… погас. Совсем. Будто кто-то задул свечу. Она нахмурилась и постучала по гладкой поверхности ногтем. Потом поднесла к самому моему лицу.
Камень молчал, изображая из себя обычную речную гальку.
— Любопы-ы-ытно, — пробормотала Здравка, и впервые в ее голосе мелькнула новая нотка. — Этот камень не ошибался двадцать лет. А рядом с тобой он мертв.
Сердце забыло, как биться. Что делать? Уже все плохо?
— У меня это самое… нервная природа, — выпалила я первое, что пришло в голову. — От меня молоко скисает и часы останавливаются. Матушка говорила, я родилась под неправильной луной.
В душе ни бу-бу, есть ли правильные и неправильные луны, но, главное, говорить уверенно.
Здравка молча убрала бесполезный камень.
Дальше вопросы сыпались, как град. С какой стороны кровати я сплю? Какой у него шрам и где? Чем он завтракает? Как зовут травницу, с которой мы дружим? Кто такая королева Гергана и почему о ней в этом году говорят на каждом углу?
На последнем я едва не посыпалась. Ибо про мертвую королеву, поднявшуюся с кладбища, в башне как-то не рассказывали, но Милан мягко вставил, что его женушка от политики далека, и переключил все на себя.
— А теперь по очереди, — велела Здравка, подавшись чуть вперед. — Не сговариваясь. Что он подарил тебе первым?
Сердце екнуло. Этого мы не репетировали.
— Гребень, — ляпнула я наугад. Просто потому, что о гребне все утро мечтала Косма и безостановочно об этом трындела.
Здравка повернулась к Милану:
— Что вы подарили жене первым?
— Гребень, — отозвался он, не дрогнув ни единой жилкой. — Костяной. Она дерет волосы пятерней, как дикарка, я не мог на это смотреть.
Я уставилась на него во все глаза. Милан перевел на меня самый невинный взгляд. Он был внимателен. Не к тому, что гребень, а к деталям про дикарку. Это было сказано Космой всего один раз. И вот такое пугало куда сильнее инквизитора.
Он был хорош. Боги, как он был хорош! Вертел этой правдой туда-сюда, шутил, гладил меня по руке, ронял подробности так естественно, что я и сама почти верила во все сказанное.
Неожиданно Здравка встала, обошла стол и протянула руку к моей голове.
— Какие у тебя удивительные волосы, — сказала она. — Можно?
Я окаменела. Под смолой Веды Косма, конечно, спала. Но что, если смола ослабла? А инквизитор, чующая нежить, коснется живой косы и все поймет? Я не могла даже шевельнуться. Произнести хоть слово тоже не получалось. Просто сидела и смотрела, как чужие пальцы тянутся к самому опасному, что есть в этой комнате.
В следующий миг Милан меня спас, оказавшись рядом. Притянул к себе и прижался губами к виску, где была самая кромка золотой короны.
— Простите ее, госпожа инквизитор, — тихо произнес он. — Морана, ее жестокая опекунша, таскала Скажену за волосы. Она с тех пор не выносит, когда тянутся к голове. Я один только и могу.
Это была самая страшная моя правда… повернутая в его сторону.
И в этот миг что-то во мне дрогнуло. Его рука на моей спине была горячей. Дыхание у виска — настоящим. На одно глупое мгновение я забыла, что все это спектакль, и прильнула к нему, как к тому, за кем можно спрятаться.
Здравка медленно опустила руку.
— Вот как… Простите. Я не знала.
Камень бы сейчас молчал в любом случае. Но и врать ему было не о чем. Впервые за весь день между мной и Миланом не было пустоты.
Здравка отступила и кивнула. Собрала свои вещи, сказав:
— Брак я заверю. Придраться не к чему. Знание, привычки, прикосновения — все на месте. Милан и Скажена, поздравляю, вы достойно прошли.
Я выдохнула. И… как оказалось, зря.
— Но знаешь, девочка, что я усвоила за двадцать лет работы? — пристально посмотрела она мне в глаза, отчего вмиг поплохело. — Когда правда прячется так старательно, что глушит даже мой камень… Значит, все не так просто. Я не понимаю, что ты такое. Плохо, что чую это не я одна. И те, кто чует, бывают куда менее терпеливы, чем я.
Здравка шагнула за порог.
— Берегите ее, — бросила она Милану. — Хотя что-то мне подсказывает, что вы и сами это уже поняли.
После чего ушла, оставив нас в полной тишине.
Милан тут же отпустил меня и отодвинулся. Слишком быстро, будто и не было никакой руки на спине.
— Ну вот, — бодро сказал он, поправляя манжеты. — Чистая работа. Я же говорил.
— Говорил, — согласилась я.
Он улыбнулся шире обычного и пошел ставить чайник.
«Когда он врет по-крупному, то улыбается шире», — вспомнила я. Угу.
Корона на моей голове будто потеплела. Где-то к закату Косма проснется, потребует отчета и обзовет меня запушней за то, что я прижималась к врагу.
И, боги, как же мне не хотелось объяснять ей, что в тот момент это не было игрой.
Глава 6
На вас когда-нибудь орала собственная коса?
— Изменница! Предательница! Убийца!
Я чуть не уронила миску.
— Косма…
— Первая в мире женщина-козел!
— Вообще-то, это коза, — справедливо заметила я.
— Не мешай мне выражаться! Я была беспомощна, как новорожденный котенок! — Коса вздыбилась у меня на голове, расплетаясь из короны во все стороны. — А ты в это время что? Чую на тебе чужой запах! Мужской! Ты прижималась к нему!
— Это была проверка, потому что Здравка потянулась к тебе. Если бы он меня не обнял, она бы тебя нащупала и…
— И что, нельзя было обниматься хотя бы без удовольствия?! — взвыла коса.
— Не было никакого удовольствия, — буркнула я. Голос предательски дрогнул на середине ответа.
Косма замерла до последнего волоска.
— Врешь... Я-то слышу.
Я молчала, не зная, что сказать.
Тогда, видимо решив, что момент все равно испорчен, Косма сползла мне на колени, свившись тяжелым золотым клубком, и произнесла:
— Скажена, хочешь знать, откуда я взялась? Я тебе никогда не рассказывала. Незачем было.
— Ты просто однажды заговорила.
— Да, но есть еще кое-что… Морана растила твои волосы не для красоты. Она вплетала в них чары и тянула через них твою силу, потому что так удобнее. Волосы мертвые, не больно, и ребенок не дергается. Только вот незадача: сила-то твоя — не сила. Ты прореха, Скажена. Дыра. И часть того, что Морана гнала через тебя, в тебе же и оседала, копясь годами в мертвых волосах. Пока однажды этой осевшей дряни не набралось столько, что она… проснулась. Не совсем дрянь, конечно, но характер-то дрянной. Из-за владения черной магией Моране удавалось забирать часть силы и использовать себе в пользу.
— Ты — это магия, которую она не смогла у меня украсть? — медленно спросила я.
— Не-а. Та, которую ты у нее отняла, — поправила Косма с мрачным достоинством. — Большая разница. И заметь, какая я красивая получилась!
Я фыркнула. В глазах предательски щипало.
— А помнишь, когда ты впервые… проснулась?
— Еще как! Она надоила твоей силы сверх меры, ты сползла в угол и ревела так, что у меня аж что-то заныло. И я подумала, что хватит. С тех пор раз в неделю, пока она тянула, я… тянула обратно. Тихонько. Отсасывала у нее то, что она крала у тебя. Поэтому Морана и не выпила тебя досуха за восемнадцать лет. Думала, что недотягивает по старости, а это я. Объедала ведьму прямо у нее под носом! Крючковатым, кстати, я заметила.
Я всхлипнула:
— Ты меня защищала все это время.
— Я просто кушала, — буркнула Косма. — Это…
— …разные вещи, я помню. — Я прижала клубок к груди. — Спасибо.
— Только попробуй разреветься. А то…
Я разревелась. И Косма, как ни странно, не съязвила ни словечком. Правда, когда уже практически не хлюпала носом, все же фыркнула:
— И вот еще. Раз пошли откровенности. Помнишь, в ту зиму у тебя был жар, и ты звала мать, которой не помнишь? Так это я всю ночь стягивалась тебе на лоб, чтоб было прохладнее. А ты потом решила, что выздоровела сама. Сама! Тоже мне.
— Почему ты никогда не говорила? — Утерла я рукой слезы.
— Потому что нежить, которая нянчит сопливого ребенка, — это не страшно и не величественно. А я этого не люблю. — Косма горделиво качнула своим кончиком.
В следующий момент ввалилась Веда с двумя горшками и Миланом, которого, видимо, перехватила на лестнице.
— О, у нас тут сырость, — оценила она обстановку, глянув на мое лицо. — Хорошо. Значит, как раз вовремя. Садись, гасильщица, будет неприятный разговор.
Она грохнула горшки на стол и рассказала, что навела еще справок про то, что я такое.
— Гасильщиков на все королевство можно пересчитать по пальцам одной руки, — сказала Веда. — Может, и меньше. Живая прореха гасит любое колдовство. Снимает щиты, рвет проклятия и тушит наговоры. Знаешь, сколько стоит человек, рядом с которым бессильна любая магия? Армии режут друг друга, а Конвенция за такого удавится. Темные маги же его выпотрошат на амулеты, потому что мертвый гасильщик — это сто оберегов, которые ничем не пробить.
Я сглотнула.
— Слыхала про королеву Гергану, что поднялась с кладбища и снова уселась на трон? — продолжила она. — Ее потому и упокоить не могут, что нечем. Любая ворожба об нее разбивается. Говорят, что племянница такие чары при поднятии тетушки из могилы наложила, что ого-го. Однако наведи на Гергану живого гасильщика — и нет королевы. За тебя одну передрались бы три престола. Наш, Западного королевства и соседей, где упыри живут. А, еще и то, где принцесса-нежить и лесные твари! Даже четыре, выходит.
— Кто-о-о… — вкрадчиво прошипела Косма. — Кто там собрался потрошить мою хозяйку на амулеты?
— Никто конкретный, — поспешила заверить Веда. — Я к тому, что осторожность…
— Я хочу запомнить лицо, — не слушая, продолжила коса. — Когда душишь кого-то, видя лицо, намного приятнее.
Я уставилась на стол, не зная, что сказать.
А вот Милан, стоя у двери, смотрел на меня. И явно что-то считал. Только теперь к расчету примешалось что-то еще. Он отвел глаза первым и когда заговорил, голос был нарочито легким:
— То есть моя жена — ходячая казна? Прелестно. И когда ты собиралась мне об этом сказать?
— А ты когда собирался сказать про письмо с кляксой? — не смутилась я.
Сорвалось само. Как глупо. Письмо-то я спрятала. Сейчас скажет, что не имеет понятия, о чем я.
Милан застыл. На лице ничего не отразилось.
— Какое письмо? — спросил он и улыбнулся шире.
— Никакое, — ровным тоном сказала я. — Нервы. Молоко скисает, мерещится всякое…
Мы смотрели друг на друга через комнату. Два жулика, где каждый знает, что оба врут.
А через несколько секунд в окно попытался влететь дрозд. Серый и… неживой. Глазницы пустые, мамочки. Он бился о стекло, царапал раму, и… от него несло могильным холодом.
Я отшатнулась. Не успела толком испугаться, как Милан уже оказался передо мной, оттеснив плечом к стене. И так… не заслоняют казну. Тут уже что-то человеческое.
Я это запомнила, тут же… возненавидев себя за это.
— Соглядатай Мораны, — выдохнула Веда. — Это ее птица. Морана забрала его глаза и смотрит через них.
Внезапно золотая молния сорвалась с моих колен, метнулась к окну и обвила дохлого дрозда. Сжала с таким наслаждением, что мне стало почти жаль птицу.
— Гляди мне в глаза, помойная ты курица, — проворковала коса, затягивая петлю. — Передай хозяйке, что Косма проснулась. И Косма очень-очень не в духе.
Раздался хруст. Серая труха тут же осыпалась на подоконник. В наступившей тишине Косма победно вскинула обрезанный конец:
— Вот за это мне положена медаль. Хотя бы маленькая.
— Косма… — хрипло произнесла Веда, не сводя глаз с трухи на подоконнике. — Если она прислала глаза, значит, ноги уже в пути…
Мне это совсем не понравилось.
— И давно? — спросил Милан. Легкости в голосе больше не осталось.
— Свежий соглядатай долетает за день, — сглотнула Веда. — А этот был свежий.
В комнате стало очень тихо. За окном догорал розовый закат, словно ничего не случилось.
Морана нашла нас. И смотрела сюда только что через мертвые глаза. Видела комнату и меня. А значит, времени у нас почти не осталось.
— Скажена! — Косма решительно обвилась вокруг моей шеи. — Что бы там дальше ни было, я проснулась первой и уйду последней. Поняла?
— Поняла, — выдохнула я.
— Вот и славно. А теперь покорми меня чужой магией. А то после смолы я голодная, как упырь в пост.
— В смысле? — оторопел Милан.
Глава 7
Э-э-э… ну да. Косма ест магию. Только вот просто так подать ее я не могла. Фокус был вот в чем: когда я гашу чары, магия не исчезает совсем. Ей надо куда-то деваться. Я, выходит, вроде ножа, который вспарывает мешок, а Косма — рот, который ловит то, что высыпалось. Одна ломает — другая глотает. Идеальное преступление.
Я взяла со стола дешевый оберег на удачу, который забыла Веда, и сжала. Деревяшка хрустнула, изнутри потянулась серая ниточка, и Косма с неприличным стоном (даже для косы) втянула ее в себя.
— М-м-м-м, уважаю. Еще.
— Больше нет.
— Тогда веди меня туда, где есть, — не растерялась коса.
Как ни странно, в столовую для Космы отвел нас Милан.
— На ярмарке нынче вештицина седмица, — сообщил он за завтраком, намазывая мой хлеб моим маслом. — Полгорода торгует амулетами. Мне там надо… поработать. А твоей паразитке откушать. Так что все совпало.
— Я не паразитка! — возмущенно донеслось с моей головы. — Я — главное украшение этого брака!
— Украшение, которое жрет, — уточнил Милан.
— Так не тебя же! Ну… пока.
Ярмарка была ух какая! Пестрые лотки, жареные потроха (Косма скорбела, что ей нельзя) и магия. Повсюду. И в милом обереге, и еле слышном наговоре, и грошовом вечном фонарике. Конечно, никаким вечным он не был, но торговцы делали вид, что этого не знают. Все умирало от одного моего приближения, и торговки осеняли себя защитными жестами. Но Косма была совершенно счастлива.
Я шла мимо рядов и тихонько то локтем, то бедром задевала прилавки. Тогда амулеты гасли, а серые ниточки, никем больше не видимые, тянулись ко мне и уходили в косу. Косма урчала так, что я в какой-то момент испугалась, что нас услышат.
— Левее! — командовала она с набитым ртом (про рот фигурально, конечно). — Вон тот лоток, синий, как цветочек. У него защитные ладанки, они жи-и-ирные. О-о, прелесть какая! Скажена, я тебя обожаю!
Ну, и что тут скажешь, а?
К пятому ряду Косму ощутимо повело.
— Скаже-е-ена, — протянула она, заплетаясь почти как захмелевший завсегдатай таверны. — Я тебя люблю. Нет, ты послушай, правда. И вон тот фонарик тоже люблю. И торговку люблю. Хотя нет, торговку я задушу, но по любви.
— Косма, ты пьяна, — хмыкнула я.
— Не-е-е, я сытая! Это… — икнула Косма, и с нее посыпались серые искорки. — Разные вещи!
— Тише, на нас уже смотрят.
— Пусть смотрят! Я прекрасна и сыта-а-а! — Коса попыталась встать дыбом во весь свой немалый рост, и я еле успела придавить ее шалью. — Дай еще ладаночку. Ма-а-а-асенькую. И все.
— Ты это говорила три лотка назад, — заметила я.
— Ну, началось!
Пришлось волоком оттаскивать осоловевшую косу от рядов, пока она не набралась до того, что запоет. Поющая золотая коса посреди вештициной седмицы — это, согласитесь, не то, с чем хочется объясняться перед Конвенцией.
Милан тем временем работал. Я не сразу поняла, что именно он делает, а когда поняла… едва не зааплодировала. Он не воровал, как можно было бы решить.
Какому-то пузатому купцу онпродавал так называемыйфамильный перстень обнищавшего барона. Фамильный, понимаете? Перстней у него, я помнила, было три, и все с чужими гербами.
Купец тянулся к перстню. Я… случайно прошла мимо, и перстень в пальцах Милана тихо рассыпался трухой. Купец отшатнулся, Милан побледнел, а я невинно разглядывала небо.
— Бракованный артефакт! — взвыл купец. — Жулик!
Мы уходили очень быстро. За спиной нарастал праведный гнев обманутого человека, а Милан тащил меня за руку через толпу и почему-то хохотал.
— Ты! — выдохнул он, когда мы нырнули в тихий проулок. — Ты нарочно!
— Доказательств нет, — сложила я руки на груди.
— Ты сорвала мне сделку, женщина!
— Ты продавал труху доверчивому человеку.
— Этот толстяк уж точно не из доверчивых! — Милан привалился к стене, все еще смеясь, и вытер глаза. — Ужас, восемнадцать лет в башне, а врать и пакостить умеешь, будто всю жизнь только этим и занималась.
— Способный учитель попался, — пожала я плечами. — Муж, плут и аферист.
— Дорогая, это лучшая рекомендация в моей жизни.
И вот тут мы оба замолчали. Просто стояли в проулке, восстанавливая дыхание. Я смотрела на растрепанного, смеющегося Милана без обычной маски и думала о всяких глупостях.
Кошмар.
Мы плюхнулись на пустые ящики в тени, чтобы переждать купеческий гнев. И как-то само собой, уж не знаю почему, начали говорить по-настоящему.
Я рассказала ему про башню. Про то, что у меня даже имени толком не было, потому что Морана звала меня в честь салата, так как это ей казалось забавным. Хорошо, хоть в раннем детстве опекунша все же случайно обронила настоящее имя. А то так бы и не знала, как меня зовут на самом деле.
— Скажена звучит хорошо, — кивнул Милан.
Он оказался первым человеком за всю мою жизнь, кто так сказал. Я не отметила, как много это для меня значит. Но, кажется, он и так понял.
Милан слушал и ни разу не перебил. А потом, глядя в одну точку, рассказал кое-что свое.
И тут было очень… интересно.
Родился-то он не в подворотне. Были дом, герб и отец, который однажды решил, что бастард — это пятно, которое лучше стереть. Мать умерла, не дождавшись, пока он вырастет и за ней вернется. В десять лет его подобрал человек, который научил единственному ремеслу, которое и кормило. Ремеслу… поворачивать правду.
— Знаешь, что самое смешное? — тихо сказал он. — Меня вышвырнули за то, что я ненастоящий сын. А теперь я зарабатываю тем, что я ненастоящий муж. Жизнь — большая шутница.
— Мы оба ненастоящие, — сказала я. — Я ведь толком и не знаю, кто я. Но вот, что самозванка-жена — уж известно точно.
— Прекрасная пара, — хмыкнул Милан, повернувшись, чтобы посмотреть на меня.
Это было так близко, что я разглядела золотые крапинки в зеленых глазах. Маска сошла совсем, и под ней было что-то, на что я смотрела и не могла насмотреться. Было ли это страшнее инквизиции? В разы!
Он медленно поднял руку и заправил мне за ухо выбившуюся золотую прядь. Время будто замерло, стало прозрачным янтарем, где ни вдохнуть, ни выдохнуть. Мы потянулись друг к другу и…
— Рома-а-нтика! — взвыла Косма.
Мы отскочили, как ошпаренные.
— У меня нет поджелудочной, — язвительно сообщила она, вздыбившись между нашими лицами, — но ее сейчас, честно слово, стошнит! Вы вообще в курсе, что я отсюда все вижу?! Я живу у нее на голове, изверги! Целуйтесь хотя бы не подо мной!
— Косма! — возмутилась я.
— Я травмирована! Меня усыпляли смолой, а теперь еще и это!
Милан расхохотался, отвернулся и провел рукой по лицу. Момент мы упустили. Может, и к лучшему…
— Смотаюсь раздобыть нам что-то перекусить, — сказал он, почти грациозно встав. — Никуда не уходи.
Когда он скрылся за домом, Косма, все еще негодуя, дернулась и зацепилась кончиком за подкладку небрежно брошенного на соседний ящик камзола, который Милан стащил с себя и бросил. Под подкладкой что-то зашуршало.
— Скажена, — сказала коса вдруг совсем другим голосом. — Тут что-то зашито!
— Не лезь в чужое.
— Я уже залезла!
— У меня нет не только поджелудочной, но и много чего еще. Например, совести.
Косма вытянула из распоротой подкладки сложенные листки, перевязанные бечевкой.
Я развернула и просмотрела написанное.
Тот же почерк и та же клякса вместо подписи. Только теперь это была целая переписка.
«Доставить товар к полнолунию, не позже».
А еще деловые ответы Милана с торгом о моей цене, как о мешке зерна. Под самым низом был недописанный и исчерканный лист. Начатый и брошенный. Половина строчки, замаранная так, что не разобрать, кроме одного слова, которое он вычеркнул дважды.
«Передумал».
Я подняла глаза. Из-за угла, насвистывая песню о той же проклятой птичке, возвращался мой муж с двумя горячими пирожками. Еще и улыбался, сволочь.
Вся ярмарка, смех и эта почти-настоящая минута осыпались во мне серой трухой, как все чары, которые исчезали при моем появлении.
Глава 8
Милан держал в руках два горячих пирожка и улыбался той самой улыбкой, от которой еще час назад у меня внутри что-то таяло. А я сидела на ящике с его перепиской на коленях и понимала, что таять больше нечему. Все, осталась только мокрая лужица.
— С капустой или с яйцом и луком? — спросил он. — Я взял оба, не знал, что ты…
Он осекся, увидев листки. Пирожки мы, кажется, так никогда и не попробуем.
— Доставить товар к полнолунию, не позже, — прочитала я удивительно ровным голосом. — Цену удвою, если доставишь с косой. Это про меня, дорогой муж? Или у тебя есть другойтовар-с-косой ?
— Скажена…
— Не с-с-смей.
Я встала, и Косма стекла мне на плечи, напрягаясь тугим золотым жгутом.
Милан не стал отпираться. Это, пожалуй, было единственное, что он сделал правильно.
— Да, — тихо сказал он. — Я взял эту работу, когда… ты была для меня строчкой в письме. Живой прорехой и ходячей казной, которую заказал человек с деньгами. Я брал такие заказы всю жизнь. Это все, что я умею.
— А это? — Я ткнула в самый нижний лист с недописанным и дважды вычеркнутым: «Передумал». — Это что?
Вот тут он замолчал без всяких улыбок. А я ведь знала, что это значит.
— Это я писал три дня, — сказал Милан, глядя куда-то в землю. — И не дописал, потому что не знал, как отказать человеку, которому уже дал согласие. Таким людям не отказывают, Скажена. Я собирался спрятать тебя. Увезти, сорвав сделку, и исчезнуть с тобой, а не…
— Откуда мне знать, что это правда?
Он поднял глаза.
— Ниоткуда, в том-то и беда. Я научился врать так хорошо, что теперь, когда говорю правду, она звучит точно так же. Я сам сбросил себя в эту яму, поэтому выбор за тобой.
И вот это было хуже всего. Потому что звучало одновременно и как самое честное на свете, и как самая искусная ложь, которую он только мог придумать.
— Час назад ты назвал меня по имени, — сказала я. — Первый человек за восемнадцать лет. А оно, выходит, тоже было повернуто нужным боком?
Он вздрогнул как от пощечины. И ничего не ответил. Что было даже хуже, чем если бы ответил.
— Косма, он врет?
Она единственная тут чувствовала ложь лучше нас обоих.
Косма долго молчала.
— Я… не знаю, — произнесла она в конце концов, и в ее голосе было что-то, чего я никогда не слышала. Неужто растерянность? — Скажена, я не слышу лжи, но и правды не слышу тоже. Он сам не знает, врет он или нет.
Да уж. Легче не стало. Поэтому остается только…
— Уходи, — сказала я Милану.
— Скажена…
—У-хо-ди! Может, ты правда передумал. Может, нет. Но я не могу и не хочу разбираться. Я лучше умру свободной, чем снова буду гадать, любят меня или продают.
Он двинулся ко мне, однако Косма метнулась вперед раньше, чем я успела моргнуть. Золотая петля захлестнула его горло, дернула и прижала к стене. Милан захрипел, вцепившись в нее пальцами. Только без толку.
— Я ведь предупреждала, — проворковала коса, затягиваясь все сильнее. — С самого первого дня. А меня никто не слушал. Скажена, скажи одно только слово. И я завяжусь на нем бантиком.
Милан не вырывался. Вот что меня доконало. Он просто смотрел поверх золотой удавки и ждал моего слова. Какое бы оно ни было.
— Отпусти, — глухо сказала я.
— Скаже…
— Косма, отпусти. Иначе придется самим избавляться от трупа.
Коса разжалась с явным сожалением. Милан сполз по стене, хватая ртом воздух, и потер багровую шею. Поднял свой дурацкий камзол с распоротой подкладкой и поднялся на ноги.
— Я уйду, — сипло сказал он. — Но не потому, что ты права. А потому, что ты так решила, а это теперь, кажется, важнее. Береги ее, Косма, у тебя выходит лучше, чем у меня.
После чего просто ушел, так и не улыбнувшись, хотя, казалось бы. Совсем не похоже на того хлыща, что вылетел спиной вперед из «Сытого упыря».
Некоторое время я даже не знала, что делать.
Косма медленно забралась мне на плечо и обвилась, будто в утешительном объятии. Какое-то время молчала, а потом все же выдала:
— Реви. Я побуду на стреме. У тебя есть слезные железы, поэтому грех не пользоваться.
— Я думала, ты обзовешь меня за… запушней.
— Обзову завтра, а сегодня — реви.
В общем, по дороге домой я ревела, но так… больше хлюпала носом, чем рыдала.
С одной стороны, в наш дом идти неправильно, с другой… все же надо забрать малые пожитки. Интуиция подсказывала, что сейчас Милан туда не явится. А если явится, но у меня есть Косма.
В общем, я была права, и в комнате было пусто. И от этого жутко неуютно.
Я плюхнулась на кровать. Косма залезла мне в карман юбки и… достала пирожок.
— На, горюшко, поешь.
— Откуда он тут? — Захлопала я ресницами, беря выпечку.
— Я стырила, пока душила этого гада, — охотно отозвалась Косма.
С губ сорвался нервный смешок, прямо сквозь слезы. Пирожок оказался с капустой. Неожиданно вкусный.
Пока я ела, вытащила еще раз письмо, которое так и не отдала Милану. Кривая клякса с длинным хвостом, будто перо в последний момент дернули вбок. Минуточку… Я видела такую раньше на гербовом листе Конвенции и объявлении о розыске сбежавшей подопечной.
Морана ставила такую же, то есть… Мамочки.
Веда ведь говорила, что у нее с Мораной старые счеты. Жаль, я так и не спросила какие. Теперь было не у кого и некогда.
Милан, сам того не зная, все это время торговался с моей ведьмой. А доставить к полнолунию означало доставить меня обратно в башню.
И еще это означало, что в письмах было место встречи, то есть Морана знала, где меня искать.
Я резко вскочила, и…
В замке тихо провернулся ключ. Дверь открылась, и на пороге стояли трое в серых плащах с пустыми лицами. От них шел тот же характерный могильный холод, что и от дохлого дрозда. Мертвые слуги мертвого дела.
— Госпожа, — хриплым жутким голосом сказал первый. — Хозяйка соскучилась.
Косма в тот же миг золотой плетью хлестнула первого так, что он впечатался в косяк. Обвила второго, дернула и швырнула. Магия на нее не действовала, и в кои-то веки моя прореха работала на нас. Косма была вне себя и крушила мертвую плоть с особым восторгом.
Я попыталась хоть чем-то помочь. Потянуться к этой своей силе, которой все так боялись, нащупать ее и направить хоть на одного из них. Без толку. Прореха меня не слушалась. Она никогда меня не слушалась — гасила чужое колдовство, когда я не просила, и немела, когда было позарез. Дырявая ведьма без ведовства, вот кем я была в ту минуту!
Третий просто шагнул ко мне и приставил к моему горлу нож. Косма мгновенно застыла.
— Одно движение, коса, — невыразительно сказал мертвец, — и хозяйка получит товар порченым. А она не любит порченый товар.
— Скажена, — выдохнула Косма, не смея шевельнуться. — Скажена, я…
Холодная сталь обжигала горло. Ледяная рука сжимала мое плечо. И последнее, что я видела, пока меня тащили за порог, — это как мою Косму накрывают серой сетью. Она бьется в ней, выкрикивая мое имя, и не может ко мне прорваться.
— Я приду! — донеслось из-под сети. — Слышишь?! Я первой проснулась и последней засну!
А потом дверь закрылась, и свобода моя кончилась ровно там же, где началась.
У порога.
Глава 9
Восемнадцать лет мне казалось, что я сильно ненавижу, запах холодного камня, воска и вянущих роз. Оказалось, моей ненависти было недостаточно. Особенно, когда тебя втаскивают сюда обратно через то самое зеркало, которым всю жизнь запрещали пользоваться.
Меня швырнули на пол посреди комнаты. М-да, те же стены без двери и тот же подоконник, с которого я спустилась по собственной отрезанной косе целую жизнь назад.
Морана сидела в кресле. Она не изменилась, хотя, казалось бы. Серое платье, серое лицо и крючковатый нос. Ничего нового. А, еще теплая улыбка, которая никогда не доходила до глаз.
— Рапунцель, — пропела она, и от этого имени меня замутило. — Золотце мое, ты вернулась.
— Меня вернули. Это разные вещи.
— Это ты от той своей… говорящей гадости нахваталась дерзостей, — поморщилась Морана. — Ничего, скоро отвыкнешь.
Косму бросили рядом со мной. Она была комом в серой сети, которую не могла прогрызть. Сеть была старая и плетеная из чего-то, что у меня не гасло. При этом меня саму обжигало холодом. Косма билась в ней, и золото аж потускнело от ярости.
— Эй, крючконосая! — рявкнула она из-под сети. — Я тебя помню. Я тебя восемнадцать лет под носом объедала. Узнаешь, чьими харчами молодилась? Моими! То-то ты вся ссохлась, как старая курица!
Косма молодец. Не теряет сноровки. Однако Морана даже не взглянула на нее.
— Видишь, золотце, — мягко сказала она. — Вот от чего я тебя берегла. Мир полон грубых, жадных и готовых использовать тебя существ. А потом бросить. Помнишь того жулика, за которого ты выскочила? Он ведь тебя продал мне за деньги. — Морана улыбнулась так, что захотелось врезать. — А я тебя выкупила. Кто из нас, по-твоему, любит тебя сильнее?
— Любовь к деньгам не имеет отношения, — заметила я.
— Любовь к деньгам — одна из самых сильных в мире, — заметила она.
Я хмыкнула. Вот ты и проговорилась. Слова одни и те же, а смысл разный.
— Твоя мать согласна была бы отдать тебя за салат, попроси я, — продолжала Морана, сделав вид, что не заметила своей оплошности. — Соседи отдали бы за медяк. Жулик твой — за кошель. Все, золотце, все тебя или продавали, или бросали, кроме меня. Я одна тебя оставила. Восемнадцать лет кормила и не выкинула. Разве это не любовь?
Внутри все закипело.
Пусть Милан так и сделал, но выдумывать: продала бы меня мать или нет — уже слишком! Еще и этот дурацкий салат! Да что ж у нее на нем какая-то фиксация?
И да… даже жулик называл меня моим именем. Веда втащила в свою лавку, ничего не требуя взамен. Косма восемнадцать лет тайком стягивалась мне на лоб и помалкивала.
В этой жизни у меня были и те, кто умел не только продавать.
— Нет, — твердо сказала я. — Это не любовь. Любовь не вытягивают и не забирают.
— Одно другому не мешает, золотце, — улыбнулась Морана шире. — Корову ведь тоже любят. Кормят, чистят и берегут от волка. А она дает молоко. Это не жестокость, а… порядок вещей. Я нашла тебя, никому не нужную, и дала тебе кров, имя и смысл жить. Ты создана, чтобы давать мне силу. В этом твое предназначение. Ну не плакать же из-за предназначения, — развела она руками.
— Слышь, ты, философ из чулана! — снова взвилась Косма. — Скажена, не слушай эту нежить недодоенную! Предназначение-хредназначение! Я тоже одно время думала, что мое предназначение — лежать на голове и сиять. А потом проснулась и поняла, на самом деле — кое-кого придушить. И я уже знаю кого!
Я почти улыбнулась. Косма в сети, обреченная неизвестно на что, все равно держала надо мной свой золотой зонтик из наглости, и под ним и правда дышалось легче.
Морана наконец повернулась к ней.
— А ты-ы-ы… — ласково произнесла она, но мне стало дурно, — ты ведь и есть все, что эта дырявая девчонка у меня украла. Восемнадцать лет моей силы и молодости, осевшей в мертвых волосах. Я-то думала, что недодаиваю. А это ты, воровка, тянула из меня обратно, — выдохнула Морана и грациозно поднялась. — Знаешь, как удачно. Мне не придется искать тебя по углам этого королевства. Ты сама пришла, отдашь все с процентами.
Косма впервые замолчала.
— Что ты задумала? — хрипло спросила я.
О, Морана поделилась планами с удовольствием. Рассказала все прямо как любимую сказку на ночь.
— Я стара, золотце. Доить тебя по капле, как доила… это годы. А у меня их нет. Капля тут, капля там, да еще эта воровка отъедала все, что могла… — Ее блеклые глаза аж загорелись. — В полнолуние я возьму все разом. Твою силу, молодость и жизнь, Рапунцель. Прогоню через тебя столько чужой ворожбы, что прореха твоя лопнет и выпустит все, что накопила с рождения. А заодно и вот эту выпью. — Она кивнула на Косму. — Пока она снова куда-нибудь не удрала.
— Это меня убьет, — мрачно заметила я.
Не то, чтобы я рассчитывала на какое-то милосердие, но тут все перекрыло даже самые плохие сценарии.
— Это тебя завершит, — нежно поправила Морана. — Ты отдашь мне все до самого донышка. Разве не об этом мечтает любая дочь? Отдать матери все?
Да уж. Раньше я думала, что она просто эгоистичная и жестокая, а теперь, оказывается, еще и сумасшедшая.
И все же что-то в ее словах зацепилось у меня в голове крючком не хуже ее собственного носа. Прогнать через прореху чужую ворожбу, чтоб лопнула… Да я ведь только тем всю жизнь и занималась, что гасила лившуюся в меня силу. Это значит… Так, Скажена, спокойно. Сейчас не об этом.
Морана щелкнула пальцами. Мертвые слуги подхватили сеть с Космой и поволокли к зеркалу. Значит, в другую комнату и подальше от меня, туда, где моя прореха не помешает Моране держать ее в узде.
— Скажена! — завопила Косма, выдираясь, хлеща прядями сквозь ячейки. — Я приду! Я не вру! Я красиво вру, только когда сыта, а сейчас я голодная и говорю чистую правду! Держись, слышишь?! Не верь ни одному ее слову! Ты не корова! Ты Скажена!
Зеркало поглотило и сеть, и голос, и золото.
Впервые за восемь лет… по-настоящему, не на полчаса инквизиторской проверки, а всерьез я осталась одна в собственной голове. Удивительно пусто и просторно. Страшно.
Морана погладила меня по волосам. Там, где раньше была Косма.
— Вот так-то лучше, — сказала она. — Отдыхай, золотце. До полнолуния три дня. Наберись сил, ведь они мне понадобятся все.
И ушла через зеркало, оставив меня в башне без двери. Я сидела на полу в тишине, какой никогда не знала. Раньше мне хотелось, чтобы в этой башне было тихо и никогда не звучал голос Мораны. Что ж, она дала мне такую возможность.
В теории надо было бы зарыдать. Но почему-то не рыдалось. Будто не было смысла, когда рядом никто не будет умничать… или утешать.
Просто обняла колени руками и попыталась понять, что же делать дальше. Жаль, что в голове в этот момент не было ни одной толковой мысли.
И я даже не подозревала, что, когда меня волокли через зеркало, Милан сидел в дальнем кабаке и пил. Бессовестно.
Перед ним на столе лежал кошель с задатком от Мораны. Можно встать, уйти, начать заново где-нибудь и что-нибудь, где не бывает ни ведьм, ни прорех, ни говорящих кос. Ни милых жен, которые называют тебя плутом и при этом смотрят так, что почему-то хочется стать лучше.
Он сидел над этим кошелем долго. А потом, как он сам мне потом признался через много-много дней, случилась глупость.
Прибежала растрепанная белая Веда и крикнула с порога:
— Ее забрали! Дрозд навел мертвецов! Девочку забрали к Моране! Ты это понимаешь?
Милан поднял голову и посмотрел на кошель, который теперь казался чудовищным и грязным. Отодвинул его в сторону одним движением.
— Ну вот, — сказал он. — А я ведь почти ушел.
— Почти не считается, — буркнула Веда.
— Туда же не пробиться, — нахмурился Милан. — Башня без двери, вход через зеркало и мертвая стража. А сунемся, так нас же Конвенция и повесит за то, что лезем к законной опекунше.
— Значит… — нехорошо оскалилась Веда. — Будем пробиваться незаконно. Я тебе говорила, что у нас с Мораной старые счеты. Самое время их закрыть.
— И то верно, — хмыкнул он, поднимаясь из-за стола. — Люблю безумные мероприятия.
Глава 10
Три дня в башне без двери — это очень долго, если знаешь, что на четвертый тебя собрались убить.
Была ли за это время сырость? Угу, в первый день точно. Косма сказала, что слезы — это смазка для психики. А потом я разозлилась. Знаете, есть такая ледяная злость, которая идет из самой глубины, которая вдруг сменяет страх, и с ней внутри все становится просто каменным? Можно жить вещью, но точно не умирать.
Поэтому я решила попробовать сделать хоть что-то.
Морана сказала, что она прогонит через меня чужую ворожбу, чтобы лопнула прореха. А прореха — это я. Значит, дело за малым… понять, как эта прореха работает, пока ее не разорвали. Я сидела на полу и пыталась нащупать в себе ту дыру, которой все так боялись. Тянулась к ней, уговаривала, потом ругалась с ней, как Косма со мной.
Со стороны, наверное, смотрелось как сумасшествие, но меня это не волновало.
Беда, что все было без толку. Прореха молчала. Гасила сама, когда хотела и что хотела, не собираясь даваться в руки. Дырявая ведьма без умений, пожалуй, вот и все, что я сейчас из себя представляла.
Но я не собиралась сдаваться. У меня есть целых три дня, а раз они есть…
К концу второго дня я заметила одну мелочь. Прореха не слушалась, когда я ее гнала силой. А вот когда я однажды от усталости просто сидела, пытаясь восстановить дыхание, и ни на что не давила, по руке вдруг скользнул холодок, и наговоренная свеча Мораны в углу сама собой потухла.
Я ничего не сделала, оно… само. Успела ли я что-то понять? Не-а. Однако запомнила: прореха — это не кулак, который сжимают. Тут наоборот, то есть разжимают и отпускают…
Раньше я ни о чем таком не задумывалась, но теперь это было важно.
Ну, ладно. Сейчас давайте заглянем туда, где меня не было. И своими глазами я этого видеть не могла. Рассказчику ведь позволено подглядывать в щелки чужих историй. Иначе какой из меня рассказчик?
Милан и Веда пришли к Здравке.
Это, скажу я вам, был тот еще визит. Инквизитор Конвенции открыла дверь, увидела на пороге жулика, которого сама же три дня назад заверила как примерного мужа, и травницу с подозрительной репутацией, и хотела закрыть обратно.
— Мою жену похитили, — сказал Милан, придержав дверь ногой. — Ведьма Морана, которая является ее бывшей опекуншей. Вы заверили наш брак своей печатью, госпожа инквизитор, и вашим именем.
Упоминание печати остановило.
— Я заверила брак, — медленно произнесла Здравка. — Это значит, опека над ней по закону перешла к тебе как к мужу.
— Следовательно, Морана держит чужую законную жену, — кивнула Веда. — А это уже похищение. А по тому, что она с ней собирается сделать, еще и убийство.
Здравка долго молчала. Потом ушла внутрь и вернулась с толстой книгой в кожаном переплете, оказавшейся сводом каких-то конвенционных прецедентов.
— Есть одна зацепка, — сказала она, быстро листая. — Дело Драганы из Западного королевства, племянницы королевы Герганы. Слыхали? Несколько лет назад король вздумал убить собственную дочь ради ритуала чистоты крови. Прикрывался опекой и отцовским правом. Конвенция тогда постановила, что опекун, замысливший против подопечного смертную ворожбу, теряет все права в тот же миг. Договор обращается в труху. — Здравка громко захлопнула книгу. — Морана собралась убить подопечную ритуалом. По букве закона она Скажене уже никто. И все, что мы сделаем с ней дальше, будет не разбоем, а исполнением предписаний.
— То есть, — уточнил Милан, — конвенция пришлет нам вооруженных людей?
— Конвенция… — поморщилась Здравка. — Будет рассматривать прошение полтора месяца, потом потеряет его и потом случайно найдет. Но это не точно. У твоей жены есть три дня, поэтому никаких людей не будет. Зато… будет одна злая инквизиторша, которая терпеть не может, когда ее печатью подтирают зад. Ну и вы двое. Негусто, увы.
— Мне хватало и меньшего, — пожал плечами Милан.
И вот тут, по словам Веды, которая мне все это рассказывала позже, он наконец заработал. Все жульнические таланты, до сих пор только мешавшие жить (не ему), разом пошли в дело.
Не спрашивайте как, но Милан раздобыл пропуск к башне через чужой портал. Подделал конвенционную грамоту так, что Здравка, глянув, только и сказала:
— Если б я не знала, что это подлог, я бы тебя за это арестовала, а так — восхищаюсь.
Веда сварила кучу зелий, да так, что еле закрывалась котомка. Что-то усыпляющее мертвую стражу, что-то едкое для дебоша и что-то… э-э-э, на всякий случай, нюхать не вздумай.
Здравка тем временем вычертила схему ворожбы, которой Морана заперла зеркало-вход, и серьезно о чем-то думала. Но стоило ей поднять голову, как с губ тут же сорвалось:
— Стой!
Милан тем временем вовсю примерял краденую конвенционную мантию.
— Да-да?
— Ты что, собрался выдать себя за инквизитора?
— За вашего нерадивого помощника. Робкого и косноязычного, — невинно захлопал он глазами. — На таких не смотрят.
— У тех, кто в Конвенции, нет помощников.
— Теперь есть один. Меня зовут… — Он скосил глаза на подложную грамоту. — Брат Здравомысл.
— Боги, — простонала Здравка. — Я буду гореть в подземельях рядом с тобой.
— В хорошей же компании, — заверил Милан.
Веда тем временем пыталась научить Здравку врать. Инквизитор, всю жизнь ловившая чужую ложь, врать не умела совершенно. Что, если вдуматься, даже логично. Выходило так скверно, что Милан хватался за голову:
— Госпожа инквизитор, при всем уважении… Когда вы говорите неправду, вы похожи на человека, проглотившего жабу.
— Я к такому не привыкла, — сухо отвечала Здравка.
— Вот снова. Жаба. Давайте еще разок.
Как ни странно, нужного результата добились.
Получился, как сказал Милан, идеальный план. На две трети безумный и на одну треть незаконный.
— А последняя треть — это кто? — спросила Веда.
— А последняя — это я, — скромно ответил Милан.
Но был еще один участник этой истории, о котором не знал никто. И который не нуждался ни в грамотах, ни в схемах, ни подготовке.
Косма.
Ее бросили в сеть за зеркалом в холодном чулане Мораны далеко от меня, чтоб моя прореха не мешала держать мою же нежить в узде. Первые часы коса просто билась, но все никак. Сеть была плетеная из мертвого волоса висельников, его не брало даже ее золото.
А потом Косма поняла одну вещь. Ведь в этой проклятой башне полно магии. Она в стенах, в зеркале и в самой сети. Еда… много-много еды. А голодная Косма, как вы помните, умеет действовать.
Поэтому в ход пошла сеть. Прядь за прядью и узел за узлом она высасывала из мертвых волос ту дрянную ворожбу, что их держала. Сеть истлевала и рассыпалась, обращаясь в труху. Это было медленно и мерзко на вкус.
— Висельники, Скажена! Я ела висельников! — бухтела она. — Мне теперь сто лет отплевываться!
Но узел за узлом сеть редела.
Дважды она едва не сдалась. Раз застряла в узле так туго, что задохнулась бы… будь ей, конечно, чем дышать. Другой раз поймала себя на подлой мысли, что проще остаться лежать красивой золотой грудой, чем позориться, грызя висельничий волос. Но потом вспомнила десятилетнюю девчонку, ревущую в углу. И ту же девчонку, что три дня назад крикнула с пола комнаты в башне:
— Я лучше умру свободной!
В назначенный срок взошла круглая луна. Такая жирная, что аж неприлично.
Морана вошла через зеркало в чем-то пафосно-темном и ритуальном. В ее руках были нож и чаша. За опекуншей вплыли мертвые слуги, неся жаровни и склянки.
— Пора, золотце, — сказала она ласково. — Не дергайся. Будет почти не больно.
— Знаешь что, Морана? — сказала я, стоя посреди ее круга, в который мертвецы втянули меня силой. Сама удивилась, что голос вообще не дрожит. — Все это время ты звала меня салатом. Так вот… салат ты сейчас и получишь. Подавись.
Она лишь усмехнулась. Дескать, вон как дерзит обреченная. А я не дерзила, а тянула время.
Где-то глубоко-глубоко внутри я потихоньку разжимала кулак, как научилась за эти три дня.
Морана не знала, что в тот же миг у подножия башни погасли три сторожевых амулета, и Милан, Веда и Здравка вышли из чужого портала.
А в холодном чулане за зеркалом лопнул последний узел сети, и отчаянно злой, объевшийся висельниками золотой клубок выкатился на свободу.
Глава 11
Штурм башни без двери — это, как выяснилось, еще глупее, чем побег из нее.
В башню можно было войти только через зеркало, которое Морана заперла так хитро, что Здравка цокала языком, выражая профессиональное уважение. Но всякая ворожба, даже самая хитрая, держится на ниточке. Это вам не боевые чары, где заматывают на славу. Тут наоборот надо тонко и аккуратно.
Веда плеснула на раму бурой дрянью из склянки, откуда ничего не стоило нюхать, и ворожба зашипела, как масло на сковородке. А потом взяла и расползлась.
— Только после вас, брат Здравомысл, — съязвила Здравка.
— Дамы вперед, — галантно отступил Милан. — Особенно дамы с ножами.
Здравка фыркнула, а Веда закатила глаза. Они шагнули в зеркало и попали прямиком в… розы.
Да-да, те самые, что я ненавидела. Они цвели для ворон под башней все эти годы. Я-то по глупости думала, что для красоты. А Морана растила настоящих стражей, и стоило только чужим стопам коснуться лестницы, как розы ожили. Ощетинились шипами длиной в палец, и лепестки стали острее лезвия.
— Цветочки! — обрадовалась Веда и швырнула в них склянкой. Стволы поморщились, почернели и опали. — Обожаю цветочки! У меня к ним личный счет еще с травницкой юности.
Дальше пошли мертвецы.
Морана подняла всех, кого смогла. Медленных, что были с пустыми глазницами и тем самым могильным холодом, и тех, что поживее. Короче, их было много.
Здравка спокойно и без суеты шла первой. Она не дралась, а просто разбирала на кирпичики. Поднятый мертвец держится на чужой воле-ниточке чужого приказа, а инквизитор всю жизнь только и делает, что ищет эти ниточки. Здравка касалась их серебряным оком-амулетом на груди, и те оседали кучей тряпья, теперь уже отпущенные на покой.
— А я думал, вы только ложь ловите, — пропыхтел Милан, пинком отправляя мертвеца с лестницы.
— Ложь — это тоже чужая ворожба, надетая на правду, — отозвалась Здравка. — Я просто снимаю лишнее.
Милан же дрался… подло. Иначе он не умел, да и зачем? Мертвецы благородства все равно не оценили бы. Он подсекал, толкал и ставил подножки. Ронял противников друг на друга, заставляя барахтаться на месте. Сунул одному мертвецу в руки голову другого с воплем:
— Держи, это твое!
И пока тот озадаченно уставился, спихнул обоих в пролет. Годы жульничества, оказывается, могут быть отличной боевой школой!
— У тебя совсем нет чести, — восхитилась Веда.
— Ни капли, — гордо подтвердил Милан. — Зато я живой. Осторожнее!
На пятом пролете их ждал сюрприз.
Морана, видно, спешила, сшив последнего стража наспех из того, что было под рукой. То есть из трех мертвецов, четырех рук, кабаньей челюсти. Третья голова росла из плеча и недовольно озиралась на две другие. Тварь заняла собой всю лестницу.
— Какое оно… недопеределанное, — сочувственно заметил Милан.
— Здравка, его надо снять, — выдохнула Веда.
— Не могу, — впервые нахмурилась Здравка. — Тут не одна ниточка. Их три, и они спутаны. Дерну за одну, и тогда две затянутся.
— То есть законно его не взять?
— То есть… — донесся ответ, — придется как вы. Незаконно.
Это был, пожалуй, первый раз, когда инквизитор Конвенции просила жулика о помощи. Милан сверкнул улыбкой и тут же предложил план, от которого Здравку передернуло. И это значило, что… план годный.
Милан вышел вперед, поклонился твари и заговорил с ней так почтительно, будто та была королем, предшественником Герганы. Правда, предшественник был еще той сволочью, иначе его не разнесли бы чарами маги, а потом не доели зомби… Но это уж детали.
— Почтеннейший, у вас, я вижу, целых три головы и всего одна лестница. Несправедливо. Кто из вас, собственно, тут главный?
Три головы переглянулись и… заспорили.
Пока недоделка увлеченно выясняла сама с собой, кто начальник, Веда подкатила ей под ноги склянку, Здравка дернула все три ниточки разом, и в свалке те уже и сами спутались намертво. Тварь просто сложилась разом, словно придавленная севшим на нее великаном.
— Стравить дурака с самим собой — древнейшее искусство, — резюмировал Милан, переступая через останки. — Кормит меня всю жизнь.
А выше всех, обогнав их на три этажа, неслась Косма.
Яростная как сотня ос, она вилась по башне золотым смерчем. Мертвецы для нее не были препятствием. Всего лишь закуска, так как она удавливала их с такой искренней радостью, что им, наверное, было даже лестно.
— С дороги! — орала коса, расшвыривая нежить во все стороны. — Прочь, кыш, к чертовой матери! У меня свидание! Я обещала прийти, я приду, хоть бы мне пришлось передушить все кладбище этой крючконосой!
Что она и делала с азартом, выговаривая каждому что-нибудь личное. Это, согласитесь, особый талант, такая куртуазность.
Одному Косма по ходу дела сообщила, что у него ужасный цвет лица. Другому, что хоронили его, судя по всему, без всякого вкуса. Третьего просто завязала морским узлом и оставила болтаться на люстре, сообщив, что в башне не хватает уюта. А так хоть какой-то декор.
После чего рванула дальше.
А я в это время умирала.
Морана начала ритуал, как только взошла луна. Она вплетала в воздух чужую ворожбу, наговор за наговором. Кидала их целыми пригоршнями, прогоняя все через меня. Прореха ловила все это и копила, наливалась жутким нарывом. Меня выкручивало изнутри. Сила, молодость, тепло — все это тянулось наружу тошным потоком, и я чувствовала, как внутри все выгорает.
Я цеплялась за все подряд, стараясь удержаться в сознании. Упорно твердила свое имя.Скажена, Скажена , не салат,Скажена . Потому что чувствовала, что Морана тянет не только силу, но и мою личность. И отпусти я, забыла бы, кто я, и стала бы тем, чем она всегда меня звала. Пустой посудиной с чужим именем.
— Не дергайся, золотце, — мурлыкала ведьма, не сводя глаз с круга. — Еще немного. Ты так красиво отдаешь себя.
Я берегла силы. И все разжимала тот ментальный кулак. Тихонько-тихонько. Не давить и не отпускать. Я еще не знала, на что это сгодится. Но это было единственное, что Морана не могла отобрать.
А потом единственная нормальная дверь во всей башне слетела с петель.
Золотой смерч ворвался в зал, снеся двух мертвецов, метнулся через всю комнату и обрушился на меня. Обвил, прижался, заплелся вокруг шеи и плеч теплым тяжелым кольцом, родным до слез.
— Я пришла, — выдохнула Косма, щекоча мне в ухо. — Я же говорила! Держись, дырявая ты моя, я тебя этой козлине не отдам!
— Женщина-козел — это коза, — прохрипела я.
— Ой, все!
Дышать мне сразу стало легче. Как хорошо, когда все дома. Даже, если этот дом, твоя голова, и в ней звучат голоса.
А потом следом ввалились Веда с дымящейся склянкой, Здравка с серебряным оком и… Милан. Растрепанный, в чужой подранной мантии, с разбитой губой и этой своей возмутительной физиономией, по которой я, кажется, все-таки соскучилась. Кошмар.
Он бросился ко мне, упал на колени у края круга.
— Скажена… Скажена, прости. Я был последней сволочью, я взял эту работу, я…
— Потом, — сказала я.
— Нет, послушай, я не довел сделку, я хотел…
— Милан, потом.
— Я просто должен сказать, что я…
— Боги, да поцелуйтесь вы уже или подеритесь, только не подо мной! — рявкнула Косма. — У нас тут, на минуточку, ритуальное убийство в разгаре!
Извинение, считайте, состоялось. Коротко и по существу.
Веда уже выдергивала Здравкину схему, Милан тянулся разорвать круг, и я почти поверила, что мы успели.
Зря.
Морана лишь устало вздохнула, как хозяйка, которой натоптали в коридоре.
— Ну зачем же вы так? — спросила она. — Я ведь только разогналась. А тут вы… Не люблю незваных гостей, знаете ли.
Она подняла руки. И вместо тонкой струйки, что цедила из меня по капле, рванула все разом.
Дыхание вышибло из легких. Прореха во мне распахнулась настежь аж до самого дна, и вся моя жизнь хлынула из меня в круг таким потоком, что подкосились ноги.
— Скажена! — закричали разом Косма и Милан.
Последний рванул в круг и будто налетел на стену. Моранина ворожба не пускала чужих. Веда лупила в эту стену склянками без всякого толку. Здравка искала ниточку и не находила, потому что в самом сердце ритуала рядом со мной любая ее магия умирала, как и все рядом со мной.
Они все были бессильны. Впервые моя проклятая прореха не спасала, а губила, глуша единственных, кто мог бы меня вытащить.
Помочь себе могла только я сама. А я падала-падала-падала в белую бездну и думала только об одном.
Разжать кулак. Не давить. Отпустить.
Уже подойдя к самому краю, я перестала держаться за свою силу и отпустила… Всю.
Навстречу Моране.
Глава 12
…И этого она не учла. Просто не могла учесть.
Прорехой нельзя напиться, так как это дыра. Можно лить в нее силу хоть ведром — она не наполнится. Просто так не предусмотрено природой и все тут.
И вот теперь, торопясь, Морана рванула из меня все разом, распахнув канал во всю ширь, чтоб выпить досуха. Только канал распахнулся… в обе стороны.
Я перестала держаться за свою силу и поняла то, чего не понимала всю свою жизнь. Я не колодец, который пытаются вычерпать, а то, что развязывает любую ворожбу одним своим существованием. Морана годами лила в меня чары, и они гасли. А теперь она открыла мне прямую дорогу к себе через свой ритуал. То есть к своей наворованной молодости и всему колдовству, на котором держалась она сама.
Глупая и жадная ведьма. Морана сама дала мне руку и будто сказала: «На, забирай!».
— Косма, — выдохнула я. — Помоги мне. Я не удержу одна.
Коса поняла раньше, чем я договорила. Она ведь была той частью меня, что Морана так и не сумела украсть. Золотая змея вытянулась струной от моего сердца к раскрытому каналу, обвила его, действуя одновременно как резервуар, проводник и усилитель. Все время она копила то, что утекало из Мораны. Теперь есть, что вернуть любимой опекунше.
— Давай, дырявая ты моя, — прошептала коса. — Разожми кулак. Я подержу.
И я разжала, перестав гасить, пустила свою пустоту туда, откуда тянула Морана. По ее же каналу, настежь распахнутому широкой жадной дорогой.
Долго ждать не пришлось.
— Что… — Улыбка сползла с лица Мораны первый раз на моей памяти. — Что ты делаешь? Прекрати...Прекрати !
Только вот поздно. Ее ворожба, дотянувшись до меня, начала рассыпаться. Сначала лопались наговор за наговором в обратной последовательности той, в которой она их и плела. Потом поползли линии круга на полу и превратились в белую пыль. А следом… и она сама.
Потому что вся Морана была сплетена из краденого. Чужая сила, чужая молодость и чужие годы, выдоенные из меня и не только. И все это, коснувшись прорехи, начинало исчезать и тонуть. Серое лицо ведьмы пошло трещинами. Крючковатый нос заострился еще больше. Руки усыхали на глазах.
Однако она все еще была сильна. Вцепилась в канал и потянула обратно. Я почувствовала, что не дотягиваю и меня саму утаскивает в эту белизну. А силы… кончаются. Вот просто невероятно быстро.
— Золотце… — прохрипела Морана, и даже сейчас, осыпаясь прахом, нашла ту самую ласковую ноту. — Ты ведь не сможешь пойти до конца. Я твоя мать… Единственная. Убьешь меня, и останешься совсем одна, как была всегда. Никому не нужная и совсем-совсем одинокая.
Возможно, раньше бы я и дрогнула. Но за эти десять дней люди и нелюди меня кое-чему научили. Веда показала, что помощь бывает без счета и цены. Милан, что мое имя стоит того, чтобы его произносить вслух. Косма… что есть кто-то, кто всегда готов прогрызть себе дорогу из безвыходной ситуации, лишь бы прийти за тобой.
— Ты мне не мать! — рыкнула я. — Мать — это та, кто защищает, а ты меня пыталась убить. Это… — О да, тут прекрасно подойдет фраза Космы: — Разные вещи!
— Скажена! — донесся голос Милана, бьющегося о невидимую стену круга. — Повернись к стене! На гвозде висит секатор!
Сека… Точно!
Среди Мораниных склянок и ножей действительно был тот старый садовый секатор. Им я отхватила себе косу десять дней и целую жизнь назад. Надо же, ведьма перенесла его сюда. Как сентиментально.
Дотянуться я не могла, ибо меня держал круг. Но кое-кто в этой комнате не держался ни за что.
— Косма!
Золотой кончик сдернул секатор с гвоздя и швырнул мне в ладонь. Знакомая рукоять легла как влитая. Та же сталь, что однажды освободила меня от башни. Посмотрим, на что она годится во второй раз!
Канал между мной и Мораной висел в воздухе натянутой струной тлеющей ворожбы. Толстый и тугой, он светился моей силой, которая вытекала прямо из меня.
Я подняла секатор. Он был тяжелее, чем помнилось. Или это руки ослабли? В первый раз я зажмурилась и дрожала, не веря, что решусь. Сейчас же я знала, что делаю.
— Меня… зовут… — на выдохе произнесла я: — Ска-же-на. Не Рапунцель и не салат.Скажена !
В следующий миг я перерезала струну.
Сталь в моей руке стала просто продолжением пустоты, и в миг разреза вся ворожба, что текла по каналу, рванула прямо в Морану. Вся разом!
Сколько еще таких, как я, она выдоила досуха за свой долгий краденый век? Ответа никогда не будет. Но все, что она у них забрала и не успела истратить, в этот миг ушло из нее. Куда именно, понятия не имею. Может, в ничто, откуда никто не возвращается? В мою пустоту? Или еще куда, где наконец-то, жертвы найдут покой. На последнее я очень надеюсь.
Крикнуть у Мораны не получилось. Чужая молодость осыпалась с нее пеплом и прахом, чужие годы навалились все сразу.
Ведьмы больше не было, осталась только кучка пепла. Раз — и одна труха. Совсем как тот перстень, что был у Милана. И все, чего я когда-либо касалась.
Только на этот раз я касалась нарочно.
Круг погас, и мир снова обрел прежние краски. Я стояла на ватных ногах посреди разоренного зала. Держала секатор в руке, и впервые за восемнадцать лет во мне было пусто не потому, что меня выдоили. А потому, что больше нечему и некому было тянуть из меня жизнь.
В наступившей тишине Косма оглядела горстку трухи на полу и вынесла вердикт:
— Ну-у-у… Вот ты, сильно умная козлина, доигралась. — Она поддела пепел кончиком. — Знаешь, на что это похоже? На курицу, от которой ничего не осталось. Морана мне всегда напоминала курицу, вот честно. И да, медаль мне теперь просто необходима.
Я хотела засмеяться. Или заплакать. Не успела ни того, ни другого, потому что зал, лишившись ворожбы Мораны, начал рушиться.
Башня, которую держало ее колдовство, словно застонала. А с потолка посыпались камушки.
Кажется, у нас проблемы. И их много.
— Уходим! — крикнула Здравка. — Быстро, иначе нас завалит прямо здесь!
Спорить никто не стал. Бежать нужно было как можно быстрее. Я хотела быстрее выбежать, но меня повело в сторону. Ой. Ноги не держат.
В следующий миг глыба сорвалась прямо надо мной. Вот и все. Остается закрыть глаза и…
Что произошло в следующий миг, я толком и не поняла, потому что меня чуть не сбили с ног. Оказалось, что Милан прорвался в погасший круг, и камень попал ему в плечо. Он зашипел от боли, но не отпустил. Просто держал, сжавшись надо мной в пыли и грохоте, как будто собой можно заслонить от рушащейся башни.
— Дурак… — выдохнула я ему в ключицу. — Тебя же расплющит.
— Привычка, — прохрипел он. — Заслонять не казну, а человека. Подцепил недавно, представляешь?
И вот тут уже пришла моя очередь спасать.
Впервые послушная завсе время прореха отозвалась на одно только мое желание. Я прижала ладонь к полу, и магия Мораны, все рушащая вокруг, разом увязла в моей пустоте. Замерла и… погасла. Свод завис, будто не веря в произошедшее. Камни зависли в воздухе, как мухи в меду.
— Бегом, — просипела я. — Долго не удержу.
Дважды повторять не пришлось. Грязные и в крови, мы вывалились в зеркало.
А за нашими спинами башня без двери сложилась наконец сама собой. Просто осела грудой щебня, из которой, я очень надеялась, не вырастет больше ни одной розы.
Косма, вся в пепле и каменной пыли, свисала с моего плеча. Она была растрепана и совершенно счастлива.
— Я же говорила, — довольно заявила она. — Проснулась первой и ушла последней. Все по плану.
— У нас не было плана, — заметила я.
— У меня был, — хмыкнула Косма. — Я просто тебе не говорила, чтоб ты не нервничала, а то ты все время суетишься. И, Скажена…
— Что?
— Ты это… секатор не выкидывай. — Коса покосилась на штуковину, все еще зажатую в моей руке. — Он хоть и сволочь, но в хозяйстве пригодится. Особенно, если еще кому-то придется что-то подрезать или отрезать.
— Эй, ты на что намекаешь? — возмутился Милан.
— Ой, я про язык, а ты о чем подумал?
Здравка хмыкнула, Веда коварно хихикнула, а я почувствовала, как щеки заливает румянец. И только Милан искренне негодовал, но спорить с косой не решался. Только деликатно забрал у меня секатор. Мол, тяжелый.
Глава 13
Знаете, чем настоящие сказки отличаются от обычных?
В обычных все кончается свадьбой, а у нас со свадьбы все началось. Так что кончиться, по справедливости, должно было разводом. Ведь свадьба-то была и не такая настоящая.
Вот только с разводом вышла заминка.
Но давайте я расскажу обо всем по порядку.
Первые дни после башни, честно говоря, я почти не помню. Мы отлеживались у Веды вповалку, чем-то напоминая котят в корзине. Я отсыпалась за все годы разом. Кажется, не спала так с самого рождения. Милан лечил плечо и научился одной рукой жульничать в кости не хуже, чем двумя. Я сама видела, как Веда проиграла ему свой лучший котелок и до сих пор не простила. Косма, наевшаяся в башне до отвала, впервые в жизни молчала по полдня. Объясняла, что переваривает висельников, поэтому не готова к активностям. Сама Веда отпаивала нас чем-то горьким, ворчала, что ее лавка не богадельня, и… подливала добавки.
Это были, кажется, первые спокойные дни в моей жизни. Я все ждала, что кто-нибудь придет и отнимет их. Однако… никто не пришел.
Через некоторое время пришла Здравка с вестями. И на этот раз вести были хорошими.
Явилась она к нам где-то на третий день и положила на стол свиток с гербовой печатью Конвенции, под которым меня когда-то объявили имуществом.
— Читай, — просто сказала она.
Поначалу мне стало страшновато, но, набравшись храбрости, я смело взяла свиток.
Конвенция магов извещала, что опекунский договор номер такой-то признан мошенническим. Что почтенная (тут было вычеркнуто и сверху написано «непочтенная» — и как же сразу стало приятно!) Морана, заключившая его, замыслила против подопечной смертную ворожбу, а потому, согласно прецеденту по делу Драганы, принцессы Западного королевства и племянницы ныне здравствующей ее величества королевы Герганы, лишилась всех прав еще при жизни. В результате чего договор обращается в ничто. Подопечная Рапунцель более не имущество и не недееспособная. И вообще не подопечная.
А свободный человек по имени Скажена.
Мое имя там тоже было. Черным по белому, с гербом и печатью. Впервые в жизни я была человеком на бумаге, которую нельзя порвать.
— Я настояла, чтобы вписали именно так, — буднично сказала Здравка, разглядывая потолок. — С именами у Конвенции вечная путаница. Поэтому решила помочь.
Я хотела сказать что-нибудь достойное. Получилось спасибо и… перед глазами почему-то все поплыло.
— Не реви, — велела Косма. — На свитке расплывется, и снова станешь салатом.
Ну, это уже никуда не годится! Соберись, Скажена!
После этого я и спросила про развод. Потому что… ну, задумайтесь, брак-то наш был настоящий. Чтобы обмануть инквизитора, мы зарегистрировали его по-честному и с печатью, но Здравка собственным инквизиторским оком подтвердила, что мы влюблены. Фикция стала фактом. На бумаге Скажена и Милан были женаты по договоренности, и точка. А по чувствам выходило, что крепче многих, кто женился по любви.
— Развести вас? — хмыкнула Здравка. — Могу, конечно. Бумага найдется, только… — Она сделала паузу, давая мне все взвесить. — А ты точно этого хочешь?
Тут я действительно хорошенько задумалась.
Милан сидел напротив с рукой на перевязи (то самое плечо, которым он поймал глыбу вместо моей головы). Растрепанный, притихший и впервые за все знакомство не имевший наготове ни шутки, ни маски. Просто молчал и ждал. Как ждал тогда с косой-удавкой на горле моего слова, каким бы оно ни было.
— Один только вопрос, — сказала я ему. — Про то письмо, где было указано, что передумал. Ты правда передумал? Или красиво врал?
Он открыл рот, чтобы ответить и…
— Стой, — перебила я. — Не отвечай так. Ты профессионал, я тебе все равно не поверю на слово. — Я повернулась к Здравке и продолжила: — Зато у нас чует ложь госпожа инквизитор. Спросите его вы, пожалуйста. Тут ответ будет правдивым.
Здравка вздохнула, как человек, которого опять впрягли не в свое дело, но отказать нельзя. Она положила на стол серый камешек-правдомер и приступила к допросу:
— Ты собирался отменить сделку с Мораной? До того, как узнал, что ее перехватили?
— Да, — тихо сказал Милан.
Камень засиял ровным светом. Ни тебе мерцания, ни тени.
— Правда, — пожала плечами Здравка. — Скучно даже как-то.
Я облегченно выдохнула. И вдруг поняла, что не только от него. Оказывается, мне было совсем не все равно, что скажет камень. Потому что я все решила немного раньше. Где-то под рухнувшей башней и плечом, что закрыло меня от разрушенного прошлого.
— Не нужно развода, — сказала я Здравке.
Милан моргнул, будто не поверив услышанному.
— Но у меня условия, — не смутилась я. — Теперь мои, дорогой муж. В прошлый раз их диктовал ты. Помнишь? Там было никаких чувств, никаких ожиданий, это работа.
— Помню, — выдохнул он. Хрипло так, ух.
— Так вот, тогда слушай новые, — сказала я, загибая пальцы. — Чувства — есть. Не спорь, поздно, я видела, как ты ловишь головой камни. Ладно, плечом. Ожидания у нас будут, и много. Это не работа уже. А еще…
Тут, конечно, придется сказать правду. Уж коль настроилась. Ну и заодно пожалеть Милана, а то вон как смотрит.
— Никакой доли с воображаемого имущества нет, потому что имущества больше нет. Есть Скажена. И если ты остаешься, то остаешься со Скаженой, а не с ходячей казной. Это, как говорит моя коса, разные вещи. И да, коса ко мне, само собой, прилагается. Мы с ней идем в комплекте, такое не обсуждается.
— Это я прилагаюсь, — встряла Косма, — если ты не понял. Хочешь или нет, я буду рядом всегда. А будешь плохо себя вести — выпорю. Или придушу. Зависит от твоих предпочтений в постели…
— Косма! — зашипела я.
— Скажена, не душни. Имею я право развлечься?
— Это все, — быстро сказала я, понимая, что Косму надо заткнуть. — Согласен?
Милан смотрел на меня так, что я пожалела о наличии зрителей.
— Знаешь… — наконец произнес он. — Меня всю жизнь учили поворачивать правду нужным боком. А ты просто берешь ее и бухаешь на стол как есть. Я каждый раз не знаю, что с этим делать.
— Привыкай, — пожала я плечами и добавила: — Муж.
— Жена, — улыбнулся Милан и наклонился ко мне.
На этот раз мы поцеловались, и Косма не стала встревать. Надо отметить, что целовался Милан так, что голова шла кругом. И тут я совсем забыла про то, что мы не одни. Потому что… Потому что…
— Скажена, а мне медаль-то дадут? — всполошилась Косма, протискиваясь между нами. — Эй, все, хватит! Угомонитесь, я медаль хочу!
Через некоторое время Здравка, у которой в Конвенции, как выяснилось, водились знакомства, действительно выбила настоящую грамоту с печатью. Веда смастерила к ней ленту. А на самой медали, Косма лично следила за гравировкой, нависая над мастером и доводя его до нервного тика, было выбито:
«Косма. Самая эпичная коса королевства. Эстет. Душит».
Вручали торжественно. Веда напекла пирожков, Здравка принесла что-то конвенционное и крепкое, от чего развязался бы язык даже у мертвой косы, будь он у нее. Мы сидели за столом до глубокой ночи. Травница, инквизитор, жулик, гасильщица и коса с медалью хохотали, пересказывали штурм по десятому разу, и с каждым разом мертвецов выходило все больше, а недонежить о трех головах обзавелась к утру шестью. Косма произнесла длинную речь о себе. Мы дослушали все до конца в кои-то веки, ведь она это заслужила.
Медаль носилась три недели и не снималась. Милан как-то пытался прикоснуться, но тут же получил по рукам.
А что до сказки она… в общем, кончилась хорошо. Веда наконец закрыла свои старые счеты с Мораной. Уточнять, какие именно — не стала. Но сказала что-то про крапиву и братьев. Я нахмурилась, ничего не понимая, а Милан дал знак, что потом расскажет.
Интересно, как связаны лебеди с крапивой? Впрочем, и правда, муж в курсе, значит, расскажет. Но Веда и правда теперь выглядела иначе. Словно смогла наконец-то спокойно дышать и больше не оглядываться.
Здравка, уходя, обронила:
— Кстати… Гасильщиков на свете, как я уже говорила, можно пересчитать по пальцам руки. В Конвенции уже спрашивали о тебе. Я пока сказала, что ты сложная и кусаешься. Но они вернутся, Скажена. Такие всегда возвращаются.
— Пусть приходят, — спокойно сказала я. — Я больше не имущество. Я теперь сама решаю, кому светить, а кому погаснуть.
Может, это звучало немного самонадеянно, но я не собиралась тоже сидеть сложа руки. Пойду учиться, чтобы суметь нормально управлять своей прорехой. И пусть кто-то попробует возразить!
Здравка одобрительно усмехнулась и вышла на улицу. У инквизиторов много работы.
А я осталась в теплой лавке, пропахшей полынью. Здесь была травница, которая стала моей подругой. Плут, который стал моим мужем и клятвенно обещает найти другую работу. И коса, что всегда бережно хранила самое ценное.
Раньше меня звали салатом и держали в башне без двери. А теперь у меня было имя, выбор, секатор на стене (на всякий случай) и целый мир без единой запертой двери.
— Скажена, — сонно проговорила Косма с моего плеча, поблескивая медалью.
— М-м-м?
— Хорошее имя. Я тебе это говорила в самый первый день! А я всегда права.
— Всегда-всегда, — согласилась я.
— Вот и славно. А теперь покорми меня. И на этот раз, пожалуйста, без висельников. Я нежить с медалью. Мне положена еда только высшего класса!
А спустя некоторое время Милан приведет меня к воротам Академии магии, и там совершенно случайно мы познакомимся с тем, кто написал на заборе любимое слово Космы. Но это… уже совсем другая история.