Отморозок Чан 2 Исаак Вайнберг Чан решает, что батончик у старухи в автобусе принадлежит ему по праву сильного. Он разрывает упаковку, откусывает половину, вторую половину жуёт по дороге к выходу, а когда бабуля возмущается, показывает ей средний палец и спускается по ступенькам, по пути пинком вышибая подростка в наушниках. На обочине его встречают лес, дым на горизонте и трое мужиков, которые пилят упавшее дерево жалкими ножовками. Чан оценивает обстановку, оскорбляет усатого жиробаса, отбивается от заботливого старика и понимает: без оружия и в резиновых тапках он здесь долго не протянет. Чан — бывший спецназовец, бродяга метрополитена, привыкший решать проблемы кулаками и обрезом. Он умеет убивать, врать и воровать, но не умеет жить иначе. Его мозг, заражённый чем-то непонятным, подбрасывает слова вроде «взапиздь» и «чертоги», и он боится, что скоро начнёт говорить как профессор, а то и хуже. Он не доверяет никому, презирает слабых, но сам оказался беспомощным: без своей формы, без стволов, в чужих трениках с петличками. Деревня отца Анатолия обещала спасение, но Чан чует, что спасение всегда оказывается ловушкой. Чан убивает двух охотников ради сапог и пистолета «Император», который осечкой спасает жизнь своей жертве, но не спасает от ножа. Он находит карту с пометкой «НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ» и понимает, что кто-то направляет его вглубь леса, где водятся чудовища. В деревне его кормят яйцами и сыром, а потом показывают труп сестры Тамары с выломанными рёбрами. Чан научился переключать зрение: видеть либо кошмарных тварей, либо обычных людей, которые сами себя режут и друг друга. Он не знает, что реально, а что глюк, но знает точно: в этой деревне все либо сумасшедшие, либо мертвецы, либо и то и другое. ==================== Глава Б1. Добрая бабуля Глава Б1. Добрая бабуля Голова болит – ёбнись. Яркий солнечный свет хуячит так нещадно, что глаза открывать совершенно взапиздь, то есть неохота, потому что даже через закрытые веки адские лучи сверлят моё правое полушарие где-то в районе виска с такой яростью, что страшно даже подумать, что они сделают с моей башкой, откажись я от защиты своих храбрых кожаных век. Взапиздь… И где ятакое слово-то, блять, изучил? Уж точно не в университете, потому что в университете я нихуя не учился. Но слово явно какое-то академическое, выёбистое такое, интеллигентное. Вот сказал его, а точнее подумал, и сразу перед глазами образ: просторная гостиная, в камине трещат поленья, Фёдор Михайлович сидит в кресле, ноги укрыты шерстяным пледом, пьёт чай из фарфоровой чашки. К нему подходит Тамара Васильевна, его экономка, и спрашивает: "Фёдор Михайлович, не изволите ли обсудить бюджет?", а он отвечает ей спокойно, по-царски: "Взапиздь твой бюджет, Тамара Васильевна – я пью чай". Да уж, слово явно заумное, непонятно, где я его откопал в этом деградирующем мире, в котором более уместно слово "ебаный пиздец", что по сути своей является не словом, а словосочетанием, но в современной реальности это несущественная разница, потому что в ней уже мало кто знает, чем отличается слово от словосочетания, что, собственно, и приводит к мысли о неуместности этого выёбистого слова "взапиздь": оно тут, как белый голубь на куче коровьего говна. Короче, блять, чувствуется в этом какая-то зловещая тайна, которая поглощает меня всё больше, и, кажется, я теперь знаю, чем мне предстоит заниматься всю оставшуюся… Стоп! Какая нахуй "взапиздь"?? Какая нахуй тайна?? СВЕТ! Мне веки прожигает ёбаный СОЛНЕЧНЫЙ свет! Думаю, это куда более важная тема для размышлений. Хули тут делает ебучее солнце? Я же был под землёй. Вроде… Так, надо срочно вспомнить свою нелегкую жизнь и понять, как так получилось, что у меня болит башка. Активирую режим воспоминаний. Помню тоннели метро, помню капитана с его дебильной манерой ругаться, словно он персонаж ебучих детских мультиков, помню наши приключения, которые можно смело называть "удивительными", потому что каждый новый день, а иногда и каждый новый час, я удивлялся всё сильнее обостряющемуся долбоебизму капитана, из-за которого мы оказывались то в окружении пизданутых спартанцев с бесконечными обоймами в автоматах, то по колено в дерьме под дождём из самоубийц, возомнивших себя птицами-мутантами, а в конце наших замечательных путешествий нам даже "подфартило" убегать от гигантской тефтели из людей, что я считаю самым вопиющим доказательством величия стратегических талантов капитана и его беспрецедентных умений не попадать в хуёвые ситуации. Ну а закономерным итогом приключений под командованием капитана-долбоёба стала… Смерть… Точно! Нас убил ебучий Счетовод! "Четырнадцать", "пятьдесят восемь", "триста девяносто". Хуй знает, что он там высчитывал, наверное, тактические проёбы капитаном, но по итогам расчётов он от всей души прописал мне в ебальник, видимо, в сумраке перепутав с кэпом. Короче, получается, что я умер. Спасибо, капитан. Не скажу, что удивлён, но какой-то неприятный осадочек, небольшая обида, чувство, что ты мог бы хоть чуть-чуть постараться не приводить нас к смерти – остались. Жаль, конечно, что я умер, а то спросил бы тебя, капитан, уверен ли ты, что не проебался с выбором профессии? Точно не стоило пойти в балетное училище, а не выбирать специальность, подразумевающую ответственность за жизни людей? Хотя, ты, сука, и на должности театральной балерины умудрился бы проебаться как минимум так, что умерла бы половина населения планеты. Хотя стоп. Может быть, я рано ругаюсь на капитана? Не очень-то я похож на мёртвого. Я, конечно, не бывал мёртвым раньше, но сомневаюсь, что они, покойнички, могут так потрясающе ясно мыслить, да ещё и фонтанировать при этом блестящим, утончённым, постапокалиптическим сарказмом. Видимо, "счетовод" не убил меня, а просто вырубил, а затем вытащил на поверхность, чтобы трахнуть на свежем воздухе, что объясняет наличие яркого дневного освещения. Но откуда тогда все эти голоса? Зрители? Он решил обесчестить меня прилюдно?Понятно, значит дело не в свежем воздухе, а в ёбаном тщеславии: "Посмотрите, кого я вырубил и сейчас трахну! Легенду Метро! Величайшего воина подземелий! Никто никогда не побеждал его в бою, но я смог! Подкрался к нему, как ёбаная крыса, отвлёк математикой и, когда он потерял бдительность, как последняя бесчестная мразь, исподтишка засадил ему с локтя в ебососину". Что ж, у меня для тебя плохие новости, "Калькулятор": как только я закончу с размышлениями, ты пожалеешь, что не убил меня, пока у тебя была такая возможность. Я устрою тебе апокалипсис: смертоносный ливень из сокрушительных ударов по ебальнику с двух рук и двух ног, которые я буду наносить с такой скоростью, что они сольются в один единственный удар длиною в остаток твоей жалкой жизни, в конце которой тебя ждёт смерть от бесчисленного множества ужасающих травм. Короче, Счетовод, твои зрители пока не знают, что на самом деле пришли посмотреть, не как ты обесчестишь моё бездыханное тело, а как я отхуярю тебя насмерть… Кстати, о зрителях. Как-то близко их голоса звучат. Странно… Кто-то вон шуршит фантиком прямо у меня под ухом – видимо, решил заточить чипсаков, пока "Счетовод" разминается. Хотя чего тут странного? Может, это очень маленький стадион, типа пять на пять метров, чисто для проведения соревнований по шахматам. А что? Их один хуй придёт смотреть максимум шесть человек, а игрокам хватит и метра, чтобы разместиться со своей ебучей доской, особенно если будут играть стоя, а один из них будет держать на руке "походные" шахматы. Соревнования по шахматам вряд ли приносят много денег организаторам, а тут тебе и экономия на площади и экономия на свете… Сука, я ещё и экономистом стал нехуёвым, откуда во мне столько новых талантов? Короче, стадион пять на пять – это вполне себе не тупорылая теория – возможно, я действительно сейчас на нём. Хотя… Как-то глухо голоса звучат, непохоже, что мы под открытым небом… Блять, да заебали эти шарады! Я со скрипом поднял "кожаные затворки". Свет потоком хлынул в недра глазных яблок, впился в зрительные нервы и по ним моментально попал прямо в мозг. Я ожидал услышать глухой хлопок, с которым лопнет моя башка, когда свет, словно пламя по фитилю, дойдёт до мозга, но, как ни странно, моя головная боль не только не усилилась, но и попустила. "Попустила", блять… "Зрительные нервы", блять… Да что со мной? Больно вычурно я стал базарить… Судя по всему, по ебалу я получил от какого-то профессора. Ладно, надо оглядеться по-быстрому. Так бля… Сижу в автобусе на пассажирском кресле (том, которое ближе к проходу), примерно в середине салона. На сидении рядом со мной горой свалены различные сумки (явно не мои, уж слишком дохуя на них цветочков и всяких гейских значков с животными). На полу, под моими ногами, в мерзкой зеленоватой жиже плавает всякий мусор, валяются какие-то разбитые склянки, пакет из-под чипсов и сами чипсы, бутылка с водой, фантики из-под шоколадок и промокшая тетрадка. Короче, это явно не моё место – тут, походу, ехала какая-то запредельно охуевшая свинья. Ёб твою мать… Во что я вообще одет?? Только сейчас я обратил внимание на резиновые тапки на своих босых ногах и синие треники с петличками под пятку… А где мой обрез?? Где все мои пушки-то, ебаный твой рот??! Я принялся обстукивать карманы, затем проверил подмышками, даже под задницей посмотрел. Нету… Пришлось обыскать «цветочные» сумки, – мало ли всё-таки мои, ведь раз уж я нарядился в треники с петличками, так хули бы не обхуячить свои сумки значками с котятами, терять-то уже нечего. Внутри сумок были тряпки, игрушки, книжки, кружки, хуюжки и другое нахуй ненужное дерьмо… Вот сууука, блять… Ситуация, скажем прямо, "Лучше б я всё-таки сдох": одет как чмо, безоружен как чмо, ещё и весь в мусоре сижу как чмо, притом ебаное. Может, я в ад попал? Очень на то похоже, хотя не хватает прищепок с разноцветными кисточками на сосках и той длинной истории капитана, которую он при первой нашей встрече рассказывал, только по кругу повторяющейся, и чтобы я её никак остановить не мог. Ладно, надо думать, как выбираться из того дерьма, в котором я, кажется, по самый нос утонул. Огляделся повнимательнее. В салоне старенького подразъёбанного вида автобуса «фулхаус»: бабы, мужики, дети, старики, все в гражданских обносках, подобранных по принципу «лишь бы потеплей», и все пиздят без умолку. Разговоры походу праздные: трут без дела, ни о чём особо не переживая. Оружия нет, во всяком случае на виду. Короче, точно не бойцы – "крестьяне". Все багажные полки забиты сумками, коробками, шмотьем обвязанным бечёвкой, некоторые пассажирские места тоже завалены вещами. В воздухе пахнет затхлым потом и гарью, словно где-то жгут костер. Пиздец, короче, полный: походу какой-то колхоз переезжает. Как я вписался в эту мудоёбскую компанию – нихуя непонятно… И где мы вообще, блять? Выглянул в окно. Стоим. Небо затянуто серыми тучами, вокруг лес… – Милочек, не поможешь старушке, а? Повернул голову. Напротив меня, с другой стороны прохода, сидит жирноватая бабуля, завёрнутая в старый грязный ватник. Она тыкает в мою сторону каким-то шоколадным батончиком в пёстрой упаковке. – Руки совсем уже не слушаются, да и зубов нет. Никак с упаковкой не управлюсь. Помоги, ради Христа, а то ж я так с голоду помру совсем… Несколько секунд, нахмурив ебяку, смотрел на старушку, прикидывая, не охуела ли она. – Ну, только если ради Христа, бабуся… – взял батончик, с ловкостью бывалого спецназёра разорвал упаковку, словно жопу врагу, и встал со своего места. – Вот спасибо тебе, внучок! Так помог, такой доб… – Да не за что, бабуль, – отмахнулся я, откусывая кусок сладкого шоколада с нугой и пробираясь к переднему выходу. – Ой, да я ж просто открыть просила, родненький! – разволновалась бабуля. – Тефе стофа флавково веедно, маазь… – не оборачиваясь, поднял вверх средний палец, чтобы ей было хорошо видно, на случай если она плохо слышит, у бабули возраст всё-таки. Не обращая внимания на её дальнейшие причитания, – уже поздно передумывать со мной делиться, – добрался до двери. Он была открыта, но на лестнице сидел какой-то пиздюк в наушниках, перекрывая выход. На спине спортивной куртки личинки (десять-двенадцать лет – максимум) был нарисован пёс бойцовской породы. Опасный походу поц… – Съебал нахуй, – буркнул я, ударом сапога отправляя пиздюка в полёт на улицу. Шкет ёбнулся на асфальт с жалобным "Ай!". Наушники улетели в сторону. – Вы чего творите, мужчина?! – возмутилась какая-то баба. – Это же ребёнок! – Так пусть воздухом свежим дышит. И сама вылазь давай. Глянь, погода какая на улице – ебанёшься… Не дожидаясь новых возмущений, спустился по ступенькам, прошёл по спине ещё раз жалобно крякнувшего пиздюка, с хрустом раздавил его наушники и сделал медленный глубокий вдох. Чёт горит… Метнул остатки батончика в ближайшие кусты и огляделся по сторонам, думая при этом, что стоит уже завязывать постоянно оглядываться, пока люди не решили, что я что-то спиздил и теперь на измене. Автобус стоит посреди разбитой дороги. Вокруг лес. Далеко позади над деревьями поднимается тёмная стена дыма. На капоте автобуса валяется дерево, а точнее несколько его здоровенных веток – само дерево лежит чуть дальше, преграждая дорогу. Неспешно обошёл густую крону сибирской сосны, или дуба, или берёзы (не ебу, если честно). С другой стороны дерева обнаружил троих мужиков, с усердием пиливших ствол какими-то жалкого вида металлическими пилами, какими лично я бы не рискнул и колбасу копчёную резать… – Слышь, ебло, чё тут случилось? – поинтересовался у одного из мужиков: жирновастого усатого полу-хряка в драной тельняшке и мешковатых штанах цвета хаки. – А ты головой подумай, Эйнштейн, – грубо предложил хряк, не поднимая на меня глаз. – На что похоже? Концы его дебильных длинных усов качались из стороны в сторону в такт движениям пилы в руке. Так и хотелось схватить его за эти ебланические косички руками и уебать с колена в пятачину… – На то, как я в третьем классе вместе с друзьями пытался трахнуть твою толстожопую мамашу? – предположил я, ещё раз оценив взглядом, как они в три рыла, охая и обливаясь потом, усердно пилят здоровенное дерево маленькими пилками. – Ты, сука, совсем охуел что ли?! – полу-хряк выпрямился и нацелил на меня свои злобные зенки. Дебильные усы недовольно покачивались, явно разделяя чувства хозяина. – Ты чё городишь-то?? – Да ладно, я ж пошутил просто, пирожочек, – поднял ладони в примирительном жесте. – Не напрягайся. Ничего у меня с твоей мамкой не было. Я и в школе-то не учился. Занимайся в общем – не буду тебя отвлекать. Хотя… Ты же понимаешь, что этими ножичками придётся лет триста здоровенное дерево пилить? Может, лучше подождать. пока его черви пожрут, да муравьи растащат? Мне кажется, быстрее получится… – Слушай, мужик, уйди уже отсюда, от греха подальше, – лицо хряка раскраснелось от гнева, а усы, кажется, стали ещё длиннее и уёбищнее. Отложив пилу, ко мне подошёл другой лесоруб: тощий старикан с жиденькой бородой, в спортивных штанах, кожаной куртке на голое тело и серой шерстяной шапке на голове. Он встал между мной и своим агрессивным другом. Как раз вовремя, потому что я уже собирался активировать режим хищника и с жутким воплем разорвать усатую залупу пополам: – Сынок, там впереди деревня будет, километрах в пяти – может, пешком дойдёшь? – предложил он. Добро так, по-отечески, положив руку мне на плечо. – Батя, а может, ты клешню уберёшь, пока я тебе её в жопу не засунул и через рот не вытащил, что б тебе язык удобнее было ладошкой тормозить, когда в следующий раз задумаешь мне советы давать? Старик спешно убрал руку. – Ты чё, Хоттабыч, не видишь, с кем разговариваешь вообще?? – продолжил давить я, жестом пригласив осмотреть меня с ног до головы. – Я спецназёр, ебанько. Людей каждый день убиваю, причём чаще по-приколу. Старик осмотрел меня с каким-то скепсисом. Сначала я прицелился въёбать ему с ноги в кадык, чтобы развеять сомнения, но потом вспомнил, как одет. Сука, я же не в своей снаряге: ни разгрузки козырной, ни выёбистой прыжковой формы, ни щербатых стволов в потёртых кобурах. На мне ебучие треники, тапки и растянутая майка. Короче, скорее на перепившего палёной водки соседа похож, доебавшегося с охуенно приукрашенными байками о былой службе в охране семейного кафе на Советской станции, где из оружия выдавали сухую берёзовую ветку да ебучий свисток. – Я на отдыхе, если что… – попытался объясниться я, отведя взгляд в сторону. – Форму свою военную, распиздатую, перепачкал кишками одной компании шумной, которая спать мешала. На стирке она, короче… Переоделся вот, временно… во что было. Ты пойми, отец, я обычно так не одеваюсь, ясен хуй, но жена вот проебала чемодан с вещами запасными… Пришлось… Да чё я перед вами тут оправдываюсь вообще??? Оделся во что оделся, блять! Вас ебать не должно. Чё ты, дед, хотел, короче? По ебалу? Или ножом в печень? Дедок отступился на шаг, хотя вид у него был не особо испуганный: видимо, история моя про форму на стирке не зашла. В общем, до конца старикан не поверил, но на всякий случай отступил: иногда и пиздабол не врёт. – Послушай, сынок, я всё вижу, всё понимаю: ты устал, дорога долгая, поломка эта ещё, нервы как струны натянуты, вот и ищешь на кого злость выместить. Но мужики ведь в том же положении, да только конфликтов не провоцируют, а пытаются как-то ситуацию разрешить – путь освобождают. Они тебе ничего плохого ведь не сделали, правда? Так ты это, ступай ради бога, а? Старики сами пять километров не протопают, а ты-то явно сдюжишь – мужик-то, вижу, крепкий… Может, кого на помощь нам позовёшь, с инструментом посерьёзней… Я задумчиво посмотрел на дымящийся горизонт. Леса горят – бля буду. И если эти супчики не успеют убрать ебаное дерево до того, как сюда придёт огонь – мне пиздец, потому что пожар лесной, наверняка, хуй пешкомобгонишь, тем более в резиновых тапках… Всё так же задумчиво глянул на «ножичек», зажатый в руке хряка, а потом на тот, который оставил лежать на стволе дерева старикан… Да – они точно не успеют… – А ты, папуля, не помнишь, как я в этот автобус вообще попал? – Так же, как и все мы, должно быть. Бежал от тварей. – И куда же мы все бежим от тварей? – В лесную деревню отца Анатолия и его товарищей. Там тварей нет совсем. Жить можно спокойно… – Отец Анатолий, говоришь… – задумчиво почесал подбородок. – Где тут у вас пушки лежат и хавчик, не подскажешь? Ты не подумай, я посмотреть только… – Так нет у нас оружия же, – нахмурился старикан. – Беженцам строго настрого запрещено его с собой брать. Все вещи перед посадкой досматривали, ты забыл, что ли? А про еду у людей в салоне поспрашивай – обязательно кто-нибудь поделится, тут народ хороший, добрый. – Да поделилась уже старушка одна… Значит пушек нет… Хуёво. Хотя, может, старикан и напиздел… Да нет, по глазам вижу, что не врёт морщинистая рожа, нет у них оружия. – Ладно, батя, пойду я, – снисходительно похлопал его по щеке. – Но смотри… Чтобы не халтурили тут без меня: пилите как следует, как для себя. Уже почти начав съёбывать отсюда, я не выдержал и обратился к полухряку: – Слышь, жирный, сбрей эти усы к хуям, пока тебе кто-нибудь за них ебальник не разбил. Это повезло тебе, что я такой терпимый попался… Возвращаться за вещами в автобус не стал. Во-первых, хуй знает, где там мои вещи лежат, а во-вторых, если среди них моего оружия нет, то нахуй они мне, вещие такие, нужны. А, есть ещё и в-третьих: один хуй автобус рано или поздно мои вещи в деревню отца Анатолия подвезёт – так нахуя напрягаться? Короче, побрёл налегке. ---------- Глава Б2. И снова сапоги Глава Б2. И снова сапоги Не знаю, сколько хуячил по этой ебучей дороге в этих злоебучих резиновых тапках, но успел уже раз пять пожалеть, что не остался у автобуса вместе с другими долбоёбами пилить упавший дуб хлебным ножом. Сраные тапки постоянно слетали с ног, пяткираздирались об асфальт, резиновые петли натерли между пальцами кровавые мозоли. Бля буду: кого угодно убил бы сейчас за пару нормальных сапог… Посмотрел на небо: тусклое солнце уже клонилось к закату, нависая над дорогой, теряющейся за горизонтом. За спиной раздался треск. Обернулся назад, приготовясь отбиваться от дикого гуся с раздроченным еблаком, зажатым между крыльев, спутавшего скрип моих ебучих кожаных тапок с возбуждённым брачным призывом гусиной самки и прибежавшим ебаться. Но гуся за спиной не было. Передо мной стелился длинный просторный коридор: побитый кафельный пол; толстые ржавые трубы, идущие по пожелтевшему от сырости потолку; по сторонам – шпаклёванные гипсокартонные стены, которые никто не удосужился покрасить, и светлые деревянные двери, установленные по обе стороны коридора через каждые несколько метров. – В сторону, мужик! – грубо пихнул меня кто-то, оттолкнув к стене. Мимо прошагала компактная стрелковая установка с оператором, облачённым в чёрную броню. Проходя мимо, оператор на мгновение повернул голову в мою сторону. Лицо защищала чёрная маска с нарисованной на ней белой угловатой козьей мордой. Из сурового вида глазных прорезей тускло светило синим светом. Шаговая машина: по сути тяжёлый пулемёт, защищённый многослойным полимерным прозрачным щитом и имеющий две механические ноги. Такая херовина шла, повинуясь рукам оператора, ведущего её за две рукояти: она чутко реагировала на все его движения и могла не только развивать скорость вплоть до скорости человеческого бега, но и круто разворачиваться на месте, приседать, подниматься по ступеням и даже переходить в режим тарана, чтобы выносить запертые двери. Шаговая машина, ведомая оператором, ушла вперёд метров на семь. Из глаз оператора ударил яркий синий свет. Он провёл взглядом по левой стене коридора, а затем, развернувшись, просканировал стену справа. Наконец он повернулся в мою сторону и стал разъяснять ситуацию специальными жестами. Хер знает, зачем он это делал: понял только, что справа за стеной, походу, прячется двадцать два человека, а слева – восемь. Что мне делать с этой информацией? Заказать на всех хавчик с доставкой? В следующий миг моя голова чуть не взорвалась к ебеням. Этот мудак начал потрошить стену одной бесконечной очередью, ведя стволом из конца в конец. Почему-то в этот момент мне вспомнились "Спартанцы", обстреливающие поселение огородников. Двери разрывало в щепки, стены – в труху и пыль, и эта пыль быстро залила коридор. Так быстро, что уже через мгновение сквозь её плотные облака я видел лишь вытянутое дульное пламя неустаннохуячевшего пулемёта. Закашлявшись, я отвернулся. За моей спиной сквозь серый туман на меня смотрели десятки синих глаз… Пыль хлынула в мои лёгкие, дышать было невозможно, я начал задыхаться, упал на колени, а потом и вовсе распластался на полу. По моей спине стучала цементная крошка, в ушах шипело. Я попытался вдохнуть: не получилось. Нужно свалить отсюда нахер… Резко оттолкнулся руками от пола, открыл глаза и увидел своё лицо. Густая чёрная борода, раскосые глаза, длинные волосы, мокрыми прядями свисающие вниз. Охуенный китаец… Это было отражение… Моё отражение в ёбаной луже, над которой я стоял в позе «упал-отжался». Вокруг шипел дождь, а по моей спине стучали тяжёлые капли. Принялся откашливать воду, которой успел наглотаться из лужи. Вдоволь накряхтевшись, сел на жопу. Вокруг были всё те же пейзажи: лес и дорога. Светало… Я что, провалялся тут всю ночь? Походу да. Видимо, споткнулся, уебался башкой в асфальт и уснул. Оно и немудрено, – уебаться в смысле, – в таких-то тапках. С ненавистью посмотрел на них: мерзкие резиновые хуесосы валялись в шаге от меня, злорадно улыбаясь своими ебучими петличками. Схватил одного и принялся яростно хуячить об асфальт, периодически поглядывая на второго: пусть смотрит, пусть видит, как страдает его охуевший дружок… – Ну и кто тут теперь, блять, смеётся?? Кому тут, сука, смешно? А??? Что не смеёшься?? Не смешно нихуя стало??? Иди сюда! Схватил второй тапок и принялся хуярить об асфальт уже обоими, словно обезьяна пойманными белками. Отхуярив обоих как следует, натянул на ноги. Пидорасы жалобно скрипнули. То-то же, блять… Теперь можно и подумать, что тут произошло. И я не про избиение тапок: оно может кому-то и могло показаться странным, но только потому, что этот кто-то никогда, блять, не подвергался насмешкам ёбаной обуви. Это обидно. А подумать я хотел о другой ситуации: что это меня вдруг приглючило? Коридор какой-то, пулемёт… Походу пока я тут "отдыхал", начался дождь, вода натекла в углубление, под ебальник, а когда стало заливать сопла, я и проснулся с перепугу. Инстинкт самосохранения, ебать его в сраку. Вот и подумали, хули. Ладно, некогда тут рассиживаться: надо как можно быстрее добраться до деревни и заточить чего-нибудь: есть хочу – умираю. Поднялся на ноги, размял затёкшие мышцы, с отвращением посмотрел на свою пристыженную обувку и поплелся дальше, скрипя при каждом шаге как еблан. Кажется, старик меня наебал-таки… Пидорас. «Километров пять» я прошёл ещё до того, как устал и устроил незапланированный привал на обочине, а после незапланированного привала я прошёл ещё столько же, если не больше, и никакой деревни… Ну, хуесос старый… Если до вечера так и не встречу ничего похожего на деревню – вернусь обратно к автобусу и проволоку тебя на твоём очке по асфальту все эти "километров пять", слушая твои вопли как радио… Насладиться визуализацией наказания охуевшего старика-пиздабола в своём воображении я не успел: заметил вдалеке две фигуры. Они хуячили от горизонта мне навстречу. Первая, блять, хорошая новость за сегодня… Хотя, может, и не очень хорошая: люди в наше непростое время редко бывают "хорошей новостью", потому что, хуй его знает, что им под "РПГ" приглючить может: решат, блять, что ты тёлка, которая трахнуть её умоляет в два смычка, и всё – ты участник забега, в котором лишь первое место обеспечит целомудрие твоего и без того настрадавшегося китайского очка… Как-то пидорно звучало. "И без того настрадавшегося очка" – сказал тоже… Настрадавшегося не в гейском смысле, а в библейском. То есть уставшем от мирских треволнений вместе со всем остальным телом. Заебалось очко моё сжиматься от ужаса, если коротко, в этом к хуям пизданувшемся мире, где бал правит жестокость, несправедливость и непосильные лишения. Короче, ебаться с мужиками на безлюдной дороге (да и вообще в любой другой локации), – это точно не лучшая идея для постапокалиптического досуга. То есть не "не лучшая", а вообще, блять, самая худшая из всех возможных идей для постапокалиптического досуга. Во всяком случае для меня. Будь со мной капитан, он наверняка имел бы совершенно другое мнение по этому вопросу. Но капитана голубиной фермы, слава богу, со мной не было, так что ябыстро и решительносошёл с дороги и сныкался в кустах, спасая своё очко от гипотетического надругательства. Фигуры приближались, я уже слышал их голоса: мужской рассказывал хуёвые шутки столетней выдержки, а девчачий хихикал так, словно эти шутки были смешными. Когда голубочки оказались совсем близко, я выглянул из кустов. По дороге шёл кабанистого вида мужик в охотничьем комбезе и резиновых сапогах, девчонка же оказалась не девчонкой, а шпаловидным подростом в таком же комбезе, что и у кабана, а вот на ногах молодого были не резиновые сапоги, а довольно сносные армейские ботинки… У обоих за спинами висели ружья, а у кабанистого мужика на поясе примастырены ножны, из которых торчала деревянная рукоять, а рядом – затасканная кобура с пистолетом, который любой уважающий себя бандит узнает с одного взгляда: «Император». Эта мразь – самый уёбищный пистолет в мире, и, я уверен, величайший позор Империи, хуй знает каким образом попавший когда-то в серийное производство. Интересен он был тем, что в отличие от нормальных пистолетов, в него отдельно заряжался порох и пули. В теории это должно было увеличить объём магазина до охуевших пятидесяти снарядов без особой потери в компактности, и по факту этой цели достигнуть удалось. Но какой, блять, ценой? Первым его достоинством была хуёвая герметизация многоразовой гильзы при заряде пули, из-за которой поражающая способность последней иногда могла достичь поражающей способности брошенной вам в спину бродягой пивной банки, что не сильно повышало ваши шансы на победу во внезапной пьяной перестрелке в баре, когда первый выстрел часто становится единственным. Вторым успехом инженеров, истекающим из первого, стала кривая автоматическая установка пули, способная понизить точность настолько, что, потеряв любимую работу и решив по этому случаю вышибить себе мозги из "Императора", вы могли случайно застрелить мамулю, спящую в соседней комнате, причём пуля прошла бы не по прямой траектории, через стену, а покрутилась бы сначала по комнате, съебала в коридор, пролетела под дверью и только затем убила бы вашу дражайшую мамку. Ну а вишенкой на торте стал ёбаный пороховой-кейс, который мог случайно детонировать при выстреле, оторвав вам руки и половину ебальника. «Императора» выпускали в обеих частях Империи, и, если вам повезло, и вы получили китайский экземплярчик, то шансы погибнуть при выстреле с "Императором" у вас примерно пятьдесят на пятьдесят, вне зависимости от того вы из этой хуйни стреляете или в вас. А вот если вам попался ствол, сошедший с российских конвейеров, то шансы выжить остаются только у того, в кого стреляют, причём шансы, стремящиеся к ста процентам. Короче, нет ничего удивительного, что "Императора" в народе куда чаще называют "Еблан", в честь человека, решившего из него пострелять. А ещё благодаря нему появилась поговорка: "Императору неважно, в кого ты целишься" – так говорили, когда ты хотел навредить кому-то, а в итоге навредил сам себе. Ладно, некогда мне тут размышлениям придаваться – надо догонять охотников, пока совсем далеко не ушли. Выбравшись из кустов, я поспешил вслед за ними. – Эй, бродяги! – крикнул им в спины, когда оказался метрах в десяти. – Вы случайно не из деревни отца Анатолия? Малец аж подпрыгнул от неожиданности. Через секунду оба обернулись на меня с удивлённымиебальниками. – Оттуда, – кивнул кабанистый мужик, внимательно оглядывая меня с ног до головы. – А вы… – А я из автобуса, – ответил я, остановившись меньше чем в полуметре от него и явно вторгнувшись в личное пространство. – Мы как могли к вам спешили, рассчитывали уже вчера вечером похрючить на нормальных кроватях в хорошо проветриваемых помещениях, а то поверьте – спать с полусотней пердящих стариков и детей в непроветриваемом автобусе – то ещё удовольствие. Но примерно в пяти километрах от вас, хотя по ощущениям в пятидесяти, на нас дерево ёбнулось. На автобус в смысле. Короче, меня за помощью послали, если коротко. Кстати, естьбритва, или машинка для стрижки или хотя бы зажигалка? – О господи ты боже… – мужик перекрестился. Малец, бросив взгляд на отца, поспешил перекреститься тоже. – Потери есть? – Да не, – махнул рукой. – Одну бабку раздавило, но её особо никто и не любил, так что мы это в приобретения записали, а не в потери. А вот дерево убрать сил не хватает. Ну или ума. Деревня-то где ваша? Далеко? – Рядом. Не больше километра. А зачем вам бритва нужна? – Да хочу жиробасу одному усы сбрить – бесячие, пиздец. Но это потом – просто к слову пришлось. Сейчас надо с деревом разобраться побыстрей, пока они там все ножи не затупили: хуй потом колбасу чем порежешь. – Вы не беспокойтесь, мы вас в деревню сейчас проводим, и с деревом тоже поможем. Правда, у нас в деревне беда преклю… – Да я сам дойду, бродяга, не парься, – перебил его я и кивнул на пацана. – Это сын твой? – Да, – он взял пиздюка за плечо. – Славка… – Здоровый, – кивнул я, оценивая. – Какой размер? – Чего? – нахмурился батя. – Не тупи, блять. Размер ноги у него какой, ёбт. – Сорок второй… – Как раз… – Что как ра…? Я сделал шаг, выбросил левую руку вперёд, ловким движением скинул застёжку с кобуры, вынул ствол, пока вёл вверх, развернул, большим пальцем снял с предохранителя, упёр ствол под подбородок мужика и нажал на спусковой крючок. Раздался щелчок. Осечка… Сука, блять, ебаная… Я ж говорил: говно ебучее, а не ствол… Не успел я удивиться той нечеловеческой ловкости и скорости, с которой завладел оружием этого деревенского хуесоса, и вдоволь наогорчаться досадной осечке, как получил кулаком в ебальник. Хорошо так – от души. Отшатнулся. Мужик вцепился в мою руку, держвшую его ствол (в смысле пистолет державшую, а не хер). – Ты что творишь!?!?– проревел он, выпучив глаза. Вместо ответа дёрнул его на себя и мотнул головой. Удар моей башки его не успокоил, а вот нож, который я успел выхватить из его ножен и которым ударил в бочину – прыти поубавил явно. По его ещё больше округлившимся глазам стало ясно: мужик понял, что ему пиздец… – БЕГИ, СЫНОК!!! – завопил он. – БЕГИ С..ХРЛПЛХМЛПМКАЛ! Голос мужика утонул в бурлящей в горле крови, когда я ударил его ножом в шею. Я ударил ещё дважды. Кровь фонтанами била из прорезанной артерии. Руки кабана на мгновение сильно стиснули мою кисть, а затем обмякли. Плечом оттолкнул мужика – он тряпичной куклой (или мешком с говном – кому как нравится) рухнул на землю. Круто развернулся. Пиздюк успел отбежать лишь метров на пять, видимо, последовал рекомендации отца, только когда убедился, что ему стопудово пиздец. Странно, кстати, что он не решил воспользоваться ружьём… Видать, бородатые анекдоты бати ему слушать хотелось куда меньше, чем сохранить патроны, в смысле что не любил он своего батю нихуя… Бессердечный ублюдок. Оценив траекторию побега Славика, метнул нож ему вдогонку. Нож с глухим ударом воткнулся в затылок пацана. Голова мотнулась вперёд, он потерял равновесие, в раскоряку пробежал ещё несколько метров, и, выставив перед собой руки, рухнул на асфальт. Но пацан явно был не из тех, кто привык сдаваться, так что пополз вперед. Рукоять ножа торчала из его башки словно плавник акулы… Я пустился в погоню… То есть неспешно побрел следом, потому что полз пацан, не сильно усердствуя: видимо, сохранял силы на то, чтобы мужественно не обосраться после того, как я его убью. Пиздюк прополз уже больше двадцати метров и судя по всему был полон решимости доползти-таки до деревни и ударить в тревожный колокол, так что мне пришлось вмешаться. Я наступил ему на спину, придавив к земле. – Прости пацан, но жизнь мужчины состоит не из одних лишь побед… Я оценивающе посмотрел на пистолет, зажатый в моей руке. Вынул магазин. Полный. Вынул пороховой-кейс. Тоже полный. Задумался… Нет… Ну его нахуй… Второй раз я рисковать жизнью не стану… Ухватившись за ствол, я склонился над пацаном и нанес несколько десятков ударов тяжелойстальной рукоятью в область виска, размозживбедолаге череп. Убедившись, что пацан точно умер, – для этого я вырвал нож из его затылка и "контрольно" перерезал горло, – взял его за руки и спешно, пока кто-нибудь ещё не поебашил по дороге и не спалил моё преступление, поволок прочь с дороги. Протащив тело пару метров, заметил, как его ботинки трутся носами об асфальт. Остановился. Сердце сжалось. Это не дело. Схватив паренька теперь уже за ноги, я продолжил тащить его к обочине. От мерзкого скрипа его переносицы об асфальт у меня сводило скулы. Но что поделать: лучше так чем попортить нормальные ботинки… Хотя, может стоило их сразу снять? Да, похуй уже… Стащив с дороги оба тела и их ружья, – которые оказались незаряженными: патроны хранились у старшого в кармане, – и, спрятав за кустами так, чтобы не было видно с дороги, я принялся расшнуровывать сапоги пиздюка. Переобувшись, я наконец ощутил себя человеком… – Другое, блять, дело, – довольно хмыкнул я. Сначала мне было как-то стрёмно снимать сапоги с покойника – всё-таки он родному отцу смерти желал, а такие чёрные мысли портят ауру личных вещей. Но теперь я знал, что отца пацан любил, просто отец нихуя не доверял ему и даже в тайне ненавидел, – а по-другому я не могу объяснить, почему этот бессердечный хуесос оставил собственного сына без патронов на дороге полной отмороженных уёбков. Я верю в ауру. Поступки людей влияют на неё: плохие делают темнее и притягивают беды, а хорошие – привлекаю удачу. Именно поэтому сегодня я получил неплохие ботинки – я неплохой человек. Конечно, не отними я батончик у той старушки, сейчас радовался бы пиздатым охуенным сапогам, потому что был бы пиздатым охуенным человеком, но… Все мы иногда делаем нехорошие поступки, и это не повод себя ненавидеть – это повод стать лучше. Ох уж это приятное чувство, когда ты постарался, приложил усилия, а судьба тебя за это наградила. В такие моменты невольно начинаешь размышлять о вселенской справедливости. Кажется, жизнь явно начинала налаживаться… От этой мысли и внезапно накатившего прилива радостной эйфории, я принялся кружить между березок, или сосен, или каких-то других деревьев в счастливом танце, а затем запел чистым и звонким как лестной ручей голосом. Птички подпевали мне, я улыбался, и даже лица убитых мной неудачников залились румянцем, а через миг они уже не могли сдержать умиления и, переглянувшись, расплылись в улыбках. Лучи солнца играли со мной: светили в лицо сквозь кроны, а когда я открывал глаза, прятались в густой листве; а зверушки собрались на ветвях, весело покачиваясь в такт ритму моего жизнеутверждающего пения. На самом деле я конечно же не пел и не танцевал: не хватало ещё споткнуться об корягу, улететь еблом в какой-нибудь камень, а потом ещё пять часов смотреть глюки про спецназёров с горящими глазами. Так что я просто ссал у дерева, чувствуя на себе неодобрительный взгляд мёртвых глаз убитой мной семьи. С кайфом поссав, я собрал всё добро в рюкзак одного из покойничков, предварительно вытряхнув из него всё лишнее (консервы, носки, какие-то самодельные ловушки на мелкого зверя, складную удочку, и кучу другого хлама), оставил только патроны для ружья. "Всем добром" были патроны, "Еблан", нож, да литровая бутылка воды, на случай если в горле пересохнет. Сначала я хотел взять и тушёнку, но потом решил, что нахуй надо таскать лишние тяжести: если деревню так и не найду – заберу хавчик на обратном пути, как раз к тому времени, наверняка, проголодаюсь. И ружьё, кстати, на всякий случай прихватил – мало ли нападёт кто, а у меня из оружия один нож ("Императора" я взял чисто по приколу, ну или чтобы орехи колоть, если угостит кто, – стрелять из этой хуйни я больше не собирался, разумеется). Выбрался на дорогу. Дождь едва капал. Надеюсь, снова припустит, чтоб смыл кровь с дороги, а то найдёт какой-нибудь сердобольный покойников, начнёт потом задавать неудобные вопросы… Мало ли мне в деревне подзадержаться придётся – в хуй не упёрлись эти подозрительные взгляды от соседей, так что, хотелось бы избежать откровенного палева. Последний километр я прошёл с комфортом: сапоги оказались удобными, а после резиновых тапок я бы сказал «пиздец какими удобными». Вселенная явно была мной довольна. Деревня оказалась совсем крохотной: два десятка домов в центре небольшого поля, на обочине дороги, и высокая смотровая вышка, сколоченная из досок, на окраине. Все дома свежепостроенные – этому поселению явно лет десять-двадцать, не больше, то есть живут тут наверняка жертвы РПГ, и ждать от них можно совершенно любой хуйни. Сначала всерьёз подумывал снять сапоги, сныкать их от греха подальше и забрать, когда буду уходить из деревни, – мало ли кто узнает эту обувку и вопросы начнёт задавать? – Но потом решил "нахуй надо": сколько людей в одинаковых сапогах ходят? Дохуя. Так что совпадения случаются, хули… Короче припрятал за пояс нож, а рюкзак и ружьё скинул в кустах – может, потом и заберу, хотя насчёт ружья не уверен: полутораметровая тяжёлая, заметная за километр, хуёвина – не самое лучшее оружие против людей: в опасной ситуации хуй его быстро применишь, так что, с него либо на обрез пилить, либо нахуй выкинуть, от греха. Все местные, кажется, прятались по домам: во дворах никого не было видно… Только коровы паслись в отдалении, да курицы с выпученными глазами бегали у крылец в ожидании, пока хозяева отдуплятся и насыпят им наконец-то ебучего зерна… Сошёл с дороги и направился к ближайшему дому: самому большому, двухэтажному, с колокольней – видимо, местной церкви. Хорошенько постучав в тяжёлые деревянные двери, принялся ждать, нетерпеливо стуча подошвой по деревянному полу крыльца. Полминуты спустя послышался глухой звук отъезжающего засова, дверь открылась. На пороге стоял старик с густой белой бородой, облачённый в хлопковую рубаху, подвязанную верёвкой, и такие же хлопковые штаны. Ноги дедули были босыми. – Автобус приехал? – спросил он, окинув меня взглядом. Лицо казалось взволнованным. – Почти, – кинул я. – Застряли мы… – Нельзя вам сюда, – помотал головой старик. – Нужно другое место искать. Беда у нас… Чудовища и до нас добрались. Пару часов назад сестру Тамару разодрали… ---------- Глава Б3. Чертоги с сосисками Глава Б3. Чертоги с сосисками Сижу на скамейке, точу варёные яйца с овощами и сыром. Дело происходит в большом зале, с кучей скамеек, в три ряда выстроившихся перед невысокой сценой. Зал забит людьми. Все о чём-то взволнованно шушукаются, атмосфера тревожная. На стене за сценой висит деревянный резной горельеф, изображающий голову козы с, как мне показалось, недовольным ебальником. Под ним белой краской витиеватым шрифтом написана надпись: "Руки к небу поднимая – к тебе взываю". Больше во всей этой странной хуйне меня пугало слово "горельеф". Откуда я его, блять, знаю? Сука, надеюсь, я не заразился новой версией РПГ, которая сделала из меня профессора, потому что пытливый ум в своих изысканиях может далеко завести, а дойти в своих исследованиях до сосания хуёв ради всестороннего понимания человеческой натуры очень не хотелось бы. Сука, и эти мои постоянные шутки про голубизну тоже напрягают… Нет в них ничего хорошего. Словно подсознательно создаю нужную атмосферу для вовлечения самого себя в гомосексуалистическое сообщество, ведь шуточки, даже резко негативные, убирают барьер между тобой и табуированными темами, делая недоступное доступным, а недопустимое – допустимым. Да уж, воистину учёный ум сам себе враг… ебать его в сраку. Ну вот, блять, "ебать его в сраку". Опять про ебание мужиков пошло. Сука… Как же страшно… Неужели это всё? Неужели скоро я стану любителем кожаных карамелек? Неужели так бесславно закончится моя жизнь? Перед глазами понеслись пугающие образы: зелёный луг, яркое солнце, я стою в траве на коленях в одних трусах и счастливо улыбаюсь; со всех сторон в меня летят варёные сосиски, они с мокрыми шлепками лупят меня по щекам, а в голове звучит настойчивое курлыканье голубей… В какой-то миг я начинаю различать в этом курлыканье слова: "Сынок! Сынок!". – Сынок! Сынок! Мотаю головой, прогоняя запретные пидралистические образы. Передо мной склонился всё тот же старик, который пустил меня в эту церковь поклонения недовольным козам и дал пожрать. – Ты ударил меня?? – не веря своим глазам смотрю на уёбка, словно жена, получившая пощёчину от мужа, который никогда раньше не поднимал на неё руку, и растираю саднящую щёку. – Но… но за что? – Ой, простите ради бога! Мне показалось, вы потеряли сознание… – смутился старик. – Сынок, у вас всё нормально? – Если можно назвать нормальными увлекающие глубоко в чертоги разума пидралистические образы с варёными сосисками и голубями… И то, что какой-то неумеющий держать себя в руках дедуля с нихуя дал мне по ебалу. И ещё эти злоебучие "чертоги разума"… Чертоги, блять… Сука, вот откуда я это слово мог узнать? Аж стыдно. – Эм… – старик, кажется, смутился, не особо въехав, что я вообще, ебать его в сраку, несу. Но это меня и не удивило: я ж теперь базарю, как лауреат ёбаной нобелевской премии в области лингвистики и философии, и парю над средними умами. – Мне кажется, слово «чертоги» довольно распространено… – добавил старик, собравшись. – Среди кого, блять? Среди авторов научных трудов по выёбистым словам? Ты тоже что ли лауреат нобелевской премии, дед? Я тебе сразу говорю тогда: я не по этой части, так что не думай, что я за пару варёных яиц и кусок сыра в жопу тебе присуну. Тем более что сыр нихуя даже не солёный – пресный, блять, какой-то. – Сынок, я, честно сказать, вас не очень хорошо понимаю. Простите, что по щекам вас похлопал, просто вы так странно выглядели: не моргали, в одну точку смотрели, на слова не реагировали – я побоялся, что у вас приступ какой-то случился. Вижу, что с дороги вы устали сильно… Давайте так поступим: пешком я вас никуда не отпущу: в это время года темнеет рано, а на дороге после заката одинокому путнику делать нечего – небезопасно это. Сестру Александру с вами отправлю, на машине. Она вас к автобусу обратно отвезёт. – Да не хочу я к автобусу возвращаться! – возмутился я. – Нахуй он мне нужен?? Мне и тут заебись: хавчик сносный, если сыр не считать – он не солёный нихуя; козу вон заебашили нехуёвую из дерева; текст какой-то написали странный – загадка в нём чувствуется; чудовища, говоришь, появляются… Всё как я люблю, короче. Не пойду я никуда, короче. Точка, блять. И даже не уговаривай. Пшёл на хуй отсюда. – Я понимаю, что вам страшно и возвращаться совсем не хочется, но поймите: небезопасно теперь тут! – старик схватил меня за плечи и принялся излишне эмоционально, если не сказать театрально, потряхивать почти при каждом слове. – Вы должны вернуться! Должны предупредить остальных! Не могу я Александру без вас послать, да и некого другого! Ваши люди никого из нас не знают – могут не поверить, решить, что просто бандиты какие-то их разворачивают с какими-то своими целями! А вам они точно поверят! Вы представьте, что будет, если они сюда приедут?? Там же дети у вас! Мы себе никогда не простим, если их чудовища тут пожрут! Я вскочил со скамейки и схватил за плечи старика: – Хватит! Меня! Вот так! Трясти! Ёбаный! Твой! Рот! С каждым словом я от все души сотрясал экспрессивного пидораса, чтобы он прочувствовал, как это, блять, неприятно. Закончив урок воспитания, я сел обратно на скамейку и продолжил уже спокойнее: – Отец, ну какие нахуй чудовища? Не хочешь лишние рты кормить, так и скажи. Я всё понимаю: ты когда-то в приливе гражданской сознательности, или по пьяной лавочке, пригласил нас, бедолаг, к себе, сказал "похуй, всех прокормим, все приезжайте", а сейчас, когда понял, что мы восприняли твоё приглашение серьёзно и привезли целую ораву голодных баб и детей, понял что натворил, одумался, и пытаешься слить нас, под надуманным предлогом. Чудовища, блять… Нихуя более правдоподобного не мог придумать? Нападение НЛО там или воздушных пиратов на ебучих дирижаблях, спиздивших всё зерно… – Но я вам не вру! – округлил глаза дедок. Ему явно было очень неловко от мысли, что в нём разглядели жадного пиздабола. – Пойдёмте! Пойдёмте, пойдёмте! Он быстро засеменил в сторону, махая рукой словно веером, как бы маня меня за собой. Я же закинул ноги на спинку впереди стоящей скамейки и отправил в рот варёное яйцо, предварительно макнув в соль. А хули? Пошёл он нахуй. Никуда я не пойду пока не доем. Уверен, это вот "пойдёмте" ничем хорошим не закончится. В лучшем случае полетят ебальники, в худшем – начнётся мясорубка. Не первый день живу в этом пизданутом мире, так что лучше хорошенько набить брюхо, пока есть такая возможность… – Ну чего сидите? – удивился старик. – Пойдёмте же! – Даы поэм фнатауа, фмо! Он вряд ли понял, что я говорю, но явно понял всё по моему недовольному ебальнику, выпученным глазам и экспрессивным взмахам руки, как бы шлющей его на хуй. Старик вздохнул, кивнул, присел на лавочку. То-то же, блять… Заточил яйцо, заточил ещё одно, вприкуску с огурцом и уебанским сыром, потом запил сладким чаем. Покончив с хрючивом, вытер руки об штаны и встал: – Ну и хули ты расселся, дед? Вставай, ёбт: пойдём отмазы твои галимые смотреть. – Зря вы так говорите, – покачал головой старикан, поднимаясь на ноги. – Сейчас всё сами увидите… Мы обогнули ряд скамеек, обошли пару кучек людей, сидящих на мешках, и вдоль стены добрались до деревянной двери. За ней нас поджидало тесное помещение, – видимо, раньше тут был гардероб или типа того, – в центре которого стоял стол, а на столе под пёстрой простынёй явно лежал труп от души нафаршированный стрелами. Старичок подошёл к столу и аккуратно снял с трупака тряпку. То, что я принял за торчащие из груди стрелы, на самом деле оказалось выломанными наружу рёбрами. Сиськи несчастной Тамары, – а это очевидно была именно она, – висели у неё подмышками, рёбра со сползшей с них плотью щербатыми пиками устремлялись вверх. Нижней челюсти и языка у Тамары не было, равно как и глаз, и кисти левой руки, вместо которой остался лишь уродливый обрубок. – Вот видите! – почти с облегчением указал на труп старикан. – Говорил же: чудовища и до нас добрались! Вы ведь согласны, что причины смерти несчастной Тамарочки очевидны? – Выглядит как самоубийство… – задумчиво почесал подбородок я. – Ч…Что? Да как?..– старик от недоумения не мог найти нужных слов. – Как это может выглядеть… Что вы?.. – Да я подъёбываю, дед. Успокойся, пока сосуд какой в голове не лопнул. – Разве ж можно таким шутить? – Разве ж можно людей к себе в гости пускать, когда у вас монстр какой-то вот так людей хуячит?? – Но я… – Коров ебёшь любя. Нахуй ты мне сразу не сказал, что у вас тут пиздец такой творится?? Сижу, блять, яйца жру с сыром, кайфую, а тут где-то тварь какая-то неведомая людям рёбра выламывает, да в глаза ебёт. Ты понимаешь, сука, что меня жена беременная в автобусе ждёт? Хотел её вдовой оставить, а ребёнка нерождённого авансом безотцовщиной сделать?? Такой ты подарочек семье приготовил?? Ну и тварь ты бессердечная! Тамару погубил, так хоть обо мне бы подумал! Я-то тебе какое зло сделал, что ты жизнь мою такой опасности охуевшей подвергаешь?? – Сынок, не сердитесь ради бога! Ничего плохого не хотел – клянусь всем, что имею и иметь буду! – затараторил старик, умоляюще сложив ладони. – Я ведь сразу вам сказал, что у нас чудовище завелось и сестру Тамару погубило! Сразу сказал, что нельзя вам сюда! – Что не помешало тебе меня чай пить пригласить. Я-то решил, что ты преувеличиваешь: думал её там енот покусал или типа того, а она у вас вообще словно нахуй лопнула. Ёбаный ужас… – Но ведь вы сами настояли, сказали, что с голодным желудком обратно не пойдёте… – Так надо было мне с собой еды упаковать! Или у вас пакеты, блять, закончились? А тачку почему сразу не предложил?? Хотел, чтобы я пешком обратно хуярил?! В тапках резиновых, хотел, чтобы хуй его знает сколько километров ноги в кровь сбивал?! – Почему же в тапках? У вас ботинки хорошие, у нас такие только у… – Ты от ботинок моих отъебись, пока по ебалу не получил, хуй старый. Я их на свои личные сбережение, блять, купил, а не с покойника снял, так что краснеть мне не за что. А что у кого-то там такие же сапоги как у меня, так это совпадение, не более. Короче, зубы мне не заговаривай, ботинками своими ебучими. Если хочешь вину свою искупить перед женой моей и детьми несовершеннолетними, то давай-ка так поступим: тачку мне даёшь, снарягу нормальную, включая стволы какие-нибудь козырные, хрючилова с собой завернёшь, только не жадничая, ну и… всё. Считай, что квиты мы с тобой. И не оскорбляй меня – не смей торговаться после того что, блять, натворил… – Машину отдать не смогу, – покачал головой старик. – У нас одна-то всего и осталась. Я сестру Александру с вами пошлю: до автобуса вас довезёт. Только по пути нужно будет брата Семёна с сыном подобрать, если к тому времени сами не вернутся. Опасно сейчас в темноте ост… – Хуй с ним, пойдёт, хлопнул его по плечу я, не дав закончить. – Только давай побыстрее решим, а то не хочу тут задерживаться: мало ли что вам, ебланам, приглючить может… – В каком смысле, «приглючить»? – В самом драматичном… Честно сказать, снарягу мне выдали так себе: говёный обрез с поясным патронташем на восемь патронов, нож охотничий, – точно такой же, какой у меня уже был, несколько банок тушёнки, пакет сухарей, пакет овощей, яиц и шмат сыра. Из одежды я получил знакомый мне охотничий комбез. Хуй с ним, всяко лучше, чем ничего. Переодевался, уединившись с Тамарой, – не хотелось при дедуле доставать из-за пояса нож, после того как тот узнал ботинки, а то старикан мог бы включить Шерлока Холмса и на дедукции распетлять эту история до нахуй ненужных мне выводов. Пока переодевался, подумалось вот о чём: куда я, блять, иду вообще? Ну, то есть не буду же я реально возвращаться к автобусу? Понятно, что Александру я приебашу, как-только отъедем метров на сто от деревни, – чисто чтобы воплей её никто не услышал, – но что дальше-то делать? Нахуя я с этими бродягами в автобус сел? Нахуя оделся как алкоголик из ебучих анекдотов? Не мог же я реально решить переселиться в эту деревню и выращивать тут блядскую брюкву? Хотя… Кто его знает? Я человек настроения: сегодня хочу убивать людей, завтра хочу их грабить, а послезавтра могу и просто леща въебать, по-отечески, без всякой причины… Но чтобы я отказался от пушек и решил стать сельским жителем… Это точно не мой стиль. Больше не мой. Но какого хуя я тогда тут делаю?? Продолжая размышлять над всей хуйнёй, я принялся стягивать уебанские синие треники. Заметил глубокий укус на ляжке. Человеческий… Даже знать, блять, не хочу… Невозмутимо продолжил стягивать штаны и почувствовал что-то твёрдое: в кармане штанов что-то было… Запихнув в него руку, извлёк на свет какую-то сложенную в несколько раз бумагу, закатанную в мягкий прозрачный пластик. Иногда наши вопросы к вселенной остаются без ответа. Даже почти всегда. Но сейчас, кажется, был не тот случай. Развернув бумагу, я понял, что держу в руках карту. Карту, на которой какое-то место посреди леса было отмечено кружком. Я бы сказал "Бинго", решив, что теперь знаю, куда, блять, иду, но радоваться не позволяла кривая надпись над кружком: " НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ! ". ---------- Глава Б4. Язык мой враг Глава Б4. Язык мой враг – Слушай, дедуль, ты в картах соображаешь? Старикан, который что-то эмоционально объяснял толстожопой бабе у самого выхода из храма поклонения ебучей козе, обернулся ко мне. – В картах? В каких картах, сынок? – В игральный, блять… Не тупи, дед, вот в таких: – я протянул ему ламинированную бумагу. – Сможешь пальцем тыкнуть, где мы сейчас находимся? – Да-да, конечно, – охотно принял карту дед. – Я карты хорошо читать умею, в молодости лет двадцать проработал в… – Похуй всем. Давай побыстрее, а то у меня ещё дел дохуя. – Понял-понял… Такс… Ох ты ж, как всё расчирикано-то… Кажется, кто-то очень хотел, чтобы вы в этот лес шли… – Давай к делу, дед, блять. Я тебе карту дал, не чтобы ты в подъёбочках поупражнялся… – Ну что ж… Ладно… Хм… Вот тут мы, – он ткнул пальцем. – По дороге вот этой если идти, то через пару километров тупик будет с деревней заброшенной, лесом окружённой. От неё как раз короче всего до точки этой дойти. Как же всё зачирикано-то… – Давай, блять, сюда, – с раздражением вырвал карту из рук старика. – Один кружочек увидел нарисованный, будет теперь, сука, два часа охать, заебал… – Вы только не сердитесь, сынок, но Александру я к тому лесу не пущу: чудовища оттуда и идут, как мне думается. Плохой это лес, про него много страшного ещё до всего этого безумия рассказывали. Люди там пропадали, много людей. Нечего вам там делать, как бы вас туда ни заманивали. Александра вас к автобусу отвезёт, и езжайте с богом. На восток вам надо уезжать, туда, говорят, чудища не добрались пока, ближе всего будет по.... – Да ухожу я уже, заебал. Не знаешь уже как выпроводить… Где твоя Александра ебучая? – Так вот же она, – дед удивлённо указал на толстожопую блондинку с дебильными косичками, которая всё это время молча стояла рядом и смотрела сквозь нас: мысли её явно были не тут, а кружились вокруг оставленного в холодильнике бутерброда с тушкой небольшого хряка. – Вот эта жироёбина? – с презрением окинул её взглядом. – Я с ней к автобусу не поеду: у нас там жратвы дохуя – как-то боязно мне. Это ещё если повезёт, и она по пути меня не сожрёт. – Ну зачем вы так? – пристыдил меня старикан, приободряющие погладив Александру по руке. Хотя она, впрочем, не особо-то и среагировала на мою подъёбку: продолжала думать о бутерброде. – Не доверяю тем, кто в тяжёлые времена весит больше центнера. Не задавались вопросом, почему у всех порцайки одинаковые, а она набирает по пять килограммов в неделю? Наверняка у вас и дети пропадают регулярно… Подумай над этим, дедуля. – Вы всё шутите, сынок… Ну и правильно – надо сохранять позитивный настрой, времена действительно непростые сейчас, и раскисать нам нельзя. Так что уж лучше грубым юмором спасаться, чем нос вешать. И Сестра Александра, думаю, на вас не в обиде, так ведь, Саш? – Да, отец Евгений… – безжизненно ответила она. – Слышь, свинота, те может шоколадку какую сожрать? Выглядишь нихуя нездорово – сахар, видать, в крови упал, – распереживался я. Не, ну а чё? Я так-то не бессердечная скотина какая, просто прячу за грубостью доброе сердце от надругательств злобного мира, чтобы не ранил никто. – Всё хорошо, – так же монотонно ответила толстомордая. – Жду вас в машине… Она кивнула Дедуле и вышла на улицу. – Чёт мне как-то ссыкотно с ней один на один оставаться… Вы её покормили? – Тяжело ей сейчас: Тамара ей кровной сестрой была… Я её с вами отправляю, чтобы проветрилась и… Ещё вот что… Хотел попросить вас… Старик замялся… – Хули ты замялся-то? Говори как есть, дед. Хочешь попросить примокрушить её и на трассе где-нибудь сбросить – типа олень насмерть подрал? Что, не тянет община по хавчкику содержание этой жирофермы? Всё понял. Давай две банки сгущёнки – всё сделаю. Мне это неприятно, конечно, но лучше так, чем у вас тут дети будут пропадать. – Да нет, что вы?! Я не об этом! Как вы подумать могли?! Ой, понял – вы шутите опять, да, сынок? Я вас хотел попросить Александру с собой забрать, а машину обратно Семён привезёт. У неё в том году мать померла, за год до этого дочь, а вот сегодня и сестру смерть прибрала. Не осталось тут у неё никого, понимаете? Ей и без того тут тяжело приходилось, а теперь и вовсе невыносимо станет. Возьмите её с собой, пожалуйста, – она девушка работящая: и с огородом управится, и со скотиной… – Управится в смысле сожрёт? – Рукастая она. Всё умеет. Лишним ртом точно не будет… – Ну одним лишним ртом она точно не будет, потому что за десять ртов жрёт… Эх, ладно, хуй с ним: нравишься ты мне, дед, так что за Александрой твоей следить буду денно и нощно, чтобы всё у неё заебись было. Но с тебя пара банок сгущёнки. – Так нет у нас сгущёнки, – стушевался дед. – Есть варенье брусничное. – Понятно… Зажмотил, значит, сгущёнку… Я это запомню… – Сынок, я правду говорю: нет у нас сгущёнки, да и не был давно… – Да понял я, понял… Позабочусь о твоей Александре за просто так. От души хлопнул его по плечу и потрепал волосы на голове, словно шерсть любимой собаке. – Бывай, дедуля, хули. Спасибо за приём, охуительный, всей нашей большой компании с автобуса, и за сгущёнку отдельно… Недобро прищурившись на него на дорожку, вышел за дверь. Я оказался на балконе. Этаже на пятнадцатом, не ниже. Передо мной стелился город. Вдалеке, там, где заканчивались дома и начинались поля, на сотни метров от земли вздымалась к небу огромная хуёвина. Человекоподобная машина высотой метров в семьсот – не меньше. Она была такой здоровенной, что даже с этого расстояния её можно было хорошо рассмотреть. Голова словно обтянута человеческой кожей; жуткое, с мёртвым выражением, лицо; чёрные, тяжёлые длинные тросы волос, качающиеся при каждом движении машины; тело закрыто рваной грязной серой мантией. Обшитые стальными листами руки прямоугольной формы висят по бокам, словно гигантские поезда подземки. Ног у этой уродливой машины не было, вместо них массивная гусеничная платформа, вдаль от которой тянулись глубокие борозды, вспахавшие всё поле и теряющиеся в переломанном лесу. В следующий миг раздался оглушающий низкий рёв. Самый жуткий звук, который я когда-либо слышал. Он пробирал до самых кишок, оставляя после себя, словно какое-то ядовитое послевкусие, гнетущее ощущение безысходности и неотвратимости смерти. От этого стального чудовища не скрыться… Ещё через мгновение машина с поразительной скоростью отклонилась вбок и взмахнула рукой. Из кулака руки, а точнее из открывшегося в нём при взмахе огромного люка, широким веером вытягивалось густое чёрное облако, быстро разделяясь на сотни чёрных точек. Я не сразу понял, что гул, с которым появилось облако – это человеческие вопли. Чёрное облако состояло из людей. Вопящих от ужаса, выброшенных высоко в небо над городом, живых людей. Люди стали сыпаться на дома, разбиваясь о стены и крыши, выбивая окна. Трупы сползали по стенам, оставляя густые кровавые разводы, падали на дороги, сминая машины. – Это Сын Божий… – услышал я голос справа от себя. Резко развернулся к говорившему. Передо мной стояла толстожопая Александра. – Вы готовы отправляться? – привычно пресным голосом спросила она. Сука, блять… Опять приглючило. Осмотрелся. Дорога, дома, никаких балконов и здоровенных поебот, разбрасывающихся людьми. Нихуя себе у меня воображение… – Вы готовы отправляться? – Да готов, блять! Заебала… Выбесила-таки, тварь. Сука, как же ненавижу жирных… Никакого такта. А всё потому, что мысли только о жратве у них: нет в башке места для уважения к окружающим. Короче, ща отъедем метров на триста, задушу жируху голыми руками, бля буду. – Слышь, свинота. Где машина твоя? – Вон там… – вяло показала она на какой-то сарай, на отъебись сколоченный из кривых необработанных досок, и неспешно побрела в его сторону. – Шевели булками – плетёшься, блять, как на эшафот. Эшафот… Ещё вчера я удивился бы тому, что знаю слово "аэропорт", а сегодня базарю, как король Англии. – Короче, надо торопиться – чую, скоро в туалет захочу, а мне пиздец как не хотелось бы на трассе останавливаться. Хотя похуй, притормозишь, если что, где-нибудь, выйдем, ты посторожишь меня от волков там или медведей, я отолью по-быстрому, а потом дальше поеду. Жирота не ответила. Неспешно дотащила сраку до сарая, поковырялась с полминуты в замке и, наконец, со скрипом растащила створки в стороны. Внутри стоял какой-то уёбищный проржавевший к хуям микроавтобус, безуспешно пытавшийся скрыть своё уродство и неприглядное состояние под сантиметровым слоем засохшей грязи и дорожной пыли. Толстуха подошла к микрухе и стала открывать капот. – Слышь, если жратва где-то и сныкана, то в бардачке наверняка, – предположил я. Она меня не слушала. И это вторая проблема толстых людей: они никогда не слушают окружающих. Сколько бы им не говорили, что они жирные, что на них противно смотреть; сколько бы ни умоляли сесть на диету или хотя бы перестать воспринимать целый батон как индивидуальную, блять, булочку к чаю – всё тщетно. Жиробасы не умеют слушать. Короче, она со скрипом подняла капот, достала откуда-то из-под жироскладок нож и принялась что-то химичить. Сначала я решил, что она там клемы на аккумулятор накидывает или типа-того, но потом она стала совершать какие-то резкие движения, словно дралась с забравшейся под капот погреться кошкой, или не знала, как выглядит ёбаный аккумулятор и клемы, которые на него нужно набрасывать, и из-за этого её накрыл припадок ярости. – Слышь, стройняшка, тебе там кукуху переклинило? Сахар упал-таки? А я говорил: сожри, блять, шоколадку… – О нет! О нет! – завопила жирка, оборачиваясь. Глаза её были наполнены ужасом. – Чудовища уничтожили мотор! Они просто выпотрошили его! Ну всё, блять, понятно. Понеслась… – Да ты сама его выпотрошила, пизда ты тупая! – я хотел было обложить её хуями поплотнее, но потом передумал. – Понятно, короче, всё: хуй мне, а не поездка с комфортом… Что дальше по плану? Станешь монстром и нападёшь на меня? Тут должен сразу предупредить: разобью ебало с вертушки, а потом снесу, что осталось, из обреза. – Господи Боже что это?!? – она выпучила глаза смотря куда-то мне за спину. – Предполагаю, что ничего… – вздохнул я, оборачиваясь скорее по приколу… – Ёб твою мать! Буквально в паре метров от меня на дороге стояла какая-то… Тварь. Огромная ебанина, похожая на жирного, толщиной метра в два и высотой минимум в пять червя, из которого самым хаотичным образом торчали несколько десятков покрытых густой слизью рук. На самой высокой точке тела червя разместилась женская голова со сползающей вниз мертвецки-бледной кожей, переходящей в тело червя, и умоляющим взглядом широко раскрытых глаз. Рот женщины разорван, губы цвета сырого мяса растянуты в полной страданий улыбке. Внезапно губы начинают расползаться, словно изо рта пытается вылезти что-то огромное. Кажется, что щёки вот-вот начнут рваться дальше, но в следующий миг наружу выпадает тело самого уродского младенца, какого я когда-либо видел. Хотя, в целом это был, наверное, самый обычный младенец – тут я с перепугу приукрасил. Единственное, что отличало его от нормального грудничка: тошнотворный язык размером с немецкую овчарку вместо головы и длинные, полутораметровые руки с четырьмя локтями и костяными лезвиями вместо кистей. Короче похож на младенца он был телом и пуповиной, теряющимися во рту головы матери, что наводит на мысль: я не сильно-то и был неправ, решив, что это самый уродский младенец, которого мне доводилось видеть… Тварь завопила. Тут важно пояснить, кто именно завопил: червяк, голова матери или языкоголовый младенец. Я ставлю на мать. Хотя, её легки наверняка находились в черве, а голова младенца при вопле вибрировала так, как вибрировал бы любой обычный язык на её месте. Короче, я передумал: вопила вся тварь целиком. Вопль был вымученный, страдальческий и гармонировал с несчастным, полным ужаса и отчаяния взглядом женщины, которая словно не понимала, что происходит, и мечтала лишь о том, чтобы скорее проснуться и оставить этот кошмар позади. Я её понимаю: обнаружить себя с телом червя, двумя десятками рук и младенцем, торчащим из порванного рта, – это, наверняка, пиздец как неприятно. Продолжая жалобно вопить, чудовище медленно ползло вперёд, вытянув все руки перед собой. Это выглядело не столько опасно, сколько печально: тварь словно умоляла помочь ей, протягивая руки к обычным людям, так похожим на то, чем она была когда-то. Она надеялась, что мы сможем развеять своей нормальностью то пизданутое колдовство, которое сотворило с ней весь этот неподдающийся описанию пиздец. Но, видимо, я показался твари недостаточно нормальным и жалостливым, потому что она проигнорировала меня и проползла мимо, явно направляясь к Александре. Женская солидарность, ебать её рот… Конечно, пошёл я в пизду со своей помощью. – НЕТ!!! БОЖЕ, НЕТ!!! – вопила от ужаса Александра, впрочем не стремясь съебаться куда подальше, на что у неё было более чем предостаточно времени, потому что неведомая ебанина двигалась пиздец как неспешно. Наконец, тварь достигла Александры и вцепилась в неё, казалось, всеми своими уёбищными слизкими руками. Я ожидал, что девчонки сейчас обнимутся и начнут плакать, но языкастый младенец неожиданно вздыбился всем телом и с высоты нескольких метров наотмашь полоснул жируху по лицу ладонью-лезвием. – ААААА!! – завопила, склонная драматизировать, толстожопая истеричка. Кожа на её лице принялась расползаться от верхушки лба и до самой верхней шубы. Ну, возможно, я был слишком скор на выводы – признаю. Я не про склонность жирухи к драматизму, а про свои обвинения в том, что баба-червяк не уважает роскошных, бородатых мужиков с идеальным мускулистым азиатским телом и готова принять утешение только от другой бабы. Не такие уж эти чудовища и гендерные фашисты, получается, только вот… Только вот чудовищ нихуя не существует. Эта мысль полоснула моё сознание не хуже лезвия языкоголового младенца. Всё происходящее не может быть правдой… В глазах замортачило, изображение стало искажаться, пульсировать, изменяться, словно одно видео пыталось выместись другое: вот я вижу тварь, полосующую лицо жирухи, а вот я вижу жируху, полосующую себя ножом по лицу; вот тварь начинает рвать плоть жирухи десятками своих рук, а вот жируха рвёт на себе плоть сама, помогая себе ножом. Наконец реальность полностью вымещает глюки: остаётся одна лишь толстожопая Александра, истязающая себя сталью: она режет плоть; разрубает кости пальцев положив ладонь на машину и используя нож как топорик; она бьёт себя ножом сначала в один глаз, затем во второй. Всё это время она вопит, она продолжает вопить и когда отрезает себе язык, и когда с безумным остервенением пытается вырвать челюсть. Всё это время я стою в ахуе. Иногда бывают такие моменты, когда лучшее, что ты можешь сделать: просто стоять охуевая. Именно так, наверное, поступает среднестатистическая мамуля, придя домой раньше времени и застав любимого сыночка, ебущим её любимого кота на её же с папкой кровати. Пока я представлял себе студента-спермотоксикозника, ебущего кота, – надеюсь, в этом нет ничего гейского, хотя я уже ни в чём не уверен в этом, вконец ебанувшемся мире, – Александра мешком повалилась на землю, потеряв сознание то ли от потери крови, то ли от болевого шока, то ли, что скорее всего, у неё всё-таки упал сахар, – говорил же я, сожри ёбаную шоколадку… ---------- Глава Б5. Сытый дед Глава Б5. Сытый дед Двери "Козлячей церкви" распахнулись, наружу вывалилась толпа вооруженной ружьями деревенщины во главе с дедулей. – Господи ты боже! Сестра Александра! Стреляйте! Стреляйте! Отгоните от неё это чудовище! Деревенщину уговаривать пострелять не надо: в загородной жизни не так много развлечений, и хаотичная стрельба хуй пойми куда – не худшее из них. Короче, селяне принялись хуячить куда-то вверх, что внушало робкую надежду на то, что мне удастся-таки выжить. – Спасайте Александру! Спасайте Александру! Тащите её в дом истинных Богов! Ну да, пошёл я нахуй. Даже обидно как-то: сначала чудовище меня проигнорировало, теперь старикан радеет за жируху, а на меня ему похуй. Хотя, пора бы привыкнуть к тому, что деревня городских не любит. Я их понимаю: я красивый, раскаченный, воспитанный, образованный, слова знаю всякие научные типа "взапиздь", "чертоги" – как не завидовать чёрной завистью такому? Зря я старику про "чертоги" эти ебучие рассказал: видимо, тогда он на меня зуб и заимел: решил, что издеваюсь над ним, образованием выёбываюсь, унижаю его перед паствой… – Смотрите!!! Ещё твари!!! – закричал кто-то. – Идут с дороги! И действительно, из леса с той стороны дороги валили ёбаные чудища. Хотел бы я сказать, что все они выглядели так же, как и первая хуёвина, чтобы не тратить время на описание, но нет: они были совсем другие. Впереди всех бежала человекообразная многоножка, хотя скорее я бы назвал её многоручкой, потому что бежала она на восьми тощих руках, а ног у неё не было вовсе. Длинное человеческое тело с выпирающим позвоночником и ребрами при беге прижималось низко к земле и извивалось словно змеиное, в то время как локти рук торчали вверх наподобие паучьих лап. Головы у хуёвины не было, а из шеи выглядывал огромный, размером с небольшую дыню, глаз. Перейдя дорогу, ебанина встала на дыбы, показав своё брюхо, покрытое открытыми ртами с пухлыми губами, из которых по́шло вытягивались языки. Следом за "Мастером-целовастером" полз слизень с головой козы, очень похожей на ту, что я видел в "Козлячей церкви". Слизень быстро полз по дороге, но не столько за счёт движений слизьего тела, сколько за счёт быстро толкающих его мышцатых рук, торчащих из задней части тела. Третьей шла синяя, словно утопленница, длинная тощая баба с повисшими у самой пизды сиськами, бугрящимися толстыми венами. Неестественно длинные даже для этой трёхметровой каланчи руки тащили за ней детей, крепко держа их за лодыжки. Дети безвольно скреблись по асфальту ебальниками. Тема детей, как мне кажется, вообще сильно популярна среди местных чудовищ: видимо, какие-то детские травмы, или хуй его знает. Впрочем, конкретно эти дети, как и "языкоголовый пиздюк", тоже были с "изюминкой", которая не позволяла сопереживать им в полной мере: руки детишек неестественным образом выворачивались назад за спину, словно какие-то уродливые костяные крылья, выгибаясь дугой, они длинными когтями терзали спины своих тел, оставляя на синюшной коже глубокие кровавые борозды. Возможно, в этом не было чего-то такого, что совершенно точно указывало на то, что этих пиздюков не стоит жалеть, но я рассуждал так: если им нравится полосовать когтями собственные горбы, то и стирают ебальники об асфальт они тоже с кайфом. Наверное. Короче, тройку лидеров я описал. Но кроме них на помощь блеванувшей ребёнком бабе спешили вот кто: Номер четыре: "Глаза боятся – руки делают". Ползущая на коленях жирная баба с выпученными из глазниц руками, которыми она ощупывала дорогу перед собой. На месте ступней жирухи торчали какие-то ёбаные костяные колья, вместо рук к небу торчали костяные крюки, а на спине тошнотворным горбом надувался гигантский, размером с микроволновку, фурункул. Сквозь натянутую вокруг фурункула кожу просвечивал какой-то силуэт, плавающий в мутной желтоватой жидкости. Номер пять, шесть, семь и восемь: "Французские пёсики". Несколько уродских лысых собак, вместо ног у которых, – что бы вы подумали? – конечно злоебучие человеческие руки. Человеческие головы псов разорваны по вертикали, обнажая множество языков, неистово облизывающих друг друга, словно в каком-то пизданутом слюнявом поцелуе. Честно говоря, я не уверен, что в основе своей это были собаки: может быть, козы или что-то типа того, но первая ассоциация была собачьей из-за хвостов: длинных костяных отростков с острыми концами, радостно мотающихся из стороны в сторону. Номер девять "Глава отдела кадров". Обычный голый мужик. Ну, может, жирноватый. Нет, правда, это был обычный голый мужик, с невозмутимым еблом, идущий в толпе блядских чудовищ. Он смотрелся в этой уродской толпе столь неуместно, что, наверное, следовало описать его первым, а не девятым. Я пялился на него куда дольше, чем на остальных, силясь найти хоть какое-то уродство: хуй со ртом, языки вместо сосков, пальцы рук вместо пальцев ног, хоть что-то, блять. Но нихуя: обычный мужик. Он словно попал сюда в приступе лунатизма и сейчас был уверен, что одетый в строгий костюмчик пиздует на работу в толпе других работяг. Хотя, может всё дело в усах? Усы у него были подозрительно дебильные. Кто вообще такие носит? Нахуя? Мерзость, блять. Номера десять, одиннадцать и двенадцать я описыватьне буду, потому что вся эта пизданутая кавалькада достигла встречающую её отчаянной стрельбой из ружей толпы деревенщин и, раньше, чем я успел как следует охуеть от той мысли, что знаю слово "кавалькада", началась ёбаная мясорубка. Нет, я бы конечно успел описать всех чудовищ, но ох уж этот ёбаный обычный голый мужик… Многоножка кинулась в атаку первой. Она по длинной дуге прыгнула на какую-то молодую девчонку и, обхватив всеми руками, крепко прижала к себе. Раздались дикие вопли, полные боли и ужаса, – кстати, хуй его знает, стоит ли и дальше уточнять какого рода вопли раздавались, потому что все они были воплями боли у ужаса, – тварь и её жертва повалились на землю. Из-под рук многоножки во все стороны, словно вода из стиснутого в кулаке шарика, забрызгала кровь. Видимо, хуёвина принялась жрать плоть своей жертвы всеми своими бесчисленными ебальниками. Изображение в глазах моргнуло, и вот вместо многоножки я вижу, как жертва, катаясь и крича, яростно колотит в своё тело сапожным шилом с деревянной ручкой. Кровь действительно местами брызгала в стороны, но не так сильно, как мне приглючило. Следом напала длинная баба с обвисшими сиськами, обогнавшая перед самым финишем козлоголового слизня. Как оказалось, спиногрызов баба тащила с собой не потому, что их не с кем было оставить дома: как только она достигла толпы, так сразу принялась ебашить ими всех, кто попадался под руку, словно дубиной. Сами дети при этом не то чтобы были сильно против, даже наоборот – врезаясь в очереднуюдеревенщину, на отходе, когда мамка начинала заносить их для следующего удара, пиздюки старались вцепиться когтями в лицо маминой жертвы. Изображение снова моргнуло помехами, и вот передо мной самая обычная невысокая девчонка в хлопковом сарафане, хуячущая людей искалеченным телом очевидно мёртвого младенца. Эти удары едва ли могли нанести серьёзный урон жертвам, но у "чудовища" всё на этот счёт было продумано: после каждого удара вперёд бабы выпрыгивал её муж, – может, и не муж, конечно, но я предпочту думать, что муж, потому как это добавляет драматизма, – с молотком в одной руке и ножом в другой. Он со всей дури ебашил молотком не успевших оправиться от удара младенцем бедолаг, а потом, почти на отскоке обратно за спину жены, наспех полосовал ебальники ножом. Нихуя себе семейка, блять. Наконец в драку врывается козлослизень. В козлиных глазах пылает горечь поражения: у него отняли второе место и сейчас он отыграется на зрителях… Оттолкнувшись руками от асфальта, слизень делает полусальто и хватает голову какого-то мужика. Не теряя времени принимаетсявыдавливать ему глаза большими пальцами. Дальше к остальным крикам, которых тут уже более чем дохуя, добавляется ещё один, понятно чем наполненный (болью и страданиями). Но ослепления жертвы козлослизню оказывается мало, и он решает отведать хуятинки… И сексуального подтекста в этом нет: он просто вгрызся в его хуй, яростно мотая головой, словно псина, пытающаяся оторвать кусок от прижатого к земле лапами ботинка. Помехи – смена картинки. На самом же деле в хуй бедолаги вгрызался небезызвестный мне дедок – настоятель "Козлиной церкви", а глаза выдавливала какая-то старуха, стоявшая за спиной жертвы. Примерно в этот момент я понял, что могу переключать зрение с глючного на реалистичное по своему желанию. Это сложно объяснить, но управлялась эта способность силой мысли: хочешь видеть глюки – видишь глюки, не хочешь видеть глюки – не видишь глюки. Где ж ты была, когда я по стенам бегал, сука… Тем временем на сценку выползла баба с руками из глаз. Этими руками она выхватила из толпы сначала одну щуплую девчонку, затем вторую. Обеих насадила спинами на крючья, торчавшие у неё из плеч. Вторую девчонку попытался спасти какой-то мужик, но стоило ему оказаться достаточно близко, как тварь, выгнув спину и перекинув ноги через себя, ударила его в ебальник костяным колом-ступнёй, с треском вмяв лицевые кости мужика внутрь черепа. Отпугнув ещё пару желающих спасти девчат, уёбина "глазными" руками разорвала фурункул на своей спине. Лопнувший фурункул окатил спину и висящих на крюках девчонок густой желтоватой жидкость. От бедолаг повалил пар, а затем, под истошные вопли, с них стала сползать вниз кожа вместе с мясом. Из открывшейся на спине рукоглазой бабы раны торчал размокший, словно пятка после горячей ванны, безрукий и безногий младенец, позвоночником сросшийся с её позвоночником. Он с недовольным, но крайне внимательным видом оглядывался по сторонам, быстро вертя башкой во все стороны: видимо, он отвечал за боковое зрение, указывая мамке на приближающиеся опасности, вроде спасающих своих дочерей отцов. Переключил зрение на реалистичное. Мокрых с ног до головы девчонок держат два мокрых с ног до головы мужика, а ещё двое стоят в паре шагов, вооружившись колунами. У ног одного из мужиков с колунами валяется мужик с проломленной ебососиной: тот самый мужик, которого угостили костяным колом в глючном варианте происходящего. В самом центре, между всеми мужиками, стоит баба с грязным пластиковым ведром: видимо, она изображала гнойный фурункул, и именно она облила всех водой. Девчонки, схваченные мужиками, руками сдирают с себя кожу вместе с мясом, симулируя сползающую с костей плоть и неистово вопят. Пока Глазорукая баба растворяла девчонок "кислотой", «Французкие пёсики» страстно облизывали руки всем, до кого добирались, буквально всасывая их в себя. Видимо, кроме большого количества языков их разорванные пополам ебальники были снабжены нехуёвыми зубами, потому что облизывание рук неизменно заканчивалось откусанными пальцами. При этом лапы-руки пёсиков крепко держали конечности жертв, не позволяя оборвать "поцелуй" раньше времени, а хвосты-шипы помогали отвлечь особо рьяных – быстрым движением выкалывая им глаза. В реальности «Французкие пёсики» были толпой пиздюков лет девяти-десяти, вооружённых отвёртками: они грызли пальцы людей и тыкали инструментами в глаза, причём им даже не приходилось удерживать руки жертв, как в глючной реальности: жертвы и не пытались вырваться, предпочитая просто кричать и звать на помощь. На меня нашло новое озарение. Нашло оно, когда я попытался посмотреть, кем в реальности был голый мужик с дебильными усами. Он остался всё тем же голым мужиком с дебильными усами, и тут я и вспомнил этого мудака: он пилил упавшее дерево у автобуса. Я ещё раз осмотрел нападавших. Ну точно, блять: это пассажиры блядского автобуса… И тут "Глава отдела кадров", более известный как мужик с дебильными усами, явил-таки миру свою сверхспособность… Он с оглушительным хлопком лопнул, разметав и своих и чужих. Следом поляна просто-таки утонула в воплях людей с осколками костей усатого выебка в ебальниках. Переключившись на обычное зрение я, разумеется, увидел лишь последствия взрыва: раскуроченное тело полу-жирдяя и валявшихся вокруг кричащих покалеченных людей. Честно сказать, теряюсь в догадках, как он умудрился взорваться, но возможно его взорвал Господь Бог, будучи не в состоянии ещё хоть сколько-нибудь долго наблюдать за болтанием его ёбаных усов. Вторая, менее правдоподобная версия произошедшего: кто-то подкинул жирдяю гранату в тот момент, когда я отвлёкся на других чудищ. Я так внимательно наблюдал за тварями, что совсем забыл про деревенщин, которые, между прочим, всё это время отстреливались от нападавших, но стреляли хуй пойми как и всё чаще попадали по своим, лишь иногда попадая куда-то мимо, а в чудищ никто из них не попал ни единого, блять, раза. – Спасайте Александру! – залитым кровью ебальником завопил дедок, вспомнив об основной задаче и оторвавшись от поедания чьего-то члена. – Отстреливайтесь и уносите её в здание! Мы сдержим их сколько сможем! От толпы отделились пять человек. К моему удивлению они пошли не к очевидно сдохшей Александре, которая мешком валялась у открытого сарая, а ко мне… – Сука, только подойдите, блять, – предупредил я, поднимая ладонь. – Я нихуя не в настроении изображать раненную Александру. Но им было похую. Пидорасы окружили меня, стали хватать за руки, пытаясь "помочь" идти. Я взорвался. Не как усатый мужик, конечно, но не менее смертоносно… Время словно замедлилось в сотню раз. Я чувствовал энергию, зарождающуюся от толчка моей ноги от земли, чувствовал, как она медленно перемещается по всему телу, чувствовал, как достигает моего кулака и в самый подходящий момент, когда кулак касается ебальника одного из "спасателей", передаётся на его челюсть. Башка уёбка мотнулась, глаза остекленели, он обмяк и начал падать. Выхватываю нож из его ножен и на секунду притормаживаю падение мужика, с силой воткнув нож ему под нижнюю челюсть. Отпускаю нож и в тот же момент наношу удар локтем в ебальник бабе, подошедшей сзади. Сейчас я её даже не видел, но мой мозг запомнил скорость, с которой она перемещалась, проходя мимо мгновение назад, и, сам, без моего желания, рассчитал её положение по всем зафиксированным движениям. И рассчитал точно, потому что я услышал хруст её пятачины. Вырываю пистолет Макарова из кобуры мужика слева, – едва ли он успел заметить это молниеносное движение, – не останавливая движение руки, чуть наклоняю ствол, чтобы посмотреть на предохранитель. Снят. Время резко ускоряется, почти автоматной очередью раздаётся шесть выстрелов. Вслед за первым покойником с ножом под челюстью на землю падают ещё пять трупов с дырками в башке. Я даже не сразу успел понять, как, блять, это сделал. Лишь через несколько секунд в памяти сформировалось воспоминание: выстрел левому в башку, сразу выстрел в башку тому, что стоит чуть поодаль, далее выстрел в правого, разворот, выстрел ещё в двоих. Минимум движений. Я буквально видел в воздухе две прямые траектории по которым успел повернуться во время "перестрелки". Ещё через секунду в памяти моей всплыл момент, как я прострелил башку и дедку с полным ртом хуёв (полном, в самом прямом смысле). Сука, блять, да что со мной такое? Двигаюсь со скоростью света, эрудированный стал, как ёбаный профессор, глюками управляю… Неужели Бог наконец-то меня заметил и решил воздать ништяков по заслугам? Ладно, хуй с ним, надо срочно уёбывать, потому что вон, вижу, по дороге пиздует армада мутантов – человек в двадцать. Сейчас станет совсем горячо… ---------- Глава Б6. Кровь и роботы Глава Б6. Кровь и роботы Ебучая дорога. Как же я её, блять, ненавижу. Кто вообще придумал ноги? Почему эволюция не дала нам колёса вместо этой шагающей поеботы? Короче, пиздую по дороге в направлении заброшенной деревни. Уже давненько. Часа два – точно. Не сразу я понял, за что прихуярил дедушку-членоеда, но теперь всё стало предельно ясно: вот за это вот, блять. "Два километра". Пиздабол ебаный. Я что, со скоростью один километр в час хожу? Солнце клонится к закату, холодает, комбез нихуя не тёплый, а я до сих пор не дошёл до этой злоебучей деревни. Ещё минут сорок, максимум час, и придётся собирать дрова, разжигать костёр и готовиться к ночёвке под открытым небом, а я ведь в метро всю жизнь прожил: мне под открытым небом спать дискомфортно. Вот сука, короче, старая… Внезапно на горизонте появился свет. Он быстро залил всё пространство вокруг, а через мгновение из него вышел ясноликий молодой мужик с густой шелковистой бородой и длинными распущенными волосами. Его появление сопровождала приятная музыка. Белые одежды развивались словно бы на ветру, хотя никакого ветра нихуя не было, на его плече спала белка, а на руках нежился пушистый енот. Мужик отпустил енота на землю и, протянув ко мне ладони и склонив набок голову, сказал снисходительно: – Хватит придумывать всякую хуйню, Чан. Я, конечно, это всё напиздел. Не знаю зачем, видимо, так мне проще справляться со стрессом: всё-таки не каждый день видишь, как старикан отгрызает какому-то бедолаге хуй, а я сегодня видел, как старикан отгрыз хуи как минимум пяти таким бедолагам подряд. На самом деле, свет, который появился на горизонте, это был свет фар, которые быстро приближались, а пока я выдумывал всю эту хуйню про бородатого мужика, фары эти приблизились достаточно близко, чтобы понять: мне навстречу ебашил конвой грузовиков. Какие у меня опции? Спрятаться в кустах? Идея неплохая, но с моей стороны нет кустов – только поле, и трава, которой оно заросло, не кажется достаточно высокой, чтобы в ней сныкаться. Можно, конечно, перебежать на ту сторону – там кусты есть, но тогда меня точно заметит ведущий конвой водила. Хотя нахуй мне прятаться? Я теперь двигаюсь как молния, так что в самом худшем случае мне придётся потратить одну-две минуты на то, чтобы убить пару сотен вояк. Короче, похуй, буду делать вид, что просто стою тут, жду автобус… Остановился, скрестил руки на груди, нахмурил ебяку, жду. Грузовики проезжают мимо не слишком быстро, так что у меня хватает времени их рассмотреть: Угловатые, чёрно-матовые, с нарисованными белыми козьими мордами на дверях. Тенты откинуты, в кузовах сидят вояки в чёрной форме и железных масках с нарисованными на них козьими рожами. Из глазниц масок тускло светит синим. Я таких мудаков уже видел в недавних глюках. Нихуя себе. Всего было десять грузовиков. Но, как оказалось, бойцами набиты только пять из них, а остальные пять заряжены здоровенными пластиковыми ящиками. Наконец мимо меня проехал последний грузовик. Один из бойцов, кажется, пристальнее остальных смотрел на меня, сканируя своими синими фонарями. – Мамку свою сканируй! – показал хуесосу средний палец. – Ебло, блять, козлячье… Уёбок ответил мне поднятым вверх большим пальцем. Нравится, видать, когда его унижают… До деревни дошёл минут через двадцать. Дорога сворачивала вбок и упиралась в окружённую лесом полянку, занятую полуразрушенными и полностью разрушенными заросшими травой деревянными домами. Примерно в этот момент меня и посетила мысль: а как я, блять, дойду до этой ебучей лесной точки? У меня даже компаса нет… Остановился, достал карту, развернул. Ёбать меня в сраку… То есть не меня, а кого-то ещё и без моей помощи – я не пидор. Теперь я понимаю, хули старик-то так охал… Карта действительно была сплошь исписана надписями: "ИДИ СЮДА, СУКА!", "ЕСЛИ ЗАБЫЛ, КТО ТЫ, И НЕ ЗНАЕШЬ, ХУЛИ ДЕЛАТЬ, ТО ПИЗДУЙ СЮДА, ЕБЛАН!!!". "УЗКОГЛАЗОЕ ТВОЁ ЕБЛО, НЕ ТУПИ: ТЕБЕ СЮДА, А НЕ КУДА-ТО ЕЩЁ!!!", "ЕСЛИ ТЫ ВСЁ ЗАБЫЛ – ЭТО НОРМАЛЬНО, ГЛАВНОЕ ИДИ СЮДА!!!", "НЕ УДИВЛЯЙСЯ, ПОЧЕМУ СТАЛ ТАКИМ УМНЫМ И ЛОВКИМ, ТЫ ВСЁ ПОЙМЕШЬ, ПРИДЯ К ЭТОЙ ТОЧКЕ!!!", "ТЫ ДОЛЖЕН ЭТО ЗНАТЬ: ТЫ ТРАХНУЛ МУЖИКА!!! ТЕБЕ ПОНРАВИЛОСЬ!!! У ТЕБЯ БЫЛИ ЧУВСТВА К НЕМУ!!! ТЫ ПИДОР!!! СТО ПРОЦЕНТОВ!!! ПРИМИ ЭТО!!! ТОЛЬКО ТОГДА ЗАКЛЯТИЕ СПАДЁТ, И ТЫ ВСЁ ПОЙМЁШЬ!!! И ПОМНИ: У ТЕБЯ НЕТ КРОВИ, У ТЕБЯ ПОД КОЖЕЙ МЕТАЛЛ: ТЫ МА". Почерк, блять, какой-то знакомый… Кривые буквы, пишет только заглавными, хаотичные наклоны, "И" не в ту сторону… Сука, да это же мой почерк! Но… Переключил зрение в глюковатое. Мои надписи-комментарии пропали, осталось только: "НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ!". Нихера не понимаю. Старикан видел реальные записи, а я видел нереальные. Почему? Точнее, какого хуя? И почему я вру сам себе, что трахнул мужика и мне понравилось? Это же пиздёжь. Мне никогда не нравилось ебать мужиков. Хотя, я и не пробовал, но, блять, сомневаюсь, что это тот случай, когда надо попробовать, чтобы изменить своё мнение, типа как с плесневелым сыром… А я люблю плесневелый сыр. Сука, неужели я реально трахнул мужика??? Ну бляяяять.... Хотелось упасть на колени и заплакать. Всё, за что я боролся, всё, ради чего жил – рухнуло. Неужели теперь я стану заднеприводным китайцем, облачусь в эту всю лакированную кожу, прищеплю прищепки с кисточками на соски и буду ебать мужиков, попивая через трубочку смузи из киви и звонко хохоча? Хотя… Киви сейчас хуй найдешь, так что есть ещё шансы на спасение. Да и что за стереотипное представление геев? Уверен, они не такие. Сука, блять! Ну вот! Началось! Я уже их защищаю… Так, надо успокоиться. Я не пидор и никогда им не стану. Ладно, понятно, что я что-то в прошлом неправильно понял, и мне просто показалось, что я трахнул мужика, и мне это понравилось. Опустим это пока. Сейчас важно то, что мне всё-таки надо попасть в этот лес, и не зря, значит, я испытываю такое непреодолимое желание туда попасть, хотя нихуя не понимаю для чего. Ну и теперь я знаю, что забыл всё не внезапно и не случайно: я знал заранее, что так будет. Короче, очень странная хуйня творится, но лучшее, что я могу сейчас сделать: пиздовать в глухой лес к ебучей отметке. Без компаса… Сука, блять, компаса-то нет… Ой, да и хуй с ним, что-нибудь придумаю. Что-то слышал про то, что мох растёт только на севере или что-то типа того. Полярная звезда, листики на лужах, медвежье говно – хуй знает, что это всё значит, но как-нибудь сориентируюсь, я же не еблан – я теперь учёный, дохуя слов знаю. Хотя, если действительно трахнул мужика, то еблан, конечно… Как оказалось, переживал за компас я зря. В деревне была организована стоянка: засыпанная гравием площадка за домами, у самого леса. Видимо, тут парковались те самые грузовики, потому что кроме как отсюда, они больше не могли ниоткуда ехать. Короче, от площадки в лес уходила тропа. Не широкая – машина там бы не проехала, но вполне себе заметная, и, сверившись с картой я понял: она точно, блять, ведёт к этой самой злоебучей отметке на карте. Ну как точно: скорее всего, блять. Уже темнело, а шароёбиться по лесу впотьмах не хотелось, так что решил заночевать тут. Вариантов по ночёвке было немного: спать на улице в надежде, что ночью меня не трахнет бредущий мимо места моей ночёвки медведь, или спать в одном из домов в надежде, что туда ночью не заберётся и не трахнет меня бредущий мимо места моей ночёвки медведь. Короче, выбор был сложный, потому как с одной стороны лучше пусть меня трахнут под звёздным небом, так как-то романтичнее, а с другой – в доме есть маленький шанс, что дырявые стены приглушат звук моих перепуганных воплей в достаточной мере, чтобы их не услышали другие медведи и тоже не подтянулись меня трахнуть. Вообще, я не уверен, что медведи любят трахать мужиков, но у меня в подземке был знакомый – Лёха Рыбак, так вот он пиздец как любил рыбу, настолько любил, что первым делом, как оказывался на любой станции, где давненько не бывал, у каждого торгаша выспрашивал, нет ли свежей или хотя бы солёной рыбки. Лёха Рыбак был человеком, который казался всем нам убеждённым, даже радикальным гомофобом, всем сердцем радеющим за целомудрие мужского очка. Короче, кончилась эта история тем, что Лёху застали ебущимся с каким-то бродягой, за банку тушняка. Хотело бы я сказать, что Лёха в те времена бедствовал и даже голодал, и что именно голод и безысходность довёли его до того, что он отдался бродяге в обмен на банку тушёнки, да вот только тушёнку получил бродяга, а Лёха – бродяжью сардельку в своё очко. С тех пор Лёха сменил навес с "Рыбака" на "Шлёп-шлёп", потому что, по слухам, именно с таким звуком яйца бродяги шлёпали Лёху по жопе. Много голубоватых историй случалось в моей жизни, и странно, как это я сам не стал при таких раскладах пидором, но это я к чему вспомнил-то про Лёху Шлёп-шлёпа: медведи тоже пиздец как любят рыбу, и про них тоже мало кто подумает, что они любят ебать мужиков. Так что если кому-то и кажется, что быть изнасилованным геем-медведем – это маловероятный исход ночёвки на природе, то только потому, что этот "кто-то" нихуя не соображает в медведях. Короче, решил ночевать в доме, потому что звёздное небо – это для пидоров. Сказать легче чем сделать: пространство вокруг домов заросло двухметровой крапивой, и пришлось минут десять хуярить её палкой и приминать к земле, чтобы добраться до входа в единственный в деревне не обрушившийся полностью или частично дом. Кстати, по пути я ещё и споткнулся о валяющийся на земле забор и, упав мордой вперёд, обжёг-таки её, морду, о крапиву. Теперь ебло сильно чесалось, и было обидно, потому что я столько сил потратил на то, чтобы такого не произошло. Добравшись до двери, я подумал вот о чём: едва ли в доме есть отопление, так что нужно позаботиться об этом самому. Пришлось пиздовать к лесу, собирать опавшие сухие ветки, а потом выламывать доски из порушенных сараев. Собрав достаточно древесины, я вернулся к дому и заполз внутрь. Тут было пусто и, кажется, даже холоднее, чем на улице. Стены, обитые фанерой и обклеенные поверх обоями. Обои от старости и сырости превратились в жёлтые лохмотья. По середине комнаты каменная печь, пол засыпан землёй или ушёл под землю – хуй его знает, но ставлю на второе, потому что потолок с торчащими в месте, предназначенном для люстры, проводами почти касался моей макушки, а я ведь китаец, то есть точно нихуя не высокий. Сложив дрова на полу и нарвав кусков сухой бумаги с обоев для растопки, я вспомнил, что мне нечем разжигать костёр. Нет ёбаных спичек или зажигалки. Ну что ж, я тратил и больше времени на никому не нужную хуйню… Почему-то подумалось о капитане и о нашем совместном походе хуй знает куда, чтобы закопать кости его кореша. Сел в уголке, где мне, казалось, будет потеплее. Показалось. Потеплее тут нихуя не было. Достал банку тушняка, вспомнил о медведях, о том, как Лёху трахнули за примерно такую же банку. Поёжился. Достал сыр и яйца, открыл ножом тушёнку, принялся задумчиво точить. Чё там я себе написал, кроме признания в пидорстве? Обтёр руки о штаны, развернул карту. А, вот оно, точно: "И ПОМНИ: У ТЕБЯ НЕТ КРОВИ, У ТЕБЯ ПОД КОЖЕЙ МЕТАЛЛ: ТЫ МА". Схуяли у меня нет крови? Какой нахуй металл? Какой нахуй "МА"? Блядство, неужели я действительно такой еблан, когда со стороны смотришь? Вот первый раз столкнулся с собой, словно я это не я, а какой-то другой хуй, и охуеваю, насколько я был тупым, когда писал это говно. Нельзя что ли без шарад ёбаных написать? "МА", блять. Что за, нахуй, "МА"? Аббревиатура какая-то? Типа М огучий А риец? Вряд ли, блять, – я ж китаец… Или Мастер Афоризмов? Вот это уже возможно: в последнее время я явно поднаторел в науках. Ну вон, блять: "поднаторел"… Откуда это говно из меня лезет?? Хотя стоп… МА… Да я же просто не закончил фразу. МА – это машина… "У тебя нет крови, у тебя под кожей металл, ты машина". Сука…Так вот в чём дело… Я переключаю зрение с глючного на не глючное, у меня в башке словно супер-компьютер, который знает все задротские словечки, я двигаюсь с невероятной скоростью… Я машина… Видимо, поэтому я и потерял память… Настоящий Чан погиб. Ему пробил башку счетовод, но кто-то, возможно, капитан, с помощью каких-то распиздатых технологий, спрятанных в белых стенах, перенёс моё сознание в машину. Возможно, мой разум отторгал тело машины, и тогда для меня создали человекоподобное тело, обтянув синтетической кожей. Теперь мне всё понятно. Я робот. Но как я оказался тут? Почему со мной нет капитана? Почему я написал записку сам себе? Видимо, что-то в моём синтетическом сознании пошло по пизде, и я знал, что так будет. Я знал это заранее. Готов поспорить, что в лесу меня ждёт какое-то устройство, которое позволит мне починить свои чипы, или что-там за хуйня у меня в синтетической башке, и всё вспомнить. Теперь я всё знаю… ---------- Глава Б7. Обезьяновый двигатель Глава Б7. Обезьяновый двигатель – Крыса, блять, ёбаная! Пиздабол обоссаный! Падла, гандон, хуеплётная мразь! Что б ты, сука, сдох! Я орал уже минут десять, пытаясь остановить кровотечение собственной майкой. Несмотря на все мои старания, кровь хуярила и хуярила. Утро, короче, заебись, началось. Как всё было. Всю ночь я замерзал, как забытый в ванне с пеной пидорас. Вжимался в угол, крепко прижимая к себе обрез, с выпученными глазами, боясь даже, блять, моргнуть, вздрагивая при каждом новом треске веток, в ужасе представляя, как к дому подкрадываются, раздрачивая шерстяные елдаки, медведи-насильники. И когда я говорю "вздрагивая при каждом новом треске веток", я имею в виду реально, блять, при каждом, а тут, пиздец как дохуя трещащих веток – вокруг ёбаный лес потому что, так что вздрагивания быстро превратились в нехуёвую дрожь, от вибрации которой, я постоянно отъезжал из угла комнаты в середину, словно вибрирующий телефон по столу. Кто-то заметил бы, что в постапокалипсисе нет телефонов, и откуда мне, блять, знать, как двигается ебучий вебрирующий телефон по злоебучему столу. И я ответил бы пидорасу: «Да, в постапокалипсисе нет телефонов, но есть, блять, фильмы на DVD, в которых постоянно, блять, ездят обоссанные телефоны, по обоссаным столам, от ёбаной вибрации». Кто-то так же мог бы заметить, что я много и однообразно ругаюсь матом, даже у себя в голове, в собственных мыслях. Таким телепатам я сказал бы вот что: «Сосите, блять, хуй. Спасибо». Сука, откуда у меня это постоянное ощущение, что я поэт, пишущий драматическую поэму, а не ебучий, раскаченный донельзя, роскошного вида китаец, выживающий в нахуй пизданувшемся мире? Зачем я общаюсь с несуществующими зрителями? Никто не следит за мной, никто не видит, как я тут драматически охуеваю… Одиночество. Ёбаное одиночество. И почему мне похуй на это? Потому что я охуенный китаец, и мне в хуй не упёрлись зрители, чтобы создавать потрясающую поэтическую драму из собственной жизни. Каждое моё действие – движение кисти по холсту жизни: я не живу – я создаю эпическое полотно, которым целую вечность будет восторгаться единственный, кто его увидит: господь бог. Тем временем кровь продолжала хуячить, и я, походу, ненадолго отрубался. Надо срочно что-то делать. Быстро вытаскиваю из ботинка шнурок, – ну, настолько быстро, насколько это можно сделать одной рукой. Плотно обматываю клешню повыше, над раной. Кажется, помогло. Принимаюсь резать майку на длинные лоскуты – она вся промокла от крови, но это сейчас похуй, наверное. Плотно забинтовываю руку несколькими полосками окровавленной тряпки. Вух… вроде получше стало, хотя с такими бинтами хуй поймешь притормозил я кровотечение или нет. Надеюсь, помогло, короче… Облокотился на стену, устало выдохнул, вытянул ноги. Вот же ж сучья падла… Как я мог в это поверить? "У тебя нет крови, блять". "У тебя под кожей металл, блять", "Ты машина, блять". – Хуешина, блять! – пришлось выругаться вслух, чтобы хоть чуть-чуть стравить давление от нахлынувших эмоций. Я себе руку расковырял до самой кости и могу сказать с уверенностью: у меня пиздец как дохуя крови, и нихуя нет никакого ебучего металла под кожей. Вот нахуя я решил проверить это говно? И почему не остановился, когда ткнул себя в руку и выступила кровь? Понятно же было, что пиздёжь какая-то, или метафора или ещё какая ебня, но точно не правда. Нет же, я решил, что кровь может быть чисто декоративной, типа для вида, просто тонкая кровавая прослойка под кожей, чтобы обмануть врагов, захотевших убедиться, что я не робот, а человек. Короче, доковырял в итоге до самой кости и, видимо, задел какую-то артерию или хуй его знает. Больно было – пиздец, если честно. А теперь больно сердечку от мысли, какой я всё-таки тупой еблан. Иногда… В глазах резко начало темнеть. Я отрубился. *** Стою посреди капитально разъёбанной войной улицы. Выбитые окна, частично обвалившиеся стены, раскуроченные машины и асфальт, выбоины и ожоги от снарядов, пуль, взрывов. Мёртвые солдаты в форме козлиномордых и ещё какие-то другие. Другие одеты в странную белую форму с чёрной бронёй, а поверх этого всего ещё и длинные чёрные сутаны с кожаными накидками на плечи. Чёрные сапоги украшали шпоры, – серебряные, золотые, разные, – хотя, лошадей тут нигде не было. На ебальниках у многих были тактические маски – я о таких слышал: нафаршированы разной охуенной электроникой: сканерами, ночным видением, фонарями, чем угодно. Короче, больше всего они походили на каких-то воинствующих святош, знавших о современной броне и тактических масках, но в душе не ебавших, что такое колёсный транспорт, оттого катающихся на ебучих лошадях (правда, лошадей тут я не видел, но по-другому объяснить наличие шпор не могу). Рядом со мной стояла здоровенная четырёхрукая шаговая машина. Она была старая, к хуям проржавевшая, повидавшая не одну заварушку, и её неистово трясло, словно что-то огромное очень хотело выбраться наружу. Но люк на морде был опущен, внутри кабины было пусто, так что я терялся в догадках… – Она на живой тяге… – услышал я хриплый, слабый голос. Повернул голову. Недалеко от меня лежал один из вояк в сутанах, только на этом была тёмно-серая форма, да и сутана выглядела какой-то более выёбистой что ли. Явно офицер или какой-то важный хуй. Рожа офицера была обстоятельно раскурочена: дыра на месте правого глаза, нос снесло к ебеням, череп деформирован, щека и губы разорваны, нет одной кисти и ноги. Форма на груди разорвана, броня валяется неподалеку: видимо, он сам её сорвал, почувствовав жар или типа того. На груди мужика была вытатуирована угловатым шрифтом надпись: "Если ты существуешь – останови меня". – Она на живой тяге… – снова повторил он, – внутри… гориллы. – Хуиллы… Ты что, блять, за хуй? – Елисей Ма́ршак… Епископ четвёртого ряда… Чёрное… Духовенство… Надо вколоть… им… транквилизатор… Голос его слабел с каждым словом. Мужик явно качурился. *** Резко открываю глаза, словно меня ёбнули адреналином в сердце. Первая мысль: откуда я знаю, как чувствуешь себя, когда ёбнули адреналином в сердце? Вторая мысль: кто такой Елисей Ма́ршак, и нахуй он мне приснился? Третья мысль: где я, блять? За следующие минуты две мне удалось найти частичный ответ только на один из вопросов – на третий: я был в ебучем доме, хуй знает где. Вырубился от потери крови, видать. Чувствовал себя неплохо, даже почти охуенно, если не считать, что рука жутко ныла. Шнурок с руки кстати сполз, пока я спал: видимо, развязался. Попробовал подвигать пальцами: шевелятся. Заебись. Хуясе я лекарь… Короче, теперь знаю, что я нихуя не робот, и что пиздато лечу любые раны. Не знаю, что делать с этой информацией, так что пора отправляться в лес – искать эту ебучую точку на карте. Честно говоря, уверенности в том, что я иду верным путём у меня не было. То есть хуй его знает, в нужном ли направлении шла лесная тропа: вполне возможно, она уходила под углом в сторону от отмеченного места или обрывалась, не доходя до него, или вообще была протоптана не козломордыми вояками, а медведями-насильниками, которые, как на работу ходили ебать неосторожно приночевавших в деревне вояк. Но это как бы хуй с ним: понятно, что за компасом возвращаться в посёлок деда-членоеда я не буду: уж лучше сначала схожу тропу разведать, и вот если она никуда не приведёт или приведёт к медвежачей берлоге, тогда попиздую обратно в поселение – искать ебучий компас. На этот момент я хуячил по тропе уже часов пять минимум, и только сейчас меня посетила мысль: а сколько вообще ещё идти? То есть точку на карте я вижу, но сколько до неё добираться – хуй его знает. Достал карту, развернул. Хм… Куда там тыкал дедок?.. Вот сюда, вроде… Или сюда?.. Короче, получается, что по лесу мне идти примерно… Дохуя. Реально дохуя. По-моему, хуячить придётся дольше, чем я уже прохуячил от самого автобуса… Ёб его мать, может, хуй с ним? Кажется, я уже находился на ближайшие лет десять, да и очень сомневаюсь, что там меня ждёт что-то стоящее, потому что "что-то стоящее" не будут ныкать хуй знает где. Кто-нибудь вообще видел магазин охуенных тортов, спрятанный посреди ебучего леса? Нихуя. Ныкают обычно самоё хуёвое, что никому не хотят показывать: страшноёблую дочку, жирную жену, кота с порванной жопой… Так что там точно какая-то стрёмная хуета, в точке этой. В лучшем случае мне разобьют ебальник и заберут снарягу какие-нибудь бандосы. А чё? Это хитрые пацаны: я сам по молодости был криминальным элементом, и охуеть можно, что я, блять, выдумывал, чтобы выпотрошить рюкзачок очередного лоха. Короче, наверняка, какие-то криминальные элементы меня обработали. Выцепили в городе, заманили в подвал какой-то под надуманным предлогом, связали, под пытками заставили на карте этой послания себе убедительные оставить, потом вкололи какую-то отраву, чтобы я память потерял, затем выкинули на улицу, а сами в лесное логово отправились – меня ждать, чтобы я по собственным письменным наводкам в их логово пришёл, решив, что там что-то заебатое меня ждёт. Но вместо "чего-то заебатого" получу я шилом в аорту, ёбнут, и лишусь ценного имущества. Конечно, можно было бы у меня все вещи забрать там же, в подвале, где меня связанного пытали, а не тратить ресурсы на выдумывание хитрожопого плана с отравой, но братва славится предприимчивостью, а не умом, так что пацаны вполне могли и не додуматься до более простого решения. С другой стороны, с нынешними способностями пару десятков грабителей я поломаю, даже не выдохнусь, так что похуй – пойду всё-таки проверю, что там на карте отмечено. Принял решение бежать. Я теперь человек умный, профессорского склада ума, так что рассудил так: чем быстрее двигаешься, тем быстрее достигаешь нужной точки. Это математика. В общем, расстояние было большое, и бродить по лесу неделями мне в хуй не упёрлось: надо решить вопрос с точкой на карте максимально быстро, а потом заняться более интересными делами, например, забуриться в какой-нибудь кабачевич и пожрать нормального горячего хрючилова, а потом задушить кого-нибудь нахуй, чисто по приколу. Короче, я побежал. Как ни странно, теперь я почти не уставал. То есть уставал, но усталость эта словно останавливалась в своём развитии, упираясь в какой-то искусственный барьер: я уставал примерно на девяносто процентов, но нихуя не уставал на сто, до той степени, когда падаешь без сил ебальником вперёд, не имея сил бежать дальше. Бежал я долго. Часов хуй знает сколько. Уже подумывал не сбегать ли всё-таки за компасом, раз я теперь такой марафонец нехуёвый, но впереди забрезжил свет: деревья редели. Наконец-то, блять. И вот, выпрыгиваю из-за последнего ряда деревьев и оказываюсь… На ебучей посадочной площадке НЛО… Вооружённые лазерными бластерами зеленоёблые инопланетяне энергетическими цепями затягивали на свои летающие тарелки упирающихся и жалобно зовущих на помощь человеческих самок, чтобы увезти их на свою планету для проведения негуманных экспериментов. В следующий миг я перестаю пиздеть и рассказываю, как было на самом деле: Стою на ёбаном поле, тут нихуя нет, кроме ебучей травы, в которой вытоптана дорога вперёд, в центр поляны. Я ещё немного прошёл вперёд и остановился, увидев, что дальше, у центра поля, дорога обрывается. Охуенно. Ну что ж… Это было интересное путешествие, но пора возвращаться домой. Конечно, возможно, я должен отыскать на этом поле магический цветочек, съеденный лепесток которого вернёт мне память, но мне пиздец как в падлу этим заниматься, да и вообще, память-то я потерял за небольшой отрезок жизни, и, судя по флешбекам, нихуя вменяемого там не приключалось, так что… Хуй я клал на эти воспоминания. Сейчас посижу часок, а потом попиздую обратно, чтобы выйти из этого злоебучего леса до те… Стоп. Что это за хуйня там? Что-то темнело не очень далеко впереди, там, где заканчивалась дорога. Подошёл ближе. Это оказался люк. Тёмный стальной люк примерно два на два метра. Хотя, может, и не люк: ни петель, ни ручки, ни замочной скважины нет. Хуй знает почему я вообще решил, что это люк – больше похоже на лист железа, лежащий на земле. Попробовал поднять. Нихуя. Оказалось, что лист лежит на бетонном основании. Короче, говорил же – это ёбаный люк, просто видать петли у него изнутри, а не снаружи. Теперь я знаю, что это, осталось придумать, как "это" открыть. Я пинал его, подковыривал ножом, тянул руками, стучал, притворялся заблудившейся женщиной и умолял пустить погреться – всё тщетно. Люк не открывался. Заебавшись, я отошёл на пару метров в сторону, туда, где по траве не ходили грязными сапожищами, и прилёг отдохнуть. Точнее хотел прилечь, но неприятно уебался затылком во что-то твёрдое. Слёзы потекли из глаз. Я вскочил и развернулся, приготовившись как следует уебать камню, меня обидевшему. Но там был не камень, а панель. Панель из пиздецки странного, но очень знакомого белоснежного материала… Я не смог справиться с желанием протянуть руку и потрогать эту странную штуку. Тёплая… Раздалось шипение: словно где-то сработала гидравлика. Я резко обернулся. Стальная дверь люка стояла открытой… ---------- Глава Б8. Банановый домофон Глава Б8. Банановый домофон Поразительно. За этим люком было то, ради чего действительно стоило пешкарусом ебашить целый день через ёбаный лес… Во всяком случая, я надеялся на это, пока шёл до открывшегося в земле отверстия. Внутри оказалось просторное, ярко-освещённое квадратное помещение, заставленное знакомого вида пластиковыми ящиками… Точно. Такие я видел у козлоёблых вояк в грузовиках. Вниз спускалась металлическая лестница, а значит уже через секунду по ней стал спускаться я, надеясь, что в ящиках окажутся как минимум крутейшие стволы и умные гранаты, тёплые куртки, нормальный хавчик и квадроцикл, чтобы не возвращаться обратно пешком. В половине ящиков было точево: овощи, фрукты, мясо, консервы, подсолнечное масло, соль; в других пряталось всякое научное и околонаучное говно: микросхемы, непонятные устройства, колбы, хуёлбы, ноутбуки: ничего из этого не было похоже на оружие, во всяком случае на такое, для использования которого не нужно быть профессором в области всякой непонятной научной хуйни, а я хоть и стал умным образованным мужиком, но не был каким-нибудь ебучим задротом, так что даже пытаться вникнуть в принцип действия чего-то из этого говна не стану. Хотя… Я взял коробку с какими-то странными закрученными колбами и хуйнул об стену. Они с истеричным звоном разъебались. Кажется, что делать конкретно вот с этим говном я разобрался, хули… Короче, резюмируя: из того, что можно забрать с собой, в ящиках я нашёл только хуёвые мысли о том, что ебашить мне сегодня обратно на своих двоих, замерзая от холода. Ну, хоть бананов пожру… Пока жрал бананы, которые оказались очень свежими, несколько раз обошёл помещение, но не нашёл ни дверей, ни стыков, ни чего-либо, что указывало бы на наличие прохода куда-то ещё. Складывалось впечатление, что я попал в ёбаный лесной ящик для хранения еды и научной странной ебанины. Может, козлоёблые не хотели хранить это всё под открытым небом? Типа, боялись, что зверьё растащит? Хуйня: зверьё, конечно, может спиздить яблоки, но нахуя им ноутбуки? Да и вообще, нахуй всё это ныкать в лесу, за пятьдесят километров от дороги? Стоп. Может быть, это… Вылез на поверхность и огляделся. Ну точно, блять, вытоптанная тропа не кончается тут, просто сильно сужается. Словно до сюда груз тащила толпа из сорока человек, а дальше заёбывалась только парочка неудачников. Так, блять, сейчас сыграю в детектива. Козлоёблые притаскивают сюда ящики с разной хуйнёй и меняют на ящики с другой разной хуйнёй. Видимо, обмен происходит тут. Что козлоёблым может понадобиться в лесу и ради чего они проебашат пятьдесят километров? Хуй знает. Раз хуй знает, значит в уравнении это будет неизвестным, то есть X. Получаем уравнение: козлоёблые минус ящики с хавчиком и научным говном, равноX. Не знаю нахуя я это уравнение придумал, так что просто пойду дальше по тропинке и посмотрю, кто там живёт. Только захвачу ещё бананов. Развернулся, взял с кровати кожаный пояс с ножами – в ножнах их было семнадцать: одно место было пустым. Сука, надо его найти.... Отложил пояс, поднял подушку, прощупал одеяло – нету. Услышал за спиной скрип двери, резко обернулся. В дверях тесной комнатушки стояла голая тощая старуха с кучей грубо пришитых к телу отрубленных синюшного цвета рук. Хотя, не только пришитых: тут были ещё и гвозди – видимо, она вбила их прямо себе в рёбра и примотала к гвоздям некоторые нитки, чтобы руки не висели на одной лишь её и без того обвисшей от старости коже. Руки эти безвольно болтались – шевелить ими она, разумеется, не могла, – но додумалась примотать к ладоням синей изолентой разномастные ножи. Старуху колотило ознобом: плоть вокруг швов и вокруг хуй пойми откуда взявшихся многочисленных резанных ран на ногах, гнила, – жить бабуле явно осталось недолго. Среди ножей я узнал один… Его-то я, блять, и искал. – Оплодотвори многорукую Сестру Боли или умри страшной смертью от тысяч кровоточащих ран, оставленных её кинжалами… – просипела старуха, смотря на меня ничего не выражающими подёрнутыми беленой глазами. – Ей нужен сын, чтобы съесть его или дочь, чтобы забрать себе её руки… – Бабуля, блять… – покачал головой я. – У тебя и так более чем дохуя рук. Давай не будем нагнетать: просто отдай мне вон тот ножичек, и я пойду поищу-поспрашиваю: мало ли кто из соседей как раз давно тайно мечтает трахнуть гниющую заживо ёбнувшуюся в край подслеповатую старуху… – Узри же танец тысячи ножей… Познай ярость Сестры Боли и пределы своих страданий… И старуха медленно двинулась на меня, крутя телом из стороны в сторону, из-за чего вместе с её мерзкими обвисшими старческими сиськами мотались и руки с ножами. Не скажу, что это выглядело опасно: скорее максимально пиздануто, но да – мрачновастенько… Ножи трепыхались из стороны в сторону, периодически разрезая её собственную плоть – теперь я знал, откуда взялись раны на ногах: ёбаный "танец тысячи ножей". Ладно, по-хорошему не получилось, сейчас покажу тебе свой танец с ножами… Повернулся к кровати. Передо мной высится открытый люк в земле, вокруг поле и леса… Опять приглючило, блять… Ладно, пора возвращаться к своему злоебучему походу. Идти пришлось долго. Чувствовал, что солнце уже уходит. Оказаться ночью в лесу – это пиздец как стрёмно, так что мне пришлось бежать, в надежде, что скоро приду к логову козлоненавистников (уверен, они ненавидят козлоёблых, иначе почему заставляют выгружать ящики с хавчиком хуй знает где и готовы в такую даль за ними ходить?). Честно сказать, вид деревьев уже заебал. Деревья, деревья, деревья, деревья… Я уже был готов убить кого-нибудь за возможность увидеть хотя бы ёбаную ржавую консервную банку – настолько мне остапиздил вид злоебучих деревьев. И вселенная, как всегда, оказалась ко мне благосклонна: внезапно я увидел на деревьях краску. Не консервная банка, конечно, но хотя бы что-то… Многие деревья были окрашены кольцом тёмной краски. Эти окрашенные деревья словно создавали границу, отгораживающую одну часть леса от другой. Странно: на кой хуй кому-то красить деревья посреди леса? С другой стороны, чем ещё, блять, заняться посреди ёбаного леса? Не тратя больше времени на размышления, перешёл границу и продолжил свой забег хуй пойми куда. Вскоре я начал подмечать некоторые странности, появившиеся очевидно сразу за границей из покрашенных деревьев. Кости. Человеческие кости. То от руки, то от ноги, то кусок челюсти, то целый череп. Затем стали попадаться трупы посвежее, хотя явно лежавшие тут пиздец как давно. В конечном счёте я увидел даже парочку относительно свежих трупов: старика и старуху, один в брюках и клетчатой рубашке, а другая в сарафане в цветочек. Следов насильственной смерти на них вроде не было… Может, они тоже пришли искать отметку на карте, и тоже не рассчитали, как долго придётся сюда пиздовать? Или заблудились? Хотя, как можно, блять, заблудиться, если тут есть ёбаная тропа… Короче, походу, я попал на какое-то лесное кладбище или в заповедник каких-то пизданутых маньяков, которые кормят белок людьми… Разумеется, я продолжал путь несмотря ни на что. Подумаешь, наткнулся на горы трупов, рассыпанных в глубине леса: и не такое в жизни случается. Наверняка, это просто совпадение. Или медведи насильники… От последней мысли я поёжился. В общем, понятно, что гадать смысла нет – ответы я выбью у тех, кого, несомненно, найду в конце этой лесной тропы. Наконец кладбище под лесным небом закончилось. Закончилось оно той же границей из окрашенных деревьев. После окрашенных деревьев я не увидел ни единой косточки. Странная хуйня, если честно. Не знаю, сколько я ещё пробежал, но не больше получаса, как мне кажется. Лес снова поредел, впереди забрезжил свет, и вот я снова на ёбаной поляне, только теперь не пустой, а с очередным явно заброшенным посёлком. Двухэтажные многоквартирные деревянные дома, заросшие травой. Многие обвалились, на некоторых я видел следы выстрелов: судя по всему, когда-то очень давно тут случилась нехуёвая заварушка… Заходить в посёлок я не стал, но приметил один из домов: я вернусь сюда, если не найду что-то поинтереснее до темноты. А до темноты осталось совсем недолго: сейчас, выйдя из леса, я видел, что солнце уже едва выглядывало из-за деревьев. Короче, забил хуй на посёлок не просто так, а потому что тропа по которой я шёл огибала его слева. Обойдя посёлок, – кстати, от нехуй делать посчитал сколько в нём было домов: тридцать, – я увидел, что тропа тянется к лесу, где на двух деревьях, по сторонам от входящей в него тропы, висят белые тряпки. И вот я снова в ебучем лесу… Как же он меня заебал… К счастью бежать пришлось недолго, потому как совсем скоро дорогу мне преградил высокий, метра три, деревянный забор. Ближайшие к нему деревья были спилены. – Аллё, блять! – крикнул я. – Есть кто дома? Доставочка для вас! Тишина. Я прошёлся в одну сторону от забора, затем в другую, но так и не нашёл калитки. Вернулся обратно и стал думать, хмуро смотря на забор, словно профессор, смотрящий на сложное уравнение, написанное на меловой доске… Хотя, хули тут думать-то? Я же теперь ловкий, как росомаха, – сейчас разбегусь и перепрыгну этот ебучий забор нахуй. Взял разбег, прыгнул на забор, хотел оттолкнуться от него ногой и прыгнуть ещё выше, чтобы ухватиться за верхнюю кромку, но нога соскользнула, и вместо второго прыжка я влепился ебальником в забор. Упал на жопу. Послышался скрип. Кусок забора приоткрылся… Оказалось, что в заборе была скрытая калитка… – Так и знал, сука… – самообманулся я, недовольно потерев саднящий ебальник. Зайдя за забор, огляделся. Рядом с калиткой стояла трухлявая лестница, криво сколоченная из деревянных перил и, кажется, ступеней. Живо представил, как какой-то тупой еблан, полдня искал материалы и сколачивал эту лестницу, чтобы перелезть забор и узнать, что всё это время в нём была незапертая дверь. От мысли, что тут, возможно, проходил куда больший дебил чем я, стало тепло на душе. За забором оказался… Снова лес. Сама идея отгородить одну часть леса от другой казалась мне вполне здравой: как я уже говорил, в лесу едва ли можно найти дохуя интересных занятий, так почему бы не отвлечься от нахуй никому не нужной покраски деревьев и не захуярить бессмысленный забор? Хотя, может, кто-то жадный хотел, чтобы вот этот здоровенный кусок леса был только его и только он мог собирать тут грибы? Собственно, на мотивацию строителей забора мне внезапно оказалось совершенно похуй, так что я, поправив рюкзак, пошёл дальше. Идти пришлось недолго: вскоре я, вот уже в третий раз за день, вышел из ебучего леса. Отличие этого выхода от других было лишь одно: в этот раз я действительно охуел от увиденного. Белые стены. Такие же, как и в моём родном городе. Высокие, – не ниже любых деревьев в лесу, – кольцом окружали, скрыв от посторонних глаз, площадь не меньше той, что занимал предыдущий посёлок с тридцатью двухэтажными домами. Стены белоснежные, гладкие, словно светящиеся, хотя солнце уже скрылось за деревьями, и его лучи точно не попадали на них. Вокруг стен стояли дома. Много домов. Деревянные, кирпичные, хуй знает ещё какие, но в основном небольшие, одноэтажные. Выкрашенные заборы, аккуратные грядки, почищенные дорожки – всё указывало на то, что этот посёлок жилой. Вот только никаких людей я тут не видел. Пока шёл к домам и пока заглядывал в окна, не находя внутри никого живого или мёртвого, поразмышлял над ситуацией. Теперь понятно для кого козломордые притащили еду: для этих вот деревенщин, которые куда-то съебались. Хотя почему "куда-то"? Вариант тут, собственно, только один: за белые стены они съебались. Но зачем? Может, на ночёвку? Видимо, забор этот не просто так тут стоял: местные кого-то боялись. Кого-то, кто не умел пользоваться дверьми – хуй знает, как ещё объяснить отсутствие засова на калитке. Деревянный забор защищал их днём, а белые стены – ночью. Получается, что те трупы и скелеты, которые я видел— всё это боевые потери. Сука, видать там нехуёвая какая-то заварушка происходила… Хотя блять, я не видел на покойниках следов ранений, а в "нехуёвых заварушках" их всегда хватает… Короче, теперь понятно, куда я шёл: вот к этим вот белым стенам. И теперь есть только одна не очень хорошая новость: я в душе не ебу, как за эти ёбаные стены попасть. Следующий час я потратил на то, чтобы несколько раз обойти стены по кругу в поисках двери или люка, или домофона, или любой хуйни, которая позволит мне попасть внутрь. Я достаточно знал о подобных хуёвинах, – ведь у меня в городе была такая же поебота, – и помнил, что их нет смысла пытаться распилить, прострелить, взорвать и даже перелезть сверху. В последнем случае воздух будет накаляться, пока ты не вспыхнешь, как ёбаная свечка. Да и пролетая сверху, говорят, видишь только ёбаную дымку, не позволяющую увидеть, что там внутри творится, а попытки что-то туда сбросить, заканчиваются превращением в пыль того, что туда сбрасывали. Короче, эта хуятина была защищена от любого проникновения. В общем, придётся, походу, ждать утра, и, когда местные начнут каким-то неведомым пока мне способом выходить из-за стен, чтобы полоть ебучие сорняки на своих ебучих грядках, проникнуть внутрь. Приметил скамейку у ближайшего дома и решил посидеть немного – устал чёт… Потом поищу есть ли тут дрова, а главное спички, и разведу костёр, чтобы не мёрзнуть снова всю ночь. И двери ещё к хуям замурую с окнами, чтобы никто не подкрался, пока сплю, и не трахнул. Присел, вздохнул, увидел какую-то табличку на длинном шесте, воткнутую неподалеку от меня в землю. Она была отвёрнута от меня, так что я не знал, что на ней написано и написано ли вообще что-либо. Протянул к ней руку. Далековато. Хуй с ней. Посидел ещё. Любопытство нарастало, но его было ещё недостаточно, чтобы заставить себя встать. Наконец, минут через пять, я, человек по натуре любознательный, сдался. Встал, подошёл, развернул. "В благодарность Лучшим, которые никогда не вернутся, но не будут забыты теми из нас, кто был вынужден остаться, чтобы защитить их. И пусть вашим домам суждено пустовать, но пока мы живы – они будут стоять. Мы живём ради вас и всегда будем это помнить." Ну пиздец… Нагнали, блять, тумана. Теперь нихуя не ясно, есть ли теперь смысл ждать кого-то утром, понятно только, что эти дома – какие-то ебучие экспонаты, и очень вряд ли внутри есть ёбаные спички, что в свою очередь значит, что мне снова придётся мёрзнуть всю ночь. Сука, блять, ебучая.... Погоди-ка… А ведь капитан открывал проходы в стенах в лёгкую, просто кладя на них ладонь. Чем я хуже? Он, конечно, говорил, что они не откроются, если хуй пойми кто их тронет, и что только те, в ком течёт кровь Лучших, могут лапать стены эти ебучие и открывать проходы, но он говорил, и что не пидор, так что вполне мог напиздеть и по поводу стен. Во всяком случае там, в поле, люк от моего прикосновения открылся. Может я не "хуй пойми кто"? Подошёл к стене и смело положил на неё ладонь. Нихуя… – Да ёб вашу ж мать… – начал было недовольно ругаться я, но в следующий миг из стены вылезла белая рука и крепко схватила меня за предплечье. Не успел я охуеть от произошедшего, как ещё одна рука схватила меня за второе. – Пора вспомнить, Чан, – сообщило белоснежное ебало, выплывшее из стены прямо перед моей узкоглазой рожей. Белоснежный хуй потащил меня в стену, я нырнул в неё, словно в густую холодную сметану. Глубокий вдох, ледяная тягучая жидкость заполнила лёгкие, перед глазами стояла белизна. "Хорошо, что не голубизна" – подумал я и потерял сознание… ---------- Глава А1. Шестое чувство Глава А1. Шестое чувство Дверь за нами резко закрылась. Включилась сирена: тревожные протяжные гудки с интервалом в несколько секунд. Освещение истерично запульсировало красным. – Что это, блядь? Сигналка сработала? – я поднял оружие, приготовившись к… Хуй знает к чему приготовившись, но точно к чему-то хуёвому, потому что такая блядская светомузыка нихуя не появляется по какому-то пиздатому поводу. – Скорее всего… – согласился капитан. Он хотел было сказать ещё что-то, но осёкся. Сначала я хотел въебать ему прикладом, чтобы он больше не осекался от нехуй делать в подобные напряжённые моменты, но потом услышал где-то вдалеке голос и понял, что причина осечься у капитана была. Прощён, хули. Голос нечеловеческий. Точнее, человеческий, но… Короче, словно запись из множества голосов разной громкости, где от каждого голоса взяли одно слово, а затем склеили все вместе. – Четыре, восемь, шестнадцать. Тридцать два, сорок, пятьдесят, сорок шесть, восемнадцать, девяносто, тридцать восемь, четырнадцать… Голос быстро приближался. Очень быстро: если бы озвучиваемые числа шли в порядке увеличения, я бы решил, что он считает калории, нещадно сожжённые при столь охуевшем беге. – Что это, блять, такое? – напряжённо спросил я. – Хрен его знает, – ответил капитан, тоже поднимая пушку на изготовку. – Но мне это не нравится. Ещё бы ему это нравилось: кому вообще, блять, понравится оказаться в запертом коридоре, где воет сирена, и слушать, как к тебе несётся неведомая хуета, яростно выкрикивающая цифры разными голосами. – Шестьдесят семь, восемнадцать, четырнадцать, двадцать два, двадцать два, двадцать два, четырнадцать, двадцать… Голос уже совсем близко. К нему присоединились шаги, которые отчётливо слышны даже за воем сирен. Точнее, какие нахуй шаги? Бег. Бег чего-то охуенно здорового: удары подошв глухие и тяжёлые, словно кто-то бежал в свинцовых ботинках. Наконец из-за угла вылетел… Хер его знает, кто это. Белый рыцарь? Не знаю, кто это, но он одет в доспехи, созданные, казалось, из того же материала, что и стены. Массивная броня закрывала его тело полностью – не было даже отверстий для глаз и рта: хуй его знает, как он вообще дышит и ориентируется в пространстве. Оказавшись в зоне видимости, этот ублюдок остановился на мгновение, словно принюхиваясь или оценивая обстановочку: отпиздит он нас двоих или лучше за подмогой сбегать? – а затем, видимо, решив, что справится и один, снова побежал на нас, продолжая исполнять пизданутую считалочку кучей голосов. – Семнадцать, девяносто, восемьдесят шесть, четырнадцать, ВОСЕМЬСОТ ТРИ! ВОСЕМЬСОТ ТРИ! ВОСЕМЬСОТ ТРИ! – его голос усилился, казалось, в десятки раз. Он стал таким сильным, что я испугался, что моя башка сейчас взорвётся к ебеням. В пизду… Надо валить этого пидора, пока он не закричал нас до смерти. Зря ты решил, что можешь один справиться с китайским морским котиком… Я открыл огонь. Капитан тоже. Я рассчитывал, что пидора разорвёт в труху, но ему наша пальба, кажется, была похую: на Счетоводе не оставалось никаких следов. Через мгновение он достиг меня и занёс руку для удара. Ну пиздец, блять… Темнота. Открывать глаза не хотелось. Так тепло. Так мягко. Так спокойно. Вечно бы так пролежал, но ох уж это ёбаное "Шесть, шесть, шесть, шесть, шесть,"… – Шесть, шесть, шесть, шесть, шесть, шесть… – назойливо повторял хуй знает кто абсолютно монотонно. И так уже минут десять, или двадцать, или час, или год, или ёбаную вечность… Вначале, конечно, было любопытно узнать, что за долбоёба там зашестерило, но это любопытство было быстро вытеснено другим любопытством: очень уж захотелось узнать, когда этому, хуй знает кому, надоест повторять "шесть". В первый момент я решил, что это аудиозапись какая-то дебильная – чтобы людей нормальных доводить, но быстро отказался от этой версии, потому что "повторюша" при этом сильно топал, явно ходя взад-вперёд, и громко стучал чем-то металлическим где-то совсем неподалёку от моей башки, что нихуя не добавляло мне спокойствия. – Шесть, шесть, шесть, шесть, шесть, шесть… Представил, как с этим звуком мужик в пуховом комбинезоне быстро идёт по снежной улице. Стало только хуже, потому что вскоре начало казаться, что он не идёт по улице, а с шелестом кружит вокруг меня, словно злоебучая акула, стуча железными зубами. Вот сука… – Шесть, шесть, шесть, шесть, шесть, шесть… – Да заебал ты… – не выдержал я и вскочил с места, приготовившись уебать мудиле в ебососину с вертушки так, чтобы он потом неделю своими зубами срал. Какого-же было моё удивление, когда я увидел… Счетовода. Эта белая хуёвина стояла в каком-то метре от меня, за белоснежного цвета решёткой, и протягивала мне какую-то книгу. – Всё-таки изолировали тебя от общества, да? – поинтересовался я, с довольной усмешкой. – А вот нехуй людей ни за что было пиздить, долбоёбина шестерявая. Хотя постой… Огляделся. Я в небольшой камере без окон, вместо одной стены – решётка в пол. В камере только кровать с мягким постельным бельём, стол, вмонтированный в стену, стул, вмонтированный в пол, толчок и маленькая раковина в углу. Сука, блять… Это ж меня, получается, изолировали, а не его… – Слышь, ебло, ты нахуя меня тут запер? – Шесть, шесть, шесть, шесть, шесть… – Да заебал ты со своим "шесть". Нахуй ты меня сюда приволок, спрашиваю, дебил бронированный? – Шесть, шесть, шесть, шесть, шесть… Мудило резко отошло от решётки, несколько раз быстро прошло взад-вперёд параллельно решетке, стуча по ней предплечьем, а затем снова просунуло книгу за решётку. – Шесть, шесть, шесть, шесть, шесть… – Нахуй мне твоя книга? Я что, блять, на читателя похож? – Шесть, шесть, шесть, шесть, шесть… – Дай уже, блять, сюда! – яростно вырвал книгу из рук заебавшего до зубного скрежета долбоёба. – Восемнадцать, двадцать два, – сообщил долбоёб, расставшись с книгой, и быстро удалился, стуча тяжёлыми башмаками. Какое-то время я смотрел на стену, которая мешала мне видеть, куда он ушёл. Сука, что это было вообще? Может, этот день стать ещё более пизданутым? Нахера он мне эту книгу так хотел отдать? Может, прочитав книгу, я пойму, что он от меня хочет? Посмотрел на обложку. "Письмо проклятой экономки". Прикинул на глаз объём книги: явно подлиннее состава тушёнки… Он что, реально, блять, думает, что я это говно читать стану? Да я в жизни своей книг не читал. Хотя… Может, мне и не надо читать книгу целиком? Он же ясно и понятно повторял "шесть". "Шесть", ебать его в сраку. Откинул обложку и принялся искать шестую страницу. Как ни странно, она оказалась следующей после пятой – так я узнал, что в книгах страницы нумеруются по порядку. Да не – подъёбываю, я не настолько тупой. Быстро припомнил, какие буквы что значат, и принялся читать: "в камине трещат поленья, Фёдор Михайлович сидит в кресле, ноги укрыты шерстяным пледом, пьёт чай из фарфоровой чашки. Дверь отворяется, в комнату тихо входит Тамара Васильевна – его экономка. Она обходит кресло, подбрасывает в камин поленьев. — Фёдор Михайлович, не изволите ли обсудить бюджет? – почти шёпотом спрашивает она, продолжая заниматься огнём. Фёдор Михайлович молчит слишком долго, кажется, он не собирается отвечать вовсе, но тут он как-то умиротворённо вздыхает: — Взапиздь твой бюджет, Тамара Васильевна – я пью чай"… Дальше читать не стал – ясно, что нихуя полезного там нет. – Ну и нахуй мне это говно? – вслух высказал я своё недоумение… ---------- Глава А2. Уродская морда Глава А2. Уродская морда – Слышь, мсье. Будете в следующий раз в наших краях, не сочтите за труд прихуячить ещё чёнить, глазами посверлить. Не слишком я охуел в своей просьбе? Как находите? – Девяносто четыре, девяносто четыре, девяносто четыре… – Счетовод протягивал мне сквозь решётку белый пакет. На мою просьбу ему, как обычно, было похую, хоть на этот раз я и подзаебался запаковать своё прошение в элегантный флёр роскошного во всех отношениях девятнадцатого века. Хотя как "похуй"? – я осмотрел сотни книг, башнями разложенных по камере, – скорее он делал вид, что ему похуй, но всегда, через день, или два, или три после просьбы, притараканивал новую книгу. В общем, я знал, что он и без моих просьб принесёт почитать, но очень уж хотелось получить книгу прямо сейчас, а не хуй знает когда, потому что предыдущую я прикончил уже давненько. Встал с кровати и взял пакет. Мне не нужно было открывать его, чтобы понять: внутри еда. В таких пакетах мой цифроватый друг таскал исключительно хрючиво. Притом, стоит отдать ему должное, очень разнообразное и по большей части вкусное. Пельмешки, макарошки с мясом, котлетки, разные супы, бутерброды, блины, компоты, соки, молоко, овощи, фрукты – так пиздато я никогда раньше вроде бы и не ел, во всяком случае на длинной дистанции. Кормил Счетовод меня строго три раза в день и, кажется, в одно и то же время, потому что я всегдазаранее жопой чуял, что он вот-вот придёт. То есть не жопой, блять, конечно… Сказал, сука, будто бы он меня ебать как на работу ходит, а не кормить. Короче, желудком я чуял, что точиво мне чмо это белобокое принесёт. А в жопе моей пока движение строго односторонее, разумеется. И не "пока", а "всегда", блять. Отнёс жратву к столу и стал выкладывать пластиковые коробки с точивом и бутылки с водой и соком. Счетоводу я не сказал даже спасибо – пошёл он нахуй. Хотел было обернуться и послать на хуй в голос, потому что я не крыса какая-нибудь заспинюшная, но не стал напрасно тратить силы на разворот: белоснежный уёбок, наверняка, уже съебался – он всегда срочно уёбывал, как только я забирал то, что он принёс, словно у него пиздец сколько важных занятий, хотя до этого момента мог часами доёбывать цифрами, тыкать в мою сторону пакетами и стучать по решётке, как пятилетний дебил, имея возможность просто поставить ёбаный пакет на пол и похуячить по своим злоепёздлым делам. Короче, тут не было календаря, не было часов, и только ориентируясь на заносы еды и сон, я мог следить за временем. Я не сразу до этого додумался, а когда даже и додумался, часто проёбывался в расчётах, потому что никогда не страдал от излишней организованности и просто забивал хуй на учёт времени, но, кажется, я провёл в этой камере не меньше года, просто читая книжки и пиздато отъёдаясь. Хорошее время. Спокойное. Кто бы мне раньше сказал, что читать книжки и козырно жрать – ничуть не менее увлекательное занятие, чем убивать людей. Я отрастил брюшко, прочитал сотни книг, узнал дохуя новых слов, выёбистых речевых оборотов и чувствую себя теперь профессором. Эх, блять, хотелось бы мне сейчас оказаться на воле и побазарить с ёбаной чернью – попижонить прокаченной метлой… – Не хотел отрывать от обеда, но у нас мало времени, – раздался хриповатый голос за спиной. Усталый какой-то, словно голос заебавшегося деда, семнадцатый год ждущего в просиженном кресле долгожданной смерти, вынужденного тем временем жить у дочки с её заебавшими детьми, и разговаривающего с ними всеми лишь от нужды, чтобы его не сдали в дом престарелых, а не потому что ему действительно хотелось с кем-либо разговаривать. Ох, нихуя себе, что заговорило… Счетовод открыл для себя мир нематематических слов… Да ещё так драматично забазарил, я бы даже сказал харизматично: никакого, блять, сравнения с той безэмоциональной цифровой тарабарщиной, какой он заёбывает меня как минимум уже целый год. Я обернулся, чтобы аплодировать, смотря ему в глаза, забыв, что у этой хуйни, кажется, их не было. Но за решёткой стоял не Счетовод… Мужик. На вид лет сорок-пятьдесят, хуй знает. Ебло страшное, как моя жизнь, и я не столько про черты лица: уёбищем он явно не был, во всяком случае до того, как ему на ебало наехала газонокосилка, или он не упал им, еблом, в здоровенный кухонный блендер. От подбородка, разрезая щёку и нос и проходя через левый глаз и бровь до середины лба, тянется здоровенный шрам; левый глаз серый, как и правый, только вот явно ненастоящий: блестит нихуя неестественно; губы разорваны другим шрамом, куска носа нет. При этом он явно пытался прикрыть весь этот пиздец неряшливой бородой и длинными сальными волосами, но это нихуя не помогло, а лишь усугубляло ситуацию, делая его похожим на бродягу-маньяка-людоеда. Ну как на бродягу… Бродяжъей выглядит только его башка, а вот одет этот мудак козырно: футуристичный серый военный комбез с крутой гибридной бронёй поверх, распиздатые сапоги с активным термоконтролем, в набедренных кобурах белые стволы, каких я вообще никогда не видел и нихуя о них сказать не могу, кроме того, что они точно какие-то охуенские. Короче, мужик, явно непростой: серьёзный, блять, спецназёр какой-то, ну или съел какого-то серьёзного спецназёра и снял с него чехольчик. Хотя, если он умудрился обезвредить и съесть спецназёра, то один хер мужик непростой, получается. – Ты ещё что за хуй? – нахмурил я ебяку. – Если на шелест пакетов прибежал, то приготовься пойти нахуй: жратвой не поделюсь. – Чаще всего меня называют Худший, – ответил полубомж-полуморской котик, всё тем же подзаёбанным голосом. – Чаще всего меня называют "Пожалуйста, умоляю, только не убивайте меня, я всё вам отдам!", – ответил я, дразнясь. – Длинновато, конечно, но навесы на то и навесы: мы их не сами себе придумываем. А что ты Худший – это я и по ебальнику твоему понял: хуже, блять, можно сделать только если тебе на башку насрать. Хотя стой… Худший… Что-то знакомое… – Уверен, капитан Плэйн рассказывал обо мне. С некоторых пор он буквально грезит нашей встречей. – Сука… – меня вдруг осенило. – Ты тот мужик, у которого ещё друзья… Как их там… Индеец и Коля Дрочила? – Думаю, ты имеешь в виду Четыре Гвоздя и Насильника Макса, – спокойно поправил меня он. – Да, я могу назвать их своими друзьями, хотя в первую очередь мы всё же братья. – Братья? Это многое объясняет. Во всяком случае то, почему вы одинаково талантливо придумываете навесы. Нет, серьёзно, это самые уебанские погремухи, какие я когда-либо слышал, а у меня есть кореш с погонялом Лёха Шлёп-Шлёп. Я заметил, что уголок рта Худшего едва заметно приподнялся. – А ты, смотрю, не дурак поржать, а? – спросил я, ткнув пальцем в его задавленную улыбку. – Может, откроешь клетку, я тебя пощекочу? Обосрёшься со смеху.... – Почему нет? – уёбок отступил на шаг, и через миг решётка отъехала в сторону, хотя он её даже не касался. – Я знаю, что ты задумал и понимаю, что нет смысла предупреждать, что у тебя нет шан… Закончить это чмо не успело. Я выпрыгнул из камеры и всадил подошву ему в ебло. Сучара улетел к стене, въебался в неё затылком и сполз вниз, сев на жопу и растянув ноги в стороны. Хотя нет, перепутал – это я улетел в стену, уебался затылком и сел на жопу. Хуй его знает, как это вообще произошло. Вот я лечу всаживать подошву ему в ебло, а вот уже лечу в стену с другой стороны от него. – Поскользнулся, блять… – попытался оправдаться я, поднимаясь на ноги. Заношу кулак для удара. Уже понятно, что этот хуй не такой простой, но и я не проще, так что заняв внимание его единственного глаза занесённым правым кулаком, резко выпускаю снизу "ядерную ракету": левый апперкот, который он точно не сможет заметить левым глазом, потому что его у него нихуя, блять, нет. Башка переоценившего себя уёбка взрывается нахуй. Переоценивший себя уёбок – это я, а башка моя взорвалась от боли: хуй его знает, чем он мне въебал, но въебал так, что мне понадобились три попытки, чтобы снова подняться на ноги. – Хватит, – остановил он меня, выставив перед собой ладонь. Точнее, хотел остановить, но не хватало, чтобы меня одноглазые пидорасы, как собаку, жестом останавливали: короче, исполняю босяцкую вертушку и улетаю ебалом в решётку, снова не поняв, что вообще произошло. Этот хуесос передвигается словно во время моих морганий: я нихуя не могу заметить, как он наносит удары или как уклоняется от моих. Просто ёбаная телепортация какая-то… – Хватит, – повторяет он, пока я поднимаюсь. – Я знаю, что тебе пришлось пережить, я знаю, что ты ненавидишь меня не меньше, чем Плэйн, но я гораздо больше похож на вас, чем вам обоим кажется… – На те, блять! – крепко хватаюсь за решётку и не оборачиваясь брыкаюсь ногами назад как ебучая лошадь, чтобы смять ему и без того мятый ебальник нахуй. Хруста его ебальника я не услышал, но собственно на этот раз и у меня ничего не заболело, так что я явно начинаю подстраиваться под его стиль и скоро дам-таки этому бродяге пизды… – Я поделюсь с тобой своей памятью, Йонг. – Лучше поделись со мной своими козырными сапогами и стволами, – предложил я, оборачиваясь и поднимая кулаки, а точнее "Адские Кувалды Боли", как их называли те, кого я ими отправил на экскурсию в мир невыносимых страданий. – Отдавай барахлишко, или живым ты отсюда хуй уйдёшь, бомжатня, блять, охуевшая… – Мне нужно прикоснуться к тебе, Йонг… – он сделал шаг ближе. – Слышь, ебло, я не пидор, – на всякий случай махнул перед собой кулаком: мало ли телепортнётся как раз под удар. – Если у вас с братьями принято "прикасаться" друг к другу, то я за вас охуенно рад, конечно, но я не такой и не люблю, когда меня мужики ла… Пидорас-насильник всё-таки телепортировался и оказался прямо передо мной. Слишком, блять, близко для таких натуральных парней как я… – Я поделюсь с тобой своей памятью, Йонг… – кривоёблый схватил меня за лицо раньше, чем я успел вырвать ему кадык и сожрать с диким хохотом. Мир вокруг растворился. Буквально растёкся перед моими глазами неестественно белоснежной жидкостью. Цвет её был белее любого белого, какой я когда-либо видел, даже белее ёбаных белых стен. Вокруг меня осталась одна лишь белизна. Она не слепила, на ней нельзя было сконцентрировать взгляд. Это была пустота. Но не та, к которой привык человек: то, что человек считал пустотой, в сравнении с этим совсем ей не являлось. Это была недоступная человеческому пониманию пустота – абсолютное ничто. Через несколько мгновений из белоснежного ничего перед моими глазами, заполняя собой пустоту, всплыла реальность: Стена. К стене гвоздями прибита женщина. Гвоздей четыре – по одному в каждой руке и ноге. Но не важно, куда они вбиты, почему-то важно, что их именно четыре. Четыре гвоздя. Женщина умоляет, её лицо изуродовано, изрезано в лоскуты, платье на животе разорвано, как и сам живот, из которого к коленям свисают кишки. Она умоляет пощадить детей, умоляет одуматься, умоляет вспомнить, кто я, и кто она мне. Она моя жена. Я знаю это. И знаю, что она ведьма. Она мерзкая тварь, прячущаяся в обличье любящей матери моих детей. Она убьёт их. Съест живыми, чтобы сохранить свою молодость. Она никогда не стареет. Никогда. Она находит таких как я, влюбляет в себя, рожает детей, а потом пожирает их, чтобы забрать их молодость, подпитать ей свою, и оставаться молодой вечно… Сердце моё кричит, умоляет остановиться, умоляет вызвать скорую помощь и спасти эту женщину, но я знаю, что это она умоляет меня, умоляет моими же мыслями, манипулирует. Как всегда. Она давно отравила моё сознание, давно играет со мной в свою беспощадную игру. Но я не поддамся, я спасу своих детей от этой твари… Они никогда не простят меня, никогда не поверят, но главное, что они останутся живы… Меня отбрасывает назад, на несколько метров и вниз, почти к самому полу. Теперь я вижу мужчину, истязающего распятую женщину. Это мой отец. Он бормочит, что она ведьма, что она никогда не стареет, что она хочет съесть их детей, что хочет съесть меня, и что единственный способ убить её – вернуть всю боль, которую она причинила другим детям. Я смотрю на женщину, в какой-то момент она перестаёт кричать и смотрит на меня. Она зовёт меня, и даже на изуродованном лице я вижу, как сильно она меня любит. Она просит быть сильным, просит убежать и спрятаться. Она кричит, что всё это не по-настоящему. Не по-настоящему… Это игра… С мамой всё хорошо… Я пытаюсь всё исправить. Мысленно натягиваю висящую лоскутами кожу обратно на оголённый череп, восстанавливаю раны, возвращаю на место кишки, закрываю живот, пытаюсь собрать маму обратно. Но всё разваливается. Как бы я не старался вернуть маме жизнь, убрать всю эту жуткую сцену заменив на привычный вид спальни, или кухни, или двора за домом, в котором мама читала, пока мы с братьями играли, всё расползается.... Всё расползается, и она снова висит на стене, её платье рвётся, на нём снова проступает кровь, её лицо вновь изуродовано, её ласковый тихий голос становится звенящим воплем… Сцену смывает яростным ледяным белоснежным водопадом. Передо мной снова Худший. Я успеваю заметить неизлечимую тоску в его глазах до того, как он прячет её под мрачной усталостью. ---------- Глава А3. Отдохнул и закончил Глава А3. Отдохнул и закончил – Ща передохну и закончу с тобой. Сижу на полу в камере, нехуёво отпизженный. Чувствовал себя неприятно, конечно, но нихуя не сломленным и точно не униженным, потому что уёбок явно юзал какие-то охуевшие читы на телепортацию, иначе мне нихуя не объяснить, как он, нахуй, раз за разом уворачивается от моих молниеносных, смертельных, неотразимых приёмчиков. Тем более, в этой яростной, но нечестной битве были победы и на моём счету: я испугал этого пидораса достаточно, чтобы он запер меня в камере и отошёл подальше от решётки. – Прости, что пришлось запереть тебя, Йонг, – словно прочитал мои мысли этот трусливый хуесос. – Но иначе ты бы точно покалечился. – Ой, блять… – я презрительно кривился. – Типа ты меня запер, потому что за моё здоровье испугался? Лучше бы уж сразу сказал, что отпиздил бы меня, конечно, с удовольствием, но вчера потянул спину. Уёбок, блять, ссыкливый. – Ты не можешь победить меня в драке не потому, что слаб, а потому что меня коснулся Гелион. – Слушай, смятое ебло, избавь меня от историй о мужиках, которые тебя "касались". Я, нахуй, от капитана этой голубятни достаточно наслушался… – Белый Человек есть и в тебе, Йонг, и… – Ну это уже, блять, откровенный расизм, – перебил охуевшего фашиста я. – Ты китайцу говоришь, что в нём есть белый человек? Совсем, что ли охуел? Я типа возгордиться теперь должен от этой новости? Да я, блять, считаю желтоёблую расу – высшей расой, которая крутила всех вас, беляшей, на своём маленьком жёлтом хую… Хотя у меня хуй, разумеется, не маленький. И нет, тебе я этот хуй потрогать не дам. Пидор, блять… – Дай мне закончить, и я отпущу тебя. Я хотел было сказать, что это я его сейчас, блять, отпущу, но передумал: во-первых, это хуйня какая-то бессмысленная, а во-вторых, мало ли этот ебанат реально меня выпустит, если дать ему выговориться? А что? Я часами, блять, слушал как Счетовод повторял "двадцать пять", так что вполне могу вынести душещипательный монолог этого хуесоса, если это даст мне возможность убить его и забрать пиздатые сапоги и пушки. – У Белого Человека нет расы, – продолжил всё так же устало и отстранённо базарить кривоёблый. – И имя это ему дали не из-за неё. Его прикосновение даёт силы, которые могут стать как спасением, так и проклятием. Тебя он тоже касался. Через того же человека, через которого касался когда-то и меня. Но когда он касается не напрямую – силы не так заметны, и твои, наверняка, ещё менее заметны, чем были заметны мои. Но их можно разбудить, усилить – нужно лишь позволить Гелиону коснуться тебя. Только что, вместе с воспоминанием, я передал тебе его прикосновение и теперь твои силы проснуться. Не сразу, но это случится. Я выпущу тебя и предложу то, от чего ты не откажешься: пройти путь, в конце которого тебя ждёт всё, чего ты хочешь: спасти Капитана Плэйна, убить меня, или найти покой… Я знаю, что наши с тобой цели мало отличаются, знаю, что ты очень похож на меня. Просто у нас была слишком разная судьба. Меня мало кто понимает. Даже капитан считает, что я ненавижу людей. Но я никогда не испытывал к людям ненависти. Я боюсь их. Всегда боялся… – Ссыкло, блять… – презрительно сплюнул я, не сдержавшись, но сразу поднял руки, показав, что он может продолжать лечить свою хуйню дальше. – Я не стыжусь своего страха. Я не понимаю людей и не доверяю им, я жду от них лишь плохого, и мой дар от Белого Человека: становиться одним из них. Имитировать их. Я прячусь среди людей, маскируясь под них… – Не очень-то у тебя пиздато получается, – снова не сдержался я, тыкнул пальцем в направлении его страшного ебальника. – Это одна из причин моего страха перед людьми. Первую ты видел в моих воспоминаниях. Но я говорил об эмоциональной маскировке. Я научился вести себя так, как хотят окружающие. – Терпило, блять… – в третий раз не сдержался я. – Слышь, приспособленец, если ты боишься людям слово поперёк сказать – это нихуя не сверхспособность, – это значит, ты ссыкло ебаное. – Поначалу я тоже так думал. Но потом это становилось всё больше и больше. Сначала я лишь понимал настроение людей в его пиках: когда они сердились или радовались, потом начал чувствовать более тонкие эмоции, видеть скрытые желания, страхи. В конце концов я научился подстраиваться под их характеры и сиюминутные изменения в настроении и желаниях так чётко, что мог приблизиться к любому человеку настолько близко, насколько это было нужно. – Ага, блять. Меня ты, смотрю, пиздец расположил к себе. Стоишь там, за решёткой, боишься по ебалу получить… – Больше я этим не пользуюсь. Раз за разом перевоплощаясь в совершенно разных людей в угоду тем, с кем мне приходилось сталкиваться, я потерял самого себя. Я не знаю, какой я настоящий, не знаю, какие из моих мыслей настоящие, какие из моих чувств настоящие. Я человек с тысячей личин, не знающий, где его собственное лицо. – Да вон оно, блять – самое уродское… – Мой дар стал проклятьем для всего человечества: он стал вирусом РПГ. Этот мир отравлен мной. Все люди получили мои способности, но никто из них не смог с ними справиться. Все они сошли с ума, потеряв контроль над воображением, утопив в нём реальность. Теперь они видят мир таким, каким всегда видел его я: ужасным, бессмысленно безжалостным, безумным, отвратительным. Я привык к этому, научился жить в этом мире, но все остальные… Ты и сам видел это. Жил с моими глазами. Я сделал это не со зла и не из чувства мести. Я сделал это ради Лучших. Ради их будущего. Когда-то я думал, что мне нет места в этом уродливом мире, я не понимал, зачем живу в нём. А потом я встретил Лучших, и тогда в моей жизни появился смысл: я решил, что не позволю никому причинить им зло, а я на своей шкуре знал, на что способны даже самые достойные из людей. Я сделал их защиту – целью своего существования. С тех пор я живу только ради Лучших, живу чтобы обеспечить им будущее. И как только я пойму, что им больше ничего не угрожает – я перестану жить. И этот момент близок, потому что теперь я знаю, как гарантировать Лучшим выживание. Но у меня осталось ещё одно незавершённое дело. Моя мать оставила мне пророчество, предостережение из будущего, и мне осталось исполнить её просьбу и прервать цикл, чтобы её страдания не повторились вновь. – Может, прервёшь для начала поток той хуйни, которую несёшь? – предложил я, не сдержавшись в четвёртый раз. – Просто слышал, что большие дела лучше начинать с малого. Вся эта хуйня похожа на пиздец как закрученный сериал, который настолько закручен, что даже впадлу пытаться раскручивать… – Я почти закончил. Так вот. Я освобожу тебя и посажу на поезд, который отвезёт тебя в город, где когда-то начался мой путь. Там ты начнёшь свой путь, который закончится либо твоей смертью, либо тем, чего ты сам захочешь. – Скорее всего мой путь для тебя закончится гораздо раньше, чем для меня. В смысле я тебе ебасосину снесу. Насмерть. – Кстати, по поводу моей смерти. Ты не можешь победить меня в драке, потому что я двигаюсь с недосягаемой для тебя скоростью, и какой бы молниеносной ни была твоя атака, моя реакция на неё всегда будет чуть быстрее: этот принцип очень похож на принцип самообороны Белых Стен: они всегда прочнее, чем материал, которым их пытаются пробить. Но не расстраивайся, ты можешь убить меня. Для этого тебе понадобится вот такое оружие – он похлопал себя по кобуре – это "Прошломёт", как его называет Макс, или "Смерть из прошлого", как его предпочитаю называть я. Этот пистолет создан из плоти Гелиона и его пули достигают цели раньше, чем человек, его использующий, начнёт нажимать на спусковой крючок и даже подумает об этом. То есть пули достигают цели раньше, чем выстрел начнёт влиять на мир, изменяя его, а плоть Гелиона реагирует на изменения мира сразу же при их рождении, именно поэтому те, к кому Гелион прикоснулся, становятся неуязвимыми для обычной пули – они успеют от неё увернуться. И именно поэтому увернуться от пули, которая начинает изменять мир только после того, как поразит цель, мы, те кого он коснулся, не сможем. – Ёбаная тарабарщина… – покачал головой я. – Теперь я понял, нахуя мне книги сюда сотнями таскали: надеялись, что я хотя бы с их помощью смогу вдуплить, что ты, блять, вообще несёшь… – Я говорю, что… – Да шучу я, братан, – перебил его я, расплывшись в улыбке и поднимаясь на ноги. – Подъёбываю просто, по-дружески. Мы же с тобой теперь, считай, как браться стали, после всего, что ты мне тут понарассказывал. Конечно, я всё понял: у тебя пушка пиздец крутая, и сам ты пиздец крутой мужик, просто мир тебя не принял, и ты на него обиделся. И я с тобой полностью согласен: ствол у тебя реально охуенский. Дай-ка, кстати, поглядеть поближе… Уёбок лишь улыбнулся, явно раскусив мой план. Пидор. – Я рассказал тебе это, чтобы ты знал, как убить меня, если решишь, что хочешь именно этого. Но я не дам тебе такого шанса сейчас. Пройди мой путь, узнай меня и мои поступки и только тогда прими решение. – Это всё охуенно, короче, но я одного не понял: ты меня на год тут замуровал, чтобы речь эту, охуительную, подготовить? – Нет. Мне пришлось задержать тебя тут для того, чтобы мы смогли поговорить. Я был в пути. – Далековато ты, видать, живёшь, раз год, сука, добирался… И не могу не оценить, как ты охуенно ценишь моё время, раз заставил год, сука, тебя ждать. – Ты тут почти два года, – уточнил уёбок. – А я летел сюда Пять лет. Теперь я живу на Гелионе, более известном как Сперо-4. – Нихуя себе. Ты летел сюда пять лет, а потом ещё пять лет будешь пиздовать обратно, только для того, чтобы рассказать мне пару баек и поделиться детскими травмами? Слушай, а у вас на Гелионе нет ебучего психотерапевта что ли? – Я прилетел, чтобы попрощаться с прошлым и уладить последние дела. Хотя встрече с тобой я тоже, безусловно, рад. Капитан будет рад узнать, что он в некотором смысле победил: я не стану уничтожать этот мир. У меня есть альтернативное решение проблемы земли, и я прилетел его исполнить. – Честно говоря, я так понял, что самая большая проблема Земли – это ты и твоя обострённая шизофрения. – Так и есть, наверное. Но тогда я прилетел, чтобы перестать наконец быть проблемой: я оставлю эту планету в покое. – Как я говорил, большое лучше начинать с малого. Может, оставишь для начала в покое меня? В смысле пойдёшь пока таблетки примешь свои, а я тут пожру и книжки почитаю? – К сожалению, у нас мало времени. Тебе нужно успеть на поезд, так что обед придётся отложить… ---------- Глава А4. Средний разговор Глава А4. Средний разговор – Сними, заебал. – Нет. – Да сними, ёбт. – Нет. – Не буду я тебя больше пиздить. Сними, говорю, морда уродская, блять. Всё нормально будет. – Нет. Третий раз я на это не поведусь. Сниму в поезде. Вот пидорас… Ссыкло ебаное. Заковал в наручники, как крыса, пока я в отключке лежал. Ну да, – я попытался пару раз ему в ебучку засадить, но я же так, по-дружески, чисто реакцию проверить: не подрастерял ли в скорости старичок. Разве это повод меня скручивать? Иду теперь как зэк по этим заебавшим белым коридорам. – Ты хоть спереди бы руки мне сцепил что ли, сука. Идём быстро, споткнусь ещё – смотри, какой пол твёрдый, а я даже подстраховаться не смогу, рожу точно себе расхуячу. – Ничего страшного. – Слышь, блять, тебе с твоим раскуроченным ебальником, может, и "ничего страшного", а мне есть что терять: я красивый. Кстати, а что с еблом-то у тебя приключилось? Проверял, сможешь ли гранату раскусить? – Неудачно побрился… – Ох нихуя себе… Оно шутить умеет… Я бы поаплодировал, но наручники мешают – может, снимешь на минутку? – Наручники не мешают аплодировать. – Морально, блять, мешают, уёбок ты бессердечный. Ведёшь меня, как животное какое-то, – на привязи. Куда мы идём вообще? – Я уже говорил – на поезд. – И далеко ещё? – Нет. Вокзал у самых Белых Стен. На поверхности. – Я тебя сейчас, наверное, расстрою, но город у нас тоже Стеной огорожен, так что на поезде ты отсюда хуй уедешь. – Я никуда и не поеду. Поедешь ты. – Ну тогда это, блять, все меняет, конечно. Ты тупой что ли? Стена вокруг города, уебень, – уехать по путям нельзя. – Можно. В этот момент нам навстречу из-за угла вывернул Счетовод. – Двадцать семь, семнадцать, сорок два, четыре, пятьдесят, восемьдесят один. – Что это за говно вообще? – спросил я, проводив взглядом протопавшую мимо хуйню. – Охрана. – Слышь, заебал уже односложными ответами. В кандалы меня заковал – в себя поверил? Я те ща с ноги в висок пропишу. – Ты говорил, что мои долгие разговоры тебя утомляют. – Ну так говори не долго – не коротко. Средне, блять… Меру знать надо. Долбоёб… – Это автономная самоуправляемая система поддержки инфраструктуры и персонала Белых Стен. Продукт биоинженерии и плоти Гелиона. Разработка наших специалистов. Эти существа выполняют функции по охране объектов, уборке, ремонту. Оказывают помощь сотрудникам. – А что за цифры они пиздят? Что значат? – Всегда что-то разное. Цифра восемь может значить "Да", а через мгновение содержать в себе описание охранных маршрутов на неделю. Это зашифрованный метод общения между Сторожами. – А нельзя, чтобы они обменивались данными молча, блять? Типа волнами или чем там, а не заёбывали окружающих математикой… – Наверное, можно. Эти системы разработаны на основе плоти Гелиона, и мы не имеем широких возможностей по их настройке. Плоть Гелиона в своей сути работает, как человеческая фантазия: то есть в ней больше творчества, чем науки. Если быть точным, то в ней вовсе нет науки. – Вот сейчас очень захотелось тебе въебать, если честно… Нихуя не понял из той хуйни, что ты сказал. Какая нахуй плоть Гелиона? Какая нахуй фантазия? Ты, походу, сам живёшь в мире своих фантазий каких-то, пизданутых. Отдуплись уже, ёб твою мать… – Гелион создаёт миры в своём воображении. Из абсолютной пустоты. Для этого он не пользуется какими-то правилами – он создаёт их сам. А раз он создаёт их, значит, может и изменять. Это куда проще, чем может показаться. Разработка на основе плоти Гелиона больше похожа на игру с воображением: если нам что-то нужно – плоть даёт это и вплетает в правила нашего мира, изменяя его под новые правила. Конечно, только при условии, что нам это действительно нужно, и это не будет противоречить планам и правилам Гелиона. Но если… – Слушай… Не хотел тебя перебивать, но я тут подумал: всё-таки было лучше, когда ты отвечал односложно… – Хорошо, – спокойно ответил уёбок и заткнулся. Слава, блять, богу. Минут десять мы прошли молча. Просторные коридоры сменялись просторными помещениями, просторные помещения – просторными коридорами. Всё вокруг было покрыто ебучим белым пластиком, освещение было ярким, и в целом казалось, что я попал в какой-то фантастический фильм с низким бюджетом, которого хватило только на один вид футуристичного материала. – Долго ещё? – не выдержал я, пройдя очередной заставленный белыми скамейками хаб-развилку на кучу сходящихся коридоров. – Скоро будем у лифта. – А пушки мои мне отдадут, я надеюсь? Козырный обрез в первую очередь интересует. – Твоё оружие было отправлено вместе с капитаном в конечную точку твоего маршрута. Чтобы у тебя было ещё два повода туда попасть. – Два? Надеюсь, второй – не капитан, потому что этот пидор – скорее повод забить хуй на все поводы и никуда не идти. То есть я не пойду туда, если в качестве приза мне опять придётся слушать истории этого космического долбоёба. – Ты сможешь забрать только обрез, оставив капитана там, хотя я уверен, что ты отправишься туда в первую очередь именно, чтобы спасти Плэйна, а не своё оружие. Тебе свойственно скрывать свои чувства под сарказмом, пренебрежением и неприятием, так что… – Ебанулся что ли? Я понимаю, ты себя возомнил охуенным психотерапевтом, но вот эту вот хуйню про "на самом деле он тебе нравится" мне лечить не надо. – Про "на самом деле он мне нравится" ты сказал сам. Я такого не говорил, – уёбок на секунду обернулся ко мне с какой-то уёбской ухмылочкой. – Пошёл-ка ты нахуй, чмо, – хотел было его пнуть ногой, но передумал: не охота воткнуться потом ебалом в пол. – Будет меня тут ещё на словах подлавливать, гондон инопланетный. Может, ты и не сказал так, но подумал. Я, блять, начитанный человек – метафоры эти всякие твои ебучие понимаю нормально. Уёбок не ответил. Понял, видать, что словесную дискуссию со мной не вывезет: мы на разных интеллектуальных уровнях. Ещё несколько минут мы прошли в тишине, пока наконец не упёрлись в Стену. Тупик. – Слышь, ебло, ты бы, может, картой пользовался? – Пришли. – Да я уж вижу, блять. Но походу нихуя не туда, куда шли. Но шёл ты уверенно, не могу не признать, я аж поверил, что ты, блять, знаешь дорогу. Стена перед нами ушла вниз, открывая просторную кабину лифта. Кривоёблый жестом предложил мне пройти первым. Довольный, сука, собой. Даже ответом не удостоил. Вошёл, встал в уголке. Уёбок зашёл следом. Стена поднялась вверх, лифт качнуло, и он начал подъём, хотя никто никаких кнопок не нажимал, да и не нажал бы при всём желании: тут их не было. – Теперь послушай, не перебивая, – у нас мало времени. Мы поднимемся сразу на вокзал. Я посажу тебя на поезд, но сам с тобой не поеду. Ты, конечно, можешь спрыгнуть с него, вернуться к Белым Стенам, но внутрь попасть больше не сможешь: они перепрограммированы и на твою кровь не среагируют. Единственный шанс встретить меня ещё раз, а также спасти капитана и вернуть своё оружие: добраться до конца маршрута. Ты будешь следовать от одной точки к другой, получая в каждой из них информацию о нахождении следующей. Первая точка находится в двенадцати часах отсюда – до неё ты доберёшься поездом. Оказавшись там, ты узнаешь, куда двигаться дальше. Это будет сложное путешествие, и успешно завершить его ты сможешь, только если твоё тело примет плоть Гелиона. Сначала ты не заметишь, что твои способности растут, и более того тебе может показаться, что вирус РПГ снова начал влиять на твоё сознание. Но чем дольше в тебе будет плоть Гелиона, тем сильнее ты будешь становиться. В конечном счёте ты либо научишься жить в новых условиях, либо твоё сознание окончательно отторгнет плоть Гелиона с необратимыми, а быть может и фатальными для тебя последствиями. Если бы Гелион коснулся тебя напрямую, таких сложностей с интеграцией бы не возникло, но ты получил плоть через посредника – меня, и я не могу гарантировать, что она приживётся, хоть в нас и течёт кровь одного первоносителя – моей матери: она несла плоть Гелиона одной из первых. – Ну, кто-то несёт плоть Гелиона, а кто-то непонятную хуйню, – глубокомысленно заметил я. Честно сказать, я особо даже и не слушал этого мудилу: я сверлил глазами ствол в его кобуре, который был всего-то в каких-то тридцати сантиметрах от меня. Успею ли я его выхватить? – Не успеешь, – словно прочитал мои мысли уёбок. Лифт остановился, дверь открылась. Мы реально стояли на ебучем вокзале. Выехали, походу, прямо на платформу, потому что я смотрел на ебучий поезд, стоящий всего в нескольких шагах от меня: поезд дальнего следования, старого образца, в народе именуемый "Чух-чух". На перроне никого не было, лишь пара Стражей таскали какие-то ящики в вагон. Сквозь окна было видно, что в поезде никого нет. Хуйло принялся расстёгивать мои наручники, в этот момент я впервые заметил, что на его левой руке не хватает пальцев. – У тебя пальцев не хватает, дебил, – предупредил бедолагу я, кивая на обрубок. – Я знаю, – кивнул он. – Сейчас ты зайдёшь в поезд, в четвёртый вагон, и займёшь любое купе. В Санкт-Петербурге тебя встретят и укажут следующую точку путешествия. ---------- Глава А5. Стрельба из огнемёта Глава А5. Стрельба из огнемёта Сижу в купе. Недавно проснулся. Спать в поезд ништяк: качает, ритмично стучат колёса, никто не мешает, и не нужно беспокоиться, что тебя трахнет какой-нибудь медведь, унюхавший твою жопу из леса – поезд он хуй догонит. Заебись, короче. И, кстати, теперь понимаю, почему такие поезда называют "Чух-чух": реально чух-чухают, суки. Из минусов: нет хавчика. Я обошёл весь поезд и не нашёл в нём ничего, кроме ящиков со всякой медицинской или научной хуетой, которые натаскали сюда Стражи. Пустые купе, пустые вагоны, включая вагон-ресторан. Я дошёл и до кабины пилота, или кто там управляет поездами, но, оказалось, что этим поездом никто нихуя не управляет, точнее управляет, походу, автопилот, потому что поезд сбрасывал скорость перед поворотами, разгонялся на прямых отрезках и вообще, вёл себя, как вполне управляемый. В моменте я подумывал спрыгнуть с него и съебать к хуям по своим делам, но потом вспомнил, что дел у меня особо-то никаких и нет. Вернуться обратно в свой город? Хули я там забыл? Короче, решил, что хер с ним: пока поиграю в это "загадочное путешествие", предложенное шизиком с наспех заштопанным ебальником, а там видно будет: найду занятие поинтереснее – сольюсь. Вот и сижу теперь: пялюсь в ебучее окно от нехуй делать. Деревья, деревья, деревья – ненавижу, блять, деревья. Самое хуёвое, что я в душе не ебу, сколько мне ещё ехать. Хотя нет, самое хуёвое, что хавчика нет. Сука, даже пообедать не дал, пидор, а я ведь за последние полтора года привык хорошо питаться, по три раза в день, с компотиком, пирожными и горячим супом. Эх, надо было оставаться там. А что? Сказал бы "иди на хуй", да не стал бы выходить из камеры. Может, подрался бы ещё, покричал, поупирался, и всё – дело в шляпе, ведь, как я понял, этот поезд никого не ждал и отъезжал строго в определённое время, иначе нахуй бы меня этот кривоёблый поторапливал так. Хотя, хули сейчас-то размышлять уже? Проебал я свой шанс на спокойную жизнь с пиздатым хавчиком и книжками, проебал… Книжки… Я б ща книжечку почитал бы, ох почитал… Прошло ещё хуй знает сколько времени. Я успел окончательно заебаться смотреть в окно, поспать, погулять по вагонам, выцарапать на столе найденным на полу саморезом кучу матерных слов и хуёв разного размера, а за окнами по-прежнему был один сплошной лес, чтоб ему обосраться. Хотя пизжу – иногда мелькали поля, станции, небольшие деревни какие-то, но они так быстро проносились за окнами, что не успевали разбавить собой нескончаемые виды лесов хоть в сколько-нибудь значимой мере. Словно прочитав мои мысли, деревья за окном отступили – поезд поехал через поле. Может, спрыгнуть тут? Ягод поискать, или, может, белку какую найти и палкой захуячить, а то жрать охота, пиздец: в животе урчит так, что уши закладывает. Поезд начал сбрасывать скорость. Сначала я решил, что подходим к повороту, но мы ехали всё медленнее и медленнее. Вот мы уже едва плетёмся – так оттормаживаться можно, только если на разворот собрался идти… Неужели приехали, блять? Перегнулся через стол, чтобы видеть подальше вперёд состава. Я, конечно, не бывал в Петербурге, но это явно не он: ко мне приближались деревенские дома, неасфальтированные дороги, кусты, трава, ларьки какие-то, припаркованные автобусы, полусгнившие. Нет, это точно не Петербург… Наконец, поезд со скрипом остановился на станции. Качнуло. – Внимание, поезд не может продолжать движение: на путях посторонний объект, – сообщил безучастный женский голос из динамиков над окном. – Вам придётся очистить пути, Йонг. Сначала я думал шугануться от неожиданности, но потом опомнился: на меня, блять, гигантская человеческая тефтеля нападала: стыдно теперь даже вздрагивать от такой мелочи, как внезапно раздавшийся из динамиков голос, пусть даже он и обратился персонально ко мне. – Хуёнг, – огрызнулся я с невозмутимым видом. – Никуда я, блять, не пойду. Я к вам в работнички не нанимался. Сами сюда пиздуйте и очищайте свои ебучие пути. Понятно, что связь односторонняя, но, думаю, они и без слов поймут, что хуй я клал на их просьбы, когда никто так и не метнётся выполнять их приказы. Пусть высылают ремонтную бригаду, или кто там должен такие вопросы решать. Я пассажир, блять, а не раб. – Никто кроме вас этого сделать не сможет. Вам нужно поторопиться, Йонг: деревня заселена активными заражёнными, и поезд привлёк их внимание. Они скоро будут у вас. Нихуя себе… Так связь двухсторонняя? Надо сохранить ебальник невозмутимым – мало ли у них тут и камеры в купе есть. На всякий случай закинул ноги на стол и по-царски откинулся на мягкую спинку: – Чё ты там кудахчешь, курица? Какие-ещё заражённые? Чем заражённые? Надеюсь, не гонореей? – Вирусом РПГ. Вам нужно поторопиться – времени осталось совсем мало. Ну охуенно, блять… Мне, конечно, было скучно, но отбиваться от толпы ебанутых – это не то развлечение, которого мне не хватало. Отбиваться… Чем отбивать-то? Сука… Чую, как очко моё начинает сжиматься от напряжения. Держи себя в руках, ссыкло узкоглазое! Надо выглядеть максимально расслабленно: я морской, блять, котик – мне всё похую… – Слышь, девчуля, не подскажешь, чем мне отбиваться от ёбнутых? Тут оружие есть вообще какое-нибудь? Мне, конечно, всё похую: я и руками могу людей убивать, но пулемётом с лентой на пять сотен патронов вышло бы побыстрее: мы всё-таки торопимся же, да? Ещё гранаты бы не помешали, и, может быть, огнемёт, хуй знает… Всегда мечтал из огнемёта в людей пострелять. Хотя из огнемёта, может, и не стреляют… Как это тогда лучше наз… – На поезде нет оружия, – перебил меня голос. – Слышь, блядина, ещё раз меня перебьёшь, я тебе… – начал было возмущаться я, но осёкся. А что я этой шлюхе сделать-то могу? Да нихуя по сути. Вот этим она и пользуется: базарит со мной надменно так, по-охуевшему, словно я человек второго сорта. Может, я и китаец, но уж тёлке-то по ебалу дам в лёгкую. Попадись ты мне, тварь невоспитанная, – вкусишь ярости дракона… Сейчас надо чем-то угрозу свою закончить, а то почует безнаказанность – наглеть начнёт, может и до подъёбочек дойдёт: буду потом оставшиеся хуй знает сколько дней ехать под её шутки про то, что у китаёз маленькие члены и глаза такие узкие, потому что они полжизни щурятся в попытках свои хуи разглядеть… Думай, короче, Чан, думай, – последнее слово должно остаться за тобой… – Ещё раз меня перебьёшь, я тебе на динамик нассу, тварь, – наконец сориентировался я. – На поезде нет оружия, Йонг, – повторил голос, но на этот раз я почувствовал в нем нечто, чего раньше не замечал. Нечто едва уловимое… Страх – вот что это, блять. Схавала сука, зауважала дядю Чана… Надо развить успех и сжать поплотнее: – То есть мало того, что вы не снабдили меня хавчиком, положив хуй на мои потребности в питательных веществах, так ещё и оружия не оставили, зная, что может произойти какая-то вот такая хуйня? – в голосе я постарался оставить достаточное количество возмущения, но не истеричного, бабского, а мужского, брутального и холодного, словно лёд. – Вам нужно поторопиться, Йонг. Они уже близко. Ладно, хуй с ним, – разговор не о чём. Понятно, что нет тут оружия и понятно, что никаких ништяков я себе выторговать не смогу. Придётся, видать, опять всё самому разруливать, но мне не привыкать. Пойду посмотрю, что там за преграда на путях, хули. Надеюсь, грузовик с точивом. Встал с места, потянулся, чтобы показать насколько я смелый, и насколько мне всё похуй, и пошёл в тамбур. Двери закрыты. – Слышь, тёлка, ты ещё тут? – У вас возникли какие-то сложности, Йонг? – Да не, блять, с чего ты взяла? Застрял тут без еды и оружия в пустом поезде, к которому несётся толпа каких-то пизданутых, но это обычная для меня ситуация – вполне комфортная. Хотел спросить, нельзя ли ещё бешеных собак выпустить стаю или волков-людоедов? А то как-то слишком заебись всё… Пизда не ответила. Наверняка, микрофон отключила и со смеху там катается от моего охуенного сарказма. – Слышь, подруга, двери как открыть? Тишина. Блять, надеюсь, не переборщил с сарказмом, и эта сука не умерла там со смеху. Раздалось шипение – двери разъехались в стороны. – Спасибо, блять, – буркнул я, выходя на станцию. Тут зябко. Я в одной хлопковой рубашке и спортивных штанах с кроссовками. Добавлю ещё один минус к своему отзыву за эту поездку – теперь их пять: нет еды, нет оружия, нет тёплой одежды, нужно самому освобождать пути и самому отбиваться от ёбнутых. Короче, ребятам явно надо поработать над сервисом. Пошёл по платформе к морде состава. Солнце едва грело – к зиме что ли дело идёт, блять? Никаких пизданутых пока не было видно. Может, меня вообще наебали? Причём наебали не только с ёбнутыми, но и с затором на путях. Типа просто хотели выгнать из вагона хуй знает где, а поезд сейчас возьмёт да уедет. Но зачем им это? Да хуй его знает: может, у них приколы такие, держали же они меня полтора года в камере ради разговора с каким-то шизаком, хотя он мог мне просто по рации позвонить или письмо прислать со своими историями дебильными. А нет, отбой: вот он – "затор", ебучий. На путях стоит машина. Старая разъёбанная проржавевшая легковушка. Ну, не так уж всё и плохо: такую я и в жало откачу, не вспотею даже. Услышал какие-то вопли. Обернулся. К станции приближался… Полный пиздец. Огромная тварь высотой, наверное, с трёхэтажный дом. Бежит, словно горилла, отталкиваясь от земли не только ногами, но и руками. Головы нет, вместо неё к небу торчит массивный, заостряющийся кверху, костяной нарост, типа ро́га или клыка. Кожи у твари нет, а мощные бугрящиеся мышцы, покрывающие всё тело, сочатся кровью. Грудная клетка чудища периодически с глухим треском раскрывается, оскаливаясь острыми зубами-рёбрами и открывая взгляду кожаный сфинктер, подозрительно напоминающий гигантское собачье очко. Очко ассоциировалось у меня именно с собачьим не просто так, а из-за свиты чудовища: оно бежало в стае окружающих его самого мерзкого вида псин. Эти псины были обычного собачьего размера, но шкура их словно вывернута наизнанку, демонстрируя кровавое мясо. Собаки, не жалея себя, толпились под ногами чудовища-вожака, и даже отсюда был отчётливо слышен жалобный скулёж раздавленных бедолаг. – Да что это, блять, такое?.. – вслух удивился я. Обернулся к машине: до неё метров тридцать. А ещё толкать хуй знает сколько. Посмотрел на тварь. До неё метров триста. Сука… Что ж делать-то? Не хочу оказаться под открытым небом, когда собаки будут тут. Но если спрячусь в поезде, то у меня едва ли останется возможность освободить пути… Вот, блять, надо было слушать пизду из динамика и торопиться. Но кто ж знал, что всё настолько серьёзно-то? Думай, думай, Чан… Ты же умный парень, начитанный… Тридцать метров. Тачка может оказаться на ручнике, так что надо будет бить стекло. Можно будет попробовать разбить его кулаком, но лучше заранее найти камень. Получается, нужно пробежать тридцать метров, найти камень, разбить стекло, дёрнуть ручник, вылезти, оттолкать машину, плюс тридцать метров дороги обратно до поезда, и ещё столько же до двери в мой вагон, потому что открыта только одна она. Ну и на эти размышления я потратил полминуты, и чудовища теперь на треть ближе, чем были… Нет, нихуя не успею, а эта собачья лавина меня просто смоет нахуй, если настигнет на открытой местности – их тут не меньше тысячи. В пизду, короче. Спрячусь в поезде, а там подумаю: может, они вообще мимо пробегут, если не заметят… Быстро хуячу к своему вагону. Залетаю в тамбур. – Слышь, тёлка, закрой дверь, срочно!.. Тишина. Дверь остаётся открытой. – Алё, пизда, блять! Закрой дверь! Она чё там, чайку отошла сделать? Нашла, блять, время, шлюха тупая… – Да отдуплись ты там уже нахуй! ЗАКРОЙ ЁБАНУЮ ДВЕРЬ!!! Раздалось шипение – двери закрылись. Слава, блять, богу… – Вы не освободили пути, – сообщил голос. – Да ну нахуй, правда?? Может, ты сама, блять, пойдёшь их освободишь?? Там горилла размером с ебучий небоскрёб, пизда ты тупая! – Не могу подтвердить информацию. Вижу только объект высотой около пятнадцати метров. – Ну, может, и преувеличил слегка… Не доёбывайся, короче – пятнадцатиметровая горилла ничуть не хуже мне жопу разорвёт, если я на улице останусь. Выглянул в окно в двери́. Пиздец был уже совсем близко… – Оружия реально никакого нет? Подумай, блять! Мне очень нужно, – я снова посмотрел в окно, оценив здоровенное чудовище с клыком вместо башки. – Может, ракетомётик какой-нибудь завалялся где?.. – В поезде нет оружия, – всё так же праздно ответила шлюха. Ей-то явно заебись там, в диспетчерской или где она сидит… – Слушай, поехали тогда, может, короче, потихонечку? Там тачка-то легковая – поезд её точно с путей столкнёт. – Я не могу отправить поезд дальше, пока на путях преграда. Это опасно для вашей жизни. – А здоровенное чудовище не опасно, блять, для моей жизни??? Газуй отсюда нахуй, я те говорю! В следующий миг по корпусу вагона застучали врезающиеся в него, словно град, собаки. Вагон закачало. – Вы должны освободить путь, Йонг. Вот же ж шлюха, а… Не дай бог я тебя когда-нибудь встречу… – Ты вообще видишь, что за окнами происходит, мразь??? Как я нахуй туда выйду??? Ты тупая, ёбан… Я хотел сказать ей не меньше двух десятков оскорблений, но на платформу запрыгнула здоровенная тварь и занесла над собой здоровенные кулаки, через миг обрушив их на поезд… ---------- Глава А6. Кот в сапогах Глава А6. Кот в сапогах Удар твари оказался чуть менее разрушительным, чем я ожидал. Я думал, что её здоровенные кулаки просто сомнут вагон к хуям, типа как ботинок, наступивший на пивную банку, но на деле услышал только глухое "бух", словно слон насрал на крышу с ветки дерева. То есть, получается, удар оказался не "чуть менее разрушительным, чем я ожидал", а вообще нихуя не разрушительным. За первым ударом последовал второй, потом третий. Бух, бух и нихуя толку. Собаки продолжали стучать ебальниками об обшивку вагона примерно с тем же успехом, то есть нихера ни с каким. Паники в груди быстро поубавилось. Я ожидал, что сейчас будет дико скрипеть металл, в раскуроченные стены начнут лезть уродливые собаки, я буду отбиваться от них, забравшись на верхнюю кровать в своём купе и крича как перепуганная сучка, а их будет становиться всё больше, они станут забираться друг на друга, подбираясь ко мне, и вот наконец одна сможет впиться зубами в мою голень, затем до меня достанет вторая, третья, и вот я уже на полу, а они яростно жрут меня, словно свиньи упавшего в загон пьяного фермера, который неделю забывал их покормить по синей лавочке. Сейчас же мне начало казаться, что я в относительной безопасности: эта стая бесполезных долбоёбов побеснуется ещё минут тридцать и, осознав тщетность происходящего, съебёт обратно в ту нору, с которой выпиздилась, лизать друг другу яйца или чем там занимаются собаки обычно, а я тем временем спокойно решу вопрос с машиной на путях и поеду дальше. Перспективки неплохие, хотя было бы неплохо успеть незаметно припиздить одну из псин для своих нужд: я бы сейчас пожрал жаренных рёбрышек, пусть даже и собачьих. Хотя, на чём я её жарить буду? Из гастрономических размышлений меня вырвал сильный толчок, – поезд качнуло, – и звук разбитого стекла. Судя по поднимающейся руке здоровенной хуёвины – только что она ебанула поезд в бочину и разъебала-таки одно из окон. Мои мечты о том, что твари съебут, убедившись, что тут ловить нехуя, разбились вместе со стеклом. Надо срочно найти, в каком купе пробоина – наверняка, сейчас туда полезут ёбаные псины. Рванул из тамбура в вагон и по коридору, открывая одну дверь за другой. Все окна перепачканы слюной и кровью, но целы… Тут, из купе впереди, в коридор выпрыгнула жуткая псина: сырое мясо, сочащееся кровью, злобный слюнявый оскал, утробное рычание – низко опустилась к земле и сверлит меня злобным взглядом. Да уж, тут явно будет недостаточно потрепать гниду за ухом, чтобы добиться её расположения… – Хороший пёсик… – я поднял ладони и слегка пригнулся, голос мой звучал максимально не агрессивно. Я понимал, что это вряд ли поможет, но, как говорится, утопающий хватается за соломинку. Псина выстрелила в мою сторону, как ёбаная ракета. В смысле побежала. Хуй знает, была ли она полна радости и собиралась облизать мне руки, или всё же хотела вцепиться в мою мошонку, дербаня её, как сдутый мячик, но на всякий случай я встретил её своим коронным ударом в ебососину. Псина, взвизгнув, ёбнулась в стену, а затем на пол. Она сучила быстро лапами и невидящим взглядом водила по сторонам. Глухой нокаут, ёбта… Не успел я порадоваться разблокированному достижению "к хуям вырубил собаку ударом ноги", как из купе вылетела ещё одна псина, а следом ещё и ещё. Эти гниды высыпались словно рыбы из опрокинутого ведра. Их было реально дохуя. Ну всё, блять, пошла жара… Люди с ободранной до мяса кожей пытались добраться до меня, подражая голосами злобному собачьему рычанию и лаю. Они спотыкались друг о друга, падали, пробовали встать, но на них падали другие "псины". Новые люди всё выпадали и выпадали из купе. Их становилось слишком много. Не для меня, конечно, – в узком коридоре я мог целый день сносить им ебальники, набивая рекорд в свежеразблокированное достижение, – а для себя: уёбкам было очень сложно пробраться ко мне: кровь, гной и хуй знает что ещё, сочилось из их оголённого мяса – создавая скользкий соус, не позволяющий им ухватиться друг за друга и выбраться из под массы своих пизданутых товарищей. Бедолаги сплетались в один тошнотворный осклизлый клубок, словно черви, и никак не могли из него выпутаться. Короче, следующему прописал в ебальник я только минуты через полторы. И примерно в этот момент я понял, что что-то не так… На меня же нападали собаки, а не люди… Стая вывернутых наизнанку собак. А сейчас я вижу голых людей с содранной кожей и при этом даже не заметил этой внезапной перемены… Что, блять, происходит? Думать долго не пришлось. РПГ. Злоебучий вирус РПГ. Он опять начал на меня действовать – вот что, блять, происходит… Ёбаный твой рот: я снова вижу мутантов. Я снова ёбнулся… Хотя как снова: я всегда был ёбнутым, конечно, но раньше это было в хорошем смысле, в мужественном: убить мог кого, деньги отнять, руку сломать по приколу, но обычно я не видел чудовищ, потому что чудовищ, блять, не существует. А сейчас я поверил в эту здоровенную зубоголовую гориллу и вывернутых наизнанку собак так просто, словно для меня это была какая-то обыденная хуйня. Сука… Хуёвые мои дела. Сейчас опять всё забуду, а потом, как отпустит, буду полгода охуевать, вспоминая, какой хуйни успел отчебучить… И это ещё, блять, если отпустит вообще. Может, же и не отпустить. Сейчас вон чутка попустило, но в любой момент может снова накрыть. Новый уёбок подобрался на расстояние удара. Я залепил ему ногой в ебальник, но без всякого удовольствия. Мир вдруг окрасился в серые цвета. Моя обычная жизнерадостность и позитивный настрой куда-то улетучились, настроение пропало, и даже разбивание ебальников не приносило больше удовольствия… Захотелось нарядиться в платье и плакать. Насчёт платья я, конечно, преувеличил, да и насчёт плакать тоже, но сука, вот за что мне вся эта хуйня? Чем я заслужил все эти ужасы? Неужели я плохой человек? Сегодня меня приглючило, что я бью по ебальнику собаку, хотя на самом деле я бью человека, а завтра ведь может приглючить, что я насаживаю на лезвие ножа человека, а на самом деле я зарежу кошку. Аж передёрнуло от этой мысли. Я не хочу стать убийцей милого котика… Ебаный твой рот, был бы у меня сейчас пистолет, бля буду: застрелился бы нахуй не задумываясь, чтобы не дай бог не стать мерзким котоубийцей… Хотя тут я драматизирую тоже, излишне. Я ж не особо-то котов и люблю: однажды на спор, за рожок патронов, воткнул хвостатому в бочину нож. Точнее, спор был как раз о том, что я смогу тесак кинуть так, чтобы у него аккурат под брюхом воткнулся, но я тогда бухой был, а синька мне меткости никогда не прибавляла. Зато в другой раз спор я выиграл и сумел натянуть двух котов на ноги, типа как сапоги – через жопы, хотя пацаны убеждали, что это нихуя невозможно. Помню, как их мамка выпученными глазами разглядывала мои новые тапки, а я ржал как ебанутый. Прикольно было. Ну, то есть тогда это показалось прикольным: я бухой же был, а сейчас-то понимаю, что пиздец это был, а не "прикольно". Ещё один бескожий уёбок добрался до меня. Этот встал в полный рост, то ли забыв, что он, блять, собака, то ли типа "встал на задние лапы". За затылок подтянул к себе и засадил в ебасосину с локтя пару раз. Принялся душить, завалив на стену. О чём я там думал? А, о котах… С тех самых пор котов я больше не трогал. Хотя, если подумать, то котов я с тех пор никогда и не видел. Может, слухи обо мне среди них поползли нехорошие? Типа "Ходит тут узкоглазый один, по приколу котов как сапоги натягивает" – я б тоже с таким фруктом повстречаться не захотел бы на их месте. Вот сейчас, кстати, подумалось, что самые стрёмные вещи я исполнял бухим. Хотя, почему "сейчас подумалось"? Давно, блять, подумалось. Примерно тогда, когда я котов на ноги натянул. Я ж поэтому и бухать перестал: столько хуйни по синьке натворил, что хер кто поверит – скажут фантазёр ебучий… Пока я душил одну "псину", другая подобралась снизу и хотела укусить за ногу. Оттолкнул и пригляделся к роже той, которую душил. Вроде сдохла. Отпустил и принялся хуячить ногой по голове ту, что пыталась кусаться. Хуячил долго, но без искорки. Наконец башка с треском лопнула, выплюнув глаза. Ладно, хуй с ним: нет у меня сейчас настроения людей убивать. С этой мыслью отошёл чуть назад, зашёл в купе и закрыл за собой дверь. Сел на диван. Приуныл. Почему же меня опять приглючило? Вроде же антидотнул меня капитан. Может, пока я в тюрячке сидел, книжки читал, тут пацаны новую версию РПГ релизнули? Но лицо со шрамом рассказал бы мне такую новость… Хотя, может, он и сам не знал, или ему похуй было. А, может, этого он и хотел? Может, я типа крыса подопытная, и они на мне проверяют новую версию своего вируса ебучего? Версия явно не притянута за уши: вон у них и баба какая-то за мной следит. Поезд остановили аккурат там, где заражённые есть, да и машина эта на путях… Кто её на пути-то выгнал? Собаки, блять? Ох, чую тестируют на мне хуйню какую-то, суки… Вагон снова качнуло. В дверь яростно заколотили руки ёбнутых. Без особого желания я выглянул в окно и в тот же миг охуел от вида "Гориллы". Это чудо пиздоватой инженерной мысли состояло из деревянного каркаса, обитого десятками, если не сотнями, людей. Но самое охуительное было то, что это говно реально работало как огромное существо. Обитый людьми каркас рук, к примеру, действительно сгибался в локте, благодаря соединению из кучи человеческих мышц, тянущихся из раскуроченных, но живых тел и грубо сшитых друг с другом. То есть все люди на руках Гориллы синхронно напрягались, сокращая свои мышцы, и рука сгибалась в локте. А "Спинные мышцы" из людей, прибитых к спине здоровенной хуёвины, тянули руки, поднимая их вверх. Примерно по тому же принципу работали и ноги. Вместо головы у здоровой хуёвины стояло заточенное бревно. А вот сфинктера на груди не было: вместо него была пластиковая синяя бочка, удерживаемая несколькими людьми, пришитыми и прибитыми к деревянному каркасу тела ногами. Разумеется, тварь эта двигалась очень неуклюже, медленно и постоянно теряла равновесие, падая на одно из "колен", роль которых исполняли хребты пары неудачников, но всё же она действительно функционировала, пусть и совсем не так, как меня приглючило до этого. Теперь, собственно, стало ясно, почему её удары по крыше были такими слабыми: такая уебанская конструкция не была способна передать дохуя энергии при ударе. Кстати, пальцы у Хуйни тоже были, и их роль выполняли руки пары бедолаг на каждой руке. Вокруг Гориллы на четвереньках толкались люди. Хуй знает, сами они содрали с себя кожу или сдирали её друг с друга, но факт остаётся фактом: кожи на них не было – одна сплошная кровоточащая гноящаяся рана. "Собак" было много. Сотни, если не тысячи. Они суетились вокруг здоровенной Хуёвины, ползали на четвереньках, выли, лаяли, рычали. Те, что оказались в первых рядах, прыгали на поезд, хуярили в него головами. Короче, надо отсюда уёбывать. Это была единственная мысль, родившаяся в моей голове в ответ на всё только что увиденное. Я всякой хуйни повидал, и это не самая пизданутая, но я точно не хочу находиться тут ещё хоть сколько-нибудь долго, потому что вид этих припиздков, занимающихся совершенно ёбнутыми, даже для меня, делами, вгоняет в тоску. План такой: выбраться из поезда так, чтобы пизданутые меня не заметили; оттолкать машину с путей так, чтобы пизданутые этого не заметили; вернуться обратно так, чтобы пизданутые меня не заметили. Главное – снова не ёбнуться в процессе выполнения этого плана и не начать ловить новые глюки, а то покажется ещё, что я сам собака: сдеру с себя кожу и буду до конца дней бегать в этой ебучей стае или стану частью Гориллы, а место там осталось разве что на роль хуя – не люблю, когда меня дрочат. План понятен, теперь пора всё детализировать. Для начала нужно подумать, как выбраться из поезда. Хотя тут всё просто: выбить окно в первом вагоне с противоположной от платформы стороны, – уёбки тут громко лаят, скулят, хуячатся об стены, так что вряд ли услышат, как я вынес стекло. Теперь нужно подумать, чем разбить стекло, потому что в поезде они, наверняка, крепкие, и шансов руками их разъебать куда меньше, чем стёкла машины. Хотя… Эта хуевина же как-то одно разбила… Да похуй – это не показатель: она хуячит по дуге шесть метров крепкими головами неудачников, получивших роль кулаков. В общем, надо раздобыть что-то твёрдое и тяжёлое. Можно, конечно, вырвать какую-нибудь деталь, но хуй знает, сколько на это уйдёт времени, да и что вырывать-то? Огляделся вокруг: стол, перила, спинки, дверная ручка – всё не то. Не – хуйня, короче. Стоп. Есть же ящики со всяким медицинским оборудованием. Там точно найдётся что-нибудь тяжёлое… Поезд качнуло: Горилла снова ебанула в стену рукой. Хорошо хоть за дверью вроде тихо стало: видимо, все, кто додумался залезть в поезд, разбрелись по вагонам или съебались обратно на улицу, поняв, что ловить тут нечего. Ладно, план есть, нехуй тут рассиживаться – нужно действовать, пока эти пидорасы не решили сделать из вагона своё гнездо и все сюда не завалились. Встал, приоткрыл дверь, охуел. Поздно, блять. Их там уже под потолок… ---------- Глава А7. Человеческая удавка Глава А7. Человеческая удавка На самом деле всё оказалось не так уж и плохо. Да, уёбков за дверью действительно было много, но слава богу, это была толпа жалких поехавших дебилов, имевших куда больше общего с кучей жидкого дерьма, нежели с кучей опасных спецназёров. В общем, стоило открыть дверь пошире, как эта кроваво-гнойная масса с характерным звуком растеклась по купе, освобождая коридор. Не скажу, что дальше мне было совсем уж легко: выбираясь из купе и пробираясь по коридору, пришлось активно раздавать психопатам по ебальникам, но это была обычная рутинная работа для такого опытного китаёзы-убийцы, как я: распределяй силы, дыши правильно и работай не покладая рук. Труд, мастерство и упорство. Наконец, расхуячив не меньше тридцати ебучек, я добрался до тамбура. Тут я хотел было закрыть за собой дверь, но следом за мной успел выпрыгнуть очередной ебанат: "псина" с разорванным брюхом. Рана была совсем свежая, так что я почти уверен: он распоролся об стекло в купе. Уёбок хотел было прыгнуть на меня, но запутался в своих кишках и упал, крепко схватив меня за кроссовок – видимо, чтобы я от него не убежал. Долбоёб ещё не знал, что Чан никогда не бегает от драки, и уж тем более от безопасного для собственного здоровья избиения… В смысле того избиения, когда я кого-то избиваю, а не меня, а то сказал так, типа не убегаю только тогда, когда понимаю, что слишком сильно меня отпиздить не смогут, а я не такой: я не отступлюсь, даже если передо мной будет армада морских котиков, вооружённых ебучими базуками. Конечно, может показаться, что я просто так выёбываюсь, и да – я просто так выёбываюсь. Разумеется, я, блять, съебался бы от кучи морских котиков, причём даже если бы они были вооружены не базуками, а ножами, или даже вообще не вооружены. Сложно поверить, но во мне сильно развит инстинкт самосохранения. Да, я постоянно оказываюсь в опасных ситуациях, но человек без развитого инстинкта самосохранения, оказавшись на моём месте, не смог бы постоянно оказываться в опасных ситуациях, просто потому что сдох бы в одной из первых таких ситуаций. Короче, я мудрый воин, и если на меня напали силы, с которыми я не способен справиться, то я не бросаюсь драться с этими превосходящими силами, обрекая себя на верную смерть, а мудро сажусь сидеть на берег реки и ждать, пока не приплывёт плот с теми, кто сможет справиться с проблемой вместо меня, или же хотя бы пустой плот, на котором я смогу съебать от нарисовавшейся проблемы. Съебать не трусливо, конечно, а дальновидно и гордо. В общем, я отвлёкся. Тем временем пришло время разобраться с пережившим бытовое харакири мудаком, вцепившемся в мою ногу так же крепко, как капитан Плэйн в член своего парня. Я хотел было вырвать ногу из рук пидораса и растоптать ему башку, причём стал хотеть этого куда неистовее, после того как ассоциировал его башку с башкой капитана, но, видимо, от переизбытка чувств дёрнул слишком сильно. Точнее не то чтобы дёрнул слишком сильно, а скорее не проанализировал должным образом обстановку и не позаботился в должной мере об опоре. Короче, я поскользнулся и ёбнулся на жопу, а пидорас в тот же момент радостно вгрызся зубами в мою ляжку. – Аааауч! – возмутился я, от переизбытка чувств залепив гандону подзатыльник. – Ты охуел что ли кусаться, сука? Где я теперь прививку от столбняка сделаю, псина, блять?? Хотел было оттянуть от себя его ебальник, но сучара крепко вгрызся. Вот сука… Огляделся в поисках чего-нибудь, чем можно было бы проломить ему башку, или зарезать, или, нахуй, задушить. Нихуя подходящего тут, блять, нет. Хотя… Взгляд мой упал на слизкие кишки, вытянувшиеся из его брюха. А что – это даже интересно… Схватил кишки. Горячие и осклизлые. Пропустил петлю под шеей уёбка, сделав типа удобную ручку, на другом отрезке сделал ещё одну петлю и, протянув за затылком пидораса, обвил вокруг первой, сделав удавку. Ну и… Начал душить, разумеется. Не то чтобы было очень удобно: кишки скользкие, да и, как оказалось, нехуёво тянуться, так что душить пришлось дольше, чем хотелось бы. Ещё и стойкий запах дерьма не добавлял ситуации плюсов. Отрубился уёбок примерно через минуту, хотя она, минута, показалась мне вечностью, с учётом всех описанных ранее неудобств, особенно последнего. Челюсти хуесос расслабил. Понятно, что он ещё не сдох, – просто вырубился, – но дожимать не стал: поднялся на ноги и затоптал сучару насмерть, по классике, заодно въебав с ноги в грудак следующему запрыгивающему в тамбур "псу", отправив его обратно в коридор. Обратил внимание, что поехавшие вели себя как самые настоящие испуганные псины: толпились в коридоре в нерешительности, ища в себе смелость броситься на очевидно превосходящего в силе врага. Значит, страх им не чужд. Заебись – бойтесь дядю Чана… Закрыл двери, снова огляделся, но на этот раз в надежде, что найду что-то, чем можно заблокировать дверь. Странно на это надеяться – не могу представить себе что-то, чем можно заблокировать дверь, но нельзя убить. Взгляд снова упал на кишки убитой "псины". А хули бы нет? Привязал дверную ручку к поручню кишками. Вроде держит. Универсальная, блять, штука, получается… Больше никогда не буду недооценивать человеческие кишки: крайне полезная хуйня. Поспешил в начало состава. По пути распотрошил ящики и взял из одного из них тяжеленную поеботину, похожую на какой-то микроскоп. Честно говоря, сначала хотел взять небольшую интересную, непонятную штуку с забавными крутящимися разноцветными хуёвинами, но потом передумал: всё же не игрушку себе выбирал, а инструмент для вполне конкретных целей. Но штуку кинул на ближайший диванчик: заберу, когда решу проблемы с ёбнутыми. Оказавшись в головном вагоне, не теряя времени разъебал окно микроскопом и выглянул наружу. Высоко сука… Не то чтобы я высоты боялся, просто обратно этим путём уже не получится вернуться – до окна я не допрыгну. Придётся либо стремянку искать, либо забираться в поезд с другой стороны, через платформу, а если пиздовать через платформу, то я точно привлеку внимание Гориллы и её псин. Хуй с ним, на месте сориентируюсь: может, вообще через лобовуху заберусь. Вылез из окна и спрыгнул вниз. Снова огляделся. Вокруг никаких собак. Пока всё заебись – по плану. Побежал в сторону машины. Машина стояла на том же месте, где я видел её в прошлый раз: на железнодорожном переезде. Жалко, конечно, что её кто-нибудь, блять, не угнал за это время – было бы пиздец как кстати. Но, имеем то, что имеем: сейчас быстро оттолкаю, хули. Подбежал, заглянул в окно. С ручника снята. Повезло. Обежал со стороны капота, бросил микроскоп на землю, упёрся плечом в морду тачки, начал толкать. Поддалась сразу. Снова повезло… Подумал я за секунду до того, как истошно завопила сигнализация. – Да ёбаный твой рот! – выругался я, навалившись со всех сил, чтобы поскорее столкнуть это визжащее говно с путей. – Какого, блять, хуя именно мне попадается единственная в стране машина, у которой до сих пор не сел злоебучий аккумулятор?? Ёбаная жизнь! Ёбаный поезд! Ёбаная машина! Ёбаное всё! Хотя хули я причитаю-то? Может, они не услышали нихуя?.. Ага – хуем тебе по губам: вон бегут, блять, уже, торопятся… С платформы, вниз по ступеням, радостно лая, сыпались "псины". Следом за ними спешила и здоровенная поебота. Вот сука, теперь до конца жизни буду гадать: на сирену они прибежали или на мои причитания ебучие. И не то чтобы это такая важная для меня тема была, просто жить мне осталось явно не больше минуты, так что до конца жизни я один хуй не успею сильно много чего обдумать… Поднажал ещё немного, хотя казалось – куда бы. Ещё чуть-чуть Чан… Совсем чуть-чуть… Вот они: уже бегут сюда, а у меня вот только-только задние колёса уехали с путей. Не у меня точнее, а у тачки. Надо оттолкать ещё хотя бы на полметра, а лучше метр, но уже, кажется, хуй успею. Ну почему именно мне достаётся так дохуя опасных приключений? А так было пиздато в тюрячке со Счетоводом: жрал, читал книжки, ни о чём, блять, не думал… Псины были уже метрах в десяти, а Горилла неуклюже подошла к ступеням. – Аааааа! – заорал я от усердия, вложив все силы. Я должен оттолкать это говно раньше, чем до меня дойдёт Горилла: если она встанет за машиной или упадёт на неё, то всё – пизда: тачку я хуй сдвину, пока всех тут не перебью, а это на неделю работы минимум и это при условии, что меня самого не заебошат, что вполне может случиться, если честно. Наконец, первая псина добралась до меня. Наконец, блять… Так сказал, типа пиздец как этому рад. Не наконец, а к сожалению, блять. Короче, пришлось отвлечься, чтобы продемонстрировать ей вертушку. Вертушка не достигла цели —начал убивать кулаками. Пока убивал, подоспели её друзья: принялся распинывать их ногами. Пока пинался – прибежали ещё "собаки". Ну всё, короче – пиздец. Сейчас окружат, а дальше и Горилла подоспеет. Нужно быть честным с самим собой: хуй я уже смогу столкнуть ебучую тачку с путей… Но удача улыбается честным: здоровенная поебота, завопив десятками голосов, ёбнулась с лестницы, не справившись с управлением. Упала она на роящихся у лестницы собак: скулежа было – ебанёшься. Все окружившие меня псины отвлеклись на произошедшее ЧП, вытянув шеи точно так, как поступили бы самые настоящие сторожевые собаки, услышавшие, как кто-то ковыряется в дверном замке, не хватало только вопросительного "вуф?". Вот она – моя последняя возможность. Этой заминки должно хватить… Я рванул к тачке, упёрся в морду и продолжил толкать. Сантиметр за сантиметром тачка стала скатываться с путей… Давай… Давай, сука ты ёбаная… Одна псина обернулась на меня и, заметив, что я вернулся к своим делам, протяжно завыла, привлекая внимание остальных. Но было уже поздно: тачка медленно покатилась по уклону вниз, от путей. – Да, блять! – радостно крикнул я, хватая с земли микроскоп и пускаясь в бег. Почти забежав за поезд, я притормозил и, обернувшись, показал пидорасам средний палец: – Сосите хуй! В другой ситуации от стаи собак я бы, конечно, пытаться сбежать не стал бы: они такого не любят, а бегают гораздо быстрее людей. Но сейчас я имел дело не с обычными собаками, а с толпой долбоёбов с подразъебавшейся кукушкой, так что их я обогнать смогу без проблем даже на одной, блять, ноге. Разумеется, я помнил, что окно высоко, и запрыгнуть в него я не смогу, но бежать на платформу с морды поезда не вариант: прямо у лестницы распласталась Горилла, окружённая сопереживающе скулящими "псинами". Так что я решил обежать поезд с хвоста и подняться на платформу с противоположного её конца. Сказать легче, чем сделать. Поезд-то пиздец какой длинный. Как я это мог забыть? Я ж его три раза взад-вперёд проходил, пока искал что пожрать. И зачем вообще порожняком такую колбасу пускать? Не могли отправить пару вагонов и не выёбываться? Долбоёбы, блять… Короче, в итоге оббегал поезд несколько минут, и когда наконец поднялся на платформу, поебота уже оклемалась и затаскивала свою жопу по лестнице с другой стороны платформы. Расхуярил крайнее окно микроскопом, наспех повытаскивал все торчащие стёкла, чтобы не оставить в проёме свои яйца, и залез в вагон. – Газуй, подруга! – крикнул я, зачем-то посмотрев на динамики над окном. Ответом мне была тишина. – Эй, блять! Алё! Я убрал машину! Срочно отправляй ёбаный поезд! И снова тишина. Может, в этом купе микрофон разъебался? Вот блядство… Хотел было бежать по другим купе, но тут, наконец, раздался привычно похуистичный голос тёлки: – Вы убрали преграду с путей, Йонг. – Правда что ли, блять?? – хотел было демонстративно вздохнуть, показав, как меня заебала её тупость, но сдержался. – Поехали уже – потом меня похвалишь! – Теперь вам нужно ликвидировать всех заражённых в поезде. – Да ты охуела, мразь?? – Я не могу возобновить движение, пока в поезде находятся живые заражённые. Вы должны ликвидировать их, либо убрать из поезда. – Окей, блять, сейчас схожу, попрошу съебаться… Ты там ебанулась, что ли, пизда тупая?? Увози меня отсюда нахуй, а я безбилетников по дороге поубиваю! Сейчас же новые наползут! – Я не могу возобновить движение, пока в поезде находятся живые заражённые, – повторила шлюха. В её невозмутимом голосе слышалось что-то ещё, что-то типа "ой, как он меня уже заебал". Ну, блядина… Хуй с тобой… Рванул вперёд по коридору. Следующий час я провёл избивая пизданутых, убивая пизданутых, выкидывая в окно пизданутых, мешая забраться в окно новым пизданутым. Ещё и здоровенная поебота постоянно хуярила по крыше руками: это никакой опасности не представляло, но выбешивало дико: бум, блять, бум, блять… И вот я, вконец заебавшийся, оперся рукой о стену. Поезд поехал… Причём поехал словно из жалости, потому что до этого я пятьдесят раз просил, чтобы блядина наконец ударила по газам, пока не залез ещё кто-нибудь. Разумеется, я просил её ехать только после того, как в вагоне не оставалось живых заражённых, но после моей просьбы охуевшая тёлка словно специально начинала шипеть тормозами и создавать видимость подготовки к началу движения, а потом поезд никуда не ехал, потом что в окно забирался очередной уёбок, а потом ещё один и ещё. На этот же раз поезд стартанул без всяких шипений и даже без моей просьбы – ещё до того, как я окончательно задушил последнего хуесоса, ногами мешая забраться в купе его друзьям. – Ёбаная… Ты… Шлюха… – из последних сил проговорил я, упав прямо в гору трупов и нахуй отрубившись от усталости. ---------- Глава А8. Отменённая беременность Глава А8. Отменённая беременность Всё болит. Привкус крови во рту. Мне опять что ли ебальник набили? А почему так качает? Я будто на лошади, то есть меня словно перекинули через лошадиную жопу, как спальник. Стоп, блять. Получается, мне пизды дали и на лошади увозят куда-то. Но кто? Законники? Неужели я всё-таки попался? Вот пиздец.... Допрыгался… Значит, меня вздёрнут.... Эх, блять, говорила мне бабуля: "Петлёй от тебя воняет, Малыш Джонни". С детства знала, старая ведьма, как её внучок закончит… Хотя погоди-ка. Какой нахуй дикий запад? Какой Малыш, блять, Джонни? Какая нахуй бабуля и какая лошадь? Я Отморозок Чан, я в поезде, я еду хуй знает куда, спасать свой охуенный ствол. Начитался, блять, книжек, теперь хуйня всякая чудится спросонья. Больше никогда эти книги ебучие в руки не возьму: может, от них-то меня снова и стало глючить. Но если мне не дали пизды законники, то откуда тогда этот вкус крови во рту? Не помню, чтобы мне ебальник разбивали. Знаю я один способ найти ответ на многие вопросы, ему научил меня мудрец, которого я когда-то давным-давно нашёл на окраине города, на свалке. Он сидел там, в окружении изношенных автомобильных шин и раскуроченной бытовой техники и грел на костре травяной чай, задумчиво смотря на звёзды. Помню, он сказал мне: Чан, если у тебя во рту будет привкус крови, и ты не будешь понимать, откуда он взялся, – открой глаза, блять, и посмотри, что приключилось, долбоёб ты узкоглазый. Короче, походу пришло время последовать совету мудрого старца. Открыл глаза. Лежу на каком-то куске мяса. Явно сырого. Быстро припоминаю, что приключилось. Я пиздил "собак", устал, лёг отдохнуть. Понятно, короче, – это "собачья" кровь. Всосал, видать, пока спал на мертвяках. Сел на жопу и мгновенно притонул в мертвечине: срака ушла вниз, руки приподнялись, под спиной оказалось мягкое брюхо трупака. А что, удобно. Как в охуенном мягком кресле, сижу, да ещё и с подогревом. Сыровато правда… Осмотрелся. Купе завалено трупами под середину окна: парочка даже свисает наружу. Неплохо я поработал. За окном несутся деревья, воняет кровью, по́том и, самую малость, гнилью. Заурчал, напоминая о себе, желудок: есть охота – пиздец. Огляделся в поисках шоколадного батончика: мало ли у кого из кармана выпал. Блять, да они ж голые все – нет у них карманов нихуя. Печально вздохнул. Грустный взгляд упал на кусок мяса, торчащий из предплечья лежащего под моей ногой мёртвого уёбка, – видимо, зацепился недавно за что-то, бедолага, вот и порвался чутка. Протянул руку, ухватился, принялся отрывать. Потратил на это несколько минут, но всё же справился. Поднёс к глазам заветный кусочек мяса. Внимательно осмотрел. Вроде чистый. На всякий случай протёр о пропитанное кровью плечо рубашки, – не хочу дизентерию заработать, – и отправил в рот. Пожевал с минуту и выплюнул нахуй. Жёсткое, сырое, невкусное. Очень хуёвая человечина, короче, – я в этом кое-что понимаю. Видать, этот ублюдок питался плохо или болел. Вообще, я людей, конечно, не часто ем. А то сказал так, словно человечина – основа моего рациона. Я употреблял людей в пищу только по крайней нужде, когда ну очень надо было. Ну или по пьяной лавочке, но бухим я какой-только хуйни не вытворял, и в том списке людоедство точно было бы даже не в топ сто. Ладно, хватит о людоедстве. Сейчас бы нормальной еды раздобыть. Хотя бы хлеба кусок, или тушняка банку… – Слышь, тёлка, долго ехать ещё? – поинтересовался я у динамика. Молчит, сука. Я не ел уже хуй знает сколько часов, а ей похуй – красит там ебальник или журналы читает про то, как красить ебальник. – Алё, блять! Я тут с голоду умираю! Прояви милосердие, сука ты бессердечная! Тишина. Хотел было выдать более эмоциональную тираду, взывая к жалости этой блядины, но она всё же снизошла: – Поезд прибудет в точку назначения через тридцать минут, Йонг. Ох неужели. Кто проснулся. Есть, значит, сердце у этой твари. Хотя какое сердце? Ответила, просто чтобы я отъебался. Ну ничего… Когда-нибудь тебе воздастся за всё то зло, что ты с невинными людьми творишь, пользуясь своей безнаказанностью и их перед тобой беззащитностью, – помяни моё слово. Всё в жизни возвращается, а особенно зло. Эмоционально получилось, с надрывом. Надо было это всё вслух сказать, конечно, но уже похуй: два раза в одном месте чудо не сотворишь. Хуй знает к чему эта пословица, да и не уверен, что такая пословица вообще есть, но хуй и с этим тоже. В любом случае, повторять свою проникновенную речь вслух я не стану – много, сука, чести. – Спасибо, блять… – пробурчал я вместо этого и завалился на бок, поудобнее улёгшись на чью-то руку. – Посплю тогда, чтобы силы не растратить последние. А то не ел уже хуй знает сколько часов, пока ты там сидишь, кайфуешь. Ещё и машины заставила меня таскать в таком состоянии и людей убивать. Слава богу хоть не умер… Вдоволь наворчавшись я быстро уснул. Мне снилось, как я еду на поезде. Пустое купе, верхняя полка застелена белым постельным бельём, пахнет мебельной кожей и стиральным порошком. За окном проплывают городские пейзажи, людные улицы. Небо серое, идёт дождь. Я думаю о своих детях, которых бросил и которых скорее всего никогда больше не увижу, думаю о своей жене. Я привычно прячу тоску в ту бездонную тёмную часть сознания, куда никогда не заглядываю. Сколько же там накопилось за все эти годы… В купе заглянула проводница: – Поезд прибыл в точку назначения. Резко открываю глаза. Трупы, трупы, трупы… За окнами город. Идёт дождь. Поезд стоит. – Поезд прибыл в точку назначения, – повторила бессердечная тёлка. – В хуёчку назначения он прибыл… – пробурчал я, выбираясь из кучи мертвечины. Насквозь пропитанный кровью, голодный и злой я вышел на платформу. Маленькая, невзрачная, рядом с ней стоит двухэтажное здание из белого пластика, которое выглядит максимально неуместным. А на фоне город: пятиэтажки кирпичные, пятиэтажки штукатуренные, девятиэтажки панельные, бугристая асфальтированная дорога в трещину, заставленная ржавеющими машинами, идёт параллельно железнодорожным путям и отгорожена от них высоким забором из металлических прутьев, выкрашенных чёрной краской. Ну и кустов дохуя с этой стороны забора. Короче, какая-то периферия – окраина города. Меня встретил отряд из трёх вояк, одетых в выёбистую чёрную броню. Ебальники закрыты тактическими масками с нарисованными на них белой краской угловатыми козьими или козлиными мордами. В руках козырные пушки, походу гибридные, но я таких никогда раньше не видел, так что рассказать тут мне особо нечего. – Вы ещё кто, блять, такие? – нахмурил ебяку я. – Сержант Петров, – представился один из уёбков. – Мне приказано отвести вас к капитану, сэр. У него для вас инструкции. – А пожрать у него для меня нет? – с надеждой спросил я. – А то сервис в этом поезде был… Так себе. Я бросил многозначительный взгляд на трупаков, свисающих из окна моего купе. – Конечно, сэр. Мы выдадим вам дневной рацион, – кивнул он и отступил в сторону, приглашая меня идти вперёд. Так, ну хуй с ним, пока пойду с ними, раздобуду хавчика, а там подумаю, как снять с одного из этих петухов распиздатую снарягу. Пошли мы к примеченному мной ранее зданию из белого пластика, подозрительно напоминающего материал, повсеместно используемый в отделке тоннелей под белыми стенами. Один из козлоёблых остался на станции. Вошли внутрь здания. На входе было что-то вроде вахты: за стеклом, в кабинете за мониторами и здоровенным пультом сидела молодая блондинистая баба с курносым шнобилем. Увидев меня, она округлила глаза и быстро уткнулась в пульт, словно у неё появились пиздец какие срочные дела. Я подозрительно сощурился. Хмм… По лестнице поднялись на второй этаж, вошли в помещение, заставленное столами. За столами сидели козлоёблые и стучали по клавиатурам своих ноутбуков. На дальней стене висела карта, у которой столпились ещё четверо вояк – они что-то живо обсуждали, активная махая руками и матерясь. При этом все вояки в помещении были в шлемах-масках. – Слышь, козлоёблый, тебе не жарко? – поинтересовался я, проходя мимо одного из уёбков и ткнув пальцем в маску. – Упаришься же нахуй. Пидор не ответил. Ну и пошёл нахуй – я ему не мамуля, чтобы за его здоровье беспокоиться. – Здравствуйте, Йонг, – ко мне обернулся один из вояк у доски. – Как доехали? – Охуительно, блять… – Понимаю… – сложно было сказать с уверенностью, но, кажется, хуй в маске осмотрел меня с ног до головы. – Мне велено передать вам это: Он протянул мне какую-то сложенную в несколько раз бумажку, обтянутую мягким пластиком. – Что это за говно? – нахмурился я, не спеша принимать подарочек. – Карта. На ней указан пункт назначения. Вам нужно прибыть туда в течение двух дней. – Зачем? – Не могу знать, сэр. Я лишь выполняю приказы, но не располагаю информацией о ваших задачах. – А что в этом пункте назначения? – Не могу знать, сэр. С раздражением вырвал карту из рук долбоёба. "Не могу знать то", "не могу знать сё"… Да мне жизни, блять, не хватит, чтобы перечислить всё, что это необразованное хуйло, ни одной книжки в руках не державшее, не может знать. Посмотрел на карту. На ней были обведены две точки, над одной написано "Ты тут", а над другой "Тебе сюда". Я не большой эксперт по картам, но расстояние явно было не маленькое: хуярить придётся через весь город. – Слушай, блять, тут пилить нихуя не двадцать минут – может, позвонишь и спросишь у того, кто тебе эту карту ебучую дал: что там, ёб его мать? Я не очень хочу добираться хуй знает куда, не понимая даже, зачем это, блять, нужно. – К сожалению, мои инструкции запрещают мне оказывать вам любую помощь в выполнении ваших задач, кроме той, что очевидным образом указана в приказе. – Так, а отвезти вы меня туда можете, я надеюсь? Или этого нет в ваших инструкциях, и мне надо пешком хуячить? – К сожалению, я не могу доставить вас в указанную точку. Как вы верно заметили, – этого нет в моих инструкциях. Но я выдам вам чистую одежду и дневной рацион питания. – А пушку? – с надеждой спросил я, покосившись на его ствол. – К сожалению, нет, сэр – инструкции это запрещают. К тому же в городе действует строжайший запрет на ношение огнестрельного и энергетического оружия среди гражданского населения. Хотя при этом я настоятельно рекомендовал бы найти какое-нибудь холодное оружие или хотя бы избегать любых контактов с местными: город заражён. – Охуительно, блять. А если я откажусь уходить отсюда, пока мне не выдадут пушку или по крайней мере не отвезут к месту, указанному на карте? Что у вас в инструкциях написано на случай, если я начну вас, долбоёбов, убивать? – Не причинение вреда лицу, отмеченному Гелионом, является приоритетной директивой Божьей Воли, но, если вы нападёте на меня или моих бойцов, мне придётся приказать применить парализатор и вывести вас за пределы нашей базы, чтобы вы не смогли причинить нам вред. – Понятно, короче, что вы бессердечные уёбки. Вам приказы дороже человеческой жизни. Я обиделся, блять. Давайте своё точиво и одежду. Меня отправили посидеть на диван в углу помещения, а через минуту один из козлоёблых притащил чёрный свитер с высоким горлом, утеплённый чёрный спортивный костюм, плюс белые беговые кроссовки. – Что это за говно? – вежливо поинтересовался я, осмотрев "снарягу" и с презрением бросив на пол. – Одежда, сэр, – спокойно ответил уёбок, отступая на шаг. – Вижу, что не пирожные, блять. Я спрашиваю, что это за говно? Нахуй мне спортивный костюм? Я по-вашему в спортзал собрался? Я иду в город, полный заражённых: если вы не можете дать мне пушки, так хотя бы снарягу дайте нормальную, с бронёй, как у вас. – Броня Божьей воли выдаётся только членам организации, сэр. Она именная: каждый экземпляр регистрируется в базе и прикрепляется к конкретному бойцу. К тому же у нас нет ин… – Инструкций, разрешающих выдавать мне ебучую броню, – закончил за него я, поднимаясь на ноги. Ну что ж, сейчас полетят ебальники. Не дают броню по-хорошему, тогда сниму её с покойника… И только я хотел наступить вояке на носки сапог, а руками выдрать башку из плеч вместе с позвоночником, как вспомнил, что я не настолько сильный. Быстро придумал новый план: ща дам ему в ебало с вертушки. Не оригинально, конечно, но, блять, безотказно. Хотел было уже замахнуться, но тут подоспел другой козлоёблый: – Я принёс вам поесть, сэр, – он протянул мне поднос с каким-то супом, пюре, булочкой и большим стаканом то ли чая с молоком, то ли кофе. Пахло это всё просто охуительно… Передумал их убивать: сердце моё растаяло… – Вон там у нас душ, и там же можно переодеться, – указал козлоёблый рукой, когда я с благоговением принял из его рук поднос. – Пошёл нахуй, – поблагодарил я. Помылся, переоделся, пожрал и теперь довольный развалился на диване… Вокруг все стучали по клавишам, переговаривались, бегали от стола к столу. Тут явно что-то происходило: не похоже это на очный рабочий денёк. Суета какая-то. – Йонг, к сожалению, вам пора в путь, – подошёл ко мне капитан, тот, что выдал мне карту. Хотя, не уверен, что он был капитаном… Короче, подошёл "тот хуй". – Скоро начнёт темнеть, а вам не стоит оставаться ночью на улице. Это небезопасно. – Так, может, я тут переночую, а утром пойду? – предложил я, укладываясь поудобнее, как бы демонстрируя, что уже готовлюсь ко сну. – Чё под ночь-то уходить? Кстати, есть ещё, что пожрать? – Я прикажу выдать вам ещё несколько рационов питания, но уйти вы должны сегодня. Сейчас. Вечером мы передислоцируемся: враг уже в плотную подошёл к городу и готовится к прорыву: все силы нужны на передовой. – Враг? Какой ещё, нахуй, враг? С кем вы воюете? С МОИК? – Нет. С Назидателями. Назедатели Единой Веры. Армия спятивших религиозных фанатиков, решивших, что на Земле должна остаться лишь одна религия. – Нихуя себе. Типа крестоносцев что ли? Это их под РПГ так приглючило? – Точно сказать невозможно. Начали войну они раньше заражения, но вирус… Он, так скажем, усугубил состояние, сделав их идеи более радикальными, а действия – более решительными и агрессивными. – Хуёво вам, чё. А вы сами-то не страдаете от РПГ? – Нет, сэр. У всех членов Божьей Воли иммунитет. Мы получаем антидот перед началом службы. – Ага, кололи меня этим антидотом, знаю. У меня вроде тоже иммунитет образовался, вот только и года не прошло, как я снова начал глюки видеть, хотя мне кореш говорил, что такое невозможно. Ну как кореш – пидор он вообще-то, если прямо говорить, хотя я на тот момент, когда мы общались ещё не был в этом уверен. Это сейчас, задним умом и книжек много умных прочитав, я все ситуации проанализировал и теперь со стопроцентной вероятностью могу утверждать, что он мужиков любит на кукан насаживать. Или когда его насаживают… Хотя это дело уже их личное, пидорское: для меня, кто там кого ебёт из них, сути-то не меняет. Да и вообще сейчас не об этом разговор. Короче, хуйня этот антидот ваш – ненадежный, так что не удивляйтесь, если однажды утром обнаружите себя с собачьим членом во рту, спутав его с сигарой. Капитан молчал, видимо, не понимая, как реагировать на мои слова. – Ладно, хуй с ним, – прервал неловкое молчание я. – Давай своё точиво, да пошёл я. Некогда мне тут лясы точить… Тем более интерес у вас какой-то нихуя не здоровый, к голубизне – не нравится мне это… Может показаться, что я ёбнулся: уходить отсюда, из этой сокровищницы, без нихуя. Но, разумеется, я и не собирался вот так просто отказываться от нормальной снаряги. Просто иногда лучше притаиться, а не бросаться в бой. Я мудрый стратег, а не какой-нибудь тупой мордоворот. Мудрый воин никогда не подлетает близко к солнцу. Короче, пока прикинусь паинькой, усыплю их бдительность, а там что-нибудь придумаю. Вскоре мне притараканили рюкзак с тремя суточными рационами и двумя литровыми бутылками воды. – Ну, желаю удачи, Йонг, – капитан козырнул мне, приложив два пальца к шлему. – Боец на воротах покажет вам, как лучше войти в город и какие районы стоит обходить стороной: он из разведки, и уже десятый год служит в этом городе. Весь путь он с вами пройти не сможет, но немного проводит. Я отдал соответствующие указания – он вас ждёт. А вот и мой шанс… Как говорится: если Магомед не течёт в воду – вода сама течёт в Магомеда… В общем, план такой: уведу бравого разведчика подальше и задушу нахуй. Максимум через полчаса, короче, буду гарцевать в охуенной броне и с распиздатой пушкой. – Спасибо, капитан, – я протянул ему краба и от всей души пожал ладонь. – Хороший ты мужик. Как отец мне стал за этот час, или два, или сколько я тут… – Эм… – стушевался он. – Спасибо за… Похвалу… Сэр… Любовно погладил капитана по щеке маски, закинул рюкзак за плечи, вышел из помещения. Спустился вниз по лестнице. Тут никого не было. Заглянул в стеклянную дверь вахты. Там сидела та странная баба. Теперь, подойдя с этой стороны, я мог видеть изображение на её мониторах. Поезда… Эта шлюха смотрела на поезда. Вид из кабины, вид из купе, вид в сторону. Блять, да она не только смотрела, но и управляла: вон, тягает рычаг какой-то, уставившись в монитор. Вот же ж сука… Взялся за ручку, повернул. Открыто. Заебись… Тихо вошёл внутрь, закрыл за собой и повернул ключ в замке, чтобы никто не помешал предстоящему разговору. – Добрейшего вечерочка, тёлочка… Девчуля испуганно обернулась и ухватилась за сердце. Молодая ещё: лет двадцать пять, может. – Ой, господи, как вы меня напугали-то! – выдохнула она. – Рада, что вы доехали в целости. – А как я-то напугался, когда на меня напала стая ебанатов, а никто не хотел меня спасать… – я сощурился, как мне кажется, достаточно недобро. – Это ведь ты управляла моим поездом? – Эм… Да, но вы поймите, Йонг, я выполняла свою… – Ты какого хуя меня заставила тачку эту злоебучую с путей сталкивать? Сама, блять, почему не оттолкнула? Она ж не весит нихуя… – Я не могла рисковать составом – там ценное оборудование, к тому же приказ… – Хуяз, блять! – я подступился на шаг, скривив максимально недобрый ебальник. – Йонг, – она подняла ладони. – Мне нельзя нервничать – я в положении… Артём, капитан этой точки, – мой муж, он наверху… – Да мне похуй, кто твой муж, сучара… А вот что ты в положении – это ты точно подметила. Сейчас ты в очень хуёвом положении… – Йонг, постойте, я… Ради бога, только… – Закрой ебальник, кряква! Я из-за тебя два часа людей душил… Одного за другим… И теперь у меня от этой хуйни развилась зависимость, так что ты сама виновата… Не дав бессердечной блядине сказать ни слова, схватил её за шею, повалил на пол и начал душить. Тварь стала отбиваться: хуячить меня ладошками по лицу. Приняв вызов, я снял руки с её горла и принялся разбивать её ебальник мощными китайскими ударами, вкладывая в них силу огненного дракона. Хуярил долго, от души, прокручивая в голове все опасные ситуации, в которых я из-за неё оказался. Она уже давно не сопротивлялась, а из смятой рожи раздавалось лишь утробное бурление. Тут я понял, что слышу не только стук своих кулаков: кто-то хуярил в дверь. Нет уж, я с тобой закончу… Не обращая внимание на ломящихся в дверь хуй знает кого, я принялся душить мразоту. Она брызнула в меня кровью из раскуроченных ноздрей. – Приятно тебе, тварь, когда тебя убивают?? Приятно, блять?! Ёбаная ты сука!! Мне тоже было не по кайфу!!! Я тебе в глотку нассу, злобная б… По телу прошёл разряд охуевшей мощности, полностью меня парализовав. Последнее, что помню: валюсь своим красивым китайским ебальником на то, что осталось от ебальника бессердечной шлюхи. ---------- Глава А9. Культурная столица Глава А9. Культурная столица Сука, блять, привычка отрубаться уже становится моей коронной финалочкой. Постоянно использую. В коридоре рубанулся от удара Счетовода, как баба, потом в поезде рубанулся, заебавшись убивать "собак", а теперь вот выключился, когда занимался воспитанием будущей мамули. Кто-то сказал бы мне, что беременных бить нельзя, но у меня другое мнение на этот счёт: во-первых, разделять девчонок на беременных и нет – это фашизм какой-то ебучий, а я, как представитель угнетаемого меньшинства, кое-что в фашизме понимаю. Хотя можно ли назвать самую многочисленную расу на земле меньшинством? Наверное, нихуя. Хуй с ним, – значит, я представитель угнетаемого большинства. Сука, теперь звучит как-то терпильно: нас типа дохуя, больше всех остальных, а мы позволяем этим ебучим беляшам пренебрежительно называть нас "китайцами". Мы не какие-нибудь ебучие китайцы – мы… Хотя, блять, мы ж китайцы и есть. Китаец – это раса, а не оскорбительное словечко. Хорошо, что я теперь начитанный, а то до сих пор считал бы, что китаец – это обзывательство, типа как "желтомордый", только ещё обиднее. Короче, может, нас тогда и не принижает никто нихуя? Тогда получается, что мы, китайцы, нихуя и не терпим на себе угнетения и жестокость высших рас, – потому что мы сами высшая раса. Выходит, что это как раз мне, как представителю высшей расы, не стоит называть представителей угнетённой малочисленной, – в сравнении с моей, – белокожей расы белоснежками, беляшами и блинчиками. Причём блинчиками их не стоит называть потому, что это звучит как заигрывание, а не как оскорбление. Короче, только что я понял, что в фашизме я шарю куда меньше, чем думал минуту назад. А значит, и насчёт беременных я мог ошибаться. Как интеллектуал, способный обдумывать любые мысли, даже те, которые претят моему самолюбию и которые идут вразрез с моими убеждениями, я готов подумать с объективной точки зрения и над тем, что, возможно, был неправ насчёт беременных и небеременных девчонок, считая, что иметь разное отношение к одинаковым их поступкам – ничто иное как проявление фашизма. Подумал. Беременная – это не раса, а положение. Использовать своё положение для того, чтобы не получать по ебалу за свои проступки наравне с нормальными, небеременными девчонками – это дискриминация и ущемление прав небеременных женщин, которым приходится из-за таких вот "беременных" получать по ебалу в два раза больше. То есть вот, например, есть мужик: он зол и на одну свою подругу, и на другую, и хочет обеим разбить ебальники в припадке праведного гнева. Но одна из них беременна, и социальные нормы запрещают ему дать ей пизды. Что делает мужик? Правильно: в два раза сильнее отхуячит свою небеременную подругу, потому что негативная энергия – это не вода, идущая из крана: вентиль нельзя перекрыть в любой момент, негативная энергия – это смертоносный водопад: который можно разделить на два потока, но очень сложно перекрыть. С этим разобрался: беременность – не повод спускать человеку его нехорошие поступки. Осталось понять, какой повод можно считать достаточным, чтобы дать по ебалу беременной девчонке. Можно ли всечь беременной подруге, если она говорит тебе гадости? Нет, конечно, если ты не ёбнутый психопат. Можно ли всечь ей за то, что она бросается на тебя с кулаками? Если речь не идёт о спасении своей жизни – нет: у беременных гормоны шалят – им постоянно кукушку клинит, и к этому нужно относиться с пониманием, успокаивать их или убегать нахуй. Но можно ли въебать бабе за то, что она пыталась убить тебя? За то, что эта сука заставила тебя убивать десятки, если не сотни, заражённых, таскать тяжеленные машины, смотря, как на тебя несётся гора припизднутых, собравших из себя здоровенного великана? Можно ли дать по ебалу такой мрази? Я думаю, да: в такой ситуации дать бабе по ебалу более чем допустимо. Тем более я не впадал в крайности, не стремился её убить, просто немного проучил, чтобы в следующий раз, когда она задумает устроить смертельную игру ни в чём неповинному, фактически святому человеку, у неё в башке что-то щёлкнуло, и она вспомнила, что так поступать с порядочными людьми нельзя – за такое можно и в ебасосину словить. Короче, теперь, всесторонне и с холодной головой обдумав произошедшую ситуацию, я понимаю, что всё сделал правильно. Осталось донести эту мысль до самой девчонки, чтобы она не держала на меня зла, а запомнила преподнесённый ей жизнью суровый урок и, самое главное, сделала правильные выводы. Ведь это я такой добренький: пару оплеух вполсилы отвесил, по-отечески. А если б психопат какой на моём месте оказался? Страшно подумать, что бы он с этой ёбаной бессердечной сукой сделал. Захуярил бы до полусмерти, задушил бы нахуй, обоссал, поджог и… Я сдержал внезапно накативший прилив ярости несколькими глубокими вдохами. Я не такой. Это во мне обида говорит. Всё-таки я пережил нехуёвый стресс. Не нужно позволять ярости управлять мной. Я воспитанный, начитанный и цивилизованный человек, и не должен решать все свои проблемы насилием. Так, ладно, сейчас открою глаза и поговорю с блядиной спокойно. Расскажу о своих чувствах, объясню, как мне было страшно в той ситуации, в которой я оказался из-за неё. Хотя… Сначала надо понять, почему я отрубился: не хватало ещё опять выключиться во время нашего разговора: она меня потом всерьёз воспринимать не станет – решит, что я какой-то ёбаный паралитик. А этот разговор слишком важен для меня: не хочу, чтобы пережитое в поезде стало ещё одной психологической травмой. Восстановим события: я сидел на ней сверху, дал несколько звонких пощёчин, а потом… Потом меня прострелило разрядом, и я отключился. Что же со мной приключилось? Может, нерв защемило какой? Слишком яростно руками махал? Возможно… Всё-таки мне уже не пятнадцать лет – здоровье уже не то: и спина больная, и колени, и вся хуйня… Но было в этом простреле что-то знакомое… Парализатор. Точно, блять: меня глушанули ёбаным парализатором. Мне уже доводилось испытывать на себе его действие… Но за что? За что меня вырубили? Хотя, блять, что за вопрос дебильный? Это я, интеллектуал, филантроп, мыслитель – могу отличить заслуженное наказание от фашизма, а эти вояки-то вряд ли: увидели, что бабе лещей выписывают, и прибежали на помощь, даже не пытаясь вникнуть в ситуацию. "Девчонок бить нельзя" и вся хуйня. Тем более, что капитан вроде как её муж, хотя, к слову, то, что он женился на такой бездушной мрази, чести ему не делает. Короче, с этим тоже разобрался: на мне парализатор испробовали. Но, видимо, он просроченный, или хуй знает, потому что я сознание только на секунду потерял и кажется… да – даже руками шевелить могу и ногами. Хуйня какая-то, а не парализатор. Значит, план такой: сейчас прыжком вскакиваю и начинаю разбивать ебальники, потом хватаю чей-нибудь ствол и поспешно съёбываю. Хотя нет, хватаю ствол и всех тут нахуй убиваю, душу насмерть беременную блядину, а потом наверх поднимаюсь и зачищаю всё там. В итоге у меня будет не один ствол, а штук двадцать, плюс столько же бронек. На всю, блять, жизнь хватит… А, может, лишние продам и тачку куплю пиздатую, типа вездеход. И точива нормального. Дохуя точива. Уеду куда-нибудь, найму дворецкого, чтобы суп мне варил… Это ж дворецкий делать должен? Сука, да я теперь как король заживу, короче… Погоди-ка, ёбт – рано мечтать. Что-то тут не сходится… С чего я взял, что прошло всего несколько секунд? Может, уже полдня прошло. Это могло бы объяснить, почему я не в отключке и почему могу шевелиться. И голосов не слышно, точнее слышно, но как-то в отдалении, и эха нет – словно они на улице базарят. Да и холодно как на улице… И стук копыт ещё, и скрип колёс, будто повозки какие-то проезжают. А вот кто-то крикнул: "Но! Пошла!". Хуйня какая-то. Сука, блять, неужели я опять на диком западе? Хули он ко мне приебался-то, запад этот, дикий? Одну, блять, книжку на эту тематику прочитал, и уже второй глюк за день про хуйню эту ловлю… Правда, в прошлый раз звуки я не слышал, да и голоса тоже. То ли глюки мои мутируют, то ли… Блять, короче, придётся открывать глаза. А я охуеть как не люблю этого. Глаза открываешь, значит, всё, – готов к беспросветному пиздецу, которым тебя сразу же начнёт щедро поливать наглухо пизданувшийся мир. Ай, ладно, хуй с ним: я мужик – я привык. Нехотя открыл глаза. Лежу на мощёной камнем улице. Мимо меня проходят мужики в сюртуках, бабы в пышных платьях, с тёплыми накидками; меся грязь, проезжают экипажи с запряжёнными в них лошадьми. По сторонам от дороги высятся оштукатуренные дома с белёными гипсовыми выебонами вокруг окон и не только. На улице уже темно, но работают фонари: мерцают как-то странно и тускло – видать, масляные. Я попал в семнадцатый век что ли, блять? Охуенно. Мой любимый период: бабы в "зефирных" платьях, с небритыми ногами, а если повезёт, и с усами; манерные мужики в трико, пахнущие нафталином и пудрой. Хотя, насчёт нафталина, может, я и погорячился – его вроде позже изобрели… Я чёт об этой хуйне читал. Сука, ебать я задрот, а… Аж стыдно стало на секунду. Начитался хуйни всякой, стал экспертом по семнадцатому веку и нафталину. Учёный, блять… От учёбы до сосания хуёв – один шаг, Чан! Даже не шаг, а ровно столько, сколько у человека от носков до рта расстояние, потому что заучке достаточно всего один раз оступиться, равновесие мужское потерять, и он ртом упадёт прямо на мужичачий хуй. Сто, блять, процентов. Не знаю, откуда у меня такая уверенность, но есть в этих учёных, и писателях, и читателях что-то такое… Гомосятское, пидорское, в самом гнусном из смыслов. Короче, больше не буду книг читать: ясно, что опасное это дело. Капитан вон начитался уже в космосе: ходит теперь с открытым ртом и глазами, полными надежды… Или не ходит. Сейчас, может, уже и нашёл себе парня, пидор. – Господин оступился? – поинтересовался какой-то жеманный голос. – Изволите принять помощь от неравнодушного к вашей ситуации прохожего? Поднял взгляд на говорящего: – Ёб. Же ж. Твою. Мать… – медленно проговорил я, разделяя слова. Охуению моему не было предела. Надо мной навис какой-то уёбок, одетый в… бабу. Нет, реально, он натянул на себя бабу как какой-то ебучий плащ. Баба разорвана пополам, выпотрошена и небрежно сшита в некое подобие накидки. Бескостные руки с отрезанными кистями натянуты как рукава, из свёрнутой кожи головы сделан какой-то ебучий меховой, а точнее волосяной воротник. Что сюртук был пошит именно из бабы, я понял по сиськам, висящим у груди мужика словно вывернутые карманы. На голове мужика, словно парик, нахлобучен чей-то скальп. Предположу, что скальп женский, так как уложенные в нелепый пумпидур волосы явно очень длинные. Скальп плохо держится на башке ебанутого, так что он дополнительно зафиксировал его синей изолентой, примотав к башке, и закрепил под нижней челюстью. В руке у "франта" трость, а точнее кривая сухая ветка. – Месьё? – вопросительно уставился на меня щёголь, явно ожидая ответа. – Отъебитесь-ка срочно, – с отвращением скривил еблет я, поднимаясь на ноги. – Ваше, блять, благородие… – Да, конечно, тут недалеко: дойдёте до Апраксина переулка, и во втором от перекрёстка доме будет п… – Заткнись нахуй, а. Я тебя ни о чём не спр… Ебать твой рот… Я внезапно охуел ещё больше, потому что отвёл взгляд от ебанутого модника и снова увидел улицу. Она изменилась. Повозки с лошадьми на самом деле двигались без лошадей. Не на силе магии, разумеется, а на силе какого-то запредельного безумия. Прямо сейчас я смотрел на голого мужика, который сидел на спине другого голого мужика, а ноги запихнул в ебальники ещё двух голых бедолаг, типа как в стремена. Мужики под ногами медленно ползли вперёд с ногами наездника во рту, челюсти их безнадёжно разъёбаны, видимо, пятками наездника во время бесчисленных агрессивных скачек. Мужик-седло полз на четвереньках с той же скоростью что и "стремена". Вот тут я понял, что это была не повозка, а просто мужик на коне. Но повозки тут тоже были, и одна из них как раз приближалась ко мне, позволяя как следует охуеть от её вида. Мужик с подругой сидят на ещё одном мужике, которого за ноги, пыхтя от усердия, волокут за собой двое ёбнутых. Мужик-повозка явно мёртв, и наполовину стёрся о камни, видимо, накатав в своей незавидной роли немало километров. У "лошадей" через дырявые щёки пропущены верёвки, концы которых мужик в "карете" использует как вожжи. Мужик этот громко смеётся и в какой-то момент передаёт вожжи подруге, целуя её в щёку. Она выпучивает глаза и водит верёвками во все стороны, словно никогда не управляла повозкой и теперь боится, что они разобьются на той, несомненно бешеной в их воображении, скорости, на которой летят по улице. Наряжены они в человечину примерно по той же моде, что и предложивший мне помощь франт, хотя на бабу накручено не меньше пяти "кожаных мешков", изображающих пышное платье, а на голову напялена вспоротым брюхом частично "ощипанная" дохлая собака, с воткнутой в бок палкой, видимо, изображавшей перо. Дома́ теперь не казались такими выдроченными: выбитые окна, исписанные балончиками и маркерами стены, обвалившаяся штукатурка, разъёбанная лепнина. Вместо фонарей – бочки с торчащими из них обломками горящей мебели и горы горящих же покрышек. Дорога не мощёная, а асфальтированная, сильно побитая, а жидкой грязи на ней не было, в отличие от приглючившей мне чуть ранее версии реальности. Воздух разорвал звук колокола. Тревожный, быстрый, предостерегающий. – О нет… – глаза по-прежнему стоящего в шаге от меня франта расширились от ужаса. – Полуношные бестии! – Полуношные бестии? – скривил ебло я. – Это ещё что за хуйня? – Поистине жутки создания! Порождения истинного безумия! – Да тут, блять, целая улица "порождений истинного безумия"… – Дурное время для праздных бесед, мсьё, потому буду краток! Полуношная бестия – исполинский осьминог, чёрным волшебством скрещенный с пауком, и неведомым, но злейшим в сути своей, проклятием, обречённый ходить по суше, дышать воздухом и питаться людьми. Плод безумной фантазии группы кровожадных ведьм. Проклятье не позволит ему войти в дома́, но улицы ему доступны для охоты каждую ночь, посему никому нельзя оставаться вне жилья, когда бестия, гонимая голодом, выходит на поиски пищи – это равносильно смерти. А теперь я должен поспешить домой к своими милым дочкам, а вас, мой новый друг или случайный прохожий, молю всеми богами: превзойдите любые противоборствующие вам обстоятельства, но не оставайтесь на улице этой ночью… ---------- Глава А10. Осьминог на ужин Глава А10. Осьминог на ужин Городской франт поспешно съебался, стуча палкой по асфальту. Да все съебались: улица опустела буквально за две минуты, которые я простоял в полном ахуе, не двигаясь и даже ни о чём не думая. Но вот, наконец, умственное оцепенение, вызванное беспредельным охуением, спало, и жернова в моей голове снова закрутились, поспешно перетирая весь увиденный мной пиздец в мысли. Во-первых, не могу не заметить положительную тенденцию: глюки хоть и случаются, но отступают всё быстрее: сейчас я не больше минуты видел семнадцатый век, а потом включился реальный современный пиздец. Хотя, может, на самом деле это просто второй вид глюков? Типа первый самый лайтовый, без перегибов, а второй уже максимально пиздецовый, с курточками из людей и всем прочим. Может, реальность где-то посередине? Уж больно сложно поверить, что кто-то позволит засунуть себе в рот ногу и использовать собственный ебальник как стремя. С другой стороны, я, блять, видел, как люди себя в тефтелю сшили, видел, как они себе пальцы отрезать давали, притворяясь грибами, видел, как исполняли роль свиней и как прыгали с крыш, думая, что они птицы. Так что не: думаю вторая версия реальности вполне себе реальная. Значит, буду ориентироваться на степень пиздеца: если происходит пиздец тошнотворная шиза – значит, всё окей, а вот если пошла фантастика с монстрами – значит, у меня кукушка протекла, и надо полежать с закрытыми глазами. Короче, это пока всё похуй. Надо подумать, что дальше делать. Франт сказал, что нужно спрятаться, съебаться с улицы. Тут я с ним согласен. И даже не потому, что я поверил в сухопутного осьминога: понятно, что это просто куча на отъебись сшитых друг с другом ебанатов, – таких я голыми руками отхуячу, – дело в том, что я очень, блять, не люблю спать под открытым небом, а поспать мне точно придётся, всё-таки уже ночь, а у меня даже фонарика нет для ночного путешествия. Это тут бочки горят, но сомневаюсь, что и остальные улицы так же пиздато освещаются. Короче, ночью лучше где-то сныкаться и выспаться хорошенько, а утром решу, что делать. Наверное, пойду всё-таки в точку, указанную на карте – пока у меня более интересных дел вроде как нет. Кстати, о карте… Я похлопал себя по карманам и тут заметил, что на мне под курткой что-то есть, кроме свитера. Какой-то корсет что ли, или широкий пояс с… динамитом? Сердце моё забилось чаще. Сука, ну разумеется… Я капитановой подруге ебальник разбил: не мог он вот так просто меня парализовать и выкинуть, не отомстив. Видать, заминировал меня, падла, чтобы я подальше от его штабика отошёл и там подорвался нахуй: так на него хуй кто подумает, и пизды начальство не даст за нарушение инструкций, которые не позволяют таких как я випов убивать… Вот пидорас же… Недовольно сплюнув, я расстегнул куртку, чтобы посмотреть, хватит ли мне мозгов самостоятельно разминироваться. Но под курткой оказалась не бомба… Я был обёрнут охуенными копчёными сосисками. Ещё совсем горячими. А между ними и свитером были подпихнуты пистолеты, автоматы и даже пиздатый пулемёт с лентой на две тысячи патронов и голая шлюха, смотрящая на меня с большой надеждой. Да пизжу, блять. Пояс был весь утыкан ножами. Не в том смысле, что в меня ножи были воткнуты, а типа в ножнах он был весь, пояс этот. Восемнадцать тесаков с рукоятями, обмотанными коричневыми шнурками тряпочными. Выёбистый какой-то пояс, короче, охуенного метателя ножей. Вытащил один ножичек – осмотрел. Ну, ничё вроде такой, козырный. Не то чтобы я большой любитель метать ножи, но в отсутствии пушек и это неплохо. Смотри-ка, капитан козлоёблых, получается, не сильно-то на меня и обиделся. Видать, и сам давно хотел бабе своей по ебалу настучать, да социальные скрепы не позволяли: как это так, вояка, офицер, начальник, блять, и собственную жену по ебалу бьёт. Видимо, невольно оказал я капитану услугу нехуёвую, а он для меня за это ножи пиздатые списал. Хороший, блять, мужик – всегда мне нравился… Погоди, а портфель-то где с точевом? Обернулся. Потом ещё обернулся. И ещё. Стал в панике вертеться по сторонам, словно мамаша в магазине, оторвавшаяся от разговора со встреченной подругой и обнаружившая пропажу ребёнка. Рюкзака нигде не было. Вот сука… Всегда знал, что капитан этот – злопамятная мразь. Я ему одолжение, сука, сделал, а он вот так со мной поступил, мелочно и подло: хавчик мой закрысил. А ещё офицер… Червяк, ты, блять, а не офицер. Из-за какой-то бабы друга своего пре… Пришлось срочно выныривать из размышлений и возвращаться к реальности, потому что в ней происходило что-то странное… Точнее не происходило, а слышалось. Топот. Не человеческий: что-то здоровенное бежало по улицам и бежало явно куда-то в мою сторону… Что это может быть? Топот уверенный, ритм стройный: поделка из шизиков так двигаться точно бы не смогла… Огляделся вокруг: горящие бочки, разъёбанные дома: я явно в глючной реальности, а не в настоящей. Или, может, они смешались? Может быть такое? Кого я об этом спрашиваю, блять? Себя? Может, наверное, – хуй его знает. А может и не может… Что это за говно тогда? Осьминог, про которого рассказывал франт? У осьминога разве есть ноги? Вроде да: осьминог – восемь ног, значит, у него восемь ног. Хотя… Нахуя осьминогу ноги под водой? Ходить по океанскому дну и пинать морских ежей? Нет, нет у осьминога никаких, блять, ног. У него типа щупальца: длинные хуёвины такие, с присосками, и хуёвины эти длинные совершенно точно вот так топать не могут. Это больше похоже… На робота? Да, есть что-то металлическое в этой поступи. Значит, на меня бежит гигантский робот. Возможно ли такое? В принципе возможно – технологии МОИКА или Божьей Воли давно до этого дошли. Ангелы, Шаговые машины, хуй знает что ещё, короче, у них роботы точно есть… Короче да, наверное, это шаговая машина. Я немного подуспокоился. Бы. Если бы в следующий миг с дальнего перекрёстка не вырулил на мою улицу… Здоровенный слон. Но слон не простой: ноги обшиты металлическими листами, – получились типа жестяные сапоги, – хобот утыкан какими-то штырями, – отсюда не видно, что это, – а на боках висят люди. Увидев меня, слон поднял хобот к небу и яростно загудел. Люди на его боках закричали, вторя ему. Слон побежал на меня. Я стоял на месте ещё недолго: только до тех пор, пока свет от горящей бочки, которую пробежал хоботастый, не осветил его: люди на боках держались за дыры в шкуре животного, из их порванных брюшин свисали кишки, уходящие куда-то в раны слона. Люди эти вооружены палками, утыканными гвоздями. И вот теперь, увидев достаточно, я развернулся и побежал. Пиздец. Я не знаю, зачем эти мудаки вспороли себе животы, но, честно говоря, и не хочу знать. Как они вообще могут оставаться живыми с такими увечьями, или хотя бы просто оставаться в сознании? Я бы давно отрубился от болевого шока или кровопотери. Хуй с ним, сейчас главное убраться нахуй с улицы: сверну в первую же подворотню, а там сныкаюсь в каком-нибудь подъезде, куда не сможет пролезть здоровенный слон. Сказать проще, чем сделать, ёбт. Я пробежал уже шесть ёбаных подворотен и десяток дверей в подъезды: всё, блять, заперто. Слон был уже близко – я не хотел оборачиваться, чтобы узнавать насколько: боюсь вера в спасение меня окончательно покинет, и я упаду, скручусь в калачик и буду умолять о пощаде, вместо того, чтобы продолжать попытки найти хоть одну, блять, не запертую дверь. Новая, арка. Решётка. Дёргаю дверь. Снова заперто. Да ёб вашу ж мать, в этом городе есть хоть один незапертый двор??? Снова загудел Слон. Пиздец как близко… Посмотрел вперёд: до следующей арки метров двадцать. Хуй с ним – оглянусь по-быстрому, чтобы убедиться, что шансы спастись ещё есть. Обернулся. Зря, блять. Ебучий слон метрах в десяти от меня, с его спины поспрыгивали ебанутые и со всех ног бежали ко мне. Как можно бежать с вывалившимися наружу кишками-то, ёбт? Собственно, кишки эти тянулись от них к слону, словно шланги с кислородом от аквалангистов к… А к чему у аквалангистов шланги тянутся? К баллону с кислородом на спине, наверное. Ну, короче, кишки их тянулись к дырам в боках слона, словно шланги от аквалангистов к здоровенному кислородному баллону. Ебанутые яростно размахивали палками, так что сомнений не оставалось: бегут пиздить, а не за автографом от легенды подземки… Сука, хотелось бы увидеть, как эта хуёвина выглядит в глюканутом мире… В этот момент, словно повинуясь моему желанию, изображение в глазах мигнуло. Точнее не мигнуло, а типа переменилось на несколько секунд. Город снова стал таким, каким я увидел его впервые, после того как очнулся: выкрашенные дома, лепнина, мощёная камнем улица, масляные фонари и… Здоровенный осьминог. Честно говоря, я не много осьминогов видел в своей жизни и не знаю, как они должны выглядеть, но у этого было три десятка глаз, рост до третьего этажа, склизкая кожа раскраски похожей на лягушачью и волосатые щупальца, плавно превращающиеся в людей на концах. Ну как людей… Это были человеческие тела с парой длинных трёхлоктевых рук и костяными пальцами-когтями, а кольчатые, словно кишка, шеи заканчивались мерзкой присоской, похожей на собачью жопу, которая раздувалась, показывая спрятанный внутри один единственный глаз. Ещё и причёски у этих жоп были, точнее волосы: тёмные, светлые, седые, прямые, кудрявые… Короче, выглядели эти жополицие так, как, несомненно, выглядели бы дети страшноёблого Худшего… Хотя собачьи жопы эти показались мне знакомыми… Не то что я был большой поклонник собачьих жоп и запоминал все встречи с ними, просто эта ассоциация… Точно, блять. Такую же жопу, только гораздо большего размера, я видел у великана, напавшего на поезд. Сука, какое нахуй "запоминал все встречи с ними"? Никогда я не встречался с собачьими жопами. Вот, блять, иной раз как подумаю что, так стыдно становится. То гомосятские какие-то высказывания, то вот пошли собакоёбские темы. Надо научиться излагать мысли нормально, не двусмысленно. Ладно в мыслях я ебатню всякую думаю, а если перед людьми нормальными такую вот хуйню сказану? Это всё, блять. Это ж позор – хуй отмоешься. Короче, надо тренировать свой рот… Ну вот опять, блять… Примерно в этот момент моих размышлений изображение "отмигнуло", и я снова увидел слона и его "щупальца", вооружённые дубинами. Они были уже слишком близко: самый ближний заносил дубину, чтобы размозжить мне череп… Почему-то подумалось вот что: с какого хуя в глюке щупальца с жопами, а в реальности – с дубинами? ---------- Глава А11. Коммунальные услуги Глава А11. Коммунальные услуги Я очень не хотел снова отрубаться. Каждый раз я потом включаюсь и нахожу себя в очень дискомфортных обстоятельствах: то просыпаюсь в тюрячке под шестерение Счетовода, то отдупляюсь в горе трупов в поезде дальнего следования, то нахожу себя на улице, полной пизданутых, носящих мёртвых баб вместо сюртуков. Видимо, это нежелание быть вырубленным и активировало скрытые ресурсы моего организма: я резко отпрыгнул в сторону, в прыжке выхватив один из ножей из пояса и воткнув его в горло того самого пидораса, который собирался проломить мне башку. В принце, такая ловкость хоть и не типична для меня, но всё же иногда, находясь в затруднительном положении, я выдавал нечто похожее: например, как-то за две секунды перестрелял целую компанию гопарей в баре, ни разу не промахнувшись. Хотя… Вроде тогда меня приглючило… Да, точно: я семью порешил, причём дохуя раз промазал. Ну, значит, хуй с ним, может, я таким ловким никогда и не был. Один хуй, то что началось дальше – это вообще, блять, за гранью. Выхватил ещё один нож и бросил в ебальник следующему пизданутому. Он был метрах в четырёх и сильно качался, но у меня в башке словно замедлилось время, я видел каждое его движение, видел, как он переносит центр тяжести при беге с одной ноги на другую, понимал физику его движения и мог прогнозировать ближайшие изменения в положении пизданутого в пространстве. Свои движение я так же пиздато контролировал: чувствовал, как заданная рывком руки энергия проходит по всей её длине и, перейдя с кончиков пальцев на нож, улетает вместе с ним во врага, а после входа лезвия в его ебальник, уходит в череп и, не найдя выхода, бьётся в затылок черепа, бросая голову назад. Сейчас у меня не было времени на удивления, так что я просто продолжил. Выхватываю с пояса по два ножа каждой рукой, на ходу вспоминая, как тренировался метать по несколько ножей с руки одновременно в юношестве. Замахиваюсь руками, подняв их вверх и уведя кулаки за голову. Это сложно описать, но я не то чтобы вижу, я чувствую верные траектории, то есть ощущая тяжесть ножей, зная принцип метания, я понимаю, в какой момент нужно их отпускать для того, чтобы они воткнулись именно туда, куда мне хочется их воткнуть. Мах руками навстречу другу к другу, в нужные моменты отпускаю ножи, передавая им всю накопленную энергию, и через мгновение все четыре ножа находят свои цели: первый и четвёртый паркуются в глазах двоих счастливчиков, а второй и третий втыкаются в шеи ещё парочки. Раздаются вопли полные боли и страданий (странно, что нож в глазу – это больно, а распоротое брюхо и выпущенные кишки – нет). Я воспринял эти вопли как выстрел стартового пистолета, переходя в новообретённый режим «танцующего с ножами». Быстрая математика: осталось ещё пять врагов, плюс здоровенный слон. Несусь вперёд, на ходу выхватывая нож и бросая в рожу слону, удобно повернувшего ебальник боком ко мне. Нож с чавканьем тонет в глазном яблоке. Животное издаёт протяжный низкий вой, задрав к небу хобот, и инстинктивно отворачивает раненную сторону ебла, подставляя под атаку другую. На ходу воткнув нож под челюсть ещё одного пизданутого, отправляю другой нож в последний глаз слона. Точное попадание. Снова протяжный вой. Отправляю следующий нож в горло следующего пизданутого и бегу на слона. Он опускает хобот как раз в тот момент, когда я оказываюсь на подходящем расстоянии: прыгаю, отталкиваюсь, как от ступеньки, от одного из кусков арматуры, торчащих из хобота, в прыжке выхватываю ножи и, облетев здоровенную голову сбоку, втыкаю их в шею животного. По задумке я должен был повиснуть на них, как виснут на своих ледорубах ловкие уёбки в крутых фильмах про скалолазов, но что-то пошло не так: ножи не захотели держать мой вес и сразу же вырвались из ран. На помощь пришла моя охуевшая ловкость: я отпустил один из ножей, освободив руку, и ухватился ею за другую дыру в шее – одну из тех, за которые, видимо, держались на боках животины пизданутые. Слон начал метаться из стороны в сторону, панически гудя как ебучий пароход, падающий с водопада: видимо, ослепшая мразь поняла, что её убивают, и впала в истерику. Но я держался крепко. Ножом, оставшимся в правой руке, я принялся рубить толстенную шкуру, пробираясь всё глубже и глубже. Прорубил одну дыру, ещё, и наконец из третьей плотной струёй захуярила кровь: нашёл-таки какую-то артерию. Слон пробегал кругами ещё с полминуты, затем темп начал снижаться, ещё через полминуты у него стали заплетаться ноги, и вскоре он наконец присел на жопу, а затем устало повалился на бок. Я спрыгнул с него в последний момент и не был раздавлен, а вот одному из ёбнутых повезло меньше: его вопль резко оборвался под тяжёлой слонячей тушей. Быстро и уже даже как-то буднично раскидал ножи по ебальникам оставшихся в живых пизданутых и огляделся вокруг. Ёбаный апокалипсис… В смысле тут словно Бог смерти чихнул: вся улица в мертвяках, кишках и в дохлом слоне. Сегодня я явно превзошёл сам себя. Видел бы это капитан: он-то думал, что корона крутизны числится за ним, но интересно, что бы он сказал, увидел мой вечерний танец… Насладиться моментом в полной мере мне помешал топот. Очень знакомый топот… Может, тут не одна "ночная бестия"? Хотя, с чего я вообще решил, что она тут одна? Франт же ясно сказал "ночные бестии" – во множественном, блять, числе. Топот приближался. Вот, сука… Устроить ещё одну заварушку или съебаться? Крепко призадумался. Конечно, было весело, но чёт я подустал, если честно. Да и время уже позднее… Не то чтобы я был ссыкуном: я всегда рад разъебать пару десятков слонов. Но сегодня был реально тяжёлый день: наубивал целый вагон пизданутых, потом с бабой беременной подрался, затем слона заебашил вместе с его корешами. Хер с ним: собираю барахлишко и съёбываю – сегодня я явно перевыполнил план по заварушкам. Под "барахлишком" я имел в виду ножи – такие охуенные штуки я тут не оставлю валяться. Несколько минут собирал своих новых стальных друзей. Больше всего времени потратил на поиски того, что выбросил, вися на слоне: нашёл его в итоге под трупом одного из пизданутых. Не успел я распихать ножи по поясным ножнам, как вдалеке из-за угла вышел ещё один слон, а следом ещё один. Они были далеко, но даже отсюда было видно, что обе туши щедро увешены ёбнутыми. Ножей может и не хватить… А значит, у меня появился ещё один аргумент в пользу поспешного съёба. Не трусливого, а разумного. Побежал, на ходу придумывая план. Короче, первым делом сверну с улицы и попетляю по соседним, чтобы отвязаться от этих слонов. Проверять решётки и двери в подъезды больше не стану – понятно, что они все закрыты в этой столице всего боящихся параноиков. По пути присмотрю что-нибудь достаточно тяжёлое, типа кирпича, затем найду окно пониже и незарешётченное, и вынесу нахуй. В квартиру через окно проберусь, а дальше уже хоть в подъезд, хоть во двор – другие варианты искать. В крайнем случае во дворе и заночую, в мусорном баке каком-нибудь, хуй знает, или подвал, может, найду какой незапертый, или чердак, или выход на крышу. Главное, короче, чтобы не на первом этаже сп… Пока думал, успел отбежать буквально метров на двадцать, наверное, и случайно брошенный в сторону взгляд упал на… ёбаную открытую дверь в подъезд. Вот, сука, блять. Зря, получается, я тут планы продумываю, интеллектуальные ресурсы расходую. И слона заебошил я тоже, выходит, напрасно: чутка оставалось пробежать. Хотя, слона мне убивать понравилось, если честно. Не то чтобы я живодёром был, но ачивка ценная: кто ещё ножом слона убивал? Да даже если и убивал, то точно не такого: в металлических ботинках, с хоботом, утыканным арматурой, и со свитой вооружённых пизданутых на "кишечных поводках". Забежал в подъезд. Закрыл за собой дверь. А точнее прикрыл: никакого замка на ней не было. В подъезде потеплее, но не сильно. Пахнет сырым камнем. Узкая каменная лестница; выкрашенные металлические перила с коричневыми деревянными щербатыми лакированными поручнями; старые оконные рамы с побитыми стёклами, тысячу раз выкрашенные и столько же раз обколупавшиеся; искорёженные почтовые ящики с выдранными крышками; побеленный потолок, пошедший жёлтыми пятнами и местами осыпавшийся; и ублюдского цвета кривые глянцевые стены тоже, разумеется, разъёбанные. Поднялся на третий этаж, дергая за каждую встреченную дверную ручку, и, о чудо: попалась незапертая. Вошёл внутрь и оказался в просторной прихожей с двумя дверьми по сторонам, перетекающей в столь же просторный, длинный коридор, отделённый от прихожей прихваченными верёвками шторами в цветочек. Пол укрыт старой пластиковой плиткой, кое где отвалившейся; стены обклеены газетами, на вешалках висит бесчисленное множество курток, а на скамейках под ними лежат шапки, варежки, шарфы; тускло горят лампочки. По коридору бегают в тёплых штопанных колготках дети, вдалеке у окна дедок в растянутом свитере курит в открытую форточку. – О, вот ты и дома! – из открывшейся сбоку двери выходит полная женщина в домашнем платье и с платком на голове. В руках у неё грязная посуда. – Светлана опять ванну заняла на полдня: стирку устроила. Сейчас посуду помою и схожу наверх к сестре – может, у них свободно: мне сегодня в ночную смену выходить – хочу в душ успеть пораньше, чтобы голова высохнуть успела. Женщина ставит посуду на край скамейки, потеснив ею чью-то шапку, а затем помогает мне снять куртку. – Устал? Иди сразу руки мой, и посуду тогда захвати – у раковины оставь. Я пойду суп тебе налью. Только сварила. Щи с капустой квашенной – как ты любишь. Снимаю ботинки. Беру тарелки со скамейки. – Погоди, Саш. Пояс-то забыл. Давай помогу. Она снимает с меня пояс с инструментами, закидывает на плечо и, потрепав меня по щеке, скрывается за дверью. Иду по коридору на кухню – она в самом его конце. Прохожу курящего дедулю – дед Толю: он кивает мне, я отвечаю тем же. Прохожу несколько дверей, из одной из них выбегают дети, чуть не сбив меня с ног. – Сеня, Лёша! А ну-ка прекращайте по коридору носиться, пока кого-нибудь не покалечили! – Хорошо, дядь Саш! – крикнул один их них, впрочем, даже и не думая останавливаться. Дошёл до кухни. Просторное помещение с кучей столов, настенных ящиков, двумя раковинами и пятью газовыми плитами. Высоко под потолком натянуты бельевые верёвки, на них сейчас сушится постельное бельё, несколько штанов, куча носков, майки, одно платье. Подошёл к нашему столу: он располагался у раковины. Поставил посуду, включил воду, принялся мылить руки куском хозяйственного мыла. Эх, тяжёлый был день… Взялся за крупный заказ: в большой квартире на четырнадцать комнат нужно все двери поменять: у них пожар случился – вот только ремонт заканчивают. Ох и мороки: проёмы все разного размера, двери кривые, а пол… В коридоре раздались крики. Перепуганные. Даже не выключив воду и не смыв с рук мыло, бегу в коридор и замираю как вкопанный… Весь коридор в крови. У стен лежат растерзанные дети, дед Толя ещё стоит на ногах, он повернут ко мне спиной, его отсечённые руки лежат на полу у его ног. Перед дядей Толей под самый потолок, а он тут выше четырёх метров, вытянулась огромная тварь – ей пришлось сильно сгорбиться, чтобы уместиться в коридоре. Тощее существо с несколькими десятками тощих длинных рук, в хаотичном порядке торчащих из тела, кулаки некоторых лежат на полу вместе с огромными ножами, которые сжимают, другие не достают до пола, но тоже сжимают ножи. Мертвецки бледное, старческое морщинистое тело твари с обвисшими сиськами было настолько же отталкивающим и пугающим, насколько прекрасным и притягательным было её лицо: доброе лицо красивой молодой девушки. Она заметила меня и буквально парализовала взглядом. Она смотрела на меня с той нежностью, с которой мать смотрит на только что рождённого ребёнка. Какая же она красивая… Склонила голову набок. Взмах руки, и огромный нож разрубает деда Толю пополам. Внутренности сыпятся на пол со звуком, рождающим неприятную ассоциацию с высыпающейся из бочки гниющей рыбой, а затем половины разрубленного тела с чавканьем разваливаются по сторонам, оголяя кости и оставшиеся внутри органы. – Оплодотвори многорукую Сестру Боли или умри страшной смертью от тысяч кровоточащих ран, оставленных её кинжалами… – произносит Тварь красивым, бархатистым голосом. Тон её спокоен, его даже можно назвать умиротворяющим. – Ей нужен сын, чтобы съесть его, или дочь, чтобы забрать себе её руки… Тварь, качаясь и хрустя костями, направляется ко мне. Руки с ножами волокутся по полу за ней следом, лезвия ножей подпрыгивают и стучат, цепляясь за пластиковые плитки. ---------- Глава А12. Бог Боли Глава А12. Бог Боли Я развернулся и убежал обратно, на кухню. Господи боже, что же мне делать? Я не смогу пройти мимо этой… твари! Она слишком большая – занимает весь коридор… Как она попала в нашу квартиру? Господи боже… Я забыл запереть дверь… Это я виноват! Я нас всех погубил! Надо спасать жену… Надеюсь, она не выйдет в коридор, надеюсь, додумается запереть дверь… Быстро подошёл к окну, выглянул наружу. Слишком высоко… В лучшем случае сломаю ноги, а ради чего? Вдруг эта тварь сможет спрыгнуть следом или сползёт по стене: вон у неё сколько рук, а рост какой… В этот момент в кухню, пригнувшись ещё больше, чтобы пролезть в дверной проём, вошла тварь… – Что… что тебе от м… от меня н… нужно?? – заикаясь от ужаса спросил я. – Поч..чч…чему ты всех уб..бб..иваешь?? – Чужие дети не нужны Сестре Боли – они не её, и она убила их. Старый мужчина не нужен ей: он не может оплодотворить её, и она убила его. Но ты можешь. Дай ей своё семя: она выносит сына, чтобы съесть его, или дочку, чтобы забрать её руки. Тварь упала назад и упёрлась несколькими кулаками в пол, став похожей на какого-то жуткого паука. Голова, прижатая к груди, продолжала с любовью смотреть на меня. Те руки, которые не помогали ей стоять на полу, сейчас поднялись вверх, направив в мою сторону лезвия ножей, и раскачивались под потолком, словно хвосты скорпионов, готовящих смертоносную атаку. – Войди в Сестру Боли. Отдай ей своё семя… Я рванул вперёд. Сбоку эту тварь было не обойти – слишком мало места; сверху тоже – там ножи. Но между спиной и полом оставался большой просвет. Должно получиться… Я буквально прыгнул в этот просвет. Упал, оказавшись под спиной твари, и быстро пополз вперёд. Оказавшись в коридоре, вскочил на ноги и побежал. В нос ударил запах гниющей человеческой плоти. Передо мной вытянулся тёмный, заваленный всяким хламом и разрушенной мебелью, коридор. Облезшие обои, частично обвалившийся потолок, разбитые стёкла оконных рам, с гулом гуляющий ветер. Коридор тускло освещали свечки, расставленные по облупившимся подоконникам, и другие свечи размером побольше, стоявшие в грязных блюдцах, выстроившихся в неровную линию по центру коридора. Судя по огромным наплывам воска в блюдцах, в них палили свечи уже очень долго. По стенам коридора лежали мертвецы: мужчины, женщины. Голые и покрытые десятками колотых ран. Тут были как уже разлагающиеся тела, так и совсем свежие. – Какого, блять, хуя? – вслух удивился я, скривив в непонятках ебальник. Мне понадобилось какое-то время, чтобы догнать: меня опять сглючило. Вот блядство… Я был каким-то ебучим Сашей, который пришёл с работы. У меня была жирная жена, которая хотела накормить меня щами. Да я, блять, ненавижу щи… А ведь я считал, что всё окей: никаких сомнений в том, что я Саша и люблю толстожопое уёбище у меня не было. Да ёбаный рот, я не сомневался даже в том, что пиздец как люблю щи… Сзади раздался хрип. Я моментально вспомнил тварь, просившую её трахнуть. Я, конечно, бывал на шлюшьих станциях и в голодные времена ебал такое, что страшно и стыдно вспомнить, но это… Нет, в такую поеботу я свой хуй не засуну даже за самую охуенную в мире снарягу… А вот что я могу сделать с этой многорукой поебнёй с большим удовольствием, так это показать, кто тут настоящая Сестра Боли… Точнее Брат Боли. Даже не просто Брат Боли, а Старший Брат Боли… Хотя нет, какой нахуй Старший Брат Боли? Я Отец Боли… Блять, короче, я не Отец Боли, а ёбаный Бог Боли, ёбта. И не ёбаный Бог, а просто Бог. Додумав мысль как надо, положил руки на пояс, чтобы картинно выхватить тесаки… Вот блять… А где мои ножи-то, ёбаный их рот?? Быстро восстановил в голове последние события. Пришёл домой, снял куртку, снял ботинки… Точно – инструменты, блять! Жирная баба забрала пояс с инструментами. Только вот не было у меня никаких инструментов. Наверняка, это был мой пояс с ножами. Воодушевившись, бегу вперёд, перепрыгивая через свечки и трупов, словно счастливая лань на утренний водопой. Спотыкаюсь, падаю на труп какой-то бабы. Больно ударился о её голову своей. – Аучч! В сердцах залепил дохлой суке звонкую пощёчину. Она уже мёртвая – так что за это рукоприкладство меня никто не осудит. Вот блять, болит как… Почесал саднящий лоб. Встаю, иду дальше, но уже не так сильно спеша. Оказался у двери, открыл, вошёл внутрь. Небольшая комната. Пустой платяной шкаф без дверей, стол с покрытой толстым слоем пыли клеёнкой, покосившийся деревянный стул и кровать, застеленная гниющим бельём. Никаких жирных баб тут нет. Значит, толстожопая жена мне приглючила. Слава богу… Хотя, кто тогда приволок сюда моих новых друзей? Вон они —лежат на кровати, красавчики, – ждут меня. Как-то по-гейски опять звучало, блять… Что-то зачастил я с этими пидорскими оговорочками. Зря я книжки ебучие читал, ох зря… Эта хуйня мне ещё аукнется… Взял с кровати кожаный пояс с ножами – в ножнах их было семнадцать: одно место было пустым. Сука, надо его найти.... Отложил пояс, поднял подушку, прощупал одеяло – нету. Услышал за спиной скрип двери, резко обернулся. В дверях тесной комнатушки стояла голая тощая старуха с кучей грубо пришитых к телу отрубленных синюшного цвета рук. Хотя, не только пришитых: тут были ещё и гвозди – видимо, она вбила их прямо себе в рёбра и примотала к гвоздям нитки, чтобы руки не висели на одной лишь и без того обвисшей от старости коже. Руки эти безвольно болтались, – шевелить ими она, разумеется, не могла, – но додумалась примотать к ладоням синей изолентой разномастные ножи. Старуху колотил озноб: плоть вокруг швов и вокруг хуй пойми откуда взявшихся многочисленных резанных ран на ногах, гнила – жить бабуле явно осталось недолго. Среди ножей я узнал один… Его-то я, блять, и искал. – Оплодотвори многорукую Сестру Боли или умри страшной смертью от тысяч кровоточащих ран, оставленных её кинжалами… – просипела старуха, смотря на меня ничего не выражающими подёрнутыми беленой глазами. – Ей нужен сын, чтобы съесть его или дочь, чтобы забрать себе её руки… – Бабуля, блять… – покачал головой я. – У тебя и так более чем дохуя рук. Давай не будем нагнетать: просто отдай мне вон тот ножичек, и я пойду поищу-поспрашиваю: мало ли кто из соседей как раз давно тайно мечтает трахнуть гниющую заживо, ёбнувшуюся в край, подслеповатую старуху… – Узри же танец тысячи ножей… Познай ярость Сестры Боли и пределы своих страданий… И старуха медленно двинулась на меня, крутя телом из стороны в сторону, из-за чего вместе с её мерзкими обвисшими старческими сиськами мотались и руки с ножами. Не скажу, что это выглядело опасно: скорее максимально пиздануто, но да – мрачновастенько… Ножи трепыхались из стороны в сторону, периодически разрезая её собственную плоть – теперь я знал, откуда взялись раны на ногах: ёбаный "танец тысячи ножей". Ладно, по-хорошему не получилось, сейчас покажу тебе свой танец с ножами… Повернулся к кровати, взял пояс, быстро надел. – Узри же настоящий танец ножей, ебанутая старуха… – спародировал её говор я и быстро накидал ей по четыре ножа с каждой руки в ебальник. Ножи втыкались с хрустом, а кидал я их пиздец как быстро. То есть реально, блять, со стороны могло показаться, что ей в ебало разрядили обойму ножей из ножемёта. Если представить, что ножемёты существуют, конечно. Короче, башка старухи брыкалась назад так быстро и ритмично, что казалось, она радостно и очень активно мне кивает. Наконец старуха повалилась в проём, поднимая с пола пыль. Ебучка её была похожа на наполовину сожранный собакой арбуз. – Надеюсь, ты познала боль и страдания в достаточной мере, бабуля… Не гарантирую, что тебя теперь кто-то оплодотворит, но что крысы насрут в твоё дырявое ебало – это сто процентов. Собрал ножи, вытер с них кровь об гнилое бельё. не забыл отмотать от руки старухи и тот, что она успела припиздить. Распихал друзей по ножнам, сел на кровать. Задумался. Почему каждый ёбаный день со мной происходит исключительнейший пиздец? Не считая тех дней, что я провёл в камере, разумеется. Но вот реально, почему так дохуя потрясающих приключений сыпятся на одного китайца? Если бог есть, то он явно на меня за что-то обиделся. Мои глюки прогрессируют. То я вижу глюки, но контролирую себя и понимаю, что это глюки, то вижу глюки и нихуя не понимаю, что это глюки, а вот сейчас я вообще был другим человеком. Это очень похоже на то говно, которое случилось со мной в метро… Опасная ситуация… Видимо, плоть этого ебучего Вальтрона, или как его там, нихуя не приживается. Надо обдумать, что делать дальше. Хотя что тут думать: пока буду следовать указаниям Худшего, а как заберу ствол, буду думать над вариантами. Ощупал карманы. Карта оказалась в кармане штанов. Развернул, посмотрел. Обведён некий Балтийский вокзал. Эта информация не давала мне ровным счётом нихуя, потому что я знать не знал, где, блять, нахожусь. Надо спускаться на улицу и смотреть на табличке название дома. А там слоны… Ой как лениво мне сейчас слонов убивать… Погоди-ка… Франт говорил название какой-то улицы неподалёку. Алексеевский переулок? Нет. Александровский? Нет… Да как же его, блять… А, точно: Апраксин. Следующие минут двадцать я искал ебучий Апраксин переулок. Раза три я думал выбросить эту карту нахуй и пойти искать нужный вокзал наугад, потому что так мне казалось будет быстрее: я не хотел потратить остаток жизни на поиски ебучего Апраксина переулка на блядской карте… Но удача улыбается упорным, и вот я нашёл его: Апраксин переулок, чтоб его обоссали… Оказалось, что от него до Балтийского вокзала идти всего-то нихуя: выйду на Фонтанку, там до Московского проспекта, немного пройду по нему до Обводного канала, сверну и по Обводному быстро дойду до Балтийского вокзала. Зря я, получается, капитана напрягал – просил подвезти и точиво в дорожку зря просил: я минут за пятнадцать дойду. А может, это он меня сюда довёз, пока я вырубленным был? Наверняка… Всё-таки благодарен мне за жену в край охуевшую, просто не хотел палиться, вот точиво и отнял, показал, типа, своё недовольство окружающим. А на самом деле компенсировал отсутствие точива резко сократившимся до цели расстоянием. Хороший мужик. Люблю его как брата… Ладно, хуй с ним. Буду спать ложиться, а утром пойду на вокзал этот ебучий. Спрятал карту, сходил за курткой, которая, оказывается, была не на вешалке, а валялась на полу, на дохлом, давно протухшем мужике. Кроссовки стояли рядом. Оделся, вернулся в комнату. Выволок старуху из комнаты, снял с неё ещё несколько ножей, закрыл дверь и подбил ножи под неё, типа как клинья, чтобы никто не потревожил мой сон. Завалился на кровать. В нос ударил запах сырой ветоши, гнилого мяса и хуй знает чего ещё. Противно… Да, похую. Повернулся на бок и почти моментально заснул. ---------- Глава А13. Голубиные мысли Глава А13. Голубиные мысли Бескрайнее зелёное поле, голубое небо, яркое солнце, тепло, но совсем не жарко. Я, раскинув руки в стороны и открывшись небу, кручусь и счастливо хохочу, смотря на проплывающие мимо редкие облака. Я голый, лёгкий ветерок щекочет мои яйца. Отрываю взгляд от облаков и, продолжая кружить, осматриваю всё вокруг. Ко мне, радостно гудя, словно какие-то речные касатки, со всех сторон бегут красивые розовые пони с серебристыми гривами. Их большие глаза полны счастья не меньше, наверное, чем мои собственные. Вот они уже совсем близко. Я хочу накормить этих милых животных: выхватываю, словно бы из воздуха, два обреза и, не переставая кружиться, начинаю поливать поняшек бесконечными очередями. Взрываются ебальники, разбрасывая конфетти из глаз, зубов, ошмётков мозгов, языков и осколков костей. Выражение морд поняшек моментально меняется со счастливого на перепуганное, они в панике буксуют ногами, разворачиваясь на ходу и стремясь как можно быстрее уебаться отсюда подальше. Стреляю по ногам, чтобы ни одна розовая гнида не съебалась. Покалеченные твари пытаются уползать, волоча за собой рваные обрубки, но всё тщетно. Я настигаю их одну за другой. Разбиваю черепа рукоятями обреза, забиваю насмерть кулаками. Последней я засовываю обрез глубоко в глотку, по самый кулак. Пони давится, задыхается, дёргается и смотрит на меня выпученными, умоляющими, полными ужаса глазами. Нажимаю на курок – бочина поняхи взрывается, отправляя высоко в небо куски рёбер и ошмётков шкуры. Слышу дикий треск за спиной. Оборачиваюсь, вижу, как из леса выходит, ломая деревья, огромная лошадятина… Лошадь высотой с ебучий небоскрёб. Покрытая человеческой кожей, с лицом, похожим на тошнотворную смесь козьего ебальника и ебальника максимально стрёмной человеческой бабы. Её длинные, тощие, мерзкие ноги с обвисшей бледной кожей трясутся под тяжестью веса огромного вздутого тела синюшного цвета с толстыми нездорово вспученными венами. Выпирающие вперёд зубы тёлкокозалошади громко стучат. Внезапно я понимаю, что она дрожит не от тяжести брюха: эту мразь бьёт озноб. Тварь опускает голову, её начинает тошнить. Она изрыгает на поле сотни, тысячи людей. Голых, полупереварившихся, но всё ещё живых. Эта масса быстро расползается, словно куча слизких червей. Они ползут ко мне, стонут, тянут руки, их глаза умоляют меня. В нос бьёт мерзкий запах… Резко просыпаюсь. Вокруг разъёбанная комната, а воняет точно как во сне: гнилью и сыростью. Сажусь на кровати. Какое-то время трачу на то, чтобы окончательно прогнать сон и вспомнить, кто я, где, блять, нахожусь и почему. Китаец; сплю в коммуналке полной трупов; потому что долбоёб и вечно попадаю в максимально хуёвые ситуации. С этим разобрались. Дела мои, значит, не очень пиздато идут. Ещё и сон прервался на самом интересном месте – ёбаная непруха… За окном уже светло. Сладко потянулся, как следует, с писком. Жрать охота, пиздец… Может, сожрать кусок бабки? Вряд ли она за ночь успела испортиться. Прикалываюсь: не буду я старуху жрать – не хочу деменцию подхватить или перелом шейки бедра. Хотя мясца бы я ща похуячил… Жареного, с коричневой коркой… Солью посыпать, базиликом полить. В душе не ебу, что такое базилик, если честно, но звучит вроде пиздато. Типа соус какой-то, наверное, брусничный… Рот наполнился слюнями. Мечтательно сглотнул, представив, как сижу за щербатым столом в кабаке подземки и нарезаю себе кусок ужаренного вусмерть мяса в кривой алюминиевой тарелке. По радио, срываясь на шипение, играет блатняк, вокруг мужичьё жрёт, общается; стучат по посуде вилки, визжат ножками по полу стулья, постоянно скрипит входная дверь, запуская голодных и выпуская сытых… Тут ко мне подходит мерзкая толстожопая блядина и, конечно же, всё портит своим: "Эй! Тут парковка запрещена! Кто оставил машину в помещении?? Ой, да это же не машина, а невзъебенный роскошный китаец, покрытый бугрящимися стальными мышцами! Хочешь поебаться с хорошей скидкой, симпатяжка?". – Отъебись, мразь! – злобно огрызнулся, махнув в воздухе кулаком. – Испортила, блять, такую фантазию охуенную! Пошло оно, короче, всё нахер! Надеюсь, на ебучем вокзале покормят чем-нибудь, и не ебучей тушёнкой, что б ей обосраться, а чем-то нормальным, типа как на станции жрал у козлоёблых. Короче, съёбываю срочно, пока от голода не стал сознание терять: не жрал целых… Сколько там? Да целую ночь-то точно нихуя не ел. Встал, отряхнулся на всякий случай, – мало ли какие жуки или крысы на мне ночью гнёзда успели свить, —вытащил ножи из-под двери, вышел в коридор. У выхода в подъезд сидела голая старуха и отрывала руки у другой голой старухи, той, которую я заебашил вчера вечером, "Сестры Боли". Бабка уже успел спиздить у коллеги две руки, и даже на отъебись пришила их к своему животу, а теперь ножом отпиливала родную руку почившей подруги. – Мадам, разрешите вас побеспокоить, – галантно обозначил своё присутствие я, перед тем как с ноги зарядил старухе в ебальник, отправив на отдых. – В вашем возрасте полезен дневной сон, мамуля, – уверил бабушку я, проходя по ней как по мосту, в подъезд. Спустился вниз. На улице пусто. Бочки дымятся, но уже не горят. Вдалеке видны последствия устроенной мной вчера расправы над слоном. Последствия эти выражались в дохлом слоне, бугром поднимающемся над дорогой и куче человеческих трупов вокруг. Работа мастера… На сердце потеплело от осознания своей значимости и могущества. Так-с, где тут у нас ёбаные таблички?.. Да вот – прямо над подъездом, блять… Короче, я на улице Плеханова. Достал карту. Впереди будет Гороховая. По ней пройду канал Грибоедова, потом ебучую Фонтанку, сверну, по набережной до Московского проспекта, а дальше хуячу до Обводного канала и, снова свернув, пиздую до Балтийского вокзала. Короче, вроде не сильно дальше, чем ожидал. Пошёл. Плеханова была пустой, а вот как повернул на Гороховую, начал потихонечку натыкаться на ёбнутых. Первых встретил на мосту через канал Грибоедова, хотя они были не сильно ёбнутые, если честно. Это были двое мужиков, которые на верёвке поднимали из реки железное ведро с водой. На них была совершенно обычная одежда, без человечины. разве что на ногах у обоих были максимально уёбищного вида резиновые тапки – именно этот факт и не позволил мне оценить их как совсем уж не ёбнутых: ведь только ёбнутый будет носить такую хуйню, к тому же когда на улице стоит утренний дубак. – Здорова, бродяги, – поздоровался я, оказавшись в нескольких метрах. Мужики, только поставившие ведро на землю, подняли на меня глаза и… Выпучив их, почти одновременно спешно перевалились через перила и с громким плюхом ёбнулись в воду. Ну пиздец, блять… Говорил же: не ёбнутые такие тапки носить не станут… Видимо, бедолаги вместо меня увидели какой-то глюк: может Сестру Боли или ещё что. Подходить смотреть, выплывут они из воды или нет, не стал, – пошёл дальше. Кстати, сейчас, при свете дня обнаружил, что все ворота, ведущие во дворы, закрыты на какие-то самодельные засовы. Чаще всего это были куски арматуры, зафиксированные в проволочных скобах. То есть тут не всегда жили параноики, как я вчера решил, – эту моду трусливую на запирашки, возможно, принёс с собой вирус РПГ. Вообще подобную "щеколду" я бы и с ноги вынес, так что вчера мог в драку-то со слоном и не вписываться. С другой стороны, если бы не было драки со слоном, то вечер от этого стал бы только хуже, да и моё будущее тоже потеряло бы в красках, ведь теперь, благодаря этой охуенной разборке, я могу всем рассказывать, что ножом завалил слона. Хотя кто мне поверит… Блять, да и это плюс: теперь я смогу разбивать будки всем, кто мне не поверит. А что? Бывает сидишь себе в кабаке, жрёшь, скучаешь, дай, думаешь, ебальник кому-нибудь сверну. Одного плечом пройдёшь толкнёшь, а он тебе: "Извините, пожалуйста"; второму скажешь клюв причпокнуть и потише пиздеть: он на шёпот переключается, да ещё, сука ебучая, тоже извинится; третьему уже откровенно нахамишь – в стакан его бабе сплюнешь: так он ей, ссыкло, подзатыльник отвесит и за неё прощения попросит за неудобства доставленные. Короче, бывает такой день непростой, что хуй доебёшься до кого – как ни старайся. Апокалипсис-то людей воспитал получше любого сурового батьки: каждый, блять, знает, что в мире теперь жить опаснее стало, и за любую хуйню спорную могут на лезвие посадить. А теперь у меня история эта будет завлекательная. Подошёл такой, говоришь весело: "Эй, ебло, я тут в прошлом месяце слона ножом убил". Он тебе, конечно, не поверит и скепсиса сдержать, наверняка, не сможет: уж как минимум хмыкнет, потому что одно дело со страху язык в жопу засунуть, а другое – сдержать сомнения, из тебя прущие, перед весельчаком каким-то. Страх смерти отличный механизм самосохранения, да вот только не работает он, когда опасности ты нихуя не чувствуешь. Короче, хмыка надменного мне уже более чем достаточно будет, чтобы ебальник в кашу смять гниде невоспитанной. Короче, со слоном всё заебись получилось – вот к чему я клоню. Хотя, почему клоню? Прямо же, блять, всё сказал. Впереди из подъезда вышла баба, обмотанная в шкуру другой бабы. Кожа ног обмотана вокруг своих ляжек, кожа со спины прикрывает сиськи, всё это скреплено кишками, типа как поясом. Увидев меня, модница приподняла висящие на поясе руки, ухватившись за пальцы, и сделала какой-то реверанс с поклоном и приподнятием "юбки". Следом вышел голый мужик с примотанной к его собственной голове чужой башкой без нижней челюсти. Примотана она была проволокой. Он был замотан как минимум в трёх мужиков, и, надо сказать, замотан куда более искусно, чем его тёлка: при помощи человеческой шкуры, проволоки и ниток он соорудил себе вполне узнаваемый в грубых чертах костюмчик. Мужик поклонился мне, и голова выскочила из проволочной "фермы". Упала на тротуар, покатилась по нему и свалилась на дорогу. Баба прикрыла рот рукой, сдерживая смех, а мужик тем временем поторопился за потерянным "цилиндром". Настигнув, мужик схватил "цилиндр" за волосы и нахлобучил обратно на голову, закрепив проволокой. Честно сказать, я уже попривык к местным нарядам. Да, вчера это казалось мне вопиющим пиздецом, но сегодня как-то уже словно бы и похуй. Я и подебильнее прикиды встречал. Например, тех мудаков в резиновых тапках. Спроси меня, что хуже: надеть на себя мужика, типа как водолазку, или ёбаные сланцы, и мой ответ тебя удивит. Я бы, может, и сам мужика напялил как свитер… Если бы то так пидорно не звучало… Сука, ну вот опять. Что ни скажешь – от всего голубизной веет. Как по минному полю, блять, хожу: уже слово лишнее пиздануть боюсь, чтобы опять на голубином чё не чирикнуть. Всё, короче, больше ни о чём думать не стану, чтобы окончательно к себе уважение не потерять. – Охуенная шляпа, мисьё, – кивнул я, проходя мимо мудилы с башкой на голове, и подмигнул его пизде, в смысле тёлке. По пути до Садовой ни о чём не думал, как и обещал сам себе. Разве что обратил внимание, что небо нихуя не голубое, и что я в этом очень похож на него. С другой стороны, за тучами оно голубое. Скрывает свою голубизну, получается, а значит, пример нихуя не правильный, потому что я нихуя свою голубизну не скрываю. Ёбаный твой рот! Ну вот опять же! Опять эта хуйня ебаная из меня лезет! В смысле, блять, нечего мне скрывать, сука. Вот что я сказать хотел. Нет у меня ничего общего с этим ёбаным небом – хуй я на него клал, пошло оно в пизду со своей голубизной и пидорскими облачками. Отогнал от себя любые мыли и сразу же приметил ещё троих одетых "по-человечески" ёбнутых. Они были недалеко впереди: столпились у открытой двери в подъезд. – Здорова, мужичьё! – помахал рукой им я. – Я никакой не пидор! Не знаю, зачем я вот так сразу принялся оправдываться, – видимо, подсознательно испугался, что они услышали мои голубиные мысли. Случайные и противные мне до глубины души голубиные мысли. Мужики приветствовали меня вполне дружелюбно, кажется, не увидев ничего подозрительного в моём признании. Оказавшись совсем близко, я понял, что они собрались у двери не чтобы постоять на стрёме, пока их бухой в три пизды друг ссыт в подъезде, а занимались вполне добропорядочным делом: устанавливали замо́к на дверь подъезда. Ну или наоборот, пиздили замо́к с двери подъезда – тут уж хуй его знает. – Чем занимаетесь, господа? – спросил галантным тоном, кажется, начиная вживаться в роль самого обычного местного жителя. – Чиним замок, милсдарь, – ответил один из них. – Сёстры Боли ночью чуть в дом не прорвались: еле-еле замо́к сдюжил. Милсдарь, блять… То месье, то милсдарь – им вообще, кажись, похую в каком они веке, в какой стране и к кому обращаются. Книжек, суки, не читают – вот и не знают нихуя, к кому как обращаться нужно, долбоёбы, блять, безграмотные. Не, на этот раз я этого теперь не стану: заебала меня повсеместная серость и похуестическое отношение к образованию. Остановился, прикинул, что к чему и подошёл ближе, на расстояние удара в ебало. – Слышь, трудяги, а книжки-то читаете? – Книжки, милорд? – нахмурил ебяку тот же, что рассказал про замо́к. Он и один из его друзей стояли, повернувшись теперь ко мне, а третий сидел на корточках и продолжал ковыряться с замко́м. – Слышь, ебло, не беси меня… – начал накаляться я. – Книжки. Бумажные блины с буквами из чернил. Читал такие, сука?? – Я не понимаю вас… сэр… – глаза уёбка запрыгали с лица одного товарища на затылок другого в поисках поддержки: надеялся, видать, падла, что они ему подскажут, что за хуйня такая – эти ебучие книжки. – Вот сука… – я закрыл глаза и глубоко вздохнул, пытаясь вернуть душевное равновесие. – Господа, блять… Я из последних сил сдерживаюсь, стремясь сдержать назревающую меж нами конфронтацию… Вы не представляете, как мне остоебенила вопиющая, всепоглощающая тупизна моих современников… В побеге от настигающего наше общее будущее упадка, я прибыл в культурную столицу, но с болью в сердце обнаружил, что даже тут люди позабыли, что такое книжки… Устал. Устал наблюдать за тем, как культурная деградация неудержимой лавиной накрывает и уничтожает современное общество, низвергая нас, его членов, к состоянию примитивных существ, имеющих больше общего с зазаборными свиньями, нежели с теми, чьей неминуемой, казалось бы, судьбой когда-то было становление интеллектуальными богами, создателями немыслимых по сложности и пользе технологий, и даже новой жизни, превосходящей в качестве всё то, что создал до нас Бог. От страха перед монстрами вы позабыли, что не ради личной жизни мы живём, а ради знаний, дарующих всем нам ментальное бессмертие. И разве мы, не зная книг, смогли бы сохранить наследие отцов и дедов? Их знания и опыт в них хранятся… Вкуриваете, вообще, о чём я, блять, тут толкую? Эти двое продолжали смотреть на меня, нахмурившись. И хмурились уже так сильно, что стоило начать опасаться, как бы ебальники не вчпокнулись внутрь черепа. Третий продолжал ковыряться в замке́, по-прежнему не желая присоединяться к важному разговору. Не помогла, короче, лекция… Достал нож: – Короч, ща попробую вам объяснить попроще, что такое книга. Вот это, – поднял перед своим лицом лезвие, – нож. Для наглядности ткнул им в горло того уёбка, который сидел на кортах спиной ко мне, ковырялся в замке и хуй клал на книжки. Двое оставшихся выпучили глаза на пределе человеческих возможностей и таращились то на меня, то на хрипящего друга, из шеи которого струями хуячила кровь. Умирающий принялся хвататься за шею, пытаясь остановить кровь, но она хуячила через его пальцы, лишь множась в количестве струй, типа как если дуло гипотетического здоровенного умывальника, из которого под напором хуячит вода, попробовать заткнуть ладошкой. Хуй знает, что за здоровенный умывальник такой, но лучший пример я придумать не смог: интеллектуальные ресурсы истощились на запредельно мудром монологе, который я выдал полминуты назад. – Это нож, – повторил я, снова подняв перед лицом нож, на этот раз перепачканный кровью. – А книжка, это как вот такой же вот нож, но только убивает не людей, а ёбаную безграмотность в них. Теперь поняли? – Дд…да, в…вваше б..бблагородие… – ответил тот, что был ближе ко мне. Правда башкой при этом он мотал из стороны в сторону так, словно бы нихуя не "да, ваше благородие", а всё же "нихуя не понял, ваше благородие". – Ну ладно, – я смягчил тон почти до ласкового, даже нежного, и опустил нож (не хочу пережимать и нагнетать саспиенс понапрасну). —Тогда я последний раз тебя, мразота малограмотная, спрашиваю, ты книжки, блять, читаешь, чмо? – Ваша милость… Я… Я нне чит… – начал было он, но я вогнал ему нож в сердце, ударив снизу, под рёбра. Неуч сполз с лезвия и мешком рухнул на только что упавшего на то же самое место друга, то есть теперь они лежали горкой. Горкой мёртвых, безграмотных долбоёбов. Невежество убивает… Как это метафорично и даже поэтично что ли… Господи, да я поэт… Поэт, пишущий свои поэмы смертью, используя нож как перо, и мудрость в качестве чернил… – Ну а ты, мразь, – я перевёл взгляд на последнего живого уёбка, которого так трясло, что с головы сполз набок скальп с накрученными в высокую причёску волосами. – Чем сейчас займёшься?.. – П…ппойду чччитать кккк…книжки, м…ммилорд? – ответил он после короткой паузы, понадобившейся ему, чтобы вспомнить, как произносить слова. Охуеть… Кажется, я встретил мудреца, способного тягаться в умении мыслить с лучшими умами всех тысячелетий… Я был уверен, что сейчас придётся расковырять ему еблет ножом, после того как он ответит "нн…ннне знаю, вввваше ппппреосвященство", а тут на тебе, блять: проблеск ума в затянутом тупизной небе. – Честно сказать, я и помыслить не мог, что вы, сударь окажетесь настолько проницательным… – я аккуратно поправил на его голове помпезный парик из скальпа, стараясь не испачкать его окровавленным лезвием ножа. – Странно обнаружить в компании бесперспективных идиотов столь живой ум. Хотел было убрать нож, но кровь… Не придумав ничего лучше, вытер лезвие о его… Пальто? Или хуй знает, что это… Короче, вытер лезвие об мужика, в которого он нарядился, и убрал нож в ножны. – Ты всё правильно сказал: пойдёшь читать книжки, а потом отправишься учить читать тех, кто позабыл, как это делается, и насколько это, блять, важно для нашего общего будущего, – говоря, я тряс пальцем у его носа и даже стучал своим пальцем по его носу, чтобы он понял насколько важные вещи я говорю. – Только замо́к сначала дочини, – перестав стучать его по носу, тыкнул пальцем в недоделанную его скончавшимся от безграмотности другом работу. – А то придётся потом оплодотворять Сестру Боли, а не книжки читать… ---------- Глава А14. Смерть Чана Глава А14. Смерть Чана Не успел отойти от банды на две трети мёртвых невежд, как из-за угла выехала роскошная, запряжённая шестью лошадьми, карета. Карета из лакированного чёрного дерева, с резными золочёными узорами, фонарями в бронзовых клетках, колёсами, обитыми гравированной сталью. Кучер сидит в выёбистом костюмчике на выёбистом, обитом коричневой кожей, облучке; лошади причёсанные, намытые: половина белых, половина чёрных. – Сэры полицейские! Сэры полицейские! Этот господин напал на нас! – закричал, выбегая на дорогу, выживший уёбок, тыча в меня пальцем. – А ну стой! – остановил лошадей кучер и принялся хмуро разглядывать мужика в перепачканной кровью белой рубахе свободного кроя и сбившемся набок парике. Закончив хмуро разглядывать его, он принялся хмуро разглядывать и меня. Видимо, сделав какие-то выводы, он кивнул, словно бы сам себе, и постучал кулаком по крыше кареты. – Александр Васильевич! – по-деловому позвал он. – У нас тут… ситуация… Подоспели баба в пышном платье и мужик в чёрном фраке и цилиндре, которых я встретил чуть ранее. – Боженьки святы! – заахал мужик в цилиндре, выпучив глаза на трупаков. – Пресвятые богородички! Что же тут приключилось? Душегубство?? – Арсений, спокойно! – строго притормозила его баба. – Александр Васильевич – глава городской службы безопасности, – он разберётся, а мы всё узнаем в газетах не позднее завтрашнего утра в более безопасной, домашней, обстановке. Пойдём… – Но Алясочка… – заумолял "Цилиндр". – Арсений, уходим! Обсудим это завтра, за утренним кофе! – Алясофия Вячеславовна, но будьте душкой – тут такое событие случилось, и мы можем стать очевидцами его последствий… – Арсений! Уходим сейчас же в дом, к сестре! Нас ждут к завтраку! – Никто никуда не уходит! – пробасил толстожопый усатый мужик в костюме-тройке асфальтового цвета и таком же котелке, спускаясь из кареты. – Серафим сказал, что у нас тут имеет место быть ситуация… Так что сейчас все вместе будем разбираться… Наконец он спустился. Следом за ним из кареты высыпались ещё трое в синей форме. В поясных кобурах из чёрной кожи у них отдыхали старинного вида чёрные револьверы. Походу это были мусора или младшие чины городской службы безопасности – как её назвала та баба… Я хотел было съебаться, пока не началась жара, и даже уже развернул лыжи, но жирдяй заметил это: – Извольте не двигаться с места, сударь! – рявкнул он, направляя в мою сторону свой властный палец. – Иначе мои ребята будут вынуждены пристрелить вас, как сознавшегося в преступлении и попытавшегося сбежать от правосудия лиходея… – Охуел? – возмутился я. – Я ни в чём не признавался… – Побег – самая распространённая форма признания среди преступников нижних мастей, потому как откуп им недоступен… – он прожжёг меня нихуя не добрым взглядом, а затем отвернулся и неспешно пошёл в сторону покойничков. Там он принялся разглядывать место преступления, что-то бормоча себе под нос. Сначала, зачем-то, оглядел дверь, затем склонился над одним из покойников, – тем, который получил ножом под сердце, – расстегнул на нём окровавленную рубашку и осмотрел рану под рёбрами. Не прекращая осмотр и не поднимая глаз спросил: – Так что, вы говорите, тут произошло? – Убийство, сэр! – выпалил выживший уёбок-ябида. – Я вижу, что не прелюбодеяние. Какого рода убийство? На какой почве? – Жестокое убийство, сэр! На почве… эмм… На почве книг! Какое-то время жирдяй молчал, не выдав никакой реакции на полученную информацию. Он присел и, подтянув рукава, перевернул второй труп, чтобы осмотреть рану на шее. – Ох уж эти книги… – наконец заговорил он. – Людей с ума сводят получше опиумной трубки… И что за спор у вас возник? Не сошлись в любимых авторах? Или господин чтит царскую власть, в то время как господа сочувствовали революционерам? Последнее предложение буквально сочилось какой-то недоброй хуйнёй: контекст мне был непонятен, но революционеров он явно не любил. – Что вы, мой господин?! Как можно?! Каждый из нас терпеть не мог революционеров всем сердцем! – затараторил выживший. – Мы и книг-то никогда не читали, потому как грамоте не обучены! Да и если б обучил кто, всё равно читать не стали: чего нам головы себе чушью пудрить? Мы люди работящие – нет у нас время на глупости эти!.. Слава короне! Последний выкрик показался мне пиздец каким наигранным и неуместным: мужик явно спешил снять с себя любые подозрения в любви к революционерам. – Так коли вы, судари, представители почётного рабочего класса, книг не читали и грамоте не обучены, как же так вышло, что у вас с этим господином на почве книг спор возник? Любите поспорить о том, чего не знаете? – Так в том-то и дело, ваша милость! Он убивать нас как раз за то и стал, что мы книг не читаем! – Хм… Жирдяй оставил покойника, выпрямился и задумчиво посмотрел на меня. – Стало быть, у нас тут имеет место смертоубийство на почве нетерпимости к невежеству… – Это ты сейчас заебись как точно подметил… – кивнул я почти с уважением, потому что сформулировал хряк действительно заебись: явно книжки почитать тоже не дурак. – Завалил пидорасов за неуважение к литературе. Без удовольствия, конечно, а с одной лишь целью: получить с дрянной овцы хоть шерсти клок. А с этих овец пользы с мёртвых куда больше, чем с живых: хоть червей накормят, да хлеб жрать не будут, который кому по-начитаннее теперь достаться сможет. – Вот так дела… Это что же получается? Мы тут имеем хладнокровное убийство, да ещё и двойное, и, ко всему прочему, совершённое по бесчеловечным мотивам, из нетерпимости к определённым людям? Акт публичной демонстрации литературного фашизма в крайней его степени – не иначе… А в довершение получаем ещё и признание, притом прямо на месте преступления, без какого-либо дознавательства… – Ну так а хули сиськи мять? – беззаботно пожал плечами я. – Мне мама всегда говорила: прихуярил кого и попался – так честно и признавайся… А потом, когда бдительность потеряют, прихуярь и тех, кому признался… – Простите сударь, но должен уточнить один момент, – жирдяй подошёл ближе и встал так, чтобы быть на виду у своих подпёздышей с пушками. —Я правильно понял, что вы, ко всему прочему, хотите признаться ещё и в желании лишить жизни насильственным способом служителей закона, включая представителя высших его чинов? – Так точно, командир, – кивнул я. – И раз уж мы тут так искренне всё обсуждаем, то я должен сознаться и в ещё одном преступлении… Сделал несколько шагов к бабе и мужику в цилиндре, оказавшись слишком близко к ним. Они заметили это, но остались стоять на месте, видимо, пребывая в полной уверенности, что викторианские мусора защитят их в случае нападения. – Конечно-конечно, господин! Не сдерживаете себя! – толстожопый главмусор энергично закрутил в воздухе ладонью, как бы прося не останавливаться. – Я засадил этой даме в ебальник, – признался я. – Что вы сделали с этой дамой, простите? – не понял он. – Да, прозвучало действительно как-то двусмысленно… Но это мне свойственно в последнее время: бывает, к примеру, говорю что-нибудь нормальное, а потом оказывается, что нихуя нормального в этом не было – голубизна одна, кромешная. А я ведь натурал, чтобы вы понимали. Натурален, как свежевыжатый сок. Неприятно… Короче, когда я сказал, что засадил ей в ебальник, я имел в виду не то, что я ей дал сожрать или, как говорят в пристойном обществе, сунул член в рот; я хотел сказать, что дал ей по ебалу. То есть, ударил её ногой по лицу. Не её ногой по своему лицу, а своей ногой по её ебалу, в смысле лицу. – Он вас ударил? – жирдяй перевёл хмурый взгяд на бабу в платье. – Нонсен! Это возмутительно! Я никогда раньше с ним не встречалась! – запричитала баба. – Это неправда, и теперь я начинаю подозревать, что неправдой может быть и всё остальное! Он накурился опиумной трубки и говорит вздор! – Пристрастие к опиумной трубке многое бы объяснило… – жирдяй пробубнил это скорее для самого себя, нежели обращаясь к кому-то ещё, но затем снова вонзил взгляд в меня: – Мадам не помнит того деяния, в котором вы посмели признаться, – резюмировал жирдяй. – Внесёте ясность? – Она вспомнит примерно через три минуты. На лице толстяка появилась тень раздражённости, с примесью усталости от ситуации. – Объяснитесь, господин. Я не понимаю вас, как, думаю, и все присутствующие. – Да блять… Хули тут непонятного? Она вспомнит, как я дал ей по ебалу, примерно через три минуты, когда очнётся. – Господи боже, мне надоел весь этот фарс! – не выдержал жирдяй. – Вы говорите какой-то бред! Она не может очнуться, потому что она в сознании! – Воу-воу! Притормози начальник… Не кипятись. Сейчас исправлю… С этими словами я провернулся в воздухе и зарядил бабе в ебальник с ноги. Странно квакнув, тётка рухнула, уебавшись затылком о бордюр. Под её башкой быстро разливалась багровая лужа. – Упс, сорян, перестарался… – я скривил рожу, какую кривит человек, хотевший кому-то помочь, но в итоге случайно всё разъебавший. Правда, в данном случае я никому помогать и не собирался, просто не собирался я и так сильно разъёбывать. – Теперь она вряд ли что-то вспомнит через три минуты, начальник… – Парни, убить безумца! – закричал жирдяй и побежал к карете. – Огонь на поражение! Я рванул вперёд. Сейчас я покажу вам, что такое поражение… В смысле: это этих уёбков ждёт жестокое поражение, а не меня. Оказавшись в паре метрах от краснопёрых, прыгнул, закручиваясь в смертоносную вертушку. Звук выстрела, резкая боль в плече, теряю координацию, падаю на землю. – Сука, блять, кто меня подстрелил?? – недовольный ситуацией я принялся вставать. – Какая ёбаная крыса меня подстрелила, я спраш… Закончить возмущаться мне не позволил новый выстрел. Или три. Или пять. Несколько ударили в живот и грудь, а один угодил в башку, отчего я завалился назад и больно ударился затылком. Вот, блять… Если я сейчас же что-нибудь не предприму, у меня есть неплохие шансы погибнуть в драке с… винтажными мусорами. Ну нихуя себе… Какой позор… Снова вскакиваю на ноги. Точнее, хочу вскочить, но дикая боль пронзает всё тело. Я не биолог, конечно, но походу одна из пуль перебила мне ёбаный позвоночник. Откидываюсь назад, смотрю на затянутое серыми тучами небо. Надо мной появляется, вплывает в кадр, так сказать, мусорской босс. В руках у жирного ублюдка двухствольное ружьё… – Гражданин, признавшийся в нескольких убийствах, угрожавший расправой представителям закона, а также напавший на ни в чём неповинную женщину – приговаривается к смерти. Приговор вынесен и будет исполнен на месте незамедлительно. Он наводит на меня своё ружьё. Выстрел. Лицо заливает кровь. Поднимаю голову, чтобы оценить ущерб. Рёбра вмяты внутрь. В дыре дёргается умирающее сердце, истерично хуяча в стороны струями крови. – Ё..аая..Цаа..а Я хотел сказать: "Ёбаная царапина", после чего намеревался отнять у жирдяя винтовку и надавать ему прикладом по ебальнику, но что-то пошло не так… Ещё один выстрел – сердце лопается, утопив меня во тьме. ---------- Глава А15. Тот, кто отомстил за смерть Чана Глава А15. Тот, кто отомстил за смерть Чана Стою перед большими помпезными воротами, покрытыми мягкими пушистыми белыми перьями, легко дрожащими на ветру. Вокруг и под ногами облака, я стою на них, но они, кажется, не чувствуют моего веса. Ворота медленно открываются, из них бьёт слепящий белый свет, он заливает всё вокруг и поглощает меня, но лишь для того, чтобы через мгновение развеяться. Из ворот встречать меня выходит он… Мой охуенный обрез… Он подходит ближе, затем ещё, и вот, наконец, останавливается в полушаге от меня. Он большой. Никак не меньше двух метров высотой. – Ты так вырос… – глаза мои наполняются слезами умиления. – Я хорошо кушал… – отвечает ствол почти застенчиво. – Я скучал по тебе, друг… – Я тоже по тебе скучал! Не в силах больше сдерживаться я бросаюсь в его объятия. Какое-то время мы обнимаемся. Я слышу, что он тоже плачет. Наконец, вдоволь нарыдавшись, мы утираем слёзы и начинаем кружиться в танце. Небо в тот же миг взрывается радостной бальной музыкой… Из облаков всплывают другие пары и начинают кружиться по бальному залу из облаков вместе с нами. – Ты пахнешь порохом и смертью! – кричу я счастливо, не прерывая наш танец. – Это для тебя, мой друг! Это ВСЁ для тебя! – Всё? Я оглядываюсь по сторонам и только сейчас понимаю, что все остальные пары это… Убитые мной когда-то люди… Бедолаги с простреленными лицами, проткнутыми лицами, разбитыми лицами, задушенные, забитые до смерти прикладом или просто кулаками, утопленные, повешенные, сожжённые заживо, взорванные… – Боже мой… – я перевожу взгляд на друга. По щекам моим снова текут слёзы. – Это так… Так мило… Я хватаю его за спусковую скобу и подбрасываю в воздух, подкручивая. Ловлю в последним момент, ставлю на облако, и мы продолжаем танцевать, только теперь хохоча от счастья в приливе необузданной дурашливости. – Как же я скучал по тебе, друг… – с нежностью говорю я, насмеявшись. – И я по тебе… О, смотри братан, какая у него большая башка! Я оборачиваюсь. К нам быстро приближается мистер раздроченное ебало, только сейчас он в два раза больше, а голова увеличилась во все четыре, создавая ему ещё более комичный образ. – Я знаю, о чём ты думаешь… – заговорщически шепчет мне на ухо мой охуенный обрез. – Снесём ему ебальник окончательно? – спрашиваю я, не отводя взгляд от большеголового уёбка. – А то!.. В груди дёргается сердце. Резко так, словно пытаясь одним рывком съебаться, пока я отвлёкся. Открываю глаза. Надо мной склонились петербургские пятиэтажки, а за ними нихуя не приветливо хмурится серое небо. Всё болит… И когда я говорю всё, я имею в виду реально, блять, всё. Ну нихуя себе потанцевал со старым другом… Если бы болела только жопа, то предположил бы, что после танцев меня всё-таки трахнули, но, слава богу, болела не только жопа, а значит, я как минимум неистово отбивался, то есть при любых раскладах я не пидор. Заебись. Теперь нужно понять, где я. Хотя… Меня же убили викторианские мусора. Или меня приглючило? Приподнимаю голову. В груди сквозная дыра. От сердца остались одни ошмётки, а крови в теле, походу, вообще не осталось, потому что она ниоткуда не сочилась, хотя подходящих для этого увечий хватало. Значит, нихуя меня не приглючило: мусора меня убили. Но почему тогда я, ебать меня в сраку, жив? Хотя, это пока что похуй. Сначала нужно передумать одну мысль из последних: не ебать меня в сраку, а ебать в сраку кого-нибудь другого. Точнее блять… Я не хочу никого ебать в сраку, я говорю, что… Да ёбаный рот. Короче, никто никого ебать в сраку не будет – я просто удивился тому факту, что я, будучи простреленным насквозь, лишившись сердца и крови, до сих пор жив. С этим разобрались – теперь можно переходить к менее важному вопросу: Почему я жив? Робот… Эта мысль буквально взорвалась в голове. Я робот. Машина. У меня нет крови, но я жив… Видимо, я не только читал книжки за белыми стенами, но и стал жертвой эксперимента по переносу сознания в искусственное тело, тело машины, обтянутой синтетической кожей… Это объясняет и то, что я вдруг стал таким охуенно ловким… Ага, блять, охуенно ты ловким стал: тебя какие-то мусора ебучие расстреляли, как младенца. Представил, как мусора расстреливают младенца. Поёжился. Жуть, блять. Да не, это хуйня. Не про мусоров и младенца, а про то, что я не ловкий. Слона-то я порешил. Видать, просто на этот раз какая-то программа не запустилась, вот и всё. Не вошёл я в боевой режим почему-то… Короче, всё заебись. Получается, я робот, а большего мне и не надо. Теперь надо поквитаться с моими обидчиками. Пусть познают ярость машины… Если они ещё не съебались, конечно. Огляделся. Не съебались. Младшие мусора грузили трупы в карету, в то время как их толстожопый начальничек допрашивал вырубленную мной ранее бабу. Голова у неё была замотана бинтом, мокрым от крови. Слава богу выжила: не хотелось бы такой грех страшный, как убийство, на душу брать. – Вжжж! —поднимаясь на ноги, имитирую голосом жужжание сервоприводов. – Робот Чан 0419 переведён в боевой режим. Протокол жесточайшего разъёба активирован. – Господи боже… Он жив… – жирдяй повернулся ко мне, и глаза его выпучились от недоумения. – Но как это?.. Его ручные мусора, тоже охуев, выронили дохляка и замерли. – Ты думал, меня можно вот так просто убить? – я картинно сплюнул кровь на асфальт. – Я тоже так думал. Но оказывается,.. я робот… – Робот? – не понял жирдяй. – что э… Договорить ему я не дал: время разговоров закончилось – пришло время для танца смерти… Рванул вперёд. Время словно остановилось. Я видел всё, чувствовал всё. Прыжок – бью жирдяя двумя ногами в грудь – он улетает нахер. Сам падаю на спину. Кувырок, и резко поднимаюсь на ноги, вкладывая всю энергию от подъёма в апперкот, который вхуячиваю под челюсть бабе с забинтованной башкой. Удар получился настолько сильным, что её аж подбросило в воздух. Её полёт показался мне таким медленным, что я решил покуражиться: крутанул вертушку, успев зарядить ей в ебальник ещё раз, а пока она улетала, выхватил нож и кинул ей вдогонку. Кажется, чуть ранее я говорил, что рад, что она жива, и что не хотел бы убивать её, чтобы не брать грех на душу. Я пиздел. Бегу к столпившимся у кареты мусорам. Один из них уже отдуплился и тянется к кобуре за стволом. На ходу выхватываю четыре ножа и отправляю в ебальники: три в мусорские, один – в рожу кучера, сидящего на ебучей скамейке для кучеров, – в душе не ебу, как эта скамейка называется по-научному. Точнее нет, знаю же: облучок. Я начитанный… Добежал до мусоров немногим позже того момента, как ножи оказались в их рожах. Выхватил револьвер у того, кто первым за ним потянулся, уткнул дуло ему под челюсть и нажал на спусковой крючок. От выстрела череп вспучился, и вылез наружу правый глаз. Не у меня, конечно, – у мусора. Пока суд да дело приметил двустволку, приклад которой торчал из салона оставленной с открытой дверью кареты. Из двустволки я бы ща пострелял… В голове сам собой всплыл танец на облаках с моим другом. Захотелось плакать. Но некогда… Хуй с ним, думаю, мой друг не будет ревновать. Развернулся и на всякий случай прострелил ногу мужу настрадавшейся сегодня бабы. На всякий случай? На какой, блять, "всякий случай"? Да хуй его знает – я не могу знать о всех случаях, которые могут приключиться, если я не прострелю ему ногу, но наверняка может случиться что-то, что мне нихуя не понравится, например… Ну, он как минимум может спиздить мой нож из ебальника своей подруги и убежать: ищи потом его, пидораса, по дворами. Ладно, нельзя отвлекаться: ещё много не убитых людей осталось. Трое. Кстати, о третьем… Огляделся, нашёл ябеду, из-за которого весь этот пиздец и заварился: он в полном ахуе стоял неподалеку от той двери, которую они с друзьями пытались починить. От бедра, как ковбой, шмальнул ему в башку. Ну как шмальнул… Хотел шмальнуть, но чёт не вышло: щёлкнул курок, и нихуя не произошло. Внезапно эффект замедления волной отступил, и меня отпустило. Теперь всё двигалось с обычной скоростью, и чувствовал я всё как обычно… Вопит от боли, катаясь по асфальту, ёбарь убитой мной бабы; воет кучер с ножом в ебле; кряхтя поднимается на ноги жирдяй; а ябеда кричит одну и ту же фразу, как заглючившая пластинка: "На помощь! На помощь! На помощь!". – Нихуя себе я вас разъебал, – присвистнул я, оценив ущерб. Вернул взгляд на поднимающегося на ноги главмусора: – Слышь, толстый, лучше не… – На помощь! На помощь! – продолжал кричать ябеда, перебивая меня. – Завали ебало! – запустил пистолет в этого невоспитанного уёбка. – Не видишь, я с человеком разговариваю?? Ябида заткнулся, точнее стал вести себя потише и теперь просто скулил. Но не из вежливости, разумеется, а потому что словил ебальником пистолет и упал на асфальт – искать свои зубы. Теперь, когда стало не так шумно, я продолжил говорить с жирдяем: – Короче, лучше нахуй не поднимайся, потому что я на тебя очень рассе… О, ты уже встал… Да, действительно, пока я отвлекался на крикуна, толстожопый уже успел подняться на ноги. – Руки вверх! – приказал он, доставая пистолет. – Слышь, ебло, это мы уже проходили… – я отвернулся и неспешно пошёл к карете. – Руки вверх, я сказал! – прокричал мужик ещё громче, но в голосе его слышалась уже совсем не властная суровость, как тогда, когда он вылез из кареты и ходил – выёбывался, а одна лишь ёбаная трусость… Стрелять он явно не торопится – понимает сука, что пули мне похую, так что пытается сохранить иллюзию опасности: пока он не выстрелил, остаётся призрачный шанс, что я всё же на этот раз умру как следует, и он, видимо, надеется, что мне хватит этой маленькой вероятности смерти, чтобы решить не подвергать себя риску и сдаться или убежать. Ебанат, короче, и теории у него ебанатские… Дошёл до кареты, поднялся на ступеньку, взял ружьё, переломил, проверил "сопла". Стреляные гильзы. Блять… Ну а что я ожидал: он оба ствола мне в грудак разрядил. Огляделся, увидел на крючке над диваном козырный патронташ с патронами. Ну вот и свойственная моим приключениям удача… А без неё никак: если по моей жизни когда-нибудь напишут книгу – наверняка тысячи мудаков потом скажут, что моя история состоит из сплошных роялей и потому нихуя не правдоподобна. Но мне похуй. Во-первых, мы тут не в книжке, а во-вторых, ебал я этих долбоёбов в рот. Это не рояли – это удача. Короче, зарядил парочку патронов, ещё горстку запихал в карман своего сюртука на всякий случай. Снова взял ружьё. Да блять… ствол длинноват, конечно… Мне больше нравятся обрезанные… Я не успел возмутиться очередной своей пидорской оговорке, потому что раздался выстрел. Меня бросило на сидение кареты. Затем ещё один и ещё. Выстрелы закончились после шестого: так я понял, что в меня хуярили из шестизарядного револьвера. Хуй, правда, знает, зачем мне эта информация. Сначала я подумал, что кто-то прочитал мои мысли и неправильно понял последнюю, – ту, которая про "обрезанные", – и решил убить меня нахуй в порыве праведного гомофобного гнева, но потом подумал, что телепатов не существует. Хотя… Худший что-то такое исполнял, помнится… Ладно, ща глянем, что там за телепат такой выискался. Обернулся. – Ебать, ты крыса… Я окатил презрительным взглядом жирного хуесоса. Как я вообще мог забыть, что он тыкал в меня револьвером и кричал "Руки вверх"? Хуй его знает, но очень, блять, надеюсь, что я вот так же легко и непринуждённо не подзабыл, что какие-то уёбки когда-то тыкали в меня членами, что, если честно, нихуя меня не удивит, в свете всей той запредельно голубиной хуйни, которая прёт из меня без всякого удержу в последнее время. – Да кто же ты такой?.. – с ужасом прошептал толстожопый, отвлекая меня от голубых мыслей. – Я китаец, – пафосно ответил я и поднял ружьё… Стоп. Какой нахуй китаец? Я хотел сказать что-нибудь пафосное, но это нихуя сейчас не пафосно было… – Погоди секунду, жирный, – поднял руку. – Переснимем этот дубль. Откашлялся. – Спроси-ка ещё раз. – Спросить? – не понял жирдяй. – Спросить что? – Спроси, кто я такой, дебил… – Кто ты? – Нормально спроси, долбоёб, блять. С чувством. Как в первый раз. "Да кто же ты такой?". И ебало такое же сделай, как тогда, атмосферное, драматичное… – Эмм… Так кто же ты… такой? – неубедительно выдал он. – Сука, блять, тупая… – закатил глаза. – Не "так кто же ты такой?", а "ДА кто же ты такой?"! Ай, да похуй уже – момент проёбан… Выдал ему по ногам из обоих стволов. Копыта буквально вылетели их под уёбка, а он воткнулся обрубками в асфальт, через мгновение скривив ебальник так, что даже самый невнимательный понял бы: мужику охуеть как больно. – Вот ему реально больно, – отметил я, посмотрев на катавшегося по асфальту мужа убитой бабы. – А тебе одну ногу только прострелили, да и то мелким калибром, а ты вон какую драму тут устроил – нытик ебаный. Катаешься, блять, воешь – никакой, блять, гордости. А на него посмотри? Ему ноги нахуй отстрелили, а он просто ебяку насупил, типа "я всё стерплю". Мужик, блять… Изображение мигнуло. Передо мной сидел жирный мужик, обмотанный человеческой кожей, вдалеке лежала баба в "человеческом платье", и её муж в шляпе из головы. Мусора лежали почти у моих ног: это были голые мужики, обмотанные синей изолентой, почти как мумии, только головы без "бинтов". У меня за спиной стояла "карета": несколько сшитых вместе полустёртых баб и четыре "запряжённых" мужика, издающих дебильные звуки, которые явно должны были напоминать лошадиные, хотя больше походили на хрюканье свиней. Я осмотрел себя. Никакой дыры в груди, никаких пулевых отверстий, лишь… повидло? Да, точно, воняет яблочным повидлом, и именно им я весь измазан. Да и все вокруг были им измазаны… Сука, я же всех их расстрелял… Но теперь они живы… Хотя нет – не все: у бабы в ебальнике застрял нож, и она-то точно сдохла. А вот мусора, хоть и словили ножи, но один в плечо, а двое в животы, и все остались живы: лежат, сопят, у одного ебальник в повидле. А жирдяй, который главмусор, вообще весь повидлом залит, да и кучер не отстаёт – тоже сидит весь в повидле… Блять, да у меня же в руке бутылка пластиковая с этим ебучим повидлом, и рядом с трупами лежат похожие… Сука, мы тут что, устроили перестрелку повидлом? Ну охуенно, блять… Короче, походу меня опять приглючило. Только на этот раз как-то больно крепко. Ёбаные глюки становятся всё серьёзнее. Сначала короткие ловил, потом вот в коммуналке пожил несколько минут в роли другого человека, а сейчас вообще умер. Только на этот раз я словно собой был, обычным, но на странности вокруг не реагировал. Короче почти как в поезде приглючило, только гораздо дольше, даже сон приснился про рай и обрез… Кстати, блять… Это всё похоже на ёбаный сон. Во сне бывает приснится тебе, что ты овечка, и тебя носорог ебёт, а ты уверен, сука, что всё окей, и что как обычно время проводишь. И тут примерно то же самое: критическое мышление вообще не работает – ты просто растворяешься в ситуации, в контексте, и играешь свою роль, не ставя под сомнение реальность происходящего… Странно только, что я сам себя не убил во время глюка этого. Жирная баба, помню, себе ебальник располосовала, изображая нападения монстра, да и все до неё тоже наносили себе увечья, обычно, когда отыгрывали за жертву нападения. Кроме того уёбка у метро, на которого типа птицы напали, хотя и он тоже задохнуться пытался… Короче, стрёмное говно какое-то происходит. Чувствую, не принимает меня плоть этого Семёна или кто он там. Плохо это всё кончится, бля буду… Надо срочно добраться до последней точки. Наверняка там, на финише, будет Страшное Ебло меня ждать, чтобы очередную лекцию прочитать и рассказать, нахуя я этот путь весь проделал. Ну или друзья его какие-то. Скажу ему, или им, чтобы забирал свой дар нахуй и починил меня так, чтобы я ёбаные глюки эти больше не видел. Конечно было бы заебись замедление оставить, но если оно только с глюками в комплекте идёт, то ну его в пизду тоже. Нахуй короче. Надо срочно сваливать, пока ещё что не приглючило. Почистился от повидла как мог, пособирал ножи, заодно перерезав шеи всем: мусорам, жирдяю, мужику в шляпе и ябиде. Уходя, вспомнил про лошадей и перерезал глотки и им тоже, чтобы они тут ржанием своим, а точнее хрюканьем, людей не будили. Понятно, что сейчас день, но люди вокруг всё-таки ёбнутые: им может так приглючить, что типа сейчас ночь. Короче, почистил пёрышки, собрал вещички и попиздовал дальше. Кстати, возвращаясь к вопросу того, что я предпочитаю обрезанные: я не пидор. Имел в виду, что предпочитаю обрезанные стволы у ружей: удобнее ходить с обрезом, особенно если затеешь перестрелку в толчке или в шкафу. Оказаться в тесном помещении с длинноствольным ружьём – это как оказаться на жирной бабе с двухсантиметровым членом: как бы ты их, жирных баб, не любил – поебаться с ними тебе не суждено. Так что я не гей. ---------- Глава А16. Артём Глава А16. Артём До Фонтанки дошёл без приключений: встретил парочку ёбнутых, одетых по местной моде, мимо проехали несколько карет. На набережной было вообще пусто, хотя сама река просто кишела распухшими мертвецами. Реально, их было столько, что воды не видно. Хотя, справедливости ради, стоит сказать, что и самих трупаков разглядеть было проблематично, потому что их облепили тысячи чаек, уток и голубей, а ещё и крыс, и кошек, прыгающих по мертвякам, словно по островам. Птицы кричали, клевали трупы, дрались между собой; кошки и крысы не отставали, правда, ловили в основном птиц, хотя некоторые не брезговали и человеческой мертвечиной. Набережную же птицы использовали как туалет: тут всё было обосрано в пятьдесят слоёв; а кошки, походу, срали где-то в другом месте. Не знаю, зачем я стал рассматривать говно и размышлять над вопросами вроде "где же срут эти злоебучие кошки" – наверное, мне совсем, блять, стало скучно. Подумаю лучше о чём-нибудь, что не будет оскорблять мой интеллект. Странно, никогда бы не подумал, что ёбаные утки жрут человечину… Они же вообще травоядные. Или рыбоядные? Или как такое называется в геологии? Хотя, может, они тоже ёбнулись, и им кажется, что люди в воде – это размокшая булка. – Сколько рыбы сегодня, да, господин? – крикнул кто-то из окна, потревожив мои интеллектуальные изыскания. – Только в этом году такое. Форель на нерест идёт! И почему-то через нас! Не останавливаясь, недовольно глянул, кто там горланит, мешая думать о науке. Бабка с пятого этажа – ебало в форточку высунула. Прикинул, докину ли нож… Докину, вот только потом придётся квартиру взламывать, чтобы нож вернуть. Там, наверняка, ещё дедок какой-нибудь нарисуется – его тоже придётся подрезать; окажется, что у них кошка есть, и теперь её некому будет кормить, и, короче, одно за другое; а потом я, как обычно, очнусь хуй знает где с хуём во рту, будучи уверенным, что я графиня на царском балу. Она того не стоит, короче. И блять… "Как обычно" это я про очнуться в непонятном месте, а не про хуй во рту. – Пошла нахуй, бабуля! – поприветствовал её я, помахав рукой, и далее добавил шёпотом, в сторону: – Надеюсь, ты оттуда нахуй выпадешь и сломаешь шейку бедра, подрота старая… – Вы, господин, только рыбу эту не ловите, Христа ради! Говорят, она грязная, заражённая какая-то! Кто ел, потом иль умирал в страшных муках, иль в чудище превращался! – Пошла нахуй, бабуля! – попрощался я, проходя мимо, широко улыбаясь, кивая и махая рукой. Бабуле было похуй, что я ушёл, так что я ещё долго слышал её ебучие истории и десять раз пожалел, что не метнул в неё нож. Рассказывала про то, как её дочка в Сестру Боли превратилась, после того как рыбу эту на рынке купила случайно: ей сказали, что привозная, не с этой реки, а она, дура, поверила; рассказала, как кошки этой рыбы обожрались и стали на людей нападать, а люди с перепугу начали от всего зверья домашнего избавляться – выкидывать на улицу или убивать; рассказала, как осьминоги в реку с какого-то хуя просочились и, той же рыбой обожравшись, на сушу выползли – человечиной питаться; рассказала, как осьминоги эти по ночам в жаркие дни через открытые на ночь окна детей воровали. Короче, походу это была бабуля Раздроченного Ебальника, и эта любовь к рассказыванию историй вне зависимости от того, хочет ли их кто-то слушать, передалась ему от неё по наследству. Уверен, этот мудак, даже оставаясь один, вслух рассказывает сам себе свои ебучие байки… Наконец-то. Вышел на Московский. Слава богу, тут бабки уже не было слышно. Мост и кусок проспекта завален сплющенными мертвецами. Сначала решил, что они попадали с окон и крыш, что напомнило мне о "Демонах" с Ботанической или где это, блять, было. Но потом присмотрелся и передумал. Эти неудачники явно были раздавлены, а не разбились. Ставлю на то, что их слон потоптал, хотя хотелось бы думать, что их раздавило чувство вины перед светлым будущим человечества, которое они низвергли во мрак своей вопиющей безграмотностью и, в частности, презрением к чтению. Боже… как же я радею за будущее человечества… С этой мыслью я притормозил у стены, достал свой маленький китайский член и принялся грустно и задумчиво ссать на стену. Моча текла по склону тротуара и смешивалась с лужей крови раздавленного мужика, выпученными глазами смотревшего в серое небо. Я смотрел на него и думал: мог ли он представить, что умрёт так бесславно? Раздавленный насмерть будет лежать всеми забытый посреди широкого тротуара и пучить шары в небо, пока его остывшая кровь смешивается с тёплой китайской мочой? Воистину пути господни неисповедимы и, если и есть в этом какой-то смысл, то от меня он ускользает при всей моей мудрости… А ведь уже завтра, или даже сегодня, я могу лежать вот так же, а кто-то другой будет ссать в мою кровь, задумчиво смотря на моё тело и пытаясь понять, нахуя он вообще об этом всём сейчас думает… Справив нужду, похуячил дальше по Московскому. Да уж, тут ночка явно была жаркой: раздавленные трупы, побитые окна, перевёрнутые бочки для ночного освещения, опалины на асфальте, словно кто-то кидал бутылки с зажигательной смесью. Нехуёвая была передряга… Хотя заварушка не обязательно могла произойти именно сегодня ночью: воняло тут тухловато, а дворники вряд ли выполняли свои обязанности должным образом, так что вполне возможно, бойня случилась несколько дней назад. Перешёл через Загородный, прошёл вход в метро. Из открытых деревянных дверей пахнуло таким знакомым запахом подземки… Может, по тоннелю добраться до Балтийского? Там, кроме вокзала, и станция есть… Нет, хватит с меня ёбаного метро… Решительно прошёл мимо. Хотелось, конечно, спуститься вниз, побродить по тоннелям, посмотреть, нет ли там каких-то интересных шизиков, сравнить с нашими – из нашей подземки то есть. Но, бля… Я уже своё по подземкам отлазил: хватит на целую книгу. Не успел отойти и на десяток метров, и прямо передо мной на асфальт ёбнулось тело. Какой-то дед. Голый. Удивился ли я этому? Нет. Чему тут, блять, удивляться-то? – Господин! Господин! – закричал кто-то сверху. – Вы там моего котика не видели? Артёмку! Вот только что в окно прыгнул! Даже не стал тратить время на ответ. "Артёмка" явно сделал самое лучшее, что мог сделать со своей злоебучей жизнью… Почему-то вспомнился Артёмка, которого я знал когда-то. Артёмка из моих галлюцинаций… или из реальности? Уже не помню, да и неважно. Это малолетнее чмо всем и каждому рассказывало о прекрасном мире прошлого и том, какие мы все уёбки, что этот прекрасный мир просрали. Страшно подумать, как он заёбывал всех вокруг этими своими экологическими и социальными размышлениями, и как заёбывал ими самого себя. Уверен, если кто-то написал бы про него книгу, – эта книга на семьдесят девять процентов состояла бы из этих самых злоебучих размышлений. Хотя сомневаюсь, что нашлось бы много желающих такое дерьмо читать… Сука, а ведь я становлюсь похожим на него… Раньше я не размышлял так много и не радел так сильно за человечество… Видимо, тогда, убив этого заёбистого пидораса, я заразился от него необузданной жаждой размышлений. Эта зараза долгое время отравляла мою кровь, словно медленно действующий яд… Возможно, заразился я через пот из его ботинок, впитавшийся в мои пятки и так попавший в кровь… Может, от него я заразился и пидролестией? Наверняка он был пидорасом, иначе зачем бы уговорил охуенно красивого, раскаченного китайца пойти с ним в тёмный тоннель? В тяжёлых, багровых, отдающих голубизной мыслях продолжил свой путь… Идя по направлению к Обводному, встретил ещё много всякой хуйни. Например, стаю грязных до черноты баб, на карачках ползающих у ног бабули и, дебильно курлыкая, жрущих землю, которую та щедро сыпала на них из пакета. То есть ещё раз: бабуля реально кормила их как голубей, бубня себя под нос всякую хуйню, типа "не деритесь, не деритесь, мои голубушки, тут всем хватит" и бросала им землю из пакета, а они, яростно толкаясь и переваливаясь друг через друга, жрали её, клюя в земельную крошку ебальниками, что почти всегда сопровождалось мерзких звуком щелчка зубов об асфальт. Эту банду я предпочёл обойти по другой стороне улице, побоявшись, что на близком расстоянии меня может притянуть в их глюк, и я тоже стану голубем, что, впрочем, в свете моих навязчивых голубиных оговорочек было бы довольно символично… Не успел я закончить охуевать от увиденной сцены с "голубями", как, заглянув под арку, увидел во дворе мужика, избивавшего дубиной примотанного к турнику рукой и ногой покойника. Видимо, он перепутал его с пыльным ковром. Хотя… Вполне возможно, с пыльным ковром себя перепутал и примотанный к турнику покойничек, ещё при жизни взявший на себя роль полового покрытия. Ну, а раз он был жив, когда его приматывали к турнику, то теперь я могу констатировать, что этот ковёр выбили убийственно хорошо… Пройдя ещё несколько домов и перейдя через дорогу, я пошёл параллельно парку имени Императора Ван Ли. Не то чтобы я был большим знатоком местных парков, просто название этого было выковано на каждой секции чугунного забора. В этом парке моё внимание привлекли измождённые голые тощие мужики. И, пока начало этой мысли не увело меня в голубые дебри, добавлю, что привлекли меня не голые мужики, потому что на голых мужиков мне всегда было похую, а то что они замерли в величественных позах на постаментах, которые когда-то, наверняка, занимали статуи. То есть эти долбоёбы отыгрывали роли статуй. Одна из этих "кожаных статуй" стояла на дрожащих коленях с разорванным ртом, в то время как её напарник держал его в позе, изображавшей процесс разрывания, и, скривив суровую ебяку, не моргая смотрел куда-то в даль. Что примечательно – оба они были обосраны птицами, как и положено любому уважающему себя памятнику. Другой памятник изображал, как один мужик закалывает другого… видимо, копьём. Хотя на деле один пронзил другого куском арматуры и яростным взглядом. Проткнутый был мёртв, и даже с такого расстояния было понятно, что очень давно, что наводило на мысли о том, что кто-то подкармливал местные "статуи", или же они работали посменно… Блять, насколько же сильно может ебануться мир? В метро, когда я не знал о РПГ и о глюках, я был уверен, что живу в запредельно ёбнувшемся мире, а теперь я понимаю, что жил в розовой сказке. Мне даже кажется, что спятившие грибоеды не так уж хуёво и жили… Ну да, кому-то пришлось отыгрывать роль грибов и свиней, но ёбаный рот… Тут всё гораздо хуже. Словно вирус мутирует, становясь всё более бессмысленным и пизданутым: если сначала в его действии можно было наблюдать хоть какую-то объяснимую систему и логику, то сейчас я наблюдаю за совершенно бессмысленным безумием. Всё вокруг просто ёбнулось. Бесцельно и бесповоротно… Хотя… Какой смысл был в "Тефтеле"? Или в "Демонах"? Блять, как же я скучаю по тому миру, каким он был до всего этого… Мы могли спокойно гулять по зеленой траве, щуриться от яркого слепящего солнца и весело смеяться… Мамы ходили за ручку с детьми, дети ели мороженное. Люди разговаривали на автобусных остановках, читали газеты. Почему мы не ценили это? Нам было всё равно – мы воспринимали это как данность. А теперь отдали бы всё, лишь бы вернуть всё как было. Только потеряв, мы начали ценить тот мир, который у нас был… Это я уже подъёбываю. Артёма вспомнил. Хотя, надо завязывать и со своими размышлениями, а то стану, блять, таким же, как этот мелкий уёбок, а такие как он всегда заканчивают одинаково: кто-нибудь не выдержит всей той хуйни, которую ты несёшь, и воткнёт тебе нож в ебальник, а потом… От дальнейших размышлений меня спас голос. Не голос разума, призывающий меня перестать думать о всякой хуйне, а голос какой-то пизды, меня окликнувшей: – Господин! Господин! Обернулся. Меня настигала молодая девчонка с грязными пластиковыми вёдрами в руках. Одета она в шубу поверх пёстрого сарафана и резиновые башмаки… Сердце моё забилось чаще. Но не потому что мне понравилась девчонка, хотя, разумеется, мне нравятся девчонки, а не пацаны, просто сейчас у моего сердца был куда более веский повод забиться, чем стремительное приближение молодой пиздятины. Эта сука одета в шубу… Да, именно шуба заставила участиться мой пульс. Шерсть, подкладка, рукава, пуговицы, вообще всё говно, из чего состояла эта злоебучая шуба, потому что она была НЕ ИЗ ЧЕЛОВЕЧЕНЫ. Это была самая обычная шуба… А что это значит? Это значит, сука, меня снова сглючило! ---------- Глава А17. Рыбы и пёсики Глава А17. Рыбы и пёсики Так, блять… Не паниковать… Нельзя поддаваться панике… Короче, если сейчас она захочет угостить меня морковкой – надо отказываться. Надо отказываться и от морковки, и от сосисок, и вообще от всего – даже от ёбаного рукопожатия, потому что в реальности, скорее всего, пожимать придётся не руку, а член, и не своей рукой, а своим ртом, да и не пожимать, а слюняво так, от души, жамкать… Ёбаный рот… Ёбаный рот… Ёбаный рот… Я попал. Почему-то вспомнился Леха Шлёп-Шлёп: был у меня такой друг – как-то застали его насаживающимся на кукан неприкаянному бродяге… И вот подумалось чего-то: а что если его тогда тоже приглючило? Что если он и не знал, что ему бомжара с чёрного хода колбасу в магазин заносит? Может, он, бедолага, в глюках по-другому всё видел: на батуте прыгал, весело хохоча, на мотоцикле по кочкам катался, или вон, просто на бабу в шубе смотрел, размышляя о всяком, и даже не подозревал, несчастный, что на самом деле его бродяга утюжет, яйцами по жопе шлёпая… – Господин, не желаете купить свежей рыбы? – снова ворвалась в мои размышления пизда. – Она не из реки, не подумайте! Только утром муж привёз с залива! Очень вкусная – второй день едим! И нахуя мне эта рыба всралась? Да и рыба ли это вообще? Ей-то заебись – пизде этой, – она-то с глюков на реальность хаотично не переключается и никогда не узнает, что на самом деле она, может, и не баба даже, а мужик; а одета не в шубу, а в свою собственную жену, ну а в руках не вёдра держит, а двух друзей, хуи раздрачивающих в ожидании, пока я соглашусь их "окуньков" отведать… Короче, эта мразь всю жизнь в неведении проживёт и никогда не узнает, какой хуйни понатворила… А вот мне такого счастья не досталось… Мне вот сейчас приглючит, что я носок, и будет меня уёбок какой-нибудь через жопу на ногу натягивать, а по вечерам стирать и на бутылку натягивать, чтобы форму не потерял, и всё бы ничего, но только потом я в себя приду и буду жить с неприятными воспоминаниями, порванной жопой и безвозвратно утерянным самоуважением… Нет, мне все эти глюки в хуй не упёрлись и рыба эта, ебучая, тоже… Так что сейчас дам этой бабе с ноги в ебальник и буду надеяться, что действительно ногой ей в рожу засадил, а не рожей насадился на член… Хотя, погоди-ка… Сердце моё застучало ещё сильнее, только на этот раз не от ужаса, а от внезапно вспыхнувшей в груди надежды… – А ну-ка покажи, сестричка… Чё у тебя там за рыбка?.. Подошёл ближе, пизда поставила вёдра на асфальт, я заглянут в одно. Человеческие кисти, куски человечины, хуй знает с каких мест отрезанные, несколько кошачьих голов и требуха.... – Вууух, блять!.. – с облегчением выдохнул я. Слава ёбаному богу… Походу пока меня не глючит. Тёлка, может, и одета не по местной моде, но в вёдрах у неё самая обычная мертвечина, а значит всё заебись, потому что если я вижу старую добрую расчленёнку без мистики и фантастики – значит, всё со мной в порядке – я в реальности… Охуенно… настроение и свойственный мне задор сразу вернулись. Надо подыграть девчонке тогда, хули… – Говоришь, утром муж привёз? – принялся сверлить "рыбу" взглядом и чесать подбородок, словно примеряясь к покупке… – Да-да, ваше благородие, этим утром наловил! – закивала девчонка усердно. – Два месяца всё собирался, никак с работы не отпускали, и вот ночью сегодня вырвался на рыбалку наконец! – И второй день, говоришь, её едите? – поднял взгляд на неё, хорошенько наполнив скепсисом. – Второй день, ваша светлость! Уж и сами объелись, и детей закормили. Насолили, сколько банок хватило, и знакомых поугощали! Вот остатки решили людям хорошим за недорого отдать – побаловать рыбкой хорошей! Какое-то время задумчиво смотрел на неё. На самом деле я, конечно же, ни о чём не думал, потому что ситуация была предельно ясная: шлюха пытается меня нахлобучить. – А не пиздишь ли ты мне часом, подруга? Сделал шаг и крепко ухватил сучару за ворот шубы. Глаза её надулись от ужаса, она разжала руки – вёдра упали, рассыпав содержимое по асфальту. – Милостивый сударь, как можно? Зачем мне вас обманывать? – Затем, чтобы втюхать мне рыбу из Фонтанки, чтобы я потом превратился в Сестру Боли и ебался с мужиками… – Я бы никогда не стала!.. – Заткни своё ебло! – отвесил шлюхе звонкую оплеуху. – Теперь будешь отвечать только правду. За каждую попытку меня наебать – минус глаз. Поняла меня?? – Да, ваша светлость! – запищала она. – Я никогда бы не… – Не пизди без дела! – въёбал ей ещё раз. – А теперь отвечай без оскорбляющей мой интеллект лжи: где рыбу взяла, тварь?? – Муж с залива привёз, ваша светлость! Выхватил нож и ткнул суку в глаз. Улица утонула в её вопле. Глаз стёк по щеке, оставив густой кровавый шлейф. – Хорош, блять, придуриваться! – легонечко, почти нежно, въебал ей с кулака в ухо. – Не так уж и больно! Как комарик укусил… Понадобилось несколько минут, чтобы привести суку в чувство и объяснить, что она либо будет отвечать на мои вопросы, либо сдохнет. Наконец она, закрыв осиротевшую глазницу ладонью, уставилась на меня умоляющим взглядом одинокого глаза. – Напоминаю, что отвечать нужно честно, потому что пиздежь придётся обменять на собственный же глаз, а он у тебя последний. Тебе же нужен этот глаз? Как ты, блять, без него дорогу домой найдёшь, а? Как ты, сука, без него дорогу домой найдёшь, спрашиваю?! – Никак, ваша светлость… – То-то и оно… Короче, отвечай как на духу: где рыбу взяла, мразь?? – В Фонтанке наловила!!! – зарыдала она. – У меня дети голодные! Второй день не евши! Что мне делать-то оставалось?! Старший ещё и собаку в дом приволок – а чем мне её накормить-то, если им даже, детям родным, дать нечего??? – То есть ты решила меня на страшную смерть обречь или на становление мутантом жутким, чтобы на мои бабки детей своих накормить?? – Да может и не случилось бы с вами ничего! Это же сказки всё! Про рыбу эту! Много кого знаю, кто ест её, и ничего с ним не случается! – Так что же ты сама её, сука пиздлявая, не жрёшь тогда?? – Я.... Я… Я ем её, сударь! И детей кормлю! И мужа! Рыба-то хорошая! Просто если сказала б вам, что она с Фонтанки, вы бы покупать-то не стали! А рыба хорошая и не ядовитая никакая – сами увидите, потом спасибо скажете и за добавкой придёте! – Ага, приду, блять… С шестнадцатью пришитыми к брюху руками и просьбами меня трахнуть, чтобы я родила себе нового донора рук… Ты действительно не замечаешь, насколько нескладно пиздишь?? Ты, блять, только что мне сказала, что дети два дня не ели! – Так ведь я же рыбу только утром наловила, ваша милость! – Сука… – я прикрыл глаза и попытался вернуть самообладание. – То есть вместо того, чтобы детей, два дня не евших, накормить, ты пошла её, рыбу эту злоебучую, продавать? – Я хотела денег заработать, ваша милость! У мужа день рождения! Думала, подарок какой возьму! У него куртка вся дырявая, – хотела новую взять, чтоб его порадовать! – Заткнись, короче, нахуй! – потеряв только что вернувшееся самообладание, въебал ей в ухо ещё раз. – Всяких пиздоболов я встречал в своей жизни, но ты… Сука… Честно говоря, я не считал, сколько раз ты мне сейчас спиздела, но глаз у тебя, в любом случае, остался только один, так что поступим мы вот как: ткнул мразь ножом в последний глаз, а затем пырнул в живот и оттолкнул гниду от себя ногой. Уходил под ласкающие слух вопли, катающейся по асфальту, истекающей кровью, ослеплённой суки. Вот же ж блядина… Пусть на самом деле эта "рыба" вряд ли кого убьёт: максимум обблюёшься или кровью посрёшь недельку, но она-то в глюках живёт и по-другому ситуацию видит. Подошла, мразота, хотела впарить мне отраву, смерть продать жуткую. Наверняка, это потому что я китаец. Расистка ебаная… Точнее даже фашистка. А с фашистами у меня разговор короткий… Хмурый и сердитый шёл ещё минут восемь. Крики уже не было слышно. Стало совсем как-то прохладно: уши начали зудеть от холода, рукам тоже дискомфортно. Вот, блять, – надо было у этой суки шубу забрать. Шёл бы сейчас как сутенёр, но зато с комфортом. С другой стороны, ушам моим это бы вряд ли помогло, да и в кровище она вся, так что, может, и похуй. Наконец дошёл до Обводного канала. Стоило выйти из-за угла, как ебальнику моему стало совсем хуёво: ледяной ветер принялся яростно обдувать его с реки. Сощурился и прикрыл глаза рукой. На мосту стоял мальчик… Лет десяти, в тёплой куртке и шапке. Держал что-то на руках. Перешёл дорогу и направился к пацану. Оказавшись совсем близко, разглядел, что он держал на руках: щенка. Маленького мохнатого пёсика. Пёсики – это заебись, вот только… Хотел было снова перепугаться, забеспокоившись, что теперь-то точно попал в глюк, но почти сразу передумал. Пиздюк, щенок… Вспомнилась история бабы ослеплённой жаждой продажи ядовитой рыбы: в ней как раз фигурировал сынок со щенком. Понятно, это не делало менее странным тот факт, что он стоит тут, на продуваемом ветрами мосту, с собакой на руках, но ведь и его мамаша ходила по пустой улице с вёдрами, полными человечины и кошачьих голов, и доёбывалась до китайцев, так что яблочко от яблоньки, хули… – Дяденька, купите щеночка, пожалуйста… – пропищал пацан жалобно, как только я оказался достаточно близко. – Ты для магазина своего место подебильнее выбрать не пробовал? Или тут рыбное место? Кстати, о рыбе: у тебя мамка есть? – Да, дяденька, есть… – закивал пиздюк. – Я бы не был на твоём месте так в этом уверен, пацан… – Ч…Что? – глаза пиздюка расширились. – Пп…почему это, дяденька? Вы знаете мою маму? Что-то случилось?? – Да нет, не боись, – махнул рукой я. – Просто время сейчас неспокойное, сам знаешь, вот и говорю: если утром мамка у тебя была – это нихуя не означает, что и сейчас есть. Мало ли её психопат какой ножом пырнул. Могло же такое случиться? Могло. Ты вот стоишь тут, собаками торгуешь, жизни радуешься, а она, может, тут неподалёку от боли вопит, по асфальту катается. Может, даже её не только в живот пырнули, но и глаза выкололи. Но это я гипотетически, разумеется, говорю, то есть теоретизирую. Знаешь такое слово – "теоретизировать"? – Н-н…нет, д-дяденька… – на глазах пиздюка выступили слёзы. – Не знаешь, значит… Хуёво, конечно… А книжки читаешь? – Н-н-нет,.. Ддд....д-дя-д-д-денька… – Книжки, значит, не читаешь… То есть неучем растёшь ебаным… А как вот ты думаешь: благодаря чему человек в космос полетел? Благодаря книжкам? Или умениющенков продавать, да честных людей наёбывать? – Ккосмос? Я н-н-не знаю, ч-что такое космос, д-дяденька… – Ну пиздец, блять, подрастает поколение – не знают, что такое космос… Хуй с ним. Давай сменим тему, а то я нервничать начинаю, когда узнаю, что кто-то про космос нихуя не слышал… Скажи-ка лучше, нахуя ты собаку продаешь? Да не боись ты – чего дрожишь? Я тебя в речку не выкину – я ж не ебанутый какой. Просто щеночком очень заинтересовался – всегда собаку хотел завести – вот и выспрашиваю… Пацанёнок расцвёл буквально на глазах. Реально, блять: как услышал, что я собачку купить хочу, выпрямился, вытер слёзы, порозовел, и почти даже заулыбался, но почему-то резко передумал и напустил на себя грустный вид. – У нас совсем нет денег, дяденька, и мама говорит, что мы не можем этого щеночка себе оставить… Четыре дня уж как сами ничего не ели – собачку нам не прокормить… В его голосе было что-то знакомое.... Интонация, манера говорить… – Не прокормить, говоришь? Послали бы папу на залив – рыбы наловить: там, говорят, столько рыбы не ядовитой – ёбнишься… Но это хуй с ним – о другом разговор.Пёс-то хоть породистый? – Не знаю, дяденька – я его в подъезде нашёл. Их трое там было – двое умерли, а этот живой оказался… – Да ты что?.. Ужас-то какой!.. Несправедлива жизнь к щеночкам, скажи? – Да, дяденька, очень жалко щеночка. Мама сказала, что просто на улицу выгонять нельзя – он много дней мучаться будет, прежде чем от голоду не помрёт, поэтому послала меня утопить, чтобы быстро всё закончить, чтобы долго не страдал… – Но у тебя оказалась в наличии предпринимательская жилка, так что ты, вместо того чтобы топить пёсиля, решил его какому-нибудь лоху за деньги впарить? – Я спасти его хочу, дяденька! – пиздюк состроил ангельский ебальник. – Очень жалко пёсика… Совсем недорого прошу! Вот сколько вам не жалко? – Недорого, говоришь?.. Хмм… Надо подумать… Дай-ка сюда. Взял щенка за шкирку – поднял перед глазами. Повертел какое-то время, прицениваясь. – Нее… Чёт хуйня какая-то, – отклонив свою голову, резким движением выкинул пёсика, нахуй, в речку. Пёсик даже не взвизгнул – улетел молча, с гордостью. Мужик. – Дяденька, что же вы?! – уже во второй раз выпучил глаза мальчик. – Шапку сюда дал, чмо! – злобно перебил я, сорвав с него шапку. Нахлобучил её себе на голову. Тесная, но не слишком… Мои уши наконец-то были спасены от ебучего холода… – Во… – зажмурился от облегчения. – Теперь заебись… – Дяденька, вы пёсика выбросили! – верещал пацан, не обращая внимания на проёбанную шапку. – В речку! Он же утонет! Теперь заплатить придётся, а то я папу позову! Сука, не даст насладиться моментом… Так звонко кричит… Взял пацана за шкварник и тоже выкинул в речку. Крик пиздюка оборвался глухим ударом. Ударом?? Развернулся, перегнулся через перила, глянул вниз… – Упс… Воды в Обводном канале не было. Пиздюк, с неестественно вывернутыми ногами, валялся на камнях, из-под его руки торчали лапы пёсика. До свежеиспечённых покойничков было метров десять. Да уж… Чую, в этой семейке коммерсантовменя точно запишут в список нежелательных клиентов… ---------- Глава А18. Чаепитие Глава А18. Чаепитие Какой-то я злобный стал. Вспыльчивый. Раньше, помню, мягче был. Или не был? Да похуй. Кто из нас в плохом настроении людей направо и налево не убивал при любой возможности? Дело житейское, короче, – нечего об этом думать вообще: захотел – убил с кайфом, блять. Вода из Обводного канала куда-то съебалась, причём, судя по всему, уже давненько, потому что там, внизу, повсюду стояли палатки, сараи, времянки, лежали полуразложившиеся трупы, ржавели машины. Живых, впрочем, видно не было. Может, спали ещё. Подхожу к Балтийскому вокзалу. Его фасад частично обрушился, оставив здоровенную дыру, похожую на вход в пещеру какого-то великана. Не скажу, что меня эта ассоциация охуенно воодушевила. Напротив, как-то я уже подостыл к дракам после последней воображаемой перестрелки с мусорами, и теперь хотелось… поесть. Да, просто, блять, поесть. Ох, я б сейчас чё-нить заточил. Рыбки копчёной, да с огурцами солёными, чтоб на зубах хрустели. И с хлебом тёплым, чтоб печкой пах… Я бы сразу с такого хавчика подобрел – бля будут… В общем, в нынешнем настроении, на голодный желудок, ни с кем драться не охота. Но уже понятно, что придётся. Почему? Да потому что, блять, дыра здоровенная в стене и как раз по размеру слона. Слоны… Сука, в эту дырень как раз слон пролез бы, и наверняка, ебать его в хобот, и пролез… Бля буду: внутри меня слон поджидать будет. Уже представляю, как он сидит на кафельной плитке в центре холла и елдак свой слоновий раздрачивает, собственный хобот насасывая, в предвкушении, как меня сейчас ебать будет. Наверняка, ещё и не один будет, а с друзьями – потому что если уж мне везёт, то по полной… Короче, дорогу переходил в не очень пиздатом настроении и с полным пониманием: придётся пиздиться. Проверил ножи, чутка покрутил руками в воздухе – размялся. Можно было бы, конечно, туда не идти, отказаться от этого ёбаного "поиска сокровищ", потому что приключений в этом "охуенном путешествии" я встретил уже куда больше, чем хотел бы. Но тогда возникает вот какой вопрос: хули в этой жизни, злоебучей, ещё делать-то? Так что тут либо действовать согласно плану Прекрасноликого хуесоса и надеяться, что в итоге всё распетляется как-то само по себе, либо хуй его знает, что делать, потому что в этом пизданутом мире ничем вменяемым заниматься не хочется, да и как-то неудобно даже. Ну, то есть все тут ёбнулись, надевают друг друга типа как свитера. А я что? Буду жить нормальной жизнью среди всего этого пиздеца? Книжки читать, гулять, размышлять о возвышенном всяком… Да хуй там: я буду как полный шизик выглядеть, со своей книжкой сидя на скамейке в парке, когда вокруг статуи стоят с мужиками ёбнувшимися, а рядом бабули голых баб землёй кормят. Да и к тому же не стоит забывать, что я и сам отчасти ёбнутый, и часть эта с каждой минутой увеличивается… В общем, вариантов нету: иду убивать слонов. Перепрыгивая выломанные куски штукатурки и кирпичи, поднялся по каменным ступеням к дыре в стене, вошёл через эту дыру на вокзал и… Чуть не въебался в гигантскую морду… Морда какого-то ёбаного слизня. Расстояние от пола до глаз – метра три, ебальник отдалённо похож на человеческий, только без носа. Между сомкнутых пухлых губ вылезает наружу и стелется метра на четыре длинный розовый язык. Кончик этого языка облизывает какого-то голого мужика, который, весь мокрый от слюней, крутится вокруг себя и весело хохочет от щекотки. Глаза слизня прикрыты, а вся морда скривилась в умиротворённой гримасе наслаждения: слизень явно заебато проводил время… Ещё раз посмотрев на хохочущего мужика, решил даже не пытаться понять, что тут, нахуй, происходит и попиздовал дальше. Обошёл голову слизня и понял, что вопросов сегодня будет много… Длинное тело слизня, шириной и высотой в вагон поезда, протянулось через весь вокзал, уходило на перрон через ещё одну дыру и там терялось, падая на пути. Но вопросы вызывало не это. Точнее, не только это. Тут были десятки кофейных столов, за которыми, в плетёных креслах, сидели наряженные в пышные платья и фраки люди. Они пили чай из фарфоровых кружек, разливая его из фарфоровых же чайников, и заедали его пирожками из вазочек, сделанных из того же ёбаного фарфора. Но, кроме тех, кто пил чай, были и те, кто пришивал свою одежду к слизню… Реально, блять: они снимали с себя одежу – носки, штаны, платья, исподнее – и пришивали их к телу слизня разноцветными нитками, которые брали из расставленных параллельно его туше плетёных корзин. – Ну всё, блять… Не в силах больше сдерживаться я решительно направился вперёд к ближайшему столику, за которым сидела бабуля в выёбистой шляпе с павлиньим пером. Подойдя к столику, подпрыгнул и залихватски плюхнулся в свободное кресло. Схватил пирожок и откусил кусок. – Мммм… Фкуфнятина! – закатил глаза я. – Бабуля… плефни кафейфу! Показал старушке пальцем на стоящую рядом со мной чашку. Следующие минут двадцать я хуячил пирожки с капустой и запивал чаем, постоянно прося бабулю подлить ещё. За это время я успел разгадать "тайну слизня". Эти уёбки пришивали к нему одежду, снимая с себя по одному предмету. Как правило, после каждого предмета они делали перерыв на попить чайку или просто поговорить с кем-нибудь. Как только кто-то пришивал к слизню последний предмет одежды, слизень издавал какой-то радостный стон, после которого весь зал поднимал руки к небу и счастливо кричал: "Слижи его тяготы!". Затем счастливчик терялся по ту сторону головы слизня и вскоре начинал хохотать, как ебанутый, судя по всему, подвергаясь акту слюнявого облизывания. – Сюда приходят те, кто всё потерял… – вдруг подала голос бабуля. – Те, у кого больше ничего не осталось, но кто не перестал любить жизнь.... Это существо – не просто к… – Завали ебальник, нахуй! Выбросил кулак прямо в челюсть внезапно распиздевшейся бабке. Этого, разумеется, хватило, чтобы бабуля улетела со стула, причём, что не может не радовать, молча, потому что до падения успела отрубиться. Почему все хотят рассказать мне какую-нибудь злоебучую историю? Что за любовь у людей к историям? Не удивительно, что столько книг в мире: этим ебанутым дай только возможность присесть кому-нибудь на уши. Вот взять хотя бы меня: я никогда никому ничего не рассказываю, потому что не имею привычки заёбывать людей. Нет, правда: кто решил, что для того, чтобы рассказать байку незнакомцу, не надо даже разрешения у него спрашивать? Почему, если ты трахнул без спросу бабу – ты насильник и мразь, а если без спросу начал ебать человеку мозги своими рассказами – то всё окей? Мерзость, блять. Это самое настоящее информационное изнасилование. А то, что я вырубил разговорчивую бабку, – самооборона. Я защитил себя от интеллектуального изнасилования, ёбт. Разъяснив всё себе и чувствуя теперь свой поступок вполне себе закономерным и правильным, поднёс чашку ко рту, собираясь продолжить своё умиротворяющее чаепитие, но заметил, что в зале внезапно стало тихо. Ни смеха, ни разговоров… Оторвал глаза от чашки. Все смотрели на меня… – Эмм… Это была самооборона… – попробовал объяснить я. – Она хотела меня изнасиловать… Интеллектуально. Ответом мне была тишина… –Она споткнулась, – попытался отпиздеться я, поняв, что принять правду они не готовы. К сожалению, врать у меня никогда не получалось, и сейчас, кажется, тоже вышло не очень. Во всяком случае все продолжали молча пялиться, а не вернулись к своим делам, как я рассчитывал. Внезапно с места сорвался какой-то пиздюк. Он рванул через весь зал к дверям в стене. Пробежал пустой киоск с разбитыми окнами, на котором было написано "Шаверма на углях". В следующий миг я оказался у киоска. Я вошёл внутрь. Звякнул колокольчик над дверью, в киоске сидел лишь один мужик в тёмной кофте с длинными рукавами, мятых джинсах и заношенных вусмерть кроссовках. – Что будете? – спросил мужик за прилавком. – Ничего, – покачал головой я. – Я к другу. – Ничего себе. Овца назвал меня другом… – Не поворачиваясь ко мне заговорил мужик в кофте. – Что удалось узнать? – тихо спросил я, садясь рядом. – Ты лезешь в очень мутное дело. У них связи везде, до самого верха. Безполётная зона, охуевшая маскировка от спутников. Зону поиска сократить не удалось. – Кто они? – Никто не знает. У них нет каких-то явных политических амбиций и это не военные. Судя по всему, какая-то научная организация, контролируемая хер знает кем. Но это выше Империи. Теневой конгломерат или хуй его знает… Тебе лучше не лезть в это. Совет от друга. – Я уже залез. Мужик вздохнул и положил на стол чёрный пакет. – Там всё, что ты просил. Уверен, что не нужно прикрытие от наших ребят? Неофициальное. – Уверен. Это дело для одного. Взял пакет, встал, кивнул на прощание и вышел из киоска. На вокзале было людно. Разговоры, топот, сообщения о пребывающих и отбывающих поездах. Вышел из вокзала. Тут меня поджидала маршрутка. На лобовом стекле картонка с текстом "До Петергофа", текст повторялся на китайском языке. В следующий миг меня всосало обратно на вокзал и бросило на стул, за которым я недавно пил чай. Все по-прежнему пялились на меня, словно чего-то ожидая… – Ну… Извините? – попробовал разрядить обстановочку я. Не сработало. Ой, да и хуй с ним. Что они сделают? Засмотрят меня до смерти? Взял пирожок и откусил хороший кусок, запив чаем. Пусть сидят, блять, а если кто рыпнется, расхуярю тут всех одной бесконечной вертушкой, крутясь по залу как смерч… Беззаботно пил чай я ещё с минуту, а потом начал замечать что-то странное. Ну как начал: тут всё было пиздец каким странным, но то, как они на меня смотрели… Они явно не ждали моего раскаяния и извинений – они словно наблюдали за чем-то интересным, за каким-то представлением: я чувствовал себя как певица на сцене, на которую все смотрят, ожидая, когда же она наконец запоёт. Или… Как ёбаный козёл в клетке тигра, на которого все пялятся в ожидании, пока его сожрут… От последней мысли стало не по себе. Ещё и этот подозрительный шорох за спиной… Погоди, блять, – какой нахуй шорох?? Резко поворачиваюсь. Ну бля, так и знал, что непросто так эти пидорасы на меня пялятся… Ко мне медленно подползал ебальник слизня. Очень медленно, по несколько сантиметров за одну конвульсию, – а именно конвульсивными движениями он двигался. Стоит отметить, теперь ебальник его не выглядел умиротворённым: широко распахнутые глаза сверлили меня злобой, язык яростно тянулся в мою сторону… Походу червячок обиделся за бабулю… Стоп! Какой нахуй червячок? Фарфоровые кружки, франты в выёбистых нарядах… Ёб. Твою. Мать… Я почувствовал, как пирожок в моей руке намокает и холодеет. На до этого освещённый сквозь стеклянный потолок лучами солнца зал тяжёлой тучей опустилась мрачная серость. Слизень в одно мгновение превратился в слона. Слона, к которому пришиты десятки туш других слонов, создавая неебически длинную многоножку. Животное смотрело на меня полными страданий, измученными и бесконечно усталыми глазами и тянуло ко мне свой хобот. Вся пасть и хобот испачканы кровью, то ли его, то ли тех, кого он "облизывал". К жопе животного пришито обезглавленное тело другого слона, к его жопе ещё одно, затем ещё, и ещё, и ещё. Разумеется, живым было только первое животное, и теперь оно медленно ползло ко мне, пытаясь совладать с весом пришитых к нему мёртвых, гниющих собратьев. Слоны были сшиты друг с другом нитками изаплатками из лоскутов человеческой плоти. Их бока и лапы, тоже были обшиты человеческой плотью, будто какими-то пиздоватыми украшениями. В нос ударил словно бы только сейчас появившийся нестерпимый гнилостный смрад. В помещении стало душно… Несчастному слону с таким прицепом до меня было ползти ещё минут десять, так что время разглядеть всё хорошенько у меня было. Я перевёл взгляд на столы. Голые люди. Грязные, лохматые, окровавленные и искалеченные. Кто-то успел лишь немного посрезать с себя кожу, кто-то уже выглядел так, словно его вывернули наизнанку. Они действительно смотрели на меня, как и в глюке. Но не все. Многие лежали на столах без сознания, некоторых рвало в… чайники… Кто-то отрезал себе язык… Скривившись, я нехотя опустил глаза, понимая, что, наверняка, нихуя хорошего сейчас не увижу… Но небольшая, робкая надежда оставалась… В моей руке был не пирожок, а надкушенный человеческий язык, а в чашке… В чашке была кровавая блевотина… Ну ёб твою мать… На столе в небольшой грязной кастрюле в бульоне из крови лежали человеческие языки. Хотел бы я сказать, что их там было с горкой, но, кажется, минимум половину этой кастрюли я успел сожрать. Ровно как успел выпить и половину пластикового электрочайника блевотины… В какой-то момент я серьёзно подумал блевануть, но потом решил, что не хочу, чтобы чужая блевотина с языками проходила через мою глотку ещё раз… Да и в целом-то не всё так плохо: голод я больше не чувствовал, да и вряд ли, после такой вот хуйни, когда-нибудь ещё почувствую… Не без отвращения отбросил язык и чашку с блевотой, которые до сих пор держал в руках. – Аммммааааммм! – хором замычала толпа, вставая с мест. Вот, блядство, а ведь в глюках я слышал их разговоры. Да, ёбт: как раз за разговоры я вырубил бабку, которая сидела рядом со мной. Получается, я вырубил её незаслуженно… Бессердечный узкоглазый ублюдок… Или нет. Я же не знал, что на самом деле она не разговаривала… Да и вообще: была ли эта бабуля на самом деле? Приподнялся и посмотрел за стол. На полу лежала безногая баба или бабуля, на которой кожа осталась только на одной руке и половине лица. Была, но частично… – Фу, блять… – вдруг с удвоенной силой подурнело мне: организм отторгал чужую блевоту и языки – не прижились, сука… Есть и хорошие новости: повскакивавшие с мест пизданутые на этом и остановились. Думал, может, наконец, кинутся меня пиздить, но нет: просто недовольно намычали на меня за неуважение к традиции чаепития. Или блевотоскровьюпития – если быть более точным. Короче, опасения мои продолжают оправдываться. Глюки накрывают меня всё чащё и чаще, а последствия становятся всё более хуёвыми. Мне нужно как можно быстрее добраться до финальной точки этого злоебучего маршрута. Правда, по-моему, "страшноёблый" ничего не говорил о том, что я исцелюсь, если дойду до места назначения. Или говорил? Да, по большому счёту похую. Лучше пусть меня там заглючит под его присмотром или под присмотром счетоводов. Запрут в камере, да буду наслаждаться глюками без страха внезапно обнаружить себя с полной жопой хуёв и счастливой улыбкой. Только вот следующую точку своего путешествия я так и не узнал… Может быть, один из этих ёбнутых, пьющих блевню в прикуску с языками, был тем, кто должен был отдать мне следующую карту? Хуёво, если так, потому что хер я буду сейчас обшаривать всех этих мудаков в поисках ебучей карты, да и спросить не получится: они тут все словно языки прикусили… Не лучшая моя шутка. Хорошо, что в слух не озвучил. Есть ли смысл их обшаривать? Хотя, что тут обшаривать-то? Они все голые. Блять, а может тут козлоёблые тусовались? Типа тоже мини-база у них была? На вокзале этом злоебучем. А психопаты пришли сюда со слонами и всех разъебали. Судя по длине слоновьей многоножки – слонов тут было более чем дохуя, и если они все разом сюда забежали, то могли целую армию козлоёблых затоптать, даже вооружённую, особенно если напали ночью, когда большинство вояк спали. А вообще непонятно ещё вот что: откуда в этом городе столько хоботастых? Это ж не Египет, блять… Стоп. В Египте разве есть слоны? Там вроде Пирамиды… Да и Египет вроде бы не город нихуя… Ладно, сейчас не об этом: надо думать, как мне понять, куда дальше пиздовать. Погоди-ка, блять… Я же знаю куда. В ёбаный Петергоф! В глюке я вышел к маршрутке, на которой было написано "Петергоф", а глюк этот явно не просто так мне показался. Я буквально чувствовал в нём присутствие типа с кривым ебальником. Только вот что это за хуйня такая – Петергоф этот? Магазин какой-то? Знакомое что-то, блять… Достал карту. Долго изучал. Очень долго. Я бы и дальше на неё глаза пучил, если бы мне не прилетело в ебальник мокрым хоботом. Слетел со стула, со всей дури уебался обо что-то твёрдое. Почему-то вспомнился убегающий куда-то пацан – тот, что сорвался с места, когда я рубанул распиздевшуюся не к месту старуху. Куда он побежал? От этой мысли меня отвлёк ещё один удар хоботом, на этот раз по ногам, но в опасной близости от яиц. Короче, потом об этом подумаю. Вскакиваюна ноги. Хотел было выхватить нож и заебашить хоботастого, но у него такой, сука, печальный вид… Он может меня и пиздил, но явно без всякого удовольствия, – словно его заставили, а всё, чего он хочет, пойти дальше облизывать голых мужиков. Эх, блять, живи, червяк ты африканский… Отпрыгнул на несколько метров, чтобы покинуть зону досягаемости его хобота. – Аммммааааммм! – недовольно замычала толпа, видимо, ожидавшая кровавой пиздиловки, а не сцены проявления человечности и великодушия. В следующий миг мне очень болюче прилетело по ебальнику. А точнее по обратной стороне ебальника. В смысле по затылку. Чуть выше затылка. Я уже было передумал насчёт своей жалости к несчастному животному и собирался прилюдно трахнуть его в хобот, перед тем как ослеплю и вскрою аорту, как вдруг заметил движение сбоку, – у той стены, к двери которой недавно съебался пацан. Картина сложилась в моей голове раньше, чем я перевёл туда взгляд, и сложилась она верно, потому что, когда я наконец его туда перевёл, – увидел толпу… ёбаных рыцарей. Нет, в моей голове, разумеется, сложилась не совсем такая картина. Я лишь понял, что пиздюк привёл кого-то, а вот, что он позвал именно злоебучих рыцарей, вооружённых палицами, мечами, копьями и пращамя, – от одной из которых мне, судя по всему, и прилетело, – я подумать не мог… Решив, что меня снова начало глючить, я перевёл взгляд на чаепистов. Это по-прежнему были голые истерзанные ебанаты, пьющие тошноты. Значит, меня не глючит. Перевёл взгляд обратно на рыцарей. Видимо, решив, что дали мне достаточно времени разглядеть их, они, скрипя латами, зашагали в мою сторону. Вот блять… Пиздиться с толпой рыцарей не очень хочется. Раскидать им в аорты ножи не выйдет: они в латах. Так что придётся подходить к каждому в упор, выискивать щели в броне, тыкать туда ножами… Выглядит как дохуя работы, короче. А у меня тяжесть в животе просто дикая – обожрался языками под завязку. Короче, пиздиться с ними я не буду, так что лучше свалю отсюда на улицу и найду кого-нибудь более или менее вменяемого, чтобы рассказал мне, что такое ёбаный Петергоф. Отыскал взглядом свою карту, подошёл, забрал и не спеша дал по съёбам. Не успел отойти и на пять шагов, как в спину прилетело что-то тяжёлое. – Аууч, блять! – обернулся с недовольным ебальником. Успокойся, Чан: они тебя провоцируют. Будь выше – не реагируй. Не опускайся до их уровня… Выдохнул. Ладно, суки, сейчас я вам покажу, кто тут папочка… Подняв в воздух пыль, сорвался с места и побежал, петляя, к выходу. Ха! Суки – хуй вы попадёте в ловкого Чана! Выскочил на улицу, наступил на кирпич, он поехал под ногой, я полетел с лестницы кубарем.... – Уффф, блять… – Господин Йонг? – обратился ко мне голос. С земли поднялся только один из нас. В смысле, моя гордость осталась лежать в пыли. Передо мной стоял отряд козлоёблых. На фоне запарковались четыре чёрных грузовика и одна крупная шаговая машина, шипящая пневматикой и поскрипывающая стальными суставами и хуёво смазанными поршнями. ---------- Глава А19. Забытая дорога Глава А19. Забытая дорога – Вы кто, блять, такие? – поинтересовался я, недовольно осматривая шайку свидетелей моего унизительного падения. – То есть погоди, нахуй. Кто вы, – я знаю, – козлоёблые. Но что вы тут делаете? Козу потеряли? – Отряд Серафим-012, сэр, – ответил хуй, визуально ничем не отличавшийся от остальных: никаких опознавательных знаков, шевронов или ещё какой хуеты, указывающей на его старшинство, – на нём не было. – Мы получили приказ доставить вас в точку "В". – Доставь меня лучше в точку "Стейки с картошкой и солёными огурцами". Усталочень и жрать хочу. Я там, – ткнул большим пальцем за спину, – на вокзале, в заварушку попал нехуёвую: сотня вооружённых ебанутых, злобных, агрессивных, да ещё и со слонами. Всем известно, что я от драк не бегаю, так что пришлось резню устроить. Бойню, блять. Вот этими руками расхуярил человек пятьдесят ёбнутых. С вокзала выбежал, чтобы остатки сюда выманить и на свежем воздухе добить, так что ща недобитые повалят. Но раз вы здесь – то сами уже с ними доразберётесь, а то я, упал когда, спину, кажись, потянул. Там осталась пыль: человек двадцать – самых ссыкливых, кто в задних рядах прятался, так что вы, думаю, справитесь… В животе заурчало. Сука… А ведь жрать реально охота… Я ж думал, что никогда в жизни больше есть не захочу, после чаепития блевотного, а прошло сорок секунд и всё – опять голодный. Может, глисты у меня завелись? Ну и ладно – я не жадный, хули, могу и себя прокормить и червяков. – Тогда нам лучше не терять времени, сэр, – отозвался козлоёблый. – Нужно как можно быстрее доставить вас в точку "B". Это задача первостепенной важности. – Первостепенной, говоришь? Так хули вы тут человека своего не оставили, чтобы узнать, когда я сюда приду, раз я для вас такой важный хуй? А если бы я два часа назад сюда пришёл? Я догадаться должен был, что вы сюда через пару часов приедете и ждать? Хоть записку бы, блять, оставили. Заодно указали бы в ней, что на вокзале ныкается сотня вооружённых психопатов, готовых растерзать любого бедолагу, забредшего в их угодья… Это хорошо, я человек подготовленный, спецназёр. А если бы лох какой зашёл? Да его бы, нахуй, в клочья порвали из-за вас долбоёбов… – Простите, сэр, не хочу ставить вас в неловкое положение, но… – хуй в маске замялся. – Ты уже поставил меня в пиздец какое неловкое положение, когда позволил зайти в здание полное поехавших головорезов, так что уж не робей теперь – добивай меня, блять. – Хорошо, сэр.... Как скажете, сэр.... Сэр, наш отряд контролирует эту территорию посредством видео наблюдения, – затараторил козлоёблый, явно спеша закончить речь как можно быстрее. – Камеры установлены как по периметру здания вокзала, так и внутри него. Наш автономный штаб находится в замыкающем грузовике. Мы выдвинулись к вам сразу, как вы вошли на вокзал, и контролировали ситуацию внутри, по мониторам. Мы не оставляли никаких предупреждений об опасности внутри вокзала, потому что захватившие его заражённые не представляют угрозы: у них безобидное для посторонних помешательство. Среди них есть заражённые в латах, но они только картошкой гнилой кидаются и всё. Заражённые в латах ходили бы за вами, пока вы не покинете вокзал, и кидались картошкой, но холодное оружие применять бы не стали – им их вера не позволяет… Ещё раз прошу прощения, сэр, за то, что поставил вас в неловкое положение… Оу… Неудобнячок вышел… Я-то тут рисовал им историю, в которой в жуткий замес попал, а они, значит, видели, как на самом деле всё было… И побег мой, позорный, стало быть, тоже видели… –Погоди-ка… – как мужик поспешил сменить тему я. – Точка "В" – это Петергоф? – Так точно, сэр. – охотно поддался козлоёблый. – Точка "В" находится в Петергофе. В настоящее время там… – Расскажешь по дороге! Надо торопиться! В какую тачку мне залезать? – В центральную, сэр. Он указал мне на центральный в конвое грузовик и скомандовал всем грузиться. Залезая в кузов, я надеялся, что этот уёбок поедет в другой машине. Мои надежды не оправдались… Не успел я усесться на мягкое сиденье бортовой скамейки и пристегнуть ремень (не хочу летать по всему кузову, если дорога окажется ухабистой, а водила – долбоёбом), как в кузов забрался этот пидор. Узнал я его по голосу, которым он раздавал команды. Он сел рядом со мной, но, слава богу, возвращаться к теме вокзала не стал, предпочтя заговорить о чём-то другом, делая вид, что забыл моё привокзальное фиаско: – Там сейчас очень горячо, сэр. Назидатели пытаются прорвать оборону и войти в город. Притащили с собой Божьего Сына. В общем, всё серьёзно: приказано стянуть туда все доступные силы. Меня подмывало спросить, что за Божий Сын воюет на стороне Назидателей, но я понимал, что короткого ответа не получу, а слушать пятиминутную, полную драматизма историю, желания не было. Так что в пизду: счастье в неведении. – Говорят, грядёт решающая битва, и то, что происходит сейчас, – её начало. Назидатели бросят на нас всё и пойдут ва-банк. И это разумно, скажу я вам, потому что если мы потерпим поражение тут – то потерпим его везде. У нас не так много ресурсов осталось, назревает конфликт с МОИК, да ещё и утром стали поступать данные о случаях заражения К-вирусом. Ёбаный РПГ начал сводить с ума наших… Ой, простите за мат, сэр! – Ты охуел, блять?? – изобразил крайнюю степень недовольства я. – Как ты смеешь своим грязным помелом унижать мой изысканный слух?? Я, блять, начитанный человек – меня от матов коробит! С дружками своими будешь материться, долбоёб, блять! Чтоб до конца поездки тебя больше не слышал, чмо ебучее! Понял, меня?? – Так точно, сэр! Понял Сэр! Прошу прощения, сэр! – отчеканил он и поспешно отвернулся. – Ну и отлично! Сплющил своё ебало и смотри в другую сторону! Аж бесишь, блять! Настала тишина… Заебись… Долгое время я в полной тишине наблюдал через открытый тент едущий за нами грузовик, водила которого явно о чём-то пиздел с напарником, потому что постоянно поворачивал в его сторону ебло; наблюдал за бегущей следом за замыкающим грузовиком шаговой машиной, машущей на ходу щербатыми стальными клешнями; наблюдал пейзажи: разъёбанные деревеньки, пустыри, леса. Идиллия, блять… Но идиллия никогда не длится слишком долго. Во всяком случае в моей жизни. И эта идиллия не стала исключением… В какой-то момент шаговая машина резко остановилась, – наверняка, зарывшись стальными ступнями в асфальт, ухватив при этом замыкающий грузовик за кузов. Мгновение, и вот шаговая машина уже поднимает грузовик в воздух на своих мощных руках и обрушивает его на землю. Дикий шум, скрежет металла, крики. Раздаётся стрельба… – Прибавить газу! Увозите нас отсюда нахер! Быстро! – закричал козлоёблый, вскакивая на ноги и хватаясь за поручень под потолком. Я на автомате хотел было дать ему в ебало за то, что снова открыл рот, да ещё и опять стал материться, но передумал: ситуация странная произошла, и нет ничего зазорного спиздануть что-то на матерном. Он же случайно, на эмоциях… Взрыв. Мы уже были достаточно далеко, когда он поглотил грузовик и закрыл от нас шаговую машину. – РПГ… – многозначительно сказал козлоёблый, возвращаясь на место. – И что пилоту могло приглючить? – Вряд ли мы это узнаем, сэр, – пожал плечами он. – Я видел много жутких вещей, которые творили заражённые, но редко у меня получалось догадаться, чем они были мотивированы в их безумии… Так что скажу лишь, что на эту шаговую машину очень рассчитывали наши ребята на передовой… – Ну, теперь у вас есть машина посерьёзнее… Если есть чем заплатить… Я не видел его лица, но он явно смотрел на меня с непониманием, так что пришлось указать на себя и уточнить: – Я бы голыми руками разъебал семь таких шаговых машин, в одно ебало. Снова тишина. Походу козлоёблый не сильно-то мне поверил. Вот уёбок: видел бы ты, как я слона ножом захуярил… Нет, про слона я ему рассказывать не стану – это же история для провокации драк, как я говорил, потому что никто в неё не поверит, а сейчас мне не нужно драться – мне нужно доехать до точки без приключений. Хотя, судя по тому, что за последние минут тридцать уже успел ёбнуться пилот шаговой машины и разъебать со взрывом один грузовик – шансов доехать без приключений у нас очень, блять, мало… Короче, пусть себе не верит. Я-то знаю, что реально разъебал бы семь таких хуёвин. Со своими-то сверхспособностями… Дальше ехали в тишине, но не долго. Минут через пять или десять, грузовик остановился. – Выходим, господа! – встал с места козлоёблый. – На дороге завал… – Это у тебя предчувствие такое? – поинтересовался я. – Это у меня связь с водителями, сэр, – постучал себя по шлему козлоёблый. – А это у меня кулак Смерти, – показал ему свою колотушку. – Которым я тебе в ебало дам, если дерзить мне будешь, чмо. Толкнув охуевшего пидора плечом, спрыгнул из кузова на асфальт. Чуть прошёлся. Огляделся. Остановились посреди улицы: слева пятиэтажка, а справа высотка – этажей тридцать, наверное, – считать впадлу. Впереди, перед первым грузовиком, поперёк дороги стоит обгоревший автобус. Вокруг него уже суетятся солдаты – цепляют тросами, видимо, чтобы стянуть с дороги. – А объехать по соседним улицам никак? – вновь проявил любопытство я, обратившись к спустившемуся следом козлоёблому. – База дальше по этой улице, сэр. Дорогу всё равно надо освободить, чтобы иметь прямой отход в Санкт-Петербург. Задержимся буквально на несколько минут. Тем более не ясно, что там на соседних улицах за ситуация: тут же боевые действия в нескольких километрах, считай. При попытке обогнуть затор можем лишь потратить лишнее время. И действительно. Стрельбу и шум заварушки тут было слышно очень хорошо. Хуй знает, почему я не обратил на это внимание раньше. Нет, правда: шумело пиздец как, а я только сейчас заметил. Прошёл вперёд, к автобусу, обогнул его сбоку, глянул на улицу: раздолбанная дорога, побитые снарядами, и хуй знает, чем ещё, дома, машины все стащены с дороги на тротуары, видимо, чтобы освободить путь. – Собаки! – заорал кто-то, а в следующий миг раздался взрыв. Меня бросило на угол здания, и, конечно же, я успел подставить руки и не уебаться в него башкой. Пизжу – нихуя я не успел подставить никуда руки и уебался в угол башкой. Отрубился. Снова. Или почти отрубился. Взрывы, стрельба, крики сквозь дикий звон в ушах. Ёбаная катавасия, мешанина злоебучих звуков. Нихуя не понимаю… – Заберите Господина Йонга! Уходим в здание! – расслышал я чьи-то команды. Кто-то поднял меня под руки и куда-то потащил. Я хотел открыть глаза и посмотреть, что вообще происходит, но почему-то не смог этого сделать: я словно бы спал и бодрствовал одновременно: слышал, но хуёво соображал, что происходит, где я и кто. Стрельба, крики, снова стрельба. Звуки выстрелов глушили теперь куда сильнее: мы явно зашли в здание… Отключился. Стоюна лестничной площадке перед обитой кожей дверью. Хочу открыть её, но не могу. Сколько раз я приходил сюда? Сколько раз пытался найти в себе силы войти. Там, в квартире, в спальне лежат останки моих сестёр, отца и матери. Должны лежать… Из-за двери раздаётся рёв. Оглушающий, жуткий, полный ненависти и боли. Дверь срывается с петель и сносит меня. Темнота. – Зачистить этаж! – кричал какой-то голос. – Что делать с випом?? – спросил кто-то прямо над моим ухом. – Оставь тут! Если не может стоять – положи на пол! – Слышь, друг, постоять сможешь? – спросил голос у уха. – Д… Д-даа, – пробормотал я, пытаясь понять, что происходит. Нащупал под рукой что-то твёрдое. Слава богу, не чей-то стояк… Стена. Твёрдая стена. Сука, где я? Что случилось? Кто кричит? Что, блять, происходит? Как много ёбаных вопросов… Опёрся о стену. Открыл газа. Передо мной длинный просторный коридор: побитый кафельный пол; толстые ржавые трубы, идущие по пожелтевшему от сырости потолку; по сторонам – шпаклёванные гипсокартонные стены, которые никто не удосужился покрасить, и светлые деревянные двери, установленные по обе стороны коридора через каждые несколько метров. – В сторону, мужик! – грубо пихнул меня кто-то, оттолкнув к стене. Мимо прошагала компактная стрелковая установка с оператором, облачённым в чёрную броню. Проходя мимо, оператор на мгновение повернул голову в мою сторону. Лицо защищала чёрная маска с нарисованной на ней белой угловатой козьей мордой. Из сурового вида глазных прорезей тускло светило синим светом. Шаговая машина – по сути тяжёлый пулемёт, защищённый многослойным полимерным прозрачным щитом и имеющий две механические ноги. Такая херовина шла, повинуясь рукам оператора, ведущего её за две рукояти: она чутко реагировала на все его движения и могла не только развивать скорость вплоть до скорости человеческого бега, но и круто разворачиваться на месте, приседать, подниматься по ступеням и даже переходить в режим тарана, чтобы выносить запертые двери. Шаговая машина, ведомая оператором, ушла вперёд метров на семь. Из глаз оператора ударил яркий синий свет. Он провёл взглядом по левой стене коридора, а затем, развернувшись, просканировал стену справа. Наконец, он повернулся в мою сторону и стал разъяснять ситуацию специальными жестами. Хер знает, зачем он это делал: понял только, что справа за стеной, походу, прячется двадцать два человека, а слева – восемь. Что мне делать с этой информацией? Заказать на всех хавчик с доставкой? В следующий миг моя голова чуть не взорвалась к ебеням. Этот мудак начал потрошить стену одной бесконечной очередью, ведя стволом из конца в конец. Почему-то в этот момент мне вспомнились "Спартанцы", обстреливающие поселение огородников. Двери разрывало в щепки, стены – в труху и пыль, и эта пыль быстро залила коридор. Так быстро, что уже через мгновение сквозь её плотные облака я видел лишь вытянутое дульное пламя неустанно хуячившего пулемёта. Закашлявшись, я отвернулся. За моей спиной сквозь серый туман на меня смотрели десятки синих глаз… Пыль хлынула в мои лёгкие, дышать было невозможно, я начал задыхаться, упал на колени, а потом и вовсе распластался на полу. По моей спине стучала цементная крошка, в ушах шипело. Я попытался вдохнуть, не получилось. Нужно свалить отсюда нахер… Снова отрубился. Блять… ---------- Глава А20. Сын Божий Глава А20. Сын Божий Иду по тёмному тоннелю подземки. Дорогу освещает хуй пойми откуда светящий тусклый луч фонаря. Шорох где-то впереди, во мраке. Останавливаюсь. – Кто здесь? – спрашиваю в надежде, что отзовётся какой-нибудь бродяга, ночующий между рельс. Шум усиливается. Кажется, словно я разбудил что-то огромное, и теперь оно поднимается на ноги. Через мгновение это "что-то" бьётся о свод тоннеля… – КТО ЗДЕСЬ?? – раздаётся жуткий, громогласный голос похожий на… уродливую копию моего собственного. – Что ты, блять, такое?? – делаю шаг назад и выхватываю обрез из набедренной кобуры. – ЧТО ТЫ, БЛЯТЬ, ТАКОЕ??? – передразнивает меня жуткий голос. С низким гудением меня начинает волнами окатывать холодным, даже ледяным ветром. Лицо замерзает, словно я оказался на улице зимой… Эти волны похожи на… дыхание… Хочу пустить очередь в темноту, но почему-то это оказывается таким же сложным делом, как пустить пулю себе в висок… Словно срабатывает непреодолимый, животный инстинкт самосохранения. – Что… что ты такое? – спрашиваю снова. – ЧТО… ЧТО Я ТАКОЕ?!?! ЧТО Я ТАКОЕ?!?! ЧТО Я ТАКОЕ?!?! Из темноты вырывается огромная многорукую тварь, похожая на гигантскую, гротескную копию меня самого, причудливым образом собранную из сотен мертвецов. Она истерично, одно за другим бросает к моим ногам гниющие тела, срывая их со своей груди. Я отпрыгиваю снова и снова, уворачиваясь от трупов, пока наконец не замечаю, что это тела моих детей, моей жены, моих родителей. Последнее тело я ловлю, не дав упасть на рельс. Это моя сестра, в её голове дыра от удара ножом… – Что ты такое, Йонг? – спрашивает меня тварь уже гораздо тише, почти шепотом. С любопытством склонив голову набок… – Я Чан… – неуверенно отвечаю я. – Отморозок… Чан. – Ты стал страшнее своего страха? – спрашивает тварь, пригибается к путям и заглядывает мне в глаза. Я молчу. К горлу подступает ком. Тварь протягивает голову вперёд. В нос бьёт привычный запах смерти. Она шепчет мне на ухо голосом моей сестры, который, как мне казалось, я давно забыл: – Это уже никого не спасёт… Господин… ЙОНГ!!!!!! Её голос срывается на вопль, от которого темнеет в глазах. – Господин Йонг! Господин Йонг! – её голос словно удаляется, эхом отражаясь от стен тоннеля. Наконец он становится совсем тихим, словно меня зовёт обычный человек, стоящий где-то неподалёку. – Господин Йонг! Господин Йонг! Я открываю глаза. – Господин Йонг! – надо мной навис козлоёблый и тряс меня. – Ты охуел что ли, блять? – поинтересовался я, косясь на трясущую меня руку. – По ебалу давно не получал? – Господин Йонг, вы почти сутки проспали! Капитан просил вас разбудить! – Не произноси при мне это имя. Не люблю… – Какое сэр? – Капитан. У меня от него очко сжимается в порыве неконтролируемого инстинкта самосохранения… Технически, капитан, конечно, не имя, но фактически – мне на это похуй… Просто хотелось отпустить голубятскую шутку. У меня знаешь ли, зависимость. Постоянно что-нибудь на голубином говорю, неосознанно, конечно, на автомате. Но ты не подумай – я-то самый, блять, натуральный натурал. Хочешь, верь – хочешь, нет. Китайцы вообще не бывают геями. Это ж болезнь белых: пидралистия ваша. Ебётесь с козами, вот вам, пожалуйста, и последствия. А у нас в Китае коз нет. И пидоров тоже… – Эмм… – явно стушевался козлоёблый. – В общем, он ждёт вас на балконе… Сэр… Козлоёблый ткнул пальцем в зашторенное окно и хотел было съебаться, но я не дал: – Слышь, ебло, пожрать есть чё? – сел на кровати и от души потянулся. – Так точно, сэр, пайки. Стандартный полевой рацион. – Чёт припоминаю, что вчера вы мне не "сэркали" нихуя… – нахмурил ебальник я, резко вспомнив заварушку и стрельбу из ходящего пулемёта в коридоре. – Кто-то толкнул меня даже, больно, кстати. Сказал: "Съебись нахуй, мужик", или типа того… Это типа чё было? Слабость мою почувствовали, типа? – Простите, сэр! Это был я, сэр! Во время боевых действий нам разрешается отступаться от формального общения вне зависимости от чинов, сэр! – То есть, поправь, если ошибаюсь, ты, селезень охуевший, как только почуял возможность меня толкнуть безнаказанно и обратиться ко мне пренебрежительно, тоже безнаказанно, сразу же эту возможность реализовал? Я тебе не нравлюсь что ли? – Никак нет, сэр! Это привычка, сэр! Мы все так разговариваем во время боевых действий, потому что действовать надо быстро и нельзя тратить время на вежливость и поиск уместных формулировок, сэр! Прошу прощения, если обидел вас, сэр! Сделал это машинально, без всякого желания причинить вам обиду! – В следующий раз причиню тебе тяжкий вред здоровью, повлекший смерь, уёбок… Короче, принесёшь мне точива, и квиты… Двуличный пидор охотно кивнул, резко развернулся и быстро съебался. Надеюсь, на поиски хрючилова, а не за пушкой, чтобы застрелить меня нахуй. Я, конечно, его в последнем случае сам застрелю нахуй, причём его же пушкой, но жрать очень хочется… Огляделся. Сижу в маленькой комнатушке, метров двенадцать квадратных, или, может быть,пятнадцать – я не линейка, блять, чтобы точно это знать. Стены в уебанских обоях, из мебели только кровать, на которой я сижу, да шкаф с зеркалом. Окно, как я уже обратил внимание ранее, занавешено плотной шторой. Ну что ж… Пойду узнаю, чего там капитан этот от меня хочет… Встал, подошёл к окну, одёрнул занавеску. Стёкла окон и двери заклеены страницами журналов и скотчем. Открыл дверь, вышел наружу. Я оказался на балконе. Этаже на пятнадцатом, не ниже. Передо мной стелился город. Вдалеке, там, где заканчивались дома и начинались поля, на сотни метров от земли вздымалась к небу огромная хуёвина. Человекоподобная машина высотой метров в семьсот – не меньше. Она была такой здоровенной, что даже с этого расстояния её можно было хорошо рассмотреть. Голова словно обтянута человеческой кожей; жуткое, с мёртвым выражением лицо; чёрные, тяжёлые длинные тросы волос, качающиеся при каждом движении машины; тело закрыто рваной грязной серой мантией. Обшитые стальными листами руки прямоугольной формы висят по бокам, словно гигантские поезда подземки. Ног у этой уродливой машины не было, вместо них массивная гусеничная платформа, вдаль от которой тянулись глубокие борозды, вспахавшие всё поле и теряющиеся в переломанном лесу. В следующий миг раздался оглушающий низкий рёв. Самый жуткий звук, который я когда-либо слышал. Он пробирал до самых кишок, оставляя после себя, словно какое-то ядовитое послевкусие, гнетущее ощущение безысходности и неотвратимости смерти. От этого стального чудовища не скрыться… Этотрёв я уже слышал… В своём сне… Ещё через мгновение машина с поразительной скоростью отклонилась вбок и взмахнула рукой. Из кулака руки, а точнее, из открывшегося в нём при взмахе огромного люка, широким веером вытягивалось густое чёрное облако, быстро разделяясь на сотни чёрных точек. Я не сразу понял, что гул, с которым появилось облако – это человеческие вопли. Чёрное облако состояло из людей. Вопящих от ужаса, выброшенных высоко в небо над городом, живых людей. Люди стали сыпаться на дома, разбиваясь о стены и крыши, выбивая окна. Трупы сползали по стенам, оставляя густые кровавые разводы, падали на дороги, сминая машины. – Это Сын Божий… – услышал я голос справа от себя. Повернулся. В углу балкона стоит козломордый. Шлем снят. Курит. Наблюдает за здоровенной хуёвиной. – Я думал, эти шлем защищают вас от РПГ, – заметил я. – Хуй знает почему, правда… Баба капитана, которую я по ебальнику колотил, была без шлема… Ебальник мужика застыл в выражении недоумения. Блять, он же тоже капитан, вроде… – Не твоя баба… Это долгая история… Она первая начала… – От РПГ нас защищает вакцина, – ответил капитан, явно не стремясь узнать подробностей об избиении девчонки коллеги. – Точнее, защищала… Сообщений о заражениях среди наших всё больше. – Это глюк, или ты тоже его видишь? – кивнул я на разбрасывающуюся людьми здоровенную хуёвину. – Это не глюк. Они называют его Сын Божий, низвергающий грешников на грешную землю. Машина устрашения. Я много о ней слышал, но вижу впервые. Они поднимают её над городами и устраивают дождь из пленников, чтобы сломить волю обороняющихся. Психопаты уже много лет захватывают квартал за кварталом, город за городом, страну за страной. Но Божья Воля дала им достойный отпор. Мы первые, кто показали им, что их исключительность – лишь миф. – Ага, только это они вас окружили и людьми забрасывают… – Это жест отчаяния. Их последний шанс переломить ход войны. Они бросят на нас всё, и если… – Слушай, мне сказали, ты пиздец как хочешь меня видеть. Надеюсь, не для того, чтобы рассказывать мне всю эту хуету? Я не большой любитель историй, если честно. У меня своих проблем хватает. – Нет, сэр, я хотел вас видеть не для того, чтобы рассказывать истории, – он сделал последнюю затяжку и затушил окурок о поручень. – Я хотел провести для вас инструктаж, а тут лучшая обзорная позиция из доступных. Вижу, что вы не в духе, так что давайте начнём. Видите, вон там парк с озером? Он указал куда-то пальцем. – Ага, вроде как… – кивнул я, хотя нихуя даже не смотрел в ту сторону. – Вон там, на углу, дом. Вам нужно попасть в квартиру на втором этаже. Вход со двора, угловой подъезд, чёрная дверь, она единственная не заперта – не пропустите. Блять, может стоило всё-таки смотреть, куда он там пальцем тыкал? Инфа вроде как полезная… – Тыкни-ка ещё раз, где этот дом ебучий? – Вот там, за парком, на углу. К нему дорога идёт. – Ага, теперь вижу. – Нам буквально полчасаназад удалось отбить этот район, но это ненадолго. Мне доложили, что силы врага уже близко, так что скоро начнётся следующий раунд. Вам нужно успеть покинуть район до этого момента. – Так, может, подбросите меня туда? Для скорости. – У нас нет сейчас свободного транспорта. Да и это не далеко – пять-семь минут ходьбы. – А что в этой квартире? – Я не знаю, сэр. – Охуенно, блять… Так что мне делать, если я там нихуя не найду? – Вас должен встретить другой отряд. Но подробностей я не знаю, сэр. – В пизду, короче. Пойду пожру и сваливаю отсюда. Пожрал гречки с тушёнкой из банки, собрался, вышел. Просил оружие или броню, но хуй мне что дали – не положено, блять. Хотел убить кого-нибудь и спиздить снарягу, но потом решил, что это лишнее. Не то чтобы во мне совесть проснулась, просто подумалось, что я иду в локацию, где только что произошла заварушка. Сниму снарягу с покойника, ёбт. Хуй я что сниму, блять… Пошёл к обозначенному козлоёблым дому крюками, петляя по улицам в поисках пиздатой снаряги. Броню я нашёл быстро: покойников на улицах хватало, так что теперь я был наряжен в пиздатую броньку козлоёблых. Лёгкая, прочная, гибридная, точнее, нихуя не гибридная, потому что… Хер его знает почему, наверное, потому же, почему я не смог надеть козлоёблый шлем: электроника не хотела работать. Сначала я решил, что дело в конкретной броньке, но перемерив с десяток шлемаков и тройку бронек, я понял, что это говно, походу, активируется, только если его надевает хозяин. Мне говорили, что снаряга вся именная, но я не понял, что она с биометрической активацией, думал, просто подписана "броня Санька" или типа того. Ну да похуй: даже без шлема и энергетической защиты – это была выёбистая защита от огнестрельных и ножей, отвёрток, заточек, топоров и прочей острой хуйни. Да и ботинки были пиздец какие удобные. Ну и выглядела козырно. А вот пушек не было вовсе. Судя по всему, при отходе их собирали – видимо, дефицит. Странно, правда, что броню бросали, но, может, дело в том, что её долго снимать, или тот факт, что она с биометрической защитой, позволял не переживать, что враг сможет использовать её против них же, во всяком случае быстро, не потратив время на взлом. Короче, факт в том, что брони тут было дохуя, а вот пушек не было вовсе, если не считать раскуроченных "поводырей", крупных шаговых машин и прочей выведенной из строя техники. Поняв, что нихуя не смогу найти, и вспомнив, что скоро тут снова начнётся бойня, я поспешил к цели, и вот теперь я почти на месте. Стою посреди капитально разъёбанной войной улицы. Выбитые окна, частично обвалившиеся стены, раскуроченные машины и асфальт, выбоины и ожоги от снарядов, пуль, взрывов. Мёртвые солдаты в форме козлоёблых и мёртвые Назидатели. Назидатели одеты в странную белую форму с чёрной бронёй, – гораздо более хуёвую, чем броня козлоёблых, и даже не гибридную, – а поверх этого всего ещё и длинные чёрные сутаны с кожаными накидками на плечи. Чёрные сапоги украшали шпоры, – серебряные, золотые, разные. На ебальниках у многих были тактические маски – не биометрические, но запароленные, так что тут я снова в проёбе. Короче, больше всего они походили на каких-то воинствующих святош, знавших о современной броне и тактических масках, но в душе не ебавших, что такое колёсный транспорт, оттого катающихся на ебучих лошадях (правда, лошадей тут я не видел, но по-другому объяснить наличие шпор не могу). Рядом со мной стояла здоровенная четырёхрукая шаговая машина. Она была старая, к хуям проржавевшая, повидавшая не одну заварушку, и её сильно трясло, словно что-то огромное очень хотело выбраться наружу. Но люк на морде был опущен, внутри кабины было пусто, так что я терялся в догадках… – Она на живой тяге… – услышал я хриплый, слабый голос. Повернул голову. Недалеко от меня лежал один изНазидателей, только на этом была тёмно-серая форма, да и сутана выглядела какой-то более выёбистой что ли. Явно офицер или какой-то важный хуй. Офицеробстоятельно раскурочен: дыра на месте правого глаза, нос снесло к ебеням, череп деформирован, щека и губы разорваны, нет одной кисти и ноги. Форма на груди разорвана, броня валяется неподалеку: видимо, он сам её сорвал, почувствовав жар или типа того. На промятой груди мужика была вытатуирована угловатым шрифтом надпись: "Если ты существуешь – останови меня". – Она на живой тяге… – снова повторил он, – внутри… гориллы. – Хуиллы. Ты что, блять, за хуй? – Елисей Ма́ршак… Епископ четвёртого ряда… Чёрное… Духовенство… Надо вколоть… им… транквилизатор… Голос его слабел с каждым словом. Мужик явно качурился. – То есть ты думаешь, что я полезу вкалывать твоим злоебучим гориллам какое-то лекарство? Я на сердобольного зоозащитника, блять, похож? Но уёбок меня уже не слушал. Он перевёл взгляд куда-то в сторону и заговорил с кем-то, кого тут явно не было: – Дьякон Срол, что тут происходит? – спросил он у… воздуха. – Кажется, воля Архиепископа была изложена предельно ясно. Если быть чуть более точным, то он распорядился, чтобы вы, долбоёбы, закончили до обеда. Судя по тому, что солнце уже скоро начнёт ебать горизонт, а вы тут до сих играете в пастухов, воля Архиепископа была послана на хуй, я прав? Мне что, стоит отчитаться перед Архиепископом и сообщить, что вы ебали в рот и его и его волю? Пиздец, блять… Базарит уже бодрячком. Прикидывается, видимо, сильно раненным, хотя на деле просто сильно ёбнутый… Ща, метну в тебя пару ножичков, ёбаный ты д… Погоди-ка… Уверен, глаза у меня только что засверкали как у сороки, увидевшей блестяшку: у этого мудилы на поясе была кобура с каким-то выёбистым стволом… Кажись, сейчас я разживусь пушкой. Наконец-то… Почти вприпрыжку я добежал до симулянта. В груди распирало от желания запеть. Присел на одно колено, потянул клешню к рукояти. Ебучий симулянт ухватил меня за предплечье, видимо, стремясь предотвратить преступление против собственности. Стоило ему коснуться меня, как мир вокруг взорвался, уступив место другому… Солнце клонится к закату. Я стою на берегу реки, слева от меня длинный ров, у которого столпилась толпа не менее чем из сорока чернокожих. Все они голые. Нет, мы их не раздевали: в этом племени не принято носить одежду. Мы же с сослуживцами столпились неподалёку и боялись даже пошевелиться: все мы знали о дурном нраве Елисея Ма́ршака, особенно когда он был чем-то недоволен, а сейчас он был недоволен… – Его Преосвященство Ма́ршак! – Дьякон Срол сложил руки в умоляющем жесте. – Воля… – Его Преосвященство Елисей… – сердито поправил его Елисей. – Случай не тот… – Его Преосвященство Господин Елисей, – кивнул Срол. – Мы не в коем случае не посмели бы нарушить волю Его Преосвященства, Господина Ру… Акима, не встань у нас на пути обстоятельства, которые… – В рот ебал я ваши обстоятельства! – оборвал его Елисей. – Мы утром должны быть в трёхстах километрах отсюда, а для этого ещё нужно с боем прорваться через ёбаную тучу язычников. Так в чём ваша проблема? Объясняй! Только коротко! – Господин Елисей… Эти люди нас не понимают. Я впервые на Великом Крещении, вы же знаете… А эта Манипула была сформирована из белого духовенства – у них нет опыта… – Хуёпыта! – передёрнул Елисей. – Суть я понял: вы долбоёбы. Причём конченные… Не можете найти в себе смелость, чтобы исполнить Божью волю, да? Создаёте любую активность, лишь бы отсрочить неизбежное? Видимо, пришло время внеплановых полевых учений… Аббат… как тебя там? Да похуй – любой, блять, из вас! Пиздуйте за Айвой – он в крайнем доме с противоположной стороны был. Хотя… может, он и съебал уже куда… Ищите, короче, где хотите, – мне похуй, и тащите этого пидора сюда! Живо, блять! Елисей достал из внутреннего кармана сутаны пачку сигарет, достал одну, раскурил и задумчиво посмотрел на стенающую толпу чернокожих, затравлено метающих взглядами во все стороны, словно ища выход из непростой ситуации. Многие из толпы, преимущественно мужчины, упорно что-то нам говорили, видимо, надеясь, что мы начнём понимать их речь. Дети плакали, прижавшись к матерям. Матери, судя по обращённым к небу глазам и певучим ритмичным фразам, – молились своим Богам. Елисей докуривал вторую сигарету, когда один из Аббатов, наконец, привёл Айву – пожилого темнокожего мужчину с лысеющей головой, в рваной футболке, спортивных штанах и сланцах. – Наконец-то, – Елисей бросил окурок на землю и придавил сапогом. – Я уж думал, ты решил сбежать, плюнув на счастливое будущее… – Я предал свой народ, – грустно покачал головой старик. – Я принёс ему столько горя… Счастья в моей жизни больше не будет… – Этот народ проклял тебя за твою тягу к знаниям. – У них такая вера. У вас же тоже своя вера… – Они твою сестру убили… – предпринял еще одну попытку Елисей. – Их вера её убила. Не они… – Ладно, хер с ним. Это слишком долгий разговор. Давай к сути. Мне нужно, чтобы ты кое-что перевёл им, – Елисей ткнул пальцем в толпу чернокожих. – Понимаешь их язык? – Конечно, понимаю. Они говорят на «общем». Давно торгуются с соседями. Принимают только еду в голодное время – вещи не любят. – Заебись им. Скажи-ка для начала, чтобы закрыли свои ебальники и дали мне поговорить со своими людьми, не перекрикивая их блядские стенания… – Они напуганы… – Я это, блядь, понял. Значит, скажи что-нибудь, что их успокоит и заткнёт им ебальники на пять минут. – Хорошо. Он перешёл на местный язык и громко, почти криком, обратился к толпе. Он говорил, затем отвечал на их вопросы, после чего наступила тишина. – Блять, ну наконец-то, – вздохнул Елисей и почесал пальцем в ухе. – Я этот ёбаныйгундёж буду всю жизнь теперь слышать… Короче, Братья по Вере, стройтесь передо мной! Проведу для вас важный урок. Стройтесь-стройтесь! Не переживайте, блять, – дикари не разбегутся – Айва с ними поговорил. Не разбегутся ведь, а, Айва? Скажи, чтобы даже не думали бежать, потому что пулю не обгонишь, а от сотни пуль нихуя не увернёшься… Старик снова обратился к толпе. Тем временем Назидатели стали выстраиваться перед Елисеем. Наконец, когда все заняли свои места, Елисей заговорил: – Как вы знаете, Бог давно покинул этот мир. Но сын его снова спустился на грешную землю, чтобы сообщить нам, что займёт место отца. И мы, слуги Истинной Веры, поклялись, что не позволим Божьему сыну, вслед за отцом, усомниться в нашей вере настолько, чтобы оставить нас наедине с нашими грехами. Ведь если и он покинет нас, то каждого из людей после смерти бренного тела будет ждать лишь пустота. Вместе с Богом, уйдёт и смысл из наших жизней, ведь как бы мы ни жили – ждать нас будет одна лишь пустота… Мы верим, что на Земле должна остаться лишь одна Вера. Единая Вера для всех. И нет, Господь не просил нас об этом – ему не мешали ложные Боги. Единая Вера нужна нам самим. Свержение всех ложных Богов не гарантирует нам место подле Господа Бога. Этот поступок не даст нам расположения Господа. Но косвенно, это сделает нас на шаг ближе к Его Царствию. Нет других Богов – нет и искушения отвернуться от Истинной Веры. Нет людей иной Веры – нет и сомнений в нашей собственной Вере. Если человечество не может совладать со своей греховной сущностью, то оно может уничтожить всё, что приводит его к греху. Именно так, шаг за шагом уничтожив одно искушение за другим, мы пройдём путь от божьей немилости до его безмерной любви. Мы докажем ему, что мы достойны его милости, пусть на это нам понадобятся многие тысячи лет. Но всё это просто красивые слова для тех, кто в них не верит. А вы должны верить. Верить беспрекословно. Верить неистово. И не думая, не рассуждая. Ведь вас ждут самые тяжёлые испытания. Вас ждёт путь, пролегающий через царствие безумия, жестокости, человеческих страданий. И только непоколебимая Вера позволит вам пройти этот путь. Путь Великого Крещения. Поверьте мне, этот путь не прост… И без веры пройти его поможет лишь безумие. И как вы думаете, к чему я горожу всю эту хуйню? Да вот к тому, что если вы безумны, то есть если вы наглухо ебанутыйотморозок, то моя помощь вам не потребуется, – вы будете «крестить» этот мир без всякого удержу, заливая дороги кровью, громко хохоча, с выпученными от пизданутости глазами. Но вот если вы настоящий человек Истинной Веры, настроенный на созидание, мечтающий о добром мире для всех, желающий счастья каждому живому существу, то помочь вам настроиться на путешествие по дороге Великого Крещения смогу только я – ваш Епископ… Всё, что я сказал, это блядская жвачка для мозгов. Бравада, призванная дать вам нужный настрой. Я должен накручивать и накручивать вас до тех пор, пока вы не закачаете головами в такт моим мыслям. И когда в ваших мозгах не останется места для личности, сомнений, критического мышления, логики в конце концов, тогда и придёт время перековывать ваше сознание. И чем усерднее я буду ковать, чем бережнее буду эксплуатировать, тем дольше прослужит моим целям выкованное изделие – вы. Эта схема работала в армиях всего мира; эта схема работала во всех религиях мира; эта схема работала в агитационных программах всего мира. Эта схема работала везде, где было необходимо заставить массу служить чьим-то целям. И в этом нет ничего плохого. Ведь за желанием управлять сознанием масс не всегда стоят ложь и дурные цели. К примеру, за учением Истинной Веры стоит настоящий Бог и желание сделать этот мир лучше, чем он когда-либо был. И именно поэтому я тут. И именно поэтому вы тут. Промытые мозги плюс благие намерения. Мы хотим помочь этому миру. Привести его к Настоящему Богу. Но теперь перейдём к сути урока. Манипуляции сознанием или промывка мозгов – называйте как хотите, могут быть применены не только на толпе, но и на одном человеке. Долго и умело убеждая человека в том, что есть людей это хорошо, вы, рано или поздно, превратите его в настоящего людоеда. Так вот, во время Великого Крещения вы обязательно должны научиться манипулировать сознанием. Но не чужим, а своим собственным. Старые бабки сами верят в то, что они могут видеть будущее и лечить запоры силой мысли, именно поэтому они столь убедительны и могут спать спокойно, наёбывая кучи людей каждый день. Вы спросите меня: «При чём тут ёбаные старухи и манипуляции сознанием?», и я отвечу: «Да при всём, долбоёбы». Вы тут несколько часов сиськи мнёте, пытаясь отсрочить неизбежное. Боясь сделать то, что вам приказали. Вы, вон, даже блядский ров вырыли – небось часа три на это проебали. Духу у вас не хватает сделать то, что сделать надо. Морализм свой засуньте глубоко себе в жопу как минимум на время Великого Крещения. С высокими моральными принципами – вы этот путь не пройдёте. С состраданием – вы этот путь не пройдёте. С жалостью – вы этот путь не пройдёте. Поэтому, научитесь отключать в себе те эмоции, которые мешают делать то, чего требует ваш Священный долг. Вы смотрите на этих людей, думаете о том, что должны сделать, и позволяете эмоциям овладевать вами, пробуждая воображение, начиная рассматривать ситуацию с позиции морали, а потом вовлекаетесь в ситуацию эмоционально и начинаете сопереживать им. Вы представляете за этими людьми детей, спящих на руках у ласковых матерей. Вы представляете чувства матерей, на чьих глазах убивают их собственных детей. Представляете страдания этих людей. И с таким подходом выполнить свой долг у вас не получится. Теперь смотрите на меня. Елисей быстро пошёл вперёд, растолкал ряды Назидателей, и подойдя к толпе чернокожих, силой вырвал из рук одной женщины её сына десяти–двенадцати лет. – Айва! Скажи, чтобы заткнулись! И чтобы никто не смел двигаться! Елисей протащил мальчишку по земле, обхватив рукой за горло, и попытался поставить на ноги перед толпой Назидателей. Мальчишка упорно продолжал стоять на коленях. – Да хер с тобой! – Елисей отпустил мальчика и отступил на шаг. – Теперь внимательно смотрите за моей рукой! Он быстрым движением достал из-под сутаны пистолет и, наставив на голову мальчика, нажал на спусковой крючок. Раздался громкий выстрел. Тело мальчика бросило в грязь. Следом послышался пронзительный женский вопль. Это была его мать – я сразу это понял. Остальная толпа чернокожих молчала, уставившись на неподвижно лежавшее в грязи тело мальчика. Через мгновение женщина выскочила из толпы и побежала. Но не к телу своего сына, а в сторону, к реке… – Видели? Ни секунды размышлений, – обратился к нам Елисей, не обратив никакого внимания на мать убитого ребёнка. – Не позволяйте этому забраться в ваши головы. Просто цель. Просто задача. Просто выстрел в голову. Елисей убрал пистолет и только теперь посмотрел на женщину. Она уже добежала до реки и бросилась в воду, нырнув головой вперёд. Река была мелкой, в этом месте она едва ли доставала до колен. Женщина быстро всплыла на поверхность, но продолжала лежать на воде, вниз лицом. Полминуты все молча наблюдали за женщиной. – Какого хера она делает? – наконец спросил Елисей, обращаясь к Айве. – Убивает себя, – хрипло ответил старик. – Могла бы подождать несколько минут, и ей бы не пришлось накладывать на себя руки… – У этих племён есть поверье: если тызастал момент смерти человека, который тебе дорог, то у тебя есть столько вздохов, сколько пальцев на твоих руках, чтобы убить себя. Если за это время ты успеешь отдать свою жизнь, то твой близкий снова будет жить. – Ебанутые какие-то поверья… – заметил Елисей, продолжая хмуро наблюдать за пытающейся утопиться женщиной. Через минуту, женщина перестала подавать признаки жизни. Её тело медленно отплыло от берега и двинулось по течению. – Ну, – Елисей повернулся к Назидателям. – Это был пример т… Елисей осёкся. Тело мальчика, лежащее у его ног, зашевелилось. Через мгновение раздался кашель. – Бесовщина, блядь… Елисей снова достал пистолет. Раздались четыре выстрела. Мальчик вновь затих. Елисей убрал пистолет и поднял голову: – Короче. Только что вы видели, как действует Божий человек, принявший тот факт, что его Вера иногда требует обнажить меч против тех, чьи души спасти уже нельзя. Рука истинно верующего никогда не дрогнет. Так что опустошите своё сознание. Не думайте, не сострадайте, примите тот факт, что в ближайшие годы каждый из вас убьёт сотни, тысячи людей, среди которых будут не только солдаты, но и женщины, и старики, и дети. Не позволяйте себе эмоционально вовлекаться в это: вы оружие, а оружие не выбирает цели и не судит – оно убивает каждого, на кого его навели. Елисей подошёл ко мне и снял с моего плеча автомат с увеличенным магазином на шестьдесят патронов. Затем он повернулся к толпе чернокожих. Он вскинул автомат. Застучал затвор, но стук его моментально потерялся в гуле выстрелов. Струя гильз ударила в сторону… Мир снова взорвался. Я быстро спускаюсь по лестнице, срочно съёбывая из полевого штаба. Позади раздался недовольный голос: – Ваше Преосвященство Епископ шестого ряда Елисей, я ещё не закончил собрание! Как вы смеете его покидать без моего разрешения?! – Ваше Преосвященство Епископ пятого ряда господин Алон, – я резко развернулся, – спешу донести до вас, что я потерял веру в то, что услышу хоть что-то важное, или хотя бы не откровенно тупорылое, на этом ебучем собрании. Именно по этой причине я счёл уместным покинуть его. Уверяю вас, проведи я на нём ещё хоть минуту, и я застрелился бы, окончательно охуев от вашего ебучего плана для сегодняшней ебучей операции… – Да как вы смеете?! – возмутился Алон – его обычно бледное лицо залилось краской, а руки нервно сжали полы сутаны. – Вы соображаете, с кем и в каком тоне вы ведёте разговор?! – Разумеется, Ваше Преосвященство Алон, – я поднялся на несколько ступеней и встал прямо перед Аланом. – Я веду разговор с сыном Его Преосвященства Архиепископа Владимира, отец которого решил оказать протекцию своему туповатому сыну и протянуть его в четвёртый ряд, а затем, наверняка, и в Архиепископы. Как мне кажется, русские корни Архиепископа велят ему следовать традициям Родины и оказывать любую посильную помощь в продвижении карьеры своего сына, пусть бы даже и очевидно умственно неполноценного. – Да, как вы… Я… Вас за это… – Алон потерял дар речи. – Вас за это казнят!.. – Никто меня не казнит, и не будь ты некомпетентным куском говна, попавшим на своё место исключительно стараниями отца, то знал бы об этом. Епископа чёрного духовенства не могут наказать за резкость слов. Меня не могут наказать даже за неподчинение приказам от вышестоящего Архиепископа, если эти приказы относятся ко второй или более высокой категории. Так что, если быть достаточно откровенным, – я не только могу сказать тебе, что ты тупорылый кусок говна, но при желании могу и ебало тебе разбить. Но, к сожалению, приказ первой категории обязал меня отдать под твоё злоебучее управление оба моих легиона. – Ах, вот оно что… – лицо Алона расползлось в презрительной ухмылке. – Да ты ревнуешь… Тебе поперёк горла встала необходимость подчиняться мне… – Нет. Мне поперёк горла встала мысль о том, что сегодня мы потеряем девяносто процентов армии Архиепископа третьего ряда Владимира, и что самое грустное для меня – мы потеряем два перворанговых легиона из вверенной мне "руки". Я должен наблюдать за тем, как ты, в попытке стать мужчиной, потеряешь десятки тысяч людей, будучи неспособным проанализировать данные разведки и не имея никаких навыков командования, если не считать настойчивых приказов принести тебе "ещё чашечку вишнёвого, блять, чаю". – С чего ты взял, что я потеряю столько людей?? Думаешь, я настолько плох? Это полупустой город! Мы не встретим серьёзного сопротивления – все данные указывают на это! – Все данные указывают на то, что ты конченый долбоёб. Приказами первой категории мне запрещено принимать участие в разработке плана операции без твоего прямого запроса. Я могу лишь принять тактическое командование вверенными тобой манипулами. Хотя нет – ещё я могу попросить тебя быть более внимательным. Так что, пожалуйста, поднимись обратно в этого ебучего "паука", выпей ещё одну кружечку своего ебучего вишнёвого чая, а затем разложи карты и хорошенько, блять, подумай. Но на твоём месте я бы просто передал командование мне, отказавшись от своих притязаний на место в четвёртом ряду, или отложил их на другой случай. Это операция тебе не по зубам. – Я не буду передавать командование тебе! – сорвался на крик Алон. – Ты, чёртов трус! Боишься даже собственной тени! – Радуйся, Алон. Ты умрёшь на исконной Родине. Петергоф мы не пройдём… И снова взрыв. Сцена вновь изменилась. Я на кухне. Вокруг шипят сковородки, рядом со мной толстая женщина снимает со сковородки бекон. Жду, пока она отдаст мне заказ для очередного гостя, и наблюдаю за залом через большое окно – кухня у нас открытая. – Господи боже… Кто это? – наклонившись к престарелой круглолицей поварихе Гиле, шёпотом спросила я, смотря на вошедшего в ресторан искалеченного хромого мужчину в странной маске. Гила, стряхнув бекон на тарелку, подняла взгляд и стала искать в зале того, кто вызвал моё удивление. – Ох ты, матерь божья… Да это ж один из братьев Маршак… – шёпотом сказала повариха, заметив, наконец, человека в маске. Голос её был почти напуганным. – А кто такие братья Маршак? – удивленно спросила я. Я приехала в этот город всего несколько месяцев назад и почти никого тут не знала. – Страшные люди, вот кто… – повариха отвернулась обратно к плите, чтобы человек в маске не заметил, что она говорит о нём. – Из тех, кого по фамилии и звать не стыдно. Я тебе так скажу: лучше с такими как они не знаться вовсе. Оба из Назидателей. А среди Назидателей хороших людей никогда не было, сама знаешь. На такой службе бывают либо плохие, либо те, кто БЫЛ хорошим до неё. А эти двое Божью Волю несли с самого начала Великого Крещения. Так что в них человеческого ничего давно не осталось. Если оно вообще было, человеческое это… Кровь у них дурная до самых глубоких корней. Отец их, душегуб, родную дочь – сестру их младшую – в окно выбросил, когда она ещё говорить не начала; мать – алкоголичка в пятом поколении; дед насильником был – повесили. Ой дурная кровь у них, ой дурная… Да и веры в этих бесовских отродьях нет никакой. Злоба одна. А как иначе, с такими-то генами? Одного не пойму: как Господь допускает чудовищ, подобных этим, нести свою Веру людям? Но у Бога свои резоны – не мне о них рассуждать. Значит, на то его воля… Видать, умысел в том какой-то и есть… – Это его во времена Великого Крещения так искалечило? – шёпотом спросила я, продолжая рассматривать человека в маске, который уже успел пройти через весь зал и сел за стол у окна. – Нет. Это уже после произошло. Не так много времени назад. Год, может, полтора. Господь Бог-таки покарал младшенького за всё, что тот натворить успел, за жизнь свою проклятущую. Он же после Крещения стал с Мэром Ламехом работать. Поговаривают, кстати, он его и убил, но это только слухи – правда или нет, я не знаю. Ламех-то человеком был великим – весь город при нём жил как в раю. Не то что сейчас. Такой замечательный мэр был, всем всегда помогал, никого не обижал, улыбчивый, приветливый… Святой человек одним словом, вечная ему память… Понапраслину на него, правда, после смерти многие наводить стали, старушка Бейла вон, знакомая моя, – в салоне работает, всем и каждому рассказывает, какой мэр страшный человек был. Язык её поганый: и Божью мать с грязью смешает, лишь бы потрепаться. Никогда её не любила… Ну да бог ей судья. Так вот, братья Маршак были его телохранителями, или помощниками, – я уж в должностях этих не смыслю ничего. В общем, эти двое всегда с ним ходили. И в тот день, когда Ламеха убили, Елисей – младший Маршак – жену и двух дочерей потерял. Страшная история, только сын чудом каким-то выжил – два раза у мальчика сердце останавливалось. По кусочкам собрали буквально. А сам Елисей, значит… – Дамы! А ну хорош языками чесать! – прикрикнул появившийся словно из ниоткуда директор. – Хэмда, быстро в зал! Гила! Ты давай следи за бургерами – ещё одна жалоба от клиентов, и понижу до посудомойки! Мир снова взорвался. Я вернулся на разрушенную улицу. Елисей Маршак невидящим взглядом смотрел перед собой. Он был мёртв. ---------- Глава А21. Автобус с монстрами Глава А21. Автобус с монстрами Нужный мне дом нашёл без приключений. В подъезд входил дерзко и громко топая, в надежде, что тут закрысились какие-нибудь психопаты: очень уж хотелось затестить новый ствол. Да, с офицера ствол я снял. Тяжёлый револьвер на восемь патронов, с пулями энергетического импульса. Короче, мощный огнестрел, но с зарядами, испускающими импульс, пробивающий энергозащиту. Такая хуйня и маломощную энергозащиту пробьёт и толстый броник. Просто и элегантно. Как назло, в подъезде было тихо. Никаких пизданутых. Поднялся на второй этаж. Чёрная дверь открыта, как и обещал козлоёблый. Из тесной прихожей прошёл в единственную комнату тесной однушки. В её центре стоял стул, к нему примотан скотчем голый мужик. На руках порядком не хватало пальцев, лицо изрезано, уши сожжены. Он плачет. – Я ничего не знаю… я ничего не знаю… – воет он. – Это я уже слышал, – отвечаю я, подходя ближе. В моей руке зажат канцелярский нож. – Но если это правда, то тебе остаётся только терпеть, потому что я буду продолжать пытать тебя, пока ты не умрёшь, либо пока не расскажешь мне всё об этой организации и всё, что знаешь о Насильнике Максе и о Четыре Гвоздя. – Я только заселяю… Мне ничего не говорят. Я просто отвечаю на звонки по объявлению и показываю квартиру… Потом они сами понимают, куда им идти. Ответ где-то здесь, в этой квартире… – Если он здесь, то ты должен знать где. Я не поверю, что ты никогда не обыскивал квартиру сам. – Обыскивал… Но ничего не находил… Наверняка, это могут найти только те, кому положено. Поищи… Я молча оглядываюсь вокруг. Обыскать квартиру не проблема, если знать, что искать… Но я понятия не имею о том, что именно ищу. Знаю только, что те, кто был до меня, находили путь именно здесь… Следующий час я потратил на поиски. Перевернул всю квартиру вверх дном: вывалил всё из шкафов, осмотрел антресоли, ящики стола, тумбочки, проверил все книги, наконец нашёл несколько запертых чемоданов в шкафу и начал взламывать один за другим, сев на пол рядом со шкафом. Внезапно моё внимание привлёк пожелтевший лист бумаги. Не знаю чем. Что-то в нём было не так… Развернул, осмотрел. Вроде бы ничего необычного, только… Белый лист прямо на моих глазах превратился в карту, закатанную в мягкий пластик. На ней была обведена какая-то точка в глубине леса. Над отметкой появилась надпись: "НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ!". Нашёл… Я поднялся на ноги и обернулся. Выбитые окна, полная разруха, никакого стула, никакого пленника. Снова сглючило, блять… Посмотрел на свою руку – она сжимала карту. Поднял к глазам, осмотрел. – Не возращайся, блять… Да я вроде там пока и не был, так что это предостережение явно не для меня. Именно туда мне, походу, и надо… Ладно, хули, надо сваливать. Другой отряд, походу, меня не встретит, так что вернусь к новым друзьям в высотку, поспрашиваю, как добраться до этой точки быстрее всего, потому что она, судя по всему, нихуя не близко. А заодно пожру чё-нить… Опять, сука, голодный. Вышел на улицу. Решил обойти дом с другой стороны – мало ли ещё найду какую снарягу… Нихуя не нашёл. Притормозил у трупа какого-то мужика в майке, дебильных синих трениках с петлёй под пятку и резиновых тапках, которые, впрочем, лежали неподалёку, а не висели на его ногах, так что, может быть, и я очень на это надеюсь, были и не его вовсе, хотя вряд ли… Короче, надеюсь, уёбка этого за дебильный прикид и убили, блять. Чмо безвкусное… Услышал рёв. Поднял глаза. На меня неслась огромная тошнотворная восьмирукая тварь со здоровенным выпученным глазом на всё тело. Она была, конечно, максимально уёбищной, но один хуй не такой мерзкой, как прикид дебила, который валялся у моих ног. При всей своей огромности двигалась гнида очень быстро, и выхватил ствол я, когда она была уже в каком-то метре от меня. Выстрел. Глаз лопнул, окатив меня какой-то горячей жидкостью. – Фу, блять… – скривился я, стряхивая с себя густую слизь. Пистолет в моих руках начал таять, стекая на асфальт. То же случилось и с бронёй – она начала плавиться, бурля чёрной краской. Отбросил ствол и принялся быстро стягивать с себя броню. Она буквально растекалась у меня в руках. Пиздец, блять… Только разжился снарягой, и на тебе, – расплавилась… Вот это я называю полной, сука, непрухой… Хотя почему полной? Она была бы полной, если бы у меня кожа с мясом с костей стекали так же, как бронька. Так что, будем считать, что пока непруха средняя… Но почему эта ёбаная слизь не разъела меня? Может, она безвредна для органики? Или для китайцев? Додумать мысль я не успел: поднял взгляд от своих рук и увидел сотни разных тварей, несущихся на меня со всех сторон. В один миг улица утонула в их воплях. Сука… С такой толпой я точно нихуя не справлюсь, даже со своими сверхспособностями… Надо съёбывать… Обернулся, чтобы вдарить по съёбам, но весь двор уже кишел ими… Мне не уйти… Ну всё, блять, вот так и закончится мой жизненный путь. Это ж надо так влипнуть. Где они ныкались вообще? Их тут, наверное, тысячи. Так-с… Что я имею? Пояс с ножами, пять патронов… Стоп – это всё расплавилось нахуй. Значит, у меня остались две смертоносные кувалды – мои кулаки. Можно, и даже нужно, добавить к списку вооружения мои ноги, потому что от моих вертушек за последние двадцать лет погибло больше людей, чем от рака простаты. Но даже этого убойного арсенала не хватит, чтобы убить столько тварей. Тысячу, может, я и раскидаю, конечно, но тут явно больше… Короче, хуй с ним, – буду действовать по ситуации. Ситуация вывезет из любой передряги. В книге это бы, конечно, назвали "Роялем", но я не в книге, так что меня вывозит ситуация… В небе что-то засияло. Прикрыл глаза от слепящего света. По небу летел белоснежный единорог, а на нём сидел всадник: воин в золотых доспехах. А вот и ситуация… Опять же, если бы это была книга, то читатели, наверняка, сказали бы, что я совсем уже охуел от лени и даже не стараюсь придумывать хоть сколько-нибудь реалистичные сценарии спасения, но, как я уже говорил, я, блять, не в книге… Единорог мягко приземлился неподалёку от меня. Всадник спешился. Его доспехи и, казалось, сама кожа сияли. Это был не человек, но ангел. – Ебать мой хуй, – оценил меня взглядом он. – Роскошный китаец… Сегодня ты не умрёшь, потому что такое шикарное тело должно жить вечно… Он принялся раздеваться. – Слышь, ясноликий, – притормозил его я. – Ты это… понимаю, мысли у меня последнее время не особо натуральные, – но я не пидор. Если ты думаешь, что прилетел тут такой на лошади, наряженный, комплиментами меня обсыпал, и всё – я теперь тебя хуем угощу, то ты сильно ошибаешься. Так что давай-ка, одевайся обратно и уёбывай отсюда нахуй, пока я тебе твою лошадь в очко не запихал. – Я лишь хочу отдать тебе свои доспехи, чтобы ты мог защититься от наступающих монстров. Господь любит тебя и не позволит погибнуть. Ни сейчас, ни когда-либо ещё… Он снял броню и передал её мне. Броня выглядела просто охуенно, и дважды меня просить её надеть, разумеется, не надо было. Наряжаясь, я представлял, как охуеют козлоёблые, когда я вернусь в штаб в сияющих латах… – Тебе понадобится и оружие, Прекрасный Чан. В его руке из полыхнувшего синего пламени материализовался меч, пульсирующий энергией. – Ну, теперь ты готов, – передав мне оружие, ангел посмотрел на меня с любовью. Не гейской, а скорее отеческой. – Когда устанешь драться, мой конь приведёт тебя к покою! И… он радостно взорвался, забрызгав меня кровью и кишками. Почему-то меня это даже не удивило. Вполне логичное завершение для подобной сцены, как мне кажется… – Ну что, блять?! – яростно закричал я, крутясь вокруг себя и оглядывая толпу, подняв на изготовку меч. – Ща будет бойня, нахуй! Взмах меча рассёк первых подобравшихся ко мне монстров напополам, словно они были сделаны из мягкого зефира. Меня снова обдало кровью. Изображение мигнуло. В моих руках зажата арматура. У ног, рядом с моей бронёй, которую я почему-то с себя снял, лежит козлоёблый. Другие козлоёблые окружили меня, что-то говорят, уговаривают, успокаивают. Изображение мигает. Передо мной снова чудовища. Не теряя времени, я начинаю танец смерти: кружусь в толпе, рассекая плоть, под горячим кровавым душем. Изображение снова мигает. Я кручусь с арматурой, не подпуская к себе козлоёблых. Монстров всё больше. Сколько бы я не убил, подступают всё новые и новые. Я начинаю терять силы. Да, я сильнее их всех, но даже я рано или поздно устану… Нужно убираться отсюда нахуй… Словно услышав мои мысли, ко мне бежит, извергая изо рта жидкое пламя, единорог. Он поливает чудовищ, плавя их огнём и расчищая путь. Я медленно продвигаюсь ему на встречу, неистово рубя тварей. Козлоёблые, взяв под руки, ведут меня к чёрному десантному мультилёту. Я замечаю, что одет в те самые уёбищные треники и майку. Нахуя я нарядился в одежду этогодохлого чмыря? Какой, блять, позор… Наконец, единорог добирается до меня. Я забираюсь на его спину, и мы взмываем вверх. Выше, ещё выше, и вот мы летим низко над белыми облаками, ветер обдувает моё лицо, солнце греет кожу… Я чувствую себя прекрасно. Сижу привязанный к креслу. Всё качается. Турбулентность. Гул энергомоторов. Походу, я в ёбаном мультилёте. Куда я лечу? –Сэр, он же явно заражён! Зачем тратить время на эту задачу? Нужно возвращаться! –Не важно, заражён он или нет. Мне не давали указаний не доставлять его в точку, если он заразится, так что приказ должен быть выполнен! Высадим в точке, а там пусть сам справляется… –Да он же вообще не соображает! –Мне насрать! Это уже не моя проблема! Единорог начинает снижаться. Скоро его копыта мягко касаются земли. Я спускаюсь на тёплый, золотой песок. Передо мной расстилаются спокойные воды океана… Как же здесь тихо… Не знаю, как долго я простоял тут, просто смотря на воду. Покой. Наконец-то покой… Единорог взмыл в небо. Меня обдало ветром. Стою около какой-то деревенской железнодорожной станции. Вижу высоко в небе улетающий мультилёт. Слышу вопли. Много воплей… Но кричат нихуя не из мультилёта… Оборачиваюсь. Позади меня толпа. Сотни оборванцев с дубинами, бутылками, кирпичами. Они спешат ко мне, яростно крича. Это ёбнутые… –Эй, мужик! Давай за мной! Скорее! Посмотрел, кто это кричит. Какой-то мужик с дебильными усами. Сука, я в жизни таких уёбищных усов не видел… Нахуя он их отрастил? Спор какой-то проебал? С ним ребёнок – пацан в куртке с логотипом, изображающим рожу питбуля. Опасный, видать, поц… Сука, в башке какая-то каша… Что вообще происходит? Зажмурился. Я был в квартире, потом вышел, нашёл труп. Зачем-то надел его одежду… Сука, ёбаные глюки. Козлоёблые привезли меня в нужную точку и бросили. Оно и не удивительно – походу, я на них с арматурой напал… Погоди-ка… Это не та точка. Моя точка была в лесу, и там точно не было никакой ёбаной железной дороги… Вопли ёбнутых звучали уже слишком близко… Ладно, хуй с ним, потом об этом подумаю – сейчас нужно спасать свою жопу. Побегу за этим хуесосом с дебильными усами, надеюсь, он не в гей-капкан меня заманивает – типа яма с кучей пидорасов на дне: упал и всё – попрощайся с анальной невинностью… Бежать пришлось недолго. Завернули за угол здания вокзала и увидели запаркованный автобус. Он уже был набит под завязку и явно готовился отправляться. –Ты еле успел, мужик! – похлопал меня по плечу усатый еблан. – Залезай, ищи себе место. –Ты тоже еле успел, дебил… – заметил я. Но меня дважды просить не надо, так что, говоря усатому неприятные вещи, я забрался в автобус. Следом залез и усач с ребёнком. Двери с шипением закрылись, автобус спешно тронулся с места, явно не желая давить психопатов, которые в любой момент будут тут. Нашёл место у прохода. Второе было завалено сумками, чемоданами, короче, – вещичками. Сел и сразу же притормозил усача, который пробирался через салон следом: –Куда едет автобус? –В смысле куда? – нахмурился усач. – В посёлок отца Анатолия. Там пока заражённых нет. Поживём ещё какое-то время спокойно – подумаем, что делать дальше. Я думал, ты из наших… –Да из ваших, блять, из ваших, – махнул рукой я нетерпеливо. – Я не о том, блять, спрашиваю. Там лес есть? –Лес? – не понял усатый. – Лес везде есть. Тут вон тоже лес есть… –Да блять… Мне надо в определённое место попасть. Оно в лесу… У меня карта была… Погоди-ка… Ощупал карманы. Слава, блять, богу, она со мной – видимо, козлоёблые позаботились… Вытащил карту из кармана, показал мужику. –Вот эта точка, далеко от деревни Алексея? Или как его там, блять, зовут… Мужик взял карту и какое-то время разглядывал, нахмурив ебло. –Вроде нет, – наконец заключил он. Сам лес этот точно в тех краях – в нескольких километрах от поселения, но вот через лес протопать придётся явно немало, да ещё и по корягам… А зачем тебе туда? Написано же вроде "не возвращайся". –Тебя ебать не должно, – раздражённо вырвал карту из рук уёбка. – Там на обратной стороне написано, чтоб ты нахуй шёл. –Ты чего грубишь-то? –Нахуй иди, сказал! Убивать не пришлось – он съебался, забрав своего пиздюка. Так-с, что мы имеем? Я в автобусе, который едет в нужном направлении. Это хорошо. А что плохо? Плохо, что свисток у меня совсем громко засвистел. Я уже даже когда в реальность возвращаюсь, плохо понимаю, кто я такой… Сука, жрать охота, пиздец, если честно… Не могу я о плохом думать на голодной желудок. Есть тут хавчик какой? –Слышьте, ребята, есть у кого пожрать что??– спросил, обращаясь ко всем сразу. Пассажиры пооборачивались. Бабки, тётки, дети, мужичья совсем мало. Одеты хуй пойми во что, с котомками… – Внучок, у меня там в сумке шоколадки есть, – отозвалась бабка, сидящая в параллельном ряду, тыкая пальцем в барахло рядом со мной. – Пёстрая сумочка,в цветочек. Можешь взять одну, и мне тоже дай, а то проголодалась тоже… С утра даже не позавтракала. Повернулся к шмотью. Ну и какая сумка её? "Пёстрая, в цветочек", блять… Да тут все сумки пёстрые и в ёбаный цветочек… В итоге перерыл все сумки. Но, как оказалось, не зря: нашёл чипсы, воду, шоколадки. Пока искал, разбил банку с каким-то зелёным вареньем или с говном облучённого – хуй знает. Сижу теперь, жру, разбрасываю фантики как ебучая свинья. Бабка пару раз пыталась напомнить о том, что я ей шоколадку должен был, а я пару раз послал её нахуй: тут слишком мало шоколадок, чтобы с кем-то делиться. Обожрался от души. До тошноты даже. Сижу теперь, смотрю в окно. Погоди-ка… Куда мы едем? Что это за автобус? Я же в метро был… На нас напал белый Счетовод… В ушах зазвенело… Как я сюда, блять, попал… И куда я, ебать его мать, еду?? Блять, вспоминай, сука! Как ты сюда попал? Может, меня в плен взяли? Да нет, тут одна пидормотина деревенская – это скорее я их в плен взял… Хотя, может, это автобус для пленных как раз? А сами мы в конвое каком-то едем, с бойцами невзъебенными? Огляделся. Да нет. Только один автобус… Осмотрел себя. Что на мне, блять, надето?? Где моя снаряга? Где обрез? В голове словно что-то щёлкнуло. Я всё вспомнил. Еду к точке на карте… Блять, это уже совсем хуёво. Это не глюк даже, а потеря памяти какая-то, частичная… Вот сука… Дела мои всё хуже и хуже. Если я забуду, кто я и куда мне нужно, то точно не дойду до этой ёбаной точки… А ведь осталось совсем чуть-чуть… Как же будет обидно, если я, будучи почти у цели, забуду всё нахуй и буду тут слюни пускать или в очко долбиться с волками, в лесу… Внезапно мою голову посетила охуенная идея. Где-то в сумках, пока искал точиво, я видел маркер… Снова зарылся в чужие шмотки. Маркер нашёлся быстро. Развернул карту, принялся на ней писать: "ИДИ СЮДА, СУКА! ЕСЛИ ЗАБЫЛ, КТО ТЫ, И НЕ ЗНАЕШЬ, ХУЛИ ДЕЛАТЬ, ТО ПИЗДУЙ СЮДА, ЕБЛАН!!!" Вроде нормально. Должен понять. Хотя… Лучше подстраховаться. Добавил: "УЗКОГЛАЗОЕ ТВОЁ ЕБЛО, НЕ ТУПИ: ТЕБЕ СЮДА, А НЕ КУДА-ТО ЕЩЁ!!! ЕСЛИ ТЫ ВСЁ ЗАБЫЛ – ЭТО НОРМАЛЬНО, ГЛАВНОЕ – ИДИ СЮДА!!!" Теперь заебись. Или добавить ещё информации? У меня же могут вопросы появиться, по поводу того, хули я таким ловким стал. Хотя, не буду объяснять. Оставлю интригу, чтобы дополнительная мотивация была дойти до этой ёбаной точки, а то я себя знаю: могу и хуй забить. Дописал ещё кусок: "НЕ УДИВЛЯЙСЯ, ПОЧЕМУ СТАЛ ТАКИМ УМНЫМ И ЛОВКИМ, ТЫ ВСЁ ПОЙМЕШЬ, ПРИДЯ К ЭТОЙ ТОЧКЕ!!!" Вот. Теперь точно ок. Вот только… Наверняка, у меня возникнут вопросы и по поводу голубиных шуток. Я же ими просто как шлюха хламидиями сыпать стал. Могу написать, что год прожил в компании гея, и что он так много нёс голубятни всякой, что я сам стал на голубином разговаривать. Да, это обман, конечно, но зато успокою себя, дам рациональное объяснение этой хуйне, чтобы не жить больше в страхе, что внезапно, сам того не желая, стану геем. Да, так и сделаю… Пишу: "ТЫ ДОЛЖЕН ЭТО ЗНАТЬ: ТЫ ТРАХНУЛ МУЖИКА!!! ТЕБЕ ПОНРАВИЛОСЬ!!! У ТЕБЯ БЫЛИ ЧУВСТВА К НЕМУ!!! ТЫ ПИДОР!!! СТО ПРОЦЕНТОВ!!! ПРИМИ ЭТО!!! ТОЛЬКО ТОГДА ЗАКЛЯТИЕ СПАДЁТ, И ТЫ ВСЁ ПОЙМЁШЬ!!!" Лол, блять. Хотел бы я видеть своё ебло, когда это прочитаю… Сука… С минуту пёрся от своей шутки – аж слёзы потекли. Все вокруг смотрели на меня, как на ебанутого, пока я не сказал, чтобы отвернули ебальники, а то поразбиваю их нахуй. Погоди, погоди, дай-ка тогда ещё смуты наведу, раз уже кураж словил: "И ПОМНИ: У ТЕБЯ НЕТ КРОВИ, У ТЕБЯ ПОД КОЖЕЙ МЕТАЛЛ: ТЫ МА… Автобус резко тормознул. Я еле успел ухватиться за сидение впереди, но маркер улетел хуй знает куда. Вот сука… Хуй с ним. Свернул карту и убрал в карман. –Хули остановились-то?? – спросил я. –Так светофор же! – крикнул водитель. – Сейчас поедем. И действительно – поехали. Вот только… Какой нахуй светофор? Мы на дороге просёлочной… Автобус разгонялся всё быстрее. По колдобинам ехать на такой скорости в лучшем случае опрометчиво, но, кажется, только мне стало не по себе: остальные спокойно смотрели в окна, и им, вроде как, было совершенно похую, что их самих и их шмотки подбрасывает на кочках под самый потолок. Я хотел было крикнуть водиле, чтобы он сбросил скорость, пока я не выбросил его в окно, но, примерно в этот же момент, автобус слетел с дороги. Темнота. Бегу по тоннелю метро. Свет нагрудного фонаря дёргается из стороны в сторону, шаги эхом отражаются от стен. Меня преследуют. Я не помню кто, не знаю зачем, но уверен в одном: я должен бежать от них. Что-то меняется. Стены тоннеля, свод потолка… Они другие. Под ногами земля, вокруг земля. Этот тоннель словно наспех вырыт кем-то огромным. Жуткий вой. Что-то ползёт из темноты мне навстречу… Останавливаюсь. Хочу вытащить обрез, но рука нащупывает лишь пустую кобуру. Проверяю нагрудную – тоже пусто. Ёб твою мать… Из темноты выплывает нечто: кровавое месиво, отдалённо напоминающее человека. Оно занимает весь тоннель и приближается слишком быстро: я не смогу ни убежать, ни обойти его… –Папа? – спрашивает тварь уродливым голосом. – Что ты тут делаешь? Внезапно в теле твари разрывается рана. Её края растягиваются, между ними виснут и опадают на землю под своей тяжестью толстые нити густой крови. Рана становится всё больше и всё шире. В какой-то момент я понимаю, что это проход, и его размера хватит, чтобы я туда влез. Я пройду тварь насквозь. Это мой шанс… Или так, или она просто раздавит меня… Делаю шаг в сторону, и тварь буквально наезжает на меня своей раной. Я внутри. Тут жарко. Очень жарко. Тварь, кажется, остановилась… Вернуться назад? Нет – нужно проверить, смогу ли я пройти здесь. Иду через рану. Слышу, как толчками по артериям ходит кровь, вижу, как в стене "тоннеля" бьётся огромное сердце. –Папа? – Слышу я глухой голос. – Что ты делаешь? Стены тоннеля начинают сжиматься. Я прибавляю скорости, а вскоре перехожу на бег. Стены всё сжимаются. Сначала мне приходится пригнуться, но вскоре я уже не могу бежать – приходится опуститься на колени и ползти… Вот мне сдавило плечи – приходится ползти вперёд, отталкиваясь ногами от плоти твари. Вскоре давление становится столь сильным, что я теряю возможность двигаться. Не могу сделать вдох. Слишком тесно… Я задыхаюсь. Горячая кровь заливается мне в рот. Я слышу хрип. Бурлящую в горле кровь. Но они не мои: задыхаюсь не только я, но и тварь… Резко открываю глаза. Автобус накренился, наполовину слетев в кювет и врезавшись в дерево. В салоне полный пиздец. Большая часть пассажиров мертва или в отключке, остальные творят какую-то стрёмную хуйню: баба в сарафане, например, стоя в проходе, лупит своего младенца об пол. Старуха, сидящаяя рядом со мной, срывает с себя одежду и воет. Тот самый усатый мужик, который мне с картой помог, уже голый, прошёл мимо меня. В каждой руке он держал хуй пойми откуда взявшиеся гранаты. Ещё одна баба, сидящая чуть впереди, крича от боли, срезала с себя кожу канцелярским ножом. Надо отсюда съёбывать… Срочно… ---------- Глава Б9. Космический капитан Глава Б9. Космический капитан Белые стены. Такие же как и в моём родном городе. Высокие, – не ниже любых деревьев в лесу, – кольцом окружали, скрыв от посторонних глаз, площадь не меньше той, что занимал предыдущий посёлок с тридцатью двухэтажными домами. Стены белоснежные, гладкие, словно светящиеся, хотя солнце уже скрылось за деревьями, и его лучи точно не попадали на них. Вокруг стен стояли дома. Много домов. Деревянные, кирпичные, хуй знает ещё какие, но в основном небольшие, одноэтажные. Выкрашенные заборы, аккуратные грядки, почищенные дорожки – всё указывало на то, что этот посёлок жилой. Вот только никаких людей я тут не видел. Пока шёл к домам и пока заглядывал в окна, не находя внутри никого живого или мёртвого, поразмышлял над ситуацией. Теперь понятно, для кого козломордые притащили еду: для этих вот деревенщин, которые куда-то съебались. Хотя почему "куда-то"? Вариант тут, собственно, только один: за белые стены они съебались. Но зачем? Может, на ночёвку? Видимо, забор этот не просто так тут стоял: местные кого-то боялись. Кого-то, кто не умел пользоваться дверьми – хуй знает, как ещё объяснить отсутствие засова на калитке. Деревянный забор защищал их днём, а белые стены – ночью. Получается, что те трупы и скелеты, которые я видел, – всё это боевые потери. Сука, видать там нехуёвая какая-то заварушка происходила… Хотя, блять, я не видел на покойниках следов ранений, а в "нехуёвых заварушках" их всегда хватает… Короче, теперь понятно, куда я шёл: вот к этим вот белым стенам. И теперь есть только одна не очень хорошая новость: я в душе не ебу, как за эти ёбаные стены попасть. Следующий час я потратил на то, чтобы несколько раз обойти стены по кругу в поисках двери, или люка, или домофона, или любой хуйни, которая позволит мне попасть внутрь. Я достаточно знал о подобных хуёвинах, – ведь у меня в городе была такая же поебота, – и помнил, что их нет смысла пытаться распилить, прострелить, взорвать и даже перелезть сверху. В последнем случае воздух будет накаляться, пока ты не вспыхнешь как ёбаная свечка. Да и пролетая сверху, говорят, видишь только ёбаную дымку, не позволяющую увидеть, что там внутри творится, а попытки что-то туда сбросить заканчиваются превращением в пыль того, что туда сбрасывали. Короче, эта хуятина была защищена от любого проникновения. В общем, придётся, походу, ждать утра и, когда местные начнут каким-то неведомым пока мне способом выходить из-за стен, чтобы полоть ебучие сорняки на своих ебучих грядках, проникнуть внутрь. Приметил скамейку у ближайшего дома и решил посидеть немного – устал чё-т… Потом поищу, есть ли тут дрова, а главное спички, и разведу костёр, чтобы не мёрзнуть снова всю ночь. И двери ещё к хуям замурую с окнами, чтобы никто не подкрался, пока сплю, и не трахнул. Присел, вздохнул, увидел какую-то табличку на длинном шесте, воткнутую неподалёку от меня в землю. Она была отвёрнута от меня, так что я не знал, что на ней написано и написано ли вообще что-либо. Протянул к ней руку. Далековато. Хуй с ней. Посидел ещё. Любопытство нарастало, но его было ещё недостаточно, чтобы заставить себя встать. Наконец, минут через пять, я, человек по натуре любознательный, сдался. Встал, подошёл, развернул. "В благодарность Лучшим, которые никогда не вернутся, но не будут забыты теми из нас, кто был вынужден остаться, чтобы защитить их. И пусть вашим домам суждено пустовать, но пока мы живы – они будут стоять. Мы живём ради вас и всегда будем это помнить". Ну пиздец… Нагнали, блять, тумана. Теперь нихуя не ясно, есть ли теперь смысл ждать кого-то утром, понятно только, что эти дома – какие-то ебучие экспонаты, и очень вряд ли внутри есть ёбаные спички, что в свою очередь значит, что мне снова придётся мёрзнуть всю ночь. Сука, блять, ебучая… Погоди-ка… А ведь капитан открывал проходы в стенах влёгкую, просто кладя на них ладонь. Чем я хуже? Он, конечно, говорил, что они не откроются, если хуй пойми кто их тронет, и что только те, в ком течёт кровь Лучших, могут лапать стены эти ебучие и открывать проходы, но он говорил и что не пидор, так что вполне мог напиздеть и по поводу стен. Во всяком случае там, в поле, люк от моего прикосновения открылся. Может, я не "хуй пойми кто"? Подошёл к стене и смело положил на неё ладонь. Нихуя… – Да ёб вашу ж мать… – начал было недовольно ругаться я, но в следующий миг из стены вылезла белая рука и крепко схватила меня за предплечье. Не успел я охуеть от произошедшего, как ещё одна рука схватила меня за второе. – Пора вспомнить, Чан, – сообщило белоснежное ебало, выплывшее из стены прямо перед моей узкоглазой рожей. Белоснежный хуй потащил меня в стену, я нырнул в неё, словно в густую холодную сметану. Глубокий вдох, ледяная тягучая жидкость заполнила лёгкие, перед глазами стояла белизна. "Хорошо, что не голубизна" – подумал я и потерял сознание… Меня выплюнуло из ледяной сметаны так же быстро, как засосало в неё. Только теперь я всё вспомнил. Как меня оглушил Счетовод, как я встретился с Худшим, как путешествовал на поезде, встречал людей, одетых в других людей, подъебал себя записульками на карте – ёбаный я пидор… Из-за собственного прикола себе руку вскрыл. До сих пор болит, сука… Хотя, надо заметить, подъёб вышел что надо. Короче, стою в коридоре из белого пластика, совсем таком же, по какому когда-то меня вёл Худший. Правда, тут, прямо передо-мной, на стене какой-то памятник, или это бюст называется, – хуй знает… В общем, в тех тоннелях никаких памятников я не видел. Почему-то я уверен, что больше проблем с галлюцинациями и провалами в памяти у меня не будет – Белоснежное ебло, он же Гелион, решил эту проблему. Хер его знает, почему я в этом уверен – словно кто-то, минуя любые необходимые тезисы и размышления, положил эту мысль в раздел "стопроцентно проверенные факты" в моём мозгу. Подошёл к памятнику. Золочёный бюст какой-то девчонки. Хотя почему какой-то? На постаменте табличка с именем: "Элайза Нокс". За бюстом, на стене, выгравировано послание: "Сынок, я знаю, что рано или поздно ты найдёшь это место, и хочу предостеречь тебя: Ты повторяешь свой путь снова и снова, стремясь спасти Лучших и обеспечить их будущее, но каждый раз терпишь неудачу. Если ты однажды будешь наблюдать, как к Гелиону приближается флот Капитана Джонатана Плэйна и Чана, знай – ты снова потерпел неудачу, снова не смог изменить судьбу. Обеспечивая безопасность Лучших, ты раз за разом губишь миллиарды людей, и в конце концов добьёшься своего: уничтожишь Землю. Ты делаешь это руками Плэйна – человека и без того пережившего слишком многое, и человека, которого я любила и всегда буду любить. Не проси у него этого. У него была очень тяжёлая судьба. Позволь ему обрести покой. Если не ради меня, то ради Лучших. Ведь именно из-за того, что ты заставишь его сделать, он вернётся. Не знаю как, но вернётся, и тогда всё вокруг закончится, лишь для того, чтобы начаться заново и снова пойти к тому же концу. Прости меня, сынок. Я не могу поверить, что бросила тебя, и не знаю, почему я так поступила, как и не знаю, почему не рассказала всё то, что сейчас пишу. Но я сделаю всё, чтобы ты не увидел эту надпись, и сделаю всё, чтобы не бросить тебя и в этот раз. Так странно… Ты ведь ещё даже не родился. Позаботься о братьях. Ты младший, но почему-то именно ты ведёшь их за собой. Я люблю вас и c нетерпением жду вашего рождения." –Я не знаю, когда она успела это написать, – раздался знакомый, злоебучий голос. – И почему называет его своим сыном… Повернул голову. По коридору шёл Капитан, ебать его в сраку, Джонатан Плейн… Лохматый, бородатый как ебучий бродяга, одет в выёбистую белоснежную броню, с энерго-пушкой за спиной и пистолетом в нагрудной кобуре. Он чем-то напомнил мне Худшего. –Ты не сдох? – не без разочарования спросил я. –А ты как всегда полон своего китайского обаяния? Я знал, что ты за мной придёшь, Чан. –Я пришёл за обрезом, а не за тобой, долбоёб… Капитан подошёл ближе и, кажется, собирался меня обнять, но я отошёл на шаг, приготовившись дать ему с ноги в ебальник, если мои опасения оправдаются. –Обнимашек не будет, значит? – теперь разочарование слышалось в его голосе. – Как добрался? –С ветерком, блять… Обрез мой где? –У меня. Но нам надо спешить. Я тут небольшую заварушку устроил… –Заварушку? –Небольшую, – кивнул Капитан. – Надо улетать с этой планеты. –Если после твоей "небольшой заварушки" надо уёбывать не из этого места, не из города и даже не из страны, а с планеты, то это, блять, нихуя не "небольшая заварушка"… Капитан засмеялся. Звонко так, заливисто, как он любит. Уёбок, блять… Пёрся целую вечность, от всей души, со слезами. –Да нет… – наконец нашёл в себе силы говорить он. – Не в этом дело. Я тут запытал одного местного учёного лобана, заставил его корабль запрограммировать на полёт к Гелиону. Так что лечу разобраться с Худшим. Думаю, ты захочешь полететь со мной… –Ёбнулся? Нахуй мне это? –Если полетишь – я тебе отдам твой обрез. Он спрятан в надёжном месте. –Надеюсь, надёжное место не у тебя в жопе… И долго лететь до планеты Худшего? –Ну, тут остались только не самые быстрые корабли… Представляешь, умники рассказали, что у них тут были такие аппараты, которые за полгода могут доставить к Сперо-4. К сожалению, сейчас остались только медленные.... Даже обидно как-то. Мне пришлось родиться в космосе и всю жизнь провести в нём, а у них, оказывается, были корабли, способные преодолевать… –Сколько лететь, долбоёб, блять? Нахуй ты мне начинаешь десятиминутные байки травить? Простой вопрос – простой ответ. Я не заказывал усыпляющую сказку про твои космические приключения. – Лет пятьдесят, – пожал он плечами. –Ты охуел что ли, блять? Пятьдесят лет слушать твои байки и просыпаться от неприятного холодка, бегущего по шее, потому что ты сидишь у кровати и пялишься на меня? Пошёл нахуй. Сразу. Дальше можешь не рассказывать ничего. Оставь себе обрез и покажи, где тут выход… –На корабле есть сонные капсулы с системой жизнеобеспечения. Штуковины, которые позволят проспать весь полёт. Так что слушать мои истории не придётся. –То есть я засну и проснусь уже на месте? –Так точно. –Ну тогда полетели, хули. Капитан посмотрел на меня с удивлением. Он явно ожидал, что придётся уламывать меня куда дольше. –Я ни разу не катался на космическом корабле: не хочу упускать возможность. Даже если придётся пятьдесят лет к ряду беспокоиться о целомудрии своего очка. Тем более, если ты меня заебёшь, смогу открыть дверь в космос и дать тебе в ебало так, что ты будешь лететь миллиорды световых лет. –Нет такой цифры – миллиорд. И если ты откроешь дверь в космосе, то… –Если я открою дверь в космос, то ты, блять, в неё улетишь. Получив с ноги в ебальник. И есть такая цифра – миллиорд. –Нет. –Есть. –Нет. –Есть. –И сколько в миллиорде тысяч? –Милиорд, блять. –Интересно… А сколько же в миллиорде единиц? –Миллиорд тысяч. –Тогда это уже тысяча миллиордов. –Нет. –Всё, Чан, не хочу продолжать этот спор. Он тупой. –Тупое твоё ебло и твоя космическая мамка, решившая не делать аборт, в надежде, что сын не вырастет долбоёбом, как его папка. А это математическая дискуссия была, которую ты нихуя не вывез, потому что, что? Потому что, блять, тупой… –У тебя очень своеобразные представления о математических дискуссиях, Чан. Я не буду продолжать этот спор. В общем, рад, что не пришлось тебя уговаривать лететь со мной… Капитан-обнимашки хотел было хлопнуть меня по плечу, но я увернулся: –Руку убрал, чмо. И сначала за стволом моим зайдём. Если с ним всё в порядке, то вот тогда и будешь радоваться, а если нет – будешь зубы по всему полу собирать. –Понял-принял. Правда, не совсем догнал, зачем мне твои зубы собирать, после того как я их выбью, но это потом обсудим. А сейчас давай поспешим. За мной. –Затем, что это твои зубы будут, ебло тупое… Петлял по коридорам, по ощущениям, не меньше, чем в прошлый раз с Худшим. Повсюду были трупы. Стены в крови, полы в крови, потолки в крови, следы пуль и ожоги от выстрелов энергетического оружия. –Это ты их всех перестрелял? – спросил я. – Тут же почти одни гражданские. Безоружные все, блять. Опять таблетки забыл принять? –Ну… Не только я. Они обезумели. Не все, конечно, но многие. Почему-то РПГ стал действовать и на них, хотя не должен был. Я не меньше года в камере просидел: тишина, покой, хорошая еда, книжек много, в общем, всё было неплохо. А потом один из моих тюремщиков с ума сошёл. Все клетки пооткрывал, начал кричать, что мы должны улетать, потому что он скоро умрёт и не сможет о нас заботиться – видать, решил, что в камерах голуби сидели. –Ну, как минимум в одной точно сидел голубь… – заметил я. –Заткнись и не перебивай. Ну и началось в общем. Это, кстати, не так давно и произошло. Всего пару дней назад. Люди в коридорах друг на друга стали нападать, перестрелки повсюду. Кажется, часть учёных решила, что они некая армия спасения и должны очистить этот бункер от заражённых. А учёные, которые не обезумели, вынуждены были отбиваться. Вот так вот. Ну а я под прикрытием всего этого хаоса стал искать возможности добраться до Худшего. И нашёл… –А Худший сюда не приходил, вообще? –Приходил. Улетел на последнем сверхбыстром корабле. До этого ко мне заходил – поговорили недолго. Подозреваю, что он имеет отношение к тому, что все тут с ума посходили. Хвосты обрубает, мля… –Мля… – повторил я, закатив глаза. – Мама тебе ругаться матом так и не разрешила? Да похуй – можешь не отвечать… Мля. Так почему ты думаешь, что он причастен к тому, что все тут ёбнулись? –Он намекнул. Сказал, что нашёл способ, как решить "проблему Земли". –Этот шизоид и есть главная проблема Земли, так что, может, он имел в виду, что решил застрелиться нахуй? –Он не из тех, кто способен на самоубийство. У него настолько развит инстинкт самосохранения, что… –Что мне похуй, – закончил я за мудака-капитана. – Как он это провернул-то? Как отменил действие антидота? Типа, новую версию РПГ выпустил, от которой у его людей иммунитета нет? –Думаю, да. Ты так и не ответил, как сам сюда добрался. Понятно, что "с ветерком", но всё же, как? Путь явно неблизкий был… –Неблизкий. Меня Худший послал. Сказал, что тут я обрез свой найду. Сначала на поезде, потом пешком, потом на грузовике, на мультилёте и на автобусе. Устроил какой-то квест злоебучий "дойди до следующей точки и найди подсказку". –Долгая, видать дорога… Приключений много было? –Да не то чтобы. Попил блевотины с кровью; поел языков; чуть не трахнул старуху; задушил мужика его же кишками; убил слона ножом; выкинул пиздюка со щенком в речку; видел, как старик откусывает хуи мужикам; убил пару сотен человек; летал на единороге… Короче, ничем особым не примечательная неделя выдалась… – Ты видел, как старик откусывает мужикам члены? –Почему я не удивлён, что больше всего тебя заинтересовала та часть сказанного, в которой я упоминал, как мужик пихает себе хуи в рот? –Он же их откусывал. В этом нет ничего гомосексуального. –Зато в тебе есть, пидор космический. –Кто как обзывается – тот так и называется. Так зачем Худший послал тебя в такой долгий путь, ещё и с каким-то квестом? Он же мог взять тебя сюда с собой… –В душе, блять, не ебу. Похуй это всё. Я размышлять о всей этой хуйне не собираюсь. Забираем мой обрез, садимся на корабль твой злоебучий, летим на планету к Худшему, стреляем пидорасу в ебальник, улетаем. –Отличный план, – кивнул Капитан. –Хуичный, блять. Ещё какое-то время блуждали по коридорам, а затем зашли в какой-то кабинет, где к стульям были привязаны четверо запытанных до смерти бедолаг. –Твой обрез вон в том ящике. И кобура тоже, – Капитан указал на белый ящик в углу комнаты, заваленный всяким барахлом. –Это ты их? – кивнул на покойничков. –Да, – кивнул Капитан, паркуясь у стены, – не хотели рассказывать про корабль. –Пытаешь как девчонка. Прошёл к ящику, скинул с него всю хуйню, которая лежала на его крышке, и стал разбираться, как открыть странный, незнакомый мне запорный механизм. –Это как ты определил? – после паузы спросил Капитан. В голосе его слышалась обида. – Пытал как следует. Всё что надо узнал. –Угу… С какой попытки? Скольких запытать пришлось до смерти, прежде чем узнал, что хотел? –Четверых. Пятый всё рассказал. Сомневаюсь, что ты бы быстрее управился… –А ты не сомневайся. Я бы яйца одному у всех на глазах отрезал и в рот запихнул. Второй бы моментально всё что угодно рассказал. Всегда начинай пытку с яиц, дебил, блять, некомпетентный… –Хмм. А ведь, может, ты и прав… О яйцах я как-то даже и не подумал. –А вот это очень, блять, странно. На тебя не похоже… –Это в каком это смысле? –Да ни в каком, блять… Как этот замок ебучий открыть? –Ключом. –Хуечом. Каким, блять, ключом? –Вот этим. Обернулся. Хуесос держал в руке какую-то карточку. Ебло довольное, пиздец… –Охуенно, сука, смешно… Тебе сколько лет, двенадцать? Дай, блять, сюда… –Попроси вежливо. –Сюда ключ дал, уёбище лохматое… –Попроси вежливо. Сделал глубокий вдох, чтобы сохранить самообладание и не убить пидора раньше, чем он доставит меня к Худшему. –Дай, пожалуйста, ёбаный ключ. –Воот… Можешь же, когда хочешь. Капитан кинул мне ключ-карту. –И что с этой хуйнёй делать? – нахмурив ебальник, я разглядывал пластиковую карточку. –Приложи к сундуку, умник. –Куда именно, дебил? –Куда угодно… Коснулся сундука карточкой. Он действительно открылся. Внутри было много всего, но меня интересовало только то, что лежало с самого верха. Мой охуенный обрез… Взял красавчика на руки и приласкал. –Ути мой сладенький… Скучал по мне, мой хороший? А? Страшно было тут, одному, в окружении этих пидоров? Никто из тебя не стрелял, никто не чистил, все тебя забыли? Ты мой красавчик… Ну иди сюда… Ласково потрепав за щёчку, убрал обратно в кобуру, а кобуру… кобуру на этот комбез не наденешь. Ремня нет. Сука, блять… –Чан, тебе никто не говорил, что ты не в себе? – поинтересовался Капитан. –Это схуяли ты так решил? Потому что я китаец? –Ты бы себя со стороны видел… Ты сюсюкаешься с обрезом, как с ребёнком… –Тебя ебать не должно. Мы друзья, блять. Не лезь в наши отношения. И мне нужна броня нормальная. С ремнём. Чтобы кобуру примостырить… –На корабле есть отличная броня. –Так и хули стоишь тогда? Пошли, блять, на твой ебучий корабль. Идти пришлось недолго. По коридору дошли до капсулы лифта, а в ней поднялись в ангар: огромнейшее помещение, в противоположном конце которого одиноко стоял космический корабль. Белоснежный, по форме напоминающий вытянутую половину яйца, размером, наверное, с два двухэтажных автобуса, стоящих бок к боку. Когда я сказал, что он стоял тут "одиноко", я имел в виду, что тут больше не было кораблей, хотя явно поместились бы несколько сотен таких же. Но вот людей тут было много. То есть дохуя. По всей площади гуляли какие-то уёбки в белых комбезах. Их тут было реально допизды. Сотни. Судя по всему, какие-то космо-механики, или хуй знает. В руках у многих были инструменты: молотки, ключи, отвёртки. Хуёвый знак – чинить тут особо нечего, так что инструмент точно используют не по прямому назначению, а разбивают им чужие ебальники. –Это кто, блять, такие? – спросил у Капитана. –Механики. Те, что обезумели. Они неопасные. Просто не трогай их, и они тебя не тронут. –Понял, хули. Не тупой. –Пока идём через толпу – не разговаривай. Не нужно привлекать их внимание. –Да понял я, блять. Нам ничего в дорогу не надо? Хавчиком там на пятьдесят лет затариться, водой, туалетной бумагой? –Всё уже на корабле. –Не подумай, что я не верю в твои организационные способности, но, если честно, нихуя не похоже, что туда влезет хавчик на пятьдесят лет. Не знаю, как ты, а я ем дохуя в последнее время. –Чан, я просил помолчать… –Ты тупой, что ли? Надо решить вопрос с хавчиком. Посчитать всё, на калькуляторе. Проверить сроки годности. Ты смотрел сроки годности на тушёнке или что ты там затаривал? Пятьдесят лет лететь. Пятьдесят, блять. Ты будешь жрать тушёнку, которой пятьдесят лет? Я – нет. Так что если она просрочится в неподходящий момент, и я из-за твоей тупизны останусь без мяса, то из твоих ног суп сварю, ёбт. –Там нет никакой тушёнки, Чан. Всё посчитано – еды хватит и туда, и на обратную дорогу. А теперь заткнись, пожалуйста, – хочу дойти до корабля без приключений – всего сто метров осталось. –Я тебе на слово верить не собираюсь. Ты меня уже наебал однажды… –Чан, закрой пасть! – не выдержал Капитан. Я посмотрел по сторонам. Шизики нами явно заинтересовались: остановились – пялятся. –Ну и хули ты наделал? – спросил я, цокнув языком. – Нахуя так орать было? Теперь точно будет заварушка. Закатал рукава: –Ну понеслась, хули… –Чан, нет! Но было уже слишком поздно. Я не собирался ждать, пока они нападут – это я нападу на них… Выхватил обрез из кобуры, а кобуру отбросил в сторону. Выстрел. Ебальник ближайшего ебанутого снесло нахуй, обдав начинкой башки тех, кто стоял у него за спиной. –Активирую режим танца со смертью, блять! Время замедлилось. Бегу в толпу. Подкат. Скользя по полу, выхватываю из руки очередного шизика молоток и вскакиваю на ноги. Выстрел в башку одному мудаку, удар молотком в ебало с разворота – другому. Пока они падают, я успеваю прокрутить молоток в кулаке и воткнуть гвоздодёр в темечко ещё одному пидору. Отбрасываю обрез. Выхватываю отвёртку из руки того, кому только что воткнул гвоздодёр в темечко, и начинаю кружиться по залу, раздавая тычки отвёртки в шейные артерии, а тех счастливчиков, кому повезло не получить в горло отвёрткой, угощаю ударом молотка в ебальник. Хуй знает, как долго я кружился по залу, но кровь из пробоин в ебанувшихся космо-механиках хлестала повсюду, словно я был в автомойке. Наконец я закончил. Я убил всех. Да – я действительно машина. Машина для убийств. Я смёл эту армию проклятых катком. Никто из них не успел нанести мне ни единого удара… Боже, какая это была битва, и как же я был хорош… Тут я вспомнил, что умею переключать зрение на глючное. Надо взглянуть, что этим отморозкам приглючило и что за монстров я убивал. Изображение моргнуло. Я стою посреди деревенского двора. Вместо корабля – покосившийся домик, а вокруг меня в траве лежат сотни изувеченных мёртвых… гусей. Вот, сука… –Это ты так драться за последнюю неделю научился? – с уважением в голосе спросил Капитан, который стоял там же, где и стоял, явно не участвуя в драке. – Видать, немало передряг пройти пришлось, чтоб так поднатаскаться… –Я всегда был таким ловким. Просто не хотел, чтобы тебе с твоими жалкими навыками, было стыдно. – Видел, как раскатал этих дебилов? Не успели и глазом моргнуть… –Если честно, не думаю, что они оказывали тебе какое-то сопротивление. Не хочу умалять твоих заслуг, конечно, но эти ребята явно не сопротивлялись. –Нихуя себе не сопротивлялись… Да мне один чуть башку не пробил, а второй вон в живот ткнул отвёрткой. Ты в глаза что ли долбишься? Опаснейшая, блять, ситуация была! –Ну… Может быть, – пожал плечами Капитан. –Не "может", а точно, блять… Обрез мой не видел? ---------- Глава Б10. Гелион Глава Б10. Гелион Честно говоря, подходя к кораблю я ощущал нехуёвое волнение. Типа: нихуя себе, я сейчас окажусь в космическом корабле, а потом ещё круче – в ёбаном космосе! На деле же… Внутри корабль мало чем отличался от того места, над которым запарковался: точно такие же белоснежные коридоры, только тесные; злоебучие маленькие комнаты, обшитые всё тем же белым пластиком, и уже знакомая мне белая мебель, только вмонтированная в пол. Короче, я снова был в тех же помещениях, что и внизу, только в миниатюре. Охуенно, блять, волнительно… Я ожидал, что тут будет куча футуристических навороченных хуёвин: роботы-помощники; вечно всех подъёбывающий искусственный интеллект, управляющий кораблём; зал с игровыми автоматами, аппараты с пиздатым хавчиком, кинотеатр, хоть что-то интересное, ёб его мать. Но нихуя. Несколько тесных комнат разного, нихуя не интересного, назначения, чуть более интересный, но всё равно убогий обеденный зал-кухня, с кранами, выдающими густую жижу вместо нормального хавчика, примитивная качалка с шестью тренажёрами и два склада со всяким бытовым говном. Кабина пилота была чуть занятнее всего остального: дохуя разных кнопок, панелей, рычагов. Всё пищит, свистит, крякает. Но трогать это всё нельзя, потому что, цитирую: "Если ты что-нибудь не то нажмёшь, мы прилетим не на Гелион, а в чёрную дыру". И, бля буду, – я хотел было нажать сразу всё, чтобы нахуй улететь на солнце и сгореть, потому что тут было пиздецки скучно, но потом вспомнил про то, что ждёт на пути к солнцу: про космос. Космос уж точно не подведёт – уж от его-то вида я сто, блять, процентов охуею. Короче, пристегнулся в кресле, ёрзая на сидушке в предвкушении нового, ни с чем не сравнимого опыта. Капитан чё-т там понажимал, всё завибрировало, зашаталось, замигало и закукарекало, а минут через десять всё – мы в космосе. И… И нихуя. Ёбаный космос мало чем отличался от того, что можно увидеть, подняв ебальник к небу посреди ночи. Чернота и светящиеся точки – ну охуеть, блять. Да ещё и вид на это говно только через экраны мониторов есть, потому что смотровых окон на корабле не предусмотрено. Хуйня, короче, этот космос. Последней надеждой была невесомость. Парить, позабыв о силе притяжения, – не это ли охуеннейшие переживания? Но даже ёбаной невесомости тут не было, потому что работала система искусственной гравитации. Я просил, почти умолял, лохматого пидораса Капитана отключить искусственную гравитацию, но он сказал, что в душе не ебёт, как это сделать. Пиздит, наверное, сука, но мне не оставалось ничего, кроме как принять тот факт, что хуй мне, а не невесомость. В общем, десять минут в космосе, и он мне уже остопиздил. Зато теперь я понимаю, почему Капитан вырос таким дебилом: он ведь на таком корабле большую часть жизни провёл, а ты попробуй не вырасти дебилом в таких условиях… Полёт до Гелиона мне ничем не запомнился, потому что уже через полчаса полёта я понял, что с меня, нахуй, хватит и, оборвав все попытки Капитана рассказать о плане действий после прилёта на Гелион и всякой другой хуйне, спросил у него, где найти ебучую капсулу сна. Он проводил меня к одной из восьми капсул, вмонтированных в стену в небольшом помещении, и проинструктировал по вопросам её эксплуатации. Не откладывая, я залез в капсулу и со словами "разберёшься дальше сам, долбоёб" нажал на кнопку активации сна. И почти сразу вырубился. Слава, блять, богу. Проснулся я уже на подлёте к Гелиону. Точнее включился. Честно сказать, эти пятьдесят лет для меня пролетели, словно одна секунда: вот я закрыл гала, а вот открыл. И никаких снов. Заебись. Меня разбудил встревоженный Капитан, который, судя по его виду, всю дорогу не спал. Немытые волосы висят уже до пояса, борода, как у Санта Клауса, который двадцать лет просидел на тяжёлых наркотиках. У меня, кстати, волосы вообще не отрасли, и даже ногти, но сейчас не обо мне. Короче, Капитан бормотал себе под нос хуй пойми что, ругался вслух, суетился, метался по всему кораблю как алкоголик, забывший, где сныкал бутылку спирта. Поначалу я даже решил, что он вывел меня из сна случайно: задел плечом кнопку или типа того… –Слышь, бомжара, ты как сюда пробрался? – спросил я, ходя за ним по пятам уже хуй знает сколько, в надежде, что он отдуплится наконец. – Ищешь газеты, чтобы трусы одноразовые смастырить? Что с Капитаном сделал? На мои подъёбочки Кэп не реагировал. –Ты что, реально что ли все пятьдесят лет прободрствовал? Или ещё не прошло пятьдесят лет? Мы прилетели уже? –Подлетаем, Чан, подлетаем… – пробормотал Капитан. – Но мы совершили глупость. Страшную глупость, друг мой. Страшную глупость, расплата за которую не заставит себя ждать… –Сука, ты базаришь как какой-то маг-отшельник из фильмов. Ты почему не спал, дебил? –Вечная жизнь – моё проклятье… Проклятье, с которым я проживу целую вечность… – забубнил Капитан, продолжая бегать по комнатам и что-то искать. – Я не хочу спать. Я думал… Много думал… –Походу слишком много… – я остановился и сложил ладони у рта, чтобы усилить крик: –Алё! Есть кто дома?! ЧТО, БЛЯТЬ, ПРОИСХОДИТ?! Капитан остановился и повернулся ко мне. Взгляд его стал более осмысленным. –Я не знал, что у Худшего есть боевой космический флот, Чан. Я не мог знать. На Земле нет никакого флота, а у него, оказалось, есть. Там, у Гелиона, корабли, и судя по их виду, – они боевые. –И дохуя ты боевых кораблей видел в своей жизни? Как ты определил, что они боевые? –По пушкам. Они у них торчат со всех сторон. Хотя это даже не просто корабли, а скорее, корабли-станции. Корабли-станции… Люди живут на кораблях, но совсем рядом с планетой. Она близко… Так близко… Я жил на корабле… Жил долго. Я видел, что это делает с людьми, как меняет их… Тут я понял, что Капитана снова унесло в глубины подсознания. Подошёл ближе и пощёлкал перед ебальником: –Эй! Отдуплись нахуй! Что с флотом будем делать? У нас есть ракеты или смертоносные лазеры какие-то? –Нет… У нас ничего нет. Это не боевой корабль. Да и даже если бы были – я не смог бы ими управлять. Я не могу управлять кораблём. Он запрограммирован на то, чтобы доставить нас на Гелион. Он сам прилетел сюда и сам совершит посадку. Честно говоря, я даже не знаю, где именно мы приземлимся… –Ты совсем что ли охуел? Почему ты рассказываешь это всё только сейчас? – возмутился я. – Ты должен был обсудить со мной всё это говно, рассказать, какой у нас план, а я бы сразу сказал тебе, что ты дебил и что не надо нам сюда лететь. Это же и полному дауну ясно, что тут должна быть какая-то защита от таких вот нежелательных туристов, как мы… –Я хотел с тобой поговорить, но ты не стал слушать, Чан… Ты ушёл спать… –А, ну да… – стушевался я на мгновение. – Но ты мог бы и проявить настойчивость, мямля, блять… Короче, через сколько мы приземляться будем? –Через несколько часов, Чан. Мы должны подготовиться, должны всё обдумать, должны попрощаться с этим миром, со своими воспоминаниями, с демонами, со всем, что… –Блять, Кэп, пошли кофейку попьём, а? Тебе явно надо в себя прийти – ты за эти пятьдесят лет окончательно ёбнулся… Следующий час мы провели за кофе, который тут, как оказалось, реально был. Я, в виде исключения, слушал ебучие истории Капитана и даже в подробностях рассказывал о своих приключениях в Санкт-Петербурге. Не потому, что меня вдруг прорвало на попиздеть, а чтобы вернуть в реальность ёбнувшегося Капитана. И, надо сказать, это сработало. За этот час он почти вернулся в своё обычное состояние. Взгляд прояснился, он не бормотал себе под нос и порол не больше хуйни, чем пятьдесят лет назад. Так что попили кофейку нормально, правда, всё время, пока мы его пили, я вжимал голову в плечи, ожидая, что в любой момент в нас может врезаться космо-торпеда, и мы взорвёмся нахуй. Так что кофе-тайм был несколько нервозный и больше напоминал русскую рулетку, когда в любой момент ожидаешь свою смерть. –Так что будем делать? – спросил я, допивая вторую кружку. –Ждать. Нам остаётся только ждать, Чан. Думаю, в ближайший час нас уничтожат. Худший не позволит нам приблизиться к планете. Он бросит на нас все силы. Но почему-то этого не произошло. Мы спокойно вошли в атмосферу планеты и приземлились. Боевым кораблям, кажется, было на нас совершенно похую. Капитан выдал мне снарягу, оделся сам, и вот мы стоим у люка, готовясь… хуй знает к чему, потому что на изображении с мониторов было темно, хотя приземлялись мы днём. Надо было, наверное, включить какие-то фонари, но Капитан в душе не ебал, как это сделать, так что решили выскакивать наудачу и действовать по обстановке, как я, впрочем, и люблю. Люк беззвучно опустился. За ним было темно. – Слышь, отважный космический капитан, иди-ка ты первый: мало ли там опасность какая притаилась – мы не можем рисковать ценными людьми. – Уверен, опасностей там будет немало. Худший не позволит нам и на километр подойти к Лучшим. Он бросит на нас все силы. – Сука, ты точно так же говорил про посадку: "Худший не позволит нам приблизиться к планете. Он бросит на нас все силы". Но, кажется, его несметному орбитальному флоту было хуй на нас класть, иначе сейчас я был бы космической пылью, а не уговаривал тебя перестать быть ёбаным ссыкуном, вытащить, наконец, свою жопу из корабля и сдохнуть под пулями, как полагается нормальному мужику. – Я уверен, он заманивал нас в ловушку, Чан. Хотя, думаю, он понимает, что мы не представляем для него серьёзной опасности и… – Он уверен, что ты, чмо, не представляешь для него опасности… – осёк педика я. – Наверное, он просто не знает, что я тоже летел на этом корабле, иначе сбил бы его ещё вчера, ёбнув с перепугу всеми своими ракетами одновременно. Но сейчас он думает, что на этом корабле только ты, а всем в мире известно, что ты слабак, на которого нет смысла тратить не то что дорогостоящую ракету, а даже башмак солдатский в тебя кинуть обоссанный уже неоправданная трата военных ресурсов, и это при том, что его потом вернуть можно, то есть вот то время, что солдат потратит на бросок и на поход за брошенным башмаком туда-обратно – это уже слишком дохуя движений на устранение такого бесполезного мудилы, как ты. А ещё ты ёбаный кусок го… Настал черёд Кэпа перебивать меня: – Закрой уже пасть и прекрати меня оскорблять. Твой маленький китайский член от этого больше не станет, а вот прикладом по роже ты вполне можешь отхватить, мля. – Ну нихуя себе, да у тебя и чувство юмора, как погляжу, оттаивает потихонечку… Слышь, ёбт… Мой маленький китайский член тебе в рот не влезет… Сука, как-то пидорно звучало… – То есть, в жопу. Кажется, лучше не стало. – То есть, блять… Никуда он тебе, короче, не влезет, потому что я тебе его никуда пихать не собираюсь, как бы ты об этом не мечтал и не упрашивал меня. Я понимаю, что в молодости, в твоей космической диете были одни только сосиски, и теперь у тебя сосисочная ломка, но у меня, во-первых, здоровенная азиатская сарделька, а во-вторых, я её в мужиков не пихаю. И предвосхищая твой следующий вопрос, отвечу: себе я тоже никуда нихуя не пихаю. Я не пидор. Точка. А если ты вдруг ту карту видел с моим посланием самому себе, то это, блять, прикол был обычный: я подъебал сам себя – типа стал пидором и влюбился в мужика и типа теперь должен принять себя, но на самом деле я никакой не пидор и никогда ни с какими мужиками не ебался, уж тем более так, чтобы мне это понравилось. Это просто ебаный прикол был. И нехуй лазить по моим вещам, сука. Где твоё воспитание вообще? Рыщешь, вынюхиваешь, крыса ебаная… Не пидор я. Какое-то время Капитан молчал. Наверное, сдерживал слёзы и успокаивался, чтобы заговорить без дрожи в голосе. Понимаю: только что все его надежды и мечты, – в которых я мыл его в душе мягкой мочалкой, – разрушились. – Чан, мне кажется, у тебя какие-то проблемы с… голубятней, – наконец заговорил он. – Ты прости, но очень уж много ты об этом говоришь и очень уж много времени и сил тратишь на то, чтобы никто, не дай бог, не решил, что ты гей. Знаешь, тот, кто точно не гей, никогда не будет беспокоиться о том, чтобы другие, не дай бог, не решили, что он гей. Сначала это было смешно, конечно, но сейчас… Пожалуй, впредь я буду спать жопой к стенке… Теперь настала моя очередь молчать. Я крепко задумался. Что он, блять, такое несёт? Во-первых, я не много, а очень даже редко говорю что-то про голубых: пару раз, может, пошутил за всю ёбаную жизнь. А во-вторых, это что вообще щас было? Всем же ясно, что он пидор, зачем тогда он пытается выставить всё так, словно это я пидор, а не он? Иногда мне кажется, что Капитан гораздо умнее, чем кажется: ублюдок разыгрывает какие-то больно сложные партии… Какую игру ты затеял, Кэп?.. – Ах ты ж ёбаная ты сука… – осенило меня. – Лучшая защита – это нападение, да? Типа прикинулся что сам подозреваешь, что я пидор, и теперь я должен решить, что ты натурал, потому что гей никогда бы не стал с презрением обвинять другого гея в том, что он гей? – Ты только что фактически признался, что ты гей, Чан. – Нихуя подобного я не делал. – Делал. – Не делал. – Делал. Ты сказал, цитирую: "…ты решил обвинить другого гея в том, что он гей", говоря о себе. Значит, ты гей. – Нельзя цитировать слова без доказательств. Я такого не говорил. – Можно. И ты говорил. – Пока не доказано – не ебёт что сказано. – Аргументация детскими поговорочками? Тебе семь лет что ли? – Это не "детская поговорочка" –это цитата известной личности. – Какой известной личности? Твоеговосьмилетнего наркодилера? – Ой всё, заебал. Спорить с необразованным дебилом – всё равно что с резиновым тапком. Твоё невежество так велико, что… – я попытался вспомнить концовку мудрого изречения, но, как это обычно бывает, когда что-то нужно, – хуй найдёшь. Так что пришлось импровизировать: —Ты пидор, короче. И это не повод для спора – это факт. А теперь завали своё пидорское ебало и пиздуй с корабля. Сейчас тебе понастреляют новых дырок в жопе – сможешь одновременно по семнадцать хуёв обслуживать. – Буду считать это признанием поражения. – Мне похуй, чем ты будешь это считать, долбоёб. Пиздуй уже наружу. – Окей, мой голубоватый друг. Но надо быть наготове. Теперь я уверен, Худший не напал на нас в космосе только потому, что не хотел уничтожать корабль. Логично предположить, что тут, на поверхности, он бросит на нас всё, что у него есть, а у него много чего есть… Так что приготовься, Чан – это будет самая серьёзная битва в твоей жизни. – Это будет самая серьёзная битва в твоей жизни, Чан… – передразнил его я, скривив ебальник дебила. – Дохуя ты знаешь о моих битвах? Да я, блять, целый вагон однажды трупами забил, под крышу. Один, сука. В жало. – Да? – удивился Капитан. – Пизда. Конечно, блять, да. Что за вопрос тупорылый? Я преувеличивать что ли буду? Нахуй мне это надо? Ехал на поезде, на пути кто-то выкатил горящий грузовик, полный детей. Они кричали, звали на помощь, а поезд обжимала толпа в сто тысяч ёбнутых, закованных в броню и вооружённых топорами, автоматами и лазерными пушками – целая армия пизданутых. С ними ещё были великаны, собранные из сотен людей. Здоровенные такие, пиздец, и быстрые – ёбнешься. Ещё и с пулемётными установками на плечах. Ну так вот тогда я понял, что сдохну, но детишек, блять, спасу. Пиздеть не стану – было тяжко, и всех я в итоге так и не убил, но три вагона трупами под самый потолок заправил. Детишек спас, разумеется. А ты мне теперь заявляешь: "…это будет самая серьёзная битва в твоей жизни". Были и посерьёзнее, блять… – Чан, история в целом выглядела бы правдоподобной, и, может быть, я в неё даже поверил, но есть один момент, в который я ну никак не могу поверить… – В великанов с пулемётами? Да я сам был уверен, что меня глючит, но это реальное дерьмо: здоровенные и быстрые – пиздец. – Не в великанов с пулемётами – это ещё куда не шло. Я не могу поверить в то, что ты ради детей жизнью рисковал. – Охуел? Ты за кого меня держишь? У меня, по-твоему, сердца нет? – Есть, но оно пылает ненавистью ко всему живому, а не любовью и состраданием. – Это ты говоришь человеку, который убил половину людей на планете, чтобы добраться до тебя и спасти? Неблагодарная мразь… – Думаю, в первую очередь ты хотел убить половину людей на планете, а спасение меня было лишь поводом для этого. – В таком случае ты должен знать вот что: тебя я вообще не собирался спасать. Я спасал свой охуенный ствол. Я любовно погладил обрез по щёчке. – Не могу сказать, что я удивлён. – Это почему ещё? – Потому что ты мне это уже говорил… –Повторение – мать учения, блять. Не хочу с тобой больше разговаривать. Короче, скажи лучше вот что: на что ты вообще, блять, рассчитывал, когда придумал сюда лететь? Почему ты только сейчас забеспокоился о флоте, о том, что Худший бросит на нас все силы? Ты ебанутый что ли? Кто так планы строит? Ты хоть о чём-то, блять, подумал или на удачу полетел, в надежде, что само всё как-то разрулится? –Чан, я узнал про корабль за несколько часов до твоего прихода за Белые Стены. Полёт был спонтанным решением, принятым на эмоциях. Только на корабле, пока ты спал, я всё обдумал и понял, что шансы на успех ничтожно малы. Но даже если бы я всё продумал заранее и пришёл бы к тем же выводам ещё на Земле, я всё равно полетел бы. Я хочу, чтобы всё закончилось здесь, и мне уже неважно, в чью пользу оно закончится. Я устал, Чан… –Охуенно, блять… То есть ты заманил меня на своё самоубийство без моего согласия, сделав его групповым за мой счёт? –В тот момент я не успел подумать, насколько мой план самоубийственный… Во мне говорили ярость и желание поквитаться с Худшим. Прости меня, Чан… Он посмотрел на меня глазами полными грусти и раскаяния. Пидор, блять… – Ой, ты ещё заплачь тут, сука! Выходи уже отсюда нахуй и начинай храбро принимать вражеские пули! – Да иду я уже. Иду… – он хотел было наконец-то съебаться и даже потянул ногу за дверь, но остановился: – Кстати, а чем займёшься ты? – Снимать буду тебя на камеру, уёбок, а потом улечу отсюда нахер и буду пересматривать запись с твоей нелепой смертью по вечерам, чтобы поднять себе настроение. – Приемлемо, – кивнул Капитан и, подняв ствол на изготовку, шагнул в дверной проём, но снова, блять, остановился: – Кстати, по поводу обратной дороги. Я оставил инструкцию по запуску возвратного полёта на панели управления. – Охуенно, что ты хотя бы сейчас это мне рассказал… А если бы тебя убили, придурок? Как бы я домой попал? – Я думаю, ты нашёл бы записку, Чан. – Смотрю, ты охуеть как любишь полагаться на удачу… Давай тогда пиздуй уже, может, сейчас мне повезёт, и тебя застрелят нахуй. И если ты ещё раз остановишься и скажешь "кстати" – я тебе в ебло выстрелю. Капитан улыбнулся по-дебильному, умиротворённо как-то, затем кивнул и шагнул в темноту. – Чан, они повсюду… – услышал я его шёпот из мрака через несколько секунд. – Их слишком много… Они схватили меня… Беги… Спасайся… Закатив глаза и цокнув, как бы говоря "как ты заебал", я вышел наружу. – Я бы, может, и поверил тебе, если бы ты не говорил всё это ссыкливым шёпотом, долбоёб, блять… – Ну, зато теперь ты знаешь, насколько правдоподобной показалась мне твоя байка про здоровенных великанов-пулемётчиков. – То была правда, а не байка, но я тебе ничего не хочу доказывать – много, блять, чести. Лучше скажи, где мы вообще… Тут было не так темно, как казалось изнутри корабля. То есть темно, да, но не "глаз-выколи", а скорее "глаз-прищурь", в смысле пришлось прищуриваться, чтобы разглядеть, что за хуйня вокруг творится. А творился вокруг склад. Ящики, ящики, ящики. Судя по всему, мы приземлились в каком-то достаточно тесном доке, и, видимо, через какой-то люк, который закрылся сразу же, как только мы сели. – Какой-то склад, – продублировал мои мысли Капитан. – Спасибо за информацию, – сухо поблагодарил я. – Что-то нас никто не встречает. Где же твои несметные полчища врагов, которых бросил на нас перепуганный Худший? – Не расслабляйся: думаю, нам позволят уйти подальше от корабля, чтобы не попортить его в перестрелке, а потом начнётся серьёзная заварушка… – Чё-т у тебя на каждую новую ситуацию есть неутешительный прогноз, и каждый раз он, блять, не срабатывает. Теперь мне не кажется удивительным тот факт, что вверенный тебе когда-то в управление корабль развернулся и вернулся назад на Землю, проебав в итоге сотню лет не в захуй. – Мне приятно, что ты до сих пор помнишь об этом, но это ты сейчас к чему клонишь? – К тому, что стратег из тебя так себе. Наверняка, ты там какой-то стратегический манёвр задумал, чтобы обогнуть бутылку пивную в космосе, а в итоге прилетел обратно на Землю, по ошибке, и сам не понял, как так получилось, блять. – Даже не знаю, что может делать пивная бутылка в далёком космосе, где раньше никогда не бывало людей… – Ну, чудеса случаются, хули, – я пожал плечами. – Пустил же кто-то такого долбоёба за руль самой дорогой игрушки на Земле… – У Аркама не было руля. И им не управлял один человек. Нужна целая ком… – Ой, да завали ты ебало, пока я тебя не застрелил нахуй или сам не застрелился. Я не выдержу ещё одной истории про твои злоебучие космические приключения… – Мне кажется, или ты посмелее стал, как разжился сверхспособностями? – Посмелее? Да я в первую же нашу встречу тебе ебальник снёс. – Мне по-другому запомнилось… – Ну так ты уже не молодой нихуя: для тебя не обоссаться во сне – уже достижение. Так что от твоей памяти никто тут многого не ожидает… – Ох уж этот твой грязный язык, мля… – покачал головой Кэп. – Мля… – я прикрыл глаза и стиснул зубы, пытаясь вернуть самообладание. – Как же меня бесит это твоё "мля"… – Не обязательно материться, чтобы быть крутым. Я крутой и без матов. – Я не хочу продолжать этот разговор… – Я тоже. Пошли, мля, выход искать. – Ага, и побыстрее: хочу, чтобы нас расхуярили наконец, и не пришлось больше слышать это твоё "мля". – Это будет последним, что я крикну перед смертью… Прошли через склад к одним единственным воротам, рядом с которыми притаилась небольшая дверь. Оттолкнул Капитана и вошёл в неё первым, чтобы побыстрее умереть. Вот настолько меня заебало общество Капитана. По глазам ударил свет. Белый свет. Всё вокруг белоснежно-белое: деревья, трава, небо, животные, которых тут бегает просто дохуя. Мы оказались на просторном белоснежном поле, окружённом лесом. Но это был какой-то необычный белый цвет – всё вокруг не сливалось в кашу, а по какой-то неясной причине даже наоборот, чётче выделялось из окружения, если даже ни оно, ни окружение не двигалось. При этом я помню, что на мониторах планета выглядела вполне себе обычной. Затянутая облаками хуета с зелёной сушей, синей водой и прочей хуйнёй. Короче, из космоса она мало чем отличаласьот Земли. Очень странная хуйня тут творится… Посреди поля возвышаются Белые Стены, вокруг которых разбросаны небольшие одноэтажные и двухэтажные домики, тоже белые. Лишь люди, суетящиеся в поселении, казались вполне обычными, цветными. Цветными не в плане, что они были темнокожими, а в том смысле, что они не были белыми. Сука, так тоже звучит по-расистски. Короче, они были раскрашены, как люди на Земле, и не были бесцветными, как всё вокруг. – Ничего не понимаю… – поделился мыслями Капитан, усердно хмуря ебло. – По поводу? – Нас никто не встречает… Никаких солдат, никаких баррикад, ничего… – Твои прогнозы опять не сбылись? Удивительно, блять. Но, по-моему, тебя больше должно удивлять другое: что это за место такое, блять? – Это поле, это поселение, Стены… Я уже видел это его… – Угу… И я тоже. На Земле. В лесу. Только там деревня была необитаемой и белого цвета было поменьше… – Это ведь… Лучшие… – Походу да, хотя я, честно сказать, был уверен, что они существуют только в воображении располосованного ебальника. – Но почему нас никто не встречает? —снова завёл свою шарманку Кэп. – Худший знает меня, знает тебя, как он может позволить нам оказаться на расстоянии выстрела от Лучших? – Видимо, он не так сильно их любит, как рассказывает… – Или знает, что вы не станете им вредить, – раздался голос из ниоткуда и ото всюду одновременно. – Это ещё, блять, что за радио? – я огляделся вокруг, ища динамик. – Я не радио. Меня зовут Гелион. Как и эту планету. – Ты, смотрю, гордишься этим совпадением? – я продолжал крутить башней, пытаясь найти источник звука, чтобы прострелить ему ебальник. – Это не совпадение. Люди назвали эту планету в мою честь, в то время как я, когда-то давно, гораздо раньше их рождения, дал себе имя в память о ней. – Если её назвали Гелионом недавно, то ты не мог в честь неё взять имя Гелион "когда-то давно", – уточнил я. – Ты случайно не родственник Капитана? Он тоже умом не блещет… – Я люблю Капитана так же сильно, как люблю тебя и Худшего. Вы не просто родные мне люди – вы единственный смысл моего существования. Если для Худшего лучшие среди людей это те, кто не знает зла, то для меня лучшие среди людей – это вы. Об этом мы часто и много с ним спорим… – Очень интересно, но мог бы ты позвать сюда Худшего? Мы ёбнем его по-быстрому и полетим дальше – дел ещё дохуя, знаешь ли, а обратный путь не близкий… – Ты ведь Белый Человек? – неожиданно подал голос Капитан. – Меня часто так называют. – Отвечай прямо, долбоёб! – не сдержался я. – "Меня часто так называют". Да или нет, блять? – Да, – спокойно ответил голос. – Ты ведь знаешь, что случилось с Нокс? Она здесь? – С ней всё хорошо. Она далеко отсюда, но с ней всё в порядке. Большего я сказать не могу. –Это та Нокс с бюста? – спросил я, но почти сразу понял, что мне совершенно похуй. – Хотя… Лучше не отвечай. Но Капитан явно приуныл. Не потому, что я передумал узнавать про Нокс, а, кажется, из-за нахлынувших воспоминаний. Он опустил пушку, а невидящий взгляд уныло болтался туда-сюда по горизонту. – Слышь, пока Капитан ностальгирует, может, всё-таки отведёшь нас к Худшему? – Да, конечно. Следуйте за мной. – За кем, блять? Тебя тут нет, ебло тупое. В следующий миг из земли вырос человек. Белоснежный, выглядящий словно оживший манекен. Я узнал его ебальник: это он когда-то затянул меня в белые стены на Земле. Это действительно был Гелион. Манекен жестом пригласил нас следовать за ним. Я принял приглашение и поспешил следом за Белым Человеком. Пока шёл, не переставал удивляться, что всё пока проходит куда проще, чем мы ожидали. Пиздец, конечно, как нам прёт сегодня: на орбите не расстреляли, при посадке не расстреляли, после посадки не расстреляли, и Капитан вот заткнулся. Может, Худший ещё сам мне пушку даст и разрешит его захуячить без прелюдий в виде многочасовой драки и перестрелки? В какой-то момент, подходя к деревне, я заметил появившуюся странность: всё, на что я смотрел, словно наполнялось красками, то есть обретало цвет. Трава становилась зелёной, небо голубым, собаки принимали привычный Земной окрас. – У тебя тоже всё, на что смотришь, цветным становится? – поинтересовался я у Капитана. – Да, – коротко ответил он. Ему, кажется, было вообще похуй: он думал о чём-то своём и, кажется, стал снова таким же ёбнутым, каким разбудил меня на корабле. – Особенность Гелиона, – пришёл на помощь с разъяснениями Белый Человек. – Я создавал эту планету для себя, а я не очень люблю краски. Из-за дурных воспоминаний из детства… – Покрасил яйца в цвет радуги и приманил клоунов-педофилов? – предположил я. Блять, вот почему я не умею держать язык за зубами? И я не про то, что мог попасть в цель и напомнить бедолаге про пережитое клоунское изнасилование. Просто ведь я мог сразу подумать о том, что этот мой вопрос-прикол приведёт к злоебучей истории. Как же я ненавижу ёбаные истории… – В детстве мне было тяжело видеть мир в цвете, – ожидаемо принялся рассказывать Белый Человек. – Мой разум был ещё слишком слаб для этого. Мама выкрашивала стены в белый цвет и завешивала всё вокруг белыми тряпками, чтобы уменьшить количество красок. На самом деле не было большой разницы цветным всё было или белым – решающую роль играло количество деталей. Но с тех пор я чувствую себя уютнее в окружении именно белого цвета. В голосе его слышалась грусть. – А я чувствую себя уютнее, когда меня не окружают ебучие шизики, но такого давненько со мной не случалось… – не менее грустным голосом заметил я. Мы вошли в поселение. Как только я ступил на засыпанную гравием дорожку, всё вокруг залилось красками. Теперь это была та самая ебучая деревня, в которую я когда-то приебошил через лес. Один, сука, в один. Только теперь тут были люди. Они работали на огородах, ухаживали за скотом, кто-то рубил дрова, кто-то красил забор. Они общались, улыбались, вокруг бегали счастливого вида дети. Люди встречали нас с любопытством: оглядывались, провожали взглядами, шушукались. Оно и не удивительно: не каждый день увидишь такого охуенного раскаченного богоподобного китайца. – Это всё настоящее, – снова заговорил Белый Человек. – Я был уверен, что выращенные в парниковых условиях люди не могут оставаться счастливыми или как минимум не смогут оставаться беззлобными, но я был неправ: Худшему удалось меня переубедить. Эти люди живут, не зная зла, уже много поколений. Среди них не случается убийств, драк, они даже не ругаются. Мне казалось, что такая жизнь невозможна, и не может существовать долго, но я ошибался: эти люди живут так очень давно, поколение за поколением, и они счастливы, и до сих пор не ведают зла. Эти люди предельно неинтересны, они не имеют амбиций к развитию, им чужда жажда знаний или тяга к прогрессу. Но они прекрасны в своей простоте. Они – словно цветы на могиле настоящего человечества. Если настоящим людям суждено сгинуть, то вот он: лучший памятник на их надгробье. Легенды всегда приукрашивают реальность, и эти люди – прекрасная легенда о вымершем и позабытом человечестве. Пусть эту легенду никто и не сможет услышать… – Вот бы и мне её не слышать… – закатил глаза я. – Сука, почему я постоянно встречаю людей, любящих рассказывать длинные, пиздоватые истории? Долго идти ещё? – Нет. Нам осталось только пройти через Белые Стены. – Давайте тогда приколемся и остаток пути пройдём с закрытыми ебальниками? – предложил я. – Вот будет прикол, да? До Стен действительно дошли молча. Ну нихуя себе. Это были прекрасные полторы минуты. Оказавшись у Стены, думал, сейчас опять придётся нырять в "ледяную сметану", но нет: перед нами в стене растаял проход. Пройдя под образовавшейся аркой, мы оказались в ещё одном поселении. Оно отличалось от первого: более пиздатые отштукатуренные дома, брусчатые дороги, выёбистые скамейки, кованные фонари освещения. – Смотрю, классовое неравенство не обошло стороной и эту планету? – заметил я. – Тут живут и работают те, кому выпала честь заниматься обеспечением Лучших. Они выбираются из жителей деревни, и, по задумке, подобные перемены в окружении помогают им чувствовать себя своего рода защитниками тех, кто живёт за Стенами. Их называют Старшими. – Или рабовладельцами… – У них нет никакой власти над теми, кто остался за Стенами и нет никаких преимуществ. Напротив – тут у них появляется масса новых обязанностей. Но я понимаю твои опасения, и, думаю, Худший тоже понимал, поэтому… Он замолчал и жестом предложил мне заглянуть в окно ближайшего дома. Я заглянул. Не потому, что я терпило послушное, а потому что интересно было, чем там занимаются эти уёбки. Они спали. Охуенная, блять, помощь младшим братьям с внешней стороны Стены – нехуя сказать. Нет, реально, эти долбоебы спали на рабочих местах: в помещении была куча столов с компами, и за ними лежали на клавиатурах, как на подушках, люди. – У них перерыв на поспать или… – Они мертвы. Худший убил их, как убил и всех, кто занимался обороной планеты. Он убил и своих братьев. Сейчас на планете остались только Лучшие и он. И вы. – Нахуй он убил тех, кто сидел тут? Это ж тоже Лучшие. Только повышенные. Долбоебизм какой-то… – Думаю, по той же причине, на которую обратил внимание и ты чуть раньше. Возможно, он решил, что те, которые попали за Стены, могут в конечном счёте стать обычными людьми, ведь даже ты заметил очевидное неравенство между теми, кто остался по ту сторону и теми, кто попал сюда. Да, сейчас это дало им лишь дополнительные обязанности, но главное не это, главное то, что это сделало их другими – отделило от остальных. Лучшие – словно очень капризный цветок: даже малейшая ошибка способна погубить его. – И кто теперь будет заботиться о Лучших? – Я. Мы подошли к парку в центре поселения и остановились у невзрачной кирпичной будки, типа трансформатора или чего-то вроде. – Ты поссать тут что ли хочешь без палева? Или током убиться? Нахуй мы сюда пришли? Белый Человек не успел ответить. Двери открылись, и из будки вышел Худший. Он одет в коричневые брюки и серый свитер, на ногах туфли. Сейчас он похож на самого обычного дедулю. Точнее был бы похож, если бы не раскуроченный ебальник и тот самый пиздатый ствол в руке ("прошлострел" или как его там). – Вот и вы… – сказал он, и в голосе его я слышал что-то похожее на… радость. Подумать над этим я не успел: Капитан поднял ствол и высадил в пидораса весь рожок. Точнее не в него, а рядом. Не то чтобы он его пощадил и решил просто напугать, пальнув мимо, просто Худший мотался из стороны в сторону с такой скоростью, что мне даже со своей охуевшей скоростью реакции стало дурно. – Ты не сможешь меня убить, Джонатан, – спокойно сказал он, явно даже не запыхавшись от этих своих молниеносных увиливаний. – Во всяком случае не обыкновенным оружием. Я прошу дать мне возможность объясниться, сказать последнюю речь, после чего Чан сможет сделать то, ради чего вы проделали весь этот путь. Он протянул мне свой пистолет: – Мне нужно всего несколько минут. Я расскажу вам о… Его башка лопнула нахуй. Честно говоря, сначала я решил, что у старика просто скакнуло внутричерепное давление, но потом заметил в своей руке ствол, смотрящий прямо в ту точку, где только что была башка Худшего. Следом запоздало пришла мысль, что надо бы его застрелить, чтобы не слушать очередную ебучую историю. – Так вот как действует эта пушка, стреляющая из прошлого… – я с уважением глянул на ствол. – Ты серьезно, блять? – возмутился Капитан. – Ты просто взял и убил его, не дав рассказать, что он хотел?? – Да похуй мне, что он там рассказать хотел. Меня больше удивляет то, что сделал ты… – А что я сделал? – Ты сказал "блять"! – Да? Я даже не заметил. Но это сейчас неважно. Зачем ты убил его? – Затем, что мы за этим, блять, сюда прилетели. – Но мы могли перед этим выслушать его. – Нахуя? Чтобы поохать над очередной печальной байкой? Меня они до дрожи в коленках заебали, если честно. Все вокруг только и делают, что рассказывают ебучие истории. И все эти истории как на подбор полны жалости к себе, нытья и ёбаных самокопаний. "Ой, моя мама умерла", "Ой, может, я не стал бы таким, если бы жизнь не была со мной так жестока". Да всем похуй, блять. Со всеми судьба была жестока, ёб вашу мать. Поэтому всем хуй класть на вашу жизнь, всем хуй класть на пережитые вами злоключения и всем хуй класть на вас в целом. Держите своё дерьмо при себе и не ебите им мозги всем подряд, потому что если все будут ебать друг другу мозги подобным дерьмом, то ни на что другое времени ни у кого не останется: мы целыми днями будем слушать истории и их рассказывать. Вот поэтому я убил это чмо, не дав рассказать ту хуйню, которую он хотел рассказать. Наверняка это было что-то очень грустное, но мне похуй. Я прилетел, чтобы убить этот кусок говна, и я убил этот кусок говна. История закончена… На какое-то время нависла тишина. – Не закончена, Чан, – подал голос Капитан. – Я хотел бы, чтобы мой путь оборвался здесь. Я жил только ради того, чтобы увидеть, как Худший умрёт, и… В общем, я не хочу утомлять тебя ещё одной проникновенной историей, особенно после того, как ты сам рассказал проникновенную историю о том, как не любишь проникновенные истории… – Это не была история, – поправил Капитана я. – Я просто возмутился. Это не была история. – Была. – Не была. – Была. – Не была. – Ладно, путь на этот раз в споре победишь ты. Я хочу, чтобы ты убил меня, Чан. Я рад, что мы с тобой… Голова Капитана лопнула. Сука, опять чуть раньше, чем я об этом подумал… Вот сейчас только пришла мысль, типа "окей", а он, сука, уже сдох. Пиздец какая стрёмная пушка, если честно. Прям мурашки от этой хуйни по коже… – Тебя, может, тоже ёбнуть? – предложил я белоснежному, который с невозмутимым видом стоял там же, где и стоял – в метре от меня. – Думаю, не стоит тратить на это время… Ну конечно, блять… Что бы ты ещё сказал, ссыкло ебучее… Я должен был отстрелить ему башку примерно между словами "стоит" и "тратить", но почему-то в этот раз это не сработало. – Лучше попробовать обычное оружие, – заметил Белый Человек. – Оружие из моей плоти в меня стрелять не станет – это было бы как-то… неправильно. – Понял-принял. Бросил пистолет, выхватил из-за спины автомат и всадил всю обойму в уёбка. Вот так надо стрелять: хуесоса просто разорвало. Все пули попали в цель, смяв ему ебальник и грудную клетку, а потом, к концу очереди, и вовсе оставив огромные сквозные дыры в башке и в теле. При этом всё это месиво фонтанировало густой и вполне себе цветной кровищей. Красота, блять… Уёбок мешком повалился на землю. Забавно, конечно, он пытался отмазаться от казни: "Думаю, не стоит тратить на это время". Надо это запомнить. Так элегантно, блять, типа это что-то не особо для него важное и ему типа как бы похуй, но лучше всё же не стоит. Осмотрел плоды своих трудов. Дохляк, дохляк, дохляк. В мире теперь явно станет куда меньше душещипательных историй. Хороший день. Я бы даже сказал, охуенный… Ну что ж. Теперь пора домой. И я попилил обратно к своему кораблю, в надежде что этот кусок говна сможет оттараканить меня обратно на нормальную планету. У меня ещё остались там кое-какие дела. Главное, чтобы там действительно была записка с инфой по запуску, а то, судя по тому, в каком состоянии я обнаружил Капитана после пробуждения, он вполне мог записать инструкции только в своём нихуя не здоровом воображении… Сука. Надеюсь, Стены выпустят меня отсюда? Их же это белоснежное чмо открывало: может, они только его и слушаются… Былые Стены выпустили: открылись аркой точно так же, как и в первый раз. Снова повезло. Я неспешно побрёл через деревню, смотря, как суетятся местные жители. Такие счастливые, блять… Ведут себя, как наши ёбнутые, когда им чё-т хорошее приглючит, но этим вроде ничего не глючит. Чисто ради прикола попробовал попереключать зрение с не глючного на глючное. И к своему ужасу увидел сатанинскую еблю: козы ебут людей, люди ебут коз, вокруг фонтаны крови и демонический хохот. Шучу, конечно. Нихуя такого не было. Никого тут не глючило. Прошёл кузнеца: он ковал какую-то хуйню, типа лезвие топора или типа того. Интересно, какая неглючная версия была бы у этой сцены в моём мире? Наверняка он хуярил бы одним ребёнком по другому или типа того. Тема насилия над детьми очень популярная у РПГ-глюков. Внезапно что-то сшибло меня с ног. Я рухнул на Землю и быстро откатился в сторону, уворачиваясь от возможной следующей атаки. Кто на меня, блять, напал? Всё-таки Худший не всех своих приспешников убил? Или Лучшие оказались фашистами, ненавидящими китайцев? – Ой, дяденька, простите, пожалуйста! – испуганно пропищал паренёк лет десяти. Я быстро оценил ситуацию. Пиздюк стоит у распахнутой двери с перепуганной рожей. Вариантов тут не много, а точнее всего один: походу пацан выбежал из дома, нихуя не смотря куда бежит и впилился в меня. Шкет подошёл ближе и протянул мне руку. – Простите, пожалуйста… – снова пропищал он. Встал сам и отряхнулся. Не хватало мне ещё помощь от пиздюшни принимать. Какое-то время смотрел на него и думал, как поступить в этой непростой ситуации. – Да… Ничего страшного, пацан, – наконец выдал я, затем потрепал его по волосам и поспешил съебаться из деревни. Опасно тут, блять: китайцев с ног сбивают. Вернулся к одиноко стоящему на отшибе ангару. Вошёл в дверь, сквозь мрак добрел до корабля, вошёл внутрь. – Знаю, ты не любишь длинных историй, Чан, но мне придётся рассказать тебе ещё одну… ---------- Глава Б11. Дом и могила Глава Б11. Дом и могила В кресле сидел Гелион. Всё такой же белый и… живой. Никаких следов от пуль. Вот пидор… – Сука, ты бессмертный что ли? – Да, – кивнул он. – Я – это всё, что тебя окружает, а не только то тело, которое ты так яростно изрешетил пулями. Но я не сержусь. Я понимаю, почему ты убил всех нас… – Да ёбаный же ж твой рот… Если понимаешь, то не будешь рассказывать мне очередную злоебучую байку, ведь правда? – Мне придётся. Я обещал Худшему. Но раз ты не любишь истории, я преподнесу тебе два подарка в обмен на десять минут твоего времени. – Это должны быть пиздец какие ценные подарки… – Они такие и есть. В качестве первого я перенесу тебя на Землю. В любое место, в какое захочешь. – Ну нихуя себе… – присвистнул я. – Действительно охуеть, какой ценный подарок… А похуй, что мы на космическом корабле? Капитан мне инструкции оставил, дебил, так что прости, но с этим подарком можешь идти нахуй – он ценности не представляет. – Этот корабль не долетит до Земли. Он сломается по пути и будет вечно дрейфовать в пустом космосе. – Погоди-ка… То есть ты сейчас придумал ебучее озарение или видение, в котором типа видел, что корабль сломается, и тем самым сделал нахуй ненужный мне "подарок" с возвратом меня домой нужным? Ну ты и мразь… – Можешь считать это обманом, если хочешь. Но я предлагаю тебе гарантированный способ попасть на Землю и не в ту точку, из которой вы вылетели, а в ту, которую тебе нужно… Я задумался… – Ну, опять через лес хуячить я не очень хочу, так что вот это, возможно, и плюс. К тому же, я так понимаю, ты типа телепортируешь же меня отсюда? То есть я сэкономлю себе пятьдесят лет? – К сожалению, нет. Я обещал Худшему, что ты не попадёшь на Землю раньше определённого срока. И это ещё одна причина, по которой я не могу позволить тебе лететь на корабле. – Заебись новости. То есть теперь это вообще не мне подарок, а Худшему? Ну ты, блять, и крыса… – Это подарок вам обоим. А второй подарок – возможность выполнить просьбу Капитана Плэйна. – Да ты совсем прихуел, снежок? Первый подарок – это выполнение просьбы Худшего, второй – возможность выполнить просьбу Капитана. Ты, смотрю, охуеть как разбираешься в пиздатых подарках… Вот только я уже выполнил его просьбу, долбоёб. Он просил убить его. – Другую просьбу. – Не было никаких других просьб, ебанатты белоснежный… – Просьбу, которую он ещё не озвучивал, но озвучит. Позже. – Сука, как же ты меня бесишь… Он сдох, ебло. Мертвец не может меня попросить о чём-то "позже"… Это ты умеешь воскресать, а вот Кэп вряд ли… Или стоп. Он, что, тоже воскреснет? И Худший? – Худший погиб навсегда. Джонатан – тоже. Но однажды вы встретитесь снова. У Капитана Плэйна будет просьба, с которой ты очень захочешь ему помочь, но у тебя не будет возможности её выполнить. Я предоставлю тебе эту возможность. – Честно говоря, нихуя не понял из этой тарабарщины, но десять минут уже прошло, так что… – Ещё не прошло. А теперь, с твоего позволения, я скажу всё, что должен. – Ох, ох, ох, блять… – тяжело вздохнув, но понимая, что этого мудилу не остановить, я прошёл к ближайшему креслу и плюхнулся в него. – И почему все пиздец как хотят рассказать мне какую-нибудь историю? Вопрос риторический: рассказывай давай свою хуйню, пока я не заснул. – Спасибо. Во-первых, я не хочу, чтобы тебе пришлось всю оставшуюся жизнь гадать о том, что сегодня произошло… – Я, блять, и не собирался. Я ёбнул спятившего ебаната. Конец истории. – Да, но мысли о том, почему он позволил тебе себя убить, постепенно завладеют твоим сознанием – это неизбежно. – Позволил? Да я наебал его. Он хотел дать мне ощущение поводка в руках, отдав этот ствол. Думал, что так сможет рассказать ещё одну историю, а потом, наверняка, бы ёбнул нас обоих или, скорее, парализовал и посадил в камеру, чтобы следующие три сотни лет пытать нудными байками из своего прошлого. Но я умный китаец – я его перехитрил и убил нахуй. – Это не так. Он знал, что ты убьёшь его. Возможно, он не знал, что ты не станешь его слушать, но ты попал на планету именно для этого: он хотел, чтобы ты убил его. – Нахуя? Он мог и сам вышибить себе мозги. – Мог, но он хотел, чтобы ты и Капитан нашли покой. Вы не были ему безразличны. Когда он коснулся тебя, он хотел не только показать тебе своё прошлое – он хотел увидеть твоё будущее, хотел понять тебя. Он знал, что больше всего на свете ты хочешь отомстить тому, кто убил твоих родителей, твоих сестёр, твоих детей, твою жену. Ты хотел отомстить тому, кто виноват в том, что стало с тобой и что стало с миром. Того же хотел и Капитан. – Что за хуйню ты несёшь? Во-первых, я убил его за то, что он спиздил мой ствол и запер в тюрячке на целый год, а не из мести за жену и мир. Даже не совсем так: я убил его за то, что он меня из тюрячки выпустил, там ведь была пиздатая жратва, книжки, тишина и приятный собеседник – Счетовод, который рассказал мне кучу охуенных цифр. "Восемнадцать", "восемьдесят два" или моя любима – "шесть". Так что убить я его хотел, да – с этим не спорю, – вот только нихуя не с той мотивацией, какую ты, чмо, мне приделать пытаешься. И я так и не понял, нахуя емупомогать нам удовлетворить нашу жажду мщения ценой своей жизни, рискуя жизнями своих дражайших Лучших? – Ты внук его брата, Насильника Макса, а Плэйн – его собственный внук. Вы одинаково дороги ему. – То есть ты хочешь сказать… Я что, дедулю своего ёбнул и двоюродного брата? – К сожалению, это так. – Пиздец, блять… У меня походу уже хобби такое, по незнанке близких убивать… Хотя что-то в твоей истории не сходится… Капитан был меня старше хуй знает на сколько – не может он мне братом быть. – Худший бессмертен, как и его братья. Между их внуками может быть сколь угодно большая разница в возрасте. – Не особо-то он и бессмертен… – Я имею в виду, что он не мог умереть от естественных причин. – Я всё равно не понимаю, как он мог рискнуть Лучшими, пустив нас на Гелион. В крайнем случае он мог дать себя ёбнуть на Земле, а не тащить меня, эффективнейшую машину смерти, в свой сокровенный штабик на другой планете. – Он хотел закончить свой путь рядом с Лучшими и хотел, чтобы вы увидели, ради чего он творил зло на Земле… И он знал, что ни ты, ни Капитан не причините им вреда. Капитан так или иначе свёл бы счёты с жизнью, как только поквитался с ним, а ты… Ты не такой плохой, каким хочешь казаться. Ты не признаёшь добро в разбавленном виде: добро для тебя остаётся таковым только до тех пор, пока его в любой мере не осквернит зло. Именно поэтому ты не видишь ничего плохого в бессмысленных убийствах и насилии на своей родной планете: для тебя любой там заслужил смерти, а сам ты не можешь стать хуже, чем уже стал. Ты в аду, а в аду каждый, кто делает хорошие поступки – лишь притворяется. Но ты не способен навредить тем, кто действительно не делал ничего плохого. Худший знал это, как и знал, что у тебя нет амбиций для восстановления Земли, и ты не станешь пытаться восстановить цивилизацию, которая в будущем может стать опасной для Лучших, а значит, и убивать тебя нет смысла. Он лишь попросил забрать у тебя мои дары, кроме дара вечной жизни, и задержать тебя на достаточно долгий срок, перед тем как я верну тебя на Землю. – То есть этот мудак решил позволить убить себя, просто чтобы у меня на душе стало спокойнее? Нихуя себе филантроп… – Не совсем так. Худший закончил то, ради чего жил: он обезопасил будущее Лучших. Новая версия его вируса отправит людей в каменный век, и он позаботился о том, чтобы они никогда не восстановили свою цивилизацию. Он устранил главную угрозу, затем разобрался со всеми своими приспешниками на Гелионе, потом покончил со своими братьями, – они сами хотели этого, – а затем ему осталось уничтожить самого себя, чтобы пророчество его матери не могло свершиться. – Пиздец как я не люблю длинных пиздоватых историй, но почему-то все рассказывают мне именно такие. Пророчества, магия, сверхспособности – я словно в ебучую книжку попал, а книжки я поклялся больше никогда не читать: мне с них потом всякая хуйня снится про ковбоев, и мысли лезут в голову пидралистического толка… Короче, десять минут прошло, ёбт. – У меня ещё две минуты. – Какие две минуты? У тебя, блять, даже часов нет, сука… Ой да хуй уже с ним – непоправимый ущерб моей психике и так уже нанесён… Рассказывай, что там осталось. – Худший думает, что разорвал петлю, в которой были заперты он и его мать. Он думает, что спас мать от бесконечного повторения жизни, концом которой неизменно становится жуткая смерть. Но он неправ. Я не стал говорить ему этого – не хотел, чтобы он страдал. Он не может повлиять на судьбу и, думая, что делает всё, чтобы изменить ход своей жизни, на самом деле лишь прилежно повторяет шаг за шагом. И это главное, что ты должен знать: будущее нельзя изменить. Не потому, что оно незыблемо, а потому, что оно является последствием бесконечного количества факторов, среди которых нет места случайности. Думая, что ты что-то меняешь, ты лишь действуешь в точном соответствии с приведшими к твоему действию факторами. В том, куда упадёт яблоко, сорвавшееся с ветки, нет хаоса: оно упадёт точно туда, куда должно упасть, но можно ли назвать это судьбой? Только если судьба… Дальше я не слушал. Не из принципа, а просто потому что уснул. Я изо всех сил старался не отрубиться, но… Да пизжу, конечно, – нихуя я не старался не вырубиться. Наоборот, в какой-то момент я даже начал считать овец, чтобы поскорее прикимарить и не слышать больше ту хуйню про хаос и судьбу и всё вот это вот говно… В последний миг, перед тем как тьма окончательно увлекла меня в царство снов, мой ебальник, кажется, расплылся в довольной улыбке: мне не придётся дослушивать всю эту перемудрёную поеботу… Сижу в кресле. В небольшой комнате с занавешенными окнами. В комнату входит очень старая женщина. –Вот, – она положила на стол толстую пожелтевшую тетрадь. – Это один из дневников моей мамы. Этот она отдала мне, когда я была совсем девчонкой. Она не хотела, чтобы я принимала счастье и благополучие как данность. История этого мальчика изменила мою жизнь. Давай я просто прочитаю несколько отрывков, которые я для себя пометила. Она села в кресло напротив, открыла тетрадь и начала читать. –Первая запись. Сегодня к нам поступил мальчик. Про него ходит очень много слухов. Говорят, с его родными мамой и папой случилось что-то совершенно ужасное. Бедный мальчик, у него такой испуганный вид. Не смогла вытянуть из него ни единого слова. Всего два года он провёл в новой семье, затем приёмный отец погиб, а мать, убитая горем, отдала его обратно, сказала, что не может им заниматься. Как так можно? Это же ребенок, а не вещь. Вторая запись. Коленька оказался тем еще болтуном. Три дня молчал как рыба, а теперь ходит за мной хвостом. Показывает свои игрушки, рассказывает истории, постоянно улыбается. Но не говорит о приёмных родителях. Словно их и не было. Решила, что не стоит его о них расспрашивать – наверное, так он защищается от стресса. Семьдесят восьмая запись. Мне отказали. Я не смогу забрать его к себе. Через месяц его отдают в семью. Какой-то военный с супругой. Говорят, военный этот знал отца мальчика. Господи, как так можно? Какой дурак вообще его к мальчику подпустил? Только бы он ничего не рассказал Коленьке о его родителях. Не нужно ему этого знать – ничего хорошего из этого не выйдет. Двести четвёртая запись. Вчера его забрали. Я рыдала всю ночь. Не могу поверить, что его забрали. Они хорошие. Его новые родители. Долго пытались зачать ребенка, но ничего не вышло. Решили взять приёмного. Они и вправду хорошо знали его отца. Обещали, что никогда не будут говорить о нём. У меня просто камень с сердца спал. Они разрешили мне навещать его. Я очень этому рада. Триста пятая запись. Он уже такой большой. Подумать только, через полгода ему исполнится десять. Целых десять лет. Ему нравится в его новой семье. Такой счастливый. Доченька попросила перевести её в одну школу с ним. Они очень хорошо ладят. Как жаль, что я так и не смогла забрать его к нам… Но, с другой стороны, может быть, ему в той семье и лучше будет.Там и мать есть, и отец. Как мальчику расти без отца? Триста пятидесятая запись. Кажется, у Коленьки будет сестрёнка. Я так рада. Вот уж и вправду, за благие дела жизнь награждает: забрали чужого ребенка с тяжёлой судьбой в свою семью и вот, теперь родятещё одного, хотя много лет до этого зачать не могли. Очень за них рада. Последняя запись. Я уже много лет ничего тут не писала. Не хотела. Но теперь вот решила, что это неправильно. Надо записать, что случилось. Господи боже, я знаю, что должна это написать, но так страшно всё вспоминать. Помню целую неделю не звонила и не навещала Кольку – в командировке была. Приехала, сразу позвонила, но там никто трубку не брал. Я заволновалась, подождала день, а на следующий, вечером после работы, поехала к ним. Дверь никто не открыл, я дом обошла и услышала, как в подвале говорит Колькин приёмный отец. Он страшные вещи говорил, словно с ума сошёл. Я сразу поняла, что случилось что-то нехорошее, плохое очень. Я испугалась и побежала скорее к таксофону, вызвала милицию. Потом смелости набралась и вернулась к окну, заглянула, но там темно было – ничего не видно. Он всё повторял эти страшные вещи. Я поняла, что это он к Коле обращается. Потом началась возня. Услышала Колькин хрип. Я поняла, что отчим его душит. Я закричала, чтобы он его отпустил, закричала, что вызвала милицию. Я не знала, что ещё сделать: окно совсем маленькое, с решёткой, в него не пролезешь. Побежала к двери, стала ломиться. В доме всё затихло. А потом, не знаю сколько времени прошло, услышала страшные вопли. Кричал приёмный отец. Я поняла, что он его убивает, Кольку убивает. Господи, как я рыдала. Кричала, чтобы он остановился. Умоляла всем на свете. Милиции всё не было, и соседей никого вокруг. Они в отдалении жили от всех, сюда с электрички тридцать минут пешком идти. Милиция через несколько минут наконец подъехала, дверь не смогли выломать – очень крепкая, подогнали машину, с неё в окно влезли. Господи боже… Сначала отца его приёмного вывели. Всего в крови. Вопил как сумасшедший. Одно и то же раз за разом. «Эту тварь нельзя убить!», «Эту тварь нельзя убить!». Я на всю жизнь это запомнила. И то, что дальше было. Вынесли Колю. Я не сразу поняла, что это он. Мальчик совсем маленький же, крошечный совсем, даже не подросток ещё. Он ему всё лицо изрезал. Глаз выбил. На нём места живого не было. Потом узнала, что он ему семьдесят пять ударов ножом нанёс. Семьдесят пять. Коля мёртвый был. По-настоящему мёртвый – не дышал. Скорая приехала. Я с ним залезла в машину. Меня сначала не пускали. Я сама не знала, зачем туда лезу. Но не могла я его одного оставить, пусть и мёртвого. Помню, как сидела, боялась на него взгляд поднять. А потом всё-таки решилась, подняла и уже отвести не могла. Помнила, какой красивый раньше он был, какой добрый. Сколько натерпелся. И вот как его жизнь закончилась. Самый близкий человек его убил. Потом узнала, что в доме приключилось. Отчим Колькин домой пришёл, а жена его мёртвая. Убили её, голову проломили. Он сразу решил, что это Колька. Зная историю его семьи, я понимаю, почему он так решил – подумал, кровь отцовская в мальчике взыграла. Только вот не он это был. Пьяница какой-то. В дом забрался. Нашли его потом. Но что это поменяет? Уже ничего. Отец приёмный замечал, что Колька ревнует мать к дочке не родившейся. Вот всё и сложил в одно, да выводы сделал поспешные. Он даже скорую не вызывал, понял, что ни жену, ни ребенка уже не спасёт. Вышел во двор к сараю, жену вынес, накрыл брезентом, а потом в дом вернулся. Целую неделю он Кольку мучал как мог. Избивал, резал. На мальчике места живого не осталось. А потом, когда я пришла, он понял, что недолго осталось. Решил убить его. Семьдесят пять раз ножом ударил. В лицо бил, в тельце его маленькое. Господи боже. Как такое вообще с детьми творить можно? И вот сидела я в скорой, смотрела на Кольку мёртвого. Лица нет, от челюсти нижней вообще ничего не осталось почти: мешочек с костями. Господи, я даже поверить не могла, что это он. Врачи его даже спасти не пытались. Я их не виню, в таком состоянии человека уже не воскресишь. Мёртвый он был. Совсем мёртвый. Мы почти у станции были, а у него грудь поднялась, а потом опустилась. Я сначала решила, что мне показалось. Но потом снова это повторилось. Я по кабине постучала, чтобы остановили, врача чтобы позвать. Колька задышал. Сам задышал. Я сразу слова вспомнила отца его приёмного: «Эту тварь нельзя убить». Как у него выжить получилось, никто не понял и объяснить толком не смог. «Случай один на миллиард» – сказал главврач. Больше года его выхаживали. Отец приёмный покончил с собой в изоляторечерез пару дней, как рассказал всё. Хотя знакомые рассказывали, что его там убили другие бандиты, за то, что он с ребёнком сделал, а власти уже как самоубийство народу преподнесли, чтобы проблем себе лишних не создавать. Выходили Кольку. Тело его вылечили, а вот душу детскую уже никак не вылечишь после такого. Он совсем другим стал. Улыбается всегда, весёлый. Другие поражались тому, как он со всем справился, но я-то его столько лет знаю – меня не обманешь. Только вид он делал, что всё в порядке. Улыбался всем, говорил то, что они хотели слышать от него. Бедный мальчик. Поняла я, что он больше никому никогда не поверит. Он, как собака, запуганная жестоким хозяином: хвостом машет только потому, что боится, что снова обидят, а не потому, что действительно радуется. Так мне и не удалось через эту стену пробиться. Не верит он мне. Никому не верит. Улыбается, приходит, когда зову. Обниматься идёт. Но я-то вижу страх в его глазах. Даже ужас. Для него все люди вокруг просто монстры, чудовища какие-то жуткие, и он просто пытается от нас всех спастись. Прячется под улыбкой, старается вести себя так, как окружающие хотят, чтобы его опять не обидели. Я не знаю, что мне делать. Он ведь прав. Монстры мы и есть. А он… Он просто ребёнок, который пытается спастись от монстров. –Вот так вот, – она закрыла тетрадь и стёрла с лица слёзы. – Я уверена, он только меня одну и любил. И детей. Мама так рада была, когда мы пожениться решили. Я знаю, она до самой смерти думала, что я из жалости выйти за него согласилась. Но это не так. Жаль я ей это доказать не успела. Я любила его. Именно таким, каким он был в детстве. Он запер того ребёнка в глубине самого себя, пытаясь спасти от этого мира. Мне кажется, это некая форма диссоциативного расстройства идентичности. Он спрятал ребёнка в своём сознании и создал ещё одну личность, чтобы защищать его от всего мира. Но в итоге стал словно создавать новую личность для каждого встреченного человека, чтобы подстроиться под него и уберечь внутреннего ребёнка от новой опасности. Он научился управляться со своим расстройством, превратив это в профессиональный навык – пошёл служить в Божью Волю, стал каким-то шпионом что ли – он об этом много не рассказывал: нельзя ему. Он всегда думал, что потерял себя среди бесконечности своих личностей, думал, что сам стал монстром. Но я всегда могла найти его среди всех его масок. Я всегда могла найти того самого ребенка, которого он спрятал ото всех когда-то. Этому ребёнку было хорошо с нами, но он боялся нас потерять. И всегда боялся, что рано или поздно мы обидим его также, как его обижали раньше другие. Его почти никогда не было дома. Он всё время был в разъездах – с его работой нельзя было иначе, да и не хотел он, чтобы иначе было. Он боялся, что я брошу его, боялся, что дети перестанут его любить. Глупый. Как я могла его разлюбить? Я знала, что в глубине души он всё же хотел бы всегда быть с нами, но его всё время раздирали страхи: что, если я брошу его; что, если он причинит нам вред. Он отталкивал меня раз за разом, словно вынуждая бросить его. Но я знала: всё это не более, чем подсознательная проверка. Он не верил людям, поэтому отталкивал меня снова и снова, чтобы убедится в том, что я по-прежнему его люблю. А я раз за разом доказывала ему, что люблю его всё также сильно. И доказывала бы и дальше, всю жизнь доказывала бы. Если бы он не исчез… Знаете, иногда мне кажется, что я вижу его. Он словно присматривает за мной. Всё такой же молодой, каким был, когда он ушёл из нашей жизни. Знаю, что это глупо. Я не верю в жизнь после смерти, но всё же мне хочется думать, что он где-то рядом. Мне семьдесят пять лет, а я так и не разлюбила его. Да, я вышла замуж снова: я не могла смириться с тем, что он умер и не могла быть одна: одиночество сводило с ума. Но он всегда говорил мне, если он умрёт, я должна найти себе другого мужа. Он не хотел, чтобы я была одна. Больше всего он боялся одиночества. Страх одиночества и боязнь людей: мне кажется, именно две эти черты и невозможность их сосуществования и определили всё его будущее. Именно они научили его жить среди нас. Мама была права – он видел в людях монстров, но она была не права в том, что считала это болезнью. Он видел чудовищ в тех, в ком другие видели святых, но он не был болен, он просто смотрел в души людей куда глубже, чем другие. Я резко открыл глаза. Ночь. Холодно. Где я, блять? Я же был на ёбаном космическом корабле и слушал байки белоснежного… Огляделся. Трава и… могилы, одна из которых была не зарыта. Сука, столько времени прошло, а она даже не заросла. Или… Я поднялся на ноги, подошёл ближе. Да, её точно кто-то освежил. Кто-то всё это место освежил – оно совсем такое же, каким я его запомнил… Белый уёбок точно знал, куда я хочу вернуться и как хочу закончить свою жизнь. Вот и обещанный подарочек, хули… Ну что ж… Я какое-то время посмотрел на могилы своих детей и жены, потом забрался в свою и завалил ноги и тело землёй насколько смог. Теперь осталась самая малость: сдохнуть нахуй от голода или старости. Ну или задохнуться, хотя на это шансов мало – вся земля с ебальника спала, так что дышать я мог свободно. Короче, от старости я вряд ли умру: есть подозрение, что я теперь бессмертный, но вот голод… Не знаю, как долго я тут лежал. Дни, недели, или, может быть, даже месяцы, но смерть наконец-то пришла за мной. Я почувствовал, как её ледяная рука опустилась на мою грудь, за мгновение до того, как она навек остановила моё дыхание и стук моего сердца… Да пизжу я, блять. Пролежал тут часов двадцать, как долбоёб. Встретил рассвет, потом пожарился под дневным солнцем, а потом, не без радости, проводил его к закату. И вот готовился наконец-то сдохнуть – потому что целый день без точива для меня явно перебор, и уже вроде даже совсем настроился на драматический финал, как на тебе: какие-то пидоры запарковались где-то неподалёку от моей могилы. Стоят, сука, ржут, байки травят. И как в такой обстановочке драматически умирать? Да никак, блять… Ну, хули, сейчас я эту обстановочку быстро исправлю… Хотел было выпрыгнуть из могилы, раскинув руки и демонически хохоча, но оказалось, что даже пошевелиться не могу – всё нахуй затекло… – Да ёб вашу ж мать… – тяжело вздохнул я, осторожно шевеля конечностями.... Шевелить пришлось долго. Наконец, кровь растеклась по всему телу, и я нашёл в себе силы выкопаться из своей могилы. В десяти метрах от меня стояли ёбаные рыцари… Лошади, покрытые какими-то пёстрыми скатертями, щиты с выёбистыми гербами, перья на шлемах. Всего рыцарей было пятеро, но вокруг них суетилось ещё пять каких-то голодранцев, надевавших на них доспехи, пока они пиздели друг с дружкой и громко хохотали, периодически попивая что-то из кожаных бурдюков. Переключил зрение. Нет – это не глюк. – О боже, сиры! Вы только посмотрите! – меня заметил один из рыцарей и ткнул в меня пальцем. – Эта тварь восстала из могилы! Моментально началась суета. Полуодетые рыцари отогнали своих шестёрок, побросали бурдюки, и похватали мечи и щиты. – Так упокоим же эту тварь снова, но на этот раз навечно! – закричал всё тот же пидор. – За короля! – криком ответили ему остальные, и все вместе они медленно двинулись на меня… Ну охуенно, блять… Пока меня не было, тут что, настало ёбаное средневековье? Вот же ж, сука… Всегда мечтал дать пизды настоящим рыцарям, так что мой уход на покой откладывается… ----------