Горький хлеб
Дмитрий Чайка

Марк потерял привычный мир, который выстроил своими руками. Пекарня на Спуске, дом с дельфином, имя, перед которым в Риме кланяются — всё это теперь под угрозой. Долги перед церковью давят, золото обесценивается на глазах, а сестра Лета считает нуммии до полуночи, прячась от цифр в подушку. Марк придумал новую схему: не купить склад у одинокого старика, а стать ему сыном до самой смерти. Завещание в обмен на тёплую квартиру, горячую еду и обещание достойных похорон. Схема сработала, но за ней тянется хвост — германец Берт, который видит в этом только нож и кровь, а не терпение.

Марк — сын пекаря, который поднялся из Субуры, но не оторвался от неё. Он умеет месить тесто за общим воротом и при этом считать солиды с силиквами, знает, что имя в Риме дороже денег, и строит дома так, чтобы о них болтали. Его слабость — в уверенности, что хитрость заменит силу. Он договаривается со стариками, подмигивает писцам, учит сестру счёту «по-босяцки», но каждый раз, когда дело касается настоящей жестокости, отводит глаза. Берт предлагает убрать жён и детей — Марк зовёт выпить. Эта щель между тем, что он делает, и тем, что готов признать, становится уже.

Марк рискует превратиться в того, с кем договаривается. Стабий подписал бумаги, но взял своего адвоката и читал каждое слово — старик не доверяет ловкости. Аренда склада, рабыня, всё накопленное — всё это станет его только после чужой смерти. Марк уже не просто пекарь, он ждёт чужой кончины, прикрываясь заботой. И чем дольше старик будет жить, тем тяжелее Марку вспомнить, зачем он начал. Отступить нельзя — долги не простят, имя требует подкрепления, а Берт уже ищет новых стариков с живыми родными.

====================

Глава 1

Глава 1
Апрельские иды, в год консульства Феодосия в пятнадцатый раз и Констанция в третий раз (15 апреля 420 года н.э.)
Жарко! Благословенное тепло от пекарни, которое спасало дом Марка всю зиму, теперь доставляло изрядное неудобство. Приходилось спать с открытыми окнами, слушая цоканье ослиных копыт и вопли ограбленных. За дощатой стеной завозился отец, поминая больную поясницу, запричитала мать, выпрашивая у святой Агнессы здоровья детям. Марк потянулся и ткнул локтем симпатичную бабенку, уютно сопящую рядом. Та замычала, захлопала глазами, а потом зевнула, едва не вывихнув челюсти.
— Что, утро уже? Вот неугомонный ты, ноги свести не могу. Пойду я…
— Иди, Аста, — сказал Марк. — Дети тебя заждались. За хлебом после обеда придешь. Свежий будет.
— Я бы и чего другого поела, — надула губки та. — Хлеб детям отдам.
— Ну, возьми что хочешь, — пожал плечами Марк. — Я Криспу скажу, накормит.
— Пока, милый, ты был хорош, — прелестница вильнула пышным задом и затворила за собой дверь.
Марк с блаженным стоном раскинулся на своей койке. Дама ушла бы вчера, но утехи затянулись до половины ночи. Не выпускать же ее одну. Обидят еще на улице. В Субуре безопасней не стало.
Стук. Стук. Стук…
Это захлопали двери по всему дому. Звукоизоляция здесь как явление почти отсутствует, а потому шестиэтажная инсула понемногу наполняется гулом, становясь похожа на улей. Жильцы потянулись в уборную, невиданную роскошь для многоэтажного дома. Марк поморщился. Недодумал он. Сделал всего один унитаз, а для мужчин что-то вроде писсуара. Впрочем, никто не роптал. Напротив, жильцы, а особенно женская половина дома, данным обстоятельствам весьма довольна. По утрам в коридорах собирается дамский клуб, где перемывают кости соседям. Что интересно, люди терпеливо ждут своей очереди, но грязное ведро в жилые комнаты больше не заносят. Ибо позорно.
Жильцы Дома с дельфином почитались в Риме белой костью и ходили, высоко задрав нос. Вода своя, туалет под боком, а зимой стены теплые. Койки на ножках и полки для пожитков — тоже роскошь немалая. Даже крысы эту инсулу не слишком любили. Чердак здесь засыпан опилками, перемешанными с известкой. От этого куда теплее, но грызуны такого не любят. В доме этом нет шлюх, пьяниц и уличного сброда, снимающего угол посуточно. Тут публика чистая. Даже знаменитый адвокат Флавий Виктор здесь квартиру имеет.
В общем, жители похвалялись своим счастьем на каждом углу, вызывая у остальных горожан только скрежет зубовный. Тем приходилось спать на полу, всю зиму нюхать гарь жаровни, а весной отскребать сажу с потолка, стен и собственных лиц. Удушливый кашель — верный спутник каждого римлянина.
Марк окинул взглядом свою новую комнату. Метров пятнадцать квадратных, сундук с одеждой и крест на стене. Напротив висит пандура и кифара, которую он тоже с божьей помощью освоил. Благородный инструмент, название которого он раньше произносил с восторженным придыханием, с точки зрения музыки оказался штуковиной еще более убогой, чем здешняя лютня. Звуки он издавал тоскливые, как жизнь проститутки на пенсии.
— Интересно, — спросил Марк у потолка. — А мне гитару сделают, если я расскажу как? Зубы сводит от этих восточных танцев.
— Марк! — в комнату залетела сестра Фауста и нырнула к нему подмышку. — Эту бабу не приводи больше. Спать не дала нам, дурища визгливая. Пусть прошлая приходит.
— Как скажешь, маленькая, — погладил ее по голове Марк. — Я что-нибудь придумаю.
— Ладно, приводи эту, — совершенно по-взрослому вздохнула двенадцатилетняя девчонка. — Я узнала про нее. Вдова, не гулящая, чистая. В термы каждый день ходит. Потерпим как-нибудь.
На улице заскрежетал жернов. Заорал недовольный осел, которого мальчишка-слуга слишком сильно ткнул острой палкой. Ослов в пекарне два, и им нелегко приходится. Они и мельницу крутят, и за зерном ездят, и тесто месят в новой, огромной бочке. Третий нужен…
— Марк! — в соседней комнате раздался голос отца, прекрасно слышный и здесь. — Иди уже на молитву. И Фаусте скажи! Мать сердится. Нам и в старой пекарне надо показаться, и здесь урок большой.
— Иду, — негромко сказал Марк, и отец его прекрасно услышал.
Первый этаж инсулы понемногу оживал. Отворились настежь двери термополия, невероятно огромного по меркам Субуры. Другой харчевни на Спуске нет, а потому народ победнее уже тянулся за вчерашним хлебом и поской, водой с уксусом. Кое-кто брал слабое осеннее винцо, разбавленное пополам. Зимой его пили подогретым, с медом и травами, а сейчас так.
Каменные столешницы, за которыми сидели ранние пташки, понемногу заполнялись голодным людом. Крип раздувал вчерашние угли, пока сын и зять посыпали солью и травами только что привезенную рыбу и нарезанное тонкими кусками мясо. Забулькали котлы, куда засыпали чечевицу и горох, зашкворчал топленый жир, куда бросят чебуреки и пельмени. Из пекарни потянуло теплом. Первую печь поставили на разогрев. Это часа полтора, не меньше. Уж очень долго такое чудо набирает жар. Растапливали их по очереди, одну за другой. И точно так же, по очереди, загружали хлебами.
Марк прошел в пекарню, где работники, суетящиеся с дровами и тестом, отложили дела и поклонились. Старшим здесь поставили Феодора, паннонца, который провел свою семью через дикие земли. Мужиком он оказался хватким, соображал быстро, а коллектив держал железной рукой. Уже и Тит почти не вмешивался в работу, лишь иногда становясь к печи для собственного удовольствия.
— Хозяин, — склонился Феодор. — Муку смололи. Отсева скопилось много. И отруби куда сегодня денем? Ослы столько не съедят. Может, свинью заведем? Крисп давно просит.
— Товариществу продадим, — махнул Марк. — На плебейский хлеб пойдет. Не хочу свинарник у дома. И так дерьмом отовсюду тянет.
— Пошли, — потащил его за рукав Тит. — Поможем будущему зятю тесто замесить.
— А пошли, — кивнул Марк. — Пусть люди видят, что мы свои нуммии честно зарабатываем.
Тит захохотал в голос. Идея притвориться наемным рабочим в собственной пекарне ему очень нравилась. А то, что она на другого человека оформлена — так то в Риме обычное дело. Город такой! Делай что хочешь, но соблюдай закон. Магистр коллегии думал было Сергия прижать, но его вызвал куратор Афраний, который поставил ему это беззаконие на вид. Пироги в домус на Авентине носили регулярно, а сам господин куратор, обладавший звериным чутьем, ссориться с главным пекарем епархии не желал. Так установилось хрупкое равновесие, пропитанное взаимной ненавистью.
— Здрав будь, зятек! — громогласно поздоровался Тит, а Сергий только пробурчал.
— Зятек, ага! Когда Лету отдадите за меня?
— Как ей пятнадцать стукнет, — пообещал Марк, едва отец раскрыл рот. — Тоща она пока. Ты же не хочешь, чтобы твоя жена в родах померла.
— Не, не хочу, — замотал головой Сергий. — Потерплю до осени.
— Я тесто месить, — заявил Марк и встал за ворот.
— Здравствовать тебе, Порфирий, — с улицы послышался ехидный голос Тита. — Да ты не то пришел посмотреть, где мы? Так вот они! Доложи почтенному Либерию: пекарь Тит и сын его Марк свою повинность несут исправно. Ха-ха-ха…
— Здорово! — приветливо замахал Марк, увидев неопохмеленную морду писца. — Смотри, я тесто мешу. Помочь не хочешь? Нет? А вина с нами выпьешь? По лицу вижу, тебе сегодня нужно. Опять нет? Ну, как знаешь…
* * *
Марк и Лета сидели за столом, едва не высунув языки. Они сводили баланс за март. Первый месяц, который отработали от начала и до конца, с полной загрузкой.
— Тысяча восемьсот модиев зерна смололи, — карябала палочкой Лета. — Наша доля десятая, сто восемьдесят. Из одного модия выход двадцать хлебов. Три тысячи шестьсот в месяц. Половина белого… половина секундариус… На пятьдесят четыре тысячи нуммиев, брат, наторговали.
— Расходы? — спросил Марк, сверяясь с записями.
— Чуть больше двадцати, — посчитала Лета. — Итого чистыми с хлеба четыре солида и семнадцать силикв. Теперь мучная пыль и отруби…
— Почти полтора солида, — удовлетворенно заявил Марк. — И вроде мелочь, а берут хорошо.
— Доходы по Зое, Дециме и пирогам я к вечеру сведу… Крисп еще с харчевней своей, — с тоской посмотрела на брата девчонка. — Я там с ума сойду! Не пойму ничего.
— А ничего, сестренка, — подмигнул ей Марк. — Вспоминай, как я тебя учил. Счет по-босяцки. Забыла?
— Забыла! — обрадовалась Лета. — Это где «Мы должны», «Нам должны» и сальдо?
— Ага, — потрепал ее по голове Марк. — И аренду еще посчитай.
— Посчитано, — кивнула Лета. — Шесть солидов и семь силикв. Сколько святым отцам отдадим? Нам уже платить пора! Вроде кучу денег зарабатываем, а у нас такие долги, что я спать не могу.
— Пока по пять солидов в месяц отдавать будем, — ответил Марк подумав. — Шестьдесят в год. Три сотни мне на пять лет дали. Нечего их баловать. Нам летом еще двадцать Меммиям платить.
— Медью в епархию сможешь отдать? — с надеждой посмотрела на него Лета. — Золото уже и по десять тысяч за солид считают. И даже больше.
— Попробую, — поморщился Марк. — Может, и вовсе хлеба получится хоть немного впихнуть. Но сомневаюсь я… Архидьякон Целестин, сестра, на дурака совершенно не похож.
* * *
Транстиберим. Мешанина складов у реки бурлит потоками повозок. Груженные зерном, вином и маслом мулы вереницей идут от причалов, а потом развозят товар по лавкам необъятного Города. Сотни тысяч людей каждый день хотят есть, пить и заправлять лампы. Заречье — одно из сердец Рима, которое бьется без остановки.
Марк еще раз посмотрел на приземистое каменное здание без окон, вздохнул и пошел в сторону жилых кварталов. Этот склад он уже считал своим, но предложенные схемы его отъема отвергал одну за другой. Когда Марк вник, выяснилось, что безупречной среди них нет. Либо грязь, либо кровь, либо и то и другое. Он подошел к инсуле и решительно поднялся на второй этаж, где и проживал одинокий старик по имени Стабий. Марк придумал свою схему, пока что в Риме незнакомую.
Стук-стук-стук.
— Чего тебе? — дверь открыла старуха-рабыня.
— Мне нужен почтенный Стабий. Я Марк, сын Тита. У меня к нему предложение.
— Господин! Господин! — крикнула рабыня. — Марк какой-то пришел. Впускать?
— Какой еще Марк? — раздался дребезжащий голос. — Не знаю никакого Марка. Чего ему надо?
— Чего-то предложить хочет!
— Ну, впусти его.
Марк вошел в небольшую квартирку из двух комнат. Стабий не беден. На полу лежит мозаика, а стены завешаны коврами из Персии. Кушетка обтянута дорогой тканью, а в углу — высокая бронзовая ваза изящной работы. Сам Стабий оказался тощим стариком с выпуклым животом и тяжелыми мешками под глазами. Он дышал хрипло, но смотрел остро и подозрительно.
— Почтенный Стабий! — коротко поклонился Марк.
— Кто ты и что тебе нужно? — прищурился старик.
— У меня есть предложение, — ответил Марк. — По поводу склада. Я хочу его приобрести.
— Склад не продается, — брюзгливо произнес Стабий.
— А я и не собираюсь его покупать, — усмехнулся Марк. — Я хочу поменять его на вашу хорошую жизнь. Проведите ее остаток в безмятежности и покое, господин.
— Ты о чем это болтаешь? — старик вскинул седые мохнатые брови. — Ко мне кто только не приходил. И купить хотели, и ножом пугали. И даже дьякон из церкви обхаживает. Завещание хочет получить. Тут все знают, что у меня никого нет. Старуха моя лет десять как отдала богу душу. Дочь померла в родах, а сыновей забрала лихорадка.
— Все очень просто, — ответил пекарь. — Может быть, вы слышали обо мне? Меня в Риме знают как Марка со Спуска. Я владею домом с дельфином, тем самым, где есть форика на каждом этаже, а вода течет из трубы.
— Слышал, — кивнул Стабий. Он смотрел на Марка с интересом. — На рынке болтают об этом доме. Чудеса рассказывают о нем.
— Я предлагаю вам жить у меня, — сказал Марк. — Квартира на втором этаже. Еда на первом. Зимой тепло. Рядом только приличные люди. Никаких драк, пьяных дураков и шлюх. Когда силы покинут вас, служанки будут заботиться о вашей старости. Вас накормят горячей едой, а если захотите, мои слуги вынесут вас во двор подышать свежим воздухом. Вас даже в Цирк отвезут, если пожелаете. Вы будете жить так, как если бы жили в доме любящего сына. За эту квартиру и еду с вас не возьмут ни нуммия.
— У всего есть цена, — не поверил Стабий.
— Есть, — кивнул Марк. — Завещание. У вас нет детей. Я хочу получить склад, а за это сделаю остаток ваших дней таким, о котором мечтают многие. Вы не будете знать отказа ни в чем, а когда умрете, вас похоронят достойно, оплачут по обычаю и будут поминать в церкви. Вы завещаете мне склад, а за это я становлюсь вашим сыном до конца дней. Тем, кто позаботится о вас.
— Хм, — задумался старик. — Звучит странно.
— Я не тороплю, — встал Марк и положил на столик свиток. — Здесь мои обязательства по вашему содержанию до самой смерти. Почитайте. Завтра в полдень я пришлю за вами повозку. Вы сами осмотрите дом. Ну же, решайтесь, почтенный. Ведь вы ничего не теряете, просто посмотрите. Если мои условия вас устроят, мы заверим их у табеллиона. Всё будет строго по закону. Дьякон предлагает вам заботу после смерти, а я прямо сейчас.
Стабий не смог сдержать любопытства. Слишком мало событий в жизни одинокого старика. На следующий день он приехал, поднялся на второй этаж и застыл в удивлении. Здесь все не так. В коридоре есть окно, и он залит светом. Так обычно не делают. Даже в дорогих домах приходится пробираться почти наощупь, подсвечивая себе лампой.
— Форика, уважаемый!
Марк раскрыл дверь туалета и показал на отполированную деревянную сидушку.
— Хотел мраморную сделать, — виновато развел руками Марк, — но зимой холодновато. Сестры начали ругаться. Пришлось заменить.
— Воистину, это удивительно, — прошептал Стабий, открывая рукоять смыва. Вода с шумом потекла вниз.
— Иногда забивается, — пояснил Марк. — Прочищаем тросом и промываем щелоком. Дерьмо уходит в отхожую яму за домом. Зря я вообще водяной смыв сделал. Можно было без этого обойтись. Но теперь что уж жалеть…
— А как воду подаете? Насосом?
— Да, почтенный, — кивнул Марк. — Поздно вечером, когда в пекарне разбора нет, рабочие качают.
— А это что? — Стабий зашел в соседнюю кабинку, где увидел свинцовый раструб.
— Мочу собираем, — усмехнулся Марк. — Я ее в прачечные сдаю, а на эти деньги дрова закупаю.
— Стена теплая, — старик приложил ладони к кирпичной кладке. — Это горячий воздух, да? Из пекарни?
— Точно, — кивнул Марк. — Зимой тут очень тепло. На втором, третьем и четвертом этаже за всю зиму ни разу не зажгли жаровен. На пятом и шестом — только в самые холода.
— Удивительно.
Старик вертел головой по сторонам, а потом подошел к глиняному умывальнику. Он повернул кран и застыл, любуясь на текущую воду. Марк закрыл его и с укоризной произнес.
— Мы воду бережем, почтенный. Не нужно лить ее понапрасну. Двое рабочих качают ее наверх целый час.
— Я согласен, — сказал вдруг Стабий. — Будь я проклят, но согласен. Договор мой адвокат будет читать, Марк. Я узнал о тебе. Ты слишком ловок, раз поднялся из грязи за пару лет. Я не стану подписывать то, что ты мне дашь.
— Безусловно, почтенный, — легко согласился Марк. — Безусловно. Желаете посмотреть свое будущее жилье? Мы ведь до него даже не дошли.
— Да, желаю! — решительно заявил Стабий. — Убей меня гром! Как ты построил такое чудо, парень? Люди болтают про тебя всякие небылицы. Теперь-то я понимаю почему.
— Так для того и построил, чтобы обо мне болтали, почтенный Стабий, — неожиданно серьезно сказал Марк. — Я это сделал не только для прибыли. Имя в Риме иногда значит куда больше, чем деньги.
* * *
— Здесь напишите своей рукой, почтенный, — Флавий Виктор показал стилом. — А тут приложите печать.
— Ты согласен? — старик повернулся к адвокату, которого привел с собой, и тот молча кивнул. Стабий достал из-за пазухи печать и приложил ее к воску таблички, а потом к папирусу. Потом еще раз, и еще.
— Вот договор, по которому мой клиент обязуется заботиться о присутствующем здесь Стабии Руфе. Мы внесли все ваши замечания.
— Да, все верно, — юрист Стабия внимательно прочитал договор. — Можно подписывать, почтенный.
Марк тоже подписал договор, поставил печать и пожал Стабию руку. Дело сделано. Копия пойдет в архив, и оспорить завещание не получится. Оно уравновешено встречными обязательствами. Еда и квартира тоже денег стоят.
Марк вышел на улицу и зашел в попину за углом, где уже сидел Берт. Тот приветливо махнул рукой и подвинул стакан. Небольшая таверна полна народу, но они сидели в углу, едва не соприкоснувшись носами.
— Все получилось? — прошептал Берт.
— Да, — так же тихо ответил Марк. — Подписал завещание. Теперь жди свою долю. Пока старик жив, склад его.
— Так аренду он получать будет! — разочарованно протянул германец.
— Наследник я, — Марк постучал ему пальцем по лбу. — Даже его рабыня мне отойдет. Все, что он скопил, заберем и поделим. А пока я тебе в счет будущих доходов буду хлеб давать. Чтобы на тебя парни не косились.
— Это ты, старший, здорово придумал, — германец оскалил зубы. — У меня еще пару таких стариков на примете есть. Там, правда, жены и дети живы. Но если скажешь, я это вмиг исправлю.
— Да убей тебя лихоманка, Берт! — Марк поднял к закопченному потолку мученический взор. — Все бы тебе ножом махать. Когда ты уже повзрослеешь? Давай лучше выпьем. Хорошее ведь дело провернули.

----------

Глава 2

Глава 2
Чтобы еще такого ввести в меню? — размышлял Марк, лениво пережевывая опостылевшую жареную рыбу. Ассортимент у Криспа небогат. Он много лет готовит одно и то же. Каши, рагу, жареное мясо и рыба. Чего-то не хватает… Может, сладкую выпечку ввести? — напряженно думал Марк. И какие-нибудь напитки по сезону. Зимой глинтвейн… Глинтвейн, ага, как же… Корица нужна. Это не для Субуры развлечение. Какие-нибудь другие травы положить? Ягоды скоро пойдут. Может, морс…
— Марк, — негромко позвал его Крисп. — Люди говорят, в доме Никомахов хотят термополий открыть. У нас с тобой вроде договор был. Никаких термополиев на Спуске.
Марк обеспокоенно вскинул голову. Дом Никомахов стоял в двух сотнях шагов. Если конкуренты там откроются, оборот упадет как минимум на треть. Слишком лакомый кусок — главная улица Субуры. Много охотников кормить тех, кто здесь живет.
— Кто хочет открыть?
— Пришлые какие-то, — пожал плечами кабатчик, злобно гремя кастрюлями и сковородами. — Сын от отца съехал, свой термополий решил открыть. К нему подошли уже, сказали, что у нас так не делается. Надо сначала у людей разрешения спросить. Он вроде бы понял, но не сразу. Тупой, как ослиная задница.
— Непорядок, — нахмурился Марк. — Зачем нам чужие термополии, когда своя есть.
Жаждущий больших денег торговец пришел на закате. Марк узнал его сразу, по выразительному, завистливому взгляду. Тут людно. Народ густо обсел длинные каменные столешницы, звенел мелкой монетой и тарелками, громко чавкал и булькал. А разве есть для содержателя харчевни музыка лучше? Вот и этот невысокий мужичок с ранними залысинами встал столбом, впитывая всеми порами тела звуки обеспеченной старости.
— Это он, — показал подбородком Крисп. — Радуется, что скоро деньгу лопатой грести начнет. Сучий сын! Кишки ему выпущу! Порублю мелко и в гуннские пирожки суну…
— Порублю мелко… — в голове Марка появилась какая-то мысль, но исчезла, когда будущий конкурент сел напротив.
— Ты Марк? — спросил тот, а когда дождался кивка, добавил. — Я Мисаил. Мне сказали, в Субуре свои порядки. Нужно у тебя разрешения спросить, когда хочешь лавку открыть. Странно тут у вас.
— Да почему странно? — удивился Марк. — Напротив, у нас все очень разумно устроено. Вон видишь, почтенный Евтихий кушает. Евтихий!
— Да, старший, — подскочил зеленщик.
— Скажи, дружище, — приобнял его Марк. — А если я позволю этому человеку рядом лавку открыть, точь-в-точь как у тебя? Ты рад будешь?
— Да упаси господь, Марк! — побледнел зеленщик. — Я едва хрисаргир оплатил. Если еще одна лавка с зеленью откроется, конец мне.
— Значит, не будет лавки, — кивнул Марк. — Кушай, родной, кушай. Прости, что побеспокоил.
Он повернулся к гостю и продолжил.
— Тут все так устроено, почтенный Мисаил: Евтихий торгует зеленью, Крисп — едой, еще кто-то — тканью, сандалиями или посудой. Вон там сидит Никита. Он не платит мне за хлеб ни нуммия, но за это поставляет баранину. И даже если кто-то предложит мне бесплатные дрова, я их не возьму. Потому что дрова мне привезет сосед Лукий. Понимаешь? Каждый занимается своим делом, а все нужное покупает у соседей. Или меняет. Или берет в долг, если денег нет. Нам не нужны чужаки. Они отнимают хлеб у тех, кто здесь родился и живет.
— Ты не можешь запретить мне открыть термополий! — возмутился Мисаил.
— Не могу, — кивнул Марк. — Я тебе прямо сейчас говорю: открывай. Не в моей власти запретить тебе что-то. Но в моей власти попросить этих людей не ходить к тебе. Не приказать, а попросить. Понимаешь разницу? Ты хочешь каждый день выбрасывать гору еды?
— Я жалобу префекту подам! — побагровел Мисаил. — Ты беззаконие творишь!
— А я тебя засужу, — хладнокровно заявил Марк и повернул голову к Криспу. — Скажи, дружище, ты слышал, как он мне побоями угрожал?
— Да тут все это слышали! — дружелюбно оскалился кабатчик. — Гай, ты слышал? Свидетелем пойдешь?
— Если надо, пойду! — оторвался от тарелки мордатый угольщик. — Только скажи сначала, чего говорить надо.
— Молодец, — усмехнулся Крисп и кинул ему небольшую булочку. — Правильно ответил.
— Да что у вас тут происходит?
Мисаил сидел бледный и утирал обильный пот. Редкие волосы прилипли в макушке, а он водил глазами по сторонам, слушая, как входящие приветствуют друга, как обнимаются и подбегают к Марку выразить почтение. Чужак начал что-то понимать.
— Это Субура, уважаемый, — с сочувствием смотрел на него Марк. — Тут другая жизнь, не та, что у Номентанских ворот. Мы заботимся друг о друге и не позволим чужакам разорять своих.
— А мне что делать? У меня семья! — с надрывом спросил Мисаил.
— Поищи другое место, — посоветовал Марк. — Открой термополий в переулке, я не стану мешать. Более того, я дам тебе хорошую цену на хлеб. И если тебе будет удобно, позволю набирать воду из моего фонтана. И я обещаю, что уйму бродяг, которые поначалу будут тебе докучать. Я готов тебе помочь, уважаемый. Помочь во всем, но при условии, что ты не откроешь ничего на этой улице.
— Я подумаю, — несмело поднялся Мисаил и с тоской посмотрел по сторонам. — Неужели убыло бы от вас… Деньги так и идут.
— Курочка по зернышку, двор в говне! — поднял палец Марк. — Тут нуммий отберут, там отберут, а там, глядишь, и налоги платить нечем. Иди, почтенный, с богом. Поищи себе другое место.
Мисаил ушел, а Марк повернулся к Криспу и сказал.
— Мне кажется, сладких пирожков не хватает. Попробуем положить вместо начинки пасту из фиников и протертую айву с медом. Отвар из чабреца и пирожок. Вместе вкуснее!
— Давай, — радостно кивнул Крисп. — С такими печами чего бы и не сделать. С инжиром еще можно. Хорошо пойдет.
* * *
Следующим утром Марк решил сам развезти хлеб по диакониям. Вроде бы недовольны отцы из дальних концов Рима. Возчик загрузил тележку после первой выпечки и поехал вверх по склону Виминала, прямо к титулу Пуденция. Эта церковь ближе всего стоит.
В небольшой храм шел народ со всей Субуры. Проповеди отца Филиппа задевали какой-то нерв в душах людей. Хорошим он был человеком, не испорченным властью и деньгами. Люди тянулись к нему. Вот и сейчас он служит.
— Отец Евгений, — облобызался Марк с дьяконом. — Я хлеб привез. Вам сколько?
— Давай полсотни, — почесал нос старичок-дьякон. — Новые люди из Реции пришли. Там вроде войны сейчас нет, но и жизни никакой нет. Решили бежать оттуда, пока на дорогах спокойно.
— Спокойно… — задумался Марк.
И впрямь год, который он знал как четыреста двадцатый от Рождества Христова, оказался на редкость скучным. В хорошем смысле этого слова. Консул Констанций дал передышку истерзанной варварами стране. Только на границе части пограничников-лимитанов сдерживали вторжения мелких шаек. Так то дело обычное. Готы, гунны и даже вандалы в Испании сидели тихо.
— Дай-то бог! — сказал Марк. — Сиятельному Констанцию долгих лет.
— Аминь, — сложил руки на груди дьякон.
— Тут печать поставь, святой отец, — ткнул ему таблицу возчик. — Полсотни хлебов.
— Как писцы в префектуре, право слово, — поджал губы дьякон, но хлеба добросовестно пересчитал и печать поставил. — Вот вас господин архидьякон воспитал, на удивление просто.
Проблема стала ясна только к концу дня. Пока развозили хлеб на ближние диаконии, дальним приходилось ждать. Пока осел проберется по запруженным улицам, пока вернется пустой после первого рейса, солнце уже хорошо переваливало за полдень. А в дальние кварталы Рима, куда-нибудь в район кладбищ за стеной, хлеб и вовсе попадал к закату.
— Никуда это не годится, Марк, — скрипел дьякон, служивший в церкви святого Лаврентия, что за Соляными воротами. — Хлеб у тебя добрый, но у меня люди голодные. Два десятка сирот и вдов. И три солдата увечных. А еще семья пришла из Германии, и паломников двое. Ты уж сделай милость, придумай что-нибудь. Пресвитер Кирилл весьма гневается на такое небрежение.
— Понял, отец, — кивнул Марк. — Исправлю все. Прямо завтра.
— Исправь, Марк, богом прошу, — сказал дьякон. — Горек твой хлеб, для несчастных людей он, которым и помочь некому. Не стоит их еще больше мучить.
Вот проклятье, думал Марк, едва переставляя деревянные ноги. Он за день миль пятнадцать прошел, а то и больше. Это что же, мне десяток ослов покупать? А что они целый день делать будут? Их ведь кормить надо. И сами ослы денег немалых стоят. Разорение сплошное. И все для того, чтобы в какой-то медвежий угол три десятка хлебов отвезти. Из-за десяти килограммов осла гнать. Тьфу!
Озарение пришло оттуда, откуда не ждали. Уже поздно вечером вдовушка Аста, усердно трудившаяся чуть ниже талии Марка, подняла голову и обиженно спросила.
— Да что с тобой сегодня? Почему твой корень такой унылый?
— Да заботы покоя не дают, — признался Марк, а потом неожиданно для себя сказал. — Нужно три десятка хлебов за Соляные ворота отвезти. А мне жаль осла ради такого гнать.
— Тоже мне забота, — женщина пожала пухлыми плечами. — Разносчиков своих пошли. Кому-то из них точно по пути. А если не по пути, все равно пошли. Не убудет от них. Это же в одной корзине унести можно.
Марк поднял ее подбородок и посмотрел женщине прямо в глаза. Они не блистали острым умом. Напротив, Аста была глупа, как гусыня. Но практическая сметка у нее точно имелась. Как иначе выжить с тремя детьми и без мужа.
— Ты в доме с Нептуном угол снимаешь?
— С Нептуном, — непонимающе кивнула та.
— До январских календ за квартиру не будешь платить, — сказал ей Марк. — Я это решу. А хлеб будешь получать по-прежнему.
— О, мой милый! — расплылась Аста в довольной улыбке. — Знаешь, что такое счастливая женщина? Это та, которой не нужно платить за жилье. Я тебе сейчас покажу, на что такая женщина способна. Иди сюда, мой лев…
* * *
Рано утром Марк выстроил разносчиков в шеренгу, прошелся туда-сюда, а потом спросил:
— Кто сегодня идет с Соляным воротам?
— Я, хозяин! — поднял руку Филемон, невысокий, коренастый грек.
— Зайдешь в титул Лаврентия у кладбища, отнесешь хлеба дьякону.
— Да туда же лишнюю милю топать, — лицо разносчика вытянулось.
— Богоугодное дело, — поднял Марк палец. — Понимать надо. Сиротам и вдовам хлеб отнесешь. Пренестинские ворота? Чего молчим? Никто. Значит, нужен доброволец. Ты доброволец! — ткнул он наугад.
— Заплатить бы надо за работу, хозяин, — хмуро посмотрели на него разносчики.
— Получите на обед бобы с подливой, — вздохнул Марк, и работники неохотно кивнули. Миска бобов с запахом мяса — не слишком большая награда, но все лучше, чем ничего. Они знали, что стоит лишь свистнуть, желающие на их место набегут тут же. На доставке пирогов и вина парни неплохо зарабатывали.
— Фламиниевы?
— Я возьму.
— К святой Цецилии в Заречье?
— Я.
— Ватикан?
— Избавь бог от этой дыры! — возопили разносчики. — Пожалей, хозяин! Далеко же!
— Ладно, — поморщился Марк. — В Ватикан опять повозку пошлем. Тогда к Цецилии хлеб не нужно нести. Она по дороге.
— Хозяин! — вперед вышел давешний грек. — Давай по-другому сделаем. Мы в ближние диаконии хлеб разнесем, а повозку пошли в дальние. Загружай их с первой выпечки и посылай. К обеду все на месте будет.
А ведь правильно, осенило Марка. Разносчики возьмут на себя самые загруженные районы, где не протолкаться, и где осел может застрять в уличной пробке. А повозку можно пустить по окраинам, разгружая хлеб в самых дальних и неудобных точках.
— Филемон получает награду, — сказал Марк. — Двести нуммиев. Его мысль хороша.
Разносчики заорали в восторге, как будто им самим денег дали, захлопали по плечам смущенного счастливца. А Марк удивлялся сам себе. Проще простого оказалось проблему решить. Почему он смотрит на этих людей свысока? Ведь они ничуть не глупее его. Просто телевизора никогда не видели.
— Работаем! — хлопнул он в ладоши, и разносчики с гомоном разбрелись. Их пироги уже на подходе. Для них отдельная печь построена.
* * *
Визит неудачливого содержателя харчевни Мисаила не прошел бесследно. Марк, сводивший выручку за день, услышал стук в дверь. Он закрыл свои записи и крикнул.
— Войдите!
— Хозяин, — в комнату сунул нос управляющий пекарней. — Человек тебя спрашивает. Не знаю, кто такой. Важный очень, и одет богато.
— Скажи ему, что сейчас спущусь, — кивнул Марк.
Феодор вышел, а Марк отодвинул от себя таблицы. Дела шли неплохо. Угнетал только стремительно дешевеющий курс меди. За солид дают все больше и больше нуммиев. Вместо семи тысяч двухсот, как в Константинополе, обнаглевшие менялы просят и десять тысяч, и одиннадцать, и даже двенадцать. Благочестие Мелании из рода Валериев не прошло для римлян даром. После продажи ее колоссальных владений золота и серебра за Западе катастрофически не хватает, и все оно осело в сундуках богатейших сенаторских семейств. Даже воинам иногда то зерном платят, то солью, а то и не платят вообще, и тогда они берут сами.
Марк неспешно вышел на двор, щурясь на заходящее солнце. Гость и впрямь выглядел важно. Нарядная синяя далматика с широкими рукавами, туфли тонкой кожи и богатый пояс. На пальце тускло мерцал серебряный перстень, а в руках — складной диптих, с каким частенько ходили управляющие.
— Ты Марк, сын Тита? — гость окинул пекаря взглядом, оценивая. — Я Вирий Никомах Феликс…
— Уточни сразу, почтенный, — перебил его Марк. — Ты из рода Никомахов или их бывший раб?
— Я вольноотпущенник сенатора, — гость начал наливаться багровой злостью. Он понял, что над ним тонко издеваются. Его имя говорило само за себя.
— Тогда слушаю тебя, — кивнул Марк. — Не обижайся. Я должен понимать, с кем имею дело.
— Я прокуратор рода Никомахов, — напыщенно заявил гость. — Я ведаю имуществом господина в Субуре и на Виминале.
— Я рад за тебя, — кивнул Марк. — Ты хорошо устроился. Зачем пришел?
— Ты проявляешь непозволительную наглость, Марк, — заявил Феликс. — Ты наносишь убытки моему господину.
— Каким образом? — уточнил Марк. — Если ты говоришь про некоего Мисаила, то он пришел ко мне, и я ответил: открывай свой термополий хоть сейчас. Он тебе рассказал об этом?
— Не играй словами, пекарь, — зло оскалил зубы прокуратор. — Ты видишь в других людях дураков? Мой патрон раздавит тебя, как блоху!
— Он раздавит меня прямо сегодня? — уточнил Марк.
— Почему сегодня? — растерялся гость. — Я сообщу ему об этом завтра с утра. Ты сделал так, что лавка простаивает, а это недопустимо.
— Ну и зачем ты пришел? — удивился Марк. — Беги, докладывай.
— Я слышал, ты разумный человек, — огладил бороду прокуратор. — Пусть Мисаил откроет термополий, и мы забудем про этот разговор.
— Открывай все, что хочешь, — сказал Марк. — Я же сказал, что не могу этого запретить.
— И ты не станешь мешать, — прокуратор ткнул пальцем в грудь Марка. — Ты хорошо понял меня, пекарь?
А вот это уже плохо, подумал Марк. Десяток человек остановились и с интересом слушали разговор. Из окон свесились кумушки, предвкушая дальнейшее развитие событий. По мнению прохожих, залетный гусь позволил себе слишком много. Да и сам Марк думал точно так же. Если не отреагировать, авторитету конец.
— Ты забылся, — спокойно сказал пекарь. — Убери руку, вольноотпущенник, или я тебе ее сломаю. Бывший раб не будет прикасаться к римлянину! Я ни о чем не стану с тобой договариваться. Проваливай отсюда, дерьма кусок. Завтра жду тебя с извинениями.
— Ты еще пожалеешь об этом! — побагровел прокуратор. — Господин узнает о тебе.
Он повернулся и пошел по улице вниз, выражая спиной полнейшее негодование.
Фьюить! На свист Марка подбежали двое мальчишек, бросавших камни пращой. Две пары глаз смотрели с жадным нетерпением.
— Ты! — ткнул Марк в первого. — Идешь вон за тем нарядным. Узнаешь, где живет, получишь сытный обед.
— Ты! — ткнул он во второго. — Беги за мост Проба. Найдешь попину в доме с львиной башкой на фасаде. Там сидит некий Берт и пьет вино. Скажи, что его жду.
— А меня тамошние не побьют, старший? — опасливо спросил мальчишка.
— Не побьют, — усмехнулся Марк. — Скажи, что ты мой человек, с вестью пришел, они и отстанут. Если найдешь его сегодня, завтра придешь к Криспу и сожрешь столько, сколько в тебя влезет.
— Понял, старший! — сказал малец и побежал, с ловкостью молодого сайгака перепрыгивая вонючие лужи.
— Никомахи, — поморщился Марк. — Подумать только. Эти ведь и впрямь прихлопнут меня походя. Но и такого неуважения тоже спускать нельзя. Будем действовать больно, но аккуратно…
* * *
Пробуждение получилось скверным. Едва служанка открыла дверь квартиры, туда ворвался десяток варнаков, мигом приставивших ножи к шеям и самого Вирия Никомаха Феликса, и его жены, и дочерей. Их всех загнали в спальню.
— Тихо! — выдохнул в лицо Феликса страхолюдный варвар с соломенными волосами. — Кто завизжит, умрет. Кто будет вести себя смирно, останется жив. Моргни, если понял.
Прокуратор послушно моргнул.
— А теперь скажи своим курицам, что все в порядке, — губы варвара растянулись в жутковатой улыбке. — Мы поговорим, а потом уйдем. Их никто не тронет.
— Девочки, — дрожащим голосом произнес Феликс. — Не бойтесь. Эти люди возьмут деньги и уйдут. Они вас не тронут.
— Ты ошибся, — усмехнулся светловолосый, прижимая прокуратора к постели свинцовым взглядом матерого душегуба. — Мы тут ничего не возьмем. Мы пришли весть тебе передать.
— Говори, — прохрипел вольноотпущенник, чувствуя на шее острие ножа.
— Ты, дерьма кусок, уважаемого человека огорчил, — сказал варвар. — Сегодня на закате пойдешь в термополий и принесешь извинения. Если человек тебя простит, ты останешься жив. Если ему твои извинения не понравятся, умрешь. Если побежишь жаловаться хозяину или страже, то умрут все. Жена, дочери, слуги. Ты будешь смотреть на их муки и умрешь последним. Хорошо меня понял?
Варвар нажал кончиком ножа на шею, и на белоснежный хитон господина Никомаха Феликса потекла тонкая струйка крови. Прокуратор заскулил от ужаса и засучил ногами, пытаясь отодвинуться подальше от этого страшного человека. Жена, лежавшая рядом белее мела, охнула и закатила глаза.
— Я понял… понял… — просипел прокуратор. — Не пойду никуда. Извинюсь…
— Вот и славно, — варвар спрятал нож под одежду и потрепал по щеке старшую дочь, оцепеневшую от ужаса. — А ты милашка. Если твой отец окажется глуп, мы с тобой еще увидимся. Сходи в термы, я люблю, когда девка подмыта.
Варнаки ушли, и служанка сползла по стене, негромко подвывая. Зарыдали дочери, а жена, что пришла в себя, посмотрела на мужа мертвым взглядом.
— Феликс, — прошептала она белыми губами. — Что ты натворил?
— Он же сказал, — поморщился прокуратор, с омерзением разглядывая перепачканную в крови руку. — Я ошибся, милая. Я сильно ошибся. Но я непременно все исправлю. Что-то странное происходит в Субуре, раз имя Никомахов уже никого не пугает.

----------

Глава 3

Глава 3
Архидьякон Целестин задумчиво смотрел на мешочки меди, которую принес Марк, и скорбно поджимал губы. Пять солидов — это целое ведро нуммиев. И уж, конечно, он предпочел бы увидеть вместо него пять золотых монеток размером с ноготь. Но Марк смотрел на него с такой надеждой и мольбой, что святой отец только горестно вздохнул и махнул рукой.
— Отнеси отцу казначею, скажи, что я дозволяю принять.
— Век буду бога молить, господин, — обрадовался Марк. — Я же в Субуре торгую. Откуда там золото возьмется?
— Только за премудрость твою! — погрозил пальцем Целестин. — За умножение в столбик и за дебет с кредитом. Ты мне признайся, откуда познал такое?
— Грек из Александрии научил, святой отец, — понурился Марк. — Когда люди епископа Феофила нечестивый Серапеум разгромили, он сбежал оттуда. Я ему хлеба дал, а он мне знания.
— Да, — поморщился архидьякон. — Много мудрости при старом императоре Феодосии погибло. Непоколебим в вере был покойный государь. Всю эллинскую философию бесовским искушением считал. А в Серапеуме самые упорные язычники укрылись.
— А учителя Гипатию, как мне сказали, параболаны заживо устричными ножами на куски порезали, — прищурился Марк. — Это пять лет назад было (1).
— Не знаю об этом ничего, — пожал плечами Целестин. — Но раз она истинную веру отвергла, то справедливо муки свои приняла. И после смерти ее Геенна ждет. Нечего бабе философией заниматься. Ее дело детей рожать. Это Нечистый ее разум помутил.
— Как скажете, господин, — покорно согласился Марк. — Но, согласитесь, эти цифры куда удобнее в счете.
— Соглашусь, — кивнул Целестин. — Я уже приказал дьяконам их выучить. А ты их научишь складывать и умножать. Стыдно сказать, но такой беспорядок в делах церкви, что сердце мое болит день и ночь. Кстати, сын мой, не хочешь сан принять? Ты грамотен, толков. Годик чтецом побудешь, а потом дьяконом станешь. Я бы тебя к себе забрал. Мне помощник нужен.
— Я пекарь, святой отец, — перепугался Марк. — Хочу еще жениться, детей и внуков увидеть. Недостоин я.
— Да, — понимающе вздохнул Целестин. — Ты мирской человек. Это не грех. Иди, сын мой. Через месяц жду тебя.
— У меня просьба, святой отец, — сказал Марк. — А не может церковь… через своих людей… ну… скажем…
— Да не томи ты! — не выдержал Целестин. — В искушение гнева меня вводишь!
— Меди в Риме много, а серебра и золота мало. Зато его много на Востоке. Вот бы церковь небольшой обмен провела? Там золото с серебром, тут медь… А?
— Да ты не то святую церковь в меняльную контору хочешь превратить? — потемнел архидьякон. — Да как у тебя язык повернулся?
— Богоугодное дело, господин, — торопливо заговорил Марк. — Люди стонут от этих менял. Как время налога наступает, так за серебро вполовину больше просят. В Константинополе серебра и золота много. А много его, потому что за шелк и пряности золотом платят. Вот бы конституцию императорскую выпустить, что нельзя из Рима золото и серебро вывозить. Хотя бы на время. Пусть наше вино и масло берут. И медную монету, конечно…
— Вон ты о чем! — задумался архидьякон. — Ты хочешь, чтобы блаженнейший папа к императору с просьбой обратился… Да ты не то спятил, юноша? Ты гордыней обуян? Не по тебе такие замыслы. Сказано ведь: сапожник, суди не выше сапога.
— Плиний старший писал, святой отец, — покаянно понурился Марк. — Читал.
— Отрадно, — удивленно посмотрел на него Целестин. — Так для чего тебе сия затея?
— Масла больше продавать будем, — воодушевился Марк. — И вина. Церковные земли богаты, святой отец. А станут еще богаче. Заберете специи за свой товар, а в Риме продадите их за золото. Только это золото никуда из Италии не уйдет, господин. Его мастера получат за работу, стражники и торговый люд. Оно в кошельки людей попадет, и торговля процветать будет. И все оттого, что святая церковь о людях побеспокоилась.
— Самые богатые земли у сенаторов, — задумался архидьякон. — Кто мешает им свое вино и масло на перец менять?
— Сенаторов не так много, святой отец, — парировал Марк. — Даже если так, то пусть лучше вино продают, чем золото вывозят. Я сам слышал, как городская стража стонет. Им солью и хлебом платят вместо честной монеты. Да и у меня на Спуске многим платить нечем. Хлеб на мясо меняю, на ткани, на дрова, на зелень… Даже шлюхи хлебом берут.
— Точно не хочешь сан принять? — внимательно посмотрел на Марка Целестин. — Иди с богом, сын мой. Я поговорю с блаженнейшим папой. Это дело не моей власти, и непростое оно. Рим един, хоть и о двух головах. Он на общей торговле стоит. Боюсь, как бы раздора между государями не вышло после таких затей.
Марк вышел из покоев архидьякона и прислонился к стене, с трудом уняв волнение. Сердце вот-вот из груди выскочит. Это же он только что из пяти солидов один сэкономил. Впарил-таки медь господину архидьякону.
— Теперь к отцу казначею, — улыбнулся Марк, подняв тяжеленную корзину. — Вон он обрадуется! Хотя я его знаю. Не станет считать, просто взвесит.
Уже через полчаса Марк, осчастливив церковную казну ведром меди, бодро шагал в сторону Виминала. Утро до полудня — самое напряженное время в церкви, потом легче. Богослужение закончилось, евхаристия прошла, да и отеческие беседы пресвитер тоже провел. Начинается привычная дневная суета: раздача милостыни, прием пожертвований и посещение паствы на дому. Марк сидел в комнатушке позади, рядом с дьяконом, разбирая старую одежду, мешки с зерном и кувшины.
— Вот ведь! — причитал дьякон. — Опять сюда пшеницу привезли. Ведь просил сразу к тебе. Ну что за люди непонятливые! Завтра осла пришли, Марк.
— Ага, пришлю, — кивнул тот, черкнув что-то в табличке. — Хлеба оставим, зерно тогда заберем. Масло нужно, господин дьякон? Если лишнее, выкуплю.
— А давай, — прикинул Евгений. — Тут людям нечем за жилье платить. Поможем им.
— У меня есть пустая комната, — сказал Марк. — Я туда могу на время приличную семью поселить. Денег не возьму с них.
— Тебя скоро сенаторы зарежут, — послышался сзади веселый голос пресвитера.
— За что меня резать? — пожал плечами Марк. — Я же не Юлий Цезарь.
— Ты даже хуже, — хмыкнул отец Филипп. — Ты хочешь, чтобы люди за жилье не платили. И так волна по городу идет. Инсулярии волосы на себе рвут. У них теперь требуют отхожие места и воду в доме. Как у тебя.
— Ну, пусть тоже делают, — пожал плечами Марк.
— Смотри, парень, — зыркнул из-под бровей пресвитер. — Этот дом уже один раз горел.
— Вы что-то знаете? — прикусил губу Марк.
— Я так много всего знаю, — мученическая гримаса исказила худое лицо священника, — что лучше бы и не знал. Я ведь разных людей исповедую. Поджигателей тоже.
— Вон оно что… — ахнул Марк, присев на скамью. — Вот почему у Меммиев три дома подряд сгорело. А они думают, боги от них отвернулись.
— Меммии — язычники, — посуровел пресвитер. — Защита эллинских демонов ничего не стоит. За это господь карает недостойных руками других грешников.
— А ведь это тайна исповеди, святой отец, — невесело усмехнулся Марк.
— Не нарушена, — гордо заявил Филипп. — Я тебе просто сказал, что поджигателей исповедую. А помимо них еще и убийц, и насильников, и мздоимцев, и жен гулящих. Знаешь, сколько их в Субуре?
— Ах ты ж… — задохнулся Марк, которому на гулящих баб было ровным счетом наплевать. — А вы святой отец, знаете, где в Субуре дом Меммиев стоял?
— Знаю, — усмехнулся в бороду пресвитер. — И Евгений знает. А ведь он даже не исповедует. Он всего лишь дьякон.
— Я покажу, — спокойно кивнул старичок. — Когда-то я частенько там бывал. В том доме жили честные мастера, а теперь там лупанарий и попина, где пьянствует самый отпетый сброд.
* * *
Марк и Виктор стояли в одном из переулков Субуры, коротком и неприметным настолько, что у него даже названия не было. Шел он от улицы Бузинной вглубь квартала и заканчивался тупиком. Сюда любили загонять прохожих, а потом грабить. В ширину переулок имел шесть шагов, отчего даже в полдень здесь стоял вечный сумрак. Небо синело над головами узкой полосой. Лишь оно одно и было чем-то радостным в этом месте. Вонь, темнота и беспросветная жизнь царят здесь. В безымянном тупике живут получатели бесплатного хлеба, поденщики и старые шлюхи. Дерьмовое место, где дома слеплены из чего попало.
— Поберегись! — раздался голос сверху.
— Если выльешь, — заорал Марк, — я тебя найду и утоплю в твоем ведре! А ну, скройся!
Испитая баба с пятого этажа посмотрела испуганно, но грязное ведро с подоконника убрала. Пробормотала ругательства, а потом спряталась в своей конуре, решив вынести помои позже.
Искомый дом имел на фасаде грубо вылепленную бабу со столь выдающимся бюстом, что любые сомнения отпадали сразу же: лупанарий здесь. Из-за закрытых дверей раздавался пьяный хохот, звон посуды и женский визг. Этажом выше кто-то фальшиво стонал, отрабатывая свои десять нуммиев. Здесь дешевые бабы. Старые и страшные. Или, наоборот, самые молодые, перепуганные насмерть, непривычные к доле шлюхи. Вместо удовольствия клиент получал только жалобы и плач.
— Смотри, Марк, — Виктор колупнул стену. — Верхний этаж надстроен, там камень свежий. Я такое уже видел. Если они разобрали и переделали дом Меммиев, то могут быть наказаны по закону «о встроенной балке».
— Это что такое? — подозрительно уставился на адвоката Марк. — Тоже какой-нибудь эдикт семисот лет от роду?
— Что ты, друг мой, гораздо старше! — расхохотался Виктор. — Он к двенадцати таблицам восходит, а их Нума Помпилий (2) придумал.
— И он еще действует? — с тупым недоумением спросил Марк. — Больше тысячи лет?
— Действует, — развел руками Виктор. — Это же Рим. Здесь все законы действуют, если их не отменяют другим законом. Этот гласит, что если материал разрушенного дома использовали без ведома хозяина, то следует заплатить за него двойную цену. Но если здесь беззаконно захвачена земля, то применимы институции Гая, одного из пяти великих юристов. А они гласят: Omne quod inaedificatur solo cedit. Все, что возводится на земле, следует земле.
Хм… — задумался Марк, вспоминая прошлую жизнь. — Этот закон я знаю. Попадал… Ох уж этот Гай… Придумал свои институции, а потом через две тысячи лет люди мучаются.
— Земля Меммиев совершенно точно занята, Марк, — показал Виктор. — Ведь даже просвета между домами нет. Я думаю, инсулу подожгли, потушили, а потом растащили остатки дерева.
— Да, дело было зимой, — кивнул Марк. — Этот дом горел. А поскольку денег у Меммиев нет, то и восстанавливать они его не стали.
— На Спуске побоялись без документов строить, место заметное, — понимающе кивнул Виктор. — А здесь такая дыра… Сюда даже стража не заходит.
— Зачем тогда сожгли дом с дельфином? — почесал затылок Марк. — Что за нужда была?
— Я тоже не понимаю, — Флавий Виктор был озадачен. — Мне нужно кое-что проверить. Я завтра схожу в префектуру. Надо поднять кое-какие папирусы.
— Ты хочешь проверить документы на их дом у Номентанских ворот? — догадался Марк, и адвокат молча кивнул.
— Пойдем поедим, — хлопнул его по плечу Марк. — У нас новые пирожки с финиками и айвой. Я угощаю.
Вечером термополий полон людей. Они идут закусить после трудового дня. Берут лепешки с завернутой в них начинкой. Не шаурма, но что похожее. Берут горячее варево, каши и мясо. Берут новомодные гуннские пирожки, которые оказались весьма хороши с похлебкой. Особенно когда туда соли от души положить и пряных трав. Настежь открытая харчевня вмещала человек сорок, сидящих локоть к локтю и жующих с самым сосредоточенным видом. Крисп работал с сыном, дочерью и зятем, но в последнее время не справлялся. Пришлось взять мальчишку для услуг. К концу дня его уже ноги не держали. Крисп немолод, хочет от дел отойти.
— Слышь, Марк, — сказал он. — Надо будет стены расписать. Куры там, утки, свиньи… Чтобы все видели, чем торгуем.
— Ты не о том думаешь, — поморщился Марк. — Вот смотри! У тебя человек подошел, увидел, что негде сесть, и ушел прочь. В переулках поест, или на Аргилетум спустится.
— Ну, ушел и ушел, — равнодушно пожал плечами Крисп. — Другой придет. Все равно сесть некуда.
— Нет, друг мой, — возмутился Марк. — Так мы с тобой далеко не уйдем! Термополий хорошие деньги приносит, но ты не гневи бога! Не упускай тех, кто несет тебе свою монету.
— Что предлагаешь? — насупился Крисп.
— Еще одно помещение взять, — пожал плечами Марк. — Пусть зять сам работает. Слишком лакомый кусок наша улица. Все равно кто-то откроется. И там такие люди будут, что мы против них и рта не раскроем.
— Да я не возражаю, но где я ему лавку пустую найду? — удивился Крисп.
— Я найду, — повернул к нему голову Марк. — Условия те же. Работаем пополам. Я даю денег на обзаведение, весь хлеб, уголь и выпечку.
— Хм… — задумался Крисп. — Но тогда здесь меньше заработок будет…
— Для своей же дочери жалеешь? — поддел его пекарь, но тут в термополий вошел вчерашний прокуратор, который завертел головой. Увидев Марка, Никомах Феликс скроил умильную физиономию и зычным голосом заявил.
— Уважаемый Марк! Между нами вчера произошло некоторое недопонимание. Прими мои извинения. Вот кувшин старого фалернского, великая редкость в Риме. Он из погребов самого сенатора Никомаха.
Люди загомонили, завертели головами. Те, кто видел вчерашний скандал, рассказали о нем соседям. А Марк встал навстречу и радушно повел рукой.
— Твои извинения принимаются, почтенный. Раздели со мной стол.
Все. Ссора окончена, дальше слушать нечего. Люди снова склонились к тарелкам, выбросив из головы вольноотпущенника и его наглую выходку.
— Старое фалернское! — искренне восхитился Марк. — Выпей его со мной и с моим отцом, почтенный. Он как раз в пекарне.
Совсем скоро трое мужчин, занявших стол подальше от чужих ушей, чинно обсуждали дела, совершенно недостойные волшебного напитка, принесенного Феликсом. Надо сказать, в обморок от восторга никто не упал. Да, вино. Да, отличное. Но многие вина Кампании по качеству ничуть не хуже. Там тоже научились хороший виноград растить. Вот что значит легенда, воспетая поэтами прошлого.
— У нас, почтенный, — сказал Марк после второго кубка, — дела так ведутся. Приходишь к тому, кого называют приор, старший, и с ним сначала говоришь. Прояви уважение! У тебя появилась забота? Так зачем ссориться? Приди ко мне, как к другу, и я помогу тебе от всего сердца. Сначала я оказал услугу тебе, а потом ты мне. Так мы тут и живем.
— Я в большом затруднении, почтенный Марк, — нахмурился прокуратор. — У меня лавка простаивает. А это не дело. Первый этаж, хорошая улица. Мой патрон разгневается.
— Дело только в этом? — поднял бровь Марк. — Друг мой, Никомах Феликс… Мы ведь с тобой уже друзья? Завтра в полдень около твоей лавки будет стоять человек и умолять, чтобы ты отдал ему ее.
— Вот так легко? — не поверил своим ушам прокуратор.
— Конечно, — серьезно кивнул Марк. — Я часто помогаю людям в их заботах.
— Я твой должник, почтенный приор, — выдавил из себя Феликс. — Позволь уйти.
— Конечно, друг мой, конечно, — встал Марк. — Твое вино превосходно. Заглядывай к нам почаще. Здесь тебе всегда рады.
— А вино было так себе, — крякнул Тит, когда прокуратор ушел. — Хорошее, но я не хуже пивал. Много болтают люди. Грустно мне…
— Почему? — удивился Марк. — Все вроде неплохо идет.
— Старого фалернского попробовал, — показал Тит на пустой кувшин. — Я же об этом всю жизнь мечтал. А теперь, получается, и мечтать больше не о чем. Дерьмовое ощущение, сын.
— А ты когда-нибудь море видел, отец? — спросил его Марк.
— Да ты чего? — Тит испуганно помотал головой. — Я дальше кладбищ и не ходил никогда.
— Значит, еще есть о чем мечтать…
1 Речь идет о разгроме парабаланами, христианскими радикалами, храма Сераписа в 391 году. Этот погром был инициирован императором Феодосием Великим. Женщину-математика Гипатию убили в 415 году. Тогда парабаланы распоясались до того, то один из них ударил камнем префекта Александрии.
2 Нума Помпилий — легендарный второй царь Рима, правивший в 8 веке до н.э. Ему приписывают создание первого сборника права — Закона XII таблиц. На самом деле этот свод создали на три столетия позже.

----------

Глава 4

Глава 4
— Сюда все! — орал Север. — Ко мне, мужи! Постоим за веру!
Небольшой храм раскольников-новациан (1), что в самом начале улицы Лонга, окружила толпа ярых кафоликов. Люди злобились, толкались, тащили за рукава прихожан. Среди них есть соседи, с кем живут бок о бок. И это делало все только хуже.
— Аника! — заорал Север и полез через толпу. — Ты что, пес, от схизматика причастие принимаешь?
— Я кафар! Чистый! — оскалился пекарь. — Не то что ты, сволочь приблудная! Таких, как ты, вообще в церковь впускать нельзя. От тебя кровью за милю разит!
— Я во славу божию бьюсь! — возмутился Север. — Добром прошу, Аника! Иди в праведную церковь. Пусть пресвитер на тебя руки возложит! Причастись святых тайн.
— Давно ли ты кафоликом стал? — заорал пекарь. — Сам с ножом по Африке бегал, людей епископа Августина резал.
— Ты, подобный мулу, про Карфагенский собор слышал? — возмутился Север. — Нет больше вражды между церковью мучеников и епископом Рима. Покайся, добром прошу!
— Да пошел ты! — сплюнул ему под ноги старый пекарь. — Не пойду я в твою церковь поганую! Вот епископ Рустикул выйдет, проклянет тебя!
— Церковь поганая? — Север почернел от злости и с размаху ударил пекаря в скулу. Тот отлетел и упал прямо на руки своих сыновей, которые тут же бросились в драку.
Улица Длинная закипела. Послышались чавкающие удары и вопли, заходили палки по спинам, полетели камни. Крошечный храм, переделанный из старого домуса, попытались закрыть изнутри, но атакующих было много. Куда больше, чем новациан.
— Не бейте их, братья! — кричал пресвитер новациан. — Не уподобляйтесь грешникам. Бог им судья!
— Не давай им запереться! — орал Север, достав палкой пресвитера. Тот охнул и упал.
Жилистый, верткий африканец уже свалил двух сыновей Аники, неуклюжих увальней. Он пропустил пару ударов и теперь сверкал кровавым оскалом. Губы его разбиты всмятку, и он то и дело сплевывал тягучую багровую слюну. Завизжали прихожанки, которых потащили за волосы на улицу, закричал дьякон, которого начали бить смертным боем. Защитники церкви новациан побежали, а кафолики торжествующе заорали, празднуя победу. Чтец, дьякон и пресвитер сидели у стены избитые в кровь, и стонали. Север расположился рядом, на корточках, и вещал.
— Чтоб я вас в Субуре не видел, схизматики проклятые. Появитесь здесь еще раз, на себя пеняйте. Больше я таким добрым не буду. Идите в праведную церковь, покайтесь и примите благословение святого отца. Спасите души свои, негодяи.
— Сдохни, изверг, — простонал пресвитер, под глазом которого наливался фиолетовый синяк. — Гореть тебе в Геенне…
— Ты меня услышал, — спокойно ответил Север и встал. — Узнаю, что новациане в этом сарае священные тексты читают, запру вас в нем и сожгу во славу божию. Даже не суйтесь сюда больше. Праведный отец будет здесь служить.
— Я жалобу префекту подам, — откашлялся пресвитер. — Тебе это с рук не сойдет.
— Еще как сойдет, — усмехнулся Север. — Вас, схизматиков, скоро и вовсе из Рима погонят. Чтобы не смущали народ. И савватиан с пелагианами заодно. Продыху от вас нет.
Он встал и заорал.
— Все тащите из нечистого капища! Книги… Облачения… Образа… Светильники! Ничего не оставлять! Если здесь праведный храм будет, все вернем!
— Тут масло и хлеб! — заорали Северу.
— Берите себе, братья! — крикнул тот.
Через четверть часа небольшой приход новациан был разгромлен дотла. Пресвитер ушел, устрашенный жуткой славой фанатика-африканца, а прихожане в ужасе разбежались по домам. Сам Север, пребывая в чудесном настроении, пошел по улице вниз, к себе. Там его ждала Децима, отрада всей его непутевой жизни.
Уже подходя к дому, он посмотрел на руки, покрытые засохшей кровью, и поморщился. Децима не должна видеть его таким. Он повернул к фонтану и свистнул какого-то мальчонку.
— Да, старший! — преданным взглядом уставился тот.
— Полей на руки, — приказал Север. — Не хочу воду поганить.
Уже через пару минут он смотрел на разбитые кулаки. В двух местах кожа рассечена, но кровь уже не течет. Сойдет! Он поднялся на второй этаж инсулы и вошел в небольшую уютную квартирку из двух комнат.
— Опять дрался!
Децима всплеснула руками и заохала. А Север вместо ответа обнял ее и погладил по выпуклому животику. Жена понесла почти сразу после свадьбы. Ей вот-вот рожать.
— Ну вот зачем тебе это? — всхлипнула Децима, прижавшись к его груди. — Чего тебе не хватает?
— Счастья на земле хочу, — вполне серьезно ответил тот. — Чтобы люди праведно жили. Веровали, как должно. Вот как мы с тобой. Как Марк… Как отец Филипп.
— А вдруг тебя покалечат! — всхлипнула Децима. — Вдруг убьют!
— В царствие небесное попаду, — пожал плечами Север.
— Ты в царство божие, а я куда⁈ — закричала женщина. — В Геенну при жизни? На вечные муки! Одна, с двумя детьми, без защитника! Я уже жила так. Чуть разума не лишилась. Знаешь, каково женщине одной? Когда вокруг волки зубами клацают! Если бы мне Марк руку не протянул, и не знаю, что дальше было бы! А ты… Только о себе и думаешь!
И она села на кровать, горько рыдая. Север присел рядом, неумело поглаживая ее по голове, по плечам. Он растерянно сидел какое-то время, обнимая плачущую жену, а потом сказал глухим голосом.
— Прости, родная. Грешник я. Гордыня меня обуяла. Я ведь сирота, всю жизнь один. Не привык о других думать. А теперь вот ты у меня есть.
— И дитя наше, — всхлипнула Децима.
— И дитя, — покорно кивнул Север. — Я не брошу вас ни за что. У меня ведь больше и нет ничего в жизни. Раньше меня вера на этом свете держала, а теперь ты, Марк, Онисим, соседи наши… Я раньше мертвый был, потому и не ценил жизнь. Все хотел мученический венец принять. А теперь я живой. Не хочу умирать. Жить хочу. Потому как есть для кого.
— Дурак! — счастливым голосом сказала Децима, обнимая его за шею. — Не ходи больше драться. Не пущу.
— Совсем не ходить? — поморщился Север. — Это ты жестоко со мной, жена. Я чуть-чуть, кровь по жилам погонять.
— Ну только если чуть-чуть, — вздохнула Децима. — Снимай хитон. Его теперь в стирку отдавать. Кровь просто так не сойдет. Вот как ты сегодня к людям пойдешь? Ну чисто варнак какой…
— Они меня и не таким видели, — пробурчал Север, но правоту жены признал. Нехорошо с побитой мордой в люди идти.
* * *
Заседание товарищества пекарей проходило в пекарне Марка после заката. Русций с сыном Сергием, компаньоны Деметрий и Курций, Савва и Тит. Децима ввиду тягости из дому далеко не выходила, и Север пришел один. Пекари угостились пирогом и выпили вина. Давний обычай велит тому, кого называют старшим, кормить подчиненных. Ибо почетна эта обязанность.
Марк поглядывал на Севера, лицо которого носили следы недавних разногласий на религиозной почве, и неодобрительно качал головой. Остальные только хмыкали, когда африканец шипел от боли, пытаясь выпить вина. Разбитые губы у него еще не зажили. Тем не менее Север начал первым.
— Я вчера вечером в порту был, братья, — сказал Север. — Мне Марк велел с матросами из Карфагена вино пить. Говорят, плохие виды на этот урожай. Дождей мало, ветер из пустыни дует. Всходы редкие, и колоса пустого много.
— Цена на зерно взлетит, — насторожились пекари. — Совсем беда! Префект нас заставит цену на хлеб в убыток держать.
— Купить бы пшеницы и ячменя, — невысокий, почти квадратный Савва в бессилии сжимал тяжелые кулаки. — Да только снова по пекарням нотариев пустят, будут мешки пересчитывать.
— В пекарнях нельзя дешевое зерно держать, — покачал головой Курций. — В лихоимстве обвинят.
— Найду место, — сказал Марк подумав. — Здесь можно много спрятать. И еще один склад имеется, в Заречье. Туда отвезем.
— А сюда писцы не придут? — опасливо спросили пекари, и Тит ответил:
— А пусть приходят. Мы их на порог не пустим. Эта пекарня на церковь работает. Префект анноны здесь власти не имеет.
— Это дело, — просветлели мастера.
— Я вот что скажу, почтенные, — заявил Марк. — Если Север узнал такое, то и купцы-фрументарии тоже узнали. Надо бежать по всем: к торговцам, ворам и весовщикам. Нечистое зерно здесь спрячем. Сюда писцам анноны ходу нет.
— Правду люди говорят, — хмыкнул Русций. — Крепка церковная ограда.
— Думаю, только крепче будет становиться, — ответил Марк. — Вон, у Севера кулаки не заживают. Старается как может.
— Ха-ха-ха! — загоготали пекари. — Слышали мы, как ты Анике лицо разбил. Он из дому не выходит теперь, ждет, пока синяки сойдут.
— Выпьем, уважаемые! — поднял кубок Тит.
* * *
Почтенный Стабий с трудом спустился по лестнице и зашел в термополий. Тот располагался как раз под его жильем. Людской шум приятно щекотал слух. Старик раньше жил уединенно, ему не по силам ходить далеко. Здесь же все рядом.
— Здравствовать тебе, Крисп, — сказал он. — Оставил мне рыбки?
— Сейчас свежую зажарим, — приветливо кивнул тот. — Придержал для тебя. Вино сегодня неплохое привезли. Выпьешь?
— Давай, — Стабий оскалил редкие зубы. — Не так много мне в жизни осталось. На шлюх меня уже не хватает, но вино еще радует.
Стабий всегда приходил к концу и брал примерно одно и то же. Крисп знал его вкус, а потому совсем скоро о камень столешницы звякнула тарелка с гороховой кашей и жареной рыбой. Прожевать жесткое мясо старик уже не мог. Кабатчик плеснул вина и вернул серебряную монетку в полсиликвы. Стабий по привычке расплатился.
— Для тебя здесь все бесплатно, старина, — напомнил Крисп. — Дать вина с собой? Посидишь на улице, воздухом подышишь. Бабы сегодня хотели песни попеть.
— Да и посижу, — обрадовался старик. — Скучно дома с рабыней.
— Здравствовать тебе, почтенный Стабий, — рядом присел Марк. — Вино сегодня отменное привезли. Как рыба? Хороша?
— Крисп не пожалел трав, — кивнул старик.
— Скажи, — спросил Марк. — Ты сдашь мне угол в своем складе? Мне бы на время зерно положить.
— Да клади, — равнодушно махнул рукой Стабий. — Я напишу письмо прокуратору. Он разместит.
— Сколько возьмешь? — деловито спросил Марк.
— А нисколько, — равнодушно отмахнулся Стабий. — К чему мне сейчас деньги? У меня и так все есть. И дом, и еда, и даже новый сын.
— Может, я для тебя что-то сделать могу? — растерялся Марк.
— Море хочу увидеть, — неожиданно заявил тот. — Пусть меня в Остию отвезут. Я денек по берегу погуляю, а потом назад, доживать свой век. Я ведь у моря родился, Марк. Скучаю по нему. Я знаю, что этого нет в нашем договоре… Уважь старика, Марк. Я сам оплачу эту дорогу.
— Сделаем, — Марк не удивился ничуть. — Скажи, когда соберешься, я все устрою. И отец мой поедет. А то он никогда моря не видел.
— Давай на майские ноны, — задумался Стабий. — Море уже будет ласково. А письмо я тебе завтра дам. Вези в этот склад что хочешь. Он все равно уже почти твой.
— Эй! Эй! — приобнял его Марк. — Ты чего это раскис, как старая квашня? Крисп, пришли на второй этаж девку побойчее. Пусть ему кровь по жилам погоняет. Мы еще загуляем с ним!
— Загуляем, конечно, — усмехнулся Стабий и встал, отодвинув тарелку. — Не надо девок. На улицу пойду. Крисп сказал, бабы сегодня песни петь будут. Послушаю.
* * *
Зерно на склад в Заречье повезли уже на следующее утро. Получить известия вовремя — все равно что денег заработать. Пекари незаметно скупали пшеницу и ячмень, не чураясь воров и нечистых на руку весовщиков, которые обвешивали их самих. Выкупали запасы даже у своих собратьев-хлебопеков. У кого-то сын женится, у кого-то печь дымит. Мало ли кто в какой нужде. Все свободные деньги Марк вложил в пшеницу. Он выкупил зерно из церковных хранилищ. Там не так трепетно следили за ценами. Знакомые фрументарии Фуск и Гай Меммий не продавали вообще ничего, выжидая, когда цены подскочат еще.
К исходу недели Рим вздрогнул и зашумел, как море перед бурей. К началу лета пшеница всегда дешевела. Фрументарии сбрасывали прошлогоднее зерно, ожидая нового африканского урожая, но в этом году все пошло не так. Зерно и не думало падать в цене, а потом внезапно подорожало на четверть. Денег у товарищества пекарей уже не осталось. Ни своих, ни заемных. Все они вложены в запасы, и почтенные мужи ходили, не поднимая взгляда. Вдруг коллеги-пекари заметят счастливый блеск в глазах и донесут. Не оберешься тогда проблем. Придут писцы из коллегии и обыщут пекарню. Они, конечно, ничего не найдут, но все одно придерутся к какой-нибудь мелочи и наложат штраф. Нет! Как сказал Марк, деньги любят тишину. И пекари прониклись простой мудростью этих слов.
А сам Марк снова стоял перед архидьяконом Целестином, который с видимым удовольствием сводил баланс церковной кассы. Был он сторонником жесткого порядка в делах, и двойная запись привела его в полнейший восторг.
Аскетичные покои архидьякона ничуть не похожи на кабинет сибарита Евлалия. Кроме стеллажей со свитками и восковыми дощечками здесь почти ничего нет. Скамья да крест на стене. Вот и все.
— Зачем пришел? — благосклонно спросил архидьякон, щелкая новым, невиданным в Риме абаком. Вместо палочки с камнями перед ним лежал деревянный короб с железными спицами и круглыми костяшками. Считать на таком оказалось намного удобней, и господин архидиакон гонял костяшки туда-сюда, радуясь, как ребенок. Тут ведь для каждого разряда своя строка. Можно даже дроби считать. Но поскольку отец архидьякон с дробями не дружил, то четырех спиц ему хватало за глаза. Тысячи, сотни, десятки и единицы. И одна — на двадцать четыре горошинки. Для силикв.
— Угодил ты с подарком, сын мой. — спросил Целестин, оторвавшись от счетов. — Какая хорошая штука! Неужели и этому тебя беглый грек научил?
— Нет, святой отец, — покачал головой Марк. — У купца-сирийца подсмотрел и себе сделал такие. Удобно.
— Чего пришел? — спросил архидьякон. — По долгам еще рано платить. А по другим делам у меня к тебе вопросов нет. Хлеб вовремя сдаешь, и качества хорошего.
— По качеству и пришел поговорить, святой отец, — поморщился Марк. — Цена на зерно вверх пошла. Говорят, неурожай будет в Африке. Может, ячмень в хлеб добавлять будем?
— Да-а, — поскучнел Целестин. — Из наших имений вилики (2) то же самое пишут. В Италии вроде хорошо все, а на юге Сицилии плохой урожай ждем. Горек хлеб милостыни. Неужто еще горше сделать его придется?
— Я предлагаю людей бобами кормить, святой отец, — склонил голову Марк. — Хотя бы через раз. Вдруг хлеба не хватит на всех. А я боюсь, его не хватит. Когда урожай плохой, вдов и сирот только больше становится.
— Как бобами? — растерялся тот. — Как они бобы есть будут?
— Можем с термополиями договориться, — ответил Марк. — Они приготовят. Церковь поставит бобы и будет тессеры выдавать на еду. Одна тессера — один обед.
— Сложно, — поморщился Целестин. — Ты что, думаешь, у меня дьяконы все такие, как ты? Ошибаешься, Марк. Есть те, что разумом своим подобны колоде мясника. Они в твоих тессерах заблудятся, как в лесу. Из них половина считает на пальцах, и то еле-еле.
— Ну и зачем вы их держите? — осмелился спросить Марк.
— Так других-то нет, — развел руками архидьякон. — Иди, сын мой. Я поговорю с блаженнейшим. Может, и сделаем так. Но только в Субуре, под твоим присмотром. Хотя мысль разумна… Бобы могут многим помочь. Когда хлеба нет, то и миска чечевицы в радость.
Марк вышел из Латеранского дворца, насвистывая какую-то легкомысленную песенку. Вышел на Остийскую улицу, поднялся к форумам и повернул на Аргилетум. Около лавки Зои народу не было, отчего, положа руку на сердце, там никто не страдал. Напротив, семейство высыпало на улицу, пользуясь короткой передышкой. Зоя сидела на табурете и обмахивалась подолом заляпанного хитона. Ее сыновья гоняли камушки по мостовой, азартно вопя.
— Как дела, Зоя? — спросил Марк, потрепав по головам мальчишек, бросившихся обниматься.
— Да ума лишусь скоро, — с тоской сказала та. — День и ночь горелый жир нюхаю. Как сам думаешь? Эх, где мои шестнадцать…
— Что, снова шлюхой пошла бы? — засмеялся Марк.
— Даже не сомневайся, — кивнула та. — Это уж точно лучше, чем день-деньской чебуреки жарить. Что там с долгом моим?
— Две силиквы в неделю списываю, как договорились. Еще год, и ты свободна.
— О-ох! — пригорюнилась Зоя. — Вот ведь барана родила я! Он людей режет, а мне теперь плати. Куда бы его деть, бестолкового!
— В церковь отдашь? — прищурился Марк. — Глядишь, дьяконом станет. Он грамотен, счет знает. Если захочешь, я замолвлю словечко.
— В церковь? — Зоя глупо захлопала глазами. — Да прямо сейчас забирай! Буду бога за тебя молить! Все не кормить его! Приму пятнадцатый год пошел. Корень мужской, как у коня вырос. Нечего у матери на шее сидеть.
— Поговорю с отцом Филиппом, — сказал Марк, лелея в душе самые гнусные замыслы.
Такого мужа он своей сестре не желал, а та как будто рогом уперлась. Подавай ей Прима, и все тут. А чего Марк не умел ни в той жизни, ни в этой, так это отказывать тем, кого любит. Хуже этого нет ничего. Он уже почти дошел до дома, как встретил Флавия Виктора, который шел в ту же сторону. Адвокат приветливо поднял руку и сказал.
— У меня есть необычные вести, друг мой. Помнишь, ты просил все разузнать про дома Меммиев. Так вот, они принадлежат разным людям. Никто не захватывал землю сенатора. Сделки по ним зарегистрированы надлежащим образом.
— Как это? — удивился Марк.
— А так, — развел руками адвокат. — Этими домами совершенно законно владеют уважаемые люди. Не грабители, не поджигатели и не разбойники из Субуранских переулков. Они гораздо опасней. Это те самые люди, которые хорошо знают законы Рима.
1 Новациане — одно из множества раскольнических течений в Риме. Согласно учению Новациана, так как Церковь есть общество святых, все падшие и совершившие смертные грехи после крещения должны быть извергаемы из неё и ни в каком случае не могут быть приняты обратно. Церковь не может прощать тяжких грешников. Если же она их прощает и принимает обратно, то сама делается нечистой. Папа Целестин I отобрал у новациан все церкви в Риме, вынудив их собираться в домах.
2 Вилик — управляющий имением. Часто вольноотпущенник или раб. В описываемое время классические латифундии с сотнями рабов уже практически исчезли. Пашню отдавали в аренду колонам, прикрепленным к земле, но лично свободным крестьянам.

----------

Глава 5

Глава 5
Жизнь в Риме изменила британского адвоката Флавия Виктора окончательно и бесповоротно. Лишившись богатой практики и уютного дома, он стал смотреть на окружающую действительность с несвойственным ему раньше цинизмом. Наивная и благодушная доброта, которую он мог позволить себе в Лондинии, здесь выглядела сущей глупостью. Город был жесток к чужакам. Он принимал в свою безразмерную утробу всех без разбора, но большую часть или извергал из себя, или переваривал, оставляя лишь кости. Из пришлых успеха добивались единицы. Только самые умные, наглые и беспринципные. А ему… А ему просто повезло. Он встретил нужных людей в нужное время. Это не настоящий успех, а случайность, внезапный каприз Фортуны. И адвокат, будучи человеком неглупым, понимал это прекрасно. Оттого и ходил невеселый, приводя в недоумение жену. Та, напротив, произошедшим в их жизни переменам была весьма рада.
Клавдия моложе на десять лет, и все еще хороша собой, хотя подарила ему двух сыновей. Виктор позволил себе слабость, когда его первая жена умерла в родах. Он женился по любви. Преуспевающий адвокат мог позволить себе и не такую причуду. Вот и сейчас он смотрел на правильный овал ее лица и точеный носик, и не мог оторвать глаз.
— Да что с тобой? — недоуменно спросила Клавдия. — Почему ты в унынии? Мы под крышей инсулы от холода тряслись, но ты и там иногда шутил. Не гневи бога, супруг мой. Ведь у нас все хорошо, а уныние — искушение Нечистого.
— Я знаю, душа моя, — Виктор дунул, убрав упавший на ее щеку локон. — У меня были надежды на хорошую сделку, но Марк обошелся без меня. Я рассчитывал заработать на ней.
— Так найди другую, — прижалась к нему Клавдия. — Рим огромен и богат, Виктор, а ты у меня умен. Ты уже не дал этому проклятому городу победить тебя. Теперь победи его сам. Я верю в тебя.
— Я не зря женился на тебе, — Виктор погладил ее по щеке. — А мой отец говорил, что твое приданое мало, а бедра слишком узкие. Все хотел сосватать за меня дочку куриала из Камулодунума. Она была страшна, как фурия. Но за нее виллу давали, между прочим.
— И ты бы остался без ничего, и со страшной, сварливой женой! — заразительно расхохоталась Клавдия. — Повезло тебе! Ты остался просто без ничего. Скажи, тога нужна сегодня?
— Нет, душа моя, не нужна, — чмокнул ее Виктор. — У меня дела в Субуре.
— Берегись, — наморщила нос Клавдия. — И не суйся в переулки. Святой Екатериной тебя заклинаю!
— Конечно, — улыбнулся ей Виктор и спустился по лестнице быстро, как мальчишка, а не как почтенный юрист, которому идет четвертый десяток.
Только она могла поднять ему настроение. Именно Клавдия сделала так, что он не сошел с ума в крошечном закутке на седьмом этаже инсулы. Два года этого ада! А она не сказала ему ни слова упрека. Виктор опасливо оглянулся, но сегодня Клавдия не стала высовываться из окна, чтобы помахать ему рукой. И тогда он поднялся на пару домов вверх и свернул влево, в самую что ни на есть клоаку, состоящую из мешанины слепленных как попало инсул, сараев и мастерских.
Сюда не дошли руки императоров прошлого, а уж сейчас мостить узкие переулки тем более никому бы в голову не пришло. Пропитанная дерьмом и мочой земля утоптана в камень, и лишь проливные дожди уносят отсюда сор. Виктор целеустремленно шел дальше, к одним многообещающим руинам, чьи хозяева давно умерли. Он решил отработать каждый переулок и каждый дом, но вырвать у этого города свое. Виктор вскоре понял, что заблудился, но упорно шел дальше. Он выйдет к улице Патрициев, и начнет свой поиск оттуда. Там он не промахнется точно.
— Вот проклятье! — шептал он, опасливо глядя наверх. — Не бросили бы чего.
Улочки кое-где становились так узки, что Виктор, вытянув руки в стороны, мог коснуться противоположных стен. На первых этажах — дешевые харчевни, где пьянствует всякий сброд. На вторых этажах живут те, кто на Спуске едва ли поселится на шестом. Денег не хватит. Кто живет под крышей этих домов, Виктор даже боялся предположить. Не иначе, демоны Преисподней.
— Да как же тут воняет! — поразился Виктор, брезгливо обойдя двух местных жителей, увлеченно бросавших кости.
— Э-э-э! — восторженно промычал один, увидев чистую одежду и благообразного прохожего. — Ты посмотри только!
В глазах, достойных снулой рыбы, появились проблески жизни, а губы растянулись в улыбке, обнажив редкие, кривоватые зубы.
— Дай сюда! — он протянул руку в сторону далматики. — А то зарежу.
— Я человек Марка и Севера, — торопливо произнес адвокат, увидев, что игроки потеряли к костям всяческий интерес, и обратили свой благосклонный взор на него. — Тронете меня, вам конец.
— Севера? Марка? — сразу поскучнели игроки и снова взялись за кости. — Тебе чего тут надо? Старшие прислали ссору унять?
— Какую ссору? — не понял Виктор.
— Да этот дом! –игроки ткнули в строение самого печального вида. — У него пять хозяев. Он рухнет вот-вот, а эти сволочи не чинят. У одного денег нет, а другие за него платить не хотят. Мы думали, кто-то старшему пожаловался.
— Вы живете здесь? — прищурился Виктор.
— Нет, пришли на скачки посмотреть, — презрительно сплюнули те. — Живем, конечно. Скоро нам соседи на голову свалятся. Балки на пятом этаже совсем прогнили. На подпорках весь дом стоит.
— А почему не уйдете? — не понял Виктор.
— Дешево, — сказали те и отвернулись.
— На меня смотрите, когда я с вами говорю! — Виктор бросил пару медяков, и глаза игроков снова засверкали интересом.
— Чего хотел, важный господин? — прищурился щербатый.
— Вы сейчас все-все расскажете мне про этот дом, — приказал Виктор. — И тогда вам обоим будет чем поужинать сегодня. И еще на вино хватит.
— Это мы с удовольствием, — оскалилась субуранская рвань. — Гони медяки, и ты слушать устанешь.
— Сначала рассказывай, — отмахнулся Виктор. — Денег вперед получишь с продавца капусты у Аппиевых ворот. Если твой рассказ окажется скучен, я тебе ни нуммия не дам.
Воистину, этот город изменил меня, думал Виктор, слушая излияния людей, которых еще пару лет назад он испугался бы вернее, чем налета саксов. Я пришел туда, где не бывает чужаков. Я остался цел, и со мной ведут дела. Получается, я здесь уже свой…
* * *
Гладко было на бумаге, да забыли про овраги. К такому очевидному выводу пришел Марк, пытаясь осуществить свой коварный план в отношении Прима. Выяснилось, что парень вовсе не сидит на шее матери, а является основной ударной силой при изготовлении фарша. А дело это при сколько-нибудь заметных объемах оказалось чрезвычайно трудозатратным. Четверо сыновей Зои пахали, как рабы на латифундиях, с рассвета и почти до заката. Проходное место, оперативные поставки теста и четыре пары рук — вот залог финансового успеха.
— Мясорубка нужна, — осознал Марк
Выяснилось, что удаление из чебуречной Прима вызовет бунт на корабле. Выполнять адскую работу без старшего брата Зоины сыновья оказались несогласны. А брать человека за деньги, когда есть четыре бесплатных дармоеда, оказалась не готова сама Зоя. Она считала это форменным кощунством.
Устройство шнековой мясорубки Марк, как и любой нормальный человек, помнил в деталях. Он ее десятки раз и собирал, и разбирал, и мыл, проклиная застрявший в решетке фарш. Он тонны мяса через нее пропустил, качая хилый подростковый бицепс. Но вот только когда он попробовал сделать такой заказ здешним медникам, то получил коллективное непонимание. Мастера даже браться за такую работу не хотели. Хотя, подумаешь! Винт, решетка и стальной нож, плотно к этой решетке прилегающий. И еще винтовые желобки в оловянном корпусе. Ну что тут сложного!
Через неделю поисков и уговоров один герой все же нашелся, заломил дикую цену за изготовление формы, а через неделю принес нечто, в чем при определенной фантазии можно было узнать мясорубку.
Марк с трепетом прикрутил струбцину к столешнице, перекрестился, а потом торжественно положил в горловину кусок баранины и начал вращать рукоять. Первые мгновения шнек бодро толкал мясо вперед, а из дырочек полез фарш, вызвав потрясенные вздохи стоявшего рядом Криспа и его сына. Марк горделиво посмотрел на них, но вскоре рукоять стала идти тяжело. Из отверстий решетки полезли красные волокна, похожие на червей. Еще оборот, и мясо вдруг полезло через горловину обратно. И при этом, вот подлость, оно ничуть не напоминало фарш.
— Ну? — спросил с надеждой медник.
— Разобрать нужно, — ответил Марк, с превеликим трудом раскрутив мясорубку.
Тут что-то не то, думал он, глядя на забитую решетку, на изжеванное мясо и на нож, обмотанный жилами. Очистил мясорубку, а потом загрузил ее еще раз. В этот раз результат получился еще хуже. Мясо едва показалось из решетки, но зато весело лезло верхом, нипочем не желая превращаться в фарш.
— Вот оно что, — понял Марк, когда разочарованные экспериментом люди разошлись. — Подгонка деталей плохая. Выдавливает мясо через щель между корпусом и винтом. Сталь ножа — дерьмо. И к решетке нож прилегает плохо, болтается. Тьфу ты!
Он расстроенно снял со стола будущий металлолом и закручинился. Точность работы здешних кустарей оставляла желать лучшего. Может, и есть тот, кто после месяцев экспериментов добьется нужного результата, да только Марку не хотелось эти исследования финансировать. Даже в СССР производство первых мясорубок запустил специально выписанный швед. А тут, вообще-то, поздняя античность на дворе стоит.
— Да-а! — промычал он, подперев щеку рукой. — Полсолида псу под хвост. Но хоть мясорубку на цветной металл сдам. Не так обидно. Значит, пускаем в дело запасной план.
Запасным планом был прибор из трех параллельных ножей с двумя ручками. Работать с таким намного проще, чем с обычным тесаком. Знай, дави туда-сюда и перекатывай полукруглые лезвия.
— Ну, хоть так, — вздохнул Марк, когда нужный агрегат принял на вооружение сначала Крисп, а потом Зоя. Их восторгу не было предела.
— Старший! — ревел Крисп. — Да это же… Это же… У меня слов нет!
— Если нет слов, будем больше мясных блюд делать, — сказал Марк. — Например, люля. Знаешь, что такое люля, Крисп? По лицу вижу, что не знаешь. Ладно, так и быть, научу. И нужно исиции продавать (1). Заодно и нераспроданный хлеб в дело пойдет.
— Ты хочешь класть хлеб в честные исиции? — не поверил своим ушам Крисп. — Да нас же побьют!
— Мы не станем жарить обычные исиции, — покачал головой Марк. — Это блюдо называется котлеты! Их делают с хлебом. Это дешевле.
* * *
Пока Марк пытался упростить работу кухни, Рим все сильнее лихорадило. Новый префект Петроний Максим (2) грозил пекарям страшными карами, но добился прямо противоположного эффекта. Зерно продолжило дорожать, а следом за ним — хлеб. В Городе в достатке было и бобов, и рыбы, и мяса, но отсутствие хлеба означало для римлян голод. Они не понимали, как можно жить без хлеба, а многие и вовсе питались почти исключительно им.
— Люди префекта лютуют, — сказал Савва, когда товарищество пекарей собралось в очередной раз. — Я пока цены держу, но на весь год зерна не хватит.
Сели они у входа в пекарню, отворив настежь двери, чтобы впустить внутрь живительную прохладу. Вечером на улице необыкновенно хорошо, а печи остывали медленно. Сидеть внутри уж очень жарко.
— Для анноны зерна меньше дают, а урок такой же требуют, — с тоской заявил Курций. — Беда просто. На плохое нас толкают. Уже многие начали вес снижать. Хлеба выше делают, чтобы никто не догадался.
— Отруби есть и мучной отсев, — намекнул Тит. — Возьми у нас.
— Об этом и хотел попросить, — кивнул Курций. — Боюсь, придется подмоченное зерно брать. Оставьте отруби и отсев, Христа ради. Не отдавайте другим.
— Цена и на отруби растет, Курций, — сказал Марк. — Пекари со всех сторон идут. Да и в церковный хлеб начинаю их класть. Немного зерна у святых отцов.
— Какая будет цена, по той и возьмем, — отмахнулся старый пекарь. — Своих отрубей уже не хватает.
— Я предлагаю, почтенные, — сказал Марк, — вместо дешевого хлеба булки с начинкой печь. С мясом, сыром… Тут к цене не придерутся. Откуда префекту знать, сколько такая булка должна стоить. А если проверка придет, скажем: нет хлеба, продали.
— Дело говоришь! — зашумели пекари. — А белый хлеб и секундариус как пекли, так и будем печь. На них заработок пока есть.
— Заседание объявляю закрытым! — заявил Марк. — Отведайте новое блюдо, почтенные мастера. Люля-кебаб называется.
— Опять какое-то гуннское измышление? — пекари опасливо косились на шпажки с нанизанным мясом.
— Скорее персидское, — усмехнулся Марк. — Пробуйте.
— Вкушно! — заявил Север, который первым впился зубами в сочную колбаску. — Дециме такую возьму?
— Ну, если никто больше не будет… — Марк посмотрел по сторонам.
— Чего это мы не будем? Еще как будем! — возмутились пекари и растащили кебабы в один миг.
— Я вас оставлю, — сказал Марк, увидев озабоченного Виктора, который подавал ему знаки со стороны улицы.
— Здравствовать тебе, Марк, — сказал адвокат. — Докопался я до правды с домами Меммиев. Ошиблись мы с тобой. Их никто не захватил. Они как залог в собственность перешли.
— Как это вышло? — спросил Марк.
— Сам удивился, — поморщился Виктор. — А выглядит все так: сначала дом с дельфином у Меммиев сгорел, а потом Меммии берут в долг деньги. И берут под залог двух оставшихся домов.
— Восстановить хотели! — догадался Марк.
— Я тоже так подумал, — кивнул Виктор. — Да только следующей зимой оба дома сгорели. Совершенно случайно…
— И что в таких случаях бывает? — с замиранием сердца спросил Марк.
— Меммии получили деньги на восстановление первого дома, — пояснил Виктор. — В залог дали два оставшихся дома. Договором было предусмотрено, что при гибели или существенном повреждении залога кредитор вправе потребовать досрочного погашения займа. Оценку, скорее всего, провел частный табеллион, а подкупленные писцы ее приняли. Меммии не смогли расплатиться, и залог был продан нужному человеку. Так оба разрушенных дома перешли к кредитору за сущие нуммии, а остальное он истребовал у заемщика по суду.
— Почему Меммий с ним не расплатился? — не сообразил Марк. — У него же были деньги на ремонт.
— Кредитор знал, с кем имеет дело, — усмехнулся Виктор. — На этот долг уже наросли проценты, и вдобавок Меммии уже запустили в эти деньги свою лапу. Сенаторы бывают весьма неразумны в своих тратах. Они рассчитывали перекрыть долг поступлениями с оставшихся домов, но те сгорели.
— Оставшихся денег Меммиям на восстановление не хватило, — задумчиво произнес Марк. — А учитывая, что люди они в делах несведущие… если хуже не сказать… то деньги быстро прожили и остались без имущества. А кредитор дома восстановил, продал и неплохо заработал. Лихо!
— Не думаю, что продал, — покачал головой Виктор. — Он, скорее всего, поступил точно так же, как ты с пекарней отца. Фальшивая продажа и встречный долг на сумму покупки. Думаю, эти дома всё ещё его. И он не фигурирует ни в одной сделке.
— А кредитор не дурак, — присвистнул Марк. — Если смог провернуть такое дело, то он точно не дурак. Ты узнал, кто это?
— Нет, — развел руками Виктор. — Это почти невозможно. В Риме множество юристов-табеллионов. И у каждого десятки и сотни таблиц с договорами. Даже если ты придешь к нужному, он просто не скажет тебе правды.
Марк постоял недолго, обдумывая ситуацию, а потом недоуменно повернулся к Виктору.
— Это что же получается, можно вот так просто сенаторов разорять?
— Не просто, Марк, — покачал головой Виктор. — Очень непросто. Но надо отдать должное, исполнено все безупречно. Мое восхищение этому человеку. Он, как матерый волк. Увидел больную овцу в стаде сенаторов и прирезал ее.
— Ты ведь что-то предлагаешь? — прищурился Марк. — Я же вижу! Учти, Виктор, я не хочу жечь дома и в холода оставлять людей без крыши над головой.
Виктор с виноватым видом потупил глаза.
— Друг мой, — сказал он. — Давай забудем про дома Меммиев. Пусть сенаторы сами разбираются со своими заботами. Ты уже увидел, как в Риме зарабатывают состояния. Совершенно необязательно бегать с ножом, чтобы грабить людей. У нас есть законы. И тот, кто их знает, может сделать очень, очень многое. Вот я, например, законы знаю. А ты сделаешь остальное. Сегодня я видел инсулу, которая вот-вот рухнет. Пять хозяев, тридцать семей. Никто никого он не слушает, никто не хочет договариваться. Если мы найдем способ собрать этот дом в одних руках, то заработаем очень неплохие деньги. И быть может, спасем людей.
— Спасем? — удивился Марк. — Зачем их спасать? От кого?
— От них самих! — уверил его Виктор. — Они так ненавидят друг друга, что скорее сожгут половину Субуры, чем уступят хоть на пядь. Тебе обязательно нужно сходить туда.
— Ближе к вечеру тогда, — согласился Марк. — Завтра непростой день.
1 Римляне знали и любили разнообразные изделия из рубленого мяса. Котлеты (Isicia) и особенно аналог тефтелей — globi carnis, мясные шарики.
2 Будущий император Петроний Максим, организовавший убийство Флавия Аэция, сменил на посту префекта Симмаха в начале 420 года. Оба префекта происходили из рода Анициев.

----------

Nota bene

Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Горький хлеб

----------