Глава 1

Я захожу в квартиру и первым делом сбрасываю надоевшие каблуки. Пусть это выглядит

неаккуратно, но когда я выскальзываю из них, то чувствую нереальное облегчение: я

дома.

Ноги ноют, поясницу слегка тянет, а по вискам пульсирует усталость, которая, впрочем,

за последние годы стала моим фоновым состоянием. Я стягиваю сумку с плеча, вешаю ее

на крючок, но ремень соскальзывает, и сумка с грохотом падает на тумбу.

Ну и пусть.

Ключи от машины я кидаю туда же, и после остаюсь в тишине.

Я делаю пару шагов и замечаю бардак, который, кажется, образовался в квартире сам

собой. Плед сполз с дивана, на журнальном столике — чашка с остывшим кофе и забытая

зарядка. В раковине — гора посуды, и это не катастрофа, но этого вполне достаточно,

чтобы зацепиться за сей бардак придирчивым взглядом.

Я снимаю пиджак, вешаю его на спинку стула и закатываю рукава блузки. Я затеваю

уборку, чтобы ни о чем не думать, потому что если остановлюсь, если позволю себе

просто постоять в этой тишине, мысли тут же полезут наружу. А мне сейчас нельзя

думать. Катастрофически нельзя думать!

Я привыкла глушить свои мысли делами.

Так было всегда. Делу время, потехе — час, так ведь нас учили, верно?

Я включаю свет на кухне, беру губку, выдавливаю средство для мытья посуды и начинаю с

тарелок. Теплая вода обжигает пальцы, а пена слегка щекочет кожу, и я

сосредотачиваюсь на этом ощущении, будто оно может удержать меня в настоящем.

А в настоящем мне тридцать четыре года, из них я замужем вот уже шестнадцать лет.

Приличный срок, да? И последние несколько лет из них я живу так, будто мой дом — не

место силы, а поле боя, на котором давно некому побеждать.

Мы с Данияром вместе с восемнадцати. Смешно говорить это вслух, но иногда мне

кажется, что я прожила с ним целую жизнь. Мы выросли рядом друг с другом. Прошли

через бедность, первые съемные квартиры, его карьеру, мои попытки найти себя и наши

общие победы и провалы. Мы были командой.

Ключевое слово — были.

Теперь мы просто два упрямых человека, застрявших в этом бардаке жизни…

Я ставлю вымытую тарелку в сушилку и слышу, как хлопает входная дверь. Звук знакомый

до мельчайших деталей. Данияр всегда хлопает дверью чуть сильнее, чем нужно, и он

делает это не нарочно — просто таков он есть. Прямолинейный, резкий, не привыкший

сглаживать углы.

И я тоже эти углы более не сглаживаю!

Никаких компромиссов.

К черту компромиссы…

Я не оборачиваюсь и не иду его встречать.

Слышу, как он стягивает ботинки, как он бросает ключи на тумбочку. Его шаги —

уверенные, тяжелые — направляются в сторону кухни, но я продолжаю мыть посуду, будто

меня здесь нет.

— Привет, — говорит он.

— Привет, — отвечаю на автомате, не поднимая головы.

Он проходит ближе и останавливается у обеденного стола. На нем тоже бардак. Мы

ругались вчера ночью и убираться никто из нас не пришел…

Я краем глаза замечаю, как Дан ослабляет галстук, расстегивает пару пуговиц на

рубашке. Мой муж высокий, широкоплечий, с той самой тяжелой мужской энергетикой,

которая раньше меня успокаивала, а теперь давит. В свои тридцать восемь он выглядит

именно так, как должен выглядеть мужчина, привыкший контролировать все вокруг:

собранный, ухоженный, напряженный.

Между нами нет искры и нет тепла уже очень давно. Есть только привычка и голая

усталость…

— Ужинать будешь? — спрашиваю я машинально.

— Нет, — отвечает он после короткой паузы. — Перекусил.

Конечно, он перекусил.

Я не спрашиваю где.

Я домываю чашку, ставлю ее в сушилку и, не меняя тона, говорю:

— Твоя любовница приходила ко мне сегодня.

Вода продолжает шуметь, я ее не выключаю. Я жду реакции, но ее нет. Нет, черт возьми!

Нет ни резкого вдоха, ни удивительного «чего?».

— И чего она хотела? — спокойно спрашивает Данияр.

Вот в этот момент становится окончательно ясно: для нас обоих это давно перестало

быть драмой. Разговоры о любовнице — уже скорее норма.

— Просила отпустить тебя, — горько усмехаюсь. — Сказала, что я держу тебя и мешаю

вашему счастью.

Я наконец выключаю воду. В кухне становится слишком тихо, и я чувствую его взгляд на

своей спине.

— Извини, — говорит он после паузы. — Я обещаю поговорить с ней.

Я фыркаю и даже не пытаюсь скрыть сарказм:

— Обязательно, — киваю. — Извинения приняты.

Я вытираю руки полотенцем, аккуратно вешаю его на крючок и только потом

разворачиваюсь. Мы смотрим друг на друга, как два человека, которые слишком много

знают друг о друге, чтобы притворяться.

— Может, уже просто разведемся, Данияр? — спрашиваю я.

Он тяжело вздыхает. Делает шаг вперед ко мне, потом еще один. Ставит руки по обе

стороны от меня, упираясь ладонями в столешницу. Его тело слишком близко — так, что

его дыхание касается моего лица.

Но меня это больше не трогает.

Увы.

— Юль, ты же знаешь, у меня предвыборная кампания, — выдыхает он.

— Плевать я на нее хотела…

Я хочу пройти мимо него, но он резко хватает меня за локоть и притормаживает возле

себя.

Его любимая стратегия — применять силу, и эта стратегия сейчас меня жутко злит!

— А что, если я не хочу разводиться, Юль? — спрашивает он низко.

Я поднимаю бровь.

— Что, молодая помощница тебе надоела?

В его глазах мелькает раздражение.

— Я всегда тебе говорил, и сейчас говорю: она тебя никогда не заменит.

Пауза.

— К тому же, ты сама сказала, что я могу иметь кого хочу.

Я резко толкаю его в грудь, заставляя отступить на шаг.

— Так имей кого хочешь, — с холодной усмешкой бросаю я. — А мне дай развод. Я устала

от тебя, Сухов!

Я намеренно называю его по фамилии. Это всегда бьет точнее любого удара!

Я разворачиваюсь и делаю шаг в сторону.

В этот момент за спиной раздается глухой удар, и на кухне что-то с грохотом падает и

разбивается. Я не оборачиваюсь, но знаю — это посуда. Та самая, которую я только что

аккуратно расставляла.

Посуда у нас летает не первый месяц и даже год…

— Дай мне еще месяц, — жестко говорит Дан. — Получишь свой развод. А сейчас у меня

завал по работе, и разводиться мне особо некогда.

Я останавливаясь в проеме кухни и поправляю свою юбку, разглаживая невидимые складки.

Вот так мы и живем.

Между ультиматумами и паузами.

Между «потом» и «некогда».

Я вообще-то сильная, и я давно научилась справляться со всеми трудностями. Я

научилась жить с мыслью, что в этом доме никогда не будет детских голосов. Научилась

засыпать одна, даже когда он рядом. Научилась отпускать его к другим женщинам, так,

что теперь это стало нормой.

Я просто больше не знаю, зачем держаться за то, что давно перестало быть домом.

Поэтому отвечаю спокойно, почти равнодушно:

— Месяц, и не больше. И донеси до своей помощницы, что я уж точно не из тех бывших

жен, кто станет мешать вашему счастью.

Он напрягается. Я вижу это боковым зрением, как его плечи каменеют.

— Всенепременно, — отвечает сквозь зубы.

Я делаю шаг в сторону и уже знаю, что сейчас будет, но тем не менее все равно добиваю

его. Потому что хочу, чтобы ему тоже было больно!

— И, может быть, она родит тебе здоровую дочь, — бросаю остро, нарочно, почти лениво.

— Что ты сказала?!

Я слышу, как его голос становится низким. Опасным. Очень опасным для меня!

Я не отвечаю, и в следующую секунду я слышу его быстрые шаги.

Слишком быстрые!

Я разворачиваюсь и бегу. Почти лечу по коридору, затем ныряю в спальню, захлопываю

дверь и поворачиваю замок. Сердце колотится так, что аж больно…

Удар в дверь.

Еще один.

Дверь содрогается снова и снова, после чего я слышу его рык:

— Ты еще раз такое скажешь — я разнесу эту дверь к чертям! Я предупреждал тебя! Я

предупреждал тебя так не говорить!

Я прижимаюсь спиной к двери, ладони дрожат.

— Мне может к черту не нужна больше никакая дочь! — кричит он. — Мне нужна была

только ты и наша дочь!

Глаза жжет от непролитых слез. Я сползаю по двери на пол, обнимаю колени и кусаю

губы, чтобы не застонать вслух.

Шаги Данияра удаляются, но это еще не конец. Где-то на кухне что-то с грохотом

разбивается, и вот это уже конец. Вдребезги.

Глава 2

Этой ночью я не сплю.

После грохота разбитой посуды и после его тяжелого «дай мне еще месяц» сон не

приходит. Я лежу на спине, смотрю в потолок и считаю минуты, потому что даже выйти

из спальни я не могу.

Мне не страшно, нет.

Но я знаю, что он еще не остыл, поэтому выходить я не решаюсь.

Я слышала, как он ходил по квартире туда-сюда, не находя себе места, и как в конце

хлопнула дверь кабинета. Мы снова разошлись по разным углам — привычно и без слов.

Часы на прикроватной тумбочке светятся бледно-синим.

23:47.

Я встаю тихо, будто боюсь кого-то разбудить, хотя будить в этой квартире уже давно

некого. Я набрасываю на голое тело мягкий хлопковый свитер, слегка растянутый, затем

собираю волосы в низкий хвост и босыми ногами ступаю на холодный пол.

В коридоре темно, но я не включаю свет — я знаю дорогу наизусть.

Ровно в полночь я открываю дверь детской.

Комната встречает меня запахом — едва уловимым, сладковатым, как будто здесь все еще

живет что-то родное моему сердцу. Я делаю шаг внутрь и закрываю дверь за собой.

Щелкаю выключателем. Мягкий свет ночника загорается сразу — мы так и не убрали его.

Здесь все осталось так, как было несколько лет назад.

Розовые стены. Белая кроватка с резными бортиками. Комод с маленькими ящиками, на

которых до сих пор наклеены облачка. Плюшевый заяц сидит в углу, завалившись набок,

будто его только что уронили детские руки, и другие игрушки тоже небрежно разбросаны

по комнате.

Может, бардак в нашей квартире напоминает нам с Даном беспорядок в детской, и именно

поэтому мы оба не стремимся к порядку?

Возможно…

Сегодня ей могло бы исполниться три года.

Ее звали Лика.

Я касаюсь пальцами бортика кроватки и вспоминаю, как мы выбирали ее вместе с

Данияром. Он тогда смеялся и говорил, что я слишком заморачиваюсь, а потом сам стоял

в магазине и разглядывал каждую модель, выбирая, какая лучше всего подойдет нашей

дочери.

Я опускаюсь на край маленького кресла, предназначенного для кормления. Оно

поскрипывает, и этот звук… он болезненно знакомый... Я помню, как сидела здесь

ночами, укачивая ее и считая минуты между вдохами.

Она родилась здоровой.

Крепкой.

С розовыми щечками и теплыми ладошками.

Беременность была счастливой. Мы не ругались тогда. Мы вообще почти не ругались.

Данияр носился со мной так, будто я была из хрусталя. Возил по врачам, слушал

сердцебиение, держал ладонь на животе, когда она толкалась.

Мы сделали эту комнату с любовью. Выбирали оттенок розового, спорили из-за штор,

смеялись. Я тогда думала, что наконец-то все встало на свои места. Что мы прошли

долгий путь и получили награду.

Я подхожу к комоду и открываю верхний ящик. Внутри аккуратно сложены крошечные

бодики, носочки, платья. Я беру одно — розовое, с маленькими пуговицами и прижимаю к

груди.

Я не плачу.

Слезы закончились давно. Вместо них — пустота, которую я научилась носить в себе вот

уже годами.

Мы с Данияром не говорим о ней в другие дни. Только сегодня. Только в эту ночь

памяти. Это наш негласный договор, который мы никогда не обсуждали вслух.

Я подхожу к полке, где стоят рамки с фотографиями. На одной — я с животом, счастливая

и глупо улыбающаяся. На другой — Данияр держит ее на руках в роддоме. Его взгляд

тогда был другим. Мягким. Потерянным. Настоящим.

Это сейчас он стал жестким и слегка агрессивным, а тогда… он был другим…

Да и я тоже…

Я беру рамку и провожу пальцем по стеклу.

— Привет, — шепчу я.

Через год после ее рождения Лики не стало.

И моя жизнь рухнула.

Я поняла, что просыпаюсь и не хочу вставать. Что мир стал слишком серым и чужим и что

я осталась с этим миром один на один.

Данияр переживал ее уход по-своему. Молча. Закрываясь. Он уходил в работу,

возвращался поздно, говорил мало. Он думал, что делает правильно. Что если не

трогать боль, она утихнет. И что если меня не трогать, то я тоже скоро приду в

норму.

Он ни разу не сказал мне:Юль, ты не виновата.

НИКОГДА. НИ РАЗУ.

— Юль…

Дверь тихо открывается.

Я чувствую его присутствие спиной еще до того, как он заходит.

Как будто воздух в комнате меняется — становится плотнее, тяжелее. Мне это не

нравится. Я не звала его. Эта ночь — моя. Единственная, где я позволяю себе быть не

сильной, не собранной и не удобной.

И да, здесь я плачу, а он этих слез видеть не должен…

Данияр останавливается на пороге. Стоит, облокотившись плечом о косяк и в свете

ночника он кажется старше. Уставшим. Его галстук снят, рубашка помята.

— Я знал, что ты здесь, — говорит Данияр.

Я не отвечаю. Провожу пальцами по спинке маленького стула, будто проверяю, на месте

ли он. Все на месте. Как и три года назад. Как и моя боль — она тоже на месте!

Данияр проходит дальше, делает несколько шагов и останавливается у окна. Между нами —

комната, полная прошлого, в которое мы оба боимся смотреть.

— Я хочу побыть одна, — говорю я наконец, не оборачиваясь.

Он молчит. Не уходит.

Я чувствую, как внутри поднимается раздражение и как мне хочется закричать, но я не

делаю этого.

— Данияр, — произношу я медленно. — Уйди.

Он делает шаг вперед. Всего один, но для меня это как вторжение.

— Я тоже хочу здесь побыть, — отвечает он спокойно. — Я тоже любил ее.

— Любил? — переспрашиваю я, и голос предательски дрожит. — Так любил, что стал искать

утешение у других баб?

Он сжимает челюсть, и я вижу, как его взгляд темнеет.

— Не смей, — тихо говорит он.

— А что? — я делаю шаг к нему. — Правда глаза режет? Ты не справился… утешился в

объятиях помощницы…

— Ты сама сказала, что я могу… — начинает он.

— Не смей! — теперь уже я повышаю голос. — Не перекладывай на меня свою слабость!

Я чувствую, как внутри все клокочет. Слова копились годами, и я держала их,

складывала, запирала, но вот теперь они рвутся наружу!

— Ты знаешь, что было после ее ухода? — продолжаю я, не давая ему вставить ни слова.

— Ты ушел в работу. Ты перестал смотреть на меня. Ты приходил домой и делал вид, что

все нормально. А я каждую ночь задыхалась рядом с тобой в нашем горе!

Он делает шаг ко мне.

— Я не знал, как помочь, Юля, — говорит он глухо. — Я тоже потерял ее.

— Нет! — я качаю головой. — Ты потерял ее и пошел дальше. А я осталась здесь со своим

горем один на один.

Он проводит рукой по лицу, будто стирает усталость.

— Я предлагал начать все заново, — говорит он. — Я предлагал попробовать еще раз.

Я зло смеюсь:

— Заново? — повторяю я. — Для тебя так просто все начать заново, да, Сухов?

Перешагнул — и пошел дальше. А я? Я одна все это тянула. Одна. Тебе все равно!

— Это неправда.

— Правда! — кричу я. — Ты равнодушный! Жестокий! Холодный! Ты ни разу… — голос

срывается, но я дожимаю, — ни разу не сказал мне, что я не виновата!

Он замирает.

Я вижу, как его лицо меняется. Как будто я наконец попала в точку.

— Я никогда не считал тебя виноватой… в ее смерти…

— А я себя… считала всегда…

— Это не так…

— Уходи!

— Я люблю тебя, — говорит он тихо. — Я всегда любил тебя. Мне жаль, что нам пришлось

через это пройти.

Я смотрю на него и понимаю, что ненавижу его. И эти слова — запоздалые и бесполезные!

— Проваливай, — говорю я сквозь зубы. — Проваливай к своим бабам. А меня оставь

здесь.

Глава 3

Я жду, что он уйдет.

Вот сейчас — развернется, хлопнет дверью, оставит меня одну в этой комнате, где

слишком много прошлого и слишком мало воздуха. Я почти готова к этому. Я привыкла.

Но Данияр не уходит.

Он делает шаг ко мне. Потом еще один. Медленно, будто боится спугнуть, и я чувствую,

как внутри меня поднимается паника, потому что…

Мне нельзя, чтобы он был рядом.

Я не хочу оттаивать…

Я хочу его ненавидеть…

— Не подходи, — говорю я хрипло.

Он не слушает.

Дан протягивает руки и обнимает меня. Крепко, как когда-то давно, когда я еще

позволяла себе быть слабой рядом с ним.

Но теперь не позволяю.

Я все покрылась колючками и больше не позволяю…

— Убери от меня руки! — кричу я и с силой толкаю его в грудь.

Дан не ожидает этого.

Его отбрасывает назад так резко, что он врезается в стену. Глухой удар отзывается у

меня внутри чем-то холодным и пустым.

— Проваливай! — я срываюсь. — Проваливай к своей помощнице! Меня оставь здесь!

Он делает попытку снова подойти. Хватает меня за плечи, пытается удержать, но все

бестолку.

— Юля, послушай меня… — его голос дрожит. — Ты не одна. Ты никогда не была одна.

— Отпусти! — я вырываюсь. — Ты ничего не понимаешь! Ты никогда не понимал!

Я бью его ладонями в грудь, снова и снова, будто пытаюсь вытолкнуть из себя эту боль,

этот гнев, эти годы одиночества.

— Ты оставил меня здесь одну! Одну! — я машу рукой вокруг. — Проваливай!

Дан вдруг замирает.

Он смотрит на меня долго и внимательно — так, будто впервые за много лет видит

по-настоящему.

— Прости меня, — говорит он тихо. — Прости… Ты не виновата. Ты ни в чем не виновата.

Поздно.

Слишком поздно.

— СЛИШКОМ ПОЗДНО! — я отталкиваю его со всей силы.

Он снова отлетает к стене. На этот раз сильнее, и я слышу глухой удар о детскую

стенку. Дан хватается за затылок, медленно опускает руку — и я вижу на его пальцах

кровь.

Мир на секунду замирает.

Данияр смотрит на свою ладонь, потом поднимает взгляд на меня. Его глаза — темные,

жестокие, наполненные не только болью, но и чем-то еще.

Гневом…

Да, именно им…

Он ничего не говорит.

Просто разворачивается и выходит.

Дверь в квартире хлопает так, что в коридоре что-то с грохотом разбивается.

Я остаюсь одна и медленно сползаю по стене на пол, подтягивая колени к груди. Обнимаю

себя руками, будто это может удержать меня от распада.

Я плачу.

Перед глазами снова и снова всплывает его взгляд. Не злой, не холодный, а полный

раскаяния и любви. Той самой, которую я так отчаянно ждала — и получила слишком

поздно.

А если он правда не хотел разводиться?

А если я сейчас сделала что-то необратимое?

Ему было больно — я видела это своими глазами.

Я вскакиваю резко, будто меня ударили током, и выбегаю из комнаты.

В коридоре на полу валяются осколки от разбитой рамки, упавшей со стены, и я

осторожно двигаюсь к двери.

Хватаю ключи с полки.

Я стараюсь не думать и не анализировать, потому что знаю, что если не поеду сейчас —

сломаюсь окончательно. И все упущу.

Через минуту я уже в машине. Завожу двигатель, выезжаю во двор и еду. Куда — не знаю.

К нему. От него. За ним.

Неважно…

Час ночи.

Я еду слишком быстро.

Спидометр ползет вверх, асфальт под колесами сливается в темную ленту, а в голове —

хаос. Я крепче сжимаю руль, будто он может удержать меня здесь, в настоящем, а не

дать снова провалиться туда, где все началось.

Я уже проживала эти события. Сегодняшняя ночь — просто дежавю.

Тело помнит ее лучше, чем разум.

Тогда тоже был день памяти. Год назад.

Тогда тоже была тишина в квартире, от которой хотелось выть. Тогда я тоже хотела,

чтобы он ушел. Не потому что не любила — потому что больше не могла выносить, что он

не чувствует мою боль так, как ее чувствую я.

Я знала про его помощницу.

Глупо делать вид, что их сближение было неожиданным ударом для меня.

Она смотрела на него влюбленными глазами. Всегда. Писала ему слишком заботливо.

Всегда была рядом — вовремя, аккуратно, правильно. Я видела ее сообщения. Не рылась

— он не скрывал, поэтому я все видела.

«Вы сегодня плохо выглядели, поешьте хоть что-нибудь».

«Можете звонить в любое время дня и ночи… по работе, естественно».

«Я все подготовила, не переживайте. Я всегда рядом».

Рядом.

Это слово тогда резало сильнее всего.

— Мне на нее все равно, — говорил Данияр. — Юль, ты же знаешь. Я тебе

никогда ни с кем не изменял. Она просто хорошо выполняет свою работу.

— Слишком хорошо, — язвила я тогда.

Я была слишком уставшей, слишком злой, слишком потерянной, чтобы верить в эти сказки.

Мне казалось, что если я увижу, если он действительно мне изменит, мне станет легче.

Я смогу поставить точку. Сказать себе: вот, смотри, ты не сошла с ума. Он реально

сделал это. Изменил тебе. Он плохой, а ты — хорошая…

В тот день мы ругались так же, как сегодня.

Та же комната. Та же ночь. Та же дата, от которой внутри все переворачивается к

черту.

— Можешь проваливать к своей помощнице! — крикнула тогда я. — Она же так

тебя понимает! Написывает постоянно, заботится!

Он смотрел на меня так же, как сегодня. Растерянно. Больно.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — сказал он.

— Понимаю, — ответила я холодно. — Мне все равно, Данияр. Я тебя больше не

люблю. Ты можешь быть с кем угодно. Делай что хочешь. Я никогда тебя за это не

обвиню…

— Неужели? — усмехается он горько. — Совсем плевать на меня, да, Юль?

Плевать, с кем я и где?

— Плевать. Плевать, с кем ты и где…

Я сказала это.

Сама.

Четко.

Сознательно.

Он уехал, хлопнув дверью.

А я… я сорвалась.

Я взяла ключи и поехала за ним, как одержимая. Не потому что хотела его вернуть, а

потому что хотела проверить. Доказать себе, что я права. Что он может мне изменить.

Что я не одна виновата в этом развале…

Я помню, как парковалась возле его офиса той ночью, как дрожали руки, как бешено

билось сердце. Помню каждую секунду.

Я поднялась на его этаж пешком, потому что лифт показался слишком медленным.

Дверь в его офис была приоткрыта. Свет горел.

Я вошла — и увидела их.

Его пиджак был брошен на спинку кресла, и Данияр держал ее за плечи и целовал ее.

Целовал ее.

Помощницу .

Которая хорошо выполняла свою работу…

Его язык двигался в такт его же бедрам, а их тела были сплетены прямо на рабочем

месте, к которому его помощница была прижата.

Его крупные ладони были у нее на талии, ниже, чем это можно было бы списать на

утешение. Ее голова была запрокинута, а изо рта вырывались полустоны.

Она дождалась этого момента — мой муж оказался в ее объятиях. Даже более чем — он

оказался в ней.

В ту ночь я подтвердила свои страхи. А он подтвердил статус равнодушного подонка.

Когда мы встретились взглядом, его тело остановилось, а в моих глазах была написана

победа.

Я тогда не устраивала сцен, но та ночь стала путеводителем в ненависти к собственному

мужу.

Да, мир тогда сузился до одной долбаной картинки: любимый мужчина в объятиях другой.

Я не помню, что сказала ему, когда он откинул от себя помощницу. Помню только, как

мне стало холодно. Как внутри что-то окончательно оборвалось. Я сама толкнула его в

объятия другой — и сама же увидела, как он туда падает.

Сейчас я еду в тот самый офис.

Руки снова дрожат, а грудь сжимает так, будто мне не хватает воздуха. Я не знаю,

зачем туда еду. Не знаю, что скажу. Я просто надеюсь, что история не повторится. Что

в этот раз я уж точно успею.

Успею же, да?

Я резко торможу машину возле его офиса. Шины почти визжат по влажному асфальту,

машину дергает вперед, и поэтому ремень безопасности впивается в ключицу. Меня

пронзает легкая, короткая боль, которая тут же растворяется в собственных мыслях.

Я не чувствую сейчас боли. Я вообще ничего не чувствую — кроме того липкого,

холодного страха, что поднимается из самой глубины живота, обволакивает внутренности

и застревает комком в горле!

Кажется, я не могу заставить себя выйти. Физически не могу. Тело будто налито свинцом

и приковано к сиденью, а мысли мечутся по замкнутому кругу.

Если я поднимусь в его кабинет — я увижу то же самое. Я наверняка увижу его в

объятиях другой женщины — беспроблемной, эмоционально устойчивой…

Не то, что я.

А если я развернусь и уеду — я обреку себя на вечное бегство. Этот страх, эта картина

будут преследовать меня каждую ночь.

Я закрываю глаза на секунду, пытаясь собрать в кулак всю свою волю, все свое

оставшееся мужество, и выхожу.

На улице я поднимаю голову и смотрю на окна.

Свет в его кабинете горит, как и тогда, год назад, когда я поймала его с другой. И

его машина тоже здесь.

А рядом…

Рядом, конечно же, машина его помощницы.

Пожалуйста. Только не снова.

Я стремительно захожу в офис, не зная, выдержу ли, если увижу ту же картину. Если

увижу их снова вместе. Потому что второй раз я этого точно не переживу.

Глава 4

Я иду к стеклянным дверям его офиса налегке — без сумочки, без телефона в руке, это

все осталось в машине, как будто мне и правда уже нечего терять. В руках только

карточка-пропуск. Я часто бывала на работе мужа, и личный пропуск обеспечил мне сам

Данияр.

Внутри офиса тихо, слышен только непрерывный гул из системного блока, доносящегося

из-за приоткрытой двери IT-отдела.

Дверь в его кабинет приоткрыта.

Ровно так же, как тогда.

Из щели между дверью и косяком льется теплый, желтоватый свет и… тихие голоса…

Я замираю на площадке, всего в пяти шагах от двери его кабинета. Сердце колотится с

такой силой, с таким грохотом, что мне кажется, его должно быть слышно сквозь стены

и сквозь любые звуки.

Я не вижу Данияра, но я слышу их голоса.

И это, возможно, даже хуже, чем увидеть всю картину целиком и сразу. Потому что

воображение у меня богатое (к сожалению), и оно само дорисовывает картину, а мне от

этих мысленных образов становится физически дурно.

— Зачем ты приходила к моей жене?

Это голос Данияра — низкий, натянутый, как тетива. В нем нет привычной ровности, есть

сдержанная, но четко читаемая опасность.

— Любимый…

— Разве я позволял тебе это делать? Ты вообще понимаешь, что ты сделала?

Я замираю, вжавшись спиной в прохладную стену.

— Она — моя жена.

— Да, я помню, любимый…

— Кто она и кто ты? — слышу его холодный голос.

Моя жена…

Он все еще зовет меня своей женой. После всего, что натворил. После ее рук на нем,

после физической измены, после всех этих месяцев молчания и боли — он говорит «моя

жена».

Хотя мы без пяти минут в разводе…

О чем Сухов, видимо, забыл!

— Прости, Данияр, — ее голос становится тише, мягче, с фальшивым надломом. — Я не

хотела причинить боль. Ни тебе, ни ей. Я просто… я думала, что так будет честнее.

Что она должна знать, что я люблю тебя.

Я делаю шаг ближе. Осторожно, крадучись, как будто подо мной не пол, а тонкий,

трещащий лед, готовый провалиться в любую секунду и утянуть на дно.

А ведь он может утянуть на дно. Я там уже была, я уже проваливалась!

Я подхожу ближе и вижу их.

Не полностью — только кусочки, из которых мне приходится складывать ужасную картину…

Мой муж сидит в своем кресле за массивным столом. Он откинулся назад, его лицо в

полумраке, освещенное только боковым светом настольной лампы.

Она сидит на полу у его ног, между его коленей, и смотрит на него снизу вверх. Поза

не вызывающая, а… покорная. Смиренно-преданная, я бы даже сказала. Ее руки лежат на

его бедрах, будто в немой мольбе или в ожидании.

Именно это — эта кажущаяся невинность, эта поза «преданной рабыни» — и пугает больше

всего. Это не грубая попытка соблазнить. Их связь оказывается гораздо глубже, тоньше

и, как следствие, опаснее.

Я не вижу, касаются ли они друг друга или только она его, и поэтому не понимаю: это

ужепосле или все ещедо ? Они только

разговаривают? Или эта поза — следствие их близости, произошедшей ранее? Или

предвкушение того, что случится через мгновение?

От этой неопределенности, от этой мучительной двусмысленности внутри все сжимается в

тугой, болезненный узел. Содержимое желудка как будто подкатывает к горлу…

— Я люблю тебя, Данияр, — говорит она.

Увы, но в ее голосе нет ни кокетства, ни игры. Только голое, обнаженное отчаяние. С

таким же голосом вчера она обращалась и ко мне, признаваясь в любви к моему мужу и

упрашивая меня его отпустить.

Только шутка была в том, что я никогда не держала Данияра…

— Все, что я делаю, я делаю ради нас. Ради нашего будущего, Данияр.

Я чувствую, как меня мутит по-настоящему. Я даже чувствую привкус меди на языке! Я

прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы болью вернуть себя в реальность…

— Не смей говорить «нас», — резко, почти рывком обрывает он ее. — Никогда не смей.

Его помощница вздрагивает, будто от удара, но не отстраняется. Наоборот, ее плечи

слегка сжимаются, она становится еще меньше, еще беззащитнее перед ним, и вот уже

это — высший пилотаж манипуляции.

— Я хочу быть с тобой, Данияр, — продолжает она, уже почти шепотом, но я слышу каждое

слово. — Я хочу… я хочу родить тебе дочку. Здоровую. Счастливую. Чтобы ты больше

никогда не вспоминал… — она делает искусную паузу.

Мир плывет у меня перед глазами. Пол, стены, светящаяся щель двери — все колеблется,

как во сне.

Дочку.

Она говорит о дочке. Она знает. Знает все!

Знает, почему это слово — не просто слово, а бомба, заложенная под основание нашей,

моей с Данияром, жизни.

Мне кажется, я сейчас закричу. Закричу так, что выбью все стекла в этом здании. Или

упаду без сознания. Или войду и сделаю что-то непоправимое — с ней, с ним, с собой!

Я смотрю, затаив дыхание, как она подается к нему ближе. Почти незаметным, плавным

движением. Как ее голова, с роскошными темными волосами, оказывается теперь слишком

близко к его груди, почти касаясь ее.

— …я хочу, чтобы у тебя больше не было этой боли, — шепчет она. — Чтобы я могла дать

тебе то, чего у тебя никогда не было. Я рожу тебе детей. Я могу дать тебе это… в

отличие от нее. Позволь мне…

Я вижу как его рука опускается на ее макушку. Не в порыве, а медленно, будто по

старой, глубокой привычке, будто тело действует автоматически, помимо воли разума.

Опускается, чтобы коснуться ее волос? Чтобы отстранить? Чтобы притянуть?

Или мне это только кажется? Искажает липкий страх и ненависть?

Я больше не уверена ни в чем. Ни в том, что вижу, ни в том, что слышу. Я нахожусь в

каком-то липком, кошмарном промежутке между прошлым и настоящим, где все смешалось и

потеряло границы.

Это случится сейчас?

Или это еще разговор?

Или я снова, как и тогда, пришла слишком поздно, и все уже случилось, а эта сцена —

лишь ее сладкое, победное послевкусие?

Сердце колотится с такой силой, что я боюсь, оно просто разорвет грудную клетку. Я

инстинктивно зажимаю рот ладонью, прикусываю ее, чтобы не вырвался ни звук, ни стон,

и в этот самый миг Данияр наклоняется к своей помощнице.

Кровь бьет в висках и заглушает все звуки мира, оставляя только оглушительный,

пульсирующий гул.

Еще одна секунда — и что-то во мне сломается окончательно. Я либо ворвусь туда,

сметая все на своем пути, и тогда все закончится кровью, либо развернусь и побегу,

как тогда, и на этот раз я уже никогда не остановлюсь, не оглянусь, не попытаюсь

вернуться!

Глава 5

— Ты вообще понимаешь, что ты сказала? — голос Данияра становится ниже, грубее, когда

он склоняется над ней.

В нем нет ни тепла, ни снисхождения.

— Я…

— Ты решила, что можешь говорить про мою боль? Что ты можешь залечить мою боль? Что

ты вообще знаешь о ней?!

Она тянется к нему.

Я вижу, как ее ладони скользят по его коленям — медленно, привычно. Как будто это уже

было сотни раз. Как будто она точно знает, где можно…

— Я просто хочу помочь… — шепчет она. — Давай уедем. Как в тот раз. Возьмем номер. Я

сделаю все, что ты любишь. Я могу…

Он резко смахивает ее руки.

Так, что она едва не падает.

Данияр поднимается с кресла, высокий, напряженный, и она остается на полу —

маленькая, растерянная, с поднятым к нему лицом.

— Ты не имеешь права говорить о моей дочери. Никогда. Уходи.

— Данияр, прости… — она хватается за его ногу, почти умоляюще. — Я помогу тебе

забыться. Как тогда, в нашу первую и единственную ночь. Ты сам говорил, что со мной

тебе легче….

— Ты заставила меня пожалеть о той ночи, — перебивает он жестко и без колебаний. — Я

жалею до сих пор. Убирайся прочь.

Она замирает.

— Ты не можешь вот так… — голос дрожит. — После всего…

— Могу, — отрезает он. — Уезжай к себе домой. И да…

Пауза.

—…ты уволена.

Она поднимается, спотыкаясь, хватает сумку и бежит к выходу.

И тут она видит меня.

Я не прячусь и смотрю на нее сверху вниз — спокойно и холодно, хотя мне ее даже

чуточку жаль…

Остановившись, она явно хочет мне что-то сказать. Я вижу это по ее губам. Что-то

злое. Колкое. Убивающее.

Но слова тонут в ее слезах, она отворачивается и выбегает, вытирая лицо ладонью.

Я прохожу в кабинет, и Данияр медленно поворачивается ко мне — удивленный и

шокированный.

— Юль… я…

— Я достаточно услышала, — перебиваю я.

Данияр сжимает челюсти.

— Ты клялся, что это было один раз, — продолжаю я.

— Так и было.

— Да, что ты оступился, что это случилось давно, а сейчас я слышу совсем другое… что

она влюбилась в тебя… готова родить детей… это уже не просто измена, Сухов. Это

долбанные чувства…

Он устало проводит рукой по лицу, по щетине.

— Может, дашь девочке шанс? — усмехаюсь я горько. — Я-то с тобой все равно развожусь.

Я уже разворачиваюсь к двери, как он резко нагоняет меня и хватает за локоть.

— Не смей так говорить!

Я дергаюсь, но он держит крепко.

— Я люблю только тебя! — почти рычит он. — Всегда любил тебя! Все, что было… это была

ошибка. Попытка… забыться… я был пьян…

— Пока ты забывался в постели помощницы, — холодно отвечаю я, — я захлебывалась в

своем горе одна.

Он делает шаг ближе.

— Юля… — его голос ломается. — Я не хочу тебя терять.

Я вырываю руку.

— Ты потерял меня в тот день, когда выбрал забываться, а не держать меня за руку.

Я почти ухожу.

Почти — потому что он снова догоняет меня. Снова и снова!

Он хватает меня за предплечье и разворачивает к себе резко, так, что я едва не теряю

равновесие.

— Хватит убегать, Юль!

— Отпусти, — шиплю я.

— Нет!

Он держит крепко — не больно, но намертво. Как будто боится, что если отпустит, я

исчезну.

А я очень хочу исчезнуть…

— Пусть она родит тебе здоровую дочку! — вырывается у меня. — Пусть у вас все будет

хорошо! Ведь наша же была больна, да? Не такая, как надо!

Я вижу, как у него дергается челюсть.

— Замолчи.

— Почему? — я смеюсь истерично. — Потому что правда глаза режет? Потому что я родила

тебе ребенка с травмами? Потому что она дожила лишь до года?

Он резко тянет меня ближе.

— Не смей! Слышишь меня? Не смей так говорить про нашу дочь.

— Нашу? — я вздрагиваю. — Ты называешь ее нашей только сейчас?

Он рывком прижимает меня к себе, почти впечатывает в грудь.

— Я был там, Юля.

Его голос срывается, но он не отступает.

— Я видел, в каких муках ты рожала. Слышал, что наша дочь не кричала в первые минуты…

Я стоял за стеклом, когда ее откачивали. Я знал каждый ее диагноз.

Я замираю.

— У нее была тяжелая родовая асфиксия, — говорит он глухо. — Повреждение центральной

нервной системы. Думаешь, я этого не знал?

Я дышу рвано.

— Ты думаешь, я не помню, как она синела у тебя на руках? — продолжает он жестко. —

Как ты не спала неделями? Как ты сидела у ее кровати и считала вдохи?

Он наклоняется ближе, почти лбом ко лбу.

— Ты ни в чем не виновата…

— Не смей, — шепчу я. — Уже слишком поздно…

— Не поздно! — отрезает он. — Потому что это была наша война. И мы оба в ней

проиграли.

Я дергаюсь, пытаясь вырваться.

— Ты ушел, — кричу я. — Ты оставил меня одну с этим адом!

Он встряхивает меня.

— Потому что кто-то должен был держаться, когда ты тонула! И я держался! Как мог… в

работе… в делах…

Мои глаза жжет.

— Ты никогда не говорил, что я не виновата!

Он смотрит прямо.

— Я говорил это по-другому. Я платил врачам. Я искал клиники, которые могут помочь

нашей дочери. Я делал все, что мог, потому что если бы я сел рядом с тобой и начал

плакать — нас бы не стало еще раньше, черт возьми…

Я чувствую, как дрожат его пальцы.

— Она умерла у меня на руках, — выдыхаю я. — Понимаешь? У меня.

— У нас, — резко отвечает он. — Я был за дверью. В двух шагах. И этот звук… когда

монитор замолчал… он у меня до сих пор в голове…

Он отпускает меня на секунду — и тут же снова удерживает.

— Ты не имеешь права хоронить себя одна, — говорит он. — И не имеешь права делать

вид, что я не потерял ее тоже.

— Ты потерял и пошел дальше, — шепчу я. — А я осталась там.

— Я не шел дальше, — рычит он. — Я выживал. Плохо. Грязно. Неправильно. Назови как

хочешь!

Он делает паузу.

— Да, я совершил ошибку, но не потому что ты плохая мать, а потому что я оказался

слабым мужчиной в тот момент.

Я резко отталкиваю его.

— Ненавижу тебя.

Данияр замирает и не удерживает меня больше.

Я отступаю.

— Дай девочке шанс: пусть она родит тебе здоровую, — повторяю уже тише.

Я разворачиваюсь и иду к выходу, а за спиной раздается удар.

Глухой. Яростный.

Что-то летит в стену и разбивается. Потом еще. И еще..

Глава 6

Данияр

Я остаюсь один.

С уходом Юли офис пустеет — будто все живое сбежало отсюда вместе с ней, с моей

женой. Даже порядок сбежал отсюда к самому черту… Я стою посреди кабинета и не

убираю хаос. Пусть будет, ибо внутри у меня ровно так же.

Я сажусь в кресло и закрываю глаза.

И сразу возвращаюсь туда, в болезненное прошлое, в котором я застрял.

Там Юля сидит с дочкой на руках и смотрит в одну точку. Я вижу, как в ней что-то

медленно рушится, но не понимаю, как к ней подойти. Я никогда не был человеком,

который лезет в эти эмоции голыми руками.

Вместо это я решаю проблемы.

Я ищу лучших врачей. Я договариваюсь. Я плачу. Я не считаю деньги — я считаю шансы на

выздоровление нашей дочери.

Когда врач впервые говорит «гипоксия», я понимаю: хорошо уже не будет. Будет

по-другому. Хуже. Тяжелее.

— Повреждение центральной нервной системы, — говорит врач и далее

перечисляет осложнения, которые могут возникнуть в нашей жизни. И они возникнут.

Юля бледнеет, а я держусь, потому что если я нас не удержу — мы оба упадем.

Ночью того же дня я слышу, как Юля плачет в ванной.

Тихо, чтобы я не услышал, но я слышу все.

Я стою за дверью и не вхожу. Потому что не знаю, что сказать. Любое слово кажется

фальшивым, и я боюсь сделать хуже.

Я потом буду ненавидеть себя за это.

Дочка все эти месяцы живет между больницей и домом. В доме появляются коробки с

лекарствами, аппараты, инструкции.

Юля становится другой, я пытаюсь быть рядом. Беру дочку на руки. Учусь держать ее

так, чтобы не спровоцировать приступ.

Иногда приезжают родителями, но от их поддержки становится только хуже.

— Вы не виноваты. Такое бывает…

— Может, врачи ошиблись…

— Может, надо было раньше кесарево…

Юля слушает и тонет в этом еще глубже. Я прошу ее мать не говорить так, она

обижается. Я становлюсь «холодным зятем».

Приступы становятся все чаще. Скорая появляется дома все чаще.

Юля все чаще закрывается. Физически. Эмоционально.

Я не могу к ней прикоснуться — она дергается. Не могу обнять — она отстраняется.

— Не сейчас, — говорит она.

— Мне некогда!

— Ты ничего не понимаешь! Я сама справлюсь с ней!

Я действительно не понимаю — как пробиться к ней, к своей жене. Как помочь. Что

сказать.

Я предлагаю психолога, и она взрывается, злится еще больше…

От бессилия злится. И я тоже.

Она смотрит на меня так, будто я предал ее, потому что я справляюсь. Да, я справляюсь

— и это моя вина.

Я помню день ее смерти как сейчас. Это произошло в больнице, куда мы приехали после

очередного приступа.

Я сижу у стены, прислонившись плечом к холодной поверхности. Спина напряжена, как

будто я готовлюсь к удару, который все равно пропущу. В руках — стаканчик с остывшим

кофе. Я не помню, когда его налили. И не помню, делал ли я хотя бы глоток.

Юля сидит рядом с кроваткой.

Она не смотрит на меня.

Она вообще ни на кого не смотрит.

Вся ее жизнь сейчас сосредоточена в маленьком теле, укрытом одеялом. В трубках. В

проводах. В ровном, слишком ровном писке аппаратов.

Я смотрю на дочь, и она пока дышит. Поверхностно. С паузами. Как будто каждое дыхание

— это решение, которое ей приходится принимать отдельно…

Я знаю, что все плохо.

Я знал это еще ночью, когда врачи стали говорить тише и только со мной. Когда

перестали давать прогнозы. Когда начали смотреть на нас не как на родителей, а как

на людей, которых сейчас придется сломать.

Юля этого еще не приняла.

Я — да.

Не потому что мне легче.

А потому что кто-то должен это выдержать.

Я подхожу ближе, кладу ладонь на край кроватки, но Юля вздрагивает.

— Не надо, — резко говорит она. — Не трогай.

Я давно привык, что в моменты, когда ей больнее всего, я становлюсь лишним. Как будто

мое присутствие только подчеркивает то, что я не могу сделать главное — спасти.

Врач заходит ближе к вечеру и не дает прогнозов.

Юля задает вопросы и цепляется за ее жизнь любыми путями. Просит еще попробовать. Еще

один препарат. Еще один шанс.

— Мы сделали все возможное, — говорит врач. — Мы больше не можем помочь…

Юля смотрит на меня так, будто я предал ее своим молчанием.

— Ты что, так и будешь молчать?! Даже ничего не попробуешь сделать?! —

кричит она. — Ты просто так сдаешься?

— Я не сдаюсь, — шепчу я. — Я не знаю, что делать… Мы в столицы. Мы отдали

все деньги мира, мы сделали все…

— Ты что, деньги на нашу дочь считаешь?! — злится она.

— Нет, я имел в виду..

— Уходи! Уходи!!! — кричит она.

В эту ночь нашей дочери не станет.

Я стоял за стеной и понимал, что это конец, пока Юля стояла с ней на руках на

коленях, а когда я подошел, чтобы поддержать ее, она стала кричать и бить меня по

груди.

— Сделай что-нибудь! Сделай!

Я ничего не сделал. Не смог. Я же обычный человек, не господь Бог.

Похороны прошли как сквозь воду.

Я делал все: документы, звонки, разговоры. Юля была рядом, но я чувствовал — она уже

не со мной. Она где-то внутри себя, в месте, куда мне входа нет.

Проходит время, и дом становится пустым.

Детская — нетронутой.

Я предлагаю убрать вещи, а Юля смотрит на меня так, будто я предложил убить ее еще

раз.

— Не смей, — говорит она. — Это все, что у меня осталось. Не смей! Ты

ничего не сделал, чтобы ее спасти…

Я больше не поднимаю этот вопрос.

Мы живем рядом, но больше не вместе.

Юля перестает прикасаться ко мне. Перестает смотреть. Перестает спрашивать.

Я пытаюсь отвести ее, нас, к специалисту, но она ни в какую.

— Ты просто не чувствуешь того же, что чувствует мое материнское разбитое

сердце, — отвечает она каждый раз. — Тебе все равно. Ты сухарь…

Это неправда.

Но я не знаю, как это доказать.

Я начинаю работать. Много работать. Дольше обычного. Потому что дома — тишина,

которая режет, а я вроде как научился справляться.

Я справляюсь, и именно это становится моей виной.

— Ты живешь дальше. Значит, тебе не так больно…

— Проваливай куда угодно. К кому угодно. Мне все равно.

— Делай что хочешь. Мне все равно.

Я сдаюсь не сразу.

Но именно тогда — впервые — допускаю мысль, что нас может не быть. Да, это вполне

реально.

Глава 7

Юля

Первый рабочий день после выходных всегда тяжеловат.

Я выхожу из дома рано, пока город еще ленивый и сонный. Лето разливается в воздухе

теплым воздухом, а солнце только начинает подниматься между домами.

На мне простое платье — светлое, легкое, с тонкой линией плеч. Оно подчеркивает

фигуру, и да, я вроде бы выгляжу хорошо. Для работы это важно.

На работе я руковожу небольшим отделом в проектной строительной компании: мы

занимаемся сопровождением сделок, документами, переговорами с подрядчиками. Много

общения, много ответственности, много человеческого фактора. Здесь нельзя быть

холодной — здесь нужно чувствовать людей, и я вроде бы это умею.

В офисе шумно: кто-то смеется, кто-то спорит у кофемашины. Меня приветствуют, кто-то

спрашивает совета, кто-то ловит взгляд. Я отвечаю, улыбаюсь и киваю, потому что я

научилась быть «нормальной» даже тогда, когда внутри все давно перекошено.

Коллега появляется почти сразу. Она работает со мной уже несколько лет.

— Ну что, жива? — улыбается она, подталкивая мне стаканчик кофе. — Доброе утро.

— Доброе. Пока да, — отвечаю я.

Мы говорим о мелочах — о проектах, о клиентах, о том, кто снова сорвал сроки. Это

обычные разговоры, но в них есть жизнь. Я ловлю себя на том, что мне становится

легче. Работа — единственное место, где боль отступает хотя бы на шаг.

На обед мы идем вместе, как всегда в небольшое кафе неподалеку. Я сижу напротив Лены,

слушаю ее и вдруг чувствую на себе взгляд.

Это Илья.

Директор соседнего отдела.

Мы пересекаемся часто — слишком часто, чтобы не замечать его взгляды. Он давно

смотрит на меня не так, как смотрят коллеги. Прямо. Внимательно. С интересом,

который не прячется за вежливостью.

Он подходит к нашему столику без суеты, будто имеет на это полное право.

— Можно? — спрашивает, уже отодвигая стул.

Я поднимаю глаза. Наши взгляды встречаются, и он не отводит свой. Никогда не отводит.

— Можно, — говорю спокойно.

Он садится, и его присутствие сразу меняет воздух за столом. Он смотрит на меня

открыто, оценивающе — не тело, нет, а меня целиком. Илья всегда смотрел так, будто

давно все для себя решил.

— Ты сегодня особенно… — он делает паузу, — сосредоточенная.

— Много работы, — отвечаю я.

— Я знаю, — усмехается он. — Если что пиши, помогу по каким-то вопросам. У нас один и

тот же проект.

— Пока не требуется.

Я чувствую, как Лена напрягается, но делает вид, что все нормально. Она тоже знает —

Илья положил на меня глаз давно. С тех пор, как узнал, что у нас с Данияром

проблемы. И не скрывал этого. Ни разу.

— Ты красивая сегодня, Юль, — говорит он спокойно, будто между прочим.

— Спасибо, — отвечаю ровно.

Он не обижается на мою холодность. Наоборот, в его взгляде появляется что-то еще —

азарт.

После обеда мы расходимся. Я чувствую, что он смотрит мне вслед, и меня это не злит и

не радует. Просто фиксируется где-то внутри.

Я возвращаюсь в офис, открываю дверь в свой кабинет — и замираю.

На столе стоит букет.

Большой, красивый, продуманный. Рядом — записка.

Я беру ее в руки, читаю.

«Ты можешь мне не улыбаться, но от этого ты не станешь менее красивой для

меня».

Я медленно выдыхаю.

Я ставлю цветы на подоконник. Пусть стоят, домой забирать не буду, иначе Данияр как

обычно взбесится.

Я сажусь за стол и включаю компьютер. Работа снова обнимает меня привычным ритмом, и

я думаю: может, переехать в Питер? Я слышала, там есть филиал нашей компании.

А что, если попробовать? Данияр когда-то мечтал о Питере, а я отказалась.

Вот только теперь я хочу переехать… без него…

Эта мысль оседает внутри меня на весь рабочий день.

Глава 8

Тетя Лена звонит мне утром — не слишком рано, но ровно в тот момент, когда я уже

успела подумать, что этот день пройдет так же, как все остальные: ровно и без

сюрпризов.

— Так, подружка, мне срочно нужна твоя помощь! — говорит она без приветствий, бодро и

чуть заговорщически.

Я улыбаюсь еще до того, как успеваю ответить.

Лена всегда так начинает. И почти никогда ее «срочно» не имеет отношения к настоящей

срочности. Вот никогда!

— В чем подвох? — спрашиваю я, глядя в окно на залитый солнцем двор.

— Подвох в том, что я без тебя не справлюсь. А еще мне нужно купить платье. И туфли.

И, возможно, сумку. Но это не точно!

— Лена…

— Юль, — перебивает она мягко, — просто оденься красиво. Я заеду через сорок минут.

Я хочу отказаться. Правда хочу.

Но она слишком хорошо меня знает.

Мы с Леной не просто тетя и племянница. Мы почти ровесницы — разница в возрасте

смешная, и всю жизнь она была для меня не взрослой «родственницей», а чем-то средним

между подругой, старшей сестрой и единственным человеком, который всегда видел меня

насквозь.

И она знает, что если я долго сижу дома — меня накрывает.

Через сорок минут мы уже едем по залитому солнцем городу, а в машине играет что-то

легкое и летнее. Лена сидит за рулем, в светлом платье, с распущенными волосами, и

она выглядит так, будто у нее никогда в жизни не было ни потерь, ни боли. Но я знаю

— это неправда.

— Ты похудела, — говорит она, бросив на меня быстрый взгляд. — И это не комплимент.

— Я в норме.

— Ну, уж мне зубы не заговаривай!

Я не спорю, потому что с ней — это бесполезно, но я благодарна тете, что она ловко

переводит тему.

Торговый центр встречает нас прохладой и шумом. Люди, витрины, отражения — все это

такое яркое, живое, движущееся. Я ловлю себя на том, что мне непривычно быть среди

этого — словно я долго жила в приглушенном мире и вдруг вышла на свет.

— Итак, — говорит Лена, беря меня под руку. — Сегодня мы будем делать две вещи.

Первая — покупать мне платье. Вторая — вытаскивать тебя из твоей головы.

— Второе сложнее, — бурчу я.

— Зато интереснее.

Мы медленно ходим по магазинам. Лена примеряет одно платье за другим, крутится перед

зеркалом, смеется, закатывает глаза. Я сижу в кресле, смотрю на нее и вдруг понимаю,

как давно не видела себя такой живой.

— Ну? — спрашивает она, выходя в очередном платье — легком, цвета спелой вишни.

— Тебе идет, — честно говорю я.

— Я знаю, — улыбается она. — Но мне важно, чтобы ты это сказала.

Она садится рядом со мной и внезапно становится серьезной.

— Ты как?

Она спрашивает это вот так просто и без обходных путей, что я теряюсь.

Я пожимаю плечами.

— Я существую.

— Плохо, — кивает она. — Значит, все еще больно.

Мы идем дальше, и разговор течет сам собой. Не о трагедии — пока нет. О мелочах, о

работе, о людях. Но боль все равно между строк чувствуется.

В одном из магазинов Лена вдруг протягивает мне платье.

— Примерь.

— Зачем?

— Затем, что ты женщина, Юля. Примерь, говорю.

Я вздыхаю, но иду в примерочную. Платье легкое, летящее, светло-голубое. Я смотрю на

себя в зеркало и на секунду замираю.

Я красивая в нем, да?

Когда выхожу, Лена смотрит на меня внимательно.

— Вот она, — тихо говорит. — Красотка!

Уже через несколько минут мы сидим в кафе, пьем кофе и обмываем мое новое платье. Я

кручу чашку в руках, смотрю на людей вокруг и вдруг понимаю, что больше не могу

молчать.

— Ты ведь понимаешь, — говорю я медленно, — почему мне так тяжело.

— Потому что ты потеряла ребенка. И потому что ты винишь себя. И потому что ты

осталась с этим одна.

Я поднимаю на нее глаза.

— Ты прекрасно меня понимаешь, — говорю. — Как ты справилась с этим?

Лена смотрит в окно.

— Я тоже через все это прошла, — спокойно говорит она. — Просто научилась с этим

жить.

Между нами повисает пауза.

— Я тогда тоже думала, что не вытяну, — продолжает она. — Что больше никогда не смогу

дышать, смотреть на других детей, на счастливых женщин. На себя в зеркале тоже…

Я сжимаю пальцы.

— И как ты…?

— Я не «пережила», Юль, — мягко перебивает она. — Я приняла. Это разные вещи.

Она накрывает мою руку своей.

— Ты не обязана быть сильной все время. Но ты обязана жить. Ради себя.

Я молчу, пока в груди щемит.

— Ты знаешь, — добавляет она тише, — самое страшное не потеря, а застрять в ней

навсегда. Понимаешь разницу? Если бы я застряла, черт бы я здесь ходила по магазинам

вместе с тобой и жизнь свою жила…

Мы с тетей Леной выходим из торгового центра медленно, будто не хотим, чтобы этот

день заканчивался. Пакеты тихо шуршат, солнце уже ниже, воздух теплый, вязкий,

летний.

Лена открывает багажник, аккуратно складывает наши покупки, потом обходит машину и,

прежде чем сесть за руль, смотрит на меня внимательно, прищурившись, как она всегда

делает, когда чувствует — я что-то недоговариваю.

А я просто над словами ее думаю. Много думаю.

И ведь она права…

— Ты сегодня какая-то… — она ищет слово, — не просто уставшая.

Я опираюсь бедром о машину, чувствуя горячий металл через тонкую ткань платья.

— Мы с Данияром разводимся, — говорю спокойно, почти ровно. — Его помощница

призналась ему в любви и попросила отпустить его. Вот я и не стала держать.

Я говорю это без драматической паузы. Без надрыва. Я столько раз прокручивала эти

слова в голове, что они давно потеряли остроту. Осталась только тяжесть.

— Давно к этому шло, — говорит она наконец. — Ты выглядишь так, будто уже все решила.

— Я решила давно. Просто теперь он… согласился.

Я усмехаюсь уголком губ.

— Он пообещал, что через месяц даст мне развод.

— Через месяц, — повторяет она. — И почему не сейчас?

Я вздыхаю, открываю дверцу машины, сажусь, но отвечаю не сразу. Смотрю, как Лена

заводит двигатель, как плавно трогается с места и выруливает с парковки.

— Потому что сейчас у него предвыборная кампания, — говорю я наконец. — Потому что он

слишком публичный человек, чтобы позволить себе развод в любое время.

Лена бросает на меня быстрый взгляд.

— Напомни-ка мне, кем именно сейчас работает твой муж, — мягко просит она, хотя

прекрасно знает ответ.

— Данияр баллотируется в городской совет, — говорю я. — Формально — как независимый

кандидат, по факту — его уже давно проталкивают выше. Он лицо. Он образ. Он

«примерный семьянин с безупречной репутацией».

Я усмехаюсь — на этот раз горько.

— Развод сейчас — это минус к рейтингу, куча вопросов, сплетен и жалость. Или,

наоборот, грязь. А он этого не может себе позволить.

— Значит, ты снова ждешь, — тихо говорит Лена.

— Я жду не ради него, — отвечаю сразу. — Я жду, потому что устала воевать. Потому что

мне проще дать этому месяцу пройти, чем снова ругаться.

Мы едем какое-то время молча. Город за окном живет своей жизнью: люди спешат,

смеются, спорят, кто-то целуется на остановке, кто-то ругается по телефону. Все

такое обычное, и от этого немного больно.

— Знаешь, — говорит Лена вдруг, не глядя на меня, — мы с мужем после трагедии тоже

были на грани.

Я поворачиваюсь к ней.

— Я знаю.

— Нет, — она качает головой. — Ты знаешь только результат. А не то, как это было.

Она замолкает, словно собираясь с мыслями.

— После… после того, как наш ребенок погиб в автокатастрофе, а мы с мужем остались

живы, я тоже не могла смотреть на мужа. Он дышал — а я нет. Он ел — а меня тошнило.

Он смеялся — а у меня внутри все рвалось. И я тоже говорила ему страшные вещи.

Такие, за которые потом стыдно всю жизнь.

Я сглатываю.

— И что вас спасло?

Лена вздыхает.

— Он. Он не хотел отпускать меня.

Она на секунду убирает одну руку с руля и кладет мне на колено.

— Юль, я не буду тебя уговаривать сохранить брак. Это не моя жизнь. Но я скажу тебе

одну вещь — честно.

Я киваю.

— Иногда нужно не разводиться, а уехать. Сменить воздух. Вырваться из привычных стен,

где каждый угол напоминает о боли. Вы не обязаны сейчас быть счастливыми, но, может

быть, вам стоит дать времени шанс. Хотя бы на расстоянии от всего этого.

Я молчу.

— Ты думаешь, мы еще… — начинаю я и замолкаю.

— Я думаю, — мягко говорит она, — что вы оба любите друг друга. А это уже немало.

— На работе есть один мужчина, Илья… — начинаю я.

— О-о-о, нет. Даже не думай бросаться из огня да в полымя, девочка, — качает головой

Лена. — Шли Илью к бабушке, поняла? Не будет там лучше, пока с собой в своей же

голове не разберешься.

Мы подъезжаем к моему дому, когда небо начинает темнеть. Лена паркуется, глушит

двигатель и поворачивается ко мне.

— Что бы ты ни решила, — говорит она тихо, — ты не одна.

Я наклоняюсь и обнимаю ее. Крепко. По-настоящему. Так, как давно никого не обнимала.

— Спасибо за советы, теть, — шепчу я.

— Иди, — улыбается она. — И больше не называй меня тетей!..

Я улыбаюсь и выхожу из машины, затем поднимаюсь по знакомой лестнице и открываю дверь

квартиры. Бросаю сумку в прихожей — неаккуратно, как будто устала следить за

порядком.

Из кухни тянет запахом еды. Теплым. Домашним.

Я замираю на секунду, потом иду туда.

Данияр стоит у плиты. В домашних штанах, с голым торсом и с закатанными рукавами. Он

помешивает что-то в сковороде, сосредоточенный, серьезный. Услышав мои шаги,

оборачивается.

— Ты пришла, — говорит он спокойно. — Ужин почти готов.

Я смотрю на него — и внутри что-то предательски сжимается. Он выглядит… обычным.

Таким, каким был всегда. Мужчиной, с которым я прожила шестнадцать лет. С которым

делила утро, ночь, радость, страх…

— Привет, — говорю я.

Он молча ставит на стол тарелки, накладывает еду. Двигается уверенно, привычно, будто

это его способ держаться на плаву.

Мы садимся есть. Я делаю несколько быстрых глотков сока, почти не чувствуя вкуса еды.

Ком в горле растет.

— Вкусно, — говорю я глухо.

— Я старался.

И в этот момент слезы подступают слишком близко. Я опускаю глаза, делаю вид, что

тороплюсь.

— Спасибо, — говорю я, отодвигая тарелку. — Мне нужно поработать. Очень много дел.

Он смотрит на меня внимательно. Слишком внимательно.

— Юль…

— Правда, — перебиваю я. — Я устала.

Я встаю, не давая ему сказать больше ни слова, и ухожу в свою спальню. Закрываю

дверь. Прислоняюсь к ней спиной и позволяю себе заплакать.

Тетин совет хороший, но не для меня.

Думаю, что мне нужен развод.

Глава 9

Прошло почти три недели.

Мы с Данияром будто научились существовать рядом, не задевая друг друга лишний раз.

Почти как соседи. Почти как люди, которые когда-то были семьей, но теперь делят

пространство по привычке.

Он приходит с работы поздно. Я ухожу на свою работу рано. Мы редко пересекаемся

дольше, чем на несколько минут.

Но сегодня точно все изменится.

Я вижу новость утром — еще до кофе, еще до того, как успеваю окончательно проснуться.

Его фотография. Улыбка, выверенная для камеры. Заголовок крупным шрифтом:

«Данияр Сухов одержал победу на выборах».

Я смотрю на экран телефона и чувствую странное облегчение. Будто внутри что-то

щелкает.

Значит, все.

Значит, больше нет причин тянуть с разводом.

Вечером он возвращается раньше обычного. Снимает пиджак, аккуратно вешает его в

прихожей, ослабляет узел галстука. Уставший, но довольный — это читается в осанке, в

движениях, в том, как он ставит портфель.

— Поздравляю, — говорю я из кухни, не оборачиваясь.

Он подходит ближе, останавливается в дверях.

— Спасибо.

Пауза повисает между нами — плотная, вязкая.

Я выключаю плиту, медленно вытираю руки полотенцем и поворачиваюсь к нему лицом.

Когда-то Данияр предлагал мне все бросить и уехать в Питер, а я говорила ему, что дом

хочу. И что ни в какой Питер не поеду. Вот и сошлись на том, что остаемся здесь…

А теперь мне ничего от него не нужно.

И даже этот брак.

— Кажется, ты обещал, что дашь мне развод, — говорю спокойно. — Кампания закончилась.

Ты победил. Надеюсь, ты сдержишь свое слово.

Он смотрит на меня так, будто я ударила его не словами, а чем-то тяжелым. Медленно

проводит ладонью по лицу, задерживает ее на щеке.

— Ты серьезно сейчас? — хрипло спрашивает он.

— Более чем.

— Вот так, да? — он усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья. — Я прихожу

домой после сложной гонки в своей жизни, а ты встречаешь меня требованием развода.

— Я встречаю тебя напоминанием, — отвечаю я. — Ты сам поставил эти условия.

Он делает шаг вперед.

— Неужели ты правда не хочешь сохранить то, что у нас есть? — голос срывается. — Даже

попытаться, черт возьми?! Это вообще-то шестнадцать лет, это немало…

Я смотрю на него и вдруг понимаю: он действительно не понимает. Или не хочет

понимать.

— А что у нас есть, Данияр? — спрашиваю я тихо. — Что?

Он открывает рот, но я не даю ему ответить.

— Детская комната, в которую мы боимся заходить. Хранилище воспоминаний, от которых

не становится легче. И это все. А еще есть куча денег, которые не помогли спасти

нашу дочь.

Он резко отворачивается, будто мои слова ударяют слишком точно.

— Не смей, — глухо говорит он. — Не смей говорить так.

— Тогда скажи мне сам, — настаиваю я. — Что у нас есть?

Он поворачивается обратно, глаза темные, злые:

— У нас есть шестнадцать лет, Юля! — повышает голос. — У нас есть история! Любовь,

черт возьми! Или ты все это вычеркнула?!

— Я не вычеркнула, — отвечаю я. — Я похоронила. Вместе с нашей дочерью. И твоей

помощницей, с которой ты спал, когда мне было плохо!

— Ты. Сама. Отправила меня к ней.

— А ты и побежал… — горько заканчиваю.

Тишина давит. Он тяжело дышит, сжимает кулаки.

— Если ты хочешь сохранить хоть что-то хорошее между нами, — продолжаю я, — ты дашь

мне развод. Не заставляй меня ненавидеть тебя еще больше.

— Я не хочу разводиться, — жестко говорит он. — И не собираюсь делать это по первому

твоему требованию.

— Это далеко не первое требование, — устало усмехаюсь я. — И ты это знаешь.

Он ходит по кухне, как зверь в клетке. Останавливается, резко разворачивается.

— Ты просто сбегаешь, Юля! — бросает он. — Тебе легче все разрушить, чем попытаться

жить дальше!

— А тебе легче делать вид, что все можно починить, — отвечаю я. — Но это вообще ни

черта не чинится.

Он подходит почти вплотную.

— Я люблю тебя, — говорит он низко, напряженно. — И всегда любил.

— А я тебя…

Он смотрит на меня несколько секунд — долго, тяжело, потом резко бьет кулаком в

стену. Глухой удар отзывается в груди.

—…нет, — заканчиваю я.

Хотя заканчивать было необязательно.

Он и так знал, что не люблю.

Знал, что я скажу ему это прямо в лицо.

— Хочешь развод? — рявкает он. — Хорошо. Я дам тебе развод!

Я вздрагиваю, но не отступаю.

— Отлично.

— Юля… — бросает он мне вслед.

Я не оборачиваюсь.

— Увидимся в ЗАГСе, — говорю я ровно и ухожу в спальню.

Я добилась своего.

И почему-то от этого совсем не легче.

Глава 10

Такси сворачивает с трассы на знакомую узкую дорогу, и сердце реагирует раньше всего

— болезненно сжимается. Здесь всегда пахнет одинаково: пылью, травой, прогретой

землей и чем-то неуловимо домашним. Как будто само детство растворено в воздухе.

Дом родителей появляется из-за поворота — аккуратный, светлый, с выкрашенным забором

и старой вишней у калитки. Я выросла здесь. Я знаю каждую трещинку в асфальте,

каждую ступеньку, каждый скрип половиц внутри. Этот дом всегда был точкой опоры.

Местом, где можно выдохнуть.

Отпустив такси, я несколько секунд стою возле дома, собираясь с мыслями, потом беру

пакеты с фруктами, свежим хлебом, сыром — мама любит, когда я приезжаю не с пустыми

руками, — и захожу в дом.

— Юлечка! — раздается голос еще до того, как я успеваю открыть калитку.

Мама появляется на крыльце — в домашнем платье, с полотенцем на плече. Все такая же —

невысокая, аккуратная, с мягкими, но внимательными глазами. Лидия Павловна. Моя

мама. Женщина, которая всегда знала, когда мне плохо, даже если я молчала.

— Привет, мам, — улыбаюсь я.

Она спускается ко мне, обнимает крепко, по-настоящему. Я на секунду закрываю глаза,

позволяя себе это тепло.

— Проходи, дочка. Папа в огороде, сейчас подойдет.

Во дворе все как всегда: ровные грядки, аккуратные кусты смородины, теплица. Отец

никогда не любил сидеть без дела. Спокойный, немногословный, надежный, как сам этот

дом.

Мы заходим в дом. Я ставлю пакеты на стол, мама тут же начинает разбирать покупки,

комментируя:

— Ой, персики хорошие… А это что? Сыр? Виктор любит такой.

Я сажусь за стол, провожу ладонью по гладкой поверхности — когда-то я делала здесь

уроки, рисовала, пила чай с вареньем после школы. В горле снова поднимается ком.

Отец заходит чуть позже. Снимает кепку, вытирает руки полотенцем.

— Привет, Юль, — говорит он и целует меня в висок.

— Привет, пап.

Мы садимся за стол. Мама ставит чайник, достает печенье, нарезает фрукты. Все очень

буднично, и от этого внутри становится еще тревожнее.

— Как ты, дочка? — спрашивает мама, наконец садясь напротив. — Ты какая-то…

похудевшая.

— Нормально, — отвечаю я автоматически.

Они переглядываются. Они всегда так делают, когда чувствуют, что «нормально» — это

неправда.

Я делаю глоток чая, ставлю чашку.

— Мы с Данияром сегодня были в ЗАГСе, — говорю спокойно.

Мама замирает с чашкой в руках. Отец медленно поднимает на меня взгляд.

— Зачем? — осторожно спрашивает он.

— Мы разводимся, — продолжаю я. — В следующий четверг. Хочу, чтобы вы просто знали.

И… — делаю паузу, — не задавали лишних вопросов.

Мама ставит чашку. Очень медленно.

— Юля… — начинает она.

— Мам, — перебиваю я мягко, но твердо. — Я все решила.

— Но вы же… — она замолкает, подбирая слова. — Вы столько лет вместе. Он хороший муж.

Мы его любим.

— Я знаю, — киваю. — И именно поэтому говорю вам сейчас. Заранее.

Отец откашливается.

— Дочка, — говорит он спокойно, но в голосе слышна тревога, — в жизни бывает разное.

Трудные периоды. Но развод — это крайняя мера.

— Для меня — единственно возможная, — отвечаю я.

— Ты уверена? — мама смотрит на меня почти умоляюще.

Я встречаю ее взгляд и не отвожу глаз.

— Да.

Молчание тянется. Я слышу, как тикают часы на стене. Те самые, что висели здесь с

моего детства.

— А дальше что? — тихо спрашивает отец. — Что ты будешь делать?

Я выдыхаю.

— Уеду куда-нибудь. Проветрюсь. На работе дают отпуск, а потом я может уволюсь и

устроюсь на новом месте.

— Ты поедешь одна? — мама хмурится.

— Да.

Она качает головой.

В этот момент хлопает калитка, и мы все оборачиваемся.

— Я так и знала, что вы здесь, — раздается знакомый голос.

Тетя Лена заходит во двор — в том самом платье, что мы купили вместе с ней, с большой

сумкой через плечо. Она окидывает нас взглядом — и сразу все понимает.

Она подходит ко мне и, не говоря ни слова, обнимает. Крепко. Поддерживающе.

И в этот момент я наконец позволяю себе выдохнуть.

— Все будет хорошо, — тихо говорит она мне на ухо.

Я киваю, утыкаясь лбом ей в плечо.

Пусть это неправда. Пусть я в это пока не верю.

Но сейчас мне достаточно, что кто-то рядом просто держит меня.

Данияр приезжает за мной ближе к вечеру, когда солнце уже не режет глаза, а лежит на

доме мягко, почти бережно. Я слышу звук мотора еще из комнаты — слишком знакомый,

чтобы спутать. Сердце реагирует раньше меня: где-то под ребрами что-то едва заметно

вздрагивает и тут же замирает.

— Это Данияр, — говорит мама, хотя в этом нет необходимости.

Я поднимаюсь не сразу и даю себе несколько секунд. Смотрю в окно на двор, на вишню,

под которой я когда-то качалась на качелях, на дорожку, по которой он сейчас идет.

Все это выглядит слишком правильно. Слишком как раньше, что ли…

Он заходит в дом уверенно, спокойно, как человек, которому здесь рады. И это правда —

ему здесь рады.

— Добрый вечер, — говорит он, снимая пиджак. Голос ровный, вежливый, чуть усталый.

— Данияр, — мама улыбается, почти облегченно. — Проходи.

Он протягивает ей цветы — большой, аккуратный букет. Потом еще один — тете Лене,

который видимо изначально предназначался мне. Так даже лучше.

Данияр никогда не приезжал к моей маме без цветов. Никогда. Даже когда между нами все

было плохо и даже когда мы почти не разговаривали.

Отец жмет ему руку.

— Здравствуй, Данияр, — говорит отец. — Рад видеть.

— И я, — отвечает Данияр искренне.

— Поздравляем тебя с победой на выборах! Мы болели за тебя, Даниярчик!

— Спасибо вам большое, — благодарит он.

Я выхожу из комнаты, и он сразу смотрит на меня. Взгляд цепкий, внимательный. На

секунду дольше, чем нужно. Потом кивает:

— Привет.

— Привет, — отвечаю я.

Мы выглядим… нормально. Со стороны — обычная пара, которая приехала к родителям,

сейчас посидят, выпьют чай и уедут. Если не знать, что внутри у нас — пустота и

обломки.

Мы действительно не задерживаемся. Время уже позднее. Мама предлагает чай, отец —

остаться, но Данияр вежливо отказывается. Мы предлагаем тете Лене докинуть ее до

города, но она отказывается — говорит, что доберется сама.

— Мы поедем, — говорит он. — Завтра рано вставать.

Я надеваю куртку, беру сумку. Он открывает мне дверь — привычный жест, от которого

внутри что-то болезненно щелкает.

Мы выходим во двор, вечер прохладный. Тетя и родители идут за нами — проводить. Я

сажусь в машину первой, закрываю дверь. Сижу, глядя прямо перед собой, но все равно

вижу, как родители останавливаются у калитки рядом с ним.

Голоса доносятся приглушенно, обрывками.

— Ты поговори с Юлечкой…

— Не отпускай ее так просто…

— Может, она еще одумается…

Я сжимаю пальцы на сумке.

Данияр отвечает спокойно:

— Она все давно решила.

Пауза.

— Я сделал все, что мог.

Он прощается, жмет руку отцу, обнимает маму и тетю Лену. Потом садится в машину.

Мы трогаемся.

Некоторое время едем молча. Я смотрю в окно, на темные поля, на редкие огни. Он ведет

машину уверенно, сосредоточенно. Как всегда.

— Что они тебе говорили? — спрашиваю я, не глядя на него.

Он усмехается.

— Говорили, какой я ужасный зять. И как хорошо, что ты со мной наконец разводишься.

Я невольно улыбаюсь. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно.

Но он замечает. Он всегда замечал такие вещи.

Машина едет дальше, и эта короткая, случайная улыбка остается где-то между нами — как

напоминание о том, какими мы когда-то были. И какими уже не будем.

Глава 11

Мы едем от родителей домой чуть дольше обычного.

По пути мы заезжаем в маленький фастфуд — в наш любимый, с привычной вывеской. Берем

еду, как раньше. Он знает, что я возьму. Я знаю, что он возьмет. Это… привычно.

Мы едем дальше, и сначала я думаю, что Данияр просто выбирает дорогу — объезжает

пробки, сворачивает не туда, где привычно. Потом понимаю: мы уже давно выехали за

город. Огни редеют, асфальт становится темнее, воздух — плотнее, прохладнее, будто

сама ночь здесь гуще.

— Ты везешь меня в лес, чтобы убить? — шучу я.

— Даже не думал о таком, — серьезно отвечает Данияр.

— Тогда… куда мы едем?

Данияр не отвечает. Он держит руль крепко, а пальцы сжимают кожу так, что белеют

суставы. Он смотрит прямо, будто дорога перед ним — единственное, что сейчас имеет

значение. Его профиль в полумраке кажется резче, старше — с годами он не стал мягче,

только собрал в себе все напряжение жизни, и они легли в морщины у глаз, в мимику, в

линию сжатого рта…

— Хочу, чтобы ты вспомнила одно место…

Я узнаю поворот, о котором он говорит, еще до того, как он туда сворачивает. Узнаю

линию деревьев. Запах травы, который врывается в приоткрытое окно.

— Данияр… — мой голос становится тише.

Он снова не отвечает. Но замедляется.

Поле встречает нас тишиной. Той самой — летней, густой, когда слышно все: насекомых,

далекие звуки трассы, собственное дыхание. Здесь ничего не изменилось. Даже странно,

насколько время оказалось бессильным перед этим местом.

Данияр глушит двигатель, но не выходит. Сидит, уперевшись лбом в руль, словно

собирается с силами. Я вижу, как напряжены его плечи, как поднимается и опускается

грудь под темной тканью рубашки. Мне хочется коснуться его, положить руку на спину,

как раньше, но я держу пальцы сцепленными на коленях. Силы воли хватает только на

это.

— Зачем ты привез меня сюда? — спрашиваю я, уже зная ответ.

— Потому что это мы, — говорит он тихо, не поднимая головы. — Потому что здесь все

началось. И потому что я не знаю, где еще искать тебя.

Я открываю дверь первой, и ноги будто сами несут меня из машины. Трава холодит

щиколотки, небо — глубокое, звездное, такое же, как тогда, в нашу первую ночь.

— Ты понимаешь, что это ничего не изменит? — говорю я, не оборачиваясь.

— Понимаю, конечно. Не первый день тебя знаю, Юль.

Я киваю.

Он выходит из машины, открывает багажник. Я слышу знакомый звук — шорох ткани. Плед,

конечно же…

Он знает этот сценарий наизусть — мы проживали его столько раз, что он отпечатался в

памяти тела, в рефлексах.

— Я просто хочу, чтобы ты вспомнила.

Он расстилает плед, жестом приглашает меня сесть. Все — как шестнадцать лет назад. До

мурашек. До дрожи.

Я сажусь, подгибая ноги, и чувствую, что он рядом. Слишком близко. Я чувствую тепло

его плеча, запах — знакомый до боли.

— Помнишь, как ты тогда дрожала? — тихо говорит он. — Я спросил, не холодно ли тебе.

А ты сказала, что нет, что это от счастья.

— Я была девчонкой, — отвечаю я, и голос мой звучит хрипло. — И верила тебе

безоговорочно. Думала, что все будет именно так, как мы договорились — навсегда.

Он поворачивается ко мне. Его взгляд темный, глубокий, без привычной защиты.

— Я и сейчас тот же, Юля.

Я усмехаюсь.

— Нет. Сейчас мы другие… с ошибками… с изъянами…

— Я знаю о своих ошибках, можешь мне о них не напоминать, — говорит он. — И я каждый

день живу с этим. Каждое утро просыпаюсь с этим. Ложусь с этим. Я ненавижу себя за

эту слабость, которую я себе позволил, Юль.

Данияр придвигается ближе. Очень медленно, сантиметр за сантиметром, давая мне время

отстраниться, уйти, остановить.

Но я не двигаюсь.

Не отстраняюсь.

Потому что какая-то часть меня, та самая девчонка, которая дрожала от счастья, хочет

этого. Хочет последнего прикосновения. Последнего воспоминания.

Прямо здесь и этой ночью.

Глава 12

Когда Данияр целует меня, это происходит… нежно.

Не как попытка взять, захватить, доказать. А как просьба. Как вопрос, заданный

губами.

Первое прикосновение легкое, неуверенное, будто он проверяет — можно ли. Губы теплые,

знакомые, такие родные, что внутри что-то сжимается до боли, до спазма. Я замираю, и

мир вокруг сужается до этого прикосновения, до его дыхания, смешанного с моим, до

тепла, которое начинает разливаться от точки соприкосновения.

Я позволяю.

Позволяю себе не думать. Не вспоминать офис, ее смех, ее руки на его плечах. Не

видеть ее взгляд, полный победного блеска. Не чувствовать ту ненависть, которая жгла

изнутри все эти месяцы.

Всего одну ночь. Последнюю. Ночь прощания с тем, что когда-то было самым важным.

Его ладони поднимаются к моему лицу, касаются щек — уверенные, крепкие, но при этом

нежные. В них — напряжение, сдерживаемая ярость, желание, отчаяние. Данияр целует

так, будто знает — второго шанса не будет. Будто пытается в этот поцелуй вложить

все, что не сказал, все, что чувствует, все, за что просит прощения. И я отвечаю.

Медленно. Горько. Честно. Мои губы начинают двигаться в ответ, мои руки находят его

плечи, цепляются за ткань рубашки, сжимают ее.

Поцелуй углубляется, становится настойчивее, но в нем нет агрессии — только большая,

непереносимая нежность, смешанная с горечью. Его язык касается моей губы, просит

разрешения, и я открываюсь, позволяя ему войти. Вкус его знаком — кофе, мята, и

что-то еще, глубокое, мужское. Я тону в этом вкусе, в этих ощущениях, память тела

пробуждается быстрее, чем сознание, и я помню каждое движение, каждый вздох.

Небо над нами огромное, бездонное. Звезды — равнодушные, холодные свидетели. Они

видели нас такими же молодыми, полными надежд. Видели, как мы клялись здесь в вечной

любви. И вот они видят нас снова — сломанных, израненных, пытающихся склеить осколки

того, что разбилось.

Данияр прижимает меня к себе, и я слышу его дыхание — рваное, тяжелое, чувствую, как

бьется его сердце где-то под ребрами, быстрее, чем должно. Чувствую, как дрожит его

тело. Это не просто страсть. Это не просто желание. Это попытка удержать рушащийся

мир руками, телом, губами. Попытка вернуться туда, где мы были счастливы, хотя бы на

мгновение.

Его руки скользят вниз, обнимают мою талию, прижимают так близко, что между нами не

остается пространства. Я чувствую каждую мышцу, каждое напряжение. Его пальцы

впиваются в ткань моего платья, будто боятся, что я исчезну, если он отпустит. Мои

руки обвивают его шею, пальцы вплетаются в его короткие волосы — жест, знакомый до

боли, от которого у меня перехватывает дыхание.

— Не уходи, — шепчет он в мои волосы, его губы касаются виска, горячие, влажные. —

Пожалуйста. Дай нам еще один шанс.

Я закрываю глаза. В них подступают слезы, но я не позволяю им выйти. Вместо этого я

целую его в ответ — в уголок рта, в щеку, в скулу, в веко. Целую, как будто прощаясь

с каждой частью его лица, которое помню наизусть. И позволяю ему все, что могу

позволить — в рамках этой ночи. Его близость, его тепло, его жесткость, в которой

столько боли и силы.

Он осторожно укладывает меня на плед, и трава под тканью тихо шелестит. Его тело

прикрывает меня, защищает от ночного воздуха, и он снова целует меня — теперь уже в

шею, в ключицы, в плечи. Каждое прикосновение — вопрос. Каждое движение — просьба о

разрешении. И я даю его — не словами, а вздохами, дрожью, тем, как мое тело

отзывается на его.

Мы двигаемся медленно, будто боимся спугнуть хрупкость момента. Одежда становится

преградой, и мы помогаем друг другу освободиться от нее — не спеша, с остановками, с

новыми поцелуями, с прикосновениями, которые говорят больше слов. Кожа к коже — и

мир сужается до этого: до тепла, до дыхания, до биения сердец, которые стучат в

унисон, как тогда.

Когда мы соединяемся, это происходит с тихим вздохом — его, моим. Это не буря, не

ураган страсти. Это глубокое, горькое погружение в то, что было потеряно. Это

близость, в которой столько печали, что она становится почти физической, осязаемой.

Но в этой печали есть и нежность — огромная, бесконечная, как небо над нами.

Мы движемся вместе, и каждое движение, каждый вздох — это слово в нашем безмолвном

разговоре. Это «прости» и «помню». Это «больно» и «люблю». Это «прощай» и

«останься». Мы тонем друг в друге, но где-то глубоко, в самой сердцевине моего

существа, я знаю: это не спасение. Это прощание. Красивое, горькое, честное.

Когда все заканчивается, мы лежим рядом, не касаясь друг друга. Молчим. Я смотрю в

темноту перед собой, чувствуя, как внутри все опустошено, выжжено, но при этом

странно спокойно.

— Ты ведь уйдешь, — говорит он наконец, не меняя позы, глядя на звезды, как будто

говоря с ними.

— Да.

Ночь медленно остывает. Воздух становится свежее, с предрассветной сыростью. И вместе

с ним остываем мы. Мы лежим и слушаем, как просыпается мир: первые птицы, далекий

гул двигателя, шелест травы от утреннего ветерка.

Когда появляются первые признаки рассвета — серая полоса на востоке, он садится и

начинает молча собирать вещи. Я смотрю на его спину — широкую, сильную, ту, которую

когда-то обнимала с полным доверием, и понимаю, что больше никогда не обниму ее так.

Что эта ночь, как и это место, останется где-то позади — красивым, горьким

воспоминанием о том, что было, и о том, что могло бы быть, но не случилось.

Мы едем обратно в полной тишине, но теперь эта тишина другая — не напряженная. Город

встречает нас первыми огнями, запахом бензина и бетона. Реальность возвращается,

твердая и неумолимая.

Ночь на поле закончилась. А вместе с ней закончились и мы.

Глава 13

Свидетельство о разводе тонкое и неожиданно тяжелое.

Я держу его в руках, и бумага кажется плотнее, чем должна быть. Как будто в ней

спрятано все, что мы не смогли удержать.

Мы выходим из здания ЗАГСа вместе.

Лето стоит жаркое, душное, и солнце бьет прямо в глаза, будто издевается — слишком

ярко для такого дня. Люди проходят мимо, кто-то смеется, кто-то торопится, кто-то

держит за руку детей. Никто не смотрит на нас. Никто не знает, что только что

закончилась целая жизнь.

Данияр идет рядом, чуть сбоку. Не касается меня, но и не отходит дальше, чем на

полшага. Я чувствую его присутствие кожей, спиной, воздухом между нами…

Он выглядит уставшим. На нем темная рубашка с закатанными рукавами — та самая,

которую я когда-то любила, когда-то гладила, когда-то поправляла воротник перед

зеркалом.

Мы останавливаемся у ступеней.

Я собираюсь сказать «прощай» — коротко, вежливо, без лишнего, и уже почти открываю

рот, когда он не выдерживает первым.

— Ну и… — он перекатывается с носков на пятки и обратно, будто не может найти удобную

опору. — Куда ты сейчас?

Вопрос простой. И при этом такой тяжелый…

Я поднимаю глаза и смотрю на него, а он смотрит на меня так, словно пытается

запомнить каждую черту. Взгляд цепкий, пристальный, болезненный. Как будто если он

отвернется — я исчезну.

— В Питер, — отвечаю я честно.

Он моргает. Один раз. Потом второй.

— В Питер? — переспрашивает он, и в голосе явное недоверие.

Я киваю.

— Да.

Он хмыкает, качает головой, словно это какая-то шутка, в которую он пока не верит.

— Ты же ненавидишь Питер за климат, — говорит он тихо. — И этот их вечный ветер. И

дождь. Отсутствие солнца…

— Ненавидела, — поправляю я. — Видимо.

Он смотрит на меня еще несколько секунд, потом усмехается — коротко, без радости.

— Идеальный город, чтобы начать сначала, да?

Я пожимаю плечами.

— Наверное. Там никто меня не знает. Никто не знает нас.

Он опускает взгляд на свидетельство в своих руках. Переворачивает его, будто

проверяет, не исчезнут ли буквы.

— Ты же не хотела переезжать, — говорит он. — Я помню, как ты ругалась, когда я

предлагал командировку туда на полгода.

— Все меняется, — отвечаю я.

Между нами снова повисает пауза. Теплый воздух, шум машин, далекий детский смех — все

это кажется неуместным.

— А квартира? — спрашивает он наконец. — Что с ней?

Я не задумываюсь.

— Делай с ней что хочешь, — говорю спокойно. — Живи. Продавай. Сдавай. Я же говорила

— мне ничего не нужно.

Он резко поднимает голову.

— Совсем ничего?

— У меня есть машина и квартира, — пожимаю плечами. — Есть работа, ноги и руки. Этого

достаточно.

Он кивает, но я вижу — ему больно. Не из-за квартиры. Из-за того, как легко я это

говорю.

— Ты сегодня уезжаешь? — спрашивает он, и голос у него ниже обычного.

— Да. Заеду, заберу чемодан — и в путь.

— На машине? — уточняет он.

— На машине.

Данияр медленно выдыхает. Проводит рукой по лицу, по щетине, как делает всегда, когда

нервничает.

— Далеко, — говорит он. — Одна. Дорога долгая.

— Я справлюсь, — отвечаю я мягко.

И вдруг понимаю, что это правда.

Я действительно справлюсь.

Я смотрю на него и впервые за долгое время не чувствую ярости. Только усталость. И

странное, тихое сочувствие.

— А ты? — спрашиваю я. — Что будешь делать?

Он поднимает на меня взгляд.

— Дом строить, — говорит он.

Я непроизвольно хмурюсь.

— Дом? — переспрашиваю. — Ты же никогда не хотел дом. Я уговаривала переехать из

квартиры…

— Хотел, — спокойно отвечает он. — Просто не был готов.

— Я годами уговаривала тебя, — говорю я. — Помнишь? Частный дом. Сад. Тишина.

Он кивает.

— Помню…

Я смотрю на него дольше, чем собиралась.

— Значит, вот так, — говорю я тихо.

— Значит, вот так, — повторяет он.

Я делаю шаг назад. Потом еще один.

— Береги себя, — говорит он.

— Ты тоже.

Я разворачиваюсь и иду к машине. Каждый шаг дается тяжело, будто ноги идут по вязкой

земле.

Я сажусь за руль, закрываю дверь. Руки дрожат, но я не плачу.

Завожу двигатель.

И только перед тем, как тронуться, смотрю в зеркало.

Он стоит там же. Не двигается. Смотрит, пока я не выезжаю со стоянки, пока здание

ЗАГСа не скрывается за поворотом.

Но я знаю — он будет смотреть до последнего.

Глава 14

Пять месяцев спустя

Питерское утро снова встречает меня дождем.

Мелким, ровным, почти ласковым. Он стучит по подоконнику, скользит по стеклу,

размывает очертания соседних домов. Серый свет ложится в комнату мягко, без

давления. Здесь никогда не бывает слишком ярко — и мне это нравится.

Я живу в двухкомнатной квартире недалеко от Петроградской стороны. Дом старый, с

высокими потолками и широкими подоконниками, на которых удобно сидеть, поджав под

себя ноги, и смотреть, как идет дождь.

Эта квартира — моя.

Иногда я все еще ловлю себя на этом слове и улыбаюсь.

Моя.

Я продала квартиру в старом городе быстро. Почти без сожаления. Будто закрывала

дверь, за которой давно уже никого не было. Купила эту быстро, на свой страх и риск,

и впервые в жизни не ошиблась.

Здесь все сложилось.

Я работаю в своей сфере — почти в той же должности, что и раньше, но в другой

компании. Коллектив живой, шумный, с какими-то своими шутками, вечными спорами на

кухне и традицией пить чай в четыре часа, потому что «так проще дожить до конца

дня».

Меня приняли быстро. Без лишних вопросов. Без попыток залезть в душу.

И это оказалось самым ценным.

Я прихожу в офис утром, снимаю плащ, вешаю его на крючок, и чувствую, что мне не

тяжело.

Иногда после работы я иду пешком. Могу выйти на одну остановку раньше и идти, идти,

идти, пока ноги не начнут гудеть. Я знаю эти улицы уже почти наизусть. Камень под

ногами, старые фасады, трамвайные рельсы, запах мокрого асфальта.

Раньше я ненавидела этот город.

Говорила Данияру, что здесь слишком сыро, слишком серо, слишком холодно. Что солнце

нужно мне как воздух. Что я не смогу здесь жить. Хотя он предлагал переехать сюда, а

я отказывалась.

Теперь мне нравится дождь. Я полюбила его звук. Он убаюкивает. Он как белый шум,

который глушит мысли. В такие вечера я сижу с книгой на подоконнике, кутаюсь в плед

и позволяю себе ничего не чувствовать.

Связь с Данияром сошла почти на нет.

В первые недели он писал часто:

«Доехала?»

«Как дорога?»

«Нашла квартиру?»

«Ты одна там?»

Я отвечала коротко и спокойно.

Потом сообщения стали реже.

Потом — только по делу.

Потом — вовсе исчезли.

Илья с работы тоже писал. Узнавал, куда я перевелась и куда устроилась. Я включила

тотальный игнор и следовала совету тети — разбиралась в своей голове.

И в какой-то момент я даже удалила соцсети. Все. Просто поняла, что больше не хочу

быть доступной для прошлого.

Пять месяцев — немалый срок.

За это время обиды действительно стираются. Не потому что забываешь, а потому что

устал носить их с собой.

В этом городе мне стало легче дышать.

Я словно сбросила с плеч не только прошлое, но и ожидания. Никто здесь не знает, кем

я была. Никто не ждет от меня правильных решений. Никто не смотрит с сочувствием.

Я покупаю себе цветы. Сама. Без повода. Ставлю их на стол и смотрю, как они стоят

несколько дней, а потом вянут — и в этом нет трагедии.

Вечерами я готовлю простую еду, включаю музыку и двигаюсь по квартире босиком. Иногда

звоню тете. Иногда — родителям. Они все еще переживают, но уже меньше. Видят, что я

жива. Что я не развалилась.

И я правда не развалилась.

Я стала спокойнее и внимательнее к себе.

Питер не лечит — он просто дает пространство, в котором можно не убегать от себя.

И, засыпая под дождь, я думаю о том, что жизнь не закончилась тогда, в тот день у

ЗАГСа. Она просто повернула в сторону, которую я раньше не хотела даже

рассматривать.

А теперь…

Теперь я здесь.

И мне — хорошо.

Сегодня после работы я иду не домой, а в другое место.

Я выхожу из офиса вместе с остальными, растворяюсь в потоке людей, но вместо

привычного маршрута к метро сворачиваю в сторону Невы. Ветер сегодня особенно

прохладный, тянет от воды сыростью, и я ловлю себя на мысли, что не хочу

возвращаться в пустую квартиру слишком рано.

У меня сегодня свидание.

Само это слово все еще звучит немного чуждо. Будто я примеряю на себя роль, от

которой давно отвыкла. Я могла бы не идти — отменить, сослаться на усталость,

головную боль, завал на работе, но я иду. Потому что пытаюсь. Потому что дала себе

обещание не прятаться.

Мы с ним познакомились пару месяцев назад. Через общих знакомых. Он оказался

настойчивым, но вежливым. Не давил, не торопил, не лез с вопросами, на которые я не

хотела отвечать. Мы несколько раз пили кофе, гуляли и обедали. Все было… нормально.

Сегодня — ужин в ресторане, который выбрал мой ухажер.

И несмотря на то, что на прошлом свидании я говорила ему, что не переношу азиатскую

кухню, угадайте, какой ресторан он выбрал?

Да, азиатский…

Я понимаю это уже когда подъезжаю к ресторану — за десять минут до назначенного

времени.

Придется остаться.

Я снимаю плащ, поправляю платье. Оно простое, элегантное, подчеркивает фигуру. Волосы

собраны небрежно — мне нравится, как несколько прядей падают на шею.

Я выгляжу хорошо. Я это знаю.

Он появляется ровно вовремя. Высокий, ухоженный, в дорогом пиджаке. Улыбается, целует

в щеку — слишком близко, чуть дольше, чем нужно. Я напрягаюсь, но не отстраняюсь.

Мы садимся.

Он заказывает напиток, не спрашивая. Я не возражаю. Мне все равно.

— Ты же любишь азиатскую кухню, да? — спрашивает он.

Я иронично кривлю губы.

— Ненавижу…

— Да? Ты не говорила… или я забыл…

Данияр не забывал. Помню, как я озвучила ему это шестнадцать лет назад, и все

шестнадцать лет он помнил.

Мой ухажер говорит сегодня много. Про работу. Про проекты. Про поездки. Про то, как

сложно быть успешным мужчиной в большом городе. Я слушаю, киваю, улыбаюсь в нужных

местах. Иногда вставляю пару фраз, чтобы не выглядеть равнодушной.

И все это время внутри меня идет тихое, изматывающее сравнение.

Он говорит — и я думаю, что Данияр никогда не говорил так много о себе. Он всегда

делал.

Он улыбается — и мне кажется, что этой улыбкой он слишком старается понравиться.

Он смотрит на меня — открыто, оценивающе, будто уже примеряет, — и мне становится

неловко. Данияр смотрел иначе. Глубже. Спокойнее. С уверенностью.

Меня это злит.

Я не хочу сравнивать. Я запрещаю себе это. Я говорю себе: хватит! Но мысли все равно

возвращаются. Как будто внутри меня есть линейка, и каждый мужчина автоматически

прикладывается к ней — и всегда оказывается не таким!

Он хвастается. Не грубо, не нарочито, но слишком много. Слишком часто. Я ловлю себя

на том, что перестаю слушать слова и просто наблюдаю за его губами, за жестами, за

тем, как он держит приборы.

И понимаю, что мне скучно.

Не просто скучно — пусто.

Я смотрю на тарелку, на бокал в своих пальцах, на мягкий свет свечи и думаю о том,

что могла бы сейчас быть дома. В тишине. С дождем за окном. С книгой. С собой.

Он наклоняется ближе, понижает голос, говорит что-то вроде комплимента. Я улыбаюсь —

автоматически. Внутри ничего не откликается.

Я снова ловлю себя на мысли о Данияре.

О том, как он молчал за ужином. Как мог просто сидеть рядом, не заполняя паузу

словами. Как его присутствие ощущалось физически — спокойно, надежно.

Я злюсь на себя за это.

Прошло пять месяцев.

Я свободна.

Я имею право…

Он снова говорит о себе. О том, как женщины обычно «залипают» на него. Я слышу в этом

самодовольство — и это становится последней каплей.

Я резко поднимаюсь.

Он замолкает, удивленно смотрит на меня.

— Слушай, мне пора, — говорю я спокойно, но твердо. — Я что-то устала, а завтра рано

вставать.

Он моргает, пытается улыбнуться.

— Может, еще десерт? Мы только…

— Нет, — перебиваю я. — Правда, было приятно увидеться. Десерт в следующий раз.

Я зову официанта, оплачиваю счет за себя, не дожидаясь его реакции. Он что-то говорит

— растерянно, сбивчиво, — но я уже не слушаю.

Я беру плащ и ухожу.

На улице прохладно. Ночь обволакивает город мягко, почти заботливо. Я иду быстро, не

оглядываясь. В груди — странная смесь облегчения и раздражения.

Я злюсь на себя.

Потому что это не первое свидание.

Потому что каждый раз одно и то же.

Потому что я снова и снова сравниваю.

И потому что не могу иначе.

Я останавливаюсь у набережной, опираюсь на перила, смотрю на воду. Ветер треплет

волосы, и я закрываю глаза.

— Да что с тобой не так… — шепчу сама себе.

Слова срываются тихо, почти неслышно. Их тут же уносит ветер — к воде, к темной глади

Невы, в которой отражаются огни фонарей. Я упираюсь ладонями в холодные перила и

смотрю перед собой, не видя ничего конкретного.

— С тобой все так, Юль.

От знакомого баритона за спиной я замираю и перестаю дышать…

Глава 15

— С тобой все так, Юль.

Этот голос невозможно ни с чем перепутать. Он въелся в меня за шестнадцать лет нашей

совместной жизни — в кости, в кожу, в память. Я слышала его в радости, в злости, в

тишине спальни и в криках. Я думала, что привыкла к его отсутствию. Оказалось — нет.

Я молчу.

Нет, я даже намеренно его игнорирую…

— Может, дело в том китайском ресторанчике, — продолжает он спокойно, но в голосе

появляется едва уловимая насмешка, — в который тебя повел этот хлыщ?

Я все еще не оборачиваюсь.

Сердце стучит где-то в горле. Мне хочется разозлиться. Сказать, что это не его дело!

Что он опоздал! Что у нас все в прошлом…

Но я знаю: если открою рот сейчас — выдам себя.

— Когда он начал есть мидии, — добавляет Данияр, — я уже всерьез думал искать тебе

пакет.

Вот тут я не выдерживаю.

Медленно выпрямляюсь и поворачиваюсь.

Бывший муж стоит в нескольких метрах от меня. В темном пальто, без шарфа, руки

спрятаны в карманах. Плечи все такие же широкие, а взгляд — прямой, цепкий, слишком

внимательный. Он смотрит на меня так, будто между нами не было этих месяцев. Будто

мы просто вышли погулять и сейчас вернемся домой.

Я дергаю бровью.

— Что ты делаешь в Питере?

— У меня была деловая встреча в этом ресторане, — отвечает он спокойно. — Хотя когда

я увидел тебя, подумал, что сейчас придется оказывать первую помощь.

Я усмехаюсь — коротко, без веселья.

— Первую помощь?

— Да, — он кивает. — Ты же едва не умерла со скуки.

— Тебе показалось.

— Юль, — он чуть наклоняет голову, — ты ненавидишь азиатские рестораны и

морепродукты. А еще скучных мужиков.

Я складываю руки на груди.

— С чего ты взял? Мои предпочтения после тебя изменились.

Он улыбается.

Не широко — уголком губ. И, конечно, принимает это на свой счет.

— Ага, — тянет он. — Особенно в мужиках, судя по всему.

Он делает шаг ко мне. Потом еще один. Сокращает дистанцию уверенно, как всегда, и я

чувствую его присутствие физически — тепло, запах дорогого парфюма, знакомую

энергетику.

— Поэтому ты так быстро от него сбежала? Потому что предпочтения изменились?

— Я не сбегала.

— Конечно, — кивает он. — Просто так совпало…

Я смотрю ему прямо в глаза.

— У меня была деловая встреча. А когда увидел твою машину у ресторана, то начал

искать тебя глазами. Когда увидел тебя с ним — сразу понял, что он тебе не подходит.

— Да? — я усмехаюсь. — И кто же мне подходит?

Данияр не отвечает сразу. Делает еще один шаг, останавливается совсем близко и

смотрит сверху вниз — привычно, уверенно.

— Один симпатичный брюнет с карими глазами.

Я толкаю его ладонью в грудь — не сильно, больше для себя.

— Ну хватит. Зачем ты здесь, Данияр? Уверена, у тебя есть дела поважнее.

Он усмехается, но взгляд остается серьезным.

— Есть, — кивает. — Хочешь, покажу?

Я напрягаюсь.

— Что ты имеешь в виду?

— Садись в машину, — говорит он, кивая за свою спину. — Если не боишься.

Я смотрю на часы. Потом — на него. Внутри все кричит, что это плохая идея — садиться

в машину к бывшему мужу. Что я только что ушла со свидания именно потому, что не

хочу возвращаться в ненужные отношения.

Мы, в конце концов, бывшие. Так нельзя.

— Нет, — говорю я. — Мне домой надо…

— Юль, — он произносит мое имя тихо, но с нажимом, — я не утащу тебя силой. Хочешь —

поедем. Не хочешь — разойдемся здесь. Просто не упрямься, мы же… друзья…

Он знает, на что давит.

Я колеблюсь слишком долго — и этим выдаю себя.

— Максимум полчаса, — наконец говорю я. — И все.

Он открывает передо мной дверь машины, припаркованной возле набережной.

Я смотрю в окно, пытаясь не думать о том, как привычно это — сидеть рядом с ним. Как

быстро тело вспоминает его близость. Город за окном меняется, центр остается позади,

улицы становятся тише, шире…

— Куда мы едем? — спрашиваю я.

— В гости.

Через некоторое время мы сворачиваем в коттеджный поселок. Я чувствую, как внутри

поднимается легкая тревога.

— Данияр…

Машина останавливается у ворот. Перед нами — частный дом. Большой. Современный. И

двухэтажный.

Я смотрю на него в шоке.

— Ты серьезно?

Он выключает двигатель и смотрит на меня.

— Я же говорил, что собираюсь строить дом. Я построил. Если позволишь — похвастаюсь.

— Мм…

Бывший муж выходит, не дослушав мой невнятный ответ, обходит машину и открывает мне

дверь. Я медлю, но все-таки подаю ему ладонь и выхожу. Сердце бьется быстро, в

голове — хаос.

Что, черт возьми, мы творим?

Данияр открывает дверь дома связкой своих ключей.

Я делаю шаг внутрь и думаю: а не сделала ли я ошибку?

Глава 16

Данияр закрывает за нами дверь, и дом сразу отсекает внешний мир. Тишина здесь другая

— глухая, плотная, будто стены еще не привыкли к людям. Я стою в прихожей и не знаю,

куда деть руки.

— Давай, — говорит Данияр тихо. — Снимай плащ.

Он не торопит, но и не отходит. Я расстегиваю пуговицы сама и чувствую, как его

взгляд скользит по моим плечам, спине, рукам. Он подходит ближе, аккуратно забирает

плащ, словно мы все еще муж и жена, словно это нормально — так просто заботиться

друг о друге.

Его пальцы на секунду задерживаются на моем локте, почти незаметно, но я чувствую.

Он стягивает свое пальто, вешает его рядом, и только потом поднимает на меня глаза.

— Проходи. Чувствуй себя как дома.

— Это будет сложно…

Дом оказывается огромным, но до мелочей продуманным. Теплый свет, высокие потолки,

спокойные цвета. Я делаю несколько шагов и оказываюсь в большой кухне-гостиной с

открытым пространством. Здесь много воздуха, много света, даже сейчас — ночью.

— Здесь я бы хотел собирать друзей и праздновать семейные дни рождения, — говорит он,

проходя вперед.

Я киваю, разглядывая кухню. Дорогая техника, массивная столешница, все подобрано со

вкусом. Ничего лишнего.

Он наливает мне сок и протягивает бокал.

— Держи.

— Спасибо.

Я беру, и наши пальцы ненадолго соприкасаются.

— Красиво, — говорю я честно.

— Я старался.

Бывший муж не хвастается. Просто констатирует факт.

Помимо гостиной и кухни здесь есть еще несколько гостевых спален и санузлов, что

очень удобно.

— Чтобы никто никому не мешал, — поясняет он.

Я улыбаюсь: это так по-Данияровски — все предусмотреть.

Мы поднимаемся на второй этаж по деревянной лестнице. Второй этаж предназначен чисто

для семьи, и Дан показывает устройство этажа.

Но дальше… дальше я останавливаюсь, когда передо мной оказывается детская.

Нейтральные бежевые стены, мягкий свет, встроенный шкаф, маленькая ванная. Обои — с

ненавязчивым, но совершенно однозначным детским рисунком.

Я делаю шаг внутрь. Потом еще один.

— Ты… — слова застревают. — Ты уже…

— Да, — отвечает он спокойно, подходя ближе. — Я подготовился к детям с будущей

женой.

Я замираю в проходе.

— Оу…

Бывший муж останавливается за моей спиной. Так близко, что я чувствую его дыхание у

себя на затылке, и оно оказывается очень горячим.

— Да, — хрипло говорит он. — Хочу детей. Попозже.

— Попозже? — переспрашиваю я, не оборачиваясь.

— Да.

Я сглатываю.

— Впрочем, — говорю я, собирая себя по кусочкам, — уверена, что у вас с твоей

избранницей не будет проблем. Я тебе этого искренне желаю, Дан.

Я поворачиваюсь.

Он смотрит прямо в глаза. Впервые за весь вечер — без шуток, без иронии.

— Спасибо, — тихо говорит он.

Я киваю.

Он отступает в сторону, дает мне пройти дальше.

Следующая дверь — взрослая мастер-спальня.

Я останавливаюсь на пороге и просто смотрю.

Панорамные окна, огромная кровать, мягкий свет, просторная гардеробная. Все здесь

кричит о роскоши, но не холодной — а живой, продуманной. Даже здесь — отдельный

санузел. Как и в детской.

— Впечатляет, — выдыхаю я.

— Думаешь, моей будущей жене понравится? — спрашивает он.

Я улыбаюсь — искренне, без боли.

— Думаю, та, для кого ты построил дом, точно обрадуется. Такое не может не

понравиться.

Он смотрит на меня внимательно.

— Уверена?

— Конечно. Без сомнений. Ты можешь не переживать на этот счет. Кто она? Это помощница

или?.. — спрашиваю, не подумав. — Впрочем, это не мое дело! Прости!

Между нами повисает пауза, и я неловко смотрю на часы.

— Мне, наверное, пора…

Данияр молчит, и в этом молчании — все, что мы друг другу не сказали.

Я делаю шаг назад, чувствуя, как сердце стучит слишком громко, и протягиваю ему

бокал. Рука дрожит — мелкая, предательская дрожь, которую невозможно скрыть. Сок

плещется у самого края, и я делаю вид, что это так и должно быть.

— Я уволил ее еще в тот день, когда ты приехала в офис, — отвечает Данияр. — И своего

решения с тех пор я не менял: мне никто кроме тебя не нужен, Юль.

Я растерянно моргаю, но быстро беру себя в руки.

— Что ж, я рада за тебя. И спасибо за гостеприимство, — говорю ровно. — Ты… ты не мог

бы вернуть меня к тому китайскому ресторанчику? Если тебе несложно. Или я вызову

такси, если ты остаешься здесь ночевать.

— Хочешь продолжить свидание с тем хлыщом? — усмехается он. Уголок его рта

поднимается — не смех, а что-то колкое, ревнивое, знакомое.

Я фыркаю, сама не ожидая от себя этого звука.

— Да, — со смешком отвечаю, поднимая подбородок. — Заодно перекушу теми отпадными

мидиями.

Дан смеется — низко и слегка хрипло. Проводит ладонью по щетине — медленно, будто

раздумывая о чем-то серьезном, и при этом его глаза не отрываются от меня.

А потом он резко ставит бокал в сторону, и шаг ко мне рассекает то мизерное

расстояние, что было между нами.

Я даже не успеваю отреагировать.

Его ладони обхватывают мое лицо — уверенно, жестко, так, как он всегда делал. Большие

пальцы ложатся на скулы, фиксируя — не больно, но без права отступить.

И он целует меня.

Не осторожно.

Не пробуя.

А так, будто сдерживаемая плотина прорвалась — и его губы на моих стали первой

волной, смывающей все: разум, время, осторожность…

Я замираю. Это не поцелуй — это удар током, пронзающий до самых пяток. Голова

пустеет, поэтому я…не отвечаю сразу...

Стою, оглушенная и ошарашенная, позволяя ему целовать себя просто потому, что мозг не

успевает догнать происходящее.

Губы приоткрываются сами — от шока, от знакомого давления, от памяти, которая живет в

коже, в дыхании, в тепле, что я узнаю даже спустя месяцы.

— Дан… — шепчу я, отрываясь на долю секунды.

Его имя на губах — как признание, которого я не хотела произносить.

— Что ты творишь? — мой голос предательски тихий, безоружный. — Мы… мы же научились

жить друг без друга. Что ты делаешь?

Он делает шаг вперед, и теперь я чувствую его всем телом — тепло, силу, напряжение

каждой мышцы. Его руки скользят с моих щек на шею, на плечи, будто заново узнавая

изгибы.

— Лично я ни черта не научился, — говорит он глухо, губы почти касаются моей кожи.

Я закрываю глаза. Внутри все сжимается — от боли, от нежности, от желания, которое я

так долго хоронила.

— Не надо… — выдыхаю. — Не надо признаний.

Он усмехается у самого моего виска — звук низкий, вибрирующий.

— Не хочешь признаний — не будет, — шепчет он. — Я просто хочу тебя. Здесь. Сейчас.

И в этом «сейчас» — вся его упрямость, вся его злость, вся тоска, которую он так

долго держал в себе.

Он ведет меня к кровати почти без слов. Не тащит — направляет. И я, черт возьми,

следую этому порыву.

Его рука на моей пояснице твердая, неоспоримая.

В спальне пахнет им — древесным одеколоном, чистым бельем, чем-то глубоким и мужским.

Он останавливается перед кроватью, и его взгляд уже почти темный, почти черный.

Когда он укладывает меня на постель, его дыхание сбивается — резко, неровно, и он

снова меня целует.

В губы.

В скулы.

В шею.

Спускается к ключице, медленно меня раздевая, заставляя гореть все тело и отвечать

ему взаимностью.

Чертовой взаимностью!

— Черт… — бормочет он, проводя ладонью по волосам. — У меня нет с собой защиты…

Он замолкает и смотрит на меня голодным взглядом. И во взгляде этом читается…

ревность…

— После тебя у меня никого не было, — говорит он тихо, но так жестко, что я верю.

— Что, даже с помощницей? — не удерживаюсь от колкости.

— С ней — тем более. Я больше ни с кем и никогда…

Он ждет ответа. Я вижу это — ему это важно. До боли. До безумия.

Я сглатываю.

— У меня тоже… — шепчу честно, глядя прямо в его глаза. — Никого и никогда.

Что-то в его лице меняется — напряжение в скулах смягчается, взгляд теряет остроту.

Словно ему в самом деле было важно это услышать.

Его пальцы медленно скользят по моему плечу, раздвигая ткань блузки, и каждое его

прикосновение — это вопрос и ответ одновременно.

Дальше все происходит в странном, нарушенном времени — быстро и бесконечно медленно.

Каждый вздох, каждый шепот, каждое движение отпечатывается во мне, как раскаленное

клеймо.

Это не нежность — это жажда.

Не осторожность, а самое настоящее отчаяние и безумие!

Мы срываем с друг друга не только одежду, но и все эти месяцы одиночества, все ночи,

проведенные в пустых постелях, все слова, которые не были сказаны…

Данияр настойчив, почти жесток в своей требовательности — будто боится, что если

ослабит хватку, я снова стану сном, воспоминанием...

А я позволяю — нет, я требую этого. Потому что устала быть сильной. Потому что в эту

ночь хочу чувствовать только его — вес его тела, жар его кожи, ритм его сердца,

бьющегося в унисон с моим.

Мы тонем друг в друге — в сплетении дыхания, в шепоте имен, в знакомых движениях,

которые тело помнит лучше, чем разум. Он находит те места, что знал когда-то, и я

вздрагиваю — от воспоминания, от остроты чувства, от того, как легко мое тело

открывается ему, будто все это время только этого и ждало.

Когда волна удовольствия накрывает меня, я прижимаюсь к нему и цепляюсь пальцами за

его плечи, будто боюсь упасть в бездну. Все тело содрогается — не только от

удовольствия, а от чего-то большего, глубокого, почти болезненного в своей полноте…

Данияр зарывается лицом мне в шею, тяжело дышит и шепчет мое имя — раз за разом, как

мантру, как молитву, как заклинание, которое должно нас навсегда связать.

Ночь тянется долго, а мы находим друг друга снова и снова — в полумраке, в шепоте, в

прикосновениях, которые говорят больше, чем наши слова.

Мы засыпаем лишь под утро — запутавшись друг в друге, в запахах смешавшегося пота и в

остатках тепла.

Глава 17

Я просыпаюсь не от будильника, а от давящего ощущения чужого пространства.

Сначала вижу перед собой потолок. Высокий, красивый.

Потом чувствую запах. Дерево, кофе, что-то теплое, мужское.

И слышу тишину, в которой слышно собственное дыхание.

Я моргаю. Еще раз.

И только через несколько секунд меня накрывает вопрос.

Где я?..

Тело тяжелое, теплое, расслабленное так, как не бывает после обычного сна. Я тяну на

себя одеяло — и замираю.

Я — голая.

Память возвращается не сразу — она обрушивается волной. Резко. Без предупреждения.

Дом бывшего мужа. Его руки. Его голос. Его имя у меня на губах. Ночь, которая была

слишком длинной, слишком настоящей, слишком… ошибочной.

— Господи… — выдыхаю я и накрываю лицо ладонями.

Хочется исчезнуть. Раствориться. Перемотать. Отмотать, в конце концов!

Я осторожно поворачиваю голову — рядом пусто. Простыня смята, но холодная. Его здесь

нет.

Звуки доносятся снизу.

Кто-то есть в доме. Конечно, есть. Он есть!

Я вскакиваю, сердце бьется где-то в горле. Одеяло падает на пол, и я торопливо

начинаю искать одежду.

Платье — на спинке кресла.

Белье — одно под кроватью, другое на тумбе.

Резинка для волос — вообще где-то у двери.

Я одеваюсь на бегу, путаясь в рукавах, застегивая пуговицы не глядя. Волосы —

спутанные, лицо — горячее. Я стараюсь не думать. Если начну — не соберусь точно!

Сумка. Телефон. Ключи.

Я почти бегу вниз по лестнице и останавливаюсь в проеме гостиной.

Данияр стоит у плиты.

В шортах. С голым торсом. Спокойный, домашний, такой… чужой и родной одновременно,

что перехватывает дыхание.

На сковороде что-то шипит, пахнет кофе и тостами.

Он оборачивается.

— Доброе утро, — говорит спокойно. Я так точно сказать не смогу!

Я отвожу взгляд, делаю вид, что поправляю волосы, и почти прохожу мимо.

— Юль, — он хватает меня за локоть.

Он притягивает меня к себе на полшага.

— Останься на завтрак.

Я вырываю руку.

— Нет, — слишком быстро. — Данияр, нет.

Он смотрит внимательно. В глазах — тень. Не злость, не обида, а что-то другое.

Тяжелое…

— Я вызвала такси, — продолжаю я, сбиваясь. — И… доброго утра не будет. И на завтрак

я не останусь. Я опаздываю на работу.

Глотаю воздух.

— А то, что было ночью… это ошибка.

Слово падает между нами, как стекло.

Данияр молчит несколько секунд. Потом медленно отпускает мою руку.

— Понял, — коротко.

Я разглаживаю несуществующие складки на платье, прячу руки, чтобы он не видел, как

они дрожат.

— Провожать меня не нужно.

И, не давая себе шанса передумать, выхожу.

На улице свежо. Воздух мокрый, питерский. Я почти бегу к такси, хлопаю дверью,

называю адрес и только тогда позволяю себе выдохнуть.

Всю дорогу меня трясет.

Я смотрю в окно, но ничего не вижу. В голове только одно…

Господи, чем я думала?

Зачем я поддалась?

Я ведь начала новую жизнь…

На работе все валится из рук. Я забываю пароли, путаю документы, ловлю на себе

удивленные взгляды коллег. Улыбаюсь, говорю, что не выспалась.

Это правда. Только причина не в этом.

Проходит неделя. Потом вторая.

Я не отвечаю на звонки Данияра и не читаю его сообщения, потому что если вижу его имя

на экране — сердце сбивается с ритма.

Я избегаю мест, где мы можем случайно пересечься. Избегаю мыслей. Избегаю себя. Хожу

другими маршрутами. Возвращаюсь позже. Живу будто на цыпочках.

Проходит еще время, и вот однажды вечером, поднимаясь к себе, я вдруг понимаю, что

мне плохо.

Я едва успеваю добежать до ванной, как меня выворачивает наизнанку.

Я сижу на холодном полу, прижимаясь спиной к стене, и вдруг понимаю, что месячных не

было давно.

Слишком давно.

Память услужливо подсовывает ночь. Его голос. Его слова. И то, о чем мы тогда не

думали…

— Нет… — шепчу я, вспоминая нашу последнюю ночь и чувствуя, как внутри все холодеет.

— Я убью тебя, Данияр Сухов!

Глава 18

Данияр

Грузчики носят коробки одну за другой и аккуратно ставят их дома вдоль стены.

Это странное чувство — видеть свою прошлую жизнь в коробках.

Картонные ящики с наклейками:кухня, книги, одежда, архив.

Архив, черт возьми. Шестнадцать лет жизни, сложенные в прямоугольные формы.

— Осторожно, там стекло, — говорю я грузчикам.

Я расписываюсь в накладной и пересчитываю, не глядя, купюры. День солнечный, редкий

для Питера, но мне все равно. Я стою босыми ступнями в своем доме и думаю только о

том, что рад, что сделал это.

— Все, хозяин, — говорит старший грузчик. — Последняя коробка.

Я киваю, жму руку и закрываю калитку.

И в этот момент слышу визг шин.

Я оборачиваюсь и вижу, как по коттеджному поселку несется машина бывшей жены.

Да, эту манеру езды я узнаю из тысячи.

Машина вылетает на подъездную дорожку и тормозит слишком резко. Дверь хлопает так,

что, кажется, стекло дрожит.

Юля.

Разъяренная. Взвинченная. И, кажется, злая.

Я засовываю руки в карманы и просто смотрю, как она идет ко мне. Быстро. Не сбавляя

шага. Глаза горят. Короткие волосы растрепаны.

Черт…

Я ловлю себя на том, что любуюсь. Даже сейчас. Нет, особенно сейчас...

Глаза горят, губы сжаты, шаги резкие. В ней сейчас столько огня, что хватит, чтобы

спалить весь этот чертов коттеджный поселок.

Она не тормозит, открывает калитку и со всей силы толкает меня в грудь.

— Ты мерзавец, Сухов! — выдыхает она. — Ты знал это?!

Я качаюсь назад на полшага, но удерживаюсь. Смотрю на нее сверху вниз, не отводя

взгляда.

— Нет, — спокойно. — Не знал. Но из твоих уст это звучит особенно приятно.

Юля смотрит на меня так, будто готова ударить. И снова толкает.

— Я тебя ненавижу! — кричит. — Зачем ты это сделал?! Ну зачем, Сухов?!

— Юль, — выдыхаю. — Я вообще не понимаю, о чем ты. Дом? Переезд? Питер? Что я сделал

не так?

Она рывком лезет в сумку и в следующий миг в меня летит маленькая коробочка.

Я ловлю ее без суеты. Поднимаю и открываю.

Внутри тест и две полоски.

Я медленно поднимаю взгляд.

Она уже протягивает мне снимки.

— Я сначала не поверила, — голос срывается. — Я поехала в клинику. Сделала УЗИ. Я

беременна от тебя, черт возьми! Что ты наделал?!

Я смотрю на снимок. На маленькую, едва заметную точку.

И вдруг понимаю, что впервые за долгие годы дышу полной грудью.

— Юль, — говорю тихо. — Тебе нужно объяснять, что для беременности нужны двое?

— Хочешь сказать, что ты здесь не причем?!

— Хочу сказать, что я предупреждал, что у меня нет защиты.

— Ты предупреждал! — она почти кричит. — Да! Но ты мог быть осторожнее!

Я смотрю ей прямо в глаза.

— Мог.

Пауза.

— Но не стал.

Она замирает. Секунда — и ее накрывает.

— Я больше не хотела рожать! — вырывается у нее. — Я не собиралась снова через это

проходить! Какого черта вообще?!

Она сжимает кулаки, голос дрожит, дыхание сбивается. Это уже не злость — это страх.

— Я не хотела! — рыдает она. — Я не собиралась снова через это проходить! После нашей

дочери…

Я не даю ей упасть.

Прижимаю к себе. Крепко. Так, чтобы она чувствовала меня рядом…

— Все будет хорошо, — шепчу, гладя по волосам. — В этот раз все будет по-другому.

Она всхлипывает.

— Ты не понимаешь…

— Понимаю, — твердо. — Лучше, чем ты думаешь.

Я прижимаю ее крепче.

— Я люблю тебя, Юль. Всегда любил. Я был кретином. Я был уродом. Я все понимаю. Но

дай нам шанс.

Она дрожит в моих руках и всхлипывает.

— Тем более, — добавляю я глухо, — все получилось с первого раза.

Она смеется сквозь слезы — истерично, больно.

— Ты ненормальный… я тебя ненавижу!

— Ненавидь, — соглашаюсь. — Но дом я строил для тебя. И детские — тоже для наших

детей. Я не шутил тогда. Я просто ждал, когда ты вернешься.

Она поднимает на меня мокрые глаза.

— Ты… ты все это время…

— Да.

Я целую ее в макушку.

— Дай нам шанс. Хоть один. Теперь — не только ради нас.

Я поднимаю ее и тяну в дом.

— Пойдем, поговорим спокойно. А то нам здесь еще жить, а соседи уже странно

посматривают, — усмехаюсь.

Эпилог

Около пяти лет спустя

Дом «стоит на ногах» с самого утра, а всему виной день рождения Василиски. Благодаря

ей в воздухе витает какая-то сладкая липкость праздника, от которой слегка кружится

голова и хочется дышать полной грудью.

Сегодня Василиске четыре.

Ровно четыре года назад я родила здоровую чудную дочку и не хотела отпускать ее из

рук ни на секунду, потому что… боялась, беспокоилась, тревожилась…

Тревожилась до тех пор, пока не убедилась, что она в норме. Она в порядке. История не

повторится, и в этот раз все будет действительно по-другому.

Как Данияр обещал.

Поэтому сейчас она носится по дому в пышном платье, которое выбрала сама, с короной,

перекошенной на бок, и командует взрослыми так, будто это ее день. Впрочем… так оно

и есть, я мало что ей запрещаю, а в качестве строгого родителя у нас выступает

Данияр.

Потому что я не могу и не хочу ей ничего запрещать. И я хочу дать ей все, что не

успела… в наш первый раз…

— Мамочка! — кричит она откуда-то из гостиной. — Бабушка говорит, что я самая

красивая!

— Так и есть, детка, — я подмигиваю дочери, поправляя скатерть на праздничном столе.

За окном — питерское солнце, редкое, щедрое, будто тоже решило поздравить нашу

девочку.

Мы живем здесь почти пять лет.

С тех самых пор, как я прилетела к Данияру с тестом на беременность — злая,

напуганная и… да, просто в ярости…

Мы живем здесь с тех пор.

— Юль, — Данияр появляется рядом и наклоняется ко мне. — Говори, чем помочь.

— Встреть, пожалуйста, курьера с тортом. Он прибудет с минуты на минуту, — прошу

мужа.

— Без проблем. Потом тогда помогу стол накрыть.

— Ага, спасибо…

Я киваю и смотрю на него.

Он почти не изменился. Разве что стал спокойнее, а в глазах появилась уверенность

мужчины, который знает, за что держится в этой жизни и кого защищает.

Он сегодня в светлой рубашке, закатанной до локтей, и Василиса уже трижды испачкала

ее кремом.

И вроде бы он счастлив…

Фотограф расставляет свет, дети из соседних домов уже носятся по газону, а шарики

бьются о ветки яблони, которую Данияр посадил в первый год после нашего переезда. Он

тогда сказал, что это дерево будет расти вместе с ней.

Растет.

Как и мы.

Двор сегодня вообще не узнать: повсюду шарики: розовые, молочные, золотые, они

привязаны к перилам, к спинкам стульев и к веткам яблони. По газону носятся дети

наших соседей и друзей, а их очень много, и все они визжат, смеются, падают, снова

вскакивают.

Василиса — в центре этого маленького мира.

— Мам, смотри! — она подбегает ко мне, хватает за руку. — Это Маша, это Соня, а это

Артем! Они все пришли ко мне!

— Отлично, скоро будет праздничный обед и торт, — киваю и поправляю дочери прическу.

Волосы Василиски собраны в два хвостика, но пряди все равно выбиваются и липнут к

щекам. Она вся — движение, энергия, огонь, а еще у нее мои черты — нежное лицо,

аккуратный нос, светлая кожа.

От Данияра ей тоже прилипло: у нее его глаза — карие, глубокие, внимательные. И брови

— его. Когда она хмурится, я каждый раз замираю: ну, Данияр в миниатюре.

Бабушки Василисы сидят рядом и по возможности помогают мне с праздничным столом. Моя

мама вытирает глаза салфеткой, думая, что никто не видит, мама Данияра вместе с ней.

Дедушки спорят, на кого она больше похожа, хотя тут сложно сказать, ведь Василиска

унаследовала черты нас обоих.

Данияр появляется с огромной коробкой, из которой выглядывает торт. Василиса визжит и

бросается к нему.

— Папа-а-а!

Он ставит торт в холодильник и подхватывает ее на руки, прижимает к себе и целует в

висок. Подарки мы уже вручили, но она все равно не отлипает от отца. Кажется, у них

обоюдная сильная любовь.

— С днем рождения, моя принцесса, — говорит он тихо, только для нее.

Фотограф просит всех собраться. Мы стоим вместе: бабушки, дедушки и тетя Лена,

которая тоже прилетела в Питер. Василиса в центре, на руках у Данияра, я рядом.

Фотографий получается целое море, и все они красивые.

Потом — торт.

Большой, красивый, с четырьмя свечами и фигуркой принцессы сверху. Его выносят под

аплодисменты, и все во дворе замирают.

— Загадывай желание, — говорю я, наклоняясь к ней.

Она зажмуривается так старательно, будто от этого зависит судьба мира. Надувается,

дует — свечи гаснут.

Все хлопают. Кто-то смеется, кто-то снова вытирает глаза.

— Что ты загадала? — спрашивает Данияр, наклоняясь к ней.

— Не скажу, — хитро отвечает она. — А то не сбудется.

Дети снова разбегаются, торт режут, крем пачкает пальцы и носы. Василиса бегает от

одного гостя к другому, собирая поцелуи и подарки, как сокровища.

Данияр подхватывает ее на руки, подбрасывает вверх, и она смеется так заразительно,

что смеются все вокруг.

— Осторожно! — кричу я.

— Я осторожен, не волнуйся.

— А я волнуюсь, — хмурюсь я.

— Так, переживательная мама, — слышу я голос тети Лены, — пойдем, развеемся.

Тетя Лена утаскивает меня на веранду, чтобы я хотя бы ненадолго расслабилась.

— Я же говорила, — говорит она, облокачиваясь рядом.

— Что именно?

— Что вы справитесь. Вам нужно было пройти через тот ад.

Я смотрю на двор. На Данияра, который сидит на траве, а Василиса что-то увлеченно ему

объясняет, размахивая руками.

— Да, мы вроде справились… Но я все равно слегка эмоционирую, как ты заметила… Но

Данияр все сглаживает, и моя тревога снова уходит.

— Это нормальная практика, когда мужчина отвечает за эмоциональную устойчивость

семьи. Это называется взрослеть вместе, — мягко говорит Лена. — Не все умеют, а вы —

да. А родители вообще жуть как рады, что вы снова помирились. Мамка твоя счастлива

до небес.

— Ага, я видела, как она украдкой плакала, — улыбаюсь. — Они в Данияре души не чают.

— Ну, неплохой же он мужик. Глядишь, без развода бы и не научились ценить друг друга…

Вечер медленно опускается на дом. Гости устают, дети расходятся по домам, подарки

разобраны, дома остались только родные. За столом шутят:

— Ну что, когда за вторым?

Я смеюсь и не успеваю ответить, как за меня отвечает Данияр:

— Это решать только Юле.

Муж подходит ко мне, обнимает сзади, кладет подбородок мне на плечо, прекрасно зная,

что этот выбор только за мной.

Шум в доме постепенно стихает.

Шаги редеют, смех растворяется в коридорах, двери закрываются одна за другой. Все

желают друг другу спокойной ночи. Я провожаю гостей взглядом, собираю последние

тарелки со стола и чувствую приятную усталость.

Василиса зевает, трет глаза, но держится до последнего, будто боится пропустить

что-то важное, но Данияр все равно подхватывает ее на руки, несет наверх и

укладывает спать. Из нас двоих это делает он — почти всегда.

Очень скоро мы остаемся одни и поднимаемся в нашу спальню. Данияр зашторивает окна —

привычным, уверенным движением отсекая весь внешний мир. В комнате становится темно

и спокойно. Мы ложимся рядом, без слов, просто тянемся друг к другу и переплетаемся

телами.

Его ладонь ложится мне на спину. Я утыкаюсь лбом ему в грудь и слышу его дыхание —

ровное, глубокое.

— Я сегодня весь день о ней думал.

Я замираю.

Он не уточняет, о ком. И не нужно.

— Она бы радовалась вместе с Василиской, — продолжает он. — Бегала бы вместе с ними.

Наверняка спорила бы с Василисой за торт.

Голос у него спокойный, без надрыва, но в этом чертовом спокойствии — такая глубина,

что у меня перехватывает дыхание.

— Она — часть нас. Как то, что было и навсегда останется.

Я закрываю глаза.

— Спасибо, что помнишь, — шепчу я.

Он целует меня в макушку.

Мы лежим молча еще какое-то время. В этой тишине нет тяжести. Только память…

— Ты не жалеешь? — спрашиваю я наконец. — Что переехал? Что оставил все там?

Он усмехается — чуть, краем губ.

— Нет. Работа — это работа. Я и здесь добьюсь своего. Голоса найдутся, Юль. И дом,

кстати, классная штука. Жаль, что я раньше на него не соглашался.

Я поднимаю голову, смотрю на него.

— Ты правда так думаешь?

— Я в этом уверен. Смотри, как мы ловко разместили наших родителей и родных. И день

рождения выдался отменный.

— Ага…

В этот момент дверь тихо приоткрывается.

— Мам… пап…

Мы одновременно поворачиваемся.

Василиса стоит в проеме, в своей пижаме, с растрепанными хвостиками и сонными

глазами.

— Можно я сегодня с вами посплю?

Данияр первым протягивает к ней руки.

— Конечно, — говорит он. — Иди сюда.

Она забирается между нами, устраивается и прижимается ко мне спиной.

— Вы у меня самые лучшие, — бормочет она сонно. — Я вас уже очень много лет люблю.

Данияр замирает.

Я тоже…

— Много лет? — переспрашиваю я.

— Ага. Очень много.

— И мы тебя любим, — говорит Данияр тихо. — Очень.

Комната снова погружается в тишину.

Я лежу, слушаю дыхание дочери и думаю о том, как странно устроена жизнь. Как легко

все потерять и как трудно, но возможно, научиться беречь. И как легко стать бывшими,

но как сложно стать будущими друг у друга. Прекрасными будущими.

КОНЕЦ