Сергей Гаврилов приходит в себя в канаве под окнами ночного клуба «Черный лебедь». Часы сняты, лицо распухло, челюсть едва шевелится. В кармане лежит чужой бутерброд с копчёной колбасой, который он, переспорив внутреннего голоса, всё-таки доедает. Рядом сидят две крысы и ждут крошек. Гаврилов думает о том, как насыщенно прошёл день, и о завтрашнем корпоративе у олигарха, куда он теперь явится в ужасном виде. Глаз начинает дергаться.
Гаврилов — писатель-сатирик, бывший лауреат, бывший член, бывший человек, которому звонили с предложениями. Теперь он тамада на свадьбах, рифмует «Газпромы» с «гастрономами» под «Гренаду» и запоминает чужие имена по фотографиям, как чекист легенду. Ему за пятьдесят, он живёт с Мариной, которая просыпается с одним накрашенным глазом, а он чувствует, что придумывает отговорки всё чаще. Он вступается за чужих не из благородства, а из привычки искать приключений. У него остался поставленный удар левой в печень с боксёрских времён, и он до сих пор считает это достоинством.
Гаврилов не знает, что бутерброд был приманкой для крыс, пропитанной странным порошком профессора Фунтиштейна. Он не знает, что за ним уже выехали полковник Чаплыгин с пистолетом и майор Карцев с крысиной клеткой, что его глаз будет дергаться всё чаще, а невиданная дерзость подведёт его к олигарху Трубецкому, к видеокамере на чужой кухне и к новой драке, после которой он очнётся уже в больнице. Он не знает, что лейтенант Клыков, готовивший ему билет в загробный мир, окажется единственным, кто поможет ему проникнуть в особняк, спрятавшись в торт-мороженое.
Глава 1 «На заре ты меня не буди…»
Семь утра. Мне почему-то снится Тамбов, в котором я, к счастью, никогда не был… Я стою на привокзальной площади и торгую якобы шерстяными носками. Подходит какой-то тип с носком в руках, показывает, как пролезает его поганый палец через его вонючий носок и хватает меня за горло… А я пытаюсь крикнуть: типа, мол, как ты смеешь, хорек, я заслуженный артист, но горло сжато его сучьими руками, и звука нет…
Надеюсь, этот сон не сбудется…Интересно, плохие сны так же, блин, материальны, как плохие мысли?
Звонок телефона… Дзи-инь!
Тот, кто звонит, наверное, думает, что избавляет меня от кошмара.
Дзи-инь!
Он сильно рискует. Возможно, он не знает, что за звонок в такую рань, если он не по делу, я могу убить?
А может, знает, но он неизлечимо болен или в жутких долгах, хочет уйти из жизни, но не хватает духу сделать это самостоятельно, и вот он звонит мне в надежде, что я помогу. Да, перевелись, перевелись настоящие самураи… которые сами без посторонней помощи делали себе харакири. Ладно, мне не жалко – помогу. Обязательно… если звонок не прекратится…
Заткнулся?… Нет, он просто перевел дух и снова…
Дзи-инь!
Ну, хорошо, видит Бог, я был терпелив, я давал шанс…
– Господи! Ну возьми же трубку…
Это Марина. Удивительные существа эти женщины. Как они умеют в семь часов две минуты, продолжая спать, так высунуться из одеяла только одним ненакрашенным глазом? Древний инстинкт самосохранения подсказывает им, что все остальное – нечесаное и ненакрашенное – лучше не выставлять сейчас на обозрение…
Звонок продолжается.
– Да?
– Гаврилов?
Это Лия Арменовна, моя директриса. Надеюсь, она звонит не только для того, чтобы удостовериться, что я по-прежнему Гаврилов, за ночь ни за кого не вышел замуж и не сменил фамилию… Мне было бы искренне жаль убедиться в обратном. Это был бы приговор для нее, а хороших директоров сейчас в шоу-бизнесе немного, и потеря еще одного была бы трагедией…
– Гаврилов, – торжественно сказала она, – как дела?
Вот это я люблю, когда в 7 утра и так по-светски: «Как дела»…
– Прекрасно… Снился Тамбов…
– И были во сне тамбовские волки?
Это она так шутит и проявляет потрясающую осведомленность в русском фольклоре.
– Волков не было. Только волчица. И не во сне, а по телефону.
Это уже я так острю в 7 утра…
– Смотри, говорят, в ночь на пятницу сны сбываются…
– Лия, типун тебе на язык! Ты в семь утра позвонила, чтоб это сказать?!
– Гаврилов, есть работа…
И сразу перестают раздражать и ее резкий кавказский акцент, и хриплый прокуренный голос… Я ее уже любил в эту минуту. Ну, почти любил.
– Что за работа? – спросил я.
– Ресторан. Перед столиками. Оттамадить свадебку в ночнике.
– В каком?
– В «Черном Лебеде»…
«Черный лебедь» – это круто, значит, неплохие бабки… Да, прошли те времена, когда я, писатель-сатирик Сергей Гаврилов, лауреат, член и прочая, прочая… выбирал куда идти выступать… Неужели когда-то администратору, только подумавшему бы предложить мне выступить перед столиками, лучше было в целях безопасности сразу попросить убежище где-нибудь в Монголии?…
Свадьба… В ночнике… Господи, счастье-то какое привалило! На глазах выступили слезы благодарности…
Да, когда тебе уже полтинник, и ты осознаешь, что чуда не произошло, ты не стал вторым Чаплиным и даже третьим Вуди Алленом, иллюзий и амбиций становится все меньше и все четче понимаешь, что деньги – не главное в жизни. Не главное – а просто то единственное, что для этой жизни по-настоящему нужно…
Я смотрю на Маринку. В ее ненакрашенном глазу – вопрос.
– Граф Орлов, – сказал я…
Когда-то мы с ней мечтали, что вот так же когда-нибудь раздастся звонок и мне предложат за выступление такой гонорар, что я куплю на него знаменитый алмаз и брошу к ее ногам… Мечта ушла, а привычка любое денежное предложение называть «графом Орловым» осталась…
– Спи, сегодня один работаю, там только тамада нужен.
Ненакрашенный глаз засветился другим вопросом и, чувствуя себя телепатом, говорю:
– Да ты че, Марина, какой секс? Не-не, сейчас же Лия прискачет…
И Марина, вздохнув, бухается обратно в подушку…
Самое печальное, что всем своим видом успела показать: ничего другого от тебя, мол, и не ожидала…
Да… Что-то часто я в последнее время стал придумывать отговорки… Даже не вспомню, когда последний раз… не отговаривался. Да, не вспомню, и это, похоже, проблема не памяти, а…
Я шаркаю на кухню, варю кофе и думаю. Сколько мы вместе? Почти два года… Конечно, все имеет начало и конец. Тем более, что мы и по работе все время на глазах друг у друга. Приедается… Но что-то я и на тех, кого просто первый раз вижу, кто уж никак не мог приесться, как-то… М-да, оборотная сторона полтинника. Неприятная… Можно подумать, другая сторона у него чем-то лучше. Полтинник он и есть полтинник. Думать обо всем этом не хочется. Пробую переключиться на другое…
Жду Лию. Интересно, какую инфу она добудет по этой свадьбе. Это ведь только кажется, что провести свадьбу – ерунда. Дело даже не в том, что все пьяные, и это ужасно противно… Это как раз… Ко всему привыкаешь. Я тоже раньше не думал, что мое чувство собственного достоинства атрофируется уже к третьей свадьбе.
Нет, конечно, провести свадьбу так, чтоб тебя больше никуда никогда не позвали – не вопрос… А так, чтобы потом говорили: «Там тамада был – не представляешь! Супер! Гаврилов, кажется… Надо его рекомендовать…»
Да, провести качественно – это запомнить всех по имени-отчеству, а то и по кличкам, и не перепутать, и узнавать в лицо людей, которых ты еще вчера знать не знал, а сегодня ты видишь в гардеробе человека и вот ты с ними уже как лучший друг:
– Кого я вижу! Абрам Соломонович! Вы один? Без Доры Михайловны?
И он смотрит ошалело, он же не знает, что ты просто за несколько часов до этого всматривался в фотки гостей и запоминал, запоминал… Вот эту инфу – кто да что – и должна притырить Лия. Жду ее, сам себе напоминая Штирлица, в нетерпении ждущего донесений от агента.
Вообще, мне кажется, что работа хорошего тамады подобна работе чекиста, запоминающего легенду, имена, явки…
Нет, наша работа сложней. Чекисту ведь не надо писать поздравления, рифмуя все эти «Борис Петровичи» с «Аннами Владимировнами» и «Газпромы» с «Гастрономами» да еще кладя их на мотив «Гренады». Почему именно «Гренады»? Ну, не знаю я, набил на ней руку…
И вообще напрасно это я вспомнил чекистов. Говорят, мысль материальна и вот теперь они в чем-то как-то, но наверняка возникнут в моей жизни…
Впрочем, это такой народец… Вспоминай их, не вспоминай – они все равно возникнут, без всякого приглашения…
Входит Лия. У нее свой ключ, чтоб не будить звонками Маринку. Работа начинается…
Она кладет на стол папку. Фотки, фотки… Оффенбах, Курдюков, Мамед-оглы… Боже, ну что за уроды эти родственники со стороны жениха… М-да, со стороны невесты тоже не победители конкурсов красоты…
Лия удаляется, еще чашка кофе и начинаю рифмовать под «Гренаду»:
Мы ехали шагом, мы мчались в боях Вдруг видим мы к Загсу идет Оффенбах Жениться он сына Илюшу ведет Все, хватит, набегался, мартовский кот…
Насчет того, что работа тамады похожа на работу чекиста, это я, пожалуй, погорячился: моя – опаснее…Чем рискует чекист? Ну разоблачат, ну посидит немножко, потом обменяют на такого же ихнего недотепу. А тамада – он как сапер, ошибается один раз: пошутил неловко, и могут так отметелить – без всякого обмена…
Не стыдно, Серега, под казанского сироту косить? «Отметелят»… Мы, как говорится, мирные люди, но наш бронепоезд… Мало не покажется…
Несколько часов пишу, зубрю, потом еду…
Вхожу в зал, произвожу рекогносцировку местности. М-да…Я опытный тамада. Одного взгляда на зал достаточно, чтобы понять: сегодня будет лажа, без драки не обойдется… И я знаю почему: эти жлобы сняли под свадьбу не весь ночник. И опасность исходит, конечно, вон от того, «чужого» столика, где развалясь сидит какой-то амбал в майке с волком из «Ну, погоди!» на груди. Рядом кореша и несколько девиц. Сейчас будет выдрющиваться перед ними, я чувствую… Но – надо начинать…
– Добрый вечер, друзья!
– Здарово, коли не шутишь! Га-га-га!
Это, конечно, амбал. Стараюсь не смотреть в их сторону, но знаю, что это он… Есть несколько способов так спровоцировать драку, чтоб потом сказать: «А мы че? Мы сидели просто, разговаривали, и вдруг они начали…»
Сейчас амбал применил первый, самый примитивный способ – разговор с чужим Ведущим на чужой тусовке. Это страшно бесит тех, кто нанял Ведущего. Они считают, что он принадлежит только им и говорить с ним могут только они…
– Ну что ж, друзья, – продолжаю я, – вы знаете, по какому поводу мы здесь: как говорится, сколько веревочке не виться, а Илюша и Наташа решили пожениться…
– Га-га-га! Здорово сказал! Как остроумно, а, ребята? Молоток!
Прием номер два: преувеличенная, издевательская реакция на нехитрые шутки ведущего. Как говорится, выстрел дуплетом: и ведущего довести до белого каления, и того, кто оплатил мероприятие, считающего что чужие не должны получать удовольствие от шуток, которые тот проплачивал…
– Послушайте, может уже-таки хватит?
Это, конечно, Оффенбах-старший, папа жениха, на его денежки гульба…
– А че такого?
Амбал, точно он…
– Че такого? Не вы платили за шутки – не вам и слушать!
Ну, что я говорил… Опыт у меня гигантский…
– Пардон, молчу-молчу… Больше не будем, папаша, мы тока между собой…
Ясно. Сейчас применит прием номер три. Я б его, собственно, так и назвал «тока между собой»: вроде они никого не цепляют, говорят себе и говорят, просто комментируют все, что видят, причем, так громко, что не услышать нельзя…
– Фу, ну молодец, Наташка, успела все-таки замуж до родов…
– Ты думаешь? Да ты что, не может быть! Она ж порядочная…
– Порядочная или нет, не знаю, а посмотри как на соленые огурцы налегает!
– Ой, правда! Да-а, не ожидал от Илюшки…
– А причем тут Илюша ваще?… Не факт, что он…
Тем не менее, часов до двух ночи как-то обходилось. Но, конечно, желчь потихоньку накапливалось и у меня, и у собравшихся на свадьбу, и плотина готова была вот-вот прорваться. Требовался только повод…
И, как это бывает чаще всего, повод нашелся вообще не имеющий к свадьбе отношения и абсолютно ничтожный: амбал отвесил пощечину сидевшей за их же столом хрупкой девчушке в очечках, похожей на школьницу… И собирался врезать ей еще, но не успел…
Глава 2 «Мы мирные люди, но наш бронепоезд…»
Есть у меня такая идиотская черта… Нет, не вступаться за слабых – это было бы слишком уж благородно для меня… Другая моя черта, не менее идиотская – вечно искать приключений на свою задницу. И когда тебе полтинник – уже трудно перестраиваться и менять свои привычки.
Девица тут совершенно ни при чем, просто он всех достал. Хотя, конечно, заодно выступить в роли эдакого Возмездия – почему нет? Тем более, что мне это практически ничего не стоило. Нет, стоило, конечно, но я давно расплатился за свое умение показывать разным козлам, что они не самая последняя инстанция в этом грешном мире. Я расплатился дважды сломанным носом, разбитыми бровями, тремя жестокими нокаутами за недолгую карьеру боксера-любителя.
Но на память о тех годах остался поставленный удар левой в печень. А это – вам скажет любой боксер – дорогого стоит. И еще любой боксер подтвердит, что если уж вам поставили удар – то это на всю жизнь…
Это и был мой бронепоезд…
Все было рядом, от меня до амбала метра три, не больше… Ну и, короче, еще не затих звук пощечины, еще не вспухла красной полосой щека девчушки, а амбал уже недоуменно выпучил глаза, прислушиваясь к непоняткам в своем организме.
Удар в печень – он вообще необычный, смешной такой. Не для того, конечно, кому достанется, а если смотреть со стороны. Дело в том, что реакция жертвы на него всегда немножко запаздывает.
Я ударил, а амбал еще секунд десять стоял, просто хлопая глазами, и только потом свалился, как подкошенный…
Пока его кореша пытаются сообразить, что произошло, подталкиваю девчушку:
– Беги! Я их задержу!
И вдруг… Она открывает рот и говорит:
– Ага! Щяс! Пусть сначала бабки отдаст!
– Кто? – не понимаю я.
– Дед Пихто, – говорит она, показывая на лежащего кучей амбала.
Не сразу до меня дошло, что я со своим Возмездием избрал не лучшую героиню для своего подвига, что похожая на школьницу девушка – проститутка, амбал – скорее всего клиент или ее сутенер, от которого она пыталась утаить часть выручки, тогда он отнял все и еще врезал по сусалам…
Пока я перевариваю эту информацию, пока размышляю… Да, так уж устроила коварная природа, что у нас нет глаз на заднице. И я в этом смысле не исключение. Поэтому, когда один из корешей амбала, следуя завету Суворова «воюй не уменьем, а хитростью», подкрадывается ко мне сзади и бьет чем-то типа железной салатницы – это оказывается для меня огромным сюрпризом…
Били меня долго. Когда они выдохлись, пришел в себя виновник торжества. Ненависть иногда действует лучше любого допинга. Вот он приходит в себя, видит меня, звереет, хватает, я чувствую себя тряпичной куклой в его лапах, он тащит меня через весь зал, сшибая мной столики, и выбрасывает на улицу через стеклянную дверь…
…Прихожу в себя…Сколько я провалялся тут, в канаве? Смотрю на то место на руке, где еще недавно были часы… Пытаюсь мысленно восстановить события. Наверное, какой-то прохожий, увидев меня, тотчас, как это принято у нас, бросился на помощь. Но приняв меня, бездыханного, за труп, в скорбном молчании снял с меня часы… «Патрик Филипп»! Во всяком случае, они выглядели, как настоящие! Да, снял часы, чтобы у него хоть какая-то память обо мне осталась на этой земле…
Я думаю о том, каким длинным и насыщенным интересными событиями оказался этот день. Обычно мы ведь как, писатели-сатирики? Сидим себе за компом целыми днями, высасывая из пальца свои плоские шутки, а настоящая жизнь, веселая и страшная, катится где-то там, за окном, мимо нас. А сегодня нет, повезло… Я окунулся в самую ее гущу…
Челюсть почти не открывается, что особо радует человека, работающего в разговорном жанре. Чувствую, как распух нос…
Между прочим, завтра корпоратив у какого-то олигарха. Хорош же я буду… Ой, мамочки, как больно…
И почему-то жутко хочется есть. Ха! Почему-то! Во мне ведь с утра ничего не было… Неожиданно мой взгляд упирается в пакетик для завтрака. Просто из любопытства заглядываю и вижу аппетитный, даже не надкусанный бутерброд с копченой колбасой…
«С ума сошел, Гаврилов? Ты б еще с помойки!»
Видимо, я в предыдущей жизни был кем-то типа ведущей программу «Здоровье». И сейчас, пользуясь моим ослабленным здоровьем, эта дама типа Малышевой подняла там внутри меня восстание: «А я как врач, еще раз тебе говорю – не смей жрать неизвестно что, будет пищевое отравление!»
Надо признать, какая-то логика в ее словах была. Но когда хочется есть, ты против любой логики найдешь свои аргументы…
«Да какой ты врач, Малышева? Ты ж тыщу лет уже в своем телевизоре сидишь! Медицина за это время знаешь, как вперед ушла? Давно напридумали всяких противоядий против пищевых отравлений…»
«Да! Противоядий много! Но нет ни одного, чтоб безнаказанно есть с помойки».
«Какая помойка, Малышева? Просто кто-то наверное, выходил из ресторана, взял с собой, что осталось, сунул мимо кармана, даже не надкусил, все абсолютно стерильно…»
Я смотрел на бутерброд и слюна капала у меня, как у собак академика Павлова во время его идиотских садистских опытов. А Малышева не унималась:
«Стерильно? Что значит – кто-то взял бутерброд с собой? Не сам же укладывал! Да его на кухне совали в пакет грязными лапами!»
«Какими лапами, Малышева? Почему надо сразу о людях думать плохо?»
«Да потому что там на кухне одни гастарбайтеры! – кричала Малышева. – И всем известно, что они не дружат с гигиеной!»
«Да в этом «Черном лебеде» ни одного гастарбайтера на кухне! Там стерильность, как в операционной!»
«Хорошо-хорошо, не гастарбайтеры и там, действительно, обычно все стерильно…»
«Вот! Сдаешься, Малышева?»
«Стерильно… но не в этот раз!»
«Да почему?»
«Да потому что повар нарочно этот бутерброд испоганил! Он хотел его унести к себе домой, и тут приходит шеф-повар и говорит:
– Представляешь, клиент пошел? Просто скотина! Заверни, мол, ему то, что осталось… Ты уж ему…
– Понял, шеф! Я как раз недавно писать ходил и руки после уборной не мыл!..»
Я сую бутерброд в рот.
«Ты что, не слышишь меня, Гаврилов?»
«Не слышу. У меня после удара салатницей контузия».
Съем, но не весь, черт с ней, с Малышевой. Съем половину… Тем более, что от бутерброда шел какой-то «электрический» запах…
Какие-то две мерзкие крысы появились и уставились на бутерброд, видимо, кляня себя за невнимательность, за то, что не нашли его раньше меня.
– Ну, что делать ребята: сегодня повезло мне… Новичкам всегда везет, а я ведь первый раз, считай, с помойки-то подобрал…
Крысы сели рядом, делая вид, что очень внимательно слушают ту хрень, что я им нес. Ну, на что они рассчитывали – понятно. Непонятно только было – то ли они действительно сами по себе такие умные, то ли когда-то сожрали книжку с баснями Крылова, перед этим прочитав ее, и теперь ждали момента, когда я, разговаривая с набитым ртом, выроню или целый бутерброд или хотя бы оброню крошки…
Прислушиваюсь к себе. Нормалек. Чувство голода прошло… Почему-то немножко стал дергаться глаз, но вряд ли это связано…
Глава 3 Люба, братцы, Люба…
Полковник ФСБ Чаплыгин сидел за столом, тупо уставясь на клетку с крысами, и просто физически чувствовал, как почва уходит у него из-под ног… Крысы были какие-то полуживые, не проявляли никакого полового интереса друг к другу…
– Кошмар, какой кошмар, – пробормотал полковник и виновато посмотрел на портрет.
Дзержинский еще никогда так пристально не смотрел со стены на хозяина кабинета…
– Ну что, приехал полковник Чаплыгин? Доворовался? – словно говорил он.
– А че приехал-то, че приехал? – мысленно защищался Чаплыгин. – Все, как вы завещали.
Он посмотрел на свои руки. Они и правда были чистыми, как и наказывал первый в мире чекист. И он протянул их к портрету, демонстрируя.
– А сердце? – не унимался в чаплыгинском воображении Дзержинский.
– И сердце горячее! Ну честно! Ну что мне – градусник показать?
– А голова?
– Уй, е-мое! Ну холодная, холодная голова! Ну что мне ее – в холодильник сунуть?
Дзержинский не отвечал. И это всегда было – Чаплыгин знал – самым хреновым признаком… Он сам часто пользовался этим приемом – просто молча испепелял взглядом подчиненных, и те от этого чаплыгинского молчания не знали, куда деться…
М-да… Он был вынужден сейчас признаться самому себе, что кроме того, чтоб делать такой взгляд, он мало что умел к своим 60-ти годам… И что он с этим взглядом будет делать, когда его вытурят в отставку? Испепелять соседей по помойке, таких же бомжей, когда они под самым его носом, с его территории, вытащат из кучи мусора почти свежий батон колбасы? Чаплыгину стало жалко себя, он вздохнул…
Как, как он мог? Ну почему он? Так хотелось в эту тяжелую минуту найти виноватых… И он нашел – Любка…
Конечно, все случилось из-за нее. Шерше ля фам… Как сказал Сенека, если хочешь лишить человека разума – пошли ему женщину…
Он как-то раньше не очень понимал эту фразу. Раньше, при большевиках, Андрей Иванович Чаплыгин работал в 5-м управлении, боролся с диссидентами и нередко сопровождал их в психушку. Встречая там жуткую мегеру (в миру она звалась врач-психиатр Бурятова), он думал, что фраза – про нее, что именно Бурятову посылали, чтоб лишить человека разума…
И только когда познакомился год назад с 20-летней фотомоделью Любочкой, от которой у седовласого Чаплыгина сходу снесло башню, понял, кого имел ввиду Сенека…
И стало перманентно не хватать денег…
Года три назад они в управлении разрабатывали некоего Майкла Готинга, английского бизнесмена, торговца оружием. Думали: как к нему подкатить, чтоб он стал работать на нашу Родину… Выяснили, что бизнесмен живет на широкую ногу и эта нога, так сказать, много шире того, что торговец может в реале себе позволить. Гольф, лодочка под парусом, породистая лошадка – все это требовало больших денег… И они тогда легко купили этого бизнесмена… Чаплыгин помнил, как удивился тогда, узнав, во что обходилось содержание и обслуживание этой лошадки…
Сейчас он бы уже не удивился. Потому что содержание и обслуживание Любочки обходилось еще дороже… Хотя ездил он на ней верхом гораздо реже, чем Майкл на своей кобылке.
А главное – к Чаплыгину, в отличие от Готинга, никто не обращался с предложением от Конторы взять на себя эти расходы за некоторые услуги.
А на зарплату полковника, даже если ты полковник ФСБ, не очень-то обслужишь кобылку с таким норовом, как эта чертова Любочка… Так что приходилось самому думать и выкручиваться. И он думал. Ну вот, как выясняется, думал не очень хорошо. Хотя поначалу идея казалась шикарной…
Уж во всяком случае, получше того примитива, которым пользовались некоторые офицеры Управления: типа того, чтоб написать в документах, скажем, что агент «Белый тигр» получил пять тыщ баксов за предоставленные ценные сведения… Надо ли говорить, что никакого «Белого тигра» не было вообще, а если и был, то только на бумаге, в какой-нибудь Красной книге… Так они между собой называли бухгалтерскую книгу Управления, в которой значились те, кого в природе не было: «Лысый заяц», «Зеленый енот» или вот этот «Белый тигр»…
А сведения, конечно, высасывались из пальца или из популярных научных журналов, причем, как правило, из журалов на русском языке, потому что эти уроды – в основном чином не больше капитана – в большинстве своем языка не знали. Почему не знали? Да потому что уроды! Рано или поздно кто-то из начальства наталкивался на этот журнал и статью, поданную ему месяц назад в виде донесения. Расправа следовала незамедлительно…
Чуть дольше держались более продвинутые, как правило, из числа майоров. У этих, действительно, были агенты, а не какое-нибудь фуфло. И когда они писали: «Передал Джеймсу Смиту 10 тысяч фунтов на оперативные расходы…» – это было почти правдой. Просто написав это, они давали Смиту штуку, а девять клали в карман… Но рано или поздно Смита брала контразведка страны, где он жил, Смит кололся, называл все, включая имя работника Центра, платившего ему, и за какие деньги продался… Начальство в Центре читало материалы допросов, видело, что суммы не совпадали и… Майоры летели вслед за капитанами…
То, что придумал полковник Чаплыгин, чтобы ублажать свою фотомодель, даже сравнить было нельзя по масштабам…
Но приходилось признать: гениальная идея – не сработала…
Андрей Николаевич нажал кнопку селектора:
– Карцев, зайди ко мне…
Чаплыгин побарабанил пальцами по столу. М-да… Как сказал Сенека? Хочешь отнять мозги у мужика – пошли ему женщину? Интересно, это из личного опыта? Возможно, какая-то такая же, как он сам, древняя римлянка в это время самому Сенеке мозг выносила…
По-любому, Сенеке было легче: он не работал в ФСБ…Чаплыгин вздохнул. И вдруг подумал еще дальше, чем смог дотумкать Сенека: а не послал ли ему, Чаплыгину, эту Любу не Бог, а тот же Карцев? Чтоб подставить и ждать, когда Чаплыгин споткнется, и сесть на его место?
«Не идет Карцев, тянет, видно, знает, что я в нетерпении и наслаждается моментом!» – недобро подумал полковник…
Глава 4 «Вставай, подымайся…»
От запаха тушеной капусты хотелось лезть на стенку…
– Могли бы найти для нас другое помещение!. Так унижаться – гримироваться на кухне, среди кастрюль, – чуть не плача говорит Марина, – нет, Гаврилов, ну всему же есть предел!
– Марин, да хоть где гримируйся, – говорю я, тщательно замазывая вчерашний фингал, – выступать перед богатыми – всегда унижение…
Она поворачивается ко мне:
– Это правда. Да. Вот почему так, Гаврилов?…
– Да потому, что унижает уже сам факт, что они, богачи, нанимают тебя, чтоб ты их обслуживал. Фактически – это та же проституция. Получите удовольствие за ваши деньги…
– Я не проститутка! Не надо меня оскорблять, Гаврилов!
– Ты спросила – я ответил. Да, они унижают нас уже самим фактом своего существования…
– Как это? – не поняла Марина.
– Богаче – значит, успешнее, умнее, ловчее, чем мы…
– Сереж, ну что ты такое говоришь? – Марина поворачивается ко мне одним накрашенным глазом. – Вот у меня подружка за богатого вышла…
– Ты, конечно, про Алевтину…
– А что ты так улыбаешься?
– Как?
– Криво так! Да, конечно, про Алевтину.
– Ну хорошо-хорошо…
– Нет, а что тебе – Алевтина?
– Да ничего! Ну говори…
– Так вот, Алевтина из своего богатенького Буратино каждый месяц вынимает по 5 штук баксов! А шмотки, а путешествия? И ни в грош его не ставит! И кто кого из них там унижает? Что скажешь?
– Скажу, Мариш, что проституция принимает порой самые замысловатые формы…
Хлопает дверь. Входят несколько охранников юбиляра и какая-то девица в обтягивающем длинном платье, напоминающем кожу змеи. С неподдельным интересом замечаю, что у нее потрясающая фигура…
– Господи, фигура как фигура…
Это Марина. Оказывается, я произнес это вслух…
У меня почему-то задергался глаз – только этого не хватает перед концертом…
Охранники косятся на меня и проходят вместе со «змеей» в подсобку. Слышится какая-то возня и голоса. Сначала девица:
– Нет, мне так неудобно. Я в такой позе долго не смогу…
Потом охранники:
– Погоди, Коля, дай я…
– А Женька?
– Ладно, пусть Женька посмотрит…
Мы переглядываемся с Мариной. Она улыбается:
– Это совсем необязательно то, что ты думаешь…
– Угу. Необязательно…Конечно…
При этом слышится какое-то пыхтение, возня…
– Нет, так не залезешь. Платье мешает, – говорит один охранник.
– Да, Тань, платье тебе лучше снять, – говорит другой…
– Правильно! А потом надену, – говорит Таня…
Слышится звук расстегиваемой молнии…Конечно, совсем необязательно, Марина права…
Буквально минут через пять появляются охранники. Все трое. Вообще, мне казалось, что такие внешне здоровые хлопцы могли бы и подольше с такой красавицей… или это дело не связано с шириной плеч? Я уж и не помню…
Охранники выкатывают из кладовки тележку с огромным тортом для именинника. Ну да, будто бы за ним и заходили… Девицы почему-то нет с ними… Наверное, одевается… Гм… Почему меня это так занимает?… Охранники уходят. Девицы все нет… Странно. До смерти они ее, что ли?… Идя к кладовке, ловлю взгляд Марины.
– Думаешь, и тебе что-то достанется? – ехидно спрашивает она.
– Фу! Как ты можешь! Я просто проверить…
Захожу в кладовку – там никого… Выхожу…
– Знаешь, какое у тебя сейчас лицо? – спрашивает Марина.
Бросаю взгляд на свое отражение в никелированной мойке. Обычное растерянное лицо зрителя в цирке. Только что у него на глазах фокусник распилил ассистентку, и этот зритель пытается понять: ой, а как это? И почему фокуснику хлопают и кричат «браво!» вместо того, чтоб посадить по статье за «расчлененку»…
– Дурачок ты, Гаврилов, – говорит Марина. – Неужели не понял? Ее в торте увезли…
– В торте? – тупо переспрашиваю я в полном соответствии с выражением своего лица.
– Ну, да, эта сучка – подарок именнику. Свечи задул, торт разрезал, а оттуда эта тварь в змеином наряде – але! И прямо в креме – в койку!
– Не, а че ты злишься-то?
– Ничего! Видела, как ты пялился на нее!
Я подхожу к ней сзади, кладу руки ей на плечи.
– Че-то я не помню у тебя этого платья… У тебя в нем такие красивые плечи…
– Прекрати! – говорит она… одновременно чуть откидываясь назад и прижимаясь ко мне. – Красивые плечи! Только разглядел? Или это она тебя так завела?
Я не отвечаю на такие глупые, бестактные вопросы. Тем более, что и сам не пойму, что на меня нашло… Может, и «змея» своим видом так подействовала… Но платье это я и правда, не помню…
– А что это у тебя тут вырез такой огромный?
– А что? Обычное декольте…
– Обычное? Ты в этом платье напоминаешь мне матроса перед атакой…
– В смысле?
– В смысле – грудь нараспашку!
– Ах. гру-удь у меня, значит, нараспашку? – с угрозой говорит Марина.
Но я не пугаюсь:
– Да! Грудь у тебя нараспашку! Только у матросов хотя бы тельник снизу…
– Нет, милый, это ты забыл, что такое грудь нараспашку! – шипит Марина и начинает расстегивать пуговицы. – Вот, смотри! Вот это, действительно, нараспаш…
Дальше все как в тумане… Наваливаюсь на нее сзади, задираю платье…
И, конечно, в ту же секунду в дверь просовывается голова Лили Арменовны:
– Вы готовы, ребята? Через 10 минут начинаем…
Потом критически смотрит на меня и говорит:
– Ну, ты не подведешь, я знаю. Уложишься. Десять минут для тебя даже много…
И молниеносно исчезает за дверью, уворачиваясь от брошенного ботинка… Мне обидно, тем более, что это правда… Я хочу ее оскорбить и кричу вслед ботинку:
– Откуда ты знаешь, чертова лесбиянка?
Но поскольку Лия, действительно, лесбиянка – получилось не оскорбление, а так, констатация факта…
А организм продолжал преподносить мне сюрприз за сюрпризом. Собственно, начались они еще вчера, и я понимал, что они каким-то образом связаны с дракой в ночном клубе – может, как-то встряхнуло меня…
Во всяком случае, первый сюрприз ждал меня почти сразу, как я пришел в себя: в скорой помощи, когда я неожиданно полез на не такую уж аппетитную санитарку… Это так мне не свойственно, не познакомившись даже…
Вторым сюрпризом стал интерес к этой девушке из торта, будь она неладна…
Потом… чтоб я проявил такой интерес к Маринке: в антисанитарных условиях, на чужой кухне, под эти жуткие капустные запахи…
И, наконец, этот интерес не исчез после идиотской реплики Лии Арменовны! Напротив! Он даже усилился!
И я снова наваливаюсь на Маринку сзади…
– Ой! Ой! – кричит Марина. – Гаврилов, ну перестань… Ну увидят…
Ну, короче, обычный дежурный женский набор слов для таких случаев…
За этими стонами и вскриками я не сразу слышу голоса охранников, причем, слово в слово то, что слышалось из кладовки, где они уединились с девушкой-змеей:
– Погоди, Коля, дай я…
– А Женька?
– Ладно, пусть Женька посмотрит…
Как будто кто-то записал их и теперь пустил эту запись…И вдруг до меня дошло! Посмотрит? Что – посмотрит? Как – посмотрит?
Я верчу головой и замечаю прямо над нами… видеокамеру! Зачем она тут, на кухне особняка? А хозяин, видно, тот еще жлоб, заставляет следить за поварами… Охранники, видимо, где-то рядом, за стенкой… И сейчас у них новый объект для наблюдения…
Ну ладно, твари… Удивляюсь, как смог продолжить то, чем занимался… Наверное, просто не хотел расстраивать Маринку перед выступлением…
Глава 5 «Эх, раз, еще раз, еще много-много раз…»
Где этот чертов Карцев? Сколько времени можно идти с третьего этажа на второй? Конечно, он уже понял, что его тут ждет и не торопится, оттягивая сколько можно этот радостный момент.
Чаплыгин походил по кабинету из угла в угол, подошел к столу, снова всмотрелся в крысиную клетку, словно надеясь, что пока он вышагивал, там что-то могло измениться, и они у него за спиной займутся сексом…
– Нет, ну такая идея была, – повторил он, – в чем ошиблись…где накосячили?
Идея, правда, была гениальная. Она родилась два месяца назад в разговоре с Карцевым, и Чаплыгин до сегодняшнего дня считал ее своей. Теперь-то, конечно, он был уверен, что это Карцев его подбил, конечно, именно так и было…
…Два месяца назад они взяли 70-летнего профессора химии, пытавшегося продать на Запад разработку типа «виагры», только якобы в тыщу раз сильнее: мол, одной таблетки любому, даже самому хилому мужичонке должно было хватить на полгода непрерывного желания. Короче, как в песне: «эх, раз, еще раз»… И в глазах у мужичка появлялось будто бы что-то такое, что ни одна женщина не могла устоять…
Фамилия профессора была Фунтиштейн, но они между собой звали его Фунтиком, и не из-за какой-то там пресловутой секретности, а просто, чтоб не покорежить себе язык и не повредить нежное русское ухо…
Этого Фунтика, взяв, дня три просто держали в камере, никуда не вызывали. Он созревал. Давали возможность день и ночь думать, мучиться, предполагать самое страшное… А чтоб думалось и предполагалось лучше, в соседнем помещении дежурный прапорщик, попивая чай, и ковыряя в носу, время от времени истошно орал: «А! О! Больно! Палачи!» – короче, гестапо в действии…
И вот, наконец, Чаплыгин приказал привести профессора. Майор Карцев присутствовал тогда на первом допросе. Сидел, молча просматривал донесения наружки на этого типа…
– Имя, фамилия? – начал Чаплыгин.
– Фунтиштейн Илья Давыдович, – ответил задержанный.
– Значит так, Фунти… Фунти… Тьфу! Значит так, Илья Давыдович…
– Я знал, что здесь интеллигентные люди, которые будут звать меня по имени-отчеству, – улыбнулся будущий Фунтик.
– Значит так, Илья Давыдович, – сдержавшись, сказал тогда полковник Чаплыгин и потряс перед носом Фунтика изъятым у того пакетиком с каким-то порошком, – вы вот это собирались толкнуть на Запад? Эти пакетики обнаружены у вас дома во время обыска.
Илья Давыдович, близоруко сощурясь, вгляделся…
– Да, именно это.
– Ясно. Ну что, Илья Давыдович, наши эксперты провели анализ этого порошка, – Чаплыгин теперь помахал перед носом Фунтика листком с материалами экспертизы, – ничего ценного и секретного не обнаружено, стало быть, никакой измены Родине в ваших действиях нет…
Фунтик облегченно заулыбался.
– А стало быть, – продолжил Чаплыгин, – у нас к вам нет никаких претензий…
– Спасибо, – вставая сказал Фунтик. – я знал, что справедливость все-таки есть! Всего вам доброго!
И он направился к двери. Потом остановился, хлопнув себя по лбу и повернулся к Чаплыгину:
– Неблагодарная свинья!
– Это вы мне?
– Это я себе! На радостях забыл отблагодарить: если у вас проблемы с потенцией…
– Тьфу-тьфу, – сказал Чаплыгин и перекрестился…
– Тьфу-тьфу, я понял, – сказал Фунтик, – так сказать, шпиль Петропавловки вам просто завидует…
И снова повернулся к двери…
– Минуточку! – остановил его полковник. – Это у нашей Конторы нет к вам претензий, а вот у МВД…
– Господи, а у них-то чего? – с легким презрением к эмвэдэшникам пренебрежительно спросил несколько обнаглевший профессор.
– Как это – чего? – со своего места подал голос Карцев. – В вашем порошке ничего ценного не найдено?
– Не найдено, – подтвердил Фунтик.
– Значит, фуфло гнали. Мошенничество. Статья 159-я…
И, словно он подслушивал за дверью – а, может, и, действительно, подслушивал, – в кабинет вошел милицейский лейтенант.
– Забирайте, – сказал ему Карцев, кивнув на враз сникшего Фунтика. – Ваш клиент.
И только когда они с Чаплыгиным остались вдвоем, Карцев сказал:
– Андрюха, есть шикарная идея…
Они были на ты, и тыщу лет дружили еще с Высшей школы КГБ.
– Ой, Гоша, вечно ты с идеями, ну что, что?
– Похоже, этот Фун… Фун…
– Ну Фунтик, ладно, что он?
– Ты будешь смеяться, но похоже этот порошок действительно работает…
– Угу, конечно, работает… результаты экспертизы видел?
– Да видел, видел! Но ты ведь знаешь, у меня аналитический ум…
– Конечно, знаю, – вздохнул Чаплыгин. – Это все знают, Гоша. Я тебе больше скажу: вот мы с тобой вместе начинали, и вот я полковник, а ты все майор. Как думаешь, почему?
Гоша молчал.
– А вот потому, что ум у тебя аналитический, – сказал Чаплыгин. – И это всех раздражает…
Карцев решил не комментировать.
– Так вот, Андрюха, я про порошок… Я проанализировал… Мы ж его у Фунтика дома взяли. Может это просто… ну, типа полуфабрикат. Ну, еще не товар. А если его, скажем, просветить, нагреть, облучить – свойства могут измениться… Ну, я так предполагаю…как вариант.
– Гош! Да почему тебе этот вариант вообще в голову пришел? – Чаплыгин достал сигарету, долго разминал…
– Да потому, что я посмотрел донесения наружки…
– И что? – Чаплыгин хлопал себя по карманам, надеясь выхлопать спички.
– А то, что этот 70-летний химик по молодым девкам бегал… Значит – было с чем… На себе он порошочек-то проверял…
Чаплыгин в этот момент как раз закуривал и от неожиданности поперхнулся дымом:
– Как… Как…
– Ну, не знаю как, – сказал Карцев, – я ж не химик…
– Да я не это… Какого ж черта ты его отдал ментам?
– А что я должен был делать? – спросил Карцев.
– Как – что? Вытрясти из него рецепт, как и что применять! Думаешь, у меня с Любкой проблем нет? Я ж не Распутин…
Карцев с сожалением посмотрел на полковника:
– Эх, Андрюха-Андрюха! Мелко мыслишь…
– Майор Карцев! Вы забываетесь! – обиделся Чаплыгин.
– Виноват, товарищ полковник! Разрешите идти?
Чаплыгин помолчал, потом сказал:
– Ну, хорошо, хорошо! Давай свою идею! Надеюсь, она не такая мелкая, как моя?
– У меня мелких не бывает, не то что у некоторых, – майор понимал, что Чаплыгину жутко хочется узнать, что за идея у Карцева, и не мог отказать себе в удовольствии еще чуть-чуть потоптать своего такого незаслуженно удачливого в карьере товарища…
– Да, я идиот, дегенерат, дебил! – сдался Чаплыгин. – Говори, Ломоносов!
Вот и пришел он, звездный час Карцева. И Карцев не стал его комкать. Он заговорил с Чаплыгиным как учитель говорит с учеником-двоечником, задавая вопросы, повторяя ответы, обстоятельно и важно.
– Скажите, Чаплыгин, мы с вами по какому направлению работаем?
– Господи, Гоша, ну к чему этот цирк? Ты прекрасно знаешь, по какому направлению мы работаем!
– Я не услышал ответа, Чаплыгин…
– О, господи! Ну, по женскому направлению мы работаем! По женскому!
– Да, по женскому… А что это значит, Чаплыгин?
– Гоша, ну кончай!
– Не Гоша, а Георгий Николаевич.
– Извините, Георгий Николаевич, – Чаплыгин сжал зубы, чтоб не вцепиться Карцеву в глотку. – Задача женского направления, Георгий Николаевич, заключается в вербовке во вражеских странах женщин, желательно занимающих крупные государственные посты, Георгий Николаевич…
– Молодец, Чаплыгин, а то я уже думал за родителями посылать…
Чаплыгин подумал: «Какое счастье, что нам не выдали в этом месяце новые патроны, а старые все израсходованы на стрельбище, я бы не сдержался…»
А вслух:
– Служу Родине!
– И скажите, Чаплыгин, – не унимался Карцев, – какие же способы вербовки применяются?
– Подкупить или соблазнить, – отрапортовал Чаплыгин. И тут до него дошло:
– Гоша! Ты гений!
– Я знаю. – скромно сказал Гоша.
Идея была супер! Выписываем огромные деньги на подкуп высокопоставленной заграничной дамы, кладем их в карман, а на самом деле с помощью фунтиковского порошка просто соблазняем бедную женщину! И это здорово, что Фунтик будет числиться не за Конторой, а за ментами! Никто на чекистов и не подумает, а, с другой стороны, профессор все-таки за решеткой, под контролем! Карцев, бестия, все посчитал! Но…
– Как думаешь, Гоша, согласится он открыть секрет порошка? Ну что там надо – типа облучать его или еще что для приведения в боевую готовность?
– Да куда этот Фунтик денется? Мы ж пообещаем вытащить его…
– Здорово! Слушай, так можно прямо завтра выписать деньги на подкуп этой, ну, кто там у нас в планах? А, принцесса!
– А что так спешить? – спросил Карцев.
– Да понимаешь, деньги нужны: я Любаньке обещал круиз на Багамы…
– Нет, Андрюш, надо еще порошок на крысах проверить…
– Да на хрена, какие еще проверки? Круиз через месяц!
– Понимаешь, Андрюх, с этим препаратом все хорошо, но есть один странный эффект… Мужик в это время начинает глазом дергать…
– Откуда ты знаешь? Кобелина, уже на себе попробовал?!
– Спокойно! Наружка заметила, как у Фунтика глаз дергался…
– Тик?
– Типа того. Вроде – как подмигивает. Начинается сразу, как только он жещину видит, и так примерно сутки продолжается. Потом проходит. До следующей женщины…
– Побочный эффект? – Чаплыгин нервно заходил по кабинету. Неужели из-за этого чертова тика…
– Ну как – побочный? Непонятно… Может, это как раз и главное в любовной игре…
– Не понял?
– Ну, непонятно ж до сих пор – почему женщины так клюют стопроцентно?
– Ха! Сам же говоришь: каждый хлюпик в секс-машину превращается…
– Да! Но она-то этого еще не знает! Это когда он еще превратится! А клюет она сразу, и на любого урода, если он принял эту штуку…
– Точно?
– Да ты на Фунтика посмотри. Кому он на хрен… И вот я вас спрашиваю, Чаплыгин: почему бабы клюют?
– «Почему клюют. Почему клюют…» А! Интуиция, вот почему!
– Два, Чаплыгин, садитесь! И завтра с отцом придете…
– Не, а че?
– А то, что женская интуиция – это миф, который сами бабы и придумали, и распространяют!
– Зачем им это?
– Средство самообороны! Мол, мы вас, козлов, насквозь видим! А на самом деле…Была б у них интуиция, они б вообще замуж за нас не выходили… Нет, Чаплыгин, тут другое…может, женщины как раз на эти жаркие подмигивания в первую очередь и клюют.
– А крысы зачем?
– Ну они ж подмигивать друг другу не будут. Вот и поймем, в чем соблазн для баб…
– Ну да, может, запах какой идет после этого препарата…
– Ха-ха-ха! – Карцев зашелся от смеха.
– Что смешного? Я читал, у бабочек-самцов есть такие выделения…
– Извини, я просто вспомнил: наружка докладывала – два раза теряли Фунтика, слишком далеко шли от него, а собака Индус отказывалась работать… И знаешь, почему?
– Ну, почему?
– Потому что от него за версту потом несло и нестиранными носками!
– И Индус типа: «Не-не, мы так не договаривались – это нюхать»!
– Ха-ха-ха! Ой, щяс умру! – Заржал Карцев и, отдышавшись, добавил. – Короче, надо на крысах проверить…
Вот тогда впервые и возникла эта «крысиная» тема…
И он дал Карцеву деньги на закупку белых крыс, на лабораторию, на корма…
И вот теперь они не проявляли никакой повышенной сексуальной активности…
Почему? Этого не знали ни Карцев, ни Чаплыгин. Как не знали они и того, что бутерброд съели не крысы, а писатель-сатирик Сергей Гаврилов…
Глава 6 «Барабан был плох, барабанщик… лох…»
Как я мог так подставиться с этой видеокамерой? Снялся в порнухе, блин. Настроение жуткое… но надо работать… И я работаю… Есть два вида кошмаров в моей профессии.
Первый – это когда ты шутишь на сцене, причем шутки убойные, много раз проверенные, и вдруг – тишина. Все сидят, как дебилы, с каменными лицами… И тебя охватывает паника, ощущение чего-то нереального… У меня так было в 86-м. Концерт в Министерстве атомной промышленности или как оно там называлось. И, к моему ужасу, чиновники полтора часа без единой улыбки. И ужас в глазах – и у меня, и у них. У меня от того, что не проходит ни одна шутка, а у них… В том-то и дело, что я не знал в ту минуту причину их ужаса. Не знал, что накануне рванул Чернобыль, и министерские были в курсе, а мы нет… И они с ужасом представляли себе масштабы катастрофы, но им было поначалу велено молчать в тряпочку, и они пришли на заранее объявленный концерт, чтоб никто ничего не заподозрил, и вот сидели с лицами, как на кладбище…
Короче, первый ужас юмориста, когда людям не до смеха…
Сейчас был ужас номер два: на тебя вообще не обращают внимания, ты для них как кондиционер или официант. Ты вещь…
Смеется одна Лиля Арменовна…это она так пытается завести сидящих за столиками, привлечь внимание…
Расчет понятен: мол, людям станет неудобно не смеяться, чтоб никто не подумал, что они тупят, не доходит до них…
Ну, я вам скажу, Лилька молодец: так изображать веселье, в тысячный раз слыша эти шутки – это надо быть Сарой Бернар…
И потом, у нее действительно чудесное настроение. Я слышал как эта старая лесбиянка ворковала с балериной Розочкой, худенькой, но упругой… Наверное, столковались…
Да, жизнь лесбиянки, к тому же стареющей, была непроста, зато когда получалось – и радости было вдвойне. Впрочем, насчет не получалось – это она излишне скромничала: многие соблазненные потом признавались, что ее почти мужская внешность – усики и волосатые ноги – делали переход к новой ориентации плавным и не таким стремительным…
Но на сей раз ее прием не срабатывает. Ноль внимания на меня… Ненавижу…
Не думать, не думать о тех, кто сейчас передо мной. О жрущих и почти не слушающих…
Не один раз сравниваю свою профессию с той, первой древнейшей. Ну, правда, очень похоже. Главное, что и мне, и им хочется не только денег, а еще и успеха, и восхищения и… удовольствия от работы.
Мечты-мечты… Какое тут удовольствие? Да, есть два кошмара для юмориста, я говорил? Первый, когда не смеются. Какой второй? Дети в зале… Ненавижу, когда они ползают перед тобой, галдят, отвлекают…
Но этот, кажется, превзошел всех. Нет, он не ползает, не галдит… Кажется, это 5-летнее существо – один из наследников виновника торжества, самого Трубецкого, «владельца заводов, домов, пароходов». И тот подарил ему… барабан…
Он молотит по барабану изо всех сил, и каждый удар как вспышка у меня в мозгах…
Надо повернуться в сторону юбиляра, чтобы как-то взглядом дать понять: мол, умоляю, спаси меня, забери ты этот барабан у своего сучонка… Случайно бросаю взгляд на столик, за которым сидит сам Трубецкой и… забываю про этого сраного барабанщика…
Не, минуточку, а когда… Блин… Я не успел заметить, когда Марина оказалась за столиком Трубецкого. Видно, по его приказу охранники пригласили… Он смотрит на нее во все глаза, что-то шепчет на ухо… Она качает головой… И тогда он щелкает пальцами, и один из охраны, криво усмехнувшись, протягивает ему дивидишный диск… Ах, суки! Еще и записали…
Трубецкой показывает Марине на меня, потом постукивает пальцами по диску и что-то говорит. Марина вскакивает, лепит ему пощечину… И… И это последнее, что я помню…
Глава 7 Я гляжу ей вслед… ничего себе задница…
Карцев еще никогда не видел, чтоб Чаплыгин плакал. В самых разных ситуациях тот всегда владел собой. Но все когда-то случается в первый раз…
Чаплыгин сидел над клеткой с белыми крысами и буквально заливался слезами:
– Суки крысячие! Вы вообще собираетесь трахаться или нет? Я последний раз вас спрашиваю!
Чаплыгин рванул ящик стола и в руке его сверкнул «Стечкин».
– А ну, крысятина, полезли друг на друга или как у вас там заведено, считаю до трех! Раз…
– Товарищ полковник! Не надо!
Чаплыгин обернулся. В дверях стоял Карцев с листком бумаги… «Вот, собака, – подумал Чаплыгин. – Мол, весь в делах, потому и задержался, вот: так мчался сюда, даже бумажи сложить не успел, так и хожу с ними…»
– Не надо! – повторил Карцев.
– Не надо? А ты знаешь, Карцев, что я уже доложил генералу о начале операции «Сенегальская принцесса»?
– Так точно!
Конечно, Карцев знал, что Чаплыгин обещал генералу подкупить принцессу… Недаром же у него были синие уши от постоянного прикладывания к стене кабинета Чаплыгина…
– Знаешь, Карцев, какие бабки я под эту операцию взял?
«Дурацкие вопросы задаю…Конечно, знает»…
Это была их первая попытка взять в Управлении деньги на подкуп принцессы, положить их в карман, а принцессу просто соблазнить при помощи снадобья Фунтика… Конечно, Карцев мог не знать точно сумму, которую взял на это Чаплыгин, но…
– Догадываюсь, – сказал Карцев.
– А догадываешься, что от этих денег ни хрена не осталось фактически?
Карцев вздохнул:
– Да видел уже Любу в новой норке…
– И что ты мне теперь прика…
Чаплыгин осекся, увидев, как вдруг Карцев выпучил глаза и проследил за его взглядом. Карцев в ужасе смотрел на клетку с белыми мышами… И в том-то и дело, что были они теперь не совсем белыми: под жгучими чаплыгинскими слезами они на глазах серели, превращаясь в обычных серых крыс…С них стекала краска.
«Водоэмульсионка!» – мгновенно определил Чаплыгин, недавно делавший ремонт.
Чаплыгин вздохнул и передернул затвор пистолета…
– Ну, перестань, – бодро сказал Карцев. – самоубийство не лучший выход…
Чаплыгин усмехнулся и направил пистолет на Карцева:
– Согласен. Придется тебе помочь…
– Нет! Нет! Андрей!
– Что ж ты, сучара!.. Даже приличную финскую краску для меня пожалел… Выкрасил их обычной водоэмульсионкой… Ну, Карцев! За идиота держишь…
Карцев заворожено смотрел в дуло пистолета:
– Э! Осторожнее! Это ж не игрушка!
«Стечкин» ходил ходуном в дрожащей руке Чаплыгина.
– Андрю… Товарищ пол… Да не считаю я вас идиотом!
– А что ж тогда? Может, на финскую краску просто бабок не хватило?…
Карцев посмотрел в окно. Солнышко. Он, может быть, видел его в последний раз… И, набрав полную грудь воздуха, сказал:
– Не хватило…
– Зойка? – понимающе, даже сочувственно спросил полковник.
– Да, из-за нее вообще все! – легко, даже облегченно как-то предавая любовницу, прокричал Карцев. – Жопа у нее, видишь ли выросла!
– Жопа? – удивился Чаплыгин. – Я не ослышался, товарищ майор?
– Так точно, жопа, товарищ полковник!
– А причем тут жопа?
– А при том, товарищ полковник, что ей, видите ли, срочно нужно новое платье, она так и сказала мне: «Рвань! Мне с тобой, Карцев, жопу прикрыть нечем…» Ну и я…
– Дурак! Неужели я б не дал тебе денег!
– На что? На жопу? Ну, честно сказать – засомневался. И потом – когда? Вы ж уехали на пять дней…
– А что – жопа уж прямо подождать не могла? Росла не по дням, а по часам?…
– Ну, короче…
– Короче не получится, Карцев, давай со всеми подробностями…
– Ну… Деньги, данные вами на партию белых крыс пошли на платье…
– Блин! Главное ведь взял, потом еще, будто бы особые амстердамские крысы, я помню ведь!..
– Ну, потому что, блин, к платью, конечно же, босоножки надо новые, чтоб в колер…
– Дальше…
– Дальше взял сводку санэпидстанции, где самое большое скопление крыс. Оказалось это там, где ночной клуб этот, «Черный лебедь»…
– Наловил там крыс, да, Карцев?…
– Если бы! Они ж дикие! Кусаются! А у меня даже перчаток не было… Просто подбросил у дома бутерброд с колбасой, только просыпал все фунтиковским порошком, чтоб они пока пожрали и сексуально настроились, а сам – за перчатками.
Чаплыгин показал на клетку:
– Вчера отловил их. В варежках, так?…
– Отловил… Заметьте – с риском для жизни, товарищ полковник…
– Теперь она ничего не стоит, твоя жизнь, Карцев… Покрасил водоэмульсионкой! Какая ж ты скотина…
– Не хотел, товарищ полковник, клянусь! Думал лучшую краску взять, понимал, что товарищ полковник – он же не идиот, он гений, враз раскусит, но тут…
– Сумочка к платью понадобилась?
– Ну вы провидец просто… и осталось, действительно, только на водоэмульсионку…
– А не приходило тебе в голову, Гоша, что ты предаешь своего старого друга?
– Это какого друга? – разозлился Карцев. – Того, кто сейчас целится в меня?… Приходило, конечно! А потом подумал: да ладно, если старый друг готов Родину предать, то что такого если его самого…
– Что-о? Какую Родину? Что ты мелешь, Карцев?
– Какую Родину? – Карцев понимал, что, похоже, переборщил, но ему ничего не оставалось теперь, как напирать на Чаплыгина, идти напролом. – Какую Родину? Родина – она одна, товарищ полковник…
– Ты давай без демагогии!
– Какая демагогия? Взять у страны, которой сейчас так трудно, деньги будто бы на подкуп иностранной принцессы, а на самом деле…
Чаплыгин соображал неплохо. И быстро смекнул, что Карцев подстраховался…
– И этот грязный донос на меня, конечно, изложен в бумаге, которая в надежном месте и в случае чего…
– А то, ясное дело…
Полковник показал на бумагу в руках майора:
– А в руках у тебя, конечно, копия…
– Нет…
– Нет? А что? Неужели, на всякий случай, завещание написал?
– Нет… Это результаты зондирования желудков крыс… Получается, что они этот бутерброд вообще не ели… Но его там уже не было вчера, когда я с варежками пришел…
– А кто ж сожрал?…
– Да какая нам разница, кто вчера по случаю жену осчастливил…
– Кто? Кажется, я знаю кто…
Карцев чуть не захлебнулся от возмущения:
– Да как вы можете, товарищ полковник! Да чтоб я… Так низко…
– А покрасить крыс водоэмульсионкой не низко?
Чаплыгин набрал номер в мобильнике:
– Нина?
Карцев рванул было к нему, но полковник взвел курок и прошипел:
– Сидеть!
Нина, не подозревая, что Карцев неподалеку от Чаплыгина защебетала: «Чаплыгин? Привет, Андрюшка, соскучился?»
Чаплыгин покраснел и убавил громкость…Потом сказал:
– Карцева потерял… Ты его давно не видела?
– Да дня три уже, – сказала Нина. – Мы поругались. Такой жлоб, не представляешь! Попросила его купить шляпку к новому платью, так он просто вскочил у убежал! Так что, Андрюх, приезжай, я одна…
– Не могу, служба, – сказал Чаплыгин и дал отбой…
– Ну, убедился? – спросил Карцев. – Да если б я у нее накануне был с фунтиковскими таблетками, уж наверное бы тебя не заманивала, а сейчас трупом бы лежала, не в силах пошевелиться…
– Ой-ой-ой, Распутин ты наш!
А Карцев подумал: «Все-таки даже хорошо, что Нинка такая потаскушка, что всегда хочет! Пригодилась! Алиби мне сделала…»
– Значит, ты, Карцев, таблетки не слопал, крысы тоже, значит…
– Значит, совсем не факт, что препарат не работает!
– Да я не про то! Значит, их сожрал кто-то третий!
– Будем искать…
– Погоди, – сказал Чаплыгин. – Как ты сказал? Не факт, что препарат не работает?
У него появилась какая-то неясная надежда:
– Значит, говоришь – не факт, что препарат не работает? Верно! Молодец, Карцев! Вот правильно говорят – перед лицом смерти люди хорошо соображают… Дуй в тюрьму к Фунтику – пусть настругает еще таких бутербродов…
– А если они опять их жрать не будут?
Будут! – сказал Чаплыгин. – не таких заставляли!
Он взялся за телефон:
– Семенюк? Это Чаплыгин. Зайди ко мне…
– Кто этот Семенюк? – спросил Карцев. – Что-то не припомню…
– Он в Горьком Сахарова насильно кормил, а уж этих… – кивнул Чаплыгин в сторону клетки, – дуй к Фунтику!..
Карцев повернулся к двери.
– Стой, Карцев!..
Чаплыгин с подозрением смотрел на него:
– Нет, лучше вместе поедем… Черт тя знает… Опять какую-нибудь жопу найдешь…
Глава 8 «Не думай о секундах свысока…»
Я лежу на больничной койке, весь в бинтах и гипсе. Все как в тумане. Дергается глаз… Медсестра Люда не отходит от меня. Не потому что я такой тяжелый пациент. Просто, несмотря на туман в глазах – а может, как раз потому, что плохо видел – но я умудрился все-таки Людочку… Хотя, конечно, это непросто, когда у тебя нога подвешена через блок с гирей… Но задергался глаз, теперь я уже знал, что это верный признак… И тут Люда в белом халате.
Да, правильно говорят: люди в белых халатах… всегда приходят на помощь в трудную минуту…
– Ну что, Гаврилов?…
Еще один в белом халате… Пытаюсь рассмотреть его…Нет, лишь силуэт.
– Доктор, ну наконец-то! Я, во-первых, вижу что-то не очень, а во-вторых, странное дело: я второй раз за два дня ни с того ни с сего отключаюсь…
– Что ж тут странного? – отвечает силуэт. – Ты, Гаврилов, два дня подряд устраиваешь драки в общественных местах, а плохо видишь ты потому что фингалами глаз заплыл – ты б на свою рожу в зеркало посмотрел…
– Афоня? – удивляюсь я.
– Для кого Афоня, а для тебя, Гаврилов, после вчерашнего дебоша – я капитан милиции Афанасий Карпович Коротков – жестко говорит человек в белом халате.
– Афана… Я не могу, это слишком длинно, у меня челюсть болит…
– Еще бы… нашелся тут… Костя Дзю…
М-да… Отделали меня козлы Трубецого, видно, прилично, если я даже не узнал давнего своего приятеля. Я познакомился когда-то с Афоней вроде бы по делу, он работал в розыске, а у кого-то из моих знакомых что-то украли, ну, и конечно, никто не чесался… А эстрадников менты любили. вот я и пошел хлопотать…
Но скоро взаимная наша симпатия переросла просто в хорошую мужскую дружбу. И, самое интересное, больше старался к нему не обращаться с «профессиональными» просьбами: боялся, что подумает, будто из-за этого с ним и общаюсь. Афоня, как-то узнав, что я ходил на прием к кому-то из его коллег, помню, жутко обиделся.
Не просил я его ни о чем и в этот раз. И, придя в себя, даже и не думал ему звонить…
Афоня пристально смотрит:
– Да, лихо они тебя…
– Как ты узнал, что я тут?
– Из сводки по городу…
– О, я уже в ваших сводках…
– Не ты! Много чести… Сводка по Гнилому прошла…
– Какой еще Гнилой? А я причем?
– Да… Видно и жизненно важные центры в мозге задеты – ни фига не понимаешь…
– Не, ну не мучай, какая связь? – шамкаю я разбитыми губами.
– Вор в законе «Гнилой», – объясняет Афоня, – в миру небезызвестный тебе Трубецкой…
– Ах, вот как…
– Ага, – вздыхает Коротков, – сейчас они все «в легал» ушли, мода такая… у этого прямо в паспорте: «князь Трубецкой»… Пять лет пасем его – ни на чем взять не можем…
– Ой, не надо только втирать мне! «Взять не можем…» Да просто купил он у вас там всех…
– Нет, ну на чем, Сереж, на чем? Да у нас там даже человечек в его окружение внедрен – и ничего… У него теперь даже отпетые бандюки на легальных должностях, причем с издевкой так себя называют…
Афоня достает из кейса несколько фоток:
– Вот! Кутепов, кличка «Кутя», бывший «медвежатник», теперь – по охране дикой природы, возглавляет движение «Спасем белых медведей», Голубев, погоняло «Голый», бывший киллер, теперь борец за эфтаназию, а вот этот – Шустряк…
– Погоняло?
– Нет, представь себе фамилия, – улыбается капитан, – а погоняло «Шумахер», он в прошлой жизни машины угонял, теперь у Гнило… у Трубецкого, блин, начальник отдела логистики…
– Зачем мне все это? Только мозг грузить…
– Узнаешь кого-то из них?
– Не-ет…
– Да, видно центр памяти поврежден, – вздыхает Афоня. – А наш человек утверждает, что именно они тебя отделали.
– А мне казалось – охранники.
– Охранники только начали, – говорит Коротков, – а тут эти стали кричать: «Отвалите! Дайте мы его!» Похоже, у них какая-то личная ненависть была…
– Афонь, ну какая у них могла быть личная ненависть? Ни я их никогда, ни они меня…
– Какая? Ты ж писатель-сатирик… Программу писал для Петросяна?
– Ну, писал, и что?
– Ну, вот, могли за это, – качает головой Коротков, – очень они его не любят.
– Слушай, Афоня, ну а это-то ты откуда знаешь?
– Сереж, понимаю, тебе мозги отшибло, поэтому я тебе несколько раз одно и тоже повторять буду, без обиды?
– Ну, повторяй, повторяй, – вздыхаю я.
– Повторяю: наш человечек в окружении Трубецкого. Он их разговоры все время подслушивает…
И капитан снова смотрит на мое лицо, вернее на бывшее лицо, смотрит почти с восхищением…
– Афонь, – недовольно говорю я ему, – ну че ты уставился? Не в «Третьяковке»…
– Не, ну так отделать за 12 секунд! Профессионалы! Как говорится, «не думай о секундах свысока»…
– Откуда ты знаешь за сколько секунд?
Капитан открывает рот, закрывает, видно, что колеблется – говорить или нет. Все-таки решает сказать:
– Только без обиды, ты обещал… Из-за твоих провалов в памяти напоминаю: у нас там человечек внедрен…
Я начинаю терять терпение:
– И что, что человечек?
Афоня отводит глаза в сторону:
– Ну… он, когда тебя били… по секундомеру засекал…
– Блин, а помочь он не мог?
– Сереж, ты несправедлив – ну у него же руки были заняты!
– А сам этот, с позволения сказать, Трубецкой, значит, об меня руки не марал?
– К сожалению нет, – вздыхает капитан.
– Ч то значит «к сожалению»? – возмущаюсь я.
– У нас бы тогда хоть что-то против него было! Могли б попробовать посадить…
– А то, что он на самом деле не князь и документы у него липовые, это для вас не «что-то»?
– А, – Коротков махнул рукой, – бесполезно. Этот козел, не поверишь, по настоящему себе княжеский титул купил, вместе с фамилией… Князь Трубецкой, Сергей Петрович: мол, назвали в честь пра-пра-пра… короче в честь того декабриста…
– Хорошо, – мрачно говорю я, – сам с ним разберусь.
– А вот про это, Гаврилов, и думать забудь! Тем более, что с твоей памятью тебе это будет нетрудно!
– Почему это я должен забыть? – возмущаюсь я.
– Потому что, Гаврилов, – орет Коротков, – я сорок минут ползал перед прокурором, чтоб он не заводил на тебя уголовное дело! От Трубецкого-то заявление сразу прилетело!
– Какое дело, капитан, ты чего? Я же жертва…
– Нет, вы только посмотрите на эту жертву! Какое дело? Сразу по двум статьям загремел бы – по 213-й и по 111-й…
– В смысле?
– В смысле хулиганка и умышленное причинение тяжкого вреда здоровью…
– Я? Ему? Я тут весь в гипсе… нет, у вас, у ментов, вообще хоть остатки совести есть? Я жертва бандитского нападения!
– Слушай, жертва, ну правда, заткнись, – морщится Афоня и достает бумажку. – Вот же у меня донесение…
– От вашего человечка, конечно?
Не удостоив меня ответом, Афоня надевает очки, чтоб зачесть:
– Примерно в двадцать три часа артист Гаврилов неожиданно прервал выступление, набросился на хозяина, вырвал у него из рук дивидишный диск, сломал и пытался запихнуть куски хозяину в глотку…Исключительно в целях сохранения жизни артисту Гаврилову, я попытался его остановить, но Гаврилов схватил меня за бороду…»
– Погоди! – перебиваю я Афоню. – Так этот ваш челочек бородатый такой?
Коротков молчит, потом неохотно выдавливает из себя:
– Ну да…
– И бритый такой наголо?
Снова пауза. Еще длиннее. И потом, еще неохотнее:
– Ну да, бритый…
– Ах, сука!
– Сергей, – укоризненно говорит Афоня, – ну ты же писатель, артист, можно даже сказать – интеллигентный человек! Ну, как ты можешь так говорить, тем более о работнике органов…
– Именно потому что интеллигентен, говорю только – сука! Это самое мягкое, больше ничем не могу помочь этому работнику органов! Подонок… Это он отправил меня сюда, на больничную койку…Бил меня ногами! «Наш человек»!
– А чем ему прикажешь тебя бить, – взрывается Афоня, – если руки у него секундомером были заняты? Чтоб нам отчет буквально по секундам дать!
Я молчу.
– Ну пойми, Гаврилов, он же по легенде – охранник. И если кто-то нападает на его хозяина, он должен его защищать, чтобы не вызвать подозрения, не раскрыться…
Я решаю больше не разговаривать с Афоней до конца жизни…Но не выдерживаю:
– Значит, бил меня, чтоб не вызвать подозрений? Но не обязательно это было делать так убедительно! Нет, ну какая скотина! Избить и потом еще написать донос… Урод! Просто нравственный урод…
– А что ты мне это все? – устало спросил Коротков. – сам ему это все скажи.
– Каким образом? Я тут в гипсе…А он, небось…
– И он тут. В челюстно-лицевой хирургии, с двойным переломом…
Я помолчал, потом спросил:
– Ты знаешь, что было на том диске?
– Да видел я, видел…
– Что-о-о? Ты видел? Лысый передал диск!..
– Во-первых, не лысый, а бритый…
– Да мне плевать – лысый, бритый! Отдай!
– Во-вторых, если ты думаешь, что мне доставило большое удовольствие любоваться твоими сексуальными подвигами, – с достоинством говорил Афоня, – то ты ошибаешься. Это просто моя работа!..
Прикидываю, можно ли так дернуть ногой, чтобы гиря подвешенная через блок, угодила ему в лоб… Потом понимаю, что он полезнее живым…
– Поработал? Отдай!..
– Сергей, ну ты же не так наивен, чтобы думать, что они не сделали копии…
Я сижу в кровати, схватившись за голову…
– Я его убью…
– За что? – Афоня пожимает плечами. – Кто виноват? Кто виноват в том, что ты клинический идиот? Тебя ж никто не заставлял там, в кухне… сам подставился…
Все-таки, первая мысль насчет гири была правильной…
– И Маринку подставил, – добавляет соли на рану Коротков.
– А ее– то чем?
– Охранник Клыков…
– Это лысый? Который в челюстно-лицевой?
– Да! Да! – заорал, выйдя из себя Афоня. – И нечем тут гордиться! Между прочим, это 318-я, посягательство на жизнь сотрудника правоохранительного органа!
– Здрасте вам! – говорю я. – Смотри какие интересные для науки факты получаются…
– Для какой к черту науки? – заглотил крючок Афоня, не сообразив, что сейчас буду его волтузить…
– Для медицинской науки, Афоня. Смотри: по голове били меня, а плохо соображаешь ты…
– Что-о? Это почему это?
– А потому это! Какая 318-я? Какое посягательство? Кто знал, что этот лысый – ваш агент? Он же в гражданке был!
– Твое счастье, – бурчит Коротков…
– Ага, мое счастье, что ему форма не идет и он ее не носит…
– А, – говорит он, махнув на меня рукой так, будто я был безнадежен…
– Ну ладно, Афонь, так что тебе этот лысый сказал?
– Он сказал…
– Ска-зал? Он же по моим расчетам не говорить, а шепелявить должен, – ядовито говорю я…
– Да пошел ты к черту! – взрывается Коротков.
– Не кричите на больного! – вдруг орет пришедшая с апельсинами Лиля Арменовна.
Для капитана это становится последней каплей, становится той критической массой, после которой начинается неуправляемая цепная реакция…
С криками «Все! Хватит с меня!» он несется к двери, возвращается, хватает фуражку, снова к двери, возвращается, хватает забытый кейс, опять дверь… Уходит…
Я с благодарностью смотрю на Лию Арменовну. Почему-то начинает дергаться глаз…
– Ты уверена, что ты только лесбиянка? Может, где-то в глубине души…
И тут на самом интересном месте возвращается капитан Коротков.
– Забыл сказать, – мстительно говорит он, – наш человек, он же лейтенант Клыков доложил, что Трубецкой сделал Марине предложение, от которого нельзя отказаться: или она спит с ним, или запись отправляется в Интернет…
Глава 9 Как бы мне рябине…
– Когда это случилось?
Говорил Карцев, Чаплыгин не мог: похоже, он потерял дар речи… Но мозг Чаплыгина еще продолжал работать. И полковник понимал, что побег Фунтика, похоже, лишал его последней надежды спасти ситуацию: второй бутерброд для крыс теперь делать некому…
– Когда-когда, – начальник Сизо майор Самсонов развел руками, – кто ж это знает: подкоп, точно не скажешь… Может, вчера прокопали, а может месяц назад…
Карцев заглянул в дыру в полу камеры:
– Огромная! Такую чтоб один старичок прокопал за… Сколько он в этой камере?
– Месяц…
– Вот, за месяц чтоб…Наверняка у него были помощники…
– Да ну, какие помощники в одиночке? Не похоже, товарищ… простите, не знаю как по званию… Вы ж в штатском…
– Просто товарищ, – ответил Карцев. – Ваш товарищ по несчастью… Вы понимаете, майор, что за этот подкоп вам оторвут…
– Это как пить дать, – даже не дослушав, согласился Самсонов, – оторвут мне голову, оторвут…
– Нет, не голову вам оторвут, – прошипел Карцев, – это было бы слишком мягким наказанием!
– А как же? А что же…
– Яйца вам оторвут, майор, – сказал Карцев.
Начальник Сизо растерянно посмотрел на Чаплыгина, словно ища поддержки… Но тот белым цветом лица напомнил майору Марселя Марсо.
«Этот ваще не жилец», – подумал майор а вслух сказал:
– Ну это уж… как-то слишком сурово…
– Слишком сурово? За помощь в побеге?
– Какая помощь? Да вы че?!
– Да ладно вам, майор, тут не дети, – махнул рукой Карцев. – Из одиночки? За месяц? Такой подкоп? Кто мог помочь кроме ваших?
Майор онемел. Он начинал понимать, что все, действительно, показывает…
– Давайте спустимся, фонарик есть? – прервал его невеселые мысли Карцев…
…А наверху в это время начальник подсобного хозяйства капитан Аверин лично тащил на заклание молодого барашка… Это был приказ Самсонова. Едва завидев идущих к нему чекистов, майор успел позвонить Аверину и распорядиться сначала насчет каравая хлеба на рушнике для встречи высоких гостей, а потом насчет шашлычков.
Аверин был не в восторге от этой идеи. Совсем недавно он прочел в Интернете новую гипотезу о переселении душ. И согласно этой теории, если ты у кого-то отнимаешь душу, то лишаешься и своей – она поселяется в твоей убиенной жертве… Козлов тащил барашка и утешал себя тем, что настоящий убийца – Самсонов, а он, Аверин, только слепое орудие в его руках…
– Рассуди по справедливости, Господи! – поднял глаза к небу набожный начальник подсобного хозяйства…
… Подземный ход был шикарный, они шли почти в полный рост, и шли уже метров двести… Нет, такой могли выкопать человек пятьдесят, не меньше, но никак не один Фунтик…
Самсонов с картой и компасом шел первым, за ним Карцев с фонариком, замыкал шествие Чаплыгин…
Неожиданно туннель стал раздваиваться: один ход вел на север…
– Север, север, – начальник Сизо водил толстым пальцем по карте. Вдруг палец уперся в какой-то значок и майор вдруг замычал:
– Мм! Блин! Черт! Вот суки!
– Что, что там? – взволновался Карцев.
– Суки ненасытные! – бесновался Самсонов, тыча пальцем в карту. – Это – женский корпус!
Карцев заржал. Несмотря на весь драматизм их ситуации, он истерически хохотал, представляя, как бабы рыли подкоп в камеру к Фунтику, рыли со скоростью хорошей горнопроходческой машины…
Он смеялся так заразительно, что даже Чаплыгин стал улыбаться…
– Интересно, как они вообще с ним снюхались, – усмехнулся он.
Решив, что опасность миновала, раз высокие гости смеются, стал хихикать и начальник Сизо:
– Да это моя идея! За хорошее поведение устраивать совместные, так сказать, двуполые прогулки заключенных, видно, там они и… хи-хи… Вообще, ну, дед! Кто б мог подумать! Шустрый какой! – в тон гостям посмеивался Самсонов. – А мы-то его в больницу класть хотели, глаз у него дергался…Хи-хи-хи! Глаз дер…
Самсонов осекся, заметив, как вдруг разом посерьезнели Чаплыгин и Карцев. Они подумали об одном и том же. Недаром учились вместе и вместе корпели над учебником по женской психологии…
– Вперед! – закричал Чаплыгин. – К бабам!
Карцев еле поспевал за ним. Конечно! А они-то решили, что Фунтик бежал! Да неужели тетки выпустят такое сокровище? Да никогда! Или они с Чаплыгиным ничего не понимают в женщинах… Как в той песне? «Как бы мне рябине к дубу перебраться?» Ну, это в песне, а тут, похоже, рябинушки к себе дуб затащили…
Глава 10 «Голова обвязана, кровь на рукаве…»
Ну, мне тут, в палате, было не до «рябинушки». Вспоминалась совершенно другая песня… Кажется, про Щорса… И голова так же, и след кровавый, хотя глаз у Щорса, думаю, так не дергался, как у меня сейчас…
А как ему не дергаться, если все время есть повод? Да, медсестра Люба готова была пойти на должностное преступление и принести мне мою одежду с больничного склада, но вот неожиданное препятствие: завскладом Нюра наотрез отказалась выдавать без подписи моего лечащего врача Темрюковой…
Я вот я пополз в кабинет Темрюковой, и снова дергается глаз, и жуткий треск, и грохот на весь этаж – суки поганые, когда ж вы научитесь нормальные, крепкие кушетки делать?!
Завскладом Нюра недоверчиво смотрит на подпись врачихи: непохожая какая-то подпись… Еще бы, я говорил Темрюковой:
– Успокойся, потом подпишешь, что у тебя руки так дрожат?
– Нет, не похожа, – выносит свой окончательный вердикт Нюра и снова моему глазу приходится дергаться…
…Я с этой Нюрой провозился дольше, чем рассчитывал, к тому же ноги волочил похуже Щорса, надо было что-то придумывать…
Оглядываюсь – вижу «Скорую», шофер метрах в ста от нее, трепется с коллегами, рядом со «Скорой» стоит аппетитная фельдшерша…
Глаз дергается, иду к «Скорой». Никто не обращает внимания, для этой страны нормально, когда больной идет к «Скорой» без сопровождения, больной, у которого голова обвязана, кровь на рукаве, след кровавый стелется по сырой траве…
Все это я успеваю пропеть Наташе, это я тоже успеваю узнать, но глаз дергается, и второй куплет спеть не суждено, она хватает меня…
…Сирена, «Скорая» мчится по встречке, Наташа за рулем первый раз…
– Не боись, Серега! – говорит она. – Все когда-то у женщины в первый раз, и такой красавчик тоже…
Мы уже мчались, а я еще даже не придумал, как проникнуть в особняк…
Я еще не знал, как мне повезет: этой ночью, опасясь разборок с полицией насчет моего избиения, Трубецкой заменил своих костоломов «женским батальоном».
И, подъехав, я вижу накачанных красоток по периметру имения – кто красит забор, кто подстригает кусты… Кажется, мне везет…
Вообще я наглею на глазах… Я – у которого, как у многих мужиков моего возраста еще вчера, конечно, были и проблемы и неуверенность, и вечная мечта про «Ваньку-встаньку» – кажется, уже привык к своему нынешнему положению сексуального маньяка…
По первой прикидке очаровательных охранниц человек 30… И глаз задергался, как затвор «Калашникова», переведенного на автоматическую стрельбу…
С теплотой успеваю подумать про того Амбала в «Черном лебеде». Убежден, что я стал другим человеком после того, как он в драке двинул мне ногой по яйцам… Ну а с чего еще?…
Через час охранницы вносят меня в особняк на руках… Во-первых, от распиравших их чувств, а, во-вторых, сил идти самому у меня нет…
Глава 11 «Где ты, где ты, где ты? Друг любимый мой…»
– Ну, что, товарищ полковник? Третий час ищем. Бабы заперты в камерах, без прогулок, не кормлены. А знаете, на что способна голодная баба?
– Голодная… Это в каком смысле? – полюбопытствовал Карцев, высвечивая фонариком каждый уголок барака.
– В смысле покушать, – пояснил начальник Сизо.
– И на что же она способна? – спросил Карцев, заглядывая под какой-то топчан. – Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет?
– Насчет коня не скажу, – ответил Самсонов, не отягощенный знанием некрасовских стихов, – а про горящую избу это вы точно заметили. Войдет в нее, не войдет. А поджог им устроить – как два пальца…
– Снимайте оцепление, – устало махнул рукой Чаплыгин.
– Есть! – Самсонов поднес ко рту рупор. – Всем вернуться в казармы!
Десятки солдат с собаками потянулись от барака.
– Не могу понять, Карцев, – пожал плечами Чаплыгин, – не должны они были его отпускать! Не для того они ход к нему рыли…
– Вот и я так думаю, – заметил Карцев.
– Может, попользовались, надоел и…
Это Самсонов решился встрять в разговор.
– Такой не мог надоесть, Самсонов, – сказал Чаплыгин.
– Да ладно! – не поверил тот. – Вроде невидный такой старикан. – Слушайте! – ему вдруг пришла в голову новая идея. – Старикан не выдержал, коньки отбросил, они его зарыли где-то, и вся недолга…
– А что? В принципе… – Карцев даже остановился.
– В принципе – это тогда конец всему! – заорал Чаплыгин. – я не хочу в это верить! И пока труп не найден, будем искать! Ясно, Самсонов?
– Так я что, я ничего…
– Ничего! Вам лишь бы прекратить поиск, да? Так вот, имейте в виду – за подкоп из женского барака ответите по всей строгости! Вам минимум десятка светит!
– Как – десятка? – Самсонов понял, что терять ему нечего, и заговорил резко, зло, без былого почтения, – Что-то, товарищи чекисты, похоже, вы УКа подзабыли, а мы-то его тут как библию, каждую минуту открываем. Так что не надо нас десятками пугать. За халатность при исполнении максимум пятера!
– А этого мало, что ли? – усмехнулся Карцев. – Не страшно?
– А мне че бояться – я и так в тюрьме сижу, – ответил начальник Сизо. – В камере даже лучше, ничего не проверять, ни за что не отвечать, разных типов не встречать тут хлебом-солью.
– Что-о? Это про каких ты сейчас типов, – сощурился Карцев…
– Погоди, – остановил его Чаплыгин. – Так вот, Самсонов, мы хоть и сидим в кабинетах, а кодекс знаем. 5 лет – это за одно упущение, один подкоп, а у тебя там их два, забыл?
Самсонов почесал в затылке. Он действительно забыл – там же и правда было раздвоение и какой-то другой ход, на запад, кажется… Да они все забыли. На радостях. Решив, что дед у них уже в руках…
– Вот и выходит, – продолжал Чаплыгин, – по пятерке тебе за каждый подземный ход, получается в сумме де…
И осекся. До него только сейчас дошло. И до Карцева тоже только что. Вот что значит – вместе учились…
– Куда ведет второй тоннель? – быстро спросил Карцев.
Самсонов посмотрел на карту:
– Запад. Под главные ворота…
– Вперед! – заорал Чаплыгин.
– Правильно сказано: «Надежда умирает последней»! – крикнул Карцев…
«Кто это сказал? – подумал Чаплыгин. – Кажется, Ленин про Крупскую… И тут оказался прав! Пережила, блин!»…
Глава 12 «Ямщик, не гони лошадей…»
Девчонки из женского батальона здорово придумали, как и мне до этого гада дотянуться, и чтоб самим не особо подставиться…
Вспомнили про тот самый торт, в котором со вчерашего дня сидела та чувиха: в связи с мордобоем, который учинили сатрапы этого урода, до торта так и не дошло.
Но гулянка продолжалась на огромной поляне поместья и теперь этот торт должна была вывести и подвезти прямо пред очи Трубецкого четверка лошадей…
И вот девчонки вытаскивают чувиху из торта, я усаживаюсь вместо нее, жду, когда повезут…
А пока вытаскиваю мобильник, надо позвонить Маринке, предупредить, чтоб успела вскочить ко мне на эту телегу, ямщику в зубы – и мы мчимся…
Смотрю на мобильник и… не звоню. И не потому что испугался подставить своим звонком. Просто вдруг подумал: «А что это за все это время она сама ни разу не позвонила? И в больницу ни разу не пришла проведать? Простить мне не может, что невольно стала героиней фильма «Прямо на кухне…»? Мне, может, тоже не понравилось, как она сидела рядом с этим ублюдком… Сидела и молчала, когда он диском перед ее носом вертел».
Стало как-то холодно…Не только от какой-то смутной догадки, а вообще холодно – это ж все-таки торт-мороженное…
«Что-то долго не везут… Лошади тут, вон как ржут… Ямщика, что ли нет?»
Тихонько высовываюсь из торта… Нет, ямщик тут. Он смотрит на меня с откровенной ненавистью… Борода не скрывает его свернутую на бок челюсть…
– Клыков? А мне сказали ты в больнице…
– Вы бежали, и мне пришлось… недолечившись.
– Клыков… я понимаю, что это звучит глупо, но ты единственный, кто может мне помочь, единственный… ну типа друг…
– Ага, щяс…
– Понимаю, – взыхаю я, – поквитаться хочешь, ну мсти, мсти…
– Да причем тут… – он отводит глаза, – просто задание у меня…
– Задание? – Я начинаю закипать. – Задание помочь этим козлам опозорить женщину?
Я встаю из торта, представляя, как выгляжу в этих кусках мороженного:
– Значит, говоришь, не долечился, Клыков? А хочешь вылечу тебя? В другую сторону вправлю челюсть?
– Да поймите вы, Сергей, – умоляющим голосом говорит Клыков, – ну не могу я вас к нему…
– Не можешь? Что-то человеческое осталось в тебе, лейтенант? Ты понимаешь… что будет… если Трубецкой… в Интернет… И Маринке конец…И как актрисе, и как женщине… Позор на всю жизнь…
– Да понимаю я… Только вы тоже нас поймите, Сергей Павлович…Для нас это единственный шанс схватить его за руку и посадить, если он это скинет… 242-я, распространение порно…
Я молчу. Но видно, что-то такое он видел в моем лице, что продолжал говорить:
– Не, ну меня уволят просто, уволят…
Молчу…
– Ну… даже не знаю… Я могу, конечно, поговорить с ребятами поговорить из управления «К»?
Продолжаю молчать. Но теперь еще и потому, что просто не знаю что сказать: не знаю я ни про какое их сраное управление «К».
Клыков словно читает мои мысли:
– Не знаете, что это за «К»? Ну они там доки по Интернету! Могут заблокировать передачу… Есть там один… Цфасман – ну, это король просто… Точно! Так и сделаем! И я вроде как не мешаю Трубецому порно в эфир гнать и можем прихватить его за передачу – а в Интернете не появится…
Я молчу. Молчу и думаю, что лейтенант Клыков не самый толковый мент: не понимает, что если передачи в интернет не будет, то и засудить Трубецкого будет ох как трудно.
«Да, – думаю я, – может, лейтенант не самый толковый мент, зато, кажется, сердце у него есть. И доброта. А, стало быть, так и ходить ему в лейтенантах до пенсии…
Глава 13 «Ты ищи меня, ищи меня, ищи меня по карте…»
…Они снова шли по тоннелю. Ну, это, конечно, громко сказано – «шли». Этот тоннель был, что называется, ни два ни полтора: диаметром побольше, чем для передвижения ползком, и поэтому хотелось встать – естественное желание для человека, возникшее и закрепившееся в нем, когда он, еще будучи обезьяной, встал на две задние лапы, и тем самым, собственно, и стал отличаться от нее…
А чем еще? Умом? Не тешьте свое самолюбие… Когда смотришь по телику, как обезьяна достает из банки банан или делает еще что-то такое же мудреное, сразу мысль: «Блин, а кто сказал, что мы умнее? Я бы эту историю с банкой и бананом не потянул бы…»
Чем еще отличаемся? Внешностью? Ничего личного, но когда иногда смотришь на женщину которая без косметики… В общем, это тоже спорно…
Но так или иначе, как только чекисты и их сопровождающий, эти достойные представители человеческого рода, следуя древнему инстинкту, пытались встать в тоннеле, они тотчас ударялись головой о потолок и начинали двигаться ползком…
Ползти было трудно, но надо…
Начальник Сизо Самсонов, Карцев и Чаплыгин мучились так уже довольно долго, а до главных ворот, судя по карте, было еще не меньше километра. А главное, это был не просто тоннель, он все время извивался, как змея. Видимо, копавшие обходили трудную породу. И эти повороты давались особенно трудно, приходилось идти по-крабьи, боком. Но неожиданно, после очередного поворота… тоннель внезапно закончился глухой стеной. А прямо над ними был хорошо замаскированный лаз.
– Не, я не понял, – для верности глянув в карту, сказал начальник Сизо. – Отсюда до ворот еще метров триста…
Чаплыгин и Карцев посмотрели друг на друга, хлопнули друг друга ладошкой по ладошке и одновременно крикнули:
– И слава богу!
– В смысле? – озадаченно спросил Самсонов, – он не учился вместе с этими двумя в школе чекистов, и поэтому не соображал так быстро, как они…
– В смысле, он где-то тут! – радостно закричал Карцев! – Вот все и встало на свои места!
– Ну да! – улыбался Чаплыгин. – А я все думаю, Гош, да что ж это за бабы такие…
– Ну да, – подхватил его однокашник, – чтоб своими собственными руками вырыть себе, образно говоря, сексуальную могилу!..
На лице Самсонова отразилась такая трудная работа мозга, что Карцев понял: он переборщил с метафорами…
– Еще бы, кто ж от такого кобеля откажется! И имитировали подкоп! А настоящий проход к воротам еще и завалили для верности!
– Рыли-рыли, а сами и не думали за территорию вывести? – наконец дошло до Самсонова.
– Ну да! Он где-то наверху прячется…
– Так что ж мы тут сидим? – Чаплыгин уже тянул куски дерна, которыми был заложен лаз…
Они вылезли фактически перед воротами. Остаться незамеченными с вышки у ворот было нереально… Расчет теток, рывших проход для свободолюбивого Фунтика был понятен: вылезет – его сразу хвать, и опять в камеру, и никуда он от них не денется…
Но вот делся же…
«Почему же его не увидели? А если увидели – почему не доложили?» – подумал Самсонов.
Он задрал голову на вышку. В ней всегда бессменно дежурил один человек – прапорщик Ухин. Он и жил там после того, как жена Ухина, узнав о его нестандартной ориентации, выгнала прапорщика из дома…
– Ухин! А ну спустись! – крикнул Самсонов.
Ухин спустился, сделал пару шагов навстречу начальнику Сизо и тот без всяких слов понял, почему прапорщик не доложил о беглеце…Ухин шел, широко расставляя ноги и блаженно почесывая задницу…
Когда-то у Самсонова сидела группа то ли армян, то ли азербайджанцев – вот они ходили точно так же… Самсонов молча показал Ухину фотографию Фунтика. Тот густо покраснел. Все ясно…
– Когда? – отрывисто спросил майор.
– Утром, – вздонул Ухин, нежно глядя на фото.
Своими знаниями начальник Сизо поделился с чекистами. Те мрачно выслушали, кивнули, а Чаплыгин заметил:
– Да, Фунтик, Фунтик… Ради свободы – на все готов…Даже…
– Секундочку, – не терял надежды Карцев. – ладно, часовой на вышке сделал вид, что не заметил, но ему ж еще надо было через ворота…
– Скажи, Ухин, кто у нас на воротах сегодня?
– Петренко, товарищ майор, мы всегда в одну смену…
– Ах да, забыл…
Они, действительно всегда были… Как два голубка, короче… Собственно, и засекла Ухина жена именно с Петренко…
– Петренко! – крикнул майор…
Тот показался из будки, почесывая задницу…
– Сержант Петренко…
– Ясно, Петренко, – остановил его начальник, – оставайся на месте.
– Петренко, может, и останется на своем месте, – прошипел Чаплыгин, – но ты, Самсонов – никогда! Это я тебе обещаю!
И не оглядываясь, пошел к выходу. За ним – Карцев. Последним, почему-то широко расставляя ноги и почесывая задницу, шел майор Самсонов. Впрочем, неужели неясно почему? Эти чекисты сегодня отымели его по полной…
Глава 14 «Шаги, шаги, по трапу по траве…»
Ковыляю к своему дому. Спешу: Клыков договорился с Цфасманом, тот будет через 10 минут… Встретиться согласился только у меня. В другом месте боится. Да и у меня тоже обставил целой легендой: будто он балуется сатирическими куплетами и идет к мэтру посоветоваться… Даже специально действительно что-то такое написал…
Фу! Тяжело, нога болит… Только бы лифт… Понятно… Мысль материальна, забыл, блин… На ремонте…
С трудом поднимаюсь по лестнице… 174 ступеньки. Когда-то считал… Вот, говорят, не надо думать о плохом, а то оно, мол, тут же реализуется. Ну, причем тут? Этот лифт, он же не первый раз творит такое. Это лифт-рецидивист… На 101-й ступеньке думаю о том, что люди – идиоты. Почему, почему при обменах и переездах они всегда требуют: «Кроме первого этажа! Кроме первого этажа!»
Тяжело, конечно. На ходу мечтаю, как кричу: «Марина!» и она выскакивает: «Ну зачем же ты сам… Ну погоди… Я отнесу тебя…» И она берет меня на руки и несет, как санитарка раненого солдата… И я, действительно, кричу:
– Марина!
И тут же вспоминаю, что она в заложницах у этого упыря.
Ничего. Сейчас придет Цфасман и ее спасет. Клыков обещал…
Цфасман предлагал и другие варианты встречи. Не обязательно у меня. Можно было в Планетарии, в темноте, во время демонстрации звездного неба. Осторожничает. Понятно, их сейчас трясут… Обещал принять еще какие-то меры предосторожности, но не сказал какие, чтоб я не мог раньше времени разболтать.
А я даже спрашивать не стал. Я наелся этих предосторожностей, еще когда Клыков устраивал нам с Цфасманом телефонный разговор…
Я должен был ровно в 11 утра прийти в музей Дзержинского, в котором их управление «К» вело какие-то работы, снять трубку телефона на столе Феликса Эдмундовича… Прямая линия, в свое время соединявшая «рыцаря революции» с ее вождем… И Цфасман ровно в 11 снимет трубку ленинского телефона в соседней комнате. И я назову свой домашний адрес.
Подслушать эти телефоны было невозможно. Потому что они не работали… И я вынужден был орать на весь район: «Домодедовская 12!..»
…Он пришел раньше. Не обманул, действительно, вижу, принял особые меры предосторожности…
Рисковал, конечно. Мог не дойти, если б его заметили и позвонили в психушку.
У этих айтишников ведь своя логика и свой мир… Вот и Цфасман, справедливо считая, что будет незаметен, если оденется как все вокруг, вывод из этого сделал совершенно идиотский: оделся как герой компьютерной игры-нидзя… Мол, тыщи людей в этих уродов играют, глазеют на них в компы, и увидеть еще одного не покажется странным…
Вот такому человеку я вынужден был доверить судьбу Маринки…
Но, кажется, дело он знает…
– Заблокирую в 6 секунд, – говорит Цфасман, – главное, чтоб Рыжик у Трубецкого не работал…
– Какой еще Рыжик?
– Хакеришка один, – говорит Цфасман, – малолетка, но жутко способный, в этих делах он в городе, наверное, один, кто не слабее меня. Работал у Трубецкого, но, кажется, его больше нет в живых…
– За что ж, такого вундеркинда-то?
– Не удержался, увел деньги со счета самого Трубецкого, – засмеялся Цфасман. – А князь такого не прощает…
Цфасман поколдовал над своим планшетом и сказал:
– Все. Хрен они теперь что-то в Интернет выложат…
– Сколько я вам должен? – спросил я.
– Ничего! – громко выкрикнул Цфасман к потолку, написал на листочке кругленькую сумму и приписал каким образом ее надо передать.
По счету на Музей Космонавтики в Калуге. Там надежные люди переведут на счет Международной Космической станции и оттуда американцы, когда будут пролетать над Багамами, пошлют на багамский офшор Цфасману.
Записывая номер, спрашиваю:
– Так Рыжика точно нет в живых или только кажется?
– Понимаете, – говорит Цфасман, – мы всех хакеров знаем по почерку. Рыжик уже 2 месяца не выходит в сеть. А настоящего хакера только смерть может оторвать от интернета…
Киваю. Жду, когда он уйдет и, наконец, звоню Маринке, теперь есть с чем, и чувствую себя пушкинским Дубровским:
– Марина, ты свободна. Они не смогут выложить видео в сеть. Беги. Я жду тебя…
И вдруг слышу:
– Во – первых, не Марина, а княгиня Трубецкая…
– Что-о?
Так вот, оказывается, как это, когда земля уходит из-под ног…
– Сереж, ты пойми и не обижайся, я ведь уже не девочка, а ты… Мне хорошо с тобой, но… Ты никогда… А Князь сделал мне предложение и я согласилась…
Глава 15 «На развилке трех дорог, трех дорог…»
У Чаплыгина был огромный кабинет, с кондиционером и со всеми делами, но сейчас полковнику не хватало воздуха, он все время открывал и закрывал рот, напоминая Карцеву какую-то рыбу типа пираньи, но пираньи беспомощной. Такая пиранья на пенсии, в доме престарелых пираний…
– Что ты на меня смотришь? Ты на карту смотри…
Но Карцев-то как раз старался не смотреть на эту карту с тремя нанесенными им, Карцевым, на нее стрелками… Эти стрелки показывали возможные пути побега Фунтика…
Да, их было три, потому что какой-то даун-архитектор умудрился поставить Сизо на развилке трех дорог: видимо, для удобства зэков, если те соберутся в побег. А может, наоборот, этот архитектор ненавидел ментов и думал: «Вот сюда поставлю, пусть побегают, поищут, суки…»
Возможно, он сам был из беглых зэков, бежал один, и чтоб выручить еще томившихся в неволе товарищей, укокошил настоящего архитектора, взял его документы, пробрался в проектное бюро, к кульману убитого и перенес место стройки Сизо с какого-нибудь скалистого неприступного берега вот сюда – на развилку трех дорог… Ничем другим эту идею Карцев объяснить не мог…
У них с Чаплыгиным было мало людей, которым можно было поручить проверку: использовать можно было только агентов, которые не спрашивали что-зачем, а тупо исполняли приказ… Что они с Чалыгиным могли объяснить операм? Что решили нажиться, используя иобретение того, кого надо было сейчас найти позарез? Как ни странно, таких, молча берущих под козырек со словами «Есть найти!» оставалось в Управлении все меньше…
А конкретно – таких, не задающих вопросов, отыскалось трое из старой гвардии чекистов, и никто из них не занимался раньше оперативной работой: один работал в кадрах, другой поваром на Лубянке во втором корпусе, а третий вообще – был из приводивших приговоры в исполнение…
И они трое не могли, конечно, навалиться разом, одновременно на все дороги – приходилось выбирать приоритеты… Чаплыгин выбирал их в соответствии со своей логикой.
Сначала проверили самую плохую дорогу, даже не дорогу, а топкую глинистую просеку, по которой не могла пройти ни одна машина. Это и подкупило Чаплыгина: мол, зэк, опасаясь погони, выберет именно эту, по которой не помчатся преследователи. Проверили. По нулям.
Потом грунтовка. Потому что метров через пятьсот от Сизо на этой дороге стоял продмаг. Чаплыгин был убежден, что Фунтик после своих сексуальных подвигов непременно завернет в него. Полковник помнил, как ему самому всегда жутко хотелось жрать после свиданий со своей подружкой… Но Фунтика, видно, так отымели, что ему и есть не хотелось: никто из опрошенных в глаза не видел шустрого старичка…
Оставалась третья, асфальтовая, выводящая прямо к международному аэропорту Шереметьево. И Чаплыгин, и Карцев, не сговариваясь, синхронно, решили ее проверить в конце, в крайнем случае, потому что только сумасшедший в арестантском наряде с номером на спине, без документов попрется в аэропорт…
И по аэропорту пока не было ничего…
Теперь Карцев мрачно поглядывал на карту и думал, что, возможно, Фунтик просто где-то отсиживается. А возможно, они с Чаплыгиным не учли главного: для любви нет ничего невозможного, даже границ… А Фунтик со своим препаратом мог любить безгранично…
– По этой трассе надо проверить всех стариков, – сказал Чаплыгин.
– Это нереально, – буркнул Карцев, – у нас страна пенсионеров. И у нас только трое агентов. Кстати, из тех же, из дедуль…
– Тогда только тех, у кого дергается глаз, – сказал Чаплыгин.
– А вот это мудро, – улыбнулся Карцев. – И почему мне это в голову не пришло… Вроде одну школу кончали, на одной парте…
– Ну, – довольно усмехнулся Чаплыгин, – не случайно ж я полковник, а ты только…
Карцев не стал дослушивать, кто он, и отправился звонить агентам…
– Обращайте внимание на всякие сексуальные подвиги, ну если кто-то ведет себя – типа Распутин, – говорил он…
И тут Чаплыгин сказал:
– Стоп! Эврика! Кажется, я знаю, куда он двинул!.. Ты говорил ему, куда подбросишь бутерброд?
– Ну, конечно! Еще советовался, можно ли на землю класть, ну, не повлияет ли влажность…
– Поехали! – заорал Чаплыгин. – Оставь только агента в аэропорту! А двое пусть прочесывают все вокруг «Черного лебедя! Квартал за кварталом!..
– Квартал за кварталом два агента, да еще не профи, будут всю жизнь прочесывать, – сказал Карцев, одновременно в тысячный раз листая дело Фунтика. – Стоп! И третьего из аэропорта тоже можно сюда!
– Почему? – спросил Чаплыгин. И тут же, почувствовав, что со своим «почему» выглядит идиотом рядом с Карцевым, напыжился и продолжил небрежно:
– Просто хочу проверить, правильно ли мыслишь, Карцев.
Несмотря на драматизм ситуации, Карцев улыбнулся:
– Вот тут в его деле сказано, что он жутко боится высоты и никогда не летал… Не фига ему в этом Шереметьево делать…»
Глава 16 «Постой, паровоз, не спешите, колеса…»
Я на вокзале… Решаю уехать, куда глаза глядят. Вернее, в этот идиотский Тамбов. Тут меня больше ничего не держит… Марины больше нет для меня…
Билетов для меня тоже нет, как выясняется… Это говорит мне в окошко кассирша:
– Билетов нет на сегодня, только на завтра!
Мне никак нельзя завтра, если я не уеду немедленно, обязательно натворю делов, полезу похищать Марину – я себя знаю.
Я молчу. Она видит в окошко мое огорченное лицо и дергающийся глаз…
…У нее, оказывается, совсем крошечная каморка и единственная возможность хоть как-то поместиться вдвоем – это если я пристроюсь сзади нее, а она высунет голову в окошко кассы…
За тоненькими перегородками с обеих сторон сидят ее коллеги-кассирши, прямо над ней на втором этаже начальник вокзала какой-то Приходько… Поэтому она старается не стонать от удовольствия, но у нее это плохо получается…
К ее окошку подходили люди:
– Скажите, есть билеты на Тамбов?
И она отвечала:
– Нету! Ах! Ох!..
– Чего это она? – спрашивали друг у друга несостоявшиеся пассажиры, – ахает, охает…
– Переживает за нас…
– Первый раз вижу, чтоб кассирша так переживала! Есть же и среди них нормальные люди!
Но вскоре пассажирам стало не до нее. Потому что они стали искать варианты до Тамбова через другие города, сунулись было к соседним кассам, но те стали закрываться одна за другой, а кассирши ломились к нам в кабинку с криками:
– Хватит! У нас нервы не железные!.. Мы тоже люди!
И возмущенные пассажиры рванули на второй этаж к начальнику вокзала Приходько…
Глава 17 «Первым делом, первым делом самолеты…»
Они перерыли все вокруг «Черного Лебедя» – Фунтика нигде не было…
– Подожди, Карцев, давай еще раз свою версию! Вот с чего ты взял, что он должен быть тут?
– Как с чего? Ну это ж ясно! – кипятиля Карцев. – Мы его обидели? Плюнули в душу?
– Ну плюнули.
– Отомстить он должен, прежде, чем исчезнуть? А как он может нанести нам самый страшный удар?
– Уничтожить бутерброд с препаратом и только потом бежать! – сказал Чаплыгин.
– Нет, недаром все-таки ты получил полковника! Голова ты Чаплыгин…
– Давай еще раз: тут его нет, на самолете бежать он не мог…
– Не мог, – кивнул Карцев…
И тут у него зазвонил мобильник…
– Да, – сказал в трубку Карцев. Выслушал и побелел…
– Что? Что?
– Он все-таки бежал на самолете…
– Как? – Чаплыгин схватил Карцева за грудки. – Ты же сказал, что он не улетит, высоты боится!
– А он и не улетел, – убитым голосом сказал Карцев. – Уж не знаю, что он сделал с пилотом, но тот просто покатил самолет по земле – из аэропорта на шоссе, по шоссе к границе…
Чаплыгин схватился за голову…
Глава 18 «Все гляжу, все гляжу я в окошко вагонное…»
Дверь в каморку распахивается и в нее танком, в сопровождении пехоты из пассажиров, вкатывает…
– Я начальник вокзала Приходько! Что тут происходит?! Кассиры, все по рабочим местам!
И повернувшись к своей «пехоте»:
– А вы в зал ожидания! Пассажирам нельзя здесь находиться…
И тут она увидела, как дергается у меня глаз…
Я честно попытался тоже улизнуть, но она взяла меня за шиворот и сказала, как она считала, видимо, ласково:
– Вы что, кассир?
…За стеной каморки со свистом один за другим чух-чухали поезда…
– Шестой, скорый, Волгоградский, – на слух определяла она. – А это пассажирский на Ростов…
А я совершал чисто механические колебательные движения и размышлял о том, что по-настоящему люблю-то я только Марину…
– Ту-ту! – просвистел очередной поезд…
– Тамбовский, тридцать шестой, – с придыханием сказала начальник вокзала Приходько…
– Как?! Это ж мой! – заорал я, – мне ж на нем…
– Теперь только завтра…
Как – завтра?! Я не хочу тут до завтра, мне обязательно надо уехать сегодня, я себя знаю…
Да, себя я знал, но еще не знал, как велики были возможности Клавдии Приходько…
С запасных путей пригнали электровоз, несколько вагонов…
Эпилог части первой
Чаплыгин и Карцев, обнявшись, сидели рядом с «Черным лебедем».
– Чаплыгин, обещаю, если тебя раньше посадят, буду помогать Любке, пока за мной не придут…
– А я, Карцев, если тебя расстреляют…
– Подожди, но сейчас же нет расстрела…
– Ну, а вдруг для тебя сделают исключение? – добродушно предположил Чаплыгин. – Мы должны все предусмотреть… Обещаю твоей помогать, пока…
– Пока за тобой не придут?
– Типун тебе на язык, Карцев… Ну что ты за человек! Ты слышишь меня?
Но Карцев не слышал. Он вдруг вскочил, заходил туда-сюда и в сильнейшем волнении повернулся к Чаплыгину:
– Это не он!
– Что – не он?
– Не Фунтик сожрал бутерброд! Он когда бежал?
– Сегодня, а то ты не знаешь…
– Вот именно! – заорал Карцев. – А бутерброд крысам я положил вчера! Неужели ты думаешь, что в этой стране аппетитный бутерброд пролежит на видном месте день, дожидаясь какого-то сраного Фунтика.
– Погоди-погоди! Выходит…
– Вот именно! Бутерброд сожрал кто-то другой! И скорей всего, ночью до рассвета…
Вычислить Гаврилова, выброшенного той ночью из ночника было уже не так сложно.
Дальше было сложнее… Агент, тот что бывший исполнитель приговоров, был направлен на Домодедовскую, чтобы взять Гаврилова, причем взять живьем…
– Есть, – сказал бывший исполнитель, хотя не очень понимал, как это – брать живьем…
Но Гаврилова не было.
А нужен он был позарез… Во-первых, у него где-нибудь в карманах могли заваляться крошки от чудо-бутерброда, а во-вторых, была надежда заставить Гаврилова с его новыми способностями работать на них…
– Кстати, о способностях, – пробормотал Карцев и отдал распоряжение, чтоб все сводки о необычном сексуальном поведении людей поступали к нему немедленно…
И вскоре пришла сводка о вокзале и кассе на Тамбов…
Поезд уходил через минуту…
Но уже были подняты в воздух вертолеты, беспилотники, и они рванули к поезду…
Но Гаврилова в поезде не было.
– Значит, не успел на этот! – ободрил Карцев Чаплыгина. – А следующий только завтра в это же время!
Но следующий на Тамбов вне всякого расписания рванул через 30 минут. И Чаплыгин подумал, что с такими способностями Гаврилов мог запросто трахнуть и паровоз… О Клавдии Приходько он даже не подумал.
Но он снова подумал о вертолетах, и они как хищники кружили над шедшим экспрессом, без всяких остановок, поездом до Тамбова.
Из него никто не выходил на всем пути до Тамбовского вокзала.
И на вокзале из него тоже никто не вышел…