Школа. Никому не говори. Том 5 Руфия Липа Люба Поспелова позвала к себе домой Имира Ибрагимова, хотя сама до сих пор не понимает, как это вышло. Спонтанное приглашение обернулось катастрофой: она выскочила из котельной совершенно голой прямо в руки гостю, опоздала к назначенному времени на полчаса, уронила торт на пол, а ночь с отличником, которого побаивалась и едва знала, теперь кажется ей роковой ошибкой. В понедельник она ждёт расправы от его брата Сэро, с которым поссорилась из-за скандала с учительницей, и не может придумать, как выкрутиться из ловушки собственной неосторожности. Люба привыкла быть тихоней, которую никто не замечает. Она годами пряталась в библиотеке за стопками книг, молча терпела насмешки и оскорбления, научилась не обращать внимания на внешний мир, пока он не обращал внимания на неё. Но эта привычка уходить в себя обернулась бедой: она не замечала, как Имир следил за ней с седьмого класса, проверял её тетради, подрисовывал оценки, запоминал любимые сладости. А когда он наконец оказался рядом, она растерялась и не нашла в себе сил отказать, потому что устала быть невидимкой и отчаянно хотела, чтобы кто-то её выбрал. Сэро внезапно помирился с ней в библиотеке, признался, что соскучился, и даже попытался поцеловать. Люба отшатнулась, но не призналась в том, что натворила с его братом. Теперь она зажата между двумя Ибрагимовыми: Имир знает её тайну и ждёт продолжения, Сэро — нет, но его чувства оказались серьёзнее, чем она думала, и предательство ударит по ней сильнее любого скандала. Сбежать некуда: родители вернулись с похорон деда, брат ненавидит её избалованность, а мать поднимет на крик, если узнает. Люба сидит в заброшенном школьном подвале, плачет на плече у Имира и понимает, что любое её слово может стать спичкой в пороховом погребе. ==================== Глава 1 Глава 1 «Я выбрала самый рискованный способ из всех возможных, чтобы задеть Сэро за живое… – Люба, беззвучно застонав от тревоги, переполнявшей сердце, накрыла котлеты крышкой, чтобы мясо пропарилось и стало мягче. – Лучше бы и дальше сопела в тряпочку… Где были мои мозги?!.. Стоп, всё: хватит истерить – и так еле двигаюсь со страху, ни фига не успеваю! Семь часов, а я ещё не привела себя в порядок». Девушка сотню раз пожалела, что позвала его. Окружающие считали Имира человеком холодным, замкнутым, неприступным, властным и тяжёлым на характер. Больше всего Любе не хотелось, чтобы после опрометчивого приглашения пугающая сторона примерного Ибрагимова развернулась к ней лицом. «Какая муха меня укусила? Ведь совсем и не думала его приглашать… Спонтанно как-то получилось… Удивительно, что Имир согласился! Он так странно наклонился ко мне и глазами сверлил! Наверно, понял, что я хочу его брату напакостить… Вот и неправда! Просто с языка сорвалось. Хотя на Сэро в тот момент я очень злилась, потому что задолбалась. Все его защищают, куда ни посмотри: Камилла, Денис, Ната, ну и Имир, само собой! Родной брат, всё-таки. Хоть бы кто о моих чувствах подумал, хоть разочек побеспокоился! – переживала тихоня. – Нет, никто и никогда. Все на стороне Сэро, а я – так, сбоку припёка. Что мне делать с Имиром? О чём болтать? Романы Достоевского обсуждать, что ли? Не хочу, хоть он и крутой собеседник. Сама напросилась, блин! Придётся делать хорошую мину при плохой игре. Надеюсь, он с часик посидит и восвояси утопает». Люба накрыла стол красивой белой скатертью и щедро заставила едой, как учила мама: «Гости должны чувствовать себя у нас, словно в доме родном!» Приготовила картофельное пюре, напекла котлет – постоянные атрибуты застолий на Солнечном 27. Открыла несколько банок с зимними салатами, малиновое и клубничное варенье, помня, что именно эти сладости первыми улетели со стола, когда мальчики спонтанно навестили её втроём. Едва вернувшись, она шустро прибралась и помыла полы, но спокойнее от выполненных наспех хозяйских дел чувствовать себя не стала. Её продолжало колбасить от волнения и страха мелкой дрожью, затормаживающей движения. Поспелова никак не могла принять решение: мыть голову и переодеться в симпатичное домашнее платье, что Сэро подарил ей в Краснодаре, или остаться с хвостиком да в пропахшем готовкой, повидавшем многое халате. Ради приличия, учитывая, что Имир – родной брат Сэро, стоило прихорошиться и выглядеть достойно, дабы не подмочить репутацию. Но Люба настолько боялась отличника да не хотела, чтобы тот у неё не дай Бог задержался, что серьёзно подумывала оттолкнуть парня неопрятным нарядом и несвежей причёской. Приценившись, что в необозримом будущем ей, возможно, придётся краснеть перед всей компанией за бабий неряшливый прикид, если Имир об этом расскажет, девушка всё же согрела чайник и начала купаться в тазике в котельной. «Может, повезёт, и Имир не придёт… Ага, не придёт, но сдаст Сэро, что я его пригласила, и в понедельник тот где-нибудь меня придушит! Или зачморит у всей старшей школы на глазах… Мамочка родная!.. Ой, а если они вообще припрутся сюда вдвоём, и Сэро за то, что я Имира посмела позвать, как наваляет! Или Имир заявится типа один, а Сэро спрячется снаружи под окнами и будет подслушивать, а потом зайдёт неожиданно и скажет всё, что обо мне думает? Ещё хуже вариант, если они Дена прихватят… Ох, Денис меня навсегда-пренавсегда уважать перестанет!» Бурная фантазия под давлением неуверенности, страха ошибки да беспочвенного чувства вины, богато взрощенного Александрой Григорьевной, старательно рисовала сцены параноидальные, пугающие и донельзя нелепые. Если бы Имир имел возможность познакомиться с этими самыми сценами, что покалеченное воображение нежной фиалки Любы Поспеловой сейчас порождало, то крепко бы расстроился, а то бы и оскорбился. Люба отжала над тазиком мокрые волосы, надела трусики и обнаружила, что домашнее платье из-за нервной рассеянности оставила в спальне вместе с большим полотенцем. «Чёрт бы, курицу, побрал! – зло выругалась, взбесившись от досады, подросток, выйдя голяком из котельной в гостиную. Низкая температура большого жилья тут же дала о себе знать, и Любина кожа мгновенно вздыбилась гусиными мурашками. – Коридор надо за секунду пересечь, или нахрен околею! К вечеру так холодает, что фиг согреюсь потом. Не сидеть же при Имире в толстом мамином махровом халате». При воспоминании об уродливом растрёпанном халате Шуры Поспеловой Люба брезгливо поморщилась, задрожала от сквозняка, обдавшего нагое тело, едва открылась дверь в никогда не отапливаемый коридор, да столкнулась с отличником, стоявшим у входа в дом с веранды и, видимо, только что вошедшим. Оба застыли в немом молчании. Люба от шока не смогла даже закричать, лишь хлопала широко распахнутыми глазами. Ошарашенное лицо Ибрагимова вытянулось, аккуратные чёрные брови взлетели на лоб, челюсть отвисла, но юноша, сглотнув, всё же смог с горем пополам вернуть себе невозмутимый вид. Кое-как улыбнувшись, он шутливо произнёс: – Вот это да! Менятак ещё никто не встречал! Реакция внезапно вернулась к школьнице. Разморозившись, она пулей влетела назад в гостиную. Тут же сообразив, что одежда всё-таки находится в спальне, девушка чуть приоткрыла дверь и подала голос, предательски дрожавший от унижения: – Это… Мне надо как бы в комнату… – Не вопрос! – отозвался смущённый Ибрагимов. – Я отвернусь, а ты пройдёшь, хорошо? – Спасибо! – девочка стремительным бегом пересекла коридор, мельком глянув на спину отличника. Оказавшись в своей берлоге, она, чтобы окончательно не ударить в грязь лицом, решила перебороть ужас, накативший волной от случившегося, поэтому, приоткрыв дверь, волнуясь, с запинками затараторила из щели: – Извини, пожалуйста! – За что? – невинно поинтересовался оставшийся в коридоре брюнет. – За мой видон! – Не парься! Я ничего не видел, – ответил ровесник и тут же деликатно добавил: – А если б и увидел, то ничего разглядывать бы не стал. Сказанное оконфузившуюся Поспелову мало успокоило. – Проходи в гостиную, там всё накрыто! Ты рано пришёл! – Нет, я вовремя. «Не может быть! – Девушка рывком глянула на часы, висевшие над рабочим столом. Они показывали двадцать ноль семь. – Кошмар!!! Какая же я копуша!» – Точно, вовремя! Извини меня ещё раз! – Забудь, Люба! Ничего страшного не случилось, – заверил её гость, проходя в гостиную. – Как ты прошёл мимо нашего бешеного Туза? – Спокойно, ещё и погладить его успел! Хороший пёс, ласковый. Одевайся давай и прекрати заморачиваться. Дверь в гостиную прикрылась. Люба на негнущихся ногах подошла к кровати да в немом отчаянии сползла вдоль изножья на холодный пол. «Туз – скотина неблагодарная! Предатель блохастый! Разок погладили месяц назад – и он раскис! Ну что за сторож бестолковый?! Если б не ты, я бы не осрамилась! Какое унижение! За что?! Что за подстава, мать вашу?!» – тихоня нервно обхватила руками колени да вжалась в изножье так, что казалось, будто она старается превратиться в гусеницу, заползти под кровать, в пыльную темноту спрятанных пакетов, а после схорониться за плинтусом, чтобы её уж точно никто не нашёл. Сцены, подобные случившейся, школьница видела в романтических фильмах. Они, эти сцены, казались ей довольно милыми и забавными. Но, попав в похожий переплёт, она не испытывала ничего, кроме жгучего стыда да отвращения. «Охренеть, позорище! Это ж надо так опростоволоситься! Дурынды кусок! Кто за временем следить должен, а?!.. Как с Имиром за одним столом теперь сидеть? Не хочу выходить и смотреть ему в глаза! Какой срам!» – причитала она, покачиваясь, пока не обнаружила, что часы уже оттикали добрых двадцать пять минут. Десятиклассница подлетела, надела платье с кокетливой красоткой Минни Маус, больше похожее на длинную, до середины бёдер, футболку, да потемнела, вспомнив, что все капронки постираны и сушатся на улице. Обругав себя опять за короткую память и несобранность, Люба поняла, что на ноги, кроме тонких носков, надеть нечего. Большой холодный дом от ласкового доброго апрельского солнца прогреться не успел, и без колготок высок был шанс сидя за столом замёрзнуть. А в высоких толстых колючих латаных-перелатанных уродливых маминых носках Поспелова не появилась бы перед Имиром ни за какие шанежки. Вообще на Солнечном 27 насчёт носков и колготок цвела отдельная тема. Рваное, растянутое да ветхое по много раз штопалось, а новое ни под каким предлогом не покупалось ради якобы экономии средств. Александра была готова выбросить деньги на ненужную в хозяйстве ерунду, зато смело ходила на работу в дырявых колготках, объясняя неряшество словами: «Голь на выдумки горазда!» Болтаясь с повесой по Краснодару, Люба, уставшая от маминой придури, прикупила немало красивых носков и сейчас искренне хвалила себя за предусмотрительность. «Лучше околею, чем выставлюсь клуней! Имир одет всегда с иголочки, поглаженный да отутюженный, будто с подиума слез! Вещи на нём ладно сидят! Так что, дорогуша, никаких маминых уродов-носков! Хорошо башку додумалась вымыть да переодеться! – Юная особа глазела в зеркало. – А то бы выглядела мерзкой вонючей какашкой! Ай, если начну черепушку сушить феном-доходягой, ещё полчаса пройдёт! Меня в гостиной кое-кто наверняка проклянёт». Поспелова вышла в коридор, подошла к приоткрытой двери в гостиную, но войти не решилась. Она слышала, как поскрипывает под парнем стул, и зажмурила от удушливой робости глаза. Школьница настолько боялась зайти да посмотреть в лицо отличнику, случайно увидавшему её нагой, что не могла никаким усилием воли заставить себя взяться за ручку, поэтому так и стояла у входа, переминаясь с ноги на ногу на стылом дощатом полу. – Люба, всё хорошо? – внезапно поинтересовался Имир. – Да-да, конечно! Всё супер! – пойманная с поличным, она мигом распахнула дверь, зашла да шустро примостилась на стуле, вытянувшись по струнке. Ибрагимов, чувствовавший себя, в отличие от хозяйки, вполне уверенно, внимательно и спокойно оглядел приятельницу. – Мне показалось, у тебя трудности. – Нет-нет, ни капельки! – Ты минут пять за дверью стояла, но почему-то не входила – я слышал скрип половиц, да и тень твоя в просвете мелькала. Тихоня, покраснев, вытаращилась на брюнета. Он невозмутимо добавил: – Волосы мокрые. Почему не высушила? В доме холодно. Простынешь. – Ничего страшного! – небрежно отмахнулась девочка, приподняв над полом озябшие ступни в тонких носках. – У нас фен – редкая колымага! Полчаса мучиться буду. Не хочу, чтобы ты зря время тратил и ждал… – Потрачу и подожду, – перебил Ибрагимов. – Иди сушись. Старшеклассница чуть пошевелилась, неуверенно глядя на гостя. – Иди суши, говорю, – мягко, но требовательно повторил отличник. – Я пока чайник поставлю да чай заварю. Вернёшься, он как раз и пристынет. Чего сидишь? Давай-давай! Деревянная от неловкости, Люба оторвала зад от стула и почти вышла было вон, но притормозила на выходе. – Я пюре приготовила и котлеток нажарила, как ты меня учил… – Да ну?!.. Приятно слышать! – Еда тоже остынет… – Не переживай, подогрею. Микроволновки нет, смотрю. Ладно, на плите похозяйничаю. Позволишь? – Позволю. – Девушка застенчиво улыбнулась и вынырнула за дверь. Она не заметила, как высохли волосы, пока размышляла у зеркала, почему паникует. Частично дело было в Натальиных словах о влюблённости гордого медалиста, которые запали ей глубоко в душу. Если до этой новости Поспелова просто уважала Имира, почтительно глядя на него снизу вверх, то теперь инстинктивно опасалась. Школьница имела честь наблюдать, как показывали девочкам своё расположение Тимофей, Сэро, Денис да Илья, но никогда не наблюдала ничего подобного от Имира. От равнодушного и холодного, как сосулька, красивого статного парня противоположный пол мог поиметь только сдержанную улыбку да вежливую отстранённость. Большего Люба и не видела, в том числе по отношению к своей персоне. «Откуда Ната выскребла эту идиотскую мысль? Если он в меня влюблён, то почему относится ровно, как и к другим? Как вообще ведёт себя влюблённый Имир? – Поспелова прикрыла глаза, но то, что нарисовало воображение, устрашило её. – Будто робокоп? Ах-ах-ха-ха, нет, не его пальто! Словно домострой? Будет отчитывать избранницу за плохо поглаженные вещи и критиковать еду? Закроет дома да заставит книжки умные читать, потому что не приветствует танцульки, в отличие от брата?.. Ой, кошмар! Бр-р-р!» Потом школьница припомнила, что совсем не испугалась его прошлого прихода, потому что тогда парни были втроём, и среди них больше всего веселья наводил разнузданный, скорый на потеху Сэро. А в этот раз она оказалась с Имиром один на один, в пустом доме, да ещё умудрилась телесами посветить. Вот же клуша! Поспелова так тщательно копалась в своих страхах, что напрочь забыла, как пришедший по её же приглашению юноша сидит в гостиной совершенно один уже около часа, терпеливо выжидая странную хозяйку. Он не выдал ни капли раздражения, да ещё взял на себя заботу по столу. – С возвращением! – Ибрагимов улыбнулся вошедшей девочке. – Котлеты вкусные получились! Прости, но две штуки я втихомолку умял. – Ах-хах, мелочи! – засмеялась она и тут же покраснела. Брюнет положил в тарелки подогретую еду, поставил перед сверстницей, а затем снял картонную крышку с торта. Весь ажурный, белоснежный, с восхитительными нежными розочками, торт ничего иного, кроме слюноотделения, вызвать не мог. – Надеюсь, попал с выбором? – О да! – упоённо пролепетала Люба. – Красивый какой! – Рад угодить! Ещё, если заметила, я салаты немного накренил в одиночку. Проголодался больно. – Ой, правда?.. Здорово, что моя еда съедобна! – выдохнула тихоня, а потом, вздрогнув, резко молвила: – Один пришёл? – Разумеется! – изрядно удивился Имир. – Ты же пригласила только меня. Или я неправильно понял? Наверно, ещё ждала Сэро? – Вот его уж точно не ждала! – поспешно открестилась Поспелова и демонстративно задрала нос. – Просто показалось… – Что? – Ничего. Не важно. Лучше поговорим о чём-нибудь! – Хорошо. Давай! – согласился парень, ложкой зачерпнув пюре с тарелки. – Какая тема интересует? – Любая. Но только, чур, не Достоевский! – Ах-ха! Ну даёшь, Любонька! Даже о нём и не думал! Чем тебе Фёдор Михайлович не угодил? – Тяжковато читается. «Униженные и оскорблённые» еле одолела и чуть не сдохла! Обороты речи такие вычурные, что башка опухла. – Вот оно что! Меня роман «Бесы» впечатлил. Два раза перечитал и как пример в задании на олимпиаде привёл. – О-о-о! – с почтением выдала Поспелова. – Какое место занял? – В пятёрку вошёл. – Круто! А что будет, если первое займёшь? – По стране? В МГУ автоматом на бесплатную основу зачислят. – Обалдеть! Метишь туда? – Да не особо. В олимпиадах участвую ради азарта, не больше. – Не может быть! Неужели там учиться не хочешь? – Люба, кроме МГУ, в России огромное количество других престижных вузов имеется. На универе имени Ломоносова свет клином не сошёлся. У меня есть год, чтобы окончательно решить с профессией да начать готовиться к поступлению. – Думала, ты определился уже… – Вроде да, но сейчас опять выбираю. – Блин, офигеть, а я вообще не парюсь! – выпалила она и тут же сконфузилась. Ибрагимов, непринуждённо рассмеявшись, ненароком бросил взгляд вниз. Кожа ровесницы из-за холода покрылась пупырками, а коротковатое платье не хотело прикрыть ноги, как бы школьница его ни оттягивала, – наоборот, одёжа подло задиралась всё выше и выше. Поспелова заметила, что её разглядывают, и невольно сжалась. Повисло неловкое молчание. – Вот мне интересно, – вновь заговорила Люба, покусывая робко нижнюю губу. – Валентину Борисовну не парит, что ты в олимпиадах участвуешь, тетради других классов по её просьбе проверяешь, а она всё равно позволяет себе придираться да оценки портить? – Нет, её не парит, – улыбнулся гость. – Поверь, Борисовна чувствует себя вполне комфортно. И я – тоже. Тетради соглашаюсь проверять не для неё, а для себя. Чтобы руку набить да грамотность повысить. С олимпиадами – то же самое. – Просто Валя потом хвастается, что твои успехи – её заслуга. – Пусть. В какой-то степени она права. – Твоя мама, наверно, много книг читает, а ты – в неё весь? – Много читает мой папа. У него высшее образование. А у мамы – училище. Кругозор и начитанность – это про отца, а мать умная чисто по-житейски. Ты же любовь к чтению от Василия Михайловича приобрела, не так ли? – Ну да, есть такое… – Часами сидишь в библиотеке, читаешь и читаешь. Раньше с утра до вечера сидела, сейчас – реже. Старшеклассница быстро подняла на него взгляд, в котором застыл немой вопрос. Отличник смело посмотрел в ответ и прозорливо улыбнулся. – С седьмого класса за тобой наблюдаю. Всегда одобрял то, что ты выбирала. Следом за тобой пересмотрел все энциклопедии, в том числе и для девочек, книги о полтергейсте, мифологии, окружающем мире, древних временах. Знаешь, другие девчонки в читальном, кроме глянца, ничего не берут. А ты покушаешься на модные журнальчики крайне редко, только когда разгрузиться, наверно, хочешь. Угадал? – Да, верно… Странно, никогда тебя в библиотеке не замечала! – Это я в курсе. Если что, садился всегда я позади тебя на соседнем ряду, чуть наискосок. Правда, ты ни в жизнь головой не крутила: погрузишься в чтиво, на вновь пришедших не отвлекаешься. А ещё с седьмого класса я проверяю твои работы не только по русскому и лит-ре, но и у других учителей. – Да ну?!.. Не может быть! – Может-может! Мне нравится оценивать твоё творчество. Помню, как ты лаковые туфли эмалированными в сочинении назвала, а сливовое варенье – сливочным. – Ах-ха-ха-ха! – развеселилась Люба, чувствуя, как накопленное напряжение понемногу отпускает. – Тоже помню эти косяки! Значит, давно мои литературные потуги проверяешь?! Вот это новость! – Кстати, последняя контрольная по химии… – Чего?! Я четвёрку получила! Почему ты прищурился?.. Хочешь сказать, подрисовал ответы?.. Ай, точно! Ну даёшь! А я думала, показалось ли, что в моих каракулях кто-то пошалил! – Не показалось. – Имир хитро подмигнул. – Там на двойбан тянуло. С химией ты, Люба, явно не в ладах. Никак с предметом не подружишься. – Неужели два года подрисовываешь?! – шокировалась она. – Почти. Иногда ты весьма удачно списываешь. Физика тоже у тебя так себе, как и биология. А вот английский да история – неплохо! Про познания в географии умолчу; здесь у всей школы полная задница. По матеше у нас разные преподы – тут я вне компетенции. – Как много ты знаешь про мою успеваемость, офигеть! Блин, а я хренела с лафы, отхватывая на пустом месте то тройбан, то четвертак, и не догадывалась, что это ты в моих тетрадях хозяйничаешь! – В тетрадях других учеников – тоже. Но в твоих, сознаюсь, больше всех. У меня набор синих ручек самых разных оттенков – чтобы преподу, если захочет перепроверить, обнаружить мои поправки было сложно. – Попался хоть раз? – полюбопытствовала ровесница. – Не-а! – похвастался юноша. – Чаю нам налью? Не дожидаясь разрешения, Имир встал, взял грязные тарелки и отнёс в раковину, накрыл салаты крышками и переместил на подоконник вместе с порезанным хлебом, затем поставил на стол заварочный чайник, чашки, блюдца, варенье и разлил клубившийся паром напиток. Люба тем временем украдкой разглядывала его. Чёрные брюки из качественной ткани были прилежно отутюжены, тёмно-синий тонкий свитер мелкой вязки идеально сидел на подтянутом теле – нигде ни потёртостей, ни катышков, ни затяжек. Сэро одевался ярче, вызывающе, но с лёгкой небрежностью. За прошедший год тихоня ни разу не видела, чтобы на Имире была одежда светлых тонов – только тёмная. Более того, школьница подозревала, что у парня этот синий свитер наверняка обжился в гардеробе в нескольких экземплярах: уж больно свежо и опрятно вещь выглядела. Даже волосам не позволялось отрасти больше, чем положено – стрижка постоянно короткая, без единой нелепо торчащей пряди. Чувствуя себя с гостем всё более комфортно, она с благодарностью подумала: «Имир так спокойно держится, будто и не словил меня нагишом! Словно ничего не произошло! А я-то истерила, глупенькая! И болтать с ним одно удовольствие! Если б платье по самое не балуйся не задиралось…» – Веришь, я и не догадывалась, что ты так давно меня знаешь, – тихо заметила Люба, когда брюнет снова присел рядом, развернув свой стул к ней. – Как же тебя не знать? – Ибрагимов грустно улыбнулся. – Ты же дочка Поспеловых, которые нашу семью в трудную минуту не бросили! Я сразу тебя заметил и запомнил, как только мы переехали. – Сэро – тоже? – боязливо осведомилась хозяйка. – Без понятия. – Отличник небрежно пожал плечами. – Лучше у него спросить. – Ага, спросишь, как же! – иронично хмыкнула юная особа. – Сэро обещал мне прибрежье Ерика у шестой школы показать ещё в сентябре, и так обещание не исполнил! – Правильно и сделал! – назидательно обрезал её гость. – Делать тебе там нечего: местность заболоченная, опасная, трясины есть, птица в водорослях путается, дохнет, скот вязнет в иле и тонет. Много гадючьих гнёзд – сейчас у них размножение, так что тем более опасно! Не там наступишь, в яму провалишься и прямо в змеиный клубок угодишь. Увязнешь в иле – не вылезешь и помощи не дозовёшься, потому что местные подальше от этой зоны держатся. Вам с Сэро, блин, волю дай: в такую срань залезете, что хрен отмоешься! Надо было сразу взять тебя под патронаж, как только брат начал по местным шарагам на экскурсии водить; глядишь, и «приключений» поменьше бы на твою голову свалилось! Как-то я в этом вопросе опростоволосился! Парень задумчиво почесал макушку и нахмурился. Люба решила тему не развивать. – Удивительно, почему я тебя в прежние годы не замечала! – Не знаю, – чуть подумав, ответил он. – Ты бы хоть раз знак подал или поздоровался, что ли! – Ах-ах, Любонька! И знаки подавал, и здоровался, разговор затевал. Поспелова вопросительно воззрилась на него. Ровесник улыбнулся, дав понять, что попытки с его стороны действительно были. – Я бы заметила! – расстроилась неприятно удивлённая тихоня. – Но не заметила всё же! – с грустью рассмеялся он. – Несколько раз рядом с тобой возле стола библиотекаря торчал, комментировал твой выбор. На станции, проходя мимо, здоровался. – И? – виновато прошептала школьница. – Ты смотрела сквозь меня и шла дальше, – спокойно пояснил цыган. – Не может быть, ведь ты такой приметный! Как так получилось? Почему? Мы могли бы давным-давно подружиться! Наверное, шутишь и специально обманываешь! – Зачем мне это? – усмехнулся брюнет. – Ты никогда не смотришь по сторонам, вот и всё. Даже сейчас, повзрослев, внимания на внешний мир не обращаешь. Всё думаешь о чём-то и сама с собой обсуждаешь. Мне всегда было интересно наблюдать: ты необычная, очень странная и даже загадочная, совершенно ни на кого не похожа. Чудная! – Это хорошо или плохо? – стушевалась Поспелова. – Это факт. Смысл горевать о не случившейся дружбе? Не получилось, и ладно. Хватит грузиться, Люба! Зря рассказал, что давно знаю, – вижу, заморочилась! Торт будешь? – Буду! Где, кстати, такой шикарный раздобыл? – На хлебозаводе. Сегодня испекли. Только на прилавок выставили, как мне удалось его перехватить, – с гордостью заявил Имир. – Так далеко за ним ездил?! – в который раз за вечер изумилась девочка. – С велосипедом это не проблема. Я обещал белый торт с розами и постарался слово сдержать. Порежешь? Думаю, тебе будет приятно сделать это самой, – брюнет ласково улыбнулся и аккуратно подал нож хозяйке. Люба встала, вырезала два больших куска, взяла тарелку Имира и, подхватив порцию ножом, хотела было приземлить десерт на блюдо, как влажный бисквит соскользнул с острия. Девочка попыталась перехватить ускользающий кусок руками, но у неё не хватило ловкости. Гость дёрнулся помочь, но сделал только хуже. Слишком мягкая консистенция останавливаться не собиралась и, по пути измазав кремом и платье Любы, и тёмно-синий свитер Имира вместе с брюками, хлюпнув, шлёпнулась на пол. – Вот же горе луковое! – раздосадовалась Поспелова. – Накормила, блин, всех тортиком! – Да ладно тебе! – начал успокаивать её отличник. – Со всеми бывает! Давай его прямо с картонки ложками съедим? Тихоня, красная от неловкости, громко фыркнула со смеху. Имир опустился на корточки и принялся помогать ей с уборкой сбежавшего на пол десерта. – Вся в креме я! И ты тоже! – сконфуженно пожаловалась Люба, вновь выпрямившись. – Сегодня день моего невезения! Всё какое-то не такое! – Неправда, хороший день. И очень даже «такой»! – игриво прищурился ровесник и провёл пальцами по её животу, собирая жирный слой крема с портрета миловидной Минни Маус. Девушка тоже потянулась к платью, подцепила указательным пальчиком крем и засунула в рот. – Вкусно-о-о! – посасывая палец, она прикрыла глаза от удовольствия. Имир рассмеялся, ещё раз захватил крем с личика Минни Маус, облизал палец, а затем ловко наклонился и поцеловал Любу. Поспелова, не ожидав такого поворота, застыла и, будто немая, воззрилась в его чёрные глаза, где прочитала достаточно прозрачный вопрос. Она испугалась, но не нашла в себе сил ни отвернуться, ни каким-либо другим способом отказать. Юноша потянулся снова и подарил ей уже более длительный поцелуй. Люба решилась ответить, посчитав, что другого выхода у неё нет. Ибрагимов нежно прикасался руками к её шее, талии, спине. Тихоня понимала, к чему всё идёт, но останавливать его не стала. Школьница немного отстранилась, чтобы отдышаться. Она видела, что Имир ждёт её решения. Девушка искренне побаивалась парня, да и к тому же так долго мечтала быть любимой, настолько устала от постоянных оскорблений, тошнотворных приставаний и гонений, что измученная душа её не смогла сказать «нет». Ибрагимов всё понял. Свет в спальне включать не стали. Люба, будто во сне, всё еще не до конца отдавая себе отчёт в том, что с ней происходит, утонула в объятьях. За всю ночь тихоня так толком и не поспала. Имир её постоянно будил. Старшеклассница молча сдавалась, так и не поняв, где то самое хвалёное удовольствие от близости. Каждый раз она пыталась представить, что рядом с ней Сэро, но не выходило. Расслабиться не получилось. Рано утром, на рассвете, Имир почистил свои вещи и Любино платье от остатков крема, убрал брошенный посреди чаепития кухонный стол, помыл посуду. Поспелова молча глядела на собиравшегося парня и, мысленно отрицая случившееся, пыталась улыбаться, чувствуя, что улыбка почему-то выходит малодушной и кривой. – Прости, но следующие два дня я буду очень занят и навряд ли смогу к тебе вырваться. Не думай, пожалуйста, обо мне плохо, Люба! Хорошо? Встретимся в понедельник. – Ибрагимов перед выходом крепко поцеловал её напоследок и без дополнительных сантиментов вышел вон. ---------- Глава 2 Глава 2 Люба, стоя у окна, проводила взглядом ночного гостя, вышедшего за калитку Солнечного 27 в свежую утреннюю рань, поправила занавеску и схватилась за голову. «Что ты наделала, дурочка?!.. Что наделала?!.. Понимаешь же: Имир сейчас вернётся домой, похвастается братцу в красках да подробностях, как провёл ночь, а в понедельник тебя ждёт такая бойня, что Тимон и его свора подпевал раем на земле покажутся!» От одной мысли, какие злоключения её могут караулить ровно через два дня, Поспеловой поплохело. Воображение нарисовало просторный школьный двор во время большой перемены, залитый солнечным светом. Сэро, окружённый крупной компанией парней, не даёт ей пройти и на потеху приятелям да остальным многочисленным зевакам орёт во всю глотку непристойности и оскорбления в её адрес, а рядом стоит Имир и надменно, ехидно улыбается. Их друзья насмехаются, толкают Любу из стороны в сторону, не дают скрыться. «Подстилка!» – залихватски кричат парни. «Фу, дешёвка!» – слышит она громкий шёпот повсюду, когда идёт по коридорам. На улицах ей смеются в лицо. Родители узнают от всезнающих заботливых людей, что дочь, пока они скорбели на похоронах, позвала в дом цыгана. «Тварь! Мразота!» – исходится надрывным криком мать, дабы неравнодушные соседи слышали, что женщина готова смыть кровью позор семьи, и гоняется за школьницей, пытающейся спастись от родительского гнева, по всему переулку с тем топором в руке, которым Василий Михайлович отрубает головы уткам, гусям и курам. Юное тело, припомнив все побои, что когда-то наносила ему в пылу ярости Александра Григорьевна, со страху перекосилось и скрючилось. Как продолжать учиться в школе? Ходить по городу? Да просто показывать нос за калитку? «Никак», – безжалостно ответила сама себе Люба и громко расплакалась. Никто ей не спустит никогда той опрометчивой оплошности, что она позволила допустить прошедшей ночью. «Что, сладко тебе было, прошмандовка, дерьма собачьего кусок?! Скурвилась?! – продолжала кричать в Любиной голове на потеху честному народу Шура Поспелова. – Сколько я тебя учила, остолопину: надо не задом думать, а головой! Что люди добрые теперь о нас говорить будут?!» Тихоня представила, как, проклятая семьей, бродит одинокая и презренная по дому, от угла к углу, и нигде не может найти покоя, как боится выглянуть за забор, потому что устанет жить под прицельными взглядами-издёвками насмешливых соседей – и ещё больше заголосила, не успевая вытирать градом бегущие по щекам слёзы. Всё получилось не так. Всё, абсолютно всё! Не так, как мечталось. Не так, как хотелось. Люба грезила, что её первый опыт случится в сказочном месте, с очень-преочень замечательным молодым человеком, который, само-собой, должен быть весьма симпатичным и обязательно в неё влюблённым. Иногда Поспелова смела надеяться, что этим самым «замечательным молодым человеком» окажется Сэро, если бы вредный красавец вдруг соизволил со своего пьедестала увидеть в ней интересную девушку. Их ссора, конечно же, блеск его обаяния потушила, но всё же… Сахарные грёзы сопровождались богатейшим спектром удивительных фантазий да наивных иллюзий, попахивавших ванилью и розами. А что в итоге? Вечер с Имиром, с которым она толком не пересекалась, которого едва знала, побаивалась, даже остерегалась – и тем не менее умудрилась позвать в опустевший дом. «К тому же ещё и цыгана! – подсказал суровый внутренний голос, тут же обретший черты Александры Григорьевны, искорёженные от отвращения и ярости. – Ох, горюшко на мою старую голову! Всегда, с тех пор как родила, чуяло моё нутро, что по рукам пойдёшь! Видела с самого младенчества, как тащится твоя малахольная шкура по мужицким порткам! Дай только волю – сразу в семейниках потеряешься, лахудра! Я всё помню!» Старшеклассница устало присела на кровать, не в силах уйти от непрошеных воспоминаний. В Любину группу пришла работать воспитательница – дама грубая, чёрствая. Она привела с собой маленького сына. Женщина прознала, что семья Поспеловых при деньгах, и не раздумывая присоседила отпрыска в кроватку к девочке. Кровати зачем-то ставили вместе, парами, и крошка-Люба, безответная по натуре, не знала, куда сбежать от странного мальчика. – Можно, я буду спать с подружкой? – робко попросила пятилетняя Поспелова. – Зачем это?! – нехорошо нахмурилась воспитательница. – Мне Лёша спать мешает. – Мой Лёша?! И как он тебе мешает? – ещё больше потемнела женщина. – Трогает и просит мои трусы, – еле слышно прошептала Люба, боясь гнева взрослого. – Чё ты врёшь?! – подпрыгнула работница. – На хорошего мальчика наговариваешь?! Ишь, какая! Лгунья! Спала бы сама в тихий час, и никто б не мешал! Никуда я тебя перекладывать не буду, а ещё раз подойдёшь – в угол, позорницу, на весь день поставлю! Безнаказанный ровесник продолжил доставать ещё больше. Она пыталась сбежать в туалет – и её перестали вообще выпускать из спальни, а при отказе вернуться били длинной деревянной линейкой. Дошло до того, что во время уличных прогулок сосед по кроватке преследовал её до кабинок уличного сортира и не давал уединиться: – Впусти меня, Люба! Ну впусти!!!.. Хочу посмотреть! А не впустишь, я маме пожалуюсь, и тебя накажут! Больно-больно! Тихоня пускала, боясь расправы. Один раз их всё же подловила мать Алексея, и, когда за дочерью вечером пришла Александра Григорьевна, провела воспитательную беседу: – Вашей Любе пять лет, а уже с мальчиками один на один запирается! Зачем ей это? Вы бы задумались о её будущем: не нормальные у ребёнка наклонности. Знаете ли, ни одна девочка в группе так не делает, кроме неё. Я поговорила с Лёшей, и он мне пожаловался, что Люба давно к нему пристаёт. Сыну я верю. Так что примите меры, пока не поздно: невеста будущая растёт! Сейчас маленькая, а потом с ней сладу не будет! – Конечно-конечно! – виновато лопотала, понурившись, Шура. – Извините нас, пожалуйста! Меры примем, да ещё какие! Не переживайте! Десятиклассница вздохнула. До сих пор её больно ранило выражение маминого лица, на котором смешались и гнев, и брезгливость, и стыд, и разочарование, и неистовое желание выбить на дух из дочки всякие зачатки низменных пороков. Потом уже, днями позже, остывшая мать всё же выслушала Любу и поверила ей, но разбираться с солгавшей работницей не пошла, а потребовала, чтобы пятилетний ребёнок отстояла себя сама. – Ты, дочурка, ни в какую с выродком в кровать не ложись, поняла? Ругайся и требуй своё! Пусть знают, что за себя постоять умеешь! Девочка послушно кивала, не представляя, где ей найти силы, чтобы спорить с огромной грубой воспитательницей да противостоять больно бьющей деревянной линейке. Через год детский ад закончился, и ни мерзкого Лёшу, ни его злобную мамку подросток больше никогда не видела, чему была невероятно рада. В семь лет Любу Поспелову поджидал другой конфуз, опять крепко подпортивший её репутацию в глазах строгой родительницы. На другой стороне переулка, дома через три от № 27, жила семья моряка. Его сын, старше Любы на четыре года, мальчик компанейский, постоянно выходил гулять с редкими заморскими сладостями, привезёнными папой из длительных заграничных командировок. Сладостями школяр держал всех уличных ребят на коротком поводке: и чего только дети, клянчившие жвачку ядовито-кислотного цвета или газировку из стекляшки с узким горлышком, не готовы были учудить, лишь бы заслужить поощрение от пацана, покупавшего их с потрохами соблазнительной ерундой. – Будешь клубничную конфетку? – поинтересовался сын моряка, повиснув на заборе. Поспелова протянула руку, на которую упал крошечный розовый кирпичик, завёрнутый в бумагу. – Нравится? Вкусно? Ещё хочешь? Тогда выходи гулять! – Мне нельзя. – Ну и зря! Была в тупике, где белый огромный дом с ржавым забором? Видела рядом участок заросший? Я там остальные конфеты прячу! Много!!! Придёшь в лова играть – ещё угощу! «Наивная дура!» – тяжело вздохнула она, вспомнив, как бросила строить в палисаднике домик для муравьев и доверчиво зашагала за поганцем. Мальчишка привёл её в тупик, завёл в гущу зарослей пустыря, но конфет не дал. В высокой траве оказались ещё четыре пацана его возраста. Они окружили тихоню, не давая возможности сбежать, и потребовали раздеться. Люба расплакалась. Она просила её отпустить, вырывая подол платья, постоянно задираемый хулиганами. Соседка, проезжая мимо на велосипеде, увидела в кущерях знакомое детское личико и заехала уведомить Шуру о безобразном поведении наследницы. Услышав низкий голос Александры, малолетки бросились врассыпную. Люба, понуро выйдя из зарослей, поплелась за мамой в родной дом, где получила выволочку. Григорьевна не жалела ни ремня, ни спины сжавшегося в углу ребёнка. «А пацан тот со своей семьёй вскоре с переулка переехал на другой край станицы. Пустырь лет пять как застроили. Теперь там торчит дом из красного кирпича. Но мне-то со всего этого что? Память не сотрёшь, воспоминания мылом не смоешь. И вот я опять наступила на те же грабли!» Поспелова подошла к кровати, махом сдёрнула постельное и замочила в тазу на летней кухне вместе со вчерашним платьем, нижним и носками. В один присест жадно съела столовой ложкой прямо с подложки почти не тронутый белый торт, совершенно не ощутив вкуса, а затем выкинула картонку в тёмную зловонную дыру уличного туалета. Перемыла опять во всём доме пол. Перестирала замоченное, затем согрела на плите ведро воды и помылась полностью в холодной бане. Ей было наплевать, что она может застудиться. Хотелось избавиться от запаха Имира, который, казалось, въелся в кожу, в волосы и выдавал с потрохами совершённый смертный грех. Потом Люба долго бродила по дому в забытьи да всё принюхивалась, присматривалась, чтобы обнаружить мельчайшие следы своего мнимого бесчестья и удалить, дабы у Григорьевны подольше продлился шанс оставаться в приятном неведении. Настроение девочки в течение субботы менялось со скоростью тайфуна: она то горевала навзрыд, ожидая конца света, то маниакально искала невероятные пути спасения, безжалостно ругая и проклиная себя за распутство и аморальное поведение. Надеясь хоть немного сбежать от горестных дум, старшеклассница подмела двор от опавших серёжек цветущего грецкого ореха. Со злости побила веником Туза, хотевшего приластиться к молодой хозяйке, за то, что пропустил отличника. Верный пёс, не ожидавший жестокости от подростка, обиделся и спрятался в конуру, а Люба, забыв о собаке, задрала голову вверх. На приличной высоте на одной из крупных веток орешника покачивался обрывок давно позеленевшего сгнившего каната. Канат повязал на ветку много лет назад Василий Михайлович, чтобы маленькая дочка каталась на качелях под сенью могучего дерева на радость отцу. Как-то, когда девочка сильно раскачалась, верёвка лопнула, и тихоня больно грохнулась, разбив локти в кровь. О происшествии напоминал лишь плесневелый оборвыш, болтавшийся от дуновений ветра. Люба, глядя на верёвочный остов, неожиданно подумала, что неплохо бы и ей болтаться на этом клочке, избавившись от проблемы, что раздирала её душу на части. Избавившись раз и навсегда от всех проблем, от никчёмной жизни целиком. Она всё представляла и представляла, как её бездыханное молчаливое тело, покачиваясь, бьётся о ствол дерева, что стало, наконец, спокойно и умиротворённо на её душе, а мысль закончить бренный путь здесь и сейчас – не такой уж и пугающей. Родители приехали в воскресенье с утра, целиком занятые обсуждением членов семьи почившей, их неурядиц и плохих поступков. – Ой-ой-ой, вырастила Маша (Царствие ей Небесное!) сыночков-дармоедов! Всё в квартире пропили! Всю жизнь брата моего кляла, а сама-то?!.. Люба, чего такая бледная? – прервалась Шура, вдруг некстати заметив проходившую через зал понурую школьницу. – Да так, мелочи, – вяло ответила дочь, с особым пристрастием с утра разглядывавшая кухонные ножи и свои запястья. – Съела небось чего-нибудь не того… Ну ничего страшного! Активированного угля выпей да пойди полежи. Только немного! Огород ждёт! Люба не стала следовать совету матери. Желая спрятаться и побыть перед наступавшим понедельником с собой наедине, чтобы справиться хоть как-то с гнетущей тоской и отчаянными мыслями, она быстро собралась и убежала в библиотеку, находившуюся от Солнечного 27 дальше всего. Там, в пустом читальном зале, девушка взяла несколько модных журналов, полистала немного, позавидовала по-чёрному моделям, беспечно улыбавшимся со страниц, и звёздам шоу-бизнеса, болтавшим в поверхностных интервью об успешной жизни, а затем, низко наклонившись и прикрыв лицо руками, не удержалась и снова расплакалась. «Дешёвка! Дешёвка! Дешёвка цыганская!» – горланил в хаосе запуганных мыслей ядовитый хор скалившихся станичников. Слёзы капали на глянцевую бумагу и портили издание. «Ну что, убедилась, что Имир в тебя влюблён?» – поинтересовался как между прочим в Любиной голове беспечный Натальин голосок. «Убедилась ли? Не знаю, – хмуро ответила ей тихоня, шмыгнув носом. – Я его сдуру позвала, хотя чувствовала, что поступаю неправильно. Что приглашение выйдет боком… Ну что ж, теперь Сэро меня убьёт, но сначала три шкуры живьём снимет. После нашей ссоры церемониться он не будет! А Имир… Имир меня просто использовал». ---------- Глава 3 Глава 3 Сэро не покладая рук отработал сполна на местном рынке в пятницу, субботу и воскресенье вместо Лалы, занятой младшими детьми. Парень вставал ни свет ни заря и очень поздно ложился. Возил продавать клиенткам вещи в богатые кварталы, стоял с Русланой вместо матери в палатках на базаре, вечерами анализировал запасы товара, подбивал в учётную тетрадку суммы от проданного, подсчитывал прибыль. Договорился с администрацией рынка насчёт долгосрочной аренды и оплатил семейные торговые точки. В общем, навкалывавшись вдоволь за выходные, ко второй половине воскресенья десятиклассник понял, что вымотался. И тем не менее времени на нытьё и отдых у него практически не осталось. К усталости, смутно ощущаемой из-за постоянной беготни да огромного количества работы, не терпевшей отсрочки, примешивалась одна любопытная загвоздка, дававшая необычное послевкусие все выходные подряд. В ночь с пятницы на субботу Сэро впервые приснилась Люба. Да не просто приснилась – сон случился яркий, эмоциональный и здорово запомнился. Во сне они любили: горячо, искренне. Но дело было не в этом – подобные сны для школьника не являлись дивом дивным. Сама Поспелова в сонных грёзах парня была другая. Не такая, какой за год юноша привык видеть эту задумчивую недотрогу: серьёзную, недоверчиво-пугливую, старомодных взглядов, с сутулыми плечами да пасмурной физиономией. «Пятнадцатилетняя занудная старикашка», – насмешливо называл её он про себя. Нет, во сне тихоня будто сняла неудобную шкуру и предстала в новом свете. Ровесница много смеялась – открыто, непринуждённо. Глаза её светились счастьем и любовью. Она не ходила, а будто парила – столько в ней было лёгкости, невесомости. Танцевала, пела, искрилась беззаботностью и добротой. Это был не человек, обиженный на жизнь и боящийся её. Это была девушка-сказка, восхищённая миром вокруг. «Что бы ни случилось, я всегда рядом», – прошептала Поспелова разомлевшему приятелю в ушко. Счастливый Сэро беззаботно рассмеялся, поцеловал её – и проснулся со звоном будильника. Отойдя от ночных видений, Ибрагимов понял, что здорово ворочался во сне: подушка слетела на пол, простыня скомкалась, а одеяло перепуталось в пододеяльнике в непонятный клубок. «Ну и сны мне видятся!» – усмехнулся юноша, списав буйные фантазии подсознания на недосып и переработку. Всё-таки весь пятничный вечер, до глубокой ночи, товар сортировал да пересчитывал, а проспал лишь пять часов. Старшеклассник бросил взгляд на кровать близнеца и здорово удивился. Постель была не тронута. На ней по-прежнему аккуратно лежала вчерашняя стопка поглаженных вещей. «Не ночевал дома, значит… Неожиданно! И хорошо: девочку наконец-то завёл!» – повеса улыбнулся да искренне порадовался за брата. Затем не медля вскочил с тёплой постели, быстро собрался, наспех съел кусок хлеба с сыром, запив кружкой чая, да вышел вон из сонного, молчаливого дома прочь – работать и выполнять свои семейные обязанности. Послевкусие сна закралось в мысли и чувства, и старшеклассник, обслуживая праздный народ, нет-нет да и вспоминал о Поспеловой. Апрельское солнце грело, приближавшаяся Пасха радовала, настроение в воздухе витало что ни есть радужное и располагающее. Ибрагимов, едва оставался хотя бы на мгновение сам с собой, воскрешал Любу из грёз: лёгкую, жизнерадостную, светившуюся счастьем. Беззаботная девушка из ночных фантазий цвела необъяснимым, неподвластным женским волшебством. Сэро, одурманенный негой сна, необъяснимо затосковал и твёрдо решил в понедельник помириться. Но, освободившись к раннему вечеру воскресенья, он понял, что, пока есть пара свободных часов, ждать до завтра не намерен. Брюнет сел на велосипед и по зову интуиции поехал искать встречи с тихоней, почему-то уверенный, что на Солнечном 27 её сейчас точно нет. Ибрагимов навестил две ближайшие городские библиотеки – пусто. Осталась надежда на третью, что была расположена в глубине города, далеко за территорией первой школы. *** В пустом здании было слышно, как тикают часы. Две работницы, решившие, что посетителей под конец рабочего дня больше не будет, уединились в подсобке попить чаю и посплетничать. Мёртвая тишина. Лишь старые ковры поскрипывали под подошвами кроссовок. Люба, вконец удручённая размышлениями, где и как надо прятаться, чтобы не попасться на глаза близнецам до конца мая, подняла на тихий скрип красные заплаканные глаза и, едва увидев Сэро, заходящего в читальный зал, стала белее смерти. Воздух в лёгких закончился, от внутреннего напряжения мышцы лица заныли, а корни волос на голове ощутимо встали дыбом. Она инстинктивно глянула на открытые окна – спасительный путь наружу перегораживали решётки. «Даже если б их не было, ты бы не успела выпрыгнуть! Он слишком быстрый, знаешь же! Не скрыться, – обречённо подумала школьница и с ужасом вперилась взглядом в Ибрагимова, ожидая своего конца. – Никого нет как назло. Будет он здесь бить меня или поукромнее место найдёт?» Брюнет, не подозревая, насколько мрачные идеи гуляют в голове ровесницы, расценил её реакцию на свою персону иначе: решил, что объясняться насчёт прошлого поведения придётся больше, чем хотелось бы. «Ой, объяснюсь, ну и подумаешь!» Повеса спокойно подошёл, уверенно опустился на стул рядом, повернулся к девушке, подперев подбородок рукой, да бодро выдал: – Привет! Поспелова, понимая, что ответить от шока совершенно не способна, потому что язык напрочь онемел, низко опустила голову, чтобы волосы закрыли лицо. Схватив оцепеневшими пальцами журнал, закапанный слезами, она боязливо отсела от парня из середины стола на последний третий стул. Ибрагимова её диковатое поведение удивило и позабавило. Пересаживаться следом на опустевший стул он не стал, лишь развернулся полубоком. – Ага, понятно. В молчанку играем. Ладно, тогда ещё раз: привет, Люба! – ненавязчиво повторил цыган, но, опять встретив полный игнор, поинтересовался с нажимом: – Ты оглохла? – Привет, – хрипя, сумела выдавить она, собравшись с духом во избежание худшего поворота событий, так как помнила, что Сэро церемоний не любит. – Фу-у-у-х, а я уж думал, что оглохла! – беспечно пошутил десятиклассник, игнорируя её кислую мину, и невинно поинтересовался: – Как дела? – Нормально. – У меня тоже нормально. Что читаешь? Люба хмуро уставилась на него. – Тебе зачем? – Что «зачем»? – Знать, как у меня дела. – Для приличия. Давно тебя не видел. А ты зачем гусыню из себя строишь? – Гусыню? – не поняв, нахмурилась ещё больше соседка по столу. – Ну не гуся же! – рассмеялся повеса и, не удержавшись, выпалил: – Блин, Люба!.. Хватит дуться! Давай помиримся, а?! Я соскучился, в конце концов… – По кому? – наплакавшаяся за два дня, Поспелова, напрочь затурканная навязчивыми думами, не поняла с первого раза смысл сказанного. – По тебе, – мягко повторил Сэро и добродушно уставился на неё. Десятиклассница опять ничего не ответила, лишь отвернулась к стеллажам, пытаясь собраться с мыслями. – Ну хватит играть в кошки-мышки, Люба! Поругались, подулись – и ладно! – нарушил затянувшееся молчание брюнет. – Меру надо знать. Я хочу с тобой помириться. – Вот как? – Поспелова подняла на него покрасневшие серые глаза. – Помириться хочешь? Так ты, Сэро, пойди дав мусоре меня поищи! Может, найдёшь! А ещё обнаружишь, что там на менякто-то дажеи залез . И дуло пистолета у виска ему не понадобилось! «Чёрт, ненормальная, опять за старое?! Что ты мелешь?! Мало из-за длинного языка приключений на дурную голову в пятницу прилетело? Ещё хочешь?» – Поспелова сжала рот изо всей силы, приказывая себе молчать, и ощутила, как мелкая нервная дрожь передалась губам. Ибрагимов, узнав свои же колкие комментарии, невесело усмехнулся и опустил взгляд в пол, но ненадолго. Ему не было стыдно. Парень лишь удостоверился, что всё, что он изобретал, дабы после ссоры задеть тихоню за живое, дошло до адресата. Прежняя насмешливость вернулась к нему так же быстро и легко, как прорастают грибы после тёплого летнего дождя. – Ай-ай, Люба-Люба! Выдумываешь небылицы, шалунья, да только неумело! – задорно рассмеялся юноша. – Ври, пирожок, да не завирайся! – Вру, говоришь?! – разозлилась она, не ожидав такой обидной реакции, и развернулась полностью к соседу, чтобы высказать всё, что было на душе: – Думаешь, последнее слово только за тобой?! Не будь самонадеянным! А если… – Э-э-э-э, стоп! Остановочка! – Сэро быстро закрыл Поспеловой рот рукой. – Слушай, чего ты от меня хочешь? Извинений? Так вот они: извини меня, пожалуйста, Любонька! Я неправ. Был неправ. Довольна? Или мало? Хочешь сказать, что я редкий мудак? Хорошо, я редкий мудак, признаю! Обидел, знаю. Думаешь, сожалею? Ни на грош, не надейся! Нет смысла, Люба, мусолить то, что уже произошло. Потому что сделанное да сказанное не изменишь и не вернёшь. Я извинился один раз, и точка. Больше не дождёшься! Каяться вовек не буду, виноватым считать себя тоже не собираюсь. Ждать извинений от тебя – тем более мне неинтересно. Я злился, ты злилась… Мы оба много чего наговорили друг другу. Бывает! Ничего не исправишь. Можно сделать выводы, поумнеть – и мне, и тебе, да снова общаться дальше… – Не будем мы общаться дальше! – перебила тихоня, убрав его руку от своего рта, мстительно сузила глаза и сурово поджала челюсть. Повеса, лукаво усмехнувшись, приготовился к обвинительной тираде. – Козёл ты, Сэро! – выпалила она. – Всего лишь?!.. А ещё? – Редкостный кобелина! – Ну это я тоже слышал, – отмахнулся он, наигранно зевнув. – Давай что-нибудь поинтереснее! – Сволочь, и ни капли в тебе порядочности нет! – Что есть, то есть! – согласился юноша, опять не позволив ей закончить фразу. – Хочешь, облегчу задачу и подскажу такое, что до тебя ещё никто в мою сторону не заявлял? – Да ты дашь мне договорить, в конце концов?! – взбеленилась Поспелова. – Зачем? Девушка задумалась, громко дыша. Потом гордо вскинула голову и обиженно заглянула в чёрные насмешливые глаза. – Потому что устала терпеть твои унизительные нотации! Никогда за человека меня не считал и считать не будешь – сам признался у реки! Ты, Сэро, с таким отношением ко мне не первый, но, надеюсь, последний. Знаешь, на дружбу как-то не смахивает! Хватит! Мы оба уже не те, что были до ссоры. Ничего не получится. – Конечно, уже не те, – согласился, посерьёзнев, парень и открыто посмотрел на неё: – Знаешь, я долго думал, зачем тебя обругал… С англичанкой, блин, всё получилось наперекосяк! Она меня раздражала и бесила, совсем заколебала, и я решил её подставить: избавиться, да пожёстче. Предложил массаж, чуть спустил ей блузу с плеч, повернул к окну. Как я и хотел, нас увидели. Но потом поймавшая нас училка заварила такую кашу, что я сам чуть не захлебнулся! Знаю, что поступил подло. Не по-мужски. Можно было всё решить иными методами, но у меня не хватило ума. Все брехни, домыслы и дерьмо, что понеслись следом за влетевшей в кабинет трудовичкой, были наказанием за то, что я вконец берега попутал. Меня чуть к чертям собачьим не попёрли из школы, едва не опозорили перед родителями! Если б не Имир и Валерий Леонидович, живьём бы сожрали! Они и вытащили меня, дурака, из заварухи, поверив на слово. А моё слово было одно против заявления Мстиславовны, что я извращенец, да срамных басен дряхлой сковородки… – Зачем сейчас всё это мне рассказываешь? – сурово оборвала его монолог тихоня. Ибрагимов вздохнул, доверительно глядя в её миловидное бледное лицо. – Потому что опоздал рассказать тебе это месяц назад. Мне тогда было жесть как стыдно, хотелось провалиться! Да и сейчас не особо приятно. Но сегодня я могу подобрать слова, чтобы дать оценку своему поступку и с англичанкой, и с тобой. А в тот день не смог. Меня все дёргали, задавали похабные вопросы, кто-то хвалил сдуру… При этом, если бы сказал правду, никто бы не поверил. – А ты пробовал? – Пробовал?!.. Ха! Детка, да я это знаю! – Сэро горько рассмеялся. – Проверено с детства. Не раз. Кроме Имира, никто толком мне на слово не верил! «У тебя хотя бы есть брат, который верит, а у меня – совсем никого», – затосковала девушка. В уме всплыл вечер пятницы, отличник и его поцелуи. Люба вздрогнула. – Меня всегда из жопы брат вытаскивал, – продолжил повеса, не заметив, как замерла соседка. – И тогда вытащил. Всё на себя взял. И вот, только я более-менее в себя пришёл, задолбавшись отбиваться от грязного внимания неравнодушных, на мою голову нарисовалась ты! С такими же точно кончеными вопросами, что задавало всё остальное дурачьё! – А чего ты от меня хотел… – начала было говорить Поспелова, вспылив, но Сэро её грубо оборвал. – Да, как минимум, молчания! Тишины, мля! Думал, что ты, Люба, как человек неиспорченный, хотя бы промолчишь! Раньше же не задавала вопросов и не лезла, куда не просили! Что изменилось?! Чем тебя задели брехни про англичанку?! Почему озверела? Девушка покраснела и опустила глаза. Сэро хмыкнул. – Потому что поверила, – спокойно продолжил он, покосившись на вход в читальный зал. – Не в меня, а другим. И именно за это я и отыгрался. Сполна. Переживала за Алину и хотела поковыряться в моей личной жизни? Я подлил масла в огонь, ради потехи оскорбив. Наговорил такого, чего ты больше всего боялась, и знал, что назад у меня пути не будет. Повисло глубокое молчание. Оба подростка смотрели куда-то в сторону. Каждый думал о своём. Тишина пустой библиотеки давила и угнетала. Люба понимала, что Сэро с ней сейчас по-настоящему откровенен и искренен как никогда. Таким открытым она видела вредного своенравного парня только два раза за всё их общение. Первый раз случился осенью, когда девочка упала на тротуар и порвала колготки. Второй – когда рассказала ему о новогодней ссоре с родителями. Честность от ровесника, умело прятавшего себя настоящего за бесцеремонной наглостью и показными равнодушием, стоила дорого. И требовала взаимности. – Ты прав, – нарушила тишину школьница. – Я вообще не думала о тебе и твоих чувствах, потому что принимала за человека, способного на самые низкие поступки. Воруешь, не считаешься с чужим мнением, можешь легко нахамить, а девочками запросто крутишь. А я порядочная домоседка-тихобздей. Не умею воровать, использовать людей себе во благо, быть эгоисткой, крутить парнями. Постоянно перед кем-то в чём-то виновата, привыкла бояться. Ещё привыкла, что со мной никто не считается и каждый норовит вытереть ноги. Взбесилась я, потому что поставила себя на место Алины Мстиславовны, а тебя посчитала за урода, которому опять всё сойдёт с рук… Ибрагимов, услышав последнюю фразу, опустил голову и удручённо хмыкнул. – Если я такой низкий человек, дорогуша, чего же ты со мной весь десятый класс водилась? Старшеклассница оторопела, но взгляд от проницательных, въедливых чёрных глаз не убрала. – Ой, – только и смогла вымолвить она. – Да я как-то… – Что, одуванчик Божий, слова закончились? – тихо заговорил Сэро, ехидно посмеиваясь. – Паинька-заинька, да ты ещё та зазнайка спесивая! А невинной овечкой для отвода глаз прикидываешься! Покраснев, Поспелова, виновато хлопая ресницами, смущённо заелозила на стуле. Повеса, видя её крайнее недоумение, не отказал себе в развлечении: – Попалась с поличным, подруга! Я всего лишь тебя за твой же язык подтянул! Всё жалуешься, страдаешь, а на самом деле меришь всех свысока. Встала ты на сторону Алины не из сочувствия, а потому, что без суда сама меня в уме казнила. Хм! Говоришь, дружбы не будет, потому что мы – другие? Не-а! Забираю свои слова назад – всё те же. Домашняя мышка-зазнайка и вор с подлыми наклонностями, ах-ах! Короче, всё с тобой понятно. Мировая! Пойдём домой, Люба. – В смысле, домой?! – возмутилась она. – Библиотека ещё не закрылась! – Не закрылась? Да ты что?! Ай-яй-яй, ничего себе! – Сэро схватился за сердце. – И сколько же осталось до закрытия? – Полчаса! – А ты собралась эти облезлые полчаса досиживать? – Ну да! Что такого? – Ничего, сестрёнка, ничего! – посмеиваясь, закатил глаза ровесник. – Хорошо, посижу с тобой. Почитаю. Ну-ка, давай сюда всю свою стопку! Что нахватала? Та-а-а-к! Энциклопедия какая-то – нафиг! Ерунда девчачья – тоже нафиг! Опять ерунда… А это что? – Комиксы. – «Сага о лесных всадниках». Интересная? – Мне нравится, – стеснительно пролепетала Поспелова. – Уже раз десятый перечитываю. – Ни хренашечки себе! Тогда и я полистаю. – Повеса развалился на стуле и начал разглядывать иллюстрации. Соседка, слегка улыбаясь, ещё некоторое время глазела на углубившегося в чтение брюнета. Крашенные в блонд пряди окончательно отросли и были острижены. Теперь вся причёска стала угольно-чёрной, но вместе с белыми прокрасами, казалось, исчезла в парне некая детская дурашливость. Серьги из ушей были убраны сразу после Нового Года. «Это ж надо, а в сентябре ты выглядел иначе, когда я с тобой впервые на химии столкнулась! Зато твой брат ничуть не изменился… Твой брат Имир…» При воспоминании об отличнике внутри всё похолодело, и Поспелова, горько вздохнув, решилась довести начатое в разговоре до конца. – Сэро, ты бы лучше не ждал меня, – несмело подала голос она. Юноша оторвался от комикса. – Почему? – Если честно, я считаю, что дружить по-старому нам не судьба всё же… – А по-новому? – Сэро, я не шучу! – О’кей, не шутишь, – согласился с серьёзным лицом он. – Слушаю причину. Давай выкладывай! – Потому что я… – Школьница набрала для храбрости в грудь побольше воздуха, но выдохнуть не смогла. Воздух застрял меж рёбер и отнял голос. – Это… – Что «это»?! Ну! Молчишь?.. Потому что «ничего». Нет у тебя причин! – Есть! – Тогда говори! Считаю до трёх: раз, два, три… Всё, не успела! Не выпендривайся, Люба, тебе не идёт… О, смотри-ка, что я в книжке откопал! Поспелова, так и не нашедшая сил сказать про вечер пятницы и близость с Имиром, обречённо прикрыла глаза да, слабо изобразив интерес, наклонилась к комиксу. Сэро подсел поближе, обнял рукой девушку за плечи, положил перед ней издание и, наклонившись к её уху, заговорщицки шепнул, тыкнув пальцем в одну из картинок: два эльфа – бледный юноша и смуглая девушка – слились в экстазе. – Видишь?.. Кувыркаются! – Фу-у-у, дурак!!! – Люба подскочила как ужаленная, едва успев увернуться от поцелуя. – Да ну тебя! Уж лучше домой пойду, чем буду такие картинки разглядывать! – А чего тебе бы ихнаконец и не разглядеть?! – повеса, не получив желаемого, смотрел, как тихоня вжимается в стеллаж с книгами. – Десять раз читала, наверняка с лупой всё изучила! У тебя щас щеки цвета варёной свёклы! – За себя отвечай, помидор брехливый! Цыган встал с места и снисходительно посмотрел на неё. – Может, и брехливый, но уж точно не помидор. Я никогда не краснею, в отличие от такой мамкиной незабудки, как ты. *** Домой парочка возвращалась из библиотеки, не закрывая рты ни на минуту. Поспеловой иногда казалось, что она и не ссорилась с брюнетом вовсе. «Как можно было умудриться разругаться в хлам, ненавидеть его, а сейчас болтать будто ни в чём не бывало? Ты ли это, Люба? Обещала же, что не будешь с Сэро пересекаться никогда и ни за что! Грош цена твоим заявлениям! Да и делов-то наворотила… Как теперь быть с Имиром? Сэро не знает, но как долго? Это лишь вопрос времени. Вопрос одного вечера. А завтра мне капут. Как же быть?!» – … маман ругалась, покупала новые ножницы и прятала подальше. Даже на люстру! Но меня это не останавливало. Я умудрялся находить их всегда и везде. Садился и снова шил. Сломал две швейные машинки! – беззаботно делился Сэро, умело лавируя, не держась за руль. Старшеклассница, глядя на его выкрутасы с велосипедом, припомнила ещё одного цыгана, что так же ловко держался в седле при ней пару дней назад, и ей снова поплохело. – В жизнь бы не подумала, что ты в детстве шитьём увлекался, – удивлённо пробормотала тихоня, оторвавшись от тревожных мыслей. – Мне нравилось шить, – почесав затылок, с легкой ностальгией заметил парень. – Мама выговаривала, что не мужское это дело. Я обижался, спорил, а потом забросил. Но журналы по кройке смотреть до сих пор люблю! – А модные тоже смотришь? – Редко. Мне нравится разглядывать сам процесс. Как кроить, как шить. Люблю ткани. Понимаю в качестве пошива. Кстати, ты в ДДТ на кружок кройки и шитья ходишь? – Да, хожу, – скривилась попутчица. – Он непопулярный, как и вышивка. – О, вышивка мне тоже нравится! – обрадовался Ибрагимов, остановил велик, достал из кармана пачку сигарет и закурил. – Ты серьёзно?! – изумилась ровесница, вытаращив глаза. – Конечно! Успокаивает. Мы с Розой, когда у телека сидим, часто вышиваем. Видела, сколько у нас в зале подушек, расшитых цветочками, птичками и деревьями? А вязаный разноцветный плед с кисточками по краям на кресле? Это я и сестрёнка постарались! – Сэро довольно зажмурился и гордо задрал подбородок. Челюсть Поспеловой отвисла ещё больше. – Не ожидала… Я, ещё будучи не знакома с тобой, думала, что ты только… – Что? – Ай, не знаю, как правильно сказать! Типа тебе достаточно просто быть, такой ты офигенный! Типа крут лишь потому, что крут. Не догадывалась, что в тебе столько всего намешано! Ибрагимов внимательно выслушал приятельницу, а потом иронично улыбнулся. – Крут, потому что крут… Так не бывает. Должна быть начинка. Без неё оболочка ничего не стоит. Орех, понимаешь, получается пустой. А то и гнилой! – Понимаю. – Люба вспомнила о Тимоне и разочарованно вздохнула. – Я, когда тебя впервые на химии заметил, решил, что ты отсталая зануда, бабкина клюшка, монашка домостроевская… Плесень унылая, короче! – Спасибо за оценку, – насупилась она. – Не за что, – отозвался спокойно сверстник. – А потом выяснил, что ты ещё та актриса! И театра никакого не надо, потому что сама и есть театр. Классный собеседник! С тобой никогда не бывает скучно. Увлекаешься всякой жутью, да ещё умеешь так об этом рассказать, что мурашки по коже потом долго бегать будут! Очень храбрая, да-да! Можешь быть танком и рисковать, где надо. В основном, боишься, конечно, – и это проблема. Для тебя, Люба! Уверен, жить тебе это мешает. Гордая очень и самолюбивая. Сломать сложно. Но можно. – Кому? – Твоей маме. Ей это удалось. Заплаканная была, потому что опять с ней поругалась? – Э-э-э, ну-у-у-у… Школьница прикусила нижнюю губу. Надо было что-то отвечать. – Да, поругались. Немного. Но это не важно. Мелочи, я привыкла! Юноша не стал комментировать, лишь прикрыл глаза в знак понимания. – Блузка, что на тебе, и юбка – материны? Старомодные, пипец. Давай перешьём! Я приду к тебе на кружок – вместе похимичим! Поспелова от неожиданного предложения аж затормозила. Она очумело уставилась на приятеля и, покачав головой, искренне позавидовала его самооценке. – Сэро, там лишь я да ещё пара девочек! Тебе будет некомфортно. Все парни прутся поглазеть в модельный, на пение, танцы и в театральный! – Пусть прутся, дальше что?.. И мой комфорт зависит только от меня, – отрезал повеса, задрав нос. – Жди, скоро заявлюсь! Может, даже на неделе, если мама освободится. Я торговлей вместо неё в одни руки занимаюсь. На пару часов к тебе щас едва вырвался! – А Имир на себя часть твоей нагрузки почему не берёт? – невольно вырвалось у Любы, тут же решившей прощупать почву относительно своей безопасности. Девочка аккуратно покосилась на брюнета да понадеялась, что он не сможет прочитать её истинные мотивы. – Имир с отцом вагоны разгружает. Как я понял, прибыли товарняки с любопытным грузом не для всех. Контрабанда или другой нелегал… Работают на разгрузке только свои, посторонним не доверяют. Родаки твои ничего об этом не говорили? – Они только сегодня утром из Краснодара с похорон тётки явились. – Понятно. Любители вы по поминкам шастать! – Блин, Сэро, и ты туда же! Я-то в чём виновата?! – Ни в чём, ты права. Просто я подумал, вдруг ты чего от предков слышала… Неважно! Щас через ж/д много интересного проплывает. Бывает, целые составы пропадают неизвестно куда. – Про это я в курсе! – похвалилась Люба. – Я тоже. Так наш вагон с вещами при переезде с Новосиба в воздухе растворился! Короче, Имиру не до меня. Отец позвал – он откликнулся. Платят неплохо, а деньги, сама знаешь, никогда лишними не бывают. В пятницу братуха у какой-то кисуни затусил, а вчера опять остался на станции. Короче, брата я толком не вижу, как и он – меня. Щас до Солнечного доведу тебя и тоже поеду к отцу в ночь на подмогу: сегодня ещё поезд ждут. – Как раз с братом и пообщаешься. – Конечно, ага! Наивная! Дай Бог завтра утром встать и до школы доползти… Хотя Имир – чувак строптивый, доползёт! Ещё и меня пинками туда погонит… Кстати, о работе: вернёшься в нашу команду с Оглы? Или в капусте больше не нуждаешься? – Я… Эм! Не знаю даже… – Поспелова замялась и тут же с подозрением надулась: – Ты, наверно, и помириться решил только ради ваших делишек в Краснодаре, да? Что, замену мне так и не нашли?.. Сэро остановил велосипед наперерез, выпустил сигаретный дым, схватил подругу за плечо и с упрёком ответил: – Замену тебе мы даже и не искали. А я действительно соскучился по твоей чопорной, важной моське… Знаешь ли, Люба, слишком уж ты мнительная и недоверчивая! Я заговорил про старые дела потому, что Илья желает скорейшего твоего возвращения в нашу банду. Без тебя доход упал. Илюха считает тебя ответственным человеком, хорошо выполняющим поставленные задачи. На тебя можно положиться, ты проверенный элемент, понимаешь? Но, если не хочешь с нами работать, никто настаивать не будет. Поспелова задумчиво посмотрела по сторонам, зная, что Сэро ждёт её комментария, затем, скрестив руки на груди и встав в оборонительную позу, заявила: – Могу к вам вернуться при одном условии… – Говори. – Ты оставляешь в покое мою одноклассницу Камиллу. – Пфф!.. Всего-то? А я-то ожидал!.. Как скажешь, только возвращайся! – Что за халатность, Сэро?! – выпалила ровесница. – Что у тебя с ней сейчас? – Ничего, – небрежно отозвался он. – Тогда какого лешего ты её на коротком поводке держишь и золотые браслеты даришь?! Она же на что-то надеется! Камилла уверена, что у вас отношения и большая любовь! Только о тебе на весь кабинет и трындит, браслетом по всей школе хвастается! – Ах-ах-ах, Люба, это её трудности! – отмахнулся юноша. – Я ничего Виноградовой не обещал, а на короткий поводок она сама себя прицепила, без моего участия. Тебе-то браслет понравился? – Конечно, понравился… – Поспелова засмущалась, робко взглянула на него: – У нас в классе все девчонки восхищались и завидовали! Больно подарок щедрый… – Ясненько, – усмехнулся повеса, довольный услышанным. – Я тебе таких же с десяток куплю, даже лучше! Хочешь? – Вот уж нет, спасибочки! – тут же, обидевшись, задрала нос тихоня. – На дух не надо! Я тебе не Камилла, чтобы то же самое дарить! Не хочу быть в её роли! Вообще твои подарки не нужны! – Как скажешь, настаивать не буду! Носик-то свой с небес спусти, воображала! – рассмеялся Ибрагимов, глядя на нахохлившуюся ровесницу. Он нежно щёлкнул её по носу, затем обнял за талию, притянул слегка к себе, и наклонился, чтобы поцеловать. Люба, перепугавшись, резко вырвалась и отпрыгнула на добрых пару шагов, не понимая, что заставило его опять потянуться за поцелуем. Помня наизусть о роковой ошибке с Имиром, школьница решила больше на одни и те же грабли ни под каким предлогом не наступать. Отвергнутый второй раз за вечер, Сэро изрядно удивился и вопросительно уставился на неё. Прочитав в её глазах страх и отторжение, Ибрагимов быстро сделал трезвый вывод, что тихоне его персона не по сердцу. Осознание, что он умудрился зря надеяться и что реальность оказалась намного прозаичнее, чем ночные грёзы, тут же оставило горькое, несъедобное послевкусие. Справившись силой воли с ушатом неприятных чувств, уже начавших отражаться на его красивом лице, парень вдохнул полной грудью, а, выдохнув, обаятельно улыбнулся, чтобы разрушить нелепую удручающую тишину, повисшую в воздухе тёплого апрельского вечера. – Вопрос с Виноградовой уже закрыт, не переживай. На днях предупрежу о вылазке в город. Так что готовься! Да, мы подошли почти к переулку, так что я прощаюсь, и… – Сэро, – несмело произнесла школьница, взяв себя в руки после неудавшегося поцелуя. – Знаю, что болтаю не к месту, но я вспомнила про наш разговор об Алине Мстиславовне… Парень, решивший было стартануть, перенёс ногу с педали на асфальт и замер в ожидании. – Ты ведь понял, что поступил не очень… Не думал извиниться перед учительницей? – Думал. Но делать этого не буду. – Почему? – Потому что англичанка тоже обязана передо мной извиниться. Во-первых, за то, что закатила истерику на пустом месте в первый рабочий день и ввязала в свои хотелки моего классрука и директора, а потом впарила ею же придуманные индивидуальные, которые мне нахер не впёрлись. Во-вторых, за то, что, не гнушаясь, использовала любые способы и возможности, дабы затащить меня в пустой кабинет, включая провокации, двойбаны и угрозы в сторону предков. В-третьих, за мою пострадавшую репутацию и попытку выгнать меня из школы через свои связи чисто ради мести. Фишка в том, Любонька, что к заварухе я причастен меньше всего: яму себе выкопала именно училка, а гавнеца залила туда паршивый сморчок трудовичка! Твоя ненаглядная Мстиславовна из-за своей недалёкости никогда не поймёт логическую цепочку бардака, что с ней недавно произошёл. Она считает себя невинной жертвой злых людей и обвиняет меня во всех смертных грехах. Гениальная мысль, что надо извиниться передо мной за своё непристойное поведение, пустую её головушку навряд ли посетит! А если вперёд извинюсь я, то это окончательно утвердит мадам во мнении, что ей можно и дальше не дружить с мозгами. Понятно? – Куда уж понятнее! – вздохнула Люба. – Комментарии излишни. – Тогда пока! В школе на днях встретимся. – Ибрагимов оттолкнулся и, ловко маневрируя велосипедом без рук, уехал прочь. – Надеюсь, что не встретимся, – мрачно прошептала Поспелова, чувствуя, как гадкое настроение возвращается назад. Поздней ночью мокрый от пота Сэро, разгружая пыльный вагон, размышлял о встрече с ученицей 10 «А». Он понял, что приукрасил образ сухой и зажатой неумехи, не стоившей его мечтаний, дал эмоциям из сна овладеть собой – игра не стоила свеч, да и перемирие было проще пареной репы. А Люба в это же время ворочалась в кровати, казавшейся неудобной, потому что никак не получалось уснуть. Девочка ненавидела себя за трусость, слабость и опрометчивость да горько-горько плакала, что нельзя теперь ничего уже изменить. ---------- Глава 4 Глава 4 «Пятый урок – и всё спокойно. Перемена большая тоже была без происшествий. Зря столовую пропустила, теперь живот ноет. А может, и не зря». Поспелова наблюдала, как на соседнем ряду Картавцев подобострастно крутится виноватым ужом перед гордой Юлей Близнюк. Переволновавшись в понедельник почём зря, так как пути её и Ибрагимовых в коридорах не пересеклись, Люба считала минуты до окончания уроков вторника. В голове её, ожидавшей разборок по свою грешную душу, вертелись самые неожиданные идеи по спасению чести. «Если Сэро бросит предъяву, какого хмурого я прицепилась к его брату, скажу, что всегда была в Имира влюблена и мечтала быть вместе… Блин, вот ядрён батон! Никто в это враньё не поверит! Имиру я нахрен не сдалась, он просто использовал удобный шанс и мою тупость (поверила Наташе, дура!). Будут вдвоём ржать на всю школу, что я, дешёвка, с голодухи и отчаяния на каждого встречного повеситься готова. Сэро на пушечный выстрел к себе не подпустит: предупреждал же, чтобы к друзьям не мылилась, а тут родной брат… Чёрт побери! – девушка прикрыла глаза. – Думай, Люба! Лучше притвориться, что мечтаешь встречаться с Имиром, чем огребать пилюли от Сэро… А от него я в любом случае огребу». 10 «А», разморенный усталостью после физкультуры, сонно жужжал параллельно учительнице, что громким голосом объясняла новую тему. «А если идея выстрелит? Сэро поверит, придётся иметь дела с Имиром, а встречаться с ним я желанием не горю. Тогда Имир мне башку оторвёт за враньё! Попала так попала меж двух огней! – Школьница инстинктивно закрыла двумя руками рот. Пережитый за выходные стресс сделал своё дело, но зачатки хладнокровных мыслей всё же просачивались сквозь каламбур истеричного хаоса. – Так, успокойся, пожалуйста! Паника не спасёт. Ты можешь только ждать действий от братьев. Если всё развернётся хуже некуда, вытащишь заначки да сбежишь в другой город подальше отсюда, а там уже сообразишь по ходу событий». Побег из дома Люба рассматривала в качестве варианта самого критического. Обрыв связей с семьей и сжигание мостов пришли на ум после того, как вчера днём она случайно подслушала разговор старшего брата и мамы. Родные отобедали и пили чай, разбавляя процесс праздной болтовнёй и пересудами. Тихоня, вернувшись с уроков, хотела было пройти к семье в гостиную, да передумала, услышав ненароком своё имя, и замерла в коридоре, обратившись вся в слух. – Ты, мать, больно Любку балуешь! – произнес брат недовольным голосом, в котором ощутимо звенели обиженные ноты. – Неженка она, к жизни не приученная. Неумеха. Ленится. Какому жениху сдалась в хате баба, что обслуживает только себя? Куда сестра поступать через год думает? – Ой, сыночек! – заквохтала товарный кассир. – Мы не решили ещё! Хотелось бы поближе – глаз да глаз за ней, сам понимаешь! А профессию попроще: чтобы от больших денег подальше да от риска всякого… – Вот!!! Избаловала! Любка ни ремня не знает, ни труда! А как вы меня воспитывали? Помнишь, ма? Отец крутил по рукам и ногам, чтобы сопротивляться не мог, а ты била, пока я сознание не терял. Лупили за всё: уборка, готовка, школа голимая, чтоб ей под землю, курве, провалиться! Никого: ни тебя, ни батьку – не колыхало, чего я хочу. Пинка под зад в три часа ночи – вали стой в очереди за молоком! Не было лета, чтобы в колхозе по пояс в грязи не отпахал! Все деньги, что пахотой зарабатывал, вы отбирали. Хоть раз заступилась, когда пургу на меня несли родственнички-ублюдки или твари-училки? Нет! Верила кому попало на слово, только не сыну родному, – и била, била! Никому я нахрен не нужен был! – Ну и ничего страшного! – постаралась ровным голосом ответить сконфузившаяся Григорьевна. – Нравится тебе, сынуля, родителей попрекать! Мы дали тебе всё, что могли: образование, крышу над головой, воспитание какое-никакое… Работали с Василём не покладая рук, валились с ног от усталости, света Божьего не видели, но всё лучшее и тебе, и дочке предоставили! Дом в наследство построили ого-го какой! И где твоя сыновья благодарность за путёвку в жизнь и наше угробленное здоровье?.. Только плохое и помнишь! Я в твои годы, Шуричек, и сотой доли твоих возможностей не видела! Жила в бане, бита каждым поперечным была, еды нормальной на столе не водилось! Костьми легла, чтобы вас обеспечить! И вот благодарность: слушать на старости лет, как мать родная детством обидела! Спасибо бы сказал, что человеком вырос, а не отребьем, как Лось… – Пфф, Лось! При чём тут он, когда я о Любке речь веду?! Как в масле сыр катается! Дрыхнет, сколько душеньке угодно, а меня с петухами поднимали! Посмотри-ка на неё! Хочет – стирает, не хочет – не стирает. Хочет – убирается, а не хочет – так вы потакаете и слова поперёк не говорите. Кобыла здоровая выросла, а ты, мать, нянчишься: ко-ко-ко, от родного дома далеко учиться не отправлю! Когда я в Самарканд уехал вышку получать, ты не переживала да за сердце не хваталась! – Сынуля, так ты ж мальчик, а Люба – девочка! За ней следить надо, чтобы не оступилась по глупости юной да замуж удачно вышла! Брат на оправдания матери громко прыснул: – Держи карман шире! Кто ж её, тетерю, возьмёт?! Лучше б три шкуры, как с меня, драла и ума дурёхе избалованной давала. Нежишься с ней! Смотри: подставит она всю семью, осрамит, ублюдыша принесёт – не говори потом, что я как в воду глядел! Поздно будет. Старшеклассница тихо развернулась и мышкой нырнула в свою комнату, спрятавшись от родственников, бурно переживавших за её воспитание. «Брат меня ненавидит. Конечно, своя редька горше! Дай волю, так он бы каждую мелочь из моего детства со своим сопоставил, а потом бы высказался, что меня меньше мутузили да порядком изнежили! Едва из-за ночки с Имиром начнётся шухер, то Саша первый камень бросит. Такие, как он, в былые времена, когда преступников казнили, в первых рядах у гильотины стояли». Историчка подошла к приоткрывшейся двери, внимательно выслушала и одобрительно закивала. Интуитивно предчувствуя, что это по её душу, девочка насторожилась. – Люба Поспелова! – выкрикнула педагог. – Выйди, тебя зовут к директору! Одноклассники, оживившись, с интересом стали поворачиваться, чтобы поглазеть на побледневшую тихоню, налипшую на явку с повинной в место высшего наказания. «Ох, япона мать! – задохнулась она. – Вот и подкралась удавка по мою шею!» – Не пойду никуда, – глухим голосом отвесила Люба, сложив крестом руки на груди. У преподавателя от удивления лицо перекосило. В кабинете послышались смешки: – Ну даёт! – Во дура! – Ха, Поспелова жжёт! – Пробудился в мыши демон Преисподней! – Вали давай, а то хуже будет! – Что значит – никуда не пойдёшь?! – возмутилась учительница. – Условия она директору ставить будет! А ну марш за дверь! Видя, что привлекла к себе нежелательное внимание, Люба кое-как поднялась с места и корявой походкой вышла вон, молясь мыслимым и немыслимым духам, потому что догадывалась, кто стоит снаружи. Имир, едва за ней закрылась дверь, улыбнулся, нежно прикоснулся к её личику и хотел было поцеловать, но девушка увернулась. – У тебя что-то случилось? – нахмурился отличник, не ожидавший холодного приёма. – Злишься, что я на три дня пропал?.. Люба, я отцу помогал на станции. Вчера до школы доползти не смог от перегруза – весь день на ж/д в подсобке для рабочих провалялся. Отсыпался, пока вечером папа не разбудил… Очень по тебе соскучился! На улице солнышко, хорошо, а ты из кабинетов совсем не выходишь! Может, поделишься наболевшим? Люба, накрутившая себя до состояния взвинченной пружины, ожидавшая последнего дня Помпеи, услышав тёплые слова, разом спустила в душе все курки, взведённые напряжением, – и разревелась. Слёзы накопленной боли потекли градом по бледным щекам, не желая более сдерживаться в девичьей груди. – Ох, мама родная! Ты чего?! – распереживался Ибрагимов. – Ну-у-у, тише! Что же случилось? Что-то очень плохое? Пойдём куда-нибудь подальше, спрячемся… Знаю одно укромное местечко! Он взял Поспелову за руку и повёл прочь из коридора второго этажа вниз по лестнице, что вела к столовой. Под лестницей укрылась неприметная дверь в подвал, представлявший небольшой тамбур с парочкой маленьких кабинетов, в которых когда-то учителя труда проводили уроки. Оглядевшись, Имир шустро вынул из своего кожаного ремня язычок, ловко провернул им в массивном навесном замке – тот без сопротивления, щёлкнув, открылся. Юноша осторожно приподнял перекошенную дверь за железную ручку, чтобы не скрипела, повесил замок на одну из петель, дабы его отсутствие не привлекло ненужное внимание, нырнул в темноту, и, щёлкнув выключателем на стене, завёл подругу. Тусклый жёлтый свет мигающих усталых плафонов привлекательнее подвал не сделал. Люба, в пятом – шестом классе имевшая честь бывать здесь на уроках труда, оценила, как деградировало за несколько лет заброшенное помещение. Запах затхлости и сырой плесени, штукатурка кое-где отвалилась, обнажив бетон. Поломанная школьная мебель складывалась грудами у стен, видимо, на чёрный день, потому что других оправданий присутствию здесь такого количества хлама попросту не находилось. Девочка из любопытства дёрнула дверь в один из бывших кабинетов, в котором она и её одноклассницы, будучи маленькими, смотрели на стареньком проекторе обучающие советские фильмы – закрыто. – Он забит списанным оборудованием, ножками столов и стульев, макулатурой типа этой, – пояснил Имир, кивнув на плохо освещённый угол, где громоздилась копна учебных плакатов, отработавших своё и ставших ненужными. Бумага потемнела от времени и пыли, покрылась уродливыми ржавыми пятнами. Девочка кое-как углядела помутневший рисунок каких-то соцветий. – Могу открыть, если хочешь, но поверь: глазеть там не на что. – Не надо, верю. Я и забыла, что подвал существует! Давно сюда ходишь? – Только когда надо. В нашей школе немало Богом забытых кладовых со всякой рухлядью. Если заинтересует, покажу. – Отличник вплотную подошёл к ней, развернул её личико к себе: – Давай к делу. Что тебя тревожит? Люба оробела, не зная, с чего начать. Она прежде не замечала в цыгане ни заботливости, ни сочувствия, ни теплоты по отношению к другим и искренне думала, что умник по натуре своей на это совершенно не способен. Девочка чуяла своим нюхом затравленного зверя, что удача сейчас на её стороне, и если она правильно подберёт слова да направит разговор в нужное русло, то, возможно, выкрутится из щекотливого, опасного положения. – Понимаешь, Имир… Я в воскресенье помирилась с твоим братом! Точнее, он – со мной… Пришёл в библиотеку, мы поговорили, и… – И? – вопросительно поднял брови молодой человек. – Теперь мы не имеем друг к другу претензий и будем общаться, как раньше, – осторожно продолжила ученица 10 «А». Юноша одобрительно улыбнулся: – Рад! Я сразу сказал, что ваша ссора – не навечно. Ты единственная девочка, с которой Сэро имеет честь разговаривать, а не лапшу на уши вешать. Да и тебе, думаю, с ним общаться нравится. – Всё так, но… Видишь ли… – Что «но»? – не понял брюнет. – Ваше перемирие каким-то образом относится ко мне? К нашим с тобой отношениям? Говори честно, Люба! Тихоня, видя, как он посуровел и напрягся, шумно вздохнула да быстро затараторила: – Сэро, как я поняла, не знает о пятнице… – Не знает, – согласился Имир. – Мы виделись, но толком не общались. Не до этого было. Считаю, такой разговор не терпит суеты. Поставить его в известность – малое дело… Чего ты?! Поспелова схватилась за голову и протяжно заскулила, покачиваясь из стороны в сторону: – Он меня убьёт!!! Убьёт, блин! Башку оторвёт, как таракану! За то, что я… Не хочу-у-у-у!.. Мамочка родная!!! Ибрагимов сначала ошалел, но потом иронично улыбнулся в надежде успокоить подругу. – Да с чего вдруг, Люба?! Сэро – мой брат! Всё поймёт! Наши отношения его не касаются, поверь! Всё будет в порядке… – Не будет!!! – психанула она, выжимая из глаз слёзы. – Когда он узнал, что я с Пашей целовалась, чуть по асфальту не размазал прямо… Не важно, где! Столько всего наговорил! Обозвал выгодной! Сказал, что я друзей его использую в своих целях! Злой был, знаешь, какой?!.. Думала, убьёт голыми руками! И слушать не стал! Прямым текстом пообещал, что если я с кем-то из компании за его спиной ещё раз шашни заведу, мало не покажется! – И ты поверила ему на слово? – по-доброму рассмеялся отличник. – Ну даёшь, ах-ха! Почти год с ним общаешься, солнышко! Не заметила, как братан любит вертеть фактами да приукрашивать, где надо? От него правду услышать – семь потов сойдёт! Про Пашу я тоже был в курсе. Думаю, Сэро просто решил устроить всё так, как ему удобнее. И устроил. Только ко мне это не относится. Девушка, шмыгнув мокрым носом, уставилась на него. – Потому что я не Паша. А его родной брат. И разговор мой с ним будет короткий. Сэро тебя не тронет, не переживай. Даже звука от него не услышишь! Успокойся, Люба, это не стоит твоих слёз. Имир стал поглаживать расстроенную тихоню по щекам, уверенный, что вопрос закрыл. Девочка же смотрела во все глаза на парня, убеждённого в своих силах, и понимала, что как только Сэро услышит от брата об их посиделках, то навсегда отвернётся от неё. Не общаться ей больше с весёлым, азартным, скорым на шалости красавцем, потому что для него Люба будет неприкосновенной девушкой спокойного правильного умника-брата. – Ничего ты не понял! – Поспелова слезливо скривилась. – Я не ожидала, что в пятницу так всё повернётся! Ты у меня был первым! И мне стыдно! Чувствую себя… Имир, ведь мы толком не общались, а тут резко – бах! – и… Может, Сэро тебе ничего и не предъявит, но я в его глазах буду выглядеть потасканной! – Что за слова, Люба?! – перебил её парень, неприятно изумлённый услышанным. – Да, получилось спонтанно, но ни ты, ни я ничего преступного не совершили! Или дело не в этом? Не нравлюсь тебе, так? Говори честно! – Нравишься, конечно, – трусливо пролепетала она, подняв заплаканные глаза на нахмурившегося ровесника. Ибрагимов ничего не ответил, продолжая пристально изучать её лицо. Девушка изо всех сил старалась не выдать своё малодушие. – Не хочешь со мной встречаться? – нарушил гнетущее молчание отличник, желая услышать большее. – Говори честно, Люба, повторяю! Я не обижусь. Мне не нужны жертвы и одолжения. До сих пор ждёшь взаимности от Сэро, поэтому боишься, что он узнает? Нравится мой брат? Если так – не бойся, я тебя не выдам. – Нет-нет, что ты?! – поспешила разубедить его тихоня, сообразив, что разговор принял неблагоприятный оборот и может закончиться не так, как было нужно ей, поэтому опять вступила на скользкую дорожку вранья с широко распахнутыми честными глазами. – Мне нравился всегда ты! И я хочу встречаться, но… Блин, Имир! Плакала я не столько из-за Сэро, а потому что… Блин!!! Не могу тебе рассказать! – Почему же? – сочувственно молвил юноша, наклонившись вперёд, ближе к собеседнице. – Потому… Потому… Потому что… Люба опять отчаянно разрыдалась, закрыв лицо руками. Она давила максимум эмоций, понимая, что только здесь и сейчас у неё есть единственный шанс выйти из пятничного опуса сухой из воды и отсрочить казнь до более лучших, благоприятных времён. Второго такого же шанса уже не будет. Или она заморочит умного, рассудительного, проницательного отличника в кулуарах заброшенного школьного подвала, или ей придётся хлебать дерьмо и помои по полной. Здесь и сейчас. И ни минутой позже. – Я на выходных, – сбивчиво заговорила, захлёбываясь плачем, старшеклассница, – припомнила, что раньше тоже видела тебя на станции… Ты действительно попадался мне на глаза и здоровался, но помню я это смутно, потому что… Потому что всегда опасалась чужих! Черноволосых, как ты! Поэтому отворачивалась, притворялась слепой и не здоровалась… Смотреть боялась! Так страшно было!!! Какой там рот открыть! Потому что если бы нас поймала моя мама, то… Имир, понимаешь, мама не переваривает на дух чужих, другие там всякие народы… Не знаю причины такой ненависти, но она повторяла всегда, что если я с мужиком до свадьбы спутаюсь, то на одну ногу встанет, другую оторвёт! Что позора не стерпит! Что проще убить, чем перед соседями за опустившуюся дочь краснеть… А я её подвела! Привела тебя в пустой дом, да ещё и… Оправдала все мамины страхи и опасения! Она ничего не знает сейчас… Не в курсе, что дружу с тобой и Сэро… Но если узнает… Школьница замолчала, чтобы восстановить дыхание, сбивавшееся из-за слёз и соплей. Имир вытащил из кармана брюк носовой платок и молча подал. Девочка громко высморкалась, аккуратно покосилась на брюнета, проверяя, насколько он ей поверил, и продолжила разыгрывать драму. – Если ей донесут, она меня на клочки порвёт… – Люба, Александра Григорьевна – родной и самый близкий тебе человек, – мягко перебил её старшеклассник, участливо взяв за руку. – Она умеет быть доброй и отзывчивой! Да, сначала позлится, но потом простит… Поспелова выдернула руку и гневно уставилась на него. – Простит?!!!.. Ты перепутал своих родаков с моими! Это Руслане можно щеголять в мини да кататься в иномарках с парнями, а ты и Сэро ходите в «Торнадо», когда захочется, и ни перед кем не отчитываетесь! В моей семье всё по-другому! Мама судит молодёжь по дремучим законам Средневековья и меня по ним воспитывает! Бабок местных с открытым ртом слушает, их бреду поддакивает, а я от мракобесия чертовски устала! С меня в школе ржут, понимаешь?!.. С моего прикида, что в хате затворницей сижу, никому нахрен не сдалась! Даже Илья и Сэро целкой-патриоткой не раз обзывали!.. А пригласила тебя на чай я в пятницу, потому что решилась хоть что-то изменить в своей никчёмной жизни, но после, утром, когда ты ушёл, на меня свалилась вся тяжесть последствий, и… И я не готова! Понимаешь, не готова!!! Мать много раз била меня без капли жалости из-за ерунды, а что будет, если ей в уши напоют про мои гульки с тобой?!.. Таких новостей она страшится больше кары небесной! Ей мнение окружающих важнее всего на Земле! Меня в клочки растерзают соседям на смех!!! – Тс-с, Люба, тише! Не кричи! Нас могут услышать, – заволновался отличник. Он надеялся успокоить подругу, но та запаниковала пуще прежнего. – Не хочу, чтобы мама обзывалась и гонялась за мной с топором по улицам! Не хочу!!!.. Понимаешь, Имир?!.. Ты скажешь Сэро, что мы встречаемся, он разболтает другим – и пошло-поехало! До родаков донесут на блюдечке… Что со мной будет, подумал?!.. Или тебе плевать?! Сбитый с толку, отличник, глядя на голосившую в истерике Поспелову, наконец собрался с мыслями, чтобы образумить, успокоить плачущую навзрыд девушку. – Попрошу брата, чтобы держал язык за зубами. – Это не поможет! – Поможет, Люба… – Не поможет!!! – рявкнула на него Поспелова, покрывшись пунцовыми пятнами. – Никому из вас не верю! Всё равно предадите, проболтаетесь! А мне не жить… – Люба, хватит накручивать! Не плачь, пожалуйста! – Ибрагимов в порыве чувств обнял её, прижав крепко к себе. – Если настолько боишься… – Боюсь! – пискнула из-за его плеча она. – Я ничего брату не скажу. Так тебе легче? Десятиклассница немного высвободилась из объятий и кротко кивнула. – Чуть-чуть. Мы же можем встречаться втайне, чтобы никто не знал? – Можем, – принял правила игры Имир. – На всякий случай уточню: ты действительно согласна на отношения со мной? – Конечно, согласна! – солгала Люба, глядя в умные чёрные глаза. – Только дай мне время собраться с силами, Имир. Пожалуйста, умоляю, никому ничего о нас с тобой не говори! Обещаешь? Отличник мягко улыбнулся, вытер рукавом тёмно-синей рубашки хорошенькое заплаканное личико и нежно поцеловал её. – Обещаю. Всё будет хорошо! Буду молчать, сколько надо. Он опять потянулся за поцелуем. Люба, довольная исходом разговора, послушно ответила, немного не веря в своё везение, ведь – о диво! – принципиальный брат Сэро так легко пошёл у неё на поводу. Враньё прокатило, и смышлёный юноша ничегошеньки не заметил! Тихоня ещё не осознала, что только что получила от жизни важный урок взаимоотношений между мужчиной и женщиной: влюблённый человек всегда лоялен к объекту своих страстей и желаний. Прозвенел звонок. Здание зашумело вырвавшимися на свободу учениками. По потолку заброшенного тамбура раздался топот полчища нетерпеливых ног. Ребята, спрятавшиеся в подвале, и не подумали прерывать долгий, затянувшийся поцелуй. Имир дотронулся до Любиных ног. – Ты без капронок? Не холодно? – Нет. Порвались, и я сняла. Лучше ходить без них, чем позориться, сверкая дырками. Слушай, на истории рюкзак оставила я и ветровку… – Заберёшь позже. Никто их не стащит, не переживай. Какие у блузки пуговицы мелкие и неудобные! – Оставь, сама с ними разберусь. Имир усмехнулся, глядя, как Любины пальчики шустро освободили от пуговиц все петельки, затем изящно подхватил её и посадил на одну из стоявших поблизости парт. Люба, закрыв глаза, покорно откинулась назад, чувствуя себя обязанной сдаться. Парта угрожающе заскрипела, зашаталась, обещая рухнуть, но старшеклассникам было на её жалобы совершенно наплевать. ---------- Глава 5 Глава 5 Сэро, как и обещал, оставил Камиллу в покое. Ровно на следующий день после душещипательной беседы Имира и Любы в закромах унылого подвала. Случилось это событие рядом с вестибюлем первого этажа, прямо на проходной зоне, возле тамбура с умывальниками и зеркалами, где перед Новым Годом разругались вдрабадан Близнюк и Илютина. Закончился четвёртый урок. Большая двадцатиминутная перемена – школота, опьянённая весенней эйфорией, радостно текла вдоль проходов густыми плотными потоками, жужжа праздной болтовнёй. Возле зеркал – не протолкнуться: красотки-модницы вертятся на цыпочках, любуясь своими отражениями, причёсывают космы, мажут помадами губы, приседают от умиления, встречая приятельниц в этом женском месте силы, закадычных подруг, просто знакомых – и сплетничают, сплетничают! Виноградова выглядела сногсшибательно: светло-серые брюки, зауженные к низу, обтягивали нижнюю часть тела, шифоновая блуза, бледно-розовая, в мелкий чёрный горошек, с короткими рукавами-фонариками, подчёркивала узкие плечи и осиную талию, роскошная густая грива блестящих каштановых волос каскадом опускалась до пояса. Остроносые туфельки на шпильках завершали образ, привлекавший внимание парней, охочих до вызывающей, яркой красоты, да девушек, еле сдерживавших завистливые гримасы. Рядом неотлучно позировала хорошенькая Рашель, что не отказывалась беспечно пощебетать с каждым встречным-поперечным. Люба попила воды, мельком глянула в зеркало и отошла, уступив место другим девушкам, желавшим убедиться в своей неотразимости. Животный страх, что терзал её четыре дня напролёт, не исчез – он исподтишка показывал отвратительную морду из кустов памяти и пугал едва расслабившуюся девочку, подгаживая в её и без того мнительное, вороватое настроение. Тихоня мельком глянула на одноклассниц, спустившихся к водопою, да хотела было испариться из бурлящей толпы, чтобы схорониться внутри следующего по расписанию кабинета, дабы не столкнуться с обоими близнецами разом, но жизнь распорядилась по-своему. – Ой, Сэро!!! – заверещала Камилла и замахала в знак приветствия в сторону лестницы. На её лице умилительно расплылась слащавая влюблённая улыбка. Выкрик был настолько громкий, что на лестничный пролёт уставилось неподобающе большое количество народа. Обернулись четвёрка Близнюк, Илютина с Бутенко и другие малознакомые Любе зеваки обоего полу. «Мне бы настолько не стесняться посторонних, чтобы орать имя парня у всех на виду!» – печально заметила тихоня. Ибрагимовы, как обычно, находились в центре шумной пацанской ватаги и двигались к выходу на школьный двор. В компашке было немало парней, которых Поспелова предпочла бы избегать любыми путями, не то что внимание привлекать. Но Камилла не была Любой, подобной осторожности не разделяла, да и пробуждать к себе интерес было её кредо по жизни. Виноградова стрелой стартанула наперерез и встала, кокетливо подбоченившись, на пути повесы, будто судьба её ни разу не учила так не делать. Толпа затормозила, остановилась шутки ради вокруг возле неё и цыгана, создав в коридоре пробку. От Любы не ускользнуло, как на шутливо-проказливой физиономии Сэро грубо отпечатались дни тяжёлого труда. От парня веяло усталостью и недосыпом. Если Имир после бессонных ночей как-то держал себя в форме, то близнеца выдавала небрежная потрёпанность во внешнем виде да вымученное желание продержаться на ногах хотя бы полдня. Благополучно прогуляв школу в понедельник и вторник, Сэро, выслушав нравоучения брата, купил справку в поликлинике у давно прикормленного им врача и сейчас явно мечтал о встрече с мягкой постелью, а не с самоуверенной Камиллой, решившей отнять драгоценное время на выкуривание спасительной сигареты. Сэро вопросительно приподнял брови, не поприветствовав в ответ, и в ожидании уставился на Виноградову. – Как делишки, сладкий? – томно промурлыкала десятиклассница, зная, что на неё глазеют окружающие. – Где два дня пропадал?.. Привет, Имир! Отличник сдержанно кивнул. – Делишки как делишки, – равнодушно бросил повеса. – Чего хотела? – С тобой поболтать! На улицу идёшь? – Шёл. Сейчас стою, как видишь. – Ой, мне тоже на улицу надо! Я с тобой! Ты чего-то хмурый… Хочешь, настроение подниму? – Что, прямо в мужской сортир за мной попрёшься настроение поднимать? Пацаны бесстыже заржали, глумливо таращась на растерянную девушку. Виноградова потемнела от оскорбительной шпильки в свой адрес, но решила в долгу не оставаться: – Ибрагимов, ты в свои сны, что ли, поверил и перепутал желаемое с действительным?! Пореже ручками по ночам под одеялом балуйся да под юбки куклам младших сестёр прекрати подглядывать, чтобы слишком многое на себя не брать! В реале разочаруешься! Аж жалко тебя стало! – У-у-у-у! – одобрительно загудела компания, желая продолжения спектакля. Кто-то даже выдал жиденькие аплодисменты. Несколько пацанов поощрительно похлопали повесу по плечам, зная, что тот в долгу никогда не остаётся. «Вот же засада! – опасливо зажмурилась Поспелова, ощутив, как мурашки побежали по коже. – Виноградова, ты офонарела?!.. Это не Степанченко! Кабан бы уже бычарить полез… Нашла, кого за перья дёргать! Сэро сам щас так дёрнет, что от твоего пышного павлиньего хвоста останется только лысое гузно!» Плотно наобщавшись с цыганом за десятый класс, Люба в своей оценке не ошиблась. На лице его от колкой тирады Камиллы не дрогнул ни один мускул. Парень одобрительно хмыкнул, пушистые чёрные глаза насмешливо прищурились. Обаятельная улыбка опасно заиграла на его лице, когда он слегка провинившимся голосом произнёс: – Спасибо, лапуля, что жалеешь засранца одинокого! Доброй души ты человек! Стыдно мне перед тобой. Буду грехи после уроков отмаливать, так что проводить сегодня не смогу, прости! Виноградова обалдела. Но тут же нашлась: – Не прокатит, Сэро! Домой меня веди, как хочешь! А я грехи твои, так и быть, отпущу по доброй воле, – примирительно улыбнулась брюнетка, желая развернуть каверзную ситуацию вспять. – Конечно, отпустишь! – мило улыбнулся он, довольный, что девочка вместе с наживкой заглотила крючок. – Ты же, наконец-то, дождалась! – Чего дождалась? – не поняла Камилла и насторожилась. – Что спустя год нашего знакомства я наконец-то тебя домой провожу, – вкрадчиво пояснил юноша. – В девственно первый разочек. И тебе больше не придётся сочинять на всё село басни про наши совместные прогулки, да? Виноградова застыла, поражённая, что попалась с поличным. Она огляделась – впервые внимание жадной толпы, ею же самой опрометчиво привлечённое, играло совсем не на руку. Но было поздно. Ибрагимов останавливаться не собирался. – Я предупреждал, что меня не подбрасывают те влажные фантазии, что твой длинный неумный язык разметает по всей школе?.. Предупреждал! Ты поклала сверху большой болт, а теперь пора платить по счетам. А ну-ка, давай, скажи, сколько раз я действительно вёл тебя домой?.. Ну?! Камилла, белая от шока, молча таращилась на него. Дружки цыгана фамильярно разглядывали её да развязно посмеивались, девушки в тамбуре мстительно усмехались, а зеваки, притормозив, жадно ловили каждое слово. – Нисколько! – безжалостно продолжил Ибрагимов. – Нафиг не надо, как и часами целоваться с тобой! Не хотелось, и до сих пор не хочется. Фантазёрка, мля! Пара коротких чмоков не считаются. Кто-то от услышанного не сдержался и громко язвительно прыснул. Виноградова болезненно вздрогнула. Топавшие мимо Тимон, Сысоев и Жваник, приметив разборку, выжидающе затормозили поблизости, навострив уши. – Хоть раз я говорил, что хочу с тобой отношений? Нет! Но ты так бредила ролью моей девушки, что сочинила её, а потом впарила остальным, не стыдясь брехни. Проблема в том, врунишка, что мне не нравится быть добычей, и играть с собой я никому не позволю. Думаешь, всё в этой жизни должно принадлежать тебе, потому что Бог щедро дерзости отсыпал? Что ты умна, а другие – без царя в голове? Знаешь, подруга, кто ты на самом деле? Навязчивая лиса, доставучая, как прилипшее к подошве свежее гавно. Уверена, будто всё может сойти тебе с рук?.. Хах! И до гадостей наверняка унизишься, лишь бы сцапанный приз не улизнул из липких коготков… Люба опять машинально прикрыла глаза, примерив на себя бессильное отчаяние бывшей подруги. Опущенная на глазах у публики, Камилла в ярости влепила парню увесистую хлёсткую затрещину. В коридоре повисло ошеломлённое молчание. Кто-то истерично охнул. Сэро, ухмыльнувшись, потёр ударенную щеку. Виноградова замахнулась снова, но он ловко её руку перехватил. – Эй, рановато ты в себя поверила! Думаешь, лупить меня можно? – Ибрагимов сильно сжал запястье красной от унижения девушки, что невольно заскулила от боли. – Мне чхать, что ты девка, руку плёвым делом сломаю! Пусть предки хоть к ментам, хоть к директору потом бегают! Разговор закончен. Больше не приближайся, если не хочешь, чтобы снова кости тебе перемыл. И свали с дороги, из-за тебя вся перемена зря прошла! Брюнет бесцеремонно оттолкнул сверстницу и пошёл прочь. Приятели преданно двинулись за ним, бросая в разбитую Камиллу снисходительные взгляды. Поспелова заметила, что Имир смотрит на неё, и, слабо улыбнувшись в ответ, мимикой дала понять о своём шоке из-за сцены, разыгранной повесой. Отличник пожал плечами, намекая, что лицезрел картины пострашнее, и пошёл на улицу следом за компанией. Впечатлённая тихоня мимолётом успела словить, как к расстроенной Камилле робко подошла Аня, пытаясь подобрать слова поддержки и утешения, но брюнетка, не в состоянии оставаться на месте унижения, не стала её слушать и опрометчиво убежала прочь. Рашель молча забрала у зеркал их рюкзаки да понуро ушла следом. У стены мельтешил хмурый Сысоев. Закадычная четвёрка, злорадно переглядываясь, без лишних комментариев свалила курить на улицу. Варя и Дашка, не в силах передать вслух свои эмоции, неверяще покачивали головами. На пятый урок Виноградова не явилась. Шестым стоял русский, который прогулять было смерти подобно. Камилла пришла перед звонком в сопровождении поддержки из Рашель, Илютиной и Бутенко, понуро села на место, пряча взгляд от пронырливых одноклассников. Её было не узнать: от горделивой осанки и былой уверенности не осталось и следа. Заплаканное личико опухло, остатки растёкшейся косметики выдавали переживаемую бурю из обид и страданий. Люба искренне сочувствовала, понимая, насколько Камилле больно. Виноградова получила непоправимый удар по репутации на глазах у всей школы, и вернуть былой статус уже не получится. – Как она? – участливо спросила шёпотом тихоня у севшей Бутенко. – Плохо, – отозвалась та. – Ревёт, пипец! Не понимает, что пошло не так. Типа всё было нормально, что Ибрагимова не устроило? Почему его переклинило? Мы говорим, что ему надо браслет вернуть, в рожу, блин, кинуть! А она не хочет. Говорит, себе оставит… Дура! Поспелова нахмурилась, сочувствующе покачала головой. В коллективе, конечно, уже обо всём знали. Люба слышала, как в разных концах кабинета ребята мусолили происшествие, давая ему свои недалёкие корявые оценки. Ничего не комментировала только Юлиана Близнюк, сидевшая в окружении подружек на последней парте. Её выразительное большеглазое лицо светилось от мстительного наслаждения, что самоуверенной Виноградовой надолго отобьётся охота ковыряться в чужой личной жизни да осуждать кого бы то ни было. Девушка наблюдала за взбудораженными одноклассниками и побитой Виноградовой, кайфовала от сложившейся ситуации да прикидывала, пришёл ли её час отмщения. Публичного унижения Камиллы Юльке было мало. Она взвешивала в уме, стоит ли сейчас добить поверженную обидчицу фактом, что красавчик из 10 «Д» давным-давно променял её на Поспелову, или время лакомой взрыв-тайны ещё не пришло. Тихоня, ничего не подозревавшая о планах Близнюк, провалилась в думы, переживая за Камиллу. Она не простила бывшей приятельнице летнюю подставу (слишком больно били её по ногам и спине да дёргали за волосы Фарафанцев и Степанченко, мстя за изрисованный любовными признаниями тротуар), мечтала, чтобы заигравшейся Виноградовой за все пакости вернулось сполна, но такой расплаты не ожидала. «Бесспорно, я и Камилла – разные люди, – рассуждала Поспелова на заднем сиденье автобуса, возвращаясь вечером пятницы из Краснодара, то и дело рисуя в альбоме простым карандашом. В сумерках за окном мелькали поля и деревья. – Она наглая, общительная, умеет нравиться, любит себя, считает звездой. Я трусиха, сижу дома и боюсь всего… Но, когда мы дружили, мне было с ней хорошо! Камилла всегда находила развлечения на наши головы. Мы звонили по её домашнему телефону и прикалывались в трубку, пекли торты, носились на великах, купались на пляже, сплетничали… Было так клёво!» Люба обожала дом Виноградовых – ухоженный, богатый, хорошо обставленный. В жилье брюнетки всё было организовано с хозяйской рачительностью. На огороде и в палисаднике – ни травинки. В чистой летней кухне вкусно пахло и хотелось не только принимать пищу, но и жить. Унитаз стерильно блестел, ванна пахла парфюмом, в дорогом белом кафеле семиклассница видела своё отражение. Малочисленная мебель сочеталась с обоями и коврами, была к месту и использовалась по назначению, а не громоздилась тупо для красоты, покрываясь пылью. Навес над двором давал тень и защищал от непогоды и пыли. По Любиному мнению, Камилла заносчивостью пошла в маму, а весёлым нравом и коммуникабельностью – в папу. Мать девочки, дама стройная, красивая, несла себя гордо и цену себе знала. Элегантная женщина совершенно не вписывалась в провинциальный сельский уклад – в ней было много стати и городского шика. Глава семейства Виноградовых, наоборот, слыл мужиком компанейским, душевным, но нечистым на руку. Лукавая его рожа выдавала таланты низменные, хоть он и старался маскироваться под порядочного гражданина. Ходили слухи, что его в молодости поймали, когда он пытался утопить посреди ночи бухого начальника, но хитрый Виноградов выкрутился и спёр всё на перепой. Плывшей по течению Поспеловой сложно было понять целеустремлённость одноклассницы, стремившейся любыми путями достичь желаемого. Люба завидовала её сильной воле и таланту к химии. Камилла – Любиному умению писать (сама она не могла связать и двух слов в предложение, поэтому сдирала готовые шаблоны из толстого сборника «1000 сочинений», имевшегося у каждого уважавшего себя школьника). Тихоню пугало, что ровесница милосердием не обременена, да и та подлая выходка навсегда перечеркнула желание иметь с ней любые дела, но не пожалеть униженную брюнетку девочка была не в силах. – … позвал девку посмотреть фильм и под него покувыркаться, – балагурил Сэро, сидевший рядом. – Да, знаешь, что поставил на видике? – Что? – заинтересованно отозвался Оглы. Люба отвлеклась от своих дум и прислушалась. Автобус тряхнуло на кочке. – «Матрицу», блин! – рассмеялся Ибрагимов. – Прикинь, придурок?!.. Кто ж такой фильмец тёлке для шпили-вили ставит? От него мозг переворачивается! Говорю, лучше бы «Титаник» в прокате взял: девка сопли бы пустила, расчувствовалась, а тут бы и ты пацанское плечо подставил да подкатил с поцелуями! А он мне в ответ: чё типа такого?! Ну «Матрица» и «Матрица» – обычная галиматья… – Идиот, – осудил Илья, надменно скривившись. – Ни говори! Ещё бы «Семнадцать мгновений весны» для трах-тибидоха поставил! Оглы кивком показал ему, что Поспелова их слушает. Сэро обернулся. – Устала в окно пялиться? – Нет, – вяло откликнулась девочка. – Чё скисла? Хорошо же срубила за день! Отвыкла батрачить? – Глупости! Просто думаю… Ты мою фразу «оставить Камиллу в покое» правильно понял? – Конечно, правильно! – безапелляционно заявил он. – А что? Пожалела? Школьница неопределённо пожала плечами. – Жестоко ты с ней развязал, Сэро. Зачем? – Наивно полагаешь, что удалось бы по-другому? – усмехнулся брюнет. – Я уже отшивал её разок, тактично шаркая ножкой, – не прокатило. Второй раз по пьяни послал – она вернулась, едва я дал ей такую возможность. Культурно расстаться – не про Камиллу. Она бы искала лазейки снова и снова, так что сжечь все мосты было лучшей идеей. Теперь пути назад у неё нет. Илья, слушавший друга внимательно, ехидно хмыкнул. – Всё равно жестоко. Такое позорище на глазах у всей… – В тебе опять зануда проснулась, – перебил её Сэро. – Виноградовой полезно побывать там, где она ещё ни разу не была. – Где это? – В жопе, дурёха! Пусть походит с опущенной башкой, покраснеет – авось ума наберётся! Лучше бы ты, вишенка, за собой следила! – А я причём?! – возмутилась тихоня, не ожидав такого поворота в их беседе. – При том. Видела бы ты свою моську, когда мы с Виноградовой гутарили! – рассмеялся повеса и насмешливо уставился на неё: – Тебе явно понравилось! Поспелова призадумалась. Перед глазами пронеслись все школьные годы травли. В шестом классе перед английским её группа спёрла учительскую тетрадь с конспектом урока да содрала оттуда записанный педагогом порядок слов при проверочном диктанте. Люба тоже зачем-то это сделала, хотя была готова к предмету. Ну и, по закону подлости, англичанка умудрилась поймать именно её. Она запросила имена остальных проказников, но Люба никого не выдала. Группа отблагодарила тем, что повадилась ржать с её попадалова, высмеивая при каждом удобном случае. А некоторые ещё и угрожали. Десятиклассница припомнила, как трусливый Крюков требовал, зажав в угол, чтобы она помалкивала при разбирательстве у классрука, иначе худо будет. – Пожалуй, понравилось! Ты, как всегда, прав. – Вот тот-то! – назидательно процедил ровесник. – Слушайся старших, Люба, и будь паинькой… А это ещё что за урод?! – Где?!.. А это… Это не урод! – обиделась девочка. – Это ты. Я быстро набросала, когда ещё с города выезжали… Повеса выхватил альбом. – Да хрен там! Я так стрёмно не выгляжу! Для чего, мать вашу, я альбом тебе купил?! Чтобы тренировалась рисовать, мечту воплощала. И чем ты мне за доброту отплатила?.. Этот хряк ни капли на меня не похож! Он, блин, страшное, как… Как что-то страшное! – Ах-ха-ха-хах! – включился Оглы, забрав у приятеля альбом. – Да нет, Сэро, наговариваешь! Похоже, очень даже! Молодец, Люба, хорошо рисуешь! – Пошёл ты! – зашипел Ибрагимов. – Не смешно! Знаешь что, сестрёнка?.. Нарисуй-ка Илью, чтобы больше не умничал! – Э-э-э-э, стоп, Сэро! – опешил тот. – Мы так не договаривались! – Поздно пить Боржоми, подхалим! Не забудь свой портрет засунуть в рамочку и над кухонным столом повесить, чтобы твоим сёстрам трескать за обе щеки поменьше хотелось! Поспелова рассмеялась. Автобус свернул с трассы на дорогу к городу, готовившемуся к празднованию Светлой Пасхи. ---------- Глава 6 Глава 6 – Надо будет побольше продуктов закупить, чтобы на первое время хватило, – заметила Александра Григорьевна, отпив чая. – Холодильник пустовать не должен. А то вернётся в Челябинск и будет рассказывать ненаглядной бабе Зое, что мы, голодранцы и нищеброды полуголодные, с пустым холодильником живём. Бабке её, генеральше заевшейся, я такого удовольствия не предоставлю! – Да чего ты корёжишься, мать?! – фыркнул Шурик, потушив окурок в десертной тарелке, схваченной им с полки для использования в качестве пепельницы. – Хоть так пыжься, хоть эдак, всё равно никогда им ровней не будем. Я с Эллой прожил четыре года и выводы давным-давно сделал! Генеральская кровь на то и генеральская, чтобы с белыми ручками ходить да наманикюренным пальчиком указывать, что подать да поднести. До сих пор помню, как после свадьбы месяц жил в одной квартире с тестем и тёщей, и больше, чем мальчик на побегушках, по их мнению, ни на что не годился! Люба перевела взгляд с его полного круглого лица, что было насквозь пропитано горьким ядом обидных воспоминаний, на выход из гостиной во двор. На улице после Пасхи солнце жарило вовсю. Погода, видимо, решила окончательно попрощаться с весенними перепадами температуры и начала готовить кубанскую землю к знойному южному лету. За окном шелестел от майского ветра орешник, опушившийся молодой листвой. Дверь, распахнутая настежь, впускала в освещённую приветливым солнцем гостиную порывы сквозняка, обдававшего приятной прохладой семью, засидевшуюся за чаепитием дольше положенного. Занавеска на входной двери колыхалась из стороны в сторону. Девочка некоторое время отрешённо понаблюдала за её колебаниями, подставляя своё юное личико прохладному ветру, затем снова повернулась к родным, чтобы окунуться в лоно неприятных разговоров. На семью Георгиевых Поспеловы злились до сих пор. Георгиевы раздражали их всем, чем только можно. Тесть оскорблял своим генеральским чином. Его жена Зоя, тёща Шурика, нервировала Александру Григорьевну сыто прожитой женской судьбой. А Элла, первая жена брата, старшая генеральская дочка, если о ней вдруг на Солнечном 27 кто-то вспоминал, не заслуживала ни одного хоть мало-мальски тёплого словца. – Эх, сынок-сыночек! Судьба твоя, судьбинушка! – с осуждением запричитала мать. – Если б ты в свои двадцать жил подле меня, а не за тридевять земель, я бы костьми легла, а белоручку эту к тебе бы не подпустила! Нацмены никогда нас, простых работяг, за людей не считали… А с её-то кровями?!.. Батька – чистый прусак! Мамка, Зойка, зажравшаяся эта – оттуда, с западных границ! Злые, как собаки! Наше племя ненавидят. Не слушался меня, сынок, по молодости, побежал за первой юбкой, вот и попался на крючок! Натерпелся попрёков и унижений… Женился бы на простой девушке – горя бы не знал! Женщина красноречиво покачала головой и махнула рукой в знак неприязни. – Ну что уж поделать-то теперь?!.. Глупая твоя молодость!.. За дитё только обидно: растёт у бандерлогов, куска хлеба лишнего не видит… Да и против нас они её крепко настраивают! Как Аечка не приедет – чужая! Ну не наша, совсем чужая, будто и крови русской в ней ни капли нет! А побудет с лето, к осени оттает, да вот и снова ей уезжать пора, к этим… Эх! Люба вздохнула и по-детски заморгала. Мама замолчала, гневно поджала челюсть, потянулась было зачерпнуть ложкой прошлогоднего мёда из банки, затем передумала. Брат закурил новую сигарету и задумчиво выпустил свежую струю дыма. Василий Михайлович молча слушал диалоги жены и сына и до сих пор, за всё чаепитие, не вставил в их разговор ни единой реплики. – Ая скоро приедет? – осторожно решилась нарушить молчание младшая сестра, потому что ждала ответа на свой вопрос больше всего. – Да хрен его знает! – отмахнулся Шурик. – Элла Владимировна хочет, чтобы я билеты туда и назад оплатил, да ещё и в школу Аю собрал… – Эге! Ишь какая! – тут же от возмущения подпрыгнула железнодорожница. – Всё ей дай да дай! Ненасытная! – Ага, – согласился сын. – Я ей говорю, мол, погоди, а ты как мать что на себя возьмёшь? Всё, хочешь, чтобы я сделал: и билеты на самолёт оплатил, и содержал её здесь, и в школу собрал, и денег дал! Не много ли?.. Вот пока и спорим, кто сколько платит. Я сказал, что, мол, только билет назад куплю, да, так и быть, питание с отдыхом с меня. Не просто так Аю на всё лето отправляешь! Отдохнуть хочешь от ребёнка, для себя лето прожить, погулять! – Вот-вот! Тоже мне, мамашка! На фиг ей дочка не нужна никогда была! – опять, не сдержавшись, перебила сына товарный кассир. – Холодная Элка и жестокая! Прусачка потому что! Жестокосердие у них в крови. Как вспомню годы, что у нас она жила, пока ты служил… Господи-и-и! Чёртова эгоистка! Законченная! Избалованная! Лишь ей подай, лишь для себя всё гребёт. Палец о палец не ударит в доме: стирает только своё, убирает в своей комнате – дальше ни-ни! Полы вымоет, а мусор и ведро с грязной водой за дверь выставит – нате, свёкры, вынесите за царицей помои! Поест, посуду полотенцем накроет, вместо того чтоб помыть, – прибралась! Хозяюшка! Ей бы часами причёски чесать да прихорашиваться: ни в огороде, ни по хозяйству – ни на что не способна. Аю младенцем чуть с голоду ради своей осиной талии не уморила! Я ей и орехи с мёдом готовила, и борщ наваристый на парной говядине, молоко у соседа брала сразу из-под коровы – чистые сливки. А она? Не хочет! Нельзя – пищит – растолстею! Я и умоляла, и просила, и что?! Месяц покормила она Аю еле-еле, и молоко грудное пропало. Ещё и тестю нажаловалась в письме, что я, злыдня, обижаю её! Бессовестная! Я её, видите ли, обидела! Чем?! Беременную приняла, пока ты служил, – вот чего ей бы рядом с мужем и матерью не остаться? Нет же, Зойка от дочки избавилась, мне пузатую под бок подослала! Дурные, слов нет. Они бездельнице смеси в банках дорогущие из-за границы коробками выписывали через родственников-немцев. Химией дитя пичкали. Не дал Бог ума идиотам! Брат закурил следующую сигарету. Табачный дым защекотал Любе нос. – Значит, Ая ближе к лету приедет? Или с началом июня? На всё лето или пару месяцев? – опять настояла школьница на более чётком ответе. – Да не знаю я! – огрызнулся Александр. – Чего пристала?! – Так она же у нас, здесь, на Солнечном, опять гостить будет, – подбирала слова десятиклассница, стушевавшись под его возмущённым взором. – Вот и спрашиваю. – Как приедет, так и приедет, – чуть более спокойно ответил старший сын. – Главное, с Эллой Владимировной договориться, а то у неё губа не дура! Имя-отчество первой жены Шурик произносил с сарказмом, подчёркивая им надменную натуру бывшей пассии. Сама Люба до сих пор не разобралась, как относиться к бывшей невестке, потому что запомнила её по-своему, а оценку поведению молодой женщины могла дать только ту, что распространяла Александра Григорьевна. Элла Георгиева запомнилась пятилетней Любе стройной элегантной брюнеткой с безупречным вкусом и задумчивым взглядом. Девушка почти не выходила из своей комнаты (она же комната брата), когда жила на Солнечном, а если появлялась за общим столом, то едва говорила и мало ела. Мать запрещала маленькой Любе заходить в гости к невестке, хотя девочке очень этого хотелось. Там, где обитала Элла, всё было иначе. По-другому пахло: в воздухе витал лёгкий утончённый аромат из свежести и парфюма. По-другому выглядела комната: вроде, дом тот же, а чистота совсем не схожая – с лёгким налётом аристократизма. На одном из подоконников стояло несколько пухлых косметичек, доверху наполненных бигудями, кремами, кисточками, помадами, румянами, палетками и другими невиданными аксессуарами незнакомого дивного женского мира. Тут же красовалось расписное настольное зеркало, несколько расчёсок и дорогой заграничный фен. Чудной склад Любу манил и притягивал пуще кондитерской, но Элла относилась к малютке-золовке холодно и трогать свои сокровища не разрешала. Школьница не могла припомнить ни одного худого слова от невестки в свой адрес, только прохладно-отстранённое отношение, будто к чужой. Однажды малолетняя тихоня не утерпела, зашла без спроса к Элле, когда та ушла из дома по делам, и взяла из косметички один из бигудей. Поспеловой нравились его розовый цвет и форма: в раскрытом виде штучка напоминала торшер. Люба влепила вещь в своей комнате под столом, где обосновала домик для кукол, в качестве детали игрушечного интерьера. Невестка пожаловалась свекрови, и кроху крепко наругали. В чём была тогда её вина и почему красавица-Элла ни в какую не принимала её, старшеклассница до сих пор так и не поняла. – … и рад приезду внучки, и не рад… – Донеслись до Любы сквозь думы ворчливые рассуждения злившейся мамы. – Приедет, насмотрится, поест-попьёт, а потом к Элле да бабке с дедом уедет нас помоями обливать. Судить от безделья будут, какие мы грязнули и деревенщины. Я помню, как Элла в письмах к матери меня «консервным заводом» обзывала! Я – «консервный завод»!!! Подлая! Привыкла за папкой-генералом сидеть сложа руки, палец о палец не ударит, чтобы потрудиться, всё готовое! Пожила бы она со своей мамашкой мою жизнь, чистюля, не то что засралась, а и усралась бы!!!.. Зойка-чистоплюйка с мужем-генералом как сыр в масле прокаталась! Ни дня не работала и дочек-тунеядок воспитала! Кому они такие нужны, а?! – Что ленивая, это да, – согласился брат. Люба заметила, что за время посиделок Шурик выкурил почти всю пачку. – Из-за неё, дуры, я со службы уволился и по военной карьере вверх не пошёл. Щас бы майором был! В военном общежитии жить не захотела, скучно… Работать не работала, пьянки-гулянки подавай. Купил как-то две шоколадки, ей и дочке. Принёс. Она быстро Аю спать уложила и сама обе шоколадки заточила… – Потому что эгоистка, любить никого не умеет! – тут же встряла со своими пятью копейками хозяйка. – Знаешь, Шурик, как она Любу обижала? Дочь просит крылышко куриное, а его Элла уже забрала. Сидит жрёт, видит, что ребёнок плачет, а никакой жалости нет! До конца крыло схомячила в одну рожу! Помнишь, доченька? – Нет, – произнесла старшеклассница, чем тут же разочаровала товарного кассира. – Ну это потому что маленькая совсем была! – нашлась женщина. – А помнишь, сынок, как Элла в одном из писем настрочила, что я только зла желаю тебе, сыну родному? Что хребет пополам хочу переломать? Только гадости и писала! Что в душе, то и на уме… Нутро её гнилое фашистское! – Мам? – подала голос дочь. – Что, милая? – елейно отозвалась та. – А ты зачем её личные письма открывала и читала? Некрасиво же. Александра Григорьевна нахмурилась, посуровела. Подавшись вперёд, она упёрлась массивной грудью в стол и, сверля Любу гневным взглядом, басом рыкнула: – Потому что я мать!!! Имею право! Я вас защищала!!! Тебя, дитя неразумное, и брата твоего! Если бы я вас от неё не уберегла, знаешь, что бы было?! – Что? – неуверенно проговорила Люба, испытывая ужас от материнского давления. – Со свету бы сжила обоих!!! Тебя в дурдом бы отправила, Шурика споила, а сама бы с любовниками жила припеваючи! Ненавидела Элла нас всех, ненавидела, поняла?! Сколько можно повторять дурьей твоей башке? Она на дом наш добротный зарилась! Доверчивая ты и глупая, потому что ребёнок. А вот я её сразу раскусила… – Я со стола уберу? – тихоня осторожно вставила в свирепый монолог своё слово. – А то засохшие тарелки тяжело отмыть. – Убирай. – Хозяйка остыла и продолжила расписывать сыну, как ловила невестку на изменах. Прибравшись, девочка тихо ушла читать книгу под сенью огромного ореха, а следом за ней незаметно ушёл работать на огород Василий Михайлович. Какую позицию по отношению к первой невестке занимал отец, Люба не знала, потому что он по этому вопросу крайне мало высказывался. Из открытого входа в гостиную эхом неслись отголоски злопамятных разговоров. Школьница припомнила, как через эту же дверь зимой выходили по нужде Имир с Коробкиным, да ностальгически улыбнулась. Люба привыкла, что к бурному обсуждению личности Эллы, её материнской роли, старших Георгиевых мама любила возвращаться снова и снова, дай только повод. Женщина замолчит и прекратит толочь воду в ступе, только когда старший сын встанет из-за стола и уедет прочь с переулка. Но тот сегодня никуда, видимо, не торопился. А из-за двери неслось и неслось: – Говорит: мама пол-литровую банку малинового варенья закатала и так устала, так устала! Варенье хлопотное! Я по триста трёхлитровых банок, случалось, за ночь закатывала и не померла, ха! Вот что мне надо было этой клуше генеральской ответить?! Старшеклассница наизусть знала эту сцену, как и другие, потому что слышала много-много раз. Она догадывалась, что мама расскажет сыну дальше: как невестка невкусно готовила подливу к мясу, в отличие от неё, свекрови, как приходилось молча переглаживать за неумехой мужские рубашки, как только порошковые кексы молодуха и пекла. Шурик, обиженный на прошлое, роптал в ответ. И его кляузы сестра тоже знала наизусть: что тесть-генерал не помог продвинуться по карьерной лестнице, хотя имел кучу связей, не подмазал, хотя имел кучу денег. Вот что ему, генералу, жалко было? Что десятилетняя Ая не ценит денег, которые он иногда высылает её матери в качестве алиментов, и приезжает только потреблять. Познакомились красавица Элла Георгиева, генеральская дочка, и обаятельный Саша Поспелов, молодой перспективный младший лейтенант, служивший в Узбекистане, на дискотеке. Влюбились взаимно да, недолго думая, решили пожениться. Родители Эллы полностью оплатили свадьбу, а всё, что осталось Поспеловым, – только явиться на торжество. Тихоня видела Владимира Григорьевича, отца Эллы, лишь один раз – когда пятилетним ребёнком прилетела в Самарканд на свадьбу брата. Поспеловы тогда с Георгиевыми и познакомились. Любе понравилось казённое жильё генерала. Небольшая по площади квартира была чиста, уютна, хорошо и со вкусом обставлена. Девочка запомнила круглый стол, накрытый приятной на ощупь золотистой бархатной скатертью с длинной пушистой бахромой, и резную хрустальную вазу с конфетами и фруктами. Генерал – красивый брюнет с добрыми умными синими глазами – очень любил свою собаку, чёрного кудрявого пуделя Весту. Маленькая Люба гладила выдрессированного питомца под присмотром хозяина, чтобы не случилось чего плохого. Зоя, жена генерала, запомнилась тихоне пышными тёмно-медовыми локонами, объёмными красными коралловыми серьгами и проницательными карими глазами. Женщина яркая, элегантная, статная, осанистая, она несла себя с чисто дворянским достоинством и держалась хоть и гостеприимно, но строго в рамках этикета. Школьница давно не видела первую невестку, но хорошо помнила её. Элла внешностью пошла в отца-военного: черноволосая брюнетка с синими глазами и тонкими породистыми чертами лица. А нордический характер она унаследовала от матери Зои. Александре Григорьевне было не мило имя внучки: она требовала, чтобы новорождённую назвали Олесей, но невестка наотрез отказалась. Девушке нравились необычные для русского уха имена. Эту традицию она принесла из родной семьи. Например, младшую сестру Эллы звали Нонна, и она приглянулась товарному кассиру на свадьбе сына намного больше. Хотя что-то Любе подсказывало, что миловидная, улыбчивая, обаятельная Нонна не угодила бы свекрови точно так же, как и её выдержанная утончённая старшая сестра. Шурик и Александра Григорьевна уже перешли обсуждать голодное детство несчастной внучки, растущей без отца из-за дурной матери. Люба и это слышала немало раз. Как ей самой относиться к невестке и родной племяннице, школьница до сих пор не разобралась. Да и пока ей это было не нужно. Девушку волновал совсем другой вопрос – когда же приедет Ая. ---------- Глава 7 Глава 7 Карина Афанасьевна опять заболела. Поспеловой было всё равно на болячки и хвори географички, если бы не приходилось из-за пустых уроков который месяц болтаться по школе и искать занятие от безделья. Замещать тучную болезненную ленивую женщину было некому, да и директор, уставший пустозвонить перед 10 «А» за зиму, тоже это неблагодарное занятие забросил. Одноклассники, в отличие от тихони, были нескончаемой халяве всегда рады. Мало кого волновало, как будут выставляться оценки за четверть. Главное, что можно с часок поторчать на брёвнах-лавочках под тенью школьных тополей, укрывавших школоту от приветливого майского солнца, покурить да поточить балясы. Сегодня ещё, к неслыханной удаче 10 «А», Бортник укатила в центр города на какие-то там курсы повышения, и ребята вдобавок остались без русского. Болтаться без дела два урока подряд – вот это подарок! Гончаренко Нина, командир 10 «А», и подобные ей представители примерного поведения поклянчились к другим преподам либо взять их пораньше, либо отпустить. Полученные отказы расстроили десятиклассников, что намылились уже было сбежать вон из школы, доставшей за год. Географию Поспелова переторчала в библиотеке, а со звонком на русский поплелась в столовую. Книжка не читалась. Уроки были выучены. Делать нечего. Скучно. После звонка на урок столовая приятно опустела. Майская погода сманила часть одноклассников на улицу, большая же их половина открыла пустой классный кабинет и уселась бить баклуши там. В столовой осталась только Люба. Видно, никому больше не желалось нюхать доносившиеся с кухни запахи ячневой каши да варёной курицы. Поспелова думала. Возможный приезд родной племянницы занимал все её мысли, и девушка волновалась. Реально бок о бок Шурик прожил с Эллой года полтора из четырёх. Остальное время молодая жена скучала одна под присмотром нетерпимой свекрови на Солнечном 27, пока брат служил. От жены Александр Васильевич ушёл сам, и причина его ухода до сих пор оставалась Любе неясной: все склочные разговоры, что доносились до её юных ушей, попахивали невнятными отговорками да мелочными обидами. Неприятнейшим воспоминанием в Любиной памяти застряла одна сцена. Элла после ухода мужа пыталась неоднократно помириться, восстановить семейный очаг. Писала ему письма, звонила. Брат на созвон в переговорный пункт не приходил, телеграммы игнорировал, ответы не писал. Тогда невестка решилась приехать со всеми пожитками с другого края СССР на Солнечный, чтобы воссоздать разрушенную ячейку общества. В первый день приезда Эллы на примирение с капризным мужем Люба да старшие Поспеловы с пятилетней Аей закрылись в гостиной, пока молодые в своей комнате выясняли отношения. Тут же, в гостиной, пришлось остаться новой пассии Шурика, в компании которой он прикатил разбираться с постылой женой. Девушка, не знакомая с роднёй любовника, чувствовала себя крайне неуютно, робко улыбалась и от стеснения вжималась в кресло, пытаясь исчезнуть с глаз долой. Из комнаты брата через коридор доносилось эхо ссоры. Послышался грохот раскрывшейся двери. Затем распахнулась дверь в гостиную, и в помещение зашел Александр Васильевич. Малютка Ая, увидевшая отца, обрадовалась, спрыгнула с дивана и, распахнув ручки, полетела к родному человеку с радостным криком: «Папочка!». Папочка отвернулся, не подав и звука, будто в комнате не было сейчас никакого ребёнка, кратко кивнул любовнице: «Поехали!» – и вышел вон. Ая, застыв в полуметре от места, где только что стоял её родитель, потерянно молчала. Шурик в родной дом после ни разу не заявился. Элла прожила со свёкрами в одиночестве больше полугода и уехала уже навсегда. Несколько лет подряд на летние каникулы к отцу, бабушке и деду приезжала только внучка. «Ты не могла тогда ничем никому помочь, – прошептала Люба сама себе, зажмурившись от тоски. – Даже сейчас не знаешь, чью сторону занять: своей семьи или племяшки и её матери. Ая приедет, мама опять начнёт её грузить обидами и претензиями к Элле. Ая будет жаловаться тебе, когда вы окажетесь наедине, а ты которое лето подряд станешь разводить руками и пытаться остаться где-то посередине». Ая была младше родной тётки Любы на пять лет. Разница ничуть не мешала девочкам находить общий язык и весело проводить время. Приезжавшую на лето дочь Шурик толком не навещал, сбрасывая её на плечи родителей. Но, по факту, занималась Аей только его младшая сестра. Люба стирала за дочкой брата, кормила её, следила за режимом. Родственницы крепко дружили, секретничали, обсуждали мальчиков, смотрели телевизор, гуляли. Старшеклассница знала, что бабушка Зоя и дедушка Вова были для племянницы любимыми и дорогими людьми. Ребёнок их обожал. Бывший генерал, уйдя в отставку, купил в Челябинске две квартиры в одном подъезде, но на разных этажах. Одну – для себя, другую – для старшей дочери с внучкой. Девочка не выкисала от бабы с дедом, которые, несмотря на возмущения Эллы, крепко её избаловали. Ая получала хорошее образование и воспитание, была умна не по годам, с ней всегда было о чём поговорить. – Я маме разболтала, – делилась год назад Ая. – Что в нашем классе один мальчик не знает дат начала и конца Великой Отечественной войны. Мама ругалась, и, чтобы я так же не тупила, посадила на 9 Мая смотреть с утра до вечера все Парады Победы и фильмы о Второй Мировой! А потом мне пришлось ей всё пересказать. Теперь я при маме вообще боюсь что-то перепутать… «Интересно, если я познакомлю её с Ибрагимовыми, что Ая о них скажет? – улыбнулась тихоня, отпив остывшего чая из гранёного столовского стакана. – Они понравятся друг другу, уверена! Что Ая скажет о Денисе? О Нате с Ленкой? Хоть бы она приехала! Тогда это лето тоже будет спокойным. Мама не будет при «генеральской внучке» срываться на меня и отца. Когда прилетает Ая, она почти не скандалит, потому что приличное лицо боится потерять. Маме тогда нет до меня никакого дела, она перестаёт следить за мной, пилить, цепляться и искать повод для ругани. Можно будет спокойно смываться из дома и не прикрываться библиотекой, чтобы погулять с компанией… Вот лафа!» Девушка мечтательно потянулась на стуле. В огромном доме на Солнечном с дочкой старшего брата Люба не была одна. Не была одинока, пусть даже и на совсем короткое время. Школьнице было так хорошо, просто замечательно! Услышав звук быстрых шагов, Поспелова высунулась из-за колонны, за которой прятался её стол. Лёгок на помине! Она приветливо помахала Ибрагимову и широко улыбнулась. Цыган, обрадовавшись, улыбнулся в ответ, подошёл и ловко, не без грации, приземлился на стул рядом. Цепь на запястье, переплетённая чёрной нитью, звонко брякнула при соприкосновении руки с обеденным столом. – Кого-то искал? – Тебя! Салютики! Болтаешься без дела, халявщица? Твой класс в русском хернёй страдает без любезной душки Борисовны. – Второй урок уже. Географии тоже не было. – Нифига! Везучие вы, блин! Нам такой малины за эту четверть ещё ни разу не перепало! Смотрю, ты, вместо того чтобы молиться в библиотеке над чтивом, выбрала шифроваться за столбом в столовой. Да ты меняешь приоритеты, детка! – Сэро расхохотался. – С тебя беру пример, – нашлась ровесница. – Это хорошо, – кивнул он. – Значит, скоро будешь дымить, как паровоз, в школьном толчке да клеить мужиков в «Торнадо» юбкой, едва прикрывающей булки. – С ума сошёл?! – возмутилась старшеклассница, не ожидав подкола. – Чур меня чур! – Да как скажешь, – спокойно отмахнулся собеседник. – Где обещанные мне пирожки? – А где те, что ты взамен обещал? – Пардон, мадам! Мы их все съели. – Обжоры! – Ну так нас восемь человек в семье, – оправдался парень. – Плюс гости… Мама пекла, Русланка – тоже, Имир несколько больших пирогов с рыбой и мясом сообразил, и всё ушло на раз-два. Хорошо в родительские дни помянули? – На кладбище ходили, и всё. Гостей не было. – Ясно. Пойду куплю столовских кренделей, и будем поминать вместе. Чаю ещё принести? Сверстница согласно кивнула. Ибрагимов шустро подскочил, а через пару минут вернулся с подносом. На нём торчала тарелка с маковой булочкой, несколькими пирожками и два стакана дымящегося чая. Люба из рюкзака вытащила пакет со сдобой, что состряпала к родительским дням. – Жареные на сковороде? – Да. Я ж тебе говорила, что у меня духовка древняя как мамонт. – Помню-помню. – Он подвинулся поближе, скрипнув стулом. Люба ноздрями глубоко втянула лёгкий мускусный дух молодого разгорячённого вспотевшего тела, смешавшийся с ароматом вкусных терпких мужских духов. Щёки юноши пылали румянцем. – У вас физ-ра была? – Ага, эстафеты бегали на улице, а потом в баскетбол гоняли. – Сэро довольно прищурился. Чёрные глаза заблестели. Бедовая улыбка заиграла на его задиристом лице, обнажив ровные белые зубы. – А сейчас откуда сбежал? – С физики. Училка нудит. Сил нет, надоела! – Повеса оглядел собеседницу придирчивым взглядом: – Блузка тебе идёт. Хорошо перешили! Поспелова, не удержавшись, громко прыснула: – С твоим явлением в мой кружок, забытый Богом, неожиданно все стали чересчур хорошо шить! – Ах-ха-ха! Какую я шикарную пользу принёс в твой «Богом забытый кружок»! – Ещё бы! Ходило три человека, теперь целая толпа шатается. С чего бы это вдруг?! – Я тут не при чём, учти! – подняв указательный палец вверх, серьёзно заметил он. – И ничего плохого не сделал. Держался как мог! – Само собой! – ласково подколола сверстница хитро прищурившегося друга. Ибрагимов насчёт желания перешить вещи подруги своё слово выполнил. Придя первый раз аккурат после Пасхи, Сэро вызвал в ДДТ небывалый ажиотаж. Две единственные соратницы Поспеловой по кройке шитья потеряли дар речи и во все глаза, забыв о работе, таращились на него. Тихоня сочувственно наблюдала за ними и понимающе улыбалась. Сэро был неприлично красив по мужским меркам. Слишком хорош собой, слишком обаятелен, слишком заманчив. Приход Ибрагимова завсегдатаи ДДТ не упустили: из общего коридора то и дело выглядывали любопытные, следившие за каждым его шагом – и через пару посещений количество желающих учиться шитью увеличилось с трёх девочек до четырнадцати. Стоило отдать должное смутьяну: в швейном кружке он вёл себя на редкость спокойно и целомудренно, чем немало удивил Любу. Повесу интересовало только то, за чем он, собственно, и пришёл: снятие мерок, работа с тканью, построение выкроек, умение шить на электрической швейной машинке. Десятиклассник не стеснялся консультироваться с преподавателем, пожилой сухонькой женщиной, задавал вопросы по любому поводу и за четыре занятия распорол и ушил Любину блузку вдвое, сменил форму рукавов и воротника, украсив вдобавок последний крупными стразами-ромбами, переделал вытачки. Бывшая небесно-голубая блуза Александры Григорьевны замечательно села по фигуре, превратив девочку из несуразно одетого подростка в фею. Ибрагимов видел, что его заинтересованно рассматривают со всех сторон – он к непрошеному вниманию привык и ни капельки не смущался. Чёрные длинные пушистые ресницы на лукавых глазах невинно опускались и робкая детская улыбка обаятельно проступала на проказливой физиономии, едва брюнет ловил на себе чей-то нескромный жадный взгляд. – Такой милаха! – томно вздохнув, шепнула Любе одна из новеньких товарок по шитью. Поспелова припомнила все выходки «милахи», исполненные когда-либо на её глазах, да мысленно перекрестилась. – Рекомендую держаться на расстоянии, – посоветовала она самоуверенной товарке. – С чего это вдруг? – насупилась та. – Может плохо кончиться. Девушка недоверчиво смерила токсичным взглядом Любу, что посмела дать непрошеный совет, и отсела подальше. Тихоня грустно улыбнулась, вспомнив про Камиллу и Наташу. Выйдя с последнего шитья, оба подростка умудрились переругаться. Досталось даже Оглы, приехавшему к Сэро по делам и решившему составить им компанию. – Говорю тебе, что вариант неудачный! – надрывалась раскрасневшаяся Люба. – Из этой ткани такой фасон юбки будет смотреться по-идиотски! Тем более на мне! Я шью не первый год и знаю, в отличие от тебя, о чём говорю! – Ты даже не взялась за дело, а уже руки опустила! – спорил повеса. – Мне со стороны виднее! Кто из нас двоих модными вещами торгует, в конце концов?! Или тебе нравится в мамкиных бездонных манатках тонуть? – При чём здесь это?! – вспыхнула ещё больше школьница. – При том! – передразнил он приятельницу. – Какого хрена тогда ту парашу защищаешь?! – Это не параша, это юбка! – Будет юбкой, когда я её перешью. Люба поняла, что выдохлась и спорить бесполезно. – Илья, скажи ему! – Да, Илья, а ну-ка давай, скажи мне! – А я тут вообще причём?! – испугался Оглы, шедший позади и не желавший встревать в спор, но остаться нейтральным ему не удалось. Все трое перед выходными рассобачились вдрызг и, злые, без прощаний, разбежались в разные стороны. А сегодня как ни в чём ни бывало тихоня и цыган встретились в столовой да мило продолжили дружить безо всяких экивоков и оправданий. «Кажется, я стала вкуривать, как действительно стоит держать себя с Сэро, – иронично хмыкнула Люба, глядя на жующего ровесника. – Расту, однако!» – Вкусные, – похвалил Ибрагимов, надкусив новый пирожок. – Зря на себя наговорила. Сладкие. Тесто удачное и не жирное. Творог с изюмом я люблю! Слушай, а давай схомячим пирожки друг друга, сложив руки крест накрест? – Это как? – поморщилась Поспелова. – Вот так! – он подсунул Любе ко рту свой надкусанный пирожок, взял другой рукой девочку за левое запястье и притянул её еду к себе. – Видишь, руки перекрестились? Давай так есть! – Зачем?! Что за хрень?! – недоумевала она. – Типа помянем родню друг друга. – Впервые такую фигню слышу! Нормальные люди поминают без этого странного жеста! – Я и Ден так вчера делали. – Быть не может! – Не хочешь как хочешь. Мне твой пирожок вкуснее кажется… – Вот с этого и надо было начинать, хитрый ты жук! Он несладкий, с капустой… Ой, не смотри так! Блин, будто щас заскулишь… Ай, ну ладно, сдаюсь, давай! Словно ребёнок маленький! Мы выглядим со стороны придурками… – Да и пофиг! Люба, чуть наклонившись, протянула руку с пирожком ко рту Сэро, тот свою – ей. Конечности пересеклись и сплелись, плотно притянув тела школьников друг к другу. Ребята укусили еду и громко заржали. – Детский сад! – подавившись, зафыркала Люба. Она потянулась за стаканом чая, чтобы избавиться от кашля, и боковым зрением заметила Лёвочкину, застывшую в моменте на полушаге и таращившуюся на них из-за колонны широко выпученными шарами. Поспелова побелела, чувствуя, как кровь отливает от лица, а почва убегает из-под ног. Лёвочкина как вкопанная не моргая переводила шокированный взгляд с Ибрагимова на Поспелову, с Поспеловой – на Ибрагимова. Сэро не растерялся и, видя такой расклад, шустро нарушил наступившую тишину: – Чего зенки лупишь, дурилка? Из пещеры вылезла? Забыла, как люди выглядят? – Я просто… Э-э-э… – «Э-э-э»?!.. Бе-е-е-е! – грубо спародировал её цыган. – Мяукает она мне тут! Пшла вон отсюдова! Надька коряво развернулась и, склонив набок голову, поспешным шагом вылетела из помещения. – Бли-и-и-н! – вернув себе дар речи, взвизгнула Люба, подпрыгнув на месте. – Она нас видела! Видела! Мне конец!!! Ибрагимов встал, вышел из-за колонны, посмотрел в распахнутые двери столовой вслед Лёвочкиной, что улепётывала пулей прочь, затем спокойно воззрился на подругу, ставшую бледнее смерти. – Чего Редька сюда припёрлась, а?!.. Булку купить?.. Так купила бы и валила! Нет, надо свою любопытную гадкую рожу в зал за столб засунуть, чтобы конкретнее рассмотреть, кто там сидит и что жуёт! Ну что за тварь! – истерила Люба, трясясь от страха. – Теперь всем растранжирит! Всем!!! – Растранжирит, – согласился юноша. – Чего душу рвёшь? – Все же узнают!!! Весь мой класс! Ты что, не понимаешь?! – Понимаю, Любаня, – ровным тоном продолжил комментировать он. – Но рано или поздно местные всё равно бы узнали. В курсе уже твоя бывшая подружайка, как её там зовут… Мы и так слишком долго умудрялись прятать наши тёрки. Всё тайное однажды становится явным. – Я не хочу!!! – едва ли не плача, заголосила тихоня, мотая головой. Сэро подошёл к ней вплотную и бережно взял за плечи. – Чего не хочешь? Со мной общаться? – Нет, ты что?! – тут же пришла в чувства мечущаяся школьница. – Просто боюсь… – Чего? – Не знаю. – Она всхлипнула и уткнулась носом в его плечо. – Я всегда боюсь. – Чего сейчас боишься? Ну же, вишенка! – доверительно произнес юноша, поглаживая подругу по голове. – Твоей мамы здесь нет. Подбери слова к тому, что парит. Знаю, сложно, но постарайся! – Я боюсь… – Люба засопела, тяжело дыша и дрожа всем телом. – Что они меня затравят. Живьём сожрут! – Не затравят и не сожрут. Хватит трястись! Тебя никто не тронет. Любого, кто наедет на тебя или обидит, я лично в тубзике утоплю. Тихо, тихо! Оно того не стоит… Ну же, остынь, сестрёнка! Ибрагимов крепко прижал к себе трясущуюся от страха подругу и продолжил ласково гладить её по русым волосам до тех пор, пока девушка не успокоилась окончательно. ---------- Глава 8 Глава 8 Ученики элитного и успешного 10 «А», вальяжно развалившись на стульях в кабинете № 19, пустующем без деспотичной хозяйки, коротали время до оставшихся двух уроков. Одни резво списывали чужую домашку, другие страдали праздной болтовнёй. Актив класса, оккупировав самый центр кабинета, разбавлял вынужденное безделье обменом сплетен вперемешку с остротами в адрес друг друга. Виноградова безо всяких комплексов вытянулась вдоль, свесив роскошную каштановую гриву со спинки одного стула и положив стройные точёные ноги на спинку другого. Она, казалось, дремала, но прикрытые веки вздрагивали, едва модница слышала что-то интересное. Подол короткой юбки клёш скатился к основанию девичьих бёдер, от которых не мог оторвать своих блёкло-голубых глаз Сысоев Матвей, щурившийся, словно объевшийся сметаны кот. Рашель, усевшись задом на парту сбоку, сбросила туфли и болтала оголёнными ступнями прямо перед Степанченко. Шатен, небрежно развалившись, смело положил руку на её голую коленку, и, судя по беспечному поведению Ани, она была вовсе не против. Картавцев причёсывал недалёкими хохмами по свободным ушам Крюкова Миши и ещё нескольких пацанов, снисходительно терпевших бредовые фантазии Игната. Отщепенец на самом деле старался не для них, а для хорошенькой Близнюк, что обитала поблизости с подругами. Девчонки тихо перешёптывались о своём, сугубо женском, игнорируя напрочь дешёвые выкрутасы несостоятельного Юлькиного ухажёра. Исакова Алеся уселась подле трио Гончаренко – Уварова – Таран и красила длинные ногти чёрным лаком, невольно заставляя вдыхать вонь ацетона всех школьников вокруг. Бутенко улеглась на колени к Илютиной. Варвара любовно расчёсывала тёмно-русую шевелюру закадычной подружки. В конце кабинета у книжных шкафов позировала Селиверстова, любуясь на своё отражение в зеркале овальной формы, прикреплённом одним из отцов 10 «А» по распоряжению Валентины Борисовны. Красавица недавно остригла свои светлые волосы по плечи, возмутив таким святотатством большую половину класса. Ровесники оскорблялись столь громко и показательно, будто голубоглазая незабудка Вика обкорнала без спроса их космы вместо своих. Ленивая атмосфера поколебалась, когда в кабинет № 19, оглушительно брякнув дверью, вкатилась переполошенная Надька. Щуплая отличница подскочила рысью к центру класса, где сидели все заводилы, и, словно контуженная, вдруг замерла. Лёвочкина понимала, какую бомбу она вот-вот обрушит на ничего не подозревавших подростков, поэтому в голове спешно крутила, как бы выпендриться позвёзднее. Коллектив затих в невнятной паузе. Лёвочкина комично хлопала рыбьими глазами. Кто-то, не удержавшись, гнусно захихикал. Тимону первому надоело ждать с моря погоды. – Ну и рожа! Редиска, чё тужишься?! Просраться от недельного запора не удалось? Жопу в сортире надуло? Гадостное ржанье разрядило обстановку и испортило Надежде шанс козырнуть сенсацией. Вертлявая девчонка, превратившись в помидор со сраму, чуть ли не хныча, в попытке переорать глумливый хохот со всех сторон, заголосила на высоких нотах: – Там, в столовой, наша Поспелова Ибрагимова склеила! Смех местами оборвался. – Кто-кто?!.. Кого?! – всё ещё давясь со смеху, переспросили её в толпе, до конца не вкурив в услышанное. – Поспелова, говорю!.. Ржёте тут! – истошно выкрикнула обиженная отличница. – Жмётся с Ибрагимовым из 10 «Д»! Твоим бывшим парнем, Камилла! Все мигом прикусили языки. Повисшее безмолвие, казалось, заискрило от напряжения. Виноградова, растерявшая остатки былой нирваны, стала чернее грозовой тучи и, моментом взбодрившись, одним прыжком оказалась на ногах, обрушив с грохотом оба занимаемых стула. – Вот это да-а-а-а! – огорошенно просипела Уварова Ира, вращая глазами. – Сэро?! – взволнованно переспросила Анютка Рашель, быстро слезая с парты. Она испуганно поглядывала на ужаленную новостью подругу, отчётливо понимая, что сейчас творится у той на душе. – Надя, ты уверена?! Может, обгляделась? – Не обгляделась я! – Да ты гонишь, дура! – гаркнул засомневавшийся Жваник. – Кому впёрлась Поспелова, эта кладбищенская моль?!.. Что за гавно?! – Реально, хрень! Брехня собачья! Чушь! Бредятина! – Неслось роптание со всех сторон. – Редиска, ты бухнула?! – Аха-ха-ха-ха, точно! Бухнула!!! – Поспелова и Сэро?!.. Сэро, мать вашу?!.. Во даёт! – Ибрагимов сам-то о твоих глюках знает? – Тебя по роже за враки били?! Надя беспомощно закрутилась на месте, трезво увидев, наконец, свою истинную репутацию в глазах лидеров 10 «А», перед которыми она так долго приспешничала. Иллюзии рухнули. Обида защемила в горле, и униженной отличнице захотелось расплакаться навзрыд, чтобы перестало предательски щипать в глазах. – Брешешь ты, Лёвочкина! – ледяным тоном заговорила взявшая себя в руки Виноградова, видя поддержку класса. – Хочешь всех нас разыграть? Не удастся! Кишка тонка. Я тебе не верю! – И очень жаль, – вкрадчиво раздался ехидный голос позади. Камилла стремглав обернулась, словно ошпаренная. Юлиана Близнюк светилась от предвкушения, дождавшись наконец-то своего звёздного часа. Плечи её расправились, точёный подбородок заносчиво приподнялся. Десятиклассница и не пыталась спрятать стервозную улыбку, что, ликуя, играла на её хорошеньком лице. – Надя сказала правду, – с ядовитым наслаждением чеканила каждое слово она. – Поспелова действительно встречается с Сэро, дорогая ты наша! И очень, очень, о-о-о-очень давно! Близнюк выдержала многозначительную паузу, видя, как ошарашенный 10 «А» авторитетно внимает каждому её слову, и мстительно продолжила: – Сэро налип на нашу серую, угрюмую мышку-норушку ещё в сентябре, на той самой совмещённой химии, помнишь?.. Чуваказацепило , что Люба не повернулась, когда он её позвал. Не приколол школьную звезду такой игнор, слышишь? Тогдатвой мальчик заинтересовался недотрогой и подкатил. Перезнакомил её с братом и всей своей тусовкой, прикинь, ах-ха! Поспелова у близнецов даже в гостях побывала! Сэро сам встречал её перед школой, сам провожал до дому, пока ты, Виноградова, таскалась за ним, как половая тряпка, по-собачьи клянча его внимание… – Ты специально говоришь гадости, Юля! – вступилась за подругу Рашель, оборвав жестокий монолог. – Все бы давно заметили… – Так все и заметили, Анечка, пока ты и твоя дражайшая Камилла в глаза долбились! – язвительно расхохоталась Юлька, наслаждаясь минутой славы. – Катя их компашку словила, когда они в районе четвёртой школы гуляли перед Новым годом! Верно, Катюш? Лыткина, не ожидав, что так резко все стрелки переведут на неё, оробела перед полчищем жадных глаз и, беспомощно моргая густо намалёванными зенками, промямлила: – Да, я их видела у кладбища… – Прям их?! – требовательно гавкнула на неё взбешённая Камилла. – Ну да, – нерешительно прошепелявила Катерина, боясь поднять на Виноградову очи. – Там была Поспелова, оба близнеца, Коробкин со своей девчонкой, ещё пара чуваков, – опять взяла на себя инициативу Юля, видя трусость товарки, что была отнюдь не к месту. – Потом Катя расспросила Любу, и всё оказалось в реале. Так ведь, Катюня? – Так… – И ты Камилле ничего не сказала?! – неверяще молвила Рашель, шокированная такой выгодностью. – Улыбалась нам в лицо, притворялась, а сама держала нож за спиной?! – Я думала, Камилла знает, – несмело ляпнула в свою защиту Лыткина. Рыжая болтушка чувствовала себя полной дурой и не понимала, зачем лучшая подруга Близнюк вот так безобразно выдала её с потрохами, выставив перед одноклассниками последней предательницей. – Что-то не сходится! – неожиданно выдал Крюков Миша, до этого случая в подобных заварушках участия не принимавший. – Если Ибрагимов с сентября тусуется с Поспеловой, почему они прятались? Зачем ухаживать за девушкой инкогнито, не пойму, если она так тебе понравилась… – Значит, не нравится! – захлебнулась догадкой Варя, радостно подпрыгнув от озарения. – Сэро стрёмно с мымрой на людях светиться, вот он и… – Не ему стрёмно, – перебил Илютину Тимофей. – А ей. – Чо-о-о-о?!.. – Капчо, Илютина! Думалку включи, кобыла, мля! Ты представляешь своими ослиными мозгами, чтобы этому, мать вашу, цыгану бывало когда-либо стрёмно?!.. Шкерилась Поспелова, говорю! Я из неё лично это признание выбил! Варвара глупо заморгала и впервые в жизни не нашлась, что ответить. – Ты тоже знал? – ледяным тоном поинтересовалась Виноградова. – Знал, – равнодушно бросил Тимон, смело глядя ей в лицо и не скрывая насмешки в голосе. – Осенью поймал Поспелову и обоих Ибрагимовых. Они на чью-то тусовку пёрлись. Потом сталкивался с нею и Сэро, когда домой чесал… – Козёл ты, Тим! – прошипела Камилла, выгнувшись, словно гиена. – Мог и бы и рассказать! – Пошла ты! Курица ощипанная! – издевательски бросил Степанченко. – Я тебе не раз намекал! Не раз чётко давал понять, что ты – третий лишний, что место занято, но твоя тупая башка так и не додумалась проверить мои слова! Сама виновата! – Кстати, – молвила Нина Гончаренко, – этот Сэро в начале урока к нам в класс заглядывал! Поспелову, получается, искал?.. Вот чёрт! Камилла затряслась от ярости, словно яблоневый лист. Она уже осознала это и без комментария Нины, но произнесённая вслух чужая догадка поранила её сильнее ножа. Ребята 10 «А» удручённо молчали, потому что не могли найти подходящих слов. Внезапно Виноградова, до этого стоявшая столбом, выскочила из-за парты и, не помня себя, стрелой понеслась к двери. Сидевшие в кабинете девочки мигом, без слов, осознали, что к чему, и тоже, словно по команде, сорвались с мест. Школота, предчувствуя запах бойни и крови, рванула следом за брюнеткой. Загрохотали стулья, заскрежетали быстро отодвигаемые столы. Массивная входная дверь громыхнула. Подростки лезли в проход, будто чумные, не желая уступать друг другу места в предстоящем зрелище. Вслед за девочками поскакал и Картавцев, выпучив в экстазе рачьи лупетки. Видимо, решил, что цирк без него – не цирк. Жваник и Сысоев тоже намылились было стартануть, но Тимон их грубо остудил: – Стоять!!!.. Чё вы как бабы?!.. Сидите на жопе ровно! – … они руки переплели, типа на брудершафт, и давай есть булки друг у друга! – доносилась до оставшихся в кабинете трескотня захлёбывавшейся на ходу Редиски. Надька мельтешила под рукой у Камиллы, вновь чувствуя себя полезной: – Я думала, что они щас как засосутся и будут языками забирать друг у друга жрачку изо ртов… – Фу-у-у-у, извращуги!!! – раздался чей-то смачный вопль. – … они ещё сидели в столовой … если успеем … поймаем сучку Поспелову… Шум растворился вдали. Всё стихло. В кабинете № 19 остались Тимон и его команда, несколько мальчишек, Инна Таран да Исакова Алеся. – А ты чего не в теме? – полюбопытствовал Степанченко у неформалки. – Я тебе, что, на кретинку похожа?! – свысока прыснула Исакова. – В предстоящем Шапито участвовать не собираюсь! Лучше постою с краю, чем буду вариться в самой гуще дерьма. – Да уж! Дерьмо будет ещё какое! – согласился Тимофей и задумчиво вздохнул. Теперь Поспелова точно ушла навсегда из его рук. Бесповоротно и окончательно. *** Сэро ставил поднос с посудой на подоконник раздаточного окошка, когда из пустого тёмного коридора донёсся возбуждённый шум вперемешку с топотом десятков торопливых ног. – По нашу душу! – недовольно хмыкнул он и приготовился к потасовке. Люба, едва успев успокоиться, опять не на шутку перепугалась и интуитивно спряталась за спиной приятеля. Орава, спешившая хвостом за Виноградовой на разборки, не пролезла в дверной проход, благополучно в нём застряв. Повеса усмехнулся, видя, как чья-то рука, торчащая из коридорной темноты, лихорадочно дёргает и так болтавшийся на соплях шпингалет, чтобы распахнуть вторую половину двери. – Да свалите вы с дороги, уроды!!! – Камилла, грубо отшвырнув кого-то вбок, ворвалась в помещение разъярённой волчицей. Ибрагимов, видя летящую на него фурию, даже не шелохнулся, хотя играть в предстоящем спектакле ему не особо улыбалось. Хитровато-весёлое выражение его смышлёного лица сменилось на гадливо-брезгливое. Виноградова резко притормозила в паре шагов. Рассудок пробился сквозь безумие и вернул девочке осторожность. Столкнулись в молчании её жгучая разъедающая ненависть и его холодное небрежное равнодушие. Уверенная в своей женской правде, десятиклассница сверлила взглядом лицо своенравного парня, который поиграл с ней, публично унизил, а теперь вытер ноги об её девичью гордость своими закулисными играми. Но остудили Камиллин пыл не грехи красавчика, а его обидное, оскорбительное поведение здесь и сейчас. Юноша смотрел на неё так, будто она – пустое место и его совсем не колышет прошлое между ними. Брюнетка болезненно припомнила, как не раз тянулась к Ибрагимову за поцелуем, а он не спешил её им одаривать, как потакал её самоуверенности и дарил ложные надежды, как ускользал каждый раз из рук, едва она усиливала хватку. Обиженная старшеклассница застыла несмелой статуей, чувствуя, как слепая ярость капитулирует, уступая место малодушию. Сэро надоело играть в гляделки с растерявшейся девицей. Тоже ему, картина Репина! Он презрительно скривился, высокомерно приподнял бровь, чем дал понять несостоявшейся пассии, что раунд окончен. Его совести было плевать на Камиллины чувства. И Виноградова, будучи дамой неглупой, всё прекрасно поняла. Извинений она никогда не дождётся, а мстить нахалу опасно для своей же шкуры. Одного публичного унижения хватило по горло. Остальные зеваки, что бежали по коридору, приплясывая от возбуждения, потому что боялись прошляпить грязный концерт на чужих костях, уже вкатились по очереди вовнутрь и соорудили массовку в форме полукруга за спиной Камиллы. Едва Поспелова, набравшись духу, решилась показаться из-за спины Ибрагимова, воздух столовой насквозь пропитался праведной ненавистью. Школьники скучковались, будто по команде, единые в твёрдом намерении не дать уйти без оплеух виновнице случившегося шухера. Люба знала, с какой целью одноклассники прибежали вслед за Камиллой. Почему здесь торчала недалёкая Лёвочкина, которая в своей манере услужить поспешила слить брюнетке всё, что увидела, не думая о последствиях. Зачем здесь оказались Близнюк, Лыткина да остальные из четвёрки. По какой причине в первых рядах застолбились Илютина и Бутенко. Виноградову 10 «А» любил. Её поддерживали. Ей сочувствовали. С ней хотели дружить. Виноградова имела авторитет и влияние в родном коллективе. А кто такая для 10 «А» Поспелова? Ненавидимый всеми изгой, странная, непонятная отщепенка, от которой подростки брезгливо стремились держаться подальше да избегали под любым благовидным предлогом во имя собственной репутации. Люба набралась смелости и открыто посмотрела на Камиллу. Воздух, казалось, заледенел от лютой злобы, расплескавшейся смердящим фонтаном. Тихоня уловила без слов, одним сердцем, что всё то малое, что осталось между нею и Виноградовой хорошего: добрые воспоминания, поверхностные приятельские отношения, нейтралитет – разорвано в клочья и сожжено без права на помилование. Камилла проявила в гримасе всю накопленную затаённую ревнивую неприязнь, которую тихо испытывала годами по отношению к скромной нелюдимой ровеснице. Все недоговорки, что были между ними, оказались сказаны на ровном месте лишь эмоциями: убийственными, первобытными. Будущее девочек – неистребимая глубокая вражда, неподдельная в своём осатаневшем коварстве. Поспелова, белая, словно простыня, не испытывала по отношению к бывшей подруге никаких эмоций. В душе её царил штиль, спокойный и безмятежный. Пустота. Звенящая равнодушная пустота. Ей нечего было сказать Виноградовой: ни дурного, ни злого, ни худого – и оправдываться тоже желания не было. Полная отрешённость. На красивом лице вдруг мелькнуло что-то звериное – казалось, Камилла вот-вот кинется рвать сверстнице когтями лицо. Но Люба на уровне чутья верила, что этого не случится. Сэро не даст. И точно – Ибрагимов вытянул вбок правую руку, прикрывая и одновременно отстраняя подругу от стрёмных одноклассников, сделал небольшой шаг вперёд. Надменное выражение лица ученика 10 «Д» сменилось на угрожающе-агрессивное. Алчная решимость старшаков затихла, как только каждый почуял боевой настрой цыгана – небезопасный и чреватый последствиями. Напряжённая поза школьного заводилы, готового к атаке, его безбашенная хулиганская мордаха махом охладили весь их пыл. Толпа застыла в оцепенении и глупо захлопала глазами, не зная, с чего начать. Ребята не могли вспомнить, зачем они так рьяно сюда неслись, что им вообще было нужно. Школьники, переминаясь с ноги на ногу, таращились на Сэро и, ловя его цепкий тяжёлый взгляд, не обещавший ничего хорошего, робко оглядывались по сторонам, притворяясь заблудшими паломниками. Прискакавшие понимали, что на любой подлый комментарий или бравадную насмешку в сторону Любы прилетит ответка настолько безжалостная, что на ногах устоять навряд ли получится. Дурная слава Ибрагимова Сэро говорила сама за себя. Связаться с повесой из 10 «Д» – дело гиблое, рискованное, попахивавшее самоубийством. Брюнет самаритянством не болел, ошибок не прощал, амнистий не выписывал. Цыган торчал на короткой ноге с отпетым хулиганьём седьмой школы: местными забияками, задирами и драчунами – со всеми теми оболтусами, про кого в народе обычно говорят «без царя в голове». Он только знак подаст – сразу забудешь про хорошее житьё-бытьё да окажешься на грани выживания как в стенах школы, так и за её пределами. Ибрагимов, прозорливо оглядев 10 «А», решил, что тухлый концерт пора заканчивать. – Ты что-то хотела? – нарушив тяжёлое молчание, задиристо бросил он в лицо Виноградовой, словно плевок. Та в ответ не издала ни звука, будто язык проглотила. Не получив ответа от бывшей пассии, повеса опять бесцеремонно оглядел собравшихся и язвительно фыркнул. – Чё припёрлись, обезьяны?!.. Халявную колбасу здесь не раздают! Чего надо от меня и Любы? Школота нервно дёрнулась, едва молодой человек пошевелился – всего лишь руки в карманы спортивных штанов засунул. Сэро позабавила такая постыдная трусливость. – Молчат остолопы… – Наигранно вздохнул юноша. – Ау, шизоиды!!!.. Чего прискакали?!.. Вас кто-нибудь звал?!.. Полукруг, стыдливо пряча глаза, продолжал притворяться немым. Кто-то осознал позорную нелепость своего нахождения в столовой и конфузливо попятился задом к выходу. – Что надобно вам, повторяю, весёлые люди с баяном?!.. Поглазеть захотелось на меня и мою подругу? – картинно недоумевал юноша, артистично приподняв плечи в вопросительной позе. – Давно не видели ни меня, ни свою одноклассницу, придурошные? Столовку с музеем перепутали? Никто так и не заговорил. Поспелова смотрела на своих товарищей и изумлялась, что, оказывается, эти заносчивые задиралы могут с тупым прикидом глотать язвительные насмешки и не давиться, если стебётся человек в разы сильнее их самих. – Слышишь что-нибудь? – чуть повернувшись назад, обратился повеса к Любе. Девочка отрицательно покачала головой. – И я нет. Эй ты, мурло пучеглазое! – обратился он к Картавцеву. – Что ваше стадо баранов здесь потеряло? Игнат со страху уменьшился в размерах, но кое-как проблеял: – Мы это… – Что?! – Ну, э-э-э-э… – Фу, гунявый!.. Заткнись, чувырла, и больше ни слова! – Сэро показательно поморщился от омерзения. – Козьи морды, вы языки проглотили? Или между вашими ушами в пустой черепной коробке ветер загулялся? Нарушить молчание так никто из присутствовавших и не осмелился. Ибрагимов, удручённо вздохнув, громко, с презрением, хмыкнул. – Ну и ряхи! На такие посмотришь – повеситься захочется. Пойдём отсюда, Люба! Покурим, пока тоска не заела от вида этих каракатиц. Как ты с такими страхолюдами, блин, учишься?! Парень взял Поспелову за руку и повёл к выходу. Кучка 10 «А» бесшумно расступилась. – Сэро!!! – послышался надрывный крик им вслед, когда они уже почти вышли вон. – Чё надо?! – вальяжно обернулся он, предусмотрительно пропустив Любу вперёд, за дверь. – Зачем ты меня опозорил?! – Камилла, не выдержав напряжения, свалившегося на неё грузным комом за последний час, спустила тормоза, дав волю эмоциям. – Ты сама себя опозорила, – безучастно ответил повеса. – По сторонам посмотри! Давай-давай, не ленись! Ну?!.. Видишь балаган, что ты собрала и сюда притащила? Твоих рук дело? Так и расхлёбывай сама! Эй, бакланы убогие, дайте своей однокашке грошей за представление! Зря старалась, что ли?.. Идём, Люба. Грянул звонок с урока, разрушив невидимые чары от случившейся сцены. Ученики 10 «А» только и успели моргнуть, как Ибрагимов и Поспелова, нырнув в пустой коридор, растворились в его мутной темноте. ---------- Глава 9 Глава 9 Подростки зашли за угол. Встали напротив друг друга. С момента выхода из столовой оба не проронили ни слова. Сэро достал из рюкзака пачку сигарет, зажигалку и прикурил. Люба, пребывавшая в потрясении от событий, свалившихся обухом на её русую голову, оглядывалась, чувствуя себя не в своей тарелке. Она ещё ни разу не бывала на укромной поляне позади школьного туалета. Здесь из девочек крайне редко кто курил, потому что точка принадлежала мальчикам. Парни на своей территории зазевавшихся дам не приветствовали. Шумел тополь. Зелёная молодая осока гуляла под порывами майского ветра, укрытая от солнца тенью дерева. Задняя стена сортира была измазана отпечатками мужской обуви, а ещё исписана пацанскими фразами типа «мама анархия» да «волк мне брат». Некоторые отпечатки были у основания крыши. Тихоня поморщилась. Она не представляла, как можно было умудриться допрыгнуть до самого верха. Кучу битых кирпичей в сторонке инициативные парни разобрали и сляпали из неё что-то вроде седалища под задницы. – Мля, я в шоке с того, что сейчас было! – резко заговорил Сэро, выпустив струю дыма. – Ну и обезьяны! Мда-а-а!.. Как ты с этими дикарями учишься? Люба подняла на него глаза. Пожала плечами. – Они просто дружные. Решили заступиться за Камиллу, наверное. Думают, что я тебя у неё украла. – Украла?!.. Я что, по-ихнему, на безделушку похож?! Хрень собачья! Тупые бабы. – Ибрагимов удручённо почесал затылок. – Какие, в жопу, дружные?! Стадо безмозглое и тупое! Придурки, не отдающие себе отчёта! А если бы меня там не было? Бить бы тебя полезли всем скопом прямо в столовой, сослепу, не разобравшись?! Вообще берегов не знают! Поспелова грустно отвернулась, делая вид, что разглядывает дерево. – Такого отребья я ещё не видал! – продолжал изумляться Сэро. – Хвалёный 10 «А», блин! Шакалы! Грош цена вашей грёбаной хвалёности! Девочка опять ничего не ответила. Сэро докурил сигарету, достал другую, затянулся и стал напрямую разглядывать приятельницу. Тихоня не оправилась от шока. Она сжалась, опустила плечи, повесила голову набок, обхватила руками грудную клетку и задумчиво покачивалась из стороны в сторону. Угрюмая маска нелюдимой одиночки спала, выставив наружу нежную хрупкость. Впервые за всё время общения Сэро увидел приятельницу по-настоящему беззащитной. «Как ягнёнок!» – покачал головой парень, и его вдруг осенило. Брюнет раньше считал, что Люба пуленепробиваемая. Когда-то ему казалось, что тихоня лжёт и притворяется, дабы нагнуть его на доверии. Затем он решил, что девочка труслива, боится предков и тупо не способна на нечто большее. Потом, понаблюдав за Александрой Григорьевной, молодой человек сделал вывод, что сверстница не лжёт и не трусит, а тупо брезгует их отношениями, поэтому вечно ссытся и ныкается. Ибрагимов нахмурился. Какие недалёкие, опрометчивые выводы! Люба не брезгует. И не привередничает. Ничего не придумывает. Она просто боится. Всего. Везде и всегда. «В Краснодаре ли, у Паши, в компашке или со мной наедине – ты казалась другой. Не такой, как в школе. А я не вкуривал. Думал, что за театр. Оказывается, потому что вокруг тебя были посторонние люди. Не просто незнакомые, а совсем-совсем чужие. Мои дружбаны, сестра и брат узнали тебя с нуля, Краснодар тоже принял с чистого листа. А здесь, в этом мелком городишке, где ты выросла среди кучи вонючих назойливых бабок, в хреновой школе, где приходилось учиться среди элитного стада одноклассников-обрыганов, тыбоялась по-настоящему , и в этом была вся твоя правда. Сколько раз я прикалывался с тебя, цеплял, не считался, грубил… Куда смотрел? Молчаливая недотрога, ага! Такой путь ты выбрала, чтобы выжить в конченом «А» классе». Впервые за всё прожитое на Кубани время отпетому проказнику Сэро вдруг по-настоящему стало стыдно. На поляну подтягивались другие мальчики из старшего звена, подходили к Ибрагимову, обнимались, здоровались. Вопросы, шутки, смех – и ненароком осторожное разглядывание никому не знакомой девахи. Люба краснела, пряча смущённый взор от любопытных и стыдясь присутствовать там, где ей было не место. Парни знали, что Сэро сюда, в чисто пацанскую зону, ни одну девочку раньше не приводил и просто так не привёл бы. Они наблюдали, как он отодвинул Поспелову вбок, чтобы на неё не летел чужой сигаретный дым, забрал у приятельницы ранец и повесил себе на плечо. – Чё ты задом к девушке встал, дурачок?! – наехал повеса на одного из пацанов. – Веди себя прилично! – Пардон, мадам… – Мадмуазель! – рявкнул Ибрагимов. Старшак конфузливо рассмеялся, стараясь сохранить лицо. Что-то новенькое. Серьёзно и уважительно. Курившие догадливо переглянулись и ещё больше стали изучать тихоню, не особо скрывая интерес к её персоне. Поспелова почувствовала себя голой и принялась густо краснеть. – Сэро, я пойду, пожалуй. – Куда? – В свой туалет. – Зачем? – насторожился он. – Ты в своём уме, блин?! – Девочка стала краше варёного рака. – Понял-понял! – Брюнет наклонился к Любиному лицу и полушёпотом произнёс: – Расслабься, я просто переживаю после столовой. Щас докурю и подожду поблизости, с пацанвой погутарю. В течение пяти минут не выйдешь – завалюсь с разборками в толчок. И мне похрен! Потом доведу до кабинета и останусь рядом. Мало ли! Зайдёшь по звонку. Если не будет училки – ждём, пока не явится, снаружи. Что у вас щас? – Черчение. – Отстой! После? – Биология. – Ну её в жопу! Прогуляешь. – Вот так запросто?! Без справки? Ни за что! Что за палево? Подозрительно тихо. Люба отвлеклась от пререканий с приятелем и огляделась. Пацаны внимательно следили за их разговором и ловили каждое слово. Сэро тоже заметил, посмотрел опять на Любу – хитро, ласково – и по-приятельски подмигнул. Старшеклассники переглянулись и одобрительно расхохотались. Щеки Поспеловой заалели буйным маковым цветом. В насмешливых прозорливых чёрных глазах Ибрагимова она прочитала короткий и весьма простой посыл: «Поздно, Люба! Назад дороги нет. Пора выплыть из тени». «Ты прав. Как всегда. Поздняк метаться», – тихоня обречённо вздохнула, не готовая к переменам, что без предупреждения накрыли её с головой в прекрасный майский денёк, не оставляя времени на раздумья да подготовку. *** На черчении в 10 «А» впервые было тихо. Никто не хотел разбрасывать зажжённые спички, играть в карты, малевать глаза, плевать на пол или бросаться бумажками. Учитель, ошеломлённый безмолвием, даже поверил в себя. Мужчина от удивления не находил покоя: то вставал и топтался у доски, то садился на место и елозил на нём, будто от приступа чесотки. Причина тишины, конечно, была в Поспеловой, что исподтишка, по мнению участливых ребят, увела крутого парня у всеобщей любимицы Виноградовой. 10-му «А» не хватило двадцати минут перемены, чтобы обмусолить сенсацию, оправиться от шока, и теперь в кабинете только и слышались нетерпеливый скрежет карандашей о тетрадные листы да быстрое перешёптывание. За перемену одноклассники выжали из Лыткиной всё, что она знала об отношениях близнецов и тихони. Картавцев, захлёбываясь слюной, рассказал страждущим, как Имир подкатил на велике к отщепенке среди бела дня прямо на его глазах, не забыв, само собой, приврать да приукрасить в свою пользу. Школьники охали, ахали, оскорблялись, всплёскивали руками для пущего трагизма. Кто-то не верил. Кто-то исподтишка, не от большого ума, посмеивался над Виноградовой. Кто-то крыл последними словами Любу, потому что на большее способен не был. Камилла после устроенной сцены в столовой поражала всех ледяным спокойствием. Брюнетка не плакала, как ожидалось в её случае. Она упорно молчала, стиснув челюсть, и не отвечала даже взглядом ни на сочувственные вздохи, ни на пронырливые вопросики. Обескровленное лицо её выражало железобетонную упёртость. Когда Поспелова по звонку вошла, все затихли и уставились на неё, будто на редкое ископаемое. Люба молча села на место. Она специально не стала смотреть по сторонам во имя сохранения последних нервных клеток. Лишь раз непроизвольно подняла глаза на Сысоева Матвея, усевшегося напротив, – её тут же обдало животной ненавистью, и она поспешила отвернуться. Люба поняла, что всех шокировала. Её обсуждали. Её поливали грязью и громко ненавидели. Понятно, почему: по мнению подростков, тихоня заняла место, которое не должна была занимать. Она прыгнула выше крыши – туда, куда взбираться ей никто не разрешал. Не её уровня лакомый кусок, понимаете ли. «Обидно, унизительно. Хотя в первый раз, что ли… Да ну их! Невелика потеря!» – отмахнулась девочка и продолжила наблюдать за малохольным педагогом. Комфортнее всех чувствовала себя Юлиана Близнюк. Она буквально купалась в лучах славы. Десятиклассница величественно посматривала по сторонам, наслаждаясь шухером, к масштабам которого самолично приложила руку, да по-королевски, с лицом знатока, отпускала редкие комментарии. Виноградова уничтожена, что остальным послужит прекрасным уроком. Никто теперь не посмеет вякнуть, что Юлька – подстилка и дешёвка. Никто больше не покусится учить её уму-разуму в вопросах личной жизни. Дверь распахнулась, да так, будто тот, кто открывал, хотел её вырвать с корнем. В кабинет бесцеремонно заглянул Ибрагимов, нагло оглядел класс, довольно усмехнулся. – Здрасьте, извините, пожалуйста! – вальяжно выдал он, засунув руки в карманы да опёршись о дверной косяк. – Там Поспелову Любу к директору вызывают с вещами! 10 «А» застыл, не доверяя своим очам. Передние парты обернулись к девочке. Рашель сочувственно схватила за руку посиневшую Камиллу. Люба, покрывшись холодным потом, растерялась, понимая, что директор тут в который раз не при чём. Провоцировать класс на ещё большие грязные пересуды ей после пережитого хотелось сейчас меньше всего. – Поспелову? Почему это? Что случилось? – засуетился преподаватель, у которого на уроках ученики обыкновенно выходили вон, плюя на его разрешение. Вместе с брюнетом в кабинет засунулось ещё несколько парней, незнакомых тихоне. Разнузданные их физиономии говорили сами за себя. – С мальчиками за туалетом курит эта плохая девочка! – сострил кто-то из пришедших. – Наказать её надо! За дверью весело заржали. Повеса улыбнулся. – Щас ей у директора ата-та по попе сделают! – Из прохода выставилась хулиганья мордаха Кеши Гнутова, заводилы из 11 «Б». – Да, Сэро? Сэро одобрительно хмыкнул. – Люба, чего сидим?! – обратился он к подруге. – Давай собирайся! Директор ждёт. Шальная компания плутовски захихикала. Поспелова встала, чувствуя себя словно под прицелом тысячи снайперских винтовок, начала собирать вещи. – Что-то мне подсказывает, – засуетился учитель, – что ты, Сэро, обманываешь меня! – Я?! – картинно оскорбился тот. – Никогда, Ваше Благородие! – Точно? – Сама честность! – комично открестился юноша. – Наговариваете, дядя! Чуваки, разве я обманываю? – Конечно, нет, братан! Ни в коем случае! Ты не такой! Ваще лучший! Конфетка, а не пацан! – завопила хором пришедшая поддержка. Часть 10 «А» не удержалась и одобрительно рассмеялась. – Ну не знаю, – продолжил метаться чертёжник. – И куда вы пойдёте? – К директору, сказали же! – бесцеремонно огрызнулся один из пацанов. – Ногу с тормоза уберите! Кто-то из одноклассников опять прыснул. Малохольный педагог глупо заморгал, неуверенно таращась по сторонам. Мальчики в дверном проёме расступились, и в кабинет шагнул Имир. Он нашёл взглядом Поспелову, улыбнулся, подмигнул ей. Люба поняла, что отличник всё знает. У чертёжника отпали нелепые вопросы – авторитетное присутствие Имира не позволяло их задавать. Девочка, двигаясь по-над стенкой, осторожно переступила через валявшиеся на полу рюкзаки, подошла к выходу. Имир протянул руку – Люба доверительно подала ему свою. Парень приобнял дорогую ему девочку за талию и галантно вывел вон. – Досвидульки! – напоследок проорала педагогу шальная компания и с грохотом захлопнула дверь. ---------- Глава 10 Глава 10 Солнечные зайчики играли на поверхности мутно-зелёной воды, оживляя заболоченное нутро ленивого Ерика. Подростки улеглись на густой траве прямо у края берега, низким обрывом уходившего в воду. Сверху нависла огромная старая плакучая ива. Дремучие кручёные ветви её укрывали парочку от случайных свидетелей, словно шатёр. Высокая осока и камыш делали крошечную полянку невидимой и укромной, что и было надобно её постоянному завсегдатаю. – Хорошая нычка! – одобрительно воскликнула Люба. – Как ты умудрился её найти? – Лет в двенадцать, по-моему, вдоль берега лазил после уроков, головастиков ловил и случайно наткнулся, – беспечно ответил Имир, прижав к себе девочку покрепче. – Ты головастиков ловил?! – удивилась ровесница, оторвав голову от его плеча и приподнявшись на локте. – Фу, гадость! Они же склизлые и вонючие! – Не помню, чтобы они воняли. Доставали с пацанами сачком из реки и складывали в банку с водой. Интересно было на них вблизи посмотреть, дотронуться, на руках подержать. Особенно я радовался тем, что уже ноги отрастили и хвосты не отбросили. Такие для экспериментов были бесценными экземплярами! – Еще скажи, что ты лягушек разделывал! – возмутилась тихоня. – Разделывал, конечно, – сознался юноша. – Мерзость! Зачем? – Хотел внутренности посмотреть. Домашнюю птицу резала? – Ну да. А ты? – Тоже потрошил много раз. Видела внутрянку свиней, коз? – Нет, только мясо делила. Брюхом свиней родители занимались всегда. – Я и у парнокопытных органы вскрывал. Рыбье пузо разглядывал. Нутрий, кролей потрошил. А у лягушек не видел. Вот и ловил их, а потом – ножом. Поспелова села. Имир приподнялся на локтях вслед за ней и замолчал в ожидании. – Сколько потрошила, ни капли не испытывала желания поизучать их внутрянку! Старалась всегда закончить побыстрей, избавиться. Тебя совсем не смущает смотреть на смерть животных, их кишки, кровь? – подавленно произнесла Люба, повернувшись к приятелю. – Нет. Либо я прикончу ту же утку, перепёлку с куропаткой да накормлю семью, либо из-за моей жалости весь дом останется без еды. Чего так нахмурилась? – Всё равно безбожно убивать животных! – Согласен. Безбожно. Ради забавы и без причины лишать жизни неправильно. Подло стрелять в собаку в упор из ружья только потому, что она одряхлела. Или – в уток, тупо из желания отточить снайперские навыки. Но, Люба, домашнюю живность мы выращиваем ради еды. И я, и Сэро, и отец рубим головы птице быстро, одним движением. А свинье нож в сердце загонять умеем одним точным ударом, чтобы скотина не мучилась. – Это понятно! Но всё равно считаю, что животные помирать не должны. Девочка тоскливо уставилась на грязное течение Ерика. Имир удручённо вздохнул, рывком сел и приобнял Поспелову. – Все когда-нибудь помирают. О таких вещах перестаёшь думать, если несколько дней подряд толком ничего не жевал, если пустой желудок больно урчит, а рот исходится слюной от одной мысли про еду. Когда-нибудь, хоть разочек, была по-настоящему голодной? Когда в хате есть совсем нечего и еду достать неоткуда? Тихоня широко распахнула глаза. Вопрос поставил её в тупик. – Нет… Цыган снисходительно улыбнулся. – Вот поэтому так много и рассуждаешь. – А ты бывал? – Бывал. Когда мама была беременна Ярошем. На последних сроках она не вылазила из больницы, потому что много нервничала. Малой родился раньше положенного, крикливым очень, болел вечно, покою маме вообще не давал. Ей было не до нас. Отец пахал за троих и дома почти не появлялся. От усталости с ног валился. У него на нас улыбки не хватало, не то чтобы еды приготовить. Тогда-то Русланка и начала кашеварить по-крупному! Стряпала она в те времена отвратно, но семья была рада и этому. Пофиг, что сестра крупу не промыла, пересолила или еду нахрен сожгла – жевали молча. Потом на Кубань переехали. Потерялся контейнер с вещами и деньгами. Опять задница накрыла! Я давно, Люба, не рассуждаю, когда надо отрубить голову курице или разделать гуся. Надо – значит, надо. Делай молча. Отличник примирительно улыбнулся и нежно поцеловал её в лоб, затем в губы. Девушка послушно ответила, но, когда он повторно потянулся за поцелуем, аккуратно увернулась. – Чего?.. – Ничего. Думаешь, что я неженка заевшаяся? – Нет, конечно! Ты же выросла здесь, на земле, среди хозяйств и огородов, в отличие от меня, городского. И я уверен, ты в курсе, что студенты-медики препарируют животных. Благодаря этим навыкам будущие ветеринары и хирурги хорошо выполняют потом свою сложную и важную работу. Внутренностей жаб и змей ты и в учебнике биологии нагляделась, так что они тебе не в диковинку. Ты сейчас, Люба, слишком сильно грузишься, наверное, потому что тебя парит сама смерть? Поспелова вздрогнула. Имир глядел на неё спокойно, понимающе. – Просто всё время кажется, что смерть где-то рядом. Папа много раз рубил головы курам и уткам, но пугать меня это не перестало. До сих пор прячусь и затыкаю плотно уши, когда он несёт к бревну истошно орущую птицу. Потом ощипываю, потрошу, готовлю обед – и никогда не ем. Не могу. В супах даже юшку не пробую. Плохо мне. Чувствую себя причастной. Убийцей. С детства разделываю – и сама себя ненавижу. В жизнь бы намеренно, как ты, беззащитную лягушку не разрезала! Она же маленькая, живая и ни в чём не виновата! Особенно в том, что попалась тебе в руки. Это нечестно по отношению к малютке! Ибрагимов терпеливо молчал в ожидании, чувствуя, что Любу сейчас опять прорвёт на личное. – Почему взрослые всегда к маленьким такие жестокие?! – затосковала она. – Маме, когда сестру вылечить пыталась, никто не помог! Только подарки врачи брали, а ни фига не помогли! Разве это честно? Почему так?! Если бы хоть кто-нибудь постарался, сестра была бы жива! – Люба, сестра родилась и умерла за несколько лет до твоего рождения. – Брюнет аккуратно прервал болезненный монолог, ласково взял подругу за руку, утешающе погладил по спине. – Всё это к тебе не имеет ровным счётом никакого отношения, а ты варишься в этом так глубоко и настойчиво, будто лично своим присутствием несчастного ребёнка жизни лишила! Ты не при чём. Это не твоя история, пойми. – А чья же?! – огрызнулась расстроенная сверстница. – Твоей мамы, – спокойно продолжил Имир, пропустив мимо ушей грубость. – Это Александра Григорьевна мучается от вины и никак не хочет прощаться с прошлым. Это она уцепилась за боль, как за самое ценное, что было в её жизни, да разбрасывает свой мучительный ад на всю семью, чтобы в одиночку не так жутко было. Сколько уже лет-то прошло? Около двадцати? А всё та же пластинка играет! Умереть была судьба Лены, не твоя. Ты, Люба, родилась позже. И не имеешь к этой истории никакого отношения. Всё, что ты мне столько раз рассказывала, это, опять же, не твоё: не твои чувства, не твоя боль, не твоя вина и не твоё сожаление. Этопринадлежит маме. Не при чём ни твоя жизнь, ни самоправо на неё. Понятно? Знаю, звучит цинично, но будь добра, эту горькую семейную драму оставь своей матери. Отдели уже себя от Александры Григорьевны ради своего же хорошего самочувствия. Поспелова нерешительно заёрзала. Позиция парня её отрезвила, будто оторвала от внутренностей что-то приросшее накрепко. Как относиться к услышанному, она пока не знала, хотя чувствовала, что в его словах есть что-то непривычное, но ценное. Имир поощрительно усмехнулся. – А то, когда мы вместе, только и слышу, что о Лене, светлая ей память! Лена да Лена… Я когда-нибудь узнаю хоть какую-нибудь историю о красивой девушке Любе? – Отличник обеими руками обнял её лицо и с удовольствием чмокнул в обе щёки. – Расслабься, детка! Всё хорошо! Здесь только ты да я. Ну же! Люба нехотя рассмеялась. Они снова плюхнулись на постеленную поверх травы ветровку цыгана и принялись целоваться. – Вот так лучше! – одобрительно улыбнулся брюнет, нависнув над подругой, блаженно распластавшейся на ветровке. – А то киснешь и киснешь. Опытами над лягушками меня попрекаешь, хотя это было при царе Горохе! Мне тогда, к слову, Боженька ещё ума не отсыпал. Ущербный я по малолетству был… – Ой-ой, скромняга! – пошутила девочка, развеселившись с его самоиронии. – Не обращай внимания. Просто сама с собой не справляюсь последние три дня, с тех пор как в столовой попалась… Кстати! Сэро, блин, может прекратить отлавливать меня на каждом углу, едва звонок затеребонькает, да волочить в кучу своих приятелей? Я их имена запоминать не успеваю! По коридору ли чешу, в столовой ем – пофигу! Орёт, хватает и тащит! Кажется, что он меня пасёт. – Не кажется. Брат переживает. Я – тоже. Мы не ожидали, что девки в твоём классе с головой не дружат. Сэро испугался, когда в столовку чумная шобла набежала. Теперь пасёт твою безопасность, как и я. До конца четверти осталось чуть больше недели. Домой без нас одна не ходи, хорошо? И, если будет хоть какой-нибудь шорох в твою сторону, сразу жалуйся. Не молчи! Обещаешь никого больше не покрывать, как раньше? – Имир, – нахмурилась тихоня. – Ты думаешь, что я слабая? – Никогда не считал тебя слабой. Наоборот: видел и вижу, что ты очень сильный человек и со многими трудностями умеешь справляться сама. Но с бестолковым бабьём в одиночку справиться сложно даже мужику. Почему ты никогда не жаловалась нам на гнилое отношение? Поспелова спрятала взгляд и поджала губы. Честный рассказ, что в 10 «А» ей не было житья с начала средней школы, равнялся для неё признанию в трусливой тщедушности. – Нет никакого гнилого отношения. Одноклассники просто меня не любят. И всё. Не нравлюсь я им. Бывает. – Девушка обречённо вздохнула. – Зато теперь чересчур нравлюсь! Не знаю, блин, куда залезть от непрошеного внимания! – Ах-ха-ха-хах! – Тебе, блин, «ха-ха», а мне стрёмно! Мы вчера, когда уселись на лавочке книжку читать… – Ну? – Ты меня по-дружески обнял, а я думала, что сгорю заживо за перемену, – все пялились, все! – Утрируешь, родная, – мягко поспорил ровесник. Люба знала, что не утрирует. Всем шлявшимся мимо было реально интересно, кого же неприступный красавец так бережно обнимает за талию. Её разглядывали, её обсуждали, на неё косились, оценивали внешность и прикид. Старшее звено вдруг обнаружило Поспелову в поле своего зрения и вовсю сгорало от любопытства. Подобная атмосфера царила теперь вокруг неё на каждой перемене. Хулиганы Сапихин и Молчунов, попав в одну компанию с Любой, не знали, куда спрятать свои пристыженные физиономии от настырного взора десятиклассницы, помнившей наизусть их приставания в коридорах. Девочка раздумывала, что больше парней напрягало: возможная осведомлённость Ибрагимовых об их шалостях или её отношения с близнецами – но чувствовала теперь себя спокойно и безопасно. Сливать хулиганов братьям школьница не видела никакого смысла. Лишние разборки ей были ни к чему. 10 «А», пережив спонтанное событие, потихоньку адаптировался к новой роли отщепенки в старшем звене. Некоторые начали первые здороваться и делать неуклюжие попытки сблизиться. Часть ребят демонстративно сторонилась. Тимон осторожно косился. Его прихвостни и ближний круг Виноградовой – открыто ненавидели. Сама Камилла делала вид, что Люба – пустое место, ничего для неё не значившее, и вела себя как обычно. Девочка решилась доверить Имиру болезненную предысторию своих отношений со жгучей брюнеткой, дабы он понял, что конфликт начался не три дня назад и вовсе не с Сэро. До этого тихоня ни с кем не делилась обидами и претензиями к Камилле. Говорить было сложно и стыдно, но держать в себе плохие воспоминания больше не хотелось. Имир внимательно слушал подругу и прижимал её к себе ещё крепче. Гибкие ветви плакучей ивы над ними перешептывались с молодым майским ветром. – Она будет тебе мстить, – спокойно констатировал умник, когда она закончила повествование. – Думаешь? – Уверен. Знавал категорию товарищей, как твоя Виноградова. Будь осторожна. Она будет искать пути выцепить тебя одну в безлюдном месте, без свидетелей. Если почувствуешь хоть какое-то поползновение в свою сторону, предупреди. – Башку ей оторвёшь своими руками? – Школьница улыбнулась, представив, как степенный, воспитанный отличник агрессивно размахивает кулаками, словно пьянчуга на воскресном рынке. – Почему сразу своими? У меня и чужие найдутся. – Цыган наклонился и нежно поцеловал её в белоснежный лоб. – Не твоя вина, что Сэро крепко вошёл в роль непотопляемого Казановы, – но ты нечаянно попала в замес и теперь разгребаешь. Заигрался брат, но это не значит, что Виноградова тебе спустит. – Вы вообще-то оба популярны! Ко мне девочки в туалете внаглую подходят: «Встречаешься с одним Ибрагимовым или с другим?» Говорю: «Просто дружу». Не верят! Смотрят въедливо и с усмешкой отходят! Знаешь, что Вера услышала? Что я от Сэро беременна и уже три аборта сделала! Ненормальные! Имир оглушительно расхохотался. – Тебе смешно, а мне не нравится на тупые вопросы отвечать! – Так и не отвечай. Зачем подпускаешь к себе, церемонишься, вежливой притворяешься перед каждой лоботрясиной? А курицы эти бестактные твою вежливость заслужили? Нет. Вот и пусть сначала заслужат, а пока что держатся на почтительном расстоянии без права приблизиться поближе. Знай себе цену. Поспелова восхищённо вздохнула: – Ты, как всегда, крут! – Я обычный, – отрезал юноша. – Если с каждой образиной цацкаться, от тебя самого ничего не останется. Пусть идут лесом! Девки могли бы брату свои пошлые вопросики задать. – Ага, щас! Нашёл самоубийц! – рассмеялась девочка. – Он же как ответит, что мало не покажется! – Вот именно. Напрямую к Сэро этим дурам подкатить ссыкотно. Прутся к тебе, а ты им с чего-то вдруг берёшь и докладываешь. Не много ли чести, Люба? Пусть ссутся дальше и помнят своё место. Старшеклассница потупила очи. Теперь ей стало понятно, почему Имир настолько избирателен в людях. Такому уровню самоуважения ей ещё предстояло научиться у не по годам рассудительного юноши. О случае в столовой Сэро намеренно разнёс через удобных болтунов по всем закоулкам, приправив историю такой порцией жгучего перца, что опустил репутацию 10 «А» ниже плинтуса. Одноклассницы Любы, едва занося ноги над порогом толчка или высунув носы в школьные коридоры, не успевали отбиваться от назойливых язвительных вопросов и подколов: – Реально хотели её одну толпой побить?! – Дикие? – Припадочные?! – Накостылять из-за пацана, которому на вас ваще похрен?! – Конченые, что ли?! – Больные? – Нервные?! – Это вообще не ваше дело было! Ученицы 10 «А», оправдываясь, отмахиваясь да краснея, по-чёрному завидовали Исаковой и Таран, которым хватило дальновидности не засветиться, оставшись в кабинете. Любу терзали смутные сомнения, что повеса в тот злополучный день на самом деле сразу заметил Лёвочкину и специально устроил представление с пирожками. Сэро всё отрицал. Он пожурил её за недоверие и для подкрепления собственной непорочности использовал близнеца: – Братишка, я когда-нибудь врал?! Поспелова наблюдала, как отличник искоса глянул на шаловливого брата, догадливо усмехнулся, затем произнёс: – Никогда. Сама честность. – Вот видишь! – набросился Сэро на подругу. – Как ты могла обо мне так плохо подумать?! Сплетни насчёт дружбы Ибрагимовых и Поспеловой дошли до Валентины Борисовны Бортник. Классрук расспросила ребят, а затем вызвала на ковёр виновницу шухера. – Она сказала, что не ожидала от меня такого недостойного поведения, как и весь мой класс! – злилась Люба. – Что приличные девочки не дружат с хулиганами, особенно с такими, как вы. Типа, я странную компанию себе нашла! – Намекнула, что я и брат – цыгане? – догадался Имир. – Прямым текстом! Рашель с армянскими парнями в обнимку у всех на виду торчит – ничего! Причём парочка из них – хулиганье законченное! А я, видите ли, класс опозорила… Грымза старая! – Ты, надеюсь, не рассказала Сэро? – Уже. – Поспелова растерялась. – Нельзя? Светило стало клониться к закату и сместилось в сторону, начав слепить заболтавшихся ребят. Ветви ивы больше не спасали. Имир, обняв подругу, перевернулся на спину. Люба, оказавшись сверху, беспечно заболтала ногами. – Понимаешь, я надеялся тихо дождаться летних каникул… Чувствую, Валентине на следующей неделе не избежать стрессовых ситуаций. – Ах-ха-ха! Так ей и надо! – Может, и надо. Видишь ли, милая, на старости лет ума Борисовне это не прибавит. Лучше о себе думай. До матери твоей скоро новость дойдёт. – Понимаю. – Поспелова нахмурилась, растеряв всё хорошее настроение. – Что-нибудь придумаю. Их тайные отношения длились уже несколько недель. За это время Люба успела выучить расписание Имира вместе с дополнительными занятиями. Она знала, в какие дни может прогуляться с Сэро, а в какие ей придётся уделить внимание его брату. Подростки всегда сворачивали к реке и прятались на потайной полянке под ивой, где часами, вплоть до наступления темноты, могли разговаривать обо всём. При Имире Любу распирало на откровения, как никогда не случалось при его брате. Девушка, не в силах справиться с порывами души, повадилась жаловаться на мать. Обида лилась водопадом из её рта и не знала ни конца ни края. Ибрагимов не перебивал, не комментировал, не кривился и не отстранялся, не читал морали и никого не осуждал. Просто молча слушал. Внимательно и серьёзно. А Люба, чувствуя себя непривычно уютно, доверялась ещё больше. Она садилась, скрестив ноги по-турецки, и всё говорила и говорила, будто в трансе. Солнце почти зашло за горизонт. Небо потускнело, но на полянке под ивой никто не собирался до дома. Пахло чернозёмом свежевскопанных огородов, дымом костров, доносились громкие крикливые голоса возившихся на участках станичников. Какофонил свежий выводок озёрных лягушек. Водная гладь без солнечного света начала темнеть, превращая ленивую мутно-зелёную реку в непрозрачную чёрную клоаку. Отличник взял слово, когда словесный водопад Поспеловой из обид и горестей иссяк. – Родителей не выбирают, Люба. – Хочешь сказать, стоит понять и простить? – Не-а. Кто мы такие, чтобы прощать? Я лично никого ещё простить не смог. А вот принять случившееся – очень даже. Принять, Люба, проще. Ты в прошлом, обижаясь и злясь, ничего не изменишь. В любом случае, ушедшее невозможно перекроить. – И что, по-твоему, мне делать? – Жить тем, что сейчас, и думать о завтрашнем дне. Кайфовать рядом со мной, а не тратиться на умершую сестру и нервную Александру Григорьевну. Иначе всё упустишь, как и твоя мама, утонувшая в гибели маленького ребёнка на двадцать с лишним лет. Выбор за тобой. ---------- Глава 11 Глава 11 Удача, так долго благоволившая наивной Поспеловой на просторах краснодарских базаров, начала отворачиваться от неё. Один раз к тихоне прицепилась группа быдловатого молодняка и грубо потащила на территорию ближайшей заброшки. Люба не смогла объяснить, кто она такая и что делает на рынке, да и отмороженным пацанам, жаждавшим крови и хотевшим как следует поглумиться, её оправдания были глубоко не интересны. Они специально выслеживали школьницу и желали отыграться, оторвав её от основного рабочего косяка. Поспелову уже знатно нахлестали ради забавы по щекам да потаскали за волосы, когда на заброшку в её поисках вышли оба цыгана и их подручные. Завязалась суровая драка, оставившая в памяти перепуганной десятиклассницы неизгладимые впечатления. Сэро окончательно перестал казаться Любе всего лишь смазливым обаятельным нахалом, острым на язычок, когда он на её глазах одному из чужих кирпичом безжалостно пробил голову, другому – вывернул руку, а третьего пинком скинул с полуобвалившегося лестничного пролёта. Люба видела повесу дерущимся уже второй раз и снова поразилась необратимой жестокости, с которой он ввязывался в потасовку, отстаивая своё. Вторая нешуточная свара настигла Ибрагимова, тихоню и Топора, когда они, выйдя с базара, топали по трамвайным путям, проходившим через безлюдный перелесок и жуткие ржавые гаражи. Скучавшим гопникам, сидевшим на кортанах вокруг сымпровизированного из хлама стола, не понравилось присутствие подростков в их зоне отчуждения. Подросткам не понравились навязчивое внимание и бесцеремонное желание гопарей отжать сигареты, рюкзаки и выручку. Началась возня. Пацаны метнулись в поросль, чтобы увести гоп-стоп подальше от трамвайных путей и ненужных случайных свидетелей. Беспомощная Люба, находясь со страху на грани истерики, в ужасе следила за повесой и Топором, мелькавшими в поросли, да молилась за обоих, потому что не представляла, что будет с ней, если её телохранители не устоят. Когда Сэро, испачканный в крови, вылез из одичалых кустов, прихрамывая, перешёл через трамвайные пути, достал из рюкзака несвежую футболку и начал вытирать об неё финку, девочке поплохело. Поспелова скрючилась и напрочь избавилась от остатков беляша с томатным соком. – Ты, мля, как принцесса на горошине! – язвительно выговорил брюнет, отстав от группы ради плетущейся подруги. Люба, еле державшаяся на ногах после увиденного, косо посмотрела на него и издала слабый писк. – Предупреждал в январе, что может быть всякое, божий ты одуван, – приглушённо продолжил приятель. – Лёгкие деньги не про халяву, а про полную задницу. В следующий раз при таком раскладе не стой, как грёбаный истукан, а вали нахрен, сверкая пятками, поняла? – Поняла, – выдавила школьница, чувствуя новый приступ тошноты. Сэро, видя неминуемое, схватил её за плечо и затолкнул за угол ветхого забора, изрисованного граффити. Поспелову вывернуло от спазма. – Да что ж такое! – виновато молвила она, разогнувшись после потуг, поспешно вытирая рукавом губы. – Уже пятый раз за два часа! Топор, Илья да ещё несколько пацанов стояли в стороне, ожидая их. Увидев, что те зашевелились, группа снова двинулась в путь. Ибрагимов устало протёр вспотевшее лицо тыльной стороной раненой правой руки, перемотанной обрывком злосчастной футболки, о которую он недавно чистил испачканную финку. «Зато заработок при тебе», – пробежала циничная мыслишка в голове десятиклассницы, и она снова зашаталась на некрепких ногах. Это не укрылось от утомлённого ровесника, что брёл рядом. – Угомонись уже, вафля блаженная! Я никого не прирезал. Пырнул в бедро, чтобы один быстро двигаться не мог, а другого по руке цапанул! Петух меня придушить со спины пытался, так что либо я – его, либо он – меня! Поэтому хватит шататься, как ковыль в степи, зефирное ты недоразумение! Люба от беспардонного выброса в свою сторону сначала впала в ступор, а потом оскорбилась. – Зачем на мне отрываешься?! Я не виновата, что уроды стали нарываться! – Да мне похрен, в чём ты виновата! Хватит нюни пускать, матрёшка нетраханная! – Ах ты ж!!!.. – Поспелова позеленела от возмущения. Сэро, выпустив накопленный гнев, тут же успокоился и безудержно расхохотался. Пацаны, что шли впереди на добрый десяток шагов, лениво обернулись на шум, а потом так же равнодушно отвернулись, решив, что перебранка этих двоих – не их ума дело. – А говорила, что мои унизительные нотации больше слушать не будешь! – остыв, весело съехидничал повеса. – Вот и верь девочкам на слово! Ой, нехрен пялиться волком! Обидки тут гоняет! Короче, чтобы ты угомонилась и подобрела… Юноша полез в карман спортивной куртки, повязанной на поясе, вытащил Чупа Чупс и подал нахохлившейся ровеснице. – На-ка, пососи! Потренируй ротовую полость. Полезный навык, между прочим, заинька! Отвечаю, пригодится! – Сэро бесстыже подмигнул. Люба на столь прозрачную провокацию ничего не ответила. Лишь скромно опустила серые глаза, нырнула в свои карманы и достала барбариску. – На-ка, полижи! Тренируй язык для общей пользы дела. Вдруг понадобится, а ты не умеешь! Сэро сначала оторопел от её находчивости, но тут же лукаво прищурился, развязно хмыкнул, высоко оценив меткость сдачи: «Растёшь, фиалка!» «Спасибо, Наташа и Лена, что не стесняетесь болтать лишнее!» – мысленно поблагодарила подруг Люба, не сводя бдительного взгляда от хитрых пристальных чёрных глаз. Проигрывать в схватке острот она не собиралась. Пушистые длинные ресницы слегка дрогнули: повеса приготовился отвесить расхрабрившейся приятельнице что-то из рук вон непристойное, как один из парней впереди неожиданно гаркнул: – Мусора!!!.. Валим!!! Люба едва успела приметить три тени в форме, как Сэро, молниеносно схватив её за руку, втопил с места словно ошпаренный. Усталость и хромоту мальчишки сдуло ветром. Тренированное тело и качественная физическая подготовка давали Ибрагимову значительную фору. Девочка за резвым приятелем не поспевала, хоть и старалась изо всех сил. Удерживаемая за руку мёртвой хваткой, она, спотыкаясь, болталась из стороны в сторону обременительным грузом, замедляя движения парня. Тело её, не привыкшее к спорту, выбивалось из сил: сердце бешено колотилось, горло саднило, в висках стучало. Удерживал на плаву задыхавшуюся тихоню только топот ног позади да страх попадалова за решётку. Шайка негласно разделилась, стартанув в разные стороны: кто в перелесок, кто – за трамвайные пути, кто – мимо гаражей в унылый частный сектор да неприглядную промзону. Мимо неслись грязные, измазюканные горе-художниками стены с облупленной штукатуркой и заколоченными битыми окнами. Думать было некогда, запоминать дорогу – тем более. Парочка залетела за угол в короткий петлистый проулок. Проносясь мимо узкого тёмного прохода между стенами ветхих домов, Сэро тормознул, изловчился, подхватил Поспелову за талию и со всей дури швырнул её в бесформенную свалку мусора, коробок и тлевшей ветоши. Девочка, не успев ойкнуть с перепугу, провалилась в рыхлый гнилой хлам, забивший под завязку проём между зданиями, и утонула в отбросах с головой. Ноздри заполонило убийственное амбре плесени и тухлятины. Сверху что-то ещё сыпалось, а потом прекратило. Школьница затихла. Люба не знала, сколько просидела в куче сора, боясь дышать. Зашевелиться её заставил странный шорох у ног: возможно, крысы. Старшеклассница осторожно, как можно тише выкопала себя из запревших очистков, вонючих лохмотьев, картонной рвани, пользованной туалетной бумаги, с омерзением сняла с волос склизлый пищевой пакет, слипшийся в лепёшку от прогорклого жира, и вышла в проулок. Место девушка не узнавала. Улочка была пугающе пуста, сквозила дряхлостью и нищетой. Где-то снаружи слышался грохот трамвая. Школьница быстро сняла вещи, впитавшие гнилостные соки свалки: спортивный костюм, футболку и убитые домашние кроссовки. Проверила карманы, зашвырнула манатки в глубину лаза. Затем достала из рюкзака сменные юбку, босоножки и блузку, переоделась наспех, стыдливо оглядываясь по сторонам. Спрятала волосы под кепку, а деньги – в лифчик, напшикалась духами, кинула пустой рюкзак и флакон туда же, куда и старые вещи, да пошла к выходу. Озираясь, Поспелова с горем пополам вышла к договорной точке сбора у тыла второго автовокзала, укрылась за деревом и начала наблюдать. Она не знала, поймали ли кого-нибудь из ребят, где они сейчас. Не знала, откуда вылезла милиция и почему на них вышла. Тёмные ли их делишки привлекли внимание правоохранителей, или ребят искали после разбоя на заброшке недельной давности, или гопники, пострадавшие от рук Ибрагимова и Топора, заявили куда следовало. «Где же ты, Сэро?!» – переживала Люба, а сердце ныло столь мучительно, что хотелось истошно разрыдаться. Она помнила наказ: если он да Илья в случае облавы или другого нежданчика не вернутся к месту встречи до отправления последнего автобуса, то Люба должна будет уехать сама. Десятиклассница, истерзанная вконец тревогой и дурными предчувствиями, уже уселась в конце кривобокого тарантаса до станицы и приготовилась покинуть Краснодар, как явились оба цыгана. Ибрагимов плюхнулся на засаленное сиденье рядом с подругой – вспотевший, помятый, измотанный. Молча некоторое время поглазел в неопрятную обивку потолка автобуса. Несколько раз глубоко вздохнул и с шумом выпустил обратно из лёгких воздух, отёр ладонями усталое, грязное от пыли и пота лицо, затем повернулся к ждавшей объяснений приятельнице, беспечно улыбнулся и нарочито небрежно выдал: – Чего таращишься, сестрёнка?! Нижнее со страху подмочила, да?.. На, вот, держи Чупа Чупс, а то помнится, пососать ты так и не успела! – Да пошёл ты! – Люба побагровела, изменившись в лице, и стремительно отвернулась прочь, к окну, сгорая от злости из-за повесы, что, довольный, тихо посмеивался у неё за спиной. *** 10 «А» окончательно сменил приоритеты, повадившись обсуждать Поспелову без отрыва от производства. Вдруг выяснилось, что Люба, оказывается, девочка очень даже симпатичная, интересная и вообще-то умная. Чтение книжек и посиделки в библиотеках нежданно-негаданно из недостатков превратились в её достоинства. Закрытость и домоседство были признаны скромностью и хорошим воспитанием, а стремление тусить подальше от основного выводка – избирательностью и умением держать себя на людях. Ребята проявляли к застенчивой ровеснице уважительное внимание и приветливое отношение. Бывшая отщепенка осторожно наблюдала, принимая уважение от былых обидчиков за выгодность, а приветливость – за фальшь, да предпочитала держаться своего привычного проверенного круга в лице неуклюжей угрюмой отличницы Лаврентьевой Сони и некрасивой робкой троечницы Федотовой Веры. Одноклассникам она не доверяла, да и доверять никак уже не смогла бы, помня наизусть оплеухи, издёвки и плевки в душу, коими 10 «А» с безжалостной щедростью одаривал её на протяжение шести школьных лет. Конопатый хорошист Миша Крюков (облюбованный Александрой Григорьевной на роль удобного зятя) и его приятель-увалень Семён Мережко кстати вспомнили, что Поспелова – одна из лучших по написанию текстов, и под шумок подкатили на перемене обсудить итоговое контрольное сочинение. Парни неловко топтались возле её парты, стараясь вывести неуклюжий диалог в увлекательное обсуждение, но Любе на их потуги было наплевать. Оба в её глазах смотрелись простоватыми ограниченными занудами, с которыми нет и не может быть общих тем для бесед. «Как странно, – задумалась она, кисло внимая мыслительным пёрлам рыжего Крюкова. – Раньше я бы улетела от счастья на Луну, если бы вы соизволили подарить мне хоть чуточку своего уважения! Ждала я, ждала, когда кто-нибудь из вашей орды меня за человека признает, да так и не дождалась. А сейчас ни вы, ни ваше уважение и даром мне не впёрлись. Наивные: о жизни да о политике рассуждают. Ха, дети малые! Отползите прочь от моей парты, нудные вонючки, сил нет слушать! Тупицы. И тебе, Миша, и тебе, Сёма, до Ибрагимовых и Коробкина гавном плыть». – Сегодня мне шагать в ту же сторону, что и тебе, – доверительно шепнула Любе перед шестым уроком Дарья Бутенко. – Не против вместе прогуляться? Поболтаем о том о сём, посекретничаем? Тихоня непроизвольно вздрогнула – смутные отголоски болезненных воспоминаний всколыхнули в её девичьем хрупком теле забытую волну разочарования. – Не получится, – пресно поджав губы, ответила Поспелова. – Мне нужно к ж/д – это во-первых. Во-вторых, Ибрагимовых да их дружбанов рядом не будет. Заскучаешь, Даша. Ну а в-третьих, не обязательно составлять компанию кому попало, если классуха нас вместе посадила. Бутенко, оторопев, поменялась в лице. – Хороший вкус на людей, Даша, терять не стоит! Тебе Степанченко и Илютина эту прописную истину объяснили. Осенью, помнишь? – Соседка по парте приторно улыбнулась. – Вдруг из-за меня кирпич на твою голову бахнется? Глисты мозги загадят. Или, может, превратишься в дурную монашку. Оно тебе надо, а? Сконфуженная одноклассница, понимая, что никакие слова ей оправдаться не помогут, стыдливо отвернулась. Дарье всегда нравилась Люба. Она считала её человеком острого ума, необычным и весьма интересным, но вслух свои мысли произносила редко и осторожно, дабы не испортить авторитет в глазах продвинутого окружения. Тим Поспелову искренне презирал, Илютина – люто ненавидела, остальные считали придурошной и убогой. Бутенко попыталась с Варькой пару раз поспорить и наткнулась на такую железобетонную стену непонимания, что решила больше не трепыхаться. Проблемы Дарье были не нужны: их хватало в родном доме, с тех пор как мать привела в хату отчима. Нагулянной от постороннего мужика дочке оказалось мало места под родительской крышей с рождением младшего сына. Взрослые ей вечно были не рады и постоянно придирались, неполнородный брат садился на голову. С беспечной Илютиной можно было без конца где угодно тусить и толком не появляться в неуютном жилище. Идиотские выходки Варьки и отсутствие всяких тормозов более сдержанную Дашу периодами заставляли краснеть и крепко нервировали, но лучше так, чем находиться возле равнодушной мамы и понимать, что младший сын от нового любимого мужа дороже, чем старшая дочка от залётного мужика. Разве с домоседкой Поспеловой удалось бы пропадать днями и ночами? Нет, конечно. Дарья чисто из выгоды выбрала щедрую Варвару, что платила в барах, клубах, ресторанах за двоих. Теперь же, оказавшись верхом на звезде, Люба не примет никакие отмазки, доводы или посулы. Извиниться? Не прокатит. Раскаяться? Поздно. Выгородить себя в глазах оскорблённой Любы – сложно. Назад дороги нет, а Поспелова, униженная её трусостью и приспособленчеством, не подпустит к себе даже на пушечный выстрел. Даша не знала, что Люба дала сдачи не ради мести. Прислушавшись к словам Имира, что сказаны были ей в назидание у реки, Поспелова стала серьёзнее относиться к быстро менявшемуся окружению и начала следить за своим языком и манерой общения. Тихоня без посторонней помощи сбежала с геометрии и потратила весь урок на поцелуи с отличником в тёмном тупике, где её в ноябре Тимон с дружками крепко побил. Потом брюнет, разогревшись, потащил подругу в закрытый подвал, где получил то, что жаждал больше поцелуев. Имир хотел – Люба уступала, не особо раздумывая о собственном желании. Школьница гордилась, что, наконец, вступила в отношения, но не понимала, в чём состоит пресловутое, так возносимое людьми удовольствие от близости. «Это, наверное, из-за неопытности, – удручённо размышляла Поспелова, поправляя одежду. – Я мало что умею, вот ничего и не чувствую, потому что…» Потому что – что? Ответа у неё не было. Девочке импонировала роль бунтарки. Люба и Имир состыковали расписания, выбрали уроки, с которых одновременно могли смыться, договариваясь каждый раз заранее, когда попроситься вон и где друг друга ждать. Сбегать с занятий в запретные уголки с цыганом, круглым отличником, гордостью школы, будущим почётным медалистом – эти выходки «а-ля дрянная девчонка» заставляли измученное сердечко Любы, привыкшее к безропотной покорности, отчаянно гореть синим пламенем. Тихоня, наконец, перестав опасаться придирок и нападок, так на её голову и не свалившихся, смекнула, что дружбу с близнецами можно использовать в корыстных целях. Возможность козырнуть крышей представилась ей довольно быстро. Учительница истории сделала итоговые контрольные в форме устного зачёта, выбрав экзаменаторами примерных Инну Таран, Нину Гончаренко и Крюкова Михаила да сложив на них всю ответственность. Троица поделила 10 «А» на группы, подготовила вопросы и график сдачи. Поспелова, набегавшись с Сэро по трущобам Краснодара от ментов, вспомнила про зачёт только в день его сдачи. «Ничего, выкручусь», – легкомысленно решила она, посчитав, что на четвёрку наверняка наскребёт. Наскрести не получалось. Как назло Люба не могла вспомнить по заданным вопросам ничего путного, чувствовала себя дурой и откровенно паниковала, ёрзая на стуле. Экзаменаторы скучали. В пустом кабинете жужжали назойливые весенние мухи, сманивая уставших школьников на майскую улицу. – Короче, тройка, – подвёл итог рыжеволосый Миша. Ему надоело подсказывать неподготовленной однокласснице и тянуть из неё нужные слова. – За что трояк?! – шокировалась она. – За незнания, – спокойно, но твёрдо объяснил Крюков. – Ты не назвала правильно ни одной даты, путаешь фамилии. На второй вопрос ответа толком вообще не было… – Неправда! – подпрыгнула обидевшаяся Люба. – Я нормально ответила! Ты придираешься! – Нет, не придираюсь. Просто стараюсь одинаково оценивать всех. Любимчиков у меня нет. Мальчик слукавил. Он мог бы поднять балл, как настаивали Таран и Гончаренко, но не хотел. Его задело безразлично-заносчивое отношение Поспеловой несколькими днями ранее. – Уже двадцать пять минут топчемся на месте, Люба. Думаешь, я домой не хочу? – Миша, ладно тебе! – заступилась командир. – Картавцеву тройку натянули, так он вообще тупо ржал и фигню молол. Иди, Люба, четвёрка будет! – Не будет! – важно отрезал Миша. – Картавцев в датах не ошибся ни разу! И чего смотришь на меня, как на врага народа, Люба?! Что заслужила, то и поставлю. Уходи давай! Скромница нахмурилась, молча гордо встала, повесила рюкзак на плечо. – Ну и ладно, Миша, ставь трояк. В долгу не останусь, не переживай. – Ой, батюшки! – хрипло рассмеялся ровесник. – Вот только не надо мне угрожать! Поспелова оглядела его круглое веснушчатое лицо – широкие бесформенные густые брови, блёклые светло-карие глаза, бледные полные губы, щербина меж передних крупных зубов, нос-картошка – вспомнила настойчивые уговоры матери любыми путями прилипнуть к ничего не подозревавшему однокласснику, и её затошнило. Со дна души поднялись, словно потревоженный ил в болоте, нестерпимая злость и жгучее отвращение – и Люба не удержалась. – Не угрожать, а предупреждать, – язвительно обрезала она парня, выгнув спину, словно взбешённая кошка. – Терпеть тебя не могу, Крюков! Ненавижу! Ты стрёмный мухомор и бесхребетный подпевала! Ничего клёвого в тебе нету! – Да куда уж мне… – Сыронизировал было школьник, но договорить ему не дали. – Даникуда уж тебе! Обыкновенный кретин и размазня! Только и делаешь, что брюзжишь да канючишь! Ни характера, ни внешности! Ставь хоть двойбас – наплевать! За меня есть кому заступиться! А ты, чмошник, ходи и оборачивайся, чтобы сопелкой асфальт не пропахать, понял?! – Эй, чего завелась?! – испуганно крикнул Миша в спину ровеснице, метнувшейся к выходу. – Поставлю я тебе четвёрку, Люба! Не нагнетай! – Вали в жопу! – рявкнула, обернувшись, разъярённая Поспелова и выпрыгнула вон, оглушительно хлопнув дверью. *** – Почему Тим не вступился за Камиллу, как думаешь? – поинтересовался Матвей у Жваника, ковырявшего ржавым карманным ножом в коре школьного тополя три буквы одного непристойного слова. – Он же её кадрил? Кадрил! А Поспелову, это чучело конченое, ни нам, ни Камилле не слил! Не по-пацански как-то, да? Почему? – Та откуда я знаю! – буркнул Илья, насупив своё крупное рябое лицо. – Чхать на гавняного Ибрагимова! Кто он, мля, такой ваще, а?! Типа чё, если рожей вышел, можно вести себя, как козёл голимый, да?! А хер ему! Жваник снова замолчал, продолжив сосредоточенно издеваться над беззащитным деревом, что давало его неразумной голове такую замечательную прохладную тень. Матвей уныло поглазел на приятеля и отвернулся наблюдать за главным входом. Сысоев преданно ждал с дополнительного любимую одноклассницу-брюнетку, чтобы проводить до дома, потому что сердечно переживал за неё. Мальчик искренне не понимал, зачем Степанченко укрыл от Виноградовой, что повеса шляется втихомолку со вшивой Поспеловой. Ещё больше блондин не мог вкурить, почему их лучший друг Тимон припрятал настолько вопиющий факт от него и Жваника. Негодовал за пострадавшую Камиллу и ненавидел ловеласа Сэро: как можно было променять офигенную красавицу на облезлую мышь? – Эй, смотри, чума вышла! – засуетился блондин на бревне. – Зачёт по истории сдавала, корова! Одна, глянь-ка, прётся! К восточному входу идёт… Чего ей в той стороне надо? Илья оторвался от вырезания неприличного слова и молча проследил за Поспеловой. Девочка, задумавшись, шустро проскочила мимо их лавочки, даже не посмотрев в сторону пацанов, поливавших её ядовитым взглядом. – Мокрица помойная! – плюнул Жваник, достал сигарету и закурил. – Овца паршивая! – поспешил добавить Матвей. – Ибрагимов рехнулся! Что он в ней нашёл?! – С жиру бесится. – Жваник лениво пожал плечами, выдохнув сигаретный дым. Делать это непринуждённо и элегантно у рябого тучного шатена не выходило – скорее, неуклюже. Вальяжно пускающий струю дыма Илья смотрелся со стороны скудоумным маменькиным сынком. – Тёлки на нём, как чоканутые, виснут, курвы! Вот он и охренел. – Тимон должен был вместе со всеми Поспелову закозлить, я считаю. Встать на сторону Камиллы. Но он и пальцем не пошевелил. Думаю я, знаешь, что? – Что? – Тимоха ссытся перед Сэро. Заметил? Мы в сортир когда заходим, а там Ибрагимов если тусит, то Степаха под стенку косит. Видал? Сысоев осторожно посмотрел на приятеля. Грузная физиономия того выдавала серьёзные мыслительные процессы. – Да, есть что-то… Мне похрен! Если цыган меня тронет – отвечаю, замочу ублюдка! Слушай, Мот, мне же фамилия Адмиралов больше пойдёт, да? – Чем тебе родная не угодила? – Всем! Ненавижу! Пахан, мразота, мамку обрюхатил и ушёл, только свою тупую фамилию мне и оставил! Нафига она нужна? Хочу сменить на мамину девичью. – Хочешь если, меняй. Зачем мучиться? – Вот и я о том же… О, смотри-ка! Второй вышел! Матвей непонимающе уставился на оживившегося приятеля, напрочь забывшего о дереве. Имир, не подозревая, что вызвал неподдельный интерес у ровесников на дальней лавочке возле спортплощадки, медленно брёл к туалету, внимательно изучая содержимое какой-то тетради. – Слышь! – Жваник пихнул Матвея. – Давай шуганём его! Набуцкаем ему рыло! Помнём бока маленько, а? – С катушек слетел?! – С хрена ли? – Илья обхватил приятеля за плечи, придвинул к себе и доверительно зашептал, давясь словами от возбуждения: – Прикинь, какими мы жёсткими авторитетами будем, если его защемим! Все знают, что Сэро – псих, а за ботана слюнявого никогда речи не было! Что зубрила, блин, умник паршивый – все потякают. Ну девки сохнут, и что?.. Но никто – слышь, никто – при мне ни разу ещё не порол, что этот – такой же ловкач, как и его братец! Сысоев облизал губы и нервно огляделся. – Двор пустой… – Да! – обрадовался Илья. – Всё нам на руку! Свидетелей нема. Зарубим парой тумаков задрота и будем в почёте и уважухе! Сэро сраный шухериться будет! Матвей улыбнулся, представив, как обрадуется Камилла. – Заодно суку Поспелову с небес обратно в парашу спустим. Взбудораженные, парни подскочили с лавочки, донельзя довольные гениальной идеей, и браво пошли наперерез жертве. Выйдя на тропку, оба шустро поравнялись с ничего не подозревавшим ровесником, всё так же разглядывавшим содержимое тетради, и специально пихнули его по бокам. Ибрагимов, не ожидавший двойного толчка, уронил тетрадь, остановился. Приятели – тоже. – Широкий что ли?! – начал задираться Илья. – Не один тут ходишь! – Не один, – холодно согласился Имир, внимательно разглядывая боевую физиономию Жваника. – Ты что-то хотел? – Извинений хотел! – В честь чего? – В честь того, что мы об тебя споткнулись, – беспардонно заявил Матвей, заходя ему за спину. Имир ход Сысоева быстро усёк и сразу встал боком, чтобы в поле зрения попадали оба задиры. – Могу помочь не только споткнуться, но и упасть. – Брюнет нахмурился, бегло оценивая обстановку. – Либо переходите к делу, либо проваливайте. Ну? – Ты чё,трубочист ?! – быканул Жваник. – Размечтался, что мы об тебя руки пачкать будем?! Вали нахрен! Катись вон, сказал! Ибрагимов усмехнулся и быстро пошёл дальше, не подняв с асфальта упавшую тетрадь. Отличник знал, что такие, как Матвей и Илья, побегут следом, чтобы ударить в спину. И точно – чутьё, заточенное улицей, не обмануло его. Едва услышав позади лёгкий шелест подошв, Имир приготовился, лихо развернулся и со всей силы опустил висевший на правом плече рюкзак на голову подбежавшего исподтишка Жваника. Тяжело гружённый учебниками, ранец сбил нападавшего с ног. Голова его от сотрясения пошла кругом. Жваник охнул, осел на дорогу и тут же получил пинок ногой в живот, а затем – по челюсти. Во рту что-то больно хрустнуло, и дезориентированный Илья, перепугавшись, завыл белугой. Матвей, бежавший позади, видя моментальное поражение боевого товарища, даже не начавшего драку, мигом сообразил втопить заднюю, но не успел: отличник прыгнул навстречу, проворно схватил его за воротник, рванул на себя, влепив Сысоеву сначала кулаком в брюшную полость, затем ногой – по правому колену. Острая боль свалила блондина с ног и скрутила в позу эмбриона. – Твою ж мать! – орали пацаны, выскочившие на шухер из туалета. – Охренеть! Со спины, гниды, напали! Уродцы, гандоны штопаные! Имир, братишка, ты как?! – Нормуль, – хладнокровно ответил он. – Костян, подними мою тетрадь по лит-ре. Видишь, вон там валяется! Старшаки подскочили к троице. Участливо похлопали брюнета по спине, столпились вокруг скорчившихся на асфальте учеников 10 «А», раздумывая, помочь им подняться или добавить сверху. Из здания, квохча, перекатывалась толстая рыхлая пожилая математичка, стремясь как можно скорее добраться до источника шума и разогнать забияк. Ибрагимов усмехнулся, довольный верным расчётом. Ещё на зачатках стычки он заприметил ранцы братков из 11-х классов, брошенные у входа в клозет, а в больших витражных окнах главного входа – двух учительниц, обменивавшихся любезностями. Он допустил, что женщины хорошо видят пустую дорожку школьного двора и вовремя среагируют; предугадал, что громко говорящих придурков услышат пацаны и выскочат поглазеть из сортира на разборку, а ещё предположил, что с него, круглого отличника и примерного ученика, взятки будут гладки. Подбежавшая математичка кружилась наседкой, всплёскивая пухлыми руками, пыхча как паровоз от нелёгкого для её тучной фигуры пробега, проворно расспрашивала свидетелей, паниковала и охала. Кто-то помчался в секретарскую вызывать скорую. Приятели, выскочившие галопом из туалета, громко возмущаясь, сделали своё дело. Ибрагимов выглядел пострадавшим, который, если бы не защитился от трусливой атаки со спины, то валялся бы сейчас в дорожной пыли, добитый ногами двух подлых слизняков. Ни у кого не возникло вопросов, почему скрючились на земле Жваник и Сысоев, а не подвергшийся нападкам примерный ученик. Короткие быстрые удары, что умело наносил Ибрагимов, выглядели несерьёзными в глазах свидетелей, не имевших ни малейшего понятия о технике бойцовских приёмов. После звонка на перемену двор зашумел. К месту стычки прибежало ещё несколько педагогов. Подъехала скорая. Толпа зевак теснилась, оставляя всё меньше пространства вокруг хныкавших учеников 10 «А». Оба мечтали провалиться от срама куда-нибудь поглубже. Медсестра пыталась привести ушибленного Жваника в чувства. Сысоев, боясь разогнуть стреляющее колено, тупо глазел на работника скорой помощи, когда почувствовал давление на руку. В фаланги среднего и безымянного пальцев упёрся жёсткий каблук мужской туфли. Матвей поднял измученное лицо и увидел в толпе ротозеев цыгана. Он не успел пискнуть, как каблук резко надавил, и режущая боль пронзила конечность. Сысоев заорал диким зверем. – Чего горланишь?! – перепугалась медсестра вместе с удивлённой публикой. – Кто-то наступил? Нечего лапы под ноги людям подставлять! А ну-ка, расходитесь все! Педагоги, уберите детей! Школьник всхлипывал, мыча открывал рот – никто ничего не заметил! Беззащитный Сысоев, скуля от бессилия и муки, приподнялся с земли, опёршись на подставленное плечо водителя неотложки, проковылял к машине и уже было собрался залезть вовнутрь, но в последний момент, поддавшись инстинктивному порыву, обернулся. Имир, стоявший среди любопытных школьников, поймал пугливый взгляд избитого Матвея и садистски ухмыльнулся. У Сысоева от его плотоядной улыбки обмерли внутренности, и он к своему ужасу понял, что перейти дорогу примерному ученику 10 «Д» было опрометчивой, фатальной ошибкой. Дверцы неотложки захлопнулись. Ибрагимов проводил мстительным взглядом выезжающую за школьные ворота машину, развернулся к своей компании, приветливо улыбнулся ребятам и спокойно пошёл с ними домой, будто ничего и не случилось. ---------- Глава 12 Глава 12 В это же время Люба Поспелова быстро шагала в сторону железной дороги, но не для того, чтобы навестить родителей. Нужно было забрать объёмный пакет с новыми вещами, купленными в большом городе. Пакет был спрятан на безлюдной площадке за автовокзалом, между двумя грузовыми вагонами, давным-давно снятыми с колёс, и тусил там около двух недель. «Блин, хоть бы его не спёрли! Если бы я не скупила разом столько манаток, то не ханырила бы их, боясь попадалова перед мамой. Что ж я за хапуга такая?!.. Ой, больно!» Чья-то рука грубо схватила за волосы и потянула вниз. Люба, изогнувшись поневоле мостиком, увидела над собой Виноградову. Сердце рухнуло в пятки. – Я тебя поймала! – зло усмехнулась Камилла и отпустила волосы девушки. Поспелова не нашлась, что ответить. Лишь молча поправила причёску и осталась стоять столбом без тени улыбки на лице с мыслью, что пора научиться иногда оборачиваться назад ради собственной безопасности. Тем более что неприятных уроков за год было предостаточно. – Ну и?!.. Чего таращишься, Поспелова? – холодно рассмеялась брюнетка. – Не рада видеть, да? Ах-ха-ха-ха! Ну и ну! Улыбнись что ли, я ведь не кусаюсь! Составлю компанию, раз нам по пути. Не дожидаясь ответа, Виноградова пошла вперёд. Люба, потерявшая дар речи, – осторожно, опасливо, несмело – за ней. «Она будет мстить», – Перед взором всплыло спокойное рассудительное лицо Имира. – Ты же по другой улице ходишь… – Хожу. И что? Я слышала, как ты говорила Дашке, что на ж/д пойдёшь, вот и решила составить компанию. Или ты против? – Камилла обернулась, махнув пушистой каштановой гривой, и обаятельно улыбнулась. – К матери идёшь? – Нет, по делам. – По каким? – Неважно, – буркнула Люба. – Тю, неразговорчивая! – хмыкнула сверстница. – Хватит дёргаться, малышка! Я не собираюсь делить с тобой Сэро. Ушёл – и чёрт с ним, с козлиной! Тихоня опешила, не ожидав, что попутчица с ходу перейдёт к теме, обсуждение которой она надеялась избежать. – Думала, ты злишься… Камилла остановилась и развернулась к шедшей позади однокласснице. – На него – да. На тебя – нет. Ты не при чём, знаю. Ай, ладно, Любка! Чего нам делить?! Из-за пацана разбираться, космы друг другу драть? Херня! Сэро того не стоит, и ты тоже это скоро поймёшь! Сегодня у него одна, завтра – другая… Поспелова, чувствуя, как мандраж подходит к глотке, глубоко вдохнула. – Камилла, я не встречаюсь с Сэро. – Да ну?! – притворно изумилась она, недоверчиво прищурившись. – Серьёзно. Мы никогда не встречались и встречаться не собираемся. Наши родители вместе работают и знают друг друга. Я хожу с братьями в школу, иногда с ними гуляю. С обоими, слышишь? И с Сэро, и с Имиром. Мы друзья. Не более. – Странно, – игриво прищурилась брюнетка, не скрывая сталь в голосе. – Выглядит иначе! – Лёвочкиной на слово поверила? – заволновалась тихоня, подыскивая нужные слова. – Камилла, знаешь же, какое она последнее трепло! Я не настраивала Сэро против тебя! Ибрагимов сам по себе такой ветреный! Мы вообще тебя не обсуждали, только пару раз упомянули, и всё! Честно! – Люба, – елейно проворковала Виноградова. – Что? – насторожилась она. – А зачем ты оправдываешься? – Потому что, – проговорила красная тихоня тонким прерывающимся голосом. – Потому что я действительно не виновата. Виноградова понимающе улыбнулась, шагнула ей навстречу и крепко обняла. – Верю, милая! Знаю, что ты, пугливая домашняя мышка, никогда бы за моей спиной не стала мутить с моим парнем. Ты бы никогда не стала ничего утаивать, притворяться левой и врать нагло в глаза. Ты, Поспелова, конечно же,не такая ! Десятиклассница, чувствуя себя без вины виноватой, опасливо разглядывала сверстницу и не знала, чему верить: честным, широко распахнутым глазам бывшей подруги или еле замаскированному сарказму в её убаюкивающем монологе. Тело трусило мелким ознобом. – Камилла, я не уводила у тебя Сэро, честное слово! – Верю-верю! Втакое , прикинь, вообще никому не верится! Ты, ты, ты-ы-ы-ы, блин, – увела у меня парня, ах-ах-ха-ха! Нам с тобой какое дело до того, что напридумывали всякие дурачки? – продолжила толкать речь Виноградова. – Давай лучше объединимся и будем дружить, как раньше. Как тем летом, помнишь? – Имеешь в виду… – Да, седьмой класс. Хорошо же дружили! А потом ты чего-то сторониться меня стала… Почему, кстати? Виноградова хищно заглянула сверстнице в глаза, прекрасно зная ответ. Люба совершенно не могла взять себя в руки. Длинный язык и развязная манера, приобретённые за год от Сэро, куда-то испарились, оставив на пустынной сельской улочке в час обеда только беспомощную, маленькую, вечно виноватую девочку. Возможно, потому, что у Поспеловой не было опыта разборок с брошенными ревнивыми девицами. А, может, потому, что тихоня осознала, насколько некрасиво выглядели в глазах кинутой одноклассницы её закулисные гульки с Ибрагимовым. – Чего молчишь?.. Эй, ку-ку! Мир, дружба, жвачка? Камилла протянула руку перемирия. Люба, поразмыслив, несмело ответила, но вместо пожатия неожиданно получила мощный толчок в грудь. Не удержав равновесия, Поспелова кубарем полетела с тротуара в глубокую канаву для сточных вод. Благодаря жарким майским дням вода от дождей недельной давности почти испарилась, оставив на дне густую вонючую чёрно-зелёную жижу вперемешку с останками гнилой травы и другим мусором. Десятиклассница шмякнулась с разбегу в протухлый бульон, измазалась в его гуще и стала похожа на бродяжку. Всё: ноги, обувь, волосы, руки, грудь – оказалось заляпано смолистым склизлым киселём. Виноградова, обхватив руками живот, ржала как умалишенная. – Легче стало?! – поинтересовалась тихоня, с презрением глядя на неё снизу вверх. – Нет, конечно! – язвительно ответила брюнетка и продолжила хохотать. Люба вылезла из канавы, с горем пополам обтёрла руками ранец и одежду да пошла прочь. – Эй, куда же ты, Поспелова, бежишь, такая красивая, а?! – ехидничала обидчица, шагая следом. – Тебе сейчас, такой хорошенькой, приятной компании ой как не хватает! – Само собой, – обернулась униженная Люба. – Ты бы танцевала от счастья, если б меня кто из школы увидел, да? Какой ты была сукой подколодной, Камилла, такой и осталась! Методы лишь чутка поменялись. Раньше ты ради пацанов тротуары мелом вазюкала, а сейчас готова брехать, лишь бы пакость удалась! Я теперь понимаю, почему Сэро тебя кинул, а Имир считает за говна кусок! Виноградова поменялась в лице. – Что ты вякнула, гнида?! – Что слышала! – грубо подколола ровесница. – А-а-а-а-а, ты плохо услышала, наверно?! Тогда повторю: Сэро ещё осенью говорил, что ему пофиг и встречаться с тобой он не собирался! А Имир сразу раскусил твоё поганое нутро и попросил меня держаться от такой швали, как ты, подальше! Гавно – оно и в Африке гавно! Камилла, взбеленившись, подлетела к ней и со всей дури вцепилась в волосы. Люба, перепугавшись, заорала от боли, но ненадолго, потому что ухоженные, с маникюром, руки сверстницы тут же измазались в вонючей жиже. – Фу-у-у-у, га-а-а-а-а-дость! – взвыла брюнетка, закрутилась на месте и, не найдя более подходящего, обтёрлась о забор. – Ах-ах-ха-ха! – развеселилась Поспелова. – Так тебе, мерзавке, и надо! На-ка, ещё оцени! Мы же с тобой теперь сновадружим ! Любины грязные руки мигом были вытерты о нежно-голубую футболку и светлые джинсы обидчицы. Камилла заверещала и кошкой отпрыгнула в сторону. – Ну куда же ты,подруга ? – хохотала тихоня, забыв про робость и чувство вины. – Поделиться хочу самым ценным, а ты шарахаешься! Приятную компанию составить! – Пошла нахер! – рявкнули ей в ответ. – Лярва спидозная! Врёшь, потаскуха! Всегда врала, а сама к чужим парням подкатывала! Ты, тварина, специально влезла к Сэро, увидев, что я с ним встречаюсь! Хотела увести его, да?! Теперь все знают, что ты дрянь! Можешь сколько угодно прятаться за его спиной, Поспелова, тебе это не поможет! А прячешься, потому что знаешь, что тебя будут все гнать как паршивую собаку! Можешь брехать сколько угодно про «дружбу» с Ибрагимовыми, никто не поверит, ха! Наконец-то ты показала своё свиное рыло! Люба, глядя на искорёженное злобой лицо ровесницы, потерявшее в остервенелой гримасе всякую красоту, неверяще покачала головой. Смысл было чувствовать себя виноватой, каяться и оправдываться? Какая глупость! Оно того не стоило. Если бы Люба призналась Виноградовой в дружбе с Сэро ещё осенью, то получила бы в ответ примерно то же отношение, что и сейчас. Тогда зачем метать бисер перед свиньями? – Тупая ты Буратина! – с насмешкой ответила она. – По себе людей не судят. Ты не поверила мне на слово, потому что сама лжёшь и обманываешь! Тебе так и не допетрило, что ты нахрен не сдалась Сэро с самого начала! Не допетрило даже после того, как он самолично тебя по стенке размазал! Пытаешься впарить мне, что я дрянь? Не надейся! Твою репутацию подзаборного пустобрёха, волочащегося за ширинками, мне не переплюнуть! Виноградова сорвалась с места. Удары кулаками градом посыпались тихоне на голову, грудь, бока. В ход пошли ноги. Люба не успевала уворачиваться, но, в один момент, потеряв страх от ярости, взревела и начала лупить «подругу» в ответ. Девки, топчась по кругу, выли, пинались, сопели. Вцепившись друг другу в волосы, обе, пища от боли, завалились на траву и понеслись кататься. Визг, треск, возня, маты – вся эта тарабарщина смешалась в комок, довольно жутко выглядевший со стороны. Агрессия Камиллы всё нарастала и нарастала. Виноградова била злее и больнее, желая нанести Поспеловой серьёзный урон. Спонтанная драка превращалась в борьбу за выживание. Люба, сохранив рассудок, попыталась остановиться сама и остудить Камиллу. Куда там! Испачканная канавной мулякой да соком молодой травы, озверевшая от жажды мести, брюнетка только сильнее распалилась. Она не слышала слов, а попытки примирения ещё больше её опьяняли. Поспелова побежала прочь. Одноклассница стартанула следом и, более выносливая, физически крепкая, быстро догнала Любу, со всей дури пихнув в спину. Тихоня полетела на щербатый тротуар, ободрав напрочь колени, руки и ладони. – Камилла, успокойся! Хватит… Ай-яй!!! Сухие колючие прутья больно хлестанули – Люба едва успела прикрыть ладонями лицо, иначе бы, возможно, лишилась глаз. – Вконец одурела?! – едва успела беспомощно крикнуть девочка, как удары веткой прошлись по ней ещё раз, и ещё. Камилла схватила деревяшку из кучи сухостоя, что находилась в паре шагов и обречённо ждала сожжения. Люба свернулась сидящим калачиком, спрятала голову, волосы прикрыла руками. Ветка прошлась по ней ещё несколько раз, а потом последовал пинок по спине. По голове забегали пальцы соперницы: она хотела схватиться за спрятанные волосы и рвануть посильнее. – Сдохни! Сдохни! Сдохни!!! – Град ударов сыпался по голове, спине, плечам. «Если буду дальше сидеть, она и кирпичом перепоясать сообразит!» – Поспелова, чумея от боли, сосредоточилась, прислушалась и наугад махнула кулаком вверх. Виноградова, получив неожиданный щелчок по подбородку, отшатнулась и истошно замычала. Используя шанс, Люба моментом встала. Ровесница в паре шагов сплёвывала кровь. «Прикусила язык, стерва! Повезло мне! Хорошо!» – обрадовалась тихоня, схватила ветку с прутьями, которой хлестали её, и замахнулась. Брюнетка, не успев увернуться, взвизгнула. Прутья больно резали кожу, оставляя вспухшие красные полосы, цепляли волосы, путались в них, тянули и дёргали. – Что не нравится, да?! – заорала Люба. – На ещё, ведьма, получай!!! – Остынь! – сказали ей сбоку. Тимофей схватил испугавшуюся одноклассницу за руку, вырвал ветку и отбросил далеко прочь, затем подошёл к Виноградовой: – Ты как, в порядке? – Да, более-менее, – глухо отозвалась взмыленная, громко сопевшая Камилла. Она распрямилась во весь рост и уставилась на соперницу исподлобья бешеным звериным взглядом. «Мне конец», – бессильно подумала Люба, чувствуя, как холодеет нутро из-за накатившего опустошающего отчаяния. Эти двое вместе не сулили ей на пустой улочке ничего хорошего. Девочка крепко пожалела, что легкомысленно отнеслась к совету Имира не ходить домой одной. Виноградова, поверив в себя, рванула было продолжить свару, но Степанченко её удержал. – Э! Стоп! Куда понеслась?!.. Хватит! Камилла изумлённо уставилась на него. – Что вы тут устроили, дуры?!.. Посмотрите на себя! На кого вы похожи? Замарашки помойные!.. Легче стало? Кулаки почесали друг об друга, да?.. А теперь валите по домам! – С хрена ли, придурок?! – взвизгнула забияка. – Никуда лярва не пойдёт, пока я с неё шкуру живьём не сниму! Она опять дёрнулась, но Тимон бесцеремонно и грубо вернул её на место. – Успокойся, Виноградова, блин! – Я?!.. Успокоиться?!.. Да пошёл ты нахрен, Тима! Целый час я эту суку от школы выслеживала и уйти ей целёхонькой не дам! Поняла, мразь?! Шлюха должна помнить своё место! Я думала, ты поможешь её пришить… Какого лешего вообще тут делаешь?! – Какая разница, что я здесь делаю? Драться вы больше не будете, слышишь?! Язвительно усмехнувшись, Камилла горделиво выпрямилась и смерила его надменным взором. – Чего ты вдруг, Тимон, миролюбивым стал? Как сам таскал Поспелову по тёмным углам да бил в живот, так ничего, да? Нравилось её по-тихому лупить все эти годы, скажи? Ровесник ошалел от услышанного, не ожидав, что его тайны оказались достоянием наглой кокетки, и неуверенно покосился на Поспелову. – Вижу же, что нравилось! Ах-ха-ха-ха! – Брюнетка и не думала останавливаться. – Кайфовал, когда хлестал её по щекам, а? А когда на колени ставил?.. Чего же ты хотел? Чтобы Поспелова сдалась, да? Так исполнил бы свои тайные желания, делов-то! Мышь всё равно не сопротивлялась! Я много чего знаю, Степанченко! Мне Матвей по секрету столько всего нарассказывал! Школьник побледнел, сконфузился и потерял дар речи. Пристыженно глазел он на Виноградову и не находил на её лице никаких оправданий для своих прошлых поступков. Да и сожалеть было поздно. Люба тоже всё слышала и стояла ни жива ни мертва. Не в силах пошевелиться, она видела, как Тимофей бросил на неё странный взгляд. – Хотел спустить Поспелову с небес на землю, да?! – беспардонно спрашивала распалённая Камилла. – Хотел же, ну?!.. Так помоги мне, а потом делай всё, что вздумается! Кому она потом сдастся?!.. Я сохраню нашу тайну, и никто ничего не узнает!.. Блин, Тимон, да отпусти ты меня!!!.. А ну отцепись! Степанченко, крепко скрутив брюнетке обе руки, заслонил её своим телом, затем, обернувшись к тихоне, крикнул: – Уходи! Оцепеневшая Люба заморгала нелепо, словно спросонья. Виноградова вырывалась изо всех сил. Тимофей ещё крепче прижал её к себе и опять рявкнул: – Чего стоишь столбом, Люба?!.. Вали отсюда! Беги домой! Давай же, кому говорят?! Поспелова, наконец, разморозилась, схватила с земли ранец, облепленный присохшей грязью, и пошла прочь, не оборачиваясь. Сначала быстрым шагом, потом перешла на бег и вскоре исчезла за далёким поворотом. – Ну вот что ты сделал, скотина?! – разозлилась Виноградова, едва юноша отпустил её. – Твою шкуру от расправы спас, кобыла безмозглая! С ума сошла вконец от ревности?! – отбрил её Тим. – Я слышал, как Поспелова говорила Дашке, что попрётся одна на ж/д. И видел, что ты тоже инфу словила. Мота и Илюху попросила ждать на лавке, чтобы помогли Любку набуцкать? Степанченко пристально вгляделся в измазанное грязью и потом лицо девушки. Она, прикусив губу, недовольно отвернулась. – Ясно, – продолжил парень. – И о чём ты только думала?! Последствия совсем не пугали? Дурёха! Забудь за Поспелову ради себя самой. И за Ибрагимова забудь. Не надо мстить… Виноградова громко разрыдалась, не в силах сдерживать эмоции, рвавшие её израненное нутро на части. Тимофей крепко, от всей души, обнял ровесницу и позволил себе побыть рядом с девушкой, изливавшей ему в плечо свои обиду и боль. *** Поспелова летела домой окольными путями, не чувствуя ног, позабыв напрочь про пакет с новыми шмотками, заныканный на автовокзале. Редкие прохожие, к её неудовольствию, всё же попадались, и, грязная, взъерошенная, побитая школьница, делая морду кирпичом, пулей пробегала мимо, стараясь не обращать внимания на недоумённые косые взгляды. Благословляя Бога за то, что отец и мать сегодня пропадают на работе, девушка набрала в бане два таза ледяной воды, отмылась сама, поскуливая от холода, замочила изгаженные грязью и травой вещи, с сожалением понимая, что, скорее всего, одежду придётся выбросить. Зеркало разочаровало её ещё больше, чем испорченный наряд. Лицо не пострадало. На шее, груди и руках заметно алели взбухшие длинные царапины от ударов веткой. Ссадины на расквашенных об асфальт коленях, локтях и ладонях бросались в глаза. Довершали устрашающее зрелище болючие лиловые синяки, расцветшие по всему телу от побоев разошедшейся товарки. «А ты, Степанченко, оказывается, можешь быть человеком и поступать по совести! Хотя… Вероятно, тобой двигали страх и выгода, поэтому не буду расслаблять булки и продолжу обходить тридевятой стороной. Наверно, ты дал мне уйти, чтобы без свидетелей накостылять Виноградовой, которая слишком много знает. Оказывается, Сысоев давно уже нехило так подтекал… Ха! Так тебе и надо, Тимон! Теперь суетись и затыкай рот Камилле, чтобы никто не прохавал, какой ты на самом деле моральный урод!» Люба тяжело вздохнула, укрыла израненное, ноющее от ударов тело тёплым халатом. Ещё раз посмотрела на себя в зеркало. В отражении печально сгорбилась тоненькая бледнокожая светло-русая девочка с бездонно тоскливыми глазами, в глубине которых скрывалось не по годам много прожитой боли. «Как это всё неправильно! Почему мне вечно никто не верит? Почему люди подозревают чёрт знает в чём, совершенно не зная меня? В какой из прошлых жизней я так сильно нагрешила?» Люба, пошатываясь, пошла к кровати, залезла под одеяло и не вылазила вплоть до следующего утра, толком не уснув из-за бередивших голову размышлений. Как Камилла Виноградова, обаятельная лучезарная кокетка из приличной состоятельной семьи, знавшая себе цену и всегда державшая высокую планку, скатилась до подлых выходок и безобразной драки? Как держаться после случившегося, чтобы не выглядеть слабачкой да побитым ничтожеством? Как спрятать побои, ведь из-за жары свитер с горлом, плотные чёрные капронки и длинную шерстяную юбку не напялишь. И самое главное – как объясняться с близнецами? – Это я на огороде под яблоней траву полола, – честно заглядывая цыгану в глаза, лепетала тихоня. – Распрямилась, позабыв, что ветки низко растут, – вот вся и поцарапалась! Имир, недоверчиво хмыкнув, убрал руку от её шеи, отпустив волосы, скрывавшие ярко-красные царапины после ударов веткой. – Ладони и колени разбиты, я так понимаю, потому, что ты «случайно» вчера ещё и споткнулась? – Верно! – поспешно согласилась она. – Туз, гадёныш, кинулся в ноги, я о цепь зацепилась и улетела! Больно было! Отличник снова открыл было рот, но Поспелова его перебила, догадываясь, о чём парень спросит третий раз. – Синяки, не знаю, откуда! Сами появились! Думаю, об углы парт ударялась, но не замечала, а они, вот, всплыли… Ой, Имирчик, ну не смотри так, будто подозреваешь меня! Я не вру, отвечаю! Всё правда, и добавить мне нечего! Прекрати из меня верёвки вить! С утра перед Сэро отчитывалась, теперь ты краснеть заставляешь. Хватит! Девочка надула губы и отвернулась, понимая, что если Имир ещё сильнее надавит, она не выдержит своего же вранья и всё расскажет, потому что последние душевные силы потратила на увёртывания от вопросов повесы. Для себя Люба уже решила, что болтать о вчерашней драке с Камиллой ни в коем случае нельзя: братья пойдут разбираться, о чём моментом узнает вся старшая школа, и тогда её поднимут на смех как соплячку и лохушку. – Хорошо, как скажешь, – добродушно ответил Ибрагимов. – Я тебе верю, Любонька! Братан, думаю, грамотно объяснил, что уйти без него через восточный вход было не очень красиво. – Я знаю, что Сэро прождал больше часа у западной калитки, и уже извинилась… – А царапины от яблонь да улёты через собачью цепь со всеми бывают! – слегка усмехнувшись, продолжил он. – Смотрю, Виноградова тоже с деревьями да партами не подружилась: вся в порезах да синяках бродит! Поспелова очумела от его прозорливости и не нашлась, что ответить. Имир сделал вид, что не приметил её замешательства. – Теперь Камилла наверняка будет держаться подальше и от яблонь, и от собак, и от острых углов, да, Люба? – Ну, может быть, считаю… – Вот и отлично! – одобрительно улыбнулся юноша. – Пойдём потихоньку? – Пойдём, – раздавленно согласилась приятельница, чувствуя себя глупо. Полуденное солнце палило вовсю. Школьники утирали со лбов капли пота. – Пить хочется, – застонала Люба, приметив маячивший впереди ларёк. – Купить тебе газировки? – заботливо предложил спутник, подойдя к торговой точке. – Нет, не надо! – категорично отказала она. – У меня свои деньги есть! Хочешь, и тебе что-нибудь куплю? Ибрагимов ничего не ответил, наблюдая, как тихоня достаёт из потайного кармана ранца тысячу рублей и протягивает суровой кругломордой тётке, торчавшей за узким окошком. – Здравствуйте! Дайте, пожалуйста, большую бутылку Пепси и два Сникерса! Толстуха-продавщица не ответила на приветствие ни голосом, ни улыбкой, сунула в хмуром молчании шоколадки и газировку, бросила сдачу на полочку снаружи и хлопком закрыла створку оконца, щёлкнув замком. – Сама милота, – озадаченно произнесла школьница, засовывая размен в рюкзак. Цыган усмехнулся, открыл бутылку и подал девочке. – Родители на карманные расходы подкинули? – поинтересовался брюнет, когда она утолила жажду. – Да, – беспечно ответила Поспелова, разворачивая батончик. – С окончанием десятого класса поздравили. Вот и трачу, балую себя вкусненьким! Ну и тебя заодно! – Спасибо за еду, Люба! – поблагодарил Ибрагимов, мило прищурившись. – В дальнейшем угощать буду я, договорились? – Ой, не парься! Необязательно! – отмахнулась тихоня. – Я и потом могу заплатить за обоих! Мне не в лом! Десятиклассница состроила обаятельную гримасу, нагло улыбнулась и лихо подмигнула ему. Отличник узнал знакомую мимику, выученную наизусть за шестнадцать лет плотного общения с родным братцем, и непроизвольно рассмеялся. Сверстница, расценив смех как зачёт своему обаянию, зацвела от удовольствия. – Вот ты допросил меня с пристрастием, Имир, а сам нифига не рассказал про свои вчерашние приключения, – жуя Сникерс, зашла издалека Люба, с любопытством косясь на брюнета. – Ты про что? – не понял он. – Мои тёрки с Борисовной из-за итогового сочинения до твоих сладких ушек дошли? – Я про Жваника и Сысоева. Сегодня весь класс охал да ахал! Реально со спины напали?! – разволновалась девочка. – Ну да, попытались, – уклончиво ответил юноша. – Драки толком не было, не переживай. Обсуждать особо нечего. – Нечего?!.. Жваник получил сотрясение, челюсть повреждена, зубы, вроде, выбиты! Кабан говорил, что идиоту швы на десну наложили! У Сысоева отбиты внутренности, с коленом проблемы, ещё и пальцы в толкучке оттоптали! Ибрагимов, слегка улыбнувшись, обнял её за плечи. – Любонька, мы немного столкнулись на тротуаре, разошлись. Один зачем-то побежал следом за мной, споткнулся, упал неудачно, головой ударился, завалил грузной тушкой второго. Я даже среагировать не успел, как твои неуклюжие одноклассники сами себе создали проблему на ровном месте. А теперь сидят вдвоём в больнице и жалуются на свою же рукожопость! Если честно, я даже не понял, чего они вообще от меня хотели. Тихоня прыснула. Отличник с удовольствием крепко поцеловал дорогую ему девочку в губы и незаметно перевёл душевный диалог на другие темы. ---------- Глава 13 Глава 13 Ибрагимову было глубоко плевать на Жваника с Сысоевым, их самочувствие и дальнейшее житьё-бытьё. Его волновало другое: откуда Люба Поспелова взяла такую большую сумму? Имир намеренно спросил про родителей и карманные расходы, потому что знал: девочке на Солнечном 27 не дают на руки в личное пользование даже ломаного рубля. Парень, бывая на ж/д, неоднократно сидел в компании Василия Михайловича, внимательно слушал и хорошо запоминал. – Шура считает, что свободные деньги портят детей, развращают, – толковал Поспелов, выдыхая едкий вонючий дым сигареты «Прима». – Она не хочет, чтобы дочка покупала жвачку, леденцы на палочке и губила здоровье. Боится, что Люба с наркотиками свяжется. Сдачу, что дочь с рынка приносит, до копейки жена пересчитывает. – За стоимость жвачки наркоту не купишь, – деликатно заметил Алмаз. – Ровесники могут не понять. – Я тоже так думаю, но Шура всё равно боится, – оправдал супругу Василий. – Да и Люба никогда не клянчила и не жаловалась… «Вот именно. Из кошельков предков ты бы взять без спроса не решилась. Если бы ты подрабатывала, то так бы и сказала, но нет. Да и что за подработка такая, что ты готова щедро оплачивать любой банкет?» – размышлял Имир, стоя подле входа в учительскую. Дождавшись, когда после звонка на урок помещение опустеет, он нырнул вовнутрь, подошёл к шкафу, взял с полки классные журналы 10 «А» и 10 «Д», открыл оба на страницах учёта посещаемости. «Интересненько!» – недобро хмыкнул он, обнаружив, что с середины третьей четверти единичные пропуски учебных дней у прилежной Любы и пронырливого Сэро совпадают. Решив проверить догадку, Ибрагимов вытащил из-под журнальных обложек больничные справки учащихся, нашёл листки, что были на имена девочки и брата, и сразу узнал печать и подпись врача, которого близнецы давным-давно подкупили. «Твою ж мать!» – Имир, всегда следивший за тёмными делишками братца и знавший про большинство его махинаций, понял, что в этом учебном году расслабился и здорово дал маху. *** – Сколько яиц тебе? – Давай три, – чуть подумав, откликнулся Илья, оторвавшись от сотового. – Только сильно не жарь, я жидкий желток люблю. – Ты не один такой уникальный! – высмеял его Сэро, разбивая о бок сковороды одно яйцо за другим. – Всем так нравится. Салат из баклажанов будешь? – Буду!.. Не всем. Плохо людей знаешь, чувак! – поспорил Оглы, сев за кухонный стол боком. – Слушай, как бы ты проверил цыпу на передок? – Попросил бы друга писать параллельно и втирать мамзели в уши про «распрекрасные глаза, алые губы», «подарю всё, что захочешь» и тому подобную хрень. Все девки тащатся от комплиментов и бабла… О, братишка! – не отрываясь от вскрытия банки, обрадовался повеса зашедшему близнецу. – Рановато ты сегодня со школы вернулся! Яйца тебе пожарить? Я как раз… Сэро не успел договорить, как получил по лицу. Не ожидав нападения, он по инерции отлетел назад, на один из пустых обеденных стульев. Стул зашатался и опрокинулся вместе с незадачливым сидельцем. Илья, забыв про переписку с девочками, подскочил, не понимая, что происходит, но решил на всякий случай держаться подальше. – Какого хрена ты… – ошалел близнец, шустро вскочив на ноги для отражения атаки, но ещё двумя ударами был опять завален на пол. – Рассказывай! – отрывисто приказал Имир, нависнув над поверженным братом. – Что рассказывать?! – рявкнул Сэро, утирая с губы кровь. – Белены, блин, объелся?! Какая муха тебя укусила?! – Не понимаешь, да? – Отличник достал из кармана сложенные пополам справки и бросил на грудь брату. – Вот про это рассказывай! И чем честнее будет твой рассказ, тем лучше. Повеса поднял листки, развернул – и похолодел. Имир это мгновенно считал. – Слушаю. Во что втянул Поспелову? Где вы вместе болтались все эти дни? Только не заливай про карусели да кафешки – не поверю! – Имир, мы ей просто помогли! – не удержался Илья, понимая, что он в заварушке имеет свою роль, за которую придётся ответить. – Любе нужны были деньги и работа, мы её позвали с собой… – Куда позвали? – потемнел в лице он. – В Краснодар, – несмело ответил Илья, видя, что сейчас прилетит и ему. – Она ничего плохого не делала! – Вот как? – стальным голосом поинтересовался умник. – То естьплохое делали вы оба, правильно понимаю? Оглы задёргался, сообразив, что попался сам и слил друга ещё больше. Запахло горелым. Имир, не разворачиваясь к плите, махом вырубил под сковородой газ. – Чья была идея втянуть в ваши шашни Поспелову? – продолжил допрос цыган, приметив панику гостя и подступившись к нему ближе. – Отвечай! Твоя или Сэро? Быстрее! Илья нервно вздохнул, напрягая, на всякий случай, пресс: – Моя… Удар в живот вышиб дух, и напряжение мышц смягчить его никак не помогло. Оглы зашатался, попятился и сполз вдоль по стенке. – Дай-ка догадаюсь, с какой целью вы полезли к Любе: заработать побольше, верно? – доносились до очумевшего от боли гостя слова Имира. – Не лечи мне про искреннее желание ей помочь, Илья! Для чего нужна была вам Люба? – Для прикрытия, – ответил Сэро, встав на ноги. – Мы воровали, она отвлекала. – И она наэто согласилась? – Да, сама. Никто её взашей с нами не тянул! На Новый год Поспелова сильно разосралась с предками и заморочилась уехать нахрен отсюда. А капусты нет. Искала работу. Спросила совет… – И ты ейпорекомендовал воровать с вами? – Нет, конечно! Я предложил разные варианты: мыть полы, шить, работа по дому… Но ты же знаешь, брат, это всё херня! Так нормальных денег не заработать, а у Любы были нехилые запросы. Я был честен, отвечаю! Объяснил, что больших мани сразу, как ей мечтается, праведным способом не добьёшься… Сэро замолчал, посмотрел на столешницу. Банка, которую он едва успел вскрыть, упала на бок, салат из баклажанов вывалился прочь и, хлюпая, шмякался малыми комками на линолеум. – Илья, выметайся из моего дома, – нарушил молчание отличник. – И больше никогда здесь не появляйся. – Имир, послушай! Я всё объясню… – Я сказал, пошёл вон! Оглы послушался, понимая, что попытками объясниться сделает только хуже. Он взял со стола сотовый, засунул в задний карман джинс и покинул кухню, попрощавшись напоследок, только никто ему не ответил. – Ты пошёл на поводу у Оглы и втянул Любу под предлогом помощи? – заговорил Имир, едва услышал хлопок коридорной двери. – Мля, почему сразу «втянул»?! – психанул Сэро. – Я предложил – Поспелова согласилась. У неё был выбор! Взрослая девка, блин!.. Я разжевал про риски и ничего не навязывал! Решение она приняла сама и неплохо, знаешь ли, на вылазках наварилась! Чего от меня хочешь, Имир?!.. Все живы-здоровы, так какого хрена?! – Не вкуриваешь? – ехидно поинтересовался близнец. – Нет! – гаркнул второй. – Тогда разложу по полочкам, дорогой братец. – Отличник нехорошо прищурился и ядовито процедил: – Знаешь, почему ты повёлся на крючок Удальцовой и попёрся её провожать? Сэро почернел, услышав ненавистную фамилию, до сих пор причинявшую ему невыносимую душевную боль. И умник об этом знал. С той злополучной драки в Новосибирске, когда жизнь их перевернулась вверх дном, оба негласно избегали любых разговоров о Веронике, её семье и обо всём остальном, что повлекло за собой то событие. Имир всецело осознавал, что режет без ножа родного брата, ранит глубоко, жестоко и бесчеловечно, но другого варианта остановить его он не видел. – Потому что ты такой же конченый эгоист, как и твоя ненаглядная Вероника. Ты не понимаешь, Сэро, что ведёшь себя с людьми, как упоротый осёл: цинично и безрассудно. Не замечаешь, что вытираешь ноги обо всех подряд, не разбирая иногда, кто заслужил, а кто – нет. Ну и, соответственно, не чувствуешь, когда так же бессердечно поступают с тобой. – Я не планировал использовать Любу. Всего лишь помог! Хотела бы – ушла. Никто не заставлял. – Если бы Любе башлячить в Краснодаре предложил кто другой, она бы бежала прочь, сверкая пятками! – Херню не пори! – перебил повеса. Он подошёл к холодильнику, достал замороженное мясо и приложил к разбитой губе. – Ты не видел, что незабудка отчебучивает в городе: как врёт, как изобретает на ходу, строит пёс знает кого, когда ей надо! Была пара экстримов, но всё решилось складно! Она умеет за себя постоять, и – повторюсь – хорошо понимает, куда залезла. Ей нужны были деньги – она за ними пошла. Единственный наивный из нас троих здесь ты, Имир! Отличник холодно улыбнулся, не поддавшись на провокацию. Он видел, что брат вышел из себя и здорово нервничает – осталось дело за малым. – Люба подражает тебе. Верит в тебя. Пытается угодить. Копирует подчистую. Я то и дело ловлю на её лице твою мимику, выхватываю из её речи твои фразы. Твоё влияние налицо, куда ни плюнь! Пара экстримов, говоришь? Любина глупость может выйти ей боком, но твоё наплевательское отношение к её безопасности может обойтись девчонке ещё дороже. Если с Поспеловой грязно поиграют или покалечат из-за твоего безрассудства, что будешь делать? Кусать локти и мстить? Опять повторишь путь война-одиночки, что исполнил пять лет назад в Новосибе? А толку-то! Мои уродливые шрамы никуда не исчезли. Мамино здоровье до сих пор шалит. Недоношенный Ярош болеет и капризничает. Легче, Сэро, кому-то стало? Нет, потому что прошлое не развернёшь и ничего не воротишь! Тогда ничего не исправил, и, если Люба встрянет вдруг из-за тебя, тоже ничего не исправишь. Сэро, морально опустошённый болезненными воспоминаниями, без сил опустился на стул. Имиру было жалко брата, но волю своим чувствам он не дал. Сохраняя гробовое, гнетущее молчание, он подошёл к банке, собрал со стола и пола её содержимое, выбросил в помойное ведро, протёр влажной тряпкой пол и столешницу. – Оставь Поспелову в покое, будь добр, – сухо произнёс отличник потерянному близнецу, выходя вон из кухни. – Я говорил уже, что с Любой нельзя поступать так, как с другими, и ты знаешь, почему. Услышь меня сегодня, или последствия для нашей семьи будут непоправимыми. Дверь захлопнулась, и раздавленный Сэро остался со своими тягостными думами в мучительном одиночестве. *** Пока весь оставшийся вечер Сэро вспоминал недобрым словом Удальцову и её вероломную семью да размышлял об отношениях с Поспеловой, последнюю, как и её закадычного друга, в родном доме тоже поджидал неприятный сюрприз. Вернувшаяся с итогового родительского собрания мать была чернее тучи и страшнее ночного кошмара. Рывком распахнув дверь в комнату дочери, Александра Григорьевна смерила ту убийственно кровожадным взглядом и низким басом зарычала: – Ну, рассказывай, скотинушка, как до такого докатилась?! Как родную мать с гавном смешала! Люба, подпрыгнув обезьянкой со стула к окну, замерла как вкопанная, догадываясь, о ком и о чём идёт речь, но всё же решила предоставить первое слово родительнице. – Что случилось, мамочка?! – дрожащим голосом пролепетала она, морально готовясь к худшему. Товарный кассир подскочила ближе к столу, желая распустить руки, чтобы затрещинами отыграться на подростке. – Ещё вякаешь «Что случилось»?! Опозорила меня курам на смех! Что за бесстыдство устроила, а?! Дрянь подзаборная! Шкуру со стервы спущу! Страх подступил к горлу, но девочка постаралась удержать себя в руках. Сжав кулаки и встав в оборонительную стойку, Люба уняла скакавшее галопом сердце и заорала в ответ: – Да хватит, мама! Я действительно не понимаю, о чём речь! Сначала объясни, а потом предъявляй! Иначе мне пофиг, какие сплетни ты по всем лавкам насобирала! Не ожидав смелости от родного ребёнка, Александра опешила и приостыла. Растерявшись, она присела на кровать и, стараясь не потерять суровый настрой, враждебно процедила: – Вот как заговорила, да?!.. Ну ладно! Слушай тогда, подруга!.. Валентина Борисовна высмеяла меня при всех как какую-то простодыру! Что, мол, я за мать, если дочка в учёбе скатилась столь низко – слов не подберёшь! Говорит, всё потому, что девка связалась с дурной компанией, потому что я не слежу! Таскаешься с парнями такого сорта, что ни одна завалящая шавка настолько опуститься бы не позволила… Ну?! Как это объяснишь?! Какие оправдания будут? Люба ничего не ответила. Лишь некоторое время поглазела на мать широко распахнутыми глазами, а затем отвернулась к окну. Десятиклассница обдумывала не раз, как будет выкручиваться перед семьёй в случае форс-мажора, вдоль и поперёк переваривала удобные фразы и аргументы. И вот прилетел на её русую голову час икс! Девушка понимала, что её безопасность и дальнейшая судьба зависят всецело от того, как она сейчас поставит себя и отыграет свою роль. «Ну, была не была! – нервно закатила очи волнующаяся тихоня, подавляя истеричную ухмылку. – Погнали!» – Молчишь? – заговорила первой мать. – Значит, нечего в своё оправдание сказ… – А ты оценки в журнале смотрела? – резко повернувшись, оборвала её на полуслове Люба. – Смотрела, – немного подумав, смешалась женщина. – И что там? Два – три сплошняком? – Да нет… Четвёрок много, пятёрки есть… – И это, по-твоему, «низко скатилась»? – Раньше получше училась! – парировала кассир, теряя спесь. – Раньше программа полегче была! – дала сдачи дочка. – Так ответь мне: такие оценки, по-твоему, хуже некуда? – Нет, конечно… Я ещё удивилась… Думаю: вроде, несколько четвёрок, хорошисткой выходишь… Чего Бортник так отругала? – А ты, мама, у самой Валентины Борисовны спросить об этом не забыла? Старшая Поспелова, растеряв боевой запал, удручённо заёрзала на перине. – Да как-то… – Что? – Неудобно… – Чего это вдруг?! – изобразила недоумение школьница. – Она с другими родителями разговаривала, а я не стала её отвлекать, чтобы не решили, что твоя мать вконец бескультурная, – оправдывалась старшая Поспелова, не ожидавшая, что разговор развернётся в столь неприглядное для неё русло. – Вот оно как! – Люба почувствовала прилив уверенности. – Дочь при всех ни за что унизили, а ты, мама, проглотила, чтобы никто не дай Бог не принял тебя за деревенщину! А знаешь, ма, в чём соль?! В том, что Валентина Борисовна мечтает меня со свету сжить только потому, что я ей дорогу перешла и поперёк горла встала! Хочешь узнать, как? Александра встрепенулась, даже чуть привстала. Люба подошла к ней, крепко обняла, после присела рядом и, честно глядя родному человеку в глаза, полушёпотом произнесла: – Я понравилась Коле, сыну Валентины Борисовны. Он учится в 9 классе. На пару месяцев моложе меня, поэтому в один год со мной в школу не попал. Он отличник, на доске Почёта висит. Коля начал мной интересоваться, стал ухаживать, а его мамаша взбеленилась и давай меня поедом есть! В классе при всех нападает, унижает, цепляется по малейшему поводу, потому что, видите ли, не пара я её высокородному сыну! Типа не по мне принц растёт! Настраивает Колю против меня, палки в колёса вставляет… Достала, слов нет! Вдобавок тебя приплела, мама… Мне так жаль! Шокированная услышанным, хозяйка вскочила, впав в нешуточную досаду от исповеди Любы, и нервно заметалась по комнате. Вспомнилось пятидесятилетней женщине былое унижение юных лет, когда её, молодую девчонку из бедной семьи, зажиточные селяне не считали за достойную партию своим красивым перспективным сыновьям. – Вот оно что! – яростно выдохнула Шура, оскорблённая чужим высокомерием. – Чего это мы ей не пара?!.. Дом у нас, что ли, меньше, или мы с Василём скромнее зарабатываем? Ты посмотри, какая! Стерва зажравшаяся! Возомнила себе, интеллигенция сраная! Вот оно – местное зазнайство! Да я тебя лучше воспитала, чем её – мать родная! Ай, бессовестная!.. Обливать дитя помоями за то, что её сынок-молокосос губёшку слюнявую раскатал! Пусть сначала дорастёт!.. Любонька, милая, не слушай злыдню и не бери в голову! Это он тебе не пара, а не наоборот! Веди себя достойно и внимания на ведьму поганую не обращай! Если Коля любит, то найдёт, как быть вместе. Не отпихивай его, авось что и получится… – Мам? – Что, родненькая?.. – Может, в школу сходишь? К директору или в учительскую. Обругаешь Борисовну при всех, как дома обычно орёшь. Вгонишь её в краску, и она двести раз подумает, прежде чем снова напасть! Григорьевна неуверенно затопталась на месте. – Я-то поругаюсь, так она, сука подколодная, исподтишка кусать будет… Ты, Люба, лучше сама ей сдачи давай! Пусть знает, какая ты дюже цикавая! Пусть боится и стороной обходит! А то подумает, что ты бесхребетная, без мамки слова не молвишь… Старшеклассница опустила глаза и подавила ироничную улыбку. Она подозревала, что именно такой ответ и получит. По-другому никогда и не случалось. За всю учёбу дочки Александра Григорьевна ни разу не задалась вопросом её комфорта в престижной седьмой школе, второй по крутости в станице. Но сейчас родительское малодушие было тихоне на руку: враньё прокатило, мама наживку заглотила и больше её парить не будет. Любе не было никакого дела до Бортника Николая, белобрысого прыщавого доходяги из 9 «А», – ровно как и ему не было никакого дела до хитрой тихони. Они никогда не пересекались, никогда не разменивались вскользь даже междометиями. Использовать пацана заочно в своих целях юная Поспелова быстро додумалась. Чтобы в глазах матери очернить ненавистного классрука, задолбавшего злыми шпильками и ядовитыми придирками, тихий Колян вполне подошёл. «Не знаю, сколько протянет расчудесная басня при вонючего Колю и его ведьму-мать, но алиби у меня железобетонное! Мама не знает пока, с кем конкретно я гуляю. Не поверит ни ябедам из моего класса, ни их предкам, ни ещё каким-нибудь дятлам столько, сколько будет считать за правду наговоры Бортник. Это значит, что время казни переносится на неопределённый срок», – хмыкнула старшеклассница и продолжила слушать вполуха роптания обиженной Александры Григорьевны да советы оной же по соблазнению и удержанию перспективного прыщавого ботаника Николая. *** Учебный год закончился. Экзамены и выпускные ждали ребят из классов одиннадцатых и девятых, а десятиклассники кайфовали в преддверии летних деньков. Здание школы № 7 почти опустело, лишь единичные кучки запоздалых учеников сновали по коридорам и внешней территории. В воздухе пахло свободой и новой жизнью, витало особо благолепное настроение. 10 «А» выставил в дневники итоговые оценки, сдал учебники, отсидел классный час и принялся генералить кабинет № 19. Тяжёлые занавески были сняты с карнизов и валялись огромными сероватыми комьями на полу. Книги, плакаты и другая макулатура были вытащены из шкафов и протёрты от пыли. Распахнутые окна впускали в помещение майский сквозняк. Воняло чистящим порошком. Летала по классу мокрая ветошь. Шум, гам, хохот. Парты скрипели от стараний школьников, оттиравших чужие каляки-маляки со вскрытых лаком столешниц. Люба Поспелова, управившись с трудовыми задачами раньше других, выскочила во двор. Сэро поджидал её на лавочке-бревне – той самой, на которой он перед Новым годом позволял Камилле обнимать себя да прикасаться к своим обсидиановым кудрям. Юноша лениво обвалился спиной на росший рядом тополь и откровенно ностальгировал, бросив пустой ранец у ног. Поспелова уселась рядом. Ни один из них не заговорил, и в этом не было никакой необходимости. Оба подростка, проведя вместе немало времени, могли чувствовать настроение друг друга, поэтому сейчас не нуждались ни в каких словах. Между школьниками повисло нечто тоскливо-недосказанное, но никто не решался заговорить первым. Люба заметила и подбитую губу цыгана, и странную грусть на его лице, но вопросы задавать не стала. И так было понятно, что парень не просто сцепился, а подрался с кем-то крепким: по челюсти Ибрагимову смог бы зарядить только такой же матёрый ловкач, как и он сам. Да и ответы бы тихоня получила самые что ни есть банальные: упал, ударился, случайно задел столб – и тому подобные отмазки. Смысл тогда приставать. Поспелова вдохнула полной грудью вкусный майский воздух и с наслаждением огляделась. Как красиво во дворе цвели тополя! Ох и много этих красавцев было на территории: высоких, статных, повидавших на своём веку не одно поколение школоты! Стволы их четырьмя стенами стояли вокруг площадки. Ещё ряды гигантов окружали образовательное заведение по периметру, словно забор. Поспелова любила эти деревья и считала их ценным и важным достоинством ненавистной зоны № 7. Без тополей школа в глазах Любы была бы не школой, а чёрт пойми чем. Девочке нравилось, как зелёные великаны шумели от холодного осеннего ветра. Собирали капли дождя, чтобы потом, шелестя ветвями, осыпать ледяной водицей незадачливых учащихся. Осенние листья шуршали под ногами золотым потоком, и тихоне казалось, что рядом бродит тополиная душа, свободная и умиротворённая. Деревьям не было дела до человеческих забот и сомнений. Они свысока взирали на глупых, начинающих только жить школьников с их первыми поцелуями, девичьими сплетнями, тайком выкуренными сигаретами. Не было дела колоссам и до пацанячьей суеты. Их не волновало ничто бренное вообще! Тополя встречали времена года и благословляли землю на новые перемены. Весной, в последние её деньки, стройные великаны цвели. Это было нечто неземное: тёплый пух летал ватными хлопьями по школьному двору и дорожкам, попадал в глаза, забивал нос, от порывов освежающего весеннего ветра катался белыми волнами тополиного снега под ногами. Клочок приземлился на задумчиво-грустное лицо Ибрагимова – юноша смахнул его, поморщился и громко-громко расчихался. Люба добродушно засмеялась. Горячее, но ещё не обжигающее солнце, бирюзовое небо, зелёная молодая трава – и тополиный пух. Везде, куда не кинь взгляд, – пух! Тополя славили подступавшее лето, и девочке чудилось, что могучие старые деревья благословляют и лично её. Будто рады робкой школьнице-неумехе за то, что она есть на земле – ходит, дышит, чувствует, живёт, любит и смеётся. – У меня дома позавчера убойный вечерок был, – заговорила Поспелова, нарушив безмятежную идиллию взаимного молчания. Повеса очнулся от ностальгических дум и обратился весь во внимание. – Родители уже телек выключили и собрались спать, как вдруг в окне через занавески увидели свет фар. Подъехал брат – в двенадцатом часу, прикинь?!.. Только вышел из джипа и стартанул было к калитке, как следом к дому подкатило ещё несколько машин. Оттуда бегом выскочили какие-то мужики и не дали ему зайти! Он пошёл за ними в их тачки, и братва пулей уехала! Мы из окна только глазели – даже охнуть не успели! У матери такая истерика была, не представляешь! Она выла, причитала на коленях, ревела и крестилась! Умоляла Бога сохранить Шурику жизнь, чтобы его не убили! – взволнованная воспоминаниями, Люба перевела дух и продолжила делиться: – Так кричала она, так кричала! Машина брата сутки у калитки простояла. Мама весь день проплакала… А я в ту ночь не спала, если честно. Всё думала. – О чём? – озабоченно поинтересовался ровесник. – О нас с тобой и наших вылазках в Краснодар. Вдруг тебя или меня перехватят и неизвестно куда увезут? Страшно очень стало! Ибрагимов удручённо хмыкнул. – Чем твой брат занимается, знаешь? – Да, вроде. Магазин продуктовый имеет. Ещё лесом, по-моему… – Магазин не его, а другого хрена. Твой брательник на него работает. – Да ну?! – изумилась она. – Не в курсе была? – Совсем… – Лесом, да, занимается, – продолжил просвещать подругу старшеклассник. – Там много контрабанды. Ворованного, короче. У одних спёрли – твой брат продаёт. Поспелова ошарашенно хлопала глазами и ртом, не зная, что молвить в ответ. – Откуда знаешь?! – Знаю, потому что поинтересовался. Я любопытный до чужой жизни в отличие от тебя, наивной души! Чуваки, что вечером его у хаты твоей прижали, скорее всего, долг приехали трусить. – Какой долг?! – Об этом ты тоже ни бельмеса? – усмехнулся Ибрагимов. – Ну даёшь! А ещё родственники! Братан назанимал нехилое баблишко у серьёзных людей по всему городу и не вернул. В долгах как в шелках. Видать, кто-то задолбался пустые обещания хавать, вот и накрыли. – Точно! – осенило тихоню. – Шурик вернулся сегодня утром пьяный, довольный и счастливый, сказал издёргавшейся маме, что ему всё простили! Радовался как ребёнок маленький! И мама тоже радовалась да Бога благодарила! Наверное, речь о деньгах шла. Сэро иронично посмотрел на приятельницу. – И ты поверила в какое-то там прощение? Поспелова нахмурилась. – После твоего рассказа сложно во что-то вообще верить. Ты вот попрекнул, что мы с Шуриком родственники, – а я ни хрена не догадывалась. Но, блин, при мне родители никогда ничего такого и не обсуждали! – И не будут. Нефиг милашке всякую жуть слушать! – Брюнет развеселился и легонько щёлкнул её по носу. Люба поморщилась, почесалась и хотела было отвесить щелчок в отместку, но парень не дал, перехватив протянутую руку за тоненькое запястье. Школьники завозились в шутливой борьбе и чуть было не свалились с лавочки. Ловко маневрируя, Ибрагимов драконил раззадорившуюся сверстницу, напрочь забывшую обсуждать тёмные делишки старшего родственника. В дурачестве из щекоток и щелчков Сэро решил благополучно утаить от неё свои догадки, чем на самом деле заплатил долги Поспелов Александр и во что накрепко опять ввязался. – За Краснодар не переживай, – заговорил он, вволю набесившись, пока запыхавшаяся подруга переводила дух. – Вылазок больше не будет. Девушка мигом собралась и вытянулась по струнке: – Как это?! – Молча, крошка! Небезопасно становится. Нам с Ильёй кажется, что нашу банду вычислили и пасут. Так что стоп песенка! Балаган завершён. – А где мне деньги доставать?! – запричитала она, едва ли не плача. – Пф-ф! Приличным малооплачиваемым трудом, как все порядочные граждане делают. Ты же насобирала за эти месяцы на новые жигули! Вот и береги гроши, пригодятся. Одиннадцатый класс закончишь и дашь вольную! Ну, чего пригорюнилась? Сама же паниковала, что страшно становится. Хватит киснуть!.. Эй, Люба? Ау! Держи нос по ветру! ---------- Глава 14 Глава 14 Двадцать пятого мая ученики школы № 7 Ибрагимовы Имир и Сэро да Поспелова Любовь, припёршись на линейку для видимости, лишь бы строгим классрукам очи намозолить, смылись тихо с мероприятия, наплевав и на праздничную речь директора, и на распевания песен, и на коллективные чаепития в честь окончания учёбы. Школьники пошли вглубь города, за территорию четвёртой школы, обогнули старое кладбище и вышли к асфальтированной площадке на берегу местной речки. Ерик здесь был широкий, но крайне мутный и болотистый. Вода цвела от обилия речных водорослей. Орало дурным хором лягушачье племя. Водяные жучки прытко скользили по тёмной речной поверхности. Богатую тень давали разросшиеся корявые старые ивы. Здесь никто не купался – опасно. Зато инициативный местный додумался забетонировать лужайку у берега, нашпиговать столиков с лавочками – и зачётное место для отдыха было готово. Знали о полянке ближние жители, в том числе и Коробкин, пригласивший сюда приятелей отпраздновать окончание ещё одного тягомотного школьного года. Когда присоединились братья и тихоня, толпа уже значительно разрослась. Многих подростков Люба не знала – робея, девочка осторожно улыбалась и пугливо отвечала на чужие приветствия. Посторонние личности напрягали и отталкивали; привыкнув быть нелюдимой и держаться начеку, она сторонилась незнакомцев и стремилась держаться подле проверенных временем людей. К её счастью, на площадке торчали Наталья и Ленка. Подружки окружили ровесницу своим вниманием и шустро оттащили в сторону для обмена сплетнями. Денис, Ибрагимовы и несколько незнакомых парней, став в другом углу площадки, весело поглядывали на девичью троицу и не скрывали сарказма. – Полная жопа! – произнёс Коробкин, насмешливо щуря свои зелёные глаза. Сэро, услышав его комментарий, не удержался от смеха. – Бабий союз! Кто бы мог подумать?! Нам пора, наверное, окопы рыть! Как думаешь, Имир? Отличник сдержанно усмехнулся. – Думаю, что более непохожих людей в дружбе я ещё не видел. Зря я тогда в парке решил, что девки наврали. Ладно, комбо из Наты и Ленки (хотя Наталья всё же смышлёнее будет), но Люба?.. Ничего общего. Всё-таки противоположности притягиваются! – Ай, пацаны, вы гоните! – заржали в толпе. – Это же просто девки! Их объединяют сплетни и побрякушки! Денис не скрыл улыбки, наблюдая, как две его подружки трогают Поспелову за новенькую юбку до колен и охают над лёгкими плетёными сандалиями вишнёвого цвета. – Оглы не приедет? – поинтересовался шатен, отойдя от лишних ушей, чтобы он и Ибрагимовы остались одни. – Приедет, – ровным тоном ответил Имир и покосился на нахмурившегося брата. – Разногласия исчерпаны? О разборке Денис знал – Илья просил его решить конфликт с Имиром, чтобы тот пошёл на примирение. Оглы не улыбалось потерять Руслану и связи близнецов, да и братьям, по сути, разрыв был не выгоден. Коробкину удалось договориться с принципиальным брюнетом, хоть это и стоило ему немалых усилий. – Исчерпаны, – так же холодно ответил Имир. – Понял-понял. Исчерпаны, но даром не пройдёт. Не доверяешь больше. Верно? – Доверяю, почему же? – уклончиво молвил отличник. – Но проверяю. – Печётесь теперь вдвоём о Любе? Ты, Сэро, девчонку втянул, а ты, Имир, озаботился её безопасностью. Люба нырнула в задницу по глупости и простоте, а сейчас наверняка не вкуривает, какого хрена её лишили опасного лёгкого бабла. Её мнение кто-нибудь учёл? – Ты хочешь учесть, так понимаю? – Понимай, как хочешь, Имир. Но ей стоило всё объяснить. То, что впарил ей Сэро, я знаю. Только Поспелова уже испачкалась в уголовщине, где ей долго и подозрительно везло, и не уймётся, пока на своей шкуре не поймёт, в какое болото заплыла. Ты прав, а я солидарен: не по Любину душу работёнка, ей там делать было нечего. Фарфоровой кукле не место на помойке. Верно, Сэро? Повесе нечего было сказать на тонкую издёвку, резанувшую по открытой душевной ране, нанесённой родным братом пару дней назад и до сих пор нывшей. Цыган мучился от вины и ненавидел собственный эгоизм. Денис усмехнулся: – Короче, с ней стоит поговорить и внятно объяснить, что к чему. Я это делать не буду, потому что не я кашу заварил, да и вообще не в курсах был. Вы суету навели, вы и разговаривайте. – Тогда какого хрена базар устроил? – нашёлся Сэро. – Или больше всех не похрен? В папашу доброго решил поиграть? Поспелова с тобой хороводы не водила и в воротник не плакала! – А тебе много плакала? – огрызнулся шатен. – Или тебе, Имир?.. Как вы, всезнайки, на своём континенте прошляпили, что девку Кабан зачморил? Козлил так, что Поспеловой ходить в седьмую парашу не хотелось! Почему не вмешались? Херово в конторе шарите! – Что ты мелешь?! – разозлился повеса. – С Кабаном и придурошным 10 «А» вопрос закрыт! Да и Люба никогда не жаловалась! – А ты ждал, когда пожалуется? – съехидничал Денис, видя, как свирепеет Сэро. – Вижу, больше нас знаешь, – холодно заметил Имир. – Так поделись. Тебе, смотрю, всё-таки не всё равно. Наталья и Ленка наскучили? Новых ощущений ищешь? Коробкин остыл, небрежно усмехнулся, пропустив мимо ушей скользкий намёк. – Ничего не знаю. Инфу про гон слили общие знакомые, вот и удивился я, что вы не вмешались. Впервые Денис, драчливый рубаха-парень и бывший любитель залить за воротник, решил схитрить перед близнецами и утаить про душевные посиделки с тихоней. Раз Поспелова не сказала братьям о травле и доверилась только ему, значит, у девочки были на то причины. «Не заслужили!» – хмыкнул десятиклассник и оставил содержимое их личных бесед при себе. – Гениальная мысль, что Люба – гордый человек и не нуждается в заступничестве, потому что предпочитает решать проблемы сама, тебя не посетила? – съязвил Имир. – А тебя? – нашёлся шатен. – Ты-то влезть в мутняк брата и Оглы не постеснялся!.. Ай, ладно, хватит! Хочешь за Любу решать, Имир, – решай на здоровье, только потом локти не кусай. Один на грабежи девку потащил, другой накостылял за это… Лучше бы встречаться ей предложили! Чего Любка ходит одна? К тебе, Сэро, обращаюсь! – В смысле, ко мне?! – напрягся повеса. – Ты с ней познакомился первый и в компанию припёр. Поспелова с тобой несколько месяцев в Краснодаре тусила. По заброшкам деваху в одиночку таскал. В школу вместе ходите. – Коробкин аккуратно зашёл в тему, где у него был немалый интерес. – Отношения ей предложить не хочешь? Ибрагимов пристально посмотрел на друга и поймал в его зелёных глазах лёгкую презрительную усмешку. Оба помнили, как некрасиво поступали в прошлом с девочками. И помнили, что из этого вытекало. Сэро покосился на Поспелову – она беззаботно щебетала с Натой и Ленкой и не подозревала, что за неё самоуверенно решают сейчас трое приятелей. – Не хочу. Мы лишь общаемся, точка. – Сэро посмотрел в глаза сначала Денису, потом – родному брату. – Люба хотела совета и быстрых денег – я помог. Она меня не интересует, не интересовала и никогда не заинтересует. Да, с ней смешно, прикольно болтать, время убивать, но не более. Если честно, не считаю её за девушку в принципе. Типа, не мужик и не тёлка – непонятное что-то, бесполое. Ни разу за год не зачесалось с ней заигрывать – да и она повода не искала. Любане похер на меня – мне похер на Любаню. Имир считает, будто Поспелова мне доверяет и подражает. Ну и что? Дружить не равно влюбиться! Не нравится эта дурашка мне – и не понравится, даже если все дамочки передохнут. Так что, дражайшие братишка и Денисыч, поляна открыта, действуйте! Близнец слушал монолог, оставаясь таким же холодным и равнодушным. Денис внимательно следил за Сэро, ища по привычке на его лице подвох или лживую ноту. Но брюнет после взбучки от Имира был предельно честен и верил сейчас себе как никому другому. – Ну даёшь! Грубиян! – Коробкин саркастично усмехнулся и хлопнул его по плечу. – Я лично занят. Имир весь в учёбе. Хотя, как говорится, хозяин барин! Слова назад не забирай, когда возле Поспеловой ухажёр крутиться начнёт… Ден не договорил. Внимание отвлекла подъехавшая дорогая иномарка. Машина подлетела к месту тусовки на большой скорости и резко затормозила, подняв фонтан щебёнки да кучу пыли. – Что за понторез, мля?! – психанул кто-то в толпе, откашливаясь. Из тачки выскочила Ибрагимова – яркая, эффектная, при всём параде. – Что, лошары, не ждали?! – О-о-о-о! Ты посмотри-ка! Какие люди в Голливуде! – одобрительно заржала молодёжь и побежала приветствовать красавицу. Руслана обняла и перецеловала всех желавших. Вслед за ней вылез Оглы, а потом – никому не знакомый владелец крутой тачки. Брюнетка дала команду, и он послушно вытащил из багажника ящики с пойлом и закусоном. – Сидите насухую, жмотничаете! – Кокетка беспечно расхохоталась. – Без шашлыков, без чипсов! А ну-ка, давайте накрывайте столы! Гулять так гулять! Ватага, собравшись вокруг Русланы, зашумела. Предложили скинуться и купить мяса, нажарить шашлыка. Хахаль понту ради бросил в общак больше всех и заявил, что смотается за хавчиком на рынок. Шустро у прибрежных хат насобирали хворосту из сухих куч, разожгли костёр под мангалом, заваренным намертво в асфальт. Кто-то старался накрывал стол. Разлили по одноразовым стаканам пенное. Молодняк накатил и подурнел. Люба держалась ближе к краю и наблюдала за ровесниками. Она не переставала удивляться наглости Русланы, её таланту пользоваться парнями при деньгах безвозмездно и не чувствовать при этом малейших угрызений совести. Имир, Сэро, Денис и Илья о чём-то спорили, спрятавшись от основной толкучки в тени густой искорёженной ивы, и девочка не решилась к ним подойти – ей показалось, больно разговор у них серьёзный да понятийный. К ней подходили то и дело малознакомые парни, но, едва узнав, с кем она пришла, сматывали удочки. Явился Овчинников со своей девушкой – девятиклассницей Ольгой с длинными тёмными волосами. Оля была такая же низенькая и тощая, как Павлик. Только острое, скуластое её личико излучало чопорную строгость, когда физиономия блондина была сами простодушие и беспечность. Увидев Любу впервые после долгого перерыва, мальчик донельзя смутился и покраснел. Его девушка это приметила и надменно оглядела её. Поспелова поняла, что с Олей дружбы не получится. Толпа расширилась человек эдак до сорока. Кто-то прикатил на жигулях и вишнёвой девятке. Пара сборных мопедов присобачилась подле статного мотоцикла Дениса и, словно уродливые карлики рядом с породистым осанистым конём, портила вид. Ещё у дерева обвалилось несколько великов. Большая же часть молодёжи пришла на своих двоих. Подошла Наташа со стаканом хмельного и встала рядом. Она прикурила, затянулась, выпустила дымовую струю и с грустью кивнула: – Скучаешь? – Нет. А ты? Рыжая не ответила, лишь посмотрела в сторону столов. Опьяневшая Ленка сидела на Денисе и лезла миловаться. Шатен сначала отшучивался, а потом бесцеремонно спихнул пассию с колен, с размаху зарядив ладонью по девичьей филейной части в коротких трикотажных шортах, и пошёл переворачивать шампуры, выкинув по пути в траву непотушенный бычок. Пацаны, что были рядом, бесстыже заржали. Ленка взвыла от боли, заспотыкалась спьяну, но тут же всё простила и, подойдя сзади, повисла на Коробкине снова. – Ревнуешь? – сообразила Люба. – Немного. – Подружка пожала плечами. – Неприятно, и всё. – Врёшь! У тебя лицо, будто вот-вот заплачешь… Наташа, так не может дальше продолжаться! Зачем измываешься над собой? Денис перевернул мясо, развернулся к Лене, что тёрлась об его спину, грубо схватил за волосы и варварски потянул её голову назад. Нетрезвая девчонка изогнулась, подставила губы, и Коробкин, схватив свободной рукой партнёршу за шею, развязно поцеловал её под улюлюканье ближнего окружения. – Кошмар! – Поспелова покачала головой. – Ленке пить нельзя. – Это точно. – Ната тоскливо улыбнулась. Тихоня сочувственно посмотрела на неё: – Он ведь так ничего и не пообещал. Ездит то к тебе, то к ней. Спит, где хочет. Ест, где нравится. Лену не уважает, с тобой втихую крутит… – Да понимаю я всё, Люба! – зашипела Ната и трясущимися пальцами достала из полупустой пачки новую сигарету. – Говори, блин, тише! Вижу, что Ден не даёт никаких гарантий! Что продолжает встречаться с Ленкой на публику. Мне, знаешь, надоело лгать ей в глаза, притворяться, но и с ним порвать не могу! Он мне нужен, как воздух, понимаешь?! С Денисом хорошо, весело, клёво! Он щедрый! Даёт деньги, дарит подарки, продукты покупает… Не могу я без него! Пусть зажимается с Ленкой на здоровье, потому что рано или поздно всё равно будет моим, вот увидишь! Психанув, рыжая быстрым шагом потопала под ивы. «Плакать будет», – догадалась тихоня и неосторожно подняла глаза. Денис и Сэро, пуская клубы дыма, смотрели прямо на неё: бесцеремонно, цепко, изучающе. Люба немного поглазела в ответ, но потом отвернулась. «Неужели ты такой чёрствый, Коробкин? – неверяще качнула она своей русой головой. – Разве можно так с теми, кто тебя любит? Почему так поступаешь?» Шашлык растащили по тарелкам. Покладистый ухажёр строптивой Русланы припёр ещё несколько ящиков пива. Кто-то достал водку и вино. Сборище объелось, разогрелось и начало куролесить. Наступали сумерки, на которые подросткам было наплевать. Кто-то травил байки и развлекал зевак. Некоторые парочки попёрлись в камыши да за деревья. Едва знакомые Любе пацаны на спор нырнули в реку, и теперь, безбожно воняя тиной, топтались у костра в попытке обсохнуть. Ната подцепила поклонника и начала было с ним танцевать, но подошедший на несколько слов Коробкин всё обломал. «Вот же ж ты! – нахмурилась тихоня. – Ни себе, ни людям! Как собака на сене!» Бухать Поспелова категорически отказалась, как и Денис. Он хитро щурился и культурно отмазывался от навязчивых предложений короткой фразой: «За рулём». Сэро, слыша дружбана, с иронией усмехался, помня, как в былые времена ничто не могло остановить его сесть пьяным за руль, да ещё и пассажира за спину прихватить. Требовательная и ревнивая Оля не давала Овчинникову сделать и шага, и, похоже, Павлика это не особо напрягало. Имир о чём-то переговаривался с Оглы. Поспелова чувствовала себя здесь более комфортно, чем на дне рождения Конохина, но всё ещё сторонилась и не спешила заводить знакомства. Ровесники её не раздражали, скорее удивляли и заставляли недоумевать своим развязным поведением. Желая побыть одна, девушка отошла от площадки, зашла за камыши и по деревянным ступенькам спустилась к Ерику. «Какая чёрная и страшная! – неприятно поразилась Люба, глядя на реку. – Раньше, где бы я ни была, водица бежала… А здесь стоит, словно мёртвая! Лягушки-то как глотки рвут!» Бухое похабное ржанье взорвалось за спиной. Школьницу передёрнуло, когда до её ушей донесся отборный девичий мат. Пара дам из банды крепко перебрала и перепутала границы. «Братья и Денис постоянно в попойке вертятся, получается? Никогда бы не подумала! – разочарованно вздохнула она и прихлопнула на плече парочку комаров. – Я, видимо, слишком нежная для такого отдыха». Почувствовав неладное, Люба посмотрела вниз и обомлела. По стопам, обутым в сандалии, проползала гадюка, словно другой дороги не нашла. Твари было плевать на человека, оказавшегося препятствием на её пути. Поспелова помертвела от животного ужаса. Девушка с испугу чуть было не дёрнула ногой, чтобы отбросить змею, но едва удержалась. Логика подсказала, что быстрое гибкое пресмыкающееся скрутилось бы, изогнулось и успело бы цапнуть её ядовитыми зубками за белоснежную кожу голени. Тихоня замерла в ожидании: время, казалось, со страху тоже застыло, а гадюка всё ползла и ползла. Тяжёлое толстое пузо плюхнулось по ноге – школьницу осенило, что внутри свежепойманная лягушка, и её чуть не стошнило. – Ей! Люба! – позвали позади. Поспелова испуганно обернулась. – Люба же, верно? – спросила новая знакомая из тусовки. – Я правильно обратилась? Ты же с близнецами пришла? – Да, – вяло отозвалась еле живая ровесница. – Чего торчишь тут? Темнеет! Пошли шашлык есть! Люба глянула вниз – гадюки и след простыл. В стороне высокая трава чуть покачивалась от волн её гибкого тела. На коже ног осталось чужеродное ощущение непередаваемой мерзости. «Фу-у-у-у, дрянь какая!» – вздрогнула она и ураганом взлетела по полусгнившим деревянным ступенькам к людям и зажёгшимся уличным фонарям. Тусовка распоясалась не на шутку. Школьница недоумевала, почему местные жители до сих пор не вызвали милицию. Возможно, толпы гуляк регулярно квасили тут, а может, крики и пьяный гомон не особо доходили до хозяйских дворов. Люба впервые видела Имира нетрезвым, и это зрелище её околдовало. Алкоголь стёр высокомерный холод и отстранённую заносчивость. Нет, его не качало из стороны в сторону, парнишка не спотыкался, язык его не заплетался и не молол чепуху. Чёрные глаза блестели и манили, красивый рот язвительно усмехался. В движениях его и позах появились лёгкая развязность и тягучее бесстыдство. Парень будто снял повседневную маску, обнажился и показал истинное нутро, что подкупало девчат крепче золота. Самые нахальные не терялись и старались ухватить быка за рога. – Эй-ей, подруга! – осадил брюнет одну из кокеток, успевшую бесцеремонно к нему прижаться. – А ну-ка быстро отошла на приличное расстояние! – С чего это, сладенький пупсик ты мой?! – непристойно замурлыкала дама. – Я ласки хочу! Имир поменялся в лице: – Отвали, я сказал! – Не отвалю! – обиделась девочка. – Жалко что ли?! – Жалко! Ты мне не нравишься, так что прекрати! Не нравишься, слышишь?! – жёстко отпел ей накативший отличник. – Иди протрезвей, а то мозги вконец растеряла… Хватит пялиться, Катя! Ковыляй уже! Деваха оскорблённо засопела, но просто отойти ей не дало ущемлённое самолюбие. Она сделала пару неуверенных шагов, обернулась и громко крикнула: – Тогда и дрочи себе сам, козёл! Поспелова перепугалась и закрыла от ужаса руками рот, видя, как Ибрагимов, потемнев от гнева, в паре прыжков нагнал неудачливую Катерину, схватил под горло за футболку и рывком приподнял над землёй. Футболка затрещала, девчонка повисла на его руке, стоя на асфальте на одних носочках. Толпа напряжённо притихла. – Слушай сюда, кукушка! – умник говорил приглушённо, но окружавшие слышали каждое слово. – Твоего куриного ума моя личная жизнь не касается. Потому что мне не нравишься конкретно ты и твоё безмозглое тупое табло. – Отпусти! – беспомощно просипела перепуганная ровесница, пытаясь вырваться из его рук. Никто из подростков и не подумал за неё заступаться. – Отпущу, как же! – Ибрагимов садистски ухмыльнулся. – Только для начала ещё раз в глаза скажи мне, что я козёл. Ну, давай же! – Нет! – трепыхалась в панике беззащитная Катерина. – Что?!.. Не слышу! – Не скажу! – пискнула встрявшая школьница ещё раз. – Извини меня! Извини, пожалуйста! Ну прости же! Имир отпустил футболку и слегка толкнул её. Малолетка качнулась и неуклюжим мешком рухнула на землю. – Пошла вон отсюда, дура! И чтоб я твою тушу больше не встречал на своём пути, поняла?! В следующий раз отхватишь по полной. Отличник развернулся к шайке. Никто из пацанов не сказал ему ни слова: лишь подбадривающе захлопали по плечам и поднесли новый стакан с пенным. Упавшей помогли подняться несколько товарок и тихо увели пострадавшую в темноту деревьев. – Братишка, дал бы хоть какой-нибудь красавице шанс! – шутя посоветовал близнецу хмельной Сэро. – Нельзя быть таким букой! – Можно, брат. – Имир улыбнулся. – Когда из нас двоих есть такой бабник, как ты! – Ах-ха-ха-хах! – взорвалась толпа вместе с Сэро, оценившим сдачу по достоинству. – И тем не менее, – продолжил повеса, как следует отсмеявшись, – в монахи подаваться не думаешь! Одной апрельской ночкой я тебя дома всё-таки не досчитался! Где был, братик? Подцепил-таки кралю? Хватит уже принцессу свою прятать! Давай-ка, знакомь избранницу с родственником! Имир обернулся, зная, что неподалёку стоит ученица 10 «А». Взгляды отличника и тихони столкнулись. Поспелова побелела со страху, почувствовав себя ни живой ни мёртвой. Понимая, что выпивший Имир не хозяин своим выходкам и может выдать их тайные отношения со всеми потрохами, Люба готова была рухнуть перед ним на колени и просить о пощаде, если б не свидетели. В её голове во всю прыть неслись ужасающие сцены: как толпа впадает в шок, как охреневает Сэро, как в её сторону летит тысяча пошлых вопросиков и комментариев. «Умоляю, не надо! – едва шевеля губами, прошептала паникующая девочка. – Если я действительно тебе нравлюсь, пожалуйста, не поступай так со мной! А потом делай, что хочешь». Проницательный Имир всё понял. Он снова развернулся к пацанской куче, посмотрел на Сэро, надменно усмехнулся и сказал: – Ошибся ты, брат! Нет у меня никого. И не предвидится. А в следующий раз, если опять посреди ночи меня не досчитаешься, туалет проверить не забудь! Банда развязно заголосила со смеху и переключила внимание на разлив хмельного по желающим. Люба закатила глаза и, облегчённо выдохнув, поблагодарила Бога за спасение. – Твою ж мать! – воскликнул, не удержавшись, Оглы, одиноко стоявший в тени у одного из пустых столов. – Охренеть! И как яраньше не заметил?! – Потому что ты слепошарый! – насмешливо откликнулись позади. – В глаза поменьше долбись, дурачок! Наталья встала рядом и снисходительно оглядела его. Илья протянул ей пачку. Оба закурили. – Типа ты раньше заметила? – продолжил диалог он. – Пф-ф! – глумливо выдала выпускница. – Намного раньше, чем ты думаешь! Цыган изучающе поглазел на собеседницу и удручённо выпустил дым. – Блин… Я уверен, что Поспелова за Сэро волочится. – Чего?! – прыснула Ната. – Единственный среди всех нас, кто позволяет за кем-то таскаться, это ты, Илюша! Чего пялишься?! Все знают, как ты на брюхе по земле перед Русланой ползаешь! – А вот это не твоё дело, шаландра! – вспыхнул Оглы, задетый за живое. – За собой следи, когда перед Коробкиным стелешься! Чё лупишься, кобыла?! Не нравится, когда перья из жопы выщипывают, да? Слова тогда подбирай! Наталья, оскорбившись, рванула было прочь, но Илья тут же ухватил её за руку: – Эй, останься, не бесись! Ты задела меня, я тебя – в отместку. Получила по делу, слышишь?! Проехали! Лучше скажи, кто-нибудь ещё спалил? Девушка из вредности сначала отвернулась, но, не справившись с желанием выпендриться, всё же заговорила: – Только я одна. Ну теперь ты ещё. За остальными озарения не замечала. Звёздный мальчик умело шифруется – непросто его впросак поймать. Мне тупо повезло: в удачный момент на смазливую его мордаху уставилась. – Ясно. Ну да, Имир такой – себе на уме. Хер расколешь! Теперь, по крайней мере, понятно, что Поспелова в нашей орде потеряла. Любка, кстати, догадывается? Мимо проскочила стайка развеселых девиц, потерявшая от спиртного ориентацию в пространстве. Оба сплетника примолкли и проводили их визжащий хоровод равнодушным взглядом. – В ус не дула, пока я её пятачком в факт не окунула. – И? – Не поверила, прикинь?! – Понимаю! – Илья усмехнулся. – Тоже бы охренел на её месте! Мда, я, оказывается, ещё тот лох! Спалил бы раньше – не встрял бы и проблем многих не нажил. Теперь, блин, расхлёбывай! Ладно, ничего не исправишь. За Сэро только по-человечески обидно! – Чего за него переживаешь? – навострила уши Ната. – Сэро – парень бедовый, ветреный! Море по колено! Девок как перчатки меняет. Ему до Любани дела нет. – Не важно, – оборвал её на полуслове пацан. – Так, мысли вслух… Бывай давай, рыжая! Хочешь совет напоследок? – Ну? – Коробкин тебя кинет. – Пошёл ты! – почернела она. – Зря быкуешь, – сухо отозвался Оглы. – Ленку он тоже кинет. Дену насрать на вас обеих. Поэтому бросай его первая. Не так обидно будет! Договорив, Илья потушил бычок о железный край стола и пошёл прочь, в самую гущу толпы, в которой явно что-то затевали. Кто-то из хулиганов понту ради залез к местным во двор и спёр из закромов пару яблок: красных, больших, сочных. Одно всучили девочкам – как хотите, так и делите. А второе отжал Ибрагимов. – Йоу, Сэро, лапуля, поделись, а?! – давясь от смеха, клянчили подростки со всех сторон, подогревая общее пьяное настроение. – Катитесь голому ежу в очко! – гаркнул хмельной юноша, отёр плод о футболку и смачно откусил. Сок брызнул, попав на топтавшихся рядом. – Ни с кем не разделю, кроме родного брата! Имир, дорогой! Кисуня! Шевели булками – яблочком наливным угощу! – Угостит он мне тут! – отозвался близнец из-за спины и ловко выхватил надкусанный фрукт. – Угощалка не выросла! Яблоко звонко захрустело, когда разошедшийся Сэро вырвал оставшуюся часть прямо изо рта близнеца и со всей дури заорал: – Люба!!! Где ты?! Иди сюда! Стоявшая в стороне Поспелова, не ожидав попасть под общее внимание, здорово растерялась. Сэро быстро подскочил к ней, ухватил за руку и затащил в самое сердце попойки. Оказавшись под прицелом нескольких десятков пьяных рож, школьница хотела было смыться, но Ибрагимов этого ей сделать не дал, крепко обхватив за плечи. – Давай кусай, малышка! Одно сахарное яблочко на нас троих – ты, Имир и я! Ну-ка, открывай ротик, детка! – Давай-давай! – загалдела нестройным хором осоловевшая братва. – Кусай, Люба! Кусай! Йух-у-у-у-у! Тихоня испуганно посмотрела на Имира. Нетрезвый отличник, явно под куражом, подошёл близко-близко, нагло заглянул влажным умным взглядом ей в лицо, и вкрадчиво, но громко произнёс: – Ешь давай, Любаша! Видишь, мы с братом не справляемся! Кусай же! Или брезгуешь? Ватага залихватски заржала. Сэро подсунул девочке плод. Крепко изуродованный, фрукт особого выбора не давал – есть придётся там, где прошлись оба цыгана, оставив на память следы зубов и слюней. Люба, чтобы от неё отстали, решила чуть пригубить. – Э-э-э, нет, пирожок! Не прокатит! – заявил Сэро и насильно сунул яблоко смущенной ровеснице в рот. – Жуй нормально! Поспелова, повиновавшись, почувствовала, что приятель силой пихает несчастное яблоко глубже. Видя, что отвязаться не судьба, она отдалась во власть ситуации и грызанула от души. Сладкая сочная мякоть заполонила глотку. Сэро, не мешкая, следом отъел там же, где только что откусила Люба, и передал брату. Украденное яблоко, блуждая по их порочному кругу, разошлось на троих за несколько мгновений без остатка. Лишь тощий огрызок напоминал о десерте, но был тут же бесцеремонно выброшен в темноту речных камышей. – Всё, цирк окончен? – ехидно поинтересовался Коробкин, единственно трезвый на всю пацанскую сходку. – Хватит дурака валять да местных бесить! Покатили в «Торнадо», бакланы! – Да-а-а-а!!! Покатили! – заорали дурниной подростки. Сборище мигом разлетелось кто куда, объединившись в кучки по знакомствам. Загудели моторы машин и мопедов. Некоторые втроём оседлали несчастные велики (Поспелова с жалостью посмотрела на согнувшиеся в овал колёса). Денис посадил на мотоцикл Наталью и попросил девочек найти Ленку, что шарахалась непонятно где, пообещав вернуться за ней. Русланкин хахаль предложил свою карету в помощь – Ибрагимовы долго думать не стали, прихватив с собой тихоню. Имир дал распоряжение пацанам убрать площадку, посадил Любу на заднее сиденье между собой и Сэро и захлопнул дверь. ---------- Глава 15 Глава 15 «Торнадо» в честь последнего звонка зажигал вовсю. Поспелова, и так получившая слишком много впечатлений за день, еле держалась на трясущихся ногах, но всё равно послушно шла по парку следом за Ибрагимовыми и остальными. Столько раз мечтавшая потанцевать здесь, Люба струхнула. Она запомнила назубок, как мама всегда брезгливо да с опаской осуждала местный танцпол, как остерегала дочку от его пагубного влияния. И вот, попав сюда нежданно-негаданно, тихоня окончательно растерялась. Басы из-за высоченного кирпичного забора глушили все звуки на десятки метров. Дорожки были едва освещены тусклыми фонарями, парк полностью тонул в жуткой темноте. Везде молодняк: компаниями, парочками, поодиночке – снуют, что-то хлебают, курят, орут, целуются. Куда бы ни посмотрела оробелая десятиклассница, везде выхватывала вульгарщину, понты и бухие тела. Воздух пропитался сигаретным дымом – так много отдыхавших шмалило вокруг. Школьница, глядя на «Торнадо» предвзятым маминым взором, не могла влиться в поток неприятной молодёжи и уверенно лавировать в нём, как это делали Ибрагимовы, Ната и Денис. Она постоянно кого-то задевала, её тоже раз за разом кто-то грубо пихал. Девочка стеснялась, робко мяукала извинения, никому не сдавшиеся, и ещё больше впадала в панику. Перед коваными воротами подростки затормозили. Поспелова, вспомнив, что у неё нет с собой денег, не на шутку разволновалась. – Оу, Люба! – окликнул её Коробкин и ласково взял за плечо. – Не тормози, идём! – А заплатить? – Какой заплатить? Уже заплачено за тебя давным-давно! За красивых девочек отстёгивают мальчики! Вперёд! Музыка буквально взорвала неподготовленные барабанные перепонки. Светомузыка ослепила. Оглушённая рёвом сотен голосов, что рвали глотки от экстаза, школьница ещё больше оторопела. Всё дёргалось, топталось, бесцеремонно тёрлось друг о друга и воняло смесью пота, алкоголя, сигарет и духов. Поспелова не успела моргнуть, как её хмельная компашка мигом влилась в вакханалию и закайфовала от бомбившего музона. Девочка намеренно отстала и не пошла следом. Чувствуя себя в «Торнадо» посторонней, она сначала застыла на месте, словно болван, но потом решилась выйти из скачущей толпы и пристроиться у стены, чтобы оглядеться и прийти в чувства, хотя и там ей не нашлось покоя. Одурелая молодёжь, распоясавшаяся от кайфа, пугала её, пинала, толкала, топталась по ногам. Тихоня поняла, что искренне боится пьяных. Именно это её донельзя тревожило и на берегу Ерика, и здесь, на танцах. Выпившие люди, не отдававшие себе отчёта, отталкивали и вызывали отвращение. Сегодня всё оказалось не таким: красавцы-близнецы Ибрагимовы, наглая бессовестная Руслана, Ленка с её отвратительными бухими выходками, Наталья, позволяющая вытирать об себя ноги, странные дурные ровесники. Поспелову неприятно озарило, что она совершенно чужая в ненормальном подростковом мире, в котором для неё нет даже пыльного, Богом забытого уголка. Истерика и обида подкатили к горлу, голова закружилась. Духота на танцполе, несмотря на открытое небо, травила. В глазах от волнения, от переизбытка эмоций заплясали мушки и непонятные пятна. Девочке внезапно поплохело. – Вот это да!!! Приветик! Кого я вижу?!.. Люба!.. Какими судьбами?! Анютка Рашель буквально подпрыгивала от восторга, встретив на танцах нелюдимую одноклассницу, что под конец года перевернула всю старшую школу с ног на голову. Любе же не было до неё никакого дела. – Где здесь туалет?! – Что?! – ни черта не расслышала блондинка из-за рёва колонок. – Я говорю: где здесь туалет?! – рявкнула едва державшаяся на ногах школьница. – А-а-а!!!.. Вон там! Пошли, проведу! Люба поползла вдоль стены следом за Аней, молясь, чтобы не грохнуться в обморок. Голова от стресса шла кругом. Она случайно заметила, что среди танцующих её ищет Имир, и специально пригнулась, желая спрятаться. Захлопнув перед носом Рашель дверь кабинки, девочка опустила крышку грязного унитаза, села, схватилась руками за голову. Боязнь публики, опасения за свою сохранность, отвращение к пьяни и разгулу, ощущение собственного ничтожества и уродства слились в единый мерзкий клубок и душили, душили. Потеряв последний контроль над собой, Поспелова в истерике разрыдалась. Паника убила всякий здравый смысл, и вот школьница, вся на нервах, уже ненавидела и близнецов, и подружек, и гадкий невменяемый танцпол, на который давно втайне мечтала попасть. «Будь проклят тот час, когда я дала согласие Ибрагимовым отмечать конец года вместе с их придурошным зверинцем! Будь проклята моя бесхребетность, когда я позволила Сэро и Имиру поволочь меня в этот кублятник! – хлюпала носом она, размазывая слёзы по щекам. – О чём я думала?!.. Меня легко нашла Рашель. А если встречу других? Камиллу? Тимона? Они будут меня бить? Здесь упади – и не заметят, затопчут! В тёмный парк утащить к наркоманам – на раз-два! Ибрагимовы сволочи! Никому я не нужна!» Со страху Поспелова не разбирала, что её пугает и почему, кто виноват и что делать. Слёзы лились и лились, капали на юбку, оставляя на ткани мокрые пятна. Девочка оглядела неопрятную кабинку, изрисованную похабными надписями, и почувствовала приступ гадливости. – Эй, чувак! Куда?!.. Это женский сортир! – раздался возмущенный вопль снаружи. – Да мне похрен! – отозвался юношеский голос. – Эй, Люба! Люба Поспелова!.. Ты здесь?! Тихоня сжалась на унитазе и совсем затихла, узнав Коробкина. Не получив отклика, шатен не растерялся, а прошёлся по кабинкам и подёргал двери. Дошла очередь до её нычки. Парень понял, что закрыто, и постучался. – Люба? Ты тут? Тишина в ответ. Поспелова из вредности перестала дышать. – Ну и ладно! Как скажешь! – Денис зашёл в соседнюю кабинку, встал на унитаз и высунулся сверху. – Вот ты и попалась! Девочка утёрла слёзы и задрала голову. Сохранять молчание не было никакого смысла. – Это женский туалет, Денис! А если бы я… – Если бы ты занималась своими девичьими делишками, отозвалась бы! – парировал он, протянул руку и открыл задвижку. Через секунду ровесник был в её кабинке. Он присел перед ней и заглянул в лицо. – Танцевать не хочешь?.. Что-то случилось?.. Или кто обидел? Люба отрицательно помотала головой и стыдливо отвернулась. – Нет. И ничего не случилось. Мне просто плохо. Голова болит и кружится. – Я так и подумал, – улыбнулся он. – Тебе здесь не нравится? – Совсем не нравится, – огорчённо засопела она, удивившись его прозорливости, и откровенно выпалила: – Возле Ерика тоже не понравилось! – Другого и не ожидал. – Денис сочувственно хмыкнул. – Пойдём. – Куда? – На выход. Домой отвезу. Не переживай, я трезв как стёклышко! – А ты разве… – Не-а. Мне не до плясок. Я устал и хочу под одеялко. Поехали?.. Через десять минут будешь дома чай пить. – Придётся через зал идти, с Ибрагимовыми объясняться… – Тихоня задумалась, и её расстроенное наивное личико стало совсем детским. – Лучше здесь посижу! Коробкин рассмеялся с её глупого ребячества, встал с корточек и подал руку. Школьница, не долго думая, молча её приняла. Подростки прокрались через задний ход и умчались на мотоцикле в черноту ночи. Имир, заметив отсутствие Поспеловой, долго искал её в праздных сумерках. Отличник обошёл дорожки парка, звал в темноту, заглянул в женский туалет, на второй этаж, высматривал среди танцевавших – бесполезно. Догадавшись, что что-то пошло не так и сверстница попросту сбежала, протрезвевший парень огорчённо опустился на лавочку, сожалея, что разрешил себе на тусовке расслабиться и позволил замкнутой Любе, не знавшей публичности, сторониться незнакомых ребят. *** От крепкого толчка в грудь Матвей задом полетел на асфальт. – Тим, ну хватит!.. Я ведь уже извинился! – Да пошёл ты гнойной кобыле под хвост! Извинился он, мля! Мне плевать! Была дружба – нету дружбы. Катись, стукач! Степанченко развернулся и быстро зашагал прочь. Илья с сожалением посмотрел на Сысоева, неопределённо пожал плечами и, прихрамывая, побежал догонять шатена. – Эй, Тимон, стой!.. Я же не могу быстро, у меня рёбра до сих пор ноют! Одноклассник остановился, подождал, пока хромающий Жваник поравняется с ним, затем злобно процедил: – Какого лешего ты эту шестёрку притащил?! Мы договаривались погулять вдвоём! – Думал, вы погутарите и решите всё миром… – Каким миром, Илюха?! Мот сливал Виноградовой все наши тёрки и сходки! Кобыла знает про Поспелову, прикинь?.. Кто так делает?! – Паршиво получилось, согласен. Он всегда к ней неровно дышал. Наверное, ревновал тебя к Камилле, вот и… – Сливал? – закончил за приятеля десятиклассник. – Его трудности. Предложил бы ей встречаться, делов-то! Мне лично на Виноградову похрен. – А я думал, наоборот, – неуверенно промямлил Жваник и осторожно поглядел на друга. – Не наоборот, – огрызнулся Тимон, остановился и прикурил. – Я хотел получить Поспелову. Жваник завис, огорошенный сногсшибательным откровением, помассировал больной бок. – Как-то совсем не по-людски ты её хотел, Тим… Тимофей нахмурился, отвернулся, чувствуя себя идиотом. Сумерки постепенно накрывали город, делая тусклыми краски земли. – Знаю, что не по-людски. Просто бесило её зазнайство! Трёшь всё и трёшь: болит до сих пор? – Ноет неприятно. Блин, я бы в «Торнадо» щас хотел! Там, наверно, куча народа стеклась праздновать окончание школы! – Там, наверно, сейчас оба Ибрагимова с братвой очень с тобой и Сысоевым встретиться хотят, – ехидно передразнил друга одноклассник. – Мало накостыляли? Добавки хочешь? Илья поморщился, будто редкую кислятину проглотил. – Чёрт побери, Тимоха!.. Зачем в душу нагадил? Степанченко приобнял приятеля и назидательно выдал: – Затем, что только круглый осёл мог догадаться перейти дорогу этим поганым рожам. – Да кто ж думал?! – Вот и жаль, что никто из вас двоих, отбитых даунов, об этом не подумал! Вы что, в тот день мозги дома оставили? Видели хоть кого-нибудь, кто бы на близнецов бычарил? – Да нет, вроде, – Рыжеволосый почесал репу. – Классе только в седьмом-восьмом… – Вспомнил времена динозавров!.. Ты, кстати, к Имиру с извинениями подкатил? – Ага, подкатил! – обиженно фыркнул мальчик. – Как подкатил, так и откатил! – В смысле? Бить начал? – Нет. Этот деловой хер спокойно меня выслушал, но извинения не принял. – Почему? – Степанченко помрачнел. – Типа, говорит, а если бы удалось его со спины ударить, повалить и отмудохать, я бы тоже извинялся? Мол, если бы я и Мот вышли победителями, ни фига бы виноватыми себя не считали. Поэтому никаких перемирий быть между нами не может… Ай, короче, дословно не помню! Ботан так заумно шпарит, аж извилины в башке запекаются! Шатен осуждающе покачал головой и снова закурил. – Это плохо, Илюха, очень плохо! Ибрагимовым дорогу переходить нельзя. Не знаю, что вами двигало, но лучше бы ты или шестёрка Сысоев моё мнение спросили. А я собрал инфы выше крыши и много чего бы рассказал! Как уродец Сэро в седьмом классе меня, моего брата Серёгу и ещё одного поца в одиночку отквасил. Как Коробкин отловил меня в парке, прижал и за Любку бока измял. С кем выродки водятся и почему знающие люди подальше от них держатся. Веришь, лучше на Сэро наехать, чем на его зубрилу-брательника! – Тимоха, хватит кошмарить! – отмахнулся Жваник, здорово испугавшись. – Ну драться умеет козёл, дальше что?! – Ничего, Илюша, ничего! – раздражённо прыснул ровесник, не скрывая пренебрежения. Степанченко устал от непроходимой тупости приятеля, хотя раньше использовал её себе во благо. – Ибрагимовы – не дешёвые понторезы и не обычный школотрон типа тебя и меня, а самый натуральный гоп-стоп! А их закадычный дружбан Коробкин из четвёртой школы – не просто драчливый мудак! Руки у всех троих по локти испачканы, да не дерьмом, не надейся! Вкурил?! Илья насупился и нервно задышал. Зашитая челюсть заныла снова, даже сильнее, чем обычно. – Что же мне делать, мля?!.. Я Имира ещё и трубочистом обозвал! Степанченко от такого дебилизма закатил глаза к темневшему небу и протяжно завыл: – Мать твою, Илья!.. Да вы, блин, покойники! – Спасибо, поддержал! – забился в истерике пацан. – Лучше что делать, скажи! – Ничего. – В смысле, ничего?! – В прямом, тупица! На лето спрячься в хате и не высовывайся! А лучше уедь нахер к бабке! К сентябрю, может, всё устаканится… Скажи спасибо, что Камиллу провожать тогда не попёрлись! – А она причём? – При том, дубина! Виноградова выследила Поспелову и устроила драку, а вас, лохов, хотела тоже в это впутать! – Охренеть! – шокировался Илья. – Не то слово! – Тим ехидно рассмеялся. – Проблем бы у тебя было гораздо больше. Я видел, как вас скорая забирала, но подходить в общей толкучке не стал, а дерганул за овцой Виноградовой. Вовремя догнал курицу и угомонил! – Это ты молодец, – облегчённо вздохнул собеседник. – Молодец у осла жуёт конец! – презрительно бросил шатен. – Если б ты знал, что Камилла предложила, лишь бы я помог Поспелову ухандокать, твои уши в трубочку бы свернулись! – А что она тебе предложила? – не удержался от любопытства неуклюжий старшеклассник. – Ха! С ног не свалишься? – рассмеялся Тимон и тут же нахмурился: – Слушай, видишь тех троих поциков? – Вижу. – Жваник пригляделся и тоже посерьёзнел. – Что не так? – Они за нами чешут уже два квартала. И останавливаются, когда мы ход замедляем. Это напрягает. Давай обождём: пусть мимо провалят. – Пусть, – согласился Илья. – Их вообще семеро было. – Что?! – холодея, переспросил Тимон, не веря своим ушам. – Семеро?! – Ну да. Они на лавочке сидели на другой стороне, пока ты с Мотом гутарил. Мы пошли, и они свалили… – И ты молчал, скотина?! – Степанченко схватил другана за грудки и как следует тряхнул. – Помчали Сысоева догонять, если ещё помочь успеем… – Чего не поделили, петухи? – сказал приятелям кто-то впереди. Дорогу перегородили двое. Судя по говору и манере поведения – отбитое быдло. Скорее всего, из трущоб четвёртой или шестой школ. Нехорошо. – Все в порядке, – миролюбиво ответил Степанченко. – Домой идём. – Да ну? – ядовито усмехнулся один из пацанчиков. – И где ж ты живёшь? – Вон в том доме! – неопределённо махнул Тимон, надеясь, что прокатит. – Дошли почти. – Ага, заливай, мурло! – гнило рассмеялся другой. – Ни ты, ни твой дружок-баклан тута не обитаете! Трое преследовавших подошли сзади, переваливаясь по-босяцки, и остановились в паре метров от учеников 10 «А». Все пятеро начали смыкать кольцо. Сумерки опустились, улица потемнела, но фонари ещё не зажглись. Пусто и глухо. В окнах хоть бы кто свет включил! Степанченко, как ни пытался, не смог разглядеть ни одну из хулиганских образин. – Чего сопите, колымаги?! – съязвил один из задних. – В жопе друг у друга решили поковыряться, а мы помешали? – Катись в сраку! – психанул Жваник. – Пока я тебе не вмазал! Кольцо мерзко заржало. – Ишь какой гусь! И как ты мне вмажешь, толстомордый?! Со спины подкрадёшься, да? Последняя фраза голодранца расставила всё на места, и оба старшеклассника сразу смекнули, почему их пасли и чего им сейчас стоило ожидать от шпаны. Сопротивляться удалось недолго: безжалостное хулиганьё быстро завалило школьников на землю и по-звериному принялось пинать ногами. Тимофей, скрючившись в позу эмбриона, ещё успел увидеть Илью, харкавшего кровью, а затем получил с размаху жёсткий удар по голове и отключился. Ибрагимов Имир никогда никому ничего не спускал. ---------- Глава 16 Глава 16 Из четырех сезонов Люба Поспелова по-чёрному ненавидела только один. Лето! Солнечные урожайные месяцы, которые из года в год ждал честной народ пуще манны небесной, у десятиклассницы вызывали глубокое раздражение да нестерпимую тоску по осенним хмурым проливным дождям. Весну-красавицу подросток любила. Ей нравился неуловимый атмосферный заряд новой жизни и томительного счастья, которые сердечно дарила пробудившаяся после спячки обновлённая матушка-природа. Слякотная кубанская зима нелюдимую школьницу не особо парила. Пушистого снега, конечно, хотелось пуще волшебства, но если бы пришлось выбирать между моросящим промозглым дождём с порывистым ветром и летней жарой, то Люба без раздумий остановилась бы на первом. Пунктов для ненависти летней поры у Поспеловой был целый вагон и маленькая тележка. Школьница терпеть не могла ухаживать за огородом и палисадником, что сваливались на неё с наступлением хорошей погоды. Любу не впечатляло ни сажать рассаду, ни пропалывать её от сорняков, что росли (в отличие от нежных и капризных культурных растений да лютиков-цветочков) без надобности в уходе и на остервенелых скоростях, будто ежесекундно планировали захватить участок во власть своих цепких крепких вражеских корней. Садовых перчаток в закромах Поспеловых никогда не имелось. Александра Григорьевна строго придерживалась позиции, что в перчатках ковыряются в земле лентяи, неженки да белоручки. Любины споры с матерью, как обычно, ни к какому результату не приводили. Нежная кожа рук после огородных работ грубела и портилась, ногти забивались грязью, которую невозможно было вычистить никакими ухищрениями, и маникюр замарашки оставался с девочкой на все три летних месяца. Став хитрее к пятнадцатому лету благодаря влиянию Сэро, Люба на заначку купила втихомолку перчатки, припрятала их подальше от родительских глаз да пропалывала в них грядки с клумбами, пока старшие пропадали на ж/д. Особым адом в родном жилище служил двор. Во времена постройки двор не по-хозяйски залили бетоном. Тот, не теряя времени, полопался на уродливые куски разных размеров и форм. Между кусками образовались перепады по высоте да трещины, в которых, не тратя деньки почём зря, стала расти сорная трава. Сильные корни её крепко уходили вглубь щелей, и выдернуть их оттуда не было никакого шанса. Люба, пытаясь очистить двор от ненавистных сорняков, здорово обдирала руки и ломала ногти даже сквозь прочную ткань садовых перчаток, но толку всё равно не было. Травушка, закалённая в борьбе за выживание, быстро отрастала, отбивая Любе всякое желание с ней бороться. Большой кусок земли впереди дома, густо засаженный плодовыми деревьями, необходимо было регулярно косить. Школьница вставала рано, пока не испарилась роса, доставала из сарая видавшую виды отцовскую косу, точила её бруском и шла приводить в порядок приусадебный участок. Косить спозаранку её сподвигала не только краткосрочная утренняя прохлада, но и желание не попадаться на глаза докучливым соседям, что спешили на работу и по делам. Каждый неравнодушный пялился во все очи на тоненькую девчушку, размахивавшую тяжеленной громоздкой косой, а то и останавливался да начинал сыпать неуместными комментариями. Бестактные советы и праздная жалость убивали юную Поспелову, мечтавшую провалиться сквозь землю, потому что она знала – практически у всех местных в гаражах имеется бензокосилка, упрощающая покос сорняков в разы. Люба не видела и не знала никого поблизости, кто бы приводил в порядок землю ручным инструментом времён Революции. Старшая Поспелова в земле возилась нечасто: слишком много времени проводила в товарной кассе. То хитрая напарница-вертихвостка заболеет (подменяй ленивую дуру в две смены), то ревизия, то особый клиент, требующий дополнительного внимания. Если женщина в редкие выходные и находила время на прополку, то, сгорбившись, пропадала там на полдня, а потом оставшуюся часть суток кряхтела от перегруза на кровати, сваливая остальную работу на покладистую дочь. Школьница не упиралась: брала, недовольно сопя, всю ответственность на себя, жалея пожилых родителей и молча ненавидя свою домостроевскую подростковую участь. Внушительных трудов Григорьевны надолго не хватало: в одном месте пропололи – в другом заросло, выдрали другое – на первом уже дрянь сорная по новой колосится. Василия Михайловича огород не вдохновлял, как и палисадник. Мужчина возился там редко и медленно, чаще всего из-под палки жены и без лишнего энтузиазма. Как и мать, отец тоже постоянно пропадал на ж/д с утра до ночи. Суетливая Александра из года в год обильно засаживала огород овощами, дабы было что закрутить на зиму, и щедро украшала цветами палисадник. А ежедневная задача юной дочки была всё посаженное поливать. Поливала Люба растительность вечером, часа по три-четыре, таская в каждой руке по огромному, полному до краёв, ведру. – Коромысло бы тебе, деточка! – покачивала фиолетовой головой в бигудях сердобольная старушка-соседка, бдительно наблюдая из-за покосившейся рабицы за школьницей, скрюченной под тяжестью железных ведрищ. – Как встарь бабы-крестьянки носили, чтобы горб не рос! «Тебя, блевотину могильную, кто бы коромыслом вдоль гнилого позвонка перепоясал, чтобы он песком в дырявые репетузы осыпался! – злилась на непрошеные советы испачканная сырой землёй Люба, обливаясь липким едким потом. – За своим горбом следи, кошёлка усатая! Лучше бы бороду выщипала да с обвислой ряхи бородавки извела!» Воду для поливки тихоня брала питьевую артезианскую из-под крана на летней кухне. Колонка на Солнечном 27 имелась, но нерабочая. Полезный водяной насос, купленный каждым рачительным кубанцем для облегчения хозяйственных забот, тем более в доме отсутствовал. Ремонтировать колонку и упрощать поливку насосом товарный кассир категорически отказывалась, сетуя на грязные подземные воды, что могут смыть постройки в недра ада, лишнюю растрату электричества да подпольные заговоры паршивых масонов (о которых тревожная женщина начиталась в бульварных эзотерических газетёнках), мечтающих из-за океана изничтожить люд русский отравленной водицей колодезной. А ещё Григорьевна изо дня в день тряслась до падучей истерики, что в № 27 грянет подлая проверка из сельской администрации и оштрафует за использование артезианской воды без счётчика и не по назначению. Люба молча недоумевала. Был ли смысл бояться: колонку ремонтировать мама не собиралась ни за какие коврижки, а в скрипучую калитку без замка всегда мог пройти кто угодно! По сути, до сельхозработ обоим старшим не было никакого дела. Любе иногда казалось, что на участке, никому нафиг не сдавшемся, усталые родители возятся, дабы ротозеи-соседи и местные чистоплюи чего худого не удумали и засранцами обозвать не посмели. «Камилла, зараза, на пару с козой Рашель, сто процентов, по хате ни хрена не шуршит! Сколько к Виноградовой-стерве в гости я ходила, ни в жизнь гадину не видела стоящей раком на огороде или возле тазов с вареньем! Всё скачет газелью, пиявка болотная, да на танцах по вечерам, небось, жопой виляет! Какого хрена?! Я тоже так жить хочу! – негодовала девочка, мешая деревянной лопаткой в столитровой кастрюле, стоящей на убитой мышами газовой плите, хлюпающую аджику. – И на кой ляд нам столько закрутки?! Больше половины банок в сыром погребе остаются несъеденными, портятся да ржавеют!» Плодовые деревья, малина, смородина и клубника никогда Поспеловыми не опрыскивались от болезней и вредителей («Химия! Вредно!» – крестилась испуганно Александра). Плоды из года в год оказывались червивыми, с гнильцой. Самим есть было нечего с несчастных растений, не то что закатывать впрок. Зачем ботаника бесполезно растёт на участке, Любе было непонятно тем более. Хороший урожай давали только вишнёвые деревья из сада перед домом да яблони Мельба. И если вишневые компот и варенье семейство Поспеловых всегда съедало к весне до последней баночки, то закрутка из невкусных яблок стояла нетронутая в погребе годами. Несмотря на обилие суеты, труда и нервов, урожай с родного огорода был крайне скудным, а овощи и фрукты для закрутки закупались либо на рынке (и тащились Любой, скрюченной под тяжестью сумок, из центра до отчего дома), либо у грубияна Чумака. Энергичный дед Борис на престарелом велосипеде умудрялся притаскивать с дачи большие ящики добротных овощей и фруктов, которые Александра с удовольствием выкупала. Предприимчивый хрен смекнул, что не в меру запасливая Григорьевна всегда всё заберёт, поэтому урожай привозил не утром, как другим более требовательным покупателям, а под вечер по возвращении с фермы. Закрутить собранное в банки несчастная Люба была обязана в этот же день, так как свежий продукт имел свойство от жары быстро портиться. Измотанная поливкой, десятиклассница вдобавок проводила бессонные ночи за огромным объёмом работы. Мыла десятки грязных банок, снятых с пыльного душного чердака, задыхалась на крошечной летней кухне от паров компотов, варенья, зимних салатов да корпела над их последующей закруткой. Добивали усталую тихоню злые прожорливые комары, невольно заставлявшие молиться о наступлении осени ещё неистовее. Особо мучительным летним наказанием для десятиклассницы были мухи. Чёрные тучи назойливых мерзких пропеллеров преследовали её в каждом тенистом уголке отеческого жилья. Если форточки Люба смогла перекрыть москитной сеткой, то распахнутые настежь двери для тварей оставались проходным лазом. Повешенный на проход тюль не спасал от изворотливых войск этих рассадников бацилл, а съёмные сезонные двери-сетки, как у других рачительных станичников, мама оказывалась ставить: кошки, мол, попортят, да и сетка недолговечная, всё равно порвётся. Залетавшие насекомые удручали гадким жужжанием и портили наслаждение от едва убранного помещения. Мухи засирали всё: люстры, зеркала, поверхности шкафов, стен – и оставляли Поспеловым на память отвратительные какашки-точки. Хуже мух были только комары. Если первые отравляли настроение в дневное время, то вторые испоганивали гнусным писком и подлыми зудящими укусами приятный ночной сон. Влажная, удушающая жара, от которой тело мгновенно покрывалось липким потом, мучила школьницу сутки напролёт. На Солнечном 27 не было кондиционера и мало-мальски рабочего вентилятора, так как не в меру тревожная мама опасалась, что её насмерть продует. Единственное, что радовало Любу в кутерьме адовых летних каникул – это стирка в огороде на открытом воздухе. Не нужно было греть тяжелые вёдра на плите, таскать мыльные помои. Подросток выставляла на дорожку скамьи с тазами, наливала воду и ждала, когда та согреется. Бельё вешалось тут же, на проволоке, содержимое тазов не страшно было разлить на землю – всё высохнет мигом, всё впитается. И вещи да постельное готовы к использованию за часик-другой. *** Июнь в огородных трудоднях пролетел тягостно и неуклюже, будто жирный домашний гусь с обрезанными крыльями – в попытке сбежать из осточертевшего сарая обжоры-хозяйки. Июль лениво перевалил за половину и постепенно, день за днём, уступал место августу. На второй неделе июня близнецы уехали в Турцию на закупки, потом – помогать дальнему родственнику при гостевом доме в посёлке Лазаревском. После, в июле, по возвращении братья по очереди должны были отправиться с отцом в Москву к старшему Арону. Люба тосковала по Сэро, по его хулиганским замашкам, безграничной наглости и язвительным подколам. Девушка уповала, чтобы первым к началу августа вернулся именно он. Тихоня крепко переживала, что без вылазок в Краснодар так часто пересекаться с черноглазым нахалом больше ей не удастся. За период разлуки могут разойтись интересы. Сэро отвыкнет от её общества, познакомится с какой-нибудь обаятельной красоткой, что сможет заполучить в свои сети непокорное сердце старшеклассника. Тем более что на месте повесы рядом с Любой прочно обустраивался Имир. В одиннадцатом классе требовательный отличник наверняка не даст ей втихую улизнуть из-под контроля и не позволит тусить с братом где и когда захочется. «Так тебе и надо, дура! – осуждающе скривила губы подросток, прореживая морковную грядку. – Сама виновата! Сама напросилась!» После злополучной пьяной тусовки у реки да негаданного похода в «Торнадо» Люба, переваривая полученный шок и пытаясь справиться с оправдавшимися тревогами, навязанными матерью, намеренно заперлась дома, дабы исчезнуть с горизонта событий, и не высовывала нос под любым предлогом туда, где могла пересечься с Ибрагимовыми. Она не сумела разобраться в том, что больше её перепугало: чужой разгул или её неумение расслабляться, получать удовольствие; вспышка гнева выпившего Имира или боязнь перегнуть палку, как это сделала нетрезвая глупышка Катя; страх разоблачения тайных грехов или неспособность уважать и принимать свои ошибки и новый опыт. Но полученный мандраж привёл Любу к выводу, что с Имиром она не хочет встречаться ни за какие посулы. Она помнила, что сама заварила кашу с отличником, сама наврала ему с три короба, дабы избежать расправы от Сэро, но теперь не знала, как все договорённости разорвать так, чтобы выйти сухой из воды. Библиотека была заброшена. Походы на рынок осуществлялись рано поутру, когда народу толклось негусто, а улицы по возвращении выбирались второстепенные и пустынные. Выходя по надобности за пределы родной калитки, тихоня молилась и крестилась, чтобы не нарваться случаем на тягостную встречу. Несколько раз приходила соседка, живущая через два дома под номером 23. – Тебя к телефону, Любаня, зовут! – Кто? – осторожно поинтересовалась она, высунувшись из пушистых кустов палисадника, испачканная в пыли да мокрая от пота. – Молодой человек какой-то! – Не знакома ни с какими молодыми людьми! Скажите ему, пожалуйста, тётя Нина, что меня дома нет! – Опять?! – не понимала женщина. – Опять! – сурово отрезала школьница. – Я даже не знаю, кто это! Может, приколист или человек нехороший… Мне оно надо?!.. Если ещё раз позвонит – больше ко мне не приходите. Обескураженная тётя Нина уходила прочь, а довольная Люба, усмехаясь, хвалила себя, что заранее предупредила Коробкина звонить через соседей, что жили на другой стороне под № 20. Приглашенная на несколько сходок через Нату и Ленку, Люба благополучно туда не дошла, так как никуда доходить и не собиралась. – Натусь, ну какие компашки?! – картинно возмущалась Поспелова в размалёванное лицо выпускнице, помешивая в тазу на плите ярко-красное месиво. – Видишь, сколько литровых банок на асфальте стоит?.. Тридцать штук! Надо варенье доварить и закрутить, чтобы от жары не забродило! – Блин, Любась, понимаю, что ты хозяюшка от Бога, – удручённо отвечала подружка. – Но даже я умудряюсь и к экзаменам приготовиться, и приятно погулять! Всё-таки лето для того, чтобы отдыхать, и существует… – Ага, конечно! А зимой что делать тогда? – гневно оборвала её хитрая ровесница, чеканя оправдания мамиными шаблонными фразами. – Лапу сосать?! Басню Крылова «Стрекоза и муравей» напомнить?!.. И кто за меня это всё делать будет?! Семья-то большая! – Целых три человека, – хмыкнула Ната. – Как хочешь, ладно! Только учти: тебя не хватает! Имир спрашивал… – А Сэро? – встрепенулась юная хозяюшка. – Сэро? – задумалась подруга. – Нет, не вспоминал ни разу… Близнецы через неделю-полторы надолго уедут работать. Не скоро их увидим! – Вот! Ибрагимовы тоже пахать всё лето будут, а ты ко мне пристаёшь! – тут же нашлась школьница. – Не получается прийти, понимаешь? Никак! Я не специально. Люба, увиливая весь конец мая и начало июня от встреч с Имиром, надеялась, что он вот-вот свалит в Турцию, потом – в Сочи и в Москву, и в итоге о ней позабудет да остынет, а августе по возвращении найдёт другую зазнобу и наконец оставит её в покое. Тихоня не учла одного – она недооценила отличника, а ещё позабыла, что не раз была свидетелем, как упорный Ибрагимов ради желанного шёл до конца. Имир пришёл на встречу сам, без приглашения, поздним утром, неожиданно появившись в проёме двери летней кухни, когда задумавшаяся ровесница, что-то бурча себе под нос, чистила картошку для жарки. Заметив боковым зрением движение, Люба очнулась от дум, повернула голову и, встретившись лицом к лицу с парнем, от которого успешно пряталась больше двух недель, с перепугу завизжала. – Ты что тут делаешь?! – выпалила пойманная врасплох девушка, придя в себя после шока. – Тебя хотел увидеть, – молвил ошалевший юноша, не ожидав крикливого приёма. – Соскучился, вот и пришёл… Люба бросила на стол нож, ненароком сделав пару шагов назад, отёрла грязные руки о подол домашнего халата и, наклонившись, взялась за колени, чтобы отдышаться да привести в порядок мысли. – Извини, я не хотел тебя напугать! – вполголоса произнёс он, виноватые нотки зазвучали в его бархатном голосе. – Ты не подходишь к телефону, Наталью с Ленкой игноришь, в библиотеке в последний раз была в середине мая… – Откуда знаешь?! – грубо бросила тихоня, злясь. – Сутками караулил, что ли?! – Абонемент посмотрел, – ровно ответил молодой человек. Поспелова распрямилась, понимая, что с находчивым и упорным юношей придётся что-то делать. – Имир, если из дома выйдут мама или папа, мне крышка! Давай поболтаем в следующий раз? – Не сочиняй, Люба! – хитро усмехнулся школьник. – Твои родители на станции. Я только что оттуда приехал. Видел там их обоих. Она, донельзя смутившись, покраснела и стыдливо опустила очи долу. – С последнего звонка встретиться никак с тобой не могу, а завтра уезжаю в Турцию и не увижу тебя, возможно, до конца лета! Тайком сбежала из «Торнадо», не предупредив и не попрощавшись. Столько дней прошло – ни привета, ни ответа! Явно меня избегаешь, вот я и пришёл, чтобы поговорить с глазу на глаз перед отъездом. Я тебя обидел? Раздражаю? В чём дело, Люба? – Ни в чём, что ты?! – взволнованно пролепетала девочка, в истерике думая, как увильнуть от прямых объяснений. – Работы просто очень много! Каждый день закатываю! – И сегодня закатываешь? – Имир, не сводя внимательного взгляда с её лица, подошёл вплотную. Поспелова покраснела ещё гуще и лихорадочно заметалась: она не собиралась ни в коем случае признаваться, что отличник ей никогда не нравился, а после вечеринки вконец опостылел, потому что нутром ощущала такую честность отнюдь не безопасной для себя. Но сейчас, когда Ибрагимов нагрянул без предупреждения прямо во двор и требовал прозрачных ответов, что-то нужно было говорить. – Сегодня не закатываю, – наконец пискнула она. – Вот и отлично! – Имир улыбнулся и положил руки на её талию. – У нас уйма времени! Тогда давай разбираться, что между нами произошло. Люба засопела и, блуждая виноватым взглядом по летней кухне, почёсывая красное лицо и подтирая заслезившиеся от стыда глаза, принялась нести околесицу. Про гадюку, проползшую по ногам, про мокрых бухих пацанов, про Дена и пьяное поведение Ленки, про матерщину и страх приезда милиции, про плохое самочувствие в клубе – всё, что угодно, только не правду. Юноша молчал, не мешая ей молоть чушь, из которой самостоятельно в мыслях выбирал крупицы истины и складывал пазл настоящего положения вещей. – А потом ещё все куда-то подевались, меня толкают, а я никого не знаю, и… – Понятно! – перебил брюнет, решив, что увиливаний с него предостаточно. – Мне не стоило тебя оставлять одну ни у реки, ни в «Торнадо». Это была моя грубая ошибка, прости! Имир наклонился и нежно прикоснулся к губам девочки. Та, чувствуя себя выжатой до нитки, не нашла сил увернуться. – Ты не привыкла к большим толкучкам, никогда не пила, ни разу не была на дискотеке. Поэтому тебе не понравилось. Я по глупости решил, что тебе не нужна поддержка, что сама освоишься и определишься, с кем болтать. Посчитал, что попав на дискотеку, от души кайфанёшь… Мне жаль, что так получилось! В будущем буду внимательнее. Кстати, с дискотеки тебя Денис увёз? – Да, – не раздумывая выдала она, решившись посмотреть в проницательные чёрные глаза. Увидев, что её читают насквозь, Люба еще больше перепугалась и затряслась. – Прости меня, – ласково произнес Имир. – Больше я в лужу не сяду и не позволю остаться тебе одной! Мне жаль, что обидел тебя своим равнодушием и безалаберным поведением. – Нет-нет, ты ни в чём не виноват! – Люба! Я знаю, что виноват, – и точка. Надо было сразу сюда явиться, а не звонить по соседям да расспрашивать Наталью, почему ты не пришла. Столько времени зря потерял! Прощаешь мою тупую выходку? Тихоня, обрадовавшись, что парень не допетрил насчёт её истинных мотивов и что она смогла выкрутиться из щекотливой ситуации, смело брякнула: – Конечно, прощаю! Останешься до вечера?.. Где велосипед бросил? Его надо закатить сюда, во двор, чтобы шаромыги, что шляются к Лосям, не вздумали спереть! – Ах-ха! Не сопрут, не переживай! Велик спрятан на другой улице. – Ты пешком пришёл? – не поняла Люба. – Нет, перелез через огороды. Поспелова, озадачившись вконец, непонимающе уставилась на него. – Я сначала заехал на переулок, потому что хотел напрямую пройти через калитку, но обнаружил на скамье напротив сходку сплетников и быстро прокатился мимо, не сворачивая. – Это, блин, Петуховы уроды! Фу, стервятники! – Я тоже так решил, глянув на их сальные рожи! – рассмеялся Имир. – Помню, как ты боишься пересудов. Посчитал лишним давать повод для трёпа и заехал на другую улицу, к заброшенному дому. – Какому? – удивилась школьница. Имир взял её за руку и вывел на огород. – После вашего участка идёт ещё один, а затем ещё. Видишь вон тот, заросший и весь в деревьях? Крохотная белая хатка еле виднеется! – Вижу! – Это заброшка. Там два года никто не живёт с тех пор, как хозяйка померла. Я во дворе в кущерях велик бросил, перелез через оградки между чужими участками и попал к тебе. – Ни фига себе, стратег! – охнула Поспелова, изумлённая его находчивостью и упорством. Ибрагимов улыбнулся и поцеловал её. Люба, считая, что легко отделалась, выпендриваться не стала. Школьники прошли в пустой дом, и пошло-поехало! Девочка покорно сдалась, а после, изнемогая от желания поболтать, долго-долго трындела. Жаловалась на усталость, громко ненавидела лето, ругалась на брата, из-за жадности и бараньей упёртости которого погостить на каникулы не приехала маленькая Ая. Отличник сочувственно слушал, вставляя в минуты Любиного молчания слова поддержки и понимания. Соскучившийся юноша не мог просто лежать рядом: он то ласково поглаживал её руки и ноги, то дотрагивался до румяного лица, то тянулся за поцелуем. Школьница недоумевала: почему ей с Имиром так душевно, почему хочется быть откровенной и рассказывать про наболевшее, смеяться, шутить, болтать о всяком, но при этом нет никакого желания близости? Настолько искренней в беседах она не была даже с Пашей, а с Сэро – тем более. Люба понимала, что, пока вредничала и избегала отличника, всё же изголодалась по их открытым диалогам, в которых между ними было столько поразительного единения, что не хотелось расставаться. Но страстность юноши и его неуёмная жажда близости отравляла девичье нутро. Сдаваясь в аренду любвеобильному парню раз за разом, Поспелова изображала то, чего не было, надеясь, что вот теперь Имир, наконец, пресытится и прекратит её осаждать, но нет. Юноше хотелось ласки, ей – разговоров, и эта разница, замолчанная да припрятанная, образовывала невидимую трещину, которая рано или поздно должна была дать о себе знать. – Пока, любимый! Мне будет очень тебя не хватать! – сладко промурлыкала девочка Ибрагимову, уходившему от неё через огороды с наступлением сумерек, и получила чувственный поцелуй напоследок. На следующее утро Имир уехал в Турцию, а тихоня начала снова мучиться от страха и подозрений. «Любимый, блин?.. Любимый?!.. Врунья! – выругалась Поспелова, подняла копну выдранной с грядки лишней морковки и понесла уткам. – Почему я такая трусливая?!.. Каждый раз пасую! Ну что сложного сказать, что он мне не нравится?! Почему ссусь?!» «Потому что встряла по самые гланды, – вкрадчиво прошептал внутренний голос со знакомыми ехидно-хулиганскими нотками. – Потому что тебе нравится Сэро. По сердцу – этот шалопай, а не Имир, который служит в качестве затычки, чтобы поныть да поболтать. Тебе стрёмно, что ты, как половая тряпка, сначала влезла между братьями, потом застряла, а теперь сопрела и воняешь. Охотишься за одним, а ложишься покорненько под другого и брешешь в глаза, брешешь! Удивительно. Оба Ибрагимовых на одно лицо, но такие разные! Ничего похожего, правда?.. Можешь сколько угодно представлять, что тебя вместо Имира целует Сэро, только реальность не изменится. И когда всё вплывёт, лучше откопай заранее могилу поглубже, чтобы помирать от позора не так страшно было». Утки, кряхтя и неуклюже переваливаясь, быстро растащили незрелую крохотную морковку. Люба, пребывая в ступоре, наблюдала за ними невидящим взором. А потом глаза её налились слезами, и школьница, стоя подле серой паутины, свисающей с пыльных балок птичьего навеса, беззвучно расплакалась, крепко придавив правой рукой раскрывающийся в гримасе рот. ---------- Глава 17 Глава 17 Старшие Поспеловы с наступлением июля стали чернее грозовой тучи и страшнее урагана. У Василия обнаружили злокачественные опухоли третьей стадии сразу в нескольких органах: печени, лёгких и почках – и вдобавок к ним множество мелких метастаз. Медкомиссия дала мужчине третью группу инвалидности вместо второй без объяснения причин, что отразилось на размере его пенсии. Александра рвала и метала от обиды: несправедливое решение по группе мужа больно ударило по её внутреннему мерилу справедливости. Но ещё больнее женщине было от размера пенсии, что насчитал родимый Пенсионный фонд ей самой. – Тридцать пять лет жизни отдала железной дороге! – кричала мама, гневно бороздя зал по кругу, на пике эмоций перемещаясь от одного дивана к другому. – Сволочи! Ворьё! Скоты продажные! Хапуги! Никак не наворуются, не напьются крови люда рабочего! Насчитать мне, ревизору, пенсию в размере десяти тысяч! Как возможно?! Да в этой сумме и четвёртой доли моей средней зарплаты за все годы труда нет! Разве можно прожить на такие деньги?! Получать пенсию, мне, финансисту, человеку с высшим образованием, наравне с уборщицей! – Да-а-а! – протяжно вздохнул Василий Михайлович, подперев задумчивое небритое лицо рукой. – Дожили мы, Шура! Как говорится, «почёт и уважение»! Пустой звук, а не слова. Мы, старики, – отработанный мусор. Выжатый до последней капли и никому не нужный. Люба тревожно молчала, сидя в кресле подле отца, и переводила боязливый взгляд с одного родителя на другого. – На пенсию не проживём. – Григорьевна испустила выдох, одновременно полный и скорби, и негодования. – Мне одной этой хамской, унизительной подачки от государства не хватит, чтобы прожить нормально, а уж чтобы втроём!.. Нет, ну это ж надо! Ты всю жизнь на подъёмном кране проработал за маленькую зарплату, я – сначала ревизором за огромный оклад и солидную премию, потом в товарной кассе не обижена была. А размер выплат у обоих одинаковый! Гроши, Вася, гроши!.. Как же так?! – Не знаю, Шура, не знаю. – Как Любу содержать?!.. Её, молодую-зелёную, ещё воспитывать и воспитывать! Одиннадцатый класс впереди, экзамены, поступление! На пенсию столько расходов не потянем! – Не потянем, конечно, Шура! Поэтому будем и дальше работать. Со станции никто нас не гонит. Мне с третьей группой трудоустройство позволено. Ты хороший финансист, даже незаменимый… – Незаменимый, щас!.. Начальничку нашему малохольному это, Вася, расскажи да Тоньке-проститутке! Спят и видят, как меня из кассы убрать! Кляузы пишут, всякую дрянь подкидывают. Идиоты!.. А кто же за них, болванов и бездельников, работать будет?! Я им так и сказала, глядя в глаза! У Тоньки финансового образования нет, она по блату, за красивые глаза на ж/д попала, а Сергей, алкаш, перспективным когда-то руководителем был, да вконец обабился и спился. Думают оба, что я им воровать мешаю!.. Эх, дубины! Наоборот, покрываю, отчёты качественно выполняю, до глубокой ночи каждый день дебет с кредитом свожу, чтобы они за решётку не загремели, да им и невдомёк!.. Жалко Серёгу-дурака! Молодой-глупый! Тоньку-шлюху и других вертихвосток-подхалимов слушает, вместо того чтобы управлять станцией да за распустившимся коллективом следить! Всё не нахапаются, жадные ряхи, всё не наворуются! Умная женщина как в воду глядела: через несколько лет после её увольнения многочисленные неопрятные махинации с финансовыми документами быстренько всплыли на поверхность. Начальника сняли с поста за профнепригодность и отправили в тюрьму, где мужчина просидел больше десяти лет, а вышел вконец потерянный и разбитый. Напарницу Антонину, любительницу сплетен и козней, уволили следом за проворовавшимся руководителем и остальным коллективом, пойманным с поличным. Больше в родном городе Тоня устроиться нигде не смогла. – Шура, мы справимся! – ласково поддержал Поспелов уставшую от тревог жену. – Одиннадцатый класс протянем, а там Люба поступит, может, стипендию получать будет. Она у нас умница, всегда хорошо училась! Главное, мне раньше времени на тот свет не откатиться… Последнюю фразу Василий произнёс тихо, еле заметно, и Александра, метавшаяся от нервов из одного края зала в другой, его не услышала. Зато услышала рядом сидевшая дочь. Люба сжалась в кресле и сгорбилась. Хмурая, пасмурная атмосфера родного дома, к которой с малых лет привыкла тихоня, теперь стала давящей, тревожной, душной, но не грозовой. После грозы всегда свежее воздух, напитывается водой земля, природа обновляется. На Солнечном 27 угрюмая серость и сумеречная угнетающая тьма словно застыли во времени и размораживаться не собирались целую вечность. Будто окончательно не осталось здесь уголка, где сохранилась хоть какая-то крошечная надежда на хорошее. За окном палило летнее солнце, пели птицы, под потолком зала жужжали проклятые мухи, обмазывая богомерзкими какашками свисавшую каскадом стеклянных капель хрустальную люстру. Даже эти мохнатые насекомые, любители говна и разносчики заразы, были в тысячу раз жизнерадостнее, чем трое хозяев несчастного горемычного огромного дома. Мама несколько раз ходила в Пенсионный фонд, пытаясь разобраться с несправедливо начисленным размером пенсии. Грамотный товарный кассир подсчитала, какова должна быть сумма её выплат, и вознамерилась тыкнуть в расчёты носом нечистых на руку чиновников. Но не тут то было! С чем пришла Григорьевна в городской отдел, с тем и ушла, разругавшись с местной начальницей в пух и прах. Выяснилось, что в Архиве все записи о её трудовом стаже и размерах зарплат неожиданно потерялись, и вместо сорока лет общего стажа у Григорьевны получилось двадцать два с пробелами и перерывами. Не в меру трудолюбивая Александра, за жизнь не выгулявшая полноценно ни одного отпуска, не ходившая на больничные и даже в трёх декретах сидевшая меньше месяца, была новостями о пропаже архивных записей разбита наголову и убита наповал. В тот день Люба, встретив на пороге маму, вернувшуюся с разборок из Пенсионного, не на шутку перепугалась – настолько та почернела после столкновения с вопиющим беззаконием. Старшая Поспелова с подлым и неожиданным ударом судьбы-злодейки справиться не смогла, окончательно превратившись из тревожной работницы ж/д и деспотичной хозяйки огромного дома в пенсионерку, озлобленную на весь мир, потерявшую к людям всякое доверие и вконец сбрендившую с ума от ненависти и страха. Устав метаться, Григорьевна уселась на диван напротив мужа с дочерью и с детской надеждой в голосе произнесла: – Нам Шурик поможет! Поможет, конечно, сестру младшую поднять! Василий Михайлович неожиданно выдал: – Не поможет, Шура, не жди. Самим придётся справляться! – С чего это не поможет?! – снова переполошилась едва успокоившаяся хозяйка. – Мы же ему вон сколько помогали! Жену первую содержали, кормили-поили! Его учили на последние гроши после смерти Лены, посылки щедрые в Узбекистан каждый месяц посылали! Денег сколько давали, когда он просил, и ни рубля назад не взыскали… Настала его очередь нас поддержать! – Не будет он нас поддерживать. – Отец удручённо вздохнул. – Раскрой глаза, Саша! Из погреба еду Шурик таскать любит, поесть приехать – тоже. Баб притащить… Вот он новую любовь припрёт, бывало, пакетов с гостинцами в комнату занесёт – всё вдвоём съедят, а нам ни разу не предложили даже крошки! Помнишь, чтобы сын хоть куском колбаски угостил? Конфетами? Сестру отблагодарил, что та его комнату прибирает регулярно? С днём рождения ни тебя, ни меня, ни Любу ни разу не поздравил. Да что там не поздравил – даже не приезжает в эти дни! Так что окстись, Шура! Какая помощь?!.. Шурик последние деньги на баб и гулянки спустит, а для нас и ломаного гроша не найдёт. Самим справляться придётся. Ничего, сдюжим! Не в первый раз же, да, Шурочка? Расстроенная мама ничего не ответила. Лишь неверяще покачала головой, плотно прикрыла скорбный рот властной, волевой рукой и надрывно заплакала. Люба и Василий Михайлович сидели молча и не шевелились, чтобы не мешать хозяйке горько стонать и задыхаться от слёз обиды на тяжело прожитую жизнь, что рвали натужными всхлипами горло некогда сильной женщины. Матери нужно было выплакаться, и остальные члены семьи это понимали. Старшеклассница, низко опустив голову, тоже прикрыла рот рукой, не зная куда деться от переживаний за родителей, нечестно униженных жизнью под старость лет. Настолько беспомощной и бесполезной подросток никогда себя ещё не чувствовала. Грохнула калитка. Во дворе недовольно забрехал бдительный Туз. Поспеловы переглянулись – незваный гость пришёл! Кто-то наглый проскочил мимо злой, визжащей собаки и самоуверенно распахнул скрипучую дверь веранды. Люба пулей вскочила с места, чтобы перехватить непрошеного посетителя, дабы мама успела привести в порядок заплаканное лицо. Девочке давно осточертели нахальные соседи, навязчивые торгаши и другие непонятные морды, что смело вваливались в любое время суток на их территорию благодаря отсутствию замка в калитке. Тот, кто заявился сейчас, был совсем не вовремя и не к месту. Но когда этот факт мешал Поспеловым терпеть чужое присутствие в родных хоромах, делая вид, что у них других забот нет, как встречать нежеланных посетителей и тратить на их пустозвонство личное время? Влетевшая в коридорный проём тётка Лида, соседка Поспеловых с одной из сторон огорода, будучи бабой хоть и толстой, как бочонок, но шустрой да прыткой, бесцеремонно оттеснила тоненькую девочку с дороги и завалилась в зал как к себе домой. – Ой, Лидочка!!! Здравствуй, моя дорогая! – Григорьевна елейно всплеснула руками, изобразив на заплаканном лице фальшивую радость. – Какими судьбами?! Тётка крякнула басом и, не дожидаясь приглашения, неуклюже плюхнулась грузной тушей на диван рядом с хозяйкой. – Кому добрый, а кому и нет! – О чём ты? – заволновалась товарный кассир. – Ты чё, мать, новости не слышала?! – гавкнула неотёсанная дородная баба. – Какие?! – старшая Поспелова превратилась было вся в слух, как калитка взвизгнула второй раз и через пару мгновений в зале вальяжно развалился Бориска Чумак, от которого за версту разило свежим коровьим навозом. – Что, в курсе уже?! – бесстыже усмехнулся плутоватый дед. – Смотрю, Лидка вперёд меня успела! Поспеловы недоумённо моргали, пока ненаглядные соседи насмешливо переглядывались, видимо, решая, кто первый раскроет рот. – У Ритки нашей пополнение! – раскатисто затараторила грубая тётка Лида, взяв инициативу на себя. – Сынок её, Витёк-наркоман, невестку больной мамке на голову притащил! Из соседней станицы подцепил лярву! Ой, Шура, не представляешь!!!.. Срам, а не девка! Шлюха шлюхой!.. Говорят, что сучка у себя в станице со всеми мужиками перетаскалась: где только не валялась! На заднице – один сплошной аборт! Меж ног – живого места нет! КамАЗом, говорят, проехатьсятам можно! А Витька, дурак безмозглый, шалашовку в дом припёр! «На, говорит, мамка, принимай, как дочь родную, жена моя будет!» Рита так в обморок и грохнулась! Плачет, сердце болит – не знает, как подстилку из хаты прогнать! – Да что с Витки взять?! – язвительно рассмеялся Борис Иванович. – Все тридцать лет на шее Риткиной просидел! Из института два раза выгоняли, мать платила! В милиции полудурка сколько выкупала, когда он с наркотой спутался! Дурак дураком! – Вот его и унюхала вертихвостка, подцепила! Я из своей хаты, представляете, слышу, что Витька со шлюхой у себя вытворяют! Непотребство, будь здоров! Она ему орёт: «Возьми меня и так, и эдак!» – стонет, визжит!.. Тьфу, развратники! – Приличные люди в браке живут, их не видно и не слышно! – взял слово престарелый фермер. – А эти дуралеи своим распутством всю улицу развлекают! – Рита плачет, все её жалеют! – Лидия картинно приложила руки к покрытой платком голове. – Я ей говорю: «Рита, вот надо было сыночка раньше воспитывать, а теперь уже поздно! Что вырастила, то и пожинай!» Верно говорю?! – Конечно, верно! – поддакнула впечатлённая Шура, позабыв напрочь страдать по несправедливо урезанной пенсии. – Ой, какой кошмар!.. Ну и Витёк! Ну и сынок! – Позор, а не сынок! – презрительно скривилась тётка. – Нормальные мужики от профурсеток подальше держатся, а он женился! Ошмёток гамна ослиного! – У невестки новоиспечённой только мать. Папка, вроде, бросил их много лет назад и правильно сделал! Поговаривают, что девица никем не брезговала. Со всеми в кусты ходила: со старыми, молодыми, бездомными, алкашнёй! – Борис хитро прищурился и, глядя на Любу, ошарашенную злословием, вкрадчиво добавил: – И даже с цыганами! Тихоня встрепенулась, быстро подняла взгляд, чем выдала себя с поличным старому пердуну. Фермер, видя её переполох, проницательно усмехнулся и лукаво подмигнул. Девочка густо покраснела. – Матерь честная! – охнула Григорьевна. – Ай-ай-ай, стыд какой!.. Слава Богу, что моя Люба не такая: и хозяюшка, и вещи сама перешивает, родительские деньги экономит!.. Ой-ой! Вот как бывает, когда личной жизнью родители занимаются вместо того, чтобы детей воспитывать!.. Запомнила, Любонька?.. Куда ты? – Кур пойду покормлю, – сухо молвила девочка и, стараясь не глядеть ни на родителей, ни на гостей, вышла вон. Нежная кожа юных щёк пылала маковым цветом. Школьница зашла в прохладную баню и несколько раз умылась из-под крана холодной водой. Остудиться не помогло. Поспелова нырнула в пыльную пристройку перед курятником, нагребла ведро зерна и пошла к птице. Куры послушно клевали свеженасыпанное, петух суетился подле, уговаривая многочисленных жён поесть поплотнее. Встревоженная Люба глазела на хозяйство и пыталась успокоиться, но безуспешно. Через распахнутую форточку доносились громкие голоса, мусолившие грязное бельё других станичников. Зайти в дом для тихони было смерти подобно, поэтому она осталась в курятнике, где, присев на пенёк, в течение пары мучительных часов предпочла скрываться от наглых соседей. ---------- Глава 18 Глава 18 – Наговорили пакостей, придурки! Разве можно так?! – жаловалась Люба Коробкину спустя неделю после неприятных переглядок с мерзким фермером. – Видела эту Юлю! Она познакомиться подошла, когда я огород поливала. Поболтали через сетку… Обычная девчонка, на семь лет старше меня! Стесняется, разговаривает культурно. Кажется, она даже обрадовалась, обнаружив в соседях ровесника… – Ну ещё бы! – усмехнулся Денис, выпустив струю дыма. – Одни бабки вонючие вокруг, и тут, наконец, приятное молоденькое личико появилось! Кто ж такую удачу проворонит?! Старшеклассники сидели на вершине одной из лесистых гор в окрестностях Неберджаевской. Проносились облака, обдавая школьников влажным туманом своих призрачных тел. Бутерброды, заготовленные Любой впрок, были почти съедены, газировка наполовину выпита. Потратив немало сил на подъём, подростки не торопились спускаться вниз и наслаждались восхитительным видом вокруг. – Мне кажется, Pepsi вкуснее, чем Fanta, – заметила девочка, отхлебнув напиток из бутылки. – Нет, Любонька, вкуснее свежевыжатый сок! – Потому что натуральный? – Потому что его себе позволяют люди при бабле. Иметь соковыжималку – полдела, а вот фруктов и овощей вне сезона не накупишься. Дорого! Смотрю зарубежные фильмы, вижу, что актёры всегда свежачок жмут с утречка пораньше в своих огромных чистеньких кухнях, и завидую. Эх, заработаю кучу бабок – хату, как в кино американском, отстрою! Поспелова посмотрела на собеседника, что плюхнулся спиной на зелёную траву, и понимающе промолчала. Шатен и тихоня после злополучной тусовки у берега реки постоянно выходили друг с другом на связь. Договаривались о совместных посиделках и встречах. Коробкин на мотоцикле катал девочку к берегам Азовского моря, где они вдоволь купались, а потом возвращал обратно к родному переулку, едва солнце заходило за горизонт. Желая угодить Любе, Денис предлагал всё новые и новые маршруты, которые хорошо знал сам: Новороссийск, Крымск, Анапа, вершины скал вокруг Чёрного моря, Абрау-Дюрсо, Красный лес, святые источники. Не привыкшая к активной жизни, ровесница сначала пугалась, но потом, немного поразмыслив, соглашалась и благодаря решительности только выигрывала. Денис оказался ещё той лягушкой-путешественницей! Живя сам для себя, без какого-либо контроля над своей несовершеннолетней персоной, семнадцатилетний пострел использовал свободу на полную катушку. Наработав рекомендации, стал принимать нехилый поток клиентов в родном дворе и обеспечил себя крепким уверенным доходом. Водил в дом девок. Гулял, где хотел. Ел да пил, что нравилось. Иногда прогуливал школу, но сильно не зарывался, дабы не выгнали – парень не определился с будущим и не знал, куда поступать учиться и как вообще дальше быть. Коробкин с поддельными правами объехал на железном коне половину Краснодарского края и на достигнутом останавливаться не собирался. Согласие застенчивой Любы колесить вместе радовало и льстило: Денис чувствовал себя на голову выше Сэро и несказанно этим гордился. Единственной проблемой для свободолюбивого шатена была гулящая эгоистичная алкоголичка-мать. Юноша дико стеснялся кукушки-матери перед правильной, воспитанной Поспеловой, но понимал, что рано или поздно дамы познакомятся, поэтому молча готовился к неизбежному, надеясь, что после миловидная тихоня от него не отвернётся. – Знаю эту Юлю, – снова заговорил Денис на прежнюю тему. – Она и её маманя – из соседнего захолустья. Продали убогую хату и переехали к нам в город. Здесь им денег с продажи на маленькую квартиру в двухэтажке возле городской поликлиники едва хватило. Юлькин отец, вроде, монет добавил. Он их бросил, когда Юля под стол пешком ходила, другую семью завёл, а щас одумался, пытается отношения со взрослой дочкой наладить. Девка работает помощником ветеринара. Баба рукастая, дело своё знает – она у моей сторожевой псины из горла застрявшую кость вытянула. Что шлюха – это твои соседи знатно приврали! Обычная она. Деревенская простушка. И в этом весь её грех. – Я тоже так решила, когда впервые её увидела! Смотрит честно и открыто. Сразу видно, порядочная! – Не в порядочности её грех. – Коробкин укусил последний недоеденный бутерброд. – А в простодушии и болтливости. Доверчива молодуха не в меру. Я, пока собаку держал, что только не услышал: всё по чесноку о себе Юля разбазарила! Когда переехала, как переехала, где живёт, как с Витьком познакомилась – и так далее и тому подобное. Язык глупый, без костей!.. И Витьку, кстати, тоже знаю! Тихобздей ссыкливый! Интеллигент вшивый типа. По образованию технолог, но по профессии не работает, потому что в нашем городе вакансий нет. Вообще якобы для такого орла работы в мухосрани не найти! Трухло, блин! Сердобольная мамка мешает, видите ли, ему в Краснодар свалить да на завод устроиться!.. И не торчок этот хрен вялый, а дурак. Доверчивый, как и его жёнушка! Связался не с теми по тупости, они при облаве его кинули, а менты повязали. На ерунде поймали, скажу честно. Можно было запросто выкрутиться (Сэро бы отмазался), но дурная мамка да наивный Витёк не уразумели и дохрена ментам бабла отвалили. Дело пустяковое закрыли, но город-то маленький! Слух пошёл. Вот так Витёк, домашний ботан и мамкин сынуля, обрёл славу ширяльщика. А по факту он губошлёп и простофиля! Обыкновенный лох, короче. Люба, слушавшая внимательно Коробкина, беззаботно рассмеялась: – И откуда ты столько всего знаешь? Денис лукаво усмехнулся: – Мне мужики и не такое в уши льют, когда тачилы чинить приезжают! Я привык. Молча слушаю, киваю, на ус мотаю. Правда, о Юле и её сопливом Витьке выводы я сделал сам. Имел честь общаться, так сказать!.. Хлебнёт гавна наивная Юлька с мамкиным соплежуем! Жалко её, но сама же дурака выбрала. Будет теперь на горбу тащить и Витьку, и его истеричку-мамку. – Знаешь, Денис, меня больше другое поражает! – Что? – Мои соседи. Вот какое им дело до этой парочки?! Как можно было за просто так облить грязью приезжую девчонку?!.. На себя бы посмотрели оба: что Степановна, что козлина Чумак!.. За них-то болтают побольше, чем за других! Лидка всю жизнь в колхозе проработала, коровам хвосты крутила. Столько историй бродит по городу, как она к чужим мужикам приставала! То на сеновале жёны ловили её со своими мужьями, то в поле, то в коровнике!.. Трое детей у неё от разных отцов: старшие сын и дочка – пропитые, опустившиеся на дно алкаши, младшая живёт с мужиком вдвое старше себя (правда, хорошо, вроде). Первых двоих мужей Лидка обворовала до нитки и выгнала взашей. Третьего тоже по миру было пустила, переписав имущество на себя, да чувак прилип к ней как банный лист – пятый год Степаша выкурить его с хаты не может! Ругаются оба и дерутся на огороде так смачно, что вся округа потешается! Устроят спьяну клоунаду курам на смех! – Ах-ха-ха-ха!.. Знаком со старшим её сыном Серёгой. Пропащий чувак, не выплывет. И дочка средняя рано по рукам пошла, щас спилась (тут ты права), тоже навряд ли поднимется. Молодые оба, жалко! Из-за змеи-матери по миру пошли. Младшая, к слову, не дура – посмотрела на этих двоих, пристроилась к мужику постарше: теперь борщи варит и в магазинах полы моет. И детей Чумака тоже знаю. Старший, Ванька, – нарик законченный, вроде, помер. – Да, от сепсиса. Правда это, – печально молвила Люба, припомнив Ивана – молодого непутёвого мужчину, закончившего жить так грустно. – Он, когда на иглу сел, конкретно по кривой пошёл… – Все, Любань, когда на иглу садятся, по кривой идут! Никто ещё не поднялся! Я, по крайней мере, не знаю таких. – Жалко его, Ден! От Ваньки вся улица шарахалась, когда он к предкам заявлялся барыши клянчить! Мол, воровал на дозу всё, что под руку подвернётся, ничем не брезговал. У всех крал: у родителей, у соседей. Боялись его люди… Я один раз из окна видела, как старый Чумак сына от дома гнал: жутко было и страшно! – Ну, помер парниша уже, чего жалеть? – равнодушно бросил Коробкин. – Судьба такая скотская, видимо. Младшая дочь за какого-то урода вышла: внуков, слышал, дурачков нарожали. – Да, с отсталостью! – припомнила Поспелова. – Живут бедно. Старый Чумак ихнюю ватагу содержит, они к деду всем выводком на хату приезжают за жрачкой и денюжкой. Средний сын, вроде, ничего! – В том-то и дело, что «ничего», – с иронией заметил собеседник. – Без зависимостей, и ладно. Работает за гроши, семьи нет, жена сбежала… Сам Чумак старый – ещё тот вонючий козёл! Скопытится когда – в аду пирушку закатят! Черти хрыча жарить начнут в девяти котлах разом!.. Короче, на переулке твоём хаты богатые стоят, а живут сплошные гниды. – Блин, Денис! – не выдержала Поспелова его чрезмерной осведомлённости. – А есть хоть кто-то в городе, о ком ты не знаешь ни черта?! Коробкин ласково посмотрел на неё: – Конечно, есть! Это ты, Люба. – Серьёзно?! – Абсолютно! – рассмеялся он. – По крупицам инфу собирал. Ты у нас ещё та закрытая домоседка! Ни драк, ни друзей, ни сплетен грязных – ничего. Если что и есть, то хрень пустая, бесполезная. Имир сказал, что ты скрытная, тихая и задумчивая в отца своего. Василий, кажется, зовут? – Да. – Вот поэтому ты от злых языков так обтекаешь. Потому что всё в себе держишь. – Не поняла? – Да понимать тут нечего. Будь ты нравом как моя Ленка, уже бы с придурошными одноклассниками на потеху всему свету перескублась, а не молча переваривала их поганые выходки! То же касается и Кабана: он тебя обижал ни за что, а ты в себе обиду держала. Тебе плохо, а другим пофиг. Хотя в этом и плюха есть: благодаря выдержке про тебя хрен инфу найдёшь! – Честно?.. Быть лошарой меня никогда не впечатляло. Это больно, прискорбно и нехорошо. Но класс – одно, а репутация – другое. Тётка Лида и Чумак от безделья по всем соседям пробежались да чужую семью помоями облили, а зачем – не понимаю. И не хочу так! Не хочу оказаться на месте Юльки! Не хочу, чтобы местные сплетники на лавочках моё имя полоскали!.. Этого, кажется, я не переживу! – Люба, наивная ты! – прыснул шатен. – И мнительная! – Чего это?! – опешила она. – Дело не в Юльке, не в Витьке – и ни в ком другом. Дело в самих разносчиках. Вот мы только что обсудили, что у Степановны и Чумака дети выросли – полная жопа. То есть не им трепаться, скажи? По идее, эти двое должны уйти из-за такого дурного потомства в монастырь да грехи там свои до конца дней отмаливать, согласна? – Да! Конечно! – горячо воскликнула школьница. – У самих рыльце в пуху! – Вот поэтому такие шныри, как Лидка и Чумак, и брешут по сусекам! Потому что в своё нутро, в свои дела тёмные прошлые да на родных детей и их изгаженную судьбу глядеть страшно. Настолько страшно, что они бегут собирать всякую дрянь про чужих да разносить дерьмо по округе, лишь бы ни на минуту не заглянуть в те чудеса, что они за жизнь наворотили. Потому что там параша сплошная, понимаешь?! Потому что, если остановиться и задуматься, сдохнуть от ужаса можно, сечёшь?.. А так левых чуваков обосрал, обсосал – и кажется, что ты нормальный, хороший человек, порядочный горожанин, а не собака брехливая. Типа пока других гавном окатил, о себе плохо точно не подумаешь. – Ах-ха-ха-хах! Сложно как! – Наоборот, проще простого! – поспорил Коробкин. – Знаешь, – резко посерьёзнела Люба. – Мне показалось, что Чумак знает про меня и Ибрагимовых. – Ну и что? Пусть знает и держится подальше. – Нет, Денис! Боюсь я… Девочка замолкла, не находя подходящих слов для того, что хотела сказать. – Чего? – Что про меня пойдёт молва нехорошая. О том, что я с цыганами вожусь. Коробкин не ответил. Он отвернулся и некоторое время сохранял молчание. Потом закурил. Поспелова, чувствуя себя виноватой, разволновалась. – Люба, – наконец заговорил парень, произнося слова ровным сухим голосом. – Рано или поздно тебя всё равно дерьмом обмажут: кто – из ненависти, кто – из зависти, а кто – по глупости. По делу или без – неважно. Всем нравиться никогда ты не сможешь, да и каждому болтуну на роток не накинешь платок. И так умудрилась довольно долго прятаться! Думаешь, тебя с Имиром или Сэро за год никто из станичников ни разу не приметил? Или со мной на моцике? Поверь, учуяли и признали! Когда-нибудь твоей строгой матери кто-то неравнодушный всё-всё донесёт: и про цыган, и про сына уголовников… – Я понимаю это, Денис! – разозлившись, перебила она. – Не то имею в виду. Сама, знаешь ли, устала бояться и прятаться! Не хочу просто, чтобы гадости на пустом месте сочиняли… Ты офигенный! А Имир и Сэро – хорошие пацаны, и семья у них замечательная! – Тогда в чём проблема?.. В том только, что Ибрагимовы – цыгане?.. А-а-а-а, понял! Боишься у всех на слуху вместо умницы-разумницы оказаться непутёвой распутной малолеткой? Поспелова густо покраснела и стыдливо уставилась на него. Парень оглушительно расхохотался: – Люба, не всем до тебя есть дело! Раз предки до сих пор не в курсах про гульки с близнецами – значит, кому-то пофиг! А те, кому не пофиг, всё равно найдут повод для брехни! Успокойся и живи по кайфу! – Легко тебе говорить, Денис! – выпалила раздосадованная старшеклассница. – Ты же мальчик! – Да, легко, – спокойно отозвался юноша. – И да, я мальчик. Знаешь, в чём между нами разница, принцесса?.. Всего того, чего ты боишься пуще смерти, я хлебнул сполна с восьми лет, когда пахана и брата посадили за поножовщину. Как меня только не обзывали: и выродком, и щенком, и… – Помню, – успокоившись, вставила она. – Ты рассказывал про травлю в школе. – Ха, в школе! Родная, это взрослые чудили! Работающие люди, отцы-матери, бабушки-дедушки! Идёшь по тротуару, никого не трогаешь, кровь с губы после драки утираешь, а на тебя из-за забора женщины кидаются: «Подкидыш опять воровал и по роже проклятой получил! Так тебе и надо, зверёныш! Не смей по нашему тротуару ходить, недомерок!» – Какой ужас! – охнула Люба. – Быть не может! – Может! – криво усмехнулся он. – Когда заступиться некому, народ и не такое себе позволяет! Не все, конечно. За всех станичников плохо говорить не буду. Хороших людей в городе немало живёт. Но веришь: за многими чистыми уютными фасадами, красивыми палисадниками, крашеными заборами да подстриженными газонами живёт ещё та сволота!.. Хочешь, один случай расскажу? – Расскажи! – Боюсь, ушки твои аленькие услышанного не переживут и в трубочку свернутся. – Божечки святы! И что ж там за страсти меня ждут?! – Заинтересовалась, да? – развеселился Коробкин, хитро поглядывая на неё. – Само собой! – О’кей! Тогда лови, дорогуша!.. Когда я был в шестом классе, то подрался с одним козлом-ровесником. Драка была так себе, по мелочи, несерьёзная. Сопляк после одной оплеухи заныл и убежал. Только это оказались цветочки, а впереди ждали ягодки!.. Шёл я потом по улице, а на меня из-за забора выпрыгнула мерзкая карга и давай орать да замахиваться кулаками и клюшкой своей, что я её любимого внучка обидел. Смотрю: и точно – за калиткой стоит слизняк, с которым я ранее поцапался, и трусливо из-за спины бабки косится. Я пару раз старушенцию матюком накрыл и пошёл было мимо, как мне по горбу каменюка прилетела… – Мать честная! – зажала в шоке рот Люба. – Ха! Испугалась?! – невесело рассмеялся Денис. – Это были ещё мелочи, самое вкусное впереди ждёт!.. Короче, один камень по горбу прилетел, второй – по башке. У меня голова кругом пошла, кожу рассекло, кровь потекла. Убежать я не додумался тогда, а зря… Повернулся, смотрю: бабка в меня куски кирпичей из небольшой кучи перед забором мечет. Ну я её крепким словцом помянул и в ответку тоже бросил пару камней. Мочалке сдача не понравилась, она ещё сильнее озверела. И тут из-за калитки на подмогу своей гарпии выскочил дед – мелкий, сухой, скрюченный старикашка. Понял, что я его внука обидел, да ещё и жинку не уважил, и кинулся на меня. – На тебя?!.. На ребёнка?! – Да, Люба. Не знаю, что на меня тогда нашло, но я будто в ступор впал. Мне бы бежать, а нет! Злюсь, ругаюсь и на месте стою… В общем, если коротко, злобный хрен меня на землю повалил и ногами отпинал. – Ох, батюшки!!! – Хоть батюшки, хоть матушки, но досталось крепко. – Шатен печально улыбнулся и снова закурил. – Помню, как было безумно больно. Сморчок пинал без жалости, и рожа у него была звериная и чумная, будто хрыч белены объелся! И бабка его, стерва, у забора орёт: «Бей сучонка, бей, чтобы он нашего внука десятой дорогой обходил! Пришиби ублюдка, дабы землю рядом с честными людьми не топтал! Гнилое семя! Таких подкидышей немцы на корм собакам пускали!»… Не помню, короче, кто их остановил. Кто-то из соседей вышел, вроде, и возмущаться начал. Старичьё в ответ давай оправдываться и огрызаться, а я поднялся да поковылял прочь. Дома в зеркале увидел башку всю в крови, отмылся с горем пополам. Тело долго болело и заживало. Год назад рентген сделал. Врачиха сказала, что рёбра поломанные, на моё счастье, удачно срослись. И слава богу, что органы не проткнули! А то б кирдык башка мне был! – Денис, – утирая слёзы, вздохнула расстроенная Люба. – Мне очень жаль… Особенно жаль, что такие моральные уроды землю топчут! – Сэро тоже примерно так высказался. Хотя нет, всё же иначе! – Как? – Это в седьмом классе было. Мы с ним пару месяцев тогда уже кентовались и топали как раз мимо треклятой хаты. Сэро на халупу загляделся: домишко-то ляповатый, вылизанный – сразу видно, чистоплюи праведные живут, Богу молятся да слов грешных на ветер не бросают! Ну я ему и рассказал про своё «приключение». – А он? – А он рассмеялся и выдаёт: «Битый лошарик! У пердунов должок перед тобой образовался. Долг, знаешь ли, платежом красен! Платить по счетам пора!» – Охренеть!!! Отомстили?! – обрадовалась школьница, взбудораженная жаждой справедливости. – Наверное, на заборе гадостей накалякали? Коробкин, услышав наивное Любино предположение, саркастично заржал. – Мелко плаваешь, солнышко! – А что вы отчебучили? – Боюсь, если расскажу, водиться с нами перестанешь. – Даже не надейся! – самоуверенно брякнула Поспелова. – Выкладывай давай! – Хорошо подумала? – прищурился шатен, въедливо разглядывая её миловидное личико. – Очень! – гордо кивнула тихоня. – Потом не плюйся – сама напросилась. Перед Новым годом Сэро, я да ещё несколько поциков часа в два ночи перелезли через забор пердунов. Проломили череп сторожевой собаке и перебили за какие-то полчаса всё хозяйство. – Как перебили?! – не поверила ошарашенная Люба. – Это не так-то просто! – Я и говорю: нас было несколько. Сэро всё продумал, даже пару раз мимо хаты гулял, чтобы изучить место. Собака загавкать не успела, как ей лом на морду опустился (поцик, что псину забил, год назад у себя в хате вздёрнулся). Кур резать было легко: они сонные, не дёргались. Гусей мочил Сэро. Он прихватил небольшой топор и орудовал им шустро, как варвар! Гуси особо галдёж разогнать не успели тоже. У меня в доме птицы не водилось, так что я такого опыта не имел. Передавили все яйца, залили зерно в закромах бензином. У машины шины порезали, колёса сдули, под капотом пошурудили… Хотели ещё окна в хате побить, да передумали. Ушли мы после тоже тихо: нас никто и не приметил. – Да уж! Представляю, как впечатлились хозяева, проснувшись утром! Новый год на носу, а хозяйство вырезано напрочь… – Сэро запретил всем ходить туда. Мол, никакого любопытства! Спалимся. Да этого и не требовалось. Волна слухов быстро весь наш район окатила! Что люди только не трепали! Поспелова подтянула ноги к телу и серьёзно посмотрела на приятеля. – Денис, обещаю: я никому ничего не расскажу! Это очень личное. И ты имел право на такую месть! Неизвестно, что ещё пердуны злобные себе позволяли! Коробкин озадаченно хмыкнул. – Животина-то была ни в чём не виновата. Я ненавидел старичьё, но не их питомцев. Знаешь, Люба, я тогда пошёл у шального Сэро на поводу, а сейчас мне стрёмно. У Сэро тормозов почти нет – море по колено! Что в голову взбредёт, то и творит. Той зимой мне его идея ох как по душе была: обида внутри ядом кипела, я злился, словно сам Сатана, и хотел крови. Получил ли я покой после крестового похода? Да как-то не очень. Злорадствовал, ликовал – это да. Но болеть на душе не перестало. – Понимаю! – ответила девушка, вспомнив, как несколько месяцев назад устроила в 10 «А» переполох своими кознями. – Так что за Чумака не переживай! Если он в твою сторону рот раззявит, приятного ему будет мало. Люба перепугалась: – Да вы что?!.. Нельзя же так! Животных у него много: птица, коровы, свиньи! Они-то причём?! – Не при чём. И нафиг скотина не нужна, когда позади хаты Борискиной два огромных стога красуются! – Ох, твою ж мать! – пискнула она, закрыв рот со страху обеими руками. – Я давно заметила, что Сэро злопамятный, но чтоб настолько! – А ты думала! – засмеялся Денис, развеселившись с её открытия. – Ни Сэро, ни Имир своего не упустят! – Ну, Имир-то подобрее будет! Он мальчик порядочный, спокойный! – Ага! Как волк в овечьей шкуре, – усмехнувшись, добавил Коробкин. – Ладно, проехали. Забудь и не дёргайся. Всё будет хорошо! – Всё равно страшно, – задумалась Поспелова. – Ну это пока. Просто помни, что за тебя есть кому заступиться. А злые люди на то и злые, потому что нутро сгнило. Стоит ли переживать из-за таких конченых соседей, как Степановна и Чумак? По-моему, нет. Навряд ли в их протухший трёп кто в здравом уме верить будет. Коробкин, устав сидеть, поднялся с земли и прошёл немного вперёд. Юноша потянул затёкшее тело, раскинул руки. Облако на несколько минут окутало его влажным туманом. Денис от удовольствия потянул руки к небу, а потом залихватски свистнул. Поспелова, так и оставшись сидеть позади на траве, с удовольствием разглядывала широкую спину ровесника, крепкие его руки, пацанячьи бёдра в спортивных трениках и размышляла, сколько Ден позволяет себе шашней, кроме её подружаек Ленки да Наты. «И ведь обеих держит на коротком поводке! Балует, не обижает, но и близко не подпускает! Да-а-а, мне до вашей парочки «Денис + Сэро» ещё расти и расти! Много чего Ден хлебнул – и в страшном сне не привидится! И ныть-то грех!.. Как Имир вообще меня слушает?! Да он один, собственно говоря, это и делает!» Люба не знала, что она – первая девочка, с которой Денис позволяет себе быть откровенным. Чутьё подсказывало битому шатену, что Поспелова не сболтнёт лишнее. Коробкин тихую ровесницу уважал, с восхищением относился к её начитанности, порядочности и уму, хотя житейская неопытность и наивность сверстницы его порядком смешила. Рядом с Любой Денис не чувствовал себя ущемлённым и несовершенным, ему не чесалось соревноваться за её внимание и переживать, что тихоня его на кого-то променяет. Настолько стабильной, ответственной и безопасной она ему казалась. Проще говоря, Коробкину нравилась Поспелова, а Поспеловой нравился Коробкин. Оба понимали, что назрела взаимная симпатия, постепенно начавшая перерастать в большее. Но пока школьницу устраивало строить из себя неприступную снежную королеву и аккуратно крутить им. А шатена прикалывало играть в пажа-прислужника, угадывающего любые желания госпожи. – Поэтому мне и похрен на чужое мнение. – Коробкин вернулся, присел перед сверстницей на корточки и нежно прикоснулся к её задумчивому подбородку. – Нажрался в своё время до гланд, до блевотины. Объелся, переварил и привык. Опостылели чужие глупости и брехливая толкотня. Постоянно жить в страхе, что кто-то обо мне плохо думает, как-то неинтересно. Всем червонцем златым казаться не будешь. А кто умом вышел – сообразит, что ты за птица, Люба! Без посторонних фантазий, поверь!.. Я, например, живу своей жизнью, в которой более-менее разобрался и даже единомышленников нашёл. А если кому-то хреново оттого, что мне офигенно, так это его трудности. Хочет гнить нутром и чесать языком – пусть чешет и дальше. Я всё равно пойду своим путём. В жизни либо ты, либо – тебя! Так что сейчас со злых сплетен могу лишь улыбаться. – Не слушаешь? – Почему же? Слушаю. Но не доверяю, а проверяю и делаю свои выводы. И насчёт того, кто эту лапшу принёс, и насчёт того, о ком речь шла. – И сдачу ты, Денис, дать можешь, – поддержала разговор немного потерянная тихоня. – Могу. По-своему, по-пацански. И Сэро с Имиром могут. Они вообще много чего умеют. То, что тебене по масти , Люба! Поспелова, услышав нажим, с которым её приятель произнёс последнюю фразу, насторожилась. Коробкин, глядя ей прямо в глаза, проницательно усмехнулся: – Тебе не место в бандитских делишках! Ты очень красивая, Люба, и должна радовать своим присутствием достойных пацанов, а не по базарам грязным лазить да таксистам пыль в глаза пускать. Хорошо? – Откуда ты знаешь?! – девушка, разволновавшись не на шутку, задёргалась и хотела было вскочить с места, но Коробкин ей этого сделать не дал, крепко взяв за плечи. – Не важно. Задача красивых девочек – сидеть рядом с сильными мальчиками, которые смогут их защитить, а не бежать вперёд этих самых мальчиков в опасные заварушки и ловить приключения на упругую задницу. Постарайся следом за Сэро больше не дёргать голодного тигра за усы. Сэро этим не удивишь и не перепрыгнешь, а проблемы наживёшь! Ты умная, Люба, и, думаю, всё сейчас прекрасно поняла. – Конечно, поняла! – разозлилась Поспелова, не ожидавшая нарваться на нравоучения и чувствовавшая себя от них донельзя неловко. – Буду очень осторожной и аккуратной! А ещё постараюсь не нарваться на пацана, который будет за моей спиной держать ещё пару запасных! Денис понял, что камень улетел в его огород. – Такие отношения на троих, солнышко, тебе уж точно не светят! Потому что стоишь подороже. И лучше не суди других, а иначе чем тогда от сплетников-соседей отличаешься? Люба отвернулась, понимая, что выплывшая тема опасна, тем более когда она и безбашенный ровесник были на вершине горы совершенно одни. Вокруг – лесные массивы и ни одной живой души. В мутно-зелёных глазах Дениса отражалось диковатое бесстыдство вперемешку со спортивным азартом. Поспелова смекнула, что юноша не собирается строить дурака после её опрометчивой реплики, но тему раскрывать и мусолить здесь, на высоте, в безлюдном месте, обдуваемая ветром и облаками, не собиралась. «Значит, отмораживаемся и заминаем свою выходку!» – Ты прав, – послушно ответила она, состроив виноватую гримасу. – Не про меня история и не мне судить. Извини! ---------- Глава 19 Глава 19 «А кому судить-то? – злилась она, очищая коренья хрена. – Не удивлю и не перепрыгну! Ха! Кто сказал? Это мы ещё посмотрим! Все про всех всё знают, жизни меня учат! Обидно быть кулёмой!» Тихоню раздражало, что окружение вечно её поучает: то она недалёкая, то чего-то не знает, то робеет не к месту, то творит лишнее. И то не так, и так не эдак. А теперь к посторонним нравоучениям добавился ещё и Денис. Ишь ты, чего не хватало! Девушка бесилась, что сверстники опытнее и взрослее, чем она. Из-за этого Поспеловой хотелось выпрыгнуть из шкуры вон, но доказать, как ошибочны выводы насчёт неё. Коробкин комментарием по поводу вылазок с Сэро напряг её до предела. Десятиклассница переживала, что именно шатен приложил руку к отказу цыгана работать с ней. Люба подозревала, что Ибрагимов продолжит по приезду рубить бабки на рынках кубанской столицы, и невероятно хотела снова оказаться с ним в одной команде. Только как вернуть доверие, утерянное непонятно каким образом? Неудовольствие от вмешательства сластила другая сторона медали, которую ровесник подсунул Поспеловой в разговоре на вершине горы и тем самым заставил её испытать то, что девочка никогда раньше не чувствовала. «Ты очень красивая! – проносилось в голове у тихони. – Ты очень красивая! Красивая! Красивая очень-очень! Должна радовать сильных, достойных мальчиков… Ах!» Люба зажмурилась от счастья и порозовела от удовольствия. За короткую свою жизнь подросток ни разу не слышала открытых комплиментов своей внешности. Отец отстранённо молчал, мать лишь тыкала в недостатки и открыто стыдилась, одноклассники жестоко высмеивали. Сэро говорил о её внешних данных редко и вскользь, через густое мерило старомодного шмотья и затурканных взглядов. Имир тоже комплиментов не отпускал, а оказалось, именно их Поспеловой желалось больше всего на свете! И неотёсанный Коробкин, сам того не ведая, непреднамеренно попал с размаху в благодатную почву тоскующего девичьего сердечка, что ещё осенью умудрился нащупать своей праздной болтливостью пустозвон Сашка Конохин. Слова Дениса прокручивались в русой голове раз за разом, и тихоня цвела и благоухала. Выжав из фразы парня всё, что только можно, и почуяв, что впечатления притупляются, а восторг потихонечку гаснет, Люба раздумывала, как бы ей получить от Коробкина ещё комплиментов, да посолиднее. О похвале и высоких оценках своей красоте подросток мечтала больше, чем потрескавшаяся земля – об обильном проливном дожде. Благодаря подброшенному комплименту Люба почуяла притяжение к Денису ещё сильнее, хотя что-то внутри подсказывало наивной девочке быть с ним осторожнее. Школьница толком не понимала, почему счастливое сердечко в разгаре восторженных полётов вдруг бухало вниз и нехорошо ныло. В такие моменты она сразу вспоминала 25 мая, пьяную Ленку, с которой на глазах у всей тусовки Ден обращался бесцеремонно и неуважительно. Потом в мыслях выплывала безнадёжно влюблённая Ната, отчаянно надеявшаяся стать официальной девушкой шатена. Затем память непроизвольно уносилась прочь, в осенние деньки, и Поспелова отчётливо видела себя первый раз в гостях у Дениса, его наглые потребительские приставания за спиной у Ленки. Смутная догадка гуляла рядом, но не давала поймать себя за хвост и собрать пазл целиком. Фраза «Ты очень красивая!» снова уносила в дали дальние и заставляла душу, истосковавшуюся по доброму вниманию и искренней ласке, прыгать от радости и неистово хлопать в ладоши от восторга. Старый Чумак приходил к Поспеловым чуть ли не каждый вечер с вёдрами фруктов и овощей. Люба, попадая на соседа в отсутствие родителей, старалась быть максимально официальной и держаться подальше, но Борис Иваныч оставить всё по-прежнему не собирался. Раз за разом на неё невзначай летели недвусмысленные намеки с налётом пошлости: «Любишь экзотику?.. Восток – дело тонкое!.. Без крепких рук жизнь девчонки скучна, да?.. Любви хочется?.. Ха-ха!» Похабный дед желал получить от школьницы нечто большее за свою осведомлённость, чем фальшивое непонимание и ответное молчание. Она не знала, что именно у фермера за пазухой: что он видел, кого и где – болезненно переживала и дёргалась. Чумак раздражался и всё серьёзнее переходил границы, повадившись кусать Любу уже при родителях. – Папа, а что будет, если у соседей сено загорится? – невинно поинтересовалась она у курившего на ступеньках отца. – Ну и вопросы! – ошалел Василий Михайлович. – Господь нас всех сохрани! – Почему? – Потому, дочь! Думаешь, просто так все на переулке на Чумака ворчат? Если вспыхнет сено у них, то сгорит всё к чертям собачьим! Дом, постройки, скотина! И потушить не получится, и спасти что-нибудь – тоже. Следом в огне погорят Петуховы и остальные, кто живут за ними, без особых шансов на спасение. Мы-то навряд ли, дорога препятствует. Хотя всё может быть… Поняла? – Куда уж понятнее, – задумчиво буркнула дочка в ответ. Значит, нужно разобраться самой. «Либо сейчас – либо никогда!» – решительно подумала подросток, проходя однажды мимо соседского двора. Чумак увлечённо ковырялся в тракторе, но девочку заметить сумел и нагло уставился на неё сальными тёмно-карими глазёнками. – Здравствуйте, Борис Иванович! – приветливо поздоровалась Поспелова и смело подошла к распахнутым настежь воротам. Хозяйская собака ринулась было облаять незваную гостью, но дед гаркнул своим густым рычащим басом, и псина понуро посеменила прочь, в будку, звеня на ходу тяжёлой длинной цепью. Мужик оторвался от возни в моторе, сообразив, что юная особа зашла к нему во владения не просто так, отёр руки о жуткую ветошь и вальяжно подошёл к ней. – Ну привет, молодуха! – властно ухмыльнулся сосед и по-царски подбоченился: – По заказу родителей пришла или, наконец, поделу ? Старшеклассницу затошнило. – А какогодела Вы от меня ждёте? – состроила непонимающую гримасу подросток, справившись со страхом и отвращением. Пусть пердун проговорит, что знает и что ему надобно. – Интересно! – самоуверенно оскалился Борис Иваныч, считая, видимо, что девочка накрепко попалась в капкан. – Мамка-то знает, как ты с парнями по-над речкой гуляешь?! Люба глубоко вдохнула, чтобы умерить волнение, – стало чуть яснее, но маловато. – Какими именно? – храбро спросила она, подняв серые глаза на фермера. – Оба-на! – гоготнул Чумак. – Да у тебя их много, смотрю! А ты не промах, Любанечка! Раз так мальчиков любишь, может, и мне, одинокому человеку, время уделишь? – Много, конечно! – совладала с собой школьница, перекосившись от скабрезного предложения. – Я дружу с Денисом Коробкиным, что живёт в начале Ленина, возле четвёртой школы, машины чинит. Знаете такого? – Знаю-знаю! – фыркнул Борис Иванович и гниловато оскалился. – На моцике мелкий гавнюк гоняет! Не боишься с шантропой водиться? В курсе, какая за его семейкой слава ходит? – В курсе, но пофиг! – вздёрнула нос Люба. – Мне он нравится! – Да что ты?! – прыснул бывалый дед. – Наивно! – Ещё дружу с Ибрагимовыми. Близнецами с соседней улицы. – Да-да, цыгане! Обалдеть! Не ожидал тебя с одним из них в обнимку увидеть! Понравилось-то целоваться?! А я думал, ты хорошая девочка, – ехидно пропел сосед и наигранно покачал головой в знак осуждения. – С такими пареньками водиться – всё равно, что себя не уважать! «Имир, значит! – Тихоня устало закатила глаза. – Ну что ж, тогда карты биты!» – И чем же они вам не понравились? Семья порядочная. Трудолюбивая. Состоятельная. Родители работают, дети учатся. Что не так? – Тебе, я смотрю, всё так! А Шура что скажет?! – нашёлся недовольный Чумак, попав впросак из-за предъявленного аргумента. Он низко наклонился к подростку, грубо давя поучительно-презрительным тоном: – О матери с отцом подумала жестокая твоя душонка?! Совсем не заботишься о них, смотрю! Передок вместо мозгов парадом руководит! Стыдоба, эх! – Жаль, что вы разочаровались! – Старшеклассница скрестила руки на груди, чувствуя нарастающую злость. – Тоже три года назад хорошо о Вас думала, но пришлось поменять мнение! Может, я себя и не уважаю, но ни Денис, ни братья ни разу меня не обидели. Ни как человека, ни как девушку. Друзья, кстати, постоянно спрашивают, не задирает ли кто меня, потому что готовы заступиться и отомстить! – Ух ты ж! – насмешливо прищурился престарелый Бориска. – Похвально! – И не говорите! – озлобленно усмехнулась она, раздражённая унизительными обвинениями. – Знаете, что я им недавно рассказала? – Что же? – Как в детстве озабоченный старикашка, к которому мама послала меня за закаточной машинкой, распустил свои лапы! И пацанам это очень не понравилось! Говорят: «Давай вонючего навозного жучару сюда, живо с ним разберёмся!» Вот решаю, сдать ли плешивого козла или не сдать? Как мне поступить, а, Борис Иванович?! Чумак, не ожидав меткого плевка от беззащитной, стеснительной девчонки, сначала растерялся, затем нехорошо нахмурился и враждебно подбоченился. – Угрожаешь?! – Ни в коем случае! – отчеканила тихоня, наклонившись к нему. – Вам не нравятся мои друзья, это понятно. И Вы знаете, что они из себя представляют. А значит, догадываетесь, что я не шучу, а мои приятели – тем более. На расправу они горазды! Можете за меня «переживать» сколько угодно и даже маме с папой гадостей наговорить! Только потом не удивляйтесь, если у Вас поздно ночью в окнах стёкла будут биты или трактор с телегой разберут на запчасти. Или… Да какая разница, когда позади дома два стога сена торчат? Чумак, вконец шокированный наглой угрозой, потемнел от ярости. Люба подумала, что он её вот-вот ударит, как когда-то бил посреди бела дня своего несчастного пропащего сына-наркомана. Но вместе с яростью на загорелом лице деда, привыкшего к безнаказанности и вседозволенности, отсвечивал испуг, смешанный с недоверием. – Хоть соображаешь, что мелешь, дура?! – Очень даже! – нашлась волнующаяся школьница, пытаясь унять дрожь в руках. – А Вы будете думать, что говорить, когда вновь захотите прополоскать мою фамилию? Борис Иванович, красный от гнева, ничего не ответил. Люба, посчитав разговор оконченным, развернулась и пошла было прочь, но напоследок всё-таки тихо произнесла: – Второй раз повторять не буду. Оставьте меня, наконец, в покое! Вы и так достаточно мою жизнь испоганили. Двигая негнущиеся ноги по направлению к родной калитке, эмоционально выжатая старшеклассница буквально чувствовала спиной, как престарелый сосед, не шевелясь, злобно смотрит ей вслед и проклинает, задыхаясь от ядовитой ненависти и бессилия. *** Двоюродная сестра Лена устроилась, наконец, на работу. Швеёй в небольшой цех. Теперь тридцатилетняя девушка не нуждалась ни в Александре Григорьевне, ни в её подачках. Товарного кассира это порядком удручало. Возможность использовать родную племянницу для хознужд отвалилась. Былая жалость к «несчастной сироте» также оказалась не к месту. У девушки благодаря работе появилась куча друзей. Она пропадала в цеху с утра до позднего вечера и смело бралась за любую подработку. Трудовой состав несколько раз дружно выезжал на отдых к Азовскому морю, чем вызывал у Любы легкую тоску по сплочённому коллективу, где хорошо каждому, а не только его лидерам. Благодаря хорошо оплачиваемой работе и новому кругу общения сестра стала мягче, спокойнее и даже добрее. Редкие встречи Любы и Лены больше не походили на разбойничий танец с ножами, где выживает самый ловкий и быстрый. Лена приходила на Солнечный 27 не по нужде, а чтобы навестить, и желание Григорьевны поэксплуатировать её натыкалось на неприятное удивление корыстными мотивами и провоцировало большее отдаление девушки от гнезда Поспеловых. К середине июля у сестры появился кавалер – разведённый мужчина на восемнадцать лет старше неё. Родственница вконец одомашнилась и осела на хозяйстве, начав строить с ухажёром семейную жизнь. Чумак по-прежнему таскал урожай к Поспеловым на продажу. Десятиклассница, умело делая вид, будто никакого разговора не случилось, была сама тактичность и милота. Борис Иваныч, смекнув, что тихоня отнюдь не лыком шита и не так уж безобидна, стал выдерживать почтительное расстояние. – Боюсь, что он в милицию заявит, – делилась переживаниями девочка, сидя на бетонных ступеньках у берега реки. – Или, чуть в хате что произойдёт, будет меня обвинять да за слова подтягивать. – Не будет, – уверенно отмахнулся Денис и бросил непотушенный окурок в воду Ерика. – Зассыт! И связываться не станет. Чумак – ещё тот говнистый петух! Он лучше очко прижмёт, чем на рожон со стрёмными малолетками полезет. Говорящий прыщ знает, что имущество, нажитое кровью и потом, дороже сплетен. Не уследит за базаром – локоток поздно кусать будет! А мы в его бельмах выглядим именно как отмороженные психи, что нам же на руку. Так что расслабься, Люба! Ты всё сделала правильно и аккуратно. Поддержка Дениса успокаивала её и отвлекала. Поспелова не заметила, как стала с Коробкиным более откровенной и расслабленной, чем прежде. Строить царскую персону хотелось меньше, а тепла и участия – больше. Если функцию «подставить плечо» раньше успешно выполнял Паша, затем – Имир, то в их отсутствие это положение прочно занял шатен. Денис приметил, что тихоня стала более податливой и открытой, и осторожно повадился прощупывать границы: то приобнимет за плечи, то запустит руку в густые девичьи волосы, то погладит по нежной розовой щечке. Люба, подвиснув на ласку, напрашивалась на комплименты, словно наркоман – на ширево, а ровесник их не жалел, но и палку не перегибал, стремясь быть честным и настоящим с девочкой, в которую влюблялся всё больше и больше. Поспелова грелась под заботой надёжного приятеля и даже позволила себе начать наслаждаться ненавистным летом. Тоска по Сэро постепенно становилась не такой болезненной. Отчаянная мечта, что Имир по приезду охладеет, уже не столь рьяно рвала нутро. Проблемы казались вполне решаемыми. Десятиклассница, привыкшая тревожиться по любому поводу, пыталась кайфовать от жизни только потому, что она есть. Но всё снова перевернулось с ног на голову в один прекрасный, ничем не примечательный душный июльский полдень. Люба вернулась с рынка и со двора услышала шум знакомых голосов, доносившихся из распахнутой настежь двери гостиной. Громко ругались мама и брат, что для девочки уже было потрясением. Раньше она не слышала, чтобы Григорьевна и старший сын выясняли отношения. Всё у них всегда было в унисон, но сегодня оказался явно не такой случай. – Да тебе хоть один ребенок нужен был?!.. Скажи, а?!.. Без очередного вранья сможешь сказать правду?.. Нет! Мать из тебя никакая! – Никакая?! – взвилась Александра. – Тебе, остолопу, мы с отцом ума дали! Образование высшее получил! Школу закончил! На дело денежек сколько выделяли! Совести, Шурик, у тебя нет! Тихоня замерла во дворе как вкопанная, боясь оказаться замеченной в проёме раскрытой двери или случайно зашелестеть авоськами и пакетами. – А у тебя она хоть когда была, совесть эта?!.. Я рос никому не нужный, как ковыль в степи! Бабка нянчила, и то тяп-ляп: то во дворе забудет, то не уследит! В детском саду со сторожем ночевал: ни ты, ни батька не вспоминали, что меня забрать надобно! Он напивался до усрачки, ты по гулянкам шлялась, на станции до полуночи прокисала! А били как, помнишь?! Сначала изобьёте до кровавого поноса, а потом разбираетесь и виноватых ищете! Хоть бы раз спросили, что да как! А нет – ремень в руки и махать! И лупила, что я от побоев сознание терял! Неужели ни разу хоть капля жалости в тебе не проснулась?! – Ой, сыночек! – виновато молвила женщина. – Так мы с Василём молодые были, глупые да неопытные! Как нас воспитывали, так и мы – тебя… – Здорово как! – обиженно рявкнул Шурик. – Давай на предков сопрём! Вот они воспитывали, а своего ума-разума нафиг не надо! И что толку от военки и школы, где из воспоминаний – ненавистные хари злобных училок да твоё перекошенное от стыда табло?! Где моё нормальное детство?! Почему ты позволяла всякому встречному-поперечному обращаться со мной, как с паршивым зверёнышем?.. Родня брезгливо отпихивала, проказы своих отпрысков спирала: мопед ли сломали, вишню обнесли, клумбу вытоптали – Сашка Поспелов виноват! А если выясняли, никогда не извинялся никто! – Да я-то причём, Шуричек?! Родня у нас завистливая и гнилая! Ненавидели, что я из грязи поднялась! Тебя исподтишка обижали! Помню, как у Леонида за стол уселись, а тебе места не нашлось… Всем детям нашлось, а тебе – нет. Ты, маленький, стоишь и у стола и скулишь, чуть ли не плачешь от обиды! Пришлось на руки взять, потому что никто так и не встал… Люба услышала, как брат прерывисто вздохнул и, раздражённый незаживающей болью, засопел: – Что ж не заступилась ты, раз всё видела, мать? – Да как-то не получилось… – Товарный кассир замялась, не зная, что ответить. – Как-то не по-родственному выглядело бы, да? – ехидно хлестанул сын. – Характер против старших показать и детёныша своего отстоять? Потому что тебе мы никогда не были нужны. Любку родила не из любви, а чтобы брешь заткнуть после Лены. И всё жрёшь малую поедом, жрёшь, как когда-то меня! Потому что на самом деле ненавидишь обоих… – Неправда! – Правда, и какая! Я и малая – дети своего отца, постылого мужа, которого ты способна только презирать. А Лену ты любила, да! И понятно, почему. Хотя как любила?.. Родила и бросила на меня и бабку. А потом носилась по врачам после своего горе-материнства. Лену я нянчил, мыл-кормил да обстирывал, Любку – тоже. Любила же ты покойную свою Леночку потому, что от дорогого да ненаглядного Юрочки за спиной отца нагуляла! – Господи!!! – охнула мать. – Шурик! Сколько же ты меня будешь попрекать?! Люба, обалдев от услышанного, вконец офонарела. – Считаешь, не должен?! Думаешь, одна крест несёшь, да?.. Доченьку любименькую похоронила! А сколько я, будучи пацаном сопливым, как от знакомых, так и от чужих гавна всякого про твои гульки наслушался! Куда не пойду, только и слышу: «Да знаем-знаем, чей сын! Мать-шалава от мужа по чужим койкам таскается! Приплод от левого мужика нагуляла!» И все тыкали шашнями твоими, в лицо мне плевались!.. Высказывался каждый неленивый, а я не знал, куда от позора провалиться! – Люди злые, – несмело попробовала вставить Григорьевна тихим потерянным голосом. – Люди злые, конечно! – психанул Александр. – Была б ты порядочной женой и хорошей матерью, у меня бы щас крыша не текла! Или ты решила, что я не помню, как в ревизорской должности меня малого по курортам таскала, где с начальниками-генералами шуры-муры вертела?! Считаешь, раз от горшка два вершка был, то не намотал на ус, как ты с любовниками отношения выясняла?! Хотел отец свалить, когда Любкой брюхатая ты была, и правильно бы сделал! Зажил бы, наконец, пахан счастливо хотя бы после сорока лет! В гостиной заскрипел стул. Десятиклассница, не удержавшись, накренилась вперёд, чтобы заглянуть в проём. Сквозь полупрозрачную шторку она увидела присевшую Александру Григорьевну. Хозяйка некрасиво, грузно сгорбилась на стуле, превратившись в разбитую старуху. Толстый, неповоротливый брат взбудораженно вышагивал по прямой линии взад-вперёд, что было для него весьма необычно – девочка с детства видела родственника только в ленивой позиции сидя. Женщина молчаливо покачала опущенной головой, закрыла лицо руками, и через пару мгновений разрыдалась. Плакала мама громко, жутко, и было в её пугающих, скорбных подвываниях столько вины и жертвы, что Любе стало дурно. – С чего столько слёз?! – взвизгнул Шурик, нависнув над плачущей матерью. – Жалеешь себя?.. Жалей! У меня жалости к тебе ни капельки нет! И не найдётся! Помню, когда сестру похоронили, как ты тётке сказала, кивнув на меня: «Почему этот жив, а моя доченька в могиле?» Так что слезливому концерту я, мать, не верю. Поэтому и свалил учиться в Самарканд: чтобы сбежать от твоей ненависти! Любка для тебя как игрушка, над которой можно измываться, топтать и травить, как таракана! Играйся на здоровье, но от меня держись подальше и крутить мной не пытайся! Услышав, как разгорячённый брат грузно шагает к входной двери, подросток бросила тяжёлые сумки и метнулась шмелём на огород, в самый его край, где стояла уборная. Влетев в кабинку, школьница едва успела захлопнуть дверь, как её вывернуло наизнанку. Скрючившись в потугах рвоты, она не могла никак опомниться. Голова шла кругом. Покидать зловонный сортир не хотелось: толчок казался уютнее и дружелюбнее, чем высокий белый дом, в котором только что гадко ругались её близкие. Оставшийся день Люба была тише воды ниже травы. Тёмная от переживаний, она слонялась из угла в угол, не в силах посмотреть на мать, обращавшуюся к ней с поручениями. Брат укатил сразу после перебранки, оставив Солнечный 27 в уныло-разочарованном состоянии. В последующие две недели старшеклассница, молчаливая и потерянная, впала в неистовый трудоголизм. Была проведена генеральная уборка: вылизан каждый закоулочек, каждый гвоздик, постираны многочисленные ковры, мебельные чехлы, занавески, гобелены. Сорнякам на огороде и в палисаднике объявили войну на истребление – Люба прополола все грядки, полянки, островки и дорожки. Спина ныла от усталости, мышцы одеревенели, но ей было плевать. Куда больше угнетала не прекращавшаяся тошнота, избавившая её напрочь от аппетита. Тихоня не знала, какая злая муха пробежала между мамой и старшим братом, но то, что свалилось на неё из подслушанной перебранки, никаким образом не хотело укладываться в голове. Юная Поспелова, не в силах справиться с сумбуром отравляющих эмоций, похудела, осунулась и побледнела. *** – Хватит, блин, быть похожей на какашку! – Наталья дёрнула унылую подружку за плечо. – Давай, Люба, улыбнись! Я тебя почти месяц не видела, пока поступала! Расслабься! Поспелова приподняла уголки бледных губ, а затем, спрятав потерянный взгляд, вернула лицу прежнее мрачное выражение. – Знаю,что именно до сих пор не можешь выбросить из головы. – Подруга сочувственно взяла тихоню за плечи. – Мне жаль, Люба! Но оно того не стоит… – Легко говорить! – вспыхнула она. – Ты не на моём месте! Ната обернулась и заглянула в распахнутую дверь магазина. Лена, переминаясь с ноги на ногу, до сих пор торчала в длинной, еле двигающейся очереди. – Да, я не на твоём месте. Но понимаю, что тебе очень больно. И жизнь, Люба, продолжается! Беспокоит, что усопшую сестру нагуляли? Десятиклассница замотала головой. – Что мне врали. Всегда. Я росла в сплошном вранье! Мама приписывала себе то, что никогда к ней никакого отношения не имело! Репутация, порядочность, честь непорочная… Тьфу! Выставляла папу последним негодяем, а сама творила чёрное! И ведь не совестно ей совсем! Не признается в грехах совершённых!.. Надеюсь, ты Ленке не разболтала? – Да ты что, Люба, с ума сошла?! – Ната, выпучив от ужаса глаза, ещё раз заглянула в магазин. – Знает Ленка – знает весь город! – Смотри мне. – Девочка нахмурилась. – Если получится, как с Пашей… – Не получится. Я умею учиться на ошибках с первого раза, – гордо заявила рыжая, вызвав у собеседницы лёгкую ироничную улыбку. – А ты разве не замечала, что маму клинит вокруг одной и той же темы? – Что? – не поняла Поспелова. – Сама посуди: мама тебя жёстко дрючит за домашний труд, отношения с мальчиками и общение. Типа в хате закопайся, о парнях да о любви не думай, подруг не заводи… Ничего не смущает? – Блин, Ната! – Люба от неожиданного открытия набрала побольше воздуха. – Точно! – Вот и я о том же. – Подружка улыбнулась. – Моя мама, например, никогда в таком ключе не рассуждала ни о парнях, ни о мире. Хотя гуляет с кем хочет и где нравится. А твою маму прямо плющит от мужиков и кайфа по жизни! Потому что темперамент ого-го! Баба горячая! Что не отжила сама, на тебе отыгрывает! Любе поплохело. Она ещё больше осунулась и потемнела. – За что же она со мной так? Что я ей плохого сделала? И почему папа молчит? Почему не даёт ей сдачи? Почему из дома до сих пор не ушёл? Наталья неопределённо пожала плечами. – Потому что, наверно, слишком сильно любит твою маму. И всегда любил. Если честно, решение остаться после измен и чужого ребёнка – очень благородный поступок! Я бы здорово гордилась таким папой! – В альбоме есть фотографии, где вся семья сфоткалась с умершей сестрой, – припомнила школьница. – До опухоли и после – предсмертные. И там и там папа ласково держит крошечную Лену на руках. Спокойный и счастливый… Не понимаю! Неужели он матери всё простил?!.. Всё-всё? – Возможно, – задумалась Ната. – Мужики не мы! Они в плане эмоций вообще кремень… – Вот полностью согласна! – поддакнула подошедшая Лена, шелестя огромным пакетом чипсов. Подружки медленно побрели прочь, захрустев снеками. – Мужики – ещё те бесчувственные брёвна! – продолжила рассуждать шатенка. – Взять хотя бы моего Дениса! Люба покосилась на Наталью, заметив, как та болезненно поморщилась от слова «моего». – Вообще непробиваемый! – продолжила щебетать Лена. – Хрен прогнёшь и переубедишь – надо уехать, и он плюнет на тебя и уедет! Садист! Я реву от мелодрамы, а он зевает! «Хрень полная!» – говорит. Прикиньте?! – Прикидываем, – вялым хором откликнулись остальные. – Когда я этого козла ловлю на гульках, он и бровью не ведёт! Пофиг, что мне обидно!.. Бревно бесчувственное! Ната и Люба закатили глаза к небу. Комментировать не хотелось. Обе знали, что если вставить в Ленины тирады пять копеек, то её окончательно понесёт. Шатенке не нужны были ни сочувствие, ни советы, ни поддержка, потому что на самом деле девочка, жалуясь на личную жизнь, преследовала одну цель – поохать и посплетничать. Поспелова была в гостях у Лены один раз, и ей хватило по горло. Настолько неуютным показался тихоне дом подружки. Старший брат Лены служил под Москвой, женился на нелюбимой женщине, наплодил двоих детей и был глубоко несчастлив. Средний сидел в тюрьме за хулиганство: бывшему главе района умудрился иномарку похабными надписями разукрасить. Мать с отцом жили как кошка с собакой. Лена рассказывала, что всю молодость пахан гулял от матери направо да налево. Доходило до того, что женщина знала, с кем конкретно ушёл в ночь таскаться её муж, ловила супруга у калитки любовницы, но тот, плюя на плачущую мать своих детей, всё равно тащился к зазнобе. Ни ругань, ни слёзы постылой жены, ни увещевания пожалеть её и троих совместных отпрысков не останавливали блудливого мужика. Он всегда хорошо зарабатывал, будучи дальнобойщиком, и этим держал на привязи обиженную супругу, что бесполезно пыталась вернуть гулящего папку в родной дом. Но годы шли, глава семьи остепенился и осел, только униженная и оскорбленная женщина ничего не забыла. Ленины предки ругались и дрались как проклятые, ненависть за испорченную жизнь текла бурной рекой и не имела ни конца ни края. Пока Люба и Ната хлебали чай, мама подружки успела сесть им на уши и поныть на жизнь горькую, а ещё и уму-разуму поучить, какие мужики козлы. В этом плане шатенка была вылитая родительница: чесать языком впустую (и не предпринимать никаких действий) было ей не в лом. – Ни разу не видела, чтобы Ден плакал! – продолжала ворчать Лена, поправив длинные завитые пряди, прилипшие из-за пота к голой спине. – А я с ним, между прочим, со второго класса вместе учусь! – Мальчики не плачут, Лена, – вставила Наталья. – Видела хоть одного ноющего мужика? Я даже на похоронах таких не встречала! – Да что похороны?!.. Посмотри на Сэро! – Лена насмешливо прыснула. – Любое горе по карману – ржёт и пляшет! Ни стыда ни совести! Уверена: Ибрагимов за шестнадцать лет проблем не знавал! Живёт чувак припеваючи! Катается как сыр в масле! И рожу ему никто ни разу не набил: то одну девку кинет, то другую – тёлки ревут, а ему чхать! Бессердечный! – И Имир такой же! – открыла рот Люба, вспомнив об отличнике. – Хочешь, не хочешь – плевать, своё получит! В школе учителей за жабры держит! Почему пацанам не больно? Это черта мужская такая – ничего не чувствовать и никого не жалеть? – Мне кажется, так определено эволюцией, – подытожила Ната. – Мужики созданы хладнокровными и бесчувственными. Чтобы убивать и завоевывать. Агрессия и жестокость – их основные чувства. Короче, мужики – хищники. Природа их такая, вкуриваете?.. Нам, бабам, не понять. – Точно, не понять! – вздохнула Ленка. – Мальчики не плачут! – Мальчики не плачут, – повторила машинально Поспелова, задумавшись о родном отце. – Никогда. ----------