Пролог

Тяжеловесный, высокий мужчина, что стоит, скрючившись, у каменной стены, решает продолжить свой путь или хотя бы попробовать, хотя это – бесполезная трата сил. В висках бухает набат, а глаза заливает холодный пот – или же это слезы отчаяния? Тьма все сгущается, а может, ему это только кажется, ведь редкие фонари горят все тусклее и тусклее. Впереди лишь узкая улочка, мощенная булыжником, убедительная имитация старинной брусчатки, невысокие дома с редкими вывесками на чужом языке. Облизнув пересохшие губы, он чувствует на них соль. Море совсем рядом. И он упрямо идет к нему, думая, что там станет легче. В этот поздний час за темными окнами курортного городка не движется ни одна тень. Жизнь замерла где-то час назад, так что высокому мужчине не повезло. Чуть раньше его могли бы заметить и оказать помощь, но сейчас на улице пусто. Торговцы появятся не раньше десяти, открыв лавчонки со специями и фруктовым чаем, что наливается красным в прозрачном стаканчике в форме тюльпана. Пятно на рубашке мужчины тоже красное, но куда темнее. В предрассветный час все куда темнее, поскольку ночь неохотно уступает свои права. Телефон мужчина уронил где-то раньше и сейчас вроде бы вспоминает: да, тот жалобно брякнул о мостовую и, может, даже разбился. Это была его единственная попытка вызвать помощь до того, как в голове помутилось от потери крови.

Высокий тяжеловесный мужчина, спотыкаясь, волочит ноги, бредет вдоль бесконечных каменных заборов улицы Сюмбуль и, ориентируясь на далекий шум волн, сворачивает не туда, в сторону, противоположную крохотному отелю с громким именем греческого морского бога. Он все шагает, не зная куда и откуда. Все, что он должен делать, это двигаться, переставлять непослушные ноги, пока они еще могут его нести. Шум прибоя в ушах затихает с каждым шагом. Если бы ему хватило сил дойти до «Тас Мотеля», он мог бы свернуть на улицу Каранфил, где больше шансов встретить прохожих, а оттуда, пройдя по каменистым улочкам, добраться даже до храма Аполлона, чьи руины привлекают сотни туристов, там даже ночью можно встретить загулявших зевак. Если бы он хоть на минуту оглянулся, то сообразил бы, что помощи ждать неоткуда, он один-одинешенек в чужой стране, и лучшее, что он мог бы сделать, это остановиться и сберечь остатки сил. Но он тратит их, чтобы пересечь улицу Сюмбуль, шатаясь как пьяный. Подняв свободную руку, вытирает пот и в предрассветной тьме видит дверь. Это ворота из стали, за которыми скрывается гараж, и они открываются, а внутри горит свет. Высокий мужчина делает в их сторону слишком быстрое для его состояния движение и снова падает, сперва на колени, а затем, осознав, что подняться уже не может, на бок, зажмурившись от боли. Оторвав руку от раны, он тянет ее к открытому гаражу и хрипит, пытаясь привлечь внимание человека, который, кажется, собирается куда-то выехать на своем внедорожнике и, если сделает это, непременно перемелет колесами тело почти мертвеца.

Небо на востоке светлеет. Хозяин гаража забирается в машину и включает фары. Их лучи бьют в стену напротив. Мотор автомобиля рычит, внедорожник медленно выкатывается из гаража, и теперь его фары выхватывают тело в светлом костюме из льна. Высокий мужчина понимает, что его заметили, и с облегчением выдыхает, закрывает глаза и переворачивается на спину. В эту минуту он пытается вспомнить лицо своего убийцы, которое на мгновение показалось ему знакомым, но у него ничего не выходит. Сознание путается. Высокий мужчина, чье сердце бьется все тише, беспомощно улыбается. Ему хочется открыть глаза, но он уже не может это сделать. И в эти последние для себя минуты угасающая память милосердно подсовывает ему почти безмятежную картинку: хрупкая девочка вращается на льду и взлетает в воздух. Он отчетливо видит ее лицо с огромными голубыми глазами, слышит смех, ликование трибун, а потом кто-то выключает в его голове прожекторы. В надвигающейся тьме девушка в коротком ярком платье ускользает от него все дальше, а музыка стихает, пока не замолкает совсем. И к тому моменту, когда хозяин гаража решает вызвать полицию, высокий мужчина уже мертв.

Глава 1

На трибуне так холодно, что Полина кутается в плотную толстовку, но от той нет никакого толку, и она трясется всем своим телом, но не уходит, смотрит – жадно впитывает – программу новоиспеченной чемпионки мира. На льду Алиса Серебрякова, звезда, царица льда, роскошная, красивая и талантливая. Ее катание настолько невесомо, что кажется, будто фигуристка парит в воздухе. Этого нельзя добиться никакими тренировками, с этим нужно родиться. Глядя, как Серебрякова приземляется после двойного риттбергера, Полина с завистью думает, что Алиса легка, как пушинка. Полина переводит взгляд на собственные ноги, которые кажутся ей слоновьими. Поодаль за прокатом наблюдают двое: тренер Серебряковой Софико Торадзе и Артемий Солнцев, который работает с Полиной. Оба сосредоточенны, почти злы, хотя Алиса бесподобна, но тренер всегда найдет огрехи. Программу для Серебряковой придумывал как раз Солнцев, и Полина чувствует жгучую зависть. Ее собственная программа кажется ей примитивной и убогой. Но чемпионки всегда получают самое лучшее.

В спирали Шарлотты Серебрякова великолепна, как фарфоровая статуэточка. Поодаль сидят девчонки из команды и негромко переговариваются, обсуждая Алису, но Полина уже не смотрит на нее. Ее взгляд прикован к профилю Солнцева, который то и дело недовольно поджимает губы, но в глазах его читается восторг.

На нее он так не смотрит. Никогда.

Серебрякова завершает программу и, уперев руки в бока, с хмурым видом медленно подъезжает к бортику послушать замечания. Девчонки поднимаются, берут сумки и пробираются к выходу, больше им смотреть не на что. Проходя мимо Полины, Ксения Журавлева окликает ее:

– Поль, ты домой не идешь?

– Я еще посмотрю, – чуть слышно отзывается она. Ксения хмурится и оборачивается: на льду пусто, смотреть больше не на кого, через полчаса сюда влетят хоккеисты. Затем ее взгляд натыкается на Солнцева. Ксения криво усмехается и глазами показывает подружкам на Полину, а потом на тренера. Те так же гадко ухмыляются. Полина делает вид, что не замечает.

– Ну, пока, – прощается Ксения.

– Пока, – шепчет Полина, не глядя на нее. Пусть думают, что хотят. Если Солнцев сейчас уйдет один, она последует за ним, чтобы поговорить. Он должен оценить ее старания, она уже очень многого добилась, причем за короткий срок. Но Солнцев уходит вместе с Торадзе, а следом за ними, понуро опустив голову, удаляется Серебрякова, скорее всего, ей сейчас достанется, хотя никаких огрехов в ее прокате Полина не видела. Разговор тренеров может затянуться, но она готова подождать.

В животе вдруг начинает бурчать. Полина стремительно вскакивает и несется в туалет, врывается в свободную кабинку, падает на колени и извергает скудное содержимое желудка в унитаз. Отплевываясь и откашливаясь, вытирает слезы, потом замечает, что пряди волос испачканы комочками рвоты. Морщась от отвращения, она стирает слизь с волос кусками туалетной бумаги и нажимает на смыв. В раздевалках есть душевые, и пока еще она успевает привести себя в порядок.

Полина раздевается и становится под душ, яростно смывая с себя остатки рвоты и слез. Легкий макияж накрылся, но лучше уж эта стерильность, не скрывающая мешков под глазами и пересохших губ, чем кислая вонь. Шампуня в бутылочке не осталось, и Полина набирает туда воды и льет пузырящуюся жижу на волосы, яростно втирая ее в кожу, но, даже смыв мыльную пену в третий раз, чувствует слабый тошнотный запах.

Когда она, голая, выскакивает в раздевалку, там уже стаскивает с себя спортивный костюм Серебрякова. Алиса швыряет вещи в сумку не глядя, поднимает голову на Полину и кивает с полным равнодушием, после чего, обернувшись большим полотенцем, идет в душ, едва не врезавшись плечом в Полину. Та шарахается в сторону и заискивающе говорит:

– Привет.

Алиса не слышит, но Полине все равно. То, что Серебрякова здесь, означает, что их обсуждение с Солнцевым закончилось, и если Полина поторопится, то успеет поговорить с ним. Она торопливо натягивает спортивный костюм и, не досушив волосы, спешит к выходу, попутно прокручивая в голове, что она скажет тренеру. Бежать по лестнице ей тяжелее всего, в висках вдруг начинает биться кровь, в глазах темнеет. Чтобы не упасть, она хватается за перила и шарит в кармане, нащупывая баночку со взбадривающими таблетками. Внизу, в холле, мелькает знакомый силуэт. Полина чертыхается, закручивает крышку баночки и ускоряет шаг.

Артемий уже на улице. Он быстро шагает к своему «мерседесу», холодный ветер раздувает его длинные волосы. Полина догоняет его у самой машины. В голове мелькает трусливая мысль: что скажет мама, если узнает, что дочь как дура втюрилась во взрослого мужчину, да еще своего тренера. Она торопливо вышвыривает мысль из головы и робко улыбается:

– Здравствуйте.

Солнцев неуклюже оборачивается и дежурно улыбается, но ей кажется, что он искренне рад ее видеть.

– А, Поля… Здравствуй. Как ты себя чувствуешь?

– Я? Нормально, – пугается Полина. – Почему вы спрашиваете?

– Ну, мне врач вчера сказал, что ты упала после тренировки. Ты не болеешь? Мне кажется, ты как-то осунулась.

– Да все в порядке, – улыбается Полина и думает: какой заботливый, переживает за ее состояние. – Я следую вашим указаниям, сижу на диете. Результат впечатляющий, еще буквально пара кило – и я войду в нужный вес. Мне все лучше даются прыжки, я заметила.

– Ну правильно, ты же легче становишься, – согласился Солнцев. – Мне ехать надо. Тебя подкинуть куда-нибудь? Или ты на такси?

– Меня…

Ей хочется сказать – до дома, и лучше до твоего, где я могу принадлежать тебе без остатка, где ты заметишь, на что я пошла ради тебя, тебя одного, без оглядки на медали, места и статусы. Но вместо этого она произносит непослушным языком:

– До метро, если можно.

Настоящий мужчина, думает она, когда он галантно распахивает перед ней дверцу своего двухместного «мерседеса» и усаживает внутрь, словно она из хрусталя, будто и не было тех дней, когда он орал на нее на катке, уверяя, что она жирная корова, которой по ошибке выдали коньки, и ничего в этой жизни не добьется. А она плакала в раздевалке, на глазах у девчонок, которые молчали и не пытались утешить. Но он, безусловно, прав. Тренер должен быть жестким, иначе ничего не получится.

В его машине пахнет кожей, автомобильным парфюмом и мужчиной. А еще машина успела остыть, и Полине холодно, смертельно холодно. Она потирает свои посиневшие пальцы. Солнцев, сев за руль, сразу замечает это, включает печку и вдруг берет ее ладошки в свои.

– Замерзла? – участливо спрашивает он. И Полина тает от его прикосновений, откидывается на спинку сиденья и на миг закрывает глаза, а он наклоняется над ее руками и дышит на тоненькие пальцы несчастной фигуристки, что позволила себе такую откровенную глупость, как любовь.

– Лучше? – вкрадчиво спрашивает он. В глазах Артемия, черных, глубоких, как омуты, пляшут красные черти. Полина неловко освобождает ладони.

– Да, спасибо, – шепчет она.

До метро ехать всего ничего. Когда машина останавливается, Полина надеется, что Артемий передумает и отвезет ее куда-нибудь еще, не важно куда, лишь бы сидеть рядом с ним, вдыхать запах его одеколона, можно даже молчать, но лучше пусть говорит. Только не про лед, не про ее катание и тем более не про ее вес. Пусть скажет, что она красивая, исключительная и ему с ней очень повезло. Но он ничего не говорит, останавливает машину. Проезжая часть забита другими автомобилями, так что он на сей раз не бежит открыть ей дверцу и не помогает выйти. Полина выходит, забирает сумку и робко говорит:

– До свидания.

– Пока, – безмятежно прощается Солнцев. Машина срывается с места, из-под колес летит жидкая грязь. Полина вздыхает и плетется в метро, волоча ставшую неподъемной сумку. Адреналин, что поддерживал ее последние минуты, откатывается в мертвую точку. Она минует турникет и подходит к эскалатору. На ступеньках ее вновь охватывает дурнота. В метро душно. Толпа рвется к поезду, но Полина отходит в сторону и садится на скамейку. Сердце бухает в груди, словно вот-вот выпрыгнет. Она шарит в кармане и вынимает пузырек, непослушные пальцы слишком резко срывают крышку. Таблетки рассыпаются и весело скачут по полу, под ноги пассажирам, что без всякой жалости топчут их. Полина тупо глядит на них, а потом сама падает туда же, не слыша испуганных вскриков.

Мертвецу на вид было около пятидесяти. Мужчина лежал на спине, закатив глаза под набрякшие веки, отчего казался слепым. Темно-русые волосы были подернуты сединой, левая рука закрывала зияющую дыру в животе, вторая рана была выше. Дорогая хлопковая рубашка почти почернела от крови, светлые брюки были испачканы кровью почти до колен. Капли остались и на светлых туфлях, тоже недешевых. Осторожно отогнув шариковой ручкой полу рубашки, Селим спугнул жирных мух и почувствовал тошноту, будто видел покойников впервые. С трудом сдержав рвотный позыв, он поднялся и оглядел улицу. Бурые капли уходили за поворот. День обещал быть жарким, солнце стояло уже довольно высоко, поэтому покойника следовало как можно скорее убрать с улицы. Скоро к храму Аполлона потянутся туристы, и кто-нибудь обязательно потащится по улице Сюмбуль, начнет фотографировать, выкладывать фото в интернет, и тогда прости-прощай оперативность. К тому же на такой жаре труп начнет портиться очень быстро. Судмедэксперт за это спасибо не скажет. Селиму померещился тошнотворный запах, и он торопливо отвернулся.

Его дежурство завершалось, он даже сбежал из участка, под бок к своей любовнице Джайлан, молодой вдове, с которой спал уже с полгода. Она жила очень удобно, недалеко от участка, и в те ночи, что ему приходилось торчать на работе, он прихватывал рацию и шел к ней на вкусный ужин, который всегда завершался одинаково – в постели, где Джайлан с удовольствием шла навстречу всем его желаниям. Каждый раз он думал, как ночью будет мять ее мягкое рыхловатое тело, и только это могло примирить его с суровой действительностью. Дома, конечно, будет скандал. Жена Асия, как гончая, обнюхивала его одежду и каждый раз набрасывалась с яростью фурии, а он обычно отмалчивался, слишком усталый и измученный. Вот и сегодня Джайлан в порыве страсти расцарапала ему спину, хотя он всегда просил ее быть осторожнее, но она объясняла, что не может сдерживаться. Врала, конечно. Хитрость Джайлан была шита белыми нитками: жизнь вдовы тяжела и безрадостна, тащить на себе хозяйство одной тяжело. Устранить соперницу и прибрать к рукам инспектора криминальной полиции было очень соблазнительно. Асия увидит царапины и примется орать так, что опять под окна сбегутся все соседи, а трое сыновей станут прятаться в кладовке.

Ну и пускай. Он не знал, зачем остается с этой давно нелюбимой женщиной, утешал себя, что ради детей, но это было враньем. По городу, в самых разных районах, Селима ждали несколько женщин, готовых принять его в любое время. И его это устраивало, поскольку каждой он мог сказать, что женат и ничего не может изменить.

– Ты сокрушительно красив, – шептала ему Джайлан по ночам. Ей нравилось это слово: «сокрушительно», Джайлан применяла его по поводу и без, что всегда выглядело смешно или мило. Вроде фразочки: «Иди ужинать, я приготовила тебе сокрушительно огромную отбивную» или же: «Сегодня ты был просто сокрушителен, мой тигр». Селим смеялся, отмахивался, но ее лесть грела сердце. Жена уже давно не говорила ему ничего приятного.

В воздухе чувствовалась горькая соль. До моря тут было рукой подать, быстрым шагом можно уложиться в четверть часа. Деревья вокруг давно покрылись красными и желтыми цветами. Самое благодатное время, потом наступит сезон удушливой жары, когда на улицу не выйти, а служебная форма после целого дня стоит колом. Селим бросил взгляд в сторону служебного «Форда Транзит», где можно было включить кондиционер на полную и немного подремать перед возвращением домой.

– Что скажете, инспектор? – с жадным интересом спросил Карталь, совсем еще молодой, лет двадцати с небольшим, полицейский, стажер с тонкими редкими усиками под носом, излишне суетливый и нервный, как молодой доберман, талантливый, но бестолковый. Селиму уже надоело показывать сопляку мастер-класс, и потому он спросил:

– Карманы проверили?

Карталь кивнул и дернул подбородком в сторону патрульного «фиата», где прямо на капоте было разложено барахло покойного. Конечно, никакого паспорта, портмоне и телефона. То ли таковых не не имелось изначально, то ли их уже увели воришки. Улов оказался небогат: пачка сигарет, зажигалка и пластиковая карта-ключ с выдавленными на ней цифрами. Названия отеля на карте не было, что, конечно, сильно осложняло процесс.

– Здесь поблизости куча хостелов и отелей, – важно сказал Карталь. – Он наверняка жил в одном из них. Я займусь этим, если вы не против.

– Не против, – скупо кивнул Селим. – Только он вряд ли жил рядом.

– Почему?

– На ключе четыре цифры. Значит, отель довольно большой, а тут преимущественно двух- или трехэтажные. И еще момент. Пойдем, покажу.

У трупа суетилась Нехир, осматривающая повреждения. Увидев приближающегося начальника, она пальцами в резиновой перчатке осторожно убрала со лба волосы и отодвинулась в сторону. Селим наклонился над телом и указал пальцем на запястье покойника.

– Нет отельного браслета. Нет обручального кольца. Ищи крупный отель, в котором гостям не выдают опознавательных знаков и куда заселяют одиноких мужчин, хотя, конечно, его статус под вопросом. Он мог жить со спутницей, мог просто не носить обручального кольца, но все-таки проверь, это может быть зацепкой. И обрати внимание на русских.

– Почему на русских? – спросил Карталь, старательно внося указания в записную книжку мобильного. Селим осторожно указал на массивную золотую цепь и перстень с крупным красным камнем.

– Это не наше золото, да и вообще оно не с Востока. Видишь, красноватый отлив? И сама форма украшений. Старая школа Союза, безвкусица и варварство. Очень грубая работа, такое сейчас давно не делают. Что свидетель говорит?

– Ничего. Он, как обычно, встал рано утром, позавтракал, открыл гараж и собрался выехать на работу. Он развозит воду по офисам и потому всегда выезжает рано. Увидел мужчину и сперва подумал, что пьяный, а потом разглядел кровь, испугался и позвонил нам.

– Он не пытался оказать ему помощь?

– Нет, сказал, что было очень страшно, он даже из машины не вышел. Утверждает, что до нашего приезда просидел внутри. К покойнику якобы никто не подходил.

– Якобы?

Карталь пожал плечами: это не проверить с ходу. Селим поглядел на улицу и вздохнул, после чего вновь повернулся к Карталю.

– Добеги вечером до бара «Пасакой» и ресторана «Терраса». Поспрашивай тамошних шлюх и персонал, может, они смогут его опознать. Это единственные места, где такой человек стал бы ужинать. Отправь свидетеля к нам в отдел, его надо потрясти, может быть, он врет, что не трогал тело, или видел, как к покойнику кто-то подходил. Я сам его допрошу.

Карталь почтительно кивнул и ушел. Селим повернулся к Нехир, которая жадно пила из пластиковой бутылки воду.

– Что можешь сказать?

– Думаю, это действительно русский, если судить по лицу. Славянский тип. На золото я тоже обратила внимание. Одежда недешевая, но и не люксовая, такую в любом нашем гипермаркете купишь. Загар с красноватым отливом, свежий, то есть на солнце он недавно и слегка подгорел.

– А по ранам?

Нехир неопределенно пожала плечами.

– Навскидку – работал не профи. Раны серьезные, но, если бы его сразу положили на операционный стол, он бы выжил. Киллеры так не работают, возможно, пьяная драка, но я не уверена, от него не пахнет алкоголем. По сути, смерть наступила из-за большой кровопотери. Ударили его не здесь, но вы, я думаю, и сами это поняли, инспектор. Я быстренько пробежала по каплям крови. Он прошел почти полкилометра, несколько раз останавливался и, наверное, пытался достучаться до жителей домов, но его не услышали. Удары наносились немного снизу, и не сказала бы, что с большой силой.

– То есть ты имеешь в виду, что нападавший был ниже ростом?

– Скорее всего, – ответила Нехир. – Целили в жизненно важные органы, но не попали. Это могла сделать и женщина. Предварительно по орудию убийства – нож с коротким и очень острым лезвием, но я это только после вскрытия точно скажу. Видимых следов борьбы нет, наверняка нападение было неожиданным. Если вы не против, я отправлю тело в морг, здесь из него уже ничего не выжать.

Селим скупо кивнул и двинулся по улице Сюмбуль, вглядываясь в брусчатку. То на одной, то на другой плитке виднелись кровавые капли, где-то образовывая небольшие лужицы. Этот мертвый мужчина делал небольшие передышки, позволяя жизни утекать сквозь окровавленные пальцы. Вглядываясь в багровый след, Селим едва не врезался в Карталя, который шел ему навстречу, размахивая прозрачным пакетом.

– Кажется, я нашел телефон жертвы, – сказал он. – Валялся у стены, весь в крови. Наверное, мужчина выронил его. А еще я обнаружил, где его ударили. Там больше всего брызг крови, даже на цветах есть. До этого места крови нет.

– Позови Нехир и проводи нас, – скомандовал Селим. – Не забудь отдать ей телефон. Он, кстати, включен?

– Экран треснул. Включить его я не смог, возможно, телефон разбит или просто разрядился, – отрапортовал Карталь и, козырнув, убежал. Селим посмотрел ему вслед и сделал зарубку: напомнить Карталю, если он оперативно не сможет опознать пострадавшего, обратиться в туристическую полицию за помощью. В Сиде отелей предостаточно, а на всем Анталийском побережье их не счесть. Хорошо бы раскрыть дело по горячим следам, и просто прекрасно будет, если жертвой стал просто турист, которого пытались обокрасть местные бандиты. Гораздо хуже, если убитый окажется кем-то важным, как в две тысячи шестнадцатом году, когда убили русского посла. Селим тогда еще только начал служить, но прекрасно помнил аврал и суматоху, которая охватила полицию Турции после выявления причастности к убийству одного из сотрудников. Внутреннее дело – это внутреннее дело, но, если речь заходит о важной шишке из заграницы, все меняется.

Место предполагаемого убийства выглядело вполне спокойно. Судя по брызгам крови, на мужчину напали почти у поворота на улицу Чагла. Нехир с интересом разглядывала кровавые капли и рыскала по редкими кустам в поисках улик. Селим оглядывался по сторонам с недоумением. Карталь, что помогал Нехир в поисках, оказался поблизости и вопросительно уставился на шефа.

– Что он тут делал? – спросил Карталь. – Тут же ничего нет: ни магазинов, ни баров. Дальше есть бургерная, но она не работает ночью.

– А мотели?

– Я был в обоих. Похожий мужчина в них не останавливался, если верить дежурным администраторам. Я попросил записи с видеокамер, может быть, он на них попал, когда проходил мимо.

– Машины тоже проверь, – приказал Селим. – Не пешком же этот франт сюда пришел среди ночи. И еще пробегись вперед, может быть, найдешь где-то поблизости машину, которая может ему принадлежать. Сделай запрос в службы такси.

Нехир закончила со сбором образцов и подошла к Селиму, почтительно дождавшись, пока он закончит разговаривать. Едва он обратил на нее внимание, сказала:

– Его, скорее всего, ударили здесь. Брызги крови весьма характерные. Орудия преступления нет, но я обнаружила окурок, который соответствует марке сигарет, найденных у убитого. Я не нашла следов борьбы, думаю, для жертвы это было неожиданностью. Думаю, он кого-то здесь ждал.

– Ждал и дождался, – задумчиво сказал Селим. Эта улочка была идеальна для тихого убийства. Шансов, что кто-то увидит нападение, явно немного. Ни лавок, ни магазинов, ни мотелей, открытых ночью, поблизости нет. – Сколько он мог пройти с такими ранениями?

– Мне сложно сказать без вскрытия. Очень уж широкая временная шкала, навскидку от минуты до пары часов. Я не нашла отпечатков шин или обуви, – виновато сказала Нехир. Селим скупо кивнул, на раскаляющемся асфальте вряд ли можно было что-то найти. Обращаясь больше к себе, чем к ней, Селим спросил:

– Это могла быть случайная жертва?

– Не мое это дело – предполагать. Но вряд ли, – отозвалась Нехир. – Всякое, конечно, бывает, только мне слабо верится в нападение пьяного забулдыги. Это следует из характера ранений и следов на месте преступления.

– Вот и мне не верится, – ответил Селим.

Допрос свидетеля ничего не дал. Перепуганного шофера доставили в участок, промариновав там почти три часа перед тем, как с места преступления вернулся Селим, усталый, злой и голодный. Несмотря на то что его ночное дежурство закончилось, он предпочел сам допросить мужчину. Шофер, просидевший в душной комнате, изрядно вспотел, рубашка в подмышках была абсолютно мокрой, с лысины тоже стекали вонючие капли. Комната для допросов, в которой якобы случайно позабыли включить кондиционер, провоняла так, что Селим невольно поморщился. Толку от этой жертвы не было. Шофер стоял насмерть, уверяя, что тело не трогал, а больше никто до приезда полиции на месте не появлялся. Нехир уехала в лабораторию, Карталь шерстил гостиницы. Прочитав сводку происшествий, Селим не нашел там ничего, что могло бы навести его на след преступника или жертвы, и потому с чистой совестью поехал домой, на улицу Думлупынар, отсыпаться.

Старый родительский дом встретил Селима визгом детей, что бегали по двору и обливали друг друга из водяных пистолетов. Едва он вошел, как получил струю воды прямо в живот. Это постарался средний сын Гохан, испуганно выпучивший глаза. Холодная вода на тот момент была даже облегчением, она смывала въевшийся запах допросной, так что ругать сына Селим не стал, лишь нахмурил брови. Мальчишки, видя, что отец не в духе, поспешили убраться с глаз долой.

Асия была откровенно зла и на мужа даже не посмотрела, лишь проворно накрыла на стол, но тарелки ставила, словно швыряя, с грохотом, показывая свое недовольство. Селим разделся и бросил пропотевшую одежду на полу в ванной, забрался в душ и с наслаждением подставил гудящую голову под струю прохладной воды. Та была чуть теплой – бочка на крыше не успела как следует нагреться, воду в доме, как и повсеместно, в сезон грело солнце, жаркое и бесплатное. Сквозь полупрозрачную пластиковую занавеску Селим увидел, как в ванную неслышно вошла Асия, подобрала его одежду и поднесла к носу, пытаясь учуять запах соперницы, после чего затолкала все в стиральную машину. Дождавшись, когда жена выйдет, Селим закрыл воду, вытерся и, как был, голый направился в спальню, оставляя на полу влажные следы. Вытянув из шкафа чистое белье и футболку, он прошел в маленькую кухоньку.

Чечевичный суп остыл, но он не стал привередничать. Лицо Асии предвещало грозу, а он слишком устал, чтобы ругаться, все и так шло наперекосяк, последняя ссора кончилась скверно. Едкие духи Джайлан остались на его коже. Асия учуяла их и, растопырив пальцы, попыталась расцарапать его лицо, а он оттолкнул ее так, что она упала на пол и долго кричала, скорее от злости, чем от удара. Больная ревность Асии словно толкала Селима в объятия других женщин, а может, он таким образом пытался себя оправдать. Не доев суп, отодвинул тарелку.

– Что? – ядовито усмехнулась Асия. – Ее мерджимек-чорбасы вкуснее моего, раз ты и половины съесть не можешь?

– Жена, не начинай, – грозно сказал Селим, но его тон на нее давно не действовал. Темные как ночь глаза Асии начинала заволакивать мутноватая пленочка.

– О, я еще не начинала, – истерично завела она привычную песню. – Может, твоя рыжая шлюха немного напряжется и будет готовить для тебя, а еще стирать, гладить, чистить твою обувь? Я была бы рада! Почему ей достается сладенькое, а меня сделали какой-то служанкой? Я была бы не против, если бы она простирнула и мои вещи, а также одежду наших детей. Или ты уже сделал ей маленького ублюдка, который будет объедать твоих сыновей?

Селим встал, но Асия преградила ему дорогу.

– Ты тратишь деньги своих детей на эту шлюху. Когда-нибудь потом они придут плюнуть на твою могилу, припомнив, что ты променял их на нее.

– Когда-нибудь ты задохнешься от собственной злобы, – ответил Селим. – Или я пришибу тебя.

– О да, ты только это и можешь, бить женщин, слабак! – яростно воскликнула она. Селим оттолкнул ее с дороги, Асия врезалась в дверной косяк, чуть демонстративнее, чем должна была, и взвыла. Мальчишки во дворе притихли. Селим подумал, что завтра все вокруг будут обсуждать, что инспектор Селим Курт бьет свою несчастную жену, Асия разнесет молву по соседям с садистским наслаждением. Рано или поздно это станет проблемой. Начальство уже пару раз тонко намекало, что рукоприкладство в семье до добра не доведет. Шеф был воспитан в старых традициях и считал, что для послушания женщину иногда стоит поколачивать, но навязанные извне европейские догматы делали свое дело, и потому приходилось им соответствовать, по крайней мере, внешне. Мусульманские традиции сопротивлялись изо всех сил, но иногда нужно было кого-то наказать в назидание. Если Селима понизят или выкинут с работы совсем, Асия на микросекунду будет рада. Потом, когда в дом придут тяжелые времена, она, конечно же, пожалеет, но никогда не признает себя виноватой. В ее истериках было много ненормального, когда она впадала в ярость, Селим думал, что женился на сумасшедшей, но потом приступы проходили, и она вновь становилась доброй и услужливой. Вот только промежутки от приступа до приступа становились все короче с каждым годом.

Сон прошел. Селим вышел во двор, сел на крыльцо и закурил. Асия рыдала в доме, выбрав место у окна, где ее могли услышать соседи. К Селиму подошел их пес, безродный Арас, уселся рядом и привалился широкой спиной, чеши, мол. Селим почесал собаке между лопаток и похлопал по спине. Пес блаженно закатил глаза, а когда Селим прекратил, повернул на него лобастую голову, мол, что за дела, продолжай. Селим погладил собаку между ушами и, бросив окурок, пошел спать, поставив телефон на беззвучный режим. В кровати, сминая подушку, быстро выбросил из головы ссору с женой и уснул.

Солнце уже начало свой путь к закату, когда Селим открыл глаза. Он спал слишком долго, головная боль сразу ударила в затылок. Он поморщился и встал. У изголовья кровати на тумбочке стоял стакан воды и лежали таблетки анальгина, принесенные Асией. Сама она хлопотала на кухне и даже напевала себе что-то под нос в такт веселой мелодии из звуковой колонки. Выплеснув на него свою агрессию, Асия пришла в хорошее расположение духа. И так было всегда. Если Джайлан получала свои оргазмы, отдаваясь Селиму, то Асия ловила кайф от истерик и скандалов.

Сообщений в телефоне было несколько, но ничего важного, кроме разве что радостного голосового от Карталя, который просил разрешения приехать и все доложить лично. Селим подумал, что отчет может подождать до утра, но ему хотелось побыстрее разделаться с убийством, и потому он благосклонно разрешил.

Карталь прибыл через час, раздувшись от важности. При посторонних Асия вела себя пристойно и даже не пыталась разыгрывать драму, особенно если это были подчиненные мужа. Карталь бывал в их доме часто, и даже пес его знал, облаивая скорее для порядка, после чего терял к нему интерес. Поужинать Карталь отказался, потому Асия подала ему чай. Усевшись за стол, Селим приготовился слушать. Обзвон гостиниц дал положительный результат.

– Я установил личность убитого, – важно сказал Карталь. – Вы были правы, это действительно русский. Его зовут Артемий Солнцев. Он остановился в отеле «Кристал Сансет» два дня назад, проживал там один, прибыл поздно, переночевал и пропал. Я осмотрел номер, но ничего интересного не нашел, там почти нет багажа, что мне показалось странным. Запрос в миграционную службу выдал очень интересный результат. Солнцев не турист, он прибыл в Анкару по рабочей визе еще две недели назад. А еще у него два паспорта, второй – Канады, выдан совсем недавно. Я сделал запрос, но по виду паспорт настоящий, двойное гражданство с Россией разрешено. Знаете, чем он занимался?

– Нет, но ты мне скажешь, – ответил Селим.

– Он в недавнем прошлом заместитель министра спорта в одном из городов России, а еще тренер по фигурному катанию. Его наняли, чтобы он подтянул наших фигуристов.

– У нас есть фигуристы? – удивился Селим. Карталь скривился.

– Весьма посредственные. Так вот правительство решило, что нужно сделать этот вид спорта в Турции более престижным, и Солнцева пригласили в качестве специалиста. Я поискал о нем информацию в Сети, оказывается, у него впечатляющий послужной список. Он и сам катался в молодости, был чемпионом мира, потом травма, до Олимпиады так и не дошел. Начал тренировать, сперва пары, потом женщин, был постановщиком ледовых шоу, потом ушел в политику, получил должность. Словом, человек непростой. Ему сняли квартиру в Анкаре, там он и жил. В Турции и раньше бывал неоднократно, но ни в чем предосудительном замечен не был. Имеет недвижимость в Анкаре и на побережье, но там не живет, сдает через агентство.

– Что он делал в Сиде? Здесь как-то негусто с катками и фигуристами.

Карталь пожал плечами.

– Это пока неизвестно. Эксперты пытаются разобраться в его телефоне, к сожалению, при ударе аппарат сломался, так что пока из него мало что извлекли. Но самое интересное, Селим-бей, что прямо перед тем, как я поехал к вам, в отдел позвонили из Интерпола и очень интересовались нашим покойником. Объяснений я не получил, но они еще с вами свяжутся. Фамилия агента Лонго.

– Интерпол, говоришь, – задумчиво протянул Селим.

Интерпол не волнуют смерти случайных туристов, если только те не стали жертвами серийных или наемных убийц, террористов или банд. Интерполу глубоко плевать и на кончину иностранцев, получивших рабочие визы, если только те не занимаются чем-то нелегальным. Возможно, международную полицию заинтересовала бы смерть известной медийной личности, но на эту роль тренер Солнцев как-то не очень подходил. Однако реакция Интерпола была молниеносной: едва Карталь установил личность покойника, как это стало известно там. Солнцев был в разработке Интерпола? Очень интересно…

– Нужно изъять вещи из гостиницы, – приказал Селим. – Может, мы что-то там найдем. Ничего подозрительного не увидел в его номере?

– Я бы сказал: там излишне чисто. Даже если что и было, номер уже успели вылизать до моего приезда, а горничная, которая убирала там накануне, сегодня отдыхает, я пообщаюсь с ней завтра. Но я поворошил вещи, не знаю, что мы можем там найти. У него с собой были только плавки, пара маек и шорты. Он явно не планировал оставаться надолго. Даже чемодана нет, небольшой рюкзак, и все…

Слова Карталя прервал звонок. Это была Нехир. Выслушав ее сообщение, Карталь отрапортовал:

– Она продолжает разбираться с трупом, но ребята из IT-отдела кое-что выудили из его телефона. Есть несколько номеров, на которые он звонил. Но самым последним был вызов такси. Он сделал его из ресторана «Британия» и поехал в бар «Элвис», который находится неподалеку от улицы Сюмбуль. Это было за пару часов до его предполагаемого убийства.

– Из ресторана в бар на другом конце города просто так не ездят, – сказал Селим. – Вряд ли в ресторане он не нашел бы цыпочку себе по душе. Узнай, с кем он ужинал, и попробуй выяснить, что ему потребовалось в баре. Он там явно с кем-то встретился.

– Я съезжу туда вечером и поспрашиваю, – сказал Карталь. – Утром покойничка никто не вспомнил, в заведении, кроме уборщиков и бармена с новой смены, я никого не застал. Заодно запрошу видео с камер и поищу таксиста, который его вез, может быть, он что-то видел или слышал. Здесь ведь куча народу говорит по-русски. Мне видится, что русскому мужчине захотелось приключений, он поехал в бар, снял себе шлюху, а потом что-то не поделил с ее сутенером и получил два удара ножом. Сутенер испугался и убежал, не добив жертву.

– Не вяжется, – покачал головой Селим. – Его нашли слишком далеко от бара, с него не сняли золото, и им интересуется Интерпол. Рано делать выводы.

– Думаете, будет скандал? – осторожно поинтересовался Карталь. Селим пожал плечами.

– Посмотрим. Чего гадать раньше времени.

Селим проснулся рано, задолго до будильника, но Асия уже не спала, брякала посудой на кухне: готовила завтрак для семьи. Селим нашарил на тумбочке телефон, отключил от зарядного устройства и торопливо посмотрел сообщения. Не найдя ничего интересного, нехотя встал и пошел в душ. За ночь вода в бочке на крыше остыла, но мыться прохладной было даже приятно.

Селим вытерся полотенцем, оделся и, проигнорировав недобрый взгляд жены, вышел на улицу. Потрепав сонного пса по голове, сел в машину и поехал к морю. До начала рабочего дня было еще больше трех часов. Домчав в рекордные минуты до берега, Селим снял форменные ботинки, носки и босиком прошел по гальке к воде. Соленые синие волны, еще не прогретые солнцем, обдали его пеной. Постояв с минуту в воде, Селим сел на белую гальку и уставился на горизонт, где вдали едва виднелись прогулочные яхты. Еще с детства он, тощий паренек, знал этот район Сиде как свои пять пальцев. У родителей была неподалеку лавчонка, где они, с трудом сводя концы с концами, торговали хозяйственными товарами, пока постепенно не перешли на всякую дребедень для туристов. В сезон лавка приносила более или менее стабильные деньги. Сытые немецкие бюргеры, облюбовавшие Турцию, частенько заходили в лавку на пути к базару. Потом Анталийское побережье оккупировали русские туристы, и поток стал больше. Но в октябре количество приезжих сходило на нет, и долгие зимние месяцы приходилось экономить на всем. Так продолжалось несколько лет, пока отец не слег и не продал лавку. Если повернуть голову от моря влево, сейчас еще можно увидеть крышу мечети по соседству, но лавки семьи Курт на этом месте уже не было. Там давно разместился трехэтажный магазин с кожаными куртками и шубами.

В те времена, когда Селим был мальчишкой, этот район считался почти захолустьем. Все достопримечательности находились в другой стороне, место привлекало только любителей дешевого жилья. Здесь почти не было многоэтажек, только дома давно прижившихся семейств с фамилиями Курт, Оздемир, Кылыч и Озкан, в той или иной степени состоящих друг с другом в родстве. Каждый день вместе с окрестной ребятней Селим бегал по берегу моря, когда был свободен, ведь в каникулы он тоже работал в лавке, и первым, что он видел утром, если ему приходилось ночевать на чердаке, чтобы открыть торговлю пораньше, была бескрайняя небесная синева, сливающаяся с такой же же бескрайней синевой моря. Волны несли белые полосы морской пены, а над ними кружили чайки.

В свободное время Селим убегал на берег и сидел на гальке, поедая балык-экмек и таращась на яхты богачей. Тогда он еще не думал, что пойдет в полицию, навсегда поставив крест на семейном бизнесе. Ему грезились морские путешествия, и он очень долго мечтал о мореходной школе, но это было хлопотно и дорого. Здесь же, на берегу, он всерьез начал засматриваться на свою соседку, дочку торговца Асию Озкан, а родители, заметив его интерес, поспешили их сосватать. За Асию давали неплохое приданое, и, получив ее в жены, Селим думал, что его семейная жизнь состоялась. Ему и в голову не могло прийти, что покорная и робкая Асия всего через несколько лет превратится в монстра. Ее вспышки ярости на пустом месте всегда были неожиданными, дикими и неоправданно жестокими. Селиму стыдно было признаться, что он боится жены. Притерпевшись, он не мог не признать, что иногда, поругавшись с ней на ночь глядя, спит чуть хуже и вздрагивает по ночам при мысли, что она подкрадется и зарежет его. Каждый раз, видя взгляд ее черных, будто обращенных внутрь себя глаз, наблюдая, как она машинально, не замечая, тащит в рот пряди курчавых волос и грызет их с неистовством, Селим спешно ретировался.

Просидев у моря почти полтора часа, он нехотя поднялся, сунул ноги в туфли и побрел к машине. Конечно, он еще успел бы вернуться домой и позавтракать, но ему не хотелось видеть тяжелый взгляд Асии. Воспоминания о беззаботной юности все еще кружили ему голову. Он даже ощутил на губах знакомый рыбный вкус балык-экмека. Усевшись за руль, Селим вновь посмотрел на сообщения, поморщился и завел мотор. В участке его ждал гость, которого он не особо хотел видеть.

Первое, что увидел Селим, подходя к кабинету, это распахнутую дверь и ноги мужчины в дорогих, но уже видавших виды туфлях. Незнакомец нагло развалился в кресле для посетителей. Вместе с ним в кабинете был Карталь, судя по всему, он только что принес гостю холодный чай. Увидев шефа, Карталь чуть заметно выдохнул и, демонстративно скосив глаза на гостя, беззвучно произнес что-то непонятное. Селим махнул рукой, задержался у столика дежурного и забрал сводки происшествий, после чего прошел к себе, обогнув копающуюся в кипах бумаг старуху Фатму Четин из соседнего отдела. Она всегда прибегала к ним, ксерила документы и болтала с женщинами-полицейскими. Поболтать ей хотелось явно больше, чем поработать, ведь у нее тоже был ксерокс, и вполне исправный.

Незнакомцем оказался европеец лет тридцати с небольшим: худощавый, жилистый мужчина с хищным ястребиным лицом, короткой стрижкой, явно сделанной в недешевом месте, одетый, несмотря на жару, в темно-синий костюм. Выглядел он как с картинки, слегка напоминал Дэвида Духовны и наверняка сам это знал. Селим даже мельком подумал, что ждет, когда в кабинет войдет невысокая женщина с рыжими волосами и представится агентом Скалли. Незнакомец предъявил значок, затем протянул Селиму руку и довольно сильно сдавил пальцы. Селим подумал, что незнакомец наверняка очень потеет в своем дорогом костюме на такой жаре, и позлорадствовал.

– Агент Лонго. Интерпол, – сухо произнес мужчина. – Инспектор Курт?

– Чем обязаны? – спросил Селим и жестом пригласил инспектора Лонго присесть. Карталь застыл у дверей, дернул подбородком, мол, нужен ли я? Селим покачал головой, и подчиненный удалился, беззвучно прикрыв за собой дверь. Лонго выдержал паузу, а затем вынул из кармана телефон, посмотрел в него и сказал:

– Вчера на улице Сюмбуль был обнаружен труп российского подданного Солнцева. Вы ведь были на месте преступления?

По-турецки Лонго говорил неплохо, вот только интонации расставлял как-то странно, отчего Селиму никак не удавалось угадать его родной язык.

– Какой у Интерпола интерес к этому туристу? – равнодушно спросил Селим. Лонго чуть заметно поджал губы.

– В интересах следствия я не могу открывать всех подробностей, но, думаю, вы уже в курсе, что он вовсе не достопримечательности приехал осматривать. Скажем так: для нашего ведомства Солнцев представляет определенный интерес. Мы планировали побеседовать с ним по одному делу, но, к сожалению, не успели.

Этот выскочка в дорогом костюме, сшитом на заказ, моментально взбесил Селима своим нескрываемым высокомерием, отчего с него сразу захотелось сбить спесь. Значок агента Интерпола еще не означал, что перед ним нужно падать ниц, и уж Селим точно не собирался этого делать, хотя ему показалось, что Лонго только того и ждет.

– Долго же вы собирались, – усмехнулся Селим. – Он уже две недели как прибыл в страну, причем не впервые и абсолютно легально.

Лонго сконфуженно развел руками.

– Ну, сами понимаете, бюрократические проволочки, плюс мы не были уверены, что Солнцев тот человек, кто мог бы дать нам необходимую информацию.

– Вы француз?

Лонго слегка напрягся.

– Это имеет значение?

– Нет, я просто не могу определить ваш акцент. Так, о чем вы собирались поговорить с убитым?

– Скажем так: наши интересы лежали в экономической плоскости, – уклончиво ответил Лонго. – Мы подозревали причастность Солнцева к одной крупной афере. Большего я сказать не могу. Могу я ознакомиться с результатами вскрытия?

– Они еще не готовы, – любезно ответил Селим. – Присылайте официальный запрос, и мы вам непременно ответим в установленные сроки.

– Послушайте, – поморщился Лонго, – ну к чему эти ритуальные танцы? Я ведь в любой момент могу обратиться к вашему руководству.

– Да сколько угодно, – равнодушно ответил Селим. – Мы всегда готовы сотрудничать с Интерполом, но вы мне не начальник, зарплату не платите, и, соответственно, делиться с вами результатами своего расследования я не обязан.

Лонго неожиданно улыбнулся и моментально преобразился. От прежней агрессивной хищности мало что осталось. Селим подумал, что женщин эта улыбка просто сшибает с ног, вот только на него она не подействовала.

– А если по-дружески? – вкрадчиво предложил Лонго. – Как коллега коллеге? Мы ведь одно дело делаем.

– Чай вы уже выпили, – ответил Селим. – Так что на этом мы можем закончить расшаркивания. Я буду рад ответить вам на официальный запрос, если таковой последует. Но пока я не могу давать отчет о ходе следствия. Да и говорить еще не о чем. Два ножевых в пустом месте, ни свидетелей, ни орудия убийства. Предварительно две колотые раны нанесли ножом с односторонним лезвием. Предполагается, что удары были нанесены неожиданно, мы не нашли следов борьбы и ранений, свидетельствующих о том, что Солнцев пытался защититься. Наверное, он даже понять ничего не успел. Связи иностранца, конечно, гораздо короче, чем круг общения любого горожанина, будем искать. Но мы не знаем, чем он тут занимался и чем мог насолить кому-то до такой степени, что его пырнули ножом, причем дважды, выманив в пустой переулок. У него были враги?

Лонго не ответил. Селим усмехнулся.

– Ну же, агент? Мы ведь одно общее дело делаем или уже нет?

– Нам ничего не известно о его врагах, – неохотно признал Лонго. – Солнцев вообще всплыл в нашем деле случайно и всего один раз. В России есть предприятие, которое как-то очень странно сменило собственников, причем бывшие владельцы после продажи активов скоропостижно скончались. Предприятие функционирует до сих пор, среди совладельцев числятся граждане Турции. Стройка предприятия началась к зимним Олимпийским играм, подрядчиком тоже выступала турецкая сторона. Несколько лет все было тихо, а сейчас как будто начался стихийный передел, подозреваю, что насильственный. И один раз среди посредников выступил Артемий Солнцев. Предприятие является дочерним, к главам головной организации мы давно присматриваемся. Мы очень хотели пообщаться с Солнцевым, тем более у него не все чисто было по налогам, мы могли прижать его, но кто-то сделал это раньше.

– Вы не допускаете возможности случайного убийства? – спросил Селим. – Характер ран таков, что вряд ли работал профи.

Лонго пожал плечами.

– Я столько раз видел, что человек оказывался в ненужном месте в ненужное время, что ничему не удивлюсь. Если так, то это очень несвоевременная смерть. Солнцев был нашей единственной ниточкой, которая бы очень помогла докопаться до сути. А теперь нам некому и нечего предъявлять. Так вы покажете отчет о вскрытии?

– Он не готов, я же сказал, – усмехнулся Селим. – Но потом покажу, конечно. Что будете делать дальше?

– Копать, – уныло ответил Лонго. – Я уже обратился к российской стороне, может быть, нам что-то подскажут там. Канада нам ничем не помогла, гражданство Солнцев получил недавно и в страну ездил редко. Так что будем ждать ответа русских. Ну и надеюсь на ваше содействие. Со своей стороны обещаю оказать всевозможную поддержку и предоставить всю инфу, что нарою.

Оказывается, у агентов Интерпола могло быть и человеческое лицо. Когда Лонго признался в собственной неосведомленности и перестал корчить из себя агента Малдера, он оказался вполне нормальным человеком. Так что неожиданно для себя Селим пообещал:

– Я помогу, чем смогу.

Глава 2

Мысль вылететь в Турцию на выходные с самого начала кажется Вике безумной, но она поддается соблазну. Да, сезон еще толком не начался, Средиземное море не годится для купания, но толп туристов еще нет, а плавать можно и в подогреваемых бассейнах. Три дня в компании любимого мужчины, без страха быть застигнутыми врасплох, без замечаний тренера, которая довольно недвусмысленно намекала, что в курсе ее шашней, без косых взглядов девчонок из сборной. Конечно, все знают, но пока еще удавалось все отрицать. Девчонки, конечно, те еще крысы, постоянно обсуждают ее связь с Артемием, говорят, что у него таких, как она, вагон. Вика усмехается. Ну и что, что вагон, не важно, с кем он спит, важно, кто с ним останется. Очень сомнительно, что он кого-то еще называл царицей, как Вику в комментариях журналистке Сашке Кротовой, из бывших фигуристок. Так и сказал о ней: царица льда. А это дорогого стоит, на минуточку! Кто тут еще царица? А никто, только она, Виктория Садовская! Нет, была, правда, королева льда Алиса Серебрякова, но уж извини-подвинься, Серебрякова сдавала позиции. Вика каталась круче, прыгала выше, что бесило Алису донельзя. А потому что ледяная корона быстро тает, не успеешь поносить, как уже все, пришли на смену другие царевны и принцессы. И вообще, царица куда круче, чем королева. Королев в мире как собак нерезаных, а цариц вообще нет. Только Вика.

Вечером Вике становится скучно. Она уже пробежалась по окрестным лавчонкам, быстро оставив это занятие из-за привязчивых турок, которые, завидев одинокую девушку, бросались в провожатые и распускали руки. Вика думает, что было бы неплохо на время, пока нет Артемия, найти компаньона, но тот мог оказаться слишком навязчивым, да и не хотелось, чтобы ее узнали. Не то чтобы она была звездой, но мир тесен. По закону подлости обязательно рядом окажется человек, который поймет, что перед ним будущая олимпийская чемпионка. К тому же дешевые магнитики и барахло ноунейм-мануфактур ее не интересовало. Не пристало царице одеваться, как простолюдинке. Вика неторопливо ужинает, бродит по территории отеля и даже минут пятнадцать смотрит вялую программу утомившихся за день аниматоров, вымучивающих улыбки и имитирующих задор. Поначалу она не испытывает ничего, кроме презрения, к этим жалким фиглярам, что кривляются перед туристами за гроши, а потом в ее голову влетает шокирующая мысль: а чем, собственно, она лучше? Нарядами? Ареной? Подготовкой?

«Нет, – зло думает Вика. – Я лучше вас всех! Вы ни на что не способны, вы – бездельники, алкаши и идиоты, которые не смогли распорядиться своей жизнью. Что это за предел мечтаний – работать в Турции аниматором? У вас были все те же возможности, что и у меня. Но я смогла, а вы – нет!»

Но, как бы она себя ни настраивала, теперь все происходящее видится Вике в другом свете, и она чувствует себя жалкой клоунессой, что выступает на потеху толпе, и потому, когда на сцене один из аниматоров, жонглирующий шариками, вдруг роняет все, она испытывает острую жалость. Морщась от отвращения к себе, Вика резко поднимается, оставив на столике бокал с недопитым сухим вином, и уходит в номер. Подойдя к лифту, она слышит, как телефон в сумочке издает короткий мелодичный звук. От Арсения приходит сообщение, что он прилетел, уже заселился и где-то через четверть часа готов быть у нее.

«Что я делаю? – думает Вика. – Торадзе меня убьет!»

Но ее уже раздирает желание скорее встретиться с Арсением. Вика ускоряет шаг и влетает в номер. У нее есть несколько минут, чтобы привести себя в порядок, и она торопливо перебирает наряды, но самое роскошное платье нужно погладить, а на это нет времени. Она остается в том легкомысленном цветастом платьице, что было на ней вечером, поднимает трубку и заказывает в номер пошлый набор любовников: клубнику и шампанское.

Артемий, которому она открывает дверь, с порога подхватывает ее на руки и сразу волочет в постель, роняет на спину и забирается сверху, как голодный орангутанг. Вика даже смеется, ей нравится его несдержанность. Волосы лучшего тренера всех времен и народов слегка влажные, а лицо сохранило усталость от перелета. Может, потому он и не держится долго, как обычно, но ее это не заботит. Развалившись поперек кровати, она ест невкусную кисловатую клубнику, пока он, уставший и довольный, копается в телефоне, разбирая сообщения.

– Что мы делаем завтра? Отправимся в поход по достопримечательностям или останемся валяться на лежаках у моря? – спрашивает Вика.

– А ты что хочешь?

– Я бы повалялась. У нас всего два дня, нужно ведь как-то совместить и пляж, и постель, – произносит она и ловко засовывает ему в рот клубнику. Артемий раскусывает ягоду, смеется и прижимает Вику к себе.

– Да тут особо нечего смотреть. Можно вечерком, если есть желание, взять машину напрокат и поездить по окрестностям… Хотя, погоди, вечером я не смогу.

– Почему это? – вскидывается Вика, хотя никакой ревности не чувствует и в помине. Ну куда он от нее денется? – У тебя свидание?

– Что-то вроде, – отвечает Арсений, и она чувствует, что он напрягся, а голос стал мрачным. – Нужно кое с кем встретиться и кое о чем поговорить.

– Я могу пойти с тобой, – предлагает Вика.

– Не надо. Неизвестно, насколько это затянется, к тому же я не хочу, чтобы нас видели вместе. Там будет человечек, который наверняка знает, кто ты такая. Учитывая, что я должен быть сейчас в Анкаре, мое появление тут никому особо не понравится. Спонсоры хотят результатов.

– И как там с результатами? – презрительно спрашивает Вика. Идея тренировать фигуристов из Турции кажется ей дикой, они никогда не показывали результатов, у них не было ни школы, ни каких-то примеров, на которые стоило равняться, но кто ее мнение спрашивал? – Что твоя команда мечты?

– Безнадежна, – криво усмехается Солнцев и перекатывается на живот. – Уровень наших юниоров. Они даже искренне не понимают, почему я запрещаю им жрать, особенно на ночь, почему заставляю день и ночь выполнять простейшие фигуры. Это все очень непрофессионально, не понимаю, на что они вообще рассчитывали, какая-то пародия на фигурное катание, как индийский Терминатор, просто стыдобища. Межмышечная координация вообще отсутствует напрочь, их как по объявлению на остановке набрали, не знаю, кто вообще их так тренировал. Вчера я погнал их в зал, так они там даже половину программы не выполнили и расхныкались. Господи, да у меня любая наша девчонка в двенадцать лет может больше, чем эти возрастные дяди и тети с округлыми пузиками. Они какие-то все угловатые, тяжелые, будто топором рубленные. Говорю: ноги, ноги делайте живо лежа, вы приземляться будете с выбросов, нужно четырехглавую мышцу бедра прокачивать… Ты, кстати, в зале сегодня была?

– Была, – хвастается Вика. – С утра. И побегала, и гантельки потягала, и поплавала.

– Молодец, – хвалит Солнцев, а потом критически посмотрел на полупустую миску с клубникой. – А углеводы на ночь это…

– Плохо, – заканчивает Вика. – Потому я не взяла сливки… Я не понимаю, зачем ты вообще их тренируешь, если нет шанса?

– Так денежка, Викусь, – смеется Солнцев. – Ну и мне на какое-то время надо было из страны свалить. И кое-какие мои дела нужно порешать, я и без того все откладывал. У тебя послезавтра вечером самолет?

– Да, почти ночью. А ты не можешь свои завтрашние дела перенести?

– Не могу, – уже с ноткой раздражения отвечает он и, хотя она не пытается расспросить, продолжает: – Иначе мне снова придется переназначать встречи, а они и без того довольно неприятны. Лучше уж поскорее отделаться от них, чтобы было больше времени на нас.

Они снова занимаются любовью, а затем вместе отправляются в душ, который, несмотря на звездность отеля, брызгает во все стороны. Мокрые и голые, они прижимаются друг к другу, глядя в большое зеркало. Лампочки в ванной довольно тусклые, но Вика, думая о том, как влюблена в этого крупного мужчину за своей спиной, чувствует себя отчаянно молодой. А вот он, несмотря на свою еще неплохую форму, уже давно таковым не кажется. И в свете сегодняшних мыслей в голову Вики приходит мрачная мысль, что ее сегодняшнее счастье скоротечно и они непременно расстанутся. А если нет, то как пара скоро будут выглядеть смешно.

У него звонит телефон. Поглядев на номер, Артемий накидывает халат и торопливо выходит на балкон, с шумом задвигая за собой раздвижную дверь. Вике требуется несколько минут, чтобы вытереть волосы, а потом она, не утруждаясь тем, чтобы одеться, проскальзывает через весь номер и останавливается перед дверями. Солнцев не видит ее, скрытую плотной шторой, а она успевает услышать последние слова, что он говорит в трубку телефона:

– Конечно, я буду ждать… Никто не узнает… Все для тебя, моя царица.

У меня выдалось очень тяжелое дежурство. Часа три я спокойно продрых в кабинете, велев не дергать по пустякам, но в напарниках оказался лейтенант Даня Литухин – новое приобретение убойного отдела, опер головастый, но очень суетливый. Он поднял меня в четыре утра на убийство. Дело казалось простым. Два алкаша, муж с женой, что-то не поделили, после чего супруг дважды ударил благоверную ножом и преспокойно уснул. Недобитая жена смогла выползти на лестничную клетку, где ее и нашли возвращающиеся с вечеринки соседи. Простое дело обернулось мордобоем, поскольку разбуженный забулдыга пришел в ярость и набросился на нас с кулаками. В тщедушном тельце пожилого алкоголика скрывался лев, который, к моему удивлению, раскидал нас с Литухиным и успокоился только после того, как получил прикладом в лоб. Остаток ночи мы зализывали раны, удивляясь, что вообще позволили тщедушному мужичку так с собой обойтись.

– Это просто элемент неожиданности, – сказал Литухин и поморщился, подбитая скула не давала нормально говорить. – Никто ж не ожидал увидеть в этом дохляке мастера кунг-фу.

– Если тебя это утешит, думай так. Но никому не рассказывай. Иначе нас замучают зачетами по боевой подготовке, – предрек я. – Он мне две пуговицы оторвал, придется теперь в магазин ехать, запасных-то нету.

– У тебя еще вон кровь на шее, – подсказал Литухин. – За ухом.

Я прикоснулся пальцами к голове и с неудовольствием почувствовал, как обожгло кожу. Чертыхнувшись, я пошел в туалет, где долго разглядывал длинную царапину, которая явно нуждалась в дезинфекции. Вернувшись в кабинет, полез в аптечку в поисках перекиси.

– Тебе Лебедева звонила, – сказал Литухин. – Попросила не уходить, она едет к нам.

Я поморщился. Вряд ли можно было считать визитом вежливости появление моей подруги из Следственного комитета Агаты Лебедевой. Если она, презрев утренние пробки, мчится к нам, а не наоборот, угощения явно не будет. Агата не любит лишних перемещений, как правило, по служебной необходимости мы встречались у нее. Скорее всего, случилось что-то из ряда вон выходящее.

В кабинет Агата ворвалась, словно буря, где-то через полчаса, одетая в элегантный синий костюм, с забранными в хвост волосами. Обычно на работу она одевается чуть небрежнее, я частенько видел карандаш в ее волосах. Как и многие эффектные от природы красавицы, она старательно делала вид, что ее не слишком заботит собственная внешность. Сейчас же Агата явно уделила внешнему виду больше времени, что обычно соответствовало каким-то официальным визитам. Но случались дни, когда она выходила в свет в совершенно сногсшибательном виде. Агате шли вечерние платья и броские украшения. Я спешно отогнал мысль, что видел ее вообще без одежды, и вяло улыбнулся. Агата прямо с порога оглядела меня и скривилась.

– Привет. Я надеялась, ты выглядишь получше. Ты что, дрался сегодня?

– Да, – признался я. – Попался мне тут какой-то недоделанный шаолиньский монах. Тебя каким ветром принесло в такую рань?

Агата покосилась на Литухина, который уже навострил уши. Я скорчил ему рожу, и Данил, разочарованно вздохнув, удалился. Агата проводила его взглядом.

– Помнишь дело хоккеиста Романова? – спросила она. Я помнил. Совсем недавно нам пришлось расследовать убийство восходящей звезды хоккея, которое стоило нам немало нервных клеток. Несмотря на то что убийцу мы нашли в рекордные сроки, после довольно долго пришлось отбиваться от нападок спортивных чиновников, журналистов, политиков, которые на первых порах очень активно защищали человека, хладнокровно убившего молодого парня. Непривычное общество спортивной элиты, в которое мы вынужденно погрузились, оказалось весьма враждебным и зловредным. Мне пришлось полегче, а вот на Агату спустили всех собак.

– Пару дней назад в Турции был убит бывший замминистра спорта Арсений Солнцев, – рассеянно сказала Агата. Я нахмурился.

– Ну, это уж точно не наша территория.

– Не наша, – согласилась она. – Однако к делу подключился МИД, шефу позвонили и попросили «посодействовать». Расследование, понятное дело, будет в основном проходить на территории Турции, но и от нас потребуются кое-какие усилия.

– От нас – это от кого?

– От нас с тобой. Как это ни прискорбно. В МИДе были в курсе нашего прошлого расследования, потому потребовали, чтобы именно мы занялись этим делом. Это такой идиотизм! Солнцев даже прописан был в другом районе, почему бы этим не заняться местным? Но, видишь ли, нас рекомендовали как спецов, которые разбираются в спорте, а дело, по мнению шефа, весьма деликатное.

– То есть оно пованивает? – уточнил я. Агата пожала плечами.

– Я мало что знаю о Солнцеве, это не криминальная личность. Но какой-никакой чиновник, пусть бывший, чемпион мира по фигурному катанию в далеком прошлом, не помоечный бомж. Шеф обещал, что от нас требуется лишь первичная информация, которую следует передать в Интерпол. Но мне в это слабо верится. Солнцева зарезали в курортном Сиде, и по непонятной причине местные считают, что это не какая-то там пьяная драка. Перед отъездом из страны Солнцев вновь вернулся к тренерской работе. И знаешь, где он тренировал своих подопечных?

Вопрос Агаты прозвучал настолько зловеще, что я моментально догадался.

– В спорткомплексе мадам Торадзе?

Агата кивнула. С бывшей спортсменкой, а ныне супругой миллионера, главой пафосного спорткомплекса Софико Торадзе мы столкнулись во время убийства хоккеиста Антона Романова. Торадзе не показалась нам приятной дамой и всячески затрудняла работу, скрывая детали и выгораживая причастных к преступлению. Сама мысль, что нам вновь придется иметь с ней дело, не радовала. Судя по кислому лицу Агаты, она тоже думала именно об этом. Львиная доля всех прилетевших ей проблем шла именно от мстительной Торадзе. Раскрытие убийства и задержанный преступник по непонятной причине вяло шли в зачет, а вот то, что Агата и я потревожили покой миллионеров, очень взбудоражило начальство. Агату едва не спихнули с должности, пожелав перевести куда-то в глухомань. Отбиться ей удалось с огромным трудом.

– Тогда понятно, почему на это дело решают кинуть нас, – мрачно сказал я. – Нас уже не жалко, к тому же мы, вполне возможно, выработали некий иммунитет против яда этой гюрзы.

– Меня это абсолютно не греет, – призналась Агата. – Своих дел хватает, почему я должна заниматься убийством, которое произошло черт знает где? Да еще в столь унизительной роли сборщицы первоначальной информации? Я же не сопливая стажерка. Все это я спросила у шефа, на что мне и сообщили: я в курсе дела, ведь я расследовала убийство Романова. Странная какая-то логика, насквозь дырявая. Что же, если я нашла убийцу хоккеиста, то и того, кто укокошил тренера фигуристов, запросто найду?

– Судя по тому, что ты здесь, отбрехаться не удалось?

– Не удалось, – призналась Агата. – Все решил какой-то звонок сверху, где четко потребовали поставить нас на это дело. У нас появились поклонники, Фомин. Поздно вечером я уже беседовала с новым министром спорта, который клятвенно обещал нам всяческую поддержку. Пока я была там, удалось опросить бывшую секретаршу Солнцева. Она в рыданиях и заверениях: ее шеф был просто чудо, все его любили и обожали. Это вся информация. Министр подтвердил, что он от убийства по колено в шоке, кому мог помешать этот прекрасный человек – непонятно, заверил, что поддержка будет на самом высоком уровне. Не знаю, как это поможет при беседе с Торадзе, но избежать визита к ней не удастся.

– Боишься?

– Не боюсь. Но до смерти не хочется вновь заниматься отписками и ходить к начальству на ковер из-за ерунды. У меня одна жизнь, и хотелось бы провести ее несколько иначе. Я не верю, что все так всполошились просто из-за того, что Солнцев был очень хорошим человеком.

– Кроме должности Солнцева и того, как он был убит, что тебе уже о нем известно? – спросил я.

– Вдовец, трешка в центре, ездил на пижонском двухместном «мерседесе». В гараже еще «лендкрузер», так что с деньгами все было в порядке, – ответила Агата. – Пара штрафов за превышение скорости, ничего серьезного. Детей не имел, не судим, двойное гражданство, второй паспорт канадский. На его имя зарегистрировано ООО «Альтаир спорт интернейшнл» и ИП. Выписки по счетам пока нет, так что насчет его финансовых операций сказать ничего не могу, как и о его личной жизни. Копаться не было времени, меня огорошили новостями не далее как вчера в обед, и все это время я провела в унылых попытках отбиться от этого дела.

– А что случилось с его женой?

– Стас, я без понятия. Надо выяснять. А может, и не надо. Да нет, надо, конечно. Прости, меня почему-то уже заранее тошнит от всего. Это омерзительно, когда тебя используют вот так, внаглую, неудивительно, что у меня нет ни малейшего энтузиазма. Надо побывать у него на последнем и предпоследнем месте работы, квартиру осмотреть, гараж, машину, ну и поискать даму сердца, он еще вполне молодой мужик был, сорок восемь лет, не жил же бобылем после смерти жены. Словом, все как обычно. Отрабатываем связи, контакты, телефонные номера. Но это потом.

– А сейчас что?

– А сейчас мы с тобой поедем к мадам Торадзе и пообщаемся с ней на предмет нашего покойничка, – обрадовала меня Агата. – Я понимаю, ты с дежурства, но одна я к ней не сунусь, там явно чем-нибудь нехорошим кончится. А я и без рукоприкладства с миллионершами в черном списке.

Софико Торадзе ждала нас в своем кабинете. Войдя в приемную, я ожидал увидеть там роскошную секретаршу, которая понравилась мне во время прошлого визита, но теперь на ее месте сидела какая-то линялая блондинка с лошадиным лицом и нездоровой кожей, покрытой толстым слоем тонального крема и пудры. Она неохотно поднялась с места и проводила нас в кабинет, хотя мы и сами бы легко нашли дорогу. Я скосил глаза на ее монитор. Блондинка играла в шарики, расставляя их по три в ряд. Невероятная занятость.

Торадзе с безукоризненной прической, взбитой кверху, элегантным макияжем, одетая в дорогой черный костюм, восседала в своем кресле, словно царица на троне. В ушах хищно сверкали массивные бриллианты, и я невольно вспомнил прошлую историю ее ограбления, которое мы не смогли доказать. Она не поднялась навстречу и присесть не предложила. На наше «добрый день» также не ответила.

– Я вообще разговариваю с вами исключительно по просьбе министра, – сразу предупредила она. – Не ждите от меня какого-то хорошего отношения после того, как вы растрясли по всему городу мое грязное белье.

– Под грязным бельем вы подразумеваете убийство? – любезно спросила Агата. Торадзе поджала губы.

– Что вам нужно?

Агата без приглашения уселась за стол и нахально закинула ногу на ногу. Я сел рядом.

– Нас интересует Артемий Солнцев. А точнее, всё, что вы можете о нем рассказать.

Торадзе потянулась к дорогому портсигару, вытянула из него тонкую, как веточка, сигаретку и прикурила, выпустив клуб дыма, пахнущего вишней.

– Мне сказали, что Артемия убили? – спросила она. Агата кивнула. – Печально. Он был талантливым тренером и спортсменом, многого бы добился, если бы не та травма. Здесь он возобновил занятия после четырехлетней паузы. Вы же знаете, что он работал в министерстве? С ним было приятно иметь дело, он разбирался в вопросе, понимал, что такое фигурное катание, насколько это престижно для страны и как это недешево. Лед стоит дорого, уважаемые господа полицейские.

– У него были враги? – спросил я. Торадзе покачала головой.

– Не уверена, я не слышала. Завистники, возможно, наша среда довольно токсична. Кто-то делает карьеру, кто-то нет, у Солнцева все получалось. Но какого-то яркого конфликта не помню. Если что и было, то не у нас.

В прошлый раз она пела ту же песню. Вокруг все хорошие, добрые и честные, хотя убийца сидел прямо через стенку. Так что принимать ее слова на веру мы не спешили.

– У него был здесь кабинет? – спросила Агата. – Мы бы хотели его осмотреть.

– Нет, Солнцев не был штатным тренером, – отрезала Торадзе. – Он оставлял одежду в раздевалке, как все. Приходил, тренировал своих девочек, уходил. Если ему нужна была приватность, он брал ключи от конференц-зала или любого другого свободного помещения.

– Он работал только с девушками?

– Сейчас да. Раньше он тренировал пары.

– А что вы можете сказать о его личной жизни? – спросила Агата. Торадзе передернулась, будто увидела насекомое, и неприязненно процедила:

– Ничего. Я не интересовалась.

– Почему же? – притворно удивилась Агата. – Он такой видный мужчина и к тому же свободный.

Торадзе моментально вскипела.

– На что вы намекаете?

– На то, что личная жизнь свободного и обеспеченного мужчины всегда становится предметом обсуждения, а вы же руководитель организации, к тому же женщина, не слепая, не глухая, – льстиво пояснила Агата.

Торадзе не купилась на ее тон.

– Я ничего не знаю о том, с кем он спал, если вас это интересует, – зло произнесла она. – Вас же это интересует, верно? И ничего больше. К тому же Солнцева убили в Турции, я вообще не понимаю, какое отношение имеет к этому наш спорткомплекс. Это все печально, конечно, но здесь вам нечего делать.

– Мы просто проверяем все варианты, – сказал я.

– Проверяйте их в других местах и не суйте нос, куда вас не просят, – грубо ответила Торадзе. В этот момент она стала почти некрасивой.

– Мы бы хотели пообщаться с его ученицами, – сказала Агата, сделав вид, что не обратила внимания на ее грубость.

Торадзе встала.

– Список у секретаря. А сейчас прошу меня извинить, очень много дел.

Нас столь бесцеремонно выставили вон, что мы даже опешили. Секретарь, явно предупрежденная, без лишних слов дала нам листок бумаги с тремя именами. Я вежливо поблагодарил ее и лучезарно улыбнулся, чем, кажется, вызвал бурную реакцию, поскольку она покраснела, пробурчала что-то под нос и едва не села мимо стула. Агата смотрела на мои кривляния с усмешкой.

– Фомин, ты, оказывается, Казанова. Я даже думала, ты начнешь ей руки целовать. Тебе надо остепениться, семью завести, детишек.

Агату иногда заносит, и она может позволить себе хамский выпад, часто довольно обидный для постороннего, если бы он ее слышал, но, как правило, она высказывает свое мнение вполголоса. Хотя достаточно посмотреть с укором, чтобы вернуть ее на землю с небес. Вот и сейчас, натолкнувшись на мой осуждающий взгляд, она благоразумно сдержалась и оставила при себе мнение о внешности секретарши и моей личной жизни. У нее самой-то не особо складывались отношения.

– Была такая мысль, – скромно признался я. – Вдруг придется возвращаться, а так какой-никакой, а контакт.

– Думаешь, придется? – засомневалась Агата.

– А ты думаешь, нет?

– Надеюсь. Дело мне официально не передали, я вообще не представляю, у кого оно. Распоряжение начальства поводить носом я выполнила. Торадзе права: Солнцева убили на территории другого государства, я даже отдаленно не могу представить, в чем должна заключаться моя помощь в расследовании.

– То есть домой к нему мы не поедем и фигуристок опрашивать не будем?

– Стас, я не вижу в этом смысла, кроме голого энтузиазма. Это, если припрет, и на твоего Литухина можно спихнуть, пусть практикуется в допросах свидетелей. У тебя что, мало своих дел?

Своих дел у меня хватало, так что спорить я не стал. Однако в машине я пару раз поглядывал в зеркало и видел, что Агата хмурится и о чем-то сосредоточенно размышляет. И мне казалось, я знаю о чем. Я хотел ее приободрить, мол, не переживай, но не успел. Ее телефон зазвонил, и Агата после сухого «да?» несколько минут слушала своего собеседника, а затем отключилась и повернулась ко мне.

– Похоже, я еду в Турцию, – мрачно сказала она.

– Ну, нормально, – одобрил я. – Только почему ты? Ты разве знаешь турецкий? Вряд ли тебе придется там загорать и ходить по сувенирным лавкам.

– Представь, я знаю турецкий, – огрызнулась Агата. – Я же все детство прожила в Казахстане, ходила в турецкую школу. Правда, от недостатка практики я позабыла почти все, английский знаю лучше, все-таки была практика. Шеф вспомнил наше старое дело и решил, что я – идеальная кандидатура для взаимодействия с Интерполом. Дословно это звучало так: стой, кивай и не отсвечивай. Так что завтра я улетаю и оставляю хозяйство на тебя.

Предстоящая командировка Агату не обрадовала, а я вот был бы не против поездки с возможностью искупаться в море, которого я не видел уже лет десять. Мне не понравилось напряжение в ее голосе, как будто она сама боялась отпустить работу, за которую цеплялась как за средство от тоски, и расслабиться. Недавняя смерть отца подкосила мою подругу гораздо сильнее, чем мы ожидали, но она отказывалась это признавать, становясь более жесткой и безжалостной. Мне хотелось верить, что тяжкие времена миновали и она пережила ту страшную ночь, когда боль заползла в ее сердце и свернулась калачиком на долгие месяцы.

Я отвез Агату на работу и занялся своими делами. Вечером она позвонила и скорбным голосом сообщила, что неофициально нам придется помочь в расследовании, так что, пока она будет в отлучке, я должен поискать информацию на Солнцева.

Вечером я приехал домой чуть позже обычного и почти сразу понял, что творится нечто неладное. У подъезда с собакой на поводке вышагивала мама, и, судя по тому, что наш старенький спаниель с места не двигался и умоляюще глядел на хозяйку, а мама нарезала вокруг него круги, они давно уже нагулялись. Кажется, оба с облегчением выдохнули, когда я подошел ближе. Такому поведению было лишь одно объяснение.

– Она наверху? – раздраженно спросил я, не здороваясь.

– Стас, я тебя умоляю, не накидывайся на нее сразу, – жалобно попросила мама. – Отец заперся в комнате, у меня тоже нет сил. Попробуй вправить Лерке мозг, только без лишнего рукоприкладства.

– Что она сделала?

Мама вздохнула. Пес покосился на нее и тоже вздохнул. Похоже, ситуация никому в семье не нравилась.

– Подралась с проректором. Ее выгнали из института и общежития. И, возможно, еще заявление накатают. Завтра я съезжу в институт, попробую поговорить, но, судя по тому крику в телефоне, все серьезно. Лерка ему нос сломала.

– Ясно, – сказал я и вытащил поводок у нее из руки. – Пойдем домой?

– Иди, – бессильно ответила мама, – я до магазина дойду или… не знаю, еще куда. Нет сил домой идти и ее видеть.

Дома я сразу разулся, потащил собаку в ванную, вымыл ей лапы и отпустил восвояси. Пес доплелся до подстилки и упал на нее без сил. Я скинул куртку и прошел на кухню, где брякала посуда и бухтел чей-то ненатурально бодрый голос, мельком увидев в гостиной табор сумок и узлов. Моя сестра Лерка сидела за столом, пила чай и таращилась в телефон, где шло что-то занимательное. На меня она посмотрела с испугом, но тут же с вызовом подняла подбородок, упрямо стиснув губы.

– Привет, – спокойно сказал я. – Что на ужин?

– Голубцы, – настороженно ответила Лерка. – Положить?

– Сам положу. Как жизнь и все такое?

Лерка глядела на меня с подозрением, не понимая, в курсе ли я ее ситуации, и если да, то как себя следует вести. Я плюхнул в тарелку три голубца и несколько ложек пюре, поставил тарелку в микроволновку и ушел переодеваться. Когда еда разогрелась, я, в трениках и майке, уселся напротив сестры и начал есть. Ожидающая скандала Лерка хмурилась, но, поскольку я молчал, она ринулась в атаку сама:

– Ты сегодня поздно.

– Я же в полиции работаю. У нас часто бывает ненормированный рабочий день, это называется взрослая жизнь и ответственность. Быть взрослым, знаешь ли, не только очень интересно, но и не очень.

– Ха, шутник, – фыркнула Лерка, с грохотом поставила чашку и с вызовом сказала: – Ну давай, начинай.

– Что начинать?

– Воспитывать. Ты думаешь, я не поняла, что тебе все рассказали? Я ж сестра мента, какие-никакие приемчики освоила. Мама ушла гулять с собакой и не вернулась, зато с собакой вернулся ты. Ни в жизнь не поверю, что свою версию событий она еще не рассказала.

– Рассказала. Но я могу послушать и твою. Только потом, пока я хочу просто поужинать.

– А если я не хочу ничего рассказывать? – запальчиво воскликнула она.

– Не рассказывай. Я не настаиваю. Не знаю точно, в чем там дело, но тебя вроде бы исключили из института. Не знаю, зачем так паниковать. Дело вполне житейское.

Лерка прищурилась. Мое равнодушие выбивало ее из необходимого состояния агрессии, в котором она, нападая, строила линию защиты до тех пор, пока это возможно, чтобы потом разразиться рыданиями и вызвать жалость. Я старался на нее не глядеть. Лерку было жалко. Поздний ребенок в семье, заласканная до безумия, не приспособленная к жизни, ершистая, истеричная и временами жалкая, она родилась, когда мне почти исполнилось восемнадцать. Родители от такого подарка судьбы просто ошалели и откровенно не знали, как себя вести. Так что когда я вернулся со службы в армии, то стал фактически Леркиной нянькой. Я ее купал, кормил, водил в садик и школу, и даже мой неудачный развалившийся брак, в котором я не нажил детей, от этой повинности не освободил. Лерка с завидной регулярностью влипала в истории, из которых ее приходилось вытаскивать с невероятной деликатностью, чтобы не разрушить ее хрупкий мир розовых пони. Мириться с действительностью сестра не желала. Недолюбленный ребенок, который сам выдумывает проблемы, чтобы обратить на себя внимание родителей, слишком равнодушных к своему позднему чаду. В прошлом году Лерку удалось запихнуть в Литературный институт, хотя я вообще не представлял, чем это поможет ей в жизни. Училась она со скрипом, постоянно конфликтовала с педагогами, и, видимо, текущая ситуация стала апогеем происходящего.

Я жевал и старательно отводил от Лерки взгляд. Хлопнула дверь, домой вернулась мама, заглянула к нам с немым вопросом в глазах. Я чуть заметно покачал головой. Мама ушла, а Лерка этот жест заметила и ехидно улыбнулась, довольная своим превосходством.

– Великие конспираторы, – ядовито рассмеялась она. – Что сейчас будет? Лекция на тему необходимости образования или примеры достойного поведения?

– Лекции не будет, – пожал я плечами. – Не хочешь учиться там – не учись. Тебе мое разрешение или одобрение не нужно. Ничего страшного. Что тебе дает этот институт, как ты применишь свои знания в жизни? Ерунда какая-то. Пойдешь ногти делать или ресницы, начнешь зарабатывать, снимешь хату и съедешь от нас.

Если мама нас подслушивала, то, наверное, упала в обморок. Но с Леркой не работали уговоры или угрозы, от них она начинала чудить еще сильнее.

– Умный какой, – фыркнула Лерка. – Ты-то после развода к папочке с мамочкой вернулся. Чего ж сам квартиру не снимешь?

– Мне казалось, ты всегда стремилась к самостоятельности, – сказал я. – Потому сразу и съехала в общагу. А я люблю мамины голубцы и котлетки, мне и тут хорошо.

– А вот возьму и буду делать ногти, и тогда ты подавишься своей фрейдистской чушью, – зло сказала Лерка. – Тоже мне психолог недоделанный. Думаешь, я не знаю, к чему ты ведешь? Сейчас начнешь заговаривать мне зубы, чтобы я разревелась и потащилась в институт с извинениями? Не дождетесь!

– Успехов, – равнодушно буркнул я, вытащил телефон и нашел в интернете запись с политическими дебатами, включив ее с середины. Двое политиков как раз перешли от аргументов к перепалке, публика в зале оживилась, надеясь, что разговорами все не ограничится и политики перейдут к рукоприкладству. Запись прервал звонок Литухина.

– Шеф, – обрадованно сказал он, – я тут краем уха слышал твой разговор с Лебедевой. Кажется, вы интересуетесь подноготной Артемия Солнцева?

– Данил, не томи, я ужинаю, – сказал я.

Литухин продолжил все тем же бодрым голосом:

– Мне фамилия показалась знакомой. И я позвонил своему дядьке, он в другом районе в операх ходил. Вы в курсе, что Солнцева тягали по делу об убийстве?

– Я вообще ничего о нем не знаю. Выкладывай, – приказал я.

– Ну, я мало что могу сказать. Дядька у меня уже пенсионер, и вот история с Солнцевым была его лебединой песней, после которой он уволился. Дядька как-то жаловался на семейном застолье, что эта история с Солнцевым ему всю душу вынула, я потому и запомнил. Если хочешь, я позвоню ему и договорюсь о встрече.

– Договорись, – согласился я. – Это не срочно, но буду очень благодарен.

Лерка уже допила чай и глядела на меня. Когда я отключился, она взяла чашку, налила чаю себе и мне и угодливо заглянула в глаза.

– Кто звонил? – спросила она. – Будешь конфетки?

– Литухин. Не буду, спасибо. Лимон порежь. Меня и Агату попросили о чем-то вроде неофициального расследования. Литухин нашел свидетеля.

– Мне нравится Агата, – сказала Лерка. – Она потрясающе мрачная, просто как Беллатриса Лестрейндж. И Литухин тоже нравится, он такой мордатый. Зато улыбка приятная, и голос – чистый секс. Ему бы рекламные ролики озвучивать, а не гопников по подворотням ловить… Он ко мне приставал. Лапал меня.

Я подавился чаем.

– Литухин?!! – проорал я сдавленным голосом.

Лерка покрутила пальцем у виска.

– При чем тут Литухин? Нет же. Костров.

Я никак не мог откашляться. Лерка с силой постучала мне по спине. Костров был проректором института, где училась Лерка. Я его видел пару раз мельком, впечатления он на меня не произвел: плешивый, с дефектом речи, жидкой козлиной бороденкой, а теперь, если верить слухам, еще и со сломанным носом.

– Ты бы хоть паузы делала, – еле смог выговорить я. – То есть Костров тебя лапал? Как это было?

Лерка передернула плечами.

– Наверное, «лапал» – слишком громко сказано… Хотя как это может быть еще сказано, когда его руки по мне шарят? Я пришла на зачет, а он погладил меня по попе. Ну я его и ударила. Автоматически, клянусь, а что мне еще оставалось делать? Терпеть? Нет, я ему вмазала. На рефлексе.

– Кулаком?

– Нет. Ладонью. Как ты учил. Открытой ладонью прямо в нос. Там что-то хрустнуло, я думала – очки. Но, наверное, нет. И кровища сразу брызнула. Так ему и надо, плешивому говнюку! Он начал орать, заявил в деканате, что я себя неадекватно вела, пришла неподготовленная, скандалила, он пытался меня успокоить, а я его ударила. Стас, что теперь будет?

Я промолчал. Лерка может и присочинить, за ней не заржавеет, но она и правда сестра мента, поэтому прекрасно понимает, что я все проверю и, если ее версия развалится, защищать ее никто не будет, даже я. Учитывая ее репутацию, поверить, что она могла ударить педагога, было можно. Но Лерка не имела привычки врать о важных вещах. Мысль, что какой-то мерзотный мужчинка прикасался к моей сестре, моментально взорвала мозг, я даже почувствовал, как зажгло темечко, но попытался взять себя в руки. Может, Лерка преувеличивает?

– Кто-нибудь видел, как он тебя трогал? – спросил я.

– Я последней выходила. Все видели только, как я выскочила из кабинета под его вопли. Стас, меня ведь правда отчислят?

– Разберемся, – пообещал я.

Глава 3

Селим попытался подавить зевок, чтобы подчиненные не видели, как он устал. Он уже накачал себя экспрессо, но привычка к кофеину делала свое дело: фальшивой бодрости хватило на пару минут. Он не выспался, был голоден и зол. Поздно вечером на Асию опять накатило, и она устроила ему безобразную сцену, едва он вошел в дом. Если в прошлый раз он действительно только вылез из постели любовницы, то сейчас проработал весь день и в собственных глазах был безгрешен. Скандал продолжился рано утром, стоило ему подняться с постели. Асия налетела на него с какими-то надуманными обвинениями, перебудила весь дом. Мальчишки вылезли из кровати и с немым осуждением смотрели на отца. Селиму хотелось ударить жену, но вместо этого он, не позавтракав, уехал на работу.

Нехир обещала быть с отчетом к десяти утра. К этому же времени прибыл и Карталь, так что Селим собирался выслушать обоих по делу убитого русского. И если до прихода подчиненных он еще как-то продержался, то, когда оба молча уселись за стол, Селим почувствовал, что просто засыпает. Удержав себя от соблазна сесть и уронить голову на сложенные руки, Селим кивнул Нехир, поднялся и отошел к окну.

– Мужчина получил два ранения в грудь, оба – односторонним лезвием. При первом ударе лезвие наткнулось на ребро рядом со срединной линией и скользнуло вдоль кости и проникло глубоко. Во втором случае лезвие вошло между ребрами в верхней левой части груди. Лезвие не дотянулось до сердца, так что если бы пострадавший вовремя обратился к врачу, то выжил бы. Смерть наступила от большой кровопотери и болевого шока.

– Ты так же думаешь, что убийца – не профи? – спросил Селим.

– Я уверена. Судя по направлению ударов и силе, это довольно невысокий и не слишком сильный человек, не разбирающийся в анатомии. Он подошел, ударил, и все. На месте осталась лужа крови, там, где русский упал на землю, а потом поднялся и пошел. Мне видится, что он позвал на помощь, ему не ответили, и он пошел на свет фонарей, и двигался, пока хватило сил, до самой улицы Сюмбуль. Даже если бы он остался на месте и перекрыл выход крови, шанс выжить был очень велик. Его убило движение. Лезвие вырезало в легком что-то вроде клапана, поэтому на вдохе воздух из легкого попадал в плевральное пространство, а на выдохе клапан закрывался и воздух оставался внутри плевры. Будь жертве оказана срочная медицинская помощь, могли бы спасти. А так воздух постепенно накапливался и начинал давить на органы грудной клетки. В конечном итоге приток крови к сердцу был перекрыт, и он умер.

– И сколько это длилось? – спросил Селим.

– Ну, это зависит от самых разных факторов, – ответила Нехир. – После того как его ударили ножом, он прошел какое-то расстояние, а значит, дышал чаще и глубже, что ускорило развитие пневмоторакса. Кроме того, лезвие оставило легкий надрез в одной из крупных вен в грудной клетке. Физическое усилие привело к тому, что легкий надрез превратился в разрыв, и постепенно развилось кровотечение, причем весьма значительное. Думаю, сознание он потерял примерно через тридцать – сорок минут после того, как его ранили, а скончался еще через сорок – пятьдесят минут. Ну, может, через час. Форма раны в поперечном сечении в сочетании с отсутствием кожной бахромы в точке удара дает основание полагать, что удар был нанесен лезвием с довольно острым концом. При этом ни кость, ни хрящ не были задеты. Если предположить стремительность нападения, я бы сказал, что удар мог нанести кто угодно: и крупный мужчина, и довольно хрупкая женщина, и даже подросток.

Нехир закрыла папку с отчетом и уставилась на начальника. Селим кашлянул. Ему померещилась собственная жена, в истерике хватающая нож и бьющая им его прямо в грудь. Тряхнув головой, он спросил:

– Значит, убийцей могла быть женщина?

– Безусловно, – кивнула Нехир. – Женщина или слабый, неопытный мужчина. Может, старик или подросток.

– Подросток бы запинал его ногами, но таких повреждений нет?

– Ничего такого, кроме нескольких ссадин, полученных при падении с высоты собственного роста. Как я уже говорила, жертва не сопротивлялась. Что даже странно, ведь уровень алкоголя в крови не более одного процента.

– Нападавший был быстр, как змея, – хихикнул Карталь.

Нехир не обратила на него внимания.

– Я проверила содержимое желудка. Незадолго до смерти он ел рыбу, картофель-фри, овощи и пил белое вино. Еще ел какие-то мучные сладости с высоким содержанием сахара.

– Это соответствует меню ресторана «Британия», – вмешался Карталь и вытащил из кармана блокнот. – Я расспросил официантов, Солнцев был в ресторане, заказав столик на двоих, и ждал даму, но она не пришла. Прождав полчаса, он заказал ужин: рыбу, картофель и пахлаву. Затем вызвал такси и поехал в бар. Там тоже пил вино. Бармен показал, что к русскому несколько раз подкатывали местные цыпочки, но он на контакт не пошел и явно кого-то ждал, а потом просто исчез. Бармен не заметил, как он ушел, охранник тоже. Я попросил показать видео с камер. Солнцев проторчал в баре около часа, действительно пообщался с парой шлюшек, но ушел один. Что интересно, перед уходом ему кто-то позвонил.

– Ты пробил звонок?

– Это виртуальный номер, зарегистрированный через интернет-платформу, и, скорее всего, не в Турции. С него Солнцеву звонили трижды, все разговоры были меньше минуты. Сообщений в мессенджерах много, большая часть с русских номеров, и переписка почти вся на русском, немного на английском, на турецком сообщения только от мобильного оператора. В день убийства он общался с несколькими людьми: русской женщиной Викторией Садовской, ханым Туаной Митхат, ханым Сонай Бояджи и ее мужем Ибрагимом Бояджи.

– Какая-то знакомая фамилия, – задумался Селим. – Кто эти люди?

– Ибрагим Бояджи – боксер-тяжеловес. Подавал надежды лет десять назад, хорошо выступал, но потом оказался замешан в крупных скандалах. Избил мужчину, пытавшегося преследовать его жену, журналиста, который расследовал этот скандал, двоих полицейских и с большим трудом избежал тюрьмы. Бояджи удалось откупиться. С Солнцевым они общались регулярно на протяжении двух месяцев.

– Ты сказал, что Бояджи избил поклонника жены? Она какая-то публичная личность?

– В юности она была фигуристкой, без каких-то особых титулов, ничего особенного, но потом победила на конкурсе красоты и прославилась. Снималась в кино и даже пыталась петь. Но потом со всем завязала и открыла спортивный комплекс. Именно в нем Солнцев и тренировал фигуристов, ту же самую Тауну Митхат, на которую делают самые большие ставки. Бояджи могут себе позволить быть меценатами, у них несколько строительных компаний, которые работают по всему миру, в том числе и в России. Солнцеву, кстати, принадлежат несколько объектов недвижимости, большая часть которых куплена у концерна Бояджи, в основном в курортной зоне и Анкаре. Это многолетнее знакомство. Я порылся на сайте компании и в фотогалерее нашел давнее фото Солнцева, на котором он стоит вместе с семьей Бояджи.

– Кажется, наш новый друг из Интерпола не хотел нам об этом рассказывать, – усмехнулся Селим. – Хорошо, что по остальным контактам?

– Супруги Бояджи и ханым Митхат в Анкаре. Что до русской Виктории Садовской, она улетела вчера вечером. Оснований задерживать ее не было, и мы не успели ее допросить. Но она жила одна, в том же отеле в Сиде, что и Солнцев. Как по мне, это не тянет на совпадение. Знаете, чем занимается Садовская?

– Дай угадаю. Она фигуристка? – предположила Нехир.

Карталь рассмеялся.

– В точку. И не какая-то там. О ней говорит весь интернет как о феномене. Ее даже называют ледяной царицей. Только вот тренирует ее не Солнцев. Но в том, что они хорошо знакомы, я уверен. Садовская прилетела на три дня. В это же время в Сиде приехал Солнцев и остановился в той же гостинице. Между ними наверняка что-то есть. Если бы она прилетела по своим спортивным делам, то почему на курорт, а не в Анкару?

– Жаль, мы не успели ее допросить. Попытай горничных, вдруг они что-то заметили, а я попробую добыть видеозаписи, – сказал Селим. – Садовская может быть замешана в преступлении.

– Она пыталась дозвониться до Солнцева, когда он уже был мертв, – отметил Карталь. – Присылала сообщения и, похоже, злилась.

– Это может быть инсценировка, – отмахнулся Селим. – Ты же слышал: убийцей могла быть женщина…

Селим не договорил. У него зазвонил телефон, на котором высветилось имя нового знакомого. Селим отошел к окну и, выслушав, вернулся к подчиненным.

– Карталь, тебе поручение. Завтра по линии Интерпола к нам приедет следователь из России. Нужно будет встретить ее в аэропорту Анталии.

– Ее? Это женщина? – уточнил Карталь.

Селим скорбно кивнул. Женщина. Только ее сейчас и не хватало.

В самый последний момент Селим передумал и поехал в аэропорт Анталии сам. Дома, едва он переступил порог, натолкнулся на мутный взгляд Асии и сразу понял, что она находится в той стадии раздражения, когда скандала не избежать. Мальчишки слишком смирно сидели за столом и жевали, уткнувшись в тарелку. Им уже досталось, и теперь ожидающая главное действующее лицо Асия готовилась к бою. Селиму не хотелось скандала, но и терпеть это было невозможно. Он вынул телефон и позвонил Карталю.

– Я поеду встречу эту русскую сам, – сказал Селим.

– Вы уверены? – усомнился Карталь. – Я уже почти готов ехать.

– Уверен. А ты пока займись горничными, может быть, кто-то вспомнит нашу парочку…

Асия, естественно, стояла прямо за спиной с недобрым лицом, но ее вопрос прозвучал вполне буднично, и на миг показалось даже, что все обойдется.

– Кого ты должен встретить?

– К нам едет следователь из России по линии Интерпола. Она уже вела такие дела, так что может помочь.

– Она, – холодно повторила Асия. – Ну, конечно, она. Кого еще могли прислать по линии Интерпола. Только какую-то женщину и, конечно же, именно к тебе.

Он не стал слушать и пошел в ванную, встал под душ, когда туда ворвалась жена и схватила его рубашку. Асия поднесла ее к носу и стала нюхать, как почуявшая дичь росомаха, а потом резко одернула пластиковую занавеску.

– Совсем свихнулась? – рявкнул Селим. – Весь пол зальешь!

– Шлюшьи духи, ее шлюшьи духи на тебе, твоей одежде! – завизжала Асия. – Ты так спешишь смыть с себя ее запах!

– Заткнись! – взвыл Селим и раздраженно ударил по смесителю, а тот с грохотом вывалился из стены. Селима окатила струя теплой воды, он выругался и, выскочив из душевой кабинки, стал торопливо перекрывать воду, повернувшись к жене голой спиной.

– Изменник! Ненавижу тебя! Пусть шайтан выпьет твои лживые глаза! – завизжала Асия и вонзила ногти в его спину, сдирая кожу от плеч к пояснице. Селим закричал от неожиданности и с силой толкнул жену. Асия врезалась в стенку, ахнула, но на ее лице, помимо гримасы боли, появилось неожиданное злорадство, будто она именно этого и ожидала. И тогда он ее ударил по лицу, сильно, как она обычно и расписывала это соседям. Ее голова мотнулась в сторону, черные косы взвились вверх и упали. Асия сползла на пол с выражением ужаса на лице, мутная водица в ее черных глазах выплеснулась слезами, и теперь жена смотрела на Селима как нормальный человек, после чего захныкала совершенно непритворно. Селим смотрел на нее, а вода все била в стенку. Он опомнился и перекрыл вентиль. С кухни не доносилось ни звука, мальчишки, наверное, были в ужасе, их следовало успокоить, но он не знал, что сказать. Он впервые ударил жену, и его сердце разрывалось. Нужно было успокоить ее, извиниться, но не значило бы это, что он вновь выкинул белый флаг? И, может быть, его начальник прав и жен иногда надо бить? Особенно если они сходят с ума?

Он выскочил из ванной, торопливо оделся и бросился прочь из дома, оставив наедине с женой троих сыновей. За рулем он позвонил Карталю, уточнил номер рейса и почти два часа старался думать о чем-то постороннем. Только не об оставившей на его спине новые шрамы жене, но в голову упрямо лезло что-то темное. Селим со злостью вспомнил семью Озкан, умолчавшую о том, что их красавица-дочь не совсем психически здорова. А сейчас ее родители на небесах, потому предъявить вполне законные претензии некому. Кто позаботится о детях, ведь он на работе целыми днями. Мальчишек могли упечь в приют. Или же он мог снова жениться, например, на Джайлан, которая бы стала сыновьям мачехой. Джайлан была бы не против, вот только жениться на ней Селим не хотел.

В аэропорту, ожидая пассажиров, Селим спохватился, что не знает, как выглядит эта женщина из России, а приготовить табличку с именем он не догадался. Пока он созванивался с Карталем и Лонго, ожидая, что ему пришлют фото, толпа прибывших из России уже начала вываливаться из дверей. Он метался взглядом от одной женщины к другой и почему-то сразу узнал нужную.

Эта женщина сразу выделялась среди других своим угрюмым видом. Одетая в черную рубашку и черные джинсы, она выглядела вороной на фоне пестрой толпы отдыхающих. Пожалуй, ее можно было назвать красивой, если бы не эта почти болезненная худоба, подчеркивающая острую линию скул и запавшие темные глаза. Селиму не нравились такие женщины, с лицами хищниц и телом, состоящим из сплошных острых углов. Его интересовали пышные, светлокожие, веселые, а эту даже ущипнуть было не за что. Незнакомка уставилась на него, в ее лице что-то дрогнуло, а Селим подумал, что позволил себе разглядывать ее с непочтительным интересом, и потому он подошел и представился по-русски:

– Инспектор Курт. Госпожа Лебедева?

– Да, это я.

Голос был под стать внешности. Хрипловатый, тщательно смодулированный, при этом она будто не отдавала себе отчета в том, как действует этот мурлыкающий кошачий тембр.

– Я отвезу вас в гостиницу, а завтра мы обсудим дело, если вы не возражаете. Для удобства вас разместят в Сиде, в полицейской гостинице. Это недалеко от места преступления. Идемте.

Селим пошел первым, не подумав взять у нее багаж, и, кажется, она это отметила. Селим увидел, как ее бровь слегка дернулась, но Лебедева промолчала и покатила свой чемодан к машине, где сама затолкала его в багажник, после чего уселась впереди рядом с ним. Селиму хотелось, чтобы она разместилась сзади, но он не стал просить ее пересесть.

– Можете пока быстро ввести меня в курс дела? – попросила Лебедева.

– Мне сказали, что вы уже имели дело с убитым Солнцевым и можете оказать неоценимую услугу в расследовании, – отбил подачу Селим.

– Кто вам это сказал?

– Агент Лонго из Интерпола.

Лебедева неожиданно фыркнула, чем слегка удивила Селима. Однако ответила она совершенно спокойно. Ему даже показалось, что она старается говорить медленнее, чтобы он понимал ее слова, хотя он свободно говорил на русском, только писал и читал плохо.

– Агент Лонго ошибается. Но я работала с людьми из окружения Солнцева. Возможно, я действительно в чем-то вам помогу. Так как убили Солнцева?

Селим рассказал. Эта женщина нравилась ему гораздо больше французика с его чрезмерно раздутым эго. Несмотря на модельную внешность, Лебедева явно была опытной ищейкой, которая разбирается в расследованиях. По ходу рассказа она пару раз задала несколько уточняющих вопросов, дав понять, что убийство для нее дело привычное. Селим даже не стал скрывать, что Солнцев был связан с семьей Бояджи. Лебедева вряд ли могла навредить расследованию, ее роль предполагала скорее консультации.

– Я не хочу вас пугать, но, если это не пьяная драка, дело будет непростым, – задумчиво сказала Лебедева. – Спорт – это сложный кастовый мир со своими законами и правилами. И там крутится очень много денег и страстей. До прошлого раза я и сама этого не знала. Если Солнцева убили намеренно, очень странно, что за неполных два месяца в Турции он сумел кому-то так насолить.

– А что было в прошлый раз? – спросил Селим, не надеясь на ответ. Но Лебедева, грустно усмехнувшись, кратко рассказала, что вела дело об убийстве молодого хоккеиста. Именно там она столкнулась с некоторыми людьми, что знали Солнцева, и даже побеседовала с ними перед отлетом. Селим напомнил о вернувшейся на родину фигуристке Садовской. Лебедева пообещала, что ее коллеги обязательно опросят девушку.

– Если Солнцева убил какой-то случайный налетчик, это не понадобится, – сказал Селим. Лебедева пожала плечами.

– Интерпол ищет связи Солнцева с какими-то деньгами, и, если ваше предположение верно, скорее всего, Лонго копает под семью Бояджи. Я попробую узнать, нет ли у них каких-то интересов в России, может быть, они с Солнцевым и там были повязаны деньгами.

– Было бы неплохо, если бы Лонго не мутил воду и сказал нам все как есть, – недовольно пробурчал Селим. – Терпеть не могу, когда меня держат за школьника.

– Тут я с вами солидарна.

Она хотела сказать что-то еще, но промолчала. Мельком взглянув на ее мрачное лицо, Селим вспомнил, что статус Лебедевой действительно не позволял ей заниматься расследованием. По сути, она тратила здесь время и явно была этим недовольна. Селиму показалось, что он нашел себе союзника против напыщенного французика, которому он обещал помощь. Селиму припомнилось, как он осматривал труп на жаре, а потом в участок явился этот холеный агент с блестящим значком и начал чего-то требовать. Нет, с него надо сбить спесь и заставить поделиться информацией. И эта женщина, которая знает толк в раскрытии преступлений, ему поможет. Просто иногда так бывает, что с первой же минуты, едва встретив человека, ты понимаешь: он тебе подходит. Не важно для чего – для работы, жизни или любви. Пазы должны совпасть. Селим скосил глаза на руки Лебедевой, лежащие на сумке. Обручального кольца не было.

– У вас много женщин-следователей? – спросил Селим.

– Хватает, – не задумываясь, ответила она. – А у вас?

– Не очень, – признался Селим. – Тем более на особо тяжких. Это мужская работа, женщинам тяжело сделать карьеру в отделе, где каждый день кого-то убивают. Они у нас работают в дорожной полиции или в отделе по борьбе с наркотиками, например. У вас по-другому? Вам не тяжело?

– Я привыкла.

Селиму хотелось спросить ее о чем-то еще, но они уже подъехали к гостинице. Остановившись, он спохватился:

– Вы ведь, наверное, голодны? Давайте я отвезу вас в ресторан.

– Спасибо, но вечером я не ем, – ответила Лебедева и улыбнулась как-то по-особенному тепло, словно они знали друг друга тысячу лет. Селиму больше всего не хотелось прощаться с ней. Неожиданно он подумал, что перед ним не одна из множества красоток, которые так охотно укладывались в его постель, а женщина, которая могла бы его понять лучше, чем все остальные. Но настаивать на продолжении вечера он не стал. На сей раз он выволок ее чемодан из багажника и сам отнес в фойе небольшого отеля, где, сверкая глазами, потребовал, чтобы этой гостье уделили особое внимание. Несмотря на то что он говорил по-турецки, Лебедева его, кажется, поняла, потому что как-то очень хитро ухмыльнулась. Попрощавшись, Селим уточнил:

– Завтрак здесь подают к восьми. Я заеду за вами в девять.

– Буду ждать, – ответила Лебедева и снова улыбнулась. Пару секунд Селим смотрел ей вслед, а потом, со вздохом подумав о разъяренной фурии, что ждала его дома, сел за руль и поехал к Джайлан.

Селим с хрустом потянулся и предложил:

– Может, кофе? Здесь неподалеку есть хорошее кафе, где варят прекрасный кофе.

– Пожалуй, – ответила Лебедева. – Кажется, кофе мне просто необходим.

Она была раздражена и не пыталась это скрыть. Селим ее понимал. Оперативное совещание, на котором они присутствовали, никаких карт не раскрыло. Личность жертвы была установлена, но в целом особого интереса убийство не вызывало. Все походило на пьяную драку. Убийства иностранцев случаются не так уж редко, для грабителей особой разницы нет. А то, что ценности Солнцева остались при нем, могло объясняться тем, что нападавшего спугнули. Лебедева была не согласна, но у нее хватило ума держать свое мнение при себе. Вот Лонго не стал молчать и потребовал более тщательного расследования. После совещания взбешенный Селим отправился к начальству, а шеф, взяв его за пуговицу, веско сказал:

– Надо покопаться. Даже если это просто грабители, мы не должны оставаться в стороне. Какой-то очень непростой этот русский, раз ради него дернули агента Интерпола и следователя.

– Следователь тут вообще ни при чем. Она ничего не знает, – возразил Селим.

Лебедева действительно ничем не помогла. Кроме пары вопросов, касающихся места, времени и способа убийства, она не проронила ни слова и казалась растерянной. Селиму показалось, что она говорит по-турецки лучше, чем пытается показать, но это было не важно. После заседания, когда Лонго ушел общаться с руководством, Селим решил передохнуть и вытащить русскую женщину пообщаться. Кафе было прекрасным вариантом – кофе и сладости там подавали отменные. Лебедева с благодарностью взяла свою чашку и осторожно попробовала.

– М-м-м, действительно, отличный кофе, – похвалила она. – Здесь всегда так или у хозяина к вам особое отношение? Он уж как-то слишком многозначительно подмигивал.

Селим улыбнулся в усы. Хозяин кафе и в самом деле часто видел его здесь с разными женщинами, со многими из них у Селима завязывались романы. Неудивительно, что Лебедеву он принял за очередную цыпочку.

– Что вы думаете по поводу убийства Солнцева? – спросил Селим вместо ответа. Лебедева пожала плечами.

– В телефоне никаких угроз. Я прочитала его переписку, сплошь деловые разговоры или безобидный треп. Единственная неясность – к кому он шел на встречу. Он кого-то ждал в ресторане, потом в баре. Ему звонил неизвестный с виртуальной сим-карты. Если его убил звонивший, мы имеем дело с преднамеренным убийством. Если же Солнцев стал жертвой случая, почему звонивший не пришел на встречу? Но мне видится, что она состоялась.

– Почему?

– Хорошо одетый иностранец уходит с людного освещенного места в темный переулок ночью? Солнцев не был настолько пьян, чтобы не соображать, что происходит. Он бы не пошел за незнакомцем.

– А за незнакомкой?

– Возможно, – задумчиво сказала Лебедева. – Он – свободный мужчина. Единственный момент, который меня смущает, это вероятный роман с Садовской. Он оставляет молодую любовницу в гостинице, едет на другой конец города – ради чего? Ради того, чтобы снять проститутку? На видеозаписи он отвергал их предложения, ждал кого-то еще. Другую женщину? Почему она не зашла в бар?

– Боялась остаться на видеозаписи, – сказал Селим.

Лебедева отхлебнула кофе и поморщилась.

– Горячий… Язык обожгла… Инспектор, мне не нравится, что меня держат за дуру. Я ведь уже рассказала, что могла, для этого мне даже лететь сюда не нужно было, существует ведь видеосвязь. Но Лонго уже позвонил моему начальству и попросил оставить меня тут еще на пару дней. Он ни слова не сказал о семье Бояджи, возможно, из скрытности, возможно, ваше предположение неверно. Но в целом мне все не нравится. Я бы предпочла уехать, чтобы не завязнуть в расследовании, которое мне совершенно не нужно, но мое начальство против.

– Мое тоже, – признался Селим. – Меня поставили перед фактом: нам необходимо расследовать это убийство. Мне кажется, что мой шеф хочет сделать на этом карьеру. Думает, что громкое дело поможет ему подняться повыше.

– Обычно так и бывает, – усмехнулась Лебедева. – Причем алмазный дождь льет не на тех, кто дело расследовал. Не боитесь откровенничать с иностранкой? Вдруг я побегу к вашему шефу и расскажу о ваших крамольных речах?

– Не боюсь, – улыбнулся Селим. – Вы не похожи на человека, который побежит жаловаться, особенно если в этом нет никакой выгоды.

– Ну, не мне вам рассказывать, что люди делают и худшие поступки без всякой выгоды, просто потому, что могут. Если вам интересно мое мнение, надо общаться с теми, кто работал вместе с Солнцевым в Турции. А для этого – ехать в Анкару. Тут мы мало что сможем выяснить, если только убийца сам не придет с повинной. Солнцев был тут чужим, вероятно, приехал навестить любовницу или ученицу, кем бы Садовская ему ни была. Я бы еще запросила список всех россиян, что летели с Садовской и Солнцевым, и тех, кто заселился в этот же отель. Может быть, Солнцев стал свидетелем преступления… Не знаю. Это ведь не сложно?

– Мы уже запросили, – сказал Селим. – Пока по нулям.

– Может быть, потому что вам эти фамилии ничего не скажут, а у нас связь найдут. Давайте я перешлю список коллегам, вдруг найдутся еще какие-то совпадения. У меня предчувствие, что господин Лонго не поделится с нами информацией.

– У меня такое же предчувствие, – хмуро сказал Селим. – Еще кофе?

Лебедева согласилась. Селим махнул рукой хозяину и постучал пальцем по пустой чашке. Тот понятливо кивнул. Но, прежде чем он принес заказ, Селиму почудилось какое-то непонятное мельтешение за деревом. Он вгляделся и с гневом обнаружил, что за листвой прячется Асия. Прежде она не пыталась его выслеживать, хотя об этом кафе знала, сама в молодости не раз ждала его с работы именно тут. То, что она притащилась к нему на службу именно сегодня и пристально таращилась в затылок Лебедевой, явно было не к добру. Асия поняла, что он ее заметил, решительно двинулась к ним, прежде чем он успел подняться, и встала у столика.

– Мерхаба, – произнесла она фальшиво-любезным тоном. – Дорогой муж, это и есть твоя русская коллега?

– Госпожа Лебедева, это моя супруга Асия, – произнес Селим, поднялся и прикоснулся губами к щеке жены, зло прошептав ей на ухо: – Не смей меня позорить!

– Очень рада знакомству, – ответила Лебедева. – Ваш муж опытный полицейский. Наверняка вы гордитесь его успехами?

Ее турецкий, которым она вдруг решила щегольнуть, был плох, акцент ужасен, но слова Лебедева произнесла почти правильно. Кажется, жена коллеги, что явно истекала злым соком ревности, ее нисколько не смутила.

– Да, очень, – ответила Асия стеклянно-радостным голосом. Ее глаза жадно шарили по фигуре и лицу Лебедевой, Селиму показалось, что Асия даже немного выдохнула: да, эта худая мрачная цапля не походила на пышных дам, за которыми увивался ее муж. А еще Асия чуть ли не демонстративно втянула воздух, стараясь учуять аромат духов. Горький запах подснежников и цитрусов не походил на тот тягучий восточный шлейф, что порой тянулся за мужем после возвращения домой. Лебедева это заметила, ее бровь поползла вверх, а губы скривились в улыбке.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Селим.

– Ты не позавтракал, и я принесла тебе обед, – защебетала Асия. Этот радостный тон звучал настолько неестественно, что даже хозяин, что принес кофе самолично, взглянул на Асию с недоумением и бросил на Селима вопросительный взгляд. Тому стало неловко, он вырвал у жены пакет с обедом.

– Езжай домой, корми детей, – приказал он. – Не отвлекай нас, нам еще очень много вопросов нужно обсудить.

– Конечно-конечно. Я уже убегаю… А… Может, твоя коллега придет к нам сегодня на ужин? Я собираюсь приготовить твой любимый тава-кебаб… Вы едите мясо?

– Я же простой русский полицейский, мы едим все, потому что иначе не хватит сил, – ответила Лебедева.

– Если муж не будет против, приходите к нам на ужин, – сказала Асия и улыбнулась странной кривой улыбкой, как при инсульте. Селим скорчил жене рожу, и Асия поспешно бросилась прочь. Ее длинное черное платье развевалось на ветру, как крылья бабочки-траурницы. Селим зло поджал губы, перевел взгляд на Лебедеву и увидел, что она улыбается.

– Простите, – сказал он. – Моя жена страшно ревнива.

– Я догадалась, – ответила Лебедева. – Интересно, как вы выкрутитесь из этой ситуации. Вы ведь останетесь виноватым независимо от того, приду я или нет.

– Вас не должно это волновать, – грубо ответил Селим. – Это моя жена, моя жизнь, и я в ней разберусь сам.

– Да меня и не волнует, – отмахнулась Лебедева, и ему показалось, что она обиделась.

Выкрутиться из проблем Селиму удалось без особых трудностей. Конечно, Лебедева могла просто не прийти на обед, и тем самым Асия получила бы в руки тяжелую артиллерию – возможность ядовито изречь, что любовница Селима не отважилась посмотреть законной жене и детям в глаза. Но Селим настоял на визите, заодно пригласив Нехир, Карталя и даже агента Лонго. Отказаться в этой ситуации Лебедева не смогла и в назначенный час прибыла к столу.

Неожиданно для себя Селим по-настоящему расслабился. Званые ужины у него в доме проходили крайне редко, да и для семьи это было непривычно и увлекательно. Асия просто расцвела, чувствуя себя нужной. Первые полчаса она с дикой ревностью смотрела на Лебедеву, а проходя мимо, словно случайно коснулась ее волос. Лебедева вздрогнула, но не подала виду.

– Самое время выпить ракии, – объявил Селим и поднялся.

Асия вскочила с места.

– Я принесу.

– Да, помоги мне, дорогая жена, – улыбнулся Селим.

Давно не слышавшая такого от мужа, Асия неуверенно улыбнулась. Едва они вышли на кухню, как Селим подтащил ее к себе и шепнул:

– У меня будет к тебе важная просьба. Приглядись к французику. Что ты о нем думаешь?

Асия явно ждала чего-то другого, потому растерянно захлопала ресницами.

– К французику?

– Мне навязали этого человека. Я не особо ему доверяю. Но за столом буду вести себя как радушный хозяин. Ты – другое дело, ты не участвуешь в расследовании, потому он не будет обращать на тебя внимания. Следи, как он реагирует на наши слова, слушает ли, может, будет что-то уточнять и записывать.

Асия метнула в сторону Лонго подозрительный взгляд и напряглась.

– Не привлекай к себе внимания, – настаивал Селим. – Будь естественной, угождай ему, угощай самым вкусным, клади в тарелку лучшие куски. У него должно сложиться впечатление, что мы просто с ума сходим от такой высокой чести.

– Он может причинить тебе вред? – спросила Асия. – Это как-то повлияет на твою карьеру?

– Я не знаю. Просто есть нехорошее предчувствие.

Селим прихватил бутылки с ракией и вернулся к гостям, чрезвычайно довольный собой. Он не соврал жене, никакого доверия к Лонго он не испытывал, но и опасности от лощеного француза не ожидал, его только раздражали неприятные помехи и полное непонимание собственной роли в расследовании Интерпола. Так что его чувства были схожи с переживаемыми русским следователем. Лебедева была убеждена, что их как-то используют втемную, отчего ощущала себя неуютно. Но она могла в любой момент вернуться в Россию, наплевав на распоряжение начальства и соврав что-то подходящее. Селиму же придется в любом случае расследовать убийство. И сейчас он, переключив внимание жены с Лебедевой на Лонго, почувствовал, что вечер удастся завершить без скандала. Тем более что все вели себя непринужденно, разве что Карталь откровенно заигрывал с Лебедевой, игнорируя щипки и тычки со стороны Нехир. Русская гостья, похоже, его внимания даже не замечала. И, когда званый ужин подошел к концу, все с огромной благодарностью попрощались с хозяевами и разошлись по домам. Карталь вызвался подвезти Лебедеву, но его опередил Лонго, так что помощнику пришлось довольствоваться компанией Нехир. Когда за всеми закрылась дверь, Асия стерла с лица радостную улыбку и повернулась к Селиму.

– Что скажешь? – спросил он, будто бы его действительно интересовало мнение жены о французском агенте.

– Он какой-то скользкий, – предсказуемо выпалила Асия. – Очень мало пил, почти не говорил и все время слушал. Мне кажется, твоя русская коллега его раздражала. Особенно когда стала говорить, что необходимо копать в направлении работы этого убитого мужчины. Французу это не очень понравилось, а когда она сказала, что наведет справки в России, его перекосило и он перевел разговор на другое.

– Ты молодец, я тоже это заметил, – похвалил жену Селим, попутно отметив, что Асия говорит про Лебедеву «русская коллега», а не «твоя шлюха». Словно подслушав его мысли, Асия задумчиво продолжила:

– А она какая-то неживая. Очень холодная. Красивая, но будто бы очень злая. Ее бросил муж, и она не ищет нового.

Селим удивленно поднял брови, Асия усмехнулась.

– Ну да, мы поговорили немного. Агата-ханым сказала, что рассталась с мужем и рана очень свежа. Она не может даже смотреть на мужчин без отвращения.

– Бедный Карталь, – рассмеялся Селим. – Он будет расстроен, весь вечер так неуклюже ухаживал.

– Не только Карталь, – многозначительно ответила Асия. Селим напрягся, но она продолжила: – Француз тоже не сводил с нее глаз…

Этого Селим не заметил, и почему-то данное обстоятельство его очень расстроило. Когда они с женой улеглись в постель, он впервые за несколько недель начал ласкать ее, и в момент пика страсти пухлое лицо Асии растворилось во тьме, уступив место на подушке другому – с острыми скулами и глазами цвета темных камней.

Голова болит. Руки болят, особенно то место, где только что стояла капельница. От нее чуть легче, но все равно очень тошнит. Есть не хочется. Все время холодно, пальцы просто ледяные, а еще нос и уши. Если резко повернуть голову, что-то вспыхивает и во все стороны расходятся разноцветные круги, яркие, как перья жар-птицы. И еще этот звук, как от колокола, под темечком, такой гулкий – бонг! А потом звон и хруст, будто колокольчики полетели по ступенькам.

Потолок серый, в пятнах, в углу отслоилась штукатурка, а еще там сидит паук и плетет сеть для мошек. На окнах противомоскитные сетки, чем он там питается, бедный? Или тоже сидит на диете? Мама приедет сегодня с работы и заберет домой. А если не сможет, то папа. Они говорят, что волнуются, но на самом деле ничего не понимают, потому что для недостижимого пока результата нужно принимать серьезные усилия. А без этого ничего не получится.

Полина потирает руку и встает, сует ноги в больничные тапки и бредет к туалету в своем стареньком кигуруми, таком застиранном, что даже желтый капюшон с медвежонком выглядит уныло. Она выпила почти литр воды, но моча в унитазе темная, нездорового оттенка, но это все ерунда. Ей негде размяться, потому что это больница, а не спорткомплекс, тут даже растяжку сделать проблема, врачи подлетают и велят не напрягаться, идиоты. А как ей быть?

Она подслушивает разговор врача и родителей. Полине становится гадко, хочется выбежать к ним и надавать доктору по морде. А ведь он ей даже немного нравился, потому что слегка похож на Артемия: такой же темноволосый, крупный и улыбка милая. Но то, как он разговаривает с родителями, повергает Полину в шок.

– Речь вообще о соревнованиях не идет, если она в ближайшее время не возьмет себя в руки. Тут капельницами не обойтись, требуется усиленное питание и строжайший запрет на силовые тренировки. Организму нужно отдохнуть.

– Но у нее режим, – робко возражает мама. Врач вскипает.

– Да какой, к чертям собачьим, режим? У нее уже аноректическая стадия. Ваша дочь сознательно отказывается от пищи, вызывает рвоту, у нее анемия и гипертермия. О чем вы думаете вообще? Хотите потерять ребенка?

– И что нам делать? – Это уже отец. Голос тусклый, отчаявшийся. Полина озирается по сторонам: в любой момент придут медсестры и погонят ее от дверей на лестницу, куда врач увел родителей на разговор. – Мы поговорим с ней… Но…

– Но! Вот именно – но! Ей нужен психотерапевт, – устало говорит врач. – Не помогут ей ваши разговоры. Она вас не услышит и не поймет, потому что в башке туман. Ей внушили, что она жирная, что у нее не получится. Вы ее совсем затюкали с баллами, очками, рекордами, и у нее теперь в голове каша, потому что она себе уже сказала, что плохая и недостойная. От того, что вы один раз ей скажете, что это не так, ничего не изменится. Это долгий и серьезный процесс, ведь она так же долго и целенаправленно гробила себя. Вы должны осознать, что это не болезнь тела, а серьезное психическое расстройство. И потому качество вашей жизни сейчас будет совершенно другим. Не получится просто сказать: «Дочь, не дури!»

– Мы растили ее сильной, – зло говорит отец. – Она разумная девочка и все поймет.

– Ну вот и похороните ее разумной с таким отношением, – жестко отвечает врач. – Ладно… Я вам не нянька, в конце концов. Это ее выбор и ваш в том числе – жить или умирать. Направление к психотерапевту я выпишу. Сходите еще к терапевту своему, пусть вам выпишет препараты по показаниям, гормоны там, нейролептики… Мы сделали все, что могли на данном этапе. Завтра можете забирать ее домой… И не думайте, что это все ерунда и девочке достаточно дать ремня. Она себя загонит такими темпами через месяц, и вы пойдете на кладбище. Не бросайте ее в беде.

– Да никто никого не собирается бросать, – говорит отец с горечью, а мама поддакивает с такой рабской угодливостью, что Полине становится противно.

– Не бросим, не бросим. Мы все выполним. Мы проследим, чтобы ела, и с занятий ее заберем… Я тренеру скажу.

Полина поджимает губы. Скажет она… Мать Артемия боится до жути, его слово закон. Отец тоже не отважится возражать. Но что ей делать? Как теперь бороться с родителями, не забывая, что надо еще готовиться к выступлению. Что бы там ни говорил врач, невесомой она себя не чувствует, но двигаться уже легче. Полина пробует прыгнуть самый простой тулуп прямо в больничном коридоре, и у нее это довольно легко получается, только при приземлении немного кружится голова. Как только ее выпустят, она отработает это движение на льду. Там будет проще, и прыжок получится выше, ведь она уже похудела.

Из больницы ее забирает мать, и они бесконечно долго тащатся в такси. Мать все не решается начать заунывную беседу о том, как надо жить дальше. Она и сама когда-то каталась, только результаты были весьма посредственные, а потом замужество, фигура полетела к чертям, и прощайте, мечты об олимпийском золоте. Все, что не удалось воплотить в жизнь ей, она хотела реализовать в дочери.

С отцом сложнее. Он сажает Полину напротив и долго зло объясняет, что она не права, загубленного здоровья не вернуть и никакие чемпионские титулы его не утешат. Полине хочется выкрикнуть ему в лицо: «А помнишь, как ты ходил по двору и показывал всем мои медали? А помнишь, как ты ушел в двухдневный запой, когда я выиграла чемпионат? Ты гордился моими успехами даже больше меня, а сейчас ты предаешь мои мечты и идеалы?»

Но она молчит. И даже смиренно соглашается, обещает, что будет следить за собой, нормально питаться, лишь бы ее не отлучали от тренировок, на которых ее ждет Арсений, так верящий в нее. И она соглашается попить чаю с какими-то жирными печенюшками, а родители смотрят ей в рот, радуются, пока она давится тяжелым рассыпчатым тестом, а потом ее отвыкший желудок начинает бунтовать. Полина бежит к унитазу и извергает комья прожеванного печенья в унитаз, пока мать держит ее волосы. Обе плачут, и Полина даже не понимает, отчего рыдает: от осознания собственной никчемности или от радости, что в этот день она точно не поправится ни на грамм.

Глава 4

Наверное, я бы забил на просьбу Агаты. Дружба дружбой, но, когда у тебя несколько дел в производстве, не до выяснения обстоятельств смерти какого-то там тренера по фигурному катанию, тем более что убили его не в твоем районе и дела как такового у тебя нет. Так что пару дней я занимался исключительно своими проблемами, точнее – Леркиными. Сестру действительно отчислили за «злостные нарушения дисциплины», вряд ли что-то можно было изменить. Но проректор Павел Костров, который стал причиной отчисления Лерки, не выходил у меня из головы. С ним можно было поговорить, мама намеревалась пасть ему в ноги, но я убедил ее этого не делать. Найдя его соцсети, я вглядывался в фото рано облысевшего мужчины в очках и видел в лице что-то гадкое. Мне мерещился маньяк, что растлевал бедных девчонок, но тому надо было найти доказательства. Я допускал, что Лерка могла преувеличить. Потому я решил проверить.

Даже любительские методы быстро дали весьма пикантные результаты. Первым делом я пробил Кострова даже не по официальным каналам, а просто через интернет, через специальное приложение, а также по ботам, которые показывали, как Костров забит у людей в телефонах. Помимо имени, фамилии и должности, Костров у кого-то был забит как «не брать», «козлина» и «мразь». Вечером, вернувшись с работы, я растолкал Лерку, которая задремала у телевизора, и потребовал вспомнить, не отчисляли ли кого-то из института по надуманным обвинениям. Лерка сразу сообразила, что я имею в виду.

– Я слышала, что в прошлом году была похожая история, но кто и что… Я поспрашиваю у девчонок, – сказала она, и в ее голосе я услышал слабую надежду на справедливость. Она вновь превратилась в маленькую девочку, которой я заплетал косички и мазал зеленкой разбитые коленки.

Утром, когда я собирался пробить Кострова по официальным базам данных, меня вызвали к начальству и жестко потребовали негласно уделить делу убитого Солнцева самое пристальное внимание. Это было странно. Я не верил, что Агата настучала бы на мое бездействие, она и сама была готова спрыгнуть с этой мутной темы в любой момент. Удивляла и формулировка. Заниматься чем-то негласно у нас в отделе было не принято, полковник Зарайский этого не любил. Да и никто из нас не стремился взять себе больше дел, чем имелось, со своими бы справиться. Люди почему-то совершали преступления каждый день, так что в убойном прохлаждаться не получалось. Но обсуждать решения начальника у нас тоже не было привычки.

Личное дело Артемия Солнцева оказалось тонким. Не был, не привлекался, бездетный вдовец, ничего интересного. Проходил свидетелем по делу об убийстве жены, и этот момент меня насторожил. Но дело было в другом районе, требовалось поискать, кто его вел. Да был ли смысл там вообще копаться? Я не то чтобы совсем отрицал совпадения, но убивали в городе и правда каждый день. Был у меня как-то случай, когда последовательно, одного за другим, убили трех мужиков из одной семьи с интервалом в полгода и всем под ребро сунули нож. В Италии бы это назвали вендеттой, у нас же – бытовой алкоголизм, даже несмотря на то что все убийцы были незнакомы друг с другом. Может, это карма, но когда я закрыл дело об убийстве младшего сына из этой семейки, то подумал, как было бы замечательно в графе «причина убийства» писать «злой рок».

Агата позвонила вечером и была крайне раздосадована. Она воспользовалась видеозвонком, за ее спиной виднелась белая стена гостиничного номера с очень плохой картиной из трех мазков краски разного цвета, какая-то стандартная абстрактная ерундовина серийного производства, пошлая и яркая. Узнав об убийстве жены Солнцева, Агата обрадовалась, но, когда поняла, что это случилось несколько лет назад, приуныла.

– Месть отпадает, видимо, – грустно сказала она. – Хотя на фоне здешних страстей это кажется вполне вероятным, но мы не Турция. Узнай побольше у этого дяди Жени. Хотя месть давно бы скисла. Мне видится, что Солнцев сам жену грохнул.

– Какие у тебя там страсти кипят? – подозрительно спросил я. Агата отмахнулась, закинула в рот орех и стала его жевать.

– Меня тревожит наше участие в этом деле, – сказала она. – Все какие-то недомолвки, шепотки. Турецкого инспектора тоже используют втемную. Попробуй поискать, не появится ли в этом деле хоть каким-то боком фамилия Бояджи.

– Это кто?

– Фомин, я пока не знаю, я тут как попка-дурак сижу на жердочке и не сильно отсвечиваю. Домой хочется уже, потому что это какой-то идиотизм.

– Ты хоть искупаться успела?

– Да рано еще, море холодное. Я его толком и не видела. Очень хотела полежать на камешках у воды, но меня довольно быстро утрамбовали в самолет. Я уже в Анкаре.

– Так в Анкаре сходи искупайся, – посоветовал я.

Агата фыркнула и рассмеялась.

– Тут нет моря, Стас. Это же не курортная зона. Ладно, я намереваюсь завтра-послезавтра пообщаться с теми самыми Бояджи и с фигуристами, которых тренировал Солнцев, и, если начальство не будет против, сразу улечу домой.

– Что говорит Интерпол?

Агата скривилась.

– Там какие-то мутные воды и подводные камни. Этот тип… Помнишь, был у тебя в отделе некий Антонов… Ну вот то же самое…

Я помнил Антонова: довольно скользкий тип, который не гнушался подставлять коллег. Карьерист, истерик, мелкий пакостник, он недолго продержался в убойном, поднялся выше и перешел в соседний район на должность замначальника. Меня с ним жизнь больше не сталкивала, как и Агату, но слухи долетали самые мерзкие. Один раз под Антонова начали серьезно копать, но он умудрился вывернуться, так что служебное расследование закончилось ничем. Агата говорила, что он откупился, причем за очень большие деньги. Где он их взял, история умалчивала.

– Возможно, вместе с Солнцевым тут отдыхала некая Виктория Садовская, – сообщила Агата и добавила ядовитым тоном: – Я поискала информацию, она – фигуристка, тренером является кто бы ты думал?

– Торадзе?

– Я всегда говорила, что ты умен, – порадовала она. – Они жили в одной гостинице, сомнительное совпадение, но поговорить с ней у турецких полицейских не вышло, она уже улетела домой. Судя по характеру ранений, она вполне может быть подозреваемой. Пообщайся с ней.

Я записал себе телефон Садовской и пообещал, что встречусь с ней и поговорю. Агата не была уверена, что Садовская захочет с нами общаться, помня о прошлом опыте и о том, как любит Торадзе ставить палки в колеса.

– Нам нужны какие-то неофициальные сведения, – сказала Агата. – Помимо той истории. Никто не хочет говорить о Солнцеве, он вроде бы такая фигура, но про него все молчат, как про жену Цезаря. Я готова сдаться и уехать, Стас. Эта беготня в колесе просто бессмысленна. У тебя есть мысли, кто нам может о нем хоть что-то рассказать?

– Есть у меня один могильничек, – усмехнулся я. – Не факт, что там тоже со мной поговорят, но попробую.

Несмотря на то что спортбар находился в самом центре города, на проходимом месте, народу там было довольно немного. Впрочем, ранний час оправдывал недостаток посетителей. Телевизоры на стенах показывали беззвучную и довольно вялую игру хоккеистов, судя по форме, наших. Ребята гоняли шайбу без огонька, за те четверть часа, что я пил свое пиво и грыз сухарики, не провели ни одной атаки. Бармен уныло протирал стойку и на меня, усевшегося подальше от дверей, поглядывал косо, с подозрением. Не знаю уж, чем я ему не угодил, то ли лицом не вышел, то ли тем, что под пиджаком у меня болталась кобура табельного. Я скорчил ему злую рожу. Бармен торопливо опустил глаза и больше на меня не смотрел. Избавившись от его внимания, я вытащил телефон и пересмотрел сообщения.

Агата явно была раздражена тем, что не контролировала ситуацию, и искренне не понимала, чем она может помочь расследованию турецких коллег. По ее словам, все ее участие сводилось к сидению на брифингах с умным видом, хотя школьных знаний турецкого ей явно не хватало, она понимала лишь каждое десятое слово, а переспрашивать, что происходит, у турецкого Пинкертона ей было стыдно. Когда я легкомысленно ответил, что, по крайней мере, из этой командировки она вынесет новый жизненный опыт и средиземноморский загар, она наорала на меня так, что я надолго запомнил. Хотя чего жаловаться? Я бы не возражал, если бы меня тоже отправили в командировку к морю. Тем не менее я пообещал, что попробую собрать все, что могу, об убитом Солнцеве. Официальная версия никуда не годилась, так что приходилось искать другие источники. И один из них уже шел по направлению ко мне от дверей.

Вошедшая девушка сразу же привлекла к себе нездоровое внимание, поскольку мало того что была невероятно хороша, так еще и размножилась на телеэкранах, на которых транслировали ее лицо: она с ослепительной улыбкой и микрофоном в руке беззвучно шевелила губами, общаясь с фанатами хоккеистов на трибунах. Телеведущая Александра Кротова – Алекс – бывшая фигуристка, бывшая фигурантка громкого дела об убийстве перспективного спортсмена, красавица, нахалка, мечта миллионов, нерешительно обвела бар глазами и, встретившись со мной взглядом, направилась ко мне с непонятным выражением лица – смесь испуга и решимости, будто готовясь прыгнуть в ледяную воду. Я до сих пор недоумевал, почему она не послала меня подальше и согласилась встретиться, и уж вдвойне было непонятно, чего она так испугалась. С того момента, когда мы виделись в последний раз, прошел почти год, она завязала с карьерой фигуристки, ушла на телевидение.

Я встал и отодвинул стул, приглашая ее присесть. Алекс устроилась за столиком и, видимо, взяла себя в руки, поскольку ее лицо приобрело уже знакомое дружелюбно-непроницаемое выражение, с которым она так бесподобно врала на допросах, ни разу не спалившись даже на мелочи.

– Честно говоря, я была очень удивлена, – начала она. – По-моему, больше у вас не осталось никаких вопросов ко мне. Чем обязана, товарищ капитан? Или как у вас там принято говорить? Господин?

– Просто Стас. Можно на «ты»? – спросил я. Алекс на миг нахмурилась, но кивнула. – Встреча насквозь неофициальная. Мне нужно с кем-то поговорить об одном человечке, но знакомых у меня в этой сфере немного. А понять, кто это такой, очень нужно.

– Человечка, полагаю, я должна знать? – усмехнулась Алекс. – Из какой он оперы: спортсмен или из ящика?

– Замминистра Артемий Солнцев, тренер, фигурист в далеком прошлом, – сказал я. Алекс прищурилась и довольно заметно выдохнула, видимо осознав, что лично ей эта история ничем не угрожает, а я невольно подумал, что в том деле остались темные тайны, до которых мы так и не добрались. Ну и ладно, зато убийство раскрыли.

– И с чем связан твой интерес к Солнцеву? – небрежно спросила Алекс. – Он что-то натворил или…

– Или, – признался я после короткой паузы. Шила в мешке не утаишь, об убийстве наверняка уже многие знают, так что днем раньше или позже Алекс узнает о смерти Солнцева, большой роли не играет. – Был убит в Турции. Кем – неизвестно.

В глазах Кротовой словно электросварка вспыхнула, я с неудовольствием подумал, что имею дело уже не со спортсменкой, а с тележурналисткой, для которой лишний инфоповод становится очередной ступенькой к личному успеху, а получив такую горячую тему, она способна очень далеко продвинуться, перейдя из числа милых мордашек с телевидения в разряд повыше.

– Да, я знаю Солнцева, – медленно произнесла она. – Очень мало, он заканчивал карьеру в спорте, когда я только начинала, но мы пересекались, были знакомы. Как его убили?

– Это тайна следствия, – ответил я. Алекс чарующе улыбнулась. Будь я поглупее, поплыл бы сразу. Эта девчонка умела крутить мужиками.

– Но ты же поделишься со мной информацией? – спросила она. – Я хочу поговорить с начальством и сделать сюжет о его убийстве. А за это расскажу все, что знаю, и еще поспрашиваю. Твое имя нигде не всплывет, если сам не захочешь.

Я подумал, что в случае утечки вычислить, кто слил Кротовой инфу, будет не так уж сложно, но риск дело благородное, так что согласно кивнул. Алекс повеселела.

– Что собой представлял Солнцев? – спросил я.

Алекс задрала голову и принялась разглядывать потолок, хмурясь и вспоминая.

– Он в свое время был очень перспективным спортсменом, – начала она. – Я видела выступления. Звезда, которая так и не вспыхнула, досадная травма все испортила. Сложный перелом, после он уже не мог кататься, но не пал духом, пошел в тренеры. И был довольно неплох. Нет, не то я говорю. Он был очень хорошим тренером. Мог из очень средней девочки сделать крепкую фигуристку.

– В Турцию его позвали как раз за этим, – сказал я. Алекс фыркнула.

– О господи.

– Что? Турецкие фигуристы не очень?

– Не очень – это еще мягко сказано. У нас в балетных шоу звезды эстрады катаются лучше после трех месяцев тренировок, турки ни на что не годятся в этом, не их спорт. Южане вообще отвратительны на льду, ну, за исключением китайцев. Сам знаешь, кто у нас в лидерах: Россия, Канада, США, Япония еще… ну Европа, да и то потому что там половина либо у нас тренируется, либо у эмигрантов. Турцию в фигурном катании вообще никто никогда не рассматривал всерьез. Так что меня новость, что Солнцев мог поехать тренировать турок, очень удивляет. До чемпионата мира – всего ничего, до зимней Олимпиады – два года. Нет, он бы не успел. Разве что там имелся какой-то никому не известный самородок, который следовало обтесать.

– Это возможно?

– Ну, в теории. Но на практике наш мирок очень тесен, мы бы знали. А я никогда и ничего не слышала о сильных турецких фигуристах.

– У него жена погибла, ты в курсе? Солнцев был где-то на сборах, жену убили грабители прямо дома, – уточнил я.

Алекс скривилась.

– Да все знали. Я, конечно, на тот момент еще совсем соплячка была, но эту историю помню. Большей частью потому, что о ней так долго шушукались. Его таскали бесконечно на допросы, подозревали соучастие. В кулуарах чуть ли не в голос говорили, что это он ее заказал. Очень долго шептались, пока Торадзе не велела всем заткнуться под страхом увольнения. Все, естественно, замолчали, лишь бы не беспокоить королеву-мать.

Этого я не знал. Сделав зарубку поискать детали в материалах дела, а еще лучше пообщаться с теми, кто его вел, я помахал бармену и показал на свою опустевшую кружку. Говоря о бывшем тренере Софико Торадзе, Алекс даже не попыталась скрыть неприязнь, видимо, давняя обида никуда не делась.

– Торадзе не хотела выносить сор из избы?

– Скорее, не желала, чтобы трепали репутацию давнего любовника, – ядовито ответила Алекс. – Наша Снежная королева всегда была неравнодушна к молодым красавчикам. Солнцев ее лет на пятнадцать моложе, он только начинал, когда она уже безраздельно правила льдом, и добиться ее расположения тогда можно было очень действенным и простым способом. Надо отдать ей должное, она со всеми своими ухажерами умудряется сохранять прекрасные отношения и держать определенную дистанцию.

– У них было что-то серьезное?

– Да боже упаси. Если что и было, то давно и неправда. Свечку я не держала, я на тот момент только в школу пошла еще, но дыма без огня не бывает. Говорили об этом многие, а у Софико есть очаровательная привычка квохтать, как наседка, над теми, кто ей дорог. И когда Солнцева стали таскать менты… прости…

– Ничего.

– …Торадзе очень сильно за него впрягалась. Ну и алиби у него было железное: убить женушку лично Солнцев не мог, а связь с преступниками не доказали. Их вроде бы нашли?

– Не нашли. Висяк остался. Скажи, зачем Солнцеву было избавляться от жены? Неужели из-за Торадзе?

– Что ты! – замахала руками Алекс. – К тому моменту у Торадзе был новый фаворит, ее отношения с Солнцевым были забыты и похоронены. Если рядом с Солнцевым и крутилась какая-то баба, то не Торадзе, там и без нее желающих было много. Нет, поговаривали другое. Жена Солнцева болела, но прожить могла еще неизвестно сколько. Шептались, что он не хотел ждать, она ведь была из очень богатой семьи, единственная дочь какого-то важного чина из правительства. Ну вот, его жену убивают, Солнцев очень горюет, а потом получает назначение, становится важной шишкой, бывший тесть, видя такую безутешную скорбь, тащит его за собой в правительство. Так Солнцев становится чиновником, но тренировать не перестает. В прошлом году он вроде бы подал в отставку, говорят, что не по своей воле, а потом и вовсе исчез с радаров. Оказывается, он в Турции тренировал кого-то. Мне очень интересно кого.

– Я спрошу, – пообещал я. – Ты сказала, что вокруг него всегда крутилось много женщин?

– Ну да, – нахмурилась Алекс и будто отогнала какое-то очень неприятное воспоминание. – Солнцев был фигуристом-одиночником и после травмы начал тренировать парней, пары, а потом переключился на девочек. Успешно, ничего сказать не могу. Но репутация у него была… такая себе.

– Он приставал к спортсменкам?

– Не к своим, – произнесла Алекс с отвращением. – Свои были табу, они сами ради него были готовы из трусов выпрыгнуть, на что угодно шли, одна себя голодом заморила. Но своих он не трогал, а вот девчонки из других команд рассказывали гадкое. Он их всё на свидания звал, протекции обещал, и кто-то даже соглашался. Хотя он не сказать что обманывал, делал, что мог, давал дельные советы, что-то даже пробивал. Но, конечно, не за просто так. Если выстроить всех девчонок, с которыми он переспал, они протянутся от одного конца арены до другого.

– Тебе тоже предлагал? – тихо спросил я.

Алекс криво усмехнулась.

– Он предпочитал спелые плоды, а я была еще зеленой. Мне исполнилось четырнадцать, когда он испарился с глаз долой, и я еще не набрала свои формы. Уйди он хоть на год позже, я бы точно оказалась в его постели. Так что – нет, мне удалось проскочить мимо.

Вика злится весь полет. В бизнес-классе нет мест, ей приходится лететь в экономе, в компании развеселых простых граждан, что прокутили в Турции уик-энд и теперь возвращаются в свои душные офисы, все еще пьяные и расслабленные от морского воздуха и солнца, слишком теплого для российского апреля. Еда в экономе такая же убогая, как и все вокруг. Вика радуется, что ее никто не узнает, весь полет сидит с натянутым капюшоном толстовки, смотрит в телефоне сериал и никак не может успокоиться.

Ей не хватило этих сладких дней любовного забытья, поскольку их, по сути, не было. Был день, один, а вечером Артемий уехал по каким-то делам, наверное, к неизвестной царице, с которой так ласково беседовал на балконе. Вика хорошо знает эти мяукающие ноты в его голосе. Так он говорит с ней во время любовных игрищ, сытый сладкий котяра, хозяин положения, ловелас. Интонации для деловых партнеров другие, их она тоже наслушалась. В итоге вечером Артемий уехал к какой-то мадам и со встречи не вернулся, по всей вероятности оставшись у нее под боком.

Вика звонит ему все следующее утро, весь день и вечер, но телефон отключен. Последний звонок в полнейшей ярости Вика делает уже из рукава самолета, но в ответ – тишина, гулкая, мертвая, пустая. Новая женщина Солнцеву важнее, чем она, хотя Вика летела к нему через полмира. Это унизительно и отвратительно, ей хочется плакать. Еда в касалетке остыла, Вика не притронулась к своей курице, только сок выпила и стала досматривать сериал, не понимая сюжета.

Свой багаж она волокла к выходу с яростью, думая, что напрасно тащила с собой эти платья, купальники, утюжок для волос, поскольку единственный человек, который должен был увидеть ее красивой, на ее старания плевать хотел. Господи, поехала на три дня, а барахла набрала целый вагон… И стоило оно того?

Тем не менее три дня без нормальных тренировок – это слишком много, и потому на льду Вика то и дело ошибается. А как иначе, если мысли заняты совсем другим. Солнцеву она больше не перезванивает из принципа. Она, в конце концов, не какая-то дешевка, она – царица льда, пусть сам за ней побегает, переспелый мухомор. Но неспортивная злость – плохой союзник, и Вика очень досадно падает на двойном риттбергере, да еще и с недокрутом, вскакивает, заходит на второй круг, и снова падает, и снова, и снова. Торадзе наблюдает за ней, на лице тренера отвращение, или Вике так кажется. Девчонки из команды шепчутся. Вике чудится, что они знают, откуда у нее этот свеженький, слегка красноватый загар, но ей плевать. Она вновь набирает скорость, и на сей раз прыжок удается идеально. Вика бросает взгляд на Торадзе, но та кривит губы. Плохо. Опять плохо.

Под конец тренировки у нее уже нет сил, и, когда она, прервав катание на середине, понуро опускает плечи и медленно катит к бортику, Торадзе бросает ей в спину:

– Мешок с говном! Готовиться надо к выступлению, а не трахаться с кем попало в чужих койках!

Ужасно то, что все это слышат. Торадзе все знает. Будь на ее месте кто-то другой, Вика не осталась бы в долгу. Она давно отточила язычок и привыкла к словесным баталиям, иногда они даже помогали. Но спорить с Торадзе себе дороже, старуха коварна, злопамятна и способна воробья в поле загонять. Ладно, Вика потерпит, чтобы потом, когда на нее свалятся все титулы, пнуть старую ведьму под зад и уехать в Штаты. Тем более что оттуда давно уже делают заманчивые предложения, денег больше, контракты лучше. Торадзе знает о заморских предложениях, она всегда все знает, но Вике хватает хитрости строить из себя простодушную дурочку, которой очень нравится на родине. Артемий должен был ей помочь, именно с этой целью она и летала в Турцию. Агент, представляющий интересы сборной США, должен был прилететь в Турцию, но встречу Вике никто не назначил, и потому ей следовало самой взять быка за рога, а для этого нужен был Солнцев. Она планировала поговорить, обеспечить себе безопасные пути отхода и захомутать его в тренеры. Но он ушел в ночь и не вернулся, подлец, ничтожество, гад!

Перед тем как пойти в душ, Вика проверяет телефон. От Солнцева ничего. Куча сообщений и пропущенных звонков, но от него – по нулям, будто ему безразличны ее страдания и чувства. Она встает под душ и включает максимально горячую воду, которую только может терпеть, а затем резко холодную и ахает, когда ледяные струи бьют по коже наотмашь. Зато в голове сразу проясняется, включается привычный режим автопилота.

Вика живет на этом режиме несколько дней. Завтраки, обеды, ужин мы пропускаем, потому что надо быть в форме, тренажерный зал, массажист, каток, сон. Суровые взгляды Торадзе теплеют, она уже не отпускает язвительных комментариев в таких количествах, старая кошелка! Вика выбрасывает Солнцева из головы. Ничего, еще сам приползет, она унижаться не намерена, не дай бог рухнуть на ту же позицию, что Полинка, это же со стыда сгоришь.

А потом настает этот день.

После тренировки ее останавливает Ксюша Журавлева с каким-то странным выражением лица, вроде скорби или сочувствия, но глаза горят жадным огнем.

– Вика, ты слышала? Артемия Солнцева убили.

Вика спотыкается и роняет сумку с формой.

– Что?

– Да, представляешь! – жарко дышит в ухо Ксения. – Говорят, застрелили в Турции. Мне Саша Кротова позвонила, говорит, там какая-то страшная история, сплошное мясо. Очень загадочное дело, говорят, киллер преследовал его несколько дней. А я еще подумала, как ты это перенесла?

– В каком смысле… я перенесла? – говорит Вика.

Ксюша притворно удивляется.

– Ой, я думала, что вы там вместе были?

– С чего вдруг? Я ездила просто отдохнуть на пару дней. Хотелось на солнышке поваляться.

Голос Вики звучит зло и неприязненно, ей подсознательно хочется быть подальше от этой истории, но одновременно сердце обливается кровью. Артемий убит? Его застрелили? Ксения скорбно поджимает губы.

– Значит, я ошиблась, и ты туда вместе с Торадзе летала…

– Да почему с Торадзе-то? – взрывается Вика. – Я что, без Софико не могу куда-то сходить или слетать? Я девочка маленькая? И вообще…

Прежде чем она придумывает, что, собственно, «вообще», ее осеняет, и она, схватив Ксюшу за руку, спрашивает:

– Погоди, Софико летала в Турцию?

– На пару дней, – радостно сообщает Ксюша. – Ленка, ну секретарша ее, билеты заказывала, я сама видела.

Вика начинает лихорадочно соображать. Торадзе не собиралась в Турцию, во всяком случае, она ничего не говорила о своих планах. В самолете ее не было, но это ни о чем не говорит, рейсов хватает. Артемий тоже не был в курсе…

Или был? Не предал ли он Вику? Не рассказал ли старой вешалке о ее планах? И почему за ним бегал киллер? Неужели Артемий был для кого-то так опасен? Сашка Кротова наверняка знает больше, надо позвонить, она же из своих, обязательно расскажет все, что ей известно… Но Торадзе знает еще больше и должна ответить!

Вика несется в кабинет Торадзе, рывком открывает двери приемной, отталкивает в сторону секретаршу Ленку, некрасивую прыщавую дуру, что пытается помешать. Торадзе нет за столом, она пристроилась на крохотной ажурной софе у окна и пялится в телефон. Злые слова уже готовы сорваться с губ Вики, но в самый ответственный момент горло перехватывает, и она хрипло спрашивает:

– Артемия… убили?

Торадзе откладывает телефон в сторону и раскрывает объятия. Вика падает на ее объемную грудь и рыдает, размазывая слезы по лицу, а тренер гладит ее по волосам и ласково, как мама, шепчет:

– Что поделать, девочка моя? Что поделать? Жизнь такая жестокая. Бедный мой Артем, как же мне его жалко. Сколько лет мы бок о бок на льду, сколько схваток было и с другими, и между собой… как мы друг друга ценили, как любили, как переживали победы и неудачи… Я его безмерно уважала, это ведь не просто спортсмен был, почти бог. Такая потеря, деточка моя, такая потеря для всех… Я никогда не забуду наши разговоры, даже перепалки… Как он шутил, как он смеялся… У меня сердце кровью обливается, когда я думаю, что он больше не скажет мне «моя царица»…

Торадзе плачет, и Вика тоже, но в ее уши сквозь вату переживаний пробираются ядовитые щупальца, вонзаясь в мозг с кислотной усмешкой. Торадзе была в Турции, и Артемий говорил именно с ней, иначе кого еще он мог назвать в разговоре царицей?

Я поднялся утром, как всегда, самым первым, занял ванную, побрился и принял душ. Пока я мылся, мама подогрела мне суп и вчерашнюю картошку с мясом и грибами. Когда я вышел на кухню, она стояла у окна и курила.

– С добрым утром. Я бы сам все сделал, – сказал я и чмокнул ее в висок. Она погладила меня по руке.

– Все равно вставать… Что ты думаешь о Лерке и ее рассказе?

Я пожал плечами. История нуждалась в проверке, вчера сестра рассказала обо всем родителям. Мама пришла в ужас, отец схватился за сердце и порывался бежать в институт, бить морду Кострову, звонить журналистам, чтобы вывести подлеца на чистую воду. Успокоить его удалось с большим трудом, причем Лерка испугалась больше всех, расплакалась, начала лепетать что-то маловразумительное, мол, плевала она на эту учебу, вполне может выйти на работу в «Шоколадницу», заработает денег и оставит нас в покое. Мне же не давал покоя вопрос: рассказала ли она всю правду?

– Она может врать? – спросила мама.

– Я не знаю.

– Стас, ну как это? Уж ты должен знать ее лучше всех.

– Мам, я не знаю. Мне хочется верить безоговорочно, проще всего обвинить какого-то постороннего мужика во всех ее бедах, но я всякого на работе повидал, в том числе и несостоявшихся изнасилований, которые бог знает чем оборачивались. Что, если Лерка и правда вела себя как полная тварь? Ты же знаешь, она это может. А когда ее отчислили, придумала историю с домогательствами, чтобы оправдаться перед нами.

– Думаешь, нам не было бы легче, если бы ее просто выставили? – с вызовом спросила мама. – Отец бы не хватался за топор, а потом за сердце.

– В том случае она была бы виновата. А здесь виноват проректор. Большая разница, на кого злиться. Сейчас Лерка жертва. Мне кажется странным, что этот Костров начал приставать к ней только сейчас, в апреле месяце. Но история слишком дикая, чтобы ее запросто придумать, это не в ее стиле. Думаю, что доля правды в ее словах точно есть.

– Морда у этого Кострова противная, – сказала мама. – Губы слюнявые, и глаза все время бегают. Я склонна поверить родной дочери.

– Я тоже, но горячку мы пороть не будем. Надеюсь, Лерка не орала там, что у нее брат – мент и всех тут пересажает. Мне еще служебного расследования не хватало.

– Завтракай и езжай на службу, – сказала мама и ушла. Отец на работу не пошел, ему все еще нездоровилось со вчерашнего дня, к завтраку он не вышел. Лерка тоже дрыхла. Я доел, сунул тарелки в раковину и побежал на улицу. Едва я завел мотор, как Лерка, лохматая, в спортивных штанах, в майке наизнанку и ветровке, вылетела из подъезда, перегородила мне дорогу. Я нажал на тормоз и выругался, Лерка открыла дверь и молниеносно уселась рядом.

– Ты чего выперлась? Да еще под колеса лезешь, – сердито спросил я. – Хотела, чтобы я тебя переехал?

– Ты куда сейчас? – спросила она. Изо рта у нее пахло, я поморщился, она протянула руку: – Дай жвачку, я зубы не почистила… Мне надо по делам.

– Я еду на работу, и подвозить тебя некогда. Могу до метро подкинуть.

Лерка проигнорировала мое предложение, раскопала хлам в бардачке, нашла жвачку, закинула в рот сразу две подушечки и стала их яростно пережевывать.

– А чем ты сегодня будешь заниматься? – спросила она с вызовом. – Бомжей у вокзала гонять? Или трясти бабки с сутенеров?

– Работой буду заниматься. Обычной ментовской работой, которой у меня много. Буду опрашивать свидетелей, ездить на трупы и грабежи, писать отчеты. Где тебя высадить?

– Да езжай, куда ехал, я просто кое-что тебе рассказать хотела, пока родители не слышат, им и вчерашнего хватило, – сказала Лерка, и ее голос дрогнул. – Я тут нашла девчонку одну, которую турнули в прошлом году якобы за прогулы и неуспеваемость, но на самом деле там тоже Костров тянул свои липкие ручонки. В общем, он закрылся с ней в кабинете, начал лапать, она как-то вырвалась. Не знаю, до чего он успел дойти, но ее выгнали. Она хотела идти к его жене, но передумала. Сейчас где-то в салоне стрижет собак. Хочу сегодня к ней сгонять, пообщаться.

– Давай лучше я.

– Нет, – помотала головой Лерка. – Они ее там так запугали, что она с полицией разговаривать точно не будет. Сперва я ее обработаю. Может, удастся подать коллективную заяву?

– Ты понимаешь, что это тяжело доказуемая история? – спросил я. – Домогательство и секс по принуждению – вещи разные. Он запросто отбрешется.

– Понимаю, – зло сказала Лерка. – И что ему, все с рук сойдет? Он будет лезть под юбки девчонкам, а тем, кто отказал, давать пинка под зад? А ты подумал, что ведь наверняка есть те, кто согласился? И они молчат только потому, что признаться в том, что дала этому сморчку, попросту стыдно.

– Не пори горячку, – сурово сказал я. – И прошу: без лишних телодвижений. А то начнете в сторис выкидывать разоблачения, вас потом за клевету потянут.

Судя по лицу Лерки, именно эта гениальная идея и пришла ей в голову. Она заметно поскучнела и до самого отдела ехала молча. Попрощавшись, я чмокнул ее в лоб и еще раз строго приказал не делать глупостей.

– Ладно, не буду, – раздраженно сказала он и протянула руку. – Дай денег, у меня даже на кофе нет.

Налички у меня не было, я кинул пару тысяч ей на счет, Лерка посмотрела на экран, скривилась от ничтожности суммы, но, поглядев на меня, смирилась.

– Спасибо и на этом, – буркнула она и пошла прочь. Я поглядел ей вслед. Уверенности в том, что Лерка выполнит свое обещание, не было. Сестрицу в любой момент могло переклинить, и громкое разоблачение в интернете – еще цветочки. Лерка могла придумать любую дикость, вплоть до одиночного пикета у здания института и разбрасывания листовок с крыши. Когда речь заходит о собственной персоне, у Лерки обостряется чувство справедливости. По ее мнению, жизнь была с ней сурова.

В кабинете меня уже ждали. Литухин развлекал какую-то молодую девушку, с виду совершенно незнакомую. Когда я вошел, он неохотно указал в мою сторону и сказал:

– А вот и капитан Фомин.

Девушка обернулась и неловко поздоровалась. Я ответил ей тем же, согнал Литухина со своего места и, усевшись, сказал:

– Итак… Слушаю вас.

– Я – Виктория Садовская. Меня вызвали по… А правда, что Артемия Солнцева убили?

Садовская показалась мне юной, без косметики ее лицо было совсем детским, с пухлыми губами, огромными светлыми глазами с длинными ресницами. Общая субтильность ее фигуры усиливала сходство с ребенком, но смотрела Садовская вовсе не по-детски. В серых глазах светилась сталь.

– Кто вам сказал?

– Торадзе, – призналась Виктория. – А потом еще Алекс Кротова. Я ей позвонила. Алекс сказала: вы нормальный, вам можно верить. Ну я и пришла. Так его правда убили?

– К сожалению, – признал я. Виктория закрыла лицо руками и на несколько секунд замолчала. Я кивнул Литухину, и он торопливо побежал к тумбочке, на которой стояла бутылка с минералкой. – Может, вам воды?

– Нет, не надо. Я уже ее столько выпила. От нее ничуть не легче, – глухо сказала Виктория. – Спасибо. Вы спрашивайте.

– Когда вы в последний раз видели Солнцева?

– Да дней пять… или сколько там… назад. В Турции. Мы жили в одном отеле. Там и видела.

– Простите, что задаю вам этот вопрос, но у вас была связь?

Литухин подсобрался и даже рот приоткрыл, ожидая жарких деталей. Виктория оторвала руки от лица и посмотрела на меня с вызовом и злостью. Но ответила при этом вполне спокойно, даже равнодушно, чем слегка удивила. Впрочем, фигуристы, по всей вероятности, особые люди. Я вспомнил прошлое дело, когда на этом самом месте сидела Алекс и с безмятежным лицом врала как сивый мерин, а ее подруга с таким же отрешенным видом говорила о своей несчастной любви.

– Ну была. И что? Я совершеннолетняя. Имею право.

– Я вовсе вас не осуждаю, – примиряюще произнес я. – Мне просто хотелось понять, в каких вы были отношениях. Все-таки вы такая эффектная и юная девушка, а он – мужчина в годах.

Виктория скривилась.

– Ну и что? Любить можно только молодых?

– Расскажите, как давно вы состояли с Солнцевым в интимных отношениях?

– Года два, – ответила Виктория. – Он тогда уже уволился из правительства и вновь стал тренировать. Мной он не занимался, но, когда Торадзе попросила подготовить для меня программу, согласился. Торадзе нужна была еще одна сильная спортсменка, готовая подстраховать Алису Серебрякову, а в итоге получилось, что я даже ярче выступаю. Алиса, конечно, в ярости, но ей уже за двадцать три. Тогда у нас и… началось. Мы редко встречались, от случая к случаю. Торадзе была бы в бешенстве, она нас держит за монашек, ничего нельзя, ни поесть, ни пообниматься. Так что я скрывала. Но, конечно, она узнала, да и как такое скроешь, когда все вечно пялятся…

Я подумал, что на тот момент Вике было всего шестнадцать, но не стал читать морали. Тогда Солнцева можно было привлечь за растление малолетних, но теперь-то что…

– Вы специально полетели в Турцию, чтобы с ним встретиться?

Виктория покачала головой.

– Нет, это не то. Все очень сложно. Даже не знаю, как вам объяснить… Понимаете… В общем, я решила из команды уйти, меня в Штаты переманивают, но переговоры очень кулуарные, в обход Торадзе. Обычно такие предложения делают тренеру, очень редко напрямую спортсмену. Это же очень сложно, там куча юридических обязательств. Но в Штатах условия лучше, мне не хочется эту возможность упускать. Мне не с кем было это обсудить, и я решила, что Артемий может мне помочь. Он опытный тренер, я не связана с ним контрактом, к тому же потенциальный покупатель был на тот момент в Турции. Я планировала, что Артемий прочитает договор на предмет подводных камней, ну и сведет меня с покупателем лично, он же всех знал. Может быть, даже захочет представлять мои интересы. Я же всю жизнь с няньками, сама контрактов не подписывала, но наслушалась всякого. Знаю, как обещают золотые горы, а ты потом в заднице. Главное было провернуть все в обход Торадзе. Если контракт оказался бы несерьезным, я бы просто на все забила и ничего ей не сказала.

– Солнцев помог вам?

– Нет. Я хотела сказать ему вечером, но он меня разозлил. А на следующий день просто уехал по делам и больше не вернулся. О, я просто в ярости была, столько времени потеряла, Торадзе меня потом загоняла на льду… Ведьма старая, она, конечно, все узнала. Представляю, как она Артемия ненавидела.

– Почему?

– Вот вы смешной, – фыркнула Виктория. – Вы думаете, тренер работает бесплатно? За первое место ей платят больше, чем мне, около четырех миллионов, за второе – два, ну и миллион за третье. И это только часть выплат. В общей сумме там раза в четыре больше отовсюду: спорткомитеты, мэрии, спонсоры. На прошлом чемпионате девочки Торадзе заняли весь пьедестал, так что она неплохо так огребла. Софико, конечно, очень богатая женщина с мужем-миллионером, но от лишних денежек никто не откажется. Хотя ее, конечно, больше греет слава. Под спортсменок-медалисток бабла придет еще больше. Так что, если я уйду, да еще и к конкурентам, она будет в бешенстве. Я бы не хотела попадаться ей под горячую руку. Я вообще ее боюсь.

– Почему? – насторожился я.

Виктория мялась и явно не решалась говорить, но затем выдохнула, будто приготовилась прыгнуть в холодную воду.

– В наш последний вечер Артемию кто-то позвонил. Это была женщина. Он явно не желал, чтобы я слышала разговор, и вышел на балкон. Мне показалось, что разговор был не слишком приятным, он так ненатурально посмеивался, лебезил и заискивал. Это вообще не в его духе.

– Вы думаете, он говорил с Торадзе?

Виктория поглядела прямо на меня. Ее взгляд мне не понравился. Он был холодным и жестким. Я вновь напомнил себе, что передо мной не какая-то девчонка, а волевая и тренированная спортсменка, готовая собраться за считаные мгновения.

– Торадзе вылетела в Турцию следом за мной, – сказала Виктория. – И вернулась чуть раньше. И еще: в разговоре Артемий называл свою собеседницу царицей, так же как меня. И, как выяснилось, так же как ее.

Майора Евгения Осокина, как оказалось, я помнил, а вот он меня – нет, что было неудивительно. Он как раз завершал свою карьеру в отделе, когда я туда перевелся, и потому на новичка чихать хотел. Вместе нам поработать ни разу не довелось. На заслуженный отдых он ушел вроде бы не слишком чисто, были за ним кое-какие грешки, ему пытались пришить превышение полномочий, потому на пенсии он оказался без звания полковника, но хотя бы без уголовного дела. Предупрежденный Литухиным, Осокин с ходу повел меня на кухню, где предложил водки с соленой рыбой и другой снедью. Я не стал отказываться: рабочий день был закончен, дома меня особо никто не ждал. Выпив рюмочку, Осокин поморщился, но не от водки, как я подумал вначале.

– Помню я Солнцева. И убийство его жены помню. Один из глухарей, которые я не раскрыл, хотя вроде все шло неплохо, – недовольно сказал он. – Поскольку разговор у нас тут насквозь неофициальный, честно скажу, что хотел я повесить убийство Ирины Солнцевой на банду заезжих гастролеров. Помнишь, может быть, лет семь назад по нескольким эпизодам проходили ребята безбашенные из Средней Азии?

– Что-то такое было, – сказал я, хотя ничего не помнил.

– Вспоминай. Они столько квартир обнесли, причем всегда с кровопролитием, там и просто тяжкие телесные были, и убийства. И всегда обносили очень богатые квартиры, явно по наводке работали. Все газеты про них писали. Там что-то около пяти убитых было… Или шестеро?.. Да, шесть человек убили, помню, женщина одна прямо в больнице скончалась, я все ждал, может, удастся ее опросить. Она перед смертью пришла в себя и сказала, что работали какие-то нерусские. Потом мы на них вышли. И где-то за месяц до их задержания убили Ирину Солнцеву. Кровища там аж по стенам была размазана. Очень жестоко над женщиной измывались, и я поначалу подумал, вот тут тоже гастролеры поработали. Но кое-какие детали не сходились. Почерк не тот. Та банда явно знала, что искать, в квартире особо не рылась, сразу или к тайникам, или хватали самое ценное, а если не могли найти – пытали хозяев. Здесь же следов пыток не было, и квартира как-то напоказ разгромлена, хотя следочки мы зафиксировали и даже ДНК двоих посторонних взяли, тогда это только в обиход входило, лаборатории появлялись, так что мы даже гордились, что такие передовые. Только нисколько мне это не помогло, и даже больше – помешало, когда мы банду повязали. Я, грешным делом, на них это дело повесить хотел, тем более ребята на допросах усиленно делали вид, что по-русски не говорят, и на суде вели себя так же. А у меня, как на грех, ну никаких улик больше. Ничегошеньки. Ну, думаю, они все равно на пожизненное идут, одним жмуром больше. Только на суде им именно этот эпизод вменить не удалось.

– ДНК не их оказалась? – предположил я. Осокин поскучнел, налил нам водки и придвинул крохотные бутербродики с красной рыбкой. Его супруга, войдя на пару минут в кухню, неслышно подала на стол запеченные в гриле куриные крылья, картошку и овощи и так же тихо удалилась.

– Не их. Намудрил я с ДНК. Когда узнал, что она не совпадает, хотел сделать так, чтобы ее «потеряли», но не вышло, там следак комитетский принципиальный оказался, слышал, наверное, про него, некий Лебедев.

Я кивнул. Как не слышать про отца Агаты? Принципиальность она явно унаследовала от него. В прошлом году он скончался от рака, что ожесточило его и без того излишне суровую дочь. С Агатой и до того очень немногие могли работать, а сейчас она просто с цепи сорвалась. Ей бы к психологам походить, уж больно глубока ее рана, а она глушит боль работой, не самой позитивной, кстати.

– Ну, Лебедев все дело раком поставил, спасибо ему большое, еще и адвокаты подключились, сумели доказать, что, когда убивали Солнцеву, наша компания как раз грабила другой дом. Там обошлось без жертв, даже мордобой был весьма посредственный. Я в дураках остался. Пришлось все начинать сначала.

Я покивал, хотя никакого сочувствия к Осокину не испытывал. Мы, ясное дело, не святые, повесить лишнее дело на явных убийц очень соблазнительно. Но, раз не сумел, твоя промашка. Мы быстро становимся циничными, и подлинных рыцарей среди нас немного. Из знакомых – одна Агата с ее сверкающим забралом и белым плюмажем, на который не упала ни одна пылинка. Что, кстати, вовсе не является какой-то защитой – принципиальных и честных пожирают первыми. В незапятнанную репутацию не все верят, а нежелание плясать под чью-то дудку и проявлять гибкость становится скорее причиной для устранения. Агата пока держится, но с трудом.

– Знакомых и друзей Солнцевой я опросил целую тучу, – признался Осокин. – Несмотря на то что дамочка нигде не работала, ее очень многие знали. Солнцева слыла светской львицей, на любом мероприятии считалась почетным гостем, при таком-то папочке и таком-то муже.

– А кто был ее отец?

– Областной министр спорта. Помимо весомой должности, там и бабки нехилые крутились. Его чуть не посадили за растраты и махинации, но он успел выскользнуть, а когда решили взять под белы рученьки, он успешно скончался от инфаркта. Ну а его преемник ни о каких делах якобы ничего не знал. Помнишь, прокуратура рыла носом вокруг Эдуарда Таранова? Ну вот это как раз отец Солнцевой. Насколько я знаю, там была какая-то мутная история вокруг смены владельцев аквапарка, что строили турки, да еще ни один из бывших владельцев почему-то не выжил. После дела Таранова муженька Солнцевой, что в том же ведомстве трудился одним из замов, тоже попросили с тепленького места. И он ушел обратно тренировать.

– Аквапарк такая уж золотая жила, что из-за этого следовало устранять его владельцев? – усомнился я.

– Ты не представляешь какая. Через него такое бабло отмывали, как бы странно это ни звучало. Все через фонтанчики и водичку прямо в канализацию. И до черта народа в этом участвовало, уж поверь. Ты вспомни, как долго его строили и достраивали, без конца какие-то деньги выделялись, причем бюджетные. Я много чего слышал, но дело не в моей компетенции. А когда там начали убивать владельцев, я уже на пенсии был.

– А что Солнцев? – спросил я. – Он числился в подозреваемых в убийстве жены?

– Самым первым, – кивнул Осокин и снова налил водки. Я выпил, крякнул и закусил бутербродом, затем огурчиком. – Ты ешь, не стесняйся… Убивался Солнцев уж очень картинно, прямо как плохой актер. Но алиби у него было железное, он на сборах находился, никак бы не мог до жены добраться. Ну, ясное дело, нанял кого-то, не стал бы сам ручки пачкать. Но, как я ни старался, никаких следов не смог найти.

– У него же был мотив? Я слышал, у Солнцевой деньжата водились.

– Водились. Папашка, царствие ему небесное, все активы на дочку переводил, там одной недвижимости было не посчитать, в том числе и за границей. А как дочки не стало, все перешло к супругу. Так что Солнцев вполне мог супружницу заказать. А потом и папашка ласты склеил, некому стало претендовать на имущество. Так что вдовствующий Солнцев в одночасье стал очень богатым человеком.

– Не мог потерпеть? Говорят, у Солнцевой был рак.

– Был. Менингиома. Только она могла с ней прожить еще лет десять, а при удачном лечении и вовсе поправиться. Солнцева от лечения решила отказаться на какой-то период, врачи ее, конечно, уговаривали, но она ни в какую не соглашалась. Она была на третьем месяце беременности и хотела успеть родить.

– То есть если Солнцев об этом знал, то он не только жену убил, но и нерожденного ребенка? – спросил я. Осокин криво усмехнулся, воткнул вилку в картошку, и та развалилась пополам. Солнцев насадил на вилку меньшую половинку и отправил в рот.

– Ребенка, только не своего. Анализ показал, что отец у плода другой. Ну и подружка Солнцевой на допросе призналась, что за Ириной ухаживал некий турецкий султан. И она, узнав, что беременна, сказала подружке, что хочет сохранить ребенка, поскольку от Артемия потомства не дождаться. Сам же Солнцев делал вид, что не подозревал об измене жены и вообще они жили душа в душу. Врал, конечно. Соседи частенько слышали скандалы. Он сам был кобелина еще тот, гулял направо и налево, всех фигуристок перепортил. Жена про это знала. Тебе Литухин не рассказывал, что Солнцев недавно проходил свидетелем по делу о доведении до самоубийства?

– Нет, – насторожился я. Данилу надо дать по шее, раз он что-то знал о Солнцеве и не поделился с непосредственным начальником.

– Ну, не ори на пацана, дело-то не у него было, раз ты не в курсе. Кто-то из его однокурсников рассказал, что девчонка одна самоубилась, но там даже уголовку не могли натянуть. Так что Солнцев и на допрос не ходил, просто объяснительную написал, и все.

– Как это она так самоубилась, раз он выскочил? Он же числился в подозреваемых?

– Там родители кляузу настрочили. Да глупость несусветная, девчонка у него тренировалась, но была сильно тяжелая, вот он и посоветовал ей похудеть. Она всерьез слова тренера восприняла, худела, худела, довела себя до анорексии и умерла. Никто не виноват. Там надо было к психиатру, а родители сами о рекордах дочки мечтали, а когда спохватились, она остановиться уже не смогла. Дикость какая-то. После они стали кричать и метаться, убийца, мол. Заяву накатали – и нам, и в Минспорта. Ну а смысл?

– Да, это глупость, – признал я. Кажется, эту историю мне рассказывала Алекс. – А вот дело с аквапарком мне кажется более перспективным. У Солнцева не было там никаких активов?

Осокин пожал плечами.

– Этого не скажу, но могу дать контакты тех, кто вел дело, поспрашивай. Тут ни в чем нельзя быть уверенным, раз в деле его тесть замешан был. Может, чего и зятю дорогому отписал. Он его частенько покрывал. И после смерти дочки к себе взял, пристроил на должность очень даже нехилую. Готовил в свои преемники. Солнцев точно стал бы новым министром спорта, если бы папашке дело не начали шить. Зуб даю, Артемий был в курсе всего, раз его держали так близко к телу. В причастность зятя к смерти супруги Таранов, кстати, не поверил, даже мысли такой не допустил, как и то, что дочь понесла от другого. Говорили, что ее он хоть и одаривал подарками, зятя любил больше, почти как сына.

– Но недвижимость на него не переписывал, – усмехнулся я. Осокин криво ухмыльнулся.

– Это вполне понятно, если он готовил из него преемника. Тот ведь должен быть чистеньким, на госслужбе иметь недвижимость за границей нельзя, на это косо смотрят сейчас. Другое дело дочка. Она может быть бизнес-леди, по сути, так и было, ведь недвижимость там сдавалась в аренду. И хотя все понимали, откуда ноги растут, подкопаться было сложно. А потом Солнцеву убили, и все на этом закончилось.

– Если Артемий такой богатый, зачем он вообще согласился на работу в Турции?

Осокин поднял брови вверх.

– И кем же? Магнитики продавать?

– Не совсем. Тренировать турецких фигуристов.

– Возможно, контракт был слишком щедрым, потому что денежки Солнцев очень любил. Ну и ему надо было чем-то заняться после того, как его турнули с должности замминистра. Хотя про него говорили, что на льду он бог, даже из посредственности мог сделать нечто интересное. Может, заскучал по работе? Ты чего не ешь? Смотри, на тебя вон картошечка с крылышками смотрит в упор.

– Да ем я, ем, – вздохнул я, впиваясь зубами в сочную курятину.

Глава 5

Атмосфера дома просто невыносимая. Родители как с цепи сорвались, пытаются контролировать каждый шаг, пихают еду в рот и даже в туалет врываются, проверяют, не попыталась ли она выблевать то, что только что съела. Приходится исхитряться, но эта игра ими уже проиграна. Они устали, бдительность не та, что прежде. Отец при любой возможности бежит из дома, даже смешно, как повысилась его занятость, а вот зарплата не выросла. Он недавно ругался на кухне с мамой, и та весьма справедливо заметила, что ему на проблемы дочери плевать. Но мама и сама не лучше, запирается в комнате, зажигает свечу перед иконой и молится, будто это что-то решит. Да и вообще она стала какой-то странной.

Полине плевать. Собственное отражение нравится ей все больше. В ванной она приспособилась смывать рвотные массы в раковину или ванну, хорошо, что санузел раздельный, а родителям не приходит в голову проверить, почему она так часто моется. В ванной, заперев двери, Полина раздевается догола и с удовольствием смотрит на свое постройневшее тело с выпирающими ключицами. Собственное лицо с заострившимися скулами и глубоко сидящими глазами кажется ей прекрасным. Весы с каждым днем показывают все меньше. Артемий будет доволен. И плевать на мнение окружающих. Мама вечно тащит ее с собой то в парк, то в магазины, потому что надеется, что Полина нагуляет аппетит. Вчера на улице какая-то бабища, толстая и неопрятная, ахнула и шарахнулась, а ее дочь, жирная кабанятина лет двенадцати, громко спросила: «Мама, она что, больная или наркоманка?» Полина чувствует такую ярость, что едва сдерживается от оскорблений. Что бы они понимали… Зато теперь Полина ощущает невероятную легкость. Все у нее хорошо. Если бы только не эта противная слабость. Вчера она попыталась сделать сальхов и едва не рухнула в обморок. Ничего, еще пара кило, она войдет в нужный вес и станет налегать на белок, наращивать мускулатуру, надо только сбросить все лишнее…

Полина забирается в ванну, включает душ, засовывает пальцы в рот и устало отрыгивает плохо пережеванный завтрак, проталкивая комочки еды в слив. Он забивается намертво, и она проковыривает дырочки, чтобы вновь заткнуть их. Когда вся каша исчезает в канализации, Полина поднимается, и ее ведет в сторону. Пытаясь удержать равновесие, она хватается за пластиковую шторку, отрывает ее, падает и бьется головой о раковину. На серый кафель брызжет кровь. Полина оказывается на полу. Мать, услышав грохот, колотит в дверь и дергает ручку. Теряя сознание, Полина тянется к замку, но сил встать нет. Дверь трещит. Когда мать выламывает замок, Полина бьется в припадке, сквозь который слышит мамин крик, удаляющийся все дальше.

Здание ледового дворца «Белпа» впечатляет Селима. Раньше он тут никогда не был, поэтому сооружение, в котором недавно завершился капитальный ремонт, кажется ему величественным. А вот его спутница никаких эмоций не испытывает, хотя еще несколькими минутами ранее Лебедева вертела головой во все стороны, как флюгер, только что из машины не высовывалась. Осматривала достопримечательности, так сказать. Ну, Анкара на многих производит впечатление, даже на Селима, хотя он тут и бывал ранее. Французик отпал еще в аэропорту, важно сообщив, что встретится с ними позднее, а сейчас время доклада руководству, на который Селима и Агату не пригласили. Собственно, они и не расстроились.

Селиму хочется побеседовать с двумя женщинами: фигуристкой Туаной Митхат и бизнес-леди Сонай Бояджи. Митхат тренируется, им придется подождать, Бояджи на встречу опаздывает, о чем предупредила со всей возможной учтивостью. Где находится ее супруг, неизвестно. Селим галантно провожает Агату внутрь ледовой арены, они садятся на пластиковые сиденья, потягивая кофе из картонных стаканчиков.

– Нужно проверить одну женщину, – говорит Агата. – Ее зовут Софико Торадзе, она коллега Лебедева и тренер Садовской. По нашим данным, она находилась на территории Турции в момент убийства, улетела из аэропорта Стамбула в ночь убийства. Вы можете узнать, не была ли она в Сиде в это время? Я проверила расписание, там есть два рейса из Анталии, она могла успеть в Стамбул.

– Зачем бы она возвращалась в Стамбул, если могла улететь из Анталии? – спросил Селим.

Агата пожала плечами.

– Просто проверьте, у меня нет доступа к внутренним турецким авиалиниям. Садовская считает, что незадолго до убийства Солнцев говорил с Торадзе, но согласно его звонкам в это время он общался с Сонай Бояджи. Думаю, что после того, как мы пообщаемся с Бояджи и Митхат, я уеду, если начальство опять не встанет на дыбы.

– Вам так не терпится вернуться на родину? – спросил Селим. Грядущий отъезд Агаты его огорчил, и он даже не пытался это скрыть.

– Я вам тут не нужна, – ответила Агата. – Складывается впечатление, что наше с вами расследование – это просто дымовая завеса для нашего друга из Интерпола. Его интересует семейство Бояджи, но общаться с Сонай он не поехал и не запретил это делать нам. Я вот попросила его дать списки объектов недвижимости Бояджи за границей, в том числе их строек. Он даже пальцем не пошевелил. Ему не надо, чтобы я знала больше, чем он хочет, а я не люблю непонятных игр. Вы не чувствуете себя его пешкой?

– Мне нужно раскрыть убийство, – вздохнул Селим.

– Понимаю и сочувствую. Но мне не улыбается прохлаждаться тут в сомнительной роли консультанта. Турция, конечно, прекрасна в начале мая, особенно ее Средиземноморское побережье, но у меня дома дел по горло. Лонго ничем нам не помогает, более того, именно он хочет, чтобы мы продолжали бегать здесь вдвоем.

– Зачем ему это надо?

Агата ядовито улыбнулась.

– Он показался вам умным? Лично мне – нет. Кажется, Лонго из тех, кто горазд все загребать чужими руками. Мы сейчас наведем суету, а он на вашем расследовании сделает себе карьеру. Не то чтобы я была против раскрытия убийства, но мне всегда хочется банальной справедливости. Люди, которые выезжают на чужом горбу, не вызывают у меня симпатии и желания помогать. После допроса Бояджи и Митхат я доложусь руководству и уеду.

– Как вы ее находите? – спросил Селим и указал подбородком на арену, где на льду кружила одинокая фигуристка. Агата отхлебнула свой кофе и равнодушно ответила:

– Видала я и получше.

– Правда?

– Мое прошлое расследование как раз проходило на ледовой арене. Я насмотрелась, так что, возможно, мой статус консультанта не такой уж бесполезный. Согласно досье, Туане Митхат уже двадцать три, для больших соревнований это многовато. Если бы она состоялась в прошлом, я бы могла подумать, что она просто продолжает свою карьеру, но у нее за душой ничего, кроме серебра в каких-то заштатных соревнованиях, где даже третьего места не было. Это вообще дикость для спортсмена, две медали – и все. Где дух соревнований? Я могла бы заявиться на них, вообще не кататься и стать третьей.

– В России не так?

– У нас это вообще невозможно. Я, конечно, не специалист, но даже я вижу, что она совсем не старается, катается вполноги, у нее нет скорости и она слишком тяжелая. Ей поздно выходить на большой лед, шансы упущены.

– Ну, для большого спорта никогда не поздно, – усмехнулся Селим. – Помните, скрипачка Ванесса Мэй у вас на Олимпиаде выступала в состязаниях по горнолыжному слалому. А ей ведь было под сорок.

– И какое место она заняла? – спросила Агата сладким голосом.

– Кажется, шестьдесят седьмое, – ответил Селим. Оба рассмеялись, а он продолжил: – Но она снискала огромную славу. Возможно, для Митхат это именно такая возможность.

Они ненадолго замолчали, глядя, как Туана Митхат набирает скорость, готовится к прыжку, заходя в него спиной вперед, и прыгает, после чего кубарем летит на лед.

– Это называется «тулуп», – блеснула знаниями Агата. – Вроде бы двойной, но, кажется, она его недокрутила. Посмотрим, получится ли второй раз.

Митхат снова набрала скорость, но в последний момент струсила и хоть и сделала тулуп, но одинарный и приземлилась на обе ноги, это даже Селим заметил. Тренер, заменявший Солнцева, крикнул что-то неразборчивое. На лице Агаты появилась ухмылка.

– Ей тяжело, – попытался оправдать спортсменку Селим, которому вдруг стало жалко Туану. Эта девочка, по его мнению, старалась, как могла, но русскому следователю ее усилия казались недостаточными, и что было даже оскорбительно. – Она пытается что-то сделать без тренера, его заместитель не особо помогает.

– Может, стоит принять свое поражение и перестать пытаться?

Селим поглядел на Лебедеву и покачал головой.

– Вы жестокая женщина, Агата. Вам, наверное, не часто приходилось сдаваться?

– С чего вы взяли?

– У вас аура победительницы. Женщина-воин, которая не признает поражений.

– Поверьте, у меня хватало поражений, – резко отрубила Агата, и ее лицо сразу же стало злым. – Пойдемте, наша красавица откатала свое, надо пообщаться сегодня, а потом поговорим с Бояджи. Надеюсь, к тому времени она уже подъедет.

Туана Митхат оказалась маленькой, плотно сбитой девушкой, довольно красивой и жутко напуганной перспективой пообщаться с полицией. Чего она боялась, Селим не уразумел, причем Туане куда больше не понравилось присутствие на допросе мрачноватой иностранки в черном, что понимала разговор через слово, слушала внимательно и склоняла голову набок, как ворона, пытающаяся имитировать человеческую речь. Селим, поглядывая на Лебедеву, и сам порой думал, что эта женщина с ее демонической красотой слишком похожа на злую ведьму, готовую выпустить кишки своей жертве.

– Это огромная потеря, – всхлипнула Туана. О смерти Солнцева она уже знала, сообщили девчонки из команды, а кто сказал им, она была не в курсе. – Он ведь такой талантливый… был… Я до него вообще не каталась. Ну как не каталась. Думала, что могла, у меня даже медаль есть, но когда попала в руки Артемия, то поняла, что я просто бревно неповоротливое. Он за месяц научил меня таким вещам, о которых я ни малейшего представления не имела.

– Как вы общались? На каком языке? – спросила Лебедева. Надо же, она понимала больше, чем пыталась показать, Туана говорила довольно быстро, почти тараторила. Селиму это почему-то не понравилось, ему хотелось, чтобы русский следователь больше зависела от его благосклонности.

– На английском и русском, – пояснила Туана. – Ну так, соу-соу… Я немного говорю на двух языках, он на английском… А для сложных случаев мы звали переводчика, например, когда надо было объяснить программу. Он мне ее очень быстро придумал, все ахали, там большой каскад прыжков и хореография очень сложная, наш турецкий тренер просто губами причмокивал от восторга. И это за какие-то два дня, да еще с учетом моих возможностей.

Лебедева метнула взгляд на руки Туаны. Та заметила ее интерес и быстро поджала пальцы, залившись краской.

– Вы не замужем? – спросила Лебедева.

Туана покраснела еще больше и опустила голову.

– Это же спорт, понимаете?

Лебедева подняла брови.

– Простите?

– Ну, не каждый муж потерпит, чтобы его жену другой мужчина хватал между ног, это неприлично выглядит. Возможно, в вашей культуре нет ничего страшного в подобных ситуациях, но у нас между парой должны быть близкие отношения, чтобы мы могли смело смотреть людям в глаза.

– Я не совсем поняла, – сказала Лебедева.

– Я выступала в парном катании, – пояснила Туана. – Раньше я каталась с мужем, Мухтаром Митхатом, и у нас были очень неплохие результаты… Хотя теперь после работы с Артемием я понимаю, что мы просто как две деревяшки катались, у нас никакой нормальной школы не было. Но в этом году мы развелись. Мухтар завершил карьеру, стал заниматься семейным бизнесом, а я подумала, что меня просто выкинули на помойку. Муж все у меня забрал, детей нет, дома нет, карьера закончилась. Кому нужна фигуристка из Турции без нормальных регалий? Я уже попрощалась со всеми, когда в моей жизни вдруг вновь появилась Сонай Бояджи и предложила спортивный контракт.

– Вы сказали – вновь появилась? – уточнил Селим.

Туана покосилась на Лебедеву, но ответила охотно и спокойно:

– Ну да. Мы вместе учились кататься и очень давно даже снимались в кино. У нее была главная роль, у меня – небольшой эпизод. Тогда мы сдружились, Сонай мне иногда звонила, порой мы виделись, общались, после развода она меня очень поддержала. У нее ведь и самой несладкая жизнь. Ее муж… Ну это все знают… В общем, у Сонай появился проект, большой сериал о фигурном катании. Она собиралась сниматься в главной роли, а я готовилась стать ее дублершей. Но потом все переиграли. Я тоже получила роль. А после съемок Сонай планирует сделать ледовое шоу по мотивам проекта. Она не хочет приглашать иностранцев, ей нужна собственная звезда. Мне нужно было прогреметь на всю Турцию, показать, что я достойна большего, и потому Сонай пригласила Артемия тренировать меня. Я должна была выступить на чемпионате мира, пусть я бы и заняла последнее место. Это не имело никакого значения. Я же понимаю, что мне уже поздно добиваться медалей, но Сонай хотела получить свою диву. И в своей роли я должна быть убедительной. Все очень хорошо шло, спонсоры видели результаты, Сонай умеет убеждать людей. Артемий сделал просто невозможное, я так выросла за эти месяцы. А сейчас его больше нет, и все посыпалось. Я даже нормально программу откатать не могу. Никто не подскажет: правильно ли я сделала или нет. Мой местный тренер, он… ну хороший, но не гениальный, он ничем не поможет.

– То есть смерть Солнцева очень ударила по планам Бояджи? – спросил Селим.

Туана пожала плечами.

– Лучше спросить об этом у Сонай. Думаю, да.

– Они были в хороших отношениях?

Туана увела взгляд в сторону, не желая разговаривать на эту тему, и вновь пожала плечами. Лебедева прожигала ее горящим взором, под которым будущей турецкой диве было неуютно.

– Кажется, в хороших. Я не знаю. Ну, наверное, обычные рабочие отношения.

– А вы? – резко спросила русская. – В каких вы были отношениях?

Вот тут Туана заметно испугалась и даже побледнела, облизала губы и на миг потерялась, словно не зная, что сказать. Селим опустил глаза: Туана вцепилась пальцами в джинсы, прихватив кожу, да так, что сама сделала себе больно, и тут же разжала хватку, жарко задышала и шмыгнула носом. Владеть собой эта девочка еще не научилась.

– Я? – с горечью произнесла Туана. – Я была влюблена. Это был совершенно непохожий на других мужчина, один на миллион. Я никогда таких не встречала. Не думайте ничего плохого, между нами не было ничего, кроме отношений тренера и спортсмена, но я… Я его боготворила. Если бы он пожелал, я бы отдала ему все. Так любят не мужчин, так обожают кумиров, им служат и поклоняются. А он и был моим кумиром. Как я плакала, Селим-бей, когда узнала о его смерти. Мое сердце до сих пор кровью обливается, когда я думаю, что больше его не увижу. Он был одновременно строг и обходителен и так относился к женщинам, будто они высшие существа. Мне так льстило, когда я выходила на лед и он торжественно объявлял: это катается моя царица…

– Как? – переспросила Лебедева. Ее почему-то напрягло это слово, и Селим это сразу заметил.

– Царица, – повторила Туана и всхлипнула, уже не сдерживаясь. – Он был так обходителен в моменты, когда я не находилась на льду. После моего жестокого мужа это был какой-то глоток свежего воздуха. Его все так любили, хотя он был чужим, иностранцем, но человеком огромного обаяния.

– Вернемся к семье Бояджи, – произнес Селим. – Вы говорили о взаимоотношениях Солнцева и Сонай Бояджи. Но все бизнес-проекты, насколько мне известно, в руках Ибрагима Бояджи. В каких отношениях он был с Солнцевым?

Взгляд Туаны опять завилял. Она явно вспомнила нечто, чем не собиралась делиться, и потому, вновь ущипнув себя сквозь плотную материю джинсов, неуверенно произнесла:

– Кажется, в нормальных. Но вам лучше поговорить с Сонай.

Больше рассказать Туане было нечего. Селим вновь позвонил Сонай Бояджи, выслушал ее ответ и повернулся к Лебедевой.

– Бояджи через пять минут будет здесь. Почему вас так насторожило, что Солнцев называл Туану царицей?

– Либо это словечко было у Солнцева в обиходе и он разбрасывался им направо и налево, либо он называл царицами только тех, с кем у него были интимные отношения, – пояснила Лебедева. – Конечно, многие мужчины, особенно у которых несколько любовниц, чтобы не путаться, называют их котиками, зайчиками и солнышками, но царица… Это титул, его надо заслужить. Я бы не удивилась, если бы он называл всех женщин своей жизни рыбками или птичками, но… Это как-то непривычно, что ли… Впрочем, я ни в чем не уверена. Виктория Садовская говорила, что царицей он называл женщину, с которой общался непосредственно перед смертью, и, судя по его звонкам, это была Сонай Бояджи. Но он называл царицей и саму Садовскую, и Митхат, и Софико Торадзе. Садовская признанная царица льда, про нее так даже журналисты говорят, Торадзе очень влиятельная женщина, Бояджи тоже имеет определенный статус, а вот Туана в эту историю не вписывается, хотя за нее ему заплатили огромные деньги, так что она наверняка получила свою толику уважения. Но у нас есть еще один его собеседник, с которым он общался за пару часов до смерти, неизвестный с виртуальной сим-картой, у нас есть Софико Торадзе, которая зачем-то рванула в Турцию вслед за своей воспитанницей.

– Перемещения Торадзе отслеживают. Думаю, ближе к вечеру я уже буду знать, летала ли она какими-то внутренними авиалиниями и могла ли оказаться в анталийском аэропорту.

– Скажите, – спросила Лебедева, – а какова репутация Ибрагима Бояджи? Туана как-то очевидно скомкала разговор, едва речь зашла о нем.

– Честно говоря, репутация у него не очень, – признался Селим. – Ибрагима Бояджи знают даже в нашем участке, потому что его выходки на побережье давно всем поперек горла. Он много пьет, сидит на наркоте и дебоширит, несколько раз попадался, но всегда выходил сухим из воды. Досье Бояджи весьма внушительно, но, кроме каких-то незначительных штрафов, ничего серьезного. У него прекрасные адвокаты и очень влиятельная семья. Он откупается от пострадавших, запугивает свидетелей, поэтому ему море по колено. Бояджи связан с преступным миром, ну вы это должны понимать, крупный бизнес часто строится на костях. И то, что он до сих пор не за решеткой, тому доказательство.

– На чем он попадался?

– На драках. Это не секрет. Ибрагим Бояджи очень вспыльчивый и ревнивый человек. Заинтересованный взгляд на Сонай может стать причиной мордобоя. Он дважды избивал журналистов и фотографов, которые пытались тайно сфотографировать их, однажды ударил случайного мужчину в ресторане за то, что тот просто стоял у него на пути, а потом еще и вилку ему в руку воткнул. И ничего, откупился. Кажется, у того мужчины рука до сих пор не действует как надо. Бояджи в молодости серьезно занимался боксом и восточными единоборствами, выступал в боях без правил, я говорил вам?

– Нет. Но у меня появляются какие-то нехорошие предчувствия. Ревнивый муж, два ножевых ранения и покойный Солнцев, который так легко разбрасывался комплиментами. А еще у нас на хвосте агент Интерпола, которого, кроме семьи Бояджи, ничего не интересует.

У Селима зазвонил телефон. Он взглянул на экран и вздохнул.

– Идемте, Сонай приехала и ждет нас в конференц-зале. Мне придется обращаться в столичные органы полиции, власти в Анкаре у меня нет. Сейчас же сообщу шефу, пусть местные полицейские попробуют отследить перемещения Ибрагима Бояджи. По-тихому это сделать не удастся, так что мне придется очень долго отбиваться. Звоните руководству, Агата, скорее всего, вам надо будет срочно улетать.

Сонай Бояджи, перед которой в реверансах и поклонах склонялся директор ледового дворца «Белпа», оказалась ошеломляюще красива той самой кукольной красотой, к которой страшно прикоснуться. У нее была фарфоровая кожа, огромные орехового цвета глаза с длинными шелковистыми ресницами. Роскошные черные волосы были уложены в замысловатый узел, из которого торчала бриллиантовая заколка. Сонай была одета в какой-то немыслимый наряд из пестрого шелка, который обтягивал ее фигуру, словно перчатка. Все это в ансамбле выглядело дорого-богато, полностью соответствуя ее имиджу. Селим вспомнил, что видел Бояджи в кино, это был сериал, кажется, что-то в духе бессмертного, написанного Гюнтекином «Королька» про бедную, но очень красивую девушку, мужественно сражающуюся с трудностями жизни. Бояджи там была великолепна, это можно было понять по паре серий, которые Селим посмотрел вместе с Асией, что просто фанатела от телевизионного мыла. Как выглядела Сонай на конкурсе красоты несколько лет назад, тоже можно было легко представить, поскольку определить ее возраст по лицу не представлялось возможным – двадцать? Тридцать? Пресловутая ревность Ибрагима Бояджи была вполне объяснима.

– Я довольно мало могу сказать об Артемии, – с сожалением призналась Сонай. Ее голос, глуховатый, с томными птичьими нотками, звучал столь же чарующе. Селим подумал, что редкий мужчина мог бы устоять перед такой красотой. – Мы познакомились довольно давно, он только-только начинал тренировать. Вместе с супругой они приобрели несколько объектов недвижимости в нашей фирме.

– Вы знали его жену? – спросила Лебедева.

– О да. И жену, и тестя. Мы дружили семьями, Солнцевы часто бывали у нас. Ужасная, ужасная смерть. Артемий рассказывал, что это была какая-то банда. Бедную Ирину изрезали и избили, а ведь она была очень красивой женщиной. Да еще и ребенка погубили. Надеюсь, Аллах покарал этих извергов. После я долго не видела Артемия. Бедный, он замкнулся в себе, так переживал утрату. Кажется, он не нашел больше достойной его женщины.

– А нам говорили, что он был весьма любвеобилен, – вмешался Селим. Сонай развела руками.

– Разве можно верить слухам, инспектор? – спросила она с чарующей улыбкой. – Артемий был свободным мужчиной, довольно красивым, он мог жениться сотни раз, вариантов имелось уйма – и красивые, и богатые. Но он остался один. Впрочем, я не могу судить о его личной жизни, я ведь давно его не видела, в Турции он бывал наездами, мы не всегда встречались. Когда мы решили делать ледовое шоу, я вспомнила о нем и предложила контракт. Артемий, надо признать, сразу же согласился. Я спросила: может ли он сделать настоящую звезду из Туаны, и он взялся. Прогресс был очевиден, даже я, не будучи профессионалом, сразу поняла, что из Туаны может получиться прекрасная артистка. Мы очень многое поставили на карту и, увы, оказались в затруднительном положении. Теперь Артемий мертв, и нам срочно нужна замена.

– А почему вы не пригласите на шоу другую фигуристку? Ведь есть масса спортсменов, например, иностранных, которые уже завершили спортивную карьеру, но готовы выступать в шоу, поскольку это не требует той нагрузки, которая нужна на спортивных соревнованиях? – спросила Лебедева. Сонай слегка поморщилась: Лебедева задавала свой вопрос мучительно долго, путаясь в грамматике, но воспитание не позволило Бояджи отмахнуться от иностранки.

– Это вопрос престижа, – пояснила она. – Очень стыдно, что Турция не может достойно выступить на зимних видах спорта. Эту практику пора менять. Несколько месяцев назад я была на приеме у нашего министра культуры, и там было очень четкое видение проблемы. В Турции уже есть свои площадки для тренировок и выступлений, но нет ни спортсменов, ни тренеров. Нет базы. Артемий это очень хорошо понимал и объяснил, что для результатов девочек и мальчиков надо тренировать с раннего детства. Туана могла бы стать первой ласточкой, примером, что даже в зрелом возрасте можно чему-то научиться, а съемки в сериале этому поспособствовали бы.

– А вы бы на этом неплохо заработали? – лукаво спросила Лебедева и улыбнулась. Сонай слегка опешила, а затем рассмеялась, как птичка.

– Ну да. А что в этом плохого? Спортивные школы приносят неплохой доход. В Турции масса богатых людей, готовых отправить своих детей заниматься профессиональным спортом.

– То есть для реализации этого проекта Солнцев нужен был вам живым и невредимым? – уточнил Селим. Сонай повернулась к нему, и улыбка сразу сползла с ее лица.

– На что вы намекаете, инспектор? – спросила она ледяным тоном.

– Сонай-ханым, мы всего лишь исключаем варианты, – учтиво сказал Селим. – Поправьте, если я ошибаюсь, но мне кажется, что вашей компании была невероятно невыгодна смерть Солнцева?

– Вы не ошибаетесь, – так же холодно ответила Сонай. – Это не катастрофическая потеря, но очень серьезная и крайне несвоевременная. Ах, что я говорю? Будто смерть бывает своевременной! Нам крайне необходимо, чтобы Туана Митхат выступила на чемпионате, поскольку она уже заявлена в проект и ледового шоу, и сериала, а простой повлечет за собой немалые убытки. Нам некем ее заменить в настоящее время, разве что действительно приглашать иностранцев. Но это просто невозможно. Нужен новый тренер, возможно, из тех, кто работал с Артемием Солнцевым и знает его технику.

– Например, Софико Торадзе? – невинно поинтересовалась Лебедева. Сонай поглядела на нее непонимающе.

– Кто?

– Госпожа Торадзе – прославленный тренер. Для ее спортсменок Солнцев ставил программы выступлений. И госпожа Торадзе в момент смерти Солнцева находилась в Турции. Она встречалась с вами или вашим супругом?

– Мой супруг, – ровным, лишенным интонаций тоном ответила Сонай, – занимается другими делами. Например, строительством. К шоу-бизнесу, кино и спорту он никакого отношения не имеет. Так что он с госпожой Торадзе не встречался, я вас уверяю. И я тоже. Я не знаю эту женщину… Простите, инспектор, это вообще нормально, что ваши вопросы мне задает иностранка?

– Ладно-ладно, – примиряюще произнес Селим. – Поверьте, Агата-ханум не имела в виду ничего плохого. Понимаете, есть подозрение, что в смерти Солнцева замешаны соотечественники. Поэтому мы и беседуем с вами по-дружески, а не в участке. Для нас такие уважаемые люди в качестве свидетелей – огромная удача. Ну, сами посудите, известный тренер приезжает в другую страну, где у него нет никаких врагов, и вдруг становится жертвой убийства, да еще при весьма загадочных обстоятельствах. И, что самое любопытное, незадолго до смерти он звонил именно вам.

– Мне? – удивилась Сонай. – Ах да, мы разговаривали с ним вечером. Артемий сообщал, как обстоят дела с Туаной. Вышла очень легкая и приятная беседа. Артемий был в приподнятом настроении, у него все получалось. Это воодушевляло, он вообще умел заряжать людей. Я ведь особо не испытывала иллюзий, Туана – невыдающаяся спортсменка, но она неплохая актриса, только вот я не была уверена, что из нее может что-то получиться. А Артемий посмотрел на нее и сказал: да, я сделаю из этой девочки турецкое чудо. В тот вечер мы беседовали с ним в последний раз.

– Помимо спорта Солнцев вел с вами какие-нибудь дела? – спросила Лебедева. – Например, с недвижимостью, которой занимается ваш супруг? Или со строительством в России? Насколько мне известно, бизнес семьи Бояджи завязан на подрядных работах при строительстве больших объектов, в том числе и спортивных.

Сонай поднялась. Ее глаз мелко дергался, но лицо она удержала.

– Боюсь, мне больше нечего вам сказать. Наши деловые отношения с Артемием никогда не доходили до какой-то точки кипения, когда убийство было бы единственным выходом. Ваши намеки, Агата-ханум, меня оскорбляют.

– Да бросьте, я ничего такого не сказала, – холодно отозвалась Лебедева. – Господин Курт верно объяснил нашу позицию. Мы пытаемся исключить все возможные варианты.

– Мне кажется, моего слова, что мы не участвовали в этой криминальной истории, достаточно, – жестко ответила Сонай, из голоса которой исчезли все мягкие нотки. – Мне жаль Артемия, но больше я вам ничем помочь не могу. И, кажется, Селим-бей, у вас нет полномочий допрашивать меня и мою семью.

Она направилась к дверям и вышла, не попрощавшись. Директор ледового дворца, разведя руками, бросился следом за ней. Селим поглядел на Лебедеву.

– Вы ее разозлили.

– Да мне плевать, – беспечно ответила Лебедева. – Я не купилась на ее карамельную внешность. Понятно, почему они остаются вне подозрений, таким красавицам хочется верить, она же как нарисованная диснеевская принцесса, но Сонай врет, хотя и довольно умело. Что-то нехорошее происходило там с их строительным бизнесом, ее просто перекосило, когда речь зашла об этом. Копать нужно в этом направлении, недаром наш французский друг интересуется их недвижимостью и сделками. Если фирму Солнцева единожды уже использовали для отмывания денег, такое могло происходить и ранее. Он явно был тем еще прохвостом, любимцем женщин. История со смертью его жены тоже очень мутная. Доказательств его причастности к ее убийству нет, времени много прошло, концов уже не найти, но он в одночасье стал очень богат, унаследовав ее недвижимость в Турции. Плюс был какой-то ухажер, от которого она забеременела.

– Ваши коллеги не могут узнать, с кем встречалась Солнцева? – спросил Селим. – Вдруг ее мужчина имел какое-то отношение к семье Бояджи?

– Выясняют, но дело старое. Может быть, найдутся какие-то общие фото. Она же не светила любовником направо и налево при живом муже.

У Селима чирикнул телефон. Он посмотрел на пришедшее сообщение и вздохнул:

– Лонго желает с нами встретиться, кажется, француз дозрел до того, чтобы поделиться информацией. Едем в гостиницу.

Лонго запаздывал. В номере Агаты, заказав кофе и бутерброды, салат и еще какие-то сладости, Селим воспользовался случаем и позвонил Карталю, послушать доклад. Включив на телефоне видеосвязь, Селим притулил аппарат к вазочке, в которой стояли дешевые пластиковые цветы, и предложил Агате присесть рядом.

– Вы были абсолютно правы, – бодро отрапортовал Карталь. – Госпожа Софико Торадзе из Стамбула полетела сразу в Анталию, в общей сложности в стамбульском аэропорту провела не более полутора часов. Приземлившись в Анталии, Торадзе сразу поехала в отель «Титаник Мардан». Дальнейшие ее перемещения неизвестны, однако улетела она рано утром из Анталии. Чисто теоретически у нее было время встретиться с Солнцевым и убить его.

– Она физически могла это сделать? – спросил Селим.

Агата скривилась.

– Торадзе за пятьдесят, но мы уже выяснили, что убийцей могла быть женщина. Два ножевых, причем неумелых, говорят о том, что она могла быть его убийцей. Но мотив мне непонятен. Если верить Садовской, она собиралась переехать в США, сделав Солнцева своим представителем и тренером. Но она же не рабыня какая-то, контракты расторгаются, обо всем можно договориться и без поножовщины. Нет, в версию, что Торадзе убийца, я не верю, разве что тут замешано что-то другое: ревность, месть… Вот только стала бы она сама пачкаться? Торадзе – жена миллионера, спорт – это ее очень дорогое хобби, способ удовлетворить тщеславие. Если бы она захотела убрать Солнцева, то не помчалась бы сама в Анталию.

– Что могло заставить ее бросить все и поехать в Турцию? – спросил Селим.

– Деньги. Престиж, – ответила Агата. – Ее лучшая ученица замышляет побег. Сомневаюсь, что это можно было провернуть незаметно, как бы Садовская ни таилась. Я на своем прошлом деле поняла, насколько это узкий кастовый мир. Здесь все на виду. Наверняка едва Садовская села в самолет, как Торадзе узнала об этом и попыталась предотвратить катастрофу. Остановить Садовскую она не смогла, но вот пообщаться с ее покупателем – вполне. Карталь, вы можете узнать, не останавливался ли в «Титанике» представитель американской сборной?

– А имя нам не известно? – учтиво осведомился Карталь.

– Нет, но я могу узнать.

Пока Агата звонила своему коллеге, Селим выслушал доклад по другим делам. Ничего глобального не случилось, но текучка продолжала накапливаться, так что оставаться в Анкаре было бессмысленно. Во время видеобеседы на экране несколько раз выскакивал значок входящего звонка от Асии, но Селим сбрасывал, думая, что жена уже почти дошла до стадии истерики и по возвращении ему придется выслушать очередной скандал. До отъезда ему удалось усыпить ее бдительность, но сейчас шайтан вновь начал терзать ее охваченную сомнением душу.

– Имя покупателя Садовской – Джеймс Уингер, – сказала вернувшаяся Агата. – Она собиралась встретиться с ним, но, где Уингер жил, она не помнит. Они так и не назначили встречу. Ехать туда одна Садовская побоялась, а Солнцев на тот момент был уже мертв.

– Я нашел свидетеля, – важно сказал Карталь. – Ее зовут Гюляй Коч, и она проститутка. В баре, перед самым убийством, она подошла к Солнцеву и попыталась его склеить, но он ей отказал, причем очень, по ее словам, вежливо. Она сказала, что таких обходительных мужчин давно не встречала. Они перемолвились несколькими словами, а потом ему позвонили, и он ушел.

– На каком языке они говорили? – спросил Селим.

– На английском. Коч его немного знает. Но самое интересное, она уверена, ему звонил мужчина. И говорил он вроде бы на русском. Она не расслышала слов, но голос того мужчины был нервным. Солнцев сказал что-то вроде: «Скоро буду», расплатился, улыбнулся Гюляй и ушел. Больше она его не видела.

В двери постучали. Агата пошла открывать. Увидев на пороге Лонго, Селим спешно попрощался с Карталем. Лонго пожал Селиму руку и устроился в кресле. Агата села напротив.

– Ибрагим Бояджи вовсе не в Анкаре, как мы считали. Он в Сиде, – сообщил Лонго. – И находится там уже несколько дней. Позавчера на севере города был накрыт притон: ну, знаете, наркотики, шлюхи и все такое… Среди задержанных оказался и Ибрагим Бояджи, но до участка он таинственным образом не доехал, зато каким-то чудом оказался в одной из частных клиник, где его положили под капельницы и вывели из организма всю дурь. Я не корю вас, инспектор, притон находился не на вашей земле, но меня напрягает, что Бояджи все время выскакивает из рук.

– Так в чем дело? – хмуро спросил Селим. – Если вам есть что ему предъявить, сделайте это. Мы ведь не подряжались исполнять за вас всю грязную работу.

– Со всем уважением, инспектор, но вы вообще не работаете, – вспылил Лонго.

– Хватит, – резко сказала Агата, и мужчины замолчали. – Что вы как маленькие, в самом деле? Господин Лонго, нам и правда надоело действовать вслепую. Может быть, вы поделитесь с нами информацией? Что-то еще, кроме одной фирмы Солнцева, связывает его с Бояджи?

– Еще как связывает, – раздраженно ответил Лонго. – Международная компания «Сан Билдинг» с почти нулевым уставным капиталом, зарегистрированная на Кипре, через которую прогоняли серьезные суммы. «Сан Билдинг» якобы занимается строительством объектов вместе с холдингом Бояджи, но на деле там нет ни оборудования, ни рабочих. И среди учредителей компании – Ирина Солнцева и Хакан Бояджи, старший брат Ибрагима Бояджи, частенько бывавший в России.

– Похоже, любовник Ирины нашелся, – усмехнулась Агата. – Я так полагаю, что после смерти Ирины ее долю унаследовал супруг?

– Именно. «Сан Билдинг» фигурировала в отчетности, но исключительно как фирма Хакана Бояджи, ведь Ирина скончалась. То, что Солнцев имел к ней отношение, выяснилось буквально пару дней назад. Он вывел в офшоры огромную сумму денег, более двадцати миллионов долларов, но не на привычные счета. Как соучредитель он имел доступ к деньгам, а многолетняя дружба с семьей Бояджи делала его безупречным партнером, ему доверяли. Подозреваю, что Солнцев прикарманил деньги компании и намеревался сбежать. На следующий день после убийства он должен был улететь в Афины, а оттуда в Канаду.

– А что в Канаде? – спросил Селим.

– Там у него тоже есть недвижимость. Солнцев неплохо подготовился и мог прятаться от Бояджи бесконечно долго, его двойное гражданство позволяло постоянно перемещаться по миру без проблем. И никаких оснований для задержания не было, ну, почти никаких. Но мы могли его прижать, могли обнародовать его укрытие, и он бы пошел на сделку, сдав нам преступные схемы Бояджи.

– Речь ведь не идет о финансовых махинациях? – догадался Селим.

– Конечно, нет, – усмехнулся Лонго. – Речь о торговле людьми. Бояджи уже давно прикрывают курдов, а те продают беженцев из Сирии и Ирака. Только официально порядка двадцати тысяч сирийских беженцев продают свои органы, а неофициально цифры в разы выше. Это очень прибыльный бизнес. На черном рынке платят до сотни тысяч за один орган, а беженцев никто не ищет. Впрочем, у Бояджи нет неприбыльных проектов. В деле замазаны такие семьи, вы бы удивились. Нам нечем было прижать их, но Солнцев мог рассказать кое-что интересное. Вот только он очень не вовремя умер, причем именно там, где находился Ибрагим Бояджи. Такое вот интересное совпадение.

– И вы решили использовать нас, – подсказала Агата. – Вслепую. Ни слова о работорговле, ни слова о выводе денег, без прикрытия и поддержки?

– Контрабандисты работают в связке с полицией Турции, – ответил Лонго и в упор посмотрел на Селима. Тому было нечего сказать, он и сам прекрасно это знал. – Я не доверял вам. Но мне нужно было расшевелить это гнездо, используя рядовое убийство. Послушайте, ведь уже ясно, что это не заказ, но все должно было выглядеть именно так. Криминальный инспектор из Сиде и российский следователь – та еще парочка, она была непонятна для сторонних наблюдателей, это не привычные схемы Анкары, где все давно завязаны. Сегодня, после вашего визита к Сонай Бояджи, в их стане начались какие-то нервные передвижения. Она собирается спешно вылететь в Грецию и отчаянно названивает мужу.

– Господин Лонго, вам никогда не говорили, что вы – подлец? – ядовито поинтересовалась Агата.

– Много раз, – горько улыбнулся он. – Но цель оправдывает средства.

– Не за мой счет, я вам не девочка, – зло сказала Агата. – Господин Курт, вы не могли бы доставить меня обратно в Анталию? Я улетаю сегодня же.

Лонго развел руками. Селим встал, Агата тоже поднялась, вздернув подбородок. Французу ничего больше не оставалось, кроме как уйти. Закрыв за ним дверь, Селим повернулся к Агате.

– Мне жаль, – сказал он.

– Да вы тут при чем? – отмахнулась Агата. – Вами пожертвовали так же, как мной. Посадили на крючок и бросили к акулам, сожрут или нет. Схема действительно выглядела необычно, мы та еще парочка. Уверена, что мое руководство было в курсе, иначе я не понимаю, почему это расследование было насквозь неофициальным.

Селим не ответил. У него вновь зазвонил мобильный, на котором высветился номер Джайлан. Говорить с любовницей при Лебедевой Селиму показалось неудобным. Он извинился и торопливо вышел в коридор. Когда он взял трубку, в его ухо ударил плач.

– Что случилось? – испуганно спросил он.

– Здесь была твоя жена! – воскликнула Джайлан. – Ты не представляешь, что она сделала!

Глава 6

Осознание, что она натворила, придет к Полине слишком поздно, когда она, слабая, полумертвая, будет валяться в своей девичьей кроватке, забытая всеми, никому не нужная. Когда у нее будут силы встать, она, пошатываясь, станет подходить к зеркалу и смотреть на себя, любоваться той инфернальной красотой, которую приобрела. Никто ее не понимает, никто не считает красавицей, но у нее-то есть глаза. Она никогда не выглядела лучше, чем сейчас, худая, стройная, с резкими скулами и глубокими глазницами, откуда сверкали два темноватых сапфира. Ее бы в кино, ее бы на сцену, на подиум, и все бы ахали. Но даже родители ничего не понимают, отец орет, называет скелетиной, мать подвывает и утверждает: ты умрешь, ты же вот-вот умрешь, надо бороться за себя! Они предают ее мечту, ведь в измененном сознании Полины она – красавица. Так и надо! Она добилась того, чего хотела…

Правда, сил на катание совсем не осталось. Даже на простое катание, без прыжков и сложных элементов. Даже ходить особо сил нет, и поговорка «ветром качает» оказывается правдой: на улице ее шатает от любого сквозняка, а из двора-колодца с огромной аркой без сильного попутного ветра и на проспект не выйти. На улице Полина держится за мать, а та отворачивается от сочувственных и испуганных взглядов прохожих. Соседи осуждают: до чего довели девку, мать плачет и думает о том, как все закончится. И от отчаяния решается на предательство.

В один из пасмурных дней дверь в комнату Полины открывается, и туда входит не мать, а Артемий, ради которого Полина все и затевала. Она подпрыгивает от радости, ведь она именно этого и хотела, чтобы он пришел, поднял на руки и закружил по комнате, попутно отметив, как она похудела и похорошела. Полина улыбается, и ей впервые больно это делать, кажется, что кожа вот-вот лопнет. Но на лице Артемия нет никакой радости, более того, он будто шокирован и напуган. За его плечом стоит мать, наблюдает, заламывает руки, как в плохом кино, и ее лицо совсем черное, но это тень так упала, наверное. Полина видит ее блестящие влажные глаза и начинает злиться.

– Мама, уйди, это ко мне! – кричит она. Мать кивает и делает вид, что ушла, но на деле прячется за дверью. И Полина вновь кричит: – Мама! Я же просила!

Мать уходит, но Полине этого недостаточно, она вскакивает с постели, бежит к двери и с грохотом закрывает ее. Повернувшись к Артемию, Полина сияет от радости. Наконец-то он пришел! Это сбывшаяся мечта, счастье, то, чего она ждала несколько тяжелых месяцев изнурительной диеты, отказа почти от всего, рвоты в туалете. Теперь Артемий оценит, как она старалась.

– Здравствуйте, – шепчет Полина.

Кажется, он совсем не рад ее видеть, Артемий не показывает влюбленности, только сочувствие, а еще отвращение и злость, будто она его подвела.

– Господи, деточка, что ты с собой сделала? – ласково говорит Артемий, но в его тоне чувствуется фальшь, будто он нисколько не жалеет.

Полина вздрагивает: что она сделала? Всего лишь ровно то, к чему он ее толкал. Он велел ей похудеть, стать невесомой, воздушной, легкой и парящей, как птица. Она выполнила то, о чем просил ее любимый тренер, и сейчас он делает вид, что ничего не понимает?

– Зачем ты так себя истязаешь? Ты посмотри, до чего ты себя довела? – уже жестче говорит Артемий и тащит ее к зеркалу. Ему не нужно напрягаться, чтобы переместить упирающуюся Полину: он огромный, как медведь, и сильный, а она просто пыль. Полина вскрикивает: ее кожа стала очень чувствительной, даже от малейшего толчка у нее появляются синяки, но Артемий ничего не замечает. Он поворачивает ее к зеркалу и становится рядом.

– Ты что, в таком состоянии хочешь выйти на лед? Вот так? – зло произносит он. – Где твоя форма? Где мускулы? Где внешность? Ты же просто уродка! Что ты сделала? Где моя девочка?

Уродка. Когда ей кричат «уродка» на улице, Полина старается не обращать внимания, но от Артемия, который сам толкнул ее на этот скользкий путь, слышать обвинения просто невыносимо. Полина пытается вырваться, но он держит ее крепко.

– Нет, постой! – рычит он. – Смотри на себя! Смотри!

И она смотрит. И теперь уже не кажется себе такой красивой, как час назад. Перед ней существо с землистой кожей, запавшими глазами, редкими бесцветными волосами, истощенное до невозможности. Это не спортсменка, это уродина, узница концлагеря, забальзамированная мумия, кто угодно, но только не будущая олимпийская чемпионка.

– Такая спортсменка мне в команде не нужна, – презрительно говорит Артемий. – Тебя любая дебютантка сделает как девочку. В общем, мы с тобой прощаемся. Ты не оправдала моих ожиданий.

За стенкой ахает мать: подслушивает. Но Полине, из глаз которой льются слезы, не до ее переживаний. Что значат ахи матери, когда ее судьба разрушена? Артемий отпускает Полину и поворачивается к дверям. У Полины трясется подбородок, она собирает всю волю в кулак, чтобы не разрыдаться, но потом всхлипывает. Артемий останавливается и, повернув голову вбок, говорит все с тем же презрением:

– Впрочем, я сегодня добрый. Даю тебе последний шанс. До чемпионата еще восемь месяцев. За два ты должна набрать прежнюю форму. Сегодня же созвонишься с диетологом, начнешь питаться как следует. Как только врачи разрешат тебе тренироваться, я еще раз с тобой встречусь и решу, выпускать ли тебя на лед. А до тех пор на глаза мне не попадайся!

Растерянная Полина не находит сил даже попрощаться, когда он выходит из комнаты и еще минуты две о чем-то говорит с матерью. Та бормочет слова благодарности или что-то в этом духе, Полина не может распознать. Обессиленная, она сползает на пол и сидит так несколько минут. Она даже не слышит, как уходит Артемий, но в голове, сквозь спутанную темноту, электролампочкой светит надежда: если она наберет нужную форму, ее оставят в команде и допустят к соревнованиям. Худой она Артемию не понравилась, толстой тоже, значит, нужно стать чем-то средним, а это проще простого, надо всего-то набрать пару кило. Полина поднимается и выходит на кухню.

– Мама, – срывающимся голосом говорит она, – у нас есть суп?

– Куриный, – дрожащим голосом отвечает мать. – Я сварила, как чуяла, что ты поесть захочешь. Налить? Или попозже, когда отец с работы придет?

– Налей, – говорит Полина. – А когда отец придет, я еще поем.

Обрадованная мать помещает миску с супом в микроволновку, а потом, обхватив полотенцем, вынимает и ставит перед дочкой на стол, туда же идут и хлеб, которого Полина не ела уже года три, домашние соленья, тугие безвкусные магазинные помидоры и огурцы. Порция кажется Полине огромной, хотя перед ней крошечная, почти кукольная супница. Запах куриного бульона кажется Полине отвратительным, но ей надо есть, и она глотает суп, надеясь, что к ней придет аппетит. На кону возвращение в команду, а потом – попадание в сборную, то, о чем она мечтает все эти годы.

С огромным трудом она доедает суп, мотает головой на предложение матери о добавке. Ей уже дурно, в животе что-то бултыхается, плещется по стенкам и просится наружу. Полина слабо улыбается, видя радость в глазах матери, а потом сгибается пополам и ее выворачивает наизнанку, прямо на свежевымытый пол.

Про похороны Артемия ничего не было известно, тело вроде бы даже не доставили из Турции, поскольку наследников у тренера не оказалось. Точнее, не нашлось желающих заниматься этим хлопотным и неблагодарным делом. А имущество уже делили, если верить слухам, потому что даже в ледовый дворец приходили какие-то мутные типы с трясущимися руками и расспрашивали всех подряд, что принадлежало Солнцеву и можно ли закабалить его учениц, как древних наложниц. Причем делали это люди, далекие от спорта, ничего в нем не понимающие, искренне верящие, что права на живых людей, их достижения, награды, физическую форму тоже принадлежат им. Виктория радуется, что вся эта ядовитая суета обходит ее стороной, поскольку Артемий только ставил ей программу, официально она с ним не тренировалась, а вот девчонки уже наплакались. Ксюша Журавлева с возмущением рассказала, что к ней в раздевалку ввалилась какая-то истеричная жирная баба и заявила, что теперь она – Ксюшин тренер, поскольку является двоюродной сестрой Артемия. Борзая Ксюша увещевать бабу не стала и вломила ей так, что та с визгом вылетела из раздевалки и больше не приходила.

Торадзе ведет себя странно, и Вику напрягает ее молчание, неодобрительное, мрачное, сопровождаемое косыми взглядами. Старуха явно знает больше, чем говорит. На тренировках она даже не смотрит толком в Викину сторону. Та вспоминает: нечто подобное было с Алекс – Сашкой Кротовой, звездой теленовостей, что раньше старательно резала коньками лед, да так и не добилась никаких впечатляющих результатов. Перед тем как изгнать Сашку из команды, Торадзе ее игнорировала несколько недель, не реагируя ни на удачные каскады, ни на падения. Алекс не выдержала прессинга и ушла с гордо поднятой головой, не особо прогадав. Теперь она все время торчит в ящике, сверкая белозубой улыбкой. Ее пышный бюст, так не нравившийся тренеру, теперь мечта всех мужиков, что смотрят спортивный канал. Уходя с тренировки, Вика все думает о Сашке и, не выдержав, звонит ей, назначая встречу у себя дома.

Алекс прилетает в назначенное время, хотя они раньше не сказать чтобы дружили. Алекс старше на несколько лет, Вика на момент ее ухода наступала на пятки другой приме, Алисе Серебряковой, но в полную силу еще не вошла, отчего ее как малышню всерьез никто не воспринимал. Потому Вика даже удивляется, что Алекс в ее нынешнем звездном статусе подрывается и мчит к бывшей сокоманднице. Когда Вика открывает гостье дверь, та с порога вручает ей бутылку вина и пакет с какой-то снедью.

– Еле доехала, – радостно говорит Алекс, целует Вику в щеку и, торопливо скинув туфли, спрашивает: – Где у тебя туалет?

– Направо, – оторопело говорит Вика, руки которой оттягивает минимум три кило еды. – Куда ты столько набрала?

– Что? – кричит Алекс с унитаза.

– Куда столько еды купила? У меня же режим, ты же должна понимать.

– Ну не сидеть же нам насухую, – безмятежно возражает Алекс за дверями. – Тебя же никто не заставляет все жрать. Чисто символически можешь пригубить, вино, кстати, очень хорошее. Я его после сложных эфиров пью, чтобы расслабиться. Бокальчик, и я уже спокойна и весела, что и тебе советую.

В ванной рычит смыв унитаза, затем льется вода из крана. Вика накрывает на стол, точнее, водружает на уже сервированный бутылку вина и фрукты. Алекс быстренько осматривает квартиру.

– Уютно у тебя тут, – констатирует она. – Чистенько, порядок кругом.

– У тебя не так?

– О, да моя квартира выглядит как бордель после драки, особенно утром, – смеется Алекс. – Я встаю в четыре утра, мою голову и бегом в машину, ни завтрака, ни кофе, иначе опоздаю. Костюмы с собой в чехлах, потом меня приводят в порядок, красят, чистят перья. Ну а когда возвращаюсь, сразу падаю спать. И так пять дней в неделю. Но мне нравится. Я долго думала, есть ли жизнь после льда. Оказывается, есть, и очень даже неплохая.

– Не жалеешь, что не попала в сборную? – спрашивает Вика и пытается открыть бутылку. Штопор продырявил пробку насквозь, и она теперь не поддается. Алекс с усмешкой смотрит на Викины мучения, забирает бутылку и легко, как заправский бармен, открывает ее. Видно, что опыт есть, не то что у неумехи Вики.

– Жалею, – легко признается Алекс, только в голосе ни капли печали, то ли врет, то ли отгорело, отболело. – Но у меня шансов не имелось. Катались три подружки, одна за всех, все за одну. Если что, я была Портосом, самая мощная и здоровая. Потому меня и выперли, куда мне на Олимпиаду с такой грудью? Она же меня перевешивала, на поворотах заносило. Печально другое: подружки мои тоже в сборную не попали, а вроде были перспективные.

– Кроме Серебряковой, – уточняет Вика. Алекс кривится.

– Мы никогда не дружили с ней, мразью высокомерной. Представляю, что она сейчас о тебе думает и говорит.

– Это да, – соглашается Вика, вспоминая злой язык Алисы Серебряковой, Снежной королевы российского спортивного льда, которой на пятки стала наступать Ледяная царица. Серебрякова никогда не упускала возможности поддеть Вику. И на тренировках не молчала, и в интервью небрежно швыряла уничижительные слова, мол, дорасти, салага, сперва, прежде чем на трон претендовать. Узнай Алиса о желании Вики сбежать в США, заклевала бы, как ворона.

– Так что я, конечно, жалею, потому что в умелых руках из меня в свое время могло что-то получиться, – изрекает Алекс и протягивает Вике бокал с вином. – Держи… Займись мной в свое время Солнцев, я бы блистала. Но Торадзе его к нам не подпускала, а сама сделала ставку на Алиску. И, знаешь, лучше уж как я, чем как мои подружки. А ведь год назад они еще могли чего-то добиться. И где они? А нет их. Конец карьере. Давай за нас…

Бокалы звонко стукаются друг о друга. Вика делает робкий глоток, и ей неожиданно нравится. Вино терпкое, сладкое, богатое, без газов, ей никогда не нравилось шампанское и игристые вина, а вот это, наполненное солнцем, очень вкусное. Но у нее режим, ей нельзя много, и Вика решительно ставит бокал на стол. Алекс выпивает свой до половины и торопливо закидывает в рот дольки мандарина, будто закусывает водку. На удивленно поднятые вверх брови Вики Алекс округляет глаза:

– Что? Я не ела еще с утра, только две чашки кофе выпила. Я же сегодня матч вела. Наши играли отвратительно, все-таки без Антохи Романова команда уже не та…

Вика вежливо молчит. Нападающего Антона Романова убили в прошлом году, и Алекс была одной из последних, кто видел его живым, ее даже в ментовку тягали, а это тоже репутация. Вика не решается спросить: в курсе ли Алекс, что смерть Романова и ее касательная причастность к делу стала одной из причин, по которой Торадзе избавилась сперва от нее, а потом и от двух других девчонок, не решившись выбросить из команды только истинную звезду Алису Серебрякову. Сделав еще один глоток, Вика все же задает этот вопрос. Алекс сразу скучнеет лицом, а потом сжимает губы.

– Мразь, – припечатывает она, и Вика сперва думает, что оскорбление адресовано ей. Алекс залпом допивает свое вино и наливает еще, щедро, да так, что красная жидкость переливается через край, потом наполняет бокал Вики и ставит пустую бутылку на пол. – Софа меня давно не любила, но вот так выставить, да еще и от девчонок избавиться, – это верх подлости. Алисе дорогу расчищала, что ли? Но это так глупо, мы же не представляли для нее угрозы, были скорее страховкой. Думаю, дело не в этом.

– А в чем? – спрашивает Вика.

– Та история с убийством Романова была… грязная. И Софико в ней увязла по самые уши. Мы были свидетелями ее падения, – пояснила Алекс и протянула Вике бокал. Они снова чокнулись, уже без тоста. – Торадзе – злопамятная тварь, если ей кто-то не по душе, она его в асфальт закатает. Как сейчас помню, я на льду прыгаю, как блоха, а она уже все решила и даже на меня не смотрит. Я сперва понять ничего не могла, а потом ка-а-ак дошло… И стало, знаешь, все легко и свободно. В тот же день встретилась с директором телеканала, который меня давно сманивал, переговорила и, как только Торадзе меня турнула, сделала ей ручкой и устроилась в телик. Думаю, она себе от злости все виниры до крошева стерла, увидев, что я не сгинула в безвестности. Знаешь, мы ведь иногда с ней пересекаемся по работе. Она не здоровается, я тоже, только улыбаемся друг другу, как две гадюки. Странно, что она еще мою телевизионную карьеру поломать не пыталась.

Вино на почти голодный желудок делает свое дело. Вике, не привыкшей пить, много не надо, чтобы захмелеть. Хочется осадить Алекс и сказать: да не будь ты такой дурой, кто тебе сказал, что Торадзе не пыталась выкинуть тебя с телевидения, просто старалась не очень, но Вика молчит. Вместо этого, позабыв о режиме, она делает еще один щедрый глоток и мрачно признается:

– Вот и у меня нечто подобное. Она начала меня гнобить. Наверное, скоро выкинет на улицу, как тебя.

– Да ладно? – удивляется Алекс. – Тебя-то за что? У тебя же результаты дай бог каждому, ты, считай, уже золотая медалистка. Ну ок, пусть серебряная. Кто-то должен подстраховать Алису на Олимпиаде.

– Да какая там Олимпиада, – отмахивается Вика. – Видишь, что в мире творится? Дурдом-веселка. Ехать придется под нейтральным флагом или же…

Она замолкает. Алекс ждет и вертит в руке бокал за ножку, и взгляд у нее неожиданно трезвый и цепкий, как у волка. Вика запоздало спохватывается, что надо бы прикусить язык, но вино его уже развязало. И она неожиданно для себя вываливает на новую подругу все: поездку в Турцию, планы перебежать в сборную США, надежды на Артемия и любовную связь с ним и его убийство, которое спутало все карты. Алекс сочувственно молчит. Вино уже выпито, и Вика плетется к холодильнику, где с незапамятных времен стоят ром и текила, уже год как минимум. Алекс выбирает текилу, криво режет лимон и высыпает на блюдце соль. Дальше начинается аттракцион: лизнуть-выпить-закусить. Две рюмочки, и Вика уже почти ничего не соображает, жалуется на Торадзе, которая игнорирует ее катание, и плачет по Артемию, что сейчас лежит где-то в турецком морге с разрезанной накрест грудной клеткой.

– А ведь я знаю, зачем Торадзе летала в Турцию, – неожиданно говорит Алекс пьяным голосом.

– И зачем?

– Затем. Она ездила тебя продавать. Возможно, даже твоему покупателю, я не особо вслушивалась, но наши в аппаратной сплетничали, что кто-то из девочек Торадзе собирается на Олимпиаду, а в нынешней политической ситуации выступать под российским флагом невозможно. Вот она и решила сплавить активы. Я и не подозревала, что речь идет о тебе.

– Вот тварь! – восклицает Вика. – За моей спиной?

– Ну, объективности ради ты собиралась сделать то же самое, – глубокомысленно говорит Алекс. – Обманула бы старушку. Софа такого не простит и от злости повесится на собственном носу.

– А что, вполне реально, он у нее такой здоровый, – хихикает Вика.

После третьей рюмки текила больше не лезет. Вика чувствует настоятельное желание прилечь и сползает на пол. Алекс укладывается рядом, голова к голове. Соприкасаясь макушками, обе лежат и смотрят на вращающийся потолок.

– Артемий тоже считал, что мне надо от нее уходить, – признается Вика. – За глаза называл ее паучихой, хотя при ней лебезил.

– Послушай, – говорит Алекс, – а как у вас вообще… было? У него ведь репутация бабника. Да еще и слухи ходили, что он жену заказал.

– Да никого он не заказывал, – отмахивается Вика, и ее слабое движение рукой выглядит, будто она пытается отогнать муху. – Жена ему изменяла. Но это полбеды. Она там вляпалась в какую-то мутную аферу вместе со своим любовником, прикрывала его, как могла, а потом до нее дошло, в чем она участвовала. Ну и попыталась соскочить. Артемий думал, что за это ее и убили.

– И в чем же таком она участвовала?

– Не знаю. Он не говорил. Сказал только: «Меньше знаешь, крепче спишь, я вот тоже крепко спал, пока сам не вляпался».

– В каком это смысле?

– Говорю же. Не знаю. Он намеками какими-то говорил. Но я так поняла, что он унаследовал ее бизнес, а когда понял, что происходит, захотел спрыгнуть. Думаю, за это его и…

Представив мертвого Артемия с синим лицом, Вика икает, подскакивает и, зажав рот рукой, на подкашивающихся ногах несется к туалету. Алекс поднимается на локтях и смотрит ей вслед.

– Ка-а-ак интересно, – говорит она неожиданно трезвым голосом.

Квартирка была крохотной. Не квартирка даже, студия, абсолютно девочковая, вся в бело-розовых тонах, зеркалах, с крохотной угловой кухонькой, отделенной от комнаты прозрачной перегородкой. Гостиная, она же спальня, просто с матрасом на деревянных ящиках, была укомплектована стенным шкафом и комодиком, на котором стояло зеркало с подсветкой, на стене висел большой телевизор. Развернуться тут даже одному, точнее, одной, было негде, а вдвоем и вовсе теснота, но мы как-то уместились. Может быть, потому что почти все время провели на этом странном для девушки ложе.

Алекс выдернула меня из дома уже под вечер, пообещав рассказать нечто неслыханное, что может переменить ход расследования. По голосу мне показалось, что она не слишком трезва, однако я был заинтригован. Алекс не походила на пустомелю. Незадолго до нее звонила Агата, расстроенная, злая, и предупредила, что собирается в обратный путь.

– Мне пришлось ругаться с шефом, – мрачно сообщила она. – Я ему, естественно, все выложила, что нас использовали на всю катушку, но он даже слушать ничего не хотел, требовал, чтобы я осталась еще минимум на сутки. Мне кажется, что этот Лонго уже успел насвистеть шефу полные уши о необходимости задержать меня тут как можно дольше, и шеф проникся.

– Ты останешься?

– Не в Анкаре точно. Мы намереваемся сейчас улететь обратно в Анталию, а там уже я посмотрю, что и как. Надо хоть барахло собрать и обменять билет, по идее, я должна была улететь только через три дня.

– Не лезь больше никуда, – предупредил я. – Это какое-то невероятно вонючее дело, послушаю, что мне расскажет источник сегодня, но нутром чую, что там какая-то гниль.

– Я и не собираюсь больше никуда лезть, – зло ответила Агата. – Изначально надо было соглашаться на чисто декоративную функцию, стояла бы и загадочно улыбалась. Даже шеф велел не отсвечивать. Так нет же, мне вечно больше всех надо… Ты проверил брата Бояджи, как я просила?

– Проверил, насколько это возможно через столько лет. Хакан Бояджи находился в России, представлял здесь благотворительную организацию «Доктора мира». Я почитал про них, вроде бы они занимались помощью беженцам. Сайт уже не функционирует, но в Рунете есть несколько интересных фото, на которых Хакан вместе с Ириной Солнцевой. Уехал из страны сразу после ее убийства. По описанию вполне мог быть тем самым кавалером Солнцевой, от которого она забеременела. А еще Хакан и Ибрагим Бояджи числятся в числе руководителей подрядной конторы, занимающейся строительством недвижимости, в том числе и спортивных объектов, например, нашего аквапарка, а еще – угадай чего?

– Спорткомплекса Торадзе? – предположила Агата.

– Браво. Не всего, а чисто административного корпуса, так что мадам Торадзе с этой семейкой тоже знакома. Она встречалась с ними в Турции?

– Неизвестно. Она моталась по всей стране, как майский жук. Доподлинно известно только, что она общалась с каким-то американцем от Федерации фигурного катания. Я попробую тут выведать об этой благотворительной лавочке, может, Селим Курт что-то знает.

После звонка Агаты я поехал к Алекс, которая назначила встречу у себя дома. Жила Кротова в обычной панельной многоэтажке, которые называют «человейниками»: много крохотных квартир, много стекла, много жителей и очень мало личного пространства. Меня даже удивило, что звезда спортивного канала обитает в довольно стесненных условиях. Дом впечатления не производил, а на этаже, где жила Алекс, стены были исписаны различными неприличными художествами и пожеланиями, в которых имя Алекс фигурировало очень часто. Кажется, здесь она была так же популярна, как и на телевидении.

Мое предположение оказалось верным: незадолго до встречи Алекс выпивала и, видимо, всеми силами пыталась изгнать из себя хмель. Она открыла мне двери, одетая лишь в длинный махровый халат, с мокрыми волосами и без косметики, явно только что покинув ванную. Торопливо заперев за мной дверь, пригласила войти. Я шагнул внутрь, искренне не зная, куда девать себя в этой крохотной комнатушке, пока не притулился на неудобный складной стульчик. Алекс села на кровать, полы халата разъехались, обнажая ее великолепные ноги.

– Я была у Садовской, – торопливо сказала Алекс. – Честно говоря, не ожидала ее звонка, но отказать не могла. Тем более что она могла предоставить кучу интересных сведений о Солнцеве. И она кое-что рассказала… Хочешь выпить что-нибудь?

– Нет, спасибо.

– Почему? А, ты типа при исполнении? Это у вас так называется?

– Типа того, – согласился я. – Хотя рабочий день уже закончен. Но лучше не стоит. Если можно, я бы чаю выпил.

– Хорошо, – легко согласилась Алекс и отошла в сторону кухни, где через минуту зашумел чайник. – Вика меня слегка удивила. Я привыкла считать Артемия бабником и развратником. Но оказалось, что он куда благороднее, чем я думала. А вот к его покойной супруге у меня появились вопросики.

Я получил свой чай и медленно прихлебывал его, пока Алекс пересказывала диалог с Садовской. Образ Артемия Солнцева, который и в моем представлении был довольно неприятным, начал меняться в противоположную сторону.

– Не могу поклясться, конечно, ведь слухов ходило очень много, но теперь мне кажется, он не имел отношения к убийству жены, – задумчиво сказала Алекс. – Нет, конечно, Солнцев не был святым. Я знаю, что он трахал все, что шевелится. Но ведь не насиловал же? И не принуждал. К нему все в койку сами прыгали, и с большим удовольствием, и ведь ни одна женщина потом не закатила скандал, не побежала к сопернице драть волосы и ресницы.

– А еще его тесть уже после смерти Ирины долго продвигал его по служебной лестнице и даже пытался сделать министром, – припомнил я. – Если бы Эдуард Таранов подозревал Солнцева в смерти дочери, вряд ли бы он так старательно тащил его наверх. Таранов мог знать, кто причастен к убийству Ирины, и понимал, что Артемий тут ни при чем.

– Я вот что думаю, – сказала Алекс, – если разобраться, то особо в биографии Артемия нет темных пятен. Ну, кроме, пожалуй, той девчонки, что умерла от анорексии. Но у Полины явно кукуха улетела. Он ей велел похудеть, и она отощала так, что просто умерла. Но это в любой момент можно было прекратить, не знаю, куда родители смотрели. Так что и это не в счет. Поля была в Артемия влюблена, скажи он ей спрыгнуть с крыши, она бы сиганула не раздумывая. Остается тот мутный бизнес жены, которым он занялся после ее смерти. Но Вика ничего про это не знает.

Алекс помолчала и добавила обреченным тоном:

– И вообще, это лишь мои предположения. После откровений Вики все с ног на голову перевернулось.

– Не переживай, – сказал я и поднялся. – Спасибо за чай. И за информацию.

– Я тебе хоть немного помогла?

– Помогла, и даже очень. Думаю, что в этом деле наметился прорыв.

– Ладно, – сказала Алекс, тоже встала и нервно пожала плечами. Мне показалось, что она немного расстроена. – Надеюсь, ты не пожалел, что тащился в такую даль ради пустого разговора. Все-таки мне кажется, что я сказала слишком мало.

– Я не пожалел. И тебе зря кажется, – улыбнулся я.

Наверное, это было каким-то переломным моментом, а может, так произошло потому, что эта квартирка была чертовски тесной, но она меня вдруг поцеловала по-взрослому, а я только на второй секунде понял, что отвечаю, а мои руки лезут куда-то под халат. А еще через мгновение мы осознали, что целоваться куда удобнее на толстом матрасе посреди комнаты. Мы и целовались, и одежда куда-то делась сама собой, а потом вообще все завертелось и взорвалось желтыми искрами, в которых остались только мы вдвоем.

Я остался у Алекс на ночь. Она растолкала меня в четыре утра, сообщив, что ей надо на студию. Если учесть, что проспали мы от силы часа два, мое состояние можно представить. Я отвез ее на работу и подумал: что делать дальше? К моменту, пока я доберусь домой, надо будет собираться на работу, так что, прикинув, я поехал сразу на службу, добрался до кабинета и, сдвинув стулья, прилег отдохнуть, как частенько делал в юности, только-только получив погоны. Заснул я моментально и даже увидел какой-то сон, только не успел его запомнить, поскольку из забытья меня вырвал телефонный звонок. Я дернулся, стулья разъехались – и я приземлился на пол, злой как черт на себя, телефон и, конечно же, на Литухина, которому почему-то приспичило позвонить в половине восьмого.

– Литухин, у нас мэра грохнули, раз ты мне в такую рань звонишь? – зло спросил я, игнорируя его торопливое «алло?».

– Да если бы, – безрадостно ответил Литухин, и я сразу насторожился. – Шеф, ты бы подъехал вот прямо сейчас к соседям в отделение на Зорге. Вот прям не откладывая, до планерки.

Тон Данила мне не понравился, а затылок резко похолодел.

– И что там?

– Да родственница там твоя, – ответил Литухин. – Я уж пытался как-то сам, но там потерпевший верещит, и просто так ее не выпустят. Надо договариваться. Наделала она шуму. Ты уж побыстрее…

Пока я мчал на улицу Зорге, лихорадочно соображая, что могла натворить Лерка, в голове вертелось: почему Зорге? Мы живем далеко, институт находится в другой стороне. Чем так переклинило сестру, что она поехала сюда, да еще рано утром? Или же она, как и я, ночевала не дома? В самом низу живота ворочалась неприятная тяжесть предчувствия чего-то ужасного, да еще Литухин, зараза, ничего по телефону не сказал, а значит, дело плохо.

Дело было действительно плохо. Когда я увидел Лерку в обезьяннике, то чуть в обморок не упал. Она вся была в крови. Рядом сидела точно такая же деваха, но обе вроде бы чувствовали себя довольно бодро, поскольку Лерка при виде меня торопливо закрыла руками лицо, но потом убрала ладони и поглядела на меня с вызовом, сверкая голубыми глазищами. Помирать она, кажется, не собиралась. У дежурки топтался Литухин, который при виде меня тоже восторга не испытал и рад был бы смыться, но совесть не позволила.

– Говори, – приказал я, пожав ему руку.

На Зорге проживал Костров, который рано утром отправился на работу. Лерка с подельницей подкараулили его у подъезда и закидали презервативами, наполненными свиной кровью. Юркий Костров пытался отбиться, парочка снарядов лопнула в руках нападавших, так что Лерка и ее подружка тоже оказались залиты кровищей. На беду сестры, мимо проезжали патрульные, которые быстро скрутили и утрамбовали девчонок в машину вместе, кстати, с Костровым. В патрульке эта троица еще и подралась. В отделении Костров, размахивая паспортом и служебным удостоверением, накатал на Лерку заявление. Ситуацию осложнил еще и момент, что мимо проходила толпа народу, вооруженная телефонами, и с удовольствием все засняла на камеры. В отделении быстро выяснили, чья Лерка сестра, но она упросила позвонить не мне, а Литухину, который тут же примчался и попытался разрулить ситуацию.

– Видео уже во всех городских пабликах, – сказал Литухин. – Через час будет известно, кто она такая. Я попытался поговорить с этим Костровым, но он брызжет слюной и требует наказания. Шеф, а что вообще происходит? С чего она так поступила?

– Чего она тебе звонит? – спросил я. Литухин развел руками.

– Так побоялась. Сказала, что ты ей весь мозг вынесешь.

– Там нечего выносить, – отмахнулся я. – Где этот пострадавший гражданин?

– Домой уехал. Написал заявление и укатил. Полчаса тут плескался в раковине, но так и не отмылся. Таксисты не хотели его везти, но потом все же взяли. А что он сделал?

– Долгая история, – вздохнул я. – Долгая и неприятная. Ладно, пойду договариваться. Может, удастся все замять по-тихому.

В машине Лерка и ее подружка сидели как мыши. На заднее сиденье я накинул старый драный плед, который использовался для таких вот исключительных случаев, когда требовалось перевезти что-то грязное, не испачкав чехлов, после дождя, например. Как-то меня, пьяного в дым, домой вез Литухин, а я валялся на заднем сиденье на этом самом пледе. Даже после многочисленных попыток отстирать плед уже не удавалось, но выбрасывать было жаль, он так-то целый, не прохудившийся ни в одном месте, так что может служить еще долгие годы.

Первым делом я отвез домой подружку Лерки. Звали ее Оксана Смирнова, и она была той самой студенткой, исключенной за оплеуху Кострову. Все это Лерка торопливо вывалила на меня, пока я, предупредив начальство, что задержусь по семейным обстоятельствам, рулил по проспекту.

– Я же тебе русским языком сказал: не делай ничего! – рыкнул я. – Ты понимаешь, в какое положение ты меня сейчас поставила? И сами подставились, две дуры! Какого хрена вы все это затеяли? Кто сейчас вам поверит? Подумают, что вы ненормальные! Это ж надо, облить кровью человека средь бела дня, да еще под камерами! Ты понимаешь, что меня сейчас порвут?

– Ты обещал! – яростно возразила Лерка. – Обещал и ничего не сделал! Сколько еще я могла ждать?

– Ты ждала всего пару дней! – заорал я. – Долбаных пару дней! Твоя девичья честь бы не пострадала, подожди ты еще немного! Твой Костров – не урка! К нему не придешь быковать! Там нужен был тонкий подход, а теперь моя сестра будет во всех новостях, а он выглядит жертвой!

– Жертвы здесь мы! – завопила Лерка. – Он распускал свои поганые руки! Он меня трогал, ты понимаешь? Это плешивое чмо трогало меня за грудь! Он запускал пальцы мне под юбку! А ты просишь меня подождать? Он получил, что заслужил!

– А теперь и вы получите! Хулиганка – это статья. Ну ничего, отделаетесь условкой. Еще одна веха в твоей биографии. Будет чем похвастать перед подружками.

– А тебе лишь бы с тобой ничего не случилось, – едко заметила Лерка. – Уже наметил себе очередную звездочку на погоны? Боишься, что из-за хулиганки-сестры майора не дадут?

– Боюсь! – заорал я. Да так, что Лерка и ее подружка головы вжали в плечи. – Боюсь, что меня вообще без погонов оставят! Выкинут на улицу, потому что у меня сестра – дура набитая!

– То есть тебе меня не жаль? И козлина тот пусть себе ходит?

– Мне. Тебя. Жаль, – веско, вдалбливая слова, как кувалдой, сказал я. – И козлу этому я все равно всю малину обломаю. Но это не минутное дело. Я не могу просто ему рожу разбить, все-таки я в органах работаю. Но я могу очень многое. И потому я просил тебя не лезть.

– Ничего ты не сделаешь, – мертвым голосом сказала Лерка. – Побоишься. А такие, как я, будут и дальше терпеть. Или вылетать из института ни за что.

– Посмотрим, – ответил я. – Сейчас главное от этого кровавого дела отмазаться с наименьшими потерями.

Глава 7

Необратимость.

Полина не знает значения этого слова, но тем краешком мозга, что еще борется за едва теплящуюся жизнь, понимает, что это что-то фатальное, безнадежное и возврата в прежнюю жизнь – ни в какую прежнюю жизнь – уже не будет. Ей так плохо, как никогда раньше, и когда она выныривает на поверхность реальности, то думает, что очень хочет жить, пусть без всего, без льда, коньков, рекордов. Просто жить как человек, смотреть телевизор, гулять, нюхать цветы и купаться в море. Если бы еще можно было как-то не есть, ведь мысли о еде вызывают все то же отвращение. Ее попытка послушаться тренера и вернуться обратно провалилась, и, оказавшись в больнице, Полина подслушала разговор врача и родителей, который и сказал это слово «необратимость». И что они сделают все возможное, но нужно, чтобы Полина и сама боролась. А она уже не может и не очень хочет бороться. Вот бы ее боль и страдания просто прошли сами по себе. А она бы отдохнула. Отдохнуть хочется больше всего.

Все отодвигается на задний план. Прыжки, рекорды и даже жгучая иссушающая влюбленность в Артемия. Как все это, оказывается, не важно, когда тебе нет даже двадцати, а ты лежишь под капельницами, вливающими в тебя питательный раствор, и все равно умираешь, так как твое тело это питание отторгает. Что-то там сломалось внутри, и теперь любая пища в организме не задерживается, даже жидкая.

Полине почти не снятся сны. А если снятся, это что-то кошмарное, и она просыпается в холодном поту. Родители по очереди дежурят в палате, мало ли что, ведь ее бедное сердце периодически начинает так колотиться, будто даже оно не может находиться в этом истощенном теле и просится на свободу, желая сбежать куда подальше. От присутствия родителей чуть легче, потому что они держат ее за руку, только бы не плакали постоянно. А они плачут, оба, и слезы льются горным потоком. И это просто ужасно, потому что, глядя на их красные, вечно мокрые глаза, Полина понимает, что на этот раз шансов нет. Зеркала в душевой, куда она смогла сходить всего раз, показывают ужасы, и волосы выпадают клочьями.

А еще плохо, что ее все забыли. Полине никто не звонит, никто не приходит ее навестить. И даже кошка, пока она пару дней перед больницей лежала дома, перестала подходить. Полина зовет кошку, пытается приманить ее, но эта пушистая тварь не идет. Мать видит и начинает выть, потому что, по ее мнению, кошки не идут к мертвецам и умирающим. Кошки – существа ночные, оттягивающие отрицательную энергию, но, когда ее слишком много, они могут в этом негативе захлебнуться. Потому Муська, дворовая кошка, которую подобрали когда-то у помойки из жалости, Полины сторонится. Никому она больше не нужна.

С каждым днем ей все хуже, она почти не выныривает из спасительного забытья, а когда приходит в себя, ей тоже хочется плакать – от жалости к самой себе, к бедным родителям, которым суждено похоронить единственную дочь, гордость и надежду семьи, будущую олимпийскую чемпионку. Родители постарели на годы за несколько дней, у отца волосы совсем белые.

– Доча, ну зачем ты это все? – шепчет отец, когда дежурит в ее палате ночью, думая, что Полина спит. Но она не спит. Разлепив высохшие губы, с неожиданной злостью, проснувшейся от страданий, Полина отчетливо говорит:

– Это все Артемий. Он меня заставил. Он велел мне худеть.

На мгновение ее охватывает злобная эгоистичная радость: вот, она сказала, выпустила этот яд, обвинив кого-то конкретного в своих муках. Полина растягивает губы в улыбке. Сердце в груди начинает бешено колотиться, но Полина не пытается его угомонить. А потом ей становится очень больно. Полина успевает вскрикнуть, выдохнуть, а потом ее скручивает в последней агонии, в которой она не слышит отчаянного звериного вопля отца, ужаленного ядовитой змеей в сердце, уносясь куда-то к яркой вспышке красноватого света.

Обратно Селим и Агата летели крошечным самолетом одной из многочисленных компаний лоукостеров, где на борту не кормили, в лучшем случае предлагали напитки да втюхивали втридорога разные сувениры. В аэропорту, уже зарегистрировавшись на рейс, Селим оставил Агату и отошел звонить, холодея от мысли, что могла натворить Асия, а узнав детали, убежал в буфет, где жадно, из горла, выпил бутылку минералки, кашляя от пузырьков. Агата сразу догадалась, что дело нечисто, одарила его долгим внимательным взглядом, но ничего не спросила, за что Селим был ей благодарен. Рассказывать этой женщине, что выкинула его сумасшедшая жена, было стыдно.

Лететь предстояло всего ничего, час с небольшим. И первые пятнадцать минут они молчали. Сперва каждый молился своим богам, летать оба не любили и побаивались, потом, когда самолет поднялся на нужную высоту, приходили в себя. Агата сидела у иллюминатора, Селим у прохода, выставив туда одну ногу. Когда уши перестало закладывать, Агата повернулась к нему и спросила:

– Я не очень поняла, на что намекал Лонго. Семья Бояджи замешана в торговле людьми?

– Видимо, так, – нехотя признал Селим. – Турция уже много лет поражена этим пороком, как раковой опухолью. По-настоящему громкие скандалы начались в две тысячи пятнадцатом году, вы, наверное, помните эти страшные кадры с утонувшим мальчиком? Они тогда весь мир облетели. Это было жуткое дело, ужасные преступления на греческом Лесбосе, где вылавливали вскрытые трупы без органов, в том числе и детские. Людей потрошили в частных турецких клиниках, число пропавших исчислялось тысячами. Это были беженцы из Сирии, Ирака, которые хотели сытой жизни в Европе. А от Лесбоса до Турции всего шесть километров морем. Беженцы тогда шли потоком, через леса, штурмовали пограничные посты. Я не знаю, говорили ли в новостях России о том, как в Европе пытаются интегрировать эту массу людей, но это все была чушь. Слишком много оказалось людей, включая детей, которых покупали в Турции в лагерях беженцев. Столько лодок разбилось о камни острова Лесбоса, но поток не скудел. И беженцам начали помогать, появилась куча благотворительных организаций вроде Красного Креста или же «Докторов мира», основанных семьей Бояджи.

– Но это было в две тысячи пятнадцатом году, – возразила Агата. – Сколько лет Ибрагиму Бояджи? Около тридцати пяти. Он что, десять лет назад занимался работорговлей?

– Основателем «Докторов мира» был Илкер Бояджи, отец Ибрагима, – пояснил Селим. – И уж поверьте, он очень неплохо на всем зарабатывал. Он даже в течение года возглавлял миссию ООН. Под беженцев из бюджета стран ЕС шли огромные деньги. Я по молодости служил в туристической полиции, так что наслушался всякого. В местах прибытия беженцев официально ставили медицинские палатки, в которых должны были работать врачи, выдаваться продукты, одежда, лекарства. И по бумагам так действительно и происходило. На деле же все эти палатки с красивыми эмблемами стояли пустыми.

– То есть Бояджи просто отмывали деньги?

– Думаю, что не просто, – возразил Селим. – Лонго сказал, что не доверяет полиции. Это неудивительно, потому что ходили слухи… Мне стыдно об этом говорить, но полиция тогда даже топила лодки с беженцами. И при помощи полиции организовывали коридоры для прибытия в страну нелегалов. И еще… После откровений Лонго я вспомнил: Бояджи уже много лет принадлежат несколько частных клиник, расположенных в том числе и у греческой границы. И я думаю: не там ли потрошили людей на органы?

– Мой коллега считает, что Ирина Солнцева каким-то боком была причастна к этой истории, – сказала Агата. – Она тоже занималась благотворительностью, и, по всей вероятности, Хакан Бояджи был ее любовником. Что-то случилось, и ее убрали, выдав убийство за нападение банды мигрантов. Она могла что-то узнать. А после ее смерти бизнес унаследовал Артемий Солнцев.

– Думаете, он не знал, какие дела проворачивают за его спиной?

– Не знаю, а он уже не расскажет. Но все выглядит так, будто он решил сбежать. Солнцеву убили пять лет назад, все это время Артемий продолжал сотрудничать с Бояджи и засветился всего пару раз. Возможно, именно когда через его фирму прошли вот эти огромные суммы из нашего аквапарка на турецкие и кипрские счета, он задумался, что происходит.

– Он украл деньги Бояджи, решил воспользоваться своим канадским паспортом и сбежать, но они его убрали? Почему не попытались вытрясти деньги обратно?

– Меня смущают слова вашего Карталя. Помните, местная шлюха была уверена, что Солнцев перед самой смертью говорил с кем-то по-русски. Время разговора совпадает со звонком с той самой анонимной сим-карты. Кто-то позвонил Солнцеву, вызвал его на улицу и дважды ударил ножом, не добив. Это не вяжется с семьей Бояджи, мне кажется, там было бы все более профессионально и, может быть, грязно. Местонахождение Софико Торадзе неизвестно, убийцей вполне могла быть и она. Притом она тоже косвенно, но связана с семьей Бояджи.

– Солнцеву звонил мужчина, – напомнил Селим. Агата покачала головой.

– Вы незнакомы с Торадзе. У нее очень низкий хрипловатый голос. Ваша свидетельница могла перепутать, тем более что она его толком не слышала. Эта женщина очень решительна в своих поступках. Но еще она очень богата. Она могла бы нанять киллера, так что я не особо верю, что Торадзе шлялась по задворкам Сиде с ножом в сумке.

– Вы ставите на кого-то из Бояджи?

– Я бы сказала «да», если бы не два факта: украденные Солнцевым деньги и два неумелых удара ножом. Я даже версию пьяной драки не могу скинуть со счетов.

Селим помолчал. Ему нравилось, что эта русская женщина так легко выстраивает версии, в которых вся цепочка событий выглядит вполне правдоподобно, и невольно задумался о том, что будет по ней скучать.

– Когда вы улетаете? – спросил он.

– Завтра вечером, – вздохнула Агата. – Хотелось бы пораньше, но удалось обменять билет только на этот рейс. Либо болтаться в небе с пересадкой, но я не настолько люблю летать. Лонго хочет, чтобы я осталась, руководство его поддерживает, но я не люблю быть подсадной уткой. Так что завтра я соберу свои вещи, посижу на берегу моря пару часов, а потом вы от меня избавитесь раз и навсегда.

– Вы никогда не были мне в тягость, Агата-ханум, – мягко ответил Селим. – Работать с вами – сплошное удовольствие.

– Вы льстец, господин Курт, – усмехнулась Агата. – Но мне тоже понравилось работать с вами.

Джайлан Эврен никогда не считала себя глупой женщиной. В свое время, еще совсем молодой, она очень удачно вышла замуж и прожила в достатке десять прекрасных лет, правда, муж и его многочисленная родня все корили ее за то, что она не родила наследников, но сама Джайлан тайно этому радовалась. Не то чтобы она предпринимала какие-то попытки остаться бездетной, просто не получалось, в их роду у многих женщин было максимум по ребенку, а то и ни одного. У сестер Джайлан вот детей не было, ну и она потихоньку смирилась со своим бесплодием. Муж ее любил, ведь она была чудо как хороша. Так что бездетность прощалась. Но потом муж, который, к слову, был старше Джайлан на десять лет, внезапно и скоропостижно умер, оставив ее одну. Деньги как-то быстро разошлись, так что Джайлан пришлось выйти работать в один из курортных ресторанчиков, благо она готовила так, что все просто пальчики облизывали, поэтому недостатка в клиентах не было. И однажды в ресторанчик зашел пообедать инспектор полиции Селим Курт, красивый и, к сожалению, совершенно несвободный мужчина. Селим сам попросил позвать повара и, увидев Джайлан, рассыпался в комплиментах, мол, такого нигде и никогда не ел.

Он приходил еще и еще. Джайлан уже сама высматривала этого волоокого красавца, а завидев, несмотря на наличие подмастерьев, сама готовила ему любимые кёфте с картофелем и помидорами, запеченные баклажаны и кысыр. Так Джайлан смело поймала Селима на кулинарный крючок, подсекла и утащила добычу домой, во вдовью постель. А поскольку жила она совсем недалеко от полицейского участка, ночные дежурства Селима частенько заканчивались у нее. Как бы она ни устала, она готовила ему самое вкусное, а потом старалась в постели, чувствуя, как Селим расслабляется и начинает привыкать к ней. Да и она сама потихоньку проникалась симпатией к этому молчаливому мужчине, что таял в ее объятиях, а расслабившись, начинал говорить о себе, работе, иногда о жене и детях. Джайлан прекрасно знала его сотрудников, те сквозь пальцы смотрели на увлечение шефа и однажды в ее доме даже устроили импровизированный штаб, когда ловили банду фальшивомонетчиков. Чего она не могла уразуметь, так это каких-то понимающих, что ли, взглядов, которые бросали на них подчиненные Селима. Спрашивать Джайлан не стала, но правда сама выплыла наружу, когда в одну из жарких ночей Селим, отвалившись от ее рыхлого тела, признался, как изводит его жена своими истериками и сумасбродными выходками. И, когда Джайлан как бы невзначай поинтересовалась, Селим сообщил ей: он женился на старшей дочери из рода Озкан, семейная сделка, договоренности родителей, ну и сама Асия в молодости была красавицей, как на такой не жениться?

Джайлан похолодела. Она довольно много слышала о семье Озкан. От этой кривой яблоньки рождались только гнилые плоды. Мать Асии и еще двух дочерей поначалу долго и безрезультатно лечили в психушке, а потом сослали в глухую деревню, где она и отдала аллаху душу. Родив шестерых детей: трех старших девчонок и трех сыновей, Айла Озкан окончательно свихнулась, да и дети у нее с каждым разом получались все хуже и хуже, младший сын оказался совсем ненормальным, даже разговаривать не научился. Самой вменяемой была как раз Асия, видимо вобрав остатки здравомыслия.

Селим пару раз обмолвился о желании развестись, но сделал это вскользь, будто еще не определился, однако Джайлан услышала и загорелась. Выйти замуж было хорошей идеей, ведь ей уже перевалило за тридцать пять, никто особо не мечтал стать ее мужем. А Селим с его зарплатой, характером и перспективами мог стать отличным супругом. Да, у него было трое сыновей, но дети – это же неплохо, уверяла себя Джайлан. Она могла бы стать отличной мачехой его мальчикам, возможно, она бы их не полюбила, но свой долг исполнила бы. Дети были бы сыты, ходили в чистой одежде и жили в тепле и уюте. Уж она бы постаралась, и все могло быть хорошо, даже отлично.

Плохо то, что это были дети Асии.

Во-первых, эта ненормальная так просто не отдала бы ни мужа, ни детей. Скупые рассказы Селима о вспышках гнева Асии пугали Джайлан. Во-вторых, сыновья Селима могли унаследовать болезнь матери. А Джайлан вовсе не хотелось, чтобы ее отрезанную голову нашли на прикроватной тумбочке. Идеальным вариантом для Селима было бы получить развод и оставить детей жене, ограничившись редкими визитами. Но Селим был глух к намекам, а настаивать Джайлан не отважилась. Ей неоднократно приходило в голову, что она могла бы запросто приехать на улицу Думлупынар и потребовать от Асии оставить мужа, не мучить этого прекрасного мужчину, или же закидать ее анонимными сообщениями. Можно было подойти к Асие на улице и вывалить на нее правду или выболтать историю их с Селимом любви словоохотливой соседке семьи Курт. Но Джайлан считала эти способы грязными. Если мужчина не готов уйти к ней от жены, дело или в ней, или в мужчине. К тому же Джайлан прекрасно понимала, что не она одна греет Селиму постель. Не было никакой гарантии, что таким способом она не оттолкнет от себя этого ласкового инспектора полиции.

Словом, Джайлан не предприняла никаких попыток насильно разлучить Селима и его жену, несмотря на то что роль любовницы была для нее унизительной. Она прекрасно знала, что Курт улетел в Анкару по делу и в ближайшее время его не будет, оттого как-то расслабилась и совершенно неожиданно для себя обнаружила в своем дворе незнакомую женщину с тремя мальчишками. Незнакомка выглядела вполне пристойно, на побирушку или цыганку не походила. Джайлан даже в голову не пришло, что к ней на разборки явилась жена Селима. Эта привлекательная, хорошо одетая женщина выглядела немного растерянной, будто ошиблась адресом, да и дети были одеты не с помойки. Джайлан никогда не представляла себе, что ее могут выследить, и потому совершенно бесстрашно подошла к гостье.

– Вы заблудились, ханым? – спокойно спросила она. – Чей дом вы ищете?

– Твой, – улыбнулась женщина.

Заглянув в ее черные, как колодцы, глаза, Джайлан сообразила, что наступил час расплаты за прелюбодеяние. Она попятилась, но незнакомка оказалась проворна и нечеловечески сильна. Она прыгнула на Джайлан, как пантера, и повалила ее на землю. Джайлан завизжала и попыталась спихнуть с себя эту ненормальную. Работая на кухне почти каждый день, Джайлан тоже не была слабосильной тростинкой, и потому женщины закувыркались в пыли. Обе визжали. Джайлан никак не могла отцепить от себя руки Асии, что схватила ее за горло. Она захрипела и потянулась к лицу Асии, располосовав ей щеку острыми ногтями.

– Гохан! Кудрет! – взвыла Асия.

Мальчишки, что с ужасом наблюдали за схваткой матери и любовницы отца, вдруг подбежали и начали пинать Джайлан в бока. Она закричала еще громче и попыталась оттолкнуть Асию, но та вцепилась в ее руки мертвой хваткой. Откуда-то сбоку подбежал младший, и Джайлан издала дикий вопль. В руках у мальчишки, которому вряд ли исполнилось больше семи, были ножницы с пластиковыми заячьими ушками. Его черные, как вишни, глаза отливали тем же безумием, что материнские. С писком попавшего в силки кролика мальчишка схватил прядь выкрашенных в рыжий цвет волос Джайлан и начал резать у самой кожи. Отхватив локон, он схватил следующий и тоже отрезал под корень. В это время его братья побежали к клумбам и начали вырывать цветы и раскидывать их по двору. Младший поглядел на братьев с большим интересом и вновь повернулся к Джайлан.

Самое жуткое было в том, что мальчишка хохотал. Так же, как и его ненормальная мать, сидящая верхом на Джайлан. Асия повизгивала от удовольствия, как свинья, прижимая поверженную соперницу к земле. Джайлан закричала изо всех сил. Мальчишка и Асия рассмеялись.

Хлопнула калитка. Двор наполнился чужими голосами, а потом сильные руки соседа стащили Асию с Джайлан. Хозяйка дома торопливо перевернулась на живот и, как испуганный краб, на четвереньках бросилась в дом, пока соседи с криками выгоняли Асию и ее детей на улицу. Прильнув к стеклу, Джайлан рыдала и смотрела, как незваных гостей выкидывают прочь. Ее взгляд наткнулся на младшего сына Асии и Селима. Тот таращился на окна Джайлан и продолжал хохотать.

Сходя с ума от тревоги, Селим вел машину настолько быстро, насколько позволяла извилистая дорога, прилепившаяся к горам. Агата, видимо сообразив, что дело довольно серьезное, манеру вождения своего турецкого напарника не комментировала и о том, что произошло, не расспрашивала, за что ей огромное спасибо. Селим иногда поглядывал на нее. Лебедева сидела рядом, вцепившись в ручку под потолком и иногда делая резкий вдох перед очередным виражом. Заметив это, Селим ненадолго сбавлял скорость, но затем вновь набирал ее, лавируя между машинами и подавляя желание включить мигалку. До Сиде они долетели в рекордные сроки, меньше чем за час промчав семьдесят пять километров, и еще через полчаса Селим высадил Агату у гостиницы.

– Простите, Агата-ханым, мне нужно… – торопливо начал он.

– Ничего, решайте свои дела, – ответила она и, судя по голосу, была рада выбраться из его машины-убийцы. – Если успеете, приезжайте попрощаться. Нет – так нет, я не обижусь.

– Я обязательно приеду, – пообещал Селим и рванул с места так, что она закашлялась от облака белой пыли. В зеркале он увидел, как Агата подняла свою небольшую дорожную сумку и пошла внутрь. Ну и ладно. Осталось разобраться с женой и любовницей, но первым делом – с Джайлан. По телефону она не могла толком ничего объяснить, только плакала и кричала, швыряя обвинения в сторону Асии и почему-то детей, и это пугало больше всего. Узнав недавно, что Асия следит за ним, Селим был шокирован, но теперь в его голове мутным сгустком ворочалась страшная мысль: что она могла сделать с сыновьями?

Двор Джайлан был разгромлен, будто там покуражилась целая банда вандалов. Клумбы с цветами, предмет особой гордости женщины, оказались разорены, повсюду на земле валялись трупики цветов, увядших под жарким солнцем. Гипсовый гном у входа лишился глаза и половины колпака, а фонарики на солнечных батареях в виде птичек в самом жалком виде валялись у забора. Селим аккуратно переступил через павшего гнома и постучал в дверь.

Джайлан открыла не сразу. За дверями началась возня, затем щелкнул замок, в щели показался влажный испуганный глаз, и только потом дверь отворилась.

– О, – выдохнула Джайлан и упала в его объятия. – Слава аллаху, ты приехал… Нет, нет, не смотри на меня!

Она торопливо закрыла лицо руками. В темном коридорчике было довольно темно, так что Селиму не удалось разглядеть, что произошло, и потому он повлек Джайлан внутрь дома, усадил на жесткую тахту на кухне и мягко, но настойчиво убрал ее ладони, что закрывали лицо. Вид был тот еще: глаз подбит, щеки исцарапаны, а роскошные кудри заметно поредели, особенно впереди, где от привычной челки остался какой-то жалкий огрызок. На шее выступили багровые пятна, которые скоро должны были превратиться в сине-зеленые. Выглядела Джайлан пришибленной и напуганной. Асия, видимо, постаралась на славу.

– Что случилось? – спросил Селим. Джайлан вздохнула и рассказала. Селим слушал и мрачнел. Выходка жены была пугающей, особенно учитывая, что она потащила на разборки с любовницей детей. А вот рассказ о том, что именно младший сын остриг Джайлан, поверг Селима в шок. В груди защемило от боли. Что это значило? Что дети все-таки унаследовали болезнь своей безумной матери или же она просто так настроила их, что они бросились добивать соперницу? Это в любом случае было недопустимо, но… Что делать дальше, Селим просто не представлял. Мысли метались, как птицы в клетке. Отправить детей на обследование к психиатру? Запереть Асию в лечебнице? У него были кое-какие знакомства, но как сохранить все в тайне? Или же все-таки послушать голос разума и подать на развод? Пусть о сумасшедшей жене позаботится ее семья, им не привыкать возиться с ненормальными? Но сердце к такому решению не лежало. Это было бы предательством, но с другой стороны… Он уже так устал. Огромное количество его знакомых разводилось и по меньшим поводам, а Селим был еще молод и мог жить по-человечески… Вот только дети…

Джайлан, пережив историю нападения второй раз, расчувствовалась и принялась рыдать, уткнувшись ему в рубашку. Селим осторожно гладил ее по волосам, пока не почувствовал, что ее прикосновения становятся более настойчивыми, и это показалось отвратительным. Он осторожно высвободился из ее липких, как патока, объятий и поднялся.

– Куда ты? Ты что, уедешь сейчас? Оставишь меня одну? Одну? После всего, что тут было? – вскинулась Джайлан. Селим открыл рот, чтобы ответить, но его прервал телефон. На экране высветился незнакомый номер. Селим сбросил звонок.

– Мне нужно домой, – ответил Селим. – Я ведь не могу это все вот так оставить. Там моя жена, мои дети. Это же дичь какая-то!

– Дичь? Они творили тут дичь, а у тебя нет времени меня успокоить?

– Ты дома, с тобой все нормально. А Асия там одна с тремя детьми, и я не знаю, что она способна выкинуть в этот момент. Ты хочешь, чтобы пострадали мои сыновья?

– Со мной не все нормально! – в ярости закричала Джайлан. У Селима вновь зазвонил телефон, но он не обратил на это внимания. – Со мной все совершенно ненормально! Нормально было, пока твоя жена не вывозила меня в грязи, а твой самый младший сын не остриг меня, как собаку! Нормально было бы, если бы у тебя хватило смелости бросить эту сумасшедшую! Но ты хочешь успеть на всех берегах, Селим, не так ли? Ты так стремишься выглядеть идеальным в глазах своих коллег, начальства, всего города, хотя абсолютно все знают, сколько девок ты драл в каждой подворотне! Я всегда принимала тебя, хотя ты только что слез с очередной шлюшки, потому что я все понимала – жить с твоей женой невозможно! Я не имела права на критику, потому что я такая же любовница, как все остальные! Но ночами ты шептал, как ты меня любишь! И я поверила! Иначе почему твоя шизофреничка явилась именно ко мне?

– Женщина, замолчи, – приказал Селим и вновь глянул на трезвонящий телефон. Опять незнакомый номер. Надо бы ответить, а тут эти раздражающие вопли Джайлан, у которой, надо быть честным, есть все основания для претензий. – Мне надо решить эти проблемы, и я не хочу слушать твою истерику.

Джайлан открыла рот, но внезапно закашлялась, всхлипнула и замолчала. Селим, который не ожидал такой скорой победы, взглянул ей в глаза. На капитуляцию это не походило, лицо Джайлан было угрюмым, по щекам пошли красные пятна.

– Ну конечно, – с горечью сказала она. – Кто я такая, чтобы тебе перечить? Просто любовница. Одна из многих.

– Давай ты успокоишься, я съезжу домой, а потом вернусь и мы спокойно поговорим.

Джайлан поглядела на Селима с неприятным прищуром, будто из ружья целилась.

– Нет, – пустым, неприязненным тоном ответила она. – Пожалуй, я больше не хочу ни о чем с тобой говорить. Ты за эти два года столько сказал и ничего не сделал. Так что я сыта по горло и твоими словами, и твоими обещаниями. Спасибо, Селим-бей, я наелась. Езжай к своей жене и больше не возвращайся.

– Ты же не серьезно это говоришь?

– О, я более чем серьезна. Давно следовало дать пинка по твоему тощему заду, чтобы ты до самого участка летел! У меня, знаешь ли, тоже есть гордость. Я была наивной дурой, что считала – ты оставишь свою семью и придешь ко мне навсегда. Но этого ведь никогда не будет, верно? Так что я, пожалуй, обойдусь без тебя.

Селим сразу не нашелся что ответить. Переступив с ноги на ногу, он покачал головой:

– Не принимай решений, о которых потом пожалеешь.

– Я уже приняла и уже пожалела. Но менять его не стану хотя бы потому, что это единственно правильный выбор. Похоже, я смелее тебя. Видишь, что-то решить не так уж сложно.

Мгновение Селим глядел в ее лицо, на котором проступала каменная решимость, а потом ринулся прочь из этого дома. В дверях он услышал ее короткий всхлип, но не обернулся. Решение, принятое за него, показалось спасением. Эту вязкую, прилипчивую, как нуга, женщину давно следовало оставить. Конечно, не так, это слишком жестоко, и такой участи он Джайлан не желал. Торопливо юркнув в привычное нутро автомобиля, Селим завел мотор и поехал в сторону дома, мысленно прокручивая в голове беседу, которую проведет с женой и сыновьями. Следовало просчитать несколько вариантов в зависимости от фазы безумия, в которой находилась Асия. Можно было убедительно, но ласково поговорить и с ней и с сыновьями, можно было наорать на всех, прикинуться ледышкой с женой, а мальчишек отлупить ремнем, да так, чтоб долго сесть не могли. А еще можно было собрать сыновей отдельно и наконец расставить все точки над «i», рассказав про болезнь матери, и потребовать следить за ней, не допуская таких выходок. Кудрет и Гохан уже большие, они поймут, а самый младший Мурат подстроится. Маленькие – они быстрее взрослых принимают правила игры…

Телефон зазвонил, и на сей раз номер определился: Карталь. Отчет подчиненного мог подождать, но Селиму было необходимо с кем-то поговорить на любые, отвлекающие от семьи темы, потому он нажал на кнопку.

– Селим-бей, – торопливо, не удосужившись поздороваться, затараторил Карталь, – с нами только что связался хозяин гостинцы, в которой остановилась ханым Агата. На нее только что совершили нападение!

– Что с ней? – похолодел Селим.

– Никто не знает, – торопливо ответил Карталь. – На нее напали у гостиницы, засунули в машину и увезли.

– Отправь полицейских к моему дому, – скомандовал Селим. – Пусть их охраняют… Погоди, у меня вторая линия… Слушаю?

– Господин Курт? – обреченно выдохнул в трубку Лонго.

– Я уже знаю, – грубо оборвал Селим. – Куда мне приехать?

Лонго выглядел растерянным, хотя и хорохорился, делая вид, что все прекрасно, порывался отдавать команды спецназу, но сказать, по сути, было еще нечего, поскольку местонахождение Лебедевой определили весьма приблизительно. Селим велел доставить к ним хозяина гостиницы, и тот охотно рассказал, что русская ханым, после того как ее привез господин инспектор, в номере засиживаться не стала, где-то через час вышла в холл и стала интересоваться, как проще добраться до моря, далеко ли, ездит ли какой-то транспорт или лучше взять такси. Узнав, что всего за пятнадцать лир можно добраться до Старого города на долмуше, русская ханым нацепила большую шляпу и пошла к остановке. Не успела она сделать и нескольких шагов, как на нее налетели двое мужчин, заткнули рот и поволокли в машину – черный тонированный фургон. Русская ханым отбивалась отчаянно, ногами махала, как ниндзя, и одному из мужчин прокусила руку, но ее быстро успокоили ударом по голове. Хозяин отеля драку видел из окна сам, тут же начал звонить по тому номеру, что оставил инспектор Курт, но никак не мог дозвониться. На мостовой остались сумка русской ханым и шляпа. Он все поднял и отнес в ее номер. Очень жаль, что так случилось, видимо, кто-то из излишне ретивых мужчин приметил одинокую красавицу. Такое безобразие в центре города! А русскую ханым жалко, очень красивая женщина, как актриса, вежливая, культурная, только очень грустная. Даже странно, что такая красота служит в русской полиции…

– Вряд ли это какой-то озабоченный, которому приспичило потрахаться с русской туристкой, – зло заключил Лонго. – Это, безусловно, Бояджи. Озабоченные не ездят на тонированных «мерседесах», а у Бояджи таких целый автопарк. Не успев разобраться с вами в Анкаре, он отдал распоряжение встретить вас в Анталии. Вас пасли от аэропорта.

– И вам не пришло в голову нас предупредить? – яростно прошипел Селим. – Выставили нас подсадными утками и даже словом не обмолвились. Одна безоружная женщина, без поддержки, без полномочий, против целой банды.

– Есть вопрос приоритетов, господин Курт, – холодно ответил Лонго. – Лебедева должна была улететь завтра вечером. После того как вы отвезли ее в отель, хвост последовал за вами. Мы были уверены, что ей ничего не грозит. Но вы от хвоста оторвались. Куда вы гнали как на пожар?

– Не ваше дело.

– Может, и не мое. Но хвост вы скинули. А ваши преследователи наверняка сообщили хозяину о неудаче, и тот велел разобраться с русской. К сожалению, мы тоже потеряли и вас, и ваших преследователей. Все случилось за какие-то полтора часа, и к тому моменту, когда мы вернулись к отелю, Лебедеву уже увезли. Я виноват, что не оставил с ней охрану, но у нас не армия агентов, а взаимодействовать с полицией мы не рискнули, опасаясь утечки.

– Вы ведете себя как дилетант.

– Не учите меня вести расследование, господин Курт!

– Я вас еще и не такому могу научить! Вы с самого начала использовали нас втемную, как дымовую завесу, для своего расследования, в котором, как я полагаю, не особо продвинулись. И, когда возникла угроза нападения, вы не поставили в известность турецкую полицию, не предупредили следователей, ограничившись тайным наблюдением. Это называется преступная халатность. И если с Лебедевой что-то случится, это останется на вашей совести. Погибший иностранный полицейский – это скандал, который будет стоить вам как минимум карьеры, уж я об этом позабочусь!

– Вы мне угрожаете, Курт? Я ведь, кажется, ясно дал понять вам – не лезть в мое расследование? Но вам и вашей русской коллеге не сиделось на месте!

– Вывести бы тебя наружу и дать в морду, чтобы лучше доходило. Я расследую убийство и делаю это так, как считаю нужным. Как и моя русская коллега. Молись, чтобы она осталась жива. Иначе тебе никто не поможет…

– Если вам станет легче, – с ядовитой усмешкой ответил Лонго. – Может, все-таки скажете, куда вы так торопились?

Селим открыл рот, чтобы послать Лонго куда-нибудь подальше, но в этот момент у француза зазвонил телефон. Он выслушал собеседника и повернулся к Селиму.

– Мы нашли машину, которая преследовала вас. Водитель не справился с управлением и перевернулся на улице Хасан Фехми Бозтепе. Водителя и пассажира отвезли в больницу. У пассажира сломаны ребра, а водитель погиб. Надо срочно ехать в больницу, допросить пассажира. Он может знать местонахождение Лебедевой. Вы понимаете, что значила эта авария? Улица Хасан Фехми находится совсем рядом с улицей Думлупынар, где вы живете. Они ехали к вам! Потеряв вас по пути, они поехали к вам домой и, видимо, очень спешили. Как вы считаете, почему они были уверены, что вы поедете сразу домой, а не в участок?

Селим стиснул зубы.

Из аэропорта он поехал на улицу Оймапынар, проскочив поворот к дому, поскольку мчался туда, где жила Джайлан. Странное дело, но устроившая расправу над любовницей мужа Асия так и не позвонила. Впрочем, он строго-настрого запрещал звонить ему на работу. Это разрешалось только в экстренных ситуациях вроде той, когда их средний сын Гохан упал с дерева и сломал руку. Поквитавшись с Джайлан, Асия не сочла нужным похвалиться мужу своими успехами. Вполне вероятно, что она, придя в себя, ужаснулась содеянному. Однако был нюанс: Асия не знала, где жила Джайлан. Конечно, она могла выследить мужа, но это совпадение было подозрительным. Вздохнув, Селим вышел из кабинета и, отойдя подальше, позвонил жене. Та отозвалась после второго гудка, и голос был, как он и предполагал, испуганный.

– Я знаю, что ты сделала, – резко сказал Селим. – Но разбираться с тобой буду потом. Я даже не стану спрашивать сейчас, зачем ты взяла с собой детей. А теперь скажи мне, кто тебе подсказал адрес ханым Джайлан?

– Переживаешь о своей проститутке? – ядовито спросила Асия, но голос дрожал, как она ни храбрилась.

– Я переживаю о ханым Агате, – зло оборвал Селим. – Тобой, идиоткой, кто-то воспользовался, чтобы меня отвлечь. И, когда мы прилетели, здесь, в Сиде, нас уже ждали. Сейчас мы не знаем, куда увезли ханым Агату. И мне нужно знать, кто тебе сказал, где живет женщина, на которую ты напала?

Асия выдохнула, однако сдавать позиции не собиралась.

– Выдумал эту сказочку, чтобы прикрыть эту распутницу? – нервно рассмеялась она. – Напрасно. Я ничего не собираюсь тебе объяснять!

– Выгляни в окно, – грубо сказал Селим. – Видишь полицейскую машину перед домом? Это охраняют тебя и детей. После того, как ты мне скажешь имя человека, который разболтал тебе адрес ханым Джайлан, собери детей и отправляйся к родственникам. Полицейские отвезут вас. Там вы будете сидеть дома и не выходить, пока я не скажу, что можно.

Асия, видимо, действительно подошла к окну и долго выглядывала полицейскую машину, но спустя минуту ее голос звучал уже по-другому, испуганно, как у нашкодившей школьницы.

– Я не знаю эту женщину, но она служит с тобой в участке, – торопливо сказала Асия. – Я видела ее там несколько раз, она уже немолодая, вечно с какими-то бумажками и стаканчиками с кофе носилась. Она приехала с какими-то бумагами, очень сокрушалась, что не застала тебя, ей что-то нужно было подписать.

– Что подписать?

– Я не знаю, она не оставила документы, хотя я предлагала. Она держала такую прозрачную пластиковую папку с кучей бумаг, и она была в форме. Как я могла ей не поверить? Я впустила ее в дом, предложила чаю. Она выпила две чашки и все сокрушалась, что мужчины бывают так неверны, мол, ей тоже изменял муж, и мой ходит налево, к какой-то рыжей поварихе. Не знаю, зачем я ее слушала, у нее был голос, как у змеи, словно она гипнотизировала меня. Мне даже показалось, что идея пойти к этой рыжей вместе с детьми очень хорошая, пусть мальчики видят… Я только потом, когда она ушла, подумала, чего же она пришла к нам с документами, если ты в командировке? Но на тот момент я вообще ничего не соображала.

Селиму больше не нужны были объяснения. Возрастной сотрудницей участка, что носилась с кофе и бумагами, могла быть только Фатма Четин, которая долго работала в отделе по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, но в последнее время занималась больше административной работой, поскольку толку от нее было немного. У Фатмы действительно был поразительный змеиный тембр голоса, которым она запросто могла бы очаровывать подозреваемых, добывая из них нужные сведения, не будь так катастрофически глупа. К Селиму Фатма относилась неважно, правда, на открытые конфликты не шла, им попросту нечего было делить. И уж точно Четин не могла носить Селиму на подпись никакие документы. Выходило, что провокацию, которая должна была заставить Селима из аэропорта спешно ехать домой, устроила она. Однако сама мысль, что она могла сливать информацию преступникам, не укладывалась в голове. Четин была одной из старейших сотрудниц участка, женщиной уважаемой и авторитетной. Почему она пошла на сделку с преступниками – неизвестно. Ведь за исключением непроходимой тупости, не позволившей Четин сделать хоть какую-то внятную карьеру, она была, в принципе, не самой плохой женщиной.

– Что нам делать, Селим? – прервала молчание Асия.

– Я уже сказал: собирай детей и езжай к родне. Сейчас я сообщу патрульным, чтобы они проводили вас до дома. И пусть дети пару дней не ходят в школу, я скажу, когда будет можно.

– А ты приедешь к нам? – всхлипнула Асия.

– Не знаю, – честно ответил Селим.

Агата медленно, с усилием поднялась с пола, ахнув от резкой боли и не с первой секунды сообразив, где болит, потому что по ощущениям болело… везде. Болела скула, куда ее ударил один из похитителей. Болели подвздошье, ребра, спина и левая нога. Дышать было тяжело, каждый вздох отдавался куда-то в бок. Она осторожно повозила языком во рту, почувствовала солоноватый привкус и пустоту. Похоже, ударом в лицо ей выбили коренной зуб, интересно, куда он делся, выплюнула или проглотила? И где она находится? Темно, свет почти не проникает, только тонкий лучик просачивается сквозь окно, что расположено под потолком, на земляной пол, сыро, пахнет плесенью и виноградом.

Агата, как старуха, держась за поясницу, медленно обошла помещение, обшаривая все руками и близоруко щурясь, стараясь хоть что-то рассмотреть. Похоже на подвал, в углу мешки с чем-то круглым. Она хотела развязать один, но потом просто принюхалась. Кажется, картошка. Стеллажи до самого потолка у стены, напротив окна. Жаль, что не там, она бы попыталась забраться и, если получится, выбить доски ногами. На полке нашлась веревка. Ощупав ее, Агата подумала: ее не связали, а значит, не волновались, что она сбежит. У следующей стены обнаружилась лестница, старая и скрипучая, высотой в пять ступенек. Агата поднялась наверх, на цыпочках, как балерина, и осторожно толкнула дверь. Та не шелохнулась. Агата толкнула посильнее, результат был прежним. Подумав, что дверь открывается внутрь, Агата нащупала дверную ручку и потянула. Без толку, заперто. Она спустилась и принялась шарить по полкам, надеясь найти хоть какое-то оружие, при помощи которого могла бы защититься, но попадался только хлам, какое-то тряпье, обрезки пластиковых труб. Посоветовав себе не впадать в отчаяние, Агата продолжила поиски, но паника, душная и тяжелая, уже захлестывала ее тяжелой волной. Может, постучать? Попроситься в туалет, а там, оглядевшись, попытаться удрать или хотя бы переговорить, узнать, что им нужно? По мнению Агаты, ей было нечего предложить похитителям, поскольку никакими особыми сведениями она не разжилась и ни для кого опасности не представляла. Это было очень глупое похищение, совершенно ненужное, которое вызывало больше осложнений, чем пользы.

Под одной из полок нашелся гвоздь, большой, возможно, ржавый, которому она обрадовалась как родному. Какое-никакое, а средство защиты или нападения. Агата припомнила, что как-то отправила на зону одного умельца, который мог гвоздем и шпилькой открыть любую дверь, редкого таланта был мужик, и пожалела, что не освоила эту науку. Тот мужчина был, кстати, очень галантен и очень забавно отмахивался от всех обвинений Агаты. И ведь отмахнулся почти от всех, ей удалось всего два эпизода доказать. Смешнее всего, что он ведь предлагал ее научить своему делу, а она, дура, гордо и пафосно отказалась. Мужики из отдела учились у него освобождаться от наручников, кое-кому это даже удавалось. Сейчас бы ей эта наука пригодилась. Впрочем, дверь наверняка заперта на засов снаружи, так что проку от этого не было бы.

Больше ничего полезного Агата не нашла. В отчаянии она забилась в угол, усевшись прямо на пол, и обхватила колени руками. Когда волна адреналина, утопившая ее страх, схлынула, паника вернулась. Агата попыталась прикинуть, видел ли кто момент нападения, сообщил ли в полицию и каковы шансы, что ее найдут, но в голове все время вертелась мысль, что турецкой полиции по большому счету на иностранцев плевать. И даже Селим, который вроде бы неплохо к ней относился, торопливо умчался улаживать собственные дела.

Она просидела так около часа, наверное, а потом, когда спина и ноги окончательно затекли, улеглась на пол и закрыла глаза, посоветовав себе заснуть, но сон не шел, вытесняемый тягучим ужасом и осознанием, что сегодня или завтра ее, скорее всего, убьют. От жалости к себе Агата заплакала, скрючившись в позе эмбриона.

Она все-таки задремала ненадолго, отключившись на пару минут, и проснулась от лязга замка. Подпрыгнув, не обращая внимания на боль, Агата поднялась. Дверь открылась, и на пороге показался пузатый турок лет сорока, лысый, с пышными усищами. Поманив ее рукой, он крикнул по-турецки:

– Выходи!

Агата боязливо вышла, поднялась по ступенькам и оказалась в коридоре. Турок ощутимо сильно ткнул ее в спину рукой, и она пролетела несколько шагов. Турок догнал ее и вновь подтолкнул вперед. Она прошла через просторную кухню, в которой сидели и ели двое мужчин и одна пожилая женщина, судя по внешнему сходству, мать и сыновья – они молча посмотрели на нее. Агата оказалась у дверей большой, вульгарно обставленной гостиной. Турок вновь толкнул ее в спину, и она влетела внутрь и упала на пол, прошипев от боли, прямо у ног развалившегося в пышном кресле мужчины, довольно молодого, пожалуй, красивого, со сладким лицом киношного альфонса и слегка вытянутым черепом. Кажется, ее унижение доставило мужчине удовольствие, поскольку он просто расплылся в улыбке, асимметричной, похожей на оскал, мгновенно сделавшей его лицо неприятным. Агата сжала кулак, в котором был гвоздь, мельком подумав, что с удовольствием вколотила бы его в эту похожую на тыкву голову.

– У меня к тебе есть несколько вопросов, – сказал мужчина до неприличия высоким голосом, который не вязался с его внешностью.

– Я не говорю по-турецки, – пролепетала Агата. Он фыркнул.

– Разучилась? – спросил он на русском, причем довольно неплохом. – Странно. А моя жена говорила, что допрос ты вела на турецком. И кому мне верить?

– Вы – Ибрагим Бояджи? – спросила Агата. Он согласно кивнул.

– Именно. Быстро соображаешь. А ты русский следователь Агата Лебедева, которая по непонятной причине примчалась расследовать смерть Артемия Солнцева в другую страну. Встань, чего ты на полу сидишь, я же не султан, а ты не наложница, мы вполне можем поговорить как цивилизованные люди.

Она встала и, выбрав кресло напротив него, уселась на самый краешек. Бояджи наблюдал за ней с прежней ухмылкой, Агата тоже обшарила его взглядом. В отличие от ее пузатого тюремщика, Бояджи был вооружен, рядом, на столе, лежал пистолет, судя по виду, армейский «Тисас» сорок пятого калибра или нечто похожее, слишком серьезная игрушка для обычного предпринимателя. С таким впору на слонов ходить.

– Так зачем ты прилетела в Турцию?

– Это стандартная процедура, – ответила Агата. – Когда за границей насильственным способом погибает гражданин России, МВД действует в соответствии с международными правилами и отправляет для консультирования и помощи своего следователя. Особенно если это был человек с весомым статусом. Вы же помните, как в Анкаре десять лет назад был застрелен русский посол? Поэтому мое руководство отправило меня в качестве консультанта.

– Почему тебя?

– Потому что я уже расследовала преступления, связанные с большим спортом, и была знакома с некоторыми фигурантами дела.

Бояджи презрительно ухмыльнулся под своими тонкими усиками.

– И к какому же выводу пришло следствие?

– До эпизода с моим похищением все сводилось к тому, что Солнцев собирался переманить несколько ведущих российских спортсменов и тренировать их в США. Про Артемия многие говорили, что он гениален как тренер. Ему ничего не стоило создать собственную школу, под крылом которой бы объединились несколько чемпионов. Это огромные деньги, по моим скромным подсчетам, несколько миллионов долларов. Но теперь я даже не знаю…

Агата пожала плечами. Бояджи продолжал усмехаться.

– И поэтому ты и легавый из Сиде явились в Анкару, допрашивали мою жену?

– Мы же сказали, что это формальность. Ваша супруга доходчиво объяснила, что для вас смерть Солнцева была огромной потерей. Убивать его вам было невыгодно. Судя по травмам, Солнцева мог убить кто угодно, даже женщина, например, из ревности, или какой-то ревнивый супруг, ведь Артемий был настоящим Казановой и мог соблазнить кого угодно, даже очень красивую и молодую женщину. Так что совершенно непонятно, с чего вам потребовалось силком увозить меня из гостиницы.

– Сразу после вашего визита Интерполом был затребован аудит всех наших счетов, особенно международных, – любезно пояснил Бояджи. – И особенно наших предприятий, которые вели дела с Россией, Грецией и Сирией. Это просто поразительное совпадение, тем более учитывая ваше тесное сотрудничество с агентом Интерпола Константином Лонго.

– Зачем вы усложняете, господин Бояджи? Если вы законопослушный гражданин, ваш бизнес чист и не вы убили Солнцева, нападать на меня было очень неосмотрительно. Но мы можем все замять.

Бояджи на мгновение закрыл глаза и провел ладонью по лицу, будто стирая с него улыбку, а когда убрал руку, стал угрюмым и злым.

– Да, я Солнцева не убивал. И, если тебе очень интересно, я не давал приказа его убирать, во всяком случае, пока. У нас было много совместных проектов, все шло хорошо, а потом они начали брыкаться, сперва его жена, потом он. И, возможно, я бы с ним разобрался, но потом, потом. Только кто-то сделал это раньше и все мне испортил.

Сидя с каменным лицом, Агата слушала Бояджи, попутно думая, как добраться до пистолета. Резко броситься и схватить даже нечего думать, Бояджи достаточно протянуть руку, чтобы взять оружие, в то время как ей, побитой при схватке, пришлось бы пересечь половину комнаты. На столе лежал еще и телефон, судя по чехлу, не ее. Допустим, она могла бы завладеть оружием и забрать телефон, но кому звонить? Просто в полицию? Ни одного номера – Селима, Лонго или Карталя – она не помнила.

Пока она прокручивала в голове планы спасения, Бояджи вздохнул и поднялся. Агата напряглась, но не тронулась с места.

– Не делайте глупостей, – сказала она. – Вы же понимаете, что меня будут искать?

– Да пусть ищут, – равнодушно ответил Бояджи. – Все равно не найдут, а через пару недель все позабудут об исчезновении русского следователя. Турция – опасная страна для одиноко путешествующей женщины, что угодно может случиться. Поэтому сейчас ты расскажешь все, что знаешь.

Он махнул рукой. Агата обернулась. Оказывается, все это время в дверях стоял один из тех мужчин, что обедали на кухне. Бояджи ткнул пальцем в Агату. Мужчина кивнул и двинулся в ее сторону, но в этот момент между ним и Бояджи возникла старуха, что сидела на кухне, и залопотала на турецком умоляющим голосом. На миг Агате показалось, что пожилая женщина вступается за нее, но, разобрав отдельные слова, она поняла, что эта ведьма просит «делать это не в доме, а в хамаме, „иначе пол потом не отмыть“»… Бояджи на миг задумался и кивнул.

Словно подброшенная пружиной, Агата взметнулась со стула и что было сил толкнула старуху на Бояджи. Не ожидая нападения, он повалился на диван, придавленный орущей ведьмой. Старухин сын проворно подскочил к Агате и схватил за левую руку, выворачивая ее. Закричав, Агата вонзила припасенный гвоздь ему в бок. Мужчина отшатнулся, Агата вырвала у него свою влажную от пота ладонь и, как антилопа, прыгнула к столу, схватив пистолет, к которому уже тянулся Бояджи. Она едва не выронила непривычно тяжелое оружие. Молясь, чтобы пистолет был заряжен, Агата торопливо сняла его с предохранителя, взвела курок и, не целясь, пальнула куда-то в сторону преследователей, не особо заботясь о том, чтобы попасть. Отдача едва не оторвала ей руку. Из гостиной был еще один выход в спальню, и она бросилась туда, захлопнула дверь и заперла ее на хлипкий замок. Почти тут же кто-то с другой стороны изо всех сил ударил по двери ногой, но замок не поддался. Агата выстрелила, проделав в двери внушительную дыру. С той стороны отчаянно выругался старухин сын. Второго удара дверь бы не выдержала. Агата подскочила к окну, распахнула его и вывалилась наружу, упав рядом с затянутым сеткой вольером.

Дворик, небольшой, засаженный розами, показался ей раем, но до спасения было еще далеко. В сетку ударило тяжелое тело алабая, который с лязганьем челюстей попытался добраться до нее. Сквозь сетку-рабицу торчали длинные когти, крупный пес лаял на нее с пеной у рта, разбрызгивая слюни с дикой яростью. На миг Агата подумала угостить собаку пулей, не стала, бросилась к воротам, но не успела. Из дверей, отрезая ей путь к спасению, выскочили трое мужчин. Агата не разглядела, были ли они вооружены, и потому выстрелила еще раз, заставив их пригнуться. В ответ один из них тоже выстрелил, пуля просвистела мимо уха Агаты. Она свернула в сторону и бросилась к приземистому строению без окон, судя по виду, это был хамам. Вбежав внутрь, Агата подперла лавкой дверь, в которую спустя мгновение врезался живой таран мужского тела, однако дверь была довольно крепкой. Тяжело дыша, Агата выщелкнула обойму и пересчитала патроны. Их осталось всего четыре. Решив больше не палить в белый свет как в копеечку, Агата перехватила пистолет обеими руками и, подняв на уровень лица, приготовилась защищаться.

Карталь успел в больницу первым и попытался допросить вероятного соучастника в похищении Агаты, но уже по его удрученному лицу Селим понял, что ничего не получилось. Телефон Агаты не отслеживался, последней точкой, где аппарат подавал сигнал, была гостиница. Лонго дышал в ухо и мешал сосредоточиться на деталях, задавал врачу нелепые вопросы о состоянии больного, хотя и так было ясно, что бандит их всех переживет, раз к нему допустили Карталя. То, что мужчина лежит в общей палате на шестерых, Селима взбесило, хорошо хоть приковать задержанного к кровати догадались. Впрочем, как только что объяснил Карталь, не догадались, это было исключительно его инициатива, которую в штыки встретил главный врач учреждения Озбек Булут, устроив бедному Карталю головомойку. Спорить со старшим и авторитетным человеком Карталь не стал и потому просто пристегнул мужчину к спинке кровати наручниками, после чего сбежал, оставив разборки Селиму. Выслушав скупой доклад Карталя, Селим внимательно изучил водительские права погибшего водителя и того мужчины, что лежал за дверями палаты. Подозреваемого звали Тезер Авчи.

– По водителю ничего, – доложил Карталь. – Не привлекался, даже штрафов нет. А вот Авчи недавно вышел из тюрьмы. Был задержан за драку в ночном клубе, он там проломил голову посетителю, пострадавший скончался. Официально Авчи нигде не работает, своего жилья нет, однако телефон и часы очень дорогие, ювелирка с рынка, не эксклюзивные, но массивные. Стало быть, деньги на золото у него есть.

– Его надо перевести в отдельную палату, – сказал Селим. Главный врач поглядел на него зверем, но Селим не обратил на это внимания. Он и не такие взгляды выдерживал. – В отдельную палату, где его могли бы охранять.

– Я поддерживаю, – кивнул Лонго. – Распорядитесь. Перед нами преступник, мы не можем подвергать опасности жизни других пациентов.

– Ну так заберите его в тюремный лазарет, или как это у вас называется, – разозлился главврач. – Его состояние не настолько тяжелое, чтобы он не выдержал перевод. Я ручаюсь, что его жизни ничего не угрожает. У меня нет ни малейшего желания караулить вашего бандита и переживать, что ночью он кому-нибудь перережет глотку.

– Озбек-бей, не кипятитесь. Если вы ручаетесь, что его можно забрать, мы так и сделаем. Машину сейчас вызовем. Но нам необходимо его срочно допросить, от его показаний зависит жизнь человека. Мы можем его сейчас где-то изолировать?

Главврач посмотрел на Селима с подозрением.

– Вы же не собираетесь его пытать? Он пока еще мой пациент.

– Не собираемся, что вы, – вмешался Лонго. – Но сведения, которые он может нам сказать, – тайна следствия, они не для посторонних ушей. Нам необходимо с ним поговорить очень срочно. У вас есть какое-то пустое помещение? Палата, кабинет…

– Даже не знаю, надо спросить у дежурной сестры, есть ли у нас пустые палаты, – растерянно произнес Озбек Булут. – Я сейчас вызову ее и…

– Погодите, – поднял руку Селим. – Погодите. А как насчет морга? Вряд ли у вас там столпотворение. Давайте отвезем подозреваемого туда и там допросим.

У Лонго и Булута брови одновременно взлетели на недосягаемую высоту, а потом оба улыбнулись: главврач неуверенно, а Лонго хищно.

– Прекрасная идея. Атмосфера там соответствующая, вы молодец, Курт, – похвалил Лонго. – Озбек-бей, помогите мне все организовать.

Идея Селима действительно была блестящей, поскольку, оказавшись в прозекторской, пристегнутый к инвалидной коляске Тезер Авчи сильно переменился в лице, побледнев так, что даже бинт на его плече показался не таким светлым. В помещении отчетливо ощущались запахи хлора, формалина и гнили, мертвенно-бледный свет ламп и вязкая тишина усиливали гнетущее впечатление. Выставив патологоанатома, Карталь закрыл дверь и даже привалился к ней спиной, усмехаясь, как довольный шайтан. Лонго внешне был суров, как и Селим. Он нашел в телефоне фото Агаты, которое ему в свое время прислали из России, и ткнул им в лицо Авчи.

– Знаешь ее?

Авчи помотал головой, не задумываясь и даже не глядя в телефон. Резко схватив его за подбородок, Селим повернул его голову к фотографии.

– Я еще раз тебя спрашиваю: знаешь ее? Знаешь, где она?

Авчи выдернул подбородок и снова помотал головой, но на сей раз с ненавистью посмотрев на Селима.

– Нам некогда с тобой болтать, – сказал Селим. – Поэтому ты сейчас быстро сообщишь, кто нанял тебя следить за нами. А потом скажешь, где ее держат. После этого ты спокойно долечишься в тюремном лазарете, пока будешь ждать суда.

– Я ничего не знаю, – упрямо ответил Авчи. – Я был на бульваре Анталья и собирался по делам. Хотел ехать в центр Сиде, автобуса долго не было, я проголосовал, и этот мужчина согласился меня подвезти, а потом в нас въехал грузовик. Не в курсе, про какую слежку вы говорите.

– Вот про эту, – сказал Лонго и продемонстрировал Авчи распечатки с камер видеонаблюдения. – Если вы были на бульваре Анталья, каким образом вы сели в машину Рузгара Таша в аэропорту?

– Я перепутал, – нагло ответил Авчи. – Я был в аэропорту, а потом попросил незнакомца отвезти меня в Сиде. Ему было по пути. Вот и все. И никакого Таша я не знаю.

– Однако в его телефоне твой номер и совместные фото, – подал голос Карталь. Селим мысленно похвалил помощника. Авчи ничего не ответил, покраснел и отвернулся. – В твоем телефоне мы найдем то же самое?

Авчи снова не ответил. Карталь оторвался от двери и поднес телефон к лицу Авчи. Тот попытался отвернуться, скривился, получил от Карталя подзатыльник, ахнул и сдался. Телефон мигнул и разблокировался. Карталь быстро пролистал переписку, заглянул в галерею и, хмыкнув, показал фото Селиму. Тот увидел на нем себя и Агату, выходящих из ледового дворца Анкары. Селим ткнул фотографией в лицо Авчи.

– Говоришь, не знаешь ее?

Авчи отвернулся и сглотнул, не сказав ни слова. Лонго вновь сунул ему под нос ворох распечаток с камер, на которые Авчи даже не взглянул.

– Вы ехали кружным путем за инспектором и его спутницей, что видно на камерах. Смотрите, вот ваша машина на тех же участках дороги спустя пару минут после того, как проезжает автомобиль инспектора. После того, как он высадил свою коллегу, вы поехали за ним, но попали в аварию. Совершенно очевидно, что вы за ним следили.

– Говори, где ее держат! – вскричал Селим. – Кто вас нанял? Бояджи?

– Я ничего не знаю ни про какую женщину. Я не понимаю, о чем вы говорите.

Селим вздохнул.

– У меня нет времени ждать, – сказал он совершенно спокойным тоном и вдруг резко схватил Авчи за плечо и с силой вдавил свой большой палец в его закрытую бинтом рану. Авчи заверещал, Селим надавил еще сильнее, с вызовом уставившись на Лонго, ожидая его вмешательства, но француз даже не пошевелился, равнодушно глядя на страдания Авчи.

– Кто?! Тебя?! Нанял?! – проорал Селим. – Это был Бояджи?!

– Да! Да! Это Бояджи! – взвыл Авчи. – Он велел разобраться с вами после прилета, но сделать это тихо, у вас дома.

– А женщина?

– Она была не нужна. Но после аварии я позвонил и сказал, что мы упустили инспектора, потому что разбились. Это все, что я знаю.

Карталь уже диктовал в отдел последний номер телефона в списке вызовов Авчи. Селим слегка ослабил хватку, чтобы дать своей жертве передохнуть, но, едва тот перевел дыхание, Селим вновь надавил на рану. Сквозь бинты проступили пятна крови.

– Куда ее увезли?

– Я не знаю! – закричал Авчи. – Не знаю! Не было приказа куда-то вас доставлять! Вы должны были тихо сдохнуть у себя дома. Женщина никого не интересовала!

– Подумай! – прорычал Селим и нажал на рану. Авчи закричал, а потом торопливо прошипел, выплевывая слова, как змея:

– Может быть, на улицу Меркез, там есть дом неподалеку от мечети Паламут. Я не знаю номера, но могу показать!

– Номер принадлежит Эмиру Зейбеку, он действительно живет на улице Меркез, – доложил Карталь. – Судим за распространение наркотиков, проживает в доме своей матери вместе с двумя братьями, тоже судимыми. Вызвать спецназ?

– Вызывай, – приказал Селим и, с отвращением вытерев руки о собственные штаны, бросился к дверям. – Скинь мне локацию и отправь эту мразь в тюремный лазарет. А ты молись Аллаху, урод, чтобы женщина была жива и невредима, иначе я лично переломаю тебе все кости.

Селим не успел тронуться с места, как в машину сел Лонго. Бросив на него неприязненный взгляд, Селим буркнул:

– Пристегнитесь, мы поедем очень быстро.

– Я попробую поискать связи Бояджи с семьей Зейбек, – сказал Лонго и вынул телефон. – Если Лебедева жива, одних только ее показаний может быть недостаточно, тем более что она могла не видеть Бояджи.

– Она жива! – зло сказал Селим. – Я даже не допускаю мысли, что она пострадала.

– Я на это надеюсь, но вы же понимаете…

– Заткнулся бы ты! И не зли меня!

Лонго обиженно замолчал. Селим гнал машину на предельной скорости, с паникой думая о том, что Агата может быть уже мертва.

Карталь сработал молодцом. Спецназ уже вовсю работал в одноэтажном доме на улице Меркез. В глубине двора надрывался от лая пес. На земле, со скованными за спиной руками, лежали трое мужчин, а в доме истерично ругалась женщина. Селим прислушался: нет, это не Агата, голос визгливый, старческий, ничего общего с бархатными нотками голоса Лебедевой. Быстро обежав комнаты, Селим убедился, что Агаты в доме нет.

Во дворе спецназовцы застыли перед входом в хамам, направив на него стволы, и собирались штурмовать. Селим бросился к ним.

– Погодите! – приказал он, а затем, подойдя к двери вплотную, крикнул: – Агата! Это Селим! Если ты там, выходи, все кончено!

Секунды, за время которых ничего не происходило, показались ему бесконечностью, а затем за дверями загремело. Автоматы спецназовцев поднялись. Селим показал им ладонями: осторожнее, осторожнее. Лязгнул замок, дверь приоткрылась, из нее показалась женская рука, держащая пистолет за ствол двумя пальцами, швырнула его в сторону. Потом дверь открылась шире, и из темноты вышла Агата, со следами побоев на лице, растрепанными волосами, грязная и взъерошенная, как напуганный воробей, держа руки над головой. Она сделала три деревянных, как у марионетки, шага, уткнулась в грудь Селима, а он крепко обнял ее, чувствуя, как содрогается ее тело.

Поначалу она, конечно, держалась и очень старалась не ударить в грязь лицом перед иностранными коллегами. Селиму даже стало ее жаль. Хотелось сказать: да не сдерживайся ты, поплачь, если надо, что-то разбей, но не держи в себе этот страх. Но ему было неудобно, может быть, для Агаты это естественное состояние. Он же, со своей стороны, попытался обеспечить ей максимальную поддержку и зло шипел на Лонго, которому край как необходимо было получить показания об участии Ибрагима Бояджи в ее похищении. Из планов Агаты улететь вновь ничего не вышло, теперь ей предстояло задержаться еще на день-два, чтобы дать показания, завершить свои действия в качестве консультанта… Хотя какие там действия? Все, что было известно Агате, знал и Селим, он мог сам заполнить все протоколы. Гораздо важнее, на его взгляд, было расколоть предателя в рядах полиции, но эта гадюка Фатма Четин наотрез отказалась давать показания. Ее задержали и посадили в камеру, Селиму пока не докладывали о результатах допроса, но Четин не пожелала колоться. Ее адвокат напирал на то, что показания Асии Курт очень ненадежны, ведь женщина явно не в себе и могла придумать визит Фатмы к ней домой. Селим мрачно думал, что теперь избежать медицинского обследования Асии не получится, и если доктора подтвердят ее невменяемость, Четин выскользнет из западни. А еще он думал, что столь тщательно оберегаемый секрет его семьи ни для кого давно не тайна. Но разобраться с этим можно было позже. Сейчас ему предстояло заняться Агатой.

Лонго не переставал мучить ее вопросами, на которые она отвечала, бесконечно взвинчивала себя крепким кофе, из чего не получалось ничего хорошего. Сидя за столом, Агата все говорила тусклым, мертвым голосом, а ее руки тряслись. Бояджи успел сбежать с улицы Меркез, а его подручные пока молчали.

Агата сорвалась только ближе к ночи, когда Селим повез ее в гостиницу забрать вещи. Интерпол в знак признательности забронировал для Агаты номер в отличной гостинице с видом на море. Лонго едва ли не на коленях просил ее остаться еще на сутки для уточнения всех деталей, и Агата апатично согласилась. В номере полицейской гостиницы, возле которой произошло похищение, Агата попыталась собрать вещи, но, когда увидела свою шляпу, помятую в стычке, ее затрясло. Она сползла на пол и разрыдалась. Селим бросился к ней.

Она плакала долго, слишком долго, будто поток ее слез никак не мог иссякнуть, а он утешал ее, бормотал глупые ласковые слова, гладил по плечу и волосам, а потом начал целовать, сперва осторожно, в щеку, шею, руки, а потом Агата подставила губы. Бледный призрак Джайлан, которая вот так же нуждалась в утешении, на миг возник перед Селимом, и он спешно отогнал его, думая только о женщине рядом с ним. Он поднял ее и уложил на кровать, умело и быстро раздевая, чтобы не дать ей опомниться, и утешал, как мог, почти до рассвета.

Утром, помятый, чувствуя, как пахнет у него изо рта, Селим раньше Агаты побежал в ванную, торопливо помылся, повозил пальцем, намазанным зубной пастой, во рту, а когда вышел, она уже встала и, мягко обогнув его, отправилась в душ, не сказав ему ни слова.

– Я подожду на улице! – крикнул он сквозь дверь, не будучи уверен, что она услышит за шумом воды. Агата не ответила. Селим, чувствуя себя глупцом, потоптался на входе, а затем, пробормотав проклятия, вышел. На улице он взял два кофе навынос и уселся в холле, ожидая, пока она спустится, совершенно не зная, как себя вести с этой женщиной. Что для нее значила эта горячечная ночь? С утра она не сказала ему ни слова, да и вообще старалась не касаться, будто бы ей тоже было неловко. Он выпил свой кофе в три глотка. Хозяин гостиницы, что отдавал распоряжения персоналу, увидев Селима, вежливо ему поклонился и велел подать еще кофе и какие-то сладости. Кофе Селим выпил, а сладкое сложил в пакет, может быть, Агата захочет подкрепиться.

Агата не заставила себя ждать. Селим подбежал, схватил ее сумку и, отдав ей кофе, повел женщину к машине. От Агаты пахло гелем для душа, чистотой и тяжелыми сладковатыми духами. Такие запахи раньше вызывали у него раздражение, но сейчас ему казалось, что нет ничего приятнее. Агата молчала, рылась в своем чудом уцелевшем телефоне, оставшемся в сумке, проверяла сообщения и на Селима даже не смотрела, а он до самого моря чувствовал себя несчастным.

Он помог ей донести вещи до номера и даже вошел внутрь, сделав вид, что его волнует безопасность, но было весьма сомнительно, что Бояджи доберется до нее в этом рандомно выбранном отеле. Море, кажется, интересовало Агату больше, чем Селим, она сразу бросилась на балкон и стала пожирать этот великолепный вид взглядом.

– Я всегда заряжаюсь от моря, – негромко сказал Селим. – Бывает, когда совсем тошно от работы, еду на берег рано утром, сижу и просто смотрю вдаль.

– Хорошо тебе, у нас нет моря. И сидеть где-то с утра непозволительная роскошь, потому что незакрытых дел целая куча, поспать бы лишний раз, – ответила Агата. – Что ты будешь делать дальше?

– Не понял.

– Я о расследовании. Боюсь, что прижать Бояджи будет проблематично, разве что за похищение иностранца, но он соскочит, спихнет все на семейку Зейбек. Так что тут стена, Селим, ее легко не пробить. Особенно если учесть, что Солнцева Бояджи не убивал.

– Вряд ли его словам можно верить.

– А смысл ему мне врать? Я же все равно шла на убой. Пока его слова лишь подтверждают нашу версию: он бы прижал Солнцева, чтобы выбить из него украденные деньги, если таковые вообще были. Никто не станет разбрасываться миллионами. Бояджи, насколько я смогла понять, человек импульсивный и вспыльчивый. Даже странно, что при его темпераменте он вообще добился каких-то результатов. Но, если бы он убил Солнцева, труп бы выглядел не так.

– А что будешь делать ты? – спросил Селим.

– Не знаю. Официально у меня этого дела нет. Так что просто вернусь домой и продолжу работать.

– И сможешь? У тебя мало нераскрытых дел?

– У меня хватает нераскрытых дел. Они и без того висят на шее, как гири, так что еще одно вешать не хочется. Но я не могу тебе сказать, что будет просто отпустить эту историю. Она, как любой висяк, жрет изнутри. Мне не верится, что все сведется к неудачной попытке ограбления.

Они замолчали. Стояли, стараясь не глядеть друг на друга, да еще эта громадная двуспальная кровать мозолила глаза, навевая грешные мысли, что терзали обоих. И бороться с этим наваждением было тяжело. Селим сделал шаг навстречу Агате, и она тоже качнулась вперед. Так же, как в прошлый раз, он раздел ее и сам сдернул с себя одежду. Теперь ему не мешали никакие призраки бывших любовниц. И только в финале, когда оба извивались в экстазе, его как молнией ударила мысль, что завтра она уедет, и, возможно, навсегда.

Глава 8

Сгорбившись, как ворон, мужчина с совершенно белыми волосами стоит перед свежей могилой. Грудь раздирает от жара, в носу печет, и хорошо бы поплакать, повыть, выпустить наружу это пульсирующее горе, но красные воспаленные глаза сухи, как пустыня, потому что уже нет сил плакать.

Могила двойная. Слева – любимая дочь, надежда, будущая легенда, спортсменка, красавица и, вероятно, в скором будущем олимпийская чемпионка, которая по глупости загубила сама себя. А они недоглядели, хотя как можно было не увидеть, как дочь тает в воздухе, радуясь каждому потерянному килограмму. Только они сами поначалу радовались, мечтали, возлагали надежды. И где сейчас эти надежды? Под двумя метрами песчаной земли? Далось им это чемпионство. Жила бы как все, училась бы, потом вышла замуж, нарожала внучат, растолстела, работала бы в каком-нибудь приличном месте. Или пусть бы вообще не работала. И замуж пусть бы не выходила, просто жила на радость папке с мамкой. Никто б и слова не сказал, что она не оправдала надежд. И когда дочь угасала, он убегал на работу, на улицу, куда угодно, лишь бы не видеть ее обтянутого тонкой кожицей тельца. Каждое утро он просыпался и с минуту ждал, что вот сейчас дочь, как всегда проспав, бросится в ванную, там будет напевать под душем, обязательно уронит косметичку или же, если в доме снова не по графику отключат воду, будет визжать и просить, чтобы ей согрели чайник и принесли таз. И дочь больше не будет сердиться, что он во дворе рассказывает мужикам об ее успехах, потому что она понимает: он не хвастает, а гордится. На второй минуте приходит осознание: так больше не будет.

Справа – жена. За нее мужчина тоже винит себя. Надо было как-то сплотиться. Вдвоем пережить горе легче, а они разбежались по разным углам, каждый смаковал свою боль, продолжая втыкать ножи в умоляющее о пощаде сердце. Они даже спать вместе перестали, он ушел на диван, оставив кровать жене, а она не возражала, хотя он даже не спросил, хотела ли она остаться одна. Такого молчания, такой тишины в их доме не было никогда. И теперь, просыпаясь, он не слышал привычной суеты на кухне, не ощущал запахов яичницы и кофе, потому что жена лежала в спальне и не хотела вставать. И однажды она так и не встала. Ему пришлось вновь устраивать похороны, а потом возвращаться в пустую квартиру, одному, без какой-то поддержки со стороны, наливаться спиртным до полусмерти, надеясь – вот сейчас напьется, и будет не больно.

Только боль не проходила. И в одном из своих запоев он вдруг вспомнил: а ведь дочь сказала, кто заставил ее худеть. Это был тренер, Артемий Солнцев, который даже на похороны не пришел. Это он виноват во всех бедах, в гибели его Полиночки, его единственной дочери, что перед самой смертью выкрикнула последнее обвинение.

Так рождается проклятие.

Достать Солнцева оказалось невозможно. Он однажды дозвонится тренеру по номеру, что всегда был доступен, и выкрикнет свои обвинения, а потом окажется в блоке. Он купит новую сим-карту и вновь дозвонится, и его снова заблокируют. Солнцев не хочет слышать ничего о своей вине. Мужчина пытается выследить его, но в спорткомплексе Солнцев не появляется. После долгих и тягостных переговоров с подругами по команде дочки мужчина узнает, что Солнцев уехал в Турцию по контракту. И там совершенно неизвестно, где его искать. Проклятие разъедает сердце мужчины, и он готов принять помощь от кого угодно: от Бога или дьявола, лишь бы больше не терпеть. И, когда надежда уже почти угасает, в жизни мужчины появляется она.

Он не знает, почему к нему приходит этот ангел смерти, злая волшебница Малефисента, роковая богиня Немезида, но он ей рад. Поздно вечером ему звонят с незнакомого номера, и чарующий женский голос соболезнует о смерти дочери. Мужчину прорывает, и он рассказывает незнакомке все, в том числе и о своем желании отомстить, жалуется, что не может добраться до тренера-убийцы. И Малефисента предлагает помощь. Ей это ничего не стоит, ведь она чертовски богата, как оберегающая злато дракониха, жена великого Смоуга, повелителя тьмы и пламени, с пьянящим голосом убийцы. Он получает билет, оплаченную гостиницу и подробные инструкции, садится в самолет и летит в Анталию, потому что скоро туда должен будет приехать Солнцев. Приехав в Сиде, мужчина идет в магазин, покупает прочный нож и ждет.

Ждет, когда сбудется проклятие.

В назначенный срок Агата не вернулась и на связь не вышла, и только поздно вечером от нее прилетело скупое сообщение, что она вынуждена задержаться еще на пару дней. Рано утром она опять объявилась с просьбой повторно прислать ей имена-фамилии учеников Солнцева, так как она наконец-то получила в свое распоряжение список всех пассажиров, прибывших в Турцию из России. Я отправил ей запрошенную информацию и выбросил это из головы. Наутро у меня намечалась не слишком приятная процедура.

Я попробовал поговорить с Костровым, но тот не пожелал слушать, впал в истерику и начал угрожать всеми карами небесными. И это я еще свои корочки ему не предъявил. Впрочем, оно и к лучшему, иначе бы уже через час докладная лежала бы на столе у руководства, а мне и прошлого раза хватило. За выходку Лерки меня вызвали к начальству и долго песочили. Огромного труда стоило не сорваться на крик, объясняя, что сестра, конечно, хулиганка, но и проректор Костров – тот еще жук, не брезгует за зачеты лапать студенток, а строптивых изгоняет вон. С третьей попытки объяснить шеф, полковник Зарайский, проникся и совершенно неожиданно обещал помочь.

– Дочка в следующем году туда поступать собралась, – объяснил Зарайский. – Не дай бог, ему попадется под руку.

– Ваша дочка вряд ли станет молчать, кто ее папа.

– А сестрица твоя что? Молчала, что брат опер?

– Молчала. Стремно ей. Глядишь, обошлись бы без выяснения отношений.

– Ну, будем поглядеть, – задумчиво сказал шеф и отправил меня работать. Через два дня он вновь вызвал меня и провел краткий инструктаж, снабдив нужными данными и велев строго-настрого не упоминать нигде его имя. За оставшийся вечер я провел колоссальную работу, вернувшись домой почти ночью, усталый, но довольный. Так что вопросы Агаты могли подождать.

Ректор, Алла Васильевна Терешкова, элегантная дама лет пятидесяти, облаченная в вызывающе красный брючный костюм, моему визиту не обрадовалась, неприязненно поглядев на меня сквозь стекла вытянутых, усыпанных стразами очков. Однако выгонять меня не стала, учитывая, что я явился в форме, и даже попросила секретаря приготовить нам кофе. Свой она выпила, я к чашке не прикоснулся.

– Станислав Сергеевич, я даже не знаю, чем можно в этой ситуации помочь. Валерия – трудная студентка, на нее неоднократно поступали жалобы, но чтобы облить проректора свиной кровью… Или же посреди зачета ударить за то, что ее подловили на шпаргалке…

– Это версия Кострова?

– Ну послушайте, – вздохнула Терешкова, – тут не до версий, если весь интернет пересматривает видео. А на нем отчетливо видно и Кострова, и вашу сестру, и еще одну нашу бывшую студентку. Тут никакие доказательства не нужны, улики, как у вас говорят, налицо.

– И вы никогда не рассматривали вариант, что девушки говорят правду?

– Какую? Что Костров их домогался? Ой, Станислав Сергеевич, ну бросьте, вы же видели Кострова. Это интеллигентнейший человек, он мухи не обидит, мы же перед приемом на работу проверяли его карточку. Про нас всех студенты распространяют всяческие слухи, особенно стараются те, кто не успевает по ряду дисциплин. Я понимаю их где-то, им надо оправдаться в глазах родственников. Вот они и выдумывают всякую ересь, чтобы казаться обиженными и обделенными. Знали бы вы, что говорят про меня…

– Вы так хорошо знаете Кострова, чтобы ручаться за него?

– Он работает у нас уже шестой год, так что – да, я хорошо знаю Кострова и могу поручиться, что все эти наветы на него – абсолютная ложь!

– И вы знаете, как обстоят у него дела на личном фронте?

Терешкова помрачнела.

– На что вы намекаете? Ну да, Павел Андреевич разведен, и что из этого? Ну не сложилась у него личная жизнь, только развод еще не делает из него монстра. Алименты он выплачивает регулярно, насколько я знаю, это надо в бухгалтерии уточнить…

– А до того, как прийти сюда, где Костров работал?

– Я не помню, в каком-то белорусском университете, он же переехал в Россию несколько лет назад… Послушайте, товарищ капитан, я не понимаю сути ваших расспросов. Кажется, мы здесь обсуждали поведение вашей сестры?

– Не совсем, – улыбнулся я и открыл принесенную с собой папку. – Костров принял российское гражданство, и когда вы проверяли его документы, то, конечно же, никакой судимости не увидели. Поэтому вы не знали, что в Белоруссии Костров дважды был в суде. И знаете за что? Его обвиняли в сексуальных домогательствах студенток. Срок он не отбывал, поскольку дело прекратили по примирению сторон. Оба раза, вот вам документы. Они на белорусском, но вы разберетесь. После второго дела жена Кострова подала на развод. Он уехал в Россию, сменил гражданство, тогда это было проще. В личном деле судимости не отобразились. В посольстве его, конечно, проверяли, и, если бы Кострова осудили, он мог бы и не получить новый паспорт, но так как девочки отказались от своих заявлений, все прошло гладко. До развода Костровы жили в трехкомнатной квартире, сейчас его жена и дочь живут в общежитии, здесь Костров снимает себе квартиру. Также раньше у него была машина, сейчас ее нет. Я так полагаю, что ему пришлось откупаться за свои грехи.

– Этого не может быть, – сказала Терешкова ледяным тоном. – Мы делали запрос.

– На запрос такого рода вам может дать ответ только МВД, а в родном универе ему, естественно, дали положительную характеристику. Копни вы чуть глубже, вы бы тоже получили исчерпывающую информацию. Вам было бы проще, не меняй он гражданство, но сведения даже из дружественных стран кому попало не разглашают. А для вас его репутация была безупречной.

– Я не верю, – выдохнула ректор.

– Понимаю. А вот копии показаний пострадавших девушек. Они как под копирку совпадают с тем, что рассказали мне Валерия и ее знакомая. Удивительно, правда, когда незнакомые девушки, при этом проживающие в разных странах, одинаково описывают ситуацию. Минимум четыре человека утверждают, что Костров запускал им руки под юбки. Это официальные документы, Алла Васильевна. Все очень легко проверяется. Если хотите, я могу дать вам контакты этих девушек. Сомневаюсь, что они так уж охотно будут откровенничать о делах давно минувших дней, но попытка не пытка. Ну а в белорусской альма-матер вам, наверное, правду расскажут охотнее. Я вас не тороплю, проверьте.

Терешкова отодвинула от себя папку с выражением отвращения на лице.

– Чего вы хотите? – резко спросила она, а потом маска суровой решимости сползла с ее лица. Терешкова неожиданно всхлипнула, ее лицо исказилось, но она удержалась от рыданий. – Господи, это же позорище, если это вылезет в публичную плоскость, нас растерзают. Каждого мужчину будут рассматривать под микроскопом, по малейшему поводу будут проводить проверки, а студенты… Вы представляете, какое это оружие для студентов? Они же всех, уж поверьте мне, всех будут обвинять в домогательствах, лишь бы не учиться! Все как снежный ком покатится! Я столько лет выстраивала этот институт как крепость, чтобы все безупречно, чтобы ничего скандального… И тут под самым носом сидит любитель юных девочек.

– Я понимаю.

– Нет, не понимаете. Я билась за свой институт насмерть, вычистила его от всякого сброда и почти успокоилась. За десять лет тут не случалось ничего серьезного. И теперь эта бомба. Чего вы хотите, капитан Фомин? Что я должна сделать, чтобы все это остановить?

– Вы должны уволить Кострова, – решительно сказал я. – Восстановить Лерку. И тех девчонок, что вылетели из института по вине Кострова, – тоже, если они захотят восстанавливаться.

Терешкова опустила голову и долго молчала.

– Я не могу позволить вашей сестре вернуться сюда победительницей, – холодно сказала она. – Это будет равносильно признанию ее правоты. Валерия станет болтать, поползут слухи, и репутация института будет испорчена. Я не могу на это пойти.

– Да бросьте, – не менее холодно ответил я. – Лерка в этой истории пострадала больше всех, несправедливо ее не вернуть. И она будет молчать, я гарантирую. Это мерзкая история, здесь абсолютно нечем гордиться.

Терешкова встала, подошла к окну и открыла створку. Нашарив на подоконнике сигареты, она закурила и с шумом выпустила воздух.

– Я очень рискую, – сказала она. – Мне, получается, приходится полагаться только на ваше слово. Давайте так: я верну Валерию в институт, но пусть она возвращается через неделю. За это время я попрощаюсь с Костровым, пусть пишет заявление по собственному желанию и убирается куда подальше. Мне нужно, чтобы все прошло тихо… Погодите, он ведь написал на вашу сестру заявление…

– Он его заберет, – пообещал я.

Хотя я не сообщал Лерке, куда направился, она уже поджидала меня у института, выхаживая в скверике неподалеку от моей припаркованной машины и кусая ногти от напряжения. Увидев меня, Лерка с трудом удержалась, чтобы не броситься ко мне со всех ног.

– Ну? – не удосужившись поздороваться, сказала она.

Я кивнул в сторону машины.

– Садись.

Лерка села, уставилась нам меня, как собака, которая еще не знает, накажут ее или дадут кость, и даже дышать, по-моему, боялась.

– Кострова уволят, а ты можешь вернуться в институт. Но через неделю.

Лерка взвизгнула и полезла целоваться, сходство с собакой стало просто поразительным. Обмусолив мне все лицо, ликующая Лерка уселась в свое кресло, однако спокойно усидеть не смогла и принялась подпрыгивать.

– Господи, ты лучший… Ведь можешь, когда хочешь… Погоди, а почему я только через неделю могу вернуться?

Я объяснил. Лерка нахмурилась и поджала губы. Кажется, она была не слишком довольна таким исходом дела.

– То есть он просто уволится, а я вернусь и сделаю вид, что ничего не произошло? Ты не находишь, что это как-то несправедливо? О нем надо рассказать всему миру, чтоб он больше на пушечный выстрел не подошел к студенткам.

– Иногда справедливости надо наступать на хвост, – заметил я. – И учиться договариваться, пусть даже это не совсем справедливо.

– Этот мир – дерьмо, – надулась Лерка.

Я усмехнулся и завел мотор.

– Еще какое…

Вечером, предупредив семью, я укатил к Алекс, строго-настрого велев следить за ликующей Леркой, чтобы не болтала, не выкладывала в соцсетях победные статусы и все такое. Костров еще не был уволен, лишняя болтовня могла выйти нам боком. Хотя, упрись Костров или Терешкова рогом, я бы пошел на многое, например, слил бы всю информацию в городские паблики, со всей документацией, показаниями свидетелей, и тогда полетел бы со своего места не только Костров, но и Терешкова, против которой я лично ничего не имел. В конце концов, она никак не могла знать, кем является сотрудник института, а ее стремление замять дело я вполне понимал. К моменту, когда я приехал к Алекс, она уже отоспалась, слегка прибралась в квартире и даже приготовила что-то такое, что считалось овощным рагу. Выглядело это месиво малоаппетитным, но на вкус получилось очень даже ничего. Поужинав, мы оказались в постели, причем Алекс строго предупредила: у нее утренний эфир и на нежности у нее особо нет времени, режим у телеведущей как у спортсменки. Это я понимал, она уже в девять начинала позевывать. Однако сразу заснуть у нас не получилось. Я не привык укладываться так рано, а Алекс будоражили разные эмоции, поскольку я все рассказал про Лерку и Кострова, сравнив последнего с Солнцевым.

– Ну, тут ты не прав, – возразила Алекс. – Артемий никого никогда к сексу не принуждал, девочек не лапал, под юбки им не лез. Они сами были готовы к нему в койку прыгнуть, а он никогда не отказывался. Мне кажется, для него секс был чем-то вроде рукопожатия, чем-то недорогим, пусть и приятным. Вряд ли он на самом деле кем-то всерьез увлекался. Он был не из тех, кто любит, он позволял любить себя. Почему, по-твоему, он, переспав с таким количеством женщин, умудрялся уходить от конфликтов? Это особое умение – быть желанным и притом уметь держать дистанцию.

– Думаешь, у него это всегда получалось?

– Думаю, что почти всегда, особенно с более или менее взрослыми женщинами. Артемию бы в дипломаты, вот где его талант пригодился бы. После откровений Вики я многое поняла и посмотрела на него другими глазами. Раньше мне казалось, что он просто бабник, который не пропустит ни одной юбки, а сейчас я понимаю, что он, как бы пошло это ни звучало, просто оказывал женщинам услугу. В какой-то момент он позволял им себя любить. Вика говорила о нем с необыкновенной теплотой, но по прошествии некоторого времени даже не понимала, почему так к нему прикипела. Солнцев был нужен ей для карьеры, а еще ей хотелось, чтобы кто-то ей помог. И он стал именно этим человеком, только не довел дело до конца. Так что его нельзя сравнивать с этим, как его… Костровым. Тот наверняка какой-нибудь убогий чмошник?

– Ну да, с плешью на башке, слегка шепелявый, соплей перешибешь.

– Типичный неудачник, – припечатала Алекс. – Красивые телки таким не дают, а на некрасивых у него самого не стоит. Вот и пускает слюни. Поработай с ним какой-нибудь матерый психолог, нашел бы кучу подавленных комплексов. Из таких и рождаются маньяки.

– Тяжело вам, красивым, – вздохнул я. Голова Алекс лежала на моем плече. Она рассмеялась, повернулась и, прижавшись, поцеловала в щеку, чуть ниже уха.

– Нет, красивым хорошо, нам проще. Красота всегда пробьет дорогу там, где некрасивому откажут. Красивых слушают внимательнее, их хотят, и еще думают, что красивый не способен на подлость. Красавица легко толкнет мужчину на подвиг, страшилке придется мужика уговаривать, дурнушке нужно что-то большее: сердце, характер, недюжинный ум. И при этом герой запросто свернет с дороги, если на пути вильнет хвостом красотка. И с прекрасными принцами то же самое. Солнцев был красив, особенно в молодости, и притом умен. Это давало ему преимущество перед другими.

– Очень интересно, – ревниво сказал я, не удержался и фыркнул: – А я красив?

Алекс приподнялась на локте и внимательно оглядела мое лицо.

– Ну, откровенно говоря, нет, – заключила она. – Но это хорошо. У тебя есть другие достоинства. Ты надежен, как скала. Красота – дешевый товар, Стас. Девочка выберет красивого. Женщина – того, с кем сможет прожить жизнь.

– Как пафосно, – рассмеялся я. – С каких пор ты стала разговаривать статусами из соцсетей?

– Иди в пень, Стас, – обиделась Алекс. – И вообще, давай спать, мне вставать в четыре утра.

– Я лучше домой поеду, – сказал я и поднялся. – Так и ты выспишься, и мне не придется в пятом часу тащиться домой.

– Хорошо, – легко согласилась Алекс и добавила: – Нет, я бы, честно, не хотела, чтоб ты уезжал, но тебе тоже утром на работу. Может, в субботу оторвемся как следует? У меня выходные, ты не дежуришь?

Я обещал приехать в выходные, оделся и вышел в коридор, услышал, как щелкнул замок. Надписей в подъезде прибавилось, кто-то даже попытался изобразить Алекс, особо выделив ее грудь. Мне захотелось найти этого живописца и заставить ногтями соскоблить похабщину. Вздохнув, я вызвал лифт.

На улице было еще светло, весной солнце садится поздно. Я сел за руль, но тронулся с места не сразу. В телефоне болталось сердитое сообщение от Агаты. Я нажал на кнопку вызова.

– Привет, пропащая. Когда домой?

– Утром, – ответила Агата. – Фомин, мне нужно, чтобы ты пробил с самого утра одного человечка. Его зовут Владимир Петрович Гербер. Судя по его паспортным данным, он вылетел в Анталию за три дня до убийства Солнцева и вернулся на следующий день после его смерти.

– Угу, – сказал я. – В сообщении еще фамилию напиши, чтоб я, пока до дома еду, не забыл… Что-то такое у меня в башке завертелось, вроде знакомая фамилия… Гербер, Гербер… Где я ее слышал?

– Ты ее видел в списке учеников Солнцева, – ответила Агата. – Полина Гербер тренировалась у Солнцева, а потом вдруг умерла.

– Погоди, я перезвоню, – прервал я Агату и тут же набрал Алекс: – Ты еще не успела уснуть?

– Успела, – ответила Алекс недовольным тоном. – Я очень ценю твое внимание, но, надеюсь, ты разбудил меня не для того, чтобы пожелать спокойной ночи?

– Нет, я тебя на минуточку побеспокою и отпущу спать. Тебе что-нибудь говорит фамилия Полины Гербер?

– Конечно, говорит, – ответила Алекс. – Полинка тренировалась у Солнцева, ей не прочили большое будущее, потому что она была крупновата, ну, в общем, как я. И Солнцев велел ей похудеть. Она так старалась, что заморила себя голодом и умерла от анорексии. А что?

– Не знаю пока. Спи давай, спокойной ночи.

– Стас, ты просто эталон галантности, – фыркнула Алекс и положила трубку.

После возвращения из Турции Вика довольно быстро входит в привычный ритм жизни, не меняющийся месяцами. Впрочем, она и выпала-то из-за этой истории всего на неполную неделю, так что это просто. Утром душ – легкий завтрак – дорога – тренировка – душ – дорога – обед. Потом немного личной жизни и обязательный ранний отбой. И так по кругу. Пьяная вылазка с Алекс была единственной, после нее ни Вика, ни Алекс друг другу не звонят и не пишут, будто бы чувствуя какую-то неловкость. Вика дважды видит Алекс на арене, где та берет интервью, сперва у тренера хоккейной команды, а потом у Торадзе, и обе – как телеведущая, так и старуха – просто источают лютую ненависть друг к другу, которая наверняка будет заметна даже телезрителям. Но обе профессионалы своего дела и потому приветливо скалятся, а как только камеры выключаются, расходятся в разные стороны с гримасами отвращения. Алекс оба раза замечает Вику и машет ей рукой, Вика кивает. На этом их общение заканчивается.

Отношение Торадзе к Вике не меняется, она так же холодна на тренировках, во время ошибок прикрикивает и обзывает мешком с говном. Обкатанная программа, приготовленная для чемпионата, вдруг сыплется, кажется Вике слишком вычурной, перегруженной и нелепой. Она все чаще падает или недокручивает свои тулупы и аксели, слыша отборную брань своего пока еще тренера. На ее фоне прима Торадзе – Алиса Серебрякова – выглядит на две головы выше. Девчонки шепчутся, поглядывают на Вику с сочувствием или злорадством: Ледяная царица, кажется, уже лишилась своего шаткого трона. Американский покупатель не дает о себе знать. Вика пытается связаться с ним сама, но у нее ничего не выходит. Сборная США как будто потеряла к ней интерес. Здесь явно не обошлось без Торадзе, иначе объяснить ее поездку в Турцию Вика не может. Что-то сделала эта старая ведьма, чтобы не выпустить ее из своих когтей. Эта неделя после возвращения стоит Вике десяти лет жизни. И она смиряется.

После выходных она, собранная, легкая и оставившая всякую надежду, выпархивает на лед и откатывает программу, поставленную ей Артемием от начала до конца, без единой помарки, не обращая внимания на Софико Торадзе, что наблюдает за своей подопечной с легкой улыбкой. Вика не ждет ее одобрения и, закончив, катится к бортику, чтобы получить очередную выволочку.

– Пойдем со мной, – говорит Торадзе. И Вика идет как на казнь. Они отходят подальше от других девчонок, поднявшись на несколько рядов, и садятся в зрительские кресла. На льду Алиса Серебрякова, которая видит тренера с Викой и сердито хмурит брови. Кто-то посмел отвлечь внимание тренера от королевы Алисы, и Серебрякова это обязательно припомнит.

– Я знаю, ты хотела от меня уйти, – говорит Торадзе. Ее голос строг, но мягок. Отпираться бесполезно.

– Хотела, – с вызовом говорит Вика. А потом сбивается на беспомощное нытье: – Там лучше условия. Вы же видите, что творится с нашим спортом, нас притесняют, нам все запрещают. Для чего я угробила столько сил? Я ведь даже не могу выступить за свою страну иначе как под нейтральным флагом или же от другой страны. А американцы предложили очень хороший контракт.

– Я его читала, – невозмутимо отвечает Торадзе. – И дала посмотреть юристу. Девочка моя, если бы ты его подписала, то попала бы в невероятную кабалу на десять лет. Те суммы, которые тебе обещали, будут выплачены только при условии определенных достижений вроде олимпийского золота. А без него – скромные авансы и никаких гарантий. Вот почему вам всегда нужны нормальные представители. Тебя обманули, золотце мое.

– Это вы так говорите, – не соглашается Вика, но по глазам Торадзе видит: та не врет.

– Сходи к юристу. Можешь к моему, или найди кого-то еще, только знающего все подводные камни. И пусть тебе, дурехе, все растолкуют. Ты совершеннолетняя, потому с контрактом американцы пришли сразу к тебе, а не ко мне. И потому просили держать все в секрете. Я знаю, что тебя напрягало отсутствие спонсорских предложений, но уверяю, после чемпионата они бы появились. Сейчас тяжелое время, после коронавируса найти спонсора очень трудно, а тут еще и сложная политическая ситуация, блокировка со всех сторон. Нужна какая-нибудь мощная корпорация с раздутым бюджетом. Но это при очень большой удаче, девочка. Не всем везет. Недостаточно быть очень хорошей фигуристкой, даже золотые медали больше не гарантия.

– Я хотела, чтобы мне помог Артемий.

– И что? Он помог?

Вика опускает голову и разглядывает свои ботинки. Торадзе смотрит на лед, следя за тем, как катается Серебрякова. Молчание затягивалось.

– Наш век такой короткий, Вика, – наконец говорит она. – Только гении катаются десятилетиями. Ты очень хороша, моя дорогая, ты прекрасна, но… не гениальна. И потому я даю тебе время подумать. Насильно держать тебя не стану. Если решишь уйти, я готова… тебя отпустить.

Вика не отвечает и не поднимает головы. Торадзе сидит рядом с ней еще несколько минут, потом встает и, потрепав по плечу, уходит давать наставления Серебряковой. Вика поднимается и уходит в раздевалку, скидывает пропотевший костюм и идет в душ, включая попеременно то горячую, то холодную воду. Ей не хочется встречаться ни с кем из команды, не хочется ничего обсуждать, и, на ее счастье, в раздевалке, кроме нее, только две девчонки, совсем малявки, она их даже не знает, и потому они неинтересны. Усталая, раздавленная, абсолютно несчастная, Вика едет домой и там падает в кровать лицом вниз, наконец дав волю слезам.

Самолет Агаты прилетал рано утром. Я не поехал ее встречать, своих забот хватало. На районе случилось двойное убийство, кровавое, бытовуха на пьяной почве. Так что весь день я провел там, успев сделать разве что запрос на Владимира Гербера, обычного гражданина, вдовца, владельца небольшой обувной фабрики, на которой шили армейские берцы и другую обувь, грубоватую, но надежную. За Гербером не числилось ничего серьезного, разве что дважды его останавливали за превышение скорости и вождение в нетрезвом виде, которое не привело ни к каким тяжелым последствиям. А уже вечером, оформив пьяного в стельку убийцу, я изучил распечатку звонков Гербера, без особого удивления увидев в списке исходящих номер Артемия Солнцева, а во входящих – турецкий телефонный номер неизвестного. Авиаперелет Гербера был оплачен с турецкого счета, а не с его карты. Это было еще не жарко, но уже горячо.

Агата сама приехала в отдел, в непривычно элегантном костюме, огромных солнечных очках, хотя погода стояла пасмурная, а под вечер вообще стало темновато. Но ее наряд был оправдан: на скуле красовался синяк, тщательно затушеванный тональным кремом, но заметный. Мы поздоровались, я отправил было Литухина за пирожными, но Агата вытащила из сумки турецкую пахлаву и поставила на стол вместе с бутылкой ракии – угощала. Я скорчил Литухину рожу, и тот понятливо убежал, сославшись на срочные дела. Бутылку, правда, забрал, жулик.

– Бандитская пуля? – спросил я, кивая на щеку.

Агата осторожно коснулась синяка кончиками пальцев.

– Бандитский удар. Сегодня вместо благодарностей я получила нагоняй от руководства. Оказывается, мы с тобой… ну, больше я, конечно… чуть не сорвали операцию Интерпола. Шеф орал так, что у меня уши заложило. Говорит: я тебе, дуре, русским языком сказал сидеть на попе ровно и не отсвечивать, ни во что не лезть и улыбаться с приятным видом. А ты что затеяла?

– От нас нужна была только видимость работы?

– Именно. Дело в главке, и все, что мы нарыли, необходимо передать туда. Нас в этой истории как бы вообще не было. Это какая-то очень хитрая и мутная схема, где мы с тобой, так блистательно раскрывшие прошлое убийство, должны были выступить в качестве отвлекающего маневра. Интерполу нужна семья Бояджи. Плевать они хотели на убийство Солнцева. Нашим по большому счету тоже плевать.

– Гербер активно контактировал с кем-то из Турции в последнее время, – сказал я и дал Агате распечатку номеров. – Он очень долго и упорно пытался связаться и с Солнцевым, звонил на протяжении многих дней, а после его смерти не пытался это сделать ни разу. Это очень похоже на убийство из мести. Насколько глубока его рана, раз он спустя более чем полгода после смерти дочери поехал убивать Солнцева в Турцию.

Агата сфотографировала номера банковских счетов, с которых был оплачен авиаперелет, и турецких телефонов, отправила кому-то из турецких коллег.

– Он обычный человек, – задумчиво сказала Агата. – Без связей в криминальном мире. Тем более без какой-то агентуры в Турции. Он даже за границу не выезжал никогда. И вдруг после смерти близких и неудачных попыток пообщаться с тренером Полины ему кто-то звонит из Турции, они общаются несколько раз, потом ему оплачивают авиаперелет до Анталии, которую он покидает через три дня, не загорев толком, не купив сувенирчиков и дубленку, потому что у него билет с одной ручной кладью, и после он не пытается больше звонить человеку, который погубил его дочь. Почему он не оплатил билет сам? Он же небедный человек?

– Чтобы не передумал, – предположил я.

Агата кивнула.

– Я почти уверена, что Солнцева убил отец Полины Гербер из мести. Ее смерть наделала много шума в свое время, я поискала в Сети, было несколько публикаций, где Солнцев оправдывался и говорил о психической нестабильности Полины, которая в своем стремлении стать худой не знала меры. Потом скандал замяли. По сути, смерть подопечной от анорексии была единственным темным пятном на репутации Солнцева, ведь в убийстве жены его официально не подозревали, и, как оказалось, совершенно справедливо. Ирина Солнцева закрутила роман с Хаканом Бояджи, он убедил ее стать партнером в бизнесе и отмывал через нее денежки. Солнцева узнала, что ее используют, и была убита. А потом в этот преступный бизнес втянули и ее наследника – Артемия Солнцева. До него дошло, чем он занимается, потому он поспешил вывести деньги из оборота и приготовился сбежать в Канаду. Но тут вмешался Гербер с ножом и зарезал его.

– Это организовал Бояджи?

– Я не думаю, – покачала головой Агата. – Я же с ним разговаривала после того, как он дал мне по башке и увез прямо из гостиницы. Бояджи понятия не имеет, кто убил Солнцева и зачем. Нет, в этом деле есть кто-то еще.

Я подавился чаем, пока она говорила.

– Бояджи дал тебе по башке?

Агата неохотно кивнула и рассказала, откуда взялся синяк на ее щеке. Учитывая, что ее просили быть скорее украшением расследования, недовольство начальства представлялось оправданным. Но, зная характер Агаты, было трудно предположить, что она станет отсиживаться в окопе. Этот момент ее начальство не предусмотрело.

– И что мы будем делать? – спросил я. – У нас есть мотив, у нас есть возможность, но ни одной прямой улики, разве что ДНК Гербера совпадет с образцами на теле Солнцева. Орудие убийства наверняка лежит где-то на дне Средиземного моря. Гербер скажет, что общался с Солнцевым, и на этом – все. Нет ни одного свидетеля на месте преступления. Все, что есть, это зыбкая надежда на турецких экспертов да старые угрозы Гербера в СМИ.

– А тебе не все ли равно? – усмехнулась Агата. – Мы свою миссию выполнили, послужив дымовой завесой для Интерпола. Пусть в главке расследуют убийство Солнцева, я готова предоставить им полный отчет, вообще не жалко.

Я налил нам еще чаю, кулер противно загудел, сигнализируя, что вода вот-вот закончится. Я поменял бутылку, сел обратно за стол и поглядел на свою собеседницу. Агата апатично ковыряла ложечкой пахлаву. По ее виду было понятно: ей как раз не все равно.

– Ты же не успокоишься, верно? – спросил я.

Агата хитро улыбнулась, в ее глазах загорелись искры азарта.

– Будто ты успокоишься.

– У нас все-таки кое-что есть, – сказал я. – Гербер – простой мужик, одержимый идеей справедливости. На это можно надавить. Может быть, удастся развести его на чистосердечное признание?

– Я бы попробовала, – сказала Агата. – Кто-то ведь Герберу помогал. Скорее всего, его использовали втемную, он убил Солнцева не только из личных побуждений, а потому что его кто-то на Артемия натравил. Очень интересно, кто же это.

– Ну, давай с ним пообщаемся в неофициальной обстановке, – предложил я. – Подложим главку свинью. Раз уж они использовали нас втемную и подложили под Интерпол, почему бы не отплатить им тем же?

Владимир Гербер отсутствовал на работе, дома его тоже не было. Литухин, чья щекастая физиономия всегда вызывала умиление у местных бабушек, быстренько опросил всех, сидящих у подъезда, и вернулся к нам с новостями. Велев ему бдеть, мы пошли на поиски.

Гербер обнаружился на кладбище. Заблудившись между рядами, мы с Агатой долго искали его и нашли только через час. Гербер сидел на небольшой лавке у могил, на которых в пластиковых вазонах стояли живые цветы – тюльпаны и мелкие гвоздики. Руки Гербера были испачканы землей, брюки и ботинки тоже в грязи. Он явно был подшофе, полупустой мерзавчик водки стоял рядом, но пьяным мужчина не выглядел.

– Владимир Петрович, – позвала Агата. Он обернулся и посмотрел на нее мутными, налившимися кровью глазами. – Нам бы поговорить.

– Вы кто? – спросил он.

– Лебедева, Следственный комитет. А это капитан Фомин. Соболезную вашей утрате. Можно мы зададим вам несколько вопросов?

Гербер мельком взглянул на наши удостоверения и снова уставился на могилы. С серого гранита смотрели два женских лица.

– Ну спрашивайте, – кивнул он.

– Свежий загар, – отметила Агата. – Будто бы на солнышке пару дней были. Где-то отдыхали?

Гербер вновь поглядел на нее и усмехнулся.

– У вас такой же.

– Верно, – согласилась Агата. – Знаете, в каждой стране загар получается разный, хотя, казалось бы, солнце-то одно. И я вот смотрю на вас и вижу, что у нас и правда загар похожий, у меня немного потемнее, но я и на солнышке была подольше, не три дня, как вы.

– Раз знаете, зачем спрашиваете? В Турции я был, у меня и в паспорте есть отметка. Вряд ли это можно сохранить в тайне. Вы на кладбище специально пришли, чтобы на меня надавить? Это… как его… психологический прием такой? Валяйте. Что еще хотите спросить?

Агата помолчала, подошла к могилке и поправила цветы, что норовили выпасть из вазы. Гербер безучастно наблюдал за ней. Обойдя могилы, встав за памятниками, Агата, в своем черном наряде, напоминала ворону, предвестника смерти и справедливости. Теперь на Гербера смотрели три женских лица.

– Это вы убили Солнцева?

Гербер потянулся за бутылкой. Я подобрался, думая, что сейчас он метнет ее в Агату, но несчастный отец и муж открутил пробку и сделал большой глоток, скривился и занюхал грязным рукавом. Агата, мрачная, с провалившимися глазами, глядела на него не мигая. Он молчал.

– Владимир Петрович, – негромко сказала она, – я ничего не записываю. Мы неофициально с вами говорим сейчас. Скажите, это вы убили тренера своей дочери Артемия Солнцева?

– Я, – просто ответил Гербер. – А вы считаете, не должен был?

– Я не знаю, Владимир Петрович.

– А я знаю. Он промыл ей голову так, что она себя уморила голодом, мечтая о медалях, кубках, первых местах. Она просто с ума сошла на этой почве, а он только и делал, что говорил: ты жирная, тебе надо худеть. Вот она и похудела, да так, что сердце не выдержало. Моя доченька вот она, в сырой земле лежит. И моя жена тут рядом, потому что от горя умерла. А он ходил по земле, на солнышке грелся, в море турецком купался, с бабами красивыми спал. Они все его обожали, на край света готовы были ради него, как доченька моя… Она его любила, он таким авторитетом для нее был. Если б он велел не худеть, а под поезд сигануть, сиганула бы. Как я должен был жить, зная, что эта мразь по земле ходит? После смерти Полины у меня не было сил, а когда и жена в могилу сошла, я однажды утром проснулся и понял: его надо убить, он не должен жить, потому что нет на свете Божьей справедливости и Бога тоже нет. Мы сами себе боги и черти. Я столько раз пытался с Солнцевым поговорить, добиться хотя бы извинений, ведь это он был виноват. Но он даже не извинился.

– Как вы его убили? – мягко спросила Агата.

– Он уехал, – равнодушно ответил Гербер. – Я никак не мог до него добраться. Не знал, где его искать. Девочки из Полинкиной команды рассказали, что он где-то в Турции, только Турция большая, где его искать, раз даже они не знали. Я ночами не спал, дочка с фото все на меня смотрела, мне ее плач мерещился, будто маленькая она снова… Знаете, я раньше такие истории считал выдумкой, мол, кровная месть – это что-то из восемнадцатого века, откуда-нибудь с Кавказа. А потом в новостях несколько лет назад показали этого мужчину, который казнил авиадиспетчера швейцарских авиалиний. Не помню, как его звали.

– Калоева?

– Наверное. И когда Полина умерла, у меня все горело внутри. Я думал, вот пущу ему кровь, и станет легче. А он уехал… Я жил, и ждал, жил и ждал, пока он вернется. Только он все не возвращался.

– А потом вам позвонили?

– Да, – вздохнул Гербер. – Мне позвонила женщина и стала говорить: как несправедливо, что он живет, а моя дочь – нет. Мы пообщались несколько раз.

– Вы только по телефону говорили?

– Всегда. Один раз она позвонила по видеосвязи. Она показалась мне безумно красивой, а какой у нее чарующий голос, просто как у соловья. Но там ведь не разобрать толком, кто с тобой общается, когда на лицо в телефоне накладывают столько фильтров, все кажутся красивыми. Один раз она как-то неудачно повернулась, фильтр слетел, и я увидел ее настоящее лицо. Не очень-то она и изменилась, была красавицей, ею и осталась. Она пообещала помощь, через пару дней попросила паспортные данные, забронировала мне рейс в Анталию, гостиницу в Сиде и рассказала, где ждать Солнцева. Я вылетел, дождался, когда он приедет в Сиде. Чтобы меня никто не увидел, добрался до места на моторке, меня отвез ее знакомый, кажется, Ибрагим, я не запомнил. Ну, я дошел до места, там недалеко храм Аполлона, получил сообщение, что Солнцев на месте, позвонил ему и предложил встретиться. Сказал, что по его канадскому вопросу.

– Что это значило?

– Не знаю. Мне сказали действовать по инструкции, иначе он бы не пошел никуда. А тут сразу же примчался и, когда увидел меня, не сразу понял, кто я и зачем тут. Я все еще хотел получить от него извинения. Наверное, если бы он извинился, я бы его не убил. Но Солнцев разозлился, толкнул меня, хотел уйти, и тогда я два раза ударил его ножом.

– Что вы сделали с ножом?

Гербер пожал плечами и вновь уставился на фото дочери.

– Выбросил в море. Завернул в свою рубашку, она была в крови, положил внутрь камень, завязал в узел и скинул за борт. Брюки тоже были в крови, но этого никто не заметил. Я увидел это в гостинице, выкинул их там в мусорку. У меня это была единственная смена одежды, потому я купил какие-то штаны, футболку и на следующий день улетел домой. Думал, что меня тут и встретят. Но вы все не приходили. И я подумал: значит, так надо. Может, я должен жить дальше, зная, что отомстил, и ждать, когда станет легче.

– Вам полегчало? – спросила Агата.

Гербер слабо улыбнулся.

– Вы ждете, что я скажу «нет»? Что меня совесть замучила? Нет. Не замучила. Мне и правда стало легче оттого, что он мертв. Только я все равно спать не могу. Как закрою глаза, все мерещится дочка. Иногда жена, но Полина чаще. Вы молодая и, наверное, никого еще не теряли, так что вы не поймете эту боль. Это такая… полная невозможность. Ты живешь и ничего не хочешь. Ни есть, ни пить, только задавить эту гадину. А потом, когда задавишь, становится легче, но все равно никуда с сердца эта каменная жаба не уходит.

– Я покажу вам фото, а вы мне скажете, эта женщина с вами разговаривала? – Агата порылась в телефоне, подошла к Герберу и сунула телефон ему под нос. Я скосил глаза на дисплей. Оттуда на нас смотрела Софико Торадзе.

Гербер внимательно осмотрел фото и покачал головой:

– Нет, это не она. Вы думаете, я не узнал бы Софико? Та женщина молода и красива, к тому же явно иностранка. Она очень странно интонировала, хотя по-русски говорила прекрасно.

– Тогда, может быть, это она?

На этот раз, увидев фото, Гербер согласно кивнул.

– Да, со мной говорила эта женщина. А кто она? Я ведь даже не спросил.

– Ее зовут Сонай Бояджи, – сказала Агата. – В прошлом фотомодель, актриса, сейчас помимо того занимается организацией ледовых шоу. Именно она наняла Солнцева, чтобы он тренировал турецких фигуристов. Семья Бояджи находится под пристальным вниманием Интерпола, их подозревают в финансовых махинациях и торговле людьми. Солнцев узнал об их деятельности, попытался сбежать, но Сонай обратилась к вам, а вы его убили.

– Туда ему и дорога, – усмехнулся Гербер. – Плакать не стану.

– Я так и подумала.

Агате больше нечего было спросить. Она неловко потопталась на месте, взглянула на меня, на Солнцева и на могилу. Гербер же, отведя глаза от каменных лиц жены и дочери, посмотрел на Агату и спросил:

– И что дальше?

– Что дальше? – не поняла она.

– Ну, чего вы ждете от меня? Явки с повинной? Так я не пойду. Если вам надо будет доказать мою вину, возражать не стану, доказывайте, сколько докажете, столько на себя и возьму. Но под протокол я ничего не скажу. Вы ведь, девочка моя, пришли ко мне от отчаяния, потому что предъявить вам нечего, верно?

– Неверно, – яростно улыбнулась Агата. – Если бы я хотела вас посадить, то посадила бы. Но я вам с самого начала сказала правду: я это дело не веду. Я бы хотела даже сказать, что мы в какой-то степени в одной лодке, ведь меня использовали так же, как и вас, но я хотя бы никого не убила.

– Зачем вы тогда со мной говорили? – удивился Солнцев. – Или тут где-то скрытые камеры?

– Нет тут никаких камер. Я хотела разобраться сама, потому что не люблю незавершенных историй. Я получила свой финал. А доказывать будут другие, если смогут. Удачи им и все такое. Прощайте, Владимир Петрович.

Мы развернулись и пошли прочь. Гербер вдруг окликнул нас:

– Подождите…

Мы остановились. Он нагнал нас и, встав напротив Агаты, схватил ее за руку и спросил:

– Скажите, а вы считаете, что я должен прийти с повинной? Во всем сознаться? Или же не должен?

– Как сотрудник правоохранительных органов я скажу вам: да, вы должны прийти с повинной, – холодно сказала Агата, но затем ее голос потеплел. – Но как женщина, как человек, в конце концов, я скажу, что не знаю. Не дай бог пережить такую утрату, как у вас, этого врагу не пожелаешь. Вам не у меня надо спрашивать.

– А у кого?

Агата мотнула головой в сторону серых гранитных плит.

– Вот у них. Спросите, хотят ли они, чтобы вы сдались или же жили с клеймом убийцы всю оставшуюся жизнь? Может, вы поймете, как бы хотели они.

Гербер отпустил руку Агаты и повернулся к могилам, а потом, сгорбившись, зашагал обратно, сел на скамью и потянулся к бутылке, открутил пробку, поднес горлышко к губам, но не выпил. Мы пошли прочь. Несколько минут Агата изо всех сил держала лицо, а потом вдруг разрыдалась.

– Ну, ты чего? – испугался я. – Агат, не плачь, я прошу, ну чего ты расклеилась?

– Я не могу, Стас, – всхлипнула она. – Это же такой страх – знать, что у тебя чего-то в этой жизни больше не будет. И это уже навсегда.

Спустя несколько дней наше негласное расследование было почти позабыто. Рутина захлестнула с головой, только успевай поворачиваться. Преступность не желала давать передышки, хотя дела по большей части были пустяковыми, вроде того двойного убийства по синьке. Но смерть – всегда смерть, и потому приходилось ловить убийц, искать улики, опрашивать свидетелей. Пару раз мое дежурство совпадало с Агатиным, и она неизменно была на высоте своего отточенного годами профессионализма. Но что-то продолжало глодать ее, иногда мне казалось, что я вижу ее заплаканной, хотя, может быть, она просто устала. Синяк на ее лице уже отливал желтушной зеленью и был почти незаметен.

Потом Агату вызвали в главк, где промучили целый день вопросами. Она вернулась злой и расстроенной, позвонила почти в полночь и предупредила, что едет мимо и заскочит обсудить произошедшее. Я вышел погулять с собакой, чтобы не разбудить лишним шумом родных, успокоенных свалившимся на голову счастьем: Лерку восстановили в институте, откуда уволили Кострова. Сестрица клятвенно пообещала не трепать языком, но мне в это очень слабо верилось. Больше никто восстановиться не пожелал, Костров сделал свое черное дело довольно давно, все пострадавшие девчонки уже как-то наладили жизнь и менять ее не хотели.

Агата въехала во двор, вышла из машины и помахала рукой. Я махнул в ответ. Она подошла ближе, держа в руках бумажную подставку с двумя стаканами кофе и пакет с пончиками. Пес посмотрел на пакет с надеждой, а потом жалобно заскулил. Агата запустила руку внутрь пакета.

– Нельзя ему сладкое, – предупредил я.

Агата выудила пончик и отщипнула маленький кусочек.

– Я чуть-чуть. Как можно не угостить такого милого песика?

– Милый песик потом покроется волдырями и будет чесаться… Ладно, вот этот кусочек дай, а больше не надо… Что там было на совещании?

Пес съел свою порцию и повеселел. Агата почесала его за ушами. Мы уселись на лавку. Я отпустил нашего старенького спаниеля с поводка, чтобы он побегал, но он никуда не пошел, одурманенный запахом выпечки, уселся рядом и привалился к ноге, позволяя себя чесать, и иногда поскуливал, намекая на продолжение банкета.

– Разговор с Гербером на кладбище посчитали чуть ли не диверсией. Правда, я не сказала, что была там с тобой, надеюсь, они не узнают и не будут докапываться, – раздраженно сказала Агата. – Из Турции прибыл мосье Лонго и изволил гневаться, пенял мне на непрофессионализм, хвастал, что операция была полностью санкционирована, а меня и Селима Курта якобы прикрывал Интерпол. Я напомнила ему про то, как меня средь бела дня похитили на улице, только тогда он заткнулся. Честно сказать, я так орала, что шеф дважды сделал мне замечание и просил успокоиться. Но дело, скорее всего, закроют.

– Почему?

– За смертью подозреваемого. Гербер умер. Я даже заподозрила самоубийство, но смерть признана естественной. Сердце. Бедный дядька. Все-таки он нашел свой выход. Потом меня скупо поблагодарили, выразили сожаление, что я не оправдала высоких надежд. Я попрощалась, плюнула Лонго на спину и позвонила Селиму. И знаешь что? Ибрагим Бояджи в тюрьме. Он был арестован вчера.

– Неужели ему предъявили торговлю людьми?

– Держи карман шире. Он убил свою жену, представляешь? Из ревности. Я все ломала голову, зачем Сонай Бояджи так напрягалась, зачем она вообще решила избавиться от Солнцева, ведь он увел их деньги. Селим говорит, Солнцев спал с Сонай, от нее он и узнал, каким бизнесом сам занимается негласно. Очарованная им, она проболталась, а потом, когда сообразила, что натворила, решила: к черту двадцать миллионов, лишь бы муж не узнал об измене. К сожалению, Солнцев тоже оказался болтлив, рассказал о несчастной Полине Гербер. Сонай сообразила, что девочка пошла на такую жертву из любви, ведь как можно было не соблазниться таким мужчиной? Она нашла отца Полины, взвинтила его, после чего велела действовать по плану. Возможно, не будь Сонай, Гербер бы и отступился от своего плана, ну или просто не смог бы угнаться за Солнцевым, ведь тот уже навострил лыжи в Канаду.

– Эта Сонай просто как греческая сирена, – заметил я. – Видел я фрагмент фильма. Она очень хороша, и голос у нее и правда чарующий. Мужик не смог устоять. Недавно, кстати, одна моя знакомая говорила, что красивым жить гораздо проще, перед ними открываются двери, которые закрыты для дурнушек. А как муж узнал об измене?

– Селим сказал, что после беседы с «этой чокнутой русской бабой». А я даже не помню, что такого ему говорила, я ведь тогда даже почти не подозревала Сонай, молола всякую чепуху, лишь бы подольше пожить. Оказалось, что я брякнула что-то типа «он мог соблазнить любую», и Бояджи за это зацепился. Заподозрив, что Сонай изменяла ему, он устроил ей допрос с пристрастием. Она и призналась, что изменяла и что организовала убийство Солнцева, чтобы муж не узнал. Селим говорит, труп Сонай Бояджи был так обезображен, что ее с трудом узнали. Ибрагим теперь не отвертится – что ты, убить звезду экрана, народную любимицу. Интерпол в экстазе, надеется, что Бояджи пойдет на сотрудничество и всех сдаст, в чем я совершенно не уверена. Если Бояджи начнет говорить, его как пить дать придушат в камере. По словам Селима, фирма Бояджи – одна из многих в этом синдикате, так что его будет проще заткнуть, чем вытащить. Думаю, скоро мы узнаем новости о том, что Бояджи покончил с собой в камере или умер от сердечного приступа.

– Солнцева даже жаль, – сказал я. – Мужик оказался не таким козлом, как о нем думали, все, в чем он был виноват, так это в том, что не отказывал бабам, которые на него вешались.

– А мне жаль Полину Гербер, – вздохнула Агата. – Бедная девочка уморила себя голодом ради мужика, которому было на нее плевать. Все началось с этой смерти. И отца ее тоже жаль. Обычная семья, в которой все слетели с катушек. И ради чего? Олимпийского золота? Да гори оно огнем!

– Рыба моя, так ты такая же фанатичная, – усмехнулся я. – Даром что не спортсменка. Тебе ж тайна все нутро выест, ты пока дело до финала не доведешь, не успокоишься. Знаешь, какая собака самая злая и въедливая?

– Легавая? – усмехнулась Агата.

– Нет. Такса. Она, пока до барсука или лисы не доберется, не успокоится, и по своей свирепости ротвейлеру не уступит, хоть и выглядит няшной. Вот ты и есть такая такса.

– Такса? Надо же, – удивилась Агата. – Ладно, пусть я буду такса. А ты тогда кто? Злой доберман?

– Нет, я, наверное, алабай. Потому что трепетно оберегаю свою территорию и всех, кто на ней. Волк может чувствовать себя в безопасности, пока не перейдет черту.

– Заведу-ка я себе таксу, – решила Агата. – Будем с ней, как сестры, выволакивать лис из нор за задние ноги. И так одиноко уже не будет.

Она замолчала, уставилась на фонарь, вокруг которого порхала мошкара, и залпом допила остывший кофе.

– У тебя все в порядке? – спросил я.

Агата отмахнулась.

– Вполне.

На этот раз со стороны Торадзе нет укоризненных взглядов, никто не кричит с трибуны противным хриплым голосом: «Садовска-а-ая!», отчего приходится вздрагивать, словно от вороньего карканья на погосте. Торадзе довольна прокатом, надо же, и в кои-то веки у нее не нашлось слов для замечаний. Сегодня Вике все удается, она только что без труда, да еще дважды сделала каскад прыжков с тройным тулупом, безупречным приземлением после риттбергера, который ставят специально для того, чтобы набрать побольше очков, тройным акселем в качестве финальной точки и спиралью Шарлотты в начале.

Где-то на галерке сидит Серебрякова и страшно завидует. У самой Алисы очень непростая программа, но ее ставил не покойный Артемий Солнцев, которого заслуженно считают гением, потому ее насыщенная прыжками и сложными элементами программа, конечно, вызывает уважение, но не восторг. Алиса уже взрослая, тяжеловесная, и скоро она покинет лед, в то время как Вика может царить на нем еще несколько лет, до Олимпиады уж точно, а вот Серебрякова – не факт. Откатав, Вика сгибается пополам, упираясь руками в колени, и, тяжело дыша, катится к бортику, еле перебирая ногами. Сегодня она выложилась на все сто.

– Молодец, Викуля, – нежно говорит Торадзе. – Тебе просто нет равных.

– Спасибо, – шепчет Вика. – Я старалась.

– Я вижу, что старалась. Все-таки титул царицы льда тебе присвоили неслучайно.

Вика слабо улыбается. Ей хочется съязвить что-то в духе: «Я донашиваю его за вами, но обноски царице не к лицу», но это прозвучало бы пошло и пафосно, да и не хочется обострять отношения. Торадзе оказалась права, после того как Вика отдала прочитать контракт независимому юристу, оказалось, что она бы действительно попала в настоящую кабалу, из которой смогла бы вырваться, только завоевав несколько золотых медалей: на чемпионате мира, страны и еще на Олимпиаде. Это было вполне возможно, но, по-честному, тренерский штат в США российскому в подметки не годится. Заподозрив, что ее девочку хотят облапошить, Торадзе помчалась в Турцию на переговоры и буквально растоптала конкурента, чем спасла Вику от настоящего рабства. И Вика должна быть ей благодарна, но по непонятной причине никакой признательности не испытывает, хотя осталась в привычном мире, а не оказалась в чужом и непонятном, где было бы трудно даже с поддержкой Артемия, если бы тот остался жив. Хотя, будь Солнцев жив, все было бы по-другому. В конце концов, он мог сделать ее настоящей звездой. Кто еще выполняет такой каскад прыжков: четверной лутц, тройной тулуп и тройной аксель, да еще с риттбергером в финале? Даже Серебрякова не делает такого. А она, Вика, запросто.

Ей бы радоваться, но Вике не становится легче. Торадзе улыбается тонкой гадючьей ухмылочкой, и никогда не знаешь, что она думает в данный момент, погладит по голове или цапнет ядовитым зубом. Для Торадзе Вика – предательница, хотя никуда не ушла. Все равно. Имела намерение. У Торадзе предатели не в чести. При первой же возможности она избавится от Вики, чтобы та сама не нанесла ей коварный удар в спину. Вон Алекс Кротова только заикнулась о предложении поработать на телевидении, и ее тут же турнули. Торадзе в этом отношении безжалостна. Информация о попытке Вики уйти уже просочилась, в раздевалке к ней подошла Ксюша Журавлева и прямо спросила, куда Вика уходит и когда. Вике стоило немалых усилий изобразить удивление и заверить, что она никуда даже не собиралась. Ксюша хмыкнула и отошла, ни на грамм не поверив.

Очень сложно изображать безмятежность, когда таковой не испытываешь. Вике очень не хватает элементарной поддержки. В какой-то миг она поняла, что у нее совсем нет подруг, только соперницы. Она даже хотела позвонить Алекс и предложить встретиться, посидеть, но сдержалась. А потом увидела Алекс на арене, та вновь брала интервью у Торадзе. От обеих искры просто летели, такая ненависть застыла в их дежурных улыбках. После интервью Алекс, взвинченная и злая, пролетела мимо Вики на улицу, не заметив ее. Вика выбежала следом, хотела сказать что-то приятное, но увидела, как улыбающуюся Алекс забирает тот самый полицейский, с которым она беседовала об Артемии, и этот мент целует Алекс совсем не по-дружески. Вика чувствует себя лишней в этой истории. Она ощущает себя как никогда одинокой, ей хочется позвонить Артемию и услышать от него смешливый комплимент: «Ты моя царица». Но Артемий мертв и похоронен где-то далеко.

Вот и сегодня, откатав программу, Вика смывает с себя липкий пот в душевой и покидает ледовую арену, привычно отогнав от себя тяжелые мысли. Усевшись в такси, она бездумно копается в телефоне, щедро расставляя красные сердечки знакомым и незнакомым людям, смотрит, кто лайкнул ее тренировку, оценив сложный каскад прыжков. Телефон звонит, высвечивая имя звезды фигурного катания, олимпийского чемпиона, который остался непревзойденным и почти так же гениален, как Артемий, воспитал плеяду отличных спортсменов, не такую большую, как у Солнцева, но все-таки… Когда-то у них было шапочное знакомство, они дважды пересекались на соревнованиях, обменялись телефонами, но дальше этого дело не пошло. И вот сейчас этот звонок.

Вика прижимает палец к экрану и тянет дребезжащий значок зеленой трубки вверх.

– Добрый день, Виктория. Это Игорь Аверин, мы когда-то общались. Помните меня? – слышит она в телефоне неприлично высокий для мужчины голос.

– Конечно, Игорь, – отвечает Вика, думая, что ее собственный голос звучит визгливо, как у обрадовавшегося щенка. – Очень рада вас слышать.

– Да? Ну, хорошо. Как твои дела? Я тут увидел твою программу, по-моему, это что-то потрясающее. Солнцев ставил?

– Да, Артемий, перед тем как… Ну, вы же знаете? Так жаль его.

– Да, очень, – говорит Игорь. После короткой паузы он добавляет: – Я слышал еще кое-что: говорят, ты собираешься уходить от Торадзе?

Вика не знает, что ответить, и потому путано и пугливо возражает, поскольку не знает, к чему эти разговоры, но в глубине души вспыхивает надежда. У Аверина отличная команда, они получают гораздо больше медалей, чем девочки Торадзе, к тому же все они не обделены спонсорскими контрактами, так как менеджмент Аверина работает гораздо лучше, чем команда Софико. Попасть к нему – большая удача, на которую Вика даже не рассчитывала.

– Значит, не уходишь? – уточняет Аверин. – Жаль. Я рассчитывал тебя пригласить к себе. Может, ты еще подумаешь?

Вика переводит дыхание и нахально заявляет:

– А давайте это обсудим. Я могу подъехать прямо сейчас.

– А давай, – хихикает Аверин. – Я тут в одном милом ресторанчике на улице Советской. Это от вас совсем недалеко. Я тебе скину локацию.

– Буду через полчаса, – говорит Вика.

Привязать к убийству Артемия Солнцева русского туриста Владимира Гербера Селиму оказалось довольно сложно, однако перемещения Гербера удалось частично отследить. Гербер попал на одну из камер неподалеку от улицы Чагла. В доме убитой Сонай Бояджи нашли телефон с незарегистрированной сим-картой, с которого поступали инструкции на ту самую сим-карту, с которой звонили покойному Солнцеву. То, что Гербер умер в России, Селиму вообще не понравилось, но с огромным трудом ему удалось застегнуть дело на последнюю пуговку и сдать в архив. В любом случае начальство осталось довольно: убийство известного русского раскрыто, преступником оказался другой русский, турецкие подданные проходили по делу по касательной, к тому же – как удачно! – тоже оказались мертвы. В СМИ об этом написали очень скупо, а имя Сонай Бояджи в качестве организатора вообще не упоминалось. Роковая красавица так и осталась в памяти народа несчастной жертвой буйного мужа, исполнительницей ролей несчастных красоток в сериалах да победительницей конкурса красоты. В стране едва не объявили национальный траур, но потом передумали после настоятельных просьб турецкого министра внутренних дел, ибо негоже делать злодейку героиней.

В отделе полным ходом шло служебное расследование в отношении Фатмы Четин. Асия уверенно опознала женщину, которая приходила в дом семьи Курт, однако Фатма потребовала медицинского освидетельствования, требуя признать Асию невменяемой. В качестве свидетельницы должна была выступить Джайлан. Селим поехал к ней, чтобы уговорить не портить жизнь Асие.

Джайлан была на работе и потому к Селиму вышла не сразу. Он сделал заказ и ждал свой кебаб довольно долго, а когда получил его, едва не выплюнул на пол. Блюдо оказалось совершенно несъедобным, недожаренным и очень пересоленным. Он долго крутил тарелку, не зная, на что решиться, а потом отважно съел эту гадость. Только после того, как последний кусочек оказался в его желудке, к нему подсела Джайлан.

– Ну что? Как тебе блюдо от шефа? – спросила она совершенно ровным тоном, без единой нотки издевки. Ее голос был даже грустным.

– Как всегда, великолепно, – ответил Селим.

Джайлан слабо улыбнулась.

– Я тронута. Чего ты хотел от меня?

За последние несколько дней Джайлан очень похудела, царапины на щеке еще не зажили, платок скрывал ее волосы, так что Селим не знал, насколько велик ущерб от деятельности его детей и жены, а спросить показалось неловким.

– Не рассказывай ничего про Асию. Нам несладко приходится. Это была очень сложная интрига, в которой вы пострадали обе.

– Неужели? – притворно удивилась Джайлан. – Мне казалось, что жертва обстоятельств только я.

Селим объяснил. Джайлан слушала с недоверием, которое потом превратилось в сочувствие, под конец она даже ахнула и стала поглаживать его по руке, жалела и возбуждала одновременно, глядя на Селима с привычным ему призывом, но на сей раз он не возжелал этой пышной женщины, что когда-то вызывала в нем дикую похоть. Перед глазами была та, другая, мрачная готическая царица из холодной страны, которая уехала и не отвечала на его страстные послания, ограничившись скупой деловой перепиской.

Настроение падало с каждым днем. Селим маялся и не знал, куда себя деть. Утром он вставал все раньше, ехал к морю и сидел на берегу, один или в компании собаки, глядя на ленивые волны Средиземного моря. Беспородный Арас ходил на эти прогулки с удовольствием. Агата как-то сказала Селиму, что они живут у моря и не понимают своего счастья, но он понимал. Он бы, наверное, не смог жить без этого воздуха, крика чаек и соленой воды, которая уже давно впиталась в его кровь. Разве что его позвала бы она, женщина, что так бесцеремонно вошла в его жизнь и порвала душу в клочья.

Не в силах сдерживаться, Селим вытащил телефон и набрал ее номер, запоздало подумав, что в России еще слишком рано и она наверняка не ответит, но Агата взяла трубку после второго гудка, и голос был совсем не сонный. Словно она и не ложилась.

– Какие новости? – спросила Агата.

– Много, и разных. Ибрагима Бояджи нашли мертвым в камере, он якобы повесился, но не думаю, что он настолько раскаялся в содеянном. Сотрудницу полиции, которая приходила в мой дом, уличили в связи с Хаканом Бояджи. Он сейчас скрывается, Интерпол ищет его в Греции. Вообще наше расследование вроде бы дало хороший результат. Деталей нам не сообщают, но я узнал, что удалось перекрыть канал работорговцев из Сирии, а еще в двух частных клиниках прошли аресты персонала, подозреваемого в торговле органами. Мы разворошили настоящее осиное гнездо, Агата.

– Ну, отлично, – ответила она, а потом добавила: – А та сотрудница полиции, что приходила к тебе домой… То есть я хотела спросить, что с твоей женой?

Селим помрачнел и нехотя ответил:

– Асия в клинике для нервнобольных. Врачи говорят, что ей нужно пройти курс лечения, при удачном стечении обстоятельств она станет спокойнее, но вылечиться не сможет никогда. Это семейное проклятие, избежать которого невозможно. Я надеюсь, что моим сыновьям не передастся этот кошмар, вроде бы болеют только девочки. Какой-то паршивый ген ломает им всю голову.

– И что ты будешь делать?

– Не знаю. Я не могу ее бросить, не могу оставить сыновей. Сейчас они с родней, а потом… Будет видно.

– Ну, это понятно, – бодро ответила Агата. – Было бы дико, если бы ты бросил жену в такой ситуации, к тому же у вас дети…

– Да, – ответил Селим. – Было бы дико. А еще было бы дико забыть тебя.

– Не надо, Селим, – мягко возразила Агата. – Эту историю надо оставить в прошлом.

– Я не хочу, – выдохнул он, почти всхлипнув. – Как тебя можно оставить в прошлом? Когда ты приедешь?

– Я не знаю, – ответила она и тоже вдруг то ли выдохнула, то ли всхлипнула, а потом без предупреждения повесила трубку.

Селим посмотрел на замолчавший телефон, положил его на гальку и лег на спину, закрыв глаза, не желая смотреть в синие небеса, столь же глубокие, как море перед ним. Голос Агаты все звучал в его ушах, и Селиму показалось, что теперь он знает, почему люди умирают от тоски. Арас, видя, что хозяин лежит без движения, улегся рядом и положил лобастую голову ему на живот. Селим молчал, слушая, как шумят волны, и думая о далекой женщине, без которой ему не хотелось жить.

Телефон зазвонил. Арас поднял голову. Селим торопливо схватил телефон, думая, что это Агата, и едва не застонал, увидев номер Карталя.

– Селим-бей! – возбужденно воскликнул тот. – Вы еще дома? Я сброшу вам адрес, приезжайте прямо туда. Произошло двойное убийство!

– Еду, – ответил Селим.