Люба Поспелова возвращается в родной город раньше матери и сразу оказывается в ловушке, которую сама себе и сплела. Имир Ибрагимов, отличник и первый красавник школы, преследует её звонками через соседей, добивается встреч, берёт за руку — а она отвечает на его ласку ненавистью к себе. Девушка не умеет любить, не умеет доверять, не умеет отличить настоящее чувство от привычки к боли. Она капризничает, отмахивается, держит дистанцию в два метра на улице — и в то же время сама тянется к нему, когда он учит её не быть как все, защищая обиженную девочку от чужой злобы.
Имир оказался другим, чем казался Любе. За сухарной внешностью скрывается ребёнок, который до сих пор помнит, как игрушки смотрели на него ночью, как кукла сестры поворачивала голову в лунном свете, как он боялся уснуть, чтобы лунные птицы не украли брата. Он рассказывает ей о цыганских таборах, о муло, о том, что его семья — белые вороны среди своих и чужаки среди русских. Люба слушает и понимает, что не знала его прежде. Но её собственный дом — тоже дом тишины и обид, где мать кричит и кляузничает, где отец хранит фотографии мёртвой сестры Любы, умершей от опухоли, где брат обвиняет мать в измене.
Между ними возникает третий — Денис Коробкин, чья дружба с Любой началась с тайных поездок на мотоцикле и кладбищенских прогулок. Он терпелив, щедр, знает, что с ней нельзя спешить. Но за дверью его квартиры стоит пьяная мать, которая ворует деньги, оскорбляет гостей и заставляет сына придушить её у стены. Люба слышит этот коридорный диалог до конца. Она уходит, целуя Дениса в щёку и обещая вернуться — но в глазах её он уже не тот, кем казался. И Имир тоже не тот. И она сама — не та, которая могла бы просто выбрать.
Глава 1
Несмотря на все надежды Поспеловой, Имир вернулся в город первым и сразу же дал о себе знать, заявившись в № 27 через огороды.
Люба искренне недоумевала, почему отличнику возле неё словно мёдом намазано. Подозрение, что ровесник тупо использует её для удовлетворения потребностей, а потом выбросит, как побрякушку, преследовало тихоню и давало в душе её ноющую трещину. Девочка подмечала, что не доверяет парню, даже побаивается его, а ещё воспринимала его ласковое отношение и бережные комплименты за ложь.
За время своего отсутствия Ибрагимов пытался дозвониться до Любы много раз. Поняв, что через соседку тётю Нину выйти на подругу невозможно, юноша сменил тактику. На Солнечный 27 стали ломиться соседи с других домов, зазывая десятиклассницу на телефонный разговор с культурным мальчиком. Тихоня, краснея от неловкости и стыда, поняла, что либо она сдастся, либо по переулку благодаря настойчивым звонкам пойдёт пересуд, и пошла на диалог, в котором, хитро извернувшись, объяснила Имиру, что он ставит её в неловкое положение, и попросила звонить не более раза в неделю.
Школьница и представить не могла, как сильно по ней он скучал. Как постоянно о ней думал, хотел поговорить, прикоснуться, поцеловать. Как не завлекали его ни Сочи, ни Москва, и даже личные заботы и заработок отошли на второй план. Имир искренне влюбился и ожидал взаимности, закрывая глаза на странное поведение и находя тому всё новые и новые оправдания.
Люба же в отношениях с брюнетом ощущала неприятную пустоту, которую никак не могла заполнить. Эта тягучая, давящая пустота не хотела называть своё имя. Хотя звалась она просто – любовь. Девушка, выросшая в холодной, гнилой, отравляющей обстановке и не знавшая доброго обращения, так долго и так сильно жаждала настоящей, искренней любви, но при этом совершенно не могла ни любить, ни узнать ту самую любовь. Потому что не умела. Научиться было не у кого.
Жадный до близости, страстный юноша, едва оказываясь рядом, мигом распалялся и брал своё. Девушка отдавалась и люто ненавидела себя за безволие и слабость духа. «Дурак озабоченный!» – злилась Поспелова, натягивая нижнее, что десять минут назад было ретиво с неё сдёрнуто. Факт, что «озабоченный дурак» был звездой школы, золотым медалистом, первым красавчиком и перспективным желанным женихом, за которым девчонки как в открытую ухлёстывали, так и украдкой вздыхали, Любу уже не интересовал. Фигура Имира обесценилась ею до нуля, и единственное, чего десятиклассница искренне хотела, это разорвать отношения во что бы то ни стало.
Поспелова капризничала. Ибрагимов приглашал погулять, звал в гости, в кафе, посидеть в библиотеке, у речки – девочка отказывалась под любым предлогом. Больна, занята, устала. Брюнет был настойчив и пробивал брешь в броне девчачьих избеганий. Тогда парня ждали новые выкрутасы.
– Чего идёшь позади? – поинтересовался он, когда пара прогуливалась по вечернему городу. – Будто я чужой.
– Ты знаешь, почему! – буркнула она в ответ, выдерживая дистанцию метра в два. – Не хочу, чтобы знакомые заметили нас и донесли маме!
– Сумерки наступили. Никто не разглядит.
– Кому надо, всё приметит! Лучше позади побуду. Так безопаснее. Вот чего эта обезьяна на меня пялится?!..
На обочине стояла их ровесница – плохо, грязно одетая девочка с грустным, по-детски наивным лицом, выражавшим умственную отсталость. Рваное испачканное платье едва покрывало острые костлявые коленки. Сальные волосы лохмами свисали на сутулые плечи. Убитые шлёпки желали давным-давно отправиться на помойку. Её можно было бы назвать красивой, если бы не дурная, бессмысленная отрешённость во взгляде и не поза, выдававшая жертвенную покорность и полное отсутствие самостоятельности.
Люба, не выдержав настолько прямого и бесцеремонного разглядывания себя, и так будучи не в духах, окончательно разозлилась.
– Полоумная, блин! Посмешище местное! И носит же земля таких! Чего вылупилась, придурошная?!
Ибрагимов пропустил злые слова подруги мимо ушей и приветливо помахал неопрятной девчонке. Та вдруг улыбнулась и ответила взаимным приветствием.
– Знаешь её?! – огорошилась школьница, чьё раздражение, мигом испарившись, сменилось на неподдельное удивление.
– Конечно! Мы знакомы. Это Майя, – ответил Имир, продолжив путь дальше.
– Я в курсе, как её зовут! – Тихоня повернулась посмотреть на оставленную позади дурочку, что всё так же пялилась на них. – Откуда знаком?
– Так получилось. Не важно.
– Она же идиотка! Семья – атас! Предки от неё отказались и куда-то свалили. Дед сгорел, брат повесился, бабка бухает и побирается. Это чудо в перьях – тоже!
– И что?.. Да, она душевнобольная, на учёте в психушке стоит. У нас с тобой есть близкие, крыша над головой приличная, в школу ходим, одеты-обуты. Она – нет. По помойкам лазает. Это повод попрекать её в праве на жизнь и обзываться?
Люба опешила, не ожидав такого поворота, и моментом остыла. Вызывающее поведение и собственные капризные замашки вдруг показались ей неуместными и дурацкими.
– Все же обзываются, – устыдившись, неуверенно промямлила она себе в оправдание.
– А ты не будь как все. Неприятно же, когда кто-то жесток с тобой? Неприятно! А сама поступила так с Майей, зная, что она не ответит, – тактично пожурил её отличник. – Впервые тебя, Люба, в таком ключе вижу! Что она тебе сделала, что так гадостно о ней отзываешься?
– Ничего. – Поспелова густо покраснела и опустила пристыженно взгляд. – Сама не знаю, что на меня нашло… И теперь стрёмно как-то. Хочешь, чтобы я вернулась и извинилась?
– А сама хочешь?
– Нет.
– Тогда и смысла нет. Пойдём дальше. Пусть будет тебе уроком, Люба!
– Ты прав. Хороший урок, – покорно согласилась она, молча поравнялась и впервые сама взяла брюнета за руку, крепко сжав в объятиях его пальцы. Имир, оценив пожатие, ласково улыбнулся и нежно поцеловал переменчивую подружку в щёчку. Тихоня заалела и неожиданно для себя вдруг прижалась к нему покрепче.
Холодный неприступный Ибрагимов в тот вечер заиграл в глазах мечущейся Любы новыми, свежими красками.
– Ох, и крепкие! – поморщился Алмаз. – Да как ты это куришь, Вася?!
– Давно и спокойно. – Собеседник улыбнулся. – Мне нравится «Прима». Другие не берут. У сына, было, стрельнул дорогие – ерунда! Пыль в глаза – и только. Я же с шести лет дымлю! Бросал, потом начинал. Мне фильтры и американский табак не по нутру. Ядрёное для души нужно!
Поспелов потянулся на бревне. Что-то в его теле хрустнуло, щёлкнуло, будто в старом скрипучем велосипеде-развалюхе. Мужчина охнул, крякнул, достал бутылку с домашним квасом, громко отхлебнул и протянул коллеге. Цыган принял тару, прилично отпил, утёр рот и с удовольствием хмыкнул.
– Люба моя делает! – с гордостью похвастался Василий. – Шура квас на мякише заливала, и он был бледный, зелёный, невкусный. А дочурка захотела, чтобы тот был как казённый: тёмненький и сладкий. Сухари сушит из белого и бородинского хлеба, изюму подсыпает, гвоздику – и получается неплохо!
– Да, я оценил. – Ибрагимов одобрительно улыбнулся. – Хозяюшка растёт, молодец! Имир настаивает квас на мелиссе и листьях смородины. Получается ароматно-кислый, с горчинкой. А Руслана сахар для напитка жжёт, чтобы привкус карамели был. Пьём в итоге шедевры обоих. Съедобные, махом улетают!
Василий Михайлович отвернулся. Едкий дым «Примы» клубками вился вокруг его возрастного бритого профиля.
– Детей столько у тебя, и все при деле, с умом! – заговорил спустя время Поспелов. —Малышня друг за друга горой. Дружные! В моём доме каждый сам по себе.
– В твоём доме уставы другие, – тактично отозвался Алмаз. – Ты, Вася, видишь обложку, а внутрянку на зуб не пробовал. Всякое было!
– Хочешь сказать, ошибался?
– Много раз. Да и по жизни я человек грешный.
– Все мы грешные, – поддержал приятеля Михалыч. – В своей жизни бы разобраться! Поделился бы грехами, что ли.
– Ну спросил бы, раз любопытство гложет! – усмехнулся Иштванович. – Секретов не держу. Многое было, ничего не исправишь. Как говорится, знал бы где упадёшь – соломку бы постелил!
Мужчина потушил окурок о неопрятную стенку тамбура, бросил его в жестянку из-под кильки и неторопливо заговорил.
Ибрагимов был родом из румынских цыган. Предки с земли на землю не кочевали, скорее, оседали в одном месте и приживались потихоньку. Деды переселились в Россию в XIX веке, перебрались в окрестности Петербурга и там остались. Семья была большая, дружная, плодовитая. Коней разводили и хорошо этим себя зарекомендовали. Лошадки были удачные, породистые – их покупали русские позажиточней. Деды приподнялись и переехали в столицу, купили несколько домов, организовали ансамбль. У Распутина Гришки, говорят, пели и танцевали, публику развлекали. Так хорошо исполняли, что платили много, дорого. Вдобавок несколько трактиров завели, оттуда выручка неплохо шла. Ресторанчик открыли.
А потом Революция, гражданская война, раскулачивание. Семья разбежалась, спасался кто куда. Одна ветка за рубеж метнулась с добром – деньги и золото на границе отобрали, всех расстреляли. В Питере дедов похватали, конюшни, барыши, дома изъяли – и кого в тюрьму, кого под пулю.
Алмазовы дед с бабой да родители, глядя на такое, побежали сначала к Карпатам. Там их чуть на мушку не приняли вместе с детворой, но один цыганский барон помог, вызволил. Оставили они на Карпатах почти всё добро на откуп и с голым задом поехали вглубь России, на Южный Урал. Поселились в крупной деревне, обзавелись хозяйством, настроили общение с местными. Бабушка врачевала, дед лечил животных, строил, мастерил, ковал.
В Великую Отечественную войну немцы бабушку расстреляли за происхождение – селяне добрые сдали, перешагнув через помощь, что женщина им оказала. Двух сестёр Алмаза и брата повесили по той же причине, мать и старшую дочку из петли вытащить успели. Деда не убили чисто по случайности – он после ранения в бою с переломанным позвонком на чердаке в сене без памяти гнил, фрицы его не приметили. Дед выжил, правда, ходить до самой смерти так и не смог.
Отец Алмаза с фронта контуженный вернулся, а дома почти всей семьи в живых не осталось. Дед немощный, жена со шрамом на шее, от троих детей – кресты на могилках. Отец ненадолго войну пережил, умер в начале пятидесятых, когда Алмазу четыре годочка стукнуло. Мать ушла следом за мужем – сердце не выдержало. Парня сестра с дедом воспитывали.
Часть родни так и осталась жить в Европе. Они сами по себе, а семья Алмаза – отдельно. Из Европы в Россию вернулись единицы. А Ибрагимовы так и зажили. Кустари-одиночки. К таборам не примкнуть – привыкли особняком, но и среди местных – чужие.
Дед-инвалид, когда-то крутившийся в состоятельной Петербургской среде, имея за спиной хорошее образование и несколько полезных, востребованных профессий, настаивал, чтобы Алмаз учился прилежно, ума набирался, науку серьёзную осваивал да сидел тише воды ниже травы. Дед привык бояться, и оно понятно – столько на веку пережить! Парень подчинялся. Слушал дедовы воспоминания о жизни былой богатой, о том, что имели, да потеряли. Злился, впитывал, разглядывал то немногое, что уберечь от красноармейцев в кубышке удалось, и хотел большего. Отомстить за родных, за то, что по миру пустили. Душа куража требовала.
Вырос Алмаз красивым стройным юношей с пылким нравом, острым умом и лукавым, проницательным взглядом. Поступил в университет, переехал в большой город, а там понеслось! Познакомился с парой разбитных ребят, подтянул друзей – сначала ограбили пару складов, потом обнесли несколько фур. Шальные деньги в голову ударили: пьянки, шмотьё заграничное по блату, бабы красивые и лёгкие на помине. Студент ходил по краю, куражился, а в яму ни разу не свалился. Жизнь берегла дурака молодого, ретивого и жадного до скорой наживы.
Молодняк универмаг обнёс, после – ювелирный, в окрестностях куролесил. Шантропу искали, но мимо. Ибрагимов прилежно учился у всех на виду, будущий инженер. Его друзья – тоже. Хорошая, порядочная молодежь. Родные чуяли, что парень что-то воротит. Подмечали распутство, перемены в поведении и внешнем виде, пытались дознаться, боялись, ругались. Дед даже с хаты погнал. Без толку! Алмаз в себя верил и чёрта не боялся.
Остановился Ибрагимов и прекратил ходить за гранью, когда на его глазах человека убили. Дальнобойщика. Забили насмерть, чтобы свидетелей не было. У цыгана тогда всё нутро перевернулось. Потому что одно дело – склады чистить. А другое – жизни невиновного лишить. Иштванович в те времена на заводе работал уже: перспективы, карьера. Не выдержал груза вины. Бросил всё – и уехал.
Из города в город по Уралу переезжал молодой человек. Место своё искал да душу пытался успокоить. Сходился с женщинами, пытался семью завести. Для Алмаза женщины никогда не были проблемой. Сами шли в руки. Он только выбирал по сердцу и легко сходился. Но не срасталось. С одной прожил четыре года, но она так и не понесла. Развёлся, сошёлся с другой – не беременела. Третья скинула раз за разом четыре плода. А Ибрагимову уже за тридцать! Решил он от отчаяния, что бесплодие – наказание за грехи, и покорно смирился. Только жизнь всё развернула иначе.
Алмаз заезжал в таборы, смотрел, как его народ живёт. Выросший среди русских, он наблюдал и делал выводы. Не привыкший к кочевой жизни, получив достойное образование, крепко обрусев, мужчина понял, что прижиться в среде закоренелых цыганских общин не сможет. Не по нутру. В каждом таборе, кроме общих обычаев, были свои уставы и законы. В одном, например, было сильное разделение между слоями. До такой степени, что дети богатых играли и учились отдельно от бедных.
Ибрагимов остановился на ночлег у цыгана, что ютился изгоем на краю общины из-за неподъёмной нищеты и огромного количества долгов. Долговая яма засосала мужика до такой степени, что большой семье его едва хватало на пропитание. Жена попрошайничала на вокзалах и базарах, побиралась возле больниц и школ вместе с малыми детьми. Старшие дети клянчили или щипачили, за что нередко были биты. Жили все в покосившемся домишке без удобств. Спали на полу, так как мебель забрали кредиторы.
Алмаз по щедрости души купил продуктов и накрыл стол на все шестнадцать человек. От холода, что стоял в убитой крохотной халупе, он долго не мог согреться. Дети, привыкшие к плохому житью, не игрались, а только грязной кучкой забились в темные уголки жилища, где молча грелись друг о друга. Мамка качала на руках младенца, которого заблаговременно напоила палёным самогоном, чтобы не орал.
– Алмаз, голубчик золотой! – ластился должник, жалостливо моргая красными слезливыми глазами. – Займи денег хоть немного! Видишь, детей кормить нечем! С голоду помирают!
– Я-то займу, – усмехнулся Ибрагимов. – Так ты опять их мимо спустишь.
– Не спущу, обещаю! – взвился лебедем мужик. – Хоть какой-нибудь долг выплачу! Хочешь, в залог старшую дочь отдам, а?.. Смотри, какая! Хороша, да?.. Забирай! Сколько за неё дашь?
Алмаз посмотрел в один из углов. Он знал, что девочки никем не сосватаны. Детвору из хороших семей столбили с мальства. К годам эдак тринадцати из молодняка оставалось всё не особо ликвидное.
Старшая дочь ему не понравилась – было в девице пятнадцати лет что-то дремучее, невежественное, дурное, воронье. «Не будет толку, сколько сил не вкладывай», – подумал молодой мужчина и перевел взгляд на другую, помладше. Грязные непричёсанные пепельные волосы свисали сальными сосульками на смуглое круглое личико, от которого веяло смышлёностью и покоем. Девчонка на гостя в ответ уставилась не мигая большими синими глазами.
Хозяин ни в какую не хотел отдавать среднюю – не по порядку, видите ли, когда старшая в девках. Алмаз не уступил, и мужик мигом продал девочку, едва услышал размер предлагаемой за неё суммы. Щедрая плата полностью покрывала огромный долг. На следующее утро Ибрагимов и средняя дочь уехали, а отец шустро спустил дарованный шанс в карточных играх.
Юная Лала не интересовала Алмаза как женщина. Он погнал её учиться в школу, оплатил занятия учителей, чтобы восполнить вопиющие пробелы в грамоте. Потом отправил в вечерку, затем – в техникум, обучаться кройке шитья и моделированию. Мужчине хотелось, чтобы ребёнок из несчастной семьи встал на ноги и пошёл своим путём. Попрошайничать строго запрещалось. Цыганские традиционные наряды сменились закрытой современной одеждой. Брюки Лала наотрез отказалась носить и обещание сдержала до конца своих дней.
К семнадцати годам Алмаз ослабил воспитательную хватку и дал девушке волю, пообещав к совершеннолетию обеспечить жильём и достойно выдать замуж. Лала категорически не пошла жить в общежитие при техникуме и не давала Ибрагимову хозяйничать в квартире, забрав в одни руки уборку, готовку и стирку.
Женщины, которых мужчина приводил, не приживались. Невозможно было уединиться, Лала под любым предлогом мешала паре: поломка, помощь, проблема. Невесты ругались и жаловались на девушку: то исподтишка, мол, блюдо испортила, то тряпку в зелёнке в замоченное бельё подкинула. Пропадали вещи из шкафов и с бельевой верёвки, на юбках или брюках негаданно обнаруживалась присохшая жвачка. Лала божилась в невиновности и скорбно рыдала белугой. Дамы уходили с проклятиями и не возвращались.
Одним прекрасным утром мужик проснулся, обнаружил подле себя голую воспитанницу и ошалел. Девушка умоляла взять её в жены, клялась, что любит больше жизни и никого к нему не подпустит. Алмаз разозлился и погнал её прочь, ругаясь по-чёрному. Оскорблённая, цыганка ушла и пропала с концами. Ибрагимов сначала махнул рукой, но потом стал переживать. Нигде не мог девчонку найти. Явилась Лала через месяц и с порога заявила, что либо он берет её в жены, раз когда-то купил, либо она утопится.
Мужчина, скрипя зубами, согласился, надеясь со временем отвязаться, но не тут-то было. Лала годила, стелилась, ластилась – и получила своё спустя время, когда Алмаз расслабился и потеплел. И сразу понесла. Ибрагимов расписался с беременной в ЗАГСе и смирился со своей грешной участью.
Всех друзей, что вместе с Алмазом чёрное по молодости воротили, жизнь наказала. Одного в подъезде зарезали, другой водкой захлебнулся, третьего – лучшего друга – машиной передавили. Цыган тяжело переживал, Лала поддерживала, была рядом и продолжала рожать.
Из-за жены, тоскующей по прежней жизни, Алмаз пытался прижиться то в одном, то в другом таборе, но его семье там не было места. Разница в возрасте между супругами, уровень образованности, работа среди русских отталкивала от них других цыган. Ибрагимовы вновь переехали в город и стали жить особняком.
– Знаешь, Вася, не было у нас проблем со старшими. – Цыган задумчиво почесал седеющую бороду и сделал из протянутой бутылки глоток кваса. – Арон и Руслана спокойно ходили в садик, легко учились, с полуоборота заводили друзей. С близнецами всё пошло по-другому. Особенно с Сэро. Он с мальства постоянно с кем-то скубся.
– По нему заметно!
– Заметно, говоришь?!.. Ха! Он давно знатно приутих! Ты его в детстве не видел! В нашем дворе на пару с сыновьями росло немало других детей. Кто-то неровно дышал к моим пацанам. Обзывались, ругались, натравливали других ребят. Имир забияк игнорировал. Как-то по-своему, по-особому. Как глянет – мрачно, зло, свысока – дух испустишь! Умел он без лишних слов больно говорливых отваживать. А Сэро… То одна мамка к нам бежит разбираться, то другая – этому нос разбил, тому рубаху порвал, в третьего плюнул, четвёртому пинка увесистого под сраку дал! Я и жена старались всегда с ним поговорить, объяснить, что на каждого губошлёпа кулаков не хватит, нужно быть хитрее, уметь договориться, уйти от драки или вступать в неё в крайнем случае. Куда там! Сын слушал, пыхтел со психу и снова влипал. А когда злость его кипела на высоких точках, договориться было невозможно. Постоянные разборки из-за его драчливости выматывали и раздражали.
– Пацан настоящий рос, молодец!
– Молодец бы был, если б с девками не дрался. Были среди детворы три кулёмы особо задиристые. Долго не давали проходу моему Сэро. Стою я как-то летом на балконе, курю, погодой наслаждаюсь. Смотрю: принцессы плетутся по двору и заливаются плачем, грязные, мокрые, в чём-то измазанные. Не прошло и века, как их мамки прибежали. Оказалось, девки сына доставали, гадости кричали и камнями кидались, пока он с пацанами в лова играл. Мой не выдержал и обстрелял их сначала перезрелыми сливами с клумбы, потом – песком, а сверху окатил вонючей жижей из помойного ведра, что дворник возле лавочек оставил.
– Ха-ха, шалун!
– Пошёл, значит, я во двор. Сын, чуя расправу, взобрался на дерево, на самую макушку – и ни в какую не захотел слезать! Я и угрожал, и манил, и торговался – фиг! Пришлось за ним в мои-то годы на дерево лезть и договариваться. И так всегда было: не договоришься – не уступит. Вот такой паразит! Мы его из-за нрава буйного на борьбу отправили, чтоб прыть свою в дело пустил. Стал попрыгун и правда потише. Имир следом за Сэро в рукопашку ушёл, дабы брату нескучно было… Жуткий случай случился, помню, в садике: новая воспиталка ругала девочку, Имир вступился, за что был облит мочой…
Поспелов, услышав последнее, не удержавшись, громко охнул.
– Дальше слушай! Имира она мочой облила из ночных горшков, а Сэро, что вступился уже за брата, баба выставила голым на подоконник прохожим на смех. Что у курицы в голове было, не знаю, но мы с Лалой вмешаться не успели. Девочка, которую сыновья решили защитить (Вероникой звали), оказалась дочкой большого мента, и полоумную садистку-воспиталку погнали взашей в тот же день.
– Ну и слава Богу! За решетку её вообще посадить стоило!
– Может, и за решётку психопатка угодила, кто знает?.. Уж больно мент удачно сидел. Самое интересное, что после Имир дружить с Вероникой не стал, а вот хулиган Сэро ого-го как с ней спелся! Не поверишь: портфель за царицей носил, щенком по пятам ходил, защищал, годил, на цыпочках вокруг танцевал! Он с Вероникой вплоть до середины шестого класса за одной партой просидел. Не разлей вода друзья были! Любовь-морковь! Мы вместе с её родителями шутили, что свадьбу сыграть придётся – такая крепкая привязанность между детьми была! А потом… Потом всё покатилось в тартарары.
– То есть? – Собеседник посмотрел на нахмурившегося Ибрагимова. Тот опустил голову, тяжело вздохнул, затем продолжил.
– Вероника подставила Сэро. Привела в подготовленную облаву – и смылась. Сына крепко побили, а Имира, что пошел следом за парочкой и полез защищать брата, окатили бензином и подожгли.
Поспелов даже ахнуть не смог от возмущения.
– Да уж… Алмаз, слов нет! Ну и девка! Дешёвка…
– Да, Вася, дешёвка. И семья её дешевая. Но я тогда этого не понимал, не знал изнанки на момент трагедии и решил сгоряча, что во всём виноват мой Сэро. Мы с Лалой настолько привыкли к его потасовкам, что не раздумывая обвинили во всём. Мы даже не заметили, в каком он был состоянии! А на Сэро от побоев живого места не было! Я злился, гнал и ругал его так, как никогда до этого. Детей своих папаня-мент выгородил, а нас выставил виноватыми и опасными. Дружбу многолетнюю махом смыло. Имир пролежал в больнице почти месяц в тяжёлом состоянии, ожоги его оказались серьёзными, врачи гарантировали инвалидность. Обещали поломанную жизнь. Лала была на сносях и стресса не перенесла – разродилась Ярошем раньше срока, тяжело. Всё здоровье в родах оставила. Ярош младенцем днями и ночами орал дурниной и постоянно болел. Жена едва на ногах держалась от изнеможения. На работе у меня пошли перебои с зарплатой. Я подрабатывал, где мог, но денег на всех нас не хватало. Дома я почти не появлялся, уставал, злился.
– Вас всех можно понять…
– Нет, Вася, нельзя! Я боялся за жизнь Имира, за здоровье Яроша и моей Лалы. Я не справился с гневом и намеренно лишил внимания Сэро, не поверил сыну, променяв его слово на враньё чужих людей! Не подумал, что чувствует мой ребёнок, избитый до такой степени, что лицо от синяков заплыло до неузнаваемости! Я-то сам никогда ни с кем не дрался. И знаешь, что? Вся семья будто объединилась против сына, и он остался в одиночестве – виноватый за всё и всех. Один на один сам с собой. Особенно не могу себе простить кое-какой момент.
Алмаз, растревоженный неприятными воспоминаниями, вдохнул поглубже.
– Как-то я вернулся после работы убитый наповал. Сил совсем не было. Плюхнулся на диван и уставился в телик. Что там по нему шло – в упор не помню. Не всматривался, весь в мыслях был. И тут ко мне подсел Сэро. Так по-детски, виновато потянулся, прижаться попытался. А я его отпихнул. Зло, грубо. И наговорил всякое. Что не сын он мне, что знать его не хочу…
– Алмаз, не казни себя! Он малой был, не запомнил!
– Не прав ты, Вася. Всё он запомнил! И я запомнил. Его разочарованное, огорчённое лицо. Ребенок перестал в меня верить. И последствия не заставили долго себя ждать!.. Мы здорово в тот год экономили. Лала была занята младшим, а кухарила Русланка. Дочка еду готовила поштучно – ничего лишнего. И вот она со временем подметила, что одна порция постоянно остаётся на месте. Сэро ничего не ел дома ни на завтрак, ни на обед, ни на ужин. Из месяца в месяц. Сообразила сознаться мне дочь не сразу, так как с голодухи сама остатки доедала, либо Соне с Розой отдавала. Встал вопрос, где мой ребёнок питается, но в постоянной суете я позабыл разобраться. Потом подлетела особо ядовитая старуха-соседка: «Малец у уголовника с первого этажа – гость дорогой! По рынкам вместо школы шастает! Вора растишь?». Арон, приехавший с учёбы, выдаёт: «Батя, пацаны третью ночь подряд с хаты через форточку валят!». Взял я на пару со старшим сыном и прижал Имира – тот честно подтвердил слова соседки и объяснил, что лазает ночами вместе с братом, дабы того от проблем уберечь. Я – к этому уголовнику…
Поспелов, внимая каждому слову, подвинулся ближе к коллеге, боясь что-нибудь упустить.
– Мужик сказал такое, за что до сих пор я под землю провалиться готов! Что я хреновый папаня, что он моего сына, замерзающего ночью на морозе, с лавочки подобрал, потому что пацан домой идти не хотел. Что Сэро гостит и ночует у него больше полугода, а я только заметил. Что мальчишке нужны деньги и питание, и он сам выбрал зарабатывать на улицах…
– Урод просто использовал неумного ребенка, Алмаз! Не кори себя!
– Поздно корить-то. Из разговора я понял, что мой пострел на особом прицеле у местного криминала, и они моему ушлому и смышлёному воробушку ни за что не дадут завязать. С мужиком мы в итоге договорились. Он уехал из города, чтобы Сэро не смог к нему ходить, а я метнулся в школу. Там ещё пуще краснеть пришлось! Учительница знатно обалдела, выяснив, что отец Сэро – я, а не какой-то непонятный хмырь, являвшийся до этого в школу по вызову. Оказалось, сын толком уроки не посещал, скатился с отличия до хилых троек…
– Да уж! Проказник – легко сказано! – удручённо хмыкнул Василий и задумчиво подпёр рукой колючую щёку.
– Вот то-то ж! Имир, знаешь, тоже строптивый ого-го, но чудес не творил. Когда под стол ходил, не дай Бог его игрушки тронуть или переложить. Ворчал карапуз, ругался! А Сэро, оказалось, от обиды и одиночества воровать на улицы вышел. Знаешь, с детства Имир был надёжнее, чем старший Арон. С Имиром всегда можно было оставить младших, включая новорождённого Яроша. Крепкий и устойчивый он, как скала. Когда Имир оказался в больнице, вся семья будто лишилась рук. Пришлось повзрослеть Руслане.
– Ты, наверно, отлупил Сэро за такие выходки?
– Чтоб он с хаты прочь сбежал и мы его навсегда потеряли?!.. Что ты, Вася! Мы семьёй сели за стол: я, жена, Арон, Имир, Руслана – и обсудили варианты. Решено было с него глаз не спускать и, быстро собрав манатки, переехать в другой регион. Справились мы за пару недель и приехали сюда. Ну а дальше ты знаешь.
– Знаю! Помню, конечно!.. Сэро-то образумился?
– Веришь – утвердительный ответ дать не могу. Мы тогда договорились ни при каких условиях не упоминать ни об аде, что случился с Имиром, ни об уличной жизни Сэро, чтобы рецидива не было. Я с ним после постарался сблизиться, общий язык найти. Но… Сэро улыбается, приветлив, исполнителен – а близко не подпускает! Держит нас с Лалой на расстоянии. Доверие, понимаешь, потеряно! Вижу, что пока побаивается, но ухо востро держит, а где ему надо – лжёт. Юлит, уходит от ответа, лукавит, изворачивается! Мы после девятого класса уйти в свободное плавание не дали, как ему шибко хотелось. Сын подчинился, но чую: восемнадцать стукнет – ветром его от нас сдует. Школу Сэро больше не прогуливал, но дома находиться не любит да на барыши падок. Я деньги неплохие в хате нашёл раз – понимаю, что его, а доказать не могу! Не сознался хитрец! Выкрутился на раз-два! Русланка вдобавок братца покрыла. Ворует паразит наверняка или башляет где-то, только за руку не поймаешь. Осторожен! Матери Сэро помогает много и времени своего не жалеет, но мне кажется, сын делает это всё же больше для себя.
– Сложный он парень у тебя. Не думаю, что я с таким оторвилой управился бы на твоём месте.
– А я, по-твоему, управился?!.. Хрена с два! Есть ещё одна история, которая мне покоя не дает… Даже не знаю, как тебе её рассказать!
– Алмаз, я всё пойму и судить не буду. Хочешь: поделись как-нибудь, – поддержал друга Василий и похлопал по плечу. Откровения доселе сдержанного приятеля дорогого стоили. Впервые умный, хваткий, воспитанный цыган предстал перед Поспеловым настолько открытым и искренним.
– Мы уже сюда переехали. Звонит сослуживец. Он про потасовку с ментовской семьёй хорошо знал. Так вот, рассказывает приятель, что перед отъездом Сэро на соревнованиях умудрился кинуть Витьку Удальцова, сына ментовского, через плечо так, что тот навсегда со спортом распрощался! И призовое место шалопай потерять не побоялся! А, мол, с Вероникой жуть какая-то случилась: девка домой вечером шла, на неё несколько криминальных рож в темноте напали. Затащили в тупик, раздели наголо, налысо побрили да исписали всё тело зелёнкой: «Шлюха, подстилка мусорская»…
– Жестоко!!!
– Упыри на полароид девку сфоткали да снимки разбросали! В районе, где Удальцовы живут, по школе. Гадость, в общем, подлая и редкая! Я домой с переговорки пришёл, аккуратно рассказываю без душераздирающих подробностей – и подмечаю, что Сэро про всё это хорошо знает. Я и опешил!
– Да тебе показалось, Алмаз! Это ребёнок! Просто обрадовался не от большого ума!
– Нет, Вася! Тогда Сэро так прятать чувства не умел, как сейчас. Сын был не удивлён, нет! Все ошалели от новости, но только не он. Видно было, что поболее меня осведомлён!
– Неужто, думаешь, замешан?!
– Да как бы не своими руками расправу устроил! Настолько довольное, гордое злорадство у него по лицу промелькнуло! Ненависть через кожу чуть ли не каплями сочилась!
– Ты, Алмаз, всё же, наверно, преувеличиваешь, – неуверенно усомнился Поспелов. – Пацан обиду злую припомнил и зацвёл…
– Нет, Василий, я не ошибся. Он точно уже знал. А через меня подтверждение получил, что всё по маслу прошло. Очень надеюсь, что это лишь моё дурное предвзятое мнение, а Сэро до такой дряни скатиться не мог. Зато я знаю цену родительской ошибки. Хорошо запомнил. Отношения не вернуть. Доверие – тоже. Ничего не исправить. Остались из рычагов только жалкие остатки родительского авторитета.
Алмаз протянул руку к пачке «Примы» и без спроса вытянул сигарету. Прикурил, затянулся. Теперь едкого, горького привкуса Ибрагимов не заметил. Поспелов же решился спросить то, что отозвалось ему больше всего.
– Скажи-ка, Иштваныч, а детвора знает, какими путями ты и Лала встретились?
– Знают ли, что я их мать в малолетстве купил, как товар на рынке?.. Нет, конечно! Мы с Лалой, ещё когда она беременна Ароном была, договорились, что правда останется в тайне. Дети особо не лезут, а мы молчим, хотя замену давно придумали. Типа знакомые свели.
– Понятно, – ответил Василий Михайлович, решив закончить разговор и оставить коллегу в покое, да призадумался. О том, как последние полгода находил фантики от зарубежных батончиков в мусорном ведре, как на тёмном дне вонючей туалетной дыры примечал блеск жестяных банок из-под Pepsi и Fanta, как был удивлён незнакомым девичьим вещам, сушившимся на бельевой верёвке, как обнаружил новые кроссовки в ветхом комоде, что стоял в глубине веранды. Шура ничего из перечисленного почему-то не видела, и Василию, что тревожился про себя, оставалось лишь догадываться, какие тайны прячет от родителей тихая и послушная дочка Люба.
Глава 2
К вечеру жара умерила свой пыл. Августовское солнце не спешило заходить за горизонт, но и не позволяло себе палить как раньше. В душном воздухе незримо сквозило лёгкой осенней прохладой, что вызывала хандру и ностальгию. Тихоне это невесомое веяние напоминало о школьных буднях, и сердце предательски щемило, выдавая страх и глубокое нежелание снова грызть гранит науки.
Каждое лето на плоской крыше сарая Имир стелил ватное одеяло, чтобы пропадать там вечерами за чтивом интересных книжек и встречать закаты. Люба, впервые оказавшись в укромном месте отличника, не скрывала удовольствия.
С высоты открывался неплохой вид на соседские участки. Приставная лестница при подъёме жутковато скрипела, а при спуске подозрительно пошатывалась, вызывая мандраж. Девушка, привыкшая на Солнечном 27 лезть на чердак по чугунной лестнице, намертво врезанной в стену, теперь на скрипучей колымаге, подставленной к сараю Ибрагимовых почти под прямым углом, ловила непередаваемые ощущения.
Парочка, обласканная вечерним ветерком, в обнимку мило читала на крыше книжку. Точнее, читал Имир, а Люба замечательно делала вид. Они и раньше поглощали один литературный труд на двоих, но сегодня Поспеловой не читалось. Отстранившись, девушка некоторое время созерцала огороды, а потом, разрушив приятную тишину, неожиданно выпалила:
– Скажи, а тебе ни разу не хотелось пожить в таборе как настоящему цыгану?
Ибрагимов удивлённо отстранился от книжки и снисходительно улыбнулся.
– Солнышко, я и так настоящий цыган! Хоть с табором, хоть без него. Из паспорта национальность не сотрёшь, а из крови – тем более. С чего вдруг такие вопросы?
– Ну, я подумала, что вы так странно живёте сами по себе…
– И что с того?
– А вам что, не скучно?
– Ах-ах-ха! – Парень отложил книжку в сторону, пододвинулся к девушке и ласково её приобнял. – Не скучно. С тобой заскучаешь! А если серьёзно, то в таборе мы жили в детстве.
– Вот как?! – оживилась подруга. – То есть потом отделились?
– Папа принял решение, что для нашей семьи будет правильнее жить среди гаджо. Так цыгане называют всех нецыган. Вы другие народы называете нерусскими, а цыгане – гаджо.
– Почему твой отец так поступил? – не успокоилась тихоня.
– Ну, у него на это был ряд причин. Не устраивали некоторые обычаи и порядки. – Имир задумчиво вздохнул, почесал затылок, видимо, размышляя, стоит ли посвящать Любу в события дней былых, затем схватил паузу.
– Какие? – Поспелова ни в коем случае не собиралась закрывать тему.
Юноша, смекнув, что собеседница не сдастся и всё равно когда-нибудь да выпытает желаемое, усмехнулся и продолжил:
– Я малым совсем был, не особо хорошо помню. Так, смутные обрывки… Русланка и Арон поболее моего расскажут! Запомнилось мне, например, как в одном доме цыганка обдирала свежие обои и печку ими растапливала.
– Зачем она портила ремонт?
– Да пёс его знает! Сам не понимаю. Просто картинка запомнилась. Наверное, люди в таборе не цеплялись за бытовой уют. Помню детей, которых вечно наряжали как попало. Мама тоже было повадилась, да отец жутко ругаться стал.
– В грязном малявки ходили?
– Нет. Пацана могли в платье нарядить, потому что остальное постирано. Девочки без трусов бегали по улице.
– Ах-ха-хах!
– Тебе «ха-ха», а дадо как увидел, что я и брат жопами по улице сверкаем, бранился жутко! Не понимает он всего этого в отличие от мамы, потому что родился и вырос не в таборе, а среди русских. Это мама таборная, она скучала. А папе вольное житьё-бытьё поперёк горла стояло. Чисто ради неё согласился, и то надолго не хватило. Не нравился отцу такой семейный уклад, когда баба гадает да побирается, дети в обносках, все украшения – в ломбарде, зато в ободранной хате на последние гроши куплен магнитофон заграничный последней модели.
– Нищета, короче!
– Нет, Люба, это не нищета! Это порядок жизни такой. Особенный! Чисто цыганский. Помню немного праздники: гуляют всем поселением, широко, с размахом, пляшут от души! В такие дни круто очень было!
– Как наши свадьбы!
– Ваши свадьбы и рядом не стояли, поверь! Мы ещё не прижились, думаю, потому что сами сильно отличались, чем пугали остальной народ. Знаешь, цыгане строго разделяют свой мир и других. Это – их нравы, а это – чужие. Стараются постороннее не принимать, не смешиваться. А наше семейство как раз олицетворяло эту самую непонятную для них смесь. Папа вырос среди русских, работал по трудовой книжке, с образованием. У мамы тоже образование, официальная работа. Дети в детский сад и школу ходят. В доме куча книжек. К нам когда ребята из других хат заходили в гости и чтивом увлекались, их предки потом нехорошими словами на нас бранились!
– Почему? – удивилась тихоня.
– Потому что не принято. Образование – для русских, а не для цыган.
– Глупости какие!
– Не глупости, а традиции. Это не значит, что образованных цыган нет. Просто в тех таборах, где мы жили, было не принято. Пара классов окончено на тяп-ляп – и тьфу, норма! Большего и не нужно. Считать деньги умеет, и слава Богу.
– А ты по-цыгански разговариваешь?
– Конечно. Но это не значит, что понимаю всех цыган. Цыгане где живут, там и новые словечки подхватывают. Речь смешивается, и не поймешь уже, что та гадалка на вокзале тебе лопочет! Если встретятся цыгане из Чечни, например, и – с Кубани, то общаться между собой будут по-русски. Разные места проживания – разная начинка. В разных таборах даже преступления отличаются.
– То есть?
– То есть в одном таборе воровать нормально, а в другом – позор. Где-то жёны вообще не клянчат, а в ином месте – это главный заработок. Кстати, в том таборе, где мы напоследок жили, все попрошайничали.
– И вы?
– Мы – нет. Папа категорически против был, хотя местные долго его упрашивали. Даже барон просил.
– Чтобы он попрошайничал?
– Ах-ах! Нет! Чтобы отпустил побираться нас. Своих детей!
– Вот оно как! – охнула Поспелова.
– Ну да! Кто ж здоровому мужику на хлеб подаст?! Ну ты даёшь, Люба! – рассмеялся брюнет.
– Да я как-то не подумала…
– Потому что не жила среди такого. Для тебя это стрёмно. А в том таборе – обычный будний рабочий день. Ничего особенного. Один раз нас с братом всё-таки цыганки сманили. Сэро вошёл в раж и столько наклянчил! Короче, за один день вместе с Русланкой месячный заработок тёткам принёс! Папа как узнал, что мы тусили по рынку, рвал и метал! Маме прилетело, что на уговоры местных поддалась. А бабы потом долго выли-ревели, что смышлёные дети без дела в детсаду пропадают.
– Скажи, цыганки взаправду гадать умеют?
– Вообще не умеют! Есть, конечно, таланты. И шувани настоящие даже встречаются!
– Это кто такие?
– Ведьмы цыганские.
– О-о-о!
– Гадать на рынке – это работа. Я уже говорил. Там фразочки-цеплялки из поколения в поколения передаются! Отработаны на ура. Главное, клиента зацепить. Гадалка смотрит – ведёшься ли, и от зубка знает, что сказать и как сказать, чтобы лох уши развесил да капусту отслюнявил. Ну и болтают типа: «Тоска у тебя на сердце…». А у кого нет в сердце тоски? Все люди из-за чего-то парятся! Лох слышит крючок – и попадается!
– Жулики, короче!
– Ещё какие! Но себя жульём не считают. Для них это трудовые будни, повторюсь. Вообще, помню, цыгане что только не делают, чтобы не платить. Налоги там, долги, коммуналку, по счетам всяким… Хрен! Мухлюют по-тёмному. А мы как раз всегда платили. И выглядели полными дебилами.
– Ни фига ж себе!
– Папа пару раз денег занял, потом некоторое время отмазки послушал и лавочку прикрыл. Отчего таборные разобиделись ещё больше! Затем отец настоял, уговорил маму. Мол, с русскими взаимодействовать проще. Культуру поведения и нормальное образование в таборе дети не получат. И так из-за обрусевших взглядов белыми воронами выглядим. Мы уехали вон, и путь назад для нашей семьи был уже заказан. Чужаками стали. А чужаков в таборы никто не пускает.
– А говоришь, ничего не помнишь! – ласково попрекнула его подружка. – Столько всего рассказал!
– Я многое пересказываю, что позже за столом дома слышал. Я больше запомнил жизнь в многоэтажке.
– В Новосибирске?
– Да.
– Получается, – задумалась девочка. – Всё, что говорят про цыганский сглаз, про колдовство – брехня?
– Преувеличение, скорее. – Ибрагимов улыбнулся. – Вы думаете, что чёрный глаз портит, а цыгане грешат на голубой. Припрёшься в табор со светлыми зенками, кому-то поплохеет – ромалэ решат, что сглаз, за что и прирезать могут!
– Батюшки! – охнула собеседница.
– Да хоть матушки! Наши ещё как суеверны! – Имир наклонился ближе к её лицу и вкрадчиво прошептал: – Знаешь, кого цыгане больше всего боятся?
– Кого? – шёпотом спросила она.
– Ходячих мертвецов!
– Мама дорогая!
– Муло их кличут. Это покойник, что бродит после погребения. Опасаются их жуть как! Мама мне много таких историй в детстве скормила.
– Поделишься?
– Да не вопрос! Главное, ночью усни!
– Усну! – самоуверенно задрала нос Люба. – Делись и не жадничай!
– Ну как скажешь! – фыркнул будущий медалист. – Мама говорила, что сама муло видела.
– Правда?
– Да. Дед её помер. Похоронили. А он потом по ночам гулял! В дом ломился. В окна стучал. Дверь просил ему открыть. Мама маленькая совсем была. Ходил он так, говорит, с неделю. Потом отпели – и тихо стало.
– И она прям запомнила такое?!
– Прям да. Еще помню историю, как цыган ехал по лесу ночью, услышал пение, среди стволов огни вдалеке разглядел. Не утерпел, потащился на шум вглубь леса и наткнулся на табор. Там толпа пьёт-гуляет. Он с ними давай отжигать! Одна цыганка хорошенькая ему приглянулась. Чувак с ней в палатке лёг, а утром проснулся посреди болота, накрытого туманом. Вместо палаток – обрывки ветоши, а он сам голый к остову человечьему жмётся. Короче, на том месте табор, по словам жителей, беспощадно вырезали когда-то. Место нечистое. А этот наткнулся. Поседел парниша, короче!
– Я бы тоже поседела! Как ты в детстве после подобных россказней вообще спал?!
Имир лукаво прищурил умные чёрные глаза.
– Ну, во-первых, я подобные россказни слушал с раскрытым ртом. Меня ужастики да полтергейст всякий с детства притягивают, как и тебя. В библиотеках городских все книги на эти темы перечитал. Так что мы похожи, Люба!
Поспелова изумлённо вытаращилась на него.
– Не ожидала… Я была уверена, что ты одни заумные книги поглощаешь! А остальное – от скуки.
– Заумные грызу для учёбы. А остальное – для души, – поправил её Ибрагимов. – Мне, как и тебе, нравятся детективы, ужасы и мистика. Фильмы преимущественно по этим темам выбираю.
– Разве не документалку и боевики?
– Это ты меня с братом перепутала. Сэро такое предпочитает, да. Он, когда «Байки из склепа» со мной и Русланой по телику смотрел, плевался от отвращения. Говорил, мол, зачем нервы щекотать?! В реале есть вещи и пострашней!.. Мы с сеструхой начали спорить, так он нам в отместку про Волынскую резню включил! Больше мы с ним не спорили. Отвадил так отвадил.
Тихоня задумалась. Ей казалось раньше, что ловелас Сэро романтичен и чуток, а его выдержанный правильный брат – чёрствый сухарь. Своими откровениями Имир изрядно её удивил.
– А во-вторых, милая, у меня у самого фантазия бурная! – продолжил объясняться отличник. – Обстановка вокруг виделась всегда мне бо льшим, чем было на самом деле.
Люба, не поняв, нахмурилась. Ибрагимов отвёл взгляд и грустно улыбнулся.
– Тебе в детстве когда-нибудь казалось, что игрушки живые?
– Э-э-э, нет, – растерялась она. – Помню, как впечатлялась картинками, поэтому рвала листы, надеясь попасть к любимым героям. Столько книжек изгадила, не перечесть! Мама драную бумагу тазами выносила! Ещё чудилось, будто куклы недостаточно хороши: тогда я их красила чернилами и подстригала. Потом этими уродами гостей пугала…
Имир от услышанного развеселился.
– А я думал, что игрушки за мной неусыпно наблюдают. Но когда играю – специально притворяются неживыми. Чувствовал, чего каждая хочет! Этой нравится лежать в комоде, а вон той – стоять на полке. Мама, убираясь, их перекладывала тяп-ляп, из-за чего я постоянно переживал и просил так не делать. Только она не слушала. А я парился, что игрушки злятся и обижаются. Был уверен, что они по ночам, пока мы с братом спим, веселятся и творят что хотят! Поэтому и обращался аккуратно, дабы не обижали нас во время сна. Когда про подобное в сказках Андерсена вычитал, то выдохнул: не одного меня глюкало, слава Богу… Короче, в детстве я был конкретным чудилой!
– Ты был просто маленьким. А малыши все чудные! – поддержала его Люба. – Я игрушек не боялась. Какие-то они не страшные были. Или не интересные. Может, и потому, что меня постоянно запирали дома одну. Сутками напролёт в хате тусили только я и домовой, ха-ха! Родители всегда много работали! А я бродила из угла в угол и придумывала всякое. Ночью дрыхла спокойно. Страх темноты позже пришёл.
– У меня, наоборот, ушёл годам к семи, – припомнил отличник. – Я, будучи мелким, ночами очень плохо спал. Вечно казалось, что в свете, который с окна падал, лунные птицы прилетают.
– Кто?
– Да хрен знает! Я их так сам величал. Типа невидимые существа: спящих детей выманивают во сне на улицу и крадут. Я пялился в окно и боялся, чтобы они Сэро не украли…
– А Сэро их не видел?
– Не-а. Он дрых всегда как конь. Его и пушкой фиг разбудишь!
– Почему же ты думал, что украдут именно его, а не тебя? – распереживалась Поспелова, проникнувшись его откровениями. – Если ты их видел, то они, может, тебя сторожили?
– Я не уверен, что вообще что-то видел! – с иронией улыбнулся Имир. – Скорее, придумывал, наверное. А боялся потому, что считал, будто если уснуть, то тебя обязательно украдут. Поэтому не спал и сторожил брата. Если б его украли, то я бы остался один. Меня это жесть как пугало!
– Когда же ты высыпался?!
– Днём. В садике. Меня после сончаса воспиталки добудиться не могли. Иногда вырубался в деревянных домиках во время уличных прогулок. Хорошо дрых я только в безлунные ночи.
– А сейчас?
– Сейчас пофигу. Иногда, бывает, книгами до рассвета зачитываюсь. А так со сном всё давно уже в порядке.
Поспелова огляделась. Солнце почти село. Небо покраснело и потемнело. На соседнем огороде хозяева: толстая тётка в неопрятном коротком халате и пузатый мужик в изрядно потрёпанных рейтузах – отвратно лаялись из-за бытовой ерунды. Загулял холодный слабый ветерок. Он навевал на тихоню ещё большую непонятную тоску, чем та, что одолевала её до этого. Девушка, принявшая близко к сердцу воспоминания юноши, почувствовала, что важно хоть что-то сказать.
– Слушай, Имир! А ты родителей хоть раз посвящал в это всё?
Ибрагимов, очнувшись от дум, по-доброму хмыкнул и погладил её русые волосы.
– Зачем?.. Я был мелким. Сам ничего не понимал. Папа и мама говорили, что я лет до пяти молчал как рыба. Типа меня было невозможно развести на хоть какой-нибудь базар! Даже за сладкое. Один раз ради шоколадки пару слов выдал, и всё. Мама боялась, что я инвалид.
– Глухонемой, что ли?
– Ага! – рассмеялся брюнет. – Потом предки поняли, что я просто ленивый, и оставили в покое. Ну а я рот на замке держал и чепуху в уме придумывал. До школы дружил с девочкой в инвалидной коляске. Она молчала, и я – в ответ. Сидим вдвоём, думаем. У неё волос на голове совсем не было. Папа говорил, что она умирает, вроде. Потом её семья переехала, жаль… Чего огорошенная?.. Эй, Люба! Это воспоминания мелкого дуралея, а ты за чистую монету принимаешь! Сама же обещала не бояться!
– Да уж, не напугаешься тут! – возмущённо буркнула она.
– Значит, разговор закончен. Пошли вниз.
– Да фиг! Нечего записывать меня в трусихи! Сам же сказал, что любишь ужастики, как и я! Поделись ещё чем-нибудь! Где мне, по-твоему, столько интересного услышать удастся?!
Отличник посмотрел на ровесницу, что комично скривилась и подпёрла руками бока, не удержался и задорно прыснул.
– Ох и любопытная же ты, однако! Трусиха, говоришь?.. Хочешь расскажу по большому секрету, как малым со страху обсирался?
– Ты?!.. И обсирался?!
– Да, я самый! – развеселился Имир.
– Не верю!
– Тогда рассказывать не буду.
– Ой, нет-нет! Верю уже! Расскажешь?
– А то! Сама же напрашиваешься! Короче, к делу. У Русланки в детстве была кукла. Знаешь, раньше кукол делали большими, с огромными глазами, руки-ноги двигаются. Целый ребенок пластмассовый! Ещё у махин веки могли закрываться-открываться.
– Да, помню! Мне они не нравились.
– Почему?
– Барби круче были. Мои Барби по очереди под Кена ложились супружеский долг исполнять!
– Ха-ха! Наши малые тоже самое творят! Но я не об этом. Русланка куклу до такой степени затаскала, что на неё глядеть было неприятно. Волосы запутались, склеились, и сестра их обрезала сикось-накось. От наряда остались заляпанные панталоны. Короче, кукла надоела – и сеструха её повадилась терять. Разок умудрилась забросить к Сэро под кровать… У нас с братом комната была крохотная. Я спал на двухъярусной кровати, сверху – место Арона. А Сэро дрых на узкой высокой железной черепашке напротив. И вот луна светит ярко-ярко в окно, я не сплю, зато оба брата сопят на всю комнату. Свет луны падает под кровать напротив. Я лежу на боку и глазею на куклу, что сидит под сеткой, обвалившись спиной на стену. И тут эта облезлая плешивая образина начинает поворачивать башку (видимо, резинка внутри, что скрепляла детали, ослабла)! Медленно-медленно!
– Охренеть!!!
– Башка останавливается, и получается, что кукла пялится прямо на меня. А я – на неё! И тут вдобавок её глаза по очереди начинают зачем-то открываться, а потом закрываться. И так всю ночь! Естественно, я до самого утра зенки не сомкнул. Даже моргнуть боялся, не то что пошевелиться. Со страху мерещилось, будто кочерыжка шипит и шевелится, хочет встать на свои пухлые кривые ноги!
– Как тебя приступ не разбил?! – взвизгнула с перепугу Поспелова. – Да я после такого атаса ссалась бы в матрас до гробовой доски!
– Что, уже трусики подмочила? – игриво съехидничал брюнет и исподтишка ущипнул её за бок. – А то я ещё парочкой стрёмных историй хотел твою нежную душу побаловать!
– Я вся во внимании! – храбро пискнула Люба и быстро схватила его за руку.
– Лет в десять я на ночь в одиночку посмотрел очень жуткий фильмец. Там речь шла про некоего злобного тролля, что каждую ночь выходил из потайного укрытия в стене и пытался убить спящую девочку. А семейный кот изо всех сил гремлину мешал.
– Ой, я тоже смотрела! – всплеснула руками тихоня. – Перепугалась не то слово! Спать боялась! Страхолюд подпольный ночами мне снился! Сомневаться стала я, что это режиссёрские фантазии, да начала приписывать кошмар своей больной черепушке! Если бы ты щас не сказал, что тоже видел эту хрень, то я бы всё списала на своё больное воображение!
– Нет-нет, Люба! Это точно было кино! И меня оно так же перепугало, как и тебя. Я после трясся за здоровье нашего кота и проверял его шкуру каждое утро, нет ли ран или порезов. А ещё вдоль да поперёк исследовал все плинтуса в квартире, и те дыры, что нашёл, позатыкал всякой дрянью в надежде, что злобное чувырло к моей семье не подберётся!
– Слушай, а как тебе удалось не заорать от вида бесноватой куклы под кроватью?
– Говорил же – моргать боялся! Какой там заорать! Проснулись бы родители и долго ругались, что спать им не даю. А им на работу спозаранку топать. Русланка бы разревелась, Арон, возможно, тумака б отвесил! Кто о семье думать будет? Вот я молчал и трясся. Мне малому на хрень невидимую постоянно везло. При тебе кошки хоть раз на пустой проём или угол шипели?
– Не-а.
– При мне – часто. И обязательно мохнатых корёжило, когда я в хате один торчал. Не дай Бог с таким столкнуться! Животное дыбом корчится, орёт, лупетки в пустоту таращит, а ты никого не видишь, но пипец как дрейфишь! Короче, глаза у меня большие не по природе, а от удивительных впечатлений!
Люба, расчувствовавшись, рванула к нему и крепко поцеловала. Юноша не ожидал, но ответил. Оба опустились на одеяло и минут десять занимались только друг другом.
– Везло тебе в детстве на барабашек! И после этих «чудес» вы всей семьей ещё и в дом бабы Ганны заселились! – произнесла Поспелова, когда нацеловалась вдоволь. – Надеюсь, хоть с клятой старухой не сталкивался?
Ибрагимов непроизвольно отвёл взгляд, и она тут же смекнула:
– Видел?!.. Твою ж мать!!!
– Чего кричишь?! – шикнул отличник. – Я не заморачиваюсь. Один раз увидел сморщенную мартышку в зале…
– Как она выглядела?! – перебила нетерпеливая школьница.
– Как-как?!.. Как человек. Серая будто… Дело не в том, что я видел, а в том, что почувствовал. Я топал мимо гостиной к себе в комнату и вдруг понял, что что-то не так. Словно рядом есть нечто глубоко постороннее, даже не человеческое. Башку повернул, а там она. Висит между кресел в воздухе. Бабка не была прозрачной, скорее, тусклой.
– Она что-то говорила?!
– Ничего. Мне показалось, что бывшая хозяйка не в силах вообще была заговорить. Ганна просто смотрела.
– Недовольная?
– Не совсем. Обречённая будто. Словно у неё выхода нет и не будет. Я от шока обернулся назад в надежде увидеть, что не один в этой части дома топчусь, потом снова между кресел глянул – Ганна испарилась. У меня, знаешь, остались не воспоминания, а, скорее, эмоции. Чувства свои я тогда запомнил. Потом на кухне с ней столкнулся. Бабка в углу под потолком висела и опять тупо таращилась, затем исчезла. Жутко, гадко – и всё. Мебель не двигалась, посуда не летала, манатки не пропадали, коты не шипели.
– Кому-нибудь дома рассказывал?
– Нет, естественно! Зачем, Люба?.. Чтобы младшие перепугались? Или мама с Русланкой занервничали?.. Им вначале и так нехорошо было. Всем в хате было не по себе. Если бы я на головы родных вдобавок свою шизу сгрузил, то самочувствие никому бы не облегчил. Куда бы мы пошли с перепугу? Розе – пять, Соне – четыре. Ярош – совсем кроха. Опять халупу снимать гуртом?!.. Ну уж нет! Я предпочёл засунуть свои глюки куда подальше и молчать в тряпочку. Папа знал, что за дом купил, посвятил Арона. Тот – нас, когда мы уже въехали. Ну и люд добрый страстей нам в уши залить щедро поспешил! Первое время, когда обживаться начали, жильё странно пахло. Ощущения в нём, что ли, были какие-то невнятные. Все чувствовали себя неуютно, некомфортно, плохо. Мама узнала историю хаты позже. Она молчала, но очень переживала, а малые – следом за ней. Чтобы обстановка не нагнеталась, я делал вид, что мне норм, хотя трясся больше всех.
– Чтобы не показать, как страшно?
– Чтобы остальные не боялись, – мягко поправил отличник. – И со временем тревога ушла. Мы обвыкли, привели в порядок махину и зажили припеваючи. Ганну я больше не встречал.
– А среди местных цыган вы поддержку искали?
– На кой?
– Чтобы проще было.
– Мне лично эта поддержка нафиг не нужна! В прошлом за глаза объелся! Нас в таборе называли странными, чужими. Среди русских кто цыганчой обзовёт – за спиной или в лицо. Сэро малой из-за этой неразберихи парился! А я понял, что не там мы – и не здесь. Нигде. Сами по себе.
– Прям как мои, – опрометчиво вдруг выпалила Поспелова и тут же задумалась.
– Вы же кубанские! – удивился Имир.
– Я родилась здесь. Мама – из-под Костромы, вроде. Папа – с Орловщины. От мамы много слышала, как коренное население ненавидит приезжих. Ей в детстве здорово досталось! До сих пор с содроганием вспоминает! Вот и повисли: не приезжие уже, но к местным причислить себя не можем.
– Родители как твои познакомились? – поинтересовался медалист.
– На ж/д.
– Тут? В городе? То есть оба жили здесь?
– Само собой. Папина семья переехала, когда он уже взрослым стал. А маме при переселении едва четыре годика стукнуло. Папе мама понравилась, и он её у жениха увёл.
От услышанного Имир изрядно удивился – в его глазах Григорьевна не походила на супругу, потерявшую голову от спонтанной любви к Василию и вышедшую замуж из искренних чувств.
– Красивая история, – аккуратно заметил молодой человек, стараясь скрыть недоумение.
– Ничего красивого! – отмахнулась Люба. – Мама любила другого. Какого-то дагестанца. Юра этот опоздал на поезд и вовремя приехать не смог. Мама психанула. Тут папа подкатил: «Выйдешь за меня?». Она со злости и согласилась. А развернуть оглобли назад и забрать своё слово позже не смогла. Так и живут! Мама клянёт отца, тот терпит. Ради чего – непонятно!
Поспелова нахмурилась. Брюнет понимающе улыбнулся: теперь всё встало на свои места.
– Зато благодаря их встрече появилась ты. Если бы этот дагестанец и твоя мама сошлись, тебя бы не было. И я бы щас здесь, на крыше, торчал в гордом одиночестве и скучал по большой и светлой любви.
– Ах-ах! Смешной! – развеселилась она и щедро чмокнула его в смуглую щеку. – А твои родители как встретились?
– Банально. Папа маму купил.
– Чего-чего?! – огорошилась девочка.
– Купил, говорю. За деньги, – спокойно пояснил отличник, будто погоду объявил.
– У вас принято невест покупать?
– Вообще родители договариваются о свадьбе отпрысков ещё в их детстве. Отдают за невесту выкуп. А когда жениху с невестой стукает лет по двенадцать-тринадцать, играют свадьбу.
– Получается, всё решают родители?
– В хороших цыганских семьях – да. Но мой папа намного старше мамы. И он маму купил у её отца в прямом смысле этого слова. Когда мама была чуть младше нас.
– Чего-то не очень звучит! – поморщилась Люба. – Вас всех это не парит?
– Об этом знаем только я и Сэро, – пояснил Имир. – Родители скрывают.
– Как же вы узнали?
– Сюда летом после переезда прикатила родная тётка, мамина старшая сестра со своими отпрысками. Я и Сэро залезли вон на тот орех шутки ради! Дурачились, в прятки всей детворой играли. Мама и тётка лузали горох за сараем да былое обсуждали. А мы, получается, случайно с высоты подслушали, что дадо маму у её родного батьки, нашего деда, за долги выкупил.
Имир прикрыл глаза. Былая сцена вылезла в памяти в деталях, словно произошла вчера, а не четыре года назад. Каждое слово запомнилось ему. Но главным образом – обиженный тон тётки, упрекавшей его маму: «Вышла замуж удачно и катаешься за Алмазом как сыр в масле! Хотя слыла дура дурой! Если б дадо не был размазнёй и дураком, то Алмаз купил бы меня, старшую, как положено! А тебя взяли торгом, будто свинью на базаре! Не по-человечески! На твоём месте, Лала, должна быть я. В огромном доме, при деньгах, с детьми подле любящего мужа. Не по чину, сестра, ты прыгнула! И деньги от Алмаза впрок не пошли – дадо всё пропил-проиграл. Жизнь накажет тебя, что без очереди влезла – вот увидишь!»
– Романтикой история попахивает, – прокомментировала Люба.
– Ага, пиратской! – с иронией рассмеялся Ибрагимов. – Сути мы не знаем, но папа маму очень любит. И она – его. Ни я, ни брат толком не видели, чтобы родители бранились со зла. Спорят иногда, и всё. Мама слушается отца. Тихо, мирно. Сэро расспрашивал, но взрослые болтают про знакомство через компанию. От прямых вопросов уходят. Я маму спалил на путанице в деталях. Что ж, мы сделали выводы и больше не лезем. Я спокойно отношусь к этой истории. Сэро – тоже, хотя, когда на дереве услыхал правду, с неделю угрюмо молчал могилой.
– Он, кстати, когда возвращаться думает?
– На следующей неделе. Арон по телефону заявил, что брательник ему пипец как надоел! Шутит, конечно. Сэро на шее никогда ни у кого не сидел и сидеть не будет.
Поспелова мило улыбнулась и снова потянулась за поцелуями. Небо почти потухло, погружая город в теплоту августовской ночи.
Глава 3
«Я тебя совсем не знаю, – повторяла школьница, словно зачарованная. – Совсем… Блин, Имир! Никогда не замечала в тебе этой изнанки! Казалось, что ты как скала. Неприступный. Хрен залезешь. А если и залезешь, то фиг слезешь! Но теперь понимаю, что не знакома с тобой совершенно».
Мысли заняты были не только отличником. Люба много размышляла, но всё никак не могла понять, почему её папа принял чужого ребёнка. Почему простил маму. Почему семейный альбом забит фотографиями, на которых добрый, ласковый Василий Михайлович нежно обнимает крошечную ляльку. Отдельно тихоня разглядывала фотки, на которых усопшая сестрёнка была запечатлена перед смертью: изувеченное личико, глаз вытек, а веко уродливо сползло вбок жутким каскадом из кожи. Вокруг поражённой глазницы вздулась, посинела и превратилась в отвратительное месиво из тканей раковая опухоль. Сестра страдала от дикой боли, от невыносимых для двухлетней крохи мук.
«За что тебе это, малышка?.. Зачем такая судьба?» – задумалась девушка, и сердце её снова заныло. Она закрыла старый альбом, больше напоминавший толстенный древний фолиант, чем место для хранения фото. Бархатная ткань цвета шоколада за десятилетия не засалилась и не затёрлась. Картон, плотный, крепкий, не подумал погнуться или расклеиться. «Да уж! Качество так качество!»
– Люба! – донесся зов Александры Григорьевны со двора. – Иди кушать!
«Мля!» – скривилась тихоня. Со дня подслушанной ссоры она любыми способами старалась не пересекаться с родительницей в отчем доме. Если увильнуть от прямого контакта не получалось, подросток не знала, куда спрятать взгляд, чтобы не посмотреть ненароком Александре в лицо.
– Я не хочу есть! – выкрикнула школьница в форточку. – Потом приду, когда проголодаюсь!
– Остынет же! – расстроилась мать. – Да и вдвоём веселее, чем одной! Ну же, иди ко мне! Я соскучилась, доченька! Чайку вместе попьём! Не бросай меня одну!
Скрепя сердце старшеклассница спустилась во двор. В начале июня папа вынес стол и поставил под небольшим навесом рядом со входом в летнюю кухню. Сейчас на столе дымились две тарелки, полные свежесваренной ухи. Порезанный свежий хлеб неаккуратно уложили на пластиковом подносе. Салат из домашних помидоров и огурцов, заправленный ароматным подсолнечным маслом, призывал поскорее приступить к трапезе.
Александра редко готовила. Но если и готовила, то пропадала на кухне по полдня, стараясь сварганить нечто невероятное. Женщина обижалась, если кто из домашних не хотел есть или плохо ел приготовленное. К сожалению, кулинарного таланта у неё не было, и нередко хороший и годами проверенный рецепт превращался в испорченное блюдо.
Дочь заглянула в содержимое тарелок и поняла, что мама опять принялась за эксперименты и бахнула в уху зимний салат. Круги консервированных овощей плавали в жирном ярко-жёлтом супе.
«Интересно, какой ещё сюрприз ждёт меня в юшке, кроме несчастных зелёных помидоров? – Люба вздохнула. – Надеюсь, орехов, как в прошлый раз, не накидала».
– Вот и хорошо, что ты вышла! – обрадовалась хозяйка. – Всё мне не сидеть одной! Совсем книжек зачиталась! То где-то пропадаешь, то у Шурика возле магнитофона околачиваешься сутки напролёт. Чужой становишься, доченька! Не узнаю тебя совсем.
Люба, едва опустившись за стол, растерянно подняла на неё глаза. Шура, сидевшая напротив, смотрела на подростка с такой невероятной тоской, что у той от жалости засвербело под ложечкой.
– Да я же всё время рядом, мама! Ты чего?!.. Что-то на работе случилось?
– Да нет, всё так же. Всё те же рожи. Гадят за спиной, сплетни разносят, помоями поливают!
– Внимания на них не обращай! – посоветовала дочка.
– Да стараюсь! Сколько живу, столько от грязи и отмываюсь, – товарный кассир нахмурилась и, будто защищаясь, прикрыла рукой рот.
– Может, – осторожно продолжила тихоня, – стоит воздать каждому сплетнику по заслугам? Скандал устроить? Заявление в милицию написать?
Старшая Поспелова горько рассмеялась.
– Глупая ты ещё, Люба! Молодая! Разве каждому рот закроешь?!
– А что, терпеть что ли?!
– Поживёшь с моё, узнаешь! Когда я получила должность ревизора и высокая зарплата позволила быстро строить наш дом, многие в станице, кто знали меня, моих родных, Василия, показали себя с другой стороны. Думаешь, каждый, кто сплетни любит больше, чем в баню ходить, открыто своё нутро выставил?.. Нет, золотце! Если бы ты знала, сколько я за годы работы получила на свою шею анонимок!.. Калякали начальнику, в партию, в милицию, подкидывали втихомолку в почтовый ящик!
– И что писали?
– Разное… Ничего хорошего. Совсем ничего. Что я воровка. Что взятки беру. Приезжала проверка. Ничего не находила и уезжала. Потом новые анонимки – ещё злее! Некоторых доносчиков я в лицо знала.
– И кто это был?
– Да, например, мужик один. Степан. Живой ещё, по-моему. Лет на пятнадцать Василя старше. Сейчас, вроде, один доживает… Бросила его и жена, и дети, и внуки.
– Зачем же он гадости строчил?
– Да вот и не знаю.
– А ты бы прямо спросила!
– В том-то и дело, что не сразу вычислила я его. Он мужик хитрый, подлый, в лицо улыбался. А за глаза письма отсылал с жалобами, кляузами, дрянью всякой. Даже отцу пакости говорил!
Люба отогнала жадных мух от хлеба и салата.
– Что им двигало?
– Бог его знает! Не было гаду покоя. Чего только в анонимках не было! Что я шлюха, что сношаюсь на станциях, которые проверяю, не только с начальниками, а даже с кочегарами! Мол, ни одной ширинкой зассанной не брезгую! Бомжи и те меня раком ставят! Что весь наш дом, вся моя одежда насквозь пропахла …
– Чем-чем?! – переспросила дочь, не поняв странного слова, которое произнесли в конце.
– Так якобы секс пахнет. – Александра Григорьевна слово «секс» произносила не через «э», а через «е», а согласные делала мягкими, что придавало ему весьма идиотское звучание. – Когда муж и жена позанимаются «этим», так потом всё пахнуть будет: жильё, мебель, одежда, воздух. А если счужим потаскаешься, так ещё резче вонь стоит!
– Фу, бяка! – Люба мгновенно вспыхнула маковым цветом, тут же подумав о себе и Имире. – И не стыдно было ему похабщину писать?!
Старшая Поспелова пожала плечами. Уха, остывая, начала покрываться плёнкой жира.
– А к папе придурок зачем подкатывал?! – разозлилась девочка.
– Семью хотел нашу разрушить. Чтобы Василь меня бросил. Анонимки-то результата не возымели! Когда я с командировок приезжала, отец письмеца подкинутые показывал. Я читала и слезами обливалась. А что Степан напрямую к нему на работе подходил, узнала после смерти Леночки моей.
– Папа не хотел тебя расстраивать? – запереживала школьница.
– Конечно! Берёг как мог. Ему в лицо говорили, что я дочку нагуляла, что он приблудыша растит. А Василь в ответ улыбался и говорил: «Чей бы бычок не прыгал, а телятко наше!». Мужики плевались: «Тьфу, дурак!»
– А он что?
– А он опять улыбался: «Да дурак, что поделать! Какой уродился».
– Крепкие у папы нервы! – задумалась раздосадованная дочь. – В морду бы за такое дать… Слушай, мам!
– Да?
– Все эти уроды, получается, на тебя наговорили?
– Ну конечно, Люба! Завидовали, что из грязи в князи я прыгнула! Что бывшая голодранка в деньгах купаться начала, положение высокое заняла!
Тихоня не раз слышала, сколько дерьма Шуре пришлось от людей хлебнуть. Об анонимках, кляузах и наговорах девочка знала и раньше и всегда горой вставала за обиженную маму, злилась на завистливых, нехороших, подлых двуногих. Но только сейчас ей пришло на ум задать вопрос:
– То есть ты на самом деленикогда папе не изменяла?
Александра вспыхнула и накренилась вперёд так, что верхние полы домашнего халата искупались в тарелке с ухой. Глаза её увеличились вдвое и вылезли из орбит. Выцветшие брови подпрыгнули чуть ли не на середину лба. Лицо приняло выражение, которое говорило только об одном – защищаться она будет до победного конца.
– Никогда, слышишь?!.. Никогда!!! Врали всё злые языки, врали! Как ты могла подумать?!
– Даже и не думала, – оторопела школьница, испугавшись, потому что привыкла – от мамы в таком состоянии можно ожидать чего угодно, но уж точно не хорошего. – Просто спросила…
– Я тридцать лет с твоим отцом прожила! Вас с братом вырастила! Всю жизнь Василю отдала! Дом построила! Чего ему не заступиться было?!.. Зарабатывала больше, чем он! В чём я виновата? В том, что Леночка моя умерла? Нет моей вины! Врачи уронили! Лечить не умеют, бездари! Крохоборы! Они…
– Мама, забудь! Всё позади! Всё хорошо! Давай уху есть?.. А то стынет. Ты же старалась!
Тихоня зачерпнула ложкой суп и поднесла ко рту. Из-за добавленного соленья юшка острила, но вкус это отнюдь не портило. Наоборот, добавляло пикантную нотку.
– Вкусно? – робко поинтересовалась мать.
– Вкусно! – безапелляционно отозвалась дочь.
Девочка одолела всю тарелку и наложила в пустую тару салат. Небрежно порезанные овощи не вызывали желания их есть. Да и старшеклассница к ним гастрономической любви не питала. Она больше предпочитала макать хлебный мякиш в густое пахучее масло, смешанное с чесноком, свежим луком да соком помидоров и огурцов. Едва посуда опустела, Люба наметила было смыться из-за стола, как мама разговорилась снова.
– За меня Толик заступался. Только благодаря ему Сергей и заткнулся!
Анатолий, старший брат Шуры и заодно отец двоюродной сестры Лены, часто выступал в маминых рассказах одним из главных фигурантов наравне с упомянутым Сергеем, старшим братом Василия.
– Сергею я сразу не по душе пришлась, едва порог их хибары переступила, – погрузилась вновь в болезненные воспоминания мама. – Постоянно мне кости клял, как напьётся! А пил Сергей безбожно, пока окончательно с катушек не слетел!
Тихоня опустила взгляд в подол. Дядю Сережу нашли мёртвым в огороде, там его тело пролежало несколько дней. По оценке медиков, пожилой мужчина умер в алкогольном опьянении. То ли сердце остановилось, то ли задохнулся. Девочка хорошо запомнила, как заплакал Василий Михайлович, узнав о кончине старшего брата, – из пятерых детей в семье, переживших войну, остался в живых теперь лишь он один.
– Напьётся, завалится к нам во двор и давай орать соседям на радость: шлюха, свиное отродье, подстилка собачья!
– Почему папа его не останавливал?
– Да останавливал! И разговаривал не раз. А тому до фени! Зальёт бельмесы и давай клясть меня во всю лужёную глотку! Пришёл Анатолий с первой женой на чай, сидим отдыхаем. Темно на улице. А тут пьяный Серёга во двор вломился и орёт: «Где ты, шмара подколодная?! Обезьяна дырявая?!»
– Ужас! Он хоть извинялся, когда трезвел?
– Да щас!.. Анатоль услышал и говорит: «Это ещё что такое?! Что он себе позволяет?!» Встал из-за стола, вышел в темноту. Мы лишь услышали вопль Сергея, когда Толик ему тумаков навесил и строго-настрого произнёс: «Ещё раз на сестру хоть слово скажешь, пощады не жди!» С тех пор Серёжа как в рот воды набрал. Пьян – не пьян, а молчит. Вот так!
– Как хорошо получилось! Хотя вы с дядей Толей всегда были как кошка с собакой.
– Ой, не говори! В детстве дрались до крови! Били друг друга так, что искры летели! А сколько раз брат подставлял меня? Или наговаривал? Счёту нет! Помню, мама, бабушка твоя, ушла спозаранку в колхоз, а мне да Толику наказала по хате уйму дел переделать. Толик, хитрец, едва мать за дверь, смылся с пацанами на речку купаться, и хозяйство повисло на мне. Малая тогда я была, годков десяти. Ну я весь день с огородом, готовкой да животиной провозилась, а под вечер, управившись, взяла полотенце и побежала на Ерик ополоснуться. Мать усталая возвращается с полей – меня дома нет. Только Анатолий, подлец. «А где Шурка?!» – «А Шурка, мама, с самого утреца купаться на реку убежала! Один я на хозяйстве остался, всю работу на себе тянул!» Я, довольная да чистая, порог переступаю, а мать с калитки как давай лозиной хлестать! Ничего не понимаю, мечусь по двору, реву от боли, а мама бьёт и бьёт, хлещет и хлещет! Отметелила так, что долго раны зализывать пришлось. Ни сидеть, ни лежать не могла!
– Бабушка хоть потом-то тебя выслушала?
– Нет. Толик же старший. Ему поверили.
– Это нечестно!
– Ну что поделать! Мама работала в колхозе как проклятая, мы её в доме толком и не видели. Придёт с сумерками, упадёт на лавку от усталости. Всё в хате лежало на нас, детях. Прохлопаешь гусей загнать с луга, или куры в чужой огород забегут, или корову до рассвета не подоишь – есть нечего будет, все труды насмарку. Некогда ей было нянчиться с нами или воспитывать. Выжить надо было. Не потопаешь – не полопаешь. Тут, доченька, не до обид. Кто не работает, тот не ест.
Школьница встала из-за стола, взяла тарелки свою и матери и понесла мыть.
– Куда же ты торопишься?! Чего вскочила?! Поговори ещё со мной. Чаю давай попьём!
– Успеем, мама! Спасибо за обед. Пойди поспи, отдыхай побольше. Тебе завтра на ж/д возвращаться.
«Если мама не гуляла, то почему её оскорблял каждый встречный-поперечный?.. Не мне судить, но людей злых действительно полно! – В уме выплыли физиономии одноклассников, и Люба сурово нахмурилась. – Брат сказал правду? Или вонючим болтунам на слово поверил?»
Она припомнила, как Григорьевна посоветовала ей охомутать подставного Ганжу, чтобы замужем как в масле сыр кататься, а за спиной супруга завести любовника и нарожать от него детей. Школьнице моментом поплохело.
– Чай горячий, осторожно! – громко предупредил Коробкин, внося поднос. – Смотри не обожгись! Конфеты, кстати, классные. С утра купил. Чего такая серьёзная?
– Мелочи! Что за конфеты?.. М-м, вкусняшка!
Люба с удовольствием облизала пальцы, испачканные в шоколаде. Денис улыбнулся. Их потайная дружба до сих пор не выплыла из-за кулис. Совместные посиделки, душевные разговоры, покатушки на моцике по просторам Кубани, посещения могил на старом кладбище. Теперь вместо Овчинникова тихоня ходила к Дену как к себе домой.
Неделю назад правдами и неправдами она улизнула от Имира и смылась с Коробкиным в Красный лес. Подростки проторчали там до наступления сумерек, понаблюдали за косулями, послушали пение птиц и с удовольствием проболтали обо всём, что взбрело в их юные головы.
Школьница недоумевала, почему про Дениса и его отношение к девушкам ходят гадкие слухи. Она внимательно слушала подруг, впитывала как губка каждое слово – и оправдывала шатена. Люба искренне считала, что это трудности Наты, если она не может взять быка за рога и прямо предъявить парню прекратить использовать её как средство для утех. Что Ленка сама виновата в том, что Ден гуляет направо и налево и относится к ней без должного уважения. Что можно ценить Коробкина хотя бы за щедрость. И вообще, почему столько нытья? В конце концов, с Любой он так отвратительно себя не ведёт. Значит, причина не в нём.
«Может, я особенная?» – Девушка улыбнулась.
Когда Ден привёз её в Краснодар на Всесвятское кладбище, восторгу тихони не было предела. Они лазили без конца меж старых надгробий, покрытых мхом статуй, разглядывали стёршиеся от времени надписи и удивлялись пугающему, но всё же благодатному покою места, буквально спрятавшемуся от городской суеты в вековых дремучих зарослях.
Любе казалось, что Денис её понимает лучше, чем остальные. Недоверчивость, заносчивость и тревога постепенно сменялись на привязанность и почтение. Коробкин в её глазах больше не был бесстыжим криминальным элементом, что при знакомстве одним только взглядом залез ей в нижнее, а после здорово распустил руки. Он же мальчик! Просто не удержался. Бывает. На самом деле он не такой. Другой. Проще говоря, Люба расслабилась и стала искренне доверять Коробкину, принимая его за настоящего друга и идеального парня.
– Твою днюху будет здорово объединить с днюхами братьев. Толпу соберём. Шашлычки, пивас. Музон кайфовый. Зажжём! – Шатен приобнял подругу за плечи. Она засмущалась и заёрзала.
Несчастный сгоревший диван отремонтировали и перетянули хорошей гобеленовой тканью. Обои приятно освежали зал. Новые занавески. Ковёр с длинным ворсом купили недавно, школьница его раньше не видела. И не скажешь, что полгода назад здесь пожар был. Парнишка своё жильё любил и обустраивал его с заметной рачительностью.
– Не хочу отмечать. Тем более в толпе. Мне не нравится! Опять будут чуваки с речки?
– Ну плюс-минус. Так сильно не к душе пришлась майская тусовка?
Старшеклассница заробела.
– Не хочу больше всегоэтого видеть.
– Чего? – хитро прищурился юноша.
– Всего. – Поспелова, уйдя от ответа, покраснела.
– Понял. Но ты же именинница! Можешь сама выбрать, что хочешь, а что – нет.
– Имир и Сэро – тоже именинники. Им, наоборот, явно по душе то, что бесит меня. Когда Сэро вернётся, спрошу его…
– Он уже вернулся.
– Уже?!
– Конечно.
– Да ну?!.. А я и не знала!
– Четыре дня как этот пижон в городе! – рассмеялся Денис. – Едва приехал, завалился ко мне поболтать! Разбудил спозаранку, гад ползучий! Вчера с ним пенное у реки хлебали.
– И как он? – робко спросила встрепенувшаяся девочка.
– Как-как?.. Чёрный, как негр! Здорово загорел! Имир по сравнению с ним – бледная поганка!
– Ах-ах-ах-ха!
– Только зубы да белки глаз блестят! Ладно, шучу! Чувак просто стал смуглее, чем раньше.
– Сэро, наверно, не горит на солнце. – Люба, видя, что Денис наблюдает за её волнением, решила незаметно переменить тему. – Я всегда на море сгораю и выгляжу потом, словно варёный рак! Всё болит адово! Кожа покрывается волдырями и слезает, как со змеюки.
– Хах! Я тоже. Понимаю! – улыбнулся Коробкин. – Так что мы, милая, два сапога пара.
Он поставил чашку с чаем на журнальный столик и как между прочим положил ладонь на голую коленку Поспеловой. Жужжал кондиционер, встроенный в окно. Занавески прикрывали комнату от яркого солнечного света, создавая полумрак. Люба жест заметила, но убирать его руку не стала. Хотя могла. Не захотела.
Денис помнил назубок, что с тихоней нельзя делать резких движений. Первого раза хватило. Держал в уме, что зефирная принцесса – ещё та недотрога. Ему было давным-давно мало покатушек и разговорчиков. Надоело украдкой разглядывать стройную фигурку, нюхать золотистые волосы, выдерживать объятия, когда девушка прижималась к нему при езде. Хотелось большего. Но не так, как с другими. Коробкин желал искренне, чтобы Люба принадлежала ему, и считал, что дружба вполне может перетечь в нечто большее. Ему нравилось в Поспеловой всё: стыдливость, любовь к чтению, наивность, угловатость, неприступность и особенно невинность. «Неплохая пара получится», – сделал вывод юноша и наклонился за поцелуем. Главное, попробовать. А что из этого выйдет, он разберётся со временем.
Люба отстраняться не стала, так как поцелуя ждала и была к нему морально готова. Рука на её коленке чуть подвинулась вверх. Оба подростка секундой разомлели и приготовились перейти от дружбы к отношениям посерьёзнее.
– Фух! Ну и жарень! Лупит по башке словно дубиной! – рявкнул развязно в коридоре сиплый женский бас. – Вот я и дома! Денис Алексеевич! Вы тута, мать вашу?!.. Нет?!.. Слава тебе, Господи! Уберёг! Повезло так повезло! Ох, ёк макарёк!
Входная дверь благодаря натянутой пружине захлопнулась так громко, что задребезжали стёкла. Кто-то в коридоре шумно сопел, кряхтел и стонал. Что-то, задетое неуклюжим телом, звонко грохнулось на пол и тарахтя прокатилось по коридору.
Приватная атмосфера была напрочь разрушена. Коробкин потемнел, вскочил рысью с дивана и метнулся в коридор. Мать подняла на него одутловатое испитое лицо, что было в далёкой молодости весьма миловидным, и растерянно крякнула. Сыну, оказавшемуся дома так некстати, женщина была совсем не рада.
– Чего не отзываешься?!.. Выскакиваешь потом мне тут, мамку шугаешь! Не смотри волком! Я устала!
Старшеклассник шумно вдохнул, чтобы успокоиться, и махом сделал несколько шагов вперёд, встав к матери впритык. Она была пьяна, хоть и держалась на плаву. Но жара на улице, видимо, доделала своё дело – уморила и свалила с ног.
– Что, бабло закончилось? – стараясь быть спокойным, негромко произнёс он. – Новое пришла отрыть в моей комнате?
– Я у тебя ничего не брала!
– Ври больше, зараза! Кто в пятницу всю мою постель вверх тормашками перевернул, а? – Юноша наклонился, чтобы его не было слышно в зале: – А ну надевай свои вонючие панталеты и пошла вон отсюдова!
– Чего это вон?! – разобиделась родительница. – Я тут живу! Это мой дом!
– Не твой, а батяни! Плохо услышала?.. Я сказал: катись нахрен!
Люба сидела в зале ни жива ни мертва. Она пристально вслушивалась в муторный коридорный диалог и испытывала жуткое оцепенение, смешанное с отвращением. Поспелова знала наизусть интонации, что звучали в голосе женщины. Их было невозможно спутать ни с чем. Точно такими же пропитыми и прокуренными басами базарили соседи-алкаши Лосевы и их мерзотная, опустившаяся донельзя братия. За пятнадцать лет этот скотский сброд так надоел тихоне своими оргиями, пьянками и разборками, что всякий подобный элемент, встречаемый ею где-либо, заставлял скукожиться и отбежать на безопасное расстояние.
– Да какого хрена ты меня гонишь, козлина?! – завыла нетрезвая дама и, опустив осоловелые размалёванные очи вниз, обнаружила на недавно постиранном половике девичьи сандалии. – А-а-а! Шлюху опять привёл! Слышь ты, дешёвка! Ты у него не одна! Смотри, раздвигайся пошире, чтобы моему сыну удобно было!
Коробкин позеленел от гнева, змеиным броском схватил родственницу за шею и придавил со всей дури к стене. Она, не ожидав, натужно засипела, попыталась оторвать его руку, вцепившуюся в её глотку мёртвой хваткой. Не тут-то было! Похабные кренделя, что были выкрикнуты понту ради, стали последней каплей в выдержке пацана. Школьник долго терпел наглое воровство матери, игнорировал непристойных её дружков да кабацкие пьяные выкрутасы.
Женщина кряхтела, брыкалась. Бесполезно. Она покраснела от удушья, молящими глазами пытаясь найти в разъярённом сыне хоть каплю жалости. Ноль. Денис приблизился к её перепуганной физиономии и едва слышно процедил:
– Пошла вон отсюда, дрянь! Последний раз повторяю или вмажу так, что никакие косметосы твою вялую харю не спасут! Шлюха здесь только ты, и не путай себя с другими, поняла?.. Ещё раз протянешь загребущие клешни к моим бабкам, я тебе их нахрен с корнями вырву! Ненавижу тебя, мразь! А теперь заковыляла прочь! Давай-давай!
Он отпустил её горло. Мать потёрла передавленную шею, быстро обулась, схватила потрёпанную неопрятную дамскую сумочку и, обернувшись у выхода, обиженно прошипела:
– Ты за это поплатишься!
– Чё?! – взбеленился Ден и грубо перехватил её за руку. – Конченых дружков своих натравишь?! Хорошо подумала?.. Да хрен! Ты, курица, вообще не думала! Вали протрезвей к какой-нибудь подружке-шалашовке, иначе возвращаться не смей! Усекла?.. А за угрозы я с тобой в следующий раз побазарю, чтоб впредь не повадно было!
Коробкин бесцеремонно вытолкнул хозяйку вон и закрыл дверь. Устало выдохнув, юноша повернулся, чтобы пройти в зал к брошенной Поспеловой, но не пришлось. Люба стояла в коридоре. По её округлённым встревоженным глазам он понял, что гостья перепалку очень хорошо слышала.
– Это, я…
– Всё нормально, Денис, – перебила его она. – Знаешь, я лучше пойду.
– Почему? – расстроился парень, надеясь всё развернуть вспять и кляня про себя маман, вернувшуюся так некстати.
– Дела домашние ждут. Да и засиделась я! – Тихоня обулась, повернулась к нему и грустно посмотрела прямо в глаза. – Поболтаем в следующий раз.
Денис огорчённо вздохнул: столько времени и усилий коту под хвост!
– Слушай, Люба, ты неправильно…
– Не заморачивайся. Я всё понимаю. И сочувствую: среди моих родственников немало пьющих. Просто не могу тут находиться. Давай в другой день, а?
Поспелова потянулась к нему и нежно чмокнула в щёку. Впервые за всё их общение. Ден тоскливо поджал губы.
– Мне жаль.
– Всякое бывает. До встречи! – Люба по-дружески обняла его и выскочила в знойный августовский душный вечер.
Глава 4
Ната поступила. Но не в медицинский, как изначально хотела. Денег оплатить обязательную спонсорскую помощь у неё не было. Уж слишком небогато её семья жила. Папаня, что громко и много обещал помочь доченьке с поступлением, слился. Красотка не растерялась, не стала наматывать сопли на кулак и быстро подала документы в маленький педагогический вуз, что расположился в соседнем городке. На учителя младших классов с уклоном в психологию. Даже выбила место в студенческом общежитии как ребёнок из малоимущей семьи. До учёбы оставались считанные деньки, и Наташа с лихвой тратила их на общение с Любой.
Рыжая тарахтела, захлёбываясь, как то один, то другой молодой человек, пока она ожидала очереди на сдачу экзаменов в институтских коридорах, проявляли в её сторону недвусмысленные знаки внимания. Поспелова притворялась внимательной слушательницей, заинтересованно поддакивала, охала да ахала, а про себя злилась, не понимая, какого хрена студенты-остолопы в Нате нашли. Зависть по-чёрному душила тихоню, что толком за короткую жизнь не получила по-настоящему красивого мужского внимания. Элегантные ухаживания были для неё весьма болезненной зоной в и так низкой самооценке.
Но, едва речь заходила о ветреном ловеласе Коробкине, Наталья теряла весь пыл и открыто расстраивалась, что тот ни под каким предлогом не желал перевести их тайные встречи без обязательств в нечто большее. Люба поддерживала её, сетовала на пару с подружкой, злорадствуя в душе, что хоть где-то огненная красотка позволила себе опростоволоситься.
Отношения с Имиром вышли на новую петлю. Его стала напрягать роль тайного воздыхателя. Закулисные игры попросту ему надоели. Брюнету не нравилось скрываться, а ещё больше не нравилось, что подруга избегает обсуждения проблемы. Парню хотелось заявить об их связи и предъявить обществу Любу как свою официальную девушку.
Тихоня светить отношениями не хотела и юлила как могла. Ибрагимов намеренно создавал ситуации, проверяя её решимость. Предлагал довести до калитки. Приходил с парадного входа посреди бела дня вместо подкрадулек по чужим огородам. Рассказывал, как на ж/д случайно побеседовал о погоде с Александрой Григорьевной или Василием Михайловичем. Люба морщилась от неудовольствия, но упорно гнула свою линию. Прямые диалоги тоже давали нулевой результат. Сверстница включала дурочку и переводила русло туда, где Имир всегда давал слабину – в близость. Парень расслаблялся, а она, отсрочив нежелательный разговор, выдыхала.
Поспелова ждала Сэро. Обижалась, что за лето он не подал ни знака, ни намёка. Факт, что повеса и раньше таких намерений прямым текстом особо не изъявлял, её смущал мало. Люба козлила себя за опрометчивость, благодаря которой оказалась в одной постели с Имиром. Если б она знала, что приглашение окажется роковым, то держала бы язык за зубами. Наивные отговорки! Сейчас при всей своей находчивости тихоня не могла изобрести варианта извернуться так, чтобы вернуть отличника назад в друзья-приятели без потерь и разборок.
Случай после библиотеки, когда девушка прошляпила шанс словить от Сэро искренний поцелуй, больно ранил её и заставлял тосковать по упущенной возможности. Наивно веруя, что причиной его равнодушия стал Денис, вмешавшийся без спроса в их тёмные делишки, Люба чесала репу в попытке найти выход, чтобы доказать красавчику свою состоятельность и вернуть утерянное доверие.
«Разве я плохо выполняла то, о чём вы с Ильёй просили? Ты же всё время меня хвалил! В чём же дело? Почему избавился от меня? Мало денег приносить стала? Денис угрожал? Не верю! Переубедить тебя тоже сложно». Тревожные мысли дремучим хаосом роились в русой несмышлёной голове, укоряя хозяйку и подыскивая новые оправдания для шального цыгана. Замешав в одну кашу чувства к повесе, дружбу с ним и взаимные тёмные делишки, Поспелова окончательно запуталась и выпала из реальности.
В итоге старшеклассница додумалась до варианта настолько простого и одновременного сумасбродного, что он стал ей казаться невероятно логичным и результативным. Желание реализовать задуманное не заставило себя долго ждать.
Новое веяние заката 90-х – молодые сети супермаркетов – расцвело пышным цветом в маленьком провинциальном кубанском городке. Такие точки, едва открывшись, привлекли невзыскательных горожан полками, забитыми самым разным товаром. Что-то из ассортимента селяне видели впервые, поэтому умудрялись оставлять в ярких, забитых ширпотребом магазинах немало кровно заработанных.
Пенсионеры покупались на низкие цены, сомнительные акции, следили за скидками – и хвалили, хвалили. Люди потребовательней – быстро разочаровывались. Денис сказал Поспеловой, что в супермаркете солёный арахис в пакетиках прогорклый и мелкий, пиво на разлив химозное, а мясо точно следует обходить десятой дорогой. Имир скрупулёзно ей разжевал, что продаваемое по акции не стоит половины тех денег, которые за них просят.
Люба расчётливых друзей слушала, но не слышала. Супермаркет был для неё невиданной сказкой из кино. Манящим, иллюзорным изобилием. Богатство выбора! Всё новое, незнакомое. Тележки, корзины. Битком набитые полки. Здорово же! Не то что крикливый взбалмошный грязный рынок, где от дождя укрыться негде. А сколько иностранных непонятных названий! Выросшая на еде родной, домашней, девчонка хотела того, до чего когда-то ей дотягиваться запрещалось. И этой запрещёнкой магазин сверкал почище новогодней ёлки!
Таким образом точка торговой сети в центре города, возле парка и администрации, стала мишенью. Логика была следующая. Регулярно красть что-то незначительное: шоколад, снеки, конфеты, открытки, газировку в мелкой таре, а потом, наловчившись, продемонстрировать повесе свои навыки щипачества. Видишь, какая я крутая! Спёрла сама, без прикрытия, да не из чмошной палатки жирной торговки, а под носом у работников в форме, кассиров на ленте и охранников! Поспелова, веря в себя, как в ангела Божьего, выбрала день, припёрлась в универсал, спрятала Сникерс и горсть сосалок на палочке в карманы юбки-клёш. Для отвода глаз прихватила пачку кукурузных палочек, оплатила на кассе. И собралась было выйти вон, как её затормозили.
– Девушка, вы за всё рассчитались? – перегородила Любе выход тучная охранница.
– Да, – насторожилась школьница.
– А что у вас в карманах?
– Ничего!
Охранница взяла чек, где кроме пачки кукурузных палочек, ничего не обнаружила.
– Пройдём-ка к директору!
– Не пойду!
– Слушай сюда: камеры кражу зафиксировали. Либо идёшь по-хорошему и сама достаёшь украденное, либо я волоку тебя туда силой!
Поспелова повиновалась. Сердце ушло в пятки, потому что глупая голова наконец допетрила, куда влипла её несмышлёная хозяйка. Они прошли вглубь торговых залов, затем – через неприметную стальную дверь в углу. За дверью оказался тёмный крохотный коридор, а в другом его краю – ещё одна дверь. Оттуда воняло дешёвым кофе и быстрорастворимым картофельным пюре.
В малюсеньком кабинете за рабочим столом сидела тощая тётка с крысиным злым лицом. Волосы, подстриженные под каре, выглядели из-за перегидроля вялой соломой. Огромные круглые глазищи, густо намалёванные голубыми тенями, ядовито уставились на вошедшую воровку. Рядом с начальницей торчала статуей ещё одна работница, самодовольная и гордая. Она кайфовала от факта поимки соплячки, нечистой на руку, и с наслаждением предвкушала предстоящую расправу.
– Выкладывай всё, что спёрла! – сухо гавкнула начальница.
Поспелова, робея и стыдясь, вытащила злополучные Сникерс и леденцы на палочках, положила на край стола.
– Так, дорогуша! Факт воровства на лицо. По-хорошему расходимся или по-плохому?
Обе работницы, счастливые донельзя, ехидно заулыбались.
– По-хорошему, – пролепетала красная Люба, ещё не до конца веря в попадалово.
– Ты украла на 38 рублей. Умножаем на 20. Получается 760 рублей. Вноси деньги и катись отсюда!
Тихоня стала белой как лунь. Этой суммы у неё как раз-таки не было. Из заначки она часто брала на хотелки не меньше тысячи, но именно сегодня её переклинило положить в сумочку всего сто рублей.
– У меня нет с собой столько, – жалостливо запела подросток.
Директору магазина было откровенно пофиг.
– Тогда по-плохому. Дуня, вызывай милицию! Оформим дуру.
Работница, что стояла сбоку, взялась за трубку телефона с таким торжественным лицом, будто собралась звонить самой Алле Пугачёвой.
– Ой-ой, нет! Не надо, пожалуйста! – взвыла Люба, перепугавшись не на шутку. – У меня правда нет с собой денег! Пожалуйста!!!
– Заткнись! – зашипела блондинка, перегнувшись химерой через стол.
– Ну пожалуйста-а-а!!! Я всё оставлю и уйду-у-у! Вот! У меня девяносто рублей есть! Заберите! – Тихоня непроизвольно стала по-рабски присаживаться в умоляющую позу. – Не надо в милицию! Меня из школы выгонят!
– Правильно и сделают! Что хорошего из тебя может вырасти?!
– Не надо! Прошу! Больше так не буду! Я просто забылась!
– Не бреши, бесстыжая! Смелой себя почувствовала, когда товар по карманам прятала?!
– Меня мама убьёт! – Люба была готова зареветь, но слёзы на глаза почему-то не шли.
– Заткнись, тварь! – начальница чуть ли не сочилась ненавистью. – Заткнись, сказала! Либо деньги, либо милиция!
– У меня нет с собой…
– Твои трудности! Доставай, где хочешь! Развелось ворья! Спасу от вас, иродов, нет!
– Я в первый раз…
– Конечно, верим! Все вы, как попадётесь, одну и ту же песню поёте! Пенсия маленькая, долги, обокрали, живу на помойке, бес попутал! – Блондинка озверела. – А нам-то что с того?! Один прёт! Другой прёт! Итог – недостача, которую мы покрываем из зарплат сотрудников! Таких же людей, как и вы! Только зарабатывающих честным трудом! У нас, по-твоему, семей нет?! Или проблем? Или долгов?.. Ты, дрянь, когда крала, о ком-нибудь из нас думала?!.. Думала, спрашиваю?!.. О брюхе ты своём заботилась, халявным Сникерсом набить! Выйдешь отсюда либо заплатив, либо в наручниках! Поняла?!
Сотрудницы плотоядно хихикали. Жалости ни в одной из женщин Поспелова не видела ни на грош, что в конец лишило её надежды выйти сухой из воды. Поняв, что налипла глубоко и бесповоротно, старшеклассница начала думать, как достать деньги, потому что знакомиться с милицией её не подбрасывало, да и приятных перспектив точно не сулило.
– Я позвонить могу?
– Звони.
Идею обратиться к Нате или Ленке она сразу отмела прочь из гордости. Унижаться перед подругами уж очень не хотелось. Набрать Дениса тем более было смерти подобно. Да, он её выручит, бесспорно. Но образ воспитанной принцессы благородных кровей тогда будет в глазах шатена навсегда смешан с грязью мелочной щипачки.
Люба огорчённо вздохнула. Делать нечего. Диск затарахтел, крутя по очереди цифры выученного наизусть номера. Тихоня, молясь про себя, боялась дышать. В трубке раздался синтетический треск, пошли гудки.
– Да? – вкрадчиво спросил после щелчка бархатный юношеский голос.
– Сэро? – осторожно поинтересовалась девочка, чувствуя на себе прицельный прищур надсмотрщиков.
– Он самый, – улыбнулись в динамик. – Привет, Люба!
– Ты меня узнал?! – подпрыгнула Поспелова, не веря своему счастью.
– А то ж! – насмешливо фыркнули на другом краю провода. – Чего звонишь, сестрёнка? Соскучилась?
– Да! То есть нет… – Тихоня покрылась красными пятнами и еле нашла в себе силы прошептать: – Мне помощь твоя нужна… Очень! И срочно.
Трубка замолчала, погрузившись на пару секунд в раздумья.
– Где ты? – насмешливые нотки пропали, голос стал деловито-сухим.
– Торговый центр в бывшем «Универмаге».
– Щас приеду, – отрывисто бросили в трубку и отключились.
Время в ожидании, казалось, застыло на целую вечность. Осрамившаяся десятиклассница за этот короткий промежуток успела накрутить себя до истерики: что ровесник будет зря искать её по всему магазину, что она забыла предупредить про выкуп, что оба поедут в кутузку. В общем, прежде чем в крошечную начальничью каморку охранник привёл молодого посетителя, Поспелова тысячу раз покаялась в грехах и отругала себя за безмозглость.
Коробкин не обманул: повеса действительно стал смуглее и будто возмужал. Стройная его фигура подтянулась и приосанилась, плечи от физического труда будто раздались вширь. Острые скулы стали чётче, в умном прищуре глаз появилась взрослая осмысленность. Изменения были налицо – то ли оттого, что девочка его почти три месяца не видела, то ли парень действительно постепенно превращался из подростка в молодого мужчину. Никаких шорт, шлёпок и майки-алкоголички, несмотря на удушливую жару. Кремовая рубашка поло, светло-синие джинсы, белые кроссовки – брюнет понимал, куда и для чего приехал.
– Твоя подружка прикарманила товар и не хочет за него платить! – без обиняков отбарабанила тётка-директор, едва Ибрагимов учтиво поздоровался. – Или милиция, или деньги!
Поспелова от стыда чуть не лишилась чувств и попросила Бога помочь ей провалиться под землю подальше от позора, который она сама себе же и организовала.
По лицу Сэро не мелькнуло и тени удивления. Он лишь слегка приподнял бровь, чуть закатил чёрные глаза, будто, смеясь, вопрошал у ровесницы: «Да ну?!.. Серьёзно?» Ежу было понятно, что паренька на понт голыми руками не взять.
– Не вопрос. Сколько? – вежливо отозвался он.
– 760 рублей!
– Она что, ящик водки спёрла?
– Нет, остряк! Это штраф! Твоя девица сама во всём созналась! Есть записи с камер. Платить будешь?
Ибрагимов лукаво усмехнулся, отодвинул стул и без разрешения преспокойно уселся.
– Буду. Я остаюсь здесь вместо подруги, а она уходит.
– С какого такого?! – Начальница угрожающе набычилась. – Она преступница! Пусть сидит и ждёт милицию по свою душу!
– Не могу понять, – вкрадчиво заговорил повеса, закинув ногу на ногу и чуть склонив голову вбок. – Вам нужны деньги или менты? Давайте определимся. Если всё же второе, тогда зачем дали ей позвонить?
Женщины растерянно нахмурились. В итоге главная дала команду, и школьницу вывели вон. Потерянная и разбитая, Люба пошла к границе парка, села на лавочке там, где напоследок Сэро наказал его ждать, и с остервенением принялась клясть себя за случившийся срам. Она ранее не видела ни работниц, ни начальницу, но паранойя скакала впереди паровоза и рисовала безрадужные картины. Вот одна из тёток оказывается знакомой матери, а другая – кого-то из одноклассников. И ура – фантазии о прилюдном гноблении за украденный батончик да горсть чупсов затанцевали вереницей перед глазами.
– Чего пригорюнилась? – Ибрагимов поставил велосипед позади лавочки и приземлился рядом. – Казнь свою в уме яркими красками расписываешь?
– Сэро, прости, пожалуйста! – тут же взмолилась тихоня, виновато на него воззрившись. – За то, что вплела во всё это! Я не хотела…
– Да ну?! – проницательно усмехнулся он. – А я понял, что ещё как хотела! На кой тебе сдался вшивый Сникерс и облезлые чупики? Сэкономить решила? Спереть по-тихому? Ты ныкала мелочь в карманы прямо под видео-прицелом! Какая моча в твою голову ударила?! Ну, давай, отвечай честно! Я же приехал по просьбе! Теперь твоя очередь.
Поспелова замялась, прерывисто задышала и нервно закрыла руками лицо, сгорая от позора.
– Надеялась, что ты вернёшь меня в команду, если увидишь, как я сама справляюсь. Похвалишь за изобретательность и ловкость рук. И я снова буду ездить с тобой и Ильёй в Краснодар. Мне показалось, что я в чём-то провинилась перед тобой! Или что тебя отговорили со мной иметь дело. – Ровесница заискивающе заморгала. – Поэтому ты решил избавиться от меня.
Сэро опустил взгляд в пол и улыбнулся. Было в его улыбке нечто ласково-печальное.
– Обидно, что ты мне не поверила! Лавочка реально прикрыта. Мы с Илюхой обдумали всё и решили, что последние стычки плюс облава не случайны. Наш шабаш спалился. И теперь всех пасут. А сейчас все ребята просто заняты своими делами. Оглы с родными на рынке работает. Я вот только приехал.
– То есть никто против меня не был? – недоверчиво шмыгнула носом подружка.
– Естественно! – решительно отрезал юноша, искусно притворившись самой честностью. – Кто может быть против тебя? Абсолютно никто! Но идея красть в маркете – отстой.
– Да я уже догадалась…
– В следующий раз догадывайся с первого раза, а не через набитые шишки. – Повеса сменил тон с добродушного на поучающий: – Говорил ещё зимой, что воровать – не твоё. На слово, смотрю, кто-то верить мне не собирался! Понимаешь, вишенка, чтобы красть, нужно предугадывать развитие событий и быть готовым ко всему. Это как игра! Где-то предсказуемо, а где-то нет. И рисковым быть мало. На каждую задницу должен быть продуман выход. Никакой наивности – только расчёт. Быстрая реакция. Плюс важно помнить, что прёшь не по закону. Ещё важно не париться. А ты как раз-таки паришься по любому поводу! Вот сказал я тебе без прелюдий в мае, что стоп контора. Хрен услышала! Вдобавок галиматьи насочиняла дурья твоя голова!
– Мне показалось, что вынести по мелочи с магаза будет не проблемой…
– С чего это вдруг?
– Ну, на рынке палатка под присмотром у торгаша. Таксистов – тоже не выманишь из железяки. Спереть, получается, сложнее. А в магазе – коридоры пустые, постоянно кто-то на полках копошится, что-то ищет. Никому ты нахрен не нужен…
– Потому что камеры во всех щелях, подруга! Смысл работнику возле тебя топтаться? Сама выберешь, сама на кассу принесёшь! Таскают из магазов иначе. Не так, как на базаре. Свой человек должен слить слепые зоны камер. Склады ночью тормошат. КамАЗы перехватывают на трассе. А если по мелочи, чтобы мороженку скоммуниздить…
Ибрагимов запустил пальцы в свои чёрные пряди и задумчиво взлохматил причёску.
– Например, этикетку с дешёвой колбасы переклеивают на дорогую. Зубную пасту высокого качества засовывают в коробку из-под эконома… Как видишь, это грошовое жульничество. А мы-то орудовали на обороты куда пошире! Поэтому нас и была целая орда, где каждый выполнял свои задачи. Ну и без подвязок и крыши – никак, туда тоже доля шла. А ты взбрендила, как сопливый клептоман, шоколадку и чупсы ханырить прямо под камерами посреди бела дня! – Сэро не удержался и оглушительно расхохотался: – Хотела посягнуть на славу Соньки-Золотой Ручки?
– Можно подумать, другие не воруют! – психанула школьница, вконец растерявшись.
– Воруют. – Брюнет, отсмеявшись, пожал плечами. – Все воруют. Начиная от бездомных, заканчивая крупными чиновниками. Только не тот вор, что тащит. А тот, кого поймали. Вот тебя прижали к стенке. Значит, всё – в грязи измазалась!
– У меня всё-таки будут проблемы с милицией?! – перепугалась она.
– Нет, успокойся. Я заплатил.
– А вдруг они на камеры укажут, и…
– Расслабься, говорю! Эти тётки, включая директора, – такие же мошенники, как мы с тобой.
Поспелова в непонимании уставилась на Сэро, широко распахнув глаза.
– На тебя не заполнили протокол по факту кражи с указанием свидетелей. Не занесли неоплаченные товары в учётную книгу. Нет никакой документальной фиксации недостач. Бабы ловят с поличным наивных дурачков, запугивают ментами и стригут нехилый откуп. Бабло делят между собой, товар возвращают на полки. Все счастливы!
Люба огорошенно заёрзала на лавочке.
– Ни фига себе ты прошаренный!
– Так я ведь сам торгую. Из палаток, бывает, что-то утекает. Пересчитываю, свожу выручку и остатки, всё записываю. Без этого невозможно отследить. Проще говоря, тётки нарушают закон почище твоего. Они меня тыкнули носом в твою кражу и ментов, я их – в махинации с отчётностью. По итогу все разошлись миром. Забудь! Но больше так не делай, договорились?.. Всё-таки в следующий раз меня может и не оказаться рядом!
Поспелова, растрогавшись, кинулась ему на шею.
– Спасибо огромное за всё, Сэро! Я тебя обожаю! Спасибо, что сразу откликнулся! Ты супер!
Ибрагимов, смутившись, погладил прилипшую к нему ровесницу по голове.
– Просто ты никогда ничего не просишь, Люба. Значит, случилось что-то серьёзное. Как видишь, угадал! Слушай, жара поднимается… Поехали домой?
– Не хочу! – возмутилась она, поняв к своему неудовольствию, что их совместное время подходит к концу.
Сэро поощрительно рассмеялся, оседлал велосипед, посадил девушку на перекладину и поехал к участку Ерика, который облюбовал лично.
Место это походило на иллюстрацию к сказке «Сестрица Алёнушка и братец Иванушка». Бурные заросли из диких кустов, деревьев и камышей погружали берег в дремучую полутьму. Проблески солнечных лучей, пытаясь продраться к земле сквозь густоту листвы, игриво мелькали в просветах благодаря лёгкому ветерку. Людьми и не пахло. Только слышалось, как по дороге через сотню метров носятся машины. Благодать! Портили кайф назойливые комары, метившие беспардонно искусать любой оголённый участок человеческой кожи.
Впервые за год знакомства повеса и тихоня, развалившись у воды, общались на равных. Без ехидных шуток, без поучений, без чопорности и подколов. Подростки непринуждённо шутили, болтали обо всём, о чём хотелось.
Люба ещё не видела Сэро таким, каким он был с ней сейчас. Нахал, красавец, заводила, вор, душа компании, экстремал, пошляк и ловелас – все эти образы были ей знакомы и давно не удивляли. Сегодня же, у реки, в потайном месте, он превратился в ребёнка – добродушного, ласкового и беспечного мальчишку, что видит мир детскими глазами, не замутнёнными грехом. Милая детскость проявлялась во всём: в непосредственных движениях, нежной улыбке, мягком порхании длинных густых ресниц, ребяческом прищуре чёрных глаз и в разговоре, ставшим лёгким, дурашливым, беззаботным. Невинность сбивала с толку и одновременно умиляла. Сэро будто наконец по-настоящему расслабился и доверился.
«И тебя, оказывается, толком не знаю. Открытие так открытие».
– Ой, Сэро, веришь! – не удержавшись, расчувствовалась Люба от внезапного душевного порыва. – Ты такой… Что я прям… Ах!
В последний момент ей удалось вернуть контроль, и школьница быстро закрыла рот.
– Что? – оживился он, небрежно вспоминавший вслух, как впервые посмотрел «От заката до рассвета». – Что ты прям?.. Ну?! Хватить играть в молчанку! Чего хотела сказать?
Люба подскочила и, растерянная, сделала непроизвольный шаг назад. Ибрагимов поднялся следом, не сводя с неё пытливых чёрных глаз.
– Хотела признаться, да? – вкрадчиво произнёс юноша, не скрывая лукаво-торжественных нот.
– В чём?! – визгливо пискнула она.
– Что влюбилась! – расхохотался Сэро и победно уставился на ровесницу.
– Чего?!.. Вот уж нет! – Поспелова вспыхнула маковым цветом и стыдливо метнулась за ствол огромной ивы, возле которой они только что лежали.
– Вот уж да! И ещё раз да! Ну же, сознавайся! Ты в меня влюбилась?! – напирал повеса, смело зашагав следом за ней. – Наконец-то! Будь честной, лапочка! Говори: «Сэро, я тебя люблю!»
– Не дождёшься! – Люба металась вокруг дерева, пытаясь уйти от цыгана, шедшего за ней по пятам. – Не признаюсь! Раз такой умный, сначала сам сознавайся! Говори, что меня любишь!
Сэро остановился. Беззаботный ребёнок безвозвратно исчез. Взгляд его сверкнул холодом, рот заносчиво усмехнулся. По лицу пробежала тень.
– Не в чем мне перед тобой сознаваться! – небрежно бросил он стальным тоном. – Не влюблялся и влюбляться не собираюсь!
Любу словно окатило ледяной водой из ушата.
– Все рано или поздно…
– Плевать на всех! – отрезал брюнет.
– Но ведь если тебе девушка понравится, – жалобно мяукнув, предположила Поспелова. – Ты предложишь ей встречаться…
– Ха! Не предложу. Не дождутся! Ни одной не обломится! – самоуверенно заявил Сэро. – Тем более не женюсь. Это для лохов. Не для меня. Никто не заставит. Никогда не признавался в любви и не признаюсь!
Тихоня замерла, потерявшись окончательно, и почувствовала себя разбитой. Болтать больше не хотелось – это поняли оба без всяких слов. Ибрагимов поднял велосипед, но Люба на раму впереди садиться категорически отказалась.
До Солнечного парочка дошла не спеша, обмениваясь беседами прерывистыми и неловкими, потому что говорить вдруг стало не о чем. Десятиклассница, шагая рядом с лавировавшим на велике парнем, искоса поглядывала на его профиль. Но, едва юноша обращал свой взор к ней, ровесница тут же старательно изображала интерес к окрестностям. Любе не хотелось выдавать те разочарование и тоску, что безобразно омрачили столь яркий на события день.
Краски лета померкли. Август безрадостно побледнел и стал безвкусным, словно кирзовый сапог.
Глава 5
Покосившаяся ржавая калитка была вяло примотана к столбу обрывком изгаженной, засаленной верёвки, которая давно уже просилась на помойку. Имир не стал притрагиваться к дряни, лишь дёрнул за облезлую дверь – огрызок бечевы уныло шмякнулся о землю.
Грязная дырявая занавеска в окне колыхнулась. Отличник прошёл к веранде, опустил пакеты с продуктами на нечистый дощатый настил и стал ждать, когда его встретит хозяйка.
Майя выскочила на порог и с разбегу бросилась ему на шею. Рваный несвежий халат, надетый на голое тело, распахнувшись, показал цыгану девичьи прелести.
– Ты опять не моешься, – сделал Ибрагимов замечание прижавшейся к нему девочке, бережно поглаживая рукой её слипшиеся сальные волосы. Ядрёный запах пота, что источало её тело, обещал накрепко впитаться в свежую одежду юноши. – Воды в душе опять нет?
– Нет, – развела Майя руками.
– Блин, слушай! Ты уже большая! Можешь и сама воду в бачок набрать! Меня не было чуть больше месяца! Сложно что ли?!
Слабоумная глупо захлопала небесно-голубыми глазами, ничего не ответив.
Убогая кабинка летнего душа одиноко косилась на Имира из дремучих кущерей крапивы и репея, которые по идее должны были именоваться огородом. Парень быстро размотал старый шланг, брошенный подле кучи гнилостного мусора, взобрался по лестнице и залил воду в бачок, который в мае по-хозяйски выкрасил чёрной краской. Пара часов – вода от солнца согреется и можно купаться.
В кабинке неимоверно воняло мочой. «Сто пудов, бабка ссыт, курва старая! – разозлился отличник, щедро засыпая поддон чистящим порошком. – Попадётся кошёлка – веником огрею!»
В доме стоял ужасный срач. Грязная посуда со сколотыми краями забила раковину, загромоздила стол и пол. Над засохшей омерзительной кучей, грозно жужжа, роились жирные чёрные мухи. Колченогие табуретки вызывали отвращение и стойкое желание продолжить топтаться на своих двоих. Ноги липли к половицам. Диван напоминал не мебель для отдыха, а лежак для дворняги. Обе кровати – и бабкина, и Майи – были без постельного белья. Продавленные матрасы, скомканные одеяла и лежалые подушки чернели от грязи.
Воняло убойно. Имир наизусть знал эту вонь. Бабка под кровать как обычно напихала ворох несвежей одёжи, что пустила от жары немыслимый духан. Чумазые старческие труселя из-под панцирной сетки без стыда глазели на парня засохшей жёлто-коричневой мотней.
«Вот же образина! Майе запретил за ней стирать, так она придумала сраньё под кровать ныкать! Чистюля херова! – взбесился он. – Сожгу нахрен!»
Спустя время, когда посуда была перемыта, жильё убрано, двор подметён, бельё и занавески постираны, а бабкино зловонное шмотьё почти догорело в пламени костра, Имир устало прилёг на голую панцирную сетку. Чистенькая, вкусно пахнущая юная хозяйка смело перелезла через него поближе к стене, улеглась под бочок, положив голову ему на плечо. Девичья рука уверенно легла сначала на его живот, а потом опустилась вниз.
– Нет! – отрезал старшеклассник и отбросил её ладонь прочь. – Нельзя! Сколько раз говорить?! Опять кому-то разрешила себя в кусты таскать?!
Дурочка виновато надулась.
– Добегаешься по кустам! Выдам замуж за первого встречного, будешь знать!
– За тебя замуж хочу!
– За меня нельзя!
– А ей можно?
– Кому?!
– Ты только с ней и гуляешь. – По-детски невинный, голос Майи обезоруживал – столько было в нём младенческой простоты. Но на Имира это не действовало. – Как её зовут?
– Люба.
– Твоя? Женишься на ней?
– Моя! Может быть, и женюсь. Если она захочет.
– Любишь?
– Слушай!.. Давай словим тишину, а?
Сверстница покорно замолчала. Имир, чтобы сгладить резкость, приобнял её за плечи.
– Не будешь мыться – ходить к тебе перестану. Это не дело! Бабка церковные пороги обивает да на чужих похоронах милостыню клянчит?
– Наверно. – Девочка по-дурацки выпятила губы. – Давно не приходит домой. Напилась и спит где-то. Деда с братом всё поминает.
– Алкашка помойная! – со злостью процедил умник. – Поминает она! Повод лишний раз опохмелиться для старой плутовки!
Собеседница ничего не ответила. Ибрагимов гладил её по мокрой голове до тех пор, пока она не уснула. Он осторожно прощупал шрамы на её черепе, с тоской размышляя, почему настолько красивая девочка, потеряв разум из-за жестокости близких, оказалась списана со счетов.
Майя была сказочно хороша! Имир это признал, едва её увидел. Светлые русые волосы, круглое румяное личико, тонкие чёрные брови, голубоглазая. Красавица! Чары рассеялись, когда прелестное чудо открыло рот. Семиклассник, успевший потерять дар речи от неземной красоты, знатно обалдел, но виду не подал. Она не была дебильной, нет. Просто интеллект навсегда застрял на уровне детского садика. Красивая половозрелая девушка с разумом пятилетки.
Спустя полгода после переезда на Кубань близнецы здорово подмяли под себя территорию, на которой жили. Заметные, не похожие на местных, чужеродно яркие, они сразу много кому не понравились. Сэро не церемонился ни с кем из нарывавшихся, никому не давал спуску. Имир добавлял перцу и ставил последнюю точку в пацанских разборках. Но кроме врагов, с которыми приходилось разбираться, появилось немало поддержки от тех, кто почуял в братьях авторитет и силу.
Майя была странным, несуразным приложением к своему старшему братцу, напрочь слетевшему с катушек. Шальной её брат – тощий парнишка с острым подбородком, угловатыми конечностями, тонкими, вечно поджатыми губами – сразу пришёлся Сэро по нраву. Этот сутулый оборвыш, дикий и недоверчивый, как лесной зверёныш, никогда не тупил и шёл смело на любое дело, лишь бы в родную хату не возвращаться. Пацан подчинялся цыганам беспрекословно: птицу ли порезать под Новый год у местных, перешедших дорогу дружбану из близкого круга, обнести чей-то гараж, наехать на попутавших белоручек – запросто. Низкорослый заморыш без балды мог выследить и подставить нож к горлу ровесника, ещё вчера быковавшего в парке, чтобы тот вспомнил своё место. Единственным минусом у «правой руки», лёгкой на помине, была дурная сестрица, ходившая чахлой тенью по пятам за родственником и вылазившая тогда, когда меньше всего этого хотелось.
Именно когда Майя своим появлением испортила братве малину, отличник впервые с ней и познакомился. Сэро девчонку чуть не придушил, и близнецу стоило немалых усилий оттащить от неё озверевшего повесу. Дурочка, захлёбываясь слезами, прерывисто сипела, держась за тоненькую посиневшую шею.
– Сколько тебе говорить, придурку?! – орал взбешенный Сэро. – Чтобы я этой сявки нахрен не видел! Убью суку тупорылую!
– Не виноват я! – криком оправдывался пацан. – Она в школу не ходит! А дома её бабка с дедом лупят ради забавы, вот за мной и шляется! Ну прости её!
Несчастное «Ну прости её!» с тех пор аукалось в душе Имира. И когда год назад он вытаскивал из петли остывшее тело этого пацана. И когда вновь и вновь ругал Майю за то, что она, как слепой щенок, доверчиво идёт за каждым поперечным в кусты и даёт себя использовать. Потому что назубок помнил, как в первый раз использовал её сам.
Отличник дал слабину летом, после восьмого класса. Он знал, что глупышку таскают все, кому не лень, пользуясь её безотказностью. Брюнета эта вседоступность не подстёгивала и не заводила. Его притягивало другое. Майя напоминала Поспелову. Но если Люба отличника в упор не замечала и ходила мимо будто в танке, то дурочка жадно смотрела на него широко распахнутыми глазами.
Жара, река, камыши. Тень ивы. Толпа ушла вместе со вторым близнецом на сходку. Имир, кайфово развалившись на толстой ветке речного дерева, глазел на Майю, которую поручился сторожить, дабы она не попёрлась вслед за братцем да ничего не испортила. Дурочка зашла в воду выше колена, задрала подол чумазого платья – и цыган не выдержал.
Ибрагимов экспериментировал. Слабоумная ровесница послушно исполняла то, что делала отнюдь не в первый раз. А после Имиру было жутко стыдно. И за безобразие в прибрежных кустах, и за то, что поступил с безответной девочкой так же, как и остальные. Но при всём своём стыде он повторил содеянное ещё раз. И ещё.
У потерянной ровесницы не было никакого страха перед мужским племенем. Покойный её братец-шалопай равнодушно поведал отличнику, что с сестрёнкой в мальстве немало «поиграли» дружки-алкаши бабки и деда. Видимо, от этого органы Майи сформировались неправильно, потому что она от кустарных приключений ни разу не понесла.
– Да, знаешь, соберётся шобла, ужрётся вдрабадан и давай лезть! Мы спим, нас будят и тащат на кухню! Помню, мне лет в десять бомжиха гостившая слюнявила… Такое дерьмо! – Мальчишка почесал грязные лохмы. – Я-то не отбитый! Чуть начинает к нам кто тащиться, сразу тикаю с хаты. А сестра ушибленная, остаётся! Сколько увожу – возвращается. Бухая бабка её, соплю, со психу о стену башкой приложила – и всё! Трещина! Зашивали в больничке! Нет мозгов. Дура! Может, если бы нас папка с мамкой не кинули, мы и жили бы иначе…
Особым зверем, со слов братана, был дед. Этот бил внуков так, что косточки детские хрустели. Бабка поощряла и потакала: мол, терпите, раз родакам не сгодились. Когда старший от безысходности повесился на глазах у сестры, дома никого не оказалось. Майя бесцельно бродила по улице и беспомощно хныкала. Имир, приехавший в тот день на велике к ним по делу, долго тарабанил в калитку к равнодушным соседям, чтобы они вызвали службы, остался с девочкой на ночь в пустом доме, а потом целую неделю навещал её, выжидая, когда милиция найдёт старых выпивох.
Если почивший брат хоть как-то защищал, прятал доверчивую Майю, то теперь у деда руки вконец развязались. И отличник из-за этого крепко переживал. Ему было не всё равно, что произойдет с девчонкой, которую он когда-то эгоистично использовал. Брюнет мучился и пытался искупить содеянное. Гонял от неё парней-стервятников, причём успешно. От страха быть битыми количество обидчиков дурёхи свелось к минимуму.
С дедом же было всё сложнее. Наезды да несколько облав от местной шпаны ситуацию мало подправили. Будучи человеком законченным, опустившимся морально на дно, проспиртованный хрыч не боялся самого чёрта. Количество кровоподтёков на теле Майи увеличивалось, и Имир вконец занервничал, что однажды спьяну безответную девку забьют до смерти.
По расчетам цыгана последняя угроза должна была выбить из злобного деда всю дурь. За шкуру свою каждый-таки печётся! Но всё пошло по звезде. Пацаны, что были отправлены исполнять чёткий план, после непонимающе разводили руками. Почему древний сборный мопед, крепко стоявший у сарая на подножке, кубарекнулся, расплескав на подожжённую траву горючее, и бабахнул так, что у соседей стёкла в домах полопались. Почему бухавшие дружки успели выскочить из вспыхнувшего сарая, а пердун, окосевший от водки наравне с товарищами по стакану, – нет. Никто из исполнителей не в силах был объяснить, как же всё так вышло. Пакость превратилась в расправу. Бабка выла белугой. Обгорелый остов деда похоронили за кладбищенской оградой рядом со свежим холмиком самоубийцы-внука. А Майя по-прежнему непонимающе хлопала глазами.
Набрав в лёгкие побольше воздуха, чтобы успокоиться от двойного чувства вины, Имир осторожно пошевелился, дабы не разбудить спящую. Голая панцирная сетка неприятно продавливала тело, хотя отличник перед отдыхом хорошенько её натянул. Никто не знал, что он когда-то пользовал слабоумную Майю. Никто не знал, что по его указке спалили деда вместе с сараем. Малолетки, исполнявшие указ, слишком сильно боялись мстительного отличника, чтобы позволить себе проболтаться. Бабка же опасалась Ибрагимова открыто, чуяла, что это его рук дело, и держалась на расстоянии. Никто из органов не поверил в её вопли про угрозы от школьника. Что взять с опустившейся пьяни?
Майя наконец была в безопасности. Останки выгоревшего дотла сарая так никто и не разобрал. Они продолжали торчать на огороде, заросшие бурьяном, напоминая приходившему в гости Имиру о грехе, совершённом год назад.
«Если выдам Майю замуж, то болтаться, как раньше, она не сможет, – размышлял Ибрагимов о единственной проблеме, которая ещё связывала его с этой потерянной семьей. – Муж не позволит. Плодиться ей не судьба, и хорошо. Минус, что ума кот наплакал, зато мордашкой удалась. Несколько козлов отпущения для женитьбы я уже нашёл. Осталось выбрать из них того, кто получит приз в обмен на долги и будет помнить, что я всегда могу вывернуть оглобли наизнанку, если вдруг что пойдёт не так».
Если бы Сэро не принял под крыло покойного заморыша, Имир не встретил бы Майю и не наворотил столько делов. «Как же всё запуталось! – удивлялся отличник. – Ничего не исправишь. Работаем с тем, что имеем».
Сэро до ситуации с поганкой Вероникой не задирался на слабый пол. Мог дать сдачи, да. По делу, и то его раздраконить хорошенько надо было. Когда же улица сманила повесу, пока отличник реабилитировался, а потом бездушно изуродовала, то отыгрываться на девках для Сэро стало делом шуточным. Воровки-малолетки на рынках Новосибирска, побитые за то, что общипали жертву в обход цыгана. Дурнушки-попрошайки, что неправильно слили ему координаты и были за опус оттасканы за волосы. Имир помнил, как брат не признавал, что распускает руки, находя себе любые оправдания.
– Сама напросилась! – ругался брюнет в ответ на предъяву, когда отличник отчитывал его за придушенную Майю.
– Сэро, с бабами дерутся только конченые ушлёпки! Хочешь, чтобы о тебе такая слава пошла?!.. Авторитет уронишь, потом никакими калачами не поднимешь!
Имир осознавал, почему брата несло. Близнец отыгрывался за обиду от бывшей подружки, потому что злился и ничего не простил. А в груши для битья отбирал девчуль, что походили на божьих одуванов, как сама Вероника. Позже повеса стал хитрее, скрытнее, пряча злость под маской обаяния и беспечности. Умело скрывал истинные мотивы и манипулировал противоположным полом всё изощрённее, превращая каждую мадмуазель в одноразовую вещь. Девки налипали, а потом ревели.
Хоть Имира циничные выходки брата и не впечатляли, он не пытался достучаться до него. Зачем? Если отличник не сможет удержать доверие Сэро, потеряет его как близкого человека, то всё, что они построили в этом захолустье, рассыпется словно карточный домик. Повеса без контроля наворотит дел, и заново сообразить как раньше уже не получится.
Маски менялись, а умник сам иногда не понимал, где Сэро настоящий. Тот добрый и дружелюбный Сэро, которого он знал до злополучной драки у сибирского подъезда. Теперь повеса не доверял вообще никому: ни друзьям, ни девочкам, ни родной семье. Имир вовремя одумался на больничной койке – ему удалось придержать коней и остаться для него открытой дверью.
«Как же я, когда лежал в ожоговом и не мог пошевелиться от боли,ненавидел тебя за то, что ты не послушался и попёрся провожать белобрысую марамойку! Ты припирался в палату каждый день, побитый как собака, глазел на меня и пытался разговорить. А мне нахрен не нужны были разговоры, потому что факт остаться калекой угнетал так, что хотелось откинуться в мир иной! Но ты возвращался и возвращался, скулил и скулил рядом, а я злился и мечтал тебя задушить. – Имир вспомнил слепую ярость, что испытывал прежде, и его жутковато перекосило. – Повезло мне, что не задело лицо. Шрамы можно спрятать под манатками, а физиономию не перекроить. Твои фингалы отошли, а мои уродливые рубцы никогда не исчезнут. Ты, брат, вроде, умный пацан! Изворотливый, сука, хитрожопый не по годам! Бабки стричь для тебя не проблема. Но, зараза, иногда ведёшь себя как младенец. Вечно, блин, в самый неподходящий момент в детство тебя заносит! А мне потом вытаскивать из заварушек твою бедовую задницу плюс решать за остолопов, которых ты вдобавок с собой прихватил».
Нейтралитет насчет игр с девушками Имир нарушил сразу, едва дело коснулось Поспеловой. Отличник не ожидал, что на химии близнец крепко закусит из-за её игнора, вместо того чтобы спустить странное поведение на тормозах. Что захочет отыграться. Как Сэро со злости может умудриться взять с Любы реванш, близнец имел честь знать. К тому же ученица 10 «А» была не во вкусе повесы, привыкшего юлить перед сверстницами иного сорта. Проблем избежать бы не удалось.
Имир понял уже позже, почему брат наехал на Любу. Загвоздка была не в списывании, а в том, что девочкапозволила себе не повернуться. Такая наглость в глазах Сэро стоила того, чтобы покозлить её, унизить и размазать от нечего делать.
Будущий медалист нашёл и что сказать близнецу, и когда сказать, а главное – как, чтобы потерявший берега Сэро его услышал, остыл и задумался. Люба была в безопасности, но всё опять пошло не по плану. Повеса неожиданно развернулся на 180º и принялся лепить с Поспеловой странную несуразную дружбу. Имир наблюдал и не вмешивался, видя, что тихоня держит дистанцию. По правде сказать,не вмешивался Имир хитро, даже изворотливо.
Брюнет, сколько себя помнил, предпочитал молча наблюдать. А наблюдал он многое. То, что остальные почему-то не замечали – настолько явное да понятное, что цыган мог лишь удивляться чужой недальновидности и глупости. Сэро, например, ненавидел, когда цепляли его национальность – прямо или косвенно – и готов был за малейшее оскорбление дать сдачи без пощады и сожалений. Для отличника же тема национальности была лакмусовой бумажкой, через которую он проверял людей.
Юноша наизусть запомнил слова прадеда, в честь которого назвали его брата. Прадед, проведший полжизни в инвалидной коляске из-за травмы позвоночника, разум под старость лет не растерял. Вконец высохли его немощные ноги, свисая вниз сморщенными плетьми. Близнецы с мальства крутились возле старика, а он выговаривал: «Знания да умения, внучатки, помогут в любых условиях, в самой сложной ситуации! Деньги приходят и уходят, а мозги остаются. Учитесь, матерейте, чтобы вам замену найти не могли! Тогда цыганская кровь трогать никого не будет. Национальностью кичатся те, кто в своей жизни ни на что не сгодился. Кому похвалиться да и гордиться больше нечем, как происхождением. Это путь в никуда, золотые! Ты слышишь меня, Сэро?!» Ревущий Сэро утирал сопли и молча кивал. Имир глазел на расстроенного брата, опять подравшегося из-за обзывательств, и думал, думал.
Имира раздражало, что другие считают его бесчувственным бревном и «железным дровосеком». Виду он не показывал, но про себя злился и обязательно платил по счетам. Знакомые получали в ответ за наглость высказаться ещё больше гонора и строптивости, близкие (в частности, мама) – неуступчивость и холодность. Родные не понимали его серьёзности и невозмутимости, а юноша в ответ недоумевал, что им в его поведении не так. Тем более было неприятно, когда его сравнивали с другими, более открытыми ровесниками.
Ему глубоко не нравились Удальцовы, и это отторжение у наблюдательного мальчика появилось не случайно. Он расспросил отца про историю с детсадом и выяснил, что Удальцовы не нашли для них самого захудалого спасибо. Ни одного спасибо не было произнесено в адрес Сэро за щедрую помощь в учёбе. Имир с презрением записал девчонку и её семью в неблагодарные паразиты.
Фигура прадеда, его наказы и советы стали для него ориентиром. Имиру нравилось быть первым. Мать Вероники никогда, ни за какие шанежки не смогла бы уломать его уступить пальму первенства на поединках! Но потом отличник сделал выбор между победами и братом. Потерять Сэро оказалось страшнее, чем отказаться от призовых мест и золотых медалей.
В тот злополучный снежный день в Новосибирске он пропустил важную тренировку, вылетел навсегда с соревнований, загремел на больничную койку, чуть не остался калекой, зато спас жизнь близнецу. И теперь отличник постоянно уходил в тень, дабы увести внимание от обоих да следить за азартной копией, заигравшейся с жизнью в кошки-мышки. Намеренно проваливал год за годом школьную олимпиаду, увиливал от публичности как мог, чтобы остаться за спиной шального брата-ловеласа для непосвященных и чужих.
Роль серого кардинала властному и тщеславному Имиру здорово надоела. Хотелось вперёд. Хотелось прекратить пасти Сэро, который только и делал, что искал новых чудес на свою ветреную черепушку.
Имир в своё время искренне удивлялся, когда его хвалил тренер – по его мнению, не было ничего проще, чем предугадать действия противника. Но оказаться подожжённым заживо он никак не ожидал. Остаться инвалидом-колясочником испугало мальчишку настолько, что он, сопляк двенадцати лет, без уговоров, превозмогая боль, тренировался и тренировался, пока не вернул прежнюю физическую форму. Форма вернулась, а травма осталась.
Шрамы свои Имир не любил и не принимал. Старательно прятал физический недостаток под одеждой даже летом. Но с девочками уродливая часть тела многое проясняла. Парень намеренно первый раз раздевался на свету, чтобы посмотреть реакцию девочки на жуткие ожоги. Так несколько подруг сразу вылетело за борт без права на помилование, потому что, в отличие от Сэро, близнец не нуждался в играх. Он не любил тратить время на кого попало, для общения выбирал своих и расширять доверительный круг не стремился.
С кем-то холодный и отстранённый, с кем-то тактичный, с кем-то приветливый – даже обаятельный, старшеклассник всегда оставался скрытным, в душу никого не пускал и предпочитал свои тайны, мысли, мечты и желания хранить подальше да покрепче. Но Любу он всё же умудрился пустить в сердце глубже, чем следовало. А теперь переживал, что ошибся и в тихоне, и в трактовке её мотивов так же, как в тот снежный новосибирский денёк.
С седьмого класса, следя за Поспеловой на пустыре за ж/д станцией, Ибрагимов изумлялся, как тихая девчонка – говоря сама с собой, жестикулируя – играет театр одного актёра. В тихоне жил целый мир, и этот мир заменял ей близких. А в библиотеке Любино личико при прочтении книжек разыгрывало настолько многоликую гамму эмоций, что любой мим проиграл бы ей, едва начав соревноваться.
Необычная и странная! Такие люди всегда притягивали его. В Любе, на взгляд Имира, не было фальшивого кокетства, наглости, позерства, пошлости. Лишь холодная скромность и таинственная загадочность. Отличнику она всегда казалась родной, похожей. Своим человеком. Девушкой, которую можно вырвать из выдуманного мира во внешний, взять под опеку и полностью взрастить под себя. Люба его не замечала, и парня это задевало, но не тревожило – всё-таки тихоня смотрела не только сквозь него.
Юноша лишь к десятому классу догадался, что причиной её игнора является не врождённое чудачество, а элементарная забитость. Он даже решил, что именно грёбаная забитость диктовала ей трястись от страха, опасаясь расправы от матери, чужого осуждения и насмешек.
Имир искренне верил в этот страх, глубоко переживал и после начала их отношений активно шёл навстречу. Скакал к ненаглядной через бесячие заросли соседских брошеных огородов. Приручил Туза, что тот перед любимым гостем не издавал и звука. Ездил на ж/д, проверяя, на смене ли старшие Поспеловы. Подкрутил ручку в Любину комнату так, что язычок заедал, едва кто-то пытался без спроса войти. Чтобы дверь по итогу сдалась, ломившемуся требовалось применить немало напрасных усилий да изрядно потратить время, ведь загвоздка была в нажатии на механизм под определенным углом. Хитрая заморочка несколько раз помогала парню смыться вон, пока взрослые в коридоре ворчали, не в силах попасть вовнутрь, и матерились на неисправность.
Майя неожиданно громко захрапела, вырвав старшеклассника из мутных дум. Школьник посмотрел на личико, пускающее слюни, убедился, что дурёха крепко спит, и порадовался тишине и возможности побыть наедине с самим собой. Имир обожал оставаться один, а такая привилегия выпадала крайне редко в большой шумной семье. Ему всегда было о чём подумать. А думал отличник очень много. Так повернулась его юная жизнь, что пришлось стать серьёзным не по годам.
Как он позволил долгожданным отношениям с Поспеловой свернуть не туда? Ночные побеги через форточку удручали, как и походы через огороды. Имир хотел представить Любу ровесникам как свою девушку. Открыто ходить вместе по городу. Желал заходить на Солнечный 27 с парадного входа, а не бегать по ночам в окно трусливым жиголо. Он был уверен, что спокойно бы нашёл общий язык и с Александрой Григорьевной, и с Василием Михайловичем. Пусть не сразу, но рано или поздно добился бы уважения от непримиримых предков подруги.
Забитая, тихая Люба оказалась не так проста и невинна, как он в своё время решил. Ровеснице нравилось играть в прятки с родителями. Нравилось кормить его обещаниями, причитаниями на гадких людей, на тиранию от предков. Нравилось ей испытывать себя на слабо, а его использовать в качестве подручного. Отличник запомнил в ярких красках, как девушка на прошлой неделе прибежала к нему домой – вся взъерошенная, раздражённая. Долго ругалась на мать, с которой крепко покусалась, а потом резко приласкала его. Замечательно, даже незабываемо. Но старшеклассник заметил другое. Поспелова любила напоказ, из вредности – всему миру назло.
Игра в одни ворота Ибрагимову надоела. Романтика и влюблённость отступали на второй план перед желанием показать миру свою пару. Прятки задолбали. Чувствовать себя вещью, которую используют для мести родителям, ему не нравилось.
Но его интересы хорошенькую подружку не волновали. В открытых разговорах Люба ловко увиливала, впадая то в заламывание рук, то изворотливо провоцируя его пойти с ней на близость.
Отличник злился, переживал, желая открыто ходить на Солнечный № 27 в роли официального жениха. Но тем не менее уступал и потакал. Понимал спустя не одну попытку договориться, что напрямую убедить подругу не в силах. А ломать да рубить с плеча отношения, пусть и закулисные, Имир не планировал. Не хотел потерять хорошенькую Любу, что наконец сама пришла прямо ему в руки. Слишком долго он её ждал. Расстаться с заигравшейся ровесницей было невыносимо, больно, нереально.
Ибрагимов огорчённо вздохнул, устало прикрыл глаза, задолбавшись размышлять и разрываться между гордостью и влюблённостью, осторожно вытащил руку из-под головы храпящей Майи, встал с кровати, собрался и вышел вон из проклятой хибары заблудшей, опустившейся семьи.
Глава 6
Праздник из трех дней рождения – её и близнецов – Поспелову не впечатлил.
Тусовку организовали на просторах широкого двора Ибрагимовых. В приглашённых старшеклассница узнала те рожи, которые спьяну творили хрен пойми что на берегу реки в честь последнего звонка. Разгульные чертилы опять создавали офигеть сколько шума, чем прилично её пугали. Не привыкшая к кутежам, Поспелова терялась, как и 25 мая, и постоянно шарилась взглядом в поиске тихого уголка, в котором смогла бы надолго схорониться. Но не судьба. Первый раз отстранённость ей прокатила, а в этот – нет. Имир не отходил ни на шаг, не давая подруге улизнуть в норку.
Тяжко было держать лицо, когда весёлые, общительные ровесники, совершенно её не знающие, подходили с поздравлениями, выкрикивали в честь неё тосты, желали всего-превсего. Люба кривилась, ёжилась – и невнятно что-то бухтела в ответ. Хоть школьница и грезила с незапамятных времен о шумном празднике, реальность резко разошлась с ванильными мечтами. Она не привыкла быть на виду. Поспелова глазела на Сэро, в весёлом угаре стоявшего чуть ли не на ушах, да заморачивалась сильнее, теряя самообладание и путаясь от дискомфорта.
Но больше всего она не ожидала увидеть здесь Катю. Ту самую, которую 25 мая Имир спьяну чуть не пришиб. Катя на слабо выхлебала двухлитровую баклажку пива, верещала громче стаи ворон и тискалась с несколькими пацанами разом. Для Поспеловой было дико и непонятно, почему Катерина после майского унижения припёрлась в берлогу к обидчику. «Хоть бы хны!» – хмурилась именинница, опустив взгляд в пол.
А потом через пять дней наступила школьная пора. Одиннадцатый класс, долгожданный. Ад подходил к концу! Придя на линейку с большим опозданием, тихоня затесалась среди надушенных, разнаряженных одноклассников, спрятавшись подальше от придирчивого взгляда сварливой Валентины Борисовны, и принялась осматриваться.
11 «Д» словно по команде нарядился официально – белый верх и тёмный низ, галстуки и банты – в отличие от остальной параллели, что пестрела в чём попало. 11 «А» напялил лучшие одёжки, кои каждый из ребят нашёл в своём гардеробе. Тимон и его бравая свита блистали в джинсах и футболках. Лаврентьева Соня в платье из золотых пайеток сверкала на солнце ярче бриллианта. Трио Уварова – Гончаренко – Таран одели невыразительные вещи простого кроя. На Рашель идеально сидело бледно-розовое облегающее бархатное платье, а Виноградова демонстрировала элегантный светло-голубой костюм. Пышная каштановая грива игриво колыхалась вдоль её девичьей спины.
«Красивая!» – с восхищением вздохнула Люба, заглядевшись на Камиллу, а потом перевела взгляд на Сэро, маячившего в стороне. Парень вполуха слушал болтовню приятеля и загадочно усмехался. Тихоня прищурилась от удовольствия. В её глазах повеса был ярче, привлекательнее и вкуснее всех парней школы, вместе взятых. И при этом таким недосягаемым! Как обидно.
Имира искать не требовалось: он вёл линейку вместе с отличницей из 11 «Б». Он великолепно держался на сцене, и, если бы его стройная, подтянутая фигура не маячила на подмостках, никто бы туда, по мнению Любы, вообще смотреть бы не стал. Микрофон отвратительно сипел, колонки извергали душераздирающие скрипы и визги. Мероприятие стандартно было нудным, банальным и скучным – впрочем, как и всегда, из года в год.
– Такой душка! – елейно шепнула Любе исподтишка подкравшаяся Лыткина. – Умный, красивый! Все девчонки от него тащатся! Он с кем-нибудь начал встречаться, не знаешь?
– Не знаю. – Поспелова кое-как улыбнулась: – Имир мне не докладывает.
– Жаль! Вот бы узнать его предпочтения!
– В чём?
– В девушках, конечно! – надулась рыжая, недоумевая от глупости бывшей подруги.
Тихоня равнодушно отвернулась. «В девушках, в девушках! – передразнила она одноклассницу. – Пусть и дальше тащатся, слюни пускают! Дуры! Если бы вы только знали, что онсо мной ! По ночамко мне через форточку приходит, а потом уходит. И знаете, что?!.. Ничего интересного! Отдам не задумываясь – только бы отвязался!»
Сменив благодаря Ибрагимовым клеймо изгоя на статус востребованной девушки, Поспелова ощущала себя странно. Ей упорно казалось, что место рядом с близнецами и их приятелями – не её. Будто она заняла чужое – не по праву, случайно. Старшеклассница везде чувствовала липкие оценивающие взгляды. С ней здоровались незнакомые ребята, пытались – будто невзначай, а то и навязчиво – познакомиться. В туалете раздевали взглядом ровесницы, и Люба кожей, казалось, могла прочитать их мысли: «Что в этой курице такого клёвого?!»
Мечтая оказаться на месте Камиллы и Ани Рашель, тихоня думала, что популярность – это благо свыше для красивых, умных и особенных. Теперь же она тихо желала снова стать невидимой. Посторонние гляделки удручали и смущали её. Люба – будучи не в силах их выдерживать, в надежде защититься от непрошеного внимания – старалась не смотреть по сторонам и невольно задирала нос, из-за чего казалась ещё более высокомерной и равнодушной, чем выглядела раньше. У звёздности оказалась своя цена, к которой Поспелова решительно была не готова.
– Привет, Сэро! – Первоклашка дёрнула цыгана за штаны маленькой детской ручкой.
– Ах-ха! Привет, кроха! – Повеса бодро потрепал причёску малышки. – Никто не обижает?
– Никто! – гордо выпятила подбородок девчушка. – Все тебя боятся!
– Правильно, пусть боятся! – рассмеялся он. – Кто тебя обидит, тот три дня не проживёт!
– Эта не её ты на линейке на плече с колокольчиком нёс? – поинтересовалась Поспелова.
– Она самая! – Брюнет усмехнулся, достал из кармана пачку. – Мы договорились дружить.
– Если бы ты меня после своих плеч чмокнул в щёку, я бы тоже договорилась с тобой дружить! – ловко вставила одна девушка из компании. Толпа громко прыснула.
«Интересно, как прошла линейка у Дена и Ленки? Я бы на Коробкина с удовольствием посмотрела! – Люба задумчиво покосилась на зевак, что проходили мимо, обмусоливая её глазёнками с ног до головы. – Как эта несерьёзная парочка себя там вела?»
Для 11 «А» Поспелова превратилась в диковинку, загадочную и неприступную. Одноклассники, когда-то гнавшие её прочь из своего круга, теперь предупредительно осторожничали. Кто-то – как Картавцев, Мережко, четвёрка подруг да Миша Крюков – навязчиво пытался подружиться. Кто-то строил из себя нейтралитет и неподкупность, а кто-то спесиво притворялся, что оценивает её по старому шаблону и мнение менять не собирается.
Удивляла Любу Камилла. Виноградова была приветливо-холодной – улыбалась, не отводила взгляда, при необходимости разговаривала – будто не делили девушки Сэро несколько месяцев назад, не мутузились по-звериному, не катались в грязи драными кошками. Поспелова, глядя в её наигранно-дружелюбное лицо, изумлялась, насколько красавица умела держать марку, ничем не выдавая их тёмного совместного прошлого.
Второй учебный день выпал на третье сентября – Любин день рождения, о котором в 11 «А» мало кто знал. Её поздравили услужливая Лыткина и простоватый Миша Крюков. Дома родители отвесили печально-жидких пожеланий и отправили с Богом в школу. День как день. Стабильно, стандартно, обыкновенно.
– И вот тебе уже шестнадцать! – прошептал с любовью ей в ушко Имир, когда они, сбежав с урока, спрятались в подсобке актового зала. – Поздравляю!
– Спасибо, – сухо буркнула Люба в ответ.
– Отметим?
– В смысле?..
– После школы пойдём в «Молодёжный». Вдвоём. Посидим красиво. – Отличник наклонился и ласково поцеловал её в губы. – Я тебе подарок в ювелирном присмотрел!
«Молодёжный» был популярным престижным рестораном в центре города. Поспелова не на шутку переполошилась:
– Нет. Не хочу! Мне домой надо сразу бежать. Гости ждут! – соврала она не моргнув.
– Я тебя провожу.
– Не надо! И у тебя сегодня же дополнительный какой-то назначен, разве нет?
– Пропущу. Это не проблема.
Люба рьяно начала его переубеждать, объясняя впопыхах, что праздновать не привыкла, что дополнительные важнее, а ей, в принципе, пофигу и на ресторан, и на ювелирку. Увиливая от нежеланных посиделок, она всё же расстроилась, ведь Имир был единственным из близкого круга, кто помнил реальную дату её днюхи. Сей факт удручал, заставляя обиженно ныть юное девичье сердечко.
Придя домой, тихоня пригорюнилась. Враньё угнетало, потому что в «Молодёжном» посидеть всё же хотелось – не меньше, чем красивое колечко на пальчик. Только без Имира. Чем он не угодил, старшеклассница честно объяснить себе не хотела. Петля из лжи и самообмана затягивалась на шее всё сильнее, обещая девчонке, залезшей в западню, рано или поздно получить наказание по заслугам.
Припёршаяся соседка прервала её мыслительные потуги, взывавшие к совести, и позвала в свой дом к телефону.
– Алло? – несмело произнесла школьница в трубку.
– Привет! – раздался ей в ухо сиплый голос. – Пипец как помощь твоя нужна! Выходи минут через пятнадцать на угол Таманской и Ленина!
– Что случилось?! – заволновалась старшеклассница, покосившись на топтавшуюся рядом соседку.
– Потом объясню! Давай приходи! От тебя всё зависит!
«Что за хрень?! – нервничала Поспелова, быстро шагая к месту назначения. – Куда ты, блин, влип?!»
Мотоцикл стоял у тротуара, припрятанного густыми кустами. Коробкин увидел спешащую девушку и сделал несколько шагов навстречу.
– Что…
– Что «что»? – лукаво прищурившись, перебил её парень и вытащил из-за спины букет белых роз. – С днём рождения, лапуля!
– Ой! Это… Это мне?! – задохнулась от восторга тихоня. – Красота какая! У тебя всё хорошо, значит? Ты меня тупо надурил?!
– Прости, без этого не получилось бы сюрприза! – Денис дотронулся кончиком указательного пальца до её носа: – Предки дома или на работе как обычно допоздна киснут?
– На работе.
– Тогда садись! Поехали!
– Куда?!
– Как куда?.. Днюху отмечать! Ай, не ссы, Люба! Тебе понравится! К одиннадцати верну.
Тихоня не стала долго думать: вприпрыжку вернулась на Солнечный, переодела спортивные штаны на короткую джинсовую юбку-клёш, под одеяло напихала манаток, создав видимость своего крепко спящего силуэта, укрытого с головой, и убежала вон.
Мотоцикл взревел и освежил подростков прохладой наступающих осенних сумерек. Пролетели окраины родной станицы, пронеслись поля, сменившись на широкие улицы соседнего города. Мельтешили светофоры, витрины, дома, проезжавшие мимо машины. Путь закончился возле одноэтажного здания с яркой неоновой вывеской. Изнутри доносился шум басов. На парковке занят был каждый метр.
– Пойдем? – Шатен помог спешиться подруге. – Местный суперпопулярный танцпол! Здесь трясут задами все здешние сливки (и не здешние – тоже)! Входная плата высокая, поэтому туса не для лохов. Из нашего села прикатывают сюда редко – публика немного иная. Я подумал, что раз «Торнадо» тебя напрягает, то в чужом месте будет проще расслабиться и оторваться.
Коробкин взял её за руку. Вышибала на входе наклеил им на запястья бумажные браслеты. Внутри царил таинственный полумрак, подсвеченный прожекторами. Светомузыка шалила в такт танцевальному ритму. Расфуфыренные девушки в блестящих цацках помпезно задирали напудренные носики с целью привлечь внимание пижонившихся молодых парней. Пахло выпивкой, вкусной едой, духами и ещё чем-то необъяснимо дорогим. Если «Торнадо» излучал энергию безбашенности, пьяни и пошлости, то пространство этого клуба фонило понтами и деньгами. Зал состоял из столиков и широких проходов, в которых плясали гости. Шатен подвёл Любу к барной стойке, заказал пару алкогольных коктейлей. Градусы ударили в неопытную девичью голову.
Ей было здесь красиво, просто и хорошо. Публика радовала. Люба чувствовала, что не встретит в клубе ни одной гадкой знакомой рожи. Всё постороннее: люди, здание, улицы, музыка, еда, даже воздух! Ей некого здесь было опасаться, не от кого прятаться. Захотелось кайфа и наслаждений. Денис попал в точку – Поспелова расслабилась и вошла в кураж.
Диджей врубил свой ремикс на песню Демо «Солнышко». Старшеклассница смело нырнула в толпу. Юное её тело пластично, по-кошачьи изогнулось. Музыка словно управляла ею. А может, это Люба раскрылась навстречу свободе танца – и вот уже в центре помещения стояла не зажатая корявая школьница, а настоящая прелестница, фея из сказки. Коробкин, опёршись о стойку, не мог отвести от неё взгляда. Короткая джинсовая юбка колыхалась, стройные ножки соблазняли, пластика тонких кистей рук очаровывала. Ровесник вдруг понял, почему втихую грезит о ней – он сразу, едва прошлой осенью увидел Любу у Паши, почуял в ней страстную, поэтичную натуру. Позже маска домашней мышки сбила его с толку, хотя инстинктивно парень чуял – что-то здесь нечисто. Ден затряс опьяневшей головой и усмехнулся: Люба хорошо умела прятать свою суть и морочить людей.
Коробкин шагнул на площадку, подошёл к подруге вплотную и крепко её поцеловал. Люба – хоть и не ожидала – без раздумий ответила. Искренний решительный поцелуй завис посреди танцпола, утонувшего в дымке хмельного полумрака. Молодняк в драйве колыхало волнами экстаза, а подростки всё стояли, слившись в чувственных объятиях.
Увиливать и обманывать друг друга больше не было никакого смысла. Парочка выходила на улицу подышать свежим воздухом, продолжала крепко целоваться, потом заходила и снова танцевала до упаду. Денис с наслаждением прижимал Любу к себе, летая в облаках от радости, что наконец-то ему ответили взаимностью. Он не отходил от подруги ни на шаг: бережно опекал от случайных толчков неловких выпивших гостей, провожал неопытную спутницу до дамской комнаты, караулил во избежание неожиданных неудобств, потакал любому её желанию и капризу.
Поспелова была счастлива как никогда. Дурманил Любу не столько алкоголь, сколько безбашенный Денис, выбравшийименно её из всех своих поклонниц. Радость обниматься с парнем, который в глубине души ей искренне, по-настоящему нравился, ощущение избранности и превосходства над поверженными подружками, удовольствие от ночного клуба, когда-то казавшееся недосягаемым – всё слилось в один нескончаемый поток вселенского экстаза.
Нет, Люба не желала зла ни Лене, ни Наталье, ни кому бы то ни было ещё. Она долго считала себя хуже востребованных красавиц, страдала от своей непривлекательности, тухла в тени опытных и раскованных подруг, поэтому шанс отжать свободолюбивого, непокорного Коробкина задрал её самооценку до небес. Хотелось узнать, каков Денис в отношениях не по россказням и нытью приятельниц, а лично. Хотелось быть победительницей, чтобы утереть нос всем, кто когда-то её недооценил. Мир заиграл яркими красками, расцвел счастьем и был восхитительно прекрасен.
«Никогда бы не подумала, что может быть так хорошо! Не хочу, чтобы этот день заканчивался!» – тосковала школьница, прижимаясь к наезднику, пока железный конь вёз их назад, в нелюбимую станицу.
Денис остановил мотоцикл неподалёку от въезда в переулок, заглушил двигатель, убрал машину с тротуара в чёрную тень. Уличные фонари не горели. Подростки прижались к могучему стволу старого тополя и продолжили целоваться. Люба под воздействием выпитого, после зажигательных танцев хотела большего. Но Коробкин на провокации не вёлся. Ему искренне нравилась Поспелова, и он не хотел, чтобы с ней было так же, как с другими.
– Всё, крошка, стоп! Остынь, остановись!
– Почему? – не понимала спьяну ровесница. – Что не так?
– «Не так» улица, комары и колючие пыльные кущери! Не хочу, чтобы завтра мы оба чесались!
– А я хочу!
– Говорю, нет! – Денис отлепил от себя руки распоясавшейся подруги. Ему было проще себя контролировать – доза пойла, которую они вместе одолели, ни в какое сравнение не шла с его пьянками ранее. – Пойдём, доведу до калитки. Мало ли! Встретимся на днях и обсудим наши отношения. Ты будешь трезвой, плюс времени подумать будет предостаточно… Люба, эй! Услышь меня! Либо так, либо никак!
Подростки спрятались под сенью приусадебных деревьев у сонного дома Поспеловых, где ещё некоторое время не могли нацеловаться.
– Пойдём! – возбуждённо шептала нетрезвая тихоня. – Через форточку залезешь и вылезешь!
– Делать мне нечего! – насмешливо прыснул удивлённый старшеклассник. – Я лучше в дверь зайду, как нормальный белый человек, с родителями познакомлюсь!
– Тю! Чем тебе форточка не угодила? – фыркнула тихоня и чуть сдуру не сболтнула пьяным шальным языком: «Имир, между прочим, спокойно в форточку от моих предков бегает!»
– Всем не угодила, – ласково ушёл от ответа парень. – Иди домой! Моргнёшь светом пару раз, чтобы я понял, что с тобой всё хорошо.
– Как скажешь, вредина! Только поцелуй меня ещё раз напоследок!
Коробкин потянулся – и, не удержавшись, соскользнул к девичьей шее. Подружка разомлела. А перед взором Дениса мелькнул зимний разговор тет-а-тет на кухне, потом – общая днюха недельной давности. Растерянная Люба, рядом предупредительный Имир, не отходивший от неё ни на шаг. Отличник покрывает её плечи лёгким пледом, подаёт стакан холодного компота, придерживает за руку, чтобы она спустилась со ступенек.
Шатен победно усмехнулся и крепко поцеловал её кожу за розовыми ушками около границы роста волос. Никто не увидит синяков, в том числе и сама девочка – соответственно, претензий ноль.
Юноша подождал, когда моргнёт свет в окне, и, довольный, ушёл с Солнечного прочь в ночную прохладу спящего городка.
Глава 7
– А если я поступлю на юридический?
– Поступай. Хороший выбор!
– Почему ты со мной всё время соглашаешься, Имир?
– Не соглашаюсь, а поддерживаю.
– Почему не споришь, не отговариваешь?
Отличник непонимающе посмотрел на неё и ровным тоном ответил:
– Зачем? Идеи-то хорошие.
– А если бы были нехорошие?
– Ничего подобного от тебя пока не слышал. В любом случае, последнее слово остаётся за тобой, Люба. Решать-то тебе.
– Ясно, – сухо отозвалась девочка. Привыкнув, что всегда кто-то думает за неё, школьница требовала готовых решений, которые Имир давать как раз-таки не собирался. Самостоятельность же пугала её и вгоняла в ступор.
– Слушай. – Люба прижалась к нему. – Видел на ж/д позади заброшенных путей водонапорную башню? Давай сходим вдвоём!
– Нет. – Ибрагимов посуровел. – Это охраняемая территория. Нужно договариваться.
– А если тихо пролезем? Или большой компанией?
– Какой тихо?!.. Охрана там есть, говорю! И толпой зачем переться? Чтобы сторожа напугать? Так он не из пугливых! Ружьишко имеет наверняка. Ну даёшь, детка! – юноша удивлённо покачал головой. – Вроде осторожна, но при этом чувство самосохранения будто напрочь отбито!
Поспелова надулась, встала с кровати, с гордым видом подняла с пола блузу и юбку. Руками расчесала спутавшиеся волосы, пожалев, что не затянула их перед выходом в хвостик. Имир сел, понаблюдал молча за подругой, затем тоже поднял с пола шорты и футболку.
Старшеклассница, подперев бока, нависла над ним, словно тень, чтобы в который раз разглядеть его шрам. Он уродливой широкой рекой протянулся от соска до коленной чашечки. Бугристая сожжённая кожа безобразно контрастировала со смуглой грудью.
Люба заметила, что Имир предпочитает не сверкать приобретённым недостатком. Трогать ожог он тоже решительно не позволял.
Шрамы не смущали девушку и не отталкивали – никакого отвращения. Ей иногда удавалось потрогать тонкую плёнку розовой кожи, когда цыган засыпал. Школьница осторожно водила пальчиком по кратерам и морщинам, удивляясь, какие причудливые раны может создавать природа. Она решила, что Имир уходит от расспросов про увечье, потому что эта тема для него весьма болезненная.
– Домой пойдёшь? – нарушил затянувшееся молчание юноша. – Тебя проводить?
– И не собиралась! – психанула Люба, обидевшись. – Хочешь сказать, что я пёрлась к тебе ради несчастных двадцати минут?!
– Тогда чего от меня хочешь?.. Оделась, стоишь бесишься, молчишь. Что не так?
– Всё так! – поджала губы она.
Брюнет встал и крепко обнял её.
– Мы не виделись с твоего дня рождения. Выходные были порознь. Соскучился я, в конце концов! А ты на что-то злишься, молчишь, поругаться пытаешься. Стоит ли?.. Что случилось?
В коридоре послышался шум. Имир быстрым движением заправил свою кровать, школьники молниеносно сели на неё и раскрыли наобум первую попавшуюся книжку из лежавших на тумбе.
Дверь рывком распахнулась. Сэро вошёл, удивлённо оглядел целомудренную парочку, с серьёзным видом читавшую одну книжку на двоих, и озадаченно выдал вместо приветствия:
– Что за отстой?!.. Вам заняться больше нечем?.. Отшибленные книголюбы, блин!
Сидевшие не шелохнулись. Лишь оторвались от притворного чтива и непонимающе уставились на него. Повеса скорчил гримасу.
– И что с вас двоих взять?! – Сэро схватил со своей кровати пакет и направился вон.
– Дома останешься? – крикнул вдогонку отличник.
– Нафиг?!.. К Денисычу покачу!
Дверь захлопнулась. Шаги стихли. У Любы, услышавшей про Коробкина, ёкнуло в груди.
Она не встречалась с шатеном с вечера днюхи, к телефону по зову соседки не подходила. Почему – сама не знала. Про пьяные поцелуи и приставания к Дену она помнила, но о самом парне толком не думала. Большая маленькая победа была записана и убрана в закрома памяти. Обсуждать с Коробкиным совместное будущее не хотелось. Её волновали только дискотеки в ночном клубе, где она смогла почувствовать себя в безопасности. Необходимо было выкрутиться из недвусмысленной ситуации, в которую школьница по накатанной опять загнала себя сама. «И на кой надо было приставать к нему? Дура! Хрен снова с ним прокатишься по чистой дружбе! О чём, ёшкин кот, ты думала?!»
Старшеклассница искоса заметила, как Имир достаёт контрацептивы из шорт и прячет в тумбу. Отличник всегда имел их при себе: и в школе, и когда шёл к ней домой, и здесь, на своей территории. Люба о предохранении не задумывалась, привыкнув полагаться на осторожность умного бдительного ровесника. Блестящая упаковка живо напомнила тот квадратик, что она скоммуниздила зимой у повесы, случайно выронившего вещь из кармана джинсов.
– Скажи мне, – подала голос она, когда Ибрагимов принёс из кухни кружки с горячим чаем.
– Что?
– Ты Сэро любишь?
Имир озадаченно приподнял брови.
– Конечно. Он мой родной брат! Дорожу им. Знаешь, мы никогда ничего не делили. Ни игрушки, ни вещи, ни комнату. Он не покушался на моё, а я – на его.
– Везёт вам! Мне даже обидно, ведь я одна в семье.
– У тебя брат есть.
– Ага, старше на шестнадцать лет! Мы чужие. Вы ругаетесь?
– Спорим иногда.
– И всё?!.. Круто!
– Поссорились мы серьёзно только один раз.
– Из-за чего?
– Не важно. Тогда решил я, что больше никогда с ним не заговорю. Молчал я с месяц, а потом передумал.
– Надоело?
– Нет. Понял, что могу потерять брата. Испугался, короче.
Люба подвинулась поближе, доверительно заглянула ему в глаза.
– Поделишься?
Имир нахмурился, отвернулся, замолчал. Потом ответил:
– Делиться особо нечем. Детские обидки… Было, но прошло.
– Всё у тебя «было, но прошло»! – разозлилась Поспелова. – Вечно ничего о себе толком не расскажешь! Не доверяешь, так и скажи! Я-то тебе душу наизнанку выворачиваю!
– Почему не доверяю? – удивился он. – О глюках в раннем детстве только ты знаешь.
– Неправда! Стопудняк, всем подряд рассказываешь!
– Ты была первая, кто это услышал, – спокойно произнёс юноша, с укором глядя ей в лицо.
– Я думала, ты наврал. – Люба остыла и, устыдившись, виновато скукожилась на стуле.
– Зачем мне это?
Поспеловой нечего было ответить. Она, вяло улыбнувшись в ответ, решила сменить тему на ту, которая просилась на язык сама, потому что больше обсудить было её особо не с кем.
Несколько дней назад сборной солянке из выпускников доверили убирать актовый зал после Посвящения первоклашек. Счастливчики, освобожденные завучем от занятий, лениво ползали по помещению, создавая видимость трудодня. На переменах к халявщикам забегали ровесники, чтобы проведать, громко позавидовать и пошалить от скуки.
Люба, избранная в числе других доверенных драить территорию, регулярно подвергалась атакам скучавшего на уроках Сэро и его приятелей. Илютину, наблюдавшую за ними, неожиданно накрыло. Варя прекратила имитировать подметание полов, и, подбоченившись, рявкнула, огорошив всех, кто находился поблизости:
– Ибрагимов, либо надраивай вместе с нами, либо не топчись, как слон! Задолбал! Вали отсюда!
Тот – будто не на него наехали – лениво обернулся и насмешливо оглядел оборзевшую ровесницу.
– А то что?
– Думаешь, самый умный и крутой здесь?! – быканула Илютина, смело выпятив подбородок и приняв позу бомбардира. – Управа на тебя найдётся! Я не Виноградова! Попробуй тронуть! Пожалеешь!
– И как же я пожалею? – усмехнулся Сэро, сделав пару шагов по направлению к ней.
Илютина, не долго думая, распахнула ротовую полость – и понеслось! От нецензурщины у старшаков уши в трубочку сворачиваться не успевали.
Всё внимание приковалось к стычке. Ибрагимова любили и побаивались. Никто ему в школе не перечил – наоборот, пытались подружиться, угодить. Варвара, будучи девчонкой общительной и заметной, за словом в карман сроду не лезла, но против крупных фигур никогда не выступала. Что вдруг на неё нашло – было сейчас совсем не понятно. Назревал конфликт интересов – кто кого.
Любе было ясно как Божий день – Варька не уступит. На кону стоял вопрос её репутации. Тихоня видела неоднократно, как одноклассницу запросто заносило на поворотах в любом, даже безобидном споре. Как легко она выходила за допустимые грани человеческого, лишь бы вытереть ноги о ровесника, позволившего себе хоть в чём-то её осадить. Сэро тоже был не лыком шит, но заткнуть глотку Варьке было делом не то что сложным – невозможным, потому что базарная хабалистая её натура не имела ни конца ни края. Назрела грязная словесная баталия, обещавшая морально искупать присутствовавших в помойной яме.
Поспелова с содроганием представила всего два разворота событий: повеса пререкается с блондинкой, теряя пацанскую честь и опускаясь на дно мерзких ругательств, или свысока спускает той всё с рук. Оба варианта были проигрышными. Но школьница никак не ожидала, что юноша пойдёт третьим путём, для неё совершенно внезапным.
Сэро, пропуская мимо ушей оскорбления, вальяжно подошёл к зарвавшейся Варваре.
– Тронешь меня, урод, пинать тебя будут раком по всей станице, понял?!
– Хочешь чтобы я тебя тронул?
– Только попробуй!
– Попробовать что? Ноги выкрутить, чтобы твоя тараканья кривобокая тушка хромать наконец перестала?
Илютина позеленела. С детства низкорослая девочка прихрамывала на одну ногу, но никто не трогал её недостаток. Варька, давно уверовавшая в свою привлекательность, пощечины от первого школьного красавчика никак не ожидала. Тем более на глазах у других.
Блондинка задохнулась от возмущения, пришла в себя – и снова разразилась отборной бранью. В адрес Ибрагимова полетел настолько гнусный словесный помёт, что Поспеловой, стоявшей поодаль, поплохело. Сэро не перебивал, лишь снисходительно усмехался, видя, как разъярённая сверстница, привыкшая быть непобедимой, переходит в оскорблениях все допустимые границы.
– Обсосок голимый! Говноед дырявый! Петушара позорный…
– Эй, Максим! – Сэро беззаботно повернулся к приятелю. – Что вон в том ведре?
– В каком?.. Этом? – Дружбан приподнял тару. – Грязная вода! Поменять давно пора! На дрисню это месиво смахивает!
– Супер! – нехорошо ухмыльнулся повеса. – Неси-ка сюда!
Варя сообразила, что пахнет жареным, но было поздно. Брюнет рывком вцепился ей в руку, едва она намылилась удрать. Школьница заверещала дурным тоном.
– Чего истеришь, карлица?! Водица помойная чище, чем твоё поганое дупло, которое ты залепить никак не можешь! Не ссы, дурилка! Помогу по доброте… Эй, а ну-ка! Куда дёргаешься, мочалка?!
Ибрагимов ухватил скандалистку сзади за шею, грубо нагнул. Не ослабевая хватки, быстро принял у друга ведро и без церемоний окатил девчонку содержимым. Люба оторопело глядела, как тёмно-коричневая жижа густым водопадом выплёскивается на белые, накрепко уложенные лаком короткие волосы, жирными брызгами стекает по модной одежде, превращая Варю в замарашку, вылезшую из канавы. Песок, мусор, склизлые обрывки бумаги оседали не только на безупречном прикиде блондинки, но и в памяти всех свидетелей её унижения.
В актовом зале, казалось, от шока забыли жужжать даже мухи. Никто не решался нарушить повисшую тишину.
– Вали отсюда, вошь говнистая, и больше мне на глаза не попадайся! – Сэро говорил приглушённо, ровным спокойным голосом, но его слышал каждый присутствовавший. – Про твои угрозы речи вообще нет. Мне насрать, что ты о себе возомнила. Вступать в базар с такой гнидой, как ты, – много чести. Один выпад с твоей стороны – заставлю хлебать дерьмо из пацанского толчка. Пожалуешься преподам – заживо в сортире утоплю. Придёт кто разбираться, отвечаю – урою и его, и твою хромоногую тушу. Вкуриваешь, чума, что я шутить не умею?
Мокрая Илютина, походившая на крысу из водостока, боялась выпрямиться. Произошедшее уничтожило её напрочь. Вместе с нечистотами смыло её непобедимость, гордость, репутацию и длинный острый язык без костей. Не слышалось и писка, хотя до этого от девчонки исходил дикий вой. Будто она захлебнулась собственной желчью и теперь была больше не способна никого отравить ядом злых слов.
Повеса отбросил ведро – оно с лязгом брякнулось о дощатый пол и дребезжа покатилось прочь. Он одним широким шагом выскочил из растекавшейся лужи, отряхнул джинсы от брызг и – будто и не было никакой склоки – дружелюбно улыбнулся тихоне:
– Бывай, сестрёнка! На следующей перемене к тебе заскочу! – Сэро махнул товарищам и растворился вместе с ними за дверьми коридора.
То, как Варе помогли встать Таран и Уварова, как увели её прочь, Люба запомнила смутно. Разбирательств после сумасшедшего инцидента не последовало – видимо, Варвара реально перепугалась. Да и кто бы не струсил на её месте?
Поспелову перебаламутило другое: она впервые увидела, насколько беспощадным может быть Сэро с девочками. Его публичное выяснение отношений с Камиллой побледнело по сравнению с этим бесчинством. Да, Илютина выпросила и получила по делу. Но настолько жестоким в её глазах не был даже Степанченко.
Когда Люба пересказала сцену подружкам, то ни облегчения, ни понимания в ответ не получила. Ната поддержала Ибрагимова с руками и ногами. Но куда больше удивила Лена: она настолько встала на дыбы, защищая поступок повесы, что школьница окончательно утвердилась во мнении – девушка Коробкина по уши одержима красавцем, причём очень давно.
– Ну да, шухер знатный получился! – высказался Имир, выслушав её внимательно.
– Я догадываюсь, – Люба недовольно поджала губы, ожидав куда более обширный отзыв на свой монолог, – что ты не мог не знать про разборки…
– Тогда чего от меня хочешь?.. Слушай, не собираюсь я защищать Сэро. Осуждать – тоже. Да, поступок реально мерзкий. Илютина – тоже мерзкая, но не на того напала. Помело у неё слишком болтливое. Удивлён, что ей до сих пор по зубам не съездили…
– Имир!!!
– Что?
– Она же девочка!!!
– И?.. Дальше?.. Пусть ведёт себя по-девичьи, а не так, будто с пальмы слезла.
– Девочек ни бить, ни обижать нельзя! Ты же мальчик, должен это понимать!
– Люба, людейвообще обижать нельзя. Без разделения на девочек и мальчиков. А уж если обижаешь, будь готов получить сдачи. Зачем вступаешься? Илютина того не стоит! Она у тебя, значит, девочка. А ты у Кабана девочкой была?
Поспелова опешила.
– Какого чёрта сочувствуешь курице? – продолжил Ибрагимов, холодно глядя. – Повторюсь, брата обвинять не буду.
– Сэро, значит, врал, что не дерётся с девочками?
– А с Илютиной подрался, по-твоему? Тупо остудил водой из полового ведра. Начал балаган не братан, но он его закончил – без гнилого базара, без рукоприкладства. В чём пытаешься его обвинить? Не Сэро бы её остановил, так кто другой. И вариант мог бы получиться куда похуже. Битой Варвара, на своё счастье, ещё ни разу не была. Но рано или поздно огребла бы по самое не балуйся. Лучше в помоях искупаться, чем осколки костей собирать. Оставь поступок моего брата в покое.
Люба нахмурилась, взяла кружку с остывшим чаем. Почему ей жаль одноклассницу, объяснить она была не в состоянии.
– Жестокие вы.
– Обычные. Илютина выпросила по заслугам и безнаказанной от Сэро никак бы не ушла. Таких, как она, немало мы перевидали. Опыт, знаешь ли, не пропьёшь. Либо угомонишь подобное чудо в перьях, либо ходи сопли жуй. Ведро с грязной водой – скорее, рефлекс, чем жестокость. Помню, братуха, когда совсем малым был, постоянно ревел из-за чьих-то нападок.
– Да ну?!
– Вот так, Любонька! Сопел, утирал слёзы, но дрался. Со временем остыл. Сэро умеет договориться и поставить на место словами. Когда он в театралке играл, в какие только разборки из-за ролей не встревал! С пацанами, девками, их мамашами, бабками и папашами. Всегда выкручивался и ладил. Видимо, с Варькой найти общий язык шансов не было.
– Знаешь, Имир, ты на слова тоже не промах! Так что не прибедняйся!
– Даже и не думал, – равнодушно пожал плечами он.
– Это у вас семейное, – продолжила нагнетать сверстница. – Руслане фиг палец в рот положишь! Откусит руку по локоть! А я вообще другая. Не могу быть злой!
– Не злой, а находчивой. Теперь прибедняешься ты. Когда надо, ужом на сковородке вертишься, но своё получишь.
– Неправда! – вспылила тихоня.
– Правда-правда! – рассмеялся отличник. – И причём здесь Руслана?.. Вы разные люди. Ты не можешь, как она. Сестра не умеет по-твоему. Каждому свой шесток. На Таманской, может, видела, есть заброшенный дом…
– Белый, в два этажа?! По правой стороне?
– Он самый! Я на него пялюсь с тех пор, как переехал. А Сэро лишь прошлой осенью заметил!
– Блин, это я ему его показала!
– Ах-ах, об этом брат умолчал! Ну да ладно! Я к тому, что каждый идёт своим путём. Не равняй всех под одну гребёнку. А себя с чужими – тем более.
– Мне иногда кажется, что я как моя мама…
– Ты дочь Александры Григорьевны. И только. – Имир, понимая, что подруга снова выводит его на тропу жалоб, приготовился. Обсуждать старших Поспеловых юноша не любил, хотя её душевной боли искренне сочувствовал. Его напрягало лишь одно: Любины страдания ходили по кругу, а действий при этом никаких не следовало. Терзания выплёскивались ему на голову при каждой их встрече. Девочка тонула в обидах, не способная найти выход. Все диалоги на эту тему были однобокими, давно приевшимися.
– Зачем работать на ж/д, если коллеги – моральные уроды? – ворчала она. – Сколько мне её нытьё слушать?
– Близкие для того и нужны, чтобы можно было поделиться наболевшим, – аккуратно отозвался отличник. – Работают не ради хорошей компании, а ради денег. Александре Григорьевне нужна зарплата. Она и тянет. Мой отец специально, например, не поднимается на должность выше, хоть начальство и предлагает. Светиться не хочет. Говорит, не безопасно: подставят – в тюрягу смачно загремишь! Твоей матери тяжело, но она выжить пытается и заработать. Попробуй её понять… Эй, заинька, на место положи-ка!
Люба не успела понять, в чём дело, как Имир молниеносно выхватил из её рук толстую невзрачную потрёпанную тетрадь, которую она взяла с подоконника и приготовилась полистать.
– Нельзя? – изрядно удивилась она. – Что в ней такого?
– Личное! – сухо буркнул брюнет, встал с кровати, открыл шкаф и засунул принадлежность поглубже.
– Это твой дневник? – внезапно догадалась подружка и невероятно обрадовалась: – Наверное, круто было бы его прочитать!
– Зачем? – нахмурился юноша.
– Чтобы узнать тебя получше. – Школьница встала с постели, подошла к нему и ласково прижалась. – Очень скрытный ты, Имир! Мне тебя вечно мало. Я рассказываю – ты молчишь. Не мальчик, а один сплошной секрет. Иногда кажется, что не доверяешь. А ещё…
Девушка вздохнула поглубже и наконец выдала то, что давно её мучило:
– … что совсем не любишь меня. Пользуешься как вещью для нужд. Спишь – и валишь подальше. Знаешь, я думаю, что, на самом деле, не нужна тебе…
От услышанного у Имира брови запрыгнули на лоб чуть ли не под самую линию роста волос. Он привык к её детским нелогичным капризам, к сумбурным дурацким выходкам и требованиям, научился на сумасбродное девичье поведение грамотно реагировать, успокаивать не прекращавшуюся тревожность. Но это заявление здорово его ошарашило. Брюнет отстранился, взял обнимавшую его девочку за подбородок и возмущённо спросил, строго глядя ей в лицо:
– Как ты дотакого додумалась?! Я столько раз давал тебе понять, что мне давным-давно не всё равно. Говорю прямым текстом, что дорожу тобой. Подтверждаю слова поступками. Иду на поводу, хотя капец как не прикалывает быть пацаном на побегушках, что вечно прячется в кустах от твоих предков. Хочу, чтобы все знали, что мы пара, что мы вместе. И тем не менее терпеливо жду, когда о наших отношениях будешь готова заявить ты. И что же я слышу в ответ?.. Что использую?.. Да я в твоей хате всё с ног на голову перевернул, лишь бы родаки нас за жопу не поймали!
– Ах-ах-ха! Точно! Мама вчера кабздец как ругалась, что не может в комнату попасть из-за заедающей двери! Она-то психует, но чинить замок фиг кто додумается! Круто ты придумал!
Имир наклонился и крепко поцеловал её в губы.
– Никогда не говори, будто я тобой пользуюсь. Прекрасно знаешь, что это не так.
– Точно? – Тихоня по-детски невинно воззрилась на него.
– Точнее некуда! – улыбнулся он. – Я люблю тебя давно и сильно.
– Правда? – Губы Поспеловой пересохли, язык отнялся. Девочка впервые услышала настолько искреннее признание. Чувственное и горячее. До этого дня фразу «я люблю тебя» отличник не произносил ни разу, и теперь она стала новым этапом в отношениях для них обоих.
– Самая настоящая! Люблю как жизнь и буду рядом всегда. А дневник мой обязательно прочитаешь, когда придёт время. Сам отдам лично в руки. Неприятно только, что плохо обо мне думаешь.
– Просто… – Школьница загрустила. – Вдруг найдёшь лучше меня? Вокруг столько красавиц…
– Всегда есть кто-кто красивее, умнее и богаче нас. Выбирают не за мордашку, а за нечто большее. – Ибрагимов опять поцеловал её и развернул к шкафу. В зеркале отразились их лица: растерянно-неуверенное её и ласковое заботливое его. – В моих глазах ты всегда была самой-пресамой. Настолько хороша, что с ума из-за тебя днями и ночами схожу!
Люба разомлела, словно наивный неопытный котёнок, которого наконец-то погладил суровый хозяин. Юноша нежно обнял её, начал расстёгивать пуговицы блузы. Зеркало отражало влюблённую парочку, совсем юную, и приготовилось лицезреть страстную сцену.
Имир спустил блузу с плеч, поцеловал оголённые плечи, аккуратно приподнял русые волосы – и похолодел. На него бесстыже глазело несколько несвежих жёлто-фиолетовых кровоподтеков. Ясно было одно – это не ушибы.
В глазах его потемнело. Рывком он развернул Поспелову, не ожидавшую подвоха, спиной к зеркалу, и, не отпуская задранных кверху волос, отрывисто бросил:
– Что это?!
– Где? – Расслабленная поцелуями, девочка беспечно завертелась, пытаясь понять, чего парень от неё хочет.
– Вот! – Имир, возбуждённо дыша, еле сдерживая гнев, тыкнул пальцем прямо в синяки.
Люба наконец увидела пятна и потеряла дар речи. Мигом всплыла пьяная ночь на её день рождения, дискотека, чёрные тени придорожных тополей и влажные губы Дена. Подстава оказалась настолько непредвиденной и внезапной, что у изворотливой девчонки на уме ни оказалось для оправдания ни одного подходящего слова. Она взглянула в ледяные глаза разъярённого отличника и поняла, что попалась с поличным как кур в ощип.
– Откуда засосы, спрашиваю?! – Взбешённый брюнет по её реакции сразу просёк, что его догадки вернее некуда, и, пожираемый оскорбительной внезапной болью, жаждал пусть и жестоких, но честных ответов.
Тихоня, не видя иного выхода, робко заговорила.
– Случайно…
– Херня! – Цыган навис над ней, как палач над преступником. – Случайно кто-то засосал в шею?!.. Не ври мне, или я за себя не отвечаю! Гони давай имя!
– Я не виновата! – пискнула перепуганная девочка.
– Имя, чёрт возьми!
– Он сам это сделал! Втихую! Я не знала!
– Кто, мля?!
– Денис!
– Коробкин?! – Ибрагимов, чувствуя, что от услышанного теряет почву под ногами, звериным хватом сжал изменницу за плечи. – Чего молчишь, не пойму?! Отвечай!
– Да! – выкрикнула она, ощущая, как слёзы со стыда вот-вот хлынут градом из глаз. – Он! Я не знала!
– Не знала?!.. С хрена ли, грёбаный в рот, не знала ты, а?!.. Как таскаешься за моей спиной с Коробкиным, не знала?.. Какого хера, Люба?!
– Да не таскалась с ним я! Мы только друзья! Просто дружили!
– «Дружила» типа с парнем? С другом моего брата? И какого чёрта я об этом ни сном ни духом?! Почему никто о вашей всратой «дружбе» не в курсах? Скажи-ка, «подруга» хренова! Уметь ещё так ныкаться надо!
– Думала, ты знаешь!
– Да ну?!
– Мы давно дружим! Уже год! Я в гости к нему много раз ходила! Обои клеить помогала! Он на моцике меня в горы возил и к морю! Ничего лишнего!
Старшеклассник не верил своим ушам. В голове его гудело, рот пересох, глаза вылазили из орбит от потрясения из-за настолько подлого предательства. На лице перепуганной Любы, стоявшей напротив, отражалось лишь пустое удивление и оскорбительное непонимание того, что она сделала с ним, с его чувствами и доверием, с их отношениями.
– Удобно ты устроилась! И под дуру хорошо косишь! Хватит! – Имир, не помня себя от гнева, грубо отпихнул её. – Друзья, мля, не ставят на шее засосы! Ты гуляла со мной, преданно заглядывала в глаза, а сама параллельно мутила с Коробкиным! Ну и гадина же ты!
– Имир, пожалуйста!!! – взмолилась школьница. Слёзы брызнули из её глаз горючей волной. Она не знала, на что сейчас надеялась и как ей развернуть время вспять. Как всё исправить, если переступил за черту дозволенного, а назад дороги нет. Руки по привычке потянулись обнять бывшего любовника.
– Пошла ты! – старшеклассник с отвращением оттолкнул её. – Крутишь за моей спиной с моими же приятелями! Сначала Паша, теперь Ден! Впарила мне, что боишься матери, что хочешь быть вместе – враньё! Одно враньё! Он тебя тоже жарил, да?!
– Нет, Имир! Зачем же так?!.. Мы дружили, говорю правду! Не вру, отвечаю! Просто поцеловались на мою днюху! Случайно! Он меня на дискач в соседний город возил! Выпили лишнего, и Ден воспользовался…
Увидев, как почернел отличник, тихоня сообразила, что лучше бы ей заткнуться, чем продолжать сочинять на ходу. Оправданий её поведению не было и быть уже не могло. В таком состоянии она видела выдержанного Имира впервые. Будущий медалист в гневе был в тысячи раз страшнее, чем его повеса-брат.
– Праздновалас ним , значит? – Голос его охрип от настолько унизительной пощечины по мужскому достоинству. – Сказала же тогда, что у тебя дел по горло. Что не можешь со мной в ресторан пойти. И подарков от меняникаких тебе не надо. А с ним запросто в чужой город свалила? Ну ты и вертихвостка!
– Имир, пожалуйста, прошу, прости! – Люба зарыдала. – Я…
– Пошла нахер отсюда!!! – перебил её взбешённый юноша. – Выметайся вон! Из моего дома! Из моей жизни! И никогда больше не смей приближаться ко мне! Ненавижу!!!
– Имир…
– Катись! – Отличник схватил её за руку и грубо поволок по коридору. Выпихнув рыдающую тихоню за входную дверь, он захлопнул её с треском так, что окна в веранде задребезжали.
Поспелова уже спустилась босиком по ступенькам во двор, как дверь снова открылась и на асфальт, прокувыркавшись в воздухе, брякнулись её кроссовки, вышвырнутые с негодованием прочь. Люба подняла их, обулась и без промедления удалилась с территории проклятой бабы Ганны.
Глава 8
Было давным-давно за полночь. Серебряный лунный свет прокрался сквозь оконное стекло, чтобы оставить бледные свои блики на светлых обоях, старенькой прикроватной тумбе, выцепить из темноты тканный вручную половик. Осенний прохладный ветер врывался погостить в открытую форточку, колыхал занавески, освежал спальню.
Имир слышал, как крепко-накрепко дремал у стены напротив его непоседливый брат. Кровать повесы полностью утонула в глухом полумраке. Молодое тело, провалившись в глубокий сон, сладко посапывало да изредка что-то бормотало в забытьи себе под нос.
Отличнику не спалось. Сна не было ни в одном глазу. Ошалелые мысли буйным хороводом плясали в голове, вырвав его с корнем из привычного хладнокровия и непоколебимой выдержки.
Ссора с Поспеловой была ударом ниже пояса. Лёжа в кровати, казавшейся неудобной, в которой он ещё днём миловался с любимой, Имир всё плутал в думах и плутал, завидуя беспечному близнецу, видевшему, наверно, уже десятую дрёму.
Сэро был честен, когда говорил, что лицезрел брата плачущим всего два раза: в детском саду и в ожоговом отделении. Этой ночью Имир плакал в третий раз за всю свою короткую жизнь. Плакал тихо, незаметно, едва всхлипывая, пока соленые слёзы, что больно жгли чёрные глаза, текли тонкими ручейками по смуглому красивому лицу. Плакал отличник и радовался, что никто не увидит слабости, которую сдерживать не было никаких сил. Рухнули надежды и ожидания. Цыган в немом плаче злился и упрекал себя, что позволил оступиться и совершить настолько глупую ошибку.
Ясен пень, она его не любит. И не любила. Почему он так по-дурацки попался? Куда смотрел? Хотя понятно куда – ей под юбку. Нет смысла себя обманывать. Всё знал, понимал. Люба тысячу раз оставляла подсказки. Прямым текстом говорила, что не хочет ходить вместе, видеть рядом, морщилась, когда он её целовал. Притворялась обиженной безвинной овечкой, крутила хвостом. Удивительно, ведь брюнет в жизнь не принимал себя за идиота! Ну что ж, всё случается когда-нибудь в первый раз.
Он припомнил, как после каждой близости девушка хмурилась, отстранялась, пыталась скорее сбежать, отодвинуться или выставить его прочь. Она не тянулась за нежностью, не демонстрировала желание. Исключения случались, если находчивая ровесница увиливала от неудобных разговоров.
Имир с отвращением понимал, что сам шёл на поводу. Слепо верил, ждал. Щедро прощал капризы, нытьё, несостыковки в россказнях и неприкрытое враньё. Но засосы на шее простить было невозможно. Чистое самоубийство. Яд злости захлестнул с удвоенной силой, и парень, не в силах сдержать в теле приступ ярости, остервенело сбросил одеяло.
Наступив гордыне на горло, юноша признал, что милая, тихая, робкая, забитая Люба «божий одуванчик» способна без зазрения совести разыграть кого угодно, как угодно, когда угодно, без причины, без следствия – и он, к сожалению, приятным исключением не стал.
Поспелова променяла его на Коробкина. Унизительно. Оскорбительно. Имир считал себя ценнее и на порядок выше шатена. Денис удобен ей, понятное дело. Свой, светло-русый, «масть не испортит» – цыган поморщился, припомнив, как повеса пересказывал ему разборку с тихоней, спалив осенью её «дружеские» походы к Овчинникову.
Дена стесняться не надо – можно его показать мамаше, в обнимку с ним погулять по станице. Александра Григорьевна за родного примет и скандалить не станет. Правда, криминальная репутация семейства Коробкиных оставляет желать лучшего. Хотя… Может, едва Ден перестанет быть полезным, Люба избавится и от него, выставив всё в наиболее удобном для себя свете.
Брюнет прерывисто вдохнул побольше ночного воздуха в болезненно ноющую грудь и кисло усмехнулся. Толку от пятёрок в школьном журнале, от сотен прочитанных книг, если запросто попадаешься на удочку хитрой, изворотливой, лживой девчонки.
Нутром ведь чуял, что Поспелова зовёт в пустой дом, дабы насолить Сэро, использовать в качестве пощечины за ссору из-за придурошной англичанки. Что его выбрали на роль разменной монеты. И всё равно, блин, попёрся! Откопал чёртов торт, купился на голое шоу, развесил уши, обрадовался шансу, едва она позволила к себе притронуться.
Ну что ж, за ошибки пора платить. Юноша вытер красные, опухшие от слёз глаза и повернулся на бок. В черноте противоположной стены вдруг громко всхрапнул близнец.
Любе нравится держать других на короткой привязи. Не надо – оттолкнула. Понадобился – потянула за поводок. Захотела – притворилась недотрогой, на жизнь обиженной. Пока Имир её игры воспринимал за чудачества и девчачьи выкрутасы, она делала своё дело. Если Поспелова запросто использовала его в качестве наживки, то что исполнит с братом? Для неё это раз плюнуть, и оправдания себе хитрая бестия найдёт.
На ум выплыла сцена двухлетней давности. Восьмиклассник Сэро насмешливо поучает лучшего друга: «Любую можно купить за Чупа-чупс, Денисыч! Улыбнись, впарь в уши хрень, посвети капустой – и девка пойдёт за тобой за первый попавшийся угол! Думаешь, прям отплясывать надо? Хрен там плавал! Либо нравишься, либо нет. Приглянулся – своего не упускай!»
Повеса относился к девушкам, как к половым тряпкам, дабы доказать, что он не второсортный человек, а редкий эксклюзив, который сложно ухватить голыми руками. Ему нравилось унижать ровесниц, бросать после контакта, чувствовать себя значимым и непобедимым. Тем, кто не привязывается и в отношениях не нуждается.
Всё перевернул с ног на голову злополучный урок химии. Когда Сэро столкнулся с Поспеловой, то сразу зацепился. Налип, как и Имир, правда, на четыре годика позже. Отличник тихоню заинтересовать не смог, как ни пытался. Зато повесу нелюдимая школьница заметила, чем изрядно потрясла неудачливого второго брата. Завертелось-понеслось! Имир уступил, отошёл в сторону, но, помня «подвиги» близнеца в интригах с противоположным полом, держал руку на пульсе.
Имир прикрыл глаза. Воспоминания неслись туманным болючим шабашем. Вот год назад Сэро, увидев, как сбежавшая тихоня, воровато оглядываясь, пересекает мост, моментом срывается, бросает его и Пашу, чтобы нагнать беглянку.
«Кто бы мог подумать! Сэро мчится догонять! Обалдеть! Моя вина. Сам хорош. Не впарил бы,чья Поспелова дочь икакие отношения между нашими семьями, братан бы не попёрся налаживать контакт. – Имир огорчённо нахмурился. – Сам подсунул ему Любу! А потом постоянно его толкал ей в лапы!»
– Григорьевна – ещё та горилла бешеная! Дочке пискнуть нельзя! Я в ахере! Домострой голимый! Что за семейка дремучая? – впечатлялся повеса прошлой осенью, выдавив на щётку немного зубной пасты.
– Это чтобы нечистые на лапу засранцы до девчонки не добрались и в душу не нагадили! – Отличник вылез из ванны и укутал распаренное тело в банное полотенце.
– Даже и не думал! – картаво пробубнил Сэро ртом, полным пены.
– Верняк, что не думал! Сначала бы отжёг, а потом поминай как звали! Предки чуяли, что ты на девку глаз положишь, а потом додумаешься осквернить их бесценное сокровище…
Братья переглянулись и весело заржали.
– Да, есть и такие мамашки, братуха! – добавил умник. – Затуркают дочек, загоняют придирками и упрёками, лишь бы самим крепко по ночам спалось, а потом руками плещут, почему доченьке под сорокет, а ни замужества, ни внучков на горизонте!
Имир помнил, сколько они с братом обсуждали Любу. Сколько мыли кости Александре Григорьевне. Сэро, не зная о чувствах близнеца, щедро делился наблюдениями: высмеивал, ругался, плевался, глумился, не понимал. Будущий медалист внимательно слушал и не скупился на комментарии: отстаивал, пояснял, сочувствовал, стыдил – и тихонько направлял, предлагая увидеть каждую ситуацию под новым углом.
– Во дурная! С каждым днём всё веселее!
– Знаешь, почему она облюбовала чердак и подвал? – сухо ответил хохочущему брату отличник. – Потому что её с мальства запирали дома одну. На весь день. Ни телика, ни родни, ни компании. Ходишь по пустой огромной хате и кукуешь.
– Ну и что?
– Ничего, Сэро. Жаль, что наши тебя малым одного в квартире не бросали. Понятливее бы стал. Влезь в её шкуру – может, до чего и додумаешься!
Брат хмурился, примерял – и теплел. Имир лишь один раз не смог продавить его. Когда Сэро знатно охренел от её исповеди насчёт посоветованных матерью гулек за спиной предполагаемого олуха-муженька. Повеса категорически не принял никаких оправдательных версий в адрес товарного кассира и преисполнился навсегда к последней глубоким отвращением.
«Любу ты за Чупа-чупс не купил. Но тем не менее всегда чуял подвох. Видел гнилое нутро. Ловил чётко там, где был слепым я. Принимая тебя за чёрствый сухарь, я впаривал обратное, переубеждал, потому что жалел её и думал, будто знаю лучше. Хотя, мля, опять сам себе заливаю! Ведь всегда в неё верил! И ей верил, как ангелу Божьему. Идиот! – Юноша, не выдержав собственных эмоций, машинально сел в кровати. – Ты сразу просёк подлую фишку во имя сохранилова «светлой масти» и оправдывать не стал. Зато я обелил мамашку и выпутал дочку. Вот и получил заслуженную плату по счетам. Хорош, нечего сказать!»
Весь год, вплоть до роковой весенней встречи на обочине, Имир метался между Любой и Сэро. То не понимал, что между ними происходит. То подмечал взаимную симпатию и отодвигался в сторону. Обнаруживая, что повеса такой же поверхностный, равнодушный и ветреный, делал решительные шаги к Поспеловой – и натыкался на безразличие. Любе было пофиг на Имира, пока Сэро то клал на неё, то резко оживлялся и начинал мутить воду.
Отличник то боялся влезть и всё разрушить, то убеждался в обратном, действовал – и опять терялся. Выбрать брата – проворонить шанс на Любу. Выбрать Любу – нажить в брате врага. Сэро от прямых разговоров про чувства к ровеснице искусно отмораживался, оставляя близнеца с дурацким послевкусием неопределённости. А в растерянности Имиру пребывать как раз-таки не нравилось. По жизни прямой, жёсткий и напористый, он принимал мучительные решения, наступая себе на горло, – аккуратно подталкивал повесу к девочке, надеясь, что она будет счастлива, раз выбрала его шальную копию.
«Сколько раз я впаривал, мутил воду, типа это ты выбираешь Любу и шагаешь ей навстречу, только мол не признаёшься! – Имир лёг. Осеннего холода разгорячённое тело не ощущало. – Опять у меня забралимоё . Вечно мне не принадлежит то, что я больше всего хочу. Иногда понятно как белый день, что я тебя, брат,ненавижу . И завидую. Тебя не покалечило, как меня. Ты запросто светишь голой грудью, не паришься, не подбираешь манатки, девок на раз-два тащишь. Пусть мне не нужны все – только одна. И то мимо. Что ж! Сам кашу заварил – сам и расхлёбывать буду».
Из закоулков памяти показалась ещё одна сцена. Двор, навес. Сэро бьёт грушу. Имир отжимается на расстеленном одеяле.
– … корявая блевотина моргалы как выкатит! Пялилась так, словно сам Сатана к ней из пекла припёрся! Любка – в истерику! Тут следом это хрючево стадом прискакало! Нежданчик случился, однако! 10 «А» – психопаты отбитые!
– Ожидал чего-то другого? – Отличника вдруг осенило: – А почему эта дурашка вообще вас спалила? Вы же за колонной сидели, верно я услышал?
Повеса на секунду завис, изменившись в лице. Этого было достаточно.
– Значит, специально той чучундре слил вашу тусу, да? – усмехнулся Имир.
– Всего лишь на стуле качался и высунулся из-за колонны случайно…
– Не юли давай-ка! Намеренно спалил же! Результатом доволен?
– Ну, истерика «А»-шек не впечатлила. – Брюнет почесал мокрые от пота лохмы. – Всё пучком же закончилось! Не ссы, слышь… Ой, только нотации при себе оставь!
«Тебе, Сэро, не всё равно. И ей не всё равно. Она регулярно заводила песни о тебе. Я игнорил, а зря. Ясно было как дважды два, что Поспелова хочет выйти прямиком на тебя. Зачем?.. Зачем ей Ден?.. Зачем ей был нужен я?.. Чего вообще хочешь, Люба? Что за игру ведёшь?.. Ведь не дура. И не пустышка – иначе с тобой всё стало бы понятно куда раньше. Подарки не берёшь, помощь отталкиваешь. Ты, детка, сломаешь моего строптивого брата посильнее, чем Вероника. Рожки да ножки останутся».
От последних мыслей Имир резко взбодрился. Тело, распалённое жаром ярости и оскорбленного достоинства, будто нырнуло в прорубь леденящего открытия. Да, ему было больно. Да, раньше казалось, что Любу надо спасать, а Сэро – контролировать, сдерживать, направлять. Оказалось наоборот. Спасать надо Сэро от Любы. Срочно, быстро и аккуратно. Пока не получилась трагедия «Удальцова дубль два».
Поспелова, конечно, не Вероника. Она кое-что похлеще. Имир на своей шкуре вдруг понял, как больно было повесе четыре года назад. Что испытал близнец, когда его предала лучшая любимая подруга, а семья не поддержала и отвернулась. Чувство вины накрыло медалиста с головой.
«Теперь тебя подставил я. Подсунул Любу, которую хотел получить сам. Заигрался, и, оказалось, нагадил в первую очередь себе. Скажу правду, что спал с Поспеловой втихую, – мне каюк. Не поймёшь, не примешь, не простишь. Оставлю, как есть, – буду конченым гадом. В прошлом были уголовники, воровство, улицы, бродяжничество. Чего ожидать от Сэро в случае провала с Любой? Куда вынесет? Даже думать, мля, страшно! Опять его вытаскивать и пасти? Сколько моих сил было потрачено, чтобы он оклемался, вернулся на круги своя. Сколько энергии уходит, чтобы брат семью своими выходками в помоях не утопил. Я задолбался подчищать, заметать следы. Устал до смерти. Вроде и привык, а бесит! Дай ему волю, в каждой бы заброшке криминальный «подарок» оставил… Мёдом в заброшках будто намазано что братану, что Поспеловой! И чёрта не боятся, дурные!»
Голова, остывшая от неприятного прогноза, очистилась и протрезвела. Мысли уже не роились, а выстроились логическим рядом в цепочку решений, действий и событий. Сон понял, что свалить парня в дрёму этой ночью шансов нет никаких, и окончательно оставил юное тело в покое.
Любу надо убрать, пока Сэро не заморачивается и кладет на неё большой и толстый. Пока не всё запущено. Пока есть шансы для манёвра. Убрать тихо и безболезненно настолько, насколько это возможно. Как Имир ввел её в компанию руками брата, так и выведет, только уже без участия последнего. Быстро, подозревал отличник, не получится – Поспелова хорошо укоренилась. Но он и с этим разберётся. Думать надо, думать.
За окном потихоньку светало. Юноша, не сомкнувший за ночь глаз ни на секунду, облегчённо вздохнул, обрадовавшись рассвету, тихо встал, оделся, заправил кровать и вышел на пробежку, которую выполнял ежедневно в любую погоду. Во всей своей палитре чувств и эмоций будущий медалист трезво видел ещё кое-что важное для себя – зла Любе он не желал да и мстить по заслугам не хотел, несмотря на то что ему было чертовски, просто невыносимо больно.
Поспелова в эту же самую ночь, наоборот, спала поразительно крепко. Ей не снились никакие сны. Девушка тупо, едва сомкнув глаза, провалилась в чёрную бездонную пустоту, из которой с утра пораньше очень не хотела возвращаться в реальный будний солнечный день.
Тихоня ела-пила с обычным аппетитом, по-обычному собралась в школу, каменным глухим истуканом просидела, не проронив ни звука, за партой всю первую смену, ни разу не выйдя на перемену дальше кабинетов, по звонку свалила домой. Придя, залезла на кровать и не слезла с неё до самого позднего вечера.
«Это не я. Так не могло случиться! Это всё произошло не со мной. Меня там не было». Старшеклассница никак не могла принять, что попала в капкан из-за своего шалопайства, близорукости и пофигизма к чувствам других.
У неё не было ответа на вопрос, нафиг ей был нужен Ден.
Она не в силах была объяснить, какого чёрта всё прошлое время тратила на тоску по Сэро.
И тем более девочка не в состоянии была растолковать, зачем отталкивала Имира.
Немой ступор, в который впала Люба после ссоры с Ибрагимовым, продлился ещё один день. Внутренняя пустота потихоньку отступила, а недоумение от случившейся размолвки перешло в нарастающую тревогу.
Как скоро братья припозорят её на весь город? Сэро наверняка уже в курсе. Как он себя поведёт после её косяка перед близнецом?
Неужели на этом всё? Халява спокойного существования закончилась, и да здравствуй снова школьная травля? Что скажут соседи, мамины знакомые, жители города, в конце концов? Почему у неё в жизни вечно всё так сложно?
Столкнувшись с повесой пару раз в коридоре, Поспелова, изумившись, усекла, что он ни во что не посвящён. Сэро был прежним. Наглый, шутливый, он доброжелательно вглядывался в её хмурое лицо и недоумевал, почему приятельница не хочет рассказать о причинах своей нервозности.
Вскоре девушку ждало ещё одно удивительное открытие. Ныкается по углам, боясь выйти на свет Божий, и прячет взгляд от страха столкнуться с противником только она. Имир был спокоен и хладнокровен, как удав. Едва бывшие имели честь впервые после размолвки пересечься в школьном коридоре, то Люба, затравленная тревогами, обнаружила, что цыгану абсолютно пофиг. Брюнет не отвел красивых чёрных очей, не поменялся в лице – даже не поморщился. Лишь холодно, не моргая, уставился на неё. Ни ненависти, ни обиды, ни насмешки, ни тоски – ничего.
Отличник после ссоры не избегал встреч. Но и не искал их, желая зацепить, ударить, задеть, дабы привлечь внимание, как весною исполнял его разгульный брат. Прямой, открытый взгляд без оскорблённой злобы, без ядовитого мстительного блеска. Ни тени улыбки на лице: ни коварной, ни примирительной, ни приветливой, ни грустной – никакой вообще. Люба терялась в сомнениях и догадках, не понимая, о чём он думает, чего от неё хочет, зачем вообще смотрит. Чего ждать-то?
А она ждала. Сначала – расправы. Даже покусилась на гнилой обрывок верёвки во дворе, но, взбираясь, соскользнула с ветки орешника и больно треснулась задом о землю. Потом повадилась грезить, что умник подойдет за примирением первый.
Имир должен был её простить! Просто обязан! Ну чего ему дуться, в конце концов? Зачем своевольничает? Она же логично ему всё тогда объяснила! Выпендривается, что ли? Непонятно, беснуется или нет. Какого чёрта пялится и молчит? Что за издевательство!
Люба недоумевала, мучилась. Василий Михайлович всегда маму прощал, что бы она ни исполняла – любые её выходки. Это нормально и правильно со стороны мужчины, так ведь? Любовь разве не такая? Неужели Имир не любит? Получается, наврал?
Прошла ещё неделя, и недоумение переросло в злость. Ибрагимов оказался перед ровесницей виноватым во всех смертных грехах, строптивым зловредным потребителем её души и тела. Устав недоумевать, злиться и метаться, поняв, что ни наказания, ни травли, ни расправы можно не ждать, старшеклассница успокоилась, остыла – и затосковала.
Тоска стала для девушки на семнадцатом году жизни совершенно новым чувством. Ни терзания по Сэро, ни страдания из-за изгойского положения в 10 «А», ни уныние из-за невозможности быть среди ровесников своей – ничего из ранее изведанного не походило на то, что клубилось внутри её груди и сводило с ума.
Шаг за шагом Поспелова прокручивала в мыслях их ссору: выражение лица Имира, его позу, жесты, мимику, слова. Всё было будто недосказанным. Тихоня не слышала учителей, родных, не могла читать книги, не обращала внимания на суету вокруг – ум занимала только неожиданная перепалка из-за пресловутых поганых засосов, когда она, вдруг потеряв рычаги управления, перестала рулить отношениями.
«Даже не ударил. Почему? – переживала девушка. – Лучше бы врезал! Так бы было всё понятно. Думаешь ли ты обо мне? Или любовь прошла – завяли помидоры? Какого хрена я вообще из-за тебя парюсь?!»
И действительно – какого? Поспелова так мечтала избавиться от Имира, так упрямо грезила его близнецом, втихаря пускала слюни по Денису, но при всём этом вменяемых объяснений своему новому состоянию подобрать сейчас всё равно не могла.
Если бы Имир замахнулся, распустил руки, у Любы нашлось бы гораздо больше поводов пожалеть себя, пострадать от поворотов внезапной горькой судьбинушки, а заодно избавиться от анализа своих поступков и вытекающего из этого самобичевания. Но Ибрагимов повёл себя нестандартно, совсем для неё не знакомо. Это девочку пугало, путало, сбивало с панталыку.
Пришла очередь Любы вспоминать все мгновения, пересечения, встречи и разговоры, что случились между ней и отличником. Она думала, разбирала и приходила к новым и новым выводам.
Имир за год знакомства ни разу её не унизил, не ткнул носом в недостатки, не распустил руки, не высмеял внешний вид или образ жизни, не попрекнул, не солгал. То, что с лихвой позволял Сэро, от отличника не перепало ей совершенно. И Люба по неразумению, привыкнув с детства получать тычки да пинки, приняла такое отношение за слабость.
«В нашей паре трындела я одна. Ты слушал и поддерживал, а я, дурёха, наглела и крепче взбиралась на твою голову. Каких сил тебе, Имир, стоило выдерживать мою болтовню изо дня в день? Как ты мог быть настолько терпеливым? Да родная мать в жизнь не слушала меня дольше, наверное, десяти минут! Господи! Кажется, я скучаю».
В конце августа парочка на крыше сарая глазела на темнеющее небо, на котором бледными огоньками загорались холодные звёзды.
– Как ни объясняй, стоит на своём! – скулила тихоня, положив голову юноше на плечо. – Упрямая, как ишак! Вчера у Лосевых опять шантрапа бухала! Пипец полный! Я в сортир выйти боялась, потому что через рабицу алкашня пялилась так, будто бесхозную цистерну с водярой спалила! Говорю: «Когда забор нормальный сварим?» А она мне, знаешь, что?.. «Нет смысла», бла-бла! «Лоси дырочку просверлят, чтобы следить, а мы и знать не будем». Типа «хоть видим, что соседи у себя на участке воротят»… И на кой оно надо, бухой цирк изо дня в день лицезреть?
Имир, рассмеявшись, поцеловал её в макушку.
– Люба, ты не перекроишь маму, не переделаешь. Она видит мир, как привыкла. Каким его знает, как умеет.
– И в чём проблема разуть глаза пошире?! – перебив, психанула сверстница.
– Ни в чём. Смотри. – Отличник показал подруге надкушенное яблоко. – У него ни один бок на другие не похож. Так и взгляд на мир. Смотришь на яблоко с этой стороны – румяной и гладкой – и кажется, будто мир соблазнительный и вкусный. Кто-то пялится на хвостик от ветки – и видит глубину, в которой, если спуститься, можно найти семена. А твоя мама глазеет, к примеру, вот сюда!
Юноша подсунул плод поближе к Любе.
– Разглядела? Червоточина!.. Вот и Александра Григорьевна её нашла, таращится туда и таращится. Дрожит со страху, боится, но и взгляд оторвать от лунки не может.
– Почему?
– А вдруг червяк-подлюка выскочит, схватит острыми зубищами и утащит в дупло?
– Ах-ах-ха! Проще свалить и пялиться в другое место!
– Тебе проще, а старших не перекроить. По своим предкам сужу. Знаешь, каких усилий стоило Сэро нашу маму убедить на рынке торговать? И представить не сможешь! А моя-то мать помоложе твоей лет на двадцать!
– Значит, твоя всё же захотела!
– Захотеть – одно. А вот решиться, Люба, другое! Не суди свою маму. Если она выбирает искать беду в гнезде червя – значит, было за спиной немало плохого опыта.
Имир оказался единственным верным слушателем не только её грустных исповедей. Ему девушка доверила мамины детские воспоминания, которые до этого бережно хранила в своей душе. Брюнет искренне сочувствовал Александре Григорьевне, послевоенному ребёнку, потому что понимал, отчего женщина видит мир сквозь кривое грязное зеркало.
Очнувшись, Поспелова вздрогнула. Панцирная сетка заскрежетала. «Ну и ну! Кряхтит, как старая бабка! Сколько лет развалюхе? Точно в предки мне годится! Как мы с Имиром умудрялись на древней черепахе не создавать шума?» Школьница крепко обхватила себя руками. Она соскучилась по объятьям цыгана, по его нежным прикосновениям и ласковому взгляду.
«Было столько возможностей узнать тебя, расспросить, выпытать, разговорить! Но я не задала ни одного вопроса. Ни разу не спросила тебя о тебе. Почему? Что за помои бултыхались в моей черепушке? Такой был жирный, смачный шанс стать первой, кто смог бы заглянуть в тёмные уголки твоей души, а я палец о палец не ударила! Детство твоё?.. Нафиг! Так, какие-то обрывки да крохи, которые ты едва успел вставить в моё пустозвонство. Жизнь в Сибири? Тоже ни хрена!.. Семья, родня, друзья? Опять хрен там плавал!.. Да что ты за эгоистка, Люба?»
Ибрагимов ничего сверстнице не навязывал, не диктовал, не контролировал. Комментарии толком не отпускал. Даже советы не выдавал без её просьбы. И тем не менее Люба напрягалась, едва парень появлялся в радиусе видимости. Старшеклассница неверяще замотала головой, потому что вдруг дошло: она избегала Имира не после их первой близости, а как только они познакомились.
Холодный жёсткий юноша всегда её неуловимо нервировал. Отталкивали и пугали его целеустремлённость, вера в собственные силы, умение дать отпор, не выходя за нормы приличия, культурная сдержанность, за которой угадывалась взрывная сила пороховой бочки. Имир появлялся – и Люба, даже будучи откровенной, никогда не была с ним честной до конца. Девичья натура пряталась, зато вылазил то болтливый несмышлёный ребенок, то капризная недотрога, то обиженная горемыка, то истеричная интриганка и лгунья. Таким неприглядным боком она не поворачивалась ни к Сэро, ни к Денису, ни к Паше.
«Я тебе не доверяла. Ждала, когда подставишь, предашь, выкинешь гадость. Бросишь курам на смех. Сложно поверить, что яркий, талантливый, умный, красивый Ибрагимов выбрал убогую Поспелову искренне, от чистого сердца. Хрень! Таких, как я, не выбирают!Не заслужила . Ни один мальчик ничего мне никогда не давал, кроме ушата отборного гавна… Сэро постоянно угорал. Ден, едва познакомился, с ходу лапы распустил. Паша был вроде ничего, и то подвёл под монастырь. Неужели ты с самого начала был добр и честен?.. Не может быть! Не верю!» – Люба прижала к себе колени, обхватила их руками и заплакала навзрыд.
– Слушай, – ответил ей Имир, когда услышал исповедь про отстойный новогодний праздник в седьмом классе. – Нас с братом не было ни на одном школьном дискаче. Поверь, если бы мы туда припёрлись, я бы, сто из ста, пригласил тебя на медляк!
– Правда?! – охнула школьница.
– Железная! – твёрдо заверил он и поцеловал её в щёку. – Разве можно позволить красивой девочке стоять одной у стены? Тем более когда она мне нравится!
– Хочешь сказать, ещё в седьмом классе нравилась?! – очумела от открытия сверстница.
– Уже сказал. И много раз. Не слушаешь меня, Люба!
Рыдания перешли в конвульсии. Имира не хватало. Не хватало его поддержки, пересказов, увлекательных умных разговоров – всего того, от чего она старалась избавиться любыми путями.
«Ну что ж, Поспелова! Желания сбываются! Довольна? – девушка громко высморкалась, задыхаясь от слёз. – Довольна, спрашиваю, дура? Или нет?!.. Он всю хату твою перечинил! Кран на летней кухне отремонтировал, колонку раскачал, крючки прикрутил, балки поприбивал в курятнике. Сколько Имир звонил, пока был в отъезде, а? Чего выпендривалась, брехала, а теперь ноешь?!.. А сколько раз приглашал гулять, помнишь? Сколько помощи предлагал? Всё было не так! Как обнять тянулся, а ты отпихивала? Зачем, Люба, зачем?»
Сожалея, тоскуя, ругая себя последними словами, школьница умудрилась вляпаться в дурацкую заварушку, которая оказалась теперь не к месту, ведь момент был бесповоротно упущен.
Поспелова Любовь, не вовремя потеряв голову, запоздало втрескалась без памяти в Ибрагимова Имира и наивно решила во что бы то ни стало вернуть его любовь, которую сама же и предала.
Глава 9
Расценивая молчаливый взгляд брюнета за шанс реабилитироваться, тихоня не догадывалась, что он уже начал шахматную партию.
Денису была дана чёткая установка не приводить на тусовки ни истеричную сумасбродную Ленку, ни слабую характером Наталью. Коробкин воспринял указку достаточно спокойно: обе порядком ему приелись. Шатену не пришла в голову мысль, что от девчонок избавляются, дабы у его новой избранницы не было шанса притащиться в компанию через подружек.
Одному из пацанов третьего круга, что имел неосторожность замолвить о своём интересе к Любе, отличник ловко присел на уши, аккуратно и тонко посоветовав взять симпатичную ровесницу на абордаж. Парнишка, не смекая по простоте душевной, что его пускают в расход ради шкурных интересов, обрадовался зелёному свету от самого Имира, не вкуривая, чтоб его спишут со счетов, едва он замутит с тихоней.
Расчёт умника был хоть и продуман до мелочей, однако прост до смешного. Пока Сэро наслаждается сентябрьскими погожими деньками, незаметно точечно дуть в слуховые отверстия близкого и не очень окружения, что Поспелова неприкасаемой персоной быть перестала. Мол, выпускница больше не протеже, не подружка, не фаворитка – можете не танцевать на задних лапках, а тихо пятиться назад да побыстрее, пока немилостей от Ибрагимовых не отхватили. Свести с Любой выбранного мальчика для битья, объявить их как пару, не получившую благословения от верхушки, да выставить вон из тусовки от греха подальше, пока повеса не очухался и не сообразил, что к чему.
Имир, зная, что его задиристый брат Любин «выбор» пацана из третьего круга с тормозов не спустит, считал дело логичным и почти завершённым. Выберет ровесница лохудрика или не выберет – дело третье. Главное, молву пустить. Тихоня вылетит вон и при этом особо не пострадает, гордый Сэро найдёт новую игрушку для развлечений, Коробкин заметит увядший интерес авторитетного другана и тоже отвалится – все разойдутся по углам, а отличник сможет под шумок спрятать свою грешную интрижку с глаз долой. Он не собирался идти на попятную. Малейшая слабость могла стоить ему слишком многого. В разы больше, чем фатальная апрельская ошибка пойти на поводу у потаённых желаний, связавшись с Любой.
Поспелова, бездумно греясь о нелепую надежду помириться, начала искать с Ибрагимовым встречи. Несколько раз улыбнулась при пересечении в школе – он не ответил взаимностью, всё так же одаривая её равнодушным спокойным взглядом. Это её озадачивало и сбивало с толку. Старшеклассница, задолбавшись метаться в сомнительных предположениях и догадках, отважно решила сделать первый шаг навстречу примирению.
Побаиваясь, что подойти напрямую в школьном коридоре и завести разговор – идея, чреватая нехорошими последствиями, Люба начала выслеживать его с утра пораньше. Она помнила, что братья по очереди водят Яроша в садик, – более подходящего случая выловить юношу для беседы тет-а-тет не найти.
К её досаде, возможность столкнуться с Имиром долго не выпадала. Прячась в тени деревьев, девушка огорчённо наблюдала, как близнецы идут в школу то вместе с младшими сестрами, то в шумной пацанской компании. Будто назло отличник прекратил ходить на учёбу один, хотя в прошлом году предпочитал именно этот вариант.
Школьница уже было отчаялась, но в одно погожее свежее утро ей всё же выпала удача. Увидев издалека, как Имир со своей улицы движется к её нычке – сам, без брата, без родни, без свиты, без велосипеда – уверенной осанистой походкой, старшеклассница шустро выскочила из засады и встала так, чтобы он её заметил.
«Да пёс бы вас, вонючек, побрал!» – психанула она, когда брюнета, собравшегося переходить дорогу, окликнули из-за угла два малознакомых ей пацана. Настроение мгновенно упало в ноль из-за рухнувших надежд, едва успевших воспарить. Глаза брызнули слезами досады, когда троица прошагала мимо на отдалении в пять шагов. Подтирая солёный водопад, текший по-предательски бесконтрольно, девушка конвульсивно засопела и, сгорбив плечи, поплелась в противоположную сторону, расстроившись из-за украденного долгожданного шанса.
– Пацаны, идите сами! – Донёсся до неё громкий бархатный голос. – Я вас потом догоню. Забыл кое в чём до конца разобраться.
Не поверив своим ушам, Люба обернулась. Парни удалялись прочь, а Имир, стоя на краю тротуара в непринуждённой позе, пристально смотрел на неё.
Поспелова сначала застыла в ожидании, но вскоре допетрила, что брюнет по направлению к ней из принципа не сделает и шага. Тогда она робко замельтешила навстречу, надеясь зарёванным видом не вспугнуть нежданное везение.
Подойдя, старшеклассница остановилась в оцепенении, страшась лишний раз вздохнуть. Ибрагимов, на расстоянии вытянутой руки, такой близкий и такой далёкий, глядел на неё, перепуганную несмелую дуру, всё так же равнодушно-спокойно. В чёрных глазах его по-прежнему не было ни тепла, ни ненависти, ни тоски, ни презрения, ни радости встречи – ничего.
Люба, очумев, не смогла выдавить и звука. Слова, заранее заготовленные и подобранные, вылетели из её русой головы. Тихоня ждала, что первым заговорит отличник, но нет. В безмолвии бывшая парочка простояла добрых пару минут, затем цыган, не собираясь играть в затяжную молчанку, невозмутимо развернулся, чтобы пойти дальше своим путём.
– Имир, стой! – хрипло крикнула сверстница, поняв, что её последний шанс собрался свалить прочь и поблажек больше давать не собирается.
Юноша затормозил, встал боком.
– Не уходи!.. Пожалуйста! – Поспелова умоляюще потянулась к нему всем телом. – Я соскучилась…
Брюнет едко усмехнулся.
– По Коробкину?
– Нет. – Девочка опешила, будто облитая ушатом колодезной водицы. – По…
– Сэро? – ледяной голос Ибрагимова остудил её ещё жёстче.
Слёзы опять брызгами фонтана полетели из девичьих глаз.
– Зачем ты так?
– Как?.. Реальность не нравится? Так вернись в неё уже, будь добра! Разговор закончен?
– Нет, я…
– Тогда переходи к делу и не трать зря моё время. Не хочу опоздать на алгебру.
– Почему ты такой грубый? – Люба неверяще покачала головой, чувствуя, как ожидания сменяются разочарованием. – Мы ведь раньше так хорошо общались!
– Было, но прошло, – хмыкнул Ибрагимов. – Теперь для этого нет никаких причин.
Ровесница, собрав волю в кулак, вдохнула побольше воздуха для храбрости и выпалила:
– Имир, пожалуйста, дай мне последний шанс! Понимаю, что сильно обидела тебя, но, честное слово, у меня с Коробкиным ничего не было! Мне плохо без тебя. Все мысли – с утра до ночи – заняты только тобой! Мы же можем быть снова вместе?
Теперь вздохнул брюнет – глубоко, протяжно – но не для храбрости, а от еле сдерживаемого скепсиса.
– Люба, если ты не поняла менятогда , в моём доме, когда была поймана с поличным, то объясню заключительно, чтобы больше не беспокоила. В нашем разрыве нет последнего шанса. Измену не прощают. Если для тебя тусы с Деном за моей спиной – это «ничего не было», то не вижу никакого смысла продолжать диалог.
Школьница поспешила оправдаться, перепугавшись не на шутку:
– Просто тогда…
– Я не закончил! – обрезал её юноша. – У меня нет обиды. Обижаются дети.
Поспелова взглядом, полным надежды, вытаращилась на него.
– А я злюсь, – продолжил он. – Злюсь, что выбрал девушку, которая вытерла об меня ноги, не оправдав моего доверия. Злюсь от факта предательства. Злюсь, что пустил тебя в свой круг общения, в свой дом, в свою семью. И я не знаю, когда эта злость пройдёт, когда отпустит. Наверное, только если ты окончательно исчезнешь с глаз моих долой.
Услышав последние слова, старшеклассница пугливо сглотнула. В горле зароился комок жгучей досады и приготовился рвануть новой порцией конвульсивного плача.
– На то, что тебе плохо без меня, знаешь ли, как-то похрен. Потому что не верю. И поверить уже не смогу. Быть нам снова вместе невозможно никак – третий раз одну и ту же песню объяснять не буду. Всё кончено. Сейчас я разговариваю с тобой по-хорошему, потому что рассчитываю закрыть раз и навсегда тему наших отношений, но моё терпение не безгранично. Прекращай прятаться в кустах и выслеживать меня на пути в школу. Неделю по утрам за твоим силуэтом наблюдаю. Будешь устраивать ещё попытки навешать мне лапшу на уши – размажу при всём честном народе и не поморщусь. Ты умна, так что сделай выводы и тупо держись от нас с братом подальше, пока я не превратился в твоего открытого врага. Ах, да! Прекрасно знаешь о своём косяке, всё понимаешь, только дурочкой прикидываешься потому, что вход к моим приятелям заказан. Верно?
– Вообще-то нет, – удивилась Люба, размышлявшая о компании Ибрагимовых совсем в другом ключе. – Я ожидала, что ты, Сэро и ваши дружки набросятся на меня после ссоры, начнут гнобить, кидаться, оскорблять. Остаться на плаву в тусовке не планировала.
– Оно даже и к лучшему. – Имир холодно улыбнулся и добавил: – Значит, записала нас с братом в придурки и дикари? Здорово, слов нет.
– А мы с тобой можем остаться друзьями, как раньше было? – спохватилась отчаявшаяся девушка, решив выжать безнадёжный шанс до конца.
– Нет! – отрывисто бросил, потемнев, отличник. – Мне не нужнытакие подруги! Которые врут. Специально не подходят к трубке, когда пытаешься дозвониться через соседей. Избегают на людях и держатся на расстоянии. Спирают свои выкрутасы на вредных предков. Сочиняют тысячи отговорок, лишь бы от меня избавиться!
Едва успокоившись, тихоня опять страдальчески заревела.
– Зачем я вдруг стал нужен тебе сейчас?! Сэро нагнуть хочешь? Изначально тебе нравился брат, так?.. Только им интересуешься, сколько помню!
– Неправда!!! – заорала, рыдая, Поспелова, испытав невыносимый укол совести, хотя была сейчас честна как никогда: повеса её мысли больше не тревожил.
– А что же тогда правда? – равнодушно продолжил Ибрагимов, не обращая внимания на её истерику. – Денис? Его-то прятать от предков не надо! Масть не испортит!
Услышав знакомую до оскомины фразу, школьница побелела как мел.
– Имир, пожалуйста… Не надо! Мамину бредовую идею я сама больше всего на свете ненавижу! Понимаю, что нет мне прощения, что непоправимо оступилась… Но если бы мне было плевать на наше прошлое, я не искала бы с тобой встреч. Если дашь шанс всё исправить, то докажу, что действительно дорожу нашими отношениями… – Губы предательски задрожали, едва она решилась выдавить искреннюю фразу, с которой давно неприлично опоздала: – Я тебя люблю!
С лица парня мигом слетело отстранённое равнодушие. Отличник почернел от гнева и злости.
– Бред сивой кобылы! – вспыхнул он. – Не мели ерунду!
– Это правда! Пожалуйста, поверь мне!
– Ага, конечно! Не смеши, будь добра! Нашла лоха за ломаный грош! Когда любят по-настоящему, так не поступают!
– Я ошибалась! Тупила! – взвизгнула она в ответ. – Мне казалось, что ты используешь меня и в любой момент кинешь, если поинтереснее девочка подвернётся!
– Вот как?! – Ибрагимов, нахмурившись, сделал шаг, навис над ней грозной тенью и ядовито процедил: – Поэтому кинула меня сама? Первая. Подло и грязно.
На это замечание у неё слов не нашлось. Старшеклассница тяжело задышала, понимая, что аргумент крыть ей нечем. Брюнет тоже замолчал. Подростки смотрели друг другу в глаза, и если один считывал напротив отражение мук совести и крика вины, то другая – горькую неприглядную правду о себе настоящей.
– Слушай. – Люба, собравшись с силами, продолжила тяжёлый разговор, пока он имел место быть. – Я дура на всю голову, согласна! Вела себя некрасиво. И с моими поступками всё понятно. Меня сложно простить и принять. Да и исправлять что-либо поздно. Имир, поверь, мне невыносимо стыдно перед тобой! Ещё хочется провалиться под землю, потому что не знаю, как тебя переубедить, но безумно этого хочу. Хочу быть вместе. Прошлое доверие не вернуть. Но ты можешь дать мне шанс выстроить новое, доказать, что я заслуживаю место твоей девушки. Я оступилась. Но ведь в мире нет ничего непоправимого, правда? Сам же не раз так мне говорил! «Работаем с тем, что имеем», помнишь?.. Дай мне последний шанс, Имир, потому что без тебя быть я уже не смогу! Всё изменилось. И для нас, и конкретно для меня.
Юноша нахмурился, посмотрел на дом, подле которого они стояли. Маленький, низенький, обросший плющом, он прятался за плотным деревянным забором, скрывавшим и небольшой уютный дворик, и пёстрый палисадник, и высокие кусты плетущихся роз. Здесь жила опрятная старушка, не иначе! Из обитого марлей распахнутого окошка долетал манящий запах оладушек.
– Хорошо, – вдруг произнёс будущий медалист, разрезав, словно ножом, сгустившийся от напряжения сентябрьский воздух.
– Правда?! – Тихоня приподнялась от радости на цыпочки.
– Да. Потешу твои надежды. Если выполнишь два моих условия.
– Какие? Говори! Всё исполню! – опрометчиво выдала она.
– Первое. Рассказываешь Александре Григорьевне о наших отношениях всю подноготную от А до Я. Что была у нас в гостях много раз, что дружишь со мной и братом уже год.
– Имир, ты же знаешь… —Испугавшаяся девочка несмело начала пятиться. – Как мама…
– Знаю. Не сомневался, что ты, едва услышишь про свою мать, дашь заднюю. – Отличник язвительно усмехнулся. – Всё?.. Чистая и большая любовь, о которой ты щас истошно трубадурила, закончилась, да, детка?
– Не в этом дело, блин! Как ты не понимаешь?!.. Она меня убьёт!
– Это твои трудности. Сделай так, чтобы не убила. Если, как говорила, «любишь», то подберёшь слова искренне объяснить родной матери, что спала с цыганом всё лето прямо у неё под носом. И не пытайся меня облапошить, Любаня! Не вижу никакой проблемы навестить Александру Григорьевну в товарной кассе и проверить тебя на честное пионерское.
Девушка в ужасе уставилась на Ибрагимова, но, столкнувшись с его бескомпромиссным взглядом, смекнула, что поблажек ей не светит.
– Если встречаться, подруга, то в открытую. Когда я могу спокойно зайти в гости, сесть за стол с твоими предками как парень, жених и будущий муж, а не бегать позорными зигзагами через крапиву. По горло сыт!
– Меня из дома выгонят…
– А мне чхать, – сухо откликнулся ровесник. – Ну и тогда, раз трясешься за свою честь непорочную, к месту будет второе условие. Заберёшь документы из школы.
– Зачем?! – переполошилась она. – С ума сошёл?!
– Я сошёл?! – Брюнет зло рассмеялся. – А кто весной и летом красиво мне в уши плёл, что горит желанием праведным свалить из села подальше?! Мол, без разницы, где учиться: в ПТУ или в техникуме – лишь бы стариков больше не видеть! Нафиг типа вуз, когда год с бешеной мамкой под одной крышей смерти подобен! Твои басни были?!.. И что в итоге? Лето пролетело, а ты, брехуха, как штаны протирала в школе, так и трёшь по-прежнему! Вот и исполняй обещания, трусиха!
Имир взглянул на часы.
– У тебя неделя. Встретимся здесь же, возле этого дома, в это же время. С твоей стороны – результаты. С моей – так и быть, можешь дальше тусить в компании, общаться с Сэро и хомутать Коробкина, раз он тебе понадобился.
– В смысле, тусить?! – ошалела Поспелова. – Речь шла о нас!
– Не шла. По крайней мере, от меня. Как девушка ты мне уже не интересна ни в каком виде. Сделаю честный вид, что ни ссоры, ни отношений не было, если выполнишь условия. Либо так, либо больше не приближайся. Убью.
Старшеклассник развернулся и без экивоков пошёл прочь. Люба, остолбенев, долго провожала его тревожным взглядом, не понимая, как выполнять самоубийственные предъявы. Сдавать назад она не собиралась, несмотря на сумасбродство поставленных ультиматумов, откровенную их вредоносность и жалкий, рабский итог от выполнения, потому что глупо надеялась повернуть всё вспять. Цепляясь за иллюзии, легкомысленная девушка бездумно оставила без внимания как изменившееся настроение отличника, так и его новое отношение к ней.
Ибрагимов догнал товарищей, ждавших его на лавочке в начале другого квартала. Парни продолжили приятную беседу, но брюнет, болтая лишь для видимости и слушая вполуха, всё размышлял о Любе.
Имир знал, что его условия жестоки, но тихоня доверия больше не вызывала и вызвать не могла. Не желая снова попасть в коварную девичью ловушку на живца, юноша тем не менее ещё хотел присвоить себе лакомую сверстницу со всеми потрохами, лишив её напрочь возможности в будущем снова взять над ним верх. Отличник уверенно собрался даже, если Люба всё-таки проявит храбрость и справится, обеспечить полностью её содержание в другом городе, пока она будет готовиться к поступлению, учиться и становиться на ноги, если старшие Поспеловы конкретно рыпнутся на дыбы из-за их подпольного романа.
Благо, что Имир, примерный ученик образцового поведения, жгучий красавец, талантливый спортсмен, бесспорный претендент на золотую медаль, гордость школы № 7, по уровню потайных грязных скользких доходов не только не уступал своему проворному наглому брату, а даже значительно превосходил его.
Глава 10
Слепая, нежданно свалившаяся влюблённость лишила юную Поспелову доброй трети инстинкта самосохранения. Последний его жалкий остаток всё же притормозил старшеклассницу на опасном скользком пути разговоров с матерью. Порядок выполнения условий от Имира она решила поменять местами, дабы подвести неподготовленную мать от меньшего зла к большему.
– Сдурела, Любка?! – вспылила товарный кассир, едва несовершеннолетняя дочь с размаху бухнула на её усталую голову свои блаженные планы. – Белены, что ли, объелась?!.. Как до такого бреда можно додуматься только было?! Год учиться осталось! Не для того я тебя, баранью остолопину, десять лет канифолила, чтобы дешёвая шкура твоя по ПТУ зассанным болталась!
Женщина, выпавшая в осадок от спонтанного заявления отпрыска, надулась грозной бочкой, готовая защищать бесценный одиннадцатый год обучения в школе № 7 любой ценой. Девочка, подняв ничего не подозревавшей матери давление своим громким требованием, понимала, что быть войне, и смело приготовилась драться до последней капли крови.
Между ними никогда не было разумных спокойных диалогов, в которых подросток могла бы отстоять свои желания – не то что предъявить. На Солнечном 27 единственно правильной, неоспоримой являлась позиция старшей Поспеловой. Любое противное мнение, неповиновение или, сохрани Боже, тщедушная его попытка карались в зародыше – беспощадно, остервенело, без права на помилование.
Шура в семейной вотчине выстроила настолько радикальный тоталитаризм, что взбалмошное заявление несмышлёной школьницы вырвало у неё почву из-под ног. Люба, её замечательная послушная Люба, вдруг хочет уйти из школы! Бросить всё да исчезнуть в никуда! Почему? Как? Зачем? Ведь ничего не предвещало беды. Девочка училась, примерно себя вела. Что пошло не так? Огорошенная, перепуганная, Александра, не умевшая, да и не желавшая вести конструктивные диалоги, взаимовыгодно договариваться, идти – Господи упаси – на компромиссы, была взбешена до безобразия.
Бразильский страстный сериал, чьего продолжения кассир этим вечером трепетно ждала пуще манны небесной, оказался позабыт-позаброшен. Василий, оставшийся на ж/д в ночную смену вместо выходного коллеги, в назревшем семейном балагане участвовать никак не мог. Да и зачем? Григорьевна обходилась без помощи малахольного мужа, когда продавливала безжалостным паровым катком домашние интересы.
– Что плохого в ПТУ? – поспорила девочка. – Закончу, смогу работать по специальности и одновременно учиться на заочном в вузе! У меня будет две корочки!
– Бредни собачьи! Откуда понабралась их дурья твоя башка?! – Женщина подскочила с дивана, не заметив, как измученный пульт от телевизора, перемотанный скотчем, жалобно треснулся об пол. – А-а-а, знаю! От подружки-шалавы понахапалась гавна всякого! С кем поведёшься – от того и наберёшься! И как скоро мне ждать, когда ты прошмандовкой по помойкам побираться будешь?
– Нет у меня в подругах никаких шалав! – вспыхнула тихоня, задетая за живое, приученная оправдываться с незапамятных времен за несовершенные грехи.
– Прям-таки нету?! А вульгарная лохудра с красными патлами? Сразу видно, подстилка кабацкая!
– Ната нормальная! В институт сама поступила! Школу хорошо закончила! Стипендию получает! Зачем наговариваешь? Вечно тебе из моих подруг никто не нравится!
– Выбирала бы нормальных – слова бы поперёк не сказала! А то всё отребье домой тащишь! В приличных семьях девочки шваль десятой дорогой обходят, а ты одну шушеру паршивую собираешь! Что Лыткина со своей толстой мамкой озабоченной, что шлюха Наташа! Одна Виноградова нормальная, и то с тобой якшаться не стала, потому что цену себе знает! Казачка всё-таки породистая, достоинство ронять не хочет! А ты к босоте голожопой липнешь! Бросить школу она размечталась, морда кобылья! Я тебе брошу, шавка сиволапая! Идиотка малахольная! Мозги курячьи совсем прогнили! Когда скурвиться успела?!
– Хватит обзываться! – заорала Люба, распалённая праведным гневом, не выдержав лавины оскорблений. – На себя посмотри! Учиться в школе я не буду! Ненавижу и свой класс, и Бортник, и нашу станицу! Один уроды вокруг! Сказала, свалю – значит, свалю отсюда!
– Да кто тебя любить-то заставлял, ослина пустоголовая?! – Хозяйка, изогнувшись, подпрыгнула зверем к ней. – Твоя задача – учиться, а не любови искать! Не пущу никуда! Не думай даже! Кому ты, каракатица, будешь в том ПТУ нужна?! Щас школу бросишь с дури, потом локти кусать будешь, только не достанешь! Лишь бы деньги родительские зря потратить да кровь мою пить!
– Наоборот, радуйся, что сдриснуть из хаты хочу! Всё равно бы через год сбежала восвояси, а так завтра с утра пораньше ноги моей здесь не будет! Некому станет денёчки твои старческие портить! Заживёшь без меня припеваючи!
Железнодорожница позеленела от озвученной перспективы. Даже призрачная возможность потери контроля над ребёнком, зависимым и подчинённым, вгоняла её в мученическую тоску.
– Под забором с голоду сдохнешь, неумеха ленивая! Руки из жопы! – надавила она на излюбленную тему дочкиной несостоятельности, через которую всегда выигрывала. – Ведь палец о палец ударить не способна, кулёма!
– Научусь! – прилетел смелый уверенный ответ.
Александра, перепугавшись не на шутку, видя, что подросток не играется и настроена серьёзно, зигзагами заметалась по залу. По телику объяснялись в чувствах симпатичные бразильские актеры, впервые не получившие от старших Поспеловых должного внимания к своей вовлекающей игре.
– Что за кровопийца?! Откуда столько жестокости к родной матери? Кормила, поила, а что в ответ?.. Ведь, глиста ходячая, как в масле сыр катаешься! Вконец зажралась! Чего не хватает-то?!
– Жить, мама, хочу, а не тухнуть плесенью! – выдала Люба со слезами на глазах. – Хочу днюхи нормальные с кучей друзей, а не четыре стены вместо праздника!
– Ишь ты! – Подбоченилась старшая и со злой насмешкой выпалила: – То-то правильно мы гостей не звали и твоим хотелкам не потакали! И без того оборзевшая вымахала!
Выкрикнутое – чисто из страха, бессилия, пусть и в пылу ссоры – поранило тихоню без ножа. Яркие, счастливые дни рождения для неё были тщетной, несбыточной мечтой, и материнское циничное признание в пустой экономии да намеренном затворничестве усугубило укоренившееся чувство ненужности в родном доме.
Александра, подметив, что злое слово возымело эффект, распалилась пуще прежнего и, пока подросток не очухалась от пойманной слабины, швырнула в неё свою рабочую сумку, завалявшуюся в кресле со вчерашнего дня. Вещь грохнулась мешком о стену, затем шмякнулась на пол, разбросав из нутра всякую ерунду: огрызки печенья, несвежие носовые платки, мятые купюры да грязные монеты, склянки с валерьянкой.
Следом за сумкой подлетела родительница и врезала дочери, успевшей увернуться от сомнительного снаряда, несколько проворных размашистых оплеух. Десятиклассница, попутав от болючих ударов, начала лупить в ответку.
– Ах, вот как ты, дрянь малолетняя, с матерью?! – Шура, охолонув от сдачи, отступила и, собрав губы в тоненькую бледную ниточку, сжала кулаки. – Чего несёт тебя восвояси? Жизни красивой захотела? Беги-беги, там таких только и ждут, чтобы по рукам пустить! Заработает она! Понятно, чем! Жадная до денег мерзавка! Всегда слюни на чужие гроши пускала! Учиться не хочу, трудиться – тоже, жениха ей богатого подавай! Бездельница! Вернись с ублюдком в подоле, попробуй, – ноги поотрываю!
– Не вернусь! Сдохну под забором, а назад не приду! – заголосила Люба, вовсю включившись в перепалку и забыв о первоначальной цели. – Ты учила, что мужика надо побогаче захомутать! А сейчас орёшь, что я дешёвка! Вот и выйду за нищего, чтобы тебя потешить!
– Батюшки святы! Совсем скурвилась, полоумная?!.. Правильно Элка говорила, что тебе в дурдоме место! В смирительной рубашке жизнь никчёмную закончишь! Ненормальная! Господи, за что?! Неужели мало я лишений хлебнула, что ты выродков-детей мне подкинул?! Изверги! Чем я заслужила на старости такое наказание? – Григорьевна всплеснула руками, взбешённое лицо её исказилось гримасой горя, боли и страданий. – Поедом жрёте! Всё дай и дай, а как мать родную послушать, ума-разума взять, так грязной сракой поворачиваетесь! Хамите, будто я вражина, чужой человек! В чём я грешна, что вырастила уродов моральных?! Со скотиной так не обращаются, как сын и дочь – со мной! Неблагодарные! Лучше удавиться, чем сволочей в детях иметь!
Женщина разрыдалась. Громогласные завывания заполонили зал, и Любе показалось, что через открытую форточку причитания уже привлекли внимание соседей. Испугавшись, тихоня попыталась успокоить мать, но не тут-то было. Александра раненой косулей метнулась к выходу на улицу – чудовищные всхлипывания и стоны выкатились жуткой руладой во двор.
Девушка, волнуясь, побежала следом. Видя, как заплетаются ноги обиженной родительницы на порожках, она постаралась подхватить её под локоть, но тщетно. Грузное тело старшей Поспеловой мученически грохнулось на колени посреди ступенек, женщина мешком покатилась вниз, в мольбе задирая руки к небу.
Через облезлую рабицу виднелись сальные рожи нелюбимых соседей. У Лосей были гости – сборище сомнительных персонажей совсем не гражданской наружности. Шура, будучи всегда тем самым человеком, что накрепко убеждал дочку ни под каким предлогом не выносить сор из избы, от лицезрения гадостной компашки алкоголиков, воров и тунеядцев, запричитала кошмарным рёвом ещё громче, чем внутри дома.
– Никому я не нужна! Стакан воды никто на старости лет не поднесёт! Вырастить изверга! Эгоистка треклятая, ни в грош мать не ставишь! Родила дрянь на свою голову! Ничего святого нет! Живу в аду из-за дочери-кровопийцы! Свинья неблагодарная! Только и можешь, что в гроб меня загонять, со свету сживать! Умру, люди добрые тебя сгноят, что мать не берегла! Позорься, скотинушка, позорься, как ты с родными обращаешься!
Школьница застыла, красная как рак, не зная, куда деться со стыда. Лоси, забыв о выпивке и сальных разговорчиках, гнусно ржали. Вопли Григорьевны, несомненно, были слышны на участках других соседей, что как раз вечерком ковырялись в огородах, готовя землю к холодам.
Юной особе хотелось провалиться под землю от срама, лишь бы не быть невольным участником концерта. Она покусилась успокоить истерившую женщину, но та разошлась не на шутку. Железнодорожница и раньше позволяла себе орать на мужа и дочь за стенами хаты, но то, что происходило сейчас, случилось впервые, и подросток не знала, как реагировать. На хозяйской коленке, ударенной о бетонный скол ступеньки, образовалась ссадина, знатно сочившаяся кровью.
– Умру, раз никому не нужна! – исходилась криком на всю улицу товарный кассир. – Пусть тебе, неблагодарная, совестно будет, как мать родную довела до ручки! Хорошие дети так не поступают! Руки на себя наложу!
– У тебя рана! Я йод принесу! – выпалила школьница, вконец растерявшись от публичного унижения, и побежала в дом за лекарством.
Одна комната, вторая – раствор, что употреблялся Поспеловыми направо да налево, как назло испарился из всех доступных мест. Найдя с горем пополам остаток его на дне баночки, завалявшейся в столе отца, тихоня вышла наружу, но матери на прежнем месте не оказалось. Она обошла огород, палисадник, сараи – никого.
– Мам?! – позвала девочка, встревожившись. – Мама! Мамочка! Ма-а-а-а-а-ма-а-а-а!!!
Пустота и пугающая тишина. Никаких звуков с соседних участков. Лосей с бригадой приспешников куда-то ветром сдуло. Люба бродила и бродила, не понимая, в чём дело, куда делась мать. Шумел орешник, от прохладного ветра юное тело зябло. Воображение виновато рисовало безрадостные картины. Школьница дёргалась, металась, в страхе сжимая руки на груди, слабо надеясь на хороший исход.
«Может, просто вышла к кому из соседей? Сидит там и жалуется? Пусть лучше проклинает меня у Чумака в хате, чем…» – Выпускница не успела додумать мысль до конца, как со стороны огорода хмурой тенью вышла Александра Григорьевна.
На ней не было лица. Бледная, суровая, как изваяние надгробного памятника, Поспелова старшая, увидев всполошенную заплаканную дочку, неожиданно произнесла:
– Чего ты, доченька?! Убивалась тут, наверное? Иди сюда, золотце!
– Я тебя везде искала. – Девочка несмело подошла к товарному кассиру и нырнула в её крепкие щедрые объятья. – Где ты была?
– Неважно. Не думай об этом.
Подняв взгляд, тихоня застыла. На шее матери, ровно посередине, проходила ожерельем свежая вспухшая запёкшаяся полоса.
– Что это?!
– Ничего. Мелочи. Не обращай внимания. Пойдём в дом?
Щёлкала секундная стрелка настенных часов, которые хозяйка когда-то задорого выкупила у толкача зарубежного эксклюзива. Приобретённая вещь оказалась бракованной – маятник, ради которого щедро раскошелилась Поспелова, висел бесполезной сосулькой и ходить не собирался.
Дамы уселись на диван. Бразильский сериал закончился. Вместо него нагнетал обстановку ведущий новостей.
– Что с твоей шеей? – повторила девочка волновавший её вопрос.
– Эх, доченька! – Григорьевна обвиняюще глянула на неё. – Довела ты меня, что я жить расхотела. Это след от верёвки.Повеситься я думала.
Люба сглотнула. Рот её, не в силах выдать хоть какой-то писк, намертво запечатался.
– Петлю надела, хотела прыгнуть, но одумалась, – продолжила Шура. – На кого я тебя, дурёху, оставлю?
Дочка заревела. Красивое личико перекосилось в гримасе ужаса, отчаяния и повинной безнадёжности.
– Батько ни на что не годен. Не поднимет он тебя! Скатитесь в тартарары, с голоду сдохнете. Когда Лена школу оканчивала, сердечный приступ мать хватил – и что мой брат Толик? До ума дочку довёл? Куда там! Спился, к новой бабе сбежал! Мужикам доверять нельзя! Не хочу, чтобы ты, кровь родная, в шкуре Ленки очутилась! Школу надо окончить. В институт поступить. Выучиться, на ноги встать. А тогда уже о любви мечтать да о деньгах. Нечего и помышлять, чтобы учёбу бросить! Поняла?
Десятиклассница, давясь соплями, ретиво закивала.
– Место, где я вешалась, не покажу. Бояться будешь. Не плачь, Любонька! – Мама крепко прижала ревущую школьницу к себе. – Всё же хорошо! Я жива-здорова, ничего не случилось. Давай просто забудем об этом, чтобы ты не переживала, как мать до петли довела! Все ругаются, все мирятся. Я вот что скажу…
Тихоня, кое-как успокоившись, протяжно вздохнула, готовая преданно внимать любому наказу.
– Что поделать, раз мне дети неблагодарные достались! Сынуля не ездит, не вспоминает. Сколько на лярв деньжат вхолостую спускает – лучше бы мать порадовал, помог бы! Ты спишь да видишь, как из дома сбежать. Кто дохаживать родителей будет, как не дочь родная? Твоя прямая обязанность и меня, и отца доходить! Дом я строила, чтобы и ты, и брат в нём дружно жили, а не сбегали прочь куда подальше! Увидишь, Любушка: старость он доживать будет с голым задом, один, а ты его доходишь как сестра любящая. Для этого родные и нужны. Чтобы в трудную минуту руку помощи подать… Хватит реветь, всё же хорошо! Не убилась я – радуйся, а не горюй!
Юная особа в ответ шумно высморкалась в грязный носовой платок, что выпал из брошенной сумки и сиротливо валялся подле её ног.
– А за психушку помни! Элла – баба умная, херни не скажет! Смотрю я на тебя, и слова её каждый раз в ушах звенят: «Любка с ума сойдёт, будет в смирительной рубашке лежать!» Помни, что можешь загреметь, и виду, что с головой нелады, никому не показывай! Кто пронюхает – быстро в дурку тебя упечёт, несмышлёную доверчивую лохудру! Уж слишком ты глупая родилась! Безвольная, не в меня характером! Здоровье зато отменное, потому что грудью до трёх лет кормлена. А ума Бог не дал. Посмотри кто косо – губёхи обиженные дуешь! В школе не нравится… Ха! Меня по мальству соседка на всю округу в воровстве обвинила – я ей в отместку морковку на грядках выдергала и ботвой в землю засунула! Вот где характер! Не ныла из-за ерунды и на мать не дулась! Баловать некому было. Мама с рассвета до заката в колхозе, уставала вусмерть – не до потяканий было. Сразу она била – до усрачки, до посинения. И ничего – человеком я выросла! С большой буквы! Брат старший как издевался надо мною, знаешь? Всё переросла! Чем больше испытаний, тем крепче характер закаляется!
Григорьевна нахохлилась и, пожевав нижнюю губу, тоскливо добавила к своему бравому монологу:
– Если бы отец, вернувшись с войны, от водянки не помер, меня бы никто не обижал. Всё бы иначе сложилось…
Люба толком не знала бабушку по маминой линии – застала её лишь в начале своей жизни. Младенческих воспоминаний было крайне мало, чтобы описать Ульяну Филипповну. И тем не менее тихоня кое-что запомнила, хоть и говорила всем, что при жизни бабушку не застала.
Помнила, как бабуля качала её, обнимала на коленках и читала книжки. Как кормила конфетами из платочка. Слышала, как Шура бранилась на старушку за нелепые маразматические выходки, не прощала малейшую той оказию. В память накрепко вшились материны крики и нападки в адрес бессильного пожилого человека, не способного ни на здравые поступки и разговоры, ни на какую-либо самостоятельность вообще. Григорьевна орала, кидалась с кулаками на беспомощную бабульку, а она смиренно молчала в ответ, не в состоянии проявить былую власть над давно выросшей дочерью.
Если бы Александра сообразила спросить у Любы, долгожданного младшего ребёнка, что случилось в её жизни такого, отчего она жаждет бросить учёбу и сбежать подальше, поговорила бы по душам, пригрела, поняла, поддержала, приласкала вместо устроенной потасовки с воплями да издевательствами – всё бы получилось иначе. Но старшая Поспелова не умела сопереживать близким в нужные моменты, не могла. Она знала лишь те способы воздействия, которые применялись её покойной матерью. И, использовав бездумно старые, изжившие себя методы на запутавшуюся, тайно влюблённую несчастную дочь, женщина себе на будущее непроизвольно вырыла ещё глубже яму, в которой за родительскую жестокость и неразборчивость горько расплачивалась на закате лет усопшая Любина бабушка.
Глава 11
До Любиного сознания лишь через несколько дней докатилось понимание произошедшего тем злополучным сентябрьским вечером. Суть ссоры, как и её малейшие детали, испарились из памяти, словно талая лужа под палящим солнцем. Зато остались душегубной наградой фатальное чувство вины, вгонявшее в депрессию, да безвозвратный груз морального долга перед родительницей, у которой, казалось, невозможно было отмолить прощение.
Александра Григорьевна ходила по дому с фиолетовым запёкшимся шрамом на шее, словно с олимпийской медалью, – гордо, высоко задрав голову, будто самолично спасла от неминуемой гибели не одно поколение Амурских тигров. Лишь её лицо, с лихвой утонувшее в трагедии случившегося, без обиняков напоминало школьнице, какая же она безобразная дочь.
Они после ни разу не обсудили материнскую попытку повеситься. Да и зачем? Тихоня ужасно мучилась и неистово каялась, занимаясь в мыслях остервенелым самоедством. Товарный кассир упивалась драматизмом своего положения и выразительно молчала. Обе вернулись к прежней модели отношений: послушная, вечно неудобная, виноватая, беспрекословная дочь да усталая, всегда недовольная, загнанная тяготами горькой злой судьбы мать, навечно обиженная как на мир, так и на всех, кто попался ей под руку на нелёгком жизненном пути.
«Хорошо что я ничего не сказала про Имира. Она бы и меня убила, и убилась сама – никого бы не пожалела! Что я наделала? Что же наделала?!»
Уродливая полоса на родительской шее пугала её до дрожи, напоминая о непослушании. Ужас, что она жестоким поведением чуть не сгубила родную кровь, едва-едва не оказалась убийцей, отравлял существование и загонял в ад бесконечной вины ещё злее. А если бы у Шуры рука не дрогнула? Какой бы был позор! Весь город бы гудел, что мелкая неблагодарная дрянь довела несчастную маму до петли – и не было бы на белом свете ей места после такого преступления.
Ровно через неделю возле домика, заросшего плющом, встретились вновь ранним утром тихоня и отличник. Разговора не состоялось. Ибрагимов с первого взгляда всё понял и диалог вести не стал. Он в принципе ожидал отрицательного исхода, хоть и ставил мизерную надежду на Любину отвагу, в которую не так давно перестал верить. Парень хоть когда-то накрепко и заглотил девичью удочку с любовной наживкой, на самом деле по своей натуре не был романтиком.
Любе, позеленевшей от полученного стресса, с трясущимися обескровленными губами да глазами, красными от постоянного плача, больше всего хотелось, чтобы Имир, любимый Имир, который всегда подбадривал и поддерживал, сейчас оказался на её стороне. Чтобы обнял и приголубил. Чтобы сказал, что она в случившемся не виновата. Он был нужен ей как никогда.
Но брюнет, однажды преданный и оскорблённый, не способен был даже на каплю сочувствия, хоть и заметил разбитое состояние прошедшей первой любви. Учёный горьким опытом, он предпочитал предательство не прощать. Школьник, если и соизволял давать второй шанс, то делал это с такими процентами, что «прощённый» попадал в бесконечную кабалу, выплатить которую было почти невозможно.
Через пару минут Ибрагимов развернулся и пошёл своей дорогой. Люба не стала его ни звать, ни догонять. Выбрать между двух огней для неё оказалось непосильной задачей.
Последующие несколько дней ещё больше провалили школьницу в прострацию и сказались на учёбе. Одиннадцатиклассница поклала знатный болт на домашние задания и с полным наплевательством преспокойно получила пышную горсть двойбанов. Началась первая волна контрольных за месяц. Поспелова просидела на важных уроках ленивым чурбаном, сдав по звонку пустые работы. Следом были нагло прогуляли дополнительные по основным предметам. Школьный пофигизм дома выливался тихой истерикой в подушку через немые слёзы да мечтами убиться о стену.
Тотальная вина перед пострадавшей матерью сменялась на безграничную тягу к Имиру – и обратно. Через мать девушка получила жестокий урок – не только она, желая достичь цели, способна выкинуть любое безумие. А через отличника усвоила урок другой – не все мужчины похожи на папу и готовы прощать двойную игру.
Страдания по желанному отличнику сопровождались тоской, душевными мучениями и морем пролитых слёз. В отношения мечталось вернуться больше жизни, а провоцировать маму на новые оказии совсем не хотелось. Быть с одним, переступив через другого – невозможно. Перебирались по крупинкам воспоминания: редкие совместные прогулки, походы из школы, посиделки у речки в тени ив, на крыше цыганского сарая, близость из-под палки, тьма душевных разговоров, специально пропущенные звонки через соседей – и Любе было мало, ведь насладиться утерянным и прожить всё заново никак не получалось. Гибкая память потихоньку подтирала эмоции и детали, оставляя девочке лишь горе покинутого одинокого человека.
«А толку? Ничего не изменишь», – расстроенно шмыгнула носом она, наблюдая за одноклассницами, что беззаботно сплетничали за партой впереди. Счастливые, блин!
– Я возьму линейку? – культурно попросил юношеский голос из-за спины.
Поспелова, из хмурых дум вернувшись в реальность, подняла голову. Незаметно подошедший, Степанченко, выразительно приподняв красивые чёрные брови, вежливо произнёс ещё раз:
– Можно? Твою линейку? Мне пару линий у Инны в тетрадке начертить…
– Прямо-таки взять больше не у кого?! – неожиданно взбесилась сверстница, побагровев от ярости. – Весь класс перед носом! Бери не хочу! А тыопять ко мне лезешь! Хотя бы в этом году отвали от меня!
– Ты чего?! – напрягся Тим, не ожидав налёта от бывшей груши для битья, что неделю сидела за партой молчаливым истуканом. – Люба, я просто…
– Насрать! – она подскочила с места, словно ужаленная. – Вечно чё-то надо! Дневник дай! Слово не скажи! Рожу не показывай! На месяц молчания, смотрю, хватило?! Опять Коробкина просить вступиться, чтобы ты наконец мне спокойно доучиться дал?
11 «А» застыл. За годы учёбы забитая, тихая, домашняя Поспелова не нападала на лидеров не то что в открытую – косые взгляды не бросала. После громогласной дружбы с близнецами в её поведении тоже ничего не поменялось, и вспышка агрессии была из рук вон выходящей – непривычной, странной, пугающей.
Тимон понурился и отступил на шаг. Отбитые в конце весны внутренности дорого ему дались – теперь в его глазах красавица Люба стоила куда дешевле собственного здоровья. О злополучном майском вечере он хорошо помнил – перейти ещё раз дорогу Ибрагимовым в обнимку с Коробкиным не стоило грёбаного куска пластика. Да и когда-то желанная, не раз обиженная им одноклассница выступала уже не в той роли, что прежде. Иерархия поменялась. И тем не менее поведение девушки выходило даже за новые рамки.
– Отошёл от меня, козлина!
– Я и не подходил!
– Тупой, да?! Сказала – отошёл!
Нежная фиалка Люба будто выпила озверина. Опухшее лицо, красные глаза с налитыми мешками век, обветренные губы, злой бесноватый взгляд – всё выдавало в ней человека, потерявшего границы и нормы. Не зная, что девушка порвала с Имиром – худшим его кошмаром, Тимон откровенно её опасался, уверенный, что ровесница знатно попутала педали от безнаказанности. Но и ронять себя при остальных было делом постыдным.
– Люба, ты охренела?! Я лишь попросил линейку! Не хочешь давать – не надо! Только не ори!
– А то что? – тихоня, когда-то не умевшая произносить слово «нет», зловеще отодвинула стул и воинственно шагнула навстречу. Нервное напряжение, не прожитое и не отжитое, требовало выхода – любого. Контроль потихоньку отпускал поводья.
– А то по роже съезжу, мало не покажется! – разозлился шатен, не собиравшийся терпеть хамство и терять перед наблюдавшими одноклассниками авторитет. – Берега попутала, да?! Я линейку попросил! Линейку, мля, а не бабла занять!
– Само собой. – Поспелова едко усмехнулась. – Сначала линейка, потом наезды и предъявы, потом – тёмные углы, где свидетелей не будет, а затем? Что затем, Степанченко?! Как ты привык рулить, а?! Опять ждать, когда ты выследишь меня, полезешь целоваться и лапы свои поганые под мою юбку засунешь?! Пошёл нахер, извращенец! Не приближайся, слышишь?! Суй свой мерзкий язык в хлебалку Таран, ведь она твоя ненаглядная подружка! И линейку у неё клянчь, раз жопу ей лижешь, а не у меня!
Степанченко побелел, остолбенев от непрошеного разоблачения былых грехов, а потом, осатанев, крепко пихнул ровесницу в отместку. Люба от сильного толчка полетела на парту сзади, обрушила её с грохотом и упала следом сама. Другая девчонка от боли остановилась бы, остыла и расплакалась, но не в случае Поспеловой. Тихоня зверем подпрыгнула из корявой позиции лёжа и налетела на Тимона злобной фурией.
Школьник не успевал уворачиваться – сверстница, остервенело повизгивая, дралась всеми конечностями. Плевки, ногти, пинки, оплеухи, удары кулаками без разбору и логики – психопатское месиво завалило опешившего шатена, тянувшего дать нормальную сдачу, хотя одна увесистая пацанская затрещина вернула бы мигом девушке разум на место.
Люба не помнила, как лупила не отвечавшего ей Тимофея, как разбила ему губу и подбила глаз. Не заметила, как несколько парней еле отодрали её от побитого ровесника, скрутив руки да с горем пополам оттащив в сторону. Она не слушала нотации разъярённой Валентины Борисовны, впавшей в шок от открытия, что воспитанная Поспелова может подраться, как последний маньяк.
Тихоня молча стояла у доски. Вопли классрука пролетали мимо ушей. На класс девушка смотрела пустым взором и никого не видела. Плакать не хотелось. Говорить что-либо – тоже. Бортник всё орала и орала, взывая к её совести и девичьей чести, угрожая директором, родителями, исключением из школы. Урок литературы был сорван. 11 «А», сидя за партами тише воды ниже травы, одурело молчал – всем было страшно оказаться на месте преступницы.
Степанченко промакивал платком распухшую губу, сочившуюся кровью. Левый его глаз заплыл и не открывался. Если бы юноша, гоняя в прежние времена безответную Поспелову из угла в угол, хоть раз представил, что роли могут поменяться, возможно, изменил бы стратегию поведения. Оказавшись в роли жертвы, чей рот неумелым кулаком разбила прошлая затравленная добыча, парнишка недоумевал, насколько оборзела девка, едва оказавшись под крылом цыганских криминальных рож.
Нотации Валентины Борисовны ещё сотрясали стены, когда пасмурная Люба вдруг, не дожидаясь ничьих разрешений, пошла к своему месту, без лишних слов собрала рюкзак и – плюя на угрозы классрука, требования пожалеть о содеянном, одуматься да раскаяться – стремглав вышла из кабинета, вдрызг разорвав перед 11-м «А» шаблон примерной воспитанной девочки.
Прошло больше четырёх часов с момента самовольного ухода с литературы. На Солнечный 27 топать хотелось меньше всего. Точнее, возвращаться домой Люба вообще не думала. Но и идти больше ей было некуда.
Прячась в потайном месте на берегу Ерика, которое весной доверил ей влюблённый Имир, старшеклассница всё думала и думала. Припрятанных денег было предостаточно, чтобы забрать документы из школы, не дожидаясь бесед с директором да всяких позорных исключений, свалить автостопом в другой край России, найти дешёвое жильё и обосноваться как-нибудь. Идея была бредовая, но девочку вполне устраивала. Имир теперь ей враг, мама обижена, а после драки в школе вообще возненавидит, друзей нет – за что цепляться?
Решившись на отчаянный шаг да более-менее собравшись с духом, не раздумывая о последствиях, школьница вернулась в пустой дом, вытащила припрятанное добро из нычек, переоделась в удобные вещи, собрала в рюкзак самое, на её взгляд, необходимое и потопала в сторону окраины.
Видимо, наступил особо неудачливый период в жизни Поспеловой, потому что буквально через пару минут храброго голосования на обочине она умудрилась наткнуться на Коробкина.
«Чёрт!» – выругалась отчаянная беглянка, возмущённо наблюдая, как мотоцикл лихо выполняет разворот и радостно едет в её сторону.
Денис знатно удивился, когда, едва он притормозил, ровесница с кирпичным лицом повернулась задом и шустро пошла прочь.
– Люба, стой! Куда же ты?.. Люба! – юноша спешился и побежал следом. Только он догнал и положил руку ей на плечо, как она развернулась и с психу толкнула его в грудь со всей своей девичьей дури.
– Пошёл нахрен!!!
– Что…
– Пошёл нахрен, предатель!
– Предатель?!.. Что за херня?! – Коробкин обомлел, не вкуривая ситуации, и замер столбом. – Объяснись-ка! На связь не выходишь, дозвониться невозможно – я чем-то тебя обидел? В чём моя вина?
Поспелова гневно засопела. Жажда задушить голыми руками того, кто разрушил навсегда её отношения с Имиром, требовала крови и жертвоприношений. Не хотелось теперь ни дружбу с Деном водить, ни строить из себя порядочную домохозяйку, ни притворяться неприступной королевой снежной, ни с приятельницами соревноваться. Чувства и привязанность к нему протухли и пропали напрочь. Люба знала, что Денис бросил Ленку и теперь свободен. С Натой тоже покончил после их поцелуйчиков поздним сентябрьским вечерком. Подружки были разбиты горем и не понимали, чем не угодили парню, внезапно их кинувшему без объяснения внятных причин.
– Ты, придурок, наставил мне, блин, засосов на шее! Кто тебе разрешал?! Кто просил?.. Предал меня и опозорил! Всю жизнь мне сломал! Ненавижу тебя, урода!
Коробкин обалдел.
– Слушай, я не помню… Времени столько прошло, да и было всё на нетрезвую голову… Сентябрь заканчивается, а ты до сих пор молчала! Почему сразу не сказала?!
– Сама, блин, не знала! Пока…
Тихоня зажмурилась, вспомнив комнату отличника, зеркало на дверце шкафа, его взбешённое лицо, свои невнятные потуги объясниться да всё исправить, – и невольно расплакалась.
– Мама поймала? – додумался ровесник и расстроился не меньше её.
– Да, – солгала школьница сквозь слёзы, не представляя, как можно сознаться в том, что случилось взаправду.
Денис в порыве чувств взял её за руку, притянул к себе и крепко обнял. Люба, запутавшаяся во лжи, дебрях вины, самоедстве и метаниях совести, наконец получив поддержку, не оказала сопротивления, а прижалась в ответ и дала волю чувствам.
– Прости меня. – Коробкин нежно поглаживал её по русой голове. – Нам тогда было хорошо. Никто ни о чём не думал. Мне жаль, что тебе вылилось это боком! Обещаю больше так не делать. Куда, кстати, собралась?
– Ну-у-у-у… – Растерялась она. – Просто…
– Торопишься? Дело срочное?
– Нет, вроде бы.
– Тогда исправим твоё настроение? – Юноша улыбнулся и взял зарёванную подружку за щёчки. – Поехали к морю! Прям щас! Давай?!.. Не всё же убиваться из-за противной мамашки!
– Нет, не хочу. – Тихоня вспомнила, что вообще-то злилась, и снова надула губы.
– Люба, обещаю вымолить твоё прощение хорошими поступками! Любое желание исполню, какое хочешь! – Денис ласково посмотрел в её серые угрюмые глаза. – Поедем? Меня как раз приятель с девушкой за городом ждут. Прокатимся, ты сменишь обстановку, развеешься, а там решим, как с твоей мамой поступить. Идёт?
«С моей мамой, ага! – Школьница нахмурилась. – Ай, была не была! Терять уже нечего. К Имиру путь закрыт. Хоть катайся с Деном, хоть не катайся – ничего не изменится. Имир не примет назад. После моря сразу свалю отсюда, утром и след мой простынет!»
Коробкин, обрадовавшись одобрительной девчачьей улыбке, помог ей сесть на мотоцикл. Мотор взревел. Мимо пролетали машины, сады, дома, школы, огороды, электростанции. Ветер развевал одежду, железный конь рычал, набирая обороты на пустынной местности. Поспелову ждал только один неприятный сюрприз – парой друзей оказались неформалка Исакова и её бородатый парень-рокер, здорово смахивавший на медведя.
Молодёжь приехала на умеренно лесистый холм. Вид давал прикурить: лазурное море внизу лениво хлесталось пенными волнами о берег, вдали виднелся Геленджик, на горизонте край водной глади упирался в алеющее небо.
Парни достали пиво, развели костёр, стали жарить сосиски. Люба, недовольная присутствием одноклассницы, отошла в сторону, только это ей мало помогло.
– Знатный шухер ты закатила! – безо всяких обиняков восторженно подскочила к ней Исакова с банкой пенного. – Давно пора! Тим, наверное, от мамки родной по жопе ремнём так не огребал!
– Чё такое? – заинтересовался Коробкин, услышав громкие Алесины возгласы.
– Да Любка сёдня Кабана отлупила, прикинь?! – заорала неформалка и визгливо расхохоталась. Длинные чёрные пряди её разлетались от ветра, будто змеи на голове Медузы Горгоны. – Отметелила так, что тот еле с пола поднялся! Повалила его и давай буцкать!
Ден, не поверив ушам, отвлёкся от сосисок.
– Алеся, прикуси язык! – шикнула Поспелова, готовая со сраму прыгнуть с обрыва прямо на голые острые камни.
– Ой, да ладно! – Девушка поощрительно похлопала её по плечу. – Тебя теперь весь класс боится! После твоего охрененного побега прямо из-под носа придурошной Вали только ваш махач толпа и мусолила, ах-ах-ах! С этого дня 11 «А» будет при упоминании твоей фамилии ссаться, сраться и креститься! Ты у нас, оказалось, Рембо на всю голову!
– Он опять нарывался? – обеспокоился шатен. – Мне вмешаться?
– Нет, – поспешно отозвалась Люба, стыдясь своего утреннего поведения. – Это на меня что-то нашло вдруг…
– Нашло?! У него рожа твоими кулаками размалёвана похлеще, чем бешеный рой пчёл разукрасить бы смог! Степанчик на одноглазого Джо похож, у которого губа-дура не закатывается, ах-ах-ах!.. Тим, между прочим, претензий не имеет. – Исакова затянулась сигареткой. – Чувак попросил Ботник не трогать ни тебя, ни твоих предков и замять ситуацию. Типа сам виноват, всё прощает!
– Да ну?! – Поспелова очумела, не ожидав от бывшего гонителя самаритянства. – Почему?
– Потому что мужиком вдруг стал, – ответил за Алесю шатен, чмокнул тихоню в щёчку и насмешливо усмехнулся.
– Хах! Если честно, не знаю, – пожала плечами ровесница, пока парень-рокер укутывал её пледом. – Может, совесть проснулась… Ден прав: Тимон, видимо, реально повзрослел! Давно пора!
Люба, радостно выдохнув, задумалась. Получается, ей не нужно теперь сбегать на край света. Степанченко не собирается катить бочку, даже потуги Борисовны угомонил, взяв всё на себя. Мама ничего не узнает, значит, ненавидеть её сильнее не будет. Баба с возу – кобыле легче! За драку ей было неудобно, но перед Тимоном ни на грош не совестно. Давно надо было его поколотить – оказалось, это даже приятно.
– Слушай, – шепнула Алеся, едва парни отошли подальше, чтобы посмотреть с обрыва на Чёрное море. – Ты кричала сегодня, что Степанченко тебя домогался! Это…
– Правда, – подтвердила сверстница, ни капли не смутившись. – Знаешь, он меня реально за годы учёбы достал! Побыстрее бы вонючая школа закончилась! Ненавижу!
– И ты об этом молчала?!
– А что, орать надо было на всех углах?!
– Пожаловаться, мля!!!
– Кому?!.. Бортник?.. Ей похрен. Мне бы никто не поверил! Свидетелей не было. Ты, Алеся, никому об этом тоже не говори!
– Почему?
– Стрёмно потому что. Не хочу, чтобы меня лошили до конца дней за то, что…
Девушки затихли, приметив приближение пацанов, и больше к этой теме не вернулись.
Солнце зашло за горизонт. Похолодало. Ветер стал колючим и резким. Сосиски были съедены, пиво почти допито. Молодёжь, вволю натрепавшись о всяком да налюбовавшись на закат, пуская клубы дыма, нагорланившись песен под гитару, начала собираться, решив прекратить релакс, дабы вернуться домой пораньше.
– Смотритесь офигенной парой, – брякнула Исакова, хитро прищурившись, вытряхивая покрывало от сора. – Я и не знала, что вы вместе! Такие прикольные! Когда сошлись?
Поспелова порозовела. Ден хмыкнул, смутившись, обнял подругу, покрепче прижал её к себе и нежно чмокнул в макушку.
– Она сегодня была не в духах, а я ни за что не бросил бы её одну в сложную минуту. А море всегда успокаивает. Едва тоска заедает или жизнь дрозда вставляет, качу к волнам – и мне становится хорошо. Теперь хорошо и Любе. А когда нам обоим по кайфу – что может быть лучше? Мы же для того и нужны друг другу, чтобы поддержать в трудную минуту, верно?
– Верно! – хором повторили Алеся с парнем и поцеловались взасос прямо при свидетелях.
Школьница не решилась оспорить предположение ровесницы насчёт отношений с Коробкиным. На её взгляд, уклончивого витиеватого ответа Дена было вполне достаточно, дабы Исакова поняла, что они не более чем друзья.
Поспелова попросту не подозревала, что проблемы, воспринимаемые ею ещё вчера за конец света: ссора с Имиром, попытка матери наложить на себя руки – были не более чем разминкой перед оным. Как снежный комок, запущенный недалёким туристом с вершины горы, всё набирает и набирает опасную массу, катясь вниз к склону, чтобы смертоносной лавиной размазать у подножия всё живое, словно манную кашу по тарелке, так и ситуация из лжи и закулисных игр, безответственно созданная Любой ради целей, непонятных даже ей самой, наконец накопила разрушительную силу и теперь готова была обрушиться на головы всех, кто в этом веселье вольно или невольно поучаствовал.
Глава 12
Гаражный кооператив, расположенный за территорией первой школы позади группы пятиэтажных домов, давно стал для жильцов района местом не самым приятным.
Место это выглядело как сплетение нескольких узких щербатых улочек, с обеих сторон утыканных гаражами. Они были где кирпичные, где деревянные, местами двухэтажные (видимо, чтобы владелец после утомительного ковыряния в моторе мог вздремнуть в некоем подобии жилища поверх жестяного стойла). Построенное и налепленное на самый разный вкус и цвет, буйное разнообразие гаражного экспромта стращало народ своей безлюдностью, запустением, зарослями сорной травы.
Ржавые уродливые сарайчики школота, тусившая тут после уроков, где повзламывала, где измалевала нецензурщиной. Гонять малолеток было некому: кто-то из владельцев переехал, кто-то помер, а наследники на домики для машин претендовать не спешили. Немалой частью гаражей владели местные байкеры, которые, в отличие от старшего поколения, сделали жутковатые лабиринты своим пристанищем, изрисовав их вдоль да поперёк изображениями пугающими, антихристианскими.
Едва опускался вечер на станицу, как к кооперативу стекались неформалы разного толка: рокеры, анархисты, готы, панки, сатанисты, бритоголовые скинхеды – все те, кто в 90-е хотел вылезти из общей серой массы под любым лозунгом, идеей или предлогом. Рычали моторы мотоциклов, лился рекой алкоголь, рок из колонок орал, по рукам гуляла трава, сигаретный дым курился вонючим смогом под корявыми крышами гаражей.
Если в «Торнадо» стекался молодняк среднестатистический, то диковатую заброшку спецом облюбовали неформалы. Они чувствовали себя здесь особенными и гоняли взашей правильных девочек и мальчиков, едва те посягали примкнуть к их клану. Толпа отщепенцев куражилась и шумела вечерами – жители пятиэтажек лезли на стену и неистово мечтали сжечь проклятое место вместе с незваными гостями. Милиция неформалов не трогала, на жалобы населения реагировала вяло. А на кой? Никого не убили – и ладно.
Сэро, как обычно, пришёл не столько ради тусовки, сколько по делам. Цыгана не подбрасывало ни орать под гитару песни о тленной житухе, ни заливать в глотку водяру с лимоном да солью – хитрого парня волновали только полезные связи и нужные люди. На момент его появления компания знатно разогрелась: кучковались то тут то там островки люда разнообразного, в распахнутых настежь гаражах рубились в карты, хлебали пиво, ковырялись в замысловатых моторах. Вальяжный базар по углам перерос в нетрезвый жужжащий гомон.
Перездоровавшись с кучкой престарелых панков, обменявшись шутками с трио лесбиянок, поюлив возле неформалки-дочери и её рокерши-матери, рьяно молодившейся и следовавшей за своим юным дарованием по пятам, накатив пару стопок для отвода глаз, повеса принялся развлекаться и заодно решать то, ради чего и был в гаражи послан. Скоро должен был подтянуться и близнец, а пока того не было, задачи лежали на его шальном брате.
Здесь, в неформальной среде, Сэро чувствовал себя так же, как и в любом другом месте – как рыба в воде. Не существовало на белом свете компании, в которой брюнет не смог бы привлечь к себе внимание. Оценивая содержимое тусовки, он успел приглядеть несколько девочек – осталось выбрать конкретную прелесть и подцепить её с собой.
Рык двух стальных жеребцов на время отвлёк внимание гаражного расколбаса. Ибрагимов приветливо махнул спешившемуся Коробкину и продолжил чесать языком с одним из приятелей, скинхедом Виталиком по кличке «Гроб», чья лысая татуированная уродливая прыщавая рожа вместе с ходившими под ним подельниками знатно напрягала неблагополучные кварталы.
– А ты, смазливый, смотрю, не промах! – хихикнула Исакова, поцеловав его в смуглую щеку. – Где вечеринки, там и твоё тулово отжигает!
Повеса усмехнулся, пожал руку подошедшему Алесиному парню, кивнул в сторону их мотоцикла.
– Трубу сменил?
– Есть такое, – уклончиво ответил рокер-медведь, закатив мохнатые очи и почесав пышную кудрявую бороду. – В двигателе с мужиками ещё поработали. Щас обкатал – с Деном до Геленджика сгоняли и обратно.
Ибрагимов повернулся посмотреть на Коробкина, балагурившего с байкерами на другой стороне гаражной улочки.
– Геленджик стоит?
– Лежит! – схохмил Алеськин хахаль, рассмешив цыгана. – С пивасом хорошо на него с холма смотреть!
– Не лень вам сюда после катить было, – усмехнулся Сэро.
– Не-е-е! А чо?.. Жизнь коротка, братва не молодеет! Девку Дена до хаты завезли, а то прынцесса стремается душевной компании! Праведница-трезвенница! Дружбан, походу, скоро колечко ей напялит, осядет в хате и начнёт пелёнки стирать! Не ожидал от Дена слабины, эх, не ожидал!
– Люба Поспелова, – пояснила Исакова, чтобы повеса вышел из недоумения и понял, о ком идёт речь. – Масяня, я же тебе говорила, что внешность обманчива! «Праведница-трезвенница» сёдня Стёпку отмудохала и чёртовой Вале большой и толстый баклажан за пазуху поклала!
– Эти новости уже куда интереснее Геленджика! – оживился Ибрагимов и тут же нахмурился: – Но Любу в девки Денисыча, ты, братуха, зря записал! Они не пара. Не про них песня!
– В смысле, не про них?! – поспорила Алеська, доставая из кармана джинсов пачку. – Нахрен тогда Дену по горам её катать?! Мы с Масей не ожидали, что Коробкин ласковым котиком быть может! Денис сказал, что Поспелову порадовать, успокоить хотел после тяжёлого дня, типа поддержка в их паре – самое главное! Они встречаются давно и ни капли этого не скрывают! Я прямо спросила сёдня на горе – оба ответили утвердительно! Ты, Сэро, чё-то отстал от жизни… Эй, Сэро! Ты куда?!.. Ты…
Повеса её уже не слушал, потому что быстрым шагом пересекал корявую разбитую щербатую улочку. Подойдя к закадычному другу из-за спины, он схватил того за плечо и грубым рывком развернул к себе.
Шатен, не поняв бесцеремонного обращения, сначала, увидев приятеля, обрадовался, но тут же остыл, словив на лице его гримасу бешенства.
– Что случилось? – напрягся он.
– Кто тебе разрешал?! – прошипел Ибрагимов, еле сдерживаясь от ярости, и пихнул напарника в грудь.
– Не понял?
– Хрена ты не понял?!.. Поспелова, твою мать! За моей спиной! Какого лешего?!
– Что за «твоей спиной»?! – начал кипятиться Коробкин, недоумевая из-за причины наезда. – Что тебе Поспелова?!.. Чё, блин, надо, Сэро?!
Байкеры, что гудели пару минут назад о всяком разном, растерянно приутихли, не понимая, что за внезапная заварушка накаляется у них на глазах. Всегда разнузданный, своенравный и весёлый, Ибрагимов буквально почернел от гнева.
– Ктоты такой , спрашиваю, чтобы встречаться с Поспеловой замоей спиной?!
Денис, толком не вслушавшись в предъяву, взбеленился, чуя, что его выставляют на людях за морального урода и кидалу.
– А кто ты, мля, такой, чтобы я тебе отчитывался?!.. Слышь, Сэро, ты, случаем, берега не перепутал?!.. У тебя с Любой отношения?
– Какая разница…
– Тогда вали нахер!!! – рявкнул дружбан, не дав ему договорить, потому что понимал: либо он отстоит себя здесь и сейчас, либо и дальше будет зализывать раны да поднимать объедки, как побитый пёс. – Права начнёшь качать, когда иметь их будешь! Здесь твоих вещей нет и прислужек – тоже! Командуй у себя в хате! Или над дурами, что под тебя стелются!
Повеса зло ухмыльнулся, получив карты в руки.
– Сам-то давно с тех самых дур слез, праведник?!.. Ленка с Наташкой надоели? Свежака захотелось?! Разборчивее, смотрю, стал?
– За собой следи, – процедил Денис, побагровев от полученного упрёка. – Да за слова свои отвечать научись. Кто мне на честном пионерском заявлял, что Поспелова – от скуки ради? Что она стрёмная зажатая деревенщина? Кто впаривал при свидетелях, что до Любки дела нет, что не интересует? Что типаникогда не заинтересует, так как вкус на девок портить не хочется?.. С хера ли щас бычаришь?! Не нужна была, пока со мной не замутила, так?!.. Ну и чмо же ты!
– Ты, Ден, лучше бы себя трезво оценил, а не мои слова прошлогодней давности припоминал! – съязвил в ответ старшеклассник. – Не про тебя девка! Люба умная, воспитанная, порядочная! Учится хорошо. Семья приличная, не то что твоя! С мамашкой спившейся как будешь её знакомить?
– Уже познакомил, – спокойно ответил Ден на унизительную словесную пощечину, зная, что за ними наблюдает добрый десяток любопытных глаз. – Не твоё дело. У Любы своя голова на плечах имеется, и в твоём сраном покровительстве она не нуждается. Выбирает, кого хочет и когда хочет. Ты не соизволил выбрать её за целый год, она не стала сидеть на попе ровно и пошла своим путём. И правильно поступила: ты бы только жизнь ей испоганил своими гульками! Потащил, млять, девочку в Краснодар по базарам шаболдаться, наплевав на её безопасность, втянул в свои грязные делишки…
– Ты там не был, свечку не держал – так что завали хлебало! – ядовито бросил цыган, схватив дружбана за грудки. – Мы дружили весь год, пока ты исподтишка не влез!
– Пойди умойся! – рассмеялся Коробкин, отпихнув его. – «Дружил» он! Хреновый ты друг, раз за весь год, учась в одной школе, под носом своим не видел, что Любу Кабан гноит! Или видеть не хотел, потому что нафиг не надо было?! Не твои проблемы были, да?.. Поэтому Люба мне пожаловалась, чтобы я уроду хорошо бока намял! Сразу травля прекратилась! А теперь ты запал вдруг, едва девушка определилась?!.. Как собака на сене – ни себе, ни людям! Конченый ты, Сэро, и друг из тебя гавно!
Толпа напряглась. Из гаражей повылазили любопытные. Вокруг грызни собрался плотный круг. Огорошенная Исакова переводила взгляд с одного ровесника на другого, не ожидав, что банальная новость станет причиной знатной разборки. Кто-то пытался робко успокоить бывших приятелей, встать между закусившимися пацанами, отодвинуть их друг от друга. То, что происходило, было для гаражников из рук вон выходящим: дружившие не один год, не разлей вода Ибрагимов и Коробкин никогда не ссорились. Никогда. Тем более из-за девочки.
Сэро, снова со психу отпихнув какого-то примирителя, свирепо дыша, подошёл вплотную к Дену, который тоже не собирался давать заднюю.
– Не хотел быть обязанным? Нравилось тусить по чужим койкам? – бросил шатен повесе в лицо. – Вот и шляйся дальше, слышишь?!.. Не трать время! Ни своё, ни чужое! До старости лет пасти Поспелову собрался, что ли?! Запрещать ей отношения, пока сам гудишь на широкую ногу?.. Отвали! Не хочешь срать – не мучай жопу! Катись, блин, с дороги!
Денис толкнул Ибрагимова, чтобы пойти прочь, но не тут-то было. Брюнет мгновенно парировал, так как сдерживаться больше не собирался. В ход понеслись кулаки.
Тусовка охнула. Кто-то отскакивал, дабы под горячую руку не попасть. Кто-то из миролюбия влазил в безуспешные попытки разнять их и тут же знатно получал по щам.
Как бы Коробкин не злился, не был разогрет предъявами противника и его оскорблениями, у него не было шансов. Несмотря на то что Денис и сам был умелым задирой, бился превосходно, до победного, Сэро всегда был проворнее, сильнее, выносливее. Уверенный, организованный, натренированный, повеса дрался на одних рефлексах и на улицах города никогда не проигрывал. Он свалил товарища с ног быстрее, чем переполошенный народ успел сообразить, прыгнул сверху и начал безжалостно избивать лучшего друга, что в лежачем состоянии достойно дать сдачи не мог уже никак.
Лицо Дениса превратилось в багровую кашу. В стороны летели брызги крови. Кричали девушки от ужаса, умоляя цыгана остановиться. Сэро никого не слышал, очумело лупцуя без намёка на пощаду. Его пытались скрутить, отодрать от поверженного ровесника – брюнет отбивался зверем да изворачивался змеёй, не давая себя угомонить.
Коробкин давно потерял сознание, когда свежие лица, подскочившие в гущу заварухи, умело захватили Ибрагимова под руки, лишив возможности ими размахивать, ловко скрутили, силой подняли с избитого противника, оттащили в сторону, а затем увели подальше, в пустующий гараж, прикрыв за собой ворота.
Не соображая, Сэро поднял налитые бешенством глаза на того, кто посмел ему помешать, и, знатно приостыв, смущённо засопел.
– Что ты устроил?! – ледяным тоном произнёс Имир, подойдя к скрученному брату вплотную. Тусклая лампочка под крышей слабо освещала помещение. – Я тебя сюда зачем послал?!
– Так получилось…
– Получилось?! – голос отличника стал холоднее на добрый десяток градусов. – Отмудохать Коробкина?! Хорошо, что я пришёл сейчас, а не минут на пять позже. Сэро, ты набухался какой-то дряни или обкурился?.. Дела сделаны?!
– Нет, – буркнул он, прерывисто дыша. – Слушай…
– Заткнись! Ты обосрался дальше некуда и пустил всё под откос! Куча свидетелей. Лучший друг в нокауте, избитый лежачим. Твою репутацию теперь не поднять домкратом. А теперь, придурка кусок, попробуй-ка объяснить ситуацию. Пока я ещё надеюсь, что причина разборки была серьёзной.
Парни, крепко державшие Сэро под руки, и не думали ослаблять хватку – команды не было. Снаружи кто-то знатно голосил. Доносились шум, гам, топот.
Одна из дверей со скрипом отворилась. Вошёл долговязый конопатый блондин. Имир поднял на него взгляд.
– Мы утащили тело в гараж Молота, чтобы на виду не тусило. На входе поставили людей. Бритые разгоняют балаболов, как ты и просил. Заткнули рот всем, кто попытался вякнуть про скорую. Ден в отключке. Умыли водкой ему рожу, чтобы понимать, что к чему. Нос сломан. Глаза на месте. Всё опухло – один сплошной синяк. Куча ран, всё кровит. Положили на бок, чтобы слюной или кровью не захлебнулся. С зубами пока не понятно.
– Хорошо. – Отличник едва кивнул.
– Что дальше? – запросил команду долговязый.
– Выясните, из-за чего сыр-бор пошёл.
– Из-за тёлки, капитан!
Медалист тяжёлым взглядом прибил остывающего повесу к земляному полу гаража. Сэро понял, что дело швах – близнец страстей не прощал ни себе, ни чужим.
– Что за тёлка? – тягуче, чуть приглушённо промолвил умник. Цыган уже не сдерживался: по красивому лицу его было понятно, что он только что записал разгульного брата в ряды сбрендивших, умственно отсталых олигофренов.
– Люба, – хрипло ответил Сэро за конопатого, решив, наконец, взять ответственность в свои руки. Горло его пересохло, и брюнету пришлось хорошенько прокашляться.
– Кто?! – скривившись, грубо переспросил отличник, не расслышав с первого раза сиплый бульк близнеца.
– Люба Поспелова, – уже чётко проговорил повеса, смело посмотрев братцу в глаза.
«Жёваный в рот, мать твою!» – нецензурно выругался Имир, а затем к его мысленной брани присоединились другие отвратительно грязные слова, которые он благоразумно оставил при себе.
Сэро внимательно глазел на свою правильную копию и не находил на равнодушном лице его ни тени, ни намёка. Талант Имира держать себя в руках в любой обстановке не имел себе равных.
– Коробкин за моей спиной начал с ней встречаться! Мне это не понравилось…
– Люба была твоей девушкой? – холодно обрезал его умник. – Давала слово, обещание?
– Нет.
– Чёрта лысого тогда ты права качал?!.. Парни! Вы вдвоём – уведите моего шибанутого братца домой, – скомандовал медалист и снова обратил внимание на драчуна, руки которого уже были свободны. – Слышишь, Сэро?.. Выйдешь сегодня за пределы нашей хаты – лично урою и в огороде тайком закопаю! Пошёл вон!
Едва повеса с сопровождающими удалился из жестяного сарая, Имир дал другую команду. Коробкина увезли домой, уложили в кровать, вызвали прикормленного Ибрагимовыми врача, чтобы он осмотрел пострадавшего и принял необходимые меры. Среди отдыхавших неформалов был запущен слух, что закадычные друзья давно танцевали на ножах – цыган не был уверен, что молва приживётся, но лучше пока так, чем никак.
Имир злился, не понимая, почему план пошёл не по плану, чуя, как его терпение висит на волоске. Слишком много расплескалось шума, и это было весьма неприятно. Почему фигура вертихвостки Поспеловой выплыла здесь и сейчас нежданно-негаданно? Почему его расчётливый свободолюбивый гордый брат потерял внезапно крышу там, где черепно-мозговой шифер никак не должен был утечь прочь от берегов? Как теперь медалисту выкручиваться, ведь Коробкин имел вес не только в школе № 4, но и в районе старого кладбища. А это значит, что из-за глупой спонтанной драки близнецы потеряли влияние на территории Дениса и его сторонников.
Ситуация повторялась – подобное было пять лет назад в Новосибирске, и отличнику это дежавю совершенно не нравилось. Из-за ветреной тихони всё зашло слишком далеко. Ибрагимову придётся много, долго, но быстро думать, дабы разрулить задницу, которой он сам когда-то дал зелёный свет.
Глава 13
Любовь Васильевна Поспелова, вернувшись из поездки к окрестностям Геленджика, провела остаток времени совершенно прозаично. Когда почти под полночь вернулись с ж/д убитые трудом родители, девушка крепко сопела в кровати, видя десятый, ничем не примечательный сон.
Утро так же было будничным и совсем не интересным: старшеклассница встала со звоном гадкого железного будильника, оделась-умылась, съела хлеб с маслом вприкуску с чаем, прихватила портфель и вяло зашагала в сторону школы, с глубоким неудовольствием ожидая океан непрошеного внимания к своей вчерашней выходке.
До школы № 7, в итоге, дойти ей было не судьба. На полпути тротуар перегородил дёрганый пацан, вылезший из ниоткуда, сунул в руки свёрнутый вчетверо листок в клетку.
«Забей на уроки! Нафиг они нужны? Жду в парке, где качели. Нам давно пора серьёзно поговорить. Не подведи. Приходи, Люба!»
Витиеватый неровный мелкий почерк с кучей закорючек. Будто девочка-модница из XVIII века писала. Пацана-почтальона и след простыл. Да и слава Богу – странный он, физиономия уголовничья. Поспелова занервничала. Через братка ей мог передать записку только Сэро, но этот вариант её душа, жаждавшая иного, в надежде отметала прочь.
«Может, Имир передумал и захотел помириться?.. Ну а чего? Мне же повезло вчера: Кабан предъяву забрал! Вдруг, пришёл, наконец, мой звёздный час! Возможно же, что Имир простил меня? Ну пожалуйста, Боженька! – взмолилась девушка, стараясь заглушить параноидальный голос, вкрадчиво шептавший с издёвкой другое: – Тебя ждёт конкретный разбор полётов, деточка! За всё ответишь! Косточки не соберёшь! Забыла, дурашка, какая у парка слава дурная?!»
Местный парк являл собой небольшое по площади насаждение, в котором не особо разгуляешься – далеко не лес, но и не культурная поляна. Когда-то, подозревала Люба, территория его была в разы больше да гуще, но люди всё подкрадывались, отбирали у массива землю, строили свои халупы, прокладывали дороги, прорубали внутри тропинки, сделав зелёную область совсем скромной и лишив её первозданной непорочности.
У того края, что был ближе к администрации (ну и, соответственно, покультурнее, чем оставшаяся часть), расположились звезда Вечного огня и Монумент памяти героям Великой Отечественной и гражданской войн. Монумент представлял две стелы – массивные столбы, устремлённые вверх. На памятнике были вырублены гигантские лица солдата второй мировой и красноармейца. Площадку вокруг выстлали плиткой, ныне постаревшей от времени и заросшей в щелях густой травой.
Василий Михайлович рассказывал Любе, тогда ещё первоклашке, что во время оккупации фашисты вырыли на месте Вечного огня глубокую яму и на её краю расстреливали построенных в шеренгу станичников. Кто-то сразу погибал от пули, а кто-то, раненый, падал вниз и оставался погребённый под телами, что всё сыпались и сыпались на дно. Яму с жертвами захватчики засыпали землёй, и, по словам очевидцев тех времён, холм из-за заживо погребённых несколько дней дышал и стонал. Тихоня к Вечному огню и Монументу относилась с трепетным почтением и испытывала каждый раз, попадая на площадь Памяти, скорбь и грусть.
Буйство парковой растительности никто не курировал. Густой, зелёный, плотный из-за поросли молодняка и старых стволов, парк смотрелся как кусок дикого леса посреди поселения. Здесь можно было играть в прятки, не опасаясь, что тебя легко найдёт водящий (если вообще найдёт). Единичные центральные дорожки изредка присыпали ракушкой, остальные же тропки являлись самоходными, протоптанными любителями, – узкими да плутающими.
Благодаря густоте и укрывистости станичный парк в 90-е стал плацдармом для драк, изнасилований, ограблений, поножовщины. Из пострадавших в милицию обращались единицы: честь и кубанская гордость не позволяли показаться униженным и оскорблённым перед местными. А кто-то просто боялся непонимания, попрёков и осуждения. Но кота в мешке не утаишь, и молва о дурной роли парка в росте местной преступности облетела махом народ, преувеличив да приукрасив всё до безобразия. Александра Григорьевна, наслушавшись баек, перемешанных с реальными случаями, боялась зеленого участка как огня и предостерегала Любу не то что гулять посреди запущенной растительности, но даже проходить поблизости.
Другие родители были не столь пугливы и осторожны. Поспелова то и дело слышала в разговорах одноклассников, как они поздними вечерами тусили в парке и распивали пиво или что покрепче. Варька Илютина с непринуждённой лёгкостью, будто это нечто естественно мирское, хвасталась, как кентовалась на облезлых лавочках с местными ширягами да одалживала у них по крепкой дружбе туго свёрнутый косячок.
Там же, у одной из границ парка, находился местный клуб-бар «Торнадо» – магнит для молодёжных посиделок, центр выходных дискотек, скопище станичной школоты. Чёрная воронка из пьянок, разборок и незащищенного секса в тени деревьев. А ещё точка драйва, безудержного веселья, танцев до упада, новых знакомств. Туда вход Любе осторожной матерью тем более был воспрещён.
Для Поспеловой бесценным местом в запущенном парке были старые советские аттракционы, куда и позвал её для серьёзного разговора хозяин записки. Поставленные во времена очаковские, аттракционы покатали и развлекли немало станичных детишек. Стальные и монолитные, они в 90-е оказались заброшенными и никому не нужными, а товарищи, плюющие на сохранность народного имущества, быстро разломали, распилили, растащили всё, что можно было более-менее легко спереть. Осталась лишь высокая монументальная «Ладья» и «Ромашка», влитые намертво в землю, плюс ещё пара остовов от других каруселей. Яркая краска потускнела, облупилась. Петли и механизмы душераздирающе скрипели, но покататься ещё было можно. Ветви деревьев, забывшие, что такое обрезка, прятали одинокие железяки среди одичалой растительности. Мелкие же жестяные коряги укрывала высокая колючая трава.
Школьница присела в одно из сидений «Ромашки». Кто-то здесь лазил на постоянке: утоптанные заросли возле качелей, сонмище бычков и мусора. Поспелова брезгливо вздрогнула.
Позади зашуршала трава от быстрого шага чьих-то ног. Люба не успела обернуться, как ей поспешно из-за спины закрыли глаза.
– Сэро? – осторожно спросила она.
– Другого кого-то ждала? – насмешливо ответили ей.
– Да нет, так и знала, что ты позвал! – Тихоня с облегчением выдохнула, услышав в бархатном голосе ласковые нотки. – Ладони куревом знакомым пахнут! Уже наизусть запах выучила!
Повеса обошёл девушку и сел на ржавое сиденье впереди.
– Что у тебя с руками?! – охнула школьница, едва взглянув на приятеля.
– А, это! – Сэро быстро припрятал сбитые костяшки в карманы ветровки, неловко улыбнувшись. – С велосипеда упал.
– Прямо кулаками?!
– Да. Бывает. Все с велосипеда падают.
– Ты ими будто по асфальту протащился! Жуть какая! Дай посмотрю!
– Ну уж нет! Жирно будет. – Ибрагимов сгорбил плечи, чтобы поглубже запрятать руки в куртку. – Давай пластинку сменим и поедем дальше? Здесь всё-таки не пункт скорой помощи.
– Хорошо, проехали, как скажешь. Ты позвал поговорить по-серьёзному. – Школьница в волнении смешалась. – Что-то случилось?.. Имир послал тебя, да?
Сэро, не успев подать и звука, знатно попутал.
– При чём здесь Имир?.. Уже увидеться с ним успела? Когда? Вечером вчера или с утра?
– Э-э-э-э, нет, давно его не видела, если честно.
– Почему тогда решила…
– Ой, не заморачивайся! – Поспелова поняла, что попала впросак. – Это мне что-то в голову ударило!
– Ничего страшного, – улыбнулся юноша. – Тогда давай к делу?
– Давай, – несмело брякнула Люба и в ожидании напряглась: – Что за серьёзный разговор?
Повеса смущённо опустил пушистые длинные ресницы и по-детски робко поджал губы.
– Знаешь, Люба, позавчера был год, как мы с тобой впервые столкнулись.
– Да ну?!.. Где?.. На мосту?
– Нет. На уроке химии, когда наши классы вместе согнали. Забыла?
– Не особо. Времени много прошло и немало чего случилось. – Девушка равнодушно пожала плечами.
– Да, деньков утекло знатно, верно! Но, понимаешь, мы оба уже не те, что были тогда. Изменились. Веришь, я помню, какой тебя на том уроке увидел с задней парты: корявой серой старомодной мышью. Чудилой. – Он поднял на Любу чёрные умные глаза. – Сейчас же удивляюсь, как умудрился тогда ошибиться с оценкой!
– Сэро, я реально год назад так и выглядела. – Сверстница грустно усмехнулась.
– Выглядела – не выглядела! Не важно. Внешность – лишь оболочка, а мне только со временем дошло. Конкретно в отношении тебя. Истину эту я, в принципе, давно назубок знал и успешно её к людям применяю. Но вот к тебе цеплялся. Одежду высмеивал, поведение, зависимость от мамы, место по жизни, как будто имел на это право.
– Твои насмешки мне помогли посмотреть на себя со стороны.
– Люба, мне всё равно стыдно. Я поступал по-свински, потому что было по приколу. Казалось, что, если постоянно щипать и издеваться, ты станешь податливее и проще. Бред! Лучшее в тебе проявляется не из внешнего напускного, не из кокетства, цветочков, помад, размалёванных глазок, мини-юбок и каблучков, а через поступки. Например, со временем стало ясно, что ты не сливаешь и не меняешь. Что веришь в друга, даже когда он лажает. Что находишься рядом не «потому что», а «вопреки». Стабильная. Я вел себя как урод, а ты всё равно оставалась поблизости. Будто веришь в меня больше, чем я сам, и прощаешь мою убогость. Не нужны тебе дискотеки, пьянки и толпа, чтобы жить и кайфовать от жизни, потому что у тебя есть ты сама. И этого достаточно. Ты, конечно, ещё та актриса и недотрога, чем порядком бесишь, но если тебе удобно, пусть будет так.
– Расписал ты, конечно! Ну, с недотрогой согласна. А вот насчёт актрисы… Сэро, на себя бы в зеркало посмотрел!
– Эй, детка, я не ты, а ты – не я. Каждому своё. Я говорил о тебе, а не о себе.
– Это ловко щас ты выкрутился!
– Умею, плаваю, применяю. И ты это знаешь, как и то, что умна, но иногда думаешь задницей, как летом в супермаркете. То прозорлива, то наивна до тошноты. В общем, хочу сказать, что уважаю тебя и невероятно рад, что наши дорожки пересеклись в прошлом сентябре.
– Сегодня день комплиментов, правильно понимаю? – с иронией хмыкнула тихоня, краснея от откровений, к которым была совсем не готова.
– Сегодня день серьёзного разговора, – поправил брюнет и положил руку ей на колено. Старшеклассница невольно обратила внимание на жуткие сбитые костяшки, покрытые багровой коростой, смуглую кожу, всю в порезах и царапинах, и невольно вздрогнула. – Спустя год я, глядя в глаза, искренне хочу сказать: ты очень красивая, Люба! Красивее всех девочек не то, что в школе – в городе! И для меня точно нет равных тебе.
Поспелова от услышанного покрылась испариной и большими розовыми пятнами, а от внимательного взгляда повесы заёрзала на месте в притворной попытке поразглядывать местность.
От Ибрагимова её напряжение не укрылось. Толком не спавший из-за тревожных раздумий, Сэро здорово переживал. Для него каждая произнесённая фраза была подвигом, потому что он позволил себе быть честным с девушкой, решив по-настоящему открыться. Старшеклассник твёрдо намеревался поставить все точки над i в отношениях с подругой и привести их диалог к общему знаменателю.
– Люба?
– Да? – отозвалась она, будто проснувшись, и несмело посмотрела на него.
– Прости меня за всё, пожалуйста! За грубость, за насмешки, за то, что втягивал в опасные переделки. За те случаи, где был неправ и…
– Сэро, тебе не за что извиняться! – прерывающимся голосом перебила его ровесница, начав трястись от неловкости. – Было и было! Давно ничего не помню! Всё прошло, забылось и уже не важно! Я реально рада с тобой подружиться, счастлива, что стала частью твоей компании! Познакомилась с девочками, Денисом, ещё с Имиром…
Школьница затихла, вспомнив об отличнике, и погрустнела. Повеса не стал терять время зря. Он резко встал, заставив древнюю карусель отвратно заскрежетать, и подал ей руку.
– Пойдём!
– Куда?
– Мороженое поедим! Если прогуливать школу, то на чётком расслабоне!
Люба рассмеялась, приняла его руку, и старшеклассники, бодро раскидывая ногами в разные стороны высоченную осоку, двинулись прочь из парка.
Тема разговора сменилась с откровений на болталку обо всём да ни о чём. Выпускники ели в кафе пиццу, запивая её молочными коктейлями, наслаждались шариками мороженого в стеклянных вазочках, смеялись и шутили, помня, что впереди выходные и расслабиться позволительно. А в это время старшая школа № 7 гудела, словно потревоженное шмелиное гнездо, едва сторож открыл ранним утром её двери. Драка Ибрагимова и Коробкина была у толпы на устах, школота возбуждённо тряслась, выискивая новые подробности, жадно смакуя детали. «Поспелова» в каждом углу стало именем нарицательным. Новость закручивалась в мудрёный морской узел, сплетня собирала слой за слоем выдумки и байки, наматывая шире обороты.
Но ни забияка, ни виновница случившейся потасовки не догадывались, что в своё отсутствие стали героями дня в школьных кулуарах. Люба, расслабившись, наблюдала за повесой. Теперь она воспринимала жгучего красавца не так, как прежде, и это её изумляло. Раньше в её глазах Сэро был богом, эталоном, недостижимым идеалом, невозможной тайной мечтой, фигурой для воздыхания и несмелых надежд. Но за прошедший месяц что-то в ней сломалось, а, возможно, за утёкший год она просто повзрослела.
Второй раз за последнее время повеса заиграл для Поспеловой новыми красками. Она вдруг заметила, что Сэро ребячлив, дурашлив, игрив и наивен, будто в ранние свои годы забыл прожить детство беззаботно и легко, а теперь оно без разрешения вылазило там, где не просили. Пока подростки болтались вдоль парка, цыган успел поласкать и перегладить с десяток бродячих собак, и столько в этом было нежности и доброты, что поневоле приходилось умиляться рядом с харизматичным нахалом, стряхнувшим приевшуюся маску недосягаемой звезды. А ещё одно открытие потрясло Любу до глубины души: красавчик, хоть и знал себе цену, на самом деле был равнодушен к своей вкусной, экзотически красивой внешности. Брюнету намного ценнее было нечто иное, но он пока сам не понял, что. Может, забыл. А возможно, попросту потерял.
Подростки вышли к старому кинотеатру, стоявшему мрачной чёрной махиной между универмагом и Домом культуры. Дюжина невысоких ступенек вели к площадке перед грязными стеклянными дверьми. Потрёпанная афиша предлагала станичникам посмотреть на выходных «Титаник» и «Американский пирог» за пятьдесят рублей.
– На «Титаник» ползала смело соберётся, – заметил Сэро. – Фанатов немало в городе имеется. Сопли распустить и слезу утереть пойдёт! «Американский пирог» – для ишаков.
– Не нравится? – поинтересовалась удивлённая Люба.
– Не-а. – Ровесник скривился. – Хрень озабоченная! Какой вменяемый пацан ведёт себя так, как они наснимали?
– То есть ты смотрел?
– И что?.. Моё мнение от этого не изменится. А ты смотрела?
– Да, ещё когда с Лыткиной общалась. Это было в восьмом классе. Катя пришла с Камиллой и Аней, заодно меня подтянула. Также явилась пара мудрёных девах с первой школы. Они весь фильм ржали как умалишённые! Мне было неуютно. Не из-за фильма – я смеялась вместе со всеми. Им весело – и мне за компанию.
– Чего неуютно было-то? – спросил Ибрагимов, ласково глядя подруге в лицо.
– Чужая я была. Понимаешь, они всё накрашенными пришли, модно разодетые. А я как прошлогодний сорняк: ни беседу прикольную поддержать, ни выглядеть наравне.
– А может, это они до тебя не дотянули? – усмехнулся он. – Припереться размалёванной фифой в замшелый сельповский киношник, чтобы кого-то зацепить, – наивно. Тоже мне, приём высшего общества!
– Кстати, да! – спохватилась школьница. – В зале, кроме нас, никого не было!
– Вот то-то ж! – прыснул Сэро. – И, знаешь, «прикольная беседа» – точно не про тебя. А вот увлекательная, познавательная, даже поучительная – гораздо ближе. Думаю, было неуютно, потому что ты другая, непохожая. Плюс, уверен, девки вели себя не очень – свысока, ехидно, возможно, даже грубо.
– Было дело. – Люба огорчённо потемнела.
– Вишенка, это их трудности и выбор быть гавном, не твой. Я вижу тебя иначе. На мой взгляд, надо быть очень сильной, чтобы выдерживать жёстких предков и придурковатый класс в придачу. Ты не сломалась, не прогнулась, а просто спряталась. Я вкурил, почему твой лучший друг – библиотека. Понимаю, что нуждаешься в защите.
Люба подняла на него расстроенные благодарные глаза. Сэро взял её за подбородок, ласково погладил по щеке.
– А я готов тебя защищать.
– Хочешь, сказать, что…
– Что ты мне нравишься. Да. Очень! Признаюсь и сдаюсь с потрохами. – Брюнет вздохнул, доверчиво посмотрел на неё. – Устал вилять. Весь год фигнёй страдаю! С меня хватит.
Тихоня задохнулась от шока. Такого расклада она не ожидала. То, о чём позабылось мечтать, вдруг свалилось на неё, словно мешок с мукой, и выбило прочь из седла.
Как не вовремя! Как же всё не вовремя! Если бы Сэро признался раньше, многое сложилось бы иначе. Перед внутренним взором непрошенно выплыло суровое лицо отличника, его спина, как он уходил прочь ранним сентябрьским утром, разочаровавшись в ней и её обещаниях. Взгляд девушки потускнел, потупился, лицо вытянулось.
Ибрагимов, не зная подоплёки, видя, как Поспелова хмурится, решил, что недостаточно убедителен.
– Люба, я хочу, чтобы ты стала моей девушкой. По-серьёзному.
– Это как-то…
– Никак. Если мы встречаемся, я выбираю тебя и только тебя. Не веришь? Понимаю, заслужил. Сам хорош! – Сэро посерьёзнел. – Если согласишься, я прекращаю все свои тусовки. Учёбой займусь. Думаю поступить на дизайнера или модельера-конструктора – всё равно тайком кайфую от шитья, шмоток и торговли!
Старшеклассница, не удержавшись, с иронией улыбнулась:
– Сэро, верность в отношениях – не про тебя. Ты как весенний снег: вроде, выпал, а уже нет – растаял! То здесь, то там. Хватит тебя на пару недель, а мне потом краснеть, как Виноградовой, и оправдываться, почему меня парень кинул. Лучше предложи кому другому…
– Я разговариваю, не с «кем-то другим», а с тобой! – Повеса нахмурился, задетый за живое. – Серьёзные отношения я не предлагал ещё никому. Тебя, сестрёнка, знаю год, уверен в тебе, а в своих чувствах – тем более! Не хочу ни с кем тебя делить, не хочу думать, что ты можешь с кем-то гулять, что будешь без меня. Хочу, чтобы мы были парой. Готов измениться ради твоего выбора и доверия. Если родители будут против или начнут давить, готов помочь поступить учиться в другом месте, работать и обеспечивать тебя. Деньги зарабатывать умею, ты в курсе.
– Ну, блин…
– Если предки крепко быканут, свалим вместе в Краснодар! Я найду работу и жильё. Летом поступишь в техникум, потом в вуз. Разберёмся! Если смущает, я готов расписаться.
– Где? – не вкурила Поспелова.
– В ЗАГСе, – решительно ответил брюнет, смотря ей прямо в глаза.
Челюсть её молниеносно отвисла тряпкой. Она широко распахнутыми глазами смотрела на брюнета и понимала, что более вдумчивым и основательным ещё его не видела. Кроме увиденного ранее ребёнка, доверчивого и весёлого, искреннего и щедрого, плавного и гибкого, словно шут-циркач, в её мыслях напрочь теперь застрял третий образ повесы. Ибрагимов, оказалось, способен на раз-два бросить всё, разорвать привычное и выбрать новое, неизвестное.
– Сэро, – наконец заговорила она, справившись с потрясением.
– Да? – нетерпеливо отозвался он, жаждавший ответа пуще глотка воды.
– Я тебе не верю.
– Почему?
– Конечно, ты убил меня наповал своими словами. Но я видела твоё поведение с другими. С Наташей. С Камиллой. С красотками из школы. Нагляделась на тебя на днюхе Конохина. Не хочу быть очередной. Даже в качестве официальной девушки, или вообще жены! Мне такое не надо. Я любительница книг и домашних посиделок. Предпочитаю оставаться на прежнем месте. Хватило по горло звёздной славы, когда в школе узнали о нашей дружбе. На отношения у меня силёнок не хватит.
– Говоришь так, будто бы я собрался таскать тебя по всему селу как личную безделушку или музейный трофей! – поспорил Ибрагимов. – Люба, если я предлагаю встречаться, значит, хочу лишь тебя. Только тебя. Никого другого! Догадываюсь, какие слова надеешься услышать. Раньше мне надо было их сказать.
Тихоня внимательно уставилась на него. Парень подошёл близко, взял обеими руками её бледное лицо и ласково произнёс:
– Я люблю тебя, Люба. И скрывать этого больше не собираюсь.
– Сэро, тем не менее я не могу ответить тебе сейчас! – Школьница, чувствуя, что губы её пересохли, а почва уходит из-под ног, согнулась от переизбытка эмоций в коленях.
– Тогда обещай подумать. – Повеса улыбнулся, наклонился и крепко её поцеловал.
Девушка не нашла сил сопротивляться. Она чувствовала язык парня, горький привкус хороших сигарет, что он недавно выкурил. Этот вкус ей не понравился. Имир не курил, а последние поцелуи Дена она толком не помнила из-за ударившей в кровь выпивки. А ведь когда-то она яростно грезила о близости с повесой, об отношениях с ним у всех на виду, о его признании в чувствах. Надо же, как всё изменилось! Произошедшее, кроме шока и волнения, никакого отклика в её душе не вызывало.
А поцелуй всё длился и длился. День постепенно переходил в начало раннего вечера. Сентябрьское солнце жарило вовсю. Площадка перед кинотеатром, щедро залитая его лучами, пыхала духотой и пылью. От перекрёстка доносился рокот проезжавших машин. Кто-то, топавший по тротуарам, громко смеялся. Сэро целовал Любу щедро, жадно, от всей души, наслаждался моментом, а она смиренно отвечала и недоумевала от своего равнодушия.
Что-то отвратно лязгнуло. Подростки прервали поцелуй, решив глянуть на источник шума.
– Здрасьте! – брякнула Поспелова, широко распахнув зенки. Сэро глянул на подругу, потом перевёл взгляд на того, с кем девушка поздоровалась.
Пожилая невысокая кривоногая женщина в платочке, поправляя два жестяных ведра на ручках уставшего от жизни велосипеда, попыталась притвориться, что спешилась с агрегата не просто так, а по серьёзной причине.
– Здрст, – неуверенно прошепелявила она в ответ, блуждающими перепуганными глазёнками ещё разок осмотрела парочку, неуклюже сиганула на седло, поспешно оттолкнувшись от земли, и, виляя, покатила прочь.
– Это баба Клара, – пояснила тихоня. – Живёт при въезде. Дом красный, маленький!
– Понял. Её огород тянется от начала переулка до твоей фазенды. Специально остановилась, думаешь?
– Конечно. – Люба зло усмехнулась. – Убедиться, что именно дочка Поспеловых бесстыже с пацаном целуется! Вот же обезьяна! За сынком-алкашом своим лучше бы смотрела, курва!
– Проблемы будут? – Ибрагимов бережно взял её за талию.
– Будут. – сухо ответила старшеклассница. – Придётся выкручиваться. Матери донесут. Типа заботятся, неравнодушные, а на самом деле чтобы посмаковать чужое горе.
– Давай останешься у меня с ночёвкой? – предложил брюнет. – Мои против не будут, а там решим, что с твоими родителями делать.
– С ума сошёл?! – перепугалась она, представив лицо Имира, когда повеса притащит её к себе в хату. – Мало, что соседка спалила, ещё и домой на ночь не явлюсь! Да меня расчленят заживо, едва нос покажу, солью посыплют и собакам скормят! Опять мама додумается… Ай, блин, не важно! Короче, если маму приступ накроет, то я откинусь следом, лишь бы позор по станице не собирать!
– Люба, спокойно! – заволновался Сэро. – Если будет проблемно или опасно, то я сделаю всё, чтобы тебя это не коснулось! Варианты мною уже предложены, выбор остался за тобой. Мы с этим разберёмся. Я разберусь!
Поспелова скептично воззрилась на него, понимая, что юноша даже не догадывается, на что способна Александра Григорьевна, лишь бы защитить и отстоять своё. Новость от вездесущей вонючки-соседки её подкосит, дай Бог чтобы в могилу не унесла! Счёт шёл на дни, часы, минуты. Плюс закон подлости: если матери моча стукнет именно сегодня утащиться с кассы раньше, чем солнце зайдёт, то она непременно нарвётся по пути на поганую шоблу, трущую замшелые сраки на лавочке Петуховых.
Подростки спешно расстались на берегу реки. Ибрагимов быстрым шагом ушёл своей дорогой, а тихоня присела на скамейку под ветвями плакучей ивы и принялась мучительно думать. Дилемма требовала от неё смелого твёрдого решения, и оба варианта этого решения должны были оказаться в итоге не поражением, а победой.
Глава 14
Имир, в отличие от разгульного брата, в последний день рабочей недели от учёбы не филонил, поэтому имел честь всю смену разгребать сплетни и пересуды после гаражной потасовки.
Он не отстранялся, не закатывал недовольно глаза, не отгораживался и не оскорблялся. Наоборот, смело вливался в базарную струю и вносил свою лепту. Ту, которая была ему выгоднее всего. Не желая, чтобы Поспелова сорвала лавры, отличник ловко переиначил случившееся на свой лад – и вот уже Люба не дивная роковуха, а девушка, использованная Коробкиным в гнусных целях. За её честь якобы храбро вступился Сэро, не желавший, чтобы подругу смешали с грязью. Медалист понимал, что с избитым Деном разорваны теперь даже те связи, расторгнуть которые ранее было спорно, поэтому уверенно валил всех собак на него, лишь бы убрать тень со своей родни.
Когда на закате белого дня повеса фурией влетел во двор, громко хлопнув калиткой, Имир, кормивший в это время скотину, насторожился.
– Куда несёшься?!
– По делам! – отмахнулся было тот, но умник решительно преградил ему вход на крыльцо.
– Вчера дел наворотил. Рассказывай!
Сэро нервно задышал, прицениваясь, посмотрел на брата, что стоял на его пути в домашних трениках, видавшей виды истерзанной футболке да с тазом комбикорма в руках, и решил проясниться.
– Имир, слушай… Мне реально некогда! Если помедлю, у неё будут большие проблемы!
– Про кого идёт речь? – почувствовав нехороший осадок в душе, сквозь зубы поинтересовался близнец, начав злиться.
– Сам знаешь, – сухо бросил Сэро, сделал шаг вправо и махом по ступенькам влетел в дом.
Отличник раздражённо вздохнул, поставил таз на асфальт и прошёл следом. Родственника он застал в комнате пересчитывающим пачку денег. На столе лежал приготовленный паспорт. Увиденное Имиру не понравилось.
– Решил из города свалить вместе с Поспеловой?
– Да, – не повернувшись, буркнул повеса.
– Она согласилась на такой резкий шаг?!
– Ещё нет. Но согласится, когда я за ней приду.
– Куда?!
– К ней домой, – всё так же, не поворачиваясь, отрывисто отвечал Сэро. – На Солнечный.
– Она тебя звала?
– Нет.
– Тогда какого лешего прёшься?! – перебил его медалист. – Что за грёбаное рыцарство, мать твою?! Ланселотом себя возомнил?!
Повеса засунул паспорт в задний карман джинс, а деньги – на дно рюкзака, в который предусмотрительно поклал немного вещей на первое время, застегнул ветровку и повернулся к брату.
– Я сегодня прогулял школу.
– Удивил, хах! – с сарказмом хмыкнул Имир.
– … вместе с Любой, – продолжил он, пропустив едкий упрёк. – Её перехватили на перекрёстке. Мы встретились в парке. Я предложил ей отношения.
– Она согласилась? – у Имира, которому и так не вставляло слушать подробности, пересохло горло.
– Подожди ты!!! Задолбал перебивать! – психанул Сэро. – Когда мы целовались у кинотеатра, нас словила старушенция, карлица с Любиного переулка. Мать её будет о наших гульках знать уже сегодня. Любу просто разорвут дома на лоскуты, потому что придурки…
– Люба понимала, на что шла, раз дала себя поцеловать в людном месте, – медалист произносил слова ровно, холодно, хотя от услышанного оборвалось внутри него что-то живое и будто насовсем умерло. – Она сильная девушка, справится.
– Белены обожрался?! – быканул брат, не ожидав от него халатного отношения к тихоне. – Хрен с тобой! Я обещал ей защиту, поэтому буду рядом. Свали с дороги!
– Она прекрасно умеет выкручиваться из любой щекотливой ситуации, – не шевельнувшись, спокойно проговорил близнец, проглотив грубость. – Поспеловой море по колено, когда она преследует свою цель. Учти это, будь добр.
Сэро замер, неверяще уставившись на свою хладнокровную копию.
– Вспомни кирпичный завод, – продолжил Имир, глядя ему в глаза. – Мало? Ваши вылазки в Краснодар. Или тоже мало? Не ты ли меня убеждал, что Люба, если ей надо, может горы свернуть? Что по ней Большой театр плачет? В честь чего сейчас столько суеты?
– Ты же больше всех всегда за неё заступался!
– Да. Было дело. Но вот наконец даже мне, упёртому барану, дошло, что Поспелова – штучка живучая, юркая и скользкая. Она не страдает, потому что приспособилась. А мы всё за девку суетились да решали… Ей это не надо. У неё свои пути и выходы. Оставь принцессу в покое. Уверен, завтра сам удивишься, как твоя нежная прелесть ловко разрулит ситуацию с расисткой-маманей. Сиди на жопе ровно.
– Ни хрена мы не суетились и не решали! – скривился повеса. – И ни разу её не защитили…
– А Поспелова, что, просила хоть раз её защитить? – медалист холодно сузил глаза. – Меня – нет. А тебя?
Повисло молчание.
– Коробкина просила, – нехотя проговорил Сэро, расстроенно опустив взгляд. Желваки его заходили ходуном. – Видимо, он у Любы вызывал больше доверия, чем я.
– А может, онавыбрала егонамного раньше , чем тебя? – ловко ввернул отличник, почуяв, что разговор встал, наконец, на нужные рельсы. – Услышь меня, Сэро! Если они втихую дружили весь год, и никто в ус не дул, – значит, что-то в этой истории не так чисто!
– Откуда знаешь?
– Что? – не понял близнец.
– Что они год дружили!
– А-а-а! Да мне вчера донесли, – мгновенно выкрутился Имир, словив запах жареного. – Вашу перепалку вся туса слушала, подзабыл?.. От темы не уходи! Почему Ден катал её на море и в горы всё лето? Обои Люба ему помогала клеить, в гости ходила! Ленка и Ната наверняка про их шашни – тоже ни бельмеса! А тебе, братишка, как в этой истории – всё о´кей? Ослом себя не ощущаешь?
Опять молчание. Сэро, набычившись, нетерпеливо уставился в окно, сжимая лямку наброшенного на плечо рюкзака. Близнец наблюдал, как на его смуглом лице бродят страсти да от внутреннего волнения широко раздуваются ноздри. Он понимал, что если не сможет переубедить взбрыкнувшего брата, остудить его пыл, тот за пару часов наворотит – мама не горюй.
– Поспелова согласилась с тобой встречаться? – вкрадчиво поинтересовался медалист.
– Обещала подумать.
– Обещать – не значит жениться! – уцепился за ещё один крючок Имир. – Почему наводишь шум? Раньше Поспелова тебя не цепляла! Помнишь, что говорил мне? Или напомнить?
– Неважно. – Сэро нетерпеливо дёрнулся было к выходу, но умник не дал ему пройти. – Что ты мутишь, Имир?! Ни хрена не пойму!
– Я вижу, что не поймёшь! Черепок твой напрочь отлетел! – разозлился отличник, подзадолбавшись вилять перед упёртым близнецом. – Ты, млять, в сторону Поспеловой через плечо харкался, угорал с мамашки её шизанутой, с домостроевской житухи, прикалывался над её прикидом, повадками, орал, что с кулёмой ни за что бы не спутался! Тебе было насрать, что с ней, как с ней, поволок её в Краснодар как наживку, чтобы тупая пчёлка побольше бабла помогла нарубить! А щас готов шею под плаху самолично подсунуть! Ради чего?! Знаешь сам хоть?!
Повеса гневно задышал, глядя ему в глаза. Терпение его явно было на исходе. Имир злорадно ухмыльнулся.
– Я вот точно знаю. Ты спохватился, когда почуял, что залежавшийся кусок мяса кто-то пронырливый ворует прямо из-под твоего носа. Считал себя главным, но тебя переиграли. Наташку околпачил, Ленку Коробкинскую – тоже…
– Ай, не бреши! – отмахнулся Сэро. – Она разок ртом похлопала!
– Никакой разницы, сам факт налицо! Теперь Любу делишь… Поспелова нужна тебе, тупо чтобы выиграть у Коробкина!
– Неправда!
– Да ну?! Докажи, что всё иначе! Люба ответа тебе не дала. Ты щас попрёшься в её дом, а там, уверен, предки или в ус не дуют, или уже облапошены нашей девочкой-припевочкой! Прикинь, каким идиотом выглядеть в её хате будешь?! Задумайся! Сначала Пахан, теперь – Ден. Пахана ты отвадил, Коробкина избил, а толку – ноль!
– Так, всё! Отвали…
– Стоять, сказал! – отличник отпихнул его назад. – Продолжим наш разговор, пока кое-кто дел не наворотил! Совсем нет вопросов, почему девочка выбрала Овчинникова и Коробкина, а не тебя?.. Брат, они для неёсвои ! Как мать учила! А ты цыган. «Масть испортишь». Люба не будет рисковать ради тебя своей шкурой. Пусть она не как Александра Григорьевна, пусть жалуется на неё, а всё равно поступает по материнской указке…
Имир внезапно замолчал, будто слова закончились. На самом деле голос его застрял в горле, потому что парень вспомнил, как в этой комнате несколько недель назад обнаружил на шее любимой девушки синяки. Подавив боль, он спокойно продолжил партию.
– Сэро, ты всегда всё просчитывал. Умело хитрил. Крутил людьми. В богатых кварталах ты легко продаёшь шмотки избалованным кошёлкам местных папиков, остригаешь их чище, чем пастух – овец. Умеешь на рынке следить один за тремя палатками в час пик. Легко договариваешься, а, встряв в задницу, умеешь улизнуть от расправы. Но то, что случилось вчера, а продолжается сегодня – не вписывается ни в какие ворота! Либо ты сошёл с ума, либо…
– … либо ты чего-то не понимаешь. – Повеса усмехнулся, дружелюбно потрепав его за плечо. – Пожалуй, я объяснюсь.
Юноша сбросил ранец с плеча и присел на край кровати. Имир примостился на своей, приготовился слушать.
– Вчера, услышав, что Ден мутит с Любой, я слетел с катушек. Правда, слетел. Потому что всегда считал её своей. Люба по жизни одна, никого к себе особо не приближает… Меня это успокаивало. К ней очередь не стояла, да она её и не собирала. Поэтому я и взбесился.
– Но…
– Не перебивай, будь добр! Да, я много чего говорил про неё. Угорал. Стебался…
Сэро глубоко вздохнул и задумчиво улыбнулся.
– Потому что меня задевал и бесил её игнор. Раздражало, что она не кокетничает, не лезет мне понравиться, не строит глазки. Я ждал, когда Поспелова подаст знак, а она молчала. Трындела о книжках, полтергейстах, выдуманных мирах! Тогда я злился и цеплял её шутки ради. Мне стрёмно сознаваться, что я брехло и дурак, но ничего не поделаешь… Люба обижалась, расстраивалась, но оставалась рядом. Доверяла мне, верила на слово. Когда мы поссорились, мне без неё было плохо, и ты, Имир, это видел своими глазами. Её не хватало. Понимаешь, Люба ни на кого не похожа! Такая странная, другая!
– Хочешь сказать, что влюблён? И давно? – едва сдерживая ярость в голосе, произнёс медалист, невольно сжимая челюсть и кулаки.
– Да, – Сэро честно глядел ему в глаза, надеясь убедить. Обычно чуткий на реакции других, повеса не придал значения, как пугающе поменялся в лице его скрытный, выдержанный брат. – Мне Люба нужна. А сейчас я нужен ей. Если она нуждается в защите у себя дома, среди родных, то я там буду. И мне насрать на соседей, на её психопатку-мать и на другие мерзкие хари!
Имир собрал всю силу своего духа в кулак. Сгорая от ненависти, он изумлялся, как Сэро запросто решился на то, до чего он сам додуматься не смог, зато ждал и требовал от бывшей.
Подведя итоги, умник смекнул, что все его ухищрения и приёмы не прокатили. Глубоко вздохнув, он обречённым голосом произнёс:
– Да, Сэро, ты реально мудила и козёл! Всех вокруг пальца обвёл. Слов нет… Только валить к Поспеловым домой сейчас не надо. Я знаю идею получше.
Поспелов закончил день на ж/д без переработок, строго в график. Велосипед поскрипывал, хоть заботливый хозяин и следил за ним: подтягивал цепь, регулировал руль, качал шины, заклеивал пробоины, выравнивал колёса, смазывал детали мазутом. Кроме него, в семье на велосипедах не передвигался никто.
Каждый раз по возвращении с железной дороги Василий Михайлович заезжал в магазинчик при хлебозаводе, насквозь пропахший ароматной выпечкой, покупал кирпичик свежего хлеба, несколько сахарных плюшек и булочек с изюмом. Это добро в авоське на руле проделывало путь от окраины до центральной части, где петлял переулок Солнечный, чтобы быть съеденным со сливочным маслом и горячим чаем на завтрак следующего дня.
Трясясь по колдобинам, Василий терялся в мыслях. Он любил думать и занимался этим каждый раз, когда предоставлялась возможность. Руля железякой на автопилоте, мужчина не смотрел по сторонам, не замечал никого и ничего. Молчать он привык давно и в одиночестве получал умиротворение от своих дум.
На повороте за пару кварталов от родного переулка путь ему неожиданно перегородили Алмазовы близнецы. Поспелов удивился, спешился, ответил на культурное приветствие.
– Извините, что остановили, – тактично начал разговор Имир. – Понимаем, что торопитесь домой, но у брата к Вам есть срочное дело. Касается Вашей дочери Любы.
Медалист посмотрел мужчине в лицо и увидел лёгкую тревогу, едва тот услышал имя своего ребёнка.
– Что-то случилось?
Повеса, державшийся позади близнеца, решительно сделал шаг вперёд.
– Василий Михайлович, Вы меня, в отличие от брата, толком не знаете…
– Почему же? – удивился пенсионер. – Знаю! И легко тебя узнаю везде, где встречу. Вы с братцем как две капли воды похожи, только взгляд разный. Ты Сэро. Видишь, имя помню!
Юноша смущённо улыбнулся.
– Тогда перейду к делу. Я и брат дружим с Вашей дочкой уже прилично. Тихо. Незаметно. Стараемся никому не попадаться на глаза. Точнее, дружу, в основном, я – а Имир, скорее, иногда с ней пересекается. Мне удалось познакомиться с Любой год назад, мы ходим вместе домой, в школе общаемся, гуляем по станице…
– Надо же! – перебил его Василий. – Даже бы и не подумал! А Любаня молчит как партизан!
Сэро покраснел.
– Мне она очень нравится. Сегодня я позвал её в парк и предложил встречаться. Серьёзные отношения, короче. Заодно поцеловал. – Голос цыгана от волнения прервался. – Тут нас увидела ваша соседка, что на въезде в переулок живёт. Дом такой, знаете, красный, маленький…
– Понял, – кивнул Поспелов. – Клара.
– Люба боится маму, поэтому мы скрывались. Я в курсе, как Александра Григорьевна относится к…
Ибрагимов с шумом выдохнул, собрался с мыслями:
– Ну, к парням, там, отношениям, тусовкам, дискотекам…
– Значит, ты с Любой встречаешься? – нахмурившись, спросил отец.
– Нет ещё, – поправил его брюнет, покосившись на Имира. – Она сказала, что подумает.
– Вот как… – Василий задумчиво почесал подбородок. – От меня чего надобно?
– Чтобы Вы заступились за дочку! – Голос Сэро стал жёстким, твёрдым, напористым, волнение как рукой сняло. – Я не хочу, чтобы из-за одного поцелуя Александра Григорьевна устроила побоище! Боюсь за Любу. Вы же её папа! Защитите девочку, в конце концов!
Поспелов растерянно крякнул.
– Зря вы скрывались, ребята… Навыдумывали чего-то… Рано или поздно всё бы выплыло.
– Мы за Любу боялись…
– Нечего было бояться, глупые! Ну поорала бы Шура недельку-другую, распсиховалась бы для виду, а потом смирилась бы и уступила. Я к её брани попривык: это она дома бегемот, а на людях – кошка-матрёшка! Моя жинка не людоед, а человек обычный! Переживает за дочь. По телевизору, видите же, что происходит?.. Люба – ребёнок поздний, вот Шура и трясётся! Надо было сразу всё рассказать. В гости друг к другу бы ходили, чай с конфетами гоняли, семьями ещё больше бы подружились! Как-то не по-человечески вышло… Щас же расклад таков, будто бы Люба мать родную ослушалась да исподтишка дел натворила… Плохо, что через соседей всё вскроется!
– Не пойму – так Вы заступитесь, или нет? – настойчиво произнёс Сэро, засунув руки в карманы.
– Куда ж без этого. – Мужчина пожал плечами, смиренно улыбнувшись. – Ты мне вот что скажи, пацан! У Любани деньжата, смотрю, завелись: фантики нахожу, вещицы новёхонькие… Твоих рук дело?
Ибрагимов, не ожидавший такого поворота, прикрыл глаза, не в силах выдержать пытливого взгляда родителя.
– Моих.
– Своих отслюнявил, что ли?
– Какая разница? – огрызнулся повеса. – Давал, и ладно! Мои деньги! На кого хочу, на того и трачу!
– Ну, с этим не спорю. Мне Алмазмногое про тебя рассказывал, видишь ли! Что с вами малыми в Новосибирске приключилось, делился. Сочувствую от души. Про твои заработки да «таланты» немало наслышан. Ох и жучара ты, как ни глянь! Поэтому не хочу, чтобы ты вплёл мою неразумную дочку туда, где Макар телят не пас!
Сэро от услышанного потупился, скрестив руки на груди.
– Так что, дружочек наш бедовый, будь добр, держись от моей Любы подальше, – предупредил Василий Михайлович, недружелюбно поглядывая на школьника. – Она, наивная душа, последствий не заслужила, хоть на смазливую мордаху твою и позарилась! Если бы дочь облюбовала тебя, Имир, я бы и слова не сказал. Ты парнишка толковый, надёжный, не как твой браток!
Отличник едва улыбнулся. Что слова отца были ему к сердцу, виду он не подал.
– Дома со сплетнями соседушек как-нибудь, да разберусь – будь в покое, Сэро. А вот за Любу и вашу дружбу я боюсь. Уважь старика, молодой! Ты, как ни крути, лошадка тёмная! Хороводы водить прекращай, пока с девкой чего не приключилось! По рукам?
Поспелов протянул парню руку в знак заключения договора. Цыган помедлил, поразмыслил, а затем ответил крепким рукопожатием.
– По рукам, Василий Михайлович! Как скажете! К Любе больше не подойду, не переживайте.
Пенсионер пристально посмотрел ему в глаза, желая удостовериться в правдивости намерений, а затем удовлетворённо кивнул.
– Ну что ж, результат неплох! Получше расклада, что мог бы выпасть, если бы ты на хату к ним завалился, – заметил Имир, идя вровень с задумавшимся близнецом.
Сэро ничего не ответил, всё внимание отдав фигуре дяди Васи, что быстро исчезла вместе с велосипедом за поворотом.
– Чего молчишь? – полюбопытствовал отличник.
– А что надо сказать? Главное, чтобы у Любы всё было хорошо.
– У неё всё и так бы прокатило, как по маслу. А тебе наверняка её предки больше не рады.
– Их трудности. Я к ним в любимцы, собственно, и не набивался. Пусть думают, что хотят! А мы с Любой продолжим дружить по-прежнему.
– Ты слово дал. – Имир нахмурился, не ожидав от брата подвоха, – тем более что результат беседы его удовлетворил. – У вас договор! Его лояльность в обмен на твоё обещание.
– Конечно, братишка! Ты такой у насправильный , всё записал, ничего не позабыл! – съязвив, Сэро остановился и зло сплюнул в сторону. – А я всем вечно неудобный, неправильный да не такой! Тому не угодил, этому не угодил! Как будто с рождения должен и обязан. Идите в жопу, обиженки голимые! Какого хрена дадо этому Михалычу про Новосиб слил?!
– Просто поделился, думаю, – предположил Имир. – Курили там, болтали по-дружески. Бывает…
– Чиряк на жопе просто так не бывает, а тут базар про меня развести успели! – Повеса разочарованно покачал головой. – Выводы наделали, будто я пропащий. Плевать! Всё равно будет по-моему. Как пообещал, так и разобещаю!
Сэро вне себя от досады гневно зашагал по обочине в сторону родного дома.
Имир пошёл позади в молчании, размышляя, как некстати всё катится в тартарары. «Ты нырнул в дерьмо по самые гланды и накрылся вдобавок крышкой унитаза». Окошко вариантов дальнейшего развития ситуации для него стало теперь неприлично узким и непролазным.
Глава 15
Пока близнецы разруливали проблему с Василием Михайловичем, пойманным на повороте, тихоня сидела на лавочке под сенью плакучей ивы и думала.
Думала она долго и много. Перед серыми её глазами бегущей строкой мелькали совершённые за год грехи. Сколько раз подводила она под монастырь родную мать: врала, пряталась, уворачивалась, ныкала краденные деньги и новёхонькие шмотки – и каждый раз ей это прокатывало. Сколько раз за лето незаметно ходила почти до самого тупика Солнечного, затем сворачивала в узкую, заросшую крапивой дорожку между двумя домами, что тайно соединяла переулок с Шевченко, и попадала прямиком к жилью Ибрагимовых – точнее, в объятья Имира.
Прогулки с братьями в школу да из библиотеки, покатушки с Коробкиным – как ей так долго фартило? Настолько невероятное везение рано или поздно должно было закончиться.
Девушка вспомнила, как избрехала в хлам слова грозной Валентины Борисовны, оспорив её авторитет перед тревожной маман. Как угрожала Чумаку, чтобы спасти свою шкуру. Как выставила слепошарой дурочкой тётку Веру, мамину знакомую, что углядела зимой их воровскую троицу голосующими на окраине.
Сколько было изобретено лазеек, выдумано ходов, легенд и оправданий, лишь бы не попасться с поличным! Люба сиротливо вздохнула и поняла – она очень устала. Устала изворачиваться, лгать, придумывать небылицы, чтобы компенсировать фатальный страх перед родительской расправой.
Год мышиной жизни в тени. Год унизительных, трусливых, изобретательных пряток, несделанных шагов и несбывшихся надежд. И всё это лишь для того, чтобы грозная мама не узнала!
Поспелова невольно сгорбилась и стыдливо закрыла руками лицо. Посетовала, что вынуждена постоянно прятаться, дабы не спровоцировать конфликт на Солнечном 27. В доме, который, по идее, обязан быть родным. В котором близкие должны её поддерживать, защищать и оберегать, а не нападать, веря первому встречному, да подозревать без причины на пустом месте. Люба настолько дрожала из-за приевшихся нападок и подозрений, что сплела целый клубок лжи, лишь бы избежать их. Так хорошо сплела, убегая и прячась, что сама же в своей паутине и запуталась.
Старшеклассница горевала, не понимая, за что ей на голову выпала такая участь: родиться и жить в семье, что погрязла в бредовых стереотипах и застряла в бесполезных воспоминаниях давно сгинувшего прошлого. Она злилась, ведь у ровесников всё было иначе – взять хотя бы Анютку Рашель. Ни у кого в классе нет голимого домостроя! Нормальные современные родители, офигенная юность, беспечные школьные годы…
Солнце опустилось за горизонт, всё вокруг начало сереть, теряя краски: река, трава, дома, небо. Подросток вытерла выступившие слёзы, осмотрелась. Конец горячего южного сентября не желал пускать на Кубань осень – впрочем, как всегда. К ночи похолодает, и через открытую форточку в сонную комнату будет поступать свежий, слегка морозный воздух.
Мимо скамейки, где она размышляла о бренном, пропорхнула стайка беззаботных девочек чуть младше неё. Люба позавидовала их беспечности: уже стемнело, а они разгуливают по станице, и хоть бы хны! Она тоже нехило нагулялась за год по ночному городу, но без родительского законного разрешения, исподтишка, воровливо оглядываясь, хитря и попутно выдумывая на ходу свежую брехню в своё оправдание.
Поспелова вдруг здорово разозлилась. Рывком встала с насиженного за несколько часов места и быстрым шагом пошла домой. Уличные фонари освещали дорогу кое-как, но школьнице было пофиг, нырнёт она в темноте неожиданно ногой в яму, или нет. Душу Любе грело тревожное, но смелое решение – в прятки она больше играть не будет, и победа через очередную ложь ей не нужна. Объелась, хватит.
Зловредная калитка, к её удивлению, не произвела даже самого захудалого скрипа. Туз не залаял, не загремел цепью – остался дрыхнуть в будке, не поприветствовав вернувшуюся юную хозяйку хотя бы лёгким скулежом. Старшеклассница осторожно зашла в тёмный коридор, свет включать не стала. Дверь в гостиную была приоткрыта. Пройти туда подросток сил в себе не нашла.
– Завралась она вконец, Шура! – услышала она голос папы и похолодела от ужаса.
– Понимаю, – пролепетала Александра, и столько в этой фразе было усталости, что школьница запереживала ещё больше. – Каждый норовит укусить, да побольнее.
– А ты не поддавайся! – поддержал жену хозяин. – Пусть Клара за собой следит! Она не болтает по кварталу, как от сынка холодильник цепью обмотала и замок амбарный повесила! Народ знает, что баба вырастила алкаша, наркомана и вора. Нормальный бы был – у Лосей день через день во дворе бы не торчал! Вот ты хочешь с нашей Любы спросить – а что она плохого сделала?
– Да вот…
– Ничего, Шура! Учится дочка, в библиотеку ходит, по танцулькам не таскается. Ну, может, и проводил её какой мальчик – неужели это преступление? Любе шестнадцатый годок стукнул! Вот скажи, тебе за неё хоть раз от людей стыдно было?
– Нет, конечно! – всплеснула руками мать. – Золотое дитё, все хвалят!
– Тебе разок на ухо дряни нашептали, так сразу шкуру спускать с родного ребёнка бежишь, – попрекнул её глава семейства, покачав осуждающе головой. – Мы не знаем ни этого мальчика, ни его родителей. Ни правда ли вообще это…
Школьница прикрыла рот рукой – впервые отец за неё заступился. Василий не пресекал бранные потоки жены, не останавливал её замахи рукой, ремнём, веником, крапивой или лозиной, не жалел вечно виноватую дочку, не оспаривал качество и пользу «воспитательного» воздействия. Он постоянно молчал в знак то ли равнодушия, то ли согласия. Уникальное явление получается: неожиданно Любе опять повезло там, где меньше всего ожидалось.
– Вдруг Клара на тебе отыграться решила? Увидела чёрт пойми кого в центре, побежала врать с три короба, а ты уши развесила! Дочку трепать приготовилась. Зачем? Ради чего? Чтобы Кларе и ей подобным угодить?! Они того разве стоят?.. Ну порадовалась бы бабка, что у Любы ухажёр появился (если это наша дочка вообще была), так нет же! Поборника чести давай из себя изображать! А где её вшивая честь пряталась, когда она своего сынка растила?
– Верно! – подпрыгнула радостно товарный кассир. – В своём глазу и бревна не видят! Как же они задолбали!
– Ну раз задолбали, не слушай кого попало! Зачем наговорам верить и отыгрываться на дочке? Чернявый пацан или белявый… Какая разница? Главное, чтобы человек хороший был. Сомнительно, чтобы дочка с кем попало спуталась…
Люба распахнула дверь и смело вошла в гостиную, не желая больше прятаться и подслушивать. Повисло тяжёлое молчание.
– Я действительно сегодня целовалась на ступеньках кинотеатра, – громко заговорила девушка ровным сухим голосом. – Парень был чёрный. Точнее, цыган.
У Василия Михайловича, что потратил массу времени и нервов на аргументы для взбалмошной жены, лицо разочарованно обвисло. Григорьевна потеряла дар речи. Тихоня оглядела родителей, их растерянные, сгорбленные позы, и продолжила:
–Вы их знаете! Ибрагимовы. Отец их, Алмаз, на ж/д с вами работает. Мать, Лала, на рынке торгует. Понятно же, думаю, о ком речь?
Старшие Поспеловы не ответили, выбрав гробовую тишину вместо вопросов и ответов.
– Мы дружим год. Он учится в моей школе, в 11«Д». Вам не рассказывала, потому что не хотела слушать бредни про нацменов. Задолбалась хренью свои уши кормить, знаете ли! Сегодня он предложил мне встречаться, потому что настроен серьёзно и хочет в будущем жениться. Ты его в лицо знаешь, мама. – Люба смело глянула на товарного кассира, и голос её предательски задрожал: – Он тебе, конечно, не понравится: чёрный, чужой, да ещё и красивый! Помню-помню: от красавчиков одни проблемы, но веришь – это будут мои трудности. Сама разберусь!
– Да уж… – хрипло начала было хозяйка, но договорить ей не дали.
– Если вы за дружбу с Сэро ненавидите и стыдитесь меня, то я сейчас же уйду из дома! – На глаза от волнения и обиды навернулись слёзы. – Вам не придётся краснеть и позориться, а я избавлюсь от потребности врать и мучиться. Смирюсь и переживу!
Выкрикнув наболевшее, Люба развернулась и стремглав вышла вон, не оборачиваясь. Едва забежав в комнату и закрыв дверь, девочка в истерике разрыдалась. Отпустив нервное напряжение на волю, она успокоилась и лихорадочно начала собирать вещи, ожидая, что с минуты на минуту взрослые нагрянут с ругательствами и рукоприкладством.
Но прошёл час, отсчитывал минуты второй – никто по её душу так и не явился. Школьница успела набить ранец одеждой на первое время, вытащить из тайников деньги и припрятать их частями по всему прикиду во избежание непредвиденных крупных потерь. Когда ручка двери наконец задёргалась, тихоня уже была во всеоружии, готовая выпрыгнуть в форточку при малейшей угрозе.
– Да что за ерунда! – заворчала в коридоре Григорьевна. – Заедает и заедает, рухлядь, а починить некому! Доченька, милая, открой, пожалуйста! Поговорить с тобой хочу.
Редко когда в Александре просыпалась мать любящая и нежная. Это нечастое явление запомнилось девочке ноюще-щемящей тоской в груди. Смутное и непонятное, это чувство навещало Любу между воспоминаниями о побоях, оскорблениях и унижениях от самого близкого и дорогого человека.
Старшеклассница помогла открыть дверь. Шура вошла, несмело глянув на родное дитя.
– Присяду? – Хозяйка указала неуверенным кивком на кровать.
– Конечно. – Люба отошла к подоконнику, где за занавеской прятался набитый рюкзак.
– Значит, год с цыганом дружишь…
– Год, да. – Она смело посмотрела на маму. – Братья классные! Имир и Сэро. Друзья их – тоже. Мне нравятся! Никто не обижал – наоборот, поддерживали и выручали. Благодаря им моя жизнь изменилась в лучшую сторону.
– Ибрагимовы – хорошие люди, – заговорила мать, едва тихоня замолчала. – Порядочные. Ответственные. И дети у них, надеюсь, такие же.
От услышанного Любины глаза внезапно полезли из орбит – настолько велико было её удивление.
– Они же тебе неприятные…
– Почему это? Приятные, – заявила Шура, сделав лицо кирпичом. – Жаль только, что цыгане. Лучше уж армяне, ну что поделать!
– Цыгане, армяне! – возмутилась подросток. – Мама, ты как на рынке, блин! Никто, кроме тебя, о таком не парится! Все дружат, общаются, работают. Одна ты всё обвиняешь, злишься, кривишься! Сколько можно?.. На меня в школе как на дуру отбитую из-за таких взглядов смотрят! Будто на Луне живём, ей богу!
– Обидно мне, что ты скрывала гульки с сыновьями Алмаза! Не понимаю! Зачем обманывала?!
– Не хотела получить по шапке. И за то, что они мальчики, и за то, что цыгане, и ещё за что-нибудь.
– Чего зверем меня выставляешь? – встала в защиту Григорьевна. – Зла тебе я никогда не желала! Уберечь хотела! От дурного! От ошибок молодых, которые потом ни спрятать, ни смыть. Боялась, что соблазнит, дурёху, красавец какой, обрюхатит, сбежит, а тебе мучиться да от людей гнилых попрёки терпеть! Женская доля – сначала сладко, потом больно, а ничего не исправишь!
– Понимаю, мам.
– Хотелось мне, чтобы тебя никто не смел обидеть! Опыт свой передавала. Рассказывала же, как в школьные годы влюблена была в популярного красавчика! А он и со мной встречался, и с другими девками втихомолку гулял! Мне люди доносили, в глаза тыкали его изменами, только вот я любила, страдала и терпела. Больше всего боялась, что ты в такой же капкан попадёшь. На смазливую рожу позаришься, а потом рыдать в три ручья будешь!
– Мама, я прекрасно помню истории про бабника Мулько и его враки…
– Не повторяй моих ошибок, пожалуйста! – взмолилась Шура и непроизвольно наклонилась, будто тянулась к подростку. – Взвесь всё, продумай!
– Постараюсь.
– Этот Сэро – плут, ещё тот прохвост! Я таких на своём веку перевидала ого-го сколько! Сразу видно – первый парень на деревне! Наглый, бесстыжий, море по колено! Ветреный, несерьёзный! Его обещание жениться вилами на воде писано! Или женится, пузо тебе состряпает, а потом бросит с грудным дитём на произвол судьбы! Свалит к цыганке – поминай как звали! Мулько мне тоже много в чём клялся!
Люба улыбнулась, отошла от подоконника, присела на стул. Шура с тревогой наблюдала за ней.
– Из-за Сэро бросить школу хотела, так?.. Хорошо он тебе голову вскружил!
Дочь продолжила молчать, и пенсионерка разошлась пуще прежнего:
– Мы с батькой погутарили и вот что надумали… Это не дело, Любонька! Нельзя бросать пожилых родителей на произвол судьбы! Куда я, немощная, без тебя на старости лет останусь?.. Сойдешься с Сэро, допустим. Пусть тогда он к нам жить идёт! По хозяйству помогает, пока молодой, глупый да бестолковый!.. А что не так? Дом у нас большой, комната для вас есть! Куда тебе к ним? Столько ртов в одной хате!
– Ма…
– Не нужна там будешь, не надейся – у них старшая лохудра на выданье и младшие гаврики подрастают!
– Мам…
– Будет этот Сэро голожопым, без кола и двора! Попомни моё слово! Такая свора наследничков!
– Слушай…
– Главное, диплом получи, беременеть не вздумай! А пока учиться будешь в институте, я за ним присмотрю, не переживай! Он у меня не забалует!
– Мама, успокойся, пожалуйста! Я за пять месяцев не забеременела! – дерзко перебила её Люба, сжав от злости кулаки. – А в дальнейшем тем более не собираюсь.
Шура обалдела. Она беспомощно захлопала ртом, как пойманная рыба, выброшенная на сушу. На кислом её лице хороводом сменялись ярость, унижение, непонимание, надежда, огорчение, стыд.
– Ты…
– Да, мамочка. Я такая. Всё верно! Спала с цыганом. Но ты не переживай! – Равновесие, что держалось на честном слове, подло и некстати покинуло девичий разум. Школьница затряслась, словно осина на ветру. – Предложение встречаться пока мною не принято. А поцеловал он меня без спроса, не удержавшись. Бывает! Ничего плохого Сэро мне не сделал и не сделает, поверь! Да, ты права во всём: он как граната. Непредсказуемый – не угадать, где рванёт. Будто на мине сидишь – каждое мгновение как испытание. То ли взлетишь, то ли Боженька убережёт. В школе девки по нему сохнут – он популярный, клёвый, с кучей друзей. Да вот только хрен кто из девчат Сэро за хвост поймает – руками голыми его не возьмёшь! Хитрый он, умный, изворачиваться умеет и выкручивать всё в свою пользу…
– Вот и держись от гада подальше! – подхватила обрадованная Александра, подпрыгнув на кровати и хлопнув в ладоши. – Так и знала!
– Не буду я от него шарахаться, потому что Сэро – офигенный друг. – Тихоня скрестила руки на груди и недовольно насупилась. – Повторюсь: он много хорошего для меня сделал!
– Ну, смотри сама. – Женщина сдалась, осунулась и почернела. Столько было в ней разочарования, что Люба, обрадованная положительному ходу разговора и разумному поведению матери, обыкновенно скорой на расправу, испугалась.
– Посмотрела уже. Буду честной. Мне второй Ибрагимов больше нравится. Имир который. Он часто на ж/д помогать своему отцу ходит. Порядочный и ответственный он, в отличие от брата. Идёт на золотую медаль! Планирует выучиться на финансиста, переехать за границу. Хочу встречаться с ним.
– Вот как? – удивилась старшая Поспелова. – Ну, этот неплох, да. Воспитанный, вроде, культурный. Другое дело! Лучше он, чем его чудо-брат. Нравится, говоришь?
– Очень! – Люба почувствовала, как тоска по отличнику обволокла её сердце. – Веришь, мам, – Имир офигенный! Всегда поддержит! На него можно опереться в трудную минуту. Только вот…
– Что?
– Захочет ли он быть со мной… – Подросток, осунувшись, в отчаянии воззрилась на мать.
– Эх, судьба-судьбинушка! – Хозяйка протяжно вздохнула, задумчиво подпёрла рукой подбородок. – Всю жизнь боялась я, оберегала от того, к чему в итоге ты и пришла.
– Мама, я всё понимаю…
– Нет, доченька, не понимаешь. Юная слишком! Спасибо, что созналась про близость с этим… Если бы я о шашнях от посторонних узнала, с моста бы бросилась. – Шура обвиняюще зыркнула на дочку. – Пробуй охомутать Имира, так и быть, раз облюбовала. Может, что путное и получится. Хочу, чтобы ты счастлива была. Чтобы прожила жизнь не как я. Чтобы каталась сыром в масле, а не пахала лошадью. Чтобы дети благодаря хорошему отцу достойные образование и воспитание получили.
После скомканного, невнятного диалога по душам, где одна преследовала цель отговорить и вернуть на прежний путь, а другая – убедить, признаться и получить хоть какую-то поддержку, обе Поспеловы не смогли ночью сомкнуть глаз.
Любу трясло, что за один день её трусливая жизнь внезапно перевернулась вверх дном. Ей не только пришлось раскрыть все карты, но ещё и удалось остаться живой и невредимой.
Александра Григорьевна же, лёжа в кровати, горько плакала и много думала. Вспоминала нищее, голодное детство, борьбу за место под солнцем. Сколько травли пришлось ей пережить, чтобы встать на ноги и доказать всем, кто в неё не верил, насмехался и не считал за человека, что она, голодранка Шура Поспелова, живущая на чердаке бывшей бани, может догнать, превзойти и оставить позади глотать пыль.
Намного больнее было ей вспоминать, на какие жертвы пришлось пойти, какие выборы сделать, чтобы влиться, угодить местному старшему поколению, стать своей, чтобы признали, приняли и прекратили смотреть свысока. Как были брошены две подруги-татарки и поменяны на коренных казачек, что так и не приняли её за свою. Как пришлось разойтись в разные стороны с хорошим приятелем, мальчиком-адыгом, лишь бы соседи рожи не кривили. Вспомнила Григорьевна, как мать поедом ела её за то, что после танцев юную Шуру проводил разок парень приличный, порядочный, симпатичный – вот только казах. Мол, местные смеются, порченой обзовут! Дочь послушалась, позволила себя сопроводить парню из состоятельной кубанской семьи – и еле ноги от него унесла.
Женщина с тоской подумала о несостоявшемся муже Юре, пожалела, что не хватило ей воли уехать навсегда с ним в солнечный Казахстан, где бывшему жениху дали приличную работу с повышением по карьерной лестнице. Поспелова прожила на южной земле тяжёлую безрадостную жизнь, окружённая желчными, неумными людьми. Кому она столько лет пыталась угодить, ради чего?
Товарный кассир страдала, расстраивалась, причитала, обвиняя коренных в жестокости, а приезжих клеймя неудобными да «не такими», не принимая лишь одной истины – проблема была не в окружающих, не в их происхождении, а в тех решениях, что принимала она лично.
Глава 16
Когда Люба объяснялась с матерью, а Сэро, лёжа в кровати, слушал в наушниках музыку, пытаясь успокоиться, в ночи у тёмной густой лесополосы на окраине громыхал состав за составом.
Имир сидел в паре метров от ж/д путей, спрятавшись под сенью молчаливых деревьев. Фонарный столб, что высился неподалёку, освещал оранжево-жёлтым светом точёный его профиль. Было в укромном месте довольно тихо, если б не поезда, что периодами приносили с собой лязг железных колёс да жутковатый гул ветра.
Парень умостился на ветровке, постеленной на траву. Он после беседы с Любиным отцом сначала проводил растревоженного брата до дома, потом сел на велосипед и уехал подальше, чтобы проветрить разгорячённую голову, обмозговать всё как следует в укромном месте.
Имир злился. Злился просто невыносимо. Кипящий ядом комок чувств стоило прожить в одиночестве, там, где найти тебя сложнее всего. А злился юноша, потому что чувствовал себя законченным идиотом, которого все обвели вокруг пальца.
Отличник не знал, на кого больше была направлена его ярость. На Любу ли – за ложь и предательство, за нелюбовь. За то, что хорошенькая вертихвостка сначала использовала его в своих целях, а затем вытерла ноги об его чувства. Или всё-таки будущий медалист сильнее ненавидел Сэро – он бесился от одной только мысли, что близнец весь год увиливал, обманывал, притворялся, глядя ему в глаза, тратил его время, а затем, едва запахло жареным, быстро прикарманил желаемое.
Имир проводил пустым взглядом пронёсшийся мимо товарный состав и снова провалился в думы. Он понял, что зверски устал отвечать за выходки и ошибки брата, прикрывать его и разгребать последствия – перед родителями, перед окружающими, перед подельниками.
С мальства за проступки Сэро спрашивали с Имира. Почему не остановил? Не уследил? Не вмешался? Не объяснил? Отличник искренне любил брата, но, хоть оба и были не разлей вода, несходство характеров всегда давало о себе знать. Хладнокровная выдержка одного и горячая вспыльчивость другого. Парни долго шли рука об руку, но пришло время разойтись в разные стороны. И причину для расхождения непроизвольно продиктовала им дружба с тихой, скромной Любой Поспеловой, чьи черти в омуте славно обещали прикурить любому зазевавшемуся.
В провинциальном кубанском городке процветали свои воры в законе, свои блат и рэкет. Сомнительными талантами больше всех прославились известные в особых кругах братья Бурсаки, старший и младший, – молодые, складные, харизматичные мужчины. Пустили они корни для отвода глаз в небольших советских квартирах в длинных двухэтажных домах, что гуртом были понастроены государством на отшибе для особо нуждающихся. Оба были женаты весьма удачно, и весьма так же удачно гуляли от примерных жён с любовницами, что быстро приедались и менялись.
В этом же многоквартирном доме, в соседнем подъезде, жила тщеславная и очень любопытная жизнерадостная девчушка Аня Рашель. Она нескромно наблюдала за успешными братьями, и её ни капли не смущало, кто эти достойные мужчины и чем промышляют, ведь в 90-е бандитизм выглядел круто и многообещающе. Аня стремилась быть в компании важных личностей при больших деньгах – да не просто быть, а стать востребованной. Правда, Бурсаков её интерес лишь умилял, но не прельщал. Не хотелось им иметь дел с малолеткой, к тому же дочкой юристов.
Одним прекрасным днём, годика эдак полтора-два назад, Рашель пришлось знатно удивиться, когда в компании рэкета, стоявшего возле вишневой девятки, она обнаружила Ибрагимова, приятно беседовавшего с матёрыми братьями. Удивилась юная Анечка настолько, что забыла про выполнение домашки и весь вечер промучилась в догадках.
Школота никогда не отиралась около зрелой бандитской тусовки Бурсаков. Вход для мелких в серьёзное общество воротил был закрыт. Но не для смышлёного брюнета. Тогда-то блондинка и смекнула, что школьный красавчик совсем не прост – всё-таки нюх у Анюты на вкусных интересных перспективных мальчиков был заточен остро.
Рашель не смогла узнать, чем бандитов заинтересовал Ибрагимов, что ему было позволено общаться с братьями на равных, по-свойски. Причина же была достаточно тривиальной. Бурсаки, контролировавшие город, заприметили, что со злачными кварталами что-то не так. Подтянув на разведку то одно рыло, то другое, мужики прояснили, что беспризорные малолетки перестали заниматься своими убогими детскими делишками и образовали что-то разумное, рабочее и явно подконтрольное. Прикопавшись из личной корысти (не упускать же чужие таланты) – шаг за шагом, ниточка за ниточкой, слово за слово – Бурсаки подкрадывались от крайних пешек к верхушке, превосходно спрятавшейся в тени… И вышли на Имира.
При первом контакте братки смекнули, что сопляк не прост. Не из пугливых, но и не борзой. Не блаженный идиот, несмотря на юные пятнадцать лет, – понимает, с кем разговаривает и где, умеет подбирать слова и чётко доносить мысль до чужих ушей с первого раза. Гибкий, но не прогибается. Бандитам была выгодна ещё одна полезная рука, трудящаяся на них и под них. Имиру была выгодна крепкая непротекаемая крыша на случай шухера или попадалова. Пацан продолжил успешно притворяться фанатичным грызуном гранита науки, неприступной школьной звездой и в придачу пай-мальчиком, а заодно играть в свои мутные игры, но уже на новом уровне.
Вышел на отличника не без малого труда, изрядно потратив время, и один лейтенант милиции – хоть и молодой совсем, зато инициативный. Лило в уши тощему низкорослому менту юное хулиганьё, что повезёт, если удастся побазарить хотя бы с повесой, но служивый оказался гораздо фартовее. Не удивительно – продуманному и дальновидному Имиру был выгоден такой договор. Лейтенант получил инфу про воров, что гадко обчистили дома двух скромных бабулек, сперев как их нескромные пенсионные накопления, так и аппетитную закрутку из погреба. Он закрыл дело, считавшееся безнадёжным висяком, да присвоил себе заслуженные лавры, приобрёв, наконец, авторитет в наплевательских очах благородного начальства. Цыган же вдобавок к бандитской получил ещё и личную крышу в органах, благодаря чему вздохнул куда свободнее.
Воровской промысел на улицах и рынках Новосибирска давал знать о себе немалым опытом, на который Ибрагимовы замечательно опёрлись, переехав на Кубань. Крылатая фраза «не верь, не бойся, не проси» была для близнецов не бравадой и не пустым звуком, а реально прожитым, приобретённым навыком, в котором веселья было мало. Имир в Сибири научился науськивать неугомонного, вспыльчивого Сэро в нужную сторону так, как обстоятельства того требовали, и вести за собой. Благодаря хватке отличника им обоим удавалось обходить опасные грабли, выруливать в диалогах с фигурами из криминала, не скатываясь в ложь и увиливания, которые с бывалыми урками навряд ли могли прокатить.
Полученное умение договариваться в свою пользу, без пыли в глаза, помогло Имиру, когда его в седьмом классе прижали к стенке Алмаз и Арон. Отличник смог объясниться со старшими настолько аккуратно и грамотно, что буйную голову Сэро обошли стороной и лишние тяжёлые разговоры, и разбор полётов, и много чего другого.
Тем не менее медалист устал подметать за братом, приглядывать, направлять его и поддерживать. Повеса становился всё скрытнее и непослушнее, всё изворотливее и самостоятельнее. Сэро в принципе не был ведомым, а за последний год вообще повадился чудить наперекосяк. Хари, избитые до полусмерти на консервном заводе, помогли Имиру убрать Бурсаки, а заодно прощупать почву, чтобы предугадать последствия. Повезло, что обезьяны орудовали сами по себе и не были чьими-то сявками, иначе веселье бы Ибрагимовых не миновало. Про сбрендившую англичанку Имиру вспоминать совсем не хотелось – от одной мысли про директорские разборки его кривило почище, чем от острого несварения.
Поспелова оказалась отдельной темой для проблем. То запущенный милицейский парк, то полуразрушенная водонапорка, то разбои в Краснодаре, то сходка бесноватых девок из 10 «А» в столовой – Сэро отжигал, нафиг отключая думалку, а отличника посвящать в свои планы намеренно забывал. В раздолбаи медалист брата никогда не записывал – гибкость и хитрость повесы, умение лавировать, приспосабливаться, договариваться и выкручиваться были в их делах незаменимыми.
Имиру не нравилось, когда косячили как при нём, так и за его спиной. Привыкший выверять шаги, он выстроил отношения с пацанвой так, что любой из нижних боялся чихнуть без его одобрения. Всегда внимательный, всегда подозрительный, он действовал исподтишка, чужими руками. А на людях успешно изображал личность примерного поведения, отстранённую от мирского. Цыган был настоящим только наедине с собой: когда прятался с чтивом в укромных уголках станицы, где мог обмозговать накопившееся.
Развив при помощи ума и крепкого кулака свою систему доносчиков, решал и стукачей, Ибрагимов указывал и собирал сливки. Невозможно было не признать, насколько огромную роль в становлении системы сыграл Сэро, но пора было отправить его в свободное плавание, стряхнуть обузу с плеч. Поспелова в этой заварушке стала для медалиста последней каплей.
Имир поморщился: грудь снова прострелила фантомная боль. Ныл шрам – так тело реагировало на стресс, запомнив невыносимые муки горящей плоти. Он тогда потерял сознание и очнулся уже в больнице, весь в бинтах. Повернув голову, мальчик, сфокусировавшись, увидел, как накрывают простынёй рядом лежавшего человека. В память въелись белая ткань и слова медперсонала: «Ночью помер». Возле школьника в отключке около четверти суток пролежал остывший труп.
Мёртвые юношу не пугали. Позже на кубанской земле он сам наткнулся на тело на дне канавы, наполовину заполненной стоялой дождевой водой. Вздувшиеся останки плавали лицом вниз и убийственно воняли. Имир вернулся на ж/д и заявил рабочим, что нашёл в лесополосе рельсы с выкрученными гайками, умолчав про сюрприз пострашнее. Юношу не волновал покойник. С ним и так всё было понятно. Куда интереснее были вопросы «Как?» и «Почему?», до ответов на которые подросток докопался своими путями. Лейтенант получил наводку, Имир – новые рычаги для контроля.
Рашель, несмотря на образ ветреной кокетки, была девушкой вдумчивой и расчётливой. Грамотная блондинка прозорливо смекнула, что Ибрагимов Имир – настоящий золотой орешек, рядом с которым будешь как у Бога за пазухой. Правда, у Ани не было того жизненного опыта, который подсказал бы ей, что этот самый «золотой орешек» таит в себе такие подвохи и прячет такие загадки, что не каждый выдержит быть рядом, не сломавшись.
Снова засвистел, загромыхал, завыл, застонал проносившийся мимо поезд. Товарные вагоны визжали, им не было ни конца ни края. Порывы ветра отлетали и ударяли могучей волной по телу школьника, сидевшего поблизости. Имир очнулся от раздумий и глянул на часы. Половина десятого. Злость немного устаканилась и приняла кое-какие очертания и формы. Хорошо, что он начал действовать сразу после разрыва с Любой, сняв с неё нимб любимицы в глазах ближнего окружения. Иначе всё было бы ещё радужнее.
Коробкин… Чёртов Коробкин! Цыгана опять накрыл приступ ярости. С ним Поспелова каталась по городу без зазрения совести, втихаря дружила, обои клеила… Даже днюху свою выбрала провести с Деном! Ну как так?!.. Не Люба, а заноза в заднице!
Произошедшее предательство хоть и приносило ему чудовищную душевную боль, но всё же уступало по степени важности тому факту, что из-за драки их договор с Денисом разорван бесповоротно.
И всё же долг платежом красен. Имир зло усмехнулся, встал, отряхнул ветровку от мусора и направился к велосипеду.
Овчинников вышел из хаты на лай собаки, открыл калитку и поменялся в лице.
– Приветствую! – холодно улыбнулся Ибрагимов, не рассчитывая на взаимность. – Ден дома?
– У него есть другие варианты? – нахмурившись, спросил Паша, не ответив на приветствие.
Руки для пожатия друг другу никто подавать не стал.
– Логично. – Цыган усмехнулся. – Я хочу с ним поговорить. По делу. Спроси.
Калитка бесцеремонно захлопнулась перед его носом, но через пять минут отличник уже разувался в коридоре, надеясь, что в других комнатах не окажется никого из близких товарищей Коробкина, иначе ему несдобровать. Однако Денис в доме был один. Он сидел на кухне за столом возле кружки чая. Второй отодвинутый стул, скорее всего, принадлежал блондину.
Дена было не узнать. Синюшно-жёлтое лицо, с присохшими разрывами повреждённой кожи, с фиолетовыми отёками заплывших глаз, вызывало и жалость, и испуг, и отвращение разом. Нос, смещённый в сторону, утонул в опухоли местами рваной кожи. На разбитых губах уродливыми буграми засохла короста. От былой осанки не осталось и следа. Парень от боли сгорбился, сморщился, пытаясь уменьшиться, и в этой слабой, нелепой позе было столько ничтожно-жалкого, что цыган непроизвольно поморщился.
Павел не стал садиться на прежнее место, а встал у стены, заняв наблюдательный пост между гостем и хозяином. Ибрагимов поздоровался, достал из-за пазухи свёрток в пакете и положил перед бывшим приятелем.
– Твоя доля из прошлого общего дела. Возвращаю, чтобы не было ни долгов, ни других недоразумений.
Коробкин не посмотрел на деньги.
– Ради этого мог сюда и не являться.
– Посчитал нужным, вот и явился, – обрезал его юноша. – Не я об тебя кулаки чесал. Какие претензии?
Шатен саркастично хмыкнул, встал из-за стола, подлил кипятка в чашку.
– Давай к делу. Что тебе нужно, Имир?
– Расставить всё по местам. И в том, что случилось. – Брюнет отошёл к окну, присел на подоконник. – И в том, что будет дальше.
– Войны не хочешь?
– А ты хотел бы отомстить, правильно понимаю?
Денис, усаживаясь поудобнее, закряхтел от боли.
– Скажи-ка, Имир, кто из нас двоих – с разбитой рожей? Ты или я?.. Четыре выбитых зуба, сломан нос, треснули лицевые кости…
– Я послал к тебе врача.
– Спасибо. Он сделал всё, что мог, даже больше. Но твой козёл-братец всё равно за это ответит.
– Не будет он ни за что отвечать, – сухо оборвал его отличник, скрестив на груди руки.
– Вот как?.. В честь чего?
– В честь того, что вы друг друга неправильно поняли. Общались на нервах, не включив мозги. – Цыган был спокойнее камня. – Иначе диалог сложился бы по-другому.
– А ты, Имир, хитёр, как всегда! – Шатен сипло засмеялся. – Ишь! «Неправильно поняли друг друга»!.. Не прокатит. Сэро без предупреждения налетел только потому, что Люба позволяет себе дружить со мной, у него благословения не спросив. Твой брат заигрался в Бога! Ему никто ничего не должен. Люба выбирает сама.
– Вы реально с ней дружили с самого знакомства?
– Да, – свысока заявил хозяин.
– Ден, тебе не кажется, что по-тихому тусить за спиной остальных – как-то некрасиво? – Имир нахмурился, сделав акцент на последнем слове. – Что ваша дружба попахивает гавнецом? На кой хер вы оба что-то там скрывали?
– А должны были отчитаться, так?.. Тебе? Твоему брату? Кому, млять?!
– Не передёргивай! Об отчётах вас никто и не просил. Тупо рассказать. Поделиться. Ты встречался с Ленкой – мы не лезли. Параллельно замутил с Наташей – никто и слова не сказал, какой бы дрянью ваше трио не выглядело. Но Любу в компанию привёл не ты, а Сэро. Ему не понравилось, что, устроив групповуху с двумя девушками, ты подключил втихую, за нашей спиной, третью. Зная, что Поспелова – за нами. И это было подло. Зачем тебе Люба?
– А вам зачем? – Коробкин откинулся на спинку стула. На отличника гневно смотрели щёлки его заплывших злых глаз. – Какие вы оба в жопу ей друзья?!.. Её обижал Кабан – разобрался с ним я! Где нужна была помощь, чего-то к вам Люба не бежала! Хотя в одной школе учитесь да живёте друг у друга под носом! Так что не берите на себя чужое. Может, она и пришла в компанию с вами. Дальше что? Люба не вещь, чтобы Сэро то отмахивался от неё, то права качал! Может, ты, Имир, забыл, а я помню чётко, как у реки он заливал, что Поспелова для него дешевле дырки от бублика! А сколько раз лично мне Сэро брехал, что девка ему от скуки, чтобы под ухом что-то жужжало! И вот, только Люба сблизилась со мной, твой братан прискакал бычарить! Ай-ай! Кусок хлеба отняли, изо рта вырвали!
– Брат не прав, признаю.
– Брат твой оборзел! – Под разгорячённым шатеном жалобно скрипнул стул. – Как же он задолбал! Любит под себя всё подгребать, а заодно отбирать у менямоё . Люба с ним не будет, пусть не надеется!
– Согласен. Сэро надеяться в отношениях с Поспеловой не на что. – Отличник холодно улыбнулся. – Впрочем, как и тебе.
Коробкин посмотрел на него исподлобья, оскорбленный и возмущённый таким заявлением.
– Поспелова не будет ни с тобой, ни с Сэро. – Ибрагимов ядовито сузил глаза, выдержав паузу. – Потому что давным-давно спит со мной.
В кухне повисла угнетающая тишина. Её нарушил Павел, выругавшись так грязно и смачно, что, казалось, потемнел осквернённый воздух. Мат охреневшего блондина, словно топор, разрубил на куски как непорочную веру Коробкина, так и холодную отстранённость Ибрагимова.
– Можешь на здоровье дружить с Любой сколько угодно. – Каждое слово Имира сочилось высокомерием, отравленным злобой. Напускное его равнодушие смыло ветром. – Болтать с ней, защищать от всяких Кабанов, катать по городу, устраивать праздники, поздравлять! Мне пофиг. Так как Любаня всё равно возвращается ко мне с нашегосамого первого раза. Ложится вмою постель. Этоя знаю, какого цвета и фасона её нижнее, потому что самолично его снимаю. Так что, Дэн, мечтай на здоровье и продолжай довольствоваться Ленкой и Наташкой. А Поспеловой пользуюсь я.
Старшеклассник, упившись вдоволь собственным триумфом, мельком взглянул на часы.
– Сэро знает? – слабо пискнул Паша, обретя, наконец, дар речи.
– Не твоё дело, – отпел ему брюнет. – Наши отношения с братом вас обоих не касаются! Я, собственно говоря, пришёл к тебе, Денис, как раз-таки извиниться за выходку Сэро. Он неправ, повторюсь. Вы, собственно,оба неправы, потому что залезли на чужую территорию. Теперь же нет, надеюсь, вопросов, почему Люба до сих пор не навестила тебя, не позвонила после потасовки? Хотя ты вложился, успокаивал её, по морям возил! Девке насрать, понятно? Вкури, наконец, хотя бы это, в конце концов.
Ибрагимов, решив, что на этой ноте разговор закончен, без обиняков направился к двери, не обращая внимания ни на Коробкина, разбитого наголову услышанным, ни на Пашу, что в гробовом молчании слился со стеной. Цыган уже выходил прочь, когда его окликнули.
– Как давно ты с ней?
Цыган обернулся и ещё разок свысока оглядел униженного Дениса.
– С весны, – лениво, словно кость собаке, бросил он напоследок бывшему приятелю и захлопнул за собой дверь.
Глава 17
Коробкин впал в аут. После унизительной беседы с Имиром он не произнёс ни слова. Шатен не убрал посуду со стола, что было на него совсем не похоже, ушёл в комнату, упал на кровать и провалялся в постели до позднего вечера следующего дня.
Овчинников переживал за одноклассника и друга в одном лице. Пашка – всегда тактичный, всегда культурный, дружелюбный со всеми без исключения – за всю историю дружбы Ибрагимовых и Коробкина никогда никуда не вмешивался, не раздавал непрошеные (и даже прошеные) советы, держал в большинстве вопросов дистанцию и грамотно соблюдал нейтралитет. Он много чего видел, слышал, замечал, но старался не лезть, считая чужие взаимоотношения не своим делом.
Драка в байкерских гаражах убила блондина наповал. Он реально не понимал, за что повеса взбесился и налетел на Дена. На каком основании? Сэро не парень Любе, не брат, даже не друг – не пойми кто! Коробкина отмудохали ни за грош.
Павлик злился. Ибрагимовы, едва приехали из Сибири, подгребли под себя немало, заставили тех, кто попал в их круг, плясать под свою дудку. Близнецы умудрились за почти пять лет поставить на поток любую мелочь, любую идею, что залетала к ним в лапы. Сэро и Ден когда-то собирали металл и сдавали, потом сообразили направлять на дело других, отжимая процент за наводку на злачную точку. И так везде, будь то чужой урожай, скотина или труд.
Имир диктовал, кто как будет стоять, сидеть или ходить. Сэро, чуть что, применял силу. И хоть ни один из Ибрагимовых ни разу Паше не указал место и не распустил кулаки, за Денисыча он простить братьев был не в силах.
Овчинников познакомился с Коробкиным, когда последнего перевели в его второй класс. Пацаны вместе выросли. Перед глазами блондина проходило бедовое, горемычное детство Дениса. Все его драки, травля, как ровесник становился на ноги, как искал сначала еду с голодухи, а потом – себя. Как заработал первые деньги. Когда же в седьмом классе в их ячейку добавились сначала Сэро, а следом – Имир, многое изменилось. Слишком многое.
Сложно недооценить ту роль, что сыграли в их жизнях эти два сибирских разбойника. Благодаря повесе Ден заматерел, стал жёстче. Имир помог шатену направить ум и таланты в нужное русло, подсказал обратиться к родному дядьке на подработку, чтобы гроши на руки перепадали. Павлика тоже братья немало поддерживали в трудную минуту. Но всё это не отменяло того, что Сэро нередко поступал с Коробкиным цинично, даже жестоко: начиная от сманивания девок, заканчивая дракой в гаражах. А Имир всегда выбирал сторону своего изворотливого брата и покрывал его проделки.
Драка Овчинникову прояснила многое. Дружба, дружба… Не было, на самом деле, никакой дружбы! Пыль в глаза. Пустой звук. Иначе бы Сэро с ходу не распустил конечности, а Имир бы за братца горой не встал. Едва у Дена что-то наклюнулось, близнецы это махом отобрали, да ещё и поломали своего «друга» без жалости и поблажек. Что плохого Денис сделал? За что так?
А теперь Ибрагимовы, открестившись от Коробкина, продолжат жить припеваючи. Сэро было не совестно изуродовать лучшего друга. Имиру не совестно было припереться к Денису в берлогу, дабы унизить его окончательно. Паша в течение суток после мордобоя был посвящён лично побитым Деном во всю подоплёку. Даже если шатен имел виды на Поспелову, это не повод вытирать об него ноги. Люба, конечно, тоже хороша… Да ну её! Не она первая, не она последняя.
Припомнив свою интрижку с тихоней, Паша закусил удила ещё крепче. Мало того, что девчонка несерьёзная, смотала удочки без объяснений, – Овчинников подозревал, что от симпатичной ровесницы его отодвинули, едва у них замутилось серьёзное. Блондин нутром чуял – в перемене Любиного настроения по отношению к нему замешаны близнецы… Слава Богу, что рожу в месиво не превратили. Как говорится, и на том спасибо.
Промучившись до полудня субботы, Овчинников собрался с мыслями и принял окончательную позицию насчёт случившегося – Ибрагимовы слишком многое на себя взяли и вконец оборзели. Близнецам последняя выходка с рук сойти не должна.
Повеса закончил бить грушу и уже было зашёл в ванную смыть пот после тренировки, как из коридора раздалась телефонная трель.
– Как поживаешь, Сэро? – вкрадчиво поинтересовался из трубки звонкий голос Пахана.
– Норм, – ответил небрежно цыган. – Чего надо?.. Только не заливай, что звонишь о жизни моей справиться!
– Почему только о жизни? – нервно усмехнулись в трубке. – Сбитые кулаки не болят?
– Хочешь, чтобы об тебя их проверил? Не беси, Овчинников, пока я добрый по старой дружбе. Занял сторону Дена? Сиди молча и не рыпайся.
– Ну так твою-то сторону мне зачем занимать?! – язвительно отпели ему в ответ. – Твоё дело гиблое. Лучше расскажи, как ненаглядную Поспелову с Имиром делить будешь.
– Чё…
– Для траха в очередь встанете? – продолжил блондин прерывающимся от злости голосом, поняв, что на другом конце провода почва не засеяна. – Или график распишете и на холодильник наклеите?
– Херню не мели, – хрипло произнёс цыган, не понимая, что происходит.
– Объедки после брата доедаешь, да? – Павел не собирался останавливаться. Инстинкт самосохранения у него будто отключился. – Лох ты, Сэро! И Коробкина ни за хер собачий отмудохал! Так тебе, козлу, и надо! Рога под потолком не жмут?
– Не бреши!!! – рявкнул повеса.
– Зачем мне брехать? Имир вчера Дену в лицо так и сказал: «Ни тебе, ни брату Поспелова не светит. Я сам с весны её жарю». Чё молчишь, лошара?..
Из динамика раздались отрывистые короткие гудки. Трубка повисла на проводе. Сэро обессиленно уставился на обои. В ушах зазвенело, во рту пересохло. Разговор был спонтанным и быстро закончился, не успев начаться. Голова его загудела настолько сильно, что потемнело в глазах.
«Он врёт, он всё врёт! – внутренний голос пытался успокоить сердце, что бешено стучало и приготовилось выпрыгнуть из груди. – Этого не может быть… Неправда!»
Брат не мог так поступить. Это неправильно. Ненормально. Жестоко. Бесчеловечно. Гадко. Подло. По-скотски. Имир не такой. Имир отзывался о Любе уважительно, по-дружески, с покровительством. Сэро был уверен – близнец видел и понимал, что тихоня нравится ему. Он пресекал дурацкие его выходки, потому что заранее предугадал, чем всё закончится. Ведь брат умный, порядочный. И добрый по отношению к нему. Всегда таким был… Не может быть.
Стук всполошенного сердца перешёл в виски и запульсировал там адовым треском. Враньё! Херня! Не должно подобного случиться никак! Голова пошла кругом. Цыган, не понимая, почему ему вмиг стало так плохо, что с ним и его самочувствием сейчас происходит, неуверенно опёрся рукой о стену, пытаясь вернуть рассудок.
Брат ведь не проявлял к Поспеловой ничего, кроме равнодушия. Он её точно не выделял. Точно же?
Рука соскользнула по стене и случайно задела подвесную полку, с которой на пол грохнулась новая телефонная книга. Алмаз приобрёл справочник недавно, чтобы иметь в доме последние добавленные номера горожан. Брюнет наклонился и поднял упавшую вещь.
В мыслях мелькнуло смутное, едва уловимое дежавю. Книга, просто книга… Да что такое?!
Учебники?.. Уроки?.. Библиотека!
«Отшибленные книголюбы, блин! – выстрелило из задворок сознания. – Где мне это говорили? Или я ляпнул… Точно, я».
Воспалённый мозг услужливо воскресил воспоминание: начало сентября, комната, кровать. Брат и Люба сидят вместе и читают книгу.
Сердце от удушающего открытия камнем рухнуло в пятки. Вопросы галопом неслись один за другим.
Что Поспелова делала у них в доме?.. К Сэро она ни разу не приходила по желанию. Даже не просилась. Лишь однажды позвонила, когда налипла в маркете. Они сидели рядом, будто прилипли друг к другу – одна книга на двоих. На кровати Имира.
Сэро знал как Отче наш – будущий медалист категоричен до фанатизма касаемо своих вещей. Никто не мог подойти к его постели, не то что усесться. Никто!
«Я идиот. Я грёбаный идиот!» Юноша почувствовал, как глаза от шока вылазят из орбит.
Сколько было девок в их компании? Тьма! Имира не волновала ни одна. Кроме Поспеловой. И дело было не в семье, нет! Семья Любы – прикрытие, ясен пень. Сэро припомнил, как брат всегда отстаивал девушку в их совместных диалогах, как защищал её и как взбесился, едва узнал про Краснодар. Досталось на орехи знатно и повесе, и Оглы.
«Куда я смотрел, мля?! Почему проворонил?.. О чём думал в тот момент, когда застукал их?!.. Ещё кровать была мятая, скомканная, заправленная кое-как – совсем на брата не похоже… Чёрт!»
Телефонный справочник, кувыркнувшись в воздухе, с размаху распластался о стену, а повеса, не помня себя от гнева, уже распахивал дверь на кухню.
Медалист высыпал порезанную картошку в раскалённую сковороду. Он мельком глянул на вошедшего, а затем убавил газ под блюдом.
– Искупался?
–Поспелова , – было произнесено в ответ.
– Что Поспелова? – не понял отличник, занятый перемешиванием содержимого сковороды.
– Тыспал с Поспеловой.
Имир лишь со второго раза услышал, насколько враждебным тоном разговаривает его беспечный брат-балагур. Он не успел сообразить, не то что повернуться, как ему в лицо с размаху прилетел кулак.
Умник от удара отлетел к окну. Задетая сковорода не удержалась на плите и полетела на пол. Линолеум залило подсолнечным маслом и подрумяненными дольками картофеля. Сковородка боком покатилась к противоположной стене и неуклюже стукнулась об неё.
Сэро не собирался дожидаться, когда противник очухается и начнёт соображать. Второй тумак отбросил близнеца на обеденный стол. Тот под весом тела закряхтел, затрещал, одна из старых ножек подкосилась – и стол рухнул. Загремела упавшая посуда: две чашки и блюдо с конфетами, что россыпью усеяли линолеум наравне с непрожаренным картофаном.
Повеса сиганул на брата сверху и начал градом осыпать ударами. Имир сгруппировался. Тычки сыпались и сыпались: по голове, по рукам, по рёбрам. Цыган едва успевал прикрываться от ярости взбешённого родича. Но для бывалого старшеклассника в нападении был один жирный плюс: Сэро себя не контролировал – и умник не преминул этим воспользоваться. Момент – и сверху уже сидит Имир, подмяв очумелого близнеца под себя и направив кулак ему в лицо.
– Сиди, сука, смирно! – рявкнул он. – Иначе харю располосую почище, чем ты – Коробкинскую!
Сэро замер. Глаза его, налитые ненавистью, сверлили отличника насквозь.
– Чего пялишься?!.. Да, мы с Поспеловой спали! Много, долго, хорошо! Усвоил?! Доволен?.. Ты не успел, и это твои проблемы! Нехрен было целый год яйца чесать! Девка тебя не дождалась!.. Чего теперь хочешь?! Отомстить?.. Мсти хоть до усрачки! Только заруби на носу, засранец, – бить себя я тебе не дам. Не позволю. Ещё раз замахнёшься – оторву клешни нахер и рёбра переломаю! И не посмотрю, что брат родной.
Имир поднялся на ноги, шумно дыша и не сводя с повесы внимательных настороженных глаз. Близнец встал следом. Оба, испачканные в раскалённом разлитом масле, пялились друг на друга, буквально дыша злобой.
– Зачем?
– Что «зачем»?
– Зачем скрывали?
Имир завис. Путного ответа у него не было. Что сказать в своё оправдание? Как объяснить?
Сэро не нужен был ответ – всё ему было понятно без лишних слов. Повеса развернулся и вышел вон.
Медалист за ним не последовал. Сначала он выключил газ, горевший зазря. Потом поднял чудом не разбившуюся посуду, сковороду, сложил всё в раковину. Подмёл линолеум и выкинул картофель вместе с конфетами в мусорное ведро. Прикрутил ножку стола. Машинально отмыл с чистящим полы от растительного масла и лишь после на негнущихся деревянных ногах прошёл в спальню.
Сэро там не оказалось. Отличник обошёл в его поисках все закоулки. Брата не было нигде: ни в хате, ни во дворе, ни в огороде, ни в постройках, ни в погребе, ни на чердаке. Только разбитое зеркало на двери гардероба – кулаком, со следами крови – красочно сообщало, в каком состоянии ушёл он из дома.
Имир устало – не в силах ни думать, ни злиться, ни действовать – опустился на свою кровать. На потерянного, разбитого юношу залпом накатила и утопила в себе бездушная, тупая, одуряющая пустота.
Три дня подряд повеса не появлялся дома. Не появился он и на четвёртый. Где он ел-пил, где ночевал – для Имира оставалось загадкой.
В жилье проклятой бабы Ганны всё шло своим чередом. Мать торговала и шила на заказ. Отец работал в две смены. Малые ходили в школу и в садик. Звонил Арон. Русланка тусила в соседнем городе, где заодно и училась. Большое семейство Ибрагимовых было занято насущной суетой, и отсутствию Сэро никто не придал значения. Парень и раньше гулял ночами, чего шум наводить? Нагуляется – явится живой и здоровый.
Имиру было неспокойно. Раньше всё разрешающий халатный пофигизм родителей был близнецам на руку, так как позволял творить и валандаться где и сколько хочется. А теперь каждый день был на счету. Где Сэро? С кем? Как?.. Отличник сходил с ума и дико переживал. Его подопечные проверили всю станицу – брат как в воду канул. Паспорт повесы лежал в тумбе. Вещи тоже были на месте. Рюкзак валялся у изножья кровати. Схроны с заначкой не потревожены. Умник только и делал, что молился Богу, чтобы его копия сгоряча ничего не наворотила.
Возле № 27 как с переулка, так и со стороны огородов дежурили свои. Пацаны по цепочке ходили к Лосям в нужные часы и наблюдали за девчонкой – тишина. Поспелова уходила в школу одна и сама возвращалась.
Имир взял у врача справку на неделю. Школа его не интересовала, уроки стояли поперёк горла. Книжки читать не хотелось. Всё, что ему оставалось, – держать руку на пульсе да мучительно ждать, когда Сэро подаст хоть какой-то знак. Медалист опасался худшего расклада, но приказывал себе не сметь даже думать о плохом, – и молился, молился.
На пятый день Сэро вылез из ниоткуда, заявившись к Оглы Илье. Тот, уже поставленный на уши пропажей другана, исчезнувшего с радаров, знатно обрадовался.
Община Оглы в соседнем городе занимала добрых пол-улицы. Несколько огромных домов, умело поделённых на части для отдельных семей, – вроде, вся родня вместе, но при этом каждый живёт самостоятельно. Оглы не нуждались в огородах – свободную землю на их участках хаотично усеяли лежаки, зонтики, мангалы, лавочки, беседки, песочницы и качели. Многочисленное семейство ходило друг к другу в гости без лишних раскланиваний, вся детвора считалась общей и своей.
Кроме Ильи, в конкретно его семье было пять сестёр. Отец утонул при странных обстоятельствах, когда мальчику было шесть лет. Будучи единственным представителем мужского пола в своей ветке, цыган не превратился в мамкиного симпатягу. Может, потому, что под крыло его взяли взрослые мужчины из других веток. А может, потому, что Илья уродился на характер весьма строптивым пацаном, что не прогибался под истериками сестер и уж тем более не потакал их капризам. Юного Илью девушки слушались, поэтому ветке удалось организовать и поставить на рельсы торговлю на рынке, значительный доход с которой покрывал семейные денежные вопросы.
Сэро пришёл в палатку с обувью, где Илья подменял одну из сестёр. Продавец от радости чуть не подпрыгнул, принял блудного другана с распростёртыми объятиями, посадил на раскладной стул, купил ему пластиковый стаканчик горячего растворимого кофе и сосиску в лаваше. Повеса оказался живым магнитом на удачу: едва он явился, как к точке сразу потянулись покупатели. Илья торговал, прятал выручку в сумке на поясе и следил, чтобы непредсказуемого ровесника не сдуло ветром, развлекая последнего лёгкой беседой.
Красавца было не узнать. Внешний его вид – грязные потрёпанные вещи, неумытое лицо в пыльных разводах, сальные лохмы нечёсаных волос, отросшая щетина, земля под ногтями – говорил сам за себя: парень бродяжничал. Для Ильи это было нонсенсом. Он знал приятеля другим – хорошо одетым, опрятным, вкусно пахнущим. Ведь для прежнего Сэро то, как он выглядел, было важнее звёзд на небе.
Когда рынок начал собираться, Оглы шустро убрал палатку, засунул содержимое в дядькину ржавую «ГАЗель» и повёл ровесника в чебуречную.
В ларьке в огромных тазах, наполненных раскалённым, потемневшим от гари маслом, шкворчало тесто. Подле ларька на открытом воздухе стояло несколько столиков, покрытых поблёкшей истёртой клеёнкой.
Парни присели в уголке. Оглы взял томатный сок, несколько большущих, вкусно пахнущих горячих чебуреков, но друг к еде не притронулся. Илья решил не церемониться и приступил к главному.
– Тебя дома ищут.
Ибрагимов опустил взгляд, отвернулся.
– Меня не было пару дней. Переживут.
– Имир нервничает. Что случилось? Какая муха тебя укусила?
– А он с тобой объясниться не соизволил? – едко усмехнулся школьник.
То, что Илья услышал от повесы, застало его врасплох. Он знал, что пути Сэро и Дена неделю назад разошлись навеки, но не догадывался, что прячется под бродяжничеством приятеля. «Чёрт! Имир, мля! Мог бы и открыться! Я бы щас лупетками не моргал и хоть как-то подготовился!»
От Ибрагимова не укрылось, как собеседник поменялся в лице, провалившись в полную растерянность.
– И брат, и Поспелова смотрели мне в глаза и брехали! С весны, прикинь?!.. Она с честнейшей физиономией приняла моё признание и обещала подумать насчёт отношений. – Сэро потемнел в лице, осунулся и болезненно вздохнул. – Он суетился, помог погутарить с её папаней. Суки мерзкие, пусть в аду горят оба! Сволочи и предатели! Особенно Имир. Никогда не прощу!
– Братан, я не в курсах был… Меня посвятили лишь насчёт Дена. Я тупо решил, что Коробкин, как всегда, не промах, нагрел глупые уши Поспеловой вдобавок к тем двум курицам. Думаю, ну дружили они и дружили… На кой тебе эта дура сдалась?! Ты болтал, что Поспелова – хороший клоун с шибанцой, для развлекухи от нечего делать. Знаешь, я подозревал, что Любка тебе по сердцу, но что в итоге так всё повернётся… Да-а-а-а! Имир хорош, нечего сказать.
– Был брат – нет брата, – задумчиво отозвался Сэро, достал из кармана несвежей спортивной куртки смятую пачку и закурил.
Илья смотрел на другана, понимая, что тот явился к нему не просто так. Этот выбор был бесценен, и Оглы должен был сделать всё возможное, что только от него зависело. Повеса в нём искал поддержку, товарища, на которого смог бы опереться и разобраться в случившемся.
Оглы не узнавал Ибрагимова. Напротив сидел не тот Сэро, к которому он привык, – яркий, наглый, хитрый, бесстыжий, обаятельный. Пацан, что переплывёт море, перешагнёт горы и не обернётся. Сейчас это был другой человек – озлобленный, недоверчивый, растоптанный, лишившийся расчётливого, острого ума и холодного рассудка впридачу. Они много чего вдвоём в прошлом наворотили. Много где друг друга выручали. Сколько делишек было спланировано и реализовано! Сэро не боялся самого чёрта, а упал на колени из-за бестолковой девки.
«Паршивая мышь никогда мне не нравилась! Чуяло моё сердце падаль за версту!» – Илья брезгливо поморщился. Поддерживать приятеля можно сколько угодно, но разговор необходимо было вывести в нужную гавань. Помня, о чём он договаривался с отличником по телефону, если вдруг Сэро объявится, Оглы лихорадочно подбирал слова.
– Поспелова что-нибудь объяснила?
– Я с ней не гутарил.
– Зря. В первую очередь, надо было шкуру содрать с неё! Спросить за Дена, а потом за Имира.
– Ден наврал! Они просто общались…
– А с тобой просто зарабатывала, ага! – перебил Илья. – А с Имиром просто кувыркалась! Сэро, ты её выгораживаешь, потому что злишься на брата! Он заслужил, не спорю.
– Не злюсь, а ненавижу урода.
– Урод, есть такое! Веришь, я и сам бы не догадался, так хорошо они шифровались! Хотя звоночки были.
– Когда?
– С первого знакомства. Едва ты её к Пашке припёр, помнишь?.. Сказал мне, что Имиру типа она нравится, уважает он её! Я ещё поржал тогда, а щас не смешно.
– Да уж… – Школьник поёжился, на грустном его лице промелькнула тень разочарования. – Смеху мало.
– Хотя на второй раз я смекнул, что дело нечисто…
– На какой второй? – Ибрагимов насторожился.
– Знаешь, когда Имир врезал мне за Краснодар, я не сразу допетрил, что загвоздка не в шансе попасться ментам или подставить девку да разосраться с её предками из-за чернухи. Он слетел с катушек, потому что мы увели Поспелову у него из-под носа! А дальше больше.
Повеса подобрался и превратился в слух.
– Туса на последний звонок! Помнишь?
– Нет…
– Ай, Сэро, да ладно! Ты спросил у брата, что за принцессу он себе нашёл!
– И?
– Он шутканул, типа ты обгляделся!
– Ну и что с того? Не пойму!
– Да ладно тебе?! – изумился Илья с такой слепоты. – Наверно, потому что бухой был…
– К делу уже перейди! – разозлился брюнет.
– Имир, когда ты его спросил, обернулся посмотреть на Поспелову! Прям уставился! А она на него – в ответ! И рожа её перепуганная вусмерть была – мол, не выдавай! Он и отбрехался! Мы ещё с Наташкой обсудили, что Имир втрескался! Рыжая давай ржать, что давно спалила, а я, лошок, только усёк! Сказала, что слила Любке на брата твоего все явки и пароли…
Оглы осёкся, заметив, как Ибрагимов нехорошо нахмурился. Что-то пошло не так.
– То есть ты понял, что они мутят, ещё 25 мая, но ни словом со мной не поделился?
– Сэро, я не придал этому значения…
– Так не придал, что в деталях всё запомнил, хотя налакался не меньше моего?
– Нет, я не о том… Стой! Ты куда?!
Повеса встал из-за стола и пошёл прочь. Илья стартанул следом, бросив на произвол судьбы толком не тронутые чебуреки вместе с пачкой сока.
– Сэро! Ну, Сэро!!!.. Куда же ты?! Подожди! – Илья догнал друга и схватил за плечо. – Чего злишься?! Мне на них до фени было!
– И на меня – до фени?
Илья удручённо замолк. Ибрагимов уже сделал выводы и оправданий принимать не желал.
– Слушай… Из-за слабой на передок мартышки не стоит отправлять дела псу под хвост. Столько лет, столько усилий! Контакты налажены, люди имеются. Кто она для тебя, и кто – мы… Сэро, эй! Ну хватит! Остановись! Имир переживает, ищет тебя, дома ждёт!
Повеса не обернулся. Оглы остался стоять истуканом посреди опустевшего рыночного прохода, глядя вслед уходившему брюнету, и понимая, что настала его очередь потерять навсегда хорошего друга.
Глава 18
Звонок из соседнего города расстроил отличника. Илья не справился – даже больше всё изгадил. Ситуация закрутилась в настолько тугой узел, что выход был один – разрубить. Алмаз и Лала спохватились разок по поводу странного длительного отсутствия блудного сына, но Имиру удалось выкрутиться. Главное, чтобы отец не набрал Коробкина и не выяснил, что Сэро не только у того не ночует, но ещё и здорово лучшего друга покалечил.
В надежде хоть как-то успокоиться, старшеклассник взял книгу и залез в своё уютное укромное место – на крышу сарая, где втихомолку встречал с Поспеловой августовские закаты.
Октябрь оказался не менее жарким, чем сентябрь. Имир за почти пять лет жизни на Кубани к тёплой осени так и не привык, воспринимая этот сезон за второе лето. Жёлтые оттенки едва тронули деревья и траву. Внизу, в загоне, перепёлки суетливо разгребали зерно в корыте, рассчитывая найти чего повкуснее. Цыган улыбнулся: он любил наблюдать за вознёй домашней живности. Юноше на мгновение захотелось стать птицей, чтобы прожить жизнь в этом мире проще и беззаботнее.
Имир не жалел, что спустил злость с тормозов и раскрыл карты. Его не парило, что Коробкин разбит наголову откровениями насчёт Любы. Он не заморачивался, что увёл тихоню у Сэро из-под носа, потому что тот слишком долго выкобенивался, сам виноват. Но отличник крепко переживал, что повеса вышел из-под контроля и может знатно наломать дров.
Что выкинет брат, если уже не выкинул? Явится на Солнечный 27 с разборками? Или подкараулит Любу в укромном месте да как следует схватит за горло? Чего ждать?
Возможно, Сэро сбежал, наплевав на деньги и документы. Может, катит сейчас автостопом вглубь России-матушки. Брату не слабо! Он способен и на большее.
Лучше пусть будет второй вариант, чем первый и тем более третий. Отличник неистово надеялся, что полученный удар для близнеца не стал настолько роковым, чтобы он что-нибудь с собой сделал… Нет, Сэро слишком любит жизнь! Он справится.
Лестница, приставленная к стене сарая, заскрипела под весом того, кто по ней поднимался. Из-под шифера сначала выглянула голова повесы, потом появился он целиком, собственной персоной. Беглец встал на крыше во весь рост, вскользь смерив отличника убийственно-ледяным взором.
Имир почуял, как спёрло дыхание, – так сильно он обрадовался, хотя минуту назад еле сдерживал паническую тревогу. К безумной радости, что родич, наконец, пришёл домой, примешивалось ещё одно чувство. Огорчение, что по-прежнему больше не будет, ведь он и Сэро теперь враги.
– Классно здесь, на крыше! – произнёс бунтарь без капли удовольствия. – Прикольно! И почему я это убежище раньше не спалил?
Отличник, воодушевившись, что брат заговорил первым, поспешил поддержать беседу.
– Хорошо, что ты вернулся, – сдавленно произнёс он, еле дыша от волнения.
– Ожидал другого?
– Всего, что угодно. Сэро, если…
– Заткнись! – прошипел в ответ тот. – Не видишь: я закатом наслаждаюсь!
«Как когда-то Люба», – с грустью продолжил умник, сохранив требуемое молчание, и невольно вздрогнул.
Насмотревшись по сторонам, повеса подошёл к нему и без приглашения присел рядом. Медалист учуял стойкий ядрёный запах несвежей одежды и немытого потного тела.
Сэро закурил.
– Угостишь?
– Ты не куришь, – оторопел близнец.
– Не курю. А сейчас хочется!
Имир вытащил из предложенной смятой пачки сигарету, принял протянутую зажигалку, сделал несколько глубоких затяжек. Повеса, наблюдая за ним, криво усмехнулся.
– «Преступление и наказание», – прочитал Сэро на корешке закрытой книги, что родственник держал в руке, и рассмеялся: – Как раз по твою душу!
Отличник внимательно посмотрел на него. Брат не отвёл язвительного взгляда – наоборот, ещё мстительнее уставился в ответ.
– Ты сюда не просто так залез.
– Нет, конечно! – усмехнулся Сэро.
Медалист задумался, словил на мгновение паузу, выдохнул облако дыма.
– Тогда давай сразу к делу. Нечего время зря тратить.
– Я хочу знать, Имир, – произнёс цыган со стальным нажимом, – почемуты мутил с Поспеловой замоей спиной. Хочу знатьвсё . И мне басни не нужны! Объелся, сыт.
– Почему я скрывал от тебя? – машинально повторил собеседник. – Хм! Не вопрос. Но, Сэро, без басен не получится.
– А ты постарайся!
– Нет, – обрезал Имир. – Эта история – одна сплошная басня. Началось всё в апреле. Вы были в ссоре из-за англичанки…
– Как я и думал, – со злостью перебил его брюнет.
– Я встретил Любу по дороге домой из библиотеки…
– Чёртова библиотека!
– Слушай, либо я рассказываю, либо нет! – разозлился старшеклассник.
– Ладно! – Сэро раздражённо отмахнулся. – Договорились.
– Слава Богу!.. Она пригласила в гости в этот же вечер, дала понять, что ждёт меня одного, и больше никого. Там много чего случилось: застукал её голой, когда зашёл, мы много разговаривали, испортили торт, поцеловались – а потом провели вместе ночь.
– Переспали?
– Да. Затем я прогулял уроки после разгрузки вагонов…
– То есть, – навострил уши повеса. – Вы кувыркалисьтогда , когда я обнаружил, что ты не ночевал в хате?
– Всё верно. – Отличник устало прикрыл глаза. – После мы встретились в школе. Я предложил ей отношения. Люба согласилась, но с одним условием: никто о том, что мы встречаемся, не должен знать, включая тебя.
– Что за бред?! – Сэро нервно вскочил на ноги, подошёл к краю крыши.
– Я тоже не понял, но Люба закатила истерику. Она плакала навзрыд, кричала, тряслась от страха, умоляла! Мне пришлось сдаться, чтобы её успокоить. Ты просто не видел, что с ней творилось! Девочка боялась всех: мамку, одноклассников, тебя…
– Меня?!
– Тебя, ты не ослышался. Мол, её на куски порвут, по миру пустят. Ты не простишь ей связь со мной. Предки убьют за отношения с цыганом. Никак не удалось с ней сладить! Я привёл разумные доводы, но словно об стенку горох. Сказал, что мы братья и договоримся. Что родители со временем поймут и примут…
– Короче, ты дал слабину и быстренько сдался! – Сэро презрительно хмыкнул.
– Уступил, правда. – Имир сглотнул, вспомнив былое унижение. – Жутко смотреть, когда девчонка захлёбывается слезами, а ты ничем не можешь помочь! Если коротко, то наши отношения – это вечные прятки, её жалобы на злющих предков, потрахушки там, где повезёт, да мои поблажки её капризам. Рассказ окончен.
– Ну что ж. – Сэро повернулся к брату и с лютой ненавистью посмотрел на него. – Теперь вам больше нет резона прятаться. Тусуйтесь вместе на здоровье! Зелёный свет лично от меня! Мешать не буду.
– А прятать давно нечего, – ровным тоном произнёс медалист. – Отношения закончились.
– Да что вы?! – картинно всплеснув руками, рассмеялся повеса. – Тебя, наверно, совесть посетила?
Имир пропустил сарказм мимо ушей, понимая, что близнец имеет право на злость и насмешки. Если стерпеть и позволить брату выпустить пар, то разговор можно вывести в правильное русло и выиграть большее, чем потакание своему гонору. Умник сделал успокоительный вдох и будничным тоном продолжил:
– Отношения наши закончились в начале сентября, когда я обнаружил на шее Поспеловой засосы, что щедро наставил ей Коробкин.
Сэро от услышанного изрядно обалдел.
– Что ты…
– Да не оглохли твои уши, не ссы! Повторюсь: в нашей комнате, в зеркале шкафа, которое ты расфигачил кулаком неделю назад, я спалил на Любкиной шее засосы. Много! Денисыч постарался. Думаешь, только ты охренел, узнав, что Поспелова и Ден втихаря дружбу закадычную водят?!.. Не поверишь, братан, как офонарел я, когда Любаня на голубом глазу, рыдая, пуская сопли и умоляя простить, созналась, что вместо меня, своего типа парня, выбрала гудеть днюху с Коробкиным! А целовались они по дружбе святой – подумаешь, мелочь какая! Якобы принцесса не в курсах была, когда чувак ей шею облизать успел!
Повеса окончательно впал в прострацию. Неверящими глазами он таращился на близнеца и не находил на открытом лице того ни капли лукавства или утаивания.
– Я выгнал её вон, – продолжил отличник. – А через время она попробовала помириться: попросила забыть плохое, принять обратно, но матери так ничего рассказывать не захотела. И вроде бы с Поспеловой было покончено, но тут свои права нежданчиком предъявил ты. Сначала Коробкину, потом – мне.
– Имир, у меня не получается выстроить логическую связь… Значит, Поспелова мутила с Деномдо тебя?
– Получается, так. Ты – третий на её счету. Денис тоже оказался ни бельмеса, что девочка встречалась тайком со мной. – Имир с горечью усмехнулся. – Я самолично помог ему прозреть, чтобы он много на себя после вашей стычки не брал.
Сэро задумался. Пазлы постепенно собирались в единую картину.
– Моя вина в том, что Люба мне нравилась. С седьмого класса – я поплыл, едва её увидел! Поэтому и пошёл на поводу, рассчитывая на взаимность, – иначе бы, как последний болван, не налип.
– Ну ты и лошара! – Повеса рассмеялся во всю глотку. – Как можно было развесить уши на такую хрень?!
– А как сам побольше моего развесил?! – парировал медалист. – Забыл, да?!.. Когда Люба попросила тебя держаться подальше и не показывать, что вы знакомы! Ты пошёл навстречу сразу, и не понадобился ни секс, ни плач Ярославны! Что, безгрешный, память отшибло?!
– Мля, точно… – Сэро, пристыженный, затих. – Было дело. Да-а-а-а! Поспелова отожгла, сучка… Всем цветочкам цветочек! Коробкин как среагировал, что ты с Любкой спал?
– Охренел так, что отойдёт, боюсь, не скоро, – хмыкнул не без удовольствия Имир.
– Я, ты, Ден…
– Овчинникова забыл.
– Точно, Пахан ещё! – очумелым голосом выдал цыган, вцепившись пальцами в свои смолистые пряди. – Не девка, а талантище, мать её так!
– Это она ещё другие таланты не раскрыла, думаю, – с иронией заметил отличник. – Если бы красотуля применила все свои способности, то от нас ещё год назад мокрого места не осталось бы.
– Ну, тогда бы это была другая история! Любаня наверняка в баранку скрутила бы всю нашу школу!
– Эй, бери больше – город!
– Ах-ха, точняк!.. Слушай, а на кой она тебе сдалась-то?
– Сказал же – нравилась со времен переезда! – огрызнулся умник. – Глухой?
– Мля, Имир! – Сэро разозлился. – Какого чёрта ты молчал?!.. Я бы обходил Любу за километр, если б знал! Зачем?!
Близнец потух. От повесы перемена в его настроении не укрылась.
– Ну, чего?!
– Я пробовал сблизиться – она игнорила. Будто я пустое место. Зато тебя сразу выделила. Пошла навстречу. Вы познакомились, подружились… Возможно, она нашла в тебе то, чего не было во мне.
– Ой, сколько драмы! Думаю, всё проще. Я жёстко на козу наехал, чтобы поглумиться. Её и зацепило, видимо. – Сэро прыснул: – Если бы ты тупо быканул, то и тебя бы приметили! Да ладно, времени столько утекло… Не разберёшь, кто кого и почём. Считаю, с Поспеловой за всю эту баланду разобраться надо!
– Не надо.
– С чего это?
– Хватит того, что по твоей указке с Вероникой исполнили. – Имир, посерьёзнев, хмуро, с осуждением уставился на родственника.
– Ай, ладно тебе, – отмахнулся он. – Пацаны чутка переборщили! Я заказывал её лишь зелёнкой облить. Дочка мента не каждый день чувакам в руки попадается. Братва на радостях немного не удержалась!
– Передержалась, – с каменным лицом передразнил его медалист.
– Нечего на меня криво глазеть! За собой следи, – оборвал его Сэро. – Надеюсь, тот гаврик с инвалидки слез…
– Надеюсь, нет. Мои шрамы после его выходки не исчезнут.
– Он с балкона, вроде, упал.
– Очень рад. Мало, значит, приложился. Раз бутылки с горючим поджигать мастак, пусть и отвечать за это умеет.
Оба брата, смекнув, что обстановка между ними довольно хорошо разрядилась, решили словить предупредительную тишину. Сэро всё так же стоял на краю сарая и смотрел на темнеющее небо. Имир продолжал сидеть у перехода крыши, задумавшись о своём, наболевшем.
– Я идиот, – наконец произнёс повеса.
Отличник отвлёкся от дум и вопросительно воззрился на него.
– Столько подсказок, зацепок! А не дошло ни про твой интерес, ни про её игры. Про ваши потрахули вообще слов нет… Я верил в дружбу!
– Значит, осталось в тебе что-то порядочное, непорочное, девственно чистое…
– Да пошёл ты, мудила! – рявкнул беглец на посмеивающегося брата. – Вали в жопу!
– Сознайся хотя бы себе, что Поспелова нахрен тебе не сдалась!
– Неправда!
– Правда, не заливай, слышь! Вцепился в Любку, едва понял, что незабудка облизывается на других парней. Собственник ты голимый, Сэро!
– Ну ладно, когда-то действительно и не нужна была, – буркнул юноша и снова отвернулся глазеть на тускло мерцавшие звёзды.
– Вот с этого и надо было начинать. – Имир проницательно ухмыльнулся.
– Проехали. Но должок я всё равно закрою.
– Закрывай, – произнёс умник, а затем угрожающе продолжил: – Только учти: если Поспелова хоть чуток пострадает – спрошу вдвойне.
– Насрать. Я тебя всё равно ненавижу больше, чем её.
– Ну что ж, имеешь право. Дай ещё сигаретку!
Сэро бросил ему пачку вместе с зажигалкой, некоторое время помолчал, а потом вдруг оглушительно расхохотался:
– Мля, ну не могу!.. Какие же мы все придурки! «Санта-Барбара» отдыхает!.. Имир, а тебя, лошару, больше всех поимели!
– Слышь, вали купайся! – окрысился гордость школы, затянувшись никотином. – Потняком и ссаньём воняешь хуже гнойного бомжа!
Повеса сплюнул вниз, на землю, надменно усмехнулся и молча пошёл к лестнице.
Имир остался на крыше в одиночестве и с удовольствием выкурил пачку до последней сигареты, потому что его душа сейчас была спокойна как никогда. Отличник понимал – его авторитет в глазах Сэро бесповоротно рухнул. Он перестал быть для повесы опорной, непробиваемой невзгодами скалой, потому что брат увидел его по-настоящему слабым.
Собственно говоря, оба близнеца понимали, что, несмотря на долгий бурный разговор по чесноку, их отношениям не быть прежними уже никогда.
Глава 19
Довольная жизнью, Поспелова прекрасно провела выходные, ведь разговор с мамой, последовавший после встречи с повесой, прошёл как по маслу. Ожидания от понедельника были самыми радужными; их омрачало лишь воспоминание о потасовке с Тимоном, но девочка отмахивалась от неприятного послевкусия, как от надоедливой мухи.
– Почему тебя в пятницу в школе не было?! – коршуном подлетела к тихоне Алеся, едва она явилась на пороге учебного заведения.
– Прогуляла, – буднично ответила ровесница, изрядно удивившись её переполошенному тону.
Неформалка схватила одноклассницу за руку и, без объяснений, быстрым шагом, поволокла её в тёмный полупустой коридор возле директорской.
– Люба, ты прикалываешься?!
– Нет, – не вкурила она претензии, но занервничала, видя, как исказилось Алеськино густо намалёванное лицо. – Что-то случилось?
Исакова закатила очи.
– Реально не знаешь, что Сэро с Деном подрались?!
Поспелова широко разинула рот, выпучив глаза, а потом запоздало охнула, прикрыв его руками:
– Нет!.. Они не могли!.. Невозможно! – задыхаясь, выдавила она. – Почему?!.. Когда?!
– В четверг.
– Для этого должна быть серьёзная причина!
– Сцепились чуваки из-за тебя, – сочувственно пояснила Исакова, видя, что та не в теме. – Вся школа в пятницу стычку мусолила! Только и разговоров было, что Ибрагимов рожу закадычному другу из-за девки разбил! Парни никогда не ссорились, и вот здрасьте.
– Но я ничего не сделала плохого… Зачем Сэро так?!
– Приревновал! Он не знал, что вы с Деном встречаетесь!
Любу будто ушатом воды окатили.
– С ума сошла?! – гаркнула она. – Нет у нас отношений! Мы просто дружим! Какой придурок эту дрянь выдумал?!
– Э-э-э-э… – Алеська спуталась, смекнув, что её длинный неумный язык стал причиной чужого конфликта. – Без понятия!
– Ну и уроды! Сплетники чёртовы! – разозлилась тихоня. – Денис, надеюсь, не сильно пострадал?.. Ну? Чего молчишь?!
– Люба, Сэро избил его серьёзно… Лупил, как зверь, без жалости, даже когда Коробкин упал и отключился. Будто убить хотел! Жесть полная, веришь?!.. Знаю, что говорю, своими глазами видела! У Дена вместо лица осталась сплошная кровавая каша!
Поспелова вспомнила сбитые костяшки Ибрагимова: свежие, недавно присохшие жуткие ссадины неспроста в парке её напугали. Школьница затряслась как осиновый лист, от шока обвалилась о стену и медленно заскользила вниз.
– Как же так?!.. Зачем?! – Девочка разрыдалась. – Я ничего не знала! Какой ужас! Что мне делать?!
– Помнить, что на тебя положил глаз очень ревнивый пацан, – сочувственно произнесла Алеся, поглаживая её по спине. – Дракой Сэро предъявил на тебя права. А ещё понятно, что он способен за здрасьте распустить руки… Короче, ты за последние дни стала звездой дважды… Ну хватит рыдать, Любань! Успокойся, всё будет хорошо…
Последние слова прозвучали для тихони как приговор и окончательно лишили надежды на приятный исход случившегося.
Прийти в себя после Алеськиных новостей школьница не смогла. Осознание, что брюнет не только азартный игрок и непредсказуемый любитель экстрима, наконец-то дошло до её несмышлёной девичьей головушки, побывавшей и в воровских заварушках, и в потасовке на заброшке, но ни фига из этого не уразумевшей. Красавчик не просто дорого стоил – его цена была слишком высокой. Для Любы – неподъёмной. После услышанных новостей тихоня поразилась слепоте девчонок, бегавших за ним сломя голову.
Поспелова мечтала провалиться под землю. В стенах школы не было укромного уголка, где бы ей удалось почувствовать себя спокойно. Куда бы старшеклассница ни пошла, везде народ бесцеремонно таращился, шушукался да жадно заглядывал ей в лицо. Сидя на уроках, она ощущала на себе отравленный взгляд десятков пар изучающих глаз.
Атмосфера в 11 «А» говорила сама за себя: подростки недоумевали, впечатлённые, что десять лет проучились бок о бок с миной замедленного действия, в ус не дули, да ещё и беспечно пинали боеприпас, перепутав его с безобидной железякой. Драку с Тимофеем забыли обсуждать напрочь, потому что теперь она нафиг никому не свалилась.
Больше всего давались диву три отличницы – Уварова Ира, Гончаренко Нина и Таран Инна – актив класса, ученицы примерного поведения и по совместительству лучшие подруги. Школьницы наблюдали, как в их складном, весёлом коллективе всё изменилось и пошло наперекосяк. Вина в этом Поспеловой была бесспорна. Сначала как гром среди ясного неба на 11 «А» свалилась её дружба с Ибрагимовыми, а нынче ребята охреневали от Любкиного амплуа роковой девки. У каждого в «А» имелась прописанная роль. Всяк сверчок знай свой шесток. И вдруг Поспелова посмела из образа выйти – самостоятельно, без спроса и разрешения! Неслыханно!
Тихоня тем временем сходила с ума, трясясь от страха. Она оттоптала пороги соседских домов, пытаясь дозвониться Коробкину, но к телефону за неделю так никто и не подошёл. Овчинников бросил трубку, едва услышал её голос, и больше не принял ни одного звонка.
Близнецы в школе не появлялись, как девочка ни сторожила обоих у туалета, в коридорах, подле 11 «Д». Сказали, что Имир заболел, а с повесой было и вовсе ничего не понятно. Слухами полнились кулуары, но Люба, впитывая придуманный бред про Сэро, не сдавалась и продолжала надеяться. Три городские библиотеки изо дня в день встречали её отсутствием отличника. Будто в воду канул. Выход имелся – пойти к Ибрагимовым домой и откровенно поговорить, но школьница не нашла в себе сил побороть собственную трусость.
Дни протекали неприлично медленно, словно издеваясь над ней. Поспелова ждала, мучилась от неизвестности да металась от страха расправы. Единственное, что оставалось, – думать. И тихоня думала, подолгу и много.
Ей хотелось в один прекрасный будний день увидеть цыгана, броситься ему на шею и закричать: «Имир, я справилась!» Но брюнет в школу не приходил, а Люба настолько чувствовала себя виноватой, что боялась подойти к его одноклассникам и расспросить, выведать что-нибудь правдивое.
«Нужно попробовать объясниться, как только он вернётся! Что мои чувства искренние, что я не лгунья, потому что с Коробкиным взаправду лишь дружила! Да, бывало, Денис позволял лишнее, но я всегда пресекала его поползновения. А на день рождения оконфузилась спьяну! И не выбрала я провести днюху с Деном вместо тебя, Имир, всё случилось спонтанно… – Девушка горько расплакалась. – Я оступилась. Мне очень стыдно, и я не знаю, как всё исправить, но очень об этом мечтаю! Признание Сэро для меня было неожиданностью. В парк меня понесло, так как я наивно надеялась до последнего, что записку передал ты. Пожалуйста, Имир! Давай начнём всё сначала!»
Оправдания крутились в голове до тех пор, пока Поспелова основательно их не вызубрила. Она честно призналась себе в каждом совершённом грехе, без увиливаний объяснила причины. Может, медалист её и не простит, но хотя бы узнает, что она не законченная изменщица, а обыкновенная дура.
Цыган появился на следующий понедельник. Едва обнаружив его спортивный силуэт возле стенда с художественными работами, тихоня метнулась навстречу. Сердечко её от радости было готово ракетой вылететь вон из грудной клетки.
– Имир! – подлетела Люба к нему на крыльях надежды.
Он, откликнувшись на своё имя, повернулся было с приветливой улыбкой, но едва заметил её, стал чернее грозовой тучи. Школьница, увидев знакомую реакцию на свою персону, сначала попятилась, но затем взяла себя в руки.
– Господи, как здорово с тобой, наконец, встретиться! Столько нужно всего обсудить! Где пропадал? Всю неделю только тебя и ждала! – губы хозяйку не слушались, дрожа от нервов. – Мама моя всё знает! Я рассказала про нас родителям! Ты маме нравишься, и наши отношения она одобряет! Родители оказались не против! Только школу бросить не разрешили, потому что последний год, да и осталось-то!
Девушка запиналась и задыхалась от волнения, не способная справиться с переживаниями.
– Мама даже обиделась, что я скрывала про нас… Ты вечером свободен? Пойдём знакомиться?.. Всё оказалось так просто, я зря боялась и теряла наше время… Представляешь?!
– Я представляю, – раздался стальной голос из-за спины, затем показался его владелец.
Любина радость от встречи с отличником испарилась напрочь. Сэро глядел на неё как на врага народа. Стало яснее некуда – парень посвящен во всё и прощать ничего не намерен. Рука его легла на девичье плечо, но не по-приятельски ласково, нет, а словно груз для утопленника. Цыган сначала больно сжал ей предплечье, а затем переместился к шее и захватил её сзади в тиски.
– Пойдём-ка поговорим,подруга , – процедил красавец, наклонившись к её лицу. – Слишком много всего накопилось между нами. Пора бы как следует обсудить!
Его рука сдавила её шею ещё грубее. Тихоня невольно взвизгнула и сжалась от нестерпимо болезненных ощущений. Она умоляюще взглянула на Имира, но он смотрел на неё пустым взором и был нем как рыба.
Сэро, держа ровесницу хватом, повёл её от входного вестибюля в коридор младших классов. Мелкотня беззаботно хороводила, пищала, гудела, не обращая внимания на подростков. Они сталкивались с другими старшаками и даже с ребятами из 11 «А» – те хитро их пару оглядывали и недвусмысленно посмеивались. Ибрагимов и Поспелова шагали, плотно прижавшись друг к другу, а рука цыгана на шее девушки намекала на фривольность и откровенное заигрывание. То, что лица обоих выражали иные намерения, никого не смутило.
Школьники повернули за угол, в коридор спортзалов и кабинетов английского. Повеса потянул покорную добычу на перекрытую лестницу. Ступенька за ступенькой – Сэро подталкивал, сверстница повиновалась. Показалась площадка перед закрытым входом на второй этаж. Четыре девятиклассницы, сидевшие на кортанах и раскладывавшие картишки на суженого, сальными глазёнками уставились на пришедших.
– Свалили нахрен, кобылы! – рявкнул Ибрагимов. – Чего пучитесь, тупицы? Пошли вон, сказал!
Девчонки спешно собрали карты, схватили рюкзаки и замельтешили прочь, не преминув скабрезно глянуть на парочку, уверенные, что одиннадцатиклассники притопали заняться кое-чем непристойным.
Едва шорох ног затих внизу, Ибрагимов убрал руку с девичьей шеи, а другой тут же схватил за горло да грубо приложил её к стене. Ударившись затылком о штукатурку, ровесница заскулила.
– Слушай сюда, потаскуха, – других слов у меня для тебя нет!
Люба жалобно воззрилась на парня. Его красивое лицо – буквально в десяти сантиметрах от неё – излучало жгучую ярость.
– Неделю назад я признался тебе в любви. Ты смотрела мне в глаза, но словом не обмолвилась, что с весны стелилась под Имира. Ты ездила со мной в Краснодар, получала бабло на лапу – и тайком водила дружбу с моим лучшим другом Деном. Вишенка на торте из лжи и предательств – твоя двойная измена. Коробкина променяла на моего брата, и наоборот.
– Это не совсем так…
– Заглохни, шалава! – прошипел повеса, перекошенный от гнева. —Теперь всё вскрылось. Не знаю, как пережил Ден, что тебя драл Имир за его спиной, но догадываюсь, что плохо. Я, как недоразвитый придурок, выяснил всё последним – спасибо Паше. Угадай, что из перечисленного мне больше всего не нравится?
Поспелова виновато поджала губы, с тревогой ожидая последствий.
– Мне не нравится, – продолжил брюнет. – Что девка, которую я считал за честнейшего и порядочнейшего человека на свете, в которую позволил себе неосторожно влюбиться, надурила меня, словно законченного баклана!
– Сэро, я не хотела! – попыталась отстоять себя школьница.
– Не хотела?!.. А может, как раз-таки очень хотела?!
– Дай мне всё объяснить! – выкрикнула она и тут же засипела, потому что Сэро сжал пальцы на горле сильнее прежнего.
– Нет! Не хочу. У тебя была тысяча и одна возможность быть со мной честной. Но хер! Значит, тебя всё устраивало. Ден – на побегушках, Имир – как средство от скуки. Я… Не желаю даже думать! Всех использовала! Благодаря тебе у меня теперь нет ни друга, ни брата.
– Прости, пожалуйста…
Ибрагимов пропустил её мольбу мимо ушей.
– Говорила, типа я вор? Нет, цыпочка! Настоящая воровка – это ты!
– Сэро, хватит! – осмелилась Люба. – Ден был и моим другом! Мы реально дружили! Ничего лишнего! На свою днюху я просто была пьяной…
– Пошла нахрен! – рявкнул парень ей в лицо. – Отмазки дешёвки, а не приличной девочки, за которую я тебя сдуру принимал! Предупреждал же после Овчинникова, но ты, сучара, оказалась непуганой овцой!
Поспелова зажмурилась. Поняла, что Ибрагимов будет категоричен, даже если она на колени встанет. Приняв это, девушка пугающе успокоилась и смело посмотрела в чёрные пушистые глаза.
– Можешь убить меня, Сэро. Мне всё равно. Да, я поступила некрасиво. Гадко. Со всеми вами, без исключения. Не смею надеяться, что простишь. И не нужно! Меня волнует только Имир. Без него я не могу.
– Не заливай…
– Моя мама знает про нас! – перебила она. – Я призналась ей в тот же вечер, когда ты позвал меня в парк. Она одобряет мой выбор и готова с Имиром познакомиться!
Цыган побагровел от злости. Его кулак прижался к Любиному мягкому животу и начал вкручиваться в плоть. Школьница попыталась стерпеть, но не выдержала боли и сквозь зубы застонала.
– Не нравится, да? – вкрадчиво спросил юноша. – И не надейся приблизиться к моему брату!
– Не надеюсь, – прошептала тихоня, не удержав слезы, что предательски покатилась по щеке. – Но любить не перестану.
Сэро, нахмурившись, промолчал, лишь изучающе начал бродить взглядом по её расстроенному личику, потом – по телу, а затем развязно ухмыльнулся и спросил:
– А кем для тебя был я?
– Ты? – Люба опешила, на мгновение словила паузу, но решила быть честной: – Другом. Клёвым и очень крутым. Я тебе завидовала с самого знакомства, хотела быть похожей во всём, считала идеальным. Даже влюблена была…
Старшеклассница покраснела и робко поджала губы.
– Грезила тобой. Надеялась, что обратишь внимание и выберешь меня. А потом… Потом в моей жизни появился Имир, и одержимость тобой как рукой сняло. Прости, Сэро! Пожалуйста…
Сэро ничего не ответил. Он задумался об их отношениях, ушедших и навсегда потерянных, теперь приносивших ему ноющую боль, что неизвестно когда заживёт. Он потянулся к Любиной юбке и слегка задрал, будто собирался под подол запустить руку. Люба застыла в нехорошем предчувствии и закрыла невольно глаза. Повеса язвительно рассмеялся.
– Чего зажмурилась, кулёма?!.. Раскатала губу, что лапать буду?!.. Не рассчитывай! Мне стоять рядом мерзко, не то что трогать тебя! Ты, Поспелова, хуже последней спидозной потрёпанной шаболды!
Униженная девушка, еле сдерживаясь, чтобы вконец не разрыдаться, приглушённо засопела.
– Слушай, – продолжил насмехаться он. – А ты правильно проституткой пахать хотела! Как я не вкурил сразу?! Это ж, блин, реально твоё! Далеко пойдешь, Любаня, со своим рабочим настроем!
Сэро убрал руку с шеи ровесницы, отошёл на пару шагов и резко плюнул в неё. Поспелова испуганно дёрнулась, закрыла глаза. Плевок попал на юбку и повис на ткани тягучим густым комком.
– Не приближайся, тварь, ни к нам, ни к нашим знакомым! Иначе я за себя не отвечаю.
Старшеклассник развернулся и пошёл к лестнице. Спустившись на две ступеньки, он обернулся и бросил последнюю угрозу:
– Мы теперь враги насмерть, поняла, Поспелова?!.. Одно неосторожное движение – и Кабан покажется раем по сравнению с адом, который тебе устрою я! Только дай повод, дрянь!
Шаги его затихли на первом этаже. Люба простояла у стены в немом ступоре до звонка, затем, очнувшись, смахнула повисший плевок с юбки и машинально на негнущихся ногах пошла на урок.
Глава 20
Поспелова не помнила, как отсидела оставшиеся занятия. Вернувшись домой, она камнем упала на кровать и провалялась в ней весь день, вечер и ночь, а утром встала разбитая, словно на своём горбу плугом колхозные земли перепахала. Её морозило, тело бил крупный озноб. Градусник показал вопиющую температуру в сорок градусов.
Девушка слегла, разбитая горячкой. Она то проваливалась в сон, то возвращалась в реальность, мокрая от жара и пота. То, что все дорогие сердцу ребята – Ибрагимовы, Денис, Паша – записали её в паскудины, крепко школьницу подкосило и вогнало в желание исчезнуть прочь с белого света.
Люба ничего не ела и плохо пила. Слабость не давала подняться с постели, а высокая температура высасывала последние соки из юного тела. Недомогание то затухало, то вновь валило девочку с ног. Александра Григорьевна сходила с ума, ведь дочь отличалась отменным здоровьем и редко болела. Тревожное состояние родной кровинушки для матери было громом посреди ясного неба.
Подходил к концу октябрь. Врачи выписывали один антибиотик за другим, скорая ставила жаропонижающие уколы, мерила пульс, давление – толку ноль. Медицина была бессильна. Бабка-знахарка выливала воск, окуривала комнату травами, вычитывала над девочкой защиты от сглаза и порчи, но всё оставалось по-прежнему.
Товарный кассир не отходила ни на шаг от постели изнемождённой дочери, просила выпить воды, если она хоть на мгновение приоткрывала красные глаза, меняла на лбу тряпку, смоченную в холодной воде, протирала кожу подростка уксусом. Мать открыла больничный по уходу, позвонила в школу, выслушала соболезнования Бортник.
Врачи предлагали госпитализацию. Поспелова отказывалась, боясь, что в больнице дочь сгорит насовсем. Усталая женщина не позволяла себе сомкнуть глаз, бдела, напрягая всю свою чуткость, вслушивалась внимательно, что в бессознательной агонии, мечась на перине, несла несчастная старшеклассница: умоляла повесу простить её за то, что они переспали, не бить по лицу, не бросать её, не жениться на другой – бреду не было ни начала ни конца. Товарный кассир, не зная со страху, что и думать, запоминала каждую оброненную чепуху и делала свои выводы.
В один дождливый октябрьский день цыган вернулся в отчий дом, но дальше коридора пройти не смог.
– Сэро! – раздался настойчивый зов из-за приотворённой двери. – Зайди-ка на разговор!
Юноша повиновался. За кухонным столом полубоком сидел Алмаз, рукой опёршись о столешницу. Полуседая его борода прятала в кудрях усталый рот. Имира повеса нашёл прямо у входа: отличник молча стоял у стены, скрестив руки на груди.
– Скажи-ка, сын, – обратилась к нему Лала, подойдя вплотную да испытующе заглядывая в глаза. – Что случилось между тобою и Любой Поспеловой?
– Ничего, – соврал с разбегу юноша, не ожидав такого расклада. – Понятия не имею, о чём вы!
– Не сочиняй! – возмутилась мать. – Всё, что надо, мы с отцом уже из Имира вытянули! Ты целый год скрывал от нас дружбу с дочкой Поспеловых! Хоть понимаешь, сколько добра эта семья сделала нам в тяжёлое время?!.. А чем их отблагодарил, в итоге, наш сын?!
– При чём здесь я?! – психанул Сэро, чувствуя себя нашкодившим щенком. Он давно забыл, как могут порицать и ругаться родители.
– При том! – парировала цыганка. – Ты с братом попёрся к Василию Михайловичу и много чего наговорил ему! Алмаз чуть под землю не провалился, когда Поспелов ему всё высказал!
– Ну высказал и высказал. – Школьник посмотрел на отца. – Подумаешь! Бывает.
– Бывает?.. Сэро, издеваешься?! – Лала едва не подпрыгнула от возмущения.
– Девочка лежит без памяти третью неделю, вся горит, – заговорил Алмаз Иштванович медленно, спокойно, тягуче. Каждое его слово было тяжелее булыжника. – Сильно осунулась, похудела. Врачи не могут сбить температуру. Поспеловы больше всего боятся её потерять. Она поздний ребёнок, долгожданный.
– На рынок ко мне сегодня с утра пришла Александра Григорьевна, – расстроенно добавила мать. – Кричала на весь базар! Бранилась, кидалась с кулаками, кляла нашу семью последними словами. Что мы твари неблагодарные, что было большой ошибкой помочь нам здесь поселиться… Швырнула в лицо все вещи, что когда-то у меня купила! Даже бусы, подаренные из благодарности и уважения, порвала и растоптала! Сказала, что из наших гнилых рук им ничего не надо!
Женщина огорчённо покачала головой и обречённо закрыла глаза.
– Сын, нельзя так. Мы тебя не ограничивали ни в чём. Гуляй, где хочу, дружи, пропадай ночами, танцуй, веселись! Ты уродился красивым, как король. Девочки тебя боготворят, с ума сходят. От поклонниц нет отбоя. Выбирай любую! Так нет же, взял и обидел дочку уважаемых, важных для нас людей… Плюнул в колодец, из которого мы все воду пили.
Сэро, растерянный и смущённый, потупил взгляд.
– И я, и Лала прекрасно знаем, какие у Поспеловых строгие взгляды на воспитание, – вновь заговорил старший Ибрагимов. – Даже старомодные. Дочку охраняли пуще золота. От Васи я узнал, что ты предложил Любе встречаться, жениться собрался.
– Господи! – всплеснула руками хозяйка. – Какая женитьба?!.. Оба несовершеннолетние!
– Не собирался я жениться на этой марамойке! – взбесился повеса, ужаленный за живое своими же заявлениями. – Мало ли что я наболтал шутки ради! Как обещал, так и передумал! Нахрен эта дура мне не сдалась! Не надейтесь!
– Ангел Божий, какое позорище! – охнула цыганка, прикрыв рукой рот.
– Почему тогда девочку перебаламутил? – строго спросил отец. – Ты мужчина, и за свои слова отвечать должен!
– Никому ничего я не должен, – отрезал ледяным тоном Сэро. – Мы дружили, да. Дружба прошла. На этом точка!
– На кой замуж её звал?! – надавил разгневанный Алмаз. – Тоже скуки ради?.. Сын, не юли, нам не до смеху!
– Я скажу, зачем, – произнесла женщина. – Но сначала Сэро пусть ответит, зачем неопытную домашнюю Любу совратил и обесчестил!
Школьник охренел от такого расклада. Он повернул голову вбок, чтобы посмотреть на близнеца, что стоял позади, опёршись о стену. Имир поймал его обличительный взгляд и сделал лицо кирпичом, притворившись, будто не понимает, о чём речь.
– Я её не трогал, – процедил повеса, пытаясь сохранить последние остатки спокойствия. – Кто вам этот бред впарил?
– Поспеловы в бред играться не будут, – сурово отозвался глава дома. – Им не до шуток оттого, в каком состоянии находится их дочь! И ты, Сэро, за это тоже ответишь!
– Не буду я ни за что отвечать! – взвился брюнет, озверев от претензий. – Мне нахрен не сдалась эта вонючая мышь! Я её не трогал и трогать не стал бы даже под дулом пистолета! Найдите другого козла отпущения! Почему опять крайним выставляете меня?! Почему верите на слово кому угодно, только не мне?!.. Насрать с большой колокольни, что мелют убогие Поспеловы! Папашка – слюнтяй и подкаблучник, жена его – поганая злобная ведьма! Как дружить дочке с цыганом, так нельзя, не подходи! А жениться да впарить не пойми что – мы тут, исполняй, Сэро, свои обещания! Повторяю: мартышку я и пальцем не тронул! Хотят сбагрить дочку – пусть ищут другого лоха!
Старшеклассник вылетел из кухни, наплевав на окрики родителей, пытавшихся его остановить, захлопнул дверь своей комнаты и обессиленно упал на кровать.
Через полчаса в спальню зашёл Имир.
– Ты мне должен, – буркнул злой Сэро.
– Я тебе должен, – спокойно констатировал отличник. – Спасибо.
– Гори в аду! – рявкнул в ответ близнец. – И ты, и твои потрахушки с голимой Поспеловой! Ненавижу вас обоих, но тебя всё-таки больше!
– Как скажешь, – усмехнулся брат. – Мне ровно. Переживу, потому что ненавижу тебя взаимно. Начиная вот с этого.
Имир приподнял полы домашней рубашки и показал ему оголённый кусок живота, изуродованный отвратительным шрамом, с сарказмом подмигнул и вышел прочь.
До конца первой четверти Люба в школу так и не вышла. Ей стало чуть полегче. Она изредка вставала с кровати и перемещалась по дому, потихонечку ела.
Александра Григорьевна снова вышла на работу. Иногда Любе удавалось услышать, как родители кляли последними словами Ибрагимовых и их потомство. Правда, едва ослабленная дочь показывалась в зоне видимости, взрослые шустро меняли тему. Девочка догадалась, что родители вдрызг разругались с Алмазом и Лалой, но лишних вопросов не задавала. Любое воспоминание, вскользь сказанное слово ранили её без ножа. Мать и отец чуяли это за версту, поэтому на всё, что произошло в сентябре, наложили однозначное и непроизносимое вето.
Наступили осенние каникулы, промозглые и ветреные. В гости на Солнечный 27 несколько раз приходила Лыткина, но родители культурно отваживали её на подступе к калитке, так как не желали для дочери новых неожиданных потрясений.
Периодами температура возвращалась. Тогда школьница снова падала без сил в кровать и валялась в ней сутками. Она пробовала читать книги, чтобы хоть как-то отвлечься, вернуть былое спокойствие, но получалось пока плохо. Подросток настолько вогнала себя в замкнутый круг бесконечной вины, что единственным способом избавления и выздоровления оставалось только всё забыть, стереть напрочь из памяти и прошедший год, и десятый класс, и Ибрагимовых вместе с Коробкиным.
Странное начинало происходить с ней, когда наступала темнота. Тихоню охватывала необъяснимая тревога, и она не могла с ней справиться, пока в комнату кто-нибудь не заходил.
Провалявшись весь день без сознания, она открыла глаза, едва наступили сумерки. Предметы в комнате почти потеряли свои силуэты. Люба встала с кровати, на нетвёрдых ногах подошла к стене и включила свет.
На неё смотрела тьма открытого окна, будто бездонная дыра. Чернильная синь за стеклом тихоню пугала. Девочка, шатаясь, подошла к окну и начала тревожно вглядываться в бездну. Сердце забухало, заколотилось – подросток подумала, что, если стекло сейчас задребезжит от настойчивого стука, она сойдёт с ума.
– Чего смотришь туда, дочка? – заботливо поинтересовался отец, зашедший в комнату. – Ничего же не видно! Пойди на кухню, там мать чай свежий заварила, а я занавески закрою.
Люба вздохнула, ничего не ответив, и снова обессиленно легла в кровать.
Сэро, сидя в темноте меж крепких веток старого абрикосового дерева, глядел, как предмет его слежки, бледный от недомогания, снова ложится в треклятую кровать, а Василий Михайлович задёргивает шторы.
Юноша дико злился. Он наконец увидел Любу спустя недели наблюдений, и то посмотреть на неё толком не дали. Цыган каждый день с наступлением сумерек подходил к забору Солнечного 27, взбирался на ствол напротив окна ровесницы и наблюдал. Сегодня едва-едва выпала удача, но её тут же отобрали.
Ибрагимов не отдавал себе отчёта, какие мотивы им двигали преследовать больную, запертую в доме Поспелову. Он же в последнюю их встречу высказал ей всё, что на душе накопилось. Отыгрался, вернул должок сполна. Запомнил в деталях её униженное, растерянное, виноватое, молящее лицо. Однако легче ему не стало. Как Сэро не хорохорился, справиться с сумбуром своих чувств к Любе он так и не смог.
Его штормило, швыряло из крайности в крайность. Цыган разговаривал сам с собой, аргументировал, объяснял все за и против, успокаивался – а потом снова метался. Он то ненавидел девушку, мечтал придушить за предательство, за то, что выбрала других, – то тосковал и невольно тянулся помириться, простить и принять. А потом новый круг, и снова душа неслась по накатанной: ярость, обида, тоска… Повеса хотел постучать в Любино окно, вызвать изменницу и лгунью на разговор, помириться и начать всё сначала. Затем вспоминал о мужской гордости, крепился и разгонял в себе злость, чтобы не поддаться слабости и пережить произошедшее.
Люба не знала, как много повеса о ней думал, и слава Богу. Вина за глупые необдуманные шаги начинала её пожирать, едва она вспоминала о каждом из парней. Записавшись в последние грешницы, тихоня могла только себя бичевать, гнать, корить. Девушку душили рыдания, а затем поднималась температура и валила с ног слабость.
Также, на своё счастье, Поспелова не знала, что, кроме метавшегося в противоречиях Сэро, страдал ещё один юноша. Казавшийся, как обычно, стабильным, занятым и равнодушным, Имир мучился не меньше брата. Последние слова Любы врезались ему и в память, и в душу. Отличник, хоть и запрещал себе думать об упущенном и не случившемся, нырял в омут прошлого снова и снова, пробовал в мыслях всё развернуть, исправить. В такие моменты недоверчивость и оскорблённая гордость вылазили наружу и делали свою трудную работу, старательно защищая парня от самоедства и депрессии.
Алмаз и Лала, разругавшись с Поспеловыми, тянули свою нелёгкую лямку. Все работники ж/д станции стали невольными свидетелями войны между бывшими коллегами-приятелями, хотя толком не могли понять подоплёку. Григорьевна и Михайлович стыдились сказать правду любопытным, чтобы не упасть в грязь лицом, но попрекать, бранить, клясть цыгана и его семейство при этом не стеснялись. Иштваныч на стычки реагировал с достоинством и держал язык за зубами насчёт причины ссоры из уважения к их совместному прошлому.
Повесе больше не гулялось и не танцевалось. «Торнадо» был заброшен, заигрывать и соблазнять никого не хотелось. Поспеловой в школе не было больше месяца, и это его отнюдь не радовало. Он по-прежнему подрабатывал на рынке, помогал матери торговать, развозил товар богатым клиенткам, держал лицо, клал деньги в карман. Юноша стал тише, смирнее, задумчивее и серьёзнее.
Сэро наивно думал, что никто не спалил его угрюмость, но крепко ошибался. Заблуждался, что родителям на него пофиг, хотя старшие наблюдали за оконфузившимся сыном и переживали оттого, что не могли никак узнать истинного положения вещей. Имир при расспросах разводил руками и притворялся непосвящённым. Повеса тем более попытки поговорить обходил десятой дорогой. Алмаза он игнорировал, от матери отмахивался. Взрослые, устав бояться за непредсказуемого, шального сына, насовещавшись вдоволь, решили пойти на крайние меры, чтобы защитить близкого.
Когда усталый парнишка после торговли в состоятельных хатах, насидевшись вдоволь в одиночестве на берегу холодной реки, вернулся в отчий дом, то сразу насторожился, обнаружив в два часа ночи горящий на кухне свет.
Родные его позвали, едва услышали шум в коридоре. За столом сидели все старшие члены семьи: родители, недавно приехавший в гости Арон, Русланка, Имир. Повеса моментально понял, что никто до сих пор не лёг спать, так как ждали его.
– Сэро, присядь, пожалуйста, – ласково произнесла Лала. – Нам надо серьёзно поговорить.
Юноша глубоко вздохнул и повиновался. Всё повторялось сначала.
Эпилог
Люба явилась на уроки в середине декабря. Для 11 «А» это стало большим событием – ребятам казалось, что она пропала на целую вечность. В справке терапевт сухо написала об ангине, поэтому объяснять причины долгого отсутствия девушке не понадобилось, да и не хотелось.
Вскоре после выздоровления Поспеловой пришлось поговорить сначала с Натой, а затем с Леной. Было задано много вопросов: как так получилось, что тихоня втайне дружила с Деном целый год; почему, в итоге, шатен захотел с ней встречаться; зачем она всё перечисленное скрывала от девочек и при этом улыбалась им в лицо – ни на один из них старшеклассница ответить внятно не смогла.
Больше Наты на школьницу ополчилась Лена, ведь Люба украла не только Коробкина, но и вдобавок прихватила сердце Сэро. Теперь и подруг у неё больше не стало. Получилось, что все те, с кем тихоню связала судьба через Ибрагимовых, испарились прочь из её жизни.
Ибрагимовы, оказалось, тоже исчезли. Поспелова, когда впервые после болезни шла в школу, опасалась столкнуться с братьями, но их и след простыл. Сначала она радовалась от облегчения, но потом заинтересовалась. Спросить было не у кого, да и, собственно говоря, навряд ли девушка смогла бы произнести вслух имена близнецов.
Преследуемая воспоминаниями, она решилась, переступив через невыносимую душевную муку, сходить посмотреть на проклятый дом бабы Ганны. Люба прошла насквозь весь переулок, нырнула в узкий, петляющий, заросший сорняками тайный проход.
Улица Шевченко уставилась на подростка большой белой хатой Степанченко, неприглядно лысой и пустой из-за отсутствия озеленения. Старшеклассница скривилась от неудовольствия: всё, что связывало её с Тимофеем, вызывало стойкое, тяжело перевариваемое отвращение.
Высокий двухэтажный дом Ибрагимовых примостился наискосок от потайного прохода, через несколько строений от жилья Тимона. Едва девушка глянула на стены, выкрашенные чёрной краской, как сердце её залихорадило от въедливого приступа вины. Калитка была распахнута настежь, возле забора одиноко стояла детская коляска.
«К ним, наверное, пришли гости. В любой момент кто-то может выйти и увидеть меня! Пойду-ка отсюда, пока не спалилась», – испугалась Поспелова и хотела было развернуться, как заметила, что со двора к коляске движутся трое. Полная женщина почтенных лет несла на руках малое дитя, утирала ему рот платком и что-то припевала. Следом шагала молодая пара – видимо, муж и жена – с лопатами и ведром.
Тихоня замерла и продолжила наблюдать. Незнакомцы вышли за забор к приусадебному участку. Мужчина и женщина начали вскапывать землю, смеясь и переговариваясь.
Страх как рукой сняло. Люба смело перебежала дорогу и подошла к троице.
– Здравствуйте! Извините, а здесь живёт семья цыган?
Взрослые отвлеклись от дел и с любопытством уставились на неё.
– Здравствуйте, – вежливо, но свысока отозвалась пожилая женщина, укачивая ребёнка. – Жила. Мы купили у них дом.
Старшеклассница будто оглохла от сказанного.
– А они куда уехали?
– Бог его знает! – ответил мужчина, опёршись о черенок лопаты. – Нам зачем знать?.. Мы отхватили добротную хату по приятной цене! Остальное – не наше дело!
– Понятно, – тихо произнесла Люба и хотела было пойти прочь, как заговорила жена нового хозяина.
– Я слышала, в Москву, вроде, покатили! Торопились с документами, так как билеты были куплены. Скидку приличную сделали! Приятные они, знаете! Дом ухоженный, чистый. Мебель оставили, ничего не взяли. Семья большая, дружная! А вы их знали, да?
– Да, – едва улыбнулась девочка. – Но теперь это уже не важно. Спасибо!
Переезд Ибрагимовых Любу ошарашил. Мир вокруг будто осиротел, стух и посерел. Школа стала не школой, а чем-то унылым, бесполезным и мрачным. Город превратился в скучное скопище непонятных пыльных домов. Люди казались пустыми глупыми куклами.
Вместо того чтобы радоваться отъезду тех, кто обещал стать большой проблемой, Поспелова затосковала. Она потеряла ориентиры: на уроки ходила машинально, без удовольствия ела и пила, бездумно проходила улицы. Одноклассники планировали дальнейшее будущее, куда поехать, где учиться, какие экзамены сдавать, а их сверстница была ко всему поразительно равнодушна.
Скрашивала скуку от беспросветных будних дней лишь мерно текущая гладь реки. Люба каждый день останавливалась на мосту, по которому много раз проходила с повесой, смотрела подолгу вниз, на чёрную холодную воду, вспоминала и размышляла.
До Дениса тихоня так и не смогла дозвониться. В доме Овчинникова трубку взяла его мать Людмила, которая объяснила девушке, что Паша переехал к отцу и теперь заканчивает одиннадцатый класс в Ейской школе. Коробкин, выяснилось, тоже забрал документы и уехал, но куда, неизвестно.
Ерик под мостом бежал и бежал, а Люба ощущала себя сиротой, самым одиноким человеком на свете.
«У меня были настоящие друзья, но я их всех предала. Я плохой друг. На что потрачен прошлый год? – недоумевала школьница, наблюдая, как колышутся на ветру голые ветви ив. – Для чего был концерт длиною в десятый класс? От кого я бегала: от мамы, папы, непонятных знакомых или от брехливых дремучих бабок?.. Зачем пряталась? Всё можно было устроить проще и легче: сразу после знакомства привести Ибрагимовых в гости, усадить пить чай вместе с родителями… Боже, столько времени коту под хвост, а ничего не вернёшь, не изменишь! Прости меня, Сэро. Прости меня, Денис! И ты, Имир…»
Тихоня зажмурилась и расплакалась от досады.
В родной школе Поспелова превратилась в знаменитость. Её обсуждали, за ней следили, ей завидовали. А как по-другому, ведь Люба оказалась той самой девушкой, что усмирила строптивого Ибрагимова! Красавчика, что не достался лучшим, желанным и популярным девчатам! Роковуха, из-за которой закадычные друзья стали лютыми врагами! С ней отчаянно пытались подружиться, навязывали свою компанию, лезли в приятели или хотя бы в просто знакомые.
Любу вся эта тщеславная пошлая суета не интересовала – скорее, оскорбляла. Школьница держалась с любопытными ровесниками холоднее куска ледышки и плевала на их очумелое внимание с высокой колокольни. Сплетни и сказки, что бродили вокруг её персоны, не задевали её, не удивляли и даже не смешили.
Теперь, спустя год, ориентиры девушки бесповоротно поменялись. Ей стали не нужны ни признание одноклассников, которого раньше хотелось пуще мёда, ни крутые друзья, ни яркие подруги. А желающих оказалось завались! За Любино внимание боролись Рашель, Лыткина, Бутенко, девы из закадычной четвёрки, но ни одна из претенденток удостоена честью так и не была.
В 11 «А» многое изменилось. Исакова повадилась зло стебать Степанченко по любому поводу да публично кусать свою преданную собачку подлизу Лёвочкину. Илютина прогуливала уроки пачками и цапалась с одноклассниками, но Поспелову обходила десятой дорогой. Этому же правилу следовали когда-то чересчур дерзкие Жваник и Сысоев. Три отличницы при виде тихони делали вид, будто сожрали что-то кислое.
Но больше всего поменялось поведение мальчиков. Поспелова в популярности ненароком подвинула Рашель, и не только в классе. Понятное дело – пацанам хотелось занять освободившееся место возле девочки, что свела с ума крутого Сэро. Люба же на нездоровое внимание клала большой и толстый болт. Нелепые ухаживания и сомнительные заигрывания ей не льстили. Зато забавила зависть товарок. Школьница, повзрослев душой, поняла неприглядную дешевизну показушной пацанской сутолоки, не попадалась на подхалимаж и гордо держала марку.
Серьёзные знаки оказывал ей завидный жених, перспективный хорошист Миша Крюков. Давал понять о своих надеждах его друг, добродушный увалень Мережко Семён. Поспелова в ответ щедро одаривала обоих игнором. Она помнила назубок, кем была в их глазах до дружбы с Ибрагимовыми, – девушка взяла за непреложное правило совет от Дениса никому ничего на тормозах не спускать, а от Сэро наказ возвращать долги сполна.
Вдобавок старшекласснице было попросту скучно. Едва Крюков или любой другой пацан открывали рты в надежде выстроить увлекательный диалог, Поспелову тянуло зевать от смертной тоски. Миша, конечно, был смышлёным и интересным мальчиком, но до прожжённых Ибрагимовых и битого, матёрого Коробкина ему было никак не допрыгнуть. Всё, о чём болтали парни, для тихони было не более чем сопливым детским бредом. Вспоминая рассудительные, жизненные, глубокие диалоги с близнецами и шатеном, Поспелова морщилась от лепета ровесников и записывала их в непроходимые тупицы.
Александра Григорьевна, приметив, что злая беда обошла их стороной и дочка крепко встала на ноги, завела новую песню. Она при каждом удобном случае – будь то завтрак, чаепитие, работа по дому, чтение книжки – составляла компанию подростку и без остановки кляла уехавших Ибрагимовых, вообще всех цыган, красивых парней, представителей любых других национальностей, брюнетов и мужчин в целом за то, что посмели родиться мужчинами. Женщина театрально вздымала руки и причитала, как была всегда во всём права. Бурно укоряла отпрыска в непослушании, демонстративно тыкала носом в случившиеся последствия. Радовалась, что девушка не забеременела от поганца-совратителя. Сетовала, что дочь поддалась искушению и позволила себя попользовать.
Люба в философские монологи матери не встревала, не пыталась оспорить, переубедить, доказать или добавить детали, защитить поруганного Сэро, который к её интиму не имел никакого отношения. Девочка пропускала обильные тирады мимо ушей. Ей было наплевать, поэтому она равнодушно молчала. Молчание стало её лучшим другом везде: в родном доме, в школе, на улицах. Изредка тихоня соизволяла выдать короткий вопрос, скромный ответ или бросить односложное замечание, но не более, накрепко охраняя свои помыслы и чувства.
Девичья голова была занята Имиром. Она в уме всё пыталась с ним объясниться, просила прощения, слепо мечтала изменить прошлое. Соседка тётя Нина, едва видела школьницу, шарахалась в сторону и с ходу, предупреждая ещё не озвученный вопрос, отвечала, что никто не звонил. Почтовый ящик Солнечного 27 бдительно проверялся на наличие корреспонденции с утра, днём по возвращении с уроков и вечером. Девушка отчаянно надеялась и всё ждала знака от отличника: завалящегося письмеца или скромной открытки. Но нет, тишина и пустота.
– Привет, Люба! – раздалось сбоку в полумраке коридора возле школьной столовой.
Поспелова прекратила утолять жажду из питьевого крана и приготовилась игнорировать нового неудачливого ухажёра.
– Савва? – удивилась она прыщавому отличнику из 11 «Д», ведь пути их после крестового похода на консервный больше не пересекались. – Ну привет, как говорится. Чего хотел?
– С наступающим тебя поздравить! – Юноша улыбнулся.
– Мне приятно, спасибо, – сухо ответила тихоня, кисло отметив про себя, что подкатов корявого ботаника ей не хватало для полноты счастья. – И до свидания. Я тороплюсь домой.
– О нет, подожди, – спохватился ровесник и полез в сумку. – Мне нужно тебе кое-что передать!
– Благодарю, лишнее…
– Это не от меня, – быстро добавил школьник, видя, как Люба мылится улизнуть, и протянул квадратный бумажный свёрток.
– А от кого? – занервничала она.
– Неважно, – ушёл от ответа Савелий, не заинтересованный в продолжении разговора. – Тот, кто передал, был уверен, что тебе понравится.
Поспелова спрятала странную передачу в рюкзак и достала дома во избежание неприятных сюрпризов от недоброжелателей. Свёрток представлял из себя нечто плотно упакованное в газеты и обмотанное намертво скотчем. Девушка обнюхала посылку, пытаясь выявить гадкий запах, прощупала в надежде угадать содержимое. Толку ноль.
Внутри оказалась неприметная толстая потрёпанная тетрадь в коричневой обложке. Выпускница мельком пролистала – ни одного чистого листочка, всё исписано. Из середины выпала сложенная вдвое записка: «С Восьмым Марта, Любовь Поспелова! Исполняю то, что пообещал. Читай, теперь он твой».
Начало дневника Имира было датировано первыми числами августа позапрошлого года. Почерк отличника – крупный, ровный, немного островатый – читался легко. Девушка, захлёбываясь слезами, глотала страницу за страницей.
Ибрагимов действительно не вёл дневник ежедневно, но даты записям проставлял стабильно. Чего в тетради только не было! Здесь выписана понравившаяся цитата из книги с комментарием от юноши. Дальше наблюдения за окружающими: школьниками, взрослыми, друзьями, преподавателями. Важные для парня события давались кратко, но с развёрнутой меткой оценкой.
Больше всего в дневнике за 10 класс было написано о тихоне. Любино имя мелькало повсюду. Имир конспектировал всё, что касалось предмета воздыхания. Ревность к брату, с которым школьница очень сблизилась. Желание подружиться, защитить, уберечь. Анализ каждого совместного диалога. Злость на Сэро и его выкрутасы.
Не только тихоня мечтала, чтобы Имир её понял. Парень тоже желал, чтобы Люба знала о нём больше, чем он успел с ней поделиться. Ей было больно от открытия, что юноша весь год метался между двух огней, уверенно подозревая сверстницу в увлечении повесой. Что натыкался на её равнодушие.
Выяснилось, что Ибрагимова Имира в её жизни на самом деле было много. В дневнике парень искренне не понимал, почему всё внимание Любы досталось Сэро, а не ему. Воспоминания прошлых лет сыпались на Поспелову одно за другим. Как в восьмом классе умник открыл перед ней школьную дверь, улыбнулся и предложил пройти, а девочка головы в его сторону не повернула. Как в девятом, подъехав на велосипеде, попросил пропустить вперёд, поздоровался, но ровесница взгляда от асфальта не оторвала. Как в седьмом подвинул стул, чтобы она присела, – и опять ничего.
«Как можно было его не заметить?! – негодовала Люба, читала, ревела и ненавидела себя. – Насколько я зашуганная слепая дура! Куда смотрела?! О чём думала?!»
Ибрагимов выбирал в библиотеке книги, что поглощала она, дабы понять её вкусы. Размышлял, чем понравившаяся девушка живёт. Наблюдал за Александрой Григорьевной. С Василием Михайловичем ненароком обсуждал его дочку. Описывал честно, без прикрас Любины недостатки и достоинства. Бесился из-за её лжи, измены. Ругался, потом тосковал. Планировал избавиться чужими руками, убрать с глаз долой – из сердца вон. Проклинал взбалмошного близнеца, который никогда толком не знал, чего хотел от Поспеловой, зато под конец устроил дебош.
К форзацу было приклеено небольшое продолжение, в котором выпускница нашла то, что добило её окончательно, – черновые варианты загадочной записки, полученной на 14 февраля.
«Нет, ну каков обманщик! – ностальгируя, огорчалась Поспелова, вчитываясь в каждую версию и комментарии хозяина. – А как мне заливал, когда своё же творение читал! Всех надурил! И даже виду, хитрюга, не подал!»
От первоначальной задумки – «Люба, ты мне нравишься. Давай поговорим. Жду тебя возле актового зала после четвёртого урока » – до конечного текста, что, в итоге, она получила на руки, было немалое количество опасений, сомнений да мучительного желания заявить о себе.
Имир хотел, чтобы Поспелова узнала о его чувствах. Но не желал оказаться не к месту, третьим лишним. Ибрагимов ловко замаскировал признание, потому что не смог разобраться, есть ли у него шанс. Куча исправлений, обезличенный почерк, роль скучного зануды-балабола – тонкий намёк на себя и при этом удачная попятная на случаях провала.
«Удалось ему всех объегорить! А я и не подумала!.. Да-а-а, Имир, ты неожиданнее, чем Сэро. – Люба улыбнулась, лениво поглядывая на пыхтевшую у доски биологичку. – Спасибо за подарок, он бесценен! Значит, мальчики бывают чувственными и сложными людьми. А за непробиваемостью и холодом может спрятаться невероятная глубина души».
К счастью или несчастью, в дневнике не было ни одного упоминания о закулисной жизни отличника и его мутных грязных делишках – об осторожности расчётливый юноша никогда не забывал, так как особо никому не доверял. Даже себе. Будь Имир помягче и послабее на язык, Поспеловой пришлось бы окончательно отказаться от романтики и стать ещё осознаннее.
В мае резко слёг Василий Михайлович. Врачи диагностировали четвёртую стадию рака и прогнозировали скорый исход.
Для Поспеловых ухудшение здоровья всегда бодрого мужа и отца стало неожиданностью, новой пугающей реальностью. Мужчина мучился от болей, из-за слабости редко вставал с постели. И Люба, и Александра Григорьевна до последнего надеялись на выздоровление и не разрешали себе отчаиваться. Тихоне не верилось, что отец вот так может умереть. И тем не менее Василий постепенно сгорал заживо.
От болезни изменился характер главы семейства. Терпение, покорность, уступчивость и молчаливость, к которым так привыкла вся семья, сдуло ветром. Григорьевна, что ухаживала за мужем, выхватывала по полной за десятилетия неуважения, хамства и оскорблений. Больной бранил жену по чём свет стоял, швырялся приготовленной едой, клял за малейший шорох, попрекал каждой потраченной копейкой, изводил упрёками, капризами и недовольством – дай только повод. Женщина, не ожидавшая, что тихий, скромный муж на смертном одре может стать мелочным кровожадным деспотом, плакала горючими слезами да по старой привычке жалилась дочери на мужскую неблагодарность и горькую свою судьбинушку.
– Чтоб вы передохли, скоты треклятые! Ироды окаянные! Суки подколодные!
Люба, услышав, из зала пришла к больному в комнату.
– Чего ругаешься, папа?
– Собаки соседские заколебали! – Мужчина зло скривился от мук. – Брешут и брешут! Покоя нет!
– Это же просто животные, – улыбнулась дочь, поправила на отце одеяло и присела на край кровати. – Им пасти не заткнёшь. Лают, когда хотят. Хочешь, чего-нибудь принесу?
– Не надо, – устало буркнул пенсионер. – Ты мне лучше вот что, Любаня, скажи! Цыган твой на связь не выходил?
– Нет, – опешила тихоня. – Почему спрашиваешь?
– Да понимаю, чем он тебя привлёк. – Отец взял девочку за руку. – У нас в роду уже были цыгане.
– Серьёзно?! – подпрыгнула она.
– Твой прадед. Мой дед, – продолжил Василий. – Табор мимо деревни кочевал. Одному цыгану прабабушка твоя приглянулась. Он и остался, цыганку свою бросил. Его из табора, само собой, выгнали, но и в деревне не приняли. Смеялись люди, позорили: мол, бабка моя, вдова с семью детьми, только мужику-кочевнику и сгодилась! А потом смеяться перестали.
– Почему?
– Прадед умел врачевать, животных лечить. Так здоровски это делал, что вся деревня ему кланялась и в очереди стояла. Да что деревня! Соседские поселения на поклон шли! Отбоя от люду не было! Богачи за ним повозку среди ночи отправляли и платили щедро. Знахарь был дед. Любой повод: куры нестись перестали, черви корову дойную жрут заживо, собаки мрут одна за другой, конь ли ногу сломал – всё умел!
– Не знала, – прошептала впечатлённая Люба.
– Так я и не рассказывал, – хозяин закряхтел от недуга. – А то Шура бы век ворчала!
– Точно! – засмеялась дочка.
– Дед-цыган и баба моя всю жизнь вместе прожили, вдобавок к первым детям своих нарожали. Моя мама – полуцыганка, получается. Богато жили, сыто-крепко, горя не знали, всего в хате полным-полно было!.. А я письма сжёг.
– Какие? – не поняла тихоня.
– Такие, – усмехнулся мужчина. – Восемь штук было. Тебе писали.
– Кто?!
– Семь – от цыгана твоего, одно – от какого-то Коробкина. Я их все забирал из ящика, пока ты в школе была, прятал, а потом в бане палил. Нечего по новой начинать, рану бередить! Всё забыто, всё закрыто. Уехали – и скатертью дорога! Поделом!
Люба ошарашенно закачала головой. Столько надежд связаться, объясниться, получить весточку – и всё сгорело в топке, потому что кто-то опять решил за неё. Девушка настолько потемнела от огорчения и обиды, что отец смягчился.
– От Коробкина этого непонятного письмо короткое было. Написал, что занимается боксом, потому что битым больше быть не хочет. А ещё – что прощает и зла не держит.
Выпускница вытерла потёкшие по щекам слёзы.
– Не реви, это прошлое, – проговорил ослабевший Василий, которому в последние дни каждое слово давалось по рублю. – Цыган зато сколько накалякал! По целой тетради в один конверт засовывал! Видно было из писанины, что влюбился дурак не на шутку, а так в этом ни в одном письме и не признался! Гордый, засранец…
– А кто именно? – сообразила Люба, припомнив, что родители ничего не знают про Имира.
– Который просил перед матерью за тебя заступиться.
– Что?.. Это…
Василий Михайлович, опять впав в капризное настроение, не ответил, как старшеклассница его ни пытала. А через пару дней мужчина умер: тихо, ночью, во сне, лёжа на животе и уткнувшись в подушку лицом. В четыре часа утра его нашла Александра Григорьевна, что проснулась от неприятного затишья в доме.
Похоронили его в этот же день из-за жары, справили во дворе поминки. Люба толком не плакала. Она только через месяц ощутила, что на Солнечном 27 по-настоящему не хватает кого-то дорогого и близкого, и позволила себе прожить скорбь по ушедшему родителю.
Через сутки после похорон прошёл первый выпускной экзамен.
Лыткину грязно и подло кинули подружки из неразлучной четвёрки. Катя тяжело переживала предательство и ещё пуще старалась сблизиться с Поспеловой, вернуть старые добрые времена. Тихоня в ответ ещё пуще отмораживалась – дружба с неблагонадёжной товаркой её не прельщала.
Тоска по Ибрагимовым затянулась во времени и не прошла даже к выпускному вечеру. Люба пыталась нарисовать портрет Имира, но все попытки не увенчались успехом, и она это гиблое дело забросила.
Потом девушка повадилась наблюдать за местными цыганами: подходила близко к их домам, заводила разговоры, стремилась наладить общение – но вскоре плюнула и на эту свою прихоть. Станичные ромалэ ничего общего с Ибрагимовыми не имели. Разность была поразительно великой – точнее, кроме единой национальности, ничего схожего не нашлось.
Имир снился Любе редко, как она ни надеялась на большее. Сны оказывались на диво однотипными. Ж/д станция. Школьница, будто ей лет тринадцать, идёт к пассажирским кассам в зал ожидания. Из-за угла навстречу неожиданно выходит Ибрагимов. Девичье сердце переполняется радостью от долгожданной встречи, она зовёт его по имени, только мальчик не слышит. Поспелова смотрит на Имира широко распахнутыми глазами, но никак не может увидеть – лицо отличника смазывается, расплывается, превращаясь в сплошное белое пятно.
На выпускной Поспелова явилась больше из обязанности, чем из желания. Присутствовать и взаимодействовать с одноклассниками и их родителями Любу не подбрасывало. Получив аттестат, она, когда 11 «А» сел за праздничный стол, немного поела, а затем незаметно ускользнула на улицу.
На школьном дворе было шумно. 11 «Д» праздновал громко, бурно, залихватски. Ребята, все до единого, зажгли бенгальские огни, встали широким кругом. Особо бесстрашные парни запустили фантастическую череду фейерверков.
Люба, встав поодаль, смотрела на их весёлую дружную вакханалию и представляла в ней себя.
Как было бы, если б тревожная мама не перевела семилетнюю дочку из «Д» в «А»?
В седьмом классе Поспелова сразу бы познакомилась со вновь пришедшими близнецами. Наверняка быстро бы подружилась с Имиром, который ещё тогда её заприметил. Они бы вместе гуляли, ходили в школу, в библиотеку, стали бы лучшими друзьями. Потом начали бы встречаться. И сейчас, здесь, на школьном дворе, Люба стояла бы тоже с бенгальским огнём в руках, нежась в объятиях отличника, а Сэро вместе с другими парнями пускал бы фейерверки.
От несбыточной мечты выпускница согрелась и расстроилась одновременно. Она терпеть не могла свой элитный и успешный 11 «А». За что девушке было любить класс, в котором, кроме унижений, насмешек и травли, ничего для неё не нашлось? Поспелову тошнило от физиономий ненавистных одноклассников и их предков в придачу.
– Доченька, чего одна стоишь? – подошла к ней несмело Александра Григорьевна. – Все девочки и мальчики вместе сидят, празднуют, общаются, а ты ушла! Это неправильно.
– Не хочу там сидеть, – отрезала Люба. – Душно и воняет коньяком с родительского стола! Аттестат получен. Деньги мы на ремонт и остальную дребедень сдали. Бортник подарок получила. Пойдём домой, мама!
– А как же рассвет встречать со всеми? – смешалась женщина. – Традиция, всё-таки!
– В жопу и рассвет, и традиции! – скривилась тихоня, а потом, видя, как растерялась мать, ласково добавила: – Реально не хочу здесь находиться. А ты?
– Да я только ради тебя и пришла…
– Тогда валим отсюда! – скомандовала девочка и крепко обняла её.
Товарный кассир ушла назад, в школу, чтобы тихонько забрать оставленную сумку. Юная особа посмотрела ей в след и призналась себе, что давненько Александру Григорьевну люто ненавидит. Шура Поспелова в глазах подростка год как потеряла авторитет и перестала быть неприкасаемой.
Степанченко, спустя час, в разгар распития шампанского в обнимку с Таран и Виноградовой, обнаружил, что место Поспеловой напротив неприлично долго пустует. Мать её тоже исчезла.
Тимофей обошёл пустые коридоры, прошерстил школьный двор, проверил туалет – девушка ушла. Насовсем. Юноша выбежал за ворота западного входа, огляделся, разочарованно вдохнул вкусный июньский воздух и пожалел, что не поговорил с Любой сразу, едва она пришла на праздник, потому что только к выпускному решился, наконец, перед ней искренне за всё извиниться.
После смерти отца Александр Поспелов почувствовал себя единственным мужчиной в семье, решающим голосом и защитой, и стал заезжать в родную вотчину гораздо чаще, чем бывало раньше.
Григорьевна сыну по-прежнему годила, заглядывала в рот и внимала каждому слову, хотя старший отпрыск не помог вдове оплатить похороны и череду поминок.
Мать и сын в присутствии тихони обсуждали наболевший насущный вопрос. Выпускной прошёл, а Люба не изъявила толком никакого стремления по дальнейшей учёбе.
– Это не дело, дочка! – причитала товарный кассир. – Экзамены в вузах вот-вот начнутся! Валентина Борисовна сказала, что тебе неплохо даются русский и литература.
– Жаль, что не математика, – вставил Шурик, затягиваясь сигареткой. – Выучилась бы на бухгалтера, бабки бы считала!
– Ненавижу математику, – буркнула девушка. – Поеду поступать в Краснодар. Подам документы, сдам экзамены. Зачислят если, поселюсь в общаге студенческой.
– И нахрен нам всем это надо?! – возмутился Поспелов. – На Краснодар деньги нужны! Там плати, здесь плати!
– А где не плати? – ехидно вставила сестра. – Не из твоего кармана же. Чего возмущаешься?
– Да, везде деньги нужны! Но в Краснодаре – больше всего! Огромный город, клубы ночные, гулянки, парки, наркота, кафешки – понесёт тебя на радостях далеко от мамки, а нам потом расхлёбывай! Из вуза отчислят…
– В кутузку посадят, в камышах найдут, – перебила его девушка. – Куда ещё тебя твоя фантазия увела?.. Поступлю, буду учиться. Не поступлю – найду работу.
– Люба, брат прав, – вмешалась Григорьевна. – Я не молодею. Пенсионер уж год как. С работы могут в любой момент меня выкинуть, а тебя в Краснодаре обеспечивать надо!
– Вот и я о том же! – подхватил Васильевич. – Ещё бы в Петербург намылилась!
– Лучше в Москву, – растянулась в нахальной ухмылке юная особа.
– Не ёрничай, а?! – огрызнулся он.
– Люба, а чем тебе соседний город не приглянулся? – поинтересовалась мать.
– Именно! – обрадовался Александр. – Там два года назад филиал университета педагогического открылся! Дипломы серьёзные по окончании дают. У тебя из талантов – писать и читать. Что кот наплакал! Ничего полезного и путного. Нефиг деньги родительские тратить почём зря! Поступай туда, Любка! Будешь учителем.