Глава 1

Маленькая скрюченная фигура. Сжатая в комок, колени к груди, руки обняли колени, голова упала на них. Во льду, в двух шагах от меня, висела совсем юная девушка. Почти ребенок.

Последние два шага льда мы снимали четверть часа.

Вернее, снимал я. Вирр лег у входа в тоннель и смотрел, а жег я один самым краем алого, тонкой пленкой тепла, слизывая лед по пальцу за проход. Торопиться тут было нельзя, это я понимал уже без его подсказок.

Лед, наконец, сошел. Фигура выпала из него разом, и я подхватил ее на руки над самой водой на дне тоннеля и сразу, первым же движением, замотал в свой плащ. Мех сомкнулся, и наружу осталась торчать только голова.

На прогалине положил ее у самого входа в тоннель и присел рядом.

На вид девушке было немного лет, самый порог взрослости. Скуластое, широкое в кости лицо, кожа темнее моей даже сквозь смертную бледность. А волосы были густые и белые. Не седые или выцветшие, а чисто-белые, как первый снег.

И вроде она была цела. Ни обморожений, ни ран, кожа гладкая, губы сомкнуты спокойно, лицо разглажено, как у спящей. Казалось, ткни пальцем, и проснется. Но духовным зрением я видел пустоту.

В любом живом теле: в человеке, в мыши, в дереве, — есть Дух. В ней не было ни искры. Ни грамма. Тело лежало передо мной, как остывшая печь, выметенная дочиста, и по всему, что я знал о мире, оно было мертво. Давно и безнадежно мертво.

Тогда почему оно выглядит так живо?

Я стянул рукавицу и приложил пальцы к ее шее. Холодная. Но не ледяная и не каменная: кожа подавалась под пальцами. Я подержал руку, считая до тридцати. Никакого пульса.

Ладно, проверим более внимательно. Тонкая нить моего Духа вошла в нее через шею — на разведку, посмотреть, что там с сосудами, и…

Сердце ударило.

Я отдернул руку, как от кипятка. Оно гулко ударило один раз, всем объемом, забрав мою нить до капли, и встало опять. Я сидел над девушкой на корточках, и собственное сердце колотилось как бешеное.

— Вирр, — сказал вслух, потому что молча не получалось, — что это такое?

Он подошел и лег с другой стороны, положив морду в снег вровень с белой головой. Связь заворочалась. Он искал, как сказать, и не находил. У него самого не хватало слов, вернее того, что у нас с ним шло вместо слов. Но одно передал четко, без сомнений. И от этого одного у меня по спине прошел холодок.

«Родня. Моя родня. Не ваша».

Его родня. Не человек.

Я смотрел на белые волосы, на совершенно человеческое лицо, и внутри со скрипом переворачивалась картина мира. Зверь. Это был Зверь в облике человека.

И это никак не могло быть ее естественным обликом, то есть превращение было следствием некой способности или магии. А значит, передо мной существо той высоты, рядом с которой даже черепаха банально терялась.

Первым делом мне пришла в голову простая и грязная мысль. Убрать. Сейчас, пока оно спит, одним ударом секиры. Потому что тварь такого порядка, проснувшись, может уничтожить не просто форпост, а, возможно, всю планету.

Но я подышал и стал смотреть дальше. Прежде чем рубить, надо было понимать, что рубишь.

Нить за нитью я прошел ее тело изнутри, уже не таясь, всерьез. И чем дальше шел, тем страннее становилось.

Первое: Камня не было. Вообще. Это ведь все равно что человек без сердца. И я даже мог ощутить то место, где в ее голове должен был быть отсутствующий Камень. А это значило, что она не могла копить Дух, что, на самом деле, вызывало лишь облегчение.

Вторым были сами ткани. Мышцы, кости, связки — все, из чего она состояла, было пустым. Но при этом они пытались поглотить мой Дух с такой жадностью, что мне было сложно даже просто оценить емкость этого тела.

Копить Дух и бить им она не сможет. Но само тело, если восстановится, станет крепче и сильнее, возможно, даже меня нынешнего, в полную мою силу.

Я убрал нить и долго сидел неподвижно, размышляя. Убивать ее сейчас не стану, это я уже понимал. Но и спиной к ней поворачиваться не буду. Никогда.

До ее пробуждения прошло часа два, и я провел их с пользой.

Сначала думал. Сидел у разведенного костра, смотрел, как огонь ест смолистые щепки, и складывал картину из того, что имел. Тело Зверя высшего порядка. Человеческий облик. Ни Духа, ни Камня.

Я уже знал, что планету делали пригодной для жизни Маги Империи, давным-давно. Очевидно, что Дух для этой работы им нужен был в каких-то совершенно диких количествах.

Каков шанс, что имперские Маги использовали в качестве источников Духа невероятно сильных Зверей?

Живые хранилища. Тела Зверей такой высоты, что Духа в них хватало на то, чтобы сочиться в здешний воздух и делать его пригодным. И эти тела, истощенные отсутствием Духа, скорее всего, были в итоге сожраны местной фауной.

Но если где-то в мертвом холоде, куда не добралась ни одна зубастая пасть, опустевшее тело не съели…

Наверняка я не знал. Но прикидка отлично ложилась на все, что видел, и я принял ее рабочей. Передо мной лежало выпитое досуха хранилище. Существо, которое отдало весь свой океан этому этому миру.

Почему в облике человека, я пока запретил себе думать. Не сейчас.

Вместо этого отправил Вирра за едой. Она будет голодна, когда проснется, — это казалось мне самым надежным из всех предположений. Чем бы ни была, ела она очень давно.

Вирр вернулся быстро, неся в зубах тушку кролика размером с овчарку. Я освежевал его и нарезал, разложив куски над углями на прутьях. Зверю, наверное, сгодилось бы и сырым. Но жареное мясо мягче, а она была истощена до прозрачности, и жевать ей будет тяжело.

Сердце под плащом билось. Я слушал его и считал. Сначала удар приходил раз в долгую минуту. Потом чаще. Потом оно вошло в медленный, но ровный ритм, грудь начала подниматься, девушка начала дышала, и по телу пошло слабое, но собственное тепло. На исходе второго часа дрогнули веки.

Глаза распахнулись сразу — яркие, алые. Не воспаленные, а с красной радужкой: темный, глубокий красный, как угли под пеплом. Она всем телом разом вслепую рванулась вверх, но мой тяжелый плащ, придавив, опрокинул ее обратно.

Сил в ней не было совсем. Она забилась под мехом, потом затихла и начала выползать из-под плаща по сантиметру, не сводя с нас огромных красных глаз.

— Вирр, — тихо сказал я, — скажи ей. Никто ее не тронет. Сможешь?

Он уже говорил. Лежал неподвижно, приглушив себя до тлеющего покоя, и лил этот покой в нее. Первый раз она не поддалась, дернулась дальше и выползла из-под плаща по пояс. Второй раз замерла. На третий остановилась совсем и осталась лежать, тяжело дыша, переводя взгляд с волка на меня и обратно. В красных глазах поверх страха проступило чистое, огромное удивление.

Я медленно, напоказ, снял с прута кусок мяса, подул на него и положил на снег на расстоянии вытянутой руки от нее.

Она смотрела на мясо долгую секунду. Потом схватила и впилась зубами. Ела молча, быстро, давясь, и, пока она ела, я так же медленно поднял плащ и снова накинул на нее сверху. Она позволила. Только повела плечом, устраивая мех, не отрываясь от еды.

Дальше я спрашивал, а Вирр переводил и, признаться, это было не слишком информативно.

— Кто ты?

«Не знаю».

— Как ты оказалась во льду?

«Не помню».

— Что ты помнишь вообще?

«Ничего. Только холод. А потом мясо».

Я спрашивал и так и этак, заходил с разных сторон, и каждый раз возвращалось одно и то же. В конце концов я поверил. Она не запиралась, там и правда было пусто.

Меня это, честно говоря, укололо разочарованием. Ответы на слишком многое лежали рядом со мной, под белыми волосами, но были недоступны. Но прикидка оставалась рабочей, и я велел себе не жадничать. Живая, смирная, идущая на контакт. Для первой ночи знакомства достаточно.

— Чего ты хочешь? — спросил я напоследок.

Она задумалась. Впервые за все время расспросов задумалась по-настоящему, глядя в огонь, и Вирр честно ждал, не торопя.

«Не знаю, — пришло наконец. И следом почти без задержки: — Еще мяса».

Короткий смешок вышел из меня сам, неожиданный для меня же, и я подал ей второй кусок.

Пока она ела, я решал задачу, у которой не было хорошего решения, а только наименее плохое. В Улей ее не потащишь, это даже не обсуждалось. Значит, оставить здесь.

Холод ей, судя по всему, был безразличен совершенно: она выползала из-под плаща на мороз и даже не ежилась. Тело, пролежавшее во льду века, здешнюю зиму замечать отказывалось.

Еда будет — Вирр прокормит двоих не заметив. А окрепнет, и сама станет ему подмогой в охоте.

Оставался один вопрос. Что, если память вернется, и в памяти этой люди будут далеко не хорошими ребятами? С учетом того, что ее запечатали, очевидно, люди, это было более чем вероятно.

Я посмотрел на нее, на тощие плечи под моим плащом, на острые скулы. Без Камня ей не собрать силу. Тело, даже налившись Духом до края своей дикой емкости, останется телом — мышцами и костями.

Прорвать Стену, пробить кордон, дотянуться до обжитых земель она не сможет, для этого нужны другие порядки мощи. Да и дорастет ли оно до края? Может, так и останется полупустым навсегда.

Угроза была. Но угроза локальная, не та, от которой я обязан страховать планету.

А бросить ее тут, спасенную, отогретую и накормленную с руки, я уже не мог. Врать себе смысла не видел.

Я повернулся к Вирру и спросил прямо, словами и связью разом, потому что решение тут было его, не мое. Возьмешь ее к себе?

Ответ пришел без паузы, и в нем не было ни тени сомнения.

«Возьму. Родня».

— Тогда скажи ей. Она остается с тобой, в этом лесу. А я буду приходить.

Она выслушала, глядя на него, потом перевела красные глаза на меня, и в связи я поймал ее ответ. Ровное и простое согласие, без единого вопроса. И под согласием, глубже, слово, которым все это началось. Родня. Она чуяла в Вирре то же, что он в ней.

— Не против, если я придумаю тебе имя?

Против она не была, хотя Вирру пришлось какое-то время объяснять ей концепцию имени в целом.

— Тогда будешь Агата.

Имя пришло само, и разбираться, откуда, я не стал.

Вирр перевел. Она неожиданно очень по-человечески кивнула.

Я поднялся и отряхнул снег. Оставить ей было нечего, кроме плаща.

— Плащ твой, — сказал я. — Носи, не снимай.

Она посмотрела на мех с недоумением. Холода она не боялась, и зачем шкура поверх кожи, было также явно за пределами ее понимания. Но объяснять, почему людям нельзя ходить голыми, я был не готов ни через какую связь.

— Это плата, — нашелся наконец, — за мясо. Ты съела мясо, теперь носишь плащ. Так это устроено.

Довод про плату она приняла сразу. Завернулась плотнее и посмотрела на меня уже спокойно. Вопрос был закрыт.

— Стереги ее, — сказал я Вирру, беря секиру. — Я вернусь, как смогу.

И пошел назад к Стене через храм стометровых стволов.

Наташа уже не спала и сразу поняла по моему до сих пор немного ошарашенному виду, что что-то случилось. И я рассказал. Все: от запаха, взятого Вирром посреди леса, до последнего куска мяса. Наташа слушала, как умела слушать только она, не перебивая и не отводя глаз, и только пальцы ее сжимали край одеяла все сильнее и сильнее, пока костяшки не побелели вовсе.

— Зверь, — сказала она, когда я замолчал. Голос был слишком спокойным. — В человеческом теле. Саша, ты понимаешь, что рассказываешь?

— Понимаю.

— Нет, подожди. — Она подняла ладонь. — Черепаха, гора посреди океана, говорящая картинками, — это уже было за краем всего, что я знала о мире. Но она хотя бы выглядела как Зверь. А ты мне говоришь, что там, за Стеной, в нескольких часах хода сейчас есть существо, которое выглядит как юная девушка? И ты оставил его живым и ушел.

— Оставил. И ушел.

Она закрыла глаза, выдохнула и открыла снова. Я увидел, что паника, которой она себе не позволила, уже переплавлена в расчет. За это ее и любил, среди прочего.

— Хорошо. Военным ее сдавать нельзя, тут я даже спорить не буду: ее вскроют, а тебя закопают в допросах, как ты ее нашел. Но, Саша, дальше к ней ходить не надо.

— Почему?

— Потому что посмотри на себя со стороны хоть раз. — Она подалась вперед, и шепот ее стал жестким: — Ты сейчас один такой на планету. Глава клана в двадцать три. Пятый Круг в двадцать три. Пятый Круг, убивший Седьмой. На тебя молится половина Врат и уже косится весь Улей. Ты понимаешь, что будет, если кто-то, кому ты не нравишься, узнает, что бегаешь за Стену общаться с Демоном в человеческой шкуре? Не надо ничего доказывать, Саша, доказательства никому не понадобятся. Хватит слуха. Найдутся люди, которые сделают из него петлю для тебя и твоей репутации.

Она была права, конечно. Но это была лишь ее часть правды.

— Все так, — сказал я. — А теперь смотри с другой стороны. Агата уже привязана к Вирру. Это не мной выбор — я тут вообще не выбирал. По своей воле она от него не отойдет. Развести их можно одним способом: прогнать ее. С угрозами, силой. И вот теперь ты мне скажи, что сделает существо ее уровня с такой обидой. Камня у нее нет, силы копить нечем — все верно. Но кто знает, на что она вообще способна? Если будет рядом, я хотя бы смогу поймать момент, когда моих сил перестанет хватать, чтобы ее контролировать. Но если она сбежит? Если попадет к Черной Кости в плен? Они не станут разбираться и миндальничать.

Наташа молчала долго.

— Ненавижу, когда ты прав вот так, — устало сказала наконец и потерла глаза ладонью. — Ладно, ходи. Но, Саша, пообещай, что каждый раз, прежде чем идти, ты проверяешь все. Проверяешь, а потом перепроверяешь, и только потом идешь. Один раз поленишься, и все, что я сказала, случится.

— Клянусь. — Это было легкое обещание, потому что я и сам собирался жить теперь именно так.

Она кивнула, забрала у меня из рук рукавицы.

— Час до подъема. Ляг, хоть полежи. Дежурство у нас с тобой первое, и я не хочу, чтобы сильнейший в Улье зевал на посту.

Утро пришло сумеречное. Солнце так и не поднялось толком, свет стоял серый, вполнакала, и Рябов, распределявший смену, щурился на юг, где над Стеной весь здешний день висела низкая красная полоса.

— Привыкайте, — сказал он. — Зимой и этого не будет.

Половину клана развезли по постам вагонеткой. Это было отдельное удовольствие, стоять, вжавшись Духом в открытую платформу на скорости, от которой слезы замерзают, не успев выступить.

Пост мне достался восточный, в четверти часа хода вагонетки от Улья. Площадка под покатым навесом, чтобы срезать ветер, с узкой смотровой щелью и с пушкой. Длинный духовный ствол на поворотной раме, зарядные камни в укладке, простая механика наводки. Все вылизано, все на месте. Рябов, сдавая пост, ткнул рукавицей в горизонт.

— Служба простая. Смотришь туда. Видишь Зверя, идущего к Стене, — бьешь тревогу по духовной нити, просто чтобы остальные знали, и кладешь его из пушки, пока он не дошел. Волн тут не бывает, как у вас на юге. Пушка кладет все, что до среднего Камня, с запасом. Вопросы?

— Старший Камень?

— Старший Камень — это красная тревога и общий сбор, но старшего ты не увидишь еще долго. — Он усмехнулся. — Их за год два, ну три.

И меня оставили одного. Пятые Круги на этой Стене дежурили в одиночку, и первые часы я честно провел так, как положено. Смотрел на север. Где-то там сейчас, вероятно, шли через тундру Вирр с Агатой.

Вагонетку я услышал на четвертом часу. С нее на мою площадку спрыгнул человек.

Мужчина лет сорока в обычной полевой броне без знаков, с лицом, которое я забыл бы через минуту, если бы не запоминал нарочно. Дух Пятого Круга, ровный, аккуратный. Все в нем было обычным.

Вот только одно «но». Под Пятым Кругом — глубже, там, куда обычное восприятие не достает вовсе, — было что-то еще. Не сила даже, а тень силы, толща, как темная вода подо льдом. Я видел ее краем духовного зрения и не мог измерить, только чувствовать, что лед тонкий, а вода глубокая.

Он встал рядом и с полминуты смотрел на север вместе со мной. А потом произнес несколько слов. Негромко, буднично, глядя перед собой. Те самые слова, которые оставил мне Ложкин перед отъездом, велев запомнить и никогда не записывать. Мужчина был Орлом Сияния.

— Слушаю вас, — сказал я.

— Игорь Норов. — Он повернулся и протянул руку. — В декабре я поведу часть ударной группы. Приехал познакомиться.

Я пожал руку и решил, что осторожность осторожностью и вежливость вежливостью, а один вопрос я задам.

— Операцией такого размера, — сказал я, глядя ему в глаза, — не может командовать Пятый Круг. При всем уважении. Но Пятый Круг ведь не все, что у вас есть, так?

Норов приподнял брови.

— Ложкин говорил, что вы наблюдательный, — сказал он.

На один удар сердца он открылся.

Тень подо льдом поднялась. Пятый Круг распахнулся, и за ним встало давление, от которого воздух на площадке стал плотным, а мой Дух подобрался сам собой.

Это не было похоже на Круги. Эфирная Сфера.

Он закрылся так же мгновенно, и на площадке снова стоял аккуратный Пятый Круг.

— Есть техника, — сказал он буднично. — Сложная, долгая, но освоившему ее она позволяет как бы откатить переход на Сферу, опустив Мага обратно до тех Кругов, с каких он прорывался.

Я молчал, переваривая. По чистой мощи то, что открылось на удар сердца, стояло где-то у Восьмого Круга, и это было ощутимо выше меня. Но это было дно среди Сфер. Хорошее у них дно.

— Сколько вас здесь?

— Больше десяти таких, как я. Трое — уровнем выше, Сферы Шести Кругов. Все пришли тихо, с ротациями и пополнениями. Никто в Улье о нас не знает. А в декабре перед самым выходом прибудет Сфера Седьмого Круга. Это не считая просто Магов службы на обычных Кругах. Операцию по лаборатории нам заваливать нельзя, Александр. Ни при каких обстоятельствах. Таких сил в одном месте Империя не собирала никогда на моей памяти.

— Какова тогда моя задача? Зачем вам я?

— Затем, что у нашего расклада есть дыра, и дыра эта называется Улей. — Норов оперся о раму пушки. — Смотрите какое дело. Седьмые Круги мы сюда вести не можем: живой Седьмой Круг в гарнизоне — это событие, и о нем точно узнают те, кому не надо. Сферы, которых мы ввели, силу показывать не могут, и до самого дня операции они рядовые Пятые и Шестые, которых трогать нельзя. Получается, что по всем открытым, видимым, законным меркам сильнейший человек в этой крепости теперь вы, убивший почти в равном бою Мага Седьмого Круга.

— И что от меня требуется?

— Забрать Улей себе.

Я пристально посмотрел на него. Он не шутил.

— После вашей черепахи, — продолжил он, — служба провела переоценку риска спящих агентов Черной Кости. Выводы были сделаны неприятные. Теперь мы обязаны считать, что и здесь, в Улье, есть их люди. Кто, сколько, на каких должностях — неизвестно. А значит, доверять мы не можем никому из состава. Включая коменданта.

— Морозов?

— Морозов, скорее всего, чист. Скорее всего. — Норов повел плечом. — Но «скорее всего» для операции такого веса — это не ответ. Однако просто снять его и посадить своего человека мы не можем. Это будет сигнал для Кости, что происходит что-то особенное. Нужно, чтобы власть в Улье сменилась сама. Изнутри.

Он повернул голову, посмотрев на меня, и я уже за полсекунды до слов понял, что он скажет.

— У вас с Морозовым уже есть конфликт. Весь Улей вчера смотрел, как вы ставили его на место. Так вот, этот конфликт должен вырасти до того, что гарнизон сам, по уставу, сместит коменданта и попросит на его место вас.

— Так можно? — удивился я.

— Есть статья. Старая, ею почти не пользуются, но она в силе. Если комендант очевидно не справляется или есть значительно более компетентный кандидат, гарнизон вправе сменить его без санкции столицы решением личного состава. Порог высокий, две трети голосов, потому статья почти мертва. — Он чуть усмехнулся. — Почти. После смены столица обязана будет прислать проверку, но тут не о чем беспокоиться. Проверка, разумеется, сделает выводы, которые нужны нам.

— А когда Улей будет мой?

— А когда Улей будет ваш, вы сможете, например, закрыть крепость от духовной связи с большой землей. Целиком, под предлогом учений. Или начать плановые проверки личного состава. Или «не замечать» поставок оружия и артефактов в Улей.

Он замолчал, давая мне подумать, и думал я, наверно, меньше, чем сам от себя ждал.

Год назад я бы отказался. Даже полгода назад. Сама затея, взять власть над полутора тысячами человек фактически обманом, через разыгранную ссору, вызывала во мне глухое сопротивление.

Но ночь на черепахе, когда из-за того, что я постеснялся утвердить свою власть, погибли люди (как убитые людьми Рогова и Зимина, так и сами заговорщики), которые, поведи я себя по-другому, вполне могли бы выжить или не встать на кривую дорожку, изменила мое отношение к власти.

Иногда нужно брать ее в свои руки даже через сопротивление и недовольство, потому что иначе будет только хуже. Главное в этом: не потерять грань, отделяющую этот подход от тирании.

— Согласен, — сказал я.

Норов кивнул коротко.

— Подробности не сегодня и не здесь. И вообще, хотя у нас есть уже подготовленный сценарий, мне и большинству других старших Орлов кажется, что логичнее будет предоставить вам свободу действий, по крайней мере поначалу. Ссорьтесь с комендантом, служите образцово, остальное придет само. И, Александр…

Он протянул руку.

— Добро пожаловать в операцию.

Я пожал ее, и в это самое мгновение по гребню ударил звук.

Он шел наплывами — низкий ревущий голос духовных горнов. Один, потом второй, потом все разом, и следом по кромке гребня, пост за постом, начали вспыхивать красные огни, побежавшие к нам, мимо нас и дальше на запад, передавая себя по цепи.

— Красная, — сказал Норов. Спокойно сказал, но руку мою выпустил сразу. — Старший Камень у Стены.

Мимо нас проскочила вагонетка и мы запрыгнули на нее.

— Везучий вы человек, Пламенев, — крикнул Норов сквозь ветер, и в голосе его была почти веселость. — Первый день службы — и сразу старший! Такое раз в полгода бывает!

Раз в полгода. Два, от силы три раза в год, говорил Рябов. Могло ли быть совпадением, что буквально несколько часов назад мы с Вирром вскрыли лед, который простоял нетронутым со времен, когда этой Стены еще не было, и вынули из него то, что не должен был почуять ни один Зверь на свете?

Я не знал, но у меня были серьезные сомнения.

В любом случае посмотреть на Зверя старшего Камня хотелось. Возможно, даже сразиться.

Глава 2

Я вжался Духом в рифленый пол платформы, расставил ноги пошире и стал смотреть туда, откуда прикатились по цепи красные огни.

Гребень менялся на глазах. Только что он был пустой каменной полосой с редкими точками постов, а теперь ожил на всю видимую длину. У каждого поста возились люди. Кто-то бежал по самой кромке, пригнувшись под ветром. Снизу из Улья полз пассажирский лифт, и я мог представить, как в нем стоят, набившись плечом к плечу, поднятые по тревоге смены.

Горны все ревели. Не переставая, наплывами, один голос догонял другой, и от этого звука что-то подбиралось в животе, хотя умом я был спокоен.

— Смотрите и запоминайте, — сказал Норов. Он стоял рядом, у самого края платформы, и даже не держался. — Лично со старшими Камнями не воюет никто, даже я бы полез только в крайнем случае. Старшего кладут пушки.

— Пушки кладут до среднего, — сказал я. — Рябов говорил.

— В обычном режиме. — Он чуть повысил голос, перекрывая ветер. — А на красной ствол переводят в жор. Расход такой, что одного Мага на питание уже мало. Ставят по трое — по четверо на ствол, и они меняются, потому что дольше нескольких минут никто не выдерживает. Зато бьет такой ствол так, что закладывает уши за версту.

— И сколько таких стволов надо на старшего?

— Смотря на какого, — пожал плечами Норов. — На слабого хватит трех-четырех. На сильного собирают все, что дотягивается.

Я хотел спросить, что бывает, когда не хватает и этого, но не успел. Впереди из серого сумрака вынырнул пост, и с его площадки нам навстречу прыгнули еще силуэты.

Вагонетка даже не думала тормозить, но это и не требовалось. Первый вошел в стойку мягко, как будто всю жизнь так ездил. Второй ударился коленом, зашипел и выругался сквозь зубы.

— Тихо ты, — сказал первый. — Не на печку прыгаешь.

Потом пошло так у каждого поста. Люди ждали у кромки и прыгали на ходу, а платформа тяжелела, обрастала броней и дыханием. Норов замолчал, едва на ней появились посторонние.

Я покосился на него. Он стоял среди чужих плеч таким же чужим плечом, рядовой Пятый Круг из общего строя. Взгляд его лежал на горизонте и не выражал ничего, кроме служебной скуки. Если бы я не говорил с ним только что, мог бы поклясться, что вижу этого человека впервые.

Понятно. До декабря его для меня не в частных разговорах не существует. Я отвернулся и стал смотреть вперед.

Наконец, спустя четыре минуты мы высадились у единственного поста, что не мигал алыми огнями, а светился ими как новогодняя елка. Я подошел к краю и глянул на территорию Зверей.

Тундра за Стеной лежала серая в местных сумерках, и через эту серость к Стене шла борозда. Широченный вспученный шов, как будто под настом тащили дом. Что бы там ни ползло, оно не рыло ход, а просто раздвигало собой мерзлую землю.

Пушки били туда, поднимая фонтаны земли, но этого было недостаточно, чтобы достать Зверя, и вскоре у подножия Стены закопошилось нечто темное.

— Первый раз такого вижу, — сказал кто-то рядом.

Ко мне подскочил Рябов. Его лицо было спокойным, а вот белесые брови жили своей жизнью: лезли вверх при каждом взгляде за кромку. Он ткнул рукавицей в прыгающих с платформы, распределяя на ходу позиции.

— Пламенев. Седьмой ствол на запад.

Чтобы добраться до седьмого ствола, мне пришлось пролететь вдоль гребня почти километр. Он уже ждал на штатной позиции: рама была довернута до упора вниз, и длинное тело пушки смотрело не в тундру, а вдоль самой Стены, под ноги.

У казенника возились трое. Наводчик, мужик лет пятидесяти с обмороженной до черноты левой щекой, лежал грудью на раме и глядел в прицельную щель. Двое других, оба Четвертые Круги, стояли по бокам казенника, приложив ладони к тусклым медным пластинам, и лица у них были серые от истощения.

Я встал к свободной пластине, третьей, и положил ладонь.

Ствол взял свое сразу. Дух пошел из меня ровной толстой струей, которую я не контролировал. Успел удивиться, до чего это непохоже на любую мою технику, а потом стало не до удивления.

— Заряд! — крикнул наводчик, не отрываясь от щели.

Выстрел я сначала ощутил, и только потом услышал ушами. Воздух над площадкой сложился и хлопнул, и сквозь ладонь пришел короткий и безболезненный толчок. Из дула вдоль Стены ушел жгут света, и где-то внизу, у подножия глухо ахнуло.

— Есть попадание! — Голос наводчика был азартным и хриплым. — По горбу пошло!

И пошла работа.

Хлопок, толчок — и жгут уходил вниз вдоль Стены, а по тундре от него бежала длинная резкая тень. Ствол пил страшно. Четвертый Круг слева от меня продержался, по моим ощущениям, меньше минуты, но его уже были готовы сменить, а тот сел прямо на лед спиной к казеннику, тяжело дыша.

Правый продержался чуть дольше. Его сменщик уже стоял наготове.

За моей спиной не стоял никто. Что ж, значит, держим.

Я не буду врать, что мне это ничего не стоило. Стоило, и много. Столп проседал. Не быстро, но ощутимо. И все же объем Духа в нем тянул минимум на Шестой Круг, а то и побольше, так что по сравнению с Четвертыми я мог держаться куда дольше. Сменные у соседних пластин косились на мою ладонь на пластине и переглядывались.

А между выстрелами я смотрел вниз в смотровую щель поверх плеча наводчика. И то, что там видел, мне не нравилось.

Зверь лез.

Теперь я разглядел его целиком. Он был похож на броненосца, если бы того раскормили до размеров амбара и поставили на шесть лап. Длиной метров тридцать, низкий, широкий, сверху сплошной горбатый панцирь в грязных потеках, а под панцирем по бокам шевелились лапы.

Задние четыре упирались и толкали. Передние две заканчивались не когтями, а одним сплошным изогнутым лезвием, вроде кирки, длиной с лодку, и этими кирками Зверь бил в Стену поочередно, всаживая их в камень на всю глубину лезвия, и подтягивал на них всю свою тушу.

Он шел вверх мерно, в одном темпе. Удар, подтяг, перехват. Удар, подтяг, перехват. Но шел.

Наши жгуты били по нему безостановочно с десяти, потом с пятнадцати, потом, кажется, с двадцати с лишним постов. И каждое попадание было на уровне атаки Седьмого Круга, а то и повыше.

По панцирю хлестало светом, от спины летели сколы с тележное колесо, летела каменная крошка из-под когтей-кирок, над Зверем стоял пар. Один раз ему угодили, видимо, в стык пластин: он глухо, утробно взревел так, что дрогнул воздух, и на несколько секунд замер, вжавшись в Стену.

А потом снова полез. Удар, подтяг, перехват.

— Да что ж ты будешь делать, — сказал наводчик почти с уважением. — Заряд!

Морозов появился на нашем посту с двумя офицерами за спиной. Сначала я его услышал, потом увидел. Голос у коменданта был поставлен отлично.

— Огонь по левой передней! По суставу, не по лезвию! Не жечь Дух зря, бить залпом по командам с первого оперативного поста!

«Первым», насколько понял, считался тот пост, что был прямо над Зверем.

Командовал комендант хорошо и действовал грамотно. Огонь собрался, залпы пошли ровнее, по счету, и бить стали не по горбу, а по местам, где под панцирем угадывались сочленения. Но эта наглухо бронированная тварь хоть и начала истекать кровью в какой-то момент, продолжала карабкаться.

Лапы у него были прикрыты той же броней, что и спина. Наплывы панциря спускались по ним почти до самых лезвий, и жгуты энергии соскальзывали с этих наплывов, срезая крошку и не доставая до живого.

Он прошел уже больше половины Стены. Панцирь был издолблен, в двух местах из-под пластин сочилось темное, одна из задних лап подволакивалась. Мы его кусали, как рой оводов быка. Вопрос был в том, успеет ли он залезть.

Я прикинул темп его подъема и темп нашей работы. Не факт, но шанс, что он доберется до самого верха раньше, чем мы его добьем, имелся. И тогда началось бы то, о чем не хотелось думать.

Морозов это тоже понимал. Я понял это по его следующим командам.

— Посты со второго западного по второй восточный очистить! Третьи Круги, к лифтам, бегом! Пятые Круги, ко мне!

Я снял ладонь с пластины и разогнул пальцы. Даже если он подготовится заранее, далеко не факт, что нам удастся избежать жертв.

Другой план стоял у меня перед глазами уже минут пять.

Был момент — короткий, повторявшийся каждые несколько секунд, — когда одна кирка Зверя выходила из камня для нового удара, и все примерные четыреста тонн висели на второй. Пушки в этот момент были все еще бесполезны: лапы оставались прикрыты. Но вот вблизи, впритык, там, куда жгут Духа не положишь, можно было попробовать выбить опору.

Убивать его я бы не взялся. Но мне это и не нужно было. Мне надо было, чтобы он прекратил взбираться. Дальше его убьет высота падения, а что не доделает высота, доделают стволы.

Шаг, и ветер принял меня.

Первые метров тридцать я просто падал. Стена вблизи не была гладкой. Ее поверхность шла крупными плитами, слитыми в одно, со швами, промороженными до стеклянного блеска. Ветер здесь не давил, как над гребнем, но все еще рвал порывами.

Метров через сто я взял правее, выравниваясь, и меньше чем за полминуты добрался до Зверя. Наверху меня явно увидели, так как огонь частично прекратился.

Вблизи он оказался еще больше. Черепаха была огромной, но будто бы слишком большой, чтобы воспринимать ее как что-то сравнимое с человеком. А этот броненосец был, конечно, куда меньше, но еще адекватного размера, чтобы ощущаться реалистичным.

Панцирь его шел буграми и наростами, изрытый нашими попаданиями, из пробоин толчками выходила темная кровь и тут же схватывалась на морозе коркой. От него несло горелым рогом, кровью и чем-то кислым, от чего сводило горло. А еще он гудел. Не голосом, а телом — низко, на такой ноте, что вибрировало в груди.

Духа по чистому объему в нем было даже не на Восьмой Круг, а будто бы на целый Девятый, хотя, как и черепаха, он не мог в моменте использовать больше энергии, чем допустимо стадией.

Это была живая мощь в колоссальном теле, по-своему даже красивая, несмотря на довольно жуткую морду, которую я разглядел, когда броненосец покосился на меня. Но я все-таки был тут не для того, чтобы любоваться.

Правая кирка вышла из камня, пошла вверх, широким замахом. В этот момент вся туша осела на левую, и я увидел то, что мне было нужно. У основания лезвия, там, где кирка входила в лапу, броневые наплывы расходились, оттянутые весом. Сустав.

Удар. Правая вошла в камень, осела под весом, левая пошла на замах. То же окно, зеркально.

Ритм у него был ровный, очень стабильный. Я просчитал четыре перехвата и на пробу, издали, кинул в открывающийся сустав сгусток алого пламени.

Сгусток дошел, лег точно в щель между наплывами. Броня там тоже была, причем и энергетическая в том числе, но тоньше, слоистая, вроде роговых чешуек. Мой огонь ее не пробил, только опалил край, но Зверь все равно дернулся.

Значит, чувствует. Значит, там живое, близко под чешуей. Я достал секиру из-за спины, перехватил ее поудобнее и пошел в атаку.

Последние сорок метров прошел одним длинным скольжением вдоль самой Стены. Гудение сорвалось, из-под панциря рванул рев, и правая кирка, вместо того чтобы бить в камень, махнула наискосок, в меня.

Я не то чтобы ждал такого, но подозревал, что это может произойти. Взрыв швырнул меня ниже и левее, лезвие прошло надо мной. В следующий миг я уже встал ему на левое плечо, если это можно назвать плечом, на броневой скат над левой лапой, и понесся по нему, поддерживая ход пламенем.

Вблизи его панцирь был почти отдельным миром. По нему шли годовые наплывы, как кольца на пне, и в бороздах между ними виднелся лед пополам с чем-то бурым. Зная, что тут он меня уже не достанет, я проскочил по панцирю к левой передней лапе, размахнулся и обрушил секиру ровно на сустав, вложив в атаку еще и все пламя, что у меня оставалось.

Огонь ударил в сочленение за мгновение до лезвия, и уже он заставил тело Зверя вздрогнуть, но затем ударила секира. И хотя ее вес для огромного броненосца должен был быть как комарик на коже, кусался этот комарик очень больно.

Тушу тряхнуло, левую лапу свело короткой судорогой, а потом она, до того жестко согнутая, вонзенная в Стену, резко распрямилась, и кирка-коготь выпала из пробитой в Стене дыры. Зверь начал падать.

Взревев то ли от боли, то ли от понимания, что уже ничего не исправить, он махнул правой в меня, слепо, наотмашь, и вот это было по-настоящему опасно. Я едва успел уйти прочь от Стены в сторону его спины, и лезвие прошло так близко, что ветер от него взъерошил мне волосы.

Правая кирка еще прочертила борозду по Стене, но это было бесполезно. Начав падать, такая туша даже с силой Зверя старшего Камня уже не могла остановиться. А так как его магия, судя по прорытому тоннелю, была связана с землей, летать, как Вирр, он тоже не мог.

Задние лапы чуть проскребли по плитам, потом его как-то перекувыркнуло и понесло вниз.

Кирки молотили по Стене на всем пути вниз, искали хват, высекали борозды и снопы крошки. Один раз правая даже зацепилась, выдержала долю мгновения, но тушу развернуло на ней, ударило о Стену спиной и сорвало окончательно.

Он падал почти полкилометра. Молча. Только воздух ревел.

Удар о землю я почувствовал, даже при том что висел в воздухе. Снизу грохнуло так, будто это было не падение, а взрыв, и следом вверх стремительно поползло облако снежной пыли.

Зверь лежал на спине. Вокруг него на десятки метров земля была вздыблена. Видимо, так он использовал свою стихию, чтобы хоть как-то смягчить падение. Шесть лап месили воздух, туша раскачивалась, пытаясь перевалиться, но не могла, вероятно, из-за дезориентации от удара.

А брюхо у него было светлое. Складчатое, голое, и ни одной защитной пластины на всю ширину.

Первый жгут Духа ударил в это брюхо, не дав мне додумать мысль. За ним второй, третий. Стволы, которым больше не надо было грызть броню, били уже не залпами, а по готовности. Спустя меньше чем минуту он, издав последний рев, окончательно затих.

Наверх я поднимался медленно. После нескольких минут обстрела из пушки и сильнейшего удара по суставу Духа оставалось очень мало, и не стоило торопиться.

Когда я встал на гребень, вокруг уже собралась толпа. Никто особо не кричал, но по гребню шел низкий, одобрительный гул из десятков голосов. Наташа, стоявшая совсем рядом, которой наверняка хотелось обнять меня, сдержалась, явно намереваясь соблюсти субординацию на публике.

И я бы махнул на это дело рукой и обнял ее сам, если бы прямо передо мной не опустился Морозов.

Он встал, заложив руки за спину, и оглядел меня снизу до верху. Гул за его спиной стих сам собой.

— Личный состав! — Поставленный, режущий голос коменданта пошел над гребнем. — Зверь старшего Камня сбит со Стены до выхода на гребень. Потерь нет. Боец, осуществивший сброс, преуспел. Гарнизон благодарит.

Он сделал паузу.

— Этот же боец самовольно покинул гребень Стены во время красной тревоги и, рискуя не только своей жизнью, но и, из-за частичного прекращения огня, в случае, если бы у него не получилось, жизнями товарищей, без приказа атаковал Зверя. Алексендру Пламеневу объявляется взыскание с занесением в личное дело. Повторение будет рассмотрено как неподчинение в бою и будет передано в трибунал. Разойтись по постам, отбой красной тревоги!

Он развернулся и пошел вдоль гребня, не оглядываясь, офицеры двинулись за ним, и по цепи постов побежали, гася горны, белые огни отбоя.

Я стоял и молчал. Возражать мне было нечего.

Комендант технически был прав. Есть устав, есть нарушение, есть взыскание. Я на его месте, вероятно, со своих ребят за нарушение приказа тоже спросил бы. Или, по крайней мере, провел бы беседу.

Но было и еще кое-что. И Морозов знал это не хуже меня. Чуть больше тысячи человек держали эту Стену. Отражать нападение старшего Камня собралась хорошая их часть, и все они видели то, что видели. Многие наверняка, как и я, и Морозов, поняли, что, если бы я не рискнул, Зверь вполне мог бы забраться на Стену.

Приказы приказами, а выводы люди делают сами, и их не занесешь во взыскание. Гул за моей спиной, когда я шел к вагонетке, так и не стих до конца.

К туше спустились через час, и меня прихватили «глянуть на свою работу вблизи». Я не отказался.

Броненосец лежал, разваленный взрывами залпов. Брюхо было превращено в месиво, лапы переломаны. Пар от его крови шел до сих пор.

В первую очередь, разумеется, полезли за Камнем. Старший офицер команды сам полез внутрь черепа броненосца, повозился и вытащил его на свет.

Старший Камень такого крупного Зверя был размером с человеческую голову. Он светился изнутри темным медовым светом, и даже с десяти шагов я чувствовал, сколько в нем накоплено Духа.

Во рту стало сухо. Вот за этим я, среди прочего, и ехал на этот север. Вот такого мне не хватало, чтобы дверь четвертой Чары перестала быть далекой.

— На склад, — сказал старший офицер, и Камень унесли к грузовой клети, завернув в войлок.

Эх… Но все по уставу. Благо у меня было право охоты, выторгованное у Морозова во время спора про Вирра.

Кстати. Я потянулся по связи к волку, дотянувшись не сразу. Связь на пустом Столпе шла тяжело, через силу, но дошла, и с той стороны пришел отклик.

У них все было тихо. Вирр лежал в снегу у корней, сытый и спокойный, и послал мне картинку. Белая макушка под его боком, мерное дыхание. Агата спала, завернувшись в мой плащ.

Я спросил его про Зверя. Как умел, картинками. Большой, копающий, шел к Стене. Показал ему борозду через тундру, отвалы, панцирь. Вирр посмотрел мои картинки внимательно, но сказать ему было нечего.

Он не видел ничего такого и не чувствовал, чтобы от Агаты был какой-то особенный отклик в какой-то момент. Вздохнув, пожелал ему удачной охоты и, взлетев, направился к своему посту. Как бы там ни было, но дежурство надо достоять.

Посреди «ночи» в дверь постучали. Негромко, костяшками. Наташа шевельнулась во сне, дыхание ее сменило ритм, но я чуть прижал ее к себе, и она тут же расслабилась, снова погружаясь в сон. Сам я поднялся и пошел открывать.

В коридоре стоял Рябов.

— Не спите? Хорошо. — Он мотнул головой в глубину коридора. — Комендант вызывает. Сейчас.

Глава 3

Я оглянулся на спящую Наташу, снял с крюка куртку и вышел, придержав дверь, чтобы не хлопнула.

Кабинет коменданта находился в самой глубине теплого ядра, и в нем было уже откровенно жарко. Морозов работал без кителя, за столом, заставленным бумагами в идеальном порядке, и, когда я вошел, не встал и сесть не предложил. Начал он без предисловий.

— Объясню один раз, Пламенев. — Он отложил перо и посмотрел на меня снизу вверх, и шрам его в свете лампы лежал через лицо, как трещины по льду. — Сегодня вам повезло. Зверь упал, потерь нет, гарнизон в восторге. Но приказы в моей крепости не предложения. Сегодняшнее взыскание — это предупреждение. Повторится, и я вас накажу всерьез, по всей строгости, какую дает устав. Вы меня поняли?

Я его понял и даже лучше, чем ему хотелось бы.

Он не мог наказать меня сегодня всерьез: за сегодняшнее его бы не понял собственный гарнизон. Поэтому он проводил черту на будущее, заранее, чтобы дальше бить уже по всей форме.

Этот невысокий человек со шрамом вообще был умный и врага во мне распознал еще до первого моего слова. Беда его была в другом. В том, что каждое наказание за то, что полезно крепости, будет теперь работать на меня.

Снова спас, снова наказали. В итоге это будет выглядеть не справедливым наказанием для бунтаря, а самодурством.

Мне оставалось только не мешать ему копать. И пожалуй, подать лопату.

— Понял, — сказал я. — Не понял другого. Почему глава клана, стоящий по букве старшинства вровень с главой вашего рода, вторые сутки объясняется здесь, как проштрафившийся Третий Круг?

Морозов медленно откинулся на спинку стула.

— Вот как? — сказал он.

— Так. — Я не повышал голоса. — И раз уж мы наедине, спрошу прямо. Чем вы заслужили право говорить со мной в таком тоне? Что у вас есть? Какая история, какой бой, какой Зверь?

Это было оскорбление. Прямое оскорбление старшему, который, откровенно говоря, ничего мне не сделал, в его собственном кабинете. И внутри все сопротивлялось каждому слову. Не мой это был способ говорить с людьми.

Но я вспомнил первый день, когда он выгнал Вирра, не желая слышать никаких возражений. Притом что служебные Звери вовсе не были запрещены. Начал он. Я всего лишь отвечал.

Это была отговорка, я понимал. Но это хоть что-то, потому что «так мне приказали Орлы» для меня вообще не было аргументом.

Морозов не сорвался. Надо отдать ему должное — даже теперь не сорвался, только угол рта со стороны шрама пошел вниз.

— Наглости вам не занимать, — сказал он тихо. — Пятьдесят человек. Вот весь ваш клан, Пламенев. Пятьдесят человек, громкое имя и один удачный шанс. — Ну, так-то не пятьдесят: еще оставались ребята в южном форпосте, включая новичков, так что в целом прилично больше. — Вы всерьез думаете, что этого хватит, чтобы разговаривать со мной так? Идите. Служите. Посмотрим, что вы скажете через год.

— Доброй ночи, комендант.

Я вышел, аккуратно закрыв за собой дверь, и уже в коридоре позволил себе выдохнуть.

Было мерзко. Не страшно, не зло, а именно мерзко. Весь этот вызов и наглость были не мои, чужие. Но они были нужны. Конфликт должен расти, сказал мне Норов, и расти он должен так, чтобы виноватым в нем гарнизон считал не меня. Значит, буду растить. Ради декабря, ради лаборатории во льдах и ради Фаи, которая ждет там, я готов потерпеть и не такое.

Хотя нет. Вот именно такое и готов был потерпеть. Про большее загадывать не хотелось.

Следующие дни проходили уже довольно спокойно.

Клан втягивался. Быстрее, чем я ждал, честно говоря, и это при том, что север встретил нас не парадной стороной. Уже на второе утро Нина гоняла местного кладовщика по коридору со списком недостачи в руках.

— У меня по бумагам сорок восемь человек! — услышал я, проходя мимо. — А одеял тридцать девять. Девять моих людей, по-вашему, что, теплокровнее остальных?

Кладовщик что-то забормотал про пересчет. Я не стал вмешиваться.

Вечерами в бараке мои уже резались в карты с местными. Играли на щелбаны и на наряды по кухне, и местные сперва садились к нашим со снисходительными лицами, а вставали задумчивыми и опечаленными.

Служба оказалась простой и тяжелой разом. Простой по сути — стой и смотри — и тяжелой всем остальным.

Ветер выматывал, и выматывал холод. Даже под плотным Духом они вытягивали тепло час за часом, и после смены люди сходили с вагонетки к лифтам буквально серые. И это все еще было лето. Зимой смены длились вдвое меньше, чтобы никто ничего себе не отморозил. Даже Миша в один из более холодных дней, когда сменился с дальнего западного поста, сел к печи, стянул рукавицы и долго молчал, держа ладони над огнем.

— Юг, — сказал он наконец с чувством. — Больше ни одного плохого слова про юг. Ни одного.

Мне было всего проще. В каком-то смысле я мог даже отдыхать, так как внутренней выносливости и того тепла, что давал доспех, в основном хватало, чтобы выдерживать холод, не считая самых резких порывов.

Единственное, свет тут был странный, и я к нему долго привыкал. Солнце не поднималось нормально, что было разительным отличием от юга, где каждый полдень оно шпарило прямо в макушку. И от него по тундре шел не свет даже, а ровное свечение без теней.

Тундра в этом свечении лежала пустая и как будто нарисованная: торосы, черные жилы бегущей воды, дальние горы темной полосой. Красиво. Но это была какая-то мертвая красота.

За три дежурства через мой сектор прошли два белых медведя и стая волков. Медведи брели по своим делам, грязно-желтые на загривках, огромные и медленные, и на Стену не смотрели вовсе. Волки прошли гуськом, след в след, и вожак один раз повернул голову в мою сторону, подержал взгляд и повел стаю дальше. Все далеко, все мимо, ни один не повернул к Стене. Пушку я так и не расчехлил.

Оставалось только думать. Времени на посту для этого было сколько угодно. Про декабрь. Про то, какими словами Морозов будет докладывать про меня наверх и будет ли. Про Фаю, про то, где ее держат и держат ли еще.

Вот на этой мысли я обычно вставал и начинал ходить по площадке, потому что стоять с ней на месте было нельзя.

Новых старших Камней не было. Горны молчали, красные огни не бегали, и я, дежуря, все чаще думал, что тот Зверь, возможно, и правда был совпадением.

Кто-то же приходит эти свои два-три раза за год. Почему не в мой первый день? «Везучий вы человек», сказал тогда Норов. Может, и правда все объяснялось только этим.

Морозов меня не трогал. Я ждал мелочей, придирок по службе, неудобных нарядов — всего, чем обычно душат неугодных, но ничего этого не было. Наряды шли своим чередом, доклады принимались молча. Он не мешал. Он ждал, как ждал и я, и от этого его молчания было неуютнее, чем от возможных придирок. С настоящим самодуром мне было бы куда проще бодаться.

А в свободные от смены часы я уходил за Стену. Право, выторгованное в первый день, работало без сбоев.

Вирр встречал меня всегда в одном месте — у первого языка леса, где стометровые стволы выбегали из общей стены отдельными великанами. Чуял он меня издали и к моему приходу уже сидел на снегу, обернув лапы хвостом, еще более черный на белом.

А на третий раз он вышел навстречу не один. Из-за крайнего ствола, из синей лесной тени он выступил мерным шагом, каким никогда не ходил на охоте, и на его спине, вцепившись в густую шерсть загривка, сидела Агата.

Картинка была такая, что я остановился. Четыре метра зверя в холке, снег, оседающий с задетой ветки, и наверху, между ушей, белая макушка и красные глаза.

Совсем недавно она только выбиралась из-под плаща — на локтях, как-то по-щенячьи. Теперь держалась верхом и даже довольно умело, сама смещаясь на каждый шаг Вирра, как будто кто-то ее годами учил.

Вирр был доволен. Это читалось даже без связи. Агата оставалась его «родней», а родню возить было не зазорно даже для идеального хищника. Его все устраивало.

— Слезай, — сказал я и поднял с наста узел. — Примерка.

Одежду собрала Наташа. Ватные штаны, свитер грубой вязки, куртка, сапоги. Все это было рассчитано на Наташу, а Агата ниже ее почти на голову и заметно тоньше в кости, поэтому Наташа заранее прошлась по всему с иглой. Но и после иглы штаны пришлось подворачивать, а рукава закатывать.

Агата терпела примерку молча. Стояла, поднимала руки, когда я показывал поднять, поворачивалась, когда говорил повернуться, и смотрела на всю эту возню с вежливым недоумением.

Холод ей был безразличен, я знал. Смысла в тряпках она не видела никакого, но это были приличия, раз уж она выглядела как человек. Довод был все тот же.

— Это тоже плата, — сказал я, затягивая ей ремень на последнюю дырку, пробитую ножом. — За мясо. Мясо было? Было. Носи.

Она очень серьезно кивнула, одернула куртку, опять же очень человеческим движением, и вопрос был закрыт.

С сапогами вышло сложнее. В сапогах она сделала три шага, остановилась и посмотрела на меня с искренним недоумением. Я показал на свои. Она вздохнула, совсем по-человечески, и пошла дальше, ступая с той осторожной брезгливостью, с какой кошка идет по мокрому. К концу дня, правда, ходила уже как ни в чем не бывало.

Память ее так и молчала. Я пробовал аккуратно, через Вирра, заходами с разных сторон. Снег, лед, лес, образы, картинки. Пусто. Она не запиралась, ей просто нечего было показать, и я перестал давить. Придет само или не придет, а намеренно расковыривать то, что было запечатано многие века, я не готов. Пока не готов.

Зато охотилась она с нами уже как своя. Не билась, сил в ее теле было еще до смешного мало, но чуяла. Вела нас на зверя раньше Вирра, а Вирр даже по звериным меркам был невероятно чутким. И вот тут начиналась моя главная здешняя забота.

Даже малые Камни мне были, как хлебные крошки сытому. Нужны были средние, а средних у Стены не водилось на постоянной основе. За ними требовалось уходить глубже. В настоящие леса, к настоящим хозяевам этой земли.

Туда мы и пошли.

Средние Камни начались на третьем часу хода от Стены, где отдельные языки леса смыкались в сплошную чащу. Дух здесь был плотнее, чем у Стены, я пил его на ходу, но по сравнению с черепахой это все равно были крохи.

Агата почуяла зверя первой. Она сидела на загривке Вирра, и я увидел, как она повернула голову раньше всякого звука, раньше, чем напрягся сам Вирр. Просто повернула голову влево и стала смотреть в одну точку между стволами.

Мы поспешили туда, и вскоре спереди пришел звук. Тяжелый мерный хруст, как будто по лесу шел обоз.

Вирр по связи подтвердил то, что я уже чувствовал сам. Большой. Настоящий. Средний Камень Зверя.

— Мой, — сказал я и снял секиру со спины.

Сражаться мы сразу уговорились по очереди. Вдвоем с Вирром мы разобрали бы среднего быстро и скучно, но быстро и скучно мне было не нужно.

Мне нужен был бой в полную силу, потому что настоящих противников в декабре будет много, а тренировочных залов тут не водилось. Вирр правило принял. Агата не учитывалась — по крайней мере, пока.

Они отошли шагов на сто и встали у корней, зрителями. Зверь вышел на меня сам. Ему в голову не приходило прятаться.

Это был вепрь. То есть я назвал его для себя вепрем, потому что общее устройство было именно такое, но некоторые Звери, как тот броненосец, под воздействием Духа менялись очень и очень сильно. В холке метров десять, длиной — пятнадцать, и весь его перед был костью.

Не шкурой с костью под ней, а именно костью наружу: буграми и пластинами, сросшимися в сплошной лобовой щит, из которого вниз и вперед выходили два клыка длиной с небольшое дерево. Задняя часть была уже мясной: щетина, мышцы, окорока. Но передняя половина служила тараном.

Плотный, густой жар среднего Камня без хитростей и, похоже, даже без стихии. Вся его сила была вложена в тело, в кость и напор. И я был не против.

Он увидел меня, остановился и некоторое время смотрел, наклоняя голову то так, то этак. Маленькие, темные глаза сидели глубоко под костяными надбровьями, и в них не было ни страха, ни злобы. Человек в его лесу был чем-то новым. Он смотрел на меня так же, как смотрел бы на упавшую с неба корягу. Потом новизна кончилась, и Зверь пошел в атаку.

Разгонялся он страшно. Не быстро даже, а неотвратимо, с каждым шагом набирая скорость, и земля при этом шла частой дрожью. Но после броненосца такое уже не воспринималось как что-то ужасное.

Первый его заход я пропустил мимо. Ушел коротко взрывом вбок в последний момент, и таран прошел в полуметре, обдав меня ветром и вонью. Тормозил он долго, вспахивая клыками мерзлую подстилку метров двадцать, и за ним остался ров глубиной по колено, из которого поднимался пар. Развернулся на месте, в чем-то даже забавным движением перебросив зад, и пошел снова.

Второй заход я встретил в лоб. Секиру выставил плашмя, встретив стык его пластин, уперся всем Духом, какой успел собрать в ноги, но удар все равно снес с места. Меня протащило спиной вперед по подстилке, и он бы впечатал меня в какое-нибудь дерево, если бы я не взлетел в воздух. Легкие на секунду забыли, как работать, кости рук затрещали.

Обмен вышел так себе. По чистому напору он был сильнее, и вопросов больше не осталось. Значит, будем действовать иначе.

Настоящий бой длился минут десять.

Я работал короткими взрывами с боков и сзади, укус за укусом. Секира входила в заднюю, живую половину хорошо, но неглубоко — шкура у него и там была на треть костью.

К тому же он, видимо из-за центра тяжести, резко смещенного вперед, умел разворачиваться задом на месте с невероятной для его габаритов и сложения скоростью. Два раза его бок доставал меня в развороте, и хотя это не было особо опасно, но как-то оскорбительно, что ли.

Был в этом бою и момент, который наглядно показывал, что Звери с развитием становились действительно умны. На пятом или шестом моем заходе он вдруг не стал разворачиваться. Ушел вперед, забирая дугой, и я, подумав, что он сбегает, устремился вдогонку, на долю мгновения потеряв его из виду за толстым стволом.

Но когда ствол кончился, вепрь уже шел на меня с другой стороны, срезав дугу молча, без своего обычного храпа. Я успел уйти вверх, взрывом, и его лобовой щит прошел подо мной, содрав кору со ствола длинной белой лентой.

Один его промах пришелся в ствол одной из огромных сосен. Ствол выдержал, но с него сошел весь снег разом, целым полем, накрыв нас обоих, и на несколько секунд бой шел в белой мгле на слух и на Дух.

Перелом боя я построил на том, что он разворачивался через левое плечо. Всегда, все разы. И во время очередного его нападения я устремился следом, а потом пошел в разворот, внутрь, к левой передней ноге, которая в этот момент несла весь его вес.

Подрубить ее я не пытался, там была все та же кость. Я ударил под нее. Взрывом, в мерзлую землю под опорным копытом.

Он не упал, но провалился передом на полкорпуса, и лобовой щит зарылся в подстилку. Бивни застряли в земле, и когда туша упала обратно на брюхо, на один длинный миг его шея открылась сверху, между затылочными пластинами и горбом. Туда я и вложил весь Дух, секиру, взрыв в руки и вес собственного падения сверху.

Хрустнуло глубоко и очень приятно. Секира ушла в шею почти до обуха, и я почувствовал через рукоять, как сила, которая только что несла эти тонны, разом потеряла направление.

Он умирал недолго и тихо. Осел, завалился набок, а потом где-то наверху равнодушно сошел очередной пласт снега.

Я стоял над ним, дышал и ждал, пока руки перестанут звенеть. Пар от туши поднимался столбом и таял в просвете между кронами, снег вокруг был истоптан, изрыт, исполосован нашими следами.

В целом я не особо пострадал. Максимум пара ушибов. Против Зверя среднего Камня, причем далеко не слабого, это можно было считать отличным результатом.

Камень вынул из его затылка, провозившись несколько минут с доступом к черепу. Он был размером с яблоко, теплый, тяжелый, и светился ровным глубоким светом. Я подержал его на ладони и, разбив на несколько осколков, быстро проглотил, прежде чем они потеряли содержавшийся в них Дух. Из-за плотности энергии с ним нельзя было обойтись так же, как с малыми, и поглотить просто через руку.

Столп принял его привычно, обнял и отложил. Разбирать такое на ходу нельзя, для этого нужен покой, а здесь был чужой лес.

Но я знал уже сейчас, без разбора: даже этот Камень, взятый полноценным боем, даст меньше половины процента дороги до четвертой Чары. Меньше половины процента. И это уже можно счесть отличным результатом.

Но ничего. Дорога есть дорога. Со временем разберемся.

Вирр уже неспешно шел ко мне через поляну, оценивая мою работу с видом мастера, а Агата смотрела с его загривка на тушу застывшим внимательным взглядом.

Мы разделали тушу тут же, втроем. То есть работали мы с Вирром, а Агата сидела на лобовом щите и ела вырезку, которую я ей отрезал первой, и болтала ножками.

К концу разделки начало темнеть, если здешнее густение серого можно называть темнотой. Обратно мы шли уже в этих сумерках, и я нес с собой несколько тонн мяса для форпоста. Часть Вирр прикопал себе, чтобы съесть попозже, а остальное осталось лесу.

Второго среднего мы нашли через день, глубже, и этот был Вирра.

Мы вышли на него под вечер, в распадке, где чаща расступалась вокруг ручья, не замерзающего, видимо, никогда, и от него шел пар и запах железа. Зверь пил. Медведь, но не белый. Темно-бурый, почти черный, ниже Вирра в холке, но шире, кряжистее.

Я снял Агату с загривка, отошел к стволу и поставил рядом с собой. Она встала, где поставили, и больше не шевелилась.

Смотреть на полноценные бои Вирра со стороны, тем более на бои против Зверей, мне доводилось нечасто, и каждый раз я смотрел с одним и тем же чувством. Со стороны было видно то, что изнутри связи терялось. Насколько он был другой.

Я дрался расчетом, считал окна, искал возможности. Вирр не считал ничего. Он тек.

Медведь встал на дыбы, во весь свой рост, и заревел так, что с ближних ветвей поехал снег. Вирр даже не сбился с шага. Он шел ровным волчьим наметом, забирая вбок, и в последний момент просто исчез с линии, на которой его ждали лапы медведя, и возник сбоку, а его челюсти уже держали медвежье предплечье.

Дальше в распадке с минуту крутился один сплошной ком. Рев, снег стеной, треск подлеска. Медведь был тяжелее и бил страшно: один его удар пришелся Вирру по ребрам, пусть и вскользь. Волка отбросило на длину тела, и я услышал через связь короткую белую вспышку боли, которая его даже не затормозила.

А потом ком распался, и стало видно, что все уже решено.

Медведь стоял враскоряку, припадая на разорванную переднюю лапу, и вертел головой, а Вирр мягко ходил вокруг него по дуге, не приближаясь, и в его ходьбе не было ни злости, ни спешки. Он ждал конца.

Медведь дернулся раз, другой, попытался достать, но провалился на больной лапе, и в этом провале Вирр вошел снизу и сбоку под челюсть, и все кончилось.

Агата рядом со мной шумно выдохнула. Я посмотрел на нее. Она следила за всем боем не мигая, подавшись вперед, и сейчас в ее красных глазах стояло выражение, которое я не взялся бы назвать. Не страх и не восторг. Узнавание, пожалуй. Как будто ей показали что-то из дома.

Камень медведя Вирр отдал мне, аргументировав, что у него есть возможность охотиться, когда я на Стене. Я не стал отказываться, разумеется.

А на пятый день со Стены в глубину Тундры вышел рейд.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Пламенев. Книга XII