Денис снимает мясо с шампура и подаёт Любе на маленькое белое блюдце. Школьница наклоняется к кусочку, вдыхает дымный пар, кость легко выскакивает из прожаренного бёдрышка. Они сидят на задворках дома, где он живёт один, где недавно горел зал, где мать приходила пьяной и засыпала с непотушенной сигаретой. Люба приехала с ним за обоями в соседний город и осталась, оставив постиранное и поглаженное бельё, варёную картошку и тушёную капусту на плите. Денис давно отвык от таких рук. Он смотрит на неё и понимает, что напакостил ей осенью, распустил руки, а теперь каждый его жест вызывает в ней дрожь.
Люба хочет уехать в Краснодар, забрать документы из школы, поступить в ПТУ. Она копит деньги, моет полы у знакомой, шьёт на заказ, прячется от родителей за библиотечными посиделками. Дома её не ждут: мама обветренными губами обвиняет в непотребстве, отец прячется в своей каморке с газетами, бабушка лежит в больнице, полуприкрыв глаза. Люба учится быть другой — курит, чтобы не быть хорошей девочкой, дерзит Денису, чтобы он не думал, что она простая, молчит про Пашу, чтобы никто не знал. Она не замечает, как сама себя загоняет в угол, где от неё ждут того, чего она не может дать.
Степанченко ловит её после школы на пустой улице. Он держит за запястье, выворачивает руку, прижимает лезвием канцелярского ножа к коже. Люба блефует, ссылается на близнецов, на Дениса, на связи, которых у неё нет. Степанченко режет всё равно. Её спасают случайно вышедшие одноклассницы, и она убегает в проулок, прячется за кустами шиповника, смотрит на кровь на манжете. Он остаётся с девочками, обаятельный и ласковый, а она идёт домой, думая о том, что в её жизни не было никого хуже, и не понимая, за что он её выбрал.
Глава 1
Аккуратно орудуя вилкой, Денис снял с раскалённого шампура шкворчащее мясо, положил его на маленькое белое блюдце и подал Любе.
– Попробуй на готовность!
Школьница наклонилась к ароматному кусочку, с наслаждением вдохнула горячий дымный пар, затем взялась за косточку. Кость легко выскочила из прожаренного сочного птичьего бёдрышка.
– Готово уже. М-м-м-м! Как вкусно!.. Жалею, что пропустила, как ты маринад готовишь, – невероятно съедобная бомба! Что туда кладёшь?
– Так тебе и выдал! – фыркнул польщённый парень. – Ещё научишься так же делать и в гости больше не придёшь!
– Приду, обещаю! – ответила весело Люба, прожевав нежный кусок. – Только почаще зови!
– Договорились, – улыбнулся Денис и, смутившись, отвернулся к мангалу. – С собой тебе мяса заверну. Пока одна ночуешь?
– Да. Таисии Фёдоровне, вроде, лучше стало. Мама вчера сказала, что бабушка открыла глаза и даже поговорила с ними. Это так хорошо! Я очень рада!
– Рад вместе с тобой! Пусть бабулька выздоравливает! Пирожки она зачётные печёт.
– Мама с папой там уже неделю вместо обещанных двух дней торчат. Хоть отдохну от них!
– Нравится быть одной дома? – заметил Коробкин.
– Знаешь, да! Сама себе хозяйка и госпожа. Когда перееду, вообще самая счастливая буду!
Денис, услышав последнюю фразу, оживился:
– Как скоро переезжать собралась и куда?
– Куда-нибудь подальше. В Краснодар, например. Думаю доки из школы летом забрать да поступить в ПТУ или техникум. Денег пока побольше заработать стараюсь!
– Работаешь сейчас?!.. Где?
Люба вовремя прикусила язык: «Если Ден не в курсах про покатушки – значит, эти двое не потрудились его в свои планы посвятить. Лучше заткнуться, пока не огребла пилюлей на дурную голову!»
– Полы у знакомой мою, а ещё шью на заказ. Собираю понемногу да коплю.
– Вот как! – с уважением кивнул юноша. – Не подумал бы, что ты такая самостоятельная!
– Почему это? – обиделась гостья.
– Потому что хорошая послушная домашняя девочка.
– Да ну?! – недовольно сощурила она глаза. – А вот такое как тебе?!
Тихоня схватила с оконного отлива пачку, вытащила одну штуку, прикурила и, как следует затянувшись, выпустила густую сизую струю.
– Э! – ошалело выдал запоздалую реакцию десятиклассник. – А ну-ка дай сюда!
Парень выдернул из её рта папиросу, потушил о кирпичную стену да выбросил в сторону.
– Ты чего?! – опешила школьница. – Сигарет жалко?
– Для тебя жалко! Нечего шмалить! Хорошие девочки не курят.
– А Сэро сказал, между прочим: «Хочешь – кури, хочешь – не кури! Твой выбор»! Он меня в рамки «хорошей девочки» не вгоняет!
– Я тебе не Сэро! И я против. Нехрен портиться в угоду толпе! – Ден вдохнул полной грудью свежий февральский воздух, потянулся, бросил взгляд на надувшуюся приятельницу: – Не обижайся, слышь! Ты изначально не была такой, как мы все. И нечего подражать! Какой гад, кстати, курить надоумил? Сэро, что ли?
– Не угадал!
– И кто же?
– Наташа.
– Ещё лучше!
– Чем она тебе не угодила? – задала вопрос Поспелова, зная ответ.
– Всем угодила. Только тебе она не пример.
Коробкин аккуратно снял готовое дымящееся мясо с шампуров в небольшой эмалированный тазик, накрыл железной крышкой, залил тлеющие брёвна водой из заранее приготовленного ведра и пошёл в помещение.
«Хорошая девочка, ага!..Любительница библиотечных посиделок! Старомодная! Нельзя быть такой наивной! В нашей компании таких нет! Знай своё место! – вспоминая все реплики, когда-либо услышанные в свой адрес, старшеклассница прикрыла глаза, затем, встряхнувшись, зло нахмурилась: – Как же все вы задолбали! Что бы выкинуть, дабы вам, таким умным, больше никогда не хотелось ничего ни за кого решать?»
Она посмотрела на небо. После Нового года день потихоньку прибавлялся и прибавлялся. На чистом сереющем небосводе солнце неспешно склонялось к закату, прячась за горизонт. Засунув руку в карман выходной куртки, Поспелова вытащила гигиеническую помаду и обильно намазала пухлые алые губы.
«Теперь не нужно подъезжать к маме на хромой козе, клянчить крем для губ! Боже, сколько зим подряд я просила купить гигиеничку! Обветренные губы болят, лопаются, шелушатся, чешутся! Просишь её, говоришь, что больно, что все одноклассницы имеют губнушку, совершенно незаметную! А в ответ:Ты что, Люба, с парнями на ветру целуешься?! Непотребством занимаешься?! Одноклассницы беспутные, и ты туда же?! Принесёшь в подоле – на одну ногу встану, а другую оторву! Оторвёшь, как же! Похрен, мамуля, когда есть куча денег! И ты, мамочка, даже не заметила помаду, ха-ха! Впрочем, как всегда. Сэро прав. Выгодно быть послушной!»
Старшеклассница постояла ещё немного на задворках Денисова дома, поглазела на вскопанный огород, затем зашла в тёплое жилище. Хозяин нашёлся в зале. Он удовлетворённо разглядывал побеленный потолок и оклеенные свежими обоями стены.
– Хорошо мы потрудились! – заметила из-за его спины гостья.
– Да, хорошо! – согласился шатен и тут же добавил: – Повезло, что тебя с утра встретил!
– Это потому, что глазастый! – засмеялась она. – Как умудряешься всё замечать, на такой скорости гоняя?
– Привычка. Каждый водитель умеет! Я тебя библиотеки лишил. Наверное, поучиться хотела?
– Нет. Полистать журналы. Поверь, с тобой, Ден, было интереснее! Я наконец-то посмотрела соседний город. У них ого-го базар: больше нашего раза в три! И строительный рынок огромный!
– Там Оглы живёт, Русланка Ибрагимова учится. Обои ты удачные выбрала: светлый цвет и мелкий рисунок. Зал кажется не таким низким и тесным!
Поспелова, довольная, что её старания оценили, зарделась:
– Будь моя воля, вообще бы всё в тех палатках скупила и свой дом обклеила! В моей хате стены побелены извёсткой. Мама не переносит обои. Говорит, бумага собирает пыль и пачкается.
– Извёстка тоже пылится. А ещё пачкает тебя, если умудришься о побелку потереться.
– Да я-то в курсе! Только у мамы есть ещё аргумент в пользу извёстки.
– И какой же? – полюбопытствовал Коробкин. – Скукота?
– Нет. Извёстка убивает бактерии, стерилизует помещение. Никакие паразиты не заведутся.
– Вот те на! Впервые слышу. Что-то новенькое!
– Обои мне нравятся больше. Красиво. Приятно на стены смотреть. Надоели – выбрал другие да переклеил. Как в твоём случае. Ситуация, правда, не очень получилась. Жалко, что проводка закоротила! Это ведь опасно! Ты с мамой мог бы погибнуть!
– Мог. Но не погиб, и слава Богу! – улыбнулся юноша и приобнял её. – Не грузись, ты чего?! Здорово помогла! Пойдём чай пить?
Коробкин решил уберечь нежные уши Поспеловой, что прошлой ночью его маленький дом чуть не сгорел не из-за неисправностей в проводке, а из-за матери, припёршейся около полуночи в глубоко нетрезвом состоянии да уснувшей в зале на диване. Непотушенная сигарета изо рта женщины упала на пол и подпалила ворс дешёвого синтетического ковра. Шатен был невероятно рад, что умудрился проснуться и обнаружить коридор да близлежащие комнаты в едком дыму. Гореть начал только зал: закоптились стены и потолок, ковёр дымился, полыхал мелкими языками пламени и ядовито, зловонно тлел, обивка на диване и двух креслах стала плавиться и вонять. Бессонной пятничной ночью школьник бегал как ошпаренный, заливая водой из вёдер очаги возгорания. А на утро, вместо того чтобы топать в школу, вычищал и проветривал изгаженное копотью жилище да вытаскивал испорченную мебель во двор.
«Мамка, блин, даже не проснулась, пока я её тушку волоком на раскладушку в гараж тащил! А с утра поохала-поахала, картинно позаламывала руки – и свалила бухать к мерзким прошмандовкам-подружкам. Хоть бы для виду помощь предложила! Стукнет мне восемнадцать —выгоню нахрен с хаты! Пусть у своих проституток-шалопаек живёт!» – злился Денис, осторожно наливая Любе кипяток в кружку.
Парень радовался, что не успел обидеть Поспелову пару месяцев назад, чисто чтобы напакостить Сэро. Ему стало понятно, почему близнецы относятся к Любе по-другому и почему нельзя с ней наплевательски обращаться. Тихоня этого не заслужила.
Случайно перехваченная с утра на обочине дороги, девочка не только согласилась прокатиться на мотоцикле в соседний город за обоями, но и предложила помощь. Денису было бы достаточно присутствия интересной, симпатичной девочки, пока он занимается ремонтом, но Люба впряглась по полной, и поклейка обоев с побелкой завершились гораздо быстрее. Устав за несколько дней от напряжения, Коробкин задремал перед телевизором, а проснувшись, изумлённо обнаружил, что замоченное с утра бельё постирано и развешено на верёвках в огороде, а высохшее поглажено и уложено в аккуратные стопки, что на плите стоит кастрюля с варёной картошкой, а в сковороде – тушёная капуста с морковью и луком.
Денис давным-давно отвык от заботливых женских рук. После смерти бабушки, перестав надеяться на нерадивую мать, шустро научился хозяйничать сам и помощи ни у кого не просил. Девушки, которых он раньше приводил для утех, ели-пили, ночевали, смотрели телек – и больше никакой инициативы не проявляли, видя, что хозяйственный парнишка в помощницах не нуждается.
«Ленка, сколько в моей хате была, ни разу кровать не заправила с утра, чашку после кофе не помыла, блин! Один раз яйца пожарила, спалив к чёртовой матери вместе со сковородкой! Ни на что не способна! Вечно её кормлю», – недовольно думал шатен, поглядывая с едва заметной улыбкой на Поспелову, облизывавшую пальчики, испачканные в сгущёнке. Расторопная заботливая Люба напоминала очерствевшему Коробкину покойную бабушку, и он решил сделать приятное в ответ.
– Хочешь, поедем в кафе посидим?
– Нет, не хочу.
– Почему?
– Не хочу, и всё.
– Стесняешься?.. Ну да, стесняешься – вижу! Чего боишься? Я буду с тобой. Придурковатые одноклассники тебя не тронут. Твоих родителей, кстати, дома нет, а сегодня суббота! В «Торнадо» много народу будет. Поехали потанцуем?
– Нет-нет! – Люба позеленела от страха. – Ни за что!
Парень хотел было поспорить, убедить, что ей ничего не грозит, но, видя, как гостья не на шутку разнервничалась, решил не давить на больное.
– Не нравится танцевать?
– Да нет, нравится! И музыку люблю. В доме есть комната, в которой брат хранит крутой музыкальный центр с огромными колонками да кучу дисков и кассет. В его коллекции – самая разнообразная музыка: шансон, джаз, эстрада, рэп, народные песни, современная попса. Многие жанры я вообще не знаю! У Шурика хороший вкус, и он разрешает мне в своей комнате находиться и пользоваться всем этим богатством. Когда я слушаю музыку, то расслабляюсь. Часто даже танцую.
– В клубе танцевать ещё прикольней, чем в одиночестве, поверь! Поехали?.. Сейчас пять вечера: успею тебя свозить домой, переоденешься – и покатим тусить. Толпа согревается часам к девяти. Как раз в самый пик и присоединимся! Туда наверняка сегодня Ибрагимовы пришли… Или боишься, что предки узнают? – догадался шатен.
– Да, боюсь! – выкрутилась Поспелова, хотя её страх был куда объёмнее: она была не готова столкнуться на танцах лицом к лицу ни с одноклассниками-обидчиками, ни с кем-либо ещё из ровесников. Тревога вырисовывала привычную травлю, только не в узком кругу 10 «А», а в масштабах городской молодёжи.
Коробкин отпил чая, немного поразмыслил, а затем предложил:
– Как смотришь, если я свожу тебя на дискотеку в соседний город?
Сверстница подняла на него заинтересованные, внимательные глаза.
– Никого не знаешь. И тебя никто не знает. Там три крупных ночных клуба, и, поверь, тусовка в разы интереснее, чем в нашем «Торнадо»! Завтра сгоняем?
– Нет, не завтра! Я не могу, потому что…
«Потому что у меня нет подходящих вещей. В школьном ни за что не потащусь никуда! На следующей неделе опять будет вылазка, и я что-нибудь прикуплю»
– … надо подготовить домашние к школе. В другой раз, хорошо?
– Как скажешь! – улыбнулся ровесник. – Можем тогда на море на днях сгонять.
– Оно же холодное!
– Так мы купаться и не полезем. Поглазеем с холмов и скал. Красивый видон! Ветер свежий, море внизу шумит, облака бегают – круто! Плед расстелем один, а вторым укроемся.
– Можно бутеров с собой накрутить!
– И чай в термос налить! Весной по приколу с ночёвкой остаться, пивка прихватить! У меня и на Азовском, и на Чёрном есть любимые дикие злачные места. В гараже на полке лежит небольшая палатка, как раз на двоих… Не надо пугаться, Люба! Ты б щас свои глаза видела! Не буду я домогаться. Ой, блин, ну ладно, слышь?!.. Помню, что за мной косяк.
– Я тоже помню, что за тобойкосяк , – строго повторила, нахмурившись, она. – Но в гости всё равно пришла. В гости, а не ночевать. Давай без фантазий!
Коробкин не раз пожалел, что осенью, не разобравшись, не узнав толком Поспелову, полез самоуверенно целоваться, распустил руки. Теперь девчонка напрягалась и нервно дёргалась всякий раз, едва он к ней приближался ближе чем на полметра.
Парню чисто по-человечески понравилась пугливая ровесница, и ему стыдно было при ней вести себя так, как он повадился обращаться с другими девушками – вульгарно и развязно. Денис, привыкший решать сложности грубостью да кулаками, чувствовал тонкую натуру Поспеловой, её ум, начитанность, скромность, строгое воспитание – и стремился соответствовать. Умилялся, когда Люба расслаблялась и начинала выходить за берега – задираться и дерзить. Коробкин с несмелых наивных потугов, казавшихся ему милыми и забавными, веселился и даже потакал ей. Юноша втайне желал быть поближе к сверстнице: больше оставаться один на один, больше разговаривать, хотел поухаживать, позаботиться. Гордая Поспелова не предоставляла ему шанс даже в его доме.
Люба видела, что Денис тянется, и радовалась ещё одной маленькой победе. Шатен переживал, что своими руками подпортил собственную репутацию в её глазах, а тихоня этим пользовалась и при любой возможности – взглядом ли, поджав губы – заставляла паренька почувствовать себя неловко. Коробкин проявлял интерес к её мнению и знаниям – старшеклассница умничала ещё больше. Тем более что ни при близнецах, ни при Илье ей разбатониться не позволялось. Девчонки тоже фору не давали: тщеславная Ленка сразу злилась и пыжилась, а Наталья ловко переводила разговор на ту тему, в которой с удовольствием умничала сама.
С Пашей Любе зазнайничать да выпендриваться никогда не хотелось. Им было тепло и хорошо вместе, пока она не решила зайти за черту дозволенного. Тихоне про вечер поцелуев было невыносимо стыдно вспоминать. Девочка боялась столкнуться с Овчинниковым, боялась откровенного разговора, поэтому забросила библиотеку. Но всё решилось само собой. Блондина она встретила в коридоре собственной школы.
– Ты что тут делаешь?! – опешила Люба, забыв поздороваться.
– К Имиру пришёл, – спокойно ответил Павел.
– Зачем?
– По делам. Он меня позвал.
– Ясно! – отрывисто бросила десятиклассница, крутя головой по сторонам в поисках Сэро. На её счастье, цыгана поблизости не было. – Слушай, Паш! Я давно не заходила. Занята очень! Вообще хотела поговорить, чтобы ты не думал…
– А я и не думал, Люба, – печально улыбнулся он, открыто посмотрев ей в глаза. – Можешь ничего не говорить. Всё и так понятно!
Поспелова застыла: настолько прозрачным был ответ.
– Мы просто друзья. Ничего личного. Не парься! – блондин развернулся и пошёл прочь.
«Как некрасиво получилось! – виновато поморщилась тихоня, зачерпнув ложкой сгущёнку со дна консервной банки. – Я его обидела, получается? Но он тоже, блин, хорош! Нечего было придумывать, что мы встречаемся, да про наши поцелуи рассказывать!»
Глава 2
Поспелова опомнилась, посмотрела на Дениса. Он уминал шашлык с варёной картошкой.
Школьница не без удовольствия оглядела широкие плечи Коробкина, волевой подбородок, крепкую шею. Она чувствовала силу, и эта энергия ей была симпатична. Любе нравилось наблюдать, как ходит кадык на горле парня, когда он разговаривает или смеётся. Нравились его грубые, развязные, неотёсанные повадки. Иногда она останавливала взгляд на выпуклости его штанов, а на ум приходили интимные откровения Ленки.
«Твоя девушка болтает, что ты, Денис, любишь жёстко, быстро, без нежностей, и после у неё конечности отваливаются! А ещё знаю всё про твой агрегат. Может, тебя стоило попросить научить целоваться, а не Пашу? Уж точно бы всем не разболтал! – прищурилась десятиклассница, поглядывая на крепкие руки Коробкина. – Думаю, одними поцелуями не обошлось бы. Ну нахрен! Сэро меня тогда вообще бы прибил!»
– Слушай, Ден!
– А? – отвлёкся он от поедания картошки с мясом.
– Как ты познакомился с Сэро?
Денис хмыкнул, быстро прожевал еду.
– Мы подрались.
– Побили друг друга? – испугалась Поспелова.
– Нет. Он меня побил. И я его немного.
– За что?!
– А, по приколу.
– Расскажешь? – робко попросила она.
– Расскажу, невелик секрет! Познакомились, в седьмом классе когда я был. Ноябрь, по-моему, наступил… Да, ноябрь! Солнечно, хорошо! Я школу прогуливал: подрался с парой уродов старше.
– Обзывались?
– Ну да. Привычное дело. Шёл в школу – они прицепились. Началась потасовка. Я им крепко наваливал, пока мне подножку один за спиной не подставил. Я грохнулся – прилетело ботинком по роже. Ну и улёт в отключку.
Ровесница, замерев, не сводила взгляда с Коробкина, преспокойно вспоминавшего былое.
– Когда очнулся, то встал и пошёл к реке на себя посмотреть, благо рядом с шарагой течёт. Залез под мост, за камыши, смотрю – вся ряха в запёкшейся крови. Давай умываться. Тут слышу шелест – лезет через камыши какой-то черномазый гад!
– Сэро? – догадалась гостья.
– Он самый! – рассмеялся старшеклассник. – Я как взбеленился: по роже огрёб (хорошо, хоть нос не сломали!), а тут какой-то конь прётся в моё потайное место! Пошёл вон отсюда! – говорю. – Это моя нычка! А он в ответ: типа иди нахер сам! Мол, где хочу, там и хожу, и вообще битые морды ему указывать не будут.
– Ах-ах-ха! – залилась смехом девочка. – Сэро в своём репертуаре!
– Ну да, – пожал плечами Денис. – С него взять как с козла молока. Слово за слово – мы сцепились и давай по земле кататься, мутузить друг друга. Короче, угомонились, когда промокли и извазюкались в грязи с ног до головы. Успокоились, сели закурили да погутарили. Я ему выдал, что он ловкий и круто дерётся. Он мне – что я сильный и без тормозов. Поржали и пошли ко мне мыться. Так и познакомились.
– Круто!
– Его семья, он сказал, только переехала к нам на Юг с Сибири. Близнец, мол, есть! Я подумал, что увижу ещё одну черномазую харю с лыбой наперевес, но, познакомившись с Имиром, очумел с того, какие они разные.
– Да, братья совсем не похожи, – согласилась Поспелова. – Точнее, похожи как две капли воды, но поведение и характер отличаются.
– Чем-то отличаются, а в чём-то едины, – заметил Коробкин.
– Денис, скажи, а Сэро – хороший друг?
– Очень! Мы тогда сразу после речки пошли и вместе тех двоих уродов быстро отметелили! Сэро мне сам предложил не спускать. Он всегда встанет на твою сторону, даже если ты не прав, потом только носом в недочёты с глазу на глаз тыкнет. Никогда не подставлял. У него есть один, на мой взгляд, недостаток…
– Какой?
– Девки.
Поспелова изумлённо уставилась на собеседника.
– Чего глазеешь? Думаю, и сама заметила.
– У нас в школе молва ходит, что вы вдвоём девушек по кругу пускаете!
– А-а-а-а, это! – Коробкин засмеялся.
– Правда?
– Правда, – шатен лениво потянулся на стуле. – Сэро любит накрутить тёлкам лапшу на уши, привлечь, поразвлекаться. Он хрен обаятельный, может! Потом кидает. И пофиг, если девушка сначала понравилась мне или кому другому из компании.
– То есть ты приводил девушку, а Сэро её уводил? – вкрадчиво произнесла тихоня.
– И такое было.
– Не обижался?
– Раньше да. Даже поступал так же в ответ. Потом надоело.
– Решил уступить другу?
– Нет. Ты пришла к нам в компанию.
У школьницы удивлённо подпрыгнули брови.
– Хороший человек ты, Люба! Ни к кому не липнешь, не навязываешься. Не врёшь. Ведёшь себя честно и открыто. Я сначала решил, что Сэро хернёй страдает, а потом понял, что просто по-другому относится. По-человечески. Так что я тоже рад с тобой познакомиться! Ты другая. Вот я и решил, что если девка от меня бежит к Сэро или наоборот, это значит только одно – она не стоит и ломаного гроша. Когда я это понял, то сразу перестал на него злиться.
Поспелова, переваривая услышанное, решила, будто именно её персона повлияла на отношения двух друзей. Эта мысль польстила и её желанию быть нужной, важной, и её стремлению держать всегда на плаву непорочную дражайшую репутацию порядочного человека. Ей показалось, будто Денису не везло на хороших, благовоспитанных девушек, пока он не познакомился с ней. Из-за неопытности Люба не смогла заметить между слов недоговорённостей со стороны бывалого паренька.
Коробкин не собирался открывать гостье всю глубину дружбы с повесой. Он помнил, как в начале приятельских гулянок впечатлялся от умения Сэро быстро располагать к себе да использовать чужие внимание и интерес в свою пользу. Ибрагимову стоило улыбнуться и бросить пару слов ничего не подозревавшим девочкам, как они тут же попадались на крючок, стремясь составить компанию. Для угрюмого Дениса, привыкшего отбиваться от нападок, противоположный пол был чужим, недосягаемым. Коробкин держался от сверстниц подальше и даже остерегался их.
Сэро такую позицию не разделял, и шатену пришлось перестраиваться. Школьник понимал, что до обаяния друга ему далеко: сказывались другое воспитание, прожитый опыт, особенности характера – и завидовал, злился. Тем не менее благодаря общению с брюнетом Коробкин научился быть проще с девушками, беря своё нахрапом, грубо, бесцеремонно, что тоже давало неплохой результат. Делёж легкой добычи да переброс красавиц из рук в руки был для друзей развлечением, спортивным интересом, соревнованием «кто кого круче».
«Это всего лишь тёлки! – со смехом говорил Сэро, по-приятельски приобняв Коробкина. – Сегодня одна, завтра другая! Смотри, сколько их бродит по миру! Разве девки стоят того, чтобы из-за них париться?»
«Не стоят. Дружба дороже!» – соглашался Денис, чувствуя, что соревнования на количество зашли далеко. Были моменты, когда девушка действительно была по сердцу шатену, а Ибрагимов шутки ради её уводил, лишний раз доказывая правоту своих слов. Коробкин расстраивался, закусывал удила, проворачивал в адрес Сэро то же самое – но тот не обижался и спускал всё на тормоза. Остальные мальчишки из компании не вмешивались, держа нейтральную позицию наблюдателей. Овчинников так вообще умудрялся и стоять в стороне, и при этом быть искренним другом по отношению как к однокласснику, так и к повесе.
Поспелову при первой встрече Денис по привычке воспринял как новую игрушку, с помощью которой он наконец-то оставит Сэро в дураках. Но Люба оказалась слишком простой и откровенной, так что игры оказались ни к чему. Шатен тихоню зауважал и начал ею интересоваться, поздно заметив, что его любопытство обнаружил человек, которому дорогу переходить не стоило.
Зайдя в январе в дом Ибрагимовых и увидев там Любу, Коробкин понял, что Имир позвал его не ради ремонта пылесоса. Едва стоило шатену забыться за столом и засмотреться на наивно щебетавшую девочку, как, опомнившись, он тут же ловил внимательный взгляд отличника. Разговор не заставил долго ждать, едва парни остались на кухне одни.
– Понимаешь, Ден, те девушки, с которыми ты и Сэро обычно любите проводить время, знают, на что идут, когда связываются с вами. Люба может воспринять всё за чистую монету и искренне тебе поверить. Моя семья знакома с её семьёй, и мне не нужны потом ссоры и разборки, если Поспелова пострадает. Родители у неё слишком строгие, и, если ты несерьёзен, пёс знает, что наша общая подруга с собой сотворит, когда это поймёт. Мой брат понял меня насчёт Любы с первого слова. Хочу, чтобы и ты тоже это усвоил.
– Имир, я тебя услышал! Честно, сначала хотел разыграть Сэро, но потом передумал. С моей стороны сюрпризов не будет, гарантирую.
– Вот и хорошо, – умник холодно улыбнулся. – Этот разговор должен остаться между нами.
Коробкин уважал отличника. Имир за просто так не ронял и звука, в компании последнее слово было за ним. Несмотря на видимое спокойствие, цыган был тем человеком, который всегда возвращает долги и сполна забирает своё. Поэтому, когда Наталья слила Имиру да Илье про тайные посиделки Овчинникова и Любы, Коробкин не на шутку встревожился и бросился стремглав искать ничего не подозревавшего кудряша, наплевав на окрики Ленки.
Пашу он нашёл у стойки бара.
– Ты с Любой втихаря мутишь?!
– Что?! – опешил от неожиданности блондин.
– Что слышал! Готовься! Будут проблемы и много вопросов.
– От кого?.. От Сэро, что ли?! – усмехнулся Овчинников. – Так я ему его же слова припомню, что ему пофиг и он планов на Любу не держит!
– Не от Сэро, Пахан!.. От Имира!
Ровесник насторожился, не понял ситуации, нахмурил лоб.
– Имир пасёт, чтобы Люба по глупости не встряла ни с кем из наших, так как знаком с её придурковатой роднёй и не хочет проблем!
– Это будут мои проблемы, а не его.
– Да ему чхать, поверь! Всё, что её касается – под контролем Имира. Предки братьев и Любины вместе работают на ж/д. Как я понял, крепко общаются. Имир знает гораздо больше, чем мы с тобой, поэтому вмешается, дай только повод!
– Думаешь, Ден, докладывать ему буду, что у меня с Любой было, потому что рёбра посчитать могут?! – разозлился одноклассник. – Да идите вы лесом!
– Пахан, знаешь же моё отношение, – мягко произнёс он, низко наклонившись к другу и доверительно смотря тому в глаза. – Когда я перевёлся к вам, ты сразу меня поддержал и всегда был рядом несмотря ни на что. А сейчас я беспокоюсь за тебя! Наташа своим длинным помелом на пару с моей дурой там, в парке, Имиру так щас по ушам причесала, что неприятный базар маячит не за горами! Дальше разговора «по душам» не зайдёт, уверен. Имир хитрый, чтобы махач устраивать. Предлагаю продумать заранее, что втереть, чтобы он не нервничал. Ясно?
– А тебе-то что с этого, Ден?
– Ничего. Я с Имиром про Поспелову уже имел удовольствие покалякать, вот и предупреждаю. И я без подготовки налип! А у тебя есть время подумать. Думай, Паша, думай!
«И мне тоже стоит почаще мозгами шевелить, – поморщился Коробкин, моя в раковине посуду после чаепития. – Да-а, крошка! С такой впрягой умудряешься людей пугаться! Это тебя обходить за километр скоро все будут! Близнецы сообразят перевернуть и твою жизнь с ног на голову, как когда-то изменили мою».
– Люб, а Люб! – повернулся парнишка к гостье, поставив помытую посуду сушиться на подставку. – Расскажи-ка мне…
– Чего рассказать? – беспечно тряхнула головой тихоня.
– Как ты познакомилась с близнецами.
Поспелова, подметив хитроватое выражение его лица, догадалась, что кое-какие сведения у шатена имеются, и поняла, что юлить не стоит.
– В сентябре наши классы посадили вместе на химию. Сэро думал у меня списать. Я не дала. Точнее, вообще не повернулась…
Денис, удивившись от услышанного, прыснул.
– Ну ты, Люба, жжёшь! Ни одна цыпа на моей памяти Сэро не отказала!
– Да испугалась я просто! Сэро тогда таким страшным показался мне! Короче, он обиделся, выяснилось. И потом, увидев меня на улице, наехал. Думала, побьёт – но не побил, хвала небесам!
– Чувак с девками на моих глазах не дрался. А припугнуть знатно может. Как ты додумалась?
– Если честно, сама удивляюсь, – задумалась десятиклассница. – Не понимаю, почему не повернулась на химии и почему испугалась налёта на мосту. Он всего лишь ерунду потребовал. Но я чуть штаны не испачкала. Сэро и Имир – вполне приятные ребята. Бояться никакого смысла не было. Сэро потом подошёл и предложил пойти домой вместе. А я от него убежала, потому что опять испугалась…
– Ах-ха-ха-ха! – не удержался Денис. – Короче, Люба, пугливость тебе цену набила. Реально не знаю девку, которая бы смылась от него! Вся проблема, как понимаю, в родаках?
– Да, – скромно потупила глазки школьница. «А ещё в национальности близнецов, но об этом я никому не скажу».
– Много чего не разрешают старшие?
– Почти всё. Да ты и сам знаешь! Моё счастье, что они поздно приходят, поэтому ещё не поймали с поличным. Ну и библиотекой успешно прикрываться могу. Если не напоминать, они и мой день рождения прошляпят. Мы его, в принципе, никогда и не отмечали. Как и папин. Да и мамин – тоже.
– Так давай отметим! Когда днюха?
– В начале сентября. Третьего числа.
– Вот как? У Сэро и Имира – в конце августа, 22 и 23 числа. Вы где-то рядом. Можно объединить праздники – круто будет!
– Почему у них днюхи два дня? – не поняла девочка.
– Сэро вылез 22 августа, а Имир – 23-его.
– Это как так?
– Спроси подробности у них.
– Хорошо. Только мою отмечать не надо, знаешь ли! Не люблю праздновать.
– Потому что не начинала. Отметишь разок – и затянет!
– Нет, не затянет. Пробовали уже.
– Когда?
– В детстве. Все, кого родители приглашали, никогда не приходили. Даже родственники. А ещё именно на третье сентября с прилавков почему-то исчезали все торты. Оставался лишь некрасивый квадратный шахматный. Помнишь его? Помазан кислым повидлом.
– Помню: мой любимый торт!
– Фу, гадость! Ну даёшь, Денис!.. Ненавидела его больше всего на свете! И именно это оставшееся на прилавках недоразумение тащили в дом мама и папа, хоть и знали, что я его есть не буду. Я хотела торт круглый, красивый, белый! В завитушках и розочках. Просила купить, а мне квадратное чудовище из года в год на стол ставили! С утра в щёчку чмокнут: «С днём рождения, дочурка! Счастья-здоровья, расти большой, не будь лапшой» – и дальше занимались домашними делами. Так что я привыкла и праздновать не собираюсь, – пробурчала, насупившись, Поспелова, но заметила улыбавшегося Коробкина и добавила: – Даже не вздумай заварушку устроить!
– Не думаю. Как скажешь! – согласился парень. – До заварушки ещё дожить надо. Не забывай, ты в компании не одна! Есть люди, которые могут решить всё за тебя.
– А ты ничего Ибрагимовым не говори, они и не решат!
– Да я-то причём?.. Ты Наташе с Ленкой лучше быничего не говорила, чтобы спать спокойно.
– А я их ни во что такое и не посвящала! – Люба с изумлением подпрыгнула на стуле.
– Это ты молодец! – иронично согласился ровесник. – Меньше знают, крепче спят.
Старшеклассница обдумывала в панике, что же имел в виду хозяин. «Что Ната и Ленка разболтали?!.. Про мою неопытность? Это и так видно! Что родители пожилые? Тоже мне новость!.. Бог мой! Неужели, про меня и Пашу?! Так вот у кого ротовая полость подтекает!»
Поспелова стремительно посмотрела на Дена и нашла в его мутно-зелёных глазах подтверждение догадки – настолько прозрачно понятным было выражение его круглого лица. Вспышка жгучего стыда и бессильного гнева моментально ослепила, но она нашла силы обуздать болезненные эмоции. В мыслях всплыл лукаво усмехавшийся Ибрагимов. «Может, пора бы и давать ответку? – вспомнила она, стараясь успокоить дыхание. – А что, Сэро, замечательное предложение!»
Денис, опёршись о кухонный шкаф, с любопытством наблюдал, как на симпатичном личике ровесницы играла эмоциональная буря. Он хотел, чтобы Люба поняла его без лишних слов, и был рад видеть, что сообразительной девушке дополнительные разъяснения не потребовались. Тихоня выдохнула, потянулась слегка на стуле и мило улыбнулась.
– Ничего страшного! Будет мне уроком. Думаю, девочки не со зла болтают!
– Конечно не со зла, как же! – согласился Коробкин.
– И Лена, и Наташа просто хотят быть ближе к вам, парням. Разве можно за это их винить?
Ден заинтересованно промолчал, ожидая продолжения. Поспелова потупила глаза от удовольствия: крючок он заглотил.
– Что бы они не рассказали, Денис, я не обижусь! Разве можно дуться на подруг? Прекрасно вижу, как Ната переживает, что испортила отношения с тобой!
Юноша не смог скрыть удивления – ровесница коварно улыбнулась.
– Мы на днях болтали! Ната жалеет, что пошла на поводу у Ленки и поругалась с тобой. Хочет повернуть всё вспять. Исправить! Считает, что ты парень толковый, руки золотые, обеспечить умеешь – цены тебе нет, короче. И я с ней полностью согласна! Ещё (по секрету скажу, но ты только никому не говори) Ната не понимает Ленку и её глупости. Говорит, что тебе нужна девушка серьёзнее, а не мотающая нервы истеричка! Мне Лена нравится, поверь, и я так не думаю ни в коем случае! Но и Наталью понимаю, ведь она хочет встречаться…
Люба аккуратно покосилась на собеседника и, убедившись, что интерес не сменился на раздражение, продолжила:
– Она совета недавно спрашивала…
– И что же ты ей насоветовала?
– Искать своё счастье дальше. У тебя есть Лена, и ты ей изменять не будешь.
– Всё верно, – кивнул старшеклассник.
– Вот и я о том же! Смысл глазеть на чужого парня, если можно заняться учёбой, например? Правда? Именно! Спасибо, Денис, за совет. Буду язык прикусывать, чтобы беспечных подруг не подставлять. Мало ли!.. Домой отвезёшь? Поздно уже.
– Конечно, Люба! Одевайся, поехали.
«Упустила, да, Наташенька?.. Какой была лярвой, такой и останешься. Ну что ж, карты в руки – сыграю на посошок, —злился Коробкин, помогая гостье залезть на мотоцикл. – Отвезу Любу и метнусь в «Торнадо». Точно там отираешься, приключений на задницу ищешь. Не разминёмся!»
Высадив Поспелову у перекрёстка возле Солнечного, парень сделал круг, чтобы проветриться, и стремглав понёсся к центральному городскому парку.
Глава 3
Подперев рукой голову, Люба слушала трёп одноклассниц, усевшихся впереди небольшим компанейским кружком. Трёп давал тихоне пищу для размышлений, потому что речь шла о замужестве и «настоящих мужчинах».
– Мужик обязан уметь обеспечить жену и детей, считаю! – заносчиво выпятив острый подбородок, заявила Лёвочкина. – Иначе это не мужик, а неудачник!
– А жена семью и детей наравне с мужем обеспечить, случайно, не желает? – ехидно подколола юркую отличницу Ира Уварова. – Как говорится, муж и жена – одна сатана!
– И в любви, и в радости… И в печали, и в горести, – растянуто напела Алеся Исакова, подтягивая к запястьям рукава чёрной синтетической водолазки. – Так в ЗАГСе толкают. Или нет?
– Без понятия! – откликнулись Гончаренко и Таран. – Но похоже.
– В приличных семьях муж обеспечивает семью, а жена – сама себя, – презрительно хмыкнула «Редиска».
– Ого! В «приличных»! Слышали, девочки?
– Слышали!
– А как же!
– Так, красотки, сознавайтесь, кто из «приличной» семьи?.. Молчат. Видимо, никто. Надь, значит, твоя семья «приличная», так? – подмигнув, насмешливо поинтересовалась Ирина.
Лёвочкина стушевалась и нервно заёрзала на стуле. Отличница не могла похвастаться достатком: отец работал завхозом в городской поликлинике, а мать – санитаркой.
Видя недвусмысленное молчание Нади, одноклассницы не стали задавать контрольных унизительных вопросов.
– Девочки, но делать вид, что деньги не важны, тоже неумно, – осторожно заметила Аня Рашель. – Нам рожать и воспитывать. И пока мы заняты детьми, мужья берут на себя финансы. С милым в шалаше, конечно, здорово, пока кушать не захочется.
– То есть ты, Нюр, хочешь сказать, что главное – деньги, а не чувства? – быстро перебила Аню Нина Гончаренко. – Есть другая пословица: «Любовь за деньги не купишь». Слышала?
– Слышала, Нина. Я говорю, что в муже должно быть и умение заработать, и нравиться он должен.
– А я считаю, что, в первую очередь, в паре важна любовь. А из любви вытекает счастье, желание создать семью и обеспечить родных…
– Алеся, ты просто боишься признать, что богатых парней на всех не хватит, и кому-то придётся подыматься из грязи!
– А ты, Надя, просто боишься в свои шестнадцать зайти в стрёмный вагончик «Комната ужасов» из-за чмошных измочаленных кукол, что прячутся в темноте! Зато о деньгах хорошо размышляешь! В приезжий нищий цирк ходят малышня да ты! Повзрослей!
Лёвочкина густо покраснела под глумливый хохот ровесниц.
«Хороши подруги! – осуждающе нахмурилась Люба. – Одна рот затыкает, другая – высмеивает. Лучше быть одной, чем дружить вот так! Существует женская дружба? И кто прав? Если бы папа зарабатывал много, мама бы перестала постоянно ругаться и оскорблять? Она бы вела себя ласковее и спокойнее? Наверное. Или мама бы орала, как прежде, потому что по-другому не умеет. Потому что не любит. Что чувствует папа? Или чувства мужчины в браке никому не интересны?.. Эх, лучше бы родители развелись!»
Ещё немного послушав беспечно чесавших языками ровесниц, Люба потянулась к дневнику. Убедившись, что никто не наблюдает, тихоня бережно вытащила из-под обложки аккуратно сложенный листок, спрятала под парту, развернула и перечитала.
Листок присутствовал среди валентинок, которые были доставлены ей несколько недель назад, и сразу привлёк внимание. Остальные красивые печатные открытки были поздравлениями от Веры, Сони, Лыткиной да Рашель.
Послание написали синей шариковой ручкой на клетчатом тетрадном листике, сложили вчетверо и опрятно заклеили скотчем, чтобы никто любопытный не смог прочитать.
«Привет, Люба! Пишу в День Святого Валентина, потому что влюблён и боюсь сказать в лицо. Ещё больше боюсь услышать, что не нравлюсь.
Жалею, что не разрешил себе узнать тебя поближе раньше. Много времени упущено из-за неуверенности и страха выглядеть в твоих глазах дураком.
Здорово, что вижу тебя каждый день, могу прикоснуться, когда оказываешься рядом, хотя никогда не смотришь по сторонам и совсем не замечаешь меня и мои чувства.
Знаю, что сам упускаю возможность встречаться с тобой, и каждый прожитый день ещё больше приближает к отметке «опоздал».
Не хватает сил подойти и поговорить напрямую, поэтому всё, что могу, это настрочить записку, наблюдать и подговаривать других пацанов не упускать тебя из виду.
Знай, Люба, – ты очень красивая! Всегда так считал. Красоту твою вижу не только я один, поэтому мучаюсь от ревности и продолжаю чувствовать себя нерешительным идиотом.
Короче, что хотел сказать: неважно, решусь подойти сказать правду или не решусь. Самое главное, чтобы ты была счастлива!
Люби и будь любимой, принцесса! Не зря же тебя настолько красивым именем назвали! »
Девочка было решила, что кто-то ошибся и перепутал, но признание подписали на её имя. Значит, ошибка невозможна. Кто же этот инкогнито? Полмесяца она вглядывалась в знакомые и незнакомые лица, но не смогла вычислить поклонника.
– Спасибо за валентинку! – поблагодарила Поспелова приятеля, когда неделю назад они, прогуливая учёбу, вдвоём шли к автовокзалу, чтобы уехать на дело.
– Чего-чего?! – переспросил Сэро, поморщившись.
– Ты мне на листике в клетку написал!
– Это не я.
– Почему это вдруг не ты? Сложно сознаться?
– Мне не в чем сознаваться, пирожок! – насмешливо прыснул Ибрагимов. – Я никому не пишу и никогда не писал любовных записок. Это мне пишут. Если бы мне было что сказать, я бы это сделал глядя тебе в глаза. Так что ищи поклонника в другом месте! Может, вообще девочка написала.
– Нет, мальчик! В записке ничего лишнего, никаких сердечек и цветочков. Написано лаконично, хоть и эмоционально. Почерк каллиграфический, опрятный, но не женский. Без закорючек и завитушек. Такой нейтральный, знаешь: красиво и аккуратно, но без особых признаков – любой так настрочить может. Писали не подстраиваясь, легко и свободно, без напряжения в руке и давления на ручку.
– Ого! А ты детектив, Люба! Ну-ка, покажи записульку! – заинтересовался повеса.
– Не покажу, – посерьёзнев, буркнула Поспелова и отвернулась.
– Эй, чего жмотишься?!.. Показывай давай, я тоже почитать хочу!
– Нет, сказала! Ты же мне не писал? Не писал! Вот и нечего в чужие тайны любопытный нос совать!
– Ух ты! – одобрительно рассмеялся Сэро. – Вижу, зубки показывать научилась, сестрёнка! Своим принципам изменять не передумала?
Ибрагимов перевёл разговор на тему, бывшую для неё весьма болезненной. Поспелова вздрогнула, посмотрела с опаской на него и отрицательно замотала головой:
– Понимаешь, Сэро, не все торгаши и таксисты заслуживают, чтобы их обчистили. Тот мужик, что переживал за меня, думая, будто задел бампером, – единственный из таксистов, кто матом не покрыл и с кулаками не кинулся, когда я под колёса прыгнула! Зачем с ним так поступать?.. Или та женщина на Вишняках: простая и совсем не хамка… Можешь указывать, кому мозги пудрить, но всем подряд, без разбору, я делать это не буду.
– Не будешь, понял. А ещё нельзя тебя к молодым мужикам в палатки на дело отправлять.
– Он нагрубил и чуть не послал! – покраснела до корней волос Люба.
– Не отмазывайся! Ты затормозила, увидев смазливую моложавую рожу, и начала нести ахинею. Он напрягся и попёр!
– Его уродливым прикидом на жалость было не взять!
– Не парься. Не попёрло – и ладно! Ему не зашла, другому зайдёшь. Подумаешь, рожу скривил! А ты сразу плакать. Видела его пять минут, а грузилась почти пять часов.
– Расстроилась немного, – оправдалась Люба, помня, как едва не сорвала рабочий день.
– У тебя есть в твоей драгоценной жизни куча лишних часов, чтобы их на каждую неудачу тратить? Нет? Вот и не страдай хернёй, которая того не стоит!
«Не страдаю и страдать не буду, как скажешь, – посуровела тихоня, покосившись на громко хохотавшую Исакову. – Мог бы сознаться, что написал записку, вредина! Всё на тебя указывает. Хотя, может, всё-таки не ты. Обидно. Надо ненароком залезть в твои тетради и посмотреть почерк. И почему я в твоей комнате не додумалась до этого? Зато успела дураками выставить».
Люба от удовольствия плотоядно улыбнулась. Выставить дураками Ибрагимова и Оглы вышло случайно. Два дня назад, орудуя в Краснодаре у одного из рынков, мальчишки наткнулись на ментов, которые к местной крыше никакого отношения не имели. Сэро да Илья с бригадой неизвестным представителям закона не отстёгивали на лапы, а те, увидев новые подозрительные лица, подошли к компании и потребовали документы.
– Какие документы, дядя?.. Мы ещё школьники!
– Школьники, говоришь?.. А чего средь бела дня возле рынка болтаемся, а не учимся? Особенно вы двое, с кавказскими рожами! Пойдём-ка в отделение!
Люба, стоявшая поодаль в укрытии, перепугалась. Она раньше видела, как Сэро ловко выкручивался перед милицией, где-то юля, а где-то изображая наипорядочнейшего добряка. Но в этот раз слуги закона вцепились крепко, чувствуя, что перед ними те, с кого можно содрать капусты или, наоборот, пришить дело. Ибрагимов запрещал ей вмешиваться в свои заботы, требуя, чтобы она делала лишь то, что велено. Девочка уже не боялась остаться одна в городе, знала, как добраться до автовокзала, но ситуация, что происходила на глазах, обещала стать большой проблемой.
Старшеклассница вытащила из кармана огромные уродливые очки в широкой роговой оправе, в которых Илья уже сменил линзы на обычное стекло, напялила их, изменив до неузнаваемости миловидное лицо, проверила, хорошо ли спрятаны под бесформенным беретом волосы, и широким быстрым шагом подскочила к ровесникам.
– Вот вы где, придурки! – рявкнула девочка на цыган так, что у тех от удивления глаза вылезли на лоб, а затем развернулась к милиционерам с честнейшим лицом: – Здравствуйте! Простите, пожалуйста, а что братики натворили? Умудрились на прилавок с пирожками собачью какаху подкинуть? Эти черти могут!
– А вы им сестра будете? – Любу смерили оценивающим недоверчивым взглядом.
– Да, как видите! – развела руками подросток. – И очень об этом жалею!
Мужчины, не удержавшись, улыбнулись.
– С чего так?
– У дебилов справки из дурки! Они в классе ЗПР учатся. А я умная, но учусь там же, чтобы за ними приглядывать. Мой папаня женился на их мамане. А их маманя, моя мачеха, нагуляла этих двоих непонятно от кого. Вот я теперь хожу да краснею от родства перед приличными людьми!
Топор и Сёма отошли на пару шагов подальше, чтобы подавить смех. Ибрагимов и Оглы, переглянувшись, решили молча проследить за дальнейшим развитием событий.
– Значит, вы всё-таки школу прогуливаете?
– Прогуливаем, милый товарищ милиционер, прогуливаем! В школе, конечно, рады: эти два полоумных болвана всё равно только штаны пачкают, об учителей козюли втихаря вытирают да другим учиться мешают своей непроходимой тупостью!
– В каком вы классе?
– В восьмом, дяденька!
– Ого! Такие лбы – и в восьмом!
– Так они три раза на второй год оставались! Говорю же, тупые!.. А вы тут время своё бесценное на них тратите! – подбоченясь, сетовала Поспелова. – А я здесь болтаюсь, потому что за ними приглядывать надо: безмозглые бараны то колокольчик на двери магазина сорвут, то в урну возле остановки у приличных людей на глазах нассут, то штаны снимут и жопами голыми перед депутатскими окнами потрусят! А папаня потом такой: чего за ними не пошла?! Ты же сестра, как-никак! Следи давай! Мне штраф выпишут, я себе на бухло и сигарки найду, а ты вали давай с братьями по помойкам в кварталах богачей хавку ищи!.. А чё, я недавно на Гаврилова в мусорке банку с красной икрой нашла: плесень сверху сняла и наелась от пуза!
Девочка закатила от наслаждения глаза и довольно погладила себя по животу. Милиция, не скрывая презрения, поморщилась, глядя на всю троицу.
– Хотите, я в мусорках с часок пороюсь и вам тоже что-нибудь найду, дяди-милиционеры? Там много чего ценного, бывает, валяется. А?!.. Баш на баш: вы братиков моих убогих отпустите, а я вам вкусняшку отрою?
– Да нет уж, спасибо! Топайте с Богом, юродивые! – усмехнулся старший из служивых, поняв, что с ребят взятки гладки.
– Ну как хотите, – пожав плечами, насупилась Люба. – Спасибо Вам большое и не хворать!
Едва троица зашла за поворот, исчезнув с глаз представителей власти, как Поспеловой сзади на плечи опустились две тяжёлые пацанские руки.
– Это кто тут придурки-второгодники, ссущие в мусорки?!.. Люба, ты берега потеряла?!
– Это где моё «спасибо»?! – парировала школьница, поворачиваясь то к Сэро, то к Илье. – Нечего злиться! Я старалась, как могла. Будете должны!
Парни, хмыкнув, ничего не ответили и «спасибо» не сказали, но Илья стал обращаться к тихоне по имени, хотя раньше всячески избегал этого. А вечером Любу ждал сюрприз: Сэро задержался в городе по своим делам, а доставить приятельницу домой в целости и сохранности доверил Оглы.
«Нашёл Сэро, с кем оставить! – усмехнулась она, спрятав валентинку в сгибе обложки. – Не прошло и пяти минут, как мы сцепились! Начал, конечно, Илья. Его хлебом не корми: ты такая-сякая, страшная и блевотная!»
К болтовне одноклассниц присоединились Сысоев и Жваник. Потом подпёрся Степанченко. Люба пересеклась с Тимоном взглядом, отвернулась и снова погрузилась в воспоминания прошедшего вторника.
– Помню, Илья, что меня никто нянькать не будет и что я бельмо на глазу вашей достойной компании! Зачем повторяешь? Боишься, что не верю на слово? Да, верю, Илюша, верю! – язвила сверстница, когда они ловили попутку на выезде. – Ты-то чего паришься? Всё воспитываешь, уши мне лечишь! Чего хочешь? Чтобы больше глаза не мозолила? Так парь всё то же самое в уши Сэро, и дело пойдёт быстрее! Сам, правда, потом будешь в бабку рядиться и по рынкам разгуливать.
– Не надейся, подруга! Замена тебе быстро найдётся. Это я тебя в бригаду привёл и дал возможность заработать! – заносчиво произнёс Оглы.
– Ой-ой, помню! Но ты, Илья, сейчас сам себе противоречишь: стараешься оскорбить побольнее и тут же со мной работаешь. Замена мне легко найдётся? О’кей! Больше ни ногой!
– Личное и работа не пересекаются! – бросил сквозь зубы он.
– А чего у тебя ко мне личного? Я не Руслана! Не можешь её заинтересовать – нечего на мне отрываться!
– Ты просишь по роже, Поспелова! – побагровел от бешенства Оглы.
– Ну и врежь уже! Нашёл, кого пугать! Знаешь, сколько раз меня одноклассники били?! Много! Твоя оплеуха погоды не сделает!
Он изумлённо посмотрел на ровесницу. Та в ответ не спрятала взгляд, не моргнула, лишь заносчиво вздёрнула нос. Больше «партнёры» не обронили ни слова.
Водитель, подобравший подростков у обочины, довёз их до попутной станицы. Школьникам снова пришлось голосовать.
Начал накрапывать неприятный мелкий дождь. Илья пытался словить машину, но никто не останавливался, и тогда им пришлось прятаться от нарастающего дождя под навесом какой-то заброшенной постройки.
– Я давно не дрался, – вдруг заговорил парень, глядя, как в потоках ливня по трассе мимо проносятся машины. – Меня в моём городе многие знают, да и у тебя в станице – тоже. Кому и хочется махач устроить – трижды последствия взвешивают, потому что знают, кто за мной стоит.
– Что делать, если никто не крышует? Как драться, если не умеешь?
– Ты и не должна драться. Ты девушка. – Оглы повернулся к ней. – Худая. Хрупкая. Пообещай упырям написать заявление в милицию. Блефуй качественно, как сегодня на рынке. Узнай фамилии служивых из уголовки, как пройти, по какому обвинению твоя заява пройдёт. Либо, если блеф не спасает, действуй.
«Не такой уж ты и козёл, Илья! Просто страдаешь злобной гадливостью и выражаешь своё презрение всем, кто пришёлся не по душе. Чем чаще хамить буду, тем тише себя поведёшь. Вот почему Русланка в твоих глазах, Илюшенька, успех имеет: она совсем с тобой не церемонится!» – додумалась Люба и тут заметила краем глаза, как на её парте что-то двигается.
Степанченко повернулся и решил взять её дневник. Поспелова быстро схватила вещь и засунула под парту. Записка от тайного поклонника не должна попасть в лапы её злейшего обидчика.
– Я хотел расписание глянуть, – пояснил Тимофей.
– У меня не заполнено! – нашлась испугавшаяся тихоня. – Возьми у Даши.
Тим не ответил. Лишь не моргая смотрел на неё серо-голубыми глазами. Люба, приготовившись к нападению, поджала губы и беспокойно задышала. Самоуверенный юноша глядел с легкой смешинкой в упор, она в ответ – с опаской, готовая к обороне. Гляделки между подростками продолжались пару мгновений, пока не повернулся Жваник.
– Чё, дневник свой вшивый жалко дать?! – грубо наехал он на неё. – Кому ты нахрен нужна со своими манатками, а?!.. Чё пялишься?!
Люба проигнорировала выпад Жваника, даже не удостоив того лёгким поворотом головы. Напряжённые гляделки с Тимоном продолжались.
– Глянь-ка, лупы вытаращила! – заржал Илья, не собираясь успокаиваться. – Э-э-э-й, Поспелова-а-а-а!.. Там, в коридоре, говорят, красоту и мозги раздают! Хотя нет, не про тебя товар, гы-гы-гы! Тима, плюнь в неё что ли, чтобы разморозилась!
Тимофей ничего не ответил другу, сделав вид, что не услышал. Он медленно отвёл взгляд от Любы, а потом резко посмотрел на неё ещё раз, усмехнувшись. Ровесница не сменила выражения, оставшись такой же напряжённо-недоверчивой. Растерянный Жваник, ничего не понимая, глазел то на Степанченко, то на Поспелову. В кабинет по звонку зашла Валентина Борисовна, и парни быстро метнулись прочь к положенным местам. Школьница выдохнула и вернула дневник на угол парты.
«В последнее время со мной всё чаще и чаще случается что-то каверзное. Всё-таки ненавижу школу! Если бы я вместе с Сэро не начала прогуливать уроки, мотаясь в Краснодар, даже не вкурила бы, насколько не хочу тут учиться. Оценки зарабатываю для мамы и папы, чтобы были довольны и не изводили ворчанием. Но мне не нравится ни ходить каждый день сюда, ни слушать нудятину преподов, ни лицезреть рожи мерзких одноклассников. Надо летом однозначно забрать документы втихую и свалить подальше!»
Когда Поспелова осознала, что уже не прежняя, что её отношение ко внешнему миру изменилось, то вдруг открыла, что и внешний мир изменился вокруг неё. Постепенно меняя гардероб на более приличный и современный, школьница заметила, что не только стала чувствовать себя в коридорах школы более уверенно и комфортно, но и теперь умудряется привлекать постороннее и совсем не нужное внимание.
Началось всё с трёх лоботрясов из 11-х классов, парней видных, бедовых и авторитетных. Люба спокойно поднималась по лестнице, когда почувствовала, что по спине кто-то проводит рукой, плавно спускаясь к ягодицам. Школьница резко повернулась, увидела позади нагло улыбавшегося Сапихина, хулигана из 11 «В», и не на шутку перепугалась. Парень и его друзья поравнялись с ней, плотно окружили, не давая сдвинуться с места, и, когда Люба вконец переполошилась, отпустили девочку из шального круга, не забыв по очереди звонко шлёпнуть её по упругой девичьей заднице.
Благодаря пацанскому озорству Поспелова некоторое время, передвигаясь по территории, дёргалась и крутила головой в надежде больше не столкнуться ни с Сапихиным, ни с его гоп-компанией. И как только она расслабилась, троица подкараулила её в одном из коридоров, загнала в тёмный угол без возможности вырваться. Люба недоумевала, а безобразники из 11 «В» хулигански посмеивались. Мальчишки стояли неприлично близко да намеренно прижимались всё крепче. Спасаясь от горячего прерывистого дыхания Сапихина, Люба повернулась к Молчунову и неожиданно отхватила поцелуй. Парни, залихватски хохоча, улетучились, оставив тихоню медленно сползать по стенке от шока.
Домогательства выбили Поспелову из состояния стабильности. Переходить из кабинета в кабинет становилось большим приключением. Баламуты из 11 «В» находили её в толпе и щипали за зад, поджимали её в плотно идущем потоке учеников к стене. Последний раз они подкараулили возле столовой, загнав её за одну из тяжёлых широких входных дверей. Люба, боясь снова ощутить вкус чужих губ, зажала крепко рот обеими руками, что озорников развеселило, но отнюдь не остановило: парни без стыда распустили свои руки гулять по животу девочки, поглаживать её колени, бока, и прикасаться к шее.
«Чёртовы извращенцы! И фиг отпихнёшь амбалов!» – негодовала школьница, решив в одиночку ни в коем случае по учебному заведению не ходить.
Второй неприятностью стали две девятиклассницы, которых раньше Поспелова не замечала. Вульгарные развязные девицы довольно крупного телосложения, постоянно курившие в туалете, вдруг стали проявлять к ней нездоровый интерес. Задиристо пялиться. Не отводя агрессивного ядовитого взгляда, ржать в лицо по непонятной причине, пытаться толкнуть или не давать прохода.
Причину странных «заигрываний» Люба понимала и не понимала одновременно: «Интересно, раньше куры вообще меня не палили, а сейчас перья распушили! Не верю, что ненавидят без причины. Как сказал Денис, причина всегда есть, остальное – следствие. Что они чувствуют, когда стремятся меня задеть? Уж очень им хочется стать круче за мой счёт. И лезут же без лишних глаз или при своих – в большой толпе не рискуют! Лучше игнорировать потуги странных мочалок во избежание потасовки без свидетелей – всё-таки тёлки в разы крупнее».
Глава 4
Отказав в который раз Лыткиной в совместном походе домой, Поспелова в достаточно приподнятом настроении покинула школу и, решив сделать лёгкий круг, пошла к небольшой группе магазинов неподалёку от Набережной. В потайном кармане рюкзака лежала маленькая сумма – крошечная часть последнего дохода, которую хотелось потратить после прибыльного вторника. Илья по возвращении в станицу докинул сверху неплохую премию.
– На шоколадки! – улыбнулся Оглы.
– Ой, спасибо! – удивилась и обрадовалась она, решив, что ему стоит дерзить почаще, дабы добрее был.
Школьница ловила невероятный кайф от собственных денег. Сначала боялась тратить, потом позволила себе купить в столовой сразу несколько булочек, затем расхрабрилась и приобрела в ларьке на улице пять киндер-сюрпризов, Сникерс и банку Кока-колы. Всё купленное она с наслаждением съела, а обёртки выкинула в мусорные баки, попавшиеся на пути.
Каждый день подросток брала на краденые деньги то, что раньше было недосягаемым: зарубежные шоколадки, пакетики с растворимыми напитками, красивые канцтовары, газировку, жвачку, модные журналы. Пару постеров с «Зачарованными» и Андреем Губиным она налепила на дверцы шкафа у себя в комнате.
– Одноклассницы подарили, вот я и решила повесить! – соврала тихоня Александре Григорьевне. – Скотч дверей не испортит, не переживай!
Шура Поспелова внимательно рассмотрела симпатичного артиста, улыбавшегося с большого глянцевого листа.
– Приятный паренёк! Рада, что не чернявый! Это хорошо.
– Хорошо, конечно, – согласилась дочь, подавив ехидный смешок.
«Купить котика или Азизу? – рылась десятиклассница в стопке настенных календарей-плакатов. – О! Группа Five!» Поспелова вытащила плакат и засмотрелась на пятерых англичан.
– Полюбила слащавых пацанов вешать на стену? – раздался из-за спины насмешливый юношеский голос.
Хорошее настроение моментально улетучилось. Люба оставила на прилавке всё, что собралась прикупить, и незаметно вышла на улицу, пока Степанченко просил продавца подать с полки канцелярские ножи. «Блин! Хоть бы задержался в магазе и за мной не пошёл! Господи, шевели же булками быстрее, глупенькая! Давай туда, за поворот!»
– Эй, Люба! – послышалось позади. – Подожди, вместе пойдём!
«Вот чёрт! Всё-таки по мою душу! Делай вид, что не слышишь! Быстрее! Что ему надо?!»
Тимофей, перейдя на бег, догнал девочку и схватил за руку.
– Куда несёшься?! – парень развернул её к себе и стал сверлить глумливым взглядом.
– Домой тороплюсь! – Люба напряглась. От шатена ей не отвязаться.
– Так идём вместе. Всё равно рядом живём! – приветливо заметил Тимофей.
Взаимной улыбки у насторожившейся Поспеловой для ровесника не нашлось. Она угрюмо посмотрела на него, и, ничего не ответив, зашагала дальше. Степанченко как ни в чём не бывало пошёл рядом. Разговор нужно было как-то начинать.
– Тот плакат, что ты смотрела… Любишь попсу?
– Э-э-э-э, да, – ответила девочка, разглядывая асфальт. – А может, и нет.
– Так да или нет? – навязывал беседу он.
– Я много чего слушаю. Не только попсу.
– А я рэп люблю. Слушаешь такое?
– Немного.
– Кто нравится из рэперов? – Тим стремился быть приятным.
– Имена не помню. Кто-то из американцев, – отвернувшись, тихо проговорила старшеклассница. Приветливостью было её не купить. Она помнила, как в восьмом-девятом классах Тимон после злых шуток и оскорблений вдруг становился ласковым, обходительным да культурным, провожал её до дома. Обрадованная переменой в поведении первого красавчика, школьница расслаблялась и шла навстречу, а в ответ на следующий день, не ожидая подвоха, получала порцию хамства в разы больше, чем было до.
Степанченко подметил напряжение Любы, но не особо переживал. С чего-то надо было начинать, если старые методы больше не действовали. «Рано или поздно ты расслабишься и подпустишь поближе. А там, может, и решишь, что я поинтереснее Ибрагимовых с Коробкиным. Пока подожду. Всему своё время. Но больше одна ты ходить домой не будешь».
– Snoop Dogg, наверное?
Тихоня покосилась на собеседника, не желая развивать дискуссию, но всё же сухо ответила:
– Пара песенок заходит. Но я не уверена, что мы говорим об одном и том же человеке. Надо у брата на компакт-дисках имена посмотреть… Всё, пока! Мне прямо.
Люба надеялась, что Тимофей свернёт в небольшой узкий сквозной переулок, чтобы ощутимо сократить путь. Она ходила через него с Ибрагимовыми. Но с Тимоном пройтись по заросшему проулку школьница ни за что бы не рискнула, так как знала, что от непредсказуемого одноклассника ничего приятного ожидать в глухом месте не стоило. Боялась она его и здесь, на широкой второстепенной дороге, где их было и видно, и слышно. Пустынная проезжая часть и редкие прохожие в разгар рабочего дня давали шатену возможность пустить в ход руки. Поспелова опасалась неожиданно оказаться прижатой к забору и получить удар кулаком в бок, когда настроение сверстника поменяется.
– Мне тоже прямо, – ответил спокойно Тимон, поняв, что девчонка хочет от него избавиться. Не выйдет. – С братом музыкой меняешься?
– Не меняюсь. Слушаю у него в комнате. Он разрешает.
– У него, наверно, много музона! – заглянул он пытливо ровеснице в лицо.
– Да, очень. И музыкальный центр есть. – Люба продолжала изучать асфальт, остерегаясь столкнуться с юношей взглядом.
– Круто. Тебе, как всегда, везёт! – завистливо подметил парень.
Люба от интонации последней реплики моментально почувствовала обиду.
– «Как всегда», говоришь?
– Ну да!
– И в чём же я везучая, скажи-ка, пожалуйста? Случайно, не в том, что богатая?
– А ты, можно подумать, у нас не богатая!
– И где же ты это богатство увидел?
– У тебя большой двухэтажный дом!
– Одноэтажный, ха-ха! На втором фальшивом этаже – нежилой чердак!
– Да ну?! – изумился Степанченко. – Не знал!
– Мои родители мало получают, экономят каждую копейку и никогда не дают мне на расходы и рубля. У тебя дома есть пылесос? Круто, везёт! А у меня – нет! Я подметаю паласы веником. А стиральная машина имеется? Здорово! А у меня – опять нет. Я стираю в тазах! Хочешь, перечислю, что в твоей хате есть, а в моей богатой – шиш! А, Тимофей?.. Кто из нас ещё богач!
– Ну, второй этаж вы достроите! – равнодушно поспорил юноша. Он впервые видел её взбудораженной, и это забавляло.
– Я на одном задолбалась всё вылизывать! Тянуться к высоченному потолку до грёбаных люстр с кучей стекляшек, чтобы оттереть от мушиных какашек, сметать пыль и паутину! Мне хочется жить в маленьком доме с низким потолком, а ещё больше переселиться в квартиру, чтобы никогда в своей жизни не ковыряться на огороде. Можешь завтра на весь наш класс всё, что услышал, рассказать и вдоволь с меня поржать! Ты же так это любишь! – съязвила ровесница, но дрожащий голос и неровное дыхание вместе с широко распахнутыми глазами выдавали с головой её внутреннее волнение.
– Никто вас строить огромную хату не просил! Сами виноваты! – посмеялся в ответ парень.
– А тебя никто не просил считать меня везучей и богатой! Сам придумал – сам виноват! – нашлась Люба и тут же остереглась сказанного, зная, как первый красавчик 10 «А» реагирует на её попытки постоять за себя.
Степанченко, удивлённый услышанным, громко язвительно расхохотался.
– Поспелова, в таком настроении ты мне больше нравишься, чем когда бродишь с кислой миной или строишь зазнайку! Завтра за тобой зайду, в школу вместе пойдём.
«Твою мать! – переполошилась, побледнев, она. – Только этого не хватало! Убежать что ли? Так гад меня в три счёта догонит! Думай, Люба, думай!»
– Если согласен ходить вместе с Сэро, хорошо. Заходи! Втроём пойдём.
Лицо Тима вытянулось и почернело. Люба поняла, что есть надежда на спасение.
– Вместе в школу ходите? Давно? – неверяще переспросил юноша, затаив дыхание. – Думал, вы уже не общаетесь…
– Нет, мы дружим. А ходим вместе с сентября. – Поспелова, видя, как смешался спутник, немного успокоилась и стала говорить увереннее, твёрже.
– Почему в школе не кентуетесь? – с подозрением прищурился парнишка, наконец, сообразив, что его смущает.
– Я не хочу. – Поспелова задрала нос и демонстративно отвернулась.
Степанченко опешил от такой наглости, зная, насколько популярен брюнет из 10 «Д».
– Как этоты не хочешь?!.. С Ибрагимовым?!.. В школе?!.. Пересекаться?!
– Вот так! Не хочу и не буду!
«Ну и стерва! – окончательно смешался школьник. – Камилла из-за цыгана жопу готова на британский флаг порвать, а эта козане хочет ! Обалдеть! Надо разобраться, раз жара пошла!»
– Что-то не сходится в твоих словах. С Коробкиным, значит, встречаешься? – грубо спросил Тим, злясь.
Люба удивилась резкому прямому вопросу. Настала её очередь смешаться.
– С Денисом?.. Нет. У него же девушка есть! Просто дружим. В субботу шашлычки жарили и обои клеили, – растерянно пробормотала она.
– У Коробкина дома? – уточнил Степанченко.
– Ну не у меня же! – Люба не понимала, куда пошёл разговор. – Ой!
Тимон резким быстрым движением крепко схватил её за запястье и больно сжал.
– И ты, Поспелова, не смущаешься ходить к Коробкину, зная, что у него есть подружка? – вкрадчиво проговорил Степанченко, а затем дёрнул оробевшую девочку за руку. Люба пошатнулась, потеряла опору и врезалась в него. – Пошли тогда и ко мне домой: шашлыки поешь, обои поклеишь да мой матрас оценишь!
– Отпусти! – перепугалась она. – С ума сошёл?!
– Сошёл, конечно, если ты решила, что можешь мне уши залечить! – усмехнулся юноша. – Отпущу, если признаешься, что врёшь. Хочешь, чтобы я во всю эту лабуду поверил?
– Я не вру! – запаниковала, пытаясь вырваться, тихоня.
– Врёшь, говорю, сучка! – злой Тим, крепко держа за запястье, резко вывернул ей руку. Она вскрикнула. – Думаешь, я понятия не имею, что из себя представляют Коробкин и Ибрагимов? Я что в твоих глазах на лоха подзаборного похож? А, Люба?!
– Не похож! – отдышавшись, произнесла девочка. – Не смей меня трогать, пожалеешь!
– Так докажи, что пожалею! – рассмеялся Тимон. – Не докажешь! А знаешь, почему? Нет у тебя тёрок ни с Ибрагимовыми, ни с Коробкиным. Решила, раз я разок, чёрт знает когда, тебя вместе с этими скотами увидел, то теперь подальше держаться буду? Может, у тебя и было с козлом, да только давно интересовать его перестала, раз он с братом в школе за пустое место тебя принимает! Что, оприходовал дуру, а потом кинул?
Тихоня оторопело уставилась на ровесника. Он, впившись в её перепуганное лицо язвительным, злым взглядом, изучающе отслеживал каждую мелькающую реакцию.
– Или понял, что ты на редкость отбитое динамо, и не стал заморачиваться, да? Дружку отфутболил, чтобы тот наигрался? Какой вариант твой? Чего молчишь, а?! – Степанченко свободной рукой схватил её за подбородок. – Отвечу за тебя: цыгану мало твоей смазливой морды, ему нужно, чтобы давали быстро и сразу. А ты, Поспелова, тормозишь, отмораживаешься! Значит, второй вариант.
Люба замерла, пытаясь понять, к чему он клонит. Десятиклассница старалась успокоиться, чтобы решить, как защититься, пока парень не пустил в ход кулаки.
– Коробкин вообще баб-тормозов не любит! Хоть ты ему, пока нравилась, на меня и пожаловаться успела, но потом он охладел и забыл к тебе дорогу. Так?.. Приоделась, смотрю, красивая по школе ходишь! Цыгана назад хочешь вернуть?
Степанченко желчно поморщился. Он первым в 10 «А» отметил, что тихоня похорошела. К нему подходили парни из других классов расспросить про Любу, и Тимону стоило больших усилий не пойти по прежней проторенной дорожке насмешек и оскорблений, учесть болезненный опыт с близнецами да Коробкиным и ловко вырулить ситуацию в другое русло. Мальчик портить репутацию Поспеловой не прекратил, просто стал делать это более аккуратно и изощрённо.
– После того, как ты отиралась с Ибрагимовыми и их шайкой, рядом с тобой ни один вменяемый пацан на один гектар не присядет! Лично постараюсь, чтоб о твоих дешёвых шашнях с Сэро узнало как можно больше нормальных чуваков, шкура выгодная!
«Шкура выгодная! – повторила Люба и наконец смогла сосредоточиться: – Блефуй качественно, или Оглы снова уважать не будет!»
– Да, я очень выгодная шкура, – растягивая слова, проговорила Поспелова, не отводя глаз от его лица. – Только кое в чём, Тимофей, ты ошибся. Считаешь, что знаешь подноготную компашки Ибрагимовых? Не обманывайся. Всю компанию Сэро и Имира знаю я. Хочешь правду? Я тебе её уже сказала. Не хочешь в сказанное верить – твои трудности. Подойди к близнецам и задай вопросы. Но, спорим, не подойдёшь и не задашь? Знаешь, почему?
Тихоня злорадно усмехнулась.
– Потому что силёнок маловато. Кабаном тебя прозвал Сэро, а это значит, что у тебя против него кишка тонка! Выставляешь его и Дена уродами моральными, потому что боишься и завидуешь. Только вот по себе людей не судят, Тимофей, и если считаешь меня безответной соплячкой-лохушкой и ничтожеством, это не значит, что так же решили и они! В отличие от тебя, и Сэро, и Денис умеют быть для девушек ещё и хорошими друзьями. Говори гадости сколько угодно, потому что мне всё равно. Хуже не будет! Лучше слыть потаскухой, чем хорошим человеком в твоих глазах. Ах да! Матрас твой оценивать пойду только при условии, что по пути мы заскочим к близнецам в гости и поздороваемся. Либо так, либо никак!
– Хорошо речь толкнула, – немного помолчав, хмыкнул Тимон, убрал руку от лица Поспеловой и засунул в карман.
– Услышал, что хотел? А теперь отпусти! – Люба попробовала высвободиться. Мальчик хватку не ослабил, и школьница, поняв, что блеф не удался, застыла в ожидании.
Степанченко осмотрелся, убедился, что на улице пусто, и, поморщившись, вздохнул:
– Чего-то я от твоей брехни, Любаня, порядком подустал. – Тим достал из кармана канцелярский нож, надавил на кнопку. Острое новенькое лезвие, издав характерный треск, вышло из паза. – Давай-ка сделаем вот что! Ты сознаёшься, что Ибрагимовы тебя кинули, а я за это не стану портить твою руку. И наоборот – врёшь дальше, надеешься обдурить, а я тебя наказываю.
Поспелова побелела. Паника накрыла её с головой. Старшеклассница истерично задёргалась, стремясь вырваться. Тимофей не стал терпеть слабые девичьи потуги и снова вывернул ей руку. Люба согнулась в три погибели, покраснев от боли, и едва удержалась, чтобы не разрыдаться.
– Всё, успокоилась?!.. Ну что ж, поехали! Правда, и только правда. Почему Ибрагимовы игнорят тебя в школе? Слушаю.
– Потому что… – Люба задыхалась. – Потому что я сама попросила Сэро не показывать, что мы знаем друг друга…
– Неправильный ответ! Он тебя давно кинул, потому что стала нахрен не нужна. Так неумело сочинять на ходу нельзя, Поспелова! А теперь наказание.
Лезвие упёрлось в голубовато-белую кожу чуть ниже запястья и начало резать.
– А-а-а-а-а-а-а-а-й! Больно-о-о-о! Отпусти ты, маньяк!!! – закричала Поспелова, но голос её не слушался, и вместо крика получился глухой натужный всхлип.
– Второй вопрос (к первому мы вернёмся снова, но попозже): зачем настукачила Коробкину?
– Я не жаловалась…
– Опять враньё. Тихо, не дёргайся! А то нож войдёт под кожу и порежет вены. Тогда истечёшь кровью и умрёшь. Умереть хочешь?
Лезвие опять пошло резать. Тихоня плотно сжала дрожащие губы, чувствуя, что слёзы больше не хотят подчиняться её воле и вот-вот покатятся по щекам. Пустая улица обещала растянуть мучения на довольно длительный срок.
Но нет. Поспеловой негаданно повезло. Каким-то чудом из-за угла перекрёстка шумной компанией вышли три отличницы – командный состав 10 «А» Гончаренко – Уварова – Таран – несколько девочек из 10 «Б» и Виноградова. Старшеклассницы обнаружили парочку.
– О-о-о-о!!! Тимончик! Вот это встреча!!! Случаем, не нас поджидаешь? – развопились школьницы, пока не заметили за высокой фигурой тоненький силуэт.
– Нет, кажется, не нас! Ой-ой, неужели мы помешали амурам?! – девочки заигрывающе захихикали. – Надеемся, ты не обидишься на нас за это… Ох!
Из-за спины юноши выглянула Поспелова. Серьёзное лицо тихони, всё в бело-розовых пятнах, выдавало тревогу и испуг. Не ожидав увидеть вместе столь чужих друг другу ровесников посреди пустой улицы, Камилла и трио отличниц от изумления выпучили глаза, потеряли челюсти да расценили перепуганную физиономию Поспеловой совсем по-другому.
– Чего вдвоём торчите? Люба решила Тима соблазнить? – ехидно пошутила Камилла. – И как, удачно?.. Соблазняется на тебя?
Девчачья компания, расхохотавшись, подошла вплотную к парочке и, окружив, остановилась. Степанченко незаметно отпустил Любину руку и быстро спрятал канцелярский ножик в карман.
– Оставь похабные шутки при себе, Виноградова! Мы случайно пересеклись! Ты какого лешего тут вообще ходишь?! Хата твоя в другой стороне!
– Мне Нина обещала помочь с информатикой, так что иду к ней в гости! – кокетливо промурлыкала брюнетка.
Тимофей обаятельно улыбнулся Гончаренко.
– Ты слишком добра к Камилле, Нинель, как, впрочем, и ко многим другим в нашем классе! Заведи долговую тетрадь и поставь ребят на счётчик. Надеюсь, я благодаря своему совету останусь исключением!
Шатен подмигнул отличнице и, встав между ней да Инной Таран, приобнял обеих за плечи. Довольные девочки поощрительно засмеялись. Люба, не веря внезапному везению, быстро одёрнула рукав куртки, прижалась к забору, чтобы пропустить вперёд всю ватагу с Камиллой и Тимом.
«Боженька, спасибо!!!.. А если бы девчонки пошли другим путём? Что бы сейчас со мной было? Почему улица пустая, как будто эпидемия чумы приключилась?! Какого чёрта он вообще ко мне прицепился снова? Ходил же пару месяцев как неприкаянный!» – тихоня, отчаянно радуясь, что всё внимание Степанченко переключилось на сверстниц, не собиравшихся его ни с кем делить, поражалась, как моментом парень, едва увидев одноклассниц, преобразился из злобного козла в обаятельного обходительного дон жуана.
На краю манжета проступила кровь из порезов. Люба, морщась от жжения, потихоньку замедлялась, чтобы незаметно отстать от беспечно щебетавшей компашки, и, пока Тим отвлекался на Камиллу, быстро, не помня себя от волнения, нырнула в первый попавшийся извилистый проулок.
Она сначала шла очень быстрым шагом, боясь обернуться, затем побежала, пока не почувствовала, что более-менее находится в безопасности.
Остановившись отдышаться, десятиклассница на мгновение обернулась. Ей показалось, что за поворотом мелькнул пугающе знакомый силуэт, и девочка по мановению ока спряталась за буйной лысой порослью кустов шиповника у близлежащего забора.
«Фух, пронесло, вроде! Я не смогла дать отпор. В который раз! Никто в моей никчёмной жизни не был хуже и злее Тимона. Ни Илютина, ни Жваник с Сысоевым, ни Картавцев никогда не смогут перепрыгнуть его в гадостях и жестокости, зацепить больнее! – Люба, дав волю слезам, прикрыла лицо дрожащими руками. – Почему он так меня ненавидит?! Ведь не лез же в садике и в началке! Почему его переклинило в средней школе? Почему именно я стала грушей для битья и изгоем?! Разве я самая некрасивая? Или дурная, подлая, жадная? В чём моя проблема?»
Девушка, сидя на корточках, вспоминала, как каждый раз, когда Степанченко её высмеивал, цепляясь по ерунде, а остальные задорно подхватывали, она молча недоумевала, не понимая, что происходит. «Это мерзкое, неприятное чувство, когда все пялятся и ржут, а ты не знаешь, что не так сделал, чем не угодил! Почему я всегда терялась, когда сволочь нападала, натравливала своих обезьян? Почему впадала в ступор? Имир проверяет творческие работы моего класса. Сказал, что в письменной речи мне равных нет. А Тимону я с пятого класса уступаю без боя! Словно немая псина, таращусь, моргая. Вечно пережидаю, когда он прекратит, надеюсь на помилование».
Люба вытерла чистым рукавом слёзы, отвернула другой рукав и посмотрела на кривые вертикальные царапины. Ранки затянулись свежей коркой, но успели хорошенько испачкать кровью кремовый манжет блузы.
«Весь класс уважает Гончаренко, Уварову и Таран. Их любят учителя. С их мнением считается Илютина. Все навязываются к ним в друзья. Что в них такого?! Ни разу не видела, чтобы командирши пресекли травлю или решили конфликт. Вечно держатся в стороне и мило улыбаются. Ржут со всеми. Почему к ним относятся хорошо, а ко мне плохо? Тоже хочу быть любимой другими! Я устала бояться и осторожничать. Это несправедливость или я обыкновенная неудачница, приманка для неприятностей? Как я умудрилась перейти Тимону дорогу?»
Люба вспомнила, что рядом с семейством Степанченко живёт бывшая мамина коллега, вышедшая на пенсию, – тётя Тоня, начинавшая негодовать при одном упоминании о соседях. Было от чего: драки, ругань, ссоры, пьянки, битьё посуды и окон – для интеллигентной коллеги семья Тимофея была образцом безобразия и полного бескультурья. Александра Григорьевна на откровения пенсионерки цокала языком и праведно возмущалась.
«Если честно, то я считаю, что твоя семья, Тимофей, похожа на мою. В моём доме тоже вечно гремят отборная брань да оскорбления. Только мои родители умело маскируются, притворяясь на публике благополучными, а твои нутра не скрывают»
На самом деле Люба догадывалась, почему всегда терпела злые выходки Тимона, хоть и не хотела себе в этом признаваться. Когда-то Тим был и её кумиром тоже. Тихоня думала, что в чём-то вечно виновата перед ним. Надеялась, что шатен изменит отношение, предложит дружить. Но потом ей стало всё равно после знакомства с близнецами. Люба поняла, что Степанченко не бог, а обыкновенный склочный низкосортный гавнюк. Потому что Сэро и Коробкин, несмотря на домыслы вокруг, оказались приветливее и человечнее. Тим в глазах Поспеловой махом упал с Олимпа и вернуться обратно на пьедестал уже никак не мог.
Более-менее успокоившись, Поспелова встала с корточек, отряхнулась и, не забывая оглядываться, побрела домой. Её, кроме испытанного шока и горькой обиды, волновала ещё одна мысль: дошли ли до тайного поклонника гадости Тимона. «Поверил ли мальчик в то, что я потаскуха? Разочаровался ли? Какой бы мне совет дал Сэро? А знаю!Это будет его выбор . Так что живём дальше и не грузимся».
Степанченко обернулся проверить, на месте ли Люба, и едва не выругался вслух, увидев, что она сбежала. «Если б эти куры не вылезли, как дерьмо из забитого унитаза, я б сучке уйти не дал! Узнать ни хрена не успел. Выгодная тварь! Решила найти крышу? В седьмом классе Фарафанцева склеила, еле идиота отвадил! Теперь для цыгана наряжается. Что у того, что у этого предки барыжат на рынке. Ищешь, где повыгоднее, потеплее, да? Почему ты падкая на тех, кто при бабле, а? Своего мало?»
– Поспелова приоделась, и ты поплыл, Тимоша?
Парень очнулся и вопросительно взглянул на Виноградову.
– Наша мышка похорошела. Влюбилась, может, в кого? Она такая закомплексованная, прям жалко! Надо по-дружески ей помочь.
– Чем?
– Посвятить избранника в её чувства!
– Ну посвящай.
– Я не знаю, кто это, – наигранно пожала плечами Камилла. – Вы её фальшивой валентинкой обрадовали?
– Нет, нахрена?.. Не знаешь, так выясни! Тебе же интересно – вот и наводи суету.
– А вдруг это ты! – коварно намекнула она. – О чём вы болтали?
– О том, что Ибрагимов без тебя гуляет.
Виноградова мгновенно перестала жеманничать, поменявшись в лице.
– Дурак!
– Дура! – парировал Тимон. – Если это буду я, случится конец света. Бывай! Пока, девчонки! Завтра увидимся.
Степанченко повернул направо. Камилла недоумевающе посмотрела ему вслед, многозначительно хмыкнула, переглянулась с Ирой Уваровой да продолжила приятную беседу с ровесницами как ни в чём не бывало.
Глава 5
Поздоровавшись с мамой и братом, шумно беседовавшими за обеденным столом, Люба прошла мимо, отодвинула занавеску и аккуратно пронырнула в комнату к Василию Михайловичу.
– Возвращаю, пап.
Отец приподнялся на кровати, поправил на носу очки и отложил газету в сторону.
– Прочитала? Понравилось? Клади в стопку на краю.
Девочка присмотрелась к скудному содержимому стола.
– Можно я у тебя эту книгу возьму? Уильям Теккерей «Ярмарка тщеславия». Любопытное название! Интересная?
– Конечно. Английская классика. Но ты можешь её не осилить.
– Почему, пап?
– Не по возрасту. Там много острой утончённой сатиры. «Ярмарку тщеславия» нужно читать медленно, смакуя, чтоб ничего ценного не упустить. Это тебе не фантастику и американские страшилки страницами глотать!
– Хорошо, постараюсь быть внимательной. – Люба потопталась на месте. – Пап?.. Можно к тебе?
Василий Михайлович ласково улыбнулся.
– Залазь.
Дочка взгромоздилась на односпальную железную кровать, перекатилась через отца и умостилась полежать сбоку, у стены, на которой висел на гвоздях тонкий ковёр с пёстрым орнаментом.
Ещё будучи совсем ребёнком, Люба обожала приходить к отцу в его маленькую опрятную комнату, где еле вмещались, толком не оставляя между собой свободного места, кровать, тяжёлый небольшой стол с тремя ящиками да низкий трёхдверный гардероб. Она залазила к родителю под тёплый бочок и читала вместе с ним какую-нибудь газету или разглядывала картинки. Становясь взрослее, девочка забегала всё реже и реже, но даже эти редкие приходы были для неё по-прежнему уютными и согревающими.
– Что там пишут? – тихо поинтересовалась подросток.
– Всякое разное, – мягко ответил родитель.
– Я с тобой почитаю.
Василий широко развернул газету, Люба обняла правую руку отца, положила свою русую голову ему на плечо и присоединилась к чтению.
Тихоня в жизнь бы не сказала, что отец и мать любят друг друга. Родители могли подолгу друг с другом разговаривать, что-то обсуждать или кого-то бранить. Разговоры эти были весьма мутными, тяжёлыми, и в них сложно было найти что-то доброе. Но нежиться и с любовью ухаживать друг за другом – никогда. Это не про супругов Поспеловых.
Для дочери тихий спокойный отец был человеком, который способен вытерпеть всё, и даже больше. Потому что жить бок о бок столько лет подряд со вспыльчивой спесивой Александрой Григорьевной и её тираническими замашками, на Любин взгляд, было каким-то жертвенным геройством.
Александра командовала на Солнечном 27 всем да вся, а Василий самолично отдал ей бразды правления, но не пустил в свою маленькую, без двери, каморку-комнату. Женщине запрещалось спать на кровати мужа, садиться на перину после того, как он аккуратно, с любовью, всё взбивал и заправлял. Для маминых вещей, которым было всё мало и мало места в огромном доме, отец отдал в своём гардеробе пару полок. Её одежда (как и во всех остальных шкафах в хате) лежала на выделенных нишах спутанным бесформенным комком. Григорьевна пару раз покушалась сложить свои сорочки на опрятно организованные полки мужа и тут же получала грубый отворот-поворот, что для главы семьи было весьма не свойственным. Василий так же запрещал загромождать свой комнатный стол посторонними вещами – на чистой поверхности лежали только его аккуратно уложенные стопкой газеты, книги да очки.
Убирался Василий Михайлович сам. Лишь Любе позволялось помыть у него полы и вытряхнуть половик. Не дай Бог отцу обнаружить в своём маленьком чистом уютном убежище постороннюю вещь, будь то мамина юбка или комбинация – ругани было не избежать. Мать тогда крепко обижалась, уходила дуться к дочери в комнату и там клеймила мужа бирюком и законченным эгоистом, хотя глухое, требовательное ворчание Василия рядом не стояло с оскорбительно-истеричными нападениями самой Александры.
За пятнадцать лет Люба видела только по телевизору, как искренне и чисто муж и жена могут любить друг друга. В её же родном доме родители так много и зло ругались, что девочка уверенно говорила: склоки и грызня есть суть семейных отношений на Солнечном 27. Если матери нужно было чего-то добиться от папы, то она поступала с ним так же, как и с остальными домочадцами: унижая, оскорбляя, манипулируя. Григорьевна, не контролируя свой грубый, жестокий язык, могла обидеть мужа очень больно, а потом удивлялась, что Василий не желает разговаривать неделями, и считала искренне, что пострадавшая сторона – она.
– Так и знала, что Светка падкая на деньги! – доносился возмущённый материн голос из-за занавески. – Сынок, надо искать бездетную! А то клуши отпрысков непонятно от кого рожают, расходятся и ждут, на чью бы шею нахлебниками пристроиться. А ты у меня добрый, доверчивый, всех жалеешь! Нужна молодая, свежая и, самое главное, без лишних ртов!
– Да где же я такую откопаю, ма? – ворчал брат. – Все, кто моего возраста, уже как минимум одного ребёнка имеют. А у молодых девок лет по двадцать и младше одни гульки на уме, а не семья. Мозгов совсем нет ещё!
– Никогда, сынок, не слушаешься! – посетовала Александра. – Я же сразу сказала, что Светке ты нужен, пока есть, что высосать! Когда её хату ремонтировал, крышу менял, мебель новую покупал – был к столу. А едва о прописке заикнулся, так она мигом заверещала: «Дом я отпишу старшей дочке! Никого не прописываю!»
– Ну так и я глотать не стал, вещи сразу собрал и ушёл! Она целый квартал пробежала, вернуться умоляла!
– Ещё бы не умоляла! – всплеснула руками женщина. – Кормушка из лап утекла! Присмотрелся бы ты к дочери моих знакомых, Шурик! Она состоятельная, одна у родителей. Знакомые пасеку держат, мёдом торгуют, денег куры не клюют! Всё нажитое ей достанется.
– Мам, не хочу! – оборвал Григорьевну сын. – Сколько говорить?! Да и не по душе мне она. У неё двое отпрысков от предыдущих браков.
– Чужих детей баба с дедом пусть воспитают, а вы своего родите! Молодые.
В семье Поспеловых не было друг от друга секретов. Родители обсуждали с сыном его и свою личную жизнь, прошлое, настоящее, будущее, окружение, работу. Сын приезжал, чтобы делиться со старшими всем, что случилось интересного в его буднях, жаловаться на своих женщин.
Люба, лёжа на отцовской кровати, глазея в текст газеты, прислушивалась к разглагольствованиям матери да брата и понимала, что не будет никогда рассказывать Григорьевне о будущих отношениях с противоположным полом, чтобы не получать непрошеных советов и не позволять копаться в своих чувствах.
Школьница подняла вверх указательный левый пальчик, чтобы рассмотреть ранку. Точка прокола была совершенно не видна. Рана даже не болела, когда на неё нажимали.
«Какой же ты ловкий!» – с уважением подумала Люба, вспомнив беседу с повесой на пути домой.
– В прошлый раз менты прижали, а если придётся делить добычу с хулиганьём, да к тому же и вооружённым?
Сэро быстро и незаметно достал из-за пазухи выкидной нож.
– Не придётся. Я никому ничего просто так не отдаю.
Лезвие ловко выскочило из паза, прокрутилось в натренированных пальцах перед Любиными изумлёнными глазами и также ловко исчезло.
– Ух ты! А покажи ещё раз! Можно потрогать?
– Потрогать нельзя. – Ибрагимов опять из ниоткуда вытащил оружие. – Это моя вещь, сделанная строго под меня. Я умею им управляться. И он очень острый: сам точил!
– Так я не буду за лезвие трогать, – клянчила ровесница.
– Это не имеет значения. Говорю же, вещь – моя. Всё равно порежешься. Вот, смотри!
Повеса взял подружку за руку, оттопырил её указательный пальчик и слегка коснулся кончиком финки. Люба ничего не почувствовала, да и, собственно говоря, не успела почувствовать, – на поверхности подушечки мгновенно взбугрилась, заалела насыщенно-алым цветом крупная капелька крови.
– Ой! – удивилась она. – Но мне не больно!
Сэро усмехнулся.
– Больно быть и не должно. Нож рассчитан на скорость, ловкость и быстрое нанесение увечий противнику. Чтобы можно было его вывести из строя аккуратно и неожиданно.
Люба, зачарованно глядя, как капля, не удержавшись под напором новой крови, потекла по пальцу вниз, к ладони, вдруг осмыслила то, что ей только что было сказано.
– Часто им пользуешься?
– Тебя не касается, – ответил брюнет, поднёс девичий пальчик к своим губам и быстро слизнул бегущую каплю. – У тебя вкусная кровь! Не бойся: сейчас пустит ещё несколько капель, а потом заживёт. Даже не заметишь.
– Даже не заметила я, как родственнички из нашего сарая инструмент спёрли! – жаловалась мать Саше на неприятную ситуацию из далёкого прошлого, уж больно ей полюбившуюся и смакуемую из года в год при удобном случае. – Сколько бы не делала я добра родне, сколько б не помогала – делом или деньгами – равно обязательно в ответ гадость сделают! Правильно в народе говорят, что доброта наказуема.
– Нечего помогать! Сколько говорил, а мам?!.. Вот ты просила, чтобы я Ленку на работу взял. Послушался, и уже что ни день, то жалею!
– Сыночек, ну кто её пригреет, кроме нас?! Она же сирота! – жалостливо запричитала Александра.
– Престарелая сирота, чёрт бы её побрал, разбазарила коришу, что я акцизную водку в ящиках на палёную заменил! Он теперь с меня бабки требует!
– Сынуля, она не со зла, а по глупости! Со временем работать научится.
– Не научится, потому что не хочет. И работать не будет: полы моет отвратительно, сплетни обо мне всем подряд разносит, постоянно что-то по работе не тем людям выбалтывает, из кассы приворовывает! Можно подумать, я её хоть раз зарплатой обидел! Нахрен такие помощники не нужны, тем более родственники! Уволю.
– Ну потерпи, Шурик! Пожалей двоюродную сестрёнку, пусть приноровится.
– Когда она приноровится, я бизнес потеряю её стараниями!
«Брат ругается, но каждый раз идёт на поводу у матери и снова берёт сестру на работу. Она снова гадит, он её гонит, мать просит. И нет этому ни конца, ни края, пока Шурик не скажет твёрдое нет. А с этим словом в семье всё печально плохо. Особенно у меня. Хотя я всё-таки везучая», – размышляла тихоня сквозь доносившиеся громкие разговоры из-за занавески, слегка нащупывая под рукавом домашней кофты вчерашние порезы от канцелярского ножа.
Степанченко не обманул, когда сказал, что будет ходить в школу с ней. Он уверенно ждал её с утра прямо под воротами № 27. Люба смиренно пошла рядом, спокойно отвечая на вопросы. Шатен верил в себя ровно до перекрёстка, где ровесница встречалась с повесой. Сегодняшнее утро исключением не стало. Брюнет поджидал подругу аккурат на том же месте, к чему Люба, конечно, привыкла, но совершенно не предвидел её зарвавшийся одноклассник.
– Какого хрена ты тут потерял?! – свысока задал резонный вопрос Ибрагимов, едва парочка вынырнула из-за угла. На красивом лице его отражалось неудовольствие, смешанное с гадливостью.
Школьники встали друг напротив друга на расстоянии полуметра, вытеснив Поспелову вбок. Ибрагимов злостью своей умело управлял, выливая её в насмешливое высокомерие по отношению к сопернику. Потрясённый Степанченко дёргался, осознавая, что попал в капкан и вот-вот будет позорно унижен прямо на глазах хорошенькой одноклассницы.
Поспелова, перепуганная назревающими пацанскими разборками, переминалась с ноги на ногу. Она не хотела стать свидетелем расправы, потому что знала – Степанченко проиграет. Да, оба парня подтянуты, хорошо сложены. Сильные и ловкие. Но Ибрагимов куда опаснее – девочка это ощущала интуитивно, на уровне животного чутья.
– Он хотел со мной в школу пойти, – оправдывалась тихоня, надеясь, что это поможет сгладить напряжение.
– Вот как? – Сэро задиристо глазеть на оппонента не перестал. – А разрешение твоё он получил?
Десятиклассница оторопело задумалась: «Если соглашусь, то выгорожу Кабана, но буду выглядеть дурой перед Сэро. Это будет на руку Степанченко, но не мне. Стоит ли?»
– Нет. Я вчера предупредила Тимофея, что с осени хожу в школу с тобой. Что не против, если он составит нам компанию. Но если не будешь против и ты.
–И? – нетерпеливо бросил повеса.
– Он мне не поверил.
От последних слов девочки Тимофей побелел. «Если она прямо сейчас сольёт наш базар, а потом заикнётся про порезы, цыган будет пинать меня до японской границы! Чёрт, Поспелова, пожалуйста, ничего не говори! Прикуси язык! Ну, давай же! Чего тебе стоит?!»
Даже столкнувшись носом к носу с Сэро, Тимон категорически не признавал, что своими же руками состряпал себе яму, и злился на ровесницу. Он считал, что Поспелова сбежала из магазина да не желала составить компанию, потому что слишком много о себе возомнила. А сегодня вообще решила подставить, гадина, подсунув цыгана. «Могла же другим путём пойти! Но нет, попёрлась там, где этот хер торчал!»
– Во что конкретно тебе не верится, Кабан? – насмешливо хмыкнул брюнет. – Кто вообще разрешал верить в мои отношения с кем-то или не верить? Люба сказала, что ходит со мной. Забыл, кто я такой и как выгляжу?
– Нет, конечно! – старался сохранить лицо старшеклассник. – Всего лишь выразил недоверие. Между тобой и Любой нет ничего общего. В школе вы как чужие. Все твои подружки на виду. Люба – сама по себе. Я подумал, что одноклассница хочет выглядеть круче, чем кажется…
Ибрагимов издевательски рассмеялся, не дав ему договорить.
– Чего Люба точно не хочет, так это выглядеть хуже, чем кажется, благодаря тебе. Ты здорово постарался за прошлые годы, молодец, хвалю! Из шкуры вон вылез. Поэтому, Кабан, ходи сюда! Учить буду.
Сэро взял Тима за куртку у горла и подтянул к себе. Шатен упёрся, схватил сверстника за руку. Брюнет усмехнулся и залепил Степанченко унизительную пощёчину.
– Эй, свинка, будешь дёргаться – сделаю «приятнее». Хочешь?.. Не хочешь! Само собой! Тогда начнём учить. Тебе ведь не нравится, когда твою дешёвую шкуру полощут в грязи, верно?.. Так вот, прикинь, Кабан, такоеникому не нравится. И Поспелова не исключение из этого правила, как бы тебе ни казалось обратное, а всего лишь девочка, не желающая пачкаться об говнососа. Если Люба молчит, это не значит, что она согласна. Сечёшь?
Тим, красный от натуги, задёргался, но получил кулаком в живот и, ахнув, сложился пополам. Ибрагимов, не теряя даром времени, выкрутил ему руку. Шатен приглушённо взвыл и присел на колени.
Люба перепуганно вжалась в стоявший позади забор да инстинктивно прикрыла рот. Её не раз бил Тимон, и она это всегда воспринимала как свои ничтожество и хилость. Но даже не представляла, что когда-нибудь сможет воочию увидеть, как ломают его самого. Ломают любимчика 10 «А» без жалости и права на помилование как какого-то слабака.
– Продолжим урок! Если Люба сказала, что ходит со мной, – значит, онаправда ходит со мной. Знаешь хоть кого-то, кто бы прикрывался моим именем безнаказанно, безо всякого основания? Вот то-то! И последнее: найди другую подружку для прогулок. Даю дружеский совет чисто по доброте душевной, и лучше бы тебе начать им пользоваться.
– Да я просто спросил… А-а-а-ай! Твою ж мать!!!
– Эй! Мою мать не трогай!.. Да, к слову! Уважающие себя парни не задают лишние вопросы симпатичным девочкам, – назидательно произнёс брюнет и ещё сильнее выкрутил Тимону руку. Тот громко засопел от боли, прерывисто дыша.
– Сэро, отпусти его! – резко встряла Поспелова. – Наша дружба реально смотрится странно! Мы разные, поэтому Тимофей и не поверил! Я сама виновата! Ведь просила тебя не показывать в школе, что мы знакомы!
Ибрагимов немало удивился её просьбе. Ровесница, жалостливо повторила:
– Пусть Тимофей идёт дальше, пожалуйста!
Сэро молча убрал руки. Степанченко, красный от напряжения, потёр запястье, мельком глянул на растерянную, испуганную одноклассницу, поднял с земли рюкзак и широким шагом поспешил удалиться.
Люба долго ждала, когда Степанченко поменяет своё отношение, но не ожидала стать свидетелем, как обидчика из-за неё реально крутят в три погибели. Девочка искренне, от души жалела злейшего врага, наконец-то поставленного на место человеком, что превосходил его по силе и авторитету. Она проводила взглядом удаляющегося Тимона и повернулась к Ибрагимову.
– Не надо было его бить!
– Почему? – поинтересовался брюнет, но, глядя, как сверстница виновато потупила очи, громко прыснул: – Я лишь пощекотал ему слегка бока! Потому что захотел, а ещё потому, что топать с ним в школу не собирался. Тебя спасать – тем более. И смысл? Вот зачем пожалела? Мало гадостей потому что насочинял? Ещё хочется?
– Мне не нравится, когда кого-то унижают. – Люба подняла на повесу печальные серые глаза.
– А-а-а, понятно! Прикольно задвинула! – усмехнулся он. – А давай толкнём мысль ещё прикольнее. Повторяй: «Мне не нравится, когда унижаютменя ». Так лучше, согласись?
Люба задумалась, а потом, неуверенно пожав плечами, ответила:
– Наверное…
– Вот в этом и вся Поспелова! – рассмеялся Сэро. – Не обижаешь других, но позволяешь обижать себя. Да-а-а, хорошо тебя выдрессировали!
– Что?
– Не важно. Пойдём, а то опаздываем!
Вдалеке маячила понурая фигура Тимона, чем вызывала у школьницы оскомину.
– Давай свернём!
– Зачем? Чтобы ты несчастного, обиженного Кабана не лицезрела?
– Нет! – поспешно ответила приятельница, чем выдала себя. – Так будет быстрее!
– Не будет. Плохо врёшь, сестрёнка! Топай спокойно.
Василий Михайлович отвлёкся от газеты, заметив, как дочь разглядывает длинные глубокие порезы возле запястья.
– Это что у тебя такое?! – насторожился он.
– А, мелочи! Ходила к курам яйца собирать и зацепилась за два гвоздя, что из откосов торчат. Меньше глазами моргать буду! – выкрутилась подросток заранее заготовленной отмазкой.
– Надо бы мне их вбить! Вечно железяки выскакивают, – порассуждал вслух мужчина да снова вернулся к прессе.
Люба, довольная, что отмазка прокатила, потёрла порезы через ткань. «Тимон столько лет козлил меня, а я его выгородила! Почему стало его жаль? Неужели боюсь последствий? Сэро прав: нельзя постоянно давать себя в обиду. Но дать сдачу Кабану, как это сделал Сэро, у меня кишка тонка. Ладно! Со временем найду способ защититься».
– Э-э-эх, родственники-родственнички! Тридцать с лишним лет живу, а их отношение ко мне ни на грош не поменялось! – горько засмеялся за занавеской брат. – В детстве видели во мне вора и голытьбу, обвиняли в дерьме без суда и следствия, а разобравшись, не извинялись. Сейчас сальными глазёнками заглядывают в кошелёк и завистливо считают мои денежки.
– А это со всеми Поспеловыми они так себя ставят! – поспешила прокомментировать мать тему, бывшую для неё не менее болезненной. – Что я сорняком среди богатой родни росла, что ты, Шурик, маялся…
– Вот и нечего к ним тянуться!
– Ну что ты! Это ж родня, какая-никакая…
– Никакая, вот именно. Они своей дружной гурьбой хорошо кучкуются. Без нас. Мы им нужны, только чтобы на похоронах и свадьбах финансовые дыры заткнуть.
– Ну, знаешь, когда одинокая Матрёна померла, все сложились, организовали да похоронили тётку с честью. Нам «спасибо» сказали, что в своём большом дворе проводы и поминки провести разрешили!
– Ой, ма! Это потому, что никто больше у себя гроб с покойником держать в хате не захотел! А вы с отцом уши развесили, решили добренькими побыть!
«Но у нас реально большой двор! – задумалась Люба. – Поставили длинные столы, все вместились. А где ещё провожать внезапно почившую приезжую тётку? У остальных большого двора нет. Кто-то в квартире живёт. Продукты да похороны другие оплатили. Всё правильно!»
Александра Григорьевна относилась к родне, их семьям и детям странно. Это была смесь из горькой обиды, желания угодить, стремления быть своей и одновременно выделиться на фоне остальных. Не было у матери с её братьями и сёстрами в ближайших коленах добрых, тёплых, поддерживающих и доверительных отношений. Из рассказов родительницы Люба знала, что детство её было голодным, нищим, заполненным непосильным трудом и отвратительным отношением окружающих. Иногда девочке казалось, что злые люди преследуют их семью из поколения в поколение: маме прилетело, потом перепало брату, ну и она до компании заодно хлебнула.
– Ох, ладно, сынок, ты пока чай пей, а я схожу бельё замочу! За две недели грязная куча накопилась, стирать не перестирать.
– Сестру пошли, пусть замочит. Почему она до сих пор вещи в порядок не привела?
Подросток, приподнявшись в отцовой кровати, насторожилась.
– Да Люба с Нового года только своё стирает и гладит… Считает, что каждый должен убираться в доме сам за собой…
– Да что она говорит?! – взъерепенился тот. – Люба!!! А родителям пожилым кто помогать будет?! Ты дочка родная или как?! Кто, по-твоему, дохаживать стариков должен?!
Девочка побаивалась старшего брата: каким-то образом Александр Васильевич умудрялся в доме обладать большей властью, чем отец с матерью, и команды раздавал направо и налево с молчаливого согласия родителей. Школьница, по наущению Ибрагимова, старалась не спорить с мамой после новогодней ссоры, чтобы не привлекать внимания, но и пользовать себя, как прежде, не позволяла. Однако товарный кассир не смирилась с поведением дочери, вырывающейся из-под удобного контроля. Тихоня была уверена: мама специально завела разговор про домашние обязанности, чтобы дать вволю покомандовать брату и прижучить её, малолетку, как следует.
– Готовить Люба тоже редко на семью стала! – продолжила жаловаться мать. – Сделает себе немного и убежит по делам…
– По каким таким делам?! Любка, а не много ли ты на себя взяла?!.. Какие могут быть дела у пятнадцатилетней сопли?! – громко вопрошал командным голосом старший сын.
Подросток, чувствуя, как знакомая ярость подходит снова к горлу, вскипела и стремительно слезла с кровати Василия Михайловича. «Если дать братцу волю, он надоумит маман следить за мной! Плакали тогда и мой заработок, и поездки в Краснодар, и общение с Сэро!» Эта мысль вызвала у юной особы неприятно горький, ледяной осадок: подобного расклада она допустить никак не могла.
– Лучше расскажи, какие могуту тебя бытьдела в моей школе, а?! – выскочила из-за занавески, подбоченясь, девочка. – Ты её один Бог ведает когда закончил! Почему твой вишнёвый джип у ворот часами торчит?!
– Тебя не касается! – огрызнулся Васильич. – Малая ещё! Я к старшеклассницам знакомым здороваться езжу, подвести после уроков!
– Да что ты говоришь?! – передразнила его младшая сестра. – А я, по-твоему, кто?!.. Тоже старшеклассница, представляешь?! Десятый класс через три месяца закончу! Тебя не парит вестидела с малолетками, зато с меня решил спросить! Так я отвечу, Шурик! В отличие от марамоек, к которым ты подкатываешь, я после учёбы лезу не в джипы к престарелым толстым дядькам, а в библиотеку иду готовиться, чтобы поступить в вуз и не опозорить нашу фамилию! Но если вас с мамой больше беспокоят грязное тряпьё да хавчик, чем мой аттестат, так и быть, погружусь в кастрюли и тазы с головой вместо книжек!
– Ты должна всё успевать! – надулся Саша после «престарелого толстого дядьки». – И по дому, и в учёбе! Нечего филонить да оправдания искать!
Люба, растерявшись, сузила зло глаза, но потом решила продолжить прежнюю линию.
– Нечего часами у школы торчать! Хочешь семью, так женись по-человечески, а не малолеток после уроков снимай! Я не желаю после 11 класса, провалив вступительные, мыть в какой-нибудь шараге полы и позориться! Что люди скажут?! «Родители маялись, растили, а ума не дали! Всё, чему научить смогли, тряпки стирать да кастрюли драить». Верно говорю, мамулечка?
Тихоня надавила на больную зону и не прогадала. Попутавшая женщина рассеянно кивнула:
– Да, верно говоришь…
– Спасибо, что понимаешь, мамочка! – девочка горделиво обошла брата, чтобы звонко поцеловать товарного кассира в щёчку. – Люблю тебя! Пойду в комнату, чтобы не тратить время зря, да хорошенько к урокам приготовлюсь.
Прежде чем закрыть дверь, школьница услышала слова Шурика:
– Всё забываю спросить, ма: в бане бритву мою не видела? Импортная, дорогая. Ещё дезодорант оставлял…
– Нет, сынок. Там Люба убирается. Может, она…
– Не видела!!! – заорала из коридора подросток. – Ты, когда съехал, наверняка с собой бритву и дезик упёр! Забыл, а теперь крайних ищешь! Ройся у себя!
– Не может быть!
– Может-может! – перебила она. – Не первая вещь, что у нас теряешь, попомни моё слово! Так что вопросы будь добр задавать себе, а не нам!
Ручка быстро закрывшейся двери щёлкнула. Голоса взрослых заглохли. Люба, прикрыв рот ладошкой, захихикала.
Глава 6
Бритва брата и дезодорант прятались в комнате школьницы за трельяжем. Девочка не мешкая приватизировала их после последнего поспешного отъезда старшего сына к новой большой и чистой любви. Исполняла это она не в первый раз, чтобы использовать чужие вещи для собственных нужд.
Когда наступило половое созревание классе эдак в седьмом, тихоня открыла, что умудряется очень невкусно пахнуть.
«У чистоплотных девочек ничего не пахнет! Чаще мой подмышки с мылом, и проблема будет исчерпана!» – посоветовала озадаченному чаду Григорьевна три года назад.
Люба прислушалась, но проблема себя не исчерпала. Собственный запах пота вызывал тошноту (хоть тараканов трави!), пропитывал насквозь одежду и раздавался в воздухе убийственным амбре. Комплексов добавили заботливые одноклассники, морщившие нос да заявлявшие во всеуслышанье: «Фу! От тебя воняет!». Девочка глушила «естественные запахи» мамиными духами, пахнущими, словно шкаф престарелой бабушки, но стало ещё хуже.
Купить дезодорант товарный кассир наотрез отказалась: «Это яд! Поры закупоривает, кожа не дышит. Тело травишь американцам на радость, бесплодной станешь! Пусть дуры-одноклассницы отравой мажутся, а ты себя береги».
Поняв, что с упёртой родительницы взятки гладки, девочка нашла выход. Стала потихоньку использовать стоявший в комнате брата мужской дезодорант. Затем начала втихую приворовывать средства от пота, спирая недостачу на короткую память Шурика.
С бритвой дела обстояли примерно так же. Не желая быть высмеянной в спортивной раздевалке, Люба начала следить за собой, пользуясь станками, оставляемыми братом в бане. Брат возвращался, обнаруживал, что его гигиенические принадлежности кто-то брал, и сильно ругался. Мать отчитывала нашкодившую дочь, а та краснела и злилась, ведь женщина ничего не замечала, пока вой не поднимал старший отпрыск. Тогда подросток стала поступать хитрее: едва Шурик что-то нужное ненароком оставлял, как она пулей это припрятывала в свои закрома и эксплуатировала в удовольствие, радуясь, что избежала дополнительных насмешек в 10 «А» малыми жертвами.
«Как будто в пещере живём, а не среди людей! Чего стоило выклянчить покупку прокладок! Хорошо, что месячные в 14 лет пошли, а не раньше, иначе я бы пришивала поганые тряпки к мотне намного дольше! С подшитыми лоскутами в школьный сортир хоть не заходи! Про раздевалку в спортзале – слов нет… Сколько раз доказывала, что готовые прокладки удобнее – куксится мать да нудит. Волосатые ноги и подмышки – естественно. Вонять потняком – нормально. Тряпки кровавые стирать до посинения – гигиенично. Что за хрень?!.. Почему для других предков гигиена не проблема, а в моей семье ровно наоборот? – недоумевала десятиклассница. – Счастье, что мама убираться не любит, иначе бы давно обнаружила мои нычки!»
Люба вздохнула, покосилась на дверь. Уроки были выполнены. Но, чтобы создать видимость непосильного труда (дабы не отвлекали и не приставали с ерундой), она оставила на столе раскрытыми учебник и тетрадь, а сама залезла в шкаф и вытащила спортивный костюм.
«После уроков завтра сразу на консервный мотанём. Сэро сказал, что нужно одеться удобно, неприметно, волосы собрать. Ничего не должно цепляться за деревяшки, железки и выступы – заброшка всё-таки! Кроссы обуть на толстой подошве, но гибкие и лёгкие. Подойдут те, что на прошлой неделе с ним вместе на Сенном выбрали. – Люба расстегнула молнию на спортивной куртке. – Завтра физ-ра. Верх и футболку одену на все уроки, чтобы меньше тащить, а штаны на дно рюкзака засуну».
Тихоня переоделась, завязала волосы в тугой пучок и критично осмотрелась. Затем улыбнулась себе в зеркале и подмигнула. Не понравился результат – снова повторила. Потом ещё, пока не скопировала улыбку повесы. Удовлетворённая, старшеклассница печально задумалась.
Поспеловой хотелось смеяться и язвить, как Сэро. Дружить и жить, как Сэро. Иногда на неё находило что-то обиженное и завистливое, и тогда Люба желала перестать быть собой, потому что быть Сэро казалось ей намного круче, престижнее и приятнее.
«Вот бы у меня были глазки-угольки! Ресницы длинные, чёрные, густые и закрученные – тушь не нужна. Бровям пинцет не понадобится. Разве честно для пацана быть краше девчонок? Губы с чётким контуром и красивым изгибом. Почему я не родилась близняшкой Сэро и Имира? Была бы замечательная тройня, а я бы оказалась самым счастливым человеком на Земле!»
Юная особа не могла перестать крутиться возле зеркала, стараясь скопировать качественнее мимику и жесты брюнета, чтобы более достоверно перевоплотиться в человека, которым она искренне восхищалась: «Лучше бы я родилась мальчиком! У них жизнь намного проще, чем моя».
– Доченька! – без стука зашла Александра Григорьевна. – Поговорить надо… Какой приятный костюмчик! Не припомню, чтобы я его покупала!
– Даша Бутенко подарила, – без запинки отрапортовала Люба. – Он на неё большой. А я ей взамен – пушистую персиковую кофту с вышитыми цветами.
– О, как здорово! – обрадовалась мать. – Кофта та хорошая, дорогая! Я её лет десять назад купила! Она всё лежала, тебя ждала и вот пригодилась! У Бутенко губа не дура!
– Конечно, не дура! Твои вещи многим в классе нравятся, мам! – Школьница улыбнулась своему вранью. Несчастная бесформенная кофта, в которой тонкая фигура девочки тонула и терялась, больше недели тусила на свалках Краснодара, куда отправилась в тот день, когда был куплен однотонный спортивный костюм по фигуре. Люба знала, что родители Бутенко на собрания не ходят, а значит шансов у матери пересечься да узнать правду нет.
– Хорошо, что с умом меняться умеешь, дочь! – Товарный кассир неуверенно посмотрела на подростка и решилась: – Не знаю, как среагируешь… Всё-таки моя одёжа тебе дорога… К Шурику на работу устроилась приезжая женщина с двумя детьми младше тебя, мальчиком и девочкой. Денег нет, жилья нет – бедные очень! Спрашивали, кто может подать одеждой да едой. Выберешь что-нибудь из своих вещей, чтобы отдать нуждающейся несчастной семье?
Старшеклассница несказанно обрадовалась: шанс легально избавиться сразу от большого количества устаревшего тряпья перепал впервые.
– Конечно, мама! С удовольствием поделюсь! Переберу, оставлю любимое, а остальное передам в добрые руки.
– Ну слава Богу! Спасибо большое за понимание… Уж больно мне их жалко! На своей шкуре знаю, каково быть голытьбой!
Александра тяжко вздохнула и медленно опустилась на Любину кровать. «Поговорить хочет», – сообразила дочь и присела напротив, за свой рабочий стол.
Старшая Поспелова была очень щедрым и гостеприимным человеком. Для пришедших на Солнечный 27 к столу выставлялось всё самое интересное, свежее да вкусное, а уходили посетители всегда с сумками, доверху набитыми подарками и деликатесами. Если Шура кого-то одаривала, то делала это от всей души, широко и бескорыстно.
К щедрости и гостеприимству Александры Григорьевны добавлялось ещё одно замечательное качество – женщина была на редкость сострадательной. Она крайне болезненно относилась ко всем униженным и оскорблённым, к людям, побитым жизнью, к калекам и сиротам, стремилась помочь, а то и защитить. Но нередко желание спасти оказывалось неуместным и бестактным вмешательством в чужую жизнь, потому что Поспелова умудрялась причинять помощь без данного на это разрешения. Люди оскорблялись, а железнодорожница, изумляясь, недоумевала. Ведь намеренно обидеть она не то что не хотела – даже не думала!
– Лену попрошу сдать им за символическую плату половину дома. Коммуналку-то платить тяжело, да и одной жить страшно. Отцова хата для неё слишком большая – сама говорила! А так и людям хорошо сделает, и самой не одиноко будет.
– Добрая ты, мам!
– А как же без этого! Нужно бедным помогать, Любушка! Добро потом в сто крат вернётся.
– Они русские?
– Конечно, русские! С чего им быть другими?!
– Понятно. Я так и думала. Мам, можно я твои драгоценности примерю?
– Ради Бога!
Девушка принесла из гостиной хрустальную вазу, наполненную бусами, серьгами и браслетами.
– Столько красоты лежит без дела! Почему ничего не носишь? – поинтересовалась школьница, прикладывая к груди длинные тяжёлые бусы из янтаря.
– Да куда мне на старости лет! Помирать скоро. Нечего людей смешить! – Александра пронзительно посмотрела на дочь и отвернулась к окну.
Шура была полной женщиной с большой пышной грудью. Круглое лицо – с глазами, выражающими миру одновременно недоверие и наивность, с пухлыми губами, с левой стороны которых красовалась тёмная выпуклая мушка, – из-за напряжённой поджатой челюсти выглядело нервным, даже недобрым. На шее – несколько бородавок, ещё пара расположились у её основания. Широкие крестьянские ладони с короткими пухлыми пальцами и квадратными ногтями выглядели неухоженно. За ногами она тоже не следила; грубая кожа на стопах летом покрывалась глубокими чёрными трещинами, с которыми в бане не могла справиться пемза. Кремы для рук, ног и лица – никто в доме Поспеловых такого не знавал. К уходу за телом товарный кассир относилась с пренебрежением, считая его уделом неженок и бездельниц. Любе было странно слышать подобные заявления, ведь в молодости Шура слыла редкой красавицей, щеголихой, тщательно следившей за внешностью да ни в чём себе не отказывавшей.
– Зачем скупала?
– В наследство. Для тебя лежит хранится.
– А вот эти откуда? – перебрав другие украшения для отвода глаз, Люба достала ту вещь, ради которой она разговор и затеяла: красивое ожерелье из небольших круглых голубых бусин с чёрными и бежевыми прожилками.
– А, это бирюза! Цыганка подарила.
– Цыганка, я не ослышалась? – удостоверилась дочь. – И ты взяла, не побоялась?!.. Сама же мне столько раз говорила, что от чужих нужно держаться подальше! Что они обманывать только и могут! Вдруг эти бусы ворованные или на них порча?
– Да ты что, Люба! Глупости не говори! Ибрагимовы – люди хорошие. Может, помнишь: после Нового года на рынке подошли мы к палатке с красивой серой кофтой? Там торговала Лала. Она мне эти бирюзовые бусы подарила, как первый раз в Турцию за товаром съездила! А её муж Алмаз с нами на ж/д работает!
– Не помню, – солгала девочка, стараясь не выдать любопытство. – Как ты с ними познакомилась?
– Да года эдак три назад! Может, четыре… Я на станции в ночь дежурила вместе с Переверзевой в билетной кассе. Поздний вечер уже был, часов одиннадцать. Зашёл в диспетчерскую, когда мы чай пили, мужик. Высокий, чёрный, с бородой кудрявой. Весь встревоженный, вижу. «Помогите, – говорит, – куда-нибудь с ночёвкой жену и детей определить. В поезде деньги, документы и вещи украли. Сейчас ночь, делать что, не знаем. Приехали с Новосибирска. Вагон с пожитками должен был прибыть раньше нас, но его (работники говорят) нет. Человек, что ручался встретить, не явился. Дети голодные орут». И действительно, выхожу из диспетчерской – на лавочке сидят. Женщина молодая ляльку на руках качает, успокоить не может. Два совсем малых дитяти рядом ревут, а трое старших – пацанята и деваха – пытаются изо всех сил младших отвлечь.
Люба внимательно слушала погрузившуюся в воспоминания маму, стараясь не упустить ни единого слова.
– Одеты все хорошо, прилично! Чернявые, смотрю, но на оборванцев и попрошаек не похожи. Смотрят в глаза, безо всяких ужимок, прямо и открыто. Мне их так жалко стало! Знаешь, дочка, всегда поймёшь того, на чьём месте сам побывал! Вспомнила сразу я своё детство горькое, обездоленное… Гляжу на детей голодных, орущих: куда им идти на ночь глядя? Моей маме никто не помогал после войны, так неужели я буду поступать с пострадавшими так же, как когда-то поступили с моей семьёй?!.. Разве можно?!
– Нельзя, конечно, – тихо согласилась дочь.
– Побежала я к рядом живущим станционникам, договорилась приютить семью, деньги свои заплатила. Утром приехали мы с Василём их проведать, еды да вещей привезли. «Чем помочь?» – спрашиваем. У Алмаза документы остались. Смотрю трудовую – инженер, послужной список хорош. Говорит, мол, за любую работу возьмётся. Ну я пошла к старому начальнику и договорилась взять его вагоны смотреть. Выяснила через свои каналы, что их контейнер с нажитым спёрли где-то на полпути. Нашли мы его и поехали с Алмазом в Новороссийск смотреть, что осталось. Половину имущества чёрт знает где украли (тогда на ж/д самый беспредел был: страна развалилась, творили, что хотели), половину оставили. Он мужик умный, оказывается, часть денег спрятал в обшивке старого дивана – рухлядь не тронули. Говорю: «Ты на эти крохи жильё нормальное не купишь, только развалины какие-нибудь». Алмаз в ответ, что всё равно, пусть лишь жилое будет, чтобы жену с детьми заселить! Я всю станицу на уши подняла и вышла на хозяина дома проклятой Ганны. Он хату за бесценок продавал – никто брать не хотел. Рассказываю Алмазу и Лале: домишко добротный, но с душком, слава за ним нехорошая, поэтому никто не берёт, стоял заброшенный долго, в ремонте нуждается. Хозяин отдаст за ту сумму, что у вас на руках.
– Они согласились?
– Конечно! Деваться-то некуда. У станционников они восьмером жили в крошечной комнатушке друг у друга на голове! Дети младшие болели, Лала с ними из больницы вылазить не успевала. Старшие – молодцы, самостоятельные, сами справлялись, пока отец на работе был. Я им продукты привезу, с Алмазом передам – он радовался, благодарил! Им выселяться надо было. Понимали, что лучше жилья, чем Ганны, им не найти. Вот и купили.
– Понятно. Не смутило, что они цыгане? Не боялась, что обмануть могут? Что подставят? Станционников тех, например, обворуют?
– Нет. И знаешь, дочурка, сейчас сама удивляюсь! Ту семью они не обворовали. Наоборот, много по хозяйству помогли, починили. Деньги все, что им давала, потом вернуть пытались, а я не взяла. Так они мне до сих пор то с огорода чего привезут, то Лала товар с хорошей скидкой или вообще за бесплатно отдаст. Что Ибрагимовы – нерусские, я случайно узнала и намного позже. Начальник сказал. «Паспорт Алмаза, – говорит, – внимательно смотрела?» Гляжу, национальность – цыган. Вся семья – цыгане. Я и обомлела! Одеваются как русские: чистенько, безо всяких балахонов. Хоть и смуглые, но кто-то чернявый, а кто-то светленький! Стала переживать, что судить будут люди за дружбу с чужими, и начала держаться подальше от греха, пока к моему дому дурная слава не пристала…
– Какая дурная слава, мам?! Ты же помочь хотела, и помогла! Люди порядочные, благодарными остались! Не думаешь, что не только Ибрагимовы – хорошие?
– Нет, не думаю! – женщина напряглась. – Впервые таких увидела! Бывают и среди чужих, конечно, хорошие люди, но только соседям не объяснишь. Прилипнет, что не с теми водишься, – потом не отмоешься и в солидное окружение не попадёшь! Репутацию надо беречь!
Люба разозлилась.
– Впервые в жизни тебе, мама, встретились по-настоящему добрые, порядочные и благодарные люди, а ты их отпихиваешь лишь потому, что они цыгане! Как и ту молдавскую приезжую семью! Они всех стригут вдвое дешевле, тебе химическую завивку делают задарма, а ты от них отмахиваешься. Сама же родню ругаешь да подруг! Причитаешь, что искренних отношений нет, и выбираешь их потому, что они – свои!
Подросток многое знала о маминых родственниках, и почти ничего – о папиных. Отцовой родни в станице было всего две семьи, и то Поспеловы с ними не общались. Свекровь умерла, когда Шурик ходил под стол, но Александра помнила обиды и, злясь, пересказывала раз за разом Любе, как с ней, молодой супругой, плохо обошлись покойная мать Василия и их малочисленная братия.
Шура Поспелова одна из своей многочисленной родни выбилась в большие люди, возвела огромный дом всем в укор и обзавелась во время работы ревизором весьма ценными связями. Любе казалось, что жильё на Солнечном построили с масштабным размахом из чистого соперничества, чтобы доказать обидчикам, кто на самом деле лучший и достойный уважения.
Общительная родня постоянно о себе напоминала, являясь в гости или приглашая к себе. Шура – приходила ли, принимала – обязательно получала в свой адрес насмешку или гадость. Женщина обижалась, после, долго причитая, болезненно переваривала услышанное, кляла родню, обвиняя в зависти и алчности, злословила от непрожитых старых обид. А потом вновь шла по приглашению на праздники кровных, принимала сестёр, братьев и невесток как ни в чём не бывало. Будто стремилась доказать каждый раз при встрече, что выше всех и всего, что не хуже, а лучше, – и проваливалась в яму болезненных эмоций и неприятных воспоминаний снова и снова. Соперничество с роднёй, замаскированное заносчивостью и напускной гордостью, ходило по замкнутому кругу и не знало выхода.
– Эх, доченька, молодо-зелено! Не жила, голубушка, в мои молодые годы! Тогда за общение с чужаками местные затравить могли! На работу никто не возьмёт, здороваться не будут! Знаешь, что такое быть неправильным? Страшно! Человек без поддержки, без общества загибается. Подумай на досуге! Репутация, милая, прежде всего! Особенно у девочки.
– Мама, я понимаю, что тебе многое пережить пришлось. Но сама же говоришь, что важно оставаться человеком. Разве стоит вести себя, как другие? Нужно ли цепляться за дружбу и кровные связи, если они вредят? Помню, как ты рассказывала про подругу, что в школе на экзамене подставила…
– Ой, да! Я злосчастную шпаргалку лишь передала, а учительница слушать не стала: из принципа выгнала на пересдачу. Подружка не заступилась и не созналась, что бумажка её. От стресса переболела я сильно, волосы повыпадали! Потом люди донесли, что она обо мне хорошего мнения: мол, настоящая подруга, в трудной ситуации не брошу. Я тогда разозлилась и даже на землю плюнула, не удержавшись.
Люба, познавшая не одно предательство за свою короткую жизнь, сочувственно улыбнулась.
– Не было у меня никогда настоящих подруг. С Переверзевой работаем на станции. Вроде, человек хороший, но то подставит, то напакостит, то к Василию пристанет. Тяжело ей быть одинокой, но Василь-то причём? Что Рагуёва с двумя дочерьми приклеилась к нему, когда я тобой беременная ходила. Пришлёт сюда дочек – сидят, чай пьют, отца твоего ждут…
– Мама, а зачем ты их в наш дом пускала? – вдруг задала подросток резонный вопрос.
– Да это… – Шура, привыкшая годами жаловаться, удивилась и тут же огорошилась: – Подругами были, она помочь просила…
– Но ты-то прекрасно знала,зачем она и её дочери ходили и папу зазывали! Почему не прогнала? Зачем с Переверзевой общаешься после того, как она к папе приставала прямо здесь, на твоих глазах? Почему она к нам до сих пор в дом приходит?
Женщина погрузилась в недоуменное молчание. Ответ сам приходил на ум, но старшая Поспелова была не в состоянии его принять, произнести вслух, поэтому сказала иное:
– Да неудобно как-то было…
– Что неудобно?
– Отказать. Прогнать. Будут потом люди судачить, что я ревнивая скандалистка!
– Ну ты, мама, даешь! – шокировалась Люба.
– Я всегда старалась, чтобы о нас, родная, плохо никто не думал! Не всегда получалось, правда. Только тебе, дочурка, доверяю и честно рассказываю о жизни своей…
– Я твой хранитель личных историй и воспоминаний! – тепло улыбнулась девочка.
– Замечательно сказала! – рассмеялась товарный кассир. – Ох, вспомнила! Всё забываю спросить. Вера Осипович на прошлой неделе поведала, будто, когда в пазике с утра на вахту ехала, видела тебя да двух чернявых пареньков голосующими на выезде. Я ей не поверила: не может моя дочь во время учёбы на окраине болтаться!
– Естественно, не может! – от услышанного старшеклассница, убаюканная душевной беседой, моментом взбодрилась и подобралась. «Чёрт! Мерзкая старая кошёлка! Блин, засада! Блефуй качественно, Люба, или всё потеряешь!»
– Вере Ивановне под семидесятник, еле видит, а всё на пенсию никак не сповадится! Кого она на скорости из крошечного грязного окошка разглядела, никто не ведает! Я даже не знаю, где у города окраина!
– Так же подумала! – согласилась мать. – Хотела Осипович меня задеть, да не выйдет!
– Но есть, мамуля, в её словах доля правды. – Люба, сделав честнейшие глаза, доверительно уставилась на товарного кассира. – Дело в том, что в школе за мной повадился ходить один мальчик с одиннадцатого класса… Он черноволосый, на турка похож…
– Ай-яй-яй! Гони в шею! Фамилия какая?!
– Странная очень! Ганжа, – подросток наобум назвала когда-то услышанное в коридоре имя.
Александра Григорьевна вдруг резко оживилась, подпрыгнула, всплеснув руками, на кровати так, что панцирная сетка визгливо заскрипела.
– Да ты что?! Доченька, вот это ухажёр!!! Фамилия-то именитая, из коренных станичников! Семья уважаемая, зажиточная! Не отказывай, будь приветливой, улыбайся – вдруг будущее счастье твоё?
Люба не поверила своим ушам.
– Мама, он же чёрный! Говорю – на турка похож…
– Ну и что?! Видимо, кто-то в роду чужих кровей затесался. Ничего страшного, бывает! Фамилия-то именитая! Стать невесткой в старейшей почтенной семье дорогого стоит. Веди себя с мальчиком культурно и не выпендривайся! Мама тебе плохого не пожелает!
– Как это «ничего страшного»?! – недоумевала убитая тихоня. – А как же масть и порода? Чтобы дети светлыми были? Столько лет подряд ты плешь мне проедала, обещала ноги оторвать!
Шура Поспелова посмотрела на дочь словно на малого ребёнка и осуждающе вздохнула.
– Какая ты глупенькая, Люба! Подсядь-ка поближе… Важное кое-что скажу.
Девушка послушалась.
– Доченька, – кассир наклонилась и доверительно заглянула в юное свежее личико. – Главное, удачно замуж выйди и в хорошую семью попади, чтобы как в масле сыр кататься. А деток… Забеременеть и от более подходящего мужчины ты можешь.
Люба обалдела. Кровь отлила от её лица.
– А как же любовь и доверие, мама? – едва прошептала она.
– Говорю тебе честно и открыто, по-взрослому, как женщина женщине: чьи дети, знать будешь только ты. Хочешь нашу породу сохранить, заведи потихоньку любовника. А мужу знать об этом не надо. Главное – замуж удачно выйти.
Оставшийся вечер Люба чувствовала себя нехорошо. У школьницы ныла область солнечного сплетения, от еды воротило напрочь. Вспоминая «доверительные» указания мамы, девушка ощущала, как к горлу подходит омерзительная тошнота. Ближе к ночи её накрыл удушающий приступ рвоты, потом снова, и снова, пока она, пытаясь выкинуть из головы разговор «по душам», не провалилась в глубокий сон, измученная и опустошённая.
Глава 7
Подростки после уроков встретились на углу школы и пошли к дому одного ученика из 10 «Д», живущего неподалёку, чтобы оставить рюкзаки на хранение.
– Здорово, Савельич! – радостно махнул Сэро мальчишке, вышедшему к калитке их встретить.
Савелий оказался сутулым, костлявым, непропорционально сложенным угловатым парнем с донельзя прыщавым лицом. Голова его покоилась на длинной узловатой шее с мощно выпяченным кадыком. Крошечные глаза-щёлочки прятались за массивными очками с толстым стеклом. Одноклассник шмыгнул огромным крючковатым носом и широко улыбнулся, продемонстрировав Поспеловой кривые жёлтые зубы. Ибрагимов по-приятельски похлопал его по плечу, отдал рюкзаки.
– Чаю зайдёте попьёте? – предложил хозяин.
– Нет, Савва, время идёт, а нам надо идти! В следующий раз обязательно зайдём, если Люба согласится. Бывай! Большое спасибо! – брюнет отсалютовал однокласснику и, потянув за собой девочку, пошёл быстрым шагом.
– Консервный стоит тоже на краю станицы, но не на севере, как кирпичный, а на востоке. Топать около часа. Как раз тебе котлованы покажу, когда мимо проходить будем… Эй, ау! Я с кем разговариваю?! Чего киснешь? Ещё в столовой заметил, что ты сегодня какая-то бледная и унылая.
– Со мной всё нормально, не обращай внимания, – отмахнулась школьница. – Этот твой Савелий немного странный…
– Чего это он странный? – не понял повеса. – Нормальный поц. Приятель Имира. Тоже отличник, кстати!
– Не боишься, что он нас Имиру сдаст?
– Нет. Савелий – могила. Шестёркой не прислуживает. Проверено не раз. Расслабься! Я у него часто списываю. Странный у тебя Савва почему?
– Ну, он весь неуклюжий да корявый… У нас бы в классе его зачморили.
– Ха! В вашем умопомрачительном солнцеликом отборном 10 «А» я и не сомневался! – рассмеялся юноша. – Зачем чморить умного и полезного одноклассника?
– За внешность, например.
– За внешность?!.. Это удел лохов! Нельзя плевать в колодец, из которого воду будешь пить. Как налаживать контакт, просить о чём-то человека, которому ты из-за собственной тупости да ради понтов в душу насрал?.. Думать о последствиях надо наперёд. Нагадить всегда можно, только назад косяки отмотать не получится.
– Верно, – согласилась Люба и призадумалась.
Сэро никогда не обижал своих благодетелей, даже покровительствовал им. Поспелова не знала, что «Д» вплоть до седьмого класса страдал козлятничеством и злостной внутренней иерархией, пока школоту не взял под крыло Валерий Леонидович. Педагог не поощрял ни крысятничество, ни травлю, ни насмешки и стремился никого не выделять. Пришедшие близнецы классруку в сплочении коллектива качественно подсобили: мальчишки справедливо разбирали конфликты между пацанвой, не отгораживались от одноклассников, не стремились делать вид «моя хата с краю», не позволяли себе ни над кем насмехаться и тем более не давали в обиду себя. Если бы близнецов четыре года назад приняла Бортник, то иерархия в «А» оказалась бы совсем иной.
– Имир не спрашивает, куда ты ходишь после уроков и что делаешь? – нарушила молчание девочка.
– Редко, – очнулся от своих мыслей старшеклассник. – У него и своих дел по горло. Сейчас брат мучается от превеликого горя.
– Какого? – оживилась тихоня.
– Людмила Власовна вышла из больницы – и опять слегла. Видимо, не долечилась. Мы на матеше снова наблюдаем за косяками практикантки да бьём баклуши. Имир из-за потери занятий в бешенстве, как и другие орлы науки. Каждые пару дней брательник математичке названивает, интересуется здоровьем да мимоходом по решениям консультируется, хитрюга! Он, Савва и пара девчонок на прошлых выходных к ней с цветами и фруктами ходили в гости проведать.
– Какие заботливые! – умилилась Люба.
– А то! Вот Бортник твоя заболеет, мы её тоже пойдём проведать! И тортик вкусный, большой, принесём. С пургеном.
Поспелова прыснула со смеху.
– Ты знаешь, Сэро, – заговорила девочка, когда смогла успокоиться. – Сколько Валентина Борисовна ни болела, мой класс никогда её навестить не ходил.
– Ну вы и дармоеды! А она о вас печётся: «Уси-пусечки, мой ненаглядный 10 «А», такой красный-распрекрасный!» Как не засунешься в учительскую за журналом – вечно сидит, диван шикарным необъятным задом оккупирует и чванится, чванится!
– Ничего в нашем классе такого прям замечательного нет, – тоскливо улыбнулась Люба.
– Мне-то зачем говоришь? Я и так знаю. Куда вам до нас!
– Не могу не согласиться, – хихикнула ровесница. «У вашего 10 «Д» есть ты и Имир. А в моём 10 «А» только крикуха Илютина, выпендрёжницы Виноградова и Рашель да маньяк Тимон со своей оголтелой босотой».
– Нас, кстати, спалили! Знакомая видела нашу троицу на краю станицы и настукачила маме.
– Не «нас», а тебя, – поправил её повеса. – Меня не парит, если кто вне школы моё тело заметит. Реакция мамани?
– Тётке не поверила, потому что я, по её мнению, не могу в учебное время Бог знает где лазить.
– Ах-ах! Как удобно быть паинькой! Зачётное для тебя прикрытие, – одобрительно хмыкнул Ибрагимов. – И маман успокоилась? Так просто? Неожиданно!
– Ну я ещё чуть-чуть подстраховалась…
– А ну-ка поподробнее!
– Сказала, что иногда меня провожает жгучий брюнет с восточными корнями. Я, конечно, против, но он такой настойчивый…
Сэро от удивления выпучил чёрные глаза, а брови его тем временем сбежали высоко на смуглый, правильной формы лоб.
– Призналась, что дружишь со мной?!
– С ума сошёл?! – испугалась школьница. – Я сказала, что у мальчика фамилия Ганжа.
Ибрагимов, поняв, что новость не стоила его удивления, разочарованно хмыкнул и засунул руки в передние карманы джинсов.
– Ганжа? Олег, что ли?
– Не знаю. Случайно услышала, как кого-то в коридоре звали, вот и приплела с перепугу!
– Олег в 11 «Б» учится. Он, конечно, не «жгучий брюнет», как я, просто тёмноволосый.
– Мне всё равно. Говорю же, случайно приплела!
– Понятно, – прервал её нетерпеливый собеседник. – Александра Григорьевна что?
– От радости чуть до потолка не подпрыгнула! Фамилия, говорит, известная в городе! Семья уважаемая, почтенная, богатая! Бери его, дочка, за шкварник и под венец веди!
– Ха-ха-ха-ха-ха! – взорвался залпом повеса. – Придётся тебя обломать, Люба! Ганжа – семья обычная, со средним достатком. Живут, как все. Олежку знаю, в гостях был. Простой пацан! Ничего, короче, интересного. Но ты можешь попытаться его захомутать!
Насмешливо подмигнув, Сэро опять задорно расхохотался. Поспелова обиделась.
– Издеваешься?!
– Ничуть! Если мать готова выдать тебя замуж ради одной фамилии – твои трудности.
– Не смешно! За собой следи, Сэро! Знаешь ли, людям больно, когда им руки крутят! На своём опыте знаю.
– Чего ворчишь, ягодка?! Я в курсе, что больно. А-а-а, понял! За Кабана переживаешь! Влюбилась?
– Никогда!!! – взвилась она. – Он и так вчера испугался! Не обязательно было его метелить!
– Обязательно, – оспорил подружку брюнет. – Твой любимый Кабан…
– Он мне не любимый!!!
– Ладно! Твой почти не любимый Кабан по-другому не понимает, я проверял. Он как пыль в ковре: не постукаешь как следует метлой – не свалит. А руку ему скрутил потому, что так Кабан сам предпочитает с людьми вопросы решать. Многие ребята на районе жаловались, как Степанченко и двое его старших дебильноватых братков обожали раньше конечности поперёк выкручивать. Вот я и решил при близком общении его же метод на нём применить. А что?.. Ему ведь нравится!
Люба таращилась на собеседника и поражалась крепости его нрава.
– Степанченко ведь мог и в ответ стукнуть, наверное…
– «Наверное» или «мог»?
– Ты, думаю, сильнее…
– Сильнее – слабее! Не в этом суть. Я не собирался с ним в школу ходить безо всяких разговоров и уступок – и на попятную бы не пошёл. Нахрен он нужен?! Ты ему сказала, что ходишь со мной, он не поверил – значит, тупой и к тому же глухой на ухо. Как видишь, без тумаков – никак! Мы к котлованам подошли…
– Тут одни камыши, – усомнилась Поспелова, разглядывая стену из болотного растения.
– Так они за камышами, в низине, глупая! Иди за мной аккуратно. Лазить по берегам не будем. Дожди неделю моросили, земля размякла. Можем в котлован провалиться, а там глубоко! За скользкий обрывистый глиняный берег хрен уцепишься – не выплывем.
Сэро обошёл по кругу камышовые заросли, взобрался на небольшой крутой холм, затем помог подняться позади шедшей девочке. Перед Любой открылся замечательный вид: на огромном участке, отделённые полосами земли шириной в пять-семь метров, расположились пять небольших искусственно созданных озёр разного диаметра. Ветер рябил водную гладь, плавали стаи домашней птицы, у берегов буйно разрослись камыши и осока.
– Сюда часто перелётные косяки осенью перекантоваться спускаются. Охотники их стреляют из камышей, – заговорил юноша. – Вырыли, говорят, котлованы, чтобы вода спускалась и не заболачивала местность – тут низина. Мне в это слабо верится! Скорее всего, глину добывали, вот ямы и остались, водой с низины заполнились. Летом здесь местные толпами купаются: глубоко, широко!
– Говорят, в них немало людей потонуло, – заметила десятиклассница.
– Это правда. Действительно много, – согласился ровесник. – И всё равно народ сюда плавать валит, смерти не боится! Ещё два котлована, кроме этих пяти, там, в глубине, за вон теми домами! Они маленькие, но тоже глубокие. Всего семь искусственных озёр, получается.
– Где-то поблизости мой одноклассник должен жить.
– Сысоев? Да вон его чулан! Мы как раз мимо пройдём. Спускаемся, покажу!
Низенький неприметный дом Матвея Любу не впечатлил. Давно не крашенные забор и рамы окон страдальчески глядели на прохожих облезшим деревом. Перекрученные посеревшие занавески ещё больше добавляли неухоженному жилищу уныния.
– Где-то рядом с Сысоевым дом заброшенный должен быть! – крутилась тихоня. – Каждый раз, когда Матвей да Рашель ржут, рассказывая на весь кабинет о своих пьяных возвращениях с «Торнадо», я представляю, как они проходят мимо этой хаты, и хватаюсь за сердце.
– Ты не о вон той халупе, случаем? – Ибрагимов указал на диковатый сгусток деревьев, находившийся наискосок по другую сторону улицы.
Полуобвалившаяся, покрытая жёлто-бурым мхом крыша едва виднелась сквозь голые ветви. Покосившийся гнилой забор потерялся в старых побегах хмеля. Тропинка из кирпича, вёвшая когда-то посетителей ко входу, забилась травой и землей. Её выдавали проглядывавшие сквозь грязь осколки красной обожженной глины.
Люба разглядела в высокой сорной траве очертания калитки. Ей нравился полуразрушенный, потерянный во времени материальный остаток чьей-то прожитой жизни: набор из досок, извёстки, кирпичей да шифера. Жизнь человеческая прошла, дом остался никому не нужен и постепенно угасал, терялся в буйстве дичавшей без хозяйской руки природы.
Девочка смело зашагала ко всеми забытой калитке, переступая по едва видимой тропинке, тонувшей в грязной засохшей траве. Отодрав калитку от прилипшего намертво хмеля, Люба просунула уже было половину тела во двор, с любопытством разглядывая содержимое потрескавшихся мутных окон, как её крепко схватили за руку и с силой удержали.
– Ты куда?!
Поспелова изумлённо, будто вырванная из сна, обернулась, вспомнив о Сэро.
– Посмотреть развалюху. Пойдём со мной! Время у нас есть.
– Не пойду я туда. И ты не пойдёшь!
– С чего это вдруг?!
Ибрагимов, серьёзный донельзя, протяжно выдохнул.
– Помнишь ту двухэтажную фазенду на Таманской? Я его не замечал раньше, пока ты не показала. Ещё вовнутрь залезть хотел полазить, а ты отговорила, сказав: «Дом не хочет». Верно?
– Ну да, помню.
– Я поржал по глупости, типа ты трусиха и неразумная дурёха. А сейчас жалею, потому что мне очень не нравится это место: оно какое-то злое, недоброе, что ли… Тихо тут и ненормально… Я не трус, ты знаешь, но мне здесь нехорошо. И я чувствую, что тебе в халупу заходить нельзя. Даже во двор. И приближаться к ней – тоже. Если хочешь, Люба, можешь громко поржать в отместку, только пойдём-ка отсюда подобру-поздорову!
Девочка впервые видела повесу осторожным и неулыбчивым. Из глаз исчезла лукавая весёлость, сменившись на фатальную предрешённость. Глумливая улыбка уступила нервному покусыванию нижней губы.
– Не буду смеяться. Хотя странно, я ничего не чувствую, – спокойно произнесла она. Очарование забытого дома слетело с неё напрочь. – Я тебе верю. Давай двигаться туда, куда шли.
– Знаешь, Сэро, я давно хотела увидеть ту хату, – заговорила Люба, когда они порядком отошли от заброшенного участка. Ровесник заинтересованно повернулся, и старшеклассница с облегчением отметила, что лицо его вернуло себе прежнее задорно-глумливое выражение. – Это нехорошее место, ты правильно почувствовал. Мама рассказывала (она выросла поблизости). Жила в этой хате семья. Муж был человеком работящим, но шальным на голову и крепко бухал. Как наквасится – тут белочка и накроет! Бил чем попадя и жену, и детей. То с ножом кидался, по двору гонял, то с топором, то мебель всю в хламину разносил. Вой, плач, грохот, умоляющие крики не давали спать соседям нескольких кварталов ночами напролёт. Мужики соседские приходили, вмешивались, вязали буйного пьянчугу. Только тому как с гуся вода: протрезвеет, повинится, пообещает вести себя мирно – и через время ад для близких его начинался снова.
– Если бы я рядом жил, продал бы участок и съехал нахрен! На Шевченко, бывает, предки твоего любимого Тимона подерутся – вся улица ржёт! Вчера пахан босой по всей дороге за Зиной бегал: та обувку его утащила, чтобы старый хрыч пьяный рыбачить на лиманы в хутор не срулил!
– Знаешь тётю Тоню – впритык с Тимоном живёт?
– Знаю! Седая интеллигентная бабулька.
– Она как в гости к нам приходит, то же самое рассказывает! – засмеялась Люба, а потом посерьёзнела: – И Степанченко мне не любимый, к слову.
– Ага-ага! – отмахнулся брюнет. – Рассказывай дальше про пьянчугу!
– О’кей! Случилось так, что жена его простыла, заболела и быстро померла. Алкаш стал жить один, поколачивая детей, пока те не подросли и не стали его в ответку мутузить. Мама рассказывала, что как-то попала с психом на чьи-то похороны. Идут люди вслед за гробом по кладбищу между памятников шеренгой, петляют. Мужик этот – впереди мамы. И тут на пути – могилка его жены. Он такой и говорит этой могилке: «Вот видишь, Маня, я пил и пью, а ты и капли в рот не брала, но сдохла раньше! Лежишь отдыхаешь? А говорила, что мне плохо без тебя будет! Да нет, живу лучше, чем прежде! Ты гниёшь, а я танцую!» – и сплясал чечётку прямо посреди погоста. У людей рядом волосы на голове дыбом встали от святотатства!
– Ещё бы! Охренеть! – поддакнул Сэро, растворившийся в Любином рассказе.
– И что думаешь? Через несколько дней мужика нашли мёртвым у собственной калитки: упал пьяный в лужу и захлебнулся насмерть!
Ибрагимов, придвигаясь к Поспеловой ближе и ближе, чтобы ничего не пропустить, не заметил, что потихоньку занял весь тротуар, толкая девочку в ограды домов.
– Дети дом продали, едва поминальные дни прошли, – продолжала проникновенно пересказывать тихоня. – Но купившие сбежали оттуда через пару ночей без оглядки. Потом хату ещё пару раз продали, только жить в ней так никто и не стал. Жилище забросили, оно запустело, заросло сорняком, обветшало… Маме соседи ближние и те, кто мимо халабуды ночью имели честь проходить, крестясь от ужаса, божились, что дом по ночам оживает: темно, заросли, окна чёрные – огонька нигде не видно, а оттуда несутся крики дикие, пьяные, ругань! Ор стоит, а слов не разберёшь, мебель гремит, посуда бьётся – жуть такая слышна, что поседеть можно! Место новые хозяева несколько раз святили – не помогло. Ни снести, ни жить, ни построиться на проклятом участке так и не отважился никто. Стоит он уже лет, мама говорила, тридцать, а может, и сорок… Ай, Сэро! Ты меня в забор прижал, весь тротуар оккупировал! Делись местом!
– Делюсь-делюсь, не ори! Всю атмосферу испортила… Люба, у меня к тебе только один вопрос. Ты зайчишка-трусишка. Лишнего слова не скажешь, чтобы не дай Бог не обидеть. Из хаты не вылезешь, дабы подстерегающие на каждом углу выдуманные маньяки случайно на котлетки не порубили! И при всей пугливости ты тащишься по заброшкам да всякому потустороннему. Что за раздвоение личности?
– Не знаю. Мне просто кажется, что смерть рядом и что после неё есть что-то ещё. Это и ищу, наверное. Когда умерла сестра…
– Сколько ей было?
– Два годика. Она почила за несколько лет до моего рождения.
– Около 17 лет назад, получается? И причём тут ты? Родилась-то позже и похорон не застала!
– Ну и что?! Мама столько рассказывала и о её тяжёлой болезни, и о похоронах, и о том, как долго за сестрой убивалась, что мне кажется, будто смерть ходит около и никуда от неё не убежать!
– Всем человекам никуда от смерти не убежать, – с кислой миной заметил цыган. – Ты увлекаешься полтергейстом и заброшкой, потому что надеешься обнаружить загробную жизнь?
– Нет.
– Лично поздороваться с барабашкой мечтаешь? Автограф взять, стать первооткрывателем барабашки?
– Нет, умничает он мне тут! Просто тянет в мистику. Безо всяких логических объяснений.
– Ладно, проехали! Сделаю вид, что что-то понял, хотя ничего не понял. Неважно! На нас уже трубы завода смотрят.
– Я вон главный вход вижу!
– Мы зайдём с тыла. У меня дела есть.
Подростки свернули на узкую гравийную улочку, долго шли вдоль серого бетонного забора, пока Сэро не набрёл на довольно широкий лаз в стыке оградных плит и не перебрался через него на пустынную территорию. Люба шагнула в разлом плиты следом.
Ребята оказались на свалке из ржавого оборудования, деревянных гнилых ящиков, угловатых гор из досок, лома, железной сетки и брезента. Между кучами не было удобной тропинки или прохода. Приходилось то запрыгивать на выступ станка, то переступать через останки контейнеров, остовы вёдер или мягкие скользкие холмики из полиэтилена, веток и битого стекла.
– Сэро, что за мусорная яма? Я на свалку не просилась!
– Терпи, Люба, щас… О, вот ты где, моя любимая девочка! Это кто у нас тут такой сладенький и довольный?! Моя прелесть!!! Как дела, лапушка?
Поспелова, встав на безопасном расстоянии, настороженно смотрела, как Сэро, присев на корточки, ласково гладит дворнягу, выскочившую навстречу. Псина хорошо знала школьника: она ластилась, каталась на спине, позволяя мальчишке как следует почесать ей живот да жёсткие шерстяные бока, прыгала ему на грудь, желая облизать лицо. Крупные взбухшие обвисшие соски болтались в воздухе – собака недавно родила и кормила щенят.
Повеса вытащил из-за пазухи плотный целлофановый свёрток и высыпал перед животным целый ворох костей. Собака обрадовалась ещё пуще и жадно налетела на еду. Учуяв запах съестного, к подросткам выпрыгнули из-за куч ещё несколько псов. Люба было испугалась, но беспризорники, оказалось, тоже знали брюнета. Сэро обернулся к ровеснице.
– Пошли щенят посмотрим!
Щенки тёплыми мягкими комочками скулили, ползая в гнезде из ватного одеяла в пещерке внутри горки из деревянных досок и обломков бетона, накрытых брезентом.
– Одеяло я притащил. Оно валялось негодное у нас в сарае. Я его приватизировал и перенёс суку с помётом из во-о-он той холодной железяки сюда. Куча, вроде, не протекает, но я, на всякий случай, её обрывками брезента накрыл.
– Не знала, что ты любишь собак…
– Не то чтобы люблю. На территорию эту с Деном часто лазил за ломом, всех пёселей выучил. Они бегают голодные, жалко. Вот я хавку им и таскаю напару с Коробкиным.
– Прикормил их, короче. Я всё же больше кошек люблю.
– Почему?
– От них мороки меньше.
– Ну это как посмотреть! Собаки – охранники. Если их выдрессировать, то становятся незаменимыми компаньонами. А кошки – пушистое приложение к человеческому жилью. Хотя против мохнатых мурчалок ничего не имею. Тоже глаз радуют.
– Я собак боюсь. Они укусить могут. Порвать сильно, изуродовать. У соседей, когда я в садик ходила, жила одна такая тварь. Маленькая, чёрная. Злая до жути! Мерзкая, не поверишь! Могла исподтишка из-под забора выскочить, облаять, укусить, и снова спрятаться, пока её пнуть в отместку не успели. Мымра гавкучая мне в кошмарах снилась! Во сне вылазила из адской печки, дышащей огнём…
– Ах-ха-ха-ха!
– А ещё был неприятный случай пару лет назад: я пришла к знакомым по маминому поручению, стояла под забором, ждала, а на моих глазах их огромная овчарка-водолаз, что сидела на цепи, пожирала, хрустя и причмакивая, маленькую…
– Мерзость! – скривился от отвращения Ибрагимов. – Не повезло тебе, конечно! Зрелище не из приятных. Водолаз на цепи сидеть не должен. Умный зверь, мощный! Наверно, чего-то не хватало в еде, или крыша съехала. Да, Люба, собаки тоже с ума сходят! А ещё какашки свои едят, если надо.
– Фу, гадость! Это я тоже видела!
– Вот как! Да ты у нас дама бывалая, смотрю, ничем тебя не удивишь!
Глава 8
Старшеклассники обошли несколько пустых ангаров с дырявыми крышами, покачались на цепях, свисавших с балок. Люба залезла на убитый, не работавший уже с десяток лет узкий конвейер для банок и походила по нему, стараясь соблюдать баланс. Потом они взобрались на высокий выступ под крышей одного из зданий, поглазели на территорию снизу да поплевались подсолнечной шелухой. В завершение школьники попинали поеденные коррозией консервные банки на полуразрушенном складе готовой продукции.
– Со временем и эту территорию выкупят. Она находится рядом с большим населённым пунктом, так что нехватки рабочей силы не будет. Через город проходят трассы в Краснодар и в сторону портов Чёрного моря. Выгодное место, как ни крути…
Они повернули за угол, и Сэро резко замолчал. На небольшой асфальтированной площадке за поворотом стояли пятеро парней лет двадцати пяти – тридцати. Ссутуленные плечи, выпяченные вперёд шеи, руки в карманах затёртых спортивных штанов, угрюмый взгляд исподлобья – криминальные элементы. У ног их валялись туго набитые мешки.
Братва, явившаяся на глухую пустынную территорию по своим теневым делишкам, не ожидала увидеть подростков – это незапланированное столкновение ей глубоко не понравилось. Подростки не ожидали наткнуться на гопоту, понимая, что такая встреча ничем приятным им не грозит. С минуту повисло напряжённое молчание.
Сэро, не мешкая, схватил замершую Поспелову за руку, и решительным шагом пошёл мимо. Один из гопарей перегородил им путь.
– Куда собрались, голубки?!.. Здороваться со старшими кто будет?!
Вся пятёрка глумливо оскалилась.
– Дай пройти, – напрягся брюнет, спрятав Любу за спину.
– Зачем? – развязно продолжил молодчик, смачно харкнув в сторону. – Может, я пообщаться желаю с птенчиками! Что вы тут забыли?
– Не твоё дело, – обрезал его Ибрагимов. – Как и не моё, что потеряли тут вы. Ты освобождаешь проход, мы сваливаем и забываем, что видели здесь друг друга. Идёт?
– Не идёт, – подал сиплый, прокуренный голос второй босяк. – Зона заброшенная, людей нет, а нам навстречу школота вылезает, как чиряк на жопе. Вот это встреча так встреча! Это не парк аттракционов, сопляки! Вам тут делать нечего. Слышишь, а, цыпа? К тебе обращаюсь!
Люба высунула миловидное испуганное личико из-за спины ровесника.
– Что, куколка, пришла покайфовать или сделать с пацаном кой-чаво поприятнее, а?! Так мы подсобим! Нас пятеро, чай прожарить покрепче его можем!
Мужик оскалился, обнажив чёрно-жёлтые пеньки передних зубов. Похабное ржание подельников, сальные выражения быдловатых рож – всё давало Любе понять, что ничего хорошего не произойдёт и произойти не может. И не было никакого смысла разыгрывать комедию. Шантрапа не поведётся ни на историю несчастной девочки, потерявшей пёсика, ни на байку про дурака-брата и поиски хавки по помойкам, ни на что другое. Не те люди. Люба с опустившимся сбродом не сталкивалась никогда и совершенно не имела понятия, как себя вести.
Хулиганы, уверенные в своём превосходстве, постепенно приближались к подросткам, чтобы сомкнуть круг. Один достал из штанов цепь и начал ею брякать.
«Попали мы так попали! Взять нас в кольцо у них не получится: позади меня какая-то подсобка. Когда начнётся заварушка, нельзя дать им зайти мне за спину. Придётся драться. Но их пятеро, а я один. И я не знаю, есть ли при них ножи и кастеты, – живо анализировал ситуацию старшеклассник, развязав за спиной узел браслета да намотав цепь на ударные фаланги пальцев правой руки. – Огнестрела не имеют, иначе б уже вытащили… У них руки развязаны. У меня – нет. На мне – Люба. Если она попадёт в лапы уродам, то кирдык наступит нам обоим».
Аккуратно оглядывая территорию, Сэро приметил несколько железных брусков, торчащих из кучи бесхозного материала на краю площадки. Их, если получится выдернуть из общей массы хлама, можно использовать как оружие. Подсобка и кирпичные стены по периметру давали возможность прикрыть тыл, если не проворонить проходы: при передвижении именно на дорожках между зданиями противник мог зайти за спину. Финка чуть шевельнулась в заднем кармане джинс, среагировав на лёгкое прикосновение пальцев. Оставалась только Поспелова, и с ней надо было что-то решать.
– Люба! – приглушённым голосом бросил Сэро за спину. Понятливая девочка плотно приблизила лицо – умница!
– Беги! – отрывисто рыкнул парень. – Беги не оглядываясь! Куда глаза глядят! И ни в коем случае не останавливайся! Чего смотришь?!.. Давай, побежала!!!
Поспелова рванула в сторону – только пятки засверкали.
– Куда, сука?! – взвизгнул крайний хлыщ, самый хлипкий из шпаны. Сэро его определил как слабое звено.
– Чё моргалы пучишь, Сопля?! – гавкнул урка посередине, скорее всего, главарь. – Давай за ней!
«Чёрт!» – выругался повеса, дёрнувшись было в сторону стартанувшего за Любой Сопли, но вовремя увернулся от нападавшего слева.
Как он и думал, нападали гопники сразу, всем скопом. Сбив с ног подскочившего справа и крепко залепив ему ногой по черепушке в надежде, что от пинка того выключит, Сэро перебежал через проход, застраховав спину от удара сзади кирпичной стеной. Упавший не поднялся – хорошо! Оставалось трое.
Троица оказалась самой боевой. Перемещаясь прыжками да перебежками по периметру, Ибрагимов едва успевал уворачиваться от замахов цепи, отскакивать от подножек и выпадов.
Цепь, свистя, цепанула по голове. В ушах зазвенело. Сэро, силясь быстро прийти в себя, пропустил несколько тумаков в бока. Если б не вовремя напряжённый пресс, пришлось бы туго.
Шпана гонялась за ним по кругу, дралась с силой, опытно, но не умело. Цыган понимал, что только знание подлых уголовничьих приёмов да финтов его и спасает, иначе против четверых мужичков в самом расцвете сил он бы не устоял. Оставался ещё пятый. Его бы Сэро выбил из состояния стояния сразу, но этот чёрт убежал за Любой. У девочки, если она попадётся, против того Сопли нет шансов.
«Господи, Люба, только удери от него, пожалуйста!.. Мля, ещё и дождь накрапывает! Если польёт, будет сложно. Поскользнусь, упаду на спину – и родаки меня никогда не найдут!» – прокручивал в голове мальчишка, увернувшись от удара справа и влепив уроду поддых слева. Тот согнулся пополам – есть небольшая фора.
Полоснуло по уху и сразу потеплело по щеке: «Кровь! Ссу-у-у-у-ка!». Мужик справа вытащил маленькую заточку. «Или пан или пропал!» – Сэро рванул к ближайшей куче, опередив на добрый десяток шагов нападавших, дёрнул железяку. Та не поддалась – видимо, длинная, крепко прижата всяким дерьмом. Схватился за вторую и тут же получил удар по почкам.
Сжав крепко зубы от снопа искрящей боли, школьник развернулся, уцепил обломок кирпича с кучи, швырнул его в голову ударившему, снова взялся за вторую железяку и дёрнул, пинком отбросив от себя второго гопаря.
Лом, закряхтев, поддался и со скрипом вылез из хлама. Оба мужика, видя брус, тут же отскочили и в нерешительности застыли. Как раз разогнулся третий и поднимался с асфальта тот, что вырубился первым. Сэро прокрутил вертушкой тяжёлую железяку в руке.
– Ну что, гоп-стоп, станцуем?
– Э-э-э, малой, не балуй! – усмехнувшись, осторожно начал разговор главный. – Нас четверо, ты один. Остынь!
Шпана опять окружала. У Ибрагимова за спиной была куча. Зайти любому из нападавших ему в тыл было проще пареной репы.
– Бросишь железку – меньше достанется…
Сэро не стал дослушивать враньё – время не позволяло. Лом, свистя, приземлился на голову чуваку, что был ближе всех. Мужик не ожидал удара, так как повеса сделал вид, что метил вбок. Вор, схватившись за окровавленную голову, упал сначала на колени, потом свалился полностью.
Второй удар пришёлся по руке тому, кто был с цепью. Кость хрустнула, рука повисла плетью, оружие улетело куда-то в сторону, затерявшись среди мусора и пыли. Тот завыл не своим голосом, просев на задницу.
Отправить в нокаут третьего, уже успевшего поваляться в отключке на асфальте, не оказалось проблемой – босяк до сих пор не оклемался полностью от удара ногой. Последнего же пришлось немного погонять по площадке – гопник скакал, уворачивался, попеременно делая выпады заточкой. Сэро достал нож.
– Цыплёночек умеет играться со взрослыми игрушками? – осклабился мужик и тут же об этом пожалел. Нож полоснул по руке и груди, насквозь прорезав куртку да вещи под ней, задел кожу. Обильно потекла кровь.
– Ах ты выродок!!! – озверел гопник, сделал выпад заточкой, но промахнулся.
Сэро, отпрыгивая и замахиваясь ломом, усмехнулся – чувак вышел из себя, хорошо! Но радоваться было рано: хрен напоролся на валявшуюся цепь, поднял её и начал крутить в воздухе. Ибрагимов убрал нож, оставив свободной правую руку, умудрился перехватить цепку при ударе, подавил полученную боль и рванул на себя: мужик по инерции заспотыкался в его сторону, а цыган без раздумий огрел железякой по башке и этого.
Браток рухнул. Повеса огляделся. Три неподвижных тела с растекающимися лужами крови валялись в разных концах площадки, один скулил возле той кучи хлама, откуда он вытащил прут. Юноша ровным шагом пошёл к нему.
– Пацан, отпусти! Я никому ничего не скажу! – запричитал гопник, но лом сделал своё дело, заставив и его замолчать.
– Я тоже просил тебя дать нам уйти, – процедил тяжело дышавший школьник свалившемуся без сознания телу. – Но ты хрен сдвинулся тогда и проход не освободил.
Парень ещё раз подошёл к каждому из отключившихся и перепоясал железкой по несколько раз: чтобы в ближайшее время наверняка не встали. А если бы встали, то назад упали. Во внутреннем кармане куртки главаря нашёл документы – не местные. Мешки трогать и тем более смотреть содержимое он не стал – себе дороже.
Прихватив прут, вспотевший Ибрагимов утёр стекавшую с уха кровь и пошёл искать Любу.
Дождь продолжал накрапывать. Сэро, натянув капюшон, понял, что вымотан. Избитое тело ныло. Но расслабляться было рано. Он не знал, где Поспелова и нашёл ли её этот Сопля. Не знал, были ли на заводе, кроме пятерых, другие, поэтому боялся шуметь, чтобы не выдать себя.
Он бродил от здания к зданию, заглядывал за склады ящиков, конвейеры, в тёмные отдалённые углы, но девочки нигде не было. Взглянув на часы, Ибрагимов понял, что «протанцевал» со шпаной около сорока минут и столько же безрезультатно ищет подругу. Мальчишка растревожился.
– Лю-ю-ю-ю-ю-ба-а-а-а-а! – заорал он не своим голосом. – Лю-ю-ю-ба-а-а!.. Где-е-е-е ты-ы-ы-ы?!!!.. Лю-ю-ю-ю-ба-а-а-а-а-а!!!
В ответ – тишина. Брюнет уже не боялся быть услышанным: он продолжал заглядывать в каждый угол, всё кричал и кричал имя сверстницы, надеясь, что услышит хотя бы слабенький отклик.
«Нет, нет, нет, нет, Люба, пожалуйста! Где же ты?!.. Отзовись! Твою мать!!! Отвечаю: всегда буду слушаться Имира, только отзовись, дурёха! Пожалуйста! – чуть ли не умолял парнишка. – Может, ты смогла сбежать с территории, и уже сидишь дома чаи пьёшь?.. Боги, хоть бы так!»
Сзади зашумели. Цыган мигом обернулся.
Из-за угла вышел Сопля, волоча Поспелову за волосы. Девочка, согнувшись от боли, держалась за живот, громко шмыгая носом. Правая щека опухла. Из крупной трещины разбитой нижней губы текла по подбородку кровь, запачкав всю куртку.
Ибрагимов одновременно обрадовался, что увидел приятельницу живой-здоровой, и испугался. Люба в заложниках – начнётся торг, и поворот событий непредсказуем.
– Раз ты здесь один, значит, мои кореша в отключке, – сделал вывод шестёрка. По лицу Сопли было видно, что он напуган, так как не ожидал, что школьник вырубит в одиночку четверых взрослых мужиков.
Повеса двинулся к нему. Гопник, струхнув, попятился назад, ещё сильнее задрав за волосы Любе голову, прикрылся её телом, мигом щёлкнул финкой, приставив лезвие к шее тихони.
– Сделаешь шаг, и я ей горло перережу!
Ибрагимов застыл. Сопля истерил из страха, но, наваливая в штаны, мог полоснуть. У Любы текла кровь не только из губы, но и из носа – ей крепко досталось.
– Сопля, ты же вроде мужик? – решил давить на гордость парень. – Не по-мужски приставлять финку к девчачьей шее и тем более бить…
– Да мне посрать! – рявкнул гопарь, дёргаясь всем телом, нервно прикусывая губу. Рачьи белёсые глаза судорожно бегали по Сэро и окружающей обстановке. – Тёлка или не тёлка – херня!.. Где мои кореша?!
– Остались отдохнуть на той площадке, где мы встретились. Отпусти девочку, Сопля, и иди себе спокойно…
– Ага, щас! Поверю, как же! Нашел тупого! – взвизгнул тот. – Я её брошу, так ты мигом ко мне подскочишь! Хер тебе! Или тёлка дорога?
Шпанёнок осклабился, обрадованный догадкой, и прижал сильнее нож к горлу Любы. Лезвие вдавилось в кожу, чуть надрезав её. Вниз по шее потекла тоненькая струйка алой жидкости.
– Не дорога, – Сэро сделал равнодушную гримасу, стараясь сохранить лицо. Нельзя было давать утырку и малейшего шанса в себя поверить. – Хочешь – режь, а потом здесь прикопай. Хочешь, оставь для личных нужд. С тобой скучно договариваться, Сопля! Пойду я отсюда…
Гопник задёргался, не зная, доверять словам противника, или нет.
– Куда это ты пойдёшь?
– А ты догадайся!
– К ментам, сука, пойдёшь?!
– Почему бы и нет? Твои приметы им дам. Скажу, что ты здесь подельников и девочку убил.
– Блефуешь!.. Куда зашагал, урод?!.. Стой на месте!.. Не нужна, говоришь?!.. Щас проверим!
– Сопля, не бери на себя грех! – Ибрагимов из последних сил старался быть спокойным, видя, как у ровесницы по щекам текут слёзы. – Чего тебе нужно?!
– Бросай железку!
Старшеклассник без раздумий выронил лом на асфальт. Тот зазвенел и откатился в сторону.
– Что это у тебя на пальцах?
– Лента.
– Брешешь, мразь! Это кастет. Умеешь, значит, драться!.. Бросай на землю!
Цепь, искусно оплетённая толстыми чёрными шёлковыми нитками, змейкой упала к ногам брюнета, тихонько звякнув.
– Девушку отпусти!
– Отпущу, как же! – ощетинился Сопля. – Что у тебя ещё есть в карманах?.. Выворачивай!
«Чёрт! Как же угомонить уродца?!» – разозлился юноша, изо всех сил шевеля извилинами, чтобы вытащить Поспелову целой и невредимой из-под ножа серьёзно настроенной шестёрки.
Из-за территории ангара, лениво переваливаясь, вышел низкорослый толстомордый пёс-бродяга, увидал Ибрагимова, радостно побежал навстречу, но, притормозив позади Сопли и удерживаемой им Любы, резко громко отрывисто залаял.
Уголовник от неожиданности испуганно повернулся назад на одном инстинкте. Это была для него роковая ошибка. За несколько секунд Сэро успел сделать пару быстрых прыжков и очутиться впритык к гопнику. Когда Сопля развернулся, то получил нокаутирующий удар в своё не успевшее удивиться табло.
Нож выпал из ослабившей хватку руки и зазвенел, перекатываясь, по земле. Брюнет пинком откинул оружие, подскочил к обмякшему Сопле, схватил за шею, рывком подтянул к кирпичной стене и начал бить вора лицом об кладку, не помня себя от ярости.
Он всё бил и бил – на пожухлой извёстке отпечаталось мокрым овалом густое тёмно-красное пятно, края которого ручейками потекли вниз. Безвольное тело дрыща упало мешком на землю. Парень продолжил пинать его ногами.
– Сэро…
Ибрагимов очнулся. Люба, утирая кровь, слёзы и капли усиливавшегося дождя, дрожала от холода и смотрела на него умоляющими глазами.
– Хватит, убьёшь ведь… Пойдём отсюда, пожалуйста…
Старшеклассник постарался успокоить дыхание, посмотрел на небо. Серое, бездонное, оно давило, сбрасывая вниз, ему на лицо, капли холодной колючей воды.
На физиономии Сопли не было живого места: кожа содралась о кирпич, от носа остались одни воспоминания. Сэро впервые так избил человека, но ему было ни капли не жаль. Никто не имел права диктовать ему условия – гопник решил сыграть на поражение не с тем человеком.
Юноша поднял свою цепь, обмотал вокруг запястья, затем присел возле бесчувственного мужика на корточки, оголил тому торс, вытащил финку и вырезал на коже уголовника чуть повыше пупка надпись огромными буквами: «Сопля – дырявая шлюха».
Ливень барабанил по ветхому шиферу остановки, спрятавшейся в сухостое из высокой сорной травы, и будто не собирался прекращаться.
Ребята, сидевшие на скамейке под навесом, довольно долго молчали, отвернувшись друг от друга. Сэро задумчиво курил. Люба, не прекращая дрожать, без конца разглядывала свои испачканные в заводской пыли ладони.
Потушенный о скамью бычок щелчком отлетел в сторону. Ибрагимов встал, прошёлся по периметру остановки, поднял из зарослей осколок грязного мутного зеркала, протёр его о джинсы и поднёс ровеснице.
Он простоял, наверное, с минуту, прежде чем Люба подняла на него свои затуманенные глаза.
– Зачем?
– Посмотри на себя, приведи в порядок. Когда дождь угомонится, надо будет возвращаться.
Тихоня рассмотрела своё отражение и заплакала. Всё лицо было в запёкшейся крови.
– Как я в таком виде вернусь?!
– Рано делаешь выводы. Надо умыться.
– В луже?
– Нет. Под струями дождя. Пойдём, сделаем это вместе. Мне тоже нужно.
– Не так уж всё и плохо, – приговаривал мокрый после умывания Сэро, разглядывая отмытые повреждения на лице девочки. – Немного припухла щека… Губа разбита, есть трещина, вскочила запёкшаяся синяя шишка. Нос не сломан, но возле него зацвёл синяк, и он ещё потемнеет со временем. На шее порез высоко, под водолазкой не спрячешь. Завтра с утра принесу тональный крем Русланы и грим.
– Грим?!
– Да. С Новосибирска остался.
– Где откопал?
– В школьном театральном кружке раньше играл. Не важно, не отвлекайся! Тональником синяки не замажешь, поэтому сначала тонким слоем нанесём грим. Он тяжёлый, жирный, сразу спрячет ранку. Затем сверху – тоналка. Кофты носи с вырезом, чтобы воротник в гриме не испачкать.
– Я не умею краситься…
– Придётся научиться. Либо ходи так и объясняй каждому встречному-поперечному, что с тобой случилось! Я прихвачу ещё тушь и помаду, чтобы полный парад получился.
Повеса отвернулся, чтобы снова закурить. Опять повисло молчание.
– Извини, что так сегодня получилось, – заговорил парень, посмотрев виновато на неё. – Я не думал, честное слово! Прости, что сказал, будто тебя можно попользовать, зарезать и закопать.
– Ничего страшного, Сэро! Я знаю, ты старался как лучше! – Люба примирительно улыбнулась и тут же ойкнула из-за боли в нижней губе. – Да я тебе и не поверила…
Он удивлённо приподнял бровь.
– Да, не поверила, – повторила тихоня. – Глаза, вылезшие из орбит, да дрожащие губы выдали твой обман с головой. Таким перепуганным я тебя впервые за всё знакомство увидела!
Ибрагимов смутился.
– Кажется, я теряю нюх, раз ты меня раскусила!
– Врал откровенно плохо. – Люба назидательно закатила глаза. – Правда, стоит признать: если бы ты перестарался, меня б замочили. Автобус не приедет?
– Нет. Остановка относилась к консервному и теперь заброшена. Возить сюда некого.
– У тебя щека припухла, по уху и скуле растянулся синяк, а на других ухе и щеке – порез. Да и губа подбита тоже…
– Я в курсе. Не заметил, как оплеухи пропустил. Неважно! Теперь, думаю, наши походы по заброшкам закончены.
– Думаю, да, – согласилась Поспелова. – Третий раз испытывать судьбу не имеет смысла.
Оба подростка задумались над сказанным, а потом удручающе рассмеялись.
– Он тебя по животу бил? – решился задать школьник волновавший его вопрос.
– Два раза ударил, как догнал. Я пыталась вырваться, он врезал мне по голове, животу и лицу.
– Быстро догнал?
– Мне кажется, нет. Этот упырь, пыхтя, больше орал позади, обещая при поимке зарезать. Я случайно затормозила на повороте, наткнувшись на тупик из ящиков, остановилась, задёргалась, потеряла время. И снова убежать от него на такую же дистанцию не получилось. Гад нагнал и схватил за волосы. Я упала на спину, а он мне врезал.
– Мне жаль. – Сэро печально улыбнулся. – Но ты молодец, Люба! Не растерялась!
– Спасибо. Думаю, если б я осталась, мне бы больше перепало.
«Мягко сказано. – Ибрагимов горько усмехнулся. – Высок вариант, что мы бы уже червей кормили. Хорошо, что Сопля не стал перегибать палку и потащил тебя к корешам похвастаться добычей. Хорошо, что он трус и прислужка, что за тобой побежал этот лох, а не один из тех, кто остался по мою голову! Имир как в воду глядел, когда требовал больше не водить тебя на заброшки. Впрочем, как обычно! Пора мне делать выводы».
– Ты, наверно, сильно тех троих побил? – робко поинтересовалась Поспелова.
– Стукнул немного, – ушёл от прямого ответа школьник, помня, как на её глазах расквасил лицо Сопли о стену. «Подозреваю, что некоторых даже совсем прибил». – Предки тебя не хватятся? Уже темнеет. Сегодня они тоже допоздна?
– Нет. Родители дома. Но про меня не вспомнят. Зачем, когда есть бразильские сериалы?
– Смотрят?
– Фанатеют! Звук у телека на всю громкость, чтобы лишнее слово не пропустить. Каждую вставку рекламы матерят адски. Сохрани Бог опоздать к началу и пропустить хоть одну вшивую реплику! А если я их отвлеку в момент, когда Ракель вешает лапшу на уши Хуан Карлосу, – узнаю много новых нецензурных слов.
– Ах-ха-ха-ха!
– А потом весь вечер мама и папа пьют чай да переживают за актёров.
– Серьёзно?!
– Серьёзнее некуда. Кто изменщица, кто обманщик и мошенник, кто доверчивый дурак. А вообще справедливость восторжествует и Боженька бразильский всех негодяев накажет!
– Ни фига, какие Александра Григорьевна и дядя Вася фанаты! – удивился Ибрагимов. – Я слышал о мыльных операх, но мои подобное не смотрят.
– Значит, у тебя дома не так весело, как у меня! Главное, не забыть взять вечером у мамы деньги на подарки учителям к 8 марта. Я б могла свои положить, но не хочу вопросов.
– На колготки денег нет, а на подарки учителям есть?
– Родители говорят, что мало получают на станции.
– Бред! У них высокие зарплаты. Мой отец же там работает – видит суммы, когда в бухгалтерии расписывается! Просто старшие не хотят выделять лишние бабки на тебя.
Девочка сделала вид, что разглядывает крышу, дабы спрятать огорчение из-за услышанного. Больно и неприятно.
– Слушай, Сэро, можно задать неприличный вопрос?
– Валяй. – Юноша, затянувшись, выпустил носом струю дыма.
– Как бы ты поступил, если бы узнал, что твоя жена родила детей не от тебя?
Ибрагимов изменился в лице.
– Башку бы ей оторвал!
– И не простил бы?
– Как можно простить предательство и обман, Люба?!.. Я, понимаешь ли, женился, выбрал даму своим спутником жизни, пустил в душу, а она мне непонятно от кого в подоле принесла! Башку бы, конечно, не оторвал, шучу! Но с хаты погнал бы ссаными тряпками вместе с чужими отпрысками да и от отцовства демонстративно бы отказался, чтобы даже ломаной копейкой не помогать! Почему ты вообще подобные вопросы задаёшь? Как тебе в голову такое пришло?!
Старшеклассница, донельзя смутившись, покраснела, вжала шею в плечи и отвернулась со стыда.
– Эй, Люба, говори! Я уже заинтригован по самое не балуйся! Просто так не отстану! Планы на будущее замужество с великой династией Ганжа строишь?
Услышав такое попадание в точку, тихоня, не удержавшись, рассмеялась.
– Почти угадал! Я вчера, повторюсь, решила прикрыть наши прогулки этой фамилией. Мама оживилась. Её не смутило описание молодого человека. Мол, семья почтенная, а чтобы чёрных не рожать, можно и подгулять от блондина или шатена…
Пока девочка выдавливала из себя эти слова, ей снова стало нехорошо. Поспелова едва успела отскочить к зарослям, как её вывернуло. Желудок сжимался снова и снова, не желая успокоиться, выталкивал пустоту, воздух и крохи желудочного сока.
Сзади подошли. Юношеские руки бережно собрали её волосы и подняли вверх, чтобы они не испачкались в рвотных массах.
– Я поняла, что для мамы как вещь, – тяжело дыша, продолжила Поспелова, сев на лавочку и более-менее придя в себя. – Она даже не захотела узнать, что чувствую я к этому придуманному мальчику. Да, историю ухаживаний я ради отмазки из воздуха сочинила, но блин! Ещё сильнее хочется уехать отсюда за тридевять земель.
Сэро молча смотрел вдаль и курил.
– Ты не как вещь, пирожок. Ты и есть вещь. Александра Григорьевна решила, что ты хорошо стоишь. Берёжет, лелеет, бдит, чтобы продать подороже, – а если покупатель спалит брак, то ни за что не вернёт с претензиями такую диковинку. Это фантазии твоей мамы, не имеющие никакого отношения к реальности. Реальность будет, сестрёнка, суровой. Мужики не дураки, хотя вам, женщинам, очень нравится думать обратное. Мы тоже ценим свои деньги, время, свою жизнь. У нас есть гордость и самоуважение. Скажу за себя: мне не нужна вещь с гнилым душком ни за какие посулы. Я хочу видеть рядом преданного друга, которому могу доверять, на которого могу положиться в сложную минуту, а не получить удар в спину, когда жизнь вдруг повернётся ко мне жопой. И, выбирая жену, я не буду смотреть на сраную девственность, приличный аттестат, зажиточность предков да оценивать фамилию! Хочу видеть рядом умелую любовницу, с которой будет хорошо. Хочу выходить в люди с красивой умной женщиной, а не с селючкой, ухайдоканной огородом, тасканием баулов с базара да пашущей на общественных работах как вол. Это мои запросы на будущее, хоть жениться и не собираюсь. Многие пацаны, уверен, солидарны со мной. И знаешь, в чём боль для тебя, вишенка?.. Ты под эти запросы не подходишь совсем. Почему – сама догадаешься. Мама хочет пристроить тебя к успешному жениху, свято веруя, что он дурак. Но то, что ты в реале представляешь, вопреки сладким мечтам мамани никогда не заинтересует парня, если у него есть хотя бы пара извилин. А вот безмозглый недоразвитый болван клюнет и даже нагулянных детей примет. Хочешь выйти замуж за такого?
– Нет, – ошарашенно пролепетала Поспелова, для которой монолог повесы стал как удар обухом по голове.
– Тогда поменьше слушай Александру Григорьевну. Она, верю, добра желает, но рекомендует нездоровую хрень, к тому же опасную для тебя и твоих будущих детей. Не хочешь быть вещью? Не будь. Для этого у тебя своя голова на плечах есть. Пора бы ей уже начать пользоваться, сестрёнка! А то ты либо мамины дурацкие идеи слушаешь, либо козлов жалеешь.
– Не жалела я козлов никаких!
– Да ты что?! А как же любимый Тимофеюшка? – ехидно припомнил ей Ибрагимов.
– Да не любимый он мне! Сколько говорить одно и то же?!
– Говорить можешь сколько угодно, Люба. Но слова расходятся с делом. Ты вмешалась в мужской разговор по душам, попросив отпустить человека, не уважающего твоё слово. Сама же сказала, что предупредила его, что ходишь со мной.
– Он мне просто не поверил!
– И тебя это не смутило?
Люба задумалась.
– Какое его собачье дело, с кем ты ходишь? – продолжил брюнет. – Ты ответила, он должен был услышать и отползти на расстояние. Отполз?
– Нет.
– Вчера он тебя вопреки твоему желанию у калитки встретил, а завтра прямо в дом посреди ночи без стука запрётся. Кабан оскорблял тебя раньше? Оскорблял! Ты его пожалела, едва я ему чутка конечности размял. А он тебя хоть раз за прошлые годы жалел? Может, поставил себя на твоё место? Задумался, что ты чувствуешь, когда поток дерьма получаешь? Чего молчишь, Люба?
– Добавить нечего.
– Хорошо, что нечего. Вопрос на засыпку: зачем посочувствовала? Мой логический вывод – влюблена. Докажи, что это не так!
– Это реально не так, Сэро, – взвешивая каждое слово, заговорила Поспелова. – Я Степанченко ненавижу. Желаю ему зла и хочу сделать больно. Всё помню и ни одной обиды не простила. В прежние годы мечтала, что Тимон прекратит меня обижать и начнёт относиться – пусть не как к Рашель или Виноградовой – хотя бы как к Федотовой. Не будет меня трогать. В этом году надежды исчезли, потому что я познакомилась с тобой и поняла, что так погано ведут себя не все школьные красавчики. А попросила я тебя отпустить Кабана, потому что не могу смотреть на унижение другого, понимаешь? Пусть даже и того, кто заслужил.
– Научись ценить себя, Люба. Плохой совет от меня – месть в народе не поощряется, но, поверь, очень ласкает душу. Получше дорогого армянского коньяка!
– Ах-ха-ха-хах! Учту. Плохому ты меня ещё не научил!
– Ну это с какой стороны посмотреть! Ты тоже часто удивляешь. Не ожидал, например, себя обнаружить в школьных красавчиках.
– Ой, Сэро, не скромничай! Будто сам об этом не знаешь!
– Я туда не записывался. Слыхал, что мне и Коробкину приписывают славу бабников и кидал, но меня это не колышет, как и Дена.
– Говорят, что вы по кругу пускаете…
– Ай, опять началась эта хрень! Всего лишь тёлок клеим иногда потехи ради! Тоже мне, круг бесконечности! На деле всё шаблонно и стандартно.
– То есть?
– То есть все девушки попадаются на один и тот же крючок. Банально и скучно. Достаточно быть приветливым, от души улыбаться, делать ненавязчивые комплименты, смотреть в глаза, чтобы краля решила, будто всерьёз ею интересуешься. Меньше говоришь сам, больше задаёшь вопросов о ней любимой. Нетрудно, если внимательно слушать собеседника. Минимум траты времени – максимум результата. Немного внимания да участия, и девушка твоя. Делай с ней, что хочешь!
– На меня эту же схему применяешь? – настороженно поинтересовалась тихоня.
– Не-а, – усмехнулся Ибрагимов. – С тобой всё пошло как-то не по-русски.
– …сказал простой цыганский парень! – закончила фразу школьница.
– Ах-ха! Шутница. Ты к людям недоверчива. К парням – тем более. Возле тебя хоть гопак на макушке пляши – не пробьёшься. Бука, короче, редкая! Да и дружба наша странно завязалась, не по шаблону. Клеить тебя неинтересно, так что не надо переносить мои личные притязания к девушкам на себя, подруга!
– Как скажешь. – Люба гордо встала, потянулась, охнув, схватилась за живот и, ничего не говоря, потопала через заросли травы на дорогу.
Глава 9
Таисия Фёдоровна умерла после Восьмого марта. Тихо, незаметно, в своей постели, когда все переживавшие успокоились за её состояние и с миром разошлись по домам.
Обнаружила старушку почившей соседка, пришедшая проведать. Для женщины смерть бабы Таси оказалась событием из ряда вон выходящим, ведь до кончины усопшая чувствовала себя замечательно: сама ела и пила, общалась с гостями, смеялась, шутила и даже после стольких дней жара и слабости начала постепенно самостоятельно передвигаться по дому.
Поспеловым скорбную весть принёс рано утром Павлик, сорокалетний сын Таисии Фёдоровны с расшатанным душевным здоровьем. Александра Григорьевна горько расплакалась, позвонила на станцию отпросить с работы себя и мужа, собрала вещи для ночёвки и крепко наказала Любе:
– Смотри, доченька, мы уйдём – дверь входную, как вернёшься со школы, на ключ запри! А вообще делай вид, пока мы отсутствуем, что в доме людей полно!
– Это как, мам?
– Свет везде повключай, будто семья по разным комнатам уселась. Выходя во двор, говори громко, будто на мои вопросы отвечаешь, – шепча, товарный кассир кивала в сторону окна, из которого виднелся соседский дом.
– А может, мы, наконец, хороший замок в калитку врежем да ограду по периметру поменяем, чтобы не устраивать из любого выхода с хаты театр? – невинно поинтересовалась Люба.
Александра недовольно вздохнула от глупости родного отпрыска.
– Через ограду можно перелезть. И замок не спасёт – как не понимаешь?! Если сменим рабицу по границе с Лосями на сплошной забор, то сами не будем их видеть, а они-то дырочку прокрутят и подленько будут наблюдать! Это ж Лоси! Им всё надо знать!
– Да нафиг мы им сдались?!
– Эх ты! Молодо-зелено! Поживёшь с моё – узнаешь!
Старшеклассница решила, что мудрее будет промолчать, и ушла собираться в школу.
Синяки заметно побледнели, шишка на губе уменьшилась втрое, но ещё бугрилась.
Сэро на следующее утро после драки принёс на перекрёсток их совместных встреч целый набор тональников из закромов старшей сестры, боясь не угадать с оттенком, и ворохом вывалил их на мокрую после ночного дождя лавочку.
– Давай попробуем мазнуть каждым по щеке. – Юноша отвинтил крышку тюбика. – У тебя кожа бледная, даже, кажется, голубоватая. Если не попадём с цветом, будешь выглядеть дешёвкой.
– Ну спасибо! – обиделась Поспелова.
– Не за что, – буркнул цыган, выдавил на палец каплю и мазнул школьницу.
Плотная помада оттенка увядшей чайной розы и посиневшую губу прятала, и в глаза не бросалась, хотя вздувшуюся шишку укрыть не могла. Макияж тихоня старалась наносить без фанатизма, и всё равно лёгкое преображение не прошло мимо некоторых глазастых одноклассниц.
– Люба, что с губой?!.. Тимоха с вертухи залепил, когда ты к нему приставала? – громко съехидничала Виноградова, когда 10 «А» ждал звонка на литературу. – Наш Тимончик неприступен, как скала! Не ведётся на твой парад, смотрю!
– Ой, точно! – подпрыгнула Лыткина. – Люба, ты накрасилась! Хорошеешь день ото дня!
– Причём тут Тимон? – переспросила Виноградову Бутенко.
– Да мы с Инной, Иркой и Нинель поймали их как-то на пути домой! Поспелова влюбилась! Тимку преследует, в подруги просится, а тот отбивается, бедненький!
– Ах-хах-ха-ха-ха! – раздался весёлый девичий хохот со всех сторон.
Тихоня спокойно глядела на Камиллу, пока та сочиняла небылицы, и не стремилась ни перебить брюнетку, ни оспорить, ни начать доказывать обратное. Ей было попросту лень.
«Это ж надо такую ересь изрыгать! Вот дура! Виноградова, какая же ты желчная! Да кроме тебя и Рашель Кабан никому не упёрся – особенно мне, – морщилась, недоумевая, десятиклассница, брезгливо косясь на ровесниц. – Как я раньше умудрялась обижаться на такие бредни, плакать, страдать от несправедливости, переживать?! Да этот тухлый словесный понос выеденного яйца не стоит! Когда-то я бы под пол провалилась от врак и смешков, а сейчас мне стыдно. Не за себя, а за их тупость. Закалка от общения с Сэро делает своё дело».
На Солнечном 27, в отличие от одноклассников, косметику на лице школьницы вообще не заметили, хотя именно от родителей подросток ждала больше всего неудобных, тяжёлых вопросов и крепко переживала. Люба старалась без грима и тонального крема из комнаты не выходить, дабы не нарваться на расспрос про разукрашенную кулаками Сопли физиономию. Но единственное, что вызвало интерес (и то лишь у Василия Михайловича), – это шишка на нижней губе.
– Дублёнку из шкафа вытаскивала, а та резко с вешалки соскользнула! Деревяшка спружинила да залепила по губе. Больно было! Даже не представляешь, пап! Кровью пол закапала!
– Осторожнее надо быть, дочка, – посетовал отец. – То в сарае руку за гвозди зацепишь, то губу расквасишь!
Юная особа опустила очи долу, чтобы скрыть хитрые искорки. Комментарий почудился ей довольно прозрачным. «Ой, ладно! Папа наверняка ничего не понял, – решила старшеклассница, слушая вполуха пререкания, раздававшиеся из коридора. – Хватит париться, «пирожок»! Сегодня весь дом принадлежит тебе одной. Красота! Переживи только школу».
Дверь без предупреждения распахнулась. В комнату просунулась взъерошенная мама.
– Люба, ключ от входной двери спрячь в щели между окном и кирпичной кладкой. Вдруг нам, пока ты в школе, что-то понадобится!
– Как скажете. Сколько вас не будет?
– Дня три, наверно, – задумалась женщина. – Сегодня ночь бдения, завтра похоронят и помянут, послезавтра своим кругом посидим, опять помянем да дом её уберём… Где-то так!
– Буду вас ждать! – улыбнулась тихоня. «Три дня халявы!!! Во счастье привалило!»
Товарный кассир не знала, что её чадо за время болезни умудрилось сбегать к старушке раз десять – посидеть у кровати, держа больную за руку, поговорить и покормить с ложечки ослабевшую бабульку. В своём сердце девочка по совету Имира уже попрощалась с близким человеком и отпустила, что помогло скорбную новость воспринять умиротворённо, как факт.
– Если вдруг, пока нас не будет, кто припрётся: соседи или другие рожи – отвечай, что мы…
– Вышли, а когда вернётесь, не знаю, – раз. Спите – два. На работе – три. И тому подобные басни, – перебила Люба, зажимая при счёте пальцы. – Я всё помню, мамулечка! Хоть и уверена, что это лишнее. Вставить пару замков в калитке было бы куда серьёзнее… Ладно-ладно, молчу!
Соседям Григорьевна не доверяла, хоть и любила с ними судачить да сплетничать. К слову, сплетни, похабное злословие да засовывание носа в чужую жизнь практиковали на Солнечном практически все жильцы. Вот так за пышными цветущими клумбами да статными кирпичными фасадами скрывались обыкновенная низость, пошлость и духовная нищета.
Поспеловы чесали языками, как и остальные, но за собой грешок не замечали, а то и вовсе не признавали, считая себя гражданами порядочными. Правда, если родители узнавали едкую пакость о себе – здорово обижались. Настолько, что Григорьевна могла десятилетиями дуться на то, что ляпнул когда-то Чумак, Петуховы или другой посторонний.
Товарный кассир также считала всех соседей вороватыми. И было за что. Воровать у станичников зазорным не считалось. Зазорно было быть пойманным за руку. А ещё зазорнее – обворованным. Над людьми, попавшими в беду, посмеивались. Раз пострадавшие не смогли защитить имущество и привлекли грабителей, то и сочувствовать им, стало быть, не с руки.
Каждого из соседушек Шура и Василий за что-то тихо ненавидели, стараясь не показывать в лицо. Петуховых – за зазнайство, Чумака – за похабство, Лосей – за пьянство и распущенность, Рабоченко – за высокомерие. И так далее по списку. Список Люба могла бы продолжать бесконечно.
Девочка подметила на днях, что у матери не было вообще хоть к кому-нибудь нейтрального отношения. Женщина либо злилась и ненавидела от души, либо от души почитала, любила и сострадала. Никакой середины. Причём обе крайности могли применяться как к разным людям, так и к одному конкретному человеку. Нахамил Борька Чумак – Шура, обижаясь, яростно кляла наглого деда. Пожаловался на неурожай помидоров – сочувствовала и порывалась скупить овощи втридорога, не торгуясь, чтобы помочь несчастному фермеру (чем сообразительный и хваткий Чумак всегда пользовался).
Ни соседи, ни родственники, ни другие посторонние не стоили эмоционального маятника, скачущего то в плюс, то в минус, без остановок посередине. Григорьевна и любовь, и ненависть выражала через край, погружаясь в них с головой, теряя и саму себя, и своих близких.
Вернувшись с учёбы, Люба не переодеваясь встала на колени у покрытой пылью иконы в углу зала и долго-долго молилась за упокой души Таисии Фёдоровны. Она не знала, как правильно читать молитву Богу, поэтому делала так, как приходило на ум. Ей хотелось попасть на завтрашние похороны, но, представляя, как Александра Григорьевна взбеленится (не на людях, конечно, – ни в коем случае; истерика и оскорбления выплеснутся на девочку в родных стенах, без свидетелей), старшеклассница решила не искушать судьбу и не рушить с трудом слепленное перемирие.
«Раздраконить маму как раз плюнуть, – гоняла тихоня мысли в неспокойной головке, приняв в кресле позу лотоса. – Тогда все хитрости и подхалимаж пойдут коту под хвост. Снова начнутся подозрения, преследования, мерзкие разговорчики, от которых блевать тянет! Пусть и дальше вдвоём с отцом продолжают материть правительство да обвинять белый свет в проблемах, чем станут отыгрываться на мне. Пока шито-крыто, лучше не будить зверя! Рано или поздно маму переклинит, и мне стоит быть готовой».
Стемнело. Люба включила во всех комнатах свет и задёрнула шторы. «Шторы, доченька, нужны людям, чтобы посторонние в чужие хоромы любопытные носы не засовывали. Меньше видят, что в доме творится, – лучше спят», – учила когда-то давно мама.
Девочка намотала предупреждение на ус – занавески задёргивались, едва наступали сумерки. Пару раз школьница пробовала нарушить традицию – и почувствовала при открытом окне себя беззащитной и голой. Хоть она и оспаривала мамину тревожность, но родительская паранойя крепко проела юное тело и сознание, так что любой шаг в сторону отдавался боязливой нерешительностью.
«Мама занервничала неспроста: Лоси сегодня шумные! Опять шобла скентовалась с утреца пораньше. Люд вообще не работает: бухает, курвится да народ честной своим разгильдяйством пугает! Хоть к вечеру затихли, слава Богу. Меньше переживаний, ведь я-то дома одна».
На переулке приобрели землю и построили 28 домов люди не бедные: при положении, достатке и связях. Один из них, став чирьем на благопристойной улочке, граничил с Любиным жильём.
Первое поколение Лосевых представляло контрастную пару. Муж – главный бухгалтер партии, человек умный, образованный, интеллигентный. Жена – кочегар, баба красивая, но дурно воспитанная и малограмотная. Муж зарабатывал большие деньги и ни в чём не отказывал ни жене, ни избалованному единственному сыну, росшему под присмотром неотёсанной и глупой мамани.
Отпрыск вырос и, привыкнув к большим деньгам да высокому положению отца, стал безобразничать. Началось с пьянок, хулиганских разборок в старшей школе, мелкого воровства – мать охала, защищала, а главный бухгалтер прикрывал и платил, кому надо.
Безнаказанность и вседозволенность дали плоды. Александра вспоминала, как, когда помер старший Лосев, его сын Сергей загремел в тюрьму на 10 лет за преднамеренное убийство: забил насмерть не угодившего конкурента. Сергей тогда владел престижным рестораном, который пришлось закрыть. Молодая легкомысленная жена с двумя маленькими детьми быстро стащила из закромов все деньги и сбежала. Притворяться ждущей верной супругой ей совсем не хотелось.
Вернулся после отсидки постаревший Лось окончательно опустившимся дегенератом, присел на шею пенсионерке-матери и повадился приглашать на Солнечный № 25 всякое отребье: алкашню, бродяг да уголовников. Нецензурная бухая брань, пьяные оргии, жуткие зубодробительные разборки эхом разлетались по переулку, развлекая глумливых порядочных соседей и пугая достопочтенное семейство Поспеловых. Двор и окна одной из сторон Солнечного 27 смотрели как раз на двор Лосей. Любе с мальства стрёмно было спускаться со ступенек и через низкую кособокую дырявую рабицу непроизвольно лицезреть гадкие пьяные непотребные рожи, бесстыже пялившиеся на неё.
«Господи, сменить драную сетку на сплошной высокий забор – и проблема бы стала вдвое меньше. По родному двору ходить невозможно под прицелом чужих буркал, а летом под тенью ореха чаю приятно не попить! Так бы мы их слышали, зато хотя бы не видели! Но маму не прошибёшь. Надо ей за ними следить – и точка. Терпим дальше, – злилась юная особа. – По телеку смотреть нечего: пара облезлых, мутно показывающих каналов! MTV опять скрутили предки. Ну зачем?! Единственное, что я смотрю с удовольствием, – и того лишили! Многие станичники со времён царя Гороха спутниковые антенны установили. Хоть обсмотрись двести каналов. Зато мои на осоловелые ряхи Лосей через дырявую ограду пялятся! Зачем нам спутник? Гавканье алкашей куда интереснее!.. Боже, что это?!»
Школьница испуганно приподнялась в кресле. Снаружи послышался шум. Глухой железный лязг, следом – хлопок об землю, лёгкий шелест кустов.
«Прыгнули через забор?.. Показалось?.. Нет! Вот, опять!!! Прыгают!»
Девочку затрусило. Чувствуя, как деревенеет от страха, она тихо прокралась к двери в коридор – закрыта на ключ.
«Дверь в веранду держится на хлипком крючке. Дёрнуть с силой – вылетит с корнем!.. Стрёмно как! Почему сегодня?! У нас и воровать-то нечего! Полазят и уйдут, может… Какого чёрта Туз не лает? Его убили или брехун некстати оглох?»
Окно в спальне Любы задребезжало – кто-то грубо, нетерпеливо стучал. Подросток зашла в комнату, выключила свет – иначе ничего в темноте улицы не увидеть, подкралась, едва дыша, к окну и чуть сдвинула штору для небольшой щёлочки.
– Нечего глазеть на меня попусту! Прячется она мне тут! Всё равно тебя вижу, – приглушённо послышался сквозь стекло насмешливый голос. – Выходи давай!
Люба, облегчённо выдохнув, рывком отдёрнула занавеску и, обвалившись на подоконник, приблизила личико к тёмному стеклу, разглядев в сантиметрах пяти от себя подсвеченные блёклым лунным светом знакомые черты.
– Сэро?
– Ну не Дед Мороз же! – парировал он. Глумливая улыбка заплясала на хитром лице. Парень, держась за кирпичный выступ под отливом, ногами упёрся о верхний край высокого цоколя – иначе до окна не достать. Повеса коротко дыхнул – стекло запотело, он рассмеялся и спрыгнул вниз.
Поспелова, волнуясь, заправила занавеску, включила свет, критично осмотрела свой внешний вид в зеркале, пулей пробежалась по дому, чтобы убедиться в порядке жилья, залатанные носки переодела на новые, причесалась и, забыв накинуть на плечи пальто, выскочила в тёмный двор.
– Чего так долго?! – возмутился нетерпеливый Ибрагимов, едва ровесница, выбежав из-за угла, вступила на землю палисадника. – Я уже второй раз решил стучать. Думал, ты стукнулась головой и про нас забыла!
– Про нас?
– Привет, Люба.
Из кромешного мрака под жёлтый свет окон вышел Имир. Умные спокойные глаза его сверкнули в черноте ночи. Отличник сдержанно улыбнулся. Любино сердечко ёкнуло.
– Привет! – произнёс третий силуэт, шевельнувшийся во тьме. Этот безбашенный тон было так же сложно перепутать с другим, как и насмешливо-вкрадчивый голос Сэро.
– Денис?! – выдохнула изумлённая старшеклассница, не веря глазам. – Как вас много! А… зачем вы все пришли? Ой!
Поняв, что ляпнула бестактность, девочка, не зная, радоваться ей нежданным гостям или пугаться, прикрыла ладошками рот.
– Решили тебя навестить, поддержать, чтобы не горевала в одиночку, – ответил отличник. – Таисия Фёдоровна померла ночью, вроде.
– Да, верно, – согласилась тихоня. – А вы откуда…
– Ден и Сэро, проезжая по Таманской, приметили распахнутую калитку и столб, перевязанный белым полотенцем.
– Мы остановились, зашли, как между прочим, во двор, полный бабулек, – продолжил Денис, – увидели твоих родителей. Точнее, маму. Она разговаривала с какой-то блаженной чудачкой, обсуждала затраты на погребение. Мама твоя – такая благонравная! Одуванчик Божий!
Сэро, услышав от непосвящённого друга наивную оценку товарного кассира, не удержав сарказм в себе, громко фыркнул.
– Не боись, сестрёнка! Александра Григорьевна нас не запалила. Зато мы узнали, что ты дома одна, потому что «нечего ребёнку на смерть глазеть, горе чужое видеть»! – слегка передразнил повеса интонации Любиной матери. – Вот и… Короче, давай-ка заводи домой, чаем пои! Ты хозяйка, или как?! Зря мы что ли через забор лезли?!
– Зря. – Школьница скрестила руки на груди. – Калитка вообще-то открыта.
– Серьёзно?! – Сэро, поморщившись, недоверчиво уставился на приятельницу. Рядом посмеивались Имир и Денис.
– Очень. У нас в ней замка нет. Калитка всегда открыта.
– Ни хрена ж себе вы хлебосолы! К вам и дремучей ночкой с топориком припереться можно! Я-то думал, у вас в каждой двери по три замка взрезано, ещё и цепь сверху накинута!
– «Чего мы, как лохи позорные, будем под калиткой стоять и горланить?! Давайте через забор по-тихому перелезем!» – насмешливо передразнил близнеца Имир. – Братишка, иногда всё бывает проще, чем кажется!
– Ай, харэ умничать, зануда! Всё равно уже вошли! Точнее, перелезли. – Цыган небрежно потянулся и, не став дожидаться, когда хозяйка, огорошенная нежданными гостями, разморозится, пошёл к веранде первым.
Туз, вдруг сообразивший, что на доверенной ему территории шастают чужие, оглушительно заголосил.
– Тузик, тихо! Фу! Свои! – начала урезонивать старшеклассница рвущую цепь собаку. – Постойте здесь, я пока его в будке закрою, чтоб он никого не укусил!
– Каков горлопан! – засмеялся отличник, ничуть не испугавшись остервенелого сиплого лая. – Не зря хозяйские харчи трескает! Кусал уже кого-то?
– Нет, – откликнулась девочка, стараясь загнать визжавшего брехуна, выпрыгивавшего из лохматой шкуры, в конуру.
– Зачем тогда на порядочного пса наговариваешь, хозяюшка? – усмехнулся Ибрагимов, присел на корточки и ласково позвал: – Туз! Тузик! Тузенька! Фью-Фью!
Имир нежно, чуть протяжно, приглушённо засвистел, не сводя с собаки внимательных умных глаз.
– Не старайся даже! Сколько приходившие к нам не пытались его приласкать, не даётся, – предупредила мальчика тихоня. Он в ответ спокойно глянул снизу вверх на сверстницу и чуть улыбнулся.
Сэро присел на кортаны рядом с близнецом и тоже начал ласково звать четвероногого. Злое гавканье Туза постепенно сменялось на неуверенное рычание. Пёс то недоверчиво облаивал зовущих его чужаков, отпрыгивая назад, то размахивал хвостом, делая пару робких шагов вперёд. Имир протянул руку – зверь пугливо подставил морду. Получив нежное любовное поглаживание, собака неуклюже бахнулась на спину, повернувшись к парням пузом.
– Да ты у нас, Тузяра, ещё какой лакомка! – по-доброму рассмеялся Имир, начёсывая бока крутившемуся на спине псу. – Вот ещё массажик! Получи, получи! Жадные у тебя на любовь хозяева, да?.. Чего помощника своего не гладите?
– Да он особо и не просил, – промямлила не верившая своим глазам Поспелова. – Туз, ах ты предатель!
– Чего это он предатель? – поинтересовался Коробкин, присев рядом с близнецами, чтобы погладить кобеля. – Ласки ему хочется. Мы первые, кто его почесал, получается?
– Ну да. Посторонних Туз не жалует. Особенно Чумака. Тот едва к забору подходит, как Тузик на гавно исходится. Было прошлой зимой, что он с цепи сорвался. Точнее, сорвал будку с места и бегал с ней, громыхая по двору и огороду, свободе радовался. Тут сосед припёрся с пирожками, калитку едва отворил – наш брехло, учуяв злейшего врага своего, дал с конца огорода низкий старт, что и будка, волочившаяся за ним на цепи, не смогла его притормозить! Перепуганный Чумак еле успел перед клацнувшей челюстью калитку захлопнуть!
Парни одобрительно расхохотались.
– Шалун ты, Туз Бубновый! – Имир поднялся с колен и принялся отряхивать джинсы от собачьей шерсти.
Поняв, что почёсывание боков подошло к концу, сторож заскулил, встал на задние лапы, а потом начал скакать, как бравый циркач, выписывая в прыжках небывалые кренделя.
– Ух ты ж! – опять изумилась девочка. – Он так хавку не клянчит!
Имир усмехнулся.
– На чудиков, что сбоку, пёс так же кидается, как на Чумака?
– Вы Лосей знаете?!
– Да кто их не знает, Люба! Ходячее посмешище! – хмыкнул Сэро. – Ден, помнишь, как мы прошлым летом в парке старого Лося за бутылку водки развели?
– Ах-ха, помню! Гандон за бухло подошёл к моцикам, обоссал их, а потом по всему парку от байкеров ховался!
– Фу! – поморщилась Поспелова. – Не может быть! Сергей так себя не ведёт!
– Ага, конечно же! Здесь этот сыч – примерного поведения, а тем летом в парке он лыка не вязал!
– И вам не стыдно было над ним шутить?!
Ибрагимов и Коробкин шаловливо переглянулись.
– Не-а. Чего кретина жалеть? Он же не парится за тех, чьи поляны вместе с корешами обносит, – Денис повернулся к дому Лосевых и рявкнул в темноту: – Лось, скотина, конченый ворюга! И сынок твой ублюдский – тоже каналья и мразь!
В тон Коробкину браво заголосил Туз, брякнув цепью. Сэро пронзительно свистнул. Парни издевательски загоготали. Люба от их выходки перепугалась так, что подогнулись колени.
– Денис, да ты что?!.. Вдруг услышит?!
– И что будет?
– Моим родителям пожалуется! Я же тут живу!
– «Люди добрые, меня оклеветали, ворюгой назвали»! Так, по-твоему?
– Можешь сколько угодно кривляться, Сэро, но мне не смешно!
– Ай, подруга, не скули! Ничего тебе не прилетит! Все знают, что Лось – мародёр, прямо в лоб ему местные заявляют. И он не стесняется. На переулке чмо щипачить не станет: никто не крадёт там, где квартируется. Так что выдохни да живи спокойно! Чего такая пугливая?!
– Люба, заводи этих двоих быстрее в дом на чай, пока они через забор к соседу не полезли хернёй страдать, – наклонившись, шепнул девочке Имир. – У них ума станет!
Поспелова, пулей взлетев по ступенькам, распахнула входную дверь настежь:
– Пожалуйте, гости дорогие!
– О! Давно бы так! – оживился повеса, с деловым видом потопав к веранде. – А то стоим тут, мёрзнем, ароматы собачьей будки нюхаем!
Глава 10
Парни разулись и прошли в коридор. Люба, за совет благодарно улыбнувшись Имиру, заходившему последним, взяла их обувь с половика да засунула, на всякий случай, в старенький бабушкин комод, стоявший в веранде только для виду и давно не используемый по назначению.
– Мама остерегается Лосей, – решила поделиться она. – О старом Лосе, его сыне, дочке и внуках слава нехорошая идёт! К ним вечно всякая шушера таскается; во дворе то разборки, по пьянь, то ещё какая мерзость. Люди неприятные. Я их тоже, если честно, боюсь, хотя, кроме шума, проблем от них не было.
– Не будут они вам проблемы приносить, – отозвался шатен. – Сэро верно сказал: не воруют там, где живут. С соседями ссорятся только идиоты отбитые. Лось – бухарь и ханырик, но дело своё знает. Руки пачкать не будет на переулке, и друзьям не даст. Ты боишься, потому что девочка.
– А вы не боитесь, потому что мальчики? – съехидничала тихоня. – Типа мальчикам море по колено?
– Молодого Лося уже колотили мы пару раз, – заявил повеса. – Он знает, на что я и Ден способны. Держится подальше… Опаньки! Это ещё что за коллекция мадам Помпадур?!.. Денисыч, чеши сюда!
Брюнет, оживившись не на шутку, тянулся к верху коридорного серванта, на котором взгромоздились башни из штук тридцати меховых шапок разных цветов, пушистости и фасонов. Он стащил вниз одну башню, сдул слой пыли и расчихался:
– Григорьевна колпаки специалом для моли складирует, чтобы летающие твари почаще заходили на огонёк шерстью полакомиться?.. А нет, вспомнил! Тебе на свадьбу схрон бережётся, чтобы ты их вместо венка разом на голову нахлобучила! Ден, чёрт возьми, тебе идёт!
Коробкин напялил круглую шапку из тёмного длинного меха, закрученного спиралью, и, подбоченясь, стал позировать перед зеркалом трельяжа. Рядом театрально выступил Сэро, напялив набекрень квадратную шапку из короткого кремового меха. Люба, глядя на двух артистов, прыснула.
– Ден, у тебя башка смотрится, как огромный мохнатый катях!
– Ага, сказала тамада цыганская! Бумажную розу тебе за ухо прицепить, красной губнушкой накрасить и можно на рынок отправлять толпу смешить… Имир, а это тебе! Примерь-ка!
Отличник, вставший рядом с весельчаками, не успел моргнуть, как у него на голове очутилась вычурная серая шляпа, представлявшая пёструю клумбу из шерстяных цветов с длинными перьями и бусинами. Дурацкий убор на его курчавой голове оказался настолько нелепым, что четверо подростков заржали в голосину.
– Чего шалишь? – отсмеявшись, Имир снял клумбу, почесался от пыли. – Хватаешь эксклюзив, лапаешь немытыми руками! Это вам обоим, между прочим, на танцы пригодится! В «Торнадо» по очереди наряжайтесь. Все девки ваши будут.
– Имир, ну ты что?! Это слишком! – возмутился близнец. – Провинциалы в «Торнадо» к выходу от кутюр будут не готовы. Зачем сельских всякими столичными модными штучками без ножа резать?.. Не травмируй людей, будь человеком.
– Как скажешь, братишка! Вон ту ещё примерь.
– Эту?
– Нет! Слишком просто для такого жиголо, как ты! Вон ту, что из маленьких комочков меха состоит! Да, она!.. Ах-ха-ха!
– Сэро, теперь ты на Чиполлино похож! – скрестив руки, фыркнул Коробкин. – Тебя в этой чучундре можно в Шапито за деньги продать. Петросян на подтанцовки не глядя возьмет!
– Врёшь всё, Ден! Я поинтереснее буду! – Измеряя взглядом себя с ног до головы в зеркале, красавец подбоченился да прокрутился в фуэте.
Имир подошёл к железной настенной лестнице, покрашенной в голубой цвет, размещённой между дверей гостиной и зала. Лестница упиралась в массивный деревянный люк на потолке.
– Люба, это чердак? Можно посмотреть?
– Там света нет. Опасно.
– Это тот самый чердак, о котором ты говорил? – навострил уши Сэро, забыв напрочь о шапках. – Я с тобой! Ден, пошли, посветишь!
Парни втроём гуськом взобрались на крышу. Тяжёлый люк громыхнул в пустоте. Коробкин включил фонарик на сотовом и помог забраться хозяйке.
– Да тут поляна ого-го! – присвистнул повеса, задрав голову и следя за тусклым светом фонаря. – Можно ужасы снимать! По ночам тут никто не воёт, по потолку не бегает?.. Чёрт, я в паутину влип! Фу, дрянь!.. Мля, что это гремит?!
– Банки стеклянные. Смотри под ноги, блин! – шикнул на него отличник.
Луч выхватывал снопы сухой травы, свисавшие с высоких стропил, мешки с рухлядью, полчища банок и грязные кучи стоптанных ботинок.
– Обувачкой на чёрный день запаслись? – тихо шепнул Сэро хозяйке.
– Ага, – пристыженно ответила девочка.
– Да-а-а-а! – зачарованно протянул отличник. – Реально целый мир! Но ты его, Люба, расписала мне намного диковиннее, чем он выглядит!.. Пошлите отсюда, пока не убились в темноте.
Спустившись, Имир огляделся, нашёл заметный выступ ковра, подошёл и откинул его.
– Это подвал? Я открою?
Четыре подростка, встав на карачки вокруг лаза, засунули вниз свои любопытные головы. В лица школьников веяло ледяной сыростью с нотами болотной плесени.
– Тут вода стоит!
– Да, это грунтовые воды, – ответила тихоня.
– Высоко поднимается?
– На метр с хвостиком.
– Для чего интересуешься, Ден?
– Для тебя, Сэро, лучшего своего друга. Вдруг искупаться захочешь.
– Спасибо, Денисыч! Ты такой душка! Только после тебя…
– Э, угомонитесь! – гаркнул Имир на ровесников, устроивших над пропастью шутливую возню. – Вы в гостях. Ведите себя прилично. Где ваши манеры?
– Где мои манеры? – шутливо переспросил Сэро у брата.
– Шляпы перепроверь. Ты, кажется, в вон той, что с цветами, их профукал! Закрывай подвал, пока сам туда не провалился!
В комнате девочки парни притихли. Сэро подошёл к рабочему столу, дотронулся до белой кружевной скатерти, перебрал стопку школьных тетрадей.
– Пирожок!
– Чего?
– Дай прочитать записку.
– Какую записку? – заинтересовались остальные.
– Любе тайный женишок написал на 14 февраля валентинку. Написал, но не подписался. И Люба решила, что это я.
Парни втроём уставились на старшеклассницу. Она покраснела до корней волос и от смущения стала изучать ковёр под ногами.
– Ха! – нарушил первым неловкую паузу Коробкин. – Желаю на это посмотреть!
– Не дам я вам ничего! – ещё сильнее застеснялась девочка, чувствуя, как кровь, прилившая к лицу, начинает закипать. – Это моё.
– Люба, я знаю почерк брата, – тактично вмешался отличник, присев на край кровати. – Если настрочил он, отвечаю: сдам с потрохами.
– Белены объелся, родственник?! Когда я девкам записульки калякал?! – возмутился Сэро.
Имир лукаво покосился на него, но ответным комментарием себя утруждать не стал.
– Чего боишься, Люб?.. Кто это, никто не знает, – уговаривал Коробкин. – Одна голова хорошо, а четыре – лучше. Вдруг в словах что полезное откопаем. Покажешь?
Юноши не сводили со школьницы взгляда в предвкушении. Повисла выжидательная тишина. Поспелова, не найдя сил для отказа, осторожно достала из-под обложки дневника сложенный вчетверо листок и развернула его.
Имир встал с кровати, взял письмо. Остальные наклонились рядом.
– «Привет, Люба! Пишу тебе… сказать в лицо … боюсь услышать … из-за моей неуверенности … вижу, могу прикоснуться … не замечаешь … сам упускаю … очень красивая … мучаюсь от ревности … продолжаю чувствовать себя идиотом», – вчитывался в строки Ибрагимов. – Это не почерк Сэро. Написано аккуратно, буквы ровные, одинаковые, без наклона и выкрутасов. Брат же пишет с сильным креном вправо, раскосо и с витиеватыми закорючками. Лично я в 10 «Д» обладателя такого почерка не знаю. Если учесть все проверенные мной школьные тетради, то, мне кажется, подобную манеру писать я точно не встречал. Хотя не уверен.
– Тоже не знаю, кто это мог бы быть, – заметил близнец. – Слишком банально выглядит. Не к чему глазу прицепиться!
Имир покрутил листочек в руках.
– Чувак почерк, чтобы законспирироваться, точно не менял. Бумага не продавлена, в буквах нервозности нет. Написано быстро, небрежно, без старания. Так что не подделка.
– Ой, я тоже это заметила! – обрадовалась старшеклассница.
Имир в ответ улыбнулся.
– Меня больше содержание смущает, если честно, – продолжил отличник. – Написано как-то… Сопливо, что ли. Боюсь – не боюсь. «Не хватает сил». «Упускаю». «Мучаюсь от ревности», бла-бла! Навёл пургу, короче, и никакой конкретики. Кто он? Что он? Ищи его, свищи. Для чего написал – непонятно. Чтобы ты, похоже, сама его искала, а он, зефирный страдалец, продолжил тити мамкины мять да ревновать на пустом месте. Как-то не по-пацански!
– Согласен, – вставил Денис. – Романтик недобитый! Несерьёзно. Или страшилище редкое – раз сам себя боится, или любитель высосать проблему из пальца. Лучше б настрочил: «Жду за углом школы такого-то числа после шестого урока. Ты мне нравишься. Хочу познакомиться». Хотя, думаю, можно было б не страдать херней, а просто подойти.
– Но это не девка настрочила шутки ради, – задумчиво произнёс Сэро, взяв листочек у брата. – Тёлка бы перестаралась с ванилью. Грустит перец влюблённый. Сопли жуёт, как пацаны сказали. В общем, Пушкина перечитал.
– Значит так, итог! – Имир сложил записку и вернул владелице. – Написал неуверенный хрен, который ждёт от тебя смелых движений, потому что сам зашевелиться навстречу «большой и чистой любви» не в состоянии. Предпочитает наводить туман и пургу, чтобы выглядело романтично-загадочно. Наверное, имеет четвёрку или пятифан по лит-ре да русскому, так как пишет грамотно, хорошо строит фразы и, вероятно, очень любит читать.
– Ищи стеснительного пугливого прыщавого ботана с заумной физиономией, – закончил повеса. – Гарантирую: когда найдёшь, он покраснеет, растеряется и сбежит со страху.
– Почему? – расстроилась Поспелова.
– Потому что мечтать ему прикольнее, чем действовать, – усмехнулся Коробкин.
Гости в сопровождении ровесницы обошли весь дом да засунули носы везде, где позволила им это сделать их любопытная наглость. Денис оценил высокий потолок и широкое пространство гостиной и зала, потрогал побеленные стены, похвалил дорогие диваны и ковры.
Люба с гордостью вела парней по родным пенатам ровно до тех пор, пока Имир не поинтересовался, где туалет.
– На улице.
– На улице?! Почему в доме нет?
– Мама говорит, вонять будет.
– Не будет! Разве у нас в доме воняет?
– Не воняет, – подтвердил Денис. – И у меня не пахнет.
– Ну не знаю! Это же не мои причуды! Мама говорит, что канализация заливать дом будет.
– Если грамотно выкопать да всякую дрянь в унитаз не пихать, то ничего не забьётся, – опять прокомментировал шатен. – Предки зря переживают. Найти хорошего мастера – и дело с концом!
– Но у нас же дом давно построен…
– Это не проблема. Пробить дыру в цоколе и вывести трубы. Выкопать канализацию…
– Так, всё! Хватит рассусоливать! – оборвал чужой диалог Имир. – Туалет где?
– На краю огорода. Идёшь по тропинке через весь двор, потом поворачиваешь за сараи…
Сэро расхохотался:
– Пока сортир найдёшь, штаны изгадить можно! Дождь, снег – похрен! Чеши через всю поляну чуть ли не к соседям! Предки твои могли бы учебник по изощрённым пыткам написать!
– Имир, ты куда? – позвала Люба брюнета, уже было открывшего дверь из гостиной в коридор. – Мы выходим во двор отсюда. Тут и папины калоши есть, чтобы ты на огороде кроссовки не испачкал.
Она указала на вторую дверь, спрятавшуюся за занавеской между окном гостиной и шкафом с посудой. У цыгана изумлённо подпрыгнули брови.
– О-о-о-о, потайной вход! На случай вражеской атаки? – пошутил отличник, открыл дверь и выглянул наружу. – Темно, хоть глаз выколи!
Он заглянул опять в гостиную, нашёл рядом с дверью на стене, возле шкафа с посудой, выключатель. Раздался лёгкий щелчок, и свет в гостиной потух.
– Что за?!..
– Э-э-э, Имир, ты чего?!..
– Оу, пардон, люди добрые! Не ожидал.
Свет в гостиной снова ярко вспыхнул.
– Чего шалишь?! – возмутился Коробкин.
– Я думал, этот включает свет во дворе. Люба, как двор и тропинку на огороде осветить?
Поспелова покраснела:
– Никак.
– В смысле «никак»? – не понял умник.
– Свет во дворе включается в дальнем сарае, только сначала нужно отпереть замок, а ключи от него в летней кухне лежат. Кухня тоже закрыта, ключи в веранде под ящиком с сухофруктами. На огороде у нас вообще света нет…
– Стоп, хватит! Всё ясно. Лёгкий путь не для вашей семьи. Только Спарта и только хардкор. Ден! Пошли со мной. Сотовым посветишь. Подозреваю, что в уличном сортире тоже нет освещения?
– Нету…
Парни заржали от комизма ситуации.
– Люба, вы семья с сюрпризом, – Сэро, ехидно посмеиваясь, приобнял красную от неловкости ровесницу за плечи, пока остальные, напялив калоши, выходили в темноту. – Мало вам туалет в конец участка засунуть, так и свет не провели! А ты ещё страшилки читать любишь. С тебя хороший изобретатель памперсов в будущем выйдет… Всё, утопали! Пошли, быстро покажешь, где заработанное ныкаешь, пока поцыки не вернулись!
– Э-э-э-э…
– Не экай и не тупи! Шустрее давай!
Старшеклассница повиновалась безапелляционному командному тону, прошла в комнату, приподняла перину.
– В чехол зашиваю.
Ибрагимов прощупал нижнюю часть перины.
– Неплохая нычка! Всё в одном месте ханыришь?
– Да.
– Так и знал! Мои ошибки повторяешь. Не делай так. Если найдут – потеряешь всё. И объяснить наличие такой суммы родакам не сможешь! Батяня как-то в стропилах загона мою заначку нашёл. Пресс нехилый был! Я там всё нажитое прятал, думая, что никто не спалит. Меня Русланка прикрыла, а тебя отписать некому.
– Что мне делать?
– Подели капусту на мелкие части да рассуй в самые разные места: за зеркало, в носки, за фотки в рамки спрячь. Стол раскладной? Туда, значит, присунь. Но главное – мелкими кусками! Если сумма незначительная, легче отмазки придумать будет. Поняла?
Люба послушно закивала.
Когда двое вернулись со двора, принеся с собой свежесть сырого мартовского вечера, на столе в гостиной уже дымился в кружках заваренный чай, толпились миски с зимними салатами, пюре, порезанным хлебом и котлетами.
– Ты котлеты делала или твоя мама? – поинтересовался Сэро.
– Я. Вкусно?
– Ну как сказать, – хитро прищурился повеса. – Пойдёт. Третий сорт не брак. Есть можно.
– Не вкусно?!
– Вкусно, вкусно! – толком не прожевав, отозвался Коробкин. – Жёсткие больно. Ты их на сковороде передержала. Или мясо для котлет не подходит.
– Они из домашнего гуся.
– А-а-а! Ну понятно. – Сэро отхлебнул чая. – Меня удивляет, что до сих пор молчит за столом наш самый строгий и непримиримый к чужим кулинарным косякам критик. Ваше Превосходительство Имир Алмазович, как Вам Любины котлетки?
Отличник, медленно жуя, иронично покосился на брата, ничего не ответив.
– Соизвольте, пожалуйста, дать Вашу бесподобную оценку Любиному шедевру. А то дома всех домашних своих ханжеством заел! Руслана благодаря тебе на кухне в стойку встаёт.
– Не прибрёхивай! – прожевав, лениво отозвался близнец. – Люба, не слушай его, он врёт самым бесстыжим образом! Никого я дома не достал…
– Достал-достал! – поддакнул неожиданно Коробкин.
– О, слышал?! – подскочил, ликуя, Сэро. – Устами Денисыча глаголет истина!
– Истина в том, что я просто люблю возиться на кухне, – спокойно сказал девочке Имир, не поддавшись на провокацию. – Котлеты жёсткие, потому что мясо гуся для них не подходит, ну и ты их пережарила. Если разрешишь, дам совет.
Смущённая критикой, Поспелова, сжавшись от неловкости, согласно кивнула.
– Немного их прожаривай в масле по бокам до красивой золотой корочки, а потом либо подливай в сковородку чуть-чуть воды и накрывай крышкой, убавив огонь, либо отправляй париться в духовку. Так же с водой на дне, под крышкой. Чтобы котлеты были сочные, внутрь каждой добавь кусочек сливочного масла.
– Ого! Не знала! – восхитилась сверстница. – Спасибо!
– Не за что, – приветливо улыбнулся цыган. – Я вообще еду в чужих домах не критикую, даже если отзыв просят. Уж извини моего дикого невоспитанного брата за то, что он – болван и невежа – лезет в каждую щель с непрошеными советами.
– Эй, Имир, не заносись! Хитрый какой! Русланкиных подружек вчера за пригоревшие гренки до слёз довёл!
– Русланкины подружки завоняли горелой копотью всю кухню вмоём доме. Пришлось долго проветривать. И мыл посуду да сковородки за неумехами тоже я. Так что критика в моём собственном жилье была очень даже к месту. А у Любы мы – в гостях. И она, если ты не заметил, наше мнение о еде озвучить не просила. Тебе стол накрыли, а ты давай котлеты разносить. И харе жрать, блин, Сэро! Литровую банку клубничного варенья в одно рыло сточил! Спасибо хоть скажи!
– Спасибо, Люба! – брюнет, давясь от смеха, выскрёбывал ложкой остатки ягод со дна тары.
– Вот прожорливый гад! – Имир насильно отобрал у повесы банку да отодвинул тарелку с пряниками под сиплый хохот Дениса. – Надо и мёд подальше убрать. А то и его заточит, не успеем моргнуть. Жопа не слипнется?
– Не слипнется. Я же о тебе забочусь, братишка любимый! Всё самое сложное на себя, горемыку, беру. Лучше уж пусть моя жопа слипнется от клубники, чем твоя!
– Да пошёл ты! Страдалец горемычный нашёлся! Иди лесом от варенья, говорю!.. Люба, у тебя на телеке есть исторические или документальные каналы? Мы для Сэро щас включим, чтоб он обжираться перестал.
– Нет, только пять каналов.
– Почему так мало?
– Больше антенна не ловит.
– Спутниковую тарелку купите, – посоветовал Ден.
– Родители не хотят.
– И правильно! – подхватил Сэро. – В сортир без света на край огорода бегать куда увлекательнее! Где можно руки помыть?
– Вон там, – хозяйка кивнула на узкую белую дверь.
– Это ванная? – поинтересовался он, едва зайдя туда.
– Нет, котельная.
– Я вижу. Котёл стоит. А нахрена ванна тут?.. Рядом с газовым котлом ванну нельзя!
– Она не подключена ни к воде, ни к септику.
– На фига тогда место занимает?.. А, знаю! Чтобы было тебе на свадьбу приданое! Угадал? – повеса высунул глумливое лицо из-за дверного косяка и звонко рассмеялся.
– Где вы купаетесь? – тактично спросил Коробкин, видя, как неудобно школьнице.
– Баню топим.
– Баня?!.. Круто! – оживилась вся троица.
– Да, круто! – зарделась девочка, мысленно перекрестившись да умолчав, что купание происходит раз в неделю.
Глава 11
Комната Любиного брата сразу свела гостей с ума. Восхищению подростков не было предела, когда они увидели огромный японский музыкальный центр с пятью мощными колонками, а в шкафу и комоде обнаружили полчища DVD-дисков и кассет. Мальчишки принялись изучать содержимое, и в помещении наступила почтительная тишина.
– Твой брат явно меломан! – с придыханием прошептал Сэро, вытаскивая один диск за другим, изучая перечень песен, а затем ставя на место. – Я бы здесь разрешил себя замуровать!
– Шурик действительно очень любит музыку, – ласково улыбнулась Люба. – Его запасы кассет и центр – единственное, что никогда не переезжает к новым сожительницам. Брат бережёт коллекцию как зеницу ока и постоянно пополняет. Он может купить кассету или диск ради одной песни, а затем записать сборник из мелодий, что к душе, и слушать без конца любимый набор в машине. Мне брат разрешает посещать комнату и слушать музыку столько, сколько хочется.
Имир нажал на кнопку. Музыкальный центр замигал разноцветными огнями, пожужжал диском в плеере. Дисплей поздоровался на английском с подростками и выбрал наугад номер записи. Из колонок полился отзвук баса и качественный переливающийся звук. Азиза запела про невезуху, которую гнала прочь из женской судьбы. Отличник усмехнулся, подмигнул приятелям, подёрнул элегантно плечами и начал танцевать, пластично двигаясь в такт. Сэро, расхохотавшись, щёлкнул пальцами и тоже заскользил в небольшом пространстве сквозь поток музыки.
Люба замерла. Она никогда раньше не видела вживую, как танцуют парни. Но даже не в этом было дело. Плавные движения близнецов – лёгкие покачивания бёдер, плеч, волны гибких рук, выверенные шаги – выдавали умелых танцоров. Поспелова любовалась, забывая дышать. Ибрагимовы танцевали, дурачась, минуты от силы три – и в этих минутах танца было столько чувственности и свободы, что школьница ощутила, будто пространство начинает скользить, размываться. Девичье тело обдало жаром, и ей захотелось срочно – здесь и сейчас – почувствовать себя так же легко и непринуждённо. Интуитивно тихоня поняла, что юношеское тело тоже может звать, посылать пикантные сигналы. У Сэро и Имира кайфовать получалось слишком хорошо. Никакой зажатости, никаких комплексов – только любовь к себе, своему телу и музыке.
Денис, прислонившись к шкафу, наблюдал за заворожённой Любой и улыбался. Он не впервой видел, как танцуют братья. Наблюдать девичье восхищение для Коробкина было отнюдь не в диковинку. Близнецы умели быть чувственными, и налипнуть на эту страстность тихой спокойной домашней девочке было проще пареной репы.
Песня закончилась. Имир протянул Любе руку.
– Станцуем?
Девочка хотела было отказать, но вместо этого вдруг прислушалась.
– Цепь гремит! Кто-то пришёл! Раз Туз не лает – значит, свой! Точно, скулит!
Гостям не надо было ни пояснений, ни повторять дважды. Денис секундой упал на пол и, приподняв нижний край кровати, нырнул под неё. Братья мгновенно распахнули шкаф Шурика, залезли вовнутрь и зарылись в ворохе висевшей одежды.
Едва подростки проделали это, дверь в коридор скрипнула. Люба выскочила навстречу, радуясь, что предусмотрительно спрятала обувь мальчишек в бабулин старенький комод подальше от глаз.
– Папа?! Ты вернулся! Что-то забыл?
– Мать отправила за кружевными скатертями, чтобы поминальные столы накрыть, – обречённо вздохнул Василий Михайлович и прошёл в гостиную. – У нас кто-то был?
– Нет! – испугалась она. – С чего ты взял?
– Духами пахнет.
– А это я у брата флакон взяла и надушилась! – нашлась старшеклассница.
– Смотри, чтобы Шурик не поймал! – посмеялся отец. – А то будет тебе!
– Не будет, выветрится! – махнула облегчённо тихоня, но, взглянув на неубранный после чаепития стол, потеряла дыхание. Было видно по количеству посуды, что за столом сидели четверо. Надо выкручиваться.
– Брат был с новенькой Оксаной. Недавно уехали. Я даже тарелки убрать не успела!
– Это ты напшикался так, что за версту разит! – ворчал шёпотом в шкафу Имир.
– Не нуди, а?! – огрызнулся повеса. – Слышишь же, она выкрутилась!
– Спасибо скажи, что у неё ума палата!
– Да хрен тебе! Было б за что! Когда шкура палёным пахнет, и дурак на ходу изобретёт! Нам-то чего? Сбежали бы в форточку, и дело с концами!
Оставшийся вечер Сэро, Имир да Люба, расположившись в зале, болтали обо всём, что только приходило на ум в их юные свежие головы.
Денис уехал почти сразу после того, как ушёл Василий Михайлович. Подростки сидели за столом, решив снова попить чая, как зазвонил сотовый. Раздавшийся из динамика девичий голос сообщил, что соскучился и хочет видеть. Люба была уверена, что узнала Наташу, а, взглянув на близнецов, поняла, что догадалась об интрижке не она одна. Парни, возможно, знали даже больше, чем следовало, но комментарии никто отпускать не собирался. Чужие дела, как говорится, никого не касались.
– Имир, почему ты не командир класса? – поинтересовалась хозяйка, свесив ножки со спинки кресла и болтая ими в воздухе.
– Зачем мне это?
– Ну ты же самый умный и лучший!
– Какие громкие слова, Люба! Я обычный. Предпочитаю не выделяться.
– У тебя это так же плохо получается, как и у твоего брата.
– Ну что поделать! С командира, понимаешь ли, спрос. С рядового ученика – нет. Зачем лишний геморрой? Своих будних дел по горло хватает. Есть чем заняться.
– Уже решил, куда поступать будешь?
– Конкретно не выбрал. Интересуют управление и бухгалтерия. Финансовая аналитика.
– Ого! Ни черта не понимаю в математике!
– Потому что у вас училка слабая.
– А ты откуда знаешь?!
– Вижу постоянно, как она с пацанами из старших классов за сортиром курит. Мне для её характеристики большего и не надо. Уважала бы себя, свою работу и свой предмет, не опускалась бы до уравниловки с теми, кого её прямая задача – обучать.
Поспелова промолчала. На столь откровенную и жёсткую характеристику Екатерины Алексеевны ей нечего было сказать.
– А ты что хочешь, Люба? – поинтересовался умник.
– Уехать отсюда.
– Зачем?
Девочка задумалась, прикусила губу. На этот вопрос она не отвечала даже самой себе. Ей хотелось рассказать, что это желание сбежать подальше от душной родительской опеки, но тихоня посчитала, что такой ответ будет больше походить на нытьё, нежели на серьёзное обдуманное решение.
– Мир посмотреть.
– Вот как! Мы в этом похожи. Я планирую, как встану твёрдо на ноги, переехать за границу.
– Куда? В Лондон?
– Нет. Рассматриваю Францию, Штаты, Италию.
– Чем тебе в России не живётся?
– Нестабильно. Сейчас развал и бардак. Мои деды держали конезавод, разводили племенные породы для богатых, пока не случилась Революция, и всё нажитое не отобрали, а семью по миру не пустили. Кто заграницу уехал, кто остался. Родственники по России-матушке растерялись. Отец, переехав из Сибири, еле на ж/д со своим послужным устроился, и то благодаря Александре Григорьевне. Мама моя, швея со стажем, перебивалась редким заработком, пока торговать не решилась. Мне не хочется трястись, что вновь случится государственный переворот и всё перекрутится с ног на голову. Зачем жить в постоянной тревоге, если можно постараться устроиться там, где стабильнее?
Люба опять не нашла слов для ответа. Она не задумывалась о жизненных моментах, которые продумал дальновидный ровесник. Девочка чувствовала себя рядом с Имиром недозрелым дитём.
– А ты, Сэро?
– Чего? – нехотя откликнулся повеса, разлёгшийся в полный рост на диване у противоположной стены и глубоко задумавшийся.
– Какие планы после школы?
– Пить, курить, бездельничать и трахаться.
– Что за?.. Серьёзно?!
– Серьёзнее некуда, вишенка! Молодость одна. Хочу о ней достойно вспоминать в старости, когда буду бросать вставную челюсть на ночь в стакан да вонюче пердеть под засаленным одеялом.
– А как же стабильное положение, жильё, зарплата? – недоумевала она.
– А-а-а-а, это скучная хрень для млекопитающих! О благах порядочного бюргера пусть братик думает. Как он усядется, заматереет, я к нему на халяву жить приду и своих шлюх заодно прихвачу. – Сэро повернулся к ней, улыбнулся и, игриво цокнув яыком, подмигнул.
Поспелова, не понимая, шутит он или нет, перевела взгляд на отличника. Близнец сдержанно усмехался, и она смекнула, что повеса не договаривает либо не хочет делиться планами на жизнь. А может, не считает этот вечер подходящим, чтобы раскрыть душу.
Декоративная подушка, сшитая швеёй по заказу Александры Григорьевны, пролетела между креслами, где сидели Люба и Имир, да врезалась в стену, разрушив философскую суть разговоров. Отличник посмотрел на обалдевшую хозяйку, поднял подушку с пола и швырнул обратно.
Сэро успел прикрыться рукой, потянулся было за отскочившей вещью, как ему по голове прилетела вторая.
– Ах ты ж! – не успел договорить он, как умник запустил в него третью и четвёртую, пятую и шестую.
– Что такое? Снаряды кончились? – ехидно поинтересовался Сэро у брата, крутившегося в кресле в поисках ещё одной подушки. – Это ты как-то, родственничек, не сообразил! Теперь моя очередь. Поехали!
– Вот чёрт! Люба, осторожнее!
Снаряды полетели в разные стороны. Школьники носились по залу, перепрыгивали через цветочные горшки, диваны и кресла, красные, разгорячённые, шумно сопящие, хохоча и уворачиваясь от атак противника.
– Спряталась, да?! – прицеливаясь, высказывал Сэро забившейся в угол Любе, что задыхалась от беготни. – Пощады не будет!
Подушка закрутилась в воздухе, шов, державшийся на честном слове, разошёлся, и старшеклассницу обдало комком перьев. Пух закружился в воздухе, распластавшись по всему залу. Возня прекратилась.
– Вот ёкарный мамай! – выругался Имир. – Нужно убрать! Люба, неси пылесос. Щас всё в мусорный мешок соберём, а потом набьём подушку заново и зашьём.
– У нас нет пылесоса.
– Чем же вы такое количество ковров чистите?
– Веником. Мама считает, что пылесос из ковров шерсть высасывает и тем самым делает их тряпками, портит…
– Охренеть! – огорошился повеса. – А веник, поднимающий кучу пыли, маман твою, смотрю, не смущает! Да-а-а-а!.. Вы, Поспеловы, реально мазохисты.
Когда все перья немалыми трудами были сметены, собраны вручную, запихнуты и зашиты в мешок, школьники, измучившись, плюхнулись без сил в комнате Любиного брата на кровать.
Имир, немного отдохнув, выбрал в комоде диск и нажал на пульт. Тоскливо поя, просила не разбивать сердце Тони Брекстон. Отличник потянулся, размял своё стройное спортивное тело и протянул руку лежавшей на кровати ровеснице.
– Потанцуем?
– Ты что, Имир! Я не умею, – испугалась Люба, но с кровати всё же встала.
– Это не проблема. Я научу.
– Ты не понял! Реально не умею. Никогда не танцевала. Все ноги тебе оттопчу! Болеть будут. Сам пожалеешь, что позвал.
– Оттоптать мне ноги у тебя не получится, моя хорошая, даже при всём твоём желании. Весовая категория не та. Давай же! Я настаиваю.
– Люба, не выпендривайся, как барышня в гусарском полку! – отозвался Сэро, разлёгшийся на всю ширину, едва остальные встали. – Если брат зовёт, то будет так, как он хочет. Он своё получит, поверь! Лучше не сопротивляйся. Просто расслабься и получи удовольствие!
Краснея и робея, Поспелова сделала шаг навстречу.
Отличник обхватил её за тонкую талию. Оба оказались друг к другу непривычно близко. Девичьи неловкость и смущение зашкалили за все допустимые пределы. Прислонившись к Ибрагимову, Люба чувствовала его мускулы сквозь толстовку, вдыхала запах кожи – всё это тревожило неопытный разум, волновало, заставляя тело биться мелкой дрожью.
Имир же, напротив, был спокоен, двигался в медленном танце легко, плавно, чуть покачиваясь при повороте. Люба нервничала, понимая, что парень тоже невольно её нюхает. Рука юноши нежно прикасалась к её спине. Растерявшись из-за беспорядочных мыслей о своём несовершенстве, Люба забыла контролировать движения и крепко протопталась по ногам брюнета.
– Ой, извини! Так и знала! Лучше бы не танцевала! Неумеха и в Африке неумеха!
– Всё хорошо, – улыбнулся он. – Я ничего не почувствовал. Зря паникуешь. Потанцуем ещё?
– Нет, пожалуй, – стыдливо пискнула десятиклассница и отвернулась от умного пытливого взгляда чёрных глаз.
– Почему?
– Плохо танцую.
– Если будешь отказывать только потому, что сейчас не умеешь, то никогда не позволишь себе научиться. Всему своё время, Люба. Каждый талантливый человек, будь то танцор, художник или спортсмен, когда-то был неумехой. Не боги горшки обжигают.
– А ты учился танцевать?
– Я, Сэро и Руслана на бальные танцы ходили в Новосибирске. В соревнованиях участвовали.
– Вот оно что! – восхитилась тихоня. – Поэтому так круто двигаетесь!
Ибрагимов рассмеялся.
– Возможно. Тренировки наложили свой отпечаток.
Люба вдруг оживилась, вспомнив что-то важное. Подростки так и стояли в объятиях друг друга, а Тони Брекстон уступила место меланхолическому пению Стинга.
– Денис сказал, что у тебя и Сэро дни рождения в разные дни.
– Это правда. Брат родился первым, 22 августа, после обеда. А я вылез на свет Божий на следующий день, рано утром, 23 августа.
– То есть ты младший?
– Да. Маме хотели живот резать или меня по частям вытаскивать. Думали, что схваток больше не будет, а я задохнулся и умер. Мама отказалась. Ну тут и я сповадился!
– Ты просто очень хотел жить – и правильно сделал, – отозвался с кровати сонный Сэро. – Скучно без тебя в этом мире было бы, братишка! Кто бы сутками напролёт у моего уха нудел?
– Согласен, круче меня выедать тебе, халявщику, мозг никто не способен! – рассмеялся отличник. – Правда, я бы всё-таки предпочёл проживать с тобой в разных комнатах.
– Коридор к твоим услугам, младший брат.
– Губу закатай! А то хотелка пополам треснет!
Подростки, переглянувшись, громко рассмеялись.
Тихоня приоткрыла глаза, ещё не до конца проснувшись. В комнате было светло – за окном наступило раннее утро. Правый бок ныл. Всю ночь девочка проспала в одном положении.
Ибрагимовы и Поспелова, уставшие от хорошо проведённого вечера и впечатлений, уснули вместе, втроём, в обнимку, на Любиной железной кровати с прогибавшейся посередине панцирной сеткой. Сэро умудрился во сне отжать добрую половину спального места да ещё и утянуть на себя одеяло, оставив других без возможности согреться.
В доме было, как всегда, холодно, но тихоня спала намертво и ни разу за ночь не озябла благодаря Имиру. Он крепко обнял её и накрыл всем своим телом, прижав руки и ноги к девичьим конечностям, не давая им замёрзнуть.
Отёкшее тело болело. Люба чуть пошевелилась. Чутко спавший Имир, тоже пролежавший всю ночь на правом боку, приоткрыл сонные глаза.
– Привет, – невнятно прошептал он ей.
– Как мы умудрились втроём уснуть?
– Не помню. Вроде, не пили. Что мы делали?
– Танцевали и бесились.
Сэро, проспавший в постели комфортнее, чем остальные двое, коротко всхрапнул.
– Всю кровать занял! – шёпотом посетовала Люба. – Ещё и одеяло спёр!
Имир чуть слышно рассмеялся. Сверстница в подробностях могла разглядеть густые завитки длинных ресниц да смышлёные искорки в глубокой бездне проницательных чёрных глаз. Отличник правой рукой бережно взял её за подбородок.
– Я знаю, что вы ходили на консервный. Втихую, никого не предупредив. И знаю, чем для обоих это кончилось.
Поспелова, не ожидав такого разговора, перепугалась.
– Тебе кажется! – нервным шёпотом попыталась выкрутиться она, выгораживая и себя, и второго близнеца. – Никуда мы не ходили!
Заметавшийся взгляд выдал враньё с головой. Имир снисходительно усмехнулся.
– Брат потащил тебя без моего ведома и согласия в глухое заброшенное логово на окраине. Мне жаль, что тебя побили, но это будет тебе, Люба, уроком. Не все идеи и поступки Сэро благородны и безопасны. Я сделаю всё возможное, чтобы вы больше ничего подобного за моей спиной не выкинули. В следующий раз попадалово может кончиться для тебя плачевно, если не фатально.
– Следующего раза не будет! – поспешно пролепетала школьница. – Мы решили, что заброшек с нас достаточно.
Отличник одобрительно хмыкнул и дотронулся до её нижней губы, где едва виднелся след от шишки, вздувшейся после удара Сопли.
– Это хорошо! – тихо проговорил брюнет. – Ты девочка, и в потасовках тебе не место. Другие удары при драке могут оставить неисправимый след для твоего лица. Помни об этом.
Поспелова встревоженно задышала. Имир в ответ грустно улыбнулся да хотел было ещё что-то сказать, как вдруг Сэро во сне громко засопел, отбросив в сторону руку. Рука шмякнулась об шептавшихся, неприятно треснув обоих по щекам. Отличник, разозлившись, отбросил конечность повесы и, хорошенько прицелившись, пнул ногой близнеца в бок с такой силой, что тот кубарем покатился с кровати.
Пока Сэро, вырванный грубо из объятий сладких снов, отряхиваясь, вставал с пола, не понимая, что произошло, какая непреодолимая сила сбросила его вместе с одеялом с уютного согретого места, Имир да Люба шустро разлеглись на освободившемся ложе, сделав вид, что крепко дремлют.
Сэро, окончательно очнувшись, прищурился, почёсываясь, попереводил недоверчиво-пристальный взгляд с одного сопевшего лица на другое, пока Люба из любопытства не приоткрыла немного глаза и, не удержавшись, не захихикала.
– Ах вы ж паразиты! А ну-ка двигайте свои тушки! Господин вернулся! – взревел мальчишка и, скрутившись пружиной в прыжке, сиганул прямо в середину кровати, подмяв под себя и девочку, и близнеца.
Подростки завыли и, устроив новую игру, беснуясь, перевернули с ног на голову и постельное бельё, и перину, и подушки, и одеяло.
Люба долго вспоминала тот мартовский вечер и последовавшее за ним утро как одни из лучших в своей жизни. Вспоминала с нежным теплом и с острым, приятным, щемящим чувством ностальгии уже будучи совсем взрослой женщиной. Эти воспоминания отложили неизгладимый отпечаток на всю её жизнь, повлияв на выборы и решения, оставляя лёгкий флёр тоски по тому, что ушло и возврату не подлежало.
Угрюмые тучи скользили по мрачному небу, немного прикрытому голыми ветвями тёмных деревьев. День с самого утра обещал быть тоскливо-дождливым, но будто ещё выжидал, пока тело бабы Таси отпоют, заколотят гроб, опустят в яму да закопают, поставив деревянный крест в холмике, что образовался поверх свежей могилы.
– Впервые вижу на похоронах батюшку с кадилом, – заметила Люба, повернувшись к Денису.
– Старушка воцерковлённая, вот её и отпевают. Батюшки ко всем покойникам подряд отпевать не ходят. За это родственники деньги платят, – объяснил, наклонившись, чтобы не услышали посторонние, Коробкин. – Церковь одним святым духом питаться не будет.
Подростки встали позади всех, кто пришёл проститься с почившей, особенно подальше от Любиных родителей, что держались возле могильной ямы. Девочка натянула посильнее капюшон чёрной Денисовой куртки да следила, чтобы возле не оказался кто-либо, хорошо знавший её в лицо.
Коробкин, перехватив её после уроков на двухколёсном железном друге, надоумил ровесницу проводить Таисию Фёдоровну в последний путь. Люба не думая согласилась. Они проследили на безопасном расстоянии за похоронной процессией, припарковались на другой стороне кладбища, а затем незаметно затесались в скорбящей толпе, держась подле густых елей, что росли меж старых надгробий.
Когда яму с бабой Тасей забросали, а все желающие кинули горсть землицы на крышку гроба, толпа плачущих, стонущих да горюющих заметно поредела. Люди уходили прочь, спеша к поминальным столам со вкусной горячей едой. Александра Григорьевна и Василий Михайлович ещё держались у свежего захоронения, поправляли траурные венки да обменивались воспоминаниями о дорогом им человеке с близким кругом усопшей.
Люба и Денис, спрятавшись за елями, наблюдали и ждали. Когда последние из прощавшихся жидкой вереницей, перекрестившись напоследок, пошли прочь, тихоня проводила взглядом удаляющуюся сгорбленную маму, взявшую под руку отца, откинула капюшон да подошла к могиле.
– Хочешь что-нибудь сказать? – решил нарушить молчание Денис, чтобы вернуть понурую приятельницу в реальность. Парень задрал голову вверх, чтобы посмотреть на вороньё, оглушительно каркавшее с верхушек деревьев.
– Мне и сказать нечего, – уныло произнесла школьница, печально посмотрев на него. – Баба Тася была для меня не просто бабушкой, а самой лучшей старушкой на свете. Я обожала бегать к ней в гости, слушать её рассказы, пить чай, лепить пирожки. Её дом – единственный, в который я приходила с удовольствием. Она всегда была мне рада, даже если хлопотала по хозяйству. Никогда не упрекала, не ругала, не осуждала. Да вообще за всю свою жизнь я не слышала от неё ни одного худого слова ни в чей адрес! Откуда в ней было столько тепла и любви, не пойму. А теперь… Теперь в моём окружении таких людей, как она, нет.
– Сожалею, Люба. Но у тебя есть я, близнецы, Паша…
– Вы – это вы. Мои ровесники. Я рада дружить. Но дело не в этом, понимаешь? Каждый раз, когда в мой дом тащатся какие-нибудь старушенции, то преследуют одну цель: побить баклуши, пожрать нахаляву да позлословить. А Таисия Фёдоровна была среди них как луч света в тёмном царстве! Одна она не несла херни про загнившую пропащую молодёжь, ворюг-чиновников и не охала-ахала про прошедшее далёко! Я – при живых родителях, в родном доме – рядом с ней чувствовала себя защищённой, веришь?! А теперь будто сирота.
– Понимаю. Когда умерли дед с бабулей, мне казалось, что я на всём белом свете нахер никому не нужный. Хотелось, чтобы они забрали меня с собой, – но фигушки! Я вырос и сделал выводы.
– Хочешь сказать, что пора выводы сделать и мне?
– А ты готова?
– Да, пожалуй. Пора бы научиться не принимать всё, что болтают старики, за чистую монету. Не каждый старший стоит того, чтобы его слушать. А теперь, когда ушла от нас лучшая из них – и подавно! Пойдём уже?
Подростки развернулись да вышли вон с территории кладбища. Едва Коробкин подвёз Любу к ближайшему перекрёстку возле Солнечного, пошёл мелкий косой дождь.
Родители, отдав дань памяти Таисии Фёдоровне, помогли организовать поминки, убраться в доме старушки и только тогда вернулись на Солнечный 27, где их ждала улыбавшаяся, как следует отдохнувшая от их присутствия Люба.
– Не страшно было оставаться одной эти три дня, что нас не было, дочурушка? – вопрошала товарный кассир, ранним утром попивая горячий чай перед уходом на работу.
– Немного, мама. Мне вас так не хватало! – слукавила школьница, сладко улыбнувшись. Кто бы мог подумать, что на том месте, где сейчас сидела женщина, несколькими днями ранее Сэро хомячил за обе щёки клубничное варенье да критиковал Любины котлеты.
– Постараемся так больше тебя одну не бросать! Но, сама понимаешь, Таисию Фёдоровну важно было проводить в последний путь…
– Всё понимаю, мамулечка! – елейно улыбнулась подросток. – Если будет надо, готова оставаться одна ради общего блага столько, сколько потребуется! Что поделать!
– Какая ты у меня умница! Ладно, пора собираться! Понедельник – день тяжёлый.
«Ещё какая! Умница-разумница! Спала с двумя цыганами в обнимку и буду очень рада делать так почаще!» – усмехнулась старшеклассница, поцеловала мать в щеку и побежала на учёбу.
Люба наизусть знала звучание школьного многоголосья во время перемен, но сегодня явно было что-то не так.
Старшеклассники взбудораженно перебегали с одной стороны на другую, волнительно шептались. Странно хихикали девочки, зажимая рты руками. Атмосфера внутри учебного заведения с самого утра, казалось, гудела и жужжала, как электричество, бегущее по высоковольтным проводам. В воздухе витала провокация, сенсация, новость, которую никому из случайно посвящённых не хотелось держать в себе, и интрига рвалась наружу, дабы посвятить во внутрянку как можно больше ничего не ведавших блаженных новичков.
«Показалось», – отмахнулась насторожившаяся Поспелова, вошла в кабинет физики и окончательно поняла, что в старшем звене что-то из ряда вон выходящее всё же произошло.
10 «А» сбился на неравные кучки. Одноклассники скакали из одной компании в другую, забыв о былых недоразумениях и вражде. Парни суетились, девчонки вертелись, всплёскивая театрально руками.
– Да ты что?!..
– Не может быть!!!
– Вот это чувак отжёг!..
– Она-то хороша, слов нет!
– А я думал…
– Горячая штучка оказалась!
Картавцев стоял посреди кабинета, размахивал своими паучьими конечностями, пытаясь выдумать для остроты какую-то смешную белиберду, но на него никто не обращал внимания.
Люба уселась на место, не понимая, что происходит, приготовилась к первому уроку и теперь нервно озиралась, надеясь уловить хоть малейший обрывок информации.
– Ты в курсе?! – подлетела Катя Лыткина, взъерошенная, с горящими от возбуждения глазами, и, не дожидаясь приглашения, пулей присела рядом.
– Насчёт чего? – осторожно поинтересовалась тихоня, на всякий случай отстранившись от собеседницы, крутившейся в нетерпении на стуле.
Катерина пытливо вперила в её лицо свои светло-зелёные глаза да придвинулась поближе.
– Училка водила шуры-муры со старшаком! Их вчера поймали, когда они в её кабинете кувыркались! Сейчас у директора разборка идёт!
– Ох, ничего ж себе! – зажала рот от изумления Люба, попутно оглядывая всех присутствовавших. Тимона не было.
«Так тебе и надо! – обрадовалась она. – Хоть бы выгнали из школы и тебя, и эту мямлю! Надоели уже со своими заигрываниями, интрижками да распитиями чая один на один в закрытом кабинете! Будто никто не догадывается, чем вы вдвоём там занимаетесь! Сколько можно?!.. И не стыдно было ни тебе, ни ей! Не всё с рук сходить вам должно! Есть на свете возмездие Божье!»
– Имя-то назови! Чего тянешь?!.. Это Степанченко и Екатерина Алексеевна? – Поспелова, стараясь скрыть ликующее злорадство, выпрямилась на стуле, как струна.
Лыткина огорошилась и уставилась на бывшую подругу как на прокажённую.
– Пялили англичанку! Её голую, мама сказала, трудовичка в окне спалила, когда по коридору на урок чесала! Там, в том коридоре, возле английского, много окон, знаешь же?.. Вот! Оттуда видно, что в других классах творится! Старуха болтает, что Ибрагимов её прямо на подоконнике жарил…
– Кто?!!!.. – Поспелова задохнулась, побелела от услышанного, как будто её обухом по голове ударили. – Что ты мелешь?!!!..
Рыжая, видя, какой эффект произвело сказанное на Любу, попыталась изобразить сочувствие, но вышло гнило, жалко и коряво.
– Сэро…
Тихоня, согнувшись от шока, неверяще замотала головой.
– Это ложь!!! Чушь полная! Он бы так не поступил!
– Почему же? Алина Мстиславовна – женщина молодая, красивая, яркая! Всегда при полном параде, на каблучках цокала! Он и влюбился, бывает… Теперь его из школы, наверно, выгонят, а её уволят. Соблазнила училка красавчика…
– Или он совратил её! – рассмеявшись, вставил Сысоев Матвей, сев позади. – Сколько дур за ним волочится! На его месте любой бы Алинку отканифолил! Круто как получилось! Вот это денёк! Теперь все поцыки будут…
Люба, не став дослушивать фантазии Матвея, вскочила и выбежала в коридор. В голове шумело, рот пересох, сердце громко бухало в груди. Она не понимала, как нашла 10 «Д». Забыв про стеснение, залезла в самую гущу ребят, схватила за руку Савелия, вытащила вон из толпы.
– Где Сэро?!..
– Он у директора. Там разбираются насчёт англичанки…
– Значит, не врут! – расстроилась девочка и в панике обхватила голову руками.
– Да пёс его знает! – равнодушно пожал плечами Савва. – Поживём – увидим.
– А Имир где? – сообразила Люба.
– Там же, вроде. У директора. И наш классрук…
Отличник не успел договорить, как Поспелова развернулась и стремглав побежала по коридору, перепрыгивая на ходу через ступеньки лестницы, на первый этаж, к приёмной. Грудь разрывал на части гремучий клубок из самых разных чувств, и школьница не понимала, не отдавала себе совершенно никакого отчёта, что она делает и что происходит здесь и сейчас с её девичьей душой.
Увидев у высокой массивной двери приёмной одиноко стоявшего Имира, она притормозила, и не дойдя шагов пять, нерешительно остановилась, чувствуя, как мелкая дрожь в теле усиливается, превращаясь в озноб.
Брюнет посмотрел на неё как всегда спокойно, даже равнодушно, глаза в глаза. Не произнес ни слова, не кивнул в знак приветствия.
Прозвенел звонок. Гнетущее молчание между ребятами, стоявшими у директорского кабинета в пустом коридоре, затянулось. Казалось, ни брюнет, ни тихоня не в силах были нарушить его.
Едва Люба решилась сделать оставшиеся пару шагов вперёд, дверь в приёмную распахнулась. Из-за неё выглянул Валерий Леонидович.
– Заходи! – коротко бросил мужчина, оглядев мельком коридор и лишь слегка задержав взгляд на потерянной девочке, белой как полотно.
Имир искоса глянул на Любу как на чужую, словно они и знакомы никогда не были, поправил на плече рюкзак да зашёл вовнутрь. Тяжёлая дверь с чавкающим звуком закрылась. Разбитая Поспелова, пытаясь вернуть самообладание, ничего не понимая и из последних сил стараясь не верить в произошедшее, осталась в одиночестве посреди коридорной тишины.
Глава 12
Люба, укрывшись за густым кустом шиповника, ждала уже больше часа. Набережная была пуста, лишь редкие прохожие иногда отвлекали школьницу от тяжёлых дум.
За прошедшую неделю, начиная с понедельника, она не видела Сэро ни разу – как бы ни сторожила в столовой, у школьного туалета, ни выглядывала в коридорной толпе.
В 10 «А» болтали, что Алина Мстиславовна уволена, Сэро уже выгнали из школы, а Имир остаётся под вопросом, потому что без брата учиться здесь не будет. Уроки английского опять оказались на вакансии, замещать было некому.
– Не верю, что он влюбился в размалёванную корову! – категорично высказывалась Камилла всякий раз, когда базар в классе вновь начинал крутиться вокруг интрижки повесы с молоденькой англичанкой. – И вообще из-за такой ерунды не отчисляют!
– Ерунды?! – возмутилась Нина Гончаренко. – Устроили порно прямо в кабинете, возле окна! А я, между прочим, за той партой сижу! Дрянь какая!
– То, что устроили порно, ещё собака надвое сбрехала! – нашлась Виноградова. – Делать нечего грымзе-трудовичке, как из окна чужой кекс палить! И ты посмотри-ка – углядела! Как мы в седьмом классе просили крой перепроверить, так она с полуметра без очков не могла, а тут через десятки метров да кучу стёкол усекла, что творится, да ещё и в лицо узнала! Может, это муж Алины Мстиславовны был! Заехал к жёнушке проведать, вот и понеслось…
– Фу, Камилла! Что ты мелешь?!
– А чего ты фукаешь, Лёвочкина?! Как маленькая, ей богу! Повторюсь ещё раз для тех, кто глуховат и туповат: совершеннолетняя – Алина-тварина, а значит, она Ибрагимова и совратила, а не наоборот!
– Расскажи это всем курицам, что за цыганом по станице бегают! – рассмеялся Тимофей. – Кто кого совращает, ага!
– Мне нет дела до тупых дур! – заносчиво вздёрнула нос Камилла. – Я сужу по себе. Разве меня можно обвести вокруг пальца?!
– Никак нет! – живо откликнулся Сысоев, получив от брюнетки поощрительную улыбку.
«Ничего не понимаю, – переживала Поспелова, сидя на лавочке за кустом шиповника. – Неужели я настолько некрасивая? Неинтересная? Глупая? Даже у замужней учительницы за тридцать есть шанс понравиться Сэро, но не у меня. Со мной можно лишь болтать, получается? Затыкать мною свободное время, когда скучно и не знаешь, куда деться? Зачем я задаю себе эти вопросы? Ведь знаю ответы: страшила и серая мышь, в которой нет ничего женственного. Так было, сколько себя помню. В классе никто не хочет садиться рядом, даже девочки. Кроме Лыткиной – и то она снова переобуется, если братья уйдут из школы. В актовом зале, в ДК, в ДДТ мальчишки присаживаются возле любой девчонки, шутят, знакомятся. Только не возле меня. Только не со мной. Обходят за километры, едва попадаю в поле их зрения. Не зря мама говорит, что мне не место возле красивых девушек, потому что как бельмо на глазу. Неприятное, что отвернуться быстрее хочется! Сколько она давала понять, что я уродина, у которой шанс выйти замуж ниже плинтуса! И Катька говорила классе в шестом-седьмом, что на мне женится только очень хороший человек. Видимо, такой, что возьмёт в жёны из жалости. Какое же я ничтожество!»
Рядом пролетела стайка воробьев. Птицы чирикали на все лады в кусте шиповника, не обращая внимания на девочку, сидевшую поблизости. Многоголосая трель лилась ручьём – весна идёт! Поспеловой было не до весны. Она не замечала пригревшее солнышко, пытаясь разобраться в том, что чувствует. Кроме самобичевания, тихоня ощущала присутствие других мыслей, страхов, сомнений, но никак не могла их уловить – едва девушка нащупывала след, чувство ускользало, пряталось, словно вертлявая рыба, пойманная в пруду голыми руками.
Тихоня вспомнила новогоднее мероприятие для седьмых классов. Оно проходило во второй половине дня, когда было ещё светло, а после праздника руководство организовало в актовом зале дискотеку. Включили медленную песню, и практически всех девочек разобрали на пары. Одна стоять у стены осталась только Люба в красивом пышном платье из кремового бархата, расшитого блестящими белоснежными кружевами. Потом было ещё несколько медляков, и история повторялась. Тогда, стоя одна, ловя насмешливо-презрительные взгляды, она ощущала себя практически голой, посторонней, ущербной, отбросом, – и это чувство отвержения, ненужности болезненно ранило её сейчас, напоминая слова Александры Григорьевны, что выбирать мальчика по душе ей не судьба.
Издалека послышались мужские голоса. Люба насторожилась, аккуратно выглянула из-за куста и, увидав, наконец, близнецов, шедших в составе крупной пацанской компании, здорово обрадовалась. Десятиклассница вышла из укрытия и встала на дороге. Не посередине, перегородив путь, а сбоку. Чтобы пройти мимо и не заметить её было сложно.
Первым её приметил Имир. Он толкнул брата локтем, и до девушки донёсся обрывки фразы: «…ждёт тебя… нужно поговорить…»
Сэро поднял взгляд на Любу, чуть улыбнулся, но не было в той улыбке насмешливой самоуверенности, к которой она за столько месяцев привыкла. Отражалось в лице его что-то усталое, настороженное. Он приглушённо отрывисто бросил приятелям, чтобы они шли дальше, пожал на прощание руки и двинулся навстречу Любе. Компания немного затормозила возле девочки, поглазев из любопытства, но вскоре оказалась у неё за спиной.
– Привет, сестрёнка, как дела?
– Привет! Всё нормально. – Поспелова поджала губы, потупила взгляд и замолчала. Повисла неловкая тишина.
– А у тебя всё хорошо, Сэро?..
Голос её дрожал, прерываясь, выдавая переживания.
– Конечно! – усмехнулся парень, но, не выдержав продолжительного ищущего взгляда её серых глаз, отвернулся.
– Всю неделю везде тебя искала!
– Зачем?
– Чтобы спросить… Тебя нигде не было! Куда пропал? – опять протараторила Поспелова, под конец на одном дыхании произнеся самый волнительный вопрос: – Что-то ведь случилось?
– Ничего не случилось, – посерьёзнев, произнёс юноша. – Я был дома.
– Почему?
– По личным обстоятельствам.
– По каким таким личным обстоятельствам? Заболел?
– Блин!.. Это что, допрос?! – повеса разозлился, глаза его похолодели, а скулы заходили ходуном. – Тебе какое дело?!
– А почему тебе тяжело ответить?! – парировала школьница, чувствуя, как неуверенность с волнением сменяются на раздражение, порождающее настырность. – Ничего неприличного ни в одном моём вопросе нет! Всего лишь за тебя волнуюсь!
– Нахрена?!.. Не сдались мне ни в грош твои волнения! – Ибрагимов отвернулся и хотел было зашагать прочь, как тихоня метнулась наперехват.
– Скрывался дома, значит?! Так?.. Всё, что болтают, правда?!
Сэро наклонился к ней и зло отчеканил:
–О чём болтают?
– Что ты водил шуры-муры с англичанкой и спал с ней! Вас учительница труда запалила!
– А ты, вижу, на слово поверила? – Ибрагимов, отстранившись, невесело усмехнулся.
– Вся школа обсуждает, – растерялась Поспелова. – Мой класс только и мусолит, как Алина тебя совратила… А кто-то считает, что ты – её… Что тебя выгоняют, и что Имир тоже уходит… Я так не хочу, чтобы тебя отчислили, Сэро! И очень переживаю!
Подняв очи к голубому весеннему небу, юноша протяжно тяжко вздохнул, затем взял ровесницу за плечи, чуть сжав их.
– Это, само собой, новость так новость! Правда в том, что я реально ходил к Алине Мстиславовне на дополнительные раз в неделю. Мы с ней сидели в кабинете один на один. Я отрабатывал неуды. – Десятиклассник хмыкнул. – Всё остальное – хрень собачья! Мне не интересны дамы за тридцать. А учёбу пропустил, потому что задолбался отмахиваться от идиотских расспросов на каждом шагу в нашей шараге. Конкретно подустал от чужой тупости! Нам с Имиром хватило стрёмной разборки в директорской. И вот только я отбился от всех охочих до дерьма дебилов, как ко мне подлетаешь с этой же самой лабудой ты! И какой реакции ты от меня хочешь, пирожок?
Поспелова расслабленно выдохнула:
– Ну слава Богу! Значит, ты не при чём и тебя не выгонят?
– За что меня выгонять? Я ничего плохого не сделал. Зря только на индивидуальные ходил, каюсь! Абсолютно бесполезная трата моего времени.
– Трудовичка тебя с кем-то перепутала, – задумалась, успокоившись, Люба. – Но с кем?
– Без понятия! – пожал плечами парень. – Это руководство сейчас выясняет. Пусть ищут, мне всё равно! Лишь бы моё имя больше не приплетали.
Тихоня в порыве чувств крепко обняла его.
– Очень рада за тебя!
Сэро покраснел, смутился, но всё же решился обнять подругу, погладить по светлой пшеничной голове, уткнувшейся личиком в его вкусно пахнущую тёмно-красную куртку с орлом на спине. Постояв немного в объятиях друг друга, школьники продолжили вместе путь домой, беспечно болтая на другие темы.
– Камилла, тебя, кстати, знаешь, как защищает! Говорит, что старая преподша обгляделась! —вернулась к закрытому разговору Люба, желая обсудить до конца всё услышанное за неделю и наболевшее.
– Обгляделась, не обгляделась… Пофиг! Дряхлую курву удавил бы голыми руками только за то, что меня в гавно вписала! Чтоб ей, плешивой мокрице, обосраться! – поморщился от злости парень.
– Да уж! – развеселившись, довольная Люба подпрыгнула да покрутилась на одной ноге. – Может, старуха и на Алину зря наговорила?
– Как я понял у директора, Алину поймали прямо на месте. Отвертеться она не смогла.
– Кошмар! В школьном трёпе есть доля правды! Взрослая женщина же, замужем… Помню, как она постоянно говорила, что её доченька болеет часто, что лекарства дорого стоят. О муже иногда рассказывала. Не верю, что училка могла такое выкинуть!
– Какоетакое ? – равнодушно поинтересовался Сэро.
– Влюбиться в школьника!
– А-а-а, это! Бывает.
– У нас много молодых учителей, но все держатся с достоинством. Екатерина Алексеевна – исключение! Задолбала шашнями с Тимоном!
– Математичка просто развлекается. Ей скучно, делать нечего. Подруг среди коллег нет, общаться не с кем. Вот и забавляется трёпом со старшаками! С малыми тоже языком чешет – я не раз замечал, когда мимо проходил. Типа налаживает доверие, туды-сюды.
– Лучше бы матеше учила! – брезгливо хмыкнула тихоня.
– Она и учит. Это вы, 10 «А», у неё шапито устроили! А малых она хорошо держит. Тот же 8 «Б» на уроках спокойно сидит.
– Неожиданно!
– Ну да. С вами она как-то оплошала… Думаю, Алексеевна флиртует для души, от скуки, но на большее не пойдёт ради репутации и безопасности. Себе дороже будет, и училка это знает.
– Почему же Алина Мстиславовна налипла?
– Любаня, Алина и ваша математичка – два разных человека! Екатерина хоть раз грузила твой класс разводом с мужем или болезнями детей? У неё два пацана без отца растут, в детский сад ходят!
– Нет…
– Видишь! Может, оскорбляла? Обзывала?
– Нет, не было…
– А Мстиславовна?
– Ну, её заносило, но наши пацаны тоже не правы!
– В чём же?
– Уроки срывают или не готовятся.
– И это повод кидаться в них учебником, визжать дурниной или оскорблять?
– Сэро, почему ты её обвиняешь?
– А почему ты, Люба, её защищаешь?!
Поспелова остановилась, засунула руки в карманы куртки да нахмурилась, приготовившись к отстаиванию своей позиции.
– У Алины маленький ребёнок! Муж мало зарабатывает! Для неё школьная зарплата была всем! Я всегда готовилась к её урокам и старалась не разочаровывать! Мне её так жалко было после того, что она о себе рассказывала! А этот пацан, который влез к ней в душу, сломал всю её жизнь!
Ибрагимов смерил собеседницу ехидным взглядом и цинично фыркнул.
– Значит, не особо за работу держалась твоя ненаглядная Алина, раз так легко её сманили! Прозрачные блузы надевала, кофточки с глубоким вырезом, пиджак поверх водолазки в сеточку, чтобы все её буфера заценили! Чтобы сисяндры торчком стояли, лифчики повыше затягивала: то красный в ромашку, то синий с блёстками, то белый кружевной! Назови хоть одну учительницу, которая тоже так делает! Нет таких, не было и не будет! Так что хватит сопли разводить!
Тихоня, опустив голову, задумалась было, но тут в груди предательски ёкнуло. Она стремительно подняла ошарашенные серые глаза на Ибрагимова, столкнувшись с его злой ухмылкой на красивом насмешливом лице.
– Откуда знаешь про лифчики?
– На дополнительных в расстёгнутые блузы насмотрелся!
Люба остановилась и, чувствуя, как столбенеет, недоверчиво покачала головой.
– Ты чего? – пройдя пару шагов вперёд, обернулся он.
– Невозможно так кофту расстегнуть! Если она при тебе только не раздевалась… – Поспелова закрыла глаза. Горькое разочарование поднималось к горлу. – Это был ты…
В этот раз Сэро не стал отводить взгляда, понимая, что отрицать уже нечего, даже поздно и совершенно не имеет никакого смысла. Подростки, замерев, смотрели друг на друга широко распахнутыми глазами, читая в лице напротив такую неудобную жестокую правду.
– Да. Это был я. Довольна?
Поспелова медленно прикрыла от шока веки. Радость от встречи покинула её, оставив место тяжёлой пустоте.
– Зачем соврал?
– Ты хотела услышать, что это был не я. Удобный же ответ был? Чего же полезла дальше, сестрёнка? – холодно ответил парень.
– Не называй меня так! – гневно выдохнула старшеклассница. – Не смей! Я тебе не…
– Конечно, «не»! – язвительно перебил повеса, враждебно нахмурившись. – Ну же, задавай оставшиесянеудобные вопросики!
– Зачем?.. – Люба, сжавшись, обняла живот руками.
– Опозорил?.. Потому что хотел.
– Хотел залезть замужней женщине, матери, под юбку?! – прошептала она, не веря в услышанное до конца.
– Ой, как много громких слов! – расхохотался школьник. – «Замужней», «матери»… Да она, блин, обыкновенная дешёвка, которая напрашивалась на проблемы! Грош ей цена!
– Каков же поганец! – огорошенно выдавила сверстница, не веря ушам. Ярость желала вырваться наружу. – Поклонниц мало? Гулять не с кем? Чего-нибудь эдакого захотелось?
– Чушь мелешь, Поспелова! – раздражённо рявкнул Ибрагимов. – Какое тебе дело, с кем мне гулять, а с кем – нет?! Твоё поприще – библиотека, вот и сиди там до климакса да дрочи, засунув книжки промеж ног! Завидуй чужой жизни молча!
– Да нафиг мне не сдалась твоя жизнь! – взбеленилась девочка, не контролируя себя от обиды. – Охренел вконец, Сэро! Мало всех школьных девок, мало Камиллы, мало Наташи, мало делить подружек с Денисом! Всё мало и мало! Замахнулся на учительницу, которая тебя вообще не трогала! Уничтожил всю её репутацию и карьеру!!! Куда её теперь после такой «славы» возьмут?! Как ей жить в городе?! Как обеспечивать ребёнка?! Что сделает с ней муж?! Зачем, Сэро?! Что ты за человек такой?
Люба замолчала, красная, всклокоченная, задыхаясь от эмоций. Он, скривившись, хмуро смерил её желчным взглядом, а затем, надменно задрав точёный подбородок, гневно выпалил:
– Срать мне на её ребёнка и карьеру! Если дуру отметелит, как следует почесав кулаки, муженёк, это тоже её проблемы! Марамойке было чхать на свою репутацию, и на мою – тоже! Её прикалывало трогать меня, моё лицо, шею, залазить под мой свитер, и ей при этом было плевать на моё мнение! Хочу я или нет! Сраная Алина ни черта не понимала в английском, постоянно ошибалась, зато визжала, как резаная свинья, едва кто из ребят уличал её в малейшей ошибке! Гнать её надо было от школы ссаными тряпками! Так что вы все должны мне большое спасибо!
Старшеклассница, негодуя от услышанного, понурила голову, затем от переполнявшей её досады всплеснула руками.
– Ты распорядился чужой жизнью только потому, что человек пришёлся тебе не по вкусу?!
– Ага! – лениво потянулся Ибрагимов.
– Это жестоко!
– Ни капли! Ничего личного! Это ты неженка! Чего прицепилась, а? Не мои трудности, что на тебя ни один пацан не западает! Будь добра, оставь мои проблемы с англичанкой в покое! Всё, что хотела, ты узнала! Избавь уже себя от ковыряния в чужом грязном бельё!
– Избавлю. И себя, и тебя.
Школьница с достоинством взглянула в лицо повесе. Он напрягся, нахмурился. Брюнет зло дышал, ноздри его раздувались от неконтролируемого гнева, когда испытывавшая те же самые эмоции Поспелова стояла белая как мел и хладнокровная как удав.
– Я ненавижу тебя, Ибрагимов! Мерзкий кусок паршивого собачьего говна, которое не стоит ни одной улыбки из всех девчонок, что увиваются за твоим задом. Раньше ты казался мне крутым, хотелось равняться, подражать. А ты просто обыкновенный похотливый кобель, у которого весь интеллект застрял в молнии зассанной ширинки. Ты хуже, чем Кабан, потому что не только обижаешь девочек, а ещё и вытираешь об них ноги! И это после того, как они доверяются…
Сэро издевательски захохотал.
– Ай, опять, мля, сопли развела! Как всегда в своём репертуаре! Не решай за других…
– И не собиралась! – крикнула, перебив, тихоня. – Я решаюза себя . Не хочу с тобой иметь ничего общего. Не хочу, чтобы оставалось хоть какое-то воспоминание о нас. Не хочу помогать вам с Оглы в Краснодаре. Противна сама мысль, что я с тобой имела неосторожность пересечься. Находиться рядом не просто в школе, в городе – оскорбление. Да, я серая мышь и буду дрочить до климакса в библиотеке книжками! Мамина дочь, некрасивая, никому не интересная вещь! Зато на совести чисто, потому что я не сломала ничью жизнь по-гнилому и подло, как это сделал ты. Лучше сдохнуть, чем позволить посмотреть в твою сторону, Сэро! Дружба с тобой смерти подобна! Понял, Ибрагимов?!.. Ты для меня умер!
Повеса, слушая девочку, произносившую тираду стальным голосом и пронзительно смотревшую так, словно вместо глаз у неё оказались льдины, надменно усмехнулся.
– Всё высказала?.. Может, ещё что добавить хочешь?.. Больше нечего?.. О´кей!.. Тогда пошла к чёрту отсюдова!!!.. Дура! Вали давай! Катись, слышишь?!.. Пшла прочь!
Брюнет зашагал дальше. Люба догнала его да толкнула со всей дури в спину. Парень развернулся и, не церемонясь, пихнул в отместку. Школьница пошатнулась, теряя равновесие. Сэро перехватил её за запястье, чтобы она не упала, но Поспелова, выровнявшись, вырвала руку с выражением гадливого омерзения. Это задело его больше, чем её отказ от их былой дружбы.
– Свалила и больше никогда на глаза мне не попадайся!
– Свалю, не переживай! Сволочь ты, Ибрагимов, и конченый кобель!
– Слышал уже! Вали!
– Сам вали! – заорала ровесница. – Урод моральный!
– Чеши нахер, целка-патриотка! – рявкнул старшеклассник в ответ.
– Катись, козёл!
– Ковыляй, придурошная! Давай-давай! Пошла в жопу, курица! Мартышка! Овца ты! Не больно мне и сдалась дружба с невменяемой кобылой! В сраку конченых подруг! – горланил брюнет вслед быстро уходившей прочь Любе, пока не заметил, что из ворот одного из домов хозяйка вышла поглазеть, как два подростка в пылу ссоры вопят во всю глотку, скандалят да оскорбляют друг друга последними словами.
– Чего уставилась, ведьма?! – гаркнул на женщину Сэро, яростно плюнул на землю да стремительно зашагал в противоположную сторону.
Вернувшись домой, взбешённая Люба, влетев в комнату и громко хлопнув дверью, в первую очередь подлетела к трельяжу, схватила косметику, подаренную Сэро, и швырнула в мусорку. Зло дыша, школьница долго смотрела, не отрываясь, на себя в зеркало, разглядывая в отражении трясущуюся от гнева, разочарования и обиды заплаканную девушку с опущенными сгорбленными плечами и подкосившимся ногами.
«Ненавижу тебя! Козёл! Скотина! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!» – как мантру, повторяла она, а отражение вторило, едва шевеля вытянувшимися в ниточку губами, дрожавшими от досады. Спустя время тихоня всё же оторвалась от зеркала и, усталая да опустошённая, села на кровать, не желая переодеваться.
«Как же так, Алина Мстиславовна? Как Вы могли?.. Хотя о чём я, глупая? Ведь сама грешна! Грезила им, его крутостью, чуть ли не молилась! Была готова на всё, чтобы гад меня признал. Сказал, какая я потрясающая. Обаятельная, красивая. Самая лучшая! А сволочи похрен! На всех. Никого за человека не считает! Верила, что Ибрагимов крут, потому что особенный, реально лучший, не похожий на других. Оказалось, ему по кайфу унижать, вытирать ноги, плевать в душу. Чем слушала? Сколько раз смазливая рожа говорила, что я – ничто! Дурёха наивная, уши развешу, всё надеюсь, жду: вдруг Сэро отношение изменит. Сэро-о-о-о… Ненавижу это имя! И тебя, Ибрагимов, тоже!»
Из-за клокочущей ярости она мгновенно соскочила с кровати да принялась метаться по комнате. «Что теперь будет с англичанкой? Это же надо: она как я! Доверилась и понадеялась! Кому?! На кого?! Просто подставил и вышел сухим из воды!.. Почему?» – Люба, обхватив голову руками, села на корточки и закачалась из стороны в сторону.
«Потому что мужикам всё можно, – всплыл, как нарочно, из закромов сознания тяжёлый мамин голос. – Мужику что?.. Встал, отряхнулся и пошёл дальше. А женщине – позор и унижение. Вся ответственность, доченька, всегда лежит на нас. Помнишь, как я одноклассником чуть изнасилованной не оказалась? Меня, потрёпанную, в порванном платье, мать метлой отходила прямо на людях, чтобы бесчестье смыть, а мерзавцу хоть бы хны! Никто не осудил. Лишь моя жизнь разбилась бы, если б, сохрани Боже, до замужества, поруганная, забеременела. Так бы люд и говорил: сама виновата».
«Это нечестно! – монотонно повторяла подросток, покачиваясь в такт. – Это нечестно! Не хочу быть женщиной. Нет! Если б я родилась мальчиком, меня бы никто не гнобил. Мама бы не угрожала расправой за интрижки, пускала бы на дискотеки. Меня никогда не облапал бы Чумак. Я бы не тряслась, боясь оказаться беременной. Не бил бы Тимон. Быть женщиной вредно и опасно. Женская доля тяжела: бойся, что муж убежит к другой, бросит детей, тащи потом на себе всю семью, переживай за своё достоинство. Ненавижу быть бабой! Но больше, чем свою бабью никчёмную жизнь, я ненавижу тебя, Сэро! Какого чёрта ты такой везучий?! Все тебя хотят, все тебя любят, всем ты нравишься, в отличие от меня. Красивый, клёвый, популярный!.. Как вы там, бедная Алина Мстиславовна? Господи, как же мне вас жалко!»
В окно с размаху стукнулся летевший воробушек. Люба очнулась, вышла из транса, встала, отряхнула юбку и принялась раздеваться. Переодевшись, хмурая, она ушла на летнюю кухню готовить еду впрок, чтобы отвлечься от дурных мутных дум.
Плавясь в омуте гнева, обиды, горькой злости, только одно Поспелова уверенно понимала совершенно чётко: она хочет искренне, от чистого сердца, чтобы Сэро когда-нибудь стало очень-очень больно. Больнее, чем когда-либо было ей. И чтобы вылечить такую боль у него не получилось ни за какие коврижки.
Глава 13
Как назло, будто издеваясь над бывшими друзьями, судьба сталкивала лбами разругавшихся вдрызг подростков чуть ли не на каждой перемене, на каждом углу, да ещё и по несколько раз.
Ибрагимов открыто наблюдал за тихоней и видел, как бесповоротно изменилось её отношение к нему. Что ученица 10 «А» не просто обиделась или церемонилась для виду, а вычеркнула его из своей застенчивой жизни как ненужную, а то и вредную поломанную безделушку. Он тоже злился на Поспелову, но злость его выливалась в намеренное желание любым способом оказаться у неё на пути. Парня веселило, как девочка темнеет от ненависти и возмущения, едва он оказывается в поле её зрения. Веселье это было с привкусом горечи, но повеса не утруждал себя размышлениями над природой собственных эмоций.
Когда они столкнулись у входа в столовую, Сэро специально толкнул ровесницу, что она, закачавшись, схватилась за ушибленное место и невольно врезалась в напиравших сзади. Брюнет, довольный, пошёл не оборачиваясь дальше, зная, что Люба в мыслях клянёт его вдоль и поперёк.
Юноша позволил Камилле снова стать к нему ближе, и болтал с брюнеткой, не помнящей себя от радости, у всех на виду. Он знал, что попадает в поле зрения Поспеловой, а значит, тихоню снова тошнит да крючит от его наглой самоуверенной физиономии.
Как-то Сэро и друзья, сопровождавшие его повсюду, Виноградова да Рашель спускались по лестнице – а Поспелова и её приятельницы, Федотова да Лаврентьева, наоборот, поднимались. Обе компании должны были пересечься на лестничном пролёте. Брюнет сразу, едва вступив на первую ступеньку верхнего лестничного марша, приметил поднимавшуюся, ничего не подозревавшую Любу, и шутя толкнул одного из приятелей. Школьник, спотыкаясь, запрыгал через ступеньки вниз и чуть было с размаху не вдавил не ожидавшую подвоха Поспелову в ограду пролёта перед высоченным витражным окном, но завис буквально в паре сантиметров от неё, пойманный Ибрагимовым за шиворот. Цыган рывком оттолкнул сверстника от испугавшейся Любы, подошёл к ней максимально близко – и свысока, заглядывая ей в глаза, с насмешкой обронил:
– Простите, мадмуазель или мадам – по вашему прикиду не разберёшь – моего кореша! Именно на Вас залезть верхом он точно не хотел. Даже под дулом пистолета.
Виноградова и Рашель взорвались оглушительным хохотом. Сэро язвительно усмехнулся. Поспелова не ответила, лишь неприязненно уставилась в ответ, гордо отвернулась и тут же получила грубый болезненный толчок плечом от не переминувшего пихнуть её бывшего друга.
Враждебное безответное молчание Любы и полное игнорирование его персоны нервировало Ибрагимова, даже бесило. Не желая разбираться в сумбуре своих чувств к девочке, отказавшейся от дружбы с ним, старшеклассник злился, досадовал да запутывался всё больше, желая любым способом задеть бывшую подругу позаметнее, побольнее.
Будучи не в силах избавиться от назойливой досады, Сэро спустя неделю после того дня, как в хлам разругался с Любой, чувствуя потребность расслабиться, пошёл на выходных в «Торнадо».
Музыка гремела, танцпол сверкал всеми огнями радуги, толпа плясала. К цыгану подскочил один знакомый из шестой школы и предложил выпить за компанию и прекрасный вечер. Ибрагимов накренял за воротник крайне редко, да и поклонником этого, мягко говоря, не был. Но осадок от брани с Поспеловой хотелось заглушить, уничтожить любым способом, и брюнет согласился.
Одна стопка, вторая, третья – понеслось! Громко ржущие парни. Вперемешку пиво и химозные коктейли типа Джин-тоника в жестяных ярких банках.
Зазвучал из колонок удачный ремикс томно-ностальгического хита «Зеленоглазое такси». Сэро углубился в толпу, чтобы немного подвигать разомлевшим от горячительного телом. К нему тут же приклеилась незнакомая девчонка, начала в танце об него настойчиво тереться. Юноша не стал её отпихивать, не дал понять, как обычно бывало, что не заинтересован. Он схватил деваху спьяну за горло и грубо поцеловал.
Всё, что происходило после, брюнет помнил смутно, скомканными обрывками. Как баловался с этой девкой в грязной кабинке мужского сортира. Как после его вырвало. Как, сидя в парке на лавочке, пытаясь прийти в себя, он подцепил ещё одну соблазнившуюся им кокетку, а после непродолжительной развязной беседы эта самая кокетка, чуть ли не рыча, плясала на нём прямо на холодной земле среди темноты деревьев. Помнил словно в пелене, как послал к чертям собачьим Виноградову, полезшую обниматься и клянчившую, чтобы он проводил её домой.
Очнулся Сэро ранним воскресным утром на лавочке незнакомого дома оттого, что его лицо жадно облизывала бродячая собака, покрытая паршой. Парень проспал всю ночь в полном беспамятстве под открытым небом и чертовски замёрз. Он погладил бездомного пса, сполз с лавочки, и, шатаясь, трясясь от крупного озноба, поплёлся на Шевченко.
Алмаз, на счастье подростка, работал в ночную смену и ещё не вернулся, а Лала, измученная бессонной ночью из-за капризов самого младшего из Ибрагимовых, крепко спала. Сэро наполнил ванну горячей водой, от поверхности которой клубками вился пар, и просидел в ней с добрый час, подливая кипяток, пытаясь согреться.
Не помогло. К обеду ему стало хуже. Повеса понял, что простудился. Горло саднило, сопли лились водопадом из раскрасневшегося носа, а к вечеру поднялась высокая температура. Лалу к себе он не подпустил, Имира выкурил в зал, чтобы тот не заразился, наелся анальгину с аспирином и в жару, обливаясь потом, задыхаясь от удушающего кашля, провалялся изнемождённый в постели несколько дней.
По старшим классам, тем временем, сплетни про шашни англичанки и Ибрагимова стали принимать совершенно иные формы.
Учительница труда, разболтавшая не только по седьмой школе, но и в кураже обзвонившая знакомых коллег из других учебных заведений как города, так и округа, вдруг усомнилась в том, что, распахнув дверь, поймала именно Сэро.
– Помню, – мямлила в учительской, поправляя очки, эта сухонькая седовласая старушка, – что парнишка был высоким и чернявым. Но вот разглядела я тогда, в понедельник, в кабинете директора, этого шалопая из 10 «Д» поближе и поняла, что это был не он. Когда я ворвалась кэтой (!!!), чтобы пресечь устроенный содом, без очков, понимаете, была… Оговорила ни за что мальчика! Извиниться бы мне надо.
– Да ну что Вы, Матрёна Кирилловна! – покачивали головами жадно слушавшие коллеги. – С пострела не убудет! Главное, что разврат пресекли и честь школы спасли!
Трудовичка смиренно кивала, согласная со всеми увещеваниями.
То тут то там всплывало, что Алина Мстиславовна неровно дышала ко многим симпатичным старшеклассникам.
– Мымра прямо во время урока, говорят, поглаживала за плечи Максима из 11 «А»! Весь класс палил! – поправляя пышные волосы, шумела окружённая ровесниками Камилла. – А ещё приставала к пацанам из 9 «Е», трогала их, одного даже (зовут Геной) за брюки хватала, когда наклонялась работу проверить. Представляете?!.. Обосрали Ибрагимова ни за что ни про что! Чуть со школы невиновного не попёрли! Я всё время говорила, что Сэро не при чём, потому что такой парень, как он, никогда бы на престарелую кошёлку не соблазнился!
«Дура! – психовала Люба, слушая чёс одноклассницы. – Это был как раз-таки он, гавнюка кусок! Ты, как всегда, схавала не ту информацию, Виноградова!»
До Поспеловой доносило ветром, как Сэро сочувственно поддерживали все, кому не лень, возмущались несправедливыми обвинениями в его адрес, предлагали накалякать на руководство жалобу.
– Камилла, а он, случаем, не хочет в полицию заявление отнести? – переживала Варя Илютина. – Я бы за такое унижение всех за решетку посадила!
– Нет, Варюня! Сэро говорит, что простил, да уже и не особо парится. Сначала, когда дерьмо вылезло, сказал, что нелегко пришлось из-за косых взглядов и паршивых вопросов. Но он чётко знал, что не при чём и что рано или поздно правда бы всплыла.
– Бли-и-и-н, какой Ибрагимов клёвый! – захлопала в ладоши Лыткина Катюха. – Круче, чем Рембо! Я бы на его месте в первый же день от стрёма повесилась!
– Да, Сэро именно такой! – самодовольно ухмыльнулась Виноградова. – Поэтому я и рядом с ним. Правда, он сейчас дома, болеет – простыл, бедненький! Как говорится, выбирай лучшее!
«Выбирай-выбирай, да-да! – нахмурилась Поспелова. – Посмотрю на тебя, когда, умываясь слезами, окажешься ты на месте Алины Мстиславовны! Вспомнишь тогда, Камилла, все гадости, что о ней говорила, но будет поздно!»
Тем не менее перемена атмосферы вокруг скандала давала плоды, и Люба иногда начинала колебаться, правильно ли поступила, в сердцах обругав Ибрагимова три недели назад на чём свет стоял. Едва сомнения насчёт его проступка ставили под вопрос смысл ссоры, навязывая чувство вины и страх ошибки, школьница вспоминала Набережную, циничную ухмылку Сэро и его тон, с которым ровесник произнёс фразу: «Опозорил, потому что хотел».
Раздумья тут же прекращались, а старшеклассница продолжала ненавидеть Ибрагимова до тех пор, пока снова невольно не подслушивала в школьных клоаках, как бедняжка-Сэро несправедливо за Родину-мать пострадал. Поспелова снова дёргалась, переживала, злилась, негодовала, путалась, но, опираясь на свою гордость, считала, что перемирие и возобновление дружбы с красавчиком из 10 «Д» – ещё то унижение.
«Ни за что!» – хмурилась она и насильно отправляла всё, что когда-то связывало их в прошлом, на самую дальнюю полку в хранилищах своей памяти.
Три недели назад, поздним вечером мартовского воскресенья, усталый Имир спустился со второго этажа и залез было в свою любимую уютную кровать, чтобы насладиться перед сном чтением интересной книжки, как в коридоре раздалась громкая дребезжащая трель телефонного звонка.
Недовольный, старшеклассник отбросил тёплое одеяло да скорее побежал к аппарату, пока запоздалый звонок не разбудил Сону и Розу. Сёстры приболели, высокую температуру удалось сбить с большим трудом, и едва девочки, измученные болезнью, заснули, как позвонил какой-то козёл.
Каким-то козлом оказался Валерий Леонидович. Имир выслушал внимательно классного руководителя, взбодрившись моментом. Парень дождался, когда из ванной вернётся брат, за выходные набегавшийся по самое не балуйся с товаром по богатеньким клиенткам.
Сэро, разомлевший, распаренный после горячего душа, зашел, бросил мокрое полотенце на свою кровать, затем открыл шкаф, чтобы достать футболку. Едва уловимое неприятное ощущение, что в спальне что-то поменялось, заставило его обернуться.
Имир, усевшийся на прикроватную тумбу, задрав ногу, смотрел на него в упор.
– Ничего не хочешь рассказать?
Ровный холодный тон отличника мог обмануть кого угодно, только не его брата. Сэро понял, что Имир чертовски зол. Даже взбешён: поза тела собранная и напряжённая, челюсти сжаты, ноздри едва уловимо раздуваются от ярости, тяжёлый взгляд из-под сдвинутых бровей. Не ровен час – и прилетит. Сэро не раз спаринговался с братом, поэтому знал назубок: одолеть Имира тяжело. А одолеть разозлившегося Имира – проблема неразрешимая. Когда отличник злился, то ещё больше брал под контроль свой стальной нрав, – будто змея, сжимался в пружину, чтобы при атаке на жертву промах оказался невозможным.
Сэро напрочь забыл о футболке, повиснувшей вялой тряпкой в руке, постарался устаканить внутреннее волнение, и, стремясь сдержать голос, спросил:
– Понятия не имею, чего ты от меня хочешь. Намекни хотя бы!
– Пятница. Кабинет английского. Алина Мстиславовна.
Повеса в недоумении закатил глаза, немного подумал, а потом, припомнив, беспечно хмыкнул:
– Ты об этом! Ерунда какая! И в честь этого столько злости?
Имир ни на йоту не смягчился. Не повёл и бровью.
– Завтра в восемь утра директор ждёт тебя и маму с папой. На очную ставку с разбирательством. Тебя исключают из школы за аморальное поведение. Училка будет уволена. Пока по-собственному. Благодаря её связям.
Теперь от услышанного взбодрился Сэро. Юноша поменялся в лице несколько раз, эмоции перескакивали с одной на другую, как слайды на проекторе.
– За что?!.. Что я сделал?! Хрень галимая!.. Какая …?!!!.. Как?!.. Не может быть! – наконец выдохнул он. – Но почему?!
– Это я у тебя хочу узнать.
– А как ты …?
– Валерий Леонидович позвонил. Минут двадцать назад. Попал на меня. Решил поставить в известность, что ты допрыгался. Поэтому повторю вопрос: ты ничего не хочешь мне, в конце концов, рассказать?
Сэро, разволновавшись, заходил взад-вперёд, от двери до стены – и обратно. Затем, сумев взять себя в руки, остановился, повернулся к брату, внимательно посмотрел и понял, что сейчас стоит говорить только правду.
– В пятницу Алина ждала меня на индивидуальный…
– Значит, ты втихомолку ходил к ней на типа «занятия»?
– Нет, Имир, дослушай! Помнишь, как в первый день после каникул она подняла крик, что я и Середа сорвали ей урок?
– Помню.
– После взбучки в спортзале Валерий Леонидович потребовал, чтобы я и Вадим извинились перед ней. Вадим отказался наотрез. Тогда Леонидыч, поговорив со мной один на один, попросил, чтобы это сделал я. Про то, что у англичанки связи из управления, ты знаешь.
Имир, скрестив руки на груди, молча кивнул.
– Я вошёл в положение и попёрся. Прикинулся божьим одуванчиком, ножкой перед ней расшаркивался, кланялся и пел, что лучше учительницы не видел за все десять лет учёбы и якобы против, чтобы она увольнялась. Эта мымра и не собиралась увольняться! Просто поёрничала, показав, что, напоминая о своих связях, может угрожать другим.
– Я это знаю. Хватит плясать вокруг да около, Сэро! Переходи к делу.
– Да перешёл уже! – психанул он. – Англичанка тогда прямым текстом заявила, что хочет заниматься со мной индивидуально, так как я слетел с катушек, потому что в школе моим воспитанием никто не интересуется. Типа, кто, если не она.
– Индивидуально? – с иронией хмыкнул Имир. – Поехали дальше.
– Я сходил разок и поклал. Думал, Мстиславовна наигралась. Но она побежала к Леонидычу с угрозами и требованием пригнать отца с матерью в школу. Он позвал меня, объяснил. Я махнул рукой и опять поклал. Тогда Алина завалила меня двойками и выставила с урока за то, что…
– … повернулся к Миле перевод посмотреть, – сухо перебил монолог родственника отличник. – Мне это неинтересно, Сэро. Я и без твоих пояснений прекрасно видел, что англичанка ищет повод прицепиться. Помню несколько уроков, когда Алина валила, ставила неуд, и ты ходил, вроде, отрабатывать… Знаешь, что? Для нас с тобой чужие придирки не впервой. Только есть разница. Я держу дистанцию, а ты начинаешь свои игры. Так понимаю, с Алиной тоже решил сыграть?
Повеса вздохнул, положил руки на бёдра:
– Сначала да.
– Доигрался?
– Ни до чего я не доигрывался! – взорвался он. – Она меня задолбала!!! Бесит, когда…
– Заткнись! – ледяным тоном прошипел Имир. – Если Роза и Сона проснутся, я тебя голыми руками задушу! Или хочешь, чтобы к нам из-за твоих воплей Русланка прибежала? Тогда прикуси язык да убавь громкость!
Близнец послушался, нервно дыша.
– Чего болталку проглотил? – зло спросил умник, поднявшись с тумбочки да подойдя к брату вплотную. – Ежу понятно, что на индивидуальные тебя, бездельника, тащили арканом не просто так. Догадываюсь, что Алина Мстиславовна, одурев, перешла допустимые границы, ожидая взаимности. Но мне похер на неё и её хотелки! Ты мог бы отморозиться, прикинуться валенком, болваном, дегенератом. Да импотентом, в конце концов!.. Но, мля, брат! Жарить училку на подоконнике?! Как ты додумался?!
Сэро, услышав последнее, побагровел от ярости, и, не контролируя себя, пихнул брата в грудь:
– Ополоумел, Имир?!.. Что ты несёшь?!.. Она чуть-чуть расстегнула пуговицы на блузке, повернулась к окну, потому что я предложил ей плечи помять!
– Нашёл, называется, чем бабу развлечь! – язвительно процедил Имир, пихнув в ответку.
– Да, чёрт возьми, специально! Хотел от неё избавиться! Чтобы перестала требовать явки на бесполезные занятия, трогать меня за все конечности, что попадаются ей под руку! Угрожать родителями! – яростно шипел в ответ Сэро. – Я задолбался выкручиваться и плясать между двумя огнями: Валерием Леонидовичем и директором, сидящим у кобылы на коротком поводке! Массаж – это всё, что я придумал наобум, потому что глазеть в разрезы кофт заколебался! Твою ж за ногу, Имир, ты не представляешь, какая эта Алина настырная! Она настолько охренела, что спокойно блузку с плеч спустила и встала возле окна, как я попросил!
Школьник, выплеснув гнев и обиду, выдохся и чуть успокоился. Братья стояли плотно друг к другу, прерывисто дыша. Имир отстранился, отвернулся, подошёл к окну.
– Я не зажигал с ней, клянусь! – от волнения Сэро произносил слова прерывисто, глотал гласные.
– Верю, – спустя время ответил Имир, не поворачиваясь.
– Слава Богу!
– Заткнись. Вас в окне (точнее, полуголую Алину; ты-то за спиной стоял) увидела учитель по трудам, оживилась, подбежала к кабинету и заглянула. Верно я цепь событий построил?
– Да. – Сэро вытер со лба пот. – Она рывком распахнула дверь, ойкнула и тут же выскочила вон. Мстиславовна с перепугу не успела ни поправить вещь, ни спрятаться за парту. Мне этой подставы было достаточно, потому что я уверовал, что после попадалова англичанка отстанет. Я не думал, что старая кошёлка мою физиономию запомнит!
– Болван! – рывком обернулся близнец. – Ты один на всю школу с белыми прядями ходишь!
– Да они давным-давно отросли! – оправдывался тот.
– Похрен! У тебя рожа заметная, как и у меня – одна на двоих! Нас никто ни с кем не спутает! – Имир повернулся, скрестил руки на груди. – Перейдём к делу. Валерий Леонидович со мной по телефону был максимально тактичен. Подозреваю, что он весь этот гон не особо принял на веру. За что ему огромное спасибо. А ещё огромное спасибо за доверие (если бы Леонидыч потребовал разбудить отца, то дадо бы тебя убил уже и в огороде закопал!). Ты, сука, везучий! Но не во всём.
Близнецы многозначительно посмотрели друг на друга. Сэро покорно вздохнул.
– Трудовичка залезла в кабинет, дабы удостовериться, что престарелые бельма её не подвели, – продолжил анализировать отличник. – Чума кладбищенская убедилась, что всё-таки глаз алмаз, дала прыти до аппарата и растрындела о «массаже» на всю школу, приплетая на ходу для эффекта кучу своих маразматических, не сбывшихся похабных фантазий и домыслов. Да какую, нахрен, школу?!.. Весь город уже знает, сто пудов! Сморщенная кочерыжка не могла упустить такой шанс почесать лясы: сидела в шараге лет тыща сто пятьсот, сраку дряхлую от скуки протирала в кабинетике своём вонючем, заметая в щели сыпавшийся из панталон песок. Плешивое пугало и дальше бы за местное привидение у нас в коридорах принимали, если б не ты!
Сэро глухо рассмеялся. Имир посмотрел на него так, что веселиться мигом перехотелось.
– Не до смеха, дуралея ты кусок! Алина выкрутилась (делаю на ходу логичные выводы из сказанного Леонидычем), спёрла всё на тебя, что ты домогался (заткнись, пока я говорю, сказал!!!), приставал, распускал клешни, и вообще срывал с неё тряпьё, изнасиловать хотел (молчать, пока я говорю!). Она, защищаясь, поставит на кон все свои связи, что у неё имеются где-то там, наверху. – Умник задрал голову и тыкнул пальцем в потолок. – Поэтому её уволят не по статье (тебе нет восемнадцати), а по собственному. А вот наша семья налипла.
– При чём здесь все наши… – Начал было спорить близнец, но отличник его оборвал.
– Нехрен удивлённые балясы пучить! Сэро, мы цыгане. Хоть и живём, как местные, но останемся чужими. Чёрными. Приезжими. И ты это на своей шкуре, как и я, не раз прочувствовал. Да, мы сливаемся с армянами, турками, греками и курдами. Но их в седьмой школе много! А наша цыганская семья – одна такая. Поэтому измажут в грязи нас. Боюсь даже думать о реакции родителей: они столько сделали для того, чтобы фамилия Ибрагимовых произносилась с уважением! А теперь что будет? Тебя хотят выставить слюнявым похотливым извращенцем, выгнать из школы. Я перейду, ладно, в другую. А как же Сона и Роза? Они только учиться начали! Ярош подрастает. Испачкается в этом невольно и Руслана.
Оба брата застыли в раздумьях. Настенные часы насчитали час ночи.
– Значит так, – очнулся первым Имир. – Завтра приходишь в школу к первому уроку, с портфелем (типа ничего не подозреваешь), на взбучку к Николаю Семёновичу и всё отрицаешь. Это был не ты – и точка! Мне плевать, как ты их в этом убедишь!
Отличник опять задумался.
– А ты никого убедить и не сможешь, потому что на кого спустить полканов да обвинить во всех смертных грехах, как не тебя, цыгана, местного оболтуса и Казанову? Алинкины родственнички из высоких кабинетов наверняка потребовали, чтоб тебя убрали. Здесь, кстати, можно скрюченной кошёлке сказать спасибо за обильную болтливость – Мстиславовне сухой из воды не выйти. Молва шикарно по городу гулять пошла!.. Что же ты можешь? Можешь засомневаться заставить. Вполне вариант: упирай, что бабка сослепу перепутала тебя фиг знает с кем, что ты плюс тётка старше – ни за что, и так далее… В общем, крутись, как уж на сковороде! Понял?
– Понял, – вздохнул Сэро, вспомнил о футболке, оделся и присел на кровать.
– Хорошо, – удовлетворённо хмыкнул близнец, залез в постель и накрылся одеялом. – Потом после разборки идёшь к нашему знакомому врачу и соображаешь со справкой. Ты должен потеряться где-то на неделю. До пятницы, например. Типа, стресс, шок… Завтра встаёшь часиков в пять и откапываешь изо всех своих нычек родное баблишко. В шесть твои схроны, вплоть до последней ломаной копейки, должны лежать отутюженными ровными пачками у меня в рюкзаке.
– Охренел?! Это все мои сбережения на чёрный день! Давай хотя бы половину!
– Выдохни. Чёрный день уже настал, – отрезал умник. – Половины будет мало. Удача тебе изменила, Сэро. Ты стал неосторожен. Делаешь глупости. Так тупо подставился! Куда делись твои мозги, блин?!.. И не ссы: свои заначки я тоже все возьму. Деньги – это всего лишь деньги. Заработаем новые. А вот репутацию нашей семьи отмыть потом никак не получится. Короче, постарайся успокоиться и уснуть.
– Успокоишься тут, мля! – буркнул брюнет.
– Значит, лежи всю ночь, пялься в потолок и думай, что будешь говорить и как говорить. Репетируй про себя, блин, что ли! Вспоминай всё, чему тебя в театралке учили.
Щёлкнул переключатель света в ночнике. Комната погрузилась в темноту.
– Имир? – через некоторое время позвал брата близнец.
– Чё надо?
– Не спишь?
– Дебильный, блин, вопрос!.. Уже нет. Чего хотел?
– Как думаешь, – прошептал Сэро в темноту. – Люба знает?
Отличник, помолчав, ответил:
– Не знает, так узнает. Добрые люди донесут. Я устал повторять: ты крепко испачкался в говне. Переживать поздно. Моли Бога, чтобы мы вдвоём смогли завтра выкрутиться! Иначе – хана!
Имир отвернулся к стене, дав понять, что разговор окончен, и притворился уснувшим.
Глава 14
Ни один Ибрагимов, ни второй за ночь так уснуть и не смогли. Пока серый от бессонницы Сэро, нервничая, доставал деньги из потайных закромов, Имир собрался, оделся, с горем пополам впихнул в себя чай и уже в семь утра крутил на баранке домашний номер классрука.
– Слушаю! – раздался в потрескивавшей трубке бодрый бас учителя.
– Доброе утро, Валерий Леонидович! Это Имир, – вполголоса, осторожно, косясь по сторонам, чтобы другие домашние не словили суть разговора, произносил он. – Извините за ранний звонок. Я по поводу нашего с Вами вчерашнего телефонного разговора.
– Я так и понял. Говори, сынок.
– Сэро в упор всё отрицает. Я знаю своего брата и верю ему.
– Я тоже верю, Имир, – послышалось с другого конца провода. – Твой брат, безусловно, ещё тот разгильдяй и баламут, но это даже для него – перебор!
– Поэтому и звоню Вам. Больше некому довериться! Валерий Леонидович, Вы же знаете, что мы приезжие цыгане…
– Конечно!
– У Алины Мстиславовны кто-то сидит в удобном кожаном кресле, повыше, чем у директора. Она сможет выкрутиться. Уже выкрутилась, думаю. А Сэро – не сможет. Потому что, как Вы сказали, разгильдяй, а ещё и потому, что цыган. Мне больно думать, что мою семью измарают в помоях ни за что. Одна Валентина Борисовна чего стоит!
– Понимаю, Имир. Что от меня требуется?
– Помощь, Валерий Леонидович! Помогите, пожалуйста, мне и брату! Мама и папа ещё ничего не знают. Это их убьёт. Прошу Вас, побудьте с Сэро у директора, а потом сделайте так, чтобы после «профилактической беседы» в кабинет к Николаю Семёновичу попал я и остался с ним один на один. – Парень выдержал паузу, а затем добавил: – Вы меня знаете, Валерий Леонидович! За мной не постоит.
– Конечно, знаю, золотой! – ответил всё понявший физрук. – Постараюсь сделать всё возможное, и даже больше. До встречи в школе!
– До встречи, – вежливо ответил Ибрагимов, повесил трубку и нервно выдохнул.
Стоя под высокой дверью в приёмную и ожидая приглашения войти, Имир всё думал и думал, но никак не мог взять в толк, как его умный, хитрый, расчётливый, смекалистый брат, запросто уворачивавшийся от цепких приставучих когтей бесцеремонных богатых клиенток Лалы, крутивший ровесницами как только ему вздумается, умудрился так нелепо попасться с учительницей иностранного языка.
«Куда подевались твои мозги, Сэро?.. Хотя, признаю, идея поставить англичанку перед окном со спущенной блузой неплоха. Только события развернулись совсем не так, как ожидалось. Всё, брат, пошло по звезде! Тебя, знаю, никогда не подбрасывало, если кто-нибудь, наивно уверовав в себя, решался тобой попользоваться, покомандовать. Но всё же… Как ты сейчас там, братишка, в директорской? Всё ли получается? Ты выкрутишься, я в тебя верю! Старая перечница, увидев то, что увидела, решила из мелкой интрижки сделать событие века. И всё лишь для того, чтобы получить свою престарелую порцию славы. Кто бы мог подумать, что тщедушное древнее пугало так разойдётся!»
Отличник хмыкнул, вспомнив, как в восьмом классе, дежуря по школе, заглядывал к девочкам во время трудов, чтобы взять список отсутствовавших, и подмечал между партами трясущуюся мельтешащую, шаркавшую тапками сгорбленную старушку: «Что за ветхое создание?!.. Ей уже лет так двадцать как на пенсию пора! Зачем тут бродит?»
Цыган с иронией усмехнулся, поднял взгляд и громко про себя выругался, увидев подошедшую к приёмной белую как мел Поспелову. Имир не представлял, какие ответы ему стоит давать, если старшеклассница заговорит, но она стояла в лихорадочном безмолвии, пока парень, силой воли угомонив свои мысли, подбирал слова.
Тут дверь на удачу наконец открылась, Имира впустили в святая святых – директорский кабинет – и оставили одного. Успев мельком словить взгляд выходившего вон близнеца, он понял, что тот оборонялся изо всех сил, сделал всё возможное, но этого было мало.
Отличник, присев к столу руководителя, не стал церемониться, ходить вокруг да около, а сразу перешёл к делу.
– Николай Семёнович, Вы знаете, зачем я здесь.
– Имир, я прекрасно знаю, что ты гордость школы, победитель олимпиад, идёшь на безусловную золотую медаль, – перебил школьника руководитель, устало сняв с переносицы очки. – Ты пример для подражания. Но не твой брат. Он, к сожалению…
– К сожалению, у него всего четыре тройки за первое полугодие, – перебил уже умник. – Он не сорвал с седьмого класса ни одного урока. Да, бывало, задирался и паясничал. Но есть ли на него с момента нашего появления в школе хоть одна докладная от учителей?
– Нет. Но на него жалуется Валентина Борисовна, и на тебя – тоже.
– Если бы Валентина Борисовна была менее предвзятой, ей бы жаловаться не пришлось. От других учителей докладные на моего брата получали? Устные жалобы?
– Да нет, – почесал переносицу Николай Семёнович.
– Регулярные прогулы уроков у брата есть?
Директор открыл лежавший перед ним классный журнал 10 «Д», нашёл раздел «Посещаемость» и вгляделся.
– Только дни по справкам. Есть единичные прогулы, но их немного. Ушёл с МХК в январе, с истории – в феврале…
– Как видите, Сэро – обычный. Как все. Какие к нему претензии?
– Его поймали…
– Кто поймал?.. Матрёна Кирилловна?.. Я бы поверил любому другому учителю, но только не ей. Матрёна Кирилловна без очков врезается в учащихся, спотыкается о малейшие выступы, а в столовой просит прочитать ей меню да рассказать, что за блюда на выставочном столе. Возможно, она увидела кого-то похожего. Сэро не стал бы связываться с тёткой вдвое старше его.
Николай Семёнович обречённо вздохнул, не желая сдаваться.
– Алина Мстиславовна призналась, что это был именно Сэро, и он к ней приставал.
– Устройте очную ставку в нашем 10 «Д», и Вы обнаружите, что Алина Мстиславовна не раз ставила двойки брату на пустом месте, а то и с урока выгоняла. Она предвзято к нему относится!
– Я это уже слышал от Валерия Леонидовича. Почему не пришли ваши родители, Имир? Вызывали их, а не тебя. Ты такой же несовершеннолетний, как и твой брат.
– Отец в пять утра вышел на смену. Подменить его некому. Зарплату на ж/д месяцами не платят, а если и платят, то гроши, вот люди работать и не хотят. Вы это и сами прекрасно знаете! В школе ведь происходит то же самое. На дополнительных, бывает, с горя поделится то один педагог, то другой… Мама одна тянет семью и работает за троих на рынке. Но на днях заболели младшие сестры, и, даже несмотря на помощь мою и брата, она выдохлась. Я не стал маму будить. У вас тоже есть дети и внуки. Думаю, моих родителей Вы поймёте.
– Понимаю конечно, – согласился руководитель. – Тем не менее Сэро отчисляется за…
– Но ещё не отчислен, верно? Документы не подготовлены. Да и на основании чего? Показаний престарелой полуслепой учительницы да педагога по английскому, взрослой женщины, пойманной с поличным на непристойном поведении? Правильная ли это стратегия, Николай Семёнович? – Имир хоть и волновался, но держался так, что выглядел в глазах директора хладнокровным человеком с каменным сердцем и стальной волей. – Наши родители, конечно, рано или поздно всё узнают. Новость разобьёт им сердце. Но потом мама и папа выслушают меня да Сэро и, для начала, напишут заявление в полицию, затем с жалобой сходят в районо, наткнутся там на родню Алины Мстиславовны, сделают выводы и стартанут в край. Тогда понесётся! К такому повороту событий Вы, Николай Семёнович, готовы?.. Вижу, что нет. А так и будет! Моя семья позора не примет и сдаваться не станет. Оно Вам надо?.. Уверен, Вы давно уже не видели в глаза хоть какой-то премии, да и зарплата вызывает желание плакать.
– Давай оставим мою зарплату в покое, – хмыкнул директор, решив, что разговор с наглым десятиклассником пора заканчивать.
– Вы копите на машину уже несколько лет, знаю, – быстро произнес юноша, видя, что почва поспела, и открыл рюкзак. – Сделайте так, чтобы мой брат в этой заварухе оказался не у дел и продолжил учиться.
Перед мужчиной на столе очутился разом его годовой заработок. Пожилой человек от неожиданности растерялся:
– Имир, это лишнее…
– Николай Семёнович, это нужное! – вполголоса парировал Ибрагимов. – Организуйте, чтобы Сэро оставили в покое. Как – не мне Вас учить.
Брюнет удвоил стопку, сверху положив ещё несколько пачек.
– Всё в Ваших руках. Вы можете отказаться сейчас из гордости. Первый вариант развития событий тоже в силе, и я Вам его уже расписал.
Директор посмотрел на внушительную пачку, а затем осторожно убрал её в ящик стола. Старшеклассник, поблагодарив про себя Бога, чуть улыбнулся.
– Хорошо, Имир. Будет по-твоему. Ты очень умный мальчик. Не по годам, так сказать!
– Какой есть! – пожал плечами школьник. – Рад, что мы поняли друг друга. Не смею Вас задерживать. Всего хорошего!
Едва Николай Семёнович успел моргнуть, как подросток уже испарился из кабинета.
Диалог тет-а-тет с Матрёной Кирилловной в мрачном холодном кабинете труда, пропахшем плесенью да затхлой старостью, дался Имиру куда проще.
«Бедные девочки! Сидят тут два урока подряд и нюхают бзду!» – с сочувствием подумал Ибрагимов и решил, что дышать носом в помещении не будет ни в коем случае.
Парень быстро пресёк визги пожилой учительницы, возомнившей о себе Бог весть что, почувствовавшей себя на гребне новостной волны, выложив перед ней четырёхмесячную зарплату вкупе с пенсией. Женщина было отвернула нос, но школьник легко сдаваться не собирался.
– Ваше право, Матрёна Кирилловна! Вижу, что Вы педагог, который уважает себя и свою репутацию. Можете взять деньги и потратить их так, как вздумается, забрав все свои слова про Сэро назад. А можете отказаться. Вы дама в возрасте, пожили на свете немало, себя оскорбить не позволите, понимаю! Но надо бы себя поберечь. Не ровен час – в люк открытый, идя по тёмной улочке, провалитесь, или вдруг ветка обломится на голову, или, не дай Боже, пьяный кто прицепится, не даст спокойно до родных хором дойти.
Трудовичка, встрепенувшись от услышанного, приподнялась на заскрипевшем стуле.
– Угрожаешь, что ли?!
– Никак нет! – буднично отозвался юноша, а затем продолжил тем же вкрадчивым тоном, коим перечислял дюжину возможных несчастий для одинокой бабушки, достав ещё одну пачку и положив поверх предыдущей: – Решайте сами. Я всего лишь за Вас волнуюсь! Жизнь – штука непредсказуемая. Ещё в пятницу Алина Мстиславовна гордо ходила по школе, а сегодня уволена. Неизвестно, что с Вами через пять минут случится, понимаете?.. Так как поступим?
Старушка нелепо моргнула пару раз, а затем открыла свою видавшую виды сумку да припрятала предложенные барыши на самое дно.
– Люблю понятливых людей! – усмехнулся старшеклассник, встал и пошёл к выходу. – Не болейте и берегите себя, Матрёна Кирилловна! И да, результат нашего договора не должен заставить меня ждать.
«Осталось самое неприятное, хоть и не трудное: отвечать на бесцеремонные вопросы всем любопытным ротозеям насчёт этой свары, пока Сэро в школе нет», – вздохнув, подумал Имир, закрыв дверь в кабинет труда и оказавшись в пустом полутёмном сыром коридоре восточного крыла. Парень прикрыл глаза, понимая, что после двух дней ухода за младшими, бессонной ночи да решения семейных проблем смертельно устал.
После окончания учебного дня Ибрагимов пошёл к ближайшей телефонной будке, набрал Москву и попросил старшего брата Арона найти антикварную коллекцию дагестанских ножей ручной работы, пару килограммов кускового бельгийского шоколада и отправить всё это посылкой на имя Валерия Леонидовича.
– Что-то Лена к нам давно не приходила! – тревожилась Александра Григорьевна, укутавшись потеплее в пушистую тёмно-серую шаль.
Девочка прекратила мести двор от застоявшегося зимнего сора, выровнялась и внимательно посмотрела на хозяйку.
– С Нового года нет и нет.
– Недавно ты же видела её, мам! Забыла, как просила сестру приютить приезжую с двумя детьми, работавшую у брата? Ту, что ни кола ни двора!
– Да там как-то некрасиво получилось, – замялась товарный кассир.
– То есть? – насторожилась Люба.
Женщина присела на высокую деревянную скамью под сенью грецкого ореха, что покрывал двор тенью даже в холодное время года, и, стыдясь быть откровенной, всё же поделилась:
– Да тётка ещё той лярвой оказалась! У Шурика кассу спёрла и часть товара, у Лены прожила с месяц, а заплатить не заплатила. Ни коммуналку, ни аренду. Там сумма-то была копеечная, грех не заплатить! Из шкафов покойной матери вещи да обрезы ткани покрала, хламу всякого по дому оставила! По станице молвят, что она много у кого вещей набрала да денег назанимала. Сбежала, в общем, непонятно куда, ищи теперь её, свищи…
Школьница, впечатлённая, охнула:
– Какая пакость! Как ужасно вышло, мама! Ты же сама «бедняжку» всем знакомым рекомендовала, просила, заступалась! Перед людьми неудобно!
– Ой, не то слово! – виновато промямлила Григорьевна, несмело взглянув на дочь. – Сходишь к Лене? Спросишь, чего к нам не ходит?
– Хорошо, схожу, – согласилась подросток. – Домету только двор. Надо бы извиниться за опус перед знакомыми, мам. Тётка-то сбежала, а подставилась ты!
Александра Григорьевна отвернулась, ничего не ответив.
К началу апреля стало неплохо пригревать. Люди из демисезонных курток да пальто переоделись в плащи и ветровки. Люба, шагая к сестре, щурясь от солнца, примечала на деревьях взбухшие почки, а на земле – клочки ярко-зелёной сочной молодой травы.
Двоюродная сестра жила на другом краю станицы, в районе автовокзала, и топать к ней надо было с добрый час. Та улица, где стоял дом Елены, была донельзя непроходимой: с глубокими колеями и огромными лужами со стоялой грязью, по плотности похожей на густую манную кашу. Когда-то эти места сильно затапливало, и жители за свои деньги вдоль дороги вырыли канал метров пять в глубину и ширину. Канал в любое время года был наполнен вонючей зелёной жижей, покрытой сверху пупырчатой склизлой гадостью, в которой радостно плодились тучи комаров, росли камыши да квакали лягухи. Тротуара не было. На весь квартал сообразили для себя мосты через канал только пара хозяев. Любе приходилось, проваливаясь в дорожные колеи, застревая в густом месиве луж, пачкаться по колено в грязи и её брызгах, портить обувь, добираться до ближайшего мостка, чтобы, перейдя, ещё больше извазюкаться в останках гнилой травы, не убранной родственницей-сиротой прошлой осенью по-над забором собственного дома.
– Чайник поставлю, – сказала сестра, пока девочка старалась отмыть полусапожки, да скрылась за дверью пристройки.
Люба огляделась: «Сразу видно, что наши семьи – родственные». В жилье Лены, как и на Солнечном № 27, не было ни ванны, ни кухни, ни туалета. Отхожее место стояло на отдалении, посередине огромного огорода, а кухня (точнее, стол для готовки и газовая плита) – в отдельной неотапливаемой пристройке. В ней же располагалась мрачная сырая каморка с краном, торчавшим из стены, да табуретом для тазика (здесь Лена мылась, предварительно грея холодное помещение по несколько часов теплом зажженных конфорок газовой печи).
Люба бы могла считать, что лет тридцать назад так было принято обустраивать на Кубани жильё, если бы не видела у других (у Чумака, например) грамотно оформленные зоны готовки и гигиены.
«Мама и дядя Толя, папа Лены, судя по обустройке хат, думали одной головой на двоих. Не зря же родные братец с сестрицей», – подвела итог тихоня и прошла вслед за родственницей, нёсшей закипевший чайник из пристройки в дом.
– Спёрла всё, что могла! – возмущалась сестра, делясь историей проживания «бедняжки с двумя детьми». – Представляешь, в мамином комоде и шкафу замки отвёрткой взломала и стащила всё ценное! Соболью шубку, кашемировые свитера, золото, костюмы из ангорской шерсти! Комнаты загадила до невозможности! Пол местами взбух, мочой воняет! Вот что это за пятно? Будто жопу вместо туалетной бумаги стеной вытерли!
Поспелова поморщилась.
– Лена, мне жаль. Думаю, мама не хотела…
Та, повернувшись, странно посмотрела на школьницу:
– Хочешь, скажу честно, как есть? Я задолбалась отбиваться от благотворительных идей тётушки! Вот стукнет ей моча в голову, что человек жизнью обиженный, что спасать надо, – и всё, баста! Не объяснишь, не пробьёшь! Я не хотела селить эту прошмандовку. А знаешь, почему? – Родственница гневно подбоченилась. – Потому что Григорьевна верит прохиндеям-шарлатанам, а потом ходит прячет глаза, что повелась на враньё! Комнаты разгребать после свиньи приходится мне, а не тёте Шуре! Видеть её не хочу!
– Я как раз по этому поводу и пришла, – вставила десятиклассница.
– Не пришла, а пинком отправили!
– Не преувеличивай. Мама просто попросила. Она переживает. Хочет тебя увидеть.
– Что ей надо?.. Огород засадить лишних рук не хватает?
Люба неопределённо пожала плечами, ничего не ответив.
– Ладно, зайду на неделе. Так и передай. Пей чай, ешь бутерброды. Зря я что ли колбасу резала?
«Что ей надо?» – повторила Поспелова, возвращаясь поздним вечером через тёмную станицу.
Сколько помнила Люба, сестра, приходя на Солнечный, затаривалась нехилыми баулами, а в карманах её непременно шелестело. Тихоню такое потребительство злило, и она не понимала, зачем мама привечает сиротку-переростка, хамившую направо да налево. А теперь перед подростком нежданно всплыли картины раннего детства, где родственница (до смерти родной матери) такой фамильярной не была. Иногда сестра забирала Любу из школы, игралась с ней, провожала домой, баловала сладостями и подарками. Поспеловой резко дошло, что грубость Лены имеет основания.
«Если мама так печётся о родной племяннице, то почему не настояла на дальнейшем обучении?.. Почему не гонит её на работу?»
«Потому что некого тогда будет эксплуатировать вдоль и поперёк, – вкрадчиво подсказал отрезвляющий внутренний голос. – Выполнять поручения, крутить сотни банок жаркими летними днями, тянуть генеральную уборку, белить курятник и вычищать свинарник… Думаешь, что одна пашешь, как папа Карло?.. Не-а. Не угадала! Матери выгодно привечать племянницу, подкармливать и подсовывать халявные бабки. Но бесплатный сыр в мышеловке, верно? Лена попадается на крючок и, скрипя зубами, не может отказать тётке в тяжёлой работе. Она променяла себя на подачки, а обиду выражает через грубость да разнос сплетен. Догадываешься, почему к вам родня не ходит? Потому что маман высасывает из гостей все соки: то достань, то выполни, сходи, договорись. И попробуй откажи! Проще к Поспеловым дорожку забыть, чем каждый раз влипать. Александра Григорьевна тоже платит сполна. За слепоту и глухоту к чужим чувствам всё же отвечать приходится».
Старшеклассница, остановившись в изумлении от прозрачности ответа, несколько раз сжала веки и потрясла головой. «Но мама делает всё это не со зла! Она переживает за Лену! Я же вижу!»
«Конечно, не со зла. Конечно, переживает. По-настоящему, – повторил собеседник у неё в голове и тут же добавил: – И всё равно продолжает делать то, что делает. Говорит одно, а поступает по-другому. Понимаешь?»
«Действительно, так и есть!» – ошарашенно согласилась подросток.
«А то! Зачем мне тебе врать?» – усмехнулся внутренний голос.
Люба узнала в тоне тайного собеседника знакомые глумливые ноты. Перед глазами всплыла белозубая нахальная улыбка и лукавые чёрные глаза. «Тьфу! Сэро, блин! Даже в голову прокрался и исподтишка со мной разговариваешь!» – вспыхнув от гнева, Поспелова встряхнулась и на запале прибавила скорость до родного дома.
Глава 15
Скрючившись на кровати в позе новорождённого, школьница, не помня себя от обиды, унижения и злости, захлёбывалась от слёз, что щипали лицо. Она устала за последнее время. Очень устала.
После ссоры с Ибрагимовым утекло почти с месяц, за дни которого девчонка, казалось, прошла несколько этажей ада. После размолвки с цыганом все вокруг будто почувствовали запах свежей крови и решили полакомиться.
Жваник и Сысоев словно с цепи сорвались. Свита Тимона под его молчаливое одобрение повадилась вновь выкрикивать гадости, толкаться и настраивать ребят против неё. Такие выступления были редки, но метки: воплощались неожиданно, с апломбом, чем выбивали школьницу из колеи. На днях подпевалы, стоя в коридоре, зная, что Поспелова слышит, сочиняли пошлые оскорбительные анекдоты с её участием. А вчера неразлучные дружбаны пихнули тихоню возле столовой на огромный мусорный бак. Он, упав, покатился боком, рассыпав объедки, обрывки жирных пакетов и другие пищевые отходы.
– Чего насвинячила?! – гавкнула на Любу появившаяся из ниоткуда дородная уборщица. – Подметай давай!
– Я не специально! Меня толкнули! – испуганно оправдывалась десятиклассница, вжавшись в стенку.
Техничка прекрасно об этом знала, но наехать на здоровенных лбов-старшеклассников, ржущих в стороне, не решилась. Себе дороже. Обязать тоненькую нерешительную девчонку куда удобнее.
– Ага, конечно! Лупы закатит и прёт не глядя! Веник в зубы и убирай!
Поспелова хотела было нахамить в ответку, но почему-то не нашла слов. Все её задиристое нутро, когда-то проснувшееся под влиянием Ибрагимова, будто застыло, протухло и стыдливо спряталось. Тихоня, проглотив несправедливую претензию, пошла в подсобку, взяла веник с совком и, мешаясь посреди то заходившей, то выходившей из столовой толпы, принялась убирать сор.
Школьники сновали мимо, распихивая ногами банановые шкурки, огрызки яблок и комки вырванных из тетрадей листков. Люба злилась, заметала объедки, ворча под нос из-за своего унизительного положения. Десятиклассница чуяла, что рано или поздно столкнётся с тем, кому в данный момент попасться на глаза с веником и совком посреди мусора точно не хотела. Тихоня надеялась, что пронесёт, что парень, возможно, не придёт в столовую или просто её не заметит. И всё же, стремясь побыстрее справиться с уборкой да исчезнуть подальше, в запале раздражённой суеты она почувствовала приближение Сэро интуитивно, до того как унюхала запах знакомого парфюма и узнала подошедшие сзади джинсы с кроссовками.
– Некоторых может украсить только метла со шваброй. Весь потенциал налицо, – едко усмехнулся повеса, притормозив возле неё. Рядом громко рассмеялась какая-то девица, оценив подкол по достоинству.
Люба разогнулась, выпрямилась и хмуро посмотрела на бывшего приятеля в упор. Тот насмешливо оглядел её, с показным равнодушием, будто чужого, совсем незнакомого человека, а потом ехидно добавил:
– Сразу видно, на большее не способна. Мусорка тебе идёт, чудо рафинированное!
«А тебе пойдут к лицу небо в клетку да рубашка в полоску! – в ответку подумала Поспелова, проводив Ибрагимова и его компанию угрюмым взглядом. – Кажется, я нажила врага похлеще Степанченко. Как долго ждать, когда Сэро перейдёт к тяжёлой артиллерии?»
Люба поморщилась, избавившись от обидного воспоминания, всхлипнула, вытащила из-под подушки платок и шумно высморкалась. В коридоре послышались тяжёлые шаги. Девочка насторожилась, быстро вытерла слёзы. «Мама ходит! Папу всегда еле слышно».
Скрипнула дверь в веранду. Шарканье калош о деревянный пол, снова скрип входной двери, но уже закрывавшейся снаружи. Женщина ушла во двор. «Фух, мимо! – Девочка облегчённо прикрыла красные от длительного плача глаза, вытянулась на кровати. – Если опять сцеплюсь, то боюсь, она меня раздавит… Впрочем, уже неважно! Юлить больше не для чего, лгать и строить паиньку – тем более. Живём по старой памяти».
Старшекласснице хотелось, чтобы после ссоры с Ибрагимовым сгорели все мосты, связывавшие их вместе. Ещё хотелось стать сильной и самодостаточной без его помощи. Но когда первые приступы лютой злости к Сэро стали тише и мягче, девочка признала, что чувствует себя крайне одинокой и уязвимой. Решив, что без черноглазого красавца ни на что не способна, Поспелова рвала и метала, не подозревая, что, в конечном итоге, уничтожает то, что создала сама же из собственной смекалки и наития.
Искалеченная, уязвлённая, разочарованная в себе и в окружающем мире – во всём, во что решилась вдруг поверить, разбитая, потерянная и беспомощная, девочка, защищаясь, притворялась в школе каменной статуей. А дома, забыв об осторожности, потратив последние силы на школьный образ непробиваемой девы, оголяла душу, надеясь в родных стенах залечить полученные раны. Десятиклассница, тратя внутреннюю энергию на подпитывание ненависти к Сэро да к его прошлому влиянию на себя, будто вдруг поглупела, напрочь позабыв, что на Солнечном 27 расслабляться ещё более опасно, чем в старшей школе № 7. Потому что о таких важных вещах, как чуткость и искренняя поддержка близких, никто в семействе Поспеловых толком не задумывался.
Тихоня опять скрутилась улиткой, поджала ноги и горестно шмыгнула носом, не желая воскрешать в голове причину ссоры с Александрой Григорьевной. Но причина слишком долго копила яд, собирала обидные слова и действия в один огромный запутанный клубок, чтобы позволить девочке игнорировать себя.
Клубок показался в израненной душе с неделю назад, когда мать и дочь пошли в гости.
– Дочура, зови давай!
– Тётя Поля! – закричала старшеклассница, чтобы их услышали и вышли встретить, хоть и категорически не любила горланить. «Не могли звонок в калитке сделать, блин!»
– Ой, кошмар! Фу ты Господи! – поморщилась товарный кассир. – Какой у тебя грубый голос! Батюшки мои! Разве может быть у девочки такой басище?!
Люба смутилась, покраснела, чувствуя себя под неприязненным косым взглядом матери убогой пародией на человека, и позвала тётку ещё раз.
– Боже-боже! – опять запричитала Григорьевна. – Позор какой! Перед людьми стыдно! Ни грамма нежности в тебе нет! Как мужичка на пастбище горло дерёшь!
Растерявшись от «комплиментов», униженная девочка стыдливо отвернулась. Высокая калитка грохнула, засов отперли, и в щель выглянула Полина, троюродная сестра Шуры.
Старшая Поспелова приволокла к родственнице припасённый рулон хлопковой ткани, чтобы та пошила ей несколько комплектов постельного белья. Женщины, пока школьница разворачивала полотно, обильно судачили. Обе давно друг друга не видели, но любовью взаимной не страдали. Сколько Люба помнила, и мать, и Полина неявно соперничали и при встрече стремились одержать победу друг над другом в любой неважной фигне. Каждая сестра желала поумничать, показать другой, что больше осведомлена в тайнах городка, что чаще вхожа в чужие дома по знакомствам, что обеспечена лучшими связями, нежели кто-либо вообще может мечтать.
– Какая у тебя Люба тощая, посмотри-ка! – отвлеклась от сплетен тётя Поля и пихнула сестру локтем в бок. – Костлявая, как Кощей! Будто из концлагеря сбежала! Что, Шура, на хлебе и воде дочь держишь?
– Глупости не пори! – огрызнулась мама. – Она просто худая! Для её возраста самое то!
– Да уж, вижу, – скривилась тётка. – Ты-то в её годы была кровь с молоком, пышная что спереди, что сзади… Все парни заглядывались!
– Да, было дело! – гордо подбоченилась старшая Поспелова. – Женихов много увивалось! Толпами по-над забором стояли! Жаль, на Любу никто не смотрит. Букетик бы кто подбросил!
Десятиклассница растерялась, не в силах пошевелиться. Показная жалость матери ранила больнее, чем попрёки и оскорбления. Стареющие родственницы в упор не заметили, как вытянулось лицо подростка, и продолжили рассусоливать.
– Так откорми девчонку, чтобы парни заинтересовались! – засмеялась Полина и принялась разглядывать школьницу: – Люба, а ну-ка, убери ткань! Встань ровно! Вот! Смотри, Шура! Коленки острые, торчат: за такие мальчику и взяться страшно. Белая она у тебя, как стена, хоть бы румянец где на щеках проступил… И ноги кривые, что ли!
– Есть немного! – пригляделась Григорьевна.
– Юбку подлиньше купи, чтоб спрятать! – тётя Поля продолжала бесцеремонно сверлить племянницу взглядом. – Губы ещё бесформенные, чересчур толстые!
– Губошлёпа. Вся в отца, – вздохнула товарный кассир. – Ничего! Что есть – то есть. Можно и такую выдать как-нибудь замуж!
– Откорми хотя бы! – фыркнула надменно хозяйка. – Вдруг кому и приглянётся. Не красавица, конечно, да и недостаток этот… Голову ты, Люба, всё же на боку держишь!
– Да устала я ругаться! – виновато оправдывалась Шура. – Хоть в лоб, хоть по лбу – всё едино! Не слышит, настырная!
– Тётя Поля! – резко перебила женщин школьница. – Где туалет?!
– Вон туда иди! – махнула рукой тётка. – Потом направо…
Девочка бросила на пол ткань и, едва сдерживаясь, вылетела вон из помещения.
– Обиделась что ли? – донеслось ей в спину удивление родни. – Так кто ж на правду обижается? Дурной ребёнок! Ей дело советуют, а она…
Едва дверь в туалет закрылась, старшеклассница, огорчённо взглянув в зеркало, беззвучно разрыдалась. Всхлипы душили, рот разевался в немом крике, слёзы градом стучали по краю фаянсовой раковины. Успокоившись, тихоня долго, не моргая, пялилась на отражение, а затем столько же руками трогала своё лицо, раздвигала пальцами веки, поднимала брови, тянула за щёки, поджимала губы, стараясь превратить их в тоненькую ниточку.
Вышла из туалета Люба совершенно спокойная, не сказав ни слова ни матери, ни родственнице, которые, к счастью, сделали вид, будто и не заметили её отсутствия. Предъявить Александре, что её комментарии насчёт внешности уже давно больно ранят, девочка не захотела, решив оставить всё, как есть. Но всё оставаться, как раньше, совсем не хотело, и клубок продолжал расти.
Всю неделю после похода к тётке товарного кассира тянуло на словоблудие. Видимо, разбередились старые раны, и женщина, желая выговориться, находила дочку во всяком уголке № 27, подсаживалась и под любым предлогом начинала монолог. Люба, скрепя сердце, молчала, а мама, не замечая, как всегда, настроений родной кровинки, вдохновенно, захлёбываясь от воспоминаний, рассказывала. Как в начале карьеры высокопоставленные начальники забрасывали Шуру вниманием и дорогими подарками, как один влюблённый чиновник пришёл к Василию и потребовал отдать ему красивую жену, как все соседи в маминой юности наперебой мечтали о хорошенькой невестке для своих сыновей, а соперницы пытались безуспешно пакостить. Десятиклассница в мыслях сопоставляла свою юность и мамину, ощущая, как желчная горечь ядовито разъедает последние остатки того сознания, что ещё позволяло тихоне быть нежным, верящим в прекрасное далёко существом, чистым от злобы.
Спустя неделю восторженно-умопомрачительных изливаний Александры об ушедшем безвозвратно счастливом прошлом с горой поклонников, цветов и дорогих подарков Любу всё же прорвало. Тихоня как раз убиралась в зале: стирала пыль с подоконников, пока мать, подперев постаревшее лицо рукой, сидя на диване, вовсю разглагольствовала:
– … и он прикатил на велосипеде с огромной охапкой пионов! Представляешь?!.. Всю клумбу Костомаровых ободрал ради меня (Костомариха старая тогда та-а-а-ак ругалась!). Мы поехали к опушке леса, спрятались под деревьями и долго-долго целовались! Ах! – Товарный кассир мечтательно прикрыла глаза и от удовольствия причмокнула губами.
– Мама! – грубо оборвала девушка развоспоминавшуюся женщину, закатившую блаженные очи. – А на кой ляд ты мне постоянно всю эту херню в уши льёшь?!
Родительница огорошилась, не успев отойти от сладких грёз о прошлом.
– Как зачем?!.. Делюсь просто с тобой… С кем мне ещё делиться?
Школьница бросила тряпку в таз.
– И нафиг мне оно надо – слушать твои похождения, а?
– Ты же моя дочь! Ближе у меня никого нет. Вот и рассказываю. Если неприятно, так бы и сказала!
– Неприятно. Теперь говорю. – Люба отжала тряпку, повесила на край таза и взялась за веник.
Старшая Поспелова обиделась, что единственный на протяжении пятнадцати лет слушатель вдруг отказался выполнять обозначенную ему роль.
– Ну, знаешь ли, не мои трудности, что ты завидуешь! Не моя вина, что к тебе, дочь, никто не ходит и не заглядывается! Что я под окнами толпу твоих поклонников не вижу… Нечего кривиться! Посмотри-ка, в лице поменялась! Училась бы у меня, так нет! Слушать не хочешь, корчишься от зависти! Не раз говорила тебе, что…
– … я кривошея, некрасивая, губошлёпа тощая, коленки острые, ноги кривые! – рявкнула отпрыск. – И много ещё чего! Я всё помню. Но зачем ты, если считаешь меня таким уродцем, постоянно балаболишь со счастливой ряхой обо всех своих похождениях? Чтобы я порадовалась, да? Не хочу. Тошнит! Ты ненавидишь отца, а ещё не можешь оставить в покое всё, что было до замужества. Пенсия подпирает, а никак не угомонишься! Хватит меня грузить! Неинтересно! У меня есть своя жизнь!
– Жизнь! – фыркнула Шура и отвернулась. – Жизнью это и не назовёшь…
Мама ударила в самое больное место. Люба зло скривилась. Плечи ссутулились, спина сгорбилась, колени согнулись. Красивая тоненькая девушка в порыве ненависти и гнева моментом превратилась в скрюченного карлика.
– Не потому ли, что с тобой живу?! – ядовито выплюнула школьница. – Да лучше бы мне не родиться, чем существовать под одной крышей с такой плохой матерью, как ты!.. Лучше бы ты меня в детдом сдала! Может быть, и жизнь никчёмная без твоего присутствия поприятнее оказалась!
Александра побелела, подскочила от возмущения с дивана и заорала:
– Ах ты ж дрянь неблагодарная! Кормлю-пою, одеваю, уму-разуму учу, а ты на добро жестокостью отвечаешь?!.. В конец зажралась на родительских харчах, стерва подзаборная! Ссыкуха бесхребетная, как поганый язык вообще повернулся?!.. Поломойки кусок! Мразота паскудная! Шваль портовская!.. Весь дом сыну оставлю, а тебя по миру пущу, свинья бессердечная! Бесполезное отродье! Да кому ты нужна, скотинушка с бараньими глазами?!.. Ни рожи, ни кожи!.. Я из шкуры вон лезу, чтоб дуру пристроить! Думаешь, легко, когда вокруг столько красивых дивчат?!.. Ум бы был – так и его нет!.. Не отличница, не красавица, ни воспитания, ни талантов! Ещё и ерепенится, мать слушать не хочет! Кишка тонка, дубина ты стоеросовая!!!
На крик жены из своей спальни пришёл Василий Михайлович и встал на пороге. Девочка не обратила никакого внимания на отца. Она ещё больше скрючилась, будто приготовилась для рывка. Личико исказилось уродливой гримасой – от юной девичьей красоты в нём не осталось и намёка.
– Да пошла ты нахер, ведьма старая! Вместе со своим поганым домом, который у меня уже в печёнках сидит! Задолбала угрожать этой халупой! Сколько помню, всё взорвать обещаешь! Подорви уже всем соседям на радость! Хватит! Тоже мне, королева английская! Передаёт говно-трон по наследству! Срать я хотела! Из-за этой хаты у меня одни проблемы в школе! Мне оно только на руку: с тобой жить под одной крышей давно не хочу и не буду! Мымра ты грёбаная! Подыхай под старость лет одна! Затрахала своими баснями про слюнявых поклонников и озабоченных начальников, что лезли к тебе, как мухи на гавно! Я эту дребедень, слушая из года в год, наизусть выучила!.. Тебе чхать на всех: на меня, на папу, на брата, на Лену! Постоянно врёшь, преследуешь свои цели и делаешь всё только для себя! Если знаешь, что я – стрёмный выродок и нафиг никому не впёрлась – зачем пускаешь возле меня свои маразматические слюни о былых популярности и успехе?!.. Зачем?!!!.. Молчишь, да? Грымза! Зато я знаю ответ: тебе нравится использовать меня как помойную яму, лить в меня всё своё дерьмо и лить! Только знаешь что?!.. Помойная яма не бездонная, а вот твоё дерьмо бесконечное! Я устала! И быть твоей дочерью не желаю! Избавь меня от такого «удовольствия»!
Григорьевна, прерывисто дыша, растеряла все слова. Такой свою Любу она видела впервые и оказалась совершенно неподготовленной.
– Что ты несёшь, полудурошная?!.. Какая муха тебя укусила?.. Василь, скажи ей!
– Да мне и сказать-то нечего, – чуть помедлив, ответил Поспелов. – Я тебя предупреждал не раз, Шура, что всё когда-то возвращается. Что все замахи, оскорбления, ремни и крапива рано или поздно обернутся против тебя. Ты мне в ответ говорила, что я дурак, а ты воспитываешь. Вот и поспели плоды твоего воспитания! Дочь выучила манеру назубок и вернула её сторицей.
– Да вы сговорились! – взвизгнув, подпрыгнула мать.
Люба вдруг почувствовала, что силы её покинули. Гнев отхлынул, уступив место желанию расплакаться. Ноги расхотели держать тело. Девочка отбросила веник, сгорбленная, с опущенной головой, медленно переступая, дошла до двери в коридор и молча вышла. Не успев зайти в комнату, подросток услышала, как Василий добавил:
– Это только начало, Саша. Люба слишком долго молчала. Шурик в её годы уже из дома сбегал! Дальше будет ещё хуже. Прекрати кидаться на неё и оскорблять.
– Как воспитывать начнёшь, тогда и умничай! – огрызнулась товарный кассир.
Люба шустро нырнула за дверь, залезла на кровать, накрылась одеялом и разрыдалась.
Мать решилась зайти к дочери поздно вечером. Девочка отвлеклась от уроков и посмотрела на неё.
– Я не хотела тебя обидеть, – заговорила Александра, опёршись на изножье. – Конечно, ты очень красивая девочка…
– Чё надо?! – прервала её школьница, не поворачиваясь, поджав губы.
– Хотела сказать, что желаю тебе добра и стараюсь научить всему, что знаю…
– Всё, что ты знаешь, это рассказывать, что я не получилась, да ещё и обсуждаешь это со всеми подряд.
– Не обсуждала я никогда!
– Серьёзно?!.. Ни с бабками, что шляются к нам от безделья, языками почесать, ни с жирной тёткой Полиной, которую сама же ненавидишь!
– Ой, нашла на кого обращать внимание! На Полину! Я просто поддакнула, иначе она бы пошить постельное отказалась!
– То есть ты продалась за комплект, разрешив тётке облить дочь грязью?!
Товарный кассир стушевалась. Люба, поняв всё, отвернулась.
– Закончу этот год, заберу документы из школы и уеду отсюда. С меня хватит. Устала от оскорблений и попрёков. Под забором ли спать буду или с бомжами в обнимку – тебя не касается. Жить в этом доме я не хочу. Даром не нужен, потому что поперёк горла стоит. В наш город тоже никогда не вернусь. Нет здесь для меня ничего ни приятного, ни доброго. Больше ко мне не подходи. Если, конечно, поругаться не хочешь.
– И на кого ж ты меня оставишь?! – громко всхлипнула мать.
– На тебя саму.
– Доченька! Милая!!! – заголосила женщина, сделав два страдальческих шага в сторону учебного стола. – И не жалко тебе меня?! Разве можно так?! Ну глупая я, неграмотная! Грешно злиться на мать неразумную! Хотелось, чтобы ты знала свои недостатки и умело прятала их! Желала я тебя на своих ошибках научить! Веришь, меня столько раз подружки да тётки с сёстрами подставляли: лапши на уши навешают, правду не скажут, я куплю одёжку, а потом курой ощипанной на смех людям по станице хожу! Мать – на то и мать, чтобы защищать и любить, родненькая моя!
Григорьевна опустилась на колени возле стула, обняла ноги девочки и, расплакавшись, заголосила.
Люба растерялась, не зная, как поступить. Мать горестно рыдала, вытирая лицо об юбку подростка, и тихоня не выдержала. Погладила родительницу по голове, приговаривая:
– Ну что ты, мамулечка, успокойся! Всё будет хорошо! Знаю, что желаешь мне только добра! Извини за всё, что я наговорила в зале. Мне так жаль… Я тебя очень сильно люблю!
Женщина приподняла мокрое от слёз, раскрасневшееся лицо:
– Ты же меня не бросишь, верно?
Старшеклассница задумалась, прикусив губу, потом всё же ответила:
– Не брошу.
– Ну и Слава Богу! Все, милая, в семьях ругаются! Бывает. Прощать надо уметь, и всё образуется! Семья нужна, чтобы было куда вернуться, понимаешь?
Уже позже, когда наплакавшаяся и наговорившаяся вволю Александра ушла из комнаты, Люба ненароком сообразила, что извинений от матери в свой адрес она так и не услышала.
Глава 16
10 «А» жужжал на перемене как заведённый. Весеннее настроение за окном передалось школьникам, и они, чувствуя приближающуюся Пасху и конец учебного года, радовались погожему деньку от души.
Камилла хвасталась усевшимся вокруг одноклассницам элегантным золотым браслетом.
– Красота! – охнула Лыткина, осторожно трогая брюнетку за запястье. – Родители подарили?
– Нет. Сэро!
– Да ну-у-у-у?!.. Вау!!! – заголосили хором девчонки. – Ни фига!!! Настоящее золото?!
– Конечно, дурочки! Вот же проба, видите?
– Откуда у школьника такие деньги? – подозрительно нахмурилась Инна Таран. – Ювелирный магазин обнёс?
– Не придирайся! – оборвала Виноградова подругу командира. – Он много работает на рынке, матери помогает. Там и зарабатывает!
«Ага-ага! Дура наивная!» – ехидно усмехнулась сидевшая неподалёку Поспелова.
– Всё равно дорого, – отвернувшись, констатировала Инна.
– Камилла, а ты, случаем, не преувеличиваешь? – прищурившись, пошутила Уварова Ира.
– На что намекаешь?! – оскорбилась она. – Что я сама себе браслет подарила?!
– Ни на что я не намекаю! Просто к слову пришлось, – опять хитро улыбнулась Уварова.
– Нет, Ириша, ты не права! – заступилась Рашель. – Я лично свидетелем была! Мы с Камилкой гуляли в центре и встретили Сэро с другом его…
– Денис Коробкин! – подсказала шустро подруга.
– Да, он! Мальчики по своим делам шли и гулять с нами отказались. Камилла расстроилась. Сэро в качестве извинения завёл её в ювелирный и купил без разговоров понравившееся ей украшение.
– Ва-а-а-а-у-у-у!!!.. Ах!.. Ого!!!.. Ничего себе! – послышалось со всех сторон.
– Круто! – подпрыгнула Варя Илютина. – Ибрагимов щедрый! Красивые дети будут!
– Да пошла ты! – шутливо отмахнулась Виноградова под взрыв девчачьего хохота.
«Козёл!» – Люба почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. В памяти пробежали все совместные разговоры, поездки, походы с цыганом, и девочка с убийственным разочарованием окончательно удостоверилась, что никогда Ибрагимова не интересовала.
– Чего кислая сидишь, Поспелова? – от наблюдательной Варвары не укрылось мрачное настроение тихони. – Никто даже зассанную карамельку не подарит, да?.. Богатенькая, а никому не сдавшаяся, ах-ах-ах-ха!
– Варя, успокойся! – пихнула модную блондинку командир Нина Гончаренко. – Ты даже не знаешь, что у неё на уме, а с выводами лезешь!
Все девочки, сидевшие кругом, включая Виноградову и Рашель, развернулись к Поспеловой да пытливо уставились на неё. Люба молча оглядела ровесниц. Чуть задержала взгляд на Лыткиной. Рыжая подружка отвернулась, и тихоня знала причину: Сэро выбрал Камиллу, поэтому дальнейшие отношения с ней не стоили и ломаного гроша.
– Кому сдался её облезлый умишко?! – прыснув, нарушила молчание Илютина. – Мусор – он и в Африке мусор!
Поспелова гордо встала и вышла из кабинета вон. Она спряталась в коридоре за распахнутой дверью – тут пихнуть её или приметить было сложно.
Тихоня не знала, что Варвара отыгралась сейчас на ней только потому, что вчера богатый красивый старшеклассник из школы №1, придя к Илютиной в гости, высмеял её жильё, обозвав землянкой, чем дико расстроил влюблённую в него общительную невысокую девчонку.
Люба на Илютину не обиделась, даже не злилась, нет. Она была абсолютно спокойна, так как понимала, что всё, что есть у неё в этом мире, – только она сама. И больше ничего.
«У меня очень дружный и общительный класс, – равнодушно размышляла десятиклассница. – Да, ребята иногда ссорятся, потом мирятся. Ходят на дискотеки, школьные праздники. Но меня их дружная компания никогда не касалась. И касаться не будет. Где бы я ни была, всегда оказываюсь одна. Я им завидую. Видимо, реально какая-то я ущербная: не умею ни нравиться, ни дружить, ни общаться. Что вообще умею, блин? Завидовать?.. Скучно. Скука – это плохо… Мне плохо, а моим одноклассникам, наоборот, хорошо. Нечестно! Почему всё в моей жизни идёт через жопу?! Хотя… Признаю, есть одна идея. Точнее, желание, да! Горю желанием избавиться от скуки и заодно сделать мироклюбимых одноклассников не таким уж приторным».
Поспелова, почувствовав во рту металлический сладкий привкус забавы, мстительно оскалилась.
Люба после ссоры с матерью вдруг чётко поняла, почему никогда не умела защищаться. Старшеклассница осознала, что всегда любила Григорьевну, но одновременно и очень боялась. А теперь к боязни стала примешиваться ненависть. Причина ненависти пряталась в открытии, вынесенном из последней размолвки.
С пелёнок девочка усвоила, что Шура Поспелова умеет за мгновение ока превращаться из доброй ласковой родительницы в опасную агрессивную фурию, не знающую границ в жестоких оскорблениях и нанесениях безжалостных побоев. Успокаивалась и остывала Александра так же мгновенно, как и заводилась. Неожиданные неконтролируемые перепады настроения – от доброты к злобе и обратно – всегда дезориентировали тихоню. Девочка никогда не была готовой к спонтанным переменам родительского нрава, поэтому выработала единственно верный способ защиты – замереть и молчать, зажавшись в угол. Не дёргаться, пока мать не выпустит пар и не успокоится. Бежать, обороняться или плакать – опасно, будет хуже.
«Стой на месте и не шевелись, детка! – усмехнулась десятиклассница, поглядывая в щель, не идёт ли учитель. – Иначе капут!.. Ну что ж, любимая мамуля, позавчера тебя смогла удивить уже я. И у меня неплохо получилось. Я тщедушная слабая девка. Жаль, не пацан, конечно, но кое-что могу. Есть у меня, хилой соплячки, свои приколюхи-методы. Пора бы разнообразить жизньлюбимых, дружных, такихсчастливых одноклассников!»
Холодная ненависть прожгла нутро. Мышцы на девичьем личике пришли в тонус: скулы выступили, челюсть сжалась, носик презрительно задёргался, глаза, утратив теплоту, потемнели. Поспелова приметила спешащую на урок учительницу и, холодно усмехнувшись, вошла в кабинет.
Возможность пошалить решительно настроенной Любе предоставилась быстро, в этот же день.
Между русским и литературой Валентина Борисовна выгнала 10 «А» в коридор, потребовав, чтобы дежурные провели влажную уборку. Так как Вера и Соня опять заболели, Любе для помощи приставили Лыткину с Тарасовой.
– Домоешь тут всё? – через плечо небрежно бросила Света ровеснице, державшей швабру. – Тебе под парой парт махнуть тряпкой осталось! А мы с Катюней пока воду сменим.
«Заодно и покурите пойдёте!» – закончила за Тарасову одноклассница, пока подружки, не собиравшиеся дожидаться её ответа, вынырнули за дверь.
Оставшись одна, Поспелова быстро домыла пол и, взяв швабру, подошла к месту, где сидела Илютина. «Если вдруг кто зайдёт, я грязь увидела и перемываю», – подготовила алиби школьница и шустро вытащила из кармана запакованный презерватив, оброненный Ибрагимовым после похода на кирпичный.
Люба одним взмахом разорвала блестящую упаковку. «Ты мне больше не нужен, как и твой хозяин». Откинув с сумки Варвары ветровку, она достала учебник, открыла его на странице домашнего задания, вложила растянутый липкий латекс, с силой захлопнула, чтобы контрацептив как следует пристал к бумаге, и засунула книгу обратно, вернув куртку на место.
«Спасибо, Илютина, что никогда не готовишься к урокам заранее!» – улыбнулась Люба, поставила швабру за шкаф да быстро вышла из кабинета вон.
На литературу радостная, взъерошенная от припекавшего солнца да свежего воздуха, Варя, конечно же, опоздала. Она пробурчала фальшивые извинения и шустренько засеменила, шаркая дорогими кроссовками, к своему месту.
Поспелова, не удержавшись от распиравшего любопытства, аккуратно повернулась. Варя спешно достала учебник и тетрадь, спрашивая у парней, сидевших спереди, нужную страницу. Её сосед, Мережко Семён, крупный, неповоротливый увалень, решил помочь ей, начав листать книжку.
Душераздирающий визг разрезал почтенную тишину, как острый нож – мягкое сливочное масло.
– Фу, мля, какая дрянь!!! – заверещала, подпрыгнув ланью, Варвара, обрушив с жутким грохотом на пол стул. – Это не моё!!! Что оно здесь делает?!
Класс, встрепенувшись от испуга, мигом повернулся к источнику шума.
– Илютина, ты что, перекурила?! – рявкнула басом, перепугавшись, грузная Бортник, подскочив с кожаного кресла, подаренного ей родительским комитетом в прошлом году. – Что там у тебя?!.. Клоп?! Муравей?! Оса?.. Как маленькая!
– Кое-что поинтереснее! – растянулся в ухмылке развеселившийся Тимон, поняв, что вместо лит-ры предстоит шикарная потеха.
Багровая, как слива, Илютина, брезгливо сморщившись, еле сдерживая рвотные позывы, отковыривала карандашом от страниц прилипший презерватив.
Взбудораженный 10 «А» зашумел, жадно передавая по цепочке причину крика. Островки сального хохота уже взрывались в разных частях кабинета с оглушительным апломбом. Подбежавшая Бортник, увидав контрацептив, покраснела не меньше, чем Варя. Классрук растерянно выпучила свои злые белёсые глаза под глумливое ржание школоты.
– Выброси немедленно, бесстыжая! – громогласно шипела матрона. Казалось, что вот-вот – и из ушей сурового педагога засвистят струи пара.
– Не могу! Выбросите Вы! – жалобно пропищала блондинка.
– С ума сошла?! Да я тебя из школы отчислю! – прогремела пенсионерка, развеселив задыхавшихся от смеха школьников ещё больше.
Варька наконец смогла отлепить карандашом контрацептив. Но не удержала дрожащей рукой, и латексная вещица, соскользнув с графитного острия, сделав сальто, приземлилась на соседнюю парту. Истеричный крик сидевших там девочек не заставил себя долго ждать. Одна, визжа дурниной, чуть ли не лезла на потолок, другая, морщась от омерзения, подхватила линейкой презерватив и подбросила в воздух подальше от себя.
– Карелина, дура! Что ты творишь?! В мусорку надо отнести! – горланила Валентина Борисовна, но её ор, потонувший в скрежете мебели, грохотавшей под подростками, скакавшими от уморы, никого не интересовал.
Кабинет русского языка и литературы трещал по швам от невообразимой какофонии. Контрацептив летал с парты на парту. 10 «А» ревел, как многоголосый зверинец. Ребята, уворачиваясь, отбивали вещь тетрадями и учебниками, чтобы та ни в коем случае не приземлилась на их родные места. Шум, гам, визжание, пошлое хихиканье, пронзительный свист – школьники дурачились, создав цирк из-за мелкого предмета, позабыв напрочь, как строили из себя на протяжении последних лет самодостаточных половозрелых взрослых, с умными лицами обсуждавших интимные отношения. Никто – совершенно никто – не решался взять злосчастный презерватив и молча выбросить в мусорку.
Жваник Илья злорадно улюлюкал во всю глотку, пока презик, кувыркаясь в воздухе, не шмякнулся ему на лицо, породив цунами издевательского смеха. Картавцев словно бесноватый скакал на стуле, хлопая в ладоши, когда латекс исподтишка плюхнулся на его ершистую макушку, – взрыв гомерического хохота, и вот Игнат, обиженный до слёз, сложив руки крестом на тощей груди, уже сидит тише воды и мрачнее тучи.
Люба веселилась больше всех из-за последствий своей шалости, хитро улыбалась да следила, чтобы контрацептив Сэро не вернулся случайно на парту к ней.
Бортник осипла от ора, пытаясь угомонить подростков.
– Чего стоишь, дурында?! – рыкнула озверевшая матрона на потерянную Варьку. – Веник с совком в зубы и убирай давай! Мать жду в школу сегодня же! В кабинете директора! У-у-у-у, развратница!!!
– Это не моё! Отвечаю! – шмыгала носом Илютина. Она с горем пополам перехватила предмет всеобщего дурачества, смела его на совок и выбросила в урну.
– Ай да Варвара, ай да баловница! – ёрничая, измывался Степанченко. – Вот это денёк! Вовек не забуду! Что ещё интересного в «чумадане» прячешь, негодница?
– Пошёл ты, придурок! Дауна кусок!!! – развернувшись, заорала девочка, напоследок рассмешив класс ещё раз.
Урок, бесспорно, был сорван. Оставшееся время Валентина Борисовна ругала 10 «А» на чём свет стоял. А Поспелова, еле сдерживаясь от удовольствия, исподтишка подглядывала, как Илютина, дрожа словно осиновый лист, тяжко рыдала взахлёб.
Позже близкий круг Вари решил разобраться, кто подложил ей в учебник свинью.
– Знаешь, когда я дежурила перед лит-рой, – шепнула Люба в ушко Бутенко на истории, – то заметила, как Тарасова с Лыткиной постоянно трутся возле Варькиной парты…
– Серьёзно?! – оживилась Дарья. – Ты это видела?!
– Видеть-то видела, но никаких серьёзных движений не заметила. Поэтому не хочу наговаривать. Вдруг показалось? – заюлила тихоня, видя, что соседка наживку заглотила.
– Близнючка, сука мерзкая, отомстить решила! – бесилась Варька, совещаясь с Виноградовой, Жваником, Сысоевым, Тимоном да Бутенко перед алгеброй. Компашка, низко опустив головы, уселась аккурат возле притворявшейся валенком Любы. – Вот мразота, а?!.. Ну я ей покажу!
– Есть вариант! – облизнувшись, выдал Жваник, решивший участвовать в отряде отмщения за то, что злополучный презик украсил его рябое рыжеватое лицо.
– А ну-ка! – встрепенулся Тимон, всегда готовый к проказам. – Илюха, давай карты на стол!
Поспелова дождалась, когда из кабинета завуча выйдет молодой информатик, припёршийся потрепаться, огляделась убедиться, что в коридоре одна, и робко постучалась.
– Извините, пожалуйста, что отвлекаю! – пролепетала десятиклассница. – Пришла к Вам, так как знаю, кто изрисовал кабинет физики.
Заместитель директора подняла на Любу внимательные добрые глаза.
– Слушаю.
– Это мои одноклассники, – тихо поделилась, присев на стул, Поспелова. – Жваник, Степанченко, Илютина, Бутенко, Картавцев и Сысоев.
– Ты из 10 «А», верно?
– Да. Люба меня зовут, – предупредила следующий вопрос тихоня.
– Приятно познакомиться! – улыбнулась педагог. – 10-м «А» руководит Валентина Борисовна. Сильный приличный класс! С чего ты, милая, решила, что пакость выкинули эти ребята? Я на 10-е «Г» и «Е» подумала!
– Я слышала, как они договаривались украсть ключ, принести маркеры. Там, кажется, на учителей гадости накаляканы да ещё про одну девочку. Юлиану Близнюк. Это тоже моя одноклассница. Её за глаза называют Шлёпой. Чтобы не спалиться, ребята решили использовать погоняло вместо имени.
– Дабы по фамилии на твой класс не вышли… Ловко! Хитрые! – недобро усмехнулась завуч. – Валентина Борисовна знает?
– Нет. Я посчитала более безопасным прийти к Вам, – прошептала, наклонившись, подросток, делая вид, что волнуется. Этот аргумент она припасла напоследок, приметив пару лет назад, что завуч и Бортник на ножах. – Понимаете, Валентина Борисовна очень любит делить ребят на любимчиков и тех, кто не к месту. Последним у нас, поверьте, непросто! Я как раз одна из таких. А одноклассников, чьи имена перечислены, Валентина Борисовна, наоборот, обожает и всячески покрывает.
Подросток невинно уставилась в глаза возмущённого педагога, широко распахнувшиеся от ужаса.
– Вы же меня не выдадите, правда?.. Не хочу, чтобы одноклассники, привыкшие уходить от наказания, избили меня за гаражами!
– Ну что ты, Люба! Не переживай! Всё сделаю аккуратно.
Тихоня, выдохнув от облегчения, улыбнулась.
– Тогда я пойду?.. Жаль, что кабинет испортили! Физика – мой любимый урок, между прочим!
– Иди, конечно! Спасибо за доверие, – успела подмигнуть Поспеловой в расщелину закрывавшейся двери довольная женщина, получившая бесценные козыри.
«Не за что! – ухмыльнулась тихоня, мысленно потирая руки. – Цветочки посеяны. Будем ждать ягодок».
– И додуматься только! – яростно плюя слюной, визжала на 10 «А» взбешённая Валентина Борисовна. – Измалевать кабинет физики! Придурки! Мало мне сорванного урока и летающего презерватива… Хватит хихикать!!! Я вам щас устрою, плакать будете! Маркеры не отмоешь, физику только красить и белить! Идиоты! Весь престиж и честь класса коту под хвост отправили! Меня опозорили! Мы в глазах руководства ниже отбитого 10 «Г» скатились!
Тимофей, Илья да Матвей сидели согнувшись в три погибели, ошарашенные и перепуганные, – впервые в жизни они попали как кур в ощип. На последней парте громко плакала униженная Варвара, а рядом с Любой умывалась горючими слезами Дарья Бутенко.
– Отчислят из школы – так вам и надо! – продолжила ругаться красная как рак Бортник. – Заступаться за болванов не буду! Тебя, Картавцев, это тоже касается!
– А я причём?! – заголосил Игнат. – Я не рисовал!
– Не рисовал, конечно! – передразнила его Бортник. – Кучу маркеров дуралеям притащил! Вот скажи, чудо в перьях, что тобой двигало?!
Игнат, неуверенно пожав плечами, виновато промолчал. Мальчишка обернулся посмотреть на Юлю и понял, что прощения в глазах степенной красавицы ему не заслужить.
– А ты, Виноградова?!..
Камилла подняла на грозную матрону тёмно-карие глаза и огорчённо шмыгнула носом.
– Почему не сказала, что одноклассники задумали умопомрачительную глупость?!.. Одна из лучших учениц – и промолчала! Не отговорила их, не пошла предупредить меня – лишь встала в сторонке, надеясь, что пронесёт! Что я не узнаю, да?.. Разве можно после настолько преступной халатности и попустительства тебе доверять, а?.. Виноградова, ты не соучастник, как Картавцев, а настоящий предатель! И твоих родителей, дорогая, я тоже жду в кабинете Николая Семёновича!
Камилла, пунцовая от стыда, склонила повинную голову.
«Это тебе дополнительный подарочек к золотому браслетику от Сэро, коза!» – злорадствовала Люба. Тихоня сидела тише воды ниже травы и осторожно оглядывала 10 «А». Коллектив недоумевал и в целом выглядел, будто побитая собака. Валентина Борисовна выдохнула и, выдержав необходимую паузу, продолжила взбучку:
– Больше всего, 10 «А», меня убила не эта выходка, а ваша чёрная неблагодарность. Я столько для вас сделала – в нашем классе преподают лучшие учителя…
«Ну да! Карина Афанасьевна – ещё тот бриллиант на пару с размазнёй-чертёжником!» – усмехнулась Поспелова.
– … сидите в укомплектованном кабинете…
«За деньги родителей».
– … А вы!!!.. Вместо того, чтобы предупредить меня, выдали товарищей Ирине Степановне, прыгнув через мою голову! Подставили оступившихся ребят да ещё и меня обрисовали как некомпетентного педагога! Будто я собственными руками сляпала в классе неравные отношения и травлю! Такой подлости от вас я не ожидала! Ирина Степановна опозорила меня на совещании на всю школу! В любом случае, я этого так не оставлю!
– Вчера я шла по коридору и видела, как Лыткина и Близнюк зашли к завучу, – шепнула Поспелова Дарье на химии. – Только не уверена, что они вас слили…
– Почему? – заплаканная Бутенко измученно посмотрела на соседку.
– Потому что мама Кати дружит с завучем. Я, заходя раньше в секретарскую, часто ловила, как они сплетничают, чай пьют. Близнюк, думаю, продавила Картавцева. Он сознался, и девки пошли стукачить тёте Тоне!.. Знаю, Даша, с меня сыщик так себе, и, возможно, я всё высосала из пальца… Но ты так плачешь! Вдруг тебя из школы отчислят?
Тихоня честнейше захлопала ресницами. Дарья благодарно улыбнулась.
– Не отчислят. Предков взбучили. Они отстегнули диреку на лапу и оплатили ремонт. Голову мне дома чуть не оторвали, как и остальным… Но я это переживу.
– Никого не отчислят?
– Никого.
– Фу-у-у-х! Слава Богу! Здорово! – счастливо вздохнула Люба, подумав про себя: «Жаль. Очень жаль. Но ничего страшного, я только начала разминаться. Троньте меня ещё раз – я вам, упырям, и не такой пердимонокль выкину!»
Последующие дни девочка втихомолку наблюдала. Школьница извлекала максимум прока из своего незаметного положения, радуясь, что заводилы 10 «А», привыкшие к её незначительности, отстранённости да угрюмому молчанию, совершенно не берут её в расчёт при поиске виновников своих злоключений.
Потеряв самообладание, Илютина едва успевала отбиваться от подколов старшей школы из-за мерзкого контрацептива в учебнике. Тимон, Илья да Матвей заметно притихли, боясь лишний раз задрать нос. Виноградова, Бутенко и Рашель злобно косились на неразлучную четвёрку, а четвёрка во главе с Юлианой посылала мстительные сигналы им в ответ. Замыкал это шапито Картавцев Игнат, безуспешно волочившийся за Близнюк в попытке вымолить прощение: «Я не знал, что они будут гадости про тебя писать! Всего лишь маркеры принёс по просьбе! Ну не злись на меня, плиз-з-з!»
Позже Люба сходила к соседке, откуда совершила ряд звонков, наябедничав взрослым, кто из одноклассников курит и где прячет сигареты, кто срывает уроки, а кто после школы шляется за гаражами со всякими маргиналами. Прочитав в книгах, как подменить голос, Поспелова то засовывала в рот орехи, то зажимала нос, то подкладывала под язык леденец, а потом хихикала, подслушивая гневные тирады ровесников про картавого гнусавого стукача, слившего их секреты предкам.
«Вот видишь! Я был прав, когда сказал, что месть греет душу, – ласково подсказал девочке насмешливый внутренний голос. – Тебе стало легче, не так ли?.. Продолжим в том же духе?»
«Пожалуй, нет. Не хочу. Мне помогло, но не надолго», – с тоской ответила она и грустно улыбнулась сама себе.
Глава 17
В наушниках пела Светлана Рерих, обещая быть рядом всю ночь, до утра.
Сэро приоткрыл глаза, блаженно потянулся. Выходной день задался удачным: все домочадцы ушли по работе и своим делам. Школьник дома, к своему счастью, остался совершенно один.
Парень не считал себя любителем одиночества, но сейчас оно ему было просто необходимо. Он чувствовал, что периодически теряет самообладание, а этого допускать было никак нельзя.
Илья Оглы ссору с Любой не одобрил.
– Где мы найдём ей замену, блин?!.. Так врать и разыгрывать комедию ещё уметь надо! И это не про нас с тобой точно. Доход раза в три упал! Может, помиришься?
– Не вариант, – хмыкнул Сэро, плюнув кожуру семок на асфальт.
– Что она тебе наговорила?.. Приревновала?.. Обиделась?
– Нет. Я наговорил.
Илья вопросительно поднял брови: «Зачем?».
– Злой был.
– Извинись.
– Я ни перед кем не извиняюсь. Не дождётся! Забудь про её участие в вылазках. В компанию она не вернётся, и скатертью дорога этой дуре!
«Ты дура, Люба! Редкая дура! – нахмурился Ибрагимов, засунув руки под подушку, и тут же усмехнулся: – Лезешь не в свои дела, получаешь по носу, ещё и обижаешься! Кто тебе разрешал задавать лишние вопросы? Не твоё бабье дело было! Дай волю, в душу залезешь! Коза редкостная! Выбесила, блин!»
Повеса вздохнул, почувствовал нарастающую злость, почесал живот через футболку, раздражённо сбросил с кровати плеер, наушники и уставился в потолок.
Поспелова мириться не собиралась – это было ясно как божий день. Брюнету это очень не нравилось, потому что подходить первым на примирение было не в его правилах. Юношу раздражала непробиваемость бывшей приятельницы, что бы он ни выкинул – будь то язвительное замечание, толчок или просто попадание в поле зрения.
Сначала повеса развлекался, видя, как гневно кривится ровесница, явно не желавшая его видеть. Затем парень с неудовольствием приметил, что Люба гнев сменила на ледяное равнодушие. Именно оно резало мальчишку без ножа, потому что такое девичье отношение он видеть отнюдь не привык.
Сэро уже пожалел, что сорвался тогда, у реки, что наговорил гадостей, что тронул за живое, унизив девичье достоинство. Он не понимал, какая муха его в тот день укусила, почему он выкрутился и подобрал нужные слова для всех любопытных зевак, но не для Любы.
«Поспелова поверила в сплетни и, не разобравшись, встала на сторону англичанки, а не на мою. Разве друзья так поступают?.. Недотроге было важно услышать не суть ситуации, а то, что я мочалку не трогал. Как будто ты, Люба, имеешь право контролировать, кого мне трогать, а кого – нет! Тоже мне, группа поддержки!» – объяснял себе Ибрагимов причину злой выходки.
Брюнет протяжно вздохнул. Враньё самому себе потихоньку начинало напрягать.
После ссоры, уверенный, что легко выкинет библиотечную мышь из головы, как и многих других девчонок, Сэро, к своему сожалению, понял, что ошибся. Поспелова убираться никуда не собиралась. Он отмахивался от всплывавших в мыслях бесед, от воспоминаний, но тихоня возвращалась, разговаривая с парнем тихим внутренним голосом, иногда сомневающимся, а иногда на редкость занудным. Чёртова педантка!
Весна шагала по Кубани, щедро одаряя землю солнечным теплом, а людей – жизнерадостной эйфорией. Зацвели деревья. Аромат яблоневых, вишнёвых и абрикосовых цветов заливал улицы. Пчёлы бодрым роем жужжали вокруг, собирая сладкий нектар. Яркие краски радовали глаза. Свежий весенний воздух бодрил тело и одновременно томил душу, жаждавшую нового, неиспытанного, незнакомо-прекрасного.
Сэро быстро подобрал несколько красивых эффектных девушек – ярко накрашенных, модных, лёгких, свободных, стервозных, любящих подолгу целоваться. Но брюнету чего-то не хватало – стабильности, приземлённости или, наоборот, умения видеть невидимое, слышать неслышимое. Он искал в новых подружках какую-то ему самому непонятную ноту, чтобы снова услышать прежнюю знакомую мелодию, но натыкался на пустоту. И тогда Ибрагимову становилось тошно.
– Позволишь составить компанию? – поинтересовалась хорошенькая шатенка, подойдя к повесе, сидевшему на ступеньках у реки. Парень отошёл от общей разгорячённо-разнузданной компании в самый пик веселья, решив в одиночестве покурить.
– Падай, – улыбнулся он. Девчонка была смазлива как дорогая заграничная кукла. Она, прикурив из его руки, выпустила кольца табачного дыма.
– Видал, как умею! – засмеялась она.
– Талантище! – хмыкнул Сэро.
– Чего скучаешь? В тусе без тебя не очень!
– Это тебе без меня не очень, – усмехнулся брюнет. – А с тусой всё в порядке.
– Угадал! – девушка кокетливо подёрнула плечом и тут же обвила руки вокруг его шеи. Сэро позволил себя поцеловать.
– На реку глазеть любишь?
– Люблю. Вода чёрная, мрачная. Утопленники плавают, выжидают, чтобы зеваку за ноги ухватить и под воду утащить. В камышах сидят кикиморы, болотники, водяные черти. Голову припозднившемуся люду морочат.
Девушка, не понимая, захлопала густо накрашенными ресницами.
– Чего-чего?!.. Хрень какая-то для малышни… Ай-вай-йяй!!! Что это?!
Сэро расхохотался.
– Не верещи, это всего лишь лягушка! Вон, прыгнула, смотри!
Шатенка откинула назад длинные надушенные волосы и снова бесцеремонно повисла на цыгане.
– Ты такой романтик и фантазёр! А я терпеть не могу нашу речку-вонючку вместе с лягушками и камышами. Мне больше «Торнадо» нравится!
– Чем?
– Можно выпить и поплясать. Клёво же, скажи?
Ибрагимов отстранил девушку, встал да поднялся по ступенькам к тротуару.
– Ты куда, блин?! А со мной посидеть не хочешь?!
– Не хочу. Скучно.
– Скучно?! – не поняла она. – Почему?!
– Ходи почаще в библиотеку. Умнее будешь.
– Не-е! Мне не надо! Я и так красивая! А ещё порядочная, – самодовольно заметила шатенка, тряхнув увесистой объёмной грудью.
– Порядочные девочки не курят, прилично одеваются, слушаются маму и много читают, – язвительно обрезал её брюнет и без промедления пошёл прочь.
«На твоём месте Люба уже бы с десяток мрачных историй выдала! Не девка, а кладезь знаний!» – улыбнулся школьник, но, поймав себя на мыслях о Поспеловой, донельзя раздосадовался.
«Вот надо же быть настолько упёртой и твердолобой! Хоть бы бровью повела, когда я возле столовой её задел. Обиделась наверняка! – размышлял Сэро после дискотеки, валяясь на лавочке да разглядывая темноту над собой. Россыпь звёзд на чёрном небе мерцала, переливаясь. – Посмотри, какая цаца! Ишь, Царевна-Несмеяна! Да-а-а-а! Вредина! Теперь я вкурил, почему Кабан её поносил… Бесился, пытаясь внимание привлечь. Впрочем, я начинаю опускаться до его уровня: развожу грязь да говорю при встрече пакости. Это не дело – выставляться обидчивым чмошным лохом, что волочится за девкой, которая не хочет иметь с тобой дел».
Сказано – сделано. Решив, что больше не скажет Любе и слова, Ибрагимов сменил тактику. На глаза ей попадаться теперь он избегал, используя для новостей Аню Рашель, благо весёлая добродушная блондинка, обожающая внимание, могла чесать языком без остановки и выболтать больше, чем следовало. Его прикалывало уворачиваться от назойливой Камиллы и одновременно подкидывать ей причины для хвастовства. Сэро раскусил, что Виноградова тщеславна. Ровесницу можно водить за нос, прикрывая равнодушие редкими диалогами да красивыми безделушками.
– У неё морда не треснет: получить в подарок золотой браслет? – не понимал Коробкин, глядя вслед уходившим подружкам.
– Не треснет. Это всего лишь побрякушка, – лениво отозвался повеса, сев на мотоцикл. – Пусть радуется, хвастается на всю школу. Тёлки любят понтоваться подарками да джипами хахалей!
Шатен, уловив знакомые интриганские ноты, хитро прищурившись, развернулся к нему:
– Случайно не Любина одноклассница?
– Случайно да.
– Ну ты, блин, и жук! – рассмеялся Ден.
«Не выпенривалась бы, с ног до головы золотыми побрякушками бы закидал! Неужели так сложно ответить, Поспелова? Огрызнуться? Возмутиться? Толкнуть в ответ? Хотя бы улыбнуться? – раздражённо поморщился Ибрагимов, наливая кипяток в кружку. – Фак бы, что ли, показала. Ты же не предательница, знаю! Не как Вероника».
Неприятное воспоминание вырвалось, словно пуля, из глубин памяти и за мгновение больно ранило мальчишку, старавшегося уже четыре года как всё позабыть.
Рука дёрнулась. Кипяток выплеснулся на стол, крупные брызги полетели на живот и ноги. Сэро зашипел от боли, отскочил, постарался успокоиться и вернул чайник на плиту.
«В детском садике ты постоянно спрашивала, женюсь ли я на тебе. А я как идиот не думая соглашался. Мы, конечно, были карапузами, слюнявыми пятилетними сопляками, но блин! Что тогда мной двигало? Почему ты как банный лист прицепилась именно ко мне?.. Чёрт!» – хмурился парень, держа под струёй ледяной воды обожжённую руку.
Она не была красивой, хотя определённо что-то в ней было: белые, как рисовая бумага, длинные прямые волосы спускались до поясницы, светлые, почти прозрачные брови и такие же бесцветные ресницы вкупе с бледно-розовой кожей делали её похожей на моль.
– Они меня ненавидят, потому что завидуют! – ревела белугой Вероника, прибежав к Сэро, спрятавшемуся под лестницей, чтобы почитать в уединении Вальтера Скотта. – Я круглая отличница! У меня самая чистая тетрадь и самый идеальный почерк! Учителя хвалят!
– Это верно, – согласился мальчик, улыбнувшись по-доброму. – Тебя и моего брата.
Вероника шмыгнула носом, достала платок, утёрла слёзы и обняла его.
– Обожаю! Ты самый лучший друг! Знаешь, что Рита устроила? Подошла к русичке и попросила, чтобы её посадили к тебе, а меня отправили на другое место! Наябедничала, будто я у тебя всё списываю! Что, если тебя отсадить, я буду нулём без палочки. Дура! Русичка рассказала маме. Мамуля позвонила Риткиным родителям, ругалась, чтобы их дочь прекратила меня задирать, подговаривать класс на гадости. Сколько можно?! Мы вместе с детского садика и сидим за одной партой с первого класса! Девочки тупые! Честное слово, как маленьким нужно по сто раз повторять!
Сэро, поняв, что насладиться чтением не получится, отложил книгу и протяжно вздохнул, с сочувствием глядя на утиравшую слёзы закадычную подругу.
«Девчонки сплетничали, будто твоя мама способна без мыла залезть в задницу любому учителю. Тётя Оля не работала и дня, в отличие от моей мамы. Надоедливая квочка-прилипала дула в жопу тебе и твоему дрянному братцу. Она прибегала в школу по малейшему поводу, будь то четвёрка или косой взгляд одноклассника. Вездесущая мамка доставала преподов, клянчила для тебя оценки повыше, а отношение – попроще. Перцу добавляла бабка – омерзительная мегера, злобная и скандальная тварь, считавшая, что только ты, её нежная ранимая внучка, заслуживаешь особого отношения, постоянного потакания и жалости».
– Веронике нельзя выходить к доске! Крошка впадает в стресс, теряется! Ставите бесчеловечно ей тройки, а дитя после с горя убивается! Мать с отцом кровиночку холят, лелеют, пока вы гробите! – вопила бабка на тощую новенькую географичку на глазах у шестого класса. – Как вы, обидев безвинного ребёнка, по ночам спокойно спать можете?!
– Другие же дети у доски отвечают, – лепетала перепуганная учительница, прижатая дородной старухой к стенке. – Какая-то избирательность получается…
– Мне чхать на других детей! Пусть о них думают их родители! – громыхала на весь коридор бабка. – Все учителя идут Вероничке навстречу и спрашивают один на один после уроков! Находят время, с пониманием относятся! Она у нас круглая отличница! Одна на весь класс!
Школьники, прыснув со смеху, отвернулись к стенке, чтобы бабка не заметила да не набросилась теперь на них.
– Ого, старая чешет! – шепнул Имиру приятель, толстый увалень в очках. – Прикинь, вас из отличников вычеркнула!
«В шестом классе я перестал быть в лучших, схлопотав по матеше «хорошо» в четвертных, – равнодушно припомнил Сэро. – Имир недовольно высказывал, что, мол, сам виноват: трачу на контрольных время на Веронику, решаю её вариант, вместо того чтобы думать о себе. Я, обижаясь, считал, что брат не понимает, потому что не имеет такого старого преданного друга, к тому же девчонку… Имир всегда выбирал себя и свои интересы, а для меня это было дико. Казалось, что брат – конченый эгоист, не способный на настоящую дружбу. Я не слушал его возмущений насчёт тёти Оли и бабки. Ему стояла поперёк горла их вседозволенность и отсутствие тормозов оттого, что папа Вероники – начальник милиции».
– Если все родаки будут наглеть, дурдом получится! – ворчал отличник. – Что, каждому пердуну можно являться в школу как к себе домой, копытами топать да на училок орать?.. Представляешь нашу маму в подобной роли? Или дадо?.. А-а-а, видишь, Сэро! Стрёмно стало! А подружке твоей хоть ссы в глаза – всё божья роса! Вероника тупо любит слезливые зенки таращить, кривить рожу да стукачить предкам!
Девочка посмотрела на близнецов, поняв, что обсуждают её. Обаятельно улыбнулась Имиру. Он сделал вид, что не заметил.
«Тётя Оля лезла в душу маме, напевая, какая мы замечательная пара! Елейно мурлыкала сладкие речи, брала под ручку, цеплялась по ерунде. Помню тёмный зимний вечер, беременную маму, раскрасневшуюся от колючего мороза, такую неуклюжую, тяжело переступающую по хрустящему снегу! Была моя очередь встретить её после родительского собрания, чтобы подстраховать. Тётка прилипла к ней, как обжора к мёду, восхищалась, что я чёрненький и смугленький, как шоколадка, а её дочь беленькая и сладенькая, словно сахар».
– Так радостно, что детки наши дружат с детского садика! Сэро всегда мою Веронику защищал!
Лала обернулась посмотреть на сына, шагавшего позади. Ужасную историю, когда близнецы заступились за Веронику, за что один был облит мочой, а другой голяком выставлен на холод, цыганка предпочитала обходить стороной. Уж больно дорого ей да Алмазу дались последствия.
– Скоро рожать?
– Месяца через три.
– Молодцы – столько детей!
– Алмаз ругается, говорит, этот последний будет. Ему бы двоих хватило, а получилось шестеро, не считая моего пуза… Я рада мужу детей дарить!
– Любишь Алмаза?
– Больше жизни!
– Детишки у вас замечательные, Лалочка, воспитаны хорошо! Сэро – добрый и ласковый мальчуган! На сцене он и Ника хорошо смотрятся! Спектакль здорово отыграли! У Сэро и доченьки всегда главные роли – талант не скроешь, не пропьёшь! Жаль, Имир другой… Вероника обижается на него. Говорит, попросила помочь по русскому, а он отказал: «Ты же типа отличница? Вот и думай сама! Монологи огромные для театра легко зубришь, а правило из двух предложений запомнить не хочешь». Такой грубый! Ника, когда учит для школы, волнуется сильно, и правило из памяти вылетает. Она на контрольных не может со страху вспомнить, поэтому помощи просит. А с театром проще – для души учится легко! Согласна?
– Мне нечего сказать. Я в школе почти не училась. Вечернюю закончила, аттестат получила и…
– Ясно-ясно! – нетерпеливо перебила Ибрагимову собеседница. – На танцах Имир категорически в пару с доченькой встать отказался! Ничка плакала, еле я её успокоила! Два брата – и такие разные! Разве девочку можно унижать у всех на виду?!
– Ох, Оля! Поговорю с Имиром, конечно, но, знаешь, он с рождения такой! Стойкий, как оловянный солдатик. Упрётся, как баран, и не прогнёшь! Если ему не надо, то хоть кол на голове чеши – не уступит. Никакие угрозы, наказания, мольбы да посулы не заставят сдать назад! Помню, в детстве убирала его игрушки: расставлю на комоде, положу в ящики, а потом захожу и вижу, что Имир всё переделал. Меняю – заново возвращает как удобно ему. Его вещи не трогай, Боже упаси! Не так сложили, не туда поставили, зачем взяли, кто разрешал! В кого такой противный, не знаю. Арон тоже спокойный, но совсем не упрямый!
– Необщительный он у вас.
– Почему же? Общительный. Только с кем хочет. Уж больно избирательный. Даже улыбается людям выборочно. Ещё тот железный дровосек, ах-ха! Сэро другой – открытый, радушный, но обидчив да вспыльчив больно. Дрался бы поменьше… Поэтому и отдали в спорт, чтоб дисциплину неугомонному привить. Ну а Имир за компанию потопал вслед за братом.
– Это вы молодцы! – похвалила тётя Оля. – Имир почти всегда первые места выигрывает! Вчера в спарринге моего Витю победил в который раз… Витюша так расстроился! Неужели Имир не может поддаться хоть разочек, чисто по доброте душевной? В знак семейной дружбы?.. Поговори с ним, Лалочка! Всем же от этого хорошо будет!
Ибрагимова порядком растерялась.
– И как я буду сыну о таком говорить, по-твоему?!.. Это же учёба, соревнования! Даже не знаю… Поговори сама, если охота!
– Говорила не раз: смотрит так, что дурно становится! Разворачивается и уходит, не дослушав! Маленький бирюк, честное слово, уж прости за прямоту! Разве можно настолько грубо со взрослыми?!.. Зато Сэро ласковый, добрый! Молодец!
«Ага, молодец! У коня сосёт конец! – зло выругался повеса, глядя, как талые капли с замороженного куриного бедра, прислонённого к обожжённому запястью, стучат по кухонному линолеуму. – Имир не прогибался никогда. А я оказался редким лошарой».
Виктор, брат Вероники, был старше Ибрагимовых на два года. Такой же бледный и бесцветный, как и его родня, Витёк, в отличие от нежной хрупкой сестры-мямли, разодетой, словно Барби, слыл мальчиком задиристым и хвастливым.
Отношения между близнецами и Виктором не заладились сразу, едва в младшей школе цыгане встали на ринг. Блондин не был слабым, нет. Но выдержанного хладнокровного Имира одолеть так ни разу и не смог. Не помогла ему в этом и назойливая, как муха, тётя Оля, приходившая на чемпионаты да караулившая Имира за каждым углом с просьбой уступить хоть разочек.
«Я иногда Витьку проигрывал. Чего-то мне не хватало при схватке как с этим хмырём, так и с тобой, братишка. Собранности? Выдержки? Жалел? Не знаю. Уже не важно», – хмыкнул юноша.
На почве побед, наград и кубков мальчишки конфликтовали. Конфликт перерос в глубокую личную неприязнь. Стычки превратились в оскорбления и разборки за гаражами.
«Белобрысый хрен вместе с прихлебалами (в одиночку слабо наехать!) находил нас в любом углу школы и начинал задираться. Братуху было сложно спровоцировать – хер он клал на чужие понты и тупость. Тогда в разработку брался я или наши друзья».
– Витя второе место занял, – шепнула Вероника на уроке рисования. – Имиру проиграл.
– Знаю.
– Боюсь, вы опять за школой сцепитесь!
– Пусть твой брат к нам не лезет, и заварушки не будет.
– Я не могу ответить за брата, Сэро. Может, вы ему хоть раз первое место уступите?
– А может, уступит он? Зачем говоришь о нём, если ответить не можешь?
– Переживаю, что ты из-за Вити со мной дружить не будешь! Попросишься сесть к другой девочке и станешь помогать ей с уроками! Мама говорит, что девочки к тебе лезут, как пчёлы на варенье, поэтому и достают меня! Ревнуют и завидуют! Ты ведь только со мной и сидишь…
– Сколько можно, Вероника! Опять та же песня!
– На русском не подсказал! – надула губки она. – Знаешь, что я у доски теряюсь!
– Ника, в предложении пять слов было! Подлежащее стояло первым. Я пальцем показывал, а ты не поняла! Учительница даже спалила, молчу о ребятах. Не хочешь, чтобы они ржали и ненавидели? Тогда выучи члены предложения, в конце концов!
– Не ожидала от тебя… – Глаза цвета льда наполнились слезами. – Знаешь же, как я стараюсь!
– Успокойся! Я хоть раз подставлял? Нет!
Девочка расцвела на глазах и в порыве чувств прижалась к нему.
– Что бы я без тебя делала?! Ты самый лучший!. На контрольной по матеше, пожалуйста, локтем не загораживайся, хорошо? Чтобы училка не заметила, как я подглядываю.
Глава 18
Прошло четыре года, как семья Ибрагимовых переехала на Кубань, а Сэро всё никак не мог взять в толк, почему он с Вероникой так крепко дружил. Доверял, провожал, помогал, выслушивал её нытьё, поддерживал и выручал. Что им двигало, ведь влюблён в неё он не был. Почему у него не возникало, в отличие от близнеца, вопросов к её душной мамане, к их семейной выгодности.
«Потому что тётя Оля, их гром-бабуся да Вероника всегда были культурными и ласковыми с тобою и с твоими родителями. Улыбались во все тридцать два зуба, интересовались делами, напрашивались в гости. Мягко стелили, льстили и нахваливали. Твои наивно решили, что Удальцовы – само очарование, добрейшие создания, не способные на гадость. Их слепота стоила тебе очень дорого, – подсказал внутренний голос, в котором повеса узнал тихие грустные интонации Любы Поспеловой. – Помнишь: в тот злополучный день в Новосибирске выпало очень много снега. Снег кружился огромными пушистыми хлопьями, падал плотным тяжёлым занавесом. Ты опаздывал на тренировку, но не смог отказать Веронике проводить её до дома».
– И теперь я один топать в спортшколу должен! – злился Имир, стряхивая снег с балаклавы. – Ну ты и кидала, Сэро!
– Успею, не парься! Отработаю косяк, обещаю! Только доведу её.
Имир выглянул из-за спины брата на стоявшую поодаль Веронику. Белая длинная шубка маскировала девочку под сугробы.
– Надеюсь, ты не решил подменить тётю Олю и сделать за неё заодно все домашние задания?
– Угомонись! Я только провожу.
– Сама дойдёт!
– Она попросила! Без меня идти боится.
– Раньше не боялась. Странно! Ладно, как хочешь. Буду ждать на тренировке. – Отличник развернулся и пошёл прочь.
«Как осёл на поводке, я шёл молча рядом и слушал твою глупую болтовню. Заметив, что ты постоянно дёргаешься, я не придал этому никакого значения, пока мы не повернули к твоему дому – многоэтажке, построенной специально для сотрудников милиции. Ты, цепляясь, трындела и трындела, не давая уйти, пока те, кому ты меня с потрохами продала, не зашли с тыла».
Их было семеро. Все старше Сэро. Виктор, брат Вероники, довольно хмыкнул:
– Вот и попался! Один.
Ибрагимов в недоумении обернулся к подруге, но её и след простыл – только хлопнула дверь подъезда.
Понимая, что влип в ловушку и драки не избежать, Сэро сбросил ранец и приготовился. Его быстро повалили и начали пинать. Возможно, потому, что он толком не сопротивлялся, шокированный поступком подружки. Школьник пытался встать, но снова падал, а его били и били, пока из-за угла не выскочил невесть откуда взявшийся Имир. Близнец не раздумывая ввязался в потасовку, раздавая тумаки без жалости и подачек, дав брату время оклематься.
Сэро туго соображал. Голова гудела, горло саднило, лицо от ударов кулаками жгло. Один глаз заплыл, стреляя снопами боли. Тело ныло после многочисленных пинков. Мальчик понимал, что толпа рано или поздно повалит и брата, несмотря на его выносливость и ловкость, поэтому пора включаться.
Когда Имир заорал не своим голосом, вспыхнув, как факел, остолбенели все. Сэро, раскрыв рот в немом ужасе, бросился к мечущемуся брату, повалил на снег и принялся катать, чтобы потушить одежду.
– Идиот, что ты наделал?! – словно сквозь вату слышался крик Витька.
– Угомонить его пытался! – вякнул кто-то из нападавших.
– Где ты бензин, ёпта, достал?!
– В куртке бутылка была!
– Дибилоид, это верная уголовка!!!
– Заткнитесь, уроды! Валим!
«Сидя в ожоговом, я не чуял боли после побоев. Казалось, всё вокруг в тумане. Видел, как держится из последних сил папа, обнимает плачущую маму, пока врач им объясняет, что одежда расплавилась и прикипела к коже».
– Ожоги локальные, но глубокие. Задеты фасции. Будем пересаживать кожу. Останутся шрамы, к сожалению, неисправимые, придётся прятать под одеждой. Лицо не задето, слава Господу. В больнице полежит недели три – посмотрим, как заживать будет. И да, нужна реабилитация – если ткани восстановятся неудачно, мальчик останется инвалидом. Хромать будет или тело перекосит.
Как ругались на него на глазах у всей больницы не помнящие себя от горя Алмаз и Лала, Сэро запомнил на уровне образов и эмоций. В памяти не осталось ни слова, только смутные обрывки: родители жалели, что он родился, прокляв, заявили, что устали от дури и драк и больше не желают видеть, называли грязным пятном и позором семьи.
Зато цыган запомнил назубок последний разговор с Вероникой спустя неделю после того злополучного дня. Синяки с лица наполовину сошли, ударенный глаз смог видеть, боль в теле ослабла и позволяла двигаться не хромая. Он опоздал на урок, вошёл в класс, в котором мгновенно воцарилось гробовое молчание, равнодушно выслушал соболезнования учительницы по поводу случившегося с Имиром да пожелания скорейшего ему выздоровления.
– Почему не сел со мной? – подскочила Удальцова на перемене, едва мальчик решил в одиночестве постоять у окна. – Мы больше не дружим?
«Я ничего не ответил, лишь молча смотрел тебе в глаза. Ты занервничала, но отводить взгляд не стала. Тогда я отвернулся, не в силах выносить твою рожу, дав понять, что разговор окончен. Но ты самоуверенно решила, что тебе можно всё: в том числе бесконечно вытирать об меня ноги».
– Мне жаль! – попробовала снова начать диалог отличница. – Ужасно, что на вас напали хулиганы! Такая жестокость! Мы всей семьёй вам соболезнуем! Надеюсь, Имир выживет…
– Надеюсь, у тебя язык отсохнет! – разозлился Сэро. – Зачем подставила?.. Очень хотелось помочь своему конченому брату, чтобы он, наконец, одолел нас да стал единственным чемпионом на весь округ?
– Что ты несёшь, Сэро? – округлила глаза подруга. – При чём здесь мы с Витей?!
– Дурочкой прикинулась? Специально упросила проводить, привела в засаду, быстро смылась, пока гондон Витёк со своими уродами меня лупил! Что я тебе сделал?!.. Мало давал списывать? Мало защищал?
Вероника с жалостью уставилась на него.
– Мой папа лично под контроль взял это дело. Вити там не было. Тебя выследили, да. Но дождались, чтобы я ушла как ненужный свидетель. Просто тебе очень сильно досталось, и ты перепутал! Папа сказал, что от шока пострадавшим, бывает, и не такое причудится! Никто пока не знает, кто напал, но отец найдёт виновных. Мы можем же дружить дальше, да? Ты будешь мне помогать, как раньше…
Ибрагимов не поверил своим ушам. Он схватил Веронику за грудки и приподнял над землёй.
– Ах ты ж сука! Сучья ваша семейка! Выгородил папенька вас с ушлёпком-братцем, да? Имир останется инвалидом, а тебе хоть в глаза плюй, тупая гадина!
– Сэро, отпусти!!! – перепугалась вусмерть одноклассница. – Я не виновата! Не думала, что всё так обернётся! Витя обещал напугать, и всё! Это всё он! Я…
«Подбежали несколько учителей и с большим трудом отодрали мои руки от твоей кофты. Ребята, подпрыгивая от восторга, говорили, что я вцепился мёртвой хваткой, трусил твою тушку, как мешок с картошкой. Да будь моя воля – задушил бы курву! А потом… Потом меня ждал бесполезный разговор с директором, где чётко дали понять, за кем сила, хоть мужик и втирал, типа «понимает» мои чувства. Мол, от нападения я и брат пострадали, но Удальцовы не виноваты. Идёт якобы расследование, и настоящих виноватых найдут».
– Враки! – вспыхнул Сэро.
Директор устало вздохнул.
– Ты вчера чуть не придушил Удальцову на глазах у всей школы. Ольга Викторовна настоятельно просила убрать тебя от дочери, потому что считает опасным, даже невменяемым. Сказала, что ты всегда её пугал, а теперь женщина за жизнь и здоровье Вероники серьёзно опасается. Семья Удальцовых уважаемая, входит в общешкольный родительский комитет. Так что с этого дня ты переведён в другой класс, но если ещё раз подойдёшь к девочке или к её брату, даже просто начнёшь разговор, мне придётся тебя исключить. Драчунам и разбойникам здесь не место. Родители Вероники и Виктора пообещали при малейшем чихе завести уголовное дело. Так что держись подальше… Да! Имир переведён вместе с тобой – скучно не будет.
«Скучно и не было, придурок старый! Имир лежал в больнице, весь перемотанный бинтами, смотрел в пустоту и упорно молчал, как бы я ни пытался его разговорить. Дома меня все ненавидели: мама постоянно плакала, отворачивалась, едва я появлялся; папа смотрел как на пустое место. Меня перестали звать к столу, интересоваться делами, встречать, будить в школу. Всем стало всё равно —вычеркнули, как сломавшуюся бесполезную хрень. В мою комнату даже младшие сёстры заходить избегали. Пешком под стол ходили, а будто понимали! А в новом классе… Да плевать в то время хотелось мне на новый класс!» – Сэро облокотился о столешницу и задумчиво уставился в окно. Обожжённая кожа беспокоила, но воспоминания купировали эту боль, делая её в сравнении с душевной тревогой ничтожной помехой.
– Чего сидишь мёрзнешь, дурачок? – наклонился к ребёнку, сидевшему на лавочке, освещённой тусклым светом лампы подъездного козырька, сосед с первого этажа. – Конечности небось отморозил! Девять вечера на дворе – стужа под двадцать градусов! Иди в хату грейся!
– Не пойду.
– Чего?.. Мамку расстроил?.. Ну бывает! Она простит!
– Не простит. Мне там не рады.
– Ишь ты! – мужик внимательно осмотрел пацана. – Всю ночь здесь будешь торчать?
– Буду, – буркнул малец.
Сосед задумался. Мелкого оставлять на морозе нельзя – упёртый, из вредности долго сидит. Обморожение получит – родители проблем не оберутся.
– Пошли лучше ко мне, а?.. Чаем напою. С конфетами. Меня Захар Степаныч зовут!
– Знаю. Вы, дядя, с зоны недавно откинулись! – бесцеремонно брякнул Ибрагимов.
– Бу-ха-хах! – разразился натужным сиплым смехом мужик. – Считай знакомы! Идём, пока кокушки не отвалились!
Пацан поднял внимательный взгляд на соседа, немного подумал, а потом согласно кивнул.
– Значит, говоришь, больше им не сын? – поинтересовался Захар Степанович, наливая укутанному в несколько шерстяных одеял школьнику чай. – Что ж ты натворил?
– Брата чуть не угробил.
– Ты из цыганской семьи, что на третьем этаже живёт? Так это твой брательник чуть не сгорел?
Сэро, расстроенно шмыгнув носом, отвернулся.
– Не ты ж его подпалил, а какие-то ублюдки! Получилось нехорошо, но уж что есть то есть. Никуда не денешься. Старшие испужались, что сына хоронить придётся, вот на тебе и оторвались. Не со зла, а от безысходности. Как разберутся – сразу приголубят!
Мальчишка, неверяще посмотрев на соседа, ничего не ответил. Из чёрных глаз покатилась пара одиноких слезинок – Сэро их быстро вытер и укутался в одеяла потеплее.
– Посиди у меня, погрейся и топай к себе. Тебя наверняка уже потеряли.
– Можно у Вас остаться?
– А что мама с папой подумают?
– Ничего. Они не заметят! Отец сказал, что в семье такой сын не нужен, что от меня вреда больше, чем пользы! Что это я устроил драку, а, чтобы оправдаться, спёр на невиновных, братишку подставил! Меня в квартире будто нет: все отворачиваются и молчат! Обращаюсь к старшему брату, к сестре, родителям, а они делают вид, что не слышат… Не хочу туда!
Мальчик отвернулся к ободранной стене, не удержался и заплакал.
– Ну, будет! – Уголовник погладил ребёнка по кудрявой голове. – Как же вы так попали?
«Степаныч оказался единственным, кто меня выслушал. Я ему рассказал про подставу отподруги , как отмазал её и Витьку батя-мусорок, а он мне – про долю воровскую. Мужику было чем поделиться: жизнь, будь здоров, побила! Особенно из-за женщин».
– Все бабы, милок, стервы! – задумчиво произнёс Захар, встал с места и взволнованно заходил по тускло освещённой комнате, вспомнив былые раны.
Cэро, забежавший после уроков погостить, внимательно посмотрел на него.
– Из-за одной сучандры на двенадцать лет загремел! Подставила ведьма! Продалась менту-любовнику! Менты – это плохо. Бабьё – ещё хуже. Нельзя давать бабам фору, нельзя подпускать близко. Сядет верхом, опомниться не успеешь – и кастрирует! На сопли пустит! Бабы стоят дёшево, и им всего мало: жадные до побрякушек, шмотья, сладких слов, ресторанов и курортов – любую можно на что-нибудь купить! Высосут тебя, обдерут до ниточки, оставят с голой сракой! Бабы должны, сынок, знать своё место – иначе никак! Вот ты – мелкий сопляк, а жизнь уже научила. Будешь топтать землю да помнить горький урок. Но, пацан, смотри: напрямую с ментовскими выродками не связывайся! Тем более предупредили, едва сучонку чутка придушил. Вижу по зенкам – нутро мстительное! Не отыграешься – жить спокойно не будешь.
– Что же делать?
– Башкой чаще думай, дурак, а не стручком! Да не верь на слово никому. Особенно девкам.
Школьник согрел душу и повадился заседать у Захара Степановича семь дней на неделе. Бросил театральный кружок и бальные танцы, но в спортсекцию ходить не прекратил, решив намеренно проигрывать всем без разбору. Тренер ругался, но пацану было плевать. Он наблюдал, как Удальцов Виктор за неимением равных выиграл городские соревнования, потом вышел на округ.
– Мамка тренеру все уши проела! – поделился шёпотом с Ибрагимовым в раздевалке один из приятелей по секции.
– О чём?
– Чтобы тебя выгнали из спортшколы! За драку. Типа цыгане – грабежи и поножовщина в крови, на руку нечистые… Мол, у Вити деньги и вещи пропадали! Тренер молодец, послал её культурно! Он надеется, что ты очухаешься, на ноги станешь да начнёшь заниматься в полную силу, а то от мудозвона Витька всем тошно!
Сэро хмыкнул, но не ответил. Он перешёл в другую спортшколу, где продолжил тренироваться, не особо высовываясь.
«Когда я был удобен, никто в семейке твоей, Вероника, на мои корни не смотрел. Как поперёк горла встал – дерьмо полилось! Эх, Имир, стоило тебя послушать!»
Отличника выписали. Изрядно похудевший мальчик потихоньку двигался по квартире, насколько позволяли заживающие раны, старался обслуживать себя сам, но с братом так и не заговорил, как, впрочем, и с остальными домашними. Имир упорно молчал, и родственники начали серьёзно нервничать, переживать за психическое состояние пострадавшего, не замечая, как мучается его отвергнутый близнец.
Когда Сэро спустя два месяца молчания отчаялся вконец, решив, что для брата не существует, морально устав в часовых монологах рассказывать обо всём, что происходило вокруг, Имир откликнулся.
– Сиди на жопе ровно, – сиплым голосом, прокашлявшись, выдал он.
– Что?! – не поверил ушам обрадованный повеса.
– Ни в чём передо мной не виноват, говорю… Сам за тобой пошёл… Не знаю, почему… Решил, что вместе опоздать будет прикольно. Догонять не стал, потому что не хотел терпеть эту моль и её бредовые россказни. Может, почувствовал что-то неладное, наверное… Насрать на Удальцовых! Смотри, ничего не выкинь без меня. Усёк?!
«Ага, как же!» – подумал закусивший удила близнец.
– Ни черта не усёк! – зло нахмурился бледный Имир, поморщившись от боли. – На морде написано: задумал что-то выкинуть! Следишь за ними, уверен!
– Слежу немножко. – Сэро робко улыбнулся. Слежку за Вероникой да Виктором он вёл очень аккуратно. Выучил наизусть их расписание, контакты, запомнил рожи их окружения.
– Где болтаешься? Постоянно дома тебя нет! – продолжил Имир допрос с пристрастием.
«Втёр, что на секции хожу да в парке гуляю. Посчитал ненужным докладывать, что торчу у соседа-уголовника, ем-пью, выполняю его поручения и просьбы. Степановича прикалывала моя баранья упёртость. Хвалил: говорил, что я ловкий, шустрый, хитрый и смышлёный. Что артист хоть куда: можно в разведку посылать. Его веселило, как я запросто разыгрываю комедию там, где другой уже бы штаны обмочил! – Ибрагимов невесело хмыкнул, вспомнив былое. – Мои таланты пришлись на руку другим браткам – и понеслось!»
Сэро не любил вспоминать, как в тот злополучный год ему было страшно и одиноко. Как хотелось потеряться. Как жаждал объятий и тёплых слов от близких, что в случившемся с Имиром не виноват. Но никто из членов семьи этого мальчику так и не дал.
Школьнику нужны были поддержка и деньги. Захару Степановичу нужен был свой человек. Так Сэро воровал по наводке, получив за расторопность, сообразительность и безбашенность погоняло «Чижик». Цыган перезнакомился поработе с малолетней уличной шпаной, обчищал по заказу братвы карманы зевак, лазал в форточки, обносил с напарниками квартиры, офисы и мелкие торговые точки.
«Пару раз меня поймали и крепко побили – еле ноги унёс. Кореша Степаныча учли это и научили уголовничьим приёмам, запрещённым фишкам и уловкам. Подогнали финку, подобранную под меня у хорошего мастера, – такую, чтобы в руке на балансе хорошо держалась, если в дело надо пустить. Брат в школу так и не вышел – свалил на семейное обучение. Отец прикрутил к стенам опоры, чтобы Имир, держась, передвигался по помещению и выполнял упражнения для реабилитации. А ко мне домашние относились как к врагу народа. Я обозлился и платил равной монетой – перестал есть, перенёс к Степанычу почти все свои вещи, научился не попадаться на глаза, а то и вовсе быть невидимым. Радовался любой заработанной монете: за воровство ли, слежку или наводку. Улица стала промыслом, пропитанием и решением собственных нужд. Предки не догадывались, что я давно прогуливаю школу и скатился ниже некуда. По вызову вместо родившей мамы да работавшего за троих папы на базар с классруком припирался чувак из братков в роли дяди-крёстного. И всё было шито-крыто, пока меня не спалил вездесущий братец».
– Хорошо как! – Имир вдохнул полной грудью воздух летнего августовского вечера да как между прочим вставил: – Куда ночью сбежал?
– Сбежал? – Сэро испугался. – Тебе приснилось!
– Которую неделю подряд снится, как ты в форточку, словно угорь, просачиваешься, прыгаешь с отлива на дерево, спускаешься и куда-то чешешь. Что мутишь, брат?
Школьник, взволнованный, отвернулся. Имир выходил из дома подышать воздухом, пробежаться, не жалея раненое тело, качался на турниках. Отличник не выносил, когда домочадцы с ним нянькались или пытались избавить его от любой нагрузки. Скрипя от боли зубами, мальчик тренировался, не давая повреждённым мышцам ни шанса расслабиться. Только Сэро не вставал у него на этом нелёгком пути и не мешал.
«Я наврал тебе с три короба про разгрузку складов, чтобы заработать на столовскую булочку. А потом, сбежав за полночь на очередную ходку, обнаружил тебя на хвосте. И отвертеться не смог. Стоит отдать должное: той ночью ты не стал меня поучать, ругать или упрекать. Пришлось перезнакомить тебя со шпаной и брать с собой. Хрен поймёшь, что тобой, Имир, двигало, но с тех пор ты стал такой же частью улиц, как и я. Только совсем в другой роли».
Прошло ещё несколько месяцев бродяжничества, воровства да тусовок с хулиганьём и отбросами. Вернулся Арон, закончивший учёбу в техникуме. В маленькой трёхкомнатной квартире Ибрагимовых стало ещё теснее. Писк и рёв младших не давали покоя, вызывали желание залезть на потолок. Старший брат делил комнату с близнецами, и пацанам пришлось подстраиваться под него. Выжидать, когда тот уснёт, чтобы сбегать по зову улиц.
«С началом седьмого класса мои прогулы покрывал вышедший на занятия Имир. Неизвестно, куда бы меня занесло в уличных похождениях да сношениях с уголовниками, но в конце сентября всё изменилось.Абсолютно всё. Захар Семёнович куда-то запропастился. Мама вдруг пришла с утра разбудить меня в школу, испекла любимые блинчики со сгущёнкой. Папа купил торт, вернувшись с работы, собрал семью за столом, посадил меня рядом, крепко обнял и объявил, что мы переезжаем в Краснодарский край. Времени оставалось совсем мало, а я не успел закончитьсвои дела.Незавершённые мутные делишки! » – хмыкнул юноша да с размаху швырнул кружку с так и не выпитым чаем о стену.
Кружка разлетелась вдребезги, испачкав светлые кухонные обои крепко настоявшимся напитком.
Сэро опомнился – схватил тряпку, совок и быстренько всё убрал.
Когда после обеда вернулся Имир, повеса, разгорячённый и мокрый от пота, неистово упражнялся с боксёрской грушей, подвешенной к балке уличного навеса.
Отличник видел, что тот не столько тренируется, сколько отыгрывается. Но у груши выбора не было. Снаряд покорно терпел любые невзгоды: он лишь по инерции качнулся, когда Сэро в прыжке сделал захват и исполнил зубодробительный боковой удар коленом, от которого у живого человека была бы прямая дорога в длительный нокаут.
– Поборемся? – предложил умник.
Сэро остановился, поймал качавшуюся грушу, задрал прилипшую к телу футболку, вытер мокрое красное лицо.
– Ты меня ушатаешь.
– Зассал?.. Эй, ты ли это, Сэро?!.. Я тебя не подраться насмерть зову, а размяться. Давно мы не боролись. Составишь компанию?
Получив утвердительный ответ, Имир вытащил из сарая свёрнутые в рулон ватные одеяла и расстелил на бетоне. Юноши провели растяжку, согрели мышцы и приготовились к схватке.
– Условия, правила?
– Никаких условий и правил.
– Хм, замечательно! – развеселился Сэро. – Хочешь отправить меня на больничную койку? Или сам не против отгрести панч по затылку либо пинок по родненьким яйкам?
– А ты сначала попробуй достань, – с иронией заметил Имир, начав заходить по кругу. – Выбесишь запрещёнкой – 12 на 6 гарантирую.
Сэро пошёл, пружиня, по краю одеял в противоположную сторону, обратившись весь во внимание, ожидая, когда близнец бросится первый, чтобы вовремя увернуться. Оба умели долго двигаться по кругу, уходя от столкновений, провоцируя и изматывая противника, но сейчас в этом не было никакого смысла.
Отличник сделал бросок вперёд: близнец отскочил – тот прыгнул за ним. Отвлекающий короткий тычок, следом – боковой в голову. Сэро вовремя закрылся, но, не успев среагировать, словил сильный удар ногой по внутренней поверхности бедра. Близнец тут же перешёл в захват, сделал подсечку и повалил соперника под себя. Сэро чуть было не попал в клинч, едва успев увернуться от удушающего, но вырвался из хватки, зарядив брату два быстрых коротких боковых по корпусу.
Братья шустро вскочили на ноги, шарахнувшись в разные стороны, и снова начали красться по периметру, не сводя глаз друг с друга. Имир опять напал первым: посыпались обоюдные тумаки с обороной, отскоками, перехватами и контратаками.
Повеса помнил назубок, что один из коньков близнеца – приёмы ногами. Такие удары Имир исполнял быстро, непредсказуемо, включая в технику акробатические элементы. Отличник молниеносно реагировал на упреждающие действия другого бойца, ловко вводил обманные крючки, заставляя противника открываться, и бил – быстро, метко, больно, не давая сопернику возможности ни блокировать, ни контратаковать.
В ударах ногами Сэро тоже был неплох, уступая в меткости и скорости лишь родному брату. Он уже прозевал несколько лоу-киков и чувствовал, что, несмотря на всплеск адреналина, начал замедляться, стараясь больше закрыть корпус и голову. Имир это понял и сменил тактику: удар правой ногой, быстрый поворот – удар левой, захват. Сэро освободился, предупредил тычок коленом в бок, ушёл от приёма ногой снизу, оказавшегося фальшивкой, и тут же огрёб от близнеца крепкий прилёт другой ногой с разворота по голове. Растеряв на мгновение координацию, повеса попал в захват, упал боком. Имир, сев сверху, быстро заблокировал родственника, не давая развернуться и вырваться, захватил его ведущую руку для американского болевого залома. Сэро похлопал левой ладонью по полу, дав понять, что сдаётся.
На втором более длительном заходе Сэро сквозь пелену адреналина не заметил, что выдержка уступила место необъяснимой злой ярости, и отпустил контроль. В бою с Имиром терять выдержку было нельзя, но оказалось уже поздно. Брюнет, пойдя на поводу у эмоций, пропускал один удар за другим, затем словил апперкот и рухнул на колени. Отличник зашел сзади и захватил близнеца в удушающий, чтобы добить. Сэро, дабы не выключиться, едва успел похлопать ладонью брата по руке.
– Тебя, как всегда, хрен одолеешь! – прохрипел он, более-менее отдышавшись да утерев с лица кровь. – Все бока отбил… Слезь, блин!
– Дело не во мне. Ты дерёшься хуже, чем новичок, – спокойно отозвался Имир, присев в позе лотоса рядом с развалившимся на спине измученным близнецом. – Вместо того чтобы следить за мной, где-то летаешь. Что тебя настолько парит, что даже во время боя отключить думалку не можешь?.. А ведь я сразу предупредил, что махаться намерен по-серьёзному! О чём грезишь?
Повеса не ответил, устремив взгляд к балкам навеса. Имир не стал допытываться, потому что ответ на свой вопрос и так знал.
– Поговори с ней первый.
Десятиклассник, задетый за живое, молниеносно повернулся.
– Нет! Пусть сама подходит!
– Эдак ты её первого шага до пенсии ждать будешь! – не удержался от иронии Имир. – Поспелова никогда не сделает этого. Наивно даже думать о ней в таком ключе.
Опять молчание.
– Тебя парит больше, чем её. Месяц покоя найти не можешь. Игра не стоит свеч, потому что затянется вдолгую.
– Потому что заносчивой козе гордыни не занимать! – буркнул Сэро.
– Как и тебе, – заметил брат. – К тому же лицо кирпичом – её главная фишка, а не твоя. Скорее ты почувствуешь непреодолимое желание сдаться, чем она.
– Плевать я хотел! И не надеется пусть даже… Невелика цаца! Я о ней уже почти позабыл.
– Пропочти позабыл ты причёсывал Коробкину месяц назад. Мы же с тобой договорились, как отвечать всем лоботрясам на разные варианты тупых вопросов?.. Договорились! Думаю, Люба спрашивала примерно то же, что и остальные в школе. Что на Набережной ты ей, блин, втёр?
Сэро пожал плечами и снова уставился на крышу.
– Она не должна была задавать мне левые вопросы.
– И тем не менее задала, – усмехнулся Имир. – Наивно ожидал иного после лютого злогребучего поноса, разлившегося вокруг тебя и Мстиславовны?
– Не её бабье дело было, – упёрся повеса. – Я не виноват, что это несчастье на двух ногах такое обидчивое!
– Люба, хочешь сказать, обидчивая? – удостоверился, весело прищурившись, Ибрагимов.
– Ну не я же! Не тупи, Имир!
– Не буду, как скажешь, – примирительно произнёс близнец, подавляя кашлем смех. – Ты-то почему от неё факты не укрыл?
– Не получилось, – процедил Сэро, начиная злиться.
– Не захотел?
– Не смог.
– Ой ли? Какой опрометчивый промах! – вкрадчиво, еле сдерживаясь от сарказма, приметил отличник, уже открыто веселясь с комизма ситуации и ребячества родного брата.
– Так, знаешь что, братэлло?! – психанул красавец, приподнявшись с пола на локтях. – Катись-ка колбаской отсюдова со своими расспросами, пока я тебе шею не намылил! Доставучий, хуже плешивых бабок на лавочках у зассанных подъездов! Пошёл вон! Всё тело из-за тебя болит! Лучше поесть приготовь! Да повкуснее! Я жрать хочу, в конце концов!
– Ух ты пух ты! – передразнил его, задорно расхохотавшись, Имир. – Капитулирую не глядя! А ты дерзкий из позиции лёжа, смотрю!
– Чеши на кухню, сказал! – рявкнул Сэро. – Слава яйцам верблюжьим! Господь меня услышал! Крещусь левой ногой от счастья!
– Это ты молодец! Держи хвост пистолетом и не болей! – поворачивая за угол, напоследок выкрикнул отличник.
Повеса хотел проорать что-нибудь едкое в ответ, но передумал. Он снова лёг на расстеленное одеяло и задумчиво уставился в потолок, восстановив в памяти все события четырёхлетней давности до конца. Вспомнил, как за месяц до переезда быстро вернулся на ринг, убрал в спаррингах конкурентов, чтобы схватиться за первенство с поверившим в себя Удальцовым Виктором да провернуть в пылу схватки запрещённый приём.
Ибрагимов потерял первое место. Его выгнали из спортшколы, но мальчику было глубоко наплевать – он знал, что вывих предплечья ведущей руки, который получил Витёк при падении, будет возвращаться каждый раз при малейшей нагрузке, делая блондина на всю оставшуюся жизнь недееспособным.
Сэро мстительно усмехнулся. Ему было не жалко и Веронику. Повеса до сих пор люто её ненавидел и ни капли не стыдился того, что именно он виновник случившегося с девочкой пасмурным октябрьским вечером.
Имир, помешивая жаркое, поглядывал из окна на валявшегося под навесом брата. Размышлял, что и Сэро, и Люба неправы в равной степени, так как не услышали друг друга и смотрели на конфуз с англичанкой под разными углами. Но больше всего отличника волновало то, что в неразберихе чужих чувств больше всего переживаний достаётся ему самому.
Глава 19
– Фу, блин!!! Пшла прочь! – Наталья отмахнулась от пчелы, близко подлетевшей к её густо накрашенному лицу. – Я что тебе, мёдом намазана?!
Люба улыбнулась. Девочки шли по центральной Набережной, освещённой горячим воскресным солнцем. Ивы, росшие вдоль берега, распустили почки. Вокруг пахло свежей древесной смолой, пыльцой и ароматом зацветших нарциссов.
Наталья оделась по обыкновению вызывающе. Короткие светло-бежевые шорты были натянуты поверх ярко-красных колготок в сетку. Причудливая, с глубоким вырезом, тонкая трикотажная белая кофта, облепленная сиявшими на солнце стразами, чуть пряталась за джинсовой жилеткой, разрисованной маркерами.
– У Паши появилась подружка.
– Да ну?..
– Девятиклассница из его школы. Такая же маленькая и тощая, как он. Брюнетка. Овчинников с ней вчера в «Торнадо» был, за ручку держал. Все медляки вместе танцевали!
– Вот как? – равнодушно произнесла Поспелова. Добавить ей было нечего.
– Я думала, если честно, что вы с Пашей будете парой…
– О чём не забыла разболтать всей компании! – язвительно продолжила тихоня. – Кто тебя, блин, просил?!
Ната удивилась резкому тону подруги.
– Не считаю, что ваши поцелуйчики – такой прям секрет. – Девушка виновато покосилась на хмурое личико Любы и осторожно продолжила: – Ничего предосудительного в этом нет. Меня просто мерзкий Илья выбесил! Этот чёрт смеялся над тобой, вот я и решила заступиться. Кто он такой, чтобы рассуждать о чьей-то востребованности?! На себя бы сначала в зеркало глянул! Блин, Люба, я не со зла, честно!
Поспелова, глянув в искренние глаза рыжей, примирительно кивнула.
– Мне Сэро из-за твоей болтовни чуть голову не открутил.
– Да ты что?!.. Почему?
– Сказал, что я Пашу использовала за его спиной. Типа с его друзьями так нельзя, поэтому ещё раз – и в глаз… Не смотри на меня, будто по макушке стукнули! Это давно было. Уже не важно.
– Ишь ты какой! – изумилась «Ариэль», открыв для себя повесу с неожиданной стороны. – Вы помирились?
– Нет! Не буду я с ним мириться. Впрочем, он со мной – тоже.
– Не хочешь?
– А ты бы захотела?
Ната удручённо вздохнула:
– Люба, слушай, я понимаю, что Сэро повёл себя как последний козёл, кучу дряни наговорил… Но в ситуации с училкой он реально не при чём! Даже в моей школе эту сенсацию обсуждали: старушка, которая спалила, созналась, что напутала. Вы поссорились на пустом месте!
– Ибрагимов мне преподнёс по-другому. Кому верить? Да и зачем? Врага в нём я уже нажила.
– Помиритесь! Остальные-то ничего плохого тебе не сделали…
Люба, решив не продолжать эту тему, обернулась посмотреть на отставшую Ленку, трындевшую по сотовому. Болтунья постоянно останавливалась, что-то доказывала человеку на другом конце провода да бурно жестикулировала.
– Минут двадцать языком чешет! Говорят, мобильная связь – удовольствие дорогое!
– Есть такое дело, – улыбнулась Ната, доверительно наклонившись к Поспеловой: – Но не она же платит за это удовольствие, как и я. Ой, веришь: Зая мне на прошлой неделе тоже сотовый подарил! Маленький, клёвенький, в руке умещается!
Девушка игриво подпрыгнула и радостно захлопала в ладоши. Люба с иронией посмотрела на засветившуюся от счастья подружку.
– Ленке подарил, тебе подсуетил! Ната, скажи-ка: не напрягает тебя, что Денис мутит с вами обеими? Приезжает когда захочет, но при этом не обещает ни объявить о ваших отношениях, ни встречаться! Лена – наша подруга, официально – девушка Коробкина. Что будет – с тобой, с ней – если всё вскроется? Обсуждала с Деном этот балаган?
Выпускница посерьёзнела, но тут же отмахнулась:
– Как-то немного заикнулась…
– И?
– Зае это не понравилось. Мы чуть не расстались – так он разозлился! Типа чего мне не хватает и не слишком ли многого я прошу? Знаешь, Люба, он щедрый очень: покупает вещи, дарит подарки, даёт деньги! В кафе несколько раз возил. Зайка говорил как-то, что Ленка его достала своими истериками и ревностью…
– Действительно, с чего бы ей ревновать? – съехидничала школьница.
– И рано или поздно он её бросит…
– А поконкретнее можно?
– Ой, Люба, не язви! У тебя нет парня, вот и бесишься! Займись своей личной жизнью!
– Займусь как-нибудь на досуге, но уж за спиной подруг спать с их парнями не буду!.. Ладно, извини, не обижайся, – примирительно произнесла она. – Даже если Ден её бросит, Ленок узнает правду-матку, и тебе будет хана.
– Через месяц я закончу школу, сдам экзамены и уеду в соседний город учиться. Всё будет шито-крыто!
Поспелова неверяще таращилась на собеседницу, понимая, что та, горячо влюбившись, растеряла от эйфории весь свой разум.
Тихоня знала, как у Наты и Коробкина всё закрутилось: в феврале шатен приехал в клуб, выцепил отдыхавшую девушку, предложил потанцевать, присел крепко на уши. Коктейль за коктейлем, слово за слово – закрутился флирт, перетёкший в тайные страстные свидания. Люба подозревала, что именно она своим мстительным языком дала ход опасной интрижке, специально разболтав парню про Натальины чувства, и, осознавая свою вину, переживала за приятельницу.
Но ещё больше Поспелову пугал тот факт, что она сама едва не умудрилась оказаться в подобном положении.
На прошлых выходных по доброте душевной школьница напросилась помочь Коробкину проредить малину и клубнику. По ходу дела подростки много болтали, дурачились. Люба расслабилась, решив, что смазливый напористый шатен, лучший друг ловеласа Ибрагимова, ей не угроза. Но, когда они подошли к колонке помыть руки, позеленевшие от сока молодых побегов, Денис, не удержавшись, наклонился и нежно, чуть касаясь губами, начал её целовать. Тихоня, не ожидав, растерялась, и распалённый юноша пошёл дальше. Люба, втайне желавшая раствориться в неге объятий, поплыла и очухалась, когда парень положил её на стоявший под навесом покрытый гобеленом погорелый диван.
«Знатно я Дена обломала… Домечталась о романтике, называется! – прикрыла глаза Поспелова, вспоминая, как вскочила, перепугавшись, с дивана, как извинялся перед ней юноша, расстроившийся из-за отказа. – И была бы я ещё одной курицей, которую Коробкин облапошил за спиной Ленки. Не хочу выступать в такой посредственной роли! Сколько раз он ей уже врал?.. Чуть не налипла моя дурья голова! Охренеть, позорище-то какое!»
Гордую десятиклассницу передёрнуло от стыда и собственной неосмотрительности.
– Зая ласковый, щедрый, а наедине такой грубый! Как танк! Не церемонится вообще! – щебетала тем временем Наташа, не обращая внимания на потемневшую в лице собеседницу. Девушка отбросила с лица прядь рубиновых волос и блаженно улыбнулась небесной лазури: – Знаешь, таких парней, как Денис, у меня ещё не было…
– Про Сэро ты то же самое говорила, – тихо напомнила подружке школьница.
Ната остановилась, недовольно подбоченилась, обернулась посмотреть, насколько отстала продолжавшая балаболить по сотовому Ленка. Убедившись, что телефонная болтунья всё ещё далеко, модница назидательно уставилась на тихоню.
– Чего? – не поняла та.
– После размолвки тебя клинит на Сэро, моя хорошая! Сэро – то, Сэро – сё… Если уж решила порвать с ним, так рви и не вспоминай!
– При чём здесь…
– При том, что кроме него есть и другие мальчики! Пора бы обратить на них своё драгоценное внимание, куколка неприступная! – хитро улыбнувшись, Наталья заговорщицки подмигнула.
– Если ты о Паше, то…
– Забудь об Овчинникове. Он уже занят.
Поспелова непонимающе уставилась на подругу.
– Да ну ладно, Люба?!.. Какая же ты невнимательная!.. Я имею в виду Имира.
У тихони от услышанного глаза вылезли из орбит.
– С ума сошла?!.. Смерти моей хочешь?!
– Ой, ну не надо ля-ля! – закатила очи к небу Ната.
– Бред сивой кобылы… Я бы заметила!
– Заметила бы она, ха! Да ты даже и не пыталась, потому что дальше носа своего не видишь! Неужели ты настолько близорукая, Люба?!.. Ты же ему нравишься! – Девушка наклонилась к шокированной сверстнице, неверяще мотавшей головой, и шаловливо пропела: – Не просто нравишься, лапуля! Имир в тебя влю-блё-о-о-о-о-н!
– Херня! С чего вдруг?! – оборвала её она. – Он занят учёбой, а девушками, вообще-то, не интересуется!
– Делает вид, чтоне интересуется , – усмехнулась подружка. – Этот заносчивый красавчик умеет держать себя в руках. К чему такая броня, не знаю, но, как говорится, и на старуху бывает проруха… Дай ему шанс, Люба! Просто улыбнись, пойди навстречу – и сама всё увидишь. Не веришь? Зря! Я не вру. Могу доказать…
– Что доказать ты хочешь? – вклинилась в беседу неожиданно подошедшая Лена, не дав Наталье договорить. – Вы о чём?
Приятельницы переглянулись, мгновенно поняв друг друга: если продолжить обсуждать Имира при Ленке, то хлопот потом не оберёшься. Знает Ленка – знают все.
– Я говорила Натке, что недавно видела Саню Конохина, – перевела разговор Люба.
– Тю, тоже мне, новость! – беспечно фыркнула пассия Коробкина. – Каждый день на него пялюсь – придурень в моём классе учится! Дениска и Пахан с ним до сих пор не разговаривают после консервного.
– Вот как? – удивилась тихоня. – Мы с ним поболтали немного…
– Чего хотел?
Девчонки выровнялись в одну линию и продолжили неспешно прогуливаться вдоль Набережной.
– Да ничего. Спрашивал про ребят, про близнецов. Приглашал в гости. Приветливый такой!
– Лапшу с ушей сними! – посоветовала Ната. – Его из компании в декабре попёрли, вот Санёк в товарищи и мылится, чтобы через тебя назад в тусовку войти. Только у него ничего не выйдет.
– Почему?
Ната, усмехнувшись с наивности тихони, обняла ту за плечи и наклонилась к её ушку:
– Потому что Ибрагимов Имир не прощает косяков.
– Не прощает, подтверждаю! – поддакнула Ленка, попутно пялясь в крошечный серый экран. – Этот лютый волчара держит в ежовых рукавицах всю пацанскую компашку!
– Малейшая ошибка – и назад в тусовку не попадёшь, – продолжила Ната. – Так что у обосравшегося на консервном бухаря Конохина нет шансов. Ни-ка-ких!
– Фигня собачья! – поморщилась Поспелова. – Ничего подобного за Имиром не замечала… Я в это не верю.
– Можешь и не верить. Но последнее слово в тусовке всегда остаётся за ним.
– Откуда ты это взяла?
– Справки навела, пока ты глазами хлопала, – отшутилась Наталья. Внимательная девушка запомнила, как зимним вечером в парке отличник поменялся в лице, едва она выдала, что у Паши с Любой наклёвываются отнюдь не приятельские отношения. Свет уличного фонаря освещал брюнета полностью, поэтому от рыжей не утаилась краткосрочная тень душевной муки, что пробежала по лицу юноши от услышанного. Наташа быстро смекнула, что к чему. Открыла, что у цыгана есть болевая зона, но тыкать туда палкой не собиралась во имя собственной безопасности. Ей достаточно было знать, что Ибрагимов Имир не такой уж бесчувственный да непробиваемый, – и это знание кокетку очень даже грело.
Тем не менее Поспелова, привыкнув не доверять никому, приятельнице на слово не поверила. То, что поведала Ната про чувства второго Ибрагимова, десятиклассница решительно считала совершенно невозможным.
«Выдумки! Сказки для простачков», – отмахивалась от услышанного встревоженная девушка, в одиночестве топая домой после уроков. Апрельское солнце ласкало кожу, тёплый ветер обдувал вспотевшее тело, приподнимал полы полушерстяной юбки-клёш, которую Сэро купил ей в подарок на одном из краснодарских базаров.
Сама мысль хотя бы попробовать робко вступить на скользкий путь заигрываний с гордым неприступным отличником вводила тихоню в коматозное состояние. Девочка даже боялась представить, как в перспективе брюнет отреагирует на нарушение границ с её стороны: выскребать ошмётки и так низкой самооценки из-под плинтуса ей совсем не улыбалось.
Тихоня проанализировала все случившиеся контакты с Имиром: беседы, общие посиделки, совместные походы домой, просто обмены взглядами – и нигде не смогла найти даже намёка на малейший интерес к собственной персоне. Имир был с ней всегда сдержан, приветлив, уважителен, предельно тактичен и в меру откровенен – но не более. Подобным образом парень держался со всеми девушками, так что ни о каком особом отношении речи идти не могло.
«Ната, как втрескалась в Коробкина, последние мозги растеряла! – злилась Люба. – И чего её понесло?!.. Имир никогда повода не давал даже мельком подозревать, что имеет на меня виды. Может, Денис сказал Нате, что я разболтала ему её секреты, и тогда звезда решила отомстить? Похоже больше всего на правду… «Дай ему шанс!», ага! Совсем я, что ли, ополоумела?!.. И не подумаю! Чур меня, чур! Сэро за такую выходку по отношению к родному брату меня с гавном сожрёт и не подавится».
Позади раздались мягкие поспешные шаги. Кто-то обхватил тоненькую фигуру девочки, приподнял над землёй да крепко прижал к себе, с наслаждением вдыхая запах её кожи. Люба от неожиданности резко обернулась и обнаружила Тимофея.
– Бог мой! Ты чего творишь?!..
– Испугалась? – обрадовался довольный одноклассник. – Вкусно пахнешь, Поспелова! Так бы всю жизнь и нюхал!
Девочка высвободилась из объятий Степанченко да в недоумении уставилась на него.
– Пьяный, что ли?!
– Ни капельки! Поговорить с тобой хотел. Расставить все точки над i.
– О чём?
– О тебе. И обо мне. О нас, короче.
Люба, нахмурившись, отвернулась и пошла прочь.
– Говорить тут не о чем.
– Не юли, Любаша! – поспорил самоуверенный пацан, схватив её за локоть. – Цыган к тебе не вернётся. Чувак, как ни крути, выбрал Виноградову!
– Тим, – вздохнув и закатив глаза, назидательно заговорила тихоня. – Ты кое-что напутал. Я, в отличие от Камиллы, на сердце Ибрагимова не претендовала. Мы раньше общались, дружили. Но не более того. Понимаешь?
– Понимаю. – Шатен нехорошо прищурился, и Люба смекнула, что сболтнула лишнее.
– Значит, уже не дружите?
«Врать нет смысла», – решила десятиклассница и снова повернулась к шагавшему позади парню:
– Не дружим. Поссорились. Навсегда. Можешь больше не бояться за свою шкуру, Тимофей.
– Так я и не боюсь! – рассмеялся юноша, поравнялся со сверстницей и приобнял её за плечи. – Ты бы в любом случае решила всё в мою пользу, правда, куколка?
Поспелова, затормозив, возмущённо вперила взгляд в его наглые голубые глаза.
– Не поняла?
– Всё ты поняла! Могла молчком стоять и не вмешиваться, пока этот хер права качал! Но нет – вмешалась и попросила за меня! Что, Люба, не всё равно было, да?.. Признайся – я тебе нравлюсь! Ночами обо мне грезишь, уверен! Может, договоримся о чём-то большем, а?
Степанченко протянул руку, чтобы погладить тихоню по лицу. Люба ударила по его кисти, отпихнула в сторону, но ровесника это не остановило. Он схватил её за талию, притянул к себе. Девочка дала отпор и, вырвавшись, быстро пошла прочь, зная, что обидчик, не отставая ни на шаг, идёт следом.
– Юбочка у тебя прикольная! Я всё шёл позади да наблюдал, как её ветром поднимает. Опаньки! Опять порывом задрало! – Тимофей, веселясь, схватил одноклассницу за бёдра. – Хватит строить из себя недотрогу и делать вид, что не думаешь обо мне! Я же тебе нравлюсь, сознайся, вредина!
– Охренел?! – Школьница повернулась, пихнула Тимона в грудь и отскочила на шаг. – Не нравишься! И никогда не нравился! Просто испугалась ваших тёрок, и всё!
– Испугалась?!.. Брешешь! Тебе было выгодно, чтобы цыган меня поломал, но ты этот шанс не использовала! Я наблюдал: ещё чуть-чуть, и ты бы на колени кинулась перед Ибрагимовым просить за меня! Ну давай же, иди-ка сюда!
Парень опять схватил Любу и насильно полез целоваться, пустив свои руки гулять по девичьей юбке. Тихоня, брыкаясь, с горем пополам освободилась от грубых непрошеных объятий. Взбешённая, девочка поняла, что последние капли уважения и страха к Степанченко в её душе испаряются напрочь.
– Какой же ты неудачник, Тим!.. Боишься Ибрагимовых, как огня, позволяешь Сэро запросто скрутить себя в рогулю, и, вместо того чтобы взять у братьев реванш, заявляешь мне, что тебе льстит, если б я, слабая девчонка, стоя на коленях перед близнецами, молила за тебя, парня, о пощаде?! Серьёзно?!.. Фу, Тимон! Как же это не по-мужски! Где твои достоинство и самоуважение? Не стрёмно?!.. Какого хрена постоянно ко мне лезешь? Больше девочек не нашлось, да?! Ну, давай же, пойди засунь свои грабли под юбку Рашель – ах нет, не засунешь, потому что стремаешься её предков-юристов! Ты, Тимофеюшка, добр ко всем, кроме меня! Бил, унижал. Хорошего слова за всю школу не получила. И знаешь, как-то странно теперь слышать такие выводы о моём интересе. Хочешь знать мои чувства? Лови: ненавижу и не доверяю. Получите, мистер, и распишитесь! Ох да, на посошок, чтобы больше не мечталось: это я слила тебя завучу насчёт изрисованной физики! А если будет надо – подставлю с потрохами ещё раз. Съел?!
Степанченко стоял, будто облитый помоями, не веря своим ушам.
– Ты слила?!..
– Да, я. Хавай, Кабан!
– Ах ты ж сука! – взбеленился он. Прыгнув зверем, он схватил одноклассницу за шею, нагнул и хотел было ударить коленом в живот, но та умудрилась выкрутиться и отскочить.
Люба огляделась: улица, опять, как назло, была пустая. Она, не помня себя от страха, стартанула за куст сирени. Жаждавший расправы Степанченко – за ней. Когда парень уже почти нагнал, схватив за ветровку так, что вещь затрещала по швам, Поспелова развернулась к нему и дурным голосом заверещала.
Душераздирающий крик разбил безмятежную апрельскую тишину. Во дворах очнулись дремавшие собаки и, недовольные отвратительным нарушением общественного порядка, бурно заголосили нестройным хором на всю округу. Злобная остервенелая собачья брехня отрезвила Тима.
– Чего ты визжишь…
Не успел испуганный пацан договорить, как тихоня, набрав побольше в лёгкие воздуха, заголосила на высоких нотах опять. Псы во дворах ударились в лай ещё пуще.
Степанченко, очухавшись от Любиной внезапной выходки, шагнул к ней и крепко зажал рот рукой.
– Дура! Чего орешь?! Людей пугаешь! Заткнись, пока зубы не выбил…
– Эй вы! – Раздалось сбоку. – Что у вас тут происходит?!.. Руки от её рта убери!
К школьникам с дороги, поспешно бросив велосипеды на траву, бежали какие-то работяги – мужики лет под тридцать, видимо, ехавшие домой на обед.
– Всё хорошо! – Тимон сделал приветливое лицо. Напрягшиеся физиономии двух амбалов, прискакавших на визг Поспеловой, не сулили ничего хорошего. – Мы с подругой немножко поспорили…
– Врёт он всё! – подпрыгнула, взвизгнув, Люба, не дав однокласснику договорить. – Дяденьки, не верьте ему! Никакой он мне не друг! Он меня бьёт!
– Что-о-о-о?! – потемнели от услышанного мужики и грозно двинулись к шатену.
– Ненормальная, Поспелова?!.. Что ты мелешь?! – не на шутку перепугался Степанченко. – Она на меня наговаривает!
– И не наговариваю! – ударилась в слёзы ровесница. – Дядечки, милые, Тимофей достал! Он меня преследует! Обижает! Постоянно в школе обзывает, бьёт, а сейчас лапал!.. Помогите, прошу! Я его боюсь!
– Ах ты ж мелкая подлая мразь! – Рабочий побагровел от презрения, подняв десятиклассника за ворот. – Девочек, козлина, бьёшь? Кулаки чешешь? Щас мы с Толяном объясним тебе на пальцах, как должен вести себя настоящий мужчина!
– И объясним, и вобьём, чтобы не подзапамятовал, – выдал густым басом Толян. – Довоспитаем, если мамашка с папкой ума не дали выродку. А ты иди, девонька, домой! Не бойся – больше он тебя не тронет!
Понурая тихоня, шмыгнув носом, пролепетала «спасибо» и нерешительно пошла прочь. А Тимон, едва работяги повернулись к нему для серьёзного внушения, только и успел увидеть за их мощными плечами да бычьими шеями, как Поспелова мигом вытерла слёзы, мстительно улыбнулась ему, скорчив злорадную глумливую физиономию, издевательски высунула язык и, показав напоследок однокласснику фак, подпрыгивая от удовольствия, скрылась за поворотом, с насмешкой послав шатену напоследок быстрый воздушный поцелуй.
Глава 20
Когда-то давным-давно первые поселенцы обустроили старое кладбище на краю молодой станицы. С тех времён станица значительно разрослась, превратилась в небольшой город, а погост оказался окружён домами, построенными позже за его пределами.
С двух сторон его шла оживлённая асфальтированная дорога, но шум машин слышался только у самой ограды. Стоило же уйти вглубь территории – и человека поглощала почтительная гнетущая тишина. Её нарушали деревья, шумевшие в ветреные дни, да вороны с сороками.
Люба, сидя на скамейке, разглядывала обрушившийся неподалёку ствол сосны, переломавший несколько мраморных памятников, попавшихся ему при падении на пути к могильной земле.
– Я здесь, если честно, редко чувствую себя спокойно, – поделилась девушка, нарушив усталое молчание.
– Почему? – откликнулся куривший Денис, задумавшийся о своём.
– Карканье угнетает. Будто попадаю из внешнего мира в другой, что вырывает почву из-под ног.
Коробкин непонимающе пожал плечами.
– Не знаю, Люба… Мне здесь хорошо. Всегда чувствовал себя на кладбище нормально.
– Я в курсе. Даже спать умудрялся! А мне вечно тревожно.
– Мёртвых боишься?
– Скорее, постоянно ощущаю чьё-то незримое присутствие. Поэтому с почтением отношусь к погосту. Сорвать ветку с дерева или цветок с могилки, усесться на надгробие – сохрани Боже! Святотатство – переться сюда с бухлом, ржать и дурачиться.
Шатен улыбнулся.
– Мёртвым всё равно.
– Не всё равно! Брать отсюда ничего нельзя! Мёртвых не тревожат. Их мир – не наш. И переходить из-за глупости или бравады эту грань крайне опасно! – запротестовала испугавшаяся Поспелова.
– Конечно, нельзя, не спорю. Тоже в какой-то мере верю. Всё, что растёт на этой земле, принадлежит мёртвым. Но, на мой взгляд, умершим пофигу, зачем ты приплёлся к ним на могилы. Главное, пришёл, сидишь, навестил – и этого достаточно. А причина твоего прихода уже вторична – по глупости или скорбишь… Все мы рано или поздно в земле будем.
Коробкин встал с лавочки, потянулся уставшим от работы телом и осмотрелся.
Станичники готовились к Пасхе и поминальным дням, вычищали надгробия своих близких: красили оградки вокруг клочка семейной кладбищенской земли, столики и скамейки, белили деревья, мыли памятники, пололи, садили цветы. Школьники припёрлись сюда, по меркам местных, довольно поздно: к четырём вечера (вечернее время для посещения захоронений считалось нечистым) – и трудились уже в малом да редком окружении запоздалых горожан.
Поспелова должна была прийти прибирать могилы с Александрой Григорьевной, но их отношения не задались с утра. После взрывной ссоры в зале стычки между матерью и дочкой участились, возрастая по амплитуде ругани всё выше и выше.
«Сегодня поцапались из-за треклятой уборки. – Люба нахмурилась, невольно дотронувшись до ударенного лица. – Вот чего она прицепилась? Толком я не видела раньше, чтобы мама вообще убиралась. Полы мылись ею дай Бог если раз в месяц. Дорогущие шерстяные ковры подметаются соломенным веником, гоняющим вонючую пыль с пола на занавески, мебель, люстры и стены… Мама много работает, но всё же… Её несвежие вещи валяются комком по всему дому. Где манатки бросили, там и тусуются, пылью прорастают, пока о них не вспомнят… Ха! Когда-то хату драили папа и брательник, но потом на свет Божий вылезла я, на своё горе умудрившись оказаться девочкой, и мне тут же впарили обязанности по родненькой вотчине».
Шура Поспелова считала, что прямой долг подрастающей девочки – уборка и другие хозяйственные задачи, да находила обязательным пунктом воспитания этот самый долг в родную кровинушку вбить. Малейшее неповиновение каралось эффектно, в несколько этапов, стремительно сменявшихся из-за нетерпеливости да непримиримой требовательности главной хозяйки, впадавшей в безрассудную остервенелую свирепость со скоростью света. Сначала мать просила. Через пять минут, грозно насупив брови, сурово предупреждала. А ещё через десять обрушивался на младшего отпрыска буйный водопад убийственных оскорблений и отборной брани. Затем разгневанная женщина распалялась, и в ход пускались кулаки, затрещины и любые предметы, удобные для физического насилия. Что хотела младшая Поспелова: дочитать ли книгу, дописать работу, попить чая или уйти по делам – товарного кассира не волновало. Мыть полы здесь, сейчас – и никаких разговоров.
Тихоня настолько за прожитые годы затуркалась от мгновенного озверения матери, что, дабы избегать грязных обзывательств и болючих побоев, приучилась подчиняться безапелляционным приказам как можно быстрее. Подросток выучила назубок, путём робких проб и горьких ошибок, что слушать её просьбы и пожелания никто на Солнечном 27 не будет.
«В этот раз всё получилось иначе. Ты попросила убрать дом, я отказала. Ну и, как обычно, понеслось», – усмехнулась девушка.
– Дубина стоеросовая! Мхом заросла, скотинушка немытая! – орала мать с утра пораньше.
– Заросла ты, а не я. В моей комнате чисто, – парировала десятиклассница, стараясь сохранить спокойствие. Мамины нападения всегда выбивали её из равновесия. – Набросала своих вещей в зале? Так убери сама, домработниц здесь нет. Нам ещё на кладбище топать около часа. Не хочу плестись туда с тяпками да вёдрами в выжатом состоянии.
– Ах ты ж … ! – оторопела старшая Поспелова.
Люба не стала оставаться в гостиной, чтобы дослушивать тираду, и вышла в веранду, дабы обуться, сходить в сарай и приготовить инвентарь для похода. Женщина метнулась за ней с бранной речью и, видя, что дочь её игнорирует, схватила с пола ботинок мужа и треснула им со всей дури подростка по затылку. Десятиклассница, не ожидавшая удара, изумлённо повернулась и больно получила обувью по голове и лицу ещё несколько раз. Копившаяся годами ярость накатила на тихоню, и она, перехватив руку Шуры и вырвав ботинок, ударила с размаху в обратную.
Александра оторопела. Люба, красная, зло дыша, остановилась, готовая при нападении дать сдачи опять. Мать замахнулась – дочь, приподняв обувь, приготовилась в ответку. Искорёженное гневом лицо родительницы – с поджатой челюстью, бешено выпученными глазами – приобрело налёт опасливого испуга.
– Ах вот как?! Драться?! С матерью?!.. Вырастила тварь на свою голову! – прошипела хозяйка и подняла руку опять, но уже не смело. Напуганная девочка, не выходя из оборонительной стойки, бледная и решительная, тут же занесла ботинок отца для удара. Мать немного потопталась, размышляя, продолжить драку или сдаться, а затем, сделав выводы, робкой поступью, спиной вперёд, ретировалась в дом, несмело продолжая обзываться. Тихоня поняла, что отбилась, но облегчённо выдохнуть не смогла, чувствуя себя небезопасно и постоянно ожидая нового подлого нападения.
Редкие обзывательства обиженной хозяйки, осознавшей к своему неудовольствию, что власть над ребёнком при помощи кулаков безвозвратно прошла, всё ещё доносились из глубин отчего дома:
– Вот и катись убираться сама, раз мать родную ни в грош не ставишь! Иди, позорься перед честным народом, глазами бараньими моргай, что в одиночку в свои годы к могилам ходишь, бесстыжая рожа! Пусть приличные люди смотрят и смеются!
«Ой, да ради Бога! Кому я там сдалась!» – подумала тихоня, сходила к соседке и позвонила Коробкину, который не раздумывая согласился.
Люба с удовольствием оглядела сильную широкоплечую фигуру парня, стоявшего к ней спиной, жёсткий старый кожаный ремень, перепоясывавший потёртые, видавшие виды джинсы. Тихоня чувствовала грубую энергию ровесника, будоражившую её чистое девичье сознание, и ощущала лёгкую волнительную негу.
– Все станичники убирают, походу, могилы только перед Пасхой, а в течение года и не вспоминают, – заговорила Поспелова. – Моя семья – в том числе. Ты, Ден, исключение!
Десятиклассник обернулся.
– У всех разное отношение к кладбищу. Когда я приезжаю к своим, чтобы прибраться, то заодно навещаю их. Знаешь, почему раньше я спал возле бабули и деда?
Тихоня вопросительно приподняла брови.
– По глупости надеялся, что они вернутся. Приходил, будучи малым, скручивался на лавочке и ждал. Но надгробия не разговаривают, фотки молча смотрят, а из земли вылазить никто, как в фильмах, не собирается. Никто с того света не возвращается, как бы тебе ни хотелось. Поняв эту простую реальность, я топтаться здесь день ото дня перестал. Сейчас приезжаю к моим раз в сезон, проверить, помянуть да прибраться. Летом, конечно, чаще – уж больно быстро зарастает! Баба и дедуля – самое дорогое, что у меня было. И знаешь, Любонька, считаю, что такой блюститель могил, как я, в городе не один. Не вижу смысла судить тех, кто убирает схроны родных перед Пасхой, пусть и для показухи… Сколько ей годков было? Совсем маленькая!
Коробкин кивком указал на небольшой детский памятник Лены Поспеловой.
– Два годика. – Девушка, вспомнив о старшей сестре, которую никогда не видела, заскорбела. К глазам подступили слёзы. – Мама говорила, что Лену три раза уронили: сначала в роддоме, потом бабушка Уля, а потом она из коляски выпала. Образовалась злокачественная болячка и стала выходить через правый глаз. На памятнике фотка красивая, когда малышка была ещё здорова. А в семейном альбоме много фоток предсмертных. Личико изувечено опухолью, глаз вытек, глазница гниёт. Мама говорила, что обезболивающие не помогали – сестра постоянно плакала от мук.
– Маленькая совсем, – тихо повторил Денис, едва собеседница замолчала. Юноша понимал, как больно говорить о неотжитом, не отпущенном семейном горе длиною в двадцать лет. – Мне жаль!
– Мама крепко измучилась, пытаясь спасти её. И до сих пор мучается. – Люба почувствовала себя виноватой за утреннюю ссору. – Вот вы, пацаны, побывали у меня. Ты говорил, что хата богато обставлена. А на самом деле сейчас там нет и десятой доли той роскоши, что была до болезни сестры. Мама объездила Краснодар, Москву, Петербург, в ГДР каталась – весь СССР исколесила, чтобы вылечить дочку, именитым профессорам кланялась! Но всё без толку. Врачам на откуп вывезли и распродали всё ценное – но никто не помог. В московском госпитале предложили оставить умирающую сестрёнку на опыты во имя развития отечественной медицины. Мама отказалась. В метро пассажиры брезгливо отсаживались, возмущались, что она с заразным ребёнком в общественных местах шарится. Мама плакала от обиды и зачем-то объясняла, что сестра не заразная, что это злокачественная болячка… Злые люди!
– Обыкновенные недалёкие болваны, – ответил Коробкин. – Поэтому родители и приходят сюда раз в год. Потому что до сих пор слишком больно. Сочувствую!
Девушка, вздохнув, призадумалась.
– Да, ты прав, – вскоре ответила она, собравшись с чувствами. – Хотя насчёт остальных станичников не уверена. К Пасхе и родительским дням кладбище блестит, хоть показательные прогулки устраивай! Сорняки выполоты, свежей краской воняет, цветочки посажены. Не прополоть перед днями, в которые на погост стекается вся станица – немыслимое преступление. Вопиющее! А отдать дань памяти и скорби – это так, второстепенное значение! Лишь бы не ударить в грязь лицом перед знакомыми и чужими. Сколько наблюдаю за соседями и роднёй – только такое отношение и вижу. Если чья-то могилка запущена, бурьяном поросла, крест покосился – местные языками цокают, головами осуждающе покачивают, возмущаются нерадивостью потомков: «Бог их, таких-сяких, накажет!» Так и выдрессируешься, намотаешь на ус, что послушные и хорошо воспитанные дети следят за памятниками, дабы не уронить честь перед посторонними.
– Ах-ах-ах-ах! Намотала на свой-то ус, Люба?
– Ещё как! Мама не любит приходить в родительские дни с утра. В это время здесь вместо кладбища базар – не протолкнуться! Лужайки за оградой уставлены машинами спешащих. Все гомонят, целуют памятники, распаковывают котомки с хавчиком и давай хомячить! А так как тропки между надгробиями узкие, дойти до своих могилок и не обтереться задом о чей-нибудь стол, заваленный едой, или об жующего за обе щеки поминальщика просто невозможно!
Денис улыбнулся с Любиного забавного ворчания, но перебивать не стал, продолжив слушать.
– Мы один раз так попали. Обычно приходим после полудня, а тут с утра явились. Мама шла впереди, раскланивалась каждому встречному-поперечному, упоминая Царствие Небесное у каждого столика. Мы с папой ползли гуськом позади. Все пялятся, тебя разглядывают. Странно смотрят, когда твоя семья достаёт только свёртки с пирожками да конфетами, кладёт на постамент, чтобы муравьи не добрались, немного сидит, потом собирается и уходит. Невозможно расслабиться, посидеть подумать, молча поскорбеть в гомонящей толпе! Таинство нарушается. Вот и ходим тихо вечером.
– Ну, как говорится, кто за чем пришёл, – заметил Коробкин. – Тоже наблюдал людей, предпочитающих громко посидеть возле усопших с водочкой и обильной закуской. Каждому своё. Кто-то по традиции привык поминать большим застольем, а кто-то свёртками ограничивается и одинокой тишиной. Я отношусь ко вторым. У меня-то и родни особо нет.
Тихоня обернулась на чужие памятники позади себя.
– Соседи вот эти бурно поминают. Если приходят почтить, то огромной толпой. С первым, вторым, третьим блюдами, напитками и закусками! Видишь, Ден, какой на их участке стол огромный? Его покрывают белой скатертью и заставляют под самое не балуйся: еда чуть ли не падает! На земле – укутанные одеялами кастрюли с борщом, пюрешкой да мясным: котлетами там, голубцами, отбивными… На столе – зелень, компот, водяра, кутья, колбасная и сырная нарезка, салаты, овощи. Родня соберётся под тополем, смеются, общаются, шутят! Едят и шумят. Будто в ресторан на свадьбу пришли. Знаешь, Ден, я смотрела и завидовала. Хорошо! Семейство дружное! Показывают усопшим, что легко живым на Земле. Ещё целый мешок со свёртками лежит: собирающие подходят, они им поминалки да пирожки щедро в котомки отсыпают. Те благодарят, крестятся.
– Да-а-а! Были времена, классах в седьмом-восьмом, когда я, Пахан да Ибрагимовы в родительские дни бродили по старому и новому кладбищам с большими холщовыми сумками, собирали с могилок свёртки, подходили к пришедшим и получали от них угощения! – Коробкин довольно прищурился. – Много нам, пацанам, перепадало: колбаска, котлетки, яблоки, апельсины, яйца крашеные, сырок, пироги, конфеты! Я потом пару недель от пуза лакомился!
– Ух ты! – заинтересовалась сверстница. – И вы не стеснялись ходить собирать?
– Чего стесняться-то? – не понял юноша. – Вообще-то принято брать от дающих в такие дни, как и на похоронах с поминками. Для этого еду на надгробиях и оставляют, чтобы прохожие взяли!
– Я не это имею в виду. – Люба застеснялась, схватилась от смущения за сиденье. – Мама говорит, что собирать зазорно, типа так только бедняки да цыгане делают, побираются.
– А-а-а, понял! Ну, Имир и Сэро вообще-то и есть цыганва! – рассмеялся шатен, а, успокоившись, добавил: – Мы не парились. Малые были. Сейчас гонору побольше, старшая школа всё-таки. А в те времена иначе смотрели. Когда ещё столько свежей добротной хавки на халяву соберёшь? Мне еду взять было неоткуда, Пахану – тоже. Братья жили скромно: батька с ж/д гроши приносил, мамка копейками перебивалась. Соображали пацаны как могли. Близнецы вообще по жизни не теряются: хватаются за всё, что под руку подвернётся, лишь бы в дом что-то припереть. Кстати, баулы со съестным они не крысятничали от своих! Со мной у бабы и деда всегда садились, поминали от души. И близнецам, и Пашке навещать на кладбище некого – они-то не местные, приезжие. Родня в других местах захоронена. Ты, кстати, ещё не надумала с Сэро помириться?
– Вот уж, нет, спасибо! – посерьёзнев, сухо отозвалась Поспелова. – Не вижу никаких причин для мира с этим грубияном и пошляком!
– Ясно, – хитро улыбнулся Денис, посмотрев в сторону.
– Зачем вообще спросил? – недовольно поинтересовалась она, скрестив руки на груди.
– Да так, – уклонился от прямого ответа приятель. – Тебя в общей компании не хватает. Ты же, когда там Сэро, не заявишься!
– Можно подумать, раньше часто заявлялась!
– Раньше было раньше. Сейчас – другое время. И всё поправимо. Поругались из-за ерунды…
– Для тебя ерунда! – холодно перебила девушка. – А для меня – куча гадостей! Если я в своё время так Ибрагимову неприятна была, мог бы и не общаться! Что он себе…
– Оу, всё, Люба, извини! Зря я тему поднял! Давай забудем, о´кей? Твои отношения с Сэро меня не касаются, – быстро свернул разговор Коробкин.
Поспелова благодарно выдохнула. Парень с пониманием улыбнулся, зная, что слукавил.
Денис восхищался Любой. Ему импонировали её неприступная самолюбивая натура и сдержанность. С отзывчивой тихоней было приятно общаться не только из-за острого пытливого ума и начитанности, но и благодаря её заботливости и хозяйственности. Разгульного шатена вовсе не смешила и не смущала наивность девочки насчёт парней. Неброская закрытая одежда Любы в глазах Дениса оставляла загадку в отличие от провокационных нарядов других местных девчонок. От влюблённой Наты он знал, что Поспелова – девственница, но это его не провоцировало на пакость или ёрничанье. Любин выбор юноша уважал, а при Нате не подавал виду, что интересуется скромной ровесницей.
Коробкин любил находиться рядом со стеснительной десятиклассницей, замечая, что меняется сам. Привыкнув к общению с девичьим кругом совершенно иного толка, разнузданный парень перестроился и увидел новые пути для роста. При Любе неотёсанный юноша подбирал выражения, не позволял себе ругаться матом, стремился быть вежливым – библиотечной мышке невольно приходилось соответствовать. Он прекратил напиваться, предпочитая держаться, как близнецы: где-то немного накренить за компанию, где-то пригубить, но чаще всего наотрез отказаться.
После ссоры с Сэро школьница не просто выросла в глазах Коробкина, а поднялась в цене, побив все немыслимые рекорды. Поспелова за период его четырёхлетней дружбы с цыганом была первой девушкой, что дала черноглазому красавцу от ворот поворот да ещё и держала осаду, оставаясь неприступной, несмотря на все поползновения.
Денис специально изредка упоминал о ссоре, чтобы понаблюдать за реакцией обоих. И если гордячка демонстрировала по отношению к Ибрагимову злопамятность, обиду и холодность, то Ибрагимов едва подавлял интерес и желание зацепить бывшую подружку позаметнее да побольнее. Повеса, отмахиваясь, говорил другу, что ему похрен, но тоску со смазливого лица стереть не мог. Шатен от души веселился с одной только мысли, что строптивого Сэро умудряется ломать не какая-то там звёздная фифа, а скромная домоседка, любительница книг.
Помня о неудачных приставаниях, Денис робел и переживал, а тихоня этим пользовалась, держала дистанцию да ещё больше важничала. Поспелова понимала, что шатен её ценит выше, чем Наташу и Лену, да гордилась, что может получить большее – уважение, покровительство и поддержку. Поэтому Люба, стоя в обеденные часы возле телефона соседки, и набрала номер Дениса – кроме кладбища её волновала проблема, которую она сама устранить была не в состоянии.
«Вчера мужики, надеюсь, хорошо намылили бока извращенцу Степанченко! А если нет? Если он смог их убедить в обратном?.. Сегодня суббота, а в понедельник мне в школу. Битой я быть больше не желаю. Кажется, Кабан выпытывал при помощи ножа, жаловалась ли я Коробкину… Боится дурачок? Ах-ах-ах! Ну что ж, пора бы оправдать его опасения».
Могилки бабушки и дедушки не требовали уборки – Денис за ними регулярно следил. Ребята помыли памятники, ограду и поминальный стол со скамейкой да полили цветы на захоронениях. Люба, воспользовавшись моментом, когда они уселись съесть пару конфет, дабы почтить память усопших, осторожно пожаловалась на вчерашнее поведение ученика 10 «А», стыдясь и робея, боясь лишний раз поднять глаза на внимательно слушавшего её собеседника.
Под конец Любиного рассказа парнишка не разразился бранным многословием. Но посуровел и сухо молвил, мстительно поджав губы: «Разберусь». Поспелова выдохнула – если её расчёт верен, то сегодня или завтра Денис найдёт Тимофея в «Торнадо» да избавит её от опасного зарвавшегося одноклассника. Она взяла с друга обещание не распаляться, дабы не устроить криминал, и быть осторожным себе во благо. Коробкин, оценив заботу и волнения подруги, слегка улыбнулся – вопрос с Тимофеем стоял для него острее, чем собственные задачи.
Люба знала, что Денис с Наташей гуляет от Ленки, но предпочитала свою осведомлённость не показывать. Коробкин догадывался, что тихоня посвящена в его шашни с обеими, но предпочитал выдерживать нарочитое молчание.
– Ну и мужик нынче пошёл убогий! – донеслось до задумавшихся старшеклассников чьё-то негодование. – Не могут граблями помахать, чтоб листву собрать да сор в мешки убрать, вынести к мусоркам за ограду! Всё женщины таскать на своём горбу должны!
– На хрена мне это надо?! – раздался вальяжный ответ. – Вдруг война, а я усталый!
Люба и Денис, очнувшись от своих дум, весело переглянулись да прыснули со смеху, обратив внимание на две молодые пары, убиравшие запущенные могилы метрах в сорока от них. Дамы корячились, собирая сушняк, а джентльмены стояли в сторонке, чинно пускали ртами сигаретный дым, не забывая ржать и насмешливо огрызаться на нравоучения женщин, уязвлённых их бездельем.
– Вороны как раскаркались! – задрала голову Поспелова.
– Брачный период у них, плодятся, – ответил Коробкин, снова присев рядом.
– Думала, у них осенью размножение…
– На фига им в холода плодиться? Чтоб всё потомство в зиму передохло? – удивился парень.
– Мы осенью когда в заброшенном парке гуляли, Сэро сказал, что к упавшему птенцу подходить нельзя: старшие заклюют…
– Он тебя не обманул. Просто предупредил. Вдруг не знала! А ты сделала вывод, что вороны осенью плодятся?
– Есть такое дело, – застеснялась она.
Коробкин понимающе улыбнулся:
– Сэро много чего знает и часто делится весьма полезными вещами. Советует, подсказывает. Имир знает ещё больше, но не особо разговорчив.
Люба с интересом взглянула на приятеля:
– Уважаешь Имира?
– Да кто ж его не уважает! Он может быть жёстким, резким – но по делу. Принципиален, да. Не припомню, чтобы Имир балаболил, бросался словами на ветер. Они оба, в принципе, этим не страдают, но Сэро более дружелюбен и общителен, что ли… Некоторые болтают, что из Имира слова не вытянешь. Лично я такого не замечал. При мне он достаточно открыт. Иногда кажется, будто Имир не с нами: стоит в компании, выпивает, смеётся, а потом раз – смотрит пустым взглядом, будто потерялся.
– Задумывается?
– Да. Мне даже интересно, что в этот момент внутри его толковой башки творится.
– Почему интересно?
– Потому что ни за кем подобного не видел. Ни у Сэро, ни у Пахана, ни у Ильи, ни у Конохина – ни у кого вообще. Из всех знакомых только Имир в прострацию впадает. Каждый раз, как вижу, что он «уплыл», задаюсь этим вопросом. Правда, осенью я познакомился ещё с одним человеком, что умудряется так же быстро выключаться из реальности. Грузиться о чём-то.
– Да? И кто это? – полюбопытствовала школьница.
– Ты.
Люба покраснела. Дениса её замешательство рассмешило; он протянул руку и потрепал подружку по нежной румяной щёчке.
Уехав с кладбища, старшеклассники ещё несколько часов болтали, спрятавшись на лавочке за сенью густых пышных кустов на углу Таманской и Набережной, а когда стемнело, нехотя попрощались.
Этим же вечером, точнее, поздней ночью, после дискотеки, Коробкин, лёжа в кровати, долго не мог уснуть, потому что умилялся со скованности застенчивой тихони. А ещё потому что вспомнил, как случился его первый раз.
Было это после восьмого класса. Июль безжалостно жарил; влажный, перегретый за день воздух совсем к утру не остывал и бессовестно душил южан, не давая ни одного освежающего глотка, добивая грёбаными прожорливыми комарами.
Четырнадцатилетние Денис и Сэро, безбашенно гулявшие по станице до утра, не обращали внимания на духоту. Расторопный наглый цыган умудрился подцепить возле «Торнадо» двух девиц – их ровесниц, учениц шестой школы. Девахи с радостью позволили себя закадрить, купили пенного, общались донельзя развязно. Шатен с лёгким чувством неловкости припомнил, что и он, и Ибрагимов в разнузданности им не уступали, потому что преследовали конкретную цель. Четвёрка углубилась в заросший, совершенно не освещаемый центральный парк, сошли с прогулочной тропинки и поделились на парочки.
С Ибрагимовым осталась Татьяна – низкорослая синеглазая шатенка, из двоих школьниц наиболее бывалая. А к Денису прилипла Вита – с короткими светло-русыми волосами и большими пухлыми губами, прыщавая, несуразная и хмурая. Последние качества не отменяли её безрассудного дурного нрава. Ей не хватало раскованности и бесстыдства Тани, как Денису – наглости и обаяния Сэро. Вита понимала, зачем попёрлась с малознакомым мальчишкой в тёмную гущу деревьев, но всё же растерялась, в отличие него.
Коробкин, вволю наблюдавший за хваткостью повесы, знал, что тормозить нельзя, иначе момент будет упущен. Высокая трава схоронила все шалости подростков перед самым рассветом.
Это было до чёртиков примитивно и неуклюже, без капли любви, слепленное из детского любопытства. Юноша запомнил подруг: и Виту, и Таню – девочек из таких же неблагополучных семей, как и он сам. Обеих он знал до сих пор и не забывал при встрече здороваться. С Витой после Денис ещё несколько раз встречался, а затем их отношения сократились до обмена элементарными, ничего не значащими фразами. Таня в прошлом году забеременела, вышла впопыхах замуж за обрюхатившего её незадачливого ровесника и недавно родила – Коробкин видел её на рынке с коляской.
Шатен вздохнул, посмотрел в окно на серебряную Луну и опять вернулся мыслями к Любе. Каков бы был его первый раз, если бы случился с ней?
Юноша грустно усмехнулся с этой наивной мысли. Поспелова, эта воспитанная хорошенькая библиотечная девочка, никогда бы ни при каких условиях не попалась той поздней ночью в тёмном парке ни шатену, ни повесе. А если б и попалась, ни за что бы не пошла за Коробкиным в высокую густую траву. То, что ему удалось вообще в своей хреновой жизни встретить такую девушку, был для него крайне удивительным, но счастливым стечением обстоятельств.
«Иногда, если отказываешься от ответной пакости другу, когда-то некрасиво поступившему с тобой, от зависти, от мести, жизнь поворачивается немного иначе. Даже удивить может», – подумал Денис, вспомнил о спонтанной размолвке Ибрагимова и Поспеловой да ещё раз позабавился с их обоюдной строптивости и неожиданных поворотов судьбы.
Глава 21
Стараясь оборачиваться незаметно, Поспелова, щуря глаза от злорадного удовольствия и едва сдерживая счастливую улыбку, разглядывала сидевшего на задних партах Тимофея. Разбитая губа и фингал под левым глазом, по её мнению, замечательно украшали его самодовольную рожу.
Впрочем, мальчик был совершенно не самодовольным – скорее, настороженным и притихшим. Люба не знала, кто разукрасил её обидчика: те работяги или Денис – зато поняла, что результат имел место быть. Тимон четыре дня подряд после злополучных пятницы и выходных обходил её десятой дорогой.
«Надолго ли?» – задумалась старшеклассница, глядя, как Степанченко встал по требованию учителя поднести тетрадь, и, скривившись от боли, стараясь не прихрамывать, прошёл мимо.
«Сэро был прав, когда сказал, что я зря Кабана пожалела! Стоило прикусить мне язык, чтобы он гавнюка как следует в то утро отметелил! Сжалилась, блин, на свою голову: Степанченко уверовал в себя да вконец берега попутал! Да и Ден говорил, что нарывающихся нужно учить уму-разуму сразу, безо всяких оговорок и потаканий, чтобы впредь неповадно было. А ведь при мужиках опять предательски сердце дрогнуло, когда они Тимона за грудки от земли оторвали. Хорошо, ума хватило не пойти у сердобольности на поводу! А если б пошла? Что бы в следующий раз меня ждало?»
Люба вспомнила, как оборзевший одноклассник грубо лез целоваться, беспардонно распускал руки. Как без зазрения совести заявил, будто она ради него готова перед кем угодно на коленях стоять. Тихоню передёрнуло от гадливости, сдавившей грудную клетку.
«И плевать паразит хотел, что я против! В следующий раз додумается посреди улицы с меня нижнее содрать! Кто придурка знает? На близнецов полагаться после ссоры с Сэро нельзя. Очень жаль, что я, глупая трусиха, раньше до этого не созрела. Мне срочно надо подстраховаться».
Вчера Тимофей сидел с Инной Таран, низкорослой массивной брюнеткой, всегда исполненной по-королевски важного спокойствия. Инна была единственной, кому шатен не приседал на уши, зато доверял, уважал и крепко дружил. В понедельник и вторник Степанченко медово пел об особом отношении круглой отличнице и командиру класса Нине Гончаренко, а сегодня с утра показательно ухлёстывал за Аней Рашель. Люба лицезрела, как весь урок географии Тимон, усевшийся на соседнем ряду, обнимал блондинку за плечи да, нежно прикасаясь губами к алому ушку, сладко мурлыкал. Разомлевшая от сахарных речей Анюта не помнила себя: остаток первой смены она ходила розовая, горячая, смущённо-потерянная, с влажными, покрытыми поволокой глазами.
«И ни одна в упор его расквашенную морду не видит! Млеют и только! Ни фонарь, ни битая губа никого из девок не отталкивают! – изумлялась тихоня. – Потому что боятся? Или потому что гад в их глазах неотразим? Только Виноградовой достало храбрости с его разноцветной рожи поржать, и то никто в классе тему не поддержал. Мне бы так! Почему Степанченко всё легко даётся и многое сходит с рук? Ему ребята верят больше, чем себе! Если б Игнат попробовал девкам лапшу вешать, его бы зачморили».
Поспелову мучило, что Степанченко был с одноклассницами – у всех на виду, без крохи стеснения – ласковым и приветливым, а её публично оскорблял, в безлюдном месте бил и домогался. Люба, огорчаясь, недоумевала с роли, отведённой ей в 10 «А» благодаря Тимону, а также изумлялась, насколько иначе она сама видит мальчика в отличие от других. За почти пройденный десятый год обучения всеобщий любимчик раскрылся для неё с настолько неприглядной стороны, что вызывал уже не только явную опаску, но и еле сдерживаемое отвращение. Наносной лоск и блеск всеми желанного Тимофея тускнел в её глазах перед бездонностью той невидимой грязной изнанки, что имела честь не раз предстать перед ней так откровенно и омерзительно.
– Раздастся малейший писк в мою сторону, – ядовито прошептала Люба в ухо шатену, воспользовавшись всеобщей сутолокой в школьной столовой. – От тебя ли, от твоих уродов-друзей: гарантирую проблемы почище, чем Коробкин!
Услышав фамилию закадычного друга Ибрагимовых, Тимофей затравленно уставился через плечо на бывшую жертву. Поспелова поняла, что, блефуя, попала в точку, и мстительно усмехнулась:
– Не смей меня трогать, понял?!.. Ни своими руками, ни чужими! Больше я себя в обиду не дам!
«Осталось как-то без разговоров разойтись миром с Сэро, и можно жить спокойно», – размышляла девочка, прогуливаясь от библиотеки по цветущей улице солнечной станицы.
После субботней уборки кладбища, чувствуя себя виноватой перед мамой, когда-то похоронившей умершую в муках маленькую дочь, Люба решила помириться и в воскресенье навестила её на ж/д.
Старшеклассница, склонившись над книгой, молча слушала сальные перешучивания хамоватых работниц, зашедших к матери с бумагами, когда товарную кассу посетил по своим делам Ибрагимов Алмаз.
Едва переступив порог, старший Ибрагимов одарил внимательным взглядом девочку, скромно сидевшую в углу. Тихоня покрылась пунцовыми пятнами и, робея, сжалась на стуле. Мужчина, приметив её смущение, не стал нагнетать обстановку.
Глава цыганского семейства был одет скромно, неопрятно – по-рабочему, но это никак не портило его привлекательности. Обе коллеги, находившиеся в кабинете, разом притихли. Дородные тучные женщины бальзаковской поры подобрались, встряхнулись, приосанились настолько, насколько им давали эту возможность тела, давно потерявшие свои изгибы в многочисленных обжорствах. Грубые злые черты их ярко накрашенных лиц засветились умилением и благолепием. В помещении запахло кокетством.
Стены кассы загудели от заигрываний и полунамёков стрелявших разукрашенных очей. Алмаз Иштванович сдержанно отвечал на скользкие шуточки, держал дистанцию. Но ни удерживаемые им рамки приличия, ни вежливость не могли прикрыть ни его авантюрной натуры, ни особой житейской мудрости, которую можно было накопить только пройдя биографию, богатую на спонтанные приключения и подвохи судьбы.
Юная Поспелова сердцем понимала, почему женщин, – скорее всего, давно и счастливо замужних, – попавших под чары Алмаза, так штормило. Точно так же сносило её, неопытную дурёху, от нахала Сэро, легко располагавшего к себе. В отце же в силу отжитых лет было больше выдержанного зрелого шарма.
Александра Григорьевна вежливо ответила цыгану по делу, стыдясь поведения разошедшихся товарок. Он, поблагодарив, вышел из кассы, на прощание опять одарив школьницу прозорливым взглядом. Девушка оторопела и почувствовала себя ещё неуместнее.
«Теперь я знаю, в кого ты такой уродился! Даже разрез глаз отцовский», – раздумывала Люба, держа две тяжёлые сумки, гружённые продуктами, пока мама закрывала громоздкую входную дверь в товарную кассу.
– Здравствуйте! – донеслось Поспеловым в спину вальяжное приветствие, произнесённое нараспев.
Десятиклассница опрометчиво повернулась и тут же об этом пожалела: «Лёгок на помине!»
На пустой привокзальной площади, наискосок, метрах в пяти от них, присев на корточки, Сэро гладил приблудившегося кота, а рядом стояла, переминаясь с ноги на ногу, его красавица-сестра.
– При… – не успела договорить Руслана, как младший брат предупредительно слегка ударил её рукой по ноге, с усмешкой наблюдая за Любой, поменявшейся в лице.
– Здравствуйте, – сухо ответила Александра Григорьевна, моментально узнав повесу, бесстыже глазевшего на них.
– Вам сумки помочь до дому донести? – громко поинтересовался он, игнорируя напрочь недовольство старшей Поспеловой.
– Нет, спасибо, мы справляемся, – резонно ответила товарный кассир, смерив его строгим взглядом.
Сэро встал, напоследок почесав приластившегося кота за ухом, и уверенно зашагал Поспеловым наперерез.
– Руки отвалятся так справляться, – заметил он, не сводя с позеленевшей Любы проказливого взгляда, будто приготовился вот-вот похулиганить. И тихоня знала – ему это ничего не стоило.
– Не беда! – запротестовала Александра. – Мы привыкшие. Жизнь научила быть сильными!
– Ну, Вас-то научила, а дочке разве обязательно? – мило улыбнулся Сэро. Школьник развлекался, видя, как белая, будто смерть, Люба боится, что он проболтается грозной маме про их ушедшие в прошлое отношения.
«Если он щас даст понять, что близко знает меня, мне дома – хана! Ой-ой-ой, Сэро, ну пожалуйста, не надо! Ну что тебе стоит?! Прошу, умоляю: только не при маме! Будь человеком!» – причитала девочка, перепуганно таращась на парня, забавлявшегося с её молчаливой истерики.
– Мамзель, позвольте Вам помочь! – ухмыльнулся сорванец и потянулся за авоськой, что держала тихоня.
– Лишнее! – попыталась его обойти злившаяся Григорьевна. – У вас свои дела есть!
Кто-то резко выхватил у Любы другую авоську. Имир, неслышно подъехавший сзади на велосипеде, повесил сумку на руль и быстро забрал у девочки вторую.
– Добрый вечер, Александра Григорьевна! – учтиво поприветствовал товарного кассира отличник, затем мельком взглянул на сверстницу и, считав её страхи, понимающе промолчал. – Обе сумки отвезу к вам на переулок и за калиткой поставлю, хорошо?
Не дожидаясь ответа от растерявшейся женщины, парень оттолкнулся от земли и быстро уехал.
– Шустрый какой! – растерянно охнула мама, глазея на растворившийся вдали силуэт.
Люба выдохнула. Сэро мстительно усмехнулся.
Измученная тревожным ожиданием апокалипсиса, нервно дыша, тихоня, устав от его долгого оценивающего взгляда, отвернулась, признавая своё поражение. А в родном доме поздним вечерком за чаем с вареньем девочку ждали грозные материнские проповеди про опасных красивых парней.
«Да уж, случился вечерок! Ну и воскресеньице свалилось на мою голову! – тяжко вздохнула школьница, прижав плотнее к груди взятые в библиотеке книги. – Видимо, они приходили на станцию к Алмазу. Да-а-а, Сэро, умеешь ты трепать нервы! Если на Кабана есть управа, то на тебя – нет. Только договариваться!»
– Поспелова-а-а-а!.. А ну стой!!!
«Чёрт!» – Старшеклассница недовольно смотрела на догонявшего её Картавцева.
– Куда так несёшься, а?! – оскалился Игнат, подойдя к ней.
– Никуда я не несусь. Это ты медленно ходишь. Нам вообще по пути?
– А-а-а, вот ты как?! – заржал мальчик, самоуверенно оглядев её. – Книжек куча?.. Зубрить домой спешишь?
– Что за глупости! – поморщилась тихоня, не оценив дурной шутки. – Просто читать люблю.
– Ну так ясно! Больше же ничего прикольного в твоей жизни-то нету! – опять некрасиво загоготал школьник, довольный своим остроумием и красноречием.
Поспелова кисло вздохнула.
Игнат тоже был изгоем в 10 «А», только в другой категории.
В прошлом Люба, получая горы насмешек, оскорблений и гадких кличек, замыкалась, пряталась, молча страдала и подпускала к себе только проверенных временем Веру и Соню.
С Картавцевым же дела обстояли иначе. Его тоже гнали, обзывали, клеили обидные прозвища и нередко били. Но Игнат не прятался и не замыкался – наоборот, стремился дружить с теми, кто его гнал и бил. К обидчикам он старался попасть в друзья, только вот доступ в закрытый клуб звёзд 10 «А» долговязому несуразному мальчишке с нервным лицом был недоступен. Картавцев, проглотив унижение от лидеров, выбрал роль их личного клоуна, прислуги и сторожевого пса. Чтобы быть не на дне, а над дном, Игнат начал издеваться над теми, кого так же, как и его самого, долбили местные забияки. Стоило Тимону улыбнуться в чью-либо сторону, как клоун впопыхах подхватывал эстафету (которую и подхватывать-то не просили) и буквально выворачивался наизнанку, изгаляясь над жертвой, чтобы заслужить доверие и горстку поощрения от шатена и его свиты.
Компания Степанченко благосклонно принимала Игнатовны выкрутасы в адрес Любы и подобных ей терпил, но от своего круга держала прислужку на расстоянии, никогда не подпуская близко, – так повелитель держит подальше от себя удобного, но неугодного вассала.
Для подобного обращения были свои причины: Картавцев являл собой создание весьма чудаковатое. Он мог поднять и стрескать при всех упавший на затоптанный пол столовский пирожок, доесть остатки еды в чужой тарелке. Неразборчивая прожорливость Игната вызывала в ровесниках не жалость, а злую брезгливость. Бывало даже, ему предлагали доесть еду, в которую плюнули – и это школьника тоже не останавливало, несмотря на глумливый гогот со всех сторон. Валентина Борисовна звонила бабушке – и выясняла, что мальчик не голодает и кушает много больше, чем следовало бы. Тем не менее Игнат постоянно топтался у раздаточного окошка и просил вторую, а то и третью порции, клянчил у ребят остатки котлет и сосисок, а во время дежурства «А» класса по школе рвался выносить со столовой помои. В ученической среде показывать прожорливость, а уж тем более доедать за остальными было из рук вон неприемлемо. Школота такое не прощала.
На своё горе, кроме ненасытности, в среднем и младшем звене Игнат славился обильной плаксивостью. Слёзы мальчику сверстники тем более не прощали. Рыдаешь от досады, боли или оценки – значит, слабак. Место слабаков – на дне школьной иерархии.
Люба считала Картавцева придурошным. От Игната можно было ожидать всё и сразу: слёзы мгновенно сменялись приступом бешенства, глубокая грусть спонтанно перетекала в первобытное гиканье. В старших классах до мальчишки допетрило, что он белая ворона, только на сочувствие к другим отщепенцам это открытие его не сподвигло. В издёвках над безответными Игнат перещеголял заядлых хулиганов, пробивая дно хамством и гадким поведением (доставалось даже учителям, хоть раз показывавшим слабину). Исполнял он гнилые выходки с феноменальной энергичностью и звериной жестокостью. Правда, лидеры школы ни бить, ни козлить его от этого меньше не стали.
– Прусь я, значит, в шарагу физ-ру отрабатывать, а боров усатый вываливает, мол, он занят! Чем занят может быть недотырок тупой? Я ему так и сказал, что он мразота! – бурно делился фантазиями сутулый парнишка, широко вышагивая паукообразными конечностями по щербатой обочине.
Поспелова, недовольная его компанией, слушала бахвальство да брехни вполуха. Наобщавшись вволю с такими крутыми собеседниками, как умные, сметливые Ибрагимовы, бывалый Денис да интересный Овчинников, она не могла воспринимать с серьёзным, или хотя бы с нейтральным лицом болтовню пыжившегося Игната, который в её глазах выглядел непроходимым болваном.
От нёсшего пургу ровесника, пендрившегося изо всех сил, не укрылось её пренебрежительное равнодушие. Картавцев считал Любу существом ничтожным, ниже себя, поэтому, будучи товарищем заурядным, но амбициозным, нрава трусливого да мелочного, обиделся и решил отыграться.
– Кто та уродливая старуха, что на прошлой неделе беседку в твоём дворе красила?
Школьница, поморщившись, сначала не поняла, о ком речь, а потом обалдела:
– Это моя мама. Не называй её так!
– Как?! Старпёрша, да? Гы-гы! Чего твоя мамашка такая бабка, а? – вращая выпученными злыми глазами, Игнат скалился во весь свой нелепо широкий рот.
Шокированная его дурным поведением и хамством, Поспелова недоумевала. Игнат скрючился и передразнил состояние одноклассницы.
– Чего таращишься, кривобокая?! Фу, косорылая! Кому ты нужна, макака облезлая?
«Вот идиот!» – удручённо вздохнула сверстница, решив, что отвечать в подобном духе и опускаться до его уровня чести много.
Зашуршали шины от торможения об асфальт. Ибрагимов развернул руль велосипеда ей навстречу и улыбнулся:
– Привет, Люба!
– Привет, Имир! – мило ответила она.
Выпав в осадок, Картавцев ещё больше скрючился и застыл с корявой улыбкой на лице, не успевшей исчезнуть при появлении школьной звезды. Он опасливо переводил вопрошающий взгляд с тихони на цыгана – и обратно.
Повисло давящее, но весьма красноречивое молчание. Отличник свысока смерил Игната холодным небрежным взором, в котором отчётливо читалась короткая, не допускающая возражений фраза: «Пошёл вон!»
Чудак из 10 «А» трусливо улыбнулся, услужливо согнулся в коленях и, пятясь задом, обошёл парочку кругом. Девушка только и видела, как неказистое тело одноклассника, покачиваясь из стороны в сторону, спешно удаляется, уменьшаясь в размерах.
– Ты меня спас уже дважды! – заметила довольная Люба.
Имир усмехнулся, кивнул в сторону Игната, растворившегося вдалеке:
– Напрягал?
– Мягко сказано!
Подростки продолжили путь вместе. Юноша медленно катился рядом, виртуозно держа равновесие. Поспелова восхищалась его грацией и мастерством: она бы уже точно успела грохнуться с велика, если б так же отпустила руль.
– Ну что ж, мне приятно быть полезным! Ехал по своим делам, а встретил тебя. Вот, остановился, решил поболтать… Давно не виделись!
Люба смутилась, вспомнив некстати Натальины слова о его чувствах.
– А первый раз когда я тебя успел спасти? – поинтересовался отличник.
– В воскресенье. – Попутчица собралась с духом, выбросив неудобное смущение за борт. – Меня чуть Сэро маме с потрохами не выдал! Думала, ещё чуть-чуть, и он вывалит ей про все наши прогулки…
– Ах-ха-ха! Брат любит провокации, а ты ему поверила. На что Сэро и рассчитывал. Не парься, Люба! Он бы тебя не выдал!
– Очень сомневаюсь!
– Ваша ссора значения не имеет. Сэро секреты хорошо хранит, – заверил её брюнет. – Хочешь, за тобой на днях зайду: прогуляемся в общей компании? Там все будут: Илья, Ден, Ната, Лена, Паша…
– А брат твой? – перебила девушка, напряжённо поглядывая на него.
– Будет. Люба, нет смысла избегать общения со мной и другими ребятами только потому, что не общаешься с Сэро. Тебе никто ничего плохого не сделал, в том числе, и он.
– А я и не избегаю!
– Само собой, – с иронией согласился отличник.
– Хочешь сказать, мне помириться с ним пора? – нахмурилась школьница и резко остановилась.
Ибрагимов затормозил следом.
– А что мешает?
– То, что Сэро у реки мне наговорил! Ты же не просто так разговор завёл, правда? Что тебе будет с того, если мы помиримся? Не хочешь ли ты, Имир, узнать, надо ли мне это? Зачем оно мне?
Имир спокойно посмотрел на ровесницу.
– Ну так расскажи, надо тебе это или нет, Люба.
– Вроде, надо, из чистой выгоды: Сэро во врагах мне не нужен, и я уже за месяц нашей ссоры поняла, что он вредный и мстительный. Но примирение для меня унизительно! Получается, я докажу Сэро, что ему может сойти с рук любая выходка и все те слова, что он мне наговорил! Считаешь, что твой братик ничего плохого не сделал? Ещё на мою голову его действий не хватало! Почему он со мной общался? Сам же выдал на Набережной, что я нафиг никому не сдалась, в отличие от Алины Мстиславовны и её лифчиков!
– У него с англичанкой ничего не было. Это просто чьи-то пошлые фантазии, – попробовал заступиться за брата школьник.
– Да что ты?! – не на шутку разошлась тихоня. – Сэро заявил, что очень даже было, и опозорил он её чисто смеха ради! Расписывал в красках, не переживая о моих чувствах! Мол, Поспелова, твоё место с краю, заткнись и знай свой шесток, потому что ни один вменяемый пацан на тебя не западёт!
«Чёрт, Сэро, нафига?!» – оторопело вздохнул близнец, закатив глаза.
– Люба, я не в силах объяснить поступки брата. Пусть Сэро сам тебе рассказывает, с какой целью наврал и зачем обидел. Извиняться за него я тоже не буду. Но нам всем тебя не хватает, в том числе, и ему.
– Пусть подходит тогда первый!.. Не юли, Имир! Ты же подъехал не просто так: помирить нас хочешь?
– Если и так, то что?
– Да ничего! Сэро то, Сэро сё… Слишком много возни вокруг него! Как будто мне есть до него дело! С чего ты решил, что я с ним вообще когда-либо дружить хотела?! А если нет?!
– Люба, остынь! Я не навязываю тебе брата, просто предложил прогуляться вместе с компанией.
Разгорячённая всплывшей обидой, старшеклассница задумалась. А потом выдала такое, о чём потом долгие годы вспоминала с тоскливой улыбкой, удивляясь своей спонтанной храбрости.
– Мои родители сегодня в Краснодар уехали…
– Вот как? По какому поводу? – с любопытством прищурился юноша.
– Тётка неожиданно померла. Жена маминого старшего брата. Мы с ними не общались толком, но родители, узнав, сразу решили поехать, чтобы поддержать дядьку, отдать память.
– Ясно. Всё кто-то у вас мрёт и мрёт, – заметил парень.
– Ну, я тут не при чём! Не ко мне вопрос! – чопорно фыркнула школьница.
– Это понятно, – улыбнулся собеседник. – Тем более с нами погулять сегодня тебе надо!
– Не хочу! – с вызовом ответила девушка. – Лучше ты ко мне приходи.
Ибрагимов задумался.
– Хорошо, позвоню Дену и передам Сэро, если разрешишь.
– Не разрешаю! Не хочу видеть ни твоего брата, ни Дениса, – глядя, как отличник внимательно слушает её, тихоня вдруг выпалила, сама от себя не ожидав: – Я жду в гости тебя одного.
От удивления брови Имира резко подпрыгнули вверх. Он заморгал, поморщился, видимо, думая, что ослышался, а затем вперился испытывающе ей в лицо.
«Что ты мелешь, Люба?! Как ты дотакого вообще додумалась?! Наташа наврала, как пить дать, а ты уши развесила! Он тебя сейчас прибьёт, курам на смех пустит! Мамочки-и-и-и!» – покраснев от стыда до корней волос, старшеклассница боялась не то что отвести взгляд от чёрных глаз ровесника, но даже моргнуть, пошевелиться, кляня вдоль и поперёк свой неумный язык за бесконтрольную болтливость.
Неосознанно подавшись вперёд, Имир навис над испуганной приятельницей, накренившись вместе с велосипедом. Гляделки продолжались. Многозначительное молчание повисло в воздухе, потрескивая крошечными зарядами между неловкостью одного и напряжением другой.
– Меняодного ждёшь? – вдруг медленно повторил смутившийся юноша последнюю фразу тихони, решив удостовериться в твёрдости её намерений.
– Только тебя, – заверила она, широко распахнув с перепугу серые глаза.
«Заткнись, дура! Извинись и забери слова обратно!» – истерил внутренний голос, но язык продолжал исполнять своё.
– Почему бы не поболтать один на один о всяком разном за кружкой чая с малиновым вареньем? Нам же есть что друг другу рассказать, верно? – смело произнесла пунцовая Люба, так и не понимая от ужаса, что ею сейчас движет.
– Верно. – Брюнет улыбнулся, взяв себя в руки. Старшеклассница услышала в его голосе грустные нотки. – Хорошо, Люба! Приглашение принимается. Я приду. Один. Что принести к столу?
– К столу? – не поняла Поспелова, убитая наповал его согласием.
– С пустыми руками в гости не ходят, – пояснил парень, всё ещё нависая над ней. На его красивом лице заиграла интрига, смешанная с азартом. – Что вкусного купить? Может быть, торт?
– Торт? – как попугай, глупо переспросила тихоня и нервно облизала губы.
– Торт, – констатировал Имир, загадочно улыбнувшись. Любу затрясло. – Белый крем, розочки…
– Что?
– Ты в детстве на днюхах такой хотела?.. Мне Ден рассказал. Найти тебе похожий торт?
– Найди, – еле выдавила она, чувствуя, что рот немеет, а по телу начинает гулять мелкая дрожь.
– Договорились! К восьми подойду, – подвёл итог отличник, поднял запястье и взглянул на часы: – Пять вечера уже. У меня осталось не так много времени, да и мы почти подошли к переулку. Здесь и расстанемся. До встречи, Люба!
«Тебе хана». Поспелова, застыв столбом, глазела, как Имир ловко сел на велосипед, разогнался и мигом исчез за видневшимся вдалеке поворотом.